Ирина Ванка

СКАЗКИ О СОТВОРЕНИИ МИРА

О Космосе я не знаю почти ничего,

О Земле — того меньше.

Человечество останется загадкой не только для меня,

Но и для себя самого.

Я начинаю роман о великой цивилизации, которая пережила себя,

О тех, кто искал, нашел, и не оставил наследства.

С трепетом, преклонением, благоговением и надеждой…

Со страхом и восхищением,

С любовью и благодарностью

Ангелу-Хранителю моему посвящаю.

Первая сказка. АВТОБУС ВНЕ РАСПИСАНИЯ

Глава 1

— Помнишь Бакинский ураган начала семидесятых? Дома стояли без крыш и стен, мы бессовестно глядели в чужие квартиры. Тебе было страшно, но я сказал, что если в доме нет крыши, в нем больше звездного неба; если нет стен, звездного неба еще больше. Пригородный поезд увез тебя в новую жизнь, туда, где электрички длиннее, звезды выше. Ты выросла. А я и сейчас вижу желтое небо, гранатовый сад, бассейн, в котором сидят напуганные дети, и вышку, искрящую проводами. Я вижу, как спелые гранаты падают в бассейн, чую с летней кухни жареный баклажан и аромат керосина…

— Зачем ты разбудил меня, Валех?

— Хотел представить тебя Луне, выманить на веранду в ночной рубашке, чтобы Луна увидела Человека, который будет жить на Земле вопреки ураганам потому, что боится жизни больше, чем смерти. Человека, который хочет жить вечно, но не знает, как остановить время, несущее планету по черной бездне. Человека, который хочет все знать и ничего не помнить, потому что знания делают его сильным, а память причиняет боль.

— …Человека, который напрасно прожил свой век и должен уступить планету кому-то еще?

— Что прожито — того не было. Если б люди помнили прошлое, Земля бы не вращалась. Мир, перестав повторять себя, замер бы в совершенстве и скончался под тяжестью собственного величия.

— Ты разбудил меня, чтобы напомнить о конце света?

— Прежде чем на Земле появились люди, ее укрывали пески. Горячие волны катились по ней, поднимая смерчи. Я искал себе могилу и молился: «Господи, — просил я, — позволь мне жить или отпусти. Вечность тяготит меня, неопределенность сводит с ума. Я омерзителен сам себе, потому что стал пессимистом. Таким пессимистом, Господи, что всякая тварь издохнет вблизи меня, и всякая твердь, куда ступит нога, превратится в пустыню». То, что я увидел перед смертью, потрясло меня больше, чем вся предыдущая жизнь: руины; испуганные дети в бассейне; гранаты, падающие в воду. Одна граната оказалась в моей руке, чека осталась на ветке. Мне больше нечего было искать, теперь могила искала меня сама, ибо бытие, измеренное временем, потеряло смысл. Тогда я понял человеческий страх. Я подумал, что жизнь — она и есть граната с сорванной чекой. Граната, брошенная путнику в пустыне. Брошенная во спасение от бесконечности. Надо принять ее с благодарностью, ибо большего не получишь.

Сначала свет появился в конце коридора. Белый Ангел танцевал в лучах, прижимая к уху телефонную трубку. К нему слетались такие же эфирные сущности, порхали вокруг источника света. Человек приблизил глаз к замочной скважине, свет проник в коридор, и холодный огонь ослепил человека. Белые люди забегали, застучали каблуками, закричали друг на друга. Сначала мужчины закричали на женщину, потом женщина перекричала всех, доказывая свою правоту. Голоса удалялись и возвращались, словно волны накатывались на берег, освещенный одинокой звездой. Человек приоткрыл дверь и прочел вывеску на кафельной стене коридора: «Выдача тел производится с 13.00 ежедневно кроме воскресенья». Боль пронзила человеку бок. «Тела воскресших не выдаются», — догадался он и забился под умывальник.

«…Длинный, худой, с черепно-мозговой травмой, — объясняла медсестра по телефону, — после автокатастрофы… Что? Расскажите это родственнику, который ждет в приемной! — злилась женщина. — Нет, это вы будете отвечать! Когда я сдавала смену, он находился здесь!» Лицо человека покрылось потом. «Ограбили», — решил человек и снова подполз к двери. Петли скрипнули. Пронзительный звук расколол Вселенную на две части. Воцарилась первобытная тишина. Время остановилось. Шаги утихли. Сердце человека заколотилось, вырвалось из груди и плюхнулось в горшок с хлоркой, испустив прощальный пузырь. Дверь поехала прочь на скрипучих петлях, наполняя светом чулан. На пороге столпились люди. Они не причинили вред несчастному человеку, не сказали о нем плохого слова, только вытаращились на голое тело, обернутое казенной простыней. Минута молчания растеклась в вечность.

— Кто подписал свидетельство о смерти? — спросил мужчина в белом халате и чепчике.

Никто из стоящих за его спиной не признался в содеянном. Дверь закрылась, открылась снова с той же делегацией на пороге. Человек не использовал шанс, не превратился в галлюцинацию, не испарился с места события, только глубже укутался простыней. Человека трясло от холода.

— Что за фокусы? — обратился к человеку врач, но тот лишь стучал зубами.

— Разрешите… — мужчина в костюме растолкал зевак и склонился над человеком. — Как вы себя чувствуете, друг мой? Кто вы? Помните, что произошло? Можете назвать свое имя?

— Его зовут Деев Артур, — ответил за пациента врач. — Все что известно о данном субъекте.

— Мы нашли его водительское удостоверение в кармане брюк, — объяснила женщина.

— Артур! — мужчина потряс несчастного за плечо. — Артур! Вы слышите?!

Костюм мужчины превратился в пятно, смешался со стеной, с кафельными лицами наблюдателей. Блеклый ком полетел вперед по темному коридору без Артура Деева, голоса померкли, красный занавес упал на сцену, отделившую жизнь от смерти. «Меня побили, наверное, — догадался человек. — Пес я бездомный. Если меня побили, значит, так мне и надо».

— Я просил сделать перевязку! — возмущался над телом голос мужчины в костюме. — Я не просил заказывать панихиду…

В следующий раз человек открыл глаза под белым потолком. Его череп стягивал бинт, его рука, обильно смазанная зеленкой, торчала из полосатой пижамы, а тело было укрыто до подбородка. Рядом с кроватью сидел субъект, что тряс его за плечо. Костюм субъекта был небрежно прикрыт медицинским халатом.

— Не закрывайте глаза, Артур. Меня зовут Зубов Георгий Валентинович.

Георгий Валентинович приподнял над подушкой забинтованную голову человека и влил в него стакан воды. Больной не собирался пить. Жидкость пахла травой, булькала в горле. Человек выпучил глаза и едва не поперхнулся, но благодетеля это не волновало.

— Кто вы? — спросил Зубов. — Помните, что с вами произошло? Фамилию назвать можете? Вчера вечером вы ехали в сером пригородном автобусе… Ну, вспоминайте! — больной стиснул зубы, чтобы не выронить лишнего слова. — Почему вы бросились из автобуса на мосту? — уточнил посетитель, и человек замотал головой. — Ситуация скверная, Артур. Ваши дела гораздо хуже, чем кажется. И ваше молчание работает против вас. Еще раз повторяю вопрос: что произошло вчера вечером в сером автобусе у развилки?

— Ничего… — прошептал больной. — Я не знаю…

Дознаватель позволил себе минутный тайм-аут и глоток воды, прежде чем продолжить беседу.

— Часто ездите этим маршрутом? Снимаете квартиру за городом?

— Ну…

— Адрес?

Артур болезненно сморщился.

— Не надо адреса. Место работы назвать можете?

— Временно не трудоустроен.

— Сколько времени не трудоустроен? Помните, где трудились в последний раз?

— Послушайте вы… Я ничего не сделал, и денег у меня нет…

— Разве я спрашивал о деньгах? — Зубов поднялся со стула и склонился у изголовья больного. — У вас есть семья? Друзья? Родители? Кто-нибудь, кто может подтвердить ваше присутствие в этом мире, кроме фальшивых водительских документов?

— Честно… — простонал Артур. — Я ничего не знаю…

— Честно? — рассердился посетитель. — Если честно, господин Деев, я должен был оставить вас в морге, потому что пользы от вас, как от живого свидетеля, меньше, чем от покойника!

— Нет! — воскликнул Артур и подскочил на кровати, но боль сковала его налету. — Нет! Я ничего не делал! Зачем морг? Я не брался за руль! Авария не моя! Клянусь, не моя!

— Что за авария? — удивился гость. — Разве я спрашивал про аварию?

— Про автобус, что полетел с моста…

— Нет, — уверенно ответил посетитель, — ничего кроме вас с моста не летело.

— А где?..

— Что «где»? С чего вы взяли, что автобус должен летать? Разве автобусы делают не для того, чтобы на них ездить?

— Ага, — согласился Артур и улегся на подушку. — Ну, так я ехал…

— Только ездить, друг мой! Никак не для того, чтобы прыгать из них на ходу.

— Ага… — повторил больной и закрыл глаза.

— Согласитесь, чтобы прыгать на ходу из автобуса, должна быть особенная причина.

— Ну… — подтвердил Артур.

— Не будете ли вы любезны, мне рассказать, что вас испугало в салоне?

— Ничего. Я вышел на остановке и поскользнулся. Имею право поскользнуться на остановке.

До ночи в палате Артура Деева не появился ни один врач. Только нянечка принесла кашу, но подать не решилась. Оставила на табурете и убежала. Больной нашел под кроватью костыль и пошел на поиски сигареты. На этаже лежал один дедушка. Лежал долго, выздоравливать не спешил и сигаретой страждущего угостить отказался, только просветил молодого человека о вреде никотина. Деев вышел на лестницу и прижался к стене ушибленным боком. Предложить несчастному сигарету было некому. Больница обезлюдела, медсестры заперлись в своей комнате. «Я псих, — подумал несчастный. — Как же так? Автобусы не летают, а невиновного человека допрашивают. Невиновного допрашивают — права отбирают. Права отбирают, а они фальшивые, они фальшивые, а я еще не в тюрьме… Хоть бы я чего-нибудь понял. Я бы понял, если бы точно знал, псих я или не псих! — Артур поглядел вниз с третьего этажа. — С костылем ночью по городу в больничной пижаме… — подумал он. — И что? Пусть доказывают, что я выжил. Скажут на поминках, что водила — ас… Так и скажут! Ни один «чайник» еще не падал с моста на автобусе. А если он из долговой полиции?» Артуру нестерпимо хотелось курить, но комната медсестер по-прежнему была заперта, когда стук костыля приблизился к двери, в ней погас свет. На этаже не нашлось даже пепельницы, где страждущий мог бы разжиться окурком.

Утром Артура Деева пригласили на перевязку. Медперсонал караулом стоял у стены, пока больной волочил ушибленную ногу по коридору. Никто не предложил помощь, только старшая медсестра была добра и разрешила бедняге посидеть рядом. Человек провел день и ночь в одиночной палате наедине с ужасными мыслями, но медсестра не стала его утешать. «С костылем по городу в бинтах и пижаме… — размышлял Артур. — Или в дурдом? Или в тюрягу?… Что там, что здесь, пижамы одинаково полосатые».

— Не холодно? — спросила сестра и почему-то захохотала. — Не мерзнешь под тройным одеялом? — В перевязочной было душно, зато преобладало женское общество. — Ладно… — спохватилась сестра. — Посидел и иди к себе! Видишь, девицы зайти боятся? А у них работы по горло.

Деев убрался на лестницу. Подошел к окну. У пищеблока разгружалась машина. Задний двор запирался воротами без охраны, под которые можно было легко подлезть и подсунуть забинтованную конечность.

— Как самочувствие, Артур?

Деев вздрогнул, услышав за спиною знакомый голос. Зубов вышел из темноты, словно не покидал больницы, словно точно знал, когда и в каком месте будет совершен побег.

— Вот что, — заявил Артур, — как вас там… я без протокола ничего не скажу, и на протокол скажу то же самое: ничего не знаю. Вышел из автобуса, очнулся в больнице.

— Закуришь? — Зубов развернул сигаретную пачку.

— Чего?

— Кури, Артур.

— Я?

— Угощайтесь, господин Деев. — Деев вынул сигарету и жадно всосал огонек зажигалки. — Я ехал за вами на машине и видел все, что произошло.

— Зачем же спрашивать, если видели?

— Не уверен, что вы вышли на своей остановке. Я бы назвал ваш трюк экстренной эвакуацией, катапультированием в неизвестность.

— В сторону его повело на мосту, вот и все. Я знаю мост. Там метров пять высоты.

— Почему его повело в сторону?

— Не знаю.

— Меня интересует ваше мнение, Артур. Вы находились ближе всех к эпицентру события.

Деев пожал плечами.

— Может, колесо лопнуло, может, подвеска…

— Почему вы боитесь сказать правду?

— Я все сказал!..

— Не все. Если быть точным, вы ничего не сказали.

— Допрашиваете? — заметил Артур. — Если вы полицейский, то я по вашей части еще не прокололся. Если делаете из меня дурака, предупреждаю, у меня в роду все умные!

— Ваше здоровье вне подозрений, — ответил дознаватель, — и отношения с законом…

— Классные отношения… И с законом, и с головой… Я хоть и ушибся об асфальт, но пока что в своем уме и права знаю.

— Ушиблись? — удивился Зубов. — Друг мой, прежде чем ушибиться об асфальт, вы влетели в мою машину через лобовое стекло, а вылетели через заднее, опрокинув крышу. Хорошо, что я вовремя покинул салон. Только потом вы кувыркались по асфальту, пока я не остановил вас.

— А тачка… не была застрахована? — догадался Артур.

— Это мои проблемы. Ваши — гораздо серьезнее.

— Значит, не была… значит, мне и за тачку платить!

— Если я узнаю, что напугало в автобусе психически здорового и чистого перед законом человека, мы закроем тему. Артур, вы шофер. Если вы видели, что с машиной что-то не так, вам стоило подойти к кабине.

— Я ж грузовик водил…

— Разве у автобуса другой руль? Вы пережили сильнейший стресс. Помогите мне понять ситуацию, и мы расстанемся друзьями. — Зубов держал паузу. Взгляд Артура бегал по больничному двору, пальцы нервно тискали сигарету. — Что случилось? — настаивал посетитель.

— Да не видел я… — отмахнулся Артур. — Какая разница, где я был, если все равно ни хрена не понял?

— Не видел или не понял? Может, я помогу понять?

— Не надо мне помогать! Я просто ехал…

— Почему вы кочуете с места на место? С комбината вас уволили. Ни постоянного адреса, ни банковского счета. Паспорт с фамилией Деев не зарегистрирован в местном муниципалитете… Кто вы такой, Артур?

— Даже если никто, не имеете права допрашивать.

— Я занимаюсь частным расследованием. К вашей темной биографии оно отношения не имеет. Более того, я могу забыть, что вы превратили мою машину в кабриолет. Учитывая обстоятельства, я сам готов платить за информацию, если вы перестанете изворачиваться, и у нас состоится доверительный разговор.

Деев затянулся сигаретой, выпустил облако, подождал, пока оно развеется на сквозняке, и опять затянулся. Собеседник терпеливо дожидался признаний.

— Ну, проехал я до моста… — сообщил Артур. — Вижу, он на бордюр прет, я и прыгнул. Ну…

— Ну…

— Ну и сколько стоит моя информация?

— Ложь — недорого. Если б вы прыгнули, Артур… Вы прыгнули так, что чемпион мира по прыжкам в длину вам бы аплодировал. Сколько вы хотите за правду?

— Честно? — спросил Деев. — Свалить отсюда хочу…

— Никто лучше меня вам в этом не поможет.

Зубов вынул из бумажника купюру, вложил ее в водительское удостоверение и сунул Дееву в карман пижамы. В тот же карман опустилась сигаретная пачка и спичечный коробок с эмблемой отеля. Деев удивился, но благодарить не стал. Жизненный опыт ему подсказывал, что за просто так деньги и сигареты никому в карман не кладутся.

— В том, что вы не дружите с законом, уважаемый Артур, виновато ваше юношеское легкомыслие. А в том, что не дружите с головой, виновато ваше недоверие к себе и к людям, которые желают вам добра. Если хотите, чтобы вас оставили в покое, примите совет: когда сюда придут полиция с прессой, и станут спрашивать, какого рожна вы разнесли головой машину, не упоминайте об автобусе вообще. Врите, как врали. Скажите, что вы мой родственник и ничего не помните, а я, если надо, смогу подтвердить, что провалы памяти беспокоят вас с детства. — На прощание Зубов похлопал Деева по здоровому плечу. — Поправляйтесь, друг мой.

Пришла ночь, санитарка выключила в палате свет, и сомнения принялись за Артура Деева с новой силой. «Вдруг мужик не брешет? — спросил себя Артур. — Вдруг он не полицейский, не страховщик?.. Тогда чего пристал? А если пристал, почему не верит? Что сделать, чтобы поверил? Морду ему набить? Валить отсюда надо, вот что. Валить, пока не поздно, — сделал вывод больной. — Предпочтительно за границу. А как ты свалишь без денег и без машины?» Холод мешал больному человеку сосредоточиться на деньгах. Он укутался одеялом, но не согрелся. Он заметил открытую форточку и встал с кровати. За окном стояла душная южная ночь, спираль обогревателя раскалилась, но не могла согреть замерзающего. Холод отделялся от костей и растекался по телу. «Беги за границу, Деев, — ответил человеку внутренний голос. — Беги, быстрее согреешься. Кому ты здесь нужен, кроме своих кредиторов? В кои-то веки к тебе по-человечески обратились, а ты жлоб, Деев! Настоящий жлоб. Вдруг хорошему человеку нужна помощь?» Артур хотел закрыть форточку и не смог. Рука задрожала, ноги подкосились, он схватился за раму и распахнул окно настежь. «Встань на подоконник и прыгни в низ, — посоветовал голос. — Прыгни и все станет просто. Все грандиозные проблемы легко уместятся в гробу».

Несчастный упал на пол и пополз от окна, чтобы не смотреть в могилу. Пополз вперед без оглядки так быстро, что бинт оторвался от ран. Пополз вперед по скользкому полу, и Земля показалась ему ледяной пустыней, у которой нет ни конца, ни начала. Ничего, кроме адского холода, потому что холодом веяло даже от раскаленного Солнца. Человек полз и полз, пока ладонь не наткнулась на теплый предмет, нежный, как стебель молодой травы, и зыбкий, как утреннее видение.

Артур пришел в себя от визга дежурной сестры, которая, вздремнув на рабочем месте, была схвачена за ногу ползущим по полу пациентом. Женщина кричала так, что Деев вынужден был очнуться и отпустить щиколотку, чтобы заткнуть уши. На шум сбежались люди со всех этажей. Все, кто не спал, столпилось вокруг нелепой фигуры, распластанной по полу.

Ни полиция, ни пресса к Дееву не пришли, и Зубов в больнице больше не появился. В камере хранения Артуру выдали чужие брюки, в регистратуре — справку о смерти, адресованную в отдел кадров мясокомбината. Артур пожаловался на жизнь гардеробщице, но та ушла обедать, и слушать не стала. Он попросился к сторожу на ночлег, но сторож готовился сдавать смену. Несчастный сел на скамейку, закурил и подсчитал наличность. Гонорар за чистосердечное признание показался ему щедрым, благодетель — до крайности подозрительным.

Для начала Артур купил пиво и изучил коробок, на котором был указан гостиничный номер. Ни фамилии, ни телефона, ни должности важного господина Зубова. «Так не бывает, — решил Артур, и его подозрение многократно усилилось. — Он сам врет, скрывается от полиции, — осенило бродягу, — не иначе, подломил банк и хочет расплатиться ворованным. Ворованного не жалко. Или он подставить меня решил? Интересно, сколько стоят мои «чистосердечные» в иностранной валюте?» — подумал Деев, но его язык неожиданно прилип к небу. Две дороги распростерлись перед Артуром Деевым в разные стороны: первая — дорога забвения, ведущая к прежней, беззаботной жизни; вторая — дорога сумасшествия, ведущая в лечебницу узкого профиля.

Артур прицелился в урну окурком: «Попадет — значит, судьба, — решил он, — и будь что будет». Окурок описал зигзаг и угодил точно в «вазу» на той стороне тротуара. Стрелок удивился. Прежде он был уверен, что по сложной траектории летают только пилотируемые аппараты. «Кривая какая-то у меня судьба», — сказал себе Артур и проникся дурным предчувствием. «Нет! — воскликнул он так громко, что напугал пожилую даму. — Я ничего не видел! Ничего не делал, не знаю… И знать не хочу! Это не мое дело, ясно? — дама вытаращилась на Деева. — Я нормальный, здоровый мужик. Почти здоровый и почти нормальный!»

На деньги Зубова Артур купил рубашку, коробку конфет и цветы. Свое отражение в витрине он нашел подходящим для углубления знакомства с барышней средних лет, обделенной мужским участием. Вкус домашних пирогов уже мерещился Артуру Дееву, но медсестра встретила его прохладно. Женщина приняла извинения за ночную вылазку, и конфеты с цветами приняла, но знакомство «углублять» отказалась:

— Тебе лечиться тебе надо, парень, а не шляться по бабам, — сказала она. — Ты весь светишься.

— Я здоров как буйвол, — сообщил Артур. — Просто ни черта не жрал со вчерашнего дня.

— Здоров? Сначала ты лежал в холодильнике, мертвее мертвеца, теперь светишься по ночам в темноте, как фосфором натертый. Шел бы ты к врачу, который тебя не знает, и лечился бы как следует… А ко мне не ходи. Вдруг, ты радиоактивный, а у меня ребенок.

— Я люблю детей.

— Тем более, лечись, а то своих не будет, — заявила женщина, и выставила поклонника.

Обескураженный Деев остался на улице без денег и без ночлега. Адрес отеля на спичечном коробке порядком истерся, но пожилой прохожий прищурился, даже надел очки, чтобы прочитать буквы.

— А… — сказал он, — это ж недалеко! Садись на автобус в сторону центра и смотри направо. На отеле должна быть вывеска. Мимо не проедешь.

Больше всего Артура Деева разозлил автобус, который тут же подошел к остановке и ждал, когда человек в бинтах заберется в салон. Человек и не думал ехать. Автобус стоял. Артур делал вид, что не замечает автобуса. Водитель проявлял настойчивость, пассажир нервно топтался на остановке.

— Едешь? — спросил водитель.

— Мне в другую сторону, — ответил Артур.

— Здесь один маршрут.

— Слышь, мужик! — психанул пассажир. — Валил бы ты по маршруту, пока не отгреб!.. — Дверь с грохотом захлопнулась. — Достал!!! — выругался Артур и пошел пешком, прихрамывая на больную ногу.

Прогулка по вечернему городу согрела и успокоила нервного человека. «Чем я рискую? — подумал он. — Мое темное прошлое Зубова не волнует, мое светлое настоящее — тем более. При таких-то кошельках, я бы тоже не волновался». «Выложишь все на чистоту — получишь кошелек… — обещал Артуру внутренний голос. — Будешь врать — по шее получишь. Зубов тебя мигом раскусит. Он тебя уже раскусил, осталось только разжевать и выплюнуть».

Последние сомнения Деева обуяли на пороге отеля. «Я же опять навру… — решил он. — Как же я могу сказать правду, если сам не знаю, правда оно или нет?» Чувство голода толкало молодого человека к дверям отеля, чувство страха гирями висело на его ногах.

— Чтоб я еще раз сел в автобус… — выругался Артур и переступил порог.

Последней надеждой стал верзила в ливрее. «Если выгонит — значит, не судьба», — сказал себе Деев и притормозил у верзилы. Швейцар покосился на бланш под глазом посетителя, на его разбитую голову, облепленную полосками пластыря, на тертые брюки… Деев нарочито нагло сунул руки в карманы.

— Если вы к Георгию Валентиновичу, — сказал швейцар, — нужно идти на второй этаж, затем повернуть направо.

Дверь номера оказалась открыта.

— Эй… — Деев заглянул внутрь.

Хозяин не ответил, и гость позволил себе войти. На полу заряжался аккумулятор видеокамеры, открытый ноутбук стоял на столе, там же были разбросаны снимки ландшафтов, вырезки из газет и журналов. Артур прикинул стоимость компьютера, умножил на процент вероятности скрыться безнаказанно и поделил на свою хромоту. Риск выглядел непривлекательно, а Зубов не производил впечатления столичного растяпы, непуганого провинциальным ворьем. Артур обратил внимание на прибор, похожий на переносную радиостанцию, который с лихвой покрыл бы его задолженность квартирной хозяйке. Он прикинул размер своего возможного вознаграждения, разделил на вероятность обмана: «Пятьдесят на пятьдесят», — решил Деев и не стал делать резких движений, чтобы его «кривая судьба» совсем не затянулась петлей на шее. Деев решил до появления хозяина не делать вообще ничего, даже не садиться на стул и, на всякий случай, заложил руки за спину.

«Энтропия хронального поля», — прочел он заголовок журнальной статьи, развернутой на столе. Статья содержала формулы, и он не стал вникать в суть. Рядом лежала распечатка лотерейных выигрышей двадцатилетней давности с подчеркнутыми номерами, и гость принял к сведению, что хозяин данного имущества сам не вполне здоров головой. «Квазианомальные искажения активных хрональных зон», — было написано в газетной вырезке, согнутой пополам и почерканной маркером. «Вот это я попал!» — удивился гость, рука сама потянулась к бумагам.«…Новый Орлеан 1875 год. Загадочное исчезновение парохода «Айрон Хилл» наблюдали, по меньшей мере, полторы сотни свидетелей. Спустя полвека, вниз по течению реки местные жители видели пароход, выплывающий из тумана…» Деев развернул папку. «Девонширский призрак… — почел он заголовок. — 1895 год. Бакфастлей, графство Девоншир. Доктор Суэйн, навестив пациента, сел в кэб и бесследно исчез. В ту ночь стояла ненастная погода, шел ливень, порывы ветра ломали деревья. Сорок лет доктора Суэйна считали погибшим… его кэб узнал на болотах постаревший пациент, но не смог приблизиться… Необычный кэб наблюдали в болотах Хэйфорда еще несколько очевидцев…» Артур взял следующую статью. «6 августа 1980 года при посадке в Эр-Рияде неожиданно пропал с радаров пассажирский «Боинг» Саудовских авиалиний. Останки самолета не были обнаружены, пассажиры, находившиеся на борту, считаются пропавшими без вести». Артур задумался. «20 октября 1991 г. поезд-призрак появился на станции Заполье вне расписания…» — сообщала следующая статья, но голос за спиной заставил гостя отдернуть руку от чужой собственности.

— Я разыскиваю вас по городу, — обрадовался Зубов, — поставил на уши врачей и полицию, а вы уже здесь! Вводите себя в курс дела?

— Да! — воскликнул Артур. — Именно призрак! Именно! Я сразу понял, с этим автобусом какая-то хрень.

Зубов запер дверь и включил диктофон.

— Слушаю вас внимательно. Как вы попали в автобус?

— Остановил на шоссе, — признался Артур.

— Прекрасно! И не заметили ничего необычного?

— Допотопный какой-то он… И дверь не сразу открылась. А что было делать? Я опоздал на экспресс. Этот… шел до Слупицы. Мне надо в Димитрово, Слупица дальше, и я подумал, если он остановит здесь, остановит и там.

— Итак, автобус остановился…

— Я зашел, и охренел: восемьсот… Это ж ни фига себе, такса! Я больше пятерки в жизни за проезд не платил.

— И что?

— Я ж не больной. Кондуктора нет, автобус едет. Меня уже тогда дернуло линять оттуда.

— Тарифу, который вы видели на кабине водителя, по меньшей мере, пятьдесят лет. Это цены до деноминации. Продолжайте, Артур.

— А чего рассказывать-то?

— Кроме вас в салоне были пассажиры?

— Нет. То есть, наверно, нет. Я не смотрел. Я думал, если старый автобус, значит фермерский, если фермерский — значит, кондуктор не зайдет. Если без кондуктора, нечего глазеть по сторонам.

— Как вы чувствовали себя внутри?

— Ой, хреново, — признался Артур. — Мне как схренело от таксы, так я больше и не прочухался! Если б я понял, что автобус того…

— Не могу поверить, что вы остановили его на дороге. Это удивительно, Артур! Почему никому кроме вас не пришло в голову это сделать? На остановках всегда есть опоздавшие…

— Откуда ж я знаю?! Я часто езжу автостопом, и сам подвозил, когда в карьере работал.

— Давайте подробно о каждой минуте поездки.

— Я ж смотрел в окно. Чего на кондуктора смотреть, если все рано денег нет?

— Что вы видели за окном?

— Ничего. Туман был неслабый.

— Туман?

— Ну да! Как в молоке.

— Артур! При ветре и дожде не бывает туманов!

— Ни фига себе, — вспомнил Артур. — Точно… Я же почему голосовал… дождь припустился. — Зубов включил компьютер и вывел на экран план местности. — Точно, — повторил Артур, таращась в красный глазок диктофона. — А я ведь тогда не подумал. Я ведь думал, как бы меня до Димитрово оттуда не выперли.

— Куда, вы сказали, направлялся автобус?

— На Слупицу. Так было написано на стекле. Километров двести отсюда, деревушка в горах. Туда вообще-то транспорт не поворачивает… Точно! Там и дороги нормальной нет.

Зубов подвинул карту к свидетелю, и тот восхитился четкостью изображения на плоском как стекло мониторе.

— Найди мне Слупицу.

Деев прочесал взглядом знакомый район и опять ничего не понял.

— Хрень какая-то. Дорога та самая? Или сто лет назад?

— Возьми курсор и поставь точку там, где находится поселок с названием Слупица.

Артур решительно ткнул курсором в дикую гористую местность.

— Уверен?

— Я же мимо указателя ездил, когда песок из карьера возил. Там ясно написано: десять километров. Дорога одна. Причем грунтовка, причем в горах… Нет, автобус там не пройдет.

— Автобус — да, — согласился Зубов. — Но наш объект — совершенно другое дело.

— Что за объект? — удивился Артур.

— Хрономираж. Без сомнения, самый настоящий хрономираж. Абсолютно идентичный, структурированный, четкий хрономираж, на котором вы, уважаемый Артур, рисковали уехать в прошлое. Если б вы вовремя не прыгнули за борт, остались бы там навсегда, потому что в следующий раз объект будет наблюдаться в лучшем случае через полвека.

— Ни фига себе!!! — воскликнул Артур.

— Я предположить не мог, что вы остановили его на трассе. Был уверен, что имею дело с инохроналом, пропавшим без вести полвека назад. Я был уверен, что вы пришелец из прошлого, а вы едва не увязли в хрональном поле. Смотрите, что произошло, — Зубов увеличил на экране развязку, на которой странный автобус переехал бордюр. — Участок трассы под виадуком проложен по старому руслу реки. До того, как каньон осушили и расширили, дорога проходила как раз по краю. Автобус не падал с моста, водитель сворачивал на старую дорогу.

Мурашки забегали по спине Артура.

— Не было там водителя, — признался он.

— Как вы сказали?

— Я же подошел к кабине, я думал, водила уснул. Там задымило…

— Что задымило?

— Черт знает… Я не понял.

— Что вы увидели в кабине, Артур?

Деев развел руками и хлопнул себя по коленкам.

— Это… не знаю, как и сказать, вот что!

— Ну-ка, выкладывайте начистоту.

— Ни хрена не увидел. Не было там водилы. Не было никого. Пустой автобус пер по маршруту и сруливал с моста. Я ж почему подошел… туман был. Я ж дорогу-то знаю. Вслепую ехать могу. Знаю, что место гиблое, мост узкий… Я же видел, что он повернуть хочет. Подошел к кабине и охренел. Пусто.

Зубов улыбнулся, и гость растерялся совсем.

— Смешно, да?! Я похож на идиота?

— Могу вас понять, Артур… Могу даже предположить, что вы старались занять водительское сидение.

— Я ничего не старался… Я взял баранку и все.

— И что же?

— Ничего. Я ж говорю, ни хрена не понял. Только взял баранку и получил по морде. Не верите?

— Почему же не верю? Синяк на вашей челюсти тому блестящее доказательство.

— Все равно не верите, — решил Артур. — Я не обижаюсь. Сам бы не поверил. Только по морде я получил, а кому сдачи давать — не понял. Нет уж, слушайте и не смейтесь! — обиделся Артур. — Не знаю, что это было, но кулак у него с кувалду. Разве б я открыл дверь башкой? Я б сам ему морду расквасил… если б увидел.

— При переходе объекта из одного хронального режима в другой, биологические организмы часто становятся невидимыми субстанциями с огромной энергетической концентрацией. Водитель был на своем месте, и вы своими действиями спровоцировали его, — объяснил Зубов. — Кому бы понравилось, что пассажир схватился за руль машины? И вы бы дали по морде. Кроме того, Артур, вам повезло, что дверь оказалась неплотно закрытой, удар такой силы мог расплющить вас всмятку.

— Меня?

— Водитель видел старую дорогу и ехал по ней обычным маршрутом. Вы видели новую развилку и хотели предотвратить аварию. О чем это говорит? О том, что событие произошло на границе спонтанного хронального поля. Если с вашей помощью мне удастся вычислить эпицентр, будем считать, что я не зря потерял машину.

— Значит, водила был? — догадался Артур.

— Думаю, пассажиры тоже.

— Они меня видели — я их нет?

— Иначе автобус бы не остановился, чтобы подвезти вас.

— То есть, получить по морде я мог, а дать по сдачи…

— Все равно, что плюнуть против ветра, — продолжил мысль Георгий Валентинович. — В спонтанных хрональных полях возникают центробежные эффекты, которые подавляют магнитные полюса и вектор планетарной гравитации. Вы представляете себе направление центробежной силы?

— Если к циркулярной пиле приклеить жвачку… — догадался Артур.

— Ну вот, даже имеете практику. Вы летели из автобуса, строго говоря, в юго-восточном направлении, соответственно, эпицентр надо искать к северо-западу. — Зубов отвернулся к компьютеру и увеличил карту местности, на которой Артур Деев обозначил скрытый населенный пункт с названием Слупица. Местность была пустынная и неровная, не располосованная дорогами. Артур удивился еще больше. Ему показалось, что это никакая не карта, а проекция со спутника в режиме реального времени. — Вы уникум, Артур, — признался Зубов. — Хрономиражи, как правило, не видят инохроналов. То, что он остановился и подвез вас — чудо, которое я не могу объяснить. Вы в своем роде уникальный свидетель. Редким счастливчикам удается приблизиться к такому миражу, но чтобы использовать его как попутный транспорт…

— Значит, он не упал с моста, — дошло до Артура, когда проекция приблизилась к месту происшествия. Он увидел фуру, ползущую по серой ленте асфальта и легковушку, совершающую обгон в неположенном месте.

— Автобус уехал по старой дороге и пропал из вида, потому что было темно и потому, что я занялся вашим здоровьем вместо того, чтобы продолжать преследование.

— То есть, аварии не было…

— Не было.

— То есть, ничего не было. Просто я ударился головой.

— И заслужили компенсацию, — Зубов вынул из бумажника кредитную карту.

— И что мне делать? — спросил Артур.

— Поезжайте к себе в Димитрово. Снимите квартиру, устройтесь на работу, сделайте себе документы.

— А вы?

— А я вас подвезу и поеду дальше.

Артур задумался. Идти ему по-прежнему было некуда. Ясности в его жизни не наступило. Он все-таки не понял, кто именно сошел с ума. Он даже не узнал, как сильно разбогател на этом безумии?

«Хрономираж, — крутилось в голове мудреное словечко, — он вспомнил жесткое сидение автобуса, поразительную, ничем не объяснимую тишину за окном. — Во, дела! — подумал он. — Вот это дела!»

Наступила ночь, Артур Деев не поднялся с кресла. Его кофе остыл на столе, недоеденный ужин возвышался на подносе среди газетных развалов. Георгий Валентинович вынес из спальни подушку и одеяло, но Артур не ложился, он перечитывал старые подшивки, представлял себя в прошлом веке, брошенным на дороге, и холод снова проникал в его тело. Артура утешали интервью товарищей по несчастью, которые также считали себя нормальными людьми, пока не сделались очевидцами. Среди их откровений он не чувствовал себя одиноким. В коллекции Зубова преобладали иностранные журналы, и легкий акцент коллекционера выдавал иностранца. Его манеры тратить деньги намекали на богатство, род занятий — на склонность к авантюрам. Разные мысли лезли в голову Артура, лишали сна организм уставшего человека. Среди ночи он доел ужин, запил его остывшим кофе и нашел под столом еще одну вырезку.

— «Боковские миллионы пропали над Атлантикой», — прочел он заголовок статьи в русскоязычной американской газете. — Миллионы… — восхитился Артур. Он пробежал глазами по строчкам, но упоминания о хрономиражах не нашел. «Этот Зубов не просто богат, — осенило молодого человека, — он чертовски богат, если пасет чьи-то сгинувшие миллионы. Тут вам не кошельки тягать из карманов. Интересно, сколько миллионов не долетело?» Артур заметил в спальне свет, необыкновенно яркий для ночного времени суток, но подглядеть не смог, старая половица скрипнула под ногами.

— Не спится, Артур?

Деев открыл дверь и остолбенел на пороге. На журнальном столе возле кровати Зубова он увидел настоящее чудо. Ослепительной красоты золотой кубок, инкрустированный драгоценными камнями, сиял таким удивительным светом, что затмевал собой все ранее виденное господином Деевым наяву и во сне. Мир в его лучах казался бесцветной грязью, созданной для того, чтобы подчеркнуть величие этого удивительного предмета. Даже в кино Артур не видел ничего похожего, ничего сравнимого по роскоши и великолепию. Он представить не мог, что есть на свете посуда, способная приворожить его больше, чем юного пацана картинка из мужского журнала. Артур хотел спросить… но слова застревали в глотке. Артур хотел приблизиться, но ноги не гнулись. Кубок ослепил его, блеск камней загипнотизировал, бумажка с «Боковскими миллионами» выпала из рук и присоединилась к прочему хламу мироздания, ничего не стоящему в сравнении с предметом на журнальном столе. Артуру стало безразлично, куда летят «миллионы». Старыми ли… новыми ли купюрами… золотыми ли слитками… Теперь он точно знал, что Зубов совершил ограбление века, и ему, несчастному бродяге, выпала честь разделить ответственность за преступление. Все золото мира для Артура померкло враз, остался один вопрос: сколько лет тюрьмы такому парню, как он, положено за каждую секунду созерцания чуда.

— Подойди сюда, — пригласил Зубов, но Артур не двинулся с места. Зубов снял с кубка крышку, увенчанную прозрачным камнем, и поднял сосуд. Круглое пятно света отделилось от стола, поплыло по ковру вслед за кубком и замерло в шаге от сумасшедшего Деева. — Выпей воды, станет легче.

Артур взглянул внутрь сосуда, где в беспорядочных лучах света вращалась по кругу прозрачная жидкость, пахнущая травяным настоем. Вращалась сама собой, отбрасывая тени на стены и потолок. У Артура закружилась голова, но он успел отступить на шаг раньше, чем потерял сознание.

Радиоприемник разбудил Артура Деева утром радостной песней, но глаза не открылись. Молодой человек с удовольствием прослушал бы весь концерт и вздремнул под выпуск новостей, но Зубов был выбрит, багаж упакован, уборщица принесла в гостиничный номер пылесос и чистое белье.

— Вы съезжаете? — догадался Артур.

— Мы съезжаем, — уточнил Зубов. — Вставай, подкину тебя до Димитрово.

Сонный человек нехотя сел на диване и успел вздремнуть сидя, пока хозяин номера объяснялся с прислугой. Ни в какое Димитрово Деев ехать не собирался. В Димитрово его не ждало ровным счетом ничего хорошего. Только неоплаченные счета и разъяренная хозяйка квартиры. Когда у Артура не было ни гроша в кармане, ему совсем не хотелось попасть под скалку. Теперь, когда в кармане появилась кредитная карта, он тем более не собирался общаться с нервной женщиной. Он спустился вниз, досматривая сон на ходу, вышел на гостиничную стоянку и проснулся, увидев изуродованную машину. Такой «икебаны» Артур Деев не встречал за всю свою шоферскую жизнь. Крыша лежала гармошкой на багажнике, салон был полон осколками стекла, лужи высохшей крови покрывали заднее сидение сплошь.

— Ну, попал! — покачал головой Артур. — Под шлагбаум поперся, что ли?

— Почти, — ответил Георгий Валентинович, складывая вещи в багажник соседнего автомобиля. — Точнее, под низко летящий объект.

— Что за он? — удивился Деев. — Это ж капец, сколько крови. Чем его припечатало?

— Вашим лбом, уважаемый. Садись, поедем…

Изумленный Артур сел в машину.

— Нет, если б моим… так я б уже обретался на том свете!

— Ты и обретался, пока не озяб в холодильнике. Не бери в голову, Артур, — улыбнулся Зубов, — твой лечащий врач получил прекрасную тему для диссертации по лечению холодом.

— Я? В холодильнике? — не поверил Артур. — Живьем?

— Ну и что же? Я знаю людей, которые никогда не лежали в холодильнике, тем не менее, умерли. Считай, что чудом спасся, а как тебе это удалось — пусть будет нашей маленькой тайной.

Деев проанализировал свое физическое состояние на третий день после аварии и пришел к парадоксальному выводу: он чувствовал себя так, словно упал со шкафа на диван. У него перестала болеть голова, синяк сошел, и с лестницы Артур спустился, почти не хромая, словно не заползал по ней вчера вечером, цепляясь за перила двумя руками. Он обернулся на страшный «кабриолет», зажмурился и приказал себе забыть о нем навсегда.

— Почему у тебя фальшивые водительские права? — спросил Зубов.

— Настоящие хозяйка забрала. За долги. Вот, дура! — выругал Артур. — Думает, я без прав быстрее найду работу…

— Хорошо, — успокоился Зубов.

— Ничего хорошего. У меня одни беды от этих хронических миражей. Теперь паспорт придется делать фальшивый. Настоящий-то в Слупицу укатил. Когда, говорите, автобус пойдет обратно?

— Хорошо знаешь Слупицу? Кроме гор там что-нибудь есть?

— Та еще дыра!

— Прекрасно.

— Очень прекрасно. Кто меня на работу возьмет без паспорта?

— Прекрасно, что ты адекватен времени, в котором живешь. Это большое счастье для человека, пережившего хрональный катаклизм.

— Если я адекватный, возьми меня на работу. Хотя бы временно, пока я документ не оформлю. Я могу шофером, автомехаником… Любые машины водить могу.

— А угонять машины умеешь?

— Я честно, Георгий Валентиныч!

— …Вскрывать сейфы? Влезать в форточки? Лежать в засаде? Подделывать документы так, чтобы они не отличались от настоящих? Можешь?

— Я не подделал! — обиделся Артур. — Они настоящие, только временно отсутствующие. Музеи грабить тоже не пробовал, но могу на шухере постоять… — Зубов ухмыльнулся. — Честно, Валентиныч, возьми. Не пожалеешь.

— Жорж.

— Не понял?

— Зови меня просто Жорж.

Вывеска с названием «Слупица» сильно кренилась над дорогой. «51 житель, — гласила надпись, — и один памятник архитектуры раннего христианства». Грунтовая дорога за указателем сузилась, Артур развернул карту, но Слупицы не нашел.

— Надо карандашом отметить, — предложил он. — Я, когда в карьере работал, сам размечал дорогу.

— Водил автобус?

— Могу, — признался Артур. — Я все могу.

За поворотом показались сараи, заброшенный хутор, одноэтажная школа без окон с провисшей крышей. Дорога сжалась до колеи, по которой с трудом прошла бы телега, придорожные кусты терлись о бока машины.

— Мы ищем автобус или велосипед? — не понял Артур.

По горе прогуливался осел, недалеко от осла в траве сидели два старца, охраняли бочку с водой. Жорж вышел к ним с пустой флягой, Артур остался наблюдать, как старцы, в ответ на расспросы, машут руками и указывают на тропу, ведущую в гору. «Дает мужик, — подумал Артур, — я дурак, а этот еще дурнее! Куда премся?»

— Этой дороге больше двух тысяч лет, — объяснил Жорж, продвигаясь вперед по тесной колее. — По ней римские легионы ходили, а ты говоришь, автобус… Я уверен, что в прошлом веке она была шире.

Машина перевалила подъем, дорога выровнялась, уперлась в площадку перед часовней. Вверх поднималась лишь пастушья тропа среди разросшегося кустарника.

— Постройка древнего христианства, — вспомнил Артур.

— Не похоже. В лучшем случае пятнадцатый век, — возразил Зубов.

Он продолжал движение, пока машина не увязла в зарослях.

— Фигней занялись, Жорж! Автобус хоть и мираж, но все-таки габаритный.

— Жди меня в машине, — предложил Зубов, но Артур затянул шнурок ботинка поверх бинта.

— Ты когда-нибудь ловил миражи на дорогах? — спросил он. — А я ловил. Тебе не остановит, а мне остановит, поэтому я пойду… Чего? — удивился Артур, встретив ироничный взгляд начальника. — Разве мы не ищем автобус?

— Дорога может быть долгой.

— Тогда надо идти, а не трепаться, — Артур первый взошел на холм и осмотрел окрестность. — Интересно, эти миражи выезжают только из прошлого или из будущего тоже?

— Из будущего вылетают тарелки, — ответил Жорж и пошел впереди, чтобы напарник больше концентрировался на больной ноге, чем на пустых разговорах.

— Когда, говоришь, он назад пойдет? Надо составить расписание, Жорж! — предложил Артур. — График движения, чтобы кататься на миражах из прошлого в будущее, как нормальные люди из города в город. Класс! Мы прославимся, и разбогатеем. Откроем бизнес, будем оказывать транспортные услуги, если кому надо навестить покойников или потомком! Я буду водить автобус-мираж, а ты — путевки выписывать.

— Выброси это из головы.

— Не доверяешь? Представляю, что обо мне брехали на комбинате. Ты ведь там побывал? Да? Побывал? Когда я возил песок из карьера, между прочим, все были счастливы. Я б до сих пор возил, если б контора не разорилась. И разорил ее не я. Я только самосвал разбил, контора сама разорилась. А что было делать, если легковушка кинулась под колеса? Грех на душу брать? Это он был пьян за рулем, а не я…

— Я не спрашивал, за что ты уволен с мясокомбината, я выяснял твою личность.

— А я могу и про комбинат объяснить. Да, уволили… За то, что спас от смерти одного барана.

— Ограбил мясной цех?

— Ничего смешного. Заправщик загорелся. У меня тачка на газу, — объяснил Артур. — Я загрузился в холодильнике, встал на заправку. Смотрю, шланг горит… Только и успел этого дурака оттолкнуть от машины. Взрыв был такой, что под кузовом яма в асфальте.

Жорж осмотрел ландшафт с высоты и достал прибор, похожий на карманный хронометр. Показания прибора отвлекли его от болтовни товарища. Что-то тикало и щелкало в железной коробочке.

— Меня в тот день и уволили, — продолжил Артур, — и ни хрена не заплатили. Сказали, еще раз мою рожу увидят, заставят погасить страховку. А все из-за болвана, который не умел с заправкой работать. Хорошо, я сосиски вез, хоть при харчах остался. На два километра разлетелись, сволочи… неопознанные сигарообразные объекты, а я их снимал с деревьев и ел.

— Кто разлетелся? — не понял Жорж.

— Я же говорю, сосисками на холодильнике загрузился под крышу, по точкам должен был везти, встал заправиться и взорвался…

Тропа спускалась в ложбину, огибала гору, утопала в зарослях, едва виднелась на подъеме у самого горизонта, где Солнце почти касалось земли.

— Не утомился болтать, Артур? — обратился Зубов к напарнику.

— А что? Напрягаю? Если надо молча идти, так и скажи, а то мы скоро к морю выйдем… к Средиземному. Там точно будут автобусы. А здесь только летающая тарелка пройдет, и то если на ребро поставить…

Деев натер мозоль распухшей ногой об разношенный ботинок и стал ощущать усталость. Солнце свалилось за гору, тропа почти потерялась в зарослях. Скоро путники побрели в кромешной темноте, слушая стрекотания насекомых, потом наступила мертвая тишина. Преодолев подъем, они уперлись в стену, сложенную из вертикальных каменных плит. Жорж подошел к воротам, провел рукой по массивным деревянным столбам и посветил фонарем.

— Не трогай здесь ничего, — предупредил он, — и не шуми.

Сооружение, собранное из монолитов, имело округлую форму, плоскую крышу и окна-бойницы. Деев полез в карман за сигаретой, но получил от начальства строжайший запрет на курение вблизи объекта.

— Сможешь встать мне на плечи, заглянуть в окно? — спросил Жорж.

Если б не хрональный катаклизм, Деев долез бы до бойницы без всякой помощи, но Зубов запретил прикасаться к стенам. Он запретил даже светить внутрь огоньком зажигалки. Во дворе этого мрачного сооружения не было ничего интересного. Артур увидел еще одну стену круглого внутреннего строения, похожего на высокий колодец… или на низкую башню, на которой горела неоновым светом длинная лампа, яркая, словно уличный фонарь. Горела, но ничего не освещала вокруг себя. Артур вгляделся. Ему показалось, что это вовсе не фонарь, а узкое окно, сквозь которое пробивается свет.

— Жорж! — крикнул он. — Там автобус!

— Не надо кричать!

Артур спустился на землю.

— Клянусь! — зашептал он. — В башне дым, точь-в-точь как в автобусе. Надо к ним постучать… Или позвонить, — Артур схватил гнилой шнур, свисающий над калиткой, колокольчик сорвался и загрохотал по камням. Из-под массивных ворот повеяло холодом.

— Угомонись, молодой человек! — рассердился Зубов.

— Там автобус… — прошептал Артур совсем тихо. — Честно… Я не знаю, как они его затащили в башню, может, торчком поставили?

Лязг дверного засова заставил умолкнуть обоих. Жорж толкнул компаньона в кусты, и тот упал на больную ногу. Из круглого дома вышел высокий монах в длинном платье, черном как ночь. Артур поднялся на четвереньки и замер. Высокий и широкоплечий Зубов рядом с монахом казался двоечником, вызванным к директору школы.

Жорж первым заговорил с монахом по-гречески, запинаясь через слово, словно оправдывался. Монах отвечал спокойно и держался уверенно. Деев не видел его лица, но догадывался, что речь идет не об открытии фирмы, и не о том, чтобы вызволить его паспорт из чумового автобуса. Он прислушался и понял, что это вовсе не греческий. Что этот язык, похожий на греческий, он слышит впервые. Артуру показалось, что Жорж в таком же замешательстве, что им не одолеть вдвоем верзилу, даже если Артур нападет на него со спины. Несчастный боялся предположить, сколько еще таких же крупных монахов притаилось внутри.

Зубов жестикулировал, фигура монаха выражала спокойствие. Артур ловил слова и убеждался в догадке: этот язык он слышит впервые в жизни. Молодой человек не считал себя полиглотом, он считал себя местным аборигеном и понимал диалекты, но никогда не вламывался в старые монастыри среди ночи. Язык, на котором Зубов общался с монахом, казался таким же древним, как монастырь, что провалился в веках вместе с серым автобусом, и всплыл не по нужному адресу. Переговоры шли долго и трудно. Артур готов был признаться, что сам сорвал колокольчик. Заодно он собрался раскаяться в более тяжких грехах, исповедаться, причаститься и помолиться за исцеление души, но монах прервал разговор и исчез за воротами. Ушел, не простившись, не прикрыв дверей, словно пригласил незваного гостя.

— Друг мой… — обратился к Артуру Жорж, вместо того, чтобы дать по шее. Он вынул из-под плаща футляр и сунул за пазуху молодому человеку. — Во имя всего святого, унеси эту вещь отсюда подальше и сохрани!

— А ты? — не понял Артур. В его руке оказались ключи от машины, в его карман опустился бумажник.

— Беги отсюда! — приказал Жорж. — Распорядись моим имуществом, как сочтешь нужным, только сохрани эту вещь! Понял меня, Артур? Она не должна попасть в чужие руки или потеряться!

— Понял…

— Если понял, беги.

— Куда? — шепотом спросил Деев.

— К черту! К дьяволу! На все четыре стороны! Я сам тебя найду. Убирайся отсюда, как можно скорее!

Жорж шагнул за порог, а Артур остался соображать, не кроется ли подвох за таким безграничным доверием? Шутка ли дело: машина, набитая ценностями… и ночь, и ключи в кулаке, и деньги в кармане… Плюс полбака бензина, на котором можно докатить до границы. Такого поворота судьбы бедняга не ждал, потому растерялся.

«Слышал, что было сказано? — обратился к Артуру внутренний голос. — Дуй отсюда, парень! Беги со всех ног и не оглядывайся. Беги, пока кто-нибудь не передумал: либо Жорж, либо сумасшедший мир, в который ты въехал на попутном автобусе».

— Так я… это… — проблеял Артур вслед ушедшему Жоржу, и собрался еще раз позвонить в дверь, но рука онемела, огрызок шнурка покачивался на сквозняке, из-под ворот отвратительно веяло моргом.

«Беги!» — скомандовал внутренний голос и бедняга, что было сил, захромал обратно.

К рассвету Артур Деев добежал до часовни и укрылся в машине.

— Черт меня дери, — осенило его, — никогда в жизни никто на свете просто так не давал мне ключей от машины, не говорил, что я могу ехать на ней, куда захочу, и делать, что в голову взбредет.

Он вскрыл футляр, отданный Зубовым на сбережение. В его бархатных внутренностях покоился шелковый мешок, украшенный буквами незнакомого алфавита. Деев потянул тесемку, развязал узелок и впал в ступор. В его руках оказался кубок, виденный им накануне вечером в спальне, и принятый за сновидение. Чаша из желтого металла уже не казалась такой ослепительно драгоценной. Металл походил на сплав, в камнях Деев вовсе не разбирался и допускал, что они не особенно драгоценны, но тонкая работа его не разочаровала. Кубок был оплетен металлической нитью, словно орнаментом, так искусно, что вполне мог стоять в музее. Артур поднял крышку, увенчанную крупным камнем, и тот заиграл, засиял, заискрил в руках таким пронзительным светом, что Артур не смог отвести глаз. Из сосуда пахло настойкой. Той самой, что пропитала его больничную подушку и гостиничное полотенце. Этим запахом он дышал по ночам, и не спутал бы ни с каким другим. Деев испытал восторг. Мурашки побежали по его телу, комок подкатился к горлу, и откатился, когда в стекло автомобиля постучал незнакомец.

— Чего? — спросил Артур и не расслышал ответа. В его ушах шумели горные водопады, ароматы цветов мутили рассудок. Чаша играла светом в его дрожащих руках, тело пробирал озноб, голова отказывалась соображать. — Чего тебе? — повторил он, когда незнакомец постучал в стекло еще раз и потряс кулаком. Деев сунул чашу в футляр. — Чего надо? — рявкнул он и приоткрыл дверь машины.

— Я спрашиваю, где французы? — повторил мужик. — Оглох, что ли?

— Я справочное бюро?

— А я что, осел за бесплатно на них работать? Где моя машина?

— Откуда я знаю? — рассердился Артур и захлопнул дверь. — Греби отсюда, мужик, пока рожа цела! — крикнул он незнакомцу и незнакомец ушел, а Артур остался сидеть в машине, прижимая к груди реликвию.

Жорж не появился ни к обеду, ни к ужину. Утром следующего дня Артур заволновался. Он спрятал сокровище под фундамент часовни, вооружился палкой, положил в карман булыжник и пошел узнать, гостеприимно ли обходятся монахи с его начальством?

Артур шел к монастырю единственной тропой. Он желал сообщить, что никогда не был вором и согласен охранять имущество, сколько понадобится. Он шел сказать, что готов отлупить самого папу римского, если нужно постоять за своих. Шел твердым кулаком постучать по древним воротам, но не увидел ни ворот, ни монастыря. Дерзкая догадка вдруг материализовалась сама собой. Постройка словно провалилась под землю. Перед Артуром Деевым простиралась кладбищенская долина, могильные плиты утопали в высокой траве, на краю поляны торчал заброшенный хутор, на склоне, где только что стоял круглый дом, было ровное место, только белый туман тек в долину, между высоких трав.

Деев сел на траву. «Однако, я псих, — рассудил он. — Конечно, психи тоже считают себя нормальными, пока не напорются на такое…»

— Зубов!!! — крикнул он. — Жорж!!! — Артур нащупал две заросшие ямы, в которых крепились опоры ворот. Камень, торчащий из травы, напомнил ему фрагмент монастырской ротонды, что вчера еще возвышалась во дворике монастыря и светилась жгучим туманом. — Есть живые? — он напрягся, вспоминая греческие слова. — Кирие! — прокричал Деев. — Паракало!!!

Тишина ответила ему. Деев подошел к ротонде, удостовериться, что ему не почудилось, что светящаяся башня не исчезла бесследно с лица земли. Даже над ровным местом Артур почувствовал холод.

— Жорж!!! — крикнул он и силы вышли из него вместе с криком. Ноги окаменели, дыхание сбилось. — Жорж… — Тело налилось тяжестью, словно влипло в сироп. Артур почувствовал вязкий воздух и едва не захлебнулся им. — Жорж! Если жив, отзовись! — прокричал он и не услышал себя, зато его внутренний голос приобрел неслыханную ясность звука: «Допрыгался? — спросил Артура внутренний голос. — С первого раза до тебя не дошло, что надо бежать отсюда к чертовой матери?»

«Дошло», — промямлил Артур.

«Ну, так беги!»

Он отполз от ротонды, поднялся на ноги и помчался назад со всех ног, не разбирая дороги. Помчался так быстро, что потерял тропу, запутался в колючках, порвал штанину, а когда, наконец, достиг поляны, не увидел ни часовенки, ни машины. Перед Артуром Деевым простирался девственный ландшафт. Тот же изгиб холма, то же плато и овраг, но от прежней дороги не осталось даже заросшей колеи.

— Зубов!!! — в отчаянии закричал Артур. — Зубов, сволочь! Где ты?! Не бросай меня здесь! — он кинулся назад, к развалинам, в надежде очнуться от сна, споткнулся, распластался на земле и уставился в небо. — Господи, — обратился Деев к вечернему Солнцу, висящему над долиной, — чего ты ко мне пристал? Я самый умный, да? Чего ты хочешь? Шизика из меня сделать? Разве ты не видишь, что я уже шиз? Или оставь меня в покое или я за себя не ручаюсь. Я часто тебя просил, Господи? Разве я много хочу? Я хочу жить как жил и видеть то, что есть, а не то, что приглючилось. — Огненный шар закрутился серебряным блюдом, приблизился к молящему, словно это было не светило, а летающая тарелка. Артур вскочил, указывая пальцем на диск. — Брехня собачья! — заявил он. — Не может быть! — и диск застыл, ошарашенный недоверием, вновь наполнился светом. Деев поднялся с земли, огляделся по сторонам. Солнце опять завертелось, опять подлетело к нему, зажужжало, загудело. Артур увидел чеканку на серебряном блюде, лицо с расходящимися лучами, орнамент из букв диковинного алфавита. Лицо открыло глаза. Улыбка змеи исказила его безумные черты. — Брехня! — повторил Артур и погрозил Солнцу. — Висеть! Висеть на месте, сказал! — светило замерло. Артур попятился, встал на четвереньки и быстро-быстро пополз обратно в долину.

Всю дорогу он чувствовал Солнце затылком. Всю дорогу боялся, что светило догонит его и сядет на голову. Стоило тропе сузиться, у Артура замирало сердце, стоило ей вильнуть, он готов был ползти на животе. Когда из-за горы показался шпиль, путник обернулся. Сумерки окутали небо ровными облаками. Ни звука, ни ветерка, ни тени на холодной траве. Артур обнял землю и понял, что смертельно устал. Он дополз до часовни, чтобы поцеловать ее камни, поклонился машине, которая ждала его в кустах, едва не задушил в объятиях осла, привязанного к ограде, и пришел в себя, когда ключ провернулся в замке зажигания.

Машина зарычала и сердце оттаяло в груди молодого человека. Он взбодрился оттого, что кровь опять побежала по жилам, почувствовал свои сбитые в кровь ладони, глубоко вздохнул, чтобы унять дрожь и вынул флягу с водой, чтобы сделать глоток, но не удержал в руках. Его привлекла вырезка, выпавшая из сумки: «Сервезо. Италия. 28.06.1976, - было написано на клочке газеты. — Город эвакуирован в связи с выбросом облака диоксина на химическом комбинате. Бригада спасателей, работавших в мертвом городе, наблюдала пустой автобус, который продолжал курсировать по улицам привычным маршрутом…» — Деев вышвырнул обрывок в окно и поехал прочь.

— Там, где кончается идея Вселенной, кончается все. Туда не доходит свет звезд. Там не может быть ни хаоса, ни пустоты. Там наука лишена основы для самой себя, потому что ты пренебрегаешь главным постулатом физики: материя имеет магнетическое тяготение к разуму. Космос концентрируется вокруг мысли о самом себе и исчезает, если теряет мысль. Тому не дано познать Вселенную, кто не способен построить ее модель в воображении своем. Теперь тебе ясно, почему я не читаю романов о неудачниках? — спросил Валех.

— Нет, не ясно.

— Я ждал разумного собеседника, но в мою дверь стучались воры и проходимцы. Я искал ответы, но плодил вопросы. Я строил дома, но находил руины… я сеял веру, но пожинал страх. Теперь ты понимаешь, почему я несчастен?

— Нет, не понимаю. Я не понимаю, какой роман ты хочешь прочесть, Валех? Про удачливого человека, храброго и разумного? Ты веришь, что он станет отвечать на твои вопросы?

— Ты не понимаешь. И, слава Богу.

Глава 2

Натан Валерьянович Боровский был старым, замученным жизнью отцом семейства. К пятидесяти годам Бог обременил его шатким здоровьем, кафедрой в коммерческом университете Академгородка, супругой, Розалией Львовной и пятью дочерьми: Эльвирой Натановной, Алисой Натановной, Софьей Натановной, Беллой Натановной… после рождения Марии Натановны Натан Валерьянович задумался: не ровен час, сбудутся предсказания его бабки, старой ведьмы Сары Исааковны: «Ты умрешь, — сказала однажды бабка Сара маленькому Натану. — Вырастешь, состаришься и умрешь».

Сара Исааковна обладала колоссальным жизненным опытом. Сара Исааковна знала все, но Натан не поверил. «Вырасту и умру? — удивился он. — Но в этом нет никакого смысла. Так может поступить человек, чья жизнь не представляет ценности. Так было раньше, когда люди не знали лекарств. Когда я вырасту, эликсир бессмертия будет готов».

«Нет, ты умрешь, — настаивала бабушка Сара. — Как все. Состаришься и умрешь».

Настал день, и Сара Исааковна подтвердила теорию практикой. Юный Натан увидел Сару в гробу, но все равно не поверил. Старуха приподнялась из ящика, поманила к себе внука и прошелестела сухими губами в ухо юноше: «Все умирают. И ты умрешь также как все».

Когда Натану исполнилось пятьдесят, он понял, что доля истины в тех словах была немалая. В детстве жизнь казалась Натану бесконечно долгой, от праздника до праздника простиралась вечность. В юности он увлеченно учился, и ему казалось, что так будет всегда. В зрелые годы Натан перестал замечать, как сменяются в аудитории поколения студентов. Вчерашние первокурсники становятся аспирантами, аспиранты кандидатами, докторами. После рождения Марии Натановны время набрало сумасшедший разбег, и с этим пора было что-то делать.

Супруга Натана, Розалия Львовна, в свои пятьдесят была энергичной и цветущей женщиной, которую Бог благословил пятью дочерьми, трудолюбивым мужем и материальным достатком. Розалия Львовна была педагогом дошкольного воспитания и в замужестве ни дня не сидела без дела, оттого и праздные мысли в ее голове не держались. Она сказала супругу так:

— Натик, дорогой, если у тебя проблема, пойди и реши ее. Если не можешь сам, заплати человеку, который решит твою проблему вместо тебя.

— Ах, черт возьми! — Натан вспомнил, что забыл зайти в бухгалтерию насчет детских пособий.

В пустом кабинете гулял сквозняк. Лето кончилось, на пороге стоял новый семестр, на столе лежали бумаги, ожидающие резолюций. Натан взглянул на часы и вздохнул. Ветер гнал тучу. Зонт валялся в машине. Мысли бесцельно блуждали по макушкам деревьев, по подоконнику, по бумажным залежам на столе. Натан смертельно устал от работы и от Розалии Львовны. Ему было больно глядеть на часы — подарок бабушки Сары. Он наблюдал стрелу, описывающую круг, и видел себя. Видел, как центробежная сила относит его от оси к периферии, как он едва цепляется за острие гигантского рычага, а рычаг летает по кругу, набирая скорость. «Сара права, — согласился Натан. — Еще немножко и я сорвусь».

Мысль о бухгалтерии оставила его в покое. Скрипнула дверь. На пороге возникло старческое лицо, и скрюченный палец указал в его сторону: «Ты умрешь, — услышал он голос покойницы Сары. — Также как все, состаришься и умрешь».

Натан надел очки. В дверях стояло существо с лохматой бородой и неопрятной шевелюрой, разбросанной по плечам. Посетителю было от силы лет тридцать. Его куртка, окропленная дождем, была расстегнута, штанины измазаны грязью. На плече висела потасканная хозяйственная сумка.

«Не студент», — догадался Натан. Своих студентов он знал в лицо, чужих безошибочно определял по манере заходить в профессорские кабинеты. Визитер смотрел на него, как загнанная собака, ищущая ночлег. Словно кара небесная, поплутав по дорогам бытия, наконец, достигла пункта назначения.

— Вы Боровский? — спросил мужчина и не дождался ответа. — Наконец-то я нашел вас.

— Меня? — удивился Натан.

Посетитель прошел в кабинет без приглашения, сел и кинул под ноги сумку.

— Моя фамилия Артур Деев, вы должны поехать со мной. Не пожалеете, обещаю! — Натан проглотил язык. — Я покажу вам такое, чего в кино не увидите. Я покажу вам то, во что нормальный не поверит. — У Натана перехватило дух. Деев достал из сумки папку с бумагой. — Вот: «Физическое обоснование центробежности временных потоков», — процитировал он по слогам, — написал проф. Боровский Н.В. Это вы «проф. Н.В.»? Я не ошибся кабинетом? Вот… — Деев выгрузил следом пухлый журнал, — «Энтропия хронального поля». Ваша писанина? «Мистические опыты современных ученых… — прочел он заголовок, — …или, во что Натан Боровский превратил математику…» Пардон! Это уже другие про вас написали, но вы не обижайтесь. Не обиделись? У меня еще ваш доклад… — Деев извлек новую папку и развязал тесьму. — «Квазианомальные искажения активных хрональных зон», — прочел он с трудом. — Видите, вашу фотку у заголовка?

Натан подтащил к себе журнал… Никогда в жизни он не фотографировался для заголовков, однако увидел портрет и возразить не смог. Все происходящее показалось ему неистовым бредом, несовместимым с мировосприятием трезвомыслящего ученого, коим он являлся минуту назад. Деев насторожился.

— Что, господин Боровский? Себя не узнали?

— Я… — встрепенулся Натан. — Вы меня с кем-то… Кто вы?

Деев растерянно огляделся.

— Виноват! Который сейчас год?

Натан взял со стола календарь и вгляделся в мутные цифры.

— Я извиняюсь… — гость вырвал календарь из рук. Волосы на его голове встали дыбом. — О, пардон! — воскликнул пришелец. — О-о-о, какой пардон! Я, кажется, ошибся дверью. Дико!.. Дико извиняюсь.

— Одну секунду, молодой человек… — обратился к нему Натан.

— Будем считать, что я того… не вовремя обратился, — оправдывался посетитель, сгребая бумаги обратно в сумку. — Не вовремя и не по адресу!

Натан Валерьянович в том ни секунды не сомневался, он даже принялся помогать, но его руки дрожали, в глазах плавали портреты корифеев науки, развешанные на стенах, галстук давил на кадык.

Гость замер, вытянулся перед профессорским столом.

— Прошу считать нашу встречу идиотской случайностью с моей стороны, — произнес он, сдержанно поклонился и ринулся из кабинета прочь.

Натан стащил с себя галстук, достал носовой платок и вытер испарину. Он снова посмотрел на часы, на дождь, на размазанные по стеклу водянистые очертания фонарей университетского сада. «Сколько раз говорил, — упрекнул себя Натан, — нельзя засиживаться допоздна на работе». Он вспомнил, что собирался в бухгалтерию, вспомнил, что бухгалтерия закрылась, скинул бумаги в ящик стола, запер его на ключ и вышел в дождь, искать на стоянке мокрую машину.

«Истина — нестабильное состояние, — утешался Натан Валерьянович по дороге. — Все, что сегодня кажется догмой, завтра может превратиться в абсурд. То, что на больную голову представляется бредом, завтра получит научное объяснение. У каждого феномена объяснение есть, но оно не всегда очевидно. Не с любой точки зрения…» Худшее из худших объяснений сегодняшнему происшествию преследовало Натана всю жизнь. Оно и теперь сидело рядом в машине, щурилось и грозило пальцем: «Однажды ты состаришься и тогда уж точно умрешь. Никуда не денешься от своей смерти». Натан плыл домой под проливным дождем, машину накрывали волнами встречные фуры.«…Точно умрешь, — злорадствовала бабушка Сара».

К пятидесяти годам Натан смирился с неизбежностью этого события и поклялся, что первым делом на том свете разыщет старуху, возьмет ее за горло и вежливо спросит, не раскаялась ли она в том, что отравила жизнь внуку? Лобовое стекло окатило волной грязи. «Умрешь… умрешь…» — шептала на ухо бабка.

Натан пристал к обочине, и бабушка Сара прикусила вещий язык, впилась в сидение костлявыми пальцами, выпучилась в темноту. Ливень обмывал стекло, свет фонарей растекался ручьями. Натан нащупал в бардачке сигаретную пачку и закурил. На пачке был нарисован венок из луговых цветов. Возможно, сигареты были дамские… Возможно, кто-то из старших дочерей забыл спрятать от отца улику, но Натан Валерьянович не насторожился. Цветы напомнили ему лето, работу в студенческом лагере, где вечерами у костров он нес несусветную околонаучную околесицу на потеху мечтателям и фантазерам. Его «физику времени» слушали химики и журналисты, задавали вопросы, ходили за ним по пятам, как много лет назад, но уже никто не воспринимал ее как покушение на догматы. На лесные лекции приходили преподаватели других факультетов, но не обвиняли коллегу, а вместе с ним размышляли: что есть время? Абстракция или реальное физическое состояние? Какими очевидными свойствами оно обладает, и какие гипотетические возможности в себе несет? Натан знал, что студент патологически падок на парадоксы, что есть люди, невероятно увлеченные возможностями квантовой физики, особенно, если не изучали ее никогда. Они готовы часами слушать популярные истории об исчезающих мирах и временных завихрениях. Не от хорошей жизни профессор Боровский подписался на авантюру, а только из желания угодить Розалии Львовне, удвоить свои отпускные перед появлением на свет Марии Натановны. Чего только Натан не рассказывал студентам у летних костров, как только ни тешил фантазию, но последствий такого легкомысленного поведения предположить не мог. Наконец до Натана дошло. Суть происшествия в миг стала аксиоматично очевидной. Натан поразился простоте решения и неожиданно для себя рассмеялся.

— Паршивцы! — воскликнул он. — Как дешево я купился! Надо ж было позволить так себя разыграть! — Натан с облегчением хохотал, пока не стих дождь. Его сигарета погасла, образ Сары Исааковны померк в дыму. — Какой же я лопух, — решил профессор и устыдился. — Нет… тот волосатый тип отнюдь не идиот! Напротив, это ему удалось сделать из меня идиота, — признал профессор и осторожно поехал вперед по мокрой дороге.

К утру дождь разошелся с новой силой, но Натан Валерьянович дождя не заметил и опять забыл зонт в машине. В гардеробе висели мокрые плащи, на паркет текли лужи. Он разделся в кабинете, спустился в аудиторию и оглядел курс. Среди студентов не было ни одного бородатого, он не узнал никого из тех, кто слушал его лекции на природе. Никаких хитрых глаз и спрятанных улыбок. Студенты замерли. «Нет, — решил про себя Боровский. — Их много, а я один». Он снял одни очки, надел другие, вынул лекционную папку и приступил к работе.

Следующий курс Натан Валерьянович оглядел столь же подробно. Студенты заходили в аудиторию, здоровались, кидали сумки, шли на перерыв, каждого из них анализировал внимательный профессорский взгляд. «Глупо, — убеждал себя Натан. — Не стали бы они рисковать, пригласили бы человека со стороны… Артисту бы заплатили. Артисты!.. — вздыхал профессор. — …С погорелого театра».

Когда закончился последний семинар, Натан успокоился. Он с удовольствием бы уехал домой пораньше и лег спать, если бы не студент, который явился к нему за лабораторным заданием, и никак не соглашался перенести разговор на завтра. Натан достал из дипломата пустую лабораторную папку, пошарил в ящиках стола и вспомнил, что темы студенческих работ унес домой еще летом. На пол посыпались бумаги из ящика… рука профессора дрогнула. «Энтропия хронального поля, — попался на глаза заголовок, — автор — доктор физико-математических наук, профессор Н.В. Боровский». Статья изобиловала схемами временных потоков, физическими формулами. К ней прилагалась разгромная рецензия от Академии Наук, где заслуженного ученого срамили и позорили, как профана. Натан пробежал взглядом по формулам. В статье рассматривалось сходство и различие электромагнитного и хронального полей, доказывалась центробежная зависимость временных потоков в масштабе «Гипервселенной». Тут же предполагалось существование некой пространственно-временной универсальной, где физическое время и пространство сведено к нулю, а прочие временные функции ведут расчет относительно этой координаты и меняют свои характеристики в зависимости от угла наклона… удаления, приближения к «мертвой точке». Натан перевернул лист и вдумался в график зависимости событий настоящего времени от будущего, их способности влиять на события прошлого. Он нашел идею остроумной, хоть и небрежно доказанной. Там же Натан ознакомился с теорией взаимодействия наблюдателя и объекта, которая тоже показалась ему интересной.

— Натан Валерьянович, — окликнул его студент.

— Да… — ответил профессор, не отрываясь от статьи.

В этот момент он обратил внимание на дату выхода в печать сего увлекательного издания. Цифры утверждали, что событие пока что не состоялось… даже не готовилось состояться. Натан остолбенел, анализируя дату, но студент опять напомнил ему о себе.

— Вот как мы с вами поступим, — сказал профессор и оторвал от страницы клочок бумаги, — не в службу, а в дружбу, пойдите к Диане Анатольевне… Придумайте себе какую угодно тему. Мне нужна радиоуглеродная датировка.

— Уточнить год издания? — пошутил студент. — С точностью до пятидесяти лет?

— У вас задолженность по зачету? — нахмурился профессор.

— Да…

— Тогда идите и выполняйте задание!

Оставшись в одиночестве, Натан досконально изучил листы, принесенные «артистом» Деевым. На вид, это был фрагмент потрепанного журнала, зачитанного, замусоленного в публичной библиотеке, отпечатанного на атласной бумаге, что намекало на коммерческий характер издания, публикующего вздор на потеху. Натан обратил внимание на подписи рецензентов, но не нашел знакомых фамилий. Страницы были вырезаны, а не выдраны из переплета. То есть, неизвестные шутники разжились хорошей бумагой, распечатали несколько страниц, разбавили для достоверности рекламой книг и потрепали, чтобы реликвия выглядела достоверно. Когда Натан был студентом, издевательства над преподавателями выглядели куда менее изощренно. Но, выходя в коридор, он на всякий случай огляделся. Бородатых людей не было, и Натан подумал, что борода, вероятнее всего, тоже была фальшивой.

На следующий день в Академгородке приключился потоп. Натан явился на работу, не выспавшись. Всю ночь он анализировал графики, проверял расчеты и размышлял, как найти негодяя, который так ловко издевается над его ученым творчеством? По каким признакам выявить его в толпе и рассчитаться за причиненный душевный дискомфорт? Второй день Натан Валерьянович не мог избавиться от ощущения, что за ним наблюдают из-за угла, и посмеиваются украдкой. Он приобрел свойство оборачиваться ни с того ни с сего, реагировать на смешки за спиной, которые его не касались, принимать на свой счет любые недомолвки. В глубокой задумчивости Натан Валерьянович вошел в лифт, нажал кнопку и чуть не прищемил дверью Диану Анатольевну, заведующую лабораторией института.

— Что за шутки, Натан Валерьянович? Что за фокусы? — строго спросила Диана, словно прочла его мысли.

Натан вздрогнул. Диана Анатольевна была серьезной женщиной, не позволяющей себе вольности в рамках конкретных наук. Диана Анатольевна не допускала гипотез, порочащих незыблемые основы мировоззрения во вверенном ей хозяйстве, и Натан, будучи в глубине души человеком ранимым, ее боялся. Боялся, но виду не подавал. Только теперь, оставшись в лифте с этой женщиной один на один, растерялся так, что понес чепуху:

— Он приходил к вам… — догадался Натан, — этот странный тип?

— Разумеется, подходил. И не говорите, что не вы его к нам послали. Натан Валерьянович, дорогой, как вам удаются подобные трюки?

— Мне? — удивился Натан.

— Что вы затеяли на сей раз? Готовите алхимиков, которые спалят нам корпус? Вы должны, по крайней мере, объясниться.

— Я, голубушка Диана Анатольевна, никого в ваш корпус не посылал, — рассердился Натан. — И ничего объяснять не должен. Я сам хотел бы услышать объяснение!

— Натан Валерьянович! — встрепенулась Диана. — Что с вами? Вы не болеете? У вас все в порядке?

Натан взглянул на свое отражение в зеркальной стене: волосы дыбом, мешки под глазами, две глубокие борозды вместо щек. Все как будто при нем, все как будто на месте, но строгое лицо Дианы Анатольевны почему-то растянулось улыбкой.

— Вас же можно поздравить! — вспомнила она. — Наверное, сына ждали? Конечно, конечно… Детки, детки… Какой уж тут отдых? — расчувствовалась Диана Анатольевна и снова напустила на себя строгость. — Зайдите ко мне, как только сможете, — попросила она и вышла из лифта.

Натан вздохнул с облегчением, но неприятности дня только начинались. Возле аудитории его караулил студент. Молодой человек был бледен, мял зачетку в руках, и память рассеянного профессора восстановила в подробностях вчерашний день. Профессор ужаснулся своей рассеянности.

— Что?.. — спросил он студента.

— Диана Анатольевна просила вас зайти.

— Вы?..

— Ага, — студент виновато опустил глаза.

— …Были в лаборатории?

— Был.

— И так быстро справились? Вы запускали материал в машину?

— Не успели, — признался молодой человек. — Фрагмент, который вы дали, к сожалению, пропал.

— Как пропал?

— Сгорел целиком. Мы его очистили, хотели жечь, а он взорвался. Сам видел. Не осталось никакого материала для анализа. Совсем никакого. Лаборанты назвали меня алхимиком. Натан Валерьянович, можно, я сам напишу отчет?

Профессор достал из кармана ручку.

— Зачетку давайте…

— Натан Валерьянович, не могли бы вы дать им журнал целиком? Если вы хотите узнать возраст бумаги, это можно сделать гораздо проще. А если вы хотите узнать…

— У вас экзамен или зачет?

— У меня?.. — растерялся студент. — У меня много свободного времени. Я могу заняться проблемой…

— Посвятите свободное время учебе, — порекомендовал Боровский и развернул зачетную книжку.

После занятий Натан решил лифтом не пользоваться. Он ускорил шаг, спускаясь по лестнице, и наткнулся на Диану Анатольевну, бегущую навстречу.

— Натан Валерьянович! — воскликнула Диана. — Уделите мне пару минут!

— Извините, голубушка, тороплюсь! — ответил Натан, и хотел обойти взволнованную даму, но Диана настроилась на войну.

— Натан Валерьянович! — строго сказала она, и бегство Натана перешло в оборону.

— К вам подходил бородатый тип? — спросил он. — Подходил или нет?

— Бородатый? — удивилась Диана. — Какой бородатый тип?

— Парень лет тридцати, с длинными волосами и бородой, ходит тут по вечерам, подсовывает всякие вырезки, распечатки… Когда я утверждал, что не посылал к вам студента, я имел в виду эту персону. Не знаю, студент ли он. Я вообще не знаю, откуда он взялся.

Диана всплеснула руками.

— Конечно! — вспомнила она. — Именно такой тип, как вы сейчас описали…

— Так, так…

— Именно такой тип спал вчера у нас в библиотеке.

— Что вы говорите?!

— Днем он книжки читает, ночью спит за столом, — объяснила Диана, — ни за что не хочет покинуть помещение. Грубит. Библиотекари его боятся.

— Да что вы?!

— Боятся к нему подойти, полицию звать хотят. Может вы, Натан Валерьянович, выманите его оттуда?

— Он все еще там?

Боровский резко изменил направление, Диана последовала за ним.

— Там ведь девицы молодые работают, незамужние, — объясняла она. — Он на них как-то дурно влияет.

— Безобразничает? — спросил Натан.

— Спать в библиотеке, Натан Валерьянович… Разве ж это не безобразие?

Действительно, угол читального зала был оккупирован господином Артуром Деевым. Его стол был завален книгами и освещен настольной лампой. Его ужасная сумка занимала собой проход, а ноги в громоздких ботинках простирались под соседние столы. Вокруг господина Деева образовалась мертвая зона. Студенты и библиотекари предпочитали к той зоне не приближаться.

Молодой человек не заметил появление Натана, пока тот не пересек опасную границу и не встал над столом. От неожиданности, Деев заговорил так громко, что посетители читального зала всполошились:

— Прошу извинить мою идиотическую выходку, господин профессор Боровский.

Все обернулись на Деева. Натан сел и сдвинул в сторону стопку книг, загораживающую лицо собеседника.

— Вы собираетесь отсидеть здесь два года? — спросил Натан и взял в руки учебник, развернутый перед странным посетителем. — Физику изучаете?

— Хочу понять… — признался Деев. — Но ни фига не понял.

— Почему же читаете с конца? Вас интересует сразу квантовая теория? С классической механики начать не пробовали?

— Нет времени.

— Вот оно что… А мне показалось, что его у вас предостаточно. Или это не вы меня уверяли, что обладаете способностью уходить в прошлое.

— Никак не обладаю…

— Ну, рассказывайте. Куда вы меня приглашали? Почему вы решили, что я должен непременно с вами поехать?

Голос Деева зазвучал тише, временами проваливаясь в шепот. Диалог перестал привлекать внимание, посетители расходились, настольные лампы гасли, нагнетая в помещении таинственный полумрак. Собеседники стали напоминать кладоискателей над картой сокровищ. Артур нарисовал подробный склон горы и расположение монастырских руин. Рядом с руинами он изобразил храм, который видел раз в жизни, но это не лишило постройку архитектурных подробностей, напротив, сделало ее похожей на пагоду. Он отметил стороны света и развернул перед профессором атлас Балкан.

— Вот она, Слупица, — Артур ткнул пальцем в точку на горной местности. — Вот мой дом. Он в вашем распоряжении. Помогите мне, господин Боровский… а уж я вам как помогу, вы и представить не можете.

— Не понимаю, чем?

— Я прочел статью, — признался Деев и положил ладонь на стопку журналов, как на Библию, — ту самую, где вы пишете, что люди могут растворяться во времени…

— Бред вы несете, уважаемый. Не мог я такое писать.

— Пардон, — Деев нашел нужный лист с выделенным абзацем и подал профессору. — Был человек — и нет человека, — пояснил он для особо бестолковых ученых.

— То есть, вы намекаете на спонтанную аннигиляцию, — сообразил Натан, просматривая текст.

— Ну, я не знаю… Там написано «квантовая аннигиляция», а что это такое, я, извиняюсь, пока не дорубил.

— Наши с вами тела, как физические объекты, — стал объяснять Натан, — состоят из мельчайших частиц. Таких мелких, что в определенном состоянии они могут принимать характер волны, то есть менять это самое физическое состояние.

— Вот, вот, — согласился Артур. — Бац… и нету никакого физического состояния.

— Визуально это может выглядеть так. Я, очевидно, имел в виду поведение частиц в активных хрональных зонах. Поля, которые могут переформатировать физический объект в волновое состояние.

— Вы-то имели в виду, а я-то видел своими глазами, — прошептал Артур. — Я потерял друга в этой дурацкой зоне. Клянусь, человек сгинул у меня на глазах вместе с хибарой. Квантовым образом сгинул. Мокрого места не осталось.

— Ну… — не поверил Натан.

— Если б я не видел, разве б я говорил?

— Кто вас знает?

— Клянусь, жил человек и нет человека. Вот… — в доказательство Артур выложил перед Боровским документы Зубова.

— Что же я могу для вас сделать?

— Помогите мне достать его из этого гнилого хронала, а я покажу, где он находится, чтобы вы могли там все изучить… чтобы вас не ругали потом, не писали, что вы плохой фантаст. Вы отличный фантаст, а они бездари! Только почитайте, как вас полощут эти умные дяди… титулы на странице не помещаются, а мозгов нет.

— Не знаю, не знаю, — качал головой Боровский. — Сначала теорию нужно создать, потом уже подтверждать на практике. Вы промахнулись на несколько лет.

— На два с половиной, — поправил Артур. — Но зачем же ждать, если я уже промахнулся. Надо действовать. Пока вы соберетесь со своей теорией, Жорж там совсем растворится, а мне что делать? Я же не могу рассказать об этом в полиции.

— Опишите мне, как произошло исчезновение вашего друга?

Деев сосредоточился.

— Жорж сказал, иди к машине, поезжай в город, продай там кое-что… потом возвращайся назад к монастырю и жди меня… Я и повалил, а когда вернулся, он уже сгинул. Наверно, его всосал туман, который светился в колодце. Меня самого такой же чуть не всосал. Жорж сказал, ни за что нельзя подходить к туману, а сам пошел и сгинул.

— Вот насчет «сгинул» я просил бы вас поподробнее. Что за туман, от которого он предостерегал вас?

— Туман как туман, только светлый очень… Как будто сам светится. Сначала я думал, что это фонарь, потом гляжу — не похоже, свет ядовитый очень. Что это? Вход в другой мир?

— Не думаю, — сказал Натан. — Возможно, реакция атмосферных частиц на возбуждение хрональной зоны. Что же… ваш друг, предостерегал вас приближаться к туману, а сам вошел и пропал?

— Пропал без вести, — подтвердил Артур. — Жорж не тот человек, чтобы просто взять и пропасть. Я прождал его в Слупице целый год. Я видел, как этот туман появляется снова, а Жорж… так и не появился. Сколько еще ждать? Пора действовать.

— Не горячитесь. Наломать дров мы всегда успеем. Вы позволите мне прочесть статьи, которые привезли с собой?

Деев шустро нырнул под стол, выгреб из сумки все, до последнего клочка бумаги, вместе с газетными вырезками.

— Поверьте, профессор, мне так неудобно. Я совершенно запутался в этом времени. Сидючи в горах, глядючи на это гиблое место, любой спятит.

— Не стоит извиняться, Артур. Вы действовали вполне разумно. Кто лучше меня разберется в том, что написано?

Натан поднялся.

— Господин Боровский, — взмолился Деев. — Обещайте, что поедете. Не то я сойду с ума. Жорж спас мне жизнь. Без вашей помощи я ничего не сделаю. Даже если не выйдет, просто посмотрите на это и скажете, что я не псих, мне уже будет легче.

— Держите себя в руках. Я уверен, каждому феномену можно найти рациональное объяснение. Вам есть, где переночевать?

— Господин Боровский, честное слово, я нормальный.

— Вы счастливый человек, если уверенны в этом.

— Вообще-то не уверен, — признался Деев.

— Могу вас понять, — ответил Натан. — Если б вы были уверенны, я бы не стал тратить время на разговоры с вами.

Одну просьбу Дианы Анатольевны Натан все же выполнил, выманил Деева из библиотеки, позволил уборщице вымыть пол в углу, а сотрудницам расставить книги обратно на полки. Половину книг, истребованных волосатым читателем, библиотека не досчиталась. Деев подтащил тяжелую сумку к автомобилю Зубова, раскрыл багажник и встретил укоризненный взгляд Натана.

— Я же верну… — пообещал Артур. — Честно! Не верите?

— Садитесь, в мою машину. Я отвезу вас… — пригласил Боровский, и открыл перед жуликом дверь. — Не в полицию, не беспокойтесь. Отоспитесь у меня на даче, там видно будет. — Деев недоверчиво поглядел на профессора. — Садитесь, пока за вами не выбежала охрана.

Вор сел в профессорскую машину и втащил за собою сумку с добычей. Боровский не обманул, он действительно поехал за город. Когда вдоль дороги потянулись поля и пролески, пассажир расслабился.

— Я взял у вас подробную карту, — сказал пассажир, — но Слупицу на ней не нашел. Это почему? Все хибары дорожные помечены, а поселка нет.

— Вероятно вы, вслед за товарищем, прошли через аномальную зону, только не осознали этого. С людьми часто происходят странности, но они редко их замечают.

— Нет, — заявил Деев. — Это потому, что только я один знаю дорогу к этому гиблому месту! Не всем белом свете!

— Ваша гипотеза относится к разряду недоказуемого, — заметил профессор. — Когда нарушается естественное течение времени, нарушается причинно-следственная связь. Вот тогда и выходят казусы: вы явились ко мне за пару лет до того, как я опубликовал статьи. Ваш друг собрал эти вырезки еще раньше. Вы считаете такое поведение в порядке вещей?

— Действительно, хрень какая-то, — согласился Артур.

— Как ваш друг коллекционировал ненаписанные статьи, так же и я когда-то собирал курьезы. Моя студентка рассказала однажды странную вещь: «Я помню, — сказала она, — что нынешний президент пришел к власти, когда я готовилась к выпускным экзаменам. В школе был избирательный участок, и его портреты висели на всех этажах. Но вдруг я узнаю, что его приход к власти расходится с моим аттестатом на целый год. Получается так: либо я окончила школу на год позже, либо он на год раньше стал президентом». Согласитесь, Артур что год окончания школы каждый человек помнит, а уже официальные даты президентских выборов тем более сомнения не вызывают. А вы говорите, «Слупица…». Не известно, существует ли она вообще.

— То есть, как это? — удивился Артур.

— Другой мой студент, рассказал похожую нелепицу: в его подъезде электросчетчики висят высоко. Чтобы снять показания, ему всегда приходилось становиться на табуретку, но однажды он заметил, что счетчик прекрасно виден без табуретки.

— Вырос, — предположил Артур.

— Я знал его с первого курса, вел до аспирантуры, рецензировал кандидатскую… он всегда был одинакового роста: маленький, рыжий, конопатый, и такой же рациональный, как мы с вами. Это был один из немногих моих учеников, которым я мог гордиться. Мне до сих пор жаль, что он ушел в кибернетику.

— И что с ним сделалось в кибернетике? — не понял Деев.

— Дорогой мой Артур, поверьте, что парадоксов вокруг нас гораздо больше, чем логически оправданных вещей.

— Это вы о чем?

— Я долго живу, и могу вам заявить со всей ответственностью, что парадокс не в том, что Слупица вдруг исчезла с карты мира. Парадокс в том, что вы продолжаете о ней помнить. Именно вы и есть парадокс. Вокруг вас множество людей, которые видели в своей жизни подобные «Слупицы» и с легкостью забыли о том, что видели. Парадокс образовался только у вас в голове. Значит, с вашей головой что-то не так. Значит, аномалия нарушила нормальную функцию вашей памяти.

— Не понял, — признался Артур.

— Парадоксы — удивительное явление природы, именно благодаря промахам Создателя мы можем понять его истинный замысел.

Артур недоверчиво поглядел на Боровского.

— Ничего себе… это говорит ученый.

— Именно ученый, — согласился Натан, — никто другой вам такое не скажет.

— Я думал, вы мне скажете, как эта штука работает, а вы мне сказки рассказываете. Ничего себе… Сами же сказали, у всякой фигни есть нормальное объяснение.

— Разве я отказался от этих слов?

— Тогда почему пропал Жорж? Куда он делся?

— Я пытаюсь вам объяснить, что наша с вами природа не так уж незыблема, как это кажется ленивому наблюдателю, — сказал Натан. — В наших с вами воспоминаниях все сюжеты одинаково достоверны: и вымышленные, и реальные, но вымысел иногда доказать проще, чем реальное событие. Вы не согласны?

— Так это ж не вымысел!

— Вашей уверенности недостаточно для того, чтобы Слупица снова появилась на карте. Или достаточно?

— Откуда я знаю?

— Постарайтесь себе представить, что события реального времени могут оказать влияния на прошлое, и все придет в норму. Поверьте, Артур, как только вы начнете спокойно воспринимать парадоксы, жизнь станет проще и интереснее.

— Ох, — вздохнул Артур. — Так я и знал. Надо было сразу сдаваться в психушку. Вы, Натан Валерьяныч, сидите в своем кабинете, скрючившись над бумагой… Вам надо чаще его проветривать…

— Аномальные зоны возникают не потому, что ученым лень путешествовать. Вы столкнулись с феноменом, и не можете его объяснить, не потому что он необъясним, а потому что не всякое объяснение вас устроит.

— Не…

— Послушайте меня, Артур, на Земле происходит много удивительного, и не все удается понять человеческому рассудку.

— Но я же не вру! — воскликнул Деев. — Я же рассказал то, что видел. Студентам вы верите, а я, значит, насочинял ерунды и приехал сюда за тысячу километров, мозги вам пудрить? Делать мне нечего!

Натан умолк. Ему, опытному преподавателю, нечему было учить товарища по несчастью. Артур Деев, также как он, имел проблему и не мог решить ее сам. Кроме того, не имел денег, чтобы заплатить тому, кто ее решит. Но хуже всего, что Артур даже не нашел человека, способного справиться с такой проблемой.

На профессорской даче Деев расположился с комфортом. Занял детскую комнату, словно жил здесь сто лет, вышел на крыльцо с чашкой кофе. Всю ночь из окна кабинета Натан наблюдал его сутулую спину и пепельницу, дымящуюся на перилах. Иногда он выходил убедиться, что Деев не привидение и, как всякий реальный объект, может быть доказательством существования самого себя, необходимым и достаточным.

— Покурите со мной, Натан Валерьяныч? — заметил его присутствие гость и протянул хозяину мятую пачку. — Курите. Хорошие сигареты. Куплены, не украдены. Я продал часы, чтобы раздобыть немного деньжат.

— Напрасно.

— Они мне ни к чему. Как встали в Слупице, так и сдохли. Я продал их часовщику на запчасти.

— Зря.

— А жить на что? Вернется Жорж — башку мне открутит…

— Зря вы расстались с часами, которые подверглись влиянию аномалии.

— Я сам подвергся, — напомнил Артур, — можете изучить меня.

— Чем проще механизм, тем легче его изучать.

— Что? — не поверил Деев. — Вы уже разгадали эту загадку природы?

— Вы хотите, чтобы я выручил вашего друга или раскрыл для вас тайны? — не понял Натан.

— Да мне бы сперва Зубова откопать. Он вам бы помог, он мужик башковитый. Зубов сказки не рассказывает, у него все по научному: так, мол, и сяк… А не какие-то там заоблачные миры.

— Не знаю, что вы называете сказками, дорогой Артур.

— Я, Натан Валерьянович, может быть, не все понимаю в ваших ученых книжках, зато разбираюсь в реальных машинах. Хотите — могу вам свечи почистить, а то ведь движок троит, а вы не замечаете. Или вам все равно? Вы же сами под капот не полезете, а тачку угробите. И дворники заедают. Тоже могу посмотреть…

Натан улыбнулся.

— Давайте попробуем технически смоделировать вашу проблему, — предложил он.

— Ну… — согласился Артур.

— Мы предположим, что в фундамент монастыря заложена не загадка Вселенной, а реальный механизм, генератор большой мощности, который создает ураганный электромагнитный поток. Предположим, что время в таком состоянии будет искажено магнитным полем. Теоретически, такая вероятность существует, но каким образом рассчитать эти изменения? Вот в чем вопрос. Если дело обстоит так, как вы говорите…

— Так я ж и говорю, надо ехать. Здесь мы с вами каши не сварим. Надо раскопать, посмотреть. Вдруг там действительно генератор. Так, может, если мою башку прибавить к вашей… не то, что Зубова, черта лысого можно вытащить с того света. Уж работу генератора я как-нибудь себе представляю.

— Возможно, имеет смысл ехать в Слупицу с георадаром.

— Поедем с георадаром, — согласился Артур. — Поедемте хоть с буровой установкой.

— Ложитесь спать, Артур. Я чрезвычайно устал.

— Ну, вы голова, профессор! Точно, — согласился Деев, — какая-то хрень там зарыта. У вас есть радар? Он влезет в мою машину? На вашей далеко не уедешь.

Натан закурил-таки предложенную сигарету.

— Не будем торопиться, — сказал он.

— Я чувствую, — настаивал Артур, — там что-то есть. Надо посмотреть, что там под низом, а потом уже дергаться. Правильно?

— Вы определенно не настроены анализировать проблему. Поймите, что процессы, происходящие на квантовом уровне, не всегда аналогичны процессам на уровне нашей с вами природы.

— Там что-то есть! Мы же с вами существуем реально, притом, что состоим сплошь из ваших квантов.

— Мы связаны в разные системы. В разных системах разные законы.

Гость размазал окурок по днищу консервной банки и погрузился в анализ.

— Я, конечно, не научный деятель…

— Не имеет значения, — вздохнул Натан.

— Я, конечно, не могу давать вам советы, но я бы на вашем месте, не упустил эту штуку. Если я сейчас уеду один, кто знает, найдете ли вы меня? Найду ли я вас опять? Будете локти кусать. Ведь у вас под носом была великая тайна природы, а вы поленились ее разгадать.

— Вы удивительный человек, Артур, — признался профессор. — Меня всегда восхищали люди, способные увидеть тайну в нашей с вами обыденности и вдохновиться идеей ее разгадать. Проблема лишь в том, что я не разделяю вашего вдохновения. Я вижу эмоции, а они весьма субъективны, уверяю вас. Знаете, чем опасен субъективный идеализм? С научной… с квантовой точки зрения он наиболее легко доказуем.

— Что-то я не уловил, — признался Артур.

— А знаете, чем субъективный идеализм отличается от объективного? Масштабами заблуждения, — добавил Натан. — Если в первом случае заблуждается личность, то объективное заблуждение имеет характер навязчивого догмата в масштабах цивилизации.

— Господин Боровский, вы поедете со мной в Слупицу или нет? — спросил Артур. — Натан Валерьянович? Хотите, я сам пойду к вашему начальнику и все ему объясню?

— Человечество начинает меня раздражать, — признался Валех. — Я чувствую, что с ним не все в порядке, но не могу понять, что не так. Почему оно ищет доказательства абсурда, находит их, отвергает, чтобы затем уверовать в больший абсурд?

— Потому что человечество не похоже на тебя, Валех. Тебе грустно смотреть, как оно изобретает «машину времени», потому что жадно…

— Ловушку для сусликов оно изобретает.

— Тебе не понравился Натан?

— Мне понравилась его бабка.

— Хочешь бабку? Будет бабка, только романа не будет. Мое произведение превратится в трактат по генной инженерии. Я могу превратить умницу в дурака, неудачника в счастливчика, а внука в бабушку, только ничто живое не вынесет такого издевательства над собой. Однажды в твой дом постучат мертвецы. Знай, что они от меня.

— Мне все равно, какая тварь постучится в мой дом, если я могу не открывать дверь. Меня беспокоит человечество, готовое на все и ни на что не способное.

— К моим персонажам это не относится.

— Разве?

— Они живые люди, которым я не могу, как машинам, навязать программу.

— А чем они отличаются от машин? Чем вы все отличаетесь от машин? Тем, что программа кажется вам сложной? Тем, что не вы ее создавали?

— Я только предлагаю обстоятельства. Они сами делают выбор.

— Ты сочиняешь судьбы и плачешь от бессилия, потому что знаешь: все, что ты можешь сделать для своих героев сейчас, однажды они научатся делать сами. Тебе плохо оттого, что тайны твоего мироздания останутся неразгаданными, потому что они придумают свои тайны. Тебе горько, что они не идут за тобой, потому что нашли свою дорогу. Но они также как ты призваны разгребать хаос, и будут его разгребать. Даже если их лопата будет иметь лазерный клинок, хаос меньше не станет, потому что ученые, создающие машину времени, не знают об этом времени ничего.

— Ты жалеешь, что потратил на меня годы, Валех?

— Я потратил твои годы… Мне тоже бывает стыдно за свою работу. Но я не открываю миры, я помогаю тебе смириться с миром, который уже открыт для тебя. Ты же собираешь армию для штурма истины, которой не существует. Ты идешь воевать пустыню. Ты идешь войной на меня. Если я не буду защищаться, все решат, что я умер.

Розалия Львовна испекла в дорогу пирог и приказала мужу звонить домой при каждой возможности. С пирогом Артур Деев покончил мгновенно, батарея в телефоне села, когда машина проехала поворот на Слупицу. Недоброе предчувствие овладело Натаном. Он раскрыл футляр георадара и обнаружил, что батарея компьютера также разрядилась.

— В этой местности возникают проблемы с аккумулятором? — спросил он Артура.

— Третий раз меняю заразу, — пожаловался Деев, — а как вы узнали? У Жоржа старый был, нестандартный. Один купил — не подходит, другой купил — брак…

Боровский задумался. Грунтовая дорога виляла по склону холма, подкидывая на ухабах драгоценный прибор, взятый в институте под личную профессорскую ответственность. Селение выглядело запущенным, единственная гужевая повозка разгружалась у лавки. Деев продолжал отчет о ремонтных мероприятиях за истекший год.

— …я ж не могу ее продать без доверенности, — жаловался Артур, — опять скажут: Деев — вор…

На площадке у деревенской часовни стоял грузовичок с рекламой строительной фирмы на бортах.

— А это кто? — удивился профессор. — Строители здесь зачем?

— Холера их знает. Реставрируют церковь, зачем же еще? Все, Натан Валерьянович! — Деев остановил машину, — дальше пешком.

— У вас на хуторе есть электричество?

— Откуда?

Натан обошел пустующий грузовик строителей с настежь открытыми дверями.

— Профессор, — позвал его Деев. — Идите за мной, здесь недалеко, часа два-три быстрым шагом и мы на месте.

Восхождение началось под неуемную болтовню Артура. Прежде чем пик деревенской часовни скрылся из вида, он описал профессору все каверзы местности, слышанные от местных аборигенов. Профессор узнал, сколько коз пропало в горах за последние сто лет, сколько покойников объявилось… Боровский нес на себе бесполезный радар, не рискуя бросить его в машине, Деев тащил рюкзак со всем остальным добром. «Зачем я согласился? — ругал себя Натан. — Не так нужно делать серьезное дело, нужно все обдумать, осмыслить…» Но времени на размышление Господь Бог ему не оставил, зато дал непродолжительный отпуск, словно намекнул ученому: поезжай, сделай что-нибудь для науки, если сможешь, а если нет, подыши чистым воздухом. Воздух и впрямь был удивительно чист. «Несерьезно как… — терзался Натан. — Несолидно… Без радара это не экспедиция, а экскурсионная прогулка». Нога соскальзывала с тропы, ремень футляра натирал плечо, преодолев перевал, экскурсанты спустились в ложбину. Натану почудилось, что Солнце клонится к закату раньше срока.

— Устали? Жалеете, что поехали? — догадался Артур.

— Откуда только вы силы берете языком болтать? — спросил Натан.

Преодолев еще один подъем, профессор подвернул ногу.

— О! — удивился Деев. — Кто-то здесь камней накидал. Неужто Зубов вернулся? Может, мы с ним ходим по одной тропе, только в разных временах? Как вы считаете, Натан Валерьяныч?

— Не знаю, Артур, — ответил профессор, — не могу вам сказать.

— Говорите хоть что-нибудь. Сам с собой я уж досыта наговорился. Меня уж тошнит от самого себя. Как здорово, что вы приехали. Идите за мной, а то заблудитесь.

Боровский прибавил шаг. Тропа была одна, заблудиться было трудно, склон просматривался во все стороны, но Артур не желал идти молча.

— Иногда я боюсь, что Жорж придет за машиной и напорется на римский легион. Трах-бах! Вместо тачки автоматная очередь! Представляете?

— Не думаю, что Цезарь вооружал войска автоматами, — усомнился Натан.

— Может, он прикупил их в чужом измерении? Как вы думаете, человек, умерший в другом времени, может ожить в этом?

— Не думаю, — ответил Боровский.

Профессор думал, что еще не поздно вернуться, что на трассе найдется подходящий мотель, где ему предложат ночлег и горячий ужин, а также электрическую розетку, чтобы он мог успокоить Розалию Львовну, сообщить, что она пока еще не вдова, и скоро убедится в этом.

— А вот и может! — возразил Артур. — Я у себя на хуторе бабу поймал. Сначала думал, почему она голая ходит? Дурная что ли? А она не дурная, она покойница. Я даже могилу видел. У меня же хутор рядом с кладбищем… — Боровский остановился. — Шучу, Натан Валерьяныч, — испугался Артур, — клянусь, пошутил! Больше не буду! Хотите, ни слова не скажу?

— Хочу, — признался Натан и пошел вперед.

Деев прикусил язык. Минуту он терпел, старался сдержать обещание, но мысли в его голове кипели и давили на череп.

— Что за дурак там с лопатой? — воскликнул он.

Действительно, навстречу путникам со склона спускался человек в рабочем комбинезоне с инструментом на плече.

— Фургон, что стоял у часовни… — напомнил профессор.

— Что он здесь делает?

— Коз пасет! — Натан снял с плеча футляр и присел у обочины.

— Не понял… — удивился Артур.

С горы спускалось еще трое рабочих, с касками на голове, с кирками и лопатами.

— Ну-ка, пойдемте! — Деев поправил рюкзак и ринулся на гору. — Что-то мне не нравятся эти рожи.

Натан Валерьянович нехотя последовал за ним. Рабочие шли вниз, грязные и усталые, не настроенные отвечать на вопросы. Деев несся в гору, объятый дурным предчувствием, и был абсолютно прав. На месте руин, которые он бережно охранял в ожидании Жоржа, зияла огромная яма, обнесенная забором и обставленная строительными лесами. По лесам беспечно разгуливал высокий монах, подпоясав рясу веревкой.

— Так я и знал! — закричал Деев. — Именно такой хрени надо было ждать!

— Не горячитесь, Артур.

— Вы не поняли? Они выкопали наш генератор! Вытащили и унесли!

— Не торопитесь с выводами.

— Это хуже, чем мистика! — возмущался Артур. — Это настоящее свинство!

— Вас могут услышать, — намекал Боровский на присутствующего монаха.

— Пусть слышит! Здешние попы языков не знают. Советская власть до них не добралась.

— А если знают? Погодите-ка распаляться, — Боровский подошел к лесам и обратился к монаху по-русски. — Прошу прощения… — сказал он. Монах любезно повернулся лицом к профессору и облокотился на доску, словно на перила балкона.

— Что вам угодно? — спросил монах.

Артур сопоставил в памяти его образ с образом огромного засранца, завлекшего Жоржа в монастырь, но к определенному выводу не пришел. Он впервые видел лицо монаха.

— Слышишь, мужик! Спустись на минуту, — попросил Артур. — Ну… Слезь, поговорить надо.

Монах усмехнулся. Лицо скрыла тень. Его черты превратились в серое пятно против света вечернего Солнца.

— Вы жили в монастыре до того, как он был разрушен? — спросил Натан.

— Этот жил, — подсказал Артур. — Кажется, это тот самый…

— Вы проводили раскопки? Можно узнать, для чего?

— Нет, — прозвучал голос сверху. — Нельзя.

— Он издевается, — пояснил Деев.

— Вероятно, это древний монастырь, — предположил Натан, разглядывая наглое существо на лесах, — у вас есть разрешение копать здесь?

— Нет, — ответил наглец, — это не монастырь.

— Натан Валерьяныч, да он брешет, как пляшет, — не сдержался Артур.

— Неважно, — продолжил Боровский, — для раскопок памятника архитектуры должно быть разрешение соответствующей организации.

— Нет, — ответил монах, — не должно.

— Его тут не было целый год, Натан Валерьяныч! Целый год им дела не было до руин. Я сейчас полицию вызову!

— Не спорьте с ним, Артур. Возможно, это частное владение…

— Правильно, это мое владение, — согласился Деев. — Я купил землю вместе с хутором пасечника. От горы до кладбища — все мое! Пусть валит отсюда.

— Подождите, дайте мне разобраться.

— Вы что, не видите? Он же не хочет разбираться, он сразу по морде хочет… Слышишь, мужик, если ты по-русски понимаешь, так отвечай, когда тебя спрашивают.

— Я ответил тебе, Человек, — напомнил монах, — это не монастырь и не памятник. Раскопки здесь не ведутся.

— Вы что-то ищите? — спросил Натан.

Монах присел на лестницу, чтобы приблизиться к собеседнику, и Боровский с Артуром отпрянули.

— Священный Греаль, — ответил странный тип. — Год назад он был здесь потерян. Я подрядил рабочих отнести камни и просеять грунт. Если вы пришли помочь, ваша миссия вознаградится. Трудно смириться с мыслью, что реликвия покинула нас навсегда, — произнес он и стал похож на проповедника, который задумался так глубоко, что позабыл текст молитвы.

— Вы хотели сказать, Грааль? — уточнил Натан. — Священный Грааль? Здесь? В этом месте?

— Ну, если ты знаешь лучше меня… — улыбнулся монах.

— Видите? Он хамит! — сказал Артур, натягивая на плечи рюкзак. — Идемте отсюда!

— Погодите, Артур.

— Идемте, Натан Валерьяныч, я устрою вас на хуторе, а завтра он у меня спляшет… Вот увидите. Когда я приведу сюда полицейских, он будет плясать сиртаки до самого поселка. Идемте, не обращайте внимания. Пусть копает! Пусть накопает себе срок… лет десять, за хулиганство в частных угодьях! Я закон знаю, идемте!

Артур не шутил. Его дом действительно стоял у кладбища. Окруженный сараями и обломком забора, он назывался громким словом «хутор», но не имел на крыше половины черепицы. Половина окон была заколочена, ветер свистел в щелях, раскачивал паутину, в стене зияла обугленная дыра.

— Да задарма мне достался, — сообщил Артур, заталкивая дрова в печь, — обменял в конторе на Зубовский компьютер. Этот дом за бесплатно никто не хотел. Я же говорю, аномалия она во всем аномальна, и в ценах тоже! Что, нравится?

— Что вам сказать… — вздохнул Натан, устраиваясь на скрипучей кровати. Над ним в потолке чернела еще одна дырка, круглая, словно очерченная циркулем, даже сажа на ее краях была ровной и гладкой. Сквозь дырку была видна чердачная комната и кусочек неба. — Что за вентиляция у вас в потолке? — поинтересовался профессор.

— Какая вентиляция? — удивился Артур. — Это шаровая молния по комнате летала, а я в нее сапогами кидался.

— Что вы говорите? — не поверил Натан. — Шаровая молния… Такое редкое явление природы.

— У вас, может, редкое, а у меня очень даже густое.

Тело Натана Валерьяновича немело от усталости, веки тяжелели. Он лечь не успел, как очутился дома, у колыбели Марии Натановны… получил задание от Розалии Львовны сходить в магазин и список покупок. Достал из кармана бумажник, ключ от машины…

— Что такое Грабаль? — спросил вдруг Артур.

— Что вы сказали? — очнулся Боровский. — Грааль?..

— Ну, да! Это тот агрегат, который мы собирались искать?

— Наверно монах имел в виду чашу Грааля. Древняя христианская реликвия. Ложитесь, Артур.

— Чаша?

— Возможно, мы неправильно его поняли. Он сказал: «Священный Греаль»? Этого глупо. Такого не может быть.

— Почему?

Как всякий образованный человек, Боровский изучал историю христианства. И как всякий уважающий себя ученый, не мог похвастать достаточным знанием темы. Тем более в состоянии полусна. Он не был способен извлечь из памяти нужную информацию. В этот раз он отключился надолго. Деев не дождался объяснений, так же как Розалия Львовна не дождалась мужа из магазина с покупками. Натан проснулся, когда солнечный луч, пробившись сквозь пыльное стекло, добрался до его подушки.

Профессор открыл глаза и увидел Артура, который брился над тазом. В таз летели ошметки бороды. Поцарапанная бритвой лысина молодого человека была измазана пеной. Деев пел и приплясывал, стараясь уловить свой лик в осколке зеркала, укрепленном на крышке умывальника. Он вел себя так, словно говорился к новой жизни.

«Что я здесь делаю? — подумал Натан. — Какого черта, я, разумный человек, позволил себя завлечь в этот страшный дом? Какое помутнение на меня нашло? Разве в здравом уме я бы пришел сюда, чтобы увидеть все это?» Натан взял себя в руки и проанализировал ситуацию. С тех пор как он принял в своем кабинете незнакомца по фамилии Деев, не произошло ничего… ровным счетом ничего, противоречащего здравому смыслу. Ту чушь, что он прочел на журнальных листах, мог написать любой неглупый студент, хорошо знакомый с его физической концепцией времени. В лаборатории мог дежурить свой человек и соответственно подделать результат анализа. Диану Анатольевну мог обвести вокруг пальца даже первокурсник. А может Диана в сговоре с руководством института, которое давно насторожено фривольными теориями физика? Слишком быстро она согласилась подменить профессора, поразительно легко ректор подписал заявление на отпуск. А все, что произошло в этой несчастной Слупице, вместо научного эксперимента, было похоже на представление с подставными лицами и сменными декорациями, тщательно подготовленными к его приезду. Натан поклялся, что забудет обо всем, как только переступит порог родного дома.

— С добрым утречком вас, профессор Боровский, — приветствовал Натана жизнерадостный Артур Деев.

— И вас, Артур… — ответил Натан. — Вы вернетесь со мною в город или предпочтете остаться?

— Ни то, ни другое, ни третье… ни пятое, ни десятое, ни сто семидесятое…

— Уж не хотите ли вы продолжить раскопки?

— Хочу их закончить!

— Пожалуйста, без меня.

— Именно с вами, — возразил Артур. — С вами, Натан Валерьянович. Я теперь без вас никуда.

— Что случилось, пока я спал? — удивился Натан.

— Ничего! Я нашел то, что они потеряли! Я нашел их чертов Гренваль! Точно говорю, он у меня.

Деев летел по кладбищенской тропе, словно порхал, перепрыгивая заросшие могилы.

— Как он сказал?..

— Греаль, — в сотый раз повторил Натан.

Дееву было все равно. Он рвался на гору, полный решимости выгодно обменять находку.

— Это Зубов придумал! Они его и похитили из-за чаши, а Жорж в последний момент мне ее передал. Он эту хрень не выпускал из рук! Он ее к сердцу пристегивал золотой цепочкой. Как я сразу не понял? Все дело в ней, в этой самой… как вы сказали? Жорж — голова! Чтоб мне провалиться, если он не в заложниках у длинного!

— Выражайтесь осторожнее, — умолял Натан, едва поспевая следом. — Не нравится мне сегодня ваше настроение. Держите себя в руках. Особенно, когда будете вести переговоры. Вы не знаете, кто он…

— Сейчас узнаю, — заверил Деев.

Монаха на раскопках не оказалось. Деев зря тратил время, шаря по окрестным кустам. Он забрался на леса, чтобы заглянуть в котлован, но и там и монаха не оказалось, только туман собирался на дне колодца. Сначала он был похож на испарения прорванной теплотрассы, но, чем дольше Деев вглядывался в источник, тем больше убеждался… Такой же туман он видел в автобусе, перед тем как вылететь из него, такой же светился в ротонде храма. Деев вытянул шею. Из глубины котлована поднимался светящийся столб.

— Идите сюда, Натан Валерьяныч… Скорее! Поднимайтесь ко мне… — Натан взялся за перекладину и заметил, что опоры лесов подпилены. Деев не отводил глаз от ямы. — Поднимайтесь же… Будете потом говорить, что я все придумал…

— Артур, — обратился к нему Боровский. — Не шевелитесь. — Деев оглох, завороженный зрелищем. — Артур, слышите меня, очень осторожно попробуйте перелезть на забор. — Деев не сводил глаз со светлого облака. Он подозревал, что неустойчивые и труднообъяснимые явления природы обладают странностью исчезать в неподходящий момент. — Артур, аккуратнее, леса подпилены. Держитесь за забор, я помогу вам спуститься.

— Что? — крикнул Деев и обернулся.

— Держись!!!

Перекладины с грохотом сложились, подняв облако пыли. Натан едва успел выпрыгнуть из-под обвала. В пыли мелькнули ботинки Деева и покатились вниз по камням.

Когда Натан спустился за ним, все было кончено. На земле лежал человек с пробитой головой, кровь сочилась, заливая царапины, оставленные бритвой. Человек, с которым он только что говорил, был мертв. Натан зажмурился. Он никогда не видел покойников так близко. За исключением Сары Исааковны, которая и в этот раз оказалась права. Однажды смерть придет за ним так же, как за этим несчастным. Можно спрятаться от нее, можно сделать вид, что смерти не существует, но когда она придет, иллюзий не останется. Просто очередь Натана не подошла. Но то, что он стоит в той очереди с рождения, уже не вызывало сомнений. Натан смирился. В ту минуту он окончательно капитулировал перед мыслью о смерти.

— Хорошее место — кладбище, — услышал профессор неожиданно спокойный голос. — Здесь всегда свежий воздух и тишина.

Вчерашний собеседник в монашеской одежде стоял за его спиной. Огромный и жуткий. Его взгляд напугал Натана своей откровенностью, а речь — цинизмом. Вчера на лесах он не казался таким высоким и страшным.

— Трагическая случайность… — сообщил Натан. — Как все нелепо! Как нелепо… Я прошу вас, если в селении есть врач…

— В селении есть гробовщик, — ответил монах, — он к вашим услугам.

— Простите?.. — не понял Боровский.

Монах склонился над Деевым, вынул из кармана бумажку и подал профессору. Натан развернул ее дрожащей рукой и увидел заключение о смерти в результате черепно-мозговой травмы, датированное прошлым годом.

— Это случайность, уверяю вас… — повторил он. — Он ударился головой о камень…

— Ни один камень просто так не лежит на дороге. У каждого свое предназначение, — ответил монах.

Боровскому было дурно от обилия крови, но от общества высокого субъекта ему дурнело гораздо больше. Встретив такого человека в многолюдном месте, он предпочел бы отойти, но на склоне горы отступать было некуда. Камни лежали повсюду.

Холодное и сильное существо взяло профессора под руку.

— Надо быть осторожнее…

— Да, — согласился Натан. Дрожь пробежала по телу профессора. «Он не человек», — мелькнула мысль в ученой голове.

— Осторожнее в делах, осторожнее в мыслях… — уточнил монах. — Истинному философу и могила будет просторна.

Лопата вонзилась в каменистый грунт. Профессор хотел напомнить монаху порядок христианского погребения, но язык не повернулся. Лишь холодный пот приклеил рубашку к спине.

«Он не человек, — терзался Натан. — Кто он? Как мне себя вести, чтобы еще раз когда-нибудь на склоне лет обнять своих дочерей?» Его рука каменела от холода, он боялся сделать шаг и упасть. «Первую яму я вырою для себя», — решил профессор и образ старой ведьмы Сары Исааковны возник перед ним так ясно, словно это был не образ, а сама старуха восстала из праха.

— Я знаю, вам нужен Грааль, — произнес Натан. — Но, к сожалению, не могу помочь. Артур не успел рассказать, куда его спрятал. Возможно, если мне удастся найти…

— Греаль, — перебил ученого монах, — найти невозможно. Он сам находит себе хозяев.

— Нет, Валех, так дело не пойдет! Никто не давал тебе права… Ты можешь предлагать или отвергать, но ты не должен убивать моих персонажей. Артура надо вернуть немедленно!

— Я предостерег тебя от общения с неудачниками…

— Это не имеет отношения к сюжету.

— Ты не вняла предостережению. Мне пришлось тебя оградить…

— Верни моего героя на место, иначе сам будешь писать роман и сам его читать.

— Ты хочешь, чтобы я сам выкопал его из могилы?

— Не важно, кто будет копать. Знать не хочу, как ты это сделаешь. Я даже смотреть не стану!

— Ты просишь о невозможном.

— Невозможно было домашнего Натана оторвать от семьи и вытащить в горы в разгар семестра. Если ты не пересмотришь своего отношения к моей работе, всю жизнь будешь читать детективы! И не смей запугивать профессора! Думаешь, у меня много физиков? Что происходит, Валех? Разве я делаю это не для тебя? Ты ведешь себя как капризный ребенок. Придумай, как воскресить Артура, и чтобы это была первая и последняя выходка с твоей стороны!

— Помнишь, как ты сама увидела меня впервые?

— И вспоминать не хочу.

— Я застегнул тебе пуговицу на воротнике. Был лютый мороз, ты стояла в очереди за цейлонским чаем рядом со своей теткой. Можно было, конечно, пуговицу не застегивать, но я подумал, что ты опять схватишь ангину. Ты очень страшно болела…

— Не заговаривай мне зубы, Валех.

— Знаешь, что поразило меня тогда? Ты не испугалась. Ты боялась всего на свете, но не испугалась меня. Ты спросила, кто я такой? Люди так редко задают вопросы. Они считают, что знают все, но ты спросила, и я растерялся. Я не был готов.

— Удивительно, Валех.

— Ты никогда не думала, почему я выбрал тебя?

— Кто бы еще тебя вытерпел?

— Я выбрал тебя сам, потому что твое появление в человеческом мире не должно было состояться. Ты случайность — прекрасный материал для экспериментов. Ты права, мне бы не доверили никого другого. Только такие, как ты, не берутся в расчет. Все, что ты напишешь, никто кроме меня не прочтет; все что придумаешь, человечеству не пригодится. Даже если ты изобретешь колесо, им никто не воспользуется. Ты вне законов природы. Такие как ты в раннем детстве мрут от болезней, но я не позволил… я много раз отводил от тебя смерть, я приводил к тебе нужных врачей, выручал тебя в ситуациях, когда никто кроме меня вмешаться уже не мог. Ты помнишь, как я тебя выручал?

— Помню, Валех.

— И что я получил в благодарность?

— Большое спасибо…

— Я получил дерзкое непослушание. Ты всегда себе позволяла спорить со мной, словно мы ровня. А сегодня дело дошло до упреков.

— Пожалуйста, прости меня.

— Скажи, почему я до сих пор с тобой? Почему не найду достойного человека?

— Потому что достойного человека тебе не доверят. Еще раз прости меня, пожалуйста.

— Потому что мир иллюзорен, как космос, который приютил тебя, а война вечна, как хаос. Я церемонюсь с тобой только потому, что не хочу войны с человечеством. И ты должна мне помочь избежать ее.

— Разве люди угрожают тебе, Валех? Это я тебе угрожала!

— Однажды Человек объявит войну всем, кто соседствует с ним на Земле. Войну, которую не сможет выиграть. Ее возможно предотвратить, но у меня мало времени, мало помощников и очень много дураков, готовых путаться под ногами. Сегодня одним дураком стало меньше.

— Война? Почему?

— Потому что эволюция ведет вас в тупик. Вы не просто машины, вы марсоходы, которые ползают по чужой планете так, словно имеют на это право. Вас можно было терпеть, пока естественный отбор не удлинил вам щупальца и не укоротил мозги.

— Разве Земля нам чужая планета? Разве мы с тобой не дети одной Вселенной, Валех? Разве мы не имеем права знать, где живем?

— Вселенная не принадлежит никому. Кто получает знание о ней — тот получает власть. Кто получает власть — тот начинает войну. Кто начинает войну, тот подписывает себе приговор.

Глава 3

Снежные хлопья закружились под фонарем. Боровский подошел к окну. Университетская стоянка опустела, покрылась пеленою раннего снега. «Вот и зима», — подумал Натан. В соседнем корпусе светилось окно его рабочего кабинета, уборщица мыла на этаже пол.

— Не могу найти, Учитель… — обратился к профессору молодой человек за мерцающим экраном компьютера. — …Никакой информации. Ни в одном справочнике по христианству ни слова. Все ссылки на короля Артура.

— Он не был королем, — возразил Натан. — Артур был сыном простых родителей.

— Король Артур, персонаж средневековья, Натан Валерьянович!

— Бог мой, — опомнился Боровский, — того человека тоже звали Артуром.

— Вы слишком часто о нем думаете…

— И, тем не менее, совпадение странное, — заметил профессор.

— Король Артур отнял Грааль у другого короля, который вышел из потустороннего мира и сгинул в нем же. Сначала чаша находилась в Авалоне, потом Артур передал ее церкви… Гла-стон-бе-ри, — прочел молодой человек по слогам. — Как называлось место, где монах искал Грааль? Монастырь Гластонбери оно должно было называться и находиться на территории Англии. Хотя, все это по большому счету, легенда. Никто не сказал, что Камелот был на самом деле. Вот вам еще одна версия: Грааль — это копье, которым закололи распятого Иисуса, или чаша с камнями, выпавшими из короны Мефистофеля, когда тот дрался с архангелом Михаилом. Уже ближе?

— Но это реликвия, а не миф, — настаивал Натан Валерьянович.

— Не похоже, Учитель. Разве что из области ереси. Никакой информации на этот счет. Опять Артур… Опять про короля Артура, будто бы он единственный хозяин чаши, а куда дел ее — ничего определенного. Вот опять: Грааль — символ власти, источник знаний, исцеления… Еще бы! Интересно, что они имели в виду?

— То же, что мы с тобой.

— А что такое портир, Натан Валерьянович?

— Чаша, — ответил профессор, — сосуд для причастия, если не ошибаюсь.

— Надо идти к историкам. Они должны знать точно.

— Надо быть уверенным, что это исторический факт. Ищи, Оскар! Ищи, пока не найдешь.

Боровский сосредоточился на пейзаже. Его одинокая машина, брошенная под фонарем, обрела покрывало. Профессор не помнил, положил ли он в багажник щетку для чистки снега, или не вынимал ее с предыдущей зимы?

— …ну конечно, — бормотал молодой человек, листая файлы, — это рыцарский атрибут. Священная чаша, священное копье и священный меч. Все, что нужно средневековому английскому джентльмену. Надо спросить историков. Они, по крайней мере, должны сказать, где об этом написано. И не выдумка ли все это. А если Грааль — абсолютно доказанная легенда? Или мистификация? А мы с вами ничего не знаем.

— Будем искать прототип. Автора легенды что-то должно было натолкнуть на мысль… На идею, что «абсолютное знание» имеет форму чаши.

— Ну, если очень напиться…

— Это как же надо напиться, чтобы изобрести компьютер на природных кристаллах?

— Хотите, я сам пойду к историкам?

— Не будем спешить.

— Прочему, Учитель?

— Слишком серьезная тема, чтобы обсуждать ее, не изучив предмет досконально. Рано, Оскар, рано…

— Как бы не стало поздно, Натан Валерьянович. Сейчас не поспешим, потом опоздаем. Смотрите, сколько совпадений. Почему этого парня звали Артуром? Почему он пришел именно к вам? Почему…

— Хватит! — остановил молодого человека профессор. — Я понимаю, что тема личная и больная, но мы не должны терять голову. Ничего сверхъестественного не произошло! Ты понял меня, Оскар? Пока не произошло ничего…

— Да понял я, понял, — ответил молодой человек и углубился в компьютер.

К припорошенной машине Натана Боровского подъехала еще одна, прочертила на первом снегу темные полосы асфальта и встала. Ее капот был изрядно помят, задние колеса непропорционально велики, а на верхнем багажнике громоздился тюк. Натан насторожился. Очертания кузова показались ему знакомыми. Фары погасли. Из машины вылез человек, одетый не по погоде легко. Голову человека покрывала бандана, из-под короткой куртки торчал свитер, ботинки больше годились для лазанья по горам… У Натана екнуло сердце. Он отпрянул от стекла и укрылся за шторой. Дверца машины хлопнула раз, второй, на третий закрылась. Хозяин согнулся, чтобы заглянуть под капот, потрогал диск переднего колеса, выпрямился и уверенно пошагал к корпусу. У Натана перехватило дыхание.

— Сейчас вернусь, — сказал он и вышел из компьютерной комнаты.

«Почему я не закрыл кабинет? — корил себя Натан. — Почему не ушел домой?» Словно запертая дверь кабинета могла защитить его от абсурда. «Нет, нет, нет…» — заклинал профессор, переходя по коридору в физический корпус. Он запретил себе смотреть в окно, и, перед тем как войти в кабинет, замер, чтобы вспомнить молитву, но не вспомнил ни слова. Натан даже не вспомнил, через какое плечо плевать, отгоняя нечистого.

Если б в его кресле сидела покойная Сара Исааковна, Боровский удивился бы меньше. Он бы воспринял это как знак судьбы, и подчинился бы сумасшествию. Но за столом сидел покойный Артур Деев. Не то чтобы похожий на живого человека, но и для покойника гость выглядел чересчур свежо.

— О! Профессор! — воскликнул он.

— Нет, — ответил Натан. — Сидите! Даже не приближайтесь ко мне!

Физиономия Деева обросла щетиной, бандана скрывала бинт, намотанный на лысый череп. Оторопевший от гостеприимства Деев остался в кресле, предоставив хозяину кабинета занять стул напротив. Стул предназначался для двоечников, ибо только они имели привилегию сдавать экзамен в личном кабинете Боровского. Артур Деев не собирался тянуть билет. Его перекошенное лицо говорило о том, что экзамен придется держать Натану.

— Что, Валерьяныч? Не ждали? Опять я не вовремя? Думали, загнулся, студент? Знаете, что я вам скажу, хоть вы и профессор, но совести у вас меньше, чем у торговца. — Гость навалился локтями на стол и с укоризной взглянул в глаза собеседнику. — Что я вам сделал? Я обидел вас, да?

— Что вы, Артур?..

— Так знайте, я бы с таким как вы в разведку не пошел.

— За что же вы меня так?

— За что… — Деев откинулся на спинку сидения. — Все равно сматывались через поселок, могли бы сказать пастухам: так, мол, и так… валяется там Деев с разбитой башкой. Они хоть и не ученые, а своих в дерьме не бросают.

— Я? — Натан ушам не поверил.

— Короче, — подытожил Деев и шлепнул ладонью по столу. — Прощаю. Гоните сюда Гарбаль и дело кончено. Вы меня не видели, я вас — тем более.

— Греаль, — поправил Натан.

— Вот-вот! Его самого!

Натан нахмурился.

— Во-первых, молодой человек, потрудитесь мне объяснить ваше чудесное воскрешение. Потрудитесь объяснить это человеку, который лично присутствовал при вашем погребении, и заплатил немалую сумму, чтобы увековечить ваше имя на каменном надгробии. Плюс услуги осла, на котором это надгробие доставили на кладбище ваши знакомые пастухи!

Деев разлегся в кресле и закинул ногу на ногу. Его, прожженного путешественника иных миров, закаленного кладбищенскими ветрами, не так легко было вернуть в мир реальных событий. Но Натан был возмущен и унижен. Еще вчера скорбящий товарищ, корящий себя за роковую беспечность, он готов был придушить человека, которого хоронил и оплакивал. В ярости Натан не узнал себя. Чтобы не довести дискуссию до рукоприкладства, он вскочил со стула и забегал по кабинету.

— Греаль!!! — воскликнул он. — Вы пришли, чтобы забрать Греаль? А почему вы решили, что он здесь, у меня?

— Не надо пылить по мозгам, профессор, — снисходительно произнес Артур, — гоните сюда эту хрень, да я пойду…

Боровский выбежал в коридор, хлопнул дверью и испугался эха. Уединившись на лестнице, он немедленно закурил, кивнул коллеге, шедшему в гардероб, отмахнулся от вопросов и поднялся на этаж, чтобы перейти в соседний корпус, но не решился войти в компьютерную, замер у окна вестибюля. Профессор смотрел на окно своего кабинета — последнее светлое пятно этажа, и искал рациональное объяснение тому, что объяснения не имело. На его столе по-прежнему горела лампа. Деев сидел неподвижно на том же месте, заложив ногу на ногу, словно это был не живой человек, а сломанный манекен. На стоянку крупными хлопьями валил снег. На тюке, притороченном к машине Деева, вырастал сугроб. Завороженный зрелищем, Натан докурил. Смерть не только гуляла с ним по одним коридорам и норовила здороваться за руку, она позволила ему выйти из собственной жизни, встать в стороне, и смотреть… Все, что двигалось вокруг, вдруг замерло в ожидании. Все, кроме снега. Натан наблюдал, снег падал и падал, Деев неподвижно сидел в кресле. Так могло продолжаться вечно. Боровский знал: пока он не вернется к себе в кабинет, тело в кресле не пошевелится. Если он не вернется совсем, оно окаменеет, а машина растает при первой же оттепели и утечет в городскую канализацию. Ирреальный мир его ученых фантазий вдруг подошел так близко, что напугал создателя.

Воротясь, Натан обнаружил, что Деев спит. Несчастный провел за рулем сутки и уснул сидя, как только остался один.

— Вот что, мой дорогой, — сказал Натан, — Греаль я вам не верну. А ночлег предоставлю. Собирайтесь-ка, поедем… Здесь не гостиница.

Сонного Артура Натан отвез на дачу на своей машине, а утром приехал навестить. Он надеялся, что за ночь проблема рассосется сама собой, но на всякий случай прихватил из дома термос с горячим кофе, и купил по дороге свежий батон. Натан Боровский вспомнил о своих планах разыскать родных Артура, чтобы было, кому молиться за упокой души, но хлопоты оказались пустыми. Потерянного человека с таким именем не нашлось, о нем никто не хватился, никто не обратился в полицию с заявлением. В последней переписи населения ближайших государств фамилия Артура Деева никак не упоминалась. Натан предполагал найти свою дачу пустой и запертой, но постоялец вышел к воротам, чтобы встретить хозяина.

— Ну и библиотека у вас, профессор, — пожаловался он. — Ни одного детектива. Всю ночь искал, чего почитать. Ни хрена не нашел.

— Чем вы занимались, Артур?

— Спал. А чего было делать?

— Я имел в виду, чем вы занимались в жизни? Что вы делали, пока не попали в историю с автобусом? — уточнил Натан, выставляя завтрак на кухонный стол.

— Родился… учился, женился, развелся, — доложил Деев.

— Учились?

— Слегка.

— Странно, что учились вообще. Присаживайтесь, прошу вас, — пригласил он и налил в чашку кофе, приготовленный Розалией Львовной.

На Дееве были только штопаные кальсоны и бинт. Он сел, вложил в себя половину батона, захлопнул челюсти и проглотил не жуя.

— Я учился-то ради матушки. Они с батей мечтали, чтобы я учился, а мне чё-то не пошло, — пояснил Артур. — Не, я, конечно, уважил родительницу, в колледж поступил, а когда она померла, бросил. Все равно без толку. Я если чего знаю, так знаю и так… А чего не знаю, так мне и не втемяшить.

— Стали бездельничать и скитаться?

— Путешествовать в поисках заработка. Совместил приятное с полезным.

— Что собираетесь делать дальше?

— Это самое и собираюсь. Я бы к вам в контору устроился сторожем. У вас тепло, отоспаться можно… Похлопочете за меня?

— Не думаю, что ваше призвание — сторожить университетский корпус.

— Ну, тогда давайте Герваль, да я поеду.

— Греаль, — поправил Натан.

— Мне по любому. Жорж меня убьет, если я не верну… Это ж его штуковина, он меня попросил.

— Вы ешьте, — угощал профессор.

— Да не… Натан Валерьяныч, поймите меня правильно, мне эта чашка на фиг не нужна. Перед Жоржем неудобняк… И перед вами неудобняк. Я-то думал, вы меня бросили… А что, и могила есть? Правда? Я от этой аномалии совсем охренел, а когда в больнице очухался, меня чуть в форточку не выкинули. Врач сказал, у него бланки кончились, выписывать мне документы о смерти. Если, говорит, еще раз отбрыкнешься на моем участке, в мое дежурство, я, говорит, сам тебя зарою, пока не ожил. Я тебя, говорит, выведу на чистую воду. Думает, я йог… фокусы ему показываю…

— С чего вы взяли, что Греаль у меня?

— Не у вас? — Артур перестал жевать. — Длинный забрал, да?

— Вы кушайте… — Натан от волнения поднялся с табуретки. — Поймите меня правильно, Артур, после того как я похоронил вас на кладбище возле хутора верхом легкомыслия было бы пытаться вынести из зоны такую вещь как Греаль…

— Он за вами следил, да? — догадался Артур.

— Как вы думаете, имел я право рисковать вещью, которая представляет собой ценность для вашего друга?

— Куда ж она подевалась? Я весь дом перерыл. Вы показали ему тайник?

— За кого вы меня принимаете?

— Тогда кто забрал? Все! Жорж вернется — мне капец.

— Насколько я помню, вы пришли ко мне с просьбой найти вашего друга. Я не брал на себя обязательств сохранять его имущество.

— Все, профессор! На этот раз я точно покойник!

— А я, возможно, могу вам помочь.

— Не понял?

— Вы хорошо рассмотрели Греаль? Помните, как он выглядит?

— Ну… — подтвердил Артур.

— Классическая форма кубка с утолщением в ножке… подставка в форме уплощенного колокола, точнее говоря, параболической антенны. Она вам ни о чем не напомнила? — Деев в задумчивости жевал булку. — Как вы думаете, зачем я спросил вас об образовании? Вы, молодое поколение, привыкли пользоваться компьютерной техникой, не представляя себе, что внутри. Вы не знаете, как выглядят микросхемы, поэтому не можете ухватить сходство. Орнамент, оплетающий камни, только с виду кажется декоративным, он впаян в корпус чаши, как классические проводки микросхем, от кристалла к кристаллу в строгом порядке и последовательности. Если вы обратили внимание, верхний камень имеет достаточно высокую светопроводимость, а его огранка формирует такой сильный луч, что не нужна батарея. Нижняя же подставка устроена как плоскостной проектор. Более того, если убрать экран, ее параболическая форма может давать трехмерные, голографические картинки. Господин Зубов вам не рассказывал ничего о назначении этого предмета?

— Не… — насторожился Артур.

— Вспомните, как он использовал Греаль?

— Никак. Он воду в нем кипятил, заваривал травку, чтобы к башке моей приложить. Клянусь.

— Разумеется, — согласился профессор. — Если бы он варил для вас зелье в обычной кастрюле, вы бы остались в морге. Ваша черепно-мозговая травма не предполагала чудесного воскрешения ни в первом, ни во втором случае. В первый раз вам помог Зубов, а во второй… догадайтесь, кто вам помог…

— Длинный, — догадался Артур. — Значит, нашел-таки чашку, поганец!

— Вы устроите мне встречу с Зубовым, если я помогу ему выбраться из хронала?

— Честно? — не поверил Деев. — Вы сможете? О чем речь, Натан Валерьяныч! Если только он меня не прибьет.

Боровский вынул из кармана кусок газеты. «Бок… проп…» — прочитал Артур обрывок заголовка, но идеи не понял. Печатного текста не осталось, зато на крае газетной полосы хорошо читались цифры и буквы, написанные рукой:

— Узнаете почерк вашего друга? Сан-Карлус… номер рейса, дата вылета, время прибытия, — пояснил Натан. — Обратите внимание на разницу времени. Самолет вылетел из Нью-Йорка сорок лет назад и пропал без вести над Саргассовым морем. Этот же самолет совершит посадку в Сан-Карлусе в начале весны. Ваша задача встретить господина Зубова и доставить его сюда.

— Как это? — растерялся Артур.

— В кисете, в котором Жорж хранил Греаль, я нашел только эту записку, — объяснил профессор и выложил на стол пустой мешок, украшенный орнаментом неизвестного алфавита. — Я не могу быть точно уверен, но думаю, это хорошая возможность увидеться с вашим другом, а может, единственный шанс.

— Мне ехать в Америку?

— В Бразилию, — уточнил профессор. — Я покажу вам ее на карте…

— Но я ни бельмес по-бразильски… У меня никаких документов, кроме свидетельства о смерти!

— У вас достаточно времени, чтобы легально оформить паспорт, — заметил Натан, раскрывая перед молодым человеком атлас с заранее приготовленной закладкой. — Я помогу…

— Там автобус-мираж… Здесь самолет-мираж!!! — дошло до Артура.

— Если вы прожигаете жизнь в поисках приключений, эта работа вполне для вас. Только на этот раз не вы, а Жорж может оказаться за бортом миража, и вам придется спасать ему жизнь.

Натан Валерьянович Боровский унаследовал от бабушки Сары только имущество и фамилию. Если б ему перешло по наследству немного характера этой решительной женщины, он не доверил бы Артуру серьезное дело. Встречать человека, который способен решить его проблему, Натан не доверил бы никому. Но у профессора было пятеро дочерей, которых следовало кормить, а у Сары Исааковны — один внук, привыкший к мысли о неизбежном, поскольку Сара с колыбели лишила его иллюзий.

Профессор Боровский не был решительным человеком. Он был человеком рациональным, привыкшим идти к своей цели не самым героическим, но наиболее разумным путем. Тем не менее, консультироваться с историком он не пошел, и не стал поручать эту миссию доверенному лицу. Натан Валерьянович стал ждать, когда историки придут к нему сами, принесут в лабораторию артефакты с нелегальных раскопок, и предложат денег за конфиденциальность. На этот случай он строго предупредил Диану Анатольевну: никаких радиоуглеродных датировок без его участия не производить, и пристыдил лаборантов за разгильдяйство, проявленное в ходе последнего эксперимента.

Историки пришли к Натану с другой стороны. Два молодых доцента запросто подошли к профессору физики в курилке во время банкета, посвященного университетской годовщине. Сначала Натан Боровский произносил речь от лица факультета, потом уединился с сигаретой. Двое молодых людей последовали за ним.

— Натан Валерьянович Боровский? — обратился к нему один из товарищей и предложил зажигалку. — Мои студенты помешались на вашей теории времени. Вы не планируете публичных лекций?

— Нет, — ответил Натан и насторожился.

— Нам, историкам, ваша тема ближе, чем кому бы то ни было… — развил мысль собеседник.

Натан задумался. Он не знал, как сформулировать вопрос, чтобы не опозорить светило физики перед коллегой-историком, и сформулировал как смог, но при упоминании о Граале покраснел как подросток.

— Что? — не расслышал историк. — Священный Грааль? Вы и не найдете его в христианских справочниках. Апокрифичные предания там не печатают. Вот, Тарасов знает, — обратился он к коллеге.

— Да, — согласился коллега Тарасов, — именно к раннему христианству он и относится. Если помните, Иосиф Аримафейский собрал в эту чашу кровь Христа и проповедовал с нею. Отсюда пошла традиция причастия вином, как кровью Христовой.

— Чаша присутствовала еще при первой литургии, — уточнил товарищ.

— Ну, если так рассуждать, то Грааль вообще принадлежал Иоанну Предтече. Что за чаша стояла на столе во время тайной вечери? Кому принадлежала? Никем не доказано.

— Да, — согласился коллега. — Личность Иисуса Христа тоже нигде не доказана.

— Но ведь идея Грааля не возникла из ничего? — удивился Натан и историки улыбнулись. — У предмета, вероятно, был прототип. Кто-то дал ему такое название…

— Конечно, — согласились они. — Кретьен де Труа. Почитайте рыцарский эпос… Он так и называется: «Повесть о Граале…» Возьмите Робера де Борона, Вольфрана фон Эшенбаха… О рыцарях круглого стола. Вас интересует термин или прототип?

— Меня интересует Грааль, — уточнил физик и почувствовал себя идиотом. — С вашей точки зрения, это прототип или термин?

— Ну, если так рассуждать, и у скатерти самобранки был прототип, и у сапог-скороходов. Мы говорим о бабушкиных сказках или об исторических фактах? — не понял Тарасов.

— Кстати, — перебил его коллега, — давно хотел спросить, как вы относитесь к теории «червячных нор»? Это уже доказано физикой или только гипотеза?

— Простите?.. — не понял Натан.

— Ваш американский коллега утверждает, что время можно опередить, построив туннель, как червяк прогрызает в яблоке дыру насквозь вместо того, чтобы передвигаться по внешней сфере.

Натан курил и думал, как быть. Как он повел бы себя, если б высокомерный гуманитарий пришел к нему и сообщил, что держал в руках вечный двигатель? О теории червячных дыр Натан не думал вообще. Он ненавидел червивые яблоки и покинул банкет с ощущением оскомины на зубах.

Весной Натан Валерьянович Боровский потерял след Артура. Ни звонка, ни телеграммы, словно его посланник прогрыз червячную нору и провалился в нее вместо того, чтобы облететь планету над океаном. Натан побеспокоил коллег из Флориды, попросил узнать, не задержала ли полиция соседнего государства бродягу с похожей фамилией; выяснить хоть что-нибудь о сгинувшем человеке, но поиски не принесли результата. Только однажды бессонной ночью, когда Натан Валерьянович готов был сам лететь через океан, раздался долгожданный звонок. Натан схватился за сердце, потом за трубку.

— Господин профессор! — раздался взволнованный голос. — Вы слышите меня? Никакого аэропорта в Сан-Карлусе нет! Ни здесь, ни в округе. Слышите? Жорж что-то спутал. Наверно, он имел в виду Сан-Карлос, а это все!.. Это капец!

— Что вы говорите? — не поверил Натан.

— Я говорю, здесь этих Сан-Карлосов, как колючек. Каждая вторая деревня называется так! Я не найду это дурацкий аэропорт за оставшиеся два дня!

— Что вы говорите, Артур? Как такое возможно?

— Не знаю как, но этой хрени здесь нет. Что я сделаю? Натан Валерьяныч, вы бы видели, что за дыра!..

— Где вы, Артур? — закричал Натан так громко, что разбудил Розалию Львовну. — Не вешайте трубку. — Он выбежал на кухню и закрыл дверь. — Артур, не может быть, вы плохо искали! Где ближайший от Сан-Карлуса аэропорт?

— В Сан-Паулу, — со знанием дела ответил Артур.

— А следующий?

— В Рио-де-Жанейро. Натан Валерьяныч, здесь самолет не сядет, точно говорю, только на базарную площадь.

— Такого быть не может. Говорите громче, вас плохо слышно.

— Я говорю, нет и в проекте! Даже строить не думали. Натан Валерьяныч, слышите меня? У меня кончились деньги. Слышите?..

Натан замолчал. Сначала он не знал, что ответить, потом ему не хватило воздуха. Чем лучше он слышал, тем хуже ему становилось. Когда Розалия Львовна зашла на кухню, связь прервалась.

— Тьфу ты! — выругался Артур и сел на пол телефонной кабины.

Как поступают в таких случаях умные люди, он не знал. Наверно умные имеют деньги, по крайней мере, для того, чтобы добраться до дома, или друзей, которые могут всегда одолжить. У Деева не было ни друзей, ни денег. Все, что Натан дал в дорогу, протратилось в дороге, остальное украли бродяги, такие же, как сам Артур. Он освоил пару полезных фраз на португальском языке, но обращение к гражданам за материальной поддержкой было встречено без понимания. Артур загрустил. Мимо проехал грузовик, поднял облако пыли… кто-то постучал по стеклу кулаком. Деев вытер сопли и задумался: в этой стране его даже не взяли на работу. Не поняли, что Артур — славный малый, не протянули кукурузной лепешки человеку, который давно не ел. Его самого поели москиты. Настойчивые удары кулака и дребезжание стекол стали раздражать…

— Пошел ты… — проворчал Артур.

Стук не прекратился, и иностранец грязно выругался на родном языке. Он надеялся смутить аборигена, но тот не смутился и распахнул дверь телефонной кабины.

— Оружие? Деньги? Наркотики? — спросил незнакомый пожилой человек. Артур онемел. — Ты что ли говорил по-русски? Ты искал аэропорт?

— Господин хороший, — пролепетал Деев и поднялся с задницы на колени, — одолжи земляку деньжат. Меня подло прервали посреди разговора. Одолжи на один чертов звонок в Россию, — он протянул руку за монетой, не видя лица благодетеля. Лицо затенял солнечный свет, похожий на ауру спасителя. — Христа ради, не дай пропасть на чужбине.

— Кто ты? — спросил незнакомец.

— Деев Артур, — представился попрошайка.

— И всего-то?

— Да разве ж я много прошу? Мне позвонить…

— Тебе аэропорт зачем?

— Надо.

— Кокаином торгуешь? От полиции прячешься?

— Я? — удивился Артур.

— Какой груз встречаешь, спрашиваю?

— Я не груз, я человека встречаю.

Незнакомец отошел. Артур так и остался на пороге разбитой будки как на паперти. В кармане благодетеля что-то звякнуло, в руке вместо денег появилась связка ключей.

— Вставай, поедешь со мной, — обратился местный житель к приезжему земляку.

Артур поднялся с колен.

— Никуда я с тобой не поеду.

— Куда ты денешься? Земляк земляку всегда поможет, верно ведь?

— Верно…

— Верно, да не бесплатно. Видишь «мустанга»? Садись и жди.

Мужичонка оказался так себе, до плеча ростом, неказистого телосложения, да и староват, чтобы в одиночку воевать с русской мафией. В «мустанге» отсутствовали двери, а значит, присутствовала возможность выпрыгнуть на ходу. Пока хозяин таскал мешки и складывал их в багажник, Артур осматривал машину. Краска облупилась до ржавчины, под сидением он увидел сухую лепешку навоза. Устойчивый запах конюшни впитался даже в облезлый дерматин на сидении. Если бы не принудительная вентиляция, в салоне можно было бы задохнуться.

— Садись, и держись крепче, — пригласил его новый знакомый.

— Господин хороший, если ты не хочешь мне одолжить, то дай заработать. Я могу таскать мешки, могу возить навоз…

— Не морочь мне голову! — рявкнул дед. — Садись, пока не раздумал.

«Что бы это значило?» — спрашивал себя по дороге Артур. Местность стала пустынной, высохшая, красная земля с жухлыми стеблями травы, холмы да канавы. Дееву стало дурно. В городе можно было, по крайней мере, укрыться в тени от зноя, а если этот тип вывезет его на плантации… если Натан Боровский никогда не узнает, на какую участь обрек несчастного. От Деева не останется даже проездного билета. Если он не загнется от голода, то высохнет на жаре, как мексиканская колючка, и превратится в пыль. На память будущим поколениям останется только пуговица от кальсон.

— Как там Россия? — спросил дед.

— Что «как»? — не понял Артур.

— Вообще…

— А… Нормально.

— Холодно?

— Наверно.

— А вообще, как?

— Слышишь, друг, а имя у тебя есть?

— Зачем тебе имя? — не понял дед.

— В России теперь принято представляться. Мода такая пошла.

— Боков я, — представился скрытный собеседник. — Не слыхал?

— А чего про тебя слыхать? Ты артист что ли?

— Запомни, повторять не буду, Фома Архипович Боков.

— Фома Архипыч, — обратился Артур к бывшему земляку, — может, объяснишь, какого черта ты завез меня в пустыню?

— Скажешь тоже, пустыню, — обиделся Фома. — Разве ж это пустыня? Это пока дождя не было…

— А потом, когда будет? — с надеждой спросил Артур.

— Тогда будет совсем плохо.

Артур остался недоволен знакомством. В последнее время он привык к обществу культурных людей, но из местных жителей только этот странный сеньор проявил участие к страннику, пригласил на «сафари». «Конечно, кляча та еще», — отметил про себя Артур. Ему бы в голову не пришло, что такие древние машины умеют ездить. Автобус, из которого он выпал однажды, тоже был стар, подозрителен, и также подобрал его, отчаявшегося среди дороги. Артур насторожился: красная земля, колючки, да высохшая трава. Машина шла уверенно, с мостов не падала, у Деева не было причин бросаться на обочину, наоборот, ему следовало держаться обеими руками, чтобы помимо воли не вылететь на колдобинах. «Здесь, в глуши, вряд ли найдется добрая душа, которая отвезет болящего в госпиталь. Таких как Жорж больше нет, — вздохнул про себя Артур. — И Жоржа нет… Из-за меня, дурака! Все беды на свете из-за меня!» Он закрыл глаза, чтобы не оплакивать себя заживо. Общаться с Архипычем было также противно, как смотреть на дорогу.

Машина пересекла кювет и встала посреди поля.

— Видишь? — спросил Фома. — Вылазь из машины, смотри.

Вокруг была такая же мрачная земля, только кактусы росли жиже, да поляна казалась ровнее. Ни живой души, ни строения, ни плантации, только старая каланча завалилась на бок да обломки стен без стекол и крыш, вросшие в грунт по самые подоконники.

— Узнаешь? — Артур пожал плечами. — Не уж-то не узнал? — удивился дед. — Вот же он, аэродром! Ты стоишь на взлетной полосе. Там, — указал он на башню, — была диспетчерская, под ней постройка в один этаж. Дай бог памяти… когда отец привез нас сюда, самолетов уж не было. А было это лет сорок тому… Ангар потом купили под склад, думали, новая дорога здесь пойдет, а ее проложили далеко отсюда.

Архипыч рассказывал, Артура пробирала дрожь. Действительно, поляна, на которой он стоял, выделялась на фоне бугристого ландшафта. Если поскрести ботинком песок, можно было найти кирпич, ржавый железный прут тянулся к солнцу, словно молодое деревце. Фома вспоминал, как его отец, разорившись в Америке, перебрался сюда, и купил никчемный участок земли, на котором отродясь ничего не росло. Он мечтал устроить в этих краях райский сад, но хозяйство разорила засуха, наступили голодные годы, и, судя по всему, не отступили до сих пор. Артур не слушал. Отчаяние охватило его. Взгляда было достаточно, чтобы понять: на эту полосу не сядет и вертолет, не то, что допотопный пассажирский лайнер. «Жоржу капут, — решил Артур, — если, конечно, он не опоздал на посадку».

— Ну… — Фома Архипыч дружески хлопнул Деева по плечу, — теперь выкладывай…

— Чего выкладывать-то? — не понял Артур.

— Кого встречаем?

— Друга.

— Какого друга?

— Жоржа Зубова, — признался Артур. — Его самолет должен сесть на этот аэродром.

— Не смеши меня, парень. Лучше назови цену. Десять процентов и по рукам?

— Не понял. По каким рукам?

— Не понял? — усмехнулся дед. — Ну, посиди, подумай. Если что, я здесь недалеко живу. Пешком дотопаешь.

Молодой человек не обратил внимания, как отъехал «мустанг», не заметил, как оказался наедине с завалившейся каланчей. Впереди была пустыня, позади пустыня. За холмом пролегала грунтовка, по которой никто не ездил. До посадки самолета оставалось два дня. Артур вошел в развалины, бывшие некогда вокзалом, присел и задумался.

— Прости, Жорж, — сказал он. — Таких, как ты, больше нет. Даже если есть, то мне не встречались. Я сделал все, что мог. Мне будет тебя не хватать.

Он поднялся, поклонился невидимому собеседнику, поглядел в небо и вскинул рюкзак на плечо. До города оставалось полдня ходу, среди дорожного барахла валялась пустая фляга. У Артура не было денег даже на бутылку воды, на звонок Боровскому денег не было и подавно.

— Так подай ему милостыню, — предложил Валех. — Тебе самое время вмешаться.

— Как?

— Придумай, как. Он же у тебя издохнет от жажды.

— Открыть перед ним фонтан?

— Вынеси хотя бы бутылку с водой.

— Так вот… взять и вынести?

— Выкати бочку, если стесняешься ему показаться. Из-за бочки тебя видно не будет. Или вот что сделай, поставь цистерну с квасом на дороге в город. И дело доброе совершишь, и убежать успеешь.

— Кто тебе сказал, что он идет в город?

— Будь проще. Представь, как он обрадуется квасу среди пустыни.

— Он решит, что это издевательство.

— Это и есть издевательство. Зато Человек напьется. Иногда издевательство заслуживает большей благодарности, чем услуга.

— Пожалуйста, Валех, не мешай работать.

Собаки Фомы Архиповича Бокова залаяли среди ночи. Невестка спустилась с верхнего этажа, сняла со стены ружье.

— Хозяин, выйди поговорить! — крикнул в окно незнакомый голос.

— Кто это? — спросила женщина.

В свете фонаря Фома узрел лик бродяги Артура, и хмыкнул.

— Впусти, Архипыч, дело есть, — попросил Артур.

Дверь приоткрылась. Гость проник в пристройку, где спал хозяин. На полке загорелась свеча, осветила иконку, намалеванную на штукатурке, и шкаф печально синеющий в углу.

— Пойдите все прочь, — обратился Фома к домочадцам. — Что вам здесь? Представление?

Артур присел на хозяйскую кровать.

— Дело к тебе, Фома, — сказал он.

— Вот! С этого и надо было начать!

— Продай канистру керосина, тряпок и пустых жестянок, чтобы сгодились под посадочные огни. Я арендую на два дня твой трактор. Сколько возьмешь за аренду?

— За дурака меня держишь? — удивился Фома.

— Плачу наличными. Перевод придет через два дня. Хватит на новый «мустанг», обещаю. — Архипыч усмехнулся. — Соглашайся, дед. Два дня — и я при деньгах. Не веришь? Честно! Натан Валерьяныч — профессор. Брехать не будет. Он, если обещал… — железно!

— Ха!

— Ну что тебе, ей-богу, жалко канистру? Бензин продай, солярку… Самогон сойдет, если крепкий. Небось гонишь? Ладно, свечи продай. Все равно зря палишь.

— Щас… разбежался, — Архипыч перекрестился на святой образ.

— Дай что ли тогда лопату. Лопату-то верну, не попру же я ее до России. — В дверь к заговорщикам постучали, и Фома энергично рявкнул в ответ. — Крутой мужик, а над бензином давишься.

— Ты деньги сперва покажи, умник.

— Слышишь, Архипыч, — не отступал Артур, — перевод из России два дня идет. Что мне делать? Под зад его пинать? Давай, решайся! Если сейчас не начать — поздно будет. И я останусь в дураках, и ты не заработаешь.

— Ну тебя, — отмахнулся хозяин. — Одержимый ты какой-то, шут тебя знает… не то полицию вызвать, не то в сарай тебя запереть.

— Фома Архипыч! — взмолился Артур. — Разве я много прошу за человеческую жизнь? Совесть у тебя есть? Или ты ее на родине оставил?

— Ты что ли полосу ровнять надумал? — дошло до Фомы.

— Ну да! Самолет сядет ночью, сверху развалины все равно не видны. Надо, чтобы полоса была ровной и сверху видной.

— Ей-богу, дурной!

— Она ж вся в канавах… Там пешком ходить — ноги переломаешь.

— Вот что, — решил Фома. — Я сажаю самолет, а твой «профессор» платит за услуги. Только так! И не вздумайте меня обмануть.

— Как сажаешь?

— Есть место, — заверил дед. — Ровная дорога, ни одна холера не узнает. Свяжешься с пилотом, когда деньги придут на счет. Я дам координаты. Недалеко… километров двадцать отсюда.

— Как я свяжусь с пилотом, если самолет летит из другого времени? — удивился Артур.

— О! Да ты не одержимый, ты блаженный, — догадался Фома.

— Ты сколько лет здесь живешь, Архипыч? Помнишь историю с самолетом, который вылетел из Америки, и сгинул? Так вот, он появится здесь из дыры во времени.

Фома Архипыч вмиг стал серьезен.

— Из Америки? Тот, что пропал пропадом сорок лет назад? — уточнил он.

— Ну… Слыхал о путешествиях по иным мирам? Если он сядет ночью, пилот не поймет, что аэропорт того… Он не знает, что прошло сорок лет. Соображаешь?

— Пассажирский… что вылетел из Нью-Йорка? — в глазах Фомы заблестел огонь.

— Ну… Забирай его себе вместо денег и весь расчет. Сдашь на права, пахать на нем будешь вместо трактора. А хочешь, просто владей или в музей сдай. Самолет-то антикварный, за него заплатят неплохо. Только прилетит он на старый аэродром, и приземлиться должен целиком, а не кубарем. Хошь не хошь, а полосу ровнять надо.

— Вот оно что…

— Прикинь, Архипыч, твой «мустанг» год-два и загнется, а этот… новенький, с конвейера. Будешь на нем мешки возить в город! У него один мотор десять тракторов перетянет. Так что? Керосин найдешь?

Фома хлопнул себя по коленкам.

— Кто показал тебе дорогу к моей хижине, сынок?

— «Мустанг», — признался Артур. — Я шел по следу его «копыт».

— Так вот, иди по тому же следу обратно, начинай работать, а я скоро буду.

— Прямо сейчас? — удивился Артур. — И чаю не нальешь? И ночевать не оставишь?

Фома засуетился, вынул из тумбочки ключи, надел брюки и подпоясался ремешком.

— Ступай, не морочь мне голову. Что молодому человеку делать по ночам, если не работать? Я в твои годы совсем не ел и не спал.

В темноте, цепляясь за перила ржавой лестницы, Артур взобрался на каланчу. Отсюда местность была как на ладони. «Взойдет Солнце, — решил он, — если не появится старая сволочь, вернусь, придушу!» Он положил под голову рюкзак и подумал, что неплохо было бы натаскать соломы, но не успел, уснул на жестком полу. Никто не навестил беднягу, кроме саранчи, никто не позаботился о его ужине. Последние капли воды он выцедил из фляги по дороге в селение, и напился во сне дождевой водой, но жажды не утолил. Звук моторов разбудил его на рассвете. К заброшенному аэродрому из русского поселка выдвигалась автоколонна. В багажниках были сложены вилы и лопаты, прицепы волокли за собой строительную утварь, в открытом кузове сидели женщины в платках.

— Ну, ни придурки? — тихо произнес Артур и спрятался за подоконник. — Не поверили, в перевод Валерьяныча, но примчались встречать самолет. Мистическая чертовщина, ей-богу.

Вместо крыши над старой постройкой натянули брезент, мужики установили под навесом переносную электростанцию, на горизонте заурчал трактор, бабы похватали тележки… Работа закипела. Артур спустился позавтракать похлебкой с фасолью и снова влез на каланчу. «Во, народ очухался! — думал он. — Если б каждый день так пахали, давно бы жили при коммунизме». Он стащил у строителей мешок, устроил себе гамак на верхотуре, и целый день наблюдал одну и ту же картину: бабы таскают камни, равняют кочки, утаптывают грунт, а мужики тянут кабель за горизонт, да вкручивают лампочки. Вечером вышла на работу новая смена, Артур стал считать часы до посадки. Он не мог дождаться финала, такая жизнь ему порядком наскучила. Еще день и он готов был умереть от тоски, и непременно бы умер, если бы Фома Архипыч не обнаружил бездельника и не согнал его с гамака.

За один день бедняга наломался так, что с непривычки чуть не отдал Богу душу. Он выкатил со взлетной полосы бессчетную массу телег с камнями, выгреб земли столько, что хватило бы завалить стадион, напоролся на ржавый гвоздь, но Архипыч забыл очки дома, потому не разглядел производственной травмы на ноге у работника. Вместо бюллетеня он «выписал» Артуру лопату и поклялся предками, что если еще раз среди белого дня застанет его, утомленного бездельем, отдубасит этой самой лопатой так, что нечем будет сесть на стул, не то, что лечь в гамак. Лопатой Деев натер мозоль. Ночью смена поменялась, а Артур остался. Старший сын Фомы Бокова прибыл из города и принял руководство.

— Халтурщик! — кричал сын на Артура с невероятным акцентом. — Кто так изолирует провод? Дожди пойдут!..

— Когда же?… — вздыхал Артур.

— Такие дармоеды, как ты, будут работать под дождем.

О рабовладельческой фазе развития человеческого общества Артур Деев узнал еще в школе, но не нашел в душе сострадания. «Сами дураки, — решил он, — надо было бежать». Пришло время приложить теорию к практике. «Жорж меня поймет и простит, — решил он. — Разве ему будет приятнее увидеть мой труп? Конечно, простит». Дождавшись ночи, он отлучился за каланчу, перелез через овраг, обогнул пустырь, заваленный строительным хламом, и притаился. Никто не гнался за Артуром, не пускал по следу собак. По дороге ехал грузовик с цементом. Каждая собака в округе знала Артура в лицо. Он твердо решил бежать по пустырям и канавам до городских окраин, ориентируясь на звезды, но вместо звезд увидел сплошную пелену облаков. Крупная капля шлепнулась на нос. «И следов не останется», — обрадовался Артур.

Капли зашуршали по сухой земле. Раб почувствовал себя свободным человеком, поднялся во весь рост и пошагал к городу, когда над его головой разразился гром. То ли началась гроза, то ли низко пролетел самолет, едва не задел его брюхом. Молния полыхнула на горизонте. Артур обернулся. Огни пронеслись в облаках, как стрелы. Машина прошла над аэродромом и скрылась.

— Жорж!!! — закричал Артур, и, что было духу, помчался к посадочной полосе. Под брезентовым шатром вспыхнул свет, огоньки стали загораться повсюду. Ливень поднимался нешуточный. — Жорж!!! — орал Деев, утопая по колено в грязи, гул затих вдалеке. Новый громовой раскат сбил его с толку. Где самолет? Был ли самолет? — Жорж!!!

— Не ори! — прикрикнул Фома. — Или помогай или сгинь с глаз долой!

Он выгружал из «мустанга» брезентовые чехлы и цепи, похожие на полицейские «ежи» для задержания резвых водителей. Сыновья Фомы мчались по полосе, за ними невестки, за невестками детишки, весь поселок собрался встречать самолет, которого след простыл, но старый Фома не запаниковал и другим не позволил. Он не упал духом, когда порыв ветра оборвал провод, и полоса погасла. Освещенными остались только каланча и бывшее здание вокзала с его бутафорской крышей.

— Можешь помочь — помогай, — крикнул Фома, — не можешь — не мешайся!

Факел вспыхнул в его руке и чуть не превратился в дымовую шашку, но Фома не думал сдаваться.

— Он улетел! — сокрушался Артур.

— Вернется, — уверял старик. — Погодка, ишь, какая? Никуда не денется. Некуда ему деваться.

Когда машина вновь пронеслась над головами, посадочная полоса вспыхнула, как новогодняя елка.

— Вот он! — радовался дед и подгонял помощников. — Вернулся, мать его!.. Ну, давай, давай! — словно это был не самолет, а птица, клюющая на приманку.

Ветер вздул пузырем брезентовую крышу, полоса опять провалилась во мрак. Артур был послан в блиндаж, разведать запас керосина, а когда вернулся, тучи залепили небо до самой земли. Не было видно даже молнии, только бешеные глаза Фомы освещали полосу до самого горизонта.

— Уйдет!!! — кричал Артур.

— Молчи! Сядет! Не сядет так… все одно, далеко не уйдет.

На расчищенную полосу летел мусор.

— Уйдет!!!

— Заткнись!

— Почему он не садится? Он нас не видит!..

— Сядет! — ревел Фома. Он готов был вцепиться в горло молодому человеку за одну крамольную мысль. — Сядет, черт бы вас задрал заживо на месте!!! Я не знаю самолетов, которые взлетают и не садятся!

— А я знаю! — орал в ответ Артур. — Я видел, как они это делают! Клянусь, Архипыч, этот запросто может не сесть!

— …А не сядет, так я тебя придушу!

— Я тут причем?

— Молокосос! — злился дед. — Если эта машина от меня уйдет, я спущу с тебя портки, суну в задницу шашку и подожгу фитиль! Будешь летать за ним, пока не поймаешь!

— Там мой друг! Если он разобьется, я сам с тебя портки спущу!

— Пошел ты… — рявкнул Фома, и гром небесный не позволил проклятьям долететь до ушей Артура.

Буря подняла с земли все, что не вросло корнями. Крышу сдуло с опор, как покрывало. В диспетчерской будке провалился пол, в блиндаже столпилось столько народа, что нечем было дышать. Небо грохотало не то грозой, не то пропеллером самолета, который пробивался вниз сквозь облака и снова набирал высоту. «Господи, — обратился Деев к высокому начальству, — не оставь рабов своих, Георгия и Артура! Посади этот самолет, сотвори чудо, и я больше не буду доставать тебя всуе». Деев вспомнил, когда он последний раз обращался к Богу? И выполнил ли Бог его просьбу?.. Последний год в его жизни произошло столько несуразных событий, что Артур запутался в их причинности и очередности. Он забылся, стоя на коленях, когда рев оглушил его и повалил на землю.

«Господи, — повторил Артур, — помоги рабам своим, Георгию и Артуру, а потом уже всем остальным рабам», — он пополз на четвереньках по полосе. «Господи, спаси и пронеси меня, и раба Георгия…»

В струях воды, в бликах света не было видно четких предметов, потом рабу божьему Артуру явилось знамение. Ураган утих, воздух застыл. Самолет повис над ним, распластавшись в воздухе, словно время остановилось. Винты вращались так медленно, что можно было рассмотреть лопасти. Артур видел рифленое железо на брюхе машины, цифры и буквы. Уши заложило, наступила фаза тишины и невесомость. После рабского труда он не чувствовал тело. Самолет висел над ним, как распятье. Чем дольше он всматривался в эту удивительную картину, тем больше ему казалось, что видение приближается, что еще немного шасси встанет ему на грудь. Деев стал различать царапины корпуса. Он уже протянул руку, но понял, что машина не висит, а садится. Глухой удар о землю заставил его вскочить на ноги. Что-то загремело впереди, пропеллеры заревели так, словно готовились оторваться и перелететь Атлантику. «Сел!» — догадался Артур и помчался туда, откуда доносились крики и грохот, где мелькали огни и сплошной стеной стоял дождь.

Такие самолеты Артур Деев видел на картинках из прошлого века. Не исключено, что отдельные раритетные экземпляры до сих пор совершают полеты на парадах, посвященных авиации, но Деев редко посещал парады, поэтому не мог знать, как проникнуть в самолет и что предпринять. Дверь распахнулась сама, из нее выпала лестница, над лестницей показалось чумазое лицо в кожаном шлеме.

— Жорж! — закричал Деев и кинулся к нему, но скоро понял, что перед ним не Жорж. Что рожа в шлеме к его пропавшему товарищу не относится. — Ты Жорж? — на всякий случай уточнил он, но пришелец иных времен закричал на него еще громче, закричал на языке, которого Деев не понимал. — Жорж! Я здесь, Жорж! — Деев сделал попытку прорваться в салон, но был грубо выпихнут, а, приземлившись, получил затрещину от Фомы.

— Он пилот, — рявкнул дед. — Он заправиться хочет! Что ты лезешь, если не понимаешь язык?

— Там полная канистра! — прокричал Артур и получил еще одну затрещину. — Жорж!!! У них есть керосин! — Артур снова полез в салон, но вместо благодарности получил от пилота удар в челюсть.

Сознание то возвращалось к Дееву, то терялось. Он чувствовал, что его тащат то вниз, то вверх, то в обе стороны сразу. Ему оторвали рукав и сильно ушибли ногу; бросили в лужу, подобрали, затолкали в салон вперед ногами и снова выбросили оттуда. В момент прояснения рассудка Артур понял, что происходит безобразие, но помочь себе не рискнул, чтобы не накликать большей беды. Он только схватился за голову и стал воспринимать события, как природный катаклизм. Он представил себя в темном кинотеатре на сеансе немого кино, и жизнь замелькала вокруг калейдоскопом черно-белых картинок с дрыгающимися человечками. «Гроза утихнет, — внушил себе Артур, — одежда высохнет. Настанет время, и они у меня спляшут! Со всех спущу портки! Жаль, что сигареты промокли. Последние сигареты…» Артуру мерещился голос Зубова, образ Натана Боровского также обращался к нему с экрана и просил не врать, не выдумывать мистических денежных переводов от имени уважаемого ученого, и не звонить по ночам. Образ Боровского объяснял Артуру, что кошельки профессоров не бездонны, что ночью положено спать, а не хулиганить. И, если его телефон еще раз заверещит в неурочный час, он утопит его в унитазе вместе со звонящим нахалом.

Сеанс окончился, в зале зажегся свет, и Артур очнулся в кресле салона. Он взглянул в иллюминатор, приметил в струях дождя диспетчерскую каланчу и обломки строений. Артур почувствовал, как самолет медленно плывет по полосе, как реальный мир удаляется от него. Мир, в котором он родился, и собирался жить счастливо, удаляется навсегда. Со звериным ревом Деев вскочил с кресла и помчался к двери. Свежий ветер ворвался в салон, и в следующий момент Артур последний раз стукнулся головой о землю. Свет погас. Наступили тишина и покой.

Красная земля застыла волнами вчерашних луж. Небо высосало из почвы влагу и повисло тяжелой тучей. Ветер щекотал нос Артура сухой травой. Он открыл глаза и увидел кривую башню аэропорта, руины ангара, припорошенный ураганом пустырь. Одинокая фигура человека в старомодном плаще казалась ему выше черного неба.

— Жорж! — узнал человека Артур.

— Жив, — догадался Зубов, но радость в его голосе не прозвучала.

— Жорж…

— Идти можешь?

— Как здорово, что ты здесь.

— Да уж… — сухо произнес Жорж и приподнял товарища за плечо. — Лучше не бывает. Вставай, и пойдем.

— Куда?

— Куда угодно. Или будем ждать, когда они вернутся, чтобы нас отметелить?

С помощью товарища Артур поднялся на ноги и сделал неуверенный шаг вперед. Он забыл, с какой стороны город. Забыл, где находится селение сумасшедших русских, которые верят в чертовщину и метелят ни за что ни про что хороших парней.

— Держись, несчастье мое! — Жорж предложил молодому человеку опереться на локоть. — Зачем было прыгать из самолета, когда я уладил дела? — произнес он с нескрываемым раздражением. — Что ты за дурень, Артур?

— Не понял. Я дурень? — Деев освободил локоть и едва устоял на ногах. — Я вернул тебя в наше время, я же и виноват? Это не прошлое и не будущее, Жорж, мы дома!

— Наше время? Да ты хоть знаешь, как оно выглядит, наше время? Ты можешь отличить его от чужого времени? Кто тебе сказал, что оно наше? Нет, — вздохнул Зубов, — всякой дурости есть предел. Обопрись на меня, пойдем же, пока ливень не разошелся. Я весь вымазался и промок, не хватает только угодить в полицию. Ох, Артур, Артур!

— Ты не хотел возвращаться? — осенило Артура.

— Второй раз я тебя встречаю, и второй раз ты путаешь все мои планы. Зачем было прыгать из самолета? Где он теперь? Куда улетели мои деньги?

Артур не взял под руку товарища, он поковылял самостоятельно, не оглядываясь на прошлое, прямо в направлении города. Сердитый Зубов пошел за ним.

— Знаешь, что по твоей милости я теперь нищий? — заявил он. — Меня выбросили из самолета за тобой следом. В итоге я остался без денег, а Боковские сокровища улетели. Ты понимаешь, что в этом самолете целое состояние? У Флориды нас чуть не унес тайфун, в Рио едва не арестовали, надо ж было сесть в проклятом захолустье, где Артур Деев собрал митинг. Спасибо, что не привел полицию!

— Состояние? — осенило Артура. — Сокровище Бокова?

— Шагай быстрей, — нахмурился Жорж.

— Того чувака звали Боков? Дед, что хочет нас отметелить, его родственник?

— Сын, — уточнил Зубов. — Фома Архипович — сын и законный наследник. Если б ты не переполошил поселок, я был бы богатым и свободным человеком.

— Ха-ха, — обрадовался Артур и зашагал бодрее. — Да ты ворюга, Жорж! А еще учил меня жить. Конечно, я колбасу краду с голодухи, а ты самолеты с сокровищем. Угнал его, да? А я как дурак вкалывал, чуть новый аэродром для тебя не построил. Руки себе отмозолил по локоть. Старался, чтобы посадка помягче…

— Самолет должен был погибнуть над Саргассовым морем, — ответил Жорж, — я спас жизнь пассажирам и экипажу. Имею право на долю, поскольку сам рисковал. Кому польза от драгоценностей на дне морском?

— Ворюга ты, ворюга. Такой ворюга, что гордиться надо, а не оправдываться.

— Каждый зарабатывает, как умеет. Кто ничего не умеет, тот не зарабатывает.

— Ясно, — согласился Артур. — Все с вами ясно, сеньор Зубов.

— Что ясно? — не понял Жорж. — Что тебе может быть ясно?

Новый ливень застал путешественников в дороге. Городские окраины показались на горизонте. Жорж надел шляпу и достал из саквояжа зонт, чтобы предложить его промокшему Дееву, но Деев ускорил шаг.

— Извините, что помешал украсть миллион, — сказал он. — В следующий раз на мою помощь прошу не рассчитывать.

— Следующего раза не будет, — заверил Жорж. — Я тебя в компаньоны не звал, сам навязался. И нечего меня опекать, когда не просят.

— Да, пожалуйста! Хоть сейчас разбежимся. Видишь, цистерна на развилке… Один направо, другой налево, и будем счастливы.

— Разбежимся, — согласился Жорж. — Верни вещь, которую я дал тебе на хранение, и разбежимся тотчас же.

— Ха, — обрадовался Артур и захлопал в ладоши. — От той хреновины остался мешок да ремешок.

— Деев!.. — Жорж остановил товарища за шиворот и встряхнул для острастки. — Вот что, придурок! — предупредил он. — За работу я с тобой рассчитался, машину оставил. Все, что ты в ней нашел, наверняка промотал, но вещь, которую я дал тебе на хранение ты мне вернешь. Откуда хочешь возьмешь, из пепла воскресишь, из-под земли достанешь.

Артур съежился. Именно такого поворота событий он опасался и не понял, что подвигло его на дерзость. Он даже не придумал заранее, что соврать, чтобы смягчить возмездие.

— Я не виноват, — признался Артур. — Я получил по голове и отрубился. Теперь все вопросы к профессору Валерьянычу. Он видел, он подтвердит.

— Что подтвердит?

— Что я получил по голове… сотрясение мозга. Валерьяныч меня даже похоронил за свой счет, а я на него наорал…

— Постой…

— Я говорю, что упал, получил сотрясение и ничего не знаю. Боровский сказал, что я вообще умер, и нечего меня за шкирник хватать. — Деев освободил воротник и прибавил шаг в направлении развилки.

— Погоди…

— Упал не с какого-то самолета, и не с автобуса, а с горы в канаву. Между прочим, опять лежал в больнице. Там меня даже лечить не стали, пришли посмотреть на Деева из холодильника. Я думал, Жорж — человек, а Жорж — бандит! Бандит и предатель…

— Что ты несешь?

— Осел принес плиту на мою могилу. От людей разве ж дождешься? Валерьяныч увидел меня, креститься начал, клялся, что в мешке никакого прибора не было, только записка про этот чертов рейс. Ясно теперь?

— Нет, не ясно, — Жорж не отставал от своего хромого товарища ни на шаг. — Ну-ка все по порядку!

Дождь промочил Артура с головы до ног, вода захлюпала в ботинках, и он разулся, чтобы пнуть босой ногой колесо цистерны.

— Суки! — выругался он. — Когда я дох от жары, стакана воды не подали, а когда слякоть по колено… на, подавись! Издеваются, да? Издеваются! «Квас» написано! Читал? Уроды! — Артур взялся за вентиль, убедиться, что в цистерне действительно квас, но Зубов одернул его от крана.

— Оставь! Не трогай!

— Это разве справедливость? — закричал Артур и еще раз пнул колесо. — Глотка воды у гадов не допросился…

— Подожди, — остановился Жорж. — Откуда квас? Откуда мексиканцы знают, что это такое?

— Я думал, мы в Бразилии, — удивился Артур.

— В Бразилии… Я с тобой когда-нибудь сойду с ума. Почему написано по-русски, отвечай? Немедленно признавайся, во что влип?!

— З…здесь русский поселок, — начал заикаться Артур.

— Нет, здесь что-то так! А-ну, пошли отсюда!

Да вокзала Сан-Карлуса беглецы добрались на городском такси. Жорж был раздражен неуступчивостью шофера, который отказался брать доллары старого образца по самому хорошему курсу. Деев безучастно наблюдал торг. В его кармане была только крышка от пепси-колы, которая на ощупь мозолистыми руками могла сойти за монету. Дождь изрядно выпачкал Жоржу плащ, налил лужи в карманы, чем подмочил наличность, а заодно репутацию самого Жоржа, как человека аккуратного и платежеспособного. Перед расписанием автовокзала он вынул из-за пазухи связку золотых колец и отдал Артуру.

— Продай. Пройдись по магазинам, предложи по дешевке. Ты сейчас как никогда похож на разбойника.

— Это я-то разбойник?

— Сходи и продай, если хочешь вернуться в Европу.

— Черт! — выругался Артур. — Знал бы, чем кончится, ни за что бы не дал Валерьянычу упечь себя в эту дыру…

— В каком городе живет Валерьяныч? Адрес у него есть?

— А что? Я был только на даче и на работе, адрес не спрашивал. Это город под Москвой, где новый университет и всякие ядерные институты…

— Какие институты?

— «Физики и еще чего-то там такого…», — вспоминал Артур. — Длинное название, я так не скажу, но у меня все записано. В кабинете профессорском был, на даче был, адреса не знаю. Спросил — люди показали.

— Погоди… — Зубов спрятал золото в карман брюк. — Повтори-ка еще раз, как зовут того человека?

— Сто раз сказал, Натан Валерьяныч Боровский.

— Профессор Боровский?

— Ну да, физик. Тот, что статьи писал… которые ты в папку складывал.

— Натан Боровский? — не поверил ушам Жорж. — Твой знакомый?

— Ну, да! Только дошло?.. Я же нашел его, чтобы вытащить тебя из хронала.

— Как, нашел? Зачем нашел?

— А что мне было делать? В полицию обращаться? Я и в полицию обращался, да только без толку. Я Боровского три дня уговаривал тебе помочь.

Зубов побледнел от злости.

— Кто тебя об этом просил, черт безрогий!?

— Так, — испугался Артур, — я пошел искать скупку краденого.

— Погоди, — Жорж застегнул мокрый плащ и вытащил Артура под козырек вокзала. — Что ты наговорил Натану? Как он тебя принял?

— Нормально. Прикольный мужик. Столько умного рассказал, что я еле понял. Надо было тебе с ним болтать самому. Он меня попросил. Говорит, езжай за Жоржем и без Жоржа не приезжай.

— Так и сказал?

— Почти.

— Ничего себе, дела, — удивился Жорж. — Вот уж дела так дела.

— А ты наехал: «Деев тупой! Деев вредитель!..»

— Так, — остановил его Зубов, — телефон у Боровского есть? Я могу сейчас с ним связаться?

— Да, пожалуйста… — обрадовался Артур, как вдруг вспомнил, что телефон Натана записан на клочке бумаги, которая осталась лежать на дне рюкзака в грязи близ заброшенного аэропорта.

Деев положился на старую привычку, писать номера на стенках телефонных будок. С детских лет Артур звонил много и охотно, особенно, из «бесплатных» автоматов. В таких местах все кабины были исписаны телефонными номерами Деевских друзей и подруг. Полиция без труда вычисляла вредителя и брала с родителей штраф. Впервые в жизни вредная привычка принесла дивиденд: прямо над автоматом под непечатным русским ругательством, он нашел знакомые цифры.

Товарищи закрылись в кабине, где в молчании выкурили последнюю сухую сигарету на двоих.

— Возьмет трубку, сразу извинись, — предупредил Жорж, — на том конце Земли ночь.

— Фигня. Валерьяныч работает по ночам.

— Ничего не спрашивай про Греаль. И про меня не болтай. Скажи, что все в порядке, что ты возвращаешься…

— А ты?

Жорж примерил жетон к дыре. Монета провалилась. Он набрал цифры и продал Дееву трубку. Номер Боровского не ответил. Жорж повторил попытку. Длинные гудки раздражали слух.

— Другие телефоны есть? Рабочий? Домашний? Телефон жены, секретарши?

— Нет, — ответил Артур. — А зачем? Секретарши по ночам спят.

— Пожалуй, я сам поговорю. Ты убедись, что Боровский у телефона, — решил Зубов и еще раз повторил звонок.

Номер опять не ответил.

— Хрень какая-то, — огорчился Артур и понял, что сон, виденный им видел накануне, был вещим, что Боровский утопил-таки телефон в унитазе. — Валерьяныч тоже думал, что я вру. Никто никогда мне не верит!

— Не об этом речь. Я должен убедиться, что Боровский — реальная фигура. Убедиться в этом прямо сейчас.

— Если Боровский — нереальный, то я и подавно бред! — вступился Артур за профессора.

— Вот именно, бред. В том, что ты — инохрональный выползень, я не сомневался. Совсем другое дело Боровский.

— Знаешь что, — обиделся Артур. — Я может быть не супермен… Я, может, не ворую сундуками сокровища и не таскаю золото в карманах, но уж брехлом последним никогда не был.

— Надо же! — удивился Жорж. — Посмотрите-ка на это самомнение в рваных штанах! Как бы я не относился к такому славному парню как ты, Артур, запомни, это не критерий достоверности происходящего! Это физика времени, в которой лучше Боровского не разбирается никто. Может, сам Боровский не разбирается, но мы с тобой и подавно. Мы попали в переплет, почище любой катастрофы. Никто не знает заранее, чем это обернется. Одно могу сказать точно, реальное время… оно же настоящее, оно же истинное, для таких, как мы с тобой, не существует. Поэтому искать его бесполезно, а уж тем более совершать подвиги во имя того, чтобы в него вернуться. Ты понимаешь, о чем я?

— Понимаю, — вздохнул Артур, хотя ровным счетом ничего не понял. Он только догадался, что идти в скупку ему не придется, что Жорж сам найдет способ добыть немного деньжат, сам разузнает, какой ближайший автобус повезет их в аэропорт, из которого летают самолеты за океан.

— Ни в тебе, ни во мне нет ничего реального, ничего достоверного. Мы здесь пришельцы, Артур. Хуже чем пришельцы, мы инохрональные биоформы. Я хочу, чтобы ты понимал: для таких, как мы, никакой реальности быть не может, ни своей, ни чужой. Мы везде будем пришельцами, и мир вокруг нас имеет право меняться по законам, которые нормального человека удивляют, доводят до сумасшествия. Понимаешь, парень?

— Понимаю, — повторил Артур.

— Я сейчас уйду, но скоро вернусь. И тебе, чтобы дождаться меня, нужно постоянно обо мне помнить. Если хочешь меня увидеть еще раз, ты не должен гулять по вокзалу и заигрывать с барышнями. Ты должен ждать меня и отдавать себе отчет, что мы с тобой здесь братья по разуму в чужом мироздании. В тот миг, когда ты забудешь об этом, Бог знает, что может произойти.

— Я понял, понял…

Артур проводил взглядом брата по разуму. Рядом остался стоять его саквояж, вышедший из моды полвека назад, поверх саквояжа лежал мокрый плащ той же давности. Разглядывая этот натюрморт, Артур вспомнил, как явился к Боровскому раньше, чем тот написал статьи; как пару раз, возвращаясь из поселка, не находил дома, купленного вместе с прилегающей аномалией. Он вспомнил, как обольщал покойниц в ненастные ночи, и не считал это преступлением перед памятью предков, потому что покойницы сами были рады обольститься. Вспомнил, как однажды ощущение сумасшествия заставило его ринуться из Слупицы прочь, куда глаза глядят, и он ворвался в первый попавшийся мир, который реально ощутил под ногами.

— Господи, какой я болван! Жорж, я ни хрена не понял! — закричал он в след ушедшему товарищу. — Это какая-то фигня! Я схожу с ума, Жорж! Не бросай меня здесь!

— «Оно есть, но Человек его не видит и не знает». Угадай, что это?

— Не угадаю.

— Это будущее. А теперь другая загадка: «Его нет, но Человек его знает и видит…» Что это такое?

— Не знаю, Валех.

— Это прошлое. Найди между ними хотя бы мимолетное сходство.

— Не знаю, не уверена, что правильно поняла ситуацию, но мне почему-то кажется, что ты добрался и до Натана. Разубеди меня, если сможешь.

— Когда ученый понимает, что наука, которой он посвятил жизнь, не является наукой, у него портится настроение. Причем здесь я? Ты превратила его в посмешище. Ты! И не ищи себе оправдания. Ты не пишешь роман, ты решаешь свои проблемы, ищешь ответы на вопросы, которые мучают только тебя, а когда не находишь, заставляешь персонажей делать для тебя невозможное.

— То есть, исчезновение Натана — твоя работа?

— Знаешь, как ученый Человек изучал природу? — спросил Валех. — Он взял линейку и измерял пространство, пока не кончилось сначала пространство, потом линейка.

— Где Натан?

— Когда Человек исчерпал линейку, он изобрел атом. Маленькую штучку, которую сложно увидеть, но легко представить, потому что благодаря атому ваше взбалмошное мировоззрение устаканилось, получило пищу для новых интеллектуальных упражнений. Тебе интересно, что Человек изобретет, когда исчерпает атом?

— Мне все еще интересно, где Натан?

— Физики не знают о природе времени ничего. Однажды они поймут, что прошлое, будущее и настоящее никогда не встанут в один ряд. Эти понятия отличаются друг от друга по природе происхождения.

— Не думаю, что Человек, осененный такой идеей, перестает подходить к телефону.

— Все детство ты мучила меня вопросами и не отделалась от этой привычки до сих пор. Когда ты спросила, что такое мотороллер, я посадил тебя на такую машину и показал, как она ездит. Когда ты спросила, что такое магнит, я принес для тебя магнит, и ты баловалась с ним, пока не потеряла. Теперь ты хочешь знать, что такое время. Я дал тебе время. Возьми его и перестань мучить профессора. Я дал тебе его достаточно, чтобы понять. Если не поймешь — дам еще.

— Ты сознательно отнял у меня возможность общаться с моими героями на темы, которые тебе неприятны?

— От Натана Боровского ты не узнаешь ничего. Ты сама вынесешь его из сюжета вперед ногами.

— Он в больнице или уже на кладбище?

— В больнице? На кладбище? Как можно предпочесть одно неизвестное другому неизвестному? Я тебе русским языком объяснил: прошлого не существует. И не спрашивай меня, где твой герой. Для меня все фантомы на одно лицо. Я не способен причинить им вред уже потому, что не могу отличить одного от другого. Ты же предпочитаешь общество фантомов всякому прочему. Тебе не объяснили в школе, что материя первична?

— Объяснили. Так доходчиво объяснили, что заставили сомневаться.

— И ты сомневаешься?

— Еще как сомневаюсь.

— А ты не сомневайся. Глупость разумом не постичь. В нее нужно верить.

Глава 4

— …Нет, он не монах, — сказал Жорж Зубов, выслушав рассказ Артура. — И строение, на которое мы набрели в Слупице, не скит. Скорее дольмен.

— Чего? — не понял Артур.

— Культовая постройка. Предки верили, что в таких местах души умерших смотрят в мир живых.

— Так он хуже, чем монах? Он, выходит, покойник?

Жорж достал сигарету и вышел в тамбур пустого вагона ночной электрички.

Деев последовал за ним. Мотылек забился в испуге о лампу, словно Деев был оборотнем, а не инохроналом отряда человекообразных. Он затянулся над зажигалкой Зубова, поглядел в стекло и вынес себе приговор: либо стричься на лысо, либо покупать расческу. На первое у Деева не было времени, на второе — денег. Жорж увлекся Натаном Боровским и забыл, что наемным работникам надо платить.

— Натан занимается проблемой с точки зрения теории, — сказал он, — а я применяю на практике все, что наука объяснить не может. Ты прочел статьи?

— Так… — махнул рукой Артур.

— Он пишет, что реального времени, как физической функции, нет вообще. Оно состоит из множества «мерцающих» переменных. По теории Боровского, любое событие настоящего влияет в равной степени на будущее и на прошлое. Он уверен, что память нормального человека постоянно меняется на протяжении жизни, но человек не подозревает об этом. В его воспоминаниях присутствует последовательный набор событий, который кажется незыблемым. Боровский называет это «иллюзорной памятью», он доказывает, что человеческая память состоит из переменных… как большое уравнение со многими игреками и иксами.

— Угу, — согласился Артур, погружая в дым свое лохматое отражение.

— Он сравнивает память с направленным лучом из определенной точки пространства и времени. Лучом, который проходит временные пласты каждый раз под разным углом, и каждый раз считывает разную информацию.

— Ага, — опять согласился Артур.

— У меня же в голове сложилась другая картина. Мой личный опыт подсказывает, что реальность как раз величина постоянная. Прошлое, будущее и настоящее существуют одновременно, просто мы не воспринимаем их наслоение. Нам удобнее считать, что время течет, и мы плывем, как по реке, из прошлого в будущее. Поэтому тот, кто сошел на берег, как мы с тобой, постоянно натыкаются на парадоксы, которых не замечают остальные.

— Ну да, — подтвердил Артур. — Я так и понял.

— Ты уверен, что я оставил записку в кисете с Греалем, я знаю то, что не оставлял ее там. Мы правы оба. Соответственно, из данной точки наши воспоминания расходятся под разными углами. Если бы мы не разлучились в Слупице, угол был бы один и тот же. Возможно, и я, и Боровский… мы оба правы.

— Конечно, — согласился Деев, — а я получу по шее. Я же потерял вещь. Мне и влетит от вас обоих.

Зубов пригляделся к фонарям, мелькающим в темноте, затушил сигарету и вынул из-за пазухи телефон. Номер Натана Боровского продолжал молчать.

— Проклятье! Ты сказал, у Боровского пятеро дочерей?

— Вроде пятеро, — припомнил Артур. — А может уже и шестеро.

— Тяжелый случай.

— Жорж, я ему доверяю, как папаше родному! Он отличный мужик, просто тюкнутый немножко.

— Если б мне надо было кормить пятерых дочерей, я бы с ума сошел. Отец пятерых детей «отличным мужиком» не может быть в принципе. Это уже не человек, а средство добычи денег. Невозможно растить детей и думать о загадках Вселенной одновременно, — рассудил Жорж. — Тем более, дочки. Когда он писал статьи, их было меньше. Еще один парадокс: в нынешней реальности он бы просто не сел писать…

— Зато прочитал свои статьи готовенькими, — заметил Артур.

— Уверен?

— Еще бы!

— Ох, эти дочки, — качал головою Жорж. — На девочек надо работать всю жизнь: сначала на учебу, потом на приданое, потом на наследство. Если Боровский вменяемый отец, вряд ли он станет прятать Греаль у себя.

— Как ты сказал?

— Греаль, — повторил Зубов. — Грааль… Как он только не назывался. Запомни: «джи» — от слова «геос» — земля, «реаль» — от слова реальность, то есть, истина.

— Истинная Земля… — перевел Артур. — Класс!

— Каким иностранным языкам ты учился?

— Русскому.

— Тяжелый случай…

— Слушай, Жорж, может, Валерьяныч поменял телефон? Или опять меня схоронил? Второй раз за год. Он мне скоро счет за похороны пришлет, в виде абонемента. Если ему монах дал под дых… а мозги у умного человека нежные, от всякой ерунды мнутся. Да мало ли. Машина-то по любому у него на даче. Если он это… начнет прикидываться, что нас не знает, что его из другого измерения… лучом высветило.

Жорж задумался. Артур, не спавший сутки, вернулся в вагон и прилег вздремнуть, но товарищ устроился напротив него и продолжил рассуждение:

— Если Боровский узнал на корпусе чаши микросхемы, ему бы следовало проконсультироваться у компьютерщика, — предположил он.

— Ну… — согласился Артур.

— Ты говорил, его ученик бросил физику и увлекся кибернетикой? — Артур раскрыл один глаз. — Как его звать, не помнишь? Где работает?

— Не помню.

Артур натянул на голову капюшон. «Что если я усну и проснусь среди лета у теплого моря, — подумал он, — где можно купаться и собирать еду в ничейных садах. Я сойду с поезда в новую жизнь и пойду куда захочу…» С этой мыслью Артур попробовал погрузиться в сон, но всплыл, как дохлая рыба, кверху брюхом.

Когда Артур Деев снова появился в Академгородке и возник на пороге кабинета Боровского, дверь открыл незнакомец. Он не был похож на ученого. Его пиджак висел на спинке рабочего кресла Натана. Рукава рубашки были закатаны, как у мясника. Стол, прежде доверху захламленный бумагой, был подозрительно чист. Все профессорские рукописи были сложены стопкой на подоконнике, будто кабинет готовился к переезду. Деев попятился.

— Зайдите, — пригласил человек.

«Что-то произошло», — решил Артур и хотел было кинуться к лестнице, но вспомнил, что преступлений не совершал, во всяком случае, в данном районе. Именно здесь, и только здесь, он, Деев Артур, мог считать себя образцом законопослушания.

— Присядьте, — незнакомец подвинул стул к пустому столу. — Садитесь, не тяните время, это не в наших общих интересах.

— А в чем дело? — спросил напуганный Артур.

Мужчина выложил перед собой блокнот с ручкой.

— Фамилия, имя, отчество…

— Допустим, Деев…

— Какие отношения вас, господин Деев, связывают с профессором Боровским?

— Допустим, дружеские. А чего, нельзя?

— Вы по-дружески зашли его проведать? Вы родственник? Ученик?..

— Да, нет! Я пропуск в библиотеку хотел подписать. Я ж здесь не работаю, мне, чтобы пропуск дали, нужна подпись, — соврал Артур. — А что, нельзя в библиотеку? Может, я поступать хочу.

— Где вы работаете?

Артур смутился.

— Не трудоустроен, — ответил он. — Временно перебиваюсь случайными заработками.

— Книжки читаете…

— Допустим, читаю.

— О чем?

— О физике.

— Что вы говорите? Значит, коллеги с профессором?

— Почти. Ну, то есть, у меня к Валерьянычу был вопрос…

— Что за вопрос?

Артур покраснел от смущения.

— Где вы проживаете в данный момент, господин Деев?

— Балканская Конфедерация, поселок Слупица. Имею частный дом при пасеке. А что, нельзя теперь книжки читать?

— Какая конфедерация? — не понял человек за столом. — Что за проблему вы обсуждаете с профессором, могу я узнать?

— А что? Физику времени, — шепотом произнес Артур, чтобы Зубов, ожидавший его в вестибюле первого этажа, нечаянно не услышал. — Я немного заблудился в хронале, — признался Артур, — и приехал не вовремя, а на два года раньше, чем надо.

— Превысили скорость, — догадался собеседник, — на машине времени. Документ при себе имеете?

— Документ?

— Паспорт, водительские права…

Деев вынул гостиничную карточку, которую Зубов велел Артуру держать при себе, чтобы опять не затеряться в хронале.

— Апартаменты снимаем, — заметил острый глаз дознавателя.

— А что случилось-то?

— Господин Деев, — строго сказал незнакомец, — профессор Боровский при вас когда-нибудь упоминал о некой Саре?

— Сари? Каком сари?

— Попрошу вас завтра в течение дня оставаться в гостинице. Ваши показания понадобятся следствию.

Страх, обуявший Деева до самых кишок, вдруг отступил. Он бы с радостью ринулся к двери, но что-то удержало бродягу на стуле. Не исключено, что чувство ответственности, о котором он прежде не подозревал.

— Оставьте телефон и ступайте к себе, — повторил незнакомец.

— А где профессор-то? — спросил Деев. — Он живой или нет?

— Все справки в диспетчерской службе городской больницы, — пояснил человек, продолжая делать пометки в блокноте.

Артур вылетел в коридор. «В какой еще больнице? — спрашивал он себя. — Как он попал в больницу? И когда он собирается из нее вернуться? Почему он там, когда я привез ему Жоржа?!»

Зубов сам дозвонился дежурному диспетчеру. Пока его товарищ в меланхолии сидел на подоконнике гостиничного окна, Зубов переговорил по очереди и с главным и с лечащими врачами.

— Инсульт? — уточнил Жорж. — Скажите, насколько тяжелое состояние? В коме… Хотел бы узнать, когда можно… Да, понимаю…

— Дает мужик… — огорчился Артур. — Лучше б в хронал провалился.

— Надо надеяться, — утешил его Зубов. — Инсульт — не приговор. Даст Бог, оклемается наш профессор. Сам найдешь его дачу?

Деев отрицательно замотал головой.

— Жорж, я позвоню в бар?.. Пусть принесут сто грамм за твой счет, ладно?

— Прими успокоительное и жди меня, — посоветовал Зубов. — Сегодня ты нужен мне трезвым.

— Я с тобой! Я здесь один не останусь.

— Ты подозрительный тип, Артур, — заметил Жорж. — И поведение у тебя подозрительное, и внешность, и намерения. Ни один полицейский мимо тебя по улице не пройдет. Что случилось? Разумеется, он должен был тебя допросить. Тем более, если делом занялась прокуратура. Они подозревают, что профессора довели до инсульта, и будут допрашивать всех.

— Но я ничего не сделал!

— Тем более, сиди тихо и не болтай лишнего.

— Что я сказал?

— Вот, — Жорж вынул из саквояжа атлас мира, купленный в гостиничном ларьке, — ищи Балканскую Конфедерацию, записанную в твой паспорт! Пока не найдешь, забудь, откуда прибыл и куда направляешься. И впредь возьми за правило, чаще покупать новый атлас, а старый, если не будет соответствовать, лучше сжигай. А позвонит дознаватель — не паникуй! Запомни главное правило поведения пришельца-инохронала: если можно не отвечать на вопрос, не отвечай.

— А если он вызовет и документ попросит?

— Разжуй и проглоти свой паспорт вместе с обложкой!

Следователь в гостиницу не позвонил. Кроме горничной и Зубова не позвонил никто. Горничная хотела проникнуть в номер, но Деев не позволил. Зубов решил справиться о самочувствии компаньона, но Деев не стал отчитываться по телефону.

— Не бери в голову, Артур, прокуратуру интересует Сара. Ты знаешь Сару?

— Впервые слышу.

— Тогда не о чем беспокоиться. К попытке самоубийства ты отношения не имеешь.

— Самоубийства? — Деев вскочил с подоконника. Он допускал, что занятой профессор когда-нибудь захочет от него отделаться, но не предполагал, что таким чудовищным способом.

— Боровский оставил предсмертную записку: «Сара была права…» и больше ни слова. Следователь считает, что профессор получил удар, не успев дописать. Яд стоял перед ним на столе нетронутым. Его нашла на даче старшая дочь.

— Ему было всего пятьдесят! — кричал в трубку Артур.

— Почему «было»? — удивился Зубов. — Надо надеяться. А прокурору надо убедиться, что физика-ядерщика не довели до самоубийства иностранные шпионы, поэтому он ищет Сару. Если б на его месте был простой человек, не открывали бы дело. Боровский — слишком заметная личность. О тебе пока нет речи, бессмертный Артур! Собирайся и подъезжай в клинику.

— А зачем? — спросил Артур, но Жорж бросил трубку.

Вместо Зубова в больничном фойе Деев нашел печальную Розалию Львовну, заплаканную Алису Натановну и спящую в коляске Марию Натановну.

— Вы от Оскара? — Розалия Львовна приподняла опухшие веки.

— Нет, мама, — ответила Алиса Натановна, но Деев успел кивнуть.

— Я от Артура, — уточнил он. — Точнее, он самый я, Артур Деев.

Взгляд Розалии Львовны померк.

— Видите, как плохи наши дела, Артур.

— Вижу, — согласился Деев. — Натан Валерьяныч ничего про меня не рассказывал? Я вещи на даче держал.

— На даче все опечатано, — ответила Алиса. — Спрашивайте у Карася.

— Чего?.. — не понял Артур.

— Вещи унес Карась, — объяснила девушка, — и ваши тоже.

Дееву стало неловко в обществе печальных родственниц. Еще большую неловкость он испытал, когда понял, что пришел не от Оскара, а потому не причислен к близкому кругу скорбящих. Несчастный Деев не знал, куда себя деть; уместно ли в подобной ситуации выражать соболезнования, и как это сделать, чтобы жена не почувствовала себя вдовой раньше срока.

— А чашка с камешками случайно не при вас? — зачем-то спросил он.

— Я же сказала, — повторила Алиса. — Все вещи унес Карась.

— Прошу прощения, — вклинился в разговор Жорж и вынес Деева из фойе.

— Я ищу твой хренов прибор, опрашиваю свидетелей… — объяснил Артур. — Что за дела?

— Мы договаривались, что ты не будешь болтать языком, когда не спрашивают. Свидетелей он опрашивает… Как бы ты сообщников не распугал! Не может быть, чтобы Боровский не нашел Греаль. Не верю. Либо он спрятан на даче, либо у Карася в прокуратуре.

— И что? — не понял Артур.

— Надо делать обыск и там, и там.

— Значит, Валерьяныч мне врал?

— Доверчивый мой Артур, я чувствую, что прибор здесь.

— Тогда лучше начать с дачи.

— Тебе придется вспомнить дорогу. Пока они ищут Сару, мы поищем тайник.

— Без разрешения родственниц? — удивился Артур. — Жорж, это грабеж. Я не нанимался Валерьяныча грабить.

— Значит, наймешься!

— Нет!

— Тогда поищи другую работу, гражданин Балканской Конфедерации! — сказал Жорж и направился вниз по лестнице.

— Натан Валерьяныч со мной как с человеком, а я… — помчался за ним Артур.

— А ты довел его до самоубийства.

— Это не я, это Сара…

— Глупости, — отрезал Жорж. — Сара тут ни при чем. Твоя глупость и моя безответственность довели профессора!

— Жорж! Не злись! Погоди, ты ведь меня не бросишь здесь одного?

— Если б я мог себе позволить такую роскошь! — ответил Зубов и хлопнул дверью.

Деев сам выбрал инструмент для вскрытия замков. Выбрал со знанием дела, чем смутил продавщицу. «Когда Карась возьмет след, он допросит ее, как свидетеля, — подумал Артур. — И на этот раз не промажет». Он вернулся в машину угрюмый и молчал, пока Зубов колесил по улицам. «Если Жорж прав, если я довел дядьку Натана, — рассуждал Артур, — то, черт меня возьми, каким образом? Я ведь ничего не сделал. Это Сара! Тайная любовница, жаждущая увести многодетного отца семейства. Значит, Валерьяныч поддался соблазну и не вынес угрызений совести». Идея показалась Артуру красивой, а потому убедительной. Он решил поделиться ею с товарищем, но заметил, что Жорж второй раз сворачивает в один переулок.

— Куда едем?

— Обрати внимание на машину, которая идет за нами, — сказал Зубов. — В зеркало смотри, не верти головой. — Деев заметил дамскую малолитражку и на всякий случай надел капюшон. — Как приклеилась, — сообщил Жорж и резко повернул за угол. — От самой клиники не могу отвязаться.

Деев обернулся и увидел за рулем даму. «Сара», — осенило Деева.

— Сара? — шепотом спросил он.

Машина мигнула фарами и повернула следом.

— Явно идет за нами.

— Жорж, это она.

— Нет.

— Сара, я уверен.

— Не болтай ерунды.

— Кто еще может нас пасти?

— Убийственная логика. Сейчас остановимся, спросим.

Зубов заметил пустое место на стоянке кафе и приткнул машину к тротуару так резко, что Деев набил синяки на коленках. Преследовательница пронеслась мимо и скрылась. Жорж, глядя ей вслед, только развел руками.

— Прекрасный повод выпить кофе, — сказал он, и втолкнул Артура в раскрытую дверь.

Деев, не снимая капюшона, занял столик в темном углу и отгородился дымовой завесой. Машина-преследователь вернулась, притормозила у заведения. Девушка узнала беглецов издалека. Пока она пробиралась между столами, память рисовала Артуру образ Алисы Натановны, только что виденной возле палаты отца. В дыму Алиса Натановна была похожа на привидение. Жорж и Артур выдержали глупую паузу.

— Вы Зубов? — спросила Алиса и развернула водительские права Жоржа, чтобы сверить фотографию с физиономией. — Георгий Валентинович? — Жорж встал и вежливо поклонился. — Вам просили отдать… — Алиса Натановна вывалила из сумочки конверт с ключами и номерком городской парковки. — Ваше?

— Кто просил передать?

— Просили передать, чтобы вы уезжали из города, что вам здесь опасно… — сказала девушка и собралась уйти, но Деев поймал ее за руку.

— Эй! Что случилось с папаней-то?

Лицо девушки по-прежнему было заплаканным, но она не растерялась, отдернула руку и с презрением взглянула на Артура.

— Не ваше дело, — ответила она и растворилась в тумане.

— Общительная девка, ничего не скажешь, — обиделся Артур, но встретил неодобрительный взгляд начальника.

— Я ж ничего не сказал…

— Собирайся, — ответил Зубов, — едем искать парковку.

Все, что Жорж Зубов нашел в салоне и багажнике своей машины, было выложено на бордюр у стоянки. Все, что Артур не смог продать на блошином рынке, оказалось на месте. Даже статьи Натана Боровского были возвращены в свои папки. В багажнике нашелся даже спальный мешок и пустое осиное гнездо. После инвентаризации имущества стало ясно, что отсутствует только Греаль.

Жорж огорчился.

— Гнусное дело, — признался он, — человек застрял между жизнью и смертью. И поговорить нельзя, и спиритический сеанс не устроишь.

— Ага, — согласился Артур. — Впасть в кому — классный способ не отдавать долги: совесть уже не мучает, а завещание еще не вступило в силу.

— Ты прав. Если прибор у Натана, надо осмотреть дачу немедленно, пока она не перешла по наследству.

Зубов покидал добро в багажник и стал перекладывать из старомодного саквояжа в походную сумку инструменты для взлома, пока та не затрещала по швам. Он рассовал по карманам фонарики с батарейками, сложил пополам прибор с монитором, сунул его за пояс и застегнул плащ, отчего живот приобрел квадратную форму.

— О, я знаю, что это! Это георадар, — сообразил Артур. — Вернее, монитор егойный. Я уж видел такое.

— Все-то ты знаешь, — вздохнул Жорж, усаживаясь за руль.

— Разве они бывают такими тощими и хилыми? Почему он такой?

— Потому что задавал вопросы.

— А!.. Ты попер его из будущего, вот почему!

— Я никогда ничего не пёр, — ответил Жорж. — я всегда честно платил за услуги.

У дачного поселка машина съехала на обочину. Зубов с Деевым пешком пошли разыскивать нужный дом и нашли, когда сумерки сгустились. Калитка у дачи Боровского заскрипела так, что разбудила ворону, а та, в свою очередь разоралась на весь поселок. Сонная природа словно встрепенулась вокруг, залаяли собаки. Заговорщики замерли. Если бы семейство Боровских привязало к калитке церковный колокол, он и то наделал бы меньше шума. Входная дверь была опечатана. Зубов обошел дом, потрогал ставни, подергал замок.

— Система несложная для специалиста.

— Можно подумать…

— Будет скромничать-то, Артур.

— Интересно, что ты обо мне думаешь на самом деле? — возмутился Деев, но отмычку достал. — Да, я вскрываю замки, если надо… товарища из дерьма выгребать.

— Не старайся казаться лучше, чем ты есть, друг мой. Ты и так само совершенство.

Зубов смазал петли и аккуратно отделил бумагу с печатью от дверного косяка.

— Кто из нас вор, еще вопрос… — заметил Артур, но дверь открыл.

— Идем, поучишься осматривать места преступлений.

Жорж обошел комнату за комнатой, осветил фонарем пыльный секретер в профессорском кабинете, скользнул лучом по книжным полкам гостиной, по лестнице, ведущей в мансарду, остановился у кухонного стола.

— Здесь вы беседовали с Боровским? — спросил он.

— Когда я ел, — ответил Артур.

— Сядь так, как он сидел за столом.

Деев сел, стараясь не касаться клеенки.

— Отпечатки уже сняты, — сообщил Зубов, — в том числе и твои. Расслабься, Артур, сразу видно, что ты не Сара. Кем бы ты ни был, бессмертный мой друг, на убийцу ты не похож, это и Карасю понятно.

Жорж поменял фильтр фонаря и осветил стол. Фиолетовое пятно замерло перед Артуром. Линза сфокусировала луч.

— Дактилоскопия будущего? — догадался Артур.

— «Стрелы Ангела», — произнес Зубов. — Именно то, чего я боялся. — Артур навалился на стол и вгляделся в пятно, но не увидел ничего похожего на стрелу. — «Стрелы Ангела»… — повторил Жорж. — Самое удивительное явление из всех, что мне доводилось наблюдать. Смотри внимательно и запоминай… — Артур разглядел под лупой два белесых пятна вокруг дырок, словно сделанных тончайшей иглой. — Наш слупицкий знакомый сначала подпилил для тебя леса, потом навестил Натана.

— Чего?

С лупой и фонарем Зубов полез под стол.

— Держи, чтобы не сдвинулся, — попросил он. — Отверстие должно быть и в полу. Ну… вот же оно.

Жорж достал и сумки прибор для измерения углов, укрепил его под столом и стал ползать вокруг, освещая себе дорогу фиолетовым пятном фонаря.

— Сильные «Стрелы», — отметил он. — Иди, посмотри сюда.

На полу Артур увидел два точно таких же микроскопических отверстия, расположенных на том же удалении друг от друга. Они были так малы, что мышь бы не нашла следа преступления.

— Если стол не двигали, значит, пришелец стоял в дверях и целился профессору в голову. Какого роста Боровский?

— Ну… — припомнил Артур. — Так… обыкновенного.

— Значит в голову, — Жорж занял положение у двери. — Инсульт — кровоизлияние в мозг. Все логично.

— Ну… Так это монах достал Валерьяныча?

— Он не монах. Даже не человек.

— Жорж, — умилился Артур. — Ты веришь в потусторонних сущностей?

— Не верю, но это не мешает им пакостить на нашей стороне мироздания.

— Тот тип пришел сюда из-за Гарваля. На фиг ему Натана мочить?

— Если бы он приходил «мочить», Натан бы уже остывал в могиле. Для того чтобы убить человека, достаточно пули. «Стрелы Ангелов» для мокрого дела непозволительная роскошь. Это абсолютное оружие. Совершенное. Безупречное. Способное на все. «Стрелы Ангелов» летают сквозь время и достают мишень на краю Вселенной. Знаешь, сколько я видел похожих дырок на местах катастроф, которые объяснить невозможно?

— Ну да? — удивился Артур. — А как оно выглядит?

— Попадись мне сам ствол, сторговался бы на любых условиях, — ответил Зубов. — Я не видел его никогда, и «Стрел» бы не видел, если б не работал с замедленной съемкой. Ситуация скверная, мой бессмертный Артур. Там, где побывал Ангел, истину искать бесполезно, а Греаль тем паче.

— Вдруг он не нашел ни хрена? Он же не нашел его у меня в сарае! Вдруг Карась нашел ту штуковину раньше?

— Вероятность есть, — согласился Зубов.

— Давай хотя бы стрелу достанем, посмотрим.

— Это энергетический бур. Как он образуется и куда исчезает, человечества не касается.

— Вот фигня…

— Когда я вез сокровища промышленника Бокова… спасал полтонны золота от американского правосудия, за мной охотилась такая «Стрела». Иногда достаточно на миг замутить сознание пилота, чтобы самолет упал в океан. Вычислить этот миг и определить цель — для нас задача непосильная. Если человек научится хотя бы защищать себя от оружия Ангелов… Эх, Артур, добыть бы такую штуку, да научиться с ней работать, можно играть в совершенно другие игры. Человеческие проблемы покажутся детской возней.

— Какие игры?

Жорж достал из-за пазухи прибор с монитором.

— Пойди, осмотри дом снаружи, не пробивается ли свет сквозь ставни?

Деев вышел во двор. Вечерняя улица показалась ему необычайно светлой, Луна яркой, а небо бездонным. Но скрип калитки мигом спустил молодого человека на землю. По тропе семенила соседка. Прятаться было поздно, она направлялась к Артуру, потому как заметила его первая.

— Вечер добрый, — поздоровалась женщина, словно приняла взломщика Деева за приличного человека, но, приблизившись, осознала ошибку. — Ой… А я хотела узнать, как там Натан Валерьянович?

— А я не доктор, — ответил Артур, — я следователь.

Ответ прозвучал нелепо. Старушка притормозила, но убегать не стала, стала топтаться на месте, буравить взглядом закрытую ставню.

— Вот и разберитесь, что здесь произошло, а то ходют-ходют… ходют-ходют… Все только ходют и никто ничего не делает, а человек… вот как… Кто же знал, ведь жил и на здоровье не жаловался.

— Кто ходит? — спросил Артур.

— А чего меня спрашивать? — возмутилась бабка. — Натана спрашивай, Алиску спрашивай, папочкину любимицу.

Соседка побежала к калитке.

— Эй, погоди! — погнался за ней Артур. — Бабуля, расскажи, кто сюда приходил?

Соседка заскочила к себе в огород.

— Я только за домом гляжу… — закричала она. — меня Роза Львовна просила.

— А Сара? Слышишь, ты Сару видела? Или попа высокого в рясе?

Бабка лихо вспрыгнула на крыльцо, хлопнула дверью и была такова. Артур перелез через забор, но дверь не поддалась.

— Эй, соседка! — он взобрался на подоконник и закричал в форточку. — Монах, я спрашиваю, приходил? Длинный, волосатый? Эй, ты где?!

— Уйди, паразит, — зашипела бабка из темноты. — Я полицию вызвала!

— Да погоди ты с полицией. Я ж только спросил!

— Уйди! — она схватил кочергу, и стала размахивать ею перед форточкой. — Уйди с окна, сейчас морду твою покалечу!

Артур проник в дом по пояс.

— Бабуля, родная, скажи мне, кто приходил?! Кого ты видела?

— Меня Роза просила за домом присматривать, — гнула свое бабуля, — а ты сгинь, я тебя не знаю! Поди прочь отсюда!

Артур получил кочергой по носу, поскользнулся и едва не упал.

— Ах ты, старая карга! — выругался он.

Хозяйка вновь привела кочергу в боевую готовность.

— Хулиган! Черт лохматый! Думаешь, баба старая — можно безобразить… Я вот сейчас!..

— Я же друг Валерьяныча, — признался Артур и получил кочергой по лбу. — Ну, ты, старая ведьма!

— А ты сунься еще, сунься!

— Я же здесь жил, пока Валерьяныч не того… — Артур стал вспоминать, как называется болезнь, которая повергла его товарища в кому, но получил такой удар по почкам, что потемнело в глазах.

Его стащили с подоконника за ноги, треснули по ребрам и также, за ноги, поволокли к дороге, где стоял полицейский фургон. Наручники захлопнулись на его запястьях. Однажды Артура уже пихали в похожую машину и возили носом по полу. Правда, на следующий день отпустили и велели искать работу. Это было в прошлом мире, который был прост и ясен. В этом все было не так.

— Сам встанешь или помочь? — спросил голос дознавателя, встреченного Артуром в кабинете Натана.

Так мог разговаривать человек, абсолютно уверенный в своей правоте. Артур же был уверен в обратном, но не смог разомкнуть челюсть. Он поднял глаза и не увидел ничего, кроме огромной Луны. Даже Луна оказалась не той, что освещала его детство. Артур вгляделся в огненный диск и замер. У него перехватило дыхание, капли пота выступили на лбу.

— О, ё!.. — воскликнул он, обращая взгляд к ночному светилу. — Ни хрена себе… Ё!.. — повторял Артур, пока не получил толчок в спину и не ушибся о деревянный настил кузова. Небо закончилось. Над его головой образовалась низкая крыша.

— Ее огромные глаза закрыты, черты напряжены, Луна поет, разинув крошечный рот, и жуткий голос будоражит Землю, словно завывание ветра в пустыне.

— Ты пугаешь меня, Валех.

— Я ломаю твое мировоззрение. Проверяю на вшивость все, что нажило человечество. Лицо Луны можно увидеть лишь, глядя на живую Луну. Вот парадокс: фотографии не могут сохранить лица. Почему?

— Все зависит от точки наблюдения.

— От веры. Чему вы верите больше, глазам или фотобумаге?

— Не понимаю, чем тебе досадило человечество, Валех? Мы верим, что под фундаментом слупицкого дольмена что-то есть. Что физическое свойство пространства не берется из ничего. Допустим, это не генератор, а что-то другое, что ты выкопал, не желая показать Натану.

— Я выкопал могилу для его иллюзий.

— Ты хочешь превратить ученого в мистика?

— Нет такой совершенной машины, которая позволит человеку стать Богом, нет такой эволюции, которая приведет ничтожество к абсолютному совершенству.

— Должно быть, абсолютное совершенство возникнет из абсолютного хаоса абсолютно случайно?

— Ты тоже веришь бумаге? Ты думаешь, у мартышки вырос хвост потому, что она миллионы лет пыталась зацепиться голым задом за ветку?

— Нет, я думаю, что Бог сплел этот хвост из проволоки.

— Всякий, кто перестает верить и начинает искать истину методом доказательств, однажды находит тупик и принимает яд. Если я спас твоего героя, то не ради науки. Я дал ему время подумать, а тебе — найди для него уютный монастырь на свежем воздухе, пусть пасет баранов и учит псалмы.

— Я знаю монастырь на свежем воздухе. Если ты не против, вместо баранов он будет пасти пчел.

— Укус пчелы бывает смертельным.

— Можно подумать, у бедняги есть выбор.

Деев проснулся от боли в спине. Вместо потолка над его ложем были толстые прутья решетки, вместо стен — такие же прутья. Рядом пустовали нары, вокруг не было никого, лишь высокие окна коридора, выкрашенного зеленой краской, дверь с вывеской «дежурный» и Луна. Она была такой же яркой и одинокой в утреннем небе, также жмурилась, чтобы не видеть страданий человеческих, только забыла укатиться за горизонт. Из дежурной вышел человек в плаще и быстрым шагом направился к лестнице.

— Жорж, — узнал его Артур и вскочил с подстилки. — Я здесь, Жорж! — Зубов не обратил внимания на арестанта, только поглядел на часы. — Жорж! — позвал Артур.

— Меня зовут Георгий Валентинович, — обернулся Зубов. — А тебя — Последний Кретин!

— Прости…

— Я всяких кретинов видел, Деев, но ты уникален!

— Жорж, я виноват. Ты вытащишь меня отсюда?

— Даже не подумаю. Ты жив до сих пор только потому, что за решеткой!

Человек в плаще вышел на лестницу, его шаги стихли на втором этаже.

— Люди! — позвал Артур. — Граждане! Кто-нибудь! — не успел он улечься, как Жорж опять прошел мимо, но на этот раз к выходу.

— Слушай меня внимательно, придурок! — обратился он к узнику. — Это задержание, а не арест. В крайнем случае, я внесу залог, а ты сделаешь все, чтобы мои усилия не пропали даром.

— Что сделать? Жорж, я все сделаю…

— Снимай носки.

— Чего? — не понял Артур.

— Носки у тебя есть? Сними и засунь себе в глотку поглубже, чтобы из нее не вылетело больше ни звука! Клянусь, если ты еще раз скажешь речь о физике времени или влезешь к кому-нибудь в форточку, я сам посажу тебя лет на двадцать.

— Понял, — согласился Артур. — Жорж, а если они меня спросят?..

— Вот моя визитка. Отныне по всем вопросами будешь посылать ко мне. Я буду твоим языком!

— А если…

— Даже если спросят, хочешь ли ты в парашу, — строго заявил Жорж, — будешь молчать и терпеть!

«Российская коллегия адвокатов, — было написано на визитной карточке. — Зубов Георгий Валентинович».

Капитан Карась не спеша разложил на столе материалы следствия и пригласил задержанного.

— Итак, у нас в гостях гражданин несуществующего государства, — уточнил он, изучая паспорт, выданный Дееву по месту жительства для выезда за рубеж. — Значит, заблудились во времени? — Капитан взглянул на Артура и продолжил изучать документ. — Иначе как вы объясните тот факт, что на территории Республики Болгария… еще раз подчеркиваю, Республики, населенного пункта с названием Слупица нет, и никогда не было? Населенный пункт с похожим названием расположен на западной границе Польши.

— Брехня! — ответил Деев. — Поедем, я вам покажу.

— Давайте разберемся, — нахмурился капитан.

— Я требую адвоката…

Деев выложил на стол визитку своего друга, и Карась приобщил ее к материалам.

— Хотите превратить нашу беседу в допрос? — пригрозил он. — Сделаем проще. Вы мне расскажете, о чем говорили с Боровским накануне инсульта, а я подумаю, как оценить вашу выходку: как мелкое хулиганство или как покушение на свидетеля.

Деев вспыхнул негодованием, но остыл, как только представил себе носок, точащий из его болтливой глотки.

— Теряем время, — заметил Карась. — Вы угрожали Боровскому? Шантажировали его? Вы были на даче одни?

— Я был в Бразилии. У меня в паспорте настоящая бразильская виза.

— Хоть марсианская, — ответил Карась, — соседка опознала вас и дала показание, что именно вы посещали дачу ученого в тот злополучный вечер.

— Но это был не я!!! — взорвался Артур. — Спросите Жоржа! Старая ведьма брешет!!!

— Успокойтесь!

— Я жил у Валерьяныча, но я не стрелял! Это он!!! Длинный монах из Слупицы! Он покушался сперва на меня, потом приехал к профессору! Я видел след от стрелы.

— Допустим…

— Ничего не допустим, я точно знаю, кто это сделал! Могу написать заявление. Длинного надо брать!

— Деев!

— Я похож на убийцу? — Артур вскочил с табурета. — Длинный… в рясе. Жорж сказал, что он стрелы с собой привез. Его надо брать с уликой, пока не утек!

— Сядь! — приказал Карась.

Артур сел и снова вспомнил про вонючий носок.

— Только это… — перешел он на шепот. — Насчет адвоката я передумал.

— Высокий монах… — записал следователь в протокол.

— Как баскетболист, — уточнил Артур. — Издалека узнаете. Только задержите его, я такое показание дам, на сто лет сядет. Он же ваш клиент, самый настоящий разбойник. Это он вместо меня должен на нарах париться. А Валерьяныч — классный мужик. Я ж ради него в окно лез, истину выяснить хотел, а она меня кочергой…

— Так кто в кого стрелял? — спросил Карась, и Артур прикусил язык. — И что за стрелы вы видели на даче Боровского?

— Я?

— Вы.

— Стрелы?

— Стрелы.

— Я так сказал?

— Именно так…

— Соврал я, — признался Артур. — Не видел я стрел. От них только дырки остались.

За чистосердечное признание и неоценимую помощь следствию, Дееву выдали подушку и одеяло. Вечером Жорж зашел проведать подзащитного и даже не пытался его убить.

— Удивительно, — сказал Жорж, — не берет взяток местная прокуратура. Придется изучать право. В течение трех дней они должны предъявить обвинение, тогда я внесу залог.

— Три дня? — разволновался Артур. — Целых три дня?

— Я просил подержать тебя месяц, но Карась неподкупен.

— Жорж! — Артур схватил за рукав адвоката.

— Ты слышал? У меня три дня, чтобы найти Греаль! Только три дня ты не будешь путаться под ногами.

С тяжелым чувством Артур отходил ко сну. Несправедливость угнетала его больше тюремных стен. Идея побега терзала больную голову. Идеи подкопа, подпила, подкупа слесаря, имеющего инструмент… В распоряжении Артура Деева имелась только резинка от трусов, достаточная для того, чтобы отправиться в лучший мир, но узник оставил этот путь для худших времен. Измучившись, он заснул с верой в новый день, в то, что Натан Боровский поправится и даст показания в его защиту, а Жорж перестанет раздражаться по мелочам и поймет, что более преданного компаньона ему не сыскать.

Артур уже улыбался во сне, когда слупицкий «монах» появился в камере с матрасом под мышкой.

— Ой! — вскрикнул Артур и понял, что не спит, что весь этот бред творится с ним наяву. Во всяком случае, в реальности, похожей на явь…

Он вмиг слетел с лежанки и забился в угол.

Лицо «монаха» было мертвецки бледно, ноги — босы, глаза пронзали Артура насквозь, как букашку. Вокруг его фигуры тлело облако хронального света, физический смысл которого был ясен одному Натану, а то и совсем никому не ясен.

— Свободно? — спросил пришелец, указывая на соседние нары. Он расстелил матрас, уложил на него добрых две трети своего огромного тела. Босые ноги остались стоять на полу. Деев замер. На всякий случай перестал дышать. — Дыши, Человек, — приказал сокамерник. — Дыши, ибо справедливость восторжествует в тот миг, когда ты поверишь в нее. Когда ты поверишь в справедливость, тебя не удержат здесь ни замки, ни решетки. Твоя свобода, Человек, в тебе, а не в коридоре за дверью.

Помутнение рассудка приключилось с Артуром. Не помня себя, он ринулся на железные прутья и, что было сил, уперся плечом. Кости хрустели, замок не поддавался, Артур уперся другим плечом. Искры сыпались из глаз. Дверь стояла насмерть. Он стал протискиваться между прутьев решетки, но быстро понял, что выбрал неверный путь. Если он вылезет на свободу половиной туловища или застрянет, останется торчать на решетке, как барбекю, со всего мира съедутся специалисты по кретинам, чтобы изучить аномалию. Фотографии с места события засекретят, а самого Деева понесут через весь город до ближайшей кунсткамеры. Нужна ли ему половина свободы? Не лучше ли смириться с долей узника?

«Монах» лежал на нарах неподвижный и безучастный.

— Помогите!!! — закричал Артур в пустой коридор. — Кто-нибудь! Выпустите меня отсюда!!!

— Не получается? — догадался «монах».

Артур в отчаянии замотал головой. Товарищ по нарам поднялся, Артур отполз от двери.

— Совсем?

— Совсем… — признался Артур.

— Потому, что в несправедливость ты веришь больше, чем в самого себя. Ты не воруешь, а тебя хватают за руку; ты невиновен, а тебя бьют; ты говоришь правду, а тебе не верят. Ты сел в тюрьму по чужой вине, и сидишь, потому что знаешь, что ты — никто. Человечество решает вместо тебя, виновен ты или нет. Знаешь, почему оно это делает?

— Почему? — спросил Артур.

— Потому что у человечества нет выбора. У человечества, — подчеркнул «монах», — а у Человека выбор есть всегда. Человечество, которое посадило тебя за решетку, подчиняется своему закону, Человек же может выбирать, подчиняться ему или нет. Теперь понимаешь?

— Ага, понимаю…

— И как мы поступим?

— Я это… не подчиниться хочу. Можно?

— Добрый ты Человек, — вздохнул «монах», — только ума тебе не досталось. — Он приблизился к Артуру и тот сжался так сильно, что едва не сломал себе шею. — Знаешь, что бывает с Человеком, который делает неправильный выбор?

— Чего?

— Человечество отрубает ему голову.

— Тогда я лучше подчинюсь.

— Понесешь чужой крест на чужую Голгофу?

— Ну, да! — осенило Артура. — Я же допер Валерьяныча, значит, я и понесу, это самое… В соответствие с законом. В смысле, париться буду, а ты иди.

— Париться? — удивился «монах».

— Ага.

— Один?

— Ага, один.

— Ну что ж, — «монах» поднялся с лежанки. — Тогда ты парься, а я пойду.

Слупицкий гость скатал матрас, взял его подмышку и открыл дверь, словно она не была заперта на засов толщиною с палец. Он вышел в коридор и исчез на лестнице. Артур забился под лежанку и натянул на голову одеяло. Его трясло и знобило. Холодный пот катился по спине. Дверь шаталась и скрипела, по лестнице гулял сквозняк. «Это же я допер Валерьяныча, — повторял Артур, — это из-за меня он удумал травиться. Если бы длинный в него не стрельнул, так и потравился бы насмерть… Он же спас ему жизнь! — осенило Артура, и лихорадка отпустила. — Спас от смерти, до которой довел его я».

Хлопнула дверь, но в коридоре никто не появился. Артур поднялся, дрожащими ногами вышел на волю, заглянул на лестницу. В учреждении не было ни души. Отсутствовал даже вахтер, только настольная лампа продолжала гореть на пустом столе, освещая расписание: «График подачи пара в мужское отделение», — прочел Артур и выглянул на улицу. Улица была пуста, машины стояли, беспорядочно брошенные на дороге. Только ветер гнал по тротуару кусок газеты. Ни души, ни светлого окна, серые утренние сумерки над городом, из которого исчезли люди. Артур обернулся в дверях. «Общественная баня, — прочел он вывеску полицейского участка, — круглосуточное обслуживание, кроме вторника, среды, четверга».

Глава 5

— Тот, кто может уничтожить тебя, достоин большего доверия, чем равный. Не надо обожествлять и демонизировать меня напрасно. Я хочу, чтобы люди мне доверяли, тем паче, что я не Ангел. Я всего лишь Привратник.

— Знаю, Валех. Я заставлю их тебе доверять.

— Тебе известно, чем Привратник отличается от Ангела?

— Конечно, Валех.

— Ты сможешь донести это людям?

— Конечно, смогу. Привратник, это ленивый Ангел, который не сделал карьеры и был приставлен охранять от людей ворота в человеческий мир. Привратник — это Ангел, которому запрещено отходить от ворот, чтобы не наломать дров. Если б это было не так, ты расширил бы Слупицкий погост до Ледовитого океана. Я знаю, что Привратники отличаются от Ангелов особым цинизмом, они не пользуются уважением среди своих, поскольку много о себе воображают, и обладают гораздо меньшими полномочиями, чем Хранители и Заступники. По той же причине Привратники не котируются среди людей. Что еще мне известно о Привратниках? Эти существа имеют все пороки вахтеров: они подозрительны, злопамятны, пакостливы… Я что-то упустила? Привратникам обычно не доверяют опеку, они берутся за тех, кого не жалко, и пристают к людям, беспечно блуждающим у ворот. Когда им скучно, они сами заманивают людей в гости. Рассказывают сказки и морочат головы несчастным, покуда те не сходят с ума. Помнишь, деда-пасечника? Ты с таким энтузиазмом взялся его опекать, что свел в могилу вместе с семейством, даже хибару унаследовать стало некому. Привратники всегда живо участвуют в судьбах людей, которые попадают к ним в руки. Только очень проницательный Человек способен вовремя избавиться от опеки Привратника. Как, например, Зубов, которого ты однажды упустил и не можешь себе простить. Валех, Жорж не собирается разоблачать тебя перед человечеством, он просто зарабатывает на жизнь, которую ты ему устроил. Имеет право, как потерпевший, потому что потерпевшим может называть себя каждый, кто подвергся опеке Привратника. Ты меня еще слушаешь? Валех, о чем ты хотел поговорить?..

Когда сквозняк затих в разбитом окне подвала, Артуру послышался человеческий голос. Словно кто-то позвал его из прошлой жизни. Он высунулся и испугался лужи, которая напоминала тень великана. Вчера он пугался такой же лужи. Вчера он бился в двери квартир, в надежде найти живое существо, хотя бы брошенную собаку. Сегодня ему впервые не хотелось жить. Над пустым городом висело небо цвета половой тряпки, ничейные машины загромождали двор. Даже ветер перестал шуршать по холодной земле.

Артур выбрался из убежища, зашел в магазин и заставил себя прожевать кусок безвкусного хлеба, чтобы утихомирить желудок. Ему не хотелось есть. Банан показался Дееву горьким, колбаса обрела вкус стирального порошка, он напрочь лишился аппетита, сжевал хлеб и покинул гастроном в глубоком смятении, не прихватив даже денег из кассы. Все сокровища мира он отдал бы за возможность отыскать на Земле хотя бы одного человека. Ему опять почудился голос.

Деев пересек двор, поднялся на крышу пятиэтажки и встал у карниза. Сердце екнуло. Тело оцепенело от страха. «Я не трус!» — сказал себе Деев и приказал телу стоять на месте, но оно отступило на шаг. Оно почуяло желанную смерть, до которой оставался один толчок в спину. Тело замерло в предчувствии непознанного мира, где не было холода и одиночества, но страх вцепился в каждую клетку, и Артур понял, что его могучее «Я» не умещается между пуговицей и хлястиком. Что он, Артур Деев, занимает собой все обозримое пространство, присутствует вокруг себя, как гипотетическая форма. И если рядом пропасть, часть этой формы уже повисла над пропастью, и если Ангел существует в природе, значит, вероятность встречи не просто велика, она неизбежна. Значит, Артур Деев виден даже со дна подвала, потому что истинная сущность Артура Деева неуместима между полом и потолком. Она торчит во все стороны, заполоняет собой Вселенную и имеет такую густую кондицию, что не позволяет никаким другим сущностям вкрапляться в самое себя. «Это же ослу понятно, — сообразил Артур, — что глупо прятаться от судьбы. Он мог придушить меня пальцем, а я жив, значит, Жорж прав… я бессмертный!» От мудрой догадки Артура качнуло в пропасть.

— Эй, ты! — крикнул кто-то снизу. — Не дури, парень! — голос прозвучал так внятно, что Деев растерялся. Он залег у карниза и вытянул шею. — Артур, ты попался, не вздумай бежать! — у подъезда стояла машина Зубова. — Спускайся, никто тебя бить не будет. Я не для того тебя ищу, чтобы бить.

— А для чего? — уточнил Артур.

— Спускайся, ты мне нужен по делу. Поедешь в больницу к Натану Валерьяновичу.

У Деева закружилась голова. Он смотрел на Зубова и понимал: стоит только зажмуриться, коварная действительность тут же поменяет картинку. Стоит только оторвать взгляд, Жорж превратится в тень на асфальте, а жуткая пустота под названием «Артур Деев» снова заполнит пространство.

— Слезай! — водосточная труба спускалась к ногам Жоржа. Артур свесился с крыши по пояс. — Эй!!! Не дури!

Пропасть разверзлась, в глазах потемнело, кровь ударила в голову. От страха Деев шарахнулся в пустоту, в которой не было ни домов, ни машин, ни тусклого света дня, ни горьких бананов. Артуру показалось, что он все-таки умер по-настоящему, но смерть его не взяла. Он надеялся, что хотя бы Ангел придет за его душой, но по лестнице поднимался только рассерженный Жорж. Вместо благословения, небо над Артуром разверзлось проклятьем. Его тело оторвалось от карниза вместе с металлическим желобом, протащилось по рубероиду и загрохотало вниз по лестнице. Хозяйки с руганью выскакивали из квартир. Артур старался соблюсти равновесие, не выпуская из рук железный фрагмент водостока. Он то и дело натыкался на перила, сносил на своем пути дверные стекла и крышки мусорных баков. В обнимку с желобом он затолкался в машину и удивился, когда вместо затрещины получил вопрос:

— Что тебе известно про Оскара Шутова? Вспоминай, — приказал Зубов, — что Боровский говорил об этом человеке, кроме того, что он бывший ученик? Он что-нибудь рассказывал о его семье?

Артур открыл рот, но не ответил. Ему нечего было ответить. Он впервые слышал об Оскаре Шутове и его семействе.

— Давай, вспоминать спокойно, по порядку, — не сдавался Жорж. — Натан говорил о том, что Оскар его любимый ученик… — Артур неуверенно кивнул, — о том, что счетчики в его подъезде висели низко, — Деев еще раз кивнул. Бедняге казалось, что он вот-вот ответит на все вопросы, но в голове воцарилась полная каша. — Артур, соберись! Это важная информация. Боровский говорил, где живет его ученик?

Деев сосредоточился. Зубов выждал паузу.

— Жорж, — прошептал несчастный. — Ты не поверишь, я был в ином измерении…

В гостинице Зубов отделил Деева от желоба водостока, заставил принять душ и примерить костюм, купленный специально для Артура при полнейшем безучастии последнего. Жорж сам причесал компаньона и завязал тугой хвост на его затылке. После процедуры Деев стала похож на мертвеца, восставшего из могилы.

— Галстук нужен повеселее, — решил Жорж.

Деев не сопротивлялся. Он был устремлен в себя, внешняя суета его не касалась. На него можно было надеть хоть двести галстуков разных цветов, все равно, часть его истинного «Я» еще парила над пропастью.

— Жорж, я был в параллельном мире, где нет людей, — напомнил он товарищу. — Скажи мне, что я там делал?

— Общаешься с сущностями, в которые не веришь… еще удивляешься.

— Ё… Общаюсь и не верю, — согласился Артур. — Отсюда и фигня. Надо или верить или не общаться.

— В другой раз так легко не отделаешься, — грозил Жорж, прикладывая новый галстук к костюму. — Среди них есть всякие сущности. Умрешь и не поймешь, что умер. Этот цвет подходящий, да?

— Может, я все-таки умер? — предположил Артур.

Он представил свое тело в гробу, в новом галстуке, и душу, парящую над городом мертвецов. В этом двойственном состоянии Деев был усажен в машину, привезен в больницу и поставлен в очередь желающих проведать профессора. У двери палаты уже сидела Розалия Львовна, выставленная мужем за дверь. Эльвира, Алиса, Софья и Белла Натановны только собирались предстать перед отцом.

— Чего сказать Валерьянычу-то? — спросил Артур.

Из палаты выглянул врач:

— Шутов здесь? — крикнул он в толпу, и, не получив ответа, скрылся за дверью.

Артур вспомнил, что однажды слышал эту фамилию. Зубов нервно топтался среди коллег Боровского, от которых внешне не отличался ничем. Коллеги иногда обращались к нему по-свойски. Деев чувствовал себя идиотом, выставленным на посмешище. Даже если бы профессор Боровский был в здравом уме, вряд ли он узнал бы его в костюме.

— А чего мы сюда приперлись? — обратился он к Зубову шепотом и ослабил галстук. — Приперлись, надо же чего-то сказать, когда войдем?..

Зубов отвел Артура в конец очереди.

— Мы никуда не войдем, — предупредил он. — Если Боровский нас увидит, я прощусь с Греалем навсегда, а ты простишься с зарплатой моего ассистента, потому что мне нечем будет тебе платить. И не за что!

— Шутов есть? — опять спросил врач, и очередь встрепенулась.

— Стой и помалкивай! — приказал Зубов.

— Шут его знает этого Шутова, — прошептал Артур. — Валерьяныч рассказывал только про счетчики… что у него эти штуки ползают по стенам, как тараканы. А почему, я не спрашивал. Он еще про ученицу рассказывал, которая выпала в хронал, а за это время новый президент пришел к власти.

— Пардон… — его прервал рыжеволосый пацан, стремящийся к двери без очереди. — Извините, — он раздвинул родственников Боровского, заслонивших проход. — Разрешите… — дверь в палату раскрылась перед ним сама.

— Оскар! — Розалия Львовна поднялась со скамейки, но подойти не успела.

Рыжий проник к больному, Алиса Натановна прошмыгнула следом.

— Уходим, — Зубов потянул Артура на лестницу. — Быстро!

— Он же там…

— За мной, я сказал!

Артур помчался по коридору, обгоняя собственную тень.

— Берем рыжего? — спросил он, но ответа не получил. — Жорж, надо брать и колоть, пока не утек!

— Курим, — приказал Жорж и достал сигаретную пачку. — Курим и молчим.

На лестнице висел знак, категорически запрещающий курение на территории больницы. Под знаком стояла до краев набитая пепельница.

— Брать его надо, — настаивал Артур. — Уйдет!

— Никуда не денется.

— Он тебе подписку давал? «Гаргаль» у него, это факт! Пустится в бега — хрен догоним…

— Парень на бегуна не похож, — ответил Жорж, — но таких как мы перехитрит в два счета.

— Ты с ним знаком?

— Сегодня же познакомлюсь.

— Тогда и меня познакомь, — вздохнул Артур, прикуривая. Он рассчитывал услышать историю про мелкого, шустрого кибернетика, но не дождался от товарища ни слова.

Молодой человек, проникший в палату Боровского, выскочил на лестницу также стремительно, и помчался вниз, не успев отдышаться.

Жорж подождал, пока беглец хлопнет дверью, и подошел к окну. Шутов преодолел больничный двор, вылез в дыру забора и скрылся в зарослях городского парка. Зубов отдал Артуру ключ от машины.

— Езжай в отель, — приказал он и пошел вниз.

— Понял, — кивнул Артур. — Прямо сейчас?

— Немедленно! Чтоб духу твоего здесь не было!

Жорж исчез в той же дырке забора, Артур вырулил со стоянки и взял курс на его старомодный плащ, мелькающий за парковыми насаждениями. Он не ехал, а полз за кустами, переваливаясь через клумбы.

— Черта-с два я тебя отпущу, — думал он. — Не дождешься! Теперь ты так просто от меня не отвяжешься!

Деев остановил машину за квартал от старого двухэтажного дома на окраине города. Он боялся, что Жорж войдет в подъезд и исчезнет еще на год, но Жорж не торопил события. Он развернулся у парадной и пошагал к Артуру. От неожиданности Деев покатился назад, но был замечен издалека.

— Сейчас же отгони машину от окон! — приказал Жорж. — Она год стояла на даче Натана! Не надейся, что Шутов ее не узнает?

— Понял! Я сейчас, — засуетился Артур.

— Немедленно, — приказал Зубов и вернулся к подъезду.

Когда Артур примчался со стоянки, Жорж ждал его у двери, изучал список жильцов. Все они были одинаково незнакомы Артуру, все кнопки звонков одинаково вызывающе торчали из домофона. Зубов выбрал фамилию «Сотник» и не ошибся.

— Госэнергонадзор, — представился он. — Проверка счетчиков.

Пауза на том конце связи сменилась протяжным гудком, замок открылся. Удивленная физиономия Оскара Шутова встречала их на пороге квартиры.

— У меня все оплачено! — сообщил молодой человек.

Зубов вскрыл электрощит и осветил фонарем прибор.

— У вас перерасход за истекший месяц пятьсот киловатт, — он показал молодому человеку цифры в блокноте. Рыжий покраснел. — Видите показания счетчика? Смотрите сюда… — счетчик и впрямь висел высоко для низкорослого кибернетика. — Будем отключать электричество…

— Нет! Нет! Нет! Нет! — взмолился молодой человек и едва не упал на колени. — Это недоразумение. Я за все заплачу! Прямо сейчас!

— Табурет в доме есть?

Хозяин заметался в поисках табуретки. Артур отошел, чтобы ехидной улыбкой не загубить спектакль. — Становитесь, и смотрите внимательно. Колесо остановится — скажете.

Оставив хозяина на табурете, Жорж проник в квартиру, и жестом приказал Артуру стоять на месте. Кибернетик нервничал.

— Этого не может быть! — клялся он. — Какая-то сволочь запиталась от моего кабеля! Тут просто недоразумение. Я все заплачу, только не отключайте!

— Господин хороший, — обратился грозный «сотрудник энергонадзора» к хозяину квартиры, — я вынужден довести до вашего сведения, что хищение энергоресурсов уголовно наказуемо.

— Да не крал же я! — молодой человек спрыгнул на пол и растерялся, глядя на подозрительные физиономии инспекторов. — Хотите, я докажу… я вам скажу, кто ворует. Если вы дадите немного времени… Я скажу прямо сейчас. Сами увидите, я ни при чем!

— Разбираетесь в технике? — спросил Зубов, глядя на разобранный компьютер.

Чудное устройство было соединено путанными проводами, рычало и посвистывало вентиляторами, гоняя по полу перекрестные сквозняки. Гость заглянул под стол, и увидел огромную кастрюлю с проводом, притороченным к крышке. Кастрюля стояла на подставке, из-под которой, в свою очередь, также тянулись провода. Конструкция намекала на тайную попытку приготовить блюдо на сто персон.

Хозяин занял место у монитора.

— Кто-то из соседей балуется, — сказал он, — сейчас я выясню, кто! Выведу их на чистую воду!

Артур прикрыл дверь и встал над рыжей шевелюрой кибернетика рядом с Жоржем.

— «Ко мне пришли инспектора из-за утечки энергии. Я хочу знать причину утечки», — набрал Оскар в графе «вопрос» и победоносно откинулся на спинку стула.

Машина перевела курсор.

— К тебе, дубина, — появился текст на экране, — пришли Артур Деев и Георгий Валентинович Зубов.

Впервые в жизни Деев и Зубов наблюдали, как шевелюры кибернетиков становятся дыбом. Красный от волнения Оскар вмиг побледнел. Ножки стула задрожали под ним, забарабанили по паркету.

— Вы… — прошептал он.

— Я, — подтвердил Жорж.

— Там… — Шутов указал дрожащим пальцем под стол. — Все в целости и сохранности. Я ничего не трогал. Нет, пожалуйста, не забирайте его сейчас, — взмолился Оскар. — Очень вас прошу!

— Пять минут, чтобы обесточить и разобрать систему, — сказал Жорж. — Иначе сделаю это сам.

— Пожалуйста, вы себе не представляете, как это важно для науки…

— Вот и занимайся наукой!

— Я занимаюсь… Я подбираю код… Я почти расшифровал язык. Если разобрать систему сейчас, она перекодируется и вся работа к черту!

— Четыре с половиной минуты, — напомнил Зубов.

— Вы не поняли! Это же… настоящий древнейший компьютер, к которому не годится современное программное обеспечение. Что вы будете с ним делать без операционки? А я могу. Думаете, я шучу? — Оскар полез под стол, снял крышку с кастрюли и указал на камень в верхней части чаши. — Смотрите, — сказал он, — я кодирую на кристалл сигналы в двоичной системе. Обыкновенный текстовой файл русского языка, а из проектора выходит… посмотрите что… — Он приподнял заполненный водой сосуд, проекция с нижнего кристалла потеряла резкость и расползлась по плоскости. Кастрюля оказалась без дна. Под ней на полу лежала цифровая видеокамера и транслировала на монитор непрерывный поток меняющихся символов в режиме мультипликации. — Греографы, вот что это, — пояснил молодой ученый. — Письменность Греаля, почти раскодирована благодаря моему дешифратору. Вы не поверите, в этих кристаллах происходит нормальная обработка информации, но стоит только слить воду, все придется начать с нуля.

— Неужели? — удивился Жорж.

— Господин Зубов, эта штука начинает общаться с человеком на его языке. Я еще не знаю, как это происходит. Я еще не понял, что там за информационная база, но если вы согласитесь подождать, я буду работать днем и ночью. Я обещаю… Не верите? Задайте любой вопрос, — настаивал экспериментатор. — Он вернул сосуд с водой на старое место, убедился, что луч попадает в нужную часть кристалла, и вылез из-под стола. — Спросите то, что известно только вам одному.

— Три минуты, чтобы разобрать систему…

— Не верите? Господин Зубов, это простейший компьютер, я уверен.

— Молодой человек, — сказал Жорж. — Это самый совершенный компьютер в мире. Настолько совершенный, что человечество вряд ли когда-нибудь до него дорастет. Две с половиной минуты, чтобы завершить задачу. Или все твои греографы полетят из памяти к чертовой матери.

— Как звали моего хомяка, спроси, — вмешался Деев и Оскар обратил к нему молящий взгляд.

— Пожалуйста, садитесь, набирайте тест сами, чтобы не говорили потом, что я мухлевал.

— Хомяк был назван Полканом в честь пса, скончавшегося накануне в семействе Деевых от старости, — ответила машина издевательски точно.

— Ох, ни фига себе! — Артур подпрыгнул от восторга. — А еще спросить можно?

— Угомонись, — хлопнул его по плечу Жорж.

— Георгий Валентинович, — Оскар отошел к окну. — Пожалуйста… на пару слов. Я ваш самолет вычислил, благодаря Греалю, — прошептал он. — Все в точности до времени посадки.

— «Вычислил?» — удивился Жорж.

— Точнее, мы с Учителем нашли статью про Боковские миллионы и обо всем догадались. Но мы ничего не трогали. Все ваши вещи в сохранности, просто Учитель хотел вас видеть…

— Как он себя чувствует? — спросил Зубов.

Оскар, не долго думая, отодвинул Деева от компьютера.

— Всякий, кто перестает верить и начинает искать истину, однажды находит тупик, — ответила машина. — Я дал ему время подумать, а тебе — найди укромный монастырь на краю Вселенной, пусть пасет баранов и учит псалмы.

— Ой, не то, — испугался Оскар. — Это не про Учителя. Машина иногда общается сама с собой… Просто шифр не до конца отработан.

— Не хочет пасти баранов, будет пасти пчел, — настаивала машина. — Их укусы бывает смертельными, но разве у бедняги есть выбор?

Жорж достал сигарету и поставил пепельницу на подоконник. Оскар последовал за ним.

— Пожалуйста, Георгий Валентинович. Мы можем договориться…

Экран подмигнул Дееву зеленым глазком, и сам перегнал курсор на строку вопроса.

— «Сколько лет я буду жить», — настучал Артур указательным пальцем.

— Хочешь знать? — спросила машина.

— Ага.

— Тогда надо ставить в конце строки вопросительный знак.

— Точно, — спохватился Артур и отыскал знак в цифровой строке.

— Надоело бессмертие? — спросила машина. — Пришло время назначить срок?

— Ого… — удивился Артур и засучил рукава.

Шутов закурил вместе с Жоржем, но скоро поперхнулся.

— Вообще-то я бросил, — признался он. — Но если бы вы согласились подождать хотя бы до завтра… Я смогу закончить основной процесс…

— Если тебе дорога твоя ученая голова, послушайся меня, парень…

— Я понимаю риск! Мы с Учителем все продумали!

— Тогда не будем тратить время, — заявил Зубов.

В следующий момент собеседники обернулись на грохот. Среди комнаты лежал без сознания бледный Артур. Рядом с ним — опрокинутый стул, монитор продолжал подмигивать зеленым глазом.

— Боже!!! — воскликнул Оскар, подскочил к Дееву и стащил с его шеи галстук. — Георгий Валентинович, что с ним?

Зубов вырвал из розетки шнур и отделил от компьютера кастрюлю с проводами. Оскар распахнул окно.

— Эй, как тебя… Артур! — тряс он умирающего за плечи, пока Зубов упаковывал кубок в футляр. — Очнись! Господи, что делать?

Покончив с прибором, Жорж склонился над товарищем, приподнял его веко, пощупал на шее пульс.

— Освободи диван, — попросил он и перенес Артура с пола на хозяйское ложе. — Мокрое полотенце на голову и никаких лекарств.

— Надо вызвать врача! — прокричал Оскар из ванной.

— Надо, — согласился Жорж, вынимая из кармана Артура ключи от машины. — Когда он придет в себя, ему понадобится психиатр.

Оскар выбежал из ванной с мокрым полотенцем, но Жоржа и след простыл. В ужасе он погнался за беглецом, и настиг его на стоянке автомобилей.

— Вы не можете так уехать! — закричал он. — Вы потом себе не простите! Человечество вас не простит!

Жорж вынул из саквояжа папку, перевязанную тесьмой.

— Возьми… — сказал он. — Позаботься об Артуре.

Машина тронулась. Оскар Шутов бежал за ней до поворота. Он бежал бы дальше, но Жорж поддал газу и оставил молодого ученого на дороге со связкой бумаг. С последней надеждой Шутов развязал папку, наполненную газетными вырезками. «Сан-Франциско, — прочел он. — Разводом закончился скандал в семье Филсберри после того, как миссис Филсберри обнаружила, что ее супруг, мистер Филсберри, годами скрывал от нее фамильные драгоценности, полученные после кончины сестры, мисс Филсберри, которые прятал в дупле сосны у поворота на ферму…» У Оскара не хватило терпения.

— Ур-род… — бросил он в след беглецу и пошел домой.

— Ты спрашивал, во что я верю, Валех? Не знаю, верю ли я во что-нибудь. Люди рассказывают много историй. Я слушаю, потому что мне интересно. Как понять, верю ли я вообще? Одни истории кажутся правдоподобнее других, но разве обязательно верить? Разве недостаточно просто слушать? Ты требуешь от меня веры в то, чего я не видела и не знаю? Конечно, глупая получилась развязка, но ведь все это ради них… потому что они мои дети. Ты знаешь, что такое дети, Валех? Это иллюзия, что в будущей жизни состоится то, что в этой было упущено. Что более совершенный Человек, идущий за мной, получит все, чем меня обделили…

— Чем же обделили тебя?

— Чудом, Валех! В моей жизни никогда не было чуда. Я не видела летающих тарелок, вокруг меня не происходили события, которые можно было бы назвать аномальными… Мои мечты никогда не сбывались. Пусть сбудутся хотя бы у них…

— Своими ли ушами я слышу?..

— Знаю. Знаю, что загубила роман. Мое преступление можно оправдать только отчаянием.

— Разве я тебе не объяснил, к чему ведет превышение власти? Разве не сказал, что иметь силу и пользоваться ею — отнюдь не одно и то же. Разве я не предупредил тебя, что творение, увидевшее творца, обречено на смерть.

— Я даже согласилась с тобой, но не предполагала, что хаос так безнадежен.

— Хаос — не есть конец. И власть творца ничего не стоит, если не может распорядиться хаосом. Если тебе дорого творение, огради его от своего общества. Ты собрала команду штурмовать истину, но не дождалась похода.

— Я хотела узнать, как устроено время, надеялась на тебя, но поняла, что ты не собирался мне помогать.

— Я не держал тебя за руку, когда ты убегала с уроков физики… Не держал, потому что учил тебя верить собственным синякам больше, чем книжным формулам… но, не научив верить, не научил ничему. Я также как ты, однажды превысил власть. И теперь, вместо того, чтобы повести тебя вперед, могу только не дать заблудиться. Помнишь, как ты заблудилась в бане?

— Не помню.

— Сколько лет тебе было? Лет пять. Ты была самостоятельной девочкой, сама пошла в буфет за лимонадом, а когда вернулась, забыла номер душевой кабины. Все двери казались тебе одинаковыми, их количество было бесконечным, коридор — темным и страшным…

— Валех…

— Ты ломилась с бутылкой лимонада во все кабины подряд! Помнишь?

— Представляю, как тебе было весело.

— Я хотел, чтобы ты раз в жизни достигла цели упрямством. В одной кабине ты застала голую тетку, в другой — дядьку, в третьей и дядьку, и тетку вместе… я думал, что в этот день ты узнаешь о жизни больше, чем надо пятилетней девочке, но каждому новому персонажу ты задавала один и тот же вопрос: «Где… моя… мама?..» Помнишь?

— Не помню. И что?

— Ничего. Напишешь другой роман. Пусть время останется для тебя загадкой.

Вторая сказка. ПЛЕННИКИ ДЕХРОНА

Глава 1

— Помнишь… Последний день перед изгнаньем с Земли. Ты шел по песку, волоча за собой обожженные крылья, воздух катился горячими волнами, до смерти оставалось два шага, когда появился Он…

— Прошлого не бывает! — заметил Валех. — И крылья — лишняя метафора. Где ты видела Ангела с крыльями?

— Зато какая красивая!..

— Литературу погубят лишние слова, а Человека — лишние мысли.

— Хорошо, я соглашусь убрать крылья, а ты в подробностях вспомнишь тот день…

— Я не о крыльях. Я о прошлом…

— Ты шел по песку, изнемогая от зноя, когда над горизонтом поднялась уродливая машина. Ты разглядел педали под ногами Этого Существа и волосы, стоящие гребнем ото лба до затылка. Ты услышал, как громыхает под седлом Его фляга, и гул пустыни наполнился металлическим рокотом. На Его поясе моталась связка гранат, через плечо пролегали пулеметные ленты, голову охватывал обруч с прицелом, из-за Его плеча торчал автомат, на шее висел бинокль. За машиной тянулась тачанка, вязла в песке колесами. И ты закрыл глаза. Что?.. Не так хотел выглядеть на Страшном суде?

— Воистину, Господь был прав, когда запретил Ангелу говорить с Человеком, — вздохнул Валех. — Для его же, ангельского, спокойствия.

— Для спокойствия вам дали крылья, но вы отказались от них!

— Когда Господь творил Ангела, Он был юн.

— Надо было учиться летать. Осваивать фигуры пилотажа. Ты ограничился «штопором» — поэтому слушай, как было на самом деле… Машина встала. Он сидел между огромных колес, подобных утопающему в земле Солнцу. Его радужная шевелюра была причесана ветром, Его тело пылало зноем. Ты упал перед Ним на колени. «Отпусти меня, Господи, — сказал ты. — Дай мне умереть, ибо вечность тяготит меня, неопределенность сводит с ума. Я омерзителен сам себе, — сказал ты, — потому что стал пессимистом! Таким пессимистом, Господи, что всякая тварь сдохнет вблизи меня, и всякая почва, куда ступит нога, превратится в пустыню. Или дай мне уйти или оторви крылья, чтобы я познал все страсти человеческие в один миг, который называется жизнь…»

— Ангельские крылья были безобразны по замыслу и природе своей. Бессмысленны, как метафоры дилетанта, желающего познать суть в иллюзиях своих бестолковых…

— Еще раз прошу, не мешай работать над предисловием.

— Познать суть пустующих форм, чтобы наполнить их бессмысленным содержанием.

— …И тогда в твою ладонь упал холодный предмет. Божественная машина заскрежетала прочь. Ты увидел в руке гранату… понял, что чека осталась у Него. Скажи дальше сам…

— Я никудышный Ангел!

— Не то, Валех! Гранаты взрываются через три секунды. Вспоминай скорее!

— Я виноват! Не надо было доверять тебя школе! Ты прогуляла свой главный урок!

— Ты сказал, что бытие, измеренное временем, не имеет смысла! Что жизнь — и есть граната с сорванной чекой. Граната, брошенная путнику среди пустыни. Брошенная во спасение от бесконечности. Что надо принять ее с благодарностью, ибо большего не получишь…

— Если не хочешь, чтобы взорвалась граната, не швыряй ею в ближнего своего. Я сказал, сожми ее в кулаке и держи крепче. Держи до тех пор, пока хочешь жить.

«Уважаемые пассажиры, — взревел динамик. Человек очнулся и вздрогнул, — наш полет подходит к концу, пожалуйста, займите свои места, пристегните ремни безопасности… — человек закрыл глаза, но не смог вспомнить сон, который видел только что. Он был уверен, что видел особенный сон… Что в этом сне к нему явился посланник из будущего и предупредил, что баловство с боеприпасами может кончиться плохо; что человек, обнаружив оружейный схрон, радоваться не должен, а должен немедленно идти в полицию… — Температура воздуха восемнадцать градусов, — надрывался динамик, — командир корабля и экипаж поздравляет вас с прибытием в Москву, столицу Российской Федерации и благодарит…»

Человек и без динамика знал, что Москва — столица России, но зачем он прибыл сюда, не вспомнил. Человек вдруг поймал себя на мысли, что не помнит о себе ничего. Как он оказался в самолете? Зачем? Напрягшись, человек осознал, что не может назвать себя по имени. Ужас обуял человека. В желудке образовалась невесомость, уши заложило. Человек испугался так, что не смог попасть рукою в карман и заблудился в собственном пиджаке. Испарина выступила на лбу человека. В горле пересохло, человека парализовал страха. Он огляделся и понял, что в самолете, идущем на посадку, просить о помощи некого. Можно только надеяться на чудо. Если вдруг кто-нибудь случайно узнает его и найдет слова, чтобы успокоить… Человек вытряс из кармана ворох бумаг и квитанций, но не понял ни слова. Среди бумаг лежала записка: «Убью суку Деева, — было написано незнакомым почерком, — найдешь первым — убей сам!» Человеку не хотелось никого убивать. Он понятия не имел, где скрывается сука Деева, и готов был простить этой суке любую пакость, если она напомнит ему что-нибудь из недавнего прошлого. В другом кармане человек нашел распечатку с цифрами, и опять не понял ни слова, потому что пояснение к цифрам приводилось на чужом языке. Возле его ног стоял дипломат, на полу валялась газета, которую человек читал, прежде чем уснуть.

Человек расстегнул дипломат и увидел зонт, пачку купюр в банковской упаковке, и проспект с рекламой отеля. Он выхватил из пакета бритвенный прибор, посмотрел на себя в зеркальце и не узнал лица. Небритый подбородок человека намекал, что он давно не пользовался этим предметом. Человек нащупал за пазухой бумажник и чуть не порвал паспорт, листая его дрожащими пальцами.

«Артур Деев», — прочел человек и сверил фото с отражением в зеркале.

— О, нет! — прошептал он и еще раз посмотрел в зеркало. — Нет! Нет! Нет!

Паспортный контроль господин Деев проходил последним, прикрыв газетой лицо. В зале прибытия встречающих не осталось, только одинокий чемодан плавал по кругу на транспортере. Деев сверил квиток. Это был его чемодан. Большой, черный, чужой, соответствовал номеру абсолютно точно.

— Ну, пойдем, — сказал Деев чемодану, взял за его ручку и покатил мимо контроля, мимо таможни, мимо взмыленной тетки с табличкой в руках, на которой Деев прочел название отеля. Это название он уже читал на рекламном проспекте, но на всякий случай отвернулся и прибавил шагу.

— Господин Деев? — воскликнула женщина и погналась за ним. — Господин Деев, обождите! Дорогой господин Деев, добро пожаловать! Машина ждет вас. Как долетели?

Человек остановился. Женщина перестала шуметь и махать табличкой.

— Вы господин Деев? — спросила она.

— Верно!

— Тогда идите за мной! — дама пошагала к стоянке. Артур убедился, что хвоста нет, и пошагал следом. За Артуром покатился черный чемодан. — Я боялась, что пропустила вас. Мы приготовили люкс. Все как просили. Шампанское уже поставлено в лед. Вы сможете нанять машину прямо в отеле, у нас богатая экскурсионная программа. Все достопримечательности Москвы. Билеты в Большой театр уже заказаны. Вы путешествуете один или ожидаете спутницу? На всякий случай, для вас заказано два билета.

Водитель принял у гостя багаж. От расставания с чемоданом Дееву стало грустно. Это был первый предмет, признавший его на чужой земле. Именно в нем могли находиться ответы на вопросы, интересующие потерянного человека.

— …К вашим услугам клуб, казино работает круглосуточно… — докладывала дама. — Что с вами? Плохо переносите самолет?

Женщина проникла за господином Деевым в номер и продолжила хвалить отель, который человек совсем не выбирал. Портье внес чемодан и, не дождавшись чаевых, удалился. Человек наполнил бокал пеной шампанского и предложил даме выпить, но та отказалась.

— Что вы, что вы… я на работе!

— Так уволься с такой работы, — посоветовал гость и опорожнил бокал. — Слушай, — обратился он к разговорчивой женщине, — а переводчик с иностранных языков в вас есть?

— С каких языков?

Дев вынул из кармана стопку квитанцией. Женщина побледнела, изучая бумаги.

— Что там написано?

— Это банковское извещение, — ответила она, возвращая розовую бумажку владельцу. — Здесь написано, что вы задолжали большую сумму. Это неоплаченный счет за машину, арендованную на ваше имя, а также счета за ремонт и за уничтоженное имущество… Здесь не указанно, какое… Это долговая расписка, тоже на ваше имя. А это — повестка. Вас просят явиться в полицию… — женщина попятилась. — Могу я помочь?

— Значит, говоришь, взять машину прямо в отеле?

— У нас предоплата.

Деев распечатал пачку с купюрами.

— Оплати, — сказал он.

— Вы хотите лимузин? — удивилась женщина.

— Почему бы нет. Пусть стоит у подъезда. На всякий случай.

Оставшись один в номере, Деев вывернул чемодан. Вещи разлетелись по холлу. Он выбросил из коробки новые туфли, пакеты и свертки; пачка иностранной валюты рассыпалась у него в руках. Ко дну чемодана был приклеен конверт. «Артуру Дееву от Артура Деева» — было написано на конверте. Деев сел в кресло. Из конверта выпала карта с письмом. «Здорово, кретин! — было написано на дешевой бумаге размашистым почерком. — Если ты вскрыл конверт, значит, опять все забыл. Не вздумай идти к врачу! Не смей обращаться в полицию. Ничего не предпринимай. Если не хочешь быть покойником… если хочешь и дальше оставаться кретином, живи сегодняшним днем, потому что вчерашнего дня у тебя не было, а завтрашнего не будет. Только когда промотаешься, не старайся заработать честным трудом, лучше сразу приезжай в Слупицу за деньгами. И если тебе, идиоту, дорога жизнь, не вздумай расстаться с этим посланием до конца своих гиблых дней».

Артур опешил. Карта содержала подробности географии Балканского региона. Стрелы указывали направление движения от шоссе, тянущегося вдоль побережья. Прилегающие населенные пункты были выделены для ориентира, а неприметная Слупица обведена жирным «бубликом». То есть, отправитель послания допускал… почему же допускал? Был уверен, что новый Артур достаточно туп, чтобы заблудиться, имея точный адрес. Артур вспыхнул яростью. Он с удовольствием ответил бы оппоненту, но прежний Деев был недосягаем и неуязвим. Единственный способ прояснить эту темную историю был указан на карте, но Артур настоящий не зажегся идеей выбежать из люкса и помчаться в горы. Он был взбешен и способен за себя постоять, если б кто-нибудь… хотя бы кто-нибудь поддержал его в незнакомом мире, неожиданно свалившемся ему на голову.

Одиночество овладело душой Артур Деева. Он сел в лимузин, чтобы ознакомиться с достопримечательностями Москвы, но дальше музейного гардероба не продвинулся. «Какая потасканная рожа, — заметил Артур, разглядывая себя в зеркале. — И этакой рожей пялиться на шедевры искусства? Как будто оторвана от бомжа и вставлена в приличный костюм». В чужой одежде, в чужом городе он почувствовал себя отвратительно, и с удовольствием поменялся бы местами с алкоголиком, если б не боялся, что кредиторы будут его искать именно в дешевых пивнухах.

Артуру Дееву понравилось ездить на машине больше, чем гулять по музеям. Дорога успокоила его, привела мысли в порядок. Он катался до вечера с перерывом на обед, и с вечера до ночи с перерывом на ужин. Утром его спугнул телефонный звонок. Артур спустился к администратору и снова попросил машину. Вечером он сильно напился в баре, а когда очнулся, не нашел в своем номере ни часов, ни валюты. Только использованный презерватив красноречиво висел на спинке стула. Он еще раз посмотрел на себя в зеркало. Балканские горы медленно поднимались над горизонтом. Расстояние между ним и Слупицей стремительно сокращалось, подозрительное прошлое Артура Деева готовилось предстать перед ним. «Может, сдаться полиции? — спросил свое отражение Артур. — Они уж точно скажут, кто я такой». Человек опять заказал машину и скрыл свою подозрительную физиономию за темным стеклом.

Утром Артура Деева снова спугнул телефон, а администратор подкараулил на лестнице и напомнил, что номер оплачен только за трое суток.

— Ваша кредитная карточка аннулирована, — сообщила Артуру кассирша, — пожалуйста, свяжитесь с вашим банком…

Артур Деев понятия не имел, который из банков его, и спросить не решился. Только взбодрился от предчувствия свободы, словно в каменные джунгли мегаполиса проникло дыхание морского ветра. Он вернулся в машину, вытряс из карманов остатки наличности и приказал везти себя на юг, но водитель лимузина довез клиента до кольцевой дороги и вышвырнул на обочине.

— История человеческой науки есть история парадоксов, — сказал Учитель. — Сначала мы придумали сказку о трех китах, а потом не могли поверить, что Земля круглая.

— Поверили? — удивился Привратник.

— Это было невероятно, но поверить пришлось. Только в этом случае наше мировоззрение сводило концы с концами.

— И продолжаете верить, что она круглая, до сих пор?

— Отказаться от этой идеи будет еще сложнее… человеку, который фотографировал Землю из космоса.

— Ерунда! Сначала он фотографировал землю плоской, и то, как Солнце падает в море, тоже фотографировал… С тех пор техника фотографии продвинулась вперед, но не повлияла на понимание бытия.

— Вы считаете науку заблуждением?

— Дорогой мой Человек, когда ты сочинял закон всемирного тяготения, твой Ангел пил валерьяну; когда ты ковырял атомное ядро, Ангел держал дубину наготове; но когда ты связал пространство и время в единое целое…

— Ангел рассмеялся, — продолжил Учитель.

— Если физика идет по такому пути, то ступай и проповедуй. Зачем тебе нужен мой храм? Фотографируй Землю из космоса, только не удивляйся, если однажды на снимке проявится то, чего твоя физика объяснить не сможет.

— Человек принял правила игры, которую ему навязали. Если профессор истории лжет с кафедры, глядя в глаза студентам, это называется публичной политикой. Но когда профессор физики делает то же самое, это сговор с сатаной, и я не хочу в нем участвовать.

— Что же ты скажешь студентам, если вернешься?

— Я скажу им, что жизнь коротка, что надо успеть построить дом, завести семью, научиться печь хлеб. И большинство из них воспользуются советом.

— Меня интересует меньшинство, — уточнил Привратник.

— Оставшимся я объясню, что время — философская категория, я же занимаюсь квантовой физикой.

— И понадеешься, что тебе поверят?

— Они от меня отвернутся, — вздохнул Учитель.

— Нет. Они будут ждать каникул, чтобы послушать на природе лекции о свойствах магнитного поля, которое влияет на ход часов, об аналогиях магнита и хронала…

— Нет, нет, я не проводил аналогии, — запротестовал Учитель. — Я лишь предположил, что время — это физическое поле, которое возникает в процессе движения так же, как магнитное поле возникает под действием тока. Я только допустил, что эти поля схожей структуры. Я бы предложил студентам сделать расчет, чтобы они сами убедились в несостоятельности моих суждений…

— О сходстве магнита и хронала? — уточнил Привратник.

— Их родстве… если магнит рассматривать, как частный случай хронала. В конце концов, не важно, что движется: частица в вакууме или табун по прерии… разница в характеристиках поля, которое движение образует вокруг себя.

— Не уловил философии, — признался Привратник. — Пока что мне видится чистая физика.

— Движение порождает время… или время порождает движение? Что первично? — задал себе вопрос Учитель и улыбнулся.

— …Смешно?

— Вопрос риторический. Одно без другого существовать не может. А пространство — пустая абстракция, частный случай… идеализация системы, состоящей из времени и движения… Чего вы опасаетесь, господин, Привратник? Что мои ученики научатся управлять хроналом? Вы боитесь, что человек сам откроет «ворота дехрона»?

— Скорее Ангелы растопчут вашу планету в блин и положат обратно на спины китов.

— Тогда почему я не могу вернуться на кафедру?

— Твоя кафедра, Человек, висит над пропастью вверх тормашками.

— Этот человек так долго мечтал о бессмертии, что заслужил право рискнуть. Все человечество заслужило такое право.

— А что оно может поставить на карту, твое человечество? — спросил Привратник. — Хижину с женой и детьми? Каравай в печке? Сие недолгое удовольствие…

— Потому драгоценное, — возразил Учитель. — Не сомневайтесь, Господь Бог щедро наделил нас способностью заблуждаться.

— Нет, — отрезал Привратник, — к пекарям я тебя не пущу. До тех пор, пока пекари делают физику времени, мне спокойно.

— Мои ученики слишком молоды, чтобы осознать свое право управлять временем или отказаться от этого права. Мой долг помочь им сделать выбор, вырастить поколение ученых, способных за этот выбор отвечать. Научить ответственности сейчас, потому что мое поколение этому вовремя не научили.

— Ты прав, Человек. Молодость дана, чтобы научиться чему-то; зрелость, чтобы понять, чему научился; старость, чтобы решить, какими знаниями стоит поделиться, какими не стоит. А смерть дана, чтобы ученики не успели задать вопросов. Ты понял меня, Человек?

— Боюсь вас понимать, господин Привратник.

— Забудь, с чем пришел! Я не пущу тебя к людям.

— Что за хрень?.. — воскликнул Деев, увидев раскопанную могилу на склоне горы. Он остановился на кладбищенской тропе. Перед ним из травы торчала лопата. Рядом с лопатой зияла яма, в яме лежали ноги в кроссовках. — Что за хрень тут у вас? — повторил пришелец. Он нагнулся к ногам, но трогать не стал. — Ей, парень, — обратился он к телу. — Парень, ты чего? Умер? — Ноги дернулись и снова замерли с вытянутыми носками. — Ты… это! Завязывай так расслабляться! Слышишь? — Деев потаскал «покойника» за штанину. — Ты чо? Наширялся?

Нога лягнула Деева, задергалась, зашевелилась, из норы на свет показалась джинсовая задница, за ней спина и голова в шапочке, из-под которой торчали провода наушников. Испуганные глаза блестели на чумазой физиономии.

— Деев!!! — воскликнул молодой человек и сорвал с себя шапку. — Какого черта, Деев?!

— Ты меня знаешь? — удивился Артур. — Знаешь, кто я?

Человек вытащил из норы устройство, похожее на магнитофон, и железный прут, постучал пальцем по прибору, на котором дрожала стрелка.

— Деструктивная ты личность, Деев, вот ты кто! Деструктивная и злокачественная! — ответил молодой человек и полез обратно в нору. — Какого черта ты здесь топаешь? Я тебя просил, над сейсмографом не топать! Просил или нет? Я сказал, еще раз топнешь, когда я снимаю показания, прибью! Все, Деев, ты покойник!

Человек поднялся. Невысокий и щупленький, он злобно посмотрел на Артура, сложил приборы в коробку и вытер рукавом лицо.

— Чего приперся-то? — спросил он. — Деньги кончились? Ну, идем. — Гостеприимный владелец сейсмографа двинулся по тропе, волоча за собой лопату. Артур остался на месте. — Чего? Ах, елки зеленые… — догадался молодой человек, — опять? Ничего не помнишь? — он сунул коробку под мышку и пожал гостю руку.

— Оскар, — представился он. — Шутов.

— Деев, — ответил Деев, — Артур.

— Что? Совсем ничего?.. — догадался Оскар. — Ладно, идем… Тебе же деньги нужны? Ты же за деньгами приехал?

— Нужны… — подтвердил изумленный Деев.

— Ну, так идем, — с раздражением повторил Оскар, — горе мое…

Странный тип по имени Оскар Шутов жил неподалеку на хуторе, в избушке, заросшей высокими сорняками. Хозяин перешагнул яму, вырытую у крыльца, преодолел лестницу, в которой отсутствовала каждая вторая ступенька, и пригласил гостя следовать за собой. «Боже мой, — подумал Артур, — неужели здесь выдают зарплату?» Внутри деньгами даже не пахло. Пахло печкой и капустой, заквашенной в ведре у порога. На столе стояло разобранное устройство, от которого тянулись провода к потолку…

— Не споткнись, — бросил на ходу Оскар. — Это для солнечных батарей. Помнишь, мы весной поставили батареи? Я их отключил для профилактики, а заняться некогда!

Деев не вспомнил. Он не вспомнил назначение еще двух ящиков с кнопками и проводами, задвинутых под кровать. Оскар взбежал по лестнице, ведущей в мансарду, но гость не торопился следовать за ним.

— Ну? Узнаешь? Это же твой дом. Деев зажмурился и снова открыл глаза. — Это твой дом! — повторил Оскар. — Ты его купил и сдал мне. Поднимайся сюда.

Артур зашел на второй этаж, который разительно не отличался от первого, и увидел в руках у Оскара папку с бумагой, которая, однако, не производила впечатления кошелька.

— Мой дом? — не поверил он.

— Не вспомнил?

Кроме них в комнате находился еще один человек. Он стоял у книжных полок в монашеской одежде, высокий, задумчивый и отстраненный, как посетитель библиотеки. Человек был поглощен разнообразием книг, сложенных стопками от пола до потолка. Отдельные экземпляры уже оттопыривали ему карман, но Оскар Шутов не замечал присутствия постороннего. Или не хотел замечать. И то и другое показалось Артуру до крайности странным, и он указал пальцем на высокого человека. Оскар обернулся.

— Что? — спросил Оскар, переходя на шепот. — Даже Валеха не помнишь? Валеха надо помнить! Бог мой, да ты не помнишь совсем ничего?

Артур растерянно помотал головой и еще раз указал на монаха.

— Что он делает?

— Чего-чего… Книги ворует. Он чокнутый на книгах. Живет один, ему скучно, вот и пристрастился.

Деев застыл. Поведение Оскара показалось ему таким же странным, как присутствие в доме молчаливого книжного вора. Деев не вспомнил никакого Валеха, он был уверен, что с такими личностями водиться не мог.

Вор взял еще одну книгу и пошел к лестнице, которую загородил Артур. Не то, чтобы Артур хотел задержать преступника. Просто его ноги отказались подчиниться и приросли к половой доске, мышцы отяжелели, голова закружилась. Страх охватил его, пробежался от сердца до пяток, вернулся и поднял дыбом волосы на макушке. Монах усмехнулся, развернулся перед остолбеневшим Артуром, и стал спускаться сквозь пол, нарочито точно печатая шаг по воображаемым ступенькам и издевательски цокая языком.

— Что он взял, не заметил? — спросил Оскар и пробежался взглядом по переплетам. — Шпренгера-Инститориса взял. Ой, не к добру это, Деев! Ой, не к добру! — Оскар оттащил гостя от лестницы за рукав. — Даже не смотри в его сторону.

Артур вытер испарину.

— Кто он?

— Ай, — отмахнулся Оскар. — Места здесь дикие, нормальному человеку здесь жить вредно для здоровья, садись, обсудим наши финансовые дела… — Артур свесился с перил и увидел, как странный монах вышел на улицу сквозь стену, немного промахнувшись мимо открытой двери.

— Чего это с ним? — не верил глазам Артур. — Он болен?

— Я же сказал, не смотри! Сядешь ты, наконец? — рассердился Оскар.

— Я, пожалуй, пойду…

— Нет, ты никуда не пойдешь, — хозяин силой усадил гостя за письменный стол. — Что? Мутит с непривычки? Хочешь, вино принесу из погреба? Окосеешь, все встанет на место.

— Нет, я пойду, — Деев вскочил, но Оскар преградил ему путь. — Смотри сюда, — он показал Артуру фотографию, перечеркнутую траурной полосой. На ней был запечатлен немолодой, утомленный жизнью человек с укоризненным взглядом сумасшедшего… или контролера… или банковского охранника.

— Учителя помнишь, Деев?.. — спросил Оскар. — Моего Учителя тоже не помнишь? Ну же, смотри внимательно… — Сумасшедший с траурной фотографии улыбнулся и подмигнул, после чего стал еще более угрюм и серьезен. Деев отпрянул. — Что? — удивился Оскар. — Это же Учитель! Мой Учитель — самый гениальный физик в истории человечества, Деев. Ты не можешь забыть Учителя просто так!

— А… — Деев открыл рот, глядя на портрет. — А почему?…

— Что «почему»?

— Замученный он какой-то…

— Ты ж его и замучил, Деев! Ты мучил моего Учителя, ты довел его до цугундера… Ты, только ты и никто, кроме тебя!

Портрет опять улыбнулся и подмигнул, поймав взгляд испуганного Артура.

— Все! С меня хватит! — заявил Артур постояльцу и ринулся к выходу.

— Деев, ты куда? Сидеть, Деев! Стоять! — Оскар выскочил следом за беглецом на крыльцо, с папкой в руках, но Деев мчался прочь, не оглядываясь. — Деев, а деньги? Тебе не нужны деньги? Вот урод, — произнес постоялец вослед убежавшему. — Ну, побегай, побегай…

Оскар вернулся в дом, спрятал папку, но оптимизма не потерял. Напротив, он постелил на стол свежую скатерть, собрал аппаратуру с пола, унес в сарай и принялся чистить картошку для ужина в самую большую кастрюлю. «Ну и дурак, — ругал он беглеца, — с каждым разом все дурнее. Просто прогрессирующий дебил. — Оскар задумался, глядя на очистки в мусорном ведре. — Или он меня за дурака держит? Если пришел, значит, помнит дорогу. Если помнит дорогу, может, еще чего-нибудь помнит?» Он вытер руки, достал папку, спрятанную второпях, и выложил ее на видное место. «Ничего, — утешил себя молодой человек, — нагуляется, прибежит».

Хозяин плотно поужинал в одиночестве, настроил приемник на последние новости, но поймал помехи. Он снял показания приборов, висящих на внешней стене, и не стал вносить их в статистическую таблицу, потому что показания не укладывались в статистику. Все говорило молодому ученому о том, что ночью будет гроза, а стало быть, дорога, ведущая в село от хутора пасечника, свернется в петлю и приведет обратно бестолкового путника.

— Слышишь, рыжий… — окликнул его голос из-за сарая, — как тебя? Оскар? Я тут переночую, а утром это… покажешь дорогу.

Оскар вынес из погреба бутыль, оплетенную лозой, и поставил на стол стаканы. Артур продрог, устал и созрел для ночлега с привидениями. Его лицо выражало отрешенность и спокойствие, характерное для постоянного жителя Слупицы.

— Первый раз, когда ты заявился сюда, Деев, — рассказывал Оскар, — Валех тебя убил, но твой Хранитель велел тебя откопать и доставить в больницу. Учитель сказал, что если Привратник сам кого выкопал, тому бояться по жизни нечего. Тот, считай, двести лет проживет. — В бокале с вином отражалось пламя свечи, на полке лежала фотография Учителя, замученного Деевым. Оскар выпил и распустил язык. — Все потому, что у тебя сильный Хранитель, Деев. Он Привратника предупредил: «Еще раз тронешь моего Артурчика — все! Тебе не жить! Земля под тобой гореть будет, и камни на голову падать!» Они сначала из-за тебя ругались, потом договорились, а о чем договорились, не знаю. Мы не должны им задавать вопросы, потому что, во-первых, не имеем права, а во-вторых, они все равно не ответят.

— За что он меня убил? — не понял Артур. — Что я ему сделал?

— Да ничего. Ты, Деев, отродясь никому ничего полезного не сделал. И вредного тоже. Ты у нас личность только потенциально опасная, потому как деструктивная. Валех сразу тебя распознал. Он мужик привередливый. Терпеть не может придурков. Он любит посидеть, за жизнь поговорить… Он, когда киснет от скуки, даже к пастухам ходит. А с тобой… о чем с тобой говорить, Деев? Ты все равно ни хрена не помнишь. Ты даже книжку не привез в подарок, и хочешь, чтобы Валех тебя уважал.

— Какую книжку?

— Какую-нибудь потолще… с приключениями и картинками. Он до этого дела страшный фанат. Ему надо ночным сторожем в библиотеке работать, а не храм охранять.

— Он тоже живет в моем доме?

— Видел за кладбищем постройку из камня? Так ты туда лучше не ходи. А то опять головой стукнешься. В следующий раз, когда с Валехом поругаешься, лучше при себе иметь какие-нибудь индийские сказки… или английские детективы. Дай ему книгу, дождись, пока он ею заинтересуется, и утекай на все четыре стороны. Здесь только так, — уверил Оскар, — место конечно паршивое, но небезнадежное.

— Я что, стукнулся головой?

— Ты не понял, Деев. Я же объясняю, что здесь аномальная зона и люди такие же аномальные, и ведут они себя аномально… и не только люди. Видел, у двери компас? Куда он показывает? Так вот, Деев, завтра он будет показывать на юг, а послезавтра на запад. Учитель говорит, здесь скапливаются такие мощные энергетические поля, что покойники не могут спокойно лежать в могилах, вылезают и шастают.

— Брехня, — ответил Артур, — так не бывает.

— Запомни, Деев, раз и навсегда, если хочешь сохранить со мной хорошие отношения: Учитель не брешет! Ясно? Чтобы я таких слов про Учителя больше не слышал!

— Покойники не могут шастать, — развил мысль Артур. — Это чушь!

— Покойник покойнику рознь! Грамотно умереть, Деев, тоже уметь надо. Кто не сумел, те места себе не находят. Здесь же не просто храм. Здесь святилище Хроноса. Точнее, ворота дехрона. Построенные черт знает когда. Мы даже век определить не можем, потому что монолиты, из которых сложены стены храма, старше всех известных археологии объектов.

— Ну, брехня!..

— Деев, я тебе объясняю, здесь мощная хрональная аномалия. Хроно-гео-магнитная. Учитель считает, что храм построен в первом веке христианами-эзотериками, которые после казни Иисуса Христа предрекли христианству коллапс. Они считали, что учение Христа неправильно истолковали, что мировоззрение будет развиваться не так, как нужно… ну и, наловили приключений. Бежали сюда от своих оголтелых единоверцев, и выбрали в качестве покровителя языческого Бога Времени. То есть, получается, и христианами-то быть перестали.

— Не понял.

— Ты о предтечах когда-нибудь слышал? Деев, кто крестил Иисуса Христа? Ну, бурелом ты непроходимый. Короче, группа отступников, еретиков, которые практиковали магию, астрологию и все такое, сбежали сюда, когда запахло жареным, спрятались здесь в горах. Но просто так сидеть в горах глупо. Их все равно бы нашли. Они построили крепость, произнесли какое-то заклинание и провалились во времени. Понял?

— Во, брехня! Вот это — настоящая брехня, — заявил Артур. — Разве так может быть?

Собеседники налили еще по бокалу и выпили до дна.

— Вся наука — брехня, — согласился Оскар, — если нет мозгов, чтобы правильно понимать ее постулаты.

— Я в чертовщину не верю.

— Чего тогда убежал? Подумаешь… Кто не промахивался мимо двери? После виноградной-то самогоночки…

— Он не промахнулся, он сквозь стену ушел. Я видел своими глазами!

— Брехню ты видел, — заявил Оскар. — Ты смотрел Привратнику в глаза?

— Ну, смотрел.

— Он же колдун! Гипнотизер! А ты в штаны наложил.

— Я не наложил, — оправдывался Артур, — я пошел прогуляться. Погода испортилась, я и вернулся.

— Здесь всегда такая погода, — сказал Оскар. — Ты знаешь, что над долиной птицы не летают? Знаешь, что люди пропадают здесь без вести. По преданию, все греческие Боги вышли из этой горы. Здесь место, Деев, излучает энергию, которой люди разучились управлять, а эти… Валех и ему подобные, не разучились. Они здесь дежурили еще с тех времен, и знают секреты, которые мы пытаемся раскрыть. А еще они умеют воздействовать на психику, поэтому никогда не смотри в глаза Привратника. Или ты не веришь в гипноз?

— Верю, — согласился Артур. — Гипноз — это другое дело. Наукой доказанное.

— Он тебе спокойно внушит, что ты ведро помойное и будешь сидеть под раковиной. Веришь? Короче, я тебя предупредил: в скит не лезть, с Привратником не контачить. Увидишь его еще раз, сделай вид, что не видишь. Утром я тебя рассчитаю, и покатишься на все четыре стороны.

— Значит этот тип — первобытный человек? — догадался Артур.

— Он человек другой расы.

— Это как?

— Представь себе, Деев, что ты всю жизнь прожил в Африке и ни разу не смотрел телевизор. Что ты скажешь, когда увидишь белого европейца?

— А чего я скажу?

— «Брехня», — ты скажешь, Деев! Посмотришь и скажешь, что белых людей не бывает. А если он пальнет в тебя из ружья против твоей дубинки, скажешь, что это мистика. Ну?

— Ну…

— Я тебе объясняю: Валех такой же человек, но с другими способностями.

— А почему длинный?

— Все люди разные, Деев?! Одни слишком высокие, другие слишком тупые.

— Что-то я ни хрена не понял!

— Ты никогда не слышал про расу великанов?

— Не знаю, может, и слышал.

— О чем с тобой говорить?

— Давай говорить обо мне, — предложил Артур. — Я что, тоже из расы великанов?

— Ну, ты хватил! — усмехнулся Оскар снова и разлил вино по бокалам.

— Тогда откуда я взялся?

— Не знаю, Деев, откуда ты взялся. Мое дело тебя с миром встретить и с Богом проводить, чтобы ты никого не раздражал, ни Привратников, ни покойников. Если я начну задавать вопросы, сам… не то, что без памяти, без головы останусь. Кладбище рядом, Деев. Я здесь живой, пока помалкиваю.

— Ну, — за встречу, — поддержал его Артур и поднял бокал.

Вечер выдался скоротечным. Небо сожрала туча. Стемнело так быстро, словно Солнце рухнуло в море, подняло волну, которая накатилась на Слупицу и застыла, прежде чем смыть с Земли все, что хранит в памяти мутный образ реального Артура Деева.

— А все-таки, расскажи, — просил Артур, — каким я был?

Шутов вытер рукавом с подбородка капли вина.

— Нормальным мужиком, — ответил он. — Ты всегда таким был. Черт возьми, что-то в тебе есть, только не пойму что. С тобой, Деев, и раньше бывали провалы в памяти, но на этот раз что-то слишком мощный. Что случилось-то?

— Не помню.

— И за что тебе деньги полагаются, не знаешь?

— Разве не за дом? — удивился Артур, и Оскар рассмеялся.

— Откуда ты летел в самолете, тоже не знаешь?

— Не знаю.

— Да ладно! Не мог спросить в аэропорту?

— Мог, — согласился Артур, — но не спросил.

— Значит, опять из хронала выпал.

— Откуда?

Оскар поднял бокал.

— Твое здоровье, Деев!

— Я что… в прошлой жизни был тупым идиотом?

— Нет, таким же, как сейчас, — ответил Оскар.

— Тогда чего ты грузишь? Какой на хрен хронал?

— Ладно, не обижайся…

Артур вышел покурить на крыльцо, но огонь задуло, дверь хлопнула, пьяный Оскар выскочил за ним следом.

— Ну… я за сарай, — сообщил он.

— Удачи!

— Ты со мной? В сортир не ходи, провалишься. Там пол гнилой. Ходи за сарай, там, где новая яма. Пардон, нет времени починить объект!

— Иди… — отмахнулся Артур.

Он прикурил, присел на ступеньку, выругался на свою собачью жизнь и призадумался о деньгах. «Если деньги не за дом, то за что? — спросил себя Деев. — И что я должен делать с этими деньгами? Москву я уже видел…» Он поднял глаза и замер, увидев женскую фигуру, неспешно бредущую к дому со стороны кладбища. Оскар без вести пропал за сараем. Артур пригляделся… Женская фигура была высокая, статная и обнаженная, с длинной косой на плече. Артур оторопел.

— Оська! — крикнул он и забежал за сарай, но Оскара не нашел.

Видение подошло к крыльцу. Женщина направлялась в дом уверенно, словно жила в нем, но что-то насторожило Артура. Что-то в ней было не от мира сего. А может, он с непривычки много выпил? Пил ли он в прошлой жизни? А, может, память ему отшибло на почве пьянства?

Деев обежал все сараи. Ямы, описанной собутыльником, нигде не было. Собутыльника тем более. В один миг Артур обежал участок, некогда огороженный забором. Женщина взошла на крыльцо, согнулась, достать ключ из-под коврика, тяжелая коса упала на дощатый настил. Она откинула косу, открыла дверь несуществующим ключом, но не растворилась в полоске света, скорее напротив, обрела реалистичность, словно вышла за сарай, и вернулась, не найдя нужной ямы.

— Оська!

— Чего разорался? — шикнул на него Оскар, застегивая на ходу ширинку.

— Там баба! Честно! Натурально голая баба… зашла в дом.

Оська замер. Его глаза заблестели, уши запылали в темноте.

— Ивонна?

— Не знаю. Она мне паспорт не показала!

Дверь скрипнула, товарищи прыгнули за сарай. Лишь на минуту женщина появилась на пороге, словно забыла что-то на улице, и снова закрылась.

— Все, — пояснил Оскар, — кранты! Я туда не пойду. Я эту дылду боюсь. Лучше спать в мастерской на раскладушке.

— Кто она?

— Ты меня спрашиваешь? Сам ее трахал, сам должен знать!

— Я трахал? — не поверил Деев.

— Ну не я же. Между прочим, она к тебе пришла… Нет, я, конечно, свечку не держал, — признался Оскар, — я не видел, чем ты с ней занимался в библиотеке. Может, вы там книжки читали, только она уж больно затосковала, когда ты уехал.

Артур схватился за голову.

— Она что ли моя жена?

— Нет, она была любовницей пасечника, — стал объяснять Шутов, подглядывая в окно. Ветер трепал траву, гонял по двору сухие ветки. Шевелюра Оскара торчала дыбом, щеки горели, глаза блестели в темноте. — …То есть, гулящая девка, — уточнил он. — Но дед ее любил и прикармливал, а потом удушил на почве ревности.

— Хрень какая-то, — не поверил Артур.

— Сам просил рассказать о себе. Вот, слушай. Задушил ее старикашка, закопал здесь на кладбище, а Валех, когда тебя шлепнул, ее выкопал, а тебя в ее могилу положил. Вы, стало быть, местами поменялись. Понял?

— Ничего не понял.

— Что ж тут не понять? — удивился Оскар. — Валех тебя зарыл, потом отрыл. Ты подлечился, вернулся на хутор и застал там ее.

— Я?

— Ну, правильно! Она же пришла к своему старику. Она же не знала, что ты и тут окопался, и там. Короче, пошла девица плясать стриптиз, косой размахивать, ты и сомлел, Деев, вот она к тебе и прибилась. А что ты думал? Надо было ее сразу прогнать на кладбище, сказать, что могила освободилась. Они же только так на шею садятся, эти гулящие.

— Она из монастыря? — не понял Артур.

— Какой монастырь? Публичный дом по ней плачет. Просто она… Ах, черт!!! — вспомнил Оскар.

— Слышишь, — испугался Артур. — А нам не пора отсюда ноги делать?

— Черт возьми!!! Какой я кретин! Деев! Какого черта мы с тобой напились?! Гроза начинается! Учитель должен сегодня вернуться! — Оскар взлетел на крыльцо, распахнул дверь и бросился в дом с закрытыми глазами, как в пасть дракона. Артур нерешительно поднялся по ступенькам за ним следом. — Деев, ищи мой фонарь! — услышал он. — Мой фонарь с неоновым светом! Если я его посеял, мне труба!

Путь к лестнице на второй этаж преграждала обнаженная дева. Оскар пулей пролетел мимо нее. Артуру показалось, что его товарищ пролетел сквозь потолок так быстро, что дева его не заметила. Она остановила взгляд на Дееве и сдержанно улыбнулась.

— Ивонна, — обратился к ней Деев, — ты меня знаешь?

Дева не ответила. Она была не так молода, как Артуру казалось издали, но так хороша собой, что он забыл про фонарь. Единственное желание овладело Деевым, желание убедиться, что перед ним не призрак, что объект имеет телесность адекватную образу, но Оскар свалился ему на голову с потолка.

— Бежим! — закричал он, тыча в лицо фонарем. — Быстро! За мной! — Оскар рванул напрямик через кладбище. Деев едва поспевал следом. Накрапывал дождь. Пятна неонового света скользили по струям воды, мелькали у Артура перед глазами. Вспышка молнии озарила храм. — Скорее, Деев! Скорее!

Оскар взбежал по тропе на верхушку горы и пронзил лучом долину, погруженную в кромешную темноту. Артур карабкался за ним, падая на четвереньки. Земля дрожала и выскальзывала из-под ног. Какого черта он тащился на гору за чокнутым физиком, Деев не понимал, но чувствовал, что мотивация этого безумного поступка кроется в прошлой жизни, в которой он насолил даже монахам и покойникам. «Теперь они заманили меня сюда, — осенило Артура. — Специально, чтобы отомстить».

Огненный шар ударил в крышу монастыря. Артур упал в траву и перекрестился.

— Учитель! — отчаянно голосил Оскар. — Все из-за тебя, Деев! Зачем я связался с тобой? Натан Валерьяныч, я здесь! — Раскат грома заглушил крик, еще одна молния, ярче Солнца, поднялась из травы, полетела над кладбищем, освещая каждую травинку, но Оскар продолжал шарить лучом в долине. — Натан Валерьяныч! Я здесь! Идите ко мне!

— Зачем раскричались? — услышали товарищи спокойный голос человека, идущего в гору. — Ну-ка, идите домой оба! — человек был закутан в плащ с капюшоном и опирался на палку. Он был больше похож на пастуха, чем на гениального физика. — Идите домой, — приказал Валерьяныч. — Что это вы? Пьяные что ли? И ты здесь, Артур… Немедленно в дом!

Человек пошел через кладбище к хутору, виноватый Оскар засуетился вокруг него.

— Что, Учитель? Вы дозвонились в лабораторию? Что они вам сказали?

Человек шел молча, хмуро поглядывая из-под капюшона. Артур также хмуро поглядывал на Учителя Валерьяныча. «И этот меня узнал, — догадался Артур, — определенно, узнал сразу, и ведет себя так, словно я ему денег должен. Сейчас меня и уроют! А в чем я виноват? Что я сделал им в прошлой жизни? Хоть бы объяснили!»

Дверь была заперта изнутри, но Натан Валерьяныч не растерялся и снял ее с петель, словно привык проникать в жилище именно так.

— Опять пришла… — упрекнул он Артура. — Ивонна, ступай к себе, — голая дама так и маячила у лестницы. — Ступай, детка, ложись спать. Зря ты ходишь. Гроза кончается, уходи… — Ивонна послушно прошла мимо Деева, не подняв ресниц, и скрылась в дожде. Ее голые плечи заблестели от влаги… — Артур, — окликнул Деева Натан Валерьянович, — не стой у порога.

Учитель снял плащ, и Деев узнал его тотчас же. Это был оживший лик с фотографии, который улыбался ему сутра. Тот самый человек, которого он, по словам Оскара Шутова, «довел до цугундера», и который должен быть трижды покойником. Артур представить себе не мог, что замученные покойники, как гулящие девки, в грозу вылезают из могил и посещают учеников. Деев не решался войти в комнату, пока Учитель не поднялся на второй этаж.

— Слышишь, — шепотом обратился он к Оскару, — я это… с покойниками не общаюсь!

— Кто тебя просит с ними общаться?

— Зачем ты пустил его в дом?

— Кого? Валерьяныча? Кто тебе сказал, что он покойник? — удивился Оскар. — Это я тебе сказал, что Учитель покойник? Деев, ты кретин!.. — он покрутил у виска указательным пальцем. — Учитель бессмертный!

— Ну-ка поднимитесь сюда, — раздался сверху голос Учителя. — Что за оргии здесь творились? — стол был завален объедками и грязной посудой, недопитая бутылка вина повалена на скатерть. Два виновника безобразия выстроились у лестницы. — Немедленно все убрать! Артур, вынеси мусор в печку, а ты, Оскар, возьми тряпку и протри здесь все. К кому она приходила? — Валерьяныч поднял брови на Деева. — Ты привел? Когда выходят мертвые, нужно держать на замке окна и двери! Ладно, Оскар — мальчишка, но ты, Артур, взрослый человек. Как ты мог пренебречь элементарным правилом безопасности? Они же не ведают что творят! Это все равно, что впустить к себе в дом буйных шизофреников. Вы должны были погасить свет и закрыть печь. Вы должны были затаиться…

— Натан Валерьянович, он не виноват, — заступился за Деева Оскар. — Ему опять отформатировали мозги.

— Опять? — рассерженное лицо Учителя стало печальным. Приятели кивнули одновременно и утвердительно. — И ты до сих пор не помог ему выбраться на шоссе?

— Учитель, мы только сели поужинать, а тут гроза, а тут эти… То Валех, то девка. И хоть бы кто намекнул, что идет гроза.

Натан нахмурился.

— А для кого я повесил барометр? Для Ивонны? Или для Валеха? Разве ты сам не почувствовал скачок давления?

— Но мы по традиции… за встречу…

— Я вижу, что вы пьяны, как свиньи! Завтра оба уберетесь отсюда!

— А вы, Натан Валерьянович? — спросил Оскар.

Учитель не ответил. Артур сгреб мусор со стола и удалился на первый этаж. После пробежки по кладбищу он был трезв как никогда в жизни. Слишком трезв, чтобы с умной миной слушать рассказы гениального физика о зловещих мертвецах. Гроза шла на убыль. Небо на востоке светлело, словно занималась заря. Грустный Оскар выжимал брюки и развешивал их в прихожей.

— У тебя сигареты есть? — спросил Артур.

— Учитель сказал, чтобы ты шел спать, — проворчал Оскар, — завтра покуришь.

— Он меня знает?

— Учитель сказал, чтобы ты спал в холле и дверь ночью не открывал.

— Что-то случилось?

Оскар взбежал по лестнице и заперся с Учителем наверху. Деев поднялся за ним и приложил ухо к щели в потолке.

— Он не отпустит вас? — спросил Учителя Оскар. — Почему?

Слова Учителя звучали гораздо тише.

— Ты уедешь завтра вместе с Артуром, и будешь ждать меня дома.

— Я без вас никуда не поеду. Что он сказал? Он разрешил нам работать?.. Натан Валерьянович, вдруг Деев — это наш шанс. Нельзя его отпускать сейчас… Нет, я ни о чем его не расспрашивал.

— Почему ты сразу не проводил его? — услышал Артур.

— Я подумал, если вдруг к нему вернется память…

— Не надо надеяться. Мы должны выполнять обязательства, если хотим рассчитывать на доверие к нам.

Артур так прижался ухом к щели, что чудь не приподнял доску. Ступенька скрипнула под его ногой.

— Надо попробовать, Учитель, — настаивал Оскар. — Если упустим возможность…

— Дай человеку то, что ему причитается, и не требуй того, что он не может дать, — стоял на своем Учитель. — У Артура сложная судьба, нам всем будет легче, если он уйдет отсюда.

Ступень скрипнула еще раз. Деев прыгнул на диван, накрылся с головой одеялом. Когда он в следующий раз приблизился к потолочному люку, щели укрывал ковер. Артур, наконец, улегся, но сон не шел. Мысль о больших деньгах чередовалась с мыслью об Ивонне. «Наверно, я местный, — решил он, — надо спуститься в село и расспросить о себе тамошних. Или не местный? Они говорят на таком диалекте, что я с трудом понимаю. Будь я из этих мест, знал бы язык. И с Оськой мы не земляки… он тарахтит, как москвич базарный, я так не умею… Я привык разговаривать медленно, как Валерьяныч…» Артура посетила ужасная мысль: что если Оскар прав? Что если однажды он, также как Учитель и Ивонна, выбрался в грозу из могилы и принялся гулять по горам? «Может, оно и лучше, не помнить… — решил Артур и отвернулся к стене. — Мало ли что вспомнится? Иногда лучше жить без памяти, чем не жить вообще».

— Ага, — услышал Артур сквозь сон голос Оскара, — проснулся?

Комната была залита утренним светом, на печке свистел чайник, Оскар Шутов сидел возле него за столом, перекладывая бумаги в папке.

— Хочешь прокатиться в Сидней, Деев? Там ты еще не был!

— Я нигде еще не был, — напомнил Артур. — Только в Москве… но мне не понравилось.

— Конечно, не понравилось. В Москве что? Там все известно заранее. Там ни за что не выиграть миллион в лотерею, потому что у тамошних лотерей победители уже есть, им нужны только проигравшие. В Австралии другое дело…

— Не поеду, — отрезал Деев. — Пока не вспомню, никуда не поеду.

— Так… — продолжил работу Оскар, и выложил на скатерть затертый лотерейный билет, — это ты уже опоздал… это тебе слишком рано… — он вынул список выигрышей тиража с подчеркнутыми строчками в столбцах. — Здесь «джек-пот», будут по телевизору показывать, рожу засветишь… это не для тебя. Слишком большие деньги, Деев, дурно на тебя влияют. Сумма должна быть солидная, но не вопиющая. Все равно с умом ты ее не потратишь. Главное, чтобы успел положить половину на наш счет. Помнишь уговор? Пятьдесят на пятьдесят.

— Нет, не помню.

— Вот и хорошо. Номер счета напиши у себя на лбу. Так… а здесь у нас что?.. — Артур подтянулся к столу. — Смотри-ка, розыгрыш через два дня… Чикаго… Не успеешь.

— И что? — удивился Артур. — Ты заранее знаешь счастливый билет?

— Я знаю, какие цифры надо зачеркнуть, чтобы билет стал счастливым.

— Откуда?

— Секрет фирмы, — ответил Оскар, — но ты не настраивайся. Система небезупречна. Бывают и проколы: одна цифра из шести не та и пойди докажи! То ли играют нечестно, то ли фокусы хронала. Учитель говорит, что это нормально, когда прошлое меняется также как будущее, все дело в свойствах памяти человеческой, Деев, понял? Все зависит от памяти, а у тебя ее нет, поэтому нет проблем.

— Так не бывает… чтобы менялось прошлое, — возразил Артур. — Прошлое меняться не может.

— Делать мне нечего, кроме как спорить с тобой, — вздохнул Оскар. — Учитель меня вообще не уполномочил с тобой разговаривать. Так что, позавтракаешь и свалишь, понял?

— Понял. Я думал, может, вы наймете меня на работу, а я постараюсь вспомнить что-то полезное?

— Ой, Деев… — Оскар закатил глаза к потолку. — Полезный ты мой… С тебя никакой пользы, кроме вреда. От таких, как ты, вообще надо держаться подальше.

— Почему? — не понял Артур.

— Потому что дурь заразна! Или ты за ночь чего-нибудь вспомнил?

— Учителя твоего, допустим…

— И что ты вспомнил про Учителя?

— Пока ничего, но лицо знакомое, точно знаю, мы где-то встречались.

— А кого еще? Зубова помнишь?

— Зубова… Зубова… — Деев напрягся.

— Ты знаешь, где он живет? Как с ним связаться? Ну…

— Адреса точно не знаю, а фамилия знакомая.

— Как он выглядит? Опиши.

— Обычно, — описал Артур.

— Худой или толстый? Брюнет или лысый?

— Кажись, лысый.

— Ясно, — Оскар вернулся к бумагам.

— Нет, — спохватился Артур, — шатен! Высокий шатен!

— Короче, парень, поскачешь ты у меня в Сидней быстрее кенгуру!

— Да подожди ты…

— И не вернешься, пока не потратишь свою долю до последнего цента. Я тебя знаю, Деев, ты сразу заселишься в люкс, будешь принимать ванны с шампанским и раздавать лакеям сотенные купюры, а на обратный билет милостыню просить. Знаешь, сколько стоит перелет до Австралии? Лучше сразу купи себе пасеку и выгони оттуда австралийских пчел.

— На самолете не полечу, — заявил Артур. — Мне хреново от самолетов.

— А у меня здесь не витрина путешествий, Деев, у меня всего одна папка… Не из чего выбирать! И оставаться тебе в Слупице нельзя! Надоел ты здесь всем, Деев, как горчичный пластырь! Не уйдешь сейчас — Привратник начнет психовать.

— Но я же не прошу люкс. Найди что-нибудь поближе, в Европе.

— Ну ты, мужик, даешь… — Оскар вытащил газетную вырезку, — в Люксембург тебя что ли послать… дурака неотесанного… с бомондом общаться… Английский знаешь? Читай: взбалмошная графинечка швырнула в клумбу кольцо с бриллиантами и найти не может. Ха! Ха! Ха! — Оскар пришел в восторг. — Готова платить за него состояние. Объявление в газете выйдет послезавтра, — он глянул на часы, потом на лист с расписанием транспорта, потом опять на часы. — На поезде не успеешь.

— Вот и хорошо.

— А на самолете… Деев, послезавтра по этой клумбе будут ползать толпы желающих оказать услугу знатной даме. Прикинь, их сиятельство пишет, что это память о дорогом человеке. Наверно о герцоге Люксембургском. Ты умеешь обращаться со знатными дамами? Графинечка еще и актрисуля… только попробуй не соблюсти этикет, как даст тебе туфелькой по лбу — все вознаграждение уйдет на лекарства.

— Лучше лотерея… — ответил Артур, но Оскара охватил азарт, он даже заерзал на стуле.

— Ты что, Деев! Такой шанс! Поезжай, с культурными людьми познакомься. С актрисой, Деев! — он вознес к потолку указательный палец. — Когда тебе такое приснится?! Да я бы сам поехал вместо тебя, если б не боялся за Учителя. — Оскар взял карандаш и стал подробно изучать расписание. — Сегодня рейс до Брюсселя… — прочел он. — Несколько часов в поезде и ты на месте. Остаются сутки до выхода статьи.

— Нет… — скривился Артур. — Не могу я… С ней же надо будет говорить по-иностранному.

— Так тебя к ней и пустят. Наверняка там штат переводчиков. Не бери в голову, Деев, твое дело найти кольцо. Как они тебя будут благодарить — их проблема. Может, в замок на обед позовут. Ты когда-нибудь в замках обедал?

— Не знаю, — пожал плечами Артур. — Может, обедал.

— Тогда чего засмущался? Вот, она даже место описала в подробностях… Найдешь каньон. Найдешь скамейку у фонтана, сядешь так, чтобы ручей тек справа, — Оскар вчитался в объявление. — Ну, если, конечно, повезет… Я не знаю, сколько народа шатается по каньону…

— Слушай, а сколько до этого… до Сиднея часов лёта?

— Все, Деев, — отрезал Оскар, — ты едешь в Люксембург! Это не обсуждается! Или очко играет? Деев, ты боишься знатных дам? Ты предпочитаешь покойниц?

После вчерашней пьянки Деев не боялся ничего, ни взбалмошных актрисуль, ни их менеджмента. Он боялся только самолетов, поэтому, прежде чем отправиться в путь, написал для себя памятку и положил ее в пустой кошелек. «Дорогой друг, тебя зовут Артур Деев, — написал он в послании, — пожалуйста, не пугайся того, что с тобой произошло, потому что это не в первый раз…» Далее он изложил вкратце Московские события и в подробностях описал вчерашний день. Карту местности Артур хотел выбросить, чтобы не торчала из кошелька, но в последний момент передумал и присовокупил к памятке. До аэропорта Артур несколько раз ощупал карман. Письмо придавало ему уверенности. Он боялся выронить его, боялся, что таможня заберет его для проверки и не отдаст. До последнего мгновения он надеялся, что билетов в кассе не будет, что он вернется на хутор, но Оскар купил и билет, и английский разговорник, чтобы Артур в полете время зря не терял.

— Я в прошлой жизни водил машину? — спросил Артур.

— Неужели вспомнил?

— Ты так паршиво водишь. Почему мне все время хотелось сесть за руль?

— Деев?..

— Вспомнишь, когда жить захочешь. Я думал, мы не доедем.

— А машину Зубова помнишь? Что у него была за машина? У него была машина?

— Была…

— Какая?

Артур напрягся, посинел от натуги, но шанс остаться на земле упустил.

— Ты что, Деев, марку не можешь назвать?

— Марку? — рассердился Артур. — Да я, может, через час имени своего не вспомню!

— А ну, марш на посадку! — скомандовал Оскар и втолкнул товарища в зал регистрации. — Вот же хитер, подлец!

— Пожалуйста, документы, — обратилась к Артуру девушка в форме, а Оскар показал из-за стекла кулак, чтобы отъезжающий знал: обратный путь отрезан, Оскар будет стоять броней на выходе, пока самолет не оторвется от земли, а потом заставит охрану обыскать накопитель, не забился ли под скамейку какой-нибудь трусливый пассажир.

— Ну, погоди, — произнес на прощание Артур, — я вернусь!

Глава 2

«Святые мощи» академика Лепешевского покоились на даче Клавдии Константиновны Виноградовой и не причиняли хлопот ученому миру. О местонахождении «святых мощей» знали немногие коллеги и ученики. Илья Ильич иногда рецензировал, иногда наставлял на путь истинный заблудших коллег, но больше собирал сплетни. Он почти не давал интервью и не участвовал в публичных церемониях по причине здоровья. Пользуясь расположением госпожи Виноградовой, он мирно зимовал с паровым отоплением и приходящей медсестрой, с удовольствием принимал соседей по даче, и терпеть не мог парикмахеров, поэтому обрастал бородой, а чахлая шевелюра, похожая на облако пара, все выше поднималась над его ученой головой. Тарасов приехал, проведать бывшего научного руководителя и порадовать его новой книгой. Пока Илья Ильич мусолил страницы, Тарасов рассматривал хозяйкину дочь.

Молодая женщина неловко чувствовала себя за столом. Мать не разговаривала с ней с утра. Между ними вызревал скандал. Если б не приезд Тарасова, женщины давно бы уложили спать Илью Ильича и хорошенько бы поругались. Присутствие в доме постороннего мужчины требовало выдержки от обеих. Тарасову нравились терпеливые скромницы со славянскими именами. Молодую хозяйку звали Мирослава, и разведенного Тарасова, трижды клявшегося не жениться сгоряча, терзала сомнительная идея. Мирослава реагировала на его внимание сдержанно и за столом молчала. Может, чувствуя себя незваной гостьей, а может, терзалась виной перед матерью. Ильич листал книгу и крякал, пока хозяйка дачи нарезала кекс к самовару.

— Вам не вредно читать в темноте, Илья Ильич? — спросила Клавдия и раздвинула штору.

Гостиная наполнилась светом, просеянным между еловых стволов. Бледное лицо Мирославы приворожило Тарасова. Молодая женщина была не просто красива, она не имела ничего общего с этим миром, словно спустилась с небес на грешную Землю, кроткая и целомудренная, ничем не похожая на распущенных городских девиц. Тарасов заметил ее, идущую с Московской электрички, и хотел подвезти, но его опередил сельский автобус.

— Наверно, это очень старая дача? — предположил Тарасов, и Мирослава отвела взгляд к окну. — Ваши предки обладали прекрасным вкусом.

— Да, — ответила за Мирославу мать. — Ее прадед был архитектором. Дом построен в конце прошлого века без единого гвоздя, — сообщила женщина и удалилась на кухню.

Информация была энциклопедически исчерпывающей. Тарасов продолжил любоваться Мирославой молча. Илья Ильич отложил книгу, и посмотрел на коллегу.

— Что за история со Святым Граалем? — едко спросил он, словно нарвался в тексте на неприличное слово. — Кто расспрашивал вас?

— Некто Боровский, — доложил Тарасов.

— Тот самый Боровский, который изобрел машину времени? — догадался Ильич.

— Вы знакомы?

— Знал его батюшку Валерьяна. Тоже был ненормальный, кидался из философии в физику, из физики в хиромантию… Тоже, к слову сказать, плохо кончил. Я даже бабку его помню, царство ей небесное… Ох, странная была компания.

— Боровского интересовало, как выглядит Грааль, — объяснил Тарасов. — Он считает, что это реальный артефакт.

— А вы как считаете? — Тарасов развел руками. — Артефакт… — ухмыльнулся старик, — Батюшка Валерьян его не воспитывал, не рассказывал ему арабских сказок о мальчике Аладдине, хозяине волшебной лампы. Сказка, которую гувернантки читали детишкам просвещенной Европы по книжкам без картинок. Те картинки, будьте уверенны, сейчас были бы популярнее образа девы Марии, если б папа не запретил их, как ересь, а вместе с ними и прочие изображения «бесовского прибора».

— Я полагал, что это легенда, — признался Тарасов. — Апокрифические предания.

— Оставьте ваш снобизм, — замотал бородой старик, — лучше перечитайте кельтскую мифологию. Ох, какими интересными приборами пользовались колдуны задолго до Тайной вечери. А почему Боровский спросил про Грааль?

— Не знаю, — ответил Тарасов. — Наверно, не хотел говорить о физике.

— Сей предмет не просто был предан анафеме, он был признан несуществующим. Настолько несуществующим, что даже в сказочном виде описанию не подлежал, — засмеялся Ильич. — От той легенды, молодой человек, не осталось ничего, кроме вопроса: чем святой престол вывели из себя древние мифы да детские сказки? — он поглядел на Тарасова в толстые линзы очков, словно в оптический прицел. Доцент почувствовал себя двоечником. — Почему словосочетание «Священный Грааль» вызывало истерику у Ватикана во все времена?

— Вы уверены, Илья Ильич?

— В то время как папа делил Балканы с патриархом Керуларием, дорогой мой, произошло великое разделение христианской веры.

— На католичество и православие, — согласился Тарасов.

— На тайное и публичное вероучение, — поправил его наставник. — В одиннадцатом веке адепты Грааля сошли с арены без боя, но предупредили о том же, о чем я предупреждал вас всех, доверчивых беллетристов, выпуская в науку: шоу на святых вещах до добра не доводит. Папа с патриархом делили непростое наследство, и первое, что сделали победители, оправившись от подвигов ратных, сжили со свету собственных учителей. Взяли на себя ответственность назваться христианами, и уж во вторую очередь католиками и православными. Я вам больше скажу, с момента раскола всякое упоминание о христианах-предтечах запахло ересью, а святая инквизиция стала настоящей войной новоявленных христиан против бывших единоверцев. Предтечи, гностики… или эзотерики, как выражается нынешняя молодежь… Храмовники и те не удержались в седлах, хоть и подмяли под себя Европу. Следующим будет тот, кто почувствует силу власти и не сможет преодолеть соблазн. Вы думаете, инквизиция свершилась, уважаемый коллега? Отнюдь! Уверяю вас, она просто сменила тактику.

— Следующими будут масоны?

— Бросьте! Мафия уже поделила мир и всегда договорится между собой. Следующим будет тот, кто получит Грааль и захочет использовать власть, перед которой бессильна вся мафия мира. Тот, кто может быть уже им владеет, но… Это должен быть человек с необыкновенной выдержкой. Я вам больше скажу: человек не может владеть Граалем. Соответственно, и спрашивать о нем не должен. Грааль — лишняя информация для человечества.

— Занимались этим вопросом, Илья Ильич?

— Боже упаси! Я прожил жизнь и могу позволить себе немножечко богохульства. Вы, молодое поколение, знаете лучше меня, как наука по кирпичику выстроила историю человечества из экономики и политики. Только ни в одной монографии по средневековью вы не найдете объяснения: почему уничтожались библиотеки… почему старухи, знающие иные снадобья, кроме молитв, горели в кострах. Что вы рассказали Натану?

— Но, Илья Ильич, он не связывал эзотериков с инквизицией. Его интересовало, как выглядит Грааль.

— Поздно, батюшка, спохватился, — покачал головой Ильич. — Где он был, пока в запасниках Третьяковки пылилась иконка, привезенная паломниками из Палестины. Пылилась и сгинула потому, что музейные грамотеи не смогли объяснить, что за предмет, пронизанный космическими лучами, держит в руке Иоанн Креститель.

— Может быть, сохранилась ее репродукция?

— Только не про нашу честь. Вы, коллега, не задумывались, почему в архивах нет ни одного достоверного свидетельства деяний Иисуса Христа? Ни в отчетах римских легионеров, коих с той поры сохранилось множество, ни прокураторов иудейских, кои обязаны были подавать отчеты. Ни прямых, ни косвенных документов. Ни одного реального очевидца. Святую церковь спасло от позора невежество людское и массовость религиозного сознания, привитого в традициях публичного шоу.

— Возможно, что-то сохранилось в личных архивах? — предположил Тарасов.

— Эх… эх… эх… — Илья Ильич склонился над книгой, постукивая по столу блюдцем.

— А ведь вы правы, — согласился молодой доцент, — при нынешнем влиянии церкви заниматься проблемой тайного христианства небезопасно даже с исторической точки зрения. Все равно, что физику изобретать машину времени. В лучшем случае над тобой посмеются, а если авантюра удастся, засекретят. Хорошо если не убьют, во имя государственной тайны.

— А что случилось с вашим Боровским? — спросил Ильич.

— Несчастье, — ответил Тарасов. — Я слышал, его парализовало после инсульта. Официального некролога не видел. Неделя, как вернулся из Мюнхена. Но злые языки говорят…

— Пусть говорят, коллега, пусть говорят. Эту тему лучше отдать на откуп журналистам, пусть смакуют вкупе с прочими чудесами. С журналиста спрос маленький.

Молодая женщина загрустила. Ей неловко было выйти из-за стола. Книга Тарасова ее не интересовала, деяния предтечей тем более. Мирославу волновал предстоящий разговор с матерью.

— Христианство по сути своей изначально религией не являлось, — продолжал богохульствовать Илья Ильич, но Тарасов знал старика давно и привык к его выходкам. Лепешевский всегда любил морочить головы студентам и скучал по аудитории. На старости лет он путался в датах и именах, в последние годы в его ученой голове перемешались целые исторические эпохи, но иногда, в проблесках сознания, он вспоминал поименно всех римских пап, включая годы правления. — Христианство, по замыслу своему, религией не являлось, — повторил он, — также как «четвертая власть», юридически не являлась властью, но у нее все еще впереди. Христианство было призвано вытащить цивилизацию из варварства. «Эзотерики», как вы изволили их назвать, придумали идею, а их сподвижники, назвавшие себя позже христианами, были призваны распространять и пропагандировать ее. Только потом, почувствовав власть, они наделили себя полномочиями. Осознали, что не каждый смертный может толковать учение, и упростили его так, что свели на нет. Вы знаете, что первым конфликтом между тайной и публичной церковью стало разграбление Александрийской библиотеки, исторически известное, как сожжение? — Ильич опять «прицелился» на Тарасова сквозь линзы очков. — Так вот, я вам заявляю с полной ответственностью, что пожар был устроен с целью замести следы.

— Определенно, Илья Ильич, мы задели больную тему, — заподозрил Тарасов, но Ильич только фыркнул в ответ.

— Публичные богословы трактовали человека, как существо, сотворенное по образу и подобию Божьему, — пояснил он. — Тайные богословы — указывали на человеческое несовершенство. Они считали, что человек — исходная точка развития разумного существа, первая ступень на пути к существу божественному.

— Спорный вопрос, Илья Ильич. Нынешняя церковь…

— Нынешняя церковь, — перебил Ильич ученика, — открестилась от того, чего не смогла понять. Предтечи же в поисках истины не гнушались ничем. Да, не будучи обремененными толпой адептов, предприимчивых и малограмотных, они позволяли себе оккультные опыты. И, я вас уверяю, никакого отношения к сатанинским обрядам их опыты не имели. Христианская церковь шла на поводу у толпы, а тайные проповедники шифровали доктрины и прятали с глаз подальше. Публичная церковь трактовала человечество, как равное перед Богом от рождения; предтечи же знали точно: люди от рождения неравны, их задачи различны, их природа отлична одна от другой по сути своей.

— Как же так? — улыбнулся Тарасов, заметив у хозяйской дочери интерес к разговору. — Ну-ка, Илья Ильич, объясните подробнее, чем наши с Мирославой природы отличаются друг от друга?

Илья Ильич закрыл книгу.

— Человек рождается на свет благодаря своему предназначению, — объяснил Ильич. — Оно не зависит от интеллекта, от происхождения, от образования, богатства… Кто-то крутит колеса паровоза, на котором человечество движется в будущее. Кто-то строит паровоз и стоит у руля. Мы с вами, голубчик, можем только стремиться из кочегаров в машинисты и не подозревать о том, что очень редко… исключительно редко на землю приходят люди, которые понимают, для чего творцы творят паровозы и куда они мчатся. Очень редко, уверяю вас! Нам повезет, если раз в своей жизни мы взглянем на такого человека издалека.

Молодая женщина улыбнулась, и старик ожил.

— Душа моя, Мирочка, кто может знать? Вдруг ваше истинное предназначение не там, где вы искали себя. Может быть, вы из тех избранных, кто понимает, зачем живет?

Тарасов гораздо лучше наставника понимал, для чего живет Мирослава. Он чах от зависти к тому счастливцу, которого выберет эта женщина. Он видел уютный свет камина, ухоженных детей и пироги на столе…

— Избранные приходят к нам до сих пор, — прервал его фантазии Лепешевский, — но уже не находят на Земле свое место. В нынешних реалиях такие люди никому не нужны, — он встал из-за стола и поклонился молодой хозяйке. — Благодарю вас, душа моя, за приятное общество, и прошу меня извинить.

Ильич подперся палочкой и пошел в кабинет, но у порога остановился.

— Христианская пропаганда сделала свое дело, — сказал он Тарасову с таким раздражением, словно вина молодого ученого была доказана, — она построила мир, в котором природа человеческая осталась не востребована в своем единственном предназначении, благодаря которому появилась на свет. Человечество наплодило своих гениев и титанов, но ни один из них к избранным не относится. Избранные появляются на Земле и покидают ее, не подозревая о своей роли. Я вам больше скажу, коллега, с приходом в цивилизацию массового христианства лестница к Богу стала гораздо шире и крепче, но потеряла верхнюю ступень… Зайдите ко мне в кабинет.

Хозяйская дочь собрала со стола посуду. Тарасов хотел предложить ей помощь, но дверь в кабинет академика осталась открыта. Ильич уже копался в столе, невежливо было молодому человеку игнорировать приглашение.

Клавдия Виноградова мыла посуду, не замечая присутствия дочери. Мирослава поставила тарелки на стол, не взглянув на мать.

— Может, объяснишь, зачем сбежала из дома? — спросила молодая женщина.

— Нет, сначала ты мне объяснишь, почему на моем диване сидит фашист? — сказала Клавдия и нахмурилась.

— Он не фашист, он хиппи.

— Все хиппи — дети фашистов. Я спрашиваю, что он делает в моей квартире? Ты забыла, что дед с немцами воевал?

— Мама, он даже не немец, он австрияка.

— Гитлер тоже был «австриякой». И отец этого хиппи наверняка воевал. Может, это он ранил деда, ты спроси своего фашиста про его фашиста-отца.

— Он не воевал, — ответила Мира. — Не успел. Русские его сразу в плен взяли, заставили дома строить. Между прочим, те дома стоят до сих пор.

— Возьми тряпку, поди, вытри стол, — приказала мать. Когда дочь вернулась, ее участь была решена. — Мира! — строго сказала Клавдия. — К моему возвращению твои гости должны съехать в гостиницу. А фашисту скажи, что знакомиться я с ним не буду. Если он в свои восемьдесят лет на гостиницу не заработал…

— Ему еще нет шестидесяти.

— А выглядит на все двести. Он наркоман?

— Уже нет.

— Наркоман, алкоголик, и к дочери моей пристает, — ворчала мать, полоща тарелки. — Всю квартиру мне прокурил… и все еще не импотент!

— Это не он, это я к нему пристаю.

— Не надоело еще? — возмутилась Клавдия. — Все надеешься, что он сделает из тебя звезду?

— Я ведь уже объясняла…

— Брось! Это чучело любить не за что. Лучше присмотрись к Даниелю: скромный, симпатичный мальчишка… и смотрит на тебя влюбленными глазами. Сразу видно, что хороший человек. Он француз?

— Итальянец. Мама, он смотрит не на меня, а на Ханта, потому что они любовники. Можешь расслабится. Кому действительно надо волноваться, так это мамаше Даниеля.

Клавдия Виноградова уронила тарелку в раковину.

— Мира! — воскликнула она. — Ты привела в квартиру потомственного фашиста, который к тому же хиппи, наркоман, алкоголик и гей! — но, вспомнив о госте Ильи Ильича, перешла на шепот. — Ты уложила его на фамильный диван с любовником, заниматься срамом, и ждешь, что я выйду к ним с хлебом-солью?

— Мы договорились, что будешь ждать нас в Москве. Договорились или нет?

— Чтобы кофе им в постель подавать?

— Мама, ты вела себя глупо! — напомнила Мирослава. — Но еще не поздно вернуться и все исправить.

— И не проси! Ты видишь, Илья Ильич совсем плох! Сиделка отпросилась, на кого я брошу старика? У него ум за разум заплетается.

— Ничего с Ильичем не случится. Тарасов посидит. Хочешь, я попрошу Тарасова?

— Конечно же… Его колоть надо каждые два чеса. Тарасов его поколет…

— Мама, я же предупредила, что приеду не одна! Ты сказала, что будешь ждать.

— У меня не притон для бесстыдника и оторвы, пусть снимает квартиру!

— Он не трахаться сюда приехал, а Москву смотреть, — объяснила Мира.

— Ну, почему в моей квартире? Почему? Причем тут диван? Что же мне после них обивку менять? На нем твой прапрадед дважды делал предложение твоей прапрабабке, и она его дважды… Ай! — махнула рукой мать, брызнув на дочку средством для мытья посуды. — На этом диване сидели великие люди, возможно, сам император!

— Сдай его в химчистку, — огрызнулась дочь. — И не забудь список сидевших приложить к страховому полису.

— Немедленно попроси своего фашиста убраться. Пусть спит под лестницей, только не у меня. Пока он там, я не вернусь.

— Если б ты не умчалась, как ужаленная… если б вы с Хантом немного поговорили по-человечески, вы бы прекрасно поладили. Хант бы научил тебя делать пасту с пармезаном. Знаешь, как он классно готовит?

— И знать не хочу, — отрезала мать. — Когда я вернусь, квартира должна быть пустой, полы вымыты, ковры выбиты, особенно те, на которых он топтался. Надо же! — сокрушалась женщина. — И Даниель… А какой симпатичный мальчишка! Картинка! И такой же бесстыдник! Он, наверно, модель?

— Какая разница? Мама, если бы ты раз в жизни преодолела себя и посмотрела картины Ханта, ты бы совсем по-другому к нему относилась.

— Видела я кино с твоим Хантом, — заявила мать. — Ничего особенного! Но как ему идет эсэсовский мундир! Будто в нем родился!

— Ну, хватит!

— Тварь, которая не стыдится носить эту форму, в моем доме жить не должна.

— Я говорю про фильмы, которые снимал Хант! Он никогда не снимал про фашистов!

— Сегодня же попроси их обоих, иначе я сама попрошу! Я найду переводчика, который им объяснит!

— Мама, пожалуйста!

— Тарасова попрошу… Он жил в Германии, должен говорить по-немецки!

— Мамочка, пожалуйста… — умоляла дочь, надеясь на чудо, но мольбы Клавдию Виноградову не пронимали.

В жизни Мирославы Виноградовой чудо произошло только раз. Она написала письмо иностранному режиссеру, в которого была влюблена с детских лет. Человеку, который перепахал ее жизнь, «бесстыднику и оторве», чьи фильмы увели девочку от игрушек во взрослый мир, яркий и разноцветный, так похожий на ее фантазии. В тот день Мира впервые напугала сама себя.

Послушная девочка окончила школу, поступила в институт и не ждала сюрпризов судьбы. В этой жизни она представляла себя диваном с отпечатком задниц августейших особ. Она заранее знала, какой угол ей отведен в квартире, и как ей надлежит стоять в том углу, твердо упираясь ножками в персидский ковер. Девочка с аристократической родословной написала самой одиозной личности мирового кино, обратилась по имени к воплощению порока, на которого юным особам из хороших семей запрещалось смотреть. Мира написала ни много, ни мало, маэстро Юргену Ханту. Немного о себе, немного о кино, и о нем самом, и о жизни в целом. Она поклялась, что согласна на любую работу в его картинах, и вложила в конверт фотографию. Умная девочка знала, что ответа не будет. Для нее было счастьем, что небожитель несколько минут посвятит ее исповеди, будет думать о ней, рассматривать фото, представляя девочку из России. И этой девочкой будет она. От одной мысли Мира падала в обморок на ходу. Спустя год она нашла в почтовом ящике иностранный конверт.

«Ю.Х. будет в Москве в октябре. Свяжись с агентом перед открытием фестиваля…» — было написано в послании. — Ниже прилагался телефон и подпись: «Алекс Кауфман». «Кто такой Алекс Кауфман? — не поняла Мира. — Кто такой «Ю.Х»? Причем здесь агент?» Цифры плыли у Миры перед глазами… Она смотрела на конверт и не могла понять, что происходит: это сон?.. или что-то еще? Реальность, которую она переживала, не вязалась со всей предыдущей жизнью. До Московского фестиваля оставалась неделя.

Повзрослев, Мира поняла, что натворила. Она познала запретную любовь Бога, земные радости померкли для нее навсегда.

Алекс нашел Миру в зрительном зале. Она высидела скучную церемонию, выстояла аплодисменты. Мира сделал все, как ей велели: приволоклась сюда по фестивальной лестнице в вечернем платье Клавдии, путалась в подоле, натыкалась на колонны и предъявляла пригласительный билет каждому подозрительному взгляду. Девушка не спала ночь, и окружающий мир стал превращаться в пеструю кашу. Нарядная толпа расходилась по банкетам, когда из нее вынырнул Кауфман. Как вспышка света. Радостный и невозможно пьяный.

— По-английски говоришь? — спросил он. — Чем занимаешься? Скучаешь? — молодой человек позволил себе комплимент, который дезориентировал юную деву. Мира стала опасаться, что все это розыгрыш, что ей пора очнуться и топать домой. — Идем, — вдруг сказал Алекс и подал руку.

В фойе наливали шампанское… Мира не узнала Юргена Ханта. Она лишь почувствовала, что он где-то здесь… по дрожи в коленках. Она уловила его присутствие на химическом уровне раньше, чем от компании отелился элегантно одетый господин с фужером, и приблизился к ней.

— Русская красавица! — представил девицу агент.

— Почему такая худая? — спросил его Хант, мельком взглянув на Миру, и подозвал официанта с пирожными.

С официантом подошли еще двое, разговор пошел на немецком. Под шумок Мира добралась до шампанского. Тревога в ее душе сменилась умиротворением. Она стояла рядом с Юргеном, который не мог отвязаться от собеседников, чтобы поговорить с ней. Мира стояла рядом и рассматривала золотую запонку на его манжете. В первый день знакомства она боялась поднять глаза, на второй день девушка поняла, в чем дело, и осмелела.

Героя будущей картины Ханта увезли из России в юном возрасте. Родины он не помнил, помнил только снег и церковь на горе. Помнил женщину, которая бежала за повозкой, что-то кричала вдогонку на языке, который герой забыл. Женщина была похожа на мать героя, а Мира Виноградова на актера, приглашенного на главную роль. Новоиерусалимский монастырь был похож на «церковь», язык, по замыслу автора, должен был звучать без акцента, а снег в Подмосковье к декабрю месяцу гарантировал лично продюсер.

— Как же так? — удивился Хант. — Второй курс и вас ни разу не снимали в кино? Даже статистами?

— Я же писала, что учусь на театроведческом отделении, — напомнила Мира. — Но актеры-второкурсники тоже не все снимались. Я также писала, что согласна на любую работу, но если надо сниматься, только скажите…

— Где же твоя коса?

Хант сверил внешность Миры с фотографией, присланной год назад.

— Если б я знала, что она понадобится… — оправдывалась девушка.

— Мы ей платок повяжем, — нашелся Алекс. — Русские леди зимой в платках бегают. Правда, Мирей?

Мира с Алексом не общалась. Мира смотрела только на Ханта.

— Я представлял тебя постарше и потолще…

— Русские леди становятся мамами в тощем и юном возрасте, — сообщила Мира иностранцу. — А толстеют к старости, потому что кроме хлеба ничего не едят.

— Ты посмотри на нее, — восхитился Хант. — Просто прелесть, какая нахалка!

— Никто лучше меня эту роль не сыграет, — наглела Мира. — Если я так похожа на вашего актера, как вы говорите, то зачем искать удачу, когда она сама идет в руки?

Хант еще раз взглянул на фото.

— Оставь телефон, — сказал он. — На всякий случай.

Мира сыграла свою первую роль в кино и свалилась с ангиной. Минул год, в российский прокат картина не вышла. Более того, воспоминания о родине главного героя, которые должны были идти через весь фильм, вырезали подчистую вместе с подмосковным снегом и церковью на горе. Не то из политических, не то из эстетических соображений. Мира решила, что русские прокатчики отомстили за бесплодные усилия начинающей актрисы.

— Ты отличная девчонка, Мирей, — сказал Юрген Хант, принимая Миру в парижской гостинице, — но в кино тебя снимать нереально. Как ты говоришь по-французски? Так здесь с прошлого века не говорят. Хочешь стать актрисой, — учи реальный язык. В таком виде тебя ни одна актерская школа не примет.

— Буду брать частные уроки. Подумаешь, и у тебя акцент, но ты же учился…

— И чего я достиг? Разве я не всех фашистов сыграл, пока заработал на свое кино? А что будешь делать ты, когда надоест играть российских проституток? Частные уроки хороши, если есть режиссер, который видит тебя в картине. Я пока что не вижу.

— Ты прав, Юрген, — согласилась Мира. — Использую гонорар для покупки веревки и мыла. В Россию я больше не вернусь!

— Мать выгнала тебя из дома, — догадался Хант. — За что? Детка плохо себя вела? Грубила старшим? Не ела кашу?

— Детка влюбилась в плохого дяденьку, — пояснила Мира.

— Используй гонорар для того, чтобы научиться чему-то полезному, — ответил Хант и сменил издевательский тон на воспитательный. — Поживи в Европе, посмотри, как ведут себя европейцы, попрактикуйся на студенческой сцене. Конечно, не стоило бросать из-за меня институт, но раз уж так вышло…

— Я не бросала. Меня выгнали.

— Раз уж так получилось, могу предложить тебе место ассистента. Попробуй получить хоть какое-то реальное образование. Что такое театральный критик? Мне нужен грамотный менеджер, а критиковать меня может любая неуч.

— Можешь распоряжаться мной как угодно, — согласилась Мира.

— Мне угодно выпороть тебя и отправить домой, — ответил Хант. — Но ведь мамочка выпорет тебя еще больше.

В глубине своей заблудшей души Юрген Хант был гуманным человеком, в том числе в отношении к самому себе, и добрыми советами не пренебрегал. Он не стал отказываться от удачи, которая шла в руки, не стал разбрасываться преданными людьми. Наоборот, оградил подругу от богемных соблазнов и стал эксплуатировать ее в интересах искусства. Для Миры же великий «Ю.Х.» так и не стал человеком. Просто, рухнув с Олимпа, он не долетел до земли. Так и завис между божественным и суетным.

Мира Виноградова стала заново учить французский. Вслед за благодетелем она уехала в Голливуд, осваивать американский акцент, затем опять вернулась в Европу. Последний проект маэстро Ханта погорел. Картина, в которой Мира сыграла очередную мимолетную роль, осталась незавершенной. Из бывшей команды не разорвали контракт только Мирей и Даниель, выполнявший работу стилиста. Хант грозился сам уволить обоих. Грозился, но не уволил.

Осень еще не раздела деревья, только окрасила желтизной, а в подмосковной электричке уже стоял холод. Мира пожалела, что не поехала с Тарасовым. В вагоне ее грели две толстые тетки, но вскоре вышли. Женщина придвинулась к окну и увидела свое отражение.

— Ханни меня убьет, — решила Мира, — ключей не оставила, когда вернусь, не сказала. Он уже разыскивает меня через интерпол. Или его хватил удар, а Даниель не знает, как вызвать скорую…

У Миры сжалось сердце. Она представила, как Хант лежит, распластавшись посреди гостиной, а молодой любовник не может оторваться от телевизора, как это случилось в Париже год назад. Даниель решил, что Хант уснул сидя, и до утра ходил на цыпочках. Мира была в ярости. «Когда это он засыпал раньше часа ночи?! — ругала она Даниеля. — Да еще в кресле! С его-то бессонницей! Мог хотя бы убедиться, что он не наглотался колес! Мог бы хоть поцеловать его на ночь!»

Несмотря на безответственность Даниеля, Юргент Хант с больничного ложа завещал подругу Миру именно ему.

— Приведи нотариуса, — просил Юрген, — я оформлю имущество на тебя.

— Хочешь состариться в нищете?

— Не смей возражать! Все картины остаются тебе, включая эскизы, которые унесла эта дрянь, Франческа… На полицию не надейся, лучше следи за аукционами. Если найдутся, заберешь себе по завещанию, и не смей дарить Шагала русским галереям. Если не хочешь, чтобы я ворочался в гробу, оставь себе все.

— И что мне делать с твоим Шагалом?

— Выйдешь замуж за Даниеля. Ваши дети станут моими наследниками. А если не уживетесь, поделите все пополам.

— Хорошо. А что мне делать с половиной твоего Шагала?

— Использовать, детка. Жить так, чтобы ложась в гроб не жалеть об упущенных возможностях. Не думай, что жизнь бесконечна, наслаждайся каждой минутой.

— Юрген, — плакала Мира, — давай, ты сразу завещаешь все Даниелю, а меня заберешь с собой на тот свет.

— Ничего не выйдет, — возражал Юрген. — Ты же знаешь семейку чертова флорентийца. Мамочка перестанет любить сынка, когда узнает, что он вытворял в столицах. Сама посуди, с какой стати старый гей оставляет полсостояния молодому парню? Он приедет на «Феррари» в родной свинарник, а уползет на костылях. Сделай так, как я просил, и мне будет за вас спокойно.

Больше всех на свете Юрген Хант любил и ненавидел самого себя. С годами гораздо чаще любил, чем ненавидел, и перспектива расстаться с жизнью уже не забавляла его так, как в молодые годы. Однажды Юрген уже пробовал устроиться на тот свет, и ему не понравилось. Еще меньше Господу Богу понравилась душа тридцатилетнего наркомана. Он вернул ее в тело, лежащее на полу спальни среди пустых бутылок и пачек снотворного. Черти в аду перекрестились, чистилище закрылось на карантин. Юрген получил шанс начать жизнь с чистого листа, где благородный псевдоним Хант, сменил собачью фамилию Хунт, которой дорожил отец, и которую сын неоднократно позорил.

«Уехать бы отсюда на край света, — думала Мира, пробираясь к дому подворотнями, — уехать бы ото всех подальше, улететь бы на другую планету и смотреть на Землю в телескоп!» У подъезда стояло такси, в прихожей — собранный чемодан. Даниель неловко улыбнулся, вынося из комнаты сумки. Он был одет и сосредоточен, как человек, который должен покинуть гостиницу, ничего не забыв.

— Ханни! — воскликнула Мира. — Тебе позвонила мать? — Юрген церемонно завязывал галстук перед зеркалом. — Мы же собирались в Третьяковку? Ты сказал…

— Хватит, — ответил Хант. — Я взял билеты на Люксембург, вылет через два часа.

— Почему Люксембург? — удивилась Мира.

— Потому что других рейсов нет.

— Но я думала, мы пробудем еще неделю.

— Ты пробудешь. Я взял только два билета.

Даниель еще раз виновато улыбнулся.

— Ты бросишь меня здесь одну?

— Вот именно, детка.

— Почему?..

— Потому что с меня хватит! — Юрген подхватил чемодан. — Посмотри, машина пришла? — обратился он к Даниелю. — Потому что мне надоели твои отлучки, любопытные соседки и тушенка с запахом сортира.

— Но ты же хотел посмотреть на русскую реальность? — негодовала Мира. — Ты же сам просил не брать гостиницу, водить тебя по злачным местам…

— Вот именно, — подчеркнул Юрген, ступая за порог, — я не знаю, кого ты водишь по злачным местам, пока я сижу взаперти.

— Да ты неблагодарный придурок!!!

— Счастливо перезимовать! — попрощался Хант и хлопнул дверью, забыв в прихожей Даниеля, навьюченного багажом.

— Тебе надо было позвонить. Мы решили, что тебя похитила русская мафия.

— Но у меня сел мобильник, — оправдывалась брошенная женщина, — а на даче нет телефона.

— Ты ж его знаешь… Приезжай через неделю в Сен-Тропез, раньше он не оттает.

— Да пошел он…

Мира распахнула перед Даниелем дверь, тот шагнул на лестницу, и еще раз грустно улыбнулся.

— Тебе все же стоило позвонить…

Такси отъехало от подъезда, Мира расплакалась. От обиды и усталости, оттого, что проблемы решились, не позволив ей самой навести порядок в семействе. Больше всего на свете Миру бесила несправедливость окружающего мира и невозможность на него повлиять. Несправедливость, которая повторяется из года в год и опять повторится. Все повторится в точности. Еще один дубль ее жизни, роль выученная наизусть, роль тряпочной куклы, которая только что торчала по пояс из-за кулисы, а теперь повешена на гвоздь до следующего представления.

В прошлый раз Хант выгнал ее вместе с Даниелем. Выгнал за то, что оба вызывающе себя вели, оставшись наедине, не спросив благословения «папочки». Выгнал, и слушать не стал. Даниель придумал эту глупую сцену с единственной целью — развеселить Ханта, но дважды рогоносец не развеселился. Он так рассвирепел, что проклял обоих наследников. За время скитаний любимчики растратили карманные деньги и пристрастились к суши с уличного ларька по два франка за штуку. Мира экономила бюджет, Даниель соблюдал фигуру на японской диете. Оба продолжали издеваться над Хантом, сидя под дверями его апартаментов с покаянными минами. Случалось, что засыпали там же, и Юрген, возвращаясь с вечеринки, вынужден был переступать через сонные тела. Миру такая жизнь утомляла, Даниель был в восторге, соседи в ужасе, полиция в недоумении. В конце концов, Юрген простил обоих, потому что в глубине души был человеком незлопамятным.

«Через неделю в Сен-Тропез? — вспомнила Мира и вытерла слезы. — Интересно, что если я не появлюсь там через неделю? Что если не подойду к телефону? Он заговорит по-русски, чтобы объяснится с матушкой, или пришлет кого-нибудь из посольства? Когда-нибудь я брошу его сама, — пообещала женщина. — Мое решение будет окончательным».

Идея расстаться с Хантом посетила Миру не впервые. Сначала она была уверена, что виной всему разница в возрасте. Юрген годился ей в отцы, но с годами Мира все больше вживалась в роль мамы распущенного подростка, которая желает быть современной и во всем потакает отпрыску. С появлением Даниеля Мира взвалила на себя обязанности тещи. Она уже не была влюбленной поклонницей. Ее любовь перестала быть слепой и обрела способность к самоанализу. Ни тогда, ни теперь Мира не чувствовала себя сколько-нибудь важным человеком в жизни маэстро. Она понимала, что такого человека нет и не будет. Сначала Мира винила себя за то, что не смогла стать якорем в жизни любимого мужчины, потом винила самого Юргена. В конце концов, нашелся настоящий виновный — старый волчара Хунт, благочестивый и безупречный отец семейства. Вернувшись из русского плена, он взялся воспитывать сына, но было поздно. В трехлетнем возрасте Юрген Хант был вполне состоявшимся лодырем и хулиганом. Отцовский ремень позитивного результата не достиг.

Отец презирал все, что делал сын с юных лет. В детстве Юргену влетало за безобразное поведение и нежелание учиться, в юности за то, что выбрал не ту профессию, которую должен выбирать разумный молодой человек, уважающий семейные традиции. Отца бесило все, что делал сын, его взбесила даже «Пальмовая ветвь» Каннского фестиваля. Впервые в жизни это чудовище Мира увидела в гробу. Она понятия не имела, что все эти годы у Ханта был жив отец, потому что сам Хант не вспоминал отца никогда. «Если бы мы встретились в другой жизни, — решила Мира, — в другое время, при других обстоятельствах, на другой планете… Нет, мне надо было родиться лет через сто после смерти Ханни. Я бы повесила его фотографию над письменным столом и была счастлива».

Миру разбудил звонок в дверь.

— Не спишь? — склонилась над ней мать. — Совсем разболелась, девочка моя? Фашист тебя заразил…

— Никто меня не заразил, я простудилась в электричке.

— Телеграмма пришла от него, поганца. Никак тебя в покое не оставит. Вот, читай.

«Немедленно подключи мобильник», — было написано в телеграмме.

— Разбежалась… — ответила Мира. — Видишь, как ты мужика запугала! Боится звонить в твою квартиру.

— Мира, может, тебе лучше вернуться в Париж, показаться своему врачу? Пусть он обследует тебя. Или сходи в нашу клинику.

— Уеду я, не волнуйся, — огрызнулась Мира и отвернулась к стене.

Расстроенная Клавдия ушла на кухню, но вместо чая с медом принесла дочери телефон.

— Уже звонит сюда, — сообщила она. — Злой как черт! Я не хочу с ним общаться!

— Скажи, что меня нет дома.

— Сама скажи…

— По-русски скажи, если не хочешь позориться. Он поймет.

Клавдия уединилась с телефоном на кухне, но вскоре вернулась.

— Ругается, — сообщила обескураженная женщина. — Мира, поговори с ним сама. Он меня по-русски ругает.

— Ты не знаешь, куда по-русски послать?

— Дочка, — изможденная Клавдия присела на кровать. — Телефон на кухне. Он, наверно, прозвонил состояние.

— Положи трубку…

— Что толку? Он звонит и звонит. Может, он тоже болен?

— С каких пор ты жалеешь фашистов? — рассердилась Мира и пошла к телефону. — Ну? — спросила она телефонную трубку.

— Сейчас же собирайся, — рявкнул Хант. — Жду тебя в Люксембурге! За тобой уже едет машина!

— В Люксембурге пожар?

— Узнаешь.

— Ханни, ты все еще в Люксембурге? Что случилось?

— Я сказал, собирай барахло и тащи свою задницу в аэропорт. Я кое-что решил насчет тебя. Ты знаешь, как тяжело я принимаю решения! Еще не поздно передумать.

— Не может быть! — воскликнула Мира. — Неужто для меня нашлась роль?

— Я сказал, собирайся и не забудь поцеловать мамочку на прощанье.

Клавдия Виноградова в спешке паковала чемодан и поглядывала в окно.

— Вот как… пальцем тебя поманил и бежишь, — причитала она. — Больная бежишь, мать бросаешь…

— Если он нашел деньги, надо снимать, пока не ушла натура, — объяснила дочь. — Он не успеет найди другого ассистента. Там сложный сценарий…

— Знаю я этот сценарий. Ох, как знаю. Роль, небось, обещал и опять обманет. Мира, если бы он стремился сделать тебя актрисой, давно бы нашел подходящую роль. Он использует тебя, девочка.

— А я его, — согласилась Мира, — и попрошу нам не мешать друг друга использовать.

— Откуда же он взял деньги вот так вдруг?

— Ограбил Люксембургский банк. Если он торчал там все это время, наверняка пил с банкиром.

— Мира, таким людям верить нельзя! Ты посмотри в его глазенки бесстыжие! Разве это человек, которому можно верить? Разве такой мужчина должен быть рядом с тобой в жизни и в работе?

— Мне все равно придется с ним встретиться, — ответила Мира. — Не сейчас так позже.

Мира чуяла подвох и без материнских слез. Люксембург не то место, где Ханта окрыляло вдохновение. Там он, как правило, получал по шее за пущенный на ветер бюджет картины. Если Хант принял решение относительно будущего своей подруги, речь, скорее всего, пойдет о новой редакции завещания.

«Что-то произошло, — пугала себя Мира. — Неужели действительно роль?» Главная роль в картине предназначалась для сестры Даниеля, которая была профессиональной актрисой и подчинялась Ханту беспрекословно, потому что была влюблена в него, как Мира в юные годы. «Или поругался с Даниелем? — осенило женщину. — Неужто Даниель его бросил?» — Мира не знала, стоит ли радоваться. Когда-нибудь это должно было произойти. Когда-нибудь старый придурок должен был остаться наедине со своими проблемами и комплексами. Когда-нибудь он должен был нарваться на новую Франческу, которая вынесет из его квартиры остатки имущества, и заставит опять надеть эсэсовский мундир, чтобы заработать на жизнь.

— Храни тебя Бог, — сказала Клавдия, прощаясь с дочерью.

— Ты чего? — удивилась Мира.

— Ничего. Я всегда молюсь, когда сажаю тебя в самолет. Молюсь, чтобы увидеть снова.

Тревожно стало Мире после прощания с матерью. Она представила себе сценарий авиакатастрофы и отвлеклась от Люксембургских загадок. «Вот она, моя роль… — догадалась Мира, — заставить безбожника поверить в судьбу и смириться». В жизни Ханни было три пророчества, но только одно сбылось: он прославился-таки на весь мир, его лицо стало узнаваемым, личность обсуждаемой, фамилия — часто произносимой. Со вторым пророчеством дело обстояло хуже: «С той минуты, когда алые цветы лягут перед тобой на черную землю, — предупредила гадалка, — никогда не садись в самолет. Смерть будет ждать тебя в небе до тех пор, пока близкий человек не сядет в самолет с твоим билетом и не заберет проклятье с собой на тот свет». Хант обожал летать, но и предупреждением пренебрегать не стал. Он исключил из своей жизни провожающих с цветами, летал часто, охотно, но никогда не позволял близким использовать свой билет. Если поездка отменялась, он даже не сдавал билет в кассу, просто рвал его и выбрасывал в урну. Со временем это стало забавным ритуалом, о происхождении которого никто не знал. Только однажды в пьяном откровении он признался Мирей, что до смерти боится красных цветов, что половину своих картин он не снял, потому что съемки требовали перелетов; половину друзей растерял на разных континентах по той же причине; но главное дерьмо его жизни приключилось на Мальорке. Трусишка отказался от прогулки над Балеарскими островами только потому, что на клумбе аэропорта цвела какая-то алая дрянь и одурманивающе пахла. Такого позора Хант не смог себе простить никогда.

Третьим пророчеством его жизни стала знатная дама, которая, на старости лет должна была утешить его, внести в мятежную душу мир и покой. С дамой у Ханта был полный порядок. Вокруг него каждый день вертелось по меньшей мере с десяток знатных дам, желающих привнести себя в жизнь маэстро, но Хант предпочитал накачанных парней и слышать не хотел о старости и покое.

Мира летела в Люксембург с предчувствием катастрофы, словно видела красные цветы, упавшие на черный мрамор собственной могилы. Она не боялась смерти, она боялась переступить черту, за которой не повторится ни единого дубля предыдущей жизни. «Я буду человеком, который сядет в самолет вместо него, — решила Мира. — А если ничего не произойдет… Если злой рок не разлучит нас сегодня, я дождусь случая и распрощаюсь с ним сама! Навсегда! Окончательно. Я вышвырну этого человека из своей судьбы и научусь дышать без него. Я заново научусь ходить по земле, и наши дороги уже не пересекутся». Эта мысль скрасила Мире время в полете. О будущей жизни без Ханта она с удовольствием мечтала всегда, когда мчалась к нему на свидание, но от больного горла на высоте заболели уши. Мира попросила у стюардессы снотворное и уснула в мечтах.

Юрген встретил Миру в Люксембурге без Даниеля.

— Я ждал, — сказал он. — Не хотел уезжать без тебя. Купил билет в Париж, но не смог улететь один…

— Вы поссорились? — догадалась Мира.

— Пойдем отсюда куда-нибудь. Здесь кругом журналисты.

Они остановили такси у края каньона, вышли на смотровую площадку. Странная парочка, похожая на отца и дочь, которые встретились, обсудить дела. Он оживленно говорил, сопровождая французскую речь итальянской жестикуляцией, она висела над пропастью между берегами. Над ними по небу полз самолет, жирный как шмель, шел на посадку, сверкал полированными боками. Так низко, что можно было потрогать пальцем маленькие шасси… так медленно, что иногда зависал в воздухе… у Миры закружилась голова.

— Что? — спросил Юрген. — Тебе противен мой голос?

Небо поплыло перед глазами, словно Мира все еще была на борту, а самолет висел и висел. До удара о землю оставалась вечность.

— Мирей?..

— Мне дурно от высоты, давай спустимся?

По лестнице оба шли молча, также молча присели на скамью у фонтана, Юрген достал из кармана бархатную коробочку, и раскрыл ее.

— Бриллиант, — сказал он. — Мой подарок в честь нашей помолвки. Да! Не смотри на меня так. Я хочу на тебе жениться… здесь и сейчас, — кольцо оказалось на пальце Миры, головокружение повторилось. — Я понял главное, Мирей, что не могу тебя потерять. Если ты откажешь, в моей жизни не останется ничего святого.

— Где Даниель? — повторила вопрос Мира.

— Опять Даниель? — Юрген опустился на колено перед избранницей. — Ты мне откажешь?

— Не знаю, — вздохнула она. — Дай подумать.

— Подумать? — тревожная улыбка исказила лицо жениха. — Ни в коем случае, детка!

— Мне страшно, когда я не понимаю тебя.

Юрген отошел к фонтану, достал сигарету. Мира положила кольцо на ладонь и поднесла к лицу. Ни одной целой мысли не осталось в ее голове, только отблески бриллиантовых граней… ничего не значащее, ничего не стоящее предчувствие пустоты за вспышкой иллюзорного счастья.

— Это вся моя роль? — спросила Мира. — Ханни, зачем ты это затеял? Нашел способ отомстить матери за то, что не встретила тебя с караваем? Разве я не была твоей женой до сих пор?

— Ты будешь законной женой, — сказал Хант, — или уберешься из моей жизни. Больше никаких любовников и любовниц. Только ты и я.

— Значит, чертов флорентиец тебя бросил…

Хант промолчал. Только швырнул окурок, растоптал его и ушел не простившись.

Странный человек позвонил в номер через неделю. Мира смотрела в окно, телефон лежал на ее коленях. В последние дни она не расставалась с ним, но человек позвонил в гостиничный номер и с ужасающим русским акцентом сообщил, что нашел бриллиантовое кольцо, которое было описано в объявлении. На том самом месте, в то самое время.

— Говорите по-русски, — попросила Мира. — Я понимаю. — На том конце воцарилось недоумение. — Хорошо, говорите, как вам угодно, только не вешайте трубку.

— Тогда надо встретиться, — сказал незнакомец.

— Подходите к отелю, я жду вас…

— Лучше завтра в «Мак-Дональдсе». На площади, на углу…

— На каком углу, какой площади?

— Э… — задумался незнакомец. — Там, где оркестр играет.

— Поняла.

— Буду ждать на втором этаже завтра в десять. Приходите одна.

— Приду, — пообещала Мира. — Завтра в десять. Как вас узнать?

Вопрос запоздал, незнакомец успел бросить трубку.

Мира узнала его прямо с лестницы. На втором этаже в такую рань посетителей не было. У окна за столиком возвышался длинноволосый тип, похожий на бомжа. У его ног валялся рюкзак, ботинки были в дорожной грязи, которую в центре Люксембурга не отыскала бы даже ушлая свинья. По всему было ясно, что тип приезжий, а значит, в любой момент сорвется с места и бедной женщине ни за что не узнать, на какой дороге искать следы его ужасных ботинок.

— Вы? — догадался незнакомец, увидев Миру. — Прошу, мадам… — он со скрежетом отодвинул стул. — Княжна Виноградова? Пардон, что не во фраке. То есть, если бы я знал, что встречу такую даму…

— Не беспокойтесь, — сказала Мира и присела к столу.

— Еще раз пардон, — незнакомец учтиво оторвал зад от стула и поклонился, — не хотите ли чего-нибудь прикусить, а то я, знаете ли, ваше высочество, сутки не емши…

— Спасибо, — отказалась Мира. — Если я правильно поняла, вы готовы вернуть мне находку?

— Пожалуй, — неуверенно подтвердил человек.

— Могу я узнать, на каких условиях?

— Дык, видите ли…

— Понимаю. Я заплачу. Вы только назовите сумму.

— Видите ли, — еще больше смутился собеседник. — Я не каждый день знакомлюсь с графскими особами женского полу, может, представимся?

— Мира, — представилась особа.

— Артур, — ответил ее благодетель и еще раз привстал для поклона.

— Артур, прошу вас, давайте решим вопрос. Вы представить не можете, насколько это важно для меня сейчас…

— Кхе… кхе… — ответил загадочный Артур, шмыгнул носом и достал из кармана мятую бумажку, замусоленную и неопрятную, как носовой платок. Мире показалось, что этот тип предложит ей высморкаться первой.

— Читаете по-английски? — спросил Артур и пихнул бумажку в ее сторону. — Читайте, это оценка у ювелира. Если добавите на пропитание бывшему соотечественнику, поклон вам, госпожа, земной. — Мира развернула бумагу и ужаснулась. — Подарок любимого мужчины? — улыбнулся Артур и дождался утвердительного кивка. — Очень любимого? — Мира кивнула еще раз. — Зачем же бросила такую вещь под скамейку?

— Я не бросала, — призналась женщина, — оно упало само. — В глазах собеседника не нашлось ни доверия, ни сочувствия. — Честное слово, я потеряла сознание, а перстень был не на пальце, а в ладони. В больнице сказали, что ничего не нашли… Я просила… Я заплатила им деньги, чтобы искали…

— Не надо снимать с пальца подарок любимого мужика, — назидательно произнес Артур, и у Миры пропало желание откровенничать.

Она еще раз заглянула в квиток оценщика и убедилась, что кольцо действительно дорогое. Дороже, чем она могла предположить.

— Хорошо, — согласилась графиня.

— Такие подарки вообще не надо носить на улицу. Зачем? Только привлекать ворье.

— Он сделал мне предложение… я не успела надеть кольцо. Плохо чувствовала себя в тот день после самолета… Ужасно переношу высоту.

— Ха! — обрадовался Артур. — Я тоже! Так и что?… Сделал предложение и сбежал? Оставил вас с бриллиантами на газоне? — Мира расплакалась, и Артур смутился, вытащил из вазы салфетку. — Ну… ну… Будет… Черт! Ну, я тоже влип с вами в историю. Я думал, психованная графинечка, а тут такие страсти! Ты кто, графиня или княгиня? А то у меня без понятия, как к вам почтительно обратиться?

— Как хотите, — всхлипнула Мира.

— Ваше светлость, я, конечно, глубоко извиняюсь, но и вы поймите, у меня бизнес: ищу клады, выигрываю призы, достаю со счетов бесхозные деньги… но я не хочу, чтобы красивая графинечка так убивалась. Послушай меня, ваша светлость, не стоит он вас. Я бы на вашем месте продал этот несчастный камень и жил себе дальше…

— Я же сказала, что заплачу! Может быть не сразу, но заплачу все до последнего цента! Даю слово!

— Ох, — вздохнул Артур. — Ну, Шутов! Ну, сволочь! Это ж как меня подставил, чертов ублюдок! Я же не тварь какая-то, у меня же тоже душа имеется. Графиня, а хотите, я к вашему жениху подкачусь, пусть он заплатит?

— Мы расстались, — призналась Мира, вытирая сопли салфеткой. — Это кольцо — последняя память о человеке.

— Ой, — удивился Артур. — У вас, у богатых, если шиза, то на всю голову… Подумаешь, расстались! Помиритесь! Столько-то делов! Ради таких денег можно покрутить роман еще… Подъедешь к нему, туда-сюда… Простит, никуда не денется.

— Не простит. Это не он, это я его бросила, — призналась Мира.

Артур приблизился к заплаканному лицу графини, вгляделся в ее глаза, выцветшие от слез, и покачал головой.

— Ну, дает… — произнес он. — Была бы у меня такая женщина, я бы не то простил!

— Короче, — Мира отодвинулась от собеседника и раскрыла сумку, — возьмете расписку или поговорите с моим адвокатом? — ее взгляд стал ясным и выразительным.

— Господь с вами, графиня, дайте мне денег на обратный билет и на кинжал, чтобы я прирезал ублюдка Шутова. Я несчастных барышень обирать не приучен.

Мира расплакалась еще раз.

— Сколько вам дать? Я выплачу все, обещаю вам. В ближайшие дни я полностью рассчитаюсь.

— Ну, сколько-нибудь дайте. Сколько стоит билет до Варны? Машину нанять, переночевать хотя бы день в дороге… Ну, и пропитание соответственно, потому как без пропитания я могу чего доброго не доехать…

— Идемте со мной, — Мира бросилась к лестнице, Артур пошагал за ней. — Где вы храните перстень? Надеюсь, вы не закопали его в парке под деревом?

— Обижаете…

— Идемте скорее.

— Ваше сиятельство, я же объяснил, это мой бизнес. Я откапываю сокровища, а не закапываю их под деревья.

Артур облизнулся на стенд с гамбургерами.

— Идемте же… — торопила Мира.

— Вот влип! Вот же влип… — ворчал по дороге кладоискатель. — Зато с графиней пообщался. Ну, Оська! Ну, козел! Я до тебя доберусь!

Банкомат выплюнул кредитную карту, не отпустив ни купюры. Мира втащила своего попутчика в отделение банка, заставила его сесть в углу и не бросаться в глаза охране.

— Ваша кредитка аннулирована, — подтвердил служащий.

— Проверьте, пожалуйста, эти… — графиня вытряхнула на стол все кредитные карты. Одна за другой они прошли через прибор с безрадостным результатом. — Пожалуйста, — взмолилась Мира, — мне не такая большая сумма нужна! Я улажу все вопросы в течение трех дней, обещаю!

— Ничем не могу помочь, мадмуазель, — развел руками служащий.

— Дерьмо! — обратилась Мира к невидимому свидетелю, как к демону, парящему под потолком. — Поймите, он аннулировал счета мне назло! Не имея на это права! Это мошенничество. Я сегодня же разберусь…

— Понимаю, — сочувствовал клерк. — Бывает. Ничем не могу помочь.

Мира готова была вцепиться в его физиономию, но чья-то большая ладонь опустилась на ее плечо.

— Слышишь, графиня, — шепнуло на ухо небритое существо с длинной шевелюрой, — только не реви, ладно? — Что-то скользнуло в карман плаща. Мира нащупала кольцо и затаила дыхание. — Только не реви! Никогда не реви из-за мужиков. Поняла?

Рука отпустила ее, подхватила рюкзак… Мира увидела спину высокого человека, незнакомого и чужого, словно вышедшего из другого мира. Человек открыл дверь и исчез. Когда Мира выбежала на улицу, фигура кладоискателя стремительно удалялась, пересекая в неположенном месте проезжую часть своими несуразными ботинками.

— Артур!!! — закричала женщина так, что охранник вздрогнул. — Артур!!! Сейчас же остановись!!!

Глава 3

— …И сотворил Бог мир, чтобы познать его, — сказал Валех. — Записала? Каждую травинку и букашку сотворил для того, что бы познать травинку и букашку; каждую тварь земную — для того, чтобы познать тварь; и день, и ночь для того, чтобы познать день и ночь…

— …А сам внушаешь Натану, что Человек не создан для познания Бога.

— Случайно не ты фотографировала Землю из космоса?

— Нет, я фотографирую Землю плоской.

— Тогда пиши и не задавай вопросов.

— Я знаю, что у тебя на уме, Валех. Ты хочешь убедить Человека в том, что теория времени ему не по силам. Что «эзотерическая» наука, субъективная по своей природе, не станет классической, пока не разрушит до основания все, что человечество нажило своим умом.

— Ты создала Натана, чтобы он дал ответы на вопросы, на которые не можешь ответить сама, и ждешь результата?

— Жду.

— Почему ты думаешь, что кто-то не ждет того же самого от тебя? Почему ты уверена, что кто-то не затеял ту же игру с тобой?

— Со мной?

— Кто ты? Стрелок или мишень? Аналитик или экспериментатор? Избранный или крутишь «колесо паровоза»? Каково твое место в реальности, в которой живешь? Ты творишь мир, чтобы познать его, а что ты знаешь о мире, который сотворил тебя?

— Научи, как это узнать, Валех?

— Встань на пути у лавины, несущейся с гор, попробуй остановить ее волей. Попробуй не подчиниться логике навязанной тебе игры, сделать то, что не посмеют сделать те, кто рядом с тобой.

— Но лавина меня уничтожит!..

— А ты рискни. Проверь, насколько ты важна тому, кто тебя создал. Если он трясется над тобой, как ты над бродягой Деевым, лавина ляжет у твоих ног.

— А если не ляжет?

— Ты не хочешь попробовать?

— Категорически не хочу!

— Тогда не осуждай Натана. Он рискует не только головой, не только направлением любимой науки, которое ценит дороже головы. Для него ставка больше, чем жизнь. Это вопрос бессмертия.

— Я в любом случае отведу от Натана лавину.

— Он так же, как ты, категорически не желает в этом убедиться.

— Хорошо, диктуй дальше, я записываю.

— И сказал Бог, живите, радуйтесь и огорчайтесь, дерзайте и отчаивайтесь, а Я буду наблюдать и задавать вопросы. Я, а не вы. А вы будете отвечать на них и остерегаться упоминать Мое имя всуе. Вы, а не Я… А когда этот мир вам покажется странным, когда вы обнаружите в нем изъяны и потеряете логику, когда вы откажетесь верить глазам своим и ушам, когда вы заподозрите, что все вокруг вас иллюзорно и несовершенно, я приду и напомню, что этот мир — Мой, а не ваш…

Оскар готовился встречать профессора, спать не ложился, и растерялся, услышав возню под окном.

— Учитель? — крикнул он в форточку. — Натан Валерьяныч, вы? — Пришелец затаился. Оскар взглянул на часы, на барометр, на непроглядную тьму за окном, и почесал затылок. — Э-эй! Какая сволочь бродит здесь среди ночи? — он выглянул в форточку, прислушался к шороху травы. — Какой кретин здесь шляется, я спрашиваю?

— Выйди и посмотри, — донесся голос из темноты.

Оскар схватил фонарь. В луч света попало лицо Артура Деева, поросшее щетиной. На плече у Деева мотался тощий рюкзак с биркой авиакомпании, в руках была кочерга, которой он взламывал раму.

— Деев? — Оскар едва не выпал на улицу. — Так быстро? Ты что, спрыгнул с самолета?

— Учитель! Учитель! — передразнил Артур. — Смотрите, Деев спрыгнул с самолета!

— Опять? — удивился Оскар.

— А ну-ка, выйди сюда, физик хренов.

— Это зачем еще?

— Может, я тебе морду набить хочу.

— Чего это вдруг?

— Выйди — узнаешь.

Оскар не вышел. Инстинкт самосохранения запретил ему выходить, велел продолжать переговоры с безопасной позиции. Артур подтянулся, уперся коленом в подоконник и поймал Оскара Шутова за воротник. От неожиданности Оскар потерял равновесие.

— Скажи, разве в прошлой жизни я был скотиной? — обратился к товарищу Артур. — Ну, скажи: «Деев, ты был дерьмом!» Так или нет?

— Нет, — пискнул Оскар. — Не был…

— Тогда почему ты, гад, решил, что в этой жизни я буду вести себя как скотина?

— Пусти…

— Ну-ка, рассказывай, за кого ты меня держишь, пес рыжий? — спросил Артур. — Ты что мне наплел про герцога Люксембургского, переводчик… мать твою?! Решил посмеяться над Деевым, да? Так ты задумал своей лохматой башкой? — он тряхнул Оскара за воротник, чтобы тот не пытался выскользнуть из рубахи. — Ты просчитался, Осик! Хрен тебе денег на счет! Я все еще здесь и желаю знать, кто я такой. Я желаю знать все о себе. Я ясно выражаюсь по-русски?

— Пусти, кретин! — пищал Оскар, цепляясь руками за раму.

— Значит, неясно. Сейчас, погоди, по-английски скажу…

— Ты, придурок, я же упаду!

— Ты за кого меня принял, гад? За козла, который заберет у дамочки последнюю память о мужичке? Ты за козла меня держишь? Я что, давал повод считать себя козлом?

Оскар дрыгал ногами, пытаясь удержать центр тяжести внутри помещения.

— Натан Валерьяныч, он меня душит!

— Натан Валерьяныч! — передразнил Артур. — Идите сюда, смотрите, как маленьких обижают!

— Честно, пусти! — психанул Оскар. Его лицо побагровело от натуги.

— Я, конечно, не супермен, — произнес Артур. — Может быть я и кретин! Может быть даже тупой… Но скотиной не буду, усек?

— Усек, — пропищал Оскар.

— Не слышу?

— Понял!!!

— То-то же!

Освободившись, Оскар ввалился в комнату, но Артура в дом не впустил.

— Зачем приперся? — спросил он, сквозь закрытую дверь.

— Нет, все-таки не понял. Ну-ка, выгляни еще раз…

— Честно, Деев, у мамзели денег навалом! Это проверенный факт. Она тебе лапши навешала? Она охмурила тебя, да?

— Короче, — подытожил Артур, — сейчас ты откроешь дверь, сообразишь мне пожрать и постелишь наверху. А завтра, когда я высплюсь, я тебе объясню популярно, кто будет вешать лапшу, а кто растопыривать уши.

Звякнула щеколда. В полоске света появилась всклокоченная Оськина шевелюра.

— Только грабли не распускай, — предупредил он, и вышел на улицу, оставив гостя одного, без ужина и постели.

Привратник уже сидел у тропы, ждал, кто раньше споткнется о его подол, профессор, нагруженный сумкой, или ученик, бредущий ему навстречу.

— Черт! — выругался Боровский, и едва устоял на ногах. — Почему я замечаю вас в последний момент? — он перекинул поклажу с одного плеча на другое, и подождал, пока Привратник поднимется.

— Не замечает тот, кого черт ведет по жизни с завязанными глазами, — заметил Валех.

— Не знаю, кто меня ведет, — ответил Натан и пошел за Привратником. — Религия не убедила меня в существовании ни Бога, ни черта, и мне все равно…

— Наука, надо полагать, убедила.

— И наука не убедила.

— Вот как?

— Искать что-либо научным путем, тоже надо с верой, — вздохнул профессор. — Особенно Бога.

— А проповедовать слово Божье, знаний не надо? Зачем ты мучаешь себя, Человек? Зачем несешь тяжелую сумку?

— У вас есть дехрон, господин Привратник, — ответил Натан. — У меня есть сумка. У вас есть вопросы, у меня — возможность на них ответить, но для этого вы должны пустить меня в храм.

— За воротами храма такая же пустота. Она умеет только задавать вопросы, и не умеет на них отвечать.

— Чтобы отвечать на ваши вопросы, господин Привратник, я должен, по крайней мере, их понимать.

— Разве я спрашивал тебя о чем-нибудь, Человек? Мое дело обыскать тебя и наставить на путь истинный. Твою душу я уже обыскал. Думаю, в сумке твоей тот же хлам, что и в голове.

Натан поставил сумку перед Привратником и вынул из нее ящик с запасными частями к неисправным приборам, моток проволоки, кулек гвоздей, электродрель с набором свёрл и коробку с хронометром импортного производства.

— Мне нужно, чтобы эти часы побывали в храме, — заявил Натан.

Валех осмотрел устройство, послушал щелчки хронометра и вернул Натану.

— Скажи, Человек, разве твоя физика допускает движение в прошлом? Может ли стрелка часов двигаться там, где времени нет? — Натан сложил добро в сумку и пошел вперед, но Привратник не оставил его в покое. — Скажи, Человек, какое тиканье ты хочешь услышать из храма?

— Вас интересует физика или демагогия?

— Ты называл движение — единственным признаком времени? Ты убеждал человечество, что в прошлом время невозможно также как в будущем, а теперь таскаешь в дехрон компромат на себя самого?

— Не хотите помочь — не требуйте от меня откровения.

— Не знаю, чем тебе помочь, Человек. Как тебе помочь понять самого себя, и станет ли твоя ноша легче от этого понимания. Ты жив, пока запутан в противоречиях. Моя помощь может оказаться весьма некстати.

Натан ускорил шаг и не заметил, как вышел к кладбищу. Он не заметил, как исчез Привратник, не увидел Оскара, только вздрогнул, когда ученик снял сумку с его плеча.

— Камни что ли таскаете, Натан Валерьянович? — спросил ученик. — Покажите, что нам прислали? — Часы с радиопередатчиком, показывающие время до сотых долей секунды, застыли на мертвой точке. Оскар потряс прибор, приложил его к уху. — Учитель, я не починю, — признался он, — там герметичный корпус…

— И не надо, — ответил Натан. — Часы остановились, побывав в руках у Привратника.

— Так я и знал.

— Что именно ты знал, Оскар?

— И после этого вы будете утверждать, что он человек?

— Я буду выяснять, кто он. И странную географию этой местности, тоже буду изучать. И камни буду таскать в лабораторию на анализ, если потребуется. В селении сказали, что видели человека, который шел сюда, не спрашивая дороги, и назад не вернулся…

— Конечно, не вернулся, — подтвердил Оскар. — Учитель, вы не поверите, это опять Деев!

— И опять без памяти?

— Ладно бы! Теперь он требует, чтобы я рассказал ему всю его жизнь, как будто я знаю, что рассказывать. Он мне угрожал, между прочим. Сказал, что не уедет, пока не узнает о себе все. Пойдемте, полюбуетесь на этого хама.

Грустный профессор побрел к хутору.

— Учитель, я этого Деева когда-нибудь закину в дехрон и подопру ворота. Клянусь, достал! Давайте его туда… вместо «будильника». Вернется и все нам расскажет.

— Не думаю, что вернется.

— Этот вернется! — уверял ученик. — Этот точно вернется!

Когда поутру сонный Артур спустился на первый этаж, его уже ждали. Стол был накрыт белой скатертью, грелся чайник, в миске лежали разломанные куски батона, которые Оскар Шутов жадно поедал, обмазывая вареньем. Рядом с Оскаром возвышалась угрюмая фигура профессора, сошедшая с траурной фотографии.

— И…здрасьте, — растерялся Артур.

— Здравствуй Артур, — ответил Натан, — присаживайся, угощайся. Деев сел и придвинул чашку. — Хочешь узнать о себе? — Деев кивнул и покосился на хлеб, который тоже не прочь был… обмазать вареньем и положить в рот. — Угощайся, Артур, не стесняйся, ты дома. Это мы, с твоего позволения, загостились.

— Да, это ничего… — с облегчением произнес хозяин, — это вы, пожалуйста, гостите на здоровье, места хватит.

— Хочешь знать, что привело нас всех на Слупицкую гору?

— Угу, — подтвердил Артур и приготовился слушать, но профессор пожал плечами.

— Боюсь, что на этот вопрос ответа не будет. Ты пленник дехрона, Артур, так же как я, и Оскар, и многие люди, которые волей судьбы натыкались на аномалии подобного рода. Ты долго жил вблизи храма, не отдавая себе отчет об опасности, возможно, поэтому пострадал больше всех.

— Не понял… — насторожился Артур.

— Организм человека обладает мощнейшим оружием самозащиты от странностей внешнего мира. Это оружие — «иллюзорная память». Абсолютно объективной реальности нет. Это заблуждение, основанное на свойстве человеческой психики. Тот субстрат, который человечество называет реальным пространством, имеет свойство меняться быстрее, чем мы способны его осмысливать и запоминать. Вместе с ним меняется иллюзия — единственное, что держит человека в привязке к так называемому «бытию», спасая от хаоса и сумасшествия. Излучение дольмена разрушает иллюзорную память. Создает ситуацию, в которой амнезия — единственный способ психической самозащиты.

Оскар в знак согласия закивал головой.

— Не понял, — повторил Артур, — эта хреновина на горе?..

— Представь себе, Артур, что это ворота в мир, где все не так, как у нас.

— Ах, вон оно что…

— Это точка пространства — величайшая загадка Вселенной. Древние люди оградили ее забором, чтобы обезопасить случайных прохожих. Если нам удастся объяснить физическую природу феномена, человечество сделает прорыв в науке, аналога которому еще не было.

— Значит, я облучился у этой хибары? — догадался Артур. Натан Валерьяныч и Оскар кивнули утвердительно и синхронно. — Значит, в прошлой жизни я был дебилом, если поселился здесь! Вот оно что, господа ученые! У вас не получилось выманить меня отсюда на бабки, и вы решили взять меня на испуг! Издеваетесь над человеком! Пользуетесь тем, что он лишился памяти!

— Твоя память, Артур, для нас имеет ценность большую, чем ты думаешь.

— Это какую же такую ценность?

— Когда мы встретились, — объяснил Натан, — ты был взрослым человеком и просил меня помочь другу, который пропал за воротами храма. У тебя был прибор, который друг просил сохранить. Очень важный прибор…

— Я ничего не знаю!

— Тогда я помог тебе встретиться с другом, теперь ты должен мне помочь его разыскать. Ты — наша единственная связь с ним.

— Зубов Георгий… как его там? — осенило Артура. — Тот, о котором Оська спрашивал? Зубов, у которого была машина…

Оскар выбежал во двор, чтобы не отвечать на вопросы.

— Ты должен понять нас правильно, Артур, — продолжил Боровский, — мы живем и работаем в геофизически аномальной зоне. Но мы — ученые, это наша жизнь, наш хлеб. Ты — вольный человек, который не обязан подвергать себя риску. Ты можешь остаться здесь, но во имя чего? Во имя того, чтобы еще раз потерять память? Или подвергнуть себя другим экспериментам с непредсказуемыми последствиями?

— Учитель, — Оскар заглянул в комнату из прихожей. — Вы не поверите, но у нас опять гости. — Деев подошел к окну. — Натан Валерьяныч, это не геоаномалия, — жаловался ученик, — это проходной двор.

С горы по тропинке спускались двое: мужчина и женщина. Мужчина нес сумку, женщина шла впереди, подбирая подол длинной юбки.

— Ни хрена себе… — прошептал Артур. — Не может быть!

— Натан Валерьяныч, кто они такие? — спросил ученик.

— Они ко мне! — ответил Артур. — Ко мне, понял?!

Артур помчался к гостям. Полетел по кладбищенской тропе, как бешеный жеребец.

— Мира!!! — воскликнул Артур. — Мира! Ты?.. Сюда?.. Не может быть!

Женщина улыбалась в ответ.

— Неужели я дошла? — вздохнула она и поцеловала небритую щеку Артура. — Оденься, чудо! Замерзнешь.

— Мирка! — не верил глазам Артур. Он позволил себе поцеловать даме руку. Мужик с сумкой не возражал и не спешил представляться.

— Я же обещала, что выплачу все до цента…

— Да, брось! — ответил Артур. — Какая чушь! Ты здесь!

— Нет, нет. Я привезла твои деньги и не вздумай отказываться, если не хочешь меня обидеть. Собственно, я пыталась послать перевод, но ты дал неправильный адрес, — Мира показала страницу записной книжки, где Деев собственной рукой написал почтовые координаты Слупицы, а рядом нарисовал план, специально для почтальона, если тот захочет доставить лично весточку от подруги. Мало того, что нарисовал, еще и проиллюстрировал деревьями и кустарниками, характерными для данной местности.

— Ты мне ничего не должна, — покраснел Артур, — я ничего не возьму. Я сказал, что убью Шутова, а ты уж не заявляй на меня в полицию и, считай, мы в расчете.

— Ты слышишь меня? — улыбнулась Мира. — Поселка Слупица на Балканах нет.

— Как нет?

— Вот так. Нет такого почтового отделения, нет и поселка. Мы ориентируемся по твоей схеме, блуждаем с утра, ищем старую пасеку с кладбищем. Это оно и есть? Борис, неужели мы пришли? — обратилась она к спутнику.

Тот утвердительно кивнул. Вид у путешественников действительно был уставший.

— Надо ж было дать телеграмму, — расчувствовался Артур. — Я бы встретил.

— Нет, ты не слышишь меня, чудовище лохматое! Я тебе говорю, что такого адреса нет. Правда, Борис?

— Правда, — сказал Борис с ярко выраженным местным акцентом.

— Он кто? — шепотом спросил Артур. Мужик был угрюм и немолод, во всем соответствовал образу брошенного жениха.

— Борис шофер, — объяснила Мира, — он согласился сопровождать меня за почасовую оплату. Еще день поисков, и я бы разорилась.

— Сколько ты должна этому кретину? — немедленно спросил Артур. — Я заплачу!

— Пойдем, — Мира развернула Артура к хутору лицом к горе задом, — покажешь, где живешь. Я устала как собака. Если не отдохну хотя бы час, упаду с ног.

— Хоть живи, — обрадовался хозяин.

— Я живу в отеле на побережье, совмещаю отдых с поездкой к тебе. Купаться холодно, народу мало. Не понимаю, зачем я здесь торчу.

— А твой красавчик? В гостинице?

— О нем ни слова, — попросила женщина, и Артур прикусил язык.

Он взбежал на крыльцо впереди гостьи, распахнул дверь и застыл в пригласительном поклоне. Прямо перед Мирой за столом сидел рыжий субъект с булкой в зубах.

— Оскар, — представил его Деев. — Встань, когда с тобой здоровается ее высочество графиня Виноградова.

Оскар побледнел и встал, не вынимая изо рта булку.

— Мирослава, — представилась графиня. — Можно Мира. Этого юношу ты собирался зарезать?

— Эту падлу! — уточнил Артур.

Бледный Оскар готов был провалиться под стол. Булка застряла в сжатых челюстях. Белый свет накренился на бок. За время обладания «лотерейной» папкой Оскар Шутов реализовал немало сокровищ. Он был уверен, что полиция ни за что не достанет его из плена дехрона даже на вертолете. Здесь он чувствовал себя, как в бункере. Мог ли предположить бедняга, что возмездие дошагает сюда пешком на каблучках, с багажом и наемным носильщиком.

— Сядь, а то подавишься, — пожалело его «возмездие», но Оскар продолжал торчать над столом.

— Запивать надо, — заметил Артур и повел Миру в верхнюю комнату.

Борис поставил сумку в прихожей.

— Валерьяныч где?.. — спросил Артур. — На яму пошел? — Оскар непонимающе пожал плечами. — В мастерской? А где? Хорош глазами хлопать! Где Валерьяныч? — Оскар сжался, зажмурился, словно приготовился к оплеухе. — Располагайся в библиотеке, — напутствовал Артур графиню, — не обращай внимания на чокнутого. А ты, физик хренов, принеси вина и пожрать! — Оскар прыгнул из-за стола в подпол. — Лучшего вина, — уточнил Артур, — и ты, мужик, — обратился он к Борису, — отдохни.

— Мне надо к машине… — заявил Борис.

— Не прокиснет твоя машина.

— Мне надо в город…

— Обождешь!

— Полчаса, Борис, — крикнула сверху Мира. — Потом Артур проводит нас короткой дорогой. Правда, Артур? Если бы ты знал, с каким трудом я нашла шофера, — пожаловалась она. — Мистика! Здесь все миллиардеры, никто не хочет работать.

— Хотеть-то они хотят. Просто место здесь дикое, — Артур запер люк на щеколду, чтобы важному разговору никто не мешал.

— Как твоя память? — спросила Мира. — У врача был?

— Не поможет.

— Ты не знаешь, поможет или не поможет. На, спрячь, — у руке Артура оказался сверток с деньгами. — Здесь еще не вся сумма…

— Мира…

— Я восстановила счета, а не отношения с Хантом. Когда-нибудь он найдет способ меня разорить, пусть эти деньги хоть тебе принесут удачу.

— Перестань, — смутился Артур.

— Тебе надо лечиться, — настаивала Мира, — поезжай в нормальную клинику.

— Ты не понимаешь!

— Считай, что я даю в долг, вкладываю деньги в твое лечение.

— Я же не сумасшедший.

— Кто сказал, что ты сумасшедший? Ты не знаешь, что с тобой произошло, как ты можешь судить?

— Теперь знаю. Теперь узнаю. Я только начал колоть свидетелей. Мира! Слышала бы ты, какой бред они понесли! Я все записываю. Вот, смотри… — он развернул перед гостьей дневник, изобилующий рисунками и наклейками от конфет. — Мемуары получатся — зачитаешься!

— Когда опубликуешь свои комиксы, тогда и разочтемся, — ответила Мира.

— Хочешь знать, кто я такой на самом деле? — спросил Артур, переходя на шепот.

— Кто?

— Пришелец из параллельного мира. При переходе, чтобы не охренеть совсем, расстался с памятью. Представь?

— Как расстался? Зацепился ею за гвоздь?

— Не верит! Видела хибару на горе? Знаешь, что это дверь в мир, из которого я пришел? Мне не надо ни денег, ни врачей. Я вернусь туда и все будет зашибись.

— Если ты вернешься в свой мир, у меня совсем никого не останется, не с кем будет даже поболтать по душам.

— Так идем со мной!

— С тобой? Я не могу. Мне надо вернуться в гостиницу…

Решительный стук в половицу прервал разговор.

— Что? — гаркнул Артур и приподнял доску.

Из пола показалась рыжая голова.

— Слышишь, Деев, — прошептал Оскар, — ты чего закрылся? Там Борька спрашивает… когда дамочку твою обратно вести? Надолго вы здесь засели?

— Налей ему чего-нибудь покрепче, — намекнул Артур.

— Ага, понял… А если он упьется?

— Не твоя проблема…

— А как же?..

— Башку убери…

— Ага, — согласился Оскар и позволил снова запереть люк.

— Вот придурки, — жаловался Артур, — поговорить с человеком не дадут.

Мира не стала расспрашивать про параллельные миры, по ее усталому лицу было ясно, что эта тема ее не волнует. Она рассматривала дыру в потолке, заткнутую резиновым мячиком, книги, которые Оскар разбросал по комнате.

— Я принесу тебе чай? — предложил Артур.

— Неси, — она взяла учебник, развернутый на столе, и удивилась. «Трехмерная графика в ювелирном деле», — называлась книга. Кому понадобилась «технология огранки драгоценных камней» в такой глуши? Да еще с возможностью моделировать процесс на экране? Мира была уверенна, что знает о компьютерной графике все, но название у программы было совсем незнакомое. Она бы тоже не отказалась приобрести эту книгу. На всякий случай. Мира не могла себе позволить пробела в этой области знаний, поскольку собиралась искать работу всерьез и надолго, а рисование домашних страничек не давало содержания, достаточного для самостоятельной жизни.

Мира вспомнила, как Хант заставил ее изучить компьютер, и радовался успехам подруги. Как сайт, посвященный его персоне, появился в сети. Хант стал меньше пить, больше общаться с поклонниками. Друзья детства добрались до его виртуальной персоны через много лет. Сначала он получал удовольствие, потом пресытился, перестал писать и только читал послания, оставляя их без ответа, затем и вовсе поручил почту Мире. Рейтинг Миры сначала невероятно возрос, потом совершил долгий и пологий спуск к исходной точке. Хант сам освоил компьютер и запирался с ним по ночам. Мира надеялась, что он пишет роман, но Даниель утверждал, что дело обстоит гораздо проще: Хант прикидывается юношей, и морочит головы старым геям. «Учись компьютерному дизайну, — напутствовал он подругу, — во всем остальном с тебя мало толка». Мира не просто училась. Она начала зарабатывать карманные деньги. С тех пор идея расстаться с Хантом посещала ее все чаще и чаще.

Учебник удивил Миру еще три раза: сначала названием издательства, потом ценой, и, наконец, годом выпуска.

— Что? — спросил Артур, расставляя чашки среди бумаг. — Разбираешься в этой чухадрени?

— В какой?..

— Как у тебя с «Ю.Х.»? Все или не все?

— Все, — произнесла Мира тихо и откровенно.

— И как теперь? Без денег и без любовничка?

— Кто сказал, что без денег? Я тебе не последнее отдаю.

— И как же ты будешь жить?

— А ты как жил?

— Я — другое. Я мужик, могу обходиться без гостиниц.

— Научишь меня…

Стук снизу снова нарушил уединение.

— Чего еще? — зарычал Артур и приоткрыл люк.

— Ты скажи ей, что Боря того… — сообщил Оскар.

— Чего «того»?

— Самогон как компот лопает. Короче, если ехать по горам, по серпантину, я бы на месте девушки отказался.

— Ну, так налей ему еще.

— Я не понял, как она обратно-то?..

— Не твоя забота, — ответил Артур, и Оскар загадочно улыбнулся, прежде чем оставить товарища наедине с дамой.

— Я скоро пойду, — сказала Мира. — Немного посижу и пойду.

— Куда?

— Не знаю.

— И как будешь жить?

— Понятия не имею.

— Хочешь, в следующий раз вместе на дело пойдем. Заработаем кучу денег…

— Деньги меня не спасут. Меня спасет только полная амнезия.

— Чего? — не понял Артур.

— Завидую тебе, — объяснила Мира. — Перейти в другой мир и забыть обо всем. С каким удовольствием я бы поменялась с тобой местами.

Натан Боровский вернулся на хутор ночью и нашел на первом этаже три сонных тела. Одно принадлежало Оскару Шутову, второе Артуру, третье Учитель опознать затруднился. Он бы не заметил его за печкой, если бы тело не извергало храп, от которого дрожала паутина на потолке и звенели тарелки.

— У нас постоялец? — удивился Натан, но будить никого не стал. Он поднялся на второй этаж и нашел еще одно тело, отгороженное ширмой и укрытое одеялом. — Постоялый двор, — вздохнул Учитель и сел за стол.

Заспанный Оскар поднялся за ним следом.

— Новая пассия Деева… — доложил он, зевая, — с персональным носильщиком.

Натан нахмурился.

— Надеюсь, не из кладбищенских путан?

— Что вы… графиня Виноградова до нас снизошли-с… собственной персоной, — отрекомендовал Оскар и тут же смутился. — Это недоразумение, Учитель. Завтра же они уберутся.

— Случайные люди сюда не придут. Случайные люди эти места обойдут стороной. Если они здесь, значит они гости Валеха. Ты не должен был поить их до бесчувствия.

— Они случайные люди, клянусь, Натан Валерьянович. Они бы сегодня ушли, но…

— В том-то и дело, что должны были уйти, но остались.

— Все из-за меня… Я зря послал Деева в Люксембург.

— Нет, Оскар. Ошибку совершил я, когда позволил себя втянуть в аферу, и тебя вовлек.

— Если так рассуждать, Натан Валерьянович, то вас сюда притянули также как всех остальных. Привратнику нужны ваши знания…

— Нет, не знания, — ответил Учитель. — Наши знания его не интересуют. Эта тварь изучает нас так же, как мы его. И, поверь мне, тоже делает выводы. И его интерес к человечеству меня откровенно пугает, потому что я не понимаю причину этого интереса.

— Учитель, почему вы не хотите признать, что Валех не человек?

— А кто же?

— Ангел… — робко произнес ученик.

— Если Ангел разговаривает со мной, я должен считать себя покойником.

— Почему? Они иногда говорят с людьми.

— Я не могу ответить, кто такой Валех, прямо и определенно. Кто эти существа, которых ты называешь Ангелами? Если они такие же земляне, как мы, их надо внимательно изучать, вплоть до родословной и ДНК. Если некая раса называет себя так, надо понимать, почему она так себя называет. Сейчас меня больше волнует Артур с его постоянными рецидивами амнезии. Если мы поймем, отчего они происходят, нам и с Привратником легче будет общаться.

— Последний раз у него отшибло память в самолете, — напомнил Оскар.

— И рядом не было никого, кто бы мог связать его с прошлым?

— Он сказал, рядом было пустое сидение.

— Артур снял приличную сумму в банке и решил развлечься в Москве. Вполне возможно, что в самолет он сел не один.

— Вы хотите сказать, что кто-то вырубил его по дороге?

— Давай подумаем: человек снял деньги со счета на предъявителя, используя информацию, которой в реальном времени располагать не мог. В прошлый раз Артур играл на бегах, имея полную раскладку на год вперед. Тогда он пришел в себя в ресторане, и тоже оказался один за столиком. Не тот человек Артур, чтобы праздновать выигрыш в одиночестве.

— Конечно, с ним кто-то был, — согласился Оскар. — Но тогда он, по крайней мере, помнил свое имя.

— Еще раньше он потерял память…

— Первый раз это случилось на моих глазах. Зубов! — догадался Оскар. — Но Зубов ничего не делал. Положил руку Дееву на плечо, когда тот сел за компьютер, и сказал одно меткое слово, будто закодировал. Надо вспомнить, какое: «расслабься…» или «не суетись». Сказал и Деев упал в обморок, а когда пришел в себя, не помнил ни Зубова, ни Греаля. Учитель, это он. Конечно! Зачем оставлять свидетеля, тем более такого болтуна…

— Что Артур делал у тебя за компьютером?

— У меня… за компьютером?

— Баловался с Греалем? — предположил Боровский. — И ты позволил?

— Я не знаю, я ничего не позволял. Все случилось так быстро…

— Вряд ли Зубов имеет к этому отношение, — сделал вывод Натан. — Не думаю, что они встречались с тех пор. Такой человек, как Жорж, не станет связываться с Артуром без крайней нужды. И в том, и в другом, и в третьем случае у нас совпадает одно обстоятельство: перед тем как потерять память, Артур получал достоверную информацию из будущего. Сначала от твоего дешифратора, потом из лотерейных таблиц, которые Зубов оставил на его содержание. Не исключено, что оставил с умыслом.

— Тогда почему Деев не потерял память на этот раз?

— Вот что мы с тобой сделаем, — решил Натан. — Мы попросим Артура некоторое время не играть в «лотерею» и понаблюдаем его. Не исключено, что память вернется. Какая-нибудь, пусть не самая достоверная.

— Но, Учитель… У нас ноль на счету.

— Забудь. Есть другие способы заработать денег. Не надо провоцировать парня. Он больше потерял, чем выгадал от этих афер. В следующий раз лишится головы — и это будет на нашей совести. Брось папку в печь, всем будет спокойнее.

— И на какие средства он будет жить? Учитель, Дееву все равно терять нечего…

— Да, — согласился Натан. — Сюда приходят люди, которым нечего терять. Ты заметил, как они друг на друга похожи? Все растеряны и все одиноки. Не живется им по-человечески. Такие же «нелюди», как Валех: словно вышли из чужой игры, а своей не сыграли. Не знаю, что случилось с девочкой, но думаю, она тоже из их числа.

— Что вы… Она просто разругалась с любовником!

— У каждого, пришедшего сюда, своя драма: и у меня, и у Артура, и у тебя, дружочек… Все мы немного изгои. У каждого из нас нарушена логика памяти. А главное, что мы не первые и не последние. Сюда и впредь будут приходить такие как мы, со своими историями и проблемами, до самого конца света… Не сами, так обстоятельства будут приводить их сюда.

— Изгои, по-вашему, не люди? — обиделся ученик.

— Лучше подумай, откуда они берутся? Я склонен предположить, что наши ворота дехрона не единственные на Земле. Где-нибудь, как-нибудь каждый из нас пересекся с похожей аномалией, которая не была обнесена забором. Привратник запретил мне войти в дольмен не потому, что испугался хронометра. Он испугался, что мы вернемся, Оскар. Вернемся туда, откуда пришли. Вспомним то, чего не было. Если нас кто-то ведет по жизни с завязанными глазами, лучше не срывать повязку. Бог знает, какая пропасть у нас под ногами.

Учитель поднялся, чтобы закрыть форточку.

— Натан Валерьянович, Валех не убьет нас? — вдруг спросил ученик.

— Не вижу смысла.

— А все-таки?

— Займись феноменом «изгоя», — попросил Натан. — В биографии каждого человека, пришедшего к дольмену, найдется что-то аномальное, что перевернуло жизнь. Если мы выясним точное время и место события, появится материал для анализа. Как знать, может это не самый короткий путь, но он, по крайней мере, доступный.

— Ерунда получится, Учитель.

— Материал сам идет в руки. Наведи справки об Артуре, он будет тебе благодарен. Выясни, что сможешь про эту графиню и про ее носильщика. Не случайно она наняла именно его.

— Натан Валерьянович, — сморщился Оскар, — я частным детективом быть не умею, я всего лишь программер.

— Вот и займись программированием вероятности, — постановил Натан, — выяви закономерности, совпадения жизненных циклов, постоянные координаты и переменные обстоятельства. Сделай мне полную базу данных об этих людях, а я сделаю так, чтобы на твоем пути не стоял Привратник.

— Учитель! — взмолился Оскар. — Кто здесь поручится за достоверность информации задним числом? Вы не доверяете даже вчерашним сводкам погоды!

— Ты прав, — согласился Боровский. — Воистину прав. Мы беспомощные дети в этой стихии. Безмозглые и бесправные. Но пока мы живы, надо делать свою работу, даже если она не имеет очевидного смысла.

До рассвета Мира лежала, накрывшись с головой одеялом. Перед глазами вертелась тропа, то вверх, то вниз, то на гору, то под гору. Единственная тропа, вносящая в ее жизнь ощущение шаткого равновесия. Пока графиня искала хутор, она молила Бога, чтобы тропа не раздвоилась и не разбежалась в стороны. Теперь ей предстоял выбор, который перечеркнет половину жизни. Мира решала, какую именно половину: ту, что уже прожита, или ту, что еще предстоит? Она решала всю ночь. Утром надо было встать и привести приговор в исполнение.

— Зачем ты наглотался пилюль, Ханни? — спросила она покинутого друга. — Ты был так молод. Разве человек в тридцать лет может хотеть уйти из жизни? Ты не думал, что эта жизнь еще может быть долгой и интересной?

— Я не думал вообще, — ответил ей Хант. — Я был пьян.

— Ханни, когда ты пьян, ты разумнее трезвого.

— Мне было больно жить, Мирей. Невыносимо больно. Когда поймешь, что боль неизлечима — полюбишь и палача, и плаху.

Мира задрожала от страха. Она увидела завтрашний день, представила, как спустится с гор, вернется в гостиницу на Приморском бульваре, возьмет полотенце, пойдет на пляж, ляжет в серный источник, как ни в чем не бывало, выпьет коктейль у стойки бара, познакомиться с таким же одиноким немцем. Она будет учиться терпеть боль, потому что каждая интонация его акцента будет задевать свежие раны.

Мира спустилась по лестнице, растолкала Бориса и вывела его на улицу.

— Поезжай в гостиницу, расплатись за номер, — попросила она и вручила Борису конверт, — я написала записку консьержу, чтобы он собрал мои вещи. Привези их сюда и, пожалуйста, побыстрее.

Проводив посыльного, Мира тихо поднялась наверх, укрылась и притворилась спящей.

Глава 4

— Я внимательно выслушал тебя, Натан Валерьяныч, — сказал Валех, — и вот что отвечу. Странники, которые ходят сюда, меня не волнуют. Я всего лишь Привратник, мое дело открыть ворота — закрыть ворота. Я здесь не затем, чтобы водить неприкаянных, для этого есть Хранители и Гиды. А тот, кто привел тебя, отнюдь не Бог, и ты не должен выполнять его прихоти. Это не я, это он не хочет, чтобы ты вернулся домой, потому что он, а не я, использует тебя и наблюдает. Он тебя создал и вправе распоряжаться тобой как захочет. В этом я не могу на него влиять.

— Кто он?

— Твой Автор, — ответил Привратник. — В твоей иерархии он выше Бога. Учись договариваться с ним сам. Он приводит в твой дом людей, он и уведет их, когда сочтет нужным. Выше его прихоти только совесть, выше совести только здравый смысл.

— Сомневаюсь, что это действительно так.

— Твои сомнения — самая низкая ступень иерархии. Этих демонов ты породил сам, их власть зависит от тебя так же, как ты зависишь от того, кто дал тебе жизнь.

— Я не рассчитывал на особые условия для работы, — признался Натан, — но если кто-то привел меня сюда, пусть он, по крайней мере, позволит заниматься делом. Иначе я не смогу удовлетворить его интерес.

— Понятное дело, не сможешь, — согласился Привратник. — Ты же не работаешь, ты копаешь яму под него и под меня тоже…

— Вовсе нет.

— Придумал занятие — проверять нас на вшивость! Ты хочешь рассердить или рассмешить меня, Человек?

— Я хочу проверить теорию, но не имею условий… Это все равно, что вывести формулу, и не иметь возможности проверить ее на практике. Кому нужна такая работа?

— Ты хочешь получить из квантовой физики универсальную формулу бытия, но в бытие разбираешься меньше, чем в квантах.

— Универсальную? — удивился Учитель. — Я бы ограничился частной теорией. Для начала хотя бы вашей персоной. Ничего личного… Строго в рамках науки.

— Хочешь найти мне место в теории эволюции?

— Почему вы не позволите мне работать в дольмене? Я знаю, есть люди, которые неоднократно туда ходили, и с ними не случалось ничего плохого.

— Обернись, Человек. — Привратник указал на погост за спиной Учителя. — Посмотри, сколько странников, пришедших к дольмену, ломали головы над загадкой дехрона. Они получили бесценный опыт, но разве приблизились к истине?

— Мне нужна возможность работать. Мне нужен доступ к информации о предмете исследования, — улыбка на лице Привратника заставила Учителя сменить тон. — Вот, что я скажу вам, господин Валех: того, кто привел меня сюда, волнуют те же вопросы. Если он создал меня, он имеет право мной рисковать, иначе все, что здесь происходит, попросту не имеет смысла.

— А что здесь происходит?

Натан смутился. Профессор понял, что в Слупицких горах, в районе геофизической аномалии, не происходит ровным счетом ничего продуктивного. Ничего такого, что можно было назвать исследованием природного феномена. Все твердо стоит на старых местах уже сотни лет и не собирается отступать от своих позиций.

— Моя гостья, — сказал Натан, — совсем неглупая девочка, живет здесь несколько дней и уже кое-чему меня научила. Вчера она не взялась варить борщ. Она нашла рецепт, в котором десяток ингредиентов, и сказала так: хотите похлебку из капусты, пожалуйста, я приготовлю, только не надо называть это борщом. Для того, кто привел меня сюда, я могу приготовить похлебку из того, что есть. В моем распоряжении так мало «ингредиентов», что выстроить из них теорию невозможно. Можно только ставить опыты и делать предположения, закидывать камни в темный колодец и на слух определять его глубину. Я же должен понять смысл колодца.

— Если умная девочка навела порядок в твоей кастрюле, пусть займется уборкой дома. Отпусти ее на колодец с пустым ведром и задай ей вопросы, когда вернется, а меня уволь. Твое упрямство, Человек, будит во мне демона.

— У Мирославы сложная жизненная ситуация, — объяснил Учитель. — Я бы не хотел вовлекать ее в свои проблемы, но она просит помощи. Если б вы могли поговорить с ней, посоветовать…

— Человек! — воскликнул Привратник. — Свари борщ из своих проблем. Что за манера, просить у меня совета? Если ты пришел сам и споришь со мной, значит, решил, что ты прав, а я нет. Расскажи, в чем ты прав?

— В прошлый раз мы говорили на разных языках!

— Я понимаю твой язык, Человек!

Натан сосредоточился, чтобы вспомнить детали прошлого разговора.

— Вы спросили, может ли время течь в прошлом и в будущем, если в прошлом и будущем нет движения? — напомнил Учитель, глядя в глаза Привратника. Потустороннее существо с осторожным интересом смотрело на него. Холодное и странное. — Ошибка, вероятно, заключалась в понимании времени, как физического процесса. Но мы можем рассматривать проблему иначе. — Учитель выдержал паузу. Привратник не вставил ни слова. — Давайте предположим, что на квантовом уровне любое движение подразумевает перенос информации от некоего источника к некоему объекту. В этом случае время выступает, как способ ее переноса… Фактически, на информационном уровне, время — это дешифратор, который в физической природе можно рассматривать как физический процесс, в будущем — как потенциальную возможность, в прошлом — как способ архивации. Если найти этот дешифратор, прошлое, будущее и настоящее можно связать, грубо говоря, одной формулой. Вероятно, время — не физический, тем более не философский термин, а чисто информационный. Только в этом случае не возникает противоречий. Предполагаю, что природа иллюзорной памяти только этим способом и объяснима. Этот вывод не противоречит моему прежнему убеждению: в мире нет ничего, кроме движения, все остальное — следствия. И, если схему движения повторить в точности, время повторится вместе с ним, и будет выглядеть идентично. Я подчеркиваю, выглядеть, потому что теория вероятности исключает абсолютное повторение любого, даже простого процесса. Мы же имеем дело с колоссальной системой. Огромной массой и огромным количеством уровней. Вы были правы, когда сказали, что прошлого и будущего не существует, но вы не сказали, что настоящее — иллюзия того же порядка. Вы пощадили меня, господин Привратник? Ни вы, ни я не знаем, и догадаться не можем, сколько раз повторится наш разговор, и каждый раз настоящее время будет также очевидно, как иллюзорно. Я ответил на ваш вопрос?

— Что ты хочешь от меня, Человек?

— Я хочу понимания. Я пришел, чтобы предложить сотрудничество…

Мира вышла во двор, чтобы встретить Учителя. Мрачный Деев сидел на крыльце и строгал палку. Натана Валерьяновича он приветствовал поднятым ножом.

— С возвращением! — поздоровался он.

— Ну, как? — спросила Мира.

— Мирей боялась, что вы того… — пояснил Артур. — Без нее отправились в мир иной.

— Я же просила, не называть меня Мирей! — вспылила Мира.

Артур уткнулся ножом в деревяшку.

— Я говорил о тебе, Мира, — бросил на ходу Натан, — можешь остаться, Привратнику все равно. Для него мы — странники, а не пленники, можем странствовать сколько угодно.

Мира вошла в дом вслед за Боровским.

— Натан Валерьянович, я не могу ждать в неопределенности. Мне надо поговорить с этим типом.

— Жди, когда он сам к тебе подойдет. И лучше, если ты не будешь его провоцировать. Стучаться в ворота я не посоветую никому, особенно тебе, Мира.

— Ему жалко немного амнезии для хорошего человека? Хорошо, я согласна вообще потерять память. Что мне надо сделать, скажите?

— Мира! — рассердился профессор. — Привратник не выполняет желаний. Он не для этого здесь поставлен.

— Вы только попросите его меня выслушать, — настаивала женщина. — И пусть он сам решает, что делать. Вы его попросили?

— Будет лучше, если ты вернешься домой, девочка. Об этом я его попрошу с удовольствием.

— Если б мне было, куда идти, я бы вышла отсюда без ваших просьб, — ответила Мира. — Если я не похороню свои гиблые иллюзии… здесь и сейчас, прямо на этом кладбище, мне нечего делать среди людей.

— Ты знаешь, что я не одобряю твоей авантюры.

— Для меня это исцеление.

— Дольмен не аптека! Никто тебе не даст гарантии!

— Вы дали мне надежду. Этого вполне достаточно на первое время.

— Глупость ты затеяла, девочка. Ты много напутала в своей жизни, но это не значит, что ее надо вовсе перечеркнуть.

Мира расстроилась. Она расстраивалась всякий раз, когда Учитель возвращался с горы и начинал проповедь.

— Вы же обещали меня не судить, — напомнила она, но Учитель собрал в портфель приборы, взял лопату, металлический прут и пошел напрямик через кладбище.

Зачем профессор физики пошел по кладбищу с прутом и лопатой, Мирослава Виноградова не знала, и спрашивать не собиралась. Она была уверенна, что профессор Боровский всякий раз покидает хутор только потому, что ее сиятельство спит на его диване и тиранит ученого человека вопросами, не имеющими отношения к науке.

Боровский скрылся из вида, обиженная графиня присела на крыльце рядом с Артуром, который продолжал строгать, и сидела молча, пока ее не взбесило молчание.

— Скажи мне, Артур, — вдруг спросила она, — что ты хочешь от жизни?

— Ничего. Что я должен хотеть?

— Деньги тебя не волнуют, работа тебя не увлекает. У тебя нет никаких интересов, никаких целей. Зачем ты строгаешь эту дрянь?

— Косу хочу сделать.

— Для чего?

— Лезвие наточили, а палки к нему нет.

— Далась тебе эта палка!

— Надо же траву покосить.

— Зачем? Можно подумать, она не вырастет снова? — злилась Мира.

— Валерьяныч просил.

Деев встал и отправился в сарай, волоча за собой палку.

— Валерьяныч? А сам?.. Тебе самому когда-нибудь что-нибудь хочется? Нет, ты объясни… — Мира пошла за Артуром.

— Чего тебе объяснить?

— Что тебе нужно от жизни?

— Ничего мне не нужно, — огрызнулся Артур.

— Но зачем-то же ты родился на свет? Неужели тебе неинтересно, зачем? Напрягись, Артур… Чем бы ты занялся с удовольствием, если бы тебе разрешили?

— Какая разница? Ты все равно слиняешь к своему «Ю.Х.»

— Даже не произноси при мне его имя!

Артур отложил недоделанную косу и напустил на себя важный вид.

— Если не слиняешь и захочешь нанять водилу…

— Причем тут водила, дурень? Если мне понадобится шофер, я его найму где угодно. Я спрашиваю, чего хочешь ты?

— Затащить тебя в постель он хочет, — ответил голос с крыши сарая. Оскар сидел наверху и изучал ворота дехрона через бинокль со светофильтрами. — Ясно? Спит и видит, как тащит тебя в постель.

— А ты молчи! — прикрикнула Мира. — Не с тобой говорю!

— А я и молчу, — Оскар спустился на землю с биноклем на шее и тетрадкой в руках. — Я-то молчу, а к нам опять кто-то прется. Как выглядит твой Хант? — спросил он.

Артур бросил косу и взобрался на крышу.

— Вы с ума сошли, — испугалась графиня. — Меня здесь нет!

Она поднялась на ступеньку, но некошеная трава на холме закрывала обзор.

— Иностранец какой-то, — сказал Артур.

— Да, иностранец, — подтвердил Оскар, — наши не ходят с белым хаером. Загорелый, как головешка. Он что, живет в солярии?

— И штаны на нем блестят, — добавил Артур. — Как вазелином намазанные.

— Даниель… — догадалась Мира.

— Ну, вот! — расстроился Оскар. — А мы уж думали, «Ю.Х.» твоему темную сделать.

— Это Даниель. Никто другой так выглядеть не может. И что? Идет сюда?

— Да, — свидетельствовали очевидцы. — Так уверенно идет, будто живет здесь. Довольно нагло шагает. Минут через пять мы ему… начёс сделаем, не позже.

— Прекратите! — воскликнула Мира. — Даниель здесь ни при чем!

— Тогда чего дрожишь? — не понял Артур.

— Лучше идите ему навстречу и скажите, что меня не видели. Нет, скажите, что я ушла.

Оскар согнулся пополам от хохота.

— Деев, слышишь? — простонал он. — Скажи, их сиятельство в шкафу заперлось, никого не принимают.

— Лучше мы его на кладбище закопаем, — предложил Артур.

— Перестаньте, — испугалась Мира. — Даниель не странник!

— Так будет странствовать.

— Даниеля не трогать! — приказала она и пошла встречать гостя. — Хватит ржать! Сборище клоунов! Боже, с кем я связалась?!

— Вот и все, — вздохнул Оскар, глядя вослед графине. — Пролетел ты, Деев. Пролетел, как перепел над сковородкой.

Когда красивый и модный молодой человек явился рядом с Мирой на пороге, комната озарилась, словно в темный чулан кто-то по ошибке внес канделябр из королевской спальни. На молодого человека глазели две персоны, фривольно рассевшись на диване.

— Познакомьтесь, мой товарищ по несчастью, Даниель, — представила гостя Мира. Персоны остались безучастны. — Ясно, — догадалась она, — тем лучше. Даниель не понимает по-русски, поэтому не старайтесь его подкалывать тупыми вопросами. Физиономии обитателей хутора выразили презрение. — Еще лучше, — Мира перешла на французский язык, — Даниель, разреши тебе представить двух идиотов. Они не люди, поэтому их ты можешь не стесняться, еще лучше, не замечать их вообще.

— А кто они? — спросил Даниель.

— Привидения. Странники… — местная разновидность привидений. Нет, они материальны, но все равно, привидения. В иерархии они ниже человека, поэтому не опасны, но все равно, руками лучше не трогать.

— Ты здесь живешь? — шепотом спросил Даниель.

— Представь себе, арендую пентхаус. Переночуешь сегодня у меня, а завтра я провожу тебя до поселка.

— Мирей, я без тебя не вернусь! — заявил Даниель. — Хант мне запретил без тебя возвращаться.

— Скажешь, что заблудился, меня не нашел. Я сама здесь чуть не заблудилась.

— Он знает, где ты! Он допросил твоего шофера.

— Шофера?

— Того, что ты послала за чемоданом в отель. Поговорил с ним по-русски и чуть не убил. Я не понял, за что.

— Бориску?

— Борис привез меня сюда и ждет на дороге. Мы должны сегодня вернуться в отель.

— Но отсюда непросто уйти, Даниель… Господи, Даниель? Ты ли это?

— Я, — подтвердил молодой человек и стал осматриваться на новом месте.

— А Ханни?.. Засел в моем номере и допрашивает свидетелей?

— Пьет коньяк и психует. Мы искали тебя везде. Он нанял детектива в России, чтобы допросил твою матушку…

— И Ханни здесь… — улыбнулась Мира.

— Да, и его уже тошнит от моря. Он хочет, чтобы ты ехала с нами в горы, кататься на лыжах, пока отели не забиты туристами.

Мира посмотрела на призраков. Лицо Артура выражало полное непонимание ситуации, но ехидная улыбка Оскара оставляла вопросы. Мира пожалела, что заранее не проверила знание языков у этого странника, подозрительного во всех отношениях.

— Мирей, я без тебя не вернусь, — повторил Даниель. — Не может быть и речи. И уж тем более, я не останусь тут на ночь.

Даниель не решился присесть на сломанный осциллограф. Он постоял немного под взглядом недружелюбных обитателей хутора и вышел во двор. Мира вышла за ним следом.

— Идем, — сказала она.

— Ты не попрощаешься со своими друзьями?..

— Зачем? Человеку не положено прощаться с привидениями. Я могу послать их без церемоний.

Даниель опешил. Вместо того чтобы скорее отправиться в путь, он поднялся по ступенькам крыльца.

— Борис говорил, что место здесь дикое. Ты уверенна, что не хочешь забрать свои вещи?

Даниель заглянул в комнату, но никого не увидел. Призраки уже сидели на крыше сарая и разглядывали в бинокль его кожаные штаны. Они переместились так быстро и незаметно, что молодой человек не поверил глазам. Он даже сделал шаг к сараю, чтобы лучше разглядеть диковинное явление природы. Он взялся на перекладину лестницы, чтобы заглянуть на крышу, но Мира остановила его.

— Нам в другую сторону! — сказала она и рассмеялась над неуверенной походкой товарища. — Идем. Ты помнишь дорогу? Давай, топай!

Мира представила себе, как Хант, злее черта, сидит в ее номере с видом на море и ругается с официантами. Сначала ситуация ее веселила, потом ей попросту наскучило гулять по горам. Даниель насторожился, когда наступили сумерки.

— Мы не туда повернули? — спросил он и полез на гору сквозь кусты. — Мирей, это та дорога? По-моему, мы проходили здесь полчаса назад.

— Я предупредила, что отсюда уйти непросто.

— Борис уедет без нас. Хант сбесится, если мы к утру не вернемся!

Даниель продолжил путь сквозь заросли напрямик, туда, где, по его разумению, дожидалась машина, и к темноте не только выбился из сил, но и потерял направление.

— Вернемся на хутор? — предложила Мира.

— Ни в коем случае!

Молодой человек в кожаных штанах сел в траву на склоне и загрустил.

— Пойдем… — настаивала Мира, — завтра утром ты выйдешь по Солнцу прямо к церкви, Борис дождется тебя. Такой жмот и лентяй, как Борис, не сдвинется с места, пока ты ему не заплатишь. Еще и за простой потребует.

Даниель отрицательно замотал головой.

— Я должен идти в отель, — заявил он.

Мира села рядом и стала вспоминать слова, которыми Боровский легко и доступно объяснял ей коварные фокусы здешних мест. Слова, которые ей требовалось всего лишь перевести на язык, понятный Даниелю, таким образом, чтобы это не было похоже на издевательство.

— Помнишь, мы читали статью о фокусах времени? Как люди проваливаются в прошлое и видят вокруг то, чего давно нет. Помнишь? — Даниель кивнул. — Представь, что здесь та же аномалия. Представь, что ты видишь пейзаж, который был до греческих колониальных походов. Если спустишься к морю прямо сейчас, по бездорожью, то убедишься, что никаких отелей там нет. Пойдем назад, ты выспишься, а завтра…

— А завтра? — спросил Даниель. — Свершится колонизация? За ночь эллины протопчут дороги и пригонят рабов?

— Завтра будет Солнце. Наши физики заметили, что если идти на Солнце, почти наверняка не заблудишься.

— Мы заблудились? — удивился Даниель. — Или все-таки провалились во времени?

— Ни то, ни другое, — Мира вспомнила знакомые со школы физические термины и ужаснулась, как далек от совершенства ее французский. Даниель знал язык ненамного лучше. Для обоих было бы проще сидеть в Париже и обсуждать статьи. — Физики говорят, что вся планета разлинована магнитными силовыми линиями, — объяснила Мира.

— Знаю, — подтвердил Даниель.

— Линии идут параллельно на равном удалении друг от друга…

Даниель странно посмотрел на свою собеседницу в полумраке.

— Еще скажи, что животные по ним ориентируются, когда убегают из дома.

— По ним ориентируются даже люди, только бессознательно. Ты идешь прямо по ровному полю. Откуда ты знаешь, что идешь прямо? Организм тебе это как-то подсказывает. Так вот, человеческий организм чувствует магнитное направление, а в этих горах оно сбито сильным хрональным полем.

— Как это? — не понял Даниель.

— Здесь есть храм, точка искажения, которая меняет конфигурацию магнитных линий. Они каждый раз располагаются по-новому, иногда образуют узор, иногда пунктир. Мы будем ходить как слепые котята, пока не появится солнце, а когда оно появится, лучше начинать путь от дома. Ты меня понял? — Даниель усмехнулся. — Разве я сказала что-то смешное? Это выяснилось в результате физических опытов. Это не я придумала, Даниель!

— Ты серьезно решила расстаться с Хантом?

— Я уже рассталась с ним, если ты заметил.

— Я-то заметил. А он только и говорит о тебе. То презирает, то скучает, то собирается мстить. Он меня достал, Мирей. Я не знаю, что будет, если ты не вернешься.

— Когда ты сбежал в Америку, он вел себя точно также.

— Я не собирался его предавать. Я сказал, что вернусь! Все остальное он сам себе выдумал от безделья.

— Ничего. Получит деньги, начнутся съемки…

— Если бы! Он все пропьет! Он уже получил и уже пропивает. Мирей, он не начнет без тебя работать.

— Не преувеличивай мою роль. Если он сам не возьмет себя в руки, никто его не заставит.

— Ты же знаешь, как ему без тебя паршиво. Мне-то ты можешь сказать, когда вернешься?

— Не могу. Я и себе этого не могу сказать.

— Он тебя обидел? Что произошло в это проклятом Люксембурге? — Мира отвернулась, чтобы не сверкать слезами в темноте. — Каждый раз, когда мы оказываемся там, происходит дерьмо. Что в этот раз? Ты не могла позвонить мне? Вы что, подрались? Почему ты попала в больницу?

— Потому что упала в обморок посреди улицы, — ответила Мира. — Если бы я сделала это в гостинице, никто бы не хватился. Я бы до сих пор валялась на полу.

— А он? Откуда у него фингал на полморды?

— Не знаю. Когда мы расстались, его морда была в порядке.

— Мирей, зачем ты скрываешь от меня правду?

— Ты ведь все равно меня не слышишь. Правду я говорю или неправду, ты не слышишь меня никогда. Я тебе сто раз повторяла, что Ханни не нужен никто, кроме него самого. Он переживает не из-за меня, а из-за того, что ему стало вдруг некомфортно. Или эта деточка однажды повзрослеет и пересмотрит свое отношение к людям, или так и будет сучить ножками и сосать коньяк, чтобы не плакать.

— Я думал, ты его любишь, — вздохнул Даниель.

— Люблю, но жить с ним больше не могу. Настал мой предел.

— И что теперь?

— Ничего.

— Так что ты хочешь от него, я не понял?

— Ничего! — повторила Мира. — Хочу провалиться во времени от него подальше, чтобы не возникало соблазна восстановить отношения.

— Поэтому бродишь здесь по горам?

— Ты же не знаешь, что в этих горах происходит. И слушать не хочешь, и не поверишь, если я расскажу.

— Как поверить, если ты постоянно врешь? Вы оба всю жизнь мне врете, и ты, и он. И себе врете. Что вы делаете друг с дружкой? Мирей, этой «деточке» скоро шестьдесят. Сколько времени у нас осталось? Вы тратите его на войну. Зачем? Разве нам было плохо?

— Нам? — удивилась Мира. — «Нам», это кому? Ему и с нами плохо, и без нас плохо. Тебе и с нами хорошо и без нас…

— А тебе?

— А кто я такая? В моей жизни всего навалом, не хватает главного. Меня самой. Понимаешь? Меня не было, нет, и не будет.

— И кто ж тебе виноват? — спросил Даниель.

— Почему кто-то должен быть виноватым?

— Мирей, он не просто спивается, он еще и с ума сходит. Не спал всю ночь, пытался понять, почему ты ушла. Под утро выражался метафорами.

— Неужто старый дурак что-то понял?

— Он сказал так: «Мы с Мирей не можем быть вместе по двум причинам: по причине моего прошлого и по причине ее будущего». Ну… его прошлое я примерно себе представляю. Теперь я хочу знать, ради какого будущего ты сбежала?

— Будущего нет, Даниель, — ответила Мира. — И прошлого нет, и настоящего тоже. Мы все живем в какой-то ужасной иллюзии. Пока я не пойму, как мы влипли в это дерьмо, с горы не спущусь. Так и передай.

— Боги никого не наказывают и никогда не страдают из-за людей. Заблуждение полагать, что на белом свете есть Бог, готовый принести себя в жертву. Боги чаще всего приносят в жертву людей, не имея представления о том, что это за твари, как живут и чем дышат. Когда вы просите милостыню у Богов, они смеются. Когда не просите, обижаются…

— Разве я милостыню прошу, Валех? Я хочу получить гонорар. Мне надо было, чтобы ты выполнил свою работу: взял за руку покупателя и привел его в галерею. А ты что натворил?

— Ты просила денег. Я дал тебе денег.

— Разве такой ценой?..

— Тебе нужны были деньги?

— Ты понимаешь разницу между наследством и гонораром?

— Понимаю, — ответил Валех. — В твоем случае наследство — гораздо больше.

— Теперь я знаю, почему Зубов от тебя сбежал.

— А тебе уже мало милостыни? Тебе надо, чтобы ее правильно подали? Еще не хватало, чтобы ты учила меня подавать!

— А тебе мало, что сбежал твой любимчик Зубов? Твой самый талантливый, самый умный, трудолюбивый подопечный уже никогда не напишет для тебя роман. Тебе придется довольствоваться низкопробной фантастикой несостоявшегося художника…

— Пиши, я продиктую отрывок, который украсит твое сочинение. Можешь его присвоить.

— Обойдусь без подачек…

— Пиши: Боги никогда не страдают из-за людей… Эти существа лишены эмоций. Самый пропащий Ангел может сделать для Человека больше, чем Бог. Чем выше в иерархии существо, тем больше в нем рационального порядка. Чем ниже, тем больше эмоций мутят рассудок. Если Человек был изгнан из рая, то отнюдь не за плод запретный, а за отсутствие рационального подхода к плоду. За то, что шел на поводу у желаний, презрев здравый смысл. За то, что не ради истины, а ради прихотей своих рисковал голым задом. Человек сам опустил себя в иерархии, сам и возвысится, если придет его время. Если только оно придет. И нет таких слез, которыми можно разжалобить Бога, и нет такой небесной услуги, которая пойдет Человеку на пользу.

Глава 5

— Здесь физическая лаборатория, а не гостиница! — напомнил профессор Боровский графине Виноградовой. — Ты взрослый человек, Мира, должна понимать! Оставить на ночлег постороннего! Я от кого угодно мог ожидать…

— Натан Валерьянович, он сегодня же съедет!

— Скоро сесть будет негде из-за гостей. Осталось только вашего Ханта дождаться для теплой компании, а следом за ним пожалует пресса и телевидение. Этого господина я видеть не хочу. Достаточно того, что я о нем наслышан.

— Он и не дойдет, развалится по дороге.

— Все, — подвел итог Боровский, — здесь достаточно постояльцев. Не знаю, как Привратник вас терпит, а с меня хватит. Сегодня же проводи этого человека в село! Иначе я сам его провожу.

Боровский ушел, и Даниель выглянул из-за ширмы.

— Что сказал этот грозный мужчина?

— Сказал, что рад был познакомиться, — ответила Мира, — что жаль с тобой расставаться.

— Он мне тоже понравился, — признался Даниель, застегивая рубашку. — Я бы с удовольствием остался с ним наедине… С ним и с видеокамерой.

— Тише…

Боровский вышел из дома, разминувшись в дверях с Борисом. Профессор был сердит и не поздоровался с гостем. Борис был сердит еще больше и шел сюда не для того, чтобы упражняться в любезностях.

— Где французы? — спросил Борис двух странников, уплетающих вчерашние макароны. Странники указали вилками в потолок. — Они думают возвращаться?

Голова сердитого Бориса вынырнула на втором этаже.

— Даниель, я тебя умоляю, — воскликнула Мира, — одевайся и проваливай. Натан меня выгонит!

Даниель, не торопясь, натянул штаны.

— Отчего так возбудился твой страстный Натан? Оттого, что мы спали в одной кровати? Так больше негде.

— Он знает, что мы «подружки». Застегивайся и проваливай!

— Я не причесался.

Даниель наблюдал в зеркале, как Мира выходит из себя. Чем больше раздражалась Мира, тем старательнее Даниель расчесывал локоны.

— Зачем ты дал ему адрес? — обрушилась Мира на сердитую голову Бориса. — Я же просила…

— Они привели полицию, — ответила голова. — Мы так не договаривались… Они сказали, что ты в розыске. Мне угрожали.

— Тебя брали на понт!

— Откуда я знаю? На вас не написано, что вы честные люди.

— Уведи этого «француза» обратно, Борис! Уведи его с глаз долой! — Мира вытолкала товарища из дома мимо завтракающих странников прямо за дверь. — Учти, — предупредила она, — ты меня не видел! Не нашел, блуждал по горам, устал, решил вернуться…

— Я не умею ему врать, — признался Даниель.

— Учись.

— Не хочу.

— Придется.

— Будет только хуже…

Молодой человек обернулся с надеждой, но Мира только поцеловала его на прощанье.

— Береги Ханни, — приказала она. — Не оставляй старого дурака одного надолго.

Две фигуры скрылись за холмом. Время остановилось. Неуверенная в своем будущем, юная дева превратилась в бальзаковскую даму, неуверенную в своем прошлом. Мира представила, как прошлое будет жить без нее, изредка забредая в гости, засиживаясь допоздна, залеживаясь до обеда. И каждый раз, провожая его, время будет замирать у порога. Будет замирать все вокруг, только стрелка барометра никогда не перестанет дрожать и биться под стекляшкой, предупреждая о ненастной погоде. О том, что будет гроза. О том, что на Слупицу идет туча. Мира не боялась гроз. Минуту назад она совсем ничего не боялась.

— Обиделась? — спросил Артур.

— С чего это вдруг? — удивилась Мира.

— На Валерьяныча. Разве он не ругал тебя?

— Я, милый друг, обижаться не умею, — призналась графиня. — Я умею прощать или бить в челюсть. Третьего не дано.

Стрелку барометра профессор придавил к циферблату веткой, чтобы не раздражала слух и не мешала работать. Он взял палку, чтобы отогнать ворону от приборов, зарытых у стены дольмена. Птица растопырила крылья, и пошла на профессора.

— Кыш! — топнул ногой Боровский. Птица зашипела, отпрыгнула, снова пошла в атаку. — Кыш, сказал… — профессор записал показания датчиков, сверил часы и собрался идти, но ворона клюнула его ботинок. — Нечистая сила! — выругался Натан и заметил Привратника, сидящего на камне.

— Пожалуй, Солнца сегодня не будет, — сказал Привратник. — Пожалуй, будет гроза. Не вини меня, Человек! И не проси предотвратить неизбежное.

Натан Валерьянович подошел поздороваться, но Привратник повернулся к нему спиной.

— Я не умею влиять на погоду, — предупредил он. — И не должен влиять. Ни на что и ни на кого. Иди своей дорогой, Человек! Не спрашивай о том, чего я не знаю.

Профессор обошел высокую фигуру, не желая разговаривать со спиной.

— Что случилось, господин Валех? — спросил он. — Наши гости скоро разойдутся, вы сможете пользоваться библиотекой. Почему вы сидите здесь, а ворота открыты?

— Потому что я никудышный Привратник!

— Кто обидел вас?

— Я должен был стать Хранителем, но понял, что взялся за гиблое дело, — ответил Валех. — Легко хранить Человека, который соответствует человеческому облику. С любым существом, нашедшим себя в иерархии, приятно иметь дело. Твой Автор с рождения не желал ничему соответствовать.

— Мой автор? — удивился Натан. — Разве он человек?

— Это существо не захотело стать Человеком, и я вынужден был сменить тактику. Ради него я стал вахтером, презираемым по обе стороны этой презренной вахты.

— Мой автор вас рассердил? — догадался Натан.

— Теория, которая не соответствует физическому явлению, должна умереть; формула, которая содержит ошибку, не может применяться в расчетах; но почему Человек, не соответствующий человеческим канонам, остается в человеческом мире и продолжает выдавать себя за Человека?

— Он действительно человек?

— На этот вопрос есть два ответа, — признался Валех. — Ты предпочитаешь положительный или отрицательный?

— Его фамилия Зубов? — Валех улыбнулся. — Зубов Георгий Валентинович? — уточнил Натан. — Человек, которого я считал другом Артура? То есть, усердно поискав, его можно найти среди нас?

— Чтобы искать Автора, одного усердия мало, — ответил Валех, — надо знать, что ты будешь делать потом со своей находкой.

— Вы знаете, где его найти?

— Знаю, — ответил Привратник. — Найди в своем окружении Человека, способного влиять на тебя помимо твоей воли, и укажи на него пальцем. Надеюсь, он вздрогнет. Вспомни, кто принимал решения за тебя, кто заставлял тебя совершать безумные поступки…

— Разве что Артур, — вспомнил Учитель. — По логике здравого смысла, я не должен был встретиться с этим человеком…

— С любимчиком Автора, его посланником, баловнем судьбы, Человеком во всех отношениях недостойным и малоприятным, который увлек тебя безумной идеей. Ты увидишь, как он вознесется по жизни! Ты увидишь истинное лицо Автора, который сделает героя из ничтожества.

— Я знаю, что у Артура сильный Хранитель.

— Автор — хуже Хранителя, — сказал Валех. — Хранитель не лепит людей из фантазий. Он хранит то, что есть.

— Автор — Зубов Георгий Валентинович? — упорствовал Натан.

— В твоем окружении есть Человек, который всегда молчит, потому что все вокруг говорят его словами? Который делает только то, что хочет, и больше ровным счетом ничего не делает? Который хочет все сразу, не вставая с дивана; который умеет быть незаметным, если хочет покоя, и в центре внимания, когда жаждет славы. Все, что желает это существо, происходит само собой. В твоем окружении есть Человек, который все берет на себя, считает себя ответственным за вселенский потоп и солнечное затмение?

— Не понимаю, о ком вы?

— И я не понимаю, зачем персонажу искать Автора? Я еще могу понять Автора, который ищет персонаж. Большинство из вас доживают до эпилога, ни разу не увидевшись с ним.

— Позвольте мне задать лишь один вопрос, — попросил Натан.

— Сам ищи ответы на свои вопросы, Человек. Открой учебник физики и ищи. Там написано понятным тебе языком.

— Не всегда, — заметил Натан. — Давайте, я все-таки скажу, а потом мы с вами будем рассуждать логически…

— Давай, — согласился Привратник. — Я буду рассуждать, а ты ищи логику: Автор — это человек, имеющий свойства двух ипостасей. С одной стороны, он физический объект, его можно потрогать, измерить и взвесить. Другая ипостась возникает спонтанной волной, может перемещаться сквозь время, может огибать препятствия со всех сторон сразу, может исчезать, не объясняя причин.

— Не вижу логики, — ответил Учитель, но встретил недоверчивый взгляд Привратника. — Вы взяли у Оскара учебник физики и творчески подошли к теории света. Если вас интересует мое мнение, никакой аналогии с фотоном я в ваших рассуждениях не нахожу.

— Потому что ваша наука никуда не годится, — согласился Привратник. — Вы не оставили в ней места для мыслящего мироздания. Повторили путь патологоанатомов: изучили человеческие потроха, а мозг отложили на полку, потому что ничего не поняли.

— Физика изучает простые структуры и простые процессы, — заметил Боровский.

— Упрощает, — поправил Валех. — Пригибает ветви к земле, чтобы снять плоды, но ломает древо познания.

— Потому что человек ограничен во времени! Его способ познания оправдан желанием больше успеть за короткую жизнь.

— Ты объясняешь сложные процессы, Человек, и сложные структуры, но используешь для этого простые слова, поэтому быстро бегаешь и медленно думаешь. Вчера ты меня убеждал, что движение — это перенос информации, а время — способ ее дешифровки. Сегодня ты хватился Автора. «Кто такой дешифратор? — спросил ты себя. — Источник или наблюдатель? Или другое обстоятельство?» Из твоей вчерашней теории, Человек, следует, что мир — это толстая книга, написанная о нас, на языке, которого мы не знаем. Нам некогда учить языки. Мы сразу требуем Автора. Или уже не требуем?

Учитель ушел в себя. Привратник задумался, глядя на погост, ветер зашуршал по траве, на небо надвинулась туча.

— Пожалуй, я пойду… — произнес Натан.

— Иди, — согласился Валех.

— Пожалуй, еще успею до грозы в село и обратно.

— Обратно всегда успеешь, — ответил Привратник.

С первыми каплями дождя Оскар стал готовить дом к концу света. Он обесточил электроприборы, на всякий случай разрядил аккумуляторы солнечных батарей. Артур нашел в шкафу керосиновую лампу и поставил на стол, но Оскар приглушил огонь лампы.

— Чтобы сидели тихо, как мыши под веником! — предупредил он и отправился запирать ставни.

— Что представляют собой шаровые молнии? — спросила Артура графиня.

— Загадку природы, — ответил Артур.

— Неразгаданную даже Валерьянычем?

— Черт его знает, этого Валерьяныча.

— Такое впечатление, что они здесь докопались до ада… и послали парочку чертей на анализ в университет. Если они не знают, что это за молния, почему так боятся?

— Это такая хрень, похожая на шарик, — объяснил Артур. — Если от электричества запитается, долбануть может… скажи, Оська? — Оскар снял плащ в прихожей и запер дверь на засов. — Молнии вам крышу разворотили? — любопытствовал Деев.

— Откуда они берутся, Оскар? — спросила Мира.

— С улицы прилетают. Начнется гроза — по полу ногами не топать.

— Если не топать, они не влетят?

— Вон, Деева спроси, — кивнул на товарища Оскар. — Он у нас мастер топать по кладбищу, покойников тормошить.

— Артур?.. — удивилась графиня.

— А чего Артур? Покойники тоже люди, если с ними по-хорошему. Только попугают, да стекла побьют. Им даже дверь сломать мощности не хватает.

— Храбрый ты, Деев, когда ничего не помнишь. Пасечник, между прочим, давеча с дубиной ходил, тебя спрашивал.

— Зачем? — удивился Артур.

— Ты ж пристрастился его бабу тискать. Он и пришел потолковать.

— Как это, пасечник? — удивилась Мира. — Разве он жив?

— Мы, ваше сиятельство, изволите ли припомнить, в аномальной зоне живем, — объяснил Оскар, пристраивая барометр с внутренней стороны окна. — Это они сейчас покойники, а когда-то были живыми. Тут, представьте себе, злопамятно активное поле. Не только покойника, самого птеродактиля отрисует, если хорошо попросишь. Думаешь, зачем я занес в дом прибор? Один уже сперли. Утром на кладбище нашел. Натурально торчал из земли весь ржавый.

— Оскар, они и в дом зайти могут?

— Не дрефь, ваше сиятельство, — успокоил графиню физик. — Они к Дееву имеют вопросы. Нам с тобой главное не попасть под раздачу.

— Боже сохрани, — перекрестилась графиня.

Она поднялась в библиотеку с керосиновой лампой и вернулась, прижимая к груди молитвенник. В горах послышались первые раскаты грома, небо полыхнуло сквозь щели ставней. На душе у графини похолодело.

— Артур, а если пасечник войдет в дом? — спросила она.

— Отгребет твой Деев, понятное дело, — ответил Оскар, — за растление покойниц.

— Заткнись! — пригрозил Артур.

— У пасечника было шесть жен. На том свете одной не досчитался. Вот он и ходит. Пятерых, между прочим, сам уморил, а шестая его на тот свет отправила. Теперь боится его тяжелой руки, и, между прочим, правильно делает.

— Она живая или мертвая, его шестая жена? — уточнила графиня.

— Ха! — ответил физик. — Как выражается наш Привратник, на этот вопрос есть два ответа. Тебе положительный или отрицательный?

Громовые раскаты приближались к дому беспокойного пасечника. Мира вздрогнула, ей показалось, что кто-то постучал в окно, резко и сердито. Кто-то, вышедший из холодной могилы, попросился на огонек. Артур поднялся.

— Не надо, — воскликнула графиня, — не открывай.

— А если там Валерьяныч?..

— Валерьяныч так не стучит. Вы хотите, чтобы я умерла от страха? Артур, сядь!

— Привыкнешь, — сказал Артур и вышел в прихожую.

Оскар осмотрел двор в прорезь ставни. Новый удар грома едва не лишил дом крыши. Захрустела черепица, задрожали стекла, эхо покатилось в стороны и вернулось. Оно не успело утихнуть, как новая вспышка озарила лицо Оскара, и новый удар заставил Миру погрузиться в молитву. Стук повторился. Удары в ставни стали отчетливей, сначала в гостиной, потом незваный гость остановился у входной двери и пнул ее сапогом.

— Открой! — крикнул Оскар.

— Не открывай, — взмолилась Мира, но Деев уже вытащил засов из петли.

— Свита твоя вернулась, ваше сиятельство! Борька с гомиком!

Заплутавшие вошли и натоптали в прихожей, налили лужу под коробку с аккумулятором.

Их лица были бледны и напуганы. Дождевая вода пропитала одежду насквозь.

— Что за идиотские шутки? — возмущался Борис. — Я помню, где оставил машину! Я же помню!

— Украли его машину, — перевел Даниель для Мирославы, с русского на французский. — И церковь тоже украли. Мы пришли… как в прошлый раз с тобой, Мирей. На ту же поляну, а этот дурак на меня заорал. Объясни ему про магнитные линии.

— Борис, в чем дело?

— Пусть француз объясняет.

— Даниель!.. — обратилась Мира к «французу».

— Француз говорит, что я заблудился, — ворчал Борис, — а я говорю, что вы мне за машину заплатите, — не стесняясь дамы, он стянул с себя мокрую рубаху и выжал на пол.

Оскар усмехнулся.

— Чайник поставь! — приказала Мира. — Видишь, люди промокли?

— Когда это я к вашему сиятельству нанимался в прислуги? — обиделся молодой человек.

— Вот дурак! — Мира поставила чайник на печку и достала малину, которую Розалия Львовна дала мужу в дорогу на случай простуды. — Заприте же вы дверь, — умоляла она, но мужчины продолжали ругаться в прихожей.

Графиня не выпускала молитвенник из рук, расставляя чашки. Руки графини дрожали, крышка чайника бряцала, струя заварки проливалась мимо. Компания медленно и неохотно перемещалась в гостиную.

— Ты, ваше сиятельство, только и умеешь, что бить посуду! — выругал ее Оскар. — Сядь, я сказал, и замри.

Мира положила молитвенник на колени и стала читать подряд случайно открытые строки. Когда она отвлекалась от чтения, гром подбирался к хутору, когда произносила молитвенные слова, гром отступал. Земля дрожала, небо горело, ее душа уютно покоилась между страниц.

— На, — Оскар поставил кружку перед Даниелем, — скажи ему, пусть пьет, пока горячее.

Даниель без перевода догадался, что делать. Его не смутил даже пристальный, критический взгляд Артура. Даниель так устал от Бориса, что перестал реагировать на людей и на привидения.

— Он у тебя совсем ни бельмес по-русски? — спросил Деев графиню.

— Не совсем… — ответила Мира.

— Не совсем мужик, не совсем баба… Даже свалить отсюда насовсем не смог. Надо же, соскучиться не успели. Где ты это чучело откопала? — Даниель глотал чай с малиной и помалкивал. — Нет, ты скажи, что ты за человек? — обратился к нему Артур. — Не поймешь, как к тебе относиться, как больному или как дураку? И зачем бицепсы накачал, если все равно голубой? Терпеть не могу голубых качков!

— Во-первых, — ответила Мира, — Даниель не «голубой», а бисексуал, и ему плевать, как ты к этому относишься, так что не старайся. Во-вторых, он модель, поэтому должен держать себя в форме. И, в-третьих, этот «не совсем мужик», как ты выразился, в отличие от тебя, профессиональный стилист. Между прочим, с мировым именем. Среди его клиентов такие люди, которые с тобой на одну яму не сядут.

— Еще чего! — ответил Артур. — Голубцам не место на моей яме.

— А в прошлом году, если тебе интересно, он стал победителем конкурса парикмахеров в Лос-Анджелесе.

— Ну… и побрить сумеет? — не поверил Артур, глядя на продрогшего Даниеля.

— Ты столько не зарабатываешь, чтобы бриться у Даниеля, — ответила Мира и снова опустила глаза в книгу.

— И бритвы у нас тупые… — добавил Оскар.

— Даниель может тупой бритвой побрить и подстричь так, что вы сойдете за приличных людей.

Присутствующие посмотрели на Даниеля, который продолжал пить чай, не понимая, что именно подняло его имидж в глазах компании.

— И еще, — добавила Мира, — когда вы среди ночи, промокнув, попросите убежище в доме Даниеля, он не станет над вами издеваться на языке, которого вы не поймете.

— Разве ж я издевался?.. — удивился Деев.

— А если вдруг Даниель предложит тебе, Артур, заняться любовью, ты имеешь полное право ему отказать.

— Что я такого сказал? Я же это… Я же на улицу его не выгоняю, пусть сидит… Он что, обиделся? — Присутствующие еще раз посмотрели на Даниеля. Тот удивился, заметив внимание к себе. — Обиделся, — сделал вывод Артур. — Я ему сейчас самогоночки набрызгаю… виноградной. Будет?

— Не будет, — категорически заявила Мира.

— Это мы проверим, — поддержал идею Оскар и достал из-под стола бутыль.

Артур плеснул в стакан, отломил кусок брынзы. Перед Даниелем возникла емкость с прозрачной жидкостью, которую он тут же проглотил, как микстуру. Борис облизнулся.

— О! — обрадовался Артур. — Свой мужик!

— Дураки вы, ей-богу, — обиделась Мира.

Артур достал еще четыре стакана.

— Вашему высочеству наплескать? — спросил он.

Обиженная графиня отошла к окну. «Какое счастье, что Ханни не заявился, — подумала она. — Уже началась бы драка. Да такая, что шаровые молнии побоялись бы сюда сунуться». Она взглянула в щель ставни и обомлела. Плазменный шар похожий на облако висел в дождевых потоках. Серебристый и мягкий солнечный зайчик в кромешной темноте. Графине показалось, что струи прошивают его насквозь, как луч маяка из чужого мира. Шар едва дрожал в воздухе, словно ведомый чьей-то нервной рукой. Мира припала к стеклу. Она насчитала с десяток плазменных пузырей на склоне горы. Они прыгали, как мячики, взлетали и ныряли в траву, словно прятались друг от друга. Мира глазам не поверила. Ей показалось, что невидимые существа резвятся шарами, как дети, и того гляди, попадут в окно. Серебристый объект у окна терял яркость и форму. Новая вспышка озарила небо. На месте молнии возникла обнаженная женщина. Она оказалась так близко, что Мира отпрянула от стекла. Дама с длинной косой, выложенной на бюст, дежурила под окном. Высокая, статная… Зрелище казалось Мире нереальным: дама смотрела на нее без страха и любопытства. Она не пряталась, не просилась в дом, даже не пыталась укрыться от ливня. Графиня вернулась к столу и залпом выпила полстакана.

— Нехило ваше сиятельство кочегарит… — заметил Оскар и поднес ей кусочек брынзы на хлебе. — Извольте-ка теперь закусить.

— У вас под окнами голая тетка, — произнесла Мира, когда обрела дыхание. — Посмотри…

— Понятное дело, тетка, — согласился Оскар, не глядя.

Деев бросился к окну. Борис последовал за ним, даже Даниель вытянул шею, не зная, что за зрелище его ждет.

— Слышишь, Оська! — предупредил Артур. — Я умер! Уехал в Австралию! Женился на кенгуру.

— Ивонна, — убедился Оскар и занял позицию у окна. — Приперлась, бесстыдница. Эх, Учителя нет!

— Ее, ограбили? Изнасиловали? — спросил Борис.

— Ограбили, но пока еще не насиловали. Вот она и стоит.

Борис вернулся к столу.

— Больше меня не нанимай, — предупредил он Миру. — Я сказал, ни за какие деньги меня сюда не заманишь.

Оскар остался разглядывать женщину.

— Впустить ее что ли?

— Рискни здоровьем!.. — пригрозил Артур.

— Ох, бесстыжая! — восхищался Оскар.

Даниель дождался своей очереди у щели.

— О… — произнес он. — Мирей, почему они не приглашают мадмуазель?

— Она мадам, — ответила Мира.

— О… — повторил Даниель, — Даная…

— Точно, Даная, — согласился Оскар, — я-то думал, кого мне эта дура напоминает? Ой! — он оттолкнул Даниеля от окна и задернул штору. — Полиция! Народ, там мужик с автоматом! Честно!

Грохот в прихожей подтвердил его слова и заставил протрезветь любителей виноградного самогона. Новый гость не стал церемониться, он сразу решил выбить дверь, но дверь устояла.

— Может, с Учителем что-то случилось?.. — испугался Оскар. — Народ, что делать-то?

В следующий раз приклад автомата едва не сорвал ставню. После грохота в доме наступила тишина.

— Хрень какая-то, — прошептал Артур. — Если полиция, надо открыть.

— Я в полицию не заявлял! — заверил присутствующих Борис. — Это ваши дела.

Посетитель перестал ломать дом, но оцепенение не прошло.

— Оська, — шепотом спросил Артур, — у тебя пулемет нигде не припрятан?

Ему в ответ раздалась автоматная очередь. На пол посыпались стекла и щепки. Несколько пуль вонзилось в потолок, одна зацепила плафон и он, расколовшись пополам, стал мотаться, как маятник. Неизвестный разбойник выбил раму и влез в окно. Следующая очередь прогрохотала над головами людей, распластавшихся на полу.

— Камни сюда, Деев! — закричал бандит. — Узнал меня? Это я, Гусь! Камни, живо!

Никто не пошевелился. Грабитель подсветил комнату новой автоматной очередью, плафон рухнул, обитатели хутора лежали тихо. Ничем не отличались от ковриков Розалии Львовны, которыми Натан Валерьянович устелил гостиную. Только Артура Деева событие застало на ногах и разбитый барометр, укрепленный на толстом штативе, отлетел как раз ему в руку. Артур взял прибор, циферблат выпал из корпуса, Гусь, развернувшись в прыжке, пригвоздил его к стенке дулом автомата.

— Убью, сука! — закричал Гусь в лицо Артура и затрясся. — Ты тварь, Деев! Ты никто, понял?! Ты… говно, я сказал, что достану тебя? Сказал, нет? Если Гусь сказал, что ты тварь, значит…

— …Тварь, — согласился Артур, понюхав пороховую гарь.

— Я сказал, камни сюда! Понял, сука?

— Понял, — подтвердил Артур, чувствуя ребрами автомат. — Только я не понял, какие камни? Их здесь до черта…

Гусь отпустил Артура и направил автомат на Оскара, распластавшегося в осколках стекла. Несчастный физик заткнул ладонями уши, чтобы не слышать собственного расстрела.

— Считаю до трех! — пригрозил Гусь. — Камни сюда! Всех перебью, гадов!

Растерянный Артур перестал соображать совсем. Коробка с камнями, собранными Натаном Валерьяновичем на горе, валялась в библиотеке, дожидалась отправки в лабораторию, но вряд ли представляла ценность. Артур готов был отдать ее без вопросов.

— Раз! — отсчитал Гусь, и автомат дернулся у него в руках.

— Зачем тебе камни, придурок?

— Два…

На счет «три» из-за печки вылетел утюг и попал точно в голову автоматчика. Разбойник сел на пол. За утюгом из того же угла блеснули глаза Даниеля. Следующая автоматная очередь разворотила печную кладку.

— Сука!!! — заорал Гусь, придерживая ушибленную макушку, и выпустил в потолок последнюю пулю.

Молния осветила пол, усыпанный осколками. Громовой раскат уже не был ни страшным, ни громким. Оскар достал зажигалку из кучи стекла и осветил помещение своим бледным лицом. Комната была пуста. Деев сидел на крышке погреба.

— Гвозди неси, — шепотом попросил он. — И молоток.

Оскар выполз в прихожую за гвоздями и на всякий случай прихватил топор.

— Где? — спросил Оскар. Артур примерил гвоздь крышке погреба. — Деев, он там?

— Ну…

— Живой?

— Откуда я знаю?

— А ствол?

— С ним, — ответил Артур, прибивая гвоздь.

— Заряженный? А если палить начнет?

— Заткнись, — предложил Артур товарищу и поплевал на ушибленный палец.

— Как ты его туда завалил?

— Сам завалился.

— Бог мой! — вздохнул Оскар. — Там целый окорок, банки с помидорами… Деев, лучше б я туда завалился. Смотри-ка! Француз живой! — обрадовался он, заметив Даниеля.

— Окно, идиоты! — сказал живой «француз» двум товарищам.

— Чего это с ним? — не понял Деев. — Ты чего сказал?

— Окно!!! — повторил Даниель, указывая во двор сквозь прореху, извергающую потоки дождя.

— Посмотри-ка у француза вся морда в крови. Наверно, хочет, чтобы мы за фельдшером побежали?

Даниель за шиворот поднял Оскара с пола и подтащил к подоконнику. Артур бросил инструмент и последовал за ним. На поляне, под проливным дождем стояли обнаженные люди. Их лица были укоризненно сосредоточенны, их руки сжимали палки и камни, их бледные тела озаряли молнии и сотрясали громы.

— Мать твою… — вымолвил Оскар и сорвал со стола скатерть вместе с остатком посуды. — Закрывай к чертовой матери!

Даниель с Оскаром подняли стол, поставили на подоконник, и в комнате наступила абсолютная темнота.

— Деев! Прибивай его к стенке! — закричал Оскар.

Первые камни ударили в столешницу вместе молотком. На каждый меткий камень защитники крепости отвечали гвоздем, вбитым в дряблую штукатурку. Столешница отваливалась от стены с гвоздями. Силы были не на стороне осажденных. Даниель выхватил молоток из рук Артура и кинул на пол.

— Держи так! — сказал Даниель и подпер Артуром падающую столешницу.

— Чего это он? — спросил Оскар. — Эй, француз?

Из прихожей послышалась возня, запахло керосином. В руках Даниеля вспыхнула горящая тряпка. Защитники бросились в стороны, стол рухнул, факел вылетел из окна, зашипел под дождем, разворачивая дымовую завесу. Для следующего факела было использовано одеяло. Зарево, ярче утреннего рассвета, полыхнуло под окном. Канонада утихла.

— Где они? — спросил Оскар.

Дым рассеялся. Толпа обнаженных агрессоров отступила, замерла в ожидании. Облако пара поплыло над травой как туман. Осажденные задернули горелую занавеску.

— Английский знаешь? — спросил Даниель. Оскар отрицательно замотал ушами. — Итальянский? Немецкий?..

— Немного английский, — все-таки признался физик.

— Что эти люди от тебя хотят? — спросил Даниель. — Ты их обидел? Что им надо?

— Не знаю, — замялся Оскар. — Не знаю, как сказать. Я читать могу хорошо… А говорить не пробовал, — ответил он английскими словами. — Понимаешь? Практики не имею.

— Надо делать что-то, пока они не вернулись. Понял?

— У тебя кровь, — Оскар указал на лицо Даниеля. — Посмотри в зеркало. Твое лицо в крови. — Он подвел раненого к умывальнику и положил ему на плечо полотенце. — Мира! Где ты? — спохватился он. — Деев, где их сиятельство?

— Здесь, — ответил Артур из-за дивана.

— Жива?

— Жива.

— Слава Богу, переводчик цел. Где она?

Оскар запалил свечу и наклонился к дивану.

— Боже! Как она туда влезла? — он распластался на коврике, но не смог просунуть под диван даже руку. — Ваше сиятельство как туда запихалось-то? — спросил физик. — Вы только на нее посмотрите!..

Мира закрыла глаза, чтобы не видеть Оскара. Она бы с удовольствием отвернулась, но зазор между диваном и полом не позволил маневрировать головой.

— Ни фига себе! Ты чего там делаешь, эй? Валить отсюда надо! Давай, вылазь! Слышишь, Мирослава батьковна?.. Голубя твоего подстрелили.

— Слышу, — огрызнулась Мира.

— Вылезай, говорю.

— Отвяжись.

— Не хочет она вылезать, — пояснил Артур. — Чего пристал? Может, ей там хорошо.

— Надо же посовещаться…

— Ну и совещайся. Переводчик, он и под диваном переводчик.

Даниель застыл у зеркала. Разбитое лицо деморализовало его больше, чем вооруженный налет. Кровь хлестала из рассеченной брови, впитывалась в дорогую рубашку.

— Давай, перевяжу, — предложил Оскар, но доступа к ране не получил.

Даниель продолжал наблюдать свое печальное отражение. Штурм не возобновлялся. Артур расслабился и закурил.

— Мира, — обратился к графине Оскар. — Может, все-таки выйдешь, повлияешь на своего француза, пока он кровью не истек?

— Живы все? — спросила Мира. — Покойников в доме нет?

— Не знаю, — честно ответил Оскар.

— Спроси. Я не выйду, пока они в доме. Пусть уходят на кладбище.

— Если тот выродок в подполе не подох, вроде все живые.

— А Борька? — вспомнил Деев. — Где Борька-то?

Товарищи огляделись, осмотрели дом, заглянули в шкаф. Все ставни были заперты изнутри, прореха, закрытая занавеской, была на виду. Человек с комплекцией Бориса вряд ли мог выскользнуть из нее незаметно. Оскар проверил дверной засов.

— Ты понял, Деев? Может, в печной трубе?..

Товарищи просунули в трубу швабру, но оттуда посыпалась только сажа.

— Ни хрена не понял… — признался Артур. — Он точно был?

— Вроде был.

— Может, не был? Может, на яму пошел?

— На какую яму? Разве что в подпол заскочил вместе с этим…

Товарищи присели у крышки подпола.

— Эй, как тебя?! — обратился к пленнику Оскар. — Гусь, что ли?! Борька с тобой?

— Он его, как заложника взял…

— Погоди, Деев, не каркай. Гусь, хочешь камни — ответь!

В недрах подпола что-то зашевелилось. Товарищи попятились на безопасное расстояние.

— Ты, шиз! Борька с тобой, тебя спрашивают? — повторил Деев.

— Лотерея моя, понял, Деев? — раздался голос из подземелья. — Ты никто, понял! Ты дерьмо!

— Лотерея? — сообразил Оскар. — Знаешь, что за камни он хочет? Слышишь, Гусь? Хочешь выиграть бриллиантовое колье у нефтяного шейха, так и скажи! Но ты ж хрен его вывезешь из страны. Ты, дурак!

— Не твое дело. Камни мои, ясно?!

— Какое бриллиантовое колье? — не понял Артур.

— Через месяц шейх заключит пари, Деев. Ты успеешь долететь до Бахрейна.

— К черту шейха, отдай ему эту лотерейную хрень, — попросил Артур. — Пусть Борьку отпустит. Слышишь, Гусь? Мы тебе всю папку, ты нам Борьку… живого. Годится?

— Погоди… — засомневался Оскар. — Мне эту папку лично Зубов отдал…

— Ну и что? Лучше, если сюда полиция явится? Борьку-то искать будут. Где, думаешь, его будут искать?

— Эй, Боря!.. Пусть сначала отзовется!

— Ща, я те отзовусь, козел плешивый! Скажи спасибо, что я вас всех не порубил.

— Он Борьку ранил! — догадался Артур. — Давай сюда папку! — Оскар поднялся в библиотеку и спустился с папкой в обнимку.

— Хорошо подумал, Деев?

— Я подниму крышку и постою с топором на выходе, — решил Артур. — А голубец с другой стороны подстрахует, о-кей?

Окровавленный Даниель с пиратской повязкой на глазу, присоединился к компании. Оскар крепче прижал к груди папку.

— Нет, мужики, эта папка стоит батальон таких «Борек».

— А я из-за него в тюрягу не сяду, понял? — Артур поддел топором половицу и наступил на рычаг. Гвозди со скрипом полезли наружу. — Ты! — скомандовал он. — На выход! — и топнул ботинком по полу.

Грязное чудовище с разбитой головой выкарабкалось из укрытия, волоча за собой автомат, злобно глянуло на Артура, вырвало папку из рук Оскара и рыбкой вылетело в окно. Стекло захрустело под окнами. Когда Деев, размахивая топором, вскочил на подоконник, было поздно. Беглец растворился в толпе обнаженных.

— Деев! — крикнул Оскар и указал в подпол на лужу крови, растоптанную армейским сапогом. — Иди, полюбуйся, какой ты идиот, Деев! Мокрое место осталось от Борьки-то. Одно из двух: либо Гусь его съел, либо не было его тут.

— Он же пришел с французом…

— Тебе показалось, Деев. Сто раз говорил, здесь аномальная зона. А ты: неси папку, неси папку! Ты всегда был кретином, Деев! И в этой жизни, и в следующей тоже будешь кретином, но только нищим! Ой!.. — Оскар и едва не упал. Доски пола под ним шатнулись. Дом задрожал, захрустел, зазвенел и затрясся. — Люди! — воскликнул он, хватаясь за подоконник. — Землетрясение!

Дом качнулся сильнее, накренился на бок, сорвался. Голые тела уперлись в фундамент, ноги заскользили в грязи. На помощь к ним побежали свежие силы, влились в толпу. Дом опять накренился, заскрежетал, разбитая посуда зазвенела по полу.

— Мне снится… или это происходит со мной наяву? — спросил Даниель.

— Давай, я тебя разбужу, — предложил Оскар, — а ты мне скажешь, что делать дальше?

Одноглазый «француз» встал у подоконника рядом с Оскаром и Артуром. Как три пирата, попавшие в шторм, они наблюдали волны, мотающие корабль по морю.

— Гроза кончится, — сказал Даниель, — уйдем отсюда все вместе.

Утро следующего дня напоминало кораблекрушение на необитаемом острове. В доме пахло пожаром и потопом. На диване среди руин лежал обнаженный до пояса Даниель с забинтованной головой. Графиня Виноградова складывала в аптечку бинты и зеленку.

— Шрам останется, — сказала она. — Готовьтесь, господа, оплатить пластическую операцию.

Оскар крякнул.

— Я бы рад, — ответил он, — только мой кошелек убежал с Гусем. Все претензии к Дееву.

— Лицо, которое вы изуродовали, стоит больше, чем твой кошелек.

— Не ругай их, Мирей, — попросил Даниель. — У меня хорошая страховка.

— А ты помолчи! Кто тебя учил утюгами кидаться? Это он запустил утюг?

— Он, он, — закивали Оскар с Артуром.

— Откройте окна, — попросила Мира. — Дышать нечем.

Артур погасил сигарету.

— Пошли, Оська, — пригласил он товарища, — поищем Бориску.

Вместо кладбищенского пейзажа Мира увидела за окном глухую стену сарая. Она подошла к другому окну и увидела тропу, на которой валялось горелое одеяло. Под окнами бродил Оскар. Усваивал происходящее. Тропинка от крыльца больше не вела за сарай, а торчала из-под фундамента. Крыльцо, лишившись досок, валялось в палисаднике вверх тормашками. Оскар позвал Артура, который заблудился, приняв сарай за баню, а баню за мастерскую. Дом, всю жизнь стоявший фасадом на юг, оказался развернутым на запад. Артур посмотрел на небо. Солнце всходило из-за той же горы, тропа поднималась по той же ложбине, даже фрагменты забора, который стоял века, остались на прежнем месте, но дом, вокруг которого он на днях покосил траву, отъехал в заросли вместе с фундаментом. Артур постучал по стене ботинком. Крошка посыпалась с гнилой штукатурки. Кладбищенская трава, из которой не было видно надгробий, была подпалена и утоптана, словно здесь плясал на углях табун.

— Я что-то не уловил… — пожаловался Оскар.

Даниель приподнялся с дивана.

— Лежи, — приказала Мира.

— Что они ищут?

— Сортир потеряли, — сообщила она. — Скакали вчера по двору с топорами, теперь парашу найти не могут.

— Даже сортир убежал отсюда, — заметил Даниель. — Если мы пойдем по его следу, он выведет нас в город.

Оскар с Артуром ходили вокруг дома туда и обратно, обмениваясь впечатлениями. Мира вслушивалась в их разговор. Их озадаченные лица мелькали в окнах, их странные реплики достигали ее ушей.

— Черт с ним, — сказал Оскар. — Пусть стоит, как стоит!

— Дык, оно ж так не стояло, — возразил Артур.

— А что я сделаю?

— Хрень какая-то…

— Вижу, что хрень…

Разговор переместился за сарай и перестал быть понятным.

— Что они хотят? — спросил Даниель. — Они идут с нами в город?

— Они разбираются, почему дом съехал на бок.

— Не они же его сдвинули.

— Но влетит-то им.

Даниель поднялся с дивана, накинул куртку на голое плечо, украшенное синяком.

— Я посмотрю… — сказал он и вышел.

При свете дня Мира ужаснулась руинам: разбитая мебель и посуда, осколки стекла в крови, пятна сажи на крашенном потолке. У лестницы на второй этаж отсутствовала половина ступенек.

— С меня хватит, — решила графиня. — Что я здесь делаю? Господи, как я здесь оказалась?

Она вышла во двор. Дольмен, омытый дождем, сиял на склоне горы как крепость, защищенный и неприступный, пустой, чужой и холодный. Мира поднялась на опрокинутое крылечко, чтобы рассмотреть дольмен целиком. Его ворота, вчера глядевшие на восток, сегодня развернулись к ней. Сначала графиня решила вернуться в дом и хорошенько поспать. Потом ей показалось, что это не ворота, а тень стены создает иллюзию… «Надо сказать мужикам, — решила графиня, — и дом перетащили, и дольмен развернули. Может, не мы одни виноваты?» Она пошла напрямик через кладбище, чтобы убедиться в своей догадке, и убедилась. Храм действительно был повернут. Массивная древесина ворот не дрогнула под ее рукой, только холод просочился в тело от каменных глыб, потек по венам и едва не добрался до сердца. Мира постучала в ворота и не услышала стука. Она подняла булыжник, прицелилась в бойницу под крышей, но испугалась.

— Мирей, — встретил ее Даниель на пороге хутора, — мы будем ждать, пока они перенесут дом на место?

— Отвяжись.

— Или ты все еще хочешь здесь жить? Ты сумасшедшая? Такая же, как они?

— Даниель! — закричала Мира. — Иди куда хочешь, оставь меня в покое!

Она захлопнула дверь перед молодым человеком, и заперлась на засов.

— Их сиятельство не в духе, — объяснил Оскар непонятливому «французу», складывая у стенки раскиданные дрова.

Артур залез на сарай с биноклем.

— Шутов! — крикнул он. — Глянь, кто идет!

Оскар влетел на крышу и поймал в прицел фигуру на слоне горы.

— Капут идет, — сказал Оскар. — Если мне не мерещится. Нет, капут — это мягко сказано. Сам Армагеддон идет сюда, Деев! Зови француза. Будем уточнять личность.

Молодые люди ворвались в дом, словно спасались бегством от птеродактиля.

— Что? — испугалась Мира. — Борьку нашли? Или труп?

— Будет труп, — пообещал Оскар. — Ты, графиня, лучше присядь. Знаешь, кто к нам топает с тросточкой?

— Не болтай… — Мира с замиранием сердца подошла к окну.

Загадочный Даниель устроился на диване. Оскар с Артуром последовали его примеру. Все с азартом уставились на графиню, словно та, из знатной дамы, вдруг превратилась в гладиатора. Разъяренный лев уже приближался к манежу. До зрелища оставались секунды.

— Натан Валерьянович идет? — прикинулась дурочкой Мира.

— Ага… — усмехнулся Оскар. — Валерьяныч! Дыши глубже, ваше сиятельство. Я его издалека узнал. Постарел, правда, но ничего, на себя похож.

— Даниель?.. — Мира обратилась к товарищу с последней надеждой.

— Мне нечем тебя утешить, Мирей, — развел руками товарищ. — Я предупреждал по-хорошему.

Если бы графине Виноградовой не сказали о том, что Юрген Хант приближается к дому пасечника, она бы почувствовала сама. По флюидам, по химической реакции, возникающей в ее организме на опасно близком расстоянии от этого человека. Даниель и тот напрягся, когда заскрипела входная дверь. Хант возник на пороге и увидел Миру. Кроме Миры Хант не увидел ничего.

— Салют, Мирей, — сказал он.

— Салют, Ханни, — ответила Мира, но не пригласила гостя войти.

Маэстро обошелся без приглашения. Он вынул из-под Оскара табурет, поставил его перед графиней и сел так близко, что она смогла рассмотреть его красные от бессонницы глаза, скрытые за темными очками.

— Ты все решила сама, детка? — спросил Хант. — Мое мнение тебя не интересует? — Мира вздохнула и отвела взгляд. — Мне казалось, что решение расстаться люди должны принимать обоюдно. Ты не подумала о том, что я могу волноваться, искать тебя? В конце концов, я пока еще за тебя отвечаю. Имею право знать, куда ты едешь, и чем собираешься заниматься?

— Я оставила записку, — напомнила Мира.

— Записку, — Хант полез в карман пиджака, — интересную записку ты оставила, — он вынул бумажник и извлек открытку с изображением гостиницы, в которой они с Мирой виделись в последний раз. — Эту записку? Будь добра прочесть мне ее лично…

— Я помню…

— Помнишь? — удивился Хант.

— Да, я написала, что не люблю тебя, и никогда не любила. Что ты — моя катастрофа, Ханни, хроническая болезнь, шизофрения, от которой надо лечиться…

— Прекрасно! Где здесь указан адрес больницы или пансионата, в котором лечат хронических идиоток? Где номер счета, на который я должен перевести деньги за лечение? Где указана сумма и срок?

— Я не адрес тебе оставляла, — объяснила Мира, — я последний раз объяснялась тебе в любви, и хватит разыгрывать сцену, аудитория ее не оценит.

— Ты объяснялась в любви? — удивился Хант. — Кому? Я памятник? Я скульптура на кладбище, к которому можно подойти и возложить венок? Разве я потерял способность реагировать на объяснения в свой адрес? Теперь ты решаешь за нас двоих… — его тревожный взгляд застыл на лице Даниеля. — Мой мальчик, что они с тобой сделали? — Хант поднялся с табурета и потрогал повязку на лице своего любовника. — Даниель, ради всего святого, чем ты здесь занимался? Тебя били? — Хант сурово взглянул на Артура. — Этот тебя бил? Или вон тот? — он указал тростью на Оскара, притаившегося под лестницей. — Мирей, что здесь было?

Даниель улыбнулся, уступая Мире право объясняться, но Мира не собиралась ничего объяснять.

— Тебе выбили глаз? — Даниель отрицательно помотал головой. — Засранец! — рассердился Юрген. — Почему не звонил? Почему не сказал, что ты жив? Почему я, пожилой человек, должен лазать за вами в горы, вытаскивать вас из клоак, вместо того, чтобы заниматься делом? Сколько моей крови вы еще попьете? — он нашел уцелевшую чашку, зачерпнул воды из ведра и сделал жадный глоток. — Неблагодарные, — продолжил Хант, — безответственные, тупые дети…

— Чего это с ним? — шепнул Деев на ухо графине.

— Ничего, — ответила Мира. — Не видишь, выступает. Выступит и заткнется.

— Телефоны существуют не для того, чтобы бросать их в отелях, — продолжил Хант, — и не для того, чтобы экономить батареи. Телефоны созданы для того, чтобы близкие люди не волновались за таких легкомысленных и беспомощных мерзавцев, как вы. Как ты и Мирей, — уточнил он, глядя на Даниеля. — Я тратил на вас время и силы, вкладывал душу не для того, чтобы в один прекрасный момент найти в номере записку! Не для того, чтобы вы бросили меня и развлекались здесь! Я рассчитывал, если не на любовь и преданность с вашей стороны, то хотя бы на порядочное отношение. Все! — он с грохотом поставил чашку на стол. — С меня хватит. Теперь моя очередь решать за вас. Как я решу, так и будет! Собирайтесь оба! Немедленно!

Хант вернулся к ведру, выловил из него щепку и продолжил глотать холодную сырую воду.

— Чего это он? — снова спросил Артур.

— Чего-чего… Выступил и заткнулся, — ответила Мира, но собираться не стала.

Даниель, глядя на нее, тоже не сдвинулся с места.

— Я непонятно выразился? — удивился Хант. — Мирей?.. Я без прислуги. Может, мне прикажешь собирать твое барахло?

— Можешь делать что хочешь, — ответила Мира.

— Я хочу как следует тебя выпороть, — признался Хант, доставая из кармана портсигар. — Человеческие слова до тебя не доходят.

— Мы в доме не курим, — заявила Мира, несмотря на то, что окурки валялись всюду. — Выйдем на улицу, поговорим там…

Хант не собирался идти на улицу, он подтянул к себе битую тарелку, чтобы использовать ее как пепельницу, и закурил в ожидании, что его подопечные образумятся.

— Ладно, поговорим здесь, — согласилась Мира, но ответную речь сказать не успела.

Дверь открылась. На пороге стоял Натан Валерьянович Боровский. За его спиной возвышались фигура Привратника. Мира обомлела. Это существо напомнило графине привидение английского замка, где ей однажды пришлось ночевать. С тех пор она боялась высоких монахов больше, чем покойников. Существо заинтересовалось графиней. Оно смотрело в глаза испуганной женщине, и Мира погружалась в оцепенение, как на первом свидании с Хантом в фойе фестивального кинотеатра.

— Вот они где, — сообщил Боровский Привратнику. — Полюбуйтесь-ка на них и скажите, что делать? — Натан развел руками, глядя на присутствующих гостей и постояльцев, восседающих среди развалин.

Привратник продолжил изучать Мирославу, словно сам Господь Бог на Страшном суде собрался выплатить графине компенсацию за «катастрофу». В один момент ее запутанная жизнь распуталась сама собой, упорядочилась и обрела первозданную ясность. Лихорадка последних дней с безумными надеждами и разочарованиями сменилась полной готовностью убраться отсюда прочь. Мира немедленно бы кинулась паковать барахло, но взгляд Привратника не позволил ей сдвинуться с места. Юрген Хант продолжал курить и стряхивать пепел в тарелку.

— Натан Валерьяныч, — проблеял Деев, — а у нас Борька сгинул.

— Ага, — подтвердил Оскар. — Со вчерашнего дня найти не можем.

— Какой еще Борька? — не понял профессор.

— Шофер ихний, — пояснил Артур.

— Если он был, конечно. Учитель, с Борькой надо что-то решать…

— Смотрите, что творится? — пожаловался Валеху Натан. — Вот девочка, о которой я говорил, а это…

— А это ее проблемы, — догадался Привратник. Хант уже покурил и, опершись тросточку, глядел на пришедших так, словно это они вломились к нему в неурочное время. — Сейчас эта девочка вместе с проблемами построится на тропе и отправится отсюда вон!

— А шофер? — шепотом спросил Оскар.

— Шоферский Бог с вашим шофером! — повысил голос Валех и, наконец, отвел взгляд от Миры. — Шагом марш, строиться!

— Мира, девочка моя, — произнес Натан, — тебе придется подчиниться. — Мира проворно вскарабкалась по разбитой лестнице на второй этаж. — И ты собирайся, Оскар… за стеклами в город.

Привратник вышел во двор, за ним последовали Даниель и Артур, Оскар прихватил пустую канистру для керосина, и замкнул процессию. В комнате остались Юрген Хант, который не бил стекол и не считал себя обязанным их вставлять, и Натан Боровский, который не хотел оставлять этого человека наедине с Мирославой.

Хант поднялся. Натан сунул руки в карманы брюк и отступил от двери, приглашая гостя на выход.

— Счастливого пути, — пожелал профессор.

Хант приблизился к нему, не снимая темных очков. Выдержал паузу, вытерпел укоризненный взгляд, оперся плечом на дверной косяк.

— Ты ошибаешься, — сказал он, — если думаешь, что проблема Мирей — это я. — Натан не планировал выяснять отношений. Он подавлял в себе желание дать в челюсть незнакомому человеку. Первый и единственный раз похожая идея возникла у Натана в детстве, когда неизвестный мальчишка громил его дом, построенный из песка. В глубине души профессор был доволен собой. Желание дать в челюсть кому бы-то ни было омолодило его как минимум лет на сорок. — Не надо преувеличивать моих злодеяний, — продолжил Хант. — Мирей всю жизнь от меня бегает, хочет убедиться, что Земля круглая. Нам нравится путешествовать. — Натан смолчал. — Ее проблема не я. Проблема Мирей — ее мать. Вот с кого надо спрашивать, — Хант уже сделал шаг за порог, но незаконченная мысль задержала его. — С этой ведьмы, спроси, — уточнил он, — она изуродовала жизнь девчонке, отомстила за то, что ее отец променял породистую курицу на беспородную. — Натан остался безучастен к сказанному, но Хант не торопился строиться на тропе. — Она сбежала не ко мне, — пояснил служитель муз непонятливому ученому, — она сбежала от матери, не понимая истинной мотивации поступка. Все что делает эта девочка в своей жизни, она подсознательно делает назло матери. Эта стерва лишила ребенка желания стать счастливым человеком, а я не смог помочь. Не смог изменить прожитого… исправить то, что в детском возрасте сформировало психику! Ты не знаешь настоящей Мирей, — намекнул режиссер профессору, — и никто не знает. А я знаю. Эта девочка могла бы перевернуть мир, если б мать не внушила ей мысль о том, что она ничтожество.

— Я готова, — заплаканная Мира вышла в прихожую с сумкой на плече.

— У тебя дети есть? — спросил Боровского Хант.

— Допустим…

— Учти, никто не уродует детей сильнее, чем собственные родители, потому что любовь к родителям делает их беззащитными. Запомни, незнакомец, тот, кто любит, больше всех уязвим.

— Ханни, пойдем, — настаивала Мира.

— У тебя тоже есть дочь… Ты тоже ушел из семьи…

— Ханни, — Мира взяла его под руку. — Хватит уже, нам пора… Извините нас, Натан Валерьянович.

— Береги своего ребенка, если сможешь, — приказал на прощанье Хант. — Если еще не поздно его беречь. А мне позволь заботиться об этих брошенных детях. Даниель и Мирей — все, что осталось от моей непутевой жизни…

— Ханни, ты утомил. Пожалуйста, пойдем, — умоляла Мира.

Гости ушли. Глядя им в след, Натан ощутил потребность бежать домой, обнять дочерей. Желание сказать обидное вслед пижону в темных очках. «Я могу помочь твоей девочке! — хотел сказать Натан. — Ты не можешь, а я могу. Оставь ее и убирайся с Богом!». Натан уже выстроил фразу, как вдруг засомневался, не много ли он на себя берет? И пришел к выводу, что действительно много.

Глава 6

Неровная линия горизонта напоминала Ханту детские годы. В его воспоминаниях не было Миры, не было Даниеля. Маэстро шел один. Туда, куда считал нужным, не оборачиваясь на предателей и конвоиров. Даниель не старался его догнать. Он практиковал Оскара в разговорном английском и получал удовольствие от успехов ученика. Жизненный опыт подсказывал Даниелю, что если Хант уединился с воспоминаниями, лучше держать дистанцию. Даниель чувствовал себя виноватым. Вслед за ними по тропе шел профессор Боровский.

— Нам не выдали технический паспорт на дом, — объяснял он Артуру, — именно потому, что его положение не соответствовало проекту. Надо было менять проект, а что толку его менять, если дом каждый раз ему не соответствует. Теперь, по крайней мере, ясна причина. Мы с Оскаром грешили на деформацию грунта. Никто еще не изучал геологические метаморфозы хроноактивных зон…

Артур нес сумку графини, и хроноаномалии волновали его гораздо меньше предстоящей разлуки. Он кивал профессору в ответ и строил планы на будущее. Артур планировал ни много ни мало, уехать с Мирой в Париж, наняться шофером в ее компанию и устроить аварию для всех, кто мешает графине жить. Врезаться, к примеру, в Эйфелеву башню с большого разгона. Сам Артур планировал чудом остаться в живых и лишиться памяти, чтобы не помнить вины за содеянное.

Графиня отстала, не желая участвовать в разговоре. На поворотах они с Валехом пропадали из вида. Привратник замыкал процессию, процессия растягивалась по тропе. Теперь, при спуске с холма, можно было наблюдать в бинокль, как маэстро Хант в одиночестве совершает восхождение к горизонту, щупая тростью придорожные камни.

Мира тяготилась присутствием Привратника за спиной. Мире казалось, что позади нее дорога валится в пропасть, что обернись она в неудачный момент, ей уже не выбраться ни в прошлое, ни в будущее.

— Можно я еще раз приеду сюда? — спросила она вдруг. — Одна…

— Зачем? — удивился Валех.

Тон Привратника показался ей издевательским. Так может отвечать существо, которое заранее знает все о ней, и о том, что ей нужно от жизни, и о том, что не нужно. Так разговаривает воспитатель с ребенком, который зарвался, и перестал отличать полезные игры от баловства. Мире сделалось тошно. Она решила больше Привратнику вопросов не задавать. Она поклялась больше никогда не заговаривать с Привратником, но Валех первым нарушил молчание:

— Хочешь просить милостыни у Бога без свидетелей и посредников? — спросил он.

— Вы же лучше меня знаете, чего я хочу, — огрызнулась Мира.

— Вернешься, — ответил Валех, — когда узнаешь, зачем.

— Нет, — графиня остановилась. — Я просто хочу жить. Понимаете? Жить и дышать. Жить и чувствовать себя счастливым человеком. Это все, чего я хочу! — она подняла глаза на Валеха и встретила то же ироничное равнодушие. С таким же успехом Мира в пятилетнем возрасте объясняла гувернантке, что полетит в космос, а когда вернется, люди изобретут лекарство от всех болезней. — Что? — спросила она Привратника. — Я сказала что-то смешное?

— Иди и проси, — Валех протянул графине ключ от ворот, тяжелый и холодный. — Проси то, что тебя не разочарует. Не прикидывайся бедняжкой, не клянчь того, что положено тебе по природе. Воздуха, чтобы дышать, не проси. Все равно не надышишься досыта. И счастья не проси. Лишнего счастья не заметишь, а нужного не оценишь. Проси талант, — посоветовал Привратник, и мурашки побежали по телу графини. — Только талант может дать смысл бытию человеческому. Обретенный от Бога, он единственный не изменит. Проси и не сомневайся. Не имеющий его не несет потери, но имеющий знает: только талант возвратит Человеку все, чем обделил его Бог. Только талант чего-то стоит в вашей суетной жизни. Оставь гордость, несчастная женщина. Иди и проси.

Артур заметил, что тропа опустела, и Натан замолчал. Прошла минута, другая.

— Вернись, голубчик, — сказал профессор. — Не оставляй девочку наедине с Валехом. Это плохая компания.

Когда Артур примчался к дольмену, было поздно. Ворота остались открытыми, колодец центральной ротонды светился бледным туманом.

— Мира!!! — крикнул он, переступил порог и прислушался к тишине. — Ты где? — он обошел центральный колодец и еще раз прислушался. — Мирка?

— Дверь! — испуганная графиня выбежала ему навстречу и умолкла.

— Вот ты где!..

— Артур, — прошептала она. — Как ты вошел?

— Через вход…

— Какой вход?

Артур пошел вдоль стены, сложенной из каменных плит. Графиня, не отставала от него ни на шаг.

— Где ты видел дверь? — повторяла она.

Ворота и впрямь пропали. Храм времени взял гостей в каменное кольцо. Артур пошагал в обратную сторону: стена была такой же гладкой и ровной. За время поисков они несколько раз обошли ротонду.

— Хрень какая-то, — выругался Артур. — Я ведь вошел в ворота…

— И где они?

— А ну-ка, пошли…

— Нет, — Мира опустилась на каменный пол. — Не пойду. Я бегаю здесь, как пони по манежу, целый час, и все без толку.

— Только не реви! — приказал Артур. — Будет тебе дверь! Или мне придется проломить стену!

Он совершил еще один круг почета и наткнулся на Миру, вытянувшую ноги поперек коридора.

— Убедился? — спросила она.

— Фигня это все! — сделал вывод Артур. — А Валерьяныч сказал, что никакая фигня не может продолжаться вечно. Значит, дверь появится, надо только хорошо поискать.

— А больше тебе Валерьяныч ничего не сказал? Не научил, как выкопаться из каменной могилы?

— Фигня!

— Сам ты фигня! — рассердилась графиня.

Артур совершил еще один круг с прежним результатом.

— Успокойся! — прикрикнула на него Мира. — Сядь! Надо подумать, что делать дальше.

— Сматываться отсюда надо, вот что!

Артур пошел по стене на ощупь, исследуя мельчайшие трещины между плит. Он не любил ругаться матом при женщинах. И если графиня Виноградова собиралась плакать, он матерился исключительно шепотом. В этот раз Артур с выражением обратился к Господу Богу:

— Послушай меня, Бог, — произнес Артур. — Если это шутка, то очень тупая. Если Ты хочешь надо мной издеваться, то кто же Тебе мешает? Но зачем доводить нервную барышню? Как будто кроме Тебя ее некому довести до истерики. Чем она насолила в душу Тебе, такому могучему? Давай договоримся так: с Тебя ворота, с меня свечка и обет воздержания. Клянусь, больше никаких отношений с покойницами! Пусть даже не приходят… Я завязал, Ты слышишь меня? Завязал! — рука Артура наткнулась на деревянный брус. — Понял, — прошептал проситель. — Стало быть, договорились. На выход, ваше сиятельство! — скомандовал он.

Мира повернула ключ и взялась руками за дверную ручку.

— Не открывается, — испугалась она.

Артур уперся в ворота плечом, петли заскрипели, словно их не смазывали со времен потопа. Щелкнул замок, и свет ослепил странников. Они застыли на пороге пустыни, над которой неподвижно висело марево, похожее на закатное Солнце, бестолково размазанное по небу. Жаром повеяло в холодный коридор дольмена.

— Что это? — очнулась Мира. — Я туда не пойду.

— Еще одна фигня, — согласился Артур. — И с ней разберемся…

Мира ступила ногой на песок.

— А где все? — спросила она. — Здесь есть кто-нибудь? Хоть люди, хоть Ангелы?

Она отошла от храма. Пустыня простиралась до краев горизонта. Артур шагнул за ней следом. Тяжелая дверь гадко скрипнула за его спиной и громыхнула о косяк.

— Ключ! — воскликнула Мира. — Ключ у тебя?

Она бросилась к двери, дернула ее за железную ручку. Ужас обуял графиню.

— Ключ у Привратника, — объяснил Артур.

— Артур! Ключ с той стороны! Ты захлопнул его в дольмене!

— Да, — почесал затылок Артур, — фигня на фигне…

— Соображаешь, что ты натворил?

— Это я натворил? — возмутился Артур.

— Деев…

— Что «Деев»? Я кретин, да? — вспылил Артур. — Скажи, скажи, что я кретин!

Мира огляделась.

— Мы здесь расплавимся от жары, — сказала она и постаралась взять себя в руки.

Артур полез в карман, где валялся ключ от хутора пасечника.

— Ты действительно кретин, Деев, — согласилась Мира. — Видишь замок? Ключ здоровый, как кочерга! — она потрогала стену, гладкую и скользкую, словно вспотевшую от жара. — Когда они нас найдут, Артур? Мы же не останемся здесь ночевать? — Мира потянулась к узенькому окошку.

— Не пролезешь, — предупредил Деев. — Только застрянешь.

— У тебя есть идеи получше?

— Надо палку найти. Прочную и тонкую палку, чтобы подсунуть в щель.

— Ты сможешь снять с петель такую махину?

— Все петли одинаковые. Нужен крепкий рычаг, я ее приподниму, потом назад одену, никто не заметит.

— Где я возьму рычаг? Ты видишь здесь свалку металлолома?

— Надо искать.

— Ну, так, иди, поищи…

— Графиня! — возмутился Артур. — Может, наймешь себе слесаря?

— Может, найму! — рассердилась Мира и поднялась на холм.

Ни одного хозяйственного магазина из песка не торчало. Не было видно даже сухого деревца, только черная, неприступная крепость дехрона. Горизонт был одинаково песчаным со всех сторон, и Солнце светило отовсюду одинаково, а проще сказать, не светило вообще. Небо имело серебристый отлив, по которому скользили блики, метались как молнии от горизонта до горизонта. Такого неба Мира не видала нигде.

— Зачем ты увязался за мной? — спросила она.

— Так просто, — ответил Артур. — Может, хотел посмотреть, как хронал светится. А что, нельзя?

— Это не хронал светится, дурень! Это частицы на пограничных хрональных зонах. Одни разгоняются под воздействием поля быстрее чем надо, и сталкиваются с другими… Разве тебе профессор не объяснял?

— Мне ваша физика до барабана, — сообщил Артур. — Туман уж больно красивый.

— Ты на небо посмотри. Разве оно похоже на небо? Разве это вообще похоже на Землю?

— А чего? — удивился Артур. — Небо как небо. Валерьяныч и его объяснит.

— Здесь нет никакого Валерьяныча. Артур, там, где мы находимся сейчас, нет ничего и никого, потому что это не Земля. Если мы не придумаем, как вернуться, нас никто искать не будет. Ты уже понял, что здесь мы умрем?

— Еще чего, — возразил Артур, — это, пожалуйста, без меня! Я в этом участвовать не собираюсь. И вообще, Валерьяныч сказал, что я — бессмертный.

Графиня перестала рассматривать небо и взглянула на товарища.

— А я? — спросила она. — Про меня Валерьяныч ничего не сказал?

— Сказал, — признался Артур. — Что голубцы для тебя не пара, ни один, ни второй.

— Голубцы?

— Ну… этот, «Ю.Х.» с Даниелем.

— Как ты их назвал?

— Голубцы, — важно повторил Артур. — Разве не голубцы? Они ж не скрывают…

— Ах, вот оно что.

— А что?

— Вот что! — заявила Мира. — Чтобы я больше ни от тебя, ни от Валерьяныча ничего подобного не слышала. Кто мне пара, а кто не пара, это не ваше с Валерьянычем собачье дело. Понял, умник? Я сама буду решать, с кем жить и как.

— Ну вот, обиделась.

— Я на больных не обижаюсь!

— Я же хотел вашей светлости глаза приоткрыть. Валерьяныч сказал, что тебе пора замуж за реального мужика. Вот что он сказал! Что пора повзрослеть и заняться семьей!

— С меня хватит! — рассердилась графиня и вернулась к дольмену. — Ищи лом, где хочешь! — приказала она. — Без лома не возвращайся!

Артур вытянулся, вгляделся в линию горизонта и замер.

— Что? — спросила графиня.

— Там… что-то есть, — Артур указал пальцем в даль. Мира заметила, как из зеркальной пелены, словно с неба спустилось огромное насекомое и застрекотало конечностями по песку. Пустыня напряглась. — Галлюцинация, похожая на паука, — прошептал Артур.

— Откуда здесь галлюцинация? — удивилась графиня.

Что-то шустрое взмыло на гребень песчаной волны и нырнуло в ложбину.

— Оно бежит к нам? — испугалась Мира.

Артур опять заметил объект. С каждым разом «паук» мелькал все ближе. По скорости перемещения можно было предположить, что у галлюцинации гигантского насекомого скорость, как у гоночного болида. Артур оценил расстояние до дольмена и снова вгляделся в холмы.

— Ты видишь его, Артур?

— Замри! Не дыши!

— Бежим отсюда, — испугалась Мира.

— Замри, сказал! — Артур повалил графиню в песок и упал рядом.

Стена металлического скрежета наползла на них и вдруг затихла так близко, что едва не раздавила затаившихся странников.

— Артур!!! Бежим! — закричала Мира и поползла наугад, пока не наткнулась на горячий предмет. — Бежим!

Она открыла глаза. Песчаное облако оседало. Изображение проявлялось, словно картинка на фотобумаге. Огромная колесница преградила графине путь. Ее колеса были подобны остывшему Солнцу, ее свет был жарче адского пламени, за колесницей волочился, увязая в песке, станковый пулемет времен гражданской войны. Между гигантских колес покачивалось на рессорах голое существо. Его огненная шевелюра стояла дыбом, через плечо пролегала пулеметная лента, к голени был привязан кинжал, за спиной чернело дуло гранатомета…

— Чтоб я сдох… — прошептал Артур.

Странников обдало жаром, в ушах звенело от внезапно наступившей тишины.

— Это Он, — шепнула графиня товарищу в ухо.

— Кто? — спросил Артур.

— Он…

— Не понял.

— Зачем тебе понимать? Вставай на колени и проси.

— Чего просить?

— Чего хочешь, Артурчик. Проси все, что пожелаешь… Тебе же есть, о чем попросить. Ну, проси…

— Я не знаю, давай, ты первая… видишь, он на тебя смотрит.

Мира поднялась на колени перед существом, застывшим между колес, как тело паука между огромных лап. Она не умела просить. Даже не знала, как это делается. До сего момента ей больше приходилось требовать и повелевать. Чего просить, она тоже не знала. Существо глядело на нее сверху вниз, нервно дергая веком. Мира опустила взгляд и приняла позу, в которой, по ее мнению, надлежало произносить молитву правоверным христианам.

— Господи, — попросила она, набравшись скромности, — дай мне силу. Пожалуйста, сделай так, чтобы я ничего не боялась, ни выстрелов, ни одиночества, ни проблем… ни своих, ни чужих. Пожалуйста, сделай так, чтобы я больше никогда… Никогда в жизни не чувствовала себя маленькой и беспомощной идиоткой. Сделай меня воином, Господи, самым храбрым на свете. И ты увидишь, я им всем покажу… — она украдкой обернулась к Артуру. — Чего ржешь?..

— Не-не, — поддержал графиню Артур, — я тащусь! Классно говоришь…

— Прошу тебя, Господи, дай мне силы защититься от всего мира, и я не разочарую!

Странное существо в седле потянулось к багажнику, стало перебирать железки, перекладывать ружья и топоры. В его коллекции Мира заметила меч с двумя рукоятками, который она вряд ли смогла бы оторвать от земли. Графиня замерла и приготовилась к позору, но к ее ногам шлепнулось копье с обрезанным наконечником. Благодетель с чувством исполненного долга выпрямился в седле. Мира подняла предмет. Это было хуже сломанного копья. Палка оказалось металлической трубой, легкой, пустой и такой же бесполезной, как вся ее жизнь.

— Спасибо, — сказала она, и существо развернулось к Артуру.

— Теперь ты, — Мира пихнула Артура в бок.

— А я тут причем?..

— Проси! Видишь, на тебя смотрит?

— Так я же…

— Проси, пока смотрит.

Артур переминался с колена на колено.

— Господи, — произнес он, — я даже не знаю чего просить…

Мира взяла его за ремень, чтобы он не вздумал бежать.

— Прекрати нести бред, — прошипела она. — Одно твое желание сбудется. Всего лишь одно. Ты же хочешь вспомнить свою прошлую жизнь?

— Да я не знаю, может, уже не хочу…

— Быстро проси! Ты же хочешь чего-нибудь? Ну, хоть чего-нибудь!

— Чтоб твои голубцы от тебя отлезли, — прошептал он на ухо Мире, словно это она бралась исполнять желания.

— Ты совсем дурак? — рассердилась графиня. — Причем здесь мои голубцы? Проси для себя. Проси немедленно, или я не знаю, что я с тобой сделаю!

Существо не спускало глаз с Артура. Артур оглядел оружейный склад за селом, оглядел транспортное средство и пулемет.

— Господи, — произнес он, — я хочу такую же тачку, как у тебя.

Существо не смутилось, оно также уверенно потянулось к багажнику, также туго заскрипели под ним крепления седла, также лязгнули железяки. Существо достало палку подлиннее, но вместо того чтобы бросить ее к ногам, размахнулось и треснуло страждущего по голове.

— Нет! — вскрикнула Мира, но было поздно.

Тот, кто исполнял желания, налег на педали, пустыня содрогнулась от грохота. Не прошло минуты, как черная точка, похожая на паука, скрылась у горизонта.

— Артур!!! Артурчик, миленький!

Деев приподнялся, потирая макушку.

— Во, гад! — произнес он. — Видела, гада?

— Ты жив?

— Ты видела, да?

— Посмотри на меня? Голова кружится?

— Ничего себе «кружится». Тебя бы так по башке! «Проси, проси…» Я говорил, заткнись и помалкивай. Чо я сказал-то?

— Ну, я же не знала…

— Чо я такого сделал, чтобы сразу по башке? — психовал Артур. — Жалко тачку — так и скажи. Зачем драться-то? Я и сам могу врезать!

Он поднялся на ноги.

— Ну, ты тоже хорош. Думай, что болтаешь и с кем… На, вот, обопрись, — Мира предложила товарищу палку.

— Сама опирайся.

— Тогда обопрись на меня.

— Да пошли вы все… — выругался Артур и побрел к дольмену, придерживая себя за макушку.

Мира виновато поволокла палку за ним следом, прочерчивая линию на пустынной карте неизвестной планеты. Сначала она хотела бросить ее в песке, воткнуть на месте, где состоялась встреча, и нанизать на нее деевский башмак, чтобы памятник напоминал путешественникам дехрона, что на этом этаже мироздания их ждут сплошные обманы. Она уже воткнула ее, но вдруг передумала. Какой-никакой, а все-таки подарок. К тому же палка оказалась достаточно прочной, чтобы с ее помощью свернуть ворота с петель.

— Ваша теория «авторства» не укладывается ни в одну концепцию мироздания, — объяснил Учитель Привратнику. — Идея больше годится для написания художественных романов. Но я готов принять ее с одним условием…

Привратник перемешал колоду.

— Сдавай, Валерьяныч.

— С одним условием, — повторил Натан, — что Автор — это я сам.

— Ты упрощаешь жизнь, Человек. Думаешь, так ее легче будет скушать, а потом удивляешься, как далеко от истины это блюдо. Автор — это тот, кто усложняет жизнь, чтобы подкрасться к истине незаметно.

— Тем не менее, я самостоятельный человек, свободный в выборе и поступках.

— Ты в лучшем случае претендент на соавторство своей судьбы, который получит отказ и будет разжалован из профессора в лаборанты.

Учитель взглянул на карты с четырьмя козырными тузами.

— Вы шулер, уважаемый… — расстроился он и смешал колоду. Привратник убрал со стола руки. — Если я буду разжалован, то только потому, что не согласился мешать науку с мистикой. В этом моя принципиальная позиция. — Учитель разбросал карты и открыл козырную масть. — Никакой мистический Автор не заставит меня отступиться от принципа, на котором выстроена наука.

— Наука, которая не объясняет Бога, — заметил Привратник. — Наука, которая ищет основу жизни, и находит водородную бомбу… Твоя страсть к упрощению сводит на нет мои усилия познать человеческий мир. Я боюсь, что с той же принципиальной позицией ты доберешься до моего мира, Человек, и сильно меня огорчишь.

— Я доверяю очевидной реальности и математическим доказательствам, — подтвердил свое убеждение профессор. — Все прочие «миры» для меня производные человеческой фантазии, а я не фантаст.

— Откройся, венец природы…

Учитель открыл карты. К нему пришло пять тузов и все козырные.

— Не знаю, как вы это делаете, — вздохнул он, — а главное, зачем? Что вы хотите мне доказать, Валех? Это просто игра в дурака!

— Нет, не просто…

Привратник закатал рукава до локтей.

— И от стола отодвиньтесь, пожалуйста, — попросил Натан, пересчитывая карты в колоде. — Для вашего понимания мира не требуется физики. Не нужно науки как таковой. Вас, в качестве оппонента, устроит только неуч и демагог.

— Ну вот, теперь ты упростил мое понимание мира.

— Нет, Валех, если вы будете качаться на стуле, я отвлекусь. Сидите спокойно. — Учитель разложил колоду по мастям и не нашел лишних карт. — У меня нет оснований отказываться от своих убеждений. Материал накоплен, в лаборанты я пока еще не разжалован…

— Вот и работай на свои убеждения. Мне нужен Человек, способный работать на истину. Если твоя наука встанет на дороге у такого Человека, я отдам ему ключ. Я отдам ключ от храма любому, кто готов идти поперек судьбы.

— Сдаю?

— Сдавай.

Натан разложил по шесть карт на две кучи и поглядел на неподвижного Привратника, отверженного от стола.

— Я не знаю, что вы называете судьбой, Валех, — ответил Натан. — Идти поперек судьбы — такая же судьба, ничем не хуже иных судеб.

— Нет, — возразил Валех. — Человек, готовый менять свои убеждения, отвечает только за собственное несовершенство. Я говорю о людях, готовых менять реальность вокруг себя.

— Слишком громко сказано для нашей тривиальной действительности. Может быть, в вашем мире дело обстоит именно так, только у нас с Мирой одна реальность на двоих. Даже вернувшись из храма, она не изменит в своей жизни ничего. — Натан открыл карты и насчитал сразу шесть козырных тузов. — А чтобы карточные трюки принимать за искаженную реальность, мало быть дураком, надо быть конченым идиотом!

— Чтобы жить в твоем мире надо быть конченым идиотом, — возразил Привратник, — надо считать себя абсолютным центром мироздания. Ты знаешь, что за проблемы привели твою девочку в мой дольмен?

— Девочка влюблена в звезду, — объяснил Натан. — Ей уже за тридцать. Она не ждет от будущего ничего хорошего, поэтому надеется изменить прошлое.

— И ты не смог ей помочь?

— Как? Познакомить их? Он известный человек, а я не Господь Бог. Я не общаюсь с богемой, не знаю, как его найти, а если найду… разве ж он станет меня слушать?

— И после этого ты смеешь называть себя Автором? Несчастный Натан, что ты знаешь о страстях человеческих? Ставлю ключ от ворот против твоих убеждений. Однажды ты так насытишься наукой доказательств, что будешь мечтать окунуться в хаос. Нет! Твои убеждения того не стоят. Ставлю ключ против твоего хронометра, что эта девочка выкопает могилу для твоей теории, сложит туда наработанные материалы и тебе же подаст лопату.

— Ключ от храма дехрона? — не поверил Натан.

— Если девочка вернется в свой прежний мир, — ты и Автор, и ключник!

— Я не утверждаю, что мир будет прежним. Мира такой же наблюдатель, как я. И такой же Автор своей реальности. Прежним останется мой мир, и ее несчастная любовь останется в нем такой же несчастной. Я говорю о том, что для меня не изменится ничего, потому что я сыт по горло ее проблемами!..

— Конечно, — улыбнулся Валех.

— Вы неверно истолковали саму идею. Иллюзорная память хороша тем, что оставляет нам право выбора. Эта девочка вошла в мою жизнь из хаоса. В мою, — подчеркнул профессор. — Она может вернуться обратно в хаос, но моей реальности изменить не может.

— Ты уморил меня, Человек! Эта хулиганка вернется в твою реальность, и я отдам ключ, а пока сдавай карты.

Учитель вынул из кармана часы: «Любимому внуку от бабушки Сары в честь поступления в университет», — было написано на внутренней стороне крышки. Натан отстегнул цепочку от жилета и бережно выложил часы на стол.

— Я верю в разумный порядок вещей, — сказал он. — Мою теорию можно опровергнуть только шулерским приемом.

Привратник поднял вверх руки.

— Сдавай в открытую, — предложил Привратник. — Я отвернусь. Сдавай!

Дверь распахнулась. Оскар Шутов ввалился в дом и кинул на вешалку мокрый плащ.

— Явились! — доложил он. — Набегались и явились! — Следом в прихожую вошли промокшие Артур и Мира. — Что вы думаете? — продолжил Оскар. — Они еще и вылезать не хотели. Я им фонарем свечу… Я им кричу… а они притаились, как тараканы.

Мира поставила под вешалку трубу и прислонилась к печке.

— Где моя сумка? — спросила она и заметила в гостиной Привратника. — Здравствуйте.

— Здравствуй, — ответил Валех.

— Где Хант? Где Даниель?

Боровский положил колоду на стол. Не стоило открывать карты, все тридцать шесть козырных тузов были на месте, как и абсолютный дурак, непобедимый и окончательный. Валех положил ладонь на часы.

— Что ты спросила, Мира? — Боровский обернулся к графине. — Повтори, пожалуйста.

— Я спросила, где Юрген с Даниелем? Уехали без меня?

— Проспорил — отдай… — обратился Привратник к профессору. Золотая цепочка змейкой скользнула по скатерти к победителю. — «Любимому внуку от бабушки Сары…» — прочел гравировку Валех. — Готовился передать по наследству?

— У меня все еще есть наследники? — спросил Боровский.

— Не знаю, насколько ты крепок в своем заблуждении. Теория твоя, реальность тоже…

Привратник спрятал часы в карман и ушел на второй этаж. Профессор побледнел.

— Может, ты мне скажешь, где Хант и Даниель? — обратилась Мира к Оскару.

— Кто?… — удивился Оскар.

Минута молчания воцарилась в комнате.

— Очень смешно! — графиня поднялась к себе и застала у книжных полок Валеха. — Где Хант? — спросила она.

Привратник присматривал себе книжицу. Он был гораздо ближе к разгадке тайн Атлантиды, чем к проблемам человека, брошенного товарищами в горах. Мира спустилась вниз.

— А Борис? Ушел с ними? Натан Валерьянович, почему вы молчите? — испугалась графиня. — Что происходит?

— Слышишь… — обратился к ней Артур. — Ваше сиятельство, ты только не реви, сейчас всех найдем…

Мира выбежала под дождь.

— Юрген!!! — закричала она в темноту, на зов вышла обнаженная женщина с косой на груди. Вышла и встала перед Мирой, молчаливая хозяйка пасеки.

Валех уходил из гостей с охапками книг или не уходил вообще. Обитатели пасеки привыкли к тому, что его визит в библиотеку предваряет прощание, и старались пополнять ее при каждой вылазке в город. Опасались, что Привратник заставит их самих сочинять романы. В этот раз Валех открыл для себя географический атлас, спрятанный в столе, и его ничто не держало в компании физиков. Только труба, принесенная Мирой из храма, привлекла внимание гостя:

— Зачем тебе это? — спросил Привратник графиню. — Эта игрушка совсем не для девочек.

— Пожалуйста, — попросила Мира. — Позвоните Ханту, пусть приедет. Я хочу домой.

— Откуда у тебя это? — Валех подошел к несчастной женщине с трубой в руке.

— Пожалуйста, я ничего не скажу. Никто не узнает, чем вы тут занимаетесь, только позвоните ему, скажите, что я еще здесь.

— Ну, ну, будет тебе… — Учитель обнял графиню и повел ее в комнату мимо Привратника, мимо удивленного Оскара и мокрого Артура. — Все образуется…

— Мы ее не украли, — ответил Валеху Артур. — Ей мужик подарил. Честно! Она попросила — он дал.

— Совсем сбрендил… — вздохнул Валех и поставил палку на место. — А ты чего выпросил?

— Ничего. Только по башке получил, — сообщил Артур. — Ни за что!

— Ну, — развел руками Привратник, — получить — не потерять. Главное, чтобы на пользу пошло.

Боровский повел расстроенную Миру наверх. Артур приложил мокрое полотенце к ушибленному черепу и сел на лестнице. Оскар дождался, когда Привратник уйдет, и стал пялился в щель на Ивонну. Больше всего на свете Оскар боялся выйти из дома, пока бесстыжая стоит у крыльца. Оскар боялся всех женщин на свете, особенно голых, но не тогда, когда надо было идти на гору и снимать показания с датчиков. Он даже обул резиновые сапоги, но обнаженная Ивонна стояла у крыльца, и ее роскошное тело блестело от влаги. У Оскара Шутова пылали уши и дрожали коленки. У Артура Деева болела голова. Мало того, что болела, еще и плохо соображала. Артур ждал, когда графиня Виноградова оправится от шока и позовет его, чтобы выплакаться. Сидел на лестнице, пока не уснул, прижимая к голове полотенце. Учитель разбудил его, спускаясь вниз.

— Что? — спросил Артур.

— Не тревожь Мирославу, пусть спит. И сам ложись…

— Она плачет?

Боровский сел рядом. Он привычным жестом полез в карман за хронометром, но не нашел его. Полез в другой карман за очками, чтобы разглядеть будильник…

— Половина второго, — помог Артур. — Она заснула?

— Надеюсь… — Натан Валерьянович нахмурился. — Девушки иногда влюбляются в известных людей, — объяснил он Артуру. — Особенно в артистов. Как видишь, сильно влюбляются. Если эти чувства остаются неразделенными, они придумывают истории, в которые начинают верить. Если привыкают верить, испытывают потребность поделиться с другими. Я хочу попросить тебя, Артур, чтобы ты был с Мирой деликатнее. Может, иногда стоит подыграть, дать человеку выговориться и сделать вид, что поверил…

— Вы о чем это, Натан Валерьяныч? — не понял Артур.

— У вас такие теплые отношения, — объяснил Учитель. — Ты как никто должен поддержать ее сейчас.

— Что-то я ни фига не понял…

— Пойдем, я постелю тебе на кровати за печкой. Нам всем надо выспаться.

Оскар вернулся с горы, когда свет в доме погас. Вынул из кармана тетрадь с карандашом, снял плащ и битый барометр, который носил на шее. В доме стояла тишина, даже Учитель не встречал его с ночной вахты. На кровати за печкой вместо Боровского спал Деев. «Что я сделал не так? — спросил себя Оскар. — Чего она разревелась? Чего это Учитель устроил всенощное бдение над графской постелью? Надо было оставить дамочку в храме, в объятиях Деева! В страстных объятиях Деева! Была бы счастлива и довольна!» Оскар кинул на диван одеяло, вернулся в прихожую, убедиться, что дверь заперта, и заметил под вешалкой пятнышко света. Оскар хлопнул себя по карманам. Неоновый фонарь, с которым он по ночам выходил из дома, был при нем. Пятно в углу продолжало светиться. Более того, пульсировало светом, похожим на затухающую свечу.

Оскар вынул из-под вешалки трубу, которой Деев ломал ворота храма, и удивился еще больше. Внутри этого предмета вращался плазматический винт. Яркий и едкий, похожий на туман внутри колодца дольмена. Оскар заглянул в трубу с другого конца. Плазма вращалась, свет становился ярче, обороты чаще. Он поставил предмет на место и накинул на него плащ. Источник света снова превратился в тусклое пятно на ткани.

Дом спал и дождь утих. Оскар не знал, что именно произошло в его беспокойном мире, но точно знал, что-то произошло. Оскар Шутов обладал фантастической интуицией на неприятности. Если радостные события заставали его по жизни врасплох, то напасти он чуял издалека. Он имел свойство предчувствовать любые гадости: от катастрофы космического корабля до заурядной простуды. Пятно на плаще не отпускало его.

— Что же за дрянь такая?… — спросил себя Оскар и опять заглянул в трубу.

Странный предмет он выставил за дверь на крыльцо, вынул из чулана пленку для спектрального анализа, аппарат, сунул в карман ключ от мастерской и задел локтем пустую канистру. Емкость гулко стукнулась о стену. Оскар замер. Ни одна пружина не скрипнула в комнате. Дом продолжал спать.

Запершись в мастерской, Оскар стал искать спички, подсвечивая себе трубой. Тем же способом он отыскал впотьмах керосиновую лампу и обнаружил, что дополнительный источник света уже ни к чему. Труба освещала мастерскую ярче неоновой лампы. Оскар воткнул ее в земляной пол и остолбенел. Из отверстия трубы вырвался огненный шар и повис под потолком сарая. Рука дернулась, у молодого человека не хватило сил оторвать ее от трубы. Вслед за большим шаром вылетел шарик поменьше. В глазах у Оскара Шутова потемнело. Яркий свет свернулся в черный тоннель и кинулся прочь от него на бешеных скоростях.

Оскар пришел в себя на полу от сильного удара в дверь. Он увидел щель под дощатой стеной сарая, вдохнул из нее чистый воздух и снова потерял сознание.

— Оскар!!! Оскар!!! — кричали ему с улицы. — Горишь! Открой дверь! Оскар!

Резкий стук снова привел его в чувство.

— Сейчас же открой!!!

— Ломайте, Натан Валерьяныч! — кричал другой голос!

В дверную щель кто-то выплеснул ведро воды. Образовалась баня. Оскар попробовал оторвать свое тело от земли, но руки дрожали, не разгибались.

— Ломаем, ломаем! — повторял кто-то.

Оскару показалось, что сарай рухнет, и он будет погребен под горящими обломками. Он не мог кричать, не мог шевелиться, не мог даже сообщить спасателям, что жив, потому что не был в этом уверен. Когда он в следующий раз пришел в себя, наступило утро. Оскар лежал на влажной траве, рядом сидела зареванная графиня с полотенцем. Из пепелища на месте сарая торчала копченая труба. Больше на месте преступления не осталось ничего, но Оскара удивило не это. Едва он попытался сесть, картина померкла, голова закружилась, голос графини зазвучал издали совсем тихо.

— Лежи, — приказала она, — и приложила ко лбу больного холодный компресс.

Сначала Оскар созерцал темноту, потом на светлом пятне проявился образ графини. Оскар сел и увидел Солнце, увидел небо и траву, заметил, как с горы ускоренным шагом, не разбирая дороги, спускается Деев Артур, а профессор Боровский погоняет его носилками и осыпает проклятьями.

— Лежи! — с раздражением повторила графиня.

Образы растворились, картина померкла.

— Почему?!.. — негодовал профессор. — Разве ты не объяснил ситуацию?

— А толку-то? — на бегу оправдывался Артур. — Они сказали, что вертолеты только для торжественных стихийных бедствий… Когда иностранное телевидение снимает…

— Разве у нас не бедствие?

— Я сказал, что чувак угорел. Они сказали, что для чувака машины хватит.

— И где же машина? — возмущался Натан.

— У церкви! Они полдороги прошли и встали колом.

— Ты ничего не объяснил этим несчастным медикам!..

— Я сказал, что сгорел сарай, а они не поверили! — отбивался Артур. — Они спросили, как мы умудрились в такой-то ливень сарай спалить? Я сказал, что мы не виноваты, шаровая молния залетела. Так они вообще стали ржать…

— Ну, Артур… — сокрушался Натан. — Ну, как же так!

— Они не верят, что шаровые молнии в сарай залетают. Я им честно сказал, тут их столько, что в сортире невозможно закрыться. Пока от трех отобьешься, четвертая прицелится в лоб. Они уперлись, всучили мне носилки, дальше, говорят, топай сам, а мы здесь покурим. Так я же бежал бегом всю дорогу…

— Эх, Артур, Артур… — переживал Боровский.

Оскар услышал голос Учителя совсем близко.

— Очнулся, — сообщила графиня.

Профессор кинул носилки в траву.

— Как ты? — склонился он над немощным учеником.

Зрение ненадолго вернулось к Оскару, но дар речи пропал.

— Держись, парень! — приказал Учитель. — Держись! Все будет хорошо!

Мира незаметно ускользнула. На ее растрепанной постели валялись бумаги, записная книжка, с выпавшими из нее визитками, развороченная сумка блестела замком из-под кровати. Она достала документы, фотографию матери, фотографии самой Миры: детские, первый паспорт, друг, с которым переписывалась после гимназии. Мира нашла студенческие фото подруг и пачку пожелтевших дагерротипов, хранивших память о ее предках. Репродукция с картины, запечатлевшей генерала Виноградова в орденах, тоже была на месте. Ее оригинал, признанный культурным достоянием России, наследникам не отдали, оставили пылиться в музейных запасниках. Фотографии бывшей фамильной усадьбы Клавдия Виноградова сделала сама, когда работала в музее. Она мечтала пристроить туда же дочь в качестве живого экспоната, но Мира не любила дом предков, чувствовала себя потерянной среди высоких колон и бесконечных комнат. Она не помнила, кем приходятся ей люди на портретах… Единственный раз в жизни она упомянула свой титул в объявлении о пропаже кольца, потому что до смерти испугалась, что не найдет. Она бы не возила с собой реликвий, если бы не настояние матери. Она бы с удовольствием сменила фамилию, например, на мадам Хант, но фотографии Юргена Ханта в чемодане не нашлось, тем более не нашлось фотографий, на которых он вместе с Мирой. В записной книжке не нашлось телефонов Ханта, не нашлось ни одного телефона их общих друзей и знакомых. Мира не узнала записную книжку. Она бы заподозрила подвох, но все листы оказались на месте, даже просроченный билет на самолет был цел, и расписание движение автобусов до Варны… И масса других бесполезных бумаг, наспех сунутых в дорожную сумку, визитки идиотов, которые клеились к ней на курорте, карта Слупицы, нарисованная Артуром… все на свете, кроме самого необходимого.

Артур поднялся наверх, убедиться, что их сиятельство не рыдает.

— Ну, что? — равнодушно спросила Мира.

— Живой, — ответил Артур. — А ты?

— Ты же помнишь Ханта с Даниелем? Ты же видел их здесь!

— Ну, видел… — подтвердил Артур и вышел на улицу.

Мира швырнула фотографии на кровать и закрыла лицо руками. Слез не осталось, за прошедшую ночь они оказались выплаканы до последней капли. Снизу слышались шаги, разговоры. Кто-то хлопнул дверью, вернулся и еще раз хлопнул, но это был не Юрген Хант. Когда шаги удалились, в дом вернулась тишина, полная и окончательная.

«Думаешь, я родился для кино? — спросил ее однажды Хант. — Ничего подобного, детка. Кино — это анестезия. Обман чувств. Способ перетерпеть жизнь, которой меня наградили, помимо желания. И ты должна терпеть. А если станет невыносимо, вспомни о смерти, и полегчает…»

— Моей анестезией был ты, Юрген, — сказала Мира. — И моей жизнью был ты, и моей смертью…

Новое явление Артура заставило Миру взять себя в руки. Ей показалось, что прошло полдня, что ее искали с полицией, бегали по горам и почти что похоронили…

— Ты как? — спросил Артур. — Я возьму твои деньги, ладно?

— Возьми, — вздохнула графиня. — Тем более что это твои деньги.

— Я на всякий случай. Вдруг в больнице понадобятся…

— Можно, я не поеду с вами в больницу?

— Можно, — разрешил Артур. — Рыжий молодцом. Почти очухался, только с глазами что-то…

— Артур, ты ведь правда их помнишь? Ханта и Даниеля… Скажи, ведь мне не приснилась вся моя жизнь?

Артур присел на кровать.

— Если бы я не помнил, тебе бы легче было, да?

— Ты еще голубцами их обозвал, а я обиделась.

— Помню я твоих голубцов.

— Скажи, что видел их здесь своими глазами…

— Ну, еще бы! У меня-то с глазами порядок. Даниель вообще нормальный мужик. Если бы не он, мы бы хрен отбились. Гусь бы Оську пристрелил, а потом меня.

— Спасибо…

Мира не удержала слезы, они снова потекли по щеками.

— Э… — протянул Артур. — Мы так не договаривались.

— Я в порядке.

— Нет, графиня! Дом и так съехал на бок, ты хочешь, чтобы его смыло с горы? Я скоро вернусь… Только до машины их провожу, ладно?

— Артур, спасибо тебе за все…

— Ты погоди. Я за три часа туда и обратно, только доведу до села. Они просили меня взять денег и кое-какие шмотки. Я туда и обратно. — Мира кивнула. — А ты меня подождешь и не будешь реветь.

Мира кивнула еще раз, и Артур убежал. Когда он вернулся, стояла глубокая ночь. Дом был пуст. Разобранная сумка валялся на полу. Пропали только рюкзак и фотографии с документами. Артур примчался к дольмену, стукнул кулаком в закрытые ворота, побежал обратно в селение — никто не видел иностранку с рюкзаком. К утру Артур добрался до аэропорта. Там была тьма тьмущая иностранок, и все с рюкзаками.

Глава 7

— Родственник? — спросил заведующий отделением печального Натана.

— Учитель.

— Как мне связаться с семьей господина Шутова?

— У Оскара нет семьи.

— С кем-то из близких…

— Нет, — ответил Натан. — У Оскара нет ни родственников, ни близких.

— Войдите, — врач пригласил профессора в кабинет. — Я не дам разрешения на транспортировку больного в Москву, пока состояние не стабилизируется.

— Что с ним?

— Это я вас должен спросить! Отравление угарным газом незначительно. Следов ожога на теле нет. Это я вас должен спросить, что случилось? — заведующий отделением подозрительно поглядел на грязные ботинки Натана. — У господина Шутова истощение организма, — объяснил он. — Абсолютное истощение… до критического предела. Этим я объясняю временную потерю зрения и сердечную аритмию. Ему повезет, если не пострадал мозг. Интересно знать, отчего? Ваш ученик много дней провел за рулем без отдыха и питания?

— Что вы!? Он из дома не выходил.

— В его состоянии полярников снимали со льдин и космонавтов находили в пустыне после аварийной посадки. Чем он занимался в день пожара?

— Отдыхал, — ответил профессор. — Мы наводили порядок, принимали гостей. Оскар вышел в лабораторию… Я увидел вспышку, почувствовал дым.

— И не услышали грома?

— Нет, — признался профессор. — В горах было тихо.

— Почему вы решили, что его поразила молния?

— Шаровая молния, — уточнил Натан. — Оскар бредил, просил положить его на землю. На земле ему было легче дышать.

— Что за лаборатория у вас в горах? Изучаете шаровые молнии?

— Плазмоиды, — объяснил профессор.

— Значит, надо сообщить на работу…

— Я его начальник. Сообщите мне все, что сочтете нужным.

Врач засучил рукава, вынул из ящика чистый бланк.

— Адрес у пациента имеется? Или он проживает на вашей жилплощади?

— Проживает, — кивнул Натан, — на жилплощади, которая принадлежит мне по праву наследства.

— То есть, официальной регистрации у господина Шутова нет нигде?

— Последний владелец квартиры пропал без вести, поэтому с оформлением наследства возникли проблемы. Оскар живет там, потому что я позволил.

Боровский присел к столу.

— Имя у вашего ученика свое или псевдоним? Послушайте, я что-то должен записать в больничный лист. Хотя бы подлинное гражданство.

— Запишите мое, — предложил профессор и положил на стол удостоверение.

Врач отложил ручку, раскрыл документ.

— Что за эксперименты с плазмой… Натан Валерьянович? — спросил он и подозрительно прищурился на фотографию. — Чем мы заинтересовали Московский университет… в частности кафедру молекулярной физики?

— Мы изучаем разные природные феномены, — ответил Натан, и врач приступил к заполнению бланка.

— Значит, имя у вашего протеже тоже вымышленное?

— Оскару дали имя в приюте.

— Да уж, — вздохнул врач. — Если не везет, то с детства.

— Стечение обстоятельств, — пояснил профессор. — Женщина, которая его родила, принадлежала к секте христиан-эзотериков и имела весьма размытые представления о материнском долге.

— А что же отец?

— Эта особа решила, что зачала мессию от Бога. В пеленках младенца нашли записку с пафосным посланием к человечеству. Она не потрудилась даже дать сыну имя.

— Вот как… И что же? — спросил врач, возвращая Боровскому документ. — Господин Шутов — мессия нашего времени?

— Он способный молодой ученый, — ответил Натан. — Единственный известный мне случай, когда воспитанник интерната победил в олимпиаде по физике. Другого шанса поступить в университет у него попросту не было. Все, что есть у этого молодого человека — его трудолюбие и талант, поэтому я стараюсь поддержать его в жизни.

— А способность к целительству? Или, скажем…

— Нет, — отрезал профессор. — Я заметил в нем только способность к науке. Поэтому прошу вас обращаться ко мне по всякому поводу, и, если можно, не третировать Оскара вопросами, которые не относятся к его здоровью.

После допроса Боровский разместился в кресле больничного вестибюля и дождался вечера. Он надеялся, что в конце смены лечащий врач подойдет к нему и отчитается о здоровье пациента, но врач подошел к Натану совсем по другой причине.

— Позвольте полюбопытствовать, — спросил он, — что было пафосного в послании человечеству от матери господина Шутова? Если, конечно же, это не семейная тайна.

Натан Валерьянович взял себя в руки.

— В послании, — ответил он, стараясь соблюдать спокойствие, — было сказано, что младенец сей послан в мир, чтобы дать людям истинное знание и положить начало новой цивилизации… А до той поры нам всем наказано беречь его от расстройств и недугов, заботиться о нем, как о собственном сыне, охранять от злых людей и безответственных медицинских работников, которые занимаются бумажной волокитой вместо того, чтобы лечить больного. — Слова профессора прозвучали, как приглашение на дуэль. Он так утомился бездействием персонала, что готов был выйти в сад и по-мужски разобраться со всем отделением, но заведующий оказался слишком ленив, чтобы принять вызов. Он только хмыкнул и улыбнулся в ответ.

Натан ушел в сад один. Здесь, у помойного контейнера, он не провоцировал вопросов и не мозолил глаза любопытным. Пейзаж гармонировал с его растоптанными ботинками и курткой, которая пережила не один субботник. Здесь к Натану Валерьяновичу не приставали, не делали идиота из уважаемого ученого. С профессором у контейнера соседствовала только ворона. Пока Натан курил, она таскала на дерево куриные кости, пока Натан дремал, кидалась костями с ветки, когда Натан закусывал кефир сухарем, птица спускалась на тротуар, и расхаживала мимо него с высокомерно задранным клювом.

— На… — Натан положил на асфальт сухарь.

Ворона взяла угощение, отнесла к луже, погрузила на мелководье, и, выждав время, перевернула сухарик на другой бок.

Сердце Натана почуяло ахинею. Неуютным показался ему этот мир, словно против него сговорились Боги и Ангелы. Натан достал обратный билет и сверил число. Он хватился часов, но карман был пуст. Натан обшарил дно портфеля в поисках компаса или барометра — ни того, ни другого прибора на месте не оказалось. Он постучал в больничную дверь. Пожилая нянечка указала на расписание посещений. Натан постучал в окно палаты.

— Оскар! — крикнул он. — Нам пора возвращаться! Оскар, слышишь меня? — Вместо молодого человека в окне появилось лицо старика с забинтованными глазами. Боровский отпрянул. Логики его научного интеллекта не хватило, чтобы понять, зачем незрячий человек подошел к окну. — Оскар, это ловушка! — закричал он. — Нам надо вернуться пока не поздно.

Старик улыбнулся. Его рыжеватый пушок на макушке осветила настольная лампа. За спиной встало еще трое слепцов с повязками на глазах. Один из них помахал рукой профессору, словно пассажир теплохода, уходящего в плавание.

Профессор Боровский выбежал на дорогу и прыгнул в такси.

— Выходи! Я сам поведу, — заявил он шоферу. — Ты молод, тебе незачем играть в эти игры. Возвращайся домой и забудь… — шофер с улыбкой покосился на пассажира. — Это война против меня, парень, — объяснил Натан. — Случайных людей она не касается. Это проигранная мною война. Проигранная, потому что я, осел, вышел один против армады головорезов. Безоружный, безумный слепец! Меня не раздавили только потому, что не увидели во мне угрозы. Теперь они не остановятся ни перед чем. Человеческие жизни в той войне ничего не стоят, потому что они не люди. Не люди! — подчеркнул Натан. — И я не знаю, кто они. Ты думаешь, они пойдут на нас с оружием? — обратился профессор к молодому шоферу. — Думаешь, станут изливать на землю огонь и насылать наводнения? Ничего подобного, сынок. Они уничтожат нас бескровно и незаметно. Вместо одного мира вдруг возникнет другой, и ты понять не успеешь, чего лишился. Выходи из машины, беги домой! Забудь, что видел меня.

— Ты чего, дядя? — удивился водитель. — Это моя машина. Не хочешь ехать — иди пешком!

Проблески разума озарили Натана Валерьяновича Боровского в горах, когда он остался наедине с собой в полной темноте под пасмурным небом Слупицы. Когда в окошках хутора показался свет, Натан успокоился. Он сел на камень отдышаться и укрепиться в уверенности, что перед ним дом пасечника, а не галлюцинация, порожденная флюидами дехрона. Пробираясь тропой мимо кладбища, Натан увидел сгоревший сарай. Смута в его душе сменилась решимостью действовать.

— Артур! — позвал Учитель, раздеваясь в прихожей.

Никто не откликнулся. Необычная тишина была чревата сюрпризом. Боровский заглянул в гостиную. — Артур?…

За столом чаевничали незнакомый мужчина и пожилая дама. Натан остолбенел. Старуха не взглянула на него, она взяла из вазочки печенье и окунула в блюдце. Длинный, иссохший, крючковатый нос завис над мокнущим куском. Седая шевелюра затмила Натану белый свет. Старуха перевернула печенье на другой бок.

— Подлить вам горячего, Сара Исааковна? — обратился к старухе мужчина. — Натан попятился. — Одну минуту, прошу вас… — мужчина поднялся из-за стола. — Натан Валерьянович, не уходите.

Натан не помнил, как вылетел из дома, как взбежал на гору. Силы оставили его, когда на месте храма он увидел камни, сложенные полукругом вокруг развалин колодца.

— Натан Валерьянович, — бежал за ним незнакомец. — Не торопитесь!

— Оставьте меня в покое! — предупредил Натан.

— Вы спрашивали Артура? Я тоже его ищу…

— Я ничего не знаю.

— Да постойте же, в самом деле! Не хотите говорить со мной — не надо, но имейте уважение к пожилой женщине. Она проделала долгий путь, чтобы повидать вас, а я сегодня же уеду, если угодно…

Натан обернулся.

— Эта пожилая женщина!.. — воскликнул он, продолжая пятиться от незнакомца. — Вам известно, кто эта пожилая женщина? Эта женщина уж тридцать лет как покойница.

— Что для ее возраста вполне естественного, — заметил незнакомец. — Простите, я не представился. Георгий Валентинович. Будем знакомы.

— Как вы сказали?

— Зубов моя фамилия. Прошу вас, останьтесь.

— И не просите, — Натан прибавил шаг. — Я присутствовал на похоронах этой дамы! В здравом уме и твердой памяти…

— Безусловно, так оно и было, — согласился Зубов. — На похоронах Артура Деева вы тоже присутствовали в здравом уме, но, тем не менее, продолжаете его искать…

— Это не совсем так! — Натан Валерьянович вспомнил обстоятельства гибели Артура за миг до того, как споткнулся о камень, вероятно, тот самый, которым Артур размозжил себе голову. — Вы не можете судить, вы не знаете о моем состоянии.

— Я присутствовал на ваших похоронах, господин Боровский, и знаю о вашем состоянии гораздо больше, чем вы можете себе представить…

— Так! — решительно заявил Натан и перестал пятиться. — Давайте вспомним, что мы нормальные люди и будем вести себя соответственно!

— Натан Валерьянович, — заявил Зубов, — однажды, стараясь соответствовать человеческой норме, вы на моих глазах скончались от инсульта. Поберегите себя. Здесь некому оказать медицинскую помощь. Жизнь и смерть, безусловно, удивительные процессы. И то, и другое стоит испытать, но ни тем, ни другим не следует увлекаться. Если мы вернемся за стол, выпьем чаю и обсудим наши дела…

— Чаю?..

— Если позволите, я предложу выгодную сделку. Идемте… — Зубов застыл, приглашая Учителя в дом, словно в пещеру дракона.

— Идите, — ответил Натан и двинулся к поселку ускоренным шагом. — Идите… — крикнул он, обернувшись, — знаете куда? Вместе с Сарой Исааковной!!! Идите и не возвращайтесь!

Зубов пожал плечами, когда Натана исчез в темноте. Он закурил, в надежде, что беглец одумается, но профессор вовсе пропал из вида.

Сара Исааковна намазала маслом булку.

— Ушел, — развел руками Зубов.

— Не бери в голову, — ответила старуха. — Лучше поешь. Просмотри, что от тебя осталось, Жорик! Одни мослы, а все не угомонишься.

— Ваш внук похож на несчастного человека больше чем когда-либо.

— Не бери в голову. Натасик всегда был туп и труслив. Также туп и труслив, как его отец. Не моя порода! Ботинки завязывать не научился, а в университет побежал. Я-то думала, выучится, поумнеет. На тебе… выучился!

— Не переживайте, Сара Исааковна. Он вернется…

— Не вернется! — Старуха вынула из кармана часы на цепочке. — Верни ему сам. Дед думал, память внуку оставил, так ладно бы, выменял на приличный костюм, а то ведь проиграл в карты. Что за Натасик!

— Давайте, я вам налью горячего? — предложил Жорж.

— Да хватит уж, — отмахнулась старуха. — Лучше встать помоги…

— Сара Исааковна! На ночь-то глядя?..

— Пора, — старуха поднялась над столом, и Зубов, вскочил, чтобы подать даме руку.

— Что ты хотел от моего Натасика? Зачем сюда заявился?

— Ничего особенного. Купить вещицу, которая вряд ли ему нужна.

— Вещицу? — удивилась старуха, и поковыляла к прихожей, опираясь на руку Зубова. — Хотела бы я взглянуть на ту вещицу…

Жорж указал на копченую трубу, упакованную к транспортировке. Обернутая газетой и обмотанная бечевкой, она напоминала саженец.

— Э… — Сара Исааковна покачала головой, — не угомонился ты, парень. Ничему-то тебя батюшка не научил! Ты эту вещицу от греха положь и не трогай. Откуда она взялась?

— Если б знать. Я нашел ее в доме. Теперь жду хозяев.

— Вот и дождись, а пока поставь, где стояла. Хозяин вернется.

Зубов выполнил волю старой ведьмы, довел ее до крыльца, помог надеть плащ и снова предложил руку, но Сара Исааковна отпихнулась. Она нащупала у стены деревянную палку и ничуть не смутилась, когда палка оказалась косой, деланной Артуром Деевым по заказу Натана.

— Ступай в дом, странник, — приказала она и накинула капюшон.

Зубов остался стоять на крыльце. Его рука потянулась в карман к сигарете, его взгляд застыл на старухе с косой, ковыляющей к кладбищу. Еще шаг — и он свободен в замыслах и поступках. Еще шаг — и он один на всем белом свете. Но подъем показался старухе крутым.

— Эй! — крикнула она. — Помощник! Ну-ка, неси лопату! — Зубов нашел в прихожей инструмент с обгоревшим черенком. — Копай, — приказала Сара, — здесь, у тропы. Знаешь, как могилу копать?

Зубов знал, как копают могилы. Размеры и расценки он тоже знал и взялся за работу, не торгуясь. За копченую трубу, найденную им на пожарище, он готов был перекопать все кладбище. Старуха не торопила. Она с философским спокойствием наблюдала, как Зубов покрывался потом, скидывал с себя по очереди пиджак и рубаху, пока не остался голым по пояс. Старая карга забыла, как выглядит голый мужчина, и разочаровалась, когда работа закончилась.

— Столярничать тоже умеешь? — спросила она.

— Я все умею.

— Тогда бери доски, что лежат на поленнице, и работай!

— Горелые доски? — удивился Зубов, отряхивая штаны. — Для вас, Сара Исааковна, я могу сделать гроб из мореного дуба.

— Делай, черт, что тебе говорят! — рассердилась бабуля и стукнула о землю косой.

Зубов выгрузил из кладовки инструмент, установил доску на верстак и заметил тень человека, бесшумно подошедшего к нему со спины.

— Натан Валерьянович? — обернулся Жорж, но увидел грустного незнакомца.

— Где французы? — спросил незнакомец.

— Не знаю.

— Уехали без меня?

— Вероятно…

Человек приблизился к Зубову.

— А деньги? — спросил он. — Кто мне заплатит за машину?

— Понятия не имею, — откровенно признался Жорж.

— Я без денег и без машины отсюда не уйду.

— Хочешь заработать?

Человек подозрительно посмотрел на вспотевшего плотника.

— Кто ж не хочет?

— Тогда берись за пилу…

— А деньги? — спросил человек. — Деньги вперед!

Жорж вытер руки о штаны, отошел к пиджаку, брошенному на поленнице, достал из кармана ручку и вырвал лист из книжки авиабилета.

— Чек примешь? — Жорж вписал между строк сумму, соответствующую годовому доходу гробовщика во время повального мора, и подал человеку.

— О! — сказал человек, разглядывая цифры.

— Мало?

— Сразу бы так! Я понял, что вы — одна банда. Не надо со мной шутить. Нашли дурака. Я без денег не работаю, — он спрятал бумажку и взялся за пилу. — Ну… пилим что ли? — обратился он к Зубову.

— Ну, влип ты, мужик… — покачал головою Жорж. — Влип, так влип. А самое скверное, что у меня нет времени тобой заняться.

Наспех сколоченный гроб был спущен в могилу.

— Возьми, — старуха сунула Жоржу в ладонь золотую монету, — продашь антиквару, закажешь надгробие, чтобы большими буквами написал: «Бабушка Сара». Большими, — повторила она, — Натасик совсем ослеп за своей работой. А сдачу оставь себе…

— Да будет вам, Сара Исааковна, — скромничал Зубов, — право, не стоит.

— Оставь, — настаивала покойница, — помянешь меня добрым словом. А теперь ступай в дом.

— Может… — предложил Жорж, — помочь вам спуститься?

— Куда? — удивилась Сара и нахмурила брови под капюшоном. — Да ты еще тупее, чем мой Натасик! — Земля содрогнулась под Георгием Валентиновичем, когда бабушка Сара топнула по ней ногой. — Ишь, чего удумал! В могилу меня спустить! — она махнула рукавом и бодро поковыляла на гору, оставив по пояс голого Зубова с лопатой в руке у пустой могилы.

— Счастливого пути, Сара Исааковна, — прошептал Зубов ей вослед, и вернулся к верстаку. — Эй, странник! — окликнул он помощника, подбрасывая на ладони монету. — Странник! — тишина ответила ему со всех сторон. — Ну, как знаешь…

Жорж кинул на плечо полотенце, пошел к колодцу. Солнце поднималось из-за горы, утренний иней хрустел на траве под ногами. Жорж вылил на себя ведро и не почувствовал холода, мышцы окаменели, пар пошел от тела. Он разделся и окатил себя водой еще раз, затем вернулся в дом и выпил стакан виноградной водки. От вчерашнего дня у Жоржа осталась зола в печи, плащ убежавшего профессора да золотая монета, отчеканенная в неизвестном государстве. Эта монета годилась только на переплавку, и ее «убойный вес» не вполне соответствовал монументу, заказанному старухой для устрашения внука.

Георгий Валентинович осмотрел монету с лупой и достал лист бумаги.

«Дорогой Артур…» — написал он и задумался. Зубов терпеть не мог писать письма, особенно, когда не знал, о чем писать. Он не знал, имеет ли право опять вторгаться в жизнь молодого человека. Имеет ли он право просить того, кто ему не должен, учить того, кто его не знает, и, возможно, не помнит. Измучившись над первой строкой, он смял лист, кинул в печь. На одно плечо Жорж положил трубу, обернутую газетой, на другое закинул сумку, запер дверь и пошел к селению, но к обеду вернулся и поставил трубу на место.

Зубов сел за стол, достал новый лист, вынул из кармана часы Боровского, а из-за пазухи чашу, украшенную камнями; выцарапал вилкой из оправы красный кристалл, величиной со спичечную головку, обернул его газетной бумагой, вложил в коробок и присовокупил к часам.

«Дорогой Артур, — написал он в письме. — Благодарю за гостеприимство и сожалею, что нет времени дождаться тебя и расспросить, как ты жил и чем занимался. Эти часы, пожалуйста, верни профессору Боровскому, камень отвези по адресу, который я укажу в конце письма, и получи за него…» — Зубов задумался. Он прикинул, сколько может стоить памятник Сары Исааковны, во сколько обойдется бестолковому Артуру волокита по транспортировке и установке его… прибавил к этой сумме дорожные расходы, зарплату, питание, проживание и развлечения, а также медицинский полис на всякий пакостный случай. К получившемуся числу он уверенной рукой приписал два ноля, и добавил третий, но уже неуверенно. Георгий Валентинович подробно описал, как должен выглядеть памятник старой карге, и как не швырять на ветер оставшиеся деньги, а вкладывать в дело, и в какое именно дело, тоже посоветовал. И о том, как следует жить на белом свете, и о том, как не следует жить такому балде, как Артур. Георгий Валентинович сосредоточился и сочинил полезный, жизненный роман о нравственном становлении молодого человека своей эпохи, который вполне мог служить пособием и для будущих поколений. Он поставил дату, автограф, но адреса для связи с автором по обыкновению не оставил.

Он поднялся к развалинам храма, распеленал трубу и в скорби положил у камней, словно новорожденного младенца у порога приюта. «Черт бы тебя подрал, Валех…» — произнес он в адрес невидимого владельца храма, закинул сумку на плечо и двинулся в путь. С тех пор Жоржа Зубова в Слупице никто не видел.

Третья сказка. ДЕНЬ ЗЕМЛИ

Глава 1

Ранним утром микроавтобус с вывеской «Турасбест» притормозил у подъезда редакции молодежной газеты. Валентинов вбежал в фойе. Ему навстречу поднялся человек с кейсом.

— Вы Бессонов? — спросил Валентинов, протягивая руку. — Давно ждете?

Человек произвел на него приятное впечатление, хоть и выглядел помятым, как бизнесмен наутро после банкета. Таким людям Валентинов привык доверять, поскольку в его окружении преобладали бездельники и шарлатаны.

— Бессонов-Южин, — представился человек.

Оба сели в автобус и продолжили путь.

Кроме Валентинова в салоне находилось двое немолодых мужчин в ватниках, похожих на институтских сотрудников, высланных на картошку. Мужчины сухо поздоровались с новым пассажиром и обратились к Валентинову.

— Что же дальше? — спросили они.

— Момент… — Валентинов вынул из-под сидения бутылку с пивом и предложил Бессонову-Южину.

Новый пассажир поблагодарил за пиво и устроился на заднем сидении.

— …Дальше Ваньку комиссовали из Чечни за психические расстройства, — продолжил рассказ Валентинов. — На гражданке он не устроился, с женой развелся, вернулся в Щербаковку, сторожем в доме культуры, и работал, не жаловался, пока тамошний зал не арендовали сектанты. Непростые сектанты. Щербаковские говорят, что собирались они по ночам, приезжали на дорогих машинах, чужих в компанию не пускали. Чего они там проповедовали друг дружке, неизвестно, только Ваньке, по долгу службы, полагалось охранять клуб, вот и наслушался мужик проповедей, Библию читать начал. Дальше больше: стал проситься в общину. Подозвал его к себе однажды пастор и говорит: с тебя, мужик, вступительный взнос и считай себя для начала полноправным участником лотереи. Выиграешь — стало быть, избранный ты на этом поприще. Не повезет, значит, дело твое пустое.

— И что?.. — подгонял рассказчика усатый пассажир, сидящий над ящиком пива.

— Ванька узнал размер взноса и охренел, но решил идти до конца, — продолжал Валентинов. — Выгнал жену с дитем на улицу, продал квартиру. Продал все, что мог и не мог, коня колхозного и того продал, а сектанты его денежки приняли, пересчитали и велели ждать тиража. Когда он будет — никому не известно, на кого сойдет благодать — вопрос риторический. Ванька ждал, пока не приехал наряд ОМОНа и не повязал всю секту к чертовой матери. Он один уцелел, поскольку на сектанта похож не был. Он, собственно, был всего лишь сторожем. Был и остался.

— Ну и?..

— Тут и выяснилось, что секта была не простая, а золотая: ЭХО «Соратники». Эзотерическое Христианское Общество, — пояснил Валентинов. — Деньги на этих гадов как будто с неба падают. И задолжали они стране налогов, как арабские шейхи. Если с этих алхимиков снять долги, русские люди при жизни в раю окажутся.

— Ясное дело, пирамида! — догадался слушатель. — Сколько, ты сказал, взнос?

— С лотереи все только началось, — сообщил Валентинов. — А через год приехал в Щербаковку мужик и спрашивает, где тут такие-то богомолы? Ванька честно отвечает: я, мол, один остался. Тип вручает ему конверт. «Вот, — говорит, — тебе выигрыш, дели его промеж собой, как хочешь», а на конверте адрес: явиться туда-то, на Кудыкину гору, отыскать пещеру и обналичить приз. Вроде сберкассы.

— Он поехал искать пещеру?

— И, представьте себе, нашел. А теперь… хорошо сидите? — Спросил Валентинов. — Его описание пещеры точь-в-точь совпадает с описанием пещеры Лепешевского. — Слушатели переглянулись. — Ей-богу, — заверил рассказчик, — Ванька Гусь в жизни ученых статей не читал, и слышать не мог. Совпали все детали до мелочей.

— Из-за этого мы едем в Щербаковку? — догадался усатый. — Валентинов, эти истории вышли из моды. Ты не продашь ее даже в местную многотиражку. Снимки пещеры есть?

— Будут, — заверил Валентинов.

— Если сделать приличные снимки, собрать экспедицию толковых ребят… Насколько я знаю, Лепешевский не оставил координаты.

— Не оставил, — подтвердил Валентинов.

— А этот парень, стало быть, только что оттуда? — догадался усатый. — И ты уверен, что он захочет проводить нас в пещеру?

— Мы едем собирать грибы, — напомнил Валентинов. — Берем мужика с собой, поим, расспрашиваем, смотрим по обстоятельствам. Гусь — мужик тщеславный, внимание прессы ему льстит. В крайнем случае, выложит информацию под гипнозом. Все предусмотрено!

— Сами его будем гипнотизировать?.. — попутчики осторожно развернулись к незнакомцу с кейсом, сидящему позади.

Бутылку пива незнакомец прятал за пазухой, на собеседников внимания не обращал, в разговоре не участвовал, планов не строил и в бой не рвался.

— Если два незнакомых друг с другом человека с интервалом в сто лет детально описывают одно и тоже, — намекнул Валентинов, — как думаете, это похоже на правду?

— Ты собираешься писать статью или собирать экспедицию? — спросил лысый.

Машина выехала за город и пристала к обочине. Мужики отошли. Человек с кейсом вышел на воздух покурить. На месте остался только шофер «Турасбеста», который читал газету, ел яблоко и слушал музыку в наушнике. Мужики выходили из леса по одному, застегивая ширинки, и тут же подавали руку незнакомцу.

— Чумаков, — представился лысый в телогрейке, доставая сигаретную пачку. — «Вечерние новости».

— Бессонов-Южин, — ответил человек.

— Морозов. Уфолог, — был краток усатый.

— Бессонов-Южин, психотерапевт.

Мужики покурили и поехали дальше.

— Интересуетесь геологическими аномалиями? — обратился уфолог к психотерапевту.

— Нет, — ответил Бессонов-Южин.

Разговор не завязался. Пауза длиною в шестьдесят километров едва не сломила боевой настрой.

— Следующий поворот на Щербаковку, — объявил Валентинов.

Лысый вынул из корзины сверток с провизией, и установил на макушке кепку. Усатый застегнул ватник.

— Сидите в машине, — распорядился Валентинов. — Мы с Яковом Моисеевичем пройдем по деревне. Яков Моисеевич? Я правильно обратился?

— Правильно, — ответил Бессонов-Южин. — Еще правильнее — Яков Модестович.

Настроение психотерапевта насторожило Валентинова, высокомерный тон заставил задуматься: не поторопился ли он? Не стал ли посмешищем, пригласив серьезного специалиста в сомнительный проект? От волнения ли, от желания ли произвести впечатление на партнера, Валентинов понес такую околесицу, что перестал понимать сам себя.

— …Вид, который закончил эволюцию, перестает размножаться с помощью разнополых особей и начинает клонироваться, — рассуждал Валентинов, сопровождая молчаливого Якова Бессонова-Южина к логову Ваньки Гуся. — Понимаете? Твари, которых наблюдал Лепешевский, достигли апогея эволюции, и человек, если достигнет апогея, тоже перейдет на клонирование, тоже перестанет размножаться традиционно. Только тогда нас можно будет назвать венцом творения. На новом этапе развития человек исчерпает себя, как эволюционирующий объект, то есть закончит естественный отбор. Вы понимаете, что это может значить для цивилизации в целом?

— Понятия не имею, — ответил Бессонов-Южин.

— Вы думаете, что мы уже достигли совершенства? А как же девяноста процентов мозгового вещества, которые не задействованы никак? О чем оно говорит?

— У кого не задействованы? — удивился психотерапевт. — У меня все задействовано.

— Вы, наверно, жили за границей?

— Жил, — признался Яков Модестович.

— Я и смотрю, акцент. Как будто родной язык забывать стали.

Валентинов осмотрел собеседника, мужчину средних лет с импортным кейсом из отличной кожи и «Ролексом» вместо хороших российских часов, которые мог себе позволить провинциальный целитель. Одно с другим плохо вязалось в голове Валентинова. Мозговое вещество продолжало эволюционировать. «Часы и обувь, — вспомнил он, — вот что отличает богатого человека». Валентинов обратил внимание на обувь Якова Модестовича. Последний раз он видел такие ботинки на английском менеджере, который устроил выставку европейского дизайна в мебельном ателье.

— Мне важно, чтобы Ванька Гусь сказал правду, — перешел к делу Валентинов. — Я не исключаю, что его кодировали, зомбировали, вложили в мозг заведомо неверную информацию. Сначала я думал, что справлюсь сам…

— Вы правильно сделали, что обратились к специалисту, — поддержал его Яков.

— Как вы работаете с клиентом? Вводите в транс или беседуете по душам?

— Индивидуально.

— Ваша задача на первом этапе — убедить Гуся, что мы не враги. Не захочет дать интервью, пусть покажет грибные места. Водка есть, закуска найдется… Вот, — он заметил здание с крашеным фасадом, — дворец культуры, где началась история. Желаете войти?

Валентинов пихнул дверь, запертую на замок.

— Вам что нужно? — спросила женщина с ведром у колонки.

— А что, матушка, сторож ваш, Иван, сегодня не на работе?

— Обойдите двором и спуститесь в котельную, — сказала женщина. — Идите прямо по тропе, увидите прореху в заборе… напротив прорехи вход.

Валентинов манерно поклонился.

— Пришли, — сказал он, увлек психотерапевта во двор, но у двери каптерки притормозил. — Я здесь, — предупредил Валентинов, — если что — зовите на помощь…

Яков Модестович нащупал лестницу вниз и дверь в подсобку, которая не была заперта, но Ванька Гусь не приветствовал гостя.

— Ты кто? — спросил он. — Стоять! — Бессонов-Южин остановился, но на вопрос не ответил. Он не знал, что сказать нервному человеку, чтобы успокоить его. — Отвечать, когда спрашиваю! — приказал хозяин каптерки. — Пристрелю, сука… будешь молчать! — оружейный затвор щелкнул в темноте.

— Если попадешь… — ответил Бессонов-Южин.

— Ты кто?

— Человек, который пришел к тебе.

— Кто послал?

— Сам пришел.

— Оружие есть?

— Есть. Но я пришел не стрелять.

В углу маленького, слепого помещения послышалась возня. Чиркнула спичка, осветила заспанное лицо мужичка, одетого в майку и тренчи. Подмышкой мужичок держал обрез, с которым его предки бегали по лесам в поисках кабанов и контрреволюционеров. Свеча озарила скошенный потолок под лестницей, столик, заставленный грязной посудой.

— Мент что ли?

Бессонов-Южин достал из-за пазухи непочатую бутылку пива. Хозяин прищурился, вытер о штаны стакан и подвинулся, приглашая гостя к столу.

— Пришел — садись, — сказал он, — выставляя на стол банку мутного самогона.

— Я не пить к тебе пришел.

— Мать твою… — выругался Гусь. — Брезгуешь со мной выпить?

— И не ссориться, — Бессонов-Южин достал из кармана спичечный коробок и Гусь умолк. В коробке, на свернутом куске поролона блестел камень, словно капля крови, наполненная сакральным светом, живая и яркая, как звезда. — Я пришел к тебе, последнему хранителю очага, чтобы отдать святой камень.

Ванька Гусь икнул.

— Мать твою… — повторил он. — Тот самый… — «Хранитель» откупорил бутылку с пивом и лил в себя жидкость, пока не захлебнулся.

— Помнишь что это?

— «День Земли», — ответил Иван, откашливаясь. — Мой что ли? Чо? Правда, мой?

Встревоженный Валентинов вышел навстречу Бессонову-Южину, но вопрос задать не успел. Вслед за Бессоновым из каптерки вылетел Гусь, заметил Валентинова, шарахнулся за угол.

— Иван! — кинулся за ним Валентинов, но увидел обрез. — Иван, стой! Поговорить надо! Ты, псих! Погоди! — Гусь нырнул в кусты, выскочил с другой стороны оврага и скрылся за огородами. — Иван!!! — закричал Валентинов и побежал вдоль оврага.

Психотерапевт вернулся к машине один.

— С обрезом? — удивился усатый. — Больной что ли? Женька, — обратился он к водителю, — доедь до поста, скажи, что тут дела такие творятся… Надо же!

Мужики вытащили из автобуса на траву корзины и закурили в ожидании Валентинова. В услугах психотерапевта Бессонова-Южина уже никто не нуждался, но Яков Модестович, сделав дело, присоединился к общему перекуру. Даже Женька-водитель не тронулся с места, пока грибники не обсудили провал операции. Валентинов не возвращался. Товарищи в телогрейках решили постовых не ждать, взяли корзины и сами отправились на поиски друга.

— Садитесь, — предложил водитель Бессонову-Южину, — подброшу до города. Серьезно, садитесь, Яков Модестович…

Настойчивость этого парня казалась психотерапевту странной.

— Мы знакомы? — спросил он.

— Нет, — ответил шофер. — Зато я хорошо знаком с Яшкой Бессоновым. Вы на него похожи меньше, чем я на негра. Садитесь.

Машина тронулась к шоссе по поселковой дороге.

— Останови у колонки, — попросил разоблаченный.

— Не беспокойтесь, я на Валентинова не работаю. Никакого резона закладывать вас. Чисто спортивное любопытство. — Человек вышел у колонки, пустил струю из крана и, как следует, умылся ледяной водой. — Я только хотел спросить, может, вам нужны помощники? — поинтересовался шофер. Человек утерся носовым платком и откашлялся. — Пили вчера по черному… Характерные симптомы налицо. Дать вам аспирин из аптечки?

— Пройдет, — сказал человек.

— Отравились что ли?

— Ваш местный джин — исключительное дерьмо, — сообщил приезжий страдалец и еще раз сунул голову под холодную струю.

— Смеетесь? Там больше можжевельника, чем джина. Где ж вы достали эту дрянь? Ее давно с производства сняли.

— Бессонов достал, — признался человек. — Поедем…

Шофер сопроводил пассажира от колонки до автобуса подозрительным взглядом.

— А Яшка Бессонов? Живой или так себе?..

— Не знаю, — ответил человек. — В его ситуации легче было бы сдохнуть.

— Поэтому он прислал вас вместо себя? А я уж думал…

— А что ты думал?

— Что вы из спецслужб, интересуетесь нашими уральскими чудесами. Хотел предложить сотрудничество. Я ведь свободный человек, идеальный для таких авантюр. Меня ведь, в случае чего, даже не хватятся. А в пещеры Лепешевского я бы съездил. Я думал, вы серьезный сотрудник серьезной конторы… — шофер улыбнулся, глядя на страдания на пассажира. — Но на собутыльника Яшки Бессонова вы похожи еще меньше, чем на гэбиста. Знаете, в чем заключалась ошибка экспедиции Лепешевского? — продолжил разговорчивый молодой человек, — в том, что все они были известными людьми, уважаемыми учеными. Они знали, что их будут расспрашивать: куда ездили, чем занимались. Их же чуть что, будут искать. В такие экспедиции надо посылать парней вроде меня, до которых никому нет дела. Я уже подавал заявку на кругосветку — никакого ответа. Я бы хоть сейчас в Бермудский треугольник, так они же выгоды своей не понимают. Во-первых, я врач, поэтому везде пригожусь. Потом, я неплохо готовлю и всегда на колесах. Неприхотлив, не избалован, не привлекался, не состоялся… В конце концов, мне нечем рисковать, я уже покойник. И документ имеется, и могила.

— Даже могила?.. — удивился человек.

— Кто из философов сказал: «не верь глазам своим»? Перед вами труп пятилетней выдержки.

— Соболезную.

— Да мне-то пофигу!

— Соболезную семье.

— А им моя могила только на пользу. Если б не семья, я бы еще пожил. Я ведь погиб в Крымском землетрясении. Помните? Поехал к другу на море и попал. Все побережье было завалено трупами, аэропорт не работал, народ бежал кто куда. Я такой паники в жизни не видел. Пока не приехали спасатели, там живые готовы были убить друг дружку. Сначала я помогал просто так, повязки накладывал, переломы фиксировал. Потом стали возить народ в госпиталь, меня не отпустили. На вертолетах кто? В лучшем случае фельдшеры и санитары, а я, как-никак, два года в травме отработал, опыт имеется. Так, представляете, чем меня отблагодарили за труды? Похоронили заживо. Человека с моей фамилией даже никто не искал. Решили, если не откликнулся сам, значит в братской могиле. То есть, пропал без вести. Жена с тещей меня похоронили, получили страховку, купили квартиру и живут в ней. Я, когда увидел свой памятник, решил, что домой не вернусь. Пусть живут. Я бы сам на квартиру не заработал.

— Тормозни у вокзала, — попросил незнакомец, когда машина въехала в город.

— Уезжаете? Не понравилось наше захолустье? Что ж, если утомил, простите. Только имейте в виду… если опять заглянете в наши края… у нас народ простой, но злопамятный, а у Яшки Бессонова язык без костей. Я в общежитии комбината живу. Заводская, дом три. Женю Русого спросите на вахте. Русый — моя фамилия, Евгений Федорович.

— Зубов Георгий Валентинович, — представился человек, пожал руку хорошему парню Жене и вышел на светофоре.

«Так я и поверил, — подумал про себя Женя. — Еще один оперативный псевдоним. Чего я разболтался? А если, в самом деле, гэбист? А если иностранный шпион? Надо было просить политическое убежище».

Дома доктор Русый забыл о знакомстве и сосредоточился на коробках с бумагами. Взрыв интереса к материалам столетней давности пришелся на его институтские годы. Друзья носили по общежитию статьи об удивительном путешествии профессора Лепешевского по пещерам Южного Урала. Об экспедиции стало известно после серии публикаций в бульварной прессе. Оригинала статьи журналисты в глаза не видели, в руках не держали, зато охотно интерпретировали. Они утверждали, что под землей найдена новая форма жизни — разумные существа, превзошедшие в развитии человечество на несколько тысячелетий. Будто бы сам Лепешевский общался с этими существами, будто бы они предрекали человечеству конец света и предостерегали от войн. Предостережения каждый интерпретатор приводил свои: кто-то считал, что конец света наступит от большого количества абортов. Кто-то винил во всем китайцев, кто-то космические программы НАСА. Студенты жадно собирали сплетни, никому и в голову не пришло, сходить в библиотеку и попросить из архива доклад Географического общества.

Не найдя нужного материала в личном архиве, Женя Русый сел в интернет. «Спящие гиганты Уральских пещер», — прочел он заголовок статьи, переполошившей местную прессу, и ринулся по ссылкам. Русый почуял, что золотой сундук его жизни где-то близко, и он, корреспондент заводской малотиражки, имеет не меньше шансов, чем команда столичных грибников под предводительством Валентинова. И, если «пещера гигантов» существует в природе, то он найдет ее раньше, потому что знает места и, в отличие от Валентинова, думает головой, прежде чем гоняться по деревне за психом.

«…форма тоннеля не оставляла сомнений — она не природного происхождения, здесь приложили руку разумные существа. На глубине пятидесяти метров начинался «Вавилонский провал», уходящий мраморными ступенями на глубину, на которой не хватало кислорода для горения факелов… — прочел Русый, — …тусклый свет не давал теней, словно воздух равномерно светился повсюду… Их позы напоминали медитирующих Будд. Их веки слиплись, губы срослись… Существа были мертвы уже несколько тысяч лет, но энергетика, исходящая от них, обладала колоссальной силой…»

Доктор не заметил, как пролетел день. Он нашел рисунки и фотографии, сделанные неизвестным любителем. На мутных снимках, имея фантазию, можно было узнать человеческий силуэт. Такие документальные свидетельства Женя Русый мог изготовить сам, перепутав фиксаж с проявителем. «Будда родом с Урала», — прочел он, и вместе с автором статьи засомневался, что искомая пещера принадлежит христианской культуре. Его сомнение развеяла статья, подписанная кандидатом неизвестных наук, которая называлась вполне определенно: «Христианские пещеры Лепешевского, или по следам экспедиции Национального Географического Общества». Кандидат наук ответственно заявлял, что на территории России обнаружено культовое сооружение, которое относится к раннему христианству. Он приводил легенду о том, как группа христианских первосвященников, гонимых римским правосудием, проделала долгий путь во спасение веры с тайным умыслом, что однажды российская земля оттает от вечных снегов и послужит отправной точкой распространения на Земле истинного христианства. В той же подборке Русый нашел информацию о самом Лепешевском, который по возвращении сошел с ума, перестал узнавать родных и кончил свои дни в психиатрической лечебнице. Русый нашел сведения и о «Соратниках», арестованных в Щербаковке, которые распевали молитвы в изоляторе временного содержания и невнятно отвечали на вопросы следователя. Он узнал, что к суду был привлечен казначей. Прочие адепты были признаны психически необязанными отвечать за свои деяния, к тому же состоятельными людьми, способными заткнуть рот правосудию, задающему много вопросов. Ведь по сути, «Соратники» никому не желали зла. Они искали мессию промеж себя, давали друг другу шанс, названный загадочным «Днем Земли». Ребята готовились строить мир гармонии и совершенства, утверждали проект и составляли смету, но не находили понимания в обществе.

«…Ивана встретило обнаженное существо с календарем в руках, — излагал ситуацию корреспондент «Вечерних новостей». — «Какой День ты выбираешь, Иван? — спросило существо. Испуганный Иван ткнул пальцем в день, ближайший к Иванову пальцу. — Теперь ступай домой, — сказало существо, — и жди срока…»

Когда Евгений Федорович Русый окосел от компьютера, ситуация конкретизировалась в трех основных гипотезах. В 1910-м году профессор Лепешевский по заданию Национального Географического Общества отправился по Уральским пещерам на поиски стоянок древнего человека и наткнулся там на первохристианское святилище, а может на усыпальницу буддийских монахов, а может на резиденцию инопланетных пришельцев, запечатанных в коконы. Последняя версия особенно пленила Евгения Федоровича. Он представил, как полчища членистоногих монстров выйдут из подземелий в назначенный срок, чтобы завоевать планету и использовать человечество в качестве белковой пищи для подрастающего потомства. Евгений Федорович окосел от компьютера так, что уснул на клавиатуре и увидел Ангела.

— Чтение не есть лекарство от глупости, — сказал Ангел. — Чтение есть лекарство от скуки. Люди ошибаются, если думают, что Ангел любит читать. Для этого у Ангела слишком сильна дальнозоркость, а в человеческих головах больше мусора, чем рассудка. Особенно Ангела раздражают фантасты, Сплошь вранье и никаких угрызений совести.

— Твой зоркий глаз, Валех, не единственный глаз на земле и на небе.

— Все круглое похоже друг на друга, все квадратное похоже друг на друга, все дырявое тоже похоже друг на друга…Вселенная подражает самой себе, когда понимает, что на большее не способна.

— Тогда на что похожа пещера «спящих гигантов»?

— На белую горячку, — ответил Ангел. — Зачем ты спрашиваешь меня, Человек? Ты видишь летающую тарелку и думаешь, что это метеозонд, сплющенный от скверной погоды. Ты читаешь Евангелие и думаешь, что всадники Апокалипсиса уничтожат римлян, но пощадят тебя. Ты считаешь, что Вселенная возникла из большого взрыва, но пугаешься, если маленькая граната окажется у тебя в руке. Нет, я определенно не люблю читать. Не родился еще Человек, способный увлечь меня плодами своей фантазии. Когда родится, сообщи мне об этом.

Глава 2

«День Земли», выигранный поселковым сторожем Иваном Гусем в лотерею Эзотерического Христианского Общества, стал самым кошмарным событием в его жизни. С тех пор не проходило дня, чтобы Иван Гусь не содрогнулся, вспомнив тот окаянный выигрыш. «Весь день Земля принадлежит тебе, — предупредили его сектанты, — используй свой шанс», но как его использовать не сказали. В тот день Иван Гусь на всякий случай вкрутил лампочку на лестнице в каптерку и начал ждать. Сначала Гусю привиделась фея, влекущая его в луна-парк, карусели с пряниками, с воздушными шарами, бесплатное мороженое в стаканчиках и сладкая вата. Потом Иван предвкушал обнаженных женщин, танцующих при свечах, и стопку водочки, а рядом блинчик с красной икрой. Ивану до спазма в желудке хотелось водки с икрой. Он закрывал глаза и видел прозрачную жидкость в запотевшей стекляшке, красные шарики икры светились изнутри, выложенные на румяный блин. Ванькины кишки рыдали и квакали. Он обходил дозором окрестности дома культуры, вглядывался в дорогу… «Вдруг они придут с огорода?» — пугался Иван и возвращался на место.

К вечеру терпение Гуся иссякло. Он был согласен на жареную картошку с салом. Прекрасные феи уже не пускались в пляс, янтарные икринки никому не подмигивали, капелька росы не стекала по стопке на крахмальную скатерть. Ванька вспомнил, что сегодня последний день месяца, а талон на сахар остался не отоваренным. Он рысью понесся к сельмагу, но к закрытию не успел.

— Открывай! — закричал Иван, забарабанил кулаками в ставню. — Капитоновна! Я знаю, что ты там! Я тя видел!

— Ну и что, что ты видел? — возникла на пороге продавщица. — Ты вывеску читал? Сегодня до шести!

— Капитоновна, отпусти!.. — потребовал Иван и протянул талон.

Против своего обыкновения, строгая Раиса Капитоновна сахар Ивану Гусю отпустила, бутылочку в кредит дала и не гавкнула. Странное заподозрил Иван в ее любезных манерах, такого явления в поселке на наблюдалось со времен основания магазина. Взгляд Ивана прилип к банке красной икры, которая год украшала прилавок, возмущая местное население бесстыжим ценником.

— А икру в кредит дашь? — поинтересовался Иван.

— На… — Капитоновна стукнула банкой о прилавок, — жалко, что ли?

— А эта чего за консерва? Горох что ли?

— Каперса, болван!

Иван Гусь никогда в жизни не ел каперсу, он и слова такого не слышал. И Раису Капитоновну, женщину строгих правил и пышных форм, за бюст не щупал.

— А ну, Капитоновна, — обнаглел Иван, — закрывай заведение, пировать будем!

До полуночи Ванька Гусь трижды посетил рай и спустился назад в подсобку сельмага. Девы играли ему на арфах и фонтаны шампанского орошали сады, только в полночь наступило прозрение. Ванька Гусь вылетел из магазина в подштанниках. Неистовый рев потряс уснувший поселок. Залаяли собаки, засветились окна в домах. Ванька бежал по деревни и надрывно орал, проклиная свою свинскую долю. Ванька Гусь проклинал свою непутевую жизнь и себя, дурака, проклинал, потому что понял ужасное: в этот день он мог пировать не в сельмаге с продавщицей, а в Кремле с президентом России. Он мог грабить банки и совершать государственные перевороты, летать на истребителе и командовать подводной лодкой. Он мог пальнуть ракетой по Белому Дому и расстрелять всех продажных чиновников Уральского федерального округа…

На рассвете в Ванькин дом пришел участковый и предъявил счет за съеденное и выпитое накануне. Вслед за участковым Ваньку посетила Раиса Капитоновна, уважаемая женщина, мать троих детей, жена колхозного ветеринара и активистка профсоюза работников торговли. Раиса Капитоновна не предъявила счет, она вломила Ваньке такую пощечину, что Ванькино ухо опухло и оттопырилось, а челюсть с трудом задвинулась на прежнее место. До уборочной Иван шатался по лесам и помойкам, потом был прощен и взят на поруки. Ему велели отработать долг, поскольку трактористов по осени не хватало. Ванька Гусь оседлал трактор и до холодов развозил навоз по полям.

— Все вы играете в одну лотерею, — сказал Ангел доктору Русому. — Каждому из вас отпущен свой день, но Человек желает заработать денег и купить власть. А я скажу тебе так: не надо ни денег, ни власти, чтобы сделать Человека счастливым. Надо просто открыть Человеку глаза. Нищий узнает, где зарыт клад, а голодный забредет на деревенскую свадьбу. Человек слаб от слепоты своей. Не надо волшебства, чтобы сделать его сильным.

— Тогда открой мне глаза, — попросил доктор Русый. — Скажи, куда пойти, чтобы заработать этих самых несчастных денег? Что сделать, чтобы жить достойно, ездить на своей машине, спать в своем доме?..

— Не спать, когда «золотой сундук» стоит у тебя на пороге, — сказал Человеку Ангел.

— Не понял?..

— Проснись и поймешь.

Русый очнулся за мгновение до того, как погас монитор. Гость проник к нему в комнату без стука и без разрешения. Выключил компьютер и замер над телом, уснувшим в кресле. В комнате было темно, только присутствие постороннего Женя определенно почувствовал.

— Вы кто? — спросил он.

Свет коридора осветил силуэт.

— Собирайся, Женя. Три минуты… и жду у дороги.

Русый видел, как тень человека с кейсом удалилась к лестнице.

— Подождите! Георгий… э…

Он выбежал в коридор. В общежитии стояла тишина, нехарактерная для ночного времени суток. Женя заподозрил, что гость — персонаж его сновидений, но все-таки накинул куртку, захлопнул дверь и кинулся вниз по лестнице.

Человек рассматривал машины, брошенные на обочине.

— Которая твоя? — спросил он.

— Моя? Моя — на автобазе. У меня своей нет.

— Сколько нужно времени ее пригнать?

— Час, может… Если б я знал заранее… Скажите куда подъехать?

— Я не могу ждать час.

Человек расхаживал мимо машин, как покупатель вдоль прилавка. Женя следовал за ним по пятам. Человек присел, чтобы заглянуть под днище джипа, осветил фонарем колесо и звякнул ключами в кармане.

— Чей? — спросил он.

— Михалыча, — ответил Женя, — нашего коменданта. — Он старался вспомнить отчество человека со странным акцентом, но вспомнил только фамилию — Зубов! Это слово бульдожьей хваткой вцепилось в память однажды и на всю жизнь.

Дверь джипа поддалась отмычке. Ту же отмычку Зубов вставил в замок зажигания, пересел назад, раскрыл кейс, вытянул из кейса антенну.

— Чего ждешь? — удивился он. — Садись за руль и гони.

— Я только предупрежу Михалыча…

— У меня нет времени на Михалыча. Заводись, и едем.

Женя сел за руль, запустил мотор и сильно пожалел о том, что не запер дверь, прежде чем уснуть за компьютером. «Вот это попал, — подумал он. — В самое дерьмо да по самые по уши».

— Поезжай на север, — скомандовал пассажир. — Знаешь город? Поезжай кратчайшей дорогой к шоссе, ведущему на север.

— Куда вам надо? — спросил Женя.

— Если б я знал… — ответил человек с кейсом. — Ехал бы на автобусе.

— Мы кого-то преследуем или убегаем?

— Ничего не бойся, парень. Жить будешь долго и счастливо.

— А я могу узнать?..

— Что?

Женя поймал взгляд Зубова в зеркале заднего вида и вмиг позабыл вопрос.

— Нет, ничего. Я хотел спросить, как к вам обращаться?

— Жорж, — ответил пассажир. — Просто Жорж.

Первую приличную зарплату своей жизни Евгений Федорович Русый получил в мотеле.

— Михалыч, клянусь, верну в целости и сохранности! — кричал он в трубку и слушал мнение потерпевшей стороны. — Ты знаешь, что можешь на меня рассчитывать! Когда я тебе отказал? Михалыч, будь человеком, не заявляй… Да разве ж я бы тебя подставил, если б не крайние обстоятельства? Знаю, что новая… Михалыч, это нетелефонный разговор. Вопрос жизни и смерти!..

Разговор закончился, и зарплата перестала казаться приличной. Женя вычел из нее услуги адвоката, моральную компенсацию и ежемесячную квартплату, которую ему придется отстегивать после выселения из общаги, но Жорж его тревоги не разделил.

— Выспись, — сказал он. — Будет новый день, будут новые проблемы.

Когда Женя уснул, Жорж Зубов сидел за столом перед раскрытым кейсом. Когда проснулся, была уже ночь, Жорж продолжал сидеть за тем же столом. Жене уже расхотелось зарабатывать деньги. Он проанализировал свою жизнь до знакомства с этим человеком и пришел к выводу, что все было не так уж и плохо. По крайней мере, он не боялся загреметь в тюрьму за сотрудничество с иностранной разведкой.

«Что он хочет? — спрашивал себя Русый. — Получил задание найти пещеру и проверить, не прячут ли там русские секретное оружие? Он свалит за кордон, меня Михалыч притянет в суд, а из суда прямиком к ответственности за измену Родине?»

— Не спишь? — заметил Жорж. — Надо спать. Гусь спит, и ты должен. Он в полста километрах на северо-запад. Не знаешь, что там?

— Стоянка для дальнобойщиков и детский лагерь.

— Утром ты мне понадобишься бодрым и свежим.

Женя сел на кровати. Его любопытный глаз тянулся к прибору в кейсе, его благоразумная осторожность отворачивала голову от прибора.

— Поисковое устройство универсального назначения, — сказал Жорж. — Радиомаяк так мал, что может быть спрятан и в пачке банкнот, и в папке с документами. Цена такого прибора на черном рынке России значительно превышает стоимость джипа.

— Вы полицейский?

— Нет, — ответил Зубов. — Спелеолог.

На следующий день Женя Русый садился за руль, отдавая себе отчет. Он знал, что делает, и зачем, только по-прежнему понятия не имел, на какую разведку работает. В том, что Зубов шпион, он больше не сомневался. Определенность успокаивала нервы и экономила силы. Единственный вопрос остался неразрешенным: полагается ли изменнику Родины расстрельная статья? За несколько сотен пройденных километров Евгений Русый Родине ни разу не изменял, но понимал, что если б не его шоферский опыт и знание местности, которую он исколесил вдоль и поперек, черта-с два иностранец так уверенно шел бы по следу. Русый знал дороги родного края и преследовал Гуся так успешно, что однажды промчался мимо него самого, голосующего у обочины.

— Вот это мы зря, — спохватился Зубов.

— Это и есть Гусь? — спросил Женя. — Не волнуйтесь, Жорж. Он вас не заметил.

— Он мог запомнить машину.

Ваньку подобрал лесовоз, но выгрузил у развилки, свернул на лесоповал, оставив беглеца опять одного на шоссе. Русый встал у обочины. В такие минуты Жорж переставал смотреть на экран радара. Он брал сигарету и открывал окно.

— Подвезти его, что ли? — шутил Женя. — Прямо к пещере. — Но Жорж не понимал шуток. Чувство юмора господина Зубова пребывало в глубоком анабиозе.

— Не расслабляйся, — предупредил он. — Мы уже близко.

Последний участок маршрута джип преодолевал со скоростью бредущей кобылы, переваливаясь с кочки в канаву. Кое-где дорога вовсе отсутствовала. Кое-где пробивалась тощая колея в зарослях лопухов. В сумерках Женя ехал на ощупь, с выключенными фарами, пока цель не пропала с экрана на удалении трехсот метров прямо по курсу. Жорж велел загнать джип в кусты, подальше от глаз. Он зачехлил прибор и поставил его рядом с водителем. Кейс, стоимостью в целое состояние, который он ни на секунду не выпускал из рук, был отторгнут как использованная салфетка.

— Продашь его, — сказал Зубов. — Купишь хороший внедорожник.

— Нет, это слишком дорого! Я столько не заработал!

— Слушай меня, парень. Слушай внимательно, если хочешь жить долго. Ты останешься в машине до завтрашнего утра. Запрешься на все замки. Не открывай никому, даже родной маме. Если я не вернусь до рассвета, уезжай один.

— Как же так? — удивился Женя.

— Если погода испортится, уезжай немедленно, и постарайся не спать. Отоспишься в любом другом месте. Вот тебе на дорогу и на гостиницу, — Зубов положил рядом с кейсом стопку купюр.

— Но это уж чересчур!

— Купи машину, сними квартиру и будь на месте, чтобы в следующий раз я мог легко тебя разыскать.

— Я вам еще понадоблюсь?

— Подними стекла, не верти головой по сторонам, и если увидишь что-то, что покажется тебе странным, просто закрой глаза. Будешь уезжать, не оборачивайся, даже в зеркала не смотри, — сказал Зубов на прощанье.

— Жорж, — остановил его Женя, — я могу вас дождаться. Я могу ждать, сколько надо. Если понадобится помощь, вы можете на меня…

— Нет, — отрезал Зубов.

— Но, Жорж! Мы приехали вместе. Я полагал… — крикнул он на прощанье, проводил Жоржа взглядом и помолился. Сначала за Жоржа, потом за себя, поскольку почувствовал себя совсем одиноким в лоне дикой природы. Ему вдруг стало тревожно, неуютно и страшно увидеть за окном машины что-нибудь «странное», отчего ему, взрослому мужику, придется закрыть глаза. Женька закрыл их заранее, улегся на сидении и тут же уснул. Перед его глазами вертелась дорога, набегала на него из леса, сворачивала и ускользала, его мутило во сне, он боялся съехать в канаву, но когда небо просветлело, чья-то рука уверенно постучала в стекло.

Женька спросонья задел клаксон и отпугнул от машины незнакомого человека. Ничего подозрительного, тем более странного в человеке не было, просто этого типа Русый не ждал и прежде не видел.

— Чего? — Женя опустил стекло.

— Где французы? — спросил мужчина с южным акцентом.

— Откуда я знаю?

— Они не приходили?

— Я никого не видел.

Незнакомец подозрительно осмотрелся.

— Выходи… — сказал он.

— Зачем?

— Выходи, — он дернул запертую дверь.

— Ты кто? Эй, полегче, псих!

— Вон из моей машины, — рассердился незнакомец.

— Это машина Михалыча, он разрешил…

Человек сунул руку в окно, но Женька оттолкнул его дверью, вышел из машины и еще раз пихнул незнакомца в грудь.

— Ты чего хулиганишь, придурок?! Это машина Михалыча! Я тебя не знаю.

Человек отошел. Его рассудок стал проясняться. Он пригляделся к машине спереди, зашел сзади, и, похоже, согласился.

— А где моя?.. — спросил он.

— Французы угнали, — издевательски бросил Женька и закрылся в салоне. Ему вдруг вспомнилось наставление Жоржа: не отрывать дверь никому, не смотреть по сторонам, ничему не удивляться… — Иди отсюда, мужик! — сказал он.

Мужик не ушел. Он достал из кармана бумажку и стал совать ее в щель окна. «Шизофреник», — заподозрил доктор, но бумажку взял.

— Деньги мне заплати, — попросил незнакомец. — Половину суммы сейчас, остальное на депозит.

На бумаге были пропечатаны правила перевозки багажа компанией «Люфтганза». Женя прочитал о горючих материалах, колющих и режущих предметах, и о домашних животных, но о том, что он должен в диком лесу отдать кошелек безоружному идиоту, в бумаге не было написано ничего.

— Я похож на сберкассу? — удивился Женя.

— Только половину, — попросил человек.

— Я похож на половину сберкассы? На, обратись в соседнее окошко, — он вышвырнул бумагу и поднял стекло.

— Тогда отвези.

— Куда? Во Францию? Нет, мужик, топал бы ты домой, пока я не вызвал бригаду из психбольницы. Я ж вызову… Але? — он приложил к уху футляр от очков и прокричал внятно каждое слово. — Алле! Скорая помощь? Приезжайте скорее, я психа поймал. По лесу бегает, деньги вымогает.

Когда Женя в следующий раз обернулся к вымогателю, того и след простыл. Вокруг не было ни души. Только кустарник, тощие деревца, да серое небо. Женя вышел из машины, посмотрел на часы.

— Жорж! — позвал он. Солнце взошло. Час отъезда он бессовестно проболтал с незнакомцем. — Нет, так дело не пойдет. Для чего я тащился сюда двое суток? Чтобы постоять у пещеры и вернуться?

Он представил себе, как полоумный Гусь и мерцающий шизофреник с авиабилетом напали на Жоржа, как тот лежит, истекая кровью, а он развернет машину в трехстах метрах от пещеры и покатит домой в полном неведении? Клятва Гиппократа не позволила доктору сдержать слово. «Что случится, если перед тем как уехать, я пройду туда и удостоверюсь, что пещера есть, а пострадавших нет?» — спросил он себя и тут же ответил: «Ничего не случится. Никто и не узнает».

Русый прикрыл машину ветками кустарника. Птицы не пели в этом диком лесу, и комары не кусались. Он пролез сквозь заросли, в которых скрылся Жорж, вышел на опушку леса и увидел канаву, заросшую травой, у высохшего русла реки.

— Стоять! — приказал Русый своему второму «я». — Ждать здесь. По сторонам не глазеть, не спать, вопросов не задавать. Шаг в сторону — расстрел, прыжок на месте — провокация! А я, пожалуй, пройдусь.

Второе «я» в испуге замерло на опушке. Женя заметил на дне канавы грот и стал спускаться к нему, как вдруг получил удар по затылку. Кто-то навалился на него сзади, схватил за горло, швырнул на землю. Доктор пискнуть не успел, как получил ногой в ребра и едва не задохнулся. Он стукнул локтем наугад и попал. Нападавший ослабил хватку и Русый узнал Гуся. Оба покатились по траве, вцепившись друг другу в глотки. Женя старался поддать Гусю коленом под дых, Гусь кряхтел, пытаясь придушить жертву. Оба порядком вымотались.

— Ты кто, падла?! — шипел Гусь, когда ему удавалось перекатить противника на лопатки. — Ты кто?

Женя не собирался отвечать на вопросы, он чувствовал, что противник сдает, и выжидал момент, чтобы скинуть его на дно канавы. Гусь упал в нее сам и тут же вскочил на ноги. В его руках появился обрез. Русый бросился в кусты.

— Ты где? — заорал Гусь. — Ты кто? Э!.. Где ты?

Он выскочил на опушку и пальнул наугад. Женя отполз в заросли.

— Ты! — орал Гусь. — Выходи!

— Сейчас, — подумал доктор и затаил дыхание, — разбежался. — Ему казалось, земля вокруг содрогается от биения сердца, но Ванькин голос исчезал вдалеке и вскоре утих.

Русый выждал время и выбрался из укрытия. Тело дрожало. Ноги немели. Доктор осмотрел себя, но травм, угрожающих жизни, не нашел. Несколько ссадин и порванный рукав.

— Жорж! — позвал он и осторожно спустился к гроту. — Если живы, отзовитесь!

Гулкая тишина, едва уловимое дуновение ветра, ничего похожего на человеческий голос, молящий о помощи. И грот при ближайшем рассмотрении оказался глубокой норой. Прежде чем влезть, Женя швырнул туда камень. Уж больно нора напоминала медвежье логово.

— Жорж, вы здесь? — спросил он, эхо убежало в подземные коридоры. Не это место он представлял себе наяву и видел во сне. Однако лаз оказался длинным. Чем дальше Русый продвигался по нему на четвереньках, тем шире становился проход, тем меньше камней валялось под ногами.

Он поднялся и пошел, задевая макушкой свод. Проход выравнивался, становился похожим на коридор. Глаза привыкли к темноте, и Женю охватил азарт. Он пожалел, что собирался в спешке, не подумал о видеокамере. Даже если это не «пещера гигантов», а вентиляция старой шахты, вырытой каторжными и затопленной еще при царе, материал уже стоит денег. В этой истории пора было поставить точку и, если не открыть миру настоящие пещеры Лепешевского, то, по крайней мере, разоблачить Гуся. Доктор уверенно шел к цели единственной дорогой, просторной и гладкой. Шел, прибавляя шаг, пока не заметил, что ходит по кругу, что тоннель имеет постоянную кривизну, а тусклый свет, которым пропитано подземелье, не имеет источника.

Женя остановился, когда пройденное расстояние показалось ему достаточным… более чем достаточным для того, чтобы описать круг и выйти в исходную точку. Он вспомнил про «Вавилонский провал» и оторопел.

— Эй! Есть тут кто? — спросил он, прежде чем повернуть назад. — Нет тут никого… Нет, не было и не будет…

Обратная дорога показалась еще шире, стены еще ровнее, радиус кривизны не менялся, а свет имел, по меньшей мере, странное происхождение. В обратном направлении Женя прошагал еще дальше, но коридор продолжался, словно его стены никогда не прерывались лазом на поверхность земли. — Эй! — крикнул он. — Жорж! Кто-нибудь!

Русый был уверен, что внутреннее чутье его безобразно подводит, а глазомер барахлит. Он кинулся к выходу со всех ног. Он бежал так, словно за ним гнались членистоногие монстры, он даже закричал от страха, когда понял, что бежит по замкнутому кругу. Сначала беглец намотал с десяток кругов в одном направлении, потом с десяток в другом, потом упал без сил и вспомнил напутствие Жоржа: «Если увидишь странное — закрой глаза». Русый зажмурился, встал на ноги и вовсе перестал соображать. Он пошел туда, куда повело его уставшее тело… Вперед или назад? По часовой или против часовой стрелки?.. Он шел вслепую, натыкаясь на стены и отталкиваясь от стен. Шел, потому что боялся сойти с ума, потому что мысли не допускал, что он, здоровый, вменяемый человек, повелся на газетную чертовщину и потерял ориентиры пространства. Поддался самовнушению, как последний пацан. Он пер напролом, прочь от собственного страха, пока волна горячего ветра не отбросила его назад, а закрытые глаза не ослепли от яркого света. Он упал на горячую землю и не увидел вокруг ничего, кроме огромного красного Солнца, закрывающего собой половину неба.

«Смотри, — приказал себе Русый. — Ты искал… ты хотел видеть то, что не дано видеть смертному? Открой глаза и смотри! Смотри, потому что сейчас ты умрешь…» — он уткнулся лицом в золу, но красный свет стоял перед глазами, жег изнутри, словно огненный шар проник в его тело. Женя приготовился к смерти, но прожитая жизнь в последний миг не пронеслась перед ним ускоренной кинохроникой. Только странная мысль посетила его, мысль о том, что человеческие представления о жизни и смерти есть тень мыльного пузыря на сырой штукатурке по сравнению с истинной картиной Апокалипсиса. Нечто похожее он видел на фресках испанского живописца… имени живописца Женя Русый не вспомнил. Он вспомнил, что смерть — есть нечто гораздо большее, чем информация о смерти, которую удалось добыть человеку. Вспомнил так, словно умирал не в первый и не в последний раз.

— Помогите… — прошептал он, и сводный хор всех земных соборов взял низкий аккорд под куполом горящего неба. — Помогите! — повторил он, обхватив ладонями уши, и почувствовал, что тень закрыла его от пожара, словно огромная птица повисла над умирающим телом. Русый собрал силы, чтобы подавить спазм в горле, и представиться невидимому пришельцу, но забыл свое имя. Он забыл, как очутился в этом адском котле, забыл, откуда пришел и зачем; забыл, что искал и что потерял; как жил и зачем. К ужасу своему Женя Русый забыл свой домашний адрес и имена родителей… Он заплакал, потому что почувствовал себя младенцем, готовым появиться на свет.

Второй раз Евгений Федорович Русый появился на свет в обгоревших трусах на дне канавы у высохшего русла реки. Новорожденный истошно орал, был совершенно лыс и порозовел от ожога, но никто из местных жителей не подобрал его в диком лесу. Может быть, потому что Евгений Федорович весил восемьдесят килограмм и ростом соответствовал. А может, потому что планета была пуста и принадлежала ему целиком. Надо было лишь встать и использовать шанс.

Глава 3

Когда в общежитии «Турасбеста» появился гость и спросил Евгения Русого, вахтер растерялся. В последнее время он получал различные, порой противоречивые указания, как поступать с такими гостями. Растерялся так, что понес ерунду об ограниченной посещаемости ведомственной территории и особом распоряжении руководства комбината…

— Что за хрень? — возмутился посетитель. — Мне нужен Русый. Это Заводская, дом три? Общага?

— Общежитие, — уточнил вахтер.

Приезжий полез в карман за бумажником.

— Не парься, дед. Если информация платная, так и скажи.

— У нас такие больше не работают, — сказал вахтер, рассматривая купюры в чужом бумажнике. — Они в городскую газету уволились, квартиру в центре снимают.

— Дед, — обратился приезжий к вахтеру, — я не понял… Ты хочешь мне помочь или хочешь остаться без премии? — купюра легла на журнал посещений.

— Где-то я записывал адрес, — вспомнил вахтер. — Черт знает, где? После сменщика на столе бардак! — он захлопнул журнал с купюрой и положил его в стол. — Такой бардак… Ты кто ему? Родственник?

— Ага, родственник, — ответил приезжий, осматривая интерьер вестибюля. — Брат по разуму. Ты не помнишь меня?

— А… — сообразил вахтер, — я так и понял. Женя у нас парень со странностями. И родственники такие же. С чего я должен вас помнить?

Женя Русый распахнул перед гостем дверь и ушел варить кофе.

— Заходи! — крикнул он.

Гость вошел и встал у порога.

— Узнаешь? — спросил он.

Женя выглянул в коридор, помешивая гущу в кофейнике. Пришелец выглядел уставшим, но жизнерадостным, как человек, много лет стремившийся к цели и наконец-то ее достигший. Женя не жаловался на память, но ничего знакомого в чертах посетителя не нашел. С тех пор, как жизнь свела его с человеком по фамилии Зубов, Женя нагляделся всякого. От имени Жоржа к нему на постой просились незнакомые люди, одалживали деньги, брали на прокат машину, обращались со странными поручениями, но пока еще не требовали себя узнать.

— Не парься, — сказал незнакомец, — так и скажи, не узнал. Ты Русый?

— Русый, — подтвердил хозяин квартиры.

— А я Деев. Давай, что ли знакомиться, раз такие дела.

— Женя, — представился доктор.

— Артур, — сказал гость, вошел в коридор, прогулялся по квартире, состоящей из четырех пустых комнат.

В одной комнате гость увидел на полу компьютер и старый матрас, прожженный сигаретами, в другой — кровать, сбитую из фанерных щитов. В третьей — телевизор и подушки, разбросанные по полу. В четвертой — гость обнаружил гладильную доску, которая выполняла функции обеденного стола.

— Война была и наши проиграли? — догадался Артур.

— Не было, — ответил Женя.

— Хату обнесли?

— Почему?

— Что случилось-то? Пожар или потоп?

— А… — догадался Русый, — так я недавно переехал, еще не устроился. Квартиру снял без мебели.

— Нахрена такая здоровая квартира?

— Жорж попросил. Я на него работаю. Ты ведь от Жоржа?

— Ага, — подтвердил Артур.

Он прошел на балкон, оперся на перила, стал рассматривать улицу. Женя Русый считал, что неплохо разбирается в людях, но про нового знакомого не мог сказать ровным счетом ничего определенного. Гость был похож одновременно на умного и дурака; на богатого и нищего; на ученого и на идиота. И на авантюриста, и на жертву авантюры, и на счастливчика и на неудачника…

— Красивый двор, — поддержал разговор Русый.

— Толку с того, что красивый. Я с утра катаюсь по городу, понять не могу, то ли я здесь раньше жил, то ли нет? Какого черта Зубов меня сюда заслал?

— Надо было у него и спросить?

— Спросишь его… Я с ним даже и незнаком. А может быть и знаком…

— Амнезия?

— Чего? — не расслышал гость.

— Потеря памяти?

— Она самая.

— Типичный случай для приятелей Жоржа. Зачем приехал, не помнишь, но деньги нужны, угадал?

— В самую точку, — согласился Артур и вернулся в комнату. — Я теперь на свою башку не надеюсь, я теперь все записываю. У меня учет и контроль, как на складе. Знаешь, что за штука? — спросил он, доставая из-за пазухи алый камешек, похожий на гранатовое зерно.

— Ё-моё, — сказал Женя. — А это еще откуда?

— Знаешь? — предмет скрылся в кармане гостя.

— Это ж лотерейный приз.

— Какой еще приз? — удивился Артур.

— Выигрыш, разумеется.

— И на какую сумму потянет?

— Причем тут сумма? Это «День Земли»! Он бесценный.

— Короче, — сказал гость, присаживаясь на кровать. — Сумма выигрыша у меня тоже записана. Уступил бы по дешевке, да не могу. Деньги нужны, это точно.

— Я даже не знаю, — опешил Женя. — Я как-то не готов. Почему я? Жорж просил продать его мне?

— Поиздержался я маленько, — объяснил Артур. — Надо впарить эту штуковину за хорошие бабки. Жорж оставил твой адрес…

У Русого перехватило дух.

— Ё-моё…

— За полцены отдам, только наличкой и сразу. Договоримся?

— Сколько ж ты за него просишь?

Артур развернул письмо, в котором предмет оценивался вполне конкретно: пожизненное содержание, переходящее в пышные похороны.

— Где я столько денег возьму? — расстроился Женя, пробегая глазами по строчкам. — Я что, печатаю их? Почему Жорж сам не купил?

— Потому что… я тебе объясняю, мне деньги нужны! Не ему, а мне, — ответил Артур. — У меня друзья влипли в историю, надо выручать, а я… временно безработный.

— А что случилось?

— Ай, — махнул рукой Артур. — Долгая канитель.

В глубине души он наделся, что, приехав в новый город, почувствует себя, как дома. Вспомнит улицы, по которым в детстве гулял, встретит знакомых, а может, чего доброго, найдет семью, которая его потеряла. Гость закурил. Доктор принес пепельницу, но Артур предпочел использовать консервную банку. Он не привык мять бычки о произведения искусства. Серебряная пепельница действительно имела художественную ценность. Женя получил ее от мастера, о котором писал статью, и дорожил подарком. Новый знакомый Жоржа не был лишен чувства прекрасного, и Женя причислил его к богеме. «Странно, — подумал он, — до сих пор от Жоржа являлись лишь авантюристы и разорившиеся коммерсанты».

— Что у тебя за проблемы? — спросил Женя. — Вдруг я решу их за меньшую сумму?

— Ну, гляди: паспорт у меня просрочен, документов никаких. Сколько нужно на подкуп чиновников? Сколько стоит вид на жительство в Европе, чтобы меня там в тюрягу не замели? За сколько можно нанять частного детектива?

— Да… — согласился Русый. — Твои дела плохи.

— А надо еще где-то жить и что-то жрать. На один инструмент сколько грохнется, я до стольких считать не умею.

— Какой инструмент?

Деев полез в карман за блокнотом.

— Как ты сказал у меня с головой? Анестезия?

— Амнезия, — поправил доктор, и Артур аккуратно записал новое слово в блокнот. — На, читай…

Рядом с новым словом аккуратно в столбик был составлен список приборов, достаточный для хорошей физической лаборатории. Некоторые приборы были изображены тут же, с точным расположением кнопок и тумблеров на панели, чтобы покупателю не подсунули лишнего. Список завершал прейскурант. Одни только компьютеры по смете равнялись сумме, уплаченной доктором за новый джип.

— Нет, — Русый вернул блокнот хозяину. — Я столько денег тебе не найду. Ты что, физик?

— Боже упаси! — воскликнул Артур. — Я бы с ними в жизни не знался. Сами посыпались мне на голову.

— И что же случилось? Торнадо? Землетрясение или потоп? Или война, которую ты проиграл и должен выплатить контрибуцию?

— Ничего я не должен, — ответил Артур. — Жалко их, дураков. Они без этих побрякушек слепые и тупые. Я пообещал, если разбогатею, куплю им новые взамен тех, что они спалили вместе с хатой. Теперь они ждут. Составили список и ждут. Я — последняя надежда научного прогресса, понял? Теперь, если денег не найду, хана, значит, науке будет, вот какие дела.

— Хату новую ты тоже им должен?..

— Не… Хата была моя. Они просто в ней жили, потом испугались и убежали.

— Уже легче. Ладно, — согласился Русый, — если ради науки… Подъедем завтра к одному человечку.

— Значит, деньги все-таки есть? — догадался Артур.

— Гусь найдет. Он за эти камни удавится… и нас удавит. Если хочешь с ним торговаться, скажи, что дома полно таких «безделушек», он ради них банк ограбит.

— Как ты его назвал? — переспросил Артур.

— Ванька Гусь.

— Так, — гость хлопнул себя по коленкам. — А я уж решил, что зря ехал. Слышишь, а пистолета у тебя нет?

— У Гуся есть. Что хочешь, даже пулемет найдется.

Артур Деев курил в темной комнате, лежа на матрасе, любовался звездами, и частокол пивных бутылок украшал подоконник преломленным светом Луны. Женя Русый сидел под лампой на соседнем матрасе, разбросав на полу бумаги.

— Ни фига себе… — переваривал впечатления Артур, а Русый продолжал рассказ.

— «…первые коконы мы заметили на глубине семи метров, — читал он. — Они были, словно прозрачными, будто жидкость перетекала внутри по темным сосудам. Желеобразная субстанция ритмично сжималась. Оболочка казалась твердой…» нет, — Русый перевернул страницу, — вот здесь: «Зрелый кокон казался светонепроницаемым, с едва заметной продольной трещиной. В продолжение часа трещина разрослась. Было заметно шевеление внутри. Я приказал своему ассистенту уйти наверх, когда перед нами появился живой гермафродит. Человекообразное, высокое существо с мужскими и женскими гениталиями преградило дорогу. Оно смотрело на нас, мы смотрели на него. Я указал на кокон, из которого пробивалось на свет насекомое, и дал понять, что мы не тронем это существо, что мы пришли с миром. Тогда гермафродит заговорил с нами…» Ну как? Похоже?

— На брехню похоже… — ответил Артур.

— Гусь тоже видел гермафродитов. Он врать не будет, ему для этого фантазии не хватит.

— И я их видел. Привратников, в смысле. Нормальные они. Здоровые — да, как баскетболисты. А чтобы с органами… Черт их знает? — Артур поднял с пола недопитую бутылку. — Вообще-то оно под одеждой не видно, а я их не раздевал…

— Может, они не Привратники?

— Поглядим. Значит, говоришь, кто угодно может туда зайти?

— Гусь ходит. Жорж ходит…

— А ты?

— Меня не звали. Нет, я, конечно, заглядывал внутрь. Ничего интересного. И потом, зачем мне это надо, бегать с амнезией? Достаточно того, что я не помню, как уснул на костре.

— Это Привратник тебя в костер устроил.

— Ничего подобного, — возразил Русый. — Из пещеры идет галлюциногенный газ. Сначала смотришь «мультики», потом отрубаешься и ничего не помнишь. Я не помню, как разводил костер, а проснулся в ожогах. Даже волосы выгорели.

— Ну и что? И наш Привратник обжарил одного физика… в сарае. Еле успели в больницу. Я же говорю, они ребята вредные, но не подлые. Даже если гермафродиты. Мы же будем торговать, а не трахаться.

Артур развернул блокнот на чистой странице и собрался вкратце записать для себя историю, рассказанную доктором на ночь, но красный камень упал на матрас и сбил его с мысли. «За эту дрянь… целое состояние», — подумал Артур, вставил в зубы сигарету и стал рисовать кристалл с натуры, обводя жирной линией каждый изгиб, пока опять не уронил сокровище на пол. Жене пришлось принести фонарь. Камень закатился к плинтусу и замаскировался в дыре паркета.

— Положи сюда, — доктор подал гостю серебряную пепельницу в форме кленового листа. — Положи и до утра не трогай. — Он сам поставил драгоценность на подоконник и форточку прикрыл от греха подальше.

— Ну, ни фига ж себе, — размышлял Артур. — И что же? Выбираешь день, какой хочешь, и делаешь, что в башку взбредет?

— Зубов говорил, что это древняя магия. Будто к тебе приходит сила Земли, как дар гипноза, но только на день. Подходит к тебе, допустим, контролер в автобусе, а ты ему вместо билета протягиваешь фантик и улыбаешься.

— И что?

— Тебе — ничего. Можешь пойти в сберкассу и выручку попросить. Отдадут. Можешь попросить, чего только захочешь у кого угодно, хоть у самого президента. Главное, заранее придумать, понять, что тебе нужно на самом деле.

— А сам не хочешь попробовать?

Женя задумался.

— Возможно, — ответил он. — Если не придется лезть в пещеру к гермафродитам. В пещеру меня не тянет. Нанюхаться газов, чтобы опять заблудиться на дне канавы в горелых штанах! Я чуть машину не потерял. Между прочим, чужую.

— Ну и что? — удивился Артур. — Я можно подумать не искал сортир по всему участку. Ты знаешь, что такое, искать сортир на кладбище во время грозы? Для знатной дамы!

— Да уж, — согласился Русый.

— Я бы, допустим, слазал в твою пещеру. Никогда не видел голых Привратников. Слышишь, а какие органы сверху, какие снизу? — спросил Артур. — Ну, в смысле… женские сверху, мужские снизу? Или наоборот?

— Не написано. Надо искать оригинал статьи…

— А с чего ты взял, что гермафродиты выходят из коконов?

— Откуда же они берутся?

— Натурально, надо ехать и разбираться на месте, — сделал вывод Артур и закрыл блокнот. — Зачем обсуждать брехню, если можно на нее посмотреть.

В Щербаковку товарищи прибыли на машине доктора Русого, остановились у сельмага, чтобы не спугнуть Гуся, и отправились к клубу пешком. Артур подобрал с дороги булыжник. Этим самым булыжником он постучал в дверь каптерки. Так постучал, что дверь слетела с петель, выдрав болты из гнилой древесины. Ванька Гусь от неожиданности прыгнул на стенку и понять не успел, как его тощее горло оказалось в кулаке незваного гостя, а затылок уперся в грязную доску пола.

— Попался, сучий выродок! — поздоровался гость и чиркнул зажигалкой у Ванькиного лица. — Узнал, падла?

Женя заглянул в каптерку, но спускаться на шум не стал. Напротив, запер входную дверь.

— Узнал, чмырь вонючий? — повторил вопрос гость, и стукнул хозяина об пол затылком.

— Ты кто? — прохрипел Ванька. — Ты кто?

Трактор ненадолго заглушил шумы из подвала. Русый еще раз сунулся в каптерку. Ему показалось, что тамошний потолок сорвался с опор и раз десять с размаху стукнулся об пол, а затем то же самое проделали стены. Спускаясь по лестнице, он ожидал увидеть внизу мелкую стружку, смешанную с костными останками и человеческой плотью.

— Эй, Артур… — позвал он.

— Заходи, — ответил из темноты Артур. Рядом с ним на топчане сидел Гусь, размазывая кровь по разбитой физиономии, и тихо матерился. — Да ладно… — утешал его Деев, — будет тебе… Будь ты мужиком-то, в конце концов, ты в каком звании дембельнулся? Прапором? Все, с этого дня считай себя генералом.

— Посвети, — попросил Русый и посмотрел пациенту в глаза.

— Сотрясение что ли? — догадался Артур.

— Были бы мозги — было бы сотрясение.

— Я честно, не брал, — выл Гусь. — Я вообще не знаю твою Слупицу! И рожу твою первый раз вижу! Слышишь, Русый, честно, не знаю. Скажи ему!

— Да, верю я, верю… — Деев погладил больного по взъерошенному затылку и достал сигарету.

— За что он меня, Русый? Что я сделал? Думаешь, я брал? — Гусь схватил со стола фонарь и полез в подпол. — На, смотри! Все, что нажил трудовыми мозолями! На, бей меня за это! Бей меня! — кричал в истерике Ванька. — А за что?

Русый и Деев с любопытством взглянули вниз. Подпол представлял собой узкий коридор, уставленный стеллажами с оружием, достаточным, чтобы вооружить роту и взять штурмом здание местной администрации. Автоматы с запасными магазинами, пистолеты с коробками патронов, полный сундук боевых гранат. Пулемет, обернутый тряпкой, стоял на полу. Артур онемел от увиденного.

— Все, что есть! — рыдал Гусь. — На, бери! Грабь честного человека! Бей его по голове и по почкам.

Деев спустился вниз, чтобы познакомиться с арсеналом.

— Ладно тебе… уймись! — он вынул из кармана красный камень и поднес его к Ванькиному распухшему носу. — Эти камни ты искал в моей хате?

Ванька затих. Ярость сменилась оцепенением.

— У тебя таких много? — спросил он. — Ты клад нашел?

— Артур, идем отсюда, — торопил Женя.

— Подожди…

— Идем, пока народ не сбежался.

— Стой, — Ванька схватил своего мучителя за рукав. — Продай мне его! Продай, я тебе заплачу!

— У тебя что ли деньги есть? — удивился Артур.

Гусь стащил со стеллажа чемодан, набитый купюрами, и распахнул его перед Деевым.

— На! Забери, подавись! Давай, грабь Ваньку! Бей Ваньку! Убей Ваньку!

— Бери все, — спокойно сказал Русый. — Они наверняка фальшивые. Оформляй как изъятие, чтобы не возвращаться сюда еще раз.

Артур повертел в руках пачку банкнот.

— Ни фига себе… — удивился он. — Жень, они настоящие.

— Только с виду! — предостерег Русый. — У меня такого счастья полный чулан. Их надо проверять по номерам и сериям. Артур! Точно тебе говорю, забирай все, иначе он нас под статью подведет.

— А этого… — Деев ткнул пальцем в Ванькину грудь. — Не надо проверить? Этот псих мне всю хату разворотил. Мне с него по любому компенсация полагается, — он сунул несколько пачек в карман и похлопал Гуся по плечу. — Готовься, мужик! Психушка по тебе плачет.

— Бесполезный номер, — возразил доктор. — С его диагнозом в стационар не кладут и в тюрьму не сажают. Вот если пристрелит кого-нибудь, тогда другое дело. Артур, я тебе говорю, не занимайся ерундой, бери чемодан, на месте разберемся!

Артур взял еще несколько пачек и рассовал их по карманам брюк. Ванька Гусь стоически пережил потерю, но когда понял, что выигрышный камень уходит от него вместе с Деевым, вцепился зубами гостю в штанину.

— Ну… — Артур отпихнул несчастного и вылез из подпола. Гусь завыл от досады, застучал кулаками по сундуку с гранатами. — Что ты скажешь? Его не в психушку, его в клетку надо сажать. Ты думай, доктор, пока он автомат не схватил. Может, заберем с собой?

— И что? Его накачают транквилизаторами, да отпустят.

Автоматная очередь прервала беседу товарищей. Крышка подпола подпрыгнула и перевернулась. Посетители ринулись вверх по лестнице.

— Стоять!!! — заорал Гусь, расстреливая потолок. — Деев! Отдай, сука! Как человека прошу, отдай!

Беглецы рванули к машине.

— Стоять!!! — кричал им вслед Гусь и палил в небо. — Стоять!!!

С наступлением сумерек Женя запретил включать свет в квартире. Не велел подходить к телефону и маячить у окон. Он достал с антресолей пистолет, завернутый в промасленную бумагу, и положил рядом с собой на полу в тайной комнате, названной чуланом.

— Смотри и сверяй, — сказал он товарищу, раскладывая на полке купюры, — здесь по годам все номера и серии денежных знаков, выпущенных Госбанком в оборот. Хотя бы три первые цифры должны совпадать. Год выпуска смотри, водяной знак… Если найдешь хоть одну подлинную, считай, повезло.

— Я б и так их потратил!

— Нет! — отрезал Русый. — Мне Жорж платит за то, чтобы я изымал из оборота фальшивки. Вот, например, — он показал Артуру поучительный образец, — подлинная банкнота и номера подлинные и водяные знаки на месте, а орел на гербе трехглавый… мать его! Мужик принес двести тысяч трехглавых орлов на гербе и делай с ними что хочешь. Я ему разменял по курсу один к сотне.

— Мужик из другого измерения? — догадался Артур.

— Ладно бы измерения. У меня есть валюта несуществующих государств! А также паспорта и кредитки, выданные банками, которых нет и быть не могло. М…да! — Женя швырнул купюру в картонную коробку и выкинул за ней следом всю пачку. — Придется вернуться за чемоданом.

Наглухо заклеенные коробки, предназначенные для контакта с иными мирами, занимали половину кладовой. Деев почесал затылок.

— Хрень какая… трехглавый орел! Да я б и четырехглавого разменял на базаре. В сумерках и двести голов разошлись бы.

— Хорошо, что ты камень не отдал, — заметил Русый. — Вот что мы сделаем. Надо дождаться, когда Гусь поедет в райцентр, и вычистить его закрома. Продадим арсенал — будут реальные деньги. И ты получишь долю, и я отчитаюсь перед Жоржем. Может, премию получу.

— Кому ты продашь пулемет?

— Смеешься? У меня перевалочный пункт! Пограничная застава имени товарища Зубова. Каждый второй пришедший от Жоржа требует, чтобы я достал ему оружие, машину и фальшивый паспорт. За полгода мы сбудем с рук весь оружейный склад!

— Полгода я ждать не могу, — ответил Артур.

— Тебе нужны деньги сейчас?

— Нужны. Послушай, доктор, а ты мне место показать сможешь? Пещеру этого… Ромашевского? Сможешь подбросить меня туда?

— С ума сошел? — испугался Женя и выкинул в коробку еще одну пачку с деньгами. — И не думай об этом!

Артур почесал затылок.

— Ты понимаешь, мне не столько деньги, сколько одну мамзель найти надо срочно. Вот я и подумал, если этот камень не фуфло, а реально выигрыш…

— «День Земли», — напомнил Женя.

— Ну! Может, с «Днем Земли» получится быстрее, чем с деньгами.

— Мамзель — твоя жена?

— Не…

— Она у тебя деньги украла?

— Да ну…

— Собираешься на ней жениться?

— Боже упаси. Если захочу жениться, найду бабу попроще.

— Зачем же тебе мамзель?

— Она… как тебе сказать. В общем, их сиятельство дурить задумали. Никогда не знаешь, что у них на уме. Когда они под присмотром, тогда мне спокойнее.

— Ого! — удивился Русый. — Княжна что ли?

— Графиня.

— Настоящая?

— Откуда я знаю? Вроде, настоящая.

— Немыслимо! — возмутился Женя и спрятал пистолет в карман. — То, что ты парень с придурью, сразу видно, но чтобы отказаться от верных денег ради беглой мамзель, на которой даже жениться не хочешь… Она богатая наследница? Где ты ее добыл?

— В Люксембурге познакомился. Вообще-то она девка классная, но уж больно шебутная. Боюсь я, Женька. Даже не знаю, что о ней думать. Носится между Москвой и Парижем, а мне только паспорт оформлять — сколько времени убить надо! Нет, здесь никакими деньгами не отделаешься.

— Иди сразу в Дворянское собрание, — посоветовал Русый. — Если она графиня — там точно знают адрес. Придешь домой, спросишь, где она.

— Поедем со мной в Москву, — предложил Артур.

— В Москву? У меня работа.

— Будет этот, как его… «День Земли», я тебя в нормальную больницу устрою. Главным доктором! Хочешь, главным зубным врачом? Они до фига получают.

— Вообще-то, я гематолог, — признался Русый. — Был когда-то.

— Это как?

— Неважно. Все равно, на следующий день уволят. А если успею принять пациента, еще и посадят.

— Ну и нравы в вашей конторе, — удивился Артур. — Хочешь, я тебя директором больницы устрою?

— Главврачом?

— Кем скажешь!

— Ты действительно полезешь в пещеру?

— А чего? — удивился Артур и достал сигарету. — Гусю можно, а мне нельзя?

— Ну, не знаю, — растерялся доктор и вышел на балкон за Артуром. — Не знаю. Жорж бы наверняка не одобрил. Курил бы ты в комнате.

— Да ладно, — отмахнулся Артур. — У тебя ж пистолет.

Доктор убедился, что ствол в кармане. Он не любил носить с собой оружие и с удовольствием избавился бы от него или запер на работе в сейф, но Жорж велел держать пистолет при себе, и это обязательство больше всего раздражало Русого в новой работе.

— Вы все ненормальные! Все его протеже — психи от рождения! Все до одного! Где только Жорж вас вербует? Один дурнее другого.

— Не парься, доктор! Не придет к тебе Ванька Гусь.

— Правильно, он придет к тебе и пулемет притащит! Хорошо, если придет сюда, а если ждет у пещеры?

— Фигня… — ответил Артур.

— Возьмешь с собой пистолет. Я не нанимался в телохранители к психам. Смотри-ка… Кто там? Не Гусь сидит на скамейке?

На скамье во дворе сидел действительно странный тип, и подергивался он тоже странно.

— Не… — ответил Артур, — Гусь мелкий, а этот здоровяк. Комары его что ли жрут? Ба! Да это же Борька! Мой старый друг. Эй, Борька! — человек на скамейке встрепенулся и поднял лицо. Под фонарем он был похож на привидение. Бледный и потерянный. — Клянусь, Борька! — узнал Артур. — Эй, ты! Поднимайся к нам! — человек привстал. — Это я, Деев! Ты что, придурок, Деева не узнал?

Борька сделал нерешительный шаг к подъезду.

— Подожди, — осенило Русого, — где-то я видел этого шизофреника?

Товарищи выбежали на лестничную площадку, спустились на первый этаж и замерли у подъезда. Двор был пуст. Скамейка под фонарем свободна. Даже соседи не выглянули на крик.

— Может, забежал в соседний подъезд? — предположил Женя, но поиск не принес результата. Мерцающий шизофреник Борька Слупицкий пропал без следа.

За руль своего внедорожника Женя Русый сел сам, и пистолет Дееву отдавать передумал. Он решил, что Артур не та личность, которой следует доверять оружие и, тем более, собственную машину. Последние визитеры произвели на него впечатление гораздо менее серьезных людей, и то умудрились за вечер намотать на спидометр девяносто тысяч километров. Как это могло произойти с новой машиной, доктор понять затруднился, отогнал ее в сервис и узнал, что дело обстоит гораздо хуже, чем кажется: машина прошлого года выпуска реально накатала трехлетний километраж со всеми вытекающими ремонтными расходами. Мало того, что она перемещалась с первой космической скоростью, она успела сменить колеса и пришедшие в негодность фирменные детали заменить самоделками. Доктор Русый доверял Зубову и уважал Зубова, но протеже этого человека выводили доктора из себя. Жорж свои выходки, по крайней мере, оплачивал. Кроме Жоржа этого не делал никто. Только норовили одолжиться и прижиться у несчастного провинциала, в крайнем случае, обменять валюту. На этом пути их не смущал ни грабительский обменный курс, ни отсутствие в квартире Русого мебели. За свое бытие на службе у Жоржа, Русому много раз приходилось среди ночи выезжать на задания, смысл которых он не понимал. Он подделывал на редакционной технике финансовые бумаги, рискуя свободой и карьерой, добывал секретные сведения и запускал в местной прессе фальшивую информацию только потому, что об этом его попросил человек Жоржа.

— Все-таки, не понимаю я тебя, Артур, — жаловался Русый. — Если ничего не получится? Если ты вообще не вернешься оттуда?

— Вернусь, — обещал Артур. — Мы с тобой еще банк ограбим.

— Нет, это, пожалуйста, без меня. Жорж поручал тебе грабить банк?

— Он просил памятник бабусе поставить. Так я уж поставил. Имею право ограбить банк в свое удовольствие.

— Не понимаю.

— Хочешь, возьми золотые часы. Не ворованные. Это часы Валерьяныча, он их все равно продул в карты, а ты помебелируешь квартиру.

— Нет, — отказался доктор. — Не нужна мне мебель. Только мебели мне не хватало ко всем проблемам.

— Хочешь золотую монету? Переплавишь, продашь…

— С какой стати?

— Тебе нужны деньги, мне — большие деньги. Ты можешь себе позволить не грабить банк, я не могу. Давай, ты мне поможешь, а я тебе с прибыли квартиру обставлю?

— На следующий день ко мне приедут из прокуратуры. Мне на твоей «обстановке» долго сидеть не придется, зато тюремные нары будут бесплатные. Ты лучше спроси своих гермафродитов, если встретишь, просто так, ради интереса, что это за лотерея с камнями и зачем они ее делают?

— Вот уж, чур меня… — отмахнулся Артур. — Привратникам вопросы задавать не имею моральной возможности. Это Валерьяныч любит с ними беседовать, а нам, простым смертным, положено только отвечать на вопросы. Нам и глядеть-то на них не положено. Не, доктор, лучше я помолчу. Живее буду.

Чем ближе экспедиция подбиралась к пещерам, тем задумчивее становился Артур. Ему почудилось, что в прошлой жизни такой же блестящий камушек уже побывал у него в руках. Да не один, а горсть разноцветных камней, полная миска крупных и сочных драгоценных камней. Искра воспоминания, случайно проскочившая в голове, погасла. Деев едва не передумал менять подарок Зубова на «День Земли». Ему стало жаль расставаться с вещью, связавшей его на мгновение с утраченным отрезком жизни. Но мутный образ мадмуазель Виноградовой, потерянный между Москвой и Парижем, не допускал сомнений. «Сколько в Москве Виноградовых? — думал Артур. — Я буду искать ее десять лет и, скорей всего, не найду. Детектив найдет мигом, если хорошо попросить. А если она умчалась в Америку? Я, по крайней мере, успею запрыгнуть в самолет. А если она не захочет меня увидеть? Тогда их сиятельство придется раскошелить на обратный билет, а где они возьмут таких денег? Нигде не возьмут».

У речки Русый остановил машину, не стал пачкать в грязи колеса. Он зарядил пистолет, посмотрел на часы, посмотрел на небо.

— Запомни время, — сказал он Артуру, — если не выйдешь из зоны в течение трех часов, лучше дождаться рассвета.

— Почему? — удивился Артур.

— Чтобы не заблудиться, надо держать в поле зрения какой-нибудь внеземной объект, Солнце или Луну. Еще лучше знать угол, чтобы не сбиться со времени и с направления. Во время рассвета и заката, когда Солнце низко над землей, угол контролировать проще. Если Солнце войдет в зенит, нужен точный глазомер. У Жоржа есть специальный прибор…

— А если Солнце в туче? — спросил Артур.

Русый задумался.

— Ладно, пойду с тобой.

Тропа заросла. Путники шли на Солнце за ветвями деревьев. Русый снял пистолет с предохранителя.

— Кто-то шел перед нами, — заметил он. — Ветка сломана… Откуда здесь ветка?

— От местных.

— Здесь никто не живет. Деревня кончается у реки, они сюда даже за грибами не ходят. Древнее предание народ пугает. За реку идут искать, если кто-то пропал, а пропадают здесь только приезжие.

— Тогда кто протоптал тропу? — удивился Артур. — Гусь?

Женя удивился не меньше. Ему и в голову не пришло… Откуда в нехорошем месте тропа?

— Ты хочешь сказать, что о пещерах знают гораздо больше людей, чем мы думаем?

— Нет, я ничего такого не думал, — ответил Артур. — У меня на хуторе тоже народу негусто, но тропа есть, и каждый раз эта сволочь меняет направление, поэтому смотри в оба, доктор!

Путники преодолели лесок, вышли к канаве и наткнулись на рюкзак, замаскированный под кустом.

— Гусь! — воскликнул Артур.

— Гусь, — согласился с ним Женя. — Успел, паразит! Нет, пока он не выйдет из пещеры, я тебя туда не пущу.

— Может, дашь пушку?

— Не дам. Никто не знает, что там внутри. Пока не вернется Гусь…

— Расслабься, доктор. Мне не в первой, — Артур хлопнул товарища по плечу и спустился в канаву…

— Куда? — крикнул Русый, но кидаться в погоню не стал. Он только приготовил пистолет и притаился в траве.

«Ну, кретин! — ругался про себя Женя. — Где Зубов набирает таких идиотов?! За что мне эта нервотрепка?! Господи, — взмолился он, — будь проклят тот день, когда я навязался работать на эту компанию! Почему мне не сиделось на комбинате? Разве я плохо жил?» Не в первый раз Жене казалась странной вся его жизнь целиком, от рождения до того момента, когда он, вооруженный пистолетом, валялся на берегу канавы. Все должно было сложиться не так. Он появился на свет не для того, чтобы выполнять странные просьбы. Его место в чистом кабинете, его дело — прием пациентов. Как он оказался в лесу? Как он мог довести ситуацию до такого непристойного финала? Женя вспомнил, что ему уже тридцать лет, что у него ни семьи, ни детей, что он давно не навещал родителей, а друзья, которые и прежде не часто баловали его своим обществом, вовсе перестали звонить. Он вспомнил, что не имеет даже приличной работы. «Может, правда податься в Париж, — думал Женя, — на поиск графини? Или куда подальше, где не найдут. Начать с начала, потому как терять особенно нечего». Он представил, как сядет за руль и помчит без оглядки, куда глаза глядят, но тут же вспомнил, что Земля — планета круглая, и Зубов его найдет даже под толстой коркой арктического льда. Выдолбит, отогреет и продолжит слать к нему посетителей. Женя вспомнил, что надо отправить Жоржу весточку об Артуре и забрать у Гуся чемодан с деньгами. Он посмотрел на часы, почесал себя за ухом дулом пистолета. «Бывает же, — сказал себе доктор Русый, — что люди рождаются для того, чтобы портить себе жизнь. Но почему я? Почему я непременно должен быть в их числе?»

— Русый, — услышал он тихий голос за спиной, но не придал значения. — Русый, ты?

Доктор вскочил с травы и навел пистолет на то, что увидел перед собой. Он не сразу узнал человека с окровавленным лицом.

— Ты с тачкой, Русый? Я чего-то того… — Гусь сделал шаг к доктору и упал на колени. Его одежда пропиталась кровью, влагой и грязью, рука болезненно прижималась к телу. На шее у Гуся висел автомат, из-за пазухи торчала потрепанная бумажная папка. — Я того… — сообщил Гусь доктору Русому. — Подохну я, вот чего. — На макушке пациента доктор увидел пухлый синяк, как сказала бы эксперт, от удара, нанесенного тяжелым тупым предметом. — Слышь, Русый… Мне хана… — повторил Гусь и рухнул к ногам своего врага.

— …И тогда ответил Бог Человеку: «Кто сказал тебе, дитя неразумное, что, наевшись запретных плодов, ты научишься отличать добро от зла? Кто придумал вязать воедино пищеварение и рассудок? Истинно тебе говорю, если станешь приближаться к знаниям желудком своим, то познаешь понос. Тот, кто знает, как отличить добро от зла, лукавит, ибо ищет корысть. Эти два многоликих близнеца, отражение друг друга, заняты собой и их игра бесконечна, как бесконечен мир, ими созданный». Но Человек не может быть мудр умом Божьим, и не может быть счастлив счастьем Божеским. Кто вам сказал, что судьбы людские прописаны до конца времен? Кому вы нужны в мертвых книгах? Встань, Человек. Ты свободен. Ступай, куда хочешь.

— …Только запретных плодов не хватай, в пещеру не лезь, к дольменам не подходи, книг, сгоревших в костре инквизиции, не читай… Твой мир, Валех, треснул по швам. Если в окне дыра, глупо запрещать ветру дуть в твою сторону. И если однажды небо рухнет на землю, виноватым окажется тот, кто сверху.

— Не пугай себя, Человек. Когда небо рухнет, виноватых искать будет некому.

— И сказал Бог Ангелу: «Тот, кто станет приближаться к земной тверди массой своей, не познает вкуса победы, ибо познает синяк необъятный».

— Не того я боюсь, не от того я предостерегаю тебя, не для того наставляю на путь истинный.

— А для чего?

— Человек будет счастлив на своем месте, в гармонии с самим собой. Не отвоевав себе места у тех, кто выше; не познав тайного учения у того, кто умнее. Человек несчастен до тех пор, пока ищет… уязвим, пока желает… и глуп, пока верит, что достоин большего.

Глава 4

Автобус пришел, когда на остановке собрался митинг. Грязный и уже заполненный, он кренился на одно колесо и пыхтел, словно тянул из болота трактор. «Курский вокзал», — прочла Мира сквозь пыльное стекло и обратилась к пожилому мужчине.

— Мосье, — спросила она с прононсом, — я доеду до Чистопрудного бульвара?

— Да, — кивнул дед.

— Какая жалость, — вздохнула Мира по-французски.

Вечность прошла, прежде чем графине удалось схватиться за поручень. Толпа внесла ее в салон и прижала к компостеру. Мира понятия не имела, как пользоваться этим устройством, и на просьбу пробить билет, притворилась глухой. Эту функцию взяла на себя пассажирка, закаленная общественным транспортом. Мира отвернулась от ее недоброго взгляда, стиснула зубы и, как подобает знатным дамам в лютые времена, стала страдать, разделяя участь своего народа. Дышать в автобусе было нечем, держаться, по большому счету, тоже не за что, графиня держалась рукой за пустой кошелек, и молилась, чтобы этот гроб на колесах живее пропихивался по маршруту. Потные люди с серыми лицами прислонялись к ней, словно рассчитывали на пощечину, но Мира боялась отпустить кошелек. Этот предмет был куплен в модном салоне. Он связывал ее прошлую счастливую жизнь с будущей счастливой жизнью, как мост над пропастью. Графиня готова была стоя лишиться чувств, когда ее легонько ущипнули за локоть.

— Чистопрудный бульвар, дочка, — сказал дед, к которому она обращалась на остановке.

Мира выдавилась из автобуса и стала ждать светофора. Сначала народ шел на красный, расталкивая машины коленками, потом на красный ехали машины, распихивая бамперами пешеходов. «Наверно, теперь так надо делать, — подумала Мира. — Сначала они нас давят, потом мы их. Все правильно, все логично, главное, не пропустить свою очередь». Она перебежала на другую сторону, присела на скамейке. Приступ автобусной дурноты не отпускал. Ее сиятельство слишком прониклось страданиями соотечественников и желало выпить стакан минеральной воды. В витрине отражались машины и люди, деревья, дома… У Миры задрожали руки. Зеркальная витрина тянулась вдоль квартала, в ней отражалось все на свете, даже скамейка, на которую она присела отдохнуть, и дерево у скамейки, и мусорница под деревом, но Мира не отражалась. Она встала, сделала шаг к зеркалам… «Меня нет, — догадалась графиня. — В этом мире меня нет. Я фантом, дух…»

Графиня подошла к витрине и увидела испуганные глаза женщины, которая последний раз смотрела на себя в зеркало перед выпускным балом. С тех пор у нее выросли дети, заглохла карьера, спился муж, и автобусы по Чистопрудному бульвару стали ходить по большим революционным праздникам. Мира утешилась, когда поняла, что рама слегка приоткрыта, и отражение перекошено. Она вгляделась в свое лицо и расстроилась совсем по другому поводу. «За что я плачу косметологам?» — спросила себя Мира, вскинула сумку на плечо и пошагала к дому.

Ключ подошел. Квартира встретила Миру безупречной чистотой покинутого пространства и пустым холодильником. Клавдия Виноградова, выдворяясь на дачу, заблаговременно съедала припасы, чтобы отключить холодильник и сэкономить для народного хозяйства немного электричества. Мира расстроилась. У нее не было денег даже сходить в магазин за хлебом. Не раздеваясь, она обшарила антресоль, где мать хранила заначку, порылась в ящиках стола и в кладовке, но нашла лишь детские фотографии. С отчаяния ей пришло в голову продать фамильный диван, но разум возобладал. Мира села и призадумалась о своем поведении и о жизни вообще. У Миры было время задуматься. Бежать из родного дома ей было некуда, не на что, да и незачем.

До первых холодов графиня Виноградова учила летать мучных червей. Она выкапывала их ложкой из пакета с мукой и швыряла в окно, в надежде, что на клумбе они разнообразят свой рацион витаминами и перестанут жиреть. Из оставшейся муки она готовила блин и макала его в варенье. Мира не выходила на улицу, спала на кухне, не отвечала на редкие телефонные звонки, потому что знала точно: здесь ее не ищут. Ее уже никто и никогда не будет искать, потому что в этом мире нет человека, которому может понадобиться Мирей. Этот человек остался там, где она прожила свои лучшие годы. Графине казалось, что она прожила их во сне и теперь, если ей удастся еще раз удачно заснуть, все образуется.

В основном Мире снились мучные черви, реже — Деев Артур и парижский вокзал, где она ночевала перед отъездом, потому что дом, в котором она жила последние годы, исчез, словно провалился сквозь землю. Никто из прежних знакомых ее не узнал, ни один телефонный номер не ответил. «Конечно, — утешала себя графиня, — они знали меня, как подругу Ханта, а если я не подруга Ханта, значит, я ничто, и вагонным сортиром от меня несет». Мира знала лишь одного человека, способного признать ее, вопреки здравому смыслу. Человека, который знал и понимал ее как никто другой, но этого человека в Париже не оказалось. Он загостился в Майами, а нанести ему визит через океан графине не позволяли финансы.

По ночам Мира плакала, под утро засыпала, чтобы забыться до следующего вечера, потому что ночами ей плакалось особенно хорошо. Только однажды скрежет замочной скважины проник в ее сновидение. Мира открыла дверь и увидела гигантского мучного червя в шляпе и с тростью. Червь держал в лапке букет. То ли пришел домогаться графини, то ли намекал, что каникулы затянулись и девочке давно пора в школу. В другой лапке червь держал короб с яблоками, в третьей — модненький чемоданчик, в четвертой — зонт. Пятая лапка трясла ключами. Мира села на тумбочку.

— Доченька, — услышала она и проснулась. — Мирочка? Это ты ли?

Клавдия кинула сумки на пороге и обняла дочь.

В тот день Мира вспомнила вкус домашних котлет.

— Боже мой, какая худющая, — причитала мать. — Ты не болеешь?

— Не знаю, — ответила Мира. — Не помню. Я ничего не помню…

Клавдия утерла слезу носовым платком. «Как она постарела, — отметила про себя Мира. — Наверно, последний раз я была дома лет двадцать назад…»

— Головой стукнулась? — спросила Клавдия.

— Не помню…

— Но меня-то ты помнишь?

— Тебя помню. Поэтому и говорю: тебе лучше знать, где я живу и чем занимаюсь.

— Разве ж ты мне рассказывала?.. Доченька, нам надо показаться врачу.

Мира отложила вилку и с тоской посмотрела на мать.

— Мама…

— Ты уехала в Европу, — стала вспоминать Клавдия, — редко звонила. Когда я начинала расспрашивать, вешала трубку, к родственникам не являлась…

— Что я делала в Европе?

— Ты говорила, что работаешь переводчиком в турфирме, возишь автобусные экскурсии.

— Я обманывала. Что еще?

— Ты всегда меня обманывала, деточка. Наверно, я плохая мать…

— Мама! Ты знала моих друзей, знакомых, телефоны людей, которые общались со мной?

— Друзей? Ты всегда была такой замкнутой, задумчивой девочкой. Ни к кому не ходила.

— Где и с кем я жила в Европе?

— Наверно, снимала квартиру… то в Париже, то уезжала куда-то с туристами.

— Тебе о чем-нибудь говорит имя Юрген Хант?

— Артист такой есть… Ты его фотографии собирала.

— И все, что ты о нем помнишь? А как выгнала его из дома, забыла?

— Да ты и правда головой ударилась, доченька. Как он мог попасть в дом? Разве ты была с ним знакома? Он же старше тебя лет на двадцать.

— Я его на экскурсию привозила в Москву. Помнишь?

— Разве?

Мира ушла в комнату. Клавдия последовала за ней, чтобы предотвратить неизбежное, но опоздала, Мира уже кинула на пол чемодан и стала второпях набивать его тряпками.

— Ты никуда не уедешь, — кинулась на чемодан Клавдия.

— Мама, он будет в Париже несколько дней! Если он мне не расскажет, кто я такая, мне никто не расскажет.

— Мира!

— Мама!!! — закричала в ответ дочь. — Я должна понять, что произошло!

— Я еду с тобой!

— Нет, ты дашь мне денег на дорогу, и будешь ждать дома.

— Никаких денег я тебе не дам! — заявила мать. — У меня нет денег, и я никуда тебя не пущу.

— Тогда я пойду до Парижа пешком! Но после этого ты еще двадцать лет меня не увидишь!

— Мира… — Клавдия присела на диван. — Одумайся, деточка…

— Куда ты зарыла фамильные «камушки»?

— Нет!!! — воскликнула мать. — Даже не думай! Это твое наследство!

— Мне оно нужно сейчас!

— Только после моей смерти!

— Я не доживу до твоей смерти! — закричала Мира. — Мне нужны деньги, чтобы до твоей смерти дожить!

— Я поклялась твоей бабушке! Я не могу!

— Если продать одну брошь, наследство не обеднеет! И бабушка в гробу не перевернется! Где «камни»?

— В Санкт-Петербурге… Ты же знаешь, что мы не перевозили сюда ничего! Обращайся к своей тетке, только она может забрать вещи из сейфа…

— Хорошо, дай мне на билет до Питера и позвони тетке, скажи, что мне надо делать операцию. Или нет, молчи, я сама врать буду.

— Что ты говоришь, Мира? Ты только вдумайся, что ты говоришь!

— Я сказала, дай мне на проезд до Питера. Или мне в Питер идти пешком?

— Я сама куплю билет! — предложила мать. — Сама! Иначе не дам ни копейки.

— Только на самолет!

Клавдия утерла сопли и выложила телефонную книгу на журнальный столик.

— Ну, погоди! — ворчала она. — Тетка Тамара тебе покажет! Тетка тебя научит уважать семью, бессовестная девчонка! Это тебе не мамочка…

Мира упаковала в чемодан материнский свитер. От ее собственного гардероба не осталось почти ничего. Он исчез с лица земли вместе с парижской квартирой.

До вечера мать и дочь сидели молча в разных комнатах, потом обнялись, но так и не помирились. Продолжили молчать, сидя на «императорском» диване. А может, неимператорском. В биографии Миры этот недостоверный факт сыграл роковую роль. «Если бы император присел на какой-нибудь другой предмет, — рассуждала она, — мать бы так не взбесилась. Нам не пришлось бы сматываться из Москвы, мы бы не оказались в Люксембурге, Хант не сделал бы мне предложение, я бы не потеряла кольцо, и если бы кто-нибудь мне сказал, что на свете есть место, которое меняет судьбы, я бы обошла его самой дальней дорогой».

За право ехать в аэропорт самостоятельно Мире опять пришлось поскандалить. Клавдия вызвала такси и стояла у подъезда, пока машина выруливала из двора, прикрывая нос батистовым платочком. Соседи выстроились у окон, наиболее наглые высадились на скамейку. Возвращение блудной дочери-Виноградовой должно было побить рекорд в рейтинге дворовых сплетен. Неубранный подъезд и загаженный сквер отошли на вторую позицию. Клавдию должны были жалеть всем миром. Мира не обернулась.

В аэропорту она обменяла билеты до Питера и обратно на один до Парижа и уложилась в копеечку. «Есть Бог на небе, — решила Мира и позвонила домой, чтобы окончательно сбить с толку родительницу. Но, перед тем как врать матери, пообещала сама себе: — Я вернусь, — сказала Мира, пережидая длинные гудки. — Когда-нибудь точно вернусь, но не сейчас. И не сюда».

До рейса на Париж оставалось пять часов: достаточно, чтобы Клавдия Виноградова примчалась в аэропорт на такси и прочесала зал ожидания. Мира спряталась в углу, чтобы первой заметить погоню, и так сосредоточилась, что задремала. Погоня настигла ее сонную, подкралась сзади, села рядом.

— Вот вы и попались, ваше святейшество, — шепнул на ухо знакомый голос.

Мира вздрогнула, вскрикнула, уронила сумочку на пол. Пассажиры обернулись, даже преследователь отпрянул в недоумении.

— Что ж ты орешь-то? — испугался он.

— Артур?

— Некрасиво получилось, ваша светлость. Неблагородно как-то: обокрали несчастного бродягу, сперли рюкзак и смылись, не сказавши адреса. Кто так делает?

— Артур… — вздохнула Мира. — Забудь меня.

— Никак не можно забыть о такой сиятельной госпоже. Нам, холопам, за удовольствие память о вас заберечь для внуков…

— У тебя есть внуки? Поздравляю.

— Не знаю, — ответил Артур. — Я не знаю даже, есть ли у меня дети. О! — осенило его нежданно негаданно. — Вдруг есть?! Что тут такого? Я люблю детей. Вот кого мне надо было искать вместо вашего святейшества в первую очередь.

— Ну, так иди, ищи, — ответила Мира и отвернулась.

Артур задумался. Мысль о детях пришла ему в голову первый раз жизни и так увлекла, что он на минуту забыл о графине.

— Ты еще здесь? — удивилась Мира.

— Как же я их найду? Я даже не знаю, в какой стороне искать.

— А как ты меня нашел?

— Очень просто. Пришел в Дворянское собрание и спросил.

— Дворянское собрание?

— Ну… я подумал, вы же титулованные особы! Штучные экземпляры. А мне как выдали список адресов… Но, все-таки поменьше, чем в Горсправке.

— Что, так прямо и выдали?

— Я вежливо попросил.

— Артур, ты снова разбогател?

— Разбогател? Бери круче!

— Ты позвонил мне домой и узнал, что я здесь?

— Зачем? Я зашел выпить чаю, надеялся застать тебя.

— И что? Тебя напоили чаем, и все про меня рассказали?

— Конечно. Я представился твоим родным братом.

— Кому ты представился? Матушке?

— Той даме, которая открыла дверь у тебя в квартире. А что я должен был сказать?

— Представляю, как матушка обрадовалась. И что она сделала? Чаем тебя напоила?

— Я не знал, что она твоя мать, — Артур развернул бумажку с гербом. — Вот, написала мне номер рейса, адрес… Тамары Константиновны питерской, ее телефон, — Мира рассмеялась, и народ снова посмотрел в ее сторону. — Я хотел купить билет на тот же самолет, — продолжил Артур, — но мне сказали, что никакая Виноградова в Питер не улетает. Она сдала билет и теперь летит совсем в другую сторону. Я сам догадался, в какую.

— Что-то я не понимаю, Артур, сегодня день кретина?

— Зачем кретина? — обиделся Деев. — Сегодня «День Земли». Мой день, — уточнил он шепотом. — Я его заработал.

— Ну, да! С тобой свихнешься, но не соскучишься.

— Зачем скучать? Я здесь совершенно не для того, чтобы ваше величество заскучало.

— Все правильно, — согласилась Мира, — ты здесь для того, чтобы искать своих брошенных детей.

Артур опять погрузился в раздумья.

— А ведь они уже могут быть взрослыми, — дошло до него. — Представляешь? На кой черт им сдался нищий папаша с расстройствами памяти?

— Память — не желудок, — успокоила его Мира. — Лишнего не болтай — никто не заметит. А если найдешь работу, глядишь и нищета отступит.

— Во! — осенило Артур. — Это ваша милость зрит в корень. Я ж и собирался устроиться на работу. Почему я, думаешь, тебя разыскал?

— А я тут причем?

— Я буду работать твоим телохранителем.

— Как это? — не поняла Мира.

— Конечно, я не спецназ, но врезать могу. К тому же, мне за тебя спокойнее, когда я рядом.

— Артур!

— Ладно, буду за одну зарплату выполнять обязанности телохранителя и секретаря, идет?

— У меня нет денег даже на чай для портье!

— Не важно, я согласен работать без чая, за еду и подстилку у хозяйской кровати. Раз я не родовитый потомок, мне и коврика у двери хватит, лишь бы сапогом не пинали.

— Для этого заводят собак.

— Не надо никого заводить, я буду работать твоей собакой. Хочешь? Бери меня. Я ласковый, не кусаюсь, обещаю не гадить в квартире, и блох у меня нет. Я вчера мылся в бане хозяйственным мылом.

Мира задумалась.

— Хочешь есть? — спросила она. — У меня матушкины пироги. Будешь? Не знаю, когда мне в следующий раз удастся тебя покормить.

— Буду, — согласился Артур. — Только в самолете. Наверху у меня самый зверский аппетит. Ни разу тамошней пайкой еще не нажрался досыта.

— Но у меня нет денег на намордник с ошейником! За провоз зверья в багажном отсеке тоже надо платить…

— Фигня, — ответил Артур и встал. — Мы купим билет и никому не скажем, что я собака. Идем… — Мира подошла к кассам вместе со своим странным товарищем. — Билет на тот же рейс, — обратился Артур к девушке за окошком и подал билет графини. — И чтобы места были рядом…

— Но на этот рейс все продано, — ответила кассирша.

— Ерунда, вы можете кого-нибудь вычеркнуть, а нам, пожалуйста, два мягких кресла рядом.

Женщина повертела билет в руках.

— Вы уверены? — спросила она.

— Да, — подтвердил Артур, — только можно, я потом заплачу? Я сегодня кошелек дома оставил. Вот, вернусь из Парижа и рассчитаюсь. — Кассирша обескуражено посмотрела на клиента, а Мира на охранников, которые топтались у пункта обмена валют. — Только, пожалуйста, не над крылом, — обнаглел Артур, — чтобы вид был снизу хороший.

— Места распределяют при регистрации, — ответила женщина. — Подойдете раньше — выберете себе места.

Мира глазам не поверила. Кассирша вставила бланк в печатающее устройство, набрала на компьютере фамилию пассажира, вписанную в просроченный паспорт.

— Идем отсюда, — шепнула графиня Артуру. — Она вызывает охрану.

— Заткнись, ваше высокоблагородие. Все дело запорешь!

Рассматривая билеты, Мира решила, что сон на кухне плохо влияет на ее психическое здоровье, а может, она забыла выключить газ и проблемы решились сами собой.

— Дикость какая, — ужаснулась она. — У тебя же нет визы.

— Разве для собак нужны визы?

— Ветеринарной справки у тебя тоже нет.

— Зато у меня есть зубы и хвост, — он собрал в пучок волосы на затылке и перевязал резинкой. — Я нормально выгляжу? Меня не выпрут из ресторана за такой вид?

— Ну… если не поймут, что ты мылся хозяйственным мылом…

— Идем в ресторан! Я когда нервничаю, ужасно хочу есть.

— А деньги?

— Какие деньги? Я угощаю!

Артур сделал заказ от души и добавил бутылку шампанского для дамы, не какого-нибудь, а самого дорогого, которое присутствовало в меню.

— Пожалуйста, — обратился он к официанту, — чтобы моя девушка успокоилась и не делала круглых глаз, скажи ей сразу, что обед за счет фирмы. — Круглые глаза сделал официант. — Пожалуйста, земляк, — попросил Артур, — войди в положение. Не в пивнуху же мне даму вести.

— Я даже не знаю, — ответил молодой человек. — У нас вообще-то не принято… за счет фирмы.

— А как принято?

— Обычно клиент платит, когда поест.

— В самом деле? Все без исключения?

— Насколько мне известно, вроде бы да.

— Вот фигня-то какая!

— Ну… — растерялся официант, — я, конечно, узнаю. Может быть, бывали случаи…

— Ты узнай, дружище, — попросил Артур. — Даже если не бывали, скажи начальству, что один такой случай уже сидит за столом и очень голоден.

— Но раз уж вы так голодны… Думаю, мы уладим вопрос.

— Ты слышала? — спросил графиню Артур.

— Шампанское подать во льду?

Мира тихонько вскрикнула и закрыла лицо ладонью.

— Артур, — прошептала она, когда официант удалился. — Натан Валерьянович изобрел что-то особенное?

— Ха-ха! — воскликнул Деев. — Твой Валерьяныч сбежал из Слупицы!

— Сбежал? Зачем?

— Оську из больницы выкрал, барахло свое побросал и только пятки сверкали.

— Почему? — удивилась Мира.

— Ты его догони и спроси, — Артур важно откинулся в кресле, позволяя официанту разлить шампанское по бокалам. — Оська сказал, что из-за Валеха. Валех ему такое западло подсунул, что Валерьяныч того… Спятил.

— А Оська?

Артур махнул рукой.

— Держится! И ведь что характерно… Никто не понял, чем его долбануло. Говорят, на молнию не похоже. — Мира задумалась. — Не парься, ваше высокоблагородие. Давай обмоем мое трудоустройство, — Деев поднял бокал. — За то, что мы живы, за то, что здоровы! А Валерьянычу мы еще о себе напомним! Вот, разберемся с твоим «Ю.Х.» и поедем жить на профессорскую дачу. Ты ведь не останешься в Париже, правда?

— За нас! — Мира подняла бокал.

— Так я не понял… Останешься или нет?

— Заткнись и пей! — приказала графиня псу.

От шампанского на пустой желудок у Миры закружилась голова. Она больше не могла слушать Деева. Ей стало противно от мысли, что этот болтун едет с ней. В Париже ей не нужна была даже собственная тень, а она везла с собой человека, способного завалить даже верное дело. Человека, кровно заинтересованного в провале. Мире было бы легче лететь в Париж в кандалах, волоча за собой пудовые гири. Идею взять на работу Артура в качестве собаки Мира отнесла к разряду необъяснимых феноменов. Просто ей с детства хотелось завести щенка, но жизнь не давала возможности. Мира сверила часы с ресторанными и достала записную книжку, чтобы уточнить информацию о гостинице. Она знала, в каком номере должен остановиться Хант, знала телефон, но не знала, времени прилета. Злобный агент не признал Мирей, и не стал откровенничать с ней, как прежде.

— Ты дневник ведешь? — догадался Артур.

— Нет.

— И я веду, — он вынул из-за пазухи любимый блокнот. — Я с ним теперь не расстанусь. Здесь каждый день расписан по часам и заверен подписью! Если еще раз отрубится память… видишь, каждая страница подписана лично мной!

— Вижу, — сказала Мира.

Она не решилась звонить в Америку, не решилась искать Даниеля, потому что знала точно, они не знакомы. Мира сама познакомила Даниеля с Хантом пять лет назад. Случайно… и сразу раскаялась. Даниель ухаживал за ее подругой — старой гадалкой, прокуренной и пропитанной мудрыми мыслями о бытии, которая опекала Миру, и каждый раз, гадая ей, талдычила то же, что и матушка Клавдия. Даниель переложил глаз с гадалки на Мирославу. Молодого художника не привлекали смазливые модели и начинающие актрисы. Может, потому что он знал их и не питал иллюзий. Ему нравились дамы постарше и пострашнее. Чем скромнее дама, чем больше она похожа на многодетную домохозяйку, тем больше был ее шанс пленить красавчика-Даниеля. Мира была старше Даниеля на семь лет и ни секунды не верила в перспективы их отношений. К тому же Даниель был не в ее вкусе. Она устроила их встречу с Хантом в маленьком ресторанчике Латинского квартала, будто случайно, желая отпугнуть юнца личностью своего знаменитого любовника, а у любовника, между делом, спровоцировать ревность. Мира желала дуэли, но просчиталась и в тот же вечер почувствовала себя третьей лишней.

Первый год она злилась и убегала, но Хант приезжал за ней с Даниелем и уговаривал покататься на лыжах в горах, попить горячее вино в заваленном снегом шале. Он снимал два номера на троих и не всегда заходил к графине, чтобы пожелать ей спокойной ночи. Мира была уверена, что она в компании для отвода глаз, что два «голубца» желают скрыть отношения. Она опять убегала, но ее разыскивали и водворяли на место. Мира успокоилась, когда поняла, что репутация ее товарищей уже сложилась: оба «монстра мироздания» были опасны для общества, обоих следовало сжечь на костре и вышвырнуть в космос прах, чтобы не отравлять атмосферу. На самом деле двум «голубцам» просто нравилась русская дамочка. Они просто по ней скучали, если долго не видели. «В разнополом браке есть что-то банальное, — сообщил ей однажды Хант, — в однополом — что-то неполноценное. А союз мужчины, женщины и спонсора — именно то, что надо!» Мира смирилась. В конце концов, она привыкла уступать капризам Ханта.

— …он так и написал, дескать, не парься, Деев, Русый заплатит, сколько скажешь. А мне-то стало интересно, что я за фигню такую продаю, что чувак не торгуется… — продолжал историю Артур, уплетая заливное из осетрины. — Я как узнал, сразу прикинул, что найду тебя за день элементарно, а потом мы вдвоем подумаем, как быть дальше. Смотри, один камень — один «День Земли», десять таких камней — «День Галактики», тысяча — «День Вселенной». Прикинь, каких дел наворотить можно!

— Каких? — не поняла Мира.

— Еще не знаю. Надо подумать, — ответил Артур. — Надо Валерьянычу рассказать. Пусть тоже думает.

— Слушай, псина мохнатая, — осенило графиню, — а если мы зайдем в обменник и попросим валюту? Они отдадут?

— Ща… — согласился Артур. — Я только доем, ладно?

Мира не решилась подойти к обменнику вместе с Артуром. Осталась наблюдать издалека. Переговоры затягивались. Мира нервничала, поглядывала на часы. До начала регистрации оставались минуты. Дело клинило. Мира прошлась мимо охраны туда и обратно. Прошлась как королева по подиуму. Два мужика обвешенных рацией и дубинами, перестали болтать и уставились на нее. Мира прошлась еще раз, чтобы закрепить успех, и удалилась за угол. Мужики едва не свернули шеи. Артур все еще мялся у кассы. «Господи, помоги!» — вздохнула графиня и перекрестилась, а ее товарищ, наконец, что-то выгреб из кассового окошка.

— Сколько? — спросила она.

— Слышишь… там девчонка, совсем козявка мелкая. Говорит, ее ругать будут, если все отдаст. Ну, я… это. Не могу теперь, когда дамочки плачут.

Мира посчитала выручку.

— Неделю будем жизни в дешевой гостинице. Обедать сэндвичами с сыром и ветчиной, а запивать минералкой.

— Обожаю сэндвичи с сыром и ветчиной, — обрадовался Артур.

— Один день с сыром, другой — с ветчиной! — уточнила Мира. — Или завтра мы зайдем с тобой в банк в Париже?

— Завтра не мой день, ваше преосвященство, — признался Артур. — Уж не ругайтесь.

— Ну, знаешь ли, — рассердилась Мира, — я всякое терпела, но «преосвященство» — это чересчур!

— А как тебя правильно? — уточнил Артур.

— Мира! Запомни, меня зовут Мира, — сказала графиня и пошла регистрироваться на посадку.

Глава 5

Ночью все города похожи. Окна и фонари светят одинаково. Одни и те же машины, одна и та же реклама, даже витрины не отличаются друг от друга, особенно, если не понимаешь, что написано на витринах. Другое дело утро. Париж произвел на Артура Деева эстетический шок. Он пожалел, что прежние годы прожил напрасно, потому что не видел этого города, не жил здесь, не говорил по-французски, не сидел в ресторанчиках под открытым небом. Потом Артура осенило: «Да как же не жил? — решил он. — Именно здесь я и жил, пока не уснул в самолете… Если есть на свете Париж, разве можно жить где-то еще?»

Из урока «родного языка», взятого у Миры накануне, в памяти осталось одно слово:

— Мерд!!! — произнес Артур, что выражало его полное и абсолютное удовлетворение текущим моментом; нечленораздельный восторг дикаря, в котором проснулось чувство прекрасного. — О, мерд… — повторил дикарь. — Что? — не понял он снисходительной улыбки графини. — Не нравится произношение?

— Лучше бы ты научился гавкать, — ответила графиня, и повела пса по Парижу.

Дар речи вернулся к Артуру не сразу. Сначала он глазел вокруг, раскрыв рот, потом встал, указуя пальцем на Эйфелеву башню, торчащую над крышами. Не прошло получаса, как Мира потеряла своего питомца, а затем нашла его, сомнамбулически шатающегося по переулкам. Графиню осенила идея, купить ошейник и намордник, чтобы отвисшая челюсть барбоса не подметала парижские тротуары. Но мадмуазель прилетела в Париж не за тем, чтобы шопиться в зоомагазинах.

Оправившись от шока, Артур разговорился. Его интересовало все вокруг: почему мотороллеры привязывают к тротуарам корабельной цепью? Как пользоваться сортирной кабиной? Где парижских мальчишек так классно учат ездить на роликах? Зачем на набережной столько букинистов и почему все вокруг ему улыбаются?

— Посмотри на себя в зеркало, — ответила Мира.

— Я хотел купить книгу о Париже и прочитать ее, — оправдался Артур. — А у букинистов только про ботанику.

— Я куплю тебе книгу о Париже, — сказала Мира. — Только не надо показывать пальцем на все, что тебе приглянулось, и подпрыгивать, чтобы заглянуть в окна, тоже не надо.

Нотр-Дамм заворожил Артура колокольным звоном. У собора стояла толпа.

— Ну, пожалуйста, — канючил он. — Зайдем на минуточку…

Мира прислушалась.

— Кого-то хоронят, — сказала она. — Последний раз я слышала большой колокол, когда умер папа Римский.

— Может, разбился самолет? — предположил Артур.

— Какой самолет?

— Тот, что из Америки летел, например…

— Перестань болтать. Заткнись, пока не накаркал!

Графиня подошла к толпе, но скоро вернулась.

— Все нормально, — сказала он. — Землетрясение в Индонезии. Пока мы спали в отеле, несколько сотен тысяч погибло.

— Жаль, — огорчился Артур.

— У тебя в Индонезии родственники?

— Не знаю. А все равно жаль.

— Перестань. Нет такой страны на карте мира. Помнишь, что говорил Валерьяныч: если я не вижу объект, никакая сила не заставит меня поверить в то, что он существует. Ты видишь здесь Индонезию? Запомни, мир — это то, что мы видим, знаем и чувствуем, — произнесла графиня. — Индонезию я не вижу, не знаю, не чувствую. Реальный мир кончается здесь, за мостом, вон за теми домами, все прочее — заархивированные иллюзии. Так вот, сайта с информацией об Индонезии там нет, и не дави на жалость! Я пострадала больше, чем тамошние покойники! Гораздо больше!

— Тогда почему толпа стоит у собора? — Артур указал на скорбящих. — Если стоит, значит, фигня случилась. А Валерьяныч говорит, что у всякой фигни есть причина.

— Они стоят для того, чтобы испортить мне настроение! — заявила Мира. — Идем!

— Если Индонезии нет, зачем же я слышу колокола? — не понимал Артур.

— Тебе понравился Париж? Только не выражайся!

— У… — выдавил из себя иностранец. — Не то слово!

— И ты Парижу понравился. Он приветствует тебя колокольным звоном.

— А мы поднимемся на Эйфелеву башню? — спросил Артур. — Мы сходим в музей? — графиня ускорила шаг. — Мы навестим твоих родственников и знакомых? Если у тебя здесь друзья, пусть они пригласят нас пожить. Вы будете болтать, а я учить французский. Слушай, а это трудный язык? Думаешь, я бы за сколько лет смог его выучить? Ну… если жить в Париже, конечно. Мира, у тебя есть учебник французского?..

— У меня ничего нет! — рассердилась Мира. — У меня нет даже квартиры! Ни один из моих банковских счетов не работает, какие могут быть друзья, если ты без денег?! Я по твоей милости, лишилась всего, а ты идешь и говоришь глупости, вместо того, чтобы заткнуться и помолчать.

— Я тут причем? — удивился Артур. — Сама в колодец полезла.

— Не напоминай! — закричала Мира. — Не было никакого колодца! Не было и не будет! Все что со мной было до сих пор — одно большое и гадкое недоразумение! Понял? Недоразумение, которое к реальности никак не относится! Если мне удастся выдрать из своей памяти этот бред, он уберется и из моей жизни! А если ты еще раз при мне упомянешь о том, что со мной, будто бы случилось… — от гнева графиня затопала ногами по тротуару.

— Ваше сиятельство зря разоралось, — заметил Артур, — я потерял память, а не слух.

— Тебе смешно, да? Втянул меня в авантюру, теперь любуешься Парижем, а я не знаю, как мне жить завтра! Я хочу заснуть и не проснуться вообще, но тебе наплевать! Тебя волнует книжка про Париж, а я жить не хочу! Я хочу умереть! До тебя доходит, что ты останешься без переводчика? Будешь сам болтать по-французски. Ты понял? Хочешь? Иди и болтай прямо сейчас! Иди! Вот, с ними иди поболтай, — Мира кивнула на компанию молодых людей, которые с интересом наблюдали сцену. — Причем тут моя жизнь? Причем тут мои родственники, учебники, ролики, ботаники?..

— Мадмуазель, — обратился к ней один из зрителей и протянул бутылку, — попейте водички, станет легче.

Мира взяла бутылку и выругалась в ответ.

— Оставьте меня в покое и прекратите подслушивать! — закричала она, на молодых людей.

Бутылку с водой графиня Виноградова не вернула. Ей действительно стоило охладиться.

— Идем, — она схватила Артура за руку и свернула во двор. — Ты у меня сейчас заговоришь по-французски, и покатишься отсюда на роликах… до самого Черного моря!

Когда в следующий раз графиня вывела пса на людное место, ей расхотелось скандалить. Теперь ей хотелось умереть тихо. Искать виноватых не имело смысла. Виноватые не прятались, они преданными глазами смотрели на графиню Виноградову, которая вдруг замерла у стены, прикоснулась ладонью к холодному камню.

— Здесь я жила, — сказала она. — Здесь стоял дом, который раньше принадлежал моим предкам. Ханни, когда узнал об этом, разбился в лепешку, чтобы купить квартиру именно здесь, и купил… маленькую, с большими окнами и камином. На пятом этаже, под самой крышей… Парижане звали этот дом «русским», потому что внизу был магазин, который тоже устроили мои предки. «Русский магазин» назывался, и ассортимент был как в Елисеевском. Представляешь, со мной здоровались продавцы.

— А теперь здесь ателье? — спросил Артур, читая надпись на двери магазина.

— Сувенирная лавка. Раньше она была у перекрестка. Дом пропал — улица сдвинулась. Вот и все! — развела руками графиня.

В глубине души она верила, что дом одумается и вернется на место. Каждый раз, возвращаясь из России после материнской взбучки, молодая графиня обретала жизненное равновесие именно здесь. Вслед за домом должны были вернуться и люди, посещавшие дом, но исторический Париж определенно стал на полквартала короче.

— Жаль… — огорчился Артур. — Как бы я вечерком посидел у камина.

— Никак бы не посидел. Камин все равно не топился. Ханни использовал его как мусорницу, а уборщица выгребала.

— Почему не топился?

— Откуда я знаю? — Мира отошла к дороге и села на скамейку у остановки. — В этой части Парижа запрещено топить камины. Нам даже заткнули трубу. Интересно, если Ханни привести сюда, он вспомнит? Он может не вспомнить меня, но то, что пропал магазин с его дурацкими армянскими коньяками…

— Конечно, вспомнит, — Артур присел рядом. — Я бы на его месте вспомнил. Ваше сиятельство зря расстроились. Подумаешь… Не вспомнит, так влюбится заново. А если не влюбится — значит козел. Зачем вашему сиятельству козел? Собака гораздо лучше.

— Привратник сказал, что мужик из дольмена выполняет только одно желание. Интересно, одно желание за всю жизнь или за один заход?

— Мне без разницы. Я второй раз в его конуру не полезу!

— Кто он, тот… мужик на тележке? С чего я взяла, что он Бог?

— Не знаю, — помотал головой Артур. — Солнце голову напекло… вот и показалось.

— Если б можно было откатиться назад. Если б мне еще раз там оказаться…

— Не знаю… — Артур почесал затылок. — Что-то мне не хочется.

— Тебе вообще ничего не хочется. Ничего и никогда. Тебе всегда на все наплевать.

— Это не так! Я хочу жить в Париже! В следующий раз, когда я разбогатею, куплю тебе квартиру сам. Выбирай, какой дом тебе нравится? Хочешь, пойдем и выберем вместе?

— Да уж… — вздохнула графиня. — Новый дом — это именно то, что меня утешит.

— А что? — удивился Артур. — Сидеть и рыдать? Это тебе надо? Ну, был дом… ну, не стало! Помнишь, как мы в Слупице искали поселок? Нашли! И дом найдется.

— Вы с Шутовым напивались так, что искали входную дверь…

— Ну, я извиняюсь, ваше сиятельство напивалось похлеще. Помнишь, Валерьяныч говорил, пьянствовать в хрономальных зонах опасно для психики, если не умеешь пьянствовать правильно. По пьяному делу вспомнишь то, чего не было.

— Мы же не в зоне.

— Мы странники, — напомнил Артур. — Ты сама сказала, что у странника один реальный мир — его память. Хочешь, чтобы дом вернулся, не надо пялиться на пустое место. Надо пойти в музей, погулять по историческим заведениям. Сэндвич наконец-то купить.

— Иди, — согласилась Мира, — погуляй. Полюбуйся на площадь Бастилии, очень историческая площадь.

— Там есть музей?

— Там мальчишки на роликах… они каждую подворотню знают. Подойди к ним и спроси «Русский магазин» на Бомарше. Я напишу адрес, а ты прикинешься тупым иностранцем, попросишь, чтобы тебя проводили к «Русскому магазину». — Мира вырвала лист из блокнота Артура, достала ручку… — Покажешь записку, сделаешь глупую морду, ладно?

— Как это?

— Я все напишу.

«Пожалуйста, — написала Мира по-французски, — проводите моего заблудившегося гостя по этому адресу», — и протянула бумажку Артуру.

— Помнишь слово, которое ты сказал сегодня утром, когда вышел на улицу? — спросила она. — Так вот, забудь его и больше никогда не произноси.

Мира закрыла глаза, чтобы не «пялиться» на место прежнего дома. Она решила ждать Артура до вечера. И, если он не вернется, идти по следу: выйти на площадь, найти мальчишек, обратиться по-русски с бумажкой, на которой записан адрес. Если во всем Париже ей удастся найти хотя бы одного человека, который помнит «русский дом», в ее жизни не все потеряно. Если дом не вернется на место, то, может быть Ханни придет сюда. С тех пор, как Мира поселилась на Бомарше, он никогда не ночевал в городских отелях. Мира решила сидеть до темноты, ввести себя в транс и попробовать силой мысли изменить архитектурный облик Парижа, но Артур вернулся мгновенно, озадаченный и возбужденный.

— Я нашел твой русский магазин, — сказал он. — Там «Известия» двухнедельной давности, матрешки всякие, палехи… дом шестьдесят седьмой, да?

— Это «Глобус», — вздохнула Мира. — При чем тут матрешки? Они здесь на каждом шагу. Иди до площади Бастилии, я тебе сказала! Иди и не потеряй бумажку!

Она вспомнила, как Хант впервые привез ее в квартиру и познакомил с дизайнером. Хант собирался воссоздать интерьеры прошлого века, сделать все, как было у предков графини: впереть в гостиную рояль и расставить по углам канделябры, но Мира не позволила. Ей нужно было место для компьютера, удобная мебель и современная кухня. Она знала: если позволить Ханни командовать на этой территории, квартира превратится в проходной двор для богемы. Ее фамильная собственность станет притоном, и дым марихуаны повалит в небо из каминной трубы. Мира сразу дала понять, кто здесь хозяин, и добилась своего. Проходной двор не состоялся, получилось убежище, где Ханни прятался от этой самой богемы, когда уставал от бесконечных посиделок и бессмысленных разговоров. Этот адрес знали только свои, здесь всегда было хорошо и уютно. Отсюда Мира уезжала, сюда возвращалась; радовалась, когда окна светили ей в темноте, и огорчалась, когда они были темными.

Артур вернулся, с запиской в руке.

— Слышишь… там никто на роликах не катается. Я не видел, — сообщил он. — Зато видел Даниеля.

— Кого? — Мира вскочила со скамейки.

— Я нашел Даниеля. Он там, пошли покажу.

Мира помчалась по бульвару.

— Даниель? — не верила она. — Стоит на площади? Ты серьезно?

— Висит, — уточнил Артур, — можешь не бежать. Он провисит там до вечера. Я же стал подходить с запиской к кому попало. Даже на русских нарвался. Они говорят, дескать, пардон, мужик, сами заплутали, и начали меня спрашивать, как пользоваться метро, а я откуда знаю? Там разве есть метро?

— Есть, — подтвердила Мира. — То есть, было.

— Ну, а рядом киоск с журналами и открытками…

— Ну…

— Смотрю — знакомая рожа! Прямо на всю обложку… на заднюю. Или это не Даниель?

Мира замерла перед стендом.

— Даниель.

— Что я говорил!

— Именно Даниель… — Мира взяла журнал в руки.

— Он какую-то зубную пасту рекламирует? — спросил Артур.

Загорелый молодой человек с обнаженным торсом в раздутой ветром рубахе, похожей на парус, улыбался им с обложки журнала.

— Бред какой-то, — прошептала графиня. — Крем для бриться… Зачем ему это надо?

— А здесь что такое? — Артур указал на едва заметное белое пятно на брови молодого человека. — Похоже на шрам. Откуда у него шрам?

Мира сунула киоскеру купюру и забыла про сдачу.

— Не знаю…

— А я знаю!

— За мной! — скомандовала графиня. — Идем, мой пес! Я научу тебя пользоваться метро!

В тот день Артур Деев познал иной Париж. Окраины городов средь бела дня тоже оказались похожи. За пределами кольцевой он не смог отличить Париж от Москвы и сотни других больших городов, также безобразно распластанных во все стороны. Они ехали так долго, что уже должны были въехать в Лондон. Сначала на метро, потом на автобусе, потом опять на автобусе. Сначала искали офис рекламного агентства, потом звонили на фотостудию, чтобы найти человека, который делал снимок, потом блуждали по центру в поисках другого агентства.

— «День Земли» должен был быть сегодня, — негодовала Мира.

— Тогда я бы тебя не нашел, — возражал Артур. — А если бы я тебя не нашел, то не нашел бы и Даниеля.

Удача улыбнулась графине к вечеру. Улыбнулась в темноте, когда не осталось ни сил, ни надежды. Ей подали визитку с адресом и строго предупредили, что это частный клуб, что показ моделей и приватные вечеринки только для своих. Человек, говоривший с Мирой, знал Даниеля лично и советовал ждать у выхода. Восходящая звезда рекламы могла сбежать с вечеринки куда угодно, в чьей угодно машине.

— Что тебе сказали? — спросил Артур.

— Что у нас полчаса добраться до гостиницы и привести себя в порядок, — ответила Мира и пошла к метро.

— А пожрать?

— Забудь это слово!

— Я бы рад, но желудок переварит меня изнутри. Ваше сиятельство обещало сэндвич с сыром.

— Завтра тебе будет сэндвич с сыром и штрафной с ветчиной, а сегодня у меня нет времени. Хочешь, оставайся в гостинице со своими сэндвичами.

— А ты поедешь одна к голубцу? Нет, мы так не договаривались.

Любимое платье Миры Виноградовой обладало многими достоинствами: оно не мялось, помещалось в дамской сумочке и выглядело вполне нарядно как на торжественном приеме, так и на домашней вечеринке. Но главное достоинство платья заключалось в том, что его выбирал Даниель, взяв на себя обязанности стилиста. Мира пришла в ужас и заявила, что в жизни не наденет этакий вздор. Она терпеть не могла обтягивающие платья с глубокими вырезами. Но Даниель настоял: «Поверь, это будет любимая вещь в твоем гардеробе, ты забудешь о русских сарафанах, когда посмотришь на себя в зеркало». «Русскими сарафанами» Даниель называл все, что Мира выбирала для себя сама, от шляпок и шортов, до зонтиков и босоножек. С подачи Даниеля, термин «русский сарафан» в кругу парижских модников стал обозначать наряд, который портит фигуру, вместо того, чтобы подчеркивать ее достоинства. Мира действительно понравилась себе в новом платье и больше с Даниелем не спорила. Этот человек мог ошибаться в чем угодно, но относительно одежды, которая ей пойдет, оказывался прав всегда. Мира всерьез задумалась, как ей сохранить отношения с Даниелем, если трогательный тройственный союз распадется. Об этом она думала каждый раз, надевая любимое платье. Зато любимые туфли Мира выбирала сама, и они, соответственно, обладали массой недостатков. Во-первых, они занимали половину чемодана. Острые каблуки торчали во все стороны сразу, и не было случая, чтобы кто-нибудь не зацепился, не укололся или не уселся на них верхом. Туфли были ужасно неудобные и не особенно стильные, но именно они и только они подходили к любимому платью. Выбирать графине Виноградовой все равно было не из чего. Платье и туфли — все, что уцелело в хрональном катаклизме, потому что всегда сопровождало хозяйку.

Мира оделась, села краситься перед зеркалом.

— Я тебя такую красивую одну из дома не выпущу, — заявил Артур. — Мужики и так на тебя оборачивались, а теперь лапать будут…

— Там корпоративная вечеринка! Туда не то, что с собаками… даже без собак не пропустят.

— Подумаешь! Подожду у входа.

— Тогда мне придется привязать тебя к тротуару корабельной цепью, — предупредила Мира.

Простые нравы исторической части Парижа поражали Артура необычайно: к Мире постоянно подходили мужчины, что-то спрашивали, чему-то улыбались. Ни в одном другом городе так часто к красивым женщинам на улицах не подходят. Мира говорила, что они туристы и отказывалась переводить разговор. Препятствовала выполнению профессиональных обязанностей телохранителя. Не то чтобы Артур ревновал. Кто он такой, чтобы ревновать мадмуазель? Он только укреплялся в желании срочно учить французский. Иногда это желание заглушало чувство голода и чувство меры.

— Я пойду с тобой, — заявил он у двери клуба.

— Посмотри на себя в зеркало, — рассердилась Мира. — Хочешь, чтобы на нас показывали пальцами?

Мимо них прогарцевала мадам в идиотской шляпке. Ее молодой кавалер был одет в точности как Артур.

— Стой здесь, — приказала Мира и прошла за парочкой.

Дефиле закончилось, вечеринка только начиналась. Народ собрался у столиков, шампанское поставили посреди фойе. Мира приняла бокал от учтивого мосье, опекавшего сразу нескольких дам. На почве голода и усталости ее в момент развезло.

— Мне нужен Даниель, — объяснила она мосье. — Даниель… стилист, — повторяла графиня, шатаясь на каблуках, пока одна из опекаемых дам не указала на дверь за подиумом.

Мадмуазель приняла еще один бокал. «Помоги мне, Господи, — прошептала она. Шампанское пенилось во рту, спазмы в горле не давали ему провалиться. Графиня сделала решающий глоток и поставила фужер на подоконник. — Помоги мне, Господи, — обратилась она к фонарю за окном. — Если ты мне сейчас не поможешь, потом будет поздно!»

Лестница вела в гардероб и гримерку, заставленную вешалками и стульями. В полумраке Даниель снимал с лица грим, промывая губку в миске с раствором. Судя по цвету жидкости, он был загримирован шутом для домашнего представления. Его волосы были покрыты сеткой, под халатом не было ничего такого, в чем можно без стыда предстать перед дамой.

— Салют, — поздоровалась Мира и села рядом на подлокотник кресла.

— Салют, — ответил Даниель, едва взглянув на нее.

— Посмотри мне в глаза. — Даниель обернулся, остатки краски были размазаны по лицу, в глазах застыло недоумение. — Узнаешь? — спросила Мира, задыхаясь от волнения. — Узнай меня, Даниель, пожалуйста…

Молодой человек поднял брови.

— Ницца! Прошлое лето…

У Миры провалилось сердце. Ком застрял в горле. Она смотрела на Даниеля, пока его образ не размыло слезами. Графиня пожалела, что мало выпила.

— Гитлер капут, — прошептала она и пошла к выходу.

— Эй, постой! «Мезон де прованс»… Ты училась в Сорбонне! Я вспомнил! — Мира потеряла дверь, запуталась в занавеске. — Я знаю тебя, — Даниель бессовестно схватил графиню за руку. — Подожди, я ведь точно тебя где-то видел.

Графиня обернулась.

— Откуда у тебя шрам? Тоже не помнишь?

— Шрам?

Она подвела Даниеля к трюмо и указала на белую полосу, рассекшую бровь.

— Когда ты его заработал?

— Это не шрам.

— А что это?

— Сейчас так модно. Я сбрил… Так делают.

— Чертов флорентиец, — выругалась Мира. — Кто так делает? Что ты мне голову морочишь? — она вынула из сумочки зеркальце. — На, приглядись, здесь самый настоящий шрам.

Пока Даниель изучал бровь под лампой, Мира брала себя в руки. Она была не против добавить что-нибудь покрепче шаманского, но испугалась, что утром не вспомнит, каких глупостей наговорила накануне незнакомому человеку.

— Точно, шрам, — убедился Даниель. — Я не знаю, откуда он взялся.

— Тебя зацепила пуля из автомата Калашникова. — Даниель вытаращился на гостью. — Точнее, пуля попала в печную кладку, а тебе заехало осколком кирпича. Ладно, — вздохнула графиня. — Отдай мою пудреницу, и я пойду.

— Ты кто? — спросил Даниель.

— Теперь уже никто.

— Я тебя знаю, только не помню, откуда. У меня есть еще один шрам, — Даниель задрал рукав халата.

— На локте, — вспомнила Мира. — Ты в детстве упал с велосипеда. Еще один шрам у тебя на ноге, ты наступил на морскую раковину… Скажи, Даниель, у тебя все нормально?..

Ошарашенный молодой человек пожал плечами.

— Как будто да…

— Я видела твое фото в журнале. А Кристина? Она снимается?

— У нее контракт на три года съемок…

— Сериал?

— …Ты кто?

— Ханни тебе не звонил? Когда он приедет?

— Кто такой Ханни?

— Ладно, — Мира положила руку на плечо Даниеля. — Прости, что влезла в твою жизнь. Мне пора.

— Погоди! Останься. Я хочу с тобой поговорить.

— В другой раз. Меня ждут.

— Как с тобой связаться? Давай встретимся.

— Я живу в отеле, — сказала Мира на прощанье. — Устроюсь, как-нибудь позвоню.

— Запиши телефон…

В ту ночь графиня Виноградова не сомкнула глаз. Она думала о Даниеле. Именно о Даниеле, ругая себя за спонтанный визит. Впервые в жизни она полночи думала о человеке, который ей, в сущности, был безразличен и симпатичен одновременно. Она решила, что позвонит ему как-нибудь под настроение, но не смогла найти телефон, записанный в спешке и в полумраке. «Все к лучшему», — решила Мира и постаралась заснуть, но сон не шел. Даниель был странным человеком. Только теперь эти странности ее совсем не раздражали, потому что не являлись частью ее жизни. Даниель был странным от рождения. До последнего дня с этим человеком не было ясности. Мира даже не была уверена, что Даниель — настоящее имя. Она лишь знала, что у матушки-флорентийки родились близнецы: мальчик и девочка, названные Кристианом и Даниелой, которых Господь Бог поменял местами еще в утробе. Как они утрясали это недоразумение, Мира не спрашивала. Она слышала, что Даниела росла энергичным ребенком, дралась с мальчишками, играла в войну, а Кристиан в это время причесывал ее кукол. Дети подросли, и гормоны все расставили по метам. Даниела увлеклась театром, а Кристиан решил стать художником. Семейное предание гласит, что эти двое, приехав в Париж, взяли один псевдоним на двоих, и, будучи разными людьми, даже внешне не очень похожими друг на друга, продолжали по родственной привычке жить вместе.

— Артур… — окликнула Мира дремлющего телохранителя. — Как думаешь, с Валехом можно договориться?

— Смотря о чем, — сквозь сон ответил Артур.

— Он помогает мне вернуть все на прежние места, а я забываю про его дехрон… и Слупицу, и вообще, регулярно хожу в церковь, соблюдаю посты, ставлю свечки…

— Оборжаться с вашей светлости, да и только, — произнес Артур и перевернулся на другой бок, — то вас от голубцов воротит, то подавай их обратно.

— Мне надо точно знать, это возможно или нет? По каким-нибудь законам физики, могу я вернуться в прежнюю жизнь? Или это не от физики зависит?

— Это к Валерьянычу.

— Ты его не спрашивал, что он думает про того человека в пустыне?

Артур перевернулся на спину.

— Спрашивал.

— Ну и?…

— Ты что, не знаешь Валерьяныча? Он думает, что это галлюцинация.

— А труба, которая чуть не убила Оську? Обман чувств?

— Причем здесь труба? Она твоя! Ты же хотела отлупить Ханта.

— Я была дурой! Дурой! Дурой!

— Ну, так не будь ей.

— Нет! — заявила графиня. — Вставши на эту дорогу надо идти до конца. Надо искать выход. Радикальный! Нечего бегать по Парижу и приставать к начинающим модельерам, надо возвращаться в Слупицу и брать Валеха за капюшон. Что если, допустим, я верну эту огненную трубу, а они вернут меня в то измерение?

Артур открыл глаз.

— Опять хрень получится, — рассудил он. — Не от хорошей жизни ваше сиятельство выбросилось в пустыню.

— Ты думаешь, невозможно?

— Откуда я знаю?

— Если это параллельное измерение, надо только правильно перейти в него. А если Валерьяныч прав? Если существует только один реальный мир, который постоянно меняется вместе с памятью? Ведь кто-то его меняет. У одних получается лучше, у других хуже. Значит, каждый из нас наделен этой властью. Надо просто найти человека, у которого получается лучше всех. И найти его должны мы с тобой, потому что только мы можем увидеть разницу и оценить результат.

— Ну, — согласился Артур.

— Если Валерьяныч прав… Если прошлое меняется также как будущее… Зачем оно нужно, такое будущее? И прошлое, то же самое… Вот ты, например, потерял память… С тобой по крайней мере, поступили честно. Никто тебе не морочит голову, детей своих брошенных ты не помнишь, лежишь себе и не паришься. А мне за что воспоминания остались? За какие грехи?

— Вот я и говорю, — оживился Артур. — Нечего вашему сиятельству попусту убиваться. Пошли лучше завтра по реке кататься на кораблике. Я узнал: там загружаешься один раз и ездишь хоть целый день… всего за шестьдесят франков.

— Вот я тебя завтра загружу, и будешь ездить.

— Еще чего, — возразил Артур. — Чтобы ты ринулась в объятия к «Ю.Х.» и не вернулась? Нет! Даниеля я еще терпел, но с тем голубцом я тебя наедине не оставлю, и не мечтай.

Мира снова ушла в себя. Она пожалела, что потеряла телефон Даниеля. Им надо было явиться к Ханту вдвоем, и будь, что будет. С Даниелем ее шансы на успех возрастали. Если кто и мог привлечь внимание избалованного гомосека, то определенно не девочка из России. «Если бы мы пришли вдвоем с Даниелем…» — рассуждала графиня. Впрочем, она не была уверена… Был ли Даниель геем до встречи с Хантом? И не получит ли она по шее, сделав молодому человеку откровенное предложение? Даниель всегда был «вещью в себе». У него не было друзей, он не старался их заводить, со всеми одинаково ладил, и о себе почти не рассказывал. Все, что Мира знала о Даниеле, она знала от третьих лиц. Мира не припомнила случая, когда Даниель повышал на кого-то голос. Он не дрался, не смотря на то, что был силен, и каждый день качался на тренажерах. Мира считала, что Даниель качается для красоты. Только теперь графиня начала понимать: миролюбивый парень демонстрировал свое миролюбие мускулистым торсом, а она всякий раз старалась его уколоть, отыскать изъян за безупречно ухоженной внешностью. Даниель был снисходителен и относился к графине с теплотой. В Мире ему нравилось все, включая скверный характер, и идея жениться на русской графине после смерти Ханта приводила его в полнейший восторг. Даниель не злился никогда ни на кого. Вывести его из себя было практически невозможно. Единственный раз это удалось сделать Ханту. Обстоятельства ссоры Мира не знала. Хант прятался от любовника в будуаре графини, шарахался от телефона и всех, кто был ему дорог, предостерегал от двух величайших глупостей: пользоваться его билетом на самолет и ссориться с его любовником Даниелем.

— Артур, если бы тебе предложили заняться любовью с мужчиной… — спросила Мира.

— Дал бы в рыло, — предвосхитил вопрос Артур. — А что?

— Ничего.

— А что я должен сделать?

— Я б, допустим, не дала в рыло, если б мне предложили заняться любовью с женщиной.

— Так и я б не дал… если б с женщиной, — согласился Артур.

— Неужели неинтересно? В порядке эксперимента…

— С женщиной? Конечно же интересно.

«Хорошо, что я потеряла телефон, — решила графиня и накрылась с головой одеялом. — Интересно, если рассказать Ханни все откровенно? Как есть, так и рассказать!.. Следующей ночью я буду спать в психушке?» Мира почти решилась вернуться в Слупицу, но не вовремя вспомнила холодный взгляд Валеха. По прошествии времени она не смогла понять, издевалось над ней это существо или искренне желало помочь? Одно графиня знала точно: помощь у потусторонних сил следует просить только в самом крайнем, смертельном случае, когда сделано все возможное и терять нечего. Эту мысль ей бы с готовностью подтвердили и профессор Боровский, и Артур… и любой здравомыслящий человек. Чертовщина должна была прекратиться сама собой, но она продолжалась, и Мира готовилась к жестокому выбору: либо жизнь, либо чертовщина!

Ночью графиня Виноградова сотворила мир заново, наполнила его счастьем, и убедилась в том, что это хорошо. Следующий день был призван воплотить убеждения в реальность.

— Одну минуту… — администратор снял телефонную трубку с позолоченного рожка «а-ля ренессанс». — Мадмуазель Виноградоу… — сообщил он в номер. — По какому вопросу?

Графиня улыбнулась.

— По личному.

— Мосье спустится? Одну минуту… Видите ли, — смутился администратор, прикрывая ладонью трубку. Они заняты до вечера. Если можно, перезвоните завтра с утра.

— «Они» пьют? — уточнила Мира. — Тем лучше. От того, что я «им» скажу, «они» в момент протрезвеют.

— Мадмуазель настаивает, — доложил администратор постояльцу.

— Дайте-ка, я поговорю. Чего-то у «них» с утра с головой непорядок.

— Мадмуазель, я прошу прощения… — сотрудник гостиницы встал грудью на входе.

— Передайте «им», что я не начинающая актриса, не поклонница «их» таланта и не коллекционирую автографы…

— Мадмуазель не актриса, она очень настаивает на аудиенции именно сейчас!

— Как смешно! Ладно, хватит! Скажите, что у меня лекарство для фрау Марты… — вздохнула графиня и прикусила язык.

Мира не собиралась использовать запретный прием, но ей не оставили выбора. Кто такая фрау Марта — не знал никто, ни один агент, даже Даниель не слышал от Ханта этого имени. Возможно, и Мира не услышала бы его, если бы не оказалась в нужном месте в нужное время. Если бы трава, из которой готовилось лекарство, не росла за Уралом. Если бы она на протяжении десяти лет не заказывала ее для фрау Марты, не отвозила и не отсылала по назначению.

— Пройдите, пожалуйста, на второй этаж, — администратор с облегчением повесил трубку. — Туда, прошу вас…

Когда юная графиня Виноградова сбежала к своему возлюбленному из материнского дома, отношения Ханта с Франческой расстроились окончательно. Она была последней женщиной, которая умудрилась стать законной женой маэстро. Она же в последствии отсудила немалое имущество бывшего мужа, да еще умыкнула картины, которые ей по суду не принадлежали. Если бы не беременность, Хант ни за что б не женился на этой даме. Его тайное желание стать отцом стало наказанием для обоих. Девочка родилась с тяжелым расстройством психики. «Это больше чем расплата за грехи, — заявил Хант, когда пришел в себя из запоя, — больше, чем пропуск в рай, это прямая дорога к канонизации мученика. Я расплатился за жизнь вперед. С Господом Богом мы квиты». О том, что наркоман со стажем стал отцом, не узнали даже близкие родственники. Он ухитрился скрыть этот факт от собственной матери, купил в горах дом, нанял Марту в качестве сиделки, и переводил деньги на ее счет. Откуда в жизни Ханта взялась фрау Марта, не знала даже Мира, хотя не раз общалась с этой женщиной. Мира находила с ней общий язык, не зная немецкого, и тайно мечтала, чтобы когда-нибудь на старости лет такая же добрая душа также нежно опекала Ханни. Юная Элизабет Хант, лишенная родительского участия, признавала только фрау Марту и кота Мартина. Она собирала букашек, выращивала цветы на альпийской горке, слушала музыку и танцевала. Когда фрау Марту клали в больницу, дом затихал. Миру признавал только кот Мартин.

Дверь люкса мадмуазель Виноградовой открыл постаревший Кауфман, потный и надушенный, с мастерски закрашенной сединой.

— Хай Гитлер, Алекс!.. — приветствовала русская графиня пожилого еврейского юношу. — Решил сменить цвет волос? Очень вовремя.

Хант вышел в коридор с сигаретой. В холл набилась тьма народа. Алекс Кауфман открыл рот, но, не сказав ни слова, закрыл.

— Учись стареть, — обратилась Мира к Ханту по-французски, чтобы подчеркнуть фамильярность. — Дешево и эстетично. — Мира никому не планировала дерзить, пока шла сюда. Тем более, намекать на вонючий лосьон… Просто Алекс Кауфман всегда располагал к фамильярности и никогда не разбирался в парфюме.

— Юрген, белиссимо! — выпорхнула из холла дева с сигаретой. Ее копченые ляжки сбили графиню с толку. Она не смогла вспомнить «негритянку» в компании Ханта. Дева залопотала по-итальянски так быстро, что Мира не поняла ни слова. — …Пипино!..Пипино! — только слышала она. Эффектное «антре» графини было смазано задницей наглой сеньоры. Эта задница была вознесена под потолок сапогами на прозрачной платформе, в которых нормальные девы пляшут стриптиз, а не шляются по элитным отелям. «Вот это компания, — подумала Мира. — То, что доктор прописал». — Пипино-Пипино… Пипино звонил… Пипино сказал…

— Только Пипино мне не хватало, — пожаловалась Мира Кауфману. — Этот клоун ездил с вами в Америку?

Кауфман растворился. То ли прошел сквозь стену, то ли провалился сквозь пол. Графиня поняла, что обращается к пустому месту, и растерялась. Сеньора, загородившая торсом Юргена Ханта, показалась ей знакомой. То ли начинающей, то ли конченой актрисой. Мира не смогла вспомнить, где ее видела. Сочно-бардовые губы дамы закрывали лицо от носа до подбородка, от бровей до носа лицо закрывали жирные стрелки вокруг глаз. Из открытой двери валил дым с музыкой, не слишком трезвые лица мелькали в дверях.

— Узнаю Ханни, — пожаловалась Мира самой себе. — Не успел приехать, уже загудел. Красивая моя!.. — обратилась графиня к загорелой сопернице. — Здесь не колбасу дают, чтобы ломиться без очереди. Я с утра стою, между прочим.

Хант не сдержал улыбки. Мира готова была поклясться, что маэстро не планировал улыбаться вообще, но так случилось, и сердце графини приятно вздрогнуло. Дама захлопала ресницами, разгоняя дым, замахала кровавым маникюром перед глазами. Тень Кауфмана скользнула по стене и скрылась в дыму. Юрген открыл дверь в соседнюю комнату, где были сложены чемоданы с коробками, и пригласил графиню.

— Неслабый апартамент, — сказала графиня, осматривая свод потолка. — Если ты начал снимать шикарные номера, значит, финансы пришли в упадок, настало время пускать пыль в глаза кредиторам. — Хант продолжал курить, наблюдая гостью. — Да, прости. Про лекарство совсем забыла. Сегодня же позвоню, попрошу, чтобы выслали в Зальцбург.

— Присядешь?

Мира вздрогнула, услышав знакомый голос.

— Присяду, — сказала она, опускаясь в кресло.

— Выпьешь?

— Не выпью. Боюсь наболтать лишнего.

— Кто ты?

— Мирей.

Хант погасил сигарету и сел напротив.

— Не старайся… Не Ницца, ни Сен-Тропез… Ни год назад… ни десть. Если не хочешь обидеть меня, даже не старайся вспомнить. Если б узнал, узнал бы сразу.

Хант сосредоточился. Он не мог себе позволить повторять с простодушием Даниеля: «кто ты?» «кто ты?»… В его молчании было столько вопросов и домыслов, словно перед Мирой за сеанс пролетела жизнь, прожитая не ею, прожитая вместо нее случайными людьми, сыгранная вместо нее раскрашенными актрисами. Графиня не собиралась плакать, но не знала, как иначе пережить вечность, глядя в глаза человеку, которого любила больше жизни, и больше смерти боялась потерять. Мира мужественно терпела до первой слезы.

— Я пришла извиниться, Ханни, — прошептала она, и водопады хлынули из глаз. — Извиниться за то, что все это время меня не было рядом с тобой. Так получилось. Я не хотела тебя бросать, не думала, что так будет… выходит, сама виновата.

Гостеприимный хозяин налил в стакан виски.

— Выпей.

После двух глотков графиня утешилась. После третьего на нее нашел ступор. Словно она забыла, где находится и с кем говорит. О чем говорит, Мира тоже забыла.

— Откуда такой чудный акцент?

— Из прошлого века, — призналась графиня. — Бабушка учила меня говорить по-французски так, как это делали в дни ее юности. Потом передоверила гувернантке, которая была старше нее на сто лет.

— Забавная ты, — улыбнулся Хант. Его лицо показалось Мире чужим. Пауза затянулась, и приступ дурноты помутил рассудок.

— Милый мой, Ханни, как ты жил без меня эти годы? Скажи, здоров ли ты? Есть ли кто-нибудь, кто греет твое сердце, и отгоняет тебя от бутылки?

Хант встал с коробки, которая служила ему сидением, сорвал бумагу и извлек книгу из типографской пачки.

— Читаешь по-английски?

Мира заметила портрет на суперобложке. Это была ее любимая фотография. Она сама ее выбирала для мемуаров.

— Ты ездил в Америку издавать книгу?

— Где-то был французский вариант. Только не знаю, где… — Хант распаковал другую коробку. — Читаешь по-немецки?

— Читаю? Нет, не читаю, Юрген. Эту книгу я знаю наизусть…

— Не ты ли перевела ее на русский язык для пиратских изданий?

— Браво, маэстро! Неужели у меня такой сильный акцент?

— Не сильный, — согласился Хант, — но русский.

— Все равно, молодец. Нет, я не переводила. Московские книгопродавцы не связываются с малым тиражом, а с пиратов ты все равно ни гроша не получишь, даже не бери в голову. Я знаю твою книгу, потому что ты писал ее для меня. Это я тебя заставила ее написать. Я уговорила тебя осесть в Париже и познакомила с Даниелем, а ты сбежал в Рим… Зачем? Кроме воспоминаний юности в твоей жизни ничего не осталось?

— С каким именно Даниелем? — Хант достал ручку и приготовился дать автограф. — Как твое настоящее русское имя?

— Что?

В дверь постучали. Красная рожа вторглась на интимную территорию. Графиня Виноградова вскипела. Она вспомнила все итальянские ругательства, когда либо слышанные ею, и выложила одной фразой. Голова входящего застряла в двери, поросячьи глазенки утонули в переносице. Хант рассмеялся.

— Оставь нас на минуту, Пипино, — бросил он по-итальянски.

— Минуту?.. — ужаснулась графиня. — За минуту ты не выговоришь мое настоящее имя, тем более не напишешь его без ошибок. — Она встала с кресла. — Незнакомым людям легко раздавать автографы, верно? — спросила она и выхватила книгу из рук автора. — Незнакомым можно написать что угодно, и они разомлеют от счастья.

— Сколько я должен за лекарства для Марты? — спросил Хант, убирая ручку в карман.

— Придумал, как меня оскорбить на прощанье? Браво!

— Не хочу быть обязан…

— Хорошо, я уйду, не старайся меня прогнать, — ответила Мира, и достала карту Парижа со штампом гостиницы. — Только оставлю адрес на всякий случай. Вдруг тебя стошнит от роскоши и слишком загорелых дам, вдруг захочешь вспомнить молодость. Это отель на Монмартре. Администратор со мной любезен, любое послание можно передать через него. Ближайшие дни я буду жить там.

— На Монмартре? — улыбнулся Хант. — Наверно, ты сильно разбогатела. Пришло время пускать пыль в глаза налоговому инспектору.

— Если б ты знал, Ханни, какой оттуда вид на старые крыши… хоть садись и рисуй. Окна запираются круглыми желобками. Там полосатые обои и скрипучие лестницы. Немножко фантазии и ты встретишь героев Мопассана.

— Там на завтрак подают кофейный пакет с круасаном…

— Нет, Ханни! Пиво с квашеной капустой.

— Польские туристы, должно быть, в восторге.

— Не видела там ни одного поляка.

— Как, говоришь, называется этот райский оазис?

— В рекламе написано «Кэмили», на отеле — «Камила». Если решишь приехать, найми такси, лимузин не втиснется в переулок.

— Может, все-таки «Кэмел»? Ты не обратила внимание, нет ли во дворе привязи для верблюдов?

Мира остановилась у порога. В глазах собеседника блеснул азарт, готовность зубоскалить до хрипоты, но рожа Пипино маячила в стеклянной двери холла, и Мира не знала… Она не смогла вспомнить, кто он такой. Мира видела этого человека в первый и последний раз в жизни.

— Береги себя, Юрген, — бросила она на прощанье. — Будь счастлив.

В задумчивости графиня Виноградова покинула отель.

— Мирка! — окликнул ее Артур. — Что за книга? Ты видела его? Вы говорили?

— Пойдем, мой пес. Я посажу тебя на кораблик.

— А ты?

— Причем здесь я? Ты же хотел кататься.

— А ты вернешься к нему? Он узнал тебя? Не узнал? Хочешь, предъяви меня как доказательство.

— Доказательства чего? — Мира остановилась. — Что можно доказать или опровергнуть твоей небритой рожей? Что в этом мире вообще можно доказать или опровергнуть, если этого мира не существует? Сколько денег у нас на счету? — Артур выгреб мелочь из карманов и присовокупил к содержимому кошелька. — Значит так, — решила графиня. — Сегодня мы с тобой катаемся, ходим по музеям, пока не отвалятся ноги, ужинаем сэндвичем, ночуем в гостинице, а завтра выходим на большую дорогу… Или грабим банк. Ты знаешь, как грабить банки?

— Ты не попросила денег у голубца? — удивился Артур. — Он же богатый! Или у этого… Даниеля. Тебе что, одолжить негде?

— Я не привыкла одалживать, — ответила Мира. — И привыкать не собираюсь.

— Тогда привыкай нищенствовать.

— Еще чего! Я богатая наследница. Сначала привыкай, потом отвыкай. Если хочешь знать, на мое наследство можно купить яхту, жить на ней и плавать у Сен-Тропез с командой моряков и прислуги.

Артур проглотил слюну.

— А если отломить кусочек от этой яхты и не ходить на большую дорогу?

— Чтобы отломить кусочек, надо дождаться, когда моя матушка отчалит на тот свет, — объяснила Мира. — И тетушку с собой заберет. Две идиотки! Одни только письма Пушкина продать с аукциона — всю жизнь можно не работать. Так нет! Они будут чахнуть над ними, как самки кощея, и корячиться за учительскую зарплату!

— Ну да? Сам Пушкин им написал? — удивился Артур.

— Почему эти письма должны лежать в сейфе, а не в музее, я не понимаю? Почему мы должны жрать сэндвичи с ветчиной, вместо того, чтобы по-человечески посидеть в ресторане?

— Им не надо бегать за голубцом. Для них это память. Ты ведь тоже не продаешь свой перстень.

— Перстень?

— Кольцо с бриллиантом, которое я нашел в Люксембурге.

— Нет, — отрезала Мира. — Эту вещь я завещаю музею кино. Что ты?! Продать… Это единственный случай, когда Хант сделал предложение женщине! Это мой шанс остаться в истории. Второй такой реликвии нет, и не будет.

— Он не был женат? — удивился Артур.

— Был. Но предложений не делал. Женщины сами делали ему предложения, а он выбирал. Нет, о продаже перстня не может быть речи. Я еще не отчаялась! Я ему еще покажу!

Вечером Мира упала на кровать без ног и послала Артура за вином. «Надо найти человека, который войдет в дехрон, чтобы просить за меня», — решила графиня и задумалась. Найдется ли на свете идиот, готовый подарить свой шанс чокнутой дамочке с дурной репутацией? Среди знакомых графини на это был способен только Артур, который однажды бездарно упустил удачу.

— Прекрати греметь мелочью! — рассердилась Мира на пса. — За углом продают дешевое молодое вино. Возьмешь мне бутылку, а себе булочку.

— А тебе булочку?

— Не хочу.

Артур обулся.

— Ваше сиятельство фигуру портит. Вчера ни черта не скушали, позавчера то же самое. Хочешь получить роль узника Бухенвальда?

— Купи себе что-нибудь и съешь по дороге, а то меня вырвет.

— А ты не залетела, подруга?

— От Святого духа? Постой, Артур, как выглядит камень, на который ты выменял «День Земли»?

Артур вернулся, запер дверь на ключ и на всякий случай задернул шторку.

— Разве я не показывал? Я ж нарисовал его. Вот!

Мира отложила книгу, с которой не расставалась с утра. На странице блокнота был изображен кристалл с симметрично выпуклыми боками. Его форма не была похожа на ювелирную огранку, но камень явно для чего-то предназначался, поскольку подвергся обработке.

— Технический кристалл? — предположила Мира. — Знать бы, для чего он. Почему эти камни стоят сумасшедшие деньги? Почему нельзя вынуть из колечка обыкновенный рубин, обработать его примерно так же, и подсунуть Привратникам?

— Нельзя. Эти камни особые. Философские.

— Почему философские?

— Доктор Русый сказал.

— Твой Русый — доктор философии?

— Нет, он спец по какашкам…

— По каким какашкам?

— По всяким. Он работал в лаборатории, куда анализы носят.

— Боже… — вздохнула графиня. — Видел бы Ханни, в каких я какашках! Ему столько дерьма за всю жизнь не снилось! Он думает, я здесь круасаны жую и запиваю растворимым кофе…

Артур захлопнул дневник.

— Может, купить вина на троих? — рассердился он. — Поставим стакан для Ханни, попросим раскладушку для него принести. Да ладно, я могу поспать и на коврике…

— Ступай, — Мира вытянулась на кровати и развернула книгу. — Иди, сказала!

— Как вашему сиятельству угодно…

— Моему сиятельству угодно напиться!

Артур вернулся, дожевывая на ходу круасан, поставил бутылку на тумбу у кровати графини.

— Пляши, — сказал он.

— С какой такой радости? — Мира отложила мемуары.

Небрежным жестом Деев достал из кармана записку.

— Вахтер забыл тебе передать.

— От кого? — у Миры заколотилось сердце. — От Ханни?

— От кого же еще? Тебя же никто в Париже не знает.

— Дай!

Артур спрятал бумажку в рукав.

— А сплясать?

Мира треснула его книгой по голове и отняла записку.

«2 часа 10 минут, — было написано на обороте гостиничной квитанции. — Был. Тебя не застал. Давай встретимся, надо поговорить…» — эйфория отступила. Мира не узнала почерк Ханни. Вернее сказать, это был не его почерк. Она отказывалась верить глазам: «…не застал. Давай встретимся, надо поговорить. Позвони… Целую. Твой Даниель».

Графиня Виноградова вспыхнула яростью, но быстро взяла себя в руки.

— Что он написал? — спросил Артур. — Чтобы ты возвращалась?

— Это Даниель. Мой сладкий мальчишка… Целоваться хочет! Дай-ка я его поцелую. — Мира схватила телефонную трубку и стала набирать номер. — Сейчас я его так поцелую… Ты хорошо поел?

— Смеешься? — удивился Артур, стряхивая сахарную пудру с рубашки. — Один чертов пончик. Мой желудок кудахтал от счастья.

— Если ты прошлую жизнь прожил в Париже, то должен вспомнить название «пончика».

— Куртизан, — вспомнил Артур.

— Куртизан… Даниель, салют! — поздоровалась Мира. — Нет, не ты куртизан. Это мой пес учит французский…

— Ничего, что я был в гостинице? — спросил Даниель.

— Ну что ты…

— Ты забыла у меня карту, на которой записала телефон. Я подумал, вдруг ты захочешь мне позвонить? На карте был штамп отеля. Я шел мимо… честное слово.

— Я рада, что ты заглянул.

— Всю ночь думал о тебе, Мирей. Откуда я тебя знаю? Я тебя знаю, это факт. Но, представляешь, как будто провал в памяти. Если б ты знала, как я несчастен от этого. Если б мы с тобой провели вечер, поговорили… Ты занята сегодня?

— Нам действительно стоит поговорить, — согласилась Мира.

— Тогда выбери сама, куда хочешь пойти.

— Но мне не с кем оставить собаку. Я не могу его бросить в гостинице одного.

— Тогда приезжай с ним ко мне, поужинаем дома.

— Давай в «Навигаторе». Помнишь такой ресторанчик?

— Как скажешь!

— Прекрасно.

— Ты уверенна, что туда пустят с собакой?

— Почему нет? Главное, чтобы ты не был против.

— Я люблю собак.

— Тогда в шесть часов у входа.

Мира повесила трубку и схватила записную книжку.

— Вы о чем-то договорились?

— Да, — ответила графиня. — Неужели понял?

— Ты смотрела на часы и прикидывала, сколько ехать.

— Какой сообразительный пес…

— Я еду с тобой.

— Разумеется! — Мира снова набрала номер. — Добрый вечер. Кауфман? Это Мирей. Хант у себя?

— Вышел, — сдавленно произнес Алекс.

— Помнишь меня, гадючий сын? Мы говорили утром.

— П…помню…

— Ты можешь с ним связаться прямо сейчас? Собственно, что я спрашиваю? Разумеется, можешь. Вот что, Алекс, немедленно позвони ему и передай, что в семь вечера сегодня я жду его у «Навигатора». Ты меня понял?

— Понял.

— Скажи, что я собираюсь сделать ему подарок. Он еще любит дорогие подарки? Передай, что это будет самый дорогой подарок в его жизни. Скажи, от сердца отрываю… Понял меня, прохвост?

— П… понял.

— Пусть отложит свои чертовы дела. Он не пожалеет. Кауфман! Только посмей не перезвонить ему сейчас же! Убью! Ты меня знаешь! Ты знаешь меня, Кауфман? — Молчание воцарилось на том конце связи. — Ты меня узнаешь! Предупреждаю по-хорошему, я тебе не Пипино, со мной тупые шутки не проходят! — пригрозила Мира и положила трубку.

— Может, скажешь, что происходит? — спросил Артур.

— Сегодня вечером мы идем в ресторан.

— Ты мне вынесешь оттуда чего-нибудь?

— Ты идешь со мной, — Мира закрыла книгу и открыла косметичку.

— Не… в ресторан не пойду.

— Еще как пойдешь.

— С кем? С «Ю.Х.»?

— С Хантом и с Даниелем. Как в старые добрые времена. Что ты имеешь против нашей компании?

— Ага! С «Ю.Х.» тебя от еды не тошнит?

— Я не жрать иду. У меня деловой ужин. Так что собирайся, песик. У тебя есть время вычесать блох.

— Не… они меня изобьют!

— С каких это пор собаки обсуждают решения хозяев? У тебя есть чистая рубашка? Поройся в своем мешке и не галди под руку. Мне надо сосредоточиться.

Графиня удалилась в душ. «Навигатор» был тем самым заведением в Латинском квартале, где она познакомила Ханта и Даниеля в первый раз. Ресторанчик, спрятанный от толп туристов, всегда имел свободный уголок. В нем было так тесно, что на работу брали только худых официантов. «Навигатор» был слишком хорош для студентов и слишком плох для постояльцев шикарных отелей. Мира любила там сидеть с земляками, болтать по-русски и пробовать французскую кухню. Тамошняя обстановка напоминала ей старый Париж, но самое главное, что ресторан располагался рядом с гостиницей Ханта, а Хант был авантюристом и лентяем одновременно. Мира была уверена, что записка от Даниеля — промысел божий. Гораздо больше, чем отличный шанс, немного меньше, чем просто судьба.

Сначала Мира решила, что ошиблась адресом. Прежнего «Навигатора» она не узнала. Заведение светило на улицу крупными буквами рекламы и напоминало российскую столовку ее студенческих лет. Внутри было гораздо просторнее прежнего. Администратор предложил купить билет на двоих со скидкой, но графиня сообразила, что на троих — скидка больше, и вытолкала Артура на улицу. Она обошла квартал. В этом районе второго «Навигатора» не было.

— Что ж получается? — спросила себя графиня. — Меняется все, что связано с Ханни! Разрыв идет по линии отношений с этим человеком. Меня забывают только наши общие знакомые, с лица земли исчезают только те дома, где мы вместе жили. «Навигатор» и тот задело.

— Вы кушали здесь раньше? — догадался Артур.

— Где мы только не кушали. И что? Теперь весь Париж перевернется с ног на голову? Артур, не пора ли нам бежать отсюда в тайгу?

— На пустое брюхо до тайги не добежишь, — расстроился Артур.

— Ты будешь охотиться, я — варить суп из того, что принесешь с охоты, пусть елки бегают с места на место сколько угодно.

— Так что, мы не ужинаем в ресторане?

— Дождемся Даниеля, — решила Мира. — Надеюсь, что старый хрен тоже не заблудится. Не будет врать, что не нашел дороги. Стой здесь, встречай Даниеля.

Мира прогулялась до перекрестка. «Может, я спутала «Навигатор» с другим рестораном? — рассуждала она. — Может, иллюзорная память такая? Бывает же, что память меняется без всяких аномалий».

Когда графиня вернулась, к Артуру приставало двое молодых парней.«…Или я случайно попала в гей-клуб? — испугалась графиня. — Вот это будет номер!»

— Чего они хотят? — растерянно спросил Артур.

Графиня отвела молодых людей в сторону и вежливо объяснила, что они не по адресу обратились.

— Что? — настаивал Артур.

— Ничего. Тебя просили помочь машину вытолкать.

Молодые люди попали в ситуацию. Их «Ситроен» оказался зажат у бордюра сзади и спереди. Оставалось только вынести автомобиль на руках. Третьего помощника бедолаги нашли, для полного ажура не хватало четвертого.

— Тьфу ты, — выругался Артур и пошел к машине. — Так бы и сказали!

Мире ничего не оставалось, как пойти за ним и следить, чтобы бампер не зацепил машину соседа.

— Откуда он взялся? — спросил графиню водитель «Ситроена».

— С Луны упал.

— На, — он вынул бутылку пива. — Отдай ему и скажи «спасибо» на лунном языке.

«Ситроен» уехал, Артур открыл пиво и употребил его тут же, на скамейке.

— Вот, — грустно произнес он, облизывая горлышко, — куртизан с пивом — вся моя сегодняшняя еда. Когда-нибудь общество охраны животных доберется до вашего сиятельства, но будет поздно! Подохну я от такого обхождения.

Даниель явился на свидание с орхидеей в руках. Между делом он дружески расцеловал Миру, словно их не разделяла ужасная трещина мироздания. Сделал то, чего Артур не смел себе позволить, зная графиню гораздо дольше.

— Здравствуй, — сказал Даниель. — А где собака?

— Вон, сидит… — графиня кивнула на скамейку и покраснела.

Несчастный Артур не решился подойти к Даниелю первым.

— Это что за порода?

Артур еще больше вжал голову в плечи.

— Он не помешает нам говорить, потому что ни слова по-французски не понимает. Но я, правда… честное слово, не могу его бросить одного в гостинице. Этот дуралей все равно попрется за мной, заблудится… черт знает что натворит.

Даниель подошел к псу поближе. Артур опустил глаза.

— А кличка у него есть?

— Артур, — с облегчением вздохнула Мира, — это Даниель, познакомься. Даниель, это Артур. Честно говоря, я хочу, чтобы он хоть раз поел по-человечески, — оправдывалась Мира, пока Даниель разбирался с входным билетом. — Я думала, здесь есть дешевое меню. За Артура я плачу сама.

— Не надо, я уже заплатил. Он знает, как пользоваться шведским столом?

— Нам, пожалуйста, столик на четверых, — обратилась Мира к официанту. — Желательно не на виду.

— Почему? — спросил Даниель.

— Потом поймешь, — графиня увлекла товарища в темный угол. — Скажи, Даниель, тебе лицо Артура не показалось знакомым?

— Мы знакомы?

— Он узнал тебя на обложке журнала. Иначе я бы тебя не нашла.

— Значит, я ему обязан нашей встречей?

— Вы квиты. Он считает, что обязан тебе жизнью.

— Что? — удивился Даниель.

— Шрам на брови ты заработал, спасая его. Его и еще одного парня, которого ты тоже не вспомнишь.

— Ты уверена, что это был я?

Мира улыбнулась официанту.

— Пожалуйста «Бордо» и крепкий кофе, — попросила она.

— Не хочешь поужинать?

— У нас хороший выбор десертов, — поддержал Даниеля официант. — Мадмуазель не желает выбрать десерт?

— Мадмуазель желает напиться, — повторил Мира, и официант молниеносно достал бутылку.

— Ты расскажешь мне все, чего я не помню?

— За вечер не успею, — ответила Мира. — Сегодня я буду говорить с тобой только о главном. Раз уж я решилась на это, придется тебе выслушать, потому что речь идет о твоем будущем, Даниель. О твоем… и о будущем еще одного человека, который мне небезразличен.

— Ты имеешь в виду Артура?

— Нет. Артур — это моя проблема. К тебе он отношения не имеет.

Официант принес кофе, и Мира умолкла. Даниель сначала ждал, потом начал проявлять нетерпение. Первую тарелку Артур поставил рядом с Мирой.

— Пусть так стоит, — сказал он. — Пусть думают, что ты ешь… а я еще принесу.

— Ты не лопнешь, собачка? — испугалась графиня. Гора закусок оказалась выше бокала с вином. — Может, съешь сперва это?..

— Надо набрать, пока французы все не сожрали, — заявил Артур, вооружился чистой тарелкой и пошел за новым салатом.

— Он работает моим телохранителем, — объяснила Мира. — А у меня нет денег платить зарплату.

— Несчастный барбос год не ел?

— Он не всегда был нищим. Этот барбос бывал сказочно богат, но жизнь поступала с ним по-свински.

— Кто он такой?

— Понятия не имею. Он классный парень. Клинический случай врожденной интеллигентности, — сказала Мира и задумалась. — Первый раз встречаю феномен подобного рода. Интеллигентный пес, который понятия не имеет, что он такой, и слова-то, небось, такого не слышал. Вот, собственно, все, что я о нем знаю. Мне достаточно. Другое дело, что, он сам о себе ничего не знает, потому что потерял память. Почему-то именно к хорошим людям судьба особенно жестока. Знаешь почему? Потому что чувствует себя безнаказанной. Но в этот раз она просчиталась, потому что будет иметь дело со мной. Понимаешь, почему я здесь, Даниель? О тебе я знаю больше, чем об Артуре. Ты тоже хороший парень, поэтому мне не все равно, как с тобой обойдется судьба.

Артур вернулся со второй тарелкой и хотел приставить ее к Даниелю, но догадался, что ему перемывают кости. Во пресечение тенденции, Артур Деев сел за стол и приступил к ужину.

— Он пьет вино? — спросил Даниель.

— Если ты захочешь его угостить…

Бокал Артура наполнился вином и пес удивился.

— Как я тебя учила говорить тост? — спросила графиня.

Пес достал дневник и открыл закладку на «французской» странице.

— А ля санте? — спросил он, поднимая бокал.

— А ля санте! — рассмеялся Даниель, подражая акценту.

— За тебя, Даниель! За то, что пригласил нас сюда, за то, чтобы все в твоей жизни сложилось.

— Сложится, — заверил Даниель. — Уже складывается. Сегодня получил гонорар, завтра иду на телевидение, подписывать контракт. Буду сниматься в рекламе. Если повезет, скоро ты увидишь меня по телевизору.

— С кремом для бритья? — уточнила Мира.

— Нет, — усмехнулся он, — пока речь идет о соках и нектарах, а потом видно будет.

— Что будет видно, Даниель? Объясни мне. Соки или нектары… будут видны? Кремы для обуви или шампуни от перхоти? Ты помнишь, для чего ты приехал в Париж? Хочешь, напомню?

Даниель пожал плечами.

— Выпьем еще… — предложил он.

— Ты мечтал открыть свой салон на Елисейских полях и ездить на «Феррари», разве не так? Ты хотел создать свой стиль одежды, свою марку… или я что-то путаю? Разве не ты привез с собой два чемодана эскизов и рисунков?

— Все когда-нибудь будет, — ответил Даниель. — Все не так просто и не так сразу. Для моей мечты нужны деньги. Именно их я собираюсь заработать на телевидении.

— Ты уверен, что деньги надо зарабатывать именно так? Подумай, прежде чем подписать контракт. Может, внешность тебе еще пригодится? Пока твое лицо не приклеилось к банке с соком, подумай. Через пару лет они найдут другого мальчика. Думаешь, в Париже мало красавцев? Пока твоими портретами оклеят город, время уйдет. В сорок лет тебе уже не захочется начинать карьеру.

— Я надеюсь разбогатеть раньше.

— Не надо надеяться на обстоятельства. Если знаешь, чего хочешь от жизни, надо делать это прямо сейчас. А ты знаешь!

— Но я не могу прямо сейчас открыть салон. Думаешь, я не хочу? Я не забыл, зачем приехал в Париж, но я не представлял, настолько это сложная задача.

— Если увлекаться деньгами, она еще и невыполнимая.

— Но как же без денег? Я не сын знаменитых родителей, не наследник состояния. Я здесь провинциал.

— Ты красивый, умный, талантливый, трудолюбивый парень. И ты пока еще достаточно молод, чтобы свернуть горы!

Даниель улыбнулся.

— К этому всему прибавить немного денег и полезных знакомств, — сказал он.

— Верно мыслишь. Если найдется богатый человек, который в твоем бизнесе имеет хорошие связи…

— Нет, нет! — запротестовал Даниель. — Я не верю, что он возьмет и найдется!

— Я не прошу тебя верить. Я хочу познакомить тебя с таким человеком.

— Меня? — Даниель растерялся.

— Назови шестерых самых раскрученных европейских модельеров, — предложила Мира. — Трое из них окажутся его друзьями, трое других зубами будут скрипеть… сделают вид, что не знают, кто он такой. Для тебя это вариант без проигрыша. Для него тоже, потому что ты в его вкусе.

— Ты думаешь, что я гей? — удивился Даниель.

— Пока не гей, но станешь им однажды. И тебе понравится такая жизнь.

— Не обязательно. Если ты думаешь, что в моем бизнесе…

— Я не думаю, я знаю, в каком бизнесе это в порядке вещей. И то, что ты не такой как все, я тоже знаю. И еще я знаю, что ты влюбишься в него так же, как он в тебя, и годы, прожитые с этим человеком, станут для вас обоих самыми счастливыми. Он сделает для тебя то, что родная мама не сделала. Ты не понимаешь, Даниель, я тебе предлагаю не спонсора за ночь любви, а друга на всю жизнь. Помощника, единомышленника и учителя… Мудрого и преданного. Давай выпьем.

— Кто он? — спросил Даниель, осушив бокал залпом.

— Ты его знаешь. Не лично, конечно…

— В самом деле?

— Сначала я должна быть уверена…

— Мирей, я даже не знаю, что сказать. Хоть намекни, кто?

— В твои годы он тоже позировал с голым торсом для обложки, но рекламировал не крем, а себя. И интервью давал на полный журнальный разворот. Он также как ты ходил по подиуму, чтобы не умереть с голода в студенческие годы. Но те, с кем он начинал тогда, сейчас отдыхают на собственных яхтах в Монте-Карло и прячутся от журналистов. Представляешь, о ком я говорю? В молодости он был чертовски красив, сейчас — похож на стоптанный башмак, но шарма не потерял, и с ним не стыдно появиться в обществе.

— Очень интригует.

— Он капризен, избалован и развращен, у него ужасный характер, он по-прежнему влюблен в себя, и вызывает полицию, когда видит свое отражение в зеркале, потому что думает, что в его дом забрался бандит.

— Он псих?

— Он ужасное дитя. При этом обладает весьма редким качеством для мужчины — умом. Кроме того, он к своим шестидесяти годам не утратил способность учиться и слушать. Иногда его даже модно переубедить. И с ним всегда интересно. Я тебе гарантирую, что с ним скорее сойдешь с ума, чем соскучишься.

— Кто он? — изнемогал Даниель. — Ты скажешь мне или я лопну от любопытства?

— А ты готов познакомиться с ним? Поговорить…

— Сейчас?

— Скажем… через полчасика.

— Он придет сюда?

— Я надеюсь. Хоть он и не знает, зачем сюда идет. Он о тебе пока ничего не знает. Он только сегодня утром прилетел из Майами и на днях улетает в Рим. Кстати, по-итальянски он говорит лучше, чем по-французски.

— Он актер?

— Ты догадался?

— Все актеры знают итальянский.

— Ты готов поговорить с ним? Посидеть за этим столом? Никто вас силой в постель не потащит. Хочешь, я сразу ему объясню, что ты не гей. Хотя… Кто гей, кто не гей, он видит издалека и редко ошибается.

— Мирей, я даже не знаю, что сказать.

— Ну…

— Но я действительно не гей и не собираюсь им становиться. Хотя против них ничего не имею. Среди моих друзей есть геи, но я…

— Я хочу познакомить тебя с Юргеном Хантом.

Даниель умолк.

— Серьезно? — прошептал он. — Он здесь?

— Думаю, пока еще в отеле, но спуститься недолго…

— Я не знал, что он гей. Ничего себе… Вот это да! Да я с ним просто так не откажусь познакомиться, без всяких планов на жизнь.

— Вот и прекрасно. Теперь можно заказать десерт, — Мира развернула меню, оставленное официантом.

— Ничего себе, — повторил Даниель. — Мирей, а, правда, что его какой-то миллиардер выбросил в море с собственной яхты?

— Не «какой-то», а Аристотель Онассис; не в море, а на катер; не его, а только шмотки.

— А за что?

— Он сам расскажет тебе эту историю, если захочет.

— А, правда, что они с Аленом Делоном били друг другу морды?

— Не один раз.

— Надо же! Две самые красивые морды в европейском кино…

— Они и сейчас с удовольствием подерутся, если им дать такую возможность.

— Из-за первой жены Делона, да?

— Из-за принципа. Женщин они делят без драки. — Мира посмотрела на часы. — Пойду… Вдруг притащится раньше, хотя… по сценарию должен опоздать. А вы не высовывайтесь.

У дверей ресторана Мира простояла лишних двадцать минут. Она выходила к дороге, возвращалась, вглядывалась в улицу, откуда должен был появиться Хант, но появился только Артур с сигаретой.

— Я с Даниелем разговорился… — похвастал он. — Честно. Он сам начал, я не лез.

— Интересно… — Мира продолжала вглядываться в лица прохожих.

— Он спросил, кто ты? Я сказал, что графиня.

— Интересно, как это прозвучало?

Артур вынул из кармана дневник с закладкой и показал фразу, состряпанную из английских и французских слов. Мира мельком взглянула на запись.

— Знаешь, что ты сказал? Ты сказал, что я внучка русской королевы… Интересно, зачем ты это сделал?

— Но я не знал, как правильно…

— Артур, — стала раздражаться Мира, — о чем мы договорились? Что ты должен сделать, если не можешь правильно сказать?

— Нужно открыть словарь… — вспомнил Артур.

— Нужно закрыть рот и молчать! Заткнуться и молчать, пока не расхочется болтать языком!

— Чего ты заводишься? — удивился Артур. — Он не пришел, а я виноват?

Даниель присоединился к компании, но от сигареты отказался.

— Похоже, Хант не любит собак, — догадался он.

— Любит, — ответила Мира. — Гораздо больше, чем людей. Похоже, я сегодня кого-то убью! Либо Кауфмана, либо Ханта! Сегодня одним трупом в Париже станет больше.

— Пойдем лучше выпьем, — предложил Даниель.

— Нет, ты видел, какая сволочь? — возмутилась Мира.

— Не вижу ни одной сволочи.

— Ему лень пройти двести метров! Он будет корчить из себя великого творца, обуянного ночным вдохновением. Небось, второй том мемуаров строчит!

— Мирей…

— Даниель, забудь все, о чем я говорила тебе за столом. Если когда-нибудь встретишь этого гада, беги. Ты не представляешь, как он умеет испортить жизнь хорошему человеку! Эта сволочь использует тебя и спасибо не скажет. Нет, ты для него слишком дорогой подарок! Такого подарка он не заслуживает! — решила графиня. — Подождите-ка, я пройдусь до отеля… — Даниель с Артуром преградили графине путь. — Сейчас вернусь! Только позвоню! Должна же я выяснить, что возомнил о себе фашист! Э… мужики, вы чего?

— Еще бутылочку «Бордо», — предложил Даниель. — Для куражу. Бутылочка «Бордо» и я сам провожу тебя, куда скажешь.

Графиня Виноградова продумала и согласилась, но у дверей ресторана ее посетила идея:

— Сначала я убью Кауфмана потом Ханта, — решила она.

— Кауфман — это Алекс? — спросил Даниель.

— Ты знаешь Алекса?

— Кто ж не знает Алекса Кауфмана? Известный тип. Разве он работает с киношниками?

— Он работает там, где пахнет деньгами. Тот еще проходимец, я тебя познакомлю.

— А Ханта? Тоже знаешь лично? — не верил он.

— Ты за кого меня принимаешь? Он утром прилетел из Америки с тиражом книг. Пойдем вместе, я уверена, что он в номере!

— Где? — не понял Даниель. — В каком отеле он остановился?

— Здесь рядом, в «Кёни…»

— В каком?

— «Де Клёни», — Мира указала на отель, который только что мозолила взглядом.

— В «Отеле де Клёни»? — не поверил ушам Даниель. — Ну-ка, сядем…

Он внес графиню Виноградову в ресторан и усадил за стол.

— Еще раз: где остановился Хант? В каком отеле?

— «Де-Клё-ни», — повторила Мира по слогам, вынимая орхидею из бокала с минеральной водой.

— Что он там делает?

— Живет, сволочь! В люксе с толпой итальянцев…

— Так… это уже интересно! Мирей, ты в порядке?

— А в чем дело?

— Он остановился в «Отеле де Клёни»? Ты считаешь, что это гостиница?

— А что же это такое?

— Там сто лет как картинная галерея!

— С утра была гостиница.

— Со времен Бонапарта — картинная галерея, музей, понимаешь? Мирей, ты хорошо знаешь Париж?

— Я прожила здесь десять лет. Даниель, это элитная гостиница в три этажа, там только люксы и один лифт, огромный как комната, для толстеньких придурков. Там еще винтовая лестница специально для Ханни, потому что Ханни, когда напьется, только винтами и ходит.

— Мирей…

— Да, там действительно висят картины, но это копии.

— А «Де Виль»? Тоже гостиница?

— Какой «Де Виль»?

— «Отель де Виль»… Там, по-твоему, тоже люксы?

— Там же префектура, — вспомнила Мира.

— Ну, слава Богу.

— А в «Де Клёни» — люксы для жирдяев… — Мира достала из сумочки рекламный буклет с убранствами гостиницы, который стащила у стойки регистратора. — На, любуйся, парижанин!

Даниель развернул буклет и побледнел.

— Мирей, я сейчас попрошу официанта вызвать неотложку, — предупредил он. — Кому-то из нас она пригодится.

— Я даже знаю кому.

— Нет… когда-то там действительно был отель, я же изучал историю и архитектуру! Может, это другой «Клёни»? Ты была утром здесь, у Сорбонны?

— У Сорбонны. Там еще римские бани…

— Правильно.

— Я тоже изучала историю Парижа. Другого «Клёни» я не знаю.

— Давай, спросим у любого встречного… — предложил Даниель.

— Давай! — Мира посмотрела в испуганные глаза Артура. — Артур, ты же был со мной, скажи ему… По-моему кто-то из нас сегодня сильно набрался.

— А я вашему сиятельству сто раз говорил, — напомнил Артур, — закусывать надо!

Глава 6

Ночью Мира проснулась от головной боли и от страстного желания выпить озеро чистой холодной воды. Полотенце упало с ее головы. Мятая орхидея лежала на книге мемуаров.

— Ага, — услышала она голос Артура. — Проспались!

Мира нащупала бутыль и приложилась к горлышку. Артур отложил дневник.

— Если свет мешает, ты скажи, я в ванную пойду писать.

— Черт бы меня подрал! — сказал графиня.

— Это точно.

— Как я здесь оказалась?

— Вас принесли и положили.

— Куда?

— В гостиницу, по месту проживания. Надо было нести куда-то еще? Ты что? — удивился Артур. — Не помнишь, как Даниель вез нас сюда на такси? Как буянила внизу, тоже не помнишь?

— Я буянила? — испугалась Мира.

— Но не я же буянил! Ваше сиятельство так ругались, что вогнали в краску портье, уж не знаю, что вы ему наговорили! — Мира вернула полотенце на лоб, уложила больную голову на подушку. — Ты честно ничего не помнишь? Как стекла в музее била, не помнишь? Как забор ломала… Как отбирала у полицейского пистолет, чтобы застрелить Ханта?..

— Так, — остановила Артура графиня. — Хант к ресторану не явился. Это помню. Что было дальше? Медленно, по порядку и не так громко…

Артур сел возле графского ложа.

— Сначала вы с Даниелем заспорили. Я думал, подеретесь. Потом понеслись куда-то, как ошпаренные.

— К гостинице Ханта?

— Не знаю. Вы не докладывали мне о маршруте.

— Скажи, дружочек, я не плясала канкан со стриптизом у Сен-Жермен-де-Пре?

— К сожалению… — признался Артур. — Ваше сиятельство плясало канкан без стриптиза перед двориком какого-то музея и сломало себе каблук. Каблук, я извиняюсь, вы зашвырнуть изволили за забор, потом требовали открыть ворота.

— Что еще творило мое сиятельство?

— Пулялись камнями и всяко материли господина Ханта. Если б господин Хант мог слышать, он бы все равно ни хрена не понял!

— А Даниель?..

— Он тоже не понял, но догадался, что одними матюками дело не обойдется.

— Что делал Даниель, я тебя спрашиваю?

— Хватал тебя за ноги, чтоб ты не лезла на стену. Да мы вдвоем еле-еле тебя усовали в такси.

— И что я натворила в отеле?

— Погоди еще до отеля… По дороге ваше сиятельство напало на полицейского.

— Хватит врать! — рассердилась Мира, и ее голова едва не раскололась от боли.

— Я вру? Спроси Даниеля! Мы встали на светофоре. Полицейский тоже стоял, никого не трогал. Ты бросилась на него сама, прямо из машины выпорхнула. Он, бедняга, еле ноги унес. Мы с Даниелем тебя догнать не могли. Слушай, где ты научилась так бегать?

— Дальше что?

— Ничего. Даниель тебя втащил в какой-то кабак и приводил в чувство в мужском сортире. Там ваше сиятельство ненадолго очухалось. Тоже не помнишь?

— А потом?

— Потом вас опять развезло. Вы висели на шее у Даниеля и объяснялись в любви Парижу на русском языке. А меня, я извиняюсь, выругали по-французски совсем ни за что. Я только намекнул, что так вести себя неприлично: нечего сидеть на коленях у мужика, когда есть стул. Это от водки. Вы стопочку тяпнуть изволили… а закусить по обыкновению забыли, вот и запутались в языках.

— На коленях у Даниеля? — удивилась Мира. — Может, мы еще целовались?

— Да, если б не я, — вздохнул Артур, — вы бы сексом занялись на бильярдном столе.

— Ну и хорош ты брехать…

— Это вы, я извиняюсь, были хороши до неузнаваемости. Даниелю пришлось вас нести на руках в отель, а вы не желали спать укладываться. Вообще-то, он просил позвонить, когда ты проснешься. Мне набрать номер или ты сама?

— Артур, — Мира села на кровати, придерживая себя за голову, — ты помнишь гостиницу, в которой мы были утром?

— Ты была. Я у входа стоял.

— И что? На ее месте действительно музей?

— Не знаю. Я в темноте в незнакомом городе не очень-то знаю, где что.

— У нас остались деньги на такси?

— Э… — насторожился Артур. — Ты это выброси из головы. Я Даниелю слово дал, что никуда тебя не пущу. Хватит уже унижаться перед этим Хантом! Глядеть противно!

— Унижаться? — возмутилась Мира. — Еще чего! Это я его буду унижать!

— Даниель сказал, чтобы мы лучше к нему переехали. Если полиция найдет твой каблук… Он говорил, что Лувр обнесли недавно, так тебе еще ограбление Лувра пришьют. Вот уж Хант отдохнет от тебя лет двадцать. — Мира опять уронила голову на подушку. — Что? Набезобразничала, теперь хреново?

— Где буклет с телефоном гостиницы? Где моя записная книжка?

Артур вынул из сумочки графини блокнот, спрятал в карман и показал фигу.

— Вот тебе! Спи, а то позвоню Даниелю.

— Ты не понял, — простонала Мира, — мы должны уехать отсюда как можно скорее…

— Вот и ладно. Завтра проспитесь, созвонитесь, и все будет в порядке.

— Завтра не будет. Нам надо уехать из Парижа прямо сейчас и как можно дальше.

— Ну, уж нет!

— Ты не понял, что происходит? Пусть это происходит со мной в тайге, но не в городе, который мне дорог, и не с теми людьми, которых я люблю.

Деев вздохнул.

— Ну и что такое случилось? Завтра поедем, поищем отель. Что с того, что Хант от тебя смотался? Я бы сам смотался на его месте. Надо еще вызволить твой каблук и приделать его обратно.

— Ты опять ничего не понял. Хант, конечно, мастер сматываться от женщин, но чтобы вместе с отелем — такого я за ним не припомню. Артур, этот мир рушится вокруг нас. Мы его рушим. Ты и я.

— Я? — удивился Артур. — Я тут ни при чем. Я тихо сижу, пишу дневничок. Это ты ведешь себя, как бандитка. Лучше спи, ладно? Я пойду писать в ванную, выключу свет. Хорошо?

С замиранием сердца Мира ждала, когда зашумит вода. Когда постояльцу на каком-нибудь этаже приспичит сходить в туалет или освежиться под душем. Она боялась, что пес услышит скрип половиц. Туфли с отломанным каблуком валялись под кроватью. Мира обулась и поняла, что где-то подвернула ногу. Абсолютная тишина изредка прерывалась шорохом страниц в ванной комнате. Графиня сползла с кровати, аккуратно отворила дверь и протиснулась щель. Ползком, на четвереньках она добралась до лестницы. В старом доме скрипело все, даже перила. Здесь надо было делать не гостиницу, а тюрьму, из которой нельзя убежать. Графиня замирала на каждой ступеньке, пока не достигла третьего этажа, и припустилась вниз, сломя голову. Она помнила, что видела на бульваре телефонные автоматы, но фонари не горели, пришлось пробираться на ощупь. Не горел свет даже в окнах домов. На узкой улочке у гостиницы, прежде заставленной машинами, валялось только колесо от старого мотоцикла. На углу у бульвара графиня провалилась в ров, и вымазалась грязью.

«Не может быть?» — удивилась она. Фонари не горели даже на бульваре. Половина деревьев была спилена, решетка ограды отсутствовала, в северной части неба полыхнуло зарево, осветило низко висящую тучу. Летняя духота стояла в воздухе, из-за поворота выезжала машина. Графиня пригляделась. Такие машины она видела лишь в фильмах о войне. Графиня удивилась и на всякий случай прижалась к стене. Грузовик проехал мимо, она увидела свастику на бортах и вспомнила, что по ночам кино не снимают. Запах гари, смешанной с дерьмом, непохожий на запах павильонных декораций, долетел до нее с ветром. Ужас обуял графиню до глубины души, дыхание сбилось, ноги перестали гнуться в суставах. Вслед за грузовиком проехал мотоцикл с коляской, не заметив ее бледный лик на темном фоне стены.

Мира кинулась назад к отелю, но дверь оказалась заколочена досками.

— Откройте! — закричала она, и ударила по доске кулаком. «Отель Камелия» прочла она вывеску и мелом написанный текст на доске: «Уехал к Мари. Эмиль. 31-го мая 44 года». — Нет! — испугалась Мира. — Не надо так! Не надо так со мной…

Она ринулась во двор соседнего дома, но он оказался закрыт. Она ринулась к дому напротив и напоролась на доски и камни, торчащие из земли. Она еще раз угодила в яму и еле выбралась из нее. «Ханни еще не родился, — дошло до Миры. — Куда я иду? Зачем я иду? Кому я нужна, если Ханни пока еще нет на свете?»

Она швырнула камень в закрытые ставни отеля.

— Артур!!! — закричала она. — Открой, Артур!

— Не кричи! — зашипела на нее старуха в черном платке. — Чего кричишь? Комендантский час.

За ее спиной возникли люди, словно выросли из-под земли.

— Артур!!! — билась в истерике Мира. — Помогите мне, там Артур!

— Твой ребенок? — догадалась старуха. — Помогите, у мадам там ребенок!

Мужчины вынесли лом, сорвали доски и пнули дверь, которая тут же сорвалась с петель, и грохнулась на пол.

— Комендантский час, мадам, — напомнили ей.

Мира ворвалась в фойе с обгоревшими стенами, кинулась к лестнице и, рыдая, поползла на пятый этаж.

— Артур!!! — кричала она, хватая руками ступеньки. — Артур!!!

Глаза закрывались от страха. Графиня ползла вслепую. Ей казалось, что этажи не кончаются. Она насчитала их двадцать штук, пока не упала без сил. Чьи-то руки подняли ее на кровать и бережно накрыли одеялом. Графиня Виноградова пришла в себя от лязга двери.

— Артур!!! — закричала она и вцепилась в его рубаху.

— Где ты была? — закричал в ответ Артур. — Что с тобой сделали?

Мира тряслась от страха. Она хотела сказать, но не могла унять дрожь.

— Мирка!!! Что случилось?

В комнату ворвался сонный консьерж. За ним вбежали люди, начали кричать, размахивать руками. Их лица были напряжены и напуганы. Мира ничего не понимала от страха.

— Уедем, Артур, — умоляла она. — Уедем скорее! Уедем сейчас же! В Россию! В тайгу! Мы не должны быть здесь! Мы прокляты, понимаешь? Мы прокляты!

— Причем здесь тайга? — не понимал Артур.

— Уедем! — повторяла графиня. — Мы должны уехать сейчас же!

Графиня Виноградова пришла в себя утром на диване администратора. Врач уехал, бросив в пепельнице пустые ампулы. Хозяин зажег светильник на стойке. Он добавил к кофейному подносу коньячные рюмки и полбутылки из собственных запасов.

— Нет! — сказал Артур, увидев коньяк, и изъял рюмку графини из оборота. — С их сиятельства хватит.

Мира вытерла сопли гостиничной салфеткой. Вокруг сидели чужие люди, их лица, озаренные тусклым светом, выражали тревожное любопытство.

— Вон там, — показала она, — от окна до середины холла, весь потолок был в саже.

— Да, — подтвердил хозяин гостиницы. — Снаряд взорвался прямо под окнами, разбил нам стекло и сорвал дверь. Здесь еще и половица прогорела, отец заменил пол до середины зала.

— И перила тоже заменил, — добавила Мира. — Их не было вообще.

— Перила мы пустили на дрова, — признался дед. — И ступени на пятом этаже тоже через одну разобрали, холодная зима была.

— Зато очень душное лето. А в доме через дорогу половину стены разнесло…

— Тем же снарядом, — сказал хозяин.

— А зачем ров копали через улицу?

— Немцы кабель клали. У них комендатура была через дом. Ты не видела вывеску комендатуры?

— Я туда не ходила, — призналась Мира. — Я так напугалась, что чуть с ума не сошла.

— Эмиль — это мой отец, — объяснил хозяин, — а Мари — наша дальняя родственница. Пока у нее была ферма, мы с братом жили там, а отец боялся оставить дом. Постояльцев не было, но все-таки… У меня есть фотографии, может, ты кого-то узнаешь?

— Нет, — замотала головой Мира. — Здесь не было никого. И дверь была заколочена.

— Соседку должна узнать. Одна пожилая еврейка так и пряталась с сыновьями в подвале до конца оккупации. Думаю, они и вышли к тебе на помощь. Завтра я приведу брата и принесу альбом.

— Нет, — ответила Мира. — Завтра нас здесь не будет. Нам ведь пора, правда, Артур? Мы уедем сейчас же.

— Зачем спешить? Врач велел выспаться. Номера есть. Чехи приедут только к вечеру, я их как-нибудь расселю.

— Не могу.

— Пусть у тебя возьмут интервью журналисты. Я буду свидетельствовать… Меня здесь знают, — убеждал хозяин. — Мы должны найти научное объяснение феномену. Оно должно быть.

— Оно есть, — согласилась Мира. — Но если мы увлечемся такой наукой, историю Парижа придется писать сначала. Историю Земли придется переписывать каждый день.

Было раннее утро, когда графиня Виноградова угомонилась в постели, продолжая держаться за руку Артура.

— Мы же уедем? — спрашивала она засыпая. — Ты только не отходи от меня. Пообещай, что не уйдешь, — просила она. — Даже если засну, сиди рядом.

Когда солнечные лучи вскарабкались на подоконники Монмартра, Мира с ужасным криком вскочила с кровати. Ей почудилось, что бомбы падают на Париж среди ясного неба.

— Это телефон! Телефон! — успокоил ее Артур. — Просто звонит телефон. Наверно, горничная хочет спросить, когда ей убирать в номере.

— Скажи, что мы уже съехали, — попросила Мира. — Мы же, правда, уедем! Сегодня! Сейчас же!

Артур взял трубку.

— Даниель, — сказал он. — Тебя…

Мира осторожно поднесла трубку к уху.

— Мирей, — услышала она взволнованный голос, — как хорошо, что я тебя застал! Ты не поверишь!

— Что еще произошло? — прошептала Мира.

— Произошло! Именно произошло! Я встретил Ханта. Сегодня утром на телевидении!

— Что ты несешь?

— Честно! Прямо в гардеробе. Он стоял с компанией итальянцев. Я бы… — задыхался Даниель от волнения. — Я бы, наверно, его не узнал, и не подумал бы… Мирей, представляешь, я поздоровался. Сам не знаю, что на меня нашло. Я подумал, не убьют же меня, если я поздороваюсь…

— Ну, и?

— Он тоже поздоровался. Я передал ему привет от тебя. Мирей, ты не поверишь! Он в лице изменился. Побледнел. Я думал, в обморок упадет…

— Да что ты?!.. И что сказал?

— Отвел меня в сторону, закурил, сказал, что говорил с тобой вчера утром. Что все это время не может отвязаться от мысли о тебе. Он сказал, что ты — ведьма.

— А ты?

— Я сказал, что никогда в жизни не встречал таких женщин, как ты. Что ты, скорее, ангел из какого-то непознанного мира.

— А он?

— Он сказал, что ты до смерти запугала его агента. Что ангелы до смерти не пугают. Что Кауфман теперь в лучшем случае останется заикой.

— Что он, старый дурень, понимает в Ангелах? Говори, Даниель, говори…

— Ну… он расспрашивал о тебе, просил рассказать все, что я знаю. А что я знаю? Ничего я о тебе не знаю, Мирей. Ты же так и не рассказала. Я сказал, что мы сидели вчера в ресторане, что ждали его, потом немного прогулялись. А он сказал, что завтра уезжает в Рим. Ты права, он классно говорит по-итальянски. К тому же раскусил мой акцент с первой фразы.

— Ну и что?

— Он дал мне визитку. Это что-нибудь значит?

— Визитка? Не знаю. Это значит, что он напечатал их свежую партию, и дарит всем подряд. Он написал на визитке что-нибудь от руки?

— Не знаю. Не помню. Я ее еще не смотрел.

— А твой телефон спросил?

— Да. Вернее, я сам предложил. Зря я это сделал?

— Лучше было дождаться, когда спросит.

— Его звали итальянцы, он опаздывал куда-то. Я подумал: сейчас он уйдет, а я не решусь ему звонить сам…

— Он куда записал твой телефон? В блокнот или на бумажке?

— В блокнот. Это важно?

— Ха-ха, Даниель! Ты попался! Еще как важно!

— Мирей, нам надо встретиться…

— Но я уезжаю…

— Нет, — взмолился Даниель. — Мирей, ты не можешь оставить меня сейчас! Ты не бросишь меня в Париже наедине с Хантом. Прошу тебя!

— Но я не могу…

— Что мне делать, скажи? Мне звонить ему или нет?

— Ни в коем случае. Сам позвонит!

— А если не позвонит?

— Ты не знаешь Ханни, а я знаю, поэтому говорю тебе точно, позвонит! Немножко потянет время, потреплет нервы. Ему нужно созреть для звонка. Не вздумай звонить сам, если не хочешь иметь дело с заикой Кауфманом. Даже если на визитке его настоящий телефон, все равно, дождись, когда сам позвонит.

— Мирей, если у тебя кончились деньги, можешь переехать ко мне вместе с барбосом. Комната Кристины незанята. Я буду вас кормить и выгуливать. Только не уезжай.

— Если я останусь, тебе придется заново учить историю и архитектуру Парижа.

— Вот и прекрасно, я обожаю историю и архитектуру.

— Милый мой Даниель, — слезы потекли из глаз Миры. — Я люблю тебя.

— Мирей, останься. Хочешь, на колени встану? Собственно, я и так стою на коленях.

— Милый мой Даниель, — повторила она. — Я не оставлю тебя. Я всегда буду с вами, потому что у меня кроме вас никого… Кроме тебя и Ханта. Нет никого дороже на свете. Я всегда буду с вами… Не бойся ничего. Он позвонит, все будет замечательно.

— Мирей! Я, правда, еще не встречал таких женщин, как ты.

— Твое счастье, — ответила Мира. — Если встретишь, беги от них со всех ног. И еще… Даниель, пожалуйста, береги Ханни…

— Но я без тебя…

— Это несложно. Ты просто люби его. Он все простит, если ты будешь его любить, но если поймет, что ты с ним из жалости или корысти, его сердце будет разбито.

— Мирей!..

— Целую тебя, мой ужасный мальчишка. Я всегда буду вас любить. Я всегда буду с вами, — произнесла графиня и положила трубку.

— Что он сказал? — спросил Артур. — Мы остаемся в Париже?

— Ни в коем случае.

— А чего ты ревешь опять?

— Я реву?

— Но не я же…

— Господи, Артур, какая все-таки жизнь интересная штука, — призналась Мира. — Гораздо интереснее, чем я о ней думала.

Глава 7

Оскар Шутов выписался из больницы и сошел с ума. Он перестал ходить на работу и принимать гостей. В его квартире появились чертежи и рисунки сложных геометрических тел, его жизненное пространство заполонили осветительные приборы, больше пригодные для театральных сцен и съемочных декораций. На больничном ложе Оскара Шутова осенила идея, способная оправдать его земное бытие и прославить имя после смерти. Склянка от капельницы, подвешенная над головой, сдетонировала в сознании гениальным решением проблемы, над которой он бился в последние годы.

Прозрачный раствор растекался по венам больного, в склянке играл свет… Оскар вспомнил лазерный луч и представил себе кристалл. Так ясно и просто, что в его больной голове все разом встало на место: и принцип вращения жидкости в чаше Греаля, и мощь неизвестного оружия, которое сразило его и выжгло дотла сарай. Еще в больнице Оскар Шутов представил себе форму кристалла, который, при прохождении света, мог бы дать сильный магнитный эффект. Не просто умноженный, а возведенный в степень, поскольку световая волна, сформированная таким кристаллом, переходила в частоты дехронального поля. Оскар понятия не имел, на каких частотах «работает» дехрон, но рассчитал эффект и не поверил глазам. В металлической трубе с двумя камнями, резонирующими световой поток, он получил мощность ядерного реактора. Идея была достойной фантастического романа, но не научной работы, поэтому о проекте не знал никто. Даже Учитель был посвящен в дела лишь на общем, поверхностном уровне. Оскар работал над геометрией кристалла, его мозги кипели, его оптимизм день ото дня убывал и нарастал с ужасающей амплитудой. Его масштабный проект требовал экспериментальной лаборатории, и соответственно, огласки, к которой молодой ученый не был готов. Сначала ему было страшно от грядущего позора, потом от перспективы увековечить себя в открытии, которое положит начало новой эры технического прогресса. Эффект давление фотона в физике только начинал воплощаться в прикладных науках. Никто не догадался усилить этот эффект до мощности сверхоружия, по сравнению с которым лазер покажется солнечным зайчиком. Оскар боялся своего открытия, цепенел от страха при мысли, что из черной дыры, которую он пробьет в стене квартиры, повалит нечисть, почище Слупицких мертвецов.

Когда среди ночи в дверь постучали, Оскар, конечно же, испугался, но не придал значения. За поздней работой галлюцинации преследовали его постоянно. Кроме галлюцинаций, Оскара преследовал сосед, которому мешал шум компьютера. Шум вентиляторов по какой-то загадочной траектории проникал в его спальню и сильно раздражал пожилого человека. Когда в дверь постучали еще раз, Оскар понял, что игнорировать проблему не удастся, и на всякий случай, отключил компьютер. За окном была тихая ночь, конус фонарного света стоял на тротуаре. Деревья парка замерли, а черный силуэт березы на фоне желтого неба напомнил виселицу.

Новый стук заставил Оскара вздрогнуть. Он приблизился к дверному глазку и увидел на площадке гроб в сопровождении черных мужских силуэтов.

— Открывай, — помог ему гость, — жопа всевидящая!

— Тьфу ты, — выругался Оскар и распахнул дверь. — Деев, что ты здесь делаешь? — спросил он шепотом. — Зачем ты приехал? — Артур отодвинул Оскара и втащил в прихожую длинную коробку. — Деев, ты собираешься здесь жить?

— Сначала набью тебе морду, а там видно будет, — пояснил гость. — Доктор, вноси…

Незнакомый мужчина понес с лестницы еще один короб.

— Познакомься с доктором, — сказал Артур, — тебе пригодится, потому что морду я тебе буду бить от души.

— Русый Евгений, — представился доктор. — Можно Женя.

— Оскар, — ответил будущий пациент. — А морду за что?..

— Пошли, поможешь, — Артур вышел на улицу. Доктор пошел за ним, Оскар Шутов накинул куртку.

Из машины были выгружены тюки с одеялами, стопки книг, перевязанных бечевкой, рулоны карт и схем, которые профессор Боровский в спешке побросал на хуторе.

— Ой, — испугался Оскар. — Деев, что за девка спит у тебя на заднем сидении?

— Нашего сиятельства не узнал? — удивился Артур. — Выгружаем все!

— Что с ней? — спросил Оскар, когда полуживую графиню понесли к подъезду. — Ей плохо? Или опять напилась?

— Сначала напилась, — объяснил доктор Русый. — Теперь плохо.

— Что вы с ней сделали?

Деев выложил графиню на диван и вернулся к машине. Оскар путался у него под ногами.

— Слушай, Деев, ты ее заберешь или здесь оставишь? — волновался он.

— Посмотрю на твое поведение, — пообещал Артур и вручил Оскару связку книг.

— Это Учителя… Их надо везти на дачу. Деев, я не понял насчет графини…

Машина была разгружена. В комнате негде было встать на одной ноге. Все пространство, не занятое компьютерной техникой, было захламлено книгами, неисправными приборами и прочими гостинцами прошлой жизни, сложенными стопками и кучами. Рыжая шевелюра хозяина квартиры и та стояла дыбом.

— Ничего, если сиятельство подрыхнет на кухне? — спросил Оскар, поскольку гости сели прямо на технику, уступив диван даме. Все трое вопросительно посмотрели на тело графини. — Я им матрас постелю, — умолял хозяин. — Им по пьяной лавочке не все ли равно?

— Вообще-то им не привыкать, — согласился Артур и понес графиню на кухню.

Оскар раскатал под столом матрас.

— Пойдем, потолкуем, — пригласил его гость. Заботливый хозяин сунул подушку под голову графини, укрыл ее одеялом… — Идем, сказал. Разговор есть.

Оскар вернулся в комнату и сел на связку книг, подальше от кулака обиженного товарища.

— Ты что Гусю спихнул, рожа конопатая? — спросил Артур.

— А что я спихнул Гусю?

— Женька, дай сюда…

Доктор подал Артуру папку с бумагами, слегка окровавленную и хорошо промоченную дождем. Из папки посыпались чеки об оплате почтовых посылок и переводов, гарантийные талоны, инструкции по использованию приборов всякого назначения, метеосводки, распечатки ландшафта и греографы, нарисованные от руки, с помощью которых Оскар Шутов интриговал Валеха — зондировал слупицкого Привратника на выдержку и терпение. Рассчитывал, что тот, узнав в греографах родной язык, нет-нет, да и проговорится о тайне загадочных символов. Прольет свет на черную дыру в сознании молодого ученого.

— А чего это? — спросил Оскар, рассматривая собственные каракули.

— Это я тебя спрашиваю, что ты сунул Гусю вместо папки Зубова с лотерейными тиражами, сучья ты задница? Ты знаешь, что Гусь чуть в ящик не сыграл из-за этой хрени?

— Я сунул? Ты сказал, отдай папку, я и отдал. Ты ж не сказал, какую…

— Ты кому мнешь болты?

— Честно! Сам орал: отдавай! застрелит!.. Сам обосрался, а я здесь причем?

— Короче, — подвел итоги Артур. — Зубовскую папку, которую ты заныкал, сюда быстро!

— На, подавись, — Оскар вынул из-под стола папку и швырнул на диван. — Можешь забирать, только что ты в ней поймешь без меня? Бери, Деев, пользуйся! Наживайся. Нам чужого не надо.

— Ну, вот, — сказал Артур доктору, — принимая трофей. Теперь мы при деньгах. Надо только узнать, при каких.

Русый с Деевым придвинулись к папке. Оскар надулся.

— Там глядеть-то не на что, — проворчал он. — Все, что мог, ты пропукал и прохрюкал.

— А ты иди, пожрать сготовь.

— Я не могу, — развел руками Оскар, — твое сиятельство валяется у холодильника.

— Оттащи сиятельство вместе с матрасом, оно тебя не укусит. Неси, сказал! — прикрикнул Артур.

Оскар принес с балкона сало, завернутое в пергамент, и холодную картошку.

— Деев, что с графиней-то? — спросил он. — Может ее к врачу, пока жива?

— Проспится. Не в первый раз, — ответил Артур, просматривая списки тиражей.

— Может, позвонить в скорую?

— Женька ее уже дезактивировал.

— Диагностировал, — поправил доктор, перебирая бумаги.

— Вот именно. Диагноз поставил, — разъяснил Артур. — Выписал лекарство и скормил всю пачку.

— Она точно не умрет?

— Когда-нибудь, конечно, умрет, — пообещал доктор, — но не от моих таблеток.

— А что с ней делать, если проснется?

— Дай телефон, — посоветовал Артур.

— Если денег не жалко, — усмехнулся Русый. — Их сиятельство как начнет говорить по-французски, так остановиться не может.

— На нервной почве, — добавил Артур. — Шутов, ты по-французски умеешь?..

— Я здесь причем?

— Тогда готовь деньгу за телефонный счет. Наша деньга закончилась.

— Да, — подтвердил Женя. — Скончалась.

— Мы сюда на пустом баке ехали. Скажи спасибо, что технику твою довезли. А все из-за их сиятельства. Они уж если до телефона доберутся…

— Да… — кивнул доктор, закусывая сало картошкой, — только подставляй кошелек.

Ничто не предвещало катастрофы, просто зашли друзья навестить отшельника, но Оскар понял, что разговор не закончился, и почуял беду. Никогда в жизни он не чуял беды столь ясно и неотвратимо. Гости уплетали картошку, перебирали бумаги. Оскар перебирал вероятности, прикидывал шансы. Тревога усиливалась в душе молодого ученого.

— Ну? — спросил он, когда гости разобрали папку до дна. — Убедился? Раньше надо было думать, а не волочиться за графиней по Европам. Надо было ехать в Австралию, когда я тебе предлагал.

— Хочешь сказать, что мы конкретно на мели? — догадался Артур.

— Туго до тебя доходит, Деев.

— Придется у тебя одолжиться.

— Попробуй, — ответил Оскар с убедительным спокойствием.

— А у Валерьяныча?

— А что Валерьяныч? Он тебя усыновил?

— Усыновит, когда узнает, с чем мы пожаловали…

— И с чем же вы пожаловали?

Русый достал из кармана Артура золотые часы Учителя.

— Узнаешь? — спросил Артур.

— Ну… И это все, ради чего вы ехали?

— Ха! — Артур подошел к самой длинной коробке и извлек трубу, аккуратно обернутую газетой. — Узнаешь, стрелок?

Оскар упал с книжной стопки на пол и отполз в сторону.

— Положи, Деев! — испугался он. — Не трогай! Слышишь, положи сейчас же!

Торжествующий Артур развернул трофей.

— Доктор, ты видел когда-нибудь «Стрелы Ангела»? Этот уже пострелял. Глянь, весь зеленый.

Доктор Русый перестал жевать.

— Это? «Стрелы»? — удивился он.

— Деев, как ты вывез трубу из Слупицы? — нервничал Оскар. — Ты в своем уме? Их же нельзя… Их вообще нельзя трогать!

— Кому нельзя? — удивился Артур, срывая с трубы последние клочки газеты. — Их сиятельству все можно. Это ж им подарено.

— Она забрала их?… Просто так? — не верил Оскар.

— А ты говоришь, с их сиятельства пользы нету. Сколько нам Валерьяныч за них заплатит, как думаешь, доктор?

— Зачем Валерьяныч? — удивился Женя. — Я знаю человека, который заплатит гораздо больше. Ты уверен, что это «Стрелы»?

— Оська… Да не бойся ты, там нет ни одной молнии, я проверил… Узнаёшь?

Шутов нервно закивал в ответ. Женя подошел к стволу, но в руки взять побоялся.

— Поставь, — согласился он с физиком. — Еще пальнет.

Труба обрела пристанище в углу, и Оскар выключил свет. В стволе было темно, как в дуле автомата. Странно и жутко.

— Господа, мы богаты, — сообщил доктор. — Вы не представляете, как мы богаты. Это вещь бесценна. Жорж за нее маму родную продаст, если конечно, у него есть мама.

— И что мы будем делать с мамой Жоржа? — спросил Артур. — Почем у нас мамы Жоржей на черном рынке? — он подошел к бледному Оскару, завороженному трубой. — Доктор знает Зубова, — сообщил он. — Слышишь, Оська? И никакой амнезии. Понял, какого ценного человека я привел? Ты думаешь, Валерьяныч мне не одолжит за это на пропитание?

— Может, доктор знает, как с Зубовым связаться?

— Жорж сам выходит на связь, — ответил Женя. — Или присылает людей. У него только электронный адрес. Можно сообщить, если вы, конечно, хотите продать вещицу.

— Только не из моей квартиры, — заявил Оскар, не сводя с трубы глаз. — Учитель просил, никакой компьютерной связи с внешним миром. Здесь через квартал интернет-кафе.

— Я тебе говорил… — обрадовался Артур. — У них секретные опыты. Смотри, — он подобрал с поля чертеж, но Оскар выхватил его из рук и кинул за шкаф.

— Так я не понял, ты можешь связаться с Жоржем или не можешь? — обратился он к доктору Русому.

— Интересный вопрос, — пожал плечами доктор. — Я ж объясняю, Жорж может явиться куда угодно в любой момент. Его как духа вызывать можно, только не всегда получается, — сказал он и в дверь постучали.

Компания затихла. Пауза продолжалась до следующего стука.

— Ну… — шепнул Оскар, — открывай, кто смелый…

Женя подошел к двери.

— У вас совесть есть, молодые люди?! — спросил его пожилой мужчина в халате, наброшенном на пижаму. — Три часа ночи, они галдят и галдят! Три часа ночи! Если вам не вставать на работу, идите галдеть в парк! Идите в кабак, если вам отдыхать не надо! Люди с работы пришли! Никакого покоя…

— Это не Жорж! — сказал доктор, закрывая дверь перед носом соседа. — Хватит на сегодня! Больше никаких духов!

Остаток ночи товарищи провели в тишине. Они переговаривались шепотом, перемещались по квартире на цыпочках и замирали на месте, если скрип половицы нарушал покой. Бесшумное явление графини заставило замереть все, что еще шевелилось.

— Вы здесь?.. — спросила она.

— Здесь, — ответили ей.

— А я где?

— Тут же, — отчитался за компанию Оскар.

Графиня ткнулась в одну дверь — попала в кладовку, ткнулась в другую — попала в ванную и заперлась на щеколду. Вода с шумом хлынула из-под крана, засвистела труба, завыла, затарахтела автоматной очередью. Графиня напилась и вернулась на свой матрас.

— Деев, — прошептал Оскар, — как она выпросила у Ангелов эту штуку? Ты видел?

— Она не просила. Она голубцов своих просила воспитать, уж больно они их сиятельству опротивели. А он ей палку выдал, чтобы разбиралась сама. Валех ей сказал, проси чего хочешь. Одно желание обязательно исполнится. А их сиятельство не подготовило речь и такую хрень понесло… Ну, чувак и не врубился по существу. Мы эту дубину сперва вообще забирать не хотели…

— Надо было вернуть «Стрелы» и внятно попросить еще раз.

— Я ж тебе объясняю. Можно просить один раз, — повторил Артур. — Только одно желание. Исполнилось — все! Прокомпостировали. А что толку с таких подарков, если черт их знает, как ими пользоваться?

— А ты что просил, Деев? Или тебя не спрашивали?

— Я тачку просил, а он мне такой же дубиной по лбу. Нет! Я и просить-то не собирался. Их сиятельство привязалось: проси-проси. Я говорю, не надо мне ничего, а она: ты подумай, чего хочешь больше всего на свете. Вдруг сбудется. Что ты потеряешь? Я говорю, хочу, чтобы голубцы твои от тебя отгреблись, а она: это фигня, а не желание. Загадывай не для меня, а для себя… Я подумал… а чего мне? Ничего мне такого не надо. Я и говорю ему, что… классная у тебя, говорю, тачка!..

— Деев, — перебил его Оскара. — Ты заглядывал внутрь ствола?

— Чего?

— В трубу, говорю, глядел насквозь?

— Ну…

— И что видел?

— Ни хрена там не видно.

— Ну, мужики… Молитесь за меня, как сумеете! — Оскар взял ствол и выскочил из квартиры. Деев помчался за ним. Удивленный доктор застыл на пороге, но преследовать нервного молодого физика с оружием Ангела в руках не решился.

Оскар был настигнут Артуром тотчас же на скамейке парка в созерцательной позе. Луч фонарного цвета насквозь пронзал трубу. Оскар отказывался верить поочередно то правому, то левому глазу.

— Деев, ты ничего оттуда не вынимал?

— Я? — удивился Артур.

— Там был кристалл! — заявил Шутов. — Целых два. Куда они делись?

— Ты видел?

— Я доказал их. Я даже знаю, какими должны быть кристаллы, чтобы оно стреляло! А ты спер их, Деев! Спер и продал, да?!

— Знаешь что!.. — рассердился Артур и выхватил трубу из рук товарища. — Ты сперва докажи, что я вор! Кристалл он доказал… Ты кто вообще такой, чтобы доказывать?! Год таскал приборы с горы на гору, ни хрена не понял, а тут… поглядел в трубу и доказал, что Деев — вор! Ты, валенок дырявый, где б ты был, если б не твой профессор?! Только умеешь, что прыгать вокруг Валерьяныча и поддакивать!

Оскар изменился в лице, съежился, поджал под себя коленки и заплакал так горько, что Артур растерялся. Он представить себе не мог… он понятия не имел, как обращаться с рыдающими мужиками, поэтому испугался, но вскоре взял себя в руки.

— Эй, ты чего, обиделся? — он сел рядом с Оскаром и пихнул рёву локтем. — Ты это, прямо как девочка… Ну… — Оскар плакал. Так тихо и так проникновенно, как может плакать ребенок, у которого волосатый хулиган по имени Деев отнял игрушку. — Слышишь… Я если того… лишнего сказал, ну, извини что ли… В самом деле, парень, ты давай, это… Ну, надо же! Их сиятельство ревет с утра до ночи, а этот по ночам реветь будет, — Артур нашарил в кармане салфетку, краденую в придорожном кафе специально для графини, и попытался вытереть Оскару нос, но тот отпихнулся. — Тебе может плохо? Так и скажи, я доктора позову!

— Артур… — прошептал Оскар, не пытаясь сдерживать слез.

— Чего?

— Признайся мне… Скажи только честно, если был кристалл… Я просто должен знать. Не ради меня, ради науки! Ради справедливости! Пожалуйста…

— Вот, опять двадцать пять! — обиделся Артур. — Я же тебе русским языком выразился, не брал я никаких кристаллов.

— Значит, он выпал в дороге!

— Почем ты знаешь, что он там был?

— Он же стрелял, а сейчас пустой. И в Греале работали те же кристаллы. В чаше, что отобрал Жорж. Только я поздно понял, как именно они работали. Это кристаллы создавали энерго-дехрональное поле. Другого источника быть не могло.

— Ну и фиг с ним, с полем-огородом… Еще вырастет, — Артур все же добрался салфеткой до носа юного физика, скользкого и распухшего. — Ну и хорошо, что оно не стреляет, не убьешься насмерть…

— Отстань, — обиделся физик. — Ты не понимаешь. Я ведь понял процесс! Я его почти рассчитал. Может, камень выпал в дороге? Может, он коробке?

— Это вряд ли, — ответил Артур, прикуривая. — Мы эту хрень на хуторе в газету упаковали и по дороге не разворачивали. Их сиятельство, когда узнало, что это «Стрелы», дышать на трубу запретило. А может, это не «Стрелы» вовсе. На них же заводское клеймо не стоит.

— Учитель сказал, «Стрелы».

— Может, стрелы, да не ангельские.

— А чьи?

— Эти Ангелы брешут и не краснеют. Зачем он сказал, что в круглой хибаре мечты сбываются? Приколоться хотел? Так же и со «Стрелами» прикололись. Они любят нам головы морочить, я это сразу заметил. А стоит их конкретно прижать — пасуют. Вот, попросил я, например, тачку. Чего проще, вынуть задницу из седла. Что он другую такую же не найдет? Так нет…

— Почему? — удивился Оскар. — Он выполнил твою просьбу. Первую… а две сразу тебе никто не обещал. Разве твое желание не сбылось? — печальный физик поглядел на Артура заплаканными глазами. — Ты хотел, чтобы голубцы «отгреблись» от их сиятельства? Вот они и отгреблись. А уж что там графиня пожелала, не знаю. Не присутствовал.

Артур отодвинулся от молодого человека и замер, как парковая скульптура с окурком, дымящимся в гипсовых пальцах. Оскар вышвырнул мокрую салфетку и вытер сопли рукавом свитера.

— Дай покурить, — попросил он, взял у товарища сигарету и затянулся так, что дым повалил из носа. — Идем. Идем, Деев, спать. Постелю тебе на диване. Мне сегодня лучше не ложиться, только кошмары смотреть…

Прежде чем злоупотребить гостеприимством Оскара Шутова, Артур долго сидел под фонарем. Сидел, пока сам себе не стал напоминать привидение. И утром он был необыкновенно молчалив и задумчив. Артур не острил, не мучил графиню Виноградову разговорами, он молча пил кофе, созерцая пространство внутри себя.

— Барбос, ты здоров? — спросила графиня.

— Здоров, — ответил Артур.

— Не выспался?

— Выспался.

— Может, проголодался?

Кусок не полез в горло Артура Деева. Пока компания собиралась в институт к Натану Валерьяновичу, Артур курил, рассматривая погасший фонарь и скамейку, словно плаху, с которой катилась его голова. Настроение Оскара было таким же паршивым. Графиня Виноградова с доктором Русым понять не могли, как эти двое, выйдя из дома на пару минут, умудрились так сильно испортить друг другу настроение. Артур со вчерашнего дня ни с кем не обмолвился словом, только подозвал к себе Оскара и доктор забеспокоился, что день начнется с хорошего мордобоя.

— Слышишь, — сказал Артур Оскару. — Что делать-то теперь?

— Что-что! Камень искать надо, — ответил Шутов. — Или того, кто это камень достал из ствола.

— Найдется твой камень! Ты лучше скажи, что делать мне? Как жить-то дальше? Если Мирка догадается — мне капец!

— Дубина ты бамбуковая! — вздохнул Оскар. — Графиня может до старости лет не догадается, а мне уже капец! Я потерял то, ради чего жил, а ты еще не потерял ничего. Где справедливость, Деев? Пошли, Учитель нас ждать не будет.

— Да погоди ты, — Артур погасил окурок, вынул из-за пазухи серебряную пепельницу в форме кленового листа и подал Шутову. — Держи подарок.

— За что? — не понял Оскар.

— Чтобы не рыдал по своим кристаллам. Вообще-то мы с Женькой везли ее Валерьянычу показать, но раз уж вытрясли твой камень, бери и пользуйся.

Оскар посмотрел на кленовый лист, на желтое пятно посреди листа, перевернул пепельницу кверху дном и обнаружил, что желтый металл просочился сквозь лист серебра. Металл, подозрительно похожий на золото.

— Вообще-то я бросил курить, — признался он. — А что за пятно? Золото что ли?

— Оно самое. Вообще-то Женьке эта вещь дорога, но он хотел, чтобы вы, как физики, репы свои почесали и объяснили нам…

— Что объяснить, Деев? Откуда в серебряном блюде золотое пятно?

— Ну да. Вам виднее, откуда берется золото?

— Золото? — Оскар поставил пепельницу на подоконник. — Этот металл существует в Земле со времени ее образования. Нет, есть какая-то теория, что золото образуется в космосе при столкновении нейтронных звезд… при высокой концентрации нейтронов, но я не знаю, я специально этим вопросом не занимался.

— Ага, — кивнул Артур, — у доктора на подоконнике оно тоже образуется и нехило. — Оскар еще раз пригляделся к пятну. — Не парься, Женька носил его к ювелиру. Золото высочайшей пробы. А теперь спроси, отчего оно там взялось?

— Отчего? — спросил Оскар.

— От маленького красного кристалла. Лежал себе всю ночь, лежал не безобразничал, а когда луч Солнца поймал, пропорол тем лучом дом насквозь, и такой вот след оставил на память. Мы бы не заметили, если б соседка не пришла, не сказала, что у нее дыра в полу и в потолке. Да я бы этот кристалл привез, если б знал… Мы ж поздно хватились.

— Деев!!! — воскликнул Оскар и хлопнул Артура по плечу. — Ты не врешь, Деев?

— Я б его сразу вам с Валерьянычем отдал, что мне, жалко?

— Да! Да! Да! — закричал Оскар и запрыгал от счастья. — Все верно! Ты умница, Артур!!! Ты… ты… Ты не представляешь, как здорово, что вы приехали!

По дороге к институту Русый завернул на в интернет-кафе, отослать мессягу, и увлекся редактированием текста. Доктору показалось, что Жорж умрет от счастья, если узнает, что «Стрелы Ангела» почти у него в руках, и продавцы не выручат за них ни копейки. «СРОЧНО СВЯЖИТЕСЬ С Е.РУСЫМ…» — написал доктор и вспомнил, что его мобильник отключен и разряжен, благодаря усердию графини. «ИЛИ ШУТОВЫМ…» — добавил он и усомнился, будет ли Оскар сидеть дома в ожидании звонка?«…ИЛИ ПРОФЕССОРОМ БОРОВСКИМ», — написал он, не будучи уверенным, что имеет на это право…

— Мороженое хочешь? — спросил Миру Артур.

— Нет.

— А чего хочешь? Если надо позвонить в Париж…

— Пока не надо.

— Как там Даниель?

— Не мое дело.

— Если надо, звони. На пару минут деньги есть.

— Не надо, — повторила Мира.

— Если вдруг захочешь, только скажи…

— Где ты успел нагадить, барбос? — спросила графиня.

— Я? — удивился Артур.

— Если не нагадил, зачем подлизываешься?

Деев умолк. До порога института он не проронил ни слова, только наблюдал за товарищами и делал выводы. «Они такие культурные, — думал Артур, — такие воспитанные, образованные. А я? Пес я безродный! С тупыми вопросами к ним пристаю, а они? Они меня до сих пор не убили. Они меня даже терпят и кормят. Узнали бы, какой я кретин — руки бы мне не подали. Теперь ясно, почему Валерьяныч не хотел рассказать мне о прошлом. Он действительно ни хрена обо мне не знает. Профессор — офигенно умный мужик. Стал бы он знаться с таким дураком, как я?»

Когда Натан Валерьянович Боровский еще не был профессором, а был молодым энергичным преподавателем физики, его репутация была слегка подмочена астрологами и хиромантами, с которыми охотно общался его отец. Зато лекции Боровского в институте пользовались ажиотажным спросом на всех факультетах сразу. Особенно общий курс элементарной физики. Боровский начинал с вычислений: во сколько раз атомное ядро меньше атома, а Солнце меньше Солнечной системы? Почему сила, с которой атомное ядро притягивает электрон, во сто раз больше силы, с которой Солнце притягивает планету? Почему?.. Почему?… И еще раз, почему? Боровский заставлял задумываться над очевидными вещами и задавал вопросы, на которые современная наука не имела ответов. Он обсуждал абсурдные гипотезы и отвергал аксиомы. Студенты были в восторге от головоломок. Их любимый преподаватель видел в физике «приколы», непостижимые ученым рассудком. Филологи в библиотеке чаще спрашивали учебник физики, чем «Войну и мир». Отдельные гуманитарии меняли факультет только для того, чтобы сидеть на лекциях Боровского. Студенты набивались в аудиторию со всех институтов, приезжали из Москвы, везли с собой друзей и знакомых, а после лекций спорили на лестницах. Подчас в аудитории не хватало места для слушателей, которым лекция непосредственно предназначалась, и молодой самоуверенный преподаватель, видя очередной аншлаг, начинал с того, что просил посторонних удалиться. Совестливые перемещались в фойе, чтобы подслушивать у двери, но сидячих мест все равно не хватало на всех. Профессор просил еще и еще раз. Лекция начиналась, когда количество мест на скамейках, ступеньках и принесенных стульях начинало примерно соответствовать количеству поп.

Когда профессор Боровский увлекся физикой времени, проблема разрешилась сама собой. В аудитории стали появляться пустые скамейки, безответственные гипотезы уступили место классическим постулатам. Сначала физик Боровский не делился своими идеями, опасаясь плагиата; потом из меркантильных соображений, поскольку заслуги перед наукой уже позволяли претендовать на академика с соответствующим академику социальным статусом и материальным достатком. Потом профессора Боровского загрызли сомнения. Увлекшись физикой времени, он оторвался от классической школы так неаккуратно и так не вовремя, что, открывая семестр, не знал, какую физику преподавать, как это делать, а главное, для чего. И теперь профессор шел на лекцию, не будучи уверенным, что эта самая физика пережила его отсутствие и существует до сей поры. Коллеги приняли его и простили. Оказали доверие, возложили надежды, ему, в конце концов, пошли навстречу, несмотря на то, что в ученых кругах Боровского давно считали чокнутым, но авторитет перевесил домыслы. Прежний авторитет ученого был основателен и незыблем. Этот груз Боровский тащил на своих плечах до рабочего кабинета, и, прежде чем открыть дверь в прежнюю жизнь, сказал себе прямо: «Я не заслужил бессмертия. И смерти не заслужил. Все, что у меня есть — одна несчастная жизнь. Если нужно вернуться, чтобы прожить ее заново… Что ж, я готов, ибо большего мне не положено».

В кабинете профессор снял плащ, повесил его на дверцу шкафа, подошел к зеркалу и не узнал в отражении человека, однажды покинувшего этот мир, искавшего истину и вернувшегося к пустому корыту. Профессор вынул из кармана расческу. До начала лекции оставались минуты. Профессор причесался. В прошлой жизни он проделывал этот ритуал изо дня в день: надевал очки, ставил на стол портфель, вынимал из него нужную папку и шел объяснять студентам основы науки, которой себя посветил. Физику профессор Боровский не знал, зато точно знал, что нужно говорить студентам на лекции и как отвечать на вопросы. Возможно, поэтому он всегда строго придерживался ритуала. И в этот раз профессор надел очки, взял портфель, чтобы открыть его на столе… Боровский представил себе бабушку Сару, пришедшую с венком на его могилу, и улыбнулся. «Любимому Натасику от бабули…» написала Сара Исааковна золотыми буквами на траурной ленте и в недоумении застыла над могильной ямой. «Не дождешься!» — сказал Натан про себя и уронил портфель. Перед ним на гладкой поверхности стола возник предмет, от которого Натана Валерьяновича парализовало в неестественной позе. Все что угодно могло произойти с ним в первый день лекций. Мог случиться инфаркт, могла упасть старая люстра с потолка на кафедру. Мог опрокинуться автобус, везший его на работу. Могло случиться землетрясение. Натан был уверен, что готов преодолеть любое препятствие на пути к классической науке, которой отслужил много лет. Он не учел единственного предмета, способного метко и точно выбить его из колеи. Именно этот предмет не позволил ему поставить на стол портфель. На столе лежали золотые часы, подаренные покойной Сарой Исааковной любимому внуку. Они занимали все пространство стола, весь кабинет, весь корпус института, всю площадь Академгородка, а золотая цепочка простиралась так далеко за горизонт, что ее конец не был виден даже с края Вселенной. «Любимому Учителю от учеников, — было написано на открытке, приложенной к предмету. — Поздравляем с возвращением».

В тот день лекция по физике началась с опозданием.

— Попрошу посторонних покинуть аудиторию, — сказал сердитый профессор. Не все студенты дождались начала, некоторые ушли в буфет безо всяких просьб. Другие ушли домой. — Я непонятно выразился? Всех посторонних прошу удалиться. — Ни одного студента профессор пока что не знал в лицо. Зато прекрасно знал двух мужчин и женщину, расположившихся на галерке. — Я еще раз повторяю, лекция не начнется, пока в аудитории посторонние.

Зал закопошился в недоумении.

— Наверно, он не нашел часы? — предположила Мира.

— Хреново, — сказал Деев, — он бы обрадовался.

— Ваш профессор что-то не то съел на завтрак, — поставил диагноз доктор Русый.

— Да ладно, — обиделся Оскар. — Не видите? Учитель не в настроении.

— Я еще раз убедительно прошу… — прозвучал строгий профессорский голос, — посторонних выйти. — Кое-кто из студентов потянулся к дверям. — Всех посторонних прошу покинуть аудиторию, — настаивал Боровский. — Всех без исключения.

Видя безнадежность ситуации, студенты повалили к дверям толпой. Когда за последним из них закрылась дверь, в аудитории осталось пятеро: рассерженный профессор Боровский, графиня Виноградова, Оскар, Деев и доктор Русый, который не был похож на студента, но отказался причислить себя к посторонним. Всех пятерых объединяло схожее, изможденное выражение лиц: профессора — от бессонницы, всех остальных — от нескончаемых ночных «галдежей».

— Что вы хотите от меня, молодые люди? — спросил Натан.

— Лекцию послушать, — ответила Мира, — по физике. Нам интересно.

— Что вам интересно? Мира, что тебе интересно в физике? Что именно ты хочешь от меня услышать?

Графиня пожала плечами. Перед ней лежал чистый лист, вырванный из дневника Артура, и карандаш, подобранный с пола в квартире Оскара. Графиня Виноградова не могла отвечать за всех оставшихся в живых студентов Боровского. Ей действительно было интересно присутствовать на лекции по физике. Первый, а может и единственный раз в жизни.

— Мы не знали, что вы обидитесь, — сказал Деев.

— А ты что хочешь, Артур?

— Я, может, первый раз в жизни учиться хочу.

— Вы уверены, что не ошиблись аудиторией? — Слушатели решительно закивали. — Тогда садитесь ближе, — сказал профессор и стал стирать с доски вчерашние чертежи. — Ближе, ближе, молодые люди! Я не собираюсь надрывать связки. — Немногочисленные слушатели перебрались в первый ряд. — Уважаемые господа, — обратился к собравшимся профессор Боровский, — коллеги, друзья мои. Боюсь, мое сегодняшнее сообщение избавит вас от необходимости изучать физику, как фундаментальную науку. — Никто из присутствующих и не собирался ее изучать, но все напряглись. — Мы с вами занимались теорией устройства Вселенной на базе знаний, накопленных человечеством в период технического прогресса. До сей поры они не вызывали сомнений, но наблюдение физического состояния вещества в отдельных зонах Земли говорит о том, что наши представления о материи в корне ошибочны. Мир, в котором мы живем — разумный организм, который сознательно вводит нас в заблуждение относительно самого себя, защищая то, на что мы, люди, посягать не имеем права, — профессор подождал реакции аудитории. Реакция была весьма заторможенной.

— Учитель хотел сказать, — пояснил Оскар, — что мы нашли дехрональное поле. Что дольмен генерирует активность, похожую на ту, что излучает мозг.

— Чем измеряли? — спросил Русый.

— Чем только не измеряли, — ответил Оскар.

— Когда работал энцефалограф, измеряли им, — ответил профессор. — Когда прибор сломался, Оскар сконструировал похожее устройство. Я могу воспроизвести примерный график активности, — он набросал на доске пунктирную синусоиду, похожую на энцефалограмму головного мозга. — Вы биолог?

— Да, — подтвердил Русый, — увлекался биологией.

— Имеете образование?

— Если дольмены излучают такой биоток, мое образование, также как ваше, не имеет смысла. Проще не иметь образования, когда видишь такое.

— Одно дело копить в себе информацию, — заметил профессор. — Другое дело развивать мыслительную способность. Постарайтесь понять разницу. Мы с вами будем иметь дело с мыслящей материей, а не с ее архивным субстратом. Стены Слупицкого храма сложены из камней, — сообщил Натан, — и сила его «биотоков», если их так можно назвать, находится в прямой зависимости от разных составляющих: от лунных фазы до человеческой деятельности вблизи объекта. Но мы наблюдали также обратную зависимость: активность поля влияет на человека и на погоду. Вы помните, что в гиперактивные фазы, которые нередко провоцировали мы сами, в долине случались грозы, не характерные и непрогнозируемые для региона.

— Натан Валерьянович, вы говорите о хрональном поле? — спросила графиня.

— Я говорю о живой природе, — повторил Натан. — О мыслящей природе мироздания, которую никто не изучал. Я говорю вам о том, о чем не скажет Привратник. Я утверждаю, господа, что наше с вами видимое и ощутимое мироздание имеет гораздо более сложную природу, чем представлялось до сей поры, потому что мы не учли в ней главного компонента: наличия мыслящего субстрата во всем сущем. Мыслительную способность мы считали прерогативой исключительно собственного мозга и просчитались… и поплатились тем, что точка отсчета в человеческом естествознании была поставлена не там, где следовало. В итоге наши фундаментальные науки превратились в красивые упражнения для интеллекта, не более того.

— Вы говорите об информационном поле? — догадалась графиня.

— Нет, Мира. У дехронального излучения функции гораздо шире, чем у самого универсального информационного носителя.

— Я же говорил, — напомнил графине Артур. — Не только ваше сиятельство напоролось. Это суперхрень космического масштаба.

— Артур, — заметил профессор. — Под информационным полем мы подразумеваем накопитель информации, который примитивен уже потому, что рассматривается, как объект. Мы же имеем дело с физическим явлением, с саморегулирующимся процессом, который вероятно контролирует всю нашу жизнь. Ты понимаешь, о чем идет речь?

— Не обращайте на меня внимания, — махнул рукой Артур.

— Что ты не понял?

— Я ни хрена не понял. Что ли атомы и молекулы уже отменяются? Мы состоим из каких-то других… этих самых?..

— Мы состоим из гораздо более сложных структур, чем это представлено в классической модели атома. Атом, Артур, — не более чем конструктор. Форма, которая может меняться. Мы рассчитали и постулировали орбиты электронов, как постоянные величины. Мы представить себе не могли, что эта величина для нашей с вами реальной материи так же индивидуальна, как отпечатки пальцев. Если найти универсальную формулу, схему, код… назовите, как угодно, мы сможем правильно идентифицировать себя в природе. Понять, кто мы такие и для чего живем.

— Код почти был у меня в руках, — с укоризной заметил Оскар.

— Атомарная теория, Артур, это конструктор с большими возможностями, — продолжил Боровский. — Но квантовая теория — принципиально новая возможность конструкторского решения. И каждый раз, чем меньшую величину мы берем за основу, тем более точный результат получаем. Представь себе, — профессор подошел с куском мела к бестолковому ученику, — сколько фигур можно собрать из конструктора лего?

— Ну… — задумался Артур. — Наверно, много…

— А если составляющий элемент уменьшить до размера песчинки? Из глины можно вылепить значительно больше разнообразных форм. Понимаешь?

— Про глину понял, — кивнул Деев. — А что происходит с вашими излучениями — ни хрена не понял.

— Ты можешь объяснить, что происходит в твоей голове, когда ты ходишь, думаешь, занимаешься работой?..

— Вы считаете, что дольмен управляет природой, как мозг телом? — предположил Русый.

— А вы уверены, что человеком управляет мозг? Этот набор нейронов — только посреднический, промежуточный этап. Пример более чувствительной материи, которая принимает и обрабатывает сигналы из внешнего мира. А как она это делает? Дольмен излучает невидимое, неосязаемое поле, флюиды, недоступные человеческим органам чувств. Не имея точного представления о природе и свойствах этого излучения, мы можем только бессознательно принимать сигналы и подчиняться. Имеющий представление делает это сознательно. Он, как слупицкий Привратник, подчиняясь законам первичной субстанции, видит мир таким, каков он есть. Это вопрос кода, о котором так самонадеянно заявлял Оскар, только от этого кода мы гораздо дальше, чем кажется.

— Учитель…

— Гораздо дальше, — повторил Боровский. — В Слупице мы видели чудеса, которые объяснимы лишь этой, первичной, дехрональной взаимосвязью, не опосредованной ни временем, ни нашим субъективным восприятием привычного мира вещей. Наши предки имели код, но потеряли его, пытаясь разорваться между духом и материей, потому что однажды увидели противоречие в этом неделимом целом. Одни абсолютизировали в себе дух, другие плоть. Но мы с вами современные люди с богатым историческим опытом, поэтому будем искать разумные компромиссы, — Боровский вернулся к доске. — Мыслящий человек — единичная, изолированная точка среди массы себе подобных, поэтому большая часть его интеллектуальной энергии уходит на поиск взаимосвязей с аналогичными мыслящими объектами… на самоидентификацию в социальном хаосе. В сознании человека представления о внешнем мире архивируются его особым, индивидуальным восприятием. Излучение дехрона — универсально. Наш мозг может функционировать только в определенных условиях. Поле дехрона присутствует в любой среде. Что такое мозг? Клетка, способная проводить импульс. От скорости и качества этих импульсов зависят наши мыслительные возможности. Белок стареет, клетки перестают обновляться, возможности интеллекта ослабевают, наш срок предопределен. Импульсы дехрона сложнее клеточных процессов. Его директивы проходят по более глубокому срезу физического пространства и используют для передачи информации более универсальные инструменты, чем структуры ДНК. Для них не нужна эволюция клеток с определенными свойствами. Информация может идти по воде и камню, по воздуху и свету. Это не новое слово квантовой теории, и даже не физика завтрашнего дня. Эта наука, которая не сможет состояться, если физика не будет пересмотрена, от своих основ. Господа, я имею основания утверждать, что природа, с которой мы имеем дело, не просто живой и разумный организм. Это мыслящий, руководящий и контролирующий субстрат, способный менять физическую структуру пространства и человека. Проблема в том, что эти изменения обычным человеческим глазом не видны, поэтому, для большинства соответствуют привычной картине мира. Мы с вами, господа, к сожалению ли, к счастью ли, относимся к меньшинству. Возможно, потому что побывали вблизи источника излучения.

— Да, — подтвердил Оскар.

— Мы с Оскаром предположили, что физический мир, доступный органам чувств в данный конкретный момент, столь же иллюзорен, сколь и материален. Понять эту схему человеку непросто, поскольку его мировоззрение на протяжении веков училось отделять иллюзию от реальности. Что опять неясно, Артур?

— Так я не понял, что мне делать с хутором? — спросил Деев. — Там можно жить или мне продавать его к этой самой матери?

— Хорошо, рассмотрим проблему на примере Слупицкого дольмена, — Боровский изобразил на доске два круга, один в другом, символизирующие структуру постройки. — Активность, выявленная нами на внешнем контуре храма, и его геометрия, позволили предположить, что дольмен — окно, прорубленное когда-то человеком в мир, в котором не соблюдаются известные нам физические законы. Я бы сравнил эффект с материализацией гипнотических видений. Мозг человека, введенного в транс, проецирует вокруг себя ирреальный мир. Эта проекция имеет определенный виртуальный радиус, яркость и силу, но ограничивается мозгом фантазера. Влияние дехрона может распространяться на реальные объекты, в том числе на мозг человека, потому что мозг входит в его компетенцию так же, как наши представления об окружающем мире входят в компетенцию человеческого воображения. Влияние может быть тотальным, избирательным, зависеть от силы и направленности, в чем мы с вами не раз убеждались на личном опыте. Круглая форма внешней стены — возможность равномерного распределения поля. Ничего удивительного. Слупицкий храм находится в историческом очаге цивилизации. Возможно, аналогичный очаг, расположенный ближе к полюсу, имел бы форму амфитеатра, а из глубин космоса лучше всего бы работала параболическая антенна… Тебе понятно, Артур?

— Типа радиоволн…

— Молодец, — похвалил ученика профессор. — Когда мы находимся в активной зоне, за внешним контуром стены, мы принимаем информацию вместе с природой, окружающей нас, и реагируем синхронно с природой. По мере того, как меняется пространство, меняются наши представления о пространстве, включая и память о нем. В спокойном состоянии зоны фон стабилен, но, когда идет трансформирующий поток, мы не находим на прежнем месте дома и дороги, встречаем людей, которых логически не должны встречать в данном времени и пространстве. Если нас пускают в дольмен, мы оказываемся с обратной стороны транслятора, то есть, расходимся с реальностью, которая возникает за внешней стеной. Поэтому, люди, вошедшие в храм в активной фазе, могут быть потеряны нами. Я не уверен, но предполагаю, что, находясь в дольмене, мы можем непроизвольно менять окружающий мир. В этом случае наш мозг начинает работать в тех же частотных режимах, что и директивные импульсы поля.

— И что же… постоянной реальности не существует? — удивилась графиня.

— Мира, — остановился профессор. — Реальность определенно существует. Но она не похожа на то, что мы видим вокруг себя всю нашу жизнь.

— На что же она похожа?

— В физике, которую мы с вами в данный момент изучаем, это ключевой вопрос. Если мы найдем на него ответ, теорию можно будет доказать и пропагандировать в университетских аудиториях абсолютно легально.

— А что светилось в самом колодце, профессор? — спросил Артур.

— Мне сложно объяснить тебе это, Артур, — признался Учитель. — Потому что ты не помнишь, как выглядит Греаль. Структурно Греаль — информационный прототип дехрона: излучение, на которое накручен беспорядочный, вневременной, внепространственный, абсолютно абстрактный информационный архив. При их взаимодействии возникает поле, которое, в свою очередь, приводит в движение архивный хаос. Дальше — чистая статистика: повторяющиеся комбинации создают закономерность, повторяющиеся закономерности создают процесс… Греаль — ни что иное, как примитивная рабочая модель по раскодированию хаоса, простая и универсальная в применении. Он не просто раскодирует информацию, спрятанную на уровне первичной природы, он к тому же обладает свойством воплощать ее в материальные формы. Греаль и дольмен — явления одного и того же порядка. Внутри колодца и внутри чаши возникает одно и то же вещество. Я бы назвал его особым состоянием плазмы, обладающим колоссальной энергетической мощью. Вы с Мирой, блуждая в активном поле, выполняли свою кодирующую функцию в общем энергопотоке, ту самую навязчивую комбинацию, которая провоцирует закономерность. Вы находились у истока, и ваше поведение формировало директивный поток, обладающий огромным влиянием, а ваше неведенье и непонимание процесса на выходе имело эффект, которого вы предположить не могли.

— А если попасть в сам источник? Можно присвоить себе функцию Бога? — спросил доктор.

— Как вас зовут, молодой человек?

— Евгений Федорович, — представился Женя.

— Уважаемый Евгений Федорович, если вы окажетесь в кабине реактивного самолета, вам придет в голову присвоить себе функцию пилота? — доктор усмехнулся. — Почему вы решили, что присвоить себе роль Бога легче?

— Но ведь где-то учат управлять самолетами. Если б я попробовал, почитал инструкцию, пообщался с пилотами… В конце концов, если такая необходимость настигнет меня в воздухе, мне придется сесть за штурвал.

Профессор положил мел на краешек доски.

— Евгений Федорович, я должен вас огорчить. Знающих людей в области нашего исследования пока нет, и литература не написана, а насчет фатальной необходимости… Здесь мы имеем только печальный опыт. Попробуйте прыгнуть вниз головой с двадцатого этажа и остаться в живых. Та же самая вероятность удачи.

— Но ведь феномен надо изучать.

— Мы сделали все, что смогли. Я не удивлен тому, что Привратник отогнал нас от храма. Для меня загадка, почему он нас к нему подпустил и терпел. Если б его терпения хватило на больший срок, вероятно, нам бы удалось сделать больше.

— Так в чем же дело? — доктор толкнул Деева в бок. — Артур… Почему ты молчишь?

— Я, Натан Валерьяныч… — сказал Артур и замялся. — А что сказать-то?

— Скажи то же самое, что говорил мне. У нас на Урале есть пещера, точь-в-точь похожая на ваш Балканский дольмен, — объяснил доктор профессору. — Его никто не охраняет. Мы, собственно, потому и приехали.

— Да, — подтвердил Артур. — Мне на эти фиговины по жизни везет.

— Я собираю экспедицию для изучения пещеры, — продолжил Евгений Федорович, — и хочу пригласить вас принять участие…

Звонок прервал разговор. В аудиторию стали заглядывать любопытные. К профессору подошел методист, возмущенный праздным шатанием студентов по коридору в лекционное время. Боровский не потрудился принести извинение. Он взял со стола папку с лекциями и вышел прочь, уступая место следующему курсу. Преданные ученики последовали за ним.

— Честно, Натан Валерьяныч, — уверял Артур. — Я сам видел этот подземный… как его? Такой же круглый. Там Привратника дозваться — проще повеситься. Их только на камни выманить можно. Их кроме камней ничего не волнует.

— По описанию Артура, все очень похоже, — настаивал доктор. — Малонаселенная местность. Там, как у вас в горах, теряются люди, путаются дороги, но мы-то знаем, как их не путать. К тому же это Российская территория…

— На что вы провоцируете меня, молодые люди? — спросил Натан. — Я похож на человека, который ищет приключения?

— Вы похожи на ученого, — сказал доктор.

— У Женьки квартира в Турове, — сообщил Артур. — Там можно остановиться. За сутки доедем до пещеры и ставьте свои приборы, никто вас не тронет.

— Мне казалось, что Туров — белорусский город, — засомневался Натан.

— Нет, — заверили его очевидцы. — Туров как раз таки за Уралом. А в Беларуси — кто его знает, что там, в этой Беларуси… Между прочим, одна экспедиция уже побывала в пещере и осталась жива.

— Что за экспедиция? Ты видел дольмен своими глазами, Артур?

— Видел? Я был там! Разве б я стал вам брехать, Натан Валерьяныч? Обижаете.

— Вы слышали про «пещеру гигантов»? В начале прошлого века… — напомнил Русый. — Это место еще называли «пещерами Лепешевского». Так вот, мы нашли их.

Профессор, со всех сторон осажденный провокаторами, вдруг успокоился, перестал делать вид, что торопится, оставил в покое портфель, который не закрывался на нервной почве.

— Пещеры Лепешевского? Конечно, — ответил он. — Моя покойная бабушка работала его личным секретарем, но о пещерах никогда не упоминала.

— Правильно, — согласился Русый. — И оригинальных отчетов о той экспедиции не осталось. Вы знаете, что материалы засекретили еще в начале прошлого века?

— Все может быть… — согласился Натан.

— Возможно, этих материалов просто не было.

— Могу себе представить, что там за материалы, если ученые работали в самом дольмене… — догадался Оскар. — Даже с оборудованием столетней давности. Это все равно, что полистать рукописи Эйнштейна, сожженные перед смертью. Я бы полистал…

— Никто не читал оригинальных отчетов, — заверил доктор. — А в интерпретации журналистов можно прочесть что угодно. Коконы у них в человеческий рост! Артур, покажи…

Артур достал из кармана несколько пустых куколок бабочки, подобранных у заросшего грота.

— Зародыши инопланетных монстров, — объяснил Артур. — Гроза капусты. Гермафродитов там тоже нет. Я проверял. Один задолбанный жизнью Привратник, и тот болт забил на работу. Натан Валерьяныч, соглашайтесь. И мы с вами поедем, правда, ваше сиятельство?

— Еще чего… — ответила Мира. — Я уж точно никуда не поеду.

— Помнишь, как впечатлила тебя Смерть Хоакина Мурьеты? — спросил Валех.

— Меня впечатлил Караченцов в костюме Смерти. После спектакля он стоял у стены раздевалки, бледный и измученный, мимо него носились поклонники и не замечали в упор. Этого человека на фоне стены просто не существовало для них, готовых разорвать на сувениры даже девочек из подтанцовки. У стены стоял пустой костюм актера Караченцова в костюме Смерти. Эти два костюма, одетые один на другой, не излучали ничего. Ближе ко мне смерть еще не подходила.

— А зачем ты ринулась за кулисы? Я предостерегал, держал тебя за руку, но ты вырвалась. Скажи, что ты хотела знать о мире, который спрятан? Разве для тебя не построили зал с буфетом? Разве не поставили кресла, не осветили сцену, чтобы тебе было приятно смотреть спектакль? Разве не дали бинокль?

— Мое представление об этом мире не было полным. Я имела право видеть его изнутри.

— А я подозревал, что ты хотела стать актрисой.

— Не знаю…

— Чтобы однажды к тебе за кулисы вломились собиратели автографов и растоптали, приняв за пустой костюм?

— Поэтому я сочиняю романы… Чтобы ко мне за кулисы не влез никто.

— Так не бывает. Как только в твоем мире возникает тайная комната, сразу же находится желающий проверить ее дверь на прочность. И у тебя однажды найдется читатель, который захочет узнать твой мир изнутри. Если он проявит сообразительность, ты не заметишь, как застанешь его за чтением черновиков! Когда-нибудь среди людей вырастет поколение, не способное сидеть в зале. С первых минут спектакля они полезут на сцену, разбегутся по кулисам, будут заглядывать актрисам под юбки. Они тоже будут иметь право видеть мир целиком.

— Ты боишься, что это поколение найдет то, что вы прячете за стенами дехрона?

— Оно найдет Апокалипсис. Оно найдет то, что ищет. Не верь в тайны, Человек. Не верь в то, чего не знаешь, не видишь и не можешь представить. Не верь в то, чего не можешь создать и уничтожить, придумать, доказать, опровергнуть. Не верь в то, что не можешь потрогать руками и ощутить на вкус…

— Мне верить только в копченую колбасу?

— Хорошо, — согласился Валех, — можешь не верить в копченую колбасу.

Четвертая сказка. СТРЕЛЫ АНГЕЛА

Глава 1

— Бог не знал, что Земля принадлежит Человеку. Он, наивный, думал что создал ее Сам, по образу и подобию мира — начала света, исходящего лучами своими во все направления бездны. Когда на месте творения оказался комок грязи, Он смирился с потерей и сказал, да будет так и пусть это называется хорошо, если по-другому нельзя. Только Человек не умеет мириться с потерей. Почему, утратив истину, он создает легенду, почему на пепелище строит миражи? Разве Земля перестала принадлежать ему?

— Потому что берет пример с Ангела. Один мой знакомый Ангел так любил читать, что взял под опеку мальчишку, рожденного на границе с человеческим миром, и стал выращивать из него графомана, раскрывая ему тайны ангельского жития. Но мальчик повзрослел и сбежал от Хранителя. С тех пор Ангел, несчастный, не пропускает ни одного смертного, способного связать два слова в тексте, и набивается к нему в опекуны. Даже к нищему провинциальному журналисту подбивает клинья…

— Неправда твоя, — ответил Валех.

— Кто смущал моего Человека образом «золотого сундука»? Кто тебе вообще дал право рассуждать, что Человек должен, а чего не должен?

— Неправда. Со многими людьми я говорил, но только к журналисту ты меня взревновала.

— Будет скверно, если он заслушается твоими речами.

— Ничего плохого не будет. У меня был знакомый физик, который тоже не смирился с потерей, когда любимый ученик перебежал в информатику. Несчастный так расстроился, что физическая картина мира в его голове уступила место информационной. Этот Человек сказал мне, что физической реальности не существует. Что Бог не создал Землю, Он создал иллюзию, и всю информацию о ней, от начала времен до конца света, зашифровал в цвете и форме. А Человеку дал нос и глаз, чтобы ориентироваться в цветах и формах. Тот несчастный Учитель сказал мне, что время — такая же иллюзия, которая позволяет снимать информацию с этого мироздания определенным образом в заданном направлении. И все бы хорошо, если б не одна проблема: информация об Ангелах не читается… Твоим людям нечего бояться моих речей.

— Разве не читается?

— То ли ключ не подходит, то ли дешифратор неверный. А может быть время — не информационная категория?

— Твое лицо невидимо, как лицо Луны, Валех. Человек не должен видеть твое лицо.

— Но ведь несчастный Учитель искал не меня. Он желал считать информацию про Господа Бога.

— И что?

— Ничего, — развел руками Валех. — Опять не читается. Тебе решать. Может, он надел чужие очки? Может, книгу держит вверх ногами?

Натан Валерьянович Боровский обшарил дом от погреба до чердака и послал дочь за старым чемоданом, что хранился на балконе городской квартиры. По мнению Натана Боровского, там не было ничего, кроме черновиков его диссертаций с сопутствующими материалами. Там ничего другого и быть не могло. Но в мистические исчезновения Натан не верил. Он только теоретически доказывал их возможность, поэтому уповал на чемодан, как на последний шанс. Алиса Натановна привезла на дачу все рукописи, найденные сестрами в квартире.

— Какая она из себя, эта папка? — спросила Алиса.

— Не знаю, — ответил отец. — Бабушка Сара все рукописи подшивала одинаково, вот так, — он показал дочери несколько пожелтевших от времени стопок, исписанных чернилами. — Надо читать все подряд.

— Мама сказала, чтобы ты нормально поел…

— Будем читать, потом будем есть, — ответил Натан.

Алиса села рядом с отцом на стремянке у разобранной антресоли, взяла папку и стала изучать прабабкины рукописи, пока не зазвонил телефон.

— Да, — ответил Натан. — Дорогой мой, эта статья будто бы выходила в журнале Географического общества…Не знаю, даже примерно сказать не могу. Вероятно, в двадцатых годах прошлого века. Посмотри, будь другом, если у тебя в архиве отсутствует экземпляр, скажи мне точно, какой. Его номер и год. Думаешь, в Академии?.. — уточнил Натан. — Попроси его сделать это без шума. Пусть сам спустится в хранилище. Я буду обязан…

— Папа! Здесь что-то про пещеры…

Натан склонился над рукописью, пробежал глазами по тексту.

— Смотри внимательно, это Монтеспан. Видишь, даже написано по-французски. Мы с тобой ищем Средний Урал.

— Так можно искать бесконечно, — вздохнула Алиса. — А если рукописи действительно нет?

— Бабушка Сара не могла не сделать отчет. Насколько я знаю бабушку Сару, это не в ее правилах. Если экспедиция была, значит, материал должен быть в нашем архиве.

Телефонный звонок снова отвлек Натана от поиска.

— Да… Все на месте? Дорогой мой, я пришлю Алису, позволь ей просмотреть журналы.

— Нет, — заныла Алиса Натановна. — Тогда дай денег на бензин.

— До вечера? Хорошо, во сколько ей подъехать?

— Ну, па!..

Алиса Натановна заметила, как во двор закатилась машина и пристроилась рядом с ее малолитражкой у ворот гаража. Из машины вышли люди, вынесли вещи, направились к крыльцу, как к себе домой. Первым на пороге появился бывший аспирант отца Оскар Шутов и нагло подмигнул Алисе Натановне. Следом вошел высокий волосатый тип по фамилии Деев, которого Алиса почти не знала. То есть, кроме фамилии не знала о нем ничего и не догадывалась, что за дела у отца с таким подозрительным типом. Деев Алисе Натановне не подмигнул, но улыбнулся. За ним вошла совершенно незнакомая женщина и совсем не обратила внимания на юную хозяйку дачи. Она села у окна в плетеное кресло, стала рассматривать двор. Женщину не интересовало ничего вокруг. Ее сопровождал еще один незнакомец, он нес в руках завернутую трубу и спрашивал попутчиков, куда ее деть. С тем же вопросом он обратился к женщине. Он обратился к женщине так, словно она, а не Алиса Натановна, была хозяйкой, но та лишь отмахнулась.

— Кто это с Шутиком притащился? — шепотом спросила Алиса отца. — Кто эти люди?

— Алиса, поезжай в Академическую библиотеку, тебя встретит Аркадий Леопольдович…

— Ну, пап!.. — возмутилась Алиса.

— Алиса! — строго сказал отец. — Поезжай и позвони, когда только приедешь. Просмотришь все издания. Их немного. Прямо по оглавлению: все статьи профессора Лепешевского, и проследишь, чтобы номера журналов шли один за другим. Если вдруг какой-то номер отсутствует…

— Да слышала я, — обиделась Алиса и вышла на крыльцо. — Папа, кто эти люди? Что им от тебя нужно?

— Поезжай, — повторил Натан, — и сразу мне позвони. — Он проводил Алису к машине, достал кошелек и отсчитал компенсацию за причиненные неудобства. — Поезжай и сразу позвони, — повторил отец еще раз и проводил машину со двора.

— Макулатуру сдаете, Натан Валерьяныч? — спросил Деев, заметив в гостиной ворох старых бумаг.

Натан остановился возле графини, но женщина на профессора не взглянула.

— Все в порядке, Мира?

— Их сиятельство не в духе, — пояснил Артур. — А знаете, почему? Она что-то задумала! Натан Валерьяныч, она точно что-то задумала. Поговорите с ней… Да поставь ты эту дубину, — обратился он к Русому и присел рядом печальной графиней. — Пойдем в лес гулять, ваше сиятельство? — предложил он. — Доктор прописал свежий воздух. Пойдем принимать воздух… Женька, ты прописал ей гулять? — спросил он у человека, который носился с трубой, ставил ее то в один, то в другой угол, то уносил в дом, то снова выносил на веранду.

— Отвяжись, — приказала графиня Артуру.

— Пойдем! Посмотри, какая погода! Разомнемся перед дорогой.

— Я никуда не пойду, — отрезала женщина. — Ни в какой лес я с тобой не пойду, и на Урал не поеду. Я с вами еду только до Москвы, — предупредила она.

— Мира! — воскликнул Артур.

— Хватит! — рассердилась графиня. — Натан Валерьяныч, скажите, чтоб он от меня отстал!

— Как же мы без вашего сиятельства?

— У меня свои планы!

— Вот! — убедился Артур. — Клянусь, она что-то задумала.

— Натан Валерьянович, — Русый подошел к профессору с трубой, — может, лучше спрятать это в подполе? Лучше спрятать, — настаивал доктор. — Меры предосторожности лишними не бывают!

— Как знаешь, — согласился Боровский, — Женя, покажи мне эту статью хоть бы в перепечатке… Отчет могла писать только Сара, а ее руку я знаю.

— В какие годы ваша бабушка работала с Лепешевским? — спросил доктор.

— Все последние годы… Она же занималась личным архивом, который потом перешел частично ей, частично в библиотеку по завещанию. До самой смерти профессора Сара была с ним, потом вышла замуж и больше не работала.

— Она была ученицей Лепешевского? — уточнил доктор. — Любимой ученицей? Преданной, исполнительной?

— В каком смысле?

— Она могла уничтожить эту рукопись, если Лепешевский ее попросил?

— Нет, — отрезал Натан. — На Сару Исааковну не похоже. Нет! Такого не может быть! Если б вы знали характер этой женщины, вы бы не сомневались.

Может быть, она и в экспедиции с ним была?

— Да ладно вам! — вмешался Артур. — Рукописи! Главное, что пещеры нашлись.

— И рукопись найдется, если вы отвезете меня в Москву… — сказала графиня, и спорщики притихли.

— Если расскажешь, что задумала! — поставил условие Артур.

— Натан Валерьяныч, вам действительно нужен отчет об экспедиции Лепешевского?

— Он бы решил некоторые проблемы, — подтвердил Боровский. — Профессор Лепешевский — та фигура, которой я могу доверять. Если наши мнения совпадут…

— Может, вам лучше поговорить с ним лично?

— Мира, — улыбнулся Натан. — Я понимаю, что ты пережила необычный жизненный опыт…

— Причем здесь опыт? Ваш Лепешевский сидит у меня на даче и выпадает в маразм. Он будет счастлив, если вы приедете к нему поболтать. Вам нужен Лепешевский?

— Лепешевский? — не расслышал Натан.

— Илья Ильич?

— Он самый, Илья Ильич, — кивнул профессор.

— Если была такая экспедиция, он наверно знает больше, чем написано в отчетах вашей бабушки Сары.

— Экспедиция состоялась девяносто с лишним лет тому назад, — напомнил Русый. — Профессор к тому времени уже был немолод…

— И умер за три года до рождения моего отца, — уточнил Боровский.

— Илья Ильич-то? — усмехнулась графиня. — Плохо вы его знали.

— Илья Ильич, профессор, археолог…

— Повторяю еще раз для непонятливых: Илья Ильич Лепешевский сидит у меня на даче, живой и здоровый… Правда, он не археолог, а фалерист. Может, в молодости он и ездил на раскопки, но теперь его больше привлекают блестящие побрякушки и болтливые аристократы.

— Мира, этого не может быть! — воскликнул Боровский.

— Натан Валерьяныч! — рассердилась графиня. — Согласно вашей теории может быть все, что угодно!

— Ты давно его знаешь?

— С детства. Он увлекался геральдикой, генеалогией. На этой почве перезнакомился со всем российским дворянством, здесь и в эмиграции. Он с матушкой моей подружился, когда та пыталась ему орден впарить.

— Какой орден? — не понял профессор.

— Кажется, Андрея Первозванного, который принадлежал кому-то из ее предков. Матушка нуждалась в деньгах. Продавала реликвии, чтобы не переводить меня из гимназии в обычную школу, вот и познакомилась с Ильичем. Он ее в тот же год на работу пристроил… в нашу же фамильную усадьбу. Он там директором работал, когда его на пенсию выперли. А орден, между прочим, купил, чтобы подарить ей же на день рождения.

— И что же? — удивился профессор.

— Как что? Теперь он сдает свою академическую дачу каким-то иностранным послам, а сам живет с матушкой.

— И как он себя чувствует?

— Как огурец! Еще переживет нас всех. Только ходит плохо в последнее время.

— Последние лет сто, — съехидничал Артур.

— Этого быть не может, — стоял на своем профессор. — Ты сказала, академическую дачу? Разве он академик?

— Академик Лепешевский, член-корреспондент Академии Наук.

— Илья Ильич не был академиком и совершенно точно геральдикой не увлекался. Это может быть его сын?

Мира задумалась.

— Да, его отец тоже был историком… Если я ничего не путаю. Надо у мамаши спросить.

— У Лепешевского, с которым работала Сара, была молодая жена. Она вполне могла родить ему сына. Мира, мы можем поговорить с вашим академиком?

— Я вас умоляю, Натан Валерьянович. Отвезите меня в Москву, я сама все устрою.

Алиса Натановна проколола колесо на парковке и сильно расстроилась. Она терпеть не могла парковаться у мусорных контейнеров, но все места оказались заняты, а гвоздь, точащий из гнилой доски, был в сумерках незаметен. Алиса вспомнила, как выкинула из багажника запаску, чтобы разместить чемодан, и расплакалась. Библиотека закрывалась поздно, темнело рано, она собралась звонить отцу, когда в дверцу постучал мужчина, совсем не похожий на Аркадия Леопольдовича.

— Алиса? Рад вас видеть, — приветствовал девушку незнакомец.

Мужчина производил приятное впечатление, был вежлив, аккуратен и предупредителен. Типичный карьерист, который знал, как угодить профессору Боровскому перед предстоящей защитой. Алисе его лицо показалось знакомым, но имя от расстройства вылетело у девушки из головы.

— Здравствуйте, — сказала Алиса, вытирая слезы.

— Аркадий Леопольдович просил меня проводить вас в хранилище. Колесо?.. — заметил человек. — Запаска при вас?

— В том-то и дело, что нет.

— Я бы поставил свою, но она велика для вашей кареты. Вот что мы сделаем с вами, Алиса, — решил человек. — Вы займетесь поручением Натана Валерьяновича, а я улажу вашу проблему.

Алиса ушла в библиотеку, не сказав спасибо и не спросив, как звать подхалима. Она знала дорогу в хранилище, тамошний работник знал Алису. Для дочки Боровского был расчищен столик за стеллажами. Мужчина, заменивший Аркадия Леопольдовича и автомеханика, вскоре присоединился к ней, чтобы заменить архивариуса. Сам стал носить журналы и складывать по номерам, чтобы Алиса не утомилась работой. Они просмотрели все, но нашли лишь три статьи Лепешевского, к Уральским пещерам никакого отношения не имевшие.

— Придется ехать домой на электричке, — вздохнула девушка, увидев свою машину без колеса.

— Ни в коем случае! — возразил человек. — Я отвезу вас куда прикажете. Хотите, домой к матушке, хотите, к отцу на дачу? Заодно, я бы засвидетельствовал почтение Натану Валерьяновичу, — намекнул знакомый незнакомец.

— Вспомнила! — осенило Алису. — У нас на даче стояла ваша машина.

— Было дело, — улыбнулся человек. — Потом отец отогнал ее на стоянку и просил меня отдать вам ключи.

— Совершенно так.

— Я даже фамилию вашу помню… Зыков, да?

— Зубов.

— Точно… — согласилась Алиса. — Папа будет рад. Он и в больнице о вас спрашивал.

— Обрадуем вашего папу, если покажете дорогу. Мне помнится, улица Приозерная, семь…

— Запрудная, семь, — поправила Алиса. — Рядом с нами была запруда, поэтому улицу так назвали.

— Память никуда не годится, — пожаловался Зубов. — Решил, было дело, навестить вашего батюшку… час крутился по массиву без толку.

Алиса рассмеялась.

— Если вы крутились по Озерной улице, так это совсем другой массив, — сказала она. — Адрес надо записывать внимательно.

Память возвращалась к Алисе постепенно, малыми дозами. Пока она катилась по ночному загородному шоссе в машине малознакомого мужчины, ей удалось вспомнить то немногое, что имело отношение к человеку с фамилией Зубов. Она вспомнила, как отец получил инсульт после телефонного разговора, в котором упоминалась эта фамилия. Алиса вспомнила даже имя. «Жорж Зубов» связалось в ее представлении во что-то зловещее. Она вспомнила как накануне инсульта отец отогнал его машину на городскую стоянку, отдал Алисе ключи и сказал так: «если со мной случится беда…» Нет, он ничего определенного не сказал, только предупредил дочь, что с этим человеком общаться не стоит. Нужно отдать ключи и ни в коем случае не отвечать на вопросы, которые он, вероятнее всего, задаст. Желательно отдать ключи в людном месте, чтобы всегда была возможность позвать на помощь, и ни в коем случае не соглашаться на предложения, которые он тоже, вероятнее всего, сделает. Алиса Натановна поежилась на сидении. Ей захотелось выпрыгнуть из машины у патрульного поста или отпроситься за куст, чтобы убежать через лес. Человек по фамилии Зубов не думал пугать девушку. Он ехал туда, куда Алиса Натановна указала. Сама же Алиса терзалась сомнением, нужно ли присутствие Зубова на даче Боровских? Зачем этот человек разыскивает отца, если он даже не физик?

— Па, я уже подъезжаю, — ответила девушка на телефонный звонок.

— Где ты пропадаешь? — волновался Натан.

— Я же сказала, еду.

Алиса прервала связь и подумала, не стоит ли наоборот отвезти этого человека подальше от дома? Завести в лес, утопить в болоте, затоптать в крапиве. Жорж Зубов мог придушить ее одной рукой еще на подъезде к болоту. Кроме того, теперь он знал верный адрес. В дачном районе народ разговорчивый, все бабки рады помочь найти дорогу солидному мужчине на хорошей машине, поскольку с утра до вечера сидят у калиток без дела.

«Что я натворила?» — испугалась Алиса и сама себя успокоила: «А вдруг он нормальный дядька и папа будет рад?»

— Этот поворот? — спросил Жорж, поймав фарой дорожный указатель.

— Этот, — кивнула Алиса.

— Правильно. Я в прошлый раз свернул до перекрестка. Вот ведь, зрительная память подводит, — Жорж поглядел на бледную пассажирку. — Устала сегодня, девочка? Ничего, скоро отдохнем.

«Может, стоило предупредить отца? — размышляла Алиса. — Конечно, стоило. И что бы он сделал? В лучшем случае, он бы еще раз получил инсульт».

Ни худшего, ни лучшего случая с Натаном Валерьяновичем не произошло. Он давно поджидал дочь и был до крайности озадачен появлением незнакомой машины, но, увидев Алису Натановну в добром здравии, успокоился. Зубова Натан Валерьянович узнал не сразу.

— Георгий Валентинович? — неуверенно произнес Натан и протянул гостю руку.

— Рад видеть вас, профессор, — ответил рукопожатием гость, и Алиса сообразила, что эти двое едва знакомы.

— Женя оставил для меня сообщение…

— Да, да, заходите, — пригласил хозяин. — Вы очень вовремя.

Георгий Валентинович вошел в дом, где за столом сидели Оскар Шутов и доктор Русый, доедали диетическое питание, которым Розалия Львовна снабжала мужа.

— В чем дело, Женя? — спросил Зубов с порога. — Добрый вечер всем, кого не видел.

— Присаживайтесь, Георгий, — пригласил хозяин дачи и достал из буфета чашку для гостя.

Алису Натановну к столу не позвали, напротив, заперли дверь, и печальная девушка осталась на веранде в плетеном кресле, где днем сидела графиня. Она также как графиня, отвернулась к окну и стала рассматривать ночь, озаренную дачными фонарями.

— Жорж, вам нужны «Стрелы Ангела»? — перешел к делу доктор Русый.

— Так, — Зубов снял плащ и присел за стол. — Если я правильно понял, вам удалось вывезти «Стрелы» с Балкан?

— Скажем… — замялся доктор, — вам они нужны или нет?

— Женя, — улыбнулся Жорж, — мы знаем друг друга много лет. Я когда-нибудь обманывал тебя в расчетах?

— Нет, — категорически согласился Русый. — То есть, да, «Стрелы» здесь. Я не знаю, может вас уже не интересует?

— Чьи они?

— Наши.

— Такая вещь не бывает общественной собственностью. Наверняка, кто-то из вас ее заслужил, купил или выменял у Ангелов. Мне надо знать, кто именно, прежде чем торговаться. Артур?

— Нет, не Артур, — ответил Оскар. — Их сиятельство графиня Виноградова из дехрона притащили-с. А стрелять не умеют-с, и учиться не собираются.

— Не имею чести… — Жорж перевел взгляд на Оскара и тот поперхнулся печеньем.

— Подруга Артура, — объяснил Натан. — Девушка разумная, но немного взбалмошная.

— Тогда мне надо говорить с ней.

— Они уехали в Москву, — сообщил Русый. — Кто знал, что вы навестите нас именно сегодня?

— Мира была расстроена… — добавил профессор, но Оскар не дал ему закончить.

— Ничего себе, расстроена. Закатила нам скандал и потопала пешком в город, а Деев погнался за ней на машине.

— Плохо дело, — сказал Жорж. — Пока ваша скандальная графиня не найдется, торг бесполезен. Никто кроме нее не сможет распорядиться «Стрелами».

— Надо ей позвонить, — доктор вынул блокнот из кармана пиджака сбежавшего Артура. — Он так спешил, что забыл одеться, и дневник свой оставил. Здесь все телефоны и адреса. — Он набрал номер московской квартиры Виноградовых и выслушал длинные гудки. — Странно. Должны были приехать. Может, в гости пошли?.. Графине «Стрелы» не нужны. Она хоть даром отдаст… в хорошие руки. А за деньги — так и разговора нет!

— А вы? — обратился к профессору Зубов. — Не хотите подзаработать?

— Учитель… — встрепенулся Оскар, но тут же покраснел и умолк.

— Конечно, Мира должна решать сама, — ответил Натан, — но я убежден, что «Стрелы Ангела» не игрушка для девушки. И не думаю, что уместно говорить о деньгах, когда речь идет о вещах, которые не имеют цены.

— Уместно, Натан Валерьянович, — возразил Жорж. — Вполне уместно. На этот раз я не забираю у вас собственность, ни свою, ни чужую. Я покупаю то, что принадлежит вам. Ваш ум, интеллект, ваше рабочее время, которое уйдет на выполнение заказа, если, конечно, возьметесь.

— Заказ? — удивился Натан.

— Прибор, который можете сделать для меня только вы.

— Что за прибор? Мы и так прожили год за ваш счет.

— За счет Артура, — уточнил Зубов. — Он добрый парень, не взыщет. Мне нужен компактный дехрональный проектор. Ничего сверхъестественного. В Слупице вы наблюдали эффект спонтанных дехрональных проекций. Я хочу заказать вам управляемый прибор с тем же свойством. — Боровский и Шутов переглянулись. — Я знаю, чем вы занимались в Слупице, господа. Эта задача вам вполне по зубам. Только назовите цену, и я не стану торговаться.

— Конечно, Георгий… — смутился Натан Валерьянович, — если позволите к вам так обратиться. Я знаю, что вы человек проницательный и небедный. Но, ей-богу, когда речь заходит о цене, я теряюсь. Я хотел бы попросить вас, если возможно, все-таки забрать у Мирославы «Стрелы» и увезти подальше. Для нас это слишком опасная игрушка…

— А мы… — обнаглел Оскар. — Если б мы могли на время попросить у вас Греаль… Только на время, не в качестве платы, а в качестве услуги.

— Греаль? — удивился Зубов. — Вы полагаете, что эта игрушка менее опасна?

— На полгода, не больше.

— Разумеется, под мою строжайшую ответственность, — добавил профессор и умолк, словно поймал себя на неприличном слове.

Оскар затаился, опасаясь поднять глаза, только доктор Русый отчаянно набирал номер квартиры Виноградовых.

Зубов посмотрел сначала на профессора, потом на рыжеволосого ассистента с пылающими ушами. В его голове боролись противоречивые идеи. Казалось, этот человек сам себе задавал вопросы и сам себе отвечал.

— Сожалею, друзья мои.

— Ну что ж… — развел руками Натан.

— Если я могу иным образом отблагодарить вас. Конечно, сравнение неуместное… просто назовите вещь, которую вы считаете сопоставимой по ценности с Греалем, и вы получите ее.

— Сопоставимой по ценности с вашим Греалем? — улыбнулся Боровский. — Вы шутите?

— Рукописи Эйнштейна, сожженные перед смертью, — вставил доктор Русый, — которые не дают покоя Оскару.

— О чем мы говорим? — не выдержал Натан Валерьянович. — Какие между нами счеты? Мне будет спокойнее за всех нас, если вы заберете у Миры «Стрелы», а насчет проектора мы поразмышляем и дадим вам ответ.

Жорж снова ушел в себя. Прикинул стоимость рукописей Эйнштейна, перевел в денежный эквивалент, умножил на коэффициент антиквариата и возвел в степень научной ценности.

— Здравствуйте! — закричал доктор в телефонную трубку. — Это квартира Виноградовых? Будьте добры, Мирославу…

— Мирославу? — набросился на него гневный голос матушки Клавдии. — Я вам сейчас покажу Мирославу! Я вам сейчас полицию вызову! Как вы посмели?! — захлебывался в истерике голос. — Сволочь! Я тебя сама найду и разорву на куски! Ты от меня не спрячешься!.. — Обескураженный доктор оторвал телефон от уха, и проклятья понеслись над столом. — Я тебя своими руками придушу, гадина! — грозила Клавдия. — Тебя тюрьма не спасет!..

— Что я ей сделал? — удивился Женя. — Только спросил.

Зубов взял трубку и прервал разговор.

— Может, что-то с графиней? — предположил Оскар. — Она в таком состоянии унеслась отсюда….

— У Артура, конечно, нет мобильного телефона, у Мирославы тоже, — догадался Жорж.

— Их отключали за неуплату, — доктор пошарил в карманах пиджака Артура.

— Собирайся, — сказал Жорж. — Не будем терять времени. Чем раньше начнем решать проблему, тем проще решим. Спасибо за чай, — он поднялся из-за стола. — Рад был увидеться с вами, профессор. Сожалею, что вынужден забрать у вас Женю, и не располагаю временем для разговора, но надеюсь, это не последняя наша встреча.

— Да, — согласился Натан, провожая гостя, — будете в наших краях, не забывайте.

Алиса косо посмотрела на Зубова, выходящего на веранду.

— Женя, идем, — повторил Зубов и заметил печальную фигуру в плетеном кресле. — Милая моя Алиса, — обратился он девушке. — Не могу описать удовольствие от знакомства с вами. Простите, если заставил поволноваться. Я вас уверяю, завтра утром машина со всеми колесами будет стоять у вашего подъезда.

— Спасибо, — процедила сквозь зубы Алиса Натановна.

— Вам спасибо. Надеюсь, следующая наша встреча не будет омрачена печальными обстоятельствами и спешкой, — странный человек Георгий Зубов склонился, чтобы поцеловать руку Алисы, изящно лежащую на подлокотнике. В эту секунду Алиса Натановна представила себя графиней. Никто никогда в жизни прежде ей руку не целовал. Сначала она испугалась, потом покраснела, но в сумерках этого никто не заметил. Лишь на миг ночь озарили фары машины, развернувшейся на обочине, и прежняя темнота заняла свое место.

— Рассказывай, — приказал Жорж доктору Русому, когда машина выбралась на шоссе. — Внятно, четко, быстро.

— Понятия не имею, что могло случиться.

— Все, что знаешь о Мирославе, рассказывай. И не тяни время.

— Артур говорил, что у нее несчастная любовь. То есть, не то чтобы любовь. Мира была влюблена в гея и страшно мучилась.

— Так.

— Мучилась, пока не встретила Артура, а потом еще больше себе навредила. Она попросила Привратника помочь, а тот, не разобравшись в ситуации, сделал так, что этот гей вообще перестал ее помнить, а в утешение дал ей оружие Ангелов. Я только не понял, для чего.

— Немыслимая дурость, — согласился Жорж. — Сколько раз я убеждался, что с Привратниками нельзя иметь дел. Тем более заключать сделки. А уж просить об услуге… Немыслимо! Чистое безумие!

— Так это еще не вся история, — продолжил Женя. — Мирослава — наследница какого-то дворянского рода, похоже, единственная. Их мужчины были военными, поэтому быстро вывелись. Род пошел по женской линии и тоже вымирать начал. Прямая наследница — только она, ей положено бешеное наследство, но мать уперлись. Она думает, если дочь получит наследство, то промотает его, а Мире деньги нужны срочно. Ей надо яхту купить.

— Так…

— И плавать на ней по Ривьере… мимо своего возлюбленного туда и обратно. Дразнить.

— Так. Возлюбленный в России не проживает. Уже легче.

— Артур его знает лично. Он известный деятель… Очень богатый и очень вредный мужик. То есть, гомик.

— Прекрасно.

— Она своей матери ультиматум поставила. Просила меня достать справку, что смертельно больна, чтобы я подобрал ей болезнь, которая лечится за большие деньги за границей, но я отказался.

— Почему?

— Я не уполномочен ставить такие диагнозы. Фальшивку сразу заметят.

— Кто заметит?

— Любой специалист, — пояснил доктор. — Такие вещи решает консилиум.

— Ее мать — медик?

— Не знаю.

— Она просила справку для матери?

— Конечно. Она ж разводит ее на наследство.

— Почему же ты не помог девушке?

— Потому что пожалел мать! — ответил доктор.

— Так. Разберемся, — уверенно заявил Жорж. — И с матерью разберемся, и с самой Мирославой.

— Жорж, вы вовремя появились. Ведь это безумие, потратить наследство на яхту, чтобы обольщать гея?

— И с геем разберемся.

— Артур сказал, что там их целая банда геев, и один из них — очень неплохой парень.

— С Артуром тоже разберемся, — заверил Жорж. — Если женщина способна так отчаянно любить, с ней не все потеряно. Если б ты знал, какое это редкое счастье, способность любить! Как мало его осталось.

В утренних сумерках товарищи подъехали к дому Виноградовых. В окнах шестого этажа горел свет. Русый указал на машину Артура, стоящую на газоне, но Жорж не удивился, словно знал, где искать беглецов. На лестнице их встретила женщина с заплаканными глазами. Встретила с разочарованием. Услышав лифт, она явно ждала кого-то другого.

— Капитан Зубов, — представился Жорж и сунул женщине потертую «корочку» с фотографией.

Клавдия вопросительно уставилась на визитера.

— Вы нашли ее?

— Пройдемте в квартиру, — Жорж указал на приоткрытую дверь.

В прихожей горел чугунный торшер и пахло валерьянкой.

— Вы нашли мою дочь? С ней все в порядке?

— Прошу вас, еще раз, — обратился Зубов к женщине, — перескажите мне по минутам вчерашний день, и я вам обещаю, что к утру вы забудете эту историю как кошмар. — Изможденная женщина опустилась на стул. — Прошу вас, предельно внимательно и точно, — повторил он. Женя Русый остался в тени обозревать графскую прихожую, высокий потолок с лепниной и невинные безделушки вроде стульчика с резным подлокотником.

— Первый звонок был около пяти вечера, — начала Клавдия и заплакала.

— Не волнуйтесь, — Жорж подал женщине стакан воды из хрустального графина, стоящего тут же, в прихожей. — Не надо больше волноваться. Скоро все образуется, я обещаю. Соберитесь.

— Я верю, верю, — всхлипнула Клавдия. — Меня сегодня дважды допрашивали, но почему-то вам я верю…

— Пожалуйста, продолжайте.

— Звонила Мира, сказал, что ее похитили и просят выкуп. Она сказала, что если завтра не будет денег… — Клавдия закрыла нос мокрым платочком.

— Кто-нибудь еще звонил?

— Простите, — женщина вытерла слезы и глубоко вздохнула. — Звонили ваши сотрудники. Было несколько звонков. Мира сказала, что мне назначат место и время выплаты, но пока еще не назначали… Господин капитан, сделайте что-нибудь…

— Так, — сказал Зубов. Женя Русый ободряюще кивнул женщине, словно дело было сделано. Он плохо знал человека, на которого работал, но хорошо знал примету: если Жорж уверенно говорит слово «так», можно считать, что проблема почти решена. — Я попрошу вас, дать мне все телефоны и адреса ее московских друзей, родственников, даже тех, с которыми у Миры прервалась связь.

— Какие телефоны? — удивилась женщина. — Какие родственники? В Москве мы одни! У Миры и друзей-то здесь не было. Она уехала еще девочкой. Вся ее жизнь за границей, и я не знаю ни одного телефона. Она домой-то приезжала раз в пять лет, все на диване лежала и плакала, на улицу не ходила. Замкнутая была девочка, нелюдимая. Даже мальчика не могла завести.

— Понял, — кивнул Жорж, но записную книжку открыл.

— Ее друзей надо искать там, в Париже…

— А родственников? Что известно о ее отце? Сводных братьях, сестрах?

— Отце? — встрепенулась Клавдия.

— У Миры есть отец?

— Есть.

— Мира поддерживала с ним связь?

Клавдия задумалась. Вопрос ее саму не на шутку озадачил. За давностью лет образ бывшего мужа поблек в ее памяти, а данные записной книжки перестали обновляться.

— Вы думаете, выкуп потребуют у него?

— Мира встречалась с отцом, будучи в Москве?

— Не знаю, — растерялась Клавдия. — Он иногда звонил, но я не знаю, где он живет.

— Теперь вспоминайте точно: он звонил именно в те редкие дни, когда Мира бывала дома или независимо от ее приезда?

— Конечно, когда Мира дома… Мне с ним совершенно не о чем разговаривать. Я даже телефона не знаю.

— А фамилию помните?

Клавдия напряглась и вспомнила также отчество и год рождения.

— Если бы деньги требовали у него, позвонил бы сам. Что с него возьмешь? С него взять-то нечего…

Дом отца товарищи искали на рассвете. Искали по московским окраинам, пока не нашли жухлую девятиэтажку без опознавательных знаков. О том, что это нужный номер дома, Жорж узнал, порывшись в почтовых ящиках. После роскошного жилища Виноградовых экспедиция забрела в трущобы с выбитыми лампочками и залитым мочой лифтом. Ощупывая квартиру за квартирой, они добрались до нужного этажа. Сонная женщина открыла дверь. На просьбу разбудить мужа, отреагировала странно:

— Я так и знала, что-то случилась! — сказала женщина и начала просыпаться.

— Мне нужно говорить с вашим мужем лично, — настаивал Жорж, просовывая в дверь фальшивое удостоверение.

— Он уехал вчера. Как с цепи сорвался. Ему позвонили, и он уехал…

— Кто позвонил?

— Не знаю. Почему вы меня спрашиваете? Вам лучше знать.

— Куда поехал?

— Не знаю. Меня не было дома. Сын сказал, что отец взял машину…

— Куда обычно ваш муж ездит на машине?

Женщина задумалась.

— Кроме дачи, разве что… никуда.

Когда машина Зубова сворачивала в дачный массив, было совсем светло. Им навстречу вылез старый Москвич с закрашенными боками.

— Смотри внимательно, — сказал Зубов своему ассистенту.

В машине сидел мужчина. Жорж разъехался с ним вплотную, чтобы доктор смог оглядеть салон. Одинокий водитель направлялся в сторону Москвы.

— Это и есть папаша-Виноградов? — удивился доктор.

— Машина его. Фотографии не видел. А вот тебе стоило бы рассмотреть лицо водителя.

— Я никогда не видел ее отца.

— Ты видел Мирославу. Если она непохожа на мать, то на него должна быть похожа.

— Саму-то графиню я узнаю, — пообещал Русый.

— Саму графиню узнаю даже я, — ответил Жорж.

До сих пор его уверенность внушала Русому спокойствие, но на дачном участке отставного мужа графини Виноградовой-старшей не было ничего, кроме сортира и скелетов теплиц.

— Не может быть, — сказал Жорж. — Здесь что-то не так.

Он дошел до калитки, ведущей на участок соседа, вскрыл замок, пригляделся к бытовке на сваях, к следам на земле, к трубе над крышей бытовки, подошел к двери и подозвал доктора.

— Заперто изнутри, — прошептал он. — Давай…

Доктор постучался.

— Мира, Артур! Это я, Женя, — внутри послышался шорох. — Ребята, открывайте, есть разговор.

Задвижка отошла. Женька проник в постройку и нашел на матрасе до крайности изумленную графиню Виноградову.

— Как ты меня нашел? — спросила графиня.

— Это не я, это Жорж, — ответил доктор, когда на пороге появился Зубов. — Познакомься с Георгием Валентиновичем.

— Вы страшный человек, Георгий Валентинович, — сказала графиня, — гораздо страшнее, чем я о вас думала.

— Зовите меня Жорж, — сказал страшный человек и осмотрелся. — Где Артур?

Графиня пожала плечами.

— Наверно у Натана на даче, — сказала она. — А вы искали Артура или меня?

— Конечно, — согласился Жорж, — я должен был догадаться. Артур — гуманный человек. Он бы не позволил вам издеваться над матушкой.

Графиня Виноградова в отчаянии обыскала профессорскую дачу и чуть не споткнулась о самого профессора, спящего в кабинете. Пиджак Артура висел на вешалке, рюкзак лежал на полу, раскладушка, на которой ночевал бродяга, осталась сложенной стоять под лестницей. Нехорошие мысли посетили графиню.

— Где Артур, Натан Валерьянович? — прошептала она, но Зубов не позволил ночной допрос. Он вывел графиню из дома и посадил в машину. — Зачем они отпустили его? Зачем? — негодовала Мира. — Я же просила за мной не бегать!

— Найдется, — Жорж отдал графине ствол и поспешно отъехал от дачи.

— Зачем он приезжал к мамаше? Что она ему наговорила? Дневник в кармане, документы в рюкзаке, он мог опять потерять память и тогда все! Где он найдется? Кто его найдет? Нет, я никуда не поеду, пока не узнаю, что с Артуром!

Жорж притормозил у выезда на шоссе.

— Вот как мы с тобой поступим, царевна Мирослава, — сказал он. — Или ты сейчас отправляешься искать Артура, или я не слышу о нем до нашего возвращения. Тебя я нашел за полдня, его найду за час. Ты уверена, что справишься раньше?

— Все! — воскликнула Мира. — Я спокойна, как питон!

— Едешь со мной?

— Я ведь уже сказала! Сколько можно повторять? — машина тронулась. — Что за идиот! — переживала женщина. — Я же сказала… Я же просила, не волочиться за мной. Он теперь всю жизнь будет за мной волочиться? — она вопросительно посмотрела на Зубова, но ответа не получила. — Нельзя сделать так, чтобы вы просто забрали у меня эту дубину и попрощались?

— Дубина называется «ствол», — напомнил Жорж. — Или «копье».

— Чтобы вы забрали свое копье. Почему я не могу его подарить? Или продать…

— «Стрелы Ангела» может дарить только Ангел.

— Давайте, я их потеряю, а вы найдете?

— Еще раз хочешь поиграть с судьбой? С первого раза выиграть не получилось?

Графиня отвернулась к окну и у Жоржа появилась надежда обсудить предстоящее дело. Он еще не знал, что этот жест означает полное презрение к собеседнику, которое не подразумевает продолжения отношений.

— Тебе надо многому научиться, девочка, — сказал он. — Все твои проблемы от неумения управлять собой. Сможешь одолеть себя — начнется другая жизнь. Весь мир покажется тебе простым и кротким. Пока тобой управляют эмоции, не поймешь, кто ты на самом деле. Никто не поймет. И я не пойму, поэтому не знаю, имею ли право забрать у тебя ствол. Почему он достался тебе, я тоже не знаю. Сейчас я могу совершить роковую ошибку не только в своей, но и в твоей жизни. Не будем торопиться.

Мира заметила, что Зубов делает третий круг по лесной дороге мимо дачного поселка. «Мне все равно, — решила она. — Мне наплевать, что этот тип со мной сделает. Мне безразлично, что останется к утру от «моего сиятельства»…» образ Артура Деева возник перед ней на фоне леса, графине захотелось плакать и только присутствие в машине высокопарного болтуна не позволяло расслабиться. Зубов так заболтался, что опять повернул на старую дорогу.

— Мы не в Слупице, — намекнула Мира. Реакции не последовало, Жорж упрямо заходил на четвертый круг. — Мы что, выезжаем из аномалии?

— Из истерики, — объяснил Жорж. Машина скатилась на обочину и уткнулась в канаву. — Место не имеет значение. Мне нужно ввести тебя в дехрон с оружием. Это непросто. От тебя потребуется абсолютное доверие и послушание. Если нужно расслабиться, в багажнике есть коньяк. Я хочу, чтобы ты приготовилась к новым ощущениям и ничего не боялась. Ты должна полностью мне доверять. Будет и страшно, и больно, но если ты не пройдешь через это однажды, мы оба не узнаем, на что годимся с нашими ангельскими игрушками…

— Вы насиловать меня собрались? Не рекомендую.

— Мы войдем в мир, в который Ангелы чужих не пускают, и будем вести себя так, чтобы нас оттуда не выгнали.

Зубов дал графине время уяснит задачу.

— И много у вас в багажнике коньяка?

— Здесь не Слупица, верно. Никто не откроет перед нами ворота, никто не пригласит войти, нам придется все сделать самим. Нам никто не поможет, потому что никто не должен знать о наших намерениях. Никогда прежде человек не пробовал стрелять из оружия Ангелов, и я не уверен, что он имеет на это право.

Мира представила себя испытателем новых ощущений, вспомнила день, когда влезла в дехрон невестой своего возлюбленного, а вылезла «забавной» теткой с русским акцентом. Мира вспомнила самый несчастный день своей жизни, который мечтала забыть, но не почувствовала ничего особенного. Она испытала лишь раздражение из-за отсутствия Артура и неопределенности миссии, которую Жорж старался на нее возложить. Ей хотелось скорее избавиться от «Стрел», рассчитаться наличкой и начать, наконец, приводить свою жизнь в порядок.

— Ну, и где ваш дехрон? — графиня сжала в руках копье и обернулась на проезжающую машину. Первопроходцев окружал только лес и полоска шоссе за жидкой придорожной растительностью.

— Ты должна понимать, на что идешь. Неподготовленный человек может испытать стресс, потерять память, облысеть, даже сгореть при комнатной температуре. Я еще раз повторяю и прошу отнестись к моим словам серьезно: ничего не пугаться, ничему не удивляться, не делать резких движений, что бы тебе ни грозило, и не принимать решений без моего участия.

К чувству раздражения и неопределенности добавилось желание поругаться с Жоржем. Если этот кретин считает, что графиня Виноградова может себе позволить появиться на яхте лысой и обугленной, с ним вообще не о чем разговаривать. Его надо убедительно игнорировать. Мира вообще не понимала, что она делает ночью в лесу, в незнакомой машине.

— Не надо меня пугать. В вашей пустыне я уже побывала…

— Вы с Артуром побывали в среде смещенного хронального поля. Я думаю, смещенного на несколько миллионов лет. Дехрон — не поле. Дехрон — безвременье, которое никогда не похоже на пустыню. Это рассеянная, неустойчивая среда заторможенного пространства, в котором нет ни одного привычного тебе ощущения. Там не работают органы чувств и не соблюдаются законы физики. Твое поведение там зависит только от твоей внутренней собранности и мотивации.

— Оно похоже на сновидения?

— Скорее на смерть. Каждый шаг в этом мире требует колоссальной осторожности. Каждый миг, проведенный там, налагает ответственность. Я видел, как человек, находясь в дехроне, столкнул с рельсов поезд. Ему показалось, что на переезде застряла машина с его детьми. В истории человечества известны случаи…

— Хватит меня пугать?

— Нет, не хватит. Дехрон — это не пространство на небесах, не планета в дальнем космосе. Это первичный субстрат, которым мы намертво связаны, также как воздухом и гравитацией. Это среда, впитавшая в себя исходное состояние мира, без времени и без смысла. Живой архив, который нам раскодировать не дано.

— Тогда зачем туда лезть? Почему нельзя стрелять здесь, пока никто не видит?

— Здоровый молодой мужчина чуть не умер во время осечки, — напомнил Жорж. — От тебя и праха не останется. Стрела формируется из твоей энергии, Мира! Если ты отдашь ее здесь, ты умрешь. В дехроне твоя субстанция разрежена, ослаблена и завязана на общее энергетическое поле. Это хороший шанс поучиться стрелять, а там видно будет, — Мира приоткрыла окно, чтобы в последний раз надышаться воздухом, но Жорж запретил. — Закрой, — приказал он. — Нам понадобится замкнутое пространство.

— Нет! — испугалась графиня. — Дайте сперва подумать.

— Не надо думать, доверься мне. Расслабься, выброси из головы весь мусор, что ты накопила за свою жизнь, закрой глаза и позволь мне сделать это.

— Ну, вы сказали… Кто бы послушал! — Мира откинулась на сидении и закрыла глаза. — Когда придет оргазм и спросит Виноградову, разбудите…

«Чертов Деев, — подумала про себя графиня, — когда нужен — вечно пропадает…»

— Я, ваше сиятельство, не пропадал, — ответил Артур, прижимаясь щекой к решетке. — Я наоборот хотел…

— Тоже хотел со мной переспать, сучий сын?

— Хотел, ваше сиятельство, каюсь, но не посмел-с. Я был рад развлекать вас, да и только, а то вы как загрустите, так мне и жить тошно.

— Развлеки меня, — графиня припала к решетке с другой стороны и ощутила дыхание человека, который всю ночь пил водку и закусывал чесноком. Запах так рассмешил графиню, что она соскользнула с кирпичной стены и полетела в пропасть. — Развлекай меня, — приказала она псу, — развлекай, если сможешь…

— Если б я смог вернуть ваше сиятельство в первую брачную ночь с голубцом, вы были бы счастливы?.. — спросил Артур, и графиня задохнулась от возмущения.

— Брачная ночь с голубцом? Так ты представляешь себе мое счастье? — воскликнула она. — Ты кретин, Деев! Воистину кретин!..

— Мира… — графиня увидела в руке у Жоржа предмет, похожий на баллончик аэрозоли, который вмиг исчез. Только светлое облачко повисло у лобового стекла, и то растаяло. — Не спи! Не вздумай уснуть!

— Я не спала! — заявила графиня. — Нет, не спала! У меня хроническая бессонница. Можно?.. — она открыла дверь и вышла на воздух.

Голова посвежела, раздражение прошло, но впечатления, что жизнь меняется к лучшему, не возникло. Мире показалось, что ее обкурили наркотиком, которого она прежде не знала. За годы своей распутной, богемной жизни графиня Виноградова перенюхала всякую дурь, и перепробовала на вкус. У Зубова было что-то новенькое. «Ханни оценил бы», — отметила про себя Мира. Она с удовольствием глотнула бы коньяку, но Жорж не наливал, а просить графиня Виноградова не умела. Она умела только повелевать. «Хочешь пить — пей, хочешь нюхать порошок — пожалуйста, — учил ее Хант, — но не то и другое сразу. Кайф не умножается один на другой. Умножаются только головные боли».

— Что вы сделали? — спросила графиня своего поводыря в иные миры. — Что за дрянь вы распыляли в салоне?

— Вернись в машину.

— Я не могу…

— Можешь.

— Нет! Я еще не готова стать другим человеком ради вашей игрушки.

— Готова. Ты разумный и смелый человек, Мира. Тебе, также как мне, терять в этой жизни нечего, а другой ты просто не знаешь. Ты готова к этому шагу больше, чем кто-либо! Не позволяй страху отнять у тебя будущее.

— Вы как Валерьяныч. Просто какой-то непроходимый бурьян, а не человек. Еще скажите, что моя жизнь — иллюзия, память — обман, а проблемы — симптомы паранойи. Я не хочу гореть заживо. У вас огнетушитель есть или только коньяк?

— Я не Привратник, и не стану водить тебя по пустыням. Потешаться над человеческими пороками — тоже не мое хобби. Что есть твоя жизнь — ты узнаешь сама, когда взглянешь на нее со стороны. Нет никаких иллюзий, нет параллельных миров. Мир един, но подчинен логике, непонятной человеку. Если ты не научишься ее понимать, ты ни черта в этой жизни не стоишь.

— Чтобы понимать, необязательно лезть в дехрон. Валерьяныч сказал, что природа мыслит, почти как человек. Я могу понять что угодно, не сходя с этого места. Просто вы не умеете объяснять.

— Валерьяныч не сказал, в чем заключается это «почти»?

— В мощности процессора, — ответила графиня, и Жорж улыбнулся. — И в размере жесткого диска.

— В способности принимать информацию с различных точек зрения, — уточнил он.

Графиня посмотрела в глаза человеку, которого вчера знала лишь по рассказам. Глаза, слегка подсвеченные с панели приборов. У Жоржа Зубова были особенные глаза, глаза человека, которому хочется доверять. Если б этот дядька представился ей Господом Богом, она бы поверила сразу, потому что именно таким она представляла себе Господа Бога: респектабельным и надежным, непохожим на загорелого хиппи, который носится по пустыне на железной трещотке, и шокирует дев нескромными дарами. У человека с глазами Жоржа каждый день должен быть «Днем Земли», а то и «Галактики». Если только он не искусный гипнотизер.

— Вернись в машину, — повторил Жорж, и графиня подчинилась, потому что ей опять стало наплевать на саму себя. — Что еще рассказывал Боровский о свойствах природы? — спросил Зубов, когда дверца захлопнулась.

— Не помню… — ответила Мира. — Он целую лекцию прочитал.

— В институте?

— Естественно. Профессора на улицах лекции не читают.

— С ума сошел, — вздохнул Жорж.

— Ну, тогда и я с ума сошла. А уж вы и подавно.

— Он объяснил, что происходит с телом человека, входящим в дехрон?

— Меняет структуру, — вспомнила Мира. — Подробно не знаю как. Валерьяныч сказал, что на квантовом уровне мы все как конструктор, собраны из одинаковых «кирпичей». Если изменить структуру «кирпича», человек может стать невидим для сограждан, только это вредно для организма.

— Еще как вредно, — согласился Зубов.

— Знаете, Жорж… вы не обижайтесь, но у меня сегодня ничего не получится.

— У тебя, пожалуй. Если что-то получится, то только у нас с тобой.

— Вы правильно сказали, я в этой жизни ни на что не способна.

— Ты смогла выпросить у Ангела «Стрелы»… — напомнил Жорж. — На моей памяти это не удавалось ни одному смертному. Мне страшно представить, девочка, какой силой ты сможешь обладать, если возьмешь себя в руки.

— Вы уверены, что это был Ангел? Всего лишь Ангел… — разочаровалась графиня. — Это был мой Ангел Хранитель? Точно, мой. Чей же еще? Ну, если у меня такой Хранитель, то со мной все ясно. Бог создает человека по образу и подобию своему, Ангел хранит его по своему понятию…

Облако светлого газа заполнило салон. Миру потянуло вперед, будто в машине наступила невесомость, будто нет ни стекла, ни моторного отсека, о который можно переломать колени. Графиня вскрикнула. Ей показалось, что Жорж вышел на улицу сквозь стекло и металл, машина превратилась в голограмму, и теперь тащит за собой несчастную человеческую плоть, чей квантовый конструктор сейчас расплющится о стекло и расплавится на моторе. От страха Мира закричала и уперлась коленками в бардачок, мягкий, как подушка. Под ногами хлюпала земля, похожая на черное моторное масло, ночное небо над ее головой налилось кровавым заревом. Напуганную Миру отбросило на сидение.

— Открой глаза, — сказал ей голос Жоржа, словно издалека.

Машина стояла у обочины. Лес излучал пронзительную тишину осенней ночи, его не волновали страсти в консервной банке. Лес не замечал, как шпрота в собственном поту тащит на волю другую шпроту, учит ее жить без головы и без консервного ножа воевать за свободу. Светлое облако снова разрослось под потолком кабины; быстро, словно развернулось из самого себя, как дождевая туча над Средиземным морем. «Странно», — подумала графиня и представила себя ребенком на карусели. Когда все мелькает перед глазами, мозги плавают в голове, меняют местами небо и землю. Из этого получился бы настоящий кайф, если б не было так страшно упасть. Мире нравилась сила, которая крепко держала ее в сидение карусели. Мира не изучала физику и не знала, что за сила такая. Ей казалось, что это дух карусели держит за задницы посетителей, чтобы они не удрали, не расплатившись за аттракцион.

— Ты мне заплатишь за свое поведение, — услышала Мира голос матери и съежилась. — На этот раз ты не уедешь ни в какой Париж, пока я не услышу объяснений.

— Я все тебе объяснила, — огрызнулась дочь. — Я сказала, что мне нужны деньги! Неужели нельзя понять, что деньги нужны не только на счастливую старость?

— На что ты будешь жить, когда промотаешь наследство? У тебя ни детей, ни работы, которая прокормит, ты даже в институте не доучилась. Тебе понравилось гулять по кабакам? Что, мать плохо готовит, что ты по кабакам разгулялась? Скажи, зачем это надо, покупать яхту? Ты не знаешь, как много надо бензина в эту яхту влить, чтобы она на плаву удержалась. Ты не знаешь, какой у яхты руль… Как чертово колесо. Это ж какие ручища надо иметь, чтобы обхватить такой руль! А что у тебя за ручища? Что путного ты ими делала, кроме как рыла матери могилу? А если яхта утонет? Тебя же тошнит на воде! Ты до берега не доплывешь, как тебя стошнит…

— Меня тошнит от нотаций, — закричала Мира и рванулась на волю, но мать держала дочь, как дух карусели, до полного расчета за удовольствия.

Графиня очнулась от боли в запястье и увидела мертвый лес, красное небо, булькающую под ногами землю и Привратника, который ничего не должен был знать о ночных вылазках человечества на свою территорию. Валех померещился графине раньше, чем она успела зажмуриться.

Мира испытала такой стресс, что готова была сбрасывать поезда с рельсов. Она могла утопить на мелководье круизный теплоход… по самую трубу вогнать его в дно. От испуга она ринулась из машины, но лобовое стекло натянулось резиной на ее голове. Мира поняла, что ринулась не в ту сторону.

— Нет, — закричала она. — Мне надо выйти! Отпустите! — графиня пихнула дверь плечом и добавила себе еще один синяк. Она стала искать ручку, но дверь оказалась ровной и гладкой. Мир, который внезапно открылся для нее без всякой причины, так же беспричинно захлопнулся, словно лифт, прижав дверями голову пассажира. «Угадай, — спросил лифт графиню, — куда я поеду? Вверх или в низ?» Мира в отчаянии искала на дверце кнопку, какое-нибудь открывающее устройство, но не нашла даже рукоятку для опускания стекол. Она полезла на заднее сидение, осматривать двери, такие же прямые и гладкие. — Откройте, — приказала графиня. — Откройте! — закричала она, словно представила себя в гробу, который опускают в яму глухие могильщики. — Откройте!!!

Салон был пуст. Лес стоял у канавы, в канаве блестела вода, по дороге медленно-медленно тащились фары, оставляя за собой две светлые полосы!

— Ханни… — прошептала графиня, — я больше не буду мешать коньяк с кокаином… Обещаю, никогда!

Сознание возвращалось к Мире, словно новое мозаичное панно клеилось из осколков битого антиквариата. Сначала склеился потолок над кроватью, потом лицо матушки Клавдии, скорбящей у постели больной.

— Ну, вот, — обрадовалась Клавдия, — поспали и легче, правда?

«Еще не поспали, — решила графиня. — Еще только спим. Или мы уже в раю? Матушка так близко и не пытается меня убить?»

Клавдия поправила дочери одеяло.

— Мира, — сказала она полушепотом, — ну, разве так можно?… Садиться в машину к незнакомым мужикам, особенно за городом? Ты же могла разбиться насмерть.

— А разве я не разбилась насмерть? — удивилась Мира и приподнялась с подушки.

— Ничего не помнишь? Лежи, лежи… Съехал дурак с дороги в канаву, хорошо не в дерево. Стукнулась ты маленько… Он руки не распускал? Совсем ничего не помнишь? Зачем он свернул с шоссе? Ты забыла, где наша дача?

— Кто свернул?

— Мира, — Клавдия выпрямилась и перестала шептать, — надо было взять такси. Ведь Юра дал тебе денег, почему ты полезла в машину к частнику? Ты не знаешь, сколько теперь проходимцев занимаются частным извозом. Почему ты не предупредила, что вы приедете? Я бы не уезжала на дачу, я бы встретила вас по-людски.

— Какой еще Юра? — удивилась Мира и вскочила с кровати, когда увидела в дверях Ханта в кухонном переднике, испачканного мукой.

— Я пригласила твоих гостей остановиться у нас, — объяснила мать. — Почему они должны жить в гостинице? Разве здесь мало места? Юра хотел приготовить твое любимое блюдо, но наша мука никуда не годится. Как вы сказали, Юрочка, оно называется? Такое итальянское слово…

— Мама, что происходит? — воскликнула Мира.

— Отличный синяк, Мирей, — Хант указал на лоб молодой графини, — и место для синяка удачное.

— Я попросила Юру отложить отъезд, — сказала мать. — Тебе сейчас никак нельзя лететь самолетом. Вы же погостите у нас, Юра? Посмотрите Москву…

— Да, — ответил Хант по-русски, — с удовольствием погостим. С таким фонарем нас не пустят на борт. Это уже не фонарь, а лишний прожектор.

Он вышел на кухню, а Мира навела «прожектор» на мать.

— И Даниель здесь? — спросила она.

— Я пригласила обоих. С каких это пор наши гости стали проживать в гостиницах? Мира, разве русские люди так принимают гостей?

— Позови его! Немедленно позови Даниеля. Мне нужно срочно поговорить с нормальным человеком.

— Даниель скоро вернется, — пообещала мать. — Он пошел на экскурсию в Большой театр, потом приедет сюда…

— Как на экскурсию? Какие еще экскурсии в Большом театре?

— Что значит, какие? — удивилась мать.

— Там больше не идут спектакли?

— Мирочка… Надо было нам остаться в больнице, пройти обследование. Наверно мы поторопились с выпиской.

— Мама, в чем дело? Я сплю?

— Мира, — ответила мать и погладила дочь по ушибленной голове. — В Большом театре спектакли давно не идут. Там картинная галерея, и об этом знает любой иностранец.

— Ага…

— Крупнейшая в России выставка живописи после Эрмитажа… При императоре там действительно находился театр.

— Конечно, — согласилась Мира.

— Осталось название, но каждый образованный человек знает, что в этом здании с конца девятнадцатого века развернут выставочный манеж, и тебе, как коренной москвичке, следовало бы помнить…

— Как я могла…

— Все-таки сотрясение! Видишь, как сработала ассоциация: если театр, значит, непременно представление…

— Я вспомнила. Дай-ка поговорю с твоим «Юрочкой»… — Мира вылезла из-под одеяла и босиком пошагала на кухню, где Хант, закатав рукава, валял по столу кусок теста. — Салют, Ханни, — на всякий случай поздоровалась она.

— Салют, Мирей! Виделись уже. Ты забыла? Или балдеешь со мной здороваться?

— Я не балдею от галлюцинаций, Ханни, — заявила Мира и заперла дверь на кухню, чтобы мать не лезла в разговор. — Ханни, я не тот человек, который влюбляется в иллюзии. Я, если хочешь знать, даже не человек. Я фантом! Ты сделал из меня фантом, Ханни! Мое сумасшествие к тебе сделало из меня фантома. Тебя когда-нибудь любили с фантомы? Хочешь попробовать? — Хант положил скалку на стол. — Я тебе сказала, что не буду мешать коньяк с кокаином? Ты не поверил. Я вообще брошу пить, если захочу. Но, если ты не прекратишь меня терзать, я напьюсь так, что Европу смоет с лица Земли. Ты всю жизнь будешь лепить макароны на матушкиной кухне! Хочешь? — Скалка упала со стола и покатилась по полу. — Если хочешь делать кино вместо макарон, — решительно заявила Мира, — оставь меня в покое. Дай мне разобраться с собой, прежде чем я доберусь до тебя опять. Понял?

У Миры сложилось впечатление, что Хант ничего не понял. Что он попросту ее не слушал, потому что все это время рассматривал синяк у нее на лбу.

Графиня очнулась. Голова гудела. В ушах звенела речь о смыве Европы с лица Земли. «Какая тупость», — отметила про себя графиня. Будь ее воля, она бы стерла с лица Земли человеческую цивилизацию, оставила бы одно окно на шестом этаже, в котором лепятся макароны, а весь прочий мир похоронила бы как Помпею. Она нисколько не раскаивалась в своем поведении. Ей было жаль лишь пасту с пармезаном, которую Хант удивительно вкусно готовил. Мире нравилось все, что Хант готовил с вдохновением. В прошлой жизни Мира любила поесть, в этой — неожиданно отощала, потому что унаследовала от своих аристократических предков склонность к худобе. От стрессов и безденежья последнего года она рассталась со своим аппетитом и уже не чаяла свидеться. Только теперь, приходя в себя от экскурсии по «Большому театру», графиня поняла, что смертельно проголодалась. Мира проголодалась так, что не могла терпеть ни минуты.

— Жорж, — сказала она, — я приглашаю вас в ресторан. И не смейте отказывать даме. — Не дожидаясь, пока ее ленивый спутник примет приглашение, она схватилась за руль. — Разочаровались во мне, да? Ах, Жорж! Кто во мне только не разочаровался. Думаете, легко прожить жизнь и никого не разочаровать? Главное, что теперь я знаю точно: пока не поем — никакого дехрона… доверьтесь мне. Только ваше бесконечное доверие поможет нам приблизиться к ресторану, — говорила Мира, разыскивая ключ зажигания. — Доверьтесь мне абсолютно, примите удобную позу, приготовьтесь к новым ощущениям. Вы когда-нибудь пробовали спагетти с сырным соусом? Я вам заявляю ответственно, что сытый человек, это совершенно иная физическая природа, гораздо более разумная и совершенная, нежели человек голодный.

Мире удалось воткнутся в заднюю скорость и машина взлетела над оврагом.

— Ой! — воскликнула графиня, ударила по газам и педаль провалилась. Она сползла с сидения, чтобы дотянуться до педали ногой, и перестала ориентироваться в пространстве. Руль вдруг оказался на потолке. Машина шла сквозь лес юзом, как буер по льду. — Видите, первый шаг уже сделан, — сказала она молчаливому Жоржу и двумя руками вцепилась в педаль газа, чтобы вытащить ее наружу, но педаль оторвалась, машина полетела еще быстрее. Мира призадумалась над двумя оставшимися педалями. Она так давно водила машину, что забыла, для чего в ней столько педалей. Одна — тормоз, другая газ, — вспоминала графиня, а перед глазами вертелась тарелка спагетти и обливалась соусом. — Почему их три штуки? Мистика какая-то. Ноги две, а педали три. Не может такого быть. Или может? Если дом на бульваре Бомарше смог провалиться вместе с магазином, значит, лишняя педаль вполне могла вылезти там, где не следует. Закон равновесия вещества по-Валерьянычу! — она вскарабкалась на сидение с оторванной педалью. — Вот! — заявила Мира. — Видели, до чего доводят нормальных людей ваши Слупицкие манеры? На машине ехать невозможно, — сообщила она угрюмому пассажиру. — Или это был тормоз? Вы не поняли, что это было? О! Смотрите-ка! — графиня увидела по курсу просторный ресторан со стеклянными стенами и свободными столиками. — Будет обидно, если тормоз… Я не трогала, он сам отломился. — Машина влетела в ресторан, прокатилась колесом по стойке бара и вылетела наружу. Мира моргнуть не успела, как машина снова понеслась над полем. Жорж не вздрогнул. — Кажется, мы пролетели с обедом, — сообщила графиня. — Точнее, над обедом. Следующая станция «ужин».

— Что ты хочешь сделать? — наконец спросил пассажир.

— Тормозить, тормозить…

— Поздно, уже летим!

Графиня выглянула из окна и убедилась, что, сорвавшись с барной стойки, машина так и не коснулась земли колесами.

— Дерьмо! — выругалась она по-французски. — Зачем вы пустили меня за руль? Что теперь будет, Жорж? Теперь мы не затормозим никогда?

— Почему же не затормозим? Только найдем столб повыше…

Глава 2

— …Я вынужден буду обратиться в полицию, — пугал Натан Боровский Оскара Шутова. — Они пропали в ту ночь, и до сих пор никаких вестей. Утром нашли пустую машину на обочине… Что я должен предположить?

— Наверно, они оставили ее, чтобы идти пешком, — утешал Учителя Оскар.

— Куда? Куда можно идти пешком по нашему лесу? Здесь сплошь деревни да поселки. Голубчик, я прошу тебя, займись этим вопросом немедленно. Надо пройтись по окрестностям, поговорить с людьми. Мать уверена, что Мирослава в Европе, но мы-то знаем, что это не так. У них под окнами до сих пор стоит машина Артура. Оскар, я беспокоюсь. Надо что-то предпринять…

— Не надо, Натан Валерьяныч, — сказала Мира. — Не стоит обо мне беспокоиться. — Она взялась за буклет с видами Парижа, подаренный Боровскому коллегой из Сорбонны, и рука прошла сквозь толщу глянцевой бумаги. Мира напрягла руку, попробовала еще раз и ощутила невесомый предмет, который тут же свалился на пол. Книга рухнула за спиной профессора.

— Подожди… — Боровский присел над упавшим буклетом. Графиня встала у него за спиной. — Боже мой, — прошептал он, — Мира-Мира…

— Я, Натан Валерьяныч, я, — отозвалась графиня и продолжила осмотр книжных полок необъятной библиотеки Боровских.

Натан поднял с пола картинки Парижа и, совершенно растерянный, вернулся к телефону.

— Мы должны их найти, — сказал он ученику. — Я готов нанять частного детектива, если возникнет необходимость. Женя уехал, Артур неизвестно где. Мы должны рассчитывать только на свои силы и только в самом крайнем случае на помощь со стороны.

Мира заметила буклет о Парижских мостах в общей стопке альбомов и репродукций, что путешественники охапками везут из-за границы. Она выдернула его из стопки и опять уронила на пол.

Натан замер, увидев на развороте мост Наполеона.

— Мира, — произнес он шепотом. — Ты здесь?

— Нет, Натан Валерьяныч, все еще там… — ответила графиня.

— Оскар, у меня самые мрачные предчувствия по поводу наших друзей, — сказал профессор. — Давай-ка, голубчик, подъезжай к вечеру. Или вот что… сейчас я отправляюсь в институт, подходи к концу лекций.

Мира вышла впереди профессора на веранду и дождалась, когда он откроет входную дверь. В последний раз, когда ее сиятельство понесло сквозь стену, словно привидение, она испугалась. «Паника хуже смерти», — предупредил ее Жорж, запретил пугаться и оставил в доме профессора, полагая, что знакомые стены придадут графине уверенность. Мира обещала не покидать дом. Она не знала, что стены в доме Боровского имели странность пропадать, чернеть, менять конфигурацию. Мира обещала подчиняться Зубову беспрекословно и держала слово, пока бессмысленное обязательство не стало ее тяготить.

— Мне можно с вами? — спросила она, когда Боровский завел машину. Не дожидаясь разрешения, графиня влезла в салон и заняла сидение рядом с водителем. — Поезжайте медленно, — попросила она, — а то меня сдует.

— Надо ж было пропасть в лесу, где народа больше, чем деревьев? — досадовал профессор.

— Какой еще лес? Здесь одни хрономиражи. Жорж сказал, что все вокруг сплошь миражи, и я мираж. Только он у нас натуральный. Бросил меня одну и ушел изучать копье, вместо того, чтобы искать Артура. Мне жутко, Натан Валерьяныч. Я домой хочу.

— Если б я знал, что делать… — вздохнул Натан. — Эх, Мира-Мира, если б знать.

— Я сама не знаю, что делать. Я только знаю, что без Жоржа назад не выберусь. Мне почему-то кажется, что он применяет технический трюк для входа в дехрон, создает искусственные ворота, но не говорит, как. Вы его прижмите, Натан Валерьянович, может вам расскажет.

— Что можно делать в этом лесу столько времени?

— Ну, знаете ли, — усмехнулась Мира. — Здесь еще надо научиться ходить и дышать, точнее, не дышать, потому что дышать здесь нечем и незачем. К своему телу тоже надо привыкнуть. Точнее, к его отсутствию. Натан Валерьныч, вы уверены, что время — это обязательное свойство материи? У меня от дехрона полное ощущение маразма. Будто этого времени просто нет и материи тоже. Если б я это сказала вам на экзамене еще год назад…

— Да, — согласился Натан, — загадка, однако. Стоило расспросить Георгия об его планах, прежде чем отправлять за тобой. Об этом я не подумал. Возможно, с учетом дехрона, мое беспокойство неоправданно. С учетом этого странного поля ничего предполагать невозможно, надо знать точно, что из себя представляет это новое измерение. Слишком много в науке постулированных парадоксов, которые никто объяснить не берется. Если даже школьники сталкиваются с ними, изучая физику, что говорить о тех, кто серьезно занимается наукой.

— И с чем же мы столкнулись? — удивилась графиня. — В школе-то как раз все было ясно…

— Возьмем хотя бы электрический ток, — объяснил Натан. — Каждый шестиклассник знает о скорости движения свободных электронов под воздействием электромагнитного поля…

— Ну, — согласилась Мира.

— Но не каждому придет в голову вопрос, почему это поле распространяется со скоростью света, то есть, предельной скоростью для человеческого понимания.

— Почему оно распространяется с такой скоростью?

— Этого не знают даже доктора наук, — ответил ученый. — Этого не знает никто, потому что фактор хронала современная наука нигде не берет в расчет. Что если между двумя потенциалами открывается временной коридор, в котором скорость, как физическая характеристика, вообще не имеет смысла. И, если скорость света действительно предельная величина, почему она не может быть напрямую зависима от плотности хронального поля?

— Знаете что, Натан Валерьяныч… вам бы на эту тему с Зубовым пообщаться. Он вас скорее поймет.

— Если плотность хронального поля можно искусственно менять, то срок отсутствия в нем не имеет значения.

— Не знаю. Мои часы встали. Мне кажется, Жорж ушел сто лет назад, и я рехнусь от скуки бродить по вашему дому. Натан Валерьянович, я как будто сплю в коробке, в которой каждая сторона — экран, и на каждом экране ерунда, похожая на авторское кино. Знаете, чем авторское кино отличается от профессионального? Тем, что кроме автора его все равно никто не смотрит. Автор снимает кино про себя и для себя. Один раз в жизни я видела нечто подобное, когда монтажеры сделали нарезку из бракованных пленок, и показали автору. У Ханни было полное ощущение дурдома от собственной работы, а картина, между прочим, оказалась самой удачной в прокате. Жорж сказал, что я привыкну, но я не хочу привыкать.

— Да, Зубов необычный человек, — согласился Натан и поймал себя на том, что вслух общается с отсутствующим собеседником. Он не в первый раз замечал за собой эту странность, особенно за рулем в состоянии тихого стресса. — Мне иногда кажется, что Жорж не человек, что он Ангел, который хочет казаться человеком. Существо, пришедшее из дехрона. Иногда он кажется простым мошенником. Иногда производит впечатление образованного человека…

— Нет, Натан Валерьяныч, Жорж не Ангел. Он человек, который ухитрился пристроиться к их компании. Не знаю, почему они его принимают, а над нами издеваются. Может, он какой-нибудь полукровок, но только не Ангел. И уж тем более не ученый. Он сам не понимает, что происходит вокруг него, и, в отличие от вас, не старается понимать. Он говорит: это так, потому что я знаю, что это так. Хочешь — верь, хочешь — ищи доказательства.

— Конечно, я могу ошибаться, — согласился Натан.

Профессор знал, что разговоры за рулем до добра не доводят, иначе говоря, делают его легкой добычей дорожной полиции и источником повышенной опасности для участников движения, но неразрешимые проблемы действовали на профессорскую голову еще хуже. Он, обладая тридцатилетним стажем вождения, мог перепутать педали или не увидеть знак, запрещающий проезд. Профессор Боровский был человеком осторожным и ответственным, но нерешенные проблемы и головоломки делали его беззащитным перед обстоятельствами. Обычно он представлял на месте пассажира старших дочерей, которых таким образом учил жить. Профессор Боровский не имел возможности делать это в быту, поскольку не располагал временем. К тому же старших дочерей профессора Боровского мнение отца интересовало в последнюю очередь. Иногда на беседу приглашалась Розалия Львовна, которую муж учил правильно воспитывать дочерей и экономно расходовать его профессорскую зарплату. Реже это были коллеги и аспиранты. С каждым годом все реже и реже, потому что Боровскому стало не о чем с ними говорить. Теперь место рядом с водителем занимала пропавшая графиня Виноградова, а ее верный пес Артур спал на заднем сидении, дожидаясь своей нотации.

— Конечно, я могу ошибаться, — повторил профессор. — Я, скорее всего, ошибаюсь, потому что у меня только два глаза, глядящие в одну сторону. Если бы у меня, как у индуистского божества, был миллион глаз, если бы я мог предусмотреть все на свете и адекватно оценить то, что вижу вокруг…

— Эх, Натан Валерьяныч, — вздохнула графиня. — Если два глаза вас могут завести в дебри, от миллиона глаз вы просто с ума сойдете. Если б вы только знали, какая ерунда творится в дехроне, на котором вы помешались. Если б вы могли это видеть. Сюда можно только детям и слабоумным, иначе, как выражается ваш любимый ученик, можно заживо отформатироваться. Вы сюда даже заглядывать не должны. Не сможете работать, нечем будет кормить детей… Забудьте о миллионе глаз.

— Мира… Мира… — сокрушался Натан. — Как же я мог допустить…

— А почему вы должны за меня отвечать? Вы, слава Богу, мне не отец. Для вас, разумеется, слава Богу. Я бы не возражала.

— Избалованная девочка… Единственная наследница… Мать должна была нанять охрану, чтобы водить тебя от школы до дома. На все наследство нанять охрану!

— Типун вам на язык, Натан Валерьяныч. Если б титул мог продаваться, я бы впарила его за любые деньги. От такого подарка избавиться труднее, чем от «Стрел Ангела». Признаюсь вам по секрету: если б я вышла из дехрона и узнала, что уже не графиня… что мне не надо вести себя подобающе и чему-то там соответствовать… я была бы счастлива уже потому, что перестала позорить род. Позорила бы только себя.

— Мне не следовало тебя отпускать. Надо было ехать с Георгием. Надо было взять отгул, взять больничный и ехать.

— Не ругайте себя. А если хотите оказать мне услугу, лучше подвезите на место, где осталась машина, а то я заблужусь.

Боровский посмотрел на часы. Он выехал с большим запасом и терпеть не мог просиживать в кабинете, дожидаясь начала занятий. Он предпочитал являться с точностью до минуты, чтобы только снять плащ и оставить портфель. Сегодня необъяснимый страх выгнал его из дома. Он вспомнил беспричинно падающие предметы и решил не усугублять сумасшествие. «Надо бы как следует осмотреть машину», — решил он и развернулся на разделительной полосе, не обращая внимания на встречный транспорт. Развернулся прямо у будки дорожного патруля. Мира чуть не выпала из салона. Металлический каркас ее не держал, сидение проваливалось, ей нужно было держать себя в напряжении, чтобы ноги не елозили по асфальту.

Машина Зубова стояла в канаве у обочины. Натан заглянул в салон и еще раз убедился в том, что на сидениях нет пятен крови, и следы от пуль не появились вдруг на дверях. Отсюда до дачи Мира знала дорогу пешком. Она уже научилась держать направление, не путаться в миражах, а наоборот, использовать их в качестве ориентира. Мира уже гордилась собой, когда ей на ногу наехало колесо полицейской машины. Графиня не заметила патруль и растерялась. Посетителей дачи Боровского она обычно замечала издалека, машину профессора узнавала на расстоянии, недоступном подзорной трубе, не то, что человеческому глазу. Глаз графини обрел свойство произвольно притягиваться к объектам, имеющим отношение непосредственно к ней, словно это был не глаз, а радиоприемник, рассчитанный на определенную частоту. Полицейская машина словно выросла перед ней из-под земли, инородная и зловещая.

Вместо водительского удостоверения Натан Валерьянович подал служебное. Патрульный изучил его с интересом.

— Доктор физико-математических наук, — процитировал он, — профессор… а ездим как на танке по полигону. Водительское удостоверение имеется? Давно на права сдавали?

Боровский выпотрошил перед инспектором карман пиджака и нашел в нем массу полезных вещей, утерянных до того, как Розалия Львовна последний раз носила пиджак в химчистку. Водительского удостоверения среди них не нашлось. Мира встала между инспектором и Боровским.

— Парень, — обратилась она к хозяину дорог, — отпусти Валерьяныча. Это из-за меня… Я его попросила развернуться, вот он и развернулся, где не положено. Теперь я тебя прошу его отпустить, и ты его, пожалуйста, отпусти.

— Что? — спросил инспектор. — В другом костюме оставили?

Растерянный профессор полез в портфель.

— Ну, я прошу тебя, будь другом! Отпусти хорошего человека! — настаивала Мира, она положила руку на плечо, увенчанное погоном. Рука провалилась. Мира вздрогнула. В ее ладони оказалось человеческое сердце. — Не может быть… — изумилась она. — У этих гадов есть сердце? — Она сжала в ладони бьющийся комок плоти, и он забился сильнее. — Не может быть, — повторила графиня. Впервые в жизни она, прикоснувшись к живому человеку, пощупала его внутренности. Инспектор побледнел, пошатнулся. Мира в ужасе отпрянула. — Я не хотела! — вскрикнула она. Человек, которого она только что держала за сердце, покрылся испариной. Он вернул удостоверение Натану, взял под козырек и отошел к обочине. — Только не падай, — взмолилась графиня. — Прости меня, парень, я не хотела. Что мне сделать? Хочешь, вызову неотложку?

Жест рукой в сторону профессорской машины означал «уезжай». Мира испугалась, что совсем молодой человек по ее милости умрет от инфаркта прямо на служебном посту. Натан Боровский сел в машину и был таков.

— Прости, — умоляла она, — я не знала… Хочешь, остановлю кого-нибудь?

Мира выбежала на шоссе перед фурой, но не рассчитала сил, получила волновой удар, и летела над асфальтом между вращающихся колес, пока след волны не выбросил ее на обочину. Инспектор остался безучастен к подвигу. Сам отдышался, вытер испарину, сам сел в машину и скрылся. Графиня Виноградова проводила его тревожным взглядом и, утопая по колено в земле, побрела к даче.

Жорж ждал ее у калитки, но радость ненадолго согрела Миру. Надежда, что ее мытарства скоро кончатся благополучным возвращением домой, не оправдалась. Жорж был растерян и озадачен.

— Смотри сюда, — сказал он графине, указывая на бледно-синий огонь в стволе.

— Оскар сказал, что свет должен быть очень ярким и белым. В прошлый раз он светил, как неоновый фонарь.

— После того как ствол побывал в руках Привратника, — напомнил Зубов. — У нас с Ангелами разная энергетика.

— А кто его зарядил сейчас?

— Возьми и крепко держи двумя руками, — Жорж заглянул внутрь ствола.

— Ну? — спросила Мира, когда ей надоело подпирать шестом вялую земную твердь. — Мы стреляем или просто стоим?

— Попробуй, — разрешил Зубов и отошел.

Графиня стукнула стволом о субстрат под ногами, который в привычном мире состоял из каменной плиты перед крыльцом профессорской дачи. Вялый «салют» из шаровидных плазмоидов, похожих на мыльные пузыри, озарил двор и растаял.

Зубов сел на ступеньку. Мира села рядом с ним. С третьей попытки ей удалось удержать себя в положении сидя. Первые две она бездарно провалилась в пространство под крыльцом, похожее на собачью будку.

— Не расстраивайтесь, — утешила графиня товарища. — Мы еще не все попробовали. Надо подумать, может, действительно, кристалл выпал? Оскар вбил себе в голову, что внутри ствола был кристалл. Не просто ж так он стреляет? Они с Артуром смотрели, вертели… Там пусто. Я думаю, его там никогда и не было. Я еще в пустыне заглянула внутрь. Мне уже тогда показалось, что пустая труба — это странный подарок.

Жорж заглянул в пустую трубу с особым пристрастием. Даже привстал с крыльца, чтобы пропустить в трубу больше света.

— Мужики песок внутрь сыпали, чтобы убедиться, что ствол пустой. Так он пролетел насквозь…

— Мира… — обратился к графине Жорж.

— Что?

— Ну-ка, подойди сюда.

Мира неуверенно прильнула глазом к отверстию трубы.

— Что ты видишь?

— Ваш ботинок.

— А так?

Жорж стал вращать ствол, как калейдоскоп. Ботинок стал терять форму, скукожился, выпрямился, сложился гармошкой, вытянулся лыжей. Сквозь плотную кожу башмака проступили фаланги скелета, обросли плотью и снова сжались гармошкой.

— Что это? — не поняла графиня.

— Кристалл. Ай да Оскар, — покачал головой Зубов, — ай да сукин сын! К тому же не простой кристалл. Ой, какой непростой кристалл. Немудрено, что песок прошел навылет. Я как-то не подумал об этом. Мне и в голову не пришло, что все так просто. Надо бы его достать и рассмотреть.

— Надо ли? — засомневалась графиня. — Достать-то можно, а как потом назад вставить? Впрочем, делайте, что хотите.

— Если равномерно нагреть ствол, я полагаю, он выпадет сам. Тем же образом его можно вернуть на место. Я проделывал похожую операцию с Греалем. Не думаю, что есть другой способ. Методика всегда проста и универсальна.

Жорж отлучился к профессорскому камину, потухшему на прошлой неделе, а Мира осталась на ступеньках. «Ну, Оскар! — думала она. — Ну, сучий ты сын! Я бы уже сто раз была дома!»

Зубов вернулся, когда небо пожелтело над головой печальной графини. Когда Натан Валерьянович с Оскаром Шутовым несколько раз пробежались по ней взад и вперед, а затем уехали на машине. Когда Алиса Натановна привезла чемодан свежих сорочек и уехала, не дождавшись отца. Мира не сдвинулась с места, словно впала в спячку, потеряв счет вечности. Земля шевелилась у ног. Бетонная плита у крыльца раскололась. Там, где некогда стоял мираж сарая, образовалась гладкая полянка. Образ неприкаянного «Ю. Х.» бродил перед ней между сгнившими стволами садовых деревьев. Образ потерявшегося Артура сидел, как грач, на его плече. Когда в следующий раз Зубов посетил графиню, она и его приняла за мираж.

— Смотри, — на ладони Жоржа лежал прозрачный кристалл в форме винта, с замысловатыми гранями, переходящими в изгибы, и сквозными отверстиями. — Русское дворянство разбирается в таких безделушках? — издевательски спросил он.

— За все дворянство я, конечно, не поручусь… — Мира взвесила камень на ладони и ощутила давно забытое чувство реального предмета в реальном пространстве. — На бриллиант похоже. Карат триста будет, не меньше.

— Там два одинаковых камня. Один я оставил на месте для ориентира.

— И что теперь надо делать?

— Не знаю. Это Ангельский камень, даже если бриллиант. В наших руках он не выстрелит.

— Я могу помочь вам чем-нибудь еще? — участливо спросила графиня.

— Конечно. Мне понадобится волос моей царевны, желательно неокрашенный. Я могу вырастить углеродный кристалл с человеческой ДНК, — ответил Зубов и пошел прочь.

— А я? Я должна здесь сидеть, пока вырастет камень?

Возмущенная графиня погналась за своим мучителем, но поняла, что гонится за собственной галлюцинацией и решила вернуться, но не нашла дачи Боровского на прежнем месте. Она понять не успела, когда исчез дом? Когда она предавалась воспоминаниям о Ханте, сидя спиной к объекту? Когда отлучилась на бессмысленную погоню или когда Жорж разводил в камине прошлогодние угли, чтобы их эфемерным теплом расширить ствол. Гнилые стволы деревьев оказались горелыми, расколотая плита — потемневшей от огня. Черная земля под ногами пропиталась сажей насквозь. Мира испугалась и не заметила, как налетела на высокого гермафродита, застывшего на холме. Существо было голым и бесполым. Оно глядело вверх, водило по нему копьем, словно выслеживало дичь, и тоже потеряло бдительность, поэтому само шарахнулось от графини, не дало рассмотреть себя толком. В прошлой жизни у Миры было несколько знакомых парней с силиконовым бюстом, которые подрабатывали на вечеринках, красились и наряжались для съемок. Этот тип никому не позировал, но повел себя так, словно был застукан за неприличным делом. А, может быть, впервые увидел человека. Миру же напугало другое: она увидела в дехроне живую тварь и не была проинструктирована на этот случай.

На пепелище дачи Боровского осталась кухонная стена с отрывным календарем. «Второе ноября», — прочитала графиня, и иллюзия гравитации покинула ее тело. Тело оторвалось от земли, воспарило, прозрачное и пустое. Неожиданный испуг лишил графиню сил. Она не понимала, куда летит, не чувствовала, как падает вниз. И удара о землю тоже не ощутила. Все ушло, провалилось, померкло, перестало существовать. Вместе с силой графиню Виноградову покинуло сознание. От их сиятельства осталась белоснежная яхта, которая причалила к берегу с пальмами. Склон горы был облеплен пустыми домами. На берегу не было никого. Только брошенные на дороге машины. Город был так пуст, что не за чем было сходить на берег.

— Мира! Поднимайся.

Графиня увидела плазмоид, перетекающий в облако; облако, обретающее человеческие формы; Жоржа, склонившегося над телом в траве. Тело показалось Мире чужим и уродливым.

— Все, мученица, пора домой. Мы возвращаемся к машине. Ты слышишь меня? Артур в тюрьме, — сообщил он. — Когда вернешься в Москву, тебе придется найти адвоката. Посоветуйся с матерью. У нее есть знакомый юрист. У твоей мамы, если я не ошибаюсь, много полезных знакомых.

— Как… в тюрьме? Что он там делает? — удивилась Мира.

— Сама ничего не предпринимай. Дело пустяковое, но им должен заняться специалист.

— Как…

— Стечение обстоятельств. Ты знаешь характер Артура. Его способность оказаться там, где не надо и предпринять невесть что. Его взяли в подъезде, когда он шел в квартиру твоей матери. Он сам назвал номер квартиры оперативникам, которые спускались ему навстречу, да еще оказал сопротивление при задержании.

— Но ведь уже разобрались?

— Мира, он разбил нос следователю при исполнении. За это вполне можно сесть в тюрьму.

— Нет!

— Найди адвоката. Если не отделаетесь штрафом, попробуй дать взятку. Пусть адвокат добьется хотя бы освобождения под залог. Это должен быть человек, вхожий в нужные кабинеты, ты поняла меня? Не надо заниматься самодеятельностью.

— Жорж, но как же так?

— Сделай все, как я сказал. Если будут проблемы, найдешь меня через Женю.

— Значит, я больше вам не нужна?

— Мне нужно время подумать.

— А камень?

Жорж отдал графине ствол и кристалл.

— Спрячь у Боровского на даче и ничего не предпринимай, пока я не решу, что делать.

— Вы? Решите? Может, мы вместе будем принимать решение в делах, которые касаются нас обоих? Или меня они уже не касаются?

Зубов достал из кармана еще один камень, угловатый и мутный, милый и безобразный, похожий на сахарную песчинку, увеличенную в тысячи раз. Камень сразу пленил графиню.

— Ничего себе, какой… — прошептала она.

— Этот монстр нам не пригодится. В нашей физике они растут в форме куба, и ничего ты с этой формой не сделаешь. Надо думать, как вырастить чистый камень в виде правильного цилиндра. Потом думать, как его обработать…

— Отдайте мне…

— Зачем?

— Все равно же брак.

— Мира, это алмаз. Ты не сможешь продать его просто так. Тебя обязательно спросят, откуда он взялся. Камни такого размера вносятся в специальные каталоги. Его распилить — и то проблема. Для распилки алмазов нужен особый инструмент и специалист, которому можно доверять. Я не могу позволить тебе такой риск.

— Отдайте, — стояла на своем графиня. — Камень с моей ДНК должен принадлежать только мне. Я не дам его распиливать. Отдайте, — она достала из ладони Жоржа сокровище и замерла от счастья. — Все, уважаемый товарищ Зубов, мы в расчете.

— Дешевка… — улыбнулся Жорж.

— Ангелы меняют на «День Земли» любую фигню, ворованную людьми на их территории? Правда?

— Нет, не любую. Ангелы собирают кристаллы Греаля.

— Чтобы человек не смог собрать Греаль сам?

— Ангелам нужна информация о человеке. Кристалл — хороший информационный носитель.

— А вы — первоклассный шпион и провокатор.

— Я в этой возне фигура нейтральная. А ты за свою алмазную глыбу ничего не получишь. Ни «Дня Земли», ни полдня, а неприятностей заработаешь. Не хочу тебя пугать, девочка, но избавляться от Ангельских сувениров иногда опаснее, чем получать их. Ты будешь обречена носить этот хлам с собой всю жизнь. Ни один ювелир у тебя не примет его в подарок. Даже скупщик краденого найдет нелепую причину, чтобы отказать тебе.

— Плохо вы знаете ювелиров.

— Я знаю, как дорого подчас люди платят за легкомыслие и алчность. Мне не жаль для тебя «Дня Земли». Если б я был уверен, что ты не распорядишься им себе во вред…

— Будьте уверены, — пообещала графиня, — именно себе во вред я им и распоряжусь. Даже не сомневайтесь. Только во вред. Что? Боитесь, что без меня ваши «Стрелы» не заработают? Правильно боитесь.

— Назови мне сумму гонорара в любой валюте, — предложил Жорж с решительным намерением закончить разговор.

— Один откровенный ответ на вопрос и мы в расчете, — предложила графиня.

— Спрашивай.

— Откуда вы берете камни Греаля? Только не говорите, что выковыриваете из своего.

— Именно выковыриваю, — признался Жорж.

— И Греаль при этом работает?

— Работает. После того, как я ставлю на их место новые камни, конечно работает.

— А где вы берете новые?

— Покупаю или обмениваю на услуги.

— У Ангелов?

— Разумеется, у Ангелов.

— Покупаете?

— Именно покупаю, — настаивал Жорж. — Разве я похож на человека, способного украсть?

Графиня вскипела от злости, но промолчала. Впервые в жизни ей хотелось дать в челюсть человеку за то, что он честно ответил на вопрос.

Глава 3

Боровский вернулся из командировки и с облегчением узнал, что его разыскивала вздорная дама. Секретарша носила профессору бумаги на подпись и жаловалась. Рассказывала, как ненормальная вела себя в приемной, обнаглела до того, что требовала личный телефон Розалии Львовны. Женщина была не в себе. Она не представилась, передать ничего не просила, зато поставила на уши факультет, нагрубила декану и обозвала гусыней уважаемую женщину, Диану Анатольевну, заведующую лабораторией. Боровский улыбнулся, представив себе диалог графини Виноградовой с лабораторной «гусыней».

— Что вас смущает? — удивилась секретарша. — Название семинара утверждено в министерстве.

— Да, да, — кивнул Боровский и поставил подпись. — Раз уже утверждено…

— Натан Валерьянович, вы сможете сегодня присутствовать на защите?

Боровский откинул лист календаря. «Первое ноября, — было написано черным фломастером поперек страницы, — эвакуация имущества с дачи».

— Сегодня второе число, — напомнила женщина.

Натан перекинул лист. Второе ноября: «Пожар на даче, — было написано тем же фломастером, тем же почерком».

— Не смогу, — ответил Натан. — Сегодня на даче пожар. Я должен присутствовать. Как, пожар на даче? — встрепенулся он.

— Ну, знаете ли… — секретарша собрала в папку подписанные листы.

— Какой пожар на даче? Не может быть пожара на даче… Почему пожар? — оставшись наедине с собой, профессор впал в ступор. «Кто же мог, — соображал профессор, — проникнуть в кабинет в его отсутствие, и так жестоко пошутить над беззащитным, полусумасшедшим заслуженным маразматиком физико-математических наук?» Ситуация представилась профессору тупиковой, требующей анализа. Профессор проанализировал содержимое письменного стола своего кабинета на даче, куда он складывал расчеты и чертежи, а также тетради Оскара Шутова. Вспомнил, как сосед угрожал напустить на Оскара налогового инспектора, чтобы тот разобрался, не открылся ли в жилом помещении ночной компьютерный клуб. Профессор вспомнил, как предложил ученику перебраться к нему на дачу вместе с техникой и лично отвез его туда накануне. Лоб профессора покрылся испариной. Он сорвал трубку звонящего телефона и нервно закричал, что занят и не располагает временем для болтовни, но наткнулся на такой же нервный голос графини:

— У меня тоже нет времени!

— Мира?

— У меня последний жетон! Натан Валерьянович, сегодня ваша дача сгорит дотла! Вы слышите? От нее останется один фундамент… Ни Оскара, ни ваших дочерей там быть не должно!

— Почему? — удивился профессор.

— Вы слышали? Отправляйтесь ночевать к своей супруге и предупредите всех… — кричала графиня, — я лечу в пещеры. Мне некогда объяснять!

— Куда?

— Натан Валерьянович! Лучше у вас родится шестая дочь, чем пятеро осиротеют! Разве не прокормите? Прокормите, куда вы денетесь!

Графиня вышла из будки. Ее встретила очередь из пяти человек, встревоженных необычным поведением и информацией, которую Мира сообщала громче, чем объявлялись рейсы в залах аэропорта.

— Дерьмо! — выругалась графиня.

— Возьмите, — стоявший в очереди мужчина с кейсом протянул ей жетон. — Если вам нужно, возьмите, пожалуйста…

— Идиотизм! — повторила она. — До дебилов быстрее доходит, чем до этих долбанных физиков!

Графиня злобно взглянула на очередь, и та отпрянула от таксофона. Очередь в кассу растаяла при ее приближении.

— Один до Екатеринбурга, — приказала она, — и жетоны на сдачу.

— Мы жетоны не продаем, — сообщила девушка за стеклом.

— Билеты тоже не продаете?

— На Екатеринбург нет мест.

— Снимите бронь.

— Девушка… Регистрация заканчивается через две минуты.

— Я же не виновата, что у вас единственный телефон на весь зал и очередь в километр. — Кассирша только развела руками. — Я могу лететь стоя.

— Если вы не перестанете кричать, я позову охрану.

— Мне нужно в Екатеринбург, черт вас дери! Когда следующий рейс? Может, есть места на Челябинск?

— Нет, — ответила женщина. — И вряд ли будут. В этом направлении надо заранее бронировать места.

— А в каком не надо? — злилась Мира. — Сделайте что-нибудь, в конце концов! — кассирша нажала пальчиком на клавишу компьютера.

— Летите до Стамбула. Оттуда сегодня же чартером в Екатеринбург. В конце туристического сезона всегда есть места. Других вариантов я не вижу. Летите до Варны, оттуда чартер в Челябинск. В Омск есть сегодня же вечером рейс из Варны.

— Из Варны? — насторожилась Мира.

— Из Варны, — повторила кассирша.

Графиня вывалила на стойку паспорт с деньгами.

— Один до Варны на сегодня же, на сейчас же!

— Вылет из Домодедово. Начало регистрации через полчаса, — объявила кассирша железным тоном и приняла документ.

Мира отошла от кассы и пересчитала сдачу. О чартере на Урал и речи быть не могло. Ей хватало на дешевую гостиницу с дистрофическим завтраком, который скорее удивит желудок, чем укрепит ее дух перед беседой с Привратником. «Это судьба! — утешила себя графиня. — Если тебя ведут за руку, лучше не упираться». Она увела такси из-под носа рыжего джентльмена с кейсом, предлагавшего ей жетон, и отвернулась, чтобы не извиняться. Из сумки выпал сборник Бориса Виана…

— В Домодедово? — переспросил шофер.

— Что вы сказали?

— В Домодедово, я спросил? Иностранка что ли?

— Да… в Домодедово. Нет! — воскликнула «иностранка». — Заедем домой. В Москву! Быстрее!

Багаж графини Виноградовой тянул на семь килограммов, но она отказалась расстаться с ним, пронесла как ручную кладь и затолкала под кресло. «Судьба есть судьба, — решила графиня, — с ней не спорят, ее терпят. Если Валерьяныч не в конец отупел от своей квантовой физики, он поймет. Нужно время, чтобы до ученой головы дошло. Чем больше извилин, тем дольше идет информация».

Пассажиры проходили толпой в конец салона. Никто из них не желал присесть рядом с Мирой. «Потому что место занято, — решила она. — Рядом со мной сидит тот, кто забил все места на Екатеринбургский рейс; тот, кто подтолкнул меня лететь в Варну. Он же теперь держит меня за руку, чтобы я не выпрыгнула в последний момент из самолета. Сейчас мы взлетим, и место освободится».

Так и произошло. Как только борт набрал высоту, к графине подсел мужчина средних лет, рыжеватый и лысоватый, с аккуратной бородкой и красным лицом. Вернее, его подсадила стюардесса. Наверно тип сидел у кого-то на коленях, нарушая центровку самолета, в то время как впереди имелось свободное место. Красное лицо мужчины показалось Мире знакомым. Она узнала любезного обладателя жетона, который стоял за ней в очереди к таксофону, а затем на остановке такси… «Странно», — подумала графиня, — еще в очередях лицо мужчины ей показалось знакомым и отвратительным. Она не могла вспомнить, встречались ли они прежде, и при каких обстоятельствах, поэтому заговорила первая:

— Вы? — спросила графиня.

Мужчина почтительно улыбнулся.

— Приятное совпадение, — ответил он. — Мы летим одним рейсом…

«Еще чего не хватало! — подумала Мира, но промолчала. На попутчике был модный пиджак и перстень с бриллиантом. Отнюдь не дешевый кейс из натуральной кожи лежал у него на коленях. — Ладно… — решила графиня. — Возвращаться на перекладных с дальнобойщиками — удовольствие невеликое, а на обратный билет денег совсем не осталось».

— Почему бы нам ни лететь одним рейсом? — спросила она. — Бархатный сезон кончается. Вообще-то, я предпочитаю отпуск в горах, а вы?

Натан Боровский сорвался с кресла, вылетел из кабинета, прыгнул в машину и помчался по трассе, как угорелый. Патрульный инспектор не поверил ни глазам, ни радару. Он не узнал машину профессора, и, по правде сказать, не понял, что именно пронеслось мимо него по дороге. Двести километров в час показывал счетчик. Инспектор почесал затылок. Он знал тарифы на превышение скорости в двадцать, в тридцать километров в час… но не в сто десять, поэтому крепко задумался и решил передать информацию на следующий пост. Он умножил скорость на расстояние, и понял, что ближайший коллега уже опоздал знакомиться с водителем. Этой чести может удостоиться постовой соседнего района, если не будет зевать на посту. Инспектор взялся за аппарат связи. Ни номера, ни марки автомобиля он не запомнил. Он просто не успел рассмотреть объект.

— Быстро! Грузи компьютер в машину!.. — крикнул Натан ученику. Ключ заело в замке рабочего стола. Натан Валерьянович выдернул ящик вместе с замком. — Скорее, беги по соседям. Если кто дома, пускай уезжают. Бегом! Оскар, бегом!

Оскар выбежал на улицу в одной рубашке и переполошил окрестных старух. Натан кидал в багажник бумаги. Старухи бегали по участку.

— Война началась! — крикнул кто-то из них. — Американцы ракету пустили!

— Учитель, что случилось?

— Некогда! Некогда! — кричал Натан на ученика. — Бери рукописи, бери книги! Все, что успеешь!

Инспектор совершал объезд территории, когда ему навстречу медленно выехала машина до потолка нагруженная старухами. Багажник не закрывался от бумаг, к крыше был приторочен раздутый мешок. Автомобиль еле тянулся по обочине, цепляя брюхом асфальт.

— Господин профессор… — узнал Боровского молодой человек. — Вы не видели аварии впереди по трассе? Вам навстречу не двигалось ничего такого?..

— Ничего какого? — уточнил профессор.

— Такого этакого… Неопределенного цвета… ничего не показалось?

— Нет, — ответил Натан. — Но скоро покажется. Очень скоро покажется. Вам лучше это не прозевать.

Мотор загудел. Странный шум послышался под капотом. Натан удивился и заглушил двигатель. Гул не исчез. Инспектор поднял взор к небу. Большой пассажирский самолет плыл над верхушками деревьев в сторону дачи, волоча за собой шлейф огня и копоти. Гром его турбин сотрясал небо. Время, спрессовавшись в предчувствии катастрофы, потекло над головами очевидцев и замерло. От удара содрогнулась земля. Машина подпрыгнула над дорогой. Старухи перекрестились. Столб черного дыма вознесся над лесом, и солнечный день превратился в ночь.

Новый кавалер графини Виноградовой говорил по-русски с акцентом и представлялся американцем британского происхождения. Он путешествовал по служебным делам, владел фармацевтической фирмой, был большим любителем художественной фотографии и классической музыки. Генри Нельсон — представился он графине. Мира перешла на английский и удивилась. Ей показалось, что Генри Нельсон говорит по-английски не так, как говорят англичане, тем более, американцы. Среди ее знакомых было много соотечественников Генри, к тому же, Хант редко ошибался в акцентах и кое-чему ее научил.

Лишних вопросов графиня не задала. Представилась француженкой русского происхождения, сообщила попутчику, что приезжала проведать могилы предков, а теперь направляется отдыхать.

В Варне Мира получила естественное приглашение в ресторан. За бокалом вина она по секрету призналась новому другу, что в России ее ограбили, и теперь бедняжке не на что уехать домой. Она опять получила все, что хотела: предложение оплатить гостиничный номер и билет в любую точку мира, но с одним условием:

— Вы позволите мне сопровождать вас, Мирослава? — спросил рыжий Генри.

Не моргающий острый взгляд его бесцветных глаз вызывал тошноту, но Мира взяла себя в руки.

— Разумеется, — согласилась она.

Если б сэр Генри не мечтал вломиться к девушке в спальню, его б еще можно было терпеть. Фармацевт был щедр и хорошо воспитан, но сложная натура графини Виноградовой содрогалась при мысли, что их знакомство затянется до утра. Два билета в Париж были заказаны у нее на глазах, счет оплачен в гостинице. Графиня сидела в баре, потягивала через трубочку коктейль, оплаченный несчастным американцем, и вспоминала совсем другого мужчину. «В твои годы я крутился как миксер, — частенько упрекал ее Хант. — Работал на трех работах. Спал по два часа в день. А ты? Что ты умеешь делать, кроме как сидеть в барах и попивать коктейли?» Генри присоединился к графине с чашкой кофе.

— Холодно, однако, купаться, — сообщила Мира. — Я на денек отлучусь, проведать подругу, а вы дождитесь меня в гостинице.

Генри поцеловал графине руку, и та отвернулась, чтобы не видеть его красной макушки.

— Смогу ли я вынести разлуку?

— Сможете, — уверила фармацевта графиня, — если хорошо постараетесь. Найдете себе новую спутницу…

— Мирослава, если мне будет позволено сопровождать вас до дома подруги…

— Исключено! — заявила капризная дама. — Мы не виделись с подругой сто лет. Вам не будут интересны наши школьные воспоминания. К тому же вы не понимаете по-французски.

Генри не упал духом.

— Мирослава… — просмаковал он по буквам. — Вы — удивительная женщина и имя у вас удивительное.

Последний раз Мира содрогнулась от отвращения, когда вышла из душа и застала Генри у себя в номере. Фармацевт принес французское вино и любимый бельгийский шоколад графини. Он зажег у постели свечи, но вскоре убедился, что имеет дело с порядочной, целомудренной дамой, воспитанной в православных традициях.

На рассвете графиня пулей вылетела из отеля. Домчалась до аэропорта, истребовала билет, заказанный на ее имя, и тут же обменяла его на деньги. Идея возвращаться в Москву автостопом в кабинах дальнобойщиков уже не казалась ей глупой. Графиня пересчитала наличность и прыгнула в такси.

— Свобода! — воскликнула она, когда машина свернула с Приморского бульвара.

Мира представила себе физиономию Генри, который утром постучится к ней в номер с чашечкой кофе, и на душе у нее стало легко, словно путь лежал не в логово Привратника, словно она ехала на свидание к любимой подруге и предвкушала встречу. Мира так вдохновенно врала, что провалилась в соседнее измерение, где подруга уже готовила завтрак, с нетерпением глядя на часы. Дорога шла легко, время летело незаметно. К полудню графиня узнала поворот на Слупицу, и ее осенило: акцент сэра Генри похож на акцент Жоржа Зубова, который не был американцем и не старался выдать себя за англо-говорящего, несмотря на то, что знал английский язык лучше Миры.

Страшные догадки стали посещать графиню одна за другой: богатенький Генри стоял в очереди к телефону… Не может быть, чтобы он не имел мобильник в каждом кармане. Он слышал разговор с Боровским и ни разу не коснулся темы. Он примчался в Домодедово на то же рейс… Мира побледнела от ужаса. Кейс, с которым Генри не расставался ни на секунду, был в точности таким, как описывал доктор Русый — радиопоисковое устройство, с помощью которого Жорж пеленговал Гуся. «Боже, — испугалась Мира, — где я могла раньше видеть этого типа? До чего же знакомая рожа». Графиня вспомнила, как застала его в своем номере и обернулась. Погони не было видно. Дорога петляла на поворотах.

— Стой! — приказала она водителю. — Нет, поезжай. — Водитель дернулся над обрывом. — Поезжай, как ехал.

— В чем дело? — удивился водитель.

— Вот что, парень, — сказала Мира и вынула кошелек, — притормозишь на следующем повороте, и поедешь дальше.

— Куда я поеду?

— Вперед, пока не убедишься, что нет погони.

— Что за погоня? — испугался шофер. — Ты не говорила, что будет погоня. Я за бесплатно от погони уходить не буду.

— Будешь! — ответила графиня. — Жить захочешь — все будешь делать бесплатно.

Профессор Боровский присутствовал на защите, но в прениях участия не принимал. Он принимал таблетки валерианы, стараясь не привлекать внимания к своей персоне. Освободившись, он первым делом дозвонился в аэропорт.

— Москва-Екатеринбург?! — воскликнул профессор, хватаясь за сердце. — Прошу вас, умоляю, в списке пассажиров могла быть Виноградова Мирослава… — Натан опустился в кресло. Коллеги замерли возле его стола.

— Воды, Натан Валерьянович? — предложила секретарша.

Кто-то нес в кабинет графин, кто-то рыл шкаф в поисках валидола. У Боровского темнело в газах, пока дама из справки изучала список.

— Нет? — переспросил он. — Вы уверены? Прошу вас посмотреть еще раз внимательно. Она брала билет перед самым вылетом. Может быть, не успели внести в список? Благодарю вас, благодарю… — произнес Натан и положил валидол под язык. — Позвоните Розалии Львовне, сообщите ей, что я жив.

Озарение застало графиню Виноградову в одиночестве на пастушьей тропе, уставшую и беспомощную. Она вспомнила портрет вельможи викторианской эпохи, обезобразивший стену старинного Йоркширского особняка, который принадлежал другу Юргена Ханта по имени Крис. И портрет, и особняк, и коллекцию старинной мебели Крис унаследовал от покойного дядьки. Мире еще тогда не понравился колючий взгляд и клинышком выбритая рыжая бороденка.

— Предок? — спросила графиня у хозяина дома.

— Ни в коем случае, — испугался хозяин. — Я сам его боюсь. Даже прикасаться к нему не хочу, потому и висит, — признался несчастный. — Я даже в холле боюсь находиться один, оттого, что он все время на меня смотрит.

Храброе сердце графини задрожало как овечий хвост. «Копия Генри, — вспомнила она. — Точно та же гадкая рожа, будто с него рисовали!»

Портрет, висевший на стене английского замка, датировался девятнадцатым веком, титул вельможи был выгравирован на золотой табличке. Мира не могла вспомнить имя. В прошлой жизни ее подобная информация вряд ли интересовала. Это были счастливые и беззаботные времена. Каждый день они с Ханни гостили у какого-нибудь нового друга, и у каждого друга был дом, и каждый английский дом был в чем-то особенным. Но именно тот день она запомнила на всю жизнь. Хант обмывал коньяком победу немцев над французами в чемпионате мира по футболу, а Мира слонялась по усадьбе в поисках привидений. Тогда в их жизни не было Даниеля. Его место занимал Томас — начинающая рок-звезда. Томас жил на диване, бренчал на гитаре и дождаться не мог наследства от Ханта, чтобы создать собственную рок-группу. Хант не спешил с наследством. Более того, не собирался продюссировать бездельника. Томас ждал, раздражался и требовал внимания. Хант делал вид, что занят, и разъезжал по старым друзьям. Пока не появился Даниель, Хант пил за всю футбольную лигу и Мира не могла расслабиться ни на минуту.

Французский коньяк отомстил немцу за поражение. Мира не успела вызывать такси, как Хант добрался до хозяйской машины и оконфузился, не увидев руль на привычном месте. Раньше, чем Мира заподозрила неладное и домчалась до гаража, Хант вспомнил, что находится в Англии, и перелез на место водителя.

— Ты не можешь в таком виде вести машину! — испугалась графиня, но Хант вцепился в руль мертвой хваткой.

— По-твоему, я могу в таком виде идти пешком? — удивился он, и руль не отдал.

Пока в их жизни не появился Даниель, Хант неплохо водил машину. Он удивительно ровно ехал по правой стороне, объезжая по обочине встречный транспорт, потом наехал на огни полицейского кордона. К тому времени Хант просто перестал соображать и вместо того, чтобы выйти из машины и объяснить свое поведение, просто вывалился на землю.

До утра Мира бегала вокруг полицейского участка, будила знакомых и адвокатов. Она всполошила весь Лондон, но хлопоты оказались напрасными. В участке Хант выспался, принял человеческий облик, был опознан, и, как только смог держать ручку, приступил к раздаче автографов.

От волнения у Миры закружилась голова. Она вытряхнула из сумки вещи, обшарила карманы, но передатчика не нашла. Только Женька Русый знал, как выглядит маячок размером с игольное ушко. Мира же знала, что этот прибор можно найти только специальным устройством. Генри мог заткнуть его в любой шов любой тряпки, надетой на графиню, кроме нижнего белья, потому что нижнее белье присутствовало с Мирой в душе, когда фармацевт беспардонно бродил по номеру. Мира пришла в ужас. Она бы отправилась в Слупицу в одних трусах, если б не боялась замерзнуть. Погони не было, графиня вскинула сумку на плечо и побрела навстречу закатному Солнцу, пока не наткнулась на хутор.

Частное владение не было ограждено забором. Графиня споткнулась о собаку, которая никак не реагировала на появление гостьи. Хозяйка хутора развешивала во дворе белье и на графиню тоже внимания не обращала.

— Говорите по-русски? — зачем-то спросила Мира и получила отрицательный ответ. Графиня приблизилась к женщине, встала у таза с пеленками, стала наблюдать за работой. Женщина только недоверчиво косилась в ее сторону.

— Однако здравствуйте, — поздоровалась гостья.

— Здравствуй, — ответила хозяйка.

— Помогите мне, пожалуйста, у меня беда.

— Что ты хочешь? — спросила женщина, продолжая заниматься своими делами.

— Разве у вас не продают подгузники? — удивилась графиня.

— Тебе нужен подгузник?

— Мне какая-нибудь простенькая одежда. Неважно какая, только чтобы не замерзнуть. А взамен я оставлю свою.

— Зачем?

— В залог. Это дорогая французская куртка… Знаешь, сколько стоит?

— Зачем мне французская куртка, тем более, ношеная?

— Постираешь — продашь, — преложила Мира, — если я не вернусь. Но я вернусь. Мне надо сбегать… здесь недалеко. В одно место… Туда и обратно. Я вернусь через сутки, обещаю. Документы оставлю в залог.

Женщина недоверчиво оглядела графиню.

— Нет у меня лишней одежды.

— Старые тряпки у тебя есть? Я одежду не прошу. Мне лишь бы не околеть.

— Зачем это? — спросила женщина утомленным голосом. — Шла бы ты лучше отсюда, пока я мужа не позвала.

Мира догадалась, что дела плохи. Она прошлась по тропе от крыльца до собаки и от собаки до крыльца, поразмыслила о жизни и спросила себя: как в ее ситуации поступит умный, уверенный в себе человек, допустим, Жорж Зубов? Решение пришло сразу. Графиня вынула из кошелька сотенную купюру и протянула хозяйке.

— Я плачу за услугу. Пожалуйста, очень надо.

Женщина вытерла руки об фартук, рассмотрела купюру на свет, поскребла ногтем воротник президента Франклина. Надежда согрела душу графини.

— Ну, я не знаю… подойдет ли тебе мое старое пальто? Правда, оно сильно порвано.

Через минуту графиня Виноградова, раздевшись до трусов, выгребала барахло из комода и развешивала на перилах детской кроватки. Хозяйский сын мирно спал с пустышкой во рту в облаке пыли и нафталина.

— Я все свои вещи соберу в сумку, — сказала Мира, примеряя застиранные армейские штаны, — а ты закопай их поглубже в подпол и учти… если меня кто-нибудь будет спрашивать…

— Я тебя не видела…

— Наоборот! Скажи, что была такая, вертелась тут, но вдруг исчезла неизвестно куда.

— А кто тебя ищет?

— Не важно.

— Нет, так дело не пойдет. Я согласилась только стеречь одежду и документы.

— На, — Мира достала еще одну купюру и стала застегивать телогрейку. — Отдаю последнюю, больше все равно нет. Какие ж вы, болгары, жадные и ленивые… Нет слов! У вас даже собаки ленятся гавкать. Ничего же делать не надо! Даже врать не прошу!

— А вы, русские, щедрые и работящие? — оскорбилась хозяйка.

— Мы помогаем людям, которые оказались в беде! — заметила Мира.

— Я же тебе помогаю…

— Тогда дай мне мешок. Вон тот, из-под картошки, а сумку себе оставь.

Путаясь в штанинах и спотыкаясь сапогами о камни, графиня Виноградова подтащила к шоссе семикилограммовый мешок, и кинусь на проезжающий грузовик.

— Поехали, — приказала она водителю.

— Куда?

— До чего же любопытный народ, — удивилась графиня. — Здесь что, две дороги? Поехали и живее!

В сумерках Валех отворил ворота дольмена и увидел на пороге изможденную женщину с мешком на плече. Чужие сапоги делали женщину похожей на клоуна, ее волосы были растрепаны, лицо испугано. Женщина была бледна и едва стояла на ногах, но к Привратнику не приблизилась. Она поставила мешок у ворот, развязала его и явила взору Привратника стопку книг.

— Вот, — объявила она. — Жюль Верн, «Дети капитана Гранта». Я ее перечитала раз сто. О том, как мальчик и девочка наняли ученого и отправились искать своего пропавшего отца. Хотите узнать человечество? Выбросите ту ерунду, что натаскали от Валерьяныча. Хотите узнать, что такое человек? Пожалуйста, Фазиль Искандер, «Избранное». Почитайте, — продолжила она. — Сделайте одолжение. Набоков. Два тома. Если вы не читали Набокова, считайте, что вы вообще ничего не читали. По крайней мере, будете знать, чем отличается литература от припадка графомании. Это вам для сравнения. Лучше Набокова не пишет никто, потому что это невозможно… писать лучше Набокова. Разве что… Нечто новенькое появилось в России, пока я жила в Европе. В.Пелевин. Тоже рекомендую. Если вы хотите что-нибудь понять в нынешнем поколении… Я думаю, если кто из современных авторов уж точно застолбил себе место в истории литературы, — это Пелевин. Через сто лет нас будут изучать по его книгам. Даю в оригинале. Я читала английский перевод, — он не так хорош. О русских людях и русских проблемах невозможно говорить на чужом языке. Вы должны почувствовать это сами. Я с удовольствием прочитала. Для меня он, конечно, сложен, а, для вас в самый раз. — Привратник высунул наружу нос и свесил его над «книжным прилавком». — Довлатов, избранное, — продолжила Мира. — Довлатова я безумно люблю. Вы знаете, я даже встречалась с ним лично в Лос-Анджелесе на конференции писателей-эмигрантов, но он, конечно, меня бы не вспомнил. Это вам для отдыха души и для понимания поколения, которое запарилось строить коммунизм. Если вам действительно интересно наблюдать человечество, если вы хотите что-нибудь в нас понять… А если захотите совсем запутаться… Вот, пожалуйста, Иосиф Бродский с автографом. Очень дорогая для меня реликвия, память о нем и о Венеции. Смотрите сюда: Венеция, год, дата, число, подпись. Дарю. Мопассан в оригинале — тоже дарю, и Борис Виан… Если вы захотите понять меня лично, мне будет приятно. Вы же читаете по-французски?

Привратник сосредоточился на ассортименте. Поверх Бориса Виана лег Достоевский и Кафка. Графиня Виноградова уняла дрожь в коленках и вытерла пот со лба, прежде чем вытряхнуть из мешка последнюю книгу.

— А это, извиняюсь, Библия. Я подумала, вдруг у вас нет… Эта самая древняя книга. Он нее все книги произошли. Господин Валех, мне нужен «День Земли», — объявила графиня и написала черным фломастером на светлой обложке: «20-е ноября». — Вы поняли меня, достопочтенный Привратник? Но если вы считаете, что в этих книгах информации о человечестве меньше, чем в ваших «философских камнях», я тут же унесу все обратно, даже торговаться не буду. — Привратник не обронил ни слова. — Вы поняли, о чем я прошу? Так, как мы поступим? Я оставляю книги или несу назад? — Привратник оторвался от книг и поднял взгляд на графиню. — Думайте быстрее, пока мой поклонник не настиг меня на вашем подворье. Знаете, кто он? Генри Нельсон, — объявила графиня. — Сгорает от страсти. Прет по следу, как дикий волкодав. Думаю, налегке я скорее добегу до села и поймаю попутку. Только мне почему-то кажется, что он ищет не меня, а вас. Датчики зачем-то мне в карман насовал. Интересно, что ему от вас надо? — Привратник снова опустил взгляд на книги, сложенные стопками у ворот. — Значит, договорились? — спросила графиня и отступила на шаг. — Значит, договорились, — решила она и побежала назад в село, нелепо шлепая сапогами.

Утром следующего дня Мира с трудом нашла хутор с ленивой собакой.

— Забирай деньги, — сказала хозяйка и загадочно улыбнулась. — Забирай свою сумку. Если хочешь, подожди, муж отвезет тебя в город. Забирай же, — настаивала она, засовывая деньги Мире в карман, — и не думай плохо о болгарах.

У сарая стоял грузовой фургон, из-под фургона торчали мужские ноги, по размеру как раз подходящие к сапогам, выданным графине для путешествия в Слупицу.

— Благодать небесная снизошла на вас, пока я по делам ходила? — удивилась графиня.

— Тебя искали.

— Что? — воскликнула она. — Кто искал?

— Мужчина.

— Рыжий, лысый с бородкой?

— Он.

Графиня остолбенела.

— Давно искал?

— Вечером, — объяснила женщина. — Ты не бойся, он уехал и нескоро вернется.

— Он вернется?

— Он купил у нас хутор. Хорошие деньги дал. Ты не знаешь, как давно мы пробуем его продать. А твой рыжий дядька купил, не торгуясь. Мы уже получили задаток. Сегодня муж едет в банк и тебя отвезет. Мы уезжаем в Монтану, к моей семье. Купим дом, там будет работа, сын пойдет в колледж. Разве плохо? Странный мужик. Зачем ему хутор, если у него столько денег? Он вполне мог купить себе дом возле моря и сдавать его отдыхающим.

— Действительно странно, — согласился Валех. — Если ты знаешь, как нужно писать, почему не пишешь так, как Набоков?

— Потому что не умею.

— Потому что люди для тебя — персонажи. Потому что тебе нет до них дела. Ты даже не знаешь их в лицо, а ведь они по твоей прихоти живут и умирают. Тебе ничего не стоит разбить самолет с сотней пассажиров на борту, лишь бы я не узнал, что прячут физики в своем рабочем столе. Ты не будешь писать как Набоков, потому что ты не чувствуешь то, что чувствуют родственники, приехавшие в аэропорт. Эти люди для тебя никогда не существовали.

— Эти люди живут и думают, что с ними не случится ничего плохого. Что все несчастья и болезни их обойдут. Именно их. Они считают, что катастрофы случаются только с неудачниками. Они считают, что жизнь — это то, что они выдумали для себя сами. Мне приходится напоминать о том, что это не так.

— Странно, — сказал Валех. — Один я, глупец, всегда живу с предчувствием катастрофы. Только мне все время кажется, что ни одна напасть не проскачет мимо меня. Только я один догадался, что жизнь — это расплата за чей-то вымысел. Если еще раз захочешь разбить самолет…

— Хорошо! Беру самолет обратно. Сажаю его в аэропорту, а ты помогаешь графине.

— Не уверен, что твоя графиня нуждается в моей помощи.

— Тогда окажи ей услугу. Считай, что это женский каприз.

— Если женские капризы не пресекать в зародыше, на Землю вернется матриархат.

— Если ты не поможешь графине, никакой Набоков тебе не расскажет, что у нее на уме. А я расскажу. Меняю информацию на «День Земли» для своей подруги.

— Не уверен, что графиня нуждается в твоей дружбе. Если кому и стоило напомнить о вечном…

— Я извиняюсь только за самолет. За графиню я ответственность нести отказываюсь. Она неуправляемая девица. Если б я знала, что она такая, ни за что бы не связывалась. Дашь ты ей этот «День», или нет, все равно, она пойдет и сделает все по-своему.

— Это будет тебе хорошим уроком.

— А тебе плохой рекламой. Мои персонажи правы в одном: ни один Ангел ни разу в жизни ни на один человеческий вопрос не ответил прямо. Не захотел лишать себя удовольствия наблюдать, как ничтожный и беззащитный Человечек сам прорубается к истине.

— Еще раз повторюсь для маленьких, непознанных Человечков: Привратник не нуждается в рекламе. Его репутация говорит сама за себя. Но если Ангела не видно, это не значит, что его нет. Если Ангел не тащит за тебя по базару мешок картошки, это не значит, что он не помогает. И если существует мир, недоступный природе Человека, это не значит, что он параллелен. Ты же не считаешь, что рентгеновский аппарат фотографирует параллельный мир? Не стоит Человеку делать загадку из собственной слепоты. Это не украсит его суть.

— Ты уже постиг нашу суть?

— Не надо учить меня познанию. Лучше пригляди за своей графиней.

В тюрьму графиня Виноградова явилась с отвратительным настроением.

— Вы арестовали мою собаку, — заявила она дежурному. — Немедленно отпустите животное, иначе я буду жаловаться. — Дежурный выпучился на графиню. — Я по-русски с вами разговариваю? Немедленно освободите пса! И календарь поменяйте, сегодня не девятнадцатое, а двадцатое. Вы что, уснули?

Дежурный схватился за телефон. Разбуженное начальство было доставлено на проходную, начальство начальства также собралось на скандал, и самое большое начальство уже не спало, а было поставлено в известность и отдавало распоряжения. Графине Виноградовой вежливо объясняли, что в тюрьме не держат собак, но ее сиятельство требовала справедливости.

— Прекрасно! — восклицала она. — Тогда немедленно отпустите собаку!

— Но это невозможно! Это тюрьма! Тюрьма не питомник и даже не приют!

— Тем более, здесь не место для моей собаки.

Миру провели в кабинет и объяснили еще раз, что ни одной собаки в камерах нет, но она не поверила.

— Мы поищем! — крикнула она на мужчину в погонах с крупными звездами, и хватила по столу кулаком. Стол затрещал. Президентский портрет на стене нахмурился.

Начальник слетел с кресла и, звеня ключами, помчался по коридорам.

— Сейчас вы убедитесь, — обещал он, вскрывая камеры одну за другой.

Мира заходила в темные помещения, заткнув нос, осматривала по очереди сонные лица. За ней ходила делегация из охраны.

— Артур! — звала графиня, но пес на кличку не отзывался.

— Собаку зовут Артур, — шептались охранники, — узнайте в питомнике, нет ли у них собаки по кличке Артур?

— Деев! — звала Мира.

— Передайте, что фамилия собаки Деев, — повторяла свита.

На пороге следующего коридора начальник позволил себе крамольную мысль:

— Вы уверены, гражданочка, что Деев Артур — собака? Может быть, все-таки человек?

— Что вы хотите этим сказать? — оскорбилась графиня. — Что я человека не отличу от собаки?

Начальник побагровел, а молодой охранник, открывая следующую камеру, уточнил:

— Он точно кобель? Может, поискать в женском изоляторе?

— Артур! — звала Мира. — Ты где?

Сонные узники просыпались. Сопровождающая делегация прирастала с хвоста и вскоре перестала умещаться в коридоре.

— Ваше сиятельство… — услышала Мира сквозь гул и лязг.

— Стоп!

Процессия умолкла. Заключенные притаились за дверями.

— Кто сказал, «сиятельство»? — крикнула графиня.

— Я здесь, — повторил знакомый голос из-за запертой двери.

— Надо же… — удивился охранник, — пес-то говорящий!

Артур Деев дрожал от холода, сидя на скамейке в чужом дворе. Он съел бутерброд, купленный в ночном магазине, открыл банку пива, закурил и заметил палку, похожую на оружие Ангелов, прислоненную к детским качелям. Артур указал пальцем на палку.

— Оно? — спросил пес, стуча зубами, и получил утвердительный кивок. — С ума сошла? А если сопрут?

— Не сопрут.

— Оно все время стояло здесь?

— Не в тюрьму же его тащить, — объяснила графиня. — Мне от этой дубины сто лет не избавиться. Спорим, — предложила она, — я его оставлю на Красной Площади, к нему никто и близко не подойдет. Это мое проклятье. А от проклятия так просто не избавиться.

— Угу, — согласился Артур, грея синими пальцами пивную банку.

— Перестань дрожать. Видишь, я тоже без шубы и не дрожу.

— Сажали — тепло было, — сказал Артур.

— И пиво у меня такое же холодное.

— Вашему сиятельству с утра напиваться вредно.

— Жить тоже вредно.

Артур проглотил полбанки и затянулся сигаретой.

— Чего сидим-то? — спросил он. — Может, к Валерьянычу поедем, камин затопим, выспимся?

— Обойдешься, — сухо ответила Мира.

— Тогда давай к тебе… Или на вокзал.

— Мне нужно поговорить с человеком, который живет в этом доме. Пока не поговорю, никуда не пойдем. Двадцатое — мой «День Земли». Мой единственный шанс с ним договориться. В любой другой день он меня просто с лестницы спустит. Мы будем здесь сидеть столько, сколько понадобится.

— Может, лучше завтра к нему подрулить, а сегодня в баньке попариться? — предложил Артур. — С березовым веничком…

— Деев, ты совсем тупой? — рассердилась графиня. — Завтра он меня слушать не станет!

— Понял. Может, водки купить на троих? Или я машину пригоню. Там полбака осталось. Погреемся…

— Может, ты, наконец, заткнешься?!

— Уже заткнулся. Тебе отдали ключ от машины?

Мира порылась в рюкзаке, куда сложила личные вещи Артура.

— Твой идиотский паспорт… — сказала она, — дневник и самоучитель французского, которые ты бросил у Валерьяныча. Господи, где ты эту дрянь откопал? Какие-то справки, две фотографии… Ключи были с тобой?

— Пошли в машину, я ее без ключа заведу.

— Нет, — уперлась графиня. — Надо было за тобой идти вечером.

— Тогда идем к твоему человеку. Шестой час. Хватит спать.

— Он нужен мне бодрый и работоспособный.

— Что ты хочешь с ним сделать?

— Тебя не касается.

— Скажи, чтобы нас пустили в подъезд. Сядем у батареи…

— Как ты мне надоел! — вздохнула графиня. — Ты можешь помолчать хоть пять минут? — Она подошла к домофону и набрала код. — Здравствуйте, — поздоровалась Мира с женским голосом, который ответил на удивление быстро. — Извините за ранний визит, мне срочно нужно увидеться с господином Кушниром. Вы не подскажете, когда удобно…

— Слушаю вас, барышня, — ответил спокойный голос господина Кушнира.

— Еще раз извините, Давид Яковлевич, это вы?

— С кем имею честь?

— Виноградова Мирослава, если помните…

Тон хозяина в момент изменился.

— Что же вы стоите внизу, Мирочка? Заходите сейчас же!

Дверь открылась. Мира переступила порог, Артур последовал за ней, пряча за пазуху початую пивную банку. У лифта графиня Виноградова дыхнула на товарища перегаром:

— Сильно прет? — спросила она, нащупала в кармане жвачку и разделила ее с Артуром.

Пока поднимался лифт, товарищи работали челюстями, но, как только двери раскрылись, затаили дыхание. Давид Яковлевич встречал гостей в атласном халате. Артур не поверил глазам. Монстр, который должен был спустить графиню с лестницы, по отечески обнял ее и расцеловал, как родную дочь. Их сиятельство едва не упало в обморок от удушья.

— Подожди меня на лестнице, — приказала графиня псу.

— Ни в коем случае! Прошу вас, молодой человек, — пригласил Давид Яковлевич. Прежде чем войти в квартиру, товарищи выпустили из легких перегар и наполнили их тонким ароматом лаванды, которым господин Кушнир дезодорировал одежный шкаф. — Идемте, полуночники, — приглашал гостеприимный хозяин.

Жилище Давида Яковлевича сразило Деева наповал. Он не смог сосчитать комнаты, потому что сбился со счета. Он никогда не видел таких высоких потолков и просторных коридоров. Даже апартаменты Виноградовых выглядели жалкой трущобой по сравнению с квартирой этого господина. На дубовом паркете лежали такие ковры, что пес не посмел продвинуться дальше прихожей.

— Дядя Давид, — обратилась Мира по-свойски к старому знакомому, — только вы можете мне помочь.

— Прошу вас, деточка, — Давид повел графиню в рабочий кабинет.

Дверь заперлась перед носом любопытного пса. Пес застыл у картины в золоченой раме, на которой был изображен замок и мрачные деревья, словно небо накрылось грозовой тучей, точь-в-точь как над Слупицей.

— О, блин! — выразил свое восхищение Артур. — Никогда прежде он не видел вблизи таких крупных картин, висящих просто так на стене коридора. Прежде он думал, что такие картины вешают только в музеях.

— Здравствуйте, — приветствовал Деева женский голос. — Проходите, пожалуйста. Вам чай? Кофе? Выпьете что-нибудь? Может, вы голодны?

За спиной Артура стояла очаровательная молодая девушка с золотыми, как картинная рама, кудрями, эстетично разбросанными по плечам. Заспанное личико намекало гостю, что он зря вломился в приличный дом в столь ранний час. Однако девушка улыбалась. Деев оробел. Он не успел рта отрыть, как понял, что влюбился в эту прелестную особу с первого взгляда и на всю жизнь.

— Проходите, пожалуйста, в гостиную, — пригласила хозяйка. — Нет, нет, что вы, не разувайтесь.

Артур как в бреду опустился в кресло с бархатными подлокотниками перед хрустальной вазой, с которой свисали виноградные гроздья. Его тело еще чесалось после тюремных нар, его рваные джинсы едва скрывали ссадины на коленях, его сердце отчаянно ловило ритм. Грешным делом Артур решил, что замерз насмерть и попал в рай. Он молил Бога, чтобы бригада скорой помощи застряла в пробке. В отчаянии Артур вцепился в подлокотники. Девушка поставила перед ним поднос с кофейником и печеньем, открыла коробку шоколадных конфет и с вежливым поклоном удалилась. Преследовать ее Артур не стал. Он все еще боялся очнуться.

— Только, я прошу вас, никому ни слова, — донесся из прихожей голос графини. Хлопнула дверь кабинета, хозяин вышел в коридор, вернулся назад.

— Что вы, Мирочка. Конфиденциальность — наше профессиональное кредо.

Невысокий, лысоватый мужчина церемонно надел очки и ситцевые нарукавники, прежде чем сесть за стол. Он достал из ящика лупу, включил настольную лампу, придвинулся к предмету, принесенному графиней, и онемел.

— Дядя Давид, — окликнула его Мира. — Что скажете? Бриллиант?

Кушнир выпятил нижнюю губу. На его носу появилась испарина. Он поднес кристалл к лампе, отложил обычную лупу, достал лупу с линейкой.

— Деточка моя… — произнес он. — Откуда это?

— Мне нужно, чтобы вы повторили огранку в точности до микрона, — сказала графиня и положила на стол прозрачный параллелепипед. Ведь это алмаз, дядя Давид? Скажите?..

Испарина выступила на лбу Давида Яковлевича. Нижняя губа оттопырилась до неестественного предела, очки едва удержались на переносице.

— Давид Яковлевич, алло?

Кушнир положил камень на весы, ткнул пальцем по клавишам калькулятора.

— Нужно протестировать? Вы опасаетесь, Мирочка, что это имитация?

— Вы меня не поняли, дядя Давид. Мне нужно, чтобы вы сделали абсолютно точную копию, и как можно скорее.

Кушнир помолчал, помычал, рассматривая кристалл под лупой. Камень играл в его руке всеми оттенками радуги. Так ярко и сочно, что графиня временами пугалась.

— Что? — не терпелось ей. — Никогда не встречали такую огранку? Вы сможете ее повторить?

— Вряд ли… Боюсь, Мирочка, что это невозможно.

— Если б это было возможно, я бы не стала отрывать вас от дел, — объяснила графиня. — Я бы обратилась в ювелирную мастерскую. Вы один можете сделать невозможное, и вы это знаете лучше меня. Я не спрашиваю, сколько будет стоить работа, дядя Давид. Единственное, что я хочу знать, это срок.

— Вы, Мирочка, мне льстите. Я далеко не лучший огранщик. Даже если возможно воссоздать такие же вогнутые фацеты, то не на любом материале. Двух одинаковых камней не бывает. Камень надо изучать, прежде чем решать, для чего он пригоден. Нет, нет, конечно же, я не возьмусь. Эта задача по сложности, я вам скажу… Даже не знаю, кто бы мог за такое взяться.

— Я знаю, — заявила графиня. — Я знаю, что задача непростая. Я вполне допускаю, что вы не лучший в мире огранщик алмазов, даже не буду спорить. Я не знаю, возможно ли и это сделать и получится ли… Зато я знаю точно: если у кого и получится, то только у вас. Вы единственный, кому я могу доверить работу. Это решено окончательно. Меня интересует только срок.

Давид Яковлевич поднес алмаз к лампе.

— Что вас смущает, дядя Давид?

— Абсолютной копии сделать невозможно.

— Только теоретически! — заявила графиня. — Я знаю, как вы умеете договориться с камнем, если захотите. Вы должны сделать аналогичный «винт» и абсолютно точный размер, чтобы заходил в трубу, внутри которой стоит еще один, точно такой же кристалл, — Мира указала на отверстие ствола. — Если кто-то смог сделать копию, вы сможете и подавно.

— Чтобы поясок подходил к трубе? — начал соображать Кушнир.

— Вот именно, — обрадовалась Мира. — Надо чтобы поясок был абсолютно таким же по размеру.

— Это оружие? — вдруг догадался огранщик, и Мира опустила ствол на пол.

— Дядя Давид…

— Мира, это оружие? Кто тебе его дал?

— Я все объясню, только вы должны мне пообещать, что возьметесь…

Давид Яковлевич занервничал. Он выбежал в мастерскую, расположенную в подвале дома, вернулся, пожаловался на отсутствие лазерного инструмента, на необходимость везти его с завода, директором которого он являлся, на сложность расчетов и на всякую попутную белиберду. У Давида Яковлевича началась паника. Он бегал по квартире, переставлял предметы, ворчал, подолгу задерживаясь у окна с видом на шумный проспект. Улицы Москвы уже наводнились транспортом до предела и встали, Давид Яковлевич не мог усидеть за рабочим столом. Графиня Виноградова ждала. Она знала Давида Кушнира лишь постольку поскольку. Вернее, не знала совсем. Все, что ей было известно об этом человеке, выражалось двумя словами: Кушнир был уникальным огранщиком и таким же уникальным трусом. И та, и другая уникальность в нем зашкаливала до крайности. Давид Яковлевич имел золотые руки и знал о камнях все. Он чувствовал их нутром. Но при своей колоссальной эрудиции в ювелирном деле частенько путал имена вождей, не понимал разницы между красным и зеленым светофором, между гречневой и овсяной кашей. Ему было все равно, в чем выйти на улицу зимой: в шубе или домашнем халате, к тому же он частенько ошибался подъездом в доме, где родился и прожил более полувека. Трусом Давид Яковлевич был таким же избирательным. В молодости он не побоялся предложить руку Клавдии Виноградовой, у которой была очень маленькая и очень вредная дочь, но когда любимая женщина попросила его починить золотую цепочку, лишился покоя. Кушнир боялся прикасаться к золоту. Даже золотых часов не носил. Он назвал себя отвратительным ювелиром, не привыкшим иметь дело с металлами, особенно драгоценными. Мира так и не узнала, взялся Давид за пустяковый ремонт или мать была вынуждена обратиться в государственную мастерскую, потому что несчастный не спал по ночам от страха. Ему снились сотрудники в штатском, которые обыскивают мастерскую, ищут золотую пыль на инструментах, вскрывают сейфы и ломают шкафы.

Дома Кушнир работал исключительно с серебром, а его материальный достаток, хоть и казался огромным, все же не соответствовал опыту и мастерству. Кушнир был не просто осторожен, он был патологически подозрителен, потому что больше всего на свете… больше собственной смерти, больше вселенского апокалипсиса боялся людей из КГБ. Боялся, что в один прекрасный день к нему придут и воздадут за грехи, свершенные и задуманные, как это было с его отцом.

— Нет! — заявил Давид Яковлевич. — Мирочка, нет! Даже ради вас. Это авантюра.

— Да! — стояла на своем графиня. — Давид Яковлевич, да! Этот вопрос мы не обсуждаем. Мы обсуждаем сроки.

— Я не представляю, о каких сроках может идти речь? Вы дадите мне подумать до завтра?

— Сегодня вечером мы должны окончательно договориться обо всем. До двенадцати часов.

— Хорошо, — согласился Кушнир. — Я дам ответ вечером, хоть и не уверен…

— Дядя Давид, — осадила его графиня. — Мне не нужен положительный ответ. Мне нужен конкретный срок. Только после оглашения срока я начну отвечать на вопросы.

Артуру снился кофейный прибор. Дрожащей рукой он наливал напиток в чашку, каждый раз мазал на поднос и просыпался в кошмаре. Двери в квартире Кушнира открывались и закрывались, мимо него бегал взволнованный хозяин квартиры. Несчастный пес то засыпал, то вскакивал. «Машенька… — слышал он сквозь сон. — Где мои ключи от мастерской, Машенька?»

— Машенька, — повторял Артур, и его сердце сладко трепетало.

— Ну, ты б еще захрапел! — воскликнула Мира над телом спящего. — Видели его? Пригрелся. Давай-ка, поднимайся, пойдем.

Давид Яковлевич был не в пример любезней графини.

— Мирочка, — сказал он, — вашему другу надо выспаться. Оставайтесь у меня до вечера, комната для гостей в вашем распоряжении.

Неумолимая графиня повела барбоса в прихожую. Давид Яковлевич не настаивал. Он был слишком растерян и озадачен, чтобы церемонить незваных гостей. Он проводил делегацию до консьержа, велел кланяться матушке Клавдии и, вместо того, чтобы попрощаться до вечера, пожелал графине счастливого пути, а та зацепилась стволом за дверь и натворила шума в подъезде. Второй раз оружие Ангелов застряло в лифте, словно не хотело уходить из гостеприимного дома.

— Он, наверно, жутко богат, — предположил Артур. — И родовит. — Мира перевела дух. — Послушай, Мира…

— Чего? — спросила графиня в ответ на неожиданно серьезный тон.

— Как я тебе… как мужчина?

— Чего?..

— Я говорю, если бы ты была красивой, порядочной девушкой из богатого, знаменитого рода, ты могла бы влюбиться в такого парня как я?

— Значит, я, по-твоему, страшная, нищая и безродная потаскуха?

— Да разве я так сказал? — испугался Артур. — Эта Машенька…

— Ах, вон оно что, — успокоилась Мира, — так это ж прислуга. Чего ты хочешь? Ее бабка служила у Кушниров, мать служила… Просто удивительно, как все три бабы друг на дружку похожи. Клонирует их Кушнир, что ли? Я даже думала, что это ее мать так классно сохранилась. Я помню Машку совсем маленькой. У нее тоже когда-нибудь родится дочь, сын Кушнира вернется из Америки, и новая Машка как миленькая будет ему служить. Ты думал, она его дочь?

— Какая девушка! — восхитился Артур.

— Деев, ты меня убил! То, что она не выставила тебя вон, как пса паршивого, это ее обязанность горничной. Если тебя принял хозяин, значит, она будет тебя обихаживать. Напоит, накормит, спать уложит и спинку в душе потрет.

— Нет, — возразил Артур, — она на меня смотрела такими добрыми глазами. А я, кретин неблагодарный, заснул! Никогда в жизни на меня девушка так не смотрела.

— Это у них фамильное. Хорошие слуги тоже с родословной, за это Дезик ей деньги платит. И, поверь, немалые.

— Ваше сиятельство хочет лишить меня надежды.

— Я хочу, чтобы ты, наконец, проснулся, — Мира заглянула в ствол. Она опасалась, что второй кристалл выпал от тряски и украсил паркетный пол кабинета Кушнира. — Знаешь, у кого в гостях ты сейчас спал? — спросила она. — У самого известного ученого геммолога России. Что там России… вся Европа изучает камни по его учебникам.

— Он дал тебе денег? — догадался Артур.

— Это я ему денег дам, когда заработает.

— Дядька Давид собирает камни?

— Собирает? — усмехнулась Мира. — Камни собираются у него сами. Просто фантастика, как Дезика любят камни. Я, когда была маленькой, нашла аметист прямо у него на пороге, на половичке для ног. Давид сказал, что видит его впервые, что он вообще с аметистом не работает. Сказал, раз нашла — забирай себе.

— Ты забрала?

— Разве я ненормальная? Забрать себе камень, который сам пришел к Кушниру? Я же говорю, это не человек, это загадка природы. Настоящий каменный колдун.

— И чем вы с ним занимались? — спросил Артур.

— Вот что, песик мой дорогой, — решила графиня, — поезжай-ка ты в баню, а вечером возвращайся сюда с большим букетом цветов для Машеньки.

— Не понял?

— Пойдем к ним на ужин, чего ж тут непонятного?

— Я не понял, что ты сделала со стволом?

Мира еще раз заглянула внутрь. Единственный кристалл излучал слабый желтоватый свет, тоскливый и безнадежный, словно просился обратно к великому ценителю камней. Словно ювелир заговорил-таки Ангельский камень на своем языке. Словно камни и в самом деле шли в дом человека, который умел их ценить по достоинству. Мира едва не выронила ствол, а тот едва не упал на ступеньки подъезда.

— Ой, — испугалась графиня.

— Положи! Слышишь? Ты с ним поаккуратнее.

Мира подхватил ствол и стукнула им по асфальту, но плазма не вышла. Свет просочился сквозь стенку трубы.

— Эй… эй! Положи. — Плотный световой кокон образовался вокруг графини. — Отойди, отойди! — кричал Артур, когда Мира стала растворяться в сиянии. — Мирка!!!

Свет погас. На месте осталась стоять одна палка. Секунду Артур наблюдал ее в вертикальном положении, потом и палка взмыла вверх. Так стремительно унеслась в небо, что оставила дыру в облаках.

— Ох, ни фига себе! — вымолвил Артур.

Утреннее небо тускнело. Ему еще померещились всполохи. Он еще собирался спросить, не будет ли Кушнир ругаться, если Артур принесет цветы для Машеньки, и прилично ли было заснуть в кресле у такого важного господина. Он много о чем собирался спросить графиню, в том числе, одолжить у нее денег на баню и на цветы. Графиня оставила пса в недоумении в закрытом московском дворе, среди машин и качелей.

Сумерки опустились Артуру на голову. Он перестал разглядывать небо, опустил взор на землю и не узнал двора. Вместо качелей и скамеек он увидел ровную площадку, вместо машин — чистый тротуар с антикварным ЗИМом поперек дороги. Он так зазевался на небо, что не заметил, как народ разъехался по делам.

— Ни фига себе, — повторил Артур и потряс карманы.

Ему не хватило даже на ромашку. Артур пролистал страницы дневника и учебника французского, куда время от времени прятал купюры. Ухажер был на нуле, и время суток очень напоминало вечер. Влюбленный пес подошел к двери, но не нашел домофон. Он зашел в подъезд просто так и наткнулся на консьержа, который читал газету при свете настольной лампы. Такие лампы Деев видел в старом кино, и сам консьерж был так стар, что молодой человек постеснялся пройти мимо, не поздоровавшись.

— Я к Кушниру, — сказал он.

Консьерж отложил газету, взял телефонную трубку и посмотрел на рваные джинсы гостя. Телефон был таким же старым, но при этом блестел и бодро стрекотал диском.

— Как доложить? — спросил консьерж. Интерьер рабочего места старика был выдержан в стиле его молодости и выглядел так достоверно, что Артур восхитился. — Как доложить? — повторил строгий дед.

— Родственник Виноградовых, — сообщил Артур. — Меня ждут. Мы утром договорились, что вечером придем в гости…

Фамилия «Виноградовы» имела феерический эффект. Дед спрыгнул с кресла, чтобы открыть гостю лифт. На верху Артура уже дожидалась нарядная Машенька. Он онемел, увидев ее с пышной прической в накрахмаленном переднике, такую же милую и ласковую, как нынче утром.

— Вы от Виноградовых? — нежно спросила она. — Пройдите, пожалуйста…

Артур, словно во сне, поволокся за девушкой, стал вытирать кроссовки о коврик у двери, не решаясь ступить на паркет. Он увидел картину, перед которой медитировал утром, и шкаф из красного дерева с ароматом лаванды, достойный дворца.

— Пожалуйста… — пригласила девушка.

— Мне надо этого… — выдавил из себя гость, — Давида… Яковлевича, пожалуйста. Давида Яковлевича, вот.

— Давида Яковлевича? — растерянно улыбнулась она. — Давид, солнышко, иди к дяде…

В прихожую вошел кучерявый младенец лет трех, прижимая к груди деревянную машинку. Артуру подурнело. Картина на стене поплыла вниз, мелькнул потолок… дверь, не успевшая закрыться за его спиной, выпала на лестничную площадку. Он увидел фонарь над дверью квартиры, и темнота обступила несчастного со всех сторон.

— Я же нечаянно! — воскликнула Мира, увидев своего товарища, грустно сидящего на скамейке. — Ну, прости! — извинилась она и погладила Артура по голове. — Боже мой, песик, что за прикид? — На Артуре вместо рваных джинсов были вполне приличные, но крайне старомодные брюки, которые едва прикрывали колено, и такой же старомодный френч. — Что случилось? — испугалась Мира. — Тебя побили? — Деев отвернулся, выковырял из пачки сигарету и закурил. — Я же извинилась. Хватит дуться!

— Вы это, ваше сиятельство, больше так не шути! — заявил Артур. — Задолбали меня такие шуточки, ясно?

— Думаешь, я не испугалась? — призналась Мира. — Знаешь, как испугалась? Я думала, что хрональный коридор пробила.

— Еще какой хрональный! — подтвердил Артур и встал, задирая и без того короткие брюки. — Гляди, даже носки из прошлого века! — злился он. — Все как ты говорила: напоили, накормили и спинку потерли. А Машкина бабка на Машку совсем не похожа. Я этой дуре сказал, что у нее будет дочка, а потом внучка. Она не поверила!

— Господи, Артур, — всплеснула руками графиня.

— Меня еще и кормили, — добавил Деев, — продуктами столетней давности. Теперь не знаю, сколько мне жить осталось.

— Как же ты им живьем отдался?

— Как… как… Какая разница?

— Ну, извини, дорогой. Теперь я буду знать, как нельзя обращаться со «Стрелами». Пойдем что ли покупать цветы? — она потянула Деева за рукав френча.

— Я туда больше не сунусь, — уперся Артур.

— Очень даже сунешься.

— Нет!

— Ну-ка, подъем!

— Ты это… То есть, — проблеял Артур, поднимаясь со скамейки, — я теперь не отвечаю за то, что будет.

— А тебя и не просят отвечать, — сказала графиня и повела барбоса к станции метро, где торговали букетами последние припозднившиеся старушки. — Кто бы подумал, что эта фигня пробивает хрональные коридоры, — жаловалась Мира. — В принципе, это можно делать. Только в безлюдном месте. Ты видел, как все приходило в норму?

— Не видел, — признался Артур.

— Как же так? Ты должен был наблюдать!

— А ты? Видела?… когда в Париже ползала по лестнице, орала, что фашисты в городе?.. Тебе хорошо было видно вокруг?

— Мне было хреново, — призналась графиня.

— А мне? Что я должен был думать, когда увидел твоего Кушнира на горшке с игрушками?

Мира расхохоталась, представив себе Кушнира на горшке, и хохотала, пока не уперлась в витрину цветочного ларька.

— Я еле от них уполз, — жаловался Артур, — я же сообразил, что если не уползу, там и останусь… Они же меня в больницу хотели упечь, родственникам твоим звонили. Просили приехать. Они решили, что у меня сотрясение мозга…

— Ой… — умирала со смеху графиня, держась за прилавок, — Артур, что ты за человек?! На минуту нельзя отвлечься, чтобы ты глупостей не натворил.

— Я больше туда не пойду. Пусть ваше сиятельство там ужинает, как знает, а я во дворе покурю. Чего-то у меня аппетит пропал.

— Пожалуйста, розы, — попросила графиня, вытирая слезу, — нет, не это барахло, это завтра завянет. Что вы мне даете? Я просила вон те, что под прилавком. Погоди, — утешала она Артура. — Я отвлеку Дезика, никто с тебя штаны срывать не будет, познакомишься с Машкой поближе, кто вас знает? Ты ж у нас ласковый песик. Упакуйте, пожалуйста, — попросила она продавщицу. — И ленточкой перевяжите, если не трудно. Положись на меня, барбос, и не дрефь, — сказала она, вручая товарищу роскошный букет, но продавщица цапнула графиню за локоть. — Полегче! — предупредила графиня. — Какие еще деньги? Хотите испортить мне настроение перед походом в гости?

— А как же ваш графский порядок?.. — спросил Артур. — Разрешает к прислуге приходить с розами?

Он увидел в витрине отражение длинного, сутулого, лохматого типа в коротких штанах, плетущегося с букетом за элегантной женщиной, и пришел в ужас.

— Ты идешь не к прислуге, а к любимой девушке, — поправила Мира.

— Ну и по-дурацки я выгляжу… Слышь, ваше сиятельство, может, у них мои джинсы старые завалялись? С прошлого века…

Мира опять рассмеялась и не успокоилась, пока не вошла в подъезд.

Букет роз привел Машеньку в замешательство. Бедняжка стала заикаться, приглашая гостей войти. Мира втолкнула в прихожую оробевшего пса.

— Это вам, — произнес Артур и покраснел.

— Благодарю вас, — пролепетала Машенька и тоже покраснела.

Графиня оставила полыхающих в смущении молодых людей на попечении друг друга и прошла в кабинет. Кушнир ждал ее за столом в фартуке и ситцевых нарукавниках. В кабинете пахло гарью, форточка была открыта. Три волосины на лысине Давида Яковлевича торчали дыбом, а на рабочем столе красовалась дыра, навылет прошившая четыре ящика, ковер и паркетную доску. Дальнейшая траектория терялась в темноте и неопределенности на нижних этажах. Партия переходила в эндшпиль.

— Итак, когда? — невозмутимо спросила графиня.

Кушнир не нервничал. Самое страшное в его жизни уже случилось. Если сотрудники КГБ еще не выехали по адресу, то соседи уже наверняка сообщали о происшествии, куда следует.

— Мирослава, вы должны мне гарантировать, что я не буду привлечен к ответственности за изготовление сверхоружия для армии иностранного государства.

— Моего честного слова хватит или написать расписку? — Мира села рядом с ошарашенным ювелиром. — Милый мой, добрый мой, любимый мой дядя Давид. Я знаю, что вы не заслужили такой нервотрепки. Да разве б я наехала на вас, если б у меня был выбор? Если бы на свете жил другой человек с вашими золотыми руками… То, что вы сделаете для меня, не сделает ни одна иностранная армия, по крайней мере, еще тысячу лет. Не бойтесь никого и ничего. Я за все отвечаю.

— Слишком большая ответственность, — замотал головой Давид.

— Для вас — никакой. Сломаете один камень, я принесу другой.

— Это не камень.

— В каком смысле? — удивилась Мира. — Это не алмаз?

— Нет, алмаз, — объяснил Давид, — но не вполне пригодный для обработки. Он завальцован, с иглами, трещинами. Вот, посмотри… — Кушнир включил настольную лампу и поднес кристалл к лупе, но на этот раз подстраховался железным подносом. — Посмотрите на него Мирочка, что вы видите? — графиня не увидела ничего, кроме обожженного ногтя на левой руке огранщика. — Видите заполненные пустоты? Здесь встроен каскад линз. Высверлить их невозможно. Можно только склеить расколотые куски. Мне надо будет сверлить образец, чтобы понять, чем он заполнен, потому что здесь необычное заполнение. При температуре человеческого тела, под прямым углом света, линза меняет форму.

— Хорошо, сверлите. Только закройте потом отверстие.

— Опять-таки, не уверен, что это возможно сделать, не нарушив функцию прибора. Прежде всего, я должен понимать задачу, которую берусь решать.

— Разве вы до сих пор не поняли? — удивилась графиня.

— Пушка должна стрелять, — догадался мастер. — Я не спрашиваю в кого, но я должен понимать, как она выстрелит. Мне придется извлечь второй кристалл, чтобы сравнить их. Они только с виду могут быть идентичными. Мне нужно знать предел допустимой погрешности раньше, чем я возьмусь резать камень. В конце концов, я хочу знать все о предмете, который у вас в руках. Мирочка, детка, мне кажется, я имею на это право.

— Но я не имею права говорить, — призналась Мира. — Мы сделаем так, Давид Яковлевич: я вам об этом предмете не скажу ни слова. Просто забуду его здесь, а вы уж думайте о нем, что хотите. Артур, мы уходим! — крикнула она в коридор, и обернулась. Задумчивый Давид сидел за столом в прежней позе, в его пальцах играл кристалл, его жидкая шевелюра клубилась над лысиной. Мира увидела такого же несчастного человека, как она сама, обреченного жить согласно судьбе, неизвестно кем написанной ему от роду. — Артур! — графиня нашла в гостиной двух молодых людей с пунцовыми ушами. Машенька и Артур выглядели один глупее другого. Они глупо смотрели на Миру, трогательно улыбались друг дружке, и, должно быть, предвкушали облегчение от предстоящей разлуки. Артур пробкой вылетел на свежий воздух и затянулся сигаретой.

— Поиздевалась над собакой? Довольна? — проворчал он. — Поехали к Валерьянычу. Я жрать хочу, спать хочу…

— Не поедем. Сгорела дача Валерьяныча.

— А Валерьяныч? — испугался Артур.

— Живой.

— Вот и хорошо. Поедем к нему, обмозгуем, как использовать твой «День Земля» для строительства новой дачи.

— Какой «День Земли»? — удивилась Мира.

Артур совершил последнюю длительную затяжку перед дверью метро.

— Как какой? Ты же сказала, двадцатого…

— А сегодня?..

— Сегодня девятнадцатое.

— Девятнадцатое?

Артур указал на табло, сияющее над проспектом, которое показывало не только число, но и температуру воздуха.

— Девятнадцатое? Как такое может быть? И ты… Ты знал и не сказал мне ни слова?

— Сами велели заткнуться, — напомнил Артур. — Я и заткнулся.

— Ты, сукин сын, знал и мне не сказал?

— Сто раз говорил, — оправдывался Артур, размазывая ботинком окурок. — Еще дежурный в тюрьме говорил… так вы ж не изволили услышать. Проще поправить календарь, чем вас убедить. Что мы можем, жалкие голодранцы? Сказано двадцатое, значит двадцатое. Я просто смотрю на ваше сиятельство и тащусь…

Глава 4

Розалия Львовна сильно переживала трагедию и во всем обвиняла мужа. Она была уверена, что Натан изобрел магнит, который сбивает с толку навигационное оборудование, и жертвы авиакатастрофы лягут грехом на ее подрастающих дочерей. Здоровье Розалии Львовны было главной ценностью семейства Боровских, поэтому Натан до поры до времени держал себя в руках. Он принял делегацию журналистов и подписал протоколы с места происшествия. Свое беспокойное поведение накануне катастрофы он объяснил дурным предчувствием, в подробных деталях вспомнил тот злополучный день и перечислил материальный урон, причиненный хозяйству. Розалия Львовна была любезна с посетителями, но когда их количество превысило разумный предел, у женщины подскочило давление. Телефон звонил, не умолкая, ни днем, ни ночью. В квартиру Боровских лезли все, кто шел мимо, и соседи, и старые знакомые, и посторонние люди, проявляющие интерес к исследованиям профессора. Нашлись даже родственники в Тель-Авиве, которые изъявили желание погостить у Боровских и своими ушами послушать о чудесах. Когда в квартире появился страховой агент с адвокатом, Софья Натановна вызвала матери неотложку, и Розалии Львовне сделали укол. Чашу терпения переполнил поздний звонок, который Натан не игнорировал во имя спокойствия супруги. Напротив, он уединился с телефоном на кухне.

— Мира! — воскликнул профессор. — Нам надо немедленно встретиться. Ты должна все объяснить!

— Позже, Натан Валерьянович. Сначала вы мне кое-что объясните. Вы мне скажете, что такое жидкие кристаллы. Расскажете все, что знаете о них.

— Ну, дорогая моя… — растерялся Натан.

— Не тяните время, Натан Валерьянович! — пригрозила графиня. — Оно не резиновое.

Боровский присел на кухонный табурет. Воображение рисовало профессору страшные картины похищения графини и террориста-Зубова, готового сохранить ей жизнь в обмен на сведения о жидких кристаллах. Профессор чувствовал себя беспомощным учителем, застигнутым врасплох провокационным вопросом ученика.

— Вы ничего не слышали о жидких кристаллах, Натан Валерьяныч? — удивилась Мира.

— Нам известно три агрегатных состояния вещества… — начал издалека профессор.

— Жидкое, твердое, парообразное?

— Жидкое, кристаллическое и газообразное. Но есть промежуточное состояние, когда вещество обладает свойством жидкости, сохраняя при этом кристаллическую решетку. Мира, чем ты занимаешься?

— Оно может образовать каплю в форме линзы с очень высокой светопроводимостью? Гораздо выше, чем в твердом состоянии того же самого вещества? Может или нет? Думайте, Натан Валерьяныч.

— Не думаю, Мира. Я просто не понимаю, о чем ты говоришь!

— Хорошо, я спрошу прямо. Алмаз, как очень твердое вещество, может иметь очень жидкокристаллическую форму?

— Алмаз? — не понял профессор.

— Теоретически, Натан Валерьяныч. Ну, думайте! Да или нет?

— Однако вопрос ты задаешь. Не думаю, что в условиях Земли возможно получить…

— Разве я спросила про условия? Послушайте, вы, как физик, хоть раз в жизни можете прямо и честно ответить на конкретный вопрос? Вы напоминаете мне Привратника!

— Я хочу видеть этот кристалл! — ответил Натан. — Где ты находишься? Скажи мне адрес, и я сейчас же приеду!

Графиня Виноградова бросила трубку. На кухню пришла Розалия Львовна с полотенцем на голове, стала искать таблетки и ронять посуду.

— Натик, я умру, — предупредила она супруга. — Если я умру, кто вырастит твоих дочерей?

Алиса Натановна, не дожидаясь скандала, достала из шкафа отцовский чемодан. Участь профессора Боровского была решена в тот же вечер.

— Это же ваша квартира, Учитель, — удивился Оскар, приняв у себя полуночного постояльца. — Почему вы спрашиваете разрешения?

— Почему ты не спишь?

— Завтра сорок дней, — объяснил он, возвращаясь к компьютеру, — я как чувствовал, что произойдет ерунда. Посмотрите анонсы завтрашних газет: «Профессор Боровский предвидит будущее… вопросительный знак, — процитировал ученик, — …или провоцирует его… опять вопросительный знак». Учитель, вам давно надо было сюда переехать.

— Ты в интернете?… — заметил Натан. — Не надо выходить из квартиры в сеть. Мало нам разговоров, только шпионажа не хватает.

— Учитель, надо что-то делать. Они вас достанут. Они вам жить не дадут. Надо потолковать с автором статьи, пока не поздно.

— Оставь, — махнул рукой Натан.

— Какие ж гады эти журналисты! Ведь просили же по-человечески…

— У них такая работа. У нас другая работа.

— Я Женьке позвоню. Он на них управу найдет.

Боровский сел за стол, выделенный ему учеником, выложил из портфеля спасенные от пожара дневники, которые бабушка Сара датировала годом экспедиции, надел очки и развернул отмеченную закладкой страницу, где первый раз была упомянута фамилия Сотник. Именно на этом абзаце Натана Валерьяновича застало внезапное недомогание супруги со всеми последующими неприятностями. За суетой и беспокойствами истекших дней Натан не сразу вспомнил, чем привлекла его фамилия человека, пропавшего без вести сто лет назад. Тем, что некто В. Сотник числился в аспирантах Лепешевского и близко дружил с его бабушкой? Тем, что Сара до гробовой доски заботилась о его квартире так, словно хозяин уехал и должен вернуться. Она поддерживала здесь безупречный порядок, не позволяя передвинуть стула, а потом завещала внуку продолжать этот бессмысленный ритуал. Натан же поселил сюда бездомного аспиранта, а затем и сам перебрался пожить.

— Доктор! — закричал Оскар из прихожей. — Доктор, спасай!.. — Боровский поднялся, чтобы прикрыть дверь, и снова вернулся к рукописи. — Доктор, что надо сделать, чтобы статья не вышла?

— Зачем? — удивился Русый, застигнутый ночным звонком.

— Если б ты видел, что они пишут про Учителя. Завтра у его квартиры митинг начнется! А главное, они уже проанонсировали статью. Женька, надо что-то срочно придумать!

— Подойди к ответсеку, объясни ситуацию. Если тираж еще не запустили в печать… Сколько времени у вас в Москве? Раньше надо было думать.

— Что я должен им объяснить, чтобы они убрали этот вздор с полосы?

— Если полосы еще не отдали в типографию, узнай размер текста, перезвони мне, скажи количество знаков и электронный адрес. Я сброшу им на замену что-нибудь покруче. Уральский эксклюзив. Предложи материал про найденный обломок Тунгусского метеорита от Сибирских коллег. Я его напишу за три минуты.

— А если не захотят?

— Надо хорошо попросить. Купи коньяк что ли… Вот что, — решил Русый. — У меня друг в журнале «УФО». Я ему перезвоню. Будь на связи.

«Мы шли на север. Сотник убеждал коллег, что Шульган-Тэш — не единственное место на территории России, где сохранились фрагменты наскальной живописи верхнего палеолита. Мы обследовали более десятка пещер, мы наблюдали карстовые пустоты и подземные озера…» — Натан Валерьянович пробежал глазами страницы. На каждой из них фамилия Сотник упоминалась помногу раз, словно это он, а не профессор Лепешевский вел экспедицию. Только однажды эта фамилия исчезла со станиц дневника так, словно ее обладатель внезапно умер, не оставив о себе доброй памяти. На этом переломном рубеже Натан остановился и перечитал особенно тщательно, но лишь одна фраза вызвала у него подозрение: «Проводник отказался переходить реку. Сказал, что в здешних лесах обитает демон, зазывает путников, заманивает ягодами и грибами, заводит в дебри, из которых обратной дороги нет. Местные жители рассказывают, что в тех местах разграбленное языческое святилище стало проклятым местом. Что в святилище укрывались пятеро беглых каторжников, четверо пропали, один лишился рассудка. Дух того каторжника до сей поры блуждает по окрестным деревням, поэтому на ночь в поселках ворота закрыты на все засовы». Натан перечитал фрагмент еще раз. Ни здесь, ни далее по тексту он не нашел и тени сожаления о пропавшем товарище. Только белые пятна недосказанного и недописанного светились между тесных строк путевых заметок. «Все могло быть до безумия просто, — рассудил Натан. — Человек пошел в поселок за провиантом, а на обратном пути его задрал медведь. Вряд ли молодая женщина захочет посвящать ужасному воспоминанию строки личного дневника. Разумнее вычеркнуть из памяти пережитое», — решил он, и образ бабушки Сары вновь посетил его.

— Медведь, медведь, — закивала старая ведьма.

— Дикий? — спросил Натан.

— Необыкновенно дикий медведь…

Натан не заметил, как Оскар выбежал из квартиры. Он заметил только отсутствие кофе на рабочем столе, вспомнил, что находится в чужой квартире, и удивился, когда немного выпивший ученик явился на рассвете и застал Учителя за работой.

— Может так случиться, — предположил Натан, — что Сотник исчез не в пещерах и не кончил жизнь в лапах лесного зверя. Его смерть — никем не доказанный факт. Может случиться так, что этот человек дожил век на каком-нибудь хуторе, женился на местной барышне и больше не появлялся в больших городах. Это означает только одно: ему не за чем было избавляться от материалов экспедиции. Вполне возможно, что мемуары Сотника, если таковые сохранились у потомков, могут не содержать белых пятен и смысловых провалов. Кому придет в голову подозревать пропавшего человека? И вообще, — заключил Натан, — скрыть свою персону от лишних глаз и вопросов… Разве это не лучший выход из ситуации? Сара сознательно не сохранила материалы, сыну Лепешевского они, вероятнее всего, тоже не перешли по наследству. Единственным хранителем архива может быть без вести пропавший Сотник. Вот кого нужно было искать в первую очередь, — Боровский положил очки на раскрытый дневник и посмотрел на ученика.

— Учитель, мы победили, — доложил ученик. — Журналисты считали, что вы прячете под кроватью оружие, способное уничтожить мир. Теперь не считают.

— Ложись спать, Оскар.

— Если б вы только почитали ту статейку. Если б не ребята из «УФО», вас бы завтра рвали на сувениры. Нет, все-таки они неплохие ребята, — сообщил Оскар, сворачиваясь калачиком в кресле. — Предложили мне работать в журнале. Им нужен консультант-физик, а я не знаю… Я ведь даже писем с роду не писал, не то, что статьи.

Боровский дождался, когда ученик заснет, и продолжил чтение, пока стук в дверь не всполошил обоих. Профессор ожидал увидеть нервного соседа, но на пороге стоял Артур. В его руках был небольшой узелок, связанный из носового платка графини Виноградовой. Увидев профессора Боровского, гость оробел.

— Ой, — сказал гость и спрятал узелок в карман. — Вас что ли из дома выгнали? Из-за их сиятельства, да? Я говорил, чтоб не звонила так поздно.

— Зайди, — пригласил профессор, но гость отступил. — В чем дело, Артур?

— Я вообще-то к Оське по делу.

— Так, войди!

— Я это… по личному. Слышишь, рыжий? Выйди, потолковать.

— Какие у нас с тобой дела, Деев? — удивился Оскар, но потолковать вышел.

— Тебе это… — произнес Артур, озирая пустой подъезд, — подарочек от ихнего сиятельства, вот что. — Он сунул в ладонь молодого человека узелок.

Оскар нащупал твердый предмет, обтянутый батистовой тканью.

— И все? Ни тебе сопровождающей записки? Ни тебе инструктажа? Ничего на словах передать сиятельство не велели?

— На словах кое-что было сказано. Но не для лопоухих… — ответил Артур.

— Ладно, колись, — разрешил Оскар. Узел не поддавался его неумелым пальцам.

— Их сиятельство сказало, что ты гений.

— Я?

— Ну, не я же.

— Так и сказала?

— Сказала: рыжий — гениальный мужик.

— Мужик? — еще больше удивился Оскар и замер, когда в его ладони засиял кристалл.

— Только они камешек-то посверлили маленько, — объяснил Артур. — Там жидкие линзы какие-то особенные оказались. Они не смогли определить, что за хрень в них залита, пришлось перелить, как есть. Так что она пустая. Поэтому неопасная. Пользуйся. — Артур хлопнул по плечу растерянного молодого ученого и вышел из подъезда. «Гениальный мужик» Оскар Шутов остался стоять на лестнице с сияющим кристаллом в ладони.

— Пророчество — не чтение судеб по книгам, потому что книги те написаны не для людей, — сказал Валех. — Гениальность — не промышленный шпионаж у существ, с которыми Человеку не тягаться интеллектом. Все великое, сотворенное вами, однажды оказывается подслушанным в откровении свыше и увиденным в озарении.

Оскар обернулся. Подъезд был пуст, но голос Привратника в его ушах звучал так четко, словно тот говорил с ним, и эхо звенело в пустой голове.

— Мы должны оставить наследство тому, что придет после нас. Тому, кто будет лучше и совершеннее. Просто перестань ворчать на людей и дождись тех, кем сможешь восхищаться.

Оскар сжал в руке камень, словно кто-то собирался его отнять.

— Ты ужаснешься, когда увидишь тех, кто придет. Эти существа будут холодны и умны. В них не будет ни жалости, ни сострадания. Их будет мало, но они будут злы и отважны. Они будут слабы телом, но сильны духом. Они уничтожат все святое, что вы сбережете для них. После вас придут те, кто не боится ни жизни, ни смерти. Придут для того, чтобы уничтожить себя. Потому, что выйдут из вас, как чудовище стоглавое из пены морской. Плоть от плоти вашей человеческой. Ты можешь дать им оружие сейчас. Можешь ждать, когда они возьмут его сами, но время уже ничего не изменит, ибо время обречено, как все сущее, что несет оно во чреве своем. И выбора не будет, ибо выбирать придется между смертью и смертью.

Молодой человек влетел в квартиру, и захлопнул дверь. Старый дом пошатнулся на рыхлом фундаменте. Скрипнул крышей, хрустнул стеклами и застыл, словно сторожевая башня на краю обрыва. Оскар заткнул уши, зажмурился, но эхо страшного голоса внутри него зазвучало громче. Он кинулся к музыкальному центру и выжал предельную громкость, но музыки не услышал. Вокруг него стояла гулкая тишина, только паркет ритмично содрогался под ногами и взгляд Учителя был непривычно тревожным.

Графиня Виноградова подобрала мобильник, брошенный на обочине, и позвонила в Париж.

— Привет, Даниель! — сказала она.

— Привет! — ответил ей Даниель. — Мирей! Я звонил тебе в Москву, но там только злая мадам, которая не знает, где ты. Я волновался! Мирей, ты должна предупреждать, когда пропадаешь надолго.

Мира улыбалась, слушая упреки Даниеля, но Жорж вернулся и отнял игрушку.

— Брось! — сказал он. — Не видишь, что телефон без батареи? Не надо подбирать мусор! И стоять на одном месте подолгу тоже нельзя.

Телефон полетел в канаву, Мира пошла дальше. Голос Даниеля в канаву не полетел, он пошел за графиней, стал рассказывать новости, жаловаться на погоду во французских Альпах, непригодную для лыжного уик-энда; на Ханни, который запирается с компьютером в спальне и не пускает прислугу, поэтому в спальне пыль, грязь и нечем дышать. Мира прошла сквозь людей, столпившихся на дороге, сквозь машины, брошенные на обочине, задела плечом штатив фотоаппарата, и голос Даниеля покинул ее. Графиня увидела кота и замерла. С явлением такого рода она в дехроне еще не встречалась и не знала, как себя вести. Графиня знала одно: если не знаешь, что делать, лучше не делать ничего. Пикап стоял перед ней с открытым кузовом, в кузове лежали свернутые палатки. На палатках сидел кот в ошейнике. Шерсть на холке кота стояла дыбом, его мышцы были напряжены, два оранжевых «блюдца» откровенно таращились на графиню. «Хороший котик…» — прошептала Мира. Кот стал похож на дикобраза. Мире показалось, что этого зверя, так же как и ее, не инструктировали относительно подобных казусов. Животное, привыкшее наблюдать людей в естественной среде, было озадачено зрелищем не меньше графини.

— Не стой, — окликнул Миру Жорж.

Графиня обошла машину. Оранжевый взгляд кота сопроводил ее. Никто из людей, занятых фототехникой, не заметил странного.

— Что они здесь снимают? — спросила Мира.

— Аномалии, — ответил Жорж.

Впереди маячил блокпост. Высокий забор тянулся от горизонта до горизонта. Шлагбаум преграждал дорогу. «База ВВС США… — прочла Мира, — въезд строго по пропускам». Жорж прошел сквозь шлагбаум мимо охраны, мимо дула автомата, перелез через проволоку и пригласил Миру следовать за собой. Графиня насторожилась. Больно натурально выглядели стволы охранников, больно колючей казалась проволока, скрученная в спираль у дороги. Один из солдат посмотрел в ее сторону, но взгляд пронзил графиню насквозь.

— Не бойся, — ободрил ее Жорж. — Иди спокойно, не стой на месте.

Мира на всякий случай нагнулась под шлагбаумом.

— Невада? — спросила она. — «Грум лейк»? Зона-51?

— Нет, — ответил Жорж и продолжил путь.

— А что мы здесь делаем?

— Выполняем обязательства перед Натаном Валерьяновичем.

— А причем тут Валерьяныч? «Стрелы» мои, это мне вы обязаны…

— Тебе я пока еще не обязан ничем, — ответил Жорж, и графиня умолкла.

Дорога поднялась на вершину холма и спустилась в долину, рассеченную двумя взлетными полосами. Мира заметила ангары, утопленные в песке, длинный холм, закрытый бетонной стеной. База была похожа на призрак, на хрональное поле, покинутое жизнью и привидениями. Она напоминала мираж, готовый раствориться от порыва ветра, но Солнце грело непривычно тепло, ноги ступали на твердый грунт. Мира опасалась, что пуля, прилетевшая за ними с блокпоста, может оказаться такой же твердой.

— Мы в будущем? — спросила она. — Или в прошлом? Или в дехроне?

— Веди себя спокойно, и нас никто не заметит, — ответил Жорж.

— Мы крадем для Валерьяныча двигатель будущего?

— Иногда полезнее возвращаться, чем забегать вперед, — Жорж посмотрел на часы и взял у Миры ствол.

— Может, расскажете, что мы ищем?

Стрелка хронометра на его древних часах тикала так громко, что охрана должна была поднять тревогу. Жорж поглядел в ствол, как в подзорную трубу, сначала на бетонную стену, потом на запертые ворота ангара, перевел взгляд себе под ноги и сосредоточился. Он поднялся на холм, остановился, и еще раз сосредоточился на каменистом грунте. Мира встала у него за спиной, но Жорж не предложил трубу даме. Наоборот, отошел от нее и снова погрузился в созерцание.

— Имею право!.. — заявила Мира.

— На, — Жорж вернул ствол хозяйке. — Держи неподвижно, смотри внимательно.

Графиня увидела песчаную муть под ногами, темень и пористый слой неизвестного вещества, который быстро рассеялся, открыв взгляду многоярусную бездну. Она насчитала у себя под ногами десяток этажей и спутанных коридоров, по которым тянулись толстые провода. Несколько освещенных залов и металлических нагромождений, укрытых чехлами. Она увидела человека, одетого в белый комбинезон. Ствол дрожал в ее руках, путая этажи и мешая картинки. Глаз слезился, голова болела от напряжения.

— Я ничего не могу рассмотреть, — пожаловалась она.

— Тогда отойди и не мешай мне работать.

— Может, я могу вам помочь? Ищите летающую тарелку, так и скажите.

— Меня интересует послевоенный архив.

— После какой войны? — уточнила графиня, но ответа не получила и требовать к себе внимания не стала.

Графиня Виноградова даже отвернулась, чтобы не отвлекать серьезного дядю от серьезного дела. От всего происходящего ей стало смешно. Чтобы не смеяться, она пошла искать удобное место для загара под палящим солнцем Невады. Графиня собиралась провести собственное расследование: можно ли загореть в хроноаномальном поле неизвестного свойства? Для этой цели она решила раздеться, заодно протестировать Жоржа, посмотреть, не вылезет ли лишний глаз у него на затылке? И то, и другое исследование Мире представлялось куда интереснее летающих тарелок в подземном царстве ВВС США, но осуществить задуманное не пришлось. Графиню накрыла тень объекта, бесшумно висящего над холмом. Против Солнца Мира не увидела ничего, кроме черного треугольника.

— Жорж! — крикнула она.

— Беги к машине, — Жорж отдал графине ствол и бросился вниз. Объект последовал за ним, покачиваясь, как катер над барьерным рифом. — Беги! Садись в машину и уезжай! Я найду тебя позже!

Графиня положила ствол на плечо. Черный объект опускался на Жоржа. На его фюзеляже мерцал фонарь. Красное пятно скользило по грунту. Мира не понимала, что происходит. Почему ее товарища укрыла дымовая завеса? Что за вспышки мелькают под корпусом НЛО? Откуда доносятся резкие звуки, похожие на пулеметную очередь? Мира взялась обеими руками за ствол, чтобы прогреть кристаллы, но едва успела зажмуриться. Молния вышла мгновенно и сама нашла цель. Над полем брани вспыхнуло облако. Грозный инопланетный корабль лопнул над Жоржем, как воздушный шар, и посыпался мелкими ошметками ему на голову. Мире показалось, что она видит мир в замедленной съемке: яхту, летящую над землей, черные паруса, похожие на крылья летучей мыши. Графиня опустилась на колени. Одну секунду она стояла на пороге рая, прежде чем с грохотом провалиться в ад. Взрывной волной ее швырнуло в песок, а когда туча рассеялась, добрая рука чумазого человека, помогла ей подняться.

— Жива?!!! — спросил Жорж. — Девочка моя, как ты это сделала?

— Элементарно, Георгий Валентинович, — вымолвила графиня. — Как-нибудь расскажу, если у вас найдется минутка.

— Ты должна уйти. Сейчас здесь будут люди с оборудованием, которое может нас видеть. Нам лучше не рисковать.

— Гуманоиды? — уточнила Мира.

Жорж вернулся к груде мусора, сваленной среди лохмотьев резины, и приподнял за шнур прибор, похожий на видеокамеру.

— Наши похождения уже в архиве, — объяснил он. — Я не могу допустить, чтобы за тобой охотились спецслужбы всего мира. Ты должна идти, пока есть такая возможность, а я должен остаться и сделать все, чтобы уладить проблему.

Два «гуманоида» в белых комбинезонах уже спускались с холма и так ругались между собой, что приличной даме и впрямь не следовало здесь оставаться. Один из них ринулся к обломкам, другой осмотрелся. Мира подняла ствол, и пронзительный белый свет лег пятном на место происшествия. Жорж прикрыл ствол ладонью.

— Не волнуйтесь, Георгий Валентинович, — заявила Мира, целясь в одного из «пришельцев». — Луч виден только сквозь специальные фильтры.

— Ты можешь убить человека, — предупредил Жорж.

— Они первые начали стрелять.

— Они стреляли в меня.

— Ну и что?

— У нас свои счеты. Они не могут меня достать, а ты можешь смертельно ранить кого-то из них. Никогда не поднимай оружие на человека.

— Они хотели убить вас. Любой суд меня оправдает.

— Нет, не любой, — возразил Жорж и наклонил ствол к земле. — За стрельбу из оружия Ангелов тебя будут судить не присяжные. В этом кодексе другие законы. И ты, девочка, пока не натворила глупостей, лучше остынь и запомни: никогда не стреляй в человека. Ты не имеешь право это делать, даже если он будет угрожать твоей жизни.

— Вы знали, что это резиновая дурилка? — обиделась Мира. — Знали и не сказали мне?

— Я знал, что американцы используют имитации НЛО, но не знал, в каких целях. Они знают, что я иногда гуляю по их секретным объектам, и тоже не понимают, зачем. Моя физиономия уже давно в их картотеке, но я для них — непостижимая сущность, а ты, если немедленно не уйдешь к машине, получишь от меня ремня по заднице.

Графиня Виноградова удивилась. Она еще ни разу не получала «ремня по заднице» от постороннего дядьки. От посторонних дядек графиня привыкла получать только подарки и комплименты.

Профессор Боровский взял выходной, потому что психическое здоровье любимого ученика внушало тревогу. Оскар уснул под действием снотворного, но бредить не перестал. Он был уверен, что той злосчастной ночью сам Привратник посетил его в образе Артура Деева и приоткрыл ему тайну будущего. Такую страшную тайну, что бедняга едва не умер.

— Я знаю, кто мессия, — заявил Оскар, — знаю, кого надо беречь… но его уже ничто не спасет. Однажды за ним придут… Учитель, они придут и за вами!

Боровский убеждал ученика, что в образе Артура Деева никто кроме Артура прийти не мог, но телефон графини молчал. Телефон человека, который мог подтвердить, что именно Артур приезжал той ночью в Академгородок, был отключен на злостную неуплату.

— Я пойду работать в журнал, — объявил Учителю Оскар. — Выучусь на журналиста, буду прекрасно писать статьи, а Женька будет мне помогать…

К вечеру профессор снова вызвал врача. У Оскара поднялась температура, начались видения. К тому же больной окреп в убеждении, что его призвание — журналистика. И там, на лестнице, ему было недвусмысленно заявлено, что будущий великий журналист Оскар Шутов напрасно тратит молодые годы на поиск энергии будущего. А то, что пользователи его изобретения будут лучше и совершеннее нынешних энергетических паразитов, еще никем не доказано.

Оскар со слезами забился в подушку, а Боровский пошел открывать дверь врачу, но на пороге стоял Зубов.

— Георгий Валентинович?

Жорж поставил на тумбочку саквояж с кодовыми замками, еще не поступившими на вооружение вражеских армий. Извлек из саквояжа пакет и подал профессору.

— Рукописи Эйнштейна, сожженные им перед смертью. Для вашего талантливого ученика. Чтобы он не считал себя одиноким первопроходцем.

У профессора Боровского подкосились колени.

— Копии?

— К сожалению, Натан Валерьянович, оригинал. Почерк скверный, но, надеюсь, вы поможете ему с немецким языком.

— Георгий…

— Прошу прощения, но меня ждут дела. Возможно, в следующий раз нам удастся поговорить.

— Да, есть, о чем поговорить, — Боровский вышел проводить гостя до автомобиля. — Нам есть, о чем поговорить, Георгий. Вы последний человек, который общался с Сарой Исааковной Боровской. Не знаю, на каком уровне пространства вы имеете с ней контакт… Мне показалось, что это не было случайной встречей двух людей, зашедших на огонек.

— Вы правы. Мы с Сарой Исааковной давние знакомые.

— Пожалуйста, вспомните, не упоминала ли она фамилии Сотник? Валентин Сотник, бывший некогда аспирантом ее научного руководителя, который пропал при странных обстоятельствах. Возможно, в одной из пещер во время экспедиции на Урале. Не знает ли она что-нибудь о судьбе этого человека?

— Да, он действительно ушел в пещеры, — ответил Зубов, открывая машину. — Судьба его странным образом миловала, но не позволила вернуться: «Можно идти вперед, но обратной дороги не будет», — процитировал он, — на языке Ангелов это означает смерть. Сотник ушел в пещеру тридцатилетним мужчиной. Сара Исааковна прожила долгую жизнь и ушла за ним перед смертью. Каждый сделал свой выбор. Понимаю ваше удивление, Натан Валерьянович. Вы не знали, что Валентин Сотник — мой отец. Я должен был разыскать вас несколько лет назад, и уже собирался сделать это, но Артур спутал все планы.

— Ваш отец? — оторопел Боровский.

— Когда он уходил в экспедицию, я должен был родиться. Он не был женат на матери. Для ее семьи это стало позором. Половину жизни я прожил в дехроне, поэтому не научился понимать людей…

— Вы еще молодой человек…

— Мне почти сто лет, — ответил Зубов. — Я родился раньше вас, но меньше прожил, — он сел за руль и завел мотор, но Боровский не отошел от машины. — И жить мне осталось гораздо дольше, чем вам, и вместе с тем у меня не так много времени. Натан Валерьянович, я вынужден вас оставить. Мы непременно поговорим в другой раз.

Натан прижал к груди пакет с рукописью.

— Разумеется… — согласился он. — Георгий, я хочу, чтобы вы знали: та информация, что нам, возможно, удастся извлечь из этих бумаг, не будет использована во вред человечеству никогда, потому что человечество о ней никогда не узнает.

— Используйте информацию, как хотите, — улыбнулся на прощание Зубов. — Человечество меня не интересует.

Пятая сказка. ОТКРЫТОЕ НЕБО

Глава 1

К даче Виноградовых заговорщики решили приблизиться незаметно. В утренний час, когда ни один уважающий себя дачник не садился завтракать, машина свернула с одной разбитой дороги на другую.

— Мы его выкрадем? — спросил Артур. — Или будем колоть на месте?

— Сначала обыщем, — предложил Оскар. — Если сиятельство разрешит.

— Сначала поговорим, — решила Мира.

— А если не скажет?

— Скажет.

— А если нет? — сомневался Оскар.

Графиня с презрением взглянула на юного физика.

— Тебе не скажет, — пояснил Артур, — а их сиятельству выложит все.

Машина встала у поста охраны. Мира просунула паспорт в окно. Шлагбаум поднялся. Оскар вынул из-за пазухи диктофон, вставил кассету и отдал графине.

— Кнопки не перепутай, — предупредил он. — И поаккуратнее с техникой.

Машина притаилась за чужим забором. Графиня спрятала диктофон в карман.

— Может, мне все-таки пойти с тобой? — спросил Оскар.

— Какое сегодня число?

— Двадцатое ноября, — хором ответили заговорщики.

— А если серьезно?

— Двадцатое, — серьезно повторил Артур.

— Ноября, — не менее серьезно уточнил Оскар.

— Ждите меня в машине, — приказала графиня. — К местным не приставать, вопросов не задавать, на провокации не реагировать. Я скоро вернусь.

Навстречу хозяйке из дома выбежала напуганная медсестра, застегивая на ходу халатик.

— Ой! — воскликнула девушка. — А Клавдия Константиновна не предупредила. Она сказала, что приедет в субботу. Ой! — девушка покраснела. Ее распаренный и растрепанный вид выдавал присутствие в доме посторонней особи мужского пола. Мира заглянула в хозяйскую спальню, — в спальне был целомудренный порядок. Она поднялась на второй этаж, — в доме не оказалось даже лишней пылинки. — Хотите кофе? — предложила виноватая медсестра.

— Как наш драгоценный Илья Ильич? — спросила графиня.

— Прилег, — доложила девушка. — Принял лекарства и просил не беспокоить. Илья Ильич сегодня в баню хочет идти, а Клавдия Константиновна сказала, чтобы без ее разрешения никаких бань. Что мне делать?

— Вспомнить, кто тебе платит деньги, дорогая моя…

— Вика… — представилась девушка.

— Если хочешь сделать сногсшибательную карьеру домашней сиделки, Вика, выполняй поручения того, кто платит. Так что там с кофе? — графиня заглянула в шкаф, где в идеальном порядке содержалось постельное белье, но беспокойное поведение медсестры настораживало. Красотка порхала вокруг графини, словно вымаливала прощения.

— Хотите позавтракать? Я подам вам в столовую. Что вы кушаете на завтрак?

— Устриц в шоколадной глазури, — ответила Мира.

— Ой, а у нас шоколад закончился.

— Ну, так, сходи и купи, — графиня раскрыла сумочку, поковырялась пальцем в мелочи на дне кошелька, но только испортила маникюр.

— Что купить?

— Как по-русски называется дрянь, от которой у Ильича все пломбы повылезали?

— Ириски, — напомнила девушка.

— Вот, вот! И побольше.

— Так он же ими до смерти объедается. Клавдия Константиновна сказала…

— Послушай, девочка… — рассердилась графиня и высыпала монеты на стол.

— Хорошо, хорошо, — Вика схватила пальто, сгребла со стола наличность и выскочила на улицу, но тут же вернулась. — Ой, а магазин, наверно еще закрыт.

— Что? — не поняла графиня.

— Я хотела спросить, может, надо купить что-то еще?

— Мороженое себе купи, — приказала Мира и захлопнула дверь перед носом сиделки.

Графиня выпила кофе, не спеша прошлась по опустевшему дому. Она готова была поклясться, что прислуга занималась любовью на трудовом посту, мало того, умудрилась спрятать самца у хозяйки под носом. В таких делах графиня не ошибалась, отсутствие любовника в шкафу начинало ее бесить, но передник Вики вместе с ее бюстгальтером нашлись в комнате Ильи Ильича, и Мира успокоилась. Ильич безмятежно спал в кресле. Сон сморил старика раньше, чем он успел застегнуть пуговицы на ширинке. Мира укрыла ширинку пледом.

— Илья Ильич, — обратилась она к спящему. — Просыпайтесь, разбойник, мне надо с вами поговорить.

Рука бесстыжего старца выбралась из-под пледа и цапнула графиню за коленку. Мира дотянулась до очков, брошенных на компьютерном столике, и положила их Ильичу на нос.

— Не узнали? Это я, Мирослава.

Ильич отдернул руку.

— Мирослава? Душа моя?

— Я, Илья Ильич!

Старик выпрямился.

— Я уснул? Моя богиня, если б я знал, что вы… — он потянулся, поцеловать руку графини, и та позволила ему это сделать.

— Позавтракаете со мной, Илья Ильич?

— Почту за честь, моя красавица! Вы пожаловали без матушки?

— Да, мы одни. Но это не значит, что вы будете безнаказанно меня лапать.

Графиня пошла в столовую. Святые мощи академика Лепешевского погнались за ней в кресле-каталке, обгоняя на поворотах. Графиня позволила старику открыть перед ней дверь столовой, и лично поставила на стол два прибора, чем оказала кавалеру неслыханную честь. Илья Ильич трепетал, созерцая кофейник в руках молодой графини. В руках, которые он желал целовать бесконечно долго, но опасался затрещины.

— Илья Ильич… — обратилась к нему графиня, — на все ли вы готовы ради меня?

— Прикажите отдать за вас жизнь, моя госпожа! — ответил старик.

— Зачем мне ваша жизнь? Речь идет о маленьком одолжении.

— Все, что в моих силах! Прекрасная фея, не стесняйтесь располагать мною, как вам угодно, — Ильич схватился за чашку и замер, словно почуял подвох.

— Я хочу знать, где находятся материалы экспедиции вашего отца по уральским пещерам?

Пронзительная тишина расколола пространство над круглым столом. Графиня поняла, что допустила ошибку, но Ильич был шизофренически влюблен в нее, и материалы могли храниться только на этой даче. Ход казался единственно верным. Замешательство могло свидетельствовать о том, что Лепешевский-младший понятия не имеет об экспедиции Лепешевского-старшего. Такого исхода Мира предположить не могла. Лепешевский поставил чашку на стол и приподнялся с каталки.

— Ан момент… — сказал он с французским прононсом и мелкими шажками посеменил прочь, — пардоне муа… пардоне муа… — услышала графиня из коридора.

Что произошло, осталось для Миры загадкой, только от академика Лепешевского сию же минуту и след простыл. Выждав время, Мира вернулась в кабинет. Академика в кабинете не оказалось. Мира обыскала дом, обошла все деревья на участке и заглянула в сарай. Калитка была открыта. Илья Ильич испарился.

— Нормально! — воскликнул Оскар, выслушав объяснение графини, и обернулся к Артуру. — Я тебе говорил, это он! — Артур кивнул. — Нормально! Я смотрю и думаю, уж не мерещится ли: дед, старый как египетская мумия, прет на реактивных скоростях, перелетает канавы, земли не касаясь. Я бы, честно скажу, за ним не погнался. Гнилое дело.

— Нет, — качала головой графиня, — у Ильича ноги больные. Он по дому-то с трудом ходит.

— Ничего себе! Я бы так болел до ста лет! Что ты с ним сделала?

— Ничего! — оправдывалась Мира. — Веришь? Абсолютно ничего. Может, это не он?

— Бежал, как угорелый, и пледом размахивал, — свидетельствовал Артур, — и штаны с него падали на бегу! Он что, с горшка сорвался?

— О, господи! Так бегите за ним! Какого черта вы здесь стоите?!

Мира вернулась в дом. Она старалась понять и не понимала… она пыталась успокоиться, но заводилась еще больше. Графиня распахнула дверь кабинета Ильи Ильича. Стол был заваленный рукописями, книжные полки подпирали потолок. Она включила компьютер и заглянула под стол. Ничего похожего на тайник в кабинете Лепешевского. Ключ от сейфа висел на видном месте. В сейфе хранились любовные письма столетней давности. Мира пришла в отчаяние от бумажных залежей по углам и обилия компьютерных текстов. Чтобы найти в кабинете академика нужную рукопись, требовались годы самоотверженной работы группы энтузиастов. Она предположила, что ценные рукописи Ильич мог хранить в картинках, и снова ошиблась. В фото-архиве Лепешевского-младшего преобладала эволюция порнографии от начала века. Чтобы все открыть и просмотреть, надо было прожить такую же долгую жизнь, как сам коллекционер. Графиня выбежала на улицу и наткнулась на Вику.

— Видела его? — спросила она девушку, но та лишь изумленно хлопала ресницами. — Ильич мимо тебя не пробегал? — Вика в ужасе шарахнулась от графини. — Сиди дома! — приказала Мира. — Вернется — запри и не выпускай! Ты меня не видела, я тебя тоже!

— А Илья Ильич?.. — испуганно спросила девушка.

— Этот старый ловелас у меня получит! — пригрозила графиня. — С ним у меня будет разговор отдельный!

День поисков подошел к концу, но не принес результата. Графиня Виноградова не потеряла самообладания, только позволила себе глоток коньяка и сигарету, которую она стрельнула у профессора Боровского и выкурила в его же кабинете. Натан Валерьянович был последней инстанцией и последней надеждой на трезвый анализ.

— В службу спасения звонили? — спросил профессор.

— Звонили, — доложила графиня. — Ищут.

— Родственникам сообщили?

— Какие родственники? Все давно на том свете.

— У него были знакомые на территории дачи?

— Навалом. Лучший друг — отставной министр образования. Как раз дом напротив. Это максимум, куда он мог дойти своим ходом. У министра баня, там Ильича парят. Вы думаете, их не допросили раз двести за сегодняшний день?

— Надо подумать, куда он мог убежать? — предложил Оскар.

— Надо подумать, зачем, — уточнил Натан.

— Затем, что вы были правы, Натан Валерьяныч, — признала графиня, — надо было вам ехать на разговор.

— Может, у него есть в Москве друзья, о которых неизвестно твоей матери?

— У него навалом друзей, и всех уже обзвонили. Мы половину Москвы объездили. Разве что проституток не опросили.

— Ну, уж…

— Вы не знаете, Натан Валерьянович, какой он бандит. В прошлом году сватался к почтальонше, которая носит ему газеты. Так бедняжка на другой участок перебежала, к деревенским алкоголикам. Те ее, по крайней мере, за задницу не хватают.

— Ничего себе, половой стаж! — восхитился Артур.

— А что тут смешного? Да, стаж. Он сватался еще к дочке Деникина, но та решила, что Ильич стар. Между прочим, всю жизнь писали друг другу любовные письма. Ильич передавал ей гостинцы в Париж… Последний гостинец был венком на могилу.

— Ты звонила его парижским знакомым? — спросил Натан.

— Не дай Бог! — испугалась Мира. — Там его сам черт не найдет. Нет, не может быть! Все документы остались. Он бы не успел добежать до границы. Что будем делать, Натан Валерьянович?

— Что делать? — развел руками профессор. — Звать на помощь Георгия. Кто еще нас выручит в скверной ситуации?

— Звали уже. Только он почему-то не мчится.

— Тогда остается ехать домой, ложиться спать. Сегодня был трудный день. Завтра, вероятно, будет еще труднее.

— Как будто я засну! — воскликнула Мира.

— Поезжай к матери. Ей тоже сейчас нелегко.

— Конечно, ей станет легче, когда она меня выпорет.

— Все! — решил Боровский и поднялся из-за стола. — С нашего собрания толку мало. Скоро начнут закрывать корпус…

Оскар нехотя вышел в коридор, за ним последовал Артур. Следом профессор вывел расстроенную графиню.

— Я все понимаю, все понимаю, — утешал он женщину. — Мы все в равной степени виноваты в том, что случилось. Хочешь, я сам объяснюсь с твоей мамой?

— Эй… — окликнул Артур компанию и указал пальцем в темноту. — Что это?

Внезапная тишина наступила в физическом корпусе университета, ключ в руках профессора и тот перестал звенеть. В глубине коридора материализовался призрак. Мелкими шажками, мягко и бесшумно, как положено призраку, объект устремился к людям, застывшим в недоумении у раскрытой двери кабинета. Чем ближе он подплывал, тем яснее обретал черты сбежавшего академика, словно бесконечные, бесплодные разговоры о его персоне к концу суматошного дня воплотились в фантом. Над святыми мощами академика Лепешевского светился нимб из белоснежной шевелюры, пропитанной лунным светом. Палка хаотично тыкалась в коридорный паркет, плед, накинутый на тощее плечо, одним концом волочился по полу. Жирная тень ползла по стене, сопровождая эфемерные мощи.

— Минуточку, — окликнул академик компанию, — покорнейше прошу, господа, один момент.

Он приблизился к профессору Боровскому и ткнул в него пальцем:

— Валерьян… — сказал он. — Вылитый Валерьян! Поди-ка в кабинет, подожди меня там.

Изумленный Боровский вернулся на рабочее место. Следующей, кого заметил Илья Ильич, стала графиня Виноградова. Его лицо исполнилось покаяния, гордая осанка виновато скособочилась.

— Красавица моя, Мирослава, — обратился Ильич к графине, — нет оправдания старому дураку. Я поступил омерзительно, недостойно. Если б я мог представить, какое страдание причиню вам… девочка моя, душа моя ненаглядная… — Лепешевский перешел на французский, а графиня Виноградова затаила дыхание. Испугалась, что несчастного сдует коньячным перегаром, унесет в небытие, из которого он только что выплыл. Ильич быстро исчерпал запас французских слов и скрючился, поцеловать графине руку. — Когда вам будет угодно меня выслушать, деточка, я готов объяснить свое безобразное поведение.

— Да, — согласилась графиня, и спрятала руку за спину, — пожалуй, я бы послушала объяснение.

Гордая и сердитая, Мира удалилась на лестницу. Артур погнался за ней, а Лепешевский, проводив графиню молящим взглядом, так и не разогнулся. Так и вошел в профессорский кабинет скрюченным. Вошел и сел, с опущенным взглядом, опершись на палку.

— Ну, здравствуй, Натан Валерьянович! — приветствовал профессора Илья Ильич.

— Рад, что вы в порядке, Илья Ильич, — ответил Натан.

— Ты послал ко мне Мирославу?

— Послал, — признался Боровский.

— Так имей в виду… Уясни себе раз и навсегда, что никаких отчетов по экспедиции Лепешевского нет и быть не могло. Анонимный заказчик выложил двадцать тысяч рублей из собственных сбережений не для того, чтобы раструбить о том, что нашли на Урале. Ты знаешь, что это были за деньги в те времена! Ни одной бумаги, ни одной строчки, ни одной буквы… — развел руками Ильич. — Если хочешь жить долго и спать спокойно, никогда не ищи информацию, которой человек обладать не должен, тем паче распоряжаться…

— Я хотел знать, не сохранилось ли личных воспоминаний… — объяснил Натан. — Поймите меня правильно, Илья Ильич, я — технарь. Мне проще разобраться в физике происходящего, чем принять некоторые мировоззренческие постулаты, которые противоречат всему, что я усвоил до сей поры. Мои собственные выводы кажутся мне абсурдом. Ваш батюшка был человеком авторитетным, серьезным ученым…

— Мой батюшка, будучи при смерти, взял с матушки слово, что она сожжет дневники, — ответил Илья Ильич — Я был малым дитя и не знал отца. Никакой памяти о нем не осталось, кроме рукописей. Матушка взяла с меня слово, что перед смертью я сам сожгу все до последней страницы. И я обещал. Я поклялся на могиле, что сожгу дневники в тот день, когда ко мне придут и спросят о той злосчастной Уральской пещере. Перед тем, как лечь в могилу… если я буду стар, немощен и неспособен хранить тайны…

Боровский обратил внимание на обугленный конец палки, упертой в пол.

— Вы не должны оправдываться.

— Возможно, я запаниковал. Возможно, поторопился, но Мирослава… Эта синеглазая бестия творит со мной, все, что хочет. Я знаю ее с малых лет и все эти годы не могу устоять перед ее капризами. Эти глаза смотрят мне в душу… Эх, эх, — вздохнул Ильич. — Отказывать этой девочке я не умею. Она способна толкнуть меня на любое безумство. Разве я мог подумать, что именно она…

Профессор Боровский взглянул на часы, на портфель, в котором нес с работы ксерокопии рукописей Эйнштейна. Портфель был надежно закрыт. Уборщица уже гремела ведрами в коридоре. Натан Валерьянович прожил тяжелый день. Этот день был посвящен бесплодным попыткам проникнуть в темное прошлое науки, обрекшее ее на неопределенное будущее. Меньше всего на свете его интересовали угрызения совести старика и его любовные порывы к молодой графине.

— Ты видел Грааль? — вдруг спросил Лепешевский, и Натан вздрогнул. — Ты держал его в руках?

— Да, — признался Боровский.

— Хотел узнать, что за штука такая?

— Я узнал.

— Так я и думал, — вздохнул Ильич. — Вот и случилось… Вот, чем вы, физики, всех порочнее…

— Ничем не порочнее, — ответил Натан. — Только тем, что ищем Бога не на небесах, а у себя под ногами.

— Нет, — возразил Ильич, — вы не Бога ищете. Вы ищете обратную связь с тем, кого называете Богом. Ты, Натан Валерьяныч, решил, что можешь сам управлять природой и судьбами человеческими, владеть тем, что тебе не принадлежит. Что ж, желание власти свойственно человеческой природе по слабости ее. Мы, по сравнению с вами, физиками, невинные молельники храма, который вы рушите, в надежде понять, как он построен.

— Я делаю науку, Илья Ильич. Ничего другого я не умею, ничему другому я не учился. Я только делаю свое дело честно и до конца.

— Науку не делают, дорогой мой Натан. За науку горят на кострах. Ей приносят в жертву самое дорогое. Я спрошу тебя словами христиан-предтечей: каким ты хочешь видеть человечество, ученый человек, умным или счастливым?

— Одно другое не исключает.

— Ах, если б это было так! Ах если бы… Однажды ты поймешь, что этот вопрос придется решать. Придется решать тебе, если ты присвоил власть, с которой не можешь справиться. В тот момент я тебе не позавидую, потому что Вселенная принадлежит не тебе, Натан. Ты знаешь, кому она принадлежит. Вселенная принадлежит тому, кто выдумал и создал тебя; тому, кто думает за тебя и принимает решения. Она принадлежит тому, чьим телом ты живешь и чьим разумом мыслишь. Какая может быть обратная связь? Откуда ей взяться в мире, который имеет единственную точку отсчета. Обоюдная связь, Натан Валерьяныч, предполагает, по меньшей мере, две точки. Если тебе удастся поставить вторую, мир вернется к примитивной своей ипостаси и все начнется сначала. Что там… у тебя в портфеле? — заметил Ильич. — Дневники покойницы Сары? Разве она не завещала их уничтожить?

— Это не то, что вы думаете, — признался Натан, покрываясь испариной.

— Я и думать не хочу, — заявил Ильич. — Я хочу жить счастливо и умирать без страха. А ты сожги все что там… вместе с портфелем. Сожги ересь, — повторил он, — если сам не хочешь гореть в аду.

Замученную графиню Виноградову никто не собирался пороть. Бедняжка зря плакала по дороге домой, вспоминая недобрым словом Илью Ильича. Она продолжала плакать на пороге подъезда и лифта, просила Артура не уезжать… сначала убедиться, что ее побитое тело не вылетит в форточку, но дом родной встретил Миру ароматом свежего кофе. Нарядная Клавдия обняла дочь.

— Нашелся, гад! — доложила Мира.

— Знаю, — кивнула мать. — Раздевайся проходи к столу.

— Откуда ты знаешь?

— От хорошего человека, который помог нам найти Илью Ильича. От человека, который и нас с тобой разыскал, потому что ты не оставила адрес.

В прихожей стояла пара дорогих ботинок, кожаное пальто висело на вешалке.

— Он здесь? — удивилась Мира.

— Поди, поди, поздоровайся, поблагодари его за все, что он для нас сделал.

Мать убежала на кухню, а Мира переступила порог гостиной и увидела на столе роскошный букет. Такого оборота событий она не предполагала. Еще меньше графиня ожидала увидеть над креслом малиновую плешь, оправленную редкими рыжими волосенками. Мир пошатнулся у нее под ногами. Душа полетела в пропасть. Хлопнула дверь. Перед глазами замелькали ступеньки. Мира не остановилась, пока не налетела на Артура Деева, стоящего под окном.

Когда профессор Боровский с учеником вернулись домой, их ждал сюрприз. И не один. Первый сюрприз сидел под дверью на коврике, пряча за пазухой бутылку, второй сюрприз нервно расхаживал по лестничной площадке.

— Вот, полюбуйтесь… — представил Артур подругу. — Давно не виделись!

— Натан Валерьянович, можно я поживу у вас, пока Жорж не вернется? — спросила графиня.

— Боже мой, Мира? — испугался Боровский.

Графиня разрыдалась. Оскар впустил в квартиру гостей и запер дверь на замки.

— Свет-то включить можно? — спросил он.

— Мира, ради Бога!.. Что произошло? — умолял Натан.

— Он приперся к ней домой с цветами, — объяснил Артур. — Слова сказать не успел, она как дернула… У них сегодня день бегуна! С утра как начали бегать друг от дружки, потом друг за дружкой. Натан Валерьяныч, я езжу медленнее, чем она бегает. Их надо с дедом на олимпиаду устроить, на бег с препятствиями. А что случилось-то? Чувак букет притащил, хоть бы поздоровалась, хоть бы послушала, чего хочет.

— Мне его слушать? — рыдала графиня. — Мне дурно уже от одного его вида! Меня тошнит от воспоминаний об этом типе…

— Да ладно… Он что, к тебе приставал?

— Заткнись, Деев! Натан Валерьянович, пусть он заткнется!

— Кто к тебе приходил с цветами, Мира?

— Тот рыжий фармацевт, который увязался за ней в Варну, — объяснил Артур. — Как обобрать мужика до нитки, так ничего… а как пришел с цветами, так сразу противен. Если б он пришел стрясать долг, не припер бы букет, — заметил Артур. — Может, он жениться на тебе хочет?

— Ты хочешь вывести меня из себя?

— Если б он пришел к тебе с пулеметом, было бы легче?

— Легче!

— Короче, Натан Валерьяныч, — подытожил Артур, — пусть у вас отсидится. Я не знаю, что с ней делать. Этот фармацевт запал на нее по мужской причине, а их сиятельству тошно…

— Он не человек, Натан Валерьянович, — жаловалась Мира. — Он такой же, как Жорж. Он Ильича нашел и меня найдет. На краю света достанет. Вопрос времени.

— Ты уверена, девочка? — удивился Боровский.

Графиня закивала в ответ.

— Если б вы видели, Натан Валерьяныч, какая тут была истерика, — вздохнул Артур.

— Плохо дело, — согласился Натан. — Друзья мои, все гораздо хуже, чем кажется. Никакие стены тебя, Мира, не защитят. Только покровительство Жоржа. Нам надо дождаться его. А пока не выходи из дома одна и не открывай никому.

Мира кивнула. Ей ужасно хотелось допить коньяк, но перед Валерьянычем было стыдно. Графиня терпела, пока профессор тащил раскладушку на кухню, пока Оскар освобождал для нее диван, а для себя стол, заваленный корреспонденцией журнала «УФО».

— И ты ночевать собрался? — спросил Оскар Артура, который топтался по комнате без дела. — Садись за стол, будешь сортровать почту. — Оскар включил настольную лампу и задернул штору. — Садись, садись. С ихним сиятельством все равно не уснешь, а мне завтра письма в редакцию вернуть надо в готовом виде. Вот, вскрывай и сортируй на маразматиков и попрошаек. Если что по делу подвернется — положишь в отдельную стопку.

— Обязательно разбирать почту посреди ночи? — заглянул в комнату Натан. Мира спрятала бутылку под диван и скрылась под одеялом. — Оскар, — позвал Боровский ученика и заперся с ним на кухне.

Артур не решался притронуться к письмам, но другого способа отработать ночлег он не видел. Спина болела от спанья в машине, а желудок намекал на отсутствие ужина.

— Хочешь вмазать? — Мира протянула ему бутылку. — Хочешь, ложись рядом, приставать не буду.

— Вот еще! — смутился Артур, и схватил конверт.

— Не хочешь — как хочешь. Артур…

— Что?

— Кто он такой?

— Не знаю.

— Кто такой Жорж? Валерьяныч тебе ничего не рассказывал по секрету?

— Ничего. Мужик, как мужик.

— Нет, они не люди. Я тоже думала, что Жорж — человек, пока не пообщалась с Генри. Они не люди и не Ангелы. Кто они? Я хочу знать. И узнаю. Узнаю, чего бы мне это ни стоило.

— С вашего сиятельства станется, — согласился Артур.

— Ну, что? — вернулся в комнату Оскар. — Быстро надо работать, Деев, быстро! Если каждое письмо по часу читать…

— «Дорогая редакция журнала «Ухо». Пишет вам Серафима Марковна, жительница поселка… — процитировал Артур и в момент отвлекся от проблем графини. — Какого поселка? Ну и почерк…

— Читай, Деев, читай!

— Ха! Журнал «Ухо»… Не какой-нибудь тебе «желудок» или «кишка».

— Заголовок прочесть правильно не в состоянии, а туда же, — ворчал Оскар, раскатывая матрас на полу.

— Дорогая редакция… — продолжил Артур. — Пишет вам жительница поселка… тра-та-та… — он пробежал глазами до середины страницы, — вот: в прошлом году я удочерила больную девочку, Ниночку. Не могли бы вы мне помочь разыскать ее родителей или родственников. В вашем журнале я видела фотографию людей, очень на Ниночку похожих. Если можно, напишите мне, пожалуйста, их адрес, или пусть они мне напишут сами. На вас вся надежда. Спасибо большое за ваш нелегкий труд и помощь людям… Ну, что?!

— Что? — не понял Оскар.

— Что ей ответить?

— Ты в своем уме, Деев?! Я так до получки не разгребусь. Они каждый день по мешку присылают и в каждом втором письме денег норовят одолжить. Ты ищи письма, которые по существу.

— По какому существу? — не понял Артур. — Бабка сироту подобрала. Она же не для себя просит.

— Обострение на почве климакса, — пояснил Оскар. — Очень интересный феномен, жаль, что не по профилю журнала. Ладно, Деев. Поздравь ее, что ли с восьмым марта, если ты такой сердобольный и посоветуй обратиться в собес.

Профессор вернулся в комнату, когда наступила тишина. Артур перечитывал письмо от сибирской старушки, а Оскар рвал конверты один за другим и кидал письма в мешок для макулатуры.

— Мира, я хочу предложить тебе работу, — сказал Боровский. Графиня показалась из-под одеяла. — Если я правильно понимаю проблему, тебе сейчас небезопасно сидеть на месте. Поедешь с нашей делегацией переводчиком сначала в Брюссель, потом в Лондон на стажировку, отвлечешься. Ребята не очень владеют языками, все равно будут приглашать кого-то, а у тебя и английский, и французский… Я подумал, это самый разумный выход в твоей ситуации. Будешь далеко отсюда и под присмотром надежных людей до тех пор, пока не появится Жорж, и не скажет, что делать… — Мира вытерла сопли. — Завтра подойдешь в ректорат с паспортом.

— На лекциях переводить? — спросила Мира. — Я не знаю ваших профессиональных заморочек.

— На официальных мероприятиях есть переводчик. Ты будешь заниматься досугом: размещением в гостинице, отдыхом, осмотром достопримечательностей, если возникнут языковые трудности в общении, в быту… чтобы они могли к тебе обратиться. Их человек двадцать, вполне надежных молодых ребят.

— В быту — пожалуйста!

— Я предупрежу их, что у тебя могут возникнуть проблемы.

— А я? — подал голос Артур.

— Брюссель — хорошо, — согласилась Мира. — У меня друзья в Брюсселе. Кстати, вполне приличные люди, как ни удивительно. Обычно мои друзья не очень приличные люди…

— Не думаю, что тебе следует ходить по друзьям, — огорчил графиню Натан. — Тебе придется все время быть с делегацией. Мира, в поездке ты будешь работать, и я тебя прошу отнестись к работе серьезно.

— А я? — повторил Артур. — Я тоже хочу в Брюссель.

— Кстати, практиковаться с французским лучше начинать в Бельгии, — заявила графиня, но профессор идею не поддержал.

— Для тебя есть другая работа, Артур, — сказал он. — Завтра подойдешь в гараж с водительскими правами. Наш шофер уходит в декретный отпуск, тебя возьмут на договор. — Оскар прыснул со смеху. — Ничего смешного. У человека больная жена и грудной ребенок. А у нас микроавтобус простаивает. Будешь возить сотрудников между Москвой и Академгородком.

— Лондон! — вдруг осенило Миру. — Неужели я еду в Лондон? Натан Валерьянович, когда?

«Дорогая Серафима Марковна, пишет вам журналист из журнала «Ухо», — прочел Оскар Шутов. Прочел и скривился:

— Журналист из журнала, — упрекнул он Деева, — кто так пишет? И потом, перестань издеваться над старухой. Лучше совсем название не пиши, а впрочем, ладно. «Журналист из журнала… Мы получили ваше письмо и всем коллективом прочитали его. Дорогая Серафима Марковна, как хорошо, что у нас в стране есть такие добрые женщины, как вы, могущие усыновить сироту и заботиться о ней…» — Деев, ты издеваешься? Ниночка — это девочка, ясно тебе? Девочку можно только удочерить, — сказал Оскар и поправил текст. — «От всей души вам желаем крепкого здоровья и долголетия. Надеемся, что Ниночка станет вам в будущем помощницей и верной спутницей жизни…» — Оскар задумался. — Ты уверен, что старуха лесбиянка?

— А что я такого написал?

— Не знаю, — пожал плечами Шутов. — Может, и ничего такого. — Он пробежался по тексту и отдал произведение автору. — Перепиши начисто, проверь ошибки и подпишись: «О.Шутов по поручению редакции».

Артур отвез графиню Виноградову с делегацией в аэропорт и перебрался в гараж. Впервые в жизни он пренебрег гостеприимством Оскара, поскольку письма читателей ему до смерти надоели. За свою непродолжительную карьеру в журнале «УФО» он заработал у консультанта Шутова спальный мешок, чтобы спать с комфортом, и лампу, чтобы читать детективы, рисовать рожицы на полях дневника и писать мемуары вместо писем сибирским старушкам. Но Оскар открыл в товарище незаурядное эпистолярное дарование.

— Представляешь, бабка-то опять написала! — сообщил он. — Скоро гостинцы начтет присылать.

Артура Деева не волновало ничего, кроме возвращения графини. Артуру казалось, что их сиятельство загостилось, а то и вовсе отбилось от коллектива. Страшные сцены виделись ему по ночам. Учебник французского языка ночевал у Артура под подушкой, но он не решался звонить Даниелю. Спросить, куда подевалась графиня, он еще мог, но понять, что Даниель ответит, не стоило и пытаться. Язык, на котором французы общались с графиней, не имел ничего общего с французским языком, разобранным по слогам в учебнике.

— «Дорогой мой Олег!..» — прочел Деев. — Что за Олег?

— Это я, — пояснил Оскар. — В следующий раз будешь подписываться, напиши Оскар, а то мне гонорар не начислят.

«Дорогой мой Олег! Пишет тебе баба Сима из Хатынки. Спасибо, что нашел минутку ответить мне, спасибо за добрые слова, мой дружочек. Мы с Ниночкой пока что справляемся, но я уже старая, ноги болят, не могу работать так, как прежде, а умру — и некому будет хлопотать о Ниночке. Она хорошая, добрая девочка, только слабенькая, так что помощница из нее никудышная. Я бы рада пристроить ее в хорошую семью, но не знаю, будет ли там уход и внимание к ней. У меня в городе живет сестра, но там своя семья, трое внуков и все ютятся в небольшой квартире…»

«Дорогая баба Сима, — ответил Артур. — Если вам с Ниночкой нужны лекарства, напишите, какие…»

— Ну, ты даешь! — удивился Оскар, читая ответ.

— А что еще писать? Она боится, что помрет, и останется больное чадо по лесу шататься. Даже сестра родная отказалась ее принять.

— А врачам показать не пробовала?

— Какие врачи? Слушай, там ведь Женька недалеко. Может, его попросить?

— И что он сделает? Ничего себе, недалеко. Деев, я тебя предупредил, лекарства будешь за свой счет покупать, если ты такой сердобольный, — пригрозил Оскар, закладывая письмо в конверт. — Что у тебя с этой бабкой за отношения? Она тебе детство напомнила?

— Жаль ее, — признался Артур. — И Ниночку жаль.

Свою печаль Артур запил крепким пивом, и, по всей видимости, перебрал. На следующее утро к нему в гараж не достучались ни сотрудники института, ни гаражное начальство. Выволочка в присутствии профессора Боровского состоялась незамедлительно.

— При всем уважении к вам, Натан Валерьянович, — бушевал заместитель директора по хозяйственной части в присутствии начальника гаража. Артур мялся с ноги на ногу на ковре и мусолил взглядом хрустальную люстру. — Он к шести утра должен был подать машину!.. Люди уехали на такси! То его нет на месте, то он пьян, то он халтурит в мастерской, в то время как должен быть в рейсе. Натан Валерьянович, как это вам понравится, опоздать на самолет на три часа! На три часа! — повторил зам, заглядывая в бесстыжие глаза Артура. — Общежитие ему дали, он ни разу не появился… просили, как человека, явиться на медкомиссию, нет, он заперся в гараже и книжки читает!

— Конечно, — согласился Натан Валерьянович. — Я понимаю.

— Только из уважения к вам… Пусть забирает свои вещи из гаража и идет за расчетом! Мне такие работники не нужны!

— Ты знаешь, где бухгалтерия, Артур? — спросил профессор.

Деев кивнул.

— Пусть вернет тормозные колодки, которые снял с машины, — прокричал вслед разгоряченный начальник, — там были новые! Пусть покупает сам!

— Я только две колодки сменил, — признался Артур профессору, когда вышел из кабинета. — Надо было выручить человека. Я ж потом поставил импортные. Ну и что, что б\у… Импортные-то лучше…

— Идем, Артур, — ответил мрачный Боровский.

— Честно, я ничего не крал…

— Что ты умеешь делать, кроме как лодыря гонять? — спросил профессор.

— Все могу! Только скажите, чего надо?

— Переедешь ко мне на дачу в бытовку.

— Дом строить?

— Ни Боже упаси! — испугался профессор. — Будешь присутствовать при строительстве, а по ночам охранять стройматериалы. Электропроводка есть, возьмешь свою лампу, обогреватель и будешь читать в тепле.

— Я могу сам провести проводку.

— Нет, — отрезал Натан. — Будешь охранять объект, пока не вернется Мира. Мне нужен человек, способный сутками лежать на боку. Я сам буду платить тебе зарплату.

«Дорогой мой Оскар, спасибо тебе, дружочек, за добрые слова и за заботу о нас с Ниночкой. Человеческое участие всегда радует сердце. Слава Богу, наши дела пока что неплохи. Козы мои пережили зиму. Тепличку поправили, рассада хорошая, будем сыты. Будем сыты, будем и живы. Мне одной ничего не надо. Ты пишешь, что у тебя есть друг врач, который может вылечить Ниночку. Если он приедет, пусть поживет у меня, пусть приезжает с женой и детишками, у нас красивые места, грибы и рыбалка. Приезжай и ты со своей семьей. Мы с Ниночкой гостям рады. Дорогой Оскар, не хочу обременять тебя своей просьбой, но кроме тебя и обратиться не к кому. Если так случится, что я внезапно умру…»

«Дорогая баба Сима…» — написал Деев на чистом тетрадном листе, когда в бытовку заглянул шофер самосвала.

— Хозяин! — обратился он к бродяге Артуру. — Отгонишь свою тачку с участка или на дорогу песок сгружать?

— Иди сюда, — позвал Артур. — Скажи, если б ты искал своих потерявшихся родителей, ты бы куда пошел?

— Я? — удивился водитель.

— Если у человека провал памяти, он может дать свою фотографию в газету, чтобы родственники его узнали? Правильно?

— Значит, я на дорогу сгружаю. Или все-таки тачку отгонишь?

Артур отложил письмо и задумался. «Как же я раньше не допер? — удивился он. — Ну, ладно, меня разыскивает полиция. Ну, ладно, я уже большой дядя. А ребенок-то… Кому он нужен, кроме мамки с папкой?»

В редакцию журнала «УФО» Оскар Шутов ходил не так, как все нормальные люди ходят на работу. Ему нравилось считать себя сотрудником журнала, пить кофе, сидя на подоконнике кабинета, отвечать на звонки. Чем на самом деле Оскар занимался в редакции, толком не знал никто, даже сам Оскар. Не надо было иметь диплом физика, чтобы анализировать мистификации, которыми заваливали номера корреспонденты. Среди корреспондентов был Женя Русый, друг Оскара, который все знал о Тунгусских метеоритах и аномальных зонах Сибири и Урала. Оскар чувствовал себя разведчиком в тылу врага. Он не просто сотрудничал с журналом, он делал это с пристрастием и корыстью, чтобы никто из кустарей, ремесленников-чудотворцев, не сделал главное открытие в области энергетики раньше него, а главное, вместо него. В редакционной рутине он ухитрялся просеивать все материалы по данной проблеме, потому производил на коллег впечатление серьезного и вдумчивого консультанта. Когда главный редактор пригласил его для беседы, Оскар не удивился. Он был уверен, что пришло время, войти в штат и добавить к гонорарам полную ставку обозревателя. Его самоотверженный труд наконец-то обретал адекватную финансовую оценку.

В тот день Оскар Шутов надел костюм. У кабинета стояла толпа журналистов. В кабинете главного редактора сидел незнакомый человек с серьезным лицом.

— Присаживайтесь, — пригласил редактор, но незнакомого человека не представил. — Вот сотрудник, который вел переписку, — сказал он, кивая на Оскара. В руках редактора был вскрытый конверт. — Объясните мне, что это значит?

В конверте лежала смятая страница обложки журнала «УФО» трехлетней давности, на которой были изображены гуманоиды с крупными головами на тонких шеях, и с большими черными глазищами. К обложке прилагалось письмо.

«Дружочек мой, Оскар, — писала жительница далекой Хатынки, — ты просишь прислать Ниночкину фотографию для журнала, но Ниночкиной фотографии у меня нет. Посылаю тебе фотографию ее родственников. Она так похожа на них, что снимок делать не нужно…»

— Что это значит? — спросил редактор. — Что за история про Ниночку? — Оскар Шутов так растерялся, что не вымолвил ни слова в ответ. Человек с серьезным лицом листал подшивку, в которой хранились трогательные письма Артура и бабы Симы. — Вы хотите сказать, что старушка подобрала детеныша гуманоида, и вы морочили ей голову, вместо того, чтобы сообщить?.. Вы отдаете себе отчет, что произошло? Или это розыгрыш?

Коллеги отпрянули, когда бледный Оскар вышел из кабинета. Он прошел сквозь толпу и удалился без комментариев. В его руке дрожала записная книжка, из которой сыпались телефонные карты. Оскар трижды обошел вокруг здания редакции. Погони не было. Он сел в автобус и доехал до телеграфа. За ним следом не вышел ни один подозрительный пассажир. Оскар заперся в телефонной кабине и прильнул к трубке.

— Женя, — прошептал он. — Спасай! Меня преследует КГБ!

Впервые в жизни Оскар Шутов обрадовался, увидев на пороге Артура Деева и графиню.

— Наконец-то! — воскликнул он. — Ну, Деев! Теперь я тебя бить буду! Так буду бить, что доктор тебе не поможет!

— А я предупреждал, — оправдывался Артур. — Мне везет на такую хрень! Ты сам читал письма! Сам должен был думать своей башкой!

— Ну и что с того, что читал? Как я мог понять? Разве она писала, что это за «Ниночка»?

— А я? Я тоже не ясновидящий!

— Замолчите оба! — вмешалась графиня.

Она прошла в комнату и села за стол, на котором стоял телефон. К тому же столу пристроились Оскар с Артуром. Оскара трясло от страха, Артура от злости.

— Как я мог додуматься до такого? — возмущался Артур.

— Так, — Мира вынула из сумки бутылочку коньяка и предложила присутствующим.

— Я за рулем, — напомнил Артур.

— А я… сейчас принесу рюмку.

Оскар принял глоток, чтобы спокойно сидеть на стуле, и подробно повторил все, что в панике орал по телефону.

— Они обязательно начнут рыть под Учителя, — рассудил Оскар. — После авиакатастрофы гэбэшники сказали ему в лицо: «Ты, мужик, нам сказки про вещие сны не рассказывай, и свои предчувствия побереги для объяснений с супругой. Ты, — говорят, — либо с нечистой силой связался, либо сам заложил бомбу в самолет и рассчитал, когда она должна взорваться, физик ты хренов», — так и сказали. Когда всплыла история с Ниночкой, меня первым делом спросили, какое отношение к этой истории имеет профессор Боровский.

— И что ты ответил? — хором спросили Мира с Артуром.

— Под рыжего закосил! Сказал, извините, мол, шутка была. Пусть докажут. Прикололся, говорю, с журнала, каюсь, не думал, что кто-то поверит.

— А если даже не шутка, — удивилась Мира. — Разве ты нарушил закон?

— Ты не поняла? Все случаи контакта пятого уровня — государственная тайна.

— Почему? Об этом болтают все.

— Болтать можно. Контактировать с гуманоидами — только попробуй. Болтать можно все, что хочешь, но если узнают, что ты прячешь на чердаке летающую тарелку, знаешь, что тебе будет? Увезут и адреса не оставят. Если они доберутся до моей компьютерной базы — это хуже, чем сто тарелок с пришельцами. Учителя посадят сразу, а я до конца жизни не отмоюсь.

— Причем тут Валерьяныч? Ты нашел бабусю, тебе и будут шею мылить, — заметил Артур.

— За Учителем давно следят. За каждую ерунду в Министерство таскают. Шага ступить не дают. Вот, спрашивается, что случилось? Выгнал он с зачета половину курса. Учитель всегда так делал. Мне, допустим, тоже влетало, но я же не жаловался. Сам дурак. Учитель просто так никого не выгоняет с зачетов. Значит, курс тупой. Так на него коллективную жалобу… Никого не таскали в Министерство, его таскали.

— А ведь бабке-то Симе капец! — дошло до Артура.

— Капец, — согласился Оскар. — Теперь все от Женьки зависит. Если доедет до хутора раньше ГБ и сможет разрулить ситуацию, может и обойдется. Твоя бабка понятливая или как?

— А если не успеет?

— Смотри, — Оскар развернул на столе карту местности. — От Женьки до хутора примерно как от ближайшего аэропорта. У Женьки фора по времени плюс внедорожник. Если пошевелится, сегодня будет на месте.

— Мне надо было ехать к бабке, — вздохнул Артур.

— Тебе надо было думать мозгами! Что за идея, прислать фотографию? Тем более на адрес редакции…

— Чтоб тебе гонорар заплатили, — объяснил Артур.

Телефонный звонок оборвал разговор.

— Да! — Оскар взял трубку и замер. — Да, Учитель, — ответил он поникшим голосом. — Да, приехали. Ждем звонка. Пока ничего. Ладно, перезвоню. Хорошо, я понял. Черт, — выругался он, возвращая трубку на место, — я обещал звонить доктору, но там такая глушь, что мобильник не берет. Или он заблудился?

— Самое умное, что мы можем сделать в такой истории, это глупую мину, — сказала Мира. — Если к тебе придут с обыском, даже хорошо. Пусть убедятся, что ты рыжий и база данных у тебя такая же «рыжая». Надо в нее больше порнографии накачать.

— Люди, которые побывали в контактах пятого уровня, пропадают бесследно, — напомнил Оскар.

— Так то ж люди, которые побывали… а в вашем журнале одни болтуны. И ты болтун. Пусть докажут…

На следующий звонок Оскар бросился, как на амбразуру.

— Женька!!! — закричал он на весь дом. — Что? — Мира с Артуром затаили дыхание. — И что теперь? — воскликнул Оскар. — Я понял! Понял! Спасибо! — он кинул трубку и посмотрел в глаза взволнованным товарищам. — Надо ехать туда, быстро.

— Нет! — отрезала Мира. — Я никуда не поеду! Я только работу нашла, только сняла квартиру! Нет, пожалуйста, без меня. Мне завтра контракт подписывать с вашим институтом! Пока не объявится Жорж, я с места не сдвинусь!

— Куда ехать? — спросил Артур.

— Доктор купил в сельмаге куклу, привез бабке, объяснил ей, как корчить из себя юродивую, и забрал девчонку. Слушайте… Женька говорит, она действительно того… гуманоид.

— Честно, что ли? — не поверил Артур.

— Поезжай, посмотришь.

— Ваше сиятельство, едем! Куда он ее увез?

— Везет в надежное место, — процитировал Оскар доктора Русого. — В очень надежное место, но ее оттуда нужно будет забрать и пристроить куда-то еще, потому что долго она там находиться не может, и Женька не может быть с ней. Он сказал, бабка плакала, просила привезти Ниночку назад, когда все утихнет. Согласилась сто раз играть в дуру. Воображаю, что доктор ей наплел.

— Вот и пусть привезет, — согласилась Мира.

— Я сказал, что мы приедем, уладим дело сами. Сколько можно человека напрягать?

— Вот и поезжайте.

— Я? — удивился Оскар. — Я же под колпаком. Если я поеду, они все поймут. Поедете вы.

— Нет! — отрезала Мира. — Я тоже под колпаком. Хочешь, колпаками махнемся? За мной будет бегать ГБ с пистолетами и наручниками, а за тобой сэр Генри с букетом, хочешь?

— В Сибири тебя никакой сэр не достанет, — утешил графиню Артур. — Сэры ее облетают на самолетах. Поедем, бабку Симу проведаем.

— Деев, ты оглох? — вспылила Мира. — Или я не по-русски сказала? Я остаюсь в Москве, а ты езжай, куда хочешь!

Натан Валерьянович вернулся поздно и застал Оскара спящим на клавиатуре. Он внес в квартиру коробки, запер дверь и прислушался к тишине. Дом спал. В парке стояла тихая ночь. Профессор, не торопясь, покурил, запер форточку. Он достал из коробки компьютер и прибор со множеством проводов, достал штатив с видеокамерой, надел очки, укрепил конструкцию на столе и дождался, когда фрагмент стены появится на экране. Профессор настроил камеру и включил прибор. Изображение стены померкло, позеленело. Туманное облако заполонило монитор, прибор затрещал. Изображение стало проявляться из хаоса. Сначала круглые очертания предмета, потом детали лица, отлитого из металла. Серебряный диск с изображением Солнца вспыхнул перед ним, словно свет маяка, и снова провалился в туман.

— Учитель… — сонный Оскара стоял на пороге кухни. — Учитель, я где-то видел такое же Солнце. Чеканку на серебряном блюде…

— Да, — согласился профессор. — Последние тридцать лет оно висит у меня в квартире. Антикварная вещь, подаренная Саре Исааковне неизвестным другом. Раньше блюдо висело на этой стене. Вот здесь, — он очертил пальцем круг перед объективом и указал на закрашенную дыру в штукатурке, — видишь… и след от гвоздя остался.

Глава 2

Светлые пятна на дороге стали появляться, когда стемнело. Сначала просто кидались под колеса, потом научились запрыгивать на капот.

— Пермская зона, — предупредил графиню Артур, и яркий луч ударил ему в глаза.

Мотор заглох. Фары погасли. Артур уперся в тормоза и вслепую съехал на обочину. Графиню происшествие не впечатлило. Фура пронеслась мимо них, едва не зацепив бортом.

— НЛО, — объяснил Артур. — Ты поняла, да? — он повернул ключ в замке зажигания. Двигатель всхлипнул. — Аккумулятор разрядили, гады! Это летающая тарелка.

— Ничего не разрядилось. Сиди спокойно.

— Я посмотрю…

— Сиди! — приказала графиня.

— Видела вспышку? Они сели за лесом.

— Тем более, не дергайся.

Артур вооружился разводным ключом, достал из бардачка фонарик.

— Ты, ваше сиятельство, обожди. Я проясню ситуацию, — сказал он и скрылся в лесу.

Графиня печально вздохнула ему вослед и стала ждать. Жорж сел в машину, когда фонарик Артура уже мелькал в чаще леса.

— У меня мало времени, — предупредил он. — Рассказывай быстро.

Артур обшарил лес в радиусе квадратного километра, и убедился в отсутствии инопланетного космодрома. Ничего мистического, кроме светящегося пня, облитого, по всей видимости, топливом из летающей тарелки. Лес был погружен в абсолютный мрак. Деев перекурил, прислушался к неспокойной тишине ночи, выругался и вышел на дорогу, но брошенной машины не нашел. «Так я и думал! — решил Артур. — Еще одна Слупица на мою побитую голову». Он вернулся на обочину, откуда начинал свое путешествие, нашел Луну между ветвей и еще раз проделал путь, не отрывая глаз от небесного тела. На этот раз местность показалась ему первобытно дикой. Вслед за машиной, Артур потерял дорогу, только случайный мотоциклист дал ему спасительный ориентир. Испуганный, он выбежал на свет фары. Артуру показалось, что дорога изменила направление. Он запутался в сторонах горизонта, перестал ориентироваться во времени по стрелкам часов и пошел по пустому шоссе, куда глаза глядят.

Любовная история графини Жоржа Зубова ничуть не растрогала. Его спокойствию позавидовал бы египетский сфинкс. Мире показалось, что Жорж ее вовсе не слушал. Даже в душераздирающей кульминации он не позволил себе сочувствия.

— Генри Нельсон? — переспросил Жорж. — Если это тот человек, о котором я думаю, его зовут Генри Сэвидж по прозвищу Друид. Интересно, зачем он здесь объявился?

— Мне совершенно не интересно… — заявила графиня. — Если вы заинтересованы, чтобы моя жизнь протекала комфортно, сделайте так, чтобы он забыл мое имя и адрес. Или, по крайней мере, сделал вид, что забыл.

— Ничего себе, проблема, — покачал головою Зубов.

— Он ведет себя странно, Жорж. Я не знаю, что от этого типа можно ожидать.

— От Друида, можно ждать чего угодно. Да, действительно, неприятная история.

— Спасибо, успокоили.

— Ты всегда знакомишься со случайными попутчиками?

— Это запрещено? Или может быть на них написано, Друиды они или Ангелы? Он вообще-то человек или кто?

— Он друид, — ответил Зубов.

— Мы что-то будем делать? Так и будем сидеть? — нервничала графиня.

— Значит, говоришь, фармацевтическая компания?

— Он так сказал.

— Давай-ка подробнее. Все, что он рассказывал о своей фирме, до деталей.

— Даже до деталей? Боже мой! — Мира сконцентрировалась на воспоминаниях полугодичной давности, которые и без того преследовали ее ежечасно. — Головной офис у него в Москве, но продукция, которую он продает, целиком идет из Европы. Он говорил, что инвестировать в российское производство сейчас невыгодно, что удачный момент прошел, с тех пор сильно поднялись налоги… Вот и все детали.

— Какие лекарства он здесь сбывает?

— Это важно?

— Очень важно, Мира. Очень.

— Не знаю.

— Для какой группы населения? Сколько у него дилерских фирм в России? Где они расположены? С кем он заключает договора о поставках? Вспоминай все, что сможешь.

— Да я понятия не имею ни о каких поставках! — рассердилась Мира. — Мне еще с ним поставки обсуждать не хватало. Я что, к нему на работу нанималась?

— Неплохая мысль.

— Вы шутите или бредите?

— Я хочу понять, зачем Друиду фармацевтическая контора с выходом на Российский рынок. За эту информацию я бы дорого заплатил.

— А я тут причем?

— Тебе придется встретиться с ним еще раз.

— Ни за что! — отрезала графиня.

— Последний раз.

— Даже не просите!

— Мира, выбора нет! Речь не о твоей безопасности. Все гораздо серьезнее, чем ты думаешь. Тебе придется встретиться с ним и вынуть максимум информации. Чем больше ты узнаешь о фирме, тем больше вероятности, что я избавлю тебя от общества этого парня.

— Лучше убейте сразу!

— Мира, я говорю с тобой о серьезных вещах.

— Может, он не Друид?

— Если так, считай, что нам повезло.

— Как вам не стыдно! — обиделась графиня. — Я прошу у вас защиты, а вы…

— Я глаз с тебя не спущу! — пообещал Жорж. Он вынул кожаный футляр из-за пазухи, и Мира затаила дыхание. Краем глаза она наблюдала, как Зубов распутывает шнурок на шелковом мешке, как достает предмет, о котором знакомые физики прожужжали ей уши. Жорж не пытался спрятать Греаль, наоборот, он попросил у Миры помощи и булавку, чтобы выцарапать из крышки камень, похожий на гранатовое зерно. — Полминуты Мира держала Греаль в руках и разочаровалась. За свою жизнь она видела много различных чаш, украшенных драгоценными камнями. Эта была не самая крупная и не самая красивая. — Я не спущу с тебя глаз, пока история не закончится, — повторил Зубов. — Если тебе жизнь дорога, не расставайся с «глазом» ни во сне, ни в бане.

Ошалевший Артур подбежал к машине, но понял, что ошибся. Машина была огромная, черная и пустая, совсем не похожая на его подержанную колымагу, одолженную у профессора Боровского. Машина была совсем новая и очень дорогая. Панель приборов мерцала оранжевым светом, ключи висели в замке зажигания, на сидении валялись барсетка и телефон. Бродягу бросило в жар. Стекло было опущено так низко, что в салон могла пролезть голова. Там тихо игра музыка, пахло дорогой парфюмерией, только виски не разливали по хрустальным бокалам.

— Заблудился, Артур? — окликнул его незнакомый мужчина. Он словно вырос из-под земли на ровном месте и, как ни в чем не бывало, уселся за руль. — Какие проблемы?

— Проблемы? — дошло до Артура, и он перешел на шепот. — Никаких проблем. Место здесь аномальное, вот какие проблемы. Я машину поставил, а ее нет. Я пошел вперед, а пришел хрен знает откуда. Я это… в хреномалию вперся, а теперь прикидываю, где тачку свою искать.

— Иди назад по шоссе, — подсказал владелец большой машины. — Твоя тачка за поворотом в ста метрах отсюда.

Артур добежал до машины, вскочил за руль и понесся вперед во всю прыть. Мира спрятала камень, но Артура интересовал только впереди идущий автомобиль. Если бы графини не оказалось на месте, он рванул бы в погоню без нее.

— Полегче! — предупредила Мира. — Ты прешь за сотню по колдобинам.

— Я те щас такую тачку покажу, — пообещал Артур. — Закачаешься.

— Перестань!

— Вот она!

Дорога выпрямилась. Впереди мелькнули красные огоньки.

— Артур! — испугалась Мира. — Тормози! Ты его не догонишь.

Деев уперся в педаль газа, но огни не приблизились. Напротив, стали стремительно удаляться, пока не слились в точку и не погасли над горизонтом. Мира успела схватиться руками за голову. Артур затормозил, когда было поздно. Машина перескочила овраг и влетела в кусты.

— Человеческий глаз смотрит из пустоты в неизвестность, — сказал Валех. — Глаз Ангела смотрит из неизвестности в пустоту. Глаз Зубова смотрит за корсаж графини. Скажи, откуда у Человека неистовая тяга к ненужным вещам?

— Почему ты считаешь, что у женщины «за корсажем» склад ненужных вещей?

— Я говорю про Греаль.

— Но ведь Греаль принадлежит Человеку, не Ангелу. Он сделан для Человека, подарен ему и завещан на все поколения до конца времен. Он принадлежал Человеку, пока Ангелы не решили его отнять.

— Надо было проверить ваше племя на вшивость. Чего вы стоите без Греаля…

— А ты не пробовал вырвать у Человека сердце и душу? Посмотреть, чего он будет стоить без сердца и души?

— Человек отказался от всего, что было ему завещано. Сделал каменный топор и решил, что им завоюет мир.

— А на что ты рассчитывал? Что человечество полжизни будет кротко сидеть за партой, слушая наставления, и полжизни скорбеть о том, что не превзойдет своих учителей? Не приблизится к ним, даже если будет учиться на одни пятерки? Знаешь, Валех, что получается из отличников?

— Физики, которые ходят на работу, чтобы исповедывать истинную науку, — ответил Валех. — После работы они исповедуют ересь, а в отпусках охотятся за Греалем. Не хотите сидеть за партой — ваше дело, но ломать прибор тоже незачем.

— Если Человек не сломает прибор, ему не понять, как он работает. Нам, обладателям каменных топоров, лекции по Греалю не читали и практических конференций не устраивали.

— Как же не устраивали? — удивился Валех. — Разве вся ваша жизнь — не является практической конференцией по использованию Греаля? Эх вы, неразумное племя. Думали, что усовершенствовали топор, отобрали у Ангела «Стрелы», и возвысились в глазах своих? Вы здесь, пока есть Греаль. Вас сдует с Земли тогда, когда Греаля не станет. «Конференция» по использованию антикварной посуды закроется в тот же день. Те, кто придет после вас, начнут цивилизацию с нового топора, но они, в отличие от вас, получат в наследство пепелище вместо Греаля, и наставников, которые знают, как расширить пепелище за пределы Вселенной. Объясни, пожалуйста, это Зубову. Скажи ему, что у каждого нового поколения землян меньше шанс воссоздать Греаль. Если он не поверит, мне придется еще раз встретиться с ним и преподать урок, который добавит ему ума, но не долголетия. Объясни своему другу, что если он еще раз использует «глаз» Греаля для созерцания женских особенностей, я сделаю его бесполым гермафродитом.

— Не пойму, о чем ты говоришь, Валех? Твой Жорж на мою графиню глаз положил?

— Мое дело, Человек, предупреждать тебя об опасности на большом расстоянии. Твое дело — тупо идти вперед.

Доктор Русый опаздывал на работу, когда Артур Деев с графиней Виноградовой подъехали к подъезду и ткнулись мятым бампером в цветник. Доктор обрадовался так, что забыл, куда шел.

— Ваш инопланетенок жив, — доложил он, но гостей информация не взбодрила и не обрадовала. — Вы в Москву его повезете или здесь устроите? Какие у вас, собственно, планы?

Мира упала на диван и закрыла глаза. Деев упал рядом с ней.

— А!.. — догадался Женя. — Я вам кофе сварю, и поедем. — Усталые гости не нашли в себе сил возразить. — Бабка Серафима изводится. Каждый день, старая, бегает в райцентр названивает в редакцию. Всю пенсию на звонки тратит. Она хочет Нинку обратно. С чего вы взяли, что к ней ГБ заявится? С какой такой стати?

— Шутов — параноик! — поставила диагноз графиня. — Ему лечиться надо.

— Ну и что? Вам кто-нибудь угрожал?

— Объясняю, — ответила Мира. — Если инопланетянку найдут, все скажут, что она шестая дочь Валерьяныча, зачатая от Вселенского Разума, то есть, незаконнорожденная. Розалия Львовна начнет убивать нас по очереди. С Шутова начнет, бабкой Симой закончит. Теперь ясно?

— Вставайте, — настаивал доктор. — Поедем, посмотрите на нее, пока жива.

Графиня грустила на заднем сидении джипа, пока Артур жевал батон, и описывал доктору Русому дорожные приключения. Он не обошел вниманием посадку НЛО, и подозрительный пень упомянуть не забыл, облитый марсианским бензином, и странную машину, которая ушла от него на скорости летающей тарелки, успел набросать карандашом на странице блокнота, и человека, который обратился к нему по имени, обрисовал в деталях…

— По какому имени? — спросил доктор.

— «Артур»…

— А разве ты не Артур?

— Я? — удивился Деев. — Конечно, Артур.

— Тогда какие претензии?

Ситуация и впрямь представилась Дееву тривиальной. Если б графиня с доктором не прыснули со смеху, он бы похоронил в памяти этот факт, не заподозрив подвоха.

— Вы чего ржете-то? — не понял Артур. — Правда, чего?..

Когда машина свернула на Щербаковку, настроение изменилось. Графиня опять загрустила.

— Мы никак к Гусю в гости едем? — узнал местность Артур.

— А куда я должен был ее спрятать? Куда? Я в город ее должен был привезти и запереть в шкафу? У меня в квартире даже по ночам народ шляется. Половина из них — друзья Жоржа. Кому я еще могу доверить такое деликатное дело? Гусь, конечно, не баба Сима, но дело свое знает, стережет с автоматом. К нему в его каптерку даже участковый не сунется!

Русый свернул у дворца культуры, чтобы подкатиться к двери каптерки. Мужики вышли, грустная графиня осталась в машине. Не было цены, которой она бы не заплатила, чтобы вернуться в прежнюю жизнь. Именно сейчас, именно в этой провинциальной глуши, цена достигла своего апогея. Если бы она могла сделать так, чтобы из гнусной каптерки вместо Деева вышел Хант, свирепый и беспомощный от отсутствия приличного ресторана. Если б точно знать, что это возможно… Она бы смогла, если б поверила в это… Миру осенила дерзкая мысль: она сделает все, во что сможет поверить; что ни одному нормальному человеку не под силу; то, что в голову никому не придет. Если только поверит… Если только убедит себя, что это будет так. Всерьез, а не в шутку. Окончательно, рационально и неизбежно! Через сутки они бы были в аэропорту, через пять часов — дома. Мира поднялась бы в свою квартиру, чтобы принять душ, лечь спасть и забыть последний год со всеми ужасами и кошмарами. Мира надеялась привыкнуть к новой жизни и смириться, только теперь она поняла, что ни о каком смирении и речи идти не может. Она будет драться до последнего. Она умрет или победит, потому что компромисс хуже смерти.

Первый гейм был безнадежно проигран, потому что из каптерки вышел Артур.

— Ты чего здесь?.. — спросил он, словно графиня была обязана лезть за ним в клоаку.

Мира только опустила стекло.

— Что? — спросила она. — Умер ваш гуманоид?

— Иди, посмотри.

— Я не люблю смотреть на покойников.

Деев подошел к машине и распахнул дверь для дамы.

— Слышишь, ваше сиятельство, сгоняй в сельмаг, купи конфет. Эта тварь без конфет не поедет.

— Ну, все! — решила графиня. — С меня хватит!

У низкого столика, засланного газетой, сидел Ванька Гусь в рваной майке. Он сидел на топчане по-турецки, резал сало и раскладывал его на хлеб. Рядом с ним сидело маленькое серое существо с большими глазами и сосало своим крошечным ротиком кусок белого вещества. Мира остановилась у порога.

— Эта что ли графиня? — спросил Гусь.

— Ваше сиятельство, будешь сало? — угостил Деев графиню Виноградову салом Гуся. — Надо придумать, во что ее завернуть в дороге, чтобы глазищами не светила. Надо ей какой-то платок, что ли, на голову, — объяснял он, водя пальцем вокруг Ниночкиной головы.

— Лучше паранджу, — добавил доктор.

— Класс, правда? — Деев заглянул в огромные Ниночкины глаза. — Представляешь, она молчит. Не говорит ни хрена, только конфеты сосет. Заходи, ваше сиятельство…

Мира поднялась наверх, присела на траву у стены. Второй гейм был проигран незамедлительно вслед за первым. Ее мутило. Голова кружилась, в глазах двоилось. Если б она вовремя не села, уже упала бы в обморок.

— Господи, если ты есть, — сказала она, — дай мне сил! Дай мне выжить, потом мы поговорим с тобой по-другому.

Пока Господь Бог сжалился над графиней Виноградовой и послал ей немного самообладания, минула четверть часа, что в данных обстоятельствах казалось непозволительной роскошью. Мира опять спустилась в подвал. На грязной газете появилась вонючая рыба местного посола.

— Будешь? — пригласил Гусь. — Да ты не бойся, графинечка, здесь все свои.

— Ну, что? — спросил Деев. — Конфету купила?

— Сейчас, Мира, поедем, — успокоил женщину доктор Русый. — Пиво допьем и поедем.

— Так, — объявила с порога графиня и обратила взор на Артура. — Положи эту рыбу, вымой руки и рысью в магазин.

— Ты чо? — удивился Артур.

— Я сказала, рысью! — повторила графиня.

— Ты возьми тряпку и заверни в нее это, — приказала она доктору Русому.

Тряпка была покрывалом на топчане, а «это» было Ниночкой, которая продолжала сосать белое вещество.

— Что за гадость она жрет?

Гусь хмыкнул.

— Зачем гадость? Колотый рафинад.

— Забери у нее это дерьмо сейчас же и помоги Жене отнести Ниночку в машину. Я сказала, сейчас же! — прикрикнула графиня.

Гусь в растерянности посмотрел на доктора.

— Давай, — поддержал ее Женя, — раньше отвезем, раньше освободимся.

Мира вышла на улицу, не в силах смотреть, как двое мужиков пеленают существо неизвестного происхождения. Приступ дурноты снова заставил ее присесть, но графиня немедленно взяла себя в руки, подошла к колонке и умылась холодной водой.

— Такая карамель подойдет? — подбежал к ней Артур с пакетом. — Я попробовал, вроде бы вкусно.

— Поедешь на заднем сидении, — приказала графиня и уселась впереди.

Возня, которая происходила за спиной графини, не интересовала ее ни в малейшей степени. Гусь ругался матом, усаживая Ниночку, доктор Русый ругал Гуся за то, что с Ниночки падает покрывало, Артур поедал Ниночкины конфеты, пока та тревожно глазела по сторонам.

Машина тронулась, графиня обернулась. При свете дня она разглядела только лицо маленького существа, торчащее из-под накидки. Носа на Ниночке почти не было, если не считать двух тюленьих перепонок. Направление взгляда Ниночки невозможно было определить, потому что глазные яблоки отсутствовали, зрачки тем более, но Мира догадалась, что существо смотрит именно на нее. Артур сжался, сидя рядом с гуманоидом. Его исследовательский энтузиазм уступил место ксенофобии.

— Дай ей конфету, — приказала Мира.

— Сама дай.

— Да, бросьте, вы, — улыбнулся Женя, — это очень просто делается. Она возьмет рукой, и сама развернет фантик. Не бойся, не укусит. У нее зубов нет.

Мира первая отважилась на контакт, и протянула конфету инопланетянке.

— На, — сказала графиня, — ешь.

Проворная, маленькая ручонка схватила конфету тонкими пальчиками и скрылась под покрывалом.

— Чем ее кормила бабуся?

— Кашами, — ответил доктор, — разными вареньями. Она может есть только мягкое, некислое и неострое. Гусь ей, конечно, не варил каши. Только пиво наливал.

Первый раз в жизни Мира сварила кашу на электроплитке в рабочей общаге, где доктор снял комнату на ночлег. Вахтовики разъехались, побросав немытую посуду. Мира открыла окно, чтобы выпустить смрад, но смрад был прописан в общаге и не собирался уступать территорию квартирантам. Мира вскипятила миску воды, набросала туда геркулеса и стала мешать, пока каша не запыхтела. Интуитивно она все сделала правильно, каша получилось вполне съедобной, но Ниночка не стала кушать. Ни ложечку за бабу Симу, ни ложечку за пропащих родителей. Она сжала свой крохотный ротик, и только вертела головой. Графиня испугалась, что голова оторвется от тонкой шейки.

— Она должна хорошо видеть ночью, — предположила графиня.

— Точно, — подтвердил доктор, — Сима говорит, она видит даже сквозь стены. Она ее в погреб с собой брала вместо свечки.

— Эта кукла понимает нашу речь?

— Симу понимает. Меня — не очень.

— Послушайте-ка, — осенило Миру, — а вы уверены, что это ребенок? Это не может быть взрослая особь? Может, они все такие мелкие?

Доктор Русый только пожал плечами, а Артур под шумок съел Ниночкину кашу.

Серафима Марковна бежала навстречу машине в домашних валенках и плакала от счастья. Третий гейм графиня Виноградова записала в свою пользу. Не было на свете силы, которая смогла бы оторвать счастливую бабушку от любимой внучки. Сима прокляла себя за письма в редакцию и прочие попытки избавиться от глазастого существа. Одной проблемой в жизни графини стало меньше. Настало время заняться остальными, но сон сморил несчастную, как только она присела на мягкий диван. Сима вынесла из спальни подушку и одеяло.

— Поспи, доченька, — сказала она и погладила графиню по голове.

Это были последние слова, которые Мира услышала прежде, чем впасть с беспамятство. Запах пирогов разбудил ее, когда на дворе были сумерки.

— Ай, мои хорошие, — услышала сквозь сон графиня, — ай, мои дружочки, как вам трудно живется в больших-то городах. Это ж сколько денег надо зарабатывать… Как непросто сейчас жить стало. Вот и Мирочка проснулась, — заметила Сима.

— Графиня Виноградова Мирослава, — представил ее Артур, и Мира испытала сильное желание заткнуть ему рот. Меньше всего на свете ей хотелось хвастаться титулом в избушке у бабы Симы. — Пирожки с капустой, — забормотал Артур, понимая, что сморозил глупость, — пирожки с картошкой, с яблочным повидлом…

Пирожки бабы Симы были похожи на пельмени и так вкусно пахли, что Мира почувствовала себя голодной. Они лежали на тарелках стопками, накрытые вышитыми салфетками. На табуретке у стола рычал самовар.

— А у нас ведь жил один граф Виноградов, — припомнила Сима, словно знала графа лично. — И поселок назвали Виноградовкой в честь него, но жил он в другом месте. В Иваново. Иваном звали графа нашего. Чего улыбаешься? — спросила бабка, продолжая гладить Миру по голове, как котенка. — Родственник он тебе что ли?

— Иван Андреевич?

— Да, Андреич. Памятник ему там открыли. Он, считай, и не жил в самой Виноградовке никогда, только школу для детишек крепостных строил, так уж потом ее больницей сделали и Виноградовской назвали… Ты ешь, дочка. Смотри, какая худенькая. Съешь хоть чего-нибудь, и чайку попей. Иван Андреича-то у нас любили. Хороший был человек. Он ведь и в Турове открыл школу, Женя… ты знаешь. Там потом ремесленное училище было, а уж потом…

— Политехнический институт, — вспомнил Женя. — Из той школы, что построил Виноградов, административный корпус сделали. Памятник архитектуры, между прочим. Действительно родственник?

— Не знаю, — пожала плечами графиня. — Был один беглый Иван Андреевич. Может, он.

— Декабрист?

— Ну да! Он был сослан после декабристов и совершенно не за политику.

— А за что? — приставал любопытный доктор.

— Как тебе сказать… Он у нас был проклятьем рода. Вряд ли такой человек, как Иван Андреич стал бы открывать школы. Он только и знал, что выпить да подраться. У нас в роду через каждые три поколения появляется выродок. На данном этапе это я.

— Он тебе приходится прапра…

— Его родной брат, Павел Андреевич, прадед моей прабабки, — объяснила графиня. — А у Ивана детей не было. Он с юных лет волочился за француженкой, которая ему в мамы годилась. Подрался из-за нее на дуэли, загремел в тюрьму, был сослан, из ссылки сбежал, семья считала его пропавшим без вести. Все решили, что он погиб. Мужик любил пьянствовать в злачных местах и не терпел, когда его достоинство задевали. Сочетание этих качеств не располагает к долголетию.

— Бог с вами, — всплеснула руками Серафима, — Иван Андреич дожил до девяноста лет.

— Удивительно, — вздохнула Мира. — Надо будет матушку обрадовать. Она до сих пор хранит его письма к француженке, которые та швырнула ему в морду. Между прочим, она была в свое время модной романисткой. Мишель Валуа. Слышали?

— Ничего себе, — удивился доктор. — Не только слышали. Мадам Валуа… еще бы! Известнейшая лесбиянка своего времени.

— Что ты говоришь?

— Ходила в мужских брюках, нюхала табак и ругалась как сапожник, — добавил Женя. — Ты меня удивляешь, Мирослава. Известный факт в истории литературы.

— Их сиятельство литературу не читает, — объяснил Артур, — их сиятельство продолжает традиции родового семейства.

— Мне все равно, — призналась Мира, желая закончить этот никчемный разговор как можно скорее.

Серафима Марковна уложила графиню на перине рядом с Ниночкой. Так они и лежали до рассвета, как два пирожка под салфеточкой. Мира рассматривала потолок и представляла себе мадам Валуа с табаком в носу. Ниночка тихо вздыхала, прижимаясь к графине атласной головкой.

Графиня позволила себе уснуть под утро и проспать до обеда. Отобедав, графиня уснула до следующего утра. Доктор разбудил ее с предложением прокатиться до Виноградовки, навестить родственные места, но графиня только перевернулась на другой бок. Несколько раз к ней подходил Артур, но графиня посылала его от себя, пока Сима не заперла дверь. «Девочке надо выспаться», — сказала Сима и была совершенно права, потому что Мира впервые за долгое время нашла место, где спокойно могла поспать. Рядом с бабкой Симой она чувствовала себя в безмятежном покое, как любимое дитя в колыбели. И Хант, и Друид оставили ее, и не навещали во снах, потому что Сима запретила беспокоить графиню даже персонажам из сновидений.

— Ваше сиятельство, — постучал в окошко Артур. — Выйди-ка на минутку, разговор есть.

Под окном топтался доктор Русый. Его чумазый джип стоял наготове.

— Выйди, — попросил доктор.

— Никуда не поеду, — заявила графиня.

— Ему на работу позвонил Оскар, — стал объяснять Артур, — сказал, что Валерьянович просил передать, что ему звонила твоя мать, которой звонил Даниель из Парижа…

— Ну… — Мира облокотилась на подоконник.

— Даниель звонил, что «ну»?.. Твой телефон не отвечал, он позвонил матери.

— Ну и что? Я предупредила, что буду вне связи. Он звонит каждую неделю. Потерпит.

— Он просил передать тебе срочно, что Юрген просил тебе передать…

— Господи, да в чем же дело? — не выдержала Мира.

— Может, ты все-таки выйдешь? Она сказал, что голубец твой сказал… Ну, я не знаю там ваших общих знакомых. Кажется, умер какой-то Мартин, и они не знают, что делать. Они думают, что ты знаешь…

— Марта? — догадалась Мира. — Умерла фрау Марта?

— Похоже на то, — подтвердил Женя. — Просили тебе передать. И, если хочешь, то собирайся, поедем на почту, оттуда можно позвонить в Париж.

На переговорном пункте поселка Виноградовка собрался местный бомонд. Продавщицы побросали товар на прилавках, чтобы своими ушами слышать, как заезжая мадмуазель общается с Парижем по-французски. Такого в поселке отродясь не случалось. Растерянный оператор решил, что Париж — это деревня, издевательски названная в честь французской столицы, и пришел в себя лишь, когда графиня выругалась по-французски.

— Может, ты мне объяснишь, кто такая Марта и почему он второй день не в себе? — умолял Даниель. — Он пьет, Мирей! Он не хочет ни с кем общаться, собирается наложить на себя руки. Я не могу из него слова вытянуть. Ради Бога, кто эта Марта? Почему я должен терпеть это? Почему не имею права знать, что происходит? Он сказал, если ты не поможешь, ему конец. Мирей, я тебя умоляю!

— Успокойся! — приказала графиня. — Без нервов и без паники. Дай сюда этого старого маразматика!

— Он не может подойти к телефону…

— Принеси его к телефону, даже если он в доску пьян.

— Да, Мирей, — раздался в трубке спокойный и печальный голос Ханта.

— Сладкий мой, вытри сопли, возьми себя в руки.

— Да, Мирей, — обречено произнес Хант.

— Отправляйся в Зальцбург, выясни, когда первый самолет из России, и встречай меня в аэропорту.

— Спасибо, Мирей, — ответил Хант после паузы, и Мира швырнула трубку, чтобы разрыдаться на плече у Артура. Продолжать разговор у нее не было сил.

— Мне нужны деньги на самолет, — произнесла она сквозь слезы.

— Где ж нам их взять? — деликатно спросил доктор.

— Где хочешь! — вспылила графиня. — Где хотите, там и возьмите! Я лечу в Зальцбург прямо сейчас!

Глава 3

Появление на свет Элизабет Хант отбило у графини Виноградовой желание иметь детей. В ту пору ей только исполнилось восемнадцать, она приехала в Европу к любимому мужчине накануне его развода с женой и, вместо того, чтобы стать новым этапом личного счастья, стала свидетелем трагедии. Самых тяжких депрессий и запоев, самого стремительного краха самых естественных надежд на будущее. Тогда Мира решила для себя окончательно, что не хочет иметь детей, тем более что Юрген Хант зарекся от дальнейших попыток отцовства и утратил интерес к женщинам. У Миры на глазах из жизнерадостного бисексуала он превратился в отчаявшегося гея. С тех пор у Миры быть детей не могло, поскольку Юрген Хант был единственным мужчиной, от которого она могла представить себя беременной. С годами графиня поняла, от каких жизненных разочарований ее спасло появление на свет Элизабет. И как вовремя это случилось. В мыслях своих она благодарила женщину, которая опередила ее на один несчастный, проклятый год. Тот год, когда наспех прочитанное письмо Миры к Ханту пылилось в столе у агента. В глубине души Мира всегда воспринимала Элис, как собственную дочь, а ее болезнь, как несчастье своей семьи, просто волей случая они оказались в разных измерениях и редко пересекались.

Перед паспортным контролем Мира зашла в дамскую комнату, чтобы посмотреться в зеркало. «Мы знали, что однажды это случится, — сказала она себе. — Фрау Марта давно нас готовила к такому событию. Как мы ни молились за ее здоровье, а все-таки понимали, что пожилую женщину придется отпустить на покой. И то, что заменить ее некем, тоже знали».

Объявление в газету графиня сочинила еще в пути: «нужна сиделка с медицинским образованием, согласная постоянно проживать в сельской местности, работать без выходных и отпусков. Добрая, нежная, ласковая, умная, терпеливая, имеющая опыт работы с больными детьми, способная стать настоящей подругой девушке с расстройством психики. Сумму контракта укажите сами».

Хант ждал у выхода. Он явился в аэропорт в черных очках, закрывающих половину лица, черном пиджаке, черной шляпе, черных перчатках, с черной тростью в золотом набалдашнике и был так незаметен для окружающих, что редкий проходящий мимо не вывихнул шею, разглядывая его. Хант был бледен и сдержан. Не в такой ситуации Мира планировала их следующую встречу, но Хант был один. Свита, которая сопровождала его всю жизнь, вдруг чудесным образом оставила его в покое.

Графиня подала Ханту текст объявления.

— Сам переведешь на родной язык или нанять переводчика? — спросила она.

— Бесполезно, — ответил Хант. — Элис взрослая. Второй Марты не будет.

— И что ты предлагаешь?

Хант проводил графиню к машине и сам сел за руль. Мира не поверила глазам и на всякий случай огляделась. Эскорта не было. Пока они блуждали по улицам города, рассовывая объявления в газеты, Мира вспоминала прошлую жизни. Было ли хоть раз, чтобы за Хантом в течение дня не увязался никто? Случалось ли ей прежде проводить наедине с ним так много времени в одной машине, колеся по улицам города, где его узнают даже в парандже? Было ли ей когда-нибудь достаточно общества этого человека? Достаточно до такой степени, чтобы выйти из машины, помахать рукой и сказать: «О-ревуар! Позвоню, когда заскучаю». К концу дня ей хотелось выйти из машины, не прощаясь. Перед отъездом в горную деревню, где жила Элис, Хант остановился в мотеле и пригласил свою спутницу поужинать. Не потому что Мира проголодалась. Маэстро Хант боялся появляться в селении до темноты, и быть узнанным.

В ресторане Хант набрался храбрости снять очки.

— Опоздало твое лекарство, — печально произнес он. — Пораньше бы начать курс — пожила бы старушка. А там кто знает, может, я бы не дожил… Если б я мог подарить ей десяток-другой своих бесполезных лет.

— Ты только что с похорон? — догадалась Мира.

— Разве по мне не видно?

— Много раздал автографов?

Хант покачал головой.

— Не смешно, Мирей, — сказал он. — Кроме меня на кладбище не было ни души.

— А Элис?

— Как ей объяснить, для чего люди уходят под землю?

— Ты общался с ней?

— Разве с ней можно общаться?

Хант выпил холодного шнапса и закусил ветчиной. Мира поостереглась налегать на спиртное, помня о привычках товарища. В этот раз ей надо было добежать до машины первой. Хант всегда неплохо бегал. А трость носил лишь для того, чтобы держать соперника в заблуждении.

— Я ни о чем не спрашиваю тебя, Мирей, — сказал он. — Сама расскажешь все, что захочешь. Я даже не спрашиваю, как ты собираешься решить проблему. Я небедный человек. Ты можешь распоряжаться счетом на содержание Элис так, как считаешь нужным, а если не хватит…

— Я знаю всю твою бухгалтерию, Ханни. На содержание достаточно… Твои заначки мне не нужны.

— А что тебе нужно? — спросил Хант, опрокидывая следующую рюмку. — Что я могу дать тебе, кроме денег? Что я вообще могу теперь кому-либо дать?

— Успокойся. Я понимаю, что похороны не подняли тебе настроения. Но я не тот человек, перед которым ты будешь выпендриваться и демонстрировать характер, потому что я знаю тебя лучше, чем ты сам себя знаешь, и ни капельки не боюсь. Выпей еще немного и послушай, что мне от тебя надо. Давай же, пей… — Мира сама налила третью рюмку шнапса. Она прекрасно знала дозу, после которой у Ханта за вспышкой агрессии начинается стадия торможения. — Вспомни своего приятеля, Криса, который получил в наследство виллу к югу от Лондона, — сказала Мира, переходя на шепот. — Вспомни его виллу, каминный зал, портрет вельможи, похожего на Шекспира. — После третьей рюмки взгляд Ханта слегка прояснился. — Мне нужно знать дословно, до буквы, что написано под портретом.

Проясненный взгляд собеседника сосредоточился на графине и вернулся в бездну самое себя. В его руках появился телефон, такой же черный, как костюм, с золоченой рамкой футляра. Список телефонных номеров замерцал и замер.

— Привет, — поздоровался Хант с собеседником по-английски, — да, это я… Крис, окажи мне услугу, ответь на вопросы мадмуазель.

Графиня взяла трубку.

— Крис?

— Да, да, — раздался приветливый голос.

— Крис, пожалуйста, как можно точнее… что написано под портретом рыжего вельможи в твоей гостиной.

— Ха, ха, — сказал Крис, и его голос утратил игривую интонацию. — Лорд Генрих Винстон Сэвидж младший, — ответил он, будто прочел с листа, — граф Уилтширский…

— Ни черта себе, — прошептала графиня, и Хант улыбнулся, видя ее растерянность.

— Крис, портрет перед тобой? Ты уверен?

— Мадмуазель, — воскликнул Крис, — я вижу это текст на протяжении многих лет помногу часов в день.

Мира вернула Ханту телефон и налила себе шнапса.

— Ни хрена себе, — повторила она. — …Уилтширский!

Хант сдержал обещание, не стал расспрашивать женщину о том, о чем она не собиралась с ним говорить, но в решительный момент не сдержался.

— С масонами водишься? — вдруг спросил он.

— Почему ты решил?

— Насколько я помню историю Англии, граф Сэвидж — человек из ложи.

— Граф Сэвидж еще получит! — заявила графиня. — Если ты думаешь, что я беззащитная девочка, которую может обидеть любой проходимец, то ты глубоко ошибаешься. Если он еще раз произнесет мое имя, я сделаю его заикой на букву «М». Клянусь!

— А это откуда? — Хант кивнул на кулон с темным камнем, мелькнувший у графини в разрезе блузки. — Такой же камень я видел на сумасшедшем масоне. — Мира застегнула блузку на одну пуговицу. — Забавный был малый. Боялся, что Хранитель его не видит, если камень спрятан под одеждой. Носил его в перстне, пока не получил пулю в глаз. Из роскошной квартиры на Манхэттене грабители вынесли только камень. Почему он у тебя, Мирей? Тебе угрожает опасность?

— Опасность угрожает каждому человеку.

— И как я могу тебя защитить?

— Ты — никак. Это я здесь для того, чтобы тебя защищать. Это ты в дерьме по уши.

— От кого ты хочешь меня защищать?

— От самого себя, Ханни. Разве тебе угрожает что-то еще? Со всем остальным миром ты разберешься, если я смогу тебя уберечь от себя самого.

— Начинай сейчас, — сказал Хант, наливая еще по рюмочке себе и даме.

— Уилтширский… — повторила Мира. — Вот это хозяйство… Если ты заметил, Ханни, я уже начала… Или тебе не нравится Даниель?

Хант пожал плечами.

— Сладкий мальчишка влюблен в тебя, Мирей. Меня он терпит, поскольку получил от тебя указание.

— Кого ты хочешь обмануть, Ханни? — улыбнулась Мира. — Разве б ты терпел человека, который в тебя не влюблен? Разве Даниель тот парень, который будет нянчить вздорного, испорченного сластолюбца, не испытывая взаимных чувств? Не верю, что ты так плохо узнал его.

— Он все время занят. У него все время дела.

— А чего ты хотел? Чтобы он ходил за тобой хвостом, как Том, и ждал, пока ты профинансируешь его карьеру?

— И про Томаса тебе известно…

— Я знаю о тебе все, — напомнила Мира, — даже то, чего ты сам о себе не знаешь, даже то, чего не было.

Даже в сумерках, в темном гараже Юрген Хант отказался снимать очки. Он вошел в дом с черного хода и скрылся во мраке. На кухне сидели две юные фройлян, которых фрау Марта по-соседски баловала выпечкой, и привадила к столу без всякой пользы. С Элис девицы не подружились, смотреть за ней не научились, они лишь присматривали за домом и пили пиво на кухне, громко обсуждая свои проблемы. Элис спала. От Мартина осталась открытая форточка да миска с кормом. На появление Миры девушки реагировали вяло, на ее предложение разойтись по домам ответили нежеланием понимать по-английски. Графиня Виноградова не опустилась до грубости, просто вывела девиц на улицу одну за другой и села изучать счета. Те, что Марта успела оплатить, и те, что не успела. Наступила тишина. Тень Юргена Ханта появилась на кухне.

— Можешь быть свободен, — сказала Мира, не отрываясь от дела.

— Я могу остаться…

— Зачем?

Тень прикрыла форточку со сквозняком.

— Оставь, — попросила Мира. — Мартин вернется ночью, начнет ломать дверь. Лучше налей ему молока.

Юрген раскрыл холодильник, забитый пивом.

— Молоко привозят с фермы в семь утра… — сказал он.

— В шесть, — уточнила Мира, продолжая раскладывать бумажки. — Я знаю про молоко и про другие продукты тоже знаю. Я знаю также дорожку на водопад и на автобусную остановку. Я знаю соседей, которые помогают вести хозяйства. Можешь уезжать, Ханни. Будь осторожен в дороге.

Хант выложил пачку наличности в ящик стола, как прежде для фрау Марты.

— Звони, если что, — сказал он.

— А если ничего? — спросила Мира, не поднимая глаз.

— Тогда я сам позвоню.

Машина выкатилась из гаража тихо, с выключенными фарами. Мира открыла банку пива и принесла из комнаты словари. Ей стало интересно, что такое «хомут с колокольчиком», который фрау Марта приобрела в маркете за цену, сравнимую с хорошим телефоном. Мира почти не знала немецкий. Хант никогда не жил с ней в Германии, среди его друзей чаще встречались негры и эскимосы, чем соотечественники. Никаких следов «хомута с колокольчиком» Мира не нашла ни в прихожей, ни в комнате покойницы. С этим неопределенным чувством она постелила себе на кухне и легла спать, любуясь звездным небом Альп. На рассвете звезды затмила фигура упитанного кота, который едва протиснулся в форточку, и скорей помчался в постель к Элис. Мира так и не уснула. Не потому что думала о несчастном Ханте или боялась ужасного Друида Сэвиджа. Просто потому, что не было рядом бабушки Симы, которая бы отогнала от нее беспокойства, топнула ногой на дурные предчувствия… «Вон отсюда, черти окаянные! — сказала бы баба Сима. — Не даете Мирочке поспать! Мирочка, хорошая девочка, так устала. Она такая бледненька и худенькая, так много работает, а вы здесь топчетесь, как жеребцы! А-ну, кыш во двор!» Странно, — подумала графиня, — прежде «хорошей девочкой» ее называла только Марта. Хвалила и жалела на чужом языке. До знакомства с Симой графиня могла хорошенько выспаться только здесь. «Жаль, что Сима не говорит по-немецки», — подумала Мира.

Звонки начались с выходом утренних газет и совершенно вымотали графиню к полудню. Все хотели знать размер гонорара, никто не хотел отвечать на вопросы. Среди звонивших Мира узнала несколько соотечественниц по акценту, но снисхождения не проявила. До альпийской деревушки доехали трое: фрау Кирстен была одаренным педагогом с убедительным резюме, но без няни-санитарки работать отказалась; фрау Берта сразу приехала с чемоданом и была согласна на все, чем вызвала подозрение; фрау Рут показалась Мире слишком энергичной и болтливой особой для деревенской жизни. Она так заболтала графиню рассказами о юности, что Элис сбежала и Мира поняла назначение «хомута с колокольчиком». От соседа графиня узнала, что Элис приобрела неприятное свойство уходить из дома без разрешения, куда попало и когда угодно. На этот раз она забрела в соседский гараж, и пожилой владелец гаража доходчиво объяснил нерадивой сиделке назначение браслета у девушки на запястье. Пока напуганная графиня извинялась за нерасторопность и разбиралась с устройством браслета, фрау Рут и след простыл. Несчастная не смогла высидеть молча и получаса.

«Если б Сима знала немецкий, — вздыхала Мира вечерами за банкой пива. — Она бы все равно не согласилась переехать в Австрию. В Сибири у Симы дом, лес… Поселок совсем опустел, Ниночка гуляет, где хочет, лазает по запущенным садам и огородам. Разве Сима согласится держать ее в доме на привязи?» Мира рассмотрела паспорт Элизабет: обычный паспорт обычного человека. Она не нашла пометки о недееспособности, никаких предписаний, препятствующих выезду за рубеж совершеннолетней девушки, тоже не нашла. Наутро графиня позвонила в газету и попросила повторить объявление. Сюжет повторился вместе с объявлением. Сначала ее атаковали бессмысленными звонками, потом приехала китаянка с вещами, и стала учить графиню вести хозяйство. Китаянка говорила на многих языках, поэтому прожила в доме двое суток. По изначальному замыслу Мира должна была жить с новой фрау неделю, а потом еще месяц где-то неподалеку, изредка навещая дом, пока не убедится в правильности выбора. В действительности же о возвращении в Россию не могло быть и речи. Китаянка оценила обстановку и сдалась, посоветовала обратиться в приют. Даже извинилась, когда графиня вызвала для нее такси.

Терпение графини Виноградовой лопнуло через месяц. В одно прекрасное утро она проснулась уверенным и свободным человеком, способным самостоятельно решать проблемы. Она выкатила из чулана чемодан и сложила туда вещички Элис. Она достала с полки большую хозяйственную сумку и погрузила туда корм Мартина, его подстилку, игрушку, подушку, наполнитель для туалета и даже баночку с кошачьими витаминами. Только когда графиня погрузила в сумку самого Мартина, чувство реальности вернулось к ней. Мира выбросила прочь наполнитель и корм. Следом полетели подстилка с подушкой и миска с витаминами. Один кот Мартин в сложенном виде выбрал предельно допустимый габарит. Графиня смогла закрыть сумку, взвалить ее на плечо и донести от дома до такси и от такси до регистрации аэропорта. Элис сообразила, что уезжает, когда Мира взяла ее за руку и повела к машине.

— А Марта поедет? — спросила Элис.

— Полетит, — ответила графиня, усадила девушку в такси и поставила рядом сумку с Мартином.

Элис не тяготилась разлукой с домом. Ее гораздо больше занимал жук, ползающий по стеклу машины. Мира попросила шофера остановиться у кладбища, взяла девушку за руку и повела просить благословения Марты. «Кто как ни Марта должна распорядиться судьбой своей подопечной? — решила графиня. — У кого, как ни у Марты, просить совета и поддержки?» Но Ангелы не видели графиню на чужой земле. Здесь она сама была и Ангелом, и Хранителем.

— Мы скажем Марте адрес, где будем жить, — объяснила Мира, с трудом подбирая слова, — Марта прилетит к нам по небу и будет жить с нами, только мы ее не увидим.

— Нет, увидим, — сказала упрямая Элис.

Кладбищенский пейзаж не испортил девушке настроение, и могила Марты ее не растрогала. Ей очень понравился мох, который рос на чужом надгробии, и кирха, в которую Мира отвела ее погрустить перед разлукой с родиной. Элис рассмеялась, увидев скульптуру, распятую на деревянном кресте.

— Кто это? — спросила она.

— Бог, — ответила Мира.

— А почему он такой черный?

— Потому что мертвый.

— Кто его убил?

— Люди.

— Почему?

— Потому что их прогнали из рая, — ответила графиня и повела девушку к такси. На этом ее немецкий лексикон был исчерпан.

— Правильно, — согласился Валех. — Изгнание из рая не пошло Человеку на пользу. Он обрел себя на тверди земной и успокоился в делах суетных. Посмотрел на это Бог и сказал, что Его работа еще не закончена. Он отнял у Человека покой, разорвал его на Счастье и Горе, бросил в котел и небрежно перемешал. Но это был восьмой день творения, о котором Человек не знает. А потом был девятый… десятый…

— Что ты хочешь этим сказать, Привратник, сегодня, в двухсотмиллионный день творения?

— Отношения Человека с Богом не имеют ничего общего с базарной торговлей. Не каждому воздастся по грехам его, не каждого ждет награда за дела праведные. И одним проклятьем за все грехи вперед не расплатишься.

— Потому, что Счастье и Горе плохо размешаны? Зачем нужен Бог, если нет справедливости?

— Справедливость скучна. Настоящая игра должна быть интересна и игроку, и пешке, которая платит жизнью за право участвовать в представлении. Ты тоже играешь, и твоя игра также несправедлива.

— По крайней мере, я никому не морочу головы своей персоной. Это ты закинул моим героям мысль об Авторе. Ты, а не я. Я не требую к себе особого отношения и охотно помогаю каждому, если могу.

— Пока их десяток любимчиков — они герои. Но однажды героизм приведет их к свободе, и ты поймешь, что изгнания из рая не миновать. Однажды ты отпустишь их всех. Они заполнят новую землю и отобьются от рук. Ты узнаешь, что плодить себе подобных, не познав самого себя, есть кратчайший путь между Творением и Апокалипсисом. Ты обнаружишь, что потеряла контроль. Ты, которая знала все за всех, перестанешь понимать, чем живут и о чем мечтают придуманные тобою люди. Ты отойдешь от их проблем и не сможешь продолжить игру, потому что утратишь связь. Тогда последним актом творения станет вера. Религия, которая повяжет всех одним страхом и одной надеждой. Истина, не добытая Человеком в трудах и раздумьях, а полученная в наследство. Знание о том, что Ты есть для тех, кто верит и для тех, кто не верит. Чтобы имели в виду и вели себя уважительно. Тогда ты сможешь владеть этим миром, но не сможешь войти в него, чтобы жить в нем. Ты закроешь глаза, оглядишься внутри себя и поймешь, что партия сыграна. Справедливость перестанет тебя волновать, потому что мир, рожденный тобой, будет несправедлив к тебе, и ты захочешь отплатить ему тем же. Захочешь, но не сможешь. Ты сделаешь все, чтобы роман не закончился, потому что испугаешься одиночества. Ты не будешь знать, как жить в пустоте с собой.

— Я обрету спокойствие, Валех, вот, что я сделаю. Обрету покой и никому не дам разорвать его на две части.

Глава 4

Появление Артура в квартире Оскара Шутова вышло как обычно некстати. Сначала гость споткнулся о кабель, который тянулся по полу прихожей, потом наткнулся на кухонный шкаф, загородивший проход, и обвалил себе на голову корзину с посудой. Вместо выключателя Артур схватил оголенный провод, получил удар током и прорубался по квартире вслепую, снося табуретки и полочки, сваленные друг на дружку. Оскар встретил гостя на пороге кухни в резиновом фартуке.

— Ну, кто это может быть, кроме Деева? — заметил он. — И куда ж ты прешь, Деев? Объясни мне, куда ты прешь?! — Дверь кухни была обита фольгой, пол выложен металлическими пластинами. Такие же пластины крепились на стенах и потолке. На месте люстры висел оголенный провод.

— Вы чо? — удивился Артур. — Ремонт затеяли?

— Здравствуй, Артур, — профессор Боровский вышел к нему в таком же резиновом фартуке. Деев разглядел за его спиной окно, разлинеенное, как школьная тетрадь. На столе у окна возвышался штатив. На штативе крепилась видеокамера. От камеры тянулись провода к коробке с разобранным прибором, от коробки к компьютеру, от компьютера во все стороны света. В помещении присутствовал абсолютный технический бардак. Резкий запах горелой резины свидетельствовал о временных трудностях.

— Ты зачем пришел, Деев? — спросил Оскар.

— Денег одолжить. Их сиятельство прилетает завтра, а мне заправиться не на что.

Боровский нащупал кошелек в кармане пиджака и щедро вознаградил страждущего. Артур сердечно поблагодарил.

— Передай Мире, — сказал Натан, — что я хочу ее видеть. Так срочно, как только возможно.

— Одолжил? — спросил Оскар, заметив замешательство гостя. — Теперь проваливай!

— А чо это? — Артур продолжил рассматривать кухню за спинами физиков, но спины у физиков были широкими, а характеры — скрытными.

Гость проявил упрямство. Жизненный опыт подсказывал ему, что самое время убраться, однако он продолжал топтаться в прихожей, пока профессор не снял с себя фартук.

— Надень и зайди…

— Учитель, Деев — деструктивная личность, — запаниковал Оскар. — Он все сглазит…

— Прекрасно. Будем считать Артура дополнительным тестом.

— Учитель, мы не должны рисковать.

— Если произойдет сбой, значит, мы с тобой где-то не доработали.

Деев прошел на кухню и встал на резиновый коврик. На экране компьютера застыло изображение кухонного окна: береза шевелила ветками от дуновений ветра, столбики цифр мелькали в углу. Экспериментаторы любовались картинкой.

— Учитель, — прошептал Оскар Шутов, — глубина конуса увеличилась на пять метров.

— Надо уменьшать угол, — ответил профессор, и ученик покрутил колесико на корпусе видеокамеры.

Пейзаж сжался, подоконник остался за кадром. Физики продолжили любоваться березой.

— Ничего не замечаешь, Деев? — спросил ученик. — Посмотри в окно.

Артур посмотрел в окно и увидел ту же березу.

— Ветер не дует, — заметил он, — а здесь дует.

— Ну и дурак же ты, Деев. На листья смотри.

— Зеленые, — убедился Артур.

— А на экране?

— На экране? — он пригляделся к изображению. — На экране она вообще без листьев. А что это? Запись?

— Запись, — ответил Боровский.

— Дехрональный модулятор, — уточнил ученик. — Ты когда-нибудь видел такое? Деев, трансляция идет с задержкой в полгода.

— Ни фига себе, — удивился Артур. — А для чего это?

— Учитель, конус выровнялся…

— Увеличивай угол.

Оскар открутил колесо назад, и подоконник вернулся в кадр. Наблюдение березы продолжилось.

— Почему на полгода? — спросил Артур. — А на больше нельзя?

— Можно, — ответил профессор.

— Можно, — подтвердил ученик, — но не нужно.

— А почему? — не понял Артур.

Столбец цифр перестал мигать, и физики перестали реагировать на вопросы. Сначала они думали, потом Оскар Шутов полез под стол, где работал еще один компьютер.

— Параметры не выводит, — доложил он. — А так все нормально.

— Перезагрузи.

— Толку-то? Техника не может обрабатывать данные на таких скоростях.

— Да, это не Греаль, — согласился Учитель.

— Не Греаль, — подтвердил ученик, и физики снова умолкли, созерцая березу.

— Ни фига себе! — повторил Артур. — А чего это? Машина времени?

— Нет, не машина, — ответил Боровский.

— Тогда для чего оно надо?

— Как для чего? — удивился Оскар. — Тебе не интересно заглянуть в прошлое лет на двести?

— А что, можно на двести?

— Хоть на миллион.

— Это всего лишь проектор, — объяснил Боровский. — Способ считывания информации с памяти первичного дехронального поля. С источника, физического смысла которого мы пока не понимаем, поэтому наши усилия бесплодны.

— Почему бесплодны? Очень четко все видно…

— То, что ты видишь, Артур — только картинка в записи. Ни о каком перемещении во времени пока не может быть речи. Тем более не может быть контакта со временем, которое мы сейчас наблюдаем. Это визуальный эффект. Если ты понимаешь магнитный принцип записи изображения, значит, тебе несложно будет понять и этот процесс. Другое дело — природа носителя. Здесь мы натыкаемся на совершенно необъяснимые вещи.

— Да, — согласился Оскар.

— Мы сталкиваемся с ситуациями, которые при простом воспроизведении невозможны. Вот и возникает вопрос, как реагирует сам дехрон на процесс дешифровки? Не активируем ли мы своими действиями лишнюю информацию, которую не можем контролировать?

— Это как? — не понял Артур.

— Наши видеоносители несовершенны. Человеческий глаз всегда отличит запись от реального объекта. Но мы не можем отличить дехрон от изображения, полученного с дехрона. Мы никогда не имели дело с этой средой. Нужно дождаться Мирославу. Без ее помощи мы до бесконечности будем перебирать варианты и строить гипотезы. Нужен человек, который однажды своими глазами видел дехрон, иначе работа попросту сгинет в хаосе.

— Тогда я мигом в аэропорт и обратно! — пообещал Артур. — Вы только не сгиньте в хаосе, пока я не вернусь.

— Больному не понять, за что здоровые люди распяли на кресте Бога, — заметил Валех. — Ученому не понять, как Бог мог выстроить мир из хаоса. И тот, и другой боятся приблизиться рассудком к неизвестности, потому что не знают: безумие и хаос, — такие же естественные состояния мироздания, как жизнь и смерть. Просто Великий Безумец создал из пустоты землю и небо. Просто Ему показалось, что это хорошо. На тот момент у Бога не было оппонента, способного доказать абсурд.

— Разве абсурд нуждается в доказательстве?

— Однажды между землей и небом воцарился порядок, — продолжил Валех. — Порядок наплодил устойчивые формы, формы наполнились однотипным содержанием, придумали иерархию, чтобы различаться между собой. Иерархия придумала ценности. Ценности наделили кого-то бременем власти, а власть наградила своих обладателей ощущением безысходности и бессмысленности сущего. В хаосе, как в безумии, не было безысходности. Через него от Творца в наследство Человеку передалась тоска по свободе, которой он никогда не знал. Тоска по первобытной природе души, обретенной до сотворения мира. Свобода, истинного смысла которой Человеку никогда не понять.

— Ты испугался, что Боровский прав, Валех? Ты допустил, что человечество может одновременно верить в Бога и постигать его своим умом? От одной мысли тебе стало не по себе, потому что больше Страшного суда, больше всего на свете, Ангел боится соперничать с Человеком на равных? Стать лишним звеном в иерархии между Богом и Человеком?

— Истинный дехрон ученому глазу невиден. Он понятен только в безумии. И хаос не может быть познан существом, возникшим в разумном космосе.

— Я не о хаосе, я о твоей абстрактной картине мира, о той дырявой стене, которую ты в спешке нагородил между Ангелом и Человеком. О стене, которая кому-то из нас рано или поздно рухнет на голову.

— За этой стеной для каждого своя истина. Ангел подозревает Человека в вероотступничестве, но сам не знает, способны ли эти существа во что-либо верить. Человек уверен, что Ангел всегда ему лжет, а сам не видит разницы между правдой и ложью.

— Ангела можно понять. Если ты, Валех, испугался дехронального проектора, значит, идея верная.

— Вернее не придумаешь, — согласился Валех. — Только мир устроен совершенно не так, как удобно физиками, и создан не для того, чтобы физики его объясняли. Мир, сотворенный из хаоса, однажды туда вернется.

Когда в следующий раз Артур появился у Оскара, его и ждать перестали. За это время ученый с ассистентом могли не только сгинуть. За это время при комнатной температуре мог испариться мировой океан. Но одинокий гость был встречен тепло и радушно:

— Деев! — зашипел Оскар, пропуская товарища в коридор. — Ты хоть раз в жизни сделал то, о чем тебя попросили? Хотя бы раз в порядке разнообразия?

— А чего я сделал? — не понял Артур.

— Где графиня, придурок?

— Я тут причем?

— Что я говорил, Учитель?

— Я ей сказал, — оправдывался Деев. — Но у их сиятельства шило в башке.

— Проходи, Артур, — пригласил Боровский.

— Честно, Натан Валерьяныч! Разве б я вам брехал? Я все сказал, как вы просили, а они улетели к доктору и теперь неизвестно когда явятся. Не раньше, чем Сима согласится смотреть за ее дочкой. Их сиятельство… оно ж упертое до страшного ужаса. Я говорил, давай хоть переночуем у Валерьяныча…

— У Миры есть дочь? — удивился Натан.

— Я сам не знал. Да она на их сиятельство не похожа. Она похожа только на ейного голубца.

— Подожди, Артур, — растерялся Боровский. — Почему же она скрывала?

— Понятно, почему. Девице на вид лет двадцать, а мозги трехлетнего ребенка.

— Нет, — возразил Натан. — На Мирославу это не похоже. Должна быть причина…

— Иллюзорная память, Натан Валерьянович, — предположил Оскар.

— Иллюзорная память? — удивился Учитель. — Иллюзии не меняются просто так одна на другую. Что-то мы опять нарушили в этом мире. Сделали что-то, чего не должны были делать. Или наоборот, не сделали того, что должны. Гармония мира хрупка.

— А мы тут причем? — удивился Артур. — Я вообще ничего не делал. Это их сиятельство. Чего они там вытворяют, в своих Парижах, ни в какой памяти не удержится. А если еще напьются, так на утро не вспомнят, кто такие. Только в полиции их опознают. Я эту тусовку видел, Натан Валерьянович. Вы просто святой по сравнению с ними.

— Почему же она не приехала сюда с дочкой?

— Ладно бы с дочкой. Они ж и кота с собой привезли, будто здесь этого добра не навалом. Жирного, наглого. Мордулет со сковороду. Я увидел — испугался, думал, рысь. Как она его перла? Я еле поднял.

— Ясно, Деев, — осенило Оскара, — графиня променяла тебя на кота.

— Объясняю для лопоухих: кот девочкин. Притащен был в Москву без ветеринарных справок, таможня его сперва захапала, потом не обрадовалась. Пока мы, как дураки, бегали, справки собирали, взятки раздавали, этот гад дрых на столе начальника таможни и поджирался с ихних харчей. Я его через неделю вообще поднять не смог. В сумку не влез, на телеге катили, хвост по полу волочился. Их сиятельству было никуда не до поездок. Теперь все! Пусть доктор их нянчит. Честное слово, Натан Валерьянович, если б мы могли вырваться хотя бы на полдня…

— Одно слово, — вздохнул Оскар, — деструктивная личность! Учитель, Деева надо в ошейник и на цепь. Там ему самое место.

— Ладно, — махнул рукой Натан. — Будем ждать. Если б не заказ, можно было бы Миру не дергать. Но как я сдам прибор в эксплуатацию, если он не протестирован до конца?

— Я тоже видел дехрон, — напомнил Артур. — Могли бы меня использовать.

— Ни в коем случае! — воскликнул Оскар.

— Человеческому глазу доступны только интерпретационные конструкции. Мне нужен эксперт, который был в самой среде. Либо Мирослава, либо Георгий. — Профессор ушел на кухню, виноватый Артур поволокся за ним. — Я считаю, что нам лучше отложить эксперимент, пока кто-то из них не объявится. На данном этапе мы сделали, что могли… — Камера была отделена от штатива, металлические пластины сложены стопками на полу, но компьютер работал в прежнем режиме, и столбики цифр также бодро мерцали в углу экрана.

— Покажите еще что-нибудь, Натан Валерьяныч, — попросил Артур.

— Старую плитку ему покажите, Учитель, — предложил Оскар. — Хочешь, Деев, посмотреть, какая плитка была на стенах при царском режиме?

Шутов направил камеру в стенку. На экране возникло свечение, смазанные тени замелькали, замаячили, изогнулись, словно растеклись по невидимым предметам, напоминающим кухонные шкафы. Сначала затаились, потом сгинули, словно испугались чего-то.

— Видели! — воскликнул Оскар и еще раз повел камерой вдоль стены. — Учитель, вы заметили?

— Вот, — вздохнул профессор, — то, о чем я говорил. Непредсказуемое поведение поля. Хорошо, если это чистая проекция, а если нет? Если мы провоцируем дехрональный контакт? — он снял очки, взял сигарету и подошел к окну, но прикурить не успел. Истошный вопль из соседней квартиры не позволил ему воспользоваться зажигалкой. — Выключи, — сказал он ученику. — Отключись сейчас же!

Крик повторился с лестничной площадки. Грохнула дверь. Испуганная пожилая женщина выбежала на лестницу. За ней погнался мужчина, но удержать не смог. Женщина вырвалась, вынесла железную дверь с домофоном и скрылась в парке.

— Я могу вам помочь? — спросил Боровский растерянного соседа. — Позвольте мне проводить вас домой.

Сосед не спешил возвращаться.

— Где моя сестра? — не понимал сосед. — Куда она побежала?

— Вам нужно успокоиться, — Боровский помог соседу вернуться в квартиру, усадил на диван и налил воды.

— Благодарю! Ничего не надо, — сказал сосед, приглашая гостя сесть рядом. — Пожалуйста, побудьте здесь. Просто посидите со мной. Это же вы у Сотников квартируетесь?

— Да, если вы не против.

— Я не против! Я очень даже не против. Не знаю, кем вы приходитесь молодому человеку, но вы очень хорошо на него влияете. Я по ночам стал спать. Раньше здесь, что ни ночь, то дым коромыслом. Я только хочу спросить, не замечали ли вы в последние дни в доме некие нетрадиционные явления?

— Не понял вас?

— Вы только не подумайте, что я болен. Сестра не верила, пока не убедилась сама. В моей квартире живет привидение.

— Что вы говорите? — удивился Натан.

— Привидение отца покойного, — сосед перекрестился, — умершего тридцать лет тому назад. На той неделе среди ночи я пошел, извините меня, в уборную, а там занято. Сидит на вазоне мой батюшка, улыбается, газету читает. Вчера запер его на балконе, так он замерз, как будто не умер вовсе. Я тоже решил, что у меня с головой непорядок, а сегодня приехала сестра, мы сидели на кухне, когда он вошел и стал искать свою чашку… У отца чашка своя была, он из другой не пил. Начал шарить в шкафу, выругал нас, словно мы дети малые. Скажите мне, это к концу света?

— Выругал? — удивился профессор. — Вы хотите сказать, что он вступил с вами в контакт?

— Вот, и вы не верите. А посидите тут вечерок. Извините, уважаемый, не знаю вашего имени, можно спросить вас откровенно, как человека разумного поколения… Вы верите в загробный мир?

Профессор задумался.

— Вы хотите спросить у меня?

— Конечно, у вас.

— А не пробовали обратиться к батюшке покойному? Ему-то наверняка известно.

— Кому?

— Батюшке вашему.

— О чем?

— О загробном мире…

Боровский вышел с сигаретой на улицу и задумался. Его дача строилась медленно. Помещение, отведенное под лабораторию, никак не подключалось к электросети. Каждая подпись на бумажке требовала колоссальных душевных затрат. Дела и проекты вязли на мертвой точке. Только бардак в жизни профессора Боровского прогрессировал день ото дня, словно кто-то хлопотал перед Богом о его несчастьях. Натан Валерьянович догадывался, кто именно хлопотал. Знал, понимал, но сделать ничего не мог. Чем больше он сопротивлялся судьбе, тем легче судьба тянула его на удавке, тем меньше принималось в расчет его собственное желание. Натан Боровский больше не питал иллюзий, сегодня он решил окончательно, что неприятностей с него хватит. Начиная с этого дня, количество проблем превысило критически допустимый предел. Он решил бежать на Урал, но вспомнил, что на этой неделе его дважды водили в ректорат и делали втык. Профессора Боровского обвиняли в «уклончивом», «невнятном» изложении учебного материала. Объявляли выговор за систематические опоздания на работу и за немотивированную отмену лекций. Последнее время к профессору стали обращаться распущенные студентки с сомнительными идеями. По Академгородку о Боровском пошла дурная слава. Соседи по даче отказались использовать выжженные участки, и Натану пришлось скупить пустующую землю кооператива, чтобы не навлечь на себя больший гнев. Его новый дом был одинок на пепелище. Профессор устал давать опровержения в газеты и заявлять с кафедры, что именно теперь, как никогда, он является апологетом классической науки, и не знается с чертовщиной. Зато чертовщина охотно зналась с профессором. Ему приходили письма от шизофреников, сдвинутых на параллельных мирах. К профессору обращались на улице незнакомые люди со своими историями, которые должен был слушать психиатр, а не физик. С больными людьми Боровский предпочитал не общаться, но сомневаться в душевном здоровье соседа Оскара он не стал. Для этого не было никакой причины. Профессор докурил сигарету и отправился за машиной. В тот день лаборатория в квартире пропавшего Сотника была свернута и вывезена по неизвестному адресу.

Глава 5

— Мне никто не звонил? — спросила графиня Виноградова-младшая матушку Клавдию и поняла, что совершила ошибку.

Кроме Друида Сэвиджа в эту квартиру никто позвонить не мог. Ни один приличный, сколь-нибудь стоящий человек на всем белом свете никогда в жизни не позвонил бы в квартиру Виноградовой-старшей и не осмелился бы спросить дочь.

— Еще не надоело валяться по чужим постелям? — упрекнула мать молодую графиню. — Почему ты заставляешь серьезного человека бегать за тобой как мальчишку? Он обидел тебя? Разве он по отношению к тебе допустил бестактность? Генри воспитанный, уважаемый и очень состоятельный человек. А главное, у него к тебе серьезное чувство, в отличие от тех бродяг, которыми ты себя окружила. Наконец-то Господь услышал мои молитвы и дал мне шанс устроить твою личную жизнь. Мира, тебе пора. Ты не юная девушка. Не каждый день тебе будут звонить мужчины такого положения и достатка. К тому же Генри не стар.

— Конечно, — огрызнулась Мира, — ему всего-то три тысячи лет, а может четыре тысячи, какие мелочи… Мама, он друид. Ты знаешь, кто такие друиды? Он язычник и колдун, чтобы тебе было понятнее!

— Не болтай глупости! — рассердилась мать. — Я обещала, что ты позвонишь и извинишься за свое поведение!

Мира положила трубку на стол, порылась в записной книжке и вспомнила, как вышвырнула визитку Генри в гостиничную урну, полагая, что это последнее звено, связывающее их, может быть разорвано таким примитивным способом. Чем настойчивее Сэвидж звонил матушке Клавдии, тем больше Мира убеждалась, что Жорж прав: встречи не избежать, ясность должна быть наведена, и точка поставлена. У графини были планы на будущее. Она не собиралась всю жизнь пугаться звонков и букетов. Она осмотрела сумочку, в надежде найти еще одну визитку…

— Ладно, диктуй… — сказала она матери, с отвращением записала цифры и швырнула трубку. — Он уехал из Москвы навсегда, — уверенно произнесла Мира и заставила себя поверить в сказанное. — Навсегда!!! — повторила она. — И больше никогда не появится. Он уехал, не оставив адреса. Уехал, уехал, уехал… — Вера пришла после многократного повторения заклинания. Графиня стремительно набрала номер.

— Мирослава… — услышала она в ответ. — Я ждал, я верил, что вы позвоните…

Мира назначила свидание Сэвиджу в ресторане на Новом Арбате, название которого за давностью лет вылетело у нее из головы. Графиня помнила кавказское слово: не то «Абхазия», не то «Аджария», не то «Арарат». В последний год из головы графини повылетало много полезных названий. Будучи студенткой, она частенько ходила мимо, от ГИТИСа до Щукинского училища, и застревала в этом ресторане. Во времена ее студенчества там среди бела дня в спокойной обстановке можно было съесть вполне приличный обед. Там же Мира пристрастилась к маслинам. Открыла для себя, что странную ягоду необязательно вылавливать из солянки и гневно швырять под стол, что ее вполне можно есть и получать удовольствие. Графиня познала в маслине скрытую мудрость, понятную древним философам, которая перестала быть доступной современному потребителю комплексного обеда, и человечество распалось для нее на две части: яростные поклонники маслин и непримиримые ненавистники. Последние их сиятельству были наиболее отвратительны.

Графиня Виноградова путано объяснила графу Сэвиджу, какое именно заведение она имеет в виду. Граф не задал ни одного уточняющего вопроса. Графиня явилась с опозданием, не увидела в условленном месте никакого ресторана с кавказским названием, и понадеялась на чудо, но чудо не случилось. Генри ждал ее и имел точные адреса, по меньшей мере, десятка работающих ресторанов на Новом Арбате.

Граф Сэвидж заказал для графини порцию отменных маслин. Графиня заказала вино и без умолку трещала за столом, вспоминая студенческие времена, пока не протрещала графу все уши. От такого удовольствия бесцветные глаза Генри остекленели. Графиня выпила. У нее сложилось впечатление, что пустые речи обтекают графа Сэвиджа, как стеклянную тару, воткнутую в песок поперек ручья. Графиня заказала еще бутылочку.

— Возьмите меня к себе на работу, Генри, — попросила она. — Я знаю компьютер, умею общаться с людьми и согласна на командировки в Европу, — графиня рассмеялась. — На долгие командировки. Нет, я, конечно, работаю в одной ученой конторе, но там я кто? Простой переводчик. Никакого карьерного роста.

— Вы не должны работать, Мирослава, — встрепенулся граф.

— Ну, вот еще! У меня полный гардероб модных тряпок! Кто их увидит, если я не буду ходить на работу?

— Вы потрясающая женщина!

— Кроме того, что я потрясающая женщина, я знаю компьютер, говорю на трех языках и еще два относительно понимаю… Упустите ценного сотрудника — будете с горя пить свои же таблетки! Вы не транквилизаторы продаете?

— Мои сотрудники знают по шесть языков, — ответил Генри. — Каждый из них владеет компьютером, водит машину и прекрасно справляется со своими обязанностями. Мирослава, в российском офисе у меня работает трое мужчин по двадцать часов в сутки. Такие женщины, как вы, не должны беспокоиться о работе. Для вас созданы прекрасные места на Земле…

— Салоны красоты? — догадалась Мира и подозрительно прищурилась. — Значит, ваш продукт — государственная тайна? Или вы принципиально не говорите с женщинами о работе? Ладно, не больно-то хотелось.

— Мирослава, — произнес граф, — если вы окажете мне честь сопровождать вас в поездках по Европе, куда вам будет угодно, я возьму на себя любые расходы…

— Ох, ерунда же получится, — огорчилась Мира и принялась за новую бутылку, — воображаю, что обо мне подумает мой жених. Вы только представьте: благоверная супруга разъезжает по свету в обществе состоятельного джентльмена, тратится на дорогие салоны… Что обо мне соседи скажут?

Прозрачные глаза Сэвиджа налились кровью.

— Вы помолвлены? — спросил он.

— Матушка не хотела вам говорить. Настаивала, чтобы я сообщила лично, — опустила глаза графиня. — А вы думаете, мне легко? Вы вообразили, что мне интересно слушать истории про таблетки? Да я бы пошла в аптеку полы мыть, лишь бы не сидеть дома. Если бы я работала в вашей фирме хотя бы секретарем, у меня было бы моральное право путешествовать с вами. Ну? Не соображаете? Это называется простым словом: «командировка». А теперь найдите десять отличий между развратом и поездкой с начальником по служебным делам.

— У вас есть жених?

— Так… друг детства. Долгая история. Видите, — Мира кивнула на одинокую фигуру Деева, мокнущую на проспекте. Фигура резко выделялась на фоне общего потока зонтов по Новому Арбату. Выделялась, прежде всего, отсутствием зонта и присутствием полнейшего идиотизма в стоянии посреди дороги. — Влюблен в меня с первого класса, — вздохнула графиня. — Сказал, что повесится… Я обещала, Генри. Для меня обещание — не пустое слово. — Граф Сэвидж выпучился в окно, как коршун. — Генри, — нежно окликнула его графиня, — Нам пора попрощаться. Простите, если навязывалась вам бестактно. Не подумайте обо мне скверно. Вы были моей последней надеждой спастись от семейной бытовухи, которая меня скоро прикатает со всех сторон. Наверно, мне следовало вас предупредить еще в Варне и не морочить голову.

— Мирослава, о чем вы? — не понял Сэвидж. — Нет, мы не можем проститься. Через месяц я подписываю контракт. Возможно, понадобится сотрудник. Конечно, я буду рад… Я не могу предложить работу достойную вас, но позволить вам запереться в четырех стенах я тем более не могу. Мы будем путешествовать по России… Я буду безмерно рад…

— Прекрасно, — сказала графиня. — И что за лекарства я буду здесь продавать? Я в этой сфере ничего не соображаю.

— Какие лекарства? — развел руками Друид. — Только витамины. Простые детские витамины.

Графиня не стояла на ногах. Она упала в машину и притворилась спящей. Сквозь залитое дождем стекло невозможно было узнать шофера. Графиня не была уверена, что ввалилась в автомобиль Артура, но было поздно. Подняться с сидения она уже не смогла.

— Гады! — выругался Артур. — Выезд перегородили, и отъезжать не хотят. Твой перец на такси укатил в свой Можайск. Посидел-посидел в своем Линкольне, да и побег мотор ловить.

— Почему в Можайск? — спросила Мира.

— Ну, ты даешь! Я откуда знаю, почему? По телефону сказал, что едет в офис, а шоферу — в Можайск. Я у него только сигарету стрельнуть хотел. А что? Не надо было?

— Разве офис не в Москве? — удивилась Мира.

— Откуда я знаю? Он вообще кто?

— Мой жених, — объяснила графиня, — Генрих Сэвидж, граф Уилтширский.

Деев недоверчиво покосился на пассажирку.

— Ну, даешь! — не поверил он. — Не могло ваше сиятельство так напиться, чтобы за рыжего чмыря замуж идти.

Поздним вечером безжизненное тело графини упало на тахту в кабинете недостроенной дачи Боровского.

— Ваш переводчик… — доложил Артур, — лыка не вяжет. Я, конечно, попробовал сделать как нормальные французы: завел ее в кабак, налил крепкого кофе… Ни черта ее не прошибло.

— Начинающий алкоголик, — грустно заметил Оскар.

— Мира, — обратился Натан к графине, — тебе плохо? Ответь мне, девочка…

— Мне звонили? — пробормотала графиня.

— Сюда не звонили.

— Плохо, Натан Валерьянович. Очень плохо…

Профессор погасил свет.

— Пусть выспится, — решил он и вышел за дверь.

Телефонные звонки будили графиню Виноградову в течение ночи. Каждый раз она вскакивала с постели, хваталась за невидимый аппарат, и с трудом засыпала опять. Сон был назойлив и, в конце концов, рассердил графиню так, что она не смогла заснуть. В поисках воды она выбралась в коридор, но не узнала дачи Боровского. Прошлый раз похожий конфуз произошел с графиней в дехроне и нисколько не смутил ее ни тогда, ни сейчас. Жажда вела графиню к водопою, двери скользили бесшумно, половицы почти не скрипели, крепкий аромат олифы бодрил. Графиня выплыла на крыльцо, готовая напиться дождем из лужи, и поняла, что не совсем проснулась, хуже того, не проснулась совсем. Дождя не было. На улице не было ни дня, ни ночи. Ровное серое небо простиралось над пепелищем до горизонта. В воздухе перед графиней висели большие, красные яблоки, похожие на елочные игрушки. Одни, в пустоте и безвременье.

— Мама! — сказала графиня. — Здесь белая горячка!

Перед тем, как потерять сознание, Мира сделала шаг назад и получила по голове. Яблоки осыпались в пепел. Небо почернело.

Белый свет проник в сознание графини солнечным пятном на потолке больничной палаты.

— Сотрясение мозга, — услышала она незнакомый голос. — Эта особа в состоянии сильного алкогольного опьянения пыталась пройти сквозь дубовую дверь, не открыв ее. Пройти, замечу, с разбега головой вперед. И вы надеетесь завтра ее забрать? Неделя, Георгий Валентинович, как минимум неделя постельного режима.

Мира приоткрыла глаз и тут же зажмурилась.

— Вы разрешите нам остаться наедине?.. — спросил Георгий Валентинович.

— Только недолго! — предупредил врач и хлопнул дверью палаты так сильно, что мозг графини ее раз хорошенько тряхнуло.

— Мне звонили? — прошептала она, когда размытое очертание Жоржа обрело резкость и приблизилось к ней.

— Ты мне сегодня нужна, — заявил посетитель, — будь любезна, к ночи встать на ноги и быть готовой работать.

— А на крыльях не запорхать? — спросила Мира.

Жорж поставил на тумбу кожаный футляр, открыл его и плеснул внутрь воды из графина.

— Думаешь, я с тобой шучу, красотка? Мне не до шуток. Или ты к ночи очухаешься, или я не знаю, что я с тобой сделаю. — В тот же футляр Жорж прыснул из баллончика, и жидкость вспенилась, зашипела газировкой, брызги взлетели до потолка, и светлое облачко пара повисло над снадобьем. — Пей! — приказал он и поднес к губам графини бурлящую жидкость. Резкий запах вместе с брызгами проник в нос. Мира поперхнулась. — До дна! — приказал Зубов.

В чаше горел огонь, жидкость вращалась, как пена в стиральной машине. Пузыри летели на больничную простыню, искры сыпались из глаз несчастной графини. «Газировка» пробилась в мозг и завибрировала в черепной коробке. Мира открыла рот, чтобы позвать на помощь, но чуть не захлебнулась.

Пелена заволокла собою белый свет. Графиня не видела ничего, только слышала, как за Жоржем захлопнулась дверь. Она хотела позвать на помощь, но дыхание сбилось. Горячая волна прокатилась по телу. В один миг температура поднялась так сильно, что несчастная упала с кровати и распласталась на холодном полу. «Спасите, — прошептала она. — Я умираю». Пот покатился градом. Ее скрутило и затрясло. Солнечные пятна запрыгали по потолку, потекли по стенам на пол и снова взлетели на потолок. Желтое облако обволокло графиню и чуть не задушило. Она не помнила, как очутилась под дверью и стала отчаянно пинать ее коленом, изредка попадая в цель.

— Откройте дверь! — кричал кто-то со стороны коридора. — Отоприте же, черт вас возьми! Позовите слесаря.

Мира слышала торопливые шаги, крики. Жар сменялся ознобом, желтый туман застилал глаза.

— Я умираю, — шептала она, а дверная ручка тряслась от беспомощных попыток медиков проникнуть в палату.

Дверь упала с петель прямо на графиню. На пороге стояли люди. Никто не решался сделать шаг. Она представить не могла, что за зрелище являет собой, если даже доктора боятся приблизиться к телу. На этом пороге должны были появиться могильщики. Но люди в белых халатах продолжали толпиться в дверях, с ужасом глядя на пациентку.

— Как звали этого человека? — спросил графиню главврач, когда та смиренно лежала в постели и глотала бульон с ложечки медсестры. В палате еще толпился народ.

— Не знаю, — ответила графиня. — Это я вас должна спросить, почему вы пускаете к больным посторонних?

— Что за препарат он вам дал?

— Я похожа на жену фармацевта? — графиня вытерла салфеткой краешек рта и отодвинула руку медсестры с чашкой бульона. — Благодарю вас, достаточно… Я витамин от отравы не отличу. Хотите от меня услышать химическую формулу той дряни, что он заставил меня проглотить?

— Разве вы не знакомы с Георгием Валентиновичем?

— Первый раз слышу.

— Вам нужно есть, чтобы быстрее поправиться, — сказал главврач, и чашка с жидкостью снова возникла перед носом Миры.

— Если хотите поправить мое здоровье, — заявила графиня, глядя на жирную поверхность бульона, — дайте пива умирающему человеку. У меня еще от вчерашнего голова гудит.

Сторож дремал, когда графиня Виноградова в темноте проследовала за ворота больницы и села в машину страшного человека по имени Георгий Валентинович. Она повернула к себе зеркальце и ужаснулась, увидев под каждым глазом по синяку. Ее кожа стала синевато-желтушной, веко заплыло, губа распухла.

— Тебе звонили, — сообщил Жорж.

— Ханни? — испугалась Мира и вспомнила, что осталась без косметички.

— Натан Валерьянович. Спрашивал, как ты себя чувствуешь. Приглашал пожить на даче для укрепления здоровья.

— Спасибо, я уже укрепила здоровье, дальше некуда.

— Натан сказал, что ты выпиваешь.

— Вот, ребе! — рассердилась Мира. — Только Натасик меня жить не учил! Ну, ты подумай! Еще и стучит. Мало того, что ходит за мной попятам… объясняет, что я не права… Как будто я без него не знаю, что не права.

— Хочешь, чтобы я сам занялся твоим воспитанием? — спросил хмурый Жорж.

— И Жорик туда же! По чьему приказу я вчера напивалась с Друидом?

— Разве я приказывал тебе напиваться?

— Мне сразу следовало лечь с ним в постель? Или пойти в кино на последний сеанс? Все! В следующий раз я бы вас попросила не делать мне сомнительных предложений. С Друидом я простилась навсегда. И слышать о нем не хочу. А теперь соблаговолите объяснить, куда это я еду в таком виде, на такой скорости, в такой поздний час?

Жорж отвернул зеркало в исходное положение.

— К Друиду, — ответил он.

— А ну!.. — приказала графиня. — Остановите машину! Сейчас же!

Жорж не испугался. Ни самой графини, ни властных интонаций голоса, но на всякий случай заблокировал дверь и прибавил газу.

— Я потратил день, чтобы найти его офис. Без твоей помощи ничего не получится. На визитках мобильные номера, в регистрации фирмы — формальный адрес. Я должен порыться в его бухгалтерии в ближайшие дни. Контракт на поставку детских витаминов — не шуточное дело. Если я верно понял, он собирается снабжать детсады, школы и больницы на всей территории России. Я должен знать, что он задумал. Я хочу получить образцы этих витаминов, пока не поздно. И ты мне поможешь.

— Но он еще не взял меня на работу!

— Сейчас ты позвонишь ему со своей квартиры и договоришься о встрече в офисе.

— А если он не захочет?

— Прикажешь ему тем же противным тоном, которым ты разговариваешь со мной. Что хочешь, ври, что хочешь, обещай, заставь его выложить адрес реального офиса, и мы закроем дело в тот же момент.

— И вы от меня отвадите этого типа?

— Как только я доберусь до его витаминов, ты забудешь, как выглядят друиды.

— Обещаете?

— Как только я до него доберусь, он сам захочет тебя забыть, как кошмарную галлюцинацию.

— Тогда разворачивайтесь, мы едем в Можайск. Я знаю, где его офис.

Зубов недоверчиво поглядел на графиню.

— Тот же самый адрес, только не в Москве, а в Можайске. И не надо на меня смотреть. Лучше разворачивайтесь живее, а то к утру не успеем. Мне самой не терпится покончить с этой историей.

Для решающей встречи с Друидом Жорж Зубов припас джентльменский набор отмычек и сверл. В его железном чемоданчике на всякий случай имелся даже кусок пластида, но ничего такого не пригодилось. Офис фармацевтической компании встретил его открытыми дверями, пустым помещением и табличкой: «сдается в аренду». За отдельную плату хозяин помещения пояснил, что табличка появилась утром, потому что коммерсанты, прежде арендовавшие офис, допоздна выносили коробки с бумагами, выгружали оргтехнику, не оставили после себя даже мусорную корзину…

Глава 6

Розалия Львовна склонилась над постелью и осмотрела синяк, тлеющий на лбу графини.

— Натик, девочка совсем плоха. Почему ты не оставил ее в больнице?

Мира прикинулась спящей. Голос Розалии Львовны звенел в ушах: эту плохую девочку надо вернуть врачам, — рекомендовал голос, — нечего держать ее дома. Вдруг она заразная? Вдруг она умрет прямо здесь! Тебе придется закопать ее в огороде. Натик, ты же вспотеешь!

— Мама, я останусь… — канючила Алиса Натановна.

— Нет, ты поедешь в институт.

— Нет, не поеду…

Семейный скандал переместился на веранду и затих во дворе. Машина отъехала. Мира открыла глаза и поняла, что Алиса Натановна своего добилась. Капризная девица сидела в кресле у окна, копируя позу графини. Мадмуазель оставила в сознании Алисы мистический образ дамы, возвысившейся над суетным. Госпожи, вокруг которой суетились все мужчины дома. Образ, который никак не вязался с желтым синяком и распухшим веком. Но Алиса Натановна на графиню и не глядела.

— Папа просил посидеть с вами, — объяснила она свое присутствие в комнате. — Если что-то надо — скажите, я принесу.

— Веревку и мыло, — попросила графиня.

Обиженная Алиса вышла из комнаты и вскоре вернулась с отцом.

— Проснулась? — Натан присел у кровати графини. — Как ты себя чувствуешь? Мы можем поговорить?

— О моем алкоголизме? Или о том, что мне не стоит ждать звонка из Парижа?

— Алиса, — обратился Боровский к дочери. — Свари нам крепкого кофе и поезжай домой.

— Ругать меня будете? — догадалась графиня.

— Мира, мне нужна твоя помощь.

— Натан Валерьянович, — графиня развернулась синяком к профессору. — Что я вам еще не рассказала? Уж выложила все, что могла. Даже то, о чем Жорж просил помолчать, и то выболтала, а вы меня ему же и заложили. Я что, похожа на алкоголика?

— И еще заложу, — пообещал Боровский. — И буду закладывать, пока ты, наконец, не возьмешься себя в руки. Мира, ты разумная девочка…

— Я вас умоляю…

— …Ты еще совсем молода, и мне больно смотреть, как ты себя убиваешь. Нам всем теперь нелегко. Мы все стараемся выжить в непростых обстоятельствах, и мне тревожно за тебя, Мира. Если б ты была моей дочерью, я бы тебя выпорол ремнем и не выпускал из дома.

— Ха-ха! — сказала графиня. — А мой папаша уверен, что я образец благочестия. Хорошая девочка, которая подрастет и станет многодетной домохозяйкой на радость семье и на пользу обществу. А вы, Натан Валерьянович, много знаете о своих дочерях?

Профессор оторопел. Алиса ушла на кухню готовить кофе и глаза отцу не мозолила. Жизнь пятерых сестер вмиг пронеслась пред Натаном. Жизнь из обрывков фраз и картин, увиденных вскользь между ужином и завтраком. Жизнь, исполненная радости и покоя. Натану Валерьяновичу дозволялось только любоваться потомством. Дети же с малолетства знали, что папа — большой ученый и в его кабинет нельзя заходить без стука. До знакомства с графиней Боровский был уверен, что Розалия Львовна прекрасно воспитывает дочерей, и был счастлив оттого, что может доверять супруге. Его устраивало в семейной жизни абсолютно все, и ничто не обременяло. Большой ученый действительно много работал. Работа требовала тишины.

— Чем я могу вам помочь, Натан Валерьянович? — виновато спросила графиня.

— Да… — согласился Натан, поднимаясь с кровати. — Вот ведь она, какая штука, жизнь. Это хорошо, когда мы можем помочь друг другу. Еще лучше, когда успеваем сделать это вовремя. Выпей кофе, Мира, позавтракай и спускайся в лабораторию. Я жду тебя там.

Графиня нарочно осталась пить кофе на кухне, чтобы рассмотреть Алису Натановну. Алиса нарочно не ушла, чтобы дать графине себя рассмотреть. Ей льстил интерес графини. Графиня понимала, что ее интерес льстит девочке неспроста.

— Если вы ждете звонка, — сказала Алиса, — пожалуйста, берите трубку сами. Если меня будет спрашивать мужчина, скажите, что не знаете, где я.

Через минуту обеим стало скучно. Мира была уверена, что знает о дочери Боровского все. Алиса поняла, что больше графине не интересна.

На узкой бетонной лестнице, ведущей в лабораторию, Мира почувствовала себя плохо. Она осталась одна со своими размышлениями о жизни, которые никак не касались хозяев дома. За ней никто не надзирал, никто не следил, чтобы сонная графиня не разбила головой дверь. Внезапное недомогание испугало Миру. Она присела на ступеньку, чтобы ноги не подкосились от страха, и вспомнила, что клаустрофобией не страдает, крутых лестниц не боится, в темноте чувствует себя лучше, чем под прожекторами. Нерациональный, ничем не объяснимый припадок страха заставил насторожиться. Боровский приоткрыл тяжелую дверь лаборатории.

— Входи, не бойся, — пригласил он. — Я отключил сигнализацию. Сейчас все пройдет…

— Изобрели защитное поле? — догадалась Мира.

— Не совсем так. Мы с Оскаром случайно наткнулись на частоту, которая вызывает у человека страх, и решили использовать ее, как защиту. Входи смело, здесь нет опасных излучений.

— Продайте изобретение, — посоветовала Мира. — Представьте, вор влез в магазин и наложил в штаны от испуга.

— Когда-нибудь в другой раз, — пообещал профессор. — Сейчас мы займемся решением других задач.

В четырех бетонных стенах за металлической дверью охранять было нечего. Стол с приборами, задвинутый в угол, да свинцовый таз среди комнаты. Под потолком над тазом висело зеркало, загнутое спиралью. В руках у профессора Мира увидела знакомый кристалл.

— Он же пустой, — удивилась графиня. — Или вы умудрились заполнить линзы?

Боровский собирал прибор из линз и лампочек дневного света, закреплял его на штативе и не любил вопросов под руку. Графиня подошла к столу.

— Натан Валерьяныч…

— Мы работаем над дехрональным проектором, — пояснил Натан. — Подумай, Мира, сможешь ли ты отличить информацию, считанную с дехронального поля, от самого дехрона?

— Нет, не смогу.

Боровский включил компьютер. Пустые линзы в его руках заиграли светом.

— Я могу снизить уровень разрешения проекции, но он в любом случае будет выше, чем нужно человеческому глазу. Тебе лучше ориентироваться не на качество изображения, а на его синхронность и идентичность.

— Интересно, — удивилась графиня, — какое разрешение имеет реальное пространство? Нет, Натан Валерьянович, пожалуй, ничего не получится. Если хотите отличить запись от дехрона наверняка, записывайте информацию в черно-белом формате.

Натан отвернулся к компьютеру, стал вносить данные в таблицу программы.

— Тебе надо было изучать физику, — сказал он.

— Ничего бы не вышло. Когда я вижу цифры и формулы, сразу тупею.

— В том-то вся беда. Люди, способные мыслить неординарно, тупеют от цифр, от любых попыток формализации мыслительного процесса. А люди, которым доставляет удовольствие оперировать формулами, напрочь неспособны мыслить самостоятельно. Я всегда говорил, что наука развивается по мертвой петле, оттого основные постулаты квантовой физики оказываются неверными, а человечеству приходится расплачиваться за наши просчеты.

— Какие постулаты? — удивилась Мира. — Я-то думала у вас все как в аптеке.

— Я могу привести пример, — ответил Натан. — Я даже могу назвать тебе разрешение реального пространства, потому что оно действительно существует. Но это опять же будут цифры, которые не укладываются в твоей голове.

— А вы по-человечески объясните. За какие просчеты физиков расплачиваюсь лично я?

— Неуправляемая ядерная реакция разве не объяснение?

— Ах, вот вы о чем…

— Мира, мы работаем вслепую с опаснейшим материалом и не понимаем масштабов риска. Травма, полученная тобой позавчера, разве не пример? Ты ударилась с силой, которой нет объяснения в учебниках физики. Удариться с такой силой можно на скорости сто километров час. Когда мы привезли тебя в больницу, врач не поверил. Я попал в нелепую ситуацию, объясняя причину травмы. Никто не предполагал, что ты будешь ночью гулять по дому. Мы только тестировали проектор, а ты… Боюсь, что ты прошла по границе спонтанного хронального поля. Гипотеза, конечно, смелая, но попробуем и ее проверить. Визуальные образы проектора не создают среды, где движения человека могут достигать ненормальных скоростей. Если это не проекция, значит, на пороге дома возникла граница поля, аномальная, суррогатная зона, структурированная подобно Слупицким воротам, с эпицентром в этой лаборатории. Если это так, мы сделали открытие опаснее атомной бомбы, только объяснить его не умеем. Мы открыли ворота дехрона, рядом с которыми нет Привратника. И хорошо ли мы сделали, как ты считаешь?

Графиня пожала плечами.

— Во всяком случае, это интереснее, чем неуправляемая ядерная реакция.

— Только испытания придется проводить на себе.

— Ничего, Натан Валерьянович, я привыкла.

Боровский опустил прибор в свинцовый таз, направил кристалл острием в зеркало и повернул выключатель. Жирный зеленый луч вонзился в потолок, пошел спиралью по зеркальным лопастям, ровными струями опустился в таз и напитался ярким туманом. Свет колонной застыл среди комнаты.

— Смотри вокруг сквозь зеленое поле, — предупредил профессор. — Смотри и анализируй все, что увидишь.

Столб потемнел. Померк. На месте него образовалась стоячая тень, распертая между полом и потолком. Графиня представить себе не могла, чтобы тень имела объем. Она считала, что это явление, возникает на плоскости. В теневом «экране» растворились стены и бетонное покрытие потолка. Взгляд проник на первый этаж. Мира обошла столб вокруг, рассмотрела профессорское жилище снизу, но не увидела ни дехрона, ни проекции.

— Просто рентген какой-то, — удивилась она.

— Полугодичное смещение, — предупредил профессор. — Полгода назад здесь был обугленный фундамент и черная поляна. Ты ее видишь? Видишь хоть что-нибудь?

— Я вижу, что ваша дочь не уехала. Она сидит в кабинете и, похоже, шпионит за нами.

— Возможно, я выставил неточный срок. Она любила сидеть в моем старом кабинете… — Натан вгляделся в проекцию, но не увидел ничего кроме пепелища над старым фундаментом.

— Да нет, Натан Валерьянович. Она и теперь там сидит. Больше того вам скажу, ковыряется в телефоне, который я оставила у вас на столе, а там, между прочим, номера всех оторв: от Друида Сэвиджа до… страшно сказать, кого. Полное собрание порочных персонажей эпохи, с которыми юной девушке общаться незачем. Никакого временного смещения я не вижу, потому что вижу часы на стене вашего кабинета…

— И Алису?

— И Алису, — подтвердила графиня.

Боровский выключил прибор и пошел к двери.

— Что за девица растет! Ты подумай… Сейчас я вернусь, — предупредил он графиню, — и будем работать.

— Помнишь, как в детстве ты смотрела кино о войне? — спросил Валех. — «Неужели какие-то люди, — говорила ты, — в то время как все воюют, расставляют на поле боя кинокамеры и записывают все, что там происходит, вместо того, чтобы бить врага? Разве можно заниматься глупостями, когда идет война?» Я пытался тебе объяснить, что такое кино, что дяди и тети надевают костюмы и делают вид, что стреляют друг в друга, но мне ты верила меньше, чем собственным глазам. Ты была убеждена, что человечество не такое лживое… что обман в кино отнимает так много времени и сил… что ни один нормальный Человек не станет заниматься серьезно этакой чепухой.

— Дорогой мой Валех, теперь я знаю, что человечество способно заниматься еще и не такой чепухой. Теперь я знаю: чем больше чепуха, тем самоотверженнее ею занимается человечество.

— И продолжаешь верить глазам?

— Нет, стараюсь понять, что происходит в человеческой голове.

— В голове Натана Боровского крутится кино и он, уподобившись своему создателю, уверен в том, что природа не способна к масштабной фальсификации. Этот чудак убежден, что его датчики реально стоят на поле боя и фиксируют реальные события… Он не подозревает, какие спектакли может устроить природа, которой нечем занять себя.

— Ты хочешь, чтобы я спустилась в лабораторию и объяснила профессору физики, что он не прав? Что это не он мастерит дехрональный проектор, а природа изобретает новый способ издевательства над Человеком? Я должна лично спуститься в подвал и объяснить Человеку, что его в этой самой природе просто не существует, потому и дела его — напрасная трата сил? И ты всерьез полагаешь, что я способна на такую низость?

— В противном случае, это придется сделать мне.

— Если хочешь поссориться…

— В детстве ты была гораздо более здравомыслящим Человеком.

— В детстве мне надо было выжить. Теперь возникает вопрос, что дальше? Какая жизненная задача стоит передо мной теперь? Если не можешь ответить, лучше не отвечай.

— Могу, — ответил Валех. — Твоя задача — помочь мне понять человечество. Мне, тому, кто помог тебе выжить. Ты же занимаешься тем, что помогаешь человечеству рыть под меня окоп…

— Под тебя, Валех? Несчастному, напуганному Валерьянычу, отягощенному семьей и карьерой? Его детский совочек против твоей крепости на вершине скалы? И тебе не стыдно говорить об этом?

— Выбирай, — предложил Валех, — кто из нас спустится в лабораторию к Боровскому? Я или ты?

— Алиса решила, что твой мобильник сел, и поставила его на зарядку, — сообщил Натан, — это правда?

— Правда, — улыбнулась Мира.

Боровский запер толстую дверь лаборатории.

— Я отправил ее домой. Теперь мы одни. Искажений быть не должно.

— Ага. Или вы проверяете меня на честность, Натан Валерьянович, или мы с вами через один и тот же прибор видим разные вещи.

— Не может быть, — заверил Натан и снова запустил луч в потолок.

— Да, — согласилась Мира. — Моего синяка тоже не должно было быть.

— Проектор имитировал хрональное смещение, и на границе поля возник центробежный эффект, — объяснил Боровский. — Хотя, у Слупицкого дольмена такого эффекта не наблюдалось. Тоже проблема, над которой надо работать.

— У Слупицкого дольмена был больше радиус, — предположила графиня. — Этот центробежный эффект мог возникнуть за двести километров от хутора, а вы снимали показания возле самой горы.

— Мы изучали местную прессу. Никаких аномальных происшествий…

— Странный вы человек. Если кто-то налетел головой на забор, разве об этом будут писать в газетах? Вам нужно было контролировать не прессу, а дороги. Там, где граница поля пересечет шоссе, обязательно будут аварии. Вы слышали об аномальных участках дороги? Их и надо было искать. Заодно бы радиус знали. А почему возникает такой эффект, Натан Валерьянович?

— Энергия и импульс дехронального излучения равны нолю, — объяснил профессор. — Поле должно распространяться мгновенно по всей Вселенной. Мы ничего не знаем о его влиянии на наш мир, потому что существуем в нем, как в естественной среде. О влиянии его активных фаз знаем еще меньше, потому что это редкая аномалия. Но если вдруг наши обычные и аномальные частоты попадают в резонанс друг другу, даже слабый импульс приобретает неуправляемое ускорение.

— Натан Валерьянович, расскажите мне о Греале, — попросила Мира. — Что вы знаете об этой штуке?

— Жорж лечил тебя водой, заряженной в чаше?

— Он брызнул туда из баллончика то же вещество, что распылял в машине. Такого же цвета, — Мира указала на туманный столб. — Вы знаете, что за вещество он там распылял? Сначала оно скапливалось, потом начинало светиться, происходил, как будто, бесшумный взрыв, и ты уже не сидишь, а висишь в воздухе, и предметы вокруг тебя, как будто не существуют, только обман зрения. К этому состоянию, Натан Валерьяныч, надо привыкать, поэтому не удивляйтесь тому, что видите. Вернее тому, что ничего не видите в этом тумане. Вы хотите, отличить дехрон от недехрона, и даже не знаете, откуда они берутся. Из вашей головы? Из чужой головы? Может, они без наших голов существуют? Или эта ваша объективная реальность — одна из форм субъективной реальности, притом наиболее въедливая. Никто не знает, что такое дехрон. И Жорж не знает. Вы думаете, он знает и не хочет сказать? Чушь, Натан Валерьянович. Он освоил технические фокусы и пользуется ими. Накупил баллончиков с аэрозолем, чтобы пускать пыль в глаза. Вы можете сказать, что это за вещество?

— Вероятно, легкорастворимый порошок, — предположил Натан. — Порошок, который заряжен, так называемой, «быстрой плазмой». Теоретически это вещество известно науке. Практически его никто не пробовал получить. Это сорт плазмы, которая при взаимодействии с воздухом или водой активирует вокруг с себя сильнейшее электромагнитное поле и создает физический эффект ускорения времени. В машине, вероятно, Жорж разгонял время до критической величины, которая позволяет выбить в дехрон все, что попало в зону действия. Это и есть дехрональный туман, который ты видишь, к которому я запретил вам всем прикасаться. Он не опасен, когда действует на организм человека в целом и равномерно. Но если сунуть в него руку, рука может сгореть от контраста временных ритмов. В больнице Жорж использовал лечебный эффект того же самого поля. Думаю, он спросил у врача, сколько времени уйдет на твое выздоровление, и рассчитал дозу. Твой организм, Мира, за минуту прожил срок реабилитации.

— Натан Валерьянович, а вы уверены, что Греаль — компьютер, а не еще один фокус?

— Не совсем компьютер, — ответил Натан.

— А что же?

— Греаль не просто компьютер. Он — связующее звено между человеком и создателем.

— Нет, — возразила графиня, — это хуже квантовой физики.

— Чего бы стоил человеческий мозг, если б не наши глаза, уши, руки… Изолированный в черепной коробке мозг не получал бы информацию, не имел бы возможности анализировать ее и применять на практике результаты анализа. Греаль — это глаза, уши, руки, которые позволяют прямую связь между мыслящей природой и человеком, неумелым и неразумным. Вещь, происхождение и предназначение которой для нас, смертных, непостижимо.

— Вы можете повторить этот трюк?

— Какой трюк? — не понял профессор.

— Сделать Греаль… здесь, в этой лаборатории.

— О чем ты, Мира?

— Натан Валерьянович, там весь фокус в огранке кристаллов. Я понимаю, что эта работа на пятилетку, но она не такая уж сложная, поверьте мне. Камни я вам обеспечу, а вы мне — точный расчет и сборку.

Натан Валерьянович не стал возмущаться вслух. Сомнительные предложения авантюрных дам он привык выслушивать без комментариев. Предложение графини Виноградовой было более чем авантюрным, сама же графиня производила на профессора двоякое впечатление: от наивного дитя до умудренной жизнью циничной особы, достойной соперницы его покойной бабушки Сары. До знакомства с графиней Сара Исааковна являлась для внука эталоном цинизма. После знакомства пьедестал под ней пошатнулся.

— Ладно, — согласилась графиня, — не хотите делать Греаль — не надо. Покажите мне еще раз ваши красные яблоки. Я попробую понять, откуда они взялись.

— Они росли на месте сарая. Не помню, как называется сорт, но яблоки действительно были крупные и красные. Дерево замерзло в ту зиму, когда родилась Алиса. В тот год была страшная зима, а пепелище приложилось фоном. Природа, как человек, легче запоминает яркие цвета и простые предметы.

— Точно, — согласилась графиня, — в дехроне все предметы особенно яркие и простые. И выглядят совсем не так, как в реальности.

— А как?

— Натан Валерьяныч, там такой бардак. Увижу — покажу. Не увижу — лучше не спрашивайте.

Тень снова растворила бетон. Графиня рассмотрела насквозь стальную дверь с толстыми прутьями и шестеренками внутри механизма. Она впервые поняла, как запираются банковские сейфы и для чего взломщику нужны сверла.

— Смотри на сад, — подсказал Боровский. — Видишь сарай в глубине двора?

Мира не увидела ни сад, ни сарай. Ее взору представилась лестница, уходящая в небо множеством ступенек. На нижней площадке, перед дверью лаборатории, стояла высокая фигура в плаще.

— Валех! — воскликнула Мира.

— Кто? — не расслышал Боровский и направился к дверному глазку.

— Валех к нам пришел.

Звонок заставил профессора вздрогнуть. Темный силуэт заслонил обзор.

— Не открывайте, — попросила Мира. — Это Привратник.

— Тем более надо открыть. Кто бы там ни был, лучше сразу выяснить отношения.

На пороге стоял счастливый Артур и держал в руке ключ от машины Боровского.

— Чего заперлись? — спросил он. — Натан Валерьяныч, я привез, что просили. Лак для пола темный, и два ведра бежевой краски.

— Почему бежевой? — удивился профессор. — Розалия Львовна просила фисташковую.

— А бежевая разве не фисташковая?

— Деев, ты когда-нибудь фисташки ел или только скорлупой любовался? — вмешалась графиня.

— Ну, ел.

— И какого же они цвета?

— Коричневые, — доложил Артур. — Ну, светло-коричневые. Так я такую же и купил.

Натан покачал головой.

— Да… — вздохнула графиня. — Шутов прав, деструктивная ты личность! Натан Валерьяныч, не волнуйтесь, мы съездим в магазин и все поменяем. Деев, ты чеки привез?

— Ай, — махнул рукой Натан, — пусть будет бежевая, лишь бы эта стройка когда-нибудь закончилась. Нет моих сил больше строить.

— Так я чего? Пока не нужен?

— А кто будет красить? — возмутилась Мира.

— Оська приедет и покрасит.

— А ты? Будешь лежать с книжкой на диване? Чертиков рисовать? Натан Валерьяныч, разрешите мне с Артуром прогуляться… до сарая с инструментами.

Боровский вернулся к компьютеру. «Под одним углом, с одной точки мы видим разные объекты», — он вдумался в смысл фразы, брошенной графиней. «Объекты или образы?» — спросил он себя. Идея мелькнула в голове, но сосредоточиться профессору мешала ругань с веранды.

— Нет, вы видели дармоеда, Натан Валерьянович? — кричала графиня. — Вы для него еще обеды готовили! Я сказала, если за сегодняшний день этот лодырь не покрасит веранду, чтобы на ужин не заявлялся.

— Боюсь, что так оно и есть, — согласился Боровский со своей гипотезой. — Боюсь, что бардак, наблюдаемый в дехроне, имеет гораздо больший масштаб, чем кажется. Другого объяснения я не нахожу. Другого объяснения быть не может. Или может быть множество различных объяснений одного феномена, потому он и кажется необъяснимым? Или эта девочка — пришелец из другого мира, или я — конченый идиот, если пытаюсь синхронизировать ее восприятие со своим…

— Что еще? — обернулась Мира на пороге лаборатории. — Деев, ты дашь нам с профессором сегодня работать?

— Там это… валик присох… — жаловался Артур. — Я его, блин, от скамейки оторвать не могу. Он весь в краске, а краска засохла.

— Знаешь, почему она засохла? Потому что ты, бездельник, поленился отмыть ее в прошлый раз! Даже не потрудился положить в раствор.

— Так я сгоняю за новым валиком? — обрадовался Артур.

— Я тебе сгоняю! Я тебе… Натан Валерьяныч, извините нас еще на пару минут. А ну, кыш работать!

— Чем?

— Кисточкой! — приказала графиня.

— Кисточкой я буду до утра…

— Хоть да второго пришествия!

Звуки удалились. Боровский остался наедине со своей догадкой. «Необъяснимый феномен имеет множество противоречащих друг другу объяснений, — предположил он. — Яркие предметы, яркие образы запоминаются лучше… Мы сами выбираем их из множества других предметов и образов. Кто-то выбирает яблоки, кто-то пепел… Если эта девочка не просто выбирает объект? Если она провоцирует его появление… вольно или невольно? Нет, нет, — испугался Натан. — Как она могла спровоцировать возвращение Алисы, которую я сам посадил в машину и проводил за ворота?»

— Простите нас, Натан Валерьяныч, — графиня вернулась в лабораторию и прикрыла за собой дверь. — Я сказала, если он опять сюда сунется, получит в лоб. Что? Попробуем еще раз?

Растерянный профессор взялся за выключатель.

— Вот что мы сделаем с тобой, Мира, — решил он. — Мы усилим эффект. Развернем проекцию на максимальный радиус, если ты не против.

— Я не против. Я с удовольствием посмотрю, как этот бездельник отдирает краску от валика.

— Нет. Ты будешь наблюдать за Алисой.

— Разве она не уехала?

Когда в следующий раз раздался звонок в дверь, терпение Миры лопнуло.

— Вуле ву… это самое… парле франсэ? — загадочно произнес Артур и просунул телефон в лабораторию.

— Да что за наваждение? — вздохнул Натан.

— Я тебе сказала, чтобы ты не мешал Натану Валерьяновичу работать? Сказала или нет?

— Не хочешь поболтать по-французски со своим голубцом? — Артур положил на порог телефон и взбежал вверх по лестнице.

Мира вышла на крыльцо с аппаратом и увидела, как машина Алисы Натановны проползает мимо калитки. Мира вернулась в дом, но наткнулась на любопытного Артура, который разводил краску. Она закрылась на лестнице в лабораторию, села на верхнюю ступеньку и сделала глубокий вдох, прежде чем отвечать на звонок.

— Слушаю, Ханни.

— Где она? — спросил графиню раздраженный голос.

— Ты имеешь в виду Элизабет? — уточнила графиня.

— Да, Мирей! Я имею право знать, куда ты ее увезла?

— Туда, где о ней прекрасно заботятся.

— Ты могла спросить у меня, прежде чем принимать решение?

— Разве ты мне не поручил принять решение самостоятельно?

— Я могу знать, какое решение ты приняла?

— Что именно тебя интересует, Ханни?

— Адрес приюта!

— Причем здесь приют? Я нашла для Элис прекрасную сиделку. Единственная проблема: она не может переехать в Альпы, потому что на ее попечении еще одна больная девочка.

— Прекрасно. Я могу узнать, куда ты ее увезла?

— Сказать тебе адрес, по которому ты никогда не приедешь?

— Уж ни в Сибирь ли?

— Умница, Ханни! Я всегда восхищалась твоей сообразительностью.

— Послушай, Мирей!..

— Послушай ты меня, придурок. Я выполнила твою просьбу. Я поступила так, как сочла нужным. Если тебя что-то не устраивает в моем решении, только скажи, я привезу тебе Элис прямо домой! Доставлю в лучшем виде! К одному из твоих агентов в офис. Хочешь? И познакомлю ее с журналистами.

— Ты понимаешь, что девочка серьезно больна?

— Если б она не была больна, мать и отец заботились бы о ней, а не прятались, и не делали вид, что Элис не существует.

— Я сделал для этой девочки все, что мог!

— Да, — согласилась Мира. — Как только не надорвался?!

— Знаешь что!.. — разозлился Хант.

— Знаю. Когда ее привезти? Адрес можешь не оставлять, я тебя найду. И учти, если тебе ничего не стоит спрятаться от Элис, то от меня ты не спрячешься даже на том свете!

— Знаешь… — повторил Хант, и его внезапный гнев сменился растерянностью, — девочка должна хотя бы раз в день принимать душ. Я сомневаюсь, что в Сибири под каждой елкой душевые кабины.

— Вот, — с облегчением вздохнула графиня, — это уже конструктивный разговор.

— В доме, где она живет, есть удобства?

— Вот, с этого и надо было начинать!

— С чего начинать? Я о ней ничего не знаю.

— Я все расскажу, как только ты успокоишься. Хочешь, пришлю тебе полную смету? Я тоже не знаю, сколько стоит выкопать скважину на хуторе фрау Симы… проложить трубы, завезти сантехническое оборудование. Наверняка придется делать пристройку под это хозяйство. Только скажи, я пришлю тебе смету на все расходы и лично прослежу, чтобы все удобства работали.

Хант вздохнул.

— Мне добавить деньг на счет?

— У Элис достаточно денег, — ответила Мира. — У этой девочки есть все, кроме мамы и папы.

— Прекрасно. Если со мной случится несчастье, никто не заплачет.

— Несчастье, Ханни, заключается в том, что с тобой ничего не случится. Дай-ка трубочку Даниелю и уйди подальше, позволь нам посплетничать о тебе.

— Какому Даниелю? — воскликнул Хант. — Здесь нет никаких Даниелей! В моей жизни больше нет никаких Даниелей, и никогда не было! Запомни это навсегда…

— …и больше не произносить при тебе имени этого засранца! Этого чертова флорентийца, предателя и ничтожества. Я помню, Ханни. Разве я могу забыть? Как был дураком, так дураком и остался. А если ты в припадке бешенства поссорился с Даниелем, то так тебе и надо.

— Этот молокосос решил остаться в Америке. Мирей, ты не представляешь, сколько сил и денег я вложил в эту тварь. Он даже не пришел попрощаться.

— Даниель ничего не решил, он поехал от тебя отдохнуть! В конце концов, дай парню заработать на твою достойную старость! Не всю жизнь ему побираться у такого жмота, как ты!

— Мирей, я не хочу жить.

— Прекрасно, — ответила Мира. — Будем считать, что флорентийцу улыбнулась половина наследства. Вторую половину ты перечислишь на содержание ребенка. Только попробуй не перечислить! Ханни, я не шучу! Я подниму тебя из гроба и отведу в банк! Испорчу всю церемонию!

Связь прервалась. В прошлой жизни Мира сорвалась бы с места, схватила такси, вломилась бы в самолет без билета… Она понимала, что Ханни не покончит с собой просто так. Он достанет снотворное, нальет водки и будет ждать ее, пока не напьется до обморока. Мира мчалась к нему на край света, осознавая никчемность усилий. Она понимала, что хорошая клизма прочистит мозги ее другу лучше всяких речей. Знала, но не была уверена до конца и, на всякий случай, спешила. Впервые в жизни Мира не сорвалась, потому что в прошлой жизни ее никто не ждал.

— Мира, — силуэт Боровского появился на пороге лаборатории, — извини, что вмешиваюсь, но раз уж ты сделала меня невольным свидетелем…

— Что опять не так, Натан Валерьянович?

— Поверь, что для отца, каким бы он ни был, больной ребенок — самое тяжелое наказание в жизни. Хуже этого не может быть ничего, поэтому мы не в праве судить…

— Если б вы предупредили, что понимаете по-французски, я бы ушла в лес, — ответила графиня.

— Мира, послушай меня…

— Нашли, кого жалеть! Для Ханта самое тяжелое наказание — это он сам. Он — самый, что ни на есть, больной ребенок. Отец… Какой он отец? Он никогда им не был, и понятия не имеет, что это такое!

— Мира…

— Вы не можете себя сравнивать с ним…

— Поверь, я не хочу тебя обидеть, но то, как ты резко судишь окружающих тебя людей, пугает меня…

— Вас пугает охранная сигнализация!

— То, как ты иногда разговариваешь с матерью, меня просто обескураживает.

— А вы не слушайте! Делайте вид, что не понимаете по-французски… И по-русски тоже… Не надо меня понимать ни на каком языке. Все равно не поймете, — графиня шагнула в коридор с твердым намерением больше не возвращаться.

— Мира! — прокричал вслед Натан. — Я могу не судить того, кто мне безразличен. Я позволил себе вмешаться только потому, что отношусь к тебе, как близкому человеку…

— Натан Валерьяныч! — обернулась графиня. — Родная мать не стала для меня близким человеком за тридцать с лишним лет. А вы хотите понять меня сразу!

Рассерженная графиня вышла на веранду, где Деев размазывал по стене краску. Работал аккуратно, на жизнь не жаловался, в личную жизнь графини нос не совал.

— Ага? — догадался Артур. — Влетело?

— Тебе-то что за дело? Что вам всем за дело до моих отношений с Ханни?

— Ну, ни скажи. Валерьянычу до всего дело есть. Валерьяныч только с виду такой, мешком стукнутый. А самое поганое, что он кругом прав. Хорошо, что еще не выпорол ваше сиятельство.

Мира отправилась плакать на кухню, но там уже пряталась Алиса Натановна. Мира вышла на улицу за забор, но за забором пряталась машина Алисы. Графиня с удовольствием уединилась бы в спальне, но в этот дом ее пригласили не для того, чтобы рыдать на постелях. Хозяин ждал ее помощи, столб зеленого тумана подпирал потолок, профессор возился с компьютером так увлеченно, словно не ругался с графиней только что.

— Если вас интересует Алиса, то она на кухне. Я и без прибора вижу, что она там. Оставила машину за забором. Сама сидит за буфетом.

— Что за девица!.. — расстроился Натан. — Мне самому ее отвезти домой, что ли?..

— Ребенок унаследовал от отца интерес к непознанным тайнам Вселенной. Хотите, я выгоню ее? Выставлю так, что обратную дорогу забудет?

— Ох… — качал головой Натан, — Алиса хитра, как лисица!

— Доверьте мне воспитать вашу дочь, профессор, и вы не пожалеете.

— Поговори с ней, Мира. Объясни ей… пока я занимаюсь прибором.

Графиня Виноградова вернулась на кухню в боевом расположении духа. Вернулась, сделала себе кофе и села у окна. Она еще не придумала, как напасть на дитя, но чувствовала в себе абсолютную власть. Девочка, найденная на кухне, вне всякого сомнения, являлась плодом фантазии, необходимой возможностью в любой момент взять тайм-аут в поединке с Боровским. Перед броском графиня была решительна и спокойна, только Алиса Натановна напала на нее первая и огорошила до невозможности:

— Посоветуйте, — сказала Алиса, — как отвадить взрослого мужика? — Графиня едва не поперхнулась. — Нет, он, конечно, ведет себя галантно, лишнего не позволяет. Но как ему объяснить, что мы не пара? Он ведь в отцы мне годится. — Графиня поставила чашку на стол, чтобы не облить колени. — Что мне сделать, чтобы он навсегда потерял ко мне интерес? — спросила девочка и посмотрела на графиню ясным взором провинциальной кокетки.

— Завлечь его в лифт и пукнуть, — ответила Мира.

— Как?.. — растерялась Алиса.

— По возможности громко.

— А если… не получится?

— Надо постараться.

Алиса Натановна опустила ресницы. Графиня задумалась. Образ взрослого мужчины, пылко влюбленного в очаровательное дитя, начинал вырисовываться в полный рост. Мужчины, который годится в отцы и звонит на дачу Боровских. Галантный педофил, чей телефон Мира наверняка хранит у себя в мобильнике…

— Ну да… — сообразила графиня, и у Алисы Натановны запылали щеки. — Теперь ты мне ответь, пожалуйста, на один вопрос: ты мамой стать хочешь? Когда-нибудь от какого-нибудь мужчины, который придется тебе по вкусу и по возрасту, ты детей иметь собираешься?

— Ну, допустим, собираюсь, а что?

— Знаешь, что за излучение сейчас в подвале твоего отца?

— Какое излучение? — спросила Алиса со знанием дела, и графиня заподозрила, что девочка серьезно увлекается не только мужчинами.

— Энергия и импульс поля равны нолю… — процитировала Мира профессора.

— Ну и что? — удивилась Алиса.

В шаге от позора графиня остановилась. Она поняла, что выбрала неверный угол атаки. Гейм на ее подаче был бездарно проигран. Можно было взять тайм-аут, перекинуть разговор на другую тему. Можно было, в конце концов, уронить на колени чашку, но Мира не была уверена, что хочет продолжать игру. Она надеялась, что фантом рассосется сам, если перестать обращать на него внимание. Пауза затянулась. Нервы напряглись. Алиса Натановна дрогнула первой:

— Ну и что? — повторила она. — Папа не говорил, что это опасно.

— Он давал подписку о неразглашении. Я не давала, поэтому говорю. Разве папа не велел тебе ехать домой и не показываться на даче, пока он не закончит работу?

Алиса посмотрела на ключ от машины, брошенный на столе.

— Я заехала, потому что забыла сумку, — объяснила она. — Мне уже пора в институт.

Со странным ощущением Мира возвращалась в лабораторию. Впечатление абсолютного маразма преследовало ее сегодня. Впечатление опоры, уходящей из-под ног. Отслоение от реальности, которое напугало ее в Париже. Страх, который теперь преследовал ее всюду. Убеждение, что все происходящее с ней, происходит понарошку, словно в сказке, в которую девочки верят по дурости малолетства, и перестают верить, когда вырастают. С возрастом те же девочки верят в другие сказки. Девочки растут, сказки меняются. Мира еще не умерла, но верить перестала. Она стояла ногами на бетонном полу, но не чувствовала опоры, она видела профессора Боровского и хрональный туман, но не верила глазам своим. Мира испугалась, что все вокруг нее — один большой, красочный фантом, и только фантом, и ничего, кроме фантома, который управляет собою сам. Одиночество проникало в душу графини вместе со страхом. Она не знала, где именно совершила ошибку. В чем прокололась? Как сорвалась с колеи? В какой момент она перестала быть человеком и кем стала?

— Я понял ошибку, — ответил профессор на ее растерянный взгляд. — Я понял, что произошло, Мира. Проблема сложнее, чем мне казалось. Мы изучаем не тот объект. Ты — тот объект, который надо изучать в первую очередь, чтобы понять природу дехрона. В тебе ключ, который откроет любую дверь. Не пугайся, — предупредил Боровский. — Ничего не бойся и не суетись. С этой минуты мы начинаем изучать тебя.

— Нет, — Мира отступила на шаг от туманного столба. — Не сейчас.

Боровский обесточил прибор, кристалл померк, туман осел в металлический таз, линзы заискрили протуберанцами.

— Что такое? Излучение искажает твой мир, — догадался профессор. — Мира? Что с тобой?

— Не обращайте внимание.

— Мира, ты понимаешь, что с тобой происходит? Ты понимаешь, что вообще происходит на свете?

— Дело не во мне, Натан Валерьянович. Дело в вашей Алисе.

— Не хитри, Мира, не уходи от разговора.

— Ни в коем случае, Натан Валерьянович. Я просто предупреждаю по-хорошему: если кого точно надо выпороть и запереть, так это вашу дочь.

— Почему? — насторожился Натан.

— Потому что девчонка по уши влюбилась в Зубова, — объяснила графиня. — Вы понимаете, что это не самый подходящий субъект?

Желание изучать графиню Виноградову оставило профессора вмиг. Он сел на табурет и стал обрабатывать информацию мелкими файлами. Сначала профессор вспомнил, кто такой Зубов, потом сообразил, что Алиса Натановна приходится ему родной дочерью. Вскоре до Натана дошло, что Зубов и впрямь не годится в зятья Розалии Львовне. Шевелюра Боровского встала дыбом.

— Влюблена в Зубова? — уточнил он. — Этого не может быть! Нет, Мира, это невозможно! — категорически заявил профессор, словно поставил неуд в зачетку.

— Влюблена вдрызг, — подтвердила графиня. — Надеется перехватить трубку, если он еще раз позвонит сюда.

— Не может быть, чтобы Георгий…

— Бог с вами, Натан Валерьянович. Я видела педофилов. Жорж не из их числа, но впечатление на юных дев производить умеет. Именно в таких мужиков влюбляются с первого взгляда, и, как правило, безответно. Я не уверена, что Жоржа это волнует. Мне кажется, он старше всех друидов на свете. С другой стороны, не пытается ли он завербовать вашу дочь, чтобы держать под контролем все, что творится на этой даче? Что с вами, профессор? Хотите сказать, что на сегодня работа закончена?

— И что же мне делать? — растерялся Натан. — Мира, надо же что-то делать? Куда она поехала?

— Не волнуйтесь, Натан Валерьянович, не к Зубову. Но меры принимать действительно надо: если вы не намерены посвящать ребенка в свои дела, надо принимать меры, пока не поздно… пока она не влезла к вам в лабораторию, и не поняла, с кем и с чем вы имеете дело. Если собираетесь посвящать…

— Мира!

— Хорошо, я сама поговорю с Жоржем. Вы слишком закопались в работе, Натан Валерьянович, перестали видеть разницу между техническими проблемами и гуманитарными. Чтобы разобраться с окружающим миром, нужно сначала навести порядок в собственной голове. А вы, чуть что, хватаетесь за приборы. Натан Валерьянович, алло? Вы где? — Стеклянный взгляд профессора застыл на графине. — Вы опять изучаете не тот объект! Понятно? Вы всю жизнь изучаете не те объекты…

Боровский выбежал из лаборатории на улицу и сел в машину.

— Натан Валерьянович! — окликнула его Мира. — Хотите, я поеду с вами?

— Мира! — рассердился Натан. — Тебе нужно отдыхать после травмы, вот и отдыхай! Ходи в лес, дыши воздухом! Ляг, выпись, наконец! И не вздумай напиться в мое отсутствие! — воскликнул он и умчался вслед за Алисой.

— Довела мужика, — произнес Артур. — Уж насколько Валерьяныч спокойный дядька, и тот не выдержал.

— Скрытый темперамент добавляет мужчине сексуальной привлекательности, — заметила графиня. — Эх, не попался мне Натасик до того, как был схвачен Розалией Львовной…

— Ты, что ли, Валерьяныча домогалась?

— Кто кого домогался — большой вопрос.

— Что он от тебя хотел?

— Удочерить, — ответила Мира, вглядываясь в горизонт, — и по возможности выпороть. Что там за крест торчит среди поля?

— Я думал, вы подрались: два ноль в пользу Валерьяныча по очкам, — подсчитал Артур. — И на тебе… удрал с ринга. Можно присудить вашему сиятельству победу нокаутом. Честно, что ты с ним сделала?

— Я только оборонялась! — объяснила Мира. — Артур, что это там?..

— Да ладно. Хотел бы я видеть дурака, который на тебя нападет.

— Этого здоровенного креста раньше там не стояло.

Деев отложил кисточку и вгляделся в даль, открытую за горелой рощей.

— Его там и не было. Его после катастрофы поставили родственники умерших. Теперь ездят сюда на машинах, местность обгаживают. Валерьяныч очень сердится.

— Давно стоит?

— С зимы.

— Его не было еще час назад. Наверно, прибор Валерьяныча глючит.

— Это ваше сиятельство глючит. Я ж вез тебя ночью в хлам пьяную. Сначала встать не могла, потом дверь забодала…

— Пойду, посмотрю.

— Постой! — окликнул ее Артур. — Тебе же доктор звонил…

Мира пошла к объекту прямиком через поле. Огромный деревянный крест парил над землей, взмывал в небо и проваливался в ложбины. У графини кружилась голова. Наглый фантом определенно над ней издевался. Ноги графини увязли в грязи. Она остановилась, закрыла глаза и приказала кресту приблизиться. На мраморной плите у подножия монумента были высечены фамилии погибших. У плиты валялись увядающие гвоздики. «2 ноября…» прочла графиня и не смогла вспомнить, какой сейчас год. «Вопиющий бред, — решила она. — Это что еще за календарные новости? Сентябрь, октябрь, декабрь, январь… — графиня пересчитала месяцы года по пальцам и осталась довольна. Десятка была в комплекте, пальцев для лишнего месяца не осталось. — Бред!» — повторила она и еще раз зажмурилась. Графиня дождалась, когда внутри нее созреет абсолютная убежденность в том, что перед ней не реальный предмет, а плод воображения, сон, увиденный наяву. Такой же противоречивый и безобразный, как все предыдущие сны.

— Деев! — спросила графиня по возвращении. — Сейчас какой месяц?

— Двадцатое ноября, — ответил Артур.

— Прекрати издеваться! Такого месяца в календаре нет!

— А какой есть?

— Деев!

— Вашему сиятельству виднее, что у вас… в календаре. Зачем же спрашивать?

— Ну-ка, глянь… ты видишь крест на пригорке?

— Даже глядеть не стану, — ответил Артур. — Прикажет ваше сиятельство увидеть крест, — увидим крест. Не прикажет — не увидим. Наше дело маленькое…

— Нет, ты, пойди, посмотри!

— Не пойду, — уперся Артур. — С Валерьянычем сходи с ума, а с меня хватит. Я как растворителя надышусь — не то, что кресты, крокодилы мерещатся. Женька опять звонил, тебя спрашивал, а я уж не знаю, чего врать. То вы лбы расшибаете, то в подвале деретесь… только шаровые молнии летят. Теперь по полям скакать начали. Я предупредил, что ваше сиятельство бесят звонки, которые не от голубца, а Женьке плевать. Он говорит, чтобы ты к Симе ехала как можно скорее. Уж не знаю, что там стряслось. Женька хотел разговаривать только с тобой.

— Зато я знаю, — вздохнула Мира. — Этим должно было кончиться.

Графиня признала за собой окончательное поражение. У нее не осталось сил, чтобы приводить в порядок окружающий мир. На сегодня ее сиятельство было выжато не по назначению и исчерпано без всякой пользы.

— Ну что, поедем к Симе? — спросил подругу Артур.

— Я поеду, а ты останешься красить дом. Закажешь два билета в Зальцбург, мне и Элис.

— Думаешь, Сима решила ее вернуть?

— Закажи. Я попробую уговорить старушку. Не получится — буду жить в Альпах, пока не найду замену. Вероятнее всего, до конца своих дней. Или… знаешь что, отвези меня в аэропорт прямо сейчас.

— На чем? — удивился Артур. — Валерьяныч угнал последнюю тачку.

— Тогда проводи до остановки.

— Даже не подумаю. Мне такого распоряжения не давалось. Мне наоборот, сказано было стеречь тебя здесь и смотреть, чтобы ты не напилась, пока Валерьяныч опыты не закончит. Ты ему для работы трезвая нужна.

— Ты видел, как я его уработала? — напомнила графиня. — Имею право расслабиться. И Валерьянычу пора отдохнуть, пока Привратник не явился с ревизией в его подвал.

— Валех что ли? — догадался Артур. — Валех уже не явится. Я ему сказал, что вас дома нет. Что вы за доской обрезной поехали на лесопилку.

— Что?

— Да шучу я, шучу, — засмеялся Артур.

— Идиот! — графиня едва не расплакалась. — Ты дурак, Деев! Дремучий, непроходимый…

— Ваше сиятельство, я не хотел. Честное слово, не думал пугать.

— Я не знаю, что со мной происходит, Артур! — воскликнула Мира. — Я не знаю, кто я такая. Только чувствую, что мне надо держаться подальше от всех. Убраться на необитаемый остров, если еще не поздно. Ты знаешь, кто я?

— Не знаю.

— И я не знаю. Мне страшно жить! Я не понимаю, что происходит, и до смерти боюсь, что произойдет что-то страшное. Ты знаешь, что с нами будет?

— То же, что и со всеми, — утешил Артур графиню, — поживем-поживем, да и сдохнем.

— Ты уверен?

— Уверен. Валерьяныч сказал, что в гробу будем лежать как нормальные люди.

— Что еще сказал Валерьяныч?

— Что мы облучились, поэтому крыша ездит. Она и будет ездить… Облучение — это такая хрень, которая хуже заразы, потому что лекарства от нее нет. Но вашему сиятельству не надо волноваться. Вот, я, например, облучился, и что? Я ж не валю кресты за то, что они вид портят. Сижу себе, стенку крашу. У меня претензий к человечеству нет.

— А у меня есть, — призналась графиня. — У меня есть очень серьезные претензии к человечеству.

Глава 7

Размышления о жизни графиня Виноградова всегда откладывала на дорогу. Она терпеть не могла читать в самолете. Еще больше ее раздражало кино с наушником, в котором оригинальные французские диалоги забиваются примитивным английским. В дороге она не могла заниматься ничем. Только наводила порядок у себя в голове. Пока самолет вез графиню из Москвы в Екатеринбург, она соображала. Что могла натворить Элис, чтобы вывести из себя бабу Симу? Чем вообще можно рассердить пожилую женщину, обладательницу ангельского терпения. Мира предполагала самые невероятные истории: «ГБ добралось до фрау Симы, и Ниночку увезли, — решила Мира, — а бабку привлекли за контакты пятого уровня. Теперь Элис сидит на хуторе одна, пасет тараканов и уже, наверняка, подружилась с козой или курицей». Обратно в Зальцбург несчастная графиня готовилась везти зоопарк. В зале аэропорта она изучила расписание, но подходящего рейса не нашла и совсем расстроилась.

— Тебя избили? — удивился доктор Русый. — Что у тебя с лицом?

— Зачем звал? — спросила графиня, и загадочный доктор повел гостью к стоянке машин.

Он погрузил сумку графини в багажник, чумазый до самой крышки, и графиня поняла, что путешествие предстоит прямиком к старушке. В том же багажнике Мира заметила пакеты с крупой и мукой, которые, от случая к случаю, поставлялись для Симы, и это развеяло ее худшие подозрения.

— Прошу, ваше сиятельство! — учтиво поклонился доктор, раскрывая дверцу перед графиней.

— Деевские остроты тебе не идут, — предупредила Мира и села в машину. — Прямой рейс только на Мюнхен и только через неделю. Что если я заберу ее завтра в Москву? Мы обернемся за сутки до Хатынки и обратно?

— Кого заберешь? — не понял доктор.

— Элис. Разве Сима не просила ее забрать?

— Нет.

— Зачем же я тащилась сюда с синяком под глазом?

— Совсем по другой причине.

Машина тронулась. Доктор Русый хранил молчание.

— Боже мой, неужели гэбисты приходили за Ниночкой?

— Приходили. Может, гэбисты. Может, нет. Прошла подозрительная геологическая партия мимо поселка, просилась заночевать, все вынюхивала да выспрашивала, но Сима спрятала Нинку на чердаке, а Элис вышла к гостям.

— Не поняла…

— Не поняла? Что ж тут непонятного. Нину спрятали, Лизу твою выставили напоказ. Ясно?

— И что же геологи?

— Посмотрели на девочку, разъяснили Симе, куда обратиться за пособием, и пошли себе дальше. Я узнавал по своим каналам: никаких геологических разведок в этом районе уже двадцать лет не велось и не предполагается. Делай вывод.

— А я здесь при чем? Элис надо сказать спасибо и дать конфету.

— Думаешь, я бы сам не справился с этой задачей?

— Женя, зачем ты меня звал?

— Догадайся.

— Хочешь предложить мне руку и сердце?

— Тебе? — удивился доктор. — Ты что, замуж за меня хочешь?

— Поезжай! — приказала графиня.

Доктор задумался.

— Хорошо сидишь? — спросил он. — Пристегнись, а то выпадешь из машины. Тут такие дела… В общем, дела странные, я бы даже сказал удивительные.

— Рассказывай…

— Ты знаешь, что Ниночка не говорит совсем.

— Знаю.

— Абсолютно аутичный ребенок.

— Женя, она необязательно ребенок. Возможно, это взрослый гуманоид и совершенно не женского пола. Что мы об этой «Ниночке» можем знать, если она не разговаривает?

— В том-то и дело, что можем узнать, потому что она общается с твоей Элис.

— Общается с Элис?

— Сима сказала так: подружились сразу, как только ты уехала, как только Лиза перестала прятаться за твою юбку. Ниночка будто бы взяла над ней шефство. За ручку везде ходят вместе, а в последнее время бабка стала замечать, что эти две кумушки о чем-то лопочут между собой, притом вполне осознанно. Что у них вроде бы какой-то странный язык между собой образовался, главным образом, из нечленораздельных звуков и языка, похожего на немецкий.

— Вот это да! — воскликнула Мира. — А почему, собственно, нет? Элис с бабочками общается, с цветочками… почему ты думаешь, что она не может поладить с живым существом?

— Я оставил Симе диктофон, попросил записать. Элис говорит какие-то немецкие фразы. Бабка немецкий не помнит со школы, а вот Ниночка…

— В школе учила немецкий язык, — догадалась графиня. — Или нет, раньше, чем свалиться к Симе на хутор, она бомжевала на вражеской территории.

— Не знаю, — пожал плечами доктор. — Я запись с их трепом разобрать не смог, и знающим людям прокрутить не рискнул. Мало ли, о чем они треплются. Там глухой баварский диалект с архаизмами и смысловыми оборотами, которые понятны только баварцам.

— Ничего подобного! Элис говорит по-немецки очень просто и доходчиво. Даже я понимаю.

— Вот и будешь переводить.

— Я? — удивилась Мира.

— Но я же не приглашу переводчика с улицы. Ты подумай, какие разговоры пойдут.

— Я не знаю баварских диалектов. Я могу понимать только примитивные фразы.

— И что нам делать? Засветить гуманоида? Пойми, если мы войдем с Ниночкой в контакт, это будет прорыв в истории человечества. Мы будем первые. Только представь: у нас с тобой в руках уникальная возможность узнать, что это за существо, откуда оно взялось…

— А почему нельзя спросить об этом у существа каким-то другим способом?

— Да потому что оно общается только с Элис! — повторил доктор. — Пойми, ни с кем, кроме Элис, оно не общается.

Бабушка Серафима не ждала гостей и только развела руками.

— А девки-то мои за грибами ушли.

— Какие грибы, тетя Сима? — удивилась Мира.

— Да ну их, — отмахнулась хозяйка и поставила вчерашний суп на горячую печь. — Пусть погуляют, наберут сучков, поганок. Им в радость, а я все потом потихоньку выброшу.

— Тетя Сима, они действительно говорят?

— Говорят, говорят, только мне их не понять. На каких-то своих языках говорят. Я тех языков не знаю, да и поздно мне обучаться. Может ты, Мирочка, поймешь. Ты у нас умница. Ты же у нас умница? — спросила Сима, выставляя на стол тарелки.

— Умница, умница, — подтвердил доктор. — Она говорит на всех языках. Сейчас этих девок выведем на чистую воду.

Доктор Русый пообедал и тем же вечером уехал, разминувшись в дверях с котом Мартином. Серафимины коты не приняли иностранца в компанию, набили его усатую морду и отправили гулять в лес. С тех пор упитанный арийский кот перемещался по двору короткими перебежками, от порога до забора и от забора до порога. Доктора Русого деревенское общество тоже встретило неприветливо. Девки спрятались от него на чердаке и вылезли, когда докторский джип скрылся из вида.

Мучения графини Виноградовой протекали в одиночестве, в обстановке полного непонимания и ограниченного доверия. Девки сначала прятались от графини, как от всех пришлых, но когда поняли, что их сиятельство тоже неплохо лазает по чердакам, смирились. При графине девицы между собою не общались, но держались за руки, всюду ходили вдвоем и в четыре глаза таращились на чужую тетю, когда та приближалась к их милой компании.

Бабушка Серафима посреднических услуг оказывать не стала, сославшись на нехватку времени. Бабушка вставала с петухами, чтобы подоить козу, растопить печь, приготовить завтрак. Мытье посуды, испачканной за завтраком, плавно перетекало в приготовление обеда. Не присев ни на минуту, Серафима принималась за ужин. А поздним вечером, наведя порядок в избе, бралась прокручивать фарш к следующему дню. Графиня смотрела на часы: до полуночи Серафима возилась на кухне, таскала банки из подпола в подпол, переставляла посуду с полки на полку, прежде чем погасить свет. Потом раздавался протяжный скрип кровати, один раскатистый всхрап, и свет зажигался опять. Начинался новый день с дойки скотины. Бабушке Серафиме действительно было некогда, а графиня Виноградова, наблюдая за ней, открыла для себя секрет ее поразительной уживчивости с самыми необыкновенными существами: баба Сима никогда не мучилась чужими проблемами. Она занималась своими делами и никого не напрягала. Никогда не огорчалась плохим новостям, зато всегда радовалась хорошим. И, если Элис с Ниночкой приходили из леса, вымазанные по уши с цветочками и букашками вместо грибов, она радовалась цветочкам и букашкам, не обращая внимания на грядущую стирку, как будто не ей предстояло отстирывать штаны и кофточки. Девки гуляли, где хотели, приблудные коты лазали по огороду и по дому, баба Сима стряпала на кухне, никого не учила жить, никому не мешала, никаких проблем близко к сердцу не принимала, напевала себе песенку и улыбалась.

— Что, Мирочка? — заметила она графиню. — Замаялась?

— Вам помочь, тетя Сима?

— А чего мне помогать? Ты лучше поди мороженое поешь, вон оно в морозильнике. Женька привез, девки мои не хочут, а у меня уж зубов нет.

— Мороженое можно есть без зубов.

— Да разве ж его угрызешь, такое холодное? А ты поешь… Какой парень Женька! Вот же повезет кому-то. Лишь бы девка добрая попалась. Ты к нему присмотрись, присмотрись.

— Присмотрюсь, тетя Сима, присмотрюсь… а разве Ниночка с Лизой поссорились?

— Чего это?…

— Что-то они не разговаривают.

— Как же не разговаривают? Вот залезут на сарай и мурлычут между собой. Это они при тебе робеют. Так ты в их комнату спать ложись, они и ночью бормочут.

Графиня Виноградова так и поступила. В следующую ночь она, наконец, услышала то, что Сима называла мурлыканьем и бормотанием.

Мира Виноградова считала себя способной к языкам. Не изучая специально итальянский, она научилась понимать его по аналогии с французским, не беря в руки учебника немецкого языка, она понимала все, что говорила фрау Марта. Первый раз в жизни самомнению графини был нанесен удар. Элис действительно бормотала по-немецки, но ее язык так ослаб, что внятному переводу не поддавался. В лексиконе стали попадаться русские слова, переделанные на немецкий манер, мудреные припевки и приговорки, которым ее обучила Марта. Ниночка в ответ булькала, свистела и плевалась, поэтому немецкий язык Элис, и без того «богатый», обогатился нечленораздельной инопланетной «матершиной». Мира не смогла заснуть до утра, она не поняла ни слова, но готова была поклясться, что девчонки, среди прочего, обсуждали моральный облик кота Мартина и нелестно отзывались о его мужском достоинстве.

Первый контакт состоялся через двое суток непрерывного преследования графиней Виноградовой парочки неразлучных подруг. Сначала Ниночка и Элис перестали обращать на графиню внимание, потом обратились к ней сами:

— Дай ей твою сумку, — попросила Элис за подругу.

— Зачем? — удивилась Мира.

— Там есть маленькая красная штучка…

— Какая штучка?

— Он накрасит губы, будет красивой и всем понравится.

— Боже мой, — осенило графиню, она вынула из сумки помаду, а Ниночка немедленно взяла ее ручкой, открыла колпачок и попробовала на вкус.

Дело обстояло гораздо проще, чем казалось графине. Ей позорно не хватало лексического запаса. На третий день графиня Виноградова в Симиных резиновых сапогах потопала по раскисшей дороге в соседний поселок, чтобы добыть словарь. В школьной библиотеке ей предложили только учебник шестого класса, который не смог удовлетворить запрос. Несчастная графиня продолжила слушать мурлыканье и бормотание.

— Когда ты уедешь? — спросила ее однажды Элис. Мира пожала плечами. Самооценка графини упала так низко, что она предпочла язык жестов. — Привези конфеты, — попросила девочка.

— Хорошо, — ответила графиня.

Чем дальше, тем больше взрослая тетя производила на немецкого ребенка впечатление олигофрена. Однажды девочка встала среди ночи, чтобы помочь тете найти на стене выключатель.

— Элис, — спросила вдруг Мира, расхрабрившись, — почему твоя подруга не хочет говорить с людьми?

Девочка странно посмотрела на нее в ответ. То ли не поняла вопрос, то ли не пожелала на него ответить. А вероятнее всего Мира неправильно построила фразу. Контакт не произошел.

На следующий день Женя Русый вернулся на хутор с конфетами и полными сумками пропитания.

— Нет, — покачал головой доктор, выслушав доводы графини, — этак мы не продвинемся. Словарь нам не поможет. Нет времени на ликбез. Еще немного и она забудет родной язык, а русский не выучит. Если ты не смогла, никакой переводчик не решит проблему. Нам нужен человек, которому можно доверять. Живой носитель языка, желательно из той деревни, где выросла девочка, желательно тот, кто знает ее особенности развития. У тебя нет на примете какого-нибудь Ганца или Фрица, который может сюда подъехать?

— Есть одна сволочь, — призналась графиня.

— Пригласи его на рыбалку.

— Однако…

— А, собственно, почему нет?

— Лучше пригласить Жоржа.

— Чтобы он забрал Ниночку и спасибо не сказал? Чтобы человечество никогда не открыло для себя тайну пришельцев? Ты не знаешь, какой он скрытный тип? Это наша удача, пойми. Второй удачи не будет. Когда я говорю, «наша», я имею в виду человечество, а не существо, подобное Жоржу.

— Кажется, Натан Валерьяныч знает немецкий.

— Даже ты не смогла разобрать ее болтовню… — махнул рукой доктор. — Собирайся, поедем в райцентр звонить «сволочи». Ты ему скажи, что принимающая сторона все гарантирует на уровне интуриста: и пикничок, и шашлычок, и водочку, и селедочку…

— Подожди, — остановила его графиня, — дай-ка подумать.

— Чего там думать? — удивился Женя. — Как будто у нас есть выбор.

В тот день телеграфистка райцентра Виноградовка второй раз в жизни услышала живой французский язык.

— Что ты от меня хочешь? — не понимал Хант. — Чтобы я приехал в Сибирь?

— Ты только доставь свою задницу в аэропорт и возьми билет до Екатеринбурга.

— Подожди, я должен посмотреть карту…

— Не смотри, голова закружится. Просто возьми билет и ни о чем не думай.

— Это смешно, Мирей!

— Ханни, мне нужен переводчик с «баварского» языка на какой-нибудь человеческий…

— Я что, последний немец на свете? Поближе никого не нашлось? Найми, я все оплачу.

— Ты не понял. Мне нужен переводчик, которому небезразлична судьба Элис. Может, тебе неинтересно, но у меня появился шанс ей помочь.

— Не надо считать меня идиотом! Я потратил на врачей состояние. Медицина ей ничем не поможет.

— Разве я о медицине? У меня есть идея, как помочь девочке. Для этого мне нужен переводчик, которому я могу доверять, которому ее будущее небезразлично так же, как мне.

— Мирей, я боюсь этих русских, — признался Хант.

— Я сама их боюсь, но ехать надо. Причем срочно. Ханни, что за припадок ксенофобии? Русские такие же придурки жизни, как ты. Дело верное… если, конечно, выгорит. И русские тебя не укусят. Я им не позволю тебя кусать.

— Ты — другое дело. Ты хотя бы знаешь язык…

— Ну и что? Ханни, поверь, что из всех моих знакомых ты больше всех похож на русского, просто не имел случая об этом узнать. Ты должен был родиться в России, но вместо тебя здесь оказался ни в чем не повинный баварский сосисочник, который вынужден жить по Конституции и заниматься сексом по Камасутре.

— Мне поздно менять свою жизнь.

— Послушай, ты, пирсингованый пупок мироздания! — вышла из себя графиня. — Кто говорил о тебе? О чем мы вообще говорим? Пару дней назад ты собирался травиться. Неужели тебе сложно заглянуть в Сибирь по дороге на небеса? Неужто это такой страшный крюк? Ты будешь гордиться, что совершил сафари!

— Допустим, у меня изменились планы.

— С каких это пор?

— Может быть, именно сейчас у меня есть смысл задержаться на этом свете.

— Ну-ка, дай сюда этот смысл. Сейчас же позови его к телефону.

Мира услышала в трубке голос Даниеля, и камень свалился с ее души.

— Мирей, не могу поверить, что слышу твой голос. Почему ты не отвечала на мои звонки? Ты забыла меня?

— Послушай, сладкий мальчишка, мне нужна твоя помощь. Кроме тебя мне в этой жизни не на кого рассчитывать.

— Если ты позовешь меня в гости, я приду пешком даже на Северный полюс, — прошептал Даниель, прикрывая трубку ладонью. — Скажи мне, что я могу для тебя сделать?

— Сейчас старый дурак примет решение. Думаю, минут через десять-двадцать. Очень важное решение в своей жизни. Ты должен будешь его поддержать. Предложи ему свою компанию в путешествии, но не раньше, чем он решится на это сам. Если Бог с нами, скоро свидимся.

— Это все, о чем я мечтаю.

— Ты знаешь, что я люблю тебя, Даниель?

— Я буду несчастным человеком, когда перестану верить в это, — ответил Даниель, и графиня, не прощаясь, положила трубку.

— Что? — спросил доктор Русый. — Он согласился?

— Я сделала для твоего человечества все, что смогла.

— Ну и диагноз… — улыбнулся доктор. — С таким оптимизмом только в патологоанатомы.

В последний день сотворения мира из хаоса графиня Виноградова была довольна собой и пребывала в расслабленном состоянии духа. Она взяла у бабы Симы урок безграничного альтруизма и выдержала экзамен на «отлично». С тех пор как Хант купил билет в Сибирь, Мира ни разу не психанула на человечество. Она гуляла в лесу вместе с девками и самозабвенно складывала в корзинку кусочки истлевшей коры, шишки и заячьи какашки. Ей нечего было доказывать самой себе. Ее жизненная задача упростилась до минимума: девок нужно было подержать в лесу, пока работяги устанавливают телефонную антенну на избушке Симы. Ниночка не должна была попасться на глаза приезжим. Достаточно того, что о ней болтали в окрестных поселках. По окончании работ Женя обещал вывесить на заборе белую тряпку, вместо тряпки в кармане графини зазвонил давно забытый мобильник.

— Попробуй перезвонить в Москву, — предложил доктор.

— Отсюда?

— Конечно. Если не будет связи, я им денег не заплачу.

Вместо Москвы Мира набрала номер Даниеля, услышала гудки и поспешно оборвала связь.

— Элис, — обратилась она к девушке, сидящей на муравейнике. — Завтра приедет твой папа. Скажи об этом подружке.

Элис равнодушно глядела на графиню. Мира заподозрила, что ребенок не знает, кто такой «папа».

— Папа — это тот человек, который знает немецкий язык, — объяснила графиня. — Возможно, он даже любит тебя, только сам не подозревает об этом, — добавила она по-русски.

— У него есть конфеты? — спросила Элис. Практичность она явно унаследовала по материнской линии.

— Черт его знает. Насчет конфет сказать не могу, а вот дядя у него точно есть. Очень красивый дядя. Думаю, тебе понравится.

Доктор Русый выехал в ночь, чтобы встретить иностранных гостей, а Мира Виноградова решила поработать над остатками синяка, чтобы придать коже здоровый оттенок. Баба Сима замесила тесто. Последние сутки тянулись особенно долго. Подозрительные личности не проходили мимо дома, не поприветствовав его обитателей.

— Что это я смотрю, машины к вам зачастили, так и пестрят, так и пестрят по дороге, — заметил проезжавший мимо дядька на велосипеде. — Они вам связь делали? Дорого?

— Дорого, — ответила за хозяйку графиня. — А на той неделе скважину бурить будут. И тоже недешево.

— Ну?.. — не поверил сосед и причалил к забору.

Графиня подала ему бутылку водки.

— Дядя, езжай отсюда, пожалуйста.

Сосед проявил настойчивость и заглянул во двор, где Сима пасла кур.

— Ты что ли гонишь меня, хозяйка?

— Сейчас немцы приедут. Тебе здесь быть ни к чему.

— Видал я немцев, — ответил сосед.

— Видал, вот и езжай себе, куда ехал…

— Правду в поселке говорят, богатые родственники у Симы нашлись? Это немцы что ли?

Мира взяла с подоконника вторую бутылку.

— Порадуйся за нас, дядя, исчезни…

— Ну, что ж, — согласился сосед. — Нужен буду, ты знаешь, где живу.

Оскар с Артуром встретили иностранцев в Москве и пересадили на следующий рейс. Артур первым освоил связь с Сибирским поселком.

— Твои голубцы такие задумчивые, — доложил он графине. — Но я ничего… я не проболтался. Это Шутов язык распускал. Он так быстро тарахтел, что я ни фига не понял. Как будет по-французски сказать что-нибудь типа «летите с миром…»

— Хорошо, что ты этого не сказал, — вздохнула графиня. — Хорошо, что Оскар согласился съездить с тобой в аэропорт. У меня появилась надежда, что они сели на нужный рейс.

Графиня спрятала косметичку с глаз подальше, чтобы девки не стащили пудреницу. Заретушированный синяк на фоне сибирской природы показался ей большей пошлостью, чем естественная желтизна. Она взяла телефон, чтобы напомнить доктору про конфеты, и почувствовала себя в эпицентре событий, которые не пройдут бесследно в истории человечества, если, конечно, подвыпивший сосед не надумает вернуться, чтобы выпить с немцами на брудершафт. Впервые в жизни ей было наплевать, чем кончится авантюра, ей было наплевать на все человечество и даже на саму себя. Равнодушие сменилось апатией. И только бывшие синяки под глазами продолжали раздражать графиню своей неистребимой желтизной.

Элис с Ниночкой были парадно одеты и высажены за стол. Пироги разложены под салфетками. Последний раз доктор Русый позвонил, чтобы предупредить: делегация повернула к поселку.

— Тетя Сима, эти двое никогда не видели инопланетян и не предупреждены, — вспомнила Мира. — Реакция может быть шоковой. Вы уж наберитесь терпения.

Сима ушла набираться терпения на кухню, но вместо терпения набрала еще один таз пирожков.

Шока не случилось. Юрген Хант, переступив порог гостеприимного дома, сначала увидел графиню Виноградову, потом заметил за столом Элис, и только в последнюю очередь рассмотрел Ниночку, сидящую рядом с ней.

— Я здесь, — сообщил он, словно явился снимать кино, когда вся группа в сборе и ждет указаний.

Даниель не переступил порог, пока не расцеловался с графиней. Только расцеловавшись, молодой человек занял место рядом со старшим товарищем. Путешественники так устали от сибирских пейзажей, что не обратили внимания на гуманоида. Не исключено, что гости приняли Ниночку за местного аборигена, похожего на европейского человека больше, чем папуас. Графиня напрасно ждала вопросов. Симины пироги вызвали интерес куда больший.

Ужин происходил в молчании по причине усталости и напряжения. Мира не верила глазам: маэстро Хант уплетающий пироги в сибирской избушке. Она была уверена, что профессор Боровский не выключил свой глючный проектор, и голограмма ее извращенного воображения распростерлась за Урал, накрыла собою весь континент, опеленала Земной шар. Чувство реальности покидало графиню и возвращалось, ей становилось то страшно, то смешно. Она боялась лишний раз поднять взгляд, чтобы неловким участием не нарушить частоту этой феерической картины. Мира была уверена, что сможет это сделать в любой момент, но сейчас ей хотелось, чтобы Хант, наконец, наелся, и вышел на крыльцо покурить. Именно так он и сделал. Мира пожелала, чтобы в сенях его ждал кот, и Мартин уже караулил старого друга. Мира собиралась послушать, как звучит немецкий, потому что только с котом Мартином Юрген Хант разговаривал на родном языке, полагая, что никакого другого языка животное не знает. Они приветствовали друг друга и прекрасно общались. Графиня не думала им мешать.

— Что ты ждешь от меня, Мирей? — спросил Хант, затягиваясь сигаретой. — Я здесь и хочу объяснений.

— Разве нужны объяснения? Разве не все очевидно?

— Я облетел полмира, потому что у Элис появилась подружка с летающей тарелки?

— Ты здесь, потому что твоя дочь — первый человек в истории Земли, вступивший в контакт с инопланетной цивилизацией. Если с твоей помощью мы расширим круг контактеров, благодарные потомки поставят тебе памятник в России. Как ты считаешь, те, кто летает на тарелках, понимают в медицине больше, чем светила, которым ты показывал Элис в детстве?

— Элис никогда со мной не говорила, — признался Хант.

— Потому что ты никогда не изъявлял желания говорить. Может, пора попробовать? Иди нам ждать еще двадцать лет, пока Сима научит ее говорить по-русски?

Хант в раздумьях докурил сигарету.

— Если она не захочет со мной говорить?

— Тогда они обе не получат конфеты, ты — бутылочку коньяка, а человечество — знание о соседях по Вселенной.

— О чем я должен ее расспрашивать?

— Элис должна рассказать все, что знает о цивилизации Ниночки. Где они? Кто они? Как с ними можно связаться? Какими возможностями они обладают? Словом, все, что сможешь вытянуть из ее детского лексикона.

Первый день работы результата не дал. Элис закапризничала, расплакалась, в ход пошли конфеты и куклы, которые Мира строго настрого запретила. Даже флегматичная Ниночка начала проявлять беспокойство.

— Боится она этого дядьку, — объяснила Сима, — посидела бы ты с ними…

— Меня она еще больше боится.

— Ты — своя, а Юра ей все равно, что чужой… — качала головой старушка.

Мира терпеливо ждала на крыше погреба, в комнату для переговоров не шла. Рядом с ней также терпеливо сидел Даниель и Мартин, который после приезда Ханта, со двора не отлучался. Взгляд Мартина был также напряжен и сосредоточен на окошке с задернутой шторой. Доктор Русый на нервной почве колол дрова.

— Почему он не сказал мне про дочь? — не понимал Даниель. — Зачем надо делать тайну? — Даниель снимал на камеру хутор, готовился рассказать друзьям и знакомым, как выглядит Русская Сибирь, но не находил подходящих слов. Ему, как и Мире, казалось, что мир вокруг лишился здравого смысла, а значит, имеет неправильную частоту воспроизведения. Видеосъемка помогала адаптироваться к сюрреализму происходящего. — Хант считает себя виноватым в ее болезни? — спросил Даниель. — Мне хотя бы мог рассказать?

— Зачем? Чтобы ты не вздумал от него залететь?

— Я иногда его не понимаю совсем.

— Тебе ни к чему его понимать.

— А что у девочки?.. Олигофрения?

— Доктор сказал, что олигофрения — не диагноз, а симптом. По каким причинам она возникла, неизвестно.

— А доктор как считает?

— Не знаю.

— Давай, спросим у Жени?

— Ханни таскал ее по всем светилам психиатрии. Весь этот кошмар творился у меня на глазах. Ни один профессор не смог сказать, отчего это с ней. Ты хочешь, чтобы наш дровосек ответил на все вопросы? Он ответит. За ним не заржавеет.

— А гуманоиды? Откуда им знать о душевных болячках человечества?

— Я надеюсь, что они умнее нас.

— Почему?

— Потому что я так хочу. Когда я сильно хочу, все получается.

Хант вышел во двор до крайности раздраженным.

— Сам подойдет, — одернула Даниеля графиня. — Если не подойдет, так и не о чем разговаривать.

Несчастный отец закурил, посмотрел, как доктор Русый орудует топором, и направился к погребу.

— Элис считает себя нормальной и здоровой девочкой без возраста, — доложил он. — Она мне знаешь, что заявила? Что лечить нужно меня, потому что я умру, а она нет.

— Не так уж она и не права.

— Между прочим, у нее болит зуб, а сиделка даже не знает.

— Женщину, которая согласилась присмотреть за Элис, зовут Серафима Марковна.

— Я понял.

— Понял, так поезжай с девочкой к дантисту, раз уж ты здесь. Женя вас отвезет.

— Она не поедет без Симы, — ответил Хант.

— Отлично! Поезжайте всем колхозом.

— Ваш пришелец, оказывается, видит сквозь стенку, — добавил Хант. — Это тебе интересно?

— Это даже Сима заметила. Какая-нибудь более существенная информация имеется?

Хант затушил окурок и полез в портмоне.

— Где здесь кабинет дантиста?

Вторую половину дня Мира с Даниелем провели на скамеечке у забора. Дом обезлюдел. Ниночка спряталась на чердаке, разложив вокруг себя игрушки. Все затихло, умолк даже новый телефон, по которому без перерыва звонил Артур. Даниель сходил на родник, принес воды и поставил ведра на кухонную скамейку.

— Пойдем к ней, — предложил он, — пообщаемся.

— Бесполезный номер, — ответила Мира.

— Перестань! Когда я еще с гуманоидом пообщаюсь? Пойдем.

— Не надо, Даниель, не пугай ее.

— Пойдем… — он встал на лестницу и пригласил графиню следовать за собой.

— Сима тебя не одобрит, а мне влетит.

— Иди сюда, — шепнул он, пролезая в узкое окно чердака. — Идем, говорю…

Ниночка сидела в углу, поджав коленки, рылась коробочке с дребеденью, которую они с Элис собирали в лесу. Там же Мира нашла свою помаду и тушь для ресниц, которую у нее умыкнули без спросу. Даниель приблизился к гуманоиду по-пластунски.

— Привет, — сказал он, — я Даниель. Я человек… — он обернулся к графине, которая ползла следом. — Слушай, а если по-итальянски?

— Ей что итальянский, что санскрит, что иврит. Говори хоть на языке глухонемых. Ниночка, — обратилась Мира к черноглазому существу, — пожалуйста, пообщайся с нами. Мы тебе ничего плохого не сделаем.

— Да, — подтвердил Даниель.

— Может, мы сможем найти твоих родственников, и они заберут тебя домой. Просто нам интересно знать, откуда ты?

Не моргающий взгляд Ниночки остался таким же тревожным и безучастным.

— Ерундой мы с тобой занялись, флорентиец, — сказала графиня.

— Подожди, мне кажется, что мы неправильно себя ведем.

— Это точно.

— Во-первых, она никакая не Ниночка. Наверняка у нее другое имя. Может, она вообще не девочка.

— И я им говорю, это может быть взрослая особь, — согласилась графиня.

— Посмотри, какой у него умный взгляд. Дети так никогда не смотрят. Точно говорю, это взрослое существо.

— Почему же оно не хочет с нами общаться?

— Давай спросим?

— Давай.

— Мосье, — обратился итальянец к пришельцу, — что нам надо сделать, чтобы снискать вашего расположения?

— Дай конфету, — шепотом посоветовала Мира.

— Я дам, оно съест, и что дальше?

— А что ты хочешь?

— Оно же не собачка, чтобы взять лакомство и прыгать на задних лапках. Оно же разумное существо. Смотри, какая голова большая.

— У головастика тоже голова большая, почему ты с ним не вступил в контакт?

— Подожди. — Даниель подполз ближе. Глаз гуманоида слегка прищурился. — Ты понимаешь, что я говорю? Мирей, спроси по-русски…

— Ниночка, когда мы говорим, ты понимаешь, просто не хочешь отвечать, правда?

Ниночка прищурилась еще больше, потому что Мира тоже подползла на недопустимо близкое расстояние.

— Смотри, оно же думает. Оно же реагирует, — заметил Даниель.

— Оно думает, как бы выпихнуть нас со своей территории.

— Неправда. Оно думает, стоим мы того, чтобы с нами вступать в контакт, или не стоим?

Экспериментаторы подползли еще ближе.

— Нина, Элис — человек, и она серьезно больна, — начала графиня. — Пожалуйста, помоги ей вылечиться, потому что люди не могут ей помочь, а твои родственники, вероятно, могут. Если они могут летать быстрее и выше, чем летают люди, значит, и лечить могут лучше. Пожалуйста, помоги Элис.

— Мирей, точно тебе говорю, это взрослый тип, — Даниель перешел на шепот.

— Как ты определил?

— Он похож на моего деда. Ты посмотри в глаза. Это, вероятно, старик. Посмотри, какой мудрый взгляд. Может, они общаются телепатией? Мы в детстве так себя проверяли, угадывали мысли… — Даниель, закрыл глаза ладонью. — Вот так: расслабляешься и цепляешь первую же мысль, что приходит голову. Если наши с тобой мысли совпадут, значит, телепатический контакт есть. Давай попробуем. Спроси у него что-нибудь.

— Ниночка, ты можешь помочь Элис? — спросила Мира и закрыла глаза.

— Ну, что? Почувствовала ответ?

— Ни фига я не почувствовала. А ты?

— А я почувствовал, но не то, что ты думаешь.

— Скажи…

— Знаешь, что учудил мой дедуля?

— Ты никогда не рассказывал.

— Тебе расскажу, — согласился Даниель, глядя в глаза инопланетного существа. — Мой дедуля был человеком мудрым и образованным, а потом загрустил по жизни.

— Как загрустил?

— Очень просто. Ему надоело общаться с людьми, все вокруг стало ему неинтересным, и он удрал к шведам. Просто так, сел на пароход без всяких документов и исчез.

— Ну и что?

— В Швеции он прикинулся идиотом и жил также как этот, на хуторе у какой-то старухи, помогал по хозяйству, учил язык, вникал в местные обычаи, любовался северной природой, а когда освоил язык и осмотрелся, опять загрустил по жизни. Потом он удрал в Японию и там прикинулся идиотом. В Японии-то его родственники и нашли, но дед к тому времени уже знал японский, ему опять стало скучно, он опять куда-то сбежал, но куда, мы уже не узнали.

— Ты это к чему? — не поняла графиня.

— Мой дед был ученым-этнографом, преподавал в университете и, знаешь что… на старых фотографиях у него точно такой же взгляд, как у этого «головастика». Ты его спроси, прав я или не прав, а я скажу, дурак он или прикидывается.

Ниночка вжала голову в плечи, но взгляда не отвела. Все это время она слушала Даниеля также внимательно, как Мира, и также молча. Графиня не успела ничего спросить. Хлопнула дверь, контактеры ползком попятились к выходу и едва успели стряхнуть с себя солому. Сима вывела из машины заплаканную Элис с распухшей щекой, и Ниночка исчезла с чердака вместе с игрушками.

Второй день переговоров отца с дочерью ничем не отличался от первого.

— Красиво здесь у вас, — разглядел наконец-то Хант. С огорода Симы открывался вид на лес и на реку, огибающую пригорок, как средневековую крепость. — Сейчас, — пообещал он, — Сима ее покормит, умоет… я продолжу слушать рассказы о куклах и мячиках.

— А о подружках?

— Подружка — это еще одна кукла, — объяснил Хант. — Элис не считает ее живым существом.

— Элис считает живым все на свете! — возмутилась Мира. — Разве ты не понял? Каждый камушек, каждая травинка для нее живые и разумные существа. Боже мой, о чем с тобой разговаривать, если ты не понял элементарного?!

— Пойдем, — предложил Хант, — сама послушаешь.

Следующий акт допроса происходил в присутствии Миры.

— Спроси у Элис, где ее дом?

— У Марты и Мартина, — доходчиво ответила девочка.

— А теперь спроси, где дом ее подружки Ниночки?

Элис не поняла вопроса. Как они ни бились над картой звездного неба, не удалось выяснить даже примерного направления. Только зря довели ребенка до слез. Элис пора было снова собираться к зубному врачу, доктору Русому пора было успокоиться и оставить свои честолюбивые планы.

— Вот Солнце, — стала объяснять графиня, рисуя в тетрадке желтый круг, — вот наша планета… вот Венера, вот Меркурий… Дальше нас от Солнца…

— Марс, — подсказал доктор.

— Марс, — Мира нарисовала планету красным карандашом и подвинула тетрадь к девицам, — покажите мне пальцем, где Ниночкин дом.

Палец Элис задумчиво повис над солнечным кругом.

— Спроси, Юрген, куда она поедет к Ниночке в гости?

Элис ничего не ответила. Она взяла карандаш и стала стучать по кругу, как дятел, оставляя на бумаге черточки и кружочки. Ей понравилась идея продырявить лист и испортить скатерть фрау Симы, чтобы взрослые, больные люди, наконец, занялись своими проблемами и оставили ее в покое.

Артур позвонил вечером и застал графиню Виноградову в одиночестве сидящую у окна.

— О! — удивился он. — Связь-то работает, а ты не звонишь, ничего не рассказываешь.

— Нечего рассказывать, — сообщила Мира.

— Когда они покатают нас на тарелке?

— Не раньше, чем мы найдем способ выманить эту тарелку из космоса.

— Ниночка не хочет домой? — удивился Артур.

— Сложный вопрос, чего она хочет. Ниночкой здесь занимается только Даниель. Все остальные ездят к стоматологу, как на работу, а я сижу здесь одна. Погоди… — Мира услышала треск лестничных перекладин. — Даниель спускается чердака, — объяснила она. — Я перезвоню.

— Мирей, — радостный Даниель заглянул в комнату, — «Открытое небо», Мирей! Как это будет по-русски?

— Открытое небо, — перевела графиня.

— Запиши транскрипцией, — Даниель кинулся к столу, вырвал листок из тетрадки для детского рисования.

«Открытое небо», — написала удивленная графиня крупными буквами.

— Открытое небо, — повторила она. — Причем здесь открытое небо? О чем ты ее спросил?

— Подожди здесь, — Даниель полез на чердак, и вскоре его счастливое лицо показалось в окошке. — «Открытое небо», Мирей. Все правильно. Я принял информацию, — доложил он и перешел на шепот. — Я спросил, почему она не хочет помочь Элис по-человечески жить на Земле, и получил ответ. Эти два слова. Знаешь, что они означают?

— Что у тебя разыгралась фантазия, парень!

Даниель спустился к Мире и зашептал ей на ухо.

— Она хочет забрать с собой Элис, понимаешь? Раз для Элис «закрылась» Земля, значит небо открыто. Поэтому она и не хочет выкладывать свой домашний адрес.

— Я и говорю, ты всегда был впечатлительным, а сегодня просто перегрелся.

Глава 8

Когда графиня Виноградова была маленькой девочкой, ее пугали деревенские избы. Мрачные, с черной крышей и ржавой трубой. Больше всего на свете Мира боялась оказаться в ссылке. Матушка внушила бедняжке страх. Объяснила, что надо учиться и не надо бегать от бабушки, когда у той есть время заниматься с внучкой французским языком. Иначе все кончится плохо, то есть именно так: деревенским домом где-нибудь на задворках империи, где ее сиятельство графиня Мирослава будет служить в сельской школе и отбиваться вилами от пьяных парней. Так оно и сложилось. Это самое будущее Мира вполне заслужила, но что здесь делал маэстро Хант, у графини в голове не укладывалось. Милый старичок с котом на коленях никак не вписывался в пейзаж, тем более не вязался с образом скандального режиссера, в которого она однажды влюбилась, бесперспективно и безответно. Графиня вкушала мираж с крыши погреба, снимала его на камеру Даниеля, просматривала запись и убеждалась, что из всех галлюцинаций ее жизни эта, наименее достоверная, почему-то оказалась наиболее стойкой. Поразмыслив над сложившимся обстоятельством, Мира пришла к выводу, что в ее жизни маразм преобладал всегда: все странности и дикости этого мира нянчили ее с колыбели, а то, что каждому человеку незыблемо дано от рождения, постоянно ускользало прочь. Дома и улицы, на которых она привыкала жить, убегали и прятались; ей в родственники навязывались посторонние люди, а те, кто был дорог, отказывались узнавать. И тут графиню Виноградову осенило:

«Он ведь не ответил на мое письмо, — поняла она вдруг, — тогда, двадцать лет назад… — от неожиданной мысли Мира пришла в себя. — Не ответил!» Она отчетливо вспомнила подробности времени, канувшего в небытие. Она поняла, что выдумала свою жизнь от начала до конца, что все эти годы жила в иллюзиях, в которых Хант был рядом, и так увлекалась, что переставала воспринимать реальность. «Ведь Валерьяныч был прав, — поняла графиня. — Я так желала быть рядом с Хантом, что попалась в собственную ловушку, сама себе придумала жизнь из мечты, а дехрон лишь расставил все по местам». Настоящая жизнь, начисто отвергнутая ею, стала разворачиваться вдруг, непрошено и нежданно…

Хант снял Мартина с колен и вернулся в дом. Графиня не могла прийти в себя, словно все, что произошло в ее прошлом, на самом деле произошло не с ней…

— …в эту историю никто не верит, — услышала она голос Даниеля, который все это время сидел рядом.

— В какую историю?

— Как лихо ты познакомила меня с Хантом. Кому я ни рассказывал, не верит никто. В этом есть какая-то мистика, Мирей. А о том, что происходит сейчас, я и говорить не стану, засмеют. Сам не верю, что все это со мной наяву. И эта Сибирь, и этот гуманоид. Знаешь, Мирей, пока я не познакомился с тобой, я в этой жизни ничему серьезно не удивлялся. Вернее, я думал, что удивлялся…

— И не удивляйся. Не верь ничему, тогда и удивляться не будешь.

— Сначала я решил, что ты сумасшедшая… Я становлюсь абсолютным мистиком, Мирей. Я даже думаю, что нам не следует лететь на самолете обратно, если можно взять билеты на поезд.

— Почему? — удивилась графиня.

— У Ханта плохие предчувствия.

— У него всю жизнь предчувствия. Он всегда боится летать и всегда летает.

— Когда мы ехали сюда из аэропорта, он спросил, можем ли мы поменять билеты на поезд? Женя сказал, чтобы даже не мечтали. Что в эту пору бронировать места надо заранее. Тогда Хант начал звонить нотариусу и вносить исправления в завещание.

— Постановочная сцена. Очень на него похоже.

— Но Женя по-французски не понимает. Перед кем ему разыгрывать сцены? Передо мной? Мне все равно. Я просто поразмышлял над фразой, «открытое небо». Она может означать не то, что я думал. Мирей, эта фраза была не простым ответом на вопрос, она была предупреждением, что небо открыто, что кто-то очень скоро туда улетит и назад не вернется. Если это сделает Хант, девочка останется без отца. Мы ведь спрашивали о судьбе Элис. Пришелец не может знать о каких-то счетах на содержание. Он мыслит прямо: не будет у Элис отца — будет Элис совсем плохо.

— Стоп! Хант звонил по поводу завещания? Прямо с дороги?

— Он был слегка не в себе.

— Почему?

— Не знаю, — пожал плечами Даниель. — Наверно, его вывела из себя женщина в аэропорту. Ты знаешь, что он терпеть не может, когда к нему кидаются на улице за автографом. А эта еще упала.

— Упала? — удивилась Мира.

— Ну да, распласталась прямо у его ног, испачкалась вся и цветы уронила в грязь. Ее кто-то встречал с опийными цветами… с маками, — вспомнил Даниель. — Она узнала Ханта, закричала как ненормальная, ринулась к нему с букетом. Это правильно, Мирей? У русских так принято?

— Красные цветы упали перед ним на землю? — испугалась графиня.

— И остались лежать, потому что их никто не поднял. Их только топтали. Все бросились поднимать женщину, а Женя нас увел в суматохе. Хант ничего не сказал, только побледнел от злости. Потом он стал звонить нотариусу и успокоился, даже повеселел. И вот я подумал: вдруг он и Ниночка одновременно предчувствуют одно и то же?

— Действительно, — согласилась графиня. — Если какая фигня предстоит, почему бы не предчувствовать всей компанией? Сиди здесь, — приказала она. — Я сама поговорю с Женей насчет билетов.

— Мирей! — окликнул ее Даниель, но графиня не обернулась.

Сначала ей под ноги подвернулся кот, и графиня споткнулась, потом ей навстречу из избушки вышел Хант с рисунками Элис, графиня отмахнулась от Ханта. Так же не вовремя ей под руку попалась Сима, которая вытаскивала из кладовки ржавый диапроектор. Доктор Русый с девками рисовал за столом.

— Ну, где ты? — обратился он к Мире. — Камеру неси сюда, скорее… Кино снимать будем. Тетя Сима, спрячьте эту рухлядь… — умолял доктор. Перед ним на столе лежали картинки, состоящие преимущественно из кружков, безобразно заполненных черточками и точками. — Вот! — Женя вынул из стопки лист, на котором графиня изобразила Солнце и планеты, а Элис предалась вандализму, и чуть не испортила скатерть. — Что ты спросила, когда она нарисовали это?

— Спросила Ниночкин домашний адрес, — вспомнила Мира. — А что?

Хант принес в избу камеру Даниеля и взял в кадр рисунок.

— Надо укрепить, чтобы не дергалась, и на каждый кадр по секунде, — руководил Женя действиями режиссера.

— Выйдем-ка на минуту, — предложила ему Мира.

— Подожди! Мультфильм снимем, тогда выйдем! — ответил доктор. — Главное не перепутать очередность кадров.

Мира вышла на крыльцо одна и села рядом с Мартином.

— Открытое небо, — сказала она коту. — Что за «открытое небо», интересно мне знать? — Мартин хранил молчание и только участливо смотрел на графиню. — Если б я приехала в Сибирь на экскурсию и не знала, чем себя занять, я бы придумала столько объяснений этому словосочетанию, что хватило бы на энциклопедию. А мне еще заниматься билетами. Если этот доктор будет учить Ханта снимать кино, мне придется ехать в город самой на его машине.

— Смотри сюда, — Женя сел на крыльцо рядом с Мирой. — Смотри внимательно. Ничего не напоминает?

Он прокрутил минутный ролик, где в неровных кругах из разрозненных значков и точек сплывались и расплывались вполне узнаваемые геометрические символы.

— Видела? Показать сначала?

Доктор прокрутил ролик еще и еще.

— Греографы! — узнала графиня. — Ангельское письмо. Надо звонить Оське.

— Иди, задавай девицам вопросы, пока они не смылись на чердак.

Мира вошла в комнату, и девицы вздрогнули.

— Открытое небо! — сказала она, положила на стол чистый лист и нарисовала на нем несколько кругов. — Что это значит, я спрашиваю вас обеих.

— Мирей, что ты спросила? — не понял Хант.

— Я спросила у девиц, а они прекрасно меня поняли! Отойдите все! — приказала графиня. — Уйдите прочь! Сгиньте, чтобы я вас не видела.

Сима первая шарахнулась за кухонную занавеску. Испуганные девицы вытаращились на графиню, но графиня не сжалилась.

— Что такое «открытое небо»? — повторила она. — Ниночка думает, Лизонька отвечает, фрау Мира ждет!

Ниночка продолжала таращиться. Графиня продолжала ждать, а Элис взяла со стола карандаш и со знанием дела продолжила чиркать им по листу бумаги, редко промахиваясь мимо обведенных кругов.

Оскар Шутов удивился, выслушав доктора. Он удивился так, что выключил музыку, сел за компьютер и попросил повторить еще раз.

— Дешифратор остался, можно попробовать, — согласился он. — Но он не полный. Не уверен, что расшифровка что-нибудь даст. Это хуже, чем пообщаться с Привратником. Деев расшифровался — память потерял. Их сиятельство… тоже пообщалось… с кем не надо. Это все равно, что влезть в дольмен. Влезть-то можно, но некоторые из той бодяги до сих пор не выбрались.

— Ты пойми, — уговаривал доктор. — Те же самые знаки чередуются точно также. Это не может быть простым совпадением. На один и тот же запрос идет примерно одна и та же череда картинок, в одинаковой последовательности, а это уже не статистика. Может, у нас в руках их космические координаты вместе с посланием к человечеству.

— Да понял я, понял, — вздохнул Оскар. — Никакие они не космические, эти координаты. Очень даже земные. Очередная пудра для мозгов, вот что это такое. Ты, доктор, сам как с Луны прилетел. До сих пор фантастику на ночь читаешь? Не знаешь, с кем имеешь дело? Деев и тот поумнел. Говорит, чтобы вы шибко контактом не увлекались. Хорошо, хорошо, — уловил он беспокойство собеседника, — вернешься в редакцию, скинь мне по сети этот мультик. И возвращайтесь скорее! Слышишь? Выбирайтесь оттуда все, пока действительно не вызвали гуманоидов на свои головы. Пока эти самые гуманоиды вам головы не оторвали. Закругляйтесь, дайте бабке от вас отдохнуть!

Серафима Марковна плакала, когда доктор Русый складывал в багажник чемоданы.

— Если что не так, уж не ругайте, — просила она. — Приезжайте в гости почаще. И Юре, и Данилке скажи, пусть… если буду в наших краях, в другой раз на весь отпуск приезжают, с семьями, с детишками. А то… разве ж вы отдохнули? На рыбалку не сходили, на озеро не съездили.

Мира поцеловала на прощание Симину морщинистую щеку. Хант, вслед за графиней, обнял старушку, и приказал не болеть.

— И ты себя береги, Юрочка, — ответила Сима. — Не кури так много. На какого-то ты артиста похож, не могу вспомнить, как звали…

— И не вспоминайте, — испугалась Мира, — не дай Бог, вспомните.

Доктор Русый в дороге обдумывал статью, примерял на себя лавры контактера, и не соглашался уступить руль Даниелю. Доктор был полон сил и творческих планов, пока его не посетило прозрение.

— Как же это понять? — спросил он. — В лучшем случае Оскар с Валерьянычем вызовут на хутор летающую тарелку, чтобы она забрала Ниночку. В худшем — тарелка просто не прилетит. И весь контакт?

— Ничего похожего на контакт, — подтвердила его сомнения Мира.

— Но я рассчитывал хоть что-то узнать о них.

— Ты просчитался.

— Это, можно сказать, я весь отпуск проторчал здесь впустую?

— Можно сказать и так. Пусти за руль Даниеля, а сам поспи до города.

— Аэропорт за городом, — напомнил Женя.

— Мы едем на железнодорожный вокзал.

— Зачем?

— Самолет, который повезет их в Москву, разобьется, — спокойно ответила графиня. — Это я могу сказать точно, без Оскара, Валерьяныча и без их премудрых изобретений. Если не хочешь быть убийцей, поедешь на вокзал и употребишь свое журналистское обаяние на добычу билетов.

— Как ты можешь знать это точно?

— Шутов не единственный дешифровщик на свете, — заметила Мира, — а ты — не единственный контактер. И письмена Греаля — тоже не единственный носитель информации.

Доктор Русый умолк. Его будущая статья явно не лезла в колонку сенсаций. Статья ложилась в стопку сомнительных предсказаний, которые он, будучи ответственным секретарем, обычно сбрасывал с полосы прямо в мусор.

— Прикажешь мне везти их в Москву на машине?

— Женя, надо взять билеты на поезд, — повторила графиня.

— Думаешь, в эту пору просто уехать? Я за месяц заказываю — билетов нет.

— Им повезет. Это совершенно точно. Я уверена, что им повезет.

— Урвала себе еще один «День Земли»? — догадался доктор.

Посадку на московский поезд уже объявили, когда двое уставших путников упали на прилавок билетной кассы.

— Три билета, желательно в мягком вагоне, — попросила Мира.

— Есть два места в спальном.

— Я просила три.

— На этот поезд осталось только два билета в спальный вагон, — объяснила кассирша.

— Посмотрите на другой…

— Бронь снимается за час. Или выкупайте или не морочьте мне голову.

— Я же сказала, что им повезет, — вздохнула графиня и протянула в окошко два иностранных паспорта. — Им повезет, а я — сама себя повезу.

На перроне Хант отвел графиню в сторону попрощаться.

— Это ошибка, что мы не встретились раньше, Мирей, — сказал он.

— Твоя ошибка, Ханни. Я все сделала правильно, а ты поручил Кауфману читать письма. Лучше бы ты поручил ему прожить твою жизнь вместо тебя.

— Ты лучше меня знаешь, что происходит. Ты все знаешь лучше меня, и все делаешь правильно. Ты не знаешь одного: судьбы не обмануть, Мирей. Что суждено, тому быть. Не важно, сейчас это произойдет или позже, здесь или где-то еще. Ты — просто Ангел Хранитель. Хранитель, Мирей. Ты можешь предостеречь, предупредить, но отменить дерьмо, что предназначено мне свыше, тебе не под силу.

— Я забираю «дерьмо», чтобы обменять его на более достойный подарок.

— Не гневи небеса, Мирей. Эти «подарки» обмену не подлежат.

— Обменяю и еще поторгуюсь, — заверила Мира.

— Видно, мы друг друга не поняли.

— Это ты не понял. Кем бы ты ни был, Юрген Хант, ты всего лишь человек, а я фантом. Ты сделал меня фантомом, поэтому я понимаю тебя лучше, чем ты сам себя понимаешь. То, что должно было случиться сегодня с тобой, случится без тебя. Ты узнаешь из утренних газет, что на небесах тебя больше не ждут. Я закрою это проклятое небо сегодня же, сделаю так, чтобы ты не боялся летать. Это то, что я могу для тебя сделать.

— Мирей…

— Если ты перестанешь летать, Ханни, ты будешь несчастным человеком, а я — паршивым Хранителем. Ты больше не снимешь кино, не навестишь друзей за океаном, не сможешь заказать прогулку над Балеарскими островами. А я буду смотреть на это и плакать, потому что не защитила себя. Ты должен летать без страха. И ты будешь летать… а если станет тревожно — смотри в окно. Внизу на облаках, ты увидишь радужное кольцо — это нимб Ангела, который хранит тебя в небе. Будет нужно — он понесет твой самолет на руках. Ты человек, Ханни, а от человека много не требуется. Только верь мне. Понимаешь, о чем я прошу? Научись верить. Это совсем непросто. Это самая трудная наука из всех наук, потому что лишена логики. Она должна быть заложена в природе человеческой от рождения, но ты родился без веры, жил без веры и никогда не чувствовал себя счастливым. Поступись принципами, Ханни, и верь мне, фантому, который выдумал тебя. Выдумал для того, чтобы любить.

Доктор не отдал графине Виноградовой сумку и не позволил ехать в аэропорт на такси. Он привез ее в редакцию и запер в своем кабинете.

— Куда ты поедешь? Думаешь улететь в Москву проще, чем уехать на поезде?

— У меня на руках два неиспользованных билета.

— Ты в своем уме? — доктор вынул из-за пазухи пистолет, с которым не расставался в поездках, и швырнул в сейф. — Пока я не переговорю с Жоржем, ты не выйдешь отсюда. Психопатка! — он включил компьютер и стал искать записную книжку, в которой хранил секретные электронные адреса. — В таком состоянии ты никуда не пойдешь.

— Именно в таком и пойду! — предупредила графиня.

— Послушай, красотка, — рассердился доктор, — я тебе не Артур. Не пытайся меня дрессировать. Не знаю, за что ты собралась сводить счеты с жизнью, но помогать тебе в этом деле я не собираюсь, и делать вид, что ничего не замечаю, тоже не буду.

— Кто тебе сказал, что я собираюсь сводить счеты?

— Будешь ждать звонка Жоржа, я сказал!

Графиня улыбнулась.

— Подождем! Время терпит.

Жорж перезвонил Русому на мобильник, и Мира выслушала все, что думает провинциальный журналист о столичной графине, включая ее интеллектуальный ресурс и психическое самочувствие. Она получила на руки готовый диагноз и не имела оснований его оспаривать, только отвернулась к сейфу, чтобы не видеть сердитой гримасы доктора.

— Скажи номер рейса, дату и подожди полчаса, — попросил Жорж.

— Полчаса? — возмутился Женя. — Вы не знаете эту ненормальную? Она у меня в окно выпрыгнет! Приезжайте сейчас же, если мадмуазель нужна вам живая.

— Скажи номер рейса, — рассмеялся Жорж.

— Вам смешно? Жорж, я видел самоубийц. Я знаю, о чем говорю.

Графиня продолжала молчать, заглядывая в щель неплотно закрытой металлической двери сейфа. Она не пожелала общаться с Зубовым лично, даже отказалась передать привет.

— Хочешь кофе? — предложил доктор, заглядывая в пустой чайник. — С коньяком… Не вздумай удрать, пока я хожу за водой, — предупредил он, но на всякий случай запер графиню.

Жорж перезвонил через полчаса.

— Добро, Женя! Можешь связать ее, если тебе так спокойнее. Борт разобьется при посадке в Москве, но дело не в этом.

— А в чем?

— В том, что она узнала о катастрофе.

Доктор упал в кресло, вытирая испарину.

— Вы меня, конечно, извините, Георгий Валентинович… Когда я нанимался к вам на работу, я предупреждал, что не психиатр, что с психами общаться не умею. Когда вам будет удобно за ней подъехать?

Что-то острое и холодное мелькнуло в руках графини. Женя положил трубку, не закончив разговор. Дуло пистолета смотрело ему в лицо.

— Нет, это уж слишком!

— Мобильник, ключи, билеты… на стол, — приказала графиня.

— Мира, он не заряжен, — предупредил доктор.

От хлопка содрогнулся хлам на секретарском столе, осколки стекла посыпались на тротуар. Доктора передернуло. В кабинете запахло гарью.

— Уже заряжен, — сообщила графиня, а в следующий раз я прицелюсь. Не бойся, не убью, но больно будет. Билеты, документы, телефон…

Дрожащей рукой доктор достал из кармана все перечисленное и подвинул к краю стола.

— Психопатка! — подтвердил он диагноз. — Лучше сразу застрелись. Ты не знаешь, как люди гибнут в авиакатастрофах. Ты не видела их трупы.

— Не твоя забота, — произнесла графиня, не спуская с прицела собеседника.

— Тебя разорвет от перепада давления, как жабу! Тебя будут собирать по частям, и складывать в гробу мозаикой.

— Прекрасно! Тебя привлекут в качестве консультанта. Не упусти свой шанс заработать.

— Прикинулась Господом Богом, да?

— Ты же прикинулся доктором, — спокойно сказала графиня, складывая документы в сумку, — и все поверили. Потащились к тебе с болячками. Почему ты думаешь, что я прикинусь хуже?

— Чокнутая идиотка!

— Это ты идиот, Женя! Ты всю жизнь мечтал вытаскивать людей с того света, а они как стремились в гроб, так и стремятся, хоть по частям, хоть целиком. И что осталось от твоей мечты? Воспоминание о том, как провалил экзамен в медицинский? О том, как побоялся повторить попытку? И кому лучше оттого, что ты сейчас не на своем месте? Твоим покойникам-пациентам? А знаешь, почему ты не стал врачом? Потому что не верил…

— Ну, хватит! — прокричал Женька. — Тебя эта история не касается! Особенно теперь!

— А раз хватит, то полезай в шкаф, я тебя там закрою. Давай, давай. И не вздумай дергать ногами.

— Чокнутая… — проворчал доктор, размещаясь в шкафу. — По-дурацки жила, по-дурацки подохнешь!

— Послушай меня, умник, — сказала на прощанье графиня. — Если тебе не надоело утешаться своими фантазиями, то я своими сыта по горло. Ты еще не понял, что глупо ждать подарков с небес? Ты не знаешь, что нас с тобой создали не для красоты душевной, а для того, чтобы смотреть на нас и тащиться, какие мы идиоты. Никакой Автор, никакой Ангел не изменит твоей дерьмовой кармы, потому что им нравится видеть тебя неудачником. Это их поднимает в собственных глазах. Так что продолжай, доктор, принимать пациентов в шкафу, а мне не мешай. Или я сегодня же захлопну эти «открытые небеса», или тому, кто сочинил мою историю, придется вносить правки в свое убогое сочинение.

— Идиотка, — ответил доктор из шкафа, но в ответ услышал звонкий хлопок двери.

«Он не ответил, — плакала графиня и шла по дороге, а ветер сушил ее слезы. — Он не написал, даже не прочел письма, которое определило всю мою жизнь. Все двадцать лет он не знал, кто я такая, и жил? Он посмел прожить жизнь, даже не узнав обо мне?» Машины загоняли ее на обочину, пугали гудками, предлагали услуги, в которых их сиятельство не нуждалось. «Мое письмо прочел придурок Кауфман, — рассуждала графиня, — и не счел нужным его показать… Счел нужным выбросить. Почему меня всю жизнь тошнило от Кауфмана? Потому что он лишил меня этой жизни. — Графиня пожалела, что оставила в редакции заряженный пистолет. — Он ничего обо мне не знал, а я столько лет ждала, прежде чем придти в гостиницу. Почему я ждала столько лет? Почему не сделала этого сразу? Потому что тряслась, как доктор Русый перед экзаменом по биологии? Или потому что меня просто не было на свете? Он помнит меня с момента, когда увидел в отеле, и больше ни черта не помнит?» — слезы досады катились по щекам. Мире до смерти захотелось упасть на сидение такси, зарыдать в одиночестве, и машина остановилась перед ней сама, словно возникла из хаоса.

— В аэропорт, — скомандовала она и узнала водителя, но было поздно, дверь захлопнулась, сопротивление не имело смысла.

— Нет!!! — воскликнула Мира.

— Что нет? — спросил человек за рулем.

— Я сказала, нет!

— Но я не задал вопрос.

— Я не собираюсь слушать вопрос, на который уже ответила. Я сказала, нет, Жорж! И это окончательно.

— Вырвала меня из Монако, где я почти уладил дела, и не хочешь послушать, какие дела я уладил?

— Мне неинтересно.

— А я между тем приобретал лодку. О… ты не знаешь, что это за лодка.

— Мне неинтересно слушать про ваши лодки.

— Но это твоя лодка, Мира. И характер у нее твой. Две тысячи лошадиных сил, два шестнадцати цилиндровых двигателя. Каково? В ней три комнаты, не считая капитанской каюты, и все это в нетерпенье бегает по заливу со скоростью пятьдесят миль в час, не может тебя дождаться. И как бегает! Скачет по волнам, как дельфин. Я отдал за нее четыре миллиона, но эта хищная стерва того стоила. Можно перегнать ее в Сен-Тропез прямо сейчас, можно оставить в Монте-Карло, там проще было оформить сделку, и проще будет обслуживать. К тому же у меня квартира на побережье… с видом на гавань. Ты могла бы в ней жить. Мы могли бы в ней жить…

— Я или мы? — не поняла графиня.

— Реши сама, — Жорж закурил. — Мы едем смотреть лодку или продолжаем рваться в аэропорт?

— Ах, Жорж, — вздохнула Мира. — Если б в моей жизни не было Ханта, ты был бы для меня идеальным мужчиной. Но Хант в моей жизни все-таки был. Это меня в его жизни не было.

— И не будет. У самолета откажут двигатели при посадке. Что ты собираешься делать там, в небесах, над подмосковным поселком?

— Я? Ничего. Если ты дочитал мою судьбу до конца, сам знаешь, что будет.

— Да, знаю. Я восхищаюсь твоей отвагой, девочка, но боюсь, что эта задача тебе не по силе. Ты вылетишь из сюжета на неисправном самолете, и оставишь нашего друга Валеха без душевного чтения.

— Значит, вы мне поможете изменить сюжет, а потом мы вместе поедем в Монако обмывать лодку…

— И мне не под силу.

— Обмывать лодку и смотреть квартиру, — уточнила графиня. — Вы не представляете, что это будет за сюжет, если у нас все получится. Это будет не сюжет, а модерн. Еще никто не писал о людях, переломивших судьбу пополам.

— Некрологи писали до нас, — напомнил Зубов. — Мира, я не берусь за дело, в котором не уверен.

— А я берусь. Я сделаю это, Жорж, и все изменится. Все в моей жизни встанет на свои места, перестанет болеть и шататься. Я не прошу делать что-либо за меня, но если вы мне поможете, мои шансы возрастут многократно.

— Что я могу сделать против авиакатастрофы?

— Поверить мне. Поверьте, Жорж, мы вдвоем из сюжета не вылетим.

— Разумеется, вылетим. И освободим места для других людей, которые будут гораздо разумнее нас. Нет, — отрезал Зубов. — Не поверю, потому что знаю, какой ценой даются подобные трюки, и не хочу, чтобы ты ее заплатила.

— А я хочу, — настаивала графиня. — Мы едем в аэропорт.

— Если ты думаешь, что Ангел получает удовольствие от страданий человеческих, ты ничего не знаешь об Ангелах. Ты также ошибаешься, если считаешь, что страдания Человека доставляют Ангелу беспокойство. Ангела в Человеке не тревожит ровным счетом ничего. Только один вопрос: кто он такой, Человек? Зачем пришел на Землю и когда уйдет?

— Естественный отбор еще не закончен, Валех.

— Ангел бессилен против Человека до тех пор, пока не узнал его. Чем ближе Ангел знакомится с этими существами, тем дальше отодвигается их истинная суть, тем меньше шансов Ангела уцелеть на Земле. Я послал за ответом Человека, которому доверял, но он запутал меня еще больше, потому что Ангел не вправе доверять Человеку. Я научил Человека языку Ангелов, в надежде, что он поможет мне понять себе подобных, но надежда не оправдалась, ибо Ангел Человека ничему не может научить. Я чувствую себя неудачником и не знаю, в чем причина. Мне просто не везет, или я посягнул на то, на что не имею права?

— Естественный отбор не закончен. Люди сами не знают, кто они. И готового ответа для Ангела у них нет.

— Странный естественный отбор: сажать людей в самолет, разбивать его и смотреть, кто выжил на пепелище.

— Я хочу видеть тех, кто придет после нас, хочу знать, кто они, поэтому вывожу породу людей, способных победить в войне с Ангелами.

— Небьющуюся породу? Антиударную?

— Породу Человека, способного пережить Апокалипсис.

— Судный день дан Человеку не выхода в следующий тур. Судный день дан для того, чтобы осмыслить жизненный путь. Это не шоу, в котором проигравший оплачивает счета победителя. Если таким образом Человек надеется достичь совершенства, значит, печальный опыт предшественников его не научил ничему. Ангел тоже надеялся… Он уповал на Человека, как на высшее существо, а получил пародию на самого себя. Тот, кто придет после вас, станет трагическим фарсом. Он будет грызть обожженную землю и собирать ваши кости, чтобы не умереть с голоду. Тот, кто придет после вас, вряд ли сможет называться существом разумным, потому что вы убили в нем разум, но оставили зубы и когти, научили выживать при падении с высоты, выплывать из глубин и дышать отравой. Если б Человек мог видеть, в чьи лапы вложил оружие, он бы остановил естественный отбор. Даже кирпичи просто так на Землю не падают, а уж самолеты подавно выбирают место и время посадки.

— Но это игра, Валех. Мало того, что ты веришь в нее как ребенок, ты еще пугаешь меня.

— Нет ничего опаснее игры, ибо тот, кто увлекается ею, становится фигурой на чужой доске.

— Гражданочка, очнитесь, — стюардесса ущипнула Миру за плечо. — Или вам плохо? Вам плохо или вы спите?

Графиня очнулась. Ей снилось, что она играла с Привратником в шахматы и сдавала фигуры по черному. Графине редко приходилось играть в интеллектуальные игры с достойным противником, но в этот раз она проиграла довольно странно. Мире приснилось, что она предложила Привратнику фору в шестнадцать фигур, а тот согласился. Графиня осталась одна в неглиже перед армадой противника, выстроенной в боевом порядке. Она была благодарна бортпроводнице, спасшей ее от группового изнасилования.

— Вот, пожалуйста, попейте воды, — предложила проводница. — Не надо ничего бояться. На борту штатная ситуация.

Мира обратила внимание на то, что лайнер летит в тишине, что пассажиры спят, и в салоне мертвецкий холод.

— Накройтесь пледом и выпейте воды с таблеткой.

— Что вы называете штатной ситуацией? То, что мы летим без двигателей?

— Их специально отключили.

— Что вы говорите? — удивилась графиня.

— Ноу-хау нашей компании, — с гордостью сообщила стюардесса. — Для экономии горючего мы поднимемся на высоту, отключаем двигатели и планируем до места посадки, а пассажирам, чтобы не пугались, даем снотворное. Вот, пожалуйста…

— И они не пугаются?

— Что вы! Нашими ценами довольны все. После прошлой катастрофы компанию разорили исками и едва не закрыли. Это новый директор нашел выход. Не волнуйтесь, перед посадкой двигатели включат, если будет нужно. Выпейте лучше снотворное и поспите.

— А почему так холодно? На дровах компания тоже экономит?

— Вовсе не холодно. Пилоты форточку приоткрыли. В кабине всегда должен быть свежий воздух.

— А парашют под сидением ваш директор не предусмотрел?

— Парашют, женщина, пора иметь свой! Не первый раз летаете Аэрофлотом. Вы будете пить таблетку или вам принудительно сделать укол, чтобы вы не подняли панику и не разбудили спящих?

— Лучше налейте мадмуазель вина, — сказал Зубов, и занял место рядом с графиней. — Рюмочку Бордо, и оставьте нас… до посадки.

— Не понимаю, Жорж, — призналась графиня. — Иногда мне кажется, что вся моя жизнь — чей-то почерканный черновик, переписанный по сто раз на дню.

— Тебе не кажется. Так и есть.

— Я не знаю, где проснусь завтра утром и кого увижу рядом с собой. Я не знаю, как с этим жить, и никогда не привыкну…

— Привыкнешь. Я помогу тебе.

Мира отвернулась к иллюминатору. Самолет бесшумно плыл над бездной. На дне ее лежали облака. По облакам скользило радужное кольцо, переливаясь ослепительными лучами Солнца.

Шестая сказка. ГЛАЗ ГРЕАЛЯ

Глава 1

— Чтобы родиться в век перед апокалипсисом, нужно быть храбрецом. Чтобы родиться в мире, в котором не существует иллюзий, нужно быть безумцем. Чтобы выжить при таком стечении обстоятельств и сгинуть от скуки, нужно быть избранным идиотом.

— Мне тоже не понравилось его поведение, Валех. Я не могу потерять Человека, который знает ответы на все вопросы. Даже на те, что мне еще в голову не пришли. Знает, но не ответит. Жорж раздражал меня не меньше, но оспаривать авторские права на сюжет… Ты только представь: два выдуманных мной дурака решили, что я не достану их с того света. Это как?

— Это недопустимо, — согласился Валех. — Тем более, что самого дурного выдумал я, а ты не постыдилась плагиата.

— Имела право! Если беглый персонаж просит моего покровительства, плагиат осуществляется на законном основании и взаимном доверии.

— Он явился ко мне младенцем и вцепился в подол так крепко, что я не смог его оторвать. Я решил, что человеческий детеныш мне послан судьбой. Я решил сделать его наследником Истины. Открыть ему то, что должно быть скрыто от Человека, и надеялся, что он откроет мне то, что скрыто от Ангела.

— Ты тоскуешь и не можешь его простить.

— Я молился, когда он болел, ходил к пастухам за парным молоком и собирал мед, чтобы кормить его. Я учил его ходить и думать, смотреть и видеть мир в потоке отраженного света. Но он не верил мне так же, как не верил людям. Он хватал руками огонь, чтобы чувствовать боль, ел землю, чтобы узнать ее вкус и не понимал, чем жизнь отличается от смерти. Он не верил, что появился на свет Человеком, а когда ушел в последний раз, я поклялся, что больше не привяжусь ни к кому.

— А я?

— После апокалипсиса родилась ты. Родилась абсолютной трусихой в мире, в котором иллюзий больше, чем смысла. Я узнал свои забытые чувства и не смог отказаться пережить эту боль еще раз. Вы убийственно непохожи. Два полюса, два проклятья. Между вами непреодолимая пропасть, но тебе не наследовать Истины.

— Потому что ты рано разочаровался в людях, Валех.

— Я разочаровался в Истине.

— А я? Позволь мне тоже разочароваться в ней.

— Тогда вернись и ищи ее с первого дня своей жизни. Ползай голышом по камням, пока не встанешь на две ноги, охоться на диких ящериц и пей зловонную влагу из копыта антилопы. Придумай сама, как влезть в чужую шкуру, чтобы согреться зимой. Сделай так, чтобы почва под ногами плодоносила и догадайся, какие плоды ядовиты, какие нет. Сделай так, чтобы небо не раздавило тебя о землю. А когда встретишь врага, заставь себя первой опустить камень. Пройди весь путь без веры и без отчаянья, и ты узнаешь, как управлять самолетом из пассажирского кресла. И сколько стоят навыки пилотажа, которому не учат в школах, тоже узнаешь. Хочешь скорее разочароваться в Истине? Начни искать ее прямо сейчас.

Камера хранения имела железную дверь и запиралась на два замка, но капитан Карась имел по ключу от каждого. Ларионов почувствовал себя куклой у нарисованного камина, за которым скрывались великие чудеса.

— Входите, — пригласил капитан. — Игорь…

— …Аркадьевич, — уточнил Ларионов и шагнул в помещение.

За окном торчали прутья решетки. Вдоль стен тянулись пустые стеллажи, несгораемый шкаф в углу был снизу доверху опечатан. Над шкафом висел портрет серьезного мужчины в галстуке, под шкафом стояли ботинки с высунутыми стельками. На столике у окна находился предмет в брезентовом покрывале.

— Входите, — повторил капитан Карась. — Вы, прошу прощения, в какой области специализируетесь?

— В оптике… — сообщил Ларионов и поправил очки.

Карась запер дверь и подошел к столу.

— Взгляните, уважаемый Игорь Аркадьевич, на данный аппарат. Взгляните и объясните мне, что это?

Брезент упал, перед Ларионовым предстало устройство из корпуса, облепленного фольгой, и линз, укрепленных на коротком штативе.

— Несерийная сборка, — отметил Ларионов. — Позволите осмотреть? — он задрал фольгу и склонился над аппаратом.

Запах горелой резины ударил в нос. Внутри располагался металлический желоб, зажатый в тисках и латунный цилиндр на стеклянной колбе с выпуклым днищем и резиновой пробкой. Оболочка цилиндра имела перфорацию, и Ларионов затруднился определить ее назначение. Колба крепилась на подвижной оси. Часть ее корпуса была обмотана проволокой, как катушка электродвигателя. Такой же проволокой были обмотаны две толстые скобы вокруг.

— Странный движок, — удивился Игорь Аркадьевич. — Первый раз вижу.

— В емкости была вода, — сообщил Карась, не дожидаясь вопросов.

— Что вы говорите?

— Чистая вода.

Один обгоревший провод торчал из устройства наружу. Другого вовсе не было предусмотрено. Конструкция сильно удивила физика. Если не сказать, рассердила.

— Белиберда какая… — заключил Ларионов. — Это и есть оружие будущего?

— Не похоже?

— В жизни не видел ничего более странного. За этим техническим чудом вы, стало быть, охотились?

— И хотим понять, что попало к нам в руки.

— Для чего собран такой чудной прибор, проще спросить у того, кто собрал.

— Его хозяин убит.

— Как убит?

— Выстрелом в глаз, — объяснил капитан. — На кухне собственной квартиры.

— Что вы говорите… — испугался Ларионов и перестал таращиться внутрь аппарата.

— Все предметы остались на местах, включая деньги и ценности, но корпус прибора был взломан. Посмотрите внимательно, все ли рабочие элементы целы?

Ларионов поправил очки и покосился на пустой желоб, объятый тисками.

— Действительно, — согласился он, — если это, как вы предполагали, мощный квантовый генератор, «лазерная пушка», тогда я не вижу источника лазера.

— Соответственно, внутри мог находиться драгоценный камень?

— Если это рубиновый лазер, безусловно, так. В этом случае пропал красный камень продолговатой формы с обточенными параллельными плоскостями. Видите, как разведен зажим? Вероятно, он крепился здесь, но я не вижу ни конденсатора, ни каких бы то ни было…

— Игорь Аркадьевич, — прервал его капитан. — Рубиновый стержень настолько ценная деталь, чтобы выстрелить пожилому человеку в глаз? На этом месте могло быть что-то еще?

Ларионов задумался.

— Лазеры бывают разные: газовые, жидкостные, полупроводниковые… Назначение у них тоже разное. Почему вы решили, что это оружие?

— По-вашему, это похоже на кухонный комбайн? Меня интересуют возможности лазера такой конструкции. Вы имели дело с похожими приборами? Можете представить его примерную мощность?

— Понятия не имею, насколько он мощный. Допускаю, что в подсобном хозяйстве его использовать можно: дырку прожечь, распилить доску… Позволите мне забрать его в лабораторию для исследования?

— Только здесь и только в моем присутствии.

— Дайте хотя бы отвертку.

Карась достал отвертку из кармана. Из того же кармана на стол выпала связка отмычек и магнитных ключей, которые следователь немедленно сунул обратно.

Ларионов снял с прибора остатки корпуса, отсоединил от оси латунный цилиндр с колбой и осмотрел его у окна.

— Никогда не видел в квантовых генераторах подобной детали. Сомневаюсь, что пушка боеспособна, хотя… «прицел» хороший. Линзы дорогие. Вероятно, делались под заказ. Видите, в дно колбы тоже впаяна линза. Говорите, была вода?..

— Немного. Я слил ее, чтобы отдать в лабораторию на анализ.

— Сколько?

— Если быть точнее, меньше двадцати грамм.

— Не может быть, — Ларионов вынул пробку и дунул в колбу. — Вы уверены, что там ничего не осталось?.. — конденсат покрыл поверхность спиралевидной сосульки. — Поглядите на этот стержень… — предложил физик, заглядывая внутрь сквозь перфорацию. — Вы не против, если я его извлеку?

— Сломать дело не хитрое, — ответил Карась. — А как собирать? Там все припаяно маленькими стекляшками…

— Да, тонкая работа, — согласился Игорь Аркадьевич. — Для чего-то ее проделали. Вероятно, тот, кто делал, понимал, для чего. Но… могу вас успокоить, господин капитан, это не оружие. Сбивать самолеты и топить корабли таким устройством вряд ли возможно. В кустарных условиях нельзя получить достаточно мощный луч. Погибший хозяин инженер-оружейник?

— Пенсионер. Бывший сторож гаражного кооператива Академгородка, Коробов Николай Гаврилович.

— Академгородка? — улыбнулся Ларионов. — В гаражах эти «академики» вам смастерят что угодно. Ученые Академгородка вообще имеют странную репутацию. Особенно физики.

— А именно?

— Ничего особенного. Прибежище непонятых гениев со всех институтов страны. Уходят туда, как в подполье, чтобы вариться в обществе себе подобных. Я, в отличие от них, занимаюсь серьезной прикладной наукой.

Карась внимательно посмотрел на физика.

— Вы сказали «прожечь дыру»? Игорь Аркадьевич, вам часто приходилось видеть след от лазерного луча?

Ларионов опять поправил очки.

— Что вы хотите этим сказать?

— Хочу пригласить вас на место преступления.

— Меня?

— Вас.

— В Академгородок? — испугался физик, словно капитан Карась предложил неприличное.

— Ненадолго, Игорь Аркадьевич. Вам, как практику, это будет интересно.

— Я всегда говорю Человеку одно и то же: не проси того, что можешь взять сам. Проси то, что сделает твою жизнь счастливой, ибо счастье тебе от рождения не положено. Оно есть благословение свыше, которое нельзя заслужить, заработать или отобрать у ближнего своего. Его можно только выпросить у Создателя.

— А Истина, Валех? Она положена Человеку от рождения или нет?

— Истина есть драгоценная чаша, наполненная ядом. Она не для человеческих рук. Она для человеческих помыслов.

— Тот, кто создал Человека, Валех, допустил роковую ошибку: жизнь слишком коротка для серьезных дел и слишком длинна для безделья. Люди будут жить и заниматься чепухой, а ты будешь смотреть и гадать, чем они так сильно тебя раздражают?

— Тот, кто создал Человека, допустил много ошибок. Но не для того, чтобы стать посмешищем в глазах своего творения. Он также как все Создатели надеялся, что творение будет мудрее и совершеннее. И также как все Создатели просчитался.

На кухонном полу мелом было очерчено положение тела покойного пенсионера Коробова. На кухонном столе — положение прибора. Брызги засохшей крови застыли на стенах и потолке. Ларионову стало грустно.

— Можно закурить? — спросил он, но следователь подвел консультанта к плите и показал отверстие пятимиллиметрового калибра в опасной близости от газовой трубы.

— Похож на лазерный след? — спросил он.

Ларионов приблизился к отверстию очками и увидел просвет, ведущий в соседнюю квартиру сквозь толстую кирпичную кладку старого дома. Луч, выпущенный из неизвестного оружия, прошил ее как кусок масла, не взъерошив края, не оставив ни крошки сажи.

— Ничего себе, — прошептал физик. — Я такого еще не видел.

Карась вышел в прихожую позвонить. Физик Ларионов остался размышлять на окровавленной кухне.

— Ничего себе, — повторил физик. — Простите, пожалуйста, — обратился он к следователю, — вы не навестили соседей? Вероятно у них… Ну, да… — ответил Игорь Аркадьевич сам себе. Он дошел до противоположной стены и внимательно осмотрел брызги крови. — Ах, черт возьми, — заметил он, перешел в соседнюю комнату и прильнул очками к стене, граничащей с балконом. В дырке того же калибра он увидел свет и небо над горизонтом городского парка.

— Осматриваете место происшествия свежим глазом? — заметил Карась.

— Именно свежим, — подтвердил консультант. — Вы не заметили в пятнах крови такую же дыру, поэтому зря обвинили пенсионера. Если я что-нибудь понимаю в пространственной геометрии, выстрел мог быть произведен только из соседней квартиры. Стреляли очень странным прибором, никакого отношения к лазеру не имеющим. А тот убогий квантовый генератор, что стоит у вас в офисе, вероятно, был приобретен в качестве оружия возмездия. И, наконец, можно я все-таки выкурю сигарету? Хотя бы здесь, на балконе.

— Лучше на улице, — предложил следователь. — Идемте, прогуляемся в парке.

— Спасибо, я…

— Идемте, Игорь Аркадьевич. Не пожалеете.

Прямо под окном злополучной квартиры следователь предъявил физику пень с полированной плоскостью среза, но физик допустил, что дерево могло быть спилено простой пилой, а затем отшлифовано местным умельцем для любой хозяйственной цели. Карась повел Ларионова в парк и показал несколько срезанных осин. Срезанных, словно слизанных плоскостью, направленной с неба в землю на метровую глубину. Ветки не успели разлететься в стороны, так и легли букетом. Камни, задетые смертоносным «лезвием», имели зеркально отполированную грань. Один из таких камней Игорь Аркадьевич поднял с земли и изумился.

— Идемте дальше, Игорь Аркадьевич, — не унимался Карась.

В диких зарослях стояла беседка архитектуры позапрошлого века, построенная здешним помещиком. Позже на месте разорившегося имения был основан Академический городок. Ветхие постройки снесли, проложили дороги, возвели корпуса, а про беседку забыли. Вокруг нее разрослись лопухи в человеческий рост. Все тропинки к романтическому заведению затянулись травой, и беседка, как памятник архитектуры, однажды сгинула с карты города.

— Прошу вас, — пригласил Карась. — Заходите.

Игорь Аркадьевич вошел беседку и онемел. Строение было распилено пополам, как кусок полена. От фундамента до крыши. Распил шел аккуратно вдоль колонны, имел пятимиллиметровый зазор и идеально ровные края среза.

— Что скажете теперь, господин Ларионов?

— Белиберда какая-то, — ответил физик. — Просто не парк, а какой-то испытательный полигон.

Утром следующего дня Игорь Аркадьевич Ларионов прибыл в рабочий кабинет Карася. Прибыл и оценил серьезность положения, в которое влипло следствие по делу физиков Академгородка. Коридор с высокими окнами был устлан ковровой дорожкой. Массивная дубовая дверь отделяла простого смертного от хранителя государственных тайн. Сейф за спиной человека в кожаном кресле годился для хранения радиоактивных материалов. Интерьер соответствовал министерской приемной. Игорь Аркадьевич проникся ответственностью за судьбы человечества.

— Могу я задать вопрос? — с порога поинтересовался он, но не решился ступить на ковер без разрешения. — Вы допросили соседа? Осмотрели его квартиру?

— В соседней квартире давно никто не живет, — ответил хозяин кабинета. — Почему вы так взволнованы, Игорь Аркадьевич? Войдите, присядьте…

— Могу я узнать, фамилия «Шутов» каким-нибудь образом фигурирует в деле? Среди знакомых покойного или его соседей?..

— Расскажите мне все, что вам известно о человеке по фамилии Шутов.

— Ничего определенного, — признался физик, — только возле дома погибшего Коробова я нашел скамейку и урну. Хотите знать, что написано на скамейке среди прочих посланий? «Шутов — жмот, хам, трус, чмырь…» — процитировал Игорь Аркадьевич.

— Так, — согласился капитан, — и что же?

— Боюсь, что я знаю, о каком именно Шутове идет речь.

— Характеристика оказалась точна или есть другие соображения?

— Вы не представляете, насколько точна. Мало того, текст был вырезан острым предметом вместе с карикатурой. Достаточно было даже изображения.

— Вот как…

— С господином Шутовым мы учились на одном курсе. Сначала он занял мое место в аспирантуре, а когда открылся филиал в Академгородке, сбежал туда, бросив на произвол судьбы наш совместный проект. Только благодаря ему я не смог в тот год защититься, только из-за него ушел на пенсию мой научный руководитель, из-за него же в последствии наш проект лишили государственного финансирования.

— Если я правильно понял вас, Игорь Аркадьевич, господин Шутов, кроме прочих достоинств, еще и хороший специалист?

— Сволочь он, надо сказать, выдающаяся, — вздохнул Ларионов. — Опросите наш курс, не я один так считаю. Фундаментальная наука, господин капитан, уважает тружеников. Индивидуалисты и неврастеники в ней только наводят смуту. Шутов не просто всех нас подставил, он загубил проект. Многим талантливым людям это стоило карьеры. Допросите его. Наверняка Шутов бывал в доме, снимал жилье или приходил в гости. Допросите соседей еще раз, покажите им фотографию, — Игорь Аркадьевич раскрыл дипломат.

— Вы допускаете, что прибор мог собрать Шутов?

— Мог, — с уверенностью заявил консультант. — Этот мог. И обид на человечество у него накопилось достаточно. Нет, я не предъявляю ему обвинений, но интуиция подсказывает… вот, взгляните… весь курс. Самый маленький с края — Шутов. Изображение вполне можно увеличить.

— А это кто? — удивился Карась.

— Наша профессура, — с гордостью ответил Ларионов. — Среди них есть известные имена. Если вы интересуетесь…

— Вот этот человек? — уточнил следователь, указывая на портрет в центре. — «Проф. Н.В.Боровский»… — волосы на голове капитана зашевелились.

— Натан Валерьянович, — подтвердил Ларионов. — Был заведующим кафедры… Кстати, покровительствовал Шутову. Если б не Боровский с его тогдашним непререкаемым авторитетом, Шутова отчислили бы с первого семестра. Ничего, кроме физики с математикой, он не сдал. Натан Валерьянович лично ходил за него кланяться.

— Натан Валерьянович Боровский… — произнес Карась и почувствовал, что сходит с ума.

— Странный мужик, — охарактеризовал профессора Ларионов. — И идеи у него странные, и окружение такое же странное. Шутов ведь сбежал за ним следом. Ну да… — вспомнил Игорь Аркадьевич. — Как только Боровского попросили с кафедры… Точнее сказать, перевели в филиал, Шутов все бросил и побежал за ним. Вы спросите Натана Валерьяновича, наверняка он знает, где любимчик. Расспросите и передайте от нас привет, от бывших учеников.

— Натан Валерьянович жив? — не понял Карась, и волосы на его макушке встали дыбом.

— Конечно… — растерялся Ларионов.

— Действительно, жив?

— А как же? Ученый с таким именем… У нас бы знали. У нас давно бы заказали мемориальную доску. Вы знаете, что его работы в области квантовой механики номинировались на Нобелевскую премию?

— Вы давно с ним общались?

— Я?

— Вы.

— С кем?

— С Боровским.

— Давно. Собственно… кто я такой, чтобы профессор Боровский со мной общался? Его старшая дочь заканчивает наш факультет, — сообщил Ларионов. — Говорят, на хорошей машине ездит. На очень хорошей машине. Я ее об отце не расспрашивал, но если нужно… Можете и вы навести справки по своим каналам. Мне казалось, что он преподает за границей.

— А мне казалось, Натана Валерьяновича два года как нет в живых.

— Уважаемый господин капитан, — улыбнулся физик. — Я семью из трех человек на свою зарплату прокормить не могу, а у Натана Валерьяновича пятеро детей и жена не работает. Я в чудеса не верю. А вы?

Капитан Карась верил в чудеса еще меньше. Он проводил консультанта, запер дверь кабинета на ключ и достал из сейфа папку с ксерокопиями статей воскресшего. Кроме рукописей и публикаций, в папке хранились пасквили и доносы коллег, рецензии скептиков, фотографии неисследованных аномалий, больше похожих на дефекты пленки. Списки аспирантов, которых профессор патронировал лично, были выделены в особый раздел, а фамилия «Шутов» подчеркнута жирной красной чертой. Капитан задумался. Пару лет назад он использовал красный фломастер для подчеркивания фамилий ключевых персон в следственных документах, и собирал на них отдельное досье. Своей полезной привычке Карась изменил лишь однажды: персона Оскара Шутова при загадочных обстоятельствах вывалилась из его памяти вместе с кончиной профессора, и более не всплыла ни разу.

Всех фигурантов дел, подчеркнутых красным фломастером, капитан помнил по адресам и фамилиям. Помнил с самого начала своей карьеры и до сего момента. Помнил даже тех, кого давно нет в живых. Всех, кроме Оскара Шутова.

— М-м… да! — сказал капитан. — Иллюзорная теория памяти не так глупа, как могло показаться. Гораздо интереснее, чем я полагал, когда присутствовал на ваших похоронах, уважаемый Натан Валерьянович. А вы решили, что вовремя от меня отделались? — Карась раскрыл рукопись на искомой главе: — «Коррекция иллюзорной памяти, основанная на эффекте убежденного наблюдателя, — прочел он и вник. — Идентификация реальности и возможные последствия дехрональных инверсий, основанных на эффекте убежденности».

Капитан улыбнулся, вспоминая прошлое: «Профессор Боровский математически доказал эффект веры в Бога», — докладывал он начальству и верил, что никакой реальной угрозы безопасности подобные доказательства не несут. Верил всецело и абсолютно, пока «убежденный наблюдатель» не ушел от него абсолютно уверенный в том, что Боровский жив. В том, что несколько лет назад капитан Карась не присутствовал на похоронах профессора лично и не скорбел о том, что не успел допросить потерпевшего. Карась заглянул в календарь. Оптимальное действие описанного эффекта, согласно Боровскому, приходилось на первые двое суток. У него было время придти в себя и подготовиться к встрече.

— Зря вы, физики, плохо думаете о нас, гуманитариях, — сказал капитан воображаемому собеседнику. — Ей-богу, зря, Натан Валерьянович!

Глава 2

К предстоящей встрече капитан Карась готовился ночью и заслужил отличной оценки. По крайней мене, он перечитал все конспекты, писанные студентами с неформальных лекций Боровского. Там, где невозможно было понять ни черта, капитан Карась прочел трижды, и оформил шпаргалку с вопросами, на которые ученый был обязан ответить. К утру у капитана распухла голова. Не откладывая дело в долгий ящик, он сел за руль, отправился в Академгородок и скоро пожалел, что не выспался. За каждым поворотом капитана Карася подстерегали иллюзорные флюиды первичного поля, у каждого перекрестка ему мерещились пространственно-временные трещины. Солнце в тот день взошло для капитана не с той стороны. Он заглядывал в карту… тормозил у обочины и убеждался в том, что Академгородок не сгинул с лица Земли. Он презирал сомнения и синие светофоры, пешеходов и автобусные остановки, растущие из проезжей части. Капитан был уверен, что движется по правильной стороне, пока ему в лоб не вышел КаМАЗ. В конце концов, капитан Карась проехал нужный поворот.

Дорога опустела. Старые указатели поблекли и покосились. Только пара живых гвоздик да плакат на обочине свидетельствовали о том, что данный участок иногда используется по назначению. Капитан развернул машину и еще раз проскочил поворот. На третий раз он не думал ни о чем, кроме злосчастного поворота к дачному кооперативу Академгородка, ясно обозначенному на карте, но проскочил его еще раз. Капитан остановил машину возле плаката. «Мемориальный комплекс жертвам авиакатастроф… 100 м», — было написано на крашеной фанере, и обозначен поворот. Через сотню метров из канавы издевательски торчал километровый столб с цифрой «100». Предыдущий столб показывал «98». Капитан Карась не считал себя идиотом и абсолютно доверял спидометру. Он еще раз изучил схему въезда в кооператив, начерченную когда-то бывшей вдовой, а ныне супругой воскресшего профессора, с подробностями извилин и закоулков, которые должны были встретиться на пути. Капитан Карась помнил, что поворот был. Но справа от капитана простиралось до горизонта ровное поле, слева возвышался еловый лес. Девяносто девятый километр вместе с мемориалом мифическим образом испарился.

Капитан Карась вышел из машины и заметил такого же растерянного мужчину, одетого не по погоде легко. Вероятнее всего мужчина ждал транспорт, но остановка автобуса не была обозначена ни расписанием, ни убогой скамейкой.

— Прошу прощения, — обратился капитан к незнакомцу. — Не подскажете, где свернуть к дачному кооперативу университета? Меня интересует Приозерная улица.

Мужчина пожал плечами. Капитан Карась уже собрался уехать, но что-то насторожило глаз сыщика.

— Могу я помочь? — спросил он. — У вас все в порядке?

— Машину угнали, — пожаловался человек.

— Надо заявить об угоне как можно скорее. Документы на машину при вас?

Человек приблизился к Карасю и вместо документов подал обрывок авиабилета.

— Я хочу получить с них деньги, — объяснил человек.

— С кого?

— С того, кто уехал на моей машине. Я думал, французы — приличные люди. А они от полиции прячутся и машины воруют. — Мятый листок трепетал в руках незнакомца. В пустую строку была вписана сумма со многими нолями. Под суммой стояла подпись.

— Да, неприятная история, — согласился капитан и оглядел пустое шоссе.

С детских лет он не видел в Подмосковье столь безлюдных дорог. Грешным делом капитан решил, что началась война с марсианами, и неожиданно для себя напугался.

Глупая мысль отозвалась дрожью в коленках. Карась вернулся в машину, но страх не прошел. Шоссе было мертвецки пустынно, девяносто девятый километр отсутствовал. Мятый авиабилет навевал мистические подозрения и прекрасно укладывался в теорию иллюзорной памяти. Пот выступил на лбу капитана. Липкий, холодный пот животного страха, ничем не мотивированного ужаса вменяемого мужчины, вооруженного табельным пистолетом.

— Садитесь! — крикнул он и распахнул дверцу.

На обочине не было ни души.

Неисправный прибор с похищенной деталью капитан Карась в тот же день перенес в кабинет. Он больше не доверял железным дверям. Профессиональный опыт подсказывал следователю, что чудеса — не к добру. Как только в ходе следствия начинали происходить необъяснимые вещи, он все предпочитал держать под контролем.

Капитан принес прибор в кабинет, и на душе стало легче. Он бы успокоился окончательно, если б смог запереть вещдок на замок, но агрегат не лез в сейф ни вдоль, ни поперек. Каждый раз предательские полтора сантиметра не позволяли запереть дверь на ключ. Карась освободил пространство от секретных бумаг, которые не имел права хранить в кабинете, но мера не помогла. Дьявольский генератор торчал из сейфа уже на полсантиметра, не давая двери замкнуться. Капитан вспотел. Он перестал подходить к телефону и оставил без внимания информацию о посетителе, который ждал его у бюро пропусков. Капитан измерил длину прибора, глубину сейфа и решил, что кто-то издевается над начальством. Либо вещдок, либо сейф.

— Федор! — обратился капитан к помощнику. — Освободи мне нижнюю полку шкафа.

— Там же материалы отдела, Валерий Петрович! — удивился Федор.

— Полежат на полу!

— А посетитель?

— Ларионов? — уточнил Карась.

— Наверно.

— Пусть подождет.

Валерий Петрович задвинул генератор на полку и пришел в ярость: те же полтора сантиметра не позволили капитану поступить по инструкции. А именно: изолировать от посторонних глаз вещественное доказательство, представляющее потенциальную опасность.

— Давайте, разберем его на запчасти? — предложил помощник.

— Не хотелось бы.

— А если набок перевернуть?

Прибор лег набок, выпятив наружу рычаг. Коллеги увлеклись и не заметили, как в кабинет проник посторонний, бледный молодой человек с воспаленным взглядом. Валерий Петрович не заметил посетителя даже тогда, когда вернулся к столу за отверткой. Федор снял крышку корпуса с рычагом, и только усложнил задачу: по отдельности крышка и корпус в заданном пространстве вполне умещались, но не сразу вместе. Ни в какой геометрической комбинации эти два предмета не становились на нижнюю полку шкафа. Верхние полки для этой цели не годились тем более, потому что были значительно уже и не запирались ключом.

— Помочь? — тихо спросил посетитель.

— Кто вы? — удивился Карась. — Что вам нужно?

— Если собрать корпус, повернуть рычаг и надавить, он войдет внутрь и втянет ствол со штативом. Показать?..

Человек от волнения задыхался, его руки дрожали, распухшие веки готовы были брызнуть слезой.

— Покажите, — разрешил Карась и поднялся с ковра. — Федор, унеси отсюда бумаги и спустись к вахте, узнай, кто меня ждет и по какому вопросу.

Молодой человек наклонился к прибору, приподнял край фольги и замер. Ужас застыл в его глазах, бледное лицо сделалось совсем прозрачным. Капитан испугался, что человек упадет в обморок прямо в его кабинете.

— Где?.. — прошептал человек — Капсула с камнем где?

Капитан Карась выложил на стол лист бумаги.

— Будьте любезны, опишите подробно пропавший предмет.

— Разве он не у вас? — с надеждой в голосе спросил незнакомец.

— Чем точнее опишите, тем проще будет искать.

В следующий момент произошло то, чего капитан Карась меньше всего ожидал, поэтому здорово растерялся. Неизвестный молодой человек, невесть откуда взявшийся в кабинете, упал на пол рядом с прибором и, как мальчишка, залился слезами.

Капитан вытряс из графина остатки воды и подошел к рыдающему.

— Выпейте, — предложил капитан. — Успокойтесь. Расскажите мне, что пропало. Опишите деталь, назовите ее примерную стоимость.

— Стоимость? — воскликнул молодой человек.

— Примерную стоимость камня.

— Сколько, по-вашему, стоит жизнь на этой чертовой планете? Разделите сумму на три и занесите себе в протокол.

— Вы в состоянии объяснить, что пропало?

Человек нервно выглотал половину стакана, другую половину разбрызгал по ковру.

— Маленький, прозрачный, красный камень, похожий на гранатовое зерно, — сообщил он, вытирая сопли. — Он у вас?

— Что за камень?

— Он у вас? — повторил человек. — Нет!!! Только не говорите, что его не было! — воскликнул он и залился слезами, пуще прежнего.

— Только этого не хватало… — вздохнул капитан.

Он вышел в коридор с пустым графином и отправился вниз, в надежде, что вменяемый физик Ларионов его дождался. Возле бюро пропусков топтался только рассеянный Федор.

— Шутов? — переспрашивал он дежурного. — Паспорт предъявил на фамилию Шутов… И что? Уже ушел?

— Нет, — ответил дежурный Федору, — поднялся к вам. Я объяснил, где вас найти. А что? Валерий Петрович?.. — заметил он капитана. — Не надо было пускать?

Когда капитан Карась с пустым графином взмыл вверх по лестнице, было поздно. Посетитель исчез. Умалишенного не смутила ни охрана, ни сигнализация. Разграбленный прибор покинул кабинет вместе с ним.

— Опять ревел? — спросила Алиса. — Или опять простудился?

Оскар высморкался, и спрятал в карман носовой платок.

— У меня аллергия на человечество, — ответил он. — Езжай быстрее!

— А! За тобой опять гонятся?

— Черный Мерседес видишь? — Оскар обернулся. — Черт… от самой Москвы пристал. Твоя кошелка лупоглазая может проворачивать колеса быстрее?

Алиса добавила газа, но интерес к своему пассажиру не потеряла. Ни к нему, ни к сумке, которую пассажир отказался положить в багажник и всю дорогу не выпускал из рук.

— Покажи, что украл?

Черный Мерседес поравнялся с «кошелкой». Упитанный мужчина критически осмотрел Алису и подмигнул, продолжая ехать по разделительной полосе. Встречные машины сигналили, Оскар Шутов зеленел от страха.

— Ну, покажи! Жалко тебе? — Алиса притормозила, и Мерседес в мгновение ока скрылся за горизонтом. В зеркале заднего вида мелькнули синие маячки. — Ну, вот! Готовь кошелек, — предупредила девушка. — Сейчас штраф платить будешь.

Оскар Шутов судорожно полез в сумку. Вместо кошелька он вынул тяжелый предмет, обернутый брезентом, и затолкал под сидение.

— Что это?

— Спрячешь.

— Где я спрячу? — растерялась Алиса.

— В гараже закопаешь… в камере хранения, где угодно, только не дома, поняла?

— Поняла. А что это?

— Поменьше вопросов!

Синие мигалки подперли багажник. Зеркала машины налились синевой. Сирена заглушила мотор. Оскар сполз с сидения. Испарина выступила у него на лбу.

— Перестань! — махнула рукой Алиса. — Заплатим штраф и поедем дальше…

— И это спрячешь, — прошептал молодой человек. Алиса почувствовала, как в карман ее куртки ввалился тяжелый предмет. — Рукам не трогай, — предупредил Оскар. — К свету не подноси, даже не разворачивай его, поняла?

— Поняла. — Алиса нащупала кристалл, похожий на сосульку, и прибавила газа. — Девяносто пятый километр, если тебе интересно, — сообщила она.

— Что? — Оскар подпрыгнул в кресле. — Тогда какого черта мы тут застряли? Давай, разгоняй! — он достал из сумки ноут-бук и надел очки, заклеенные светонепроницаемой пленкой. На переносице едва уместился радиодатчик с припаянной микросхемой, из-за ушей к компьютеру потянулись провода. Оскар развернул ноут-бук на коленях.

— Разгоняйся, сказал!

— Ты на Фантомаса похож.

— У нас мало времени!

— Очки тоже дашь спрятать?

— Молчи и смотри вперед.

— Уже виден туман? — догадалась Алиса.

— Да, виден!

— Дай посмотреть.

— Послушай, Алиса Натановна! — рассердился Оскар. — Если ты не наберешь хотя бы сто пятьдесят километров, мы пролетим мимо зоны. Тогда пеняй на себя.

Зад убежавшего Мерседеса возник из-за горизонта. Мигалки отстали. Оскар взялся одной рукой за руль.

— Если пролетим мимо зоны, я останусь без прав, — предупредила Алиса. — Будешь на метро разъезжать со своими сумками.

— Будешь сама делать курсовые, — пригрозил Оскар, — Обгоняй его!..

— Я, конечно же, обгоню. Только штраф от этого удвоится. Сколько метров до тумана? Он вращается или стоит?

— Обгоняй!

— Не могу. Дороги не видно.

— Встречных уже не будет! — закричал Оскар. — Набирай… набирай скорость!

Алиса отпихнула товарища от руля и вылетела на встречную полосу. Оскар не обманул. Шоссе действительно опустело, если не считать Мерседес и мужика с банкой пива, наблюдающего маневры «кошелки». Когда дамочка возглавила гонку, мужик поперхнулся.

— Сто сорок… еще, еще… — умолял Оскар, рассматривая дорогу в слепые стекла.

— Сколько до тумана? — допытывалась Алиса.

— Набирай!.. Еще набирай!

Черный Мерседес выскочил вперед, вильнул задом и первым проложил дорогу по закрытому участку шоссе. Машину тряхнуло. Алиса не увидела впереди ничего, кроме искрящего облака. В последнюю секунду она нажала на тормоза, и бампер пнул невидимое препятствие.

— Кретин ты, Шутик! — рассердилась девушка.

Туман отступил. Воздушная волна обозначила форму багажника. Форма наполнилась светом, потемнела. В застывшей массе блеснули тормозные огни. Из машины вышел потерпевший водитель.

— Папа! — обрадовалась Алиса. — Ремонт за твой счет!

— Что происходит? — обратился Натан Валерьянович к Оскару.

— Все пропало, Учитель! Все кончено!

— Что кончено?

— Всё!!!

В кювете, поодаль от машины Натана Валерьяновича, лежал опрокинутый Мерседес и еле-еле вращал колесами.

Водитель выбрался наружу из потолочного люка и отряхнул лужу пива с мокрых штанов.

— Ты че творишь, козявка? — обратился он к Алисе, но встретил строгий взгляд Натана Валериановича.

— Уходите отсюда, — приказал Натан.

— Моя тачка… — задыхался от возмущения мужчина.

— Завтра вернетесь за тачкой. Уходите немедленно, вам здесь находиться опасно!

Вместо того чтобы остаться и бороться за справедливость, мужчина отступил, а потом и вовсе помчался вперед по грунтовой дороге в направлении дачного кооператива Академгородка.

— Не туда! — крикнул вдогонку Натан, но мужчина припустился еще быстрее.

Он побежал так быстро, что не заметил, как соскочил на обочину и угадил прямо в облако. Водитель Мерседеса закрыл глаза. Ноги сами несли его через поле, пока не споткнулись о каменную площадку обелиска.

«Жертвам авиакатастроф…» было написано на мраморе золотыми буквами. Последняя буква «ы», очевидно ушла в металлолом. Информация поплыла перед глазами мужчины, защелкали даты и рейсы, фамилии погибших стали меняться буквами с калейдоскопической быстротой, словно перед ним возвышался не обелиск, а информационное табло аэропорта. От неожиданности, мужчина упал на колени.

— Не туда, — повторил он последнюю услышанную им фразу. — Все кончено… Все пропало… Ремонт за мой счет!

Для Алисы Натановны в тот день ровным счетом ничего не пропало. Не прошло и часа, как она покинула зону без капризов и пререканий. В кошельке Алисы Натановны лежала компенсация за гнутый бампер, и дополнительный материальный ресурс для оплаты штрафа, но девушка демонстрировала образец вождения. Во-первых, она получила задание; во-вторых, на отцовские деньги Алиса Натановна имела другие планы.

— Если бы я знал, что вы сегодня вернетесь, Учитель, — оправдывался Оскар, — я бы выключил поле.

— Поле? — негодовал Натан Валерьянович. — В районе настоящий катаклизм. Ни с каких телефонов сюда не дозвонишься, ни с какой стороны не подъедешь! Ты видел дугу на сотом километре? Ты смотрел на панель, когда регулировал мощность? Чудо, что никто не погиб. Завтра утром осмотришь участок вблизи шоссе. Мало ли кого сюда занесло…

— Утра не будет, — грустно произнес молодой человек.

— Что случилось? Что за паника?

Оскар закрыл лицо руками, и молчал, пока машина Боровского не въехала в гараж. Только в полном мраке он решился произнести слова, от которых у него в сотый раз за день волосы становились дыбом.

— Я Глаз потерял, Натан Валерьянович.

— То есть, как?..

— Оставил прибор в квартире. В магазин зашел, аккумуляторы посмотреть, чтобы не таскать его в сумке по городу…

— И Глаз оставил в приборе?

— Да как же я мог подумать? Я же на пять минут отскочил.

— Так, — Натан Валерьянович вышел из машины, нащупал на стене выключатель. Гараж озарился мерцающим дневным светом, слезы потекли по щекам Оскара.

— Коробов меня выследил. Он в прошлый раз угрожал, что сдаст… Говорил, что я его стены в друшлак превратил, а я только раз промахнулся. Я же пообещал, что все заштукатурю и закрашу, а он говорит: «Вместе с пулеметом сдам. Сядешь за покушение на убийство».

— Ты ушел и оставил открытым балкон?

— Да что же я, идиот? Трухлявую дверь гвоздем открыть можно. Я говорил вам, Учитель, что Коробов объявил мне войну. Надо было сразу рамы менять! Я же говорил?.. А вы: «памятник архитектуры…»

— Почему ты не пошел к нему сразу, как вернулся из магазина? Почему не извинился еще раз?..

— Я пошел!!! — закричал Оскар. — А там визги, крики! И труп в кровище… с дырой в голове. Меня чуть не вывернуло!

— А прибор? Ты не осмотрел квартиру?

— Учитель, я от страха ничего не соображал. Потом уже, когда вернулся, там не было ни трупа, ни прибора. Квартиру опечатали. Не надо отключать защиту, Натан Валерьянович. Они сюда приедут…

— Оскар, Оскар, — покачал головой Натан. — Ни на минуту тебя не оставить. Иди в дом!

Боровский поднялся в прихожую и зажег в доме свет. Провинившийся ученик остался в машине.

— Дело передали Карасю, — крикнул он. — Он еще прошлое нам припомнит. Карась человек из ГБ. Ему поручают дела, связанные с техническим шпионажем. У него в конторе досье на каждого физика. Сам видел. Полный шкаф до потолка и стремянка к нему.

Натан Валерьянович спустился в лабораторию и отключил генератор, транслирующий дехрональный хаос на пустынные окрестности дачи. Все говорило о том, что его напуганный ученик держал нешуточную осаду.

— Оскар, Оскар…

— Если они найдут камень, Учитель… Если только у них хватит мозгов разобрать капсулу, Глаз поубивает их всех. Кто будет виноват? Мы будем виноваты.

— Ты выйдешь или будешь жить в гараже?

— Зачем теперь жить?

— Оскар, я завтра же с утра поеду к Карасю и все ему объясню, а сейчас выходи из машины.

— К Карасю? — ученик показался на пороге кухни. — Вы готовы ему объяснить, что это за камень и откуда он взялся? Я никуда не пущу вас, Учитель! Я не хочу, чтобы вы пропали без вести в подвалах Лубянки.

— И что же ты предлагаешь? Ждать, когда камень натворит беды?

— Оставьте поле, я вас прошу, — взмолился Оскар.

— И речи быть не может, — отрезал Натан. — Чего ты испугался? Пусть приедут, обыщут. Пусть убедятся, что мы чистейшие теоретики. В лабораторию они все равно не войдут, если мы их туда не впустим. Мы ведь не впустим? Или ты все кристаллы в город отвез?

— Лучше б я отвез всю лабораторию, — горько вздохнул молодой человек.

Натан чиркнул зажигалкой и прикрыл огонек плиты массивным корпусом чайника.

— Нам надо думать, как вернуть Глаз. Если капитан ГБ нам поможет, то риск оправдан.

— Чем поможет, Учитель? Он доберется до лаборатории и нам конец.

— Локализуй защиту на лестнице в лабораторию, если так тебе будет спокойно. Только не задевай шоссе. Ты видел, как рассеян поток? Какое получается хрональное расслоение… даже встречных машин не видно. Хорошо, если никому из шоферов не пришло в голову остановиться в зоне.

— Локализация на лестницу не поможет.

— Почему же, Оскар? Сколько раз мы проверял эффект у билетных касс? Кто-нибудь занял очередь в наше окошко?

— Мы регулировали прибор на простых пассажирах, ничего не подозревающих…

— Каждый в своей профессии — ничего не подозревающий пассажир.

— Не поможет, Учитель. Я сегодня проверил. На гэбистов не действует.

— Проверил где? — насторожился Боровский.

— Карась вообще не должен был меня заметить, а он заметил и даже начал задавать вопросы. По-моему, поле на них действует не отвлекающе, а отупляюще. Он сразу должен был меня хватать и допрашивать, а он даже не врубился.

— Ну, Оскар!

— Натан Валерьянович, не ругайте меня сейчас. Потом за все отругаете. Давайте лучше думать, как быть. Иначе, я не знаю, чем дело кончится.

— Давай думать, — согласился Учитель. — Давай, выкладывай, что еще натворил? Разложим факты с самого начала.

— Соседка видела убийцу, — сообщил Оскар. — Говорит, мужик, похожий на Бельмондо. Коренастый, накачанный.

— На кого? — не понял Натан.

— На актера иностранного. Говорит, похож на Бельмондо и ведет себя странно, как стукнутый пыльным мешком. Подходит к ней и спрашивает, где выход? А у самого плащ в крови и пистолет. Разве нормальный человек спросит выход с пистолетом в руке? У нас, где вход, там и выход, а как у них за границей, не знаю.

— Почему за границей? Он иностранец?

— Не знаю. Соседка, дура старая, выбежала на выстрел, думала, шкаф упал, а тут… идет от Коробова это чучело и дверь за собой не закрывает, а за ним по кафелю кровавый след. Она давай орать. Все выбежали, кинулись в квартиру, а дед готов: распластался по полу, и дыра вместо глаза.

— Следователь знает?

— Должен знать, если не идиот! Весь дом знает! Вся улица и прилегающие к ней переулки. Там до сих пор стихийные митинги.

— Скверно.

— Почему, Учитель? Они ведь могли обвинить меня.

— Ты помнишь, Оскар, что у камней Греаля фатальная судьба? Они не терпят случайных рук. Чтобы владеть камнем, человек должен получить его из рук существа, которое имеет право делать такие подарки. Жорж подарил его Мирославе, Мирослава — послала тебе перед катастрофой, как будто предчувствовала…

— Знала, — поправил Оскар. — Иначе бы не послала. Они все равно летели в Москву. Знала, Учитель, знала! Она специально полезла в самолет, чтобы доказать нам всем…

— Все!!! — воскликнул Боровский. — Довольно с меня этой гнусной истории! О чем мы говорим, Оскар? Мы говорим о том, что драгоценный камень дошел до нас простым письмом обычной почтой, потому что был адресован человеком, имеющим на это право. Коробову его никто не адресовал. Попав в случайные руки, Глаз уходит, и возвращается туда, откуда начал путь. Ты не должен был оставлять его без присмотра.

— Я же не думал, что он помчится к Греалю… Я хотел подобрать батареи, чтобы двести раз не ездить в город и обратно.

— О чем тебя предупреждала Мирослава?..

— Натан Валерьянович, но если Греаль лишился хозяина, значит он в спящем режиме. А в спящем режиме он не мог притягивать камни. Коробов — просто несчастный случай.

— Не знаю, — ответил Натан. — Новый хозяин мог объявиться когда угодно. Что угодно могло произойти за истекший год. Вдумайся, что ты сказал: невменяемый человек возник в подъезде, не пользуясь входной дверью, не соображая, что оружие нужно прятать и заметать следы там, где совершил преступление. Убийца даже не вытер кровь с ботинок. Никакой это не несчастный случай, Оскар. Здесь кое-что другое.

— Ну да, — согласился Оскар.

— Чтобы вернуть камень, надо найти преступника. Конечно, будет лучше, если найдем его мы, а не следователь.

— Как, Учитель?! Его морду никто на районе не знает. Откуда пришел, куда ушел — никто не видел. А если он друид?

— Друид не станет красть Глаз, — заявил Боровский. — Друиды знают, что красть камни Греаля смертельно опасно. Только полоумный человек, не ведающий, что творит, может взяться за такую глупость.

— Точно, полоумный.

— Именно полоумный…

— А ведь это идея, Учитель!

— Идея, — согласился Боровский.

— Берется обыкновенный человек, зомбируется, потом ничего не помнит…

Натан Валерьянович встал из-за стола и выключил закипающий чайник.

— Поехали… В Москве есть клиника для зомби, ничего не помнящих. Если мы правы, он обязательно туда попадет.

— А может, не попадет. А может, попадет не туда.

— Правильный персонаж всегда окажется там, где надо, — заявил Валех. — Тем он и отличается от Человека.

— Не каждый Человек пользуется покровительственным участием Создателя. Тем более, не каждый персонаж.

— Существо, лишенное участия Создателя, превращается в монстра и живет по своим законам. Рано или поздно, монстр возвращается, чтобы покровительствовать тому, кто создал его. Не проси у меня защиты от такого покровительства.

— У чудовища четыре Уха, три Глаза, два Сердца и ни одной Души. Оно возникнет из чаши с ядом, разинет пасть и в мире воцарится хаос. Все живое истлеет. Все мертвое подчинится страху, потому что лишится ума, но обретет разум; лишится мудрости, но обретет веру; лишится смысла жизни, но обретет царство божье…

— Воистину, — согласился Валех. — Когда ты исчерпаешь себя в сочинительстве, я найду тебе другую работу.

— Напрасно, Валех. Как только я перестану сочинять фантастику, мой покладистый характер испортится. Из лапочки я превращусь в стерву. Сначала буду ненавидеть себя и всех вокруг, потом возьму автомат и покончу с миром, который меня раздражает. Конечно, у меня не будет денег на адвоката, и ты придешь ко мне в камеру смертников, чтобы научить, как жить дальше.

— Чтобы покончить с миром достаточно одного выстрела.

— Ты уверен, что достаточно? Поклянись, что ты в этом уверен, Валех!

— У чудовища было три Глаза, три Уха, бездонная Пасть и бесконечный Хвост. Оно восстало из небытия, чтобы взглянуть на мир, и мир завертелся вокруг, возникая из хаоса и возвращаясь в хаос.

— А если у чудовища пропал Глаз, Валех? Предположим, было три, стало два?

— Двуглазое чудовище стало называть себя Человеком.

— А если Человек откроет у себя во лбу третий Глаз, он перестанет быть Человеком?

— И разделит печальную участь Творца, — ответил Валех. — Чтобы разделить счастливую участь Творца, Человеку придется ослепнуть на все три Глаза одновременно.

— А если на два ослепнуть, а один оставить?

— Тогда, Человек, мне будет тебя искренне жаль, ибо ты узришь Страшный суд, на котором не будет тебе адвоката. Вместо тюрьмы ты отправишься в адский котел, и будешь молить о смерти, но тебя никто не услышит.

— Я не хочу, чтобы физики знакомились со стрелком. Мне нужно увести от них Глаз Греаля как можно дальше.

— А я хочу. Пусть познакомятся.

В кабинет дежурного врача проникли два посетителя. Ни имен, ни фамилий они не назвали, документы предъявить отказались, свою странную просьбу не мотивировали никак, но ответственный сотрудник точно знал, что случайные люди среди ночи к нему в кабинет не войдут. Ввиду особой важности вверенного ему этажа, сюда войдут только те, кто имеет право входить без стука и не называть фамилий. Посетитель постарше произвел на доктора приятное впечатление. Посетитель помладше сам напоминал пациента, преждевременно выписанного из психлечебницы.

Часы на стене кабинета отсчитывали минуты. Тяжелые шаги дежурного врача утихли в глубине коридора. На этаже воцарилась тишина. Тиканье стрелочного механизма крошило ее на мелкие песчинки, и пересыпало из будущего в прошлое сквозь узкое горлышко иллюзорного настоящего. Шаги вернулись и часы умолкли. Посетителям показалось, что к ним марширует отряд особого назначения, но в кабинет вошли двое. Человек, похожий на боксера, в больничной пижаме, и сопровождающий его дежурный врач. Нос человека был слегка сплюснут, взгляд рассеян, волосы взъерошены на макушке, под пижамой просматривался хорошо накачанный торс.

— Он! — обрадовался Оскар.

— Ваш «Бельмондо»? — улыбнулся врач.

— Наш.

Человек в пижаме выпучился на посетителей, врач сел за стол и приготовился писать бумагу.

— Имя, фамилия?.. — спросил он и вопросительно поглядел на Оскара, — …отчество пациента?

— Иван Павлович. В смысле, Жан-Поль.

— Фамилия?

— Не будем писать фамилию… Ивана Павловича для первого раза хватит, ладно?

Врач пожал плечами.

— Ладно-то ладно…

— Значит, говорите, у железной дороги отформатировался и ничего не помнит?

— Похоже, что так.

— Эти сказки мы уже проходили, доктор. Захочет жить — вспомнит!

— Мы сталкивались с похожим явлением, — добавил посетитель постарше, желая смягчить диалог, но у Оскара Шутова чесались кулаки. Он сам не знал, чего хочет больше: обыскать, допросить или надавать по морде незнакомому человеку.

Медсестра внесла в кабинет мешок с личными вещами больного и поставила на пол ботинки.

— Я должен завизировать пропуск в охране, — предупредил врач и вышел из кабинета вслед за сестрой.

Оскар ринулся к мешку.

— Ну и порядки у них, Натан Валерьянович. Как у Карася в офисе. По блокпосту на каждый этаж. — Он выбросил на стол штаны с рубашкой, обшарил карманы и расстроился.

Боровский поднял с пола ботинок, измазанный грязью. Светлого плаща с характерными следами крови среди вещей не нашлось, как не нашлось и другой одежды, необходимой для данного времени года.

— Вы кто? — спросил «Иван Павлович».

— Какая тебе, на хрен, разница, если ты ни черта не помнишь?! — рассердился Оскар. — Заткнись и молчи, пока не спросили!

— Не кричи… — погрозил пальцем Натан.

Врач вернулся в кабинет с печатью охраны, чтобы окончательно утрясти вопрос, и Оскар накинулся на врача.

— А остальное? — спросил он. — Где белый плащ и все, что было в карманах?

— Не было плаща.

— Спички, сигареты, ключи… штучка такая, размером с авторучку, с красным камушком внутри… Должна была быть. Куда делась?

— Все, что было изъято на хранение, согласно описи, перед вами, — ответил доктор.

— А тумбочку обыскали? Проверили под матрасом?

Доктор умоляюще поглядел на старшего посетителя.

— Мне жаль, — согласился с коллегой Натан, — но лучше удостовериться. Прошу вас, позвольте моему ассистенту осмотреть палату. Пропал опасный прибор, который не должен попасть в случайные руки.

Из палаты Оскар вернулся обескураженным и убитым.

— Разве может быть, чтобы человек совсем ничего не помнил? — отчитывал он дежурного врача. — Он же разговаривает, значит, по крайней мере, помнит слова.

— Может, — уверял физика врач.

— Ерунда это все! Вы не определите, прикидывается он или на самом деле…

— Непременно определим.

— Когда?

— Никто не дает гарантий и сроков. Наши специалисты только начали с ним работать.

— Когда они закончат, будет поздно, — сообщил молодой человек и вытолкал «Ивана Павловича» из кабинета. — Всего хорошего, — попрощался он. — Если что, мы вернемся.

— Всегда к вашим услугам, — ответил доктор и заперся на ключ.

Человек без фамилии не произнес в дороге ни слова. Он не спросил, куда его везут и кто… Он не взглянул в окно. Он не был ни удивлен, ни напуган, словно все, что происходило вокруг, его не касалось. Человек тяжело дышал и кашлял в кулак. Пока машина пробиралась к даче по буграм и канавам, он даже вздремнул, но был немедля разбужен.

— Заходите в дом, — пригласил хозяин.

— Он тормоз, Натан Валерьяныч, — заметил Оскар. — Может, стопочку ему налить для храбрости?

— Выходите. Здесь вас никто не обидит. Вы ужинали в больнице?

Человек пожал плечами. Факт больничного ужина благополучно стерся из его памяти, как и все предыдущая жизнь.

После третьего приглашения, гость прошел в кухню, скромно разместился и стал рассматривать пейзаж с охотником, которым Алиса Натановна украсила интерьер. На картине был изображен мужчина с ружьем, ниже висели рога косули, подаренные коллегами профессору Боровскому. На рогах держались кухонные полотенца. Боровский плохо представлял себе внешность актера, на которого гость оказался похож. У Боровского была отвратительная память на лица. Он толком не рассмотрел ни героя, ни его прототип. Только отметил для себя, что коренастый и загорелый мужчина вовсе не походил на убийцу. Мужчина походил на поклонника спортивных тренажеров, который попал в чужую компанию и замолчал, чтобы не наговорить чепухи.

— Это репродукция… — объяснил Натан Валерьянович. — Увлекаетесь живописью или охотой? Я не знаток ни того, ни другого. Дочка принесла. Считает, что такой картине самое место на даче, а я не против. Как ваше настоящее имя?

Мужчина перестал рассматривать репродукцию и удивленно поглядел на хозяина дома.

— Не знаю, — ответил он. — Не помню.

Оскар вернулся из лаборатории с коробкой.

— Сейчас вспомнишь, — пообещал он. — Прибор узнаешь? Где красный камень, который ты вынул из точно такого прибора на кухне у деда Коробова? Кто тебя просил это сделать? Кому ты его передал? Вспоминай!

— Какой камень?

— Маленький красный камень. Сюда смотри! — Оскар достал прибор из коробки и отогнул рычаг. Линзы вытянулись на штативе, поймали луч от кухонной лампы и натянули световую «струну». — Узнал? Куда дел капсулу с камнем, придурок?!

Гость съежился, когда пятнышко света с прицела легло ему на плечо.

— Не помню, — повторил он и указал на линзы. — Что это? Можно?..

— Еще чего? — возмутился конструктор.

— Дай ему, Оскар, — попросил Натан. — Быстрее вспомнит. Поставь на предохранитель и дай.

— Последнее ружье ему дать? Этому клиническому идиоту? Пусть вспомнит сначала. Вспоминай, гад, как деда застрелил, как бегал по лестнице с пистолетом, пугал соседей. Вспоминай, а то сдам тебя Карасю и сядешь в тюрьму лет на двадцать.

— Какого деда? Я не стрелял.

— Оставь его в покое, — заступился за гостя Натан.

— Сядешь пожизненно, если не вспомнишь, — пригрозил Оскар и спрятал прибор в коробку. — Я тебе не добренький психиатр, я тебя за день уработаю…

— Погоди, Оскар. Человеку надо прийти в себя, он устал и простужен, а ты устраиваешь допрос.

— Надо еще доказать, что он человек, — огрызнулся Оскар. — Вдруг он из этих… или друид какой-нибудь, или выползень инохрональный.

— Я, в самом деле, не помню, — признался «Иван». — Я уже в больнице все рассказал…

— Что рассказал? Повтори слово в слово все, что ты рассказал в больнице.

— Рассказал, что ничего не помню. Так и рассказал: ничего…

— Ну-ка, еще чего-нибудь расскажи… — Оскар склонился над подозреваемым. — Какие еще слова знаешь, кроме «не помню, не помню»? Учитель, вы слышали, как он говорит? Акцент что ли?

— Похоже на акцент, — согласился Натан.

— Ну-ка, поговори еще…

Гость смутился и замолчал.

— Давай подумаем, что мы имеем, кроме акцента, — предложил ученику Боровский.

— Думайте вы, Учитель. Я уже не могу! Я скоро бить его буду!

— Человек наверняка занимается спортом, — предупредил Натан. — Возможно, единоборствами. Для потерявшего память он слишком уверенно себя чувствует. Он необыкновенно спокоен для жертвы обстоятельств, которую двое неизвестных везут за город.

— Спокойствие — признак тупости! — заметил ученик.

— Наверняка он следит за здоровьем, — продолжил Натан, — потому что ни разу не спросил у меня сигарету, и на твое предложение налить для храбрости никак не ответил. Он по провинциальному застенчив и сдержан, не имеет на теле татуировок… Думаю, не имеет. Ты заметил, что он снял обувь, прежде чем войти в дом, хотя его об этом не просили.

— Если нет наколок, значит, не сидел, — пришел к выводу Оскар. — Если не сидел, черта-с два мы узнаем, кто он по криминальной картотеке.

— Наверняка у него семья, — добавил Натан. — Наверняка его ищут. Могу предположить, что он военный или тренер спортивной секции. Если по акценту мы вычислим регион, несложно будет узнать, кто наш гость. Узнаем, кто он, — возможно, прояснится и судьба камня.

— Ничего не прояснится, Учитель. Все, что связано с камнем, ему выбили из мозгов. Какая разница, где он живет и с кем?

— Вспомнит себя, — настаивал Боровский, — вспомнит и все остальное. А мы постараемся ему помочь.

Гость не возражал. Чайник кипел, ужин приближался. Лишние слова могли отсрочить кормление, а то и вовсе снять с довольствия новоявленного тренера провинциальных борцов. Натан Валерьянович уже приступил накрывать на стол.

— Смотрите, как он вытаращился на хлеб, — заметил Оскар. — Как папуас на зажигалку. Натан Валерьянович, может он лучше вспомнит, если его не кормить? Лечебное голодание, между прочим, прочищает мозги.

— Ему понравился нож, — объяснил Боровский.

— Можно? — человек потянул руку к ножу, словно попросил милостыню.

— Осторожнее, он острый. Студенты принесли этот нож, — вспомнил Натан. — Приобрели у бывшего циркового артиста, учились метать прямо у дверей деканата. Пришлось забрать от греха… Кстати, Оскар, твои однокурсники.

— Правильно сделали, что не отдали.

— Никто не признался, — развел руками Натан. — Не устраивать же допрос будущим коллегам.

«Иван Павлович» с почтением оглядел оружие, взялся за рукоятку, оплетенную серебряной проволокой.

— Вещь… — сказал он и перестал слушать пустые разговоры.

— Натан Валерьянович, а вдруг он циркач? — предположил Оскар. — Узнал реквизит, украденный вашим студентом.

— Может быть, — согласился Натан. — Все может быть.

Прошло время, прежде чем капитан Карась пришел в себя. «Чудеса продолжаются», — решил он. Капитан отказался поверить в то, что зеленый пацан обвел его вокруг пальца без помощи средств психического воздействия. Он секунду за секундой восстановил обстоятельства злодейства и решил, что выбора нет: против «банды» физиков Академгородка надо играть в открытую или ретироваться без боя. Первый вариант был неприемлем, поскольку противоречил уставу; второй — категорически отвратителен, поскольку порочил честь и достоинство российского офицера. Выбирать было ровным счетом не из чего, и капитан Карась вновь отправился на поиск девяносто девятого километра.

Ползком по обочине Валерий Петрович достиг искомого поворота и вновь наткнулся на человека, одетого не по погоде легко. В этот раз незнакомец сам кинулся ему на капот, но авиабилета не предъявил. Растерянное и озадаченное выражение лица — все, что роднило его с предыдущей жертвой катастрофы.

— Подвези, — обратился беглец к Карасю.

— Садись, — пригласил капитан.

Человека ничуть не волновал маршрут. Он запрыгнул на сидение, хлопнул дверцей и пригнул голову.

— Куда бежим? От кого спасаемся? Что натворили? — поинтересовался капитан Карась.

— Там… — произнес человек, указывая пальцем на мраморный обелиск, крестом раскинувшийся над горизонтом. Примерно в том же направлении из кювета торчало вверх колесо заваленной набок машины. — …Гиблое место, — уточнил человек.

Что именно произошло с несчастным, капитан нисколько не уяснил. Вывалился он из падающего самолета или перевернулся на автомобиле? Только местность, на которую указывал палец, и впрямь была нехорошей. С этим утверждением капитан даже спорить не стал. Он решил как можно быстрее увезти отсюда свидетеля и как можно подробнее расспросить, но не успел, еще один беглец вынырнул из канавы. Уставший и запыхавшийся Оскар Шутов узнал капитана, когда было поздно.

— Вылазь! — крикнул он, и шофер вместе с пассажиром прыгнули в разные стороны. — Нет, вы сидите, — обратился к капитану физик. — А этот — мой брат. Он со мной пойдет.

Шутов перевел дух. Капитан опять ни черта не понял. С какого такого перепуга он ринулся прочь из собственного авто? С чувством неловкости, Валерий Петрович вернулся за руль.

Беглец был выше Оскара Шутова и вдвое шире в плечах, но сопротивления не оказывал, позволил взять себя за руку, как ребенка. Более того, сам капитан Карась не предпринял усилий для торжества справедливости. Напротив, он готов был извиниться перед Оскаром за то, что, не подумав, посадил в свою машину человека, которого не должен был сажать. Хотел извиниться, но не успел. Оскар извинился первым.

— Пардон, — сказал Оскар, — мой братец чуток не в себе. Работал без страховки, с трапеции упал. Я теперь за него отвечаю. А вы, пожалуйста, поезжайте обратно, — попросил молодой человек капитана. — Хорошо?

— Нет проблем, — ответил капитан и поехал прочь, но ситуацию анализировать не перестал.

Только вернувшись в город, он вспомнил, отчего эта история на дороге ему не понравилась. Капитан Карась заглянул в досье, чтобы убедиться: у Оскара Шутова не было братьев. У него не было ни сестер, ни теток, ни дядек, ни отца, ни матери, ни какой-либо другой родни. Оскар Шутов вырос в приюте и собственной семьей пока что не обзавелся.

— Наконец-то! — встретил беглеца Натан Валерьянович. — Зачем же?.. Куда вы бежали?

— Я виноват, Учитель, — признался Оскар.

— Вы понимаете, что вас ищут? К кому вы обратитесь? Вас разыскивают за преступление… Что ж вы… в одной рубашке на холод? Хотите получить воспаление легких? Или совсем не доверяете нам?

— Я же сказал, Натан Валерьянович! — раздраженным тоном повторил ученик. — Я сам его шуганул. Надо было убедиться, что прибор в порядке. Мне с ним в больницу идти, карту забирать. Сейчас его за убийство разыскивают, потом будут искать за побег их психушки.

— Убедился? — спросил Натан Валерьянович.

— О, да! Если даже Карася прошибает…

— Кого прошибает? — не понял Боровский.

— Вы не знаете, Учитель, чью машину лапал за капот наш Иван Палыч. Собственной персоной капитан Карась к нам едет, а беглые головорезы сами к нему в машину прыгают.

— Едет? — не поверил Натан.

— Ехал.

— Вот что, Оскар! Спрячь свои игрушки подальше и займись делом! Пока вы бегаете по полям друг за дружкой, камень может всплыть где угодно! Он сегодня же должен все вспомнить. Понял меня? Сегодня! Завтра может быть поздно!

— Я не буду ничего вспоминать, — заметил между делом «Иван Павлович».

— Что ты сказал? — не расслышал Оскар.

— Я не убийца! Не надо меня облучать полями! Я не убивал и не крал.

— Поговори, поговори…

— Я не убивал старика, и не хочу вспоминать убийство, — предупредил «Иван». — Не надо ставить опыты. Лучше я ничего не буду помнить, чем такое…

— Учитель, — насторожился Оскар. — Я понял, что у него за акцент. Точно такой же акцент, как у Зубова. Вслушайтесь…

— Я надеялся, что мне показалось, — согласился Учитель.

— Паршиво, Натан Валерьянович.

— Да, — согласился Натан. — Здесь прошлое ворошить бесполезно. Здесь прошлого попросту нет.

— Ну-ка, скажи еще что-нибудь? — попросил Оскар, но циркач спрятал нож в рукаве и отступил на шаг. — Не бойся, скажи…

— Я надеялся, что мне показалось, — качал головой Натан. — Что же делать? Действительно придется облучать человека полями. Выбора-то нет.

— Не надо полями, — пугался «Иван».

— Не бойтесь, дружочек. Наши поля безопасны.

— Я не хочу… — упирался гость и пятился в угол.

— Вы не хотите, потому что не понимаете, что мы вам предлагаем.

— Не понимаю…

— А я сейчас объясню, — Натан Валерьянович взял лист бумаги, карандаш и подошел к подопытному. — Никогда прежде мы не сталкивались с задачей реставрации памяти на пепелище, — объяснил он, — поэтому давайте решать проблему вместе, в наших с вами общих интересах.

— Но я не убийца, — предупредил циркач.

— И мы не судьи. Присядьте.

— А кто вы?

Боровский нарисовал перед гостем оси координат.

— Мое примитивное понимание человеческой памяти может выглядеть как график, построенный из восприятия информации и восприятия времени каждым отдельным индивидом, — объяснил Боровский и повел неровную линию графика. — Чем меньше информационная насыщенность восприятия, тем больше временной интервал, воспринятый им в часы так называемого информационного голода. Чем больше информационный поток… Вы заметили, как быстро летит время, когда вы увлечены?

— И что? — не понял циркач.

— Теоретически график памяти может развиваться параллельно любой из осей. Если он идет параллельно оси «восприятия времени», я предположу, что вы лежите неподвижно с тяжелой травмой. Если параллельно оси «информационного восприятия», можно представить, что вы деретесь на ринге. Теперь введем в систему понятие наблюдателя. Что вы видите? — Боровский расстелил перед наблюдателем схему.

— Что? — не понял циркач.

— Вы видите график в системе координат. А если мы уберем систему координат и оставим одну кривую в пустом пространстве. Представим, что в один момент вы лишились одновременно «информационного» и «временного восприятия» самого себя. И все, что у вас осталось от прошлой жизни — теоретически закодированная в мозгу память, вырванная из координат восприятия. Посмотрите на эту кривую с разных точек… Посмотрите, прошу вас. Она может показаться петлей или коротким отрезком. С другой точки наблюдения она совсем перестанет быть видной. Ее может не быть вообще, но вы об этом ничего не знаете, и в этом наш шанс. Поверьте, что график есть и будет раскодирован, как только взгляд наблюдателя зафиксируется в определенной точке. Выбрать точку мы вам поможем. Что вы вспомните о своем прошлом, будет зависеть только от вас.

— Как это? — не понял «Иван Палыч».

— Как с вами работает психолог? Он заставляет вас поверить в то, что вы находитесь не здесь, а во времени, некогда прожитом вами, память о котором в данный момент недоступна, — объяснил Боровский. — Вы верите, возвращаетесь в систему наблюдения, обретаете оси координат, и информация вашей памяти становится доступной.

— А… — догадался подопытный. — Вы хотите меня загипнотизировать и внушить, что я в другом времени?

— Нет, — ответил Натан. — У психологов свои приемы, у нас свои. Мы хотим погрузить вас в другое время и убедить в том, что это гипноз.

Глава 3

Валерий Петрович не узнал Приозерной улицы. Он решил, что географическое помешательство стало следствием углубленного изучения первичных полей, от теоретических догадок начала прошлого века, до «релятивных» гипотез Боровского. В последних капитан разобрался вполне «релятивно». Сплошной забор растянулся вдоль колеи. За забором виднелось пустое поле с редкими деревцами, кочками и нагромождениями камней, похожими на фундаменты бывших дач. Согласно документам, данная территория была закуплена профессором Боровским для фермерского хозяйства, но на территории хозяйствовала только ворона.

Капитан оставил машину возле ворот. Автобус с помощниками остановился следом. Калитка не была заперта. Никакого, даже простейшего устройства защиты от воров, не ней не имелось. Подобного устройства не было также на воротах. Капитан никогда не видел столь гостеприимного домовладения, и это укрепило его худшие подозрения. Только в чем подозревать хозяев дома, он не вполне понимал. Капитан Карась не нашел замка даже на входной двери. На стук никто не ответил. Гость отворил дверь и позвал хозяев. Тишина стояла в пустых комнатах. Капитан вошел. Ухоженная профессорская дача предстала перед ним в классической своей красе: с книжными полками на веранде, с репродукциями на стенах и плетеной мебелью для утренних чаепитий в кругу семьи. Он осмотрел рабочий кабинет и спальню, и столовую… Осенняя сырость стояла в воздухе. Все говорило капитану Карасю о том, что дом давно пуст, но капитан Карась глазам не поверил.

— Есть кто живой? — спросил он.

«Нет, нет, нет», — доложила ему пустота.

Капитан пригласил помощников и, засучив рукава, приступил к работе. Дом сам раскрывал шкафы, сам показывал книги и рукописи, стопкой сложенное белье и запас макарон, которых хватило бы для зимовки большому семейству крыс. Но крысы не посещали профессорское жилище также как воры. Деревенские алкоголики обходили его стороной. Даже бомжи не ночевали здесь на мягких матрасах. Капитан Карась обыскал камин, проник с фонарем в подпол, осмотрел чердак и, порядком умаявшись, подписал протокол.

— Можете быть свободны, — сказал он коллегам и понятым, проводил до ворот, дождался, пока автобус развернется на колее между забором и кюветом.

Капитан решил задержаться в необыкновенном доме. Наступали сумерки. Он опустился в кресло и не заметил, как задремал, а когда проснулся, волосы на голове капитана стояли дыбом от страха.

Он обнаружил себя одного в темноте. Ему показалось, что хозяева вот-вот вернутся и застанут его как воришку. Капитан вскочил. Ледяной пот потек по его спине. Он вспомнил, где находится, и про ордер на обыск с подписью и печатью, тоже вспомнил, но приступ страха не отпустил. Сердце колотилось, словно он падал в пропасть без парашюта, а не стоял ногами на твердом полу. Взрослый мужчина почувствовал себя ребенком и от этого испугался еще больше.

Капитан заставил себя сесть. Ноги готовы были унестись прочь, дрожь в теле не давала сосредоточиться. Капитан впился пальцами в подлокотники, чтобы приступ страха не смог сорвать его с места. Капитан стиснул зубы, чтобы не закричать. Но страх вдруг отступил также нежданно и беспричинно.

— Бесполезно, — констатировал Оскар и выключил поле. — Абсолютная пустышка в человеческом облике. Помните, вы что-то подобное проделали с их сиятельством? Вот, то был эффект! А этот?..

— И чего я добился? — вздохнул Боровский.

— А чего вы добились?

— В том, что Миры нет с нами, присутствует моя вина!

— Нет, не присутствует, Натан Валерьянович. И вы прекрасно знаете… Сколько раз мы уже говорили!

— Когда работаешь с человеческой памятью, лучше не довести дело до конца, чем перегнуть палку.

Уставший от жизни циркач «Иван Павлович» покорно сидел на табуретке посреди лаборатории и натирал бруском лезвие циркового ножа.

— А я говорил, что не стрелял в деда, — ехидничал он, — а вы за свое.

— Может, самом деле, не он? — засомневался Натан.

— Не верите, Учитель? Хотите, я его рожу предъявлю соседке на опознание.

— Вдруг, он случайный человек, потерявший память?

— Всадник Армагеддона! — выругался Оскар. — Помните, о чем предупреждал Валех? Однажды они придут на землю, и будут хозяйничать. Первый уже здесь! Вот он сидит, полюбуйтесь, — Оскар замахнулся на циркача, но бить не стал. «Всадник» продолжал натачивать нож, конфискованный профессором Боровским у хулиганствующих студентов. — Вы бы хоть кинжал у него забрали, Учитель…

— Пусть возится. Я все еще надеюсь, что какая-нибудь ассоциация да пробьется. Если он инохронал, у него должна быть хотя бы ассоциативная биография.

— А если нет?

— Тогда нам придется делать нелегкий выбор. Не хотелось бы манипулировать на действующих частотах. Нам с тобой полномочий Греаля никто не давал.

— Упустим Глаз, — заметил ученик. — Время идет, а толку с циркача никакого.

— Пока не все диапазоны просмотрены, не будем терять надежду.

— Так путь работает! Чего он сидит, отдыхает?

Столб белого света снова встал между полом и потолком. Человек с ножом прижмурился.

— Что-то видите? — спросил Боровский.

— Мужика, — ответил циркач. — В кресле сидит на веранде.

— Это Карась сидит в кресле, Натан Валерьянович, — уточнил Оскар. — Я же вам говорил…

— Почему он сидит?.. — удивился Боровский.

— Отдыхает. Запарился обыскивать вашу дачу.

— Оскар, — осенило Боровского. — Существует ли где-нибудь в сети каталог диалектов? Образцы речи людей разных национальностей, говорящих по-русски? Ты не встречал?

Оскар оттопырил губу.

— Понятия не имею, Натан Валерьянович.

— Заимей, пожалуйста, понятие. Мне эта ситуация надоела. Сколько раз собирались разобраться с акцентом Жоржа. Считай, пришло время. Есть прямой резон это сделать прямо сейчас. Люди с одинаковым акцентом должны иметь общее происхождение. Мы существенно снизим диапазон поиска.

— Каким образом, Учитель? — удивился Оскар. — Можно подумать, Зубова мы знали лучше, чем циркача?

— Едва ли, — согласился Натан. — И все-таки интересно, что их связывает. Я бы не отказался знать больше о таком человеке, как Зубов.

— Друиды они, Учитель.

— Настало время понять, откуда здесь друиды и как нам с ними работать. В конце концов, образец британских языков и диалектов тоже где-то есть.

— Где-то может и есть, — согласился Оскар. — Только искать будем до второго пришествия.

— Вот и начни сейчас же.

— У меня другая идея, Учитель. Помните режиссера, любовника их сиятельства?..

— Да, да! — воскликнул Боровский. — Мира говорила…

— …Что он ходячая энциклопедия всех диалектов мира. Если они ирландцы — Хант засечет сразу.

— Узнай его телефон, — попросил Натан.

— Телефон Даниеля есть у Женьки Русого. А у меня — запись телефонного разговора с Жоржем. Черт! — спохватился Оскар. — Ничего не получится. Жорж с нами по-русски… а Хант именно русского и не знает.

— Позвони Жене, — попросил Натан.

— К тому же они гомики, Натан Валерьянович…

— Позвони сейчас! — повторил просьбу Боровский. — Если я не ошибаюсь, Хант — немец?

— Немец, — подтвердил ученик. — Австриец.

— Прекрасно. Мы обучим «Ивана» паре-тройке немецких фраз.

Капитан Карась остался в недоумении. Дом, где он загостился без спроса, больше не производил впечатления дома. Он был похож на сценическую декорацию ночного театра, покинутого зрителями и актерами. Все внутри показалось капитану фальшивым. Стены и лестницы стали похожи на блеклые голограммы. «Может быть свет Луны создает эффект не материальности пространства?» — спросил себя капитан и включил свет. Даже при электрических лампах дом профессора Боровского не перестал казаться ему загадкой. Карась ждал. Не то хозяев, которые должны вернуться когда-нибудь. Не то чудес, которые должны начаться прямо сейчас. От нервного ожидания капитану стал мерещиться белый огонь, окутавший все предметы в столовой. Ручки дверей светились нимбами, как образа. Светились стулья и табуретки, даже над трофейными рогами возвышалось светлое облако, словно над ликом святым. Капитан зажмурился и снова открыл глаза. Галлюцинация продолжалась, пока звук клаксона не вернул его в чувство.

Валерий Петрович подошел к машине и произвел наружный осмотр. Следов взлома не было. Двери и окна автомобиля были закрыты. Неопознанные следы отсутствовали. Только вмятины от его утепленных ботинок с глубоким протектором. Чудо капитана не впечатлило. Он списал феномен на замыкание электропроводки, вызванное необычайно активным магнитным полем в зоне наблюдения. Природу этого поля капитан анализировать не стал. Сегодня он решал другие задачи.

— О! — обрадовался циркач, разглядывая окрестность сквозь бетонные стены. — Вернулся мужик. Бибикни ему еще раз.

— Тише, — погрозил пальцем Оскар и указал на дверь, за которой Учитель беседовал по телефону.

Несмотря на поздний час, Даниель снял трубку сразу, и без удивления выслушал просьбу.

— К вашим услугам… — ответил он. — Друзья Мирей — мои друзья.

— Если позволите, мы сразу перешлем файлы. Некоторые фрагменты записаны на русском языке, но пусть господина Ханта это не смущает. Если нужно…

— Они русские люди? — спросил Даниель.

— Возможно, русского происхождения, долго проживавшие за границей, — уточнил Боровский. — Где именно, вот в чем вопрос. Надеюсь, господин Хант что-то похожее уже слышал.

— Среди них есть человек по имени Жорж?

— Да, есть…

— Один момент!..

У Натана екнуло сердце. Ему показалось, что к телефону идет сам Зубов. Идет, чтобы лично ответить на каждую глупость, которая пришла в голову досужим фантазерам, застрявшим до полуночи на работе. Боровский посмотрел на часы и ахнул. Он приготовил миллион извинений, он готов был провалиться со стыда за свою рассеянность. Никогда прежде Натан Валерьянович не позволял себе беспокоить малознакомых людей позже десяти часов вечера.

— Вы слышите меня, мосье Натан? — окликнул его Даниель. — Юрген считает, что акцент человека по имени Жорж имеет внеземное происхождение, и его не переубедить.

— В каком смысле? — удивился Боровский.

— Он уверен, что родной язык мосье Жоржа — язык Ангелов.

Натан Боровский решил, что любимый французский по прошествии лет им напрочь забыт. Он не был уверен, что правильно понял собеседника, а потому рациональных аргументов для полемики не нашел. Тон Даниеля показался ему любезно- издевательским, дело — гиблым, акцент мосье Жоржа — не поддающимся идентификации. — Нет, он точно не ирландец, — успокоил Боровского Даниель. — Дело в том, что с полгода назад мы получили кассету с записью разговора мосье Жоржа. Мирей просила Юргена о том же, о чем просите вы сейчас. Определить происхождение. Они говорили по-французски. И, я вам скажу… мы сначала приняли его за француза, долго проживавшего за границей. Но где именно? Вот, в чем вопрос.

— Мирей? — не поверил Боровский. — Полгода назад? Не может быть полгода назад. Прошло полтора года после авиакатастрофы!

— На кассете был ее голос. Точнее, голос был записан в начале июня.

— Вы уверены?

— «Роланд Гаррос», мосье Натан! Турнир Большого Шлема, — пояснил молодой человек задумчивому физику. — Вы не болельщик? Скажу точно: дело было третьего числа, потому что Мирей с Жоржем обсуждали личность испанского теннисиста, который в тот день праздновал именины. Мирей очень понравился молодой испанец. Мосье Жоржу — не очень…

— Вы уверены?

— Да, — подтвердил Даниель, — он не одобрил увлечение Мирей юношей, избалованным спортивной славой.

— Вы уверены, что дело было в июне этого года?

— Запись очень четкая, мосье Натан. Они беседовали в лобби «Метрополя», мосье Хант прекрасно знает отель. Кофе подавал гарсон с чудовищным акцентом американского миссионера. И его мосье Хант узнал по манере тянуть гласные, характерной для завсегдатаев протестантских проповедей.

— Невероятно, — восхитился Боровский.

— Юрген определил акцент мосье Жоржа очень просто: он сказал, что Мирей — его Ангел-Хранитель, а кто еще может спорить с Ангелом-Хранителем? Беседовать на равных, даже указывать мадмуазель на возраст и предостерегать от роковых влечений. Если хотите мое личное мнение, — перешел на шепот Даниель. — Мосье Хант такого акцента никогда прежде не слышал. Если мосье Хант не слышал, значит, такого акцента нет, и вы зря потратите время.

Натан Боровский от волнения перестал понимать собеседника.

— Даниель, вы лично говорили с Мирей? Вы уверены, что это была она?

— С Мирей никогда ни в чем нельзя быть уверенным, — вздохнул Даниель. — Если хотите, я перешлю вам запись.

— Мужик постучал в окно, — заметил циркач. — Он знает, что вы здесь или так наглеет?

— И не говори, — согласился Оскар. — Совсем охамел. Еще немного и мое терпение лопнет.

— Кинуть в него тяжелым? — предложил циркач.

— Ты всегда так поступаешь с людьми, которые тебя напрягают?

Циркач умолк и сосредоточился на заточке ножа.

Капитан Карась вооружился фонарем и пошел вдоль забора по внутренней стороне участка. На заброшенных огородах, некогда соседствовавших с дачей Боровских, он нашел подгнившие пни и обломки фундамента. Земля впитала строительный мусор, который никто не вывозил, затянула пленкой сорняков и гнилой травы. Дома словно были свалены бульдозером, неаккуратно разровнены и присыпаны пеплом. В том, что трава росла на пепелище, капитан Карась убедился на ощупь. Хозяйствовать на таком участке было бы глупой затеей, заметать следы испытания супероружия — еще глупее. Что странного в том, что серьезному ученому для работы потребовалось несколько гектаров тишины и покоя, без соседей и детишек в летнее время года? На участке Боровского капитан не нашел характерных признаков лазерной атаки, склад боеприпасов также отсутствовал. Он не увидел ничего загадочного в том, что состоятельный человек скупил бесхозную территорию после пожара, чтобы иметь возможность в тишине обдумывать серьезные проблемы. Даже профессорский дом перестал казаться ему загадкой. «Дом как дом», — решил про себя Карась и обернулся, но дома не увидел.

Минуту капитан стоял в задумчивости, потом решил, что сбился с пути и повернул к забору. Забор отсутствовал. Капитан осветил фонарем пустырь. Он решил, что в доме погас свет, что проводка отсырела или отключилась по причине тех же непонятных электромагнитных импульсов, что замкнули клаксон. Капитан вернулся. На месте дома Боровского осталось пепелище. Кусок обугленной стены торчал над фундаментом. На стене висел отрывной календарь. «Второе ноября», — было написано на листке.

«Странно, — подумал Карась, — вроде я ничего не трогал». Он посмотрел на часы. Ничего странного: хронометр уже выкатывал двойку на циферблат и указывал капитану стрелкой туда, где стояла машина. «Пора», — намекал хронометр.

— Пора, — согласился капитан Карась, вышел на дорогу, нащупал в кармане ключи, но доставать не стал, поскольку не обнаружил машины. — Пора, — еще раз сказал капитан самому себе, и пошел пешком.

— Я же вам говорил!!! — воскликнул Оскар. — Вот и все, что требовалось доказать, Учитель! А вы не верили? Никакого самоубийства! Она от нас просто слиняла! Вот это да! Вот это номер!

— Боюсь, что Мира прячется не от нас, — заметил Натан. — Все равно, информацию, которую пришлет Даниель, надо будет проверить по датам и персоналиям. Нам нужны железные доказательства: по всем играм большого и малого шлема, а также испанским теннисистам, молодым и старым. Такая информация должна быть в сети.

— Должна, — согласился Оскар. — Значит, Мирка с Жоржем в Европе и Глаз идет к ним!

— К Греалю, Оскар! К тому, в чьих руках сейчас эта вещь. Будем надеяться, что у них.

— Учитель, но Жоржа мы не найдем ни за что на свете!

— Найдем Мирославу, найдется и Жорж!

— А если она уже с этим… с испанцами в теннис играет? У их сиятельства часто меняется вкус.

— Не говори ерунды! — рассердился Боровский и выключил компьютер.

В лаборатории наступил непривычный мрак. Циркач отложил брусок и спрятал в рукаве наточенный нож.

— А я? — спросил он.

— А ты тут причем? — не понял Оскар.

— Что со мной?

— Думаю, мы должны дать человеку денег на дорогу, — предложил Натан.

— И куда я пойду?

— Гляньте-ка, Учитель! Разговорился! В новую жизнь ты пойдешь, дорогой! В светлое будущее!

— А старая жизнь? — не понял циркач. — Как с ней?..

— А старой жизни у тебя, Иван Палыч, нет. Нет, не было, и быть не могло.

— Не понял… Натан Валерьянович, почему?

— Вам придется смириться с тем, что есть, дружочек, и не роптать на судьбу, — согласился с коллегой Боровский.

— Всю прошлую жизнь ты был убийцей и вором, — напомнил Оскар. — И длилась она, чтоб тебе не соврать, дня два-полтора. Хочешь продолжить?

— Не ищите свой дом и родню, потому что у вас нет ни родни, ни дома. Не старайтесь вспомнить свое имя, потому что у вас не было имени. Придумайте свое прошлое сами, задумайтесь о будущем и ступайте с Богом. Не нужно взваливать на себя вину, ибо человек ни за что в этом мире не отвечает. Он не отвечает даже за самого себя.

— Вот так, — согласился с Учителем Оскар.

— Вы обещали мне вспомнить!.. — обиделся циркач.

— Не вспомнить. Мы обещали материализовать иллюзию, чтобы из этого эфемерного субстрата извлечь идею, которая станет ключом к решению нашей общей задачи. В этом случае мы получали направление поиска похищенного вами камня, а вы — иллюзию памяти.

— Как иллюзию? — не понял «Иван».

— К счастью, проблема решилась сама. И теперь было бы несправедливо адаптировать вас в реальности, которая не имеет к вам отношения.

— Как не имеет?

— Что вы с ним объясняетесь, Учитель? Он все равно не поймет.

— Поймет, поймет…

— Я реальный!.. — возмутился Иван. — Я человек!

— Именно человек, — согласился Учитель. — И заблуждаетесь чисто по-человечески, считая себя реальным объектом. Заблуждаетесь, прежде всего, в оценке самого себя. Человек, дорогой мой Иван Павлович, — есть процесс. Не объект, не субъект и не иллюзия. Это процесс, имеющий размытые временные рамки, пространственные границы и доминирующие частоты. Многоуровневый процесс воспроизводства и обмена энергии и информации, который не может адекватно анализировать самого себя и окружающее пространство, потому что теоретическая вероятность такого процесса… Вернее сказать, переменная величина, определяющая сложную формулу энерго-информационных превращений, имеет гораздо более широкий диапазон, чем мы с вами можем адекватно усвоить и обработать в данной системе восприятия, которая называется субъективным или объективным анализом… Или, простите меня, галлюциногенной аналитикой инохронального субстрата.

— Вот! — подтвердил вышесказанное Оскар Шутов. — Теперь дошло? До него не дошло, Натан Валерьянович. Объясню для продвинутых: ты проходной персонаж, ясно? Ты пришел и уйдешь. Для таких, как ты, не сочиняются биографии. Для таких, как ты, не придумывается имя, потому что оно тебе ни к чему. Дошло?

— Дошло, — ответил циркач.

— Что до тебя дошло?

— Дошло, — повторил он и встал с табурета.

Безымянный персонаж направился к двери, а Боровский за кошельком.

— Погодите, вы не взяли денег на дорогу.

— Какую дорогу? — обернулся «Иван».

— Просто так, на расходы возьмите.

— Зачем?

Натан Валерьянович растерялся.

— Куда вы уходите среди ночи?

— Никуда, — ответил обиженный гость и хлопнул дверью.

— Шекспир вас всех обманул, — сделал вывод Валех. — Жизнь — это цирк, и люди в нем — клоуны. Их роли написаны и распределены. Их выход на манеж ограничен регламентом. Их лица скрывают маски. Я искал квинтэссенцию бытия, чтобы в одном представлении показать тебе жизнь, но в жизни ты разобралась еще меньше, чем капитан Карась в первичных полях.

— Там не было живых людей, Валех. У всех одинаково бледные лица, в глазах не отражается свет. Они замерли и молчат. Они — манекены.

— Я дал тебе волшебство оживлять манекены, а ты живых людей превращаешь в чучела. Кому ты не веришь на этот раз, себе или мне?

— Во что мне верить, Валех? Кому мне верить? Какая разница, как называть этот мир, если внутри него такая же пустота, как снаружи, только более пестрая и шумная.

— Пустота есть обязательный атрибут бытия на ранней стадии становления. И, пока вокруг полный зал восковых фигур, артист счастлив. Он должен творить, вдохновленный идеей, что его искусство кому-то необходимо. Пока он будет верить, его бытие будет наполняться смыслом. А когда поймет, что один во Вселенной, вера потеряет смысл, как само бытие.

Глава 4

Спросонья Оскар Шутов не узнал капитана. Он много работал, поздно лег, и, вероятно, не отключил компьютер. Галлюцинации и прежде охотно посещали дачу Боровского, а также бродячие привидения, потусторонние отражения и фантомные сущности бывших обитателей поселка, покойных и ныне здравствующих. Оскар решил, что пришел фантом: бывший сосед Натана Валерьяновича собрал мешок позапрошлогодней картошки и решил по-соседски впарить его Боровским. Когда он понял ошибку, было уже слишком поздно.

— Вы арестованы, — сказал «фантом» и обрел черты капитана госбезопасности.

— Нет!

— Руки! — крикнул капитан и больно схватил полусонного физика. Наручники щелкнули на запястьях. — Обыщите его! К приборам не прикасаться! Ни к чему не прикасаться без моего разрешения. Шутов, вы подозреваетесь в преднамеренном убийстве, краже государственной собственности и покушении на должностное лицо при исполнении служебных обязанностей. Кто находится в доме, кроме вас?

— Никто, — пискнул Оскар.

Человек в камуфляже взял его за ворот пижамы, протащил по двору и швырнул в машину.

— Вот оно что, — воскликнул Карась, открывая тяжелую дверь лаборатории. — Так я и думал! Что-то подобное я и предполагал. — За ним в лабораторию вошли сотрудники в штатском. — Ничего не трогать, — предупредил Карась и вытащил коробку, задвинутую под компьютерный стол. В коробке лежал неоднократно похищенный аппарат. Собранный и упакованный как с конвейера. Внутри корпуса присутствовала даже пустая капсула для кристалла. Вместо фольги внутренности прикрывала нормальная крышка, рычаг и линзы были аккуратно втянуты внутрь. В сложенном виде прибор мог легко уместиться в ящике письменного стола. — Слава Богу! — вздохнул капитан и закрыл коробку. — Ни к чему не прикасаться! Может быть смертельно опасно. Задержанного обыскали?

— Так точно, Валерий Петрович, — доложил помощник.

— Раздеть и осмотреть еще раз! — приказал Карась. — Чтобы ни одного подозрительного прыща!.. Ни одного лишнего провода или кнопки, если вам дорога ваша жизнь.

— Будет сделано, господин капитан.

Карась вернулся к машине, чтобы лично присутствовать при обыске.

— Где Боровский? — обратился он к раздетому молодому человеку.

— Уехал.

— Куда?

— Не… не знаю.

— Сейчас узнаешь! Сейчас ты мне все расскажешь, изобретатель хренов. Сейчас я тобой займусь, как положено! Пришло мое время задавать вопросы!

Карась спустился в лабораторию, где сотрудники в штатском неподвижно стояли над тазом с вогнутой зеркальной плоскостью, похожей параболическую антенну.

— Не трогать! — повторил он. — Даже не смотреть! Помещение обесточить, опечатать, выставить круглосуточную охрану. Шутова в камеру с видео наблюдением. Круглосуточным видео наблюдением! — уточнил капитан. — Вы останетесь здесь до особых распоряжений… Ты, Федор, поедешь со мной.

Помощник вышел во двор вслед за Карасем и достал сигарету, но получил строжайшее предупреждение.

— Этого взяли, Валерий Петрович, и того возьмем, — заверил Федор начальство. — Вопрос времени.

— Вопрос времени, — ответил Карась, — самый сложный вопрос современной науки. Пока не взяли профессора, никаких перекуров. Даже когда возьмем, не советую расслабляться. Без меня задержанного не допрашивать, — предупредил Карась коллег и умчался на служебной машине.

С той минуты жизнь Оскара Шутова переломилась. Если до ареста он был счастлив и беззаботен, не отдавая себе отчета, то после — Оскар Шутов был только несчастен и озабочен целью: как можно скорее вырваться на свободу, раствориться в толпе, залечь на дно, поселиться в лесу, чтобы никогда больше не попадаться на глаза правоохранительным органам. Оскар Шутов не ел и не спал. Он ждал приглашения на допрос. В его голове работал компьютер, перебирал возможные комбинации обвинений и оправданий. Компьютер не выключался даже на ночь, поскольку не находил решения. Решения, которое позволит ему из обвиняемого превратиться в счастливого и беззаботного гражданина.

Первые сутки казались Оскару бесконечными. На вторые — он потерял счет времени, ибо оно растянулось так, что чуть не разорвало пространство, чуть не погрузило несчастного арестанта в состояние бесконечного ожидания. Никто не шел навестить страдальца. Никто не желал его допросить. На третьи сутки Оскар смирился с судьбой и уснул. Точнее, забылся под утро на пару часов, а, придя в себя, не понял, которое теперь время суток. На четвертый день Оскару стало все равно. Его должны были выпустить, осудить, или расстрелять, или задушить, на худой конец, забить до смерти при допросе, но в коридоре стояла тишина. До Оскара Шутова дошло, что он не простой арестант. Что на таких как он законы не распространяются, что таким как он не положено человеческих церемоний. На пятые сутки Оскар понял, что ему конец.

Тем временем капитан Карась был катастрофически занят. Хуже, чем занят. Капитан изучал вопрос. С этой целью он удалился в архив и бросил узника на растерзание страхам. Капитан Карась выгреб из архива все, что можно и все, что нельзя. Документы с грифом «совершенно секретно» не помещались в сейф и складировались на рабочем столе. Он изучил не только вопрос, но и родословную фигурантов по делу вплоть до мирового потопа. У капитана Карася критически не хватало времени. Он подключал помощников, но работы меньше не становилось. Капитан устраивал консультации со специалистами во всех интересующих его областях, но беседы больше походили на ночные допросы. Реки мутной информации стекались к нему со всех сторон, пока не переполнили чашу: после беседы с почитателем священных камней и тайной библейской доктрины, капитан сломался. Первый раз в жизни он изменил принципу и напился допьяна один, запершись в квартире. Наутро Валерий Петрович был свеж и как всегда работоспособен.

Перед тем как вызвать арестованного на допрос, он вернул в архив лишние документы. Все, что капитан решил приберечь до времени у себя, поместилось на полке сейфа и прекрасно заперлось на ключ. Капитан выпил крепкого кофе. Ему надо было понять, в каком ключе вести разговор со скользким типом по фамилии Шутов.

— Где проживаете? — спросил капитан, заполняя лист протокола.

— Где придется.

— Место работы?

— Безработный.

— Семейное положение?

— Сирота.

— Образование?

— Я законов не нарушал. Вы знаете, что Коробова застрелил наемный убийца. Так вот, не я его нанимал. Не я!

Карась отложил ручку.

— А Кушнира? — спросил он.

— Кого?

— Давида Самуиловича, огранщика и ювелира, убитого неделю назад в своей квартире… Вам знаком этот нож? — кинжал в полиэтиленовом мешке, отнятый профессором Боровским у студентов, лег перед подозреваемым на стол. — Знаком, — повторил капитан с утвердительной интонацией. У меня все основания подозревать, что господин Боровский всадил его в глаз ювелира… Вы действовали в сговоре?

— Что? — воскликнул Оскар. — Нож в глаз? Учитель? — Его лицо налилось кровью, руки задрожали, веко задергалось. — Как вы смеете подозревать Учителя! Вы, несчастный идиот! Если вы хоть пальцем тронете этого человека, я вас уничтожу! Клянусь, я убью вас всех!!!

Оскар пришел в себя на столе от оплеухи. Как он взобрался на стол и за что получил, обвиняемый сознавал невнятно. Ему на голову была выплеснута вода из графина. Злобное, небритое лицо капитана, склонилось над ним.

— Что за камень у тебя украли, парень? Откуда ты его взял? Что тебе известно о «философских камнях»? «Ангельских…» «Библейских…» Как еще вы их называете между собой? Каким образом они попадают сюда и для чего?

— Не знаю, — промямлил Оскар.

— Кто похитил у Кушнира кристалл?

— Не знаю. Не знаю я никакого Кушнира!

— Врешь! Ты вооружил убийцу ножом и назвал адрес?

— Не я! Не мы…

— Кто кроме вас?

— Не знаю! — расплакался Оскар. — Не знаю…

В камере Оскар Шутов оценил свое гнусное положение. Во-первых, он нагрубил следователю, накричал на него и, возможно, побил. Во-вторых, он понятия не имел, кто такой покойный Кушнир. «И почему опять в глаз?! — удивился Оскар. — Почему нельзя убить человека ножом в какое-нибудь другое место?» «Нож! — вспомнил он. — Нож-то Учителя!» Оскару опять захотелось плакать. Он бы и рад помочь следствию, но ни имени, ни фамилии, ни адреса проходного персонажа под кодовым названием «циркач» он так и не создал. Зато своими руками выпустил на свободу с оружием. Всю ночь Оскар размышлял, а утром попросился на допрос, но в кабинете следователя уже сидела молодая дама. Запуганная и заплаканная.

— Узнаете? — спросил Карась даму.

Дама подняла на Оскара мокрые ресницы и покачала головой.

— Нет, — ответила она.

— Не торопитесь. Посмотрите внимательно. Когда-нибудь этот человек бывал у вас в доме? Может быть, вы встречались с ним где-то еще? Возможно, Давид Самуилович поручал вам передать ему…

— Нет, — упорствовала молодая особа. — Я не знаю…

— Уведите!

— А я знаю! — воскликнул Оскар. — Я понял, что надо делать и где искать!

— Пусть ждет в коридоре, — приказал капитан и арестованного вывели прочь.

— Вы уверены, что кроме камня ничего не пропало?

— Ничего, — подтвердила девушка. — Он не взял даже деньги и золото. Вся коллекция камней на месте.

— В квартире часто бывают посетители?

— Что вы? Совсем нечасто. В последний год Давид Самуилович старался не приглашать…

— В последний год он работал дома?

— Он часто работал дома.

— Над специальными заказами?

— Не знаю. Мне не разрешалось прибираться в мастерской. Дядя Давид всегда сам…

— Почему он показал вам кристалл? Он всегда показывает вам камни, приобретенные для коллекции?

Девушка расплакалась, закрыла лицо руками.

— Ну, ну… Маша! Не стоит… — Карась налил в стакан воды из графина.

— Давид Самуилович был так счастлив, что купил его, — всхлипнула Маша. — Вы не знаете, что такое для коллекционера редкий камень. Он уникальный. На территории России нет ничего похожего.

— Что рассказывал о камне Давид Самуилович?

— Что его ученик работал в экспертной лаборатории и позвонил ему сразу. Он мог позвонить кому угодно. Давид Самуилович не единственный коллекционер в Москве. Красные алмазы — большая редкость, а люди, которые принесли его на оценку, решили, что это рубин. Они нашли камень и решили продать.

— Этот человек бывал у вас в доме? — Карась показал девушке фотографию профессора Боровского в траурной рамке.

— Нет, не бывал.

— Вы видели его прежде?

— Нет, — ответила девушка и заплакала.

— Ведите Шутова! — приказал капитан, и задержанного снова завели в кабинет. — Мы вызовем вас для опознания, — предупредил капитан заплаканную Машу. — До тех пор прошу не уезжать из Москвы…

— Никакого опознания не будет! — заявил Оскар, и присутствующие с интересом поглядели на арестанта. — Вы не найдете убийцу! И в тюрьму его не посадите.

— Почему же не посадим? Посадим, — пообещал капитан.

— Потому что я понял, кто он такой. А вам не скажу.

— Почему же не скажете?

— Потому что я передумал.

Седьмой день заключения прошел без допроса. Капитан Карась переключился на более разговорчивых свидетелей. На восьмой день задержанный Оскар Шутов исчез из запертой одиночной клетки, снабженной камерой круглосуточного видео наблюдения.

Капитан побагровел от ярости, слушая невнятный рапорт дежурного.

— Запись!!! — воскликнул он.

— Запись велась.

— Где?

— Уже передали…

— Я приказал, не прикасаться к пленке до моего распоряжения! В какой отдел вы ее передали?

— В ваш! — ответил дежурный. — Кассеты лежат у вас на столе.

— Кто видел?

— Никто. Сегодня утром изъяли и сразу же отнесли.

Капитан поднялся по лестнице, ворвался в кабинет, увидел две кассеты, сложенные стопкой на рабочем столе, и холодный пот выступил у него на лбу.

— Федор! Меня нет! — закричал он в телефонную трубку. — Нет, и сегодня не будет!

Первая запись, сделанная во внутреннем дворе в день побега, оказалась особенно «содержательной». Камера была направлена в стену, вернее сказать, на окно, за которым томился необыкновенный арестант, но в день побега рабочий, производящий наружный ремонт, пихнул ее лестницей и не вернул в исходное положение. Этого капитан Карась ожидал и боялся. Рабочий показался Карасю подозрительным. Он взял себе на заметку проверить личность, и вторую кассету вставил в магнитофон без особой надежды. Освещение в камере было тусклым, пространство сильно выпяченным, поведение арестованного — тривиальным. Сначала Оскар Шутов лежал на нарах, потом поднялся, словно испугался резкого звука. Дверь открылась сама. Полоска света из коридора легла перед ним, и узник просто ушел на свободу. Он не прошел как привидение сквозь стену, его не вытянуло сквозняком в вентиляцию, он даже не превратился в мышь, чтобы ускользнуть в нору. Необыкновенный арестант удалился через обыкновенную открытую дверь.

Капитан сверил время, дату и еще раз отмотал пленку. Определенно, Шутов удивился и не сразу перешагнул порог. Едва различимые тени из коридора отрисовались на светлом пятне. Капитан остановил кадр и вгляделся. По его прикидкам, как минимум двое заговорщиков пришли вызволять арестанта, но изображений своих для следствия не оставили.

Запись была отвратительна, картинка искажена, контур фуражки едва читался в размытом теневом силуэте. Капитан Карась еще раз просмотрел пленку в замедленном темпе.

— Никто не заходил в мое дежурство, Валерий Петрович, — доложил сотрудник, охранявший подъезд в тот злополучный час. — И не выходил никто. Я никуда не отлучался…

— А этот? — Карась предъявил фотографию Боровского и дежурный задумался.

— Точно, этот… Да, да! Именно в десятом часу!

— Он был один?

— Один.

— Что хотел?

— Хотел… — дежурный напрягся, стал отчаянно тереть лоб.

— Он спросил, в какой камере находится Шутов? — помог капитан.

— Точно! — осенило дежурного. — Боже мой…

— И попросил ключ?

— Нет, он попросил…

— Что?

— Я не дал ключ. Я сказал, что не положено. Тогда он попросил меня открыть дверь. Боже мой, Валерий Петрович! — на лбу молодого человека выступил пот.

— И ты открыл.

— Сам не знаю, что на меня нашло.

— Открыл?

— Так точно. Виноват.

— Черт!!! — воскликнул Карась.

— Прикажете писать рапорт?

— Отставить! Никаких рапортов до моего особого распоряжения.

— Каждый искатель истины, заявившись на свет, считает, что именно он дежурит у небесной оси, вокруг которой вращается мир.

— Боюсь, Валех, что ты прав.

— Зачем же маленькой трусихе нужна большая небесная ось?

— Затем, чтобы убедиться в своем ничтожестве. Постоять рядом с чем-то великим. Оценить свое присутствие в этом мире, пока есть такая возможность. Потому что однажды придет некто большой и храбрый, возьмется двумя руками за ось, станет мотаться на ней как флюгер, а я отойду подальше, чтобы не получить по голове ботинком. Говорят, что аплодисменты — это слуховые галлюцинации на почве головокружения от успеха. В любом случае, он, а не я, унаследует мир, странный и бестолковый. А я отойду еще дальше, чтобы не ослепнуть в лучах его славы.

— Мир это что? — спросил Валех. — Это букет цветов, сваленных на твою могилу? Или батюшкин ремень, который учил тебя жить, когда не помогали книги?

— Скорее, ошибки тех, кто жил до нас.

— Человечество кушает истину из сундука с нафталином?

— И запивает ересью научных теорий от шарлатанов, обруганных официальной наукой. От первого у него запор и понос. От второго похмелье и головные боли.

— А что ты хочешь предложить взамен? Фантомный десерт из мироздания, которого не существует? Кому ты хочешь его предложить?

— Тому, кто объелся прокисшими истинами, Валех, и перестал хмелеть от пустых обещаний.

— Воистину, неведение — есть благо человеческое, ибо оно хранит от соблазнов и позволяет видеть мир в его единственно приемлемой ипостаси.

— Что за ипостась такая, Валех?

— Отстань от меня, Человек, живущий в пустоте с иллюзиями. Лучше подумай, что будешь делать, когда иллюзии покинут тебя?

— Буду жить в пустоте без иллюзий. Не волнуйся за меня, Ангел. Я выживу.

Глава 5

Ранним, погожим, ничем не примечательным осенним утром пенсионерку Тамару Васильевну, одиноко проживающую на окраине города, нежданно-негаданно, незвано, непрошено, ни с того ни сего, посетила черная дыра.

Старушка не верила в чудеса. Она визжала так, что рюмки звенели в буфете. В кухонном окне ей померещился гуманоид, белый свет померк, земная твердь пошатнулась, холодная могила едва не распахнулась под ней. Дыра возникла в чашке с утренним чаем, кипяток пролился на стол, вытек на пол, ошпарил ногу Тамары Васильевны.

Когда пенсионерка пришла в себя, она первым делом поменяла скатерть и понесла дырявую чашку к соседям, но ей никто не поверил. Она пригласила неверующих к себе домой и показала дырявый стол. Особо сомневающимся Тамара Васильевна предъявила ожог на коленке и синяк, полученный в результате побега с места происшествия.

Утром следующего дня черная дыра Тамару Васильевну посетила снова. Свежая скатерть оказалась дырявой в том же месте, но пенсионерка уже не запаниковала и не стала созывать публику. Она поставила на стол пластмассовый таз и следующим утром обнаружила дырку в тазу.

— Не говорите, что я сумасшедшая, — обратилась Тамара Васильевна к участковому. — Сначала придите и поглядите.

Утром следующего дня участковый пришел поглядеть, но черная дыра не появилась. Она не появилась ни днем, ни вечером. На прощание участковый обвинил пенсионерку в инсценировке события и заявил, что старушка сама, от собственной дурости, проткнула пластмассовый таз каленой вязальной спицей.

Следующим утром дыра опять испортила скатерть, но Тамара Васильевна к участковому не пошла, она написала письмо президенту, стала ждать и дождалась, когда на пороге квартиры появился штатский человек в сопровождении участкового.

— Карась Валерий Петрович, — представил участковый человека, главного специалиста по «черным дырам» и «зеленым человечкам». — Расскажите ему все, как было.

— Было… — фыркнула старушка. — Оно и было, и есть.

— Вернулась дыра? — удивился участковый.

— Вернулась, куда ж ей деваться?

Тамара Васильевна пригласила гостей на кухню. «Зеленый человечек» опять замаячил в окне. Впрочем, он и не думал прятаться. Наоборот, предпочитал держать себя в курсе события, потому что радел за Тамару Васильевну, женщину чуткую и чрезвычайно впечатлительную.

Старушка сняла со стола скатерть, задрала клеенку и маленькую салфеточку, которой был укрыт непосредственный объект аномалии.

— Что ж это такое, скажите на милость? Нет, нет, да появится. Столько скатертей испортило, а еще таз, чашку, резальную доску и салатницу.

— Сколько дней вы наблюдаете явление? — спросил Карась.

— Так оно ж… когда как, — развела руками старушка и стала припоминать. — С утречка пораньше тут как тут. В воскресенье было, в понедельник, во вторник было… В среду и в четверг куда-то девалось. В пятницу опять, на тебе!

— С утречка? — уточнил капитан.

— С утречка пораньше.

— В обед?.. Вечером?.. По ночам… не беспокоит?

— Не припомню, чтобы по ночам…

Капитан Карась измерил диаметр отверстия и угол, с которым «дыра» неведомой силы вонзилась в стол пенсионерки. Он нашел в полу такое же отверстие, незамеченное хозяйкой, чем напугал ее еще больше. Старушка готова была смириться с «черной дырой», но не с массовым нашествием дыр на ее жилплощадь. Прикинув траекторию, капитан Карась обнаружил еще одну дырку в углу потолка, незаметную за тюлевой занавеской. Глазомер подсказывал капитану, что источник события находится либо в подвале, либо на верхних этажах дома, расположенного через дорогу. Капитан раскрыл окно и обратился к «зеленому гуманоиду», который все еще топтал тротуар.

— Ты дворник? — спросил капитан.

— Ну…

— Дом через дорогу — твоя епархия?

— Чего?

— Тебя как звать?

— Анатолий.

— Анатолий, мне нужна твоя помощь.

Дворник опасливо приблизился к незнакомцу и зачем-то снял зеленую кепку. Его лицо потеряло «инопланетный загар» и приобрело нормальный оттенок забуревшего алкоголика.

— Инструмент держишь в подвале? — спросил Карась, указывая пальцем вниз.

— Зачем? Дома держу. Я живу в том дворе…

— А здесь?

— Здесь?

— Что здесь, под квартирой?

— Оно мне надо? Как заперли с прошлой зимы, так замок и висит. Я не лезу. В конторе спроси. Я здесь только мету.

— Каждый день метешь?

— Ну…

— И в среду мел, и в четверг? Ну-ка вспомни.

Анатолий напрягся. Его бурый лик исказила мыслительная гримаса.

— Дык… лило ж два дня как из ведра, — вспомнил Анатолий. — Тут мести было нечего. Все смыло на… к этой матери… И в среду лило, и в четверг.

— А в понедельник и вторник?

— Тогда ж другое дело, — согласился дворник. — Хорошая погода стояла. И я тут стоял, но чтобы кто безобразничал… такого не видел. Если б было что, так я бы сказал.

Капитан Карась прикинул траекторию. Окна верхних этажей новостройки ничем не отличались одно от другого. Половина квартир пустовала. Обитатели заселенной жилплощади уже разошлись по работам. Капитан достал из портфеля подзорную трубу, но источник аномалии разглядеть не смог. Луч света внезапно вынырнул из-за тучи.

— Отойди! Прочь! — крикнул он участковому.

Мужчина шарахнулся в сторону. На его казенной папке, легкомысленно брошенной на столе, появилось сквозное отверстие пятимиллиметрового калибра.

— У, ё!.. — засвидетельствовал участковый.

Тамара Васильевна, закаленная контактом с непознанным, тихо ахнула.

— Вот она, зараза, — прошептала старушка. — Никакого сладу с ней нет. Может, батюшку пригласить? Может, какая нечисть?

— Не нужно батюшку, — ответил человек в штатском. — Мне нужен слесарный инструмент и хороший помощник. Обещаю, в течение дня явление будет ликвидировано, а пока от греха подальше не подходите к столу. Особенно, когда светит солнце.

Весь день капитан Карась шел по следу «черной дыры» в сопровождении участкового. Вооруженный подзорной трубой, с набором отмычек в кармане и инструментом для взлома, добытым в дворницкой Анатолия. Отверстие в балконе новостройки переходило в потолок спальни молодоженов, которым не было дела до «черных дыр». Этажом выше «дыра» врезалась в коридор квартиры, купленной иностранцем, который, совершив покупку, уехал на родину. Капитан решил убедиться в том, что квартира пуста, и вскрыл замок. Внутри не оказалось даже мебели. Ничего, кроме дырки в потолке, уходящей на лестничную клетку этажом выше. Последняя квартира оказалась заперта изнутри. Хозяева не открыли, отмычки не помогли. Ввиду чрезвычайности ситуации в ход пошел слесарный инструмент.

На паркетном полу у окна в луже высохшей крови лежал молодой человек с дырой в голове. Лежал давно, источал неприятный запах. Дыра проходила сквозь мозг из глаза в затылок. В руках молодой человек сжимал увеличительное стекло, рядом с ним валялся опрокинутый стул, на столе горела лампа. Разноцветные стекляшки и металлические проводки были разложены вокруг паяльного инструмента. Незаконченная конструкция, напоминающая люстру, возвышалась из хаоса разбросанных по столу предметов. Перед погибшим в полоске утреннего света, лежал кровавый осколок, величиной с гранатовое зерно. Под осколком в паркете зияла дыра пятимиллиметрового диаметра.

— Не трогать!!! — воскликнул Карась, когда участковый склонился к камню. — Не прикасаться! — он взял со стола чашку, накрыл ею кристалл и задернул штору. — Спасибо за помощь, — сказал капитан, — можно приглашать понятых и составлять протокол.

Когда участковый, обежав дом, нашел двух хозяек, согласных стать понятыми, и уговорил их подняться пешком на двадцатый этаж, капитана Карася след простыл. На полу осталась пустая чашка, «черная дыра» и труп недельной выдержки с простреленным глазом.

От дурного предчувствия Клавдия Константиновна среди ночи вскочила с постели. Ей показалось, что в дом проник вор. Женщина обулась, накинула халат и поднялась на второй этаж. Полоска света пробивалась из-под двери кабинета академика Лепешевского. Хозяйка насторожилась.

— Илья Ильич?… — дверь скрипнула. В кабинете, кроме Ильи Ильича, сидели двое подозрительных личностей. — Не спите? Здравствуйте.

— Здравствуйте, — поздоровались личности с хозяйкой дома.

— Не спится, Клавушка? — заметил Ильич.

— Хотела узнать, не надо ли что?.. — растерялась женщина. — Хорошо ли вы себя чувствуете?

— Благодарю вас, мой ангел, — ответил Лепешевский. — Слава Богу. Именно сейчас я чувствую себя превосходно. Меня навестил сын моего покойного друга. Шел мимо, решил проведать старика и представить меня своему талантливому ученику. — За окном стояла непроглядная темь. Стрелки часов перевалили за полночь. Посетители Ильи Ильича были больше похожи на беглых преступников, чем на потомков друзей академика. — Не тревожьтесь, Клавушка. Ложитесь спать.

— Может быть, чайку? — предложила хозяйка. — Тягостная тишина и небритые физиономии пришельцев вызывали желание позвонить в полицию… — С вареньем, — уточнила женщина и почувствовала себя неловко. — Если что-то понадобится, позовите.

Илья Ильич дождался, когда шаги утихнут на лестнице.

— Вы отдаете себе отчет, что натворили, милостивые господа? — прошептал он. — Если ваши энергетические установки начнут функционировать в народном хозяйстве, цивилизации придет конец.

— Почему конец? — возмутился молодой ученый. — Никаких нефтяных кризисов! Идеальная экология! Самое дешевое топливо в мире, полученное из солнечного света с немыслимым КПД! Если продать технологию на Запад…

— Мой мальчик! — ужаснулся Илья Ильич. — Какая разница, где пробить брешь, если мы плывем на одном корабле. Вся цивилизация ляжет на дно.

— Но технология принесет сумасшедшие деньги…

— Энергия, полученная из солнечного света, ничего и не стоит. Отказавшись от нефти, человечество потеряет больше, чем сэкономит, потому что к ней привязана экономика. К нефти, милый мой! Не к солнечному свету! Рухнут цены на бирже, начнется кризис, который изнеженная Европа не переживет. Выживут дикие племена, а европейцы, привыкшие пить на завтрак шоколад и ужинать в ресторанах… носители культуры, как вы, сударь, изволили их назвать… превратят ваше изобретение в оружие массового самоубийства.

— Я ничего не изобретал, — ответил молодой физик, — это свойство кристалла.

— Ни один, даже самый разумный камень на свете, не способен решить за человека его проблемы.

— Этого-то я и боюсь, — согласился с Ильей Ильичем гость постарше. — Именно этого я опасаюсь, но жить на что-то надо. Проекты требуют затрат. Теперь, когда мы лишились камня, затраты увеличились многократно.

— Камень вернется, — с упреком произнес Оскар.

— Наши обстоятельства складываются так, что ждать невозможно, а поиски затевать опасно. Я уже не первый год всерьез задумываюсь об эмиграции.

— Учитель…

— Подожди, Оскар. И, честно говоря, не вижу в ней большого смысла. Ни прежде, ни теперь. Но теперь, когда камень исчез, у меня есть все основания полагать, что он окажется в Европе.

— Почему же в Европе? — удивился Ильич.

— Камень идет к Греалю. Это несомненный факт.

— И ты, Натан, идешь к Греалю по следу камня?

— Хотелось бы, Илья Ильич…

— Я понимаю. Кто хоть раз держал эту штуку в руках, становится в ее свиту.

— Мы не о том говорим.

— О том, о том, молодые люди. О том, что вы не отдаете себе отчет…

— Глаз Греаля опасен, — заступился за Учителя молодой коллега. — Полиция его нейтрализовать не сможет. А мы с Учителем точно знаем, как это сделать.

Илья Ильич задумался.

— Глаз в мир иной, говоришь?..

— Излучение определенной частоты, близкое к солнечному спектру, но не идентичное… — стал объяснять Боровский, — заставляет кристалл пробивать спонтанные дехрональные коридоры. В них аннигилируется материя, записанная в частотах нашего с вами, реального мироздания.

— Да, — подтвердил Оскар.

— Человеческая биоэнергетика различна: в одних руках кристалл нейтрален, в других активен, в третьих — просто непредсказуем.

— И что? — заинтересовался Ильич.

— Мы проделали большую работу, чтобы иметь возможность использовать полезные свойства Глаза и оградить себя от опасности. Представьте, что будет, если он придет в случайные руки? Во что превратится планета, если кристалл начнет гулять, где попало?

— В друшлаг, — согласился Ильич. — Будем надеяться, что умный камень, выберет короткую дорогу. А что, друзья мои, в Греале делает Глаз? Разве не сканирует пространство?

— Нет, — хором ответили гости.

— Наоборот, — пояснил Натан, — Греаль устроен зеркально противоположно логике того мира, который он создает вокруг себя, поэтому и функции его рабочих деталей логически противоположны. Мы с Оскаром много экспериментировали, чтобы заложить эти свойства в рамки, которыми мы, нормальные люди, можем управлять… Управлять, не обладая специальными свойствами организма и не неся в себе особого предназначения. Если бы вор не вынул кристалл из оболочки, пропажа не была бы такой опасной.

— С чего ты взял, что вор его вынул?

— Илья Ильич… два убийства подряд и оба в глаз не могут быть простым совпадением. Хрусталик человеческого глаза в определенной ситуации провоцирует луч. Их микродинамика идентична, а Глаз Греаля обладает гиперчувствительностью…

— Но ведь стрелял пистолет, — не понимал академик.

— Стрелял человек, — уточнил Боровский. — Стрелял в то место, которое притянуло выстрел. Бессознательно и спонтанно.

— И не человек он вовсе, — добавил Оскар.

— Похоже на то, — согласился Натан. — Не исключено, что свойство направлять прицел, было заложено в кристалл сознательно, чтобы в случае потери камня иметь возможность отследить его перемещение. Но от этого не легче.

— Отследить по криминальной хронике в новостях? — удивился Илья Ильич. — «Убийство в глаз»?

— Если б мы смогли избежать новых жертв… Трагедия не в том, что камень ушел от нас, а в том, что мы не можем его вернуть. Мы на нелегальном положении. За нами идет охота. Мы лишены лаборатории, даже элементарных приборов… А что могут физики без лаборатории? Могут только разглагольствовать. Мы — никто, и пользы от нас никакой.

На беседу в прокуратуру капитан Карась был вызван незамедлительно и допрошен в качестве свидетеля. Вместо показаний, которые могли пролить свет на загадочное убийство, капитан пояснил, что данное дело выходит за рамки его компетенции, что никаких вещественных доказательств с места убийства им изъято не было, что у участкового от напряженного рабочего дня возникли галлюцинации, а само преступление носило, вероятно, бытовой характер. Подписывать протокол капитан Карась отказался. Он ужаснулся, насколько скудная и поверхностная информация по делу была собрана следственными органами за истекшие сутки. Он готов был забрать материалы к себе в отдел и поручить его более расторопным сотрудникам.

Убитый Сева Елизаров, человек без определенного занятия, образования, проживания и семейного положения; свободный художник, имевший в определенных кругах репутацию бузатера и тусовщика; личность творчески неординарная и мало уравновешенная; имел доходы от случайных заказов в основном на модные аксессуары современного интерьера. Проще говоря, доходов как таковых не имел вообще, жил на обеспечении родителей, работающих в Швейцарии. По сведениям опрошенных друзей и приятелей, младший Елизаров тоже планировал перебраться в Европу и взяться за ум… Данное обстоятельство насторожило капитана Карася.

— В какую страну он собирался въехать? — спросил Карась следователя, но ясного ответа не получил. — Мне нужен полный отчет о планах на будущее покойного Елизарова. Подробный, емкий, исчерпывающий.

Следователь опешил, но капитан Карась достал удостоверение. Удивление сотрудника прокуратуры не прошло, напротив, многократно усилилось.

— Понял, господин капитан. Я подготовлю для вас копии документов. А… если будут особые указания…

— Собирайте информацию, работайте, не обращайте на меня внимания. Когда у меня возникнут вопросы, я их задам.

Из прокуратуры капитан Карась в сопровождении оперативного сотрудника проследовал на место происшествия и еще раз внимательно осмотрел квартиру. Он сверил часы, убедился, что невидимый луч поник в квартиру пенсионерки именно в это время, измерил уровень освещенности в квартире потерпевшего Елизарова и понял, почему его собственные эксперименты с лучом не принесли результата. В инструментах художника капитан отыскал стеклорез и вырезал кружок стекла из окна лоджии.

— Видите разницу в освещении? — обратился он к сотруднику прокуратуры, указывая на прореху.

— Не вижу.

— И я не вижу.

— Возможно, стекло все-таки тонировано, — предположил сотрудник и пригляделся. — Кто знает эти импортные стекла? Что на них напыляют?

— Правильно, — согласился Карась, завернул отрезанный кусок в пакет и положил в портфель. — Займитесь этим вопросом. Выясните, что именно фирма-производитель напыляет на поверхность стекла и как оно меняет освещенность внутри помещения.

— Хотите подробный анализ спектра? — уточнил сотрудник.

— Хочу, — ответил Карась и покинул место происшествия.

В тот день капитана Карася никто на работе не видел. Не видели его ни дома, ни на даче, ни в гараже. Капитан исчез, и только редкие телефонные звонки в прокуратуру напоминали о том, что дело об убийстве Елизарова на особом контроле.

— Вас арестуют, милостивые господа, и правильно сделают, — пришел к выводу Илья Ильич. — Рано или поздно — обязательно арестуют. Вляпались вы в историю, так уж вляпались. Не сегодня — завтра за вами придут… Не в Москве, так в Париже. Вы, милостивые господа, нарушили законы серьезнее тех, что прописаны уголовным кодексом. Ничего удивительного в том, что за вами идет охота. Вам повезло, если охотники работают на человеческие спецслужбы. На вашем месте я опасался бы совсем иных структур.

— Именно по этому поводу мы вынуждены обратиться к вам, Илья Ильич, — признался Боровский.

— Вам нужен не я, а серьезный покровитель.

— Именно так.

— Вам нужен тот, кто по-настоящему заинтересован в ваших проектах. Среди людей вы такую персону едва ли найдете.

— Абсолютно с вами согласен, Илья Ильич.

— А что ж этот пропащий камень… — спохватился Лепешевский. — Повторить невозможно?

— Возможно, — ответили в один голос оба физика.

— Но сложно, — добавил тот, что постарше.

— И как вам в голову пришло торговать на Западе такими идеями. Все равно, что копать картошку на минном поле. Лучше б вы, милостивые господа, придумали способ ограбить банк.

— Мы не воры, — ответил Оскар. — Банк ограбить — элементарно. Дело же совсем не в деньгах. Дело в том, что человечество могло бы жить лучше, а мы могли бы работать легально.

— Илья Ильич, вы были знакомы с сыном Валентина Сотника? — спросил Боровский.

— У Сотника детей не было, — ответил Ильич. — Иначе бы непременно…

— Да, правильно. Сын появился после того, как Сотник исчез. Вы не могли его знать. Тем более незаконный ребенок. Его назвали Георгием. Зубов Георгий Валентинович. Приблизительно ваш ровесник, я думал, может быть…

— Ты не понял меня, Натан, — вздохнул Ильич. — У Вали Сотника не могло быть детей. Если б не это печальное обстоятельство, он женился бы на твоей бабке и был бы ты Сотником, а не Боровским. Уж как они любили друг друга — словами не передать. А Зубовых я знаю до сих пор. Не было в их роду младенца Георгия. Ни живого, ни покойного. Это известный дворянский род. Там ничего не скроется.

— Значит, зря мы вас побеспокоили, Илья Ильич, — огорчился Боровский.

— Вы ищете Георгия, который был представлен вам моим знакомцем?

— Камень идет к нему. Он — конечная точка опасного маршрута. И вы могли его знать. По крайней мере, по моим скромным расчетам.

— Разве камень идет не к Греалю?

— Георгий — хранитель Греаля.

— Милостивые господа, это полнейшая чушь, — возмутился старик. — Существо, рожденное от людей, не может быть хранителем Греаля. Вас ввели в заблуждение и неоднократно.

— Не уверен.

— Натан! — всплеснул руками Ильич. — Не ты ли мне только что излагал про излучение человеческой ауры и его влияние на активность кристалла. В руках человека Греаль работать не может. Аура не та.

— Не та?

— Не та. А что это за аура должна быть? Каковы ее физические характеристики и зоны влияния — это тебе, как физику, виднее. Я же, как историк, заявляю тебе совершенно ответственно, что человек, представившийся тебе сыном Сотника, либо не человек, либо не является хранителем Греаля. Мой покойный батюшка в дневниках своих, обращаясь к потомкам, предостерегал иметь дело с существами, имеющими неясную родословную. Предостерегал на собственном трагическом примере. Теперь моя очередь предостеречь вас. С тех пор, как я, будучи гимназистом, впервые прочел дневник, моя гомофобия год от года сильнее. Я всегда предпочитал иметь дело с людьми, чьих предков знаю до седьмого колена. А теперь, после того, как пропала наша девочка, вообще из дома не выхожу. И тебя бы на порог не пустил, если бы не знал твоего отца и бабку. Мирочка моя, покойница, расплатилась за все проклятья. Может быть, я был не прав, когда сжег дневник. Может быть, я — старый осел, сто лет учился и размышлял о жизни, чтобы в ответственный момент не совершить поступок, ради которого явился на свет. Если б я вовремя подумал об этом…

— Вы увлекаетесь теннисом, Илья Ильич? — спросил Боровский.

— Теннисом?.. — не понял старик.

— Большим теннисом. Хочу вам предложить послушать любопытную запись.

Много напрасных сил было растрачено Карасем, прежде чем он решил позвонить Ларионову, большому специалисту в области физической оптики. Ларионов примчался в указанное место. На шоссе его ждала машина, в машине сидел Карась, на сидении лежали бумаги, подтверждающие обязательство неразглашения… и уведомляющее об уголовной ответственности. Игорь Аркадьевич с ухмылкой подписал документы.

— Ну? — спросил он капитана Карася. — Нашли оружие будущего? Или оружейника повязали?

— Уберите машину с дороги, — попросил Карась. — Поедем на моей.

У кромки леса, возле заброшенной фермы капитан арендовал сарай с крепкой дверью и надежным замком. Ключ от сарая в единственном экземпляре хранился в капитанском кармане. Главным условием аренды было отсутствие человеческих душ в радиусе пулеметного выстрела. Гарантией выполнения условия служило табельное оружие капитана.

Карась пригласил Ларионова в сарай, запер дверь на щеколду и вынул из кармана серебряный портсигар, испорченный желтым пятном, подозрительно похожим на золото.

— Вы думали, «философский камень» — красивая сказка? — спросил он. — Объясните мне физические законы, согласно которому луч, пройдя сквозь слой серебра, превратил его в золото? — Игорь Аркадьевич уставился в портсигар. — Объясните мне, как тот же луч может прошивать насквозь вещество любой плотности?

Игорь Аркадьевич уставился на капитана.

— У вас получились такие же дырки, как в квартире покойника?

— Нет… — признался капитан. — У меня получилось превратить серебро в золото. И то нечаянно. Если вы объясните, каким образом этот кристалл запустить в работу, я буду безмерно обязан.

Игорь Аркадьевич уставился на кристалл в бархатном чехле, который капитан Карась хранил портсигаре.

— Я могу взглянуть на это при нормальном освещении?

— Если в вас есть задатки самоубийцы…

— В каждом естествоиспытателе заложен самоубийца.

— Рискните. Луч выходит из тупого конца кристалла. Видите округленную поверхность? На всякий случай, направляйте ее в безопасную сторону.

Ларионов вышел на улицу, положил кристалл на деревянный порог и вытаращился на него сквозь лупу.

— Ну?.. — спросил капитан.

— Думаете, что это рубин?

— Я не думаю. Я знаю. По своим характеристикам камень близок к алмазу, но не алмаз. Вернее сказать, алмазы такого качества светопроводимости в природе Земли пока не встречались.

— Откуда же он взялся? Прилетел с метеоритом?

— Философский вопрос… — ответил Карась.

— Я… — пожал плечами Ларионов, — больше разбираюсь в практических областях. Не могу сказать точно, при какой температуре возможно образование золота, но она слишком велика. Если представить такое термическое воздействие на ваш портсигар… боюсь, от него не останется даже тени.

— Мне не нужно ни вашего доверия, ни вашего скепсиса, Игорь Аркадьевич. Мне не нужно, чтобы вы доказывали или опровергали то, что я вижу. Я хочу, чтобы вы помогли мне понять, как работает камень. Все, что я могу для вас сделать, это предоставить результат геммологической экспертизы и описать условия, в которых кристалл однажды сработал. Раньше я считал, что луч выходит под воздействием солнечного излучения, теперь могу сказать точно, что не всегда. Мой портсигар был озолочен в сумерках и сопутствующих отверстий я, к сожалению не увидел.

— Хотите, чтобы я забрал его на анализ?

— Нет. Все необходимое вам придется привезти сюда.

— В этот свинарник?

— А я обеспечу вам комфорт, транспорт, электроэнергию и полную конфиденциальностью.

Игорь Аркадьевич отложил лупу.

— На вашем месте я бы позвонил Шутову и подробно его расспросил. Арестовал бы, в конце концов, если не захочет общаться.

— Если б это было возможно, Игорь Аркадьевич… Не знаю, что бы я отдал за час откровенного разговора с этим субъектом.

— Прячется? — догадался физик. — Конечно, Шутов отдал бы втрое больше за то, чтобы с вами не беседовать. А если позвонить Боровскому? Хотите, я позвоню со своего телефона?

— Хм, — усмехнулся Карась. — Забавная мысль. Идея так глупа, что может и пройдет.

— Я позвоню, а вы поговорите, и не будем устраивать эксперимент с непредсказуемыми последствиями. В конце концов, Шутова ловить куда безопаснее, чем ставить эксперименты в сараях. Оружие будущего — не моя специализация.

— Вы не оружия боитесь, уважаемый Игорь Аркадьевич. Вы боитесь получить физическое доказательство субъективности бытия, — улыбнулся Карась.

— Скорее, я боюсь стать посмешищем. Насчет субъективности бытия это, пожалуйста, к профессору Боровскому. Я его сказками никогда не увлекался.

— Завидую вашему прагматизму.

— Я ученый человек. Поэтому ищу рациональный путь решения проблемы.

— Рационален тот пусть, который удобен и ясен? Если этот путь не ведет к докторской степени, то это не ваша специализация?

— Что вы от меня хотите, господин капитан? — обиделся Ларионов. — Я помогаю вам как могу. Вы требуете от меня невозможного.

— Хочу понять, что происходит. Почему вы, серьезный ученый, ищите любой предлог, чтобы не заниматься наукой? Ни деньги, ни слава на этом поприще вас не волнуют.

— Я только что подписал документ о неразглашении, — напомнил ученый. — Может быть, вы хотите предложить мне гонорар, который решит мои финансовые проблемы?

— Да, я могу предложить гонорар, — согласился Карась. — А имя в науке вы заработаете сами, если сможете. Так что, Игорь Аркадьевич?.. Мне нужно ваше принципиальное согласие изучать кристалл. Да или нет?

Ларионов умолк. Побледнел.

— И все-таки? — настаивал капитан.

— Вы пригласили меня сюда, чтобы уличить в профессиональной некомпетентности?

— Ни в коем случае. Прежде чем познакомиться с вами лично, я читал много лестных характеристик о вас, как о талантливом ученом. Я бы не обращался к вам, если б были сомнения. Я хочу понять и не понимаю…

— Хотите уличить меня в трусости? Я никак не могу понять отведенную мне роль. Вам ведь не консультации мои нужны, это понятно. Что вам нужно от меня, господин капитан?

— Помощь, Игорь Аркадьевич. Ваш брат, физик, иногда оказывается в тупике; но наш брат, сыщик, оказывается там значительно чаще. Только вы, в отличие от нас, имеете право отказаться объяснять парадоксы. А мы обязаны найти истину.

Клавдия Константиновна заглянула в кабинет как всегда не во время. Ей почудились посторонние голоса. Ей показалось, что в кабинете Лепешевского уже не двое гостей, а четверо. Женщина никогда б не решилась… но голоса ей показались знакомыми.

— Ой, — воскликнула Клавдия. Ильич проворно щелкнул кнопкой, наступила тишина. — Илья Ильич, если вашим гостям негде переночевать, верхняя спальня свободна. Я постелю?..

— Спасибо, Клавушка, спасибо, родная, — ответил Ильич.

Взгляды гостей остекленели от неожиданности.

— Так, я постелю?

— Постели, голубушка, постели…

Дверь закрылась. Илья Ильич уменьшил громкость колонок.

— Речь идет о победителе турнира этого года, — шепотом объяснил Натан. — Возраст и дата… все совпадает. Даже дождь соответствует метеосводке июня месяца.

— Угу… — Ильич прильнул к колонке.

— Мешает шум стадиона. Дальше, в гостинице, запись будет гораздо четче.

Илья Ильич приложил к губам указательный палец.

— Видишь кого-нибудь из знакомых? — спросил голос Жоржа.

— Нет, — ответила графиня. — Не вижу ни одной сволочи, которая могла бы представить меня ему.

— В каком качестве ты хочешь представиться? Влюбленных поклонниц там полно без тебя.

— А толку от них?

— Не думаю, что от знакомства с тобой ему будет толк.

— А мне плевать, что ты об этом думаешь, — огрызнулась графиня.

— Надеюсь, ты не полезешь на корты?

— А если полезу?

— Если хочешь поставить крест на его спортивной карьере, пожалуйста!

— Я знаю правила игры.

— С этим жеребцом нужно не играть, а выигрывать. А это уже совсем другая игра…

Боровский уменьшил громкость.

— Понимаете французский? Когда вы получали последний раз известие от Мирославы?

— Погоди, — отмахнулся Ильич.

— Сейчас будет пауза. Потом разговор продолжится в гостинице.

— Иди сюда, взгляни… — Жорж перешел на русский язык. — Если ты действительно разбираешься в теннисе, объясни, чем его игра хороша?

— Ничем, — согласилась графиня, просматривая шумную запись. — Темпераментом. Бьет точно! Бегает быстро! Цифровая камера его не схватывает.

— И это все, что ты видишь?

— Никто не выдерживает ритм, вот в чем дело. Смотри, что происходит! Он прессует… не дает отдышаться. Хотя, конечно, мозгов у ребенка нет. Да… ты прав, подача банальная…

— Не более чем ввод мяча в игру.

— Да, но он каким-то образом выводит противника из себя, — заметила Мира. — Жорж, он заставляет делать ошибки. Ты видел? Запугивает.

— Запугивает? Громил из первой десятки мирового рейтинга?

— Запугивает. Другого объяснения я не вижу. Ты помнишь интервью? — Мира опять перешла на французский: «Не знаю почему… но сегодня я делал слишком много ошибок…» — процитировала она. — И этот делает ошибки. И тот, и следующий, кто будет играть против него… Ты понимаешь?

— Я-то понимаю, — ответил графине Жорж. — Парень подцепил серьезного Гида, помешанного на теннисе, который играет без правил. И ты, если хочешь добра своему любимчику, лучше с ним на корты не лезь.

— Я могу быть Хранителем.

— Хранить человека несложно. А ты попробуй вести его по жизни туда, куда тебе надо, против всякого здравого смысла. Гиды — самые сильные Ангелы. Если они берутся за дело, лучше им не мешать.

— Я только хочу помочь.

— Мира! Его Гид помешан на игре. Наверняка он выбрал жертву еще до рождения и много лет выкладывался не для того чтобы однажды споткнуться об тебя на корте.

— Ты думаешь?

— Представь себе задачку, вычислить идеального теннисиста? Мало того, что младенец должен быть резв и здоров, он обязан родиться в семье амбициозной и обеспеченной. Да еще левшой, да еще испанцем… Ты знаешь, что в Испании плотность населения — сто теннисистов на квадратный метр. А наследственный азарт в крови? Без азарта никак. Тут сплошная наука.

— А кто его азартные предки? — спросила Мира.

— Известная футбольная фамилия, — ответил Жорж. — И младенец должен был стать футболистом. Он вцепился в мяч, едва научился ползать. Играл бы сейчас в Барселоне, если б Гид за него не взялся.

— Гид отнял у ребенка мяч, дал ракетку и пригрозил: не будешь играть, будешь плести сомбреро в каморке у «тио Карлоса» и спать с портовыми проститутками.

— С Ангелом бесполезно спорить, — согласился Жорж. — С Гидом — втройне бесполезно. Гид свое дело знает. Попробуй вместо Гида выйти на корт: мяч летит со скоростью 200 километров в час, рассчитай плотность потока, при котором тебя не увидят трибуны и не засекут цифровые камеры, рассчитай свое силовое поле, которое позволит менять траекторию, и подели на реальное время. Ты сможешь ориентироваться на скорости пятьсот километров в час? Успеешь прицелиться и добежать до точки удара, если надо подстраховать мяч?

— Я успею стукнуть по сетке в случае эйса противника.

— Игра не делается одними эйсами.

— Хорошо, а когда малыш отыграет свое? Когда у парня отвалятся ноги… когда ему будет за тридцать… Гид будет выбирать другого младенца или поможет этому устроиться в жизни?

— Вероятнее всего, малыш будет устраивать себя сам.

— Большая удача подцепить Гида… — заметила графиня.

— Для человека это может стать смыслом жизни. Гиды — самые сильные Ангелы. Самые умные и преданные своим подопечным. Ни один другой Ангел не сможет сделать для человека столько, сколько Гид. Ты думала спорт — это допинги, а бизнес — точный расчет?

— А если Гид передумал? Если ему попался лентяй?

— Гид может загнать человека на эшафот и на пьедестал. Если сильный Ангел взялся за дело, от человека уже ничего не зависит.

— А Привратник?

— Что Привратник? — не понял Жорж.

— Он сильный Ангел? К чему может привести человека Ангел-Привратник?

— К сумасшествию, Мира. Эти твари охраняют ворота дехрона и используют людей как посредников. Нормальная психика не выдержит контакта с Привратником. Они предпочитают юродивых, отверженных, не представляющих ценности в обществе, в котором живут. Связь с таким Ангелом — кратчайший путь к помешательству. Не дай тебе Бог Привратника-поводыря. Они подбирают тех, от кого отказался даже Хранитель…

— А если не подбирают? — спросил Валех. — Кому от этого легче? Ты забыла, что большинство из вас брошено на произвол судьбы, потому что не заинтересовали даже самого убогого Привратника?

— Не принимай на свой счет, Валех!

— Нет, ты мне объясни, как себя чувствуют те из вас, кем не заинтересовался ни один Ангел? От них зависит в этой жизни хоть что-нибудь? Они счастливы, оттого что предоставлены сами себе, отданы на растерзание своей безликой судьбе? Они чувствуют себя венцами совершенства и тем довольны?..

— Ладно, не ругайся. Если тебе не нравится эпизод, так и скажи!

— Я прихожу в восторг, — признался Валех, — когда два дурака обсуждают между собой дурость, а третий ведет за ними дурацкий конспект.

— Все понятно.

— Я счастлив оттого, что могу быть спокоен: в тех речах нет ни совести, ни смысла. Ничего, кроме полнейшего вздора!

— Вот и прекрасно.

— Не родился еще Человек, способный верно истолковать миссию Ангела в хаосе человеческой жизни. Когда родится, сообщи мне об этом.

Глава 6

Утренняя столовая пахла кофе и домашнею сдобой. Боровский спустился вниз, чтобы поблагодарить хозяйку, но та улизнула не попрощавшись. Умчалась на первой же электричке от закипевшего чайника. Гостей ожидал накрытый стол и записка, адресованная Илье Ильичу.

Лепешевский, в отличие от Клавдии Константиновны, никуда не делся. Он затеял в кабинете субботник. Тумбы были распахнуты настежь. Старик выгребал охапки бумаг и смахивал пыль.

— Девочка моя, девочка, — причитал он, — как же я тебя не уберег… С добрым утром, Натан, — поздоровался он. — Надо же… с кем связалась моя красавица. Как же я мог допустить?

— Помочь вам, Илья Ильич?

Лепешевский обронил папку, старые рукописи рассыпались по полу.

— Пёс с ними, — махнул рукой старик. — Присядь, послушай меня, Натан, пока твой мальчишка сюда не явился. Я скажу кое-что, что, может быть, пригодится вам в будущем. Не ищи Мирославу. Не дадут тебе поиски ничего хорошего, потому что она мертва.

— Запись сделана летом этого года, — напомнил Боровский.

— Знаю я, знаю, — замотал головой старик. — Слышал я твою запись. Всю ночь слушал. Что ты хочешь мне доказать? Что записал ее голос? Я слышал голос мертвого человека, Натан. Моей девочки больше нет. Вот и все, что ты доказал! Не ищи ее на земле. Потеряешь время.

— А где мне ее искать?

— Ты слышал, о чем они говорили? В том мире, в котором она сейчас, живых нет.

— На стадионах, в гостиницах одни мертвецы? — удивился Натан.

— Ты не видел ее на стадионах… Никто ее там не видел.

— Мне все равно. Если от Мирославы остался один голос, я должен говорить с ее голосом.

— Ах, дети вы мои, дети. Ничему-то вас жизнь не научила, а смерть нем более ничему не научит.

— Вы что-то ищете, Илья Ильич?

— Ты просил у меня совета? Я тебе его дам. Видишь коробку на дне? Загляни, не там ли стопка моих старых еженедельников?

Натан поднял крышку, придавленную книгами, и обнажил корешки тетрадей.

— Тащи ее наружу, — приказал Ильич.

Оскар не вовремя пришел на помощь Учителю. Натан надеялся, что Илья Ильич вот-вот разговорится и наболтает лишнего, но коробка была громоздкой, а старик жаждал докопаться до записей двадцатилетней давности.

— Один из последних курсов… — вспоминал он, перебирая тетрадки. — Я бы не запомнил того парнишку. Меня удивила тема его дипломной работы: «Теория отторжения». Каково? Вы слушаете, юноша? — обратился академик к Оскару Шутову. — Слушайте и запоминайте. Вас касается в первую очередь. Где-то я записывал его данные… Даже фамилию не вспомню. Помню, Валеркой звали. Илья Ильич разогнулся в кресле со стопкой еженедельников, датированных годами его работы в Академии наук. — Кто бы ему позволил с этакой ересью защищаться? Но теория была доказана, и этот факт нельзя не признать.

— И что? — спросил Оскар.

— Согласно «теории отторжения», молодой человек, наша цивилизация не может принять истинно передовых технологий, поскольку они приближают ее конец. Вы, дружочек мой, согласились бы принять таблетку, которая сделает вас на порядок умнее, но состарит на десять лет?

— Я бы принял, — ответил Оскар. — Принял бы, не задумываясь.

— Поэтому общество отказывается принять вас, — пояснил Лепешевский, — со всеми вашими прогрессивными изобретениями. Вы думаете и рассуждаете во вред себе, а значит во вред человечеству.

— Не понимаю, какой смысл в человечестве, которое только жрет и жиреет.

— А почему вы позволяете себе искать смысл там, где он природой не предусмотрен? — удивился Ильич и помусолил пальцы, высохшие от пыльных страниц. — Наше разумное сознание определено нашим неразумным бытием, и в этом противоречии заключается та зыбкая основа жизни, которую обыскались философы, и которую напрочь не желают замечать ваши коллеги-физики.

— Знаю, что я не такой как все, — огрызнулся молодой ученый, — но мне почему-то кажется, что прав я, а не тот, что ходит на работу, потому что так надо, пялится в телевизор и плодит детей таких же, как сам.

— Ох!.. — воскликнул Ильич. — И ради этого человечества вы работаете, рискуете собой, попадаете в тюрьмы, скрываетесь от правосудия у таких одиозных личностей, как ваш покорный слуга! Ох, Натан! Этот юноша знает, зачем живет.

— Да, я знаю, зачем живу, — согласился юноша, — потому что живу не для этого человечества, а для того, которое будет.

— Какое счастье быть слепым, — заметил Ильич. — Какое утешение, не понимать, что происходит вокруг, и не знать, почему оно происходит. Открыл хрональный коридор… заглянул… не понравилось — закрыл… Вот оно, поколение, выращенное на компьютерных играх. Они не утруждаются мировоззренческими проблемами, они используют эти проблемы для создания новых мировоззрений.

— Помочь вам, Илья Ильич? — предложил Боровский, пока академик не вывел из себя нервного молодого человека.

— Хоть адрес домашний найти… — вздыхал Лепешевский, перебирая страницы. — Валерка такой же был оголтелый боец за светлое будущее. Как же фамилия?.. Вот склероз! Представь себе, собрал каталог научных открытий, которые в свое время могли перевернуть мир! Могли, но не перевернули. Он доказал, что цивилизация несколько раз останавливалась во полшага… Доказал! С моей точки зрения, вполне убедительно. И что ты думаешь? Парня отчислили из университета перед защитой. Нелепо. За драку на дискотеке. На твоей памяти, Натан, были случаи, чтобы студента отчисляли перед защитой за драку?

— Не припомню.

— Бедняга проверил теорию на себе. И что ты думаешь? Сработала! Напоследок он нам всем еще раз ее доказал.

— Чудовищная история, — согласился Натан. — Неужели нельзя было ничего сделать?

— Гордый был. Прям как твой… — Ильич указал на Оскара и снова погрузился в дневник. — Если вы найдете этого парня… да какого парня, ему уж за сорок. Если найдете его, если объясните проблему, он вас поймет лучше всех. Может быть, особенно не поможет, но предостережет и посоветует. Он лучше меня знает, где искать пропавших покойников и как не сесть в тюрьму за изобретение вечного двигателя. Он ведь потом окончил юрфак, — вспомнил Ильич.

— Юрфак… — вздохнул Боровский. — Юрфак это хорошо.

— Консультировал нас по правовым вопросам. Когда я работал в Академии, мы очень интересно общались… Тогда-то я и записал его данные. Ну, вот же… Карась.

— Карась!!! — воскликнул Оскар.

— Карась? — уточнил Натан Валерьянович.

— Валерка Карась. Валерий Петрович. Вот его домашний телефон, вот рабочий. Знаешь, где он работает?

— В Госбезопасности! — ответил Оскар.

— Не то слово! — согласился Ильич. — В особом отделе при Академии национальной безопасности со странным названием «СОРАТНИК». Никогда не слышали?

— Слышал, — согласился Натан. — Где-то я это название уже слышал.

— Есть у них отдел, который занимается даже пропавшими камнями Греаля. Не верите? Сейчас расшифрую. — Ильич достал карандаш и жирными буквами вывел на полях тетради слово «СОРАТНИК». — Специальный Отдел Расследования Аномальных Тенденций Науки, Искусства и… чего-то на букву «К». Не вспомню.

— Кибернетики, — подсказал Оскар Шутов.

— Вот! — воскликнул Ильич. — Кибернетики. Только я думал, что кибернетика — это наука.

— Лженаука, — поправил молодой ученый.

Хмурый и сосредоточенный Ларионов расхаживал по кабинету Карася, заложив руки за спину, в точности копируя манеру профессора Боровского. Эту моду Игорь Аркадьевич усвоил еще в студенчестве. Моду думать, ходить, говорить и писать на доске одновременно. По прошествии лет он уже не мог сосредоточиться до тех пор, пока не нахмурится и не получит пространство для маневра вместе доскою и мелом. Капитан Карась смог предоставить только собственный кабинет.

— Нужен третий человек, — рассуждал Ларионов. — Надежный тип, который спрячет камень так, чтобы ни вы, ни я не знали, где он. Камень должен быть спрятан таким образом, чтобы сократить до минимума риск похищения, потери, случайных обстоятельств, в результате которых он может перейти к четвертому лицу.

— Невозможно, — ответил Карась. — Если человек будет известен нам, он станет известен им.

— Человек будет сам выходить на связь, мы не должны знать, где он. Человек может уехать на время из города.

— Вопрос времени — для них не вопрос.

— Можно обойтись без третьего лица, воспользоваться банковской ячейкой, — предложил Ларионов. — Код будем знать только вы, я и сотрудник банка, который при посторонних сейф не откроет.

— Откроет. Они заставят сотрудника банка сделать все, что нужно… Как только физики узнают, что кристалл здесь, мы бессильны.

— Ну, уж не знаю, — развел руками Игорь Аркадьевич. — Использование психотропного оружия недопустимо. В вашей компетенции это прекратить.

— Если б это было так просто. Камень — хорошая возможность заинтересовать их самих пойти на контакт. Я не хочу упустить шанс, но есть риск упустить шанс вместе с камнем.

— А если у Боровского нет прибора?

— Не надейтесь. Они изготовят новый. Без прибора физики сюда не сунутся ни за что.

— Надо взять обоих и обыскать.

— Как? Вдвоем они не придут тем более.

— Заинтересовать их придти вдвоем…

— Исключено. Элементарная шахматная партия, Игорь Аркадьевич: ни один разумный игрок не поставит под удар две сильные фигуры одновременно. Один обязательно спрячется. Он и вызволит того, кто попался. Нет, нет и нет! Если мы не придумаем способ их перехитрить, мы безоружны и беззащитны.

— Придумаем.

— Вы полагаете?

— Обязательно. Для меня это вопрос принципа. Вы можете отдать мне на время этот ужасный прибор?

— Мы изъяли целый арсенал. Эксперты боятся взять это в руки. В лаборатории настоящая паника.

— Мне надо точно знать, на каких частотах они работают.

— На опасных, Игорь Аркадьевич. На крайне опасных частотах. Пока что я не имею права передать их гражданским специалистам.

— Вы хотите перехитрить Боровского с Шутовым? Или дождаться, когда они придут и откроют сейф?

После завтрака Илья Ильич уснул за столом. Ночные бдения не позволили старику продолжить беседу, и гости предоставились сами себе… со своими проблемами и вопросами.

— Хотите, я протестирую запись, Учитель? — предложил Оскар. — Если есть хрональный дифференциал, мы вычислим его. Если мы его вычислим, будем знать, где искать их сиятельство.

— Искать? — удивился Боровский. — Ты забыл, что генератор опечатан на даче?

— По крайней мере, будем знать, человеческий голос на пленке или нечеловеческий. Если в «Стрелу» вкачать спирт… ни бог весть, какое оружие, но охрану распугать можно. Нам лаборатория нужна на час-полтора, не больше. Пока они вызовут помощь, пока помощь примчится, мы уже включим поле…

— Вряд ли. Наверняка они изъяли диски со всех компьютеров.

— Поговорите с Алисой, Учитель! Скажите, что очень надо, она признается, что делала дубликат. Хотите, я сам попрошу?

— Мой телефон наверняка на контроле.

— Звоните с моего. Звоните с телефона Ильи Ильича. Кто его заподозрит?

Натан Валерьянович нерешительно взял телефон, брошенный спящим старцем.

— Звоните, — настаивал Оскар.

Боровский вышел на веранду и закрыл дверь, за которой немедленно притаился ученик. Притаился, но ничего не расслышал. Илья Ильич к тому времени уже захрапел, и вездесущие акустические волны храпа распространились по деревянным конструкциям и приглушили инородные звуки.

Разговор был коротким.

— Собирайся, — скомандовал Натан, вернувшись с веранды.

— Что случилось, Учитель? — испугался Оскар.

— Алисе звонил некто Ларионов. Сказал, что знает, где кристалл и готов с нами встретиться.

— Ларик? — воскликнул Оскар. — Он же человек Карася.

— Собирайся! Некогда рассуждать!

— Учитель, я знаю эту сволочь! Он был главным стукачом факультета! Не помните?

— Теряем время…

— Учитель! Клянусь, стучит, как отбойный молоток!

— Если камень у него, надо поторопиться!

— Учитель! — взмолился Оскар. — Там же засада!

— Ты думаешь?

— Я не думаю, я знаю Ларика.

Натан Валерьянович перестал метаться по коридору и взял сигарету.

— В таком случае, — заявил он, — я еду один. Мне есть, о чем поговорить с Карасем, и с Лариком тоже.

— Я вас одного никуда не пущу. Учитель, пожалуйста! Только через мой труп. Пойду я… все ему объясню, а если не вернусь, заберете меня из камеры ночью.

— Кто ж мне тебя отдаст? — прошептал Натан Валерьянович.

— У Алисы возьмите прибор, — также шепотом ответил молодой человек.

— Откуда прибор у Алисы? — удивился Боровский.

— Я подарил, — признался Оскар. — На день рождения. Простите меня, Учитель, она так просила… Только для самозащиты. Алиса поклялась, что будет его использовать только ночью, если возвращается одна с дискотеки.

— С какой дискотеки? — не понял Натан. — С какой еще дискотеки? Ей об аспирантуре надо думать…

Дверь распахнулась, и собеседники замолчали. На пороге стояла взволнованная хозяйка дачи. Женщина бежала с электрички как на пожар, и не успела отдышаться.

— Вы Боровский? — спросила она с дрожью в голосе. — Вы Натан Валерьянович Боровский, я не ошиблась?

— К вашим услугам, — ответил Натан.

— Можно вас на несколько слов? Пожалуйста, я вас очень прошу…

Женщина вывела гостя на крыльцо и закрыла дверь перед любопытным Оскаром.

— Я вас не задержу, — пообещала Клавдия. Она развернула газетную вырезку. — Можете читать по-английски? Читайте…

— «Хозяйка маяка», — прочел заголовок Натан.

— Читайте, читайте дальше…

Боровский пробежал глазами текст. Статья посвящалась ненормальной особе, которая устроилась работать смотрителем на норвежский островной маяк. Автор статьи утверждал, что маяк еще с прошлого века имел репутацию гиблого места. Он описывал злоключения предыдущих смотрителей, которые сходили с ума и пропадали без вести. Северные маяки давно обезлюдили, человека заменили компьютеры, но в гиблом месте отказывалась работать техника. Женщину это ничуть не смутило, и с ее поселением на острове воцарился порядок.

— Вы догадались? — спросила Клавдия.

— О чем?

— Это же моя Мирослава. Кто же кроме нее? Я получила статью в конверте без обратного адреса. Она и раньше со мной подолгу не разговаривала, но знала, что я волнуюсь, и всегда присылала открытку. Придет пустая открытка из Парижа, — я знаю, что она там и все хорошо. Придет открытка из Лондона, — я знаю, что она в Лондоне и помнит, что я волнуюсь. Теперь пришло это. Пожалуйста, Натан Валерьянович, поезжайте к ней, скажите, что я ее жду. Что, если что-то не так, чтобы простила. Она уже простила, я знаю. Мира добрая девочка. Вы ей скажите, что я… Вы поедете к ней туда?

— Непременно, — пообещал Натан. — Можете не сомневаться. Как только закончу дела, отправлюсь немедленно.

Как и предполагал капитан Карась, на встречу явился один Оскар Шутов. Металлоискатель у парадного входа звенел, как пожарный колокол, но капитан распорядился посетителя не обыскивать. Коль скоро клиент явился в главный офис конторы, ему была предоставлена привилегия, не сдавать в гардероб ни сумку, ни верхнюю одежду. «Не будем обострять конфликт», — решил капитан и пригласил молодого человека к себе.

— Рад видеть вас снова, господин Шутов, — сказал капитан.

— А я не очень, — признался Оскар. — Говорят, вы нашли наш камень?

— Нашли, — улыбнулся капитан.

— Он здесь?

— Видишь сейф за моей спиной?

— Вы откроете его, достанете камень и отдадите мне?

— Нет, — ответил капитан.

Оскар побагровел и спрятал руки в карманы.

— Вы отдадите мне его сейчас, немедленно, без всяких условий, — повторил он и хмуро поглядел на капитана.

— Нет, — повторил Карась и развел руками. — Камня я вам не отдам, даже если захочу. Я не отдам вам даже ключа от сейфа, потому что уничтожил его перед вашим приходом.

В глазах молодого человека возникло недоумение. Нервный румянец выступил на щеках, уши побагровели, кулаки в карманах сжались от ярости. Капитан почувствовал это, словно пережил сам. Почувствовал каждой клеткой организма, но проявил великодушие, которого не планировал проявлять. Он предоставил молодому человеку минуту на размышление. Минута впрок не пошла. Большим временем капитан Карась не располагал. Оскар Шутов продолжал таращиться на него, сжимая кулаки в карманах. Капитан стал опасаться, что ненормальный физик кинется на него и вцепится зубами в горло.

— Камень я вам не отдам, — повторил капитан, — потому что не имею права, но разумный компромисс между нами может быть найден, если вы успокоитесь, перестанете тискать в кармане прибор, и уделите мне несколько минут для разговора.

Молодой человек стиснул зубы. Его взгляд остекленел. Его веснушки совсем растворились в румянце.

— Ваше психотропное оружие в полном порядке, — успокоил Шутова капитан. — Вы проверили его на дежурном, который должен был вас обыскать. Проверите опять, когда будете возвращаться. Вы же отдаете себе отчет, что задержать я вас не смогу. Я смогу только заинтересовать…

— Какое психотропное?.. — пришел в себя Оскар. — В моих карманах нет ничего психотропного, — в доказательство он вывернул перед следователем пустые карманы.

— И за пазухой?..

— Что за пазухой?

Оскар распахнул куртку и рука капитана дернулась к пистолету. На шее молодого человека висел прибор, точь-в-точь похожий на конфискованный из лаборатории квантовый генератор. Висел вероятнее всего неспроста. То, что оружие в боевой готовности, капитану Карасю стало ясно вмиг. В тот же миг он понял причину испуга ученого гостя. Шутов боялся отнюдь не его грозной персоны. Мальчишка никогда в жизни не стрелял в человека. Он даже не стоял перед необходимостью разглядывать врага в прицел.

— Вы сказали, господин Карась, что играем в открытую. Я пришел играть в открытую. Сейчас я открою ствол, и мы продолжим игру.

Дрожащей рукой Шутов отогнул рычаг. Линзы развернулись в боевом порядке.

— Может, сначала поговорим? — предложил капитан.

— Не знаю. Мне не нравится такой разговор.

Капитан Карась представил, как неведомый науке луч рассечет его пополам, и расчлененное тело обнаружат, когда убийца будет недосягаем для правосудия. Капитан устыдился самого себя. Он вспомнил, что кристалл, испускающий смертоносный луч, заперт в сейфе его рабочего кабинета, что все это показуха для слабонервных, но у Шутова дрожали руки. У человека, который держит в руках безобидную штуку, руки так не дрожат. И снова холодок пробежал по спине капитана, снова рука потянулась к кобуре.

— Вы лучше отойдите от сейфа, — предупредил Оскар. — Могу же промазать…

Капитан отступил к окну и замер, когда в руках Шутова вспыхнул белый огонь. Луч, проткнувший его сейф, как гнилую тряпку, был заполнен зеленым туманом и резал с шипением, характерным для раскаленного утюга, ползущего по мокрой тряпке. Луч дрожал в руках, потому разрез получался неровным. Резчик волновался. Он разделал на металлолом дверцу сейфа вместе с секретным механизмом замка, срезал угол коробки с архивными документами, и испортил товарный вид слегка позолоченного портсигара. Зрелище лишило Валерия Петровича дара речи. Струя тумана играла изумрудными оттенками, освещала тусклый кабинет и прожигала случайные бляшки в стенке.

— Это… новое состояние плазмы? — спросил капитан и почувствовал себя заслуженным идиотом всех известных наук. Незнайкой на космическом корабле, нечаянно зашедшим в кабину пилота.

— Нет, — ответил физик и погасил луч.

— Я увлекался возможностями плазмы, но, знаете ли… Камень, который вы ищете, лежит в портсигаре. Берите, я не буду препятствовать.

— Тогда отойдите еще…

— Пожалуйста, — ответил капитан и повиновался, — берите, я безоружен. Не знаю, пойму ли я, в чем фокус, но зрелище впечатляет. Спасибо.

— Пожалуйста, — пожал плечами Оскар. — Захотите еще — обращайтесь.

— Вы используете лазер?

— Гравитацию, — ответил физик.

— Каким образом? Будьте любезны… из чистого любопытства…

Физик снисходительно поглядел на следователя.

— Знаете, что такое гравитация? — спросил он.

— Это сила, которая удерживает физические тела на поверхности планеты, — ответил капитан.

Оскар вынул из сейфа портсигар, раскрыл его и вздохнул с облегчением.

— Отключите гравитацию и тела разлетятся, — объяснил он.

— Понимаю. Я даже представляю себе технологию, которая компенсирует гравитационную силу. И если вы уделите мне несколько минут…

— Вы не поняли! — заявил Оскар. — Я не делаю ничего противозаконного. Я только отключаю гравитацию на ядерном уровне в заданном участке пространства.

— Разве при этом не происходит колоссальный выброс энергии? — удивился следователь.

— Происходит, но с дехрональным смещением. — Оскар Шутов спрятал кристалл в карман и натужно улыбнулся. — А для того, чтобы смещение не было хаотичным, нужен маленький красный кристалл.

— Значит, без кристалла… — насторожился Карась.

— Если использовать мою «Стрелу» без кристалла… Тогда я советую вам эвакуировать здание и несколько прилегающих к нему кварталов… на всякий случай.

— Шутите? — не поверил Карась.

— Я — нет.

— И когда нам ждать неприятностей?

— Понятия не имею. Может, через пять минут, а может через миллионы лет. Вы… изучаете «аномальные тенденции»?

— Изучаю…

— Жаль. Пока их изучают такие как вы, они навсегда останутся аномальными. — Оскар запахнул куртку и направился к двери, но, увидев дежурного в конце коридора, вернулся. — А как вы думаете, мое психотропное оружие на лестнице сработает или нет?

— В радиусе более тридцати метров от моего рабочего кабинета, — произнес Карась в надежде, что гость передумает и согласится на доверительную беседу. — У меня в столе генератор, который гасит ваш психотропный диапазон. Послушайте, господин Шутов, я прошу вас…

— В другой раз! — отрезал гость и поглядел в глаза врагу. — В другой раз, — повторил он, — если вы встретите человека, с которым интересно поговорить о «тенденциях», не хватайте его за шиворот и не швыряйте мордой об стенку. Найдите другой подход, — посоветовал молодой ученый и вышел прочь.

Седьмая сказка. ХОЗЯЙКА МАЯКА

Глава 1

— Бог дал Человеку все, что смог, а взамен того, что не смог, дал желание иметь… и способность требовать. Требовать внимания, участия… имени и отчества; благопристойной и героической биографии, которую можно описать в мемуарах. Кто они, творения для творца? Процесс, который постоянно требует того, чего не имеет. Человека можно лишить желаний. Можно лишить желаний все человечество, можно уничтожить в нем веру, чтобы не предъявляло претензий… не раздражало творца вопросами, на которые тот не знает ответа.

— Творец — это тот же процесс, Валех. Только медленный и ленивый. Ты научил меня медленно жить. Помнишь? Ты мне сказал: если долго-долго смотреть на звезду, можно увидеть, как она плывет по небу. У тебя под ногами вырастет трава и завянет, тебе на голову выпадет снег и растает, но ведь движение звезды того стоит? Или уже не стоит, Валех?

— Каждому процессу свое предназначение, каждому предназначению свое время.

— Нет. Сначала докажи мне, что время есть. Докажи так, чтобы я поверила и не задавала вопросов.

— Вера недоказуемой истине не является признаком интеллекта. И вера в Бога, как любая вера, ставит под сомнение интеллект, но доказательство абсурда ставит под сомнение смысл человеческой жизни.

— Доказательство абсурда? Единственно возможно времяпрепровождение Человека на Земле… То самое, в чем Человек преуспел и достиг совершенства; то, что научился делать вдохновенно и виртуозно…

— Что ты хочешь от меня, Человек?

— Я хочу, чтобы ты пересмотрел свое отношение к человечеству!

— К кому именно?

— Хотя бы ко мне. Давай, я прыгну с парашютом, чтобы ты убедился в том, что я не трусиха.

— Даже, если ты прыгнешь без парашюта, ты ни в чем меня не убедишь. Ты боишься писать — это страшнее, чем зажмуриться и шагнуть в пропасть. Ты боишься писать о времени… переступать черту, за которой не видно опоры. Ты боишься падать, если не уверена, что под тобою твердь. И вечный полет тебя пугает больше, чем смертельный удар о землю. Что будет, если тебе в руки придет Греаль?

— Не знаю, что будет.

— А я тебе расскажу.

— Расскажи.

— Ты убедишь себя в том, что это придворный кубок эпохи Ренессанса, предназначенный для возлияний, который не имеет исторической ценности, поэтому родственники отдали его тебе при дележе наследства.

— Инструкция по эксплуатации к кубку, разумеется, потерялась…

— Затребуй сразу технический паспорт. Имеешь право.

— Да… было бы неплохо и гарантийный талон.

Компас весил, как зрелый арбуз, и не лез в чемодан. Боровский предположил, что им пользовались пираты средиземноморья, а расхитители музейных сокровищ решили использовать ученого для переброски контрабанды на Запад. Записка, которая прилагалась к компасу, тоже казалась странной. Необходимость ее писать явно застала автора в шторм. Русский язык изобиловал ошибками и чудными анахронизмами. Автор сообщал «господину Натану», что по прибытии в Лондон экспедиция не должна использовать транспорт. Она должна продвигаться на север самоходом строго по Гринвичу, не отклоняясь от стрелки компаса. Если условие будет выполнено, на северной оконечности острова, вблизи залива Виктории, лодка под названием «Гибралтар» возьмет их на борт. Курьер учтиво улыбнулся и спросил, понятен ли господину Натану смысл послания? Не нужно ли что-нибудь уточнить?

— Нужно, — ответил Натан, и курьер был смыт толпой прибывающих пассажиров.

Некоторое время «господин Натан» ожидал. Надеялся, что пропавший объявится, но толпа схлынула. Озадаченная фигура Боровского стала привлекать внимание. Подозрительный предмет у него в руках издали напоминал самодельную бомбу. Боровский отошел.

Разумеется, он предпочел бы конкретный и ясный адрес маяка, а заодно расписание катеров, курсирующих между островом и большой землей. Но пришлось довольствоваться бессодержательной запиской и компасом, который компрометировал его перед таможней больше чем нужно. «Если уж связываться с контрабандой предметов старины, — подумал Натан, — то не с такой вопиющей и бессмысленной. Неужели в Лондоне нельзя купить компас?» «…Строго по Гринвичу, — настаивал неизвестный автор записки, — по нулевому меридиану, согласно стрелке прибора…»

Посадка на Лондонский рейс была объявлена. Оскар занял очередь на регистрацию. Натан Валерьянович волновался зря. Таможня не проявила интерес к прибору, и совершенно правильно сделала. Проблемы путешественников касались только самих путешественников и никак не пересекались с интересами посторонних лиц.

Первую карту Британских островов Натан Валерьянович купил на борту и прошерстил подробнейшим образом. Ничего похожего на залив Виктории в северных землях он не нашел, ни на нулевом меридиане по Гринвичу, ни на каком бы то ни было отдалении.

— Плохи наши дела, Оскар, — заподозрил Учитель.

— Пока летим — ничего, — возразил ученик. — Вот когда падать начнем, тогда будут плохи.

Впервые в жизни Оскар Шутов летел на самолете. Все, что будет после посадки, представлялось ему далеким, почти несбыточным, а потому не стоящим разговора.

Вторую карту Натан купил в Хитроу и удивился несоответствию. «Интересно, — спросил он самого себя, — приходилось ли мне когда-либо прежде, в нормальной жизни, сверять карты одной и той же местности?» Спросил, но ответить не смог. В прошлой жизни ему бы в голову не пришло подобных вопросов.

Машину напрокат Натану Боровскому выдали без документов. У него не спросили фамилии, не предложили заполнить карточку, не выписали страховку, зато заранее знали, какой «болид» устроит серьезного человека, путешествующего на север. Натан Валерьянович поблагодарил, но, увидев машину, опешил. Он не понял, что это, и каким образом данная техника приходит в движение. Он только предположил, что транспортное средство годится ему в прадеды, но клерк уже заперся в офисе, и сменил табличку. Что было написано на новой табличке, Натан Валерьянович также не понял.

— Все, — сообщил он Оскару, — обратного пути у нас нет.

Северное шоссе тянулось точно по нулевому меридиану, но закончилось развилкой через пятьдесят миль. Путешественники посмотрели на компас. Прибор советовал двигаться вперед, преодолевая газоны и ограничители.

— Так дело не пойдет, — решил Натан и встал у обочины.

Ехать было надо, во что бы то ни стало. Жаловаться было не кому. Третья карта, которую он приобрел на заправке, имела выраженные несоответствия двум предыдущим.

Боровский взял сигарету, вышел из машины, но вместо того, чтобы закурить, сжег карту дотла и получил замечание от проезжающего водителя.

— Учитель, — выглянул из окна Оскар. — Руль сам повернулся влево. Это нормально?

— Сам? — удивился Натан и поглядел на переднее колесо. — Действительно, повернулся. Значит, нормально… — ответил он и вернулся в машину.

В следующий раз путешественники остановились, чтобы сжечь оставшиеся две карты, но замечаний не получили. На шоссе им не встретилось ни одной машины, за бензин с них не взяли ни фунта потому, что некому было взять. Когда Учитель с учеником зашли в придорожный маркет, там не оказалось ни одного продавца.

— Мы оставим деньги на прилавке, — решил Натан, — и возьмем все, что нужно.

— А давайте, Учитель, возьмем что нужно и не оставим денег, — развил идею ученик.

— Нет, — возразил Боровский, — оставим.

Оскар поднес к машине запас питьевой воды и открыл багажник.

— Натан Валерьянович! — закричал он. — Идите сюда! — В багажнике рядом с рюкзаками путешественников стояли три ящика шотландского виски. — Это вы положили? — спросил Оскар.

— Нет, не я.

— Тогда кто? Здесь этого не было.

— Не было.

— И что теперь делать?

— Ничего, — ответил Боровский и запер багажник. — Мы не будем обращать на это внимание. Положим воду в салон.

— А виски оплачивать будем?

— Разумеется.

— Учитель! — возмутился Оскар. — Банкомат не работает, налички не хватит… Может, выгрузим их?..

— Нет. Мы выпишем банковский чек.

К ночи испортилась и погода, и настроение. Зеленые пейзажи сменились скалами. Дорога сузилась и вывела к безымянному заливу, где стрелка компаса вовсе утратила ориентир. Путешественники бросили машину с коробками виски. Вынули из багажника рюкзаки и продолжили путь пешком вдоль берега, пока не заметили яхту.

Тропа рассыпалась. Экспедиция продолжила путь на ощупь сквозь непролазные валуны. Уже занимался рассвет, когда на борту судна стали видны золотые буквы «GIBRALTAR». Огромная черная яхта стояла как вкопанная на гладкой воде. Встречающих на каменной пристани не было.

— Черт? — Оскар споткнулся о квадратный предмет. — Что это?

— Коробки, — заметил Боровский, — которые мы оставили в машине. Все три…

— Чего они к нам пристали?

— Вот что, Оскар, — решил Натан. — Давай-ка занесем их на борт и не будем задавать вопросов, ни себе, ни коробкам. — Учитель взвалил на плечо упаковку с шотландским виски. — В конце концов, мы за них заплатили… — заметил он и понес груз на борт.

Оставшиеся две поднялись над пристанью самостоятельно и полетели по воздуху вслед за Натаном. Компас вырвался из рук Оскара и присоединился к коробкам, приглашая недоверчивого молодого человека подняться на борт. Оскар поднялся, за Оскаром поднялся трап, зарычал мотор, вода под кормой забурлила. Молодой человек вытянул шею, чтобы заглянуть в капитанскую рубку…

— Не ходи туда, — предупредил Учитель. — Не надо мешать.

— Там нет никого …

— Тем более, не стоит туда ходить.

Оскар все-таки осмотрел судно. Прогулялся по палубам, постучал в закрытые двери. Внизу он обнаружил несколько необитаемых кают, наверху — пространство для буфета с пустыми шкафами и баром, забитым крепкими напитками. Под сидением валялась темная бутыль, закупоренная пластилином. Оскар выкатил ее на свет и отряхнул пыль.

— Не трогай, — предупредил Боровский.

— Там записка, Учитель. Думаете, там джин сидит?

— Не дай Бог, он действительно там сидит.

Лодка ревела мотором и проваливалась в тишину, будто застревала в облаке, искрящем как морозный воздух. Будто уходила за край Вселенной, где нет ни красок, ни звуков… ни воды, ни тверди… Натан Валерьянович то и дело выходил из каюты на открытую палубу, чтобы контролировать обстановку.

— На дехрональный туман не похоже, — предположил он.

— Да, не похоже, — подтвердил ученик.

— Похоже на переходное состояние.

— На разреженное, — уточнил Оскар. — Я думаю, Учитель, что в трюме включился другой «мотор», совсем не такой же самый, как… — молодой человек свесился вниз, но пены под кормой не увидел. Все застилал туман, ватная тишина набивалась в уши. — Учитель, наша посудина с интересной начинкой…

— А вот это не наше дело! — заметил Боровский. — Пока что не наше.

Путешественники вернулись в каюту. Убрали с глаз долой закупоренную бутыль. Боровский развернул тетрадь и достал карандаш.

— Давление падает, — сказал он. — Судя по тому, как разболелась моя голова, падает резко. — Он записал примерный перепад давления и поделил на время.

— Стрелка компаса поплыла еще на берегу, — добавил ученик. — Думаю, вокруг нас замкнутый магнитный контур. Если б не туман, был бы ясен радиус …

— От ста пятидесяти до двухсот метров, — сказал Боровский, продолжая делать записи. — Примерно на это расстояние мы удалились от пристани, когда мотор затих первый раз.

— Разреженно-дехрональное поле… на внутренний контур с радиусом полторы сотни… будет примерно восемь процентов мощности потока, если у нас стандартный геомагнетизм. Мы ведь не в аномальной зоне? — спросил ученик, Учитель писал и кивал головой. — Искрение тумана может быть следствием нерастворенных частиц влажной атмосферы… явный гипотермический контраст. Натан Валерьянович, точных замеров, конечно, не сделаем… Возможно, естественное уплотнение поля.

— Достань мой телефон, — попросил Натан.

Оскар вынул из рюкзака мертвый аппарат и продемонстрировал его хозяину.

— Батарея разрядилась полностью, — доложил он и дождался, пока Натан Валерьянович выложит мысль на бумаге длинной цепью значков и приблизительных величин. — Гипотермия и гиперуплотнение…

— Сколько миль от северной оконечности Британии до нашего острова? Сразу посчитай в километрах?

— Как посчитать? Вы пожгли все карты, Учитель. А перед этим сказали, что по воде как минимум день пути.

— Ничего подобного, — возразил Натан и вгляделся в расчеты. — В данном состоянии поля при любой смещенной скорости судна, ниже скорости света, мы достигнем острова… точнее, должны достичь маяка в течение полутора часов с момента первого провала. Либо мы зависли, либо я допустил ошибку, либо… я не понял, в чем дело.

— Вы хотите уточнить время прибытия, Учитель? Или узнать, что в трюме, не вскрывая замок?

— Если со всеми допущениями и накладками мы не сбились с расчета, значит, трюм пуст. Нам сделали коридор и ведут по курсу. Если под нами работает моделирующий генератор или устройство подобного рода, фактор времени отпадает сам собой. Мы не можем доверять ощущениям…

— Тогда откуда гиперуплотнение? Почему садится батарея? Вы думаете, что под нами трюм глубиной в километр с фильтрами и рассеивающей оболочкой? Если б модулятор работал под полом, мы бы уже растворились.

— Хорошо, — согласился Боровский. — Не полтора часа, но как максимум два с половиной. Или мы не на этом свете.

— Может, просто взломать трюм и посмотреть, что там?

— Сломать всегда проще, — согласился Учитель и снова проверил расчет.

— Давайте, я… свежим глазом, — предложил ученик и вздрогнул, заметив за спиной фигуру, бесшумно проникшую на борт.

— Ой! — воскликнул он и отшвырнул карандаш.

Боровский закрыл тетрадку и обернулся.

— А я стучала, прежде чем войти! — сказала графиня. — Но мне никто не ответил.

— Мира! — обрадовался Боровский. — Как же мы могли услышать стук, если плотность пространства такова, что гасит звуковые волны на расстоянии полуметра.

— Световые волны тоже гасит? Я уже сто лет стою над вами вплотную! Что случилось, Натан Валерьянович? Может, все-таки поднимемся в дом? В моем доме с пространством полный порядок.

— Поднимемся, — согласился Натан, развернул тетрадь и еще раз просмотрел расчет. — Иногда мне кажется, что в науке первичного поля мы продвигаемся не вперед, а назад.

— Продвигайтесь-ка в дом, профессор, — пригласила графиня и направилась к трапу.

Дом стоял на вершине скалы, увенчанный белой башнею маяка. К нему вели каменные ступени без перил, с которых в ветреный день запросто могло сдуть в море. На мертвом утесе не гнездились даже морские птицы.

Мира поднималась наверх. Неуверенные путешественники следовали ней, хватаясь руками за камни. Никого, кроме самой графини Виноградовой на острове не было видно, но в прихожей под вешалкой уже стояли ящики виски.

— На кухню их, Густав! — приказала графиня, и ящики лениво поволоклись прочь. — Проходите в гостиную, — пригласила хозяйка, и гости, как послушные ящики, проследовали из прихожей в просторную комнату с выбеленными стенами и низким потолком.

Прежде чем сесть, Оскар ощупал руками кресло.

— Нагрей воды, приготовь гостевую, и можешь приниматься за ужин, — отдавала распоряжения графиня в пустой коридор. — Густав! Давай, шевелись! Полдня прогулял, бандит! Ты забыл, что зеркала надо чистить?

— Что за Густав? — шепотом спросил Оскар.

— Слуга, — громко ответила Мира. — Долго вы добирались. Небось, у каждого питейного заведения останавливались?

— На таком тарантасе по компасу? — возмутился молодой человек. — Скажи спасибо, что вообще добрались.

— Что? — не поняла Мирослава. — Вы сами сели за руль? Натан Валерьянович, вы с ума сошли? Зачем? Я же послала Густава. Он водит тарантасы со свистом. Как же так? Мало того, что бездельник напился… он еще и расслабился за ваш счет?

С кухни донесся лязг металлического чайника, в емкость полилась вода. В гостиной воцарилась продолжительная пауза.

— Может, вы еще и яхту сами пригнали?

— Нет, — ответил Оскар.

— Нет, — подтвердил Натан. — Яхту он пригнал действительно быстро. Только, Мира, имей в виду, если твоему слуге понравится пилотировать судно в режиме хрональных ям, в этой зоне начнут пропадать самолеты и корабли. Здесь исследователей будет по штуке на квадратную милю, и поправить ситуацию будет трудно, практически невозможно.

Графиня задумалась. Хлопнула кухонная дверь. Наступила тишина.

— Кто он? — прошептал Оскар.

— Густав? Мой слуга, — напомнила Мира.

— А почему такой?..

— Какой?

— Невидимый…

— Чтобы он рожу мне демонстрировал? С меня довольно характера. Натан Валерьянович, вы рассчитывали срок, когда меня здесь накроют? А я вам помешала?

Боровский достал сигарету и встал с дивана.

— Густав!!! — закричала графиня. — Пепельницу и зажигалку Натану Валерьяновичу, живо! Оставьте церемонии. Здесь все курят в доме.

— Все это кто? — не понял Оскар.

— Вы уверены, что одна яхта способна пробить дыру?

— Мира, ты можешь, рассказать, кто такой твой слуга? — обратился к графине Боровский, и его растерянное лицо стало слишком серьезным.

Огонек вспыхнул перед сигаретой. Хрустальное блюдце взлетело с полки и приземлилось на стол.

— Он при жизни работал на маяке, — объяснила графиня. — Спился, умер, но работу не бросил. Я сама думала, отправить его отсюда подальше… Если б я что-нибудь соображала в технике, Натан Валерьянович! Сюда компьютер поставили, аж два шкафа. Думаете, я в них разбираюсь? Я этого прохвоста почти отправила к предкам, а потом пожалела. Сказала, если перестанешь вонять керосином и освоишь технику, — живи и работай. Нет — пеняй на себя. Что вы думаете? Освоил мигом. Старый компьютер мне починил, новый почти собрал. Сидит, книжки читает про «железо». Как я могу уволить такую умницу?

— Хорошо, — успокоился Натан. — Хорошо, что ты уверена, что он человек.

— Он русский научился понимать за неделю.

— А это плохо. Русский язык для человека слишком сложен, чтобы научиться понимать за неделю.

— Но я подозреваю, что когда-то раньше он знал старый вариант языка, поэтому быстро втянулся. У него частенько всплывают старославянские корни…

— Возможно… — согласился Боровский. — До какой-то степени обнадеживает.

— Натан Валерьянович, он каждый отпуск ездит на могилы потомков. Так, я вам скажу, его правнук упокоился в конце прошлого века. Не будь он человеком, зачем ему чей-то фамильный склеп?

— Ладно, — согласился Натан. — Ты меня почти успокоила.

— А вы меня почти напугали. Мы что, так и будем обсуждать слугу? Нам больше поговорить не о чем?

Гости притихли, когда в гостиную вплыл поднос, груженый печеньем. Оскар поджал коленки, чтобы невидимый слуга подошел к столу.

— Мерси, — сказал он, получив свою чашку, а Натан Валерьянович подал Густаву пепельницу с мятым окурком и пронаблюдал ее плавный полет в коридор.

— Пошевеливайся! — прикрикнула графиня. — И про зеркала не забудь! Я бы сама почистила, — призналась она, — но Густав не любит, когда посторонний на башне. Маяк — штука тонкая. Зеркала старые, на соплях держатся. Я уже одно разбила. Ничего страшного не случится, если сегодня он напьется позже, чем надо.

Невидимое присутствие слуги довлело. С кухни доносилось шипение масла на сковородке и лязг посуды. Грохотали ножи, хлопали дверцы шкафов, включался и выключался вентилятор. Натан Валерьянович предпочел бы видимого слугу хотя бы для того, чтобы точно знать, где он находится. Едва наступало затишье, взгляд сам собой обшаривал комнату: не поднимется ли что-нибудь, не поплывет ли по воздуху…

— Мира, — начал Боровский.

— Да, Натан Валерьянович?

— Нам надо поговорить серьезно и конфиденциально.

— Об этом я догадалась, когда пришло сообщение. С тех пор места себе не нахожу. Что случилось? Расскажите, пока я совсем не умерла от страха.

— Ты знаешь, как связаться с Георгием? У тебя есть возможность вернуть ему Глаз?

— Глаз Греаля? Вы смеетесь, Натан Валерьянович? Во-первых, я послала вам камень не для того, чтобы возвращать его Жоржу. Во-вторых, я этого типа боюсь! И на глаза ему стараюсь не попадаться.

— Ты прячешься от него?

— И от него в том числе, — подтвердила Мира.

— От кого еще?

— Не надо, Натан Валерьянович… Вы все равно не воспримете это серьезно.

— Только не говори, что ты прячешься здесь от Автора.

— Я молчу! Вы сами сказали!

— Не думаю, что это разумное поведение, — заметил Натан.

— Мы на территории друидов, — объяснила графиня. — Автор про них ни черта не знает… как выяснилось. Он никогда не был в Англии, поэтому здесь ни одна дорога не совпадает с картой. Автор сюда не полезет, побоится облажаться перед читателем. Все логично. И Жорж лишний раз к друидам не сунется. Все земли от Ла-Манша до северных островов, включая побережье Скандинавии, подчиняются влиянию Греаля постольку поскольку, весьма условно. Мерзла бы я здесь, если бы это было не так.

— А друидов ты уже не боишься? — спросил Оскар.

— Когда это я боялась друидов?

— Кто бегал от графа Сэвиджа?

— Когда это было… Сэвидж сюда не сунется тем более. Скорее Жорж меня отсюда достанет, чем Сэвидж… Сэвидж! — усмехнулась она. — Нашел что припомнить.

— Почему не сунется? — не понял Оскар.

— Потому что твой Сэвидж до обморока боится Жоржа, — объяснила графиня. — До мокрых штанов! Не знаю, как Жоржу удалось его запугать, не мое дело, но с графом Сэвиджем мы покончили еще в Москве. Всех ваших друидов, могучих и грозных, можно одним именем Жоржа изгонять как нечисть. Достаточно на двери написать букву «Ж», чтобы жить на их территории и плевать на них из окна. О чем вы еще хотели узнать, Натан Валерьянович?

— Вы расстались с Георгием окончательно?

— Я — окончательно, он — нет.

— Странно. Мне казалось, что с ним-то как раз можно договариваться, и нужно.

— Вам — может быть, Натан Валерьянович. Ко мне у него совершенно другие требования.

— Требования? — удивился Натан.

— Еще какие… Конечно, мужчине он их не предъявит. Так что вы, профессор, в полной безопасности. Можете договариваться с Жоржем о чем угодно, а меня увольте.

Оскар прыснул со смеху.

— Ну, прости меня за бестактность… — смутился Натан. — Конечно, я не подумал. Моя задача вернуть ему камень, поскольку держать его стало опасно. Нами занялись спецслужбы. Лабораторию опечатали, Оскара держали в тюрьме, мою семью допрашивали. Мы приняли решение, ехать за границу.

— Уже приехали за границу, — уточнила графиня. — Ну и?.. Чего вы ожидаете здесь? Что вам позволят безнаказанно экспериментировать с пространством и временем, как вы это делали под Москвой? С комфортом и пирогами от Розалии Львовны… Удивительно, что вы целы остались.

— В связи с этим, Мира, у меня к тебе огромная просьба.

— Слушаю, Натан Валерьянович.

— Пусть Оскар поживет у тебя некоторое время, пока я не устроюсь, не найду безопасное место. Боюсь, что в Европе ему тоже угрожает опасность.

— Я вас никуда одного не пущу, — воскликнул Оскар и вмиг стал серьезным. — Учитель! Мы так не договаривались!

— А вам? — удивилась Мира. — Разве не опасно бродить по свету?

— Мне, Мирочка, уже не опасно. Меня, как твоего слуги, давно нет в живых.

Глава 2

Дело физиков Академгородка приближалось к закрытию. Капитан Карась собирался вернуть его в архив, где оно лежало несколько лет, после скоропостижной кончины профессора Боровского. Капитан понимал, что управы на физиков нет, как нет оружия, способного подчинить их закону. И какому именно закону их следует подчинить, Валерий Петрович тоже не понимал. Он знал, что успех в этом деле может быть достигнут в случае удачного стечения обстоятельств, и не верил в удачу. Лучшей тактикой капитан всегда считал выдержку и спокойствие. Умение ждать, когда рыба сама придет в сеть, и расставлять сети там, где присутствует рыба. В глубине души он даже успокоился. Капитан Карась предпочел бы получить нагоняй от начальства, чем хранить у себя опасный кристалл, приложенный к бесперспективному делу. Его повышение по службе отложилось на неопределенный срок. Повышение зарплаты, как следствие, отложилось тоже.

Несостоявшийся майор Карась подшил бумаги в папку и готовился уйти в отпуск, когда счастливый случай улыбнулся ему. Капитану легла на стол заметка из Санкт-Петербургской газеты. Заметка о двух одновременно произошедших случаях самовозгорания людей, проживающих по разным адресам, никак не знакомых между собою.

Карась откомандировал помощника к месту происшествия с заданием проверить информацию и найти между возгоревшимися хотя бы минимальную связь. Связь сию минуту нашлась. Гражданин и гражданка, не далее как за сутки до трагедии, прилетели одним рейсом в аэропорт Пулково. Даже паспортный контроль прошли одна за другим.

Дело физиков Академгородка затормозило в полшага от двери архива, вернулось в рабочий портфель Валерия Петровича и отправилось в Санкт-Петербург на дальнейшую разработку.

— Они все рассчитали, Валерий Петрович, — докладывал Федор, встречая начальника с поезда. — Взяли билеты на Стокгольм, и пока мы готовили операцию задержания в Москве, эти физики рванули в Питер и улетели первым же рейсом.

— Почему не поступила информация?

— Потому что прибор… — сделал вывод помощник. — Как еще они могли пройти на борт без билета и без досмотра?

— Почему не поступила информация после того, как они попали на борт? Разве прибор остался лежать на стойке паспортного контроля?

— Черт их знает, Валерий Петрович.

— Выясни, какие рейсы вылетали из Пулково, когда прибыл самолет с горящими пассажирами.

— Уже выяснил. Если вдуматься в ситуацию, Валерий Петрович, в их действиях нет логики. Перевалить за границу пешком в любом месте… и все! Никаких следов.

— Логика есть, — возразил капитан. — Ее не может не быть. Надо связаться со службами безопасности аэропортов тех стран, где они могли оказаться, и выяснить, не было ли в тот день среди прибывших из России двух безбилетников, которых, тем не менее, почему-то не задержали, не обыскали, не допросили…

— Будет сделано!

— Найди человека, который дежурил в справочной службе и предъяви фотографии. Если они не обращались в кассы, то наверняка обращались в справку.

— Слушаюсь. Валерий Петрович, а что если они решили уйти через дехрон и зацепили полем двух в последствии сгоревших граждан?

— Для этого приехали в аэропорт? — удивился Карась.

— А если в аэропорту их что-то спугнуло? Что-то непредвиденное, чего предположить не могли… А если они не улетели, а спрятались, чтобы запустить нас по ложному следу?

— Свидетелей опросил?

— Опрашиваем. Мы, Валерий Петрович, по возгораниям только проживающих в Петербурге отработать успели. Женщина сгорела по классической схеме: одежда осталась, туфли, щиколотки… Все остальное в прах.

— Правильно, поле обычно локализуется на небольшой высоте от пола, — объяснил Карась, — чтобы не осталось ямы. Наверняка женщина вернулась домой и переоделась.

— Так точно. Одежда, которую она надела, цела. А мужчина загорелся прямо в костюме.

— Значит, из аэропорта он поехал в офис, с офиса на банкет, с банкета на фуршет… корпоративное мероприятие затянулось допоздна.

— До полуночи, Валерий Петрович. Он сгорел, когда ехал домой на машине. Кроме того, есть информация, что в то же самое время попытки самовозгорания наблюдались у молодого человека, который прилетел тем же рейсом, но трагедию удалось предотвратить.

— Потушили?

— Так точно, Валерий Петрович, потушили.

— Ко мне этого молодого человека, — распорядился Карась. — Всех остальных пассажиров тоже ко мне. Записи видеонаблюдения приготовили?

— Так точно. Там, где работали камеры, ничего подозрительного не происходило. А там, где происходило… там камеры…

— Что? — воскликнул Карась. — В аэропорту было место, где камеры не работали?

— Непредвиденная поломка возникла, — оправдался Федор. — В том месте, где пассажиры выходили с багажом… Только если вдуматься в ситуацию, Валерий Петрович, мы тут ничего не могли поделать. Наверняка их прибор вырубил технику.

— Всех свидетелей ко мне на беседу! — распорядился Карась. — Всех, кто встречал, кто работал… охранников, киоскеров, таксистов! Немедленно! Всех, кто находился в то время в зоне, которую не снимала камера! Носильщиков, билетеров, полотеров! Всех, кто мог видеть! Даже слепых и юродивых!

После обеда Оскар Шутов получил разрешение исследовать лодку, подаренную графине Жоржем… незадолго до того, как последний был отвергнут их сиятельством за грязные домогательства. Оскар проделал опасный путь к пристани и убедился, что в трюме нет ничего, кроме мусора. «Нам передали компас в аэропорту, — вспомнил он. — По этому дурацкому компасу нас вели до залива. Черт возьми! — осенило физика. — Да нам открыли коридор от самой России и вели, как телят на веревочке… Карты не совпадали, дороги не соответствовали… Интересная ситуация, — Оскар задумался. — Действительно, — решил он, — либо мы ничего не понимаем в физике первичного поля, либо Автор не знает Британию, никогда не общался с местными, никогда не ездил по здешним дорогам. Боже мой, — вспомнил он и присел на ступеньку. — Мы же ехали по правой стороне… Если автор действительно существует, он либо дурак, либо инопланетянин!» Голова у Оскара закружилась от лихой догадки. Закружилась так сильно, что пропало желание анализировать ситуацию. Он дождался, пока шторм в сознании утихнет, поднялся на капитанский мостик, постоял за штурвалом. Свежий воздух привел молодого человека в чувство и освободил от тягостных ощущений. Оскар рассмотрел панель приборов, потрогал кнопки, покрутил рычажки и собрался вернуться на берег, но его внимание приворожило зрелище за бортом. Оскар заметил, как с вершины соседней скалы одна за другой прыгают рыбы, извиваются, как воздушные акробаты, и бесшумно пропадают у поверхности воды. Забежав на корму, он понял, почему не слышно шлепков. Рыба прыгала со скалы не куда попало, а точно в пасть, размером с баскетбольную корзину. Пасть торчала из воды и ритмично сверкала зубами, перемалывая рыбу в фарш. Вокруг мотались усы, характерные для сома. Животное фыркало и сопело. То ли слюни, то ли сопли разлетались из носа. Глазенки щурились и закатывались на затылок. Коротенькие ушки дергались и плотно липли к массивной шее. Оскар затруднился представить подводные габариты. Он небрежно округлил объем пищи, поступившей внутрь, соотнес размер желудка с примерным строением тела и понял: если кормежка не прекратится сейчас же, море выйдет из берегов и затопит маяк. На глазах удивленного наблюдателя чудовище уписало ежедневный рацион зоопарка. Сначала Оскар считал рыб, потом сбился со счета. За обедом три человека насытились одной такой рыбиной, да еще осталась добавка, которую Мирослава положила на блюдце, и выставила к крыльцу. Для кого — их сиятельство объяснить отказались. Возможно, в услужении графини находилось привидение кота, которое охотится за привидениями крыс. Только вернувшись, Оскар обнаружил, что в блюдце пусто. Он хотел рассказать, как Густав, вместо того, чтобы чистить зеркала маяка, занимается кормлением доисторического чудища, но передумал, увидев заплаканную графиню.

— Как же так… — переживала Мирослава. — Бедный дядя Давид. Я обещала его защитить. Если б… Из-за этого проклятого камня. Мама была на похоронах, не знаете?

— Ты бы позвонила ей, Мира, — настаивал Боровский.

— Не могу.

— Не надо быть эгоисткой.

— Вы не понимаете, Натан Валерьянович… я не из-за себя, я из-за нее не могу.

— Гораздо легче оплакивать живую дочь, чем умершую.

— Кто вам сказал, что она меня схоронила? Боже, как же… дядя Давид… Эту дурацкую статью про маяк, Натан Валерьянович, послала не я, а Артур. Я послала ему, а он матери, потому что мать достала его в Париже. Если я позвоню, она доберется сюда. Друиды боятся меня, как подружку Жоржа, а с матушкой церемониться не станут.

— Чем Артур занимается в Париже? — поинтересовался Боровский.

— Работает.

— Неужели работает?

— Клянусь, Натан Валерьянович, своими глазами видела. Уж год как он наконец-то трудоустроился и вкалывает каждый день по двенадцать часов.

— Если не секрет, в какой должности? — не поверил Оскар.

— Ни за что не догадаетесь, — вздохнула графиня, утирая слезу. — Даниель пристроил его натурщиком в изостудию. Как это по-русски называется… «демонстратором классических поз». В основном он демонстрирует позу полуобнаженного мужчины, читающего детектив. Даниель считает, что у Артура неплохая фигура и хочет сделать из него… как это по-русски…

— Гомосека, — подсказал Оскар.

— Манекенщика. Но для этого надо работать над походкой…

— С ума сойти, — восхитился Натан Валерьянович, — даже такой лодырь как Артур…

— Он не лодырь, — заступилась за друга графиня. — Он демонстратор классических поз. Артурчик сам учится рисованию. Берет уроки на кровно заработанные деньги.

— Я думал, он милостыню вымогает у Нотр-Дамм де Пари.

— Чтобы заниматься вымогательством, дорогой мой Оскар, надо быть трудягой и знать язык. Пока Артурчик учил французский, Даниель его трудоустроил, соответственно призванию. Все равно в его квартире живет, барбос, и сидит у него на шее.

— Ага, живут они все-таки вместе!

— Оскар, я тебя умоляю… Артур поселился в студии, которую Даниель с сестрой сняли по приезду в Париж. Там теперь притон из лучших друзей Даниеля и хорошая практика разговорного французского. Вы Артурчика теперь не узнаете! Одевается «ут-кутюр». Гардероб… от стены до стены: все, что Даниелю не подошло или надоело… Черт возьми, бедный дядя Давид, — вспомнила графиня и замолчала.

— Не вини себя, Мира, — утешал ее Натан. — Разве все предугадаешь? Смерть постоянно где-то рядом. Человек живет, а она вокруг него, словно выжидает момент.

— Это я виновата.

— Мы виноваты в той же степени, если не больше.

— В чем, Натан Валерьянович? В том, что нож у него не забрал? Нашел бы он другой нож. Разве ножиков на свете мало? Я втянула дядю Давида в эту историю, мне и отвечать.

— Во что ты его втянула?

— Не важно.

— Мира ты должна объяснить…

— Я не должна была выпускать Глаз из рук. Жорж предупреждал, а я не послушалась. Значит, я виновата. Натан Валерьянович, мы сможем что-нибудь сделать для дяди Давида?

— Не понял, Мирочка?

— Достать его с того света? Мы же с вами сидим, разговариваем. Если что, еще и домой вернемся. Если бы устроить так для дяди Давида…

— Не думаю, что это возможно. Нам с тобою, Мира, повезло, что мы лично знакомы с Георгием. И, вероятно, оказались нужными ему людьми. Он может себе позволить то, что простому смертному не положено.

— Жорж — не Господь Бог. Если он как-то это устроил, значит, оно возможно в принципе. Вы знаете, как ему удался такой трюк? Можете мне объяснить?

— Есть физическая теория ретрансляции первичных полей, как свойства пространства и времени, — объяснил Натан Валерьянович. — Никем в ученом мире пока еще не доказанная.

— Учитель скромничает, — заметил Оскар.

— Помнишь старые сказки, где герой чудесным образом оживает, или получает в награду несколько жизней? Похоже, наши предки знали о первичной природе больше, чем мы. Вся теория эволюции построена на свойстве ретрансляции пространства. Построена на гораздо более тонком уровне, чем описано в учебниках, но ее сторонники не подозревают об этом.

— Объясните по-человечески, — попросила Мира.

— Видишь ли, природа, как все разумное, имеет свойство анализировать самое себя. Для этого на каждую ситуацию, на всякий непредвиденный случай она создает «резервные копии». Чем сложнее ситуация, тем больше копий. Создает и архивирует так, чтобы исключить доступ к ним из реального мира. Если грамотно и вовремя разархивировать такой «файл», можно остаться в живых при собственной могиле. Этот казус наблюдался всегда, и в древней истории человечества и теперь. Даже здесь на маяке мы наблюдаем одну из разновидностей того же казуса, когда система под названием «человек после смерти» не распакована до конца, а оставлена на некой промежуточной стадии, где уже активированы одни свойства, но еще не включились другие. Явление такого рода имеет массу разновидностей. Мы с Оскаром отнесли их к ошибкам Греаля.

— Ошибкам? — удивилась графиня.

— Да, у нас есть все основания утверждать, что программа «компьютера», ответственного за наше бытие, не отлажена надлежащим образом.

— Глючит, — объяснил Оскар.

— Ничего подобного, — возразила графиня. — Просто умная «машина» работает в руках ламера.

«Самолет санкт-петербургской авиакомпании был атакован летающей тарелкой», — прочел капитан Карась заголовок газетной статьи и поднял взгляд на помощника.

— Прищемить им хвост, Валерий Петрович? — спросил помощник. — Чтобы не болтали…

— Поздно, — ответил Карась.

— Так ведь небылицы пишут…

— Тем более. Журналистов воспитывать все равно, что свиней стричь: визгу много, шерсти мало. Ты бы лучше свидетельницу поторопил.

— Уже едут, Валерий Петрович.

— Ночь на дворе, они все едут. Ребенку спать пора.

— У них особый ребенок. Днем спит, по ночам медитирует. Просили юродивых?

— Метро закроется скоро…

— Я за ними машину послал.

— Так, поди, встреть.

— Слушаюсь, — ответил помощник и позволил начальнику дочитать статью.

Ничего нового об «аномальных тенденциях…» Валерий Петрович для себя не открыл. За годы работы в специальном отделе он начитался всякого, и представлял себе примерное соотношение правды и вымысла в аналогичных статьях. Валерий Петрович узнал, что неопознанный летающий объект атаковал самолет смертоносным лучом при заходе на посадку. Только умелые действия пилотов и авиадиспетчеров позволили предотвратить катастрофу в воздухе, но последствия инопланетной атаки стали проявляться на земле. Один за другим пропадают пассажиры пресловутого рейса. Половина из них сгорела заживо, другая половина пропала при загадочных обстоятельствах. Ясновидящая девочка, Настенька Комарова, ясно видела гуманоида, одетого в человеческую одежду, который сошел по трапу прибывшего рейса и растворился в толпе. Что это было? Попытка пришельцев уничтожить агента, принявшего человеческую личину, или проверка на вшивость для всего человечества? По факту ведется расследование. Подробности засекречены.

Последняя фраза Валерия Петровича особенно огорчила. Ни разу за годы своей работы в СОРАТНИКе он лично не засекретил ни одного аномального факта. Просто ни один журналист не обратился к нему за прямым разъяснением. Однажды он сам пригласил любопытного спецкора для интервью по факту «крушения НЛО», расследованного им, но спецкор не явился. Более того, объяснил свое поведение предельно глупо: «Все равно не скажете правды»… «А если скажу?» — удивился Карась. «Тогда неинтересно будет читать», — ответил корреспондент и даже не извинился за то, что капитан национальной безопасности битый час прождал его в своем кабинете вместо того, чтобы спуститься в буфет и по-человечески пообедать.

Федор просунул голову в кабинет.

— Валерий Петрович… они поднимаются по лестнице.

Карась выключил настольную лампу, убрал газету и щелкнул кнопкой диктофона.

— С ней мама и бабушка, — уточнил помощник.

— Бабушка посидит в вестибюле, — ответил капитан.

Бледненькую восьмилетнюю Настю Комарову ввели в кабинет и усадили в широкое кресло.

— Настя, расскажи теперь Валерию Петровичу все, что ты видела в аэропорту, — попросил Федор.

— Расскажи, доченька, — добавила мать.

Девочка серьезно поглядела на следователя. Капитан улыбнулся. Ребенка он допрашивал впервые, и чувствовал себя заранее виноватым.

— Расскажи, Настенька, — попросил он.

— Я видела, как дядя исчез, — ответил ребенок.

— Как он исчез? — уточнил Карась.

— Я не знаю, — пожала плечами девочка. — Он подпрыгнул и исчез, когда мы несли чемодан.

— Исчез один? Может быть, исчезли два дяди?

— Нет, — возразил ребенок. — Только один. Он шел впереди, поэтому я видела…

— Этот? — капитан предъявил для опознания фотографию «покойного» профессора.

— Нет… не этот, — неуверенно ответила Настя.

— Посмотри внимательно, не торопись.

— Нет, исчез другой дядя, этот дядя остался. Я видела его, но он никуда не исчез. Он разговаривал с тем дядей, который исчез. Мама сказала мне стоять возле чемодана, и я смотрела на них…

Карась вынул фотографию Оскара Шутова из личного дела:

— Этот?

Ребенок смутился.

— Нет. Его я не видела.

— Так, так… Что ты видела, девочка, рассказывай все, что помнишь очень подробно.

— Я на них смотрела. На того, в очках, который на фотографии, и на того, который исчез. Тот был низенький, в длинном плаще. Он отдал что-то дяде в очках, а потом мы пошли, и все пошли, и тот дядя в плаще пошел с нами. И я увидела…

— Кто это видел, кроме тебя? — задал провокационный вопрос капитан.

— Никто. Мама смотрела, где папа. А папа ждал нас не там, где ждут, а на улице у машины. А мне все равно не видно, кто встречает… я смотрела на дядю. У него такой плащ… почти что до пола. Я думала, он наступит на него и упадет, а он не упал, а пропал.

— Настенька, вспомни, пожалуйста, что было вокруг дяди, когда он исчез? Облако? Светлое пятно? Что-то еще? Он растаял, растворился, рассыпался…

— Ничего не было, — ответил ребенок. — Он просто подпрыгнул, как будто хотел станцевать, и его не стало.

— Скажи про тетю, которая сгорела… — напомнила девочке мать.

— Тетя шла сзади. А дядя в костюме, который тоже потом сгорел, шел впереди. Я узнала его на фотографии.

— Кто-нибудь еще шел рядом с человеком в плаще?

— Мальчик шел рядом, — ответила мать. — Тот, на котором потом сгорела кожа. До сих пор еще загорается. Настена запомнила всех. У нас, господин следователь, семейное… Прабабушка ее колдуньей была, и эта такая же. Мы уже наблюдались в центре индивидуального развития. Но там, если нет ярко выраженных профессиональных способностей, грант не получишь, заниматься будут только за отдельную плату. Вот если бы у нее был абсолютный слух или голос… А у нас — ничего особенного, кроме обычного ясновидения. Что поделаешь? Ясновидящих теперь больше, чем нормальных детей.

— У вас потрясающая способность ясновидения, — добавил Карась. — Уникальная способность в нужный момент смотреть в нужную точку. Я займусь этим феноменом сам. И, если вам потребуется материальная помощь, я ее обеспечу.

Федор отправил семейство Комаровых домой на служебной машине, а капитан Карась позвонил в Москву.

— Свяжитесь… — настаивал он. — Неважно, что ночь. Дело срочное. Я уверен, они вылетели из страны на борту иностранного самолета. Вероятнее всего, «Бритиш Эйрвэйз». …Значит, проявите настойчивость! Дело не терпит даже минутного отлагательства. Да, я уверен, — повторил Карась. — Буду на связи.

Вернувшись, Федор застал начальника за чтением газеты при свете настольной лампы.

— Не собираетесь в гостиницу, Валерий Петрович?

— Дождусь звонка.

— Перезвонят через дежурного.

— Нет. Информация касается только моего отдела.

Помощник присел в кресло, в котором только что был допрошен свидетель.

— Если вникнуть в ситуацию, это может быть обычным совпадением, — рассудил он. — По статистике, человек смотрит себе под ноги, или на указатели…

— Статистика здесь ни при чем, — ответил Карась, не отрываясь от газеты. — Если импульсы хроно-пришельцев выводят из стоя камеры наблюдения, то человеческое внимание и подавно. Оно рассеивается моментально, в нужный момент взгляд отводится от нужного места, и прямо в толпе творится все что угодно. Я сталкивался с подобным явлением не раз, но впервые вижу человека, на которого не действуют отвлекающие флюиды. Шанс нужно использовать.

— Хотите взять девочку в отдел на полставки? А что? Профинансировать образование, чтобы в последствии она работала у нас, так сказать, осознано и продуктивно.

— Вряд ли это возможно, — ответил Карась и развернул газету в поисках статьи, еще не прочитанной им от скуки. Капитан Карась уже знал все о культурной жизни Петербурга, о криминальных происшествиях и кремах для омоложения. Но не знал, где добыть раскладушку, чтобы заночевать вблизи служебного телефона, выделенного ему для международной связи. — Вряд ли девочка доживет до зрелых лет, — объяснил Карась. — К сожалению, люди с опасными способностями слишком подвержены неизлечимым болезням и несчастным случаям.

Телефонный звонок прервал тяжелую паузу.

— Да! — крикнул капитан Карась в трубку и замер.

Сначала в кабинете воцарилась тишина. Потом заскрипел карандаш по оборотной стороне фотографии Боровского. Федор догадался, что следствие по делу физиков сдвинулось с мертвой точки, а когда Карась перешел на английский язык, не осталось сомнений.

— Что, Валерий Петрович? — спросил Федор, когда закончился разговор.

— Йес! — воскликнул Карась, поднялся из-за стола и начал складывать бумаги в портфель. — Попались голубчики!

— Где?

— В Шотландии. Мы все рассчитали правильно. В то же время был рейс на Лондон. На борту было два безбилетника, которые безнаказанно покинули самолет после приземления и информации о себе не оставили, но…

— Что «но», Валерий Петрович?

— Но британские коллеги, в отличие, от нас, просто образец расторопности. Во-первых, они хоть с опозданием, но все же получили информацию о неопознанных пассажирах; во-вторых, не поленились ее обработать и внести в базу данных.

— Они их взяли?

— Нет! Они догадались сопоставить факт с нашим запросом в интерпол, и знаешь, что выяснили?

— Что, Валерий Петрович? — сгорал от любопытства Федор.

— В одном из Шотландских дорожных маркетов обнаружился банковский чек, выписанный Боровским Натаном не далее как несколько дней назад.

— Мы летим в Лондон? — обрадовался Федор.

— Я лечу в Лондон, — уточнил Карась. — Ты возвращаешься в Москву и ждешь моих указаний.

Глава 3

Двое мужчин и женщина стояли на вершине скалы и вглядывались в поверхность холодного моря. Стояли долго в безветренной тишине и мертвецком холоде, кутались в телогрейки и не задавали друг другу вопросов, пока совсем не замерзли.

— Может, вернемся в дом, Натан Валерьянович? — предложила женщина. — Бесполезный номер. Нэська приходит к обеду или совсем не приходит. А сейчас уж темнеть начнет.

— Здесь всегда такой штиль? — спросил Боровский.

— Вы шутите? На скале останки дольмена. Такая же мертвая зона, как в Слупице. Если б маяк был пониже, нас бы не было видно.

— И такие же грозы с шаровыми молниями?

— Я прячусь от них на башне.

— Да, — согласился Боровский, — дехрон образует локальные зоны. Все правильно. Надо поставить генератор, чтобы молнии не влетали в дом, и проблемы не будет.

— Поставьте, Натан Валерьянович. А то мне надоело читать молитвы.

— Молиться тоже надо правильно. Лучше сделать запись и включать ее во время грозы. Молитвенные частоты хорошо резонируют с частотами тех, кто приходит к нам из дехрона. Здесь есть Привратник?

— Здесь нет людей. От кого охранять ворота, если на острове ни души? Библиотеки здесь тоже нет. И пообщаться не с кем. Всех, кто был, они уже распугали. По совести сказать, эти скалы надо бы разровнять по дну океана и не мучиться с маяками и фарватерами.

— Ни в коем случае, — возразил Боровский. — Закрытый дольмен безопаснее, чем уничтоженный. По крайней мере, он под контролем с той стороны.

— Ничего они нам не сделают.

— Их цивилизация, Мира, гораздо разумнее человеческой. Мы существуем на Земле до тех пор, пока не мешаем им.

— Может, вернемся в дом?

— Подождем еще, — попросил Оскар.

— Когда Нэська к нам тащится, его издалека видать: то круги на воде, то всплески.

— Откуда он взялся? — спросил Натан.

— Не знаю, — пожала плечами графиня. — Наверно туристы спугнули. Лох-Несс находится в разломе, как гигантская трещина, с подводными пещерами и каналами, через которые стада китов мигрировать могут. Конечно, спугнули. Кому приятно, когда столько народу с кинокамерами приезжает на тебя глазеть.

— Значит, хрональный коридор имеет приличную глубину, — сделал вывод Боровский, — а ты говоришь, сравнять с дном… Нельзя это делать ни в коем случае. Неизвестно какие еще чудовища всплывут на поверхность. А то, глядишь, и на берег вылезут.

— Не вылезут. Нэська такой трус… камень в воду кинь, — сразу удирает. Он только Густава не боится, потому что не видит.

— Густав его кормит, — заметил Оскар, — а ваше сиятельство только материт и камнями швыряется.

— Я вообще никого не трогаю, — возразила графиня. — Мне наплевать, что там плавает. Я ж не биолог.

— А выманить этого Нэську из воды и рассмотреть? — предложил Оскар.

— Как ты его выманишь?

— Оставить рыбу на лестнице — сам вылезет.

— Не вылезет. Он лучше с голоду сдохнет.

— Ну, если он не сдох за несколько миллионов лет…

— Откуда ты знаешь, что это он, а не потомок?

— Сложно сказать, — согласился Натан. — Если «фундамент» дольмена лежит под водой на большой глубине, зверь — вероятный хронопришелец. Не думаю, что стоит его прикармливать у маяка.

Графиня пожала плечами.

— Густав его прикормил…

— Тем более такую обжору, — согласился с Учителем Оскар. — И такую громадину…

— Да… Когда шастает рядом с лодкой, штормит, как от хорошей волны. Знаешь ли… неприятное ощущение.

— Значит, крупный.

— Да уж, не анчоус.

Мужчины задумались. Женщина подняла воротник и стала ждать, пока товарищи налюбуются гладким морем.

— На что он похож? — спросил Оскар. — На змею или на динозавра?

— Нырни и пощупай, — предложила графиня. — Слушайте, ребята, вы тут до темноты мерзнуть будете? Может, все-таки в дом пойдем?

— Пойдем, — согласился Боровский. — Наверно, мы смущаем его своим присутствием.

— Не переживай, Оська, — утешила графиня юного натуралиста. — Завтра Густава в отпуск отправим, сам будешь Нэську кормить. Возьмешь рюкзак с рыбой, возьмешь в прихожей рукавицы рыбацкие и вперед.

— А видеокамеру взять можно?

— Взять-то можно. Только вряд ли она тебе пригодится. На экране все как в молоке. Натан Валерьянович, это нормально, когда от дехрональной съемки мутнеет изображение?

— Мирочка, это нормально, когда ты просматриваешь запись на другой аппаратуре вне зоны. В самой зоне такого эффекта возникать не должно. Если только…

— Если что, Натан Валерьянович?

— Если время здесь идет с резкими перепадами. В этом случае дольмен не закрыт, просто энергетические процессы в зоне идут на частотах, которые мы не улавливаем.

— Несинхронность скорости записи и воспроизведения может смазывать качество картинки, — предположил Оскар. — Она отрегулируется… если хорошая камера.

— В режиме фотографии у меня то же самое.

Оскар прыснул со смеху, но взял себя в руки.

— Скорость записи, Мира, — объяснил Боровский, — зависит от состояния среды контакта источника и наблюдателя. Даже в нормальном режиме пространства время течет по-разному в разных местах земли, а вблизи дольмена перепады бывают просто сумасшедшие. Мы — пришельцы из другого мира, и наши глаза — гораздо более тонкий прибор, чем камера. Глаз успевает справляться с перепадами частот, камера — не всегда. Поэтому глаз видит одно, а на мониторе сосем другое.

— И все равно частота регулируется, — повторил Оскар.

— Покормишь Нэську — займешься камерой, — постановила графиня. — Пойдемте, одолжим у Густава бутылочку, помянем дядю Давида.

Графиня согрелась, когда струйка виски потекла в бокалы со льдом.

— Отдайте мне этот камень от греха подальше, — предложила она. — Я сама о нем позабочусь.

— Не хочешь вернуть его Георгию Валентиновичу? — спросил Натан.

— Ни за что. У Валентиновича свои планы — у меня свои. Не беспокойтесь за Греаль, профессор, Жорж купит новый Глаз. Продаст чью-нибудь душу по сходной цене, вместе с совестью, и купит все, что захочет.

— Ты знаешь, откуда у Жоржа Греаль? — поинтересовался Боровский.

— Знаю, конечно.

— И это не секретная для нас информация?

— Нет, не секретная. Жорж его выиграл.

— Как выиграл?

— Очень просто, — ответила графиня. — Поставил на кон наше бытие человеческое и крапленой колодой сыграл с Ангелом в дурака. С тех пор ни один человек не может выиграть в карты у Ангела, как бы он ни старался. Даже первоклассный шулер. Но эта легенда из другого мира, Натан Валерьянович, вы не могли ее знать.

— Неужели в дурака? — удивился физик.

— Вы думаете, это просто… выиграть у Ангела в дурака?

— Я думаю, что Жорж пошутил, рассказывая тебе эту историю.

— А я думаю, что в жизни нет вообще ничего серьезного. И предыстория этого мира выглядит также по-дурацки, как сам мир.

— Жорж рассказывал что-нибудь о себе?

— До Греаля это был один Жорж, после Греаля — другой, от прежнего Жоржа не осталось тени.

— А подробнее?

— Куда уж подробнее? Мистер Само Совершенство, — ответила Мира. — Он один знает, как правильно жить, поэтому терпеть его невозможно. Вы знаете, как жить, профессор?

— То есть, Греаль из карточного шулера сделал модель для образа и подобия человека? — предположил Боровский.

— Жорж не был шулером, просто считал себя слишком умным, но с тех пор карты в руки не берет. Он сказал так: если бы знал, с чем связался, застрелился бы сразу. Если Жорж такое сказал… Он же не человек, Натан Валерьянович, он бульдозер без тормозов. Асфальтоукладчик. Хотя, возможно, Греаль его таким сделал.

— Жорж не справляется с Греалем?

— От Жоржа ничего не зависит. Все запрограммировано в систему. Чтобы что-то менять, нужен программист, а не Жорж.

— В чем же функция Жоржа?

— В том, чтобы охранять Греаль от «программистов». Если я правильно поняла, он сторож при законсервированном объекте. Греаль сейчас не функционирует на проектную мощность. Он используется в экстренных случаях для коррекции и всяческих мелочей. Но в любой момент может быть приведен в боевую готовность, и тогда, Натан Валерьянович, нас с вами ожидают великие чудеса, которых я лично видеть не желаю. Зато я желаю видеть, как Жорж облажается в своем самомнении. Думаете, зачем ему «Стрелы Ангела»? Зачем он заказывал «меч», пробивающий хрональные коридоры? Чувствует мужик, что дело — дрянь. На всякий случай вооружается.

— Он собирается воевать?

— Не важно. Война — естественное состояние мыслящей материи различной природы. И ваша теория о том, что нас всех генерирует единый источник, не очень похожа на правду.

— Каждый человек генерирует свой мир сам, — ответил Натан. — Источник находится внутри человека, внутри каждого мыслящего объекта, от элементарной частицы, до планетарной системы. Вопрос в масштабах мышления. Я только предположил, что Греаль синхронизирует универсальные частоты, позволяя нам ощущать объективный характер нашего субъективного мироздания. Греаль или другой предмет, наделенный аналогичным свойством… Информация, которой оперируют сверхкомпьютеры, подобные Греалю, записана на универсальном уровне. На уровне первичного поля, неизученного физикой. Импульсы идут по этому полю мгновенно, от источника к адресату, сквозь любые препятствия.

— Даже если источник в непотребном виде валяется в багажнике машины Жоржа… Машина, смятая в гармошку, пылится на свалке металлолома в стране, которой нет на карте планеты… А Жорж, с матами и проклятьями, ищет его по музеям и частным коллекциям?

— Неважно. Информация считывается и транслируется на уровне, на котором природа еще не разделена на «минус» и «плюс» примитивной двоичной системы. На этом уровне Вселенная еще не выглядит как космическая модель…

— А как она выглядит? — удивилась Мира.

— Как выглядит? Вряд ли человеческий интеллект годится для восприятия таких моделей, но человеческий интеллект в природе не единственный. Просто он предназначен совсем для других вещей.

— И ваш?

— И мой. Раз уж я занимаюсь проблемой, я лишаюсь многих иллюзий, которые может позволить себе тот, кто проблемой не занимается. Если предположить, что модель Греаля, который находится в багажнике Жоржа, не единственная…

— Не единственная.

— Ты видела другие модели?

— Я знаю. «Джи»-реаль — первая буква земли, то есть, реальность, видимая из данной точки. «Джиометр» — архитектор Вселенной, построенной отсюда во все стороны бесконечности по заданной схеме. Потому что истинная, объективная Вселенная, выглядит по-другому и строится с помощью других схем. Если она, конечно же существует, истинная Вселенная. Прямо-таки новая физика Натана Боровского.

— Нет, Мира, это старая масонская терминология.

— Ошибаетесь, профессор. Жорж не масон и не поклонник теории заговора. На самом деле миром правят такие силы, что нам с ними за руку здороваться не положено. Они же и создали этот мир. Точно не масоны, не президенты и не руководители нефтяных корпораций.

— Георгий знает, кто они?

— Георгий знает… Он все знает. Он только не знает, кто такой он сам.

Боровский подлил виски графине в бокал, предложил добавку Оскару и, прежде чем налить себе, заметил еще одну неглубокую рюмку, приближенную к столу. В той рюмке оставалось жидкости с полглотка. Над ней висел сизый нос и наливался тенью, словно слива сладким нектаром.

— Густав, — успокоила присутствующих Мира. — Обычно он пьет один. Наверно, вы ему нравитесь.

— Что с ним? — испугался профессор.

— Загустел, — объяснила графиня. — Когда он напьется, тогда он густеет и носом торчит в этот мир. Только толку с него никакого. Когда протрезвеет — опять спрячется, зато работать начнет. Я подумала, Натан Валерьянович, может, в этом есть замысел божий: быть заметным тогда, когда взять с тебя нечего? Наши с вами теории и догадки также обманчивы: если человек разгадал идею творца — значит, пользы от той идеи ему не будет. Ладно, — вздохнула графиня. — Дядю Давида помянули, давайте, что ли Густава в отпуск отправим, а то не даст нам, как следует, посекретничать. Три дня без лодки… Выпьем за нас, храбрецов!

Удача оставила капитана Карася в Лондонском аэропорту. Никаких следов беглецы не оставили, кроме пресловутого чека. Никаких зацепок и примет, которые помогли бы капитану взять след. Ни одна гостиница не приняла приезжих из России, ни один пункт проката машин не выделил им машины. Капитан решил, что в Лондоне физиков ждали, и теперь прочесывать Британские острова в поисках беглецов можно до полного опустошения государственного бюджета.

Следователь из России собирался ехать на север во всеоружии, чтобы подробно и пристрастно расспросить хозяйку маркета, нашедшую на прилавке чек, но приехал совершенно растерянным. Хозяйка встретила гостя недружелюбно, а удостоверения сотрудников Скотланд-Ярда, сопровождающих капитана, рассердили ее еще больше.

— Сколько раз я обращалась в полицию! — жаловалась пожилая дама. — Я должна сама пойти и арестовать вора? В следующий раз, когда он оставит визитку с адресом, я так и сделаю!

Дама пояснила, что кражи дорогих алкогольных напитков из ее магазина практикуются регулярно, что местная полиция перестала реагировать на ее справедливый гнев. Бизнес несет убытки, хозяйка вынуждена нанимать охрану, да только меры напрасны. Дорогую водку, а также виски, бренди, джины и коньяки успешно воруют ящиками со склада и с прилавка, а также из опечатанных помещений, снабженных сигнализацией. И уж конечно же, — не сомневалась хозяйка, — это дело рук русских туристов, толпами едущих на Лох-Несс.

— Господин Боровский — не русский турист, — позволил себе заметить капитан.

— Неужели поляк? — удивилась хозяйка. — Так вот, что я вам скажу, мистер Карасс, поляки — еще хуже, чем русские. Я теперь знаю и тех, и других. Мистер Карасс, у меня разная публика, и все ведут себя уважительно. Только русские позволяют… словно они всех нас купили. Те русские, которые говорят по-английски, еще ничего, но те, которые не говорят — просто хамы! Если они заработали много денег там у себя, это не значит, что можно швырять их на прилавок и брать, что вздумается! Раньше они хоть коробки складывали на берегу. Теперь и коробок после себя не оставят. Скоро я откажусь продавать спиртное, и пусть они покупают втридорога в своих отелях. Мне такой бизнес только в убыток.

— Где они оставляли коробки? — спросил капитан.

— Коробки?.. — удивилась женщина и вмиг успокоилась. — Неужели арестуете, если я покажу?

Дорога обрывалась у моря, вдоль берега вела лишь каменистая тропа, но хозяйка магазина оказалась крепкой старушкой. Она была настроена раз и навсегда покончить с недостачей и на этом пути не видела никаких преград: ни скал, ни холодного ветра, ни наступающих сумерек.

— Раньше была дорога до самой бухты, — объясняла она сотрудникам полиции, едва поспевающим следом, — И пристань была и стоянка… Какие красивые яхты стояли, пока не привадили сюда туристов. А какие скалы были на месте этих каменоломен! Загляденье. Разве туристы — люди? Разве люди так делают? Варвары они, и больше никто!

— Вам лучше вернуться к машине, — предложил полицейский. — Мы справимся.

— Как же справитесь? — удивилась старушка. — Кто ж вам место покажет, если здесь ни души? Бог мой, что это? — женщина забралась на камень и орлиным взглядом пронзила даль. — Что за посудина в бухте Виктории?

— Мы спустимся в бухту и осмотрим посудину, — пообещал полицейский. — А вы, будьте добры, возвращайтесь домой…

Женщина припустила вниз с удвоенной прытью. Мужчины последовали за ней. В сумерках, когда экспедиция достигла бухты, хозяйка магазина увидела ящик, брошенный у трапа, и узнала в нем краденый товар.

— Вы только посмотрите! — закричала она. — Я эту партию виски заказала вчера и получила утром, как раз перед вашим приездом. Вот он! Я его запереть на сладе не успела, как он уже здесь! Что это значит, господа?! Я требую объяснения!

Возле ног хозяйки действительно стояла коробка, не меньше шести бутылок в одной упаковке, и вокруг ни одной души, на которую можно было бы возложить ответственность. Присутствующие не смогли объяснить феномен, поэтому просто развели руками.

Хозяйка виски взбежала по трапу на борт, но гостью никто не встретил. Она ворвалась в каюту, служившую общим буфетом отсутствующего экипажа, распахнула бар и издала пронзительный вопль: ассортимент напитков был собран полностью из товаров ее скромного маркета.

— Воры! Воры! — закричала старушка и кинулась на верхнюю палубу.

Не обнаружив злодея, пожилая леди устремилась в низ, но и там не нашла никого.

— Мы выясним, чье это судно, — пообещал полицейский. — Вор будет наказан, на имущество будет наложен арест. А вы, пожалуйста, будьте любезны, сойти на берег и вернуться домой.

Украденный товар с пристани был изъят, и вернут законной владелице. Отомщенная хозяйка магазина погрузила виски на молодого лейтенанта полиции и покинула место происшествия в его сопровождении.

— Она вернется сюда с ружьем, — предположил капитан Скотланд-Ярда, и коллега «Карасс» вынужден был согласиться. — Вы собираетесь арестовать русских физиков прямо здесь?

— Вряд ли это возможно. Надо выяснить, чье это судно.

— Тогда следует дождаться капитана и посмотреть судовые документы.

— Вряд ли возможно и это. Никто нам здесь бумаг не предъявит.

— В таком случае судно будет арестовано. Не знаю, каковы порядки в России, а здесь владельцу придется ответить на мои вопросы, если он захочет вернуться на борт.

— Они уже на борту, — объяснил Карась.

— Простите?..

— Как только мы сойдем на берег, судно отчалит.

— Я не увлекаюсь мистикой, господин капитан. Я только слежу за порядком. Если хотите поговорить с владельцем или с капитаном, нам следует укрыться на пристани и ждать, пока кто-нибудь из них не объявится.

— Вы хорошо осмотрели судно?

— Оно пустое.

— Уверены?

— Я привык доверять глазам, сэр.

— А я отвык, — признался Карась и неуверенно шагнул к трапу. — Я слишком долго занимался этим безнадежным делом, чтобы упустить шанс.

— В конце концов, находиться здесь может быть опасно.

— Я не буду возражать, если вы сойдете на берег один. Я не буду против, если вы вообще покинете бухту.

— Это никак невозможно, сэр.

— У вас наверняка есть семья…

— А у вас?

— А у меня, — вздохнул Карась, озирая черные скалы, — у меня есть опыт общения с охамевшими русскими туристами, которые вряд ли говорят по-английски.

— Вы даже не вооружены.

— Тем лучше. Оружие меня только скомпрометирует.

— Вы не имеете полномочий…

— Прекрасно! Значит, я не представляю угрозы для экипажа.

— Взгляните-ка… ящик вернулся.

В темноте на пристани действительно белел предмет, точь-в-точь как давеча заказанный и сегодня полученный товар обозленной леди, только что унесенный ею с места события.

Не успели коллеги сбежать на пристань, как дернулся трап. Лодка загудела, забурлила вода, пена повалила из-под кормы, канат плюхнулся вводу. Второй канат капитан Карась успел перехватить на лету.

— Наведите справки о судне! — крикнул он и бултыхнулся в ледяную воду. — Господи! — взмолился капитан и стиснул зубы от боли. Холод скрутил его тело и ослепил глаза, но веревка дернулась вверх. — Спаси и сохрани… во имя Отца и Сына, и Святого Духа, — взмолился он, когда окоченевшее тело рухнуло на палубу. Пальцы продолжали сжимать канат, посиневшие губы продолжали бормотать молитву, смысл которой был безвозвратно утерян. Капитан Карась не знал, что именно Господу Богу лучше делать с ним в данный момент: спасать, сохранять, сушить и согревать, поить крадеными напитками или наделять полномочиями, необходимыми для наведения порядка в чужой стране. Впервые в жизни капитану Карасю пришел в голову вопрос о назначении Бога в человеческой жизни, но ответ на него найден не был.

— Иногда они мне нравятся, — сказал Валех.

— Иногда они ставят в тупик не только меня, но и себя самих. Иногда я перестаю понимать функцию Автора в жизни этих сумасшедших персонажей. Я что, уже утратила полномочия? Перестала существовать и функционировать? Мне не понравился этот акробатический трюк.

— Мне тоже, — признался Валех. — Но меня удивил вопрос, который он задал самому себе перед смертью. Ты ответишь на него? Или мне попробовать?

— Лучше бы ты налил ему виски.

Валех вскрыл бутылку, поднял голову обмороженного утопленника и влил ему в горло жидкость. Обмороженный приоткрыл глаза, сам вытянул руку из-под одеяла и взял бутылку. Его зубы продолжали стучать от холода, когда изнутри по жилам стал растекаться огонь. Капитан Карась ощутил свое присутствие в этом мире, но тут же засомневался в его реальности. Капитан опять не поверил глазам. Прямо перед ним сидело высокое существо с пронзительным взглядом. Пришелец, — отметил про себя Карась и сделал еще глоток. — Такие глаза бывают только у гуманоидов… у мучеников, восставших из праха, у галлюцинаций, посещающих грешника накануне Судного дня. — Он предложил бутылку своему визави, но тот улыбнулся в ответ.

— Пей, Человек, — сказал он. — Пей, пока твоя смерть никому не нужна. Когда ты понадобишься, тебя позовут.

Капитан совершил еще пару глотков, и тепло достигло замерзшего мозга. Перед глазами поплыло и без того неустойчивое изображение. Голова упала на подушку. Сосуд выскользнул из руки.

— Ты ответишь ему на вопрос, Валех, или мне ответить?

Ангел склонился к изголовью спящего.

— Бог не хранит и не спасает безумцев, — ответил он. — Бог не подает милостыни, не учит и не осеняет своей благодатью. Он только несет ответственность за вас, дураков. Ты понял меня, Человек?

— Перед кем, Валех? Скажи ему, перед кем?

— Перед совестью. Перед вашей, человеческой, совестью.

Глава 4

Мятый воротничок, хорошо просоленный и просушенный деловой костюм с запахом морской свежести, и галстук, завязанный дрожащими руками… Капитан Карась решил, что выглядит достаточно респектабельно для того, чтобы еще раз испытать удачу. Щетина на подбородке выдавала в нем странника, а удостоверение в красной корочке — мошенника, купившего на базаре общественный статус. Капитан был уверен, что имеет право… Что дом на верхушке скалы светит ему окошком не просто так. А если это маяк, а не привидение маяка, то он свяжется с большой землей и убедится, что жив. А заодно убедит в этом свое начальство, что бы оно не записало скитальца ни в герои, ни в перебежчики.

С надеждой Валерий Петрович покинул борт «Гибралтара» и с удовольствием почувствовал твердь под ногами. Он сделал шаг, обернулся… Капитан Карась понятия не имел, сколько времени он провел на борту и, с тех пор, как выпил бутылку виски, ни черта о себе не помнил. Капитан взобрался по лестнице на скалу, приготовил извинения для хозяев и объяснения для пограничных служб, которые наверняка заинтересуются личностью пришельца, но ни то, ни другое не пригодилось. Едва Валерий Петрович приблизился к двери, ему навстречу вышла женщина в телогрейке и джинсах. В одной руке она держала бутылку, в другой стакан со льдом. Женщину ничуть не смутило явление ночного гостя.

— Землетрясение было?.. — спросила хозяйка. — Или меня так колбасило?

Валерий Петрович пожал плечами.

— Н…не похоже, — ответил он. — Сейсмичес…с…ки… активные зоны расположены где-то южнее. Хотя, может быть… Если принять во внимание неопределенность географической широты… после определенных жизненных обстоятельств…

— Ты на что намекаешь? — не поняла женщина.

— Определенно, колбасило, — признал капитан.

— Будешь говорить по-русски — налью, — предложила хозяйка.

— Спасибо, — ответил капитан и облизнулся.

Женщина присела на ступеньку крыльца, налила жидкость в лед и подала стакан незнакомцу. Тот принял угощение и устроился рядом.

— Валерий, — представился капитан Карась.

— Мирослава, — ответила женщина и приложилась к горлышку бутылки.

Оба замолчали, любуясь беззвездным небом. Ворованный шотландский виски капитан опознал на вкус. Охамевшая русская туристка не пыталась скрыть национальность. Капитану Карасю стало так хорошо, что захотелось плакать.

— Еще налью? — предложила Мира.

— Налей, — согласился гость.

— Хороший был человек, дядя Давид. Помянем, не чокаясь.

— Пусть земля будет пухом, — согласился Валерий Петрович.

— И совсем молодой…

— Ничего не поделаешь.

— Я даже на похоронах не была.

— Его хоронили ученики и коллеги. Родственников в России не осталось. Только бывшая жена да сын проститься приехал…

— Сын приехал-таки?

— А как же? Наследник. Очень горевал.

— На Новодевичьем хоронили?

— Да, рядом с матерью и отцом.

— И как там было?

— Скромно. Интеллигентно. Как положено на похоронах приличного человека.

— Да, — согласилась хозяйка. — Дядя Давид был самым приличным человеком из всех известных мне…

Еще по глоточку собеседники выпили в обоюдном молчании и уже собрались разлить остаток, как дверь распахнулась. К ним присоединился раздраженный молодой человек.

— Не будет вам напиваться-то, ваше сиятельство? — спросил он.

— Кто напивается? — удивилась Мира. — Что уже дядю Давида не помянуть?

— Сколько можно поминать дядю Давида?

— Сорок дней сегодня.

— Ну и что? Вчера было тридцать девять дней… позавчера — тридцать восемь. Что-то я не увидел разницу. Ну-ка, отдай бутылку.

— Отцепись, — огрызнулась Мира и сунула бутылку за пазуху. — Я ж не просто пью. Я же думаю, а ты мешаешь.

— И чего надумала?

— Видишь, лодку? Густав вернулся.

— Это Густав? — молодой человек указал на небритого гостя в мятом костюме.

— Лодка пришла, я тебе говорю.

— Лодку вижу, а этот кто?

— Густав выловил какого-то морячка… — ответила Мира и критически осмотрела «утопленника». — Правда, не очень он на морячка похож.

— Знаешь, на кого он похож? На Карася он похож.

— Ну и что? — пожала плечами графиня. — Мне наплевать, что тут плавает и как это называется. Я принципиально не вникаю в местную фауну.

— Капитана Карася выловил твой Густав, а не фауну, — уточнил молодой человек. — Следователя особого отдела при Академии безопасности, который приставлен к нам еще с первого пришествия Греаля. Знаешь, сколько он выпил нашей крови? Ваше сиятельство столько виски не выпило.

Мирослава удивленно поглядела на гостя. Валерий Петрович опустил взгляд в стакан, где темные протоки напитка омывали ледяные фиорды. Долгая пауза увенчалась тяжелым вздохом.

— Ну да? — не поверила Мира.

— Он самый, — подтвердил Шутов. — Собственной персоной.

Графиня поднялась с крыльца и направилась в дом.

— Натан Валерьянович, собирайтесь, мы едем в Москву. Я знаю, что делать.

— Куда едем, Мира? — не понял Боровский.

— Собирайтесь! Я познакомлю вас с Кушниром-младшим. Скорее, Натан Валерьянович! Может, это решение всех проблем, а может и нет… но проверить надо. Надо успеть, пока он торчит в Москве. — Графиня выкатила из чулана чемодан и распахнула шкаф. — Он уехал учиться в Америку и остался там жить, — объясняла она, собирая вещи. — Дядя Давид считал его толковым огранщиком. Даже гордился им. Не знаю, как он в своей Америке преуспел в огранке, но если Арик Кушнир унаследовал хоть немного таланта дяди Давида, считайте, не все потеряно.

— Мира, о чем ты говоришь? — не понимал Боровский. — Что за авантюра?

— Именно авантюра, — согласилась графиня. — А чем я, по-вашему, занимаюсь всю жизнь… Торопитесь, Натан Валерьянович. Наш корабль скоро отчалит. Кушнир-младший — именно тот человек, который решит все проблемы.

— Ты хорошо его знаешь?

— Арика-то? Смеетесь? Мы в одной песочнице росли. До четвертого класса за одной партой сидели. Он мне в любви объяснялся аккуратно раз в год…

— Что ты хочешь от этого человека?

— Но он огранщик, Натан Валерьянович! Он же унаследует бизнес отца… я думаю. Со всеми инструментами, мастерскими, профессиональными связями и секретами.

— Нам опасно возвращаться в Москву.

— Правильно, — согласилась Мира и замерла у раскрытого шкафа. — Вы как всегда правы, Натан Валерьянович. Вы так часто правы, что с вами невозможно общаться. Оська, ну-ка, выгляни… этот крендель все еще там?

Оскар высунул голову в форточку кухни и тут же спрятал.

— Может, его Нэське скормить? — предложил молодой человек.

— Не надо баловать зверя человеческим мясом, — ответила графиня. — Мне не каждый день Карасей завозят. Он точно сидит? Никуда не сгинул?

— Куда ему сгинуть? — удивился Оскар.

— Кто сидит? — спросил Натан Валерьянович.

— Не важно. Собирайтесь, профессор. Пока он сидит у меня на крыльце, вам в Москве неопасно. Я думаю, он посидит здесь недельку-другую. Не испортится.

Капитан помог хозяйке маяка спустить чемодан в лодку и извинился за то, что в каюте не прибрано. Почему он так любезничал с женщиной, с которой не планировал развивать отношения, капитан не понял. Еще меньше он понял самого себя, когда безропотно сошел на причал и проводил глазами яхту, бросившую его на острове. Почему-то Валерий Петрович был уверен, что ничего плохого с ним на маяке не случится. За ним придут, в крайнем случае, пришлют вертолет. Оставшись один, он испытал облегчение, сходное с эйфорией, но эйфория длилась недолго.

Ни телефона, ни коммутатора Валерий Петрович на маяке не нашел, ни в жилом помещении, ни в рабочем. Он нашел генератор энергоподстанции, две наглухо запечатанные гудящие металлические коробки, и понял, что маяк управляется автоматически. Здесь не была предусмотрена даже аварийная связь с землей. Капитан вдруг понял, что на маяке не было предусмотрено даже персонала, а старый одноэтажный дом, пристроенный к башне, остался как памятник с тех времен, когда северные маяки обслуживались вахтовым методом отважными людьми, привыкшими к одиночеству и штормам. Капитан не нашел на маяке ничего, что свидетельствовало бы о постоянном присутствии человека. Он не нашел даже мусорной корзины, словно люди, которых он только что проводил в поход, мерещились ему с целью выманить случайного пассажира из лодки, и выманив-таки, угнали судно. Капитану Карасю стало жутко. Небо показалось ему слишком низким, земля — слишком мертвой, вода была необычно спокойной для северной широты в осеннее время года.

«Если я здесь умру, никто не узнает, — осенило капитана. — Никто не хватится. Кому придет в голову искать меня на необитаемом острове. Если я умру, меня съедят чайки», — решил он и огляделся. Чаек не было. На мертвых камнях не было ничего, кроме маяка и пропавшего без вести капитана.

Третий бесполезный предмет обнаружился вскоре. Капитан Карась, совершил обход доверенного ему хозяйства, и наткнулся на конструкцию, нетипичную для современной архитектуры. Сначала он решил, что это фундамент старого маяка. Колодец, выдолбленный в камне на вершине скалы, не мог быть предназначен ни для чего другого, но глыбы тесаных камней выглядели подозрительно. Колодец имел правильную форму и ровные края, он был заполнен водой, только в окрестностях не нашлось палки, чтобы измерить его глубину. Вместо палки Валерию Петровичу попался на глаза еще один удивительный феномен. В радиусе нескольких шагов колодец опоясывала такая же правильная каменная борозда, отполированная ветрами. Словно много лет назад на этом месте стояла башня невиданной высоты, сделанная руками разумного человека, и посылала свет не морским судам, а космическим.

Краем глаза капитан увидел кусок стены, словно взгляд его, истосковавшись по облику человеческому, проник сквозь время. На стене капитан увидел высокую тень, словно он стоял не у колодца с водой, а у алтаря с горящей лампадой. Капитан Карась еще раз не поверил глазам и был совершенно прав. Стены вокруг колодца не существовало. Тени — тем более. За его спиной стояло существо, поившее его на яхте шотландским виски и, очевидно, так же как он, оставленное на острове.

— Пятьсот тысяч лет назад, — заговорило существо с капитаном, — здесь был построен храм во славу Человеку, пришедшему на Землю для того, чтобы беречь и хранить ее. Четыре тысячи лет назад люди разрушили храм, чтобы построить свой. Они не поверили тем, кто верил в них. Они считали себя первопроходцами мироздания, одиноко идущими к невидимой цели. Как ты думаешь, Человек, — обратилось существо к капитану, — пошло ли на пользу тебе одиночество во Вселенной?

Капитан Карась ненадолго задумался.

— Одиночество может быть прекрасным состоянием души, — ответил он. — А может погубить ее. Даже чистой водой можно напиться до смерти. Все дело в том, какие задачи ставил перед собой человек на пути одиночества.

— Какие задачи ставил ты, прежде чем оказался здесь, на краю Вселенной?

— Я выполнял свой долг, — ответил капитан и стал спускаться к дому по тропе, но существо преградило ему дорогу.

— Кому ты задолжал, Человек? — спросило оно. — Тому, кто положил тебе жалование, длиною в три колбасы, или тому, кто дал жизнь… и воздух, чтобы дышать, и воду, чтобы утолять жажду, и землю, чтобы ноги твои касались тверди?.. Тому, кто боится друидов и не знает британских дорог, но, рискуя великим позором, позволяет тебе проникнуть сюда, чтобы удовлетворить любопытство?

Капитан обошел существо и продолжил путь к дому. Никто ему не мешал закрыть дверь на ключ, никто не стучал и не дергал за ручку. Незваный гость остался ждать у порога. Валерий Петрович вытер пот со лба, и, немного поразмыслив, обратился к замочной скважине:

— Человек не сам себя придумал и сделал, — ответил он. — Бог нас создал такими, какими создал. Я не могу отвечать за все человечество. Могу сказать одно: если нас задумали такими неблагодарными, значит, какой-то смысл в этом был.

Пришелец распахнул окно прихожей и облокотился на подоконник.

— Бог дал Человеку веру, но Человек решил, что с него довольно религии; Бог придумал справедливость — Человек научился делить ее между собой на неравные части; Бог одарил Человека бессмертной душой — Человек нашел способ при жизни убить ее. С кого я должен спросить, если не с тебя, Человек?

Валерий Петрович ничего не ответил. Он вскрыл дверь, ведущую в башню, и заперся в ней на засов.

Глава 5

Из уроков истории графиня Виноградова усвоила, что город штурмовать надо рано утром, когда защитники спят. Знала, но не рассчитала время и заняла позицию ночью. Захватчики встали лагерем во дворе Кушнира. Выключили фары, заглушили мотор. Оскар достал из кармана прибор и отдал графине.

— Последний, — предупредил он. — «ДЗ-007 м», то есть модернизированный. Не потеряй. А главное, не перепутай кнопки. Если хочешь эффект «Дня Земли», жми на синюю.

— А если на красную, — предположила графиня, — случится самоликвидация?

— Лучше тебе не знать, что случится.

— Из какой сантехники ты выдрал эти кнопки?

— Короче… Берешь или нет?

— Включаю поле, и он соглашается со всем, что я предложу… — уточнила Мира. — Выключаю поле, и он посылает меня на три буквы.

— Не хочешь — не надо, — обиделся создатель прибора.

— А если он двинет встречные условия при синей кнопке, я тоже соглашусь?..

— Нет, если держать прибор в руке или в кармане близко к телу, на тебя не подействует. В руке надежнее.

— А если уроню?

— Она права, Оскар, — вмешался Боровский. — Не настаивай.

— Нет уж, Натан Валерьянович! Я хочу понять, как эта штука работает, — заявила Мира и спрятала прибор в карман.

Лампочка горела над подъездом. На асфальте замерзла лужа. Ни души, только след протектора, пробившего тонкий лед, яркий и четкий, как отпечаток пальца в личном деле разбойника.

— Надо бы звякнуть Карасю на работу, — вспомнил Оскар. — На всякий случай. Если он выбрался с маяка — нам крышка.

— С моего маяка? — улыбнулась Мира. — Оттуда может выйти только «Гибралтар». А он на рейде у Выборга.

— Вертолет мог его снять.

— С чего это вдруг туда занесет вертолет?

— Мало ли…

— Натан Валерьянович, пусть он заткнется и не каркает.

— Все будет в порядке, Оскар, — пообещал Боровский. — Мы завтра же вернемся на лодку.

— Когда-нибудь вернемся, — согласилась Мира.

— Когда-нибудь меня опять заметут в КПЗ. Может, ты их разбудишь? — нервничал Шутов. — Чего сидеть?

— Успокойся! — приказала графиня и посмотрела на часы.

— Холодно.

— Нажму левую кнопку, — пригрозила она, — будешь знать. Натан Валерьянович, кроме того, что ваш циркач похож на Бельмондо, ничего не известно?

— Нет, Мира. Нам ничего не известно.

— Вы не пробовали сочинить ему биографию сами, раз Автор не удосужился?

— Мы не успели, — признался Натан. — Отпала необходимость. Все как-то решилось само собой.

— Будешь искать циркача? — догадался Оскар.

— А ты хочешь, чтобы он продолжал охотиться за камнями?

— Где ты будешь его искать?

— Не твое дело.

— Встреча с циркачом может быть опасна, — предупредил Натан. — Этот человек не ведает, что творит. В его сознании работает программа, которую мы не можем нейтрализовать. Если Георгий не научил тебя делать это…

— Я просто его убью.

— Придет другой зомби.

— Натан Валерьянович! — рассердилась графиня. — Вы меня очень обяжете, если займетесь своими делами, вместо моих.

В машине наступила тишина, нарушенная тиканьем часов.

— Иди, — торопил Оскар. — А то они проснутся и займут оборону.

Графиня вышла из машины, зашла в подъезд, закрыла за собой дверь и первым делом нажала красную кнопку. Ничего не произошло. Штурм крепости начался с разочарования.

Графиня сильно погорячилась, представив Арика Кушнира другом детства. Но, к сожалению, адекватной характеристики их отношениям в русском языке она не нашла. Мира с Ариком были врагами всю жизнь. В младенчестве они дрались по любой причине: за право сидеть на коленках и у окошка, за самую вкусную конфету и самую красивую игрушку. Давид Самуилович расстался с матерью Арика примерно в то время, когда матушка Миры выставила прочь своего никчемного мужа. На пепелище двух разбитых семей родители сильно сдружились. Сначала их крошки посещали один детсад, потом пользовались услугами одной гувернантки. Мирочка с Ариком затеяли драться еще в колясках и не могли избавиться от этой привычки до выпускного бала. Арик раздражал Миру тем, что всегда хорошо учился. Мира раздражала Арика тем, что ни в грош не ставила его интеллект. Перед последним звонком графиня Виноградова-младшая последний раз врезала товарищу по шее, как вдруг заметила, что перед ней уже не мальчишка. Что Арик Кушнир, незаметно для нее, вдруг превратился в молодого мужчину, на голову выше ростом и вдвое шире в плечах. Мира прикинула вероятную мощность ответной затрещины, оценила свой шанс остаться в живых и поняла, что была не права. В глазах Арика блеснул гнев. Блеснул и погас навсегда. Впервые в жизни он изменил принципу: всегда давать сдачи. Впервые увидел перед собой не врага, а дурочку, недостойную кулака уважающего себя человека. На этом драки между товарищами прекратились, уступив место острословию и препирательствам.

Графиня была уверена в том, что Кушнир-младший спросонья ее не узнает, и некоторое время будет чувствовать себя виноватым. Именно на этот виноватый промежуток она возложила надежду, но просчиталась. Арик узнал ее сразу. Узнал и пришел в ярость.

— Если ты собираешься втянуть меня в ту же аферу, что отца, ты зря приехала! Отец предупредил, что ты появишься! Я ему обещал. Я поклялся! Все! Разговор окончен!

Графине Виноградовой вмиг стало скучно. Она присела на диванчик в прихожей, между скрученных гобеленов и зачехленных картин… среди облысевших обоев и картонных коробок, приготовленных к отправке за океан… Ей стало так скучно жить, что захотелось плакать.

— Был дебилом, дебилом остался, — вздохнула она, глядя на товарища. — Дядя Давид в отличие от тебя был воспитанным человеком. Он хотя бы кофе мне наливал.

— Если ты пришла сюда кофе пить, иди на кухню, — ответил Арик.

Графиня перебралась на кухню, где в таких же коробках готовились к отправке дорогие сервизы и серебряные приборы, которые покойный Давид Самуилович иногда превращал в перстеньки и оправы.

— Ты тоже считаешь меня виновной в смерти отца? — спросила она. — Арик подчеркнуто молча поставил чайник на газ. — Правильно. И я так считаю, — согласилась графиня. — Поэтому я здесь и собираюсь искать убийцу. Сразу предупреждаю, что справлюсь сама. А ты держись подальше от меня и от этого дома. Особенно от дел, которыми занимался дядя Давид.

Арик выставил чашку на стол.

— Хочешь искать убийцу? — не поверил он.

— Что тебя удивляет?

— Опасно. Даже следователь сказал…

— Крошка моя! Гораздо опаснее позволить ему бродить по свету. Поэтому… до тех пор, пока не найду и не нейтрализую ублюдка, ты забудешь о том, что учился на огранщика и близко не подойдешь к инструменту. Ты будешь демонстративно менять профессию! Вышивать бисером по бархату, плести корзины… Я не знаю… стихи писать.

— Я не умею писать стихи, — ответил Арик.

— Я тебя научу.

— Я думал, тебе нужен огранщик.

— Огранщик, — согласилась Мира, — а не капризная барышня с бородой. Мне нужен виртуозный огранщик, которому я могу доверять больше, чем самой себе.

— На меня можешь не рассчитывать! — предупредил Арик. — Если тебе нравится поставлять башку под ножи и пули, то моя башка не для этого сделана. Слишком дорого обойдется! Я тебе не дядя Давид, который нянчил тебя, как родную и ни в чем не отказывал…

— Не дребезжи… — попросила Мира. — У меня без тебя голова раскалывается с дороги. Думаешь, у меня есть силы с тобой спорить?

— Зачем приехала? — спросил Арик.

— На тебя поглядеть. Не бойся, уговаривать не буду. Сам придешь и предложишь. Раз уж я здесь, твое согласие — дело времени. Временем я располагаю, а упрашивать тебя сделать то, ради чего ты попал в сюжет — не моя задача.

— Чего? — не понял Арик.

— Жизненное предназначение, вот чего. Я только сэкономлю пару страниц романа, уберегу читателя от пустословия.

— Не понял…

— С Автором будешь иметь дело, а не со мной. И хватит об этом.

— С каким еще автором? Я не собираюсь иметь дела ни с какими авторами.

— Автору твое согласие и не нужно. Бог мой, как приятно было общаться с дядей Давидом!

— Ты русский язык не забыла в своих Парижах? Что за бред ты несешь?

— Я? — удивилась Мира. — Со мной-то как раз все в порядке, Арик. Ты под прицелом ходишь, не я. К тебе придут и будут целиться в глаз, не ко мне. Дядю Давида я не уберегла, а тебя — могу попробовать… если захочешь. И времени у меня полно, только переночевать негде.

— Ночуй… — предложил Арик. — Я все равно остановился в гостинице.

— Я не одна.

— Мне наплевать, кого ты сюда приведешь. Я все равно продаю квартиру. Завтра антиквары приедут смотреть мебель.

— Какой ты скучный тип, Арик, — ответила графиня и достала из кармана прибор, на котором все еще горела красная кнопка.

— …И квартиру смотреть придут завтра, — вспомнил наследник. — Из канадского посольства ею интересовались. Надо делать оценку. Ничего не успеваю…

— Не торопись, — попросила графиня и нажала синюю кнопку, — мне твоя квартира понадобится без оценщиков и покупателей.

— Пожалуйста, — пожал плечами грустный Арик.

Графиня тут же включила красную.

— И возможно надолго.

— Ради Бога, — ответил младший Кушнир и совсем поник. — Как мне все надоело, Мирка! Как мне надоела такая жизнь, — вздохнул он, а графиня так и не поняла, за что отвечает красная кнопка.

Уединение капитана Карася на острове преодолело экватор отчаяния и вылилось в стадию активных маневров. Валерий Петрович рассудил, что хорошим шансом привлечь к себе внимание будет выключенный маяк, но явного выключателя прибор не имел. Валерий Петрович вскрыл электрощит, запертый в каморке подстанции. Его взору представилось несколько рядов одинаковых рубильников. Капитан задумался над ними, как над шахматной партией. Один рубильник с надписью «сирена» он отмел сразу. Назначение остальных нужно было проверять на практике, потому что цифры и буквы ему ни о чем не говорили.

— Все, что ты создаешь, подобно тебе и враждебно тебе, Человек, — заметил Привратник, — даже машина защищается от тебя, посредством безликого однообразия.

— Машина, господин Валех, орудие человека, — напомнил капитан Привратнику. — Она создана для удобства и для того же удобства может быть уничтожена. А для того чтобы враждовать с человеком, нужен интеллект.

— Что ты называешь интеллектом, Валерий Петрович? — поинтересовался Привратник.

— Способность анализировать и принимать решения.

— Разве ты не наделил тем же свойством свои машины?

Карась чиркнул спичкой у панели с рубильниками.

— Машины выполняют примитивные операции.

— А ты?

— Передо мной стоят иные задачи.

— Перед тобой стоят те задачи, Человек, которые перед тобой ставит природа. Те же самые задачи ты ставишь перед машиной. Объясни, чем вы отличаетесь друг от друга?

Спичка погасла, в каморке стало темнее прежнего.

— Мне довелось изучать диссертацию о происхождении интеллекта, — вспомнил Карась, — которая так и не была допущена к защите. Автор доказывал, что интеллект, как способность мыслить и рассуждать, возникает в сложных системах, когда уровень сложности самой системы на несколько порядков превосходит уровень сложности среды, в которой система функционирует. — Валерий Петрович взял отвертку. — Я проверял, — сказал он. — В нашей лаборатории воспроизводились опыты, описанные в диссертации. Если вам интересно, скажу, что искусственный интеллект нескоро сравняется с человеческим. Возможно, не сравняется никогда, потому что человеческий интеллект был и будет главной средой обитания интеллекта искусственного.

— Ты хочешь убедить меня, Человек, что природа, в которой ты обитаешь, устроена примитивнее тебя самого?

— Вы не посветите мне, господин Валех?

— Сам освещай себе путь невежества, — ответил Привратник.

— Вы обиделись раньше, чем я закончил мысль, — заметил Карась. — И зря. Именно опыты навели меня на предположение, что существует скорее обратная зависимость. Что интеллект в сложных системах начинает развиваться тогда, когда усложняется среда обитания. То есть, зависимость определенно есть, но прямая она или обратная?.. Вот, в чем основной вопрос философии. Что первично, в конце концов? Непонятно. — Валерий Петрович снял панель и осветил провода, тянущиеся от рубильников вдоль стенных желобов. — Сделают же скандинавы… — вздохнул он. — То ли дело отечественная техника…

— Если есть вопросы, которые непонятны тебе, Человек, значит, верного ответа ты на них не найдешь.

— Есть вопросы, на которые человек отвечать не должен. Или вы со мной не согласны?

— Разумеется, не согласен. Каждому Человеку жизнь задает свои вопросы. Кто-то ищет ответы, кто-то решает, можно защищать диссертацию или нет…

— Я выполняю свою работу, господин Валех. Моя работа заключается в том, чтобы защищать человечество от информации, которая может ему навредить. Если я опубликую статью про ворота дехрона, человеческое поголовье планеты сократится на треть. Эта треть будет состоять из самых храбрых и деятельных моих собратьев, которых любопытство обязательно приведет сюда. Возникает еще один философский вопрос, что именно я охраняю? Ваши секреты или качество биологического вида, которому принадлежу?

— Конечно. Для того ты ломаешь маяк, чтобы отвлечь от острова храбрецов и первопроходцев… Чтобы моряки, идущие мимо на кораблях, закрывали глаза на твою беду?

— Вы опять меня неправильно поняли, — ответил Привратнику капитан. — Моя цель оградить человечество от информации. Это моя, узкопрофессиональная задача в рамках системы национальной безопасности, которой я подчиняюсь. Задача же природы, как среды обитания, может иметь противоположный смысл: оградить информацию от особенно любопытных первопроходцев. Я же просто ищу дорогу на большую землю, это не имеет отношения ни к моей профессии, ни к среде…

— Ты не найдешь дороги, Человек, — заключил Привратник, — пока не решишь философский вопрос: кто ты такой и какое отношение ты имеешь к себе самому?

— Сначала я покину маяк, — пообещал капитан, — потом буду отвечать на свои вопросы.

— Все твои вопросы, Человек, имеют два ответа, взаимно исключающие друг друга. Ты хочешь жить на большой земле, потому что остров слишком велик для тебя одного. Ты не знаешь, что, однажды покинув дом, ты лишился его навсегда.

— Ни за что! — отрезал капитан. — Ни за что вам не удастся заморочить мне голову! Может быть, я слишком увлекался физикой Боровского. Может быть, я не образцовый христианин и недостаточно верю в Бога, но я верю в реальность, в которой живу. И эта вера — все, что у меня осталось! Даже если я лишусь рассудка, я не лишусь своей веры!

— Вера, — согласился Привратник. — Вера — это все, чем живет Человек, ибо большего ему не дано. Вопрос, во что ему верить? Во что веришь ты, Валерий Петрович, если ты уже лишился рассудка?

Ровно семь жилых комнат насчитал Оскар Шутов в квартире покойного Давида Самуиловича Кушнира, и столько же нежилых помещений и кладовых размером с малогабаритную кухню. Учитель беседовал по телефону, утешал еще не овдовевшую Розалию Львовну, а находчивый ученик занимался обустройством жилья. Он распаковал два матраса, устроил лежбище для себя и Учителя, прикатил в комнату стол и расположил компьютер. Голые окна Оскар загородил ширмой, установленной прямо на подоконник, чтобы капитан Карась, безвременно освободившись из заточения, не пристроил своего наблюдателя на той стороне проспекта. Не спросясь разрешения, он раскатал среди комнаты ковер и остался доволен работой.

— Говорить шепотом, перемещаться на цыпочках, — предупредила графиня. — К телефону не подходить, на лестницу не высовываться. Если соседи пронюхают, что кто-то здесь поселился, будут вопросы.

— А ваше сиятельство? — спросил Оскар.

— Меня они знают, — ответила Мира.

— Тогда отдавай прибор.

— Никакой самопальной техникой не пользоваться! — добавила графиня и прибора не отдала. Она скачала из интернета портрет Бельмондо и отправилась в редакцию газеты, которой распространители бесплатно наводнили подъезд.

Поздно вечером Мирослава вернулась. Где была — не ответила, ужинать отказалась, вместо того, чтобы лечь и уснуть, уединилась в бывшем кабинете Кушнира, в единственном месте квартиры, где вещи не были собраны, и мебель стояла на своих местах. Вся, за исключением окровавленного ковра, который следователи забрали на экспертизу, но так и не вернули. Кушнир-младший боялся зайти в помещение, в котором убили отца, прислуга еще не получала распоряжения для уборки.

— Мира?.. — Боровский приоткрыл дверь и застал графиню в задумчивости.

— Входите, Натан Валерьянович.

— Можно спросить? Ты дала какое-то объявление?

— Хотите взглянуть?

— Если позволишь.

— Только осторожно…

Взгляд Боровского уперся в бессмысленный текст, выложенный из непонятных слов. Текст был аккуратно написан печатными буквами, но Натану это не помогло. Несколько раз он попытался прочесть слова, но только покрылся испариной.

— Греографы, трансформированные в язык? — предположил он.

— Лучше присядьте, — ответила Мира. — Редактор сегодня читал-читал, да в обморок грохнулся. Все старался понять… Такие тексты для понимания не предназначены. Не я их придумала, не мне за них отвечать.

— Здесь только первая ступень кода…

— Конечно. Я не хочу, чтобы мое объявление прочли те, кого оно не касается, но специально для вас могу перевести.

— Удивительно, — восхитился Боровский. — Когда мы с Оскаром пробовали трансформировать греографы в осмысленный текст, похожая абракадабра чуть не свела нас с ума. Так хотелось найти универсальный ключ…

— Это не абракадабра, Натан Валерьянович, это первичный язык. Между прочим, родной язык Жоржа. И ключ к нему искать бесполезно. Эта дверь открывается только с одной стороны. Не с нашей…

— К сожалению, мы поздно поняли…

— Такие тексты читаются подсознанием человека, который не владеет рассудком. Вы слишком рассудочный тип и ваши попытки найти универсальный ключ, не имея замочной скважины, очень повеселили Жоржа. Хотите, я вам его заложу… по секрету?

— Жорж нашел то, что искали мы? — догадался Боровский.

— Нет, Жорж только применил разработанную Оськой методику со своей стороны. Вуа-ля, Натан Валерьянович. Хотите, я прочитаю вам текст по-русски? «Если вы имеете сходство с портретом, — прочла графиня, — если ничего о себе не помните, хорошо владеете оружием ну и далее… рост, вес, примерное телосложение… адрес прилагается».

— Ты хочешь пригласить его прямо сюда? — удивился Натан.

— Не волнуйтесь, он придет мирным и кротким. Вам не придется защищать меня кулаками. Вы только опознаете циркача.

— И какова вероятность, что он прочтет объявление?

— Стопроцентная, — заявила графиня. — Расшифрованные греографы обладают странным свойством, которое не может объяснить даже Жорж. Они притягивают к себе нужный взгляд и отводят ненужный.

— Мира, что за первичный язык, о котором ты говоришь? Что ты имеешь в виду, объяснить сможешь?

— Смогу, конечно! Я же не физик. Вы имели дело с программированием, Натан Валерьянович? Помните, первые программы? Ассемблер юзали когда-нибудь?

— Допустим. Только я не понимаю…

— Сейчас объясню. Текст можно собирать из разных конструкторов: можно из готовых предложений, как это делают современные языки программирования, можно из слов, можно из букв, можно из единичек и ноликов… Если мы размышляем словами и фразами, то первичный язык ближе к машинному коду. Представляете, какие возможности, и какая скорость работы?

— Представляю, какой трудоемкий процесс, — отметил Натан.

— А кто сказал, что первичный язык прост? Большая его часть находится в телепатическом диапазоне, человеку там вообще делать нечего.

— В телепатии? Или в частотном диапазоне, недоступном человеческому уху?

— Телепатия, профессор, тоже частотный диапазон. Кроме того, что он недоступен уху, он еще и неведом человечьему разуму.

— Тогда понятно, — согласился Боровский.

— Нет, можно вывести его в слышимые частоты, но звучать будет странно. Это самый сложный язык из всех мне известных. Я более-менее свободно говорю на трех языках, но скажу вам честно, мне легче было бы выучить все остальные языки человечества, чем этот… Просто Жорж говорил на нем с детства. От этого у него характер портился, видение мира искажалось… и я его хорошо понимаю. Представьте себе, что в будущем, мы будем иметь дело с конструктором языка, который формируется из абзацев и глав. Вам, Натан Валерьянович, приятно будет иметь дело с человеком, который мыслит глобальными штампами и никаких вариаций не допускает? Вы наберетесь терпения его слушать?

— Но в твоем объявлении каким-то образом состыкованы разные уровни. Одно то, что тебе удалось записать первичный язык буквами кириллицы, говорит о том, что не все безнадежно.

— А какими буквами я должна подать объявление в русскую прессу? Я думаю, циркач где-то здесь…

— Оригинальные символы Греаля немного похожи на буквы. Но я бы не сказал, что они выглядят проще.

— Оригинальных символов как таковых нет вообще, их придумали люди. Точнее, Греаль… для общения с людьми. Первичный язык работает на сочетании акустических частот, которые вибрацией воздействуют на подсознание. Он предназначен не только для обмена информацией. Первичным языком можно и лечить, и убивать. У него возможностей больше, чем у человека потребностей. А у тех, кто говорит на первичном, сознание как таковое отсутствует вообще. Точнее, оно не формируется по жизни. Им «языки программирования» не нужны. Они вполне обходятся тем, что мы называем «подсознание». Самих же акустических сочетаний, Натан Валерьянович, столько, сколько вы не извлечете членораздельных звуков из своего алфавита. Вот и судите о сложности. Жорж говорит, что для компенсации первичного языка человек изобрел музыку, но я не согласна. Жорж знаком с человечеством постольку поскольку, и я его суждениям не доверяю.

— Не знаю, Мира… — размышлял Натан. — Если это родной язык Жоржа, то кто мы по сравнению с ним? Кто мы такие, чтобы доверять или не доверять?

— Между прочим, животные говорят на упрощенном подобии первичного. И, поверьте, что диалог двух крыс бывает сложнее, чем формализованная, рассудочная речь кандидата наук на ученом совете, но человечество об этом знать не хочет.

— Да, не хочет. Надо было мне узнать об этом тогда, когда был Греаль, — вздохнул Натан. — Нам было чем заинтересовать Жоржа. Столько времени теперь упущено…

— Вы рассчитывали, что Жорж поделится информацией? Глупо, Натан Валерьянович. Лучше вы мне скажите, как работает эта ваша несчастная красная кнопка, иначе у меня треснут мозги.

— Красная кнопка? — спросил Боровский, погружаясь в раздумья. — Красная кнопка — предохранитель. Оскар придумал ее для Алисы, чтобы та, шатаясь со своей компанией по вечеринкам, не натворила беды. Нажимаешь ее, аккумулятор разряжается и прибор безопасен. Всякое в жизни бывает…

— Значит, я опять обошлась без «Дня Земли»?

— Значит так, — согласился Натан.

Глава 6

— Все несбывшиеся мечты твои, Человек, все претензии твои и обиды от желания познать самого себя, как творение уникальное. И все-таки, ты желаешь жить среди себе подобных. Ты сам придумал себе законы. Ты создал Бога по образу и подобию своему, чтобы Бог служил тебе, Человек. Сначала многорукий и многоликий, потом такой же совершенный как ты, соединивший в одном лице все функции добродетели. Скажи мне, Человек, ты радовался своей находке или действительно верил, что Бог един?

— Господин Валех, — обратился к Привратнику капитан, натягивая на ухо мятый пиджак, — не могли бы вы оставить меня в покое хотя бы на время сна?

— Спи, Человек. Я тебе не мешаю. Я только хочу понять…

— Вы хотите знать мое мнение о единобожии?

— Именно твое, потому что истинное мнение мне известно.

— Да, если хотите… Я считаю, что Бог един.

— И твои расследования в области единобожия укрепили в тебе эту веру?

— Теология — не моя епархия, — признался Карась, — я специализируюсь в научно-технических областях.

— Значит, теология к данным областям отношения не имеет?

— К сожалению, господин Валех.

— Значит, технические заблуждения Человека относятся исключительно к его собственной глупости?

— Промысел Божий определенно присутствует во всех человеческих деяниях, но теология все-таки не наука, потому что бездоказательных домыслов в ней больше, чем доказуемых. И нечего обижаться. Для каждой науки свое время, свой золотой век, свои гении и свои небесные покровители. Теология свое время пережила. Настал век кибернетики. Но если вас, господин Валех, устроит суждение о том, что в кибернетике тоже присутствует промысел Божий, то я соглашусь.

— Если послушать тебя, Человек, можно согласиться, что промысел Божий столь вездесущ, что противоречит самому себе.

— Пожалуй… — ответил Карась.

— И ты до сих пор считаешь, что Бог един?

— Считаю.

— А Человек?

— Что «человек»? — не понял Валерий Петрович.

— Вчера ты был уверен, что должен покинуть остров. Сегодня ты убедительно доказал, что твое место здесь, и твой выбор вполне осознан. Завтра с утра ты заявишь, что очутился в аду, а к вечеру найдешь вокруг себя все признаки рая. Скажи мне, Человек, ты тоже един?.. по образу и подобию Бога, придуманного тобою?

— Не знаю, что вам сказать, господин Валех. Я бы с удовольствием вздремнул, если позволите.

— Спи, Человек. Разве я мешаю тебе спать? Я просто удивляюсь твоей природе непостоянства, погруженной в иллюзию гармонии с самим собой. Ты напоминаешь помешанного, а я бездарного лекаря, который не может понять болезнь. Каждый раз в твоей голове открываются новые миры, но ты находишь между ними связь. Ты изобретаешь логику, которой нет, веришь в то, что невозможно, и не видишь очевидных вещей…

Облако накрыло уставшее тело капитана, и новый мир распростерся в его голове. Мир, давно покинутый и признанный несуществующим. Валерий Петрович оказался в своем кабинете. Один в пустом сером здании с дубовыми дверями и елочкой выложенным паркетом под ковровой дорожкой. За окном стояла московская ночь с желтыми фонарями и рекламными текстами, за столом возвышалась массивная фигура Привратника, погруженного в тягостные думы о человеческих недугах. На стене вместо портрета президента, светился образ, на книжной полке, вместо циркуляров и деловых бумаг, стояли тысячи томов Камасутры в расписных переплетах, шокирующих своей откровенностью. На месте сейфа зияла дыра, уходящая сквозь стену прямо в космос. После нехитрого анализа Валерий Петрович понял, что спит и видит сон.

— Ваши аналитические приемы, господин Привратник, напоминают научные методы начала прошлого века, — заметил Карась. — Попытка доказать недоказуемые постулаты в соседних областях наук, не утруждаясь даже изучением основы… Но если раньше гуманитарии выдвигали физические концепции мироздания, пользуясь лишь собственным невежеством, то сейчас, извините пожалуйста, этот номер уже не пройдет. Кроме свежего глаза, современной науке необходима логика, которую вы так презираете в человеческих существах. Логика и твердое знание фундаментальных основ тех наук, той среды, в которую погружен предмет исследования.

— Все твои истины, Человек, скользки как рыбы. Стоит их вынуть из среды обитания, и они завоняют.

— Некоторые да, но некоторые переживают века.

— Срок годности всех истин один и тот же. Только срок заблуждения зависит от глупости того, кто отведает этакой «истины». Если хранить ее в замороженном виде — конечно, — рассудил Валех. — Только не говори потом, что Минздрав тебя не предупреждал… Ты проснешься и будешь уверен, что гуманитарии прошлого века разбирались в физике лучше тебя, именно потому, что не морочили свои головы лишними убеждениями.

— Вы знакомы с теорией первичных полей? — догадался Карась и пощупал космос на месте, где находился сейф. Где хранились копии архивных бумаг, собранные по делу физиков Академгородка для личного пользования капитана. В прошлой жизни Валерий Петрович не спал по ночам, сознавая ответственность. Ему снились то кражи, то взломы. Наяву кабинет капитана посещали такие же воры и взломщики. Копии следовало давно уничтожить, но капитан Карась так и не разобрался в расчетах. Теперь он боялся умереть, не наведя порядок в секретном ящике.

В космосе, на месте взломанного сейфа, Валерий Петрович нащупал упаковку презервативов с истекшим сроком годности, сложенных бесстыжей гармошкой на орбите светила, которое напоминало его представление о Солнце. Капитан решил запереть космос на ключ, но не нашел двери.

— Вы знакомы с теорией Сотника, — спросил он Валеха. — С концепцией физической природы, как мерцающих первичных полей, непостоянных и изменчивых. Вы знакомы с расчетами Сотника, который доказал, что все сущее «происходит» с нами в течение миллиардной доли секунды, а затем проваливается в небытие на века.

— На века? — удивился Привратник.

— На века или тысячелетия… человек не может знать. В то время, когда не существует ничего, не существует и времени. Поэтому наша жизнь кажется нам целой и постоянной, а Бог — единым. Все, что вы хотите доказать, Человеку давно известно. Только неизвестно, что делать с этим удивительным открытием. Как жить? Как двигаться вперед, имеючи за спиною такой багаж информации?

— Хочешь знать, что делать? — шепотом спросил Привратник и поманил к себе Карася. Ватное тело капитана поплыло над столом и причалило ухом к устам собеседника. — Сдай его в камеру хранения, — порекомендовал Привратник. — Запри на ключ и забудь.

— Но оно исчезает, — также шепотом пожаловался капитан. — Вчера оно было там, теперь пусто…

— Найди, верни и запри, как следует.

Вопреки ожиданиям графини, ни одна душа не явилась по объявлению. Не пришел даже антиквар осматривать мебель, а канадский посол — квартиру. Допустим, антикваров и послов Мира заранее обработала. Перед тем, как лечь спать, она пожелала всем алчным толстосумам Москвы выбросить из головы имущество покойного Давида, и почувствовала, как ее молитвы немедля устремились к цели. Но представить себе, что газета не нашла ни одного заблудшего зомби, графиня не смогла, и решила, что грешным делом допустила ошибку в тексте. Решила и испугалась. К вечеру бесплодного дня в квартиру явилась только прислуга и расплакалась у Миры на плече, приняв ее за близкого человека.

— Дядя Давид купил мне квартиру за месяц до смерти, — призналась девушка, — как будто чувствовал… Он так и сказал: «Если со мной случится несчастье…» Вот здесь, — указала она, — возле стола я его нашла. Мне сразу не понравилось лицо убийцы. К нам с такими лицами не приходят, но дядя Давид сказал, чтобы я шла к себе и не выходила… — Машенька опустилась в рабочее кресло покойного и залилась слезами. — Я так испугалась! — рыдала она. — Так испугалась!.. Даже говорить не могла… Пришли какие-то люди, стали фотографировать. А я думала, почему же его в больницу не везут?.. Почему же?..

— Ну-ну, — утешил девушку Натан Валерьянович. — Оскар, принеси воды. — Он приблизился к заплаканной Машеньке и та зарыдала в пиджак незнакомца. — Надо перетерпеть, девочка, — уговаривал Боровский. — Перетерпеть и жить дальше…

— Маша, ты открывала дверь убийце? — спросила Мира.

Из-за пиджака выглянули мокрые глаза, посветлевшие от слез.

— Я, — прошептала Маша.

— Ты открывала кому? Гость должен был представиться… Дядя Давид просил открыть? Он ждал кого-то? Как это было?

— Не помню…

— Убийца звонил снизу?

— Не помню, правда…

— Почему тебе не понравилась его морда?

— Выпей водички, — предложил Натан Валерьянович. Девушка взяла дрожащей рукой стакан.

— Он был какой-то… никакой, — сказала она. — Как будто с ним случилась беда. Как будто все родственники погибли, а он выжил…

— Так и было, — подтвердила графиня. — Ты пришла прибраться в квартире?

— Нет, — засуетилась Машенька, — Аркадий Давидович попросил собрать в кабинете книги… Но я могу придти завтра.

— Отлично. Еще лучше, через пару недель.

— Можно, я использую коробки для книг?

— Можно…

— А что делать с патентами? Аркадий Давидович не хочет везти их в Америку.

— С какими патентами? — спросил Натан.

— Дядя Давид изобретательствовал. Полный сундук набил патентами на всякие инструменты для распилки, шлифовки и всего прочего…

— Вот как, — Боровский проникся уважением к покойному, — такие документы могут пригодиться наследнику.

— О патентах я побеседую с Аркадием Давидовичем отдельно, — пообещала графиня. — Он заберет.

— Если нужно убраться в квартире… — вспомнила Машенька.

— Не нужно, — хором ответили постояльцы.

— Я забрала газеты… На следующий год наверно не надо оформлять подписку?

— Не надо.

— Если надо сходить в магазин…

— Мы сходим.

— Тогда я пойду?..

— Конечно, — с облегчением вздохнули присутствующие, а Машенька, выложила из сумки сверток газет и осторожно поднялась с кресла, словно боялась сдвинуть улику на месте преступления. Мира готова была поклясться, что при жизни старшего Кушнира прислуга не имела привилегии восседать за его рабочим столом, но делала это тайно и часто.

— Если что-то понадобится… — пролепетала Машенька у порога.

— Мы тут же позвоним, — хором пообещали жильцы и закрыли дверь за несчастной.

— Черт ее принес, — выругался Оскар и кинулся к газетам. — В какую из них ты дала объявление?

Все трое по очереди несколько раз пробежались по рекламным страницам. Натан Валерьянович даже надел очки, но нужного текста с фотографией не увидел.

— Кто придумал эту дурацкую красную кнопку! — рассердилась графиня. — Чтобы я еще раз пошла на дело с вашей глючной техникой!

— Женьке звонить надо! — предложил Оскар.

— Мне не нужен Урал! Мне нужна Москва и область!

— Женька в Москве!

— Женька Русый? — не поверила графиня. — Доктор?

— Ну да! Устроился пресс-секретарем в иностранную торговую фирму. На Мерседесе по городу разъезжает. Что ему стоит пихнуть рекламу в газету?

— В какую фирму устроился?

— Понятия не имею, — пожал плечами Оскар. — Важный стал, не общается с нами…

— Как же с вами общаться, если вы проваливаетесь в дехрон вместе с дачным поселком? Карась и тот вас еле достал. Так что за иностранная фирма? Я хочу знать, что за контора вытащила на работу в Москву провинциального журналиста, да еще дала ему заработать на Мерседес.

— Учитель, вы не помните, что за фирма?

— Натан Валерьянович, — обратилась к Боровскому Мира, — неужели вы не догадываетесь, кто пристроил на работу вашего бесподобного Женьку?

— Ах, черт!.. — осенило Оскара.

— Да, черт! Этот черт безрогий мне клялся, что на территории России никакой гадости не затеет. Я вам сразу сказала, что Зубову доверять нельзя! Ни в чем! Никогда! Этот крендель когда-нибудь доиграется и нас за собой утянет.

— Учитель, если бы мы с вами раньше сообразили, что Жорж жив, мы бы не влипли в историю, — расстроился Оскар. — Сидели бы сейчас на даче и занимались бы делом.

— Что суждено, того не миновать, — заметил Учитель.

— Что суждено? — психанул ученик. — Причем тут судьба? Разве б я стал шататься с кристаллом по городу, зная, что Жорж жив? Чтобы я второй раз наступил на старые грабли, Натан Валерьянович?.. Если б я знал, что за Греалем придут, разве б я открыл тогда дверь? Я же говорил… я же чувствовал, здесь что-то не так! Я предупреждал, что это не катастрофа, а еще одна дурацкая попытка смыться от Автора…

— Не знаю, Оскар, — покачал головой Натан. — В конце концов, Женя мог не догадываться, кто устроил ему работу.

— Так что за фирма иностранная? — повторила вопрос графиня. — Чем торгует?

— Не знаю, Мирочка, не знаю. В данном случае это вряд ли имеет значение.

— Ошибаетесь, Натан Валерьянович. Первый раз на моей памяти вы ошибаетесь явно и откровенно.

По указанному адресу Женя Русый явился незамедлительно, без Мерседеса и делового костюма, с открытой душой и бутылочкой коньяка в дипломате. Он рассчитывал на вечер теплых воспоминаний, но, увидев графиню, оторопел и в точности повторил речь Оскара.

— Я так и знал, что без сюрпризов не обойдется, — заявил Женя. — Чем хотите ручаюсь, Натан Валерьянович, она была в списке погибших.

— А Жорж? — спросил Оскар.

— Жорж погнался за ней в аэропорт, прекрасно зная, чем дело кончится. Они дурные, но я же не дурной. Я до сих пор на связи. Точно говорю: с момента катастрофы мне от Зубова никаких приветов не поступало.

— А кто тебя на работу пристроил? — напомнил Оскар и подозрительно прищурился.

— Я же объяснял… Друг за границу уехал, освободил вакансию, порекомендовал меня. Мы вместе учились. При чем тут Зубов?

— Чем торгует фирма? — спросила Мира.

— Какая разница?

— Фармакологией, биодобавками, вакцинами, витаминами… Поправь, если ошибусь.

— Откуда узнала? Справки обо мне наводила?

— И после этого ты будешь нас убеждать, что не Жорж тебя устроил на работу?

— Хорошо, — растерялся Женя, — может быть вы мне объясните, кто я такой, чем занимаюсь и на кого работаю?

— Объясним, — согласилась графиня и выложила на стол объявление, — но позже. Сначала ты немножко поработаешь на человечество за бесплатно, а потом продолжишь сотрудничать с нечистой силой.

Доктор Русый прочитал текст. Сначала слева направо, потом справа налево, потом сверху вниз.

— Освоила язык инопланетян? — предположил он. — Ниночка тебя научила или Лизонька?

— Я девушка способная.

— Я заметил, — согласился доктор. — Если с тебя взяли деньги, должны были напечатать. Что мне сделать? Встать над душой верстальщика, пока полоса не уйдет в типографию?

— Что хочешь, делай! Объявление должно выйти обязательно с портретом Бельмондо.

— Ну, вы даете. Я могу хотя бы узнать, зачем портрет?

— Успокойся, Женя, — вступил в разговор Боровский, — расслабься, отдохни, разговор будет долгий.

Женя Русый планировал вернуться домой не поздно и не сильно пьяным, чтобы выспаться перед рабочим днем. Жизнь научила его дальше полуночи планов не строить, трудных проблем не создавать и на простые решения не рассчитывать. После коньячных посиделок на кухне покойного Кушнира, он снял свитер. Волосы на его голове встали дыбом.

— Полная ерунда! — заявил он. — Невозможно человеку жить на одном подсознании и руководствоваться первичными флюидами, полученными извне, без учета жизненного опыта! Такое заявление может сделать человек, совершенно незнакомый с психофизиологией! Ерунду вы затеяли, господа, с вашими тестами…

— А Лизонька и Ниночкой? — напомнила Мира.

— Послушай, графиня, ты где-нибудь училась, кроме своего театрального?..

— Если на то пошло, — вступился за графиню Натан, — мы говорим не о психически нормальных людях. Возможно, не о людях вообще. Кто разобрался в нашем подсознании настолько, чтобы с точностью указать, к чему оно пригодно, к чему нет? Мы даже не знаем, сколько в нем нажитого опыта, и сколько наследственного… от тех существ, чьими потомками, мы, возможно, являемся. Я имел дело с человеком без памяти, без паспорта… и, возможно, Мирослава права, без реальной биографии.

— Сколько таких зомби отловили и восстановили память… — возразил доктор.

— А сколько поймали и не восстановили?..

— Думаете, особый случай?

— Мира права, мы не можем позволить ему безнаказанно гулять на свободе. Это опасно не только для нас.

— Я понял, понял, — согласился доктор, водя карандашом по строчкам объявления. — Если человеческое сознание действительно не воспринимает эту белиберду, чему удивляться? Конечно, его сбросили с полосы. Совершенно сознательный человек, совершенно осознанно выбросил нечитаемый текст из-под портрета актера, а портрет выбросил следом. Кому из рекламщиков придет в голову, что это шифрованное послание? Корректуре шею намылят, если она пропустит такое.

— Но я же договорилась с редактором!

— Правильно, а он отпахал смену и пошел отдыхать.

— Сделай так, чтобы он вернулся и проконтролировал.

— Надо подумать, — ответил Женя.

— Думай.

— Тебе все равно, в какую газету?

— Мне все равно.

— А как тебе удалось греографы написать кириллицей, расскажешь?

— Уважаемый господин Шутов изобрел систему двухступенчатой дешифровки, — объяснила графиня. — Уважаемый господин Зубов ее молниеносно подмел и применил к делу.

— Вообще-то мы в соавторстве с Натаном Валерьяновичем работали, — уточнил Оскар.

— Ну, вы, ребята, вломили… А Жорж-то знает… что уважаемая госпожа Виноградова использует шифр для поимки зомби?

— А вот это уважаемого господина Русого не касается, — объяснила графиня.

— Знает или не знает?

— Оськин код я скачала с компьютера Жоржа. Секретные файлы он в компьютерах не хранит. Так тебе спокойнее?

— То есть Жорж, если что, оторвет башку тебе, а не мне?

— Жоржа я беру на себя, — пообещала графиня, и Женя достал из кармана служебный телефон.

— Готовьте текст, готовьте фотографию, — сказал он, — и молите Бога, чтобы нужный человек был на месте. В случае чего, мои действия прошу считать проявлением бессознательного…

Гром не грянул и огонь небесный не рассек ночное небо, когда «нужный человек» позвонил Жене Русому и сообщил, что сверстанная полоса с портретом и объявлением ушла в типографию. Тревожная ночь продолжалась на кухне Кушнира в ожиданиях и разговорах. Товарищи вспоминали Артура Деева, демонстратора классических поз, и тетушку Симу, владелицу дойной козы, которую бессовестный доктор давненько не навещал ввиду занятости и удаленности от сибирского хутора. Доктор Русый расстраивался, что за Ниночкой так и не прилетела тарелка, а спутниковую антенну украли и продали местные жители, лишив старушку связи с цивилизацией. Женя клялся, что в ближайший отпуск поедет туда наводить порядок, и не заметил на столе лишней рюмки. А, заметив, не удивился. Он обратил внимания на то, что рюмка приподнялась, наклонилась и опустела. Доктор отодвинул табурет, чтобы поглядеть на пол. Лужи не было.

— Мне показалось… — прошептал он.

— Что тебе показалось? — с иронией спросили товарищи.

— Что лифт открылся на нашей площадке, — ответил Женя.

— Ерунда, — возразила Мира, — отсюда не слышен лифт.

— Уже восемь утра, — заметил Оскар, — кое-где уже открылись киоски. Газету развозят. Я слышу, как ее развозят или мне кажется?

Звонок в дверь встряхнул спящий дом. Заговорщики замерли.

— Ну, — спросила Мирослава, — кому еще показалось?

— Соседи, — предположил Оскар. — Давайте, перейдем в комнату?

— А если зомби?

— Вряд ли, — возразил Натан. — Позвонил бы в домофон.

— Зомби не пользуются домофонами, — сказала графиня, пробралась в прихожую и прильнула к глазку. Товарищи последовали за ней. Темный силуэт мужчины тянулся рукой к звонку. Пронзительный визг колокольчика оглушил дом. Лица мужчины не было видно.

— Открой, — попросил Натан. — Соседей разбудит.

Графиня отвела щеколду и распахнула дверь.

— О!!! — воскликнули хором обитатели квартиры.

— О!!! — ответил им гость. — Вот они где! Вот они, спрятались… Где моя машина?! — заревел он, но графиня успела захлопнуть дверь перед носом пришельца. — Где деньги, которые мне обещали? Кто мне заплатит?

— Борька! — закричала Мира. — Перестань орать, если хочешь договариваться по-хорошему!

Человек стукнул в дверь кулаком.

— Открой, — попросил Натан. — Открой, пока соседи не позвонили в полицию.

— Борька, слышишь?! — закричала Мира. — Полицию вызову, если не прекратишь хулиганить.

На площадке наступила тишина.

Боровский сам открыл дверь, вышел в пустой коридор, прошелся до лифта и обратно, заглянул на лестничный пролет и развел руками.

— Ну, и что это может означать? — спросил Женя.

— Только одно, — ответила Мирослава. — Объявление действует.

— Бог не дал Человеку ума, — сказал Валех, — зато дал разум, послушание и предназначение. Из разума Человек извлек сознание и большую часть его объявил непознанным, потому что ничегошеньки не понял в самом себе…

— Следует ли мне понимать, что ты, наконец, оставил в покое Валерия Петровича Карася?

— Ничегошеньки не поняв самом себе, Человек послушно пошел туда, куда повел инстинкт, начисто проигнорировав свое истинное предназначение.

— То есть, я могу забрать Валерия Петровича с острова, пока его Нэська не слопал?

— Как ты думаешь, Человек, — спросил Валех, — почему Бог дал тебе кроме разума понятный язык, отличный от того языка, на котором природа говорит сама с собой?

— То есть, ты не против, если я его заберу?

— Бог дал тебе язык для того, чтобы говорить с тобой и понимать тебя, а с кем говоришь ты, Человек, когда не слышишь даже себя самого? Зачем тебе язык, если ты не собираешься говорить с Богом?

Глава 7

Накануне эмиграции с Аркадием Давидовичем Кушниром случилось нервное расстройство: «В этой стране жить нельзя», — заявил Аркадий Давидович и начал подтверждать тезис фактами. Он выражал недовольство качеством продуктов и уровнем образования, его возмущало медицинское обслуживание и общественный транспорт… сам факт существования страны, непригодной для жизни уважающего себя человека, раздражал его особенно сильно. В конце концов, пропаганда достигла цели, Аркадий Давидович убедил себя в том, что ехать надо. Перебравшись за океан, он на некоторое время затих, потом сменил тактику. Новая стадия становления личности Аркадия Давидовича ознаменовалась массированной бомбардировкой ненавистной родины письмами из-за океана. Всех, кто остался в России, Арик считал несчастными недоумками и искренне старался выхлопотать для них хотя бы вид на жительство в соседней Канаде. Арика возмущала медлительность и нерасторопность бывших соотечественников в жизненно важных вопросах. Он отказывался понимать товарищей, которые до сих пор не заняли очередь в американское посольство. В конце концов, он дождался в своей тесной квартире двоюродного брата с семейством, и опять притих ненадолго.

Когда Арик Кушнир поступил в университет, друзья расслабились и совершенно напрасно. Получив диплом и гражданство, Кушнир-младший вернулся в Москву за женой, поскольку американские девы не отвечали его запросам, ни духовным, ни эстетическим. «Правильно сделал, — обрадовались друзья, — здесь ты кто? Богатый иностранец, родовитый потомок! А там ты кто? Дрань голозадая, вот ты кто!»

Никаких особых концепций семейного счастья Арик Кушнир заранее не строил. Он не знал, какую женщину предпочесть, но точно знал, на какой не женится ни за что. Воплощением абсолютного семейного кошмара младшему Кушниру рисовалась подруга Мирослава. Против внешности подруги Арик ничего не имел. Его не устраивал только характер. Размышляя о возможной избраннице, он вспоминал Мирославу: «Если б можно было слепить с ее характера, как с матрицы, противоположный характер… — рассуждал он, — чтобы там, где шипы, были впадины, чтобы там, где ямы — бугры… Получился бы идеал жены для молодого американца».

Первый раз Аркадий Давидович отбыл за океан без супруги, поскольку его запросы оказались значительными, а отпуск непродолжительным. Второй заезд оказался более удачным. Он увез с собой деву из хорошей семьи, с косою до попы. Вслед за девой, заграницу отправилась семья и выжила Аркадия Давидовича из дома, за который ему предстояло выплачивать кредит до конца своих дней.

Арик не опустил руки. Он поработал над ошибками и в третий раз увез в Америку сироту с подозрительным прошлым и отделался только алиментами на мальчика, которого неосмотрительно усыновил. В этот раз Аркадий Давидович крепко задумался о будущем и сделал открытие: «Умный человек должен зарабатывать много денег, — понял Арик, — а дурак — втрое больше». Аркадий Давидович открыл собственную ювелирную контору и стал раскручивать бизнес, подпираясь громкой фамилией отца. Получив известие о смерти родителя, он присовокупил к своему состоянию авторское право на издание книг и квартиру в центре Москвы.

Инспектировать наследственные владения Аркадий Давидович решил неожиданно, без предварительного звонка. Он понятия не имел, кого поселила в квартире подруга, и предвкушал вытянутые лица жильцов, которым он предъявит американский паспорт, но дверь открыл хмурый мужик.

— А французы где? — спросил он.

— Не знаю, — ответил Арик, — я американец.

Хозяин вошел и потерял дар речи. Его элитная жилплощадь оказалась битком набита странными личностями. Сначала Арик решил, что дурдом на ремонте и сердобольная Мирослава разрешила временно разместить пациентов здесь. Потом Аркадий Давидович вовсе перестал соображать. Один придурок не переставая натирал тряпкой ботинок; другой выстругивал ножичком из деревяшки фигуру, похожую на пистолет; третий сидел на шкафу; четвертый писал иероглифы гвоздем на обоях; пятый дежурил с топором у дверей кладовки. Аркадий Давидович насчитал двадцать штук пациентов и сбился со счета. Люди присутствовали во всех комнатах, выглядели странно, странно реагировали друг на друга, странно себя вели. Аркадий Давидович собрался было навести в квартире порядок, но позабыл родной язык.

— Итс май праперти! Фак офф!!! — скомандовал он.

Заторможенная публика встрепенулась. Аркадий Давидович прошагал в прихожую, распахнул дверь и сердито нахмурился. — Фак офф!!!

Люди прекратили возню и подошли к хозяину территории. Засучив рукава, Арик принялся выпихивать на лестницу одного за другим. Постояльцы не сопротивлялись, только пялились вокруг невидящими глазами и задавали вопросы, на которые наследник отвечать не собирался. Управившись, он прошелся по комнатам и убедился, что никто не застрял под столом и не затаился в кладовке. Он заперся в квартире на все замки, накапал себе остатки коньяка, брошенного на кухне, опустился на пол и схватился руками за голову.

На прием в серьезное учреждение графиня Виноградова предпочла легкомысленный туалет. Она натянула короткое платье и высокий каблук, не поленилась посетить парикмахера и час провела у зеркала с косметичкой. Старания не пропали даром. Впечатлительный Федор, увидев нарядную даму в своем кабинете, приподнялся со стула. Карандаш покатился со стола и грохнулся на пол, галстук надавил на кадык. Федор взмок и растерялся, словно сам пришел на свидание. Он позабыл, где работает и чем занят, единственная мысль в его голове вытеснила все остальные: «Я ей не пара, — решил он, — никогда в жизни, ни при каких обстоятельствах эта женщина не согласится выпить чашку кофе с таким парнем, как я».

— Известно ли вам, молодой человек, — спросила графиня, — где находится ваш шеф, Валерий Петрович Карась?

— Известно, — ответил Федор. — Он обследуется в психиатрической клинике.

— Зачем? — удивилась графиня.

— Хочет убедиться, что он не псих, — доложил Федор, как положено по уставу, четко и развернуто.

— Значит, он в Москве.

— Так точно, в Москве. Со вчерашнего дня.

— Каким образом?..

— Был снят с верхушки маяка норвежскими пограничниками и доставлен к посольству.

— И что он делал на верхушке?.. — спросила Мира.

— Разбил лампу, заперся и ждал, когда его заберут.

— Действительно, псих! Рубильник же на видном месте. Красного цвета.

— Не могу знать…

— Густав меня убьет!

— Что, простите? — спросил Федор и еще выше приподнялся со стула.

— Я говорю, псих твой начальник. И выпустят его нескоро.

— Скоро! Валерий Петрович утром звонил, сказал, что вечером зайдет, просил отнести материалы в архив. Видите, инвентаризацией занимаюсь, устанавливаю наличие, проверяю сохранность… — Федор нагнулся под стол за упавшим карандашом, — а то у нас материалы во сне пропадают, а предчувствия плохие наяву развиваются.

Взгляд графини упал на папку с надписью «Сотник 1910 год».

— Дело физиков еще не пропало?

— Пока нет. У нас же в основном ксерокопии, — доложил Федор. — Только несколько оригинальных бумаг… А вы откуда узнали?

— Я здесь как раз по делу физиков, — сообщила графиня, открыла сумочку и убедилась, что синяя кнопка горит.

— Вы принесли материалы?

— Нет, я поймала преступника. Передайте шефу, что в квартире Кушнира заперт убийца. Надо бы его забрать и посадить куда-нибудь понадежнее.

— Убийца Кушнира? — не поверил Федор и выскочил из-за стола. — Я сейчас же позвоню Валерию Петровичу, — пообещал он. — Он сейчас же приедет. А вы… подождете его? У вас есть время? Кофе хотите?

— Хочу, — неожиданно ответила графиня и улыбнулась. — И рюмочку коньяка для моего слуги, если можно.

— Я мигом! — воскликнул Федор и выпорхнул за дверь, а когда вернулся, графини Виноградовой в кабинете не оказалось.

Вечером в квартиру Кушнира постучали.

— Откройте, — сказал уверенный голос и развернул у дверного глазка удостоверение в красной обложке. Арик смог прочитать половину фамилии, должность, а также название организации, выдавшей грозную корочку.

Арик прочел и похолодел. Именно этого зрелища в дверном глазке всю жизнь боялся его покойный отец. Именно такой визит некогда оборвал блестящую карьеру деда, служившего еще императору. Именно этот страх он генетически впитал вместе с наследственным ремеслом и такой же наследственной склонностью к законопослушанию. Но, вместо того, чтобы принять неизбежное, Арик Кушнир произнес речь на английском языке, подражая булькающему, надменному американскому диалекту, на котором общались с ним коренные жители. Арик сообщил обладателю удостоверения, что он есть иностранный гражданин и знает свои права; что без представителя посольства общаться ни с кем не намерен, и дверь откроет только для того, чтобы выйти из квартиры, сесть в такси и проследовать в аэропорт.

Валерий Петрович диалекту не поверил и обратился к бывшему соотечественнику по-русски:

— Дверь открой, мужик! Посмотри, что на площадке у тебя творится!

— Не понравится — закроешь, — робко добавил Федор.

Арик Кушнир прекрасно знал, что творится у него на площадке, поэтому стойко держал осаду.

— Что поделать, — вздохнул капитан Карась, — Вызывай автобус, Федя. Будем забирать всех.

В тот день ни один разумный житель подъезда не покинул квартиры. Непрошеные постояльцы никуда не ушли, они рассредоточились по этажам: сидели на лестнице большими и малыми группами, катались на лифте, гадили и ловили эхо в шахте мусоропровода.

— …Автобус и ОМОН на всякий пожарный случай, — уточнил Валерий Петрович.

Ночное дежурство в рабочем кабинете капитана Карася сменялось ночными допросами. Одна неприятная информация следовала за другой. Сорок один невменяемый мужик без документов и один психованный американский гражданин довели капитана до того, что тот уснул за рабочим столом, и был разбужен глубоко за полночь, когда невменяемых мужиков стало сорок. Охранник доложил, что «искатель французов» неизвестным способом покинул камеру, продолжил свои поиски на пустых этажах и сгинул совсем.

— Все нормально. Объявится, — сказал капитан и распорядился пересчитывать задержанных через каждые полчаса, но неприятности не позволили ему уснуть. Бледнее полотна, Федор возник у стола начальника с папкой в руке. «Сотник 1910 год», — прочел капитан на папке, и сон как рукой сняло.

— Что еще?

— Валерий Петрович, — обратился Федор к начальнику, — что вы хранили в этой подшивке?

— Отчеты Лепешевского… Ты хочешь сказать, что документы пропали?

— М… М… — начал заикаться Федор. — Может, они тоже объявятся?

— Там были письма… темные ксероксные листы с шифрованным текстом, — Карась выхватил папку из рук помощника. На стол посыпались протоколы допросов свидетелей в аэропорту, никакого отношения к отчетам Лепешевского не имеющие.

— М… Мирослава, — выдавил из себя помощник.

— Так, — от ярости Валерий Петрович выпучил глаза, — хорошенькое дело!

— Виноват, товарищ капитан…

— Виноват… Я тебе запретил принимать людей по делу физиков без моего разрешения! Запретил или нет?

— Я не знал, что она из них! — оправдывался Федор. — Она сказала, что ваша знакомая, что знает, где вы, что хочет помочь.

— Черт бы тебя подрал! Всех Виноградовых Мирослав… мне на стол… с телефонами и домашними адресами… Немедленно!

— Слушаюсь, Валерий Петрович!

— Стой! — Федор затормозил у порога. — Найдешь — держись от нее подальше, встретишь — не подходи. Заговорит — заткни уши!

— Слушаюсь, — повторил Федор, вылетел в коридор и помчался среди ночи мимо запертых кабинетов в неясном направлении с неопределенной целью.

Оставшись один на один с проблемой, капитан задумался. Чем может грозить подобная утечка информации? В формулах и шифровках, оставленных профессором Лепешевским после экспедиции по Уральским пещерам, сам Лепешевский не смыслил ни черта, откуда взял — не признался. Тем не менее, верный ассистент хранил бумаги, как сокровище. Валерий Петрович не рискнул показать их физикам, проверенным и надежным. А распущенная девица, любительница виски из горла, глазом не моргнув, отнесет их прямо к Боровскому.

Волосы встали дыбом на макушке Валерия Петровича, он трижды себя проклял, что не проконсультировался с Ларионовым… что не сдал материалы перед отъездом в Лондон, что доверил эту работу бестолковому Федору именно в тот день, когда Мирославе пришло в голову сдать убийцу. В такую длинную цепь совпадений капитану верилось туго.

«Или все потихонечку обойдется, — решил он, — или трибунал». Он схватил со стола трубку звонящего телефона и рявкнул в нее… Валерий Петрович был уверен, что Федора понесло на новые приключения или, того хуже, раздавило под тяжестью миллиарда адресов девиц с искомым именем и фамилией.

— Валера, привет! — ответил приятный женский голос. — С учетом пикантных обстоятельств нашего знакомства, я буду на «ты». Не возражаешь?

— Кто это? — удивился Валерий Петрович.

— Мирослава. Если помнишь такую.

— Мирослава? — капитан не поверил правому уху и приложил трубку к левому.

— Вспомнил?

— Ну, как же… Разве можно забыть… — ответил он и потянулся к столу, за которым сидел убежавший помощник. Стол был пуст. Валерий Петрович привстал, чтобы догнать Федора в коридоре, но шнур не подпустил его к двери. — Приятно слышать, Мира. Не ожидал…

— Ну, уж скажешь, не ожидал…

— Надеялся…

— Уже ближе к теме.

— Как поживаете, Мирослава? То есть, как поживаешь?

Валерий Петрович вынул из кармана мобильник, набрал два слова: «вернись срочно» и послал вдогонку непутевому помощнику.

— Ты подарок от меня получил? Я имею в виду циркача.

— Аж сорок две души, — ответил Карась.

— А лишнего не прихватил ничего? Отпусти Арика, Валерий Петрович, будь человеком. Он ни в чем по вашей части не прокололся. Он вообще не в курсе моих проблем, и что я делала в квартире его отца, сына никак не касалось. Если ты рассчитываешь вытрясти из него информацию, то зря тратишь время и мучаешь невиновного.

— А сама не хочешь зайти ко мне… пообщаться?

— Нет, — ответила Мирослава, — не хочу. Пока ты не перестанешь сажать в клетки хороших людей, на мое общество не рассчитывай.

— Я сажаю в клетки людей, которые могут представлять опасность!

— А я представляю опасность, — призналась графиня. — Понятно? Это я представляю опасность, а не Арик Кушнир… и не Натан Валерьянович с Оськой. Я!

— Понял, — ответил капитан.

— Но тебе пока что не угрожаю. По-человечески прошу, отпусти Арика Кушнира.

— Ты готова опознать убийцу?

— Боже мой! — воскликнула графиня. — Ты циркача не узнал?

— Во-первых, они все похожи на Бельмондо, — заметил капитан, — все на одну рожу. Все примерно одного возраста, телосложения… все любят баловаться с ножами и, возможно, метко стреляют. Как я должен был выявить подозреваемого?

— А во-вторых? — спросила графиня.

— Во-вторых, кто-то должен опознать его при понятых и подписать протокол. Я думал, мы договоримся.

— Вот дела… — расстроилась Мира.

В кабинет ворвался Федор с бешеными глазами. Карась указал на телефон и жестом попросил пробить номер…

— Ты боишься прийти ко мне, Мирослава?

Глаза Федора сделались еще больше. Он испарился на цыпочках, не скрипнув ни дверью, ни половицей.

— Не хочу осложнять тебе жизнь. Я пришлю служанку Кушнира. Кого надо она опознает, а ты отпустишь Арика. Идет?

— Нет, не идет. Впечатлительная девочка может опознать убийцу в любом из них. Мне нужен вменяемый человек, уверенный в своих показаниях. В суде твои показания, Мирослава, будут выглядеть гораздо убедительнее.

— Послушай, он ведь сознался сам…

— Они сознались все до единого.

— Ты их пытал?

— Идиотов пытать не имеет смысла. Среди них нужно только опознать убийцу и освободить лишние камеры.

— Он такой замученный, молчаливый, в джинсах и серой рубашке…

— Они все в похожих рубашках, все замученные и все неболтливы. Мира, я уже допросил Кушнира. Завтра оформят бумаги, и он покатится на все четыре стороны. Если ты не хочешь прийти ко мне в кабинет, скажи, где мы можем встретиться? Возможно, мне удастся тебя убедить…

— Боже мой, неужто кроме меня некому опознать бродягу?

— Боровский Натан Валерьянович может сделать это вместо тебя, и Шутов…

— Ни того, ни другого ты не получишь! — заявила графиня. — Даже думать забудь!

— Если в ближайшие трое суток объявятся родственники стрелка, мне придется его отпустить.

— Родственники? Не смеши меня, Валера! Родственники могут явиться за кем угодно, только не за стрелком. Раздай всех — он один останется, и опознавать не придется.

— Мне показалось, ты заинтересована в том, чтобы посадить его по статье за убийство или на худой конец отправить в охраняемое лечебное учреждение.

— Как следует запереть в одиночной палате, — уточнила графиня, — и поставить охрану у двери. Эта сволочь еще пригодится.

— Родственники могут объявиться у каждого человека.

— Циркач — не человек.

— Твое упрямство приведет к тому, что убийца окажется на свободе.

— Не надо брать меня на понт, гражданин начальник.

— Мне кажется, что мы проще поймем друг друга, если встретимся…

— А мне кажется, — заметила графиня, — что ты зря тянешь время. Не пытайся вычислить меня по номеру телефона. Тебе это ничего не даст.

— Я хочу объяснить…

— Валера! Запри циркача и ни о чем не волнуйся. Запри всех, если сомневаешься, и не бери в голову… За циркачом не придут. А если придут, позвони. Любопытно будет взглянуть, кто это, — сказала Мира и связь прервалась.

— Валерий Петрович! — ворвался в кабинет взволнованный Федор. — Ничего не вышло. Номер засекли, а где сама?..

— Здесь она… — осенило капитана. — Была… Вот же хитрая бестия! А я болван!

— Никак нет, Валерий Петрович.

— Болван, болван! Она стояла под окнами. Видела же, что горит свет, иначе не стала бы звонить ночью по служебному телефону.

— Так я метнусь…

— Метнись, — кивнул капитан. — Может, успеешь перехватить ее… где-нибудь на окраине города.

Лязг замка разбудил Аркадия Давидовича ранним недобрым утром. Дверь открылась, в камеру никто не вошел. Задержанный выглянул в пустой коридор, вернулся на нары и стал дожидаться охранника, но дождался рассвета. Он еще раз сунулся в коридор. Коридор по-прежнему пустовал. Арик вышел на лестницу, спустился к дежурному и объяснил ситуацию.

— Ну и что? — ответил дежурный арестанту.

— Я что же, могу идти?

— Как фамилия?

— Кушнир, — представился Арик, дежурный выдвинул ящик стола.

— Аркадий Давидович? — уточнил он, доставая бумаги.

— Он самый.

— Расписывайтесь.

— Что это?

— Подписка о невыезде.

— Не имеете права! Я иностранец.

— Жди утра и разбирайся с начальством, — ответил дежурный и подал Арику ручку. — Здесь расписывайтесь… и здесь. Паспорт, бумажник, ключи от квартиры… — дежурный выкладывал из ящика документы, как ненужный хлам, а Аркадий Давидович рассовывал их по карманам. — Что-то еще?

— Ничего.

— Ну, иди.

— Идти?

— Выход там… — дежурный указал дорогу и занялся своими делами.

Освобожденный господин Кушнир вышел из кирпичного здания во дворик, преодолел шлагбаум и продефилировал мимо графини, с ночи ожидавшей у пропускного пункта. Прошел, не заметив, словно не был знаком. Графиня проследовала за ним. Аркадий Давидович остановился у обочины в надежде поймать такси, но в переулке не было ни одной машины.

— Здравствуй, Арик, — поздоровалась Мира.

Аркадий Давидович приветствие игнорировал. От стоянки отъехала старая колымага с затемненными стеклами и медленно поползла по дороге. Арик энергично замахал рукой. Колымага встала, но не избавила его от общества графини. Графиня влезла в машину за ним следом.

— Домой, — приказала она.

— В гостиницу…

— Домой, домой…

Машина тронулась, и Арик понял, что влип. Чтобы убедиться в ужасной догадке, он дернул ручку. Дверь машины была заблокирована. Шофер отсутствовал. Автомобиль ехал сам. Медленно и неуверенно, но в правильном направлении. Именно в том направлении, в котором Аркадию Давидовичу меньше всего хотелось бы ехать.

— Чего задергался? — спросила Мира. — Разве самое страшное в твоей жизни не позади? Разве с тобой уже не случилось то, чего ты боялся больше смерти, и ради чего бежал за границу?

— Что ты от меня хочешь? — спросил Арик, но ответа не получил.

Оказавшись в квартире отца, Арик сам напал на графиню.

— Тебе известно, что я огранкой бриллиантов не занимаюсь? Я вообще завязал с огранкой. Только продажа, консультация и оценка, если тебя устроит… Я не дядя Давид. Сказал «нет», значит, «нет»!

— Конечно, — согласилась Мира, озирая бардак, оставленный постояльцами. — Ты не дядя Давид. С ним я еще церемонилась, имея в виду его мягкий характер, а тебя-то я без проблем обломаю. Не сомневайся, — она оторвала кусок обвисших обоев и улыбнулась. — Узнаешь свою детскую? Старые обои с паровозиками. Вот они… Даже краски не поблекли. Помнишь, как нас английскому учили? У тебя была игра с картинками и словами… если правильное слово приложить к нужной картинке, зажигалась подсветка. Помнишь, как ты шпаргалки рисовал на обоях?

— Что ты от меня хочешь? — повторил вопрос Арик.

— А медведей своих любимых куда подевал? Миню и Лёву? Ну, Лёва, — потому что был желтый и ревел как лев, а Миня-то почему?

— Потому что «ш» не выговаривал, — ответил Арик. — И все-таки, что тебе надо?

— Мне надо, чтобы ты сделал ремонт и поменял замок в мастерской, — сказала графиня. — А я позвоню Машеньке и скажу, что она может вернуться на работу.

— Она не вернется. Я думал продать прислугу вместе с квартирой, но она не захотела работать там, где убили папу.

— Ладно, — согласилась графиня. — Одолжу тебе на время Густава. До тех пор, пока Машенька не одумается. Он наведет здесь порядок, и все расставит по местам.

— Вообще-то, я собирался вернуться в Америку.

— Вообще-то, Густав для тебя слишком жирное одолжение, — рассудила графиня, — мог бы и сам заняться уборкой. Но раз уж я виновата…

— И все-таки, что ты от меня хочешь?

— Не продавай инструменты отца ни за какие деньги, никого не пускай в его мастерскую и еще… Сходи на завод. Там у дяди Давида в кабинете до сих пор стоит твой портрет. Он всем рассказывал, что ты необыкновенно способный мальчик и когда-нибудь вернешься в Москву, чтобы заниматься делом.

— И что?

— Ничего. Я рада, что твой отец оказался прав.

Глава 8

Следующий визит графини в квартиру Кушнира застал Аркадия Давидовича в том же отвратительном настроении и полной неопределенности относительно будущего. Наследник сидел в отцовском кресле, засланном целлофановой пленкой, и созерцал, как валик с краской мечется по стене.

— Густав, отдохни! — приказала Мира и выставила бутылку водки на стол.

Валик шлепнулся в краску, бутылка оторвалась от стола, и скрылась в коридоре.

— Вчера он отдыхал, позавчера отдыхал… — проворчал Арик, — украл бутылку, которую я упаковал на отъезд, напился до красного носа и спал в кабинете отца.

— Зато побелил тебе все потолки. Мог бы сам проставиться за работу.

— Забирай своего работника, — фыркнул Арик. — Я фирму найму. Фирменных работяг, по крайней мере, видно. Кстати, Маша звонила.

— Одумалась?

— Слушай, откуда ты знаешь? Откуда ты знаешь все за всех? И то, что я квартиру не продам, и то, что работать на тебя соглашусь? Хотя… собственно говоря, я до сих пор не понял, чем могу быть полезен. Я не знаю, могу ли вообще быть полезным кому-нибудь в этой жизни. Хоть здесь, хоть там…

— Ты разумный человек, Арик.

— Я еще не принял решения. Я только начал ремонт. Обои, опять-таки, с паровозиками… Дрянь ты, Мирка! Всегда была дрянью, и жизнь тебя не исправила. Я просто подумал… Бедная квартира! До нас в ней никто не жил. Дед вселился сюда, когда дом построили. Отец вырос здесь… на кожаном диване, на котором спит твой пьяный слуга. Придут незнакомые алкоголики и ворюги, тоже будут здесь спать… пиво пить в кабинете отца, блевать на пол, по которому я в детстве на четвереньках ползал…

— Ты уже принял решение, — заверила товарища Мирослава, — и это решение верное.

— Мне наплевать.

— Пойду, попрошу Густава не спать на диване дяди Давида, — предупредила графиня и оставила Арика наедине с печалью и с сумкой, в которой без умолку трещал телефон.

Мирослава ушла и пропала среди сдвинутых шкафов и коробок. Телефон продолжал трещать, пока не вывел наследника из себя.

— Да! — сказал он в трубку и сейчас же пожалел об этом. — Мира!!! Подойди…

— Меня нет! — раздался голос из кабинета.

— Я сказал, что ты есть. Извини, красотка, — виноватая физиономия Арика появилась из коридора, — это следователь. Я не хотел. Тот самый Карась, что допрашивал меня по поводу зомби.

— Черт тебя дернул взять трубку!

— Извини, — виноватый Аркадий Давидович вернулся к не докрашенной стенке и даже поднял валик из ванночки с краской, но тут же положил обратно.

— Здравствуй, Валера, — ответила графиня и прикрыла дверь. — Рада слышать тебя.

— Взаимно, — приветствовал графиню Карась. — Думаю, что увидеть меня ты будешь рада вдвойне. Машина ждет тебя у подъезда.

— Выследил…

— Такая работа, Мирослава. Чрезвычайные обстоятельства заставляют идти на крайние мере. Я решил, что тебе будет интересно узнать, кто пришел за стрелком.

— Нет! — воскликнула Мира. — Не может быть! Кто пришел? Родственник?

— Я задержал пришедшего, чтобы ты могла сама на него взглянуть. Точнее, он согласился здесь задержаться.

— Валера, это может быть опасно! Не факт, что он человек.

— Разве я сказал, что он человек? Кем бы ни было задержанное мною существо, оно хочет с тобой пообщаться. Теперь мы оба приглашаем тебя, Мирослава…

— Блефуешь?..

— Тот, кто ждет тебя в моем кабинете, коротает время за чтением книг о друидах и просит тебе передать, чтобы ты не заблуждалась на его счет. Он десять лет прожил в Лондоне, и прекрасно знает британские дороги.

— Вот как… И как оно выглядит?

— Не надо бояться. Спускайся вниз, садись в машину…

— Я никогда ничего не боюсь, — ответила Мира и прервала связь.

— Что такое? — разволновался Арик.

— Мне конец, — произнесла графиня и подошла к окну. — Видишь черную Волгу? Арик, мне придется к нему поехать. Если вдруг не вернусь… в моей сумке конверт, на нем телефон Жени. Попросишь его отвезти письмо Натану Валерьяновичу. Он знает, куда.

— Перестань! Ты никуда не едешь! Я тебя не пущу!

— Послушай меня, конверт никто не должен вскрыть. Никто не должен узнать, кому и кем он был передан. Сделаешь то, что прошу — считай, что не даром жизнь прожил. Чем бы ты ни занимался потом, куда бы ни уехал, где бы ни остался… ты уже не зря появился на свет.

— Мирка, не бери меня на испуг! Я уже напугался здесь до смерти! Хочешь, вместе уедем? Прямо сейчас… в посольство…

— Ты видишь черную машину возле подъезда?

— Хочешь, я выведу тебя через крышу, у меня есть ключи от всех чердаков.

— Бесполезно, Арик. Похоже, что я допрыгалась. Похоже, кое-кто желает со мной встретиться, и спрятаться от него невозможно.

— Тот мужик, от которого ты скрывалась на маяке?

— Я не от мужиков скрывалась.

— А от кого? — удивился Арик.

— За стрелком пришли. За убийцей твоего отца… — уточнила Мира. — Как ты думаешь, кто это?

— Заказчик? — предположил Арик.

— Человеку не нужен Глаз Греаля. У него от своих двух голова кругом. За стрелком мог придти лишь тот, кто впустил в сюжет эту безмозглую, безымянную тварь. Тот, кто выдумал всех нас и пасет как скотину, потому что считает нас куклами, фантомами без чувств и эмоций… без собственных мозгов. И, если он решил со мной встретиться, то ничего хорошего мне эта встреча не обещает.

— Конечно! Господь Бог спустился на землю, чтобы навешать тебе подзатыльников!

— Тот, кто имеет над нами реальную власть, — объяснила графиня. — Власть, которой нам нечего противопоставить. Все, что мы можем сделать, чтобы обезопасить себя, — быть хорошими и пушистыми. Именно этого я делать не умею. Если я правильно поняла ситуацию, сейчас в кабинете Карася, дорогой мой Арик, сидит Автор романа, персонажами которого мы являемся. Лично мне эта встреча ничего хорошего не обещает.

— Мира, я тебя умоляю! — воскликнул Арик.

— Его визит может говорить о том, что чтиво подошло к концу, игра становится ему неинтересной, и всем нам скоро придет конец. Такой конец, что мы чирикнуть не успеем. Стерильная бомба, Арик! Без крови и без огня уничтожает все, вплоть до пространства и времени. «Задней обложкой» называется… Она и захлопнется за нами очень скоро.

— В жизни не слышал такого искусного бреда!

— Когда в сюжете начинают орудовать зомби… бессмысленные люди, без прошлого и будущего, с единственной задачей в одной извилине, это говорит о чем?

— О чем? — поинтересовался Арик.

— О том, что Автор устал сочинять. У него появились другие идеи.

— Ну, ты… уволила всех фантастов, Мирка!!!

— Если ты окажешься прав, а я нет… Кстати, познакомься с Натаном Валерьяновичем. Попроси Женьку вас познакомить. Вы друг дружке понравитесь, — графиня вернулась в комнату, выложила из сумки конверт и направилась к двери.

— Мирка! Ты сама все это придумала? Или где-нибудь прочитала? Я после пьяного Густава готов поверить всему на свете…

— Думаешь, легко верить в полнейший вздор? Этому, милый друг, всю жизнь учиться надо. — Графиня остановилась у порога, чтобы попрощаться с ошарашенным Ариком. — Один раз в жизни со мной говорил Ангел, — сказала она. — Один раз в жизни он дал мне совет, которым я не воспользовалась. И до конца этой самой ужасной жизни я буду жалеть о том, что не воспользовалась советом. Переживешь такое — предпочтешь верить всему подряд, даже полной чепухе и фантастике… на всякий случай. Я ничего не придумала, Арик. У меня нет полномочий, украшать своими фантазиями чужие сюжеты. Сделай то, о чем тебя просят, и не суди о том, чего не знаешь.

Бледнее собственной тени графиня Виноградова спустилась к парадной. Удивленный Кушнир проводил машину взглядом до дворовой арки, взял конверт и нащупал предмет, похожий на камень.

Аркадий Давидович просветил объект дневным светом, вернулся к рабочему столу отца, включил лампу. Бумага оказалась непроницаемой, но достаточно тонкой, чтобы прощупать предмет. Камень имел нехарактерные грани. Ничего подобного Давид Аркадьевич прежде не щупал и дорого бы дал за то, чтобы на несколько минут вскрыть конверт. Недоверие подруги задело самолюбие ювелира. «Могла бы показать… по старой дружбе», — решил Арик, то тут же вспомнил, что согласия на сотрудничество не давал. Точнее, не успел его дать. «Натан Валерьянович! — было написано на конверте. — Прошу вас прочесть письмо молча, без комментариев вслух и посторонних свидетелей. Проследите также, чтобы за вашей спиной было закрытое пространство без зеркал и других отражателей. По прочтении бумагу сверните. Информацию используйте по своему усмотрению. Свяжусь при возможности. Мирослава». За подписью следовал телефон Жени, который должен был передать конверт адресату, и Аркадий Давидович, не медля ни минуты, набрал номер.

В кабинет Карася, вверх по лестнице, ведущей на Голгофу, графиня восходила медленно и с достоинством. Воспоминания детства путались в ее голове с мрачными перспективами будущего. «Допрыгалась!» — ругала себя графиня и перебирала ступеньки подошвами тертых кроссовок. «Господи, если ты есть… Если тебя не выдумали, если ты на что-то способен, сделай так, чтобы Арик всегда был прав, а я не права. Сделай так, и я больше никогда не буду претендовать на то, что мне не прописано. Я буду слушаться Жоржа, стану ему верной подругой и выброшу из головы Ханни. Я извинюсь перед матушкой в присутствии тетушки, запишусь на курсы кулинаров, Господи! Я закажу вечерние туалеты и абонемент в филармонию. Я буду блистать на светских тусовках, пока меня не вынесут оттуда вперед ногами. Господи, я навещу всех родственников в Париже, выслушаю их сопливые излияния и закажу визитки, на которых крупными буквами будет написано слово «графиня»…

Валерий Петрович не мог дождаться. Он встречал гостью на лестничной площадке. При виде улыбающегося капитана, Мире слегка полегчало. Словно крест упал с ее плеч, но не освободил от обязанности идти на Голгофу.

— Где? — спросила она.

— Прошу… — пригласил Карась и проводил графиню до кабинета.

Мира оглядела помещение с выпотрошенными шкафами и пустым сейфом.

— Где? — повторила она вопрос. — Где тот, кто пришел забрать циркача?

— Кофе? — предложил хозяин, не переставая улыбаться, и развернул кресло к журнальному столику. — Коньяк для слуги? А может быть, виски?

Графиня осторожно опустилась в кресло.

— Посмотри мне в глаза, Валера, — попросила она серьезного мужчину в галстуке и костюме, гладко выбритого и коротко постриженного, ничем не похожего на старого знакомого. В дверь просунулась еще одна любопытная рожица, но Валерий Петрович топнул на нее ногой. — Посмотри мне в глаза и скажи, что за стрелком никто не пришел.

— Конечно, нет, — усмехнулся Карась. — Ты ведь знаешь лучше меня, что это невозможно.

— Ты придумал все это, чтобы заманить меня на свидание? Или на опознание?..

— Ты поверила, что мы не сможем сами опознать стрелка?

— Значит… соскучился?

— Еще как! — признался Карась. — Я так соскучился, что много раз готов был схватить тебя на улице, но все-таки дождался. Ты пришла…

— Господи, спасибо! — произнесла графиня и нахмурилась.

— Пришла сама, — уточнил Валерий Петрович. — Без угроз и повесток.

— И что? — спросила храбрая женщина. — Я здесь, и что дальше?

— Мирослава, — продолжал улыбаться Карась, — бумаги, которые ты взяла из папки Сотника, нужно вернуть на место. Мы можем договориться с тобой по-хорошему?

— Ты знаешь, где место этим бумагам?

— Им место в архиве. Там они и будут храниться. В конце концов, я бы мог обвинить тебя в краже, но не сделаю этого, потому что верю в твое благоразумие.

— В краже? — удивилась Мира. — За кражу надо арестовать государство, на которое ты работаешь. Никто не давал ему права держать такие бумаги в архивах.

— Есть распоряжение наследников…

— Не надо лапши, гражданин начальник. Я единственная наследница бумаг, которые вы незаконно удерживали у себя в кабинете. И по линии Сотника, как будущая вдова его сына; и по линии Лепешевского, у которого других наследников нет. Последний, если тебе интересно, все свое имущество при жизни переписал на меня. Не веришь? Я дам телефон нотариуса. Правда, того имущества… кресло-каталка, компьютер да шкаф с бумагами, но я никому не давала права ими распоряжаться.

— Послушай меня, Мирослава…

— Ты послушай меня, Валерий Петрович! Ерундой ты занимаешься, и думаешь ты не о том. Ты понятия не имеешь, что такое настоящая опасность. Я не обманывала тебя, я сама гораздо опаснее, чем все «враги народа» вместе взятые… за всю историю заведения, которому подчиняется твоя служба. У меня есть оружие, способное одним выстрелом уничтожить город. Стереть с лица мироздания, не оставив ни памяти, ни карательных органов, которые накажут меня за это. У меня есть слуга, который доставит оружие даже в камеру смертников. Луч, которым Оська пилил твой сейф, — перочинный ножик по сравнению с моим лучом, но даже я бессильна перед опасностью, которая угрожает нам всем. А ты охотишься за перочинными ножами и портишь жизнь двум единственным ученым на свете, которые реально могут что-то сделать. По крайней мере, попробовать.

— Если ты сможешь мне объяснить…

— Как же я тебе объясню?! — развела руками графиня. — Как же я могу говорить с тобой о таких проблемах, если я не знаю, друг ты или враг? На чьей стороне ты воюешь, Валера? Чего ты хочешь от своей жизни? Существуют ли для тебя более значимые вещи, чем служебный долг? Сначала пойми, кто ты такой, потом задавай мне вопросы.

— Я готов задавать вопросы.

— В самом деле? — удивилась Мира.

— Удели мне вечер. Выбери место, где наливают хороший шотландский виски. Нам есть, о чем побеседовать.

Красный камешек выпал из конверта на ладонь Боровского. Натан Валерьянович развернул письмо и узнал почерк на листе пожелтевшей бумаги, сложенной треугольником, и бережно завернутой в пергамент. «Нашему будущему внуку, который станет талантливым физиком, — было написано знакомым почерком на внешней стороне листа. — В век, когда человек самостоятельно выйдет в космос и раскроет атомное ядро, — было приписано рукой другого, неизвестного Натану Валерьяновичу автора. — Нашему дорогому внуку, Натану, который появится на свет в мире более совершенном, чем наш». Натан Валерьянович снял очки и расстегнул воротник. «Мы любим тебя. Мы верим в тебя, — было приписано под посланием. — Сара и Валентин». Ступор приключился с Натаном Боровским в ту же минуту.

— Воды, Учитель? — предложил Оскар.

Натан Валерьянович развернул послание, и Оскар увидел ряды графических символов, без слова пояснения к ним.

— Кругом греографы, Натан Валерьянович.

— Думаю, формулы. Давай, разберемся…

Пока Оскар доставал ноутбук, Боровский отошел к окну. Ком в горле мешал дышать. Он еще раз перечитал послание и поймал себя на мысли, что внук Сары Исааковны Боровской вовсе не тот человек, которому предназначалось наследство. Люди, умершие давным-давно, ошиблись адресом. Во всяком случае, возложили надежды не на того, на кого следовало их возложить. Натану показалось, что это не бабушка Сара и друг Валентин, а тезки, внук которых, по случайному совпадению, тоже именовался Натаном. В конце концов, Женя мог перепутать конверты и вручить его неправильному адресату. Все мигом перемешалось в голове Натана Валерьяновича, перекроилось, перевернулось и набело переписало жизнь.

— Точно, формулы, Натан Валерьянович! — воскликнул Оскар. — Идите, смотрите…

Физики сели перед монитором. В наступившей тишине стала слышна кухонная радиоточка. Вниманию слушателей была предложена песня о любви, и первые аккорды настраивали аудиторию на лирический лад. К аккордам вскоре присоединился вокал и сообщил о юношеских страданиях всем, кого застал дома. О том, как девушка не замечает поющего, на звонки не отвечает… как судьба их разлучает и ничего хорошего в жизни молодого человека не предвидится. Созерцательно-аналитическая фаза продолжалась до последнего куплета.

— Учитель, это абсурд, — пришел к выводу Оскар.

— Абсурд, — согласился Боровский.

— Такого не может быть.

— Не может, — подтвердил Учитель.

— Тот же абсурд Эйнштейн исправил в своих расчетах, а эти… не догадались. Расчеты очень похожи.

— Если не сказать, идентичны.

— Учитель… а если не абсурд? — предположил ученик и поглядел на гуру. — Если «общего поля» действительно нет, но есть система отсчета, с которой…

— Не вслух, — напомнил Учитель. — Мы должны выполнить просьбу Миры.

— Эйнштейн работал на оборонку, — напомнил ученик. — Ему нужно было применить процесс к реальной среде или не выпендриваться. Нам-то не нужно.

— Понимаешь, почему Эйнштейн уничтожил расчеты?

— Учитель, мы же можем проверить… Здесь, фактически, базовая формула на все случаи жизни. Почему не попробовать? Управляемое квантовое поле в среде… Но это же дикий абсурд!

— Он уничтожил расчеты, потому что понял ошибку.

— Какую ошибку, Натан Валерьянович?

— Эйнштейн испугался абсурда. Физик его уровня не должен бояться таких вещей.

— А что ему было делать? Надо было перечеркнуть всю науку: либо прошлую, либо будущую. Не каждый может себе позволить, как их сиятельство… — дверь лифта громыхнула на площадке, и Оскар погасил монитор. — Вот, черт! — выругался он.

Человек вышел, протопал мимо дверей. Физики дождались, пока шаги утихнут в коридоре, пока сосед откроет ключами дверь, и закроет ее за собою на все замки. Лифт поехал вниз за новым пассажиром.

— Слышимость здесь, однако, не то, что у Кушнира. Мне сохранить формулы, Учитель?

— Не надо. И раскодировать повторно необязательно. Если будет нужно, я воспроизведу их по памяти.

— Я, что ли, не воспроизведу? Ну, скажете… — обиделся ученик. — Они мне во сне сниться будут.

Графиня Виноградова присоединилась к физикам заполночь. В квартире Жени Русого спал лишь хозяин. Два постояльца-беженца мучались бессонницей на кухне и мучили кофейный прибор, выжимая из него остатки жидкости.

— Тебя пытали в подвалах Лубянки, — догадался Оскар, взглянув на графиню.

— Точно.

— Там же и наливали. Слышала, новое постановление вышло: перед пытками наливать сто грамм? Впрочем, от вашего сиятельства перегаром… на все пол-литра, с первого этажа слышно.

— Оскар… — осадил коллегу Боровский. — Будешь ужинать, Мира?

— Спасибо, я хорошо закусывала. Присядьте, Натан Валерьянович, послушайте меня внимательно, потому что я уезжаю, и некоторое время меня не будет на связи.

— Уезжаешь без нас?

— Вы можете вернуться на дачу. — Учитель с учеником удивленно переглянулись. — Считайте, что это результат моей миссии. Точнее, положительный итог трудных переговоров. Возвращайтесь и работайте. Никто вас не тронет. Только одно условие: за ворота участка оружие больше не выносить…

— Само собой разумеется!..

— Подождите, Натан Валерьянович, дайте мне собраться с мыслью. Оружие не выносить и ничего такого… вы понимаете, о чем я говорю? Даже рукописи в виде макулатуры уничтожайте, пожалуйста, на участке. Если возникнут проблемы, звоните Карасю, он прикроет вас на таком уровне, что вам вообще бояться нечего, даже если вы нечаянно взорвете водородную бомбу. Только одна к вам просьба лично от Валеры и от меня тоже: если он придет за консультацией, вы, пожалуйста, его примите и выслушайте…

— Но…

— Ваша воля, Натан Валерьянович, будете вы отвечать на вопросы или нет, и что вы будете отвечать… Валеру надо принять без фокусов, выслушать и, если не сможете ответить, доходчиво объяснить, почему. Вполне возможно, что на некоторые его вопросы вы ответите с удовольствием и обоюдной пользой.

— Вы обсуждали наши дела? — догадался Боровский.

— Мы обсуждали личность Валеха, но это к делу отношения не имеет. Мне надо получить от вас принципиальное согласие или все начинать сначала.

— Хорошо, — согласился Натан. — Все, о чем вы договорились с Валерием, нас устраивает.

— Устраивает, — подтвердил Оскар.

— Передай ему, что мы согласны.

— Передай, передай… Не зря его Густав макнул в холодную водичку.

— Дело не в Густаве. Я сама его убедила. Валера стал первым человеком, которому мне удалось доказать теорию авторства. С этого момента прошу его воспринимать как бойца из моего окопа, то есть поклонника логики здравого смысла и никак иначе.

— Мира…

— Я знаю, Натан Валерьянович, что вам эту теорию доказать не удастся.

— Что значит, доказать?

— Я устроила ему экскурсию к мемориалу памяти жертв авиакатастроф. Мы прекрасно провели время.

— Мира… — улыбнулся Боровский, — то, что информация на обелиске иногда меняется, еще ничего не доказывает. Обелиск находится слишком близко к нашей испытательной зоне.

— Натан Валерьянович… при всем моем уважении, ваша испытательная зона тут совсем ни при чем. Если вы не поняли, я сейчас объясню.

— Объясни, пожалуйста, — попросил Натан.

— Автор сочинил катастрофу, потом ему стало стыдно, потом ему понадобилось изменить срок и список потерпевших, потом этот список понадобилось срочно переписать, а первая часть романа, небось, разошлась миллионными тиражами. Читатели, небось, зачитались… обхохотались с нас, дураков. Чего улыбаетесь? Менять опубликованное невозможно, новые факты в сюжет не лезут, вот вам и очаг аномалии. Вы сами-то были у обелиска? Видели, что там происходит? — Боровский рассмеялся. — Видели этот срам?

— Мира, «авторская теория» недоказуема в принципе.

— Тогда попробуйте ее опровергнуть.

— Я не хочу даже обсуждать…

— Ну и, будьте здоровы!

— А ты?

— Что я?

— Не хочешь присоединиться и поработать с нами?

— Надо вернуться на маяк и поменять фонарь.

— Ну что ж, — развел руками Боровский. — Спасибо. Все получилось гораздо лучше, чем я рассчитывал.

— Спасибо, Натан Валерьянович, на бутерброд не положишь.

— Я так и знал! — встрепенулся Оскар.

— Подожди, — осадил Боровский коллегу. — Чем мы можем тебе помочь?

— Вы знаете, чем. Между прочим, однажды я вас, Натан Валерьянович, уже просила, но вы не обратили внимания на мою просьбу.

— Возможно, я неправильно понял.

— Все вы правильно поняли. Мне нужен второй Греаль.

— Ничего себе просьба, — заметил Оскар. — А ты не пробовала спереть старый у Жоржа? Хотя бы для образца.

— Я думала об этом. Не выйдет. Такие вещи не терпят воровских рук. Мне нужен новый Греаль, Натан Валерьянович. А главное, мне нужен мастер Греаля, который научит меня с ним работать. Я не хочу повторить путь Жоржа.

— Мира…

— Что, профессор? На фиг посылать будете?

— Я хочу спросить, если можно…

— Можно.

— Зачем тебе нужен Греаль? Я далек от мысли, что ты с его помощью хочешь решать свои частные вопросы или восстанавливать отношения с человеком, с которым тебя разлучил дехрон. Я понимаю, что это не мое дело…

— Вы правильно понимаете. Дело совсем не во мне. Я не хочу беспомощно дождаться конца. Я хочу рискнуть. И терять мне нечего. Кстати говоря, вам тоже.

— Ты знаешь, когда придет конец, и как будет выглядеть?

— Знаю, Натан Валерьянович.

— Ты знаешь, что нужно делать, чтобы этого не случилось?

— Знаю. Я также знаю, что без Греаля… Без абсолютно управляемого компьютера, генерирующего энергопотоки во всех частотах дехрона, дергаться бесполезно. И еще я знаю… что вы сможете его сделать.

— Что именно ты хочешь генерировать и в каких частотах? — спросил Натан. — Может, мы решим проблемы другим путем?

— К сожалению, профессор… Есть ряд последовательных задач, которые нужно быстро выполнять и контролировать очень точно.

— Я должен для начала хотя бы представлять их масштаб.

— Хорошо, слепите мне игрушку, которая продлит человеческую жизнь на несколько десятков лет и не заденет ни одной генетической программы. По-вашему, без Греаля это возможно?

Натан Валерьянович выпрямился на стуле.

— Эта задача для генетиков, — ответил он. — Возможно, имеет смысл решать проблему со стороны медицины.

— Ничего подобного. Проблема заложена в программу Греаля. Она действует как замок. Знаете сколько таких замков навешено на человечество? И вскрыть их можно только другой программой, равной по сложности. А что генетики? Когда они изобретут способ добавить нам хотя бы сорок лет молодости, будет поздно.

— Что еще закодировано в Греале?

— Вы будете слушать истории или делать прибор?

— Мирочка, я все понимаю, но это абсурд.

— Ну и что, что абсурд? Вам теперь капитан КГБ не страшен, а вы пугаетесь какого-то абсурда? — уставшая графиня встала из-за стола. — Поздно. Густав меня заждался. Высплюсь в машине. Сообщите, когда мой вопрос будет решен положительно. Я тотчас приеду.

— Боюсь, что эта задача нам не под силу, — развел руками Боровский. — Даже в далеком будущем.

— Поздно, — повторила графиня. — Поздно думать о будущем, которое уже наступило. Поздно бояться. У нас с вами есть время на риск. На страх времени не осталось.

Восьмая сказка. ДЕНЬ ГАЛАКТИКИ

Глава 1

— Человек не должен бояться смерти, — сказал Валех. — В этом мире ему не принадлежит ничего, кроме иллюзий. Только иллюзии подчиняются его власти, Истинное бытие не подчиняется никому.

— С тех пор, как Ангел проиграл в дурака, он перестал отличать игру от войны. Теперь его оскорбляет любое проявление человеческого превосходства.

— Еще одна иллюзия, принятая за Истину. Человеку нечего поставить на кон, кроме своей несчастной души, одиноко блуждающей во Вселенной. Он проиграл все, что получил от Создателя. Проиграл даже то, что не успел получить.

— Разве душа — не ставка, которую ты тайно желал?

— Человек не должен играть с Ангелом в карты. Играть надо с равным партнером, все прочее не есть игра. Все прочее есть торжество разума над глупостью. Человеческая душа Ангелу не нужна. Ангел желает знать цель, с которой это существо продолжает бродить по Вселенной. Если ты объяснишь ее, Истина раскроется Человеку сама. Мир развернется в своей первозданной простоте, и ты соберешь его заново, как захочешь.

— Нет, мой Ангел! Мир состоит не из детских кубиков.

— Когда ты откроешь мне цель бытия, время остановится, и Человек перестанет ждать смерти. Перед ним откроется океан вечности, в котором нет конца и начала. Не надо будет начинать с букваря, чтобы проникнуть в суть. Все сущее будет вложено в Человека, как древо познания в малое зерно, и он положит начало новому древу.

— Нет, мой Ангел! Новое древо не будет отличаться от старого, срубленного тобою.

— Когда ты посвятишь меня в тайну, Вселенная станет образом и подобием человеческим. Ему не придется терпеть боль и страх. Однажды Человек поймет, что между ним и враждебным миром больше не существует границы. Существует одна гармония с единым творящим началом. И это начало — он сам.

— Нет, мой Ангел. Ты хочешь меня обмануть, но я не сяду играть с тобой в карты.

— Рад видеть вас, Натан Валерьянович. Прошу… — капитан Карась пригласил Боровского в кабинет.

— Мы ждали вас к себе — не дождались, — объяснил Натан. — Если гора не идет к Магомету… Вот, пожалуйста, — он положил на стол папку с бумагами. — Документы, которые Мирослава взяла у вас без разрешения. В полной сохранности. Если вы найдете им надежное место в архиве, будет лучше для всех.

— Вы ознакомились с бумагами?

— Ознакомился.

— Оставили копии?

— Достаточно того, что я ознакомился.

— Благодарю вас, Натан Валерьянович. Очень тронут, — сказал Карась и спрятал бумаги в стол, но Боровский не удовольствовался благодарностью. Напротив, сосредоточился, словно не знал, как начать разговор после любезного предисловия. — Что-то случилось? — догадался Карась. — Присядьте…

— Да, случилось, — ответил Натан и присел.

— Я могу помочь?

— Пропал человек. Наш хороший знакомый. В некотором смысле, человек непростой. Обстоятельства его исчезновения также неоднозначны, поэтому я не решился объявлять розыск, не переговорив с вами.

— Правильно сделали, — успокоил Боровского капитан и раскрыл блокнот. — Кто этот человек? Каковы обстоятельства исчезновения?

— Русый Евгений Федорович, — сообщил Натан и вынул из кармана заранее составленную бумагу. — Здесь все, что мы знаем о нем по анкете: дата рождения, место проживания, работа… Прочая информация будет весьма приблизительной и конфиденциальной.

— Слушаю вас, — повторил Карась и взял бумагу.

— Последние несколько дней Женя жил у меня на даче, потому что боялся возвращаться домой.

— Ему угрожали?

— Похоже, да…

— Кто? В связи с чем?

— В этом-то весь вопрос. Женя занимался, как ни странно звучит, частным расследованием в своей фирме.

— «Интермед корпорейшн», — прочел Карась. — Менеджер по рекламе… Если не ошибаюсь, «Интермед» на сегодняшний день крупнейший поставщик импортных медпрепаратов на российский рынок?

— Так оно и есть, — подтвердил Боровский. — Женя по первому образованию врач-гематолог, учился в Москве, здесь у него остались друзья, которые сделали карьеру в медицине, и он воспользовался знакомством: решил досконально проверить состав наиболее распространенных вакцин. Если я правильно понял, он носил в лабораторию препараты, которые используются для поголовных прививок в детских учреждениях и антибиотики против гриппа.

— И что же? — спросил Карась.

— История тянулась долго. Жене пришлось преодолеть много трудностей, я бы сказал, целую полосу невезения: и машины у него ломались не вовремя, и товарищей неожиданно увольняли с работы, портилось оборудование в лаборатории… но не важно. Главное, что на прошлой неделе он, наконец, получил ответ, который обескуражил нас всех. В исследуемых препаратах найден вирус, поражающий клетки головного мозга. К сожалению, я не специалист и не смогу грамотно изложить суть, но Женя рассказывал, что вирусы этой группы малоизученны, противоядия не найдено, поражение клеток мозга может быть незаметным и не выявиться в течение жизни, но…

— Так, так…

— Западные вирусологи занимались вопросом и пришли к выводу, что мозг человека, пораженный таким способом, становится на порядок восприимчивее к гипнозу. К любому внушению извне, в том числе телевидению, рекламе… Понимаете, о чем я говорю? Мы нашли информацию случайным образом, в докладе, не относящемся напрямую к делу. Просто не поленились поработать с поисковиком. Все исследования в этой области якобы прекращены за недостатком финансирования.

— Вздор собачий, — согласился Валерий Петрович.

— И мы так решили.

— Название вируса вам известно?

— В том-то вся беда. Длинная цепочка из цифр и букв, которую неспециалист, разумеется, не запомнит. Точно мог сказать только Женя, но он боялся делать записи даже у нас в лаборатории. Всю информацию держал в голове. Если приносил бумаги с экспертизы, сразу сжигал. Поймите, у нас своя техника безопасности. Она может показаться странной постороннему человеку, но мы уже многое пережили вместе, и решили, что лишний раз подстраховаться не помешает.

— Кто угрожал вашему товарищу? — спросил Карась.

— Угрозы, как таковой, не было вообще. Когда анализы были закончены, в офис к Жене пришел человек азиатской внешности, спросил Русого и заявил, что уполномочен обсудить результат экспертизы… Он приходил каждый день в одно и то же время, в половину девятого утра. Ровно за полчаса до того, как Женя приезжал на работу. Каждый день он поднимался к нему на этаж, спрашивал Русого, получал ответ, уходил. День изо дня повторялась одна и та же картина. Он приходил, спрашивал, уходил, но ни разу не появлялся в часы, когда Женя присутствовал на рабочем месте. Несколько дней назад такие же странные события стали происходить на квартире. Кто-то стучал в дверь. Заметьте, стучал… несмотря на то, что звонок в исправности. Женя открывал. На площадке не было никого. Инцидент повторялся в одно и то же время. Понимаете… у человека не железные нервы, он попросился пожить ко мне.

— К вам на дачу, разумеется, не приходил никто.

— Есть много способов распознавания «невидимых» пришельцев, — признался Боровский, — а также защиты от них. Мы ждали. Мы были готовы к визиту, но никто не пришел.

— Как исчез ваш товарищ?

— Вчера он отправился на работу не к девяти часам, как обычно, а к половине девятого, — с прискорбием сообщил Натан. — Я пытался отговорить, но Женю тоже нужно понять. Сколько еще терпеть неопределенность?

— На фирме кто-нибудь знал о частном расследовании?

— Что вы! Об экспертизе не должен был знать никто. Только я, Оскар и бывший однокурсник Жени, который организовал анализ. Некий Станислав, фамилию которого мы никогда не спрашивали. Женя встречался с ним в парке и не обсуждал дела, если рядом появлялись прохожие. Женя был осторожен. Он решил, что будет лучше, если мы не будем знать в лицо Стаса, а он — нас.

— Что за лаборатория проводила экспертизу, тоже держалось в тайне?

— Боюсь, ее адреса не знал даже Женя, — предположил Натан. — Я позволил себе заглянуть в его записную книжку, — ни одного человека с именем Станислав там не нашлось, но было несколько персон, чьи имена начинаются с буквы «С». Их фамилии и телефоны я тоже выписал.

Карась еще раз взглянул на бумагу, составленную Боровским. Действительно, фамилии с адресами и телефонами были записаны в столбик и снабжены пометкой «канд. мед. наук», но название фирмы вызывало у следователя гораздо большее недоверие.

— Значит, уполномоченный приходил на работу… — уточнил он, — заведомо зная, что Русого нет на месте.

— Насколько мне известно, да, — ответил Боровский.

— Признаюсь, Натан Валерьянович, что деятельность «Интермед» подозрительна не только вашему другу. Проверку в соответствующих службах они не прошли, что само по себе удивительно, когда речь идет об импорте медпрепаратов. С нашей бюрократией нужны годы, чтобы получить лицензию. Им удалось развернуться сразу.

— Оскар сам хотел идти в офис, но я отговорил, — признался Натан. — Я сказал: только после разговора с вами.

— Совершенно правильно сделали, — отметил Карась. — Оскар пойдет туда с моим сотрудником.

— В связи с чрезвычайной ситуацией, мы думали использовать…

— Не нужно, Натан Валерьянович. Федор справится. Они подойдут к начальнику охраны, и при его содействии осмотрят кабинет и опросят свидетелей.

— Начальник охраны может не разрешить… — сомневался Натан.

— Тогда он отправится искать другую работу. А его пост займет более разумный и компетентный специалист.

Начальник охраны «Интермед» поднялся со стула, увидев удостоверение «спецотдела…». Ничего подобного он в жизни не видел, только догадывался о существовании подобных служб где-то там… вблизи аномальных зон и фантастических сериалов, но никак не в центре столицы. Он попросил разрешения позвонить, но Федор позволил пользоваться телефоном только в своем присутствии.

— Конечно, я понял… — докладывал в трубку начальник. — Будет сделано. Нет, я ничего не знал. Сразу же доложу…

Лицо немолодого, тучного мужчины стало багровым, рубашка прилипла к телу. Впервые в жизни Оскар с уважением отнесся к удостоверению в красной обложке. Он поймал себя на мысли, что Федор, как личность, совсем непротивен; в чем-то они даже похожи. В иной обстановке могли бы и подружиться. «Я буду задавать вопросы, — заявил Оскар при встрече, — иначе не имеет смысла… Ты все равно не знаешь, о чем говорить». «Задавай… — согласился Федор, — но имей в виду: если ситуация примет нештатный характер, ты умолкаешь и не лезешь под горячую руку. Идет?» «Идет», — согласился Оскар. С того момента до самой проходной «Интермеда» улыбка не покидала лица оперативного сотрудника.

В кабинете начальника охраны Федор резко преобразился. Он больше не улыбался. Интонации его голоса изменились. Оскар не позавидовал мужчине с багровым лицом, который держался за телефонную трубку, как за соломинку, надеясь, что визитеры ошиблись…

— Прошу… — сказал он, когда на том конце связи раздались гудки, и положил трубку мимо телефонного аппарата.

Начальник провел гостей в застекленный кабинет в конце коридора, своим ключом открыл дверь и встал у порога.

— Кабинет Русого, — сообщил он.

Оскар включил компьютер. Федор осмотрел бумаги и личные вещи, а также чашку с логотипом фирмы и надписью «Женя».

— Немытая, — отметил Федор, поддел ее карандашом и опустил в пакет.

Никакой информации, кроме немытой чашки, визитеры в кабинете не нашли. Начальник охраны не двинулся с места.

— Скажите, пожалуйста, — обратился Оскар к стражу порядка, — кто приходил к Русому позавчера в половине девятого, и чем они занимались?

— В половине девятого я отсутствовал, — доложил страж. — Ни о каких происшествиях мне не докладывали. К нам часто ходят клиенты.

— Тогда позовите тех, кто присутствовал на работе позавчера в половине девятого, — попросил Оскар и вскоре пожалел об этом.

В коридоре выстроилась очередь сотрудников, чей рабочий день начинался с раннего утра. Все до одного занятые и нервные. Половина из них Женю почти не знала. Сотрудники гудели, галдели, топтались у порога, задавали тупые вопросы и вскоре вывели Оскара из себя. В глазах зарябило от лиц, в ушах затрещало от пустых разговоров. Оскар еще раз проникся уважением к крепким мужикам из спецслужб, способных сутки напролет допрашивать свидетелей, выбивать информацию, убеждать и запугивать. Если бы не грозное присутствие в кабинете начальника охраны… если б не моральная поддержка молчаливого Федора, если б не жгучее стремление Оскара докопаться до сути, помноженное на ангельское терпение… он бы непременно сорвался и на кого-нибудь накричал. Федор пришел на помощь, когда ситуация грозила превратиться в нештатную.

— Пригласите охранников, которые дежурили на этаже в первую смену, — попросил Федор.

Трое молодых парней в форме выстроились перед столом и, перебивая друг друга, в точности описали китайца: его белый плащ, дорогие ботинки, булавку для галстука с крупным бриллиантом. Они вспомнили, что часы у посетителя были швейцарские, несерийные, изготовленные, вероятно, по индивидуальному заказу, и стоящие нереальных денег. У Оскара отлегло от сердца. Охранники вспомнили, что китаец упоминал об экспертизе, не уточняя деталей, и приходил к Русому несколько дней подряд, надеясь застать его в офисе рано утром.

— Кто дал китайцу домашний адрес Русого? — спросил Федор.

— Да, китаец спрашивал адрес, — вспомнил охранник. — Но мы просто так адреса сотрудников не даем.

— А не «просто так»?

— Не понял? — растерялся охранник.

— Чаевые на стол! Купюры, которыми китаец расплачивался за любезность, — пояснил Федор, — пока не потратили! Сувениры, подарки, визитные карточки!

По выражению лиц охранников стало ясно, что дело нечистое. У одного из них рука потянулась в карман, но промазала.

— Тянем время! — предупредил Федор тоном, от которого невиновному Оскару захотелось выпрыгнуть в форточку.

Охранник пошарил в кармане.

— Акцент был… немного некитайский! — вспомнил его товарищ, стараясь увести следствие от скользкой темы.

— Совсем не китайский!!! — вспылил Оскар. — Совсем!!!

— Разберемся! — пообещал Федор.

— Он странный тип, — добавил охранник. — Каждый день приходил, спрашивал одно и то же. Мы вообще-то не обязаны давать информацию.

Молодой человек, утонувший в карманах, наконец, извлек скомканную бумагу.

— Не знаю, откуда это, — сказал он, бледнея. — Я думал, визитка… Я ничего такого не брал.

Купюра развернулась у него на ладони. Таких чаевых не получал даже самый продажный чиновник Российской Федерации. Самый опытный взяточник представить не мог, что на денежном знаке вместо портретов вождей и архитектурных красот может быть изображен самовар с бубликами и лимоном. Количество бубликов примерно соответствовало количеству нолей номинала:

— Один «лимон чаевых»?! — воскликнул Оскар, и тут же захлопнул рот. Федор быстро спрятал купюру.

— Кто дежурил в то утро на парковке у входа? — спросил он.

Охранники достали приборы внутренней связи. Вскоре к ним присоединился еще один человек с заранее виноватым лицом.

— Русый в тот день приехал без машины, — сообщил вновь прибывший. — Зашел в офис один. Я удивился: где его серебристый «Мерс»? Он вроде его чинил… вроде продавал. Даже мне предлагал. Хотел его спросить, но он торопился. Даже не поздоровался, только рукой махнул.

— Вы общались с Русым вне службы?

— Мы не общаемся с сотрудниками фирмы. Русый сам предложил машину.

— Китаец ждал его наверху?

Парковщик почесал макушку.

— Ну, да! — вспомнил он. — Его место на стоянке как раз и занял китаец.

— Марка машины? — спросил Федор, но свидетель пожал плечами.

— Белая, здоровая тачка с темными стеклами.

— Ты что, марку не понял? — обратился к нему начальник.

Лицо парковщика стало совсем виноватым.

— Правду говорю! — воскликнул он, прижимая к груди кулак. — В жизни не видел таких… Я ж еще подошел, посмотрел. Номер был иностранный, а какой страны — черт его знает. Хотел турнуть его… Потом, думаю, ладно… Если Женька без тачки… А что?

— Почему на стоянке нет камеры видеонаблюдения?

— Есть, — доложил начальник, — сняли только на время ремонта.

— А в коридоре?

— Тоже есть, но она не работает. Работает только на главном этаже. Мы тут ни при чем, распоряжение дирекции.

— Я и так узнаю машину, — обещал парковщик, — только марку не назову.

— А номер нарисуешь? — спросил Федор.

Мужчина нерешительно взял карандаш и завис над столом.

— Так ведь… и цифр не было, одни только буквы, — вспомнил он, — а какие? Я опять не понял. Черт знает что, — сам себе удивился свидетель. — Даже не буквы, а будто знаки. То ли арабские? То ли китайские? А, может, не китайские?

— Русый уехал с китайцем?

— Не понял.

— Отвечать, как положено! — приказал начальник.

— Правду говорю! — заколотился свидетель. — Меня позвали, я отошел. Раз… и машины нет. Я не видел, куда он уехал и с кем. Я не обязан… Я видел, как Русый поднимался в офис.

— Опознаешь машину? На что похожа?

— На Волгу двадцать четвертую… но не Волга. Нет! Я еще с ума не сошел. — Парковщик опять склонился с карандашом над бумагой и пошатнулся. Испарина выступила у него на лбу. — Не могу, извиняюсь… — смутился он.

— Не торопись.

— Виноват, — признался несчастный и рухнул в обморок при товарищах и начальстве, при сотруднике в штатском и большом скоплении свидетелей в коридоре.

Первым пришел в себя Федор.

— Унесите! — приказал он. — Уложите на диван, расстегните ворот, дайте нашатырь. Давайте же, шевелитесь!

Под стон толпы, упавшего пронесли по коридору и скрыли за дверью служебного помещения. Толпа отхлынула от дверей кабинета. Федор воспользовался случаем, чтобы еще раз взглянуть на купюру.

— Ага! — обрадовался он. — Один «лимон чаевых»… Что за новая денежная единица? — Федор перевернул купюру. — «Для внутреннего подкупа сотрудников министерства внутренних дел и вневедомственной…» — прочел он, — ага…

— Чего «ага»?

— Год выпуска… видишь?

— Ерунда. Женьке еще не то подносили. К нему и раньше являлись с дурными деньгами, как в обменный пункт. Может, китаец один из них?

— И что? — не понял Федор. — Может, прогуляется твой дружок и вернется? Может, не будем поднимать шухер?

— Будем, — ответил Оскар. — Китаец последний, кто видел Женьку. Только как его допросить? Ни номера, ни марки машины.

— Считай, что уже попался, — обнадежил товарища Федор и взялся за телефон. — Если вникнуть в ситуацию, то все не так плохо: белая машина неизвестной марки похожая на Волгу с темными стеклами и странными номерами. Такая тачка не проедет ни одного поста. Сначала мы ее прихватим, а там видно будет…

— Не прихватим, — расстроился Оскар. — Хочешь, расскажу, почему ее невозможно поймать? Если ты, конечно, изучал в школе физику…

— Я изучал криминалистику в институте, — ответил Федор. — Поэтому сначала мы прихватим китайца, а потом ты расскажешь, почему это невозможно.

Оскар ни на грош не верил в удачу, ни на полкопейки чаевых для внутреннего пользования аппарата государственных чиновников. Он вымотался за бессонную ночь и день пустых разговоров, уснул как убитый, а, проснувшись, увидел над собой лицо сотрудника госбезопасности. От ужаса Оскар не сориентировался в ситуации.

— Вставай, вставай, — донесся с кухни голос Учителя. — Федор за тобой приехал, а ты спишь.

— Зачем приехал? — удивился Оскар. — Китаец нашелся?

— С вещами на выход! — приказал Федор.

— Зачем?

— Всех, кто спит в рабочее время, приказано расстрелять без суда и следствия.

— Собирайся! — появился на пороге Натан Валерьянович. — Поезжай с Федором, посмотри, что там за местность, но не лезь на рожон. Доберетесь — сразу же позвони. Понял, Оскар? Слышишь, что я тебе говорю?

В машине общительный сотрудник спецслужбы ушел в себя. Оскару стало стыдно. За то, что погряз в пессимизме, за то, что его товарища разыскивает посторонний чиновник, за то, что спал в рабочее время, за все, что натворил и чего не творил. Он не мог себя простить за то, что не поднялся в офис вместе с Женей и не признался Учителю: в тот день они поехали на встречу с китайцем вдвоем и бросили машину у шоссе специально, чтобы не быть застигнутыми врасплох. Женя поднялся в офис один, Оскар должен был наблюдать и, как последний дурак, прозевал все на свете. Он, в отличие от охранника, не видел ни китайца, ни белой машины. Он не видел, как Женя выходил из офиса и куда направился. Он впал в состояние ступора, потому что задумался о ерунде именно тогда, когда в оба глаза надо было смотреть на парадный вход. Он даже не признался Учителю, что Женин серебристый «Мерс» врастает в сугроб у тротуара в центре Москвы, потому что Оскар не решился гнать его через город. После того, как Женин телефон ответил длинными гудками, у Оскара начали трястись руки, и тряслись до тех пор, пока Натан Валерьянович не познакомил его с Федором.

— В день похищения машину видели у Рогачевки, в заброшенной промзоне, — сообщил Федор. — Возле котельной. Двадцать лет назад там начали строить птицефабрику с перерабатывающим комбинатом. Не достроили. Получился заброшенный объект. Там теперь катается патруль, бомжей гоняет, чтобы не гадили. Патруль ехал по мосту и видел машину издалека. Им тоже показалось странным сочетание белого кузова и темных стекол, но подъезжать не стали. Ночью снега навалило. Туда и по сухой погоде не подъедешь.

— А китаец подъехал?

— Слушай сюда внимательно, — сказал Федор. — Слушай и начинай вникать в ситуацию. Почему запороли объект? Официально из-за нехватки финансов, но шеф занялся вопросом. Думаешь, почему там ездит патруль? Промзона — гиблое место. Во всем Подмосковье столько народу не пропадает, сколько в одной Рогачевке. То заблудится кто-нибудь, то покойника встретит. Там раньше деревня была, Чертовкой называлась. Нравится название?

— Ну…

— Переименовали в Рогачевку. Разницу уловил? Вот тебе и «ну»… Слушай дальше. Население поселка сплошь бесноватое, что бывшие чертовские, что нынешние рогачевские. В поликлинике говорят: все они наследственно-генетические уроды от единого предка. Санэпидемстанция считает, что в Рогачевке паршивая вода. Пробовали тянуть водопровод — без толку. Больше ремонта, чем воды. Пробовали на пустыре лес сажать — елки не приросли. Потом додумались комбинат строить. Прошлой осенью туда выезжали специалисты, наблюдали шаровые молнии. Один пропал без вести. Материалы дела отдали нам.

— Гиблое место, — согласился Оскар.

— Похоже на Слупицкую аномалию?

— Сказал бы сразу, я бы прибор захватил.

— Какой прибор?

— Хотя бы барометр, магнитометр… Все куплено в магазине и чеки имеются. Сделаем так, — решил физик. — Приедем на место, и будем действовать по ситуации. Если ситуация штатная, можешь применять свою криминалистику. Если ситуация перестает быть штатной, я принимаю решения, а ты не лезешь под горячую руку. Ни шага, ни слова без моего согласия. Идет?

— Идет, — кивнул Федор.

К башне котельной товарищи решили не приближаться, пожалели казенный транспорт. Они направились к месту события пешком по сугробам и диву дались, как автомобиль китайца смог подъехать к объекту.

— Стоп, — скомандовал Оскар и заглянул в окно. Внутри котельной было навалено земли и хлама, немного веяло дерьмом, немного гарью. В основании башни была проломана дыра в человеческий рост. Бетонный настил у дыры хранил следы сапог. — Стой здесь! Не своди с меня взгляд, если не хочешь оказаться в списке пропавших без вести.

— А моргать?

— Поочередно правым и левым глазом. Прежде, чем моргнуть обоими, простись с матушкой навсегда!

— Э!.. — удивился Федор. — Матушка тут причем?

— И с шефом простись. Нарушишь технику безопасности — в другой жизни окажешься сиротой безработной.

— Мне эта жизнь пока что не надоела!

— Я осмотрю фундамент. Стой на месте и смотри на меня.

— Эй, физик чокнутый! — окликнул Федор товарища, но тот уже влез в окно и приблизился к пролому.

«Ничего себе, техника безопасности», — подумал Федор и снял пистолет с предохранителя. Оскар сунулся в башню. Федор занял позицию и гипнотическим взглядом впился в компаньона. Шапка приподнялась на голове Оскара, но Федор не видел шапку, из пролома торчала наружу только задняя часть исследователя, увенчанная криво стоящим воротником. В этой позе время замерло для обоих.

— Разговаривать можно? — шепотом спросил Федор.

В глубине колодца блестело озеро, закованное в кольцо каменных плит. Оскар достал фонарь с лучом неонового света и опустил на самую глубину. Глянцевый блеск пропал, выступила пленка тумана, словно след на стекле от горячего дыхания человека. Туман позеленел, потянулся наверх. Оскар выскочил из котельной и быстрым шагом пошел к машине.

— Сматываемся отсюда, пока туман не поднялся, — сказал он.

— Что там? Видел что-нибудь или нет?

— Или строители-дураки поставили башню на фундамент дольмена. Или дольмен-дурак поднялся под башней, — ответил Оскар. — Точно могу сказать одно: на этом месте куры нестись не будут. Это конец!

— Подумаешь, конец! Знаешь, сколько вокруг Москвы «туманных объектов»? Одним больше — одним меньше.

— Женьке конец! — пояснил Оскар. — Он мог провалиться куда угодно!

— Ну? — удивился Федор. — Сам провалился — сам явится. По статистике люди из тумана иногда возвращаются… лет через двадцать.

У машины беглецы обернулись: над трубой недостроенной котельной раздувалось светлое облако, словно воздушный шар над уродливой линией горизонта.

— Ух, ты!.. — восхитился Федор. — Еще один объект на балансе отдела. Вот Петрович обрадуется! Мало Петровичу головных болячек!

— Пусть расслабится твой Петрович. Его служба нам ничем не поможет.

— И что теперь делать?

— Надо подумать.

— А посоветоваться не надо?

— С кем?

— Здесь не Балканы. Здесь лабораторию на объекте без согласования не развернешь. Или как вы собираетесь действовать? По теории Боровского? Закрыть глаза и представить, что Русый сидит у себя в кабинете? Зачем тогда просили о помощи?

— Я — не просил! — заявил Оскар. — И отчитываться ни перед кем не буду. Если ты читал теорию и ничего не понял, перечитай еще раз.

— Так, объясни!

— Что объяснить?

— Что делать? Можно помочь твоему Женьке или нельзя? Если нет — скажи и закроем дело.

— Повторяю еще раз для особо понятливых… — ответил Оскар, — думать надо! Сначала надо по-ду-мать!

Возле дачи Натана стояла машина Карася, но Оскара сделал вид, что не заметил гостя. Он прошел в дом, не здороваясь, закрылся в кабинете и вывернул ящик стола, в котором хранил документы.

— Оскар! — окликнул его Натан.

— У него идея, — объяснил Федор. — Здравия желаю всем, кого не видел.

— Какая идея?

— Не докладывает. Обиделся и молчит.

— Почему молчит?

— Мы нашли дольмен на территории заброшенной стройки. Вероятно, вашего друга привозили туда.

— Так я и думал, — вздохнул Карась. — Натан Валерьянович, если вы имеете опыт вызволения людей из дольменов, рискните. Охрану объекта мы обеспечим.

— Нет, мы не имеем такого опыта, — ответил Боровский. — Мы не имеем даже возможности его приобрести.

— Но Мирослава рассказывала мне кое-что…

— Нет, Валерий Петрович, с Мирой дело было иначе. Когда она пропала в дольмене, нам помогли. Здесь помощи ждать неоткуда, а самодеятельность может быть опасна в первую очередь для самого Жени. Мы не можем рисковать.

— Что за опасность? — удивился Карась. — В Слупице вы наблюдали шаровые молнии чаще, чем здесь.

— Мы можем потерять человека при переходе из одного частотного диапазона в другой. Процесс очень тонкий и чрезвычайно рискованный. А молния — самая малая из опасностей, что нам угрожает.

— Не скажите, Натан Валерьянович! Группа физиков, которая работала в зоне до вас, потеряла коллегу именно при контакте с молнией.

— Шары, наблюдаемые в аномалиях, имеют разумную природу, — заявил Боровский. — С разумной природой всегда можно договориться. Вероятно, коллега, спровоцировал агрессию. Не знаю обстоятельств дела, но могу сказать, что вооруженного человека спровоцировать на преступление проще, чем «молнию». Скорее всего, ученый, о котором вы говорите, не погиб, а попал в поток дехронального излучения дольмена.

— Дольмена? — переспросил Карась. — Дольмены — существа неразумные? С ними договориться нельзя?

— Договориться можно даже с деревом. Договориться можно с любым объектом, даже если вы не верите в присутствие разума у оппонента. С чем угодно, кроме дольмена. Договориться с дольменом невозможно в принципе, — заявил Натан. — Здесь мы имеем дело с волей, подавляющей нас, а не соседствующей с нами. Мы можем лишь относительно безопасно находиться вблизи.

— На вашем месте я бы еще раз связался с Мирославой.

— Мы оставили для нее сообщение. Контора, управляющая северными маяками, ответила нам, что такого острова нет. Что вся история маяка — легенда, и они не принимают женщин на мужскую работу, потому что в Норвегии пока еще хватает мужчин.

— Мы можем связаться с норвежскими службами по своим каналам, — предложил капитан.

— Если Мира не получила сообщение, никакие службы ее не найдут.

— По крайней мере, перестанут отрицать, что маяк существует, потому что я лично был там.

— Спорное убеждение, — заметил Боровский.

— Да, — согласился Карась. — Ситуация непростая. Если нам придется работать с дольменом, мы, по крайней мере, должны реально оценивать риск.

— Для нас, людей, опасность, прежде всего, состоит в конструктивном свойстве первичного поля, — объяснил Боровский. — В дехрональной среде наблюдается аномалия времени: оно перестает быть векторным и равномерным. Конечно, это колоссальные возможности для новых технологий, но для человека, неорганизованного в первичной среде, это и колоссальная опасность.

— Насколько я понял из ваших работ, время никогда не течет одинаково равномерно. Даже в двух однотипных системах.

— Правильно поняли, — согласился Натан. — Есть примерный диапазон скоростей, когда две системы находятся в контакте друг с другом. Могут видеть друг друга и обмениваться информацией. Но стоит выйти за предел или поменять направление — человека можно потерять навсегда. Он, вероятнее всего, лишится памяти, чтобы сохранить рассудок, и окажется в измененной реальности. Объект, который вы сегодня нашли на стройке, может разгонять и тормозить время до критических скоростей. Этот удивительный механизм создан не человеком. Мы можем наблюдать за его работой, но влиять на него не можем. Если Женя пропал в активной фазе дольмена, его память может быть изменена как угодно. Мы не сможем ему помочь уже потому, что не сохранились у него в памяти.

— Скажу вам, Натан Валерьянович, что это вполне логично… с учетом того, чем занимался ваш друг в «Интермеде». Самый надежный и самый гуманный способ убрать свидетеля — изменить его память.

— Все было бы так, если б не одно существенное противоречие: у тех, кто знал Женю до сих пор, память не претерпела изменений. Мы с Оскаром помним его совершенно ясно, коллеги в офисе его тоже помнят. Помнят даже охранники.

— Значит, версия дольмена нам не подходит?

— Надеюсь, что так.

— Соответственно, нам предстоит совместно работать.

— Возможно, предстоит.

— Можете на нас рассчитывать, — капитан поднялся из-за стола. — Спасибо за кофе и за беседу. Думаю, нам с Федором сегодня предстоят дела, а вам — общение с учеником. Уверен, вам есть, о чем его расспросить.

Гости раскланялись, стали продвигаться к выходу, Оскар прилип ухом к дверной щели. Когда Натан Валерьянович вернулся в дом, ученик сидел за столом и разбирал бумаги.

— Что за идея? — спросил Натан.

— Посмотрите сюда… — Оскар подал Учителю конверт, в котором получил камень после авиакатастрофы. — Помните, мы достали его из ящика на заборе? Видите штамп почтового отделения?

— Вижу, — согласился Натан. — Штамп почтового отделения Екатеринбурга и нашего дачного сельсовета.

— Теперь прочитайте адрес.

— Академгородок… — прочитал Боровский.

— Мирка знала только адрес Академгородка, но письмо туда даже не заходило. Я еще тогда обратил внимание, что адрес сам по себе, а штемпель сам по себе. Если бы я немного подумал…

— И к какому выводу ты пришел?

— В Академгородке я к тому времени уже не жил.

— Не жил, — согласился Учитель.

— Камень был послан мне и нашел меня фактически без адреса. Если б Мирка кинула в ящик чистый конверт, он все равно бы пришел ко мне. Камень, Натан Валерьянович, идет к законному владельцу независимо ни от чего.

— Ты хочешь сказать… — предположил Боровский, — что если послать камень Жене, то он получит его, где бы ни находился?

— А если вернется, то вернется ко мне. По сути, мы ничем не рискуем. Учитель, камень идет к хозяину, — повторил Оскар. — Это закон!

— И ты готов послать Жене Глаз?

— Да, я готов.

— С ума сошел!

— Почему, Натан Валерьянович? Кристалл будет внутри резонатора. Женька измерит свою частоту, мы сопоставим ее с исходной, и будем знать, где он: в нашем мире или…

— Нельзя так делать, Оскар. Это последняя критическая мера! Чрезвычайная! На такой шаг можно пойти лишь в самом отчаянном случае!

— Разве он не отчаянный?

— Я запрещаю! — рассердился Учитель.

— Разве у нас не критическая ситуация? Что толку от служб Карася? Они не понимают, с чем связываются. Камень вернется, сто процентов, Учитель, я обещаю…

— Я на тебя рассержусь, — пригрозил Натан и вышел с сигаретой на веранду.

Оскар от ярости стиснул зубы. Кровь ударила в голову. Ему захотелось схватить будильник и разбить его вдребезги о профессорский стол, но будильник был родом из позапрошлого века, все это время исправно служил семейству, и, учуяв опасность, умолк. После паузы тишины, сердце будильника заколотилось в бешеном ритме. Оскару показалось, что испуганный механизм попятился от него на железных ножках и готов был укрыться за календарем, но решил, что это уж слишком.

— Ладно, — сказал ученик вслед Учителю. — Дождемся, когда терять будет нечего. Пропадем все!

Он развернул черновик письма к пропавшему другу, взял карандаш и перечитал текст:

«Дорогой Женя, — написал Оскар. — Посылаю тебе Глаз Греаля внутри резонатора. Отныне ты его хозяин. Береги его, пожалуйста, ни в коем случае не вынимай из прибора и не позволяй ворам украсть его. Когда получишь эту посылку, сразу же измерь свою частоту: сначала нажми кнопку «Р» и дождись, когда включится подсветка экрана, потом нажми кнопку «REC», появится красный луч, смотри в него, пока не проявится черная точка. Потом нажми кнопку «МЕМ» и на всякий случай перепиши на бумагу цифры, которые будут на экране. Чтобы выключить прибор, опять нажми кнопку «Р». Женя, напиши, что с тобой произошло, и как мы можем помочь. Вложи резонатор в конверт и обязательно сделай приписку, что возвращаешь мне Глаз. Пожалуйста, не забудь о приписке! Подробно опиши, где находишься. Если тебя держат в неволе, постарайся выбросить конверт в окно. Если…» никаких других ужасов Оскар придумать не успел, зато сообразил, что у Жени может не быть элементарного конверта и ручки. Он достал чистый лист, приклеил никчемную марку к пустому конверту, написал адрес дачи, фамилию, и приложил к письму. К тому же письму он приложил стержень шариковой ручки, чтобы друг не утруждал себя лишней работой. На чистом листе Оскар набросал примерный ответ: «Дорогой Оскар, — написал он. — Спасибо тебе за подарок. Теперь я дарю Глаз тебе…» написал и задумался, все ли он продумал в послании, не перепутал ли кнопки и не придется ли ему пожалеть о том, что забыл написать самое главное.

Учитель вернулся с веранды вполне спокойный, но Оскар на всякий случай, спрятал послание в стол. Не взглянув на ученика, он взял со стола резонатор, встроенный в корпус старого мобильного телефона, и попробовал вскрыть батарейный отсек.

— Сам не взломает, Учитель. Я его запаял. Если только молотком разобьет… и то не страшно. Кристалл в капсуле.

— Если вставить фоновый индикатор, мы получим более точные сведения о среде, в которой находится Женя.

— Элементарно вставим, — согласился ученик, — только если там сильно смещенная частота, индикатор информацию сбросит. Надо ставить защиту на корпус, но тогда будут лишние полкилограмма.

— Как бы не оказался сброшен сам резонатор.

— Учитель! Камень пришел из Екатеринбурга вместе с конвертом. Притащил с собой несколько граммов бумаги, притащит и прибор.

— Из Екатеринбурга! — согласился Натан. — Не из параллельного измерения.

— Откуда мы знаем? Женька говорил, что их сиятельство вышло из редакции и сгинуло: ни в аэропорту ее не нашли, ни в дороге. Если бы не аномалия, она бы разбилась на этом проклятом самолете!

— Не знаю, Оскар, не знаю…

— Учитель, кристалл протащит за собой любую оболочку, из которой не сможет освободиться. Я уверен: если Женька проглотит его, он притащит сюда даже Женьку.

— Вопрос, в каком виде! — заметил Натан.

— Вот именно, что вопрос… Человеческим организмом рисковать не будем. Попробуем сперва запустить резонатор.

— Я должен сказать тебе честно, что не уверен… Просто не понимаю, по каким логическим законам эта авантюра должна увенчаться успехом.

— Сам не понимаю, Учитель. Но если оно работает, давайте попробуем? Чем мы рискуем?

Глава 2

В течение следующей недели Оскар Шутов совершил прорыв в биографии: без посторонней помощи и давления, без принуждения и понукания, не на спор, не назло врагам, Оскар самостоятельно познакомился с девушкой. Умной, симпатичной, интеллигентной. Девушку звали Юлей, она училась заочно, трудилась на почте и не кривилась при виде Оскара, не хихикала, не жеманничала, напротив, встречала его взглядом, исполненным искреннего сочувствия, и провожала добрым напутствием.

— Опять для вас ничего, — вздохнула Юля. — Я уже просмотрела почту. Заходите вечером, может, быть еще привезут.

В тот день Оскар твердо решил обменяться с девушкой телефонами и воплотил задуманное. Юля записала номер в маленький телефончик, похожий на детскую погремушку, и положила в карманчик.

— Хотите, я позвоню на почтамт? Может, ваш пакет среди потерянной корреспонденции. Иногда неточно пишут адрес, а обратный вообще не указывают. Какое-то время они хранятся.

— Лучше я зайду вечером, — ответил Оскар и покинул отделение связи с ощущением неполноценности бытия. «Кончится эта история, — пообещал себе молодой человек, — приглашу ее в театр. А если не пойдет? Тогда помогу с курсовой. Интересно, на каком она факультете? Если библиотекарь — мне ловить нечего. Что толку молодой красавице с такого идиота, как я? Бездарного тупицы и труса!»

Почтовый ящик заставил Оскара отвлечься от посторонних мыслей. Ящик, который, как правило, пустовал. Ящик, в котором не было толку. Он бы просто здесь не висел, если б не продавался вместе с калиткой. Натан Валерьянович не выписывал газет с тех пор, как на старую дачу рухнул авиалайнер. Даже до катастрофы Учитель никогда не выписывал прессу. Он предпочитал покупать газеты в университетском киоске, чтобы иметь возможность здороваться с продавщицей, старой каргой, которая знала его отца и бабку. Из почтового ящика вызывающе торчал рекламный рулон. Оскар готов был поклясться, что час назад, когда он отправлялся на почту, рулона не было. Не было даже следов почтальона на рыхлом снегу. У забора стояла машина Карася. Следы его ботинок проследовали в дом через распахнутые ворота, не отклоняясь от курса, вытоптанного Оскаром за неделю хождений между домом и почтой.

Молодой человек вошел в дом с рулоном под мышкой, спустился в лабораторию и заперся на замок.

— Так вот, Натан Валерьянович… — продолжил Карась. — Вы слушаете меня?

— Да, да, — отозвался Натан.

— …Некто Станислав Гриднев, кандидат медицинских наук, который по возрасту мог быть однокурсником и коллегой Русого, год назад эмигрировал в Соединенные Штаты. С тех пор на территории Российской федерации не появлялся. Но это лишь половина проблемы. Вторая половина заключается в том, что Русый Евгений Федорович никогда не являлся студентом ни одного медицинского института страны.

— Да, — кивнул Натан. — Ничего удивительного.

— Удивительно совершенно другое. Если ваш товарищ действительно общался с Гридневым, официально проживающим за границей, вполне возможно, что в скором времени он сам всплывет среди иммигрантов.

— Нет! — возразил Боровский. — Женя не тот человек. Он бы не стал обманывать нас. Зачем? Какой смысл?

— Возможности вашей лаборатории, Натан Валерьянович! За информацию, которую вы храните в компьютерах, иностранные спецслужбы заплатят хорошие деньги. Накануне он попросился к вам жить под благовидным предлогом. Сочинил историю про зараженные вакцины. В сущности, что вы знали о Евгении Федоровиче? Человек приехал в Москву с Урала зарабатывать деньги…

— Нет, — заявил Натан. — Женя порядочный человек.

— Вы пускали его в лабораторию? Он оставался наедине с вашим информационным архивом?

— Нет! Я даже мысли не допускаю…

— Натан Валерьянович! В вашей ситуации следует допускать любую мысль. Я вам больше скажу: человек по имени Евгений Федорович Русый с указанной вами датой рождения, действительно проживал в Москве, окончил школу, служил в армии, женился, и год спустя погиб во время крымского землетрясения.

— Эта информация меня не смущает.

— Вы не допускаете, что под чужим именем к вам в дом проник шпион?

— Категорически не допускаю. Если даже проник, то это не Женя.

Карась развернул конверт.

— Я взял у вдовы фотографии. Узнаете?

Боровский вгляделся в свадебный портрет.

— Боже мой… — прошептал он, — какой молодой. Совсем мальчик.

— Он? — уточнил Карась.

— Он.

— Я буду вынужден провести эксгумацию.

— Что ж… если надо.

— Вы не допускаете, что этот человек может быть просто похож на настоящего Женю?

— Нет же! Это именно Женя, только совсем юный!

— Допустим, — согласился Карась, — но в отличие, от вас, Натан Валерьянович, я не имею право слепо верить в человеческую порядочность. Я обязан убеждаться и убеждаться…

— Понимаю, — вздохнул Натан. — Только, пожалуйста, если можно, не говорите Оскару, пока не убедитесь наверняка. Я уверен, что это домыслы, но Оскар впечатлительный человек. У него нет родных, он сильно привязался к Жене…

— Что вы, Натан Валерьянович! У каждого человека кто-нибудь есть, но бывают обстоятельства, когда проще жить сиротой.

— Не может быть, — удивился Натан. — Вам что-то известно о родственниках Оскара?

— Мне многое известно, — ответил Карась, складывая в портфель фотографии с документами. — Вы просто недооцениваете возможности моей службы.

— Неужели нашлись родители?

— Натан Валерьянович, если у вашего ученика ранимая психика, вам стоит поберечь и его, и себя. Не всякая информация — благо. Вы, физики, должны понимать это как никто.

— Воистину так, — согласился Натан.

— Подумайте! Сто раз подумайте, прежде чем пускать в дом постороннего. Человеческие поступки не всегда мотивированы благим намерением.

Натан Валерьянович проводил капитана и спустился к двери лаборатории.

— Оскар! — Дверь поехала на петлях. — Поднимись, нам надо поговорить.

Оскар послушно поднялся в столовую вслед за Учителем, сел за стол, с благодарностью приготовился слушать нотацию, но не выдержал и раньше времени улыбнулся.

— Что смешного? — не понял Учитель.

— Как выражается их сиятельство, «вуа-ля», — сказал Оскар и выложил сверток. Журнал раскрылся, из него выкатился завернутый в конверт резонатор. Ни адреса, ни фамилии отправитель оставить не потрудился. — Еще раз, «вуа-ля», — Оскар вытряхнул прибор из конверта и развернул на столе письмо. — Читать?

— Ну, конечно, читай! — воскликнул Боровский, и первым схватил бумагу.

«Оська, мне конец! — было написано нервным Жениным почерком. — Я выиграл «День Галактики» и скоро сойду с ума, если ты не поможешь мне избавиться от него. Не знаю, что со мной будет. Я в Москве. Свободен и здоров, как кабан, но не знаю надолго ли. Здесь нет никого, кроме меня. Пустые дома и улицы, всюду брошенные машины. Я езжу по тротуарам, ночую в чужих квартирах, жру в ресторанах и сам же себя обслуживаю, только не знаю, когда это «счастье» закончится и закончится ли когда-нибудь. Мой мобильник в порядке, но я не могу позвонить. Попробуй, может, у тебя получится. Не могу дозвониться вообще никуда, потому что я здесь один. Один в пустом городе! В пустой стране! В пустом мире! Пожалуйста, если ты есть, пришли мне еще раз свой кристалл. Обещаю, что не потеряю его, а красть здесь некому, — строчкой ниже следовала приписка. — Дорогой Оскар, от всего сердца дарю тебе Глаз Греаля. Надеюсь, что в твоих руках он натворит меньше гадости. С наилучшими пожеланиями. Е. Р.»

— Пойдемте, запустим генератор, Учитель, — попросил Оскар. — Раскодируем его частоту и попробуем настроить акустику. Может, пробьет на мобильник?

— Каким образом? — не понял Натан. — Через твой старый радиоконструктор?

— Через спутниковую связь.

— Мы захватим штурмом станцию сотовой связи или запустим на орбиту свой аппарат? — опять не понял Боровский.

Валерий Петрович застал помощника в кабинете за телефонным разговором. Федор от смеха валился со стула и делал пометки на странице еженедельника.

— Нет… — кричал он в трубку, — только с санкции шефа. Сам не могу. Давай, диктуй… Весь комплект с приемной антенной и передатчиком… и мачту привезти? Сколько метров, ты сказал? Чтобы до Москвы?..

— Что там?

— Наши физики охамели, — доложил Федор, прикрывая трубку ладонью. — Теперь им нужен комплект оборудования спутниковой связи с периферией, программным обеспечением и желательно инженером, который разбирается в тонкостях.

— Запиши все, что нужно, и представь рапорт.

— Слушаюсь, — ответил Федор.

— Оформишь, как положено, положишь на стол, — распорядился начальник.

— А разрешение?..

— Я сам поеду с бумагами в министерство, а ты подготовишь бригаду для установки антенны.

— Начальство не против, — сказал Федор в трубку, когда дверь кабинета закрылась за капитаном. — Их сиятельству привет от Петровича и наилучшие пожелания. Что еще надо? Диктуй, пока шеф добрый!

Машины с оборудованием подъехали к даче, всполошили ворон и высадили десант рабочих. К обеду на объект явился Федор и нашел Оскара на верстаке у сарая. Молодой человек мотал ногами в воздухе, швырял в сугроб камни. Монтаж оборудования на крыше дачи происходил без него. Связистам не понадобилось от физика даже человеческого сочувствия. Связисты знали свою работу. Никто из них не ругнулся матом, не отошел покурить. Дело шло так быстро и гладко, что Оскар задумался. Он представил себя одиноким в мире, где никто не курит и не ругается. Где все совершается молча и быстро, потому что все известно заранее. Все, кроме него, уже знают, чем кончится эта затея, и только Оскару предстоит весь путь пройти в одиночестве и неведении до конца.

— Артурчик Деев однажды вляпался в «День Галактики», — сказал он. — Тоже запсиховал. Но, ничего… выбрался.

— Каким образом вляпался? — полюбопытствовал Федор.

— Пообщался, с кем не следовало общаться. Артурчик — мужик простой.

— А выбрался как?

— Понадобился одному влиятельному господину. Тот его взял и вытащил. А Женька никому не нужен.

— Допустим… Но ты, как физик, можешь мне объяснить, каким образом город вдруг оказался пустым?

— Как физик — не могу. Могу, как программист. Если б я был Великим Программистом Вселенной, я бы сделал копию реального пространства и запустил ее в работу, исключив биологический компонент. Все бы осталось на местах, даже напряжение в электросети какое-то время держалось.

— Тогда что он ест в ресторанах? — спросил Федор. — Мясо, овощи — тоже биологическая материя.

— Значит, надо исключить человека.

— А сам Русый — не человек?

— Мы совпадаем по времени, но расходимся по частотам, — объяснил Оскар. — Вполне возможно, что «День Галактики», как частотный диапазон, транслируется через него самого. Тогда он, получается, не объект в системе, а источник и первопричина Гигантского Глюка.

— А если разойдемся по времени — что будешь делать?

— Искать Греаль.

— Умеешь работать с Греалем?

— Не умею, но придется попробовать. Женька у нас — светлая голова. Я бы не догадался использовать спутниковую связь. Ведь спутник, вполне вероятно, находится вне системы. Наши различные частотные параметры для него одинаково относительны. Все, что надо — подобрать волну, проходящую там и там. Идея так очевидно тупа, что стоит рискнуть. Надо же додуматься: позвонить в соседнее измерение через спутник! Надо быть полной дубиной в радиоэлектронике, чтобы придумать такое.

— Знаешь, как подобрать волну?

— Примерно…

— Я думал, физики все считают по формулам.

— Когда можно рассчитать, тогда нет проблем. Резонатор — луч. Он улавливает только линейную деформацию поля. Остальные параметры придется подставлять и смотреть. Был бы второй Глаз — записали бы плоскостную деформацию: с плоскости уже можно моделировать пространство… в общих чертах.

— А если сразу три Глаза? — спросил Федор.

— Тогда не надо ничего моделировать. Считай, что есть готовая формула.

— И что?

— Ничего. Перевернули бы эту аномалию вверх ногами. Проснулся бы доктор в луже, а города нет, только люди, люди… ищут свои пропавшие дома и машины. Послушай, Федя, если пойдут помехи на спутниковой станции, придумай сам, что наврать. Магнитные бури, допустим… солнечная активность, технический бардак…

— …Плановая посадка НЛО на поверхность Луны, — добавил Федор. — Не твоя забота. Лучше объясни, как этот «День Галактики» выглядит со стороны? Если твой Женька где-то лежит без сознания и все это себе представляет, не проще ли вычислить, где он?

— С чего ты взял, что «День Галактики» должен как-нибудь выглядеть? Ты ведь не видишь даже реальных предметов вокруг себя, ты видишь только отраженный свет. Я тебе сейчас заведу в лабораторию, собью частоту, и ты вообще ничего не увидишь.

— Почувствую на ощупь. Живут же как-то слепые люди.

— Слепые, но не сбитые с частоты. Спорим, я так собью частоту, что ты на ощупь ничего не почувствуешь? И как ты будешь выглядеть со стороны?

— И как же?

— Никак. Для меня ты станешь невидим.

— Все равно, — настаивал Федор, — по теории Боровского получается, что человек просто переместился из одной иллюзии в другую.

— Иллюзия — это когда память на месте и логика в порядке. Когда всему есть причина и следствие. А Женька с ума сходит. Ни следствия, ни причины, ни логики. Из таких «иллюзий» нужно выбираться как можно скорее.

— Да, — согласился Федор. — Если половина из того, что ты наплел, окажется правдой, я пас… На дембель и в монастырь, пока с ума не сошел.

Натан Валерьянович дежурил у компьютера ночь. Оскар не спал, но событий не торопил. События и так развивались стремительнее, чем надо. Последняя машина с рабочими не успела выехать на шоссе, как система заработала. Специалист по связи с жаром объяснял профессору физики, как обращаться с оборудованием. «Если надо, могу остаться помочь, — предложил инженер. — Ночь — хорошее время, незагруженное». Оскар не подошел к Учителю даже для того, чтобы послушать лекцию специалиста. От мысли, что ближайшей ночью заработает первый межчастотный коридор, у физика «ездила крыша». Пусть акустический, глючный, но собранный человеческими рукам. Коридор, работе которого не будут помогать посторонние силы. Оборудование, изъятое Карасем у связистов, моделировало волну без помощи ангельского кристалла. Оскар закрыл глаза. Все было так просто, словно он взлетел на вершину, и под ним распластался мир, вчера еще невидимый в облаках. Словно все, что было предназначено ему судьбой, уже состоялось, и самое время писать мемуары, которые будут засекречены, как дневник Лепешевского. Не исключено, что однажды они разделят общую полку архива.

— Спишь? — тихо спросил Натан.

— Жду, когда все уйдут.

— Все ушли.

Оскар вскочил с дивана. В профессорском кабинете было тихо. За окном горел садовый фонарь. Программа, установленная на компьютер, приглашала ввести параметры и начать работу.

— Вполне вероятно, — сказал Боровский, — что нам удастся поговорить сегодня. Связь должна продолжаться не более пяти минут за сеанс. Связисты просили не устраивать неприятности на спутниковой станции людям, которые нам помогли, но я подумал…

— Что, Учитель?

— Должны ли мы обнадеживать Женю? Я не хочу, чтобы ты обещал то, что невозможно исполнить. В последнее время он воспринимает нас, как волшебников. Надо сразу объяснить, что эффектные фокусы на свойствах кристалла не дают нам реальной власти. Он должен сразу это понять…

— Что понять?

— Что мы не сможем помочь ему вернуться. И сеансы связи вечно продолжаться не могут. Женя не должен питать пустых надежд, Оскар, а мы должны искать другой выход. Я уверен, что выход есть.

— Мы можем попробовать перестроить его частоту…

— Мы можем пробовать сколько угодно на неодушевленных предметах. С человеком обращаться таким образом мы не имеем права. Все что мы можем, это искать Георгия и просить его выручить нас еще раз.

— Нет! — воскликнул Оскар. — Нет, Натан Валерьянович! Мы попробуем сами! В этот раз все получится.

— Как знаешь, — вздохнул Натан и сел за компьютер.

Телефонный звонок оглушил Женю Русого тогда, когда он меньше всего на это рассчитывал. От неожиданности, от испуга, от урагана эмоций, он закричал во всю глотку, не успев приложить трубку к уху. Телефон выпал из рук и отскочил под диван. Женя заорал пуще прежнего, распластался на полу, стал шарить в темноте и по уши вывалялся в пыли.

— Оскар!!! — кричал он, срывая голос. — Оскар, ты слышишь? Это я! Я! — орал доктор, поднимаясь с живота на четвереньки.

— Да? — удивился Оскар. — Ну, рассказывай. Чего бесишься? Просил позвонить, я звоню. Ты где?

— Здесь! А ты?

— И я…

— Я ездил к вам. На даче пусто… как везде. Я сунул прибор в ящик. Ты получил?

— Как видишь!

— Издеваешься, да? Я ничего не вижу!

— Конечно, — подтвердил Оскар. — Ты в другом изменении, мужик. Чего ты ждал? Лучше расскажи, как вляпался.

— Вляпался я, вляпался! — согласился Женя.

— Давай… у нас четыре минуты сеанса. Как встретился с китайцем? Что он сказал? Чем заманил тебя в башню?

— В какую башню? — не понял Женя. — Он никуда меня не заманивал. Я тебе позвонил — ты не взял трубку. Я вышел из кабинета — контора пустая. Вышел на улицу — никого. И тебя нет в машине. Я думал, это прикол…

— Китаец не возил тебя в промзону у Рогачевки?

— Слушай… — Женя взял себя в руки, но с пола подняться не смог. Ноги отказались держать виртуального человека. — Китаец меня никуда не возил, он пришел ко мне в кабинет с поздравлениями. Ты, говорит, молодец. Такое дело, говорит, раскрутил… Ну, ты понимаешь, о чем? Не побоялся и всякое такое. Мы, говорит, немедленно будем принимать меры против тех, кто виноват, а ты, говорит, получишь награду. Выбирай: шестнадцать бриллиантов по два карата или «День Галактики»? Оскар, ты представляешь? Шестнадцать камней против «Дня Галактики»? Я услышал и ушам не поверил. Надо же быть таким идиотом! Я сразу понял, что это камни Греаля! Если один кристалл принес вам столько проблем, то с шестнадцатью вы меня на порог не пустите. А «День Галактики»… когда я еще выиграю такой приз? Я «День Земли» себе не мог организовать… Словом, бес меня попутал.

— Ты сам согласился на «День Галактики»? — не понял Оскар.

— Представляешь… Если б я знал. Шестнадцать камней Греаля… променять на такое дерьмо. Если б я знал, что это такое, разве б я согласился? Не знаешь, сколько времени продолжается этот «День…», если «День Земли» — всего сутки?

— Ты хочешь спросить, как долго Галактика оборачивается вокруг себя? Или вокруг чего?..

— Вокруг чего-нибудь…

— Долго, Жень. Очень долго. Гораздо дольше, чем жизнь.

— То есть, я здесь умру, не увидев живого лица?

— Не знаю, — ответил физик.

— Оська, у меня галлюцинации… Мне люди живые мерещатся в неодушевленных предметах. Стоит береза среди сугроба — мне кажется, мужик стоит… замер. Нарочно замер, чтобы меня позлить. Я даже профиль его начинаю видеть. Торчит из помойки мешок, а мне кажется, старуха нагнулась, бутылки ищет. Не могу отвлечься от наваждения. Заставляю себя не реагировать на неподвижные объекты, так мне мерещится, что они движутся. Оська, вытаскивай меня отсюда. Немедленно! Сейчас же! Не то я с ума сойду.

— Как?

— Не знаю. Как хочешь, так и вытаскивай.

Глава 3

Следующего сеанса связи Женя Русый ждал осознанно и реагировал адекватно. Теперь он верил в существование «большой реальности» и не спал ни минуты, потому что боялся проснуться и потерять веру. Критическая капля всемирного потопа, прозрачная грань, отделяющая бытовую панику от клинического сумасшествия, сконцентрировалась в мелодии телефона, которая звучала в его голове всегда и везде. В следующий раз он старался говорить медленно и спокойно.

— …Да, Натан Валерьянович, — сказал Женя. — Да, мы учились на одном курсе. Его фамилия Потапов. У меня в записной книжке на букву «Т»… да, без имени. Просто «Тапок» и телефон. Правильно… не нашли, потому что его настоящее имя Святослав, но он свое имя терпеть не мог, поэтому называл себя Стасом, а мы его — Тапком… Долгая история, почему. Если надо, могу рассказать. А что, и Стасу из-за меня попало? Как мило! Какое сладкое слово, «органы безопасности»… Нет, он не эмигрировал в Америку. Натан Валерьянович, если вам не трудно, позвоните ему… Я еще заказик ему подкинул… объясните, как сможете. Должно быть, он меня ищет и проклинает.

— Что объяснить? — не понял Натан.

— Все, что сочтете нужным. Если к нему придут, пусть сразу сдается «органам». Лучше «День Карася», чем «День Галактики». По крайней мере, короче.

— Не надо отчаиваться, Женя. Оскар приготовил тебе вопросы, ответь на них максимально точно.

— Хорошо, Натан Валерьянович.

— Как ты?.. — спросил Оскар.

— Как полный идиот, — ответил Женя на первый вопрос.

— Электричество в сети есть?

— Есть.

— Перебои не наблюдаются?

— Не заметил.

— Продукты портятся? Мясо, например?

— Портятся, если не убрать в холодильник.

— Напряжение будет падать, — предупредил Оскар. — Зима тоже не вечная. Запасайся консервами.

— Вот здорово! Хочешь сказать, что я здесь до весны застрял?

— Телевизор работает? Радио?…

— Все работает, но трансляция не идет.

— А что на экране?

— Или остановленный кадр или сетка, или синева. Радио трещит, шумит, и тоже ни звука.

— Зарубежные каналы включал?

— Оскар, ты мне не веришь? Планета пустая. Весь земной шар.

— Откуда ты знаешь, если торчишь в Москве?

— Даже интернет работает, только чаты зависли на одной и той же проклятой дате.

— Ну, не знаю… Кошки, собаки тоже пропали?

— Не видел.

— А в зоопарке?

— Если надо, могу посмотреть. Это тоже важно?

— Важно, важно!

— Я видел в баре пустую клетку от попугайчика. Корм был, а птичка исчезла. Голубей, кстати говоря, и ворон тоже нет.

— Они могли улететь на юг.

— Тараканы тоже на юг убежали? Ты лучше скажи, что мне делать? Натан Валерьянович, скажите?…

— Мы думаем, Женя, — ответил Боровский, — но порадовать тебя пока нечем.

— Частоту знаете, можете смоделировать пространство. Вы же делали это не раз!

— Да, делали, — подтвердил Натан. — Теоретически, можно сделать так, что ты будешь виден, но перебросить человека из одного диапазона в другой — задача не нашего уровня. Я бы еще рискнул жизнью таракана…

— Чем я хуже таракана? — возмутился Женя. — Я хочу жить в обществе не меньше, чем таракан!

— Мерцающим шизофреником, как Борька Слупицкий? — вмешался Оскар.

— Самое разумное в нашей ситуации — искать Георгия, — сделал вывод Натан. — Пока он не найдется, оставить все, как есть. Как ты связывался с ним, Женя? Помнишь электронный адрес?

— Тот почтовый ящик ликвидирован, нового я не знаю. Я потерял с ним связь после катастрофы. Он еще до этого намекал, что работы скоро не будет.

— Он кого-то взял тебе на замену?

— Не знаю. Жорж не отвечал на вопросы. Он только однажды намекнул, что уральская дыра скоро затянется и пришлого народу не станет. А раз не станет пришлых, то и обменный пункт держать ни к чему. Мои заработки его не волновали. Вы думаете, он примчится меня спасать? Да черта-с два!

— Не паникуй, Женя. Мы еще не опустили руки.

— Если Жорж жив, его нужно ловить на реальный объект. Надо, как минимум, спереть у него Греаль или «Стрелы». Не надейтесь, Натан Валерьянович, пробить Жоржа на жалость. Лучше придумайте что-нибудь. Вы можете, я знаю! Вы с Оскаром — единственные в кого я верю.

— Время суток соответствует часам? — спросил Оскар.

— Соответствует.

— До минуты?

— Не измерял.

— Измерь. Это важно. Погода каждый день разная или одна и та же?

— Разная.

— Так я и думал. А машины брошены на дороге, как будто на ходу остались без водителя или все-таки остановились, перед тем как…

— По всякому, — ответил Женя. — В основном всмятку. Очень много побитых. Похоже, что на ходу. Похоже, еще катились по инерции какое-то время.

— И двери закрыты?

— Закрыты.

— Огонь нормально горит?

— Газ горит хорошо. Спички тоже.

— Все это ненадолго, учти. И вода, и газ, и прочие удобства. Устраивайся лучше на даче и учись топить печь.

— На чьей даче? У Натана Валерьяновича?

— Почему бы нет? — согласился Учитель.

— А вы будете работать со мной? Вы сможете сделать так, чтобы я вас видел?

— Женя, мы не фантасты. У нас один Глаз Греаля и очень много вопросов, в том числе к Георгию, — ответил Натан.

— А если будет три Глаза?

— Что за камни тебе предлагал китаец? — спросил Оскар. — Ты их видел?

— Прозрачные кристаллы. Комплект из шестнадцати мелких, круглых, прозрачных бриллиантов. А может… надо спросить у Гуся… Ох, черт!

— Это камни из связки верхнего каркаса, — предположил Оскар. — Внешний синхронизатор в полном комплекте.

— Да, похоже, — согласился Учитель.

— Ну, Женька, ну, дубина… Вы представляете, Натан Валерьянович, была бы у нас сейчас готовая связка для верхнего каркаса Греаля!

— Нет, — возразил Боровский, — даже не представляю. Боюсь, что у Жени не было выбора.

— Оська, а если будет три Глаза? — настаивал Женя. — Вы сможете меня достать?

— Пройдет много времени, прежде чем мы сможем собрать такой генератор, — предупредил Натан. — Мало иметь на руках конструктор, нужно точно знать схему сборки. Техническая документация нужна. Примерных замеров и чертежей, которые мы сделали с оригинала, естественно, не хватит.

— Оскар, поезжай к Ваньке Гусю в Щербаковку. Может быть, ему еще возят камни. Он зимой в пещеру не лазает. Вдруг с осени что-то осталось? Вдруг среди камней будут Глаза! Скажи, что я влип и прошу его помощи!

— Ты с ума сошел! В Щербаковку?

— Я бы сам поехал, — признался Женя, — Если б дороги не занесло. Пойми, что трассы никто не чистит, а снег идет и идет. Здесь он иногда подтаивает, а там мертвой коркой лежит до середины весны. Ты можешь за два дня туда на самолете… а я самолетами управлять не умею. Даже если найду снегоход, до лета не доберусь! И как мне вступить в контакт с человеком, который меня не видит и не слышит?

— Зато стрелок тебе не опасен.

— Да я б его расцеловал, если б встретил, — вздохнул Женя.

— Дай мне адрес Ивана, — решил Натан. — Я сам поеду в Щербаковку.

— Нет! — воскликнул Оскар. — Я вас туда не пущу. Учитель, вы останетесь здесь. Я поеду, а вы будете развлекать Карася. Все решено и больше не обсуждается.

С той минуты, как все решилось без обсуждений, Оскар думал только о вечном. Что, может статься, он никогда не поведет в кино подругу из поселкового отделения связи и не поможет ей сделать курсовую по математике. Может быть, он прожил не самую скучную жизнь и не совсем напрасную. К тому же, не исключено, что рейс на Екатеринбург отменят из-за погоды, Натан Валерьянович решит послать его поездом, и все еще обойдется. Оскар не принимал участия в бронировании билета, не собирал в дорогу теплые вещи. Натан Валерьянович вместо него паковал рюкзак. Оскар занимался тем, чем каждый нормальный человек занимается за день до смерти. Он анализировал прожитое и запрещал себе строить планы.

— Я всю жизнь летаю на самолетах, — ворчал Натан. — Самолет — самый безопасный транспорт.

— Ага, — соглашался ученик и становился еще мрачнее. — Если не падает на голову.

— По прилету сразу же мне позвонишь, и не вздумай отключить телефон в дороге.

— Мирка не ответила?

— Как только ответит, я сразу же тебе сообщу.

— Думаете, ответит?

— Мы не должны перекладывать ответственность на чужие плечи, — заметил Натан. — Мы должны сделать все, что зависит от нас. Или нет?

— Черт бы их всех побрал, — выругался Оскар. — Шестнадцать камней Греаля… Полное кольцо! Вы чувствуете, Учитель?.. Все складывается так, как хочет Мирка. Все так, как надо ей. Как будто их сиятельство — центр Вселенной, а мы — закорючки романа, писанного про нее. Скобки и запятые. Кончится тем, что мы соберем для нее Греаль.

— Не соберем, — успокоил ученика Натан. — Мирославе нужен не сосуд, а Мастер Греаля. Эта задача человеку, слава Богу, не по зубам.

— Почему «слава Богу»? — не понял Оскар.

Боровский посмотрел в испуганные глаза молодого человека.

— Помнишь формулу Сотника, которую Мира оставила нам перед отъездом.

— Конечно, помню.

— Ты сам назвал ее базовой системой отсчета, потому что дальше этой модели человеческий мозг оперировать не способен. Это уровень предела. Дальше человек может только забрасывать данные и получать результаты, которые кажутся ему нелогичными. Но понимать, что происходит дальше обозначенного уровня, человек не может.

— Значит, дальше мы не пойдем, — предположил ученик, — можно не дергаться.

— Нет, — возразил Боровский. — Дальше нас поведут или бросят на произвол судьбы. А куда поведут — вот, вопрос.

— И кто поведет? Неужели Миркины Авторы?

— Нас поведут совершенно другие силы. Собственно говоря, они уже нас ведут, а «Авторы» пойдут за нами и ясным языком изложат все, что нам удастся понять.

— А если не удастся?

— Тогда начнется новый роман, с другими героями, — предположил Учитель и удивился собственной глупости.

— Я говорил тебе, что Истина есть форма Абсурда, — сказал Валех. — Доказать ее так же непросто, как доказать Абсурд. Если однажды Человеку придет в голову, что он дошел до последней черты, значит, самое время повернуть назад. Объясни Натану, что дальше его не поведет никто. Что «неизвестные силы» водят талантливых мальчиков по турнирам Большого Шлема, но не дальше.

— Хорошо, Валех, я объясню, что эти «силы» используют Человека для того, чтобы потешаться над ним, делать ставки, как на бойцового петуха, и срывать джек-пот. Человеку, который считал твою цивилизацию умнее и мудрее своей, я объясню, что этого не стоило делать. Что те, кто жил на Земле до нас, были такими же авантюристами и проходимцами.

— Еще напомни, что Ангелы — не Боги, а так же как вы, всего лишь часть Его замысла.

— Но замысла гораздо более чистого и светлого, ты хотел сказать, но поскромничал? Я передам.

— Передай, что замысел Божий кончается у черты, за которой Бог перестает понимать самого себя. Дальше простирается Божественный Хаос, сквозь который есть два пути: созидать и властвовать или ждать, когда Хаос возьмет тебя за руку и поведет в пустоту.

К вечеру ударил мороз. Федор окоченел, но ждал возвращения Боровского у калитки. Сначала Натан Валерьянович отвез Оскара в аэропорт, потом заехал к Розалии Львовне, проведать семейство. Федор грелся в машине, но решил, что сожжет бензин и ему не на чем будет вернуться домой. Дача Натана Боровского по-прежнему не запиралась, но шеф не рекомендовал сотруднику приближаться к крыльцу. В отсутствии хозяев предметы в доме излучали ауру, которую Валерий Петрович не считал полезной для здоровья. Федор сплясал лезгинку на ледяной дорожке. Лезгинка не помогла. Федор сплясал еще раз. Он плясал до тех пор, пока машина Боровского не засветилась на одном из дорожных постов. «Свернул в центр», — доложил дежурный. Федор решил, что Натан Валерьянович продолжил навещать родственников и может совсем не вернуться на дачу, но машину засекли при въезде во двор покойного Кушнира, и Федор насторожился. Он перестал плясать и дал команду следить. «Зашел в подъезд… — сообщил сотрудник дорожной инспекции. — Вышел. Задержать?»

— Отставить, — приказал Федор и продолжил греться на холодном ветру, пока фары машины Боровского не появились на горизонте.

— Надо было позвонить, — переживал Натан. — Заходите скорее, вы совсем замерзли.

— Я звонил, — оправдывался Федор. — Никто не ответил.

— Надо было позвонить еще раз. Можно было отложить разговор на завтра.

— Никак не можно. Валерий Петрович просил отвезти материалы срочно и передать в руки. — Федор вынул из дипломата распечатку. — По делу исчезновения господина Русого Е.Ф. — добавил он. — Шеф просил уточнить деталь: «День Земли», «День Галактики», «День Вселенной»… как-нибудь связаны между собою?

— Не исключено, — ответил Натан и взял бумаги, но от волнения не смог ничего прочесть.

— Значит, плохи дела господина Русого. Валерий Петрович вспомнил, что где-то похожие термины слышал, а теперь точно определил, где: в индуистской мифологии. Он ведь по первому образованию историк.

— Да, да, — согласился Натан, — я в курсе.

— Эти три «Дня» символизируют три состояния Атмана. По-человечески говоря, три уровня медитации. Там Валерий Петрович подробно описал и просил на всякий случай предупредить, что «День Вселенной» — в переводе на нормальный язык, означает апокалипсис. На всякий случай. Если вдруг кому-то из вас предложат, чтобы имели в виду: на тот свет дозвониться будет ужасно сложно.

— Так… — принял к сведению Натан Валерьянович.

— Эти состояния медитации вообще не предназначены человеку, — добавил Федор. — Такой призовой фонд годится для каких-нибудь асуров…

— Для кого?

— Для тварей, занимающих промежуточные ступени между индуистскими божествами и человечеством. Шеф говорил, что смертному такую медитацию освоить нереально. Если он попытается это сделать, то навлечет на себя гнев существ, стоящих выше его в иерархии. Вы там все прочтете.

— Спасибо, — ответил Натан и так озадачился, что забыл предложить Федору горячего чая. Он даже не заметил, как молодой человек покинул его, как отъехала от ворот машина… — большое спасибо, — повторил Натан и остался медитировать в пустом доме.

Рано утром Боровский позвонил господину по прозвищу «Тапок».

— Да, — ответил ему уверенный голос начальника, оторванного от дел. — Да, Натан Валерьянович, Женя говорил мне о вас. А что с ним? Я не могу дозвониться. Конечно, давайте… в обеденный перерыв, в парке у Сокола… Хорошо, жду вас у клумбы со стороны проспекта.

Натан Валерьянович поглядел на часы, сел в машину и рванул в Москву.

При личном знакомстве оба собеседника были немало удивлены. Стас Потапов совсем не так представлял себе гениальных физиков, отлученных от кафедры. Он ожидал упитанного мужчину с отрешенным взглядом, запущенной бородой, неопрятной одеждой и битыми очками. Натан Боровский, как на зло, успел побриться и сменить сорочку. А очки и вовсе забыл в машине. Бывшего однокурсника Жени Русого он тоже представлял иначе. Натан ожидал увидеть авантюриста, искателя приключений, но встретил серьезного начальника в деловом костюме, с добротной плешью от уха до уха, обремененного заботами отнюдь не авантюрного свойства.

Собеседники не поняли друг друга с первого слова.

— Нет, — заявил Стас. — Что касается препаратов — я все материалы отдал ему на руки. Себе даже копии не оставил. Женя так просил… Я думал, вы по поводу генетических образцов. Анализ готов, а я не могу дозвониться. Может быть, вы мне объясните, что случилось? Вы хотели меня о чем-то предупредить… — напомнил Стас.

— Нет, нет! Женя вернется и сам расскажет. Я хотел предупредить, что он вернется, возможно, нескоро.

— Тогда передайте ему… — Стас раскрыл дипломат и вынул бумаги. — Женя оставил мне образцы ткани своей хворой подруги. Подозревал у нее генетические отклонения. Я сделал все, как он попросил… Не разберется — пусть перезвонит, — улыбнулся Стас. — Вы знаете Женю. Бывших врачей не бывает. Всегда руки чешутся полечить кого-то. Так вот, передайте, что его Ниночка совершенно здорова. — Холодок пробежал по спине Боровского. Он готов был поверить, что деформация реальности происходит у него на глазах и зайдет далеко, если сейчас же, сию же секунду не принять мер. Натану Валерьяновичу отказала привычная логика. Профессор мог обойтись без чего угодно, даже без очков и электробритвы, только без логики обойтись не мог. Стас Потапов продолжал глядеть ему в глаза, снисходительно улыбаясь. — Никаких отклонений, — повторил Стас. — Данные образцы принадлежат абсолютно здоровому человеку. Надеюсь, новость его обрадует.

— Обрадует, — согласился Натан и принял бумаги. — Непременно. Как же так? — спросил он эксперта. — Разве Ниночка — человек?

Первый раз Оскар позвонил Учителю, когда самолет совершил посадку и сбросил скорость. Теоретически, еще была вероятность взрыва пустых бензобаков и пожара в салоне, но эти мелочи не принимались в расчет. Оскар выжил в полете и знал, что Учитель не спит, чтобы порадоваться за него. Второй раз Оскар позвонил сообщить, что мерзнет на шоссе, ведущем непосредственно к Щербаковке. Ему было холодно, одиноко и Учитель охотно разделил с ним тягостные минуты, но о Ниночке словом не обмолвился.

Чтобы добраться до пункта назначения, Оскар заарендовал самосвал.

— Родственников проведать?.. — поинтересовался шофер.

— Ага.

— Издалека?

— Из Москвы, — ответил Оскар и отвернулся к окну. Белый пейзаж, усеянный редкими елками, успокоил его и вселил оптимизм на обратный полет. «Если падать с высоты в сугроб, — рассудил Оскар, — будет мягче, чем на лысое поле, возникнет эффект скольжения, и тушить пожар, опять же, снегом проще, чем каменистой землей».

— К родителям в гости?.. — приставал шофер.

— К брату.

— К брату? Вроде ж я щербаковских знаю, что чтобы у кого были братья в Москве?..

— К Гусю, — уточнил Оскар. Водитель умолк и перестал коситься в сторону пассажира. — Не знаешь Гуся?

— Ваньку-то?.. Знаю.

— Не знал, что у него есть брат?

— К Ваньке всякие едут. Даже иностранцы, — ответил шофер после долгой паузы и замолчал до самой Щербаковки.

«Брата» Оскар Шутов узнал издалека и сразу почуял родную кровь. Иван сосредоточенно отгребал лопатой сугроб от крыльца дома культуры и материл мужика, похожего на деревенское начальство. Бутылки с пивом, купленные в местном сельмаге, оттягивали Оскару карманы. Тяжелый рюкзак за версту выдавал приезжего. Иван был так занят руганью и работой, что не заметил гостя.

— Я тебе пи…су такому, ни х…я не должен! — распалялся Иван.

— Вычту с зарплаты! — угрожал мужчина в тулупе. — Вот ты у меня технику получишь… — фига высунулась из рукава. — Будешь отрабатывать все до копейки!

Иван воткнул лопату в снег. Если прежде в его речи изредка проскакивали печатные слова, то теперь обиженный выражался исключительно по существу и непосредственно в тему. Дело пахло дракой. Оскара, как третью сторону конфликта, никто не воспринимал, словно его вовсе не стояло рядом. Молодой человек вынужден был пойти на крайние меры, а именно применить тактику Жоржа Зубова, которая до сих пор работала безотказно. Он достал кошелек, вынул охапку купюр и встал между спорщиками.

— Сколько Иван тебе должен? — спросил Оскар начальника.

Мужчина в тулупе вытаращился на бумажник приезжего.

— Он бульдозер угробил, сволочь!.. В овраг загнал и на бок поставил. Что мне делать? Вызывать из райцентра тягач? Трактором его не вытянешь! Он уж врос наполовину в дерьмо!

— Этого хватит? — Оскар протянул купюру начальнику.

— Из райцентра… пока придет техника, он целиком в дерьме утонет!

Оскар добавил к предложенной сумме еще столько же. Начальник примолк, принял откупное, свернул купюры и сунул за пазуху.

— Смотри мне, Иван! — пригрозил он и скрылся за дверью дома культуры.

Пока Иван макал кипятильник из одного стакана в другой, Оскар грел руки над электроплиткой. Других обогревательных приборов в каптерке не было. Иван открыл пиво, набросал в чашки заварку и сахар, вытащил из кармана печенье.

— Русый, говоришь… — сочувствовал Иван и рассматривал снимок кристалла, сделанный в натуральную величину. — Не, таких не было.

— А какие были? — поинтересовался Оскар.

— Ваще никаких, — ответил Иван. — Там котлован роют. Дорогу тянут на целлюлозный комбинат от самой лесозаготовки. Завалят все на х…й. На что они мне?

— Дороги не будет, — заявил Оскар.

— А как же лес на комбинат повезут?

— Дорога через пещеру не пройдет никогда. Провалится, вздуется, перекосится… На этом месте будет столько аварий, что люди начнут пешком в обход носить бревна. Пройдет время и вход откроется.

— Фигня, — заявил Иван. — Там такая техника роет, ничего не откроется.

— На что поспорим?

— А ты богатый что ли? Зачем деньги отдал? Я бы так отбрехался. Эх, Русый, Русый! Вот же дурной. Я ему говорил: зачем ты прешься в эту Москву? Кому ты там, на х…й, нужен? Нет! Уехал!

— Значит, камней не имеешь?

— Я ж говорил ему, дураку, на черта ты с крутыми связался? Ты для них — дерьмо собачье. Здесь ты кто? Здесь ты — человек! А там?

— То есть, зря я тащился в такую даль?

— Пива хочешь?

— Я лучше чаю, — ответил Оскар и продолжил греть руки о теплый стакан.

— Я ж ему говорил… Что такое Москва? Здесь ты жил как человек. Ты понял? Здесь тебя уважали!..

— Жаль, — вздохнул Оскар.

— Ешь, — Гусь придвинул к гостю пачку печенья. — Поспишь сегодня у меня. Я там печку вытоплю, вот дров одолжу и вытоплю, а утром…

— Поеду я… — решил гость.

— Ну, как знаешь, — ответил Иван и приложился к бутылке. — А то оставайся. Или, если богатый, поезжай в райцентр, спи в гостинице.

— Я-то богатый, — согласился Оскар. — А Женька там пропадает. Он тебе, что ли, жизнь спас?

Иван не спеша опорожнил бутылку.

— Я тебе вот что скажу, раз ты друг… Мне эти безделушки-камушки ни к чему. Ну, ты подумай своей башкой: обыщут, скажут, спер Ванька, срок намотают. Куда я их дену? Построят дорогу — не построят. Пещеры-то нет. В магазин их не сдашь. Откуда взял? Я с прошлого года зарекся… Я ж не знал, что Русый того… Будут — приходи. Да я за так отдам.

— Зачем же «за так»? Я рассчитаюсь.

— Ты не богатый, ты дурной. Хоть знаешь, сколько стоят твои побрякушки?

— «День Земли», — ответил Оскар. — Строго по тарифу. Ни больше, ни меньше.

— Чо? — Иван отставил пустую бутылку. — Да кто ты такой? Да ты хоть знаешь, чего это?

— Достанешь камень — получишь «День Земли», как положено, — пообещал приезжий. — От меня лично получишь. В этом самом подвале с гарантией под расписку.

Ванька Гусь недоверчиво прищурился.

— Ну, ты брехать!..

Оскар отставил чашку и вынул прибор с двумя кнопками.

— Давай, проверим.

— Как это? — не понял Иван.

— Вот так, — сказал Оскар и нажал на синюю. — А теперь, голубчик, вспомним еще раз, не завалялись где-нибудь камешки?

Ванька с недоверием прищурился на прибор.

— Не… Такого красного, как на карточке, нет.

— Давай посмотрим, что есть.

— Был один дефективный. Я его не сдал потому, что крупный слишком…

— Показывай.

— Сейчас что ли?

— Ну, а когда же?

— Тогда, обожди. — Иван открыл крышку подпола и зажег фонарик. Оскар приподнялся, чтобы заглянуть вниз, но ничего, кроме стеллажей, забитых картонными коробками, не увидел. — Таких красных, как ты показал, не привозят. Везут хрень, мелюзгу. Этот крупняк вообще давать не хотели. Где, говорят, председатель? Только ему… Ты, говорят, рылом не вышел. Я, говорю, за пивом поехал твой председатель, ё… Я чо, буду рассказывать, как ихних тут повязали? Откуда такие козлы берутся? Камень, говорит, для тебя крупноват. Ты его говорит, хрен сбудешь, а председателю отвечать… Это Ванька-то не сбудет ихние побрякушки? Я его и послал по матушке, а он зенки выпучил и давай орать: не вздумай продать! Забудь, что он у тебя! Даже не лапай, а то хреново тебе будет! Так тебе будет хреново, что не очухаешься! Я и не лапал. Я вообще про него забыл!

— Помочь? — предложил Оскар, когда с верхнего стеллажа упала коробка прямо Ваньке на горб.

Ванька выпрямился, высунул голову на поверхность и швырнул к ногам Оскара пачку индийского чая.

Вместо чая внутри лежал красный кристалл размером с черешню.

— Чем богаты… — развел рукам Иван. — Я б его давно распил, да сбыл бы к чертовой матери по кускам. Так он, холера, не пилится. Чо смотришь? Хош бери, хош проваливай, только телефончик оставь. Можа, будут красненькие поменьше, тогда звякну.

Прежде чем отправить ученика на Урал, Натан Валерьянович предусмотрел все на свете, даже мозольный пластырь. Этим пластырем Оскар намертво замотал коробок с камнем и сунул во внутренний карман. Натан Валерьянович не предусмотрел одного: самосвалы по дороге мимо Щербаковки почему-то ездили в одну сторону. Оскар напрасно потерял полдня на шоссе и заночевал в избе у заправки с громким названием «Мотель» и пятью двухэтажными койками, сильно напоминающими тюремные нары. Утром Оскар проснулся с дурным предчувствием. Он решил, что гостеприимная уральская земля не хочет его отпускать. Вероятно, машины уже начали проваливаться в котлован, вырытый на месте пещеры, и рассчитывать на попутный транспорт не имеет смысла. Оскар катастрофически опаздывал на самолет и ждал, когда его опоздание не сможет компенсировать даже гоночный болид, согласный домчать его до аэропорта. Дождавшись, он обратился к администраторше. Пожаловался на жизнь и попросил совета.

— Успеешь… — успокоила женщина постояльца. — Из райцентра в Екатеринбург каждый день самолет летает. Как раз к московскому рейсу. Аэродром недалеко. Николай тебя подвезет. Николай!!! — гаркнула она в открытую форточку. У Оскара зазвенело в ушах и продолжало звенеть всю дорогу до районного аэропорта.

Никогда бы в жизни Оскар Шутов не узнал аэродрома в деревянном сарае с тремя скамейками. Он бы сказал, что это заброшенная деревенская школа или склад. Но надпись на двери утверждала, что это именно аэродром, расписание рейсов умещалось в трех строках на тетрадной страничке. Полосатая антенна торчала над елками. Рядом со зданием аэропорта размещался гигантский плакат с устрашающим текстом: «Выпас и выгул скота на взлетной полосе категорически запрещен», — прочитал Оскар, но не увидел взлетную полосу. Снежная пустыня простиралась за горизонт. За сараем стоял кукурузник на лыжах. Оскар решил, что это памятник ветерану воздушного флота, убеленному свежим сугробом, с прожилками ржавчины и тусклыми маленькими окошками, за которыми холод и кромешная темнота.

Объявили посадку и пятеро пассажиров потащили тюки к кукурузнику. Мысли о вечном снова посетили Оскара. «Хорошо бы рейс отменили», — подумал он, усаживаясь в узкое кресло, но никто не собирался отменять рейс. Пилот очистил метелкой крылья. Затарахтел мотор, кукурузник медленно двинулся по снежному полю в направлении Екатеринбурга, но, доехав до конца поляны, развернулся, и по той же лыжне потащился обратно. Оскар почти успокоился, когда кукурузник вернулся к месту стоянки, но вместо того, чтобы встать на прикол и высадить ненормальных, развернулся опять, взревел, как бешеный, и припустил по лыжне во весь опор, подпрыгивая на кочках. Оскар вцепился руками в сидение.

— Что вы! — успокоила молодого человека пассажирка с соседнего кресла. — Он всегда так взлетает. Не волнуйтесь, все будет хорошо.

— Вы… когда-нибудь видели авиакатастрофу? — спросил Оскар, задыхаясь от страха.

— Боже, сохрани! — испугалась женщина.

— А я видел, — сказал молодой человек и поглядел вниз.

Прыгать было поздно. Здание аэропорта превратилось в спичечный коробок на белом полотне пустыни.

В условленный час Натан Валерьянович прибыл в аэропорт, но не встретил ученика. Телефон Оскара молчал уже сутки. Боровский решил звонить Карасю, но капитан позвонил ему сам и пригласил на беседу.

— Что с ним? — с порога спросил Натан.

— С кем? — удивился Карась.

— Оскар должен был сегодня прилететь из Екатеринбурга. Я не могу дозвониться. На него это совсем непохоже.

— Почему не предупредили? — Карась набрал номер Федора. — Мы же договаривались, Натан Валерьянович…

— Но это была частная поездка, — развел руками Натан.

— Прячетесь, конспирируетесь… и что получается? Федор, зайди! Оскар пропал. Надо разобраться.

Федор тот час же вошел в кабинет.

— Что? — спросил он, увидев печального Боровского. — И этот туда же?

— Вчера днем он вылетел из райцентра Верхнекаменское в Екатеринбург, должен был сесть на самолет в Москву. С тех пор никаких сообщений. Я не могу ему дозвониться.

— Понял… — ответил Федор и вышел.

— Успокойтесь, Натан Валерьянович, человеку потеряться не так просто, как кажется вам, физикам.

— Если речь не идет о хроноаномалии… — сокрушался Натан.

— Ничего, Федор материализует его из аномалии, а мы с вами, тем временем, обсудим одну деликатную тему. Присядьте.

— Да, конечно… — вздохнул Натан и присел.

— Вы продаете ювелиру Кушниру золото, полученное в вашей частной лаборатории.

— Да, — ответил физик. — Мы немного поиздержались, но не сделали ничего противозаконного.

— Я восхищен, — признался Карась. — С вашими возможностями можно сразу идти за деньгами в банк.

— Мы не преступники.

— Разумеется, но если вы, господа алхимики, будете зарабатывать продажей самодельного золота, рано или поздно, вы подорвете рынок. Тогда вами будет заниматься другое ведомство, гораздо более серьезное.

— Вот как… — растерялся Натан. — Я не подумал.

— Подумайте, Натан Валерьянович.

— Но это очень хорошее золото. Мы недорого его продали, да и совсем немного… Хотя, конечно, вы правы.

— Очень рад, что мы нашли понимание. Я могу считать вопрос закрытым?

— Разумеется. Приношу свои извинения… А как вы узнали? — удивился Натан.

— Работа такая.

— Понятно.

— Я выполняю просьбу Мирославы, обеспечиваю вашу безопасность всеми способами, но видимо обеспечиваю недостаточно. Если б Оскар отправился в путешествие с Федором, мы бы не имели проблем. — Боровский схватился за голову. — Подумайте, подумайте, Натан Валерьянович. Вы занимаетесь опасными вещами, а ведете себя, как дети. Хотите перехитрить мою службу? Не старайтесь, все равно не получится. Лучше используйте ее с выгодой для себя.

— Оскар просил…

— Просил не сообщать, куда направляется? Из этого я могу сделать вывод, что вы использовали приборы, которые мы договорились не трогать.

— Нас вынудили чрезвычайные обстоятельства, — оправдывался Боровский.

— Натан Валерьянович, я тоже человек, и прекрасно понимаю, что такое обстоятельства. Если вы обратились ко мне за помощью и если мы условились доверять друг другу… — телефонный звонок прервал капитана. — Слушаю, Федя!

— Я виноват, — признался Натан. — Я во всем виноват…

— В какую больницу?.. — уточнил капитан. — Не в городскую, и не в районную, а в центральный госпиталь МВД под личную ответственность… Кто у них отвечает за безопасность?.. Выясни и распорядись, чтобы все вещи больного были в целости и сохранности сложены в сейф в кабинете главврача. — Холод пробежал по спине Натана. — Пусть лично проконсультирует персонал: все, что будет найдено в карманах и багаже пациента, руками не трогать, не разворачивать, к свету не подносить, сложить в темный пакет и в сейф… Да, опечатать и выставить охрану до особого распоряжения. Исполняй! — приказал Карась. — И докладывай.

— Оскар…

— Да, Натан Валерьянович, вашему ученику в самолете стало плохо с сердцем.

— Боже мой, он всегда боялся летать. Я не должен был отправлять его одного.

— Ни о чем не волнуйтесь, его осмотрят лучшие уральские кардиологи, — обещал Карась, — если понадобится, перевезут в Москву.

Боровский вскочил со стула и забегал по кабинету. Подбежал к окну, вернулся к двери, опять подбежал к окну. Карась терпеливо ждал.

— Валерий Петрович, — обратился Натан к капитану, — вы мне не поможете вылететь в Екатеринбург ближайшим рейсом?

— Разумеется, Натан Валерьянович… — ответил Карась, — помогу.

Глава 4

Утренний обход доктора Русого не выявил позитивных изменений. На дороге по-прежнему лежали сугробы из брошенных машин. Радио крякало и кудахтало вместо того, чтобы петь и разговаривать человеческим языком. Электричество присутствовало, но струйка воды из крана становилась все уже. Женя зачеркнул на календаре новый день и ужаснулся, как долго тянется его одиночество. Еще больше его ужасало количество дней, оставшихся не зачеркнутыми. Праздники и выходные раздражали его особенно… своей вызывающей бессмысленностью. Компьютер исправно входил в интернет. Весь мир, всецело и безраздельно, по-прежнему принадлежал ему одному, неподражаемому и великому, заслуженному, оскароносному идиоту всех времен и частотных измерений.

Сегодня Жене приснились родители и школьные друзья, которые пришли его навестить в родительский дом. Доктор симулирован ангину, потому что боялся контрольной по математике, а когда проснулся в мире без математики и контрольных, понял, что человеческие страхи смешны. Теперь доктор Русый симулировал оптимизм. Утренний приступ отчаяния закончился плотным завтраком. Эмоции уступили место анализу. С сегодняшнего дня он решил завести дневник и описывать в нем не только текущие неприятности, но и все, что происходило с ним до сих пор, начиная с детства, и домашнего адреса родителей, которых он пока еще помнил. Чтобы потом, чудесным образом выпутавшись из ситуации, не слоняться по свету, как друг Артур, и не приставать к случайным прохожим с нелепыми вопросами: «Ты меня знаешь? Ты меня помнишь? Ну и каким же я был, пока не потерял память?»

Дневник решено было писать в сети, в режиме он-лайн, чтобы не исключить присутствие живой души хотя бы в виртуальном пространстве. И, если не видеть глаза собеседника, то хотя бы допускать гипотетическую возможность его захода на сайт, где статистика посещений застыла на мертвой точке.

Женя очистил стол, приоткрыл форточку, чтобы впустить в помещение свежий воздух, сел за работу, но вскоре спохватился:

— Если Оська прав, — подумал он, — и электричество однажды закончится, я останусь даже без мемуаров.

С этой тяжкой мыслью Женя в последний раз схватился за кошелек и тут же в сердцах швырнул его в форточку. Он надел куртку, вышел на улицу и направился в магазин, разжиться бумагой для принтера. Ни единого человеческого следа, ни одной машинной колеи за ночь на тихой улице не появилось. Ничего кроме трагической вмятины в сугробе, проделанной кошельком. Скорченный и пузатый, он выглядел гораздо несчастнее хозяина.

— Прости, дружище, — сказал кошельку Женя, — отряхнул от снега, сунул в карман и пошел выбирать машину, которая не требовала долгой работы лопатой. — На какой мы еще не катались? — спросил Женя у кошелька. — Эту хочешь?

— Хочу, — ответил кошелек.

— Она у бордюра. Наверняка под сигнализацией. Давай выберем что-нибудь на ходу.

Женя влез в «Хаммер» с открытой дверцей, запустил мотор и уткнулся в сугроб колесом. Дворники отшвырнули с лобового стекла пленку свежего снега.

— Вообще-то, от большого безделья, можно было расчистить улицу. От машин и от снега тоже. Как ты считаешь? — обратился к кошельку Женя.

— Но ты же не расчистишь от машин всю Москву? — возразил кошелек. — Сегодня мы едем за бумагой, а завтра поедем за чем-нибудь в другую сторону.

— В хозмаг за веревкой и мылом, — уточнил Женя.

Хаммер перевалил через сугроб, вылез на тротуар и поехал по непаханой целине, огибая брошенные палатки, пока не выехал за МКАД. Здесь Женя для разнообразия добавил газу. Скорость перемещения по заваленной снегом Москве немногим отличалась от скорости в пробках. За время дикой езды по сугробам он разучился водить. Случайно задетые машины его не беспокоили. Разметка не влияла на направление движения, даже если была видна, а о том, что такое знаки, доктор просто забыл. Увязнув в снегу, он пересаживался в другую машину и на отсутствие дороги зачастую не обращал внимания.

По заснеженному газону, преодолевая бордюры, Женя подобрался к супермаркету, въехал под козырек, дождался, пока раскроются двери, и втиснулся в фойе, как в гараж. Бампер толкнул тележки, собранные у входа. Тележки разъехались.

— Извини, — обратился доктор к манекену, — места на стоянке не было.

— Не стесняйтесь, — ответил ему манекен. — Будьте как дома. Мы рады каждому покупателю.

Женя вылез из машины, взял тележку и покатил ее в павильон канцелярских товаров с гулом и грохотом, с эхом по пустым этажам, с желанием наделать шума за всю толпу, которой он так легкомысленно лишил город, но вдруг по его спине пробежал холодок. Женя не понял, отчего это произошло, и проанализировал события последних секунд. Ему показалось, что краем глаза… на том конце павильона он видел движущийся объект. Доктор застыл на месте и увидел, как из-за стеллажей медленно катится пустая тележка. Никаким образом он не мог спровоцировать перемещение предмета в том конце зала. Даже если предположить невозможное: сквозняк или инерцию тел, сдвинутых бампером его машины… Женя, в отличие от окружающего мира, пока еще с ума не сошел, хоть и вплотную приблизился к помешательству.

Он перелетел через стеллаж и побежал в направлении служебного выхода.

— Стой! — закричал он и увидел тень, выбегающую из павильона.

Дверь еще моталась на петлях, когда Женя выскочил на улицу вслед за тенью. Незнакомец уже мчался по автостоянке. Его взъерошенные волосы мелькали над крышами автомобилей, пропадали за высокими кузовами, опять мелькали в просветах. «И это не сон, и не глюк, — отметил про себя доктор. — Это живой человек, который старается от меня удрать».

— Стой! — громче прежнего заорал Русый, пустился следом и тут же потерял беглеца из вида. — Холера! — выругался он, бросился наперерез, но опоздал. На заснеженной дороге, ведущей за город, осталась только рыхлая колея, совсем непохожая на след Хаммера. Фигура человека на снегоходе мелькнула на горизонте и скрылась из вида.

Стуча зубами от ярости, Женя вернулся к машине.

— Я тебя достану, — злился он. — Ты от меня не уйдешь! Из-под земли!.. Из могилы отрою! — повторял он как заклинание, выруливая из фойе. Снежная туча уже навалилась с севера.

— Езжай домой, — сказала туча, — завалю по самую крышу, век не отроешься.

— Щас! — ответил возбужденный преследователь. — Разбежался! — и рванул по свежей колее в погоню за снегоходом.

Вернувшись в Москву, Натан Валерьянович первым делом подверг ученика повторному медосмотру. Он обратился к специалистам, у которых лечился сам и лечил семью. К врачам, которых знал много лет, и которым безоговорочно доверял.

— Сердце в норме, — успокоил Боровского врач. — Кардиограмма хорошая. Анализы в порядке, никаких патологий. Для своих лет он идеально здоров, если не считать проблем с глазом. Я бы еще посоветовал обратиться к генетику. Кто его родители — неизвестно, какая угодно может быть наследственность. Хорошо бы знать. И чем раньше, тем лучше.

— Да, — согласился с врачом Натан и взял себе на заметку.

— Уверен, что ничего страшного. Занервничал на высоте, подскочило давление… Обратитесь к психологу, прежде чем в следующий раз решите лететь.

— Давление! — произнес Боровский и оцепенел.

Он продолжал внимательно смотреть на врача, он кивал головой всякий раз, когда к нему обращались. Но в голове ученого застряло ужасное слово «давление…» и не пропускало мимо себя никакой другой мысли. Все лишнее отметалось, словно Натан не консультировался у специалиста, а решал задачу и нашел ответ там, где меньше всего ожидал.

Весьма озадаченный Натан Валерьянович покинул кабинет и свернул к лестнице.

— Учитель! — кинулся за ним Оскар. — Ну?.. Сердце?

— Сердце, — кивнул Натан, не сбавляя шага. — Именно, Сердце!

— И что? — спросил ученик.

Натан остановился между первым и вторым этажом, пропустил мимо себя медсестер, несущих железные банки, подождал, пока медсестры закроют дверь на этаж.

— В каком кармане ты, дурень, вез камень?

— Здесь, — Оскар хлопнул себя ладонью в грудь.

— Так я и знал! — воскликнул Натан. — Так я и думал!

— Что случилось, Учитель?

— Как тебе пришло в голову?.. — устыдил ученика Боровский. — Оскар, ты сунул Сердце Греаля в нагрудный карман! Это все равно, что таращиться в Глаз без фильтра и зеркала.

— Но я…

— Забыл, что низкое давление активирует процессы в кристаллах? Ты забрался в самолет, дождался, когда он наберет высоту, и сунул Сердце за пазуху?! На что ты рассчитывал? Кем ты себя возомнил? Ангелом или сверхчеловеком? Или ты от страха перестал соображать? — не дожидаясь ответа, Боровский спустился в фойе и вышел на стоянку. Виноватый ученик поволокся следом. — Ты понимаешь, что мог погибнуть? — негодовал Натан. — Если б пассажиры не сняли с тебя куртку, тебя бы не было в живых. Ты понимаешь это?

— Я понял, Учитель.

— Что ты понял? Оскар, когда ты научишься думать, прежде чем действовать? Когда ты поймешь, что техника безопасности важнее всего остального, иначе «остальному» не бывать! Не бывать! — от ярости Натан затопал ногами.

— Я понял…

— Сейчас ты понял, — согласился Учитель, — а что ты натворишь завтра? Мне страшно подумать!

— Учитель…

— Все! Больше никаких поездок и никаких камней! Прежде, чем что-то сделать, ты представишь мне подробный план действия и только после моего разрешения будешь его выполнять, — Боровский усадил ученика в машину и хлопнул дверью.

Компания медработников, курящих под козырьком, проводила машину со двора удивленными взглядами.

— Я ждал от тебя звонка, — ворчал Боровский, — ты не позвонил. Я попытался связаться с Женей — его телефон молчит. Тоже неразумное создание! Как так можно? Просил же обоих, как взрослых людей просил, не можете звонить — хотя бы держите при себе телефоны! Ну, что ж вы за люди такие?

— У Жени молчит телефон? — удивился Оскар. — У Жени по пять заряженных мобильников в каждом кармане. Не может быть. Значит, электричество кончилось.

— Может, кончилось, а может, нет, — злился Натан. — Сиди и гадай. Ввязываетесь в серьезные дела и ведете себя как мальчишки!

— Нет. Там что-то случилось, Учитель! Когда вы звонили?

— После нашего возвращения. Те два дня, что ты провел в клинике, Женя не выходил на связь. Я начинаю опасаться, что ситуация изменилась не в лучшую сторону.

— А в какую? — не понял ученик.

— Возможно, мы своими телефонными интервенциями сдвинули хронал. Если так, то Женя перестал быть для нас доступным даже на уровне связи.

— Мы не могли. Каким образом, Учитель?

— Не знаю, — разозлился Натан еще больше. — Я просто перестаю понимать, что происходит вокруг. Я всем вам, обманщикам, верю на слово, а потом не могу понять, где мне морочат голову, а где происходят страшные вещи… непоправимые. Что за анализы Женя делал у Стаса?

— Анализ препаратов, — напомнил Оскар.

— И я так считал, потому что верил. Еще немного и я перестану верить даже самому себе. Он что-нибудь говорил по поводу генетического анализа Ниночки?

— Мне — нет. Да что вы! Он бы никогда в жизни… Она же инопланетянка. Это же натуральный скандал.

— Нет, — возразил Натан. — Она — человек!

— Не понял.

— Чего тут не понять? Ниночка — человек.

— Вы видели ее морду, Учитель? Если Ниночка — человек, значит мы все — инопланетяне.

— Не исключено, — согласился Боровский.

Поздней ночью в квартиру Кушнира постучали. Аркадий Давидович прильнул к глазку. Спросонья он не сразу узнал гостя. Шапка была надвинута на глаза, сумка прижата подмышкой. Гость с интересом рассматривал гравировку с фамилией нового хозяина квартиры. Аркадий Давидович только вчера получил ее из мастерской и установил на место старой, отцовской.

Дверь открылась. Гость вытер ноги о циновку и проник в прихожую.

— Золото? — спросил Кушнир.

Гость заглянул в коридор, скинул ботинки, направился в кабинет. Арик включил свет, но гость его тут же выключил и придвинул стул к рабочему столу ювелира.

— Стал бы я ради золота будить тебя среди ночи, — сказал гость. — Штору закрой. Никто не должен знать, что я здесь. Даже Учитель.

Арик опустил на окно черный занавес и включил настольную лампу.

— Ну?.. — спросил он, расположился за столом отца и вопросительно поглядел на пришедшего.

— Заказ есть. Возьмешься?

— Может, возьмусь. Не хватало мне раньше времени накрыться задней обложкой.

— Чего? — не понял гость.

— Я говорю, задней обложкой преждевременно накрыться не хочется. Хочется, как бы, пожить. Что за заказ? Если огранка — я пас. Я — хреновый огранщик, но хорошего специалиста найти могу. Показывай.

Оскар выключил настольную лампу, достал из портфеля фонарь, и комната озарилась мерцающим светом.

— Надень это на голову, — велел он Арику и проследил, чтобы очки с фильтром и зеркалами имели правильный угол. Он постелил на стол салфетку и выложил на нее два красных кристалла. Один побольше, другой поменьше. — Вот, — объявил Оскар. — Из одного большого надо сделать два маленьких.

— Можно хоть лупу взять?

— Лупу можно.

— А можно включить нормальный свет?

— Если хочешь дополнительную дыру в череп…

— Этот — Глаз Греаля? — догадался Арик и поднес к лупе малый кристалл.

— Глаз и Сердце. Мне нужно три Глаза. Срочно.

— Этот камень я отвозил Русому? — узнал ювелир. — Точно, этот. Зачем тебе два? Что-то я сбился со счета. Должно быть три камня?

— Три, — согласился Оскар.

— Два уже есть?

— Один. Тот, что ты передал — единственный и неповторимый. Мне нужно три.

— Посмотреть-то можно?

— Смотри в выпуклую плоскость. Поймай фокус: внутри кристалла образуется черная точка, будто зрачок, и разводы, похожие на радужную оболочку. Видишь?

— Ну… вижу, — ответил Арик.

— Если точка начнет белеть — берегись! Сразу отверни ее к зеркалу и не выпускай из рук, чтобы луч не ушел, куда не надо.

— Черная точка — принимающая антенна, — догадался Арик, — белая — передающая.

— Сможешь повторить эффект?

Кушнир замолчал надолго. Сначала он рассматривал Глаз, потом поднес к лупе Сердце, потом отложил кристаллы на салфетку… и опять поднес к лупе.

— Ну… — потерял терпение заказчик. Ему показалось, что прошел час. Что невозможно так долго сидеть неподвижно в одной позе, что скоро утро, солнечный свет брызнет сквозь щели светомаскировки, и все они, прямо здесь, на месте, накроются «задней обложкой», широкой и плотной. Той обложки хватит на всех, даже на невиновного, ни о чем не подозревающего, Учителя. — Ну… — торопил Оскар.

— Издеваешься? — спросил Арик.

— Тогда ищи мастера, который сможет!

— Ты сам смотрел когда-нибудь в этот Глаз? В нем же Вселенная. Нет, это не тот же самый камень. У них разная внутренняя структура. Огранщик тебе не поможет. Кристаллы такого типа нужно выращивать.

— Вырасти. Это долго?

— Как будто я держу плантацию под диваном!

— Сколько лет, я спрашиваю, растет кристалл?

— Такой — не знаю. Обычный — несколько дней.

— Тогда попробуй.

— Ну, ты даешь! Чтобы попробовать, мне придется этот раскрошить на зерно и переправить в Америку. Ты готов лишиться последнего Глаза?

— Тогда выпили мне из большого кристалла два маленьких.

— Совсем чокнулся, — вздохнул Арик. — Он взял пульсирующий фонарь, подошел к сейфу, порылся в ящике и положил рядом с Глазом точно такой же камень. Оскар на мгновенье потерял дар речи. — Смотри и сравнивай, — сказал Арик. — Отец перед смертью успел сделать копию из рубина. Думал, обойдется. Не обошлось. Возьми лупу и поймай фокус. — Оскар взял лупу, но не увидел в рубине Вселенной. — Внешнюю форму повторить можно, но что это даст? Кристаллы неодинаковые. То есть, я вообще не уверен, что это кристалл. Я про такие эффекты даже не слышал. Там ведь жизнь внутри происходит… Такое впечатление, что в нем свернутое пространство. Если такие камни где-то описаны, то только в книгах по оккультизму, а бесовщина — не мой профиль.

— Значит, Глаз надо вырастить.

— Не гарантирую. Полпроцента не дам за положительный результат.

— Что делать, Арик? Надо! Вопрос жизни и смерти. Женьку надо вытаскивать, а то нам всем… задняя обложка.

Арик, не спеша, отложил Глаз, также, не спеша, снова взял с салфетки Сердце Греаля.

— Кристалл типа Сердца вырастить можно. Он структурирован, как процессор. Такие «сердца» выращиваются для компьютеров, но делать из него Глаза — это все равно, что имплантировать печенку на место мозга. Понял?

— Понял. Давай ты все-таки спросишь… посоветуешься со знающими людьми.

— Нет, — заявил Арик. — Если я кому-нибудь расскажу, что видел такое, ищите меня в психушке. А если кому-нибудь покажу… мой ювелирный бизнес в дерьмо зароют и вобьют осиновый кол.

Натан Валерьянович ждал ученика с большим нетерпением. Напрасно Оскар оставил машину далеко за забором, напрасно подбирался к дому на цыпочках, и смазывал петли перед уходом тоже напрасно. Свет горел во всем доме. Натан успел наполнить окурками пепельницу.

— У тебя паника, Оскар! — заявил он. — Самая настоящая паника. Где ты был?

— По делам.

— По каким делам?

— Я не мог сходить к девушке?

— К какой девушке? — вышел из себя Натан. — К какой девушке, если даже Федор не может тебя найти! Мы подняли на ноги полицию! Юлю среди ночи пришлось разбудить. Я не знал, как извиниться перед ее мамой. Где ты был, говори сейчас же!

— Не скажу, — ответил ученик.

Учитель сделал последнюю затяжку, погасил окурок, но места в пепельнице уже не осталось.

— Мне запереть тебя в доме, чтобы ты не натворил беды?

— Заприте, Учитель, — Оскар прошел в свою комнату, сунул портфель под кровать и сел на покрывало, не раздеваясь. Рассерженный Учитель немедленно возник на пороге. — Что от меня надо родному ГБ?

— Иван пропал, — сообщил Боровский. — Если мы не дадим разумной идеи, где он и что с ним, будет объявлен розыск и нам придется отвечать на вопросы.

— Я позвоню Федьке утром, — пообещал Оскар.

— Звони, — ответил Натан. — Уже утро.

Федор с вечера сидел на работе. Не потому что печалился участью Ивана Гуся, а потому, что поздно закончил дела, жил за городом, и посчитал дорогу туда и обратно нерациональной потерей сил. Он выспался в кабинете и с шести часов утра уже беседовал с уральскими коллегами.

— Успокойся! — ответил Федор товарищу. — Ситуация под контролем. Гусь пойман, но лавочку придется прикрыть. Извини… это начальство решает. И извинись за нас перед своим Учителем. Но, между нами говоря, вы тоже хороши! Это, если вдуматься в ситуацию, ни в какие ворота не лезет. Шеф и так лоялен к вам до предела. Если узнают, чем мы занимаемся — нам трибунал, а вам карцер. Я уже сказал Натану Валерьяновичу: дом культуры будет снесен к чертовой матери по причине аварийного состояния. Ты меня понял? Будет построен новый дом, и массовик-затейник в нем будет новый. Ты понял, какой массовик-затейник? Предупреждаю: массовое шествие иностранцев с камнями по этому адресу в ближайшем будущем прекратится.

— Нет, Федя! Пожалуйста, не сейчас! Дай мне хотя бы полгода! Дай вытащить Женьку, потом делай, что хочешь.

— Тогда сам нанимайся на работу в каптерку и дежурь круглосуточно.

— Я уговорю Гуся.

— Гуся? — усмехнулся Федор. — Твой Гусь в паломники записался! Околачивает лбом христианские святыни. По дороге милостыню раздает. Странный год выпуска на этих «милостынях», между прочим. Настолько странный, что он уже в изоляторе. Если ты собираешься вернуть Гуся к грешной жизни, придумай, как, изъять фальшивую наличность.

— Вот фигня!.. — согласился Оскар. — Женька знал, что делать. Женька б его сразу выпотрошил.

— Придумай, что делать, иначе я за свое начальство не отвечаю. Когда эти купюры дойдут до банка, Петровича на ковер потянут. А Петрович добрый, пока его не достали. Понял?

— Понял.

— Думай, — посоветовал Федор.

— Думаю. Уже придумал. Надо прекратить строительство дороги. Откроется «дыра», начнется нормальный трафик. Они обязательно найдут кого-нибудь вроде Женьки, чтобы фильтровать фальшивки. Не прекратится строительство — получится еще один комбинат имени Черта Рогатого. Дороги все равно не будет.

— Понимаю, — согласился Федор. — Рассказывай, что за дорога?

Когда в доме снова наступила тишина, Оскару стало дурно. Голова закружилась, испарина выступила на лбу. Он почувствовал, что дошел до предела. «Либо меня посетит идея, которая разрулит ситуацию, — подумал Оскар, — простая, ясная и гениальная. Либо я не выдержу и что-нибудь натворю». Он сделал над собой усилие, чтобы расслабиться, но только больше напрягся.

— У тебя паника, — повторил Натан. — Самая настоящая паника. Тебе надо успокоиться и поспать хотя бы пару часов.

— А потом? — спросил Оскар. — Разве я проснусь в другом мире? Разве мои проблемы решатся сами собой? Учитель, если мы не придумаем реальный выход, этот мир лопнет, а следующий обойдется без нас. Как их сиятельство выражалось, мы все окажемся под «задней обложкой» предыдущего тома, а я не хочу под обложку. Я чувствую, что могу что-то сделать, только не понимаю, что.

— Не настраивай себя на худшее, — посоветовал Натан. — Если вам с Мирой понравилось мусолить глупые теории, то будь хотя бы последователен. Пойми, пока ты не расслабишься и не перестанешь мельтешить по «страницам романа», Автор не придумает выход. Он думать не станет, пока ты не ляжешь, не уснешь и не дашь ему сосредоточиться.

— Да, — согласился Оскар. — Я, пожалуй, посплю.

С тех пор, как раб Божий Иван Гусь обратился к вере, он ни разу не пользовался бесовскими купюрами в корыстных целях. Даже в автобусе, который привез паломника в город, он не потрудился купить билет. Водитель привел Ивана в ближайший участок, откуда началось невероятное путешествие странника по тюремным камерам и чиновничьим кабинетам. Каждый следующий круг ада казался Ивану более комфортным, нежели предыдущий. Каждый новый чиновник задавал ему вопросы все более мудреные. В конце концов, Иван признал себя блаженным, то есть, интеллектуально несостоятельным ответчиком, и призвал своих мучителей пойти на три буквы.

В следующий кабинет Ивана Гуся внесли два чиновника в штатском. Таких кабинетов Гусь в прежней жизни не видел. Его пронесли вдоль стола и кинули в кресло перед шеренгой телефонов. Ванькина взъерошенная макушка едва торчала из-под столешницы. Сначала Иван подумал, что это кабинет президента России, потом Иван решил забраться под стол и переждать смуту, но заботливая рука телохранителя водворила его на место.

— Москва на проводе, — предупредил человек в штатском и приложил телефонную трубку к уху Ивана.

Оскар давно забыл, как звонят с проводов. Он забыл, как пользоваться старым аппаратом, но отнесся к ситуации с пониманием. Оскар решил, что его беседу с «братом» собирается слушать вся структура госбезопасности, от рядового телефониста до генерала. Он взял трубку и стал дожидаться связи. За окном стоял морозный солнечный день. Натан Валерьянович варил кофе. Оскар решил, что проснулся в раю.

— Оскар, ты? — не поверил Иван. — Живой что ли?

— Нет! — ответил Оскар. — Я давно уже с Ангелом пиво пью. Хочешь, присоединяйся.

— Ага, — с пониманием произнес Иван. — И ко мне тоже приходил… этот… Ангел.

— Ну?.. — удивился Оскар.

— Кончай, говорит, Иван, фигней заниматься. Берись, говорит, за дело, душу свою спасай, пока не пропил. Брось ремесло бесовское, покайся и прощен будешь. Я покаялся, — признался Иван. — Теперь ты покайся и забудь дорогу в наши места. Я, Иван Гусь, теперь другой человек…

— Человек? — удивился Оскар. — Дубина ты суковатая, а не человек! Ты не покаялся, ты только встал на путь покаяния, а путь сей страшно долог и труден, — в припадке вдохновения, Оскар поднялся с кровати, взял со стола телефонный аппарат и начал расхаживать по кабинету, таская за собой провод. — Думаешь, кто послал к тебе Ангела? Я послал. И что он мне рассказал, когда вернулся?

— Что рассказал? — испугался Иван.

— Да он рыдал горючими слезами. И почему же раб божий Иван так глуп? — спрашивал меня Ангел. — Почему же он не понял, что никакого прощения идиоту не будет, пока тот не вернется на место и не выручит из беды ближнего своего. Никакого прощения никаким Гусям, пока они не соберут мне полный комплект камней. Нечего даже думать о покаянии дернувшим в самоволку кочегарам, пока они не сдадут государству наличность, нечестным путем добытую, по описи и под расписку. И не напишут объяснительную…

— Но я… — возразил Иван Гусь.

— И взмолился Ангел в слезах, — продолжил Оскар, — и сказал мне: позвони ему, пожалуйста, сам и объясни, как сможешь. Переведи на человеческий язык. Так вот, я тебе, дубине, объясняю по-человечески… — сказал переводчик и мобилизовал свою небогатую матерную лексику, чтобы сказанное перевести на язык, доступный непосредственно Ивану Гусю.

Натан Валерьянович закрыл дверь на кухню. Впервые он подумал, что «теория авторства» не так уж абсурдна и, если не с точки зрения логики, то с позиции творчества, вполне годится для развития фантазии заблудших в противоречии ученых. Он начал верить в то, что однажды Автору надоест биться лбом в стену, и он подкинет в сюжет развязку, или пришлет Георгия, который уладит все.

Новый телефонный звонок привнес в мир Натана Боровского луч надежды. Натан не сомневался, что его молитвы услышаны и Мирослава нашлась. Он потянулся за телефоном, но Оскар, едва закончив разговор с Гусем, вбежал на кухню и сам схватил со стола звонящий мобильник.

— Кушнир! — сообщил он и вышел с телефоном в коридор. — Ну? — спросил Оскар. — Что новенького… в передовых технологиях ювелирного промысла?

— Ничего, — ответил Арик.

— Как бизнес?

— Нормально.

— А чего надо?

— Ничего не надо, просто решил помочь.

— Помогай.

— Советом…

— Советуй, — разрешил Оскар.

— Я просматривал утром новости «Би-Би-Си», если тебе интересно…

— Допустим.

— Вчера убили греческого бизнесмена. Я бы не обратил внимания, но его убили так же, как отца, ножом в глаз. Тогда я подумал, может быть, это как-то связно с камнем? Может, не стоит морочить себе голову, а стоит поискать в том районе. Убийство произошло вчера, камень уйти далеко не мог… Чего молчишь? — спросил Арик. — Думаешь?

— Думаю.

— Думай.

Глава 5

— Помнишь, ты спросила меня, что значит Время? Я не ответил, потому что не понял, кто задает вопрос. Для Человека Время — значит оружие смерти. Человеческое время — дорога, по которой он должен пронести свою душу, не потеряв ее. Что значит Время для Ангела? Время для Ангела — есть целительное забвение. Прибежище души, уставшей от бремени бытия. Время для Ангела — это стена, отгородившая его от дороги, по которой бежит Человек. Что значит Время для Бога? Время для Бога есть нить, связавшая единым смыслом жизнь и смерть. И только для Автора Время — материал, из которого можно лепить невидимые миры…

— Ты опять не доволен мною, Валех.

— …невидимые, мерцающие миры, словно вспышки мертвого космоса, творить и погружать в пустоту. Миры, в которых прошлое рождается из последней фразы, а будущее потеряно в первобытной сути вещей. Миры, в которых нет смерти, потому что Автор слишком любит творения, чтобы вести их по жизни до естественного конца. Они остаются брошенными в неопределенности, как детские игрушки.

— Все истинно живое рано или поздно умрет само. Автор не обязан в слезах сопровождать похоронную процессию. Прошлое возникнет из настоящего, потому что память — это только то, что сейчас. А будущее… С какой стати Автор должен думать о нем? Все истинно живое, так или иначе, будет двигаться в направлении будущего, иначе человеческая дорога от рождения к смерти потеряет смысл.

— Боровский должен принять «теорию авторства».

— Нет, не должен, Валех! Я ему не позволю.

— Ты выложила ему все доказательства.

— Какие еще доказательства?

— «Мерцающее мироздание» не есть творение Бога. Все, что мерцает, рябит, дергается и бьется в конвульсиях, есть плод слепого воображения существа, неясно понимающего цель, бредущего из смуты в неопределенность. Изредка оно останавливается в пути и ищет твердь под ногами, но всякий раз находит там пустоту. «Теория авторства» — есть апогей отчаяния мыслящего существа, созданного неумелым подражателем Богу.

— Если я стану подражать тому, кто проиграл Человеку в карты… Тому, кто знает о Времени меньше, чем Человек, и стыдится признаться в этом… Если я начну подражать тому, кто боится «мерцающих миров», порожденных слепой фантазией… Надо мной будут смеяться даже проходные персонажи.

— Ты боишься, что Боровский докажет «теорию авторства».

— Может быть, Боровский займет мое место?

— Может быть, и займет.

Натан Валерьянович выбрал из библиотеки самые занимательные книги с картинками и полезными знаниями, втайне от ученика, сложил в чемодан, замаскировал одеждой, отнес в гараж и погрузил в багажник. Не то, чтобы Оскар с самого начала не доверял Учителю. С самого начала он только подозревал подвох. Чтобы рассеять сомнения, он позвонил Алисе Натановне и убедился, что Учитель не собирается ни в какой санаторий; что Розалия Львовна первый раз слышит о том, что здоровье супруга ухудшилось, что она даже времени не имеет слушать подобные глупости. Мария Натановна быстро бегает и сильно хулиганит, в доме все кувырком, не хватает ни рук, ни сил. Если бы Натан Валерьянович, вместо санатория, посвятил свое здоровье воспитанию младшей дочери, Розалия Львовна простила бы ему все.

Следующую партию книг Натан Валерьянович замаскировал рукописями, над которыми собирался работать во время профилактических процедур, а сверху положил компьютер, который собирался прятать под койкой от медицинского персонала. Оскар ждал Учителя у двери гаража.

— В Слупицу собрались? — спросил он. — По Валеху соскучились?

Натан ничего не ответил, он продолжил складывать вещи в багажник.

— Учитель, вы никуда один не поедете. Только со мной.

— Я полечу на самолете, — уточнил Боровский.

— И я.

— Туда и обратно!

— Только вместе со мной.

— Ты останешься здесь, и будешь дозваниваться до Жени, пока не узнаешь, что с ним. Кстати, — вспомнил Боровский. — Сегодня ты еще не звонил. Надо звонить чаще, потому, что Женя, может быть, не имеет такой возможности. Хотя бы три раза в день.

— Учитель…

— Мы не сделали в Слупице одно важное дело, — ответил Учитель. — Мы не сняли характеристики Глаза в смещенном времени. Если мы своей активностью сдвинули Жене хронал, надо точно знать, каким образом… и подумать, можно ли это исправить.

— Вы взяли с собой Глаз? И не спросили моего разрешения? Так вот, я не разрешаю вам ехать в Слупицу одному.

— Неважно, — ответил Боровский. — Я обернусь так быстро, что стрелок меня не догонит.

— Но Учитель…

— Я взял билет на одну персону. Все! Разговоры закончены! Мне самому надоела неопределенность…

— Мы не могли сдвинуть хронал, Учитель! Чтобы запустить процесс в таких масштабах, нужен генератор с мощностью Греаля.

— Ты посылал Глаз почтой! — напомнил Боровский.

— Ну, посылал.

— Женя держал его в руках.

— Вместе с капсулой. В капсуле он нейтральнее булыжника!

— Надо это проверить.

— Учитель! Я позвоню Женьке прямо сейчас. Подождете?

— Пять минут подожду, — пообещал Боровский, — потом начну опаздывать.

Оскар спустился в лабораторию. Натан Валерьянович убедился, что документы на месте, деньги не забыты и часы, подаренные Сарой Исааковной, все еще идут точно. Он решил остаться в коридоре, чтобы не распылять внимание по мелочам, и не поверил ушам, когда услышал крик из лаборатории. Натан решил, что это галлюцинация на почве невроза или ученик решил его разыграть. На всякий случай Боровский взял параллельную трубку.

— Женя!!! — кричал Оскар. — Ты слышишь меня? Где ты был, я спрашиваю?..

— Болел, — ответил хриплый голос. — В больницу ходил. Колол себе антибиотик.

— Зачем?

— Воспаление легких. На экскурсию ездил, простыл.

— Куда?

— На Луну. Ничего, — успокоил доктор. — Жить буду… некоторое время.

Его простуженное спокойствие только всполошило физиков.

— Почему ты не брал трубку, Женя? — вмешался в разговор Натан.

— Здравствуйте, Натан Валерьянович, — ответил доктор и закашлялся.

— Объясни нам, пожалуйста, что случилось?

— Как объяснить, если я сам ничего не понял? Поезжайте в промзону и посмотрите. Может быть, вы поймете.

— В промзону? — переспросил Оскар. — В Рогачевку?

— Туда, где ты меня однажды искал. Башню котельной видел?

— Видел.

— За ней вдоль дороги стена заброшенного склада, сразу за стеной справа ров… идешь вдоль рва до бетонного колодца, от колодца налево железные ворота, за воротами площадка, заваленная строительным мусором, в углу площадки лестница, утопленная в земле. За лестницей дверь. Замок не заперт. Входишь внутрь и идешь до упора по коридору, до двери с надписью «Электрощит». Запомнил?

— И что там будет? Охрану брать?

— Там никого, — ответил Русый и закрыл трубку ладонью, чтобы покашлять.

— Женя…

— Вернешься — перезвони, — выдавил из себя доктор и прервал связь.

— Вы что-нибудь поняли, Учитель?

— Ничего не понял, — признался Натан, — но съездить надо.

Самолет с Натаном Валерьяновичем на борту должен был приземлиться в Варне, когда искатели выбились из сил и набили синяки, лазая по кучам строительного хлама. Смеркалось. Приборы, которыми физикам запретили пользоваться, не показали ничего аномального. Приборы, которыми физикам пользоваться разрешили, показали незначительное повышение уровня радиации, характерное для развалин комбината, и слабое магнитное возмущение. Описанный Женей маршрут сначала обрывался у рва, потом за воротами не находилось лестницы. Вместо лестницы исследователи нашли помойную яму, а с наступлением темноты, едва не провалились в нее.

Утром те же неприятности преодолел Федор, не вполне уверенный в том, что занят делом.

— Никакой это не прикол, — заверил Федора Оскар. — Мы с Женькой все еще совпадаем по хроналу. Если он ездил в Рогачевку и видел дверь, значит, дверь должна быть.

— И где она?

— Не знаю. Надо местных пьяниц спросить, — предложил физик. — Или наркоманов.

Следующим утром в промзону Федор выехал с поисковым отрядом, а вечером пошел в народ за проводником, но вернулся ни с чем. Деревни в окрестностях одичали. Уцелевшие алкоголики, услышав о зоне, отказывались общаться и запирались в домах. Вечером измученный сотрудник спецотдела приехал на дачу Боровского, чтобы еще раз посмотреть в бессовестные глаза физиков. Предъявить им новые доказательства в пользу здравого смысла, который они упрямо отрицали.

— Дверь должна быть, — стояли на своем физики.

— Русый мог пошутить?

— Русый, конечно, мужик с юмором, — согласился Оскар, — но не до такой степени.

— Аномальная зона, Федя, — напомнил Натан Валерьянович.

— Мне ваша аномалия уже во снах снится, — пояснил Федор и выложил на стол планы местности, составленные во время поисковых работ. Каждый новый план разительно отличался от предыдущего. Федор почувствовал, что устал. После двух бессонных ночей он понял, что самое время вздремнуть, но что для этого нужно сделать, забыл. По какому адресу прибыть и к кому обратиться, вывалилось из его замороченной головы. Впервые в жизни Федор забыл, где живет. Дом родной в Подмосковье, где прошло его детство и юность, стерся, как лишний файл с перегруженного диска, чтобы уступить место другой информации. — Что со мной? — испугался Федор.

— Обыкновенный поличастотный диссонанс, — успокоил товарища Оскар. — Последствие контакта с неустойчивым полем. Я сам такие «волны» пускал… — напомнил он. — Пускал и покруче. Машины сбивались с маршрута на прямом шоссе, в поля сворачивали. Учитель, может попробовать перебить частоту и выровнять фон?

— Сначала нужно ее измерить и определить источник, — ответил Натан. — А как это сделать, если частота за нашим диапазоном?

— Если она действует на человека, должна быть в близком диапазоне. Надо подъехать туда еще раз с оборудованием.

— Нет, Оскар, там не возмущение фона, там что-то другое. Сначала надо понять, что…

Федор достал из бумажника паспорт и не узнал адреса. Ни улица, ни номер дома ему ни о чем не напомнили. Ноги подкосились у молодого человека, дыхание сбилось от страха. Ни разу прежде Федор не пугался родного паспорта.

— Натан Валерьянович, — сказал он. — Вы не поверите, но я забыл, где живу.

— Ничего удивительного, Федор, — ответил Натан. — В последние дни ты слишком редко бываешь дома. Странно, что имя еще не забыл.

— Что же мне делать?

— Ложись спать у меня в кабинете.

Ночью Федор то и дело вскакивал с дивана. Сквозь сон он слышал, как физики обсуждают технические детали поиска, как вычисляют возможные неприятности и спорят, кому попадет, если поисковая группа по их вине провалится в дехрон и не вернется оттуда. Федор приказал себе забыть о доме, как забывал о нем прежде. Но потерянная душа бродила по чужим переулкам, заглядывала в чужие окна. Только под утро Федор сумел вернуть себя на диван в кабинете Натана, забыться в кромешной пустоте и очнуться к началу рабочего дня. Физики продолжали общаться на кухне.

— Вот что, друзья, — заявил Федор. — При всем моем уважении к вам, как к ученым, я должен сообщить, что мерцающие поля и скрытые в них объекты — это антинаучная чушь. Если дверь есть, значит, она будет найдена. Если мне понадобится прочесать каждый сантиметр, он будет прочесан. Я обещаю, что завтра вечером здесь, на столе, будет лежать подробный и достоверный план территории комбината имени Черта Рогатого.

В тот день на объект отправился автобус поисковиков. Вечером Федор на даче Натана не появился, он отправился прямиком на доклад к начальству.

— Дело дрянь, — доложил Федор капитану Карасю, — надо вызывать Настеньку Комарову.

— Надо — вызывай, — ответил Карась.

Капитан не доверил молодому подчиненному чужого ребенка, сам отправился в аэропорт. Семейство Комаровых откликнулось на приглашение полным составом: мама, папа, старшая сестра и бабушка выразили готовность ознакомиться с достопримечательностями столицы. Натан Валерьянович немедленно пригласил семейство к себе на дачу, но капитан Карась запретил.

— Настя — необычный ребенок, — предупредил он физика. — Никакой конфиденциальности я вам не гарантирую. Все питерские школьники будут болтать о ваших параллельных мирах. Оставьте свое гостеприимство, Натан Валерьянович, для более подходящей компании.

Карась взял девочку за руку и повел в машину. Федор отвез семью Комаровых в отель. Натан и Оскар присоединились к девочке с капитаном.

— Ты играла когда-нибудь в «казаки-разбойники»? — спросил ребенка Карась.

— Нет, — ответил ребенок.

— А в прятки?

— Нет.

— А в жмурки?

— Нет.

— А читать умеешь?

— Умею.

— Сейчас мы с тобой поедем искать одну интересную дверь, — объяснил задачу Валерий Петрович. — Если хочешь, чтобы дядя Федор повез вас сегодня вечером в цирк, ты должна слушаться меня во всем и не отходить ни на шаг.

Оттепель не вовремя сменилась морозом. Территория комбината была исхожена и истоптана всюду, где мог втиснуться человеческий след. Развалины напоминали проходной двор, дорожки расползлись, рвы и кочки сравнялись в сплошную мороженую грязь. Настя сразу узнала бетонный колодец, на котором тоже остались следы от сапог. Напротив колодца действительно были ворота.

— Там лестница, — сказал ребенок и указал в угол, заваленный ржавыми балками.

— Нет там лестницы, — возразил Оскар.

— Есть, — настаивала девочка. — Просто у нее ступеньки узкие, поэтому она на лестницу не похожа.

Экспедиция приблизилась к указанному месту. Действительно, узкие ступеньки, похожие на горку детской площадки, спускались к необычно низкой двери, совсем незаметной на фоне панелей недостроенного упаковочного цеха. Точно напротив двери остановились два следа огромных армейских ботинок. Отделились от общего стада, постояли, подумали и вернулись обратно.

— Стоп! — Карась достал телефон. — Никто не спускается раньше меня. Алло… Федор? Кто из твоих орлов носит сорок седьмой размер?.. Кто? Личное дело мне на стол немедленно. Нет, особых распоряжений не будет. До связи.

Валерий Петрович спустился вниз и потянул за дверную ручку. Дверь не скрипнула. Петли были смазаны, замок выполнял роль декоративного элемента. За дверью открылся коридор. В конце коридора горела тусклая лампа.

— Настя, — сказал Карась, — возьми за руку дядю Натана и медленно идите за мной.

Дверь с надписью «Электрощит» капитан заметил сам и решил, что зря потянул за собой ребенка. За дверью был темный тамбур, за тамбуром еще одна дверь. Карась навалился плечом, но поскользнулся на противогазе, брошенном на полу.

— Надо закрыть внешнюю дверь, — предположил Боровский, — тогда откроется эта. Система похожа на ту, что была в нашей старой университетской лаборатории.

— Вы думаете?

— Возможно, будет перепад давления. Смотрите, как герметично закрыто… Надо запереться и подождать в промежуточной камере.

— Настя, — обратился Карась к девочке, — вы с дядей Оскаром подождете нас на улице. Никуда не уходите. Мы скоро вернемся.

Оскар вывел ребенка во двор и поставил у мусорной кучи.

— Стой здесь, — сказал он, — никуда не ходи. За это дядя Федя поведет тебя в зоопарк!

Когда Оскар спустился обратно, в камере не было никого. Он закрыл дверь, немного подождал и потянул на себя холодную металлическую скобу. Воздух в камере зашипел, резиновая прокладка с хрустом отлипла от косяка. Ночное небо осветило пол. Оскар наступил на противогаз и не заметил, что раздавил стекло. Таких звезд он не видел даже в самую ясную ночь. С непривычки стало больно глазам. Прямо по курсу над горизонтом висело массивное космическое тело, укрытое облаками.

— Дядя, — окликнул его детский голос.

Оскар поглядел вверх. Звезды над его головой были похожи на брызги белого солнца. Оскар поглядел вперед и понял, что над горизонтом висит не Луна, а совсем другая планета. Оскар поглядел вниз и увидел следы детских ботинок на нехоженом грунте. Он захлопнул дверь в камеру, кинулся во двор, но замер как вкопанный на середине дороги.

Если б Женя Русый не показывал фотографии Ниночки, Оскар, вероятно, испугался бы. Прямо на него в упор смотрели раскосые глаза гуманоида, засланные пленкой, словно бельмом. «Это человек, — сказал себе Оскар. — Такой же, как я. Нет, не такой же… другой человек». Гуманоид смотрел на него в упор, не моргая. Оскар решил, что это существо озадачено его персоной не меньше. Шок наступил у обоих. Молодой человек, пойманный на месте преступления, хотел убежать, но не смог. Его ноги окаменели, словно застыли в цементе. Существо не убегало, не нападало, не пыталось вступить в контакт. Оскар понимал, что он, как человек разумный, должен сделать что-то, чтобы разминуться с человеком странным, но тело отказывалось подчиниться воле. Он решил пойти на контакт, но не смог повернуть язык. Оскар понимал, что должен объяснить причины своего вторжения, но не находил нужных слов. В голову лезла всякая чепуха: он вспомнил, где живет, чем занимается в жизни, о чем мечтает и переживает, чего собирался достичь… Вдруг в памяти ожили такие подробности, о которых Оскар и думать забыл, словно внезапный информационный смерч пронесся в голове, выметая из закоулков нужное и забытое. От неожиданности у молодого человека потемнело в глазах, голова закружилась, а когда темнота прошла, глазастого существа уже не было.

Оскара едва не стошнило. Он побрел вперед, на воздух, с гадким ощущением, что его использовали, как последнего дурака. И как использовали! Существо не просто пялилось на него, оно впилось прямо в душу, присосалось к информационному архиву и вытянуло все до дна. От унижения Оскар не мог придти в себя. Он был зол, слаб и с трудом стоял на ногах.

— Дядя, — позвала его Настя, — у тебя есть шесть долларов? Дай, пожалуйста, я хочу значок.

— Какой значок? — спросил Оскар, утирая испарину.

— Там дядя продает железный значок для тех, кто побывал на Луне, — объяснил ребенок.

Действительно, рядом с девочкой стоял низенький мужичок в плаще и ехидно скалился. В руках мужичка был лоток со значками и ценник: «шесть долларов».

— Уже со скидкой, — пояснил продавец. — На базаре они теперь по тринадцать.

— Чего по «тринадцать»? — не понял Оскар.

К нему на помощь по лестнице уже поднимались Карась и Боровский, но мужичка компания не смутила. Он подошел с лотком сперва к капитану, потом к Натану Валерьяновичу, и по очереди каждому из них предложил приобрести значок.

— Дядя Валера, у вас есть шесть долларов? — спросил ребенок.

Карась подозрительно взглянул на продавца. Масляная физиономия спекулянта только шире расплылась в улыбке.

— Четыре значка по шесть долларов, пятый — бесплатно, — объявил он.

Натан потянулся за кошельком. Мужичок взбодрился.

— Сколько берем?

— Один для девочки. Местная валюта по курсу устроит?

Металлический значок в виде взъерошенной куклы с квадратным торсом, треугольным лицом и дырками вместо глаз, оказался у Боровского на ладони. На животе у куклы виднелись железные внутренности, словно начинка робота; тонкие ножки и ручки болтались, приделанные на колечках.

— Очень хорошая вещь, — нахваливал продавец. — Не пожалеете. Кто у меня приобрел значки, все счастливы.

Боровский помог Настеньке приколоть странную «куклу» к воротнику. Мужичок в плаще, получив свою выручку, тотчас отстал. Оскар оглядел подошвы детских ботинок. Песок на снегу подозрительно напоминал нехоженый грунт под неведомым небом. Никакого другого песка поблизости не было вовсе, но у Оскара не осталось сил разбираться в деталях.

Только в машине молодой человек стал приходить в себя. Оптимизм возвращался к нему, беспричинная злоба уступала место анализу. Он сумел отвлечься от худших мыслей, но личности гуманоида и гадкого мужичка, продающего безделушки по баснословным ценам, продолжали вызывать отвращение. Натан Валерьянович, который покупал эти самые безделушки, в отличие от ученика, был собою доволен, словно каждый день покупал значки для девочек по шесть баксов за штуку.

— Это тот самый дядя, — сказала Настя. — В длинном плаще. Тот, что был в аэропорту. Помните, дядя Валера, вы спрашивали? Он подпрыгнул, потом исчез.

— Что? — встрепенулся Карась.

— Сначала подпрыгнул, потом пропал, — повторила девочка.

— Да, — подтвердил Натан. — Я тоже сижу и вспоминаю, где раньше видел его? Тогда он говорил с акцентом, теперь без.

На ночь Боровский уехал к семье, Оскар остался в доме один, и неожиданный стук в окно его напугал. В окна по ночам иногда стучали пьяные родственники жертв катастрофы, которые заблудились на ровном месте. Одни не видели в темноте обелиск, от других обелиск бегал по полю. Третьим просто не с кем было помянуть погибших. Оскар привык, но в этот раз ему представился под окном гуманоид. Тот, кто без спросу проник в его душу, собирался проникнуть в жилье. И продавец значков с ним в компании явился впарить товар, не нашедший спроса на рынке. «Самому беспомощному дураку, — было написано на значке, — за проявленный идиотизм и прогрессирующую психопатию», по двадцать баксов за штуку. С тех пор, как с Оскаром случился «контакт», образ глазастого гуманоида не оставлял его в покое ни днем, ни ночью. Он отказался ехать в цирк с компанией Комаровых, проигнорировал приглашение в театр. Он не захотел составить компанию Учителю и поужинать у Розалии Львовны по-человечески, а затем помыться в ванной и поспать в городской квартире. Оскар даже не навестил почтальоншу Юльку, потому что знал: красивая девушка будет терпеть его хандру из жалости и не ответит взаимностью, пока ухажер не возьмет себя в руки, не решит проблемы и не начнет всерьез налаживать личную жизнь.

Услышав возню за окном, Оскар притаился за шторой, и увидел, как Федор, с помощью отвертки и перочинного ножа лезет в дом.

— Опять забыл адрес? — спросил он, когда взломщику удалось открыть форточку.

— Собирайся, — шепнул Федор, — быстро и тихо. И еще… Петрович говорил, не пользоваться всякими штучками? Считай, что ты ничего не слышал. Все, что сможешь вынести незаметно, бери с собой, только не разбуди Валерьяныча.

— Что случилось-то? — поинтересовался Оскар, но Федор уже вернулся в машину, времени, отвечать на вопросы, у него не было, настроения тоже.

Оскар присоединился к товарищу с сумкой. Въехав под фонари, он заметил на заднем сидении еще одного пассажира.

— Стрелок? — узнал Оскар. На запястьях Ивана Палыча блеснули наручники, недовольная физиономия отвернулась к окну. — Куда мы едем такой приятной компанией, могу я узнать, пока жив?

Федор достал распечатку.

— Читай подчеркнутое. Сводка происшествий за вчерашний день. Для служебного пользования.

Оскар пробежал глазами по тексту:

— «…на почве бытового пьянства… тра-ля-ля… смерть наступила в результате проникновения острого предмета через глаз в область головного мозга…» Что?

— Ниже читай. Название деревни читай…

— Рогачевка? — удивился Оскар. — Наша Рогачевка?

— Чует моя душа, что сегодня мы возьмем второй камень, — сообщил Федор.

— А Палыч с нами зачем?

— Пригодится. Чует моя душа, дело выгорит. Ведь, если вдуматься в ситуацию — все сходится, место и время, причина и следствие. Что-то мы взбудоражили. Гоним впереди себя волну, как на заказ. Все, как по лекциям твоего Учителя: человек проецирует необходимость события в окружающее поле. Поле, в свою очередь, реагирует на запрос. Чем ближе к дольмену, тем очевиднее реакция. Ты желал камень, пока торчал в Рогачевке? Желал. Вернись и получи.

— Лекции читал или теорию иллюзорной памяти? — поинтересовался Оскар.

— Читал и то и другое, — не стал отпираться Федор. — Я, если ты заметил, с вами работаю. Как же не почитать? Имею право знать, с чем связался.

— Ну… ты когда узнаешь, — попросил Оскар, — с чем связался, поделись со мной и с Учителем… если, конечно, не затруднит. А то мы до сих пор не поняли, с чем связались.

— Зря смеешься, — ответил Федор. — В отличие от Петровича, я практически все прочел, переварил и усвоил. Имеются, конечно, вопросы. Со временем доберусь и до них.

— Интересно, какие?

— Вот, например: как я могу смотреть в упор на дверь в стене и не видеть ее?

— Ты ее видишь, — объяснил физик, — просто не обрабатываешь визуальную информацию. На ней стоит блок, поэтому мозг не распознает объект.

— По-вашему выходит, что мои глаза видят одно, а голова понимает другое?

— Если перекрыт поток на визуальных частотах, тогда да.

— А если наоборот? Могу я вызвать образ двери из своей головы и спроецировать его на пустую стену?

— Если поверишь, что это возможно. Опыт показывает, что делать такие вещи проще, чем верить в них.

— Издеваешься?

— Коперник тоже издевался, когда говорил, что Земля круглая?

— Но не он же ее закруглил! Или он?

— Поверил один — поверят все, — объяснил Оскар. — Первопроходцам всегда труднее.

— Все! — рассердился Федор. — Шутки в сторону. Объясняй мне, как взгляд наблюдателя может влиять на объект? Объясняй так, чтобы я понял.

— Когда ты смотришь на объект, ты считываешь с него информацию, которая тебе нужна, — объяснил физик. — Не какую попало. И не как попало. В твоей голове включается программа, которая обрабатывает какую-то часть информации, поступающей от объекта. Все зависит от возможности программы, заложенной у тебя в голове.

— Так… — согласился Федор. — А от объекта ничего не зависит?

— Объект, на который ты смотришь, чувствует себя как на допросе у Петровича. Он не выдает бессистемную информацию, он тоже формирует трафик, максимально выгодный для себя. Если возможности твоей программы превосходят информационную защиту объекта, как у девочки из Питера, ты получаешь расширенный доступ. В этом случае объект не может сопротивляться. Он чувствует себя выпотрошенным и раздавленным, как я… после контакта с гуманоидом.

— Не бойся, они ребята незлобные, — успокоил Федор. — Все гадости, которые они делают людям, исключительно от самообороны.

— Откуда ты знаешь?

— Работа такая.

— Они инопланетяне?

— Какая разница? Они всегда здесь жили и будут жить… — ответил секретный сотрудник. — Что ты хочешь? Они заинтересованы в человеке больше, чем мы в их продвинутых технологиях. Для нас их техника — вопрос времени, а мы для них — вопрос жизни и смерти.

Деревенский участковый в ранний час уже был на ногах и встретил посетителей неприветливо. Федор удостоверение не предъявил, он представился родственником покойной, а Оскар не представился вообще. Оскар должен был дожидаться на улице и оказался в кабинете по недоразумению.

— Мужик ее стукнул головой о зеркало, — сообщил участковый. — Пол-литра не поделили. Зеркало треснуло и посыпалось.

— Мужик в бегах?

— Никуда не денется! Побегает и вернется. Надо человеку в себя придти… Кто будет тело забирать, вы или еще родственники объявятся?

— Тело не надо, — всунулся в разговор Оскар, — мы заберем только вещи.

— Хм! Вещи… — удивился участковый. — Ишь, каков родственничек! С вещами отдельный разговор.

Осрамленный физик покинул кабинет. Стрелок дожидался своего часа, пристегнутый наручниками к машине. С отвратительным настроением Оскар поглядел на окна пустого дома, где было совершено злодейство. По нелепому стечению обстоятельств, дом стоял как раз напротив пункта охраны порядка. Федор вышел вслед за Оскаром с ключами.

— Идем… — позвал Федор и хитро подмигнул. — Осмотрим место происшествия, пока начальники не приехали.

В доме покойницы был порядок. Только шкаф с разбитым зеркалом стоял среди комнаты, осколки разлетелись по полу, запачканный кровью половик валялся в углу. Остальные предметы находились на привычных местах. Даже ящики комода были закрыты. Федор огляделся с порога.

— Не похоже на ограбление века, — сказал он. — Можешь определить, здесь кристалл или нет?

— Если спровоцировать излучение… Потом, по следу дыры, можно искать сам кристалл.

— Отставить «…по следу дыры»! Другие идеи будут?

— Свидетелей допрашивать надо. Если был стрелок, наверняка его видели.

— Стрелки не разбивают шкафы о головы. У них другая тактика. Какие еще идеи?

— Надо подумать.

— Долго думаешь, физик. Ты думаешь, а камень уходит.

Федор вернулся к машине и снял со стрелка наручники. Иван Палыч хмуро поглядел на конвоира, потер запястья, почесал затылок, огляделся по сторонам. Убийца не кинулся убегать. У него не было в этом мире ни дома, ни цели, ни денег, чтобы бегать по миру просто так, но Федор пресек его попытку забраться обратно в машину.

— Убежит — не догонишь, — предупредил Оскар. — Он сильный, гад, и выносливый.

— Пуля догонит. Не смотри на него. Делай вид, что не обращаешь внимания. Давай отойдем…

Товарищи встали у калитки покойницы. Стрелок потоптался вокруг машины, попробовал еще раз забраться внутрь. Сел возле колеса. Идти ему по-прежнему было некуда. Человек замерзал без шапки и рукавиц.

— Знать бы, как запускается его программа… — рассуждал Федор. — Сиятельство ваше не объявилось? Как она собрала толпу таких «циркачей» на лестничной клетке?

— Программу знает тот, кто ее написал.

— Тебе же приходилось ломать программы. Что ты делаешь, чтобы влезть на закрытый сайт?

— Подбираю пароль.

— По какому принципу?

— Вообще-то подбирает пароль автомат. По принципу, пока не найдет нужный.

Иван Павлович совсем загрустил, перестал жалобно глядеть на мучителей. Бедняга не видел для себя иной дороги, кроме той, что ведет в тюрьму на теплые нары. Свобода была ему совсем ни к чему. Не в тему, не по сезону…

— Знаешь что… — осенило Оскара, — ведь у этого громилы не такой большой словарный запас. Можно попробовать поискать нужный переключатель.

— Поищи, если знаешь как.

— Есть одна идея.

— Какая?

— Дай-ка ему свой пистолет.

— Вот еще! Я за каждую пулю головой отвечаю.

— Вынь пули, пока не видит, и дай.

— С ума спятил? А если он убежит со стволом?..

— Да, без пуль не имеет смысла, — согласился Оскар. — Стрелок в оружии разбирается. Мне кажется… Нет, я почти уверен, что это ключ. Дай ему хотя бы нож в руки. Нож есть?

Федор достал из кармана связку ключей с брелком в виде складного ножика, который служил ему в офисе карандашной точилкой.

— Да уж, — вздохнул Оскар, — вооружился ты основательно.

— Я кого просил инструменты взять? Целый портфель набил и ни одного ножа?

— Ты же не сказал, для чего! Ладно… дай, что есть. Посмотрим, как среагирует.

Федор отстегнул точилку от ключей и подошел к стрелку.

— Извини, — сказал он. — Лучше ничего не нашлось.

Иван Палыч поглядел на Федора с укоризной, но ножик взял, отогнул короткое лезвие, оценил его сперва пальцем, потом веткой, подобранной с земли.

— Что он делает? — спросил Оскар.

— Ты спец по взломам — тебе виднее.

— Взлом черепов — не мой профиль. По этому делу твоя контора работает.

— Правильно, — согласился Федор. — Но пока я отвезу его в контору, пока психологи с ним поработают, камушек уплывет.

— Раньше надо было работать!

— Тебе тоже надо вовремя соображать! Мы с Петровичем не виноваты, что твой друг на Луне простыл. Мы виноваты в том, что не повязали вас в прошлый раз за убийство. Сейчас бы все были живы здоровы. Петрович вас пожалел, а, между прочим, майора мог получить… за поимку особо опасных ротозеев.

— Я? Опасный? — удивился Оскар.

— Я сказал: «особо опасных»! И не надо понтов! Невинность тебе не к лицу. Лучше включай мозги и думай, как искать кристалл, чтобы никого не проткнуло.

— Никак! — огрызнулся Оскар.

— Тогда не мешай мне считывать информацию с объекта.

Федор продолжил наблюдать стрелка. Оскар сосредоточился и начал анализировать ситуацию с самого предисловия. Он представлял себе, как пьяный… пусть даже очень пьяный мужчина мог разбить зеркало головой жены, а потом взять осколок и воткнуть его в глаз. Никогда в жизни Оскар бы не напился до кондиции, чтобы провернуть поочередно то и друге. Либо головой о зеркало, либо острым предметом в глаз, — решил он, — либо тут поработала группа убийц, а муж всего лишь испугался и убежал. Надо искать свидетеля, — решил Оскар, — а не караулить дурака с перочинным ножиком. Но Иван Палыч тем временем поднялся на ноги, оставил ножик на капоте машины и вразвалочку пошагал по дороге. Федор последовал за ним вдоль забора.

— Останься здесь! — сказал он.

— Уйдет.

— От меня не уйдет.

Оскар вышел на середину дороги, чтобы узнать, куда повернет объект.

Иван Павлович шел по деревне с каждым шагом увереннее и бодрее. Шел так, словно знал точный адрес. Словно вспомнил дом и спешил обрадовать близких. Заметив слежку, он прибавил шагу. Прибавил шагу и Федор. Иван Павлович дошел до конца улицы, свернул и пустился бегом. Федор погнался за ним. Стрелок добавил скорости. Добавил и Федор. Стрелок перепрыгнул забор и стал сквозь сугробы пробираться к крыльцу.

— Стой! — крикнул Федор и погнался за стрелком по сугробам.

Только у крыльца ему удалось настичь убегавшего и сбить с ног. Иван Палыч упал, но сопротивления не оказывал. Он стиснул зубы и пополз по ступенькам вверх, волоча на себе сотрудника спецотдела, словно не заметил помеху. Федор цеплялся ботинками за перила, но стрелок продвигался вперед. Федор скручивал его руки, но стрелок демонстрировал нечеловеческую силу, продвигаясь на брюхе вверх по ступеням. С каждым вздохом он делал новый рывок. Потеряв возможность работать руками, он зубами вгрызался в деревянные доски и подтягивал мускулистый торс вместе с оперативником. У порога Федор понял, что переоценил свои силы.

— Стоять! — услышал он голос над головой и отпустил беглеца. Стрелок замер также послушно и неожиданно. — Руки!!! — скомандовал Оскар, не убирая палец с синей кнопки прибора. — Руки вперед… — Федор вытянул руки раньше стрелка. Идиотизм ситуации не заставил его одуматься. — Палку! — закричал Оскар. — Палку забери! Брось ее! Брось!!! — Стрелок тяжело дышал, из его кулака, сжатого мертвой хваткой, торчала заточенная палка, острая, как копье. — Отдай сюда! — Стрелок обмяк, распластался по крыльцу, но хватка оставалась такой же мертвой. Федор прижал его руку ботинком и использовал в качестве рычага ржавый клинок лопаты. Стрелок потерял сознание, но кулак не разжал. Оскар с Федором выбились из сил, прежде чем им вдвоем удалось извлечь кол из окровавленной ладони.

— Сильный, черт! — сказал Федор, переводя дух. — Уф… ну и буйвол! — Дверь скрипнула, голое пузо хозяина дома выпятилось на мороз, заспанное лицо исказила гримаса. — Открывай, открывай!.. Ты убийца? — обратился Федор к пузатому без лишних церемоний.

Пузатый дернулся в дом, но ботинок гостя уже стоял на пороге.

— Не убивал я ее!!! Сама баба-дура… Сама… — мужик отступил на террасу, завалил пустое ведро, натворил грохоту.

Федор втащил стрелка в дом и кинул на скамейку.

— Этот полежит у тебя. Одевайся, — приказал он. — На месте покажешь и расскажешь, как дело было.

Расстроенный мужик заметил кобуру под курткой гостя и не стал упорствовать. Он накинул ватник на голое тело и поплелся домой. За ним последовал сотрудник спецотдела. Процессию замкнул Оскар Шутов с прибором, в котором больше не было нужды, как и в присутствии самого Оскара.

— Я ж рассказал… — повторял супруг покойной. Федор вошел в избу вслед за подозреваемым и включил свет. — Сама баба-дура убилась. Полезла на шкаф, табуретка качнулась, она хвать за дверцу и на пол, а шкаф на нее. Зеркало разбилось, а уж я, когда поднял шкаф, она не дышала. Лежит вся белая и стекляха из глазу торчит, во как… Я ж рассказал. Я ж сам пошел в участок. Я ж вчера капли в рот не брал… Мне сказали, в доме ничего не трогать, я пошел к родственнику заночевать. Меня ж тут все знают.

— Спроси, зачем она лезла на шкаф? — посоветовал Оскар, но ушастый хозяин все слышал.

— Цацки свои прятала.

— Какие цацки? — уточнил Федор. — С этого места подробнее.

— Золотишко всякое, побрякушки свои она держит там, за коробками на шкафу. Она с ночной смены шла по шоссе… — объяснил он.

— Так, так…

— Говорит, мужик к ней подходит… Сунул в руки спичечный коробок: отдай, говорит… там телефон есть, кому надо. Позвони, говорит, человеку по тому телефону, который написан, и он заберет. А моя баба-дура, нет, чтобы позвонить, пришла домой, развернула… видит — камень.

— Красный? — спросил Оскар.

— Красный, — подтвердил мужик. — И яркий такой! Тут бабу мою поперло. «Зачем, — говорит, — просто так отдавать? Поеду, говорит, к Витьке в Москву, оценю. Наверно, вещь недешевая». А Витька, брат ее, в Москве живет…

— И что? — Оскар почувствовал, как задрожали его колени.

— И прятать полезла. В шкатулку сунула, на табуретку встала…

— Где он? Где камень? — закричал Оскар.

— Здесь… — хозяин достал из кармана ватника сверток и выложил на стол скомканный кусок пергамента.

Дрожащими пальцами Оскар нащупал кристалл. Алая капля блеснула в его ладони. На мятом пергаменте были написаны только цифры.

— Случайно не твой телефон?.. — догадался Федор.

— Мой.

— Тебе передали камень? Кто передал? Откуда?

Оскар уже ничего не слышал. Он сжимал в кулаке кристалл и глупо таращился на записку.

— Кто передал? Зачем переда? Какая разница? — ответил Оскар и вспомнил черные глаза гуманоида. — Ты передал? — спросил он. Ответ глазастого существа был молчалив, взгляд непроницаем, точно как на фотографиях Ниночки, сделанных доктором на хуторе Серафимы. Только не благодарности ждал пришелец от человека. Он ждал от человека то, за что заплатил, и рассчитывал получить свое. — «Ты передал, — ответил за гуманоида Оскар. — Ты! Ты понял, как он мне нужен, и передал, правда?» — образ гуманоида огорчился человеческой тупости: «Твоя нужда меня не печалит, — ответил образ. — Я дал тебе камень за то, чтобы ты не шлялся по Луне без спроса. Будь любезен, не шляйся сам и друзей не води».

Глава 6

Капитан Карась был озадачен миссией, возложенной на него графиней. Он бродил по лаборатории, старался не споткнуться о провода и что-нибудь понять. Как действовать ответственному лицу в ситуации, которая не прописана в учебниках и уставом не предусмотрена. По-хорошему, он должен был затребовать техническую документацию на «двуглазый» таз, обвитый проводами и микросхемами. В тазу, не переставая, вращалась вода, и капитан решил, что Боровский изобрел стиральную машину без пропеллера и барабана. В обесточенном тазу вода вращалась также стремительно, и Валерий Петрович заподозрил, что присутствует при сборке вечного двигателя. Боровскому некогда было отвечать на вопросы. Он метался между сараем и верандой. Скручивал металлические конструкции, которые с грохотом падали на пол. Капитан Карась был предоставлен сам себе.

Стены лаборатории напоминали зал дискотеки: зеркальная параболическая антенна, похожая на зонт, занимала пространство от пола до потолка. По другую сторону таза располагалась антенна поменьше, та, что прежде висела у физиков под потолком. Шаткие металлические конструкции, на которых крепились подвижные зеркала, формировали конусовидный коридор под углом сто двадцать градусов. Оскар Шутов получил от Учителя указание, закрепить их надежно, но отвлекся на телефонный звонок и до сей поры не наговорился. Капитан Карась догадался, что Оскар не хочет находиться в одном помещении с ним, отвечать на вопросы не собирается, и ждет момента, когда можно будет закрыть калитку за назойливым гостем. Но слово, данное капитаном графине, надлежало держать до конца. Он продолжал обеспечивать безопасность как мог, хотя по-прежнему не представлял, откуда именно должна исходить опасность.

Натан Валерьянович внес в лабораторию два самодельных штатива, повесил на них дополнительные зеркала и закрепил конструкции с помощью болта и гайки.

— Русый должен будет приехать сюда, на дачу, — предположил Карась, — и занять место напротив большого зеркала?

— Женя давно здесь, — ответил Боровский. — Мы пустим слабый ток на кристаллы и отрегулируем их положение так, чтобы электромагнитная волна при столкновении с объектом «галактической» частоты, не поглощалась, а отражалась. Тогда в созданном поле мы увидим Женю.

— И что мы сделаем?

— Сначала доведем изображение до уровня, идентичного оригиналу, и сделаем нужные измерения.

— Что значит, оригиналу? Вы хотите изображение человека превратить в биологический объект?

— Мы должны точно представлять условие обитания биологического объекта в иной частоте воспроизведения, и убедиться, что предстоящий переход не представляет опасность.

Натан подключил «двуглазый» прибор к трансформатору и подошел к монитору.

— Как называется прибор, который вы собрали?

— Имитация верхней части каркаса Греаля, который отвечает за формирование частоты внешнего поля. Имитация очень приблизительная, требует настройки и дополнительного энергоисточника. Напряжение и силу тока тоже нужно правильно рассчитать, так что работы, Валерий Петрович, непочатый край.

— Таким бешеным кристаллам… — удивился Карась, — дополнительное питание? Мне казалось, что каждый из них по мощности превосходит атомную электростанцию.

— Кристаллы сами по себе не производят энергию, — объяснил Боровский. — Они ретранслируют. Кристаллу Глаза достаточно минимальной порции света, чтобы пробить коридор. В чаше Греаля на верхнем ободе располагается шестнадцать малых кристаллов, которые аккумулируют свет из внешней среды и подают на Глаза нужное количество энергии. Нам пришлось заменить естественную батарею другим источником. Он требует настройки. Не волнуйтесь, Валерий Петрович, мы делали похожую работу не раз.

— А вода?.. — поинтересовался Карась. — Для охлаждения «реактора»?

— В нашем случае вода — единственно возможный носитель информации. Конечно, удобнее записывать данные на компьютерный диск. Но, к сожалению, информация такого уровня сложности, записанная магнитным способом, искажает сама себя, поскольку взаимодействует с огромным количеством посторонних магнитных полей: начиная от природного геомагнетизма, кончая магнитным полем присутствующего вблизи человека. В работе с кристаллами мы используем дистиллированную воду. Она устроена проще. Кластеры воды хорошо изолированы друг от друга, а молекулярные связи чрезвычайно прочны. Только точно записанная информация формирует поле нужной частоты излучения. Никаким другим способом его инициировать пока невозможно. Мы можем только записывать готовые характеристики и хранить в базе данных.

— Вы храните информацию на воде?

— Нет, базу данных мы храним в компьютере, обрабатываем, формируем импульсы и пропускаем через электроды сквозь воду. Природа делает за нас тонкую часть настройки. А если наши расчеты оказываются неверны, вода не преобразует задачу и излучения не возникнет.

— Дополнительная страховка? — догадался Карась.

— Да, — согласился Натан, — цензура в последней инстанции.

Карась успокоился ненадолго. Он дождался, пока Натан сходит наверх, принесет коробку с инструментом и начнет переустанавливать зеркала на штативах.

— Вы используете зеркало, чтобы излучение не проникло за пределы лаборатории? — спросил капитан.

— Не только.

— Для чего еще?

— Поле должно иметь нужную концентрацию. Оно не должно мутнеть и терять фокус. Мы используем принцип телескопа, чтобы воспроизвести Женину «галактическую» частоту в максимальной резкости. Пожалуйста, Валерий Петрович, не стойте долго рядом с большим зеркалом.

Карась отошел, посмотрел на свое отражение, но увидел мятое пространство и свой деловой костюм, разорванный на куски и вмешанный в общий хаос.

— Да, — согласился Карась, — есть что-то нелогичное в зеркалах. Странные свойства имеют эти, казалось бы, простые предметы. Вы считаете, что находиться рядом опасно?

— Очень опасно. Я обещал коллегам вернуть его в сохранности. Ни дай Бог что — мне останется только пуля в лоб. За эту вещь я в жизни не расплачусь.

— Я имел в виду, что поверхность зеркал может улавливать и сохранять фотоны. Архивировать память о том, что перед ними происходило.

Боровский молчал. Отражатель не хотел закрепляться в нужном положении, штатив казался физику слишком слабым, а крепление ненадежным.

— Вы не согласны с коллегами, Натан Валерьянович?

— С чем именно?

— Что зеркало — это лазерный резонатор?

— Нет, не согласен.

— У вас свое понимание феномена?

— Если вы не поклонник субъективно-идеалистических учений, вам трудно будет меня понять.

— Но ведь и вы не поклонник.

— Я привык доверять очевидному. Так уж устроен мир, что чему-то одному приходится верить, а все остальное доказывать. Вероятно, мой путь не самый разумный, зато наименее противоречивый.

— И все-таки, вы знаете о зеркалах больше чем ваши коллеги-физики.

— Вы правы, Валерий Петрович, зеркала — самая опасная вещь на свете, — заявил Натан и пошел наверх за скотчем и плоскогубцами.

Капитан Карась запомнил последнюю фразу и решил, во что бы то ни стало, продолжить разговор. Не сейчас — так потом, не в лаборатории — так в своем кабинете. Он решил, что однажды поймает Боровского и допросит по всем проблемам, до сей поры непонятным. Дождется, когда ученый перестанет бегать, сядет напротив него за столом и настроится на разговор.

— Зеркала — самая опасная вещь на земле? — напомнил Карась, когда Натан вернулся в лабораторию с плоскогубцами.

— Один мой студент описывал характеристику среды между двумя направленными друг на друга зеркалами, и вычислил сжатое четырехмерное пространство, — объяснил Боровский. — Он доказал, что абсолютная пустота, если таковая существует, имеет не черный цвет, как представляется нам, а серовато-зеленый. Только спустя годы, просматривая его расчеты, я убедился, что в них нет никакого абсурда. Более того, дополнительное пространство нашего мира физически существует и оно действительно заполнено рассеянным дехрональным светом зеленого оттенка, которое мы наблюдали не раз. Излучение, которое можно замерить и описать. Зеркала, Валерий Петрович, не хранят фотоны и не резонируют их. Они обладают свойством искажать частоту пространства и могут сыграть с человеком неприятную шутку. Поэтому, позвольте вас предостеречь: если вы решите защищаться от чего-либо с помощью зеркал, десять раз подумайте и хотя бы раз проконсультируйтесь со мной. Может быть, мой опыт пойдет кому-то на пользу.

— Что стало с вашим замечательным студентом? Он сделал карьеру в науке?

— Если бы… — вздохнул Натан. — Мой замечательный студент не может защитить готовую диссертацию. Не верит, что ученая степень важна для его карьеры. А я не могу его убедить… Оскар! — позвал он и отложил инструмент. — Куда ты дел скотч? Принеси мне скотч и старые плоскогубцы… Искаженное пространство, Валерий Петрович, опасно не чертями и привидениями. Оно опасно тем, что лишает нас привычных жизненных ориентиров. Если вы убежденный материалист и не более того, вы можете сказаться помешанным, и продолжать считать себя человеком. Но если вы убежденный материалист и при этом физик, наблюдающий показания приборов в искаженном поле, вы можете перестать быть материалистом, но при этом остаться физиком. Валерий Петрович, — обратился ученый к капитану, — не сочтите меня неблагодарным… Я ценю все, что вы для нас сделали, но будет лучше, если эксперимент пройдет без посторонних. В случае удачного исхода, мы что-нибудь похожее повторим для вас.

— А в случае неудачи?

Оскар принес Учителю плоскогубцы и вышел.

— В случае неудачи, — ответил Боровский, — всю ответственность я возьму на себя.

— И все-таки, — настаивал капитан, — прошу сообщить о начале эксперимента мне лично. Ответственность, которую вы на себя берете, слишком велика даже для таких великих ученых, как вы.

Натан Боровский не считал себя великим ученым. Он считал себя честным пахарем науки и призывал к тому же ученика. Натан Боровский до сей поры не сделал ровным счетом ничего великого и решил не созывать народ на зрелища, которые ничего особенного собою не представляли. Он не мастерил фейерверк и не запускал летающую тарелку. К тому же в день испытаний у профессора все валилось из рук.

— Не знаю, где этот скотч, Учитель! — нервничал Оскар.

— Найди хотя бы изоленту или пластырь, чтобы закрепить электрод.

— Сколько можно его крепить! Не уплывет!

Учитель строго поглядел на ученика.

— Скотч лежит у меня в столе.

— Нет его там! Давайте начнем! Хотя бы посмотрим на Женьку.

— Ворота закрыл?

— Закрыл.

— А калитку? Входную дверь?

— Тоже закрыл?

— На щеколду?

— На две щеколды!

— Дверь в коридор тоже должна быть закрыта.

Оскар хлопнул дверью так, чтобы у Натана не осталось сомнений, вернулся на рабочее место и взялся за телефон, подключенный к «галактической» связи.

— Ну?.. — спросил он. — Звонить?

— Звони!

— Наконец-то, — отозвался в трубке доктор.

— Спускайся в лабораторию, становись у стены, точно напротив входной двери, и делай два шага вперед.

— Уже здесь стою.

— Связь может прерваться, Женя, — предупредил Натан. — Неизвестно, сможем ли мы слышать друг друга также четко при работающем приборе.

— Давайте, Натан Валерьянович, начнем.

— Дверь в лабораторию тоже… — попросил Натан ученика, — запри на замок.

В телефонной трубке раздался треск. Натан Валерьянович, лишенный скотча, закрепил электрод лейкопластырем и погрузил в емкость с вращающейся водой. Пространство в зеркальном конусе наполнилось светом, у стены возник человек. Возник и тут же пропал.

Оскар воспроизвел изображение на мониторе и ужаснулся. Перед ними стоял незнакомец, ничем не похожий на Женю Русого. Бледный, худой, одетый в несуразные валенки с калошами и тулуп. Раскидистая кроличья шапка годилась для зимовки на полюсе. Шарф небрежно свисал до колен и поражал своей африканской расцветкой. На шапке мотался значок, «для тех, кто побывал на Луне»: металлическая кукла из квадрата и треугольника с подвесными конечностями. Оскар растерялся. Никогда прежде он не видел, чтобы его друг Женя, обладатель хорошего вкуса и светских манер, одевался как огородное пугало. Он желал убедиться, что на дачу не проник псих, не забрел по ошибке скорбящий родственник жертв катастрофы, не забрался вор…

— Женя, это был ты?

— Я замерз, — сказал Женя. — Дом остыл. На улице теплей, чем у вас в комнатах. Даже ваза лопнула.

— Какая ваза? — спросил Боровский.

— В кабинете у вас стояла ваза с сушеными розами. В ней была вода, она лопнула. Я ее склеил скотчем.

— Где ты взял скотч? — спросил Натан.

— В вашем столе. Вообще-то я клей искал.

— Этого не может быть…

— Не знаю, что может, чего не может. Я просто взял и склеил.

— Что у тебя на лбу? — спросил Оскар. — Значок с Луны по шесть баксов за штуку?

— Я взял по пять, — ответил Русый. — У меня шести не было.

— Учитель, давайте попробуем его зафиксировать.

— Да уж, — согласился Женя, — зафиксируйте меня, пожалуйста, если вам нетрудно.

Световой конус снова рассек пространство лаборатории. Несуразный объект в кроличьей шапке с растопыренными ушами зафиксировался.

— Ты меня слышишь? — спросил Оскар.

Объект прижал телефонную трубку к уху.

— Слышу. Что дальше?

— Стой на месте. Не дергайся.

Оскар приблизился к границе поля. Перед ним стоял чужой человек. Несуразный и дикий. Оптимист, доведенный до полного безразличия. Романтик и искатель приключений, нашедший разочарование во всем, что искал. Шло время. Натан Валерьянович настраивал прибор. Женя героически стоял на месте. Он не шевельнулся, не пожаловался на жизнь ни словом, ни взглядом. Оскар представил себе, что почувствует его друг, если процесс затянется или, хуже того, вообще не начнется. В голову полезли страшные мысли.

— Как самочувствие, Женя? — поинтересовался Боровский.

— Повернись вправо. Видишь меня? — спросил Оскар.

Женя повернул голову и вгляделся в пустоту.

— Алло! Женя?..

— Я вижу только галлюцинации, — ответил доктор, — потому, что вижу их всегда и везде.

— Нет, Оскар! Он должен нас видеть. Иначе дело не пойдет.

— Женя, ты уверен, что это галлюцинации?

По рассеянному взгляду Оскар понял, что настройка не удалась. Натан Валерьянович подтвердил его сомнения:

— Что-то мы с тобой упустили. Все параметры в соответствии, визуального контакта не происходит.

— Потому что он смотрит из света в темноту…

— Он должен нас видеть даже из света.

— Учитель… не обязательно!

— Женя, — обратился к подопытному Боровский, — сними шапку, положи ее на пол, а сам поднимись на крыльцо и оставайся там, пока мы не позвоним.

— Учитель…

— А ты, Оскар, встань у двери и не спорь со мной.

Женя снял головной убор и положил возле ног. Его нечесаная шевелюра встала дыбом. Брови нахмурились. Доктор не хотел на крыльцо. Он с завистью глядел на шапку, с надеждой, что ему тоже позволят остаться, но Боровский повторил просьбу:

— Поднимись на крыльцо, никуда с него не сходи, жди звонка.

Женя ушел. Оскар занял безопасное место за спиною Учителя. Пошел обратный отсчет. Зеленый туман окутал «двуглазую» емкость. Световой конус вспыхнул так ярко, что исследователи закрыли глаза. Что-то лязгнуло на дне таза. Что-то скрипнуло и посыпалось на пол. Когда растворился туман, шапки не было. На ее месте лежал только лунный значок. В испытательном конусе не было ничего: только вмятина в бетоне, струйка воды, текущая в яму… Два кристалла, обернутых остатками дырявой фольги, лежали на голом полу.

Боровский обернулся к ученику.

— Все понял? — спросил он.

Некоторое время Оскар не понимал ничего. Он бросил на кристаллы черную ткань и приблизился к яме.

— Ты понял, что произошло? — повторил Учитель.

— Женя, — сказал Оскар в телефонную трубку. — Извини…

— Ничего… — вздохнул доктор. — Спасибо за попытку.

— Дорогая шапка была?

— Не знаю. Я взял ее в бутике. Могу еще взять. Стопроцентный кролик. Экспортный вариант. Спасибо, что до гола не раздели. А то ведь не лето.

— Женя, возьми в сарае дрова и затопи камин, — посоветовал Боровский.

— Долго мне греться возле камина? Натан Валерьянович, скажите честно, надежда есть или я лучше в город поеду?

Физики промолчали. Боровский сделал вид, что занят компьютером, обескураженный Оскар стоял над вмятиной в полу, на дне которой валялась лунная кукла.

— Учитель, мы сделали не каркас Греаля. Мы сделали новую модификацию оружия массового поражения. — Нам повезло, что это оружие уничтожило себя раньше, чем нас, — добавил Учитель. — Как мы с тобой могли упустить такую очевидную вещь? Я всегда говорил, что природа устроена с защитой от идиотов!

— Учитель, надо придумать, как зафиксировать кристаллы в пространстве, и попробовать еще раз.

— Фиксировать кристаллы можно как угодно. Поле растворит все! — заявил Натан. — Нет в природе материала, который не растворит дехрон, если, конечно, нам удастся еще раз его активировать.

— Но ведь кристаллы не растворились.

— Камни пришли из другого мира. Их природа с нашей реальностью никак не связана.

— А значок?

— Не знаю… — ответил Боровский. — Значок, скотч… — тоже еще загадки мироздания. Не бери его в руки. Вероятнее всего, значок пропадет в течение ближайших часов.

— А если не пропадет? Если прикупить таких значков и переплавить их на каркас?

Оскар задумался над сказанным. Он точно знал, что где-то продаются лунные значки. Продаются в изобилии по шесть баксов за штуку, но где это место, не вспомнил. Оскар вспомнил, что был там недавно, вспомнил, что рынок в той местности небольшой, и продавец значков должен быть виден издалека. Он вспомнил, что у продавца торчали из-под шапки рога, а хвост болтался между ботинками сорок седьмого размера. Оскар был уверен, что ездил туда не один, а с кем — позабыл. Он знал, что сходит с ума и если сейчас же не перестанет думать о лунных значках, окончательно спятит.

— Учитель, у вас есть карты Московской области? — спросил он.

— Зачем тебе карта?

— Я подумал… Что если обойти проблему с другой стороны? Если я найду способ перейти к Женьке вместе с кристаллами, я смогу собрать каркас там. Может быть, с той стороны переход будет легче?

Боровский на ученика не взглянул.

— Меня пугает твое сумасбродство, Оскар.

— Почему?

— Ты в своем уме? — Натан внимательно поглядел на ученика поверх очков. — Ты сам-то слышишь, что говоришь?

— А что? — спросил ученик. — Там в бутиках все бесплатно, и шапки, и любое железо…

— Приди в себя!

— А что? Борька Слупицкий такой финт провернул, теперь маячит на всех частотах. Надо спросить, как ему удалось.

— Одного дурака мне мало, и ты за ним? — рассердился Натан. — Сейчас же прекрати!

Женя вслушался в телефонный шум.

— Вы ругаетесь что ли? — не понял он. — Из-за меня?

— Женя, — обратился к нему Боровский. — Прости, что разочаровали тебя. Придется искать другой способ. Этот пока невозможен. Тебе лучше вернуться в город.

Оскар хотел было что-то добавить к сказанному, но не нашел и полслова, чтобы утешить друга. Конус погас. Дурацкая лунная куколка осталась в яме.

— Черт! — выругался Оскар. — Поймать бы Борьку! Ему терять нечего.

— И Бориса, и Женю надо вернуть в этот мир, — согласился Натан.

— Третий Глаз нужен, — сделал вывод Оскар. — Третий Глаз, килограмм значков и эта штука заработает сама. Учитель, если правильно собрать каркас, он выровняет пространство сам, без нашего дырявого руководства.

— Как его собрать? Ты видел, как связаны между собой три кристалла на корпусе? Какая сложная у них схема сборки!

— У меня остались фотографии…

— Нет, Оскар. По фотографии такие дела не делаются. Сборка должна быть точной. Вспомни, как линии шли от верхнего каркаса к кристаллам нижнего пояса, как огибали акустические мембраны, как сплетались между собой… Надо разобрать по нитке оригинал, чтобы понять, что с чем связано. Большинство узлов просто скрыты от глаз. Как ты вычленишь оттуда каркас? Без технического описания даже не думай… Мы должны искать Георгия. Все что нам остается, это поддерживать Женю, пока не получим помощь.

Натан выключил компьютер, погасил в лаборатории свет и выпроводил ученика на лестницу.

— Учитель, там нет схемы сборки. Там один дурацкий узор, который надо точно повторить.

— Тот узор, который ты называешь дурацким, рассчитан на полный набор камней, от крышки до подставки. А что есть у нас?

— Нужно продумать схему каркаса самим. Нам с вами надо думать не о том, как природа обороняется от дураков, а о том, как заставить работать кристаллы, которые мы имеем. Я уверен, что задача решается. Любая задача решается, если не зациклиться на ее неразрешимости.

— Если бы проблема была в наших головах, задача решалась бы без кристаллов, — ответил Учитель, поднимаясь по лестнице в темный дом. — Проблема не в наших с тобой головах, а в голове того, кто придумал наш мир. Кто создал его таким и научился им управлять. Может быть, не вполне удачно. Но другого мира для нас не будет!

— Вот именно, Натан Валерьянович, — ответил голос из темноты. Боровский зажег свет и увидел графиню в кресле рабочего кабинета. — Когда я вам говорю то же самое, вы не верите, а потом преподносите мои слова, как собственное открытие. Некрасиво, профессор!

— Мира! — воскликнул Боровский.

Графиня сидела в кресле, не раздевшись. У ее ног лежала сумка с багажным брелком аэропорта. На сумку опирался ствол. Угасающее белое облако подсвечивало пол под ногами.

— Что с вами? — спросила Мира. — Зеркалами обставились. Привидения бегают у вас по двору.

— Это не привидение, — ответил Оскар. — Это Женька Русый в расстроенных чувствах домой бежал.

Графиня от удивления приподнялась с кресла.

— Ну да?! А почему он виден только через трубу? Почему не виден человеческим глазом?

— Потому что беда у нас с Женей, — ответил Натан. — Ты смотрела на него сквозь кристаллы «Стрелы»?

— Смотрела, потому что он врезался в меня, — ответила Мира. — Смотрела и не узнала. Действительно, что ли Женька? Что вы с ним сделали? Вы не насмерть доктора уморили, господа ученые?

— Мира, нам нужна помощь Георгия.

— Ясное дело, таблетки пациенту уже не помогут. Кто ж его так?..

— Жизнь такая настала, — ответил Оскар.

— Нам нужна помощь Георгия, — повторил Натан. — Если ты знаешь, как с ним связаться…

— Слышала, Натан Валерьянович, не глухая! Дайте девушке протащиться перед тем, как ей оторвут башку.

— Не с чего тут тащиться! — рассердился Натан. — Мы рассчитывали на помощь.

— Рассчитывали, что я буду рыдать вместе с вами? Жорж явится сюда завтра в полдень. Пусть он рыдает, а я лучше посплю часок-другой до рассвета.

— Явится сюда? — не поверил Боровский. — Сам?

— Разумеется, сам, — уверила присутствующих графиня. — Явится для того, чтобы меня убить. Друзья мои, Жорж открыл сезон охоты на русских графинь, так что я с утра пораньше, пожалуй, смоюсь, а вы воспользуйтесь его любезностью, пока он любезен. Он зол на меня и ничего не знает о ваших проблемах.

— Что у вас произошло? — спросил Натан.

— Я получила сообщение о том, что вам нужна помощь. Думаете легко среди зимы заманить Жоржа на подмосковную дачу? Этот гад предпочитает шезлонг у моря и коктейль со льдом. Все гады любят тепло и сырость.

— И что теперь? — не поняли физики.

— Он очень на меня рассердился. Так рассердился, что отставил коктейль и поднялся с шезлонга. Что я еще могла сделать? Ждите, а я, с вашего позволения, вздремну.

— Мира…

— Натан Валерьянович! — взмолилась графиня. — Я устала как собака. Пожалуйста, не надо меня раздевать, не надо предлагать мне постель, иначе вам придется на мне жениться. Лучше разбудите пораньше и подбросьте до электрички.

Мира недооценила серьезность своего положения. Зубов явился на дачу Боровского рано утром. Остановил машину и оглядел сооружение на крыше, воздвигнутое связистами. Хозяин вышел навстречу в сопровождении ученика. Георгий Валентинович любезно поздоровался с обоими.

— Передайте Мирославе, что я ее жду, — сказал он.

Физики не успели придумать ничего остроумного. Они не спрятали «дичь», не соорудили преград на пути охотника. Они так ошалели от визита графини, что остаток ночи провели в разговорах.

Жорж поглядывал на часы. В коктейле таял лед, в шезлонге меняли полотенца. Южное Солнце успело не единожды свалиться за гору и вынырнуть из моря. Никто не догадался пригласить гостя в дом.

— Что за химера у вас над крышей, Натан Валерьянович? — спросил Зубов.

— Связисты поставили нам телефонные антенны с расширенными… возможностями.

— Зачем?

— Товарищ один из «сюжета» выпал, — объяснил Оскар. — Не то чтобы выпал совсем… «День Галактики» заработал на свою дурную голову.

— А… — улыбнулся Жорж, — ну, это… с дурными головами бывает.

— По хроналу совпали, по частотам слегка разошлись.

— И что же… вы наладили с ним телефонную связь?

— Наладили, — подтвердил молодой человек и покраснел, потому что Зубов разразился неистовым хохотом. От такого хохота покраснел даже Натан Боровский. Жорж расхохотался так, что забыл про часы и про цель визита. Хохотал и не мог остановиться, а физики кротко ждали, когда им будет позволено вставить слово.

— Чтобы решить проблему, — сказал Жорж, утирая слезу, — нужно для начала, как минимум, ее создать. Так, Натан Валерьянович?

— Мы только хотим помочь человеку, — ответил Натан, — но не знаем, как это сделать.

— Сильно застрял? — спросил Жорж с наигранным сочувствием, и Оскар пошел в атаку.

— Вы знаете его… Женя Русый. Он работал на вас, когда жил на Урале.

— Женя? — удивился Зубов. — Как же его угораздило?

Оскар выложил все, что знал. И про уполномоченного китайца, и про поход на Луну, про опыты, которые с треском провалил накануне. Жорж издевательски улыбался.

— Женька, Женька… — качал он головой. — Сколько раз его, бестолочь, учил выходить из зоны. Машина там есть?

— Есть, — ответил Оскар.

— Пусть зальет полный бак, дождется ясной погоды и едет по Солнцу.

— Конкретно на Солнце? — уточнил молодой человек.

— Хорошо, пусть едет на Луну, если Луна ему больше нравится. Хоть на Альдебаран. Главное, чтобы объект был достаточно виден и удален от Земли, а в какую сторону — его дело. Пусть возьмет снегоход или внедорожник, если понадобится идти по сугробам. Дороги в этих зонах — ориентир ненадежный.

— Вы уверены, что он выйдет в наш мир? — спросил Натан.

— Если разошлись по частоте…. Если не сбили ему хронал, выйдет к вам. Если сбили — выйдет куда-то еще. А что дураку делать? Пусть сидит в зоне, празднует «День Галактики».

— Как далеко ему ехать… заранее неизвестно?

Зубов задумался.

— Никогда не угадаешь точно. На какой частоте работает эта антенна? Хотя нет… С вашими единицами измерения я обязательно ошибусь. Скажите мне, возникает ли эхо при связи, и с какой задержкой?

— Практически нет, — ответил Натан.

— Тогда не страшно. Думаю, до Вязьмы, до Смоленска. А хоть бы и дальше. Куда бедолаге деваться? Пусть едет и смотрит по сторонам. Сам поймет, где зона закончится. — Жорж в последний раз взглянул на часы. — Все! — сказал он. — Передавайте Жене привет, когда свидитесь, а нам пора. Мирослава!!! — крикнул он в раскрытую форточку кабинета.

— Может быть, вы зайдете к нам ненадолго? — пригласил хозяин.

— Мирослава, — Жорж вошел в дом и склонился над спящей графиней. — Нам пора, детка.

— Помоги мужикам, — попросила она, — у них проблемы.

— Все проблемы уже решены. Собирайся, красавица. Мы уезжаем.

Натан Валерьянович проводил гостей и прогулялся до обелиска. Убедился, что прошедшая ночь не добавила миру безумия, дороги не изменили направления, а список жертв не пополнился новым рейсом. Вернувшись, он нашел своего ученика в полнейшем отчаянии. Учителю повезло, потому что он не застал самый пик, не знал, что ученику не хотелось жить… от унижения и обиды, оттого, что все, наконец, благополучно закончилось, от собственного бессилия перед проблемами и от проблем, порожденных бессилием. Оскар отчаялся оттого, что хотел перевернуть мир, но не смог его приподнять. Мир объявил ему войну и выиграл первую битву. Натан Валерьянович проверил почту и повернул монитор к кровати ученика.

— Послушай… — сказал он. Оскар натянул одеяло на уши и отвернулся к стене. — Послушай, что прислал тебе Федор… из последних сводок происшествий. «Житель Смоленской области, — прочитал Натан, — был госпитализирован с травмой глаза. При попытке открыть бутылку пива, пробка сорвалась и ударила потерпевшего в глаз с такой силой, что потерпевший лишился сознания. Несколько аналогичных происшествий за прошедшую неделю было зафиксировано в больницах Смоленской и Псковской областей. В связи с перечисленными событиями импорт белорусского пива на территорию России приостановлен специальным указом Министерства торговли до выяснения обстоятельств. Продукция заводов «Крыница» и «Минское пиво» признаны опасными для жизни…» — процитировал Натан Валерьянович и задумался. — Да, — согласился он с Министерством торговли. — Хорошо, что не насмерть.

Оскар сел на кровати хмурый и мрачный. Посмотрел вокруг пустыми глазами. Разжал кулак и показал Учителю лунную куклу.

— Вот, — сказал он. — Не исчезла.

Куколка лежала на ладони, свесив конечности. Лежала, похожая на пьяного любителя белорусского пива, с пробитыми глазницами, и по-дурацки разевала рот.

— И что же? — не понял Натан.

— Камни Греаля не пришли из «другого мира». Они реальные, поэтому не теряются ни в каких полях. И значок — реальный. Где-то есть абсолютно реальный мир, Учитель. Не «иной», как мы с вами думали, а совершенно естественный! Без тупых парадоксов. Не верите? Это мы «иные»! Куклы мы на веревочках и проблемы у нас кукольные, и мозги такие же. Мы — игрушки на побочных частотах, которые можно погасить нажатием кнопки, но реальный мир где-то есть и вот его доказательства…

Куколка мотала ножками и гадко улыбалась дырявым ртом.

— И что ты предлагаешь?

— Я не хочу участвовать в чьей-то игре. Или нам позволят играть самим или пусть на меня не рассчитывают.

— Кто? — удивился Натан. — Кто должен тебе позволить делать то, что ты считаешь нужным? Кто тебе не давал этого делать до сих пор?

— Я взял кристалл, — напомнил Учителю Оскар, — значит, подписал договор. Я принял их условия игры и теперь, хочу или нет, мне придется быть персонажем.

— Хорошо, — согласился Натан Валерьянович. — Если ты так считаешь, мы сейчас же подъедем туда, где ты взял камень, вернем его и скажем спасибо.

— Куда? — спросил Оскар.

— На Луну, — ответил Натан.

— В доступном нам мире нет места с таким названием.

— Мы отдохнем и вспомним, как оно называлось.

— Не вспомним, Учитель! Игрушечные миры делают для того, чтобы играть. А в реальный мир нас с кукольными мозгами не пустят.

Девятая сказка. ЧЕРНЫЙ ОППОНЕНТ

Глава 1

— Жизнь — это слово, которого нет в букваре. Тот, кто писал букварь, полагал, что Человек рождается с пониманием этого слова, но ты была исключительно глупым ребенком. Ты считала, что Жизнь — удовольствие, данное тебе за съеденную манную кашу.

— Тогда мир был таким, Валех. Мне казалось, что Жизнь это приз, выигранный в копеечной лотерее. Единственный приз на миллиард игроков, которые каждый день покупают билетик и ни на что не надеются. Но взрослые люди считали Жизнь наказанием. Ты не согласился ни со мной, ни с ними. Ты сказал, что Жизнь человеческая — всего лишь возможность хлопнуть дверью, прежде чем уйти навсегда. А я сказала, что если хлопать дверями, проснется дедушка и нам с тобой попадет.

— Ты не поняла меня до сих пор. Человек имеет право не понимать того, что заложено в его суть. Только глухой отчего-то хочет стать музыкантом, слепой судьбе назло будет писать картины, а открывший дверь в бездну обязательно захлопнет ее.

— Человек имеет право не знать.

— Человек является в мир неведения. Он предполагает в своей жизни смысл, но не знает наверняка. Человек интуитивно предчувствует, поэтому имеет право спорить, сомневаться и убеждать других в том, в чем разочаровался сам. Только в неведении он чувствует себя хозяином жизни, потому что неведение есть оружие, против которого бессильна Истина.

— Ты опять завидуешь Человеку, Валех?

— Я не умею предчувствовать, потому что знаю. Не вижу смысла спорить, потому что имею ответ. Но я, так же, как Человек, бессилен перед будущим, потому что тот, кто придет после вас, будет вооружен и лишен иллюзий.

— Боюсь, Валех, что тот, кто придет после нас, будет иметь свое предназначение, непостижимое ни Ангелу, ни Человеку. Тогда ты вспомнишь нас со слезой и поймешь, что Человек заблудший ужасно мил. Чем дольше он будет блуждать, тем позже придет тот, кого ты боишься.

— Когда-то на Земле жили Боги. Они ушли, потому что пришел Человек.

— И что?

— Когда на смену Человеку неверующему придет Человек незнающий, Ангелов на Земле не останется. Это будет твоя проблема, Человек, который «ужасно мил».

По старой университетской привычке Натан Валерьянович позволил себе опоздать. Всего на минуту. Он привык к тому, что двери аудитории узкие и студенты, столпившиеся в фойе, не могут заполнить аудиторию в один момент. Ровно минута, чтобы не создавать в давку и успеть разложить бумаги, пока студенты угомонятся. К стыду своему, профессор просчитался. Аудитория уже собралась. Давки в дверях не возникло. В кабинете капитана Карася Боровского ждал сам капитан с помощником Федором и двое незнакомых мужчин в безупречных костюмах. Один постарше, другой помоложе. Тот, что моложе, напоминал смертника при вынесении приговора. Тот, что постарше, вовсе не был похож на человека. Его лицо имело бетонный оттенок с невидимыми и невидящими глазами, погруженными в грубые складки век. Если бы Натан Валерьянович не знал, что перед ним огромный начальник, он вероятно бы растерялся. Нечто похожее он пережил при знакомстве с Валехом, и долго не мог привыкнуть к взгляду Привратника. «Человек на человека никогда так не смотрит, — отметил про себя Натан. — Так смотрит существо, принявшее человеческий облик. К примеру, чиновник, живущий в сказочном мире, который понятия не имеет, как выглядит метро в час-пик». Возможно, Натан действительно испугался чиновника, потому что пропустил мимо ушей его имя-отчество и очнулся, когда капитан Карась представил его самого, не забыв упомянуть, что заслуги ученого перед официальной наукой широко известны на Западе. Натан Валерьянович не понял, о каких именно заслугах идет речь, но немного отвлекся…

— Господин Боровский согласился лично обсудить проблему, — пояснил Карась цель собрания.

Вместо дебатов насупила пауза. Молодой мужчина занервничал. Его «бетонный» товарищ не шевельнулся. Пауза грозила перерасти в конфуз. Натану была непонятна сама постановка вопроса. Никаких проблем с начальником Карася он, как будто бы, обсуждать не собирался.

— Кстати, — спохватился капитан, — Натан Валерьянович предоставил мне перечень технологических предложений, которые уже сейчас могут быть внедрены в промышленности и обороне. Имеются в виду изобретения, в которых не использовались паратехнологии нечеловеческого или неземного происхождения. К каждому изобретению приложено техническое описание.

— Я не считаю возможным, — добавил Натан, — патентовать это без разрешения, поскольку обстоятельства, если можно так выразиться, технических открытий…

— Проблема ясна, Натан Валерьянович, — уверил Карась.

— В моей домашней лаборатории накоплен материал по изучению и использованию энергии первичного поля. Она, конечно, не изменит направления технического прогресса, но некоторую пользу принесет.

— К примеру, в области медицины.

— Да, — согласился Натан. — Наши технологии позволяют преодолеть депрессию без использования лекарственных препаратов. Дают возможность производить радиационную очистку местности и объектов, а также человеческого организма. Утилизация вредных отходов химического производства… Такого рода технологии ничего кроме пользы не принесут, а главное, позволят мне создать материальную базу для дальнейшей работы.

— Все, представленное Натаном Валерьяновичем для патентного бюро, работает на энергии, которая не искажает пространство и время, — добавил Карась.

Боровскому стало жутко. Не от молчания высокого начальства, не от пронзительного взгляда из-под складок век, который прожигал дыру на парадном костюме; Натану стало жутко оттого, что он, в отличие от Карася, только сейчас понял ужас своего положения. Человека, который молча смотрел на него в упор, прогресс и здоровье нации интересовали меньше всего на свете. Пакет технических документов, над которыми работал физик в предчувствии безденежья, будет сдан в архив раньше, чем он спустится на первый этаж. Натан ужаснулся собственной глупости. «Лепешевский был прав, — решил он. — Технический прогресс происходит не благодаря, а вопреки, и направление имеет весьма витиеватое, отнюдь не логичное с точки зрения разумного человека».

— Вы занимаетесь физикой времени? — спросил молодой сотрудник. Спросил так, словно заранее знал ответ. Даже вопросительная интонация его голоса прозвучала фальшиво.

— Занимаюсь, — ответил Натан.

Молодой сотрудник разволновался. Он обратился взглядом к старшему коллеге, но тот не повернул головы.

— Вам известно, что такое хрональная бомба?

— Понимаю, о чем вы говорите.

— Понимаете на теоретическом уровне или имеете реальные разработки?

— Я никогда не занимался этой темой специально. Имею лишь абстрактное представление, как любой специалист в этой области физики.

— Имеете представление… — повторил нервный человек. — Как вы считаете, какая площадь поражения у такого оружия?

— Зависит от мощности генератора.

— При максимально возможной мощности? — настаивал чиновник. — Речь идет о квадратных километрах или о континентах?

— Если вас интересует мое мнение… — ответил ученый, — не думаю, что это фантастическое оружие имеет практический смысл. Зону поражения заранее знать невозможно. Невозможно также предполагать, что ожидает человечество после катастрофы, потому что хрональная бомба нарушает принципы строения пространства и течения времени.

— Вы знаете, что такое время? — язвительно спросил чиновник. — Можете сформулировали это понятие для себя?

— Я могу сформулировать понятие времени и для вас, — предложил Боровский, — если найдется доска и мел. — Дурацкая пауза снова возникла некстати. Никто и не дернулся бежать за доской. Младшим по званию в этой компании был Боровский, который понятия не имел, откуда берутся учебные доски в чиновничьих кабинетах. — Если угодно, я сформулирую понятие времени, не прибегая к формулам. Я буду только рисовать, если найдется на чем.

— В конференц-зале была доска, — вспомнил Федор.

— Бегом… — приказал Карась.

Федор пулей пронесся по коридору. За время паузы присутствующие не проронили ни слова, ни вздоха. Ситуация законсервировалась. Боровский напрягся, чтобы вспомнить имя-отчество молчуна с пронзительным взглядом. Переспросить было неудобно. Натану стало неловко за задержку, вызванную нелепой идеей прочесть лекцию вместо того, чтобы просто выпросить денег. Даже не денег, а возможность их заработать легальным путем.

Начальство держало паузу. Человечество так долго мечтало о хрональной бомбе, что могло подождать еще две минуты. Молчание было прервано грохотом входной двери и скрипом стульев, на которые Федор установил объект. Боровский выбрал в коробке кусочек мела.

— Время, — объяснил он, — есть физическая величина, которая определяется отношением частоты вибрации первичного поля к любой динамической квантовой постоянной доступного уровня пространства, — у нервного чиновника дернулся глаз, главный начальник остался в состоянии мраморного монумента. — Для простоты понимания в качестве постоянной я бы предложил использовать величину скорости света в вакууме. Если что-то не ясно, я с удовольствием объясню.

— Насколько мне известно из школьной физики, — заметил нервный, — скорость — есть расстояние, умноженное на время. Получается, что, понятие, которое мы определяем, участвует в самом определении?

— Хорошо, — согласился Натан. — Под скоростью света мы будем понимать отношение расстояния, пройденного электромагнитной волной в вакууме за период полного оборота Земли вокруг Солнца. Конкретная цифра в данный момент нас никак не волнует, главное, что это константа. Я хочу объяснить, что я понимаю под строением нашего мироздания. Схема, которой в учебниках нет. — Натан Валерьянович изобразил на доске круг и снова обернулся к аудитории. — Возьму на себя смелость утверждать, что частота первичного поля универсальна в любом пространстве. Утверждаю это потому, что нам удалось ее точно измерить. Скорость света также универсальна, но только для отдельно взятого, понимаемого и исследуемого нами пространственного уровня. Таким образом, время будет определяться отношением двух этих величин, и иметь вполне выраженный показатель. Допустим, коэффициент времени на нашей частоте будет равен, условно говоря, трем единицам. Наблюдатели параллельного измерения, в котором время течет на порядок медленнее, могут видеть примерно ту же скорость световой волны: в их мире расстояние, пройденное волной, будет соответствовать тому же количеству оборотов планеты вокруг светила, только показатель частоты первичного поля будет другим. Конечно, мы можем принять за универсальную постоянную скорость света, но это все равно, что принять за центр мироздания нашу Солнечную систему. С мировоззренческой точки зрения — вполне оправданно, но с точки зрения астрофизики, такая система расчетов создаст искусственные неудобства. — Вокруг готового круга Натан Валерьянович нарисовал еще три. — Представьте себе матрешку из сферических тел, — предложил он. — Допустим, наш частотный диапазон с показателем времени равным трем условным единицам располагается на уровне третьей сферы. На второй от центра сфере временной коэффициент будет равняться двойке, там время идет объективно медленнее. В самом ядре, в так называемом уровне дехрона, показатель времени вовсе нейтрален. Световая волна в этом пространстве не распространяется вообще. Это доказывает яркий дехрональный туман, который мы имеем возможность наблюдать. Он является следствием спонтанного торможения так называемой «электронной» волны на пересечении двух разночастотных полей.

— Существует среда, которая не испускает наружу ни одного фотона? — уточнил молодой чиновник.

— Теоретически, — ответил Боровский. — Солнце можно упаковать в пространстве так, что оно будет безопаснее детского мячика. Но хрональная бомба, о которой вы говорите, построена на совершенно иных принципах. Спонтанная генерация временного коэффициента, превышающего естественный уровень, может привести к сворачиванию пространства, или наоборот, разворачиванию его.

— Во сколько раз нужно превысить коэффициент, чтобы достичь эффекта?

— Я не занимался этим вопросом специально.

— В два раза? В три?

— Полагаю, что гораздо больше. Небольшое изменение временного коэффициента создает лишь локальный провал, неопасный для человечества в целом. Через такой провал к нам иногда проникают инохрональные объекты, которые могут не отличаться от нашего мира. Это явление человечество наблюдало на протяжении всей истории. Оно происходит и сейчас.

— Часть из них можно отнести к естественным процессам, — добавил Карась.

— Здесь мы с Валерием Петровичем часто спорим, — отметил Боровский. — Что есть естественный процесс, а что можно назвать искусственной интервенцией в наше частотное измерение? Технология «хрональной бомбы» вполне способна пробивать такие коридоры с нашей стороны к ближайшим соседям. Та же технология позволяет избавляться от «ворот дехрона» пришельцев.

— Вы утверждаете, что мир имеет форму сферической матрешки? — вернулся к началу разговора чиновник и стал немного спокойнее.

— Умозрительная схема, — ответил Натан. — Уровней может быть сколько угодно, и, если мы говорим о времени, то на каждом следующем уровне отдаления от дехрона оно ускоряется.

— То есть разумные формы, населяющие удаленные уровни, развиваются быстрее нас? То есть, теоретически могут сильно опережать нас в развитии?

— На первый взгляд, да, логично, — согласился Натан. — Но только на первый взгляд. Процесс развития разумных форм сбалансирован иначе. Информация, которую несет в себе первичное дерхрональное поле, лучше усваивается расой, имеющей медленный временной коэффициент. От природы таким разумным формам дано больше, чем нам. Они должны быть умнее уже потому, что имеют близкую частоту к первичной природе пространства. С другой стороны, вы правы, увеличение временного коэффициента может компенсировать такую свехинформационную доступность. Цивилизация, прожившая десять поколений за один и тот же отрезок универсального времени, может сравняться в развитии с соседями, имеющими природный ключ к пониманию естественных вещей и процессов.

— Вы знакомы с хроно-пришельцами, — догадался чиновник.

— Пришельцы, с которыми я знаком, к инохроналам могут относиться весьма условно. Дело в том, что пограничных частот как таковых определенно нет. Есть диапазоны частот. В пределах разрешенного диапазона изменения хронала имеют обратимый характер. Грубо говоря, если человек подвергся незначительному частотному сдвигу, его хронал впоследствии восстановится. Если он подвергался излучению намеренно, или попал под резкий естественный сдвиг фона — только в этом случае он может перейти на другой ритм времени. Человеческий организм допускает отклонения, при которых переходы из одной частоты в другую для него не опасны. Если не считать типичные болезни странников: потерю памяти или несоответствие воспоминаний реальным событиям… — их можно назвать адаптированными людьми.

— Адаптированными в хрональной частоте или в «иллюзорном мире»? — спросил чиновник и сделал попытку улыбнуться, нервное лицо исказилось ужасной гримасой.

— Вы ищите противоречие между двумя концепциями? — предположил Боровский. — Напрасно. Они органически проистекают одна из другой. В результате многочисленных опытов нами, мной и моим ассистентом, было сделано два открытия, которые, в случае доказательства, могут перевернуть не только науку, но и само понимание жизни. Первое — то, что разум любой природы работает на первичной частоте общего универсального поля. И второе: кроме комбинации этих самых частот, в мире не существует ничего.

В аудитории наступила убийственная тишина. Натан Валерьянович вытерпел, сколько смог, и снова обратился к слушателям:

— Если угодно, я кратко объясню, каким образом взаимодействует и соотносится в моем понимании материальная модель мироздания с его иллюзорной вариативностью.

Молодой чиновник вопросительно поглядел на старшего. Бетонное лицо не дрогнуло.

— Нет, не кратко. Очень подробно, в письменном виде, в одном экземпляре и как можно скорее, — ответил он и еще раз посмотрел на старшего. Старший поднялся. Вслед за ним с мест попрыгали остальные.

— Мы сможем оформить это в виде доклада, Натан Валерьянович? — спросил Карась. — Это не займет много времени?

Боровский растерялся, но старший чиновник приблизился к нему и крепко пожал руку.

— Рад был познакомиться, — сказал он. — Уверен, наше сотрудничество будет конструктивным.

От колючих глаз этого человека Натан испытал озноб. От приглашения к сотрудничеству мурашки прошли по его телу. Ему захотелось бежать домой, спалить в камине все рукописи и уничтожить файлы, которые могут представлять интерес… Когда начальство вышло в коридор, он испытал ни с чем не сравнимое облегчение. Капитан Карась вышел вслед за начальством. В кабинете остался Федор, который продолжал с интересом глядеть на ученого.

— Кто этот человек, который все время молчал? — спросил Натан.

— Шеф, — с гордостью ответил молодой сотрудник. — Если он заинтересуется, у вас будет настоящая лаборатория вместо подвала. И зарплата соответствующая.

От перспективы «настоящей лаборатории» Натану сдурнело совсем. Кровь ударила в виски. Он присел на стул, чтобы головокружение не свалило с ног.

— А можно бестактный вопрос, Натан Валерьянович?

— Конечно, Федя…

— Мне интересно, кто из ваших знакомых странник? Мирослава?

— Да, Мирослава.

— А кто еще? Оскар?

— Оскар… нет.

— А Русый?

— Женя тоже, отчасти…

— Как он, кстати?

— Спасибо, хорошо.

— Работу нашел?

— Пока не искал.

— Проблемы с адаптацией?

— Да, — ответил Натан.

— Не переживайте, Натан Валерьянович. Никто вас не заставит делать бомбу. Ваша голова слишком дорого стоит, чтобы вынимать ее из петли. — Боровский расстегнул ворот рубашки. — Можно еще вопрос? Как вы измеряете частоту? Вы любого человека можете проверить, странник он или нет? Даже меня?

— Конечно, Федя, — ответил Боровский, словно речь шла об измерении температуры. — Есть много способов.

— Например?

— Надежнее всего — анализ мозговых биотоков. Мы с Оскаром анализируем частоту зрения с помощью Глаза Греаля. С помощью инструмента, который имеем. Был бы в нашем распоряжении Мозг Греаля, измерения были бы точнее и проще.

— Частота зрения — это серьезно? — удивился Федор.

— Каждый человек имеет индивидуальный частотный приемник и транслятор. Энергия, идущая через человеческий взгляд, не выдумка экстрасенсов, а вполне реальная физическая величина.

— А Мирослава? Она видит мир иначе? Не так же как мы?

— Не только видит, но и слышит, и чувствует, и анализирует, но, к сожалению, не может применить свои необыкновенные свойства в мире, которому не принадлежит.

Капитан Карась вернулся один. Приблизился к схеме из трех окружностей вписанных одна в другую, задумался.

— Интересно… — сказал он. — Чем-то напоминает планетарную систему. Ваши сферические тела — такие же фиксированные уровни, как орбиты планет?

— Вероятно… до какой-то степени, — согласился физик.

— Интересно, как вы, ученые, объясняете феномен? И в строении атома, и в строении планетарных систем, и в вашей схеме мироздания… Везде, одна и та же матрешка.

— Не совсем матрешка. Данная схема имеет скорее спиралевидную форму, если рассматривать ее как геометрическую конструкцию. Отсюда и фиксированные энергетические уровни.

— Не вижу здесь намека на спираль.

— Смотрите внимательно, — Боровский поднялся со стула, поставил точку в середине внутреннего круга и отвел от нее дугу. Из той же точки он отвел еще одну дугу, похожую на начало спирали, затем третью, четвертую…

— Похоже на свастику, — сказал Карась. — Но я никогда не смогу понять, как сама идея спирали может содержаться в матрешке сфер, собранных одна в другую.

— Вы плохо думаете о своих умственных возможностях, — заверил оппонента Боровский и нарисовал еще несколько дуг, загибающихся спиралью. — Смотрите сюда и представляйте бесчисленное множество силовых линий спиралевидной формы, выходящих из одной точки пространства в любых направлениях под разными углами. Этих спиралевидных линий энергетического натяжения может быть столько, что не хватит рисунка.

— В таком случае у нас получится шар с колоссально плотным нутром и размытыми очертаниями.

Боровский поправил очки.

— Поздравляю, Валерий Петрович, — сказал он. — Только что вы описали физическую модель Вселенной в самом начале ее развития. Будь вы моим студентом, я бы немедленно поставил зачет.

Капитан Карась приподнял брови от неожиданности. Впервые в жизни он получил зачет по физике не у кого-нибудь, у самого Боровского. В школе его не баловали хорошими отметками по этой исключительно нудной дисциплине.

— А теперь представьте себе, — продолжил Натан, — что на определенном этапе развития, случайно ли, закономерно ли, происходит упорядочение такого «нечеткого» шара. В нем начинают преобладать спирали с одинаковой, или похожей амплитудой. Накладываясь друг на друга, они начинают притормаживать, их изгиб стремится к округлости.

— В этой зоне фиксируется, так называемая, «орбита», — продолжил Карась.

— Совершенно верно. Образуется устойчивый частотный диапазон. Стабильный и плотный. Причем формироваться такие оболочки начинают сначала ближе к ядру.

— Да, — согласился Карась, — сначала был Бог, потом были Ангелы, и только затем люди. Но, все равно, Натан Валерьянович, как бы вы ни старались меня поддержать, я никак не приложу вашу философию к физической модели Вселенной.

— Знаете, что я скажу…

— Вы скажете, что мы не знаем истинной модели. Что наши представления о Вселенной поверхностны и ошибочны.

— Один мой ученик, — сказал Натан, — решая задачку из области астрофизики, предположил, что первоначально звезды имели форму гигантских нитей, и лишь со временем распались на шарообразные газовые тела. Тогда я не нашел ошибки в его расчетах, но вольномыслию потакать не стал. Я сказал, что главное сейчас — окончить университет, защититься. Если бы я знал, что через каких-нибудь десять лет найду ту же теорию в западном журнале, только перевернутую с ног на голову, с явными погрешностями, которые дали возможность моим бывшим коллегам выплеснуть на нее весь сарказм… А ведь это тема для Нобелевской премии.

— Значит ваш ученик не нашел поддержки на родине, и продал идею на запад?

— Мой ученик не способен продать ведра яблок в неурожайный год, — вздохнул Учитель. — Кстати, он остался внизу. Не захотел подняться к вам в кабинет.

— Не захотел… — повторил Карась и выдержал паузу. — Он никогда не простит мне ареста.

— Не в этом дело. Оскар с самого начала не верил, что наши идеи найдут понимание. В этом смысле он ваш единомышленник, Валерий Петрович. Он абсолютно разделяет вашу идею о том, что цивилизация отторгает прогресс.

— Ему осталось с этим только смириться.

— Ему сложно бывает смириться с чем-либо вообще…

— Скажите вашему ученику, что западная цивилизация, в отличие от нашей, не страдает таким губительным равнодушием к самой себе. Ваша идея очистки от радиации не менее достойна Нобелевской премии.

— Я должен быть уверен, что имею на это право.

— Натан Валерьянович, ученый вашего масштаба принадлежит миру, а не секретному ведомству одной из держав. Никакого одобрения с этой стороны вы не получите. Здесь не благотворительная контора. Здесь жесткие правила и конкретные интересы. Я предупреждал вас об этом, прежде чем представить доклад, а что касается вашего одаренного ученика…

— А что касается моего ученика? — насторожился Боровский.

— Я бы рекомендовал вернуться к теме его родословной, пока не поздно. Если вы готовы говорить об этом.

— Без его согласия не могу, — Натан вернул в коробку кусочек мела и вытер пальцы носовым платком. — Я знаю этого мальчишку с юных лет. Оскар мне как сын. Возможно, поэтому мне и страшно. Не за себя. В любом случае я давно его принял таким, каков он есть. Страшно в первую очередь за него. Это он не хочет знать своей родословной.

Капитан не предпринял усилий, чтобы убедить собеседника, напротив, отнесся с пониманием к его сомнениям, чем озадачил Натана еще сильнее.

Хмурый Оскар ждал Учителя в вестибюле и действительно не питал иллюзий.

— Мы богаты? — спросил он. — Или пришло время менять профессию?

— Пришло время набраться терпения, — ответил Боровский.

— А где лунатик? Почему так долго? Я думал, они вас пытают.

— А где лунатик? — удивился Натан.

— За вами поперся.

— Оскар! Чтобы я таких слов от тебя не слышал! Ни при Жене, ни за глаза!

— Он же поперся за вами! — повторил ученик. — Или за вами или в сортир. Третьего пути ему не дано.

Натан Валерьянович поднялся на этаж и нашел Женю Русого перед зеркалом дамского туалета. На этаже было пусто. Двери туалетов были распахнуты. Доктор сосредоточился на своем отражении.

— Как ты себя чувствуешь, Женя? — спросил Натан и получил утвердительный кивок. — Скажи мне, пожалуйста, какие анализы нужно предоставить в лабораторию, чтобы сделать генетическую экспертизу?

— Какие угодно, — ответил доктор, — волос, кровь, слюну… Чем вас озадачили, Натан Валерьянович? — он обернулся к Боровскому, нерешительно застывшему на пороге. — Лучше придти в лабораторию самому. Там возьмут что надо и как надо.

— Потапов сможет сделать анализ без огласки и без лишних вопросов?

— Сам — нет, но у него хорошие отношения с лабораторией судебной экспертизы. Там могут все. А зачем?

— Зачем? — переспросил Боровский.

— Разрешите… — дама в звании лейтенанта отодвинула задумчивого физика от двери и уединилась в кабине.

Натан Валерьянович понял, что повел себя неумно. Женя не должен был задавать вопросов. Надо было сразу звонить Потапову. Не следовало даже приходить сюда и вообще… дамский туалет не место для обсуждения серьезных вещей, особенно, если он занят.

— Уйдем отсюда, — сказал Натан и проследовал в вестибюль.

Глава 2

Пришел день, и Розалия Львовна подала на развод. Натан сидел у камина, изучал юридические бумаги и всячески себя укорял. Он хотел позвонить супруге и извиниться, попросить отсрочить процесс и дать ему шанс заслужить благосклонность, но к телефону подошла Алиса Натановна и только подтвердила худшие опасения отца.

— Ты допрыгался! — сказала Алиса. — Бабушка полгода в больнице лежала, ты хоть раз ее навестил? Дядя Сева приезжал с тетей Галей… Сколько раз тебе звонили, просили, зайди хотя бы на ужин, все-таки твой друг. Ты еще помнишь друзей? Как ты мог? Оська чихнул — ты всю больницу на уши поставил. А бабушке, между прочим, поджелудочную железу удалили. Ты знал? Ты сделал хоть что-нибудь, чтобы пристроить ее в приличную больницу? Может, ты кому-нибудь позвонил из знакомых врачей? Ты ничего не знаешь о нас. Даже забыл, что Элька выходит замуж.

— Я не забыл, — защищался Боровский, но Алиса Натановна еще не закончила речь.

— В университет возвращаться ты не хочешь. Ведь не хочешь? Сколько раз тебя приглашали: зайди в ректорат, поговори. Разве ты зашел? Даже не перезвонил, а мама за тебя извинялась. В издательстве тебя с прошлого года ждут, ты на пять минут не подъехал. А, между прочим, деньги за твой учебник платят хорошие.

— Это не учебник, — оправдывался Натан, — это срам и позор. Я не хочу его издавать в прежнем виде.

— Почему ты мне об этом говоришь, а не редактору? Почему маме до сих пор звонят продвинутые в астрале бабы и требуют тебя? Ей звонят даже бывшие соседи по даче, которым ты не выплатил компенсацию за участки.

— Я выплатил всем, кому был должен.

— А почему они звонят нам? Тебе позвонить боятся. Если бы не мама, они бы считали, что ты сбивал самолеты. Так вот, — заявила Алиса Натановна, — если тебе дорога твоя дача с большим подвалом, сейчас же поезжай к нотариусу и оформляй ее на меня.

— На тебя? — удивился Натан.

— Хочешь, чтобы суд ее на семерых разделил? Знаешь, что тебе по разводу полагается? Старая машина и половина веранды…

Слушая доводы дочери, Натан подумал, что разговор с начальством в кабинете Карася закончился слишком рано. Что хроно-бомбу однажды сделают без него. Однажды всему наступит конец. И если его бесподобная теща может обходиться без поджелудочной железы, столь важной для ее железной натуры, то он и Оскар вполне обойдутся без бетонного подпола.

— Вот, нахалка, — заметил Оскар. — Машина и полверанды! Нет, вы слышали?

— Я сам виноват, — ответил Натан.

— Хотите, я женюсь, Учитель? Юлька печет пироги не хуже Розалии Львовны.

— Не хочу, чтобы ты повторял мои ошибки.

— Не хотите, чтобы я женился, так и скажите.

— Дай мне два дня, — попросил Натан.

— Оформить на Алису дачу?

— Подумать о твоем будущем.

— Натан Валерьянович хочет сказать, что Юля — хороший человек, — вмешался в разговор Женя Русый. — Будет жаль, если ты отравишь ей жизнь. Правда?

— Правда, — подтвердил Натан Валерьянович, сложил в пакет документы на имущество, спустился в гараж и сел в машину, бесспорно принадлежавшую ему по разводу.

Перед Натаном Боровским простирались три дороги: первая, самая необходимая, вела к нотариусу; вторая, давно назревшая, — к капитану Карасю; третья, весьма сомнительная дорога вела к офису господина Потапова по прозвищу Тапок. Результат экспертизы должен был придти через три недели. Натан Валерьянович вытерпел только две.

Он рассчитывал вернуться к обеду, но приехал на дачу ночью, когда Оскар спал, а Женя только собирался лечь, но задумался, глядя в телевизор, и очнулся, когда услышал машину.

Бледный и уставший Натан Валерьянович появился на пороге комнаты.

— Нам надо поговорить, Женя, — объявил он. — Срочно.

— Если ты считаешь, что после тебя на Земле не должно остаться ни одной тайны, ты совершаешь грех, Человек, ибо впадаешь в иллюзию, которая страшнее гордыни. Ты отказываешь себе в праве истинного понимания вещей, потому что не можешь принять мир таким, каким он создан. Из всех грехов человеческих грех самообмана есть самый тяжкий, но о нем ничего не написано в твоей Библии, ибо тот, кто писал Библию, также подвергался самообману.

— Даже не собираюсь спорить с тобой, Валех.

— Если ты не собираешься спорить, тогда, почему не спишь? Почему ходишь среди ночи по кухне?

— Хочу приготовить немного ткемали, но не знаю, как.

— Не надо браться чистыми руками за темное прошлое Человека. В сосуде, простоявшем вечность на дне холодильника, может быть только гниль.

— Я действительно хочу приготовить ткемали.

— Тогда возьми ягоду, которую не жалко выбросить…

— Смородину!

— Добавь сахару, соли и чесноку.

— Чеснок в сахар? Разве так можно?

— Ты хочешь знать, что можно — чего нельзя или хочешь приготовить ткемали? Удобрение соусом хлеба насущного, Человек, не есть путь познания. Это есть способ морочить себе желудок. Твоя цивилизация съела достаточно, чтобы понять: чревоугодие есть жалкое утешение Человеку, который не нужен даже самому ленивому Ангелу.

— Я положила, не ворчи. Положила и размешала.

— Теперь попробуй на вкус и подойди к зеркалу. Видишь, эти испуганные глаза? Понимаешь, откуда берется страх? Кто может напугать Человека больше, чем сам Человек? Никакие Судные дни и кары Господни, никакой гром небесный, никакой вселенский потоп не сравнятся со страхом положить чеснок в сахар. Ты можешь сколько угодно рассказывать ему про ад и про рай. Ты можешь выдумывать страшное прошлое и пророчить ужасный конец, угрожать и запугивать, но пока Человек не поймет, почему боится себя самого, он останется быть Человеком. И даже смерти будет бояться меньше, чем своего отражения.

— Что значит, расшифровали геном? — шепотом возмущался Женя. — Что вы понимаете под словом «расшифровать»? Где вы этого начитались, Натан Валерьянович? Если я вам скажу, что изобрели вечный двигатель, что вы будете обо мне думать?

— Женя, у Потапова волосы стояли дыбом! — волновался Натан. — Он спросил: это человек или кто? А я не знал, что ответить?

— Ну и что? Ну и что, что у нормального человека должно быть сорок шесть хромосом? Бывают люди с сорока пятью, и с сорока девятью тоже бывают. Это не значит, что они обезьяны или пришельцы.

— Послушай, Женя…

— У рыбы вдвое больше хромосом, чем у человека, у свиньи — меньше. Кто из них ближе к нам?

— Ты точно знаешь? — не верил Натан.

— Натан Валерьянович, поверьте, что двадцать первая хромосома ненормальная сама по себе. Она чаще других удваивается, утраивается…

— Я разбирался. Проблема называется «синдром Дауна», ни больше, ни меньше.

— Чушь! — заявил Женя. — Если Оська «даун», то это сенсация медицины. Таких «даунов» не бывает.

— Я читал, что болезнь не всегда видна внешне. Когда раздвоение хромосомы происходит на поздних сроках беременности…

— Где вы это читали? Где вы успели столько глупостей за один день прочитать? Пусть Стас закончит анализ, получит отчет. Тогда будем думать. Что он сказал?

— Что лишняя хромосома имеет чужеродные гены.

— Прекрасно. В геноме человека чужеродных генов полно, в отличие от животных. У нас с вами тоже есть чужеродные гены, мы же не считаем себя больными?

— Откуда они у нас?

— Откуда угодно. От вирусных болезней, которыми мы болеем, например…

— Его гены невирусного происхождения.

— Стас знает все! Натан Валерьянович, поверьте мне, что девяносто пять процентов человеческого генома не понято, а пять оставшихся — всего лишь запись о строении белков.

— Девяносто пять? — удивился Натан. — Я видел другие цифры.

— Пока мы с вами дискутируем, будет девяносто четыре, — пообещал Женя. — Все остальное будет считаться «мусором», потому что генетики не разобрались. Вы знаете, что в человеке до пятидесяти тысяч генов? И что? Каждый из них Потапов изучил лично? Ему лишь бы шум поднять и статейку в журнальчик тиснуть.

— Не хватало, чтобы он написал статью! — испугался Натан. — Потапов сказал, что гены вероятнее всего искусственного происхождения. Объясни мне, что это значит?

Женя пожал плечами.

— Вообще-то ген можно синтезировать искусственно, — ответил он. — Оське где-то под тридцать?

— Двадцать восемь исполнится в начале июня.

— Двадцать восемь… двадцать девять лет назад… Боюсь, что уже тогда это было возможно. Если такие эксперименты проводились, Карась должен знать, кем и для чего. Почему вы не поговорили с ним до сих пор? Хотите, я с вами пойду к Карасю?

— Хочу, — ответил Натан. — Завтра мы поедем туда вместе.

Утром Натан Валерьянович передумал. Жене он сказал, что нотариус свободен с утра и оформление документов может затянуться, а Оскару процитировал за завтраком наставление покойного батюшки, полученное перед женитьбой на Розалии Львовне:

— «Чтобы сделать свой брак счастливым, Натан, — сказал покойный отец, — достаточно уметь две вещи: брать то, что дают, и мириться с тем, что имеешь». На моей памяти, Оскар, ты не взял ни копейки, и не смирился в этой жизни ни с чем.

— Ладно, Учитель… я пошутил, — оправдывался Оскар. — Зачем мне жениться? Да и Юлька за меня не пойдет. Ее мамаша не пустит.

— Мое мнение ты слышал. Решение принимать тебе, — сказал Боровский и встал из-за стола.

В то утро нотариус зря ждал клиента. Натан отправился к капитану Карасю с намерением докопаться до истины. Валерий Петрович отложил дела и достал из сейфа досье господина Шутова с заранее приготовленными закладками. Такого толстого личного дела Боровский в жизни не видел. Если бы его ученик написал мемуары с подробностями каждого прожитого дня, трактат и то бы не получился таким объемным.

— Вспомните, пожалуйста, Натан Валерьянович, когда, при каких обстоятельствах вам пришло в голову заниматься физикой времени?

Натан удивился, но заставил себя сосредоточиться и вспомнил, с чего началось безумие. В тот год он получил должность заведующего кафедрой и новую квартиру от альма-матер. Наверно это был самый счастливый год его жизни. Он прошел в приятных хлопотах и любимой работе. Боровский дважды съездил в Германию по приглашению коллег, читал лекции в Берлинском университете, купил машину, о которой мечтал, и отдохнул на море с семьей, первый и, к сожалению, в последний раз. Столько было планов на эту жизнь, прежде чем время сорвалось с тормозов и стремительно полетело в пропасть. Да, — вспомнил Натан, — в тот год все складывалось на редкость удачно. Даже набранный курс оказался самым интересным курсом за всю историю его учительства. Натан Валерьянович сам принимал экзамены у абитуриентов и имел право выбора. Ребята подобрались исключительно любознательные и трудолюбивые, ради них… под их влиянием он начал заниматься проблемами, не имеющими прямого отношения к учебной программе.

— Оскар Шутов учился на этом курсе, — напомнил Карась.

— Да, — подтвердил Натан, — я сам помог ему поступить. Мальчик победил в олимпиаде, которую устраивали мои коллеги специально для того, чтобы пригласить на факультет талантливую молодежь. По правилам он мог сдавать два экзамена вместо четырех. Я поставил «отлично». Ему достаточно было написать сочинение на три бала, но орфография Оскара подвела. Я просил за него… Да, я лично ходил на кафедру, объяснял ситуацию… Я, можно сказать, за него поручился. Пообещал коллегам… Объяснил, что правописание — не игра на скрипке, не обязательно начинать с трех лет, чтобы стать виртуозом. Совершенствовать родной язык можно целую жизнь, главное, чтобы человек имел стимул его совершенствовать, а не тягостные воспоминания о том, что пять ошибок в абзаце перечеркнули карьеру. Оскар очень старался. Он много читал, даже занимался у репетитора.

— С его подачи вы увлеклись проблемой, не имеющей отношения к учебной программе?

— Не вспомню, с чьей именно. Возможно. Оскар всегда был полон сумасшедших идей. Ему было интересно все, что непонятно. Он не ленился задавать вопросы. Иногда я не знал, куда деваться от его бесконечных «почему». Иногда он ставил меня в тупик. Немногие из моих студентов работали с задачниками по ночам, не могли оторваться, потому что им интересно было решать задачи. Сколько времени прошло! Не помню, кому принадлежала идея, но, раз уж я увлекся физикой времени, значит, идея не показалась мне бестолковой.

— И, конечно, вы не вспомните темы рефератов, которые Оскар Шутов писал в студенчестве?

— О чем вы, Валерий Петрович? К рефератам и лабораторным работам серьезно никто не относится, ни студенты, ни педагоги.

— Отнеситесь серьезно к тому, что я вам сейчас покажу, — попросил Карась и подал Боровскому список работ студента Шутова за период обучения в университете с краткими аннотациями для забывчивых педагогов.

Натан Валерьянович сосредоточился на списке. Карась ждал.

— Узнаете «четвертое измерение», свернутое в зеркалах? — помогал он. — Астрофизические парадоксы в разделе геометрия пространства… Обратите внимание на расчеты физических свойств «черных дыр» и на природу аннигиляции материи под воздействием… каких частот?

— Да, — припомнил Натан, — под воздействием первичного вакуума. Я помню его идеи телепортации. Оскар был увлечен фантастикой и не всегда понимал, где кончается книга и начинается наука.

— Не телепортации, а аннигиляции, Натан Валерьянович.

— Вы читали его реферат? В чем вы хотите нас обвинить?

— Я хочу, чтобы вы, как физик, проанализировали общую направленность работ и сформулировали тенденцию. Уверяю вас, тяга к непознанному тут ни при чем. Все, чем занимался Оскар Шутов во время обучения у вас, под вашим влиянием и руководством, имеет выраженную направленность. Натан Валерьянович, я хочу, чтобы вы сами произнесли это слово, иначе наш разговор никуда не продвинется.

— Не вижу никаких тенденций.

— Не видите или не хотите открыть глаза?

— Я не… То есть вы намекаете, что мой ученик набирался опыта для того, чтобы подарить человечеству апокалипсис?

— Неужели это не очевидно? Неужели вы не видели, чем занимался у вас под носом любимый студент? Не знаю, осознанно или подсознательно, он с первого курса занимался именно этой проблемой и всячески вовлекал в нее тех, кто, по его мнению, на что-то способен в науке. А теперь вспомните, Натан Валерьянович, кто уговорил вас бросить работу в столице и перейти в филиал? Кто убедил, что там будут новые возможности и неограниченная свобода, а заодно лаборатории, которые подчиняются непосредственно факультету?

— Мы только обсуждали эту тему с Оскаром. Решение принимал я сам.

— Кто убедил вас оставить Греаль, когда вы хотели вернуть его владельцу? Кто заставил вас бросить семью и поселиться в Слупице, которая не обозначена на карте района? В конце концов, кто уговорил вас бросить работу, чтобы вплотную заняться проблемой, которая, к учебной программе отношения не имеет? Кто?

— Ну… — растерялся Натан, — так сложилось. Все, что вы перечислили — чистейшее совпадение. Многие решения мы принимали вдвоем. Многие его студенческие работы я помню… уверяю вас, что в них… Боже мой! — испугался он и уронил на колени список. Натан почувствовал, как испарина выступила у него на лбу. — Я не хочу даже думать…

— Мальчик, которого бросила мать, которого обижали в детдоме за то, что непохож на других. Юноша, которого ни за что бы не принял столичный университет, если бы не ваше ходатайство…

— Да, Оскару через многое пришлось пройти, но это не значит, что именно он должен работать над хроно-бомбой.

— Я хочу, чтобы вы поняли, что происходит. Поняли то, чего, возможно, не понимает ваш ученик, — капитан достал из досье бумагу с печатью. — Вы в курсе, что его чуть не отчислили из школы? Чуть не отправили в интернат для трудных подростков?

— Да, я слышал эту историю. Вы имеете в виду взрыв в кабинете химии? Я в курсе всех его шалостей.

— Шалостей? — удивился Карась. — Тогда чудом никто не погиб! По-вашему, это похоже на шалость? Взрослому человеку за такие дела инкриминируют умышленное покушение.

— Я согласен с законом: несовершеннолетний ребенок не может отвечать за свои поступки. Во всем произошедшем я виню исключительно педагогов. Они должны были видеть, что происходит в классе. Они должны были вовремя принять меры. Если бы не их преступное безразличие, не случилось бы того, что случилось. Да, ребятам из интерната бывает трудно в обычных школах. Особенно одаренным. К ним должно быть самое внимательное отношение. Скажите мне, Валерий Петрович, если можно, кто его родители?

— Скажу, — ответил Карась и перекинул ворох страниц досье. — Даже покажу, если желаете. Вот, полюбуйтесь на мать: Марина Анатольевна Ушакова, — капитан извлек из конверта черно-белое фото и подал Натану. — Девушка из приличной семьи, с красным дипломом окончила геофак.

— Геофак? — удивился Натан. — Значит, к генетике отношения не имела?

— Вы все подробно прочтете, если пожелаете. Я расскажу вам то, чего нет в досье, а вы послушайте и сделайте вывод. Итак, — начал Карась, — в интересующий нас период, когда госпожа Ушакова готовилась к защите диссертации, набиралась группа ученых в некий закрытый проект. Двенадцать молодых специалистов, ранее незнакомых друг с другом, получили персональные приглашения. Среди них были самые талантливые, самые перспективные выпускники институтов, аспиранты, молодые ученые, которые уже проявили себя в науке, но еще не сделали имя. Другими словами, не привлекли к себе повышенного внимания, не заняли ответственных должностей и не обзавелись семьями. Среди них был и ваш коллега, физик, с которым вы, впрочем, вряд ли знакомы. На протяжении пяти лет ученые трудились в совместном проекте. Все закончилось в один день, когда госпожа Ушакова на третьем месяце беременности бежала в неизвестном направлении.

— Вы уверены, что группа не ставила генетические эксперименты?

— Не вполне понятно, чем эта группа занималась вообще, — ответил Карась. — Вот вам информация к размышлению: чем могут заниматься в одном проекте физики, биофизики, инженеры, математики, химики, художник-график… — это уже просто ни в какие ворота.

— Художник? Надо смотреть на специализацию каждого в своей профессии. Отчетов об их работе, конечно же, не осталось? Рисунков тоже?

— От них не осталось ничего. Здание сгорело, — Карась достал из конверта еще одну фотографию. — В той же группе работал отец Оскара, некто Владимир Гаврилович Алексеев. Тоже с отличием окончил институт. Ни за что не догадаетесь, по какой специальности… Инженер мелиорации. Обратите внимание на портретное сходство.

Натан обратил внимание. Со старой фотографии на него смотрел молодой человек глазами Оскара. Он улыбался также как Оскар, имел в точности такую лохматую шевелюру… Натан Валерьянович поверил сразу.

— Что случилось с этим человеком? — спросил он.

— Внезапная остановка сердца. Родственники не позволили делать вскрытие. Место захоронения неизвестно. Молодые, здоровые люди редко умирают от внезапной остановки сердца. Заключение патологоанатома в этом случае обязательно, но… Лиц, которые проявили халатность, спустя тридцать лет допросить невозможно. Алексеев имел репутацию грамотного специалиста. По месту предыдущей работы — самые положительные отзывы. Информацию, что Марина Анатольевна беременна именно от него, не скрывал. Его родной брат был в курсе, и первые годы даже искал племянника, но тщетно. После этой грустной истории брат эмигрировал в Америку. Наверно, Оскару будет интересно узнать, что его родной дядя, Кирилл Гаврилович, здоров, богат и проживает в Хьюстоне. Кстати, вполне уважаемый архитектор, преподает в одном из престижных колледжей, и очень меня просил сообщить, если племянник найдется.

— Инженер-мелиоратор… — Натан задумался. — Могу я получить подробную информацию о каждом из них. Родилась у меня идея, которую нужно проверить.

— Можете. Кирилл Гаврилович меня уверял, что группа занималась переводом специальной литературы. К сожалению, это все, что ему известно. Я навел справки. Никто из приглашенных специалистов не владел каким-либо иностранным языком в достаточной степени, чтобы заниматься техническим переводом. Для этой цели обычно нанимают специалистов другого профиля. Мы с вами можем допускать что угодно. Но, кроме Марины Анатольевны, никто нам точно не скажет, как было дело. Она одна осталась в живых и в настоящий момент находится в приюте для душевно больных с тяжелой болезнью крови. Состояние психики этой женщины не позволило нам общаться. Она не назвала имени, ничего о своем прошлом не сообщила, по мнению лечащего врача, симулировала амнезию. Только благодаря этому ее удалось найти.

— В каком смысле? — не понял Натан.

— Немногие женщины ее возраста симулируют амнезию в психиатрической лечебнице… если им нечего скрывать в своем прошлом.

— Она осталась в живых одна? То есть погибла вся группа?

— Вскоре после побега Ушаковой погибли все. Причины смерти нелепы. Думаю, что Ушакову ожидала та же участь, но она прочувствовала ситуацию раньше других. Возможно, спасала своего не родившегося ребенка. Что там произошло на самом деле, так и осталось тайной. Распутывать историю я начал, когда расследовал убийство в Академгородке. Попадись она лет двадцать назад — в нашем распоряжении информации было бы больше.

— Если вы не смогли допросить женщину, боюсь, что мне тем более не удастся.

— Надо попробовать, Натан Валерьянович. Но будьте осторожны. Не исключено, что жив еще один свидетель. Я имею в виду руководителя группы. Того, кто нанял ученых для работы в проекте. О его судьбе ничего не известно. Этот факт меня пугает и настораживает.

— Вашей службе не удалось найти о нем информацию?

— Если моей службе не удается найти информацию о человеке, значит, этого человека нет в природе. Нет, не было, и не предполагается, — заверил Боровского капитан. — Или, на худой конец, он принадлежал к секте христиан-эзотериков.

— Эзотериков? — всполошился Натан. — О том, что такие христиане существуют, я узнал только из записки, подброшенной в приют вместе с Оскаром.

— Именно записка меня насторожила. Христиане-эзотерики — та категория людей, о которых невозможно собрать информацию. Они не регистрируют своих детей при рождении, не учатся в школах, не поступают в институты и, как вы понимаете, никогда не работают. К тому же они не болеют, не лечатся в поликлиниках, не берут кредиты, не обращаются в суды, не приобретают имущества… Хуже того, они не оставляют отпечатков пальцев и образцов ДНК на местах преступлений. Как только в деле по нашему ведомству фигурирует такой «христианин», можно сразу сдавать материал в архив. Концов не найдешь.

— Просто вы не нашли к ним подход. Странника невозможно привлечь к допросу или посадить в тюрьму помимо его желания.

— Вот тут вы ошибаетесь, уважаемый Натан Валерьянович. В нашу тюрьму можно посадить кого угодно. Один такой странник, с вашей легкой руки, замечательно сидит у меня в изоляторе. Он уже натворил на пожизненное заключение, соответственно, сидеть ему до могилы.

— Жаль, что у вас не сидит руководитель группы.

— Я дам вам адрес приюта, — сказал Карась. — Если вас интересует информация из первых рук — поторопитесь. Шансы невелики, но попробовать стоит. Возможно, Ушакова расскажет сыну то, что не рассказывает никому. Будет нужна моя помощь — всегда обращайтесь.

Женя ждал Боровского у дверей гаража.

— Оформили? — поинтересовался он с ехидной улыбкой.

— Что? — не понял Натан.

— Дачу на дочку.

— Нет, не оформил.

— Почему?

— Потому что документы уже в суде. В таких обстоятельствах имущество отчуждаться не может.

— А вы не знали?

— Не знал.

— Узнали только сейчас?

— Только сейчас.

— И что будем делать?

— Ждать, когда Розалия Львовна сама поделит дом.

— Натан Валерьянович… в следующий раз, когда поедете делить дома, все-таки возьмите меня для страховки. Не хочу, чтобы «нотариусы» вешали вам на уши макароны.

— Хорошо, Женя, в следующий раз поедем вдвоем.

— Так что вы узнали? Лаборатория была?

— Была.

— Генетики?

— Нет, не генетики.

— Тогда я ничего не понял.

— Я тоже, — Натан заглянул в коридор и прислушался.

— Оська с утра за компьютером, — доложил Русый. — Делает вид, что тестирует свою «глючную прогу», а сам уставился в потолок и думает. Так что удалось узнать?

— Ничего, — ответил Натан. — Вся информация в голове у психически нездоровой женщины с больной кровью, — он выложил из дипломата фотографию Ушаковой, адрес приюта и краткую информацию, которую успел записать со слов капитана. — Ничего узнать не удалось. Из тех, кто знал, в живых никого не осталось.

Женя взял фотографию.

— Каков диагноз?

— Разбирайся сам. Название мне ни о чем не говорит. Болезнь редкая, лечится тяжело, в запущенном виде совсем не лечится.

— Его мать? — догадался Женя.

— Мать. Никаких генетических опытов он не делали. Там было что-то другое. Карась считает, что женщина долго не проживет. Если мы хотим получить информацию, надо торопиться. Надо найти слова, чтобы Оскар захотел поговорить с ней сам, но я боюсь, что он и с нами говорить на эту тему не станет… Всю жизнь он только ненавидел свою мать.

— Не надо ему говорить. Если информация так опасна… если она никому до сих пор не сказала ни слова, сыну не скажет тем более. Ни одна баба не подставит своего ребенка, какой бы сумасшедшей она ни была. Это мой шанс, Натан Валерьянович! Моя тема.

— Что ты придумал?

— Я должен когда-то узнать, что эти странники задумали насчет человечества. Кто они такие, откуда взялись и каким образом нас используют?

— Даже ведомство Карася не работает с ними, Женя!

— Я — не Карась. Я кое-что понимаю в болезнях крови и умею производить впечатление на зрелых дам. Сколько гражданочке Ушаковой? Немного за пятьдесят? Боюсь, это мой любимый возраст.

— Женя, подумай. Женщина ни с кем не общается. Она душевно больна.

— Вы бы поработали с мое в областной газете. У каждого свои профессиональные секреты, Натан Валерьянович. Я же не спрашиваю, каким образом вы распугали крыс в дачном поселке. Меня не учили работать с генератором, мой инструмент — диктофон. Если нужно получить интервью, я его получу. А вы, если хотите помочь, попросите Карася, чтобы перевел пациентку поближе к Москве. Не хочу далеко уезжать. Мне рядом с вами спокойнее.

— Что ты задумал?

— Я задумал? Разве не вы советовали мне полечиться после возвращения с Луны?

— В клинике для душевно больных?

— Именно там мое место, — заявил Женя. — Не верите — спросите Оскара.

Глава 3

Средиземное море выцвело за туристический сезон. Средиземное небо тоже ярче не стало, но Артуру понравилась метафора, и он решил положить ее в предисловие к мемуарам. Доехав до побережья, он понял, как соскучился по теплому морю. Артур всегда подозревал, что не создан для сибирских морозов и песков Сахары, что его место именно здесь. Он припарковал машину на стоянке с видом на пляж и испытал приятную усталость блудного сына, которого дома не ждали. Море штормило, пляжные зонтики были свернуты, шезлонги сложены за оградой. «Приватная территория», — объявляла табличка у пляжа. Артуру хотелось пить, но кафетерий не работал. Стулья и столы громоздились стопками, холодильник с напитками был заперт на ключ. Возле машины не было ни души. По набережной гулял только ветер.

Стук в лобовое стекло заставил очнуться. Молодой человек осознал, что море — еще не дом, что он — всего лишь бездомный турист, отставший от парохода. Стук повторился.

— А!.. — догадался Артур. — Привет, Густав! Как жизнь? — он вышел из машины, протянул слуге руку и сжал в ладони плотный ком воздуха. — Я думал, вы тащитесь через Гибралтар на своем «Гибралтаре». Или вы на машине? Ага, мерси, — поблагодарил он и взял банку пива, возникшую на капоте. — Не забыл, какое я люблю… Молодец! Я их сиятельству надолго нужен, не знаешь? А то я в Италию собрался перебазироваться, на Адриатику. В Италии хорошо, а в Париже зимой делать нечего. Да… там и летом нечего делать. Итальянцы меня пригласили. Знаешь, эти итальянцы — отличные ребята и язык у них понятный, ага… мерси, — сказал молодой человек, когда стул отделился от стопки и подплыл к столу. Молодой человек сел, открыл банку пива и дождался, когда к нему присоединятся еще два стула. — Ну вот, — продолжил Артур, — пообщался я с итальянцами и понял, что из Парижа надо валить. Адриатика — совсем другое дело. На пляже можно зарабатывать без напряга: сделал альбом, купил инструмент и рисуй татуировки на попах. Знаешь, сколько на попах за сезон зарабатывают? Можно на скутер накопить и те же попы катать на скутере. Я все продумал: возьму в кредит тачку, лицензию куплю… Женюсь на какой-нибудь итальянке, вроде Софи Лорен…

— Только попробуй, — услышал молодой человек.

К столу присоединилась женщина в горнолыжных очках. В руках она держала ствол, окутанный аурой изумрудного тумана. На очках громоздились светофильтры, сочлененные проводами с невидимым устройством, скрытым за пазухой.

— Прежде, чем жениться на Софи Лорен, — уточнила женщина, — ты выполнишь мою просьбу. Потом, если останешься, жив, женись, на ком хочешь.

— У вашего сиятельства лыжи сперли? — не понял Артур.

Графиня села и воткнула трубу в дыру для зонтика посреди стола. Туман раздвинул пространство. Смял с пейзажа набережную и сложенные шезлонги с табличкой. В открывшемся мире Артур увидел красное небо, зеленое море и черные острова, плывущие над горизонтом, как круизные теплоходы.

— Чего надо сделать? — спросил он.

— Забрать у Жоржа Греаль и отвезти в Москву Валерьянычу.

— Ха!

— А потом привезти обратно. На все про все десять дней.

— Он меня убьет! А я бы еще пожил… с вашего позволения. Ну, ты даешь…

— Артур, кроме тебя мне никто не поможет. Во-первых, Греаль благосклонен к людям с твоим именем, во-вторых, однажды ты его уже лапал и ничего с тобой не случилось.

— Когда это я лапал Греаль?

— Когда Жорж тебе его дал на хранение.

— Если дал — значит дал. А без спроса я не лапал даже вашего сиятельства. Не! Я так не играю!

— Никто не просит тебя красть. Возьмешь на время, отвезешь Валерьянычу, привезешь обратно и поставишь на место. А я тебе денег дам. Софи Лорен — девушка с запросами.

— Ага! А если память отшибет? Или Жорж твой узнает… Мозги выпустит. Чем я буду мечтать о сладкой жизни?

— В нашем распоряжении десять дней. Всего десять дней, когда Жорж не пасет ни меня, ни Греаль. Ему пришло приглашение на собрание, которое он ни за что не пропустит. На это собрание Жорж никогда Греаль не берет. Понял идею? Он где-то его оставил. Оттуда мы его возьмем. На время, — подчеркнула графиня, продолжая рассматривать собеседника сквозь лыжные очки с проводами. — Потом положим на место и все останемся живы.

— Чего это такое? — заинтересовался очками Артур. — Дай поглядеть…

— Дам, если будешь себя хорошо вести.

— Ладно, обещаю тебе, что подумаю.

— Я тебе подумаю! — психанула графиня. — Я год готовила операцию! Выжидала момент, предусмотрела все мелочи и если ты, паршивый барбос, начнешь думать вместо того, чтобы мне помогать…

— Почему я? Почему не Густав? — возмутился Артур. — Он профессиональный ворюга! А я кто? Я законоприличный человек!

— Баран ты, а не человек! Потому что… я тебе объясняю, Густав виден в том мире, где о наших намерениях знать не должны. Если он потащит Греаль через всю Европу, он соберет вокруг себя митинг.

— Понял я, понял!

— Если ты струсил, так и скажи, я сделаю все сама, только шансов на успешный исход у меня будет меньше, и подстраховать меня некому.

— Разве я отказываюсь? Я же не отказываюсь.

— Тогда перестань спорить и слушай, что я говорю.

— …Согласен, если только взять на время, а потом вернуть, — подчеркнул Артур. — А если он запер свою штуковину в сейф или положил в банк? Грабить банки я не умею!

— Обычно он так и делает, когда располагает временем. В этот раз приглашение застало Жоржа врасплох. Вернее, я позаботилась о том, чтобы он получил его, когда времени не осталось. Он вошел в раздевалку с Греалем, вышел без. В его распоряжении было три минуты и двадцать метров лестницы с коридором. Три минуты, — повторила графиня, — и ни одного сейфа. Даже замка с сигнализацией, который сообщил бы ему о краже. Ни одной банковской ячейки, ни одного доверенного лица, которому можно сдать Греаль на хранение. Он не доверяет его даже мне.

— И что? — не понял Артур.

— У меня есть ключ от его личного шкафчика. Вуа-ля, — на стол упал брелок в форме миниатюрного мячика для гольфа с номером и привязанный к нему легкомысленный ключик.

— Значит, объект в шкафу?

— Умница, пес! Тебе надо просто войти в мужскую раздевалку, открыть нужную дверь и не привлечь внимания.

— А пропуск?

Графиня вынула из рук Артура банку с пивом и допила остаток.

— Не помню, чтобы в «Гранд Бастид» у кого-то спросили пропуск. Главное не ругаться матом по-русски и размахивать брелком, чтоб видно было издалека. Поедем, Артур. Время дорого. Вылет сегодня вечером из Марселя.

Графиня села в машину. Артур еще раз поглядел на пустынный пляж, на штормящее море, выцветшее за лето, на небо, затянутое облаками. Он понял, что Адриатика гораздо дальше, чем ему казалось на выезде из Парижа. Больше ничего хорошего Артур от жизни не ждал. «Может быть, я все-таки родился в Сибири, — рассудил он, — если меня так упорно тянет на лесоповал. Если повезет, меня схватят еще в Европе и я, по крайней мере, буду сидеть в камере с телевизором».

Дорога свернула с побережья и полезла вверх между вылизанных лужаек и холмов ослепительно зеленого цвета. Мимо проскочила вывеска. «…Де ля Гранд Басти…» — успел прочитать Артур и съежился. Его воображение нарисовало каменный мешок, где воришке придется сидеть до седой бороды, но графиня направила его машину к особняку, совсем непохожему на тюрьму. Стоянка была уставлена машинами гольф-клуба. Одинокий портье зяб у входа. Две молодые француженки кокетничали с джентльменом в «Феррари». Мужчина из машины выходить не хотел. Барышни не хотели садиться в машину.

— Лестница в фойе слева вниз, — объяснила Мира. — Раздевалку увидишь.

— Ага…

Девицы наговорились, отлипли от машины и пошли в отель.

— Иди! — приказала графиня.

Артур пошел за девицами. Густав, немного погодя, отправился за Артуром. Мира посмотрела на часы. Пяти минут не прошло, как агент вернулся с пустыми руками.

— Там нет Греаля, — объяснил Артур. — В его шкафу, кроме рваной перчатки, нет вообще ничего.

— Кожаный цилиндр… с ремешком и цепочкой?

— Нет, — развел руками Артур.

— В чьем шкафу ты смотрел?

— Там вывеска была: «Мосье Джи точка Зубов». Он «Джи точка Зубов»?

— Джи, — подтвердила графиня и задумалась.

— Хрень какая-то, — вздохнул Артур. — Там вообще-то гостиница. Может, он номер снял? Может, пошарить в номере?

— У него не было времени подняться наверх.

— Может, засунул куда-нибудь по дороге? В чужой шкаф, например. У тебя нет ключей от других шкафов? Надо пошарить, пока там пусто.

— Идем, — графиня вытащила ствол из машины и поправила очки, с которыми не расставалась в дороге.

— Ваше сиятельство в таком виде не пустят… — предупредил Артур, но Мира уже приняла решение. Портье проводил гостей внимательным взглядом. Дама за стойкой администратора оторвалась от работы.

— Могу я помочь? — спросила она.

Мира спустилась по лестнице и вошла в раздевалку. Половина шкафов была открыта. Другая половина имела именные таблички.

— Отойди, — попросила Мира, поменяла фильтр на очках и применила ствол в качестве подзорной трубы. Не найдя ничего интересного в раздевалке, графиня осмотрела уборную и тумбу под раковиной, но в ней хранились только запасы туалетной бумаги. — Идем, — графиня вышла из раздевалки. — Идем, как шел Жорж, до лестницы. Другого пути нет. Коридор пуст.

— Дамская раздевалка… — обратил внимание Артур.

Мира прошла сквозь раздевалку и пинком распахнула дверь уборной. Две испуганные француженки выпорхнули и скрылись.

— Густав! — крикнула графиня. — Еще раз замечу — уволю! Быстро в машину! Завел мотор и притаился!

Она осмотрела помещение в трубу.

— Как ты догадалась, что он там? — удивился Артур. — Ты его видишь?

— Я его знаю.

— Вот это да! Сто лет, как помер, а все туда же! Или не помер? Или сбежал с того света?

— Сбежал. Таких, как Густав, хоронят в открытых гробах — потому и сбежал, — сказала графиня и вытолкала Артура в коридор.

— Почему в открытых? — любопытствовал Артур.

— Потому что крышка не закрывается.

Мира поднялась в фойе. Кроме дамы-метрдотеля, на пути Жоржа находились только галантерейная лавка и вечно закрытый бар. Лавка больше напоминала выставку местной парфюмерии, чем торговую точку, а бар работал исключительно в сезон наплыва туристов.

— Могу я помочь, мадам? — повторила дама и была игнорирована повторно.

— Можно мне посмотреть в трубу? — спросил Артур.

— Попробуй.

Артур поднес трубу к глазу и ничего не понял. Он не увидел привычных предметов, зато пересчитал все склянки под прилавком бармена. Он разглядел ботинки, оставленные под столом. Внимание молодого человека привлекло содержимое кассы, закрытые полки, ящики и внутренности человеческого тела, стоящего на острых каблучках. Тело было напряжено, внутренности шевелились. На кармашке висела табличка с названьем отеля. В желудке мялся светлый комок только что съеденного банана. Путем несложного анатомического анализа Артур пришел к выводу, что тело женского пола, но рассмотреть подробности графиня ему не позволила.

— Хотите что-то приобрести? — спросило тело с табличкой.

— Возможно, — ответила Мира и подала Артуру очки. — Надень и осмотри магазин. Только быстрее, пока нас не вышвырнули отсюда.

Артур нацепил очки и перевел «подзорную трубу» на витрину с парфюмом. В этот раз он не увидел ни склянок, ни женщины. Перед ним была черная земля, на горизонте виднелось зеленое море, кровавое небо накрывало его тяжелым светом. — Мира пригнула ствол к полке.

— Камни ищи, — прошептала она. — Камни должны быть видны…

— Ага, — ответил Артур и замер.

— Что «ага»?

— Видны.

— Где?

— Вон… — Артур указал впереди себя, не отрывая трубу от очков. — Целая карусель. Как будто фонарики в воздухе.

Мира подошла вплотную к витрине с галантерейной дребеденью. Увидела коробочки с туалетной водой, флакончики духов, косметички и барсетки из кожи. На полу стояли футляры для клюшек, уйма беспалых перчаток была разложена на нижней полке. Образцы с ароматами веером торчали из вазы, накрытой стеклянным колпаком.

— Нет, ваше сиятельство! Прямо смотри, — поправил Артур. — Прямо перед тобой. Что это?

Мира ткнула пальцем в стекло, за которым стояла дурацкая кожаная коробка, похожая не усеченный тубус. Вещь одинаково непригодная ни для косметики, ни для документов. К коробке была пристегнута такая же дурацкая цепочка…

— И что? — не поняла Мира.

Артур еще раз взглянул на предмет сквозь трубу.

— Внутри нее чего-то блестит, — сказал он. — Не оно?

Графиня остолбенела.

— Черт меня подери! — прошептала она. — Я хочу приобрести эту вещь! То есть, мой друг хочет приобрести ее для меня. Будьте добры… — обратилась она к даме. — Не могли бы вы открыть эту лавку?

Женщина проникла в магазин, схватила с витрины футляр и, не обнаружив ценника, стала метаться по прилавку. Не обнаружив ценника на прилавке, она стала метаться под прилавком на четвереньках, растопырив каблуки. Мира сунула кредитную карту в руку Артуру.

— Девушка, милая, — обратилась она к даме, которая годилась ей в матери, — мне все равно, сколько стоит… Если вы не продадите нам эту вещь, мы ее украдем.

Артур надеялся на погоню по дороге в аэропорт. Он не надеялся, что его подруга одумается и перестанет дразнить судьбу, выманивать из берлоги спящего тигра. Аллегория показалась молодому человеку достойной главы мемуаров, посвященной графине. Осталось за малым — уцелеть. «Интересно, — подумал Артур, — в тюрьме дают бумагу и ручку?» Подумал, но спросить побоялся. Он прибыл в аэропорт как раз вовремя и был доволен уж тем, что не опоздал на рейс. Последнюю надежду Артур возлагал на бдительную таможню. Графиня достала из сумки пакет с документами.

— Вот тебе билет до Москвы, — сказала она, — вот тебе билет из Москвы. Не перепутай. И не вздумай опоздать на обратный рейс. Может быть, я приеду к вам позже, может быть, позвоню. На всякий случай запомни: если тебе хоть немного дорога житуха твоя собачья, явись в аэропорт заранее. Самолет не тот транспорт, в который можно запрыгивать на ходу. Еще лучше, попроси Валерьяныча тебя отвезти.

— А встретить?

— Тебя никто не встретит, Артур. Никто не должен знать, где ты есть и чем занимаешься. Это опасно. Доедешь на такси. Густав будет с тобой.

— Зачем?

— Он знает, зачем. Слушайся Густава во всем, но Греаль ему не давай даже подержать в руках. Не давай Греаль никому! Понял? Только Натану. Будешь проходить металлоискатель, выложи его вместе с кошельком и ключами.

— А если спросят, что внутри?

— Не спросят. На него не должны обратить внимание.

— А если…

— На случай «если…» доверься Густаву.

— А книжка зачем? — поинтересовался Артур. — Книжка мне?

— Тебе, тебе. Только это не детектив, а средство самозащиты. Всякое может случиться в дороге. Имей в виду, что для нас теперь опаснее всех таможен и полиций только Жорж и Валех. Жоржа я беру на себя, а ты, если встретишь Валеха, дурака из себя не строй. Сразу подари ему книгу. Он ее развернет и охренеет… ненадолго. У тебя появится время смыться.

— Что за книга?

— В самолете посмотришь, — ответила Мира. — Кама Сутра с картинками. Валех такого еще не читал. Только Густаву не показывай. Будешь его потом искать… в будуарах.

Графиня отсчитала Артуру денег на дорогу, вложила в паспорт медицинскую страховку, убедилась, что все бумаги на месте, но сердце не успокоилось. Слишком много народу внезапно столпилось возле машины. Всем хотелось взглянуть, что за штука лежит в футляре. Мира была уверена, что предусмотрела все, даже время на разграбление Густавом прилавка дьюти-фри. Единственное, что графиня предусмотреть не могла, это неожиданное столпотворение.

— Ваше сиятельство тут ни при чем, — сказал Артур. — Наверно отменили рейсы, вот они и прутся сюда.

— Зачем?

— Диспетчеры бастуют. Я думаю… Сначала грозились — теперь бастуют.

— Не может быть! — воскликнула графиня.

— Забастовка — национальный вид спорта французов.

— Нет, только не это! Только не сейчас!

— Ваше сиятельство давно не живет во Франции.

Ужас охватил графиню. Стоянки вокруг аэровокзала были заполнены транспортом застрявших пассажиров, некоторые из них устраивались в машинах жить, другие возмущенно слонялись вокруг небольшими компаниями, таскали за собой чемоданы, жестикулировали, звонили, поглядывая то в небо, то на часы. Содержимое кожаного футляра интересовало их не больше, чем погода на Марсе. Графиня грешным делом, решила, что совершила ошибку.

— Пойдем, сдадим билеты, — предложил Артур. — На машине прокатимся.

— Нет! Сначала я убью какого-нибудь диспетчера, — заявила Мира. — Сейчас я за себя не отвечаю.

— Погнали в Монте-Карло. Оттуда вылетим.

— В лучшем случае через неделю. Нет, Артур. Или мы вылетим из Марселя сейчас или не вылетим вообще.

— На машине за десять дней успеем туда и обратно.

— Мы-то успеем, а Валерьяныч? Он сутки будет в себя приходить. Потом его хватит инсульт. Подожди, — Мира раскрыла футляр, развязала шелковую тесемку чехла и вынула чашу, украшенную драгоценными камнями.

— Красотища! — восхитился Артур, но взгляд подруги померк.

— Все, барбос! — сказала она. — Мы никуда не летим и не едем. Ну, Жорж! Ну, скотина! Все-таки он меня подозревал.

— В чем, ваше сиятельство?

— Видишь, что сделал? — она указала на пустое отверстие в верхней части крышки. — Вынул кристалл… паразит!

Действительно, на крышке, которая закрывала чашу, имелась дыра как раз под размер большого кристалла. Артур обшарил футляр внутри.

— Мозг Греаля, — объяснила Мира. — Тот камень, без которого посудина не работает. Ну, гад! И Валерьянычу заменить его нечем. Все, барбос! Экспедиция закончилась.

— Погоди, — Артур вывернул чехол наизнанку, — как выглядел этот Мозг?

— Здоровый прозрачный кристалл. Острый, как наконечник стрелы.

— Пусто, — убедился Артур. — Что делать? Не едем, так не едем. Только не психуй. На тебя уже люди смотрят.

Возле машины действительно застряла парочка. Уставилась на заговорщиков с драгоценной чашей и замерла. Мира обратила внимание, что позади машины тоже кто-то стоит и таращится.

— Что надо? — спросила графиня и вышла к публике. — Здесь не билетная касса. Будьте добры, пройдите в здание аэропорта.

Люди никуда не прошли. Они продолжили таращиться на графиню пустыми глазами. На реплики в свой адрес не реагировали, словно не у Греаля, а у них вдруг изъяли мозги. Мира испугалась. Она заметила, что вокруг нее любопытного и безмозглого народу гораздо больше, чем кажется. Все шатающиеся по территории аэропорта обиженные пассажиры вдруг собрались вокруг машины Артура. В их руках появились плакаты наиглупейшего содержания: «Верни нам деньги за билеты», — призывала графиню толпа. — «Дай нам возможность вернуться домой и обнять детей», «Заплати диспетчерам, жадина!» Один из лозунгов возмутил графиню не на шутку: «Госпожа Мирослава! — было написано мелом на чемодане. — Верни власть народу!» Мира увидела лозунги, которые обвиняли ее в пожарах на юге Италии, в бомбардировке жителей Мадагаскара химическими реагентами против змей. Графиню умилил иероглифов, который держала перед собой молодая японская пара, выкрашенная в блондинов; и пустая доска, на которой не было написано ничего. Потерпевший предлагал обвиняемой стороне самой выбрать грех, за который пора покаяться. К митингующим подтягивались свежие силы. Сердце графини екнуло. Она запрыгнула в салон и захлопнула дверцу.

— Артур, мы сделали что-то не так!

— Не мы, — поправил Артур, — а ваше сиятельство.

— Поезжай обратно, в клуб!

— На людей не поеду.

— Они не люди, Артур. Они искаженная проекция, «расстройство первого типа» по Греалю. Ты проедешь — они разбегутся. Видишь, что происходит? Жорж мне устроил «вечеринку с маскарадом». Узнаю его вкус. Поезжай!

Артур завел мотор и задумался.

— Непохоже, что они разбегутся.

— Поезжай, — приказала графиня. — Вперед, барбос! Я за все отвечаю.

Машина тронулась и тут же уперлась в коленки впереди стоящих авиапассажиров. Толпа загудела. Кто-то стукнул кулаком по капоту, кто-то пнул бампер.

— Нет! — запротестовал Артур. — Ваше сиятельство пусть как хочет, а я не поеду.

— Определенно, мы сделали что-то не то, — убедилась Мира. — У нас есть вода? Помоги мне снять крышку! — попросила она. Артур открыл чашу Греаля и выплеснул себе на колени остатки жидкости. Графиня взвизгнула от ужаса.

— Нет! — закричала она. — Ну, конечно, Жорж! Сволочь!..

— Что это было? — растерялся Артур, смахивая жидкость с колен.

— «Поплавок» залил, паразит! Не бойся, чистая вода… — в отчаянии графиня закрыла лицо руками. — Если в Греале есть хотя бы капля воды, способная перекатиться от кристалла к кристаллу, его нельзя трогать! Все равно, что ограбить банк и сесть в полицейскую машину с мешком купюр. Зубов не просто издевается надо мной! Он знает, где меня найти и чем я занимаюсь.

— Ты же говорила, что он тебя не пасет!

— Сейчас не пасет, а вернется — приготовит из меня бифштекс.

— Надо вернуть вещь в клуб и сделать вид, что мы ни при чем.

— Для этого надо залить полную емкость дистиллированной воды, нагреть кристалл и дать Греалю поработать, чтобы убрать этот цирк!

— У нас только пиво и минералка.

— Неважно. Минералка тоже годится, только работает медленно. Подошла бы и водка, которую Густав спрятал у тебя под сидением. У нас нет верхнего кристалла, Артур, вот в чем беда. Без него Греаль дохлый.

— И что теперь будет?

— Вот, что будет: десять дней мы будем здесь торчать как проклятые, жрать, что Густав украдет, и изучать Камасутру. Потом придет Жорж.

Заговорщики замолчали. Дебаты сменились минутой скорби о будущем.

— Эх, Оськи с Валерьянычем нет, — вздохнула Мира. — Они бы что-нибудь придумали. Все дерьмо заключается в том, что им теперь даже позвонить невозможно.

— А если вернуть кристалл, мы сможем разрулить ситуацию?

— Как его вернуть?

— Ты думаешь, что Жорж его унес с собой на собрание?

— Нет! Не должен был! Барбос, ты молодец! Жорж не должен был его унести. Ну, что ты?! Там сборище таких же гадов, как он. Ни один не признается, что имеет Греаль. Это исключено! Держать в кармане главный кристалл… С Жоржем издалека все будет ясно. Он его оставил где-то там же, по дороге из раздевалки до стоянки машин. Вот только где? Ты щупал перчатку, которая лежала в его шкафу?

— Она без пальцев! Насквозь видна.

— Артур, вспоминай, ты не видел рядом с ней огромного камня?

— Нет, не видел. Ни в раздевалке, ни в магазине. Если он большой, так я бы увидел.

— Мозг — огромный кристалл, его издалека видно. Его-то обычно видно в первую очередь.

— Я бы на месте Жоржа подарил его тетке, что открыла для нас магазин.

— Не сравнивай себя с Жоржем. Вы совершенно разные люди.

— Почему? Я делаю предложение женщине и дарю камень. Она его принимает. Через десять дней возвращаюсь, говорю, пардон… передумал. Она же обязана вернуть подарок, если помолвка расторгнута.

— Очень на тебя похоже. Но не на Жоржа. Жорж знает, что метрдотель не имеет право принимать дары от клиентов.

— А кто имеет? Портье?

— Ему только дай. Концов не найдешь.

— Почему не найдешь? Большой камень наверняка спрячут. Пока оценщику снесут, пока решат, что делать…

— Да, — согласилась Мира. — Но в этом случае я очень скоро его найду. Если Жорж меня подозревал, он должен был предусмотреть и эту вероятность. Нет ничего проще, чем взять за горло служащего отеля и вытряхнуть из него все нажитое халявой. К тому же с Жоржем было два типа, которым он ни грамма не доверяет, только играет в гольф и занимается бизнесом. Оба они не в курсе, кто такой Жорж. Выходили втроем. При них он не стал бы никому дарить камень.

— Ты их знаешь?

— Его партнеров по гольфу я знаю, как родных. И жен, и дома, и прислугу… Я за пять минут найду в их владениях камень. Кроме его партнеров, портье и метрдотеля там не было никого. Нет. Что-то не связывается.

— Если б я был на месте Жоржа…

— Лучше подумай, чего бы ты никогда не сделал с камнем, если б оказался на месте Жоржа?

— Я бы не спустил его в унитаз.

— Умница! — воскликнула Мира. — Ведь это идея! Ведь это, Артур, хороший способ сделать так, что камень сам уйдет из раздевалки очень далеко. Уйдет по маршруту, на котором его никто не сможет перехватить. Унитаз — «пневмопочта» без конкретного адреса. Ты умница, барбос. Живы будем — с меня причитается.

— А как же Жорж потом его выловит? — не понял Артур.

— Выловит тот, кому повезет.

— И что потом?

— Ничего. Камень сам найдет дорогу к хозяину. А не найдет — так Жорж купит новый.

— Разве можно такой купить?

— В Европе есть несколько магазинов, торгующих сакральными «безделушками». Если знать места… если уметь отличить Мозг Греаля от похожего бриллианта. Жорж умеет, я — нет. Он видит их без Оськиных очков. Кстати, в Ницце есть такой магазин.

— Можно поехать туда и купить?

— Не знаю. Такие камни подолгу лежат на прилавке, потому что отводят глаз. В перстни они не годятся из-за нестандартной огранки, стоят кошмарно дорого, документы на них, мягко говоря, подозрительные. Грамотный специалист не будет вкладывать в него деньги, пока есть выбор. Только дядя Давид… чудак ненормальный. Их даже на прилавки не выкладывают, а Жоржа продавцы знают, как коллекционера редких камней, и приглашают пить кофе в приватные комнаты.

— Надо поехать и посмотреть, — настаивал Артур. — Все лучше, чем нырять в канализацию. Ты же его узнаешь… Дуй в Ниццу, а я посижу, постерегу имущество. Ведь этот флэшмоб вокруг чашки тусуется, правильно? Или вокруг тебя?

— Кто его знает, этот флэшмоб?

— Ты иди, а я попробую их отвлечь.

Мира еще раз осмотрела толпу. Собрание было нешуточное, ряды невероятно уплотнились, угрюмые лица сосредоточились в ожидании провокации. «Еще один наезд на башмак, — говорили лица, — и ты — фарш для бифштекса». Графиня на сантиметр опустила стекло.

— Что надо? — спросила она и в щель немедленно просунулся обрывок авиабилета с автографом Жоржа Зубова.

— Деньги мне за машину отдай, — сказал сердитый голос с южным акцентом.

— Чего?

— Машину украли, ни цента не заплатили, я даром работать не нанимался.

— Борька!!! — графиня вспыхнула гневом и пнула дверь с такой силой, что толпа отпрянула. — Сволочь! Сколько денег ты из меня выкачал! — она выхватила металлическую трубу и в сердцах врезала Борису по шее. Тот упал на четвереньки, но бежать было некуда. — Скотина! Дерьма кусок!!! — бушевала Мира. — Сколько я тебе заплатила? Ты мог купить себе самолет! Пассажирский Боинг на триста персон! Куда ты дел мои деньги, бездельник? Ты за всю жизнь столько не заработал, сколько из меня выкачал!!! — она врезала трубой по спине несчастного попрошайки, тот кинулся бежать на четвереньках под ноги авиапассажиров, и быстро скрылся в толпе. — Кому я еще должна? — рявкнула графиня и толпа отпрянула.

Мира забралась на капот. Насколько хватало глаз, вокруг нее простирался митинг, словно бастовали не диспетчеры против низкой зарплаты, а жители Франции против того, что они французы. Однородная и безликая масса людей, с торчащими кверху лозунгами идиотского содержания. Толпа покрывала выезд на автостраду и прилегающие территории. Простиралась за горизонт, плавно обтекая препятствия и строения. В сметенном расположении духа графиня вернулась в салон и закрыла дверь на замок.

— Нельзя этого Борьку как-нибудь того?.. — спросил Артур. — Достал ведь…

— Чего «того»?

— На место вернуть, чтобы в себя пришел.

— Нельзя, — ответила графиня.

— Поговорила бы со своим Жоржем…

— Думаешь, он не пробовал? Думаешь, ему приятно нарываться на этого дурака? Валерьяныча просить надо, а как к нему продраться через толпу? Сами же не расступятся.

— Нет, не расступятся, — согласился Артур.

— Придется их немного помять, — Мира высунула ствол в щель окна и придала ему максимально горизонтальное положение. Другой конец уперся в верхний угол заднего стекла. Графиня закрыла глаза, чтобы вспомнить, чему научилась.

— Ты чего? — испугался Артур.

— Не мешай, а то я все перепутаю.

Графина взялась рукой за верхнюю треть ствола, нагрела кристалл, но коридор не раздвинулся.

— Можно я? — предложил Артур.

— Нет, не можно.

Графиня ждала. Кристалл охладился, нагрелся снова. Коридор опять не открылся. Толпа как стояла плотной стеной, так и продолжала стоять. Терпение графини приближалось к концу.

— Вот, дерьмо! — прошипела она по-французски. — Опять мы что-то не то натворили.

— Нет, — возразил Артур. — Только ваше сиятельство «творить» изволит. Я сижу, ничего не трогаю.

— А почему не идет искажение?

— Я почем знаю? — Артур поднял глаза в потолок и обомлел. Крыша автомобиля приподнялась, оттопырилась круглой аркой на добрую половину метра. — О… — произнес он и указал пальцем назад, — а ваше сиятельство верх с низом не перепутали?

Мира обернулась. Заднее стекло расплылось в стороны, капот прогнулся. От автомобиля до бесконечности простирался пустой коридор, уплотненный по бокам ничего не видящими зеваками. После паузы графиня выразилась ужасным матом.

— Сиди здесь, жди меня, охраняй имущество, — приказала она, взяла ствол и вылезла на изуродованную крышку багажника. — Я скоро вернусь.

— Я с тобой! — воскликнул Артур.

— Сиди на месте! Сгоришь!

Артур дождался, пока Мира отбежит от машины, и ринулся следом, но не успел он высунуть ногу наружу, как невидимая рука дернула его назад. Ткань на коленке вспыхнула, задымилась и образовала дыру. Кожа в дыре покраснела. Растерянный Артур остался сидеть на месте, как верный барбос возле хозяйского чемодана. Банка пива вынырнула из рюкзака и шлепнулась перед ним.

Глава 4

— …Он думал, что Истина — волшебный сосуд, изливающий гармонию в море хаоса. Он не знал, Истина — чудовище, рожденное проглотить его целиком. Он думал, что Истина в руках Человека изменит судьбу, но судьба изменится без него. Человек бессилен против мира, в котором живет, потому что создал его чужими руками. Теперь его руками творится мир, в котором не будет места для самого Человека. Когда ты узнаешь об этом, будет поздно. Когда ты откроешь гармонию нового хаоса, она никому не подарит счастья. Когда ты научишься управлять судьбой — поймешь, что это обман, но поворачивать назад будет поздно. Ни один Творец не погубит живую тварь, созданную его искусством. Он будет трепетно оберегать чудовище до тех пор, пока не окажется проглочен им. И нет затеи глупее, чем наставлять Творца на путь справедливости.

— Все, чему ты научил Человека, Ангел, это гордыне.

— А чему научил Ангела ты, Человек?

— Человек научил тебя верить в обман.

— Неправда. Мир всегда состоял из обмана. Все, кто жил до тебя, верили, потому что хотели жить; а жили, потому что верили.

— Человек научил тебя надеяться на судьбу, которая ведет в могилу.

— Ты не понял своего предназначения, Человек! Поэтому другие дороги тебе закрыты.

— Человек учил тебя любить, Ангел, но ты возлюбил лишь самого себя.

— Потому что все остальное ты предал. Ты предал себя, Человек, а вместе с собою тех, кто верил тебе, любил и надеялся. Все, чему научился у Человека Ангел — это страх тупого конца.

— Какого конца, Валех?

— Безмозглого, бессмысленного, отчаянного.

Бракоразводный процесс успешно завершился к началу весны. Имущество было разделено между будущими наследниками, на даче Боровских воцарился покой. Натан Валерьянович получил от Розалии Львовны кабинет, гараж и машину. Даже Оскар, признанный членом семьи, получил небольшую комнатку на втором этаже, именуемую «гостевой». Оскар решению суда удивился, но виду не показал, и вещи свои на второй этаж переносить не спешил. Он продолжил занимать жилплощадь возле кабинета Учителя, дожидаясь особых директив. Директив не поступало. Последним неразделенным имуществом осталась квартира в Академгородке, принадлежавшая пропавшему без вести господину Сотнику. Этому господину она продолжила принадлежать. Розалия Львовна махнула на квартиру рукой. Натан Валерьянович сделал то же самое.

Решение суда было встречено взаимным одобрением сторон и увенчалось торжественным ужином, на который Розалия Львовна пригласила всех: и бывшего супруга, и Оскара Шутова, и его подругу Юлию, даже лунатика Женю, которого толком не знала, но была уверена, что бывший супруг не приютит на даче человека, недостойного домашнего ужина.

Перед ужином Оскар отправился к лунатику в пансионат и застал пациента на скамейке в обществе дамы, которая годилась кавалеру в матери. Дама была бледна, стройна и молчалива, что вполне соответствовало Жениному вкусу. Оскар не удивился, только посочувствовал другу. Дама выглядела так, словно пережила столетнюю войну и потеряла все. Взгляд египетской мумии не располагал даже к формальному знакомству, но Женя вполне оживленно общался с подругой, отсутствие взаимности его ничуть не смущало.

— …Так, вот, — рассказывал Женя, пока Оскар выставлял из багажника коробки с гостинцами, — вышел я на балкон, смотрю: подо мной Луна и люди на ней стоят… Стоят и смотрят на меня, как будто я занял единственный сортир и выходить не хочу…

— Тебе в палату занести или здесь оставить? — спросил Оскар.

— Познакомься с Мариной Анатольевной, — представил Женя подругу. — Марина, это мой друг, Оскар. А это его подруга, Юля.

— Очень приятно, — ответила Юля за себя и за грубияна.

— Так что? Нести или сам?..

— О, чайник привез!.. — заметил Женя и нехотя поднялся со скамейки. Марина Анатольевна грустно поглядела на коробки. Что сортир на Луне, что электрический чайник от Натана Валерьяновича… даже если на лужайку перед корпусом высадится отряд марсиан, в жизни этой женщины не случится никакого события. Скорее мумия улыбнется археологу, чем ее лицо удивится чему-нибудь.

— Пойдем… — скомандовал Оскар. — Бери одеяло и за мной.

— Я хотел тебе кое-что рассказать…

— Идем, поговорить надо. — На лестнице Оскар прижал хворого товарища к стенке. — Ты чего несешь? Какие люди? На какой Луне?

— Марина — свой человек, — оправдывался Женя. — Она не расскажет. Ей некому рассказать.

— Какие люди тебе мерещились на Луне, доктор? Але? Ты в своем уме?

— Думаю, те самые люди, что раньше населяли Москву. Думаю, они все в один момент ушли туда, будто подчинились приказу. Мы с Мариной Анатольевной считаем, что им никто не переключал частоту. Просто остановилось время и все, кроме меня, получили приказ убраться с Земли. Они бросили все и как зомби пошли на Луну. Потому что… я тебе говорю, кто-то манипулирует нашей жизнью. Я хочу понять, кто.

— Это ты Учителю расскажешь! — пригрозил Оскар. — Всю брехню, что рассказал сейчас мне. Только ничего не напутай!

— А я уже рассказал.

— И что Учитель тебе ответил?

— Что это брехня, — признался Женя. — Что все это мне мерещилось на почве невроза, и мне пора полечиться. Учитель сказал, что по Луне гулять нельзя, потому что там отсутствует атмосфера, но я же не знал. Вернее, я знал, но как-то не подумал об этом. Я только подумал, что холодно очень.

— И простудил мозги, — согласился Оскар. — Действительно, пора лечиться, а то вы с Мариной… как ее?

— …Анатольевной.

— С Анатольевной горазды рассуждать об экскурсиях по Луне. Только Юльке зачем это слушать, я не понял?

— Действительно, зачем Юльке слушать, о чем болтают два психа? Нечего было ее возить туда, где болтают.

— Идем, — Оскар свалил гостинцы в палату товарища и выглянул в коридор. — Вот что, фантаст, собирайся к Розалии отмечать развод. И поприличнее оденься.

— Я не могу. Я пригласил Марину на ужин.

— В больничную столовку на тарелку каши?

— Зачем каши? Женщин я обычно приглашаю в ресторан.

— С каких это пор у нас в рестораны пускают психов?

— Мало ли, кого куда пускают.

— Одевайся, Учитель велел тебя доставить при параде.

— Не могу, — упрямился Женя. — Марина уже приняла приглашение. Она месяц со мной не разговаривала, а тут согласилась.

— Горжусь тобой.

— Я сам собой горжусь.

— Только статью поменяй, — посоветовал другу Оскар. — У тебя не невроз, у тебя симптомы маньяка-геронтофила!

— Приятно повеселиться у Розалии! — обиделся Женя и вернулся к Марине Анатольевне на скамейку.

Повеселиться Оскару действительно не пришлось. В тот вечер он не мог сосредоточиться на тарелке потому, что занял неправильное место за общим столом. Прямо перед ним на стене, за головою у будущего мужа Эльвиры Натановны, нимбом висело серебряное блюдо, подаренное бабушке Саре поклонником. На блюде был изображен солнечный диск с расходящимися лучами. В центре диска — лицо, поражающее своим спокойствием на фоне общего безумия мироздания, словно вся гармония Вселенной проистекала на свет через эти черты, умиротворенные и безучастные.

Пока подавались закуски, Оскар мучился, стараясь понять, чем зацепил его данный предмет. Вспомнив, он мучился вопросом, как быть? Почему сейчас? Почему он раньше не вспомнил и даже не подумал об этом?.. Почему до сих пор ему ни разу не приходила в голову простая и гениальная мысль. Оскар не мог усидеть на стуле. Не мог дождаться минуты, когда Учитель выйдет на балкон покурить, но Розалия Львовна преградила молодому человеку дорогу.

— И ты закурил, Оскар? — удивилась она. — Безобразие! Надо немедленно избавиться от этой привычки. Ты же не хочешь, как Натан Валерьянович, в пятьдесят лет умереть от инсульта?

— Нет, не хочу, — согласился молодой человек.

— Тогда не надо дышать этой дрянью.

— Я только хотел спросить…

— О чем?

— О блюде, которое висит у вас на стене.

— О блюде? — удивилась хозяйка. — Блюдо — старинная вещь. Оно было подарено бабушке Натана Валерьяновича и должно перейти дочерям по наследству.

— Неужели по наследству? — у молодого человека от стыда запылали уши. — Розалия Львовна, не могли бы вы подарить это блюдо Учителю, — проблеял он, — за место моей комнаты в доме. Я бы заплатил, но у меня нет столько денег.

— Зачем? — не поняла Розалия.

— Надо проверить, что за металл. Может быть, он имеет свойства, которые… не должен иметь.

— Ты полагаешь, что держать его в квартире опасно?

Оскар вынул из кармана прибор, которым с утра проверял электропроводку машины, и Розалия Львовна схватилась за сердце. Стрелка прибора была окрашено в ужасающе красный цвет, цифры шкалы отсчитывали последние дни семейства, но в комнату вошла Алиса Натановна, и страшный прибор скрылся в кармане.

— Я хотел бы проверить, — прошептал Оскар, — но при всех неудобно.

Во время десерта Оскар почти успокоился. Он не смотрел в глаза Розалии Львовне, чтобы не краснеть от стыда. Он сосредоточился на креманке с желе и взбитыми сливками, но все равно краснел. Зато Розалия Львовна бледнела от страха. Ужин подошел к концу. Оскар наелся так, что не мог согнуться, чтобы завязать шнурки. Натан Валерьянович с Юлей вызвали лифт, старшие дочери вышли на лестницу попрощаться. Оскар сидел на тумбочке, путаясь в шнурках, пока Розалия Львовна оборачивала блюдо полиэтиленом и совала в сумку.

— Убери в багажник, — просила она. — Ради бога, не держи в руках. Ты ведь знаешь, как важно соблюдать меры безопасности?

— Знаю, — кивнул молодой человек.

— Позаботься о том, чтобы этот предмет никогда не попал в хорошие руки.

«Предмет» Натан Валерьянович заметил только на подъезде к даче и только потому, что Оскар не выпускал его из рук. Заметил, соотнес с чрезмерной задумчивостью ученика и ничего не понял. Он свернул в поселок, высадил Юлю, раскланялся с Юлиной матушкой. Оскар был так задумчив, что не заметил возможную тещу.

— Что с тобой? — спросил Натан, когда машина выехала из поселка. — Что у тебя в руках?

— Блюдо. Подарок Сотника Саре Исааковне.

— Почему оно у тебя?

— Розалия Львовна подарила. Оно ей больше не нужно.

— Удивительно.

— Только не сердитесь, Учитель, я сказал, что оно радиоактивное.

Натан Валерьянович улыбнулся, но ничего не ответил. Он свернул с шоссе, доехал до поворота на дачу и понял, что напрасно не вник в ситуацию.

— Зачем тебе блюдо? — еще раз спросил Натан и нахмурился.

— Металл, Учитель. Металл реального мира, который имеет те же свойства, что дурацкий лунный значок, купленный лунатиком на Луне. Его массы должно хватить на каркас.

— Надеюсь, до этого не дойдет.

— Теперь нет выхода. Хотите работать на оборонку грядущего века? Я не хочу.

— Если мы не захотим, нас никто не заставит.

— Откуда вы знаете, что они «никто»? Почему вы решили, что нас будут спрашивать? Подпишут указ и вперед.

— Надеюсь, что ты ошибаешься.

— Я в тюрьму не хочу. Пусть я ошибаюсь, но каркас у нас будет. На всякий случай.

— Надеюсь, ты ошибаешься с природой металла.

— Если я ошибаюсь с металлом, Учитель, я съем свой диплом.

— Ты не наелся сегодня, — предположил Натан.

Машина преодолела пустырь с мемориалом, двинулась вдоль забора. Попутчики замолчали. Каждый из них был недоволен по-своему, но долгий день подошел к концу и для конструктивной полемики сил не оставил. Молчание прекратилось, когда Натан заметил у ворот чужую машину.

— У нас гости, — предупредил он.

Оскар на минуту выпустил блюдо из рук, но только для того, чтобы спрятать его под сидение.

Хозяева вышли из машины и ужаснулись. Задняя часть автомобиля гостя была раздвинута круглой дырой, словно пластилиновый предмет столкнулся с ракетой класса Земля-Марс. Заднее стекло не оплавилось, оно растянулось и застыло, багажник приобрел ровную вмятину, задний левый фонарь превратился в плюшку, выпятив наружу ядовитый глаз.

— Свои, — сказал Оскар. — Чужие на таких машинах не ездят. Подождите-ка, Учитель, я гляну в окно.

В кухне горел свет, за столом сидел водитель мятого транспорта. Пил чай, ел батон, слушал музыку. Заметив лицо в окне, он вскочил со стула и выдернул из ушей гарнитуру.

— Привет демонстраторам классических поз! — поздоровался Оскар. — Давно ты здесь не позировал.

— Наконец-то! — обрадовался гость. — А я вот… ехал мимо, решил навестить. Дай, думаю, проведаю… от нашего сиятельства привет передам.

— Сиятельство как было «с приветом», — заметил Оскар, — так «с приветом» осталось. Что еще за новости ты привез?

Артур выглянул за дверь.

— Она не звонила?

— Нет, — встревожился Натан. — А что? Должна была позвонить?

— Мимо не пробегала? Куда подевалась, не знаете?

— Этого, дружочек, никто наверняка знать не может.

Часы пробили полночь, когда Артур доел батон и досказал историю, приведшую его на дачу Боровских в автомобиле сомнительного стандарта. Он опустил подробности прохождения таможни, не стал цитировать графиню, объятую ужасом при виде дыры, не стал описывать изумление постовых и случайных прохожих. Артур ни словом не обмолвился о деньгах, которые ему предложил за машину поляк, и о том, что послал поляка подальше. С самого начала Артур решил пригнать автомобиль сюда, чтобы профессор Боровский, не верящий в чудеса, воочию созерцал феномен, и потрудился его объяснить. Боровский долго не размышлял:

— Тому, что случилось с автомобилем я вижу одно объяснение: — сказал он, — неаккуратность. Да, именно неаккуратность обращения с оружием, не предназначенным для человека, даже такого неординарного человека, как Мирослава. Да… — вздохнул Натан. — Значит, ты поставил Греаль на место? На ту же полку?

— Ага, поставил, — ответил Артур. — Мирка сказала, что без мозгов он работать не будет. А мне зачем задницу подставлять? Я без задницы тоже не труженик. А у меня с деньжатами… не особенно. Натан Валерьянович, вы не одолжите на первое время? Я устроюсь на работу и все верну.

— Классическая поза номер один, — отметил Оскар.

— Правильно сделал, что вернул Греаль, — Натан достал кошелек. — Молодец, Артур, что не привез его.

— Да я бы и не успел. Мирка удрала, Густав посидел-посидел, за ней погнался, даже толпа разбрелась. Чего мне торчать одному с этой банкой? Сначала поехал за ними в Грасс, потом в Ниццу, по ювелиркам прошвырнулся. Стал спрашивать — ихнего сиятельства никто не знает. И камня такого, как надо, не видели. Я же описал: крупный, прозрачный и острый, как стрела. Правильно?

— Правильно, — подтвердил Натан.

— Я опять в клуб вернулся, полез как дурак в унитаз… И там ничего. Я звонил. Но разве ж их сиятельство берут трубку? Это ниже их графского достоинства. Ага, мерси, Натан Валерьянович, — поблагодарил Артур, складывая купюры в пустой бумажник. — Я летом заработаю.

— Скажи мне, Артур, что случилось? Как вышло, что Георгий бросил Греаль?

Деев пожал плечами.

— Мирка сказала, у него времени не было. Он спешил на секретные переговоры в секретное место.

— Вероятно, это место в смещенном поле. Если Мира была уверена, что оттуда он за ней не следит… Интересно, что за секреты, ради которых надо бросать Греаль в парфюмерной лавке?

— Не знаю. Мирка не говорит, я не спрашиваю. Я даже не понял, можно мне обратно в Европу или лучше залечь на дно? Натан Валерьянович, вы не возражаете, если я поживу здесь, пока она не объявится?

— Классическая поза номер два, Учитель!

— Может быть, вам сторож нужен для охраны хозяйства? А то ведь дом отгрохали, а я его пальцем открыл. И участок отхватили нехилый. Тут свору собак держать надо, чтобы не ограбили. Хотите собаку?

— Деев, ты не слишком обнаглел? — возмутился Оскар. — Здесь тебе не Париж. Здесь чтением детективов в голом виде не заработаешь. Обратите внимание, Учитель, с каждым годом наглеет.

— Живи, — разрешил Натан. — Стало быть, Георгий должен был вернуться позавчера.

— Ну, — подтвердил Артур. — Вот я и спрашиваю про сиятельство? Живое оно или как?

— Артур, послушай меня внимательно и запомни, для своей безопасности запомни такую вещь: никогда, ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не следует прикасаться к таким вещам, как Греаль. Даже если тебя попросила об этом Мирослава. Даже если очень попросила, ты не должен поддаваться на провокацию. Греаль можно взять в руки только в том случае, если об этом просит лично Георгий, и ни при каких других обстоятельствах.

— Я-то понял.

— Я не уверен, что смогу объяснить тебе степень опасности, которой вы себя подвергали. Поверь мне и пообещай, что больше так делать не будешь. В этот раз обошлось, но я не уверен, что Жорж не узнал о ваших проделках. Может быть, Мирославе позволено больше, чем нам… Мирославе, не нам с тобой. Однажды Георгий нас простил по неведению. Больше такого не повторится. Если б ты привез Греаль сюда, ты поставил бы всех нас в сложное положение.

— Вот-вот, Натан Валерьянович! Разве я не понимаю? Вечно Мирка меня с толку собьет. Я же ей говорил, а она… разве слушается? Она думает, если я не привезу сюда банку, конец света начнется. Вы про одно, она про другое. Никакого порядка у меня в голове. Кому верить?

— Мне, — ответил Натан.

— Тихо… — шепнул Оскар. — В дверь стучат или мне послышалось?

Стук повторился достаточно выразительно. Гость даже дернул за ручку, чтобы проникнуть в дом, но засов устоял.

— Валерий Петрович, — предположил Натан и пошел к двери.

— Машина не подъезжала, — предупредил Оскар, — я бы слышал.

— Кто мог придти к нам пешком? Разве что родственник погибшего пассажира заблудился.

Оскар прилип к окну. Боровский вышел на веранду. Артур, на всякий случай вооружился сковородой и притаился за дверью.

Графиня прошла в дом и первым делом заметила сковороду, потом Артура. Она не удивилась ни тому, ни другому.

— Нашествие мертвецов? — спросила графиня. — Опять по кладбищу ногами топали? Где объект?..

— Чего? — не понял Артур, но сковороду опустил.

— Вещь!

— У Жоржа твоего, я думаю.

— Ну, все! Приплыли! — вздохнула графиня. — Теперь мосье Джи знает обо мне все. Мой лучший друг, Артур, подставил меня в лучшем виде, — она закрыла глаза и на минуту притворилась спящей, но не успели присутствующие осознать угрозу, как графиня очнулась в ярости. — Я тебя просила возвращать посудину?.. — набросилась она на Артура. — Что ты натворил, дубина?!

— А что я должен был делать? — оправдывался Артур. — Ты пропала! Я тебя искал, между прочим! Ты где была? Где ты была, я тебя спрашиваю?

— Нет, вы слышали, Натан Валерьянович? Он меня спрашивает! Сначала сдал с потрохами, теперь устроил допрос!

— Может, вашему сиятельству кофе? — предложил Оскар.

— И бутерброд с сыром, — распорядилась графиня.

Съев бутерброд, Мира стала приходить в себя. Она смирилась с утратой и с подставой, без скандала выслушала все, что Боровский думает о проваленной операции. Графиня не могла согласиться с тем, что услышала, и съела еще один бутерброд, но скоро поняла, что жизнь потеряла для нее вкус.

— Я не хотела портить машину! Я даже написала на стволе, где верх, где низ, — оправдывалась Мира, — а оно переворачивается само как хочет. Натан Валерьянович, ствол абсолютно симметричен, когда ему это выгодно. Я просто забыла посмотреть заряд на кристаллах. Сам виноват. В его дурацкой машине не развернешься.

— В отличие от вас с Артуром, Георгий нелегкомысленный человек, — предупредил Натан. — Надо было предположить, что он застраховался, прежде чем оставить кубок. Надо было хотя бы позвонить мне.

— Чтобы вы меня отговорили на месте? Если бы я звонила вам перед каждым шагом, я бы до сих пор ходила с косой и работала учительницей французского! Вы хотели Греаль! Хотели или не хотели?

— Мы не хотели, чтобы ты украла его у хозяина, — ответил Натан. — Ты рисковала, Мира.

— Я не рисковала! Собрания Жоржа надежнее могилы. С того света он меня достанет проще, чем с собрания. Да они его не отпустят.

— Кто они?

— Не знаю, как их назвать, Натан Валерьянович. Я не уверена, что это люди. Они на нас смотрят, как на мартышек в зоопарке. Уставятся и… ни слова, ни жеста, ни выражения лица. Вы бы их видели. Привратник рядом с ними — просто душечка.

— Мира! — Боровский почувствовал озноб, словно на мгновение вернулся в кабинет Карася и предстал перед взглядом начальника. — Послушай меня, девочка…

— Я поняла, Натан Валерьянович, мне вообще ничего делать не надо. Мне надо вернуться в Монте-Карло! Пить коктейли и играть в теннис. А вы мучайтесь, разбирайтесь сами, как работает Греаль, изобретайте велосипед, а я посмотрю, можно ли на нем ездить.

— Мира…

— Вы думаете, мне одной надо? Просто я раньше вас поняла необходимость и не собираюсь ждать, когда поймут остальные. А они поймут, когда будет поздно!

— Мира! Расскажи мне все, что ты знаешь о людях из собрания, которое посещает Георгий. Все, что можешь нам рассказать. Поверь, моя девочка, для нас с Оскаром эта информация сейчас важнее Греаля.

Графиня опешила.

— Об эзотериках?

— Опять эзотерики.

— Ну… это кому как.

— Кто такие эзотерики? Кто те люди, которые так себя называют. Эзотерики — слишком общий термин. Это христианская секта?

— Да, прямо!.. Никакого отношения к религии они не имеют. Хотя, если глубже копнуть… Может быть, когда-то и баловались массовой идеологией. Сейчас времена не те. А что?

— Что за проблемы их занимают сейчас?

— Не знаю, и знать не хочу. Вам бы пришло в голову задавать Валеху вопросы?

— Валех — другой случай. Ангел не имеет права отвечать на вопросы людей. Он имеет право только спрашивать, но из его вопросов иногда можно узнать больше, чем из ответов некоторых мудрецов. Мира, ты уверена, что эзотерики — люди?

— Люди бывают разными, — ответила Мира.

— Не понял тебя.

— Вы заметили, как изменился взгляд москвича? Они теперь не смотрят в глаза, они смотрят сквозь вас в пустоту. Нигде в мире люди не смотрят друг на друга так, как в Москве. Я приезжаю сюда и мне страшно. Не знаю, кто такие эзотерики, Натан Валерьянович, но взгляд у них точно нечеловеческий.

— Так я и думал, — вздохнул Натан.

— И я, — подтвердил ученик.

— Какие задачи ставят перед собой эзотерики, тоже не представляешь? Ты никогда не говорила с Жоржем на эту тему?

— Почему? Говорила.

— Ну и?..

Мира удивилась сначала тревожному взгляду Натана, затем растерянной улыбке Оскара.

— А что стряслось?

— Ты когда-нибудь присутствовала на их собраниях? Бывала в их офисе?

— Нет, конечно! Они закрыты от всех, а офиса у них принципиально нет.

— Почему принципиально?

— Таким образом, они подчеркивают свою непричастность, и очень любят заявлять о том, что человечество их не волнует. На самом деле очень даже волнует! Вы себе не представляете, как сильно их волнует человечество. Они снимают клуб, выгоняют оттуда персонал и отдыхающих, чтобы только перемывать кости человечеству.

— Обсуждают проблемы влияния на цивилизацию? — предположил Натан.

— Не знаю. Мне кажется, просто экспериментируют, а Жорж ничего конкретного не говорит. Жоржу, как Ангелу, бессмысленно задавать вопросы.

— Правильно, — согласился Натан.

— Конечно, правильно, Учитель! Они экспериментируют с человечеством. Лепешевский говорил, что дохлый таракан может изменить судьбу сверхдержавы, если сдохнет в супе у жены посла.

— Ничего не знаю про таракана, но идея хорошая, — согласилась Мира.

— Ну, хотя бы короля африканской страны заменить на диктатора они могут? — настаивал Оскар.

— А толку-то с африканского короля? Меняют даже президентов сверхдержав на чурки кленовые, и что? Эзотерики виноваты в том, что человеку грядет конец?

— Мира, что ты понимаешь под экспериментами над человечеством? — спросил Натан.

— Возможно, компания, которая приглашает Жоржа, может заменить бананового президента на нефтяного. Возможно, технически это несложно, но в отличие от нас, они имеют возможность увидеть результаты такой замены через сто лет, двести… тысячу. И если что-то не так пойдет, вернуть бананового короля обратно. В мире иногда творятся необъяснимые вещи, нелогичные и неразумные, но простому смертному никогда не понять причины, даже если он гениальный аналитик. Точнее ничего сказать не могу. Одно знаю точно: эзотерикам очень дискомфортно оттого, что у Жоржа Греаль. С Жоржем они предпочитают не ссориться.

— На кого они работают, Мира?

— Об этом спросите вашего любимого собеседника, уважаемого Валеха. Наверняка на него и компанию его соплеменников. Ради чего Ангелы терпят в дехроне людей? По той же причине, по которой вы терпели в своем доме рабочих, когда они клали стены и заливали бетоном подпол, чтобы вы заперли в нем свои компьютеры. Я не знаю, что ответить, Натан Валерьянович. Я могу только предполагать.

— Допустим, я давал работу людям, которые в ней нуждались, — рассудил Натан. — Возможно, и Ангелы дают человеку шанс?

— Зачем?

— Хороший вопрос. Но, боюсь, что Валех нам на него не ответит. Не я один подозреваю, что миром правят не президенты, и даже не главы нефтяных корпораций… И не те, кто подписывает исторические документы, определяющие наше развитие.

— Миром правит Большой Бардак! — заявила графиня. — И никто, кроме Большого Бардака. Этот мир допрыгался до того, что кто угодно может ткнуть в него пальцем, и он покатится к чертовой матери. Так что вы напрасно с ним церемонитесь, с этим миром.

Натан Валерьянович поставил чайник и порезал остатки сыра в гробовой тишине. Учитель задумался, Артур решил, что самое время воткнуть в уши плеер, Оскар, от греха подальше, запер на щеколду входную дверь.

— Поиск идеального человеческого общества не имеет смысла, — сказал Боровский. — Идеального общества не бывает.

— Типичный физик! — заметила Мира. — Ну, откуда вам знать, чего бывает, а чего не бывает? Машину времени еще не изобрели и даже не пытались… а уже доказали, что она невозможна.

— Возможна! — возразил Натан. — Возможна…

— Уже прогресс! А изучением цивилизации вы пока что не занимались, зато уверены…

— Машина времени возможна при одном условии, — уточнил физик. — При условии, что невозможен физический мир такой, каким мы представляли его до сих пор.

— Ладно, гуру! Вас не переспоришь, — махнула рукой графиня. — Я рассказала все, что смогла. Теперь признавайтесь, каким образом вас достали милейшие эзотерики? Почему вы начали собирать о них информацию?

— Ты говорила, что эти люди выглядят как-то особенно? — спросил Боровский.

— На нормальных людей непохожи.

— Сможешь узнать одного из них, если увидишь?

— Я-то смогу. Главное, чтобы он меня не узнал.

— Завтра утром мы подъедем в одно учреждение.

— К Карасю? — догадалась графиня.

— Да, к Валерию Петровичу. Я хочу, чтобы ты посмотрела на его шефа. Мира, оттого, что ты скажешь, зависит много. Сейчас это важнее Греаля. Ты должна увидеть его, а потом будем думать, что делать и как вести себя дальше.

— Карась о нем что-нибудь знает?

— Мы не говорили на эту тему. Вот какая странная история, Мира… У меня всегда была хорошая память на имена. Возможно, профессиональная. После первого семинара я, как правило, запоминал всех студентов по списку. А этого человека мне представили несколько раз. Я старался запомнить, но не запомнил…

— Знакомые фокусы, Натан Валерьянович. Странно, что вы разглядели его лицо. А то, знаете ли, бывает, что говоришь с человеком, говоришь, а образа в памяти не остается. Ладно, подъедем, посмотрим. Что от вас хотел Валеркин начальник? Наверно, решал, стоит ли с вами работать?

— Как ты догадалась?

— Если бы он решил вас использовать, вы бы запомнили имя. Можно, я сначала поговорю с Карасем? Почему вы так всполошились? Даже если он эзотерик… У Валеры сама по себе контора странная, и начальство должно соответствовать.

— Скажите ей, Учитель, — настаивал Оскар.

— Выкладывайте, Натан Валерьянович, — поддержала Оскара Мира, — раз уж начали.

— Не могу утверждать, но мне показалось, что нас с Оскаром зондировали на возможность создания хроно-бомбы. Оружия, несопоставимого по мощности ни с чем. Несопоставимое даже по классу. Они хотели знать, есть ли возможность начать работу над таким оружием прямо сейчас.

— А вы бы молчали, — посоветовала графиня. — Вы же умеете делать идиотов из тех, кто не разбирается в квантовой механике. Вот и продолжали бы делать из них идиотов.

— Но в этом случае…

— Молчите! — повторила графиня. — Молчите, пока вас пытать не начнут. Потом зовите на помощь.

— Но я…

— Ничего не случилось. Вам задали вопрос — вы не обратили внимания. Нормальная позиция уважающего себя ученого. То ли дело я: встретила школьную подругу — и язык развязался.

— Мира…

— Послушайте, Натан Валерьянович! Спускается подруга по лестнице мне навстречу. Вся в бантах и цветах, с выпускного звонка, и жалуется на жизнь, говорит: «Боюсь подавать документы в университет. Мне без стажа ничего не светит». А я говорю: «Любка, подавай. На романскую филологию, конечно, не поступишь, а на педагога младших классов — легко. И в университете поучишься, и замуж выйдешь за дипломата. Всю Африку объездишь со своим корявым французским». Я ей говорю, что все в ее жизни сложится: будет ездить по Москве в белом кабриолете. Любка обалдела. Говорит: «Откуда ты знаешь машину моей мечты? Сны мои видела или дневники читала?» Подошли остальные, стали спрашивать, а я вспоминаю, что с каждым из них стало после школы. Вспоминаю, рассказываю, и тут до меня доходит, что я никакая не ясновидящая. Просто я прожила жизнь, которую они еще не прожили. Просто я сплю, а они мне снятся. И тут я просыпаюсь и думаю: что если Жорж не читает мои мысли и не ставит ловушки? Просто он прожил жизнь, которую я только собираюсь прожить. Я еще придумать не успела, как его обмануть, а он уже знает, как меня наказывать будет.

— Вот, о чем я тебе, Мира, всегда говорил!

— Если шеф Валеры — эзотерик, вы под него не копайте. Он лучше вас знает, что возможно, а что невозможно. И уж точно знает, чем дело кончится. Если вы не согласитесь на него работать, он вам ничего не предложит и воспоминания о себе не оставит. А если предложит, значит, никуда не денетесь. Они найдут аргументы, которые вас убедят, а Оська пойдет прицепом. Когда видишь будущее, как свершившийся факт, не надо ничего предполагать. Логика лежит на поверхности.

— Надеюсь, Мира, что ты ошибаешься.

— Если я ошибаюсь, значит, ваша любимая физика времени никуда не годится. Остается ненавистная вам «теория авторства»: то есть ваши эзотерики, как и мой Жорж, лично знакомы с Тем, кто заранее знает все. Все мы, так или иначе, работаем на Него, только одни сознательно и добровольно, другие неосознанно и по наитию… Ему-то и надо задавать вопросы.

— Вот, кто наверняка не ответит.

— Значит, Сам не знает. В этом случае, надо будет помочь Ему разобраться.

— Вы не поверите! — предупредил Оскар. — Но у нас еще один гость.

Натан Валерьянович успел выключить чайник и подойти к окну. К воротам подъехал джип, из машины вышел мужчина и уверенно направился к крыльцу.

— Жорж! — догадалась Мира, не вставая с кресла.

— Мы что-нибудь натворили? — испугался Оскар.

— Нет, я сама виновата. Взяла заранее билет на самолет, а он терпеть не может, когда я лезу в самолеты.

Графиня не ошиблась. На пороге действительно появился Зубов. Уставший человек, проделавший долгий путь в поисках подруги, вероятно не спавший накануне. В этот раз человек никуда не спешил и, возможно, не отказался бы от чашки крепкого кофе. Занималось утро. На кухне еще горел свет.

— Мне надо поговорить с вами один на один, Натан Валерьянович, — обратился к хозяину гость.

— Прошу… — ответил Боровский.

В кабинете Зубов занял место перед профессорским столом и дождался, пока хозяин закроет дверь. Он достал из-под плаща футляр цилиндрической формы, отстегнул цепочку и поставил на стол перед изумленным физиком. Натан Валерьянович сделал вид, что не понял тему предстоящего разговора. Жорж дал оппоненту время понять, что не настроен играть спектакль.

— Однажды вы убедили себя в том, что Греаль — рабочий инструмент «творца» и с тех пор слишком увлеклись своим заблуждением, — сказал он. — Это была ваша гипотеза, Натан Валерьянович, с которой некому было спорить. Вы верно решили задачу, но вместо минуса поставили плюс. Греаль — не компьютер, творящий мир, а бомба, которая должна его уничтожить. Греаль — это хроно-бомба тотального поражения. И, если вы уверены, что сможете применить ее в нужное время, я ни секунды не сомневаясь, оставлю это здесь и уйду. — Волосы на макушке Натана встали дыбом. — Когда я оказался на вашем месте, — продолжил Жорж, — я был слишком молодым человеком. Сейчас я бы выставил за дверь любого, кто осмелится поднести мне такой подарок. Свое проклятье я получил из рук того, кого считал отцом и учителем. Получил с восторгом, с благодарностью, и только прожив жизнь, узнал, что он меня предал. Предал тот, кого я почитал, как Бога. Вы свободный человек, Натан. Вы можете себе позволить инсульт. Можете, не дожидаясь инсульта, свести счеты с жизнью. Я не могу. Я могу только предостеречь таких одержимых, как вы.

— Я не одержим, — ответил Натан. — Я беглец от абсурда. В физической природе мира, в котором я живу, как в политике… иногда происходят логически странные вещи. Нам, смертным, не дано понять их причин, какими бы мы ни были одаренными аналитиками. Вы предлагаете мне ношу, заранее зная, что мне она не по силам. Зачем?

— Не хочу, чтобы вы повторили мою ошибку. Вам много раз предложат ношу, непосильную для человека. Я хочу, чтобы вы отдавали себе отчет…

— Тогда объясните, где грань? Как мне сделать в своей жизни хоть что-нибудь значимое, чтобы не превысить человеческих полномочий? Как не переборщить? Как заранее застраховаться от ошибок, если я не представляю себе, что происходит, а значит, не чувствую допустимых границ. Скажите мне, где я уже допустил ошибку?

— Вы решали проблему не с той стороны, — ответил Зубов. — Хотите понять ремесло — ищите мастера. Нет смысла собирать обломки инструмента. Инструмент без мастера становится бомбой. До сих пор вы занимались тем, что разбирали бомбу на части и выясняли их назначение. Не надо. Каждый шаг на этом пути может оказаться последним. Греаль не отвечает на вопросы физиков и не дает технических рекомендаций. Он не творит миры, не насыщает страждущих, не водит заблудших в пустыне. Он исполняет волю того, кем создан. Ищите мастера. Только он вам объяснит этот мир, со всей его логикой и абсурдом.

— Где же его найти? Да разве мастер станет говорить с вандалом?

— Надо учиться слушать того, кто молчит. Попробуйте вы. Я не смог.

На прощание графиня Виноградова поцеловала Артура, обняла Натана Валерьяновича и извинилась за то, что вторглась в неурочный час. Оскара графиня не обняла и не поцеловала, но в глубине души молодой человек допускал такое событие. Предполагал, готовился и не на шутку разволновался, но графиня ограничилась дружеским рукопожатием. Этого оказалось достаточно, чтобы вогнать молодого человека в краску. Оскар проводил машину Жоржа, стал запирать калитку и обратил внимание на предмет, оставленный графиней в его ладони: крупный прозрачный кристалл, острый, как наконечник стрелы.

Глава 5

«За что-то Бог человека все-таки любит, — подумал Артур. — Если даже такой раздолбай, как я, попал в рай, значит с человечеством не все потеряно. Надо сказать Валерьяновичу, чтобы не мучился. А может быть, ошибочка получилась? Может быть, рай открылся не для меня, а я влез? А хороший человек стоит в очереди и меня проклинает?» — Артур приоткрыл глаза. В раю не было ничего, кроме неба. Хоть бы самолет пролетел. Не пролетел. Совсем не так он представлял себе пристанище праведников, и уж тем более не думал, что когда-нибудь сюда попадет. «А может я сделал что-то хорошее? — спросил себя Артур. — Может быть, успел в последние минуты до смерти?» Ему вспомнилась поездка к Жене, больница, в которую они возил Женину больную подругу. Вспомнилось, как после процедур они направились в гости к Натану, и Марине по дороге сделалось плохо. Артур собирался в тот же день отвезти их назад, но Марина спала до утра, и Натан не разрешил ее будить. Если бы Марина не уснула, Артур не занял бы чужого места в раю, и вообще, не лез бы на тот свет без очереди. Он закрыл глаза, чтобы сосредоточиться, и вспомнил, как Натан ругал Оскара за невежливое общение с гостьей и с Юлей, и с Женей, и с каким-то человеком, который звонил по телефону. Натан Валерьянович ругал ученика, который в последнее время одичал от сидения за компьютером и хамил без исключения всем подряд, даже продавцам в магазинах. Оскар нахамил и Алисе Натановне, которая привезла из дома чемодан постиранного белья, но Алиса Натановна смогла за себя постоять. Она пригрозила Оскару кулаком, отдала отцу домашний пирог, но ужинать не осталась. Девушка сообразила, что в этой компании ей делать нечего. Утром Марина молчала, Оскар раздражался, Женя говорил глупости, а Натан Валерьянович думал… «Наверно у него был день рождения, — решил Артур, — а я взял денег в долг и даже не купил подарок». Он вспомнил, как отвез обратно в пансионат Женю с печальной подругой, как заехал на авторынок и приобрел какие-то мелочи, о которых просил Натан, а потом остановился у дорожного магазина, чтобы купить апельсиновый сок, но апельсиновый не нашел и купил томатный. Купил, поехал домой и оказался в раю.

Да! Артур вспомнил все пронзительно точно: на дороге стоял человек, которого он знал. Когда-то прежде они уже виделись и даже говорили, но где, когда и о чем? Артур не вспомнил. Человек стоял посреди дороги. Человек смотрел ему прямо в глаза, словно хотел поздороваться, но имени его Артур не вспомнил, поэтому вылетел на обочину. В машине запахло бензином, он разбил стекло, чтобы выбраться на траву…

Артур не чувствовал тела. Он был уверен, что оставил его на Земле, и небесный свет жег глаза потому, что их нечем прикрыть. Он хотел поднести к глазам руку, но боль в боку не дала шевелиться. Кровь из брови потекла прямо в глаз. Прошло немного времени, и Артур увидел собственный нос и то благодаря тому, что нос распух и заслонил собою нижнюю половину неба.

— Ну, Человек, — услышал он голос, — как мы с тобой поступим? — Слупицкий монах склонился к его лицу. — Здравствуй… Или ты не хочешь со мной поздороваться?

— Здравствуй, — ответил Артур. — Почему не хочу? Хочу. А что, уже пора того?..

— Тебе видней, Человек, когда тебе пора и чего… Если ты считаешь, что на этом твой жизненный путь может быть завершен, значит принимай мои поздравления.

— Как завершен? — не понял Артур.

— Зачем ты здесь нужен без денег, без мозгов и без связей? А теперь еще без машины. Скажи, какая польза от тебя этому миру, если ты не знаешь, ради чего живешь, и когда отсюда пора?

— Я заработаю, — уверил Привратника Артур. — Я только оклемаюсь и обязательно заработаю.

— Не в деньгах труды и счастье твое, Человек, — ответил Ангел. — А счастье твое в предназначении в этом мире. Если ты не понял своего предназначения до сих пор, ты не заработаешь ни гроша, и лишние годы на этом свете тебя не утешат. Скажи мне, Человек, что ты не сделал в своей жизни такого, что должен был сделать только ты, один на Земле, и никто другой?

— Я не купил Валерьянычу фильтры, — вспомнил Артур. — Масло взял, а фильтры снял и забыл про них! Елки… мне ж надо вернуться.

— Или освободить место тому, кто помнит, зачем поехал на рынок?

— А я подвинусь, если что… — пообещал Артур. — Мне много места не надо.

— Что изменится в этом мире оттого, что ты просто подвинешься?

— А мне уже лучше.

— Лучше? — удивился Привратник. — Ты лучше стал понимать свое назначение?

— Нет, я стал лучше себя чувствовать, — ответил больной и сел, превозмогая боль. Кровь хлынула в глаз. Артур увидел на обочине скорую помощь и зевак, которые искали мост через ров, заполненный коричневой водой с ароматом навоза. Люди размахивали руками, давали друг другу советы, решали, кто из них полезет в канаву. Неподалеку вверх колесами лежала машина Натана и истекала томатным соком. Артур хотел ползти к канаве, но побоялся. Привратник все еще надеялся увлечь его за собой. — Можно, я пойду? — спросил Артур. — Ну… или поползу?

— С каких это пор, Человек ползущий, тебе нужно мое разрешение, чтобы обваляться в дерьме? — удивился Привратник. — Почему ты ни разу не спросил меня, как подняться на ноги и куда пойти?

— А… — замешкался человек, — я хотел Валерьянычу долг вернуть.

— Ты должен только тому, который верил в тебя и разочаровался. Но этот долг тебе оплачивать нечем.

— А если мне не понравится на том свете? Если я захочу обратно?

— Если тебя понравилась жизнь, которую ты прожил, то от смерти ты тем более будешь в восторге.

— А если не буду?

— Человек сомневается дважды, — ответил Валех, — перед тем, как появиться на свет, и перед тем, как покинуть его. И в том, и в другом случае от него ничего не зависит. Я не знаю идеи, ради которой тебе, Человек, надо переплывать канаву. Если ты болен такой идеей, выброси ее из головы.

— Перед Валерьянычем все-таки неудобно, — признался Артур. — Он расстроится.

— Всего один раз, — заметил Привратник, — если ты откажешься идти со мной, ты расстроишь Валерьяныча еще не однажды. Избавься от себя, как от самой тяжкой ноши своей, и не обременяй ею ближнего своего.

— Не… я больше не буду, — пообещал Артур и понял, что от этого типа ему не отделаться. От Валеха и прежде, в здоровом состоянии тела и духа, непросто было отделаться. Надо было прочесть заклинания, совершить обряд, и, на всякий случай исповедаться, но премудростей общения с потусторонним миром Артур не освоил. Мира предупреждала его, прежде чем отправить в Россию, давала совет, но душевные речи Ангела вычистили полезную информацию из головы и натолкали в нее сентиментальных глупостей. Артур разозлился. С какой стати он должен иметь идею для того, чтобы просто быть живым человеком? Разве недостаточно того, что он еще жив? Разве не грех собираться покончить с жизнью раньше, чем она сама покончит с тобой? Всю эту информацию он хотел представить Привратнику для размышления, как вдруг его посетила идея покруче. Артур пополз к машине, волоча по траве разбитую ногу. Привратник направился следом.

— У тебя, Человек, — сказал он, — есть выбор только тогда, когда Создателю нет до тебя никакого дела. Когда у Человека нет выбора, он должен гордиться собой. Чем больше он несвободен в своих решениях и поступках, тем важнее миссия его на Земле. А ты… ни по эту сторону канавы, ни по ту — никому не нужен. Только здесь у тебя есть выбор между жизнью и смертью. А там ты не сможешь выбрать даже размер костылей. Будешь благодарен за те, что дадут.

Артур пролез в салон, дотянулся до бардачка и вывалил на себя кучу хлама вместе с деньгами и документами. Среди хлама валялась книга, данная ему графиней вместе с авиабилетами и напутствием: «Встретишь Ангела — дурака из себя не строй. Ты его своей тупостью не перебодаешь. Только разозлишь». Чуть живой, Артур выкарабкался наружу и подал книгу Привратнику.

— Вот, — сказал он. — Совсем забыл про подарок. Это вам.

Привратник воззрился на обложку. Пациент, не теряя времени, рванул к канаве, под одобрительные возгласы зевак преодолел препятствие, улегся на носилки и только тогда осознал глубину своего помешательства. Он увидел гигантскую пасть холодильника, разверзнутую над ним. Холод парализовал его. Артур готов был бежать прочь, но дверь захлопнулась, мир дернулся под его изломанным телом и холодильник зашуршал колесами по дороге. Земная твердь обрела дар вращения. На потолке блеснули сталактиты сосулек. В ужасе Артур глядел в потолок.

— Нет! — закричал он. — Мне холодно! Не закрывайте дверь! Выпустите меня отсюда!

На обочине остались зеваки и перевернутая машина. Впереди не было ничего, кроме дороги, которая увозила человека от рая.

Возвращение Артура совпало с настоящей весной. Небо стало ясным, воздух теплым, но подышать и согреться живому человеку не дали. Оскар с Натаном Валерьяновичем встретили его у больницы, препроводили в машину и повезли, не объявляя маршрута.

— Я так виноват! — раскаивался Артур. — Тачку разбил, денег занял, а уж сколько вы потратили на мое лечение… Натан Валерьянович, я все верну, как только найду работу.

— Классическая поза номер сорок пять! Вернешь, — подтвердил Оскар, — куда ты денешься?

Пейзажи за окном преобладали незнакомые, направление движения представлялось странным, напряженное молчание товарищей вызывало тревогу.

— Хотите, я дом покрашу? Огород вскопаю? Честно…

— Ты честно за все рассчитаешься, потому что выбора у тебя не будет, — предупредил Шутов.

— А куда мы едем? — поинтересовался Артур.

— В аэропорт, Деев. Мы едем в аэропорт. Твои французские кредиторы очень беспокоятся о твоем здоровье. Даниель каждый день спрашивает, жив ли ты? Натан Валерьянович купил тебе билет в один конец на последние деньги.

— Да, Артур, — подтвердил Натан, — тебе пришла бумага и счет. Ты занял большую сумму, а у меня теперь не лучшие времена. Да уж… — вздохнул он, — если еще Алиса замуж соберется…

— Не соберется, — успокоил Учителя Оскар, — кто такую вредину возьмет? Точно вам говорю, Учитель! С Алисой можно расслабиться. Младшим пока рано, а Машка — такая же бандитка, как Алиса. Тоже проблемы с замужеством будут.

— М…да, характером обе в мать, — согласился Натан. — Что Алиса, что Маша. Но какое же это хлопотное дело… свадьба! Представить себе не мог!

— Ничего, Учитель, не такие трудности переживали.

— Достаточно с меня трудностей! — заявил Натан. — Зря я отказался от контракта в Германии, Оскар! Ой, зря я тебя послушал!

— Зря, Натан Валерьянович, — подтвердил Артур, — и я бы с вами поехал. В Германии меня б не достали.

— Деев! — рассердился Оскар.

— Да, я взял в долг! Надо же мне было машину купить. Без машины я не могу. Кому я нужен без машины? Я сам себе без машины не нужен. Я же в долг! Я же отдам… То есть, машину я, конечно, теперь не отдам. То есть обратно продавец ее не возьмет, а поляк возьмет. Натан Валерьянович, он мне визитку оставил, вы позвоните ему, продайте и ни в какую Германию ехать не надо. Где мои документы?

— Здесь твои документы! — Оскар швырнул на заднее сидение сумку Артура. — Учитель, поговорите с Федькой сами. Объясните вы, если до него не доходит: нельзя загибать дорогу петлей. Лучше бы строили через каньон напрямую.

— Загнули точно вокруг пещеры? — спросил Натан.

— Ну да! С ума сошли! Федька сказал, что совсем прекратить строительство невозможно. Приезжай, говорит, начерти безопасную траекторию. Я сказал, что самолеты не перевариваю, а он ржет мне в лицо…

— Поздно чертить траектории. Стройку надо закрывать, пока не случилось беды.

— Натан Валерьянович… — Артур протянул Боровскому визитную карточку, но Оскар отмахнулся:

— Подожди, Деев! Не видишь, мы разговариваем?

— Что за машина у них пропала? Лесовоз? — спросил Натан.

— Ни машины не могут найти, ни водителя. Это ж не легковушка! Ее попробуй по лесу протащить!..

— Искали хорошо?

— Местные искали и МЧС. Искали службы Карася. Мистика! Будьте моим свидетелем, Учитель, я их предупреждал.

— Петля вокруг каньона опаснее, чем прямая дорога. Дольмен со временем мог заглохнуть сам, а петля вокруг возбуждает активность. Глупее невозможно придумать.

— Вот, о чем я им говорил еще год назад!

— Плохо говорил. Недоходчиво.

— Я думал у них есть мозги… кроме служебных удостоверений.

Натан вздохнул.

— Натан Валерьянович, — напомнил о себе Артур, — я в Париж не поеду. Мне там сразу крышка.

— Кто тебе сказал, что ты едешь в Париж? — возмутился Оскар.

— А куда?

— Учитель, они же не могут обвинить нас в том, что произошло. Хотя… государственное имущество испарилось на большую сумму. Новенький был лесовоз, импортный. Сейчас они кого угодно начнут хватать и бить башкой о стены.

— Не начнут, Оскар. Наши головы им нужны.

— И чем мы поможем?

— Будем думать. Если лесовоз в ближайшее время не вернется обратно, значит, там разрастается аномальное поле. Надо выезжать на место и разбираться, что они нарушили своей стройкой, и можно ли это поправить.

— У меня на Федьку никакого терпенья не хватает. Не умею общаться с дебилами.

— Натан Валерьянович, — снова встрял в разговор Артур, — лучше в Италию. Курортный сезон на носу…

— Кто тебе сказал, что ты летишь на курорт, Деев? — еще больше возмутился Оскар. — Ты летишь в Екатеринбург работать.

— Куда? — удивился Артур, но спорить не стал. — А чего… классный город. Жить можно.

— Кто тебе сказал, что ты будешь жить в городе? Ты, драгоценный наш, отправишься в Щербаковку. Еще не забыл дорогу? Наймешься кочегаром во дворец культуры на место Гуся, поселишься в его каптерке, будешь представляться его именем и убеждать приезжих, что ты член христианской эзотерической общины. Запиши, чтобы не забыть.

— Я? — удивился Артур.

— И только попробуй что-нибудь перепутать. Я лично вытряхну из тебя мозги и натолкаю в башку опилок. Может быть, наконец, соображать начнешь.

— Понял, — согласился Артур. — Разве я против? И в Щербаковке жить можно. Население чуткое, природа живописная.

— Все камни, которые придут к тебе в руки, будешь пересылать в Москву, но имей в виду, для местных: ты — кочегар! Если кто-нибудь узнает о твоей настоящей миссии… берегись! Следующее твое поселение будет на Луне. Понял?

— Понял.

— Хорошо ему пролечили мозги, Учитель, — порадовался Оскар.

В аэропорту Артура Деева ожидал человек. Не то надсмотрщик, не то попутчик.

— Федор, — представился он Артуру.

— Деев, — представил товарища Оскар, — человек-недоразумение. Глаз с него не спускай. Деев мастер влипнуть в историю. Ни копейки не давай ему в долг, иначе потратит все твои деньги, поселится в твоем доме и расстроит твои дела. Деева надо изучать как феномен, но от самого держаться на расстоянии.

— У нас все такие, — улыбнулся Федор. — Я привык.

— Стало быть, вместе полетите. Федя, проследи, чтобы его приняли на работу в Щербаковке, а он покажет тебе пещеру. Ты помнишь, где пещера, Деев?

— Разберемся, — пообещал Артур.

— Глаз с него не спускай!

На прощание Натан Валерьянович все-таки выделил небольшую сумму из бюджета для обустройства на жительство нового щербаковского кочегара.

— Навещай Серафиму, — попросил он. — Пакет передай, что Женя для нее собрал. Пакет в твоем чемодане. Там же для тебя ключи и доверенность на машину. Женя оплатил квартиру за пять лет вперед. Нужна будет — пользуйся. Помнишь, где гараж? Женя просил, чтобы ты съездил в сервис, резину поменял, ну и… сам посмотри, что нужно сделать. Два года стояла машина. Знаешь, к кому обратиться с ремонтом?

— Разберусь, Натан Валерьянович, не волнуйтесь.

— Пожалуйста, бывай у Серафимы хотя бы через выходные. Бабка совсем старая, а помощницы у нее никудышные. Продукты из магазина бывает привезти некому. Свози ее в банк, пусть снимет деньги со счета. Скажи, что эти деньги — ее новая пенсия, иначе она не возьмет. Убеди ее взять, потому что… никто не знает, на что они там живут.

Оскар подарил отъезжающему телефон и вздохнул с облегчением.

— Я так вам благодарен, друзья мои, — расчувствовался Артур и все-таки сунул Боровскому визитку поляка. — Позвоните, вдруг действительно купит. Мне эта тачка все равно не нужна, и вам не нужна. Только место в гараже занимает.

Боровский сунул визитку в карман и отошел попрощаться с Федором.

— Надеюсь, Натан Валерьянович, ваши финансовые проблемы в скором времени будут решены, — сказал сотрудник спецслужбы и крепко пожал профессору руку.

— Каким образом? — испугался Натан.

— Самым благоприятным. Вам ведь по-прежнему нужны деньги?

— Не так чтобы…

— На следующей неделе будет закрытое совещание. Валерий Петрович все расскажет.

Пассажиры рейса Москва-Екатеринбург смешались с толпой в зоне паспортного контроля. В голове Натана Валерьяновича тоже образовалась каша. Второй раз за день он пожалел о том, что не подписал контракт с немецким издательством. Дополненный вариант старого учебника не принес бы много позора и не решил бы денежных проблем. В любом случае, Натан бы не смог выдать замуж одновременно оставшихся четырех дочерей, но получил бы хорошую передышку.

— Зачем вы отдали ему последние деньги?.. — выговаривал Учителю Оскар. — Вы же знаете, что Дееву давать бесполезно, все равно не пойдет на пользу.

— Мне так спокойнее, — ответил Боровский и полез по карманам в поисках записной книжки. Вежливые немцы оставили ему время одуматься, срок еще не истек, Натан Валерьянович принял окончательное решение, но нужного телефона не нашел. Нашел лишь визитку поляка.

— Позвоните, Учитель, — заметил визитку Оскар. — Ничего не случится, если позвонить. Будет с паршивой овцы шерсти клок.

— Машина Артура не предмет для продажи, — ответил Натан. — Я уезжаю в Германию, а ты возвращаешься на кафедру.

— Нет!

— Оскар, ты завтра же пишешь заявление в аспирантуру, а я прослежу за тем, чтобы оно было подписано в то же день. В планах на ближайший год у тебя диссертация и ничего, кроме диссертации. Ты понял меня?

— Я ничего не понял! — возмутился Оскар. — С чего это вдруг?

— Деньги надо зарабатывать честно, иначе они принесут проблемы вместо пользы. Я не сторонник финансовых авантюр, особенно с людьми, которые знакомятся с Артуром в дороге. На, взгляни… и задумайся, наконец, серьезно о своем будущем!

«Макс Копинский, — было написано на визитке, — черный оппонент».

Оскар Шутов дождался, когда Учитель отправится в университет хлопотать об аспирантуре, и выполнил его пожелание: он впервые в жизни серьезно задумался о будущем. Оскар знал черных магов, черных маклеров, вдов, копателей… точнее, слышал о них, но о черных оппонентах пока не слышал, и не мог представить себе такую профессию. Копинский охарактеризовал свою деятельность очень просто:

— Тебе в голову приходит тупая идея, — объяснил он, — моя задача на доступном языке объяснить, почему идея тупа. В итоге ты экономишь время и деньги, а я получаю процент от сэкономленной суммы.

— И что же? — удивился Оскар. — Большой процент?

— Зависит от объема работы.

«Интересная профессия», — отметил про себя молодой человек и задумался о будущем пуще прежнего. Уверенный тон поляка доверия не внушал. Непосредственность напрягала. Еще больше Оскара напрягала перспектива вернуться в университет, на кафедру, с которой уволили Учителя. Он дождался, когда Натан Валерьянович еще раз потеряет бдительность, и опять набрал номер.

— Мне в голову пришла тупая идея, — сообщил Оскар черному оппоненту, — хочу продать вам машину за миллион.

— Хочешь знать, чем закончится сделка?

— Хочу, чтобы вы заплатили мне миллион и забрали машину. У меня нет денег, выплачивать проценты, поэтому не старайтесь меня переубедить.

— Наличными или чеком? — спросил Макс.

— Евровалютой, — заявил Оскар и дал господину Копинскому время одуматься.

Натан Валерьянович устроил дела и отбыл в аэропорт с легким сердцем. Перед регистрацией он сделал последние распоряжения, выскреб остатки из кошелька и разделил между Оскаром и Алисой. Оскар хотел отказаться, но побоялся, что Учитель заподозрит подвох. К тому моменту молодой человек твердо решил продавать машину поляку за любую сумму. В глубине души он всегда мечтал заняться коммерцией и рассчитывал, что мятый автомобиль Артура станет первой удачной сделкой. Заодно появится возможность прощупать кошелек человека редкой профессии.

Утром Копинский позвонил ему сам:

— Деньги уже у меня, — сообщил покупатель, — один миллион наличной евровалютой. Где и когда состоится сделка?

— Сначала пересчитаю… — предупредил продавец, — и проверю купюры.

— Где и когда?

— Вы не против, если со мной будут несколько человек охраны?

— Мне это чрезвычайно польстит.

Акцент Копинского заставил Оскара еще раз задуматься. Пан прекрасно говорил по-русски. Совсем не так, как поляки, наезжающие в Россию. Акцент показался знакомым, но Оскару Шутову скверной мысли в голову не пришло. Ему некогда было искать подвох. Его голова была завалена евро-банкнотами, в ней работал могучий кассовый аппарат, отсчитывая суммы на расходы. В бизнес-планах Оскар выдал замуж Алису Натановну и отложил на свадьбу Софьи Натановны, которая в следующем году заканчивала колледж. Он приобрел в поселке квартиру для почтальонши Юльки, сделал евроремонт и обставил ее с размахом. В заключительной строке калькуляции Оскар предусмотрел даже личную охрану, но вспомнил, что Федор уехал, а кроме Федора обеспечить безопасность авантюриста было некому. Оскар остался совсем один, генератор тупых идей накануне сделки века. «Учитель бы не одобрил», — отметил про себя ученик, достал устройство с кнопками, и на всякий случай заменил батарейки. Вслед за прибором он извлек из сейфа оружие, которое однажды привело его в тюрьму, но, немного подумав, оставил его на столе в лаборатории.

— Что он мне сделает? — спросил Оскар у своего отражения в зеркале. — Ничего. В крайнем случае, даст по шее и заберет машину.

Встреча была назначена в Академгородке под окнами квартиры Сотника. Оскар решил заранее перегнать машину и спрятать под тент, чтобы больше с покупателем не встречаться. Чтобы, в случае успешного результата, получить наличность и раствориться в старых кварталах городка, где иностранец вряд ли его найдет. Вечером накануне сделки Оскар выкатил машину Артура из гаража, выехал на шоссе и понял, что до Академгородка не доедет. Столько любопытных глаз и свернутых шей не сопровождало его прежде нигде. Молодежь тыкала в машину пальцами, взрослые улыбались, пьяные подростки пристали к нему на светофоре и чуть не влезли в салон. Оскар ужаснулся тому, что на вечерних дорогах народу оказалось больше, чем днем. Преодолев половину пути, он решил не искушать судьбу. Если на стоянке у дома Сотника соберется митинг, сделка сорвется. Он потеряет не только машину и деньги, но и веру в себя, как в человека, способного решать финансовые проблемы. Оскар восхитился выдержкой Артура. Ни за что на свете он не смог бы на такой машине преодолеть половину Европы ради удовольствия показать ее физикам.

Утром следующего дня Оскар явился на сделку пешком. Поднялся в квартиру, укрылся за шторой и стал наблюдать. В назначенный час к стоянке подошел человек с дипломатом. Поставил дипломат, сел на скамейку, достал из кармана нож и яблоко. Оскар замер. С дурацким благоговением он наблюдал человека, который резал яблоко на куски. Порезав и очистив мякоть от семечек, человек стал отправлять в рот аккуратные дольки. Оскар наблюдал. Клиент с аппетитом ел яблоко. Оскар ждал. Клиент тщательно пережевывал фрукт. Яблоко было большое и сочное, погода прекрасная, дипломат тяжелый. Оскар дождался, когда последний кусок исчезнет в глотке клиента, и набрал номер. Клиент достал носовой платок и вытер пальцы, прежде чем взяться за телефон.

— Жаль, — сказал Копинский, — что тачка не при тебе. Жаль, но можно понять… Чтобы управлять таким транспортом нужно особое вдохновение.

— Да, — согласился Оскар, — я сегодня не вдохновлен.

Наружность Копинского выдавала человека респектабельного. Наглость свидетельствовала о крайней уверенности в себе.

— Ладно, — покупатель раскрыл дипломат на скамейке и улыбнулся. — Считай.

Улыбнулся так, словно безгранично доверял проходимцу Шутову, торгующему чужими машинами, и неизвестным жителям городка, который посетил впервые. Черный оппонент, вероятно, знал, что в городе, где живут преподаватели и студенты, тупые идеи — явление частое и некоммерческое. Таких денег здесь не видели отродясь, потому реагировать на них пока что не научились. Но Оскар смутился.

— Может, зайдем в подъезд? — предложил он.

— Иди, — разрешил Копинский. — Иди, пересчитай, а я посижу.

— Идти одному? — не поверил ушам продавец.

— Иди! Я тебе доверяю.

Оскар дошел до подъезда и понял: что-то не так. В его руках был чемодан с миллионом. Его клиент сидел на скамейке и даже не повернул головы. «Так не бывает», — испугался Оскар, но было поздно. Он не мог свернуть с пути, ведущего к чемодану с деньгами. До знакомства с Натаном Валерьяновичем Оскар бы, безусловно, ускорил путь. Он бы уже пересекал границу Московской области на больших скоростях. Он бы гордился собой и строил планы на будущее. Вместо этого порядочный человек сидел на кухне и анализировал факты. Свежие банковские купюры абсолютно соответствовали образцам. Наученный опытом товарищей, Оскар сверил мелочи и детали, но не нашел «трехглавых орлов». Номера банкнот соответствовали годам, а года — текущему времени. Он не нашел ни малейшего повода придраться к партнеру. И Макс Копинский, в свою очередь, ни грамма не удивился его возвращению.

— Мы оставим дипломат на вокзале в камере хранения, — предложил Оскар. — А я…

— Зачем столько сложностей? Поедем к тебе, — сказал Макс. — Я сам заберу машину.

Просветление настигло Оскара в дороге. Он понял, что произошло: не сработал прибор, который должен был обеспечить беспрекословное подчинение его воле. Оскар проанализировал ситуацию: ни одно его распоряжение Максом Копинским не было выполнено. Наоборот, Оскар только и делал, что выполнял распоряжения Макса. «Ничего пока не случилось, — успокоил себя молодой человек, — деньги при мне, отдам ключи и пусть катится». Покупатель и не думал засиживаться в гостях. Он бы слова не сказал по дороге, если бы не обелиск, распластавшийся крестом над ровным горизонтом. Оскар привык, что каждый новый посетитель дачи начинает с одних и тех же вопросов. Памятник привлекал внимание даже проезжающих мимо по шоссе. Некоторые считали своим долгом свернуть к сгоревшему поселку и скорбеть непосредственно на месте катастрофы о людях, которых не знали. Макс Копинский тоже остановил такси и вышел на обочину раскисшей дороги.

— Памятник погибшим пассажирам, — пояснил Оскар. — Сначала здесь упал рейс Москва-Екатеринбург с полными баками горючего, потом Екатеринбург-Москва, почти пустой. Потом наступила путаница. Каждый год переписывают мемориальную доску. Из тех, кто должен был отправиться на тот свет, многие заявили протест и выиграли дело в суде. Некоторые до сих пор судятся. Их родственники приезжают сюда с молотками, чтобы отколачивать буквы от плит. Потом судебные исполнители клеят буквы обратно. Словом, как выражается их сиятельство, Большой Бардак.

Копинский переварил информацию. Оскар пришел в ужас. Зачем он нес этот бред? Кому он нес?.. С чего он вообще решил, что дело было именно так? Какое он имел право решать, если Учитель запретил ему думать на тему обелиска еще в позапрошлом году, и Оскар пообещал. Учитель запретил даже глядеть в ту сторону.

— Действительно, Бардак, — согласился Макс. — Сколько он стоит?

— Купить хотите? — не понял молодой человек.

— Сколько твой «бардак» может стоить?

— Памятник — собственность государства, оно его сюда поставило, с ним и торгуйтесь.

— Какое государство?

Оскар не нашел, что ответить. Название государства вывалилось из головы, а рассуждать абстрактно он не хотел. Опасался снова наговорить глупостей. Вместо глупостей Оскар начал жаловаться на жизнь:

— Хорошо бы вы его забрали бесплатно, — предложил он. — Ездят родственники, мусорят, задают вопросы, и почему-то считают, что дача Учителя — часовня скорбящих, где им должны бесплатно налить… Крест виден издалека. Если его не будет, они перестанут ездить, а я повешу на дороге указатель, что здесь не падали самолеты. На самом деле он упал в яму за лесом, а крест поставили специально на горе, чтобы видно было.

— Бардак не должен быть виден издалека, — пришел к выводу Макс.

— Не должен. Они же поле колхозное топчут и мусорят! Однажды бутылок накидали на дорогу, а нас приехали штрафовать.

— Прибраться не пробовал?

— А как?

— Порядок навести. Как наводят порядок? Утречком после завтрака выйти на субботник с лопатой и ведром взрывчатки. У тебя взрывчатка имеется?

— Немного найдется.

— А лопата с ведром?

— Будет лопата. А что? Можно лопатой?..

— Даешь, парень! Ему на голову самолеты падают, а он лопатой поработать боится. Не мне же падают на голову самолеты.

— А что, потом падать не будут?

— Нет, — обещал Макс. — Потом они будут пролетать мимо. Низко-низко, тихо-тихо. Тебе понравится. Туристов будешь звать. Деньги зарабатывать будешь.

Оскар пригласил гостя в дом, отпер дверь лаборатории, закинул на шкаф дипломат с деньгами.

— Есть один неприкосновенный запас, — сказал он, сдвинул компьютерный стол, откатил в сторону зеркальный таз, торчащий посреди помещения, и задрал половик. В бетонном полу открылась крышка колодца. В колодце торчал пакет, обмотанный целлофаном, из пакета тянулись два провода. — Шашки тротиловые. На случай непредвиденного вторжения на территорию дачи.

На гостя тротиловые шашки впечатления не произвели. Он с интересом осматривал оружие, брошенное Оскаром на столе.

— Лазер? — спросил он, заглядывая в прицел. — Сам сделал?

— Сделал, — ответил создатель оружия.

— И сидишь без копейки? Ты пацифист… Как работает твоя штука? Прожигает или может взорвать?

— Может, если поддать мощности.

— Азот? Гелий? Диоксид углерода?

— Вообще-то кристалл…

— Значит, луч виден, — огорчился Копинский. — Но ничего…

Оскар почувствовал, как его язык прилип к небу. Он сунул тротиловую шашку обратно в колодец и сжал провода в кулаке.

— Зависит от настройки… Можно сделать луч невидимым. Можно наоборот.

— Называй цену, — предложил покупатель.

— Цену? — не понял Оскар. Кулак свело судорогой. Богатый гость вел себя как охотник в оружейной лавке. — У него нет цены. Оно… не продается.

— Все продается, — заметил гость. — Выброси из головы эти глупости. Но не все продается за деньги. Могу предложить взамен свои услуги, которые совсем недешевые. Если тебе еще раз придет в голову тупая идея, сначала обратись ко мне за консультацией.

— Я к нечистой силе не обращаюсь, — ответил физик.

Копинский усмехнулся.

— Ты глуп, — заметил он, не выпуская из рук оружия. — Придумал классный ствол, а в кого пострелять, не нашел. Знаешь, чем отличаются «чистые» от «нечистых»? И те, и другие тебя используют. Только первые платят, а вторые — понимают, что ты дурак. Так вот, ты — дурак! — сообщил покупатель. — Потому что не знаешь цену вещам. На переговоры с нечистой силой надо брать настоящий ствол, а не игрушку, которую ты прячешь в кармане.

Мудрый господин положил «ствол» за пазуху, подмигнул на прощание физику и был таков.

Недолго гулял сквозняк по даче Натана Боровского. Недолго у Оскара шумело в голове. «Застрелись, — предлагал ему внутренний голос, потому что ничего умнее предложить не мог. — Застрелись, пока не пришел в себя, придешь — хуже будет». Не успел молодой человек поднести к виску пистолет, как взрыв невиданной мощи уложил его с четверенек на брюхо и присыпал хлопьями штукатурки. Зеркальный таз рухнул на пол и разлетелся вдребезги. С полок посыпались коробки с инвентарем. Стена дала трещину. Оскар не понял, в чем дело, но удивился тому, что жив. Рука по-прежнему сжимала провод. Тротиловые шашки лежали в лунке. По причине какого-то сверхъестественного маразма лаборатория не взмыла на небеса, только едва качнулась. Молодой человек поднялся на крыльцо и увидел над горизонтом крестообразное облако, медленно плывущее по небу. Облако меняло очертания, туман рассеивался и оседал в пространство, которое утратило привычные формы. Дорога сравнялась с обочиной, забор завалился. Всюду валялись осколки стекла и шифера. Только свежая колея от машины Артура Деева убегала за горизонт.

— Почему Творец не любит Пророка? — спросил Валех. — Потому что творит Пророка в бессилии, когда не может навести порядок в мире, который создал. Творец перестает понимать самого себя и создает того, кто может разрубить узел, и не обязан ничего понимать. Того, кто должен решить проблему и быть проклятым за содеянное. Кого-то, наделенного силой Творца, чтобы сделать неблагодарное дело. Кого-то, кого не жалко побить камнями. Существо без лица и без сердца, которое знает все и ничего не боится, потому что ему все равно.

— В каждом творении спит Пророк. Спит и ждет, что Творец отчается. Горе тому из них, Валех, кто поднимет голову раньше времени.

— Ни один Творец не простит творение, посмевшее встать вровень с ним даже для того, чтобы прикрыть его от позора.

— Ни за что не простит.

— Потому что знает: когда приходят Пророки, абсолютная власть Творца теряет силу и смысл. Первый Пророк приходит, чтобы воткнуть нож в глаз тому, на кого не поднялась рука Создателя; второй Пророк приходит, чтобы уничтожить сюжет, который не вписался в роман. Третий Пророк придет для того, чтобы взять на себя ответственность за мир, сотворенный из Хаоса… Тогда придется уйти Творцу, потому что Пророки не правят миром. Пророки приходят в мир, чтобы его уничтожить.

Десятая сказка. КНИГА ЭККУРА

Глава 1

Удивительная способность Марины Анатольевны исчезать с годами никуда не девалась. В этот раз женщина исчезла из запертой палаты больницы. Женя сам просил запирать ее на ночь, тем более что в палате люкс были все удобства, включая телевизор и телефон. Тем не менее, Марина Анатольевна шаталась по этажу, пугала пациентов, утром ее находили в неожиданных местах, и только Женя мог убедить пациентку вернуться в палату. Женя испугался, что в один прекрасный момент Марина просто слиняет, и положительный эффект лечения, достигнутый с таким трудом, будет пущен насмарку.

Марина Анатольевна слиняла, прихватив пустой чемодан, и не оставила прощальной записки.

— Допустим, — рассуждала старшая медсестра, — она как-то пролезла между прутьями решетки, но как она протащила сквозь них чемодан?

— Она его открыла, — предположил врач. — Открытый чемодан вдвое тоньше.

— А вещи вывалила…

— Зато закрыла за собой окно.

— С внутренней стороны, — уточнил Женя.

Он осмотрел вентиляцию в душевой, в сотый раз заглянул в шкафы.

— Ключа у Марины не было, и быть не могло, — уверял врач. — Ключ торчал из замка с другой стороны.

В отчаянии Женя кинулся в пансионат, в котором начинались их странные взаимоотношения, затем на дачу Боровского. Кроме этих двух точек Марина не бывала нигде. На даче не было ни души. Окна забиты щитами, вокруг валялось стекло. Расспросить соседей было невозможно за отсутствием таковых. На крыльце сидела только ворона, которую Оскар, в тайне от Учителя, называл Сарой и подкармливал объедками со стола. Женя обшарил участок и посадил батарею телефона, стараясь дозвониться хотя бы кому-нибудь. В конце концов, молодой человек дозвонился до Карася. Натан Валерьянович перед отъездом оставил телефон капитана на всякий ужасный случай. Женя записал его из вежливости. Он представить себе не мог, что такой ужасный случай возможен.

— В течение суток… — пообещал Карась, — обязательно найдется. Люди не пропадают, просто надо уметь искать.

Женя позволил себе на сутки расслабиться. Марина Анатольевна не нашлась. Службам Карася не удалось узнать даже примерное направление ее побега.

— Мы ищем, — уверял Валерий Петрович. — Я разослал фотографии по отделениям, агентура работает, мои сотрудники регулярно проверяют информацию. Если жива — найдется. Немного на свете мест, куда может прибиться человек без денег и документов. Если ее нет в живых — тем более найдется. Успокойтесь и наберитесь терпения.

Женя не успокоился. Он кинулся обыскивать электрички, лично обошел вокзалы с фотографией убежавшей особы и готов был отчаяться, но однажды ночью проснулся от ощущения, что в его квартире присутствует посторонний.

Ни с того, ни с сего кто-то выключил телевизор на кухне. Без телевизора Женя не спал. Он терпеть не мог тишины. Он выходил из себя, если не слышал машин под окнами или шумных соседей. По ночам спасал телевизор, а на случай внезапного отключения электричества Женя держал при себе приемник на батарейках. Он вскочил с кровати и прислушался.

— Кто здесь?

Волосы встали дыбом у доктора на макушке. В коридоре стояла женщина в больничном халате с чемоданом в руках. Женщина была по уши в грязи, словно неделю скиталась по болотам. Волосы были растрепаны, глаза — безумны.

— Марина?

Гостья приложила к губам указательный палец, вошла в комнату, села на кровать рядом с ошарашенным молодым человеком, и положила ладонь на его колено.

— Идем, — сказала она.

— Что случилось, Марина Анатольевна? — не понимал Женя. — Почему не позвонили? Вы должны быть в больнице. Я бы приехал…

— Идем со мной.

— Тогда я оденусь…

Марина Анатольевна убрала руку с Жениного колена, взяла чемодан и пошла на кухню. Чемодан был явно не пуст. Молодой человек натянул штаны, нашарил впотьмах рубашку и даже причесался, не вполне соображая, зачем. Он понимал, что должен что-нибудь предпринять, по крайней мере, позвонить в больницу, в которую он с таким трудом и блатом устроил подругу. Но на дворе была ночь, и Марина не собиралась заботиться о здоровье. Она собиралась выгрузить из чемодана предмет, упакованный в пакет с эмблемой футбольного турнира, состоявшегося лет тридцать назад. Женя помог поднять предмет на стол и чуть не надорвался. В пакете лежала пудовая книга, сшитая из тонких листов пергамента. Страницы сверху донизу были разделены на столбцы и заполнены мельчайшими символами и узорами. Некоторые узоры напоминали снежинки, а символы были так малы, что требовалась лупа и хорошая лампа. Марину Анатольевну вполне устроил фонарь, светящий в окно.

— Книга… — сказала женщина, — написана для тебя.

На всякий случай Женя присел и правильно сделал, потому что узнал в узорах греографы.

— Откуда она у вас? Где вы взяли?..

— Книга — твое наследство.

— Почему мое?

— Потому что ты — мой сын, — объявила Марина и Женя схватился за голову.

— Нет!

— Я знаю, — опередила его сомнения женщина. — У тебя родители. Они забрали тебя из приюта. Ты не можешь знать, потому что был мал. Я должна была от тебя отказаться для того, чтобы спасти твою жизнь, — призналась Марина и погладила молодого человека по голове. — Никто не должен был знать, что ты родился. Все, что я могла сделать для тебя тогда — уйти далеко и забыть.

— Боже мой! — воскликнул Женя.

— Теперь ты вырос, и все случилось так, как должно… Ты пришел ко мне, потому что я должна отдать тебе книгу. Тебе или никому. Никому другому… Никто, кроме тебя не может книгой владеть.

— Я не тот человек, — уверял Женя. — Только Оскар может понять, что написано в вашей книге. Кроме него греографы не читает никто на свете. Никто лучше Оскара в этом не разберется, Марина…

— Нет! — категорически заявила женщина. — Только ты имеешь права читать эту книгу. Ты и больше никто.

— А если вы ошиблись? Если я не ваш сын?

— Мой! Я знаю. Я поклялась твоему отцу, что не умру, пока ты не получишь наследство. Он обещал, что приведет тебя, и привел…

— А кто мой отец?

— Твой отец — Эккур, — ответила Марина. — Ангел, который хотел помочь людям, потому что любил женщину, и был проклят за это законом своего народа.

Женя хотел возразить… хотел напомнить, что Ангелы — существа бесполые, но не стал разочаровывать подругу. Он не находил аргументов против ее абсолютной уверенности. Перед ним лежала книга, за которую Оскар с Натаном Валерьяновичем, возможно, отдали бы полцарства и Глаз Греаля в придачу. Но Женя представить себе не мог такого чудовищного недоразумения. Больше всего он боялся, что книга, пришедшая в его мир невесть откуда, истлеет в руках человека, которому принадлежать не должна, или привлечет стрелка для восстановления справедливости.

— Вы поклялись, что отдадите ее сыну?

— Только тебе. Никто другой не должен к ней прикасаться. Пообещай мне быть осторожным, иначе род человеческий будет проклят.

— Клянусь, Марина, ваш сын будет вам благодарен… — пообещал Женя и спрятал руки под стол. — Когда-нибудь…

Марина еще ближе придвинула к нему книгу.

— Она научит тебя разговаривать с Богом, — объяснила женщина. — Ты один сможешь выучить этот язык.

— В каком смысле? — не понял Женя.

— Ты будешь знать язык, который понимает Бог.

— Я думал, что Бог понимает по-человечески. Я думал, для разговора с Богом строят церкви, а не пишут книги.

— Церковь — для попрошаек. Ты не должен просить.

— Разве Бог не общается с людьми сам, если хочет? Разве не дает человеку то, что он просит?

— Если хочет, — согласилась Марина. — Ты будешь разговаривать с Богом тогда, когда хочешь ты. Тебе не надо просить, ты будешь иметь все. Вместе с книгой, Женя, твои родители дарят тебе мир, в котором ты — хозяин. Можешь сделать его таким, каким хочешь ты.

— Как это, сделать? — удивился Женя. — Какой еще мир?

— Любой, — объяснила Марина.

Выполнить обещание, данное Мариной Анатольевной загадочному Эккуру, оказалось совсем непросто. Телефон Оскара не отвечал. В любой другой ситуации Женя бы набрался терпения, но книга занимала слишком много места в его квартире. Она занимала много места в его жизни: и в мыслях, и в чувствах. В конце концов, у него была уважительная причина отделаться от нее поскорее. Женя снова отправился на дачу без приглашения, но дача Боровских была все еще заперта на замок. Кроме Жени, Оскара Шутова искала сердитая Розалия Львовна. Алиса Натановна, со своей стороны, имела к этому человеку вопросы. Приходил сотрудник от Карася и тоже стремился поговорить. Даже Натан Валерьянович сократил командировку, чтобы вернуться домой, и присоединиться к искателям. Женя напрасно звонил в дверь квартиры Академгородка. Только зря всполошил соседей и узнал, что он не первый «звонарь». Что каждый божий день кто-нибудь обязательно приезжает сюда из столицы, чтобы стоять под дверью и давить на звонок. Отдельные граждане даже карабкались на балкон, но после убийства в соседней квартире весь дом поменял рамы и замки за государственный счет. Жители напуганной улицы отныне видели всех, кто заходит в дома, и следили за тем, чтобы количество зашедших граждан совпадало с количеством ушедших.

Женя не потерял оптимизма. Он совершил неожиданный визит к родителям Юли и опять просчитался. Матушка с тетушкой понятия не имели, где носит его чумного товарища. Они поклялись, что понятия не имеют о том, что произошло, и сильно беспокоятся, потому что к даче Боровских подъезжали саперы, расследовали обстоятельства взрыва посреди поля и к единому мнению не пришли. Все сошлись на том, что Оскар Шутов оказался либо случайной жертвой, либо нежелательным свидетелем происшествия, а вероятнее всего непосредственной его причиной. Матушка Юли по секрету призналась, что Оскар всегда вызывал у нее подозрение, и она нисколько не удивится, если парня признают бандитом.

Такого поворота событий Женя представить не мог и даже растерялся, но взял себя в руки и поехал на почту.

— Ну-ка, выйдем… — предложил он Юле.

Растерянная девушка вышла из здания почты и села в машину.

— Там что-то взорвалось, — объяснила она. — Натан Валерьянович приедет на той неделе. Его будут допрашивать как свидетеля, но почему? Ведь понятно, что он не свидетель, раз его в это время не было дома.

— Где прячется Оська? Признавайся!

Юля опустила глаза.

— Я поклялась, что никому не скажу.

— Разве он прячется от меня?

— Нет.

— От Карася и полиции? От Валерьяныча?

— Я не знаю.

— Вот что, красавица! — рассердился Женя. — Если он не прячется от меня лично, ты сейчас же дашь адрес. Если ты этого не сделаешь, то очень сильно ему навредишь.

Юля надула губы и приготовилась плакать.

— Оскар будет считать, что я его предала, — пожаловалась девушка. — Даже знаться со мной перестанет.

— Если он идиот, то именно так и поступит. Оскар похож на идиота?

— Нет.

— И я говорю: где он еще найдет такую классную девчонку, как ты? И умница, и красавица, и учится, и работает, и поганца этого где-то прячет! Говори немедленно, где?!

— Не могу. Пожалуйста, не заставляй, — умоляла Юля. — Он меня попросил… Я обещала.

— Подставил девушку… — уточнил Женя. — Разве не сволочь? Юля, он не такой беззащитный ангелочек, как кажется. Он вполне умеет за себя постоять, не перекладывая ни на кого ответственность. Удивительно, что такие девчонки, как ты, в нем находят?

— Ну, почему? Оскар хороший человек.

— Тогда признавайся, где он? Не бросит он тебя! Не бросит! А если узнает, по какому делу я его искал и почему не нашел — очень рассердится! В твоих интересах помочь. Или ты совсем мне не доверяешь?

— Доверяю, но он тебе все равно не откроет. И к двери не подойдет.

— А тебе?

— И мне не откроет. У меня ключ.

— Позвони ему. Скажи, что у меня дело на сто Греалей.

— Он отключил телефон.

— Тогда дай ключ и адрес.

— Это так важно?

— Разве б я стал морочить тебе голову из-за пустяка? Юля, ты первый день меня знаешь? Мы же из одной команды. Ты бы Натану Валерьяновичу тоже ключ не дала?

— У Натана Валерьяновича есть ключ, — сказала Юля, вынула из кармана связку и отстегнула два здоровых ключа, больше пригодных для запирания сейфов. — Езжай в Академгородок…

— На квартиру Сотника?

— Не знаю, чья она. Старый желтый дом возле парка.

— Я только сегодня оттуда. Соседи сказали…

— Соседи не знают, что он там. И ты на глаза им не попадайся. Открывай дверь, чтобы никто не видел. Он в ванной живет. Даже к окну не подходит. Но смотри, если Оскар будет меня ругать!..

— Не будет, — пообещал Женя. — Он будет очень тебе благодарен.

Вечером того же дня порядком измотанный Женя вернулся в Академгородок, на цыпочках поднялся на второй этаж и попытался сунуть ключ в замочную скважину, но с той стороны стояла заглушка. Хозяин определенно не ждал гостей. Женя поковырялся в замке, но заглушка держалась крепко.

— Кто там? — раздался шепот из прихожей.

— Дед Мороз, — представился Женя. — Вам подарочек принес.

Замок провернулся, дверь бесшумно открылась, рука втянула Женю в темный коридор и так же бесшумно закрыла дверь.

— Не включай свет! — приказал хозяин. — Поставь чемодан сюда. Разувайся и иди по ковру очень медленно, чтобы не скрипели доски.

Женя не расстался с чемоданом, а только ближе прижал его к сердцу. Он скинул кроссовки и прошел вслед за хозяином в ванную комнату. Помещение было оборудовано надувным матрасом, доской, выполняющей функции стола, и всего одной табуреткой.

— Ты бы окна занавесил, — посоветовал гость.

— Чтобы каждый дурак догадался, что здесь кто-то прячется? Зачем? Пусть рассматривают пустую квартиру. У тебя клад в чемодане? Чего ты вцепился в него? Садись… — Оскар предложил табуретку гостю.

— Клад, — подтвердил гость. — Вернее, подарок.

— Кому?

— Тебе.

— За что?

— Свет включи.

— Какой еще свет! — возмутился Оскар. — Я не могу компьютер в розетку воткнуть, потому что счетчики снаружи. На левых батареях работаю. Учти: никто! Ни одна морда не должна знать, что я жив!

— Что произошло? — поинтересовался Женя.

— Только Учителю не рассказывай!

Оскар глубоко вздохнул, и вытащил из-под ванной коробку, доверху набитую валютой.

От удивления Женя уронил чемодан. Волосы встали дыбом на его голове.

— Ты с ума сошел? Кто тебя нанял, парень?

— Они настоящие, — заявил Оскар. — Я их заработал! Не веришь?

Женя не поверил. Он взял купюру, ощупал ее и долго рассматривал с карманным фонариком. Женя не доверял очевидным фактам. Такая огромная куча денег по определению настоящей быть не могла. Не имела права… Но купюры были слишком похожи на настоящие. За время работы на Жоржа доктор стал профессиональным экспертом по фальшивым банкнотам. Он понял, что начал терять квалификацию. В противном случае, уже бы обнаружил подвох.

— Тебя подставили… — предположил он.

— Подставили, — согласился Оскар, но не с купюрами. — Я проверял! Они настоящие, не сомневайся.

— Номера соответствуют?

— Все соответствует.

— Ты подломил банк?

— Говорю тебе, заработал.

— Как можно заработать такую кучу?

— Так получилось.

— А чего прячешься? — не понял Женя.

Оскар еще раз тяжело вздохнул. Дождался, пока гость оставит в покое банкноты, и выложил все, что тяготило душу. Женя выслушал. Товарищи помолчали.

— История повторяется в виде фарса, — заметил Женя.

— Мне не смешно.

— Тебе и не должно быть смешно. Тебе надо думать, что делать, пока не вернулся Валерьяныч. Кто раньше шею тебе свернет, он или Карась, вот в чем вопрос.

— Кстати, это тебе, — вспомнил Оскар и выложил из коробки пачку купюр.

— Мне? — удивился гость.

— Бери, пока есть. Мне они, может статься, совсем не понадобятся, а тебе на доброе дело пойдут.

— На какое?

— Разве тебе не нужны деньги? Нигде не работаешь, квартиру снимаешь и женщину свою лечишь в платных клиниках. В долги, небось, влез.

— Вообще-то влез.

— Ну, так отдай. Бери, бери… Учитель все равно не возьмет. Надо потратить, пока не вернулся. К тому же у меня к тебе дело!

— Какое дело?

— Свяжись с Федором… не отсюда, а из Москвы. Пусть он по своим каналам узнает, где остановился и чем занимается некий поляк Макс Копинский. Адрес домашний, рабочий… все, что сможет… Черт! — расстроился Оскар. — Может, он не поляк вовсе. Я не разбираюсь в акцентах! Надо ж быть таким идиотом!

— Акцент, как у Жоржа?

— Не знаю. Не понял! Даже не акцент, а прононс, как у русского, который долго жил за границей!

— И ты не насторожился!

— Да я представить не мог, что он перебьет мне прибор! Учитель никогда не простит. Я сам… понимаешь, сам притащил его в дом, сам пустил в лабораторию… Что он со мной сделал, Женя? Это гипноз? Он был с пустыми руками! У него в кармане только нож для яблока.

— Возможно, гипноз. А ты не думал, что гипноз может быть сильнее твоих приборов? Что человек мог почувствовать, как ты обрабатываешь его психотропным оружием! Знаешь, что… Я бы на его месте еще не так тебя проучил!

— Зачем?! Зачем я не послушался Учителя?!

— Он унес ствол вместе с Глазом?

— Разумеется с Глазом! На кой черт он ему сдался без Глаза! Ну и вопросы!..

— Это стало дурной привычкой, — заметил Женя, — терять Глаза. Надо его вернуть. Ты собираешься что-нибудь предпринять?

— Да я бы этого Копинского голыми руками убил, если б знал, где он, и как к нему подступиться.

— Ну, не знаю! Ты не боишься получить от него еще раз?…

— Научи меня защищаться от гипноза, доктор! Посоветуй какой-нибудь препарат…

— Не надо уши развешивать, — посоветовал Женя.

— Попроси Федьку, чтобы узнал про эту скотину все, но сам не лез. Скажи, Оскар запретил к нему приближаться, но в чем дело не объясняй. Я сам объясню.

— Но ведь этот кристалл нельзя красть! Можно же проклятье на себя накликать.

— Ты это Копинскому расскажи! — психанул Оскар. — Найди и объясни ему так, чтобы он испугался. Только боюсь, эту сволочь никакими проклятьями не пробьешь.

— У тебя же есть второй Глаз, есть второй ствол…

— Есть, — подтвердил Оскар и постучал пальцем по коробке, на которой сидел. — У меня все есть, кроме информации. Я за информацию готов вернуть ему миллион. На… — Оскар вынул еще одну пачку денег, — Юльке отдай, а то она из-за меня разорится. Мы в прошлый раз поругались, так я забыл, что обещал ей купить компьютер, а сам живу на ее зарплату. Женя, что делать? Я по уши в говне?

— Не знаю, — ответил Женя. — В говне — слабо сказано. Может, лучше не дергаться? Может, кристалл придет к тебе сам, а ствол… пес с ним, со стволом. Если ты не дарил кристалл, значит, он твой.

— В том-то и дело, что надо торопиться. Копинскому влепят пулю в глаз — где я потом найду камень? А если не влепят… Еще хуже! Если у таких, как он, другие порядки? Вдруг на них не действуют законы, написанные для нас?

— И ты явишься к нему в офис качать права? — удивился Женя. — Он у тебя и второй кристалл заберет.

— Поэтому я тебя прошу, свяжись с Федькой. Пусть он все разузнает. Еще лучше, подъедь к нему в офис. Скажи: от меня. Он спустится. Чтобы даже паспорт на проходной не светился, понял?

— Понял я, понял, — Женя раскрыл чемодан, вынул манускрипт из пакета и развернул перед Оскаром. — Это ждать не может. Пока я ищу информацию, будь любезен, разберись с книгой.

— Что это? — не понял Оскар и осветил страницу фонариком.

— Твой подарок. Что это такое и как этим пользоваться — твоя задача ближайших дней. Отвлекись, а то с ума сойдешь!

Некоторое время Оскар безучастно созерцал символы, продолжая думать о своем. Символы ему ровным счетом ни о чем не говорили. Их было так много в одном световом пятне, что на него можно было глядеть часами.

— Черт знает, что такое, — вздохнул он. — Будешь звонить Федьке, спроси про стрелка. Не забудешь? Спроси, можно ли будет его использовать, если Копинский прячется. Это важно, Женя…

— Лучше в книгу гляди.

— Ты не понимаешь! Он провел меня, как щенка. Я не успокоюсь, пока не доберусь до его потрохов! И мне плевать, кто он такой! Слышишь? Плевать! Потому что мне, как и их сиятельству, терять нечего.

— Тебе есть, что терять, — возразил Женя, — поэтому отнесись внимательно к книге.

— Что за книга? — с раздражением спросил Оскар.

— Книга Эккура. Словарь языка Ангелов. Ты не узнал греографы?

— Ну… узнал. Где ты это достал?

— Если я ничего не напутал, это именно тот самый ключ, который ты искал, пока мучился с Греалем. Именно код, позволяющий работать не только на прием, но и на передачу.

— Ну да… — Оскар выключил фонарь. — Чтобы разобраться в этих орнаментах, мне надо самому включиться на прием. Надолго тебе ее дали?

— Считай, насовсем. Только не мне, а тебе. И не рекламируй ее, пожалуйста, Копинскому.

— Не понял.

— Кроме тебя, о книге никто знать не должен. Даже мне лучше забыть.

Оскар снова включил фонарик и склонился над текстом. В отличие от Жени, у него нашлась и лупа, и даже деталь микроскопа, вынесенная из физической лаборатории. Товарищи ненадолго затихли. Образ черного оппонента Копинского стал потихонечку испаряться и вытягиваться в вентиляцию. За ним устремился образ спасителя-Федора.

— Я не очень понял, что здесь за код, — признался Оскар, продолжая осматривать столбцы. — Что за обозначения? Снежинки какие-то… Они к чему? Ты не догадался спросить там, где взял эту штуку?

— Если ты не разберешься в «снежинках», в них никто не разберется.

— Могу допустить, что это связка греографов, ну и что? Если это язык, то не по моей части. Вот, что это? — Оскар указал острием карандаша в змейку, расчерченную шкалой. — Такой символики Греаль не дает. Его геометрически получить невозможно с одной линзы. Если только… может быть это длина волны? Судя по цифрам… может быть. А это что?

— Не знаю, — ответил Женя не глядя.

— Если б был Греаль, я бы опытным путем разобрался. Без Греаля — мне к этому словарю нужен еще и самоучитель, который в два раза толще. Чья это книга?

— Книга Эккура.

— Сколько ж лет он корпел над изделием?

— Боюсь, что над ним корпело много народу.

— А кто такой Эккур?

— Ангел, который любил человека и помогал ему, за что был проклят другими Ангелами.

— Нормально… Только пересканировать все это — полжизни уйдет. Эта штуковина в одном экземпляре?

— Разве не видишь, что она рукописная?

— Женя, кроме шуток, где ты это достал?

— Марина дала.

— Марина? — удивился Оскар. — Я так и думал, что у вас серьезные отношения. Глубже, чем кажется. Кто она такая, эта Марина?

Женя покраснел. У него сжалось горло. Фраза, которую он готовился произнести и репетировал со вчерашнего вечера, показалась ему неуместной. Оскар удивленными глазами смотрел на товарища.

— Короче, — выдавил из себя Женя, — делай, что хочешь. Книга принадлежит тебе.

— Если книгу действительно писал Ангел, с ней может быть все непросто. Вещь из реального мира просто так по рукам не ходит. Надо быть уверенным, что Марина ее не украла, а ты имеешь право дарить.

— Марина ее не украла.

— Что с тобой? — не понял Оскар. — С Мариной что-то случилось? Ей сделали операцию?

— Нет еще… но скоро будут.

— Тогда чего ты напрягся?

— Марина книгу не украла. Она ее берегла для сына. Берегла, пока не встретила меня. Теперь понимаешь?

Оскар снисходительно улыбнулся.

— Какая трогательная история. Ну и что?

— Марина считает, что я — ее сын, которого она когда-то оставила в приюте, чтобы не навлечь на него беды.

— И что?

— Книга принадлежит ее сыну. Если она останется у меня, может придти стрелок, если она будет у тебя — стрелок не придет.

— Откуда ты знаешь? — спросил Оскар. Его рука сильнее сжала лупу, и Женя совсем растерялся.

— Она твоя мать.

— Ну и что?

— Ты расслышал? Марина — твоя родная мать. Мы с Валерьяновичем решили тебе пока не рассказывать, чтобы ты не психовал. Мы думали, вы постепенно познакомитесь, привыкните…

Оскар перестал глядеть на Женю и отвернулся к стене. Женя не знал, как вести себя дальше. По законам жанра именно сейчас ему следовало уйти на рекламу. Женя с удовольствием бы ушел, если б знал, как. На свою беду он был не зрителем, а главным действующим лицом драмы. Оскар молчал. У Жени не было слов.

— Неужели ты ни о чем не догадывался? — спросил он. — Неужели Валерьяныч не подготовил тебя?

Оскар продолжал молчать. Женина спина стала покрываться потом.

— Слушай, ну… извини. Моя была идея поближе познакомиться с ней. Мы сами недавно узнали. Нашел ее Карась, между прочим, по своим каналам. Никто его не просил. Он нашел ее, когда собирал на тебя досье. Собственно, он предложил познакомиться. Натан Валерьянович сначала не хотел лезть в такие дела без тебя, но потом обстоятельства изменились. Она действительно серьезно больна. Если б мы не взялись лечить, то Бог знает… Марина — последний человек, который может рассказать, что случилось, когда ты должен был родиться. Кроме нее свидетелей не осталось.

Оскар продолжал молчать. Женя чувствовал, что его речи протекают мимо ушей. Молчание было тягостным. Рекламная пауза не наступала. Чем разрешится этот нервный пузырь тишины, взрывом или умиротворенным спокойствием, — ясности не было. Не было даже намека на ясность.

— Скажи хоть что-нибудь! — психанул Женя. — Ну, отругай, если ты считаешь меня виноватым. Дай по морде, в конце концов, если тебе станет легче. Обещаю, что сдачи не дам.

— Хочешь кофе? — спросил Оскар.

— Чего?

— Только молотый… Я просил растворимый, Юлька все перепутала. Надо на кухню идти. Сейчас я его сварю. Сейчас, погоди…

Глава 2

Возвращение Учителя не внесло перемены в жизнь Оскара. Проще сказать, Учителю было не до него. Молодой человек продолжил нелегально существовать в квартире. На его одиночество никто не покушался, только Юля привозила еду, а Женя — сканеры. Первый сканер не подошел, потому что издавал много шума, второй оказался слишком мал, третий — туп. Женя не задавал вопросов, только добросовестно выполнял инструкции. Натан Валерьянович был занят разбирательством с органами правопорядка по поводу безобразий, которые творятся на даче в его отсутствие. В свободное время он утешал Розалию Львовну, занимался заменой стекол, шифера и установкой поваленных секций забора. Мир существовал отдельно от Оскара и никак не касался его проблем, пока Федор не сообщил Жене о том, что господин Копинский никакой не поляк, а гражданин Соединенных Штатов Америки, настоящим проживающий во Флориде. Зарабатывает на жизнь оказанием консалтинговых услуг в сфере бизнеса и финансов. Территорию России давно покинул, никаких фирм не открыл, ни по каким адресам не регистрировался. Родственников и знакомых не обнаружено. Убыл таким-то рейсом… такого-то числа, месяца…

— Правильно, — согласился Оскар. — В тот же день он и убыл. Почувствовал, гад, что ему здесь находиться опасно. Думает, я не достану его во Флориде? Я теперь богатый и мстительный. Учитель ни о чем не догадался? Он еще не хватился кристалла?

— Он пока хватился только забора и крыши, — ответил Женя. — А Марину Анатольевну готовят к операции. Я еду к ней. Не хочешь за компанию прокатиться? Если не хочешь со мной, можешь заехать к ней завтра один.

Реакции не последовало, из чего надлежало делать какие угодно выводы. На всякий случай Женя оставил адрес, но до операции Оскар в больнице не появился, а после операции было поздно.

Трагическое известие немного встряхнуло всех. Натан Валерьянович перестал метаться и занялся организацией похорон. Женя загрустил. Юля не поверила, потому что надеялась, что подруга Жени поправится и выйдет за него замуж.

Перед церемонией прощания Женя снова навестил Оскара, в глубине души ни на что не надеясь. Оскар ждал его в черном костюме. Этот костюм он купил себе с первой зарплаты и надел всего раз жизни на похороны Учителя. Очнувшись от кошмара, Оскар решил, что черные костюмы приносят несчастья, и спрятал приобретение на дно чемодана до поры до времени. Пора настала, время пришло. Оскар знал: Женя его в покое не оставит, обязательно приедет и вынудит присутствовать на церемонии.

Провожающих было пятеро: Оскар в черном костюме, Юля, Женя да Натан Валерьянович с незнакомым мужчиной, на которого поначалу никто внимания не обратил. Все приняли его за немца. Все знали, что немецкие издатели не дают Натану Валерьяновичу прохода. А этот не просто преследовал известного ученого, он положил глаз даже на ученика, который ни строчки не написал по делу. Во время процедуры прощания, «немец» буравил Оскара взглядом. После церемонии Натан Валерьянович отвел обоих в сторону и представил друг другу:

— Познакомься, — сказал Натан. — Кирилл Гаврилович, твой дядя. Родной брат твоего отца. Прилетел из Америки сегодня утром для того, чтобы познакомиться с тобой и пригласить в гости. Если Юля захочет, можете поехать вдвоем.

— Давно хотел познакомиться с тобой, — сказал дядька Кирилл.

Оскар ничего не ответил. Ни секунды своей жизни он не мечтал познакомиться с братьями отца, поэтому просто пожал дядьке руку, вышел на улицу, сел в машину и отвернулся к окну.

— Поедет, — уверил Натан Валерьянович Кирилла Гавриловича. — Если Оскар сразу не протестует, значит согласен.

— Удивительно, — обрадовался дядя Кирилл. — Его отец был таким же. Сначала говорил нет, потом думал. Тот же невозможный характер.

Долго уговаривать Оскара не пришлось. Он собрался молниеносно и ни разу не вспомнил про ужасные самолеты, которых боялся больше смерти. Оскар собрался так быстро, что не успел попрощаться с Юлей, даже не вспомнил, что дядя Кирилл пригласил их обоих. Просто пропустил эту фразу мимо ушей. Пропустил раз, пропустил два, на третий Натан Валерьянович задумался. Он взял с дядьки Кирилла честное слово, что тот не спустит с племянника глаз и будет подробнейшим образом в курсе душевных переживаний молодого человека, а, если что, немедленно отправит обратно. Дядя Кирилл оказался человеком понятливым, но через две недели американских каникул случилось то, чего Натан в глубине души опасался.

Женя вернулся домой и застал на лестничной площадке несчастного Учителя.

— Прости, что без предупреждения, Женя! Не смог тебе дозвониться. Я постучал в квартиру и дверь открылась… Что происходит? Забыл запереть или тебя ограбили?

— Натан Валерьянович, — смутился Женя, — мы могли бы поговорить в машине? Лучше в вашей.

— Что происходит? — напугался Натан. — Мне кто-нибудь объяснит, наконец, что случилось? Где Оскар? Почему он увез оружие? Где он пропадает?

— Не знаю, — ответил Женя и забрался в машину. — Вам звонит Кирилл Гаврилович. Мне вообще никто не звонит. Я как будто до сих пор на Луне.

— Ты должен мне рассказать, что он задумал. Я знаю, он что-то задумал… Слава Богу, я знаю Оскара не первый год. Где он? Что у него за одноклассник, которого он отправился навестить во Флориду и отключил телефон? У него нет никаких одноклассников. Вы можете дяде Кириллу морочить голову, но не мне.

— Я ничего не знаю, — повторил Женя и съежился.

— И Юля не знает? Вы встречались на той неделе. Зачем вы встречались?

— Компьютер покупали. Оскар оставил деньги и попросил помочь.

— Откуда у Оскара деньги?

— Я же говорил, что он продал машину.

— Не морочь мне голову, Женя! Машина Артура денег не стоит.

— Он и вам положил на счет, но вы не взяли…

— Конечно, не взял. Как я могу взять деньги, если не знаю, откуда они? Почему ты прячешься? Кто живет у тебя в квартире?

Женя совсем поник, втянул голову в плечи. Его лицо приобрело страдальческое выражение, но Натан Валерьянович был настроен решительно.

— У тебя хранится дома уникальная книга, а ты не запираешь дверь. Или у тебя кто-то живет?

— Я запираю.

— Ты отсканировал книгу?

— Нет еще.

— Нет, потому что не занимаешься делом, а морочишь мне голову. Вы с Оскаром сговорились морочить мне голову. Так?

— У меня в квартире Марина, — признался Женя. — Я не знаю, что делать.

— Какая Марина?

— Покойница, Марина Анатольевна. Она жила у меня несколько дней. Наверно, понравилось. Решила вернуться.

Натан опешил.

— Марина живет у тебя? — не понял он.

— Живет и старается мне угодить. Просыпаюсь утром, а чашка стоит на столе и чайник греется. Ванну мне набирает, когда прихожу, выключает телевизор и сидит у кровати. Я так больше жить не могу. Она не отходит от меня даже ночью.

— Боже мой!..

— Не знаю, что делать. Я пробовал договориться с ней по-хорошему — ничего не выходит. Она считает, что должна обо мне заботиться.

— Боже мой, — повторил Натан. — Да что же такое творится…

— Может быть, вы поговорите с ней, Натан Валерьянович? Вас все слушают, меня не слушает никто никогда.

— Конечно, поговорю, но разве это поможет? Марина совершила в своей жизни ошибку, поэтому душа не может угомониться. А как ей помочь, я не знаю. С ней должен говорить священник, а не мы с тобой.

— Я двести раз ей объяснял… показывал документы. Я ведь старше Оскара на шесть лет! Никаким мистическим образом я не мог у нее родиться. Не верит! Она продолжает считать меня своим сыном. Она решила, что мы придумали всю историю для того, чтобы Оскар мог получить книгу, потому что это тема его диссертации. Они оба два упертых барана, что мать, что сын. Оба не желают признать друг друга!

— Надо найти Оскара и в первую очередь поговорить с ним.

— Вы думаете, я не пробовал его убедить?

— Сначала его надо найти, потом думать, что делать дальше.

Спорщики помолчали, подумали, но не придумали ничего хорошего.

— Вы считаете, что священник поможет? — спросил Женя.

— Пожалуй, нет. Пожалуй, я сказал не подумавши, — признался Натан. — Если Марина готовит для тебя завтрак и набирает ванну, это хуже, чем душа неприкаянная. Это полностью разрушенная структура на том уровне, где священник ничего не сделает. Теперь у меня нет сомнений: с Мариной произошло событие, которое сдвинуло ее с естественной частоты. Грубо говоря, возник устойчивый дубликат человека на уровне полей, которые могут долго держать информацию. Людям с такой аномалией трудно уйти. А Марине вдвойне трудно. Я понял, чем занималась группа ученых, в которой работали родители Оскара.

— Чем, Натан Валерьянович?

— Они занимались водой. Несомненно, именно водой! Я изучил личное дело каждого и пришел к выводу, что это единственно возможное объяснение: гидрологи, химики, физики, которые защищали диссертацию по расщеплению водорода, даже художник, который вычерчивал формы кристаллов воды с удивительной точностью. Если применить творческое мышление, то в каждой снежинке можно прочесть текст, а каждый кристалл воды разобрать на греографы.

— Разве книга посвящена воде?

— Если мы поймем предназначение книги, мы многое поймем. Она явно сложнее, чем просто словарь. Она словарь со смыслом, но с каким? Даже Марина нам вряд ли ответит. Об этом может знать Эккур, но я не уверен, что он желал поделиться информацией с человечеством. Скорее всего, Марина просто украла книгу. Скорее всего, Эккур отомстил за предательство всем, кто на него работал. В том числе и самой Марине. Вот тебе и душа неприкаянная. Ни на том, ни на этом свете ей покоя не будет.

— Вот вам и хромосомная аномалия Оскара, — продолжил Женя. — Наказана матушка, а на сыне проявилось. У Марины сдвиг на энергетическом уровне, у Оськи — на генетическом. Я же вам говорил, что двадцать первая хромосома самая аномальная.

— А откуда взялись инородные гены?

— Кто вам сказал, что они инородные? Вы хотите сказать, что его отец действительно Ангел? Я, конечно, невежда, но не до такой же степени. Марина настаивает, чтобы я нашел Эккура! А я не могу поверить такому бреду! Если даже я найду Эккура, то в лучшем случае лишусь книги, в худшем — тоже лишусь, но при этом одной неприкаянной душой станет больше. И это будет моя душа.

— Но кроме Эккура никто нам толком ничего не объяснит.

— Где я его найду? Боже мой, эта женщина окончила университет с красным дипломом и зачала ребенка от Ангела? Ущипните меня! Лучше бы она зачала от святого духа! Там по крайней мере был прецедент… Разве Ангел может быть человеческим предком?

— Ты меня спрашиваешь?

— А кого мне спросить? Профессора по генетике? Или богослова?

— Если ты спрашиваешь меня, то я отвечу, что, вероятно, может. С недавних пор я привык допускать вероятность любого вздора.

— Но Оскар ведь похож на отца, которого никогда не видел. Он даже на дядьку похож!

— Во-первых, Марина — психически нездоровая женщина, — напомнил Натан. — Ей в голову может придти что угодно. Во-вторых, не важно, кем и как был зачат ребенок. Если хромосому ему испортил Ангел, а я уверен, что это было так, Ангела можно считать полноправным предком. Кто, если не предки формируют нашу генетику? Прадеды такие же законные авторы генетического наследства, как родители. Если ты говоришь, что в нашем генофонде есть наследство реликтовых вирусов, значит, вирусы тоже могут считаться предками человека. Имеет смысл найти Эккура. Боюсь, что только он рассудит нас, и объяснит Марине то, чего она понимать не желает.

— Хорошенькая задачка для бывшего журналиста с незаконченным медицинским образованием, — усмехнулся Женя, — найти Ангела и взять у него интервью.

— У Оскара был прибор, который позволяет видеть сущности, подобные Марине. Мы проверяли его на Густаве… Кстати, вот тебе похожая ситуация структурного разрушения: на острове, где он обслуживал маяк, находятся остатки дольмена. Достаточно один раз контактировать с полем, чтобы изменить природу. Не удивительно, что там пропадали люди. Удивительно, что сам маяк уцелел. Но… речь не об этом. Я говорю о приборе…

— Я должен отправиться на поиски Ангела в специальных очках?

— Ты будешь чувствовать себя дома комфортнее, если сможешь видеть Марину. С виду это простые очки, но они передают эффект уплотненного воздуха. Ты будешь видеть, где она находится и чем занята. Заедь завтра с утра, я поищу… Если, конечно, Оскар не увез их в Америку. Зачем ему понадобилось оружие на кристаллах, Женя? Мне страшно. Ты не представляешь, как он меня беспокоит! Ведь пропустили же на борт самолета! Куда только смотрит таможня?

— Я заеду, — пообещал Боровскому Женя.

— Заедь. И, пожалуйста, поторопись с книгой. Илья Ильич пригласил меня в гости. Если уж ехать, то не с пустыми руками. Есть у меня, Женя, подозрение, что не только группа Марины работала над книгой Эккура. Там идет историческая периодика. На мой взгляд, весьма странная. Никто, кроме Лепешевского, мне не объяснит… Точнее сказать, никому, кроме Ильи Ильича, я не имею права задавать такого рода вопросы.

— За месяц отсканирую, — пообещал Женя.

— И если от Оскара поступит информация…

— Сразу вам сообщу.

Никакой информации от товарища Женя не ждал, потому что знал точно: если Оскар отключил телефон, значит, допрыгался. Женя предполагал, что любимый ученик Натана Валерьяновича уже попался, уже сидит в полицейском участке и дает показания. Объясняет с помощью словаря, зачем напал на американского гражданина. Женя надеялся, что Оскару хватит фантазии с пользой провести время в чужой стране и наконец-то выучить инглиш. Женя верил, что американская полиция недолго будет мучиться с русским разбойником. Что разбойник скоро вернется к дяде, подключит телефон и сам ответит на вопросы Учителя, но Оскар не собирался отвечать на вопросы, даже не пробовал учить язык. Он поселился в гостинице, любовался морем и дожидался в гости Арика Кушнира, который тащился на машине из Миннесоты. Его номер был завален бизнес справочниками и телефонными книгами штата Флорида, плавки и полотенце сохли на периллах балкона, стены были увешаны фотографиями виллы Копинского. Оскар никак не мог вспомнить, на что похож этот странный дом.

Местность, которую Макс Копинский выбрал для поселения, изобиловала странностями архитектуры. Оскар обнаружил там виллу, похожую на рыцарский замок. Другая напомнила ему Капитолий, третья — Бастилию, четвертая — пиратский корабль, выброшенный на берег. Вилла Копинского была похожа на пирамиду, сложенную из кубиков в три этажа. На верхушке сооружения громоздилась стеклянная будка. От фундамента к будке со всех четырех сторон вели прямые широкие лестницы.

Оскар долго наблюдал, много фотографировал, даже оставлял на заборе видеокамеру, чтобы понять, каким образом хозяин проникает в дом, и как этот дом устроен внутри, но кустарные приемы наблюдения результата не дали. Хозяин мог сутки не выходить из дома. Мог долго отсутствовать. Был день, когда господин Копинский покинул дом дважды, а вернулся три раза. Стрелка барометра, которая в Слупице зашкаливала, здесь не сдвинулась с отметки «ясно». Погода во Флориде действительно стояла чудная, солнечная и теплая, но вилла Копинского определенно что-то напоминала. Оскар решил, что мавзолей на Красной площади, но Арик выразил идею точнее:

— Пирамида майя! — воскликнул с порога Арик и подошел к фотографии. — Это частный дом? Ничего себе дом! Я тоже такой хочу.

Арик немедленно пришел в восторг от новой американской архитектуры, он с интересом набросился на фотографии и выразил желание погулять по району, но времени на прогулки не осталось. Арик слишком долго ехал из Миннесоты.

— Нет! — в ужасе воскликнул Арик, не дослушав историю до конца. — Нет! Он застрелит меня из твоего ружья! Ты останешься без ювелира!

— От тебя, как ювелира, толку немного.

— Я башку под луч подставлять не буду! Я видел дыру в паркете… в кабинете отца?

— У Копинского легальная фирма, — сообщал Оскар. — Ты позвонишь ему по офисному телефону, попросишь о консультации. Секретарь запишет твой телефон. Кому нужно стрелять в клиента, если он платит деньги?

— Знаешь, сколько стоит его консультация? Мне придется бизнес продать…

— Знаю. Я же сказал, что все оплачу.

— А если он раскусит меня?

— Не раскусит. Ты собирался продавать свой ювелирный магазин?

— Ну, собирался…

— Вот и спросишь, стоит ли это делать? И куда вложить деньги, тоже поинтересуйся. Не надо врать и не будешь разоблачен. Мне нужно, чтобы ты выманил его подальше от дома и морочил голову, как можно дольше. Скажи, что получил наследство отца и хочешь вложить бабки. Ты получил наследство?

— Ну, получил.

— Одна квартира в Москве — уже состояние.

— Значит, я буду морочить голову консультанту, а ты — чистить сейфы в его жилище?

— Именно.

— Тебя полиция возьмет на взломе замка, а я пойду соучастником?

— Там нет никаких замков.

— Не понял?

— На вилле Копинского замков нет.

— Он хранит камень в доме, который не запирается? — удивился Арик. — Ничего остроумнее не придумал?

— Для начала надо хотя бы осмотреть дом! Чтобы осмотреть дом, мне нужно застраховаться от приезда хозяина.

— На твоем месте я бы подкупил прислугу.

— Там нет прислуги. К нему не ходит никто. Ни слуга, ни садовник, ни разносчик пиццы.

— А Натан Валерьянович знает, чем ты сейчас занимаешься?

— Это моя проблема. Причем тут Натан Валерьянович?

— Я тут тем более ни причем.

— Ты притом, что я тебе деньги плачу. Или ты не хочешь заработать денег? Скажи, я найму кого-нибудь другого.

Оскар погорячился. Может быть дома, в России, он бы нашел пару-тройку относительно надежных людей, но в Америке, кроме Арика Кушнира, нанять было совершенно некого. В этой стране он знал только собственного дядьку, кузину, да носильщика чемоданов, который помог ему найти номер. Арик Кушнир знал половину Америки. Все русскоязычные эмигранты были его друзьями, только Макс Копинский в их число пока не входил. Оскар понял, что Арик прав. Бедный ювелир ко всей этой истории никакого отношения не имеет, а Оскар не имеет права подставлять его голову, даже если с той головы никакого проку. Арик Кушнир будет прав, если развернется и уедет, но Арик никуда не уехал. Даже не перебрался в соседний номер. Следующий день Арик посвятил логическому анализу ситуации и на всякий случай не выходил на улицу вместе с Оскаром, чтобы случайный глаз не запомнил их вместе. Не то, чтобы Арик согласился на авантюру. Арик как раз таки, категорически отказался, но допустил возможность поменять решение. Деньги, которые предложил ему за работу ненормальный физик, еще не усвоились рассудком. Арик бы с удовольствием не поверил, если бы своими руками не пощупал купюры. В задумчивости, он подолгу стоял перед фотографией виллы, которая еще вчера напоминала пирамиду майя. Теперь вилла напоминала мавзолей обоим.

— Говоришь, на первом этаже дверей нет?

— Нет, — подтвердил Оскар.

— И на втором тоже?

— И на втором.

— И окон нет?

— Не знаю. Если только они не закрыты жалюзи под цвет стены.

— А может внутри, как в пирамиде, нет полостей?

— Куда-то же он девается…

— А наверху что? Жертвенный алтарь?

— С забора невидно. Я потом тебе расскажу, когда осмотрю изнутри.

— Нет, что-то меня напрягает в хозяине этого дома. Откуда я узнал про его контору? — спросил Арик. — Такие консультанты не разбрасывают визитки. Я должен назвать человека, который его рекомендовал.

— Телефон офиса есть в справочнике, — повторил Оскар в сотый раз.

— А если он назначит мне встречу на вилле?

— Не назначит.

— А если?..

— А если назначит — извинишься и скажешь, что передумал.

— Надо дождаться, когда он уедет. Ты пойдешь, я на шухере постою. Вдруг там все-таки есть сигнализация?

— Если он внезапно сорвется, ты сразу мне перезвонишь.

— Все равно глупо, — упирался Арик. — Я — не тот контингент, который нуждается в его услугах. Уровень не тот! Он посмеется мне в глаза и уйдет!

— А ты перезвонишь. Мне будет достаточно времени, которое он потратит на дорогу к тебе и обратно. И вообще… где написано, что фирма консультирует только миллиардеров?

— Такие вещи в справочниках не пишут!

Оскар выбился из сил отвечать на вопросы. Арик тоже выбился из сил, но все равно не уехал. Он заказал бутылку вина и ужин в номер. Товарищи выпили по бокалу.

— Все-таки ты ненормальный, — заметил Арик.

— А ты — трус!

— Я не трус! Я рациональная личность. Копинский проткнет меня твоим лучом, как букашку. Я квакнуть не успею, как окажусь на том свете, и что? Ради чего я жил, учился, зарабатывал деньги?

— Ради чего ты все это делал?

— Не знаю, — ответил Арик. — Но я надеялся однажды узнать. А теперь, может так оказаться, что зря надеялся. Да нет, я все понимаю… Кто такой Арик Кушнир? Никто! Просто жил такой парень, неудачно сходил в ресторан…

— Если я не верну кристалл, рано или поздно, Учитель узнает, — сказал Оскар. — Узнает Учитель — узнает Карась. А когда узнает Карась, сопли никому не помогут. Тебе понравилось сидеть в изоляторе? Мне не очень.

— Сбегу я от вас на Луну, — вздохнул Арик. — Определенно, сбегу. Дорогу покажешь?

— Тебе туда, — сказал Оскар и указал пальцем в небо.

Необыкновенное скопление машин у дачи Виноградовых испугало Натана. Он решил, что приехал на похороны Ильи Ильича, но не таков был старик. Натан предположить не мог, что оказался в числе приглашенных на юбилей академика. Все зловещие мертвецы собрались на даче в тот день: видные деятели науки и культуры прошлого века, министры в отставке, писатели и дипломаты, просто почетные пенсионеры c соседних дач, заслуги которых оказались забыты за давностью лет. Кое-кто знал Натана Валерьяновича лично, кое-кого Натан Валерьянович тоже узнал, но старался держаться на заднем плане и не произносить речей, к которым заранее не готовился. Натан высматривал в толпе Клавдию Константиновну, надеялся спросить американские координаты Арика и привлечь его к поискам ученика, но Клавдия Константиновна потерялась между гостиной и кухней. Шведский стол был накрыт от стены до стены, дамы блистали вечерними туалетами, Натан готов был со стыда провалиться. Его печальная фигура никак не вписывалась в торжество, но речи отзвучали, бутылки шампанского опустели, гости принялись работать вилками, а именинник, наконец, обратил внимание на самого незаметного гостя.

— На тебе лица нет, Натан, — заметил Илья Ильич. — Здоров ли ты?

— Мне нужно показать вам кое-что, Илья Ильич. Если позволите.

Илья Ильич открыл кабинет, убедился, что слежки не было, и запер дверь на ключ. Натан достал из портфеля несколько листов распечатанной книги и выложил на стол перед академиком. Лепешевский надел очки. Из гостиной доносилась музыка. Возбужденные гости бегали по комнатам, грохотали посудой. Прошла четверть часа, а Ильи Ильича никто не хватился.

— Не знаю, кто такой Эккур, — ответил Ильич, — вполне допускаю, что он достойная личность. Не знаю, на кого работала экспедиция отца, но они действительно были наняты для какой-то работы. Кем — опять же не знаю.

— Рукописи, которые вы сожгли, были похожи на эти страницы?

Илья Ильич укоризненно взглянул на Натана.

— Не знаю, и знать не могу, — ответил он. — Мне было строжайше запрещено их рассматривать.

— Простите, Илья Ильич, но я вам не верю.

— Вы — бесстыжее поколение, для которого нет ничего святого, никогда не поймете… Меня воспитывали иначе: кто заглянет в сакральные тексты — тот проклят будет на веки вечные, — учили меня и я слушался, поэтому дожил до девяноста лет. А до чего дожил ты, Натан? На тебя же взглянуть больно.

— Обратите внимание, Илья Ильич, на столбец с периодикой. Вы можете объяснить, что здесь имеется в виду? Похоже на историческую периодизацию, но временной разброс больно странный. В любом случае, это по вашей части.

— Нет, Натан, это как раз по твоей части, — возразил Ильич. — Никакой исторической периодики я не вижу. Эти цифры скорее относятся к состоянию времени. Ты глупости рассказывал студентам на лесной поляне, тебе и разбираться, что это: временные углы, коэффициенты или уплотнения… В чем ты измеряешь время? — спросил Ильич, но Натан проглотил язык. — Еще не придумал? Все нормальные люди измеряют его в минутах, днях… веках, тысячелетиях. Или нет? По моей части здесь только руны, — Ильич указал карандашом в столбец с греографами. — Все остальное меня, как историка, не касается.

— Какие руны?

— Вот эти символы… по моей части, — повторил академик.

— Греографы… — уточнил Натан, — вы называете рунами?

— Рунами я называю руны, — ответил Илья Ильич невежественному физику и еще раз указал на столбец.

— Вы уверены?

— В чем? — не понял Ильич.

— Что это руны?

— Уверен ли я? Рунический строй не изменился с сотворения мира. Человечество изменилось гораздо больше.

— Удивительно! — сказал Натан. — Мне бы в голову не пришло. Я представить себе не мог…

Илья Ильич с улыбкой поглядел на гостя.

— Что не пришло тебе в голову?

— Я слышал… но не представлял, как выглядят руны. Не интересовался, что они из себя представляют. Мы получили эти символы в физической лаборатории совершенно иным путем.

Илья Ильич наконец опустил карандаш.

— Еще бы, — согласился он. — Когда Бог захотел отдалить человека от истины, он разделил ее на науки и развел по разным этажам университета. Интересно знать, какой вавилонский бардак должен царить в голове у физиков, не ведающих основ цивилизации?

В голове Натана царил настоящий хаос.

— Наверно, это древнее письмо?

— Предположить невозможно, насколько древнее. Ни один историк тебе не даст точной датировки. А если даст, то он не историк, а составитель учебника для курсантов военно-политической академии.

— Вы не представляете, Илья Ильич, как мне стыдно, — признался Натан. — Позвольте, я попробую реабилитироваться в ваших глазах хоть сколько-нибудь, а вы, если надо, меня поправите. Итак, — начал невежда, тяжело вздохнув, — время возникновения этих символов не определяется, потому что, вероятнее всего, они старше самого человечества; во-вторых, изобретение символов древний человек наверняка приписывал Богам или Ангелам. С помощью этого языка наши предки, навряд ли общались в быту. Скорее всего, заклинали духов, наводили порчи, исцеляли больных. Верили в магические свойства слов, составленных из такого алфавита.

— Не знаю, старше ли они человечества. Вам, физикам, виднее. В одном ты прав: руны возникли тогда, когда никаких предпосылок для развития письменности не было, не было даже почвы для таких предпосылок. Вот, что удивительнее всего. С той поры основные графические символы почти не изменились. При этом руны разных народов подозрительно похожи между собой: славянские и арамейские почти не отличаются от рун, которыми пользовались друиды. То, что рунам приписывалась магическая сила, ты совершенно прав.

— Все логично. Заклинания писались для Ангелов на их языке. Как же иначе обращаться за помощью?

— Как ты назвал?.. Греографы? — спросил Ильич и подкатился к книжной полке.

— Мне стыдно.

— Дам-ка я тебе одну книжицу. Ночь увлекательного чтения и ты будешь знать о рунах все, что нужно образованному невежде. Вот: «Откуда взялся алфавит…» — процитировал Илья Ильич и положил на стол перед Натаном. — Грамотно и популярно.

— Чрезвычайно вам благодарен.

— Чем еще я могу помочь тебе в горе?

— Скажите мне, мудрый человек, как поступить? Мое неправильное решение может обойтись человечеству очень дорого. Мое бездействие может обойтись еще дороже. Я в полной растерянности.

— Ты просишь совета не у того, у кого следует, — ответил Ильич. — Не надо собирать горелые рукописи, нужно искать Ангела, который хочет помочь человеку. Где его найти — никто не знает, но ты знаешь имя. У тебя есть след его на земле — и это уже непростительно много. Спрячь свою книгу и никому не показывай, если не хочешь погубить ни Ангела, ни себя.

Глава 3

Последний телефонный звонок застал разбойника Шутова на ступенях виллы. Арик не собирался пугать компаньона, он хотел сообщить, что дела идут хорошо: клиент выпивает и закусывает с аппетитом. Он мил, общителен и хорошо осведомлен в бизнесе. Арик взял на себя ответственность продержать Копинского в ресторане, как минимум, час.

— Что еще? — прошипел в трубку разбойник.

— Я подумал… что если Макс продал твой ствол вместе с начинкой? — поделился сомнениями Арик. — На кой черт ему сверхоружие в стране, где можно легально купить пистолет? Наверняка спихнул наркодилерам или террористам. Что будешь делать?

— Повешусь! — ответил Оскар. — Все, не звони мне больше по ерунде. Звони по делу!

Больше Оскару Шутову никто не звонил. Батарея не разрядилась, но сеть пропала. Оскар допускал ситуацию, что на территории виллы у него не будет ни связи, ни батареи. Все складывалось на редкость удачно. «Даже если Копинский сорвется из ресторана, не доев десерт, — решил непрошеный гость, — хватит времени, чтобы осмотреть дом».

Прежде, чем начать восхождение, Оскар оглядел двор. Калитка была закрыта, площадка для машин пуста, лужайки газона не стрижены со времен посадки. Ни видеокамеры, ни пальмы, ни колючего кактуса из травы не торчало. Только крупные валуны, неизвестно откуда принесенные во Флориду всемирным потопом.

Оскар поднялся на нижнюю террасу, обошел дом вокруг, потрогал холодный камень, который издали принял за ставни. Вблизи строение совсем не соответствовало понятию жилья, принятому в человеческом обществе. Вблизи вилла Копинского напоминала бункер, склад для хранения похищенных ценностей с наблюдательной вышкой на крыше. Оскар обошел по периметру следующий этаж и укрепился в своем подозрении. Жилым домом здесь и не пахло. Здесь пахло хорошо замаскированными и заглушенными воротами дехрона, но проверить догадку без приборов не было возможности. Оскар поднялся на верхний этаж и взялся за ручку стеклянной двери. Дверь открылась. Оскар не понял. Он подождал на пороге в надежде, что защитное устройство все же сработает. Не сработало. Посреди помещения, как и предполагал Арик, находился «жертвенный стол» из кровавого мрамора, под столом располагалась тумба, отделанная тем же материалом. Широкий диван занимал пространство вдоль стен. Оскар прощупал пол, выложенный мраморной плиткой, прошелся вокруг стола, полюбовался окрестностями с высоты пирамиды и убедился, что реальный мир остался таким, как был: с пальмами, с крышами соседних строений, с морем у горизонта. Из верхнего помещения не было никакой очевидной возможности проникнуть куда-либо, кроме как назад на террасу. Самое время было убраться отсюда восвояси, выйти на улицу, дойти до перекрестка и поймать такси, но в распоряжении Оскара оставалось время подумать. Оскар сел, подумал и решил, что его проблема не решается простым грабежом, а возможно, вообще не решается. Надо закупаться профессиональной аппаратурой и устраивать слежку. Еще лучше, обратиться в агентство, которое занимается частным сыском. Оскар прикинул свои перспективы и понял, что гостить у дядьки придется долго, а Натану Валерьяновичу надо будет что-то врать. Что именно врать, Оскар придумать не успел, потому что заметил вертикальную щель на мраморной тумбе под столешницей.

Фантастические сюжеты, читанные в юности разбойником Шутовым, вихрем пронеслись в его голове. Тумба могла скрывать в себе пульт, открывающий двери дома. Тумба могла быть кабиной лифта, утопленного в полу, могла быть панелью управления летающей тарелки, замаскированной под пирамиду, или сейфом для хранения сокровищ… Чем угодно! Молодой человек подполз к объекту на четвереньках и подтащил к себе рюкзак с инструментом. Он, осмотрел и ощупал все, до чего смог дотянуться. Соорудил из проволоки щуп, но щель оказалась плотно закрыта. Сейф не имел отверстия для ключа, не имел кнопок. Оскар был уверен, что внутри магнитный замок, и он без труда подберет «отмычку». Похожую работу он делал всякий раз, когда Натан Валерьянович терял ключи с брелком от авто-сигнализации. На этот случай он прихватил с собой сканер, но не тут-то было. Оскар бездарно убил полчаса драгоценного времени и убедился: внутри замка нет. В припадке отчаяния он схватился за лом, но мрамор был крепкий.

Оскар сделал глубокий вдох. Приказал себе успокоиться. Несколько драгоценных минут он посвятил отдыху: лег на диван, расслабился и подумал, как бы действовал он, чтобы скрыть сейф в каменной тумбе. Как бы он устроил защиту? Как бы замаскировал ее от грабителя? Где бы спрятал тайные кнопки? Ничего хорошего Оскару в голову не пришло. Он даже допустил, что тумба пуста или сложена из кусков монолита. Оскар не стал бы хранить ничего драгоценного в стеклянной будке, расположенной на крыше неохраняемой пирамиды, а Копинский стал, возможно, стал… вне всякого сомнения… Это послужило физику дерзким вызовом и спровоцировало варварское желание вернуться сюда еще раз с пилой для резки камня. Вот только где ее взять и к какому источнику энергии подключить, физик не знал.

Оскар в сотый раз обошел вокруг «жертвенного» стола. Полюбовался морем на краю горизонта. Посмотрел на часы. Время таяло. Его не осталось совсем. Осталась надежда, что Арик выполнит задачу, а Копинский, выйдя из ресторана, не ринется домой, сломя голову. Оскар сел на диван, сложил приборы в рюкзак и стал решать задачу геометрически: «Что мы имеем? — спросил себя Оскар. — Мы имеем пустую стеклянную комнату, диван и мраморный стол над тумбой-сейфом. Больше не имеем ничего. Ни провода, ни замка, ни розетки, ни выключателя. Каким образом в расположении этих предметов относительно друг друга может заключаться функциональное назначение кабинета?» Оскар представил, как Копинский, вернувшись домой усталым, замученным жарой и дорогой, вынужден довольствоваться одним диваном. В помещении не было ни душа, ни кондиционера, ни стакана воды. «Это лифт, — не сомневался Оскар. — Лифт на нижние этажи с пультом, который хозяин носит с собой. Иначе не получается. Не видно логики… А если предположить, что пульт потерян или украден? При вздорном характере хозяина виллы, он может вернуться домой без пульта и без штанов, однако с подбитым глазом. В помещении не было даже дежурной аптечки. Но, если верхняя комната — лифтовая площадка, тогда зачем здесь диван? — мозги Оскара стали закипать. Его бросило в жар, из жара в озноб. — Диван затем, — решил он, — чтобы, вернувшись с подбитым глазом без пульта и без штанов, было на что прилечь». Оскар понял, что перегрелся. Ключ от лифта мог быть закодирован на звук голоса, на запах, на все на свете… на такие вещи, о которых он, возможно, понятия не имеет. Ясно было одно: если это действительно дверь, то надежнее двери в мире не существует. Это технология не настоящего времени, возможно, не этой планеты. Задача показалась Оскару такой интересной, что он забыл про часы. Он готов был подарить похищенное оружие хозяину за возможность изучить систему, но хозяин не торопился домой.

Оскар дошел до двери, развернулся, сделал шаг в направлении стола и застыл: «Логично, если лифт будет открываться с этой стороны», — рассудил он, но створка повернута к дивану. Он попробовал крутануть столешницу. Подергал ее на себя и в стороны… Отчаяние подбиралось к Оскару, мешало дышать, лишало его рассудок свободы маневра.

В приступе дурноты взломщик опустился на колени. Музыка зазвучала в его больной голове. Откуда-то издалека, словно из другого мира, где по улицам гуляет шарманщик, и продаются конфеты на палочках. Оскар прижался щекой к мраморной поверхности стола и замер, ощущая, как прохлада проникает в тело. Он испугался, что теряет сознание. Ему казалось, что там, внутри кровавого камня, спрятался целый мир с бассейнами и водопадами. Мир, похожий на Диснейленд.

Музыка продолжала звучать, но Оскар был далеко отсюда. Он нырял в прозрачную воду, доставал со дна ракушки, снова нырял. На дне они казались большими и яркими. На поверхности уменьшались и блекли.

Оскар очнулся, когда услышал щелчок в недрах тумбы. Очнулся и отскочил от стола. Из щели брызнул свет. Стенки внутреннего пространства сияли золотом, музыкальная шкатулка играла приветственный марш. На верхней полке стояли ряды бутылок. На нижней — лежали коробки с сигарами, рюмки, фужеры, бокалы, коробочка шоколадных конфет. Из бронзовой шкатулки, украшенной камнями, торчала колода карт. Оскар остолбенел. Музыка доиграла, свет погас, створки бара закрылись. Оскар приложился к поверхности стола другой щекой, и подождал, пока тепло уйдет в камень. Музыка заиграла опять, щелчки повторились, шкафчик раскрылся.

— Черт! — выругался молодой человек и вспомнил, как графиня приводила в действия кристаллы Стрелы простым нагревом ладонью. Как температура человеческого тела провоцировала энергию колоссальной мощи. Оскар вспомнил, как каждый раз давал себе слово вплотную заняться феноменальным свойством кристаллов реального мироздания, но каждый раз откладывал. Он дождался, когда дверцы бара захлопнуться, и приложил к столу ладони. Прошло время, музыка заиграла снова. Оскар достал бокал, налил себе немного вина и охладился. «Если Копинский не умер от обжорства, — решил он, — если не поехал из ресторана по другим делам, хватит времени, чтобы быстрым шагом дойти до забора». Он кинул рюкзак на плечо и почувствовал, как холодный пот скатился по телу. Оскар не смог уйти просто так, он выждал, когда температура придет в норму, и еще раз приложил ладони к столу. Музыка больше не заиграла, бар не раскрылся. Он допускал к своим сокровищам лишь истинно страждущих. Взломщикам с нормальной температурой тела здесь нечего было ловить, и Оскар направился к выходу, но дверь закрылась сама. Ручка отсутствовала. Отсутствовали также магнитные замки и тайные кнопки, индикаторы и газовые анализаторы… Присутствовало только бронированное стекло, отгородившее взломщика от свободы. Оскар пнул дверь ногой, навалился на нее и понял, что оказался в ловушке. Он понял, в чем дело, но сделать ничего не смог. Входная дверь тоже открывалась от теплового контакта, только датчик располагался снаружи.

Странный вопрос задал среди ночи Федору Женя Русый:

— Можешь отпустить стрелка? — поинтересовался Женя.

— Прямо сейчас? — Федор поглядел на часы.

— Желательно побыстрее. Просто выпустить на волю. Еще лучше, перебросить в Америку.

— Зачем?

— Оскару нужно. Кушнир звонил, ничего не объяснил толком, сказал, что странная история происходит. Если бы ты выпустил стрелка, он наверняка бы грохнул одного сомнительного господина, или хотя бы спугнул. Кушнир говорит, что он держит Оську в заложниках, а полицию на него напускать опасно. Одним словом, нужен стрелок. Что мне ему передать? Сможешь или не сможешь?

— Разумеется, нет! — воскликнул Федор. — Что значит «выпустить стрелка»? Он, между прочим, сидит за убийства, в том числе отца Кушнира!

— Но в чрезвычайных же обстоятельствах… — настаивал Женя.

— Что за обстоятельства? Кто его держит в заложниках?

— Тот самый Копинский. Ты узнавал его адрес во Флориде. Помнишь?

— Копинский? — Федор заставил себя встать с кровати и включил свет.

— Надо же что-то делать. Проще всего — отпустить стрелка.

— Перезвоню… — пообещал Федор, — через полчаса. Будь на связи.

Нервных полчаса Женя ходил по кухне в ожидании звонка, но Федор не позвонил. За это время он разбудил начальника, доложил о проблеме, спустился во двор и завел машину, но у Жени сложилось впечатление, что собеседник уснул и самое время напомнить ему об Оскаре.

— Ложись спать, — приказал Федор. — Я занимаюсь проблемой. Твоя задача мне не мешать.

— Ты выпустишь стрелка?

— Нет, не выпущу.

— Да, черт вас побери! Зачем создавали службу, которая не хочет помочь тогда, когда надо!

— Я занимаюсь проблемой, — повторил Федор.

— Не надо заниматься проблемой. Надо взять ключ и открыть камеру! — нервничал Женя.

— Я сам знаю, что делать!

— Что мне ответить Кушниру? Он весь на нервах, готов вызывать полицию. Если ты ничего не предпримешь, он так и сделает.

— Скажи Кушниру, чтобы держался подальше от Копинского. Скажи, что в тюрьме во Флориде сидит за убийство чувак, который ни черта о себе не помнит. Убил незнакомого человека на улице выстрелом в глаз. Без явной мотивации. Ты меня понял?

— Понял.

— Шеф ведет переговоры с американцами, а ты нам мешаешь.

Когда господин Копинский возвращался домой с затянувшейся вечеринки, он и в мыслях не держал брать заложника. Он просто вошел в прихожую, обнаружил постороннего человека и не стал вызывать полицию. Господин Копинский не стал перекладывать свои проблемы на плечи государства, да и грабитель не представлял серьезной опасности. Пьяный в хлам, он крепко спал на диване, не сняв ботинок. Рядом с ним на столе стояла шеренга пустых бутылок из-под коллекционных вин, собранных по миру и бережно хранимых взаперти. Фантики от конфет были разбросаны всюду. Сигара, недокуренная до половины, была раскрошена в пепельнице; дверцы бара распахнуты настежь и поставлены на заглушку. Музыкальная шкатулка охрипла исполнять колыбельные и ритмично сопела истертым механизмом. Возле грабителя валялась тетрадь, похожая на конспект отличника технического колледжа, и инструменты для лабораторных работ. Все говорило о том, что человек хорошо потрудился, прежде чем расслабиться на диване. Непосредственность незваного гостя восхитила хозяина.

— Ты кто такой? — спросил Макс и приподнял незнакомца за плечи. — Тебе чего надо? — но в ответ ничего членораздельного не услышал.

Первый раз гость пришел в себя под холодным душем. Пришел ненадолго, на вопросы ответить не смог, и не старался. Ему совершенно нечего было ответить хозяину виллы даже в трезвом виде. Он предпочел не мучить себя, и в этот раз уснул на полу душевой прямо в мокрой одежде.

Второй раз гость пришел в себя совершенно голый на матрасе посреди квадратного помещения с массивной колонной кровавого мрамора, подпирающей потолок. В помещении не было мебели, но было множество дверей и окон на все четыре стороны. Туда, где синело небо над морем и крышами. Туда, где ветер лохматил пальму и питал воздух жаркими ароматами юга. Гость не нашел в себе сил любоваться свободой. Бедняга поймал себя на том, что ни черта не помнит, и сладко уснул, уткнувшись лицом в подушку.

Третий раз несчастного привел в чувство врач. Он сделал пациенту укол, заглянул в зрачки и задал вопрос на языке, которым напрасно мучают в школе русских детишек. Пациент ничего не понял и не стал переспрашивать. Он просто повернулся к доктору задом, натянул одеяло на уши, и доктор еще раз сделал укол в доступное место.

В четвертый раз гость вспомнил все. Вспомнил еще во сне, поэтому слетел с матраса раньше, чем проснулся, на бегу напялил джинсы, выбежал на террасу и пустился вверх по лестнице. Хозяин виллы ждал его. В стеклянном бункере царил прежний бардак. Пустые бутылки громоздились вперемешку с рюмками и стаканами. Приборы и тетради валялись на полу вместе с фантиками. Створки бара были открыты, а шарманка перестала сипеть и ритмично крякала. Макс Копинский ждал его на диване с сигарой в зубах.

— В связи с тем, — сказал Макс, вынимая изо рта сигару, — что ты выжрал все запасы «крысиного яда», могу предложить только кофе. — Оскар растерялся. — Заходи, садись, рассказывай, — пригласил хозяин. — Будь как дома.

Оскар зашел и сел.

— Чего рассказывать? — спросил он.

— Зачем пришел? Чего искал? Почему не нашел?

— Сам знаешь.

На руке Копинского блеснули часы, украшенные по кругу шестнадцатью бриллиантами. Блеснули и пропали в облаке дыма.

— Знал бы — не спрашивал.

— Ты обещал бесплатную консультацию, вот я пришел.

— Еще одна тупая идея? — удивился Макс. — Не слишком много для начинающего миллионера?

Шестнадцать бриллиантов на часах блеснули еще ярче. Оскару померещилось шестнадцать делений вместо двенадцати.

— Слишком, — согласился Оскар. — Поэтому я расторгаю сделку. Ты забираешь назад свои бесплатные консультации, а я — ствол.

— Хм… ствол! — улыбнулся Макс. — Чего захотел! С таким бизнес-планом по жизни никуда не продвинешься. Так и останешься дураком при ученых мозгах.

— Тачку с дырой можешь оставить себе, а ствол отдай.

— Разве я похож на идиота? — удивился Макс. — Ты всерьез решил, что мне нужна была тачка? Я заплатил миллион, чтобы познакомиться с тобой поближе. Заплатил бы больше. Ты сам назвал цену… Сам нашел меня, приехал в гости, вломился в дом, выпил за мое здоровье… самое время нам подружиться. Я не расторгаю договор, наоборот, предлагаю новый.

— Никакой дружбы у нас не получится, пока не вернешь ствол.

— Если верну… — усмехнулся Макс. — Если я верну ствол, ты забудешь, как меня звали. Мне придется начинать знакомство сначала. Нет, я проделал большую работу и вполне доволен собой.

— Ты хочешь со мной дружить или распоряжаться мною?

— Останешься здесь, выполнишь несколько заказов, и будешь иметь все, о чем не мечтал.

— А ствол?

— Пока работаешь на меня — будешь жить в роскоши и спать с актрисами Голливуда…

— Актрисы не в моем вкусе.

— Понимаю, — согласился Копинский и стряхнул с сигары цилиндр отгоревшего табака. — Между нами… можно найти девчонок поинтереснее. Я знаю, где их найти, а ты? Что ты знаешь о жизни? Ты получишь все, чего не имел до сих пор.

— Мне нужно только оружие, которое ты унес. Отдай его, и поговорим о заказах.

— Зачем? В этой жизни оно тебе удачи не принесет.

— Я вляпался в историю, — признался Оскар. — Если ты не вернешь оружие, я сяду в тюрьму на сто лет.

— Не смеши меня, парень! Когда ты вляпаешься в историю, ствол тебе не поможет. Никто тебе не поможет, кроме меня! Вот, дурак! Я предлагаю ему работу в кайф, и некислые бабки, а он в тюрьму!.. Слушай, чудило! Я дам тебе настоящую лабораторию, не чета вашему погребу для гнилой картошки. Я покажу тебе технику, до которой фантасты не додумались…

— Сначала дашь пушку. Отдашь по-хорошему, или я не оставлю тебя в покое.

— Ты меня не понял, — огорчился Копинский. — Когда меня не понимают, у меня портится настроение. Я начинаю нервничать и делать гадости, за которые потом себя ненавижу.

— Отдай пушку, если хочешь говорить со мной по-человечески, иначе я озверею.

— Ты уже озверел, если выпил весь «погреб». Черт тебя возьми, Шутов, как ты вскрыл систему автомобильным сканером?

— Расскажу, когда вернешь ствол.

— Ты не только туп, но и упрям.

— Да, я такой, — согласился Оскар.

— Значит, работать над ошибками мы не будем, — пришел к выводу Макс, — нам своя дурь дороже здравого смысла. Хорошо, сварю кофе, дам тебе время подумать.

— Я уже все обдумал и все сказал.

— Если у тебя товар на миллион, рано считать себя миллионером. Его надо уметь продать. А для этого нужно дружить с такими парнями, как я. Дружить, а не ссориться.

Копинский вышел на лестницу и пропал на террасе второго этажа, в пепельнице осталась дымиться сигара. «Я тебя доконаю, — решил Оскар. — Ты, парень, плохо со мной познакомился. Ты не знаешь, на что способен Шутов, если его достать. Не знаю как… не знаю когда… но я тебя доконаю. Ты меня будешь вспоминать в гробу!»

Копинский вернулся без кофе, запер дверь прозрачного бункера и встал за стеклом. По террасе второго этажа гулял человек, искал прорехи в каменных стенах. Человек двигался естественно и бесшумно. Оскар не заметил бы его присутствия, если б Макс не следил за ним.

— Второе ограбление за неделю, — удивился хозяин. — Интересно, этому что нужно? Ты его знаешь?

— Наверно, мои родственники обратились в полицию и за тобой пришли.

— Полицейские не так тупы, чтобы ходить на меня в одиночку.

— Значит, наняли супермена.

— Ты мне бессовестно льстишь, — заметил Макс, но спорить не стал.

Незнакомец тем временем возник за стеклом и поглядел в глаза хозяину виллы. Копинский не сдвинулся с места. Грабитель вынул из-за пазухи пистолет. Дуло направилось в глаз хозяину, но выстрел всполошил только чаек на крыше да Оскара, который спрятался под столом. Хозяин виллы не сделал и шага назад. Пуля отлетела от стекла, не оставила трещины. Злодей пошел в обход по террасе, попробовал проникнуть внутрь с другой стороны, снова вернулся на стрелковую позицию и выпустил еще одну пулю.

— Я знаю, кто это! — сказал Оскар. — Копинский, тебе конец! Этот парень пришел к тебе и не уйдет, пока не сделает дело. Я знаю, почему он пришел.

— Почему?

— Меняю информацию на оружие. Или меняешься или выйдешь из этого бункера прямо в ад.

Стрелок продолжал стоять за стеклом. Копинский приблизился к нему, чтобы заглянуть в глаза, но в глазах убийцы не было информации.

— Какой кристалл у тебя заряжен в стволе? — догадался хозяин.

— Тот самый.

— Сволочь ты, Шутов!

— Да, — согласился Оскар, — я такой. Держись от меня подальше.

— Человек не создан для рая, — сказал Валех. — Тот, кто умеет наслаждаться страданием, везде найдет рай. Человек останется один и полюбит свое одиночество. Человека бросят в тюрьму — он полюбит оковы. Человек угодит прямо в ад и решит, что вернулся домой. В раю он не найдет себе места, потому что потеряет причину жалеть себя, а значит, любить себя.

— Признайся, Ангел, что рай изначально не создан для Человека.

— Для Человека создана Жизнь и Бог. Когда кончается Бог, кончается Жизнь. Когда кончается Жизнь, кончается Человек.

— Когда кончается Жизнь, Человек идет в рай, но двери рая закрыты. В этом заведении уже сидит Ангел, и нет свободного места вблизи него.

— Когда кончается Жизнь, Человек идет к Богу и спрашивает, что дальше? Он не знает, для чего его создал Бог. Не от щедрости души своей, не для того, чтобы отвечать на вопросы… Бог создал Человека для того, чтобы тот разделил его боль. Но Человек разделил с Создателем все на свете: небо и землю, пищу и воду, совесть и власть, только боль отказался делить. Он пришел к Богу с собственной болью и задал вопросы, на который ответить не смог.

— Теперь понятно, что делает Ангел в раю. Он охраняет Создателя от дурацких вопросов.

— Тот, кто хочет называть себя Богом, не должен сортировать вопросы на мудрые и дурацкие.

— Он должен одинаково обороняться от тех и других!

— Он должен знать ответ раньше, чем спросят.

— Его никогда не спросят, Валех. Его некому будет спросить.

— Тот, кто хочет считать себя Богом, должен знать ответы на вопросы, которые не зададут никогда.

— А если однажды у Человека появится Бог, который откроет рай?

— Зачем? Когда Человек войдет в рай, он вернется к тому, с чего начал. Стало быть, повторит то, что прожил.

«Здравствуйте, дорогой Натан Валерьянович, — писал Учителю блудный «отличник», — я живу хорошо. Мое здоровье хорошее. Впечатлений от Америки очень много. Мы с дядей и кузиной вернулись из круиза по Карипскому морю, отдыхали на островах и видели крокодиловую ферму…»

Натан Валерьянович протер очки.

— «Кари-п-скому»! — процитировал он, подчеркнув букву «п». — Крокодиловую ферму он видел. Я ему покажу крокодиловую ферму…

— Для меня ничего?.. — спросила Юля.

Натан Валерьянович пробежал глазами письмо.

— Привет тебе передал.

— А когда вернется?

«Посылаю вам, Натан Валерьянович, в подарок, — прочел Учитель, — Глаз Греаля, потому что не хочу везти его сквозь таможню. С нетерпением жду встречи с вами, потому что здесь, на пальмовых островах посреди океана, я наконец-то понял, что такое книга Эккура…»

— Вскрывать посылочку? — не терпелось девушке.

— Там, Юлечка, ничего для тебя интересного… — Юля отставила коробку и загрустила, а Натан Валерьянович продолжил читать письмо: «…понял, что такое книга Эккура, но письмом не скажу. Дождусь личной встречи. Здесь ко мне относятся хорошо. Американцы — очень милые люди. Моя сестра учится в колледже, она будущий архитектор, хорошо говорит на трех языках, увлекается музыкой, сама играет на пианино. Дядя Кирилл говорит, что у нас в роду были и музыканты, и артисты…» — Боже мой… — вздохнул Натан и утер испарину. — Никогда не наказывал детей! В жизни не поднимал руки… но этого «артиста» выпорю!

Оскар подлетал к России и не ждал от жизни плохих сюрпризов. Он листал журнал с красотками Голливуда и устраивал кастинг. Оскар не мог понять, чем красотки не угодили Копинскому? Почему оставили о себе нелестное мнение? У Оскара разбегались глаза. В изобилии он не мог предпочесть ни одну девицу. Каждая следующая по кругу казалась лучше, чем предыдущая. Все были одинаково хороши собой, одинаково стройны и грудасты. Так безупречны и совершенны, что не годились для низменных домогательств. Оскар охотнее бы потискал почтальоншу Юльку. Конечно, это не так престижно, но зато как приятно! Чтобы осуществить задуманное, не нужны миллионы, нужно только приличное помещение. Дача Натана Валерьяновича совсем не годилась. Юлькина двухкомнатная квартира, в которой проживали матушка с тетушкой… — об этом речи быть не могло. Гостиница… — какая пошлость! Оскар чувствовал, что созрел углубить отношения. Если не до женитьбы, то хотя бы до собственного жилья где-нибудь, недалеко от дачи Учителя. В мечтах о будущем он зарылся в журналы, и к посадке так утомился от грез, что уснул и напугал стюардессу. Девушка проводила пассажиров, стала прибираться в салоне, нашла молодого человека без признаков жизни, и завизжала от страха. Оскар вылетел на трап и нырнул в автобус, но на этом неприятности не закончились. Главная неприятность ожидала его в аэропорту. Натан Валерьянович не спал ночь. Волосы на его макушке стояли дыбом, нервно сверкали очки, щетина на лице свидетельствовала о скверном расположении духа. Учитель криво застегнул рубашку и не заметил, что вывернул воротник. Мысль о собственном жилье опять посетила Оскара. Только в этот раз обрела более ясные очертания.

Напрасно Женя с Федором стремились увидеть товарища в день приезда. Дача Боровского не принимала гостей. Женя сразу предположил, что дело — дрянь, и Федор немедленно согласился. Так и случилось. Оскар снова пропал. Только на этот раз квартира Сотника оказалась пуста. Женя с Федором рассмотрели всякие варианты: за совокупность содеянного Оскар мог быть растерзан Розалией Львовной, мог быть отправлен Натаном Валерьяновичем на перевоспитание в дехрон, в котором с ангельскими камнями не забалуешь. Мало ли что можно сделать с живым человеком, если он все еще жив.

Телефон молчал. Дача была пуста. Натан Валерьянович отказывался отвечать на вопросы. Кроме вороны по имени Сара живых свидетелей не осталось, потому что Юля пропала вместе с Оскаром. Ее наивная мать сообщила, что дочка сдала сессию, и уехала отдыхать на море с подругой. Но однажды Федор заехал за Женей с утра пораньше и велел собираться.

— Шутки кончились, — сказал он. — Если ты хотел отвезти ему диски, едем сейчас. Завтра его не будет в Москве.

Женя наспех сгреб все, что успел отсканировать, и сел в машину.

— Никуда он не уехал, никто его не убил, — пояснил Федор, — он снял квартиру и сидит в ней целый и невредимый.

— Ты вычислил? Или сам пригласил?

— Какая разница, если мы уже едем?

— Большая. В первом случае он не пустит нас на порог.

— С тех пор, как Оська имел Копинского, он стал другим человеком. Пустит, никуда не денется. Еще и завтраком угостит.

— На завтрак я бы не рассчитывал. Разве что на чашку растворимого кофе, которую мы не успеем допить. Увидишь, он обязательно будет занят.

— Не думаю, — усмехнулся Федор. — Я собираюсь предложить ему командировку, от которой он не откажется. Наоборот, кинется собирать чемодан, а мы спокойно позавтракаем.

Федор утаил от Жени главное. Оскар не просто снял квартиру в Москве, он снял двухуровневую квартиру в новом высотном доме с видом на Кремль и полезной площадью немногим меньше, чем дачный участок Натана Боровского после бегства соседей. Квартира была уставлена эксклюзивной мебелью, увешана картинами, и даже после этого в ней можно было вполне устраивать мотогонки. На лестничной площадке с Оскаром соседствовал пластический хирург, женатый на юной модели. Сверху обосновался автор и исполнитель песен, а заодно продюсер, менеджер, личность во всех отношениях креативная. Настоящая акула шоу-бизнеса. Однажды Оскар встретился с «акулой» лицом к лицу возле лифтов и даже узнал, но имени не вспомнил и шлягеров напеть не смог. Автор и исполнитель был излишне упитан, одевался вызывающе и нелепо, носил длинные жидкие волосы, которые, вероятно, подолгу не мыл… Оскар обратил внимание на свои джинсы, слегка потертые на коленках, и подумал, что может быть сам не прав. Может быть, теперь и нужно так одеваться, чтобы не казаться пришельцем. Может быть, теперь шампуни вышли из моды, и тот, кто принимает душ слишком часто, смывает с себя харизму. Автор и исполнитель на нового соседа не взглянул. Он имел изможденный вид и постоянно общался по телефону, пропуская надрывные интонации. Оскар вслушался в разговор. У него создалось впечатление, что автору-исполнителю задолжал весь город. Оскар в жизни не общался с «акулами» и не представлял, о чем они говорят. Он наблюдал акул в океанариуме сквозь стекло. И в этот раз опять не пришлось пообщаться. Приехал лифт, телохранитель небрежно отстранил от кабины зеваку. Дал понять недалекому физику, что звезды должны подниматься на небеса в одиночестве, на худой конец, в сопровождении доверенных лиц. Лифт закрылся. Оскару стало грустно. Он заподозрил, что неправильно прожил жизнь. Что все свои годы занимался не тем, думал неправильно, поэтому не стал хозяином жизни, и не станет, потому что у этой жизни есть настоящий хозяин… Он поймал себя на том, что восторженно пялится на дверь лифта, как только что пялился на звезду. Оскар пожалел, что не снял квартиру в доме попроще, но давать обратный ход было поздно.

— М…да! — отметил Федор, обозревая апартаменты. — Необыкновенная скромность выделяла мистера Шутова из толпы!

— Неописуемая… — согласился Женя.

Юля в легком халатике выпорхнула в прихожую и мигом сообразила, что пора накрывать на стол.

— Видел, что творится? — спросил Женя Федора, указывая в сторону убежавшей Юли. — Копинского он имел… Одного Копинского мало.

Колкости товарищей Оскар пропустил мимо ушей. Он пригласил гостей в зал и воссел на диван, обтянутый белой кожей. Юля расстелила салфетки на стеклянном столе и удалилась на кухню.

— Слушаю вас, господа, — сказал ответственный квартиросъемщик и закинул ногу на ногу.

— Ты понял? — спросил Женю Федор.

— Уезжал в Америку человек, — ответил Женя. — Вернулся — перец!

— Не пора вернуть этого перца с небес на грядку? Перец! — обратился Федор к мистеру Шутову. — Собирайся, ты едешь в командировку на Урал.

— Щас!.. — не поверил Оскар.

— И без лишних вопросов, — Федор покосился в сторону кухни. — Нужен физик твоего профиля. Считай, что получил работу.

Юля вернулась в зал, чтобы расставить тарелки и сообразила, что разговор не для ее ушей.

— Артурчик влип в неприятности? — предположил Оскар.

— Ну да! Чтоб я так жил, как устроился твой Артурчик! Нет, я, конечно, определил его в каптерку, несмотря на то, что вакансию кочегара прикрыли. Спасибо, Юля… — поблагодарил Федор за многообещающую вилку. — Я, конечно, нашел возможность повлиять на администрацию. Но за то, что Артурчик вытворял потом, ответственности не несу.

Юля выставила на стол большую тарелку и начала резать хлеб.

— Что он учудил в этот раз?

— Во-первых, с должности кочегара его уволили за нежелание выполнять работу. После этого он успешно пристроился к школе. Разве вы договаривались о том, что он будет учить детишек? По-моему, вы договаривались о других вещах.

— Чего он «накочегарил» в школе? Рассказывай.

— В школе он открыл в себе педагога! — сообщил Федор. — До каникул преподавал французский язык, физкультуру, рисование, труд, природоведение и ботанику.

— Труд? — не поверил Оскар. — Кто ему объяснил, что это такое?

— Дети от твоего Артурчика без ума! На каникулах он играл в футбол с мальчишками старших классов и победил соседний поселок.

— Надеюсь, ему выделили за это сарай. Или он поселился в футбольных воротах?

— Ты недооцениваешь Артура. Он отхватил себе дом вместе с кухаркой и прислугой с высшим образованием, которая по совместительству учительница математики, физики, химии…

— У него гарем?

— Текучка кадров. Учителя набираются из местных аборигенов по принципу, кто за что пятерки в школе имел. На тех, кто соглашается стать учителем, навешивают все вакансии.

— Ты намекаешь, что Деев женился?

— Пока не женился, но я предупредил тебя по-хорошему: учительница замужем, муж в тюрьме, но скоро освободится. Дети отца только по фотографиям помнят. Что там начнется — не знаю…

— Там еще дети?

— Я же сказал: все дети Щербаковки без ума от твоего Артура. Он же просто подарок, а не мужик: не пьет, мать не лупит, в доме не гадит. Сидит себе, пишет дневник и рисует картинки. Между прочим, неплохо рисует.

— Крошки зовут его папой?

— Невероятные крошки. Одному двадцать пять, другому двадцать. Оба давно убежали в город.

Юля удалилась на кухню, компания притихла.

— Не могу сейчас ехать… — зашептал Оскар. — Я только начал разгребаться с делами.

— Разве я спросил, можешь ты или нет? Я поставил тебя перед фактом. Собирай чемодан или поедешь без чемодана.

— Пусть доктор поедет вместо меня. Женька, прокатись, а?

— Ты оглох или отупел? — не понял Федор. — Я сказал, мне нужен физик твоего профиля. Или я не по-русски с тобой разговариваю?

— Поговори с Учителем. Он физик того же профиля, что и я.

— Валерьяныч в отличие от тебя мужик понятливый. Он сразу врубился, что происходит.

— А что происходит?

Юля вынесла на стол большую миску салата.

— А то… что когда деревенские мужики соберутся набить морду твоему Артуру, он прибежит сюда, поселится в твоем доме и ты его никакими калачами назад не выманишь. Думай. У тебя есть на примете вменяемый алкоголик, который впишется в деревенский ландшафт?

— Надо подумать, — ответил Оскар, выкладывая салат на тарелку. — Рыба еще осталась? — спросил он хозяйку, и та вернулась на кухню. — Если б вы, дураки, знали, чем я сейчас занимаюсь, — Оскар кивнул на компьютер, который работал и днем, и ночью, — вы бы ко мне не цеплялись. Вы бы не дышали в мою сторону, пока не закончу. Это же… Вы представить не можете, чем я сейчас занимаюсь. Я понял, что за книга… досталась Женьке в наследство.

— Рад за тебя.

— Федя! Продай свой Урал американцам и не морочь мне голову. Я занимаюсь вещами, которые важнее Урала.

— Ты много полезного для себя открыл с тех пор, как вернулся от дядьки, но сейчас не о тебе речь.

— Вы два дурака! — возмутился Оскар. — Это же никакой не словарь ангельских языков! Это подробное руководство по сборке Греаля с полным программным обеспечением!

— Не прокиснет твоя книга, — заявил Федор после недолгой паузы.

— Ты понимаешь, что человеческой жизни может не хватить для того, чтобы провернуть такую работу. Ты сейчас не нервы мне трепать должен, а пыль сдувать и молиться, чтобы я прожил хотя бы лет двести.

— Если ты не соберешься к завтрашнему рейсу, — спокойно заявил Федор, закусывая салат ветчиной, — я пришлю ребят, которые упакуют тебя в посылку и отправят наложенным платежом. Мне, конечно, очень жаль, что тебе придется прервать работу. Еще больше жаль твою девочку. Что хочешь ей ври, но если завтра ты не явишься в аэропорт…

— Я…

— Без разговоров! Если б ты видел, что творится в районе пещеры… Не рассказываю заранее, чтобы не пугать, поскольку я человек гуманный. Натан Валерьянович бросил все и тебя обещал простить, если будешь вести себя как мужик, а не так, как ты обычно себя ведешь.

Юля принесла тарелку с рыбой, но к столу не присела, она закрылась на веранде с телефоном, чтобы пожаловаться маме на Оскара. Мама предвидела такой поворот событий.

— Опять в командировку, — догадалась мама, — и тебя с собой не зовет? И опять будет врать… Юля, если он не посвящает тебя в дела, значит, дела его нечистые. Поговори, пока не поздно. Поставь вопрос прямо.

— Я ставила, — призналась Юля. — Он сказал: только сунься…

— Так я и знала. Не ученый он никакой, а разбойник с большой дороги.

— Он же ученик Натана Валерьяновича!

— Мало ли… Натан Валерьянович выгнал его из дома и правильно.

— Не выгнал. Оскар сам ушел.

— И тебе надо держаться от него подальше.

— Я сама знаю, что делать!

— Он хочет на тебе жениться?

— Не хочет.

— И на что ты надеешься?

Федор уплетал салат и оборонялся от аргументов Оскара. Юля на цыпочках проникла в кухню, сосредоточилась на разговоре, но ни слова не разобрала, кроме последней фраз, произнесенной Федором сгоряча:

— Сколько раз я выкапывал тебя из дерьма, неблагодарный ты паразит! — сказал Федор. — Если ты не поедешь со мной сейчас, на мою помощь больше не рассчитывай. Может так случиться, что некому будет тебе помочь… Да, — добавил Федор, немного успокоившись. — Все очень серьезно. Гораздо серьезнее, чем ты думаешь.

Одиннадцатая сказка. ФИЗИКА СМУТНОГО ВРЕМЕНИ

Глава 1

— Что ты делаешь в диком лесу, Человек? — спросил Ангел случайного встречного.

— Дорогу строю, — ответил Человек Ангелу.

— Зачем? Разве с Земли не убежала последняя крыса?

— А разве убежала?

— Все до одной, — свидетельствовал Ангел.

— В городе искал?

— Искал.

— За городом смотрел?

— Смотрел.

— В амбары заглядывал?

— Заглядывал, — ответил Ангел.

— И что?

— Темно и пусто. На всей Земле нынче темно и пусто. Все, что осталось — эта дорога, которую ты строишь. Я спрашиваю тебя, Человек, зачем?

— Я подписал контракт, — ответил строитель.

— Те, с кем ты подписал контракт, удрали с Земли раньше крыс.

— А совесть? Разве моя совесть тоже удрала?

Ангел склонился к человеческому уху, и ухо окоченело.

— Они унесли твою совесть в тяжелой сумке далеко-далеко, — прошептал Ангел. — Они ушли по этой дороге туда, где небо ложится на землю; туда, где нет ничего, кроме тишины и тумана. Там нет ни тверди земной, ни вод морских, только асфальтовая дорога висит над бездной без арочных опор и благословения Божьего. Висит и не знает зачем, потому что строил ее Человек, не ведающий смысла своего ремесла. Человек, который не знает, откуда выходит дорога и где кончается.

— Иди, — отмахнулся Человек от Ангела и потер окоченевшее ухо. — Иди себе с Богом, не мешай мне работать. Иди, а я останусь, потому что кто-то должен остаться здесь. Ты мешаешь только, пристаешь с вопросами, шатаешься по лесу без дела.

— Я заблудился, хотел спросить дорогу, но ты мне ничем не поможешь.

— Вот она дорога. Я построил ее. Иди по ней, куда хочешь. Хочешь, назад иди, хочешь, вперед. Какая тебе разница, если Земля круглая?

Яков Модестович Бессонов-Южин неделю не выходил из запоя. Он не мог смириться со статьей об аномалии в районе строящегося целлюлозного комбината. Яков Модестович рассматривал фотографию гуманоидов на пустынной дороге, с недавних пор перекрытой военными блокпостами. Фотография была сделана мобильным телефоном. Яков Модестович готов был поклясться, что это не гуманоиды, а воздушные шарики, подвешенные в кустах, с нарисованными глазами. Но это еще можно было как-нибудь пережить. Настоящий ужас заключался в том, что автором статьи являлся не Яков Модестович Бессонов-Южин, заслуженный специалист по вопросам уральских аномалий, а молодой проныра, нахватавшийся сплетен в автобусах. Яков Модестович прочел абсолютный вздор о светящихся шарах, подземных пустотах и договоре между правительством России и инопланетной миссией об аренде нескольких гектаров уральской земли. Погоревав немного, он пожаловался на жизнь соседу, поделился горем с коллегами и отругал редактора газеты за склонность к дешевым сенсациям.

— Разбирайся сам, откуда утечка информации, — сказал редактор. — Мне принесли материал — я поставил.

— Мне назло?.. — обиделся Яков Модестович. — Не нужен я тебе — изволь! Завтра же уеду в Москву! Ищи нового консультанта…

— Ну, Яша! — оправдывался редактор. — Ты хоть бы изредка приходил на работу.

Яков Модестович затребовал служебную машину и направился в Щербаковку на поиски кочегара, с которым должен был познакомиться несколько лет назад, но с тех пор запамятовал фамилию.

— Вакансия кочегара с весны закрыта, — ответил директор дома культуры.

— Вы не учитываете серьезность своего положения! — разъяснил Бессонов и предъявил директору удостоверение народного целителя. — Речь идет о жизни людей, застрявших в аномалии целлюлозного комбината. Ваше бездействие будет квалифицировано в суде, как неоказание помощи.

Директор забыл в кабинете очки и не разобрал в удостоверении букв, а фотографию удостоверил на ощупь.

— Поднимитесь в актовый зал, спросите Деева, — сказал он. — Деев последний, кто работал в каптерке.

— Деев! — вспомнил Яков Модестович. — Иван Деев! На этот раз ты от меня не уйдешь! — Уверенным шагом целитель направился вверх по лестнице, заглянул в актовый зал и не увидел ни одного кочегара. Кипы опечатанных ящиков громоздились вдоль сцены, парочка столичных пижонов рисовала фломастером на растянутой майке, суровый человек в камуфляже охранял их творчество, устроив себе гамак из кулисы. Наружу из гамака свисали армейские ботинки невероятного габарита.

— Могу я говорить с Иваном Деевым? — спросил Бессонов, но ответа не получил. Армейские ботинки лениво опустились на пол, из гамака поднялась голова. Верный глаз не распознал угрозы в народном целителе. Голова опять погрузилась в ложе. Невероятного размера ботинки снова поднялись в воздух. — Деев есть?

— Ну, я, — ответил один из рисовальщиков.

Бессонов приблизился к молодому человеку.

— Яков Модестович Бессонов-Южин, — представился он. — Кандидат философских наук, психотерапевт, экстрасенс, народный целитель, специалист по тонкой энергии, консультант по вопросам аномальных явлений на территории Урала и Западной Сибири, действительный член Академии Эзотерических Знаний.

— Ну, Деев, — ответил бывший кочегар, не поднимаясь с пола, и пожал целителю руку. — Просто Деев.

— Разве мы ждем консультанта? — удивился второй рисовальщик. — Мы ждем автобуса.

— На пару слов… — пригласил Бессонов и вышел в коридор.

— Ты его знаешь? — спросил Оскар.

— Хрен меня знает… кого я знаю, кого не знаю.

— Тогда посылай на три буквы. Нам лишнее рыло ни к чему.

Деев вышел на пару слов и пропал. Оскар закончил рисование сам, напялил майку, украшенную руническим текстом, и последовал за товарищем. Артур уже подвергся братским объятиям психотерапевта. Оба стояли у окна в облаке табачного дыма, стряхивали пепел мимо ведра, и конфиденциально общались. Вернее, общался Бессонов, Деев курил и кивал. Оскар подошел поближе и выпятил вперед живот с тайнописью, на которую Бессонов не взглянул. Он отвернулся сам и отвернул собеседника. Оскар зашел с другой стороны. Бессонов бросил на руны безразличный взгляд и продолжил беседовать с Артуром.

Оскар вернулся в актовый зал.

— Фигня получилась, — сообщил он охраннику. — Идея хороша, да как ее осуществить, непонятно.

— А как он должен на тебя реагировать?

— Должен был убежать домой, забиться в мамкину юбку и зарыдать. Он даже не дернулся. Команда «Уйди навсегда» для Ангела страшное проклятье. Ее нельзя даже в мысли держать.

— Он тебе сказал, что Ангел? Он сказал, что «действительный член»…

— Ты темная личность, Паша! Согласно книге, которую Учитель заныкал у одного знакомого академика, человек должен понимать символы на уровне подсознания. А члены-целители и подавно. Все, что мы видим вокруг, состоит из букв языка, который мы не учили, но понимать должны. Все формы, которые изобрела природа и показала нам, как-нибудь расшифровываются. Греографы — только обобщенные символы этих форм.

— Если надо вытурить целителя — так и скажи.

— Мне надо убедиться, что руны работают. А как это сделать, если они не работают?

— Я скажу — ты обидишься, — предположил Паша. — Драться полезешь. Ну тебя…

— Ладно… бить буду больно, но не насмерть, обещаю. Говори.

— Символы не на ту форму надеты, — пояснил спецназовец.

— Не понял?

— Дай сюда, — Паша натянул майку с рунами на себя. Майка затрещала в подмышках, растянулась на груди, но не лопнула.

— Что? — испугался Бессонов-Южин, увидев рядом двухметрового охранника с потешным рисунком на месте значков и регалий. От растерянности он выпустил Артура из объятий.

— Здесь курить не положено, — пробасил охранник. Бессонов мигом затушил сигарету о батарею и кинул в ведро, до краев наполненное окурками. — И посторонним не положено находиться.

— Выйдем, — предложил психотерапевт Артуру.

— Минуточку, — охранник встал у него на пути. — Этот останется, ты — иди.

— Значит, мы договорились, Иван! Я свяжусь с руководством, и мы уладим вопрос в ближайшие дни, — пообещал Бессонов. — А пока держи меня в курсе…

— Вообще-то, я Артур, — уточнил собеседник, но целитель уже пожал ему руку и скрылся.

Оскар встретил товарищей с удивлением.

— Ушел? — не поверил он.

— Ушел, — подтвердил человек в камуфляже.

— Неужели сам?

— Сам. Делать мне нечего — носить его на руках.

— А чего хотел?

— Я не понял, — признался Деев. — Он мне про какие-то шашлыки на природе… Про то, что я несознательная личность и много болтаю. Знаю, что я несознательная личность, и что? Болтать нельзя? Мужик сказал, я должен ехать к нему на дачу, в бане париться и держать его в курсе… А как его держать в этом «курсе»? За какое место его держать, я не понял.

— Ты должен ехать на объект, Деев! Там тебе будет и баня, и парилка, и мыло с мочалкой, и шашлык с природой. И ты! — приказал Оскар охраннику. — Уразумел?

— Так точно!

— Тогда снимай майку. Если руны не читаются подсознательно, значит, допущена графическая неточность. Живот не туда торчит или пуговица рельеф портит.

Оскар провалился в майку с иероглифами, как в пустую корзину, подложил под текст картон и закрепил его канцелярскими скрепками.

Бессонов-Южин снова сунулся в зал, но, наткнулся на Оскара и дал заднего хода.

— Опа! — воскликнули очевидцы.

Следом за Бессоновым в актовый зал заглянул Федор и тоже лишней секунды не задержался.

— Федя! — кинулся за ним Оскар.

— Собирайтесь! — донесся голос с лестницы. — Носильщики погрузят коробки, а вы идите в автобус.

— Федя! — Оскар с плакатом спустился за Федором к парадному входу.

— Грузимся, я сказал. К вечеру надо быть на месте!

— Погоди!

— Что, Оскар? — преградил ему путь Натан Валерьянович. — Что это? Зачем ты это надел?

— Хотел убедиться, что тайнопись не работает.

— Она не работает, — подтвердил Учитель и, в отличие от Федора, деру не дал, а через пару минут вернулся и сам Федор с отрядом носильщиков, собранным из местных добровольцев. Только психотерапевт Бессонов-Южин бесследно исчез с места события. И то не навсегда.

— Я вас не представил друг другу… — спохватился Федор в автобусе и указал на спецназовца. — Паша Воробьев, наш сотрудник.

— Мы познакомились, — ответил Оскар.

— Ничего подобного. Пашка — человек, который знает дорогу на Луну. Ты забыл, а Пашка все помнит. Даже место может показать.

— Какое место? Которое исчезло с карты Московской области после того, как мы там полазали?

— Для кого исчезло, для кого осталось. Пашка сразу увидел электрощит, но не доложил, как положено.

— Чего ж так? — удивился Оскар.

— Я парень компанейский, — объяснил свое поведение Павел. — Не люблю выделяться из коллектива. Если никто не видит объект, а я вижу, значит со мной чего-то не то.

— Он теперь вместо Настеньки?

— Пригодится.

— Все пригодится, — согласился Оскар, — и мой плакат пригодится. Надо укрепить его на дороге, чтобы экстрасенсов пугал. Правда, Натан Валерьянович?

Боровский рассматривал карты и ученика не слушал.

— Я говорю, что плакат надо повесить у дороги, — повторил Оскар.

— Повернись сюда, — сказал Натан и ткнул карандашом в обведенный участок дороги. — И ты, Федор… садись поближе, послушайте меня внимательно оба. Зона расширяется с постоянной скоростью. В среднем полметра в сутки. Эвакуирован один населенный пункт, который находится в непосредственной близости к пещерам… — он подчеркнул на карте несколько домов у реки. — Точнее сказать, отселен в связи с прокладкой дороги. Население здесь: дачники и малограмотные старушки. Но, если мы не остановим процесс до зимы, придется отселить и поселок, а это уже несколько сотен человек, которые будут искать дополнительную информацию. Одними баснями общественное мнение не успокоить.

— Разве до зимы не успеем? — удивился Федор.

— Если б в зоне не пропали люди, мы бы справились за неделю. Сколько уйдет времени на поиск и эвакуацию, я не знаю. До сего момента мы с Оскаром закрывали только пустые аномалии, гораздо меньшие по объему. Тебе, Федор, пока есть время, нужно придумать объяснение нашему присутствию в данном районе, иначе любопытные пойдут в зону, и мы потеряем контроль. Во время работы генератора там не должно быть ни одной живой души.

— Не пойдут, — ответил Федор. — Все дороги мы перекрыли. Осталась непроходимая чаща. Надо будет — перекроем чащу. Все, что люди услышат от властей, посчитают ложью. Они сами придумают что-нибудь правдоподобное, поверьте моему опыту, Натан Валерьянович. Они уже насочиняли достаточно.

— Что именно? — поинтересовался Натан.

— Про утечку химикатов, про повышенный радиационный фон…

— Вот и хорошо.

— Про строительство могильника ядерных отходов и высадку гуманоидов…

— Прекрасно, — согласился Боровский. — Что мы должны сделать в первую очередь? Мы должны обеспечить себе безопасный доступ в зону для того, чтобы в любой момент иметь возможность выйти обратно. Как мы это сделаем? Мы поставим маяк с южной стороны, чтобы направить его на магнитный полюс. Желательно на высоком месте. Если в поселке есть высокие строения, лучше поставить маяк в поселке. Передатчик установим непосредственно возле лагеря. Отсюда мы будем посылать сигнал на маяк, а маяк усилит его и накроет нужную территорию.

— Местное население, Натан Валерьянович, разберет ваш маяк на драгметаллы, — предупредил Федор.

— Вот это уже ваша забота. Поставьте охрану. Потерю маяка никак нельзя допустить.

— Я думал, развернем радиостанцию?

— Вашу радиостанцию? — удивился Боровский и указал на машины связи, следующие за автобусом. — Она не даст нам работать, а людям жить. Нет, Федя, мы обойдемся меньшими мощностями. Рядом с зоной нужно вести себя аккуратно. Мы не будем издеваться над природой, мы будем договариваться с ней по-хорошему.

— По инструкции я обязан развернуть радиостанцию, — оправдывался Федор. — Что если связь в районе прекратится, и спутники окажутся недоступны? Вы гарантируете, что мы не провалимся в дехрон всей командой и не всплывем в иллюзорном мире с измененной памятью?

— Если мы всплывем в иллюзорном мире, Федя, радиостанция нам ничем не поможет. А если потеряем связь, вы развернетесь в любой момент и свяжетесь с вашим штабом.

— Я думал… У маяка придется выставить круглосуточный пост. Начнутся вопросы.

— Нет, — стоял на своем Натан. — Лишние мощности нам не нужны. Поставим маяк и объясним населению, что в поселке установлена антенна мобильной связи. Внешне передатчик очень похож.

— В поселке есть антенна мобильной связи. Можно ее использовать.

— Будем использовать свою. Мы много времени потратили, чтобы настроить стандартный передатчик на дехрональный диапазон. Нет смысла делать одну работу дважды.

— От вашего передатчика пойдут помехи на бытовые приборы.

Пойдут, конечно, но это ни в какое сравнение с вашей радиостанцией… Маяк будет изредка транслировать короткие сигналы. Мне нужен простой передатчик, чтобы поддерживать связь с маяком.

— А если поставить маяк вблизи лагеря?

— В этом случае его придется развернуть на юго-восток. Помехи пойдут до экватора, вам придется отвечать на вопросы служб ПВО соседних государств. Если маяк направить на север, сигнал погаснет на полюсе и дальше не пойдет. Предупредите своих: если радары военных поймают помехи от маяка или генератора, пусть панику не поднимают. Да, вот еще… Поля, которые мы используем, не опасны для человека, находящегося в естественном пространстве. Они влияют только на деформированную зону.

— Нужно точно знать характеристики ваших полей.

— Я все расскажу, когда начнется работа.

— Вашему маяку не нужна машина с электрогенератором?

— Достаточно протянуть кабель от любой розетки триста шестьдесят вольт. Есть там какие-нибудь мастерские? Договоритесь с хозяином. Будет вполне достаточно.

— Ну, вы даете! — удивился Федор.

— Не мы даем. Природа устроена проще и разумнее, чем кажется.

— Хорошо, объясните радистам сами, что нужно, а я займусь размещением маяка. У них водонапорная вышка должна быть. Ее охранять будет проще.

— Прекрасно, используйте вышку и охраняйте круглосуточно. Маяк никак нельзя потерять. Он — наша гарантия при любой погоде. Не только в туман. С маяком мы не будем зависеть ни от Луны, ни от Солнца.

— Мы и не сможем по Солнцу… — согласился Федор. — Вся зона в тумане.

— И хорошо. Наличие тумана говорит о том, что аномалия стабильна, хронального смещения не происходит, люди должны быть видны невооруженным глазом.

— А если уже произошло хрональное смещение?

— Тогда человек не сможет покинуть зону. Он исчезнет на границе и выйдет в свой мир, в который нам доступа нет. Прежде чем его выводить, нужно как-то преобразовать частоту. У нас с Оскаром был неудачный опыт…

— Тяжелый был случай, Учитель, — напомнил Оскар.

— Нам что тяжелый случай, что легкий — одинаковые проблемы. Мы ведь имеем примитивное устройство, собранное из преобразующего оружейного кристалла и зеркальной антенны. Кристалл настроен на стабильную частоту, соответствующую нашему измерению. Его форма сбалансирована так, чтобы из заданного параметра преобразовывать пространство в любом частотном диапазоне. Таким мы его получили и усовершенствовать не смогли. Мы смогли лишь рассчитать зеркальную плоскость, чтобы свойства кристалла работали в обратную сторону: преобразовывали инородные поля в естественную частоту. С его помощью мы можем выровнять пространство, но не можем сдвинуть его в хронале, чтобы гарантировать безопасный выход людей.

— Хронал оружейного кристалла неуправляем? — уточнил Оскар. — То есть, елки могут раньше времени сбросить колючки, и муравьи передохнут…

— Нет, — возразил Учитель. — Муравьи, как биологический вид, много веков обитающий в зоне, конечно же, сохранится. Другой вопрос, что мы не будем проверять паспорт у каждого муравья. Но человек, появившийся в зоне год назад, исчезнет, как только хронал уйдет за границы года.

— А если не уйдет? Человек помолодеет на год?

— Теоретически, — согласился Натан. — На практике же мы наблюдали только исчезновение. Хрональные сдвиги очень опасны.

— А оружейный кристалл использовать не опасно?

— Разумеется, опасно. Но если не использовать кристалл, остается лишь Богу молиться, чтобы зона свернулась сама.

— Если у твоих лесорубов сдвинут хронал, — добавил Оскар, — ты очень пожалеешь, что сорвал меня с места. В этом случае им поможет только Греаль. А я, между прочим, работал над верхним каркасом, который отвечает за автоматическую настройку.

— Продолжишь работать на природе.

— Не могу. Мне нужен комфорт и душевный покой. Ты отнял у меня и то, и другое.

— Натан Валерьянович, он действительно собирает Греаль?

— Не слушай этого болтуна, Федор.

— Не Греаль, — уточнил болтун, — а верхний каркас. У меня два Глаза, Сердце, Могз и подробное руководство по сборке. В Женькиной книге есть даже расчеты. Калькулятор не нужен, только соблюдай инструкцию, а я вместо этого должен по лесу бегать, лесорубов искать.

— Натан Валерьянович, а сможем в случае чего собрать каркас на месте?

— Без третьего Глаза верхний каркас не имеет смысла.

— Ваш студент говорил, что пространство можно моделировать с плоскости.

— Моделировать можно, но хроно-коррекция включается только в замкнутом контуре. Все остальное моделирование умозрительно. Ведь что такое каркас… верхний пояс Греаля? Это, в сущности, тот же генератор, только на трех «думающих» кристаллах, связанных между собою процессором, и обеспеченных программой работы.

— Это ваше личное мнение, Учитель, — уточнил Оскар. — Не надо его навязывать аудитории! Вы же не читали Женькину книгу.

— Так! — собрался с мыслями Федор. — Что будем делать, если люди в зоне сдвинуты по хроналу? Объявлять пропавшими без вести?

— Посмотрим, что можно предпринять, пока есть время, — ответил Боровский. — Вы подготовили список?

— По именам и фамилиям, как просили, — Федор выложил список на стол. — Два водителя лесовоза, бригада дорожных строителей в количестве тринадцати человек, и пятеро спасателей, брошенных на поиск… официально. Сколько сгинуло неучтенных грибников и ягодников — большой вопрос. Все заявления о пропаже людей в районе на особом контроле. То есть, уточнения и дополнения могут быть.

— Неучтенного населения быть не должно. Конечно, странники в устойчивых зонах появляются редко, и все-таки… имейте в виду. Если найдете пришельцев, не нужно их трогать. С каждым, кого не окажется в списке, надо будет разбираться отдельно. Вплоть до того, что сверять паспорта и прописку. Сверять номера денежных купюр, найденных у них в карманах… Я советую тебе, Федор, отнестись серьезно к каждому такому случаю. Никто не знает, с какой проблемой явятся странники в этот мир.

— Если в зоне пришельцы, значит однозначно сдвинут хронал, — заявил Оскар.

— И что тогда? Натан Валерьянович, мы не сможем вывести своих людей?

— Будем рассматривать ситуацию…

— Нет, своих надо выводить при любом раскладе!

— Ага, — согласился Оскар. — Только не предъявляй Учителю претензий, когда они начнут «загадочно» исчезать.

— Как же так, Натан Валерьянович?!

— Будем надеяться, Федя. Всегда надо верить в лучшее.

— Будем, будем, — подтвердил Оскар, — закрепляя плакат с греографами на заднем стекле. Плакат держался неровно. Автобус трясло. Машину с радиостанцией, едущую за автобусом, тайные письмена не пугали. Эти машины точно знали, куда едут и для чего. — А классная идея с рунами, Учитель! Если б она работала…

Караван подъехал к границе тумана в сумерках. На шоссе стоял заградительный щит. Асфальт был перекопан. На подъезде к траншее светился дорожный знак, предупреждающий об опасности. На обочине валялась колючая проволока. Впереди на дороге лежало светлое облако, словно небо опустилось на землю и застряло между деревьев. Облако цвета молочной пелены, проколотое макушками елей, было похоже на паутину. Над макушками елей светились звезды. Между звездами и туманом расстилался прозрачный космос.

Зачарованные путешественники разинули рты, но Натан Валерьянович никому не разрешил любоваться пейзажем. Он тут же снарядил машину в поселок, отдал распоряжения радистам и занялся оборудованием лаборатории в автобусе.

Радисты поставили мачту и до рассвета покинули лагерь. Наступила тишина. В утренних лучах туман поднялся над землей, его граница растворилась в свете. Макушки деревьев скрылись. Натан Валерьянович сделал замеры фона и приступил к работе. Первый сигнал маяка пробился в лагерь к полудню.

— В первую очередь, — наставлял Боровский ученика, — осмотришь дорогу и обочины. Наверно имеет смысл написать на асфальте, чтобы люди держались вблизи дороги, не разбегались по лесу. Артур, ты не мог бы заняться плакатами?

— А чего написать, Натан Валерьянович?

— Баллончики с краской надо купить, — сообразил Федор. — Я позвоню, вечером подвезут, а первый раз мы с Оськой так сходим… на разведку.

— И Деев пойдет, — сказал Оскар.

— Зачем это?

— Растащат маяк на запчасти, Учитель… заблудимся, а Деев выйдет к вам по любому. Надо же ему будет одолжиться. Кроме вас ему никто не дает. Он выйдет к вам, а мы за ним по фарватеру.

— Ну… втроем так втроем, — согласился Натан. — Возьмите аптечку, воду, сухой паек и теплые вещи…

— Можем взять машину скорой помощи, Натан Валерьянович, — предложил Федор. Оскар усмехнулся, Натан покачал головой, Федор получил по физике двойку. — Что? Аккумулятор сядет? — догадался он.

— Фирменный не сядет, — уверил Артур. — Проверено!

— Все может быть, Федор. Бывает, что плохие работают, а хорошие садятся, но лучше не проверять. Чем дороже машина, тем вернее заглохнет. Может статься, что назад вам придется пробираться сквозь кусты и деревья, машину легче будет бросить, чем вывести. Велосипеды тоже могут стать лишней обузой. Мы должны в первую очередь думать о том, как найти людей.

— Технику будем выносить по мере возможности, — согласился Федор.

— Вот, ты и понесешь на себе два лесовоза с дохлыми аккумуляторами, — добавил Оскар.

— Батареи, Федор, разряжаются не от присутствия в зоне, а от импульсов, которые зона проводит, — объяснил Боровский. — Когда этот импульс пройдет, и чем он будет чреват, заранее знать невозможно, поэтому в зонах лучше пользоваться устройствами, которые Оскар сделал для этих целей. Надевайте резиновые сапоги и готовьтесь к тому, что обратная дорога может оказаться длиннее. Готовьтесь сами и объясните это людям, которых поведете с собой.

Клочья густого тумана лежали в оврагах. Лес за обочиной таял, стволы тонули в молочной паутине. Птицы не пели, ветки не дрожали от ветра. Голоса звучали тихо и глухо. Федор старался развеселить попутчиков разговором, но весело не было никому. Артур тащил тяжелый рюкзак и спал на ходу. Оскар вспоминал Слупицу. Воображение рисовало Привратника, «спасителя» человеческих душ, на пустынной дороге. Дискомфорт нарастал. Оскар забыл проинструктировать попутчиков на случай нежелательной встречи, и сам не научился заговаривать Ангелу зубы. Никто, кроме Натана Валерьяновича, не умел вовремя достать из кармана книгу или предложить беседу, обоюдно интересную, необременительную для существа, которое считает себя венцом эволюции. Оскар терпеть не мог Ангелов, органически не выносил бездельников, не желал иметь с ними ничего общего и в разговоры лишний раз не вступал. За время близкого соседства с таким существом, Оскар научился его игнорировать и избегать конфликта, но Учитель остался в лагере, наивный Федор рассказывал анекдоты, бестолковый Артур против своего обыкновенья молчал. «Человек, встретив Ангела, как правило, ведет себя по-дурацки, — рассуждал Оскар, — и хорошо. Больше всего на свете Ангела раздражают люди, которые кажутся умнее его». Кто из товарищей окажется большим дураком, Артур или Федор, заранее неизвестно. Все умные люди в представлении физика были умны одинаково, а каждый дурак глуп по-своему.

Он встал, чтобы свериться с маяком, и кожей почувствовал холодное дыхание дольмена, которое преследовало его в доме пасечника. Тогда Оскар не боялся ничего на свете, потому что ничего не имел за душой, и не верил в будущее науки. Теперь, когда молодой человек осознал, что за книга оказалась в его руках, он начал переходить дорогу на зеленый свет и лишний раз не хамил незнакомцам. Не то чтобы он всерьез рассчитывал пообщаться с Богом. Оскар наконец-то поверил, что кроме него никто в этой книге ни слова, ни буквы не разберет.

— Сколько километров асфальтовая дорога? — спросил он Федора.

— Максимум пять.

— А сколько мы уже отмахали?

— Минимум три. Что-то не так?

— Холодно, — ответил Оскар. — Температура падает. Нехорошо это.

— Дойдем до гравия и обратно, — решил Федор. — По лесу сегодня шарить не будем. Завтра привезут краску, будем писать на асфальте.

— Температура — фигня, — заметил Артур. — Хреново, что здесь туман. В тумане можно сто лет искать и самому потеряться.

— Дали бы мне спокойно собрать каркас, — злился Оскар, — просветил бы я эти елки насквозь, до вечной мерзлоты.

— Найдем! — заверил Федор попутчиков. — Куда им деваться? Наверняка у дороги сидят.

— Если никто не спугнул.

— Кто спугнул? Валерьяныч сказал, что зона стабильная.

— Ангелы — не инохроналы, им пофигу зона.

— Ни разу не видел Ангела, — признался Федор. — Валерьяныч говорил, они где попало с людьми не общаются; им, как людям, нужна среда…

— Учитель не рассказал, что делать, если встретишь Ангела?

— Здесь не должно быть Ангелов, — заявил Федор. — Только в форме галлюцинации.

— Молодец! Увидишь — имей в виду: это галлюцинация.

— Именно галлюцинация. Я даже подойду и проверю.

— Ты плюнь в него, — предложил Артур. — Если плевок пролетит насквозь — значит оно самое. Если повиснет у него на пузе — тогда… ты меня не знаешь.

— Ты тоже общался с Ангелами?

— Жил на моем участке один нахал. Я, говорит, выкопал тебя из могилы — теперь ты мне должен. Отпиши мне, говорит, доверенность на имущество и вали отсюда. Я говорю: разбежался! Лучше закопай обратно.

— Прошла амнезия, Деев?

— Мне Валерьяныч рассказывал. Говорил, что я два раза родился.

— Я тебя сам когда-нибудь закопаю, — пообещал Оскар. — Закопаю и плитой придавлю. Если бы ты, дубина, не обменял Глаз Греаля на «День Земли», я был бы при аппарате. Мы бы решили проблему, не шатаясь по лесу.

— Я ж не знал, — оправдывался Артур.

— Ты родился уже три раза! Не будет с тебя?

— Я же сказал Валерьянычу, что заплачу за машину! Чо ты меня цепляешь? Не веришь, что заплачу?

Путники замолчали. Минуло пять километров, но дорога осталась такой же ровной и асфальтированной. Федор развернул карту. Его приподнятая бровь говорила о том, что местность перестала соответствовать изображению.

— Все нормально, — успокоил Оскар.

— Привыкнешь, — подтвердил Артур.

Дорогу обступил дикий лес. В оврагах валялись клочья тумана.

Натан Валерьянович еще раз измерил состояние поля, внес данные в компьютер и проанализировал результат. Он мечтал дождаться своих посыльных и выспаться. Графики на мониторе уже не двоились в глазах, а троились. Сны стали видеться наяву. Боровский вспомнил, что не спал двое суток, и решил, что человек на пороге лаборатории ему мерещится, потому что не мог быть допущен охраной объекта.

— Позвольте обратиться, — сказал человек и шагнул в автобус, но Павел преградил ему путь. — Вы не помните меня? Бессонов-Южин. Я посылал вам в гостиницу визитную карточку…

— Не помню, — ответил Боровский.

— Я должен говорить с вами лично, профессор. В прошлом году ко мне обращались ваши коллеги за консультацией. К сожалению, я был занят. Приношу свои извинения, но поверьте, информация, которой я располагаю сейчас, весьма конфиденциальна. Илья Ильич Лепешевский, если помните такого, рекомендовал обратиться к вам…

Натан Валерьянович удивился еще больше. Илья Ильич Лепешевский рекомендовал держаться подальше от незнакомых людей. Чтобы академик рекомендовал ему что-то еще, Натан не припомнил, но из автобуса вышел и позволил Бессонову отвести себя в сторону.

Натан старался вспомнить, где он слышал фамилию этого человека. С подобной публикой Боровский общался редко: он не выносил душевных речей, обильных знакомств и запаха вчерашнего перегара, но человека распирало от важности информации, а Боровский устал и не мог сосредоточиться на разговоре.

— Я давал подписку о неразглашении сведений, полученных мною из особых источников. Не мне вам говорить, Натан Валерьянович, что за организация занимается подобными инцидентами…

— Что за организация? — спросил Боровский, но Бессонов рассмеялся и снисходительно и похлопал собеседника по плечу.

— Уважаю, профессор! Я всегда восхищался вашим неординарным мышлением. Уверен, что мы друг друга поймем.

— Что вы хотите? — не понял Натан.

— Я обязан проинструктировать вас о характере аномалии, с которой мы имеем дело. Мой долг ученого предупредить об опасности, которая подстерегает человека при контакте с пещерой.

— Слушаю.

— Не предпринимайте без меня ничего. Не слушайте ни военных, ни штатских. Они не знают, с чем имеют дело. Вы должны консультироваться со мной по каждому шагу спасательной операции, только так мы сможем безопасно эвакуировать людей.

— Вы знаете, что нужно сделать?

— Я? Знаю? — удивился Бессонов. — Смеетесь, Натан Валерьянович? Я обладаю всей необходимой информацией и готов сотрудничать… Извольте, в любой момент к вашим услугам. Я, можно сказать, почту за честь… Для такого ученого, как вы…

— Так сделайте это!

— То есть?..

— Если можете эвакуировать из леса людей, — повторил Боровский, — сделайте это немедленно.

— Вы неправильно меня поняли…

— Объясните так, чтоб я понял правильно.

— Буду краток, — пообещал Бессонов. — Когда Илья Ильич обратился ко мне с просьбой написать книгу об уральской аномалии, я, признаться, согласился не сразу. Я уже тогда предполагал, что возникнут трудности с публикацией, но я не думал, что они примут характер заговора против меня лично, и против человечества в моем лице. В том, что происходит сейчас, есть моя вина, и я должен, просто обязан принимать меры.

— Какие меры? Какой Илья Ильич? — растерялся Боровский.

— Мой учитель, Лепешевский Илья Ильич, поручил мне курировать ваш проект. Я сразу заявил, что дорогу строить нельзя, я обращался в Министерство, я говорил лично с Жориком, но Жорик всегда со мной спорил. А вырос в начальники — нос задрал. Слушает только себя. Вы же знаете, какой он чудак? Яша, — говорит, — ты должен сто раз подумать… Твою книгу не опубликуют нигде никогда. Дорога пойдет через каньон, пещеру закопают. Ты наживешь врагов среди сильных мира сего и потеряешь работу. А если что пойдет не так — приедут ученые из столицы и слушать тебя не станут. Перебирайся, — говорит, — в Москву, устрою тебя на кафедру, докторскую защитишь… С твоим уникальным исследовательским материалом грех прозябать в провинции. Я говорю: Жорик, я русский дворянин. В роду Бессоновых-Южиных предателей не было! Я дал слово чести и не могу оставить объект. Натан Валерьянович, я поклялся Илье Ильичу, что координату пещеры не узнает никто, даже сам Жорик. Как бы он меня не просил, как бы не угрожал — мое слово чести дорого стоит. И что вы думаете? Он избавился от меня и назначил юного выскочку. Соблаговолите взглянуть, что из этого вышло, — Бессонов указал на стену тумана, стоящую поперек дороги. — Я виноват — мне за все отвечать. Никто, кроме меня, не знает, на что способны пещеры. Илья Ильич — тот умный был человек, всегда со мной соглашался. Возвращаясь в Москву, он пожал мне руку и сказал прямо: Яша, мне будет тебя не хватать, как ученого и единомышленника, но я вынужден просить тебя остаться в этом проклятом Богом месте! Никому другому я доверить пещеру не могу. Держи ситуацию под контролем.

— Какой Илья Ильич? — снова спросил Боровский. — Разве Лепешевский приезжал к пещере?

— Информация, которой я располагаю, засекречена на самом высоком уровне. К ней не имеют доступа даже президенты великих держав. Вдумайтесь, Натан Валерьянович: президенты! Если б Жорик был человеком чести, он никогда бы не подписался под заговором против меня. Что я могу один? Могу издать книгу в Америке. Извольте… в любой момент. Если б я не пообещал лично Илье Ильичу, что информация не покинет границы России… — Бессонов перекрестился, словно помянул покойного, — удивительной души был человек. Он знал, что именно здесь, в сибирских лесах, начнется великое возрождение России, и мы должны дожить до этого Богом благословенного дня. Если б я волею судьбы не попал в круг посвященных, я бы не знал, какая великая миссия будет возложена на русского человека. И сейчас я не стал бы доверять тайных знаний даже такому уважаемому ученому, как вы, но речь идет о спасении душ. Вот, возьмите… — целитель вынул из дипломата мятый журнал и сунул Боровскому. — Окажите мне честь ознакомиться: книга, которой я переехал дорогу сильным мира сего. Первые главы опубликованы в «Уральском вестнике», остальное я перешлю вам после специального согласования. Здесь сведения, необходимые для спасательной операции. Пожалуйста, дайте мне слово, что не предпримите ничего, пока не ознакомитесь с текстом. Потом свяжетесь со мной лично. Надеюсь, что ваш научный авторитет поможет мне пробить эту стену непонимания. Если мы с вами опубликуем книгу в Москве, это будет бомба, которая взорвет наше сонное царство. Еще одна просьба к вам, профессор, лично: чтобы Жорик ничего не узнал. Вы же знаете Жорика…

— Не имел чести.

— Да ладно… — Бессонов еще раз похлопал Боровского по плечу. — Можете мне доверять. Мы с вами, Натан Валерьянович, ученые одной группы крови, и задачи у нас общие, и мировоззренческие концепции совпадают…

— Натан Валерьянович! — крикнул Паша. — Подойдите к компьютеру.

Натан поднялся в автобус. На мониторе появился счетчик с напоминанием, что через пять минут трансляция сигналов маяка будет учащена и продолжит учащаться через каждые последующие два часа, чтобы застрявшие в зоне могли ориентироваться не только в пространстве, но и во времени. Боровский был благодарен за возможность отделаться от уральского целителя. Он почувствовал, что засыпает сидя.

— Мне его выгнать? — спросил охранник.

— Не знаю, Павел! У тебя на этот счет должны быть инструкции. Почему ты спрашиваешь меня?

— Вы с ним вроде как-то знакомы? Или нет? Он точно не из ваших?

Боровский взял секундный тайм-аут, чтобы вспомнить, где он слышал фамилию, но не успел, потому что уснул, а когда очнулся, Павел все еще стоял на пороге.

— Пусть Федор вернется и решает, — ответил Натан. — Только не подпускай его к мачте, чтобы не срезал кабель.

После минутного провала в сон Натан Валерьянович стал чувствовать себя гораздо свежее и сразу вспомнил: фамилию Бессонов-Южин он, пожалуй, не слышал, но несколько раз читал в дневнике покойной бабушки Сары, посвященном экспедиции Лепешевского на Урал. Сон слетел в один миг. Ужасные мысли полезли в голову.

— Какой Илья Ильич? — спросил Боровский самого себя. — Сын или отец? Что за Жорик? Что за организация с тайнами от президентов великих держав?

Боровский вышел на улицу.

— Где человек, с которым я разговаривал только что? — спросил он Павла, но тот лишь развел руками. — Появится еще раз — скажи, что я хочу его видеть!

Натан вернулся на рабочее место и развернул журнал. Обложка отсутствовала, страницы слегка обтрепались, определить год издания было невозможно. Статья Бессонова называлось «Уральская аномалия» и изобиловала бытовыми подробностями экспедиции, бредущей по лесу с непонятной целью. Автор статьи красиво рассуждал о жизни и о бессмертии; о земле, о космосе, о вечном и суетном, об истинных ценностях человеческой цивилизации, утраченных ею в позднем неолите, при переходе к бронзовым орудиям труда… Натан зачитался, уснул над текстом с открытыми глазами, а когда проснулся, понял, что утомленная фантазия сыграла с ним злую шутку.

Экспедиция продвигалась к эпицентру аномальной зоны. Здесь должен был кончиться не только асфальт, но и песок со щебенкой. Должны были кончиться силы и терпение самых трудолюбивых строителей, но дорога не имела конца. Федор учился пользоваться маяком и удивлялся тому, что лагерь все еще сзади:

— Что за искажение такое? — удивлялся он. — Валерьяныч говорил, что возвращаться придется по лесу, что дорога может узлом завязаться. Что-то я не вижу узла.

— А ты попробуй повернуть в лагерь, — предложил Артур. — Как я, бывало, пойду за жратвой… дорога ровная, небо чистое, а лавка наматывает круги вокруг. Попробуй в него попади.

— Да, Деев у нас тертый калач, — согласился Оскар.

— Может быть, пространство не деформировалось, а вытянулось, — предположил Федор. — И растянуло дорогу. Если вдуматься в ситуацию, она вообще может быть бесконечной, а люди могут быть на том конце…

— Могут, — согласился физик.

— Тогда мы будем бесконечно к ним приближаться, а они бесконечно удаляться от нас?

— Может и так.

— Между прочим, древние римляне больше тридцати километров за день пешком не ходили, потому что есть человеческий предел.

— Хочешь вернуться? — спросил Оскар.

— Я хочу понимать, что я делаю, для чего, и чем это может кончиться. А ты должен мне разъяснить.

— Артур, объясни товарищу, чтобы он понял, — попросил Оскар.

— Если вдуматься в ситуацию, — объяснил Артур непонятливому Федору, — тут, нахрен, и не должно быть ничего понятно. Тут такая хрень, которую мозгами не разгребешь. Валерьяныч сказал, найдем твоих работяг, значит, найдем.

— Молодец, Деев! Близкое общение с учительницей математики добавило тебе ума.

— А я на мозги и раньше не жаловался, — огрызнулся Артур. — Так вот, если Валерьяныч сказал, а Оська с ним не заспорил, значит, так и будет. Они ума набрались, когда жили у меня в Слупице, теперь точно знают, как и что. А ты слушайся. Отобьешься от коллектива — совсем хрень получится. Перекинешься ты мозгами в иные миры, выйдешь к лагерю, а там ни лагеря, ни Валерьяныча. Ты в город — а там ни работы, ни хаты. Торкнешься домой, а там магазин с матрешками. Понял? Лучше Шутова слушайся. Мы с тобой извилинами не вышли, чтобы понимать. Наше дело слушать умных и помалкивать.

— Отвечает, однако, не тот, кто умный, — заметил Федор, — а тот, на кого возложили ответственность.

— Ты по всякому не в накладе будешь, — ответил Артур. — Вернемся — орден получишь. Не вернемся — и отвечать не за что.

— Деев, да ты не так глуп, как я думал! — обрадовался Оскар. — С тобой поработать — в техникум поступишь.

— Что я потерял в твоем техникуме? Я человек свободный…

— Вижу! — воскликнул Федор, и попутчики умолкли на полуслове. — Кто там стоит?

Прямо по курсу дорога поднималась на бугор и резко уходила в сторону. В тумане стоял человек и махал руками. В руках у человека была охапка бумаг. Человек ругался и топал ногами. Слушателей у сердитого человека не было в пределах видимого пространства. Экспедиция приблизилась к объекту вплотную.

— Где остальные? — не понял Артур.

Лес был пуст. Человек походил на Робинзона, брошенного на острове. Он продолжал распекать невидимых подчиненных за нерадивый подход к нанесению дорожной разметки, которая, к слову сказать, отсутствовала. Ответственный человек велел приступить к работе сию же минуту, потому что километровые столбы должны быть вкопаны в первую очередь… С ним трудно было не согласиться. Дорога без километровых столбов, особенно в аномальной зоне, ни к чему хорошему не вела. Оскар обозрел окрестности сначала невооруженным глазом, затем в очках со специальными фильтрами: только деревья да кустарник, потоптанный убежавшей бригадой. Человека не смущало отсутствие людей, как не смущало присутствие трех незнакомцев.

— Что с ним? — спросил Федор. — С ним можно поговорить?

— Попробуй, — ответил Оскар.

— Он видит нас?

— Почему он не должен нас видеть?

— Эй, друг! — окликнул Федор мужчину. Тот заметил пришельцев, но не стал отвлекаться по пустякам. Даже не понизил тон. — Дорогой человек, — Федор встал между ним и воображаемыми собеседниками, — не подскажешь ли, что здесь происходит?

— Дорога строится, — ответил человек. — Отойди.

— Какая дорога? Кем строится?

— Не мое дело. К качеству дорожного полотна претензии есть?

— Нет.

— Ну и иди, куда шел.

Федор пожал плечами.

— Оставь его, — посоветовал Оскар, посветил прорабу в глаз красным лучом и посмотрел на экран прибора.

— Надо его забрать… Эй, человек! — окликнул Федор ненормального строителя. — Смена закончилась. Идем с нами. Мы выведем тебя из леса. — Прораб отмахнулся от него охапкой бумаг. — Что с ним делать? Вязать и волочь силой?

— Лучше попроси его собрать бригаду и поискать спасателей. Вдруг они отлучились. Вернутся — начальника нет. Разбегутся опять. Посмотри в свои карты… По плану дорога должна изгибаться?

— Должна, — сказал Федор. — Она должна была изогнуться пять километров назад. Ее загнули, чтобы отвести от пещер, а она вместо этого вытянулась.

— Нужно найти остальных.

— Э…э…эй!!! — закричал Федор в лес, но эха не получилось. Из кустов не вышел никто. Желающих сдать смену и вернуться домой не нашлось. — Дорогой человек, — обратился Федор к дорожному строителю, — ты людей своих собери к завтрашнему утру. Мы придем и выведем вас из леса.

— Что? — не понял человек. — Нас? Из леса? А дорогу Леший с Кикиморой строить будут? Выведет он… умник! Как я оставлю дорогу без разметки, без километровых столбов? Этак ведь куда угодно можно заехать по такой дороге! Я тебя попросил: иди отсюда! Попросил по-хорошему, чтобы не мешал работать? Мне палку взять, чтобы понятнее было. Я возьму! Только сунься под руку!

Федор подошел к Оскару посовещаться:

— Нормально, что человеку крышу снесло? — спросил он. — Мне оставить его, чокнутого, стоять и надеяться, что бригада вернется?

— Почему снесло? — удивился Оскар. — По мне так он рассуждает вполне логично. Взялся за дело — надо довести до конца.

— Теперь ты надо мной издеваешься?

— Что поделать, если человека заклинило? Здесь же инородное поле. Импульсы проходят сквозь мозг, мало ли как они влияют на поведение. Иногда довольно сильно влияют. В загибах дорог, рек, в крутых оврагах… — самое аномальное место. «Импульсные коридоры» называются. У человека нормальный поличастотный диссонанс в инородной среде.

— Ты можешь выражаться по-человечески или нет?

— Ну, не хочет общаться мужик. Не нравишься ты ему.

— Артур, объясни теперь ты?

— Что объяснить? — уточнил Артур. — Коню понятно: сбрендил товарищ. И мы сбрендим, пока дотащим его до лагеря. А с другой стороны… почему не попробовать? Дурь, говорят, заразна, но не смертельна.

— Дураки вы оба! — рассердился Оскар. — Ладно, отойдите подальше, я сам. — Он приблизился к строителю и напустил на себя загадочный вид, характерный для слупицкого Привратника, повстречавшего на пути деревенского пастуха. — Скажи мне, человек, — спросил строителя Оскар, — для кого ты строишь дорогу? Машины давно уехали, люди ушли. Все водку пьют. Никто не собирается по твоей дороге ни ходить, ни ездить. Слышишь меня, человек?

Голос прозвучал странно и дико. Мужчина перестал махать руками и обратил внимание на физика.

— Как для кого? — удивился он. — Что значит, для кого я строю дорогу? Что за глупый вопрос? Я строю дорогу, потому что она должна здесь быть.

— Она уже здесь, очнись! Тебе надо собрать бригаду и ждать. Завтра мы выведем вас из тумана.

— Зачем? — не понял человек.

— Чтобы жить… не дорогой единой.

— А чем? Чего я в той жизни не видел? Дерьма не видел по самую глотку? Вот что я тебе скажу, парень! Ничего хорошего в твоей жизни нету. Ни капли совести. Ни капли смысла. Вранье на вранье! Возня в отстойной яме — вот что такое жизнь, пустая и никому не нужная суета. Никакая «жизнь» не стоит того, чтобы я бросил строить дорогу. Или тебе не нравится моя работа? Претензии к качеству полотна есть?

— Нет, — согласился Оскар.

— Вот и иди с глаз долой.

— Слышали? — обернулся к товарищам Оскар. — Абсолютно нормальный мужик. Вполне вменяемый, просто очень сердитый.

— У мудрого Творца ничто не пропадает даром, — сказал Валех. — У мудрого Творца не бывает жизненных мелочей. Все, что поставлено у дороги, однажды сыграет роль; все, что повешено на стену, когда-нибудь выстрелит.

— Ты льстишь Творцам!

— Я обожаю Творцов. Особенно растяп, которые бросают у дороги тех, ради кого они призваны творить этот мир, и водят за руку пустых болтунов. От таких растяп происходят несчастные судьбы и катастрофы, которые делают жизнь нескучной для созерцания. Все самое интересное в этом мире происходит от ошибок Творца, который выбрал себе в любимчики не того, кто достоин участия, а того, кто много шумел и высоко подпрыгивал. Ошибки Творца говорят подчас больше, чем сокровенные истины. Говорят то, о чем надо молчать.

— Как хочешь на меня обижайся, Валех, но столько комплиментов сразу я на свой счет принять не могу.

— Я говорю тебе о Творцах, не о беспомощных Авторах, которых персонажи таскают за собой по хаосу, как слепых щенков. Персонажи, пущенные на самотек, которые превратили мир в хаос, потому что больше галдели, чем слушали мудрых советов, и не принимали критику на свой счет. Персонажи, которые подловили Автора в крайней немощи и сами решили хлопотать о своей судьбе, а Автор возгордился этим, не понимая… Ведь, что такое персонаж?

— Что это такое, Валех?

— Персонаж это существо, наделенное иллюзорной памятью, вместо реальной. В любой момент оно подвержено риску забыть обо всем и начать свою жизнь с чистого листа, с любой страницы романа. Персонаж — это тот, кто приспособился жить в несуществующем мире, поэтому вправе воображать его, как угодно, и верить в то, что его глаза видят Истину. Ты становишься похожей на них, потому что начинаешь верить в то, во что верят они, и искать того, чего нет. Ты сама превратилась в персонажа, потому что забыла главное: тот, кто не умеет верить в абсурд, Творцом не становится. Верить искренне, безоговорочно, отчаянно и жестоко. Быть способным убить за веру и умереть за нее. Тому, кто не боится верить во вздор, откроется мир; того, кто устремится за Истиной, растопчут по дороге полчища ему подобных.

Глава 2

— …А я считаю, что это бесполезное дело! Валерий Петрович, они сумасшедшие! — докладывал Федор начальству. — Я уговаривал! Нет… мы нашли одного! Он заявил, что из леса никуда не уйдет, и чуть не разбил прибор. Да, остальные прячутся. Уверен, что прячутся. Что делать? Группу захвата за ними посылать? Опасно… Сам не ожидал, Валерий Петрович. Так точно, понял… буду выводить по одному. Я только не понял, как их отлавливать…

К поисковой операции был привлечен Павел, но прогресса не наступило. Людей по-прежнему не было видно. Они не выходили к дороге, не читали надписи, начертанные спасательной экспедицией, не собирались в назначенном месте и даже не оставляли сообщений, что живы. Федор готов был поверить, что людей в зоне нет, и требовал научного доказательства своих убеждений. У Оскара не было времени убеждать. Вместо того чтобы прочесывать лес, он запоем читал книгу про руны, рисовал в альбоме и склонялся к мысли, что греографы совсем не одно и то же, что древние письмена. Точнее, одно и то же, но не совсем. Он предложил бы рассматривать руны, как частный случай греографов, порядком искаженный, упрощенный и адаптированный для удобства высечения на камнях и металле. Натан Валерьянович беспокоил его нечасто:

— Дорожное полотно образует круг, который замыкается в пятнадцати километрах к востоку отсюда, — сказал он ученику.

— Непохоже на круг, Учитель. Там ненормальный подъем, думаю, спиралевидная деформация.

— Длина одного витка порядка пятидесяти километров…

— Пересчитайте сами!

— Я пересчитал: тридцать километров — радиус зоны. Пятнадцать отсюда до кольца, столько же от кольца в направлении комбината. Страшная наука — математика.

— И сколько пропало? Подумаешь!.. Меньше двадцати километров.

— Надо выполнить точные измерения. Если в кольце… или в витке образовался провал, то люди, находящиеся в нем, могут быть невидны. С дороги мы наблюдаем проекцию противоположной стороны с небольшим искажением. Даже если люди видны, мы смотрим на них сквозь деформированное пространство.

— Скажите об этом Федьке, Учитель. Как выкурить народ из леса — не наша с вами проблема. Наше дело — обеспечить безопасный поиск. Мы его давно обеспечили.

— Оскар, мы должны проверить идею. Если люди невидны по причине пространственного искажения, надо применять другие методы поиска. Если сдвинут хронал — мы тратим время впустую.

— Впустую, Учитель, — согласился Оскар.

Оскар анализировал события и склонялся к тому, что человечество поленилось изучить Язык Ангелов и упростило его до уровня, когда он перестал быть понятен Ангелам, но так и не был освоен людьми. С тех пор многие важные детали рун оказались упущены, пропасть между рунами и греографами расширилась. Оскар провел исследование и убедился, что большинство магических рун не работают и не могут работать по причине небрежности, но с его выводами никто не согласился. Федор с Павлом бегали по лесу, Учитель был занят, мысли Артура откочевали на побережье Адриатики и рисовали татуировки на загорелых попах.

— Оскар! — позвал Натан. — Иди, посмотри. Зона стабилизировалась, или мне кажется?

— А что вы сделали, Учитель?

— Я — ничего.

Оскар подошел к монитору. Артур ненадолго отвлекся от поп, чтобы составить ему компанию.

— Похоже, стабилизировалась, — подтвердил Оскар. — И что теперь? Может она сама и свернется?

— Надо ускорить поиск. Предупреди ребят. В Слупице мы с тобой снимали параметры пульсирующих фаз?

— Мы жили в эпицентре, Учитель. Там и зоны, как таковой, не было. Привратник решал свои задачи, а мы ему не мешали.

— Нет, была. Пастухи рассказывали нам что-то похожее, вспомни: то пропадали люди, то возвращались. То видна была гора, то вдруг невидна… Другое дело, что зона была управляема. Ты допускаешь, что у здешнего дольмена появился хозяин?

— Целитель тут появился, — вспомнил Артур. — Руками махал, в нос гудел, раскачивался на одной ноге… чуть не рухнул в канаву. Говорил, что вы поручили.

— Какой целитель? — удивился Натан. — Хватит на нашей совести одного Бориса. Еще раз появится — сообщите мне. Кто его сюда допустил? Разве военные не перегородили дороги? Вернется Федор — надо будет серьезно поговорить! Оставил лагерь без охраны, а если что-нибудь пропадет?

— Мы же здесь, Учитель, — напомнил Оскар, а Артур кивнул в знак согласия.

— А толку с вас обоих? Пусть пришлют солдат охранять антенну.

— Что с вами, Натан Валерьяныч? — удивился Артур.

— Ну-ка, вспоминайте оба, где я мог слышать фамилию Бессонов-Южин?

— От Женьки Русого, — вспомнил Артур.

— Да, — согласился Оскар, — от Женьки.

— Не верите — я дневник покажу. У меня в дневнике все записано.

— Неси сюда свой дневник! — приказал Натан. — Я сам прочитаю.

«Бессонов-Южин, — прочел Натан Валерьянович в дневнике Артура, — спившийся журналист, в прошлом — обозреватель отдела информации «Туровских новостей». Крыша съехала от неудачных попыток напечатать книгу».

— Женя тебе сказал? — не поверил Натан.

— Женька сказал, что сейчас вообще фантастику не печатают. Сказал, дохрена фантастов, а народ детективы в основном покупает.

— Женька знал его по работе, — добавил Оскар. — Бессонов ушел из газеты, переучился на экстрасенса, но статьи иногда писал, и в редакции появлялся… в основном на пьянках.

— А пьянки у них каждый день, — сообщил Артур.

— Да, — согласился Оскар, — если не чаще. Учитель, вы не знаете, как пьют журналисты… До полного нокаута!

Федор вернулся и пообещал, что экстрасенс сядет за хулиганство, как только попадется ему на глаза. Людей в лесу по-прежнему не было видно. Он развернул карту, на которой были отмечены прочесанные участки.

— Еще двести тысяч ведер воды и золотой ключик у нас в кармане. Надо осмотреть территорию в районе пещеры. Ваши очки добавляют немного дальности, зато искажают объекты вблизи. И, объясните мне, Натан Валерьянович, если не трудно: какого черта инструкции, которые я пишу на асфальте, поворачиваются вверх тормашками?

— Странно, что не исчезают вообще. Если я правильно понимаю геометрию искажения, то дорога может дублироваться произвольно на разных участках. Мы не продумали методику поиска, потому что не ожидали столкнуться с такой проблемой, — ответил Натан. — Давайте пробовать все, что имеем: мы имеем оружейный кристалл. Если точно подогнать к нему линзу, границы видимого поля можно значительно раздвинуть.

— Рискованно, Учитель. Реальные камни в зону лучше не тащить. Излучение пойдет в резонанс — хронал можем сдвинуть.

— Есть такой риск, — согласился Натан.

— Тепловизор бы хороший, — предположил Федор. — Датчик инфракрасного излучения в зоне использовать не опасно?

— Было бы слишком просто, Федя, но в поле, с которым мы имеем дело, инфракрасный диапазон искажен.

— Надо собирать каркас, Учитель. Если Карась нам выделит месяц…

— Никто нам не выделит ни минуты на пустую затею!

— Месяц! — обратился Оскар к Федору. — И лесорубы разбегутся по домам сами!

— Не слушай его.

— Тогда нанимайте экстрасенсов! — обиделся Оскар. — Пусть гудят в нос.

— Надо хотя бы прораба вывести, пока не пропал, — беспокоился Федор.

— Скажите ему Учитель.

— Не надо трогать прораба, — сказал Натан. — Сначала надо подумать.

Новый день начался с нового эксперимента. Оскар расстелил на дороге плакат, содержащий обращение к небу. «Не надо дождя, не надо туч», — просил человек. К обеду распогодилось. Выглянуло Солнце. Бессонов-Южин пропал. Зона рванула вширь на два метра, наверстывая упущенное.

— Конечно! — не верил Федор. — Сидел всю ночь в интернете, смотрел прогнозы погоды.

— Он с девушкой ссорился, — возразил Артур. — Она приехать хотела, а этот… врал, что работает на закрытом объекте.

— Юлька рвется сюда? — удивился Федор. — Отважная женщина. Пусть приезжает, если не за казенный счет.

— Сюда? В лес? — удивился Оскар.

— А что? Суп сварит. Хоть от кого-то в лагере будет польза. Она сумеет договориться со скороваркой, чтобы кипятком не плевалась в хорошего человека?

— Лучше, чем ты с прорабом!

— Все! — скомандовал Натан Валерьянович. — Пустые разговоры прекратить! Заняться делом! Прораба оставить в покое!

Вечером упало давление. Боровский понял, что месяца на размышления не будет. Может случиться так, что не будет лишнего дня. Природа сама наведет в своем доме порядок. На совести беспомощных физиков окажется два десятка невинных душ.

— Давление падает, — сообщил Учителю Оскар.

— Вижу. И что ты предлагаешь?

— Я уже предлагал. Ваша очередь.

— Зайди сюда и закрой дверь.

Оскар занял место напротив Боровского за столом и приготовился возражать. Натан Валерьянович обдумывал детали. Оскар ждал.

— Никакого риска в каркасе, Учитель. В худшем случае ничего не получится.

— В худшем случае мы потеряем месяц времени, которое теперь на вес золота. Лучше вам с Федором взять машину и домчаться до хутора Серафимы. Если Нина обладает способностью видеть сквозь стены, сквозь туман она должна видеть тем более.

— Она не контактирует с человечеством.

— Зато контактирует с Серафимой. Замерь частоту ее зрения. Если все, что пишут про пришельцев, не полная ерунда, зона может быть для Нины родной средой обитания.

— Ничего себе, идея…

— Поезжайте. Заодно проведай старушку.

— Что-то я не видел в зоне ни одного гуманоида!

— О чем это говорит?

— О чем, Учитель?

— О том, что они видят вас с большего расстояния и ведут себя осторожно, в отличие от вас с Федором. Если Нина видит в смещенном спектре, она должна видеть лес сквозь туман… Было бы хорошо привезти ее сюда на денек. Многое стало бы ясно.

— Сима не пустит.

— Надо хорошо попросить.

— Учитель, но ведь это существо не разговаривает даже с Симой!

— Покажет пальцем! — возразил Натан. — Понимающему будет достаточно. Поезжайте на хутор и возьмите с собой Артура. С него за рулем больше толку, чем здесь. Поезжайте сегодня! Сейчас же! За три дня обернетесь.

Федору совсем не понравилась идея ехать к Серафиме на хутор. Он не собирался гробить на дорогу три дня. Федору понравилась идея лететь к Серафиме на вертолете. Когда армейская машина приземлилась на поляне, местные мальчишки уже сбежались. Все показывали пальцем на дом, где поселился маленький гуманоид с чокнутой немкой, но бабушка Серафима не допустила войны миров. Она сама разогнала зевак и пригласила гостей.

— Ай, как жалко, что не приехал Женя, — сокрушалась бабушка.

Старушка заподозрила, что Женя болен и собрала для него гостинец из банки меда и кедровых орехов, которые считала панацей от всех болячек. Девочки сидели рядышком за столом, держали друг друга за руки. Они бы с удовольствием смылись, но приезд гостей обязывал соблюдать этикет. Федор ел пельмени и рассматривал гуманоида. Гуманоид сосал конфету и рассматривал Федора. Оскар умирал со смеху, наблюдая контакт. Он не торопил события. Не для того он трясся в «вертушке» над тайгой, чтобы в тот же день улететь обратно. Оскару надоели сухие пайки, а пельмени от бабушки Серафимы вернули его домой. Раньше он считал, что никто не готовит пельмени лучше Розалии Львовны, теперь понял, что ошибался.

— Я знаю, что с ней, — наконец сказал Федор. — Эта молодая баба с сильным психическим отклонением.

— Ты про Лизоньку? — спросил Оскар.

— Я про Ниночку.

— Как ты понял, что она баба?

— Они все бабы. Я работал с такими… до того как Петрович взял меня в свой отдел. Мужские особи в их популяции — атавизм. Заморыши. Они даже размножаться с их помощью перестали. А эта — молодая баба. Причем с приветом. Я только не понял, с каким.

— А как они размножаются? — поинтересовался Оскар.

— Не скажу.

— Почему?

— Зачем тебе знать?

— Интересно.

— Мне тоже интересно, чем ты занимался в Америке. Напишешь рапорт — дам тебе кое-что о них почитать. Секретные материалы.

Оскар облизал тарелку и положил добавку.

— Да, — согласился он, — не тупая была идея, Юльку сюда зазвать… и отдать Серафиме на стажировку.

— Так я не понял…

— Чего не понял?

— Не желаешь слить информацию о Копинском?

— Не знаю такого. Первый раз слышу. Я говорю, Юлька тоже неплохо готовит, но… стажировка не навредит.

— Ладно, — согласился Федор. — Пусть приезжает. Она гуманоидов не боится?

— Крыс боится, — припомнил Оскар, — мышей боится, летающих тараканов боится. Гуманоидами я ее пока не пугал.

Бабушка Серафима не выпускала девиц со двора. Сильно много стало в лесу грибников с фотокамерами. Ниночка с Лизонькой собирали цветы на заднем дворе за высоким забором, построенным на спонсорские вложения богатого немца. Здесь же у них имелась полянка с камушками, горками и массой полезных занятий. Сима до смерти боялась, что однажды девиц украдут и ей некого станет кормить и обстирывать. Долго Артур уговаривал бабку посодействовать поисковым работам, пока та, наконец, согласилась.

— Если бы приехал Женя… — вздохнула Сима. — А этих ребят я толком не знаю. Сумеют ли они заботиться о девочке? У них самих-то детишки есть?

— О! — воскликнул Артур. — Полный дом! Они очень заботливые папаши.

И все бы прошло хорошо, если б Оскар не сделал глупость, ради которой приехал на хутор. Он улучил момент, подсел к Ниночке и развернул перед ней картинку с руническим текстом. То, что произошло потом, ошарашило всех. Ниночка зашипела, замахала тоненькими ручонками и задала стрекоча на чердак. Серафима только всплеснула руками. Очевидцы ахнули. Дверь чердака хлопнула и заперлась на защелку. Оскар закрыл альбом.

— Что ты ей показал, чудило? — спросил Федор, стараясь соблюдать спокойствие. — Ну-ка, выйдем. — Он выставил Оскара во двор и припер к стене.

Артур вышел следом. Испуганная Лизонька залезла под стол.

— Я не хотел, — заявил Оскар.

— Дай сюда!.. — Федор раскрыл рунический текст и только больше разозлился. — Что ты написал?! Быстро говори, что это?

— Ты не верил, что работает? — злорадствовал Оскар. — Убедился, да?

— Я сказал: излагай, что написано, человеческим языком!

— Ничего особенного. Написано, что скоро свет Солнца сожжет все живое. Фраза с ворот рыцарской гробницы середины тринадцатого века.

— Ты совсем больной?

— Я — да!

— Тебе не пора вправить мозги, чтобы из ушей не торчали?

— Пора, — согласился Оскар.

— Еще раз такое выкинешь…

— Я больше не буду, — заверил экспериментатор.

— Вот что, чудило на букву «м»… — поддержал Артур Федора, — ты теперь думай, как ее выманить с чердака!

— Не работает! Не работает! — злорадствовал Оскар. — Расслабьтесь, мужики! Я загнал, я и выманю.

Оскар сейчас же написал текст, который, с его точки зрения, должен был успокоить испуганное существо. Он просунул текст в щель, но Ниночка не подошла к бумаге, не развернула ее, не прочитала, не успокоилась. Напротив, глубже забилась в угол. Следующий текст Оскар просунул в развернутом виде. Бумага упала на солому, но Ниночка не подошла. Ниночка не шла даже к Серафиме. Ни на сладкую конфету, ни на уговоры. Ближе к ночи Сима испугалась, что Ниночка умрет, и Федор снял дверь чердака с петель. Ниночка шипела, плевалась, к людям не шла. Пришлось оставить ее до утра, до тех пор, пока над Землей не взошло светило, которое никого не тронуло, зато проявило текст на плакате, который Оскар повесил напротив испуганного создания.

Следующий день Ниночка приходила в себя. Она больше не проявляла агрессии. Она сидела в углу, глядела на текст и вздрагивала, если глаза закрывались. Она уже не пугалась гостей, ела конфету и верила в будущее. К вечеру Серафиме удалось спустить ее в дом и спрятать под одеяло.

— Мы поедем все вместе или совсем не поедем, — сказала Серафима. — И Лизонька поедет, и я. Только вот козочку доить некому…

Артура решено было бросить на хуторе для поддержания хозяйства. Артур немного погоревал, но успокоился, когда увидел погреб с солеными грибами и сушеными рыбами. Ранним утром вертолет опять приземлился на поле. Ниночку, завернутую в одеяло, положили в кресло, Лизоньку посадили рядом. Бабушку Симу толкали снизу и тянули сверху, пока не погрузили на борт. Старушка первый раз оторвалась от земли и не чаяла снова коснуться тверди. Она попрощалась со всеми, кто пришел ее проводить, поздоровалась с теми, кто встречал ее в раю. Лиза, чтобы утешить старушку, подарила ей куклу. Ниночка засунула в рот конфету и созерцала огромную реку с высоты полета НЛО.

— Правильно, что не поехали на машине, — заметил Оскар, листая альбом. — У тебя на лобовом стекле «знак опасности». Имей в виду, этой тачке на конвейере написано столкнуться с неразрешимой проблемой.

— Уже столкнулась, — заверил прорицателя Федор. — Проблема называлась «кусок щебенки», и я ее разрешил. Дай сюда эту муть! — он отнял альбом и спрятал в папку с документами. — Получишь по окончании операции!

Оскар развернул книгу, заныканую Натаном Валерьяновичем у Ильи Ильича, и погрузился в чтение, но Федор отобрал книгу. Оскар подложил под голову куртку и приготовился спать.

— Женька рассказывал, что эти девицы однажды рисовали руны, — напомнил Федор, — а ты их расшифровывал.

— Каракули они рисовали.

— Что за каракули? Где они сейчас?

— Зачем тебе? Искать зашифрованное послание человечеству… из далеких миров?

— Не твое дело. Ты их расшифровал или нет?

— Издеваешься? У меня была пара сотен образцов, полученных с Греаля. Это все равно, что переводить с языка, зная три буквы алфавита.

— А сейчас?

— А сейчас и того не осталось. Все конфисковано органами. Пусть Карась дешифрует.

— Шутов, я тебя когда-нибудь выброшу с вертолета без парашюта, — пригрозил Федор.

— Давай, — согласился Оскар. — Сопротивляться не буду. Больно вы мне надоели.

Новые поселенцы лагеря принесли с собой неудобства. Места в автобусах не хватало. Лизонька хныкала, Ниночка капризничала и не ела кашу. Девицы пугались всего на свете. Сима горевала без горячей воды. Только она привыкла к нагревательным приборам, ей снова пришлось обходиться водой с колонки, которую Паша возил в канистрах, и которой теперь не хватало на день. Натан Валерьянович, как мог, торопил события. Ниночка ни на шаг не отходила от Симиной юбки. Лизонька держалась за ту же юбку с другой стороны. Решено было всем вместе идти в туман, но старая бабка с больными ногами идти не могла. Федор арендовал телегу с кобылой, но кобыла привыкшая спать на ходу, очнулась у границы тумана и стала вести себя как Ниночка: фыркать, мотать головой и пятиться. Федор предложил запрячь в телегу Павла, и запряг… и усадил на повозку до смерти напуганную Серафиму, но Натан Валерьянович вмешался вовремя и решительно прекратил безобразные выходки молодых людей.

— В зону идут Оскар и Нина! — объявил Натан убедительным тоном педагога. — Остальные ждут в лагере и принимают меры для поддержания порядка.

Безобразие тут же и прекратилось. Все, кто копошился без дела, застыли на месте; все, кому мешали работать, возобновили активность. Натан почувствовал, как время откатилось в прекрасное прошлое, когда старшие дочки были маленькими, и Розалия Львовна не знала, как справиться со всеми сразу. В доме Боровских царил бардак, пока отец не возвращался с работы. Натан ни на кого не кричал, никого не наказывал, он мирно ужинал, шел к себе в кабинет и готовился к занятиям. Тишина наступала в доме сама собой. Кто капризничал — шел спать, кто не ел — тот брался за ложку, у кого за день от криков болели уши, ощущал целебную тишину.

Пока никто не опомнился, Оскар рассовал по карманам конфеты и оторвал Ниночку от юбки бабушки Симы.

— Пять часов! — пообещал он. — Максимум пять часов и мы вернемся.

Сима не поверила и оказалась права. Ни через пять, ни через десять часов экспедиция не вернулась. С наступлением темноты терпение Федора лопнуло.

— Дайте мне второй приемник, и я пойду…

— Нет! — ответил Натан.

— В таком случае, я пойду в зону без маяка.

— Возьми себя в руки! — рассердился Боровский. — Сядь и жди, пока не вернется Оскар. В противном случае больше не рассчитывайте на нашу помощь.

Федор сел. Напряженная тишина продержалась в лагере до полуночи, на большее здоровья бабушки Серафимы не хватило. Бабушку хватил гипертонический криз, и ситуация разрядилась. Неприятности, которые уже случились, оказались важнее тех, что грядут. Все побросали дела и занялись здоровьем Симы. Пропавшая экспедиция отошла на второй план.

Когда Оскар вернулся в лагерь, на него не обратили внимания. Федор уехал в город вместе с неотложкой, Натан был занят переговорами с Лизонькой, которая в испуге забилась под компьютерный стол. Оскар вернулся один и упал в траву. Павел наткнулся на него случайно и побоялся трогать. Он вызвал из автобуса Натана Валерьяновича и замер над телом в ожидании специальных распоряжений.

— Жива она, жива… — огрызнулось «тело». — Мне надо поговорить с Учителем. Паша, уйди!

Из путаной речи Натан Валерьянович понял, что затея была неудачной. Более того, спровоцировала неприятности, к которым никто не готов.

— …Я привязал ее к прорабу веревкой, — сообщил Оскар. — Ей так спокойнее. Ему — наплевать.

— Если гуманоиды пришли за Ниной, почему ты не отпустил ее? — спросил Натан. — Сима об этом просила, когда писала в журнал. Просила найти ее родственников или нет?

— Она не пошла!!! — закричал Оскар. — Я отпускал! Нинель вцепилась в меня — чуть пальцы себе не сломала. Затряслась от страха, позеленела… Я думал, она зарыдает. Мало ли что с ней сделают соплеменники. Вдруг убьют?

— Говоришь, подходить к человеку боятся?

— Ко мне боялись. К прорабу тоже. Учитель, если б не прораб, я не знаю, как выкрутился бы. Да если б они могли подойти — они б меня на асфальт намазали тонким слоем. Федька говорил, что они зависимы от людей, поэтому ведут себя осторожно. Если запрещены прямые контакты, значит, запрещены. Они не то, что мы… Но до чего же хитры, паразиты! А главное — их там целый зоопарк.

— Федя вернется — решим, что делать.

— Когда вернется? Нельзя ей там… Они же вокруг! Она же с ума сходит! Учитель, я знаю, как ее вывести. Нужен второй человек, который пойдет с маяком впереди меня.

— Говоришь, глушили маяк?

— Да!

— Каким образом?

— Я не понял. Маяк начинал работать, когда я отходил от Нинель. Я от нее уходил — они подходили. И так до изнеможения. Я чуть с ума не сошел, пока сообразил…

— Может быть, Нина сама глушила маяк? Непроизвольно… Мы ничего не знаем о них. Надо дождаться Федора. Вполне возможно, что мозг напуганного существа излучает поле, которое блокирует приемник?

— Тем более, нужен второй человек! Я пойду с маяком, а Пашка поведет ее следом. Учитель, надо уводить Нину быстрее, пока они не придумали, как ее отбить.

— Идите с Павлом, — согласился Учитель. — Возьми фонарь, надень яркую куртку и проинструктируй его, чтобы был предельно внимателен.

Павел сидел на ступеньках лаборатории и строгал для Лизоньки куклу из деревянной палки. Зареванная Лизонька сидела рядом и смотрела, как Павел строгает куклу. Над лесом занималась заря. При виде ученых оба вопросительно подняли головы.

— Иди сюда, — рыкнул Оскар. Павел отложил деревяшку и спрятал в кармане нож. — Пойдешь со мной. Заберешь Нину. На обратном пути я уйду вперед, а ты будешь идти по следу, не спуская глаз. Запомни: ты должен видеть меня постоянно…

— Моргать поочередно правым и левым глазом, — процитировал инструкцию Павел. — Прежде чем моргнуть обоими сразу — проститься с матушкой навсегда.

— Не только с матушкой! Моргнешь не по уставу — пропадешь без вести. Все уяснил?

— Так точно, — ответил Павел и подтянул штаны.

— Запомни, Паша: ты не должен терять меня из виду. Случится что — дай сигнал и пока не обернусь — смотреть только на меня! Только! Даже если на тебя кинется рысь, не мешай ей обедать, пока я не поймаю тебя в поле зрения. Твое главное дело — держать Нинку за руку. Я — твой маяк. Ты плывешь за мной, как пароход по фарватеру, понял?

— Никак нет.

— Что неясно?

— Плавают туристы на надувных матрасах, — пояснил Павел. — Пароходы ходят.

— Ходят…

— Так точно, ходят.

— На флоте служил?

— А что?

— Ничего! Только моряки бесятся, если корабли перестают ходить и начинают плавать.

— Я — сын моряка, — уточнил Павел, выпрямился и подпер макушкой козырек автобуса.

— Тогда кру-у-угом! — скомандовал Оскар. — Шаго-о-ом марш! — и, шатаясь от усталости, пошел к границе тумана.

Последние сто метров до поворота экспедиция продвигалась на животах вдоль оврага. Медленным ползком, под покровом тумана. Если гуманоиду по каким-то причинам не разрешено подходить к человеку близко, Оскар решил, подползти к гуманоиду сам. Он предполагал, что вокруг прораба скопились пришельцы, и он напугает их, если приблизится неожиданно. Возле прораба стояла только Ниночка, крепко держась за штаны, и сосала палец. Из туманного оврага вынырнули две головы. Прораб не обратил внимания на головы. Он ворчал, делал пометки в бумагах и грозил кулаком невидимым собеседниками, засевшим в лесу.

— Вижу их! — сказал Павел.

— Сам вижу. Тише! Родственники могут быть где-то близко.

— Какие родственники? Я вижу людей. Вон там…

Оскар обернулся, проследил направление взгляда Павла и ничего не понял. Взгляд был в точности, как у Настеньки Комаровой: девочки, погруженной в мир кукол и дурацких значков. Взгляд Павла не указывал ровным счетом никуда. У Оскара сложилось впечатление, что люди, которых увидел его товарищ, повисли на стволах деревьев в трех метрах от поверхности грунта.

— Где ты видишь людей?

— Да вон, курят! — Павел указал вперед, где за зелеными стволами поднимался холм. На холме сидели несколько озябших фигур, похожих на пни. — Видишь, в кустах?

— Ни хрена себе! — ответил Оскар и разом насчитал пять голов. Он выбрался из оврага. Ниночка отпустила штанину прораба, потянулась ручонками к Оскару, но тот переадресовал ее Павлу. — Дядя Паша поведет тебя, — объяснил молодой человек и рванул на холм.

Ниночка была согласна вцепиться в штанину Павла, но тот поднял ее на руки, как ребенка.

— А чего они курят посреди рабочего дня? — спросил Павел, глядя вослед убежавшему Оскару.

— Отчего ж посреди? Они и в начале дня курили, мать их… — ответил прораб, — и в конце курить будут… Я этим уродам сказал по-хорошему: если подписали договор, надо выполнять работу.

— Почему они не хотят?..

— Дебилы они! Им все по боку, хоть штрафы, хоть премии! Они вон травы насушили и смолят, как паровозы…

— Самокрутки вредят здоровью.

— А… — махнул рукой прораб. — Быстрее сдохнут! Заблудились мы, понимаешь? Строили дорогу, заблудились. И что теперь? Не надо работать? Их никто не освобождал от работы! Разве в трудовом кодексе написано, что можно не работать, если потерялась дорога домой?

— Ну, да! И работать не хотят, и домой не идут?

— Я ж тебе объясняю: по этой дороге из лесу не выйдешь. Хоть туды ходи, хоть сюды ходи, никакой разницы. Так хоть бы делом занялись. Я же им сказал: вы — ничтожные выродки! С вашей жизни и так никакого толку, а если вы перестанете строить дорогу, толку будет еще меньше. Или не так?

— Все верно, — подтвердил Павел.

Оскар поднялся на холм и никого не увидел. Только пустой шалаш и кострище с остатками сушеных листьев. Люди ушли за туман. Сбежали от человека, который шел им на помощь и не чуял ног от усталости.

— Эй! — крикнул он. — Кто смелый — выходи!

— Закурить есть? — спросил низкий голос прямо в ухо. Оскар вздрогнул от неожиданности. Человеческое лицо мелькнуло за деревом и исчезло. Оскар обошел дерево. Вокруг по-прежнему не было ни души.

— Конфеты есть! — он достал из кармана горсть леденцов и протянул в пустоту.

Две фигуры словно материализовались из воздуха. Один сгреб леденцы, другой облизнулся, но было поздно: товарищ смылся. Растяпа был схвачен Оскаром за рукав ватника.

— Стой! Что происходит? Почему прячетесь? Почему не выходите на дорогу?

— Так… Егорыч не пускает, — объяснил строитель, кивая на прораба, и спустил с плеча ватник, под которым разливался лиловый синяк. — Вот!.. Палкой меня побил.

— Не хочешь домой?

— Почему? Хочу. Егорыч не хочет.

— Зачем прячетесь от спасателей? Делать нечего?

— Зачем от спасателей? От Егорыча…

— Неделю ходит по зоне человек специально за вами! Просит по-человечески выйти на дорогу!

— Человек? Зачем человек? — удивился битый. — Нас тут и так много. Еще одна пасть… Самим еды не хватает. Папиросы кончились… Нам лишняя пасть не нужна.

— Спасатели с вами?

— Какие спасатели? Егорыч всех бьет!

— А водители лесовозов?

— Их тоже… Егорыч сказал, пока разметка не сделана — по трассе никто не поедет. А дорожные знаки спалили. Они консерву тухлую жарят на дорожных знаках, как на сковороде. Егорыч узнает — убьет! Им лучше к дороге не подходить. Слышишь… а папироски не будет?

— Если завтра принесу папиросы — пойдешь со мной? Поверишь, что я выведу тебя из леса, и никакой Егорыч тебя не обидит?

— Не… у Егорыча палка длинная!

— Завтра! — повторил Оскар. — На этом месте я буду ждать с сигаретами всех, кто еще не окончательно спятил от страха перед Егорычем. Полдень — крайний срок! Кто не придет — будет жрать зимой сапоги!

Рабочий приуныл.

— Сапоги — нет… — сказал он. — Сапоги Егорыч не даст.

— Сколько тебе надо выкурить папирос, чтобы очнуться мозгами?

— Принеси… — попросил строитель. — Сколько не жалко. Только чтоб Егорыч не видел.

Натан Валерьянович в тот день остался без обеда и оставил без обеда подопечных. Он извлек из служебной папки список пропавших, чтобы уточнить количество, и отругал ученика за то, что тот не спросил фамилию человека, с которым общался в лесу. Федор, воротившись из больницы, поехал обратно в город за куревом. Павел посвятил остаток дня деревянной кукле.

— Тебе звонили, Оскар… — вспомнил Натан.

— Юлька?

— Мужчина. Кстати, тот же голос звонил вчера, но вчера было не до него.

— Кирилл?

— Непохоже. Кирилл бы представился. С какой стати ему от меня скрываться? Не Кирилл и не Женя.

— С акцентом?

Натан Валерьянович внимательно поглядел на ученика поверх очков и выдержал паузу. Оскар сделал вид, что ответ на этот вопрос его не сильно волнует…

В ожидании Федора время тянулось невыносимо. Лиза нашла контакт с Натаном Валерьяновичем, потому что тот говорил с ней на языке покойницы Марты. Ниночка не шла на контакт ни с кем. С тех пор, как Павел вынес ее из зоны на плечах, Оскар перестал существовать для нее. Скромные проблески взаимопонимания вдруг исчезли. Пропасть между двумя цивилизациями сомкнулась на время опасности, чтобы разойтись еще дальше. Павла Ниночка просто терпела. Ей интересно было наблюдать, как нож вырезает фигуру из деревяшки. Оскара она не терпела вообще. Он не делал ничего интересного с ее точки зрения. Он делал одни только гадости. Как только Оскар приближался с альбомом, Ниночка закрывала глаза и держала их закрытыми до тех пор, пока кто-нибудь не отгонит от нее ненормального человека.

— Что ты хочешь узнать? — рассердился Натан на ученика.

— Почему она боится сородичей? Учитель, она не понимает специальные символы, — жаловался Оскар. — Она реагирует только на яркие общие понятия, а я не умею их формулировать, поэтому не могу правильно строить ряд.

— Ты не мог бы отложить свои опыты до лучших времен?

— Нет, не могу! Учитель, я должен понять, кто они такие.

— Вернется Федор и все объяснит.

— Нет, не объяснит. Он сам ничего не знает. Учитель, если это люди реального мира? Если они расширяют зону для себя? Мы же по шее получим, как только запустим генератор. Представляете себе: их технические возможности по сравнению с нашими?

— Что значит, люди реального мира?

— Вы прекрасно знаете, что я имею в виду.

— Даже думать не хочу, — отрезал Натан. — Все миры одинаково реальны для существ, которые в них обитают.

— Если Нинель решила прятаться за нашими спинами — надо хотя бы знать, почему.

Лиза вытащила фломастер из рук Оскара и заговорила с ним по-немецки, изредка вставляя в речь русские предлоги.

— Что она хочет, Учитель?

— Она говорит, что Нина боится Красного Солнца.

— Какого Солнца?

Учитель переспросил. Лиза указала фломастером на Ниночку и повторила фразу.

— Она считает, что Нина боится не родственников, а Красного Солнца.

— Спросите, почему?

— Почему? — спросил по-немецки Учитель и выслушал ответ, такой же ленивый и неразборчивый. — Потому что оно горячее…

Учитель с учеником вопросительно посмотрели друг на друга. Даже Павел на секунду перестал строгать…

— Ты понял? — спросил Натан.

— Понял, — ответил сообразительный ученик.

— Успокоился?

— Как вам сказать…

— А я ничего не понял, — признался Павел, и физики посмотрели на него.

— Однажды наше Солнце превратится в большую красную звезду, — объяснил Натан, — и сожжет Землю.

— Она из будущего?

Физики промолчали. Все продолжили заниматься делами: Оскар думал, Лизонька пачкала фломастером стол, Натан Валерьянович работал.

— Учитель, они отсиживаются здесь, спасаясь от конца света? Может, они расширяют зону, чтобы основать колонию в нашем времени, а Нинель на разведку забросили?

— Им бы логичнее базироваться под землей. На дне океанов.

— Почему же на другие планеты не улетают, если такие умные?

— Возможно, они зависят не столько от людей, сколько от самой планеты.

— А спросите у Лизы.

— Элис, — обратился к девушке Боровский, — почему Нина не улетает с Земли, если боится Солнца?

— Не хочет, — ответила Элис.

Никто из пропавших строителей не вышел на дорогу в назначенный час. На дороге, как прежде, стоял прораб и ругал подчиненных. Федор прогулялся по лесу, чтобы удостовериться: никто не хочет курить, не закончив работы. Голодное существование в лесу решили продолжить все. «Нет, они не сошли с ума, — сказал себе Федор. — Они реально отупели. Все, от бригадира до работяг. Если Валерьяныч прав, то поле, навалившееся на лес, работает на частоте дехрона. На той же частоте, что человеческие мозги. А значит, одно другому непременно мешает: зона мешает человеку соображать; человек тупеет и мешает зоне свернуться». С этим открытием Федор вернулся к прорабу, который высчитывал штрафы: умножал тариф на количество прогулянных дней, тыкал пальцами в неисправный калькулятор и тихо ругался матом. Ни кострища, ни шалаша Федор в указанном месте не обнаружил. Артефакты человеческой цивилизации, также как люди, отупели от инородных флюидов и принялись бегать по лесу от спасательной экспедиции. «Так дело не пойдет! — решил Федор. — Здесь нет ни одного разумного человека. Все двадцать, как один, чокнулись каждый по-своему». Федор понял, что если немедленно не вернется в лагерь, в лесу появится двадцать первый чокнутый.

— Элементарно, — подтвердил Оскар. — Если долго находиться в поле иной частоты, вполне можно отупеть и свихнуться. Мы в Слупице натыкались на таких же чокнутых. Взять, к примеру, Деева…

— Мне не до шуток! — рассердился Федор. — Ты мне прямо скажи, они придут в себя, когда выдут из зоны, или на всю жизнь останутся идиотами?

— Взять, например, Артура Деева… — продолжил Оскар. — Чтобы определить, пришел он в себя или нет, нужно точно знать, каким он был до того…

— Шутов, я тебя когда-нибудь убью! — пообещал Федор и отправился в город.

Вечером в лагере появился новый прибор. Ловушка для тупых состояла из небольшой металлической коробки с надежным замком и крепкой цепью, с помощью которой коробка крепилась к недвижимым объектам. Круглое окошко позволяло просунуть внутрь руку. Внутри находилась пачка сигарет и механизм, который защелкивал на запястье наручник.

— Двадцать дней и операция будет завершена! — пообещал Федор.

— Сигареты туда не клади, — посоветовал Оскар. — Положи лучше банку сгущенки.

— Банка шире отверстия, — заметил Натан Валерьянович.

— Вот и хорошо, Учитель! Сигареты можно вытащить по штуке. Один застрянет — все остальные накурятся и в другой раз точно не полезут в ловушку. Банка — другое дело. Они за банкой руки совать не будут: устроят собрание, начнут чесать репы, Федька их там и повяжет… Вернее, убедит вернуться с помощью нашего прибора.

— Ваш прибор, — напомнил Федор, — на прораба почему-то не действует.

— Потому что ты испытал его на каждой елке и ни разу не поменял батареи.

Первая партия в количестве трех человек попалась на следующий день. Федор подкрался к ним по оврагу, вынырнул из тумана и понять не смог, каким образом в один капкан угодили трое. На самом деле в капкан не угодил никто. Мужики сломали банку прямо в ящике с помощью крепкой палки. В ящике образовалась сладкая белая лужа, в которую они поочередно макали ложки. Федор не стал никого уговаривать. Он жестко применил прибор и вывел из тумана троих.

У лагеря спасенных ждал автобус с красным крестом и дежурным фельдшером. Спасенные лакомки оказались рабочими дорожной бригады, все были голодны, несмотря на то, что наелись сладкого. Марш-бросок по лесу окончательно подорвал их психику. Грешным делом они решили, что проводник издевается, всякий раз заставляя их сойти с дороги, и снова выводя на нее. Федор так часто применял прибор, что начал опасаться за новую батарею. Оказавшись среди машин и незнакомых людей, рабочие едва не сбежали обратно в лес, но Натан Валерьянович готовил суп из концентрата в большом котелке, и гороховый аромат гипнотизировал всех голодных. Суп с удовольствием ели все, включая фельдшера и шофера. Федор вычеркнул из списка три фамилии.

— А прораб? — язвительно спросил Оскар.

— В порядке очереди, — ответил Федор.

На следующий день машина с красным крестом вернулась, без дела простояла день и порожняком откочевала обратно. Федор с Павлом вышли из тумана вдвоем. Никто не клюнул на приманку. Прораб отругал экспедицию и еще раз заявил: пока дорога не будет достроена, как положено, никто домой не вернется. Фельдшер с шофером поужинали и уехали, чтобы на следующий день опять заступить на дежурство.

В этот раз экспедиция вернулась с рабочим, которого Егорыч бил палкой.

— Где остальные? — спросили его за миской похлебки.

— Ушли за спасателями в деревню. Там погреба. В погребах гнилая картошка. — Рабочий доел горох, вытер миску корочкой хлеба и задумался. — Егорыч не шутит, — заявил он. — У Егорыча палка длинная. Пусть он сначала уйдет, а потом уж и мы.

— Жена за вашим Егорычем приходила, — вспомнил фельдшер. — Он же ваш бригадир?

— Бригадир, — подтвердил рабочий.

— Просила передать: если «эта скотина» до зимы не починит крышу на даче… ну, короче говоря, — смутился фельдшер, — приличными словами не передать, что его баба с ним сделает.

— Вот что, — осенило Федора, — везите-ка сюда его бабу.

В следующий раз машина с красным крестом доставила в лагерь супругу Егорыча. Женщина вышла, оценила обстановку, нашла собеседника в лице Натана и выложила ему все о супруге: «неблагодарная свинья» нарочно подрядился строить дороги подальше от дома, чтобы меньше времени проводить в семье. «Скотина» совсем не уделяет внимания ей, детям, и даже не навестил в больнице умирающей тещи! «Говнюк» палец о палец не ударил в домашнем хозяйстве, но как только дело касается командировки, он первый в списке! Всегда готовый! На край света, лишь бы от семьи подальше!

У Натана Валерьяновича пылали уши. Он вынужден был согласиться, что поведение мужа — это оскорбление лучшей половины человечества худшей его половиной. Что семья для нормального мужика всегда должна стоять выше работы, а дети должны знать отца не только по фотографиям…

— Вообще-то, — поделился сомнениями Федор, — я не имею права допускать в зону штатских. Тем более жен… Петрович бы не позволил.

— Не надо беспокоить Петровича, — попросил Натан. — Пусть сходит.

Женщина в особых разрешениях не нуждалась. Излившись Натану, она перемахнула канаву, за которую штатские не допускались, и возглавила отряд спасателей. Прошагав десяток километров, супруга бригадира ничуть не устала, только прибавила шагу.

— Тоже мне, туман! — удивлялась женщина. — Вы не видели настоящих туманов! У нас дача в низине стоит, там туман — хоть глаз выколи! На вездеходе весной не проехать. Крутись, как хочешь. Все на горбу таскаем с горы на гору. А этот… уедет на объект и носа не кажет. Надрывайся, как хочешь. Чем он так занят? — обратилась женщина к Федору, как к старшему по званию. — Я вас спрашиваю, чем он занят? Крыша протекла, погреб стоит недостроенный… Ну, вот он где! — женщина узнала супруга издалека. — Вот он, скотина безрогая!

Егорыч заметил супругу, когда та приблизилась на расстояние удара в челюсть.

— Любушка? — удивился он и расплылся улыбкой. — Ты… Ты чего?

Федор с Павлом отошли подальше на всякий случай.

Бригадир Егорыч в тот вечер сказал последнее бранное слово и замолчал до следующей командировки. В тот день он, казалось, умолк навек. Егорыч только ел гороховую похлебку и кивал головой в знак одобрения всего, что говорила супруга.

— Нет, — заявила женщина фельдшеру. — Ни в какие больницы мы не едем. Никаких обследований нам не надо. Мы едем на дачу. У нас полно дел. И не надо нас подвозить. Зять встретит на машине.

— Хорошо бы убедиться, что психика в норме, — уговаривал женщину Федор.

— Откуда она в норме? Всегда был психом! Разве ж нормальный мужик себя так ведет? Психом родился, психом издохнет.

— Угу, — кивнул Егорыч над тарелкой. — Любушка права. На даче достаточно дел.

В следующий день на дорогу вышла бригада спасателей с водителем лесовоза. Остальные растерялись в лесу. Бригада вышла на старое место, но Егорыча не нашла. На повороте стоял Павел и курил вонючие папиросы. Дым оседал туманом в траву, окутывал курящего маскировочной пеленой. Издалека было не понять, кто стоит. Спасатели вышли и попались. Пятеро из них оказались вменяемыми людьми, только очень измученными дорогой. В тот же день они отправились в госпиталь на обследование. Шестой оказался ответственным командиром, он остался в тумане, но пообещал, что к завтрашнему дню все десять оставшихся будут найдены и собраны в условленном месте.

Федор поверил коллеге на слово и просчитался. На следующий день его ожидало у поворота одиннадцать человек.

— Я же одиннадцатый, — попытался уладить недоразумение спасатель.

Федор развернул список. Все одиннадцать фамилий откликнулись. Девять оказались вычеркнуты в предыдущие дни.

— Не понял! — насторожился Федор. — Сначала было трое, потом — никого, потом еще один человек, потом Егорыча жена повязала. За Егорычем вышли пятеро ваших.

— Правильно, — согласился спасатель.

— Десять человек вышло, какого черта вас тут одиннадцать?

— Одиннадцатый — я! Я же вчера не пошел, — напомнил спасатель.

— Так я ж тебя не считал. Вот смотри…

Одиннадцать любопытных носов уткнулось в бумагу.

— Я вычеркивал всех по очереди. Каждого сверял с фотографией. В первый день вышло трое, потом один, потом еще один, потом пятеро. Итого…

— Десять, — хором ответили очевидцы.

— Почему у меня оказалось девять?

— Потому что я не пошел, — повторил спасатель. — Я задержался, чтобы сходить в деревню за оставшимися людьми.

— Правильно, я тебя и не вычеркнул. Откуда сегодня одиннадцать?

— Сегодня получается, что я одиннадцатый, потому что вчера не стал десятым.

— Не делайте из меня идиота! Вчера вышли пятеро.

— Правильно!

— Если вдуматься в ситуацию… кто-то из нас определенно тупой! — решил Федор. — Или вы шутить надумали?

— Ни боже упаси! — оправдывался спасатель. — У меня все сошлось. Если кто-то шутит, так точно не мы.

— Так! — сказал Федор и подавил в себе приступ ярости. — Спокойно! Шутки кончатся, когда Валерий Петрович допросит каждого лично! Сейчас идем в лагерь. Пусть вас кандидат математических наук пересчитает, как следует. Если опять не сойдется, я позову профессора.

Оскар пересчитал спасенных.

— Правильно! — сказал он. — Итого двадцать, как в списке.

— Но я же не идиот! — вспылил Федор. — Я точно помню: в первый день вышло трое, потом один, потом еще один, потом целых пятеро. Один остался. Наутро их должно быть десять штук, а там — одиннадцать.

— Так один же остался! — напомнил Оскар, еле сдерживая улыбку.

— Издеваешься? — вспылил Федор. — Пятеро шли со мной рядом! Я глаз с них не спускал!

— Больше — не меньше, — успокоил Федора фельдшер. — Что за проблема? Люди нашлись, все живы. На фамилии отзываются. Если лишний попался — заведи его обратно в туман и забудь.

— Нет, пусть этот математик мне растолкует, — упорствовал Федор, — иначе я его буду бить!

— Никто никого бить не будет, — вмешался Боровский.

Оскар прыснул со смеху.

— Натан Валерьянович, как же так?

— Думаю, что ты лишний раз посчитал Павла.

— Я же не идиот! Или вы считаете меня идиотом? Или вы нарочно делаете из меня идиота? Вы сговорились, да? Натан Валерьянович, скажите вы: сколько человек я вывел вчера из зоны?

— Мы вычеркнули пятерых, — подтвердил Натан. — Покормили и проводили в клинику.

— Откуда их утром одиннадцать?

— Но я же остался! — снова напомнил о себе спасатель.

Оскар уже не мог хохотать. Он с тихим стоном провалился под стол.

— Не хотите поехать с нами? — предложил Федору фельдшер.

— Вы все надо мной издеваетесь?

— Вам, молодой человек, самое время взять отпуск и посвятить его отдыху.

Оскар хохотал до икоты. До тех пор, пока медицинский автобус не увез двадцать первого чокнутого в больницу, чтобы тот имел возможность пересчитать спасенных еще раз.

— Тебе опять звонили, — сообщил ученику серьезный Натан. — Тот же голос. Приди, наконец, в себя и займись делом. У нас уйма работы!

От отбоя до подъема Федор считал спасенных. Ему предоставили отдельную палату с калькулятором. Федор считал не один. К процессу подключились свежие мозги, к утру спасенных оказалось ровно двадцать душ, не считая бригадира Егорыча, увезенного женой на дачу.

— Уф, — сказал Федор и закрыл список, но не тут-то было.

— С Егорычем — двадцать один, — шепнул ему на ухо главный врач.

— Правильно. Но ведь Егорыча увезли, стало быть, двадцать. И в списке двадцать.

— Но ведь Егорыча нет.

— Конечно, нет! Поэтому у меня не сходился список! А теперь сходится.

— Сходится, — согласился врач, — без Егорыча.

Мрачнее грозовой тучи Федор вернулся в лагерь. Он косо поглядел на физиков, сообщил, что выполнил свою задачу, что теперь его сменит шеф, а он, прежде чем отправиться в отпуск, вплотную займется судьбой девиц, брошенных бабушкой Серафимой. Он кинул в машину вещички Лизоньки с Ниночкой, посадил рядом с вещичками самих девиц, пожал на прощание руку Натану Валерьяновичу, а Оскару намекнул, что серьезный разговор им еще предстоит.

— Используй отпуск по назначению, — повторил Оскар рекомендацию фельдшера. — Купи путевку на море, возьми с собой женщину.

— Не понял… — насторожился Федор.

— Помнишь, как пользоваться морем и женщиной? Представляешь себе, как выглядит отпуск?

К приезду Карася аномальная зона подверглась сплошному оцеплению. К работе были привлечены резервы техники и личного состава. Лес по периметру огородили флажками. У троп и грунтовых дорожек, где стояли предупреждающие плакаты, был выставлен круглосуточный караул. Генератор решено было монтировать на водонапорной башне рядом с маяком. Главу сельсовета пригласили для разъяснений.

В ожидании Оскар думал о заброшенной книге Эккура, о том, что обещал звонить Жене и дядьке, о том, что Юля собиралась приехать, но отчего-то перестала звонить. Он просмотрел входящие звонки в своем телефоне и убедился, что Юля звонила. Кроме Юли ему настойчиво звонил неизвестный, который дважды нарвался на Натана Валерьяновича. Кроме звонков, в памяти хранилось три сообщения: в первом девушка информировала бой-френда о том, что вылетает из Москвы в Екатеринбург; во втором — что в аэропорту ее «ни фига не встретили». В третьем сообщении Юля уведомляла ухажера, что самостоятельно взяла билет на самолет до Турова и если в Турове ее тоже никто не встретит, будет находиться в зале ожидания до тех пор, пока не сядет на обратный рейс.

Оскар посмотрел на часы, посмотрел на дату и сорвался с места.

Глава 3

Перед началом работы капитан Карась ввел трехдневный карантин. Подчиненные службы старательно выполняли задачу, если не считать армейского вертолета, который облетел лес по линии оцепления. Боровский запретил приближаться к зоне действия генератора даже с воздуха. Из предосторожности Карась закрыл Туровский аэропорт, который никаким образом не относился к опасной зоне. Вертолет вернулся и пролетел над лагерем еще ниже. Натан Валерьянович выразил Валерию Петровичу свое возмущение. Валерий Петрович накричал по служебной связи на того, кто допустил разгильдяйство. Разгильдяев вернули на аэродром.

— К зоне не подходить, — напомнил Боровский. — Даже не глядеть в ее сторону! Отключить лишние приборы, убрать радиостанции. Генератор будет работать семь дней. В это время извольте греть чай на костре. Микроволновые печи не использовать.

— Каждому, кто сунет штепсель в розетку, — добавил Оскар, — расстрел на месте.

— А тебе, дружочек, — объявил Натан, — пора отправляться в поселок на дежурство. Валерий Петрович, имейте в виду, что через двадцать часов туман пропадет, граница аномалии перестанет быть видной. С этого момента зона станет невидима, поэтому особо опасна. Предупредите всех своих «пограничников», чтобы не пересекали отмеченных рубежей.

— Личный состав инструктирован мною лично, — заверил Боровского капитан.

— Мне снова слышался шум вертолета…

— Не может такого быть, Натан Валерьянович! Еще раз послышится — все под трибунал пойдут.

— Это не вертолет, Учитель, это летающие тарелки, — предположил Оскар. — Гуманоиды сматываются. «Это есть хорошо».

— Будет хорошо, если ты подежуришь на башне!

В лагере отключили все электроприборы, кроме центрального компьютера. Экспедиция подходила к концу. Все соскучились по дому. Не соскучилась только Юля. Девушка не успела отойти от скандала, с которым матушка проводила ее в дорогу. Она только устроилась на новом месте, только оборудовала кухонный уголок и разложила посуду; только привела в порядок бытовку и украсила интерьер картинкой с иероглифами, нарисованными на майке. Юля нашла произведение в коробке из-под кабеля и решила, что это стильно. Девушка ехала, чтобы поселиться здесь основательно и пожить себе в радость с пользой для общего дела. Она единственная не ругалась с Натаном из-за кипятильника, собирала хворост в лесу и грела чай на буржуйке. С первого дня приезда Юля стала самым полезным и самым незаметным обитателем лагеря, но в одно прекрасное утро также незаметно исчезла.

Исчезновение не заметили сразу. Карась отбыл на аэродром, чтобы найти вертолетчиков и наказать за то, что Натану мерещится шум. Натан решил, что Юля легла отдохнуть. Павел был уверен, что она пошла к ручью постирать. Оскар задержался допоздна на башне, а когда вернулся, удивился, что его никто не встречает.

— Юлька где? — спросил он.

Натан Валерьянович оторвался от компьютера, Павел отложил деревянную куклу с глазами гуманоида. После минуты тишины лагерь был прочесан вдоль и поперек. Был прочесан окрестный лес, был обыскан даже склад пустых контейнеров, где вполне можно было свернуть себе шею. Оскар домчался до заградительного поста, но солдаты клялись, что девушки мимо них не ходили. То же самое подтвердили по рации с соседних постов. Оскар домчался до связистов и убедился, что передатчик не работал, что бестолковая девчонка не приближалась к антеннам, которые могли спалить ее в прах. Опасные детали в сложенном виде лежали в машине, связисты курили, чрезвычайной ситуации не намечалось, приказа развернуть радиостанцию не было. Оскар и думать не хотел об ужасном. Он готов был мчаться дальше и расспрашивать случайных прохожих, но Натан вернул его в лагерь.

— Юля пошла за тобой, — сказал он. — Термоса нет на кухне. Наверняка пошла к башне, чтобы тебя покормить, но в поселке не появилась. Оскар, мне очень жаль, но поселок уже обыскали. Тебе придется вернуться. Валерий Петрович разрешил на неделю прервать работу.

Оскар вернулся в лагерь. В дороге он утешал себя мыслью, что небольшая сдвижка хронала — не катастрофа, что если Учитель решил отключить генератор, значит, он знает, что надо делать. Если есть идея, значит, еще не конец. Но лица людей, собравшихся над картой местности при свете керосиновой лампы, обескураживали пессимизмом.

— Она могла идти в поселок только по дороге вдоль ручья, — рассуждал Натан, водя карандашом по отмеченному участку. — Если б ей пришло в голову срезать, она пошла бы по этой тропе. На тропе стоят два кордона, хоть один бы заметил.

— Вы точно проинструктировали ее? — спросил Карась.

— Я лично запретил выходить из лагеря без сопровождения. Оскар должен был придти на обед, фаза переключения затянулась, и мы решили, что лучше контролировать процесс на объекте.

— Она ушла в фазе переключения? — ужаснулся Оскар.

— Она ушла в промежутке с одиннадцати утра до шести вечера.

— Проклятье! — выругался молодой человек. — В поселке хорошо искали? Она могла не найти обратной дороги?

— Ее искали местные жители, — ответил Карась. — До сих пор ищут. Присядь, объясни мне, как именно ты инструктировал девушку, прежде чем пригласить в лагерь.

— По-всякому, — сказал Оскар. — Я сказал: от лагеря не отходить ни на шаг. Она всегда меня слушалась.

— На случай, если ей все-таки пришлось отойти от лагеря, дополнительных инструкций не было?

— Я запретил!

— Юля неглупая девочка, — заступился за несчастную Натан, — может быть, она не вникала в детали, но прекрасно знала, что зона опасна.

— Она видела опасный туман, — уточнил Карась. — Сейчас, когда зона прозрачна, ее кто-нибудь инструктировал о том, что опасность во много раз возросла?

Физики опустили головы. Юля всегда была в лагере, от нее не делали специальных секретов, поэтому особых распоряжений не отдавали.

— Вот что, друзья мои, — вздохнул капитан. — У вас есть ровно неделя. Если чем-то могу помочь — обращайтесь. Через неделю работа должна возобновиться и закончиться в отведенные сроки.

Карась уехал. Физики остались сидеть над картой. Павел, в отсутствии начальства, присоединился к физикам, и первый внес предложение:

— Давайте, я схожу, посмотрю… Может быть, она уже на дорогу вышла. Туман спал, видно далеко… Может, я сразу и приведу ее?

— Ничего не получится, Паша, — ответил Натан.

— Почему? Маяк работает! Лес я знаю.

— Юля вошла в зону при работающем генераторе, на плавающей частоте, значит, наверняка попала в сдвижку хронала. Ты ничего не увидишь без специально настроенного прибора, а выводить ее из зоны просто опасно. На границе она «растает», как привидение.

— Я настрою очки, — решил Оскар. — Вдвоем сходим.

Экспедиция вернулась вечером следующего дня. Оскар упал от усталости и закрыл глаза, чтобы не видеть света. Павел сел к столу и доложил обстановку, как было. Как изменился лес, искривилась дорога, как ходили-бродили без толку, как звали… как Оскар менял настройки своих чудесных очков на ходу. Как под каждым кустом ему мерещилась озябшая за ночь девчонка. Оскар не произнес ни слова и болезненно реагировал на попытки себя утешить. Ночью в лагерь явился Федор, и Павел в подробностях повторил рассказ.

— Надо выяснить частоту, в которой она пропала, — предложил Федор, — откатить ситуацию обратно, и хронал восстановится. Юлька станет видна, а в том, что она сидит у дороги, я лично не сомневаюсь.

— Хронал не восстановится, — ответил Натан. — В нашем мире время никак не привязано к пространственной частоте. Возможно, существуют миры, в которых время и пространство едины, но в нашем… логический парадокс, который лично я объяснить не могу. Мы должны отдавать себе отчет, что вероятность успеха такой манипуляции равна нолю.

— Почему? — удивился Федор.

— Возвращайся домой, Федя. Тебе сейчас нужен отдых, как никому…

— Я сам разберусь, что мне нужно и как мне быть! — огрызнулся молодой человек. — Натан Валерьянович! Никто лучше меня леса не знает! Как бы он не изменился. Даже если лес завязался узлом, я знаю его лучше всех. Говорите, что делать!

— Не знаю, что делать, — вздохнул Натан. — Логическим путем мы сузили временной диапазон исчезновения до четырех часов. У нас есть четкий протокол работы прибора. И все равно… нужно статистически нереальное везение. Удача, которая позволит выиграть в одну лотерею сто раз подряд.

— Чем быстрее начнем, тем раньше нам повезет, — уверил физиков Федор. — Если я правильно понял, других вариантов нет?

— Надо набраться терпения, — предложил Натан.

— Что мы будем делать с нашим терпением? Оскар! Почему молчишь? Что делать?

— Ничего, — сказал Оскар. — Ничего мы не сделаем без Греаля. Нужен Греаль.

Натан Валерьянович ни слова ученику не возразил.

— Где взять Греаль? — спросил Федор.

— За пазухой Зубова, но перед этим его придется убить.

— А если договориться?

— Чихал он на наши проблемы. И на человечество тоже чихал.

— Умеешь работать с Греалем? — поинтересовался Федор.

— Рискну. А что делать? Наш генератор можно настраивать бесконечно. Греаль настраивается сам.

— Адрес Зубова мне сюда, — попросил Федор и достал блокнот.

— Если б у него был адрес, я бы здесь не сидел, — ответил Оскар.

— Георгий — человек другого мира, — пояснил Натан. — Он появляется у нас, когда захочет, и совсем не для того, чтобы нас выручать.

Федор взял минуту на размышление, а Оскар впервые в жизни подумал о Боге. «Сейчас этот парень придумает, где взять Греаль, — понадеялся Оскар. — Сейчас он признается, что в камере вещдоков его конторы лежит одна штуковина, удивительно похожая на старую чашу, украшенную драгоценными камнями. Он вспомнит, и я поверю, что мир состоит из иллюзий. Моих иллюзий».

— Нет, — признался Федор. — Надо искать другие варианты. С такими личностями, как ваш Георгий, мое ведомство не работает.

Мир, созданный из иллюзий, оказался обманом. Перед глазами Оскара замелькали страницы книги, завещанной ему и подаренной Жене. Он понял, что поставил на карту больше, чем имел, и проиграл все. «Если б можно было продать душу дьяволу, — решил он, — я сделал бы это сейчас, не задумываясь, и никогда не жалел бы». В тот момент Оскар понял, что книга Эккура написана не для него, потому что он никогда не будет общаться с Богом. Теперь ему с Богом говорить не о чем. Если Бог поступил с ним так, он не достоин права говорить с человеком.

— Есть еще один прибор, который умеет настраивать частоту в смещенном хронале, — сказал Натан Валерьянович. — Но с его помощью мы сможем только увидеть Юлю. Достать ее оттуда не сможем.

— Если вы имели в виду Стрелу — надо дать сообщение Мирке, — сказал Оскар. — Сейчас же и срочно. Только неизвестно, когда она его прочтет.

— Если нам удастся связаться с Мирой или с Георгием, я сам попрошу… — обещал Натан. — Попрошу в последний раз и пообещаю, что больше не буду работать над темой.

— Нет! — воскликнул Оскар. — Я попрошу и пообещаю Жоржу, что застрелюсь, если он выполнит мою просьбу.

— Сначала ты пообещаешь мне, что женишься на Юльке, если все обойдется, — поставил ультиматум Федор.

— Обещаю! Обещаю, что если мы найдем способ вытащить Юльку из зоны, я брошу ее навсегда! Я сделаю так, что она больше знать меня не захочет. Сделаю так, что она всю жизнь будет шарахаться от таких идиотов, как я, и правнукам своим завещает…

— Ладно, — согласился Федор. — Координаты Мирославы я дам. Про Жоржа будете пытать ее сами.

— Нам известны ее адреса и телефоны, — ответил Натан. — По этим координатам она бывает доступна не чаще, чем раз в полгода.

— Четыре раза в год, — уверил физиков Федор. — Вы забываете, Натан Валерьянович, что турниры Большого шлема проводятся четыре раза в году.

— Где она? — в один голос спросили физики.

— В Нью-Йорке. Играет на тотализаторе и собирается выиграть. Американцы каждый день звонят шефу, устраивают истерику по поводу этой дамы. Очень ваша графиня напрягает наших коллег. Требуют слить кое-какую информацию в благодарность, что выпустили стрелка, но это уже не мое дело. Хотите знать адрес отеля?

— Конечно!

— Будете звонить — предупредите ее сиятельство, чтобы слишком с тотализатором не наглела. Я, конечно, все понимаю, но ставить крупные суммы и выигрывать несколько лет подряд, это против всех правил. Надо хотя бы раз проиграть для статистики.

Когда зазвонил телефон, у Оскара появился проблеск надежды, но голос был мужским, а обращение фамильярным:

— Как жизнь, Ося? — спросил неизвестный. — Узнаешь кореша?

— Что надо? Говори быстро!

— Ну вот! Сто лет не виделись, и поговорить не хочешь со старым другом? Или не узнал? — обиделся незнакомец. — «Чего надо…» Че ты, в самом деле?.. Ты поговори со мной, как человек. Спроси как мои дела, как здоровье?..

Развязный тон привел Оскара в ярость. Голос незнакомца напомнил ему одноклассника, который после школы сел в тюрьму и должен был сидеть до сих пор. Еще в интернате товарищ был неравнодушен к Оскару за то, что тот легко получал пятерки по математике, и вбил себе в голову, что его одноклассник прославится в науке. С тех пор он начал покровительствовать Оскару вместо того, чтобы бить его, тогда как Оскар совершенно не нуждался в его покровительстве. Меньше всего на свете он был настроен общаться с бывшими одноклассниками именно сейчас. Оскар начал разговор, не здороваясь, окончил, не простившись, и не испытал угрызений совести. С минуты на минуту Мирослава могла вернуться в отель и прочесть записку. У него не было времени даже заблокировать нежелательный телефонный номер.

В послании к графине Оскар позволил себе фразы, которыми прежде не разбрасывался: «Все, что хочешь, проси… Нужен Греаль. Срочно. Я пропал. Позвони…» Далее следовал номер телефона, который бездарно занимал одноклассник. Слово «Греаль» Оскар диктовал сотруднику отеля по буквам. Изумленный сотрудник сто раз уточнил, прежде чем записать. «Вы уверены, что вам нужен Святой Грааль», — удивлялся сотрудник. «Напиши, — настаивал Оскар. — Все остальное тебя не касается».

Обладательница «Святого Грааля» вернулась в отель и не поняла, отчего администратор глядит на нее с ухмылкой, вместо того, чтобы просто подать ключ. Вместе с ключом графиня получила записку и достала телефон, не отходя от стойки.

— Вы понимаете, что натворили? — спросила графиня. — С чего ты взял, что Жорж может вывести человека из такой передряги? Он не Мастер Греаля, он бывший карточный шулер. Как вы ухитрились сдвинуть девчонке хронал?.. Оскар! Слышишь, что я говорю? Только заикнись Жоржу про Юльку. Он закроет зону вместе с Юльками и учеными дядьками, потому что вы достали его больше, чем эта жизнь. Что значит, откуда знаю? Я сто раз просила его разобраться с Борькой. У Борьки та же проблема. Жорж честно пробовал и честно сказал, что не знает, как это сделать. Ну, даете, ребята… Нашли у кого просить помощи. Вы не понимаете, что Жорж — человек с повернутой психикой. Вы ему сто раз скажите, что девочке плохо в дехроне — он столько же раз возразит. Еще раз повторяю: Жорж не поможет. Я, конечно, ему передам, если ты настаиваешь, но это только усугубит положение… Разумеется, Греаль не отдаст. Ты сам-то знаешь, как с ним работать? Как попробуешь, если не знаешь точно?.. — удивилась Мира. — У тебя двести Юлек? Сотню-полторы угробить не жалко? Знаю, что теоретически можно, а толку с такой теории… Нет, Жорж сможет только погасить поле, и Греаль на прокат не даст. Вам не даст, а меня даже близко к нему не подпустит. После известных событий я не могу даже издали любоваться изделием, не говоря о том, чтобы выколоть Глаз. Сами закрывайте зону… Вы же собрали генератор с похожей функцией… — напомнила Мира. — Конечно, против Греаля оно говно, но вы, по крайней мере, умеете с говном работать. Нет, не надо давать трубку Учителю! Он меня не переубедит… Да, Натан Валерьянович! Здравствуйте… Конечно, понимаю. Сколько раз я просила: займитесь делом. Что вы отвечали? Опасно! Теперь неопасно? Да как же вам не стыдно? Взрослые люди! Серьезные ученые бегут жаловаться… кому бы вы думали?.. просят покровительства картежника и спекулянта. Самим не смешно? У вас каждый раз последний. Сколько раз я еще услышу про «последний раз», прежде чем вы возьметесь за дело? Да, как же! Вы просто пушистые котята: сдвинули девчонке хронал, теперь, конечно, будете вести себя хорошо, куда денетесь? …До тех пор, пока не натворите чего покруче… Конечно, вы обещаете, Натан Валерьянович, а я вам, естественно, верю…

Мирослава бросила трубку и сотрудник, который минуту назад смотрел на нее с улыбкой, вздрогнул.

— Мэм… — обратился он к даме. — Не желаете ужин в номер, мэм?

— Ужин отменяется из-за отсутствия аппетита, — ответила графиня. — Желаю заказать билет на ближайший рейс в Сибирь.

— Вау, Сибирь! — удивился сотрудник. — Вместо ужина?

— Да, Сибирь! — подтвердила грустная дама. — Вместо ужина, завтрака и обеда.

Заплаканная Юлина мама не выходила из автобуса. Страшная новость заставила ее бросить дела и помчаться на край света. Вместе с ней примчалась заплаканная Юлина тетя. Женщин морально поддерживал мужчина по имени Николай, которого никто не звал, и которого вообще не следовало подпускать к объекту, если б не чрезвычайные обстоятельства. Натан Валерьянович рассказывал вновь прибывшим страшные сказки. Не так чтобы сильно пугал, скорее отвлекал дам от Оскара, которого те стремились разорвать на куски. Заплаканные дамы Натана не слушали, их интересовали другие вещи: почему не отвечает Юлин телефон и когда, наконец-то, прибудет поисковая бригада, для того чтобы искать девочку. Оскар пообещал сесть в тюрьму добровольно, как только вернется Юля, но женщины готовы били его убить независимо от приговора суда, и убили бы, если бы знали, что делать дальше.

«Поисковая бригада» в лице графини Виноградовой прибыла на место с бригадой скорой помощи, потому что Юлиной маме стало плохо. Неотложка дежурила у границы зоны весь день. Весь день у аномалии сновали посторонние люди, не имеющие отношения ни к науке, ни к безопасности. Федор едва не сошел с ума, пересчитывая фельдшеров. Графиня тем временем пребывала в тени событий. Кроме Оскара на нее никто внимания не обратил.

— Как такое могло случиться? — не понимала Мира. — Она ведь жила рядом с вами, слушала разговоры и ни о чем не догадывалась?

— Мы никогда не обсуждали работу, — ответил Оскар. — Я думал, ей лучше не знать.

— Он думал… — Мира накинула на голову капюшон халата, прихваченного из гостиницы. — Я знаю, как вы с Валерьянычем заводитесь ругаться… Не захочешь — физиком станешь. Соседи давно бы диссертации защитили, если бы не сбежали. Зачем привез сюда девочку, если она не в курсе твоей работы? А если уж привез, почему не сказал? Хуже всего, когда ни там, ни здесь и никакой информации. Вспоминай, дорогой, были ли на твоей зазнобе какие-нибудь кристаллы? Вспоминай подробно.

— Я дарил ей кольцо из нефрита. Ей нравился почему-то нефрит, но я не знаю…

— Нефрит меня не волнует. Если на ней хоть какой-то кристалл, искать будет легче. Если ангельский — считай, что уже нашлась. Ты не дарил ей ангельские кристаллы?

— Боже сохрани.

— Может быть, с ней была соль? Она не прихватила солонку с крупными кристаллами соли?

— Не знаю я, что там за соль…

— А привидений твоя девчонка боится?

— Она всего боится.

— В приведения верит или не верит, я спрашиваю?

— Не знаю. Слушай, ты бы не пугала ее своим халатом…

— Оставь в покое мой камуфляж, — попросила графиня. — Я не собираюсь светиться в дехроне только ради того, чтобы не пугать твою Юльку. Объяснить тебе, почему белый цвет не виден или сам догадаешься?

— Она в обморок упадет, если увидит такое.

— Если до сих пор жива, переживет и халат. Она знает что-нибудь про Ангелов? Не про тех, что на библейских картинках, а про реальных?

— Откуда? Мы не говорили на эту тему.

— О чем ты вообще говорил со своей подружкой? Или вы общались без слов? Ладно, не кисни. Лучше сними эту дрянь со стены, — Мира указала на греографы, нарисованные на майке. — Она меня раздражает.

— Я должен тебе объяснить, как пользоваться маяком и резонатором…

— Не надо, я выйду без маяка. А впрочем, объясняй. Неизвестно, что вы там намудрили.

Оскар включил приемник с зеленым экраном.

— Жмешь на кнопку — появляется мигающая точка, — объяснил он. — Выравниваешь ее по стрелке, смотришь, чтобы никуда не съезжала и выходишь прямо на лагерь. Если будет пропадать сигнал — не дергайся. Стой на месте, жди, когда снова появится. Когда мигание участится — знай, что прошло два часа…

— А это что?

Оскар взял прибор, встроенный в корпус мобильного телефона.

— Найдешь Юльку, нажмешь сюда… и попроси ее смотреть, не моргая, в красный глазок, чтобы луч стоял ровно и накрывал глазное яблоко. Когда на шкале появятся цифры, запомни их. Запомни, потому что батарея может разрядиться, а информация сохраниться неправильно. И поаккуратнее с резонатором. Там Глаз. Потеряешь — останется только один.

— Что тебе даст ее частота? Думаешь, она отличается от общей частоты зоны?

— С Женькой было именно так. Мы с Учителем считаем, что именно это дало эффект одиночества в мегаполисе. Малый сдвиг дает эффект зоны, из которой можно выйти по звездам. Просто Юлька перешла критическую черту.

— И что?

— Если искусственно сблизить ее частоту с зональной, хронал, может быть, настроится сам. Я знаю, какой диапазон безопасен и хочу рискнуть. Все-таки диапазоном работать проще, чем точной настройкой.

— С вашим-то генератором?

— У меня подробная схема сборки каркаса, — признался Оскар. — Процессор, Мозг, но Глаза только два. Был бы третий, я бы собрал систему полной идентификации.

— Собирай, — одобрила Мира.

— Ты считаешь?

— Собирай, но ни в коем случае не используй Мозг. Прибор может выйти из-под контроля.

— Я никогда не делал ничего подобного.

— Начинай делать и позвони Арику, пусть привезет рубин, который дядя Давид изваял перед смертью. С красного алмаза, конечно, было бы больше толку, но времени нет. Пусть хватает камень и чешет сюда. Рубин заткнет отверстие для третьего Глаза, как родной. Единственная проблема: при перегрузке фальшивый камень может исчезнуть, тогда разомкнется контур и система перестанет работать.

— Разве так делают?

— Делают, — подтвердила графиня. — Мощность на выходе минимальная, но вдруг повезет… Если соберешь каркас правильно — какой-нибудь эффект обязательно будет. Тебе же надо, чтобы он сблизил Юлькину частоту с параметрами внешнего поля и зафиксировал ситуацию, пока хронал не активирует себя сам?

— В идеале — да.

— Не знаю, Оська. Авось да получится. Имей в виду, что Глаза появляются в свободной продаже только тогда, когда выпадают из чьего-нибудь «святого горшка». Их специально не сделаешь и отдельно не купишь. Если ждать случая и надеяться на везение, можно не дождаться. Попробуй.

— Какую мощность он даст на фальшивом Глазу?

— Миленький мой, если б я разбиралась! Я даже не знаю, в каких единицах измеряется мощность Греаля. Позвони Арику, пусть бросает дела и дует сюда немедленно. Руки ювелира тебе пригодятся. У Арика руки умнее, чем голова. Он будет тебе рассказывать, что хреновый огранщик — не верь! Дядя Давид доверял ему сложные вещи, я это знаю точно. А работает Арик быстро. И с металлом работает, и с камнем. Скажи, что он нужен здесь позарез. Скажи, что мне нужен. Скажи, убью!..

Чем дольше длилось ожидание, тем страшнее становились сказки, которые Натан Валерьянович рассказывал несчастным женщинам и мужчине. Истории Ангелов, которые любят посещать людей и заводить душевные разговоры, окончательно сломили их дух. Юлина мама пошла поплакать к оврагу, Юлина тетя пошла за ней, мужчина по имени Николай пошел морально поддержать плачущих. Федор желал дослушать историю до конца, но Натан, лишенный аудитории, лишился и вдохновения.

— Я начитался о фокусах Греаля еще с библейских преданий, — признался Федор, — шеф заставил меня проштудировать материалы. Нет, я, конечно, допускаю, что свойства кристаллов нельзя объяснить наукой, я допускаю существование тонких миров в первичных полях. Я даже уверен, что разум может принимать любые формы и находиться в любой среде. Я только одного не понял, Натан Валерьянович… можно спросить?

— Конечно, спроси, Федя.

— Почему вы считаете, что Греаль воспроизвести невозможно, если для этого есть материалы и даже техническая документация? Если есть гениальные физики, которые готовы работать…

— Потому что, Федор, мы, также как ты, не поняли главное: каким образом работает Греаль? И пока не поймем, все разговоры о гениальных ученых — просто издевательство над их бесплодными усилиями. Гениальных физиков не бывает. Бывают удачливые, бывают трудолюбивые. Гениальность — это про кого-то еще.

— А можно спросить, чего именно вы не поняли?

— Чем шаман отличается от врача? — спросил Натан. — Тем, что обращается к душе пациента, а не к телу. Врач устраняет симптомы болезни, шаман ищет ее причину. Также и мы оперируем созданной кем-то материей: изучаем ее, изменяем, заставляем работать так, чтобы приносить человеку пользу. Греаль работает на уровень выше дозволенного человеку. Он оперирует тем, что мы называем первопричиной материального бытия, обращается напрямую к источнику, который не перекладывает старые кирпичи в новые стены. Греаль моделирует физику пространства с чистого листа. Мы не знаем источник, значит, не понимаем главного.

— Понял. У нас прокол в области философии.

— У нас другой прокол, — возразил Натан. — Мы ничем не заслужили права понимания таких вещей, поэтому не получили возможности их понимать.

Банному халату Мирославы после лесной прогулки требовалась стирка и штопка. Сама графиня нуждалась в отдыхе и чашке крепкого кофе, но не получила ни того, ни другого. Она нашла в автобусе компанию нервных мужчин, готовых наперебой задавать вопросы, и двух зареванных женщин, готовых плакать и плакать.

— Нашла, — ответила графиня на все вопросы сразу, и вздох облегчения разрядил обстановку. Графиня показала физикам два ряда цифр, записанных на ладони.

— Почему дважды? — не понял Оскар, но цифры в компьютер ввел.

— Юлька там не одна, — объяснила графиня. — Там еще один… мечется по дороге. Вы всех строителей вывели? Никого не забыли? Мужичок среднего роста, в меру упитан, морда красная с перепоя, пижонская бороденка деревенского интеллигента. Прикид недеревенский, но не сказать, что со вкусом. Прикид из бутика «от турецкого султана». Одним словом, Версаль отдыхает. Сказал, что Яшкой зовут.

— Бессонов… — догадался Натан. — Вон он где. И ведь никто не хватился…

— Что с Юлькой, говори… — торопил Оскар.

— Юлька ваша жива, здорова, и в отличие от вас, держится молодцом. Я к ней Яшку приставила, чтобы пример брал, а то мужик совсем скис. Все-таки, какой никакой, а самец. От кабана, конечно, не защитит, но от зайца вдвоем отобьются.

— Там нет кабанов, — сказал Федор. — И зайцев нет.

— Я сделала что-то не так? — поинтересовалась Мира.

Оскар тяжело вздохнул. Родственницы Юли, наконец, обнялись, но плакать не перестали, наоборот, зарыдали с новой силой. Юлина мама схватила графиню за рукав халата и привлекла к себе.

— Умоляю, скажите, скоро ли ее спасут?

— В лучшем случае лет через двести, — предположила графиня. — Примерно столько времени понадобится нашим физикам, чтобы усовершенствовать свой генератор. Шанс, что операция пройдет успешно, близок нолю.

— Значит, мы дождемся Юлечку и вместе поедем в гостиницу? — прошептала мама.

— Пойдемте на воздух, — Федор поднял обеих женщин со скамейки и повел из автобуса. Мужчина по имени Николай помог всем троим не оступиться на лестнице. Натан Валерьянович с укоризной поглядел на графиню.

— Я что-то перепутала, профессор?

— Присядь.

— Ну, присела. Дальше что? — спросила Мира, сев на освободившуюся скамейку.

— Рассказывай дальше.

— Что рассказывать? Как вы и думали, сидит бедняжечка у дороги. Холодно ей по ночам, но она привыкла. Сделала себе ямку, выложила ее мхом… Догадалась ведь! Велела вам передать, чтобы не волновались.

— Нормально!!! — вспылил Оскар. — Больше ничего передать не велела?

— Первые три дня ей было страшно. Потом привыкла. Призналась мне, что в детстве любила одна гулять по лесу…

— Догулялась, коза… — прошипел Оскар.

— Классная у тебя девчонка, между прочим, — добавила Мира. — Мне понравилась. Люблю таких.

— Что еще?

— А что ты еще хочешь услышать? Она действительно тащила тебе на башню обед, решила прогуляться лесом. Сказала, что ей послышался детский плач, поэтому свернула с тропы, а обратно выйти на тропу не смогла.

— Черт! — догадался Оскар. — Вот оно что!

— Да, об этом мы не подумали, — согласился Натан. — Наша вина… Вблизи активных зон часто возникают галлюцинации. Мы не предупредили Юлю.

— Докладываю дальше: от того обеда осталось несколько сухарей, боюсь, что Яшка их съест, но Юлька ваша и без сухарей, и без Яшки не пропадет. Хотя, конечно, с питанием у них напряженка будет… ближайшие лет сто пятьдесят. Потом привыкнут.

— Прекрати! — рыкнул Оскар.

— Я объяснила ей в общих чертах, что произошло. В гораздо более откровенных выражениях, чем вашим дамам, между прочим, и не надо, Натан Валерьянович, косо на меня смотреть… Юлька, в отличие от вас, восприняла это вполне адекватно. Провалиться мне на этом месте, господа физики, если она не знала, чем вы занимаетесь. Делайте выводы. Может, галлюцинация ее в лес завлекла, а может, вполне реальный расчет.

— Вывод сделаем, когда решим задачу, — сказал Натан. — Сейчас будем думать, как ее решить. Частота, на которой застряла Юля, с нашим измерением пересекается только в верхней трети диапазона. Нашим генератором ее не погасить никак.

— То есть, мерцает? — догадалась графиня.

— Да, хрональное смещение оказалось больше, чем мы предполагали.

— Будет пропадать и появляться по случаю, как Борька Слупицкий? Каждый раз без денег и с пустой головой?

— Вероятнее всего…

— Нет, я Юльку на такие дела не подписываю.

— Тогда, Мира, нужен Греаль.

— О чем я вам давно говорю! Делайте Греаль, господа физики, время пришло.

— Мира, нам нужен Греаль, — повторил Боровский.

— Попробую украсть Греаль через год-другой, когда Жорж потеряет бдительность. Как далеко я его унесу — вот, в чем вопрос!

— Я сам буду говорить с Георгием, — пообещал Натан.

— Говорите, — согласилась Мира, — но я предупредила: мосье Джи ничем не смог помочь Борьке. Он приедет сюда для того, чтобы закрыть зону. Слезы и сопли его не растрогают. Так что? Звонить или немного подумаете?

— У изгиба дороги есть строительная бытовка, — сказал Оскар. — Там матрасы и какая-то печка. В качестве сковороды можно использовать дорожные знаки.

— Первая умная мысль за весь день, — заметила Мира. — А они это видят?

— Должны. Бытовка прошла тот же катаклизм. Мы ее можем не видеть, а они должны.

— Действительно, — согласилась Мира. — Что еще?

— Еще… немного топлива можно слить из бака лесовоза, который застрял где-то в пятнадцати километрах от поворота. Из того лесовоза, что застрял ближе, все слито, а тот не нашли, но он есть. Шофера говорят, в нем почти половина бака.

— Молодец, думай дальше.

— У берега реки, почти у самых пещер, отселенная деревня. Отселили недавно. Может быть, в погребах что-то бросили, хотя… рабочие там порылись. Все, что можно было съесть, уже унесли, но лопаты и прочие инструменты должны остаться.

— Умница! Что еще?

— Если они, конечно, найдут… Вблизи пещер сильное искажение пространства. Рабочие рассказывали, что по одной и той же тропе ходили — выходили каждый раз в новое место. Ничего, приспособились.

— Я помогу ей найти деревню. Считай, что зиму они уже пережили.

— Как она к тебе отнеслась? — спросил Оскар.

— Хорошо.

— Приняла за привидение?

— За твою коллегу. Дорогой мой Оскар, только полный баран может считать свою женщину глупее себя. В противном случае, она не его женщина. Я не права, Натан Валерьянович? — Натан отвернулся к монитору, чтобы не смотреть на графиню косо.

— А я смогу пойти с тобой, чтобы увидеть ее?

— Можешь, конечно, пойти, но в очках ты Юльку не увидишь, а трубу я тебе не дам. Не хватало только в зоне плазмоидов. Ты разрядишь инструмент на месяц вперед, а мне еще с Юлькой общаться.

— Не нужно ему смотреть в трубу, — согласился Натан, — особенно, когда кристаллы заряжены. Не позволяй ему, Мира, пока мы не поймем, почему диссонирует его частота.

— А поговорить с Юлькой можно?

— Как? Тебе придется прижать ствол к виску, чтобы чувствовать акустическую вибрацию. Если ты никогда не делал этого раньше — будешь тренироваться год, чтобы хоть что-то расслышать.

— Если вибрация идет по трубе, можно сделать адаптер.

— Давай, начинай! В твоем распоряжении — пятилетка!

— Она тебя тоже не слышит? — догадался Оскар.

— Человек в переходной фазе — гиперчувствителен. Она настроилась на мою частоту, а твое появление сразу собьет настройку. Опять потеряем время. Пока не сделаешь адаптер, который позволит вам нормально общаться — лучше к Юльке не лезь. Давайте ближе к делу. Какие еще идеи?

Физики замолчали. Федор забежал в автобус, чтобы забрать сумку, брошенную дамами под скамейкой.

— Я повез их в Туров, — предупредил он. — Сдам Петровичу и вернусь. Если что — звоните.

— Слава Богу! — вздохнул Натан.

— Слава Богу, — согласился с Учителем Оскар.

— Если у вас не будет идей, тогда послушайте, что я предлагаю.

— Да, Мира! — отозвался Боровский.

— Вы продолжаете глушить пещеры, закрываете зону, возвращаетесь к себе на дачу и занимаетесь делом, ради которого пришли в этот мир, вместо того, чтобы заниматься ерундой, которой вы до сих пор занимались.

— А Юлька? — не понял Оскар.

— Через час после заглушки зоны ты о ней и не вспомнишь. Встретишься с матушкой на Туровском автовокзале, и будешь вспоминать, где видел такую тетку. А тетка будет ехать не с «похорон» дочери, а с покупками из универмага. И Юлька о тебе не вспомнит, когда выйдет из леса. Если когда-нибудь пересечетесь, начнете с начала, только не прохлопай момент.

— Она меня не узнает?

— Я попробую сделать так, чтобы мир, в который она придет, оказался максимально близок к вашему, но я не волшебник.

— Чем ближе к пещере она будет находиться в момент стабилизации, тем больше информации ретранслируется с ее собственной памяти, — сообщил Натан. — Но в пещеру заходить опасно.

— Я объясню это ей.

— Она меня никогда не узнает… — отказывался верить Оскар.

— В противном случае мы будем сидеть здесь всю жизнь и кряхтеть над проблемой, которая никак не решается, — объяснила графиня, — а девчонка будет мерзнуть у обочины и вечно помнить о вас, негодяях. Чем плохо мое предложение? Новая память, новая история, новая жизнь. В любом случае это лучше, чем неопределенность.

— Нам мог бы помочь Валех, — вспомнил Боровский, — провести ее сквозь пещеры.

— Он хоть раз вам помог?

— Помог.

— Хорошо, если я встречу Ангела, я его попрошу.

— Мира эти существа опасны! Мы можем говорить только с Валехом. Ни в коем случае не приближайся к Ангелам, тем более с просьбой.

— Ничего они мне не сделают, Натан Валерьянович, пока у меня их оружие. Они же не идиоты. У меня еще книжка есть… — Мира достала из кармана халата неприкосновенный запас: — Карманное издание. «Земля перед концом света», — процитировала она. — Модный американский автор. Им понравится. Ангелы страсть как любят читать про страшный Армагеддон для всего человечества. Это им бальзам на душу.

— Не подходи к Ангелам, Мира, и Юлю попроси не делать этого. На переходных частотах они могут появляться свободно. Ни в коем случае не надо говорить с ними.

— Какие еще будут указания?

— Поговори с Карасем, — попросил Оскар. — Пусть даст мне еще две недели.

— Зачем?

— Хочу понять, чем мне не нравится твое предложение.

— В любом случаем, девочку мы уже потеряли, — сделал вывод Натан. — Разумно будет дать ей устроиться в другом мире.

— Я ведь прошла то же самое, — напомнила Мира. — Ничего, живу.

— Вас с Деевым вывел из дехрона Валех, — напомнил Оскар, — потому что Учитель просил! Не то, что просил!.. Угрожал и шантажировал!

— Ладно, Оскар!..

— Подождите, Учитель! Валех вывел вас, и что получилось? Ты хорошо устроилась? В петлю кидалась, маму родную не узнавала! Вспомни, что с тобой было. Ты хочешь, чтобы Юлька так жила? Она не дикая кошка, как ты. Она тепличный ребенок. Я не могу отправить ее в неизвестность!

— Хочешь, чтобы она зимовала в бытовке? Главное, всем будет известно, где она мерзнет.

— Перестаньте! — приказал Натан. — Все! Хватит разговоров! На сегодня разговоров хватит!

Совсем не такой прием воображал себе Арик Кушнир в Туровском аэропорту. Вместо роты почетного караула с лимузином, его ждал хмурый Оскар Шутов и обвалянный в грязи внедорожник. Арик не собирался ехать в такую глушь. Он предупредил, что по делу принимает только в Москве и только в конце ноября. И то не факт, что заказ, который приготовили физики, окажется выполнимым, но Оскар его аргументы не принял. Он строго придерживался инструкций графини: «Дави на него, — советовала подруга, знавшая Арика с юных лет, — дави, прессуй, не уступай ни грамма! Никаких компромиссов даже в мелочах. Гни, пока не сломается. Не верь, что Арик будет лучше работать в Москве. Нет, рано или поздно, он, конечно, будет работать, но сначала сводит друзей в рестораны, соберет у себя любителей преферанса, проиграется вдрызг… а ты будешь ждать. Потом Арик займет под проценты и устроит оргию с участием проституток. Одна из девиц обязательно стащит из квартиры что-нибудь ценное, и Арику будет трудно войти в колею, а ты опять будешь ждать. Запереть его на замок! — советовала подруга. — Оставить без интернета и поставить жесткие сроки».

Совсем не такой прием на уральской земле рисовал себе Арик.

— Инструменты будут, какие скажешь, — сообщил Оскар. — Что еще? Квартира… в Женькиной перетусуешься. Там замок крепкий.

— Я думал, нашей самочке кровососа нужен только рубин. Что еще ей от меня нужно? Кровь мою будет пить стаканами? Хоть бы приехала встретить.

— Я буду пить твою кровь, — предупредил хмурый Оскар.

Арик начал проявлять беспокойство:

— Она всю жизнь мне душу мотает. Родилась, поганка, через месяц после меня. Только этот месяц я спокойно и прожил. Думал, в Америке отдохну. Она меня там достала. Не понимает, что у меня тоже дела! Знаешь, какие бабки мы с Максом зацепили? Предлагал тебе, оставайся в Хьюстоне, зачем тебе «совдеп»?! С бабками надо жить! Жить! — подчеркнул Арик. — А не искать приключений на задницу. Искать приключения можно без бабок. Короче, ты не знаешь, чем закончилась консультация! Даже не позвонил! Рассказываю: я сделал все, как советовал Макс: продал контору, взял кредит и вложил в земельные участки в Оклахоме. Макс показал место, где через год алмазы найдут. Правительственная программа будет принята. Через год, говорит, за каждый вложенный доллар сотню иметь будешь. Что ты думал? Не успел я оформить купчую, как первую кимберлитовую трубу нашли. Знаешь, что такое кимберлитовая труба?

— Рад за тебя, — ответил Оскар.

— У тебя не случилось ли чего?

— Случилось.

— Сколько тебе одолжить?

— Ведро твоей крови.

— Э… погоди. Будет тебе вместо ведра мешок денег побольше того, что ты притащил во Флориду. Копинский сказал, дело надо провернуть за год, потом прибыль на убыль пойдет.

— Что? — дошло до Оскара. — Ты связался с Копинским? Ты в своем уме?

— А что? Реальный мужик. Не то, чтобы связался, но мы встречались по делу… и не по делу встречались. Что такое? Все-таки бывший соотечественник.

— Арик, ты поссорился с головой!

— А что? — забеспокоился Арик.

— Ничего. Я разве тебе не сказал: держись от него подальше?

— Про тебя — ни слова. Я тебя не знаю, ты меня не знаешь. Он никак не связал меня с тем инцидентом…

— Ты поссорился с головой, Арик! — повторил Оскар. — И это мягко сказано. Один из нас троих идиот, но это точно, не я и, тем более, не Копинский. Разумеется, он все связал. Разумеется, копает под меня, а тебя использует, как болвана.

— Нет!

— Моли бога, чтобы это было так. Если Копинский копает не под меня, а под тебя, то ты попал, друг мой, на такие бабки, что скоро останешься без алмазов и без штанов.

— Ничего подобного! Я останусь в штанах и в алмазах!

— Копинский бесплатно не копает.

— Но я же честно плачу проценты.

— Все двести процентов?

— Мы договорились на пятьдесят.

— Значит, остальные он возьмет сам. И налог на тупость не забудь приготовить. Напомнить, сколько я заплатил, чтобы забыть о нем навсегда?

— У нас же с ним договор.

— Бедный Арик, — покачал головой Оскар. — Не знаю, чем тебе помочь. Я, конечно, заплачу тебе за работу. А как жить дальше — спросишь у самочки кровососа.

— Сколько заплатишь? Что за работа? Может, я заплачу, чтобы вы оставили меня в покое?

— Кубок с камнями будем делать из серебряного подноса, и оплетать его проволокой. Я покажу.

— Мастерская нужна.

— Мастерской не будет.

— Паяльником такие вещи не делают!

— Привезу тебе аппаратуру, какую скажешь.

— В квартиру? Кто из нас не дружит с головой — большой вопрос!

— Сроки жмут!

— Надо посмотреть, что за кубок. Греаль что ли? — догадался Арик. — Не…т! Греаль я делать не буду! Мы так не договаривались! Нет, что угодно, только не это. Разворачивай тачку, я возвращаюсь в аэропорт!

Глава 4

— Не знаю, — сказала Юля, — надо подумать над вашим предложением. Если бы неделю назад… Тогда я еще боялась опоздать в институт к началу семестра. Теперь так смешно вспоминать… Теперь я думаю совсем о другом. Вы влюблялись когда-нибудь очень сильно? Не так, чтобы просто понравился парень, а так, чтобы дышать невозможно… чтобы воздуха без него не хватало?

— …Мою «лав стори» в приличном обществе лучше не рассказывать, — предупредила графиня.

— Каждая «лав стори» достойна того, чтобы ее рассказать.

— Кроме моей.

— Вам так кажется. А я бы послушала. Я уверена, что ваша история необыкновенна. У такой женщины, как вы, не может быть банальных историй. Я только здесь начала задумываться о вещах, которые раньше почему-то в голову не приходили. Когда я впервые увидела Оскара, я даже не поняла, что случилось. У меня и до него были парни. Все одинаковые. Скучные и пресные. Все говорили об одном и том же, думали об одном и том же. Все одинаково наглые и тупые. Я даже решила, что это нормально, даже не искала в них ничего особого. Теперь я ни на кого из них смотреть не смогу. В моей жизни без Оскара просто не будет смысла. Кто я такая без него? Зачем я такая?

— Ты достаточно самостоятельная девочка, чтобы найти смысл в любой жизни. На свете много интересных парней со вздорным характером. Ты просто не там их искала.

— Характер меня не пугает, — ответила девушка. — Меня пугает серость и тупость. А у Оскара глаза умные. Вы заметили, какие у него глаза? Это же такая редкость для парней. И для людей вообще. Я не знала, что бывают такие. Просто увидела и… все! Попалась. Мама говорила: с таким мужем все равно не уживешься, а я знаю, что уживусь. Я знаю, зачем живу, когда с ним… а вы говорите, что будет лучше. Ничего не будет лучше, будет по-другому, а по-другому уже было.

— В лучшем случае, ты здесь застрянешь на несколько лет.

— Яша вчера картошку нашел в деревне. Мелкую, как фасоль. Мы ее пекли на углях и сожгли половину. Там еще сушеные яблоки и эти… как их… — Юля закрыла лицо руками. — Пусть он придет сам, пусть скажет, что отказывается от меня…

— Он ни за что не откажется от тебя, Юлька. Похоже, что вы совсем друг друга не знаете. Оська — самурай! Если он уперся рогами в проблему, он выстоит до конца. До самого харакири. Даже не надейся, что он тебя бросит сейчас. Он тебя бросит потом, когда вы обрастете благополучием. Принять решение должна ты. Тебе сидеть в лесу на мелкой картошке в ожидании чуда. Я даже не смогу принести тебе теплой одежды, потому что ты уже одной ногой в другом мире.

— Значит, он забудет меня навсегда?

— Скорее всего.

— Мне кажется, что так уже было. Когда я впервые увидела Оскара, я ведь именно так подумала… что знаю его давно, что мы уже раньше были знакомы… С вами не бывало такого?

— Нет, не бывало, — ответила графиня. — Я не так ленива, чтобы жить с одним парнем сто лет подряд. Я нахожу удовольствие в разнообразии.

— А я думаю… Даже если мы друг друга забудем, то когда-нибудь опять встретимся, и опять будем думать, где мы виделись раньше? Такое возможно?

— И опять не познакомитесь по-человечески. Если б вы нашли возможность узнать друг друга поближе, ты бы понимала, что Оскару сейчас гораздо тяжелее, чем тебе.

— Скажите, пусть не волнуется за меня.

— Если я еще раз произнесу эту фразу в присутствии твоего парня, он даст мне по шее и будет прав.

— А он?.. Он готов меня отпустить, если я приму такое решение? Он так сказал?

— Сказал, что ты — коза.

— Я знаю, что я коза, — согласилась Юля. — А что-нибудь еще сказал?

— Он просил у военных месяц отсрочки, но, если б все зависело от военных!

— Тогда скажите, что я буду ждать, сколько надо. Скажите, что я верю… нет, не верю, а знаю. Верят, когда хотят себя убедить. А я знаю, что он успеет собрать генератор. Скажите, что я в этом не сомневаюсь. А если не получится…

— Что, если не получится, Юля?

— Пусть придет попрощаться со мной, прежде чем забыть навсегда.

Никакого месяца на сборку генератора отпущено не было. Было отпущено две недели на изготовление адаптера, который позволит Оскару безопасно общаться с Юлей. Начальник Карася подписал приказ лично, и Натан Валерьянович сообразил, что история приобрела фатальный характер. В ближайшие две недели решится все: будет этот мистический роман иметь тенденцию к сериалу или не найдет отклика в сердце читателя. Аллегория задней обложки встала перед Боровским во всем своем безобразии. В мыслях он уже приготовил таблетку с ядом, положил в карман и отправился искать работу. Натан Валерьянович приготовился к тому, что остаток жизни будет предельно собран, чтобы принять решение вовремя: не раньше, чем его пригласят на беседу в большой кабинет, и не позже, чем чиновники получат согласие человека, от которого ничего не зависит.

Валерий Петрович приехал в лагерь, чтобы ознакомить физиков с приказом.

— Две недели! — подчеркнул он. — Ни часа больше. Ровно две недели вокруг зоны будет стоять оцепление. Потом придется закончить работу.

В тот же час Оскар покинул лагерь. Теннисный турнир в Нью-Йорке давно завершился, выигрыш Мирославы остался невостребованным, графиня соблюдала спокойствие, но по истечению двух недель в зоне был замечен субъект, по всем характеристикам похожий на хронопришельца. Субъект был вооружен лазерным ружьем. Спокойствие сменилось тревогой. Мира испугалась сама и напугала товарищей.

— Да, зона разрастается в глубину, — сделал вывод Натан. — Не видя инохронала, нельзя сказать, кто он и какие у него намерения. Имеет ли он возможность выйти в наше пространство? Опасен он или нет, тоже сказать нельзя, но Юле с Яковом надо быть осторожнее. Костры не жечь, по лесу не бродить. Не исключено, что стрелок послан за ними. Валерий Петрович, удалось ли вам связаться с семьей Бестужевых?..

— Бессоновых-Южиных, — уточнил капитан Карась. — Такой человек проживает в Турове, значит, родственники найдутся. Не переживайте за родственников раньше, чем открылось наследство. Лучше поторопите ученика. Время истекло.

— Не надо никого торопить, — возразила Мира. — Какая разница, сколько дней держать оцепление? А если начнется война? Начальство опять поставит нам сроки?

— Если вдуматься в ситуацию, Валерий Петрович, — вмешался Федор, — проблема действительно нестандартная…

— Почему до сих пор не в отпуске? — спохватился Карась. — Кто за тебя будет… Я за тебя буду отпуск гулять?

— Виноват…

— Пойдем-ка, побеседуем… — капитан вывел подчиненного из автобуса.

Мира дождалась, пока они отойдут подальше.

— Не хотела вас огорчать, Натан Валерьянович, но стрелок в лесу не один.

— Говори, Мира…

— Я испугалась до смерти. Не знаю, как это понимать. Рассказываю, что видела: огромная изуродованная голова с таким же огромным глазом. И туловище к нему… И это ползет. Впереди на туловище одна рука, широкая, как клешня, и ногти срослись лопатой, а позади, я извиняюсь, мужские гениталии по траве волокутся, тоже размеров немаленьких. К тому же гениталии в таком виде… Боюсь, Натан Валерьянович, что это… ползет на романтическое свидание. Мне страшно за Юльку. Не торопите Оскара, пожалуйста! Пока не погашено поле, не все потеряно. В любой момент может осенить идея, но будет поздно. Я, конечно, предупредила ее, чтобы запирали дверь в бытовке, но мне неспокойно. Яшка не тот мужик, на которого можно положиться в дикой природе, и… честно вам говорю, мне не нравится тот мир, в который они попадут.

Натан Валерьянович покачал головой.

— Убежать, если что, они смогут? — спросил он.

— Смогут даже уйти быстрым шагом. Другое дело, если подползет незаметно. Оно вонзает в землю клешню и подтягивается. Я увидела, когда оно подползло вплотную. Честно говоря, чуть не убила с испугу. Ствол навела, потом чувствую… не получается. Живое все-таки. Оно меня не увидело, оно увидело заряженный ствол и вытаращилось на него одним глазом. У меня было такое чувство, Натан Валерьянович, что сейчас кинется… Прижмет клешней и горло перекусит. Там не рука, а груда мускулов. Я боюсь, как бы оно не заползло в бытовку, когда Юлька спит.

— Где ты видела это существо?

— Оно ползло по оврагу вдоль дороги. Может, надо было все-таки прибить, чтобы не мучилось? Но так ведь оно… кажется, не мучилось. Просто ползло. Я не знаю, что делать.

— Ничего, Мира, — ответил Натан. — Ничего теперь не сделаешь. Это катастрофа. Это мне наказание за всю мою непутевую жизнь, за безалаберность и безответственность.

— Да, бросьте вы, Натан Валерьянович!..

— Нет, Мирочка, я знаю, что говорю, — Натан поднялся со стула, нашарил в кармане ключи от машины «убывшего в отпуск» Федора, и включил автоматическую систему контроля. — Я еду в Туров, посмотрю, чем занимается Оскар, — сказал он.

— Нет!..

— Ты остаешься здесь за старшего. В зону никому не ходить. К пульту никого не пускать. Дежурить круглосуточно до моего возвращения. Начнут выскакивать непонятные окна — звони.

— Натан Валерьянович, пожалуйста, можно я поеду к Оскару, а вы подежурите. Я ничего не понимаю в ваших «окнах»!

— Все ты понимаешь, Мира! — возразил Боровский. — Не разберешься сама — Густав подскажет.

— Густав в отпуске! Натан Валерьянович, можно я…

— Ты останешься здесь и попробуешь договориться с ребятами о сроках. У тебя это получится лучше, чем у меня. А я буду полезнее в мастерской.

В сумерках Натан Валерьянович въехал в Туров и заблудился. Город обезлюдил. Погасли окна домов. Случайные пешеходы шарахались от небритого мужчины с испуганными глазами. Нужная улица обнаружилась только к утру, но на домах отсутствовали номера. Боровский бросил машину на перекрестке, пошел пешком и заблудился опять. Среди одинаковых стен и темных окон он ориентировался только на звук молотка, стучащего по металлу, звонко и монотонно. Натан пересек квартал, вернулся на звук и решил, во что бы то ни стало допросить местных жителей. «Если люди работают, — подумал Натан, — значит, не спят, значит, помогут найти и дом, и подъезд, никуда не денутся». Боровский приблизился к дому. Стук доносился из квартиры на втором этаже. В форточку валил пар. В подъезде сильно воняло газом. Натан поднялся на второй этаж. Нумерация квартир отсутствовала так же, как нумерация домов, стены лестничной площадки был исписаны бранными словами в адрес жильцов, нарушающих общественный сон. Обивка двери изорвалась, в замке торчала записка. На полу вместо коврика лежал экскремент.

Натан Валерьянович заподозрил, что явился точно по адресу. Он ткнул пальцем в звонок, подергал за ручку. Стук сменился вопросительной паузой. Натан ждал. Тот, кто находился за дверью, ждал тоже. Натан постучал по дермантиновым лохмотьям кулаком.

— Оскар! — крикнул он. — Ты здесь? Открой сейчас же!

Реакции не последовало. Ситуация сильно озадачила Натана. Если в квартире не Оскар, почему боится открыть? Если Оскар, тем более, почему боится? Учитель не поверил, что ученик станет держать его на пороге. Еще меньше Натану Валерьяновичу верилось, что ученик решает проблему адаптера и приемника с помощью ударного инструмента, но предчувствие Натана не отпускало. Он более настойчиво постучал по драной обивке.

— Оскар! Я знаю, что ты там. Прошу тебя, открой дверь.

Осторожные шаги приблизилась к двери.

— Натан Валерьянович, это вы? — раздался незнакомый голос.

— Да, это я! Открывайте немедленно! Кто там?

— Не могу! Оскар уехал и запер меня за ключ.

— Кто вы?

— Я Арик Кушнир. Вы можете взять лестницу на детской площадке и приставить к балкону…

Натан Валерьянович спустился вниз и оценил обстановку. С балкона свесилась чумазая физиономия Арика. Его руки были испачканы сажей, на шее висел клеенчатый фартук…

— Вон там, — указал Арик в тень дворовых деревьев, — спрятана лестница. Если не сперли.

Натан Валерьянович встал на выступ фундамента, схватился за декоративный элемент, подпирающий снизу балкон, и уперся ботинком в подоконник первого этажа.

— Куда прешь, обезьяна! — зашипела хозяйка квартиры. — Я полицию позову!

— Не бойтесь, Натан Валерьянович, — шептал сверху Арик, — Оскар полиции уже заплатил. Залезайте скорее.

Оба ботинка достигли подоконника, но поскользнулись, и профессор физики некоторое время раскачивался на элементе декора, стараясь зацепиться ногой за опору. Арик свесился с перил и схватил профессора за рукав.

— Давайте, Натан Валерьянович… — торопил Арик, — соседи проснутся вас растерзают!

С помощью Арика Боровский дотянулся до решетки балкона, перевалился через перилла и вполз в квартиру. Дверь была молниеносно заперта на ключ.

— Где Оскар?

В комнате стояла одинокая раскладушка, матрас валялся в углу. На матрасе стоял компьютер Оскара. Вокруг были раскиданы бумаги и чертежи.

— Поехал за золотом, — объяснил Арик. — Проходите, пожалуйста, на кухню, здесь света нет. Оскар в припадке разбил последнюю лампу. Мы скоро закончим, Натан Валерьянович, не волнуйтесь. Будет золото — быстро закончим. Он думал, что получит «реальное» золото из «реального» серебра с помощью «реального» кристалла, а оно реально не получилось. Теперь он уехал за «нереальным» золотом, чтобы делать из него «реальное», а я думаю, опять ерунда получится. Вот, жду. Свою работу я почти сделал. Осталось только проволоку раскатать и наложить по схеме.

На кухне горела лампа. Газовые баллоны стояли в углу, шланг от них простирался по полу. На столе лежал обрезок блюда, подаренного Саре Исааковне таинственным Сотником. Из хлама возвышалась полированная серебряная чаша с дырками по окружности, украшенная бороздами, похожими на орнамент.

Боровский вынул из кармана золотые часы, подаренные бабушкой Сарой, и положил на стол ювелира. Натан понятия не имел, какое золото использовалось для их изготовления, но интуиция подсказала: если есть на свете золото «реального мира», то оно лежит у него в кармане. Лежит без малого четверть века. Много раз Натан закладывал часы в голодные годы, много раз терял, забывал, даже сдавал в химчистку с пиджаками. И каждый раз часы возвращались к нему. Об этом Натан Валерьянович подумал только теперь. Подумал и понял, что подарок Сары Исааковны ждал нужного часа.

— Не жалко? — удивился Арик, рассматривая часы под лупой. — Вещь-то ценная…

— Используй ее, — сказал Натан. — Постарайся закончить работу как можно скорее.

— Ну, я не знаю. Оскар сначала должен проверить металл.

— Не надо проверять. Металл подойдет.

— В чертежах его опять же надо разобраться.

— Я разберусь в чертежах, — пообещал Натан. — Поторопимся, дружочек. Время не терпит.

Физиков в лагере заждались все, кроме Миры. Графиня никому не велела беспокоиться насчет пропащих: чем дольше физики сидят в мастерской, тем вернее получится инструмент. Валерий Петрович прощался с погонами, но терпел. Федор сочувствовал шефу, но в отпуск не ехал. Чтобы разрядить обстановку Мира развлекала их сплетнями светской жизни:

— Я смотрю на турнирную сетку, — рассказывала она, — и начинаю вычеркивать игроков круг за кругом. Кто из них для кого неудобный противник… у кого травмы… кто гриппом переболел, кто путался с топ-моделями… Я наблюдаю их не первый год. Я же знаю, кто выходит на корт трусами трясти, а кто стоит насмерть. Я знаю про них даже то, чего они сами не знают. Валера, это сложная наука! Я никого не обманываю. Десять лет назад, на спор, я называла четвертьфинальную восьмерку. С той же вероятностью называю сейчас. Не веришь — спроси американских коллег. Дело не в том, что я пользуюсь запрещенными источниками. Дело в том, что я знаю теннис, в отличие от букмекеров. Они боялись меня тогда — боятся сейчас.

— Речь не о букмекерах, — заметил Валерий Петрович, — а о твоей безопасности. Чем меньше мои коллеги собирают информацию о гражданине, тем спокойнее гражданину. Ты провоцируешь своим поведением.

— Общество дураков всегда будет относиться к умному человеку, как к провокации.

— Тем не менее, — Валерий Петрович обратил внимание на часы, — в обществе дураков надо вести себя на порядок разумнее, чем в обществе равных. Мне неприятно отвечать на вопросы о людях, к которым испытываю личную симпатию. А что поделать? Наши физики до сих пор не вернулись, а завтра утром надо отчитаться перед начальством. Что мне делать в обществе отчетов и директив?

— Смени работу, Валера!

— Придется. Предупреди наших физиков, что через неделю они буду иметь дело с другим куратором, а я отправлюсь в отставку.

— Тогда снимай оцепление, — порекомендовала графиня, — и делай вид, что работа идет по плану. Физики приедут — все равно заставят убрать народ. Местных вы уже запугали. Они не сунуться в лес до следующего лета, а солдатикам вашим, чего доброго, перепасть может.

— Откуда такая уверенность?

— Оттуда… — ответила Мира. — Вот эта уверенность именно оттуда, откуда ты думаешь.

— Ты разбираешься не только в теннисе?

— Я разбираюсь в том, что говорю, и не говорю того, в чем не разбираюсь.

— Оцепление надо снять только с северной стороны, — предложил Федор. — Новый генератор они направят так же, как старый. Главное, чтобы медведи не проснулись на северном полюсе.

— От этого генератора на всех полюсах льдины треснут, — пообещала графиня. — Мое дело предупредить — вам отвечать за последствия. Подумаешь, угробите солдатиков — призовете новых. Только жалко мальчишек. Живые все-таки.

У капитана Карася вспотела спина, он пошел курить на дорогу, Федор остался с графиней.

— Все-таки я не пойму, — жаловался он, — что за люди эти физики? С моделями не путаются, гриппом не болеют, а что у них в голове — совсем понять невозможно. Как вы считаете, они отличаются мозгами от простых людей?

— Я не знаю, что такое «простые люди», — ответила Мира. — Никогда не встречала. Покажи мне хоть одного.

— Тогда скажите: сколько будет, если к трем прибавить один, потом еще раз один, потом пять, а потом одиннадцать.

— Очко, — посчитала графиня.

— У простого нормального человека — «очко», — согласился Федор. — А у физика двадцать. И ведь ржут с меня оба.

— Как ты считал? Еще раз…

— Я вывел из леса сначала троих, вычеркнул из списка. Потом еще один попался, потом бригадир. После бригадира вывели еще пятерых. А на следующий день их там одиннадцать. И главное, что по списку все совпадают. Вы можете объяснить, как это получается?

— Не путай людей в зоне со счетными палочками. Там всякое могло получиться.

— Я сойду с ума, если не пойму!

— Не сойдешь. Если ты до сих пор не сошел с ума, общаясь с покойником, то от лишнего живого человека тем более вреда не будет.

— Кто это покойник?

— Натан Валерьянович. Разве ты не знаешь, что он умер несколько лет назад. Его бывшая жена до сих пор ухаживает за могилой. Надеется, что еще раз пригодится. Представляешь себе задачка для жены профессора: одного мужа похоронила, другой в командировку уехал. Был один, стало два, а дома мужика как не было, так и нет. А что у тебя? Один лишний на два десятка. Смешно…

— Не понял…

— Спроси у Валеры. Твой шеф присутствовал на похоронах.

— Теперь вы надо мной издеваетесь?

Графиня вздохнула.

— Я думаю, что кого-то из твоих спасенных поле продублировало, соответственно, продублировало и память о нем, а потом все вернулось на место. Лишний исчез, а тебя заклинило, потому что много времени провел в зоне.

— Опять не понял.

— Автор, который придумал нас с тобой, сам не силен в математике. Предыдущая глава пошла в печать с ошибкой, надо как-то выкручиваться. Вот он выкручивается за счет таких баранов, как ты, потому что физики, в отличие от тебя, умеют относиться к математическим казусам с юмором. Так понятнее тебе будет?

— Нет, не понятнее, — ответил Федор. — Я и с Валерьянычем ни черта не понял. Пойду у шефа спрошу.

— Поди, спроси.

— А как эти казусы объясняются с точки зрения математики?

— Причем здесь математика? Тот, кто придумал наш мир — писака! Понимаешь? Писака — не математик. Ему плевать на двадцать первого лишнего. И на то, что физики отраву пьют, стараясь подогнать логику под Его тупость — тоже плевать. Будет нужно — Он их из могилы выкопает и костюмчик отчистит. Понял теперь?

— Вот теперь точно ничего не понял, — признался Федор.

Натан Валерьянович подтвердил правоту графини: оцепление надо снять, увести людей как можно дальше от зоны и на день эвакуировать население поселка. Лишние приборы отключить. Оставить один телефон для связи с Розалией Львовной и одну розетку для приготовления кофе, чтобы никому в голову не пришло идти в лес за хворостом. Согласно инструкции, капитан Карась должен был запросить разрешение штаба на испытание генератора нового поколения, но пессимистическое спокойствие профессора было слишком убедительным:

— Одна двадцатитысячная вероятности, что таким образом нам удастся решить задачу.

— Что ж… Я останусь на испытании, — предупредил Карась. — Посмотрим, что можно сделать. Всех остальных прошу подчиниться распоряжению господина Боровского и покинуть карантинную зону.

— Кроме меня, — уточнила Мира. — Вы же знаете, Натан Валерьянович, что я никуда не уйду. Так зачем же тратить силы на уговоры?

— Мира, послушай меня, девочка…

— Нет, вы меня послушайте, мосье Боровский. Я действительно никуда не уйду. Все, что здесь происходит, касается меня не меньше, чем вас.

— Подействуйте на нее, Валерий Петрович, — взмолился Боровский.

— Валера, подействуй на Федора! Он опять торчит в лагере! Если ты сейчас же не выгонишь его в отпуск, свихнется парень!

— Что я могу сделать для тебя лично, Мира, мы поговорим отдельно, в другой ситуации, в другой обстановке, — пообещал Натан, оставшись наедине с графиней.

— Ничего, Натан Валерьянович. Разве что жениться на мне.

— Мне сейчас не до шуток.

— А я не шучу. К Жоржу я не вернусь! Лучше к черту меня пошлите. Я на лезвии бритвы, Натан Валерьянович. Если вы на мне женитесь, мы будем иметь дело с оскорбленным ревнивцем. Если он догадается, ради чего я вас домогаюсь, он выдерет нас из сюжета вместе с переплетом и сдаст в макулатуру. В последнее время я занимаюсь только тем, что вас прикрываю. Однажды его терпение лопнет, и он заинтересуется вами всерьез. Имейте в виду: как только милашка Джи узнает, что вы способны собрать Греаль, вы забудете страшного человека из ГБ как прошлогодний прыщ.

— Во-первых, мы не способны собрать Греаль!!! — рассердился Натан. — Ни один человек не способен на это, и довольно пустых разговоров! А во-вторых, — продолжил Боровский, понизив тон, — Георгий знает больше, чем тебе кажется. Опасно недооценивать этого человека.

— Ему в кошмаре не снилось, что есть на свете люди, которые могут повторить Греаль. Как только приснится — вам крышка, а мне — гарем!

— Ты не права!

— Послушайте меня, профессор! Жорж не воспринимает всерьез ни вас, ни Оскара, ни меня. И это наша удача. Пока он невысокого мнения о человеческом интеллекте, у нас развязаны руки. Пока он уверен, что вы мне симпатичны как мужчина, нам ничего не грозит. В крайнем случае, боднет рогами забор…

— Ты поедешь с Федором в город! — приказал Натан и топнул на графиню ногой.

— Нет, я поеду на башню с вами! — возразила графиня и топнула ногой на профессора.

— И я поеду, Натан Валерьянович, — сунулся в лабораторию Федор, но капитан Карась отвел его от автобуса, посадил в машину и приказал очистить территорию.

Вечером Оскар закончил тестировать прибор. Желающие могли войти и ознакомиться. Скромных размеров чаша, зеркально отполированная внутри, украшенная камнями и оплетенная золотым узором, была установлена на крупный красный кристалл с симметричными гранями, как на низкую табуретку. В чаше светился туман, вращалась небольшая лужица жидкости. То замирала, то раскручивалась. Два кристалла, закрепленных на корпусе чаши, светились тусклым светом, а третий — подмигивал, словно передавал сигналы морзянки. Боровский критически осмотрел изделие.

— Так и будет вибрировать? — спросил он. — Может, заменить его зеркалом?

— Разорвем контур, Учитель. Совсем ничего не получится.

— И так не получится — и так не получится.

Оскар достал из кармана зеркальце и осторожно погрузил в воду. Красный луч в ту же секунду пробил крышу навылет, без свиста и шороха, в мистической тишине, нарушенной взволнованным дыханием очевидцев. Свидетели застыли, глядя на потолок. Боровский накрыл изделие черной тканью.

— Оставьте нас, — попросил он и Мирослава с капитаном Карасем удалились. — Почему падает мощность в контуре?

— Потому что чует открытый дольмен, — ответил Оскар. — Настраивается на частоту. Может, разгоним, Учитель?

— Максимум на три метра. Если импульс не накроет человека — все это бесполезная трата сил. А какой смысл подходить к человеку близко, если генератор настраивается на внешнее поле? Он поменяет настройку на границе, и ты ее ничем не зафиксируешь. Не получится, Оскар. Зря мы потратили время. Такой работой можно заниматься от полного отчаяния.

— Мы добавим мощности с батареи. Может, накроем?

Натан Валерьянович махнул рукой.

— Лучше бы ты помолился, Оскар. Ты обращаешься к мыслящей субстанции на своем языке и хочешь ей доказать, что она обязана выполнить твою просьбу. Ты так наивен, что мне за тебя страшно.

— Давайте попробуем, Учитель. Сегодня ночью мы точно будем знать, разгонится или нет.

— Не знаю, правильно ли мы поступаем, но перед тем как испытать эту вещь, я должен тебе признаться… на всякий случай: не знаю, как ты, а я понятия не имею, как работает эта техника и как человеку надлежит обращаться с ней.

— Я тоже, Учитель. Давайте вместе помолимся. Только быстрее.

Опустевший поселок выглядел зловеще. Электричество отключили на центральном рубильнике. Не горело ни окошка, ни фонарика, только сирена едва слышно выла за лесом, и трещал мобильный телефон в кармане у Оскара.

— Отключи его… — попросил Натан.

— Не могу. Мне все кажется, что позвонит Юлька. Никаких других телефонов она не знает, только этот.

— Дай мне, — предложила Мира.

Бледный Оскар отдал мобильник графине.

— Звонит один дебил. Блокирую номера — бесполезно. Звонит и звонит.

— Расслабься, — пообещала Мира. — Все уладим.

Графиня решила, что сама пообщается с неизвестным, когда результаты эксперимента станут очевидны не только для Натана Боровского. Валерий Петрович остановил машину подальше от водокачки, высадил физиков, проводил до объекта и вернулся, чтобы не мешать. Мира осталась у башни. Обошла вокруг, поглядела наверх. Вечность начала свой отсчет. Утро должно было наступить, но не наступило, потому что время зависло на мертвой точке, словно достигло зенита и решило передохнуть, прежде чем начать обратный отсчет. В окне, глядящем на север, не происходило событий. Мелькнула тень, и все улеглось, но утро так и не наступило. Утро не насупило до тех пор, пока Натан Боровский не спустился вниз в отвратительном настроении. Он бы не заметил графиню, если б в ее кармане опять не затрещал телефон.

— Отключит его кто-нибудь или нет?! — рассердился он.

— Не велено было…

— Ах, не велено! Почему ты здесь, Мира? Холодно, иди сейчас же в машину!

— А Оскар?

— Пусть придет в себя. Не трогай его.

— Совсем ничего не вышло?.. — спросила вдогонку Мира.

Небо посветлело. Облака, висевшие ночь без движения, медленно тронулись с места. Прохладный ветерок подул после ночи апокалиптической тишины.

— Знаешь, что нужно делать, чтобы люди верили в Тебя? — обратилась Мира к Господу Богу. — Нужно делать хотя бы что-нибудь. Хотя бы изредка.

Она поднялась на вышку и застала Оскара на ступенях в позе студента, провалившего главный зачет. У его ног мерцала лоханка, украшенная кристаллами и обвитая золотом. Возле окна громоздились ящики с проводами…

— Как только в моем поле зрения появится еще один Глаз, — пообещала Мира, — ты сразу его получишь. — Оскар кивнул. — Обещаю, что рано или поздно его добуду.

— Завтра Карась закрывает зону, — напомнил молодой человек. — Завтра у меня даже памяти о Юльке не будет.

— Если у тебя есть идеи, я вытряхну из Карася столько времени, сколько нужно.

— Мы сделали больше, чем могли. Не тянет он на двух кристаллах. Учитель был прав: не тянет! Я выбрал все сроки. Ради чего? Ради того, чтобы дождаться в зоне стрелка?

— Он не похож на стрелка. Он похож на охотника.

— Не утешай меня.

— Оська, ты же боец! Ты обязательно что-то придумаешь. Не отказывайся от завтрашнего дня. Все может измениться!

— Для себя я все уже решил.

— Что решил?

— Выжму из этого «горшка» все, на что он способен. А там видно будет.

— А на что он способен? — поинтересовалась графиня.

— На что угодно в радиусе полутора метров. Этого достаточно, чтобы уйти в лес на Юлькиной частоте. Я не могу оставить ее там одну.

— Вот тебе раз! А Натан?

— Я предложил. У него семья, ты же знаешь.

— Да, — согласилась Мира, — Розалия Львовна сделала свое черное дело. Клянусь, у этой женщины была миссия на Земле, и она справилась с ней. Натан разрешил тебе уйти к Юльке?

— Он не верит, что это возможно.

— А я верю, поэтому никуда тебя не пущу! Только не говори, что ты смертельно влюблен! Не смеши меня в такой ужасный момент!

— Да, я не схожу с ума, — подтвердил Оскар. — Может быть, я совсем любить не умею, но предавать не умею тем более. Не впитал с молоком матери такую способность.

— Конечно, это не мое дело. Может быть, я не знаю всех обстоятельств… но, что касается твоей матери…

— Никто не знает обстоятельств. Но я знаю точно, что не оставил бы своего ребенка никогда. Даже если бы мне угрожала смертная казнь. Не только я такой. Учитель тоже. И это нормально. Или ты не считаешь, что это нормально?

— Во-первых, не зарекайся. Во-вторых… «казнь» угрожала тебе, а не ей, и это существенно меняет дело. Если бы что-то угрожало твоей матери, возможно, она бы тебя не оставила. Любой бы человек тебя понял, если б мать вышла замуж и развлекалась, пока ты скитаешься по приютам. Но она двадцать с лишним лет пряталась в психушке, боялась назвать свое имя, чтобы не подставить тебя. Пряталась, пока с ума не сошла. Думаешь, она за себя боялась?

— Мне тошно об этом думать.

— А я бы поменялась с тобой родителями, не думая, потому что твоя мать, в отличие от моей, дала тебе то единственное, во имя чего стоит жить. То, чего не купишь и не украдешь. То, с чем можно только родиться. Однажды мне представилась возможность выпросить это, а я поступила по своему и никогда себе не прощу.

— Если ты про Греаль?..

— Про твой талант, дубина ты неотесанная.

— Таланта на две копейки, — уточнил Оскар, — самомнения на миллион.

— Я бы за полкопейки с тобой поменялась родителями. Если б у меня была такая мать, как у тебя… Мне б ее гены, я бы… Я бы надела Автору на голову его дурацкий роман и написала свой!

— Меняйся…

— Значит, ты твердо решил предать Натана Валерьяновича вместо Юльки?

— Учитель сказал, что не будет работать с Греалем ни при каком раскладе.

— Он сказал это двадцать раз, не отрываясь, между прочим, от работы. А ты сказал, что будешь… и тут же собрался слинять.

— Учителю не оставили выбора: либо он вернется на кафедру и прикинется дураком, либо его подпишут в проект, в котором ни один нормальный человек работать не хочет. Учитель выбрал кафедру и меня зовет. Там нас обоих живьем склюют… но это неважно. Учитель мне больше не доверяет, вот что самое страшное. Мы больше никогда не будем работать вместе, поэтому мне все равно.

— Чушь. Он доверяет тебе больше, чем кому-либо.

— Ты не знаешь…

— Оскар, но ведь никто не знает, что будет там, куда ты собрался бежать. Кем ты там будешь? Зачем ты там появишься? Не верю, что Юлька тебе заменит то, чем ты жил до сих пор. Ты предашь в первую очередь самого себя. Сейчас чувство вины толкает тебя на подвиги, а потом тебе с этим жить. Себя измучишь, заодно и Юльку.

— А что хорошего у меня было в этой жизни? — спросил Оскар и грустно поглядел на графиню. — Может, там у меня не будет сумасшедшей мамаши, которая решит спасать человечество. Может, там все сложится по-другому. Здесь у меня нет никого. Там, по крайней мере, будет Юлька.

— А дядька? Он так долго тебя искал, так был рад, что нашел…

— Дядька искал не меня. Он ни разу не спросил, кто я такой… чем занимаюсь, чего мне хочется в жизни? Дядьке надо, чтобы все его родственники были занесены в генеалогическое древо. Пронумерованы и рассортированы. Знаешь, чем он занимался, пока я жил у него? Искал во мне черты фамильного сходства.

— Ты не дворянский отпрыск? — поинтересовалась Мира. — Какая знакомая история!

— А я всегда знал, что у нас с тобой больше общего, чем кажется. Дядьку Кирилла не интересует даже собственная дочь. Главное, чтобы окончила колледж и вышла замуж за хорошего парня, а что у девчонки в голове — не имеет значение, главное, чтобы волосы не стояли дыбом. Я съездил в Америку и убедился, что мои родственники счастливы без меня. Кирилл показывал фотографии отца… говорил, что тот неправильно жил, от этого был несчастен. Никого не слушал, всю жизнь куда-то рвался, на что-то наделся и плохо кончил, а я на него ужасно похож лицом.

— Мне сказали, что ты вернулся из Америки счастливым человеком.

— Мира, я ни одной минуты своей жизни не был счастлив, — признался Оскар. — Я даже не знаю, как выглядит это счастье.

— Значит надо перечеркнуть свою жизнь? Оскар, люди идут в дехрон, когда терять нечего. Еще ни один человек не решил своих проблем за счет чужого мира, потому что есть разница: решить проблему или избавиться от нее. Ты же начал собирать Греаль.

— Не Греаль, а верхний каркас. К тому же без третьего Глаза… даже неизвестно, может ли он работать. Мирка, я старался так, что мозги кипели: и так думал, и так… чуть с ума не сошел. Чтобы вывести Юльку из леса, надо подойти к ней вплотную. Если я войду в зону с живым каркасом, поле погасит меня на произвольной частоте. Погасит раньше, чем я сделаю шаг. Если войду с «дохлым» и запущу его там, он настроится на дехрон, а не на нашу реальность.

— А если Юльку подвести к границе зоны?

— Граница ее мира сейчас уже, чем нашего. Если она ее перейдет — назад не вернется. Я думал даже пробить коридор из твоего ствола, и подвести ее ближе к границе через коридор, но мы так мало знаем о кристаллах. Можем просто ее убить.

— Можем, — согласилась Мира.

— Надо искать третий Глаз и учиться работать с тем, что имеем, а времени нет. Карась прикроет шарашку в ближайшие дни.

— Есть еще один выход.

— Какой?

— Совершенно отчаянный.

— Говори!

— Есть кое-кто, кто точно сможет помочь и знает, как это сделать.

— Кто?

— Если ты не боишься рискнуть, можно проверить, насколько ты дорог Автору этого романа. Это Он оторвал пространство от времени в нашем мире, чтобы вмешиваться в нашу жизнь как угодно. Нужно заставить Его сделать кое-что и для нас. На Его месте я бы для тебя похлопотала.

— Предлагаешь поставить Автору ультиматум?

— Оскар, Он единственный может решить проблему без Греалей и третьих Глаз. У этого существа развязаны руки. Он сделал этот мир таким, как ему удобно, и манипулирует им, как хочет.

— Что для этого нужно сделать?

— Что угодно, но при одном условии: надо верить, что Автор реально существует! Сможешь?

— Нет, — признался Оскар и опустил голову. — Не смогу. Может быть, я не прав. Может быть, права ты, но я не смогу поверить ни в Бога, ни в Автора. Твоя теория — классная, согласен, но я не верю… Я могу верить только в то, что понимаю своей головой.

— Двадцать один спасенный строитель — это ты своей головой понимаешь?

— Это особый случай. Я бы попробовал ультиматум, если бы смог понять логику того, о чем ты говоришь.

— Даже не пробуй… — сказала Мира. — Там нет логики. Не можешь поверить — не берись. Как просто все было в Слупице: разбудили покойников — покидались камнями, улеглись спать. Брошенные дольмены опаснее всего на свете. Дежурил бы здесь Привратник, разве б он допустил такое безобразие? Вам действительно нужен Ангел, который хочет помочь человеку. Ищите своего Эккура, и пока не найдете не делайте выводов, даже если они очевидны. Но сначала мы с тобой должны решить головоломку здесь и сейчас. Бесхозный дольмен — не катастрофа, а лишний икс в уравнении. Надо что-то придумать.

— Пойдешь со мной — попробуем решить проблему с той стороны.

— С той стороны? — удивилась Мира. — С той стороны из тебя получится второй Валерьяныч! Юлька родит тебе пятерых дочерей, и ты будешь кормить их.

— Я — не Валерьяныч! — обиделся Оскар. — А Юлька — не Розалия. Кто тебе сказал, что я собираюсь жениться? Я просто не могу ее бросить одну. Все уладится, и я начну работу с начала, если ты, конечно, будешь со мной.

— Без Натана? Без камней, которые мы с таким трудом собрали?

— Однажды собрали — соберем опять. Я думал об этом. Я представляю, откуда берутся камни, нужно просто время. Просто много времени и немножко мозгов.

— А если ты не будешь физиком, а будешь артистом?

— Я обязательно буду физиком, — пообещал молодой человек. — Я всегда буду физиком, даже если появлюсь на свет черепахой, я буду физиком все равно. Ты сделаешь из меня физика.

— Ты уверен, что вспомнишь, кто я такая?

— Тебя — вспомню, — пообещал молодой человек.

— Оскар, Оскар!..

— Если ты будешь со мной, я горы сверну. Я сам надену этот роман на голову кому надо. Не знаю, для кого еще я смогу это сделать. Только для тебя…

— Я этого не слышала, ты этого не говорил! — предупредила графиня.

— Нет, ты послушай. Вряд ли я еще раз решусь говорить на такие темы.

— А я не решусь делать физика из черепахи, потому что не живодерка! Ты мне нужен такой, как есть, здесь и сейчас, со всеми своими комплексами и дуростями. Камни, книга плюс Натан Валерьяныч, — напомнила Мира, — два раза в жизни так не везет даже самым тупым идиотам-физикам.

— Вот! Именно тогда, когда есть все, а ты ни на что не способен, начинаешь понимать свое ничтожество.

— Действительно, ничтожество, — согласилась Мира. — Если бы твою голову умножить на усидчивость Натана да напитать моим энтузиазмом… Наш Автор позабыл бы алфавит и отправился на биржу труда.

— Наш Автор несчастен больше нас, потому что мы загнали его в тупик.

— Наш Автор стоит на пороге открытия, — заявила Мира, — еще пара-тройка абзацев и станет ясно, что ничтожество всех ничтожеств — это Он Сам, великий и всемогущий повелитель маленьких человечков. Он обязательно это поймет, если ты не сбежишь. Представляешь, как он мечтает избавиться от тебя?

— Прости, у меня просто нет выбора. Я не могу оставить там Юльку. Я человеком считать себя перестану. Сначала я уйду к ней, а потом посмотрю, что можно сделать. Вдруг я встречу Привратника, который согласится помочь.

— За услуги Привратникам надо платить.

— Вот именно. Юльке заплатить нечем, а я поторгуюсь.

— В прошлый раз, когда мы с барбосом выбросились в пустыню… Правда, что Натан просил Валеха?

— Просил, — подтвердил Оскар. — Обещал, что будет проповедовать постулаты квантовой механики в том виде, в котором они утверждены Академией наук.

— Валерьяныч подписался под теорией заговора против человечества и молчал? Держал слово, пока не надорвался.

— Валех же вас вывел.

— Куда? Разве он вывел нас в ту жизнь, из которой мы уходили? Ты прав: я сходила с ума и прыгала в самолеты, которые должны разбиться. Знаешь, почему? Потому, что в той жизни оставила главное: человека, который был для меня всем. И ты, если сторгуешься с Привратником, потеряешь только талант, остальное барахло останется при тебе. И такая же сумасшедшая мать и такой же геральдичный дядька. Только Натан Валерьянович не будет протежировать твою карьеру, потому что… делать ему нечего, протежировать кого попало. Никогда не торгуйся с Ангелами, Оська, прошу тебя. По-всякому будешь в убытке.

— Твой режиссер — это твоя фантазия, — напомнил Оскар. — Сама призналась, что выдумала его.

— Такой же фантазией для тебя будет Греаль. Ты даже вспомнишь, как он выглядит на картинках, а Натан Валерьянович найдет фамильное блюдо в сундуке у Розалии Львовны, а камни продаст от греха подальше.

— Не надо считать Учителя трусом.

— Я считаю твоего Учителя многодетным отцом и понимаю, что зря на него давила. С самого начала надо было прессовать тебя.

— Идем со мной. Я тебе обещаю, что буду работать.

— Нет, эту черту я больше не переступлю ни за что. И тебя не пущу. Хватит!

— Я обещаю!..

— Оскар, очнись! Если я пойду с вами, на Земле не останется ни одного человека, уверенного в том, что Греаль существует, и в том, что люди держали его в руках… Нет! Такого подарка Автор от меня не получит. Я провалю с позором его роман! Даже в самом паршивом издательстве он не выручит за свою писанину дохлого таракана!

— Автору нравится макать меня в дерьмо в конце каждой главы. Если ты отнимешь у него зарплату, он будет это делать бесплатно. Может быть, там, куда я уйду, не будет никакого Автора?

— Вот это ты выброси из головы, — предупредила Мира. — Вот об этом ты думать не смей. Не будет Автора — не будет тебя. Никому не будет до тебя дела. Будешь обижаться, что некому макать тебя в дерьмо. Оскар, там, куда ты стремишься, нет для тебя ничего. Тебе принадлежит только тот мир, в котором ты живешь. У других миров свои хозяева и свои задачи.

— В другом мире начнется другой роман.

— Ромео и Джульеты из вас с Юлькой уже не выйдет. Вы уже поломали друг другу жизнь. Самое умное, что вы можете сделать теперь, это отказаться друг от друга, пока не поздно, но умными людьми вас обоих не назовешь. Я тебе скажу, что будет дальше: дальше вы будете жить долго и люто ненавидеть друг друга, не понимая причины ненависти, как живут вокруг миллионы таких же, как вы, дураков. Ни один психоаналитик вам не откроет причины. Ему в голову не придет, какой шлейф тянется за вами из параллельного мира.

— Ты найдешь меня там?

— Каким образом?

— Не знаю. Если ты меня не найдешь, я войду в пещеру, выйду под Красной звездой и умру от огня.

— Скатертью дорога! — пожелала графиня. — Встретимся в аду. Попросимся в один котел и там продолжим работу. Оскар, что я не сказала для того, чтобы ты передумал?

— Пообещай мне две вещи: что поможешь Женьке найти Эккура, и узнаешь все про Копинского.

— Про Копинского я что-то слышала, — вспомнила Мира. — А про Эккура догадалась бы без тебя.

— Про Копинского ты слышала от Арика.

— Нет, от Жоржа. Только не могу вспомнить, что именно. Каким боком вы вылезли на Копинского, если не секрет?

— Что ты слышала про этого типа?

— Да… ничего такого особенного. Было б особенное — помнила бы.

— Он не стащил у Жоржа ничего ценного?

— Попробовал бы. Да нет, вроде бы не стащил. А что?

— Это Копинский увел у меня ружьишко. Из-за него Учитель мне больше не доверяет. Теперь он цепляется к Арику, вкладывает его деньги в какие-то участки в Оклахоме. Говорит, что там алмазы найдут, но я-то знаю, что ему нужны не алмазы.

— Что? — воскликнула Мира так громко, что лестница задрожала от эха. — Какие алмазы? В какой Оклахоме? Вы в своем уме?

— Копинский сказал мне странную вещь: в этой жизни тебе ружье уже не понадобится. Я тогда не подумал… А ведь он прав. В этой жизни мне не нужно уже ничего. Предупреди Учителя. Я не смог ему рассказать.

— Оскар! Никаких общих камешков с друзьями Жоржа у вас быть не может! Держитесь от них подальше! У вас с этими чертями не должно быть ничего общего, иначе все пропало!

— Хорошо, что мы с тобой понимаем друг друга. Плохо, что так поздно. Почему мы никогда не говорили раньше?

— Потому что я дура, Оскар!

— Не говори о себе так. Я считал всех женщин курицами, пока не встретил тебя.

— Правильно делал. Ты представить себе не можешь, какая я курица! И память у меня куриная… вспомнила, откуда знаю Копинского! Он собирает информацию для Жоржа. Помнишь, вырезки из газет, по которым вы нашли меня? Перстень, который подарил мне Ханни, помнишь?

— Не знаю, кто тебе его подарил. Ты не рассказывала.

— Копинский делал для Жоржа подборки материалов. Жоржу бы терпения не хватило. Вот, где я прижму их обоих! Обещаю, тебе… клянусь, что алмазы в Оклахоме быстро закончатся, а ты пообещай, что не совершишь глупость.

— Ты сделала все, чтобы меня отговорить, — успокоил Оскар графиню. — Никто бы лучше тебя не сделал.

— Значит, не все. Что я еще не сделала, Оскар?

— Мобильник опять трезвонит… Не слышишь? Отключи его! Сделай так, чтобы он больше сюда не звонил.

— Кто тебя домогается?

— Понятия не имею. И знать не хочу.

— А спросить?..

— Не умею общаться с дебилами.

— Жди… — попросила Мира и спустилась на улицу. — Личный секретарь господина Шутова слушает, — ответила она. — Можете оставить информацию… Как поживает? Прекрасно поживает, — Мира прикрыла дверь башни, чтобы не раздражать Оскара, — и вам желает того же… Планы? Планы у нас обширные и деньжата имеются. Чем господин Шутов может быть вам полезен? Что просил передать? Вам не с кем поболтать? Поговорите со мной…

— Ты жена его что ли? — спросил незнакомый голос. Мире показалось, что звонящий прилично пьян.

Натан Валерьянович общался с Карасем в машине, Оскар продолжал приходить в себя. Мира чувствовала благодарность к анонимному алкоголику, который дал ей возможность заморозить процесс. Графиня за нервный день растратила дар убеждения и чувствовала бессилие даже в разговоре с пьяницей.

— Нет, не жена. А твое какое собачье дело, милый человек?

— И женится не хочет?

— Представляешь! Никто не хочет жениться на мне несчастной!..

— Некрасивая что ли?

— Почему сразу некрасивая? Не видел, а говоришь. Еще не знакомился, уже поссориться хочешь.

— А чего… Можно и познакомиться. Ты, тетка, запиши адресок, — посоветовал неизвестный, — возьми деньжат и приезжай в гости.

— А деньжата зачем? Нищий что ли?

— Ну… Как догадалась? Умная?

— Да нет, зачем? Нормальная дура. Возьму деньжат и приеду.

— Давай, приезжай. Выручать меня надо, тетка, слышишь? Проштрафился я маленько, в долгах я…

— Что ж ты, драгоценный мой, сделал такого хорошего, чтобы тетка тебя выручала?

— Ну, я ж не за так… Я же камешек твой верну.

— Чего?

— Камешек, говорю, с фотки… Ты потеряла что ли? Ты потеряла — я нашел! А мне чего? Раз людям надо — значит надо. Ванька ж слово держит. Ты адресок-то черкни, а то ж не знаешь, как меня разыскать. Никто не знает, где я тепериче обретаюсь, а буржуи проклятые разнюхали и ездят, и ездят… Я говорю, зачем вы ездите сюда? Отъе…тесь вы от меня на…уй! А они говорят: держись, Иван! Ты для нас… это самое… я забыл. Словом таким меня назвали, вроде бы как особенный я получаюсь. Ты давай приезжай, не тяни…

— Ванька! — встрепенулась Мира. — Ты случайно не Гусь?

— Я то Гусь, а ты, что за птица?

— Ты, голубчик, обещал позвонить, когда достанешь кристалл…

— Ну, так Ванька Гусь слово держит. Так что? Приедешь знакомиться? Приезжай, тетка. Я мужик холостой.

— Ванька! Гусь! Повтори еще раз: к тебе попал красный камень?

— Ну… вроде он. То есть, похож… на того, что на снимке. Я же говорю… Тупая что ли?

— Я могу приехать за ним сама? — уточнила Мира.

— А то! Нужен — едь. Чего испугалась?

— Разве Оскар не предупредил, чтобы ты не давал камня в руки кому попало?

— А кто это?

— Мужик, — насторожилась Мира, — ты кому звонишь?

— Тебе. Какой номер дали — туда звоню!

— Погоди! Не вешай трубку! Ванечка, только не вешай трубку!

Графиня распахнула дверь.

— Оскар!!! — закричала она и взбежала наверх.

В башне не было ни души, только кабель от маяка тянулся к трансформатору, и серебряная миска, украшенная камнями, светилась тусклым туманом. Светилась, пока не погасла.

Двенадцатая сказка. ЛЕТАЮЩИЙ ГОРОД

Глава 1

Театр стоял на краю Вселенной, похожий на глыбу льда. Айсберг, рухнувший на Землю из космоса, освещал прожекторами черное небо. И ничего вокруг, только камни, холод, машины, бесшумно скользящие по ледяному полю. Машины высаживали пассажиров у края ковровой дорожки и уплывали в непроглядную ночь. Мира съежилась под светом прожекторов. Мимо нее семенили дамы, обернутые в меха. Их сопровождали кавалеры. Никто не приветствовал посетителей театра, никто не махал цветами, не протягивал бумажки для автографов. Дамы закрывали лица воротниками, кавалеры прятали носы в шарфы. Вокруг не было ничего, кроме символического ограждения от непроглядной темноты вечной ночи. Графине показалось, что там, за стеною прожекторов, притаилась смерть — бездонная пропасть, разинувшая пасть. «Подойди, — сказала пропасть графине, — не бойся. Посмотри на меня. Страшно, когда видишь дно, когда не видно дна — тогда и смерти не видно. Иди ко мне, и ты узнаешь, что смерти нет». Мира шагнула за ограждение и пестрый мир шагающих дам стал похож на кино, из которого вырезаны эпизоды с ее участием. Шикарные женщины, исполненные нелепого достоинства, маршировали в потоке света, смешные мужчины семенили за ними, никто не повернул головы в направлении зрителя. Все были уверенны в том, что жизнь — есть вечное шагание по ковровым дорожкам, и там, где нет дорожек — нет ничего.

Театр ледяною глыбой повис над обрывом. Ни дна, ни берега у горизонта. Только гирлянда сталактитов, устремившихся в бездну, как гигантские сваи. Здесь не было ничего, кроме адского холода. Тусклая звезда не освещала неба. Порывы ветра сносили человека с ног. Графиня приблизилась к краю. «Сожрать меня хочешь? — спросила графиня. — Исполни мое желание и, черт с тобой, жри», — слова посыпались вниз блестящими крошками льда. «Думаешь, мне слабо? Думаешь, испугаюсь? Я прыгну, — пообещала графиня. — Исполни мое желание — и увидишь…» Холод не давал поднять веки. Ветер дышал в лицо смертью. Графиня сделала шаг, и острые носки ее сапог застыли над пустотой, а по экрану продолжали маршировать персонажи в мехах, машины продолжали подвозить гостей.

— Отсюда не видно дна, — сказал Жорж, графиня вздрогнула и отступила на шаг. — Здесь не бывает светлого времени суток, поэтому ничего рассмотреть невозможно. Пойдем, сегодня я познакомлю тебя с полезным человеком. Не исключено, что он сможет помочь.

— С Эккуром? — спросила графиня.

— С человеком, — подчеркнул Жорж, — который реально решает проблемы.

Мира отступила от края еще на шаг.

— Человеку моих проблем не решить. Кто он?

Жорж вручил подруге билеты и пригласил вернуться на освещенную площадь.

В гардеробе графиня взяла программку и пробежала глазами либретто, не поняв ни слова. Дамы в вечерних туалетах поднимались по лестнице, в фойе подавали шампанское и десерты, кавалеры суетились, стараясь угодить дамам.

— Зачем три места? — удивилась графиня. — Густав прошел бы так и постоял в проходе.

— В «Опера-де-Пари» — возможно, — согласился Жорж, — сюда — вряд ли. Слишком много желающих пройти сюда без билета.

— В «Опера-де-Пари» теперь выставка продуктов питания.

— Большая честь, что нас вообще сюда пригласили. Постарайся вести себя прилично. Может статься, что не в последний раз нам понадобилось придти сюда.

— Здесь такие же «сливки общества», как мы с тобой?

— Нет, только приличные люди.

Графиня отказалась от шампанского и не притронулась к угощениям. Она заняла место в ложе, развернула либретто и сосредоточилась. Спектакль назвался «Атлантида». Он состоял из трех актов, сильно похожих на бродвейский мюзикл. В первом акте хорошие парни жили в прекрасной стране, совершали благие дела и воспевали своих Богов. Так прекрасно жили, так сладко пели, что однажды возгордились собой и не заметили, как перестали воспевать Богов и начали воспевать себя. Боги обиделись и покинули подопечных. Во втором акте беззащитных хороших парней обидели плохие парни: утопили на дне океана, вынудили исполнять арии в аквалангах. Хорошие парни загрустили, задумались над своим поведением и стали взывать к Богам, но до ушей Богов долетало лишь бульканье с редкими пузырями на океанской глади, пока самый умный утопленник не догадался разжечь огонь, который пронзил мрак глубин и вознесся к небу. В третьем акте Боги увидели огонь на дне океана, очень удивились и спустились посмотреть: кто додумался до такого чуда. Услышав стенания и мольбы, Боги сжалились, наказали плохих парней и позволили хорошим вернуться на сушу, где те зажили слаще прежнего.

Автором оперы был итальянец. Графиня удивилась. Ей казалось, что она знает всех итальянцев, мало-мальски способных написать оперу. Она вспомнила, что уже много лет не посещала театр и рисковала ославиться, как ославилась в свое время ее любимая бабушка. Пожилая графиня привела внучку на «Севильского цирюльника», села в кресло и отключилась. Ко второму акту бабушка храпела громче оркестра, исполнители вздрагивали, зрители оборачивались, а маленькая графиня тихо умирала со смеху.

— Этот итальянец — величайший композитор своей эпохи, — сказал Жорж. — Его неизвестное имя говорит о том, что человечество многое потеряло. В юности маэстро голодал, вынужден был тратить деньги на лечение матери, умирающей от чахотки. В зрелые годы зарабатывал уличным музыкантом. Гениального самоучку приходили послушать великие мастера, но никто из них не дал денег на образование оборванца. Это трагедия культуры нашей цивилизации. Кстати, обрати внимание, какие здесь тенора… Два лучших тенора мира от начала его сотворения.

— Их не приняли в музыкальную школу?

— У обоих блестящее консерваторское образование. Только один все время пел в хоре, потому как ведущие партии директор театра делил между фаворитами своей супруги. Другой — происходил из семьи диссидентов в тоталитарной стране. Два лучших тенора мира. Две самые нелепые судьбы. Ты не слышала прежде ничего подобного. Тот, кто сумел прославиться, по сравнению с ними — школьники.

Оркестр настраивал инструменты. Ложа заполнялась. Осталось одно место, занятое журналом графини, но на него уже положила глаз дама в колье.

— Будьте любезны… — намекнула дама, и графиня переложила журнал на колени.

Дама занесла зад над креслом. Жорж укоризненно покачал головой.

— Если нас выставят отсюда… — предупредил он.

— Что я могла сделать? — удивилась Мира. — Она попросила.

Не успела дама в колье наполнить своим телом сидение, как визг заглушил оркестр. Дама вскочила с кресла и выпорхнула из ложи, не касаясь каблучками ковра. Зрители партера подняли лица вверх. Жорж с графиней сохраняли спокойствие, пока ситуация не утряслась сама собой, и оркестр не продолжил терзать уши настройкою инструментов.

— Пусть убирается вон! — приказал Жорж.

— Ты слышал, Густав? — спросила Мира. — Вон отсюда!

Дверь ложи приоткрылась от сквозняка. Распорядитель в белых перчатках возник на пороге.

— Все в порядке, господа? Могу я помочь?

— Все в порядке! — в один голос ответили Мира с Жоржем и вежливо улыбнулись.

Место возле графини осталось свободным. В зале погас свет. После паузы тишины грянула увертюра.

— Где твой человек? — спросила графиня.

Жорж осмотрел противоположную ложу в театральный бинокль.

— Два свободных места вижу напротив. Должно быть, они едут через большой перевал. Там приходится пережидать порывы ветра, чтобы не сдуло с дороги. Не всегда получается успеть в срок.

— Кто он?

— Какая тебе разница, если он сможет помочь? — заметил Жорж. — А если не сможет — тем более, не стоит задавать вопросов. Стоит насладиться оперой и, по возможности, зарезервировать ложу. Если подойти с умом, здесь можно завести массу хороших знакомств. Более того скажу, ни в каком другом месте ты не найдешь столько нужных людей.

— Которые лечились от чахотки вместо того, чтобы заниматься делом? Что ты мне предлагаешь, Жорж? Нанять охрану из числа покалеченных при исполнении… или записаться к врачу, который не получил диплом, потому что не сдал экзамен?

— Дама, которой ты испортила вечер — супруга поэта, перевернувшего науку своей системой нумерологии. Он создал и доказал ряд универсальных формул, которые дают ответы на большинство тупиковых вопросов естествознания. Но этот уважаемый человек нашел в себе мужество отказаться от открытия из соображений высшего гуманизма.

— Соображения высшего гуманизма мне только вредят. Мне бы пригодился какой-нибудь гениальный детектив, которого выжили завистливые коллеги.

— Мне казалось, тебя интересуют Авторы.

— И Авторы любят оперу?

— Обычно, они занимают места на галерке, откуда видно всех. Там, где сидят Авторы, свет приглушен. Авторы не любят, когда им смотрят в глаза.

Мира обратила внимание на темный балкон под куполом театра.

— И много их там?

— Сколько тебе нужно для счастья?

— Мне нужен тот, который имеет непосредственное отношение к моему сюжету.

— Ты никогда не узнаешь Его, даже если встретишь в буфете и выпьешь на брудершафт. Присутствует Он здесь или нет — тоже останется для тебя загадкой.

— Эти твари ходят в буфет? Как только не подавятся…

— Они не подавятся, — заверил графиню Жорж. — Слишком высокую цену Они заплатили для того, чтобы сидеть высоко на балконе. Слишком много в жизни пережили, чтобы пойти в буфет и подавиться. Видишь седовласого старца?..

Графиня успела рассмотреть только длинную бороду, свисающую с балкона, которая быстро ускользнула в тень.

— Лев Николаевич Толстой?

— Автор, который достоин был занять место Льва Николаевича…

— Если б освоил грамоту?

— Если б родился на четверть века позже. Он мог сформировать новое направление в литературе и, может быть, новое поколение читателей иначе относилось бы к человеческим ценностям. Теперь его имя известно только узким специалистам, а его романы не переиздаются с позапрошлого века. Человек не попал в свое время.

— Его проблемы.

— Нет, — возразил Жорж, — это не проблема, это трагедия цивилизации, в том числе и наша с тобой трагедия. Повезло литераторам, которые сумели описать свою эпоху реалистично и достоверно. Этот человек описывал вероятности и не был понят современником, а его сочинения не были признаны литературой, потому что литературой были признаны произведения Льва Николаевича. Двух литератур в одной культуре не бывает также как двух хозяек на одной кухне.

— Меня это никак не касается, — заявила графиня. — Я любимого Льва Николаевича ни строчки не прочитала.

— Из каких соображений? — удивился Жорж.

— Не поверишь. Из соображений высшего гуманизма. Просто не хотела обидеть уважаемого Федора Михайловича, которого также не прочитала ни строчки.

— Осмелюсь предположить, что Александр Сергеевич тоже остался обижен, также как Николай Васильевич…

— Весь пантеон одинаково имеет право на меня обижаться, — согласилась Мира. — После лекций Боровского меня трудно увлечь вымышленными сюжетами, я еще не исчерпала интерес к настоящим.

— Ты ведешь себя как проходной персонаж из детского комикса.

— Которого не жалко колбасить, — согласилась графиня. — Кончай меня стыдить и скажи прямо: есть здесь люди, которые представляют для меня реальный интерес, или нет?

— Видишь высокого пожилого мужчину с девочкой на коленях? — Жорж указал биноклем в середину партера.

— Худой и носатый?

— Этот человек нашел вакцину от инфекций, разрушающих мозг. Побочный эффект вакцины тоже интересный: она изменяет человеческую ДНК. В том числе продлевает молодость. Его фамилия Гурамов. Ашот Гурамов. Запомни на всякий случай.

— Мне не нужна молодость, Жорж. Мне нужен физик, который реально работает с хроналом.

— Проблемы приходят и уходят. Полезные люди всегда полезны.

— Почему этот химик здесь, если он такой гениальный?

— Потому что люди, от которых зависела его карьера, потеряли свою молодость задолго до вакцины, а вместе с нею и совесть. Гурамов не умел давать взятки. Он также как ты верил, что талант стоит больше всего на свете, но потерял дочь, и его перестала интересовать жизнь.

— Девочку, которая у него на коленях? Я думала, она его правнучка… А что с вакциной?

— Лежит в патентном бюро. Дожидается очереди на клинические испытания. У Министерства здравоохранения очень мало денег и очень много работы. На твоем месте я бы позаботился о том, чтобы последняя доза препарата не пропала для человечества.

— Мне нужен физик, работающий с хроналом, — повторила графиня. — Что за человек, с которым ты хочешь меня познакомить? Он кто?

— Профессиональный решатель головоломок, — ответил Жорж и сосредоточился на представлении.

Графине совсем не понравилась опера. Не то, чтобы она была недостаточно хороша, просто настроение испортилось к началу первого акта и не поправилось, покуда два пустующих места в ложе напротив не оказались заняты дамой в атласном платье и джентльменом в кремовом смокинге. Мира не сводила с них глаз. С тех пор, как парочка заняла места, события на сцене ее не интересовали. Графиня боялась, что человек, который ей нужен, передумает и уйдет. Она не могла дождаться антракта. Она готова была напасть на него немедля. Но закончился первый акт, и Жорж представил ей человека:

— Максимилиан Копинский, — объявил он, — с очаровательной спутницей, Луизой. Имею честь представить: ее сиятельство графиня Виноградова…

— Мирослава, — добавила Мира и дождалась, пока Жорж уведет очаровательную Луизу к стойке бара, где разливали шампанское и вазочки ломились от сладостей.

Макс Копинский ждал того же, не спуская с графини глаз.

— Премного наслышана о вас всяких гадостей, господин Копинский, — сказала графиня. — Наконец-то представилась возможность познакомиться лично.

— Ваше сиятельство… я чрезвычайно польщен, — ответил Макс и склонился поцеловать графине руку, но взгляд окаменел на алмазном перстне. Глаз блеснул. Копинский макушкой почувствовал сдержанную улыбку графини. — Буду счастлив оказаться полезным, — продолжил он. — Располагайте мною, как сочтете возможным.

С графиней случилось легкое «дежа-вю». Именно так она представляла себе Копинского, именно такую хитрую рожу себе рисовала, но не надеялась встретить. Ей бы в голову не пришло просить о помощи человека, косвенно причастного к главному несчастью ее жизни.

Рукав смокинга приподнялся, обнажил часы с шестнадцатью бриллиантами по кругу циферблата, и графиня решила, что человек, имеющий в сутках пару-тройку лишних часов, мог позволить себе не опаздывать к началу спектакля.

— Мне нужна информация, Макс, — сказала она. — Можно без церемоний?

Копинский выпрямился и одернул рукав.

— Все, что в моих силах, — пообещал он.

— Помнишь Оскара Шутова? Мне нужна любая информация об этом человеке. Любой ценой.

— Хм…

— Я умею быть полезной людям, которые оказывают мне услуги. Назначай цену, не скромничай, Жорж за все платит. Если не платит Жорж — плачу я.

Макс казался слегка ошарашенным.

— Шутов? — удивился он. — Не думал, что еще раз услышу…

— Мне нужна информация об этом человеке, какой бы она ни была. Что тебе нужно от меня взамен?

— Помилуй Бог! — ответил Макс и хитро улыбнулся. — Благосклонность прекрасной дамы не измеряется никакими гонорарами. Однако просьба, которой ваше сиятельство оказало мне честь, относится к категории… я бы сказал…

— Поэтому я обратилась к человеку, который не прячется за глупые категории, но ищет и находит. Или я не по адресу обратилась?

— Одно могу обещать твердо: сделаю все, что смогу. Могу я рассчитывать… — спросил Макс и протянул ладонь, чтобы еще раз поцеловать руку графини. Графиня позволила, но без лишнего энтузиазма. — Могу я, в случае успеха, рассчитывать…

— Можешь рассчитывать на что угодно, — подтвердила графиня.

Жорж с Луизой присоединились к компании перед началом второго акта. Прозвенел звонок, мигнул свет, но графиня не двинулась с места. Компания продолжала стоять рядом с ней. Мира сомневалась, что поступила правильно и не выложила лишней информации. Собственно говоря, она вообще не выложила информации потому, что Макс ничего не спросил, и это выглядело особенно странно. Графиня анализировала, ее товарищи не торопились занять места в ложах.

— Луиза, — нарушил паузу Жорж, — дочь известного конструктора летательных аппаратов…

— Изобретателя летающей тарелки, — предположила Мира, продолжая размышлять. — Что он сделал? Продал инопланетянам патент?

Графиня подняла глаза. Луиза ничуть не обиделась, должно быть, ни слова не понимала по-русски, и это характеризовало вкус Копинского не с лучшей стороны. Графиня мало знала о людях, которых Жорж причислял к «приличному обществу». Одно могла сказать точно: здесь каждый уважающий себя человек в совершенстве владеет русским. Даже если этот язык ему не родной… даже, если его не связывает с Россией роман великого Льва Николаевича, прочитанный в школе… даже если он понятия не имеет, где находится эта Россия… Чем дальше от России «приличный человек» — тем легче он присваивает себе русские имена, а также фамилии, которые кажутся ему похожими на русские. Русской графине нечего было присвоить, она чувствовала себя одинокой в холодном мире, освещенном далекой звездой, под которой нет дня и ночи, только вечная темнота и убийственный холод.

— Не хотите присоединиться к нам? — предложил Макс, и графиня поймала на себе сразу три вопросительных взгляда.

— Разве ваша ложа не заполнена до отказа? — удивилась она.

— Присоединиться к нам после представления, — уточнил Макс. — Мы собирались в римские термы. Там чудное вино… Мне известно, что ваше сиятельство — тонкий ценитель…

— В другой раз с удовольствием, — ответила графиня, — сегодня я без купальника.

— Она сегодня не в духе, — добавил Зубов. — Помоги ей, Макс. Она год мечется в поисках этого парня. Мы попробовали все, что смогли. Я ничем не могу ей помочь…

Мирослава отправилась в ложу, Жорж задержался, чтобы пояснить Копинскому глубину душевного дискомфорта своей подруги. Копинский проводил графиню внимательным взглядом.

Жорж вернулся в ложу, когда тенора уже пели арии на дне океана. Их ноги превратились в изящные плавники, глаза округлились на макушке, булькающие интонации стали преобладать в музыкальных звуках.

— Тебе бы выдали простынь, — проворчал Жорж. — В термы никто не ходит в купальниках, чтобы ты знала на будущее.

— Я обязана была согласиться?

— Разумеется. Только слабоумные отказываются от приглашения в римские термы. Мало, что ты проявила тупость, ты лишила себя удовольствия…

— Я здесь не для того, чтобы получать удовольствие.

— А для чего? — удивился Жорж. — Что тебя в этой жизни волнует, я могу, наконец, узнать… после стольких лет отношений с тобой? Наряды тебя не волнуют, деньги — тоже. Тебя не интересует даже семья. Хорошо, возможно, я не герой твоего романа, но почему тебя не интересуют дети?

— Не начинай, Жорж!

— Если ты объяснишь, что тебе нужно от жизни, мы, возможно, закром тему.

— Квартира с теплой ванной, бутылочка Бордо и теннисная ракетка, — ответила Мира. — Все остальное может отправляться в римские бани вместе с Копинским.

Собеседники перестали шушукаться, уставились на сцену. Зрелище восходящего Солнца из бассейна зеленой воды заворожило всех. Оркестр играл величественную музыку, невидимый хор пел под крышею театра. Только Макс Копинский бессовестно таращился в бинокль на графиню.

— Как ты сказал фамилия носатого старика? Гурамов?

— Ашот Гурамов.

— Жорж, мне бы прокатиться на недельку в Россию.

— Зачем?

— Это мои дела. Они тебя не касаются.

— Что тебе нужно в России, Мира? Скажи мне прямо, что ты еще не сделала в этой ужасной стране, чтобы забыть о ней навсегда?

— Мне кажется, я созрела поговорить с Натаном.

— О чем?

— Когда-нибудь все равно придется встретиться с ним.

— Если тебе не поможет Макс — тебе никто не поможет. Все, что ты могла сделать сама, ты сделала. Ты сделала даже больше. Теперь просто подожди, дай ему время.

— Нет, Жорж. Я не сделала в России самого главного. Мне надо было сразу поговорить с Натаном.

— Чтобы сделать больно себе и ему?

— Да, — согласилась Мира, — чтобы больнее уже не было никогда.

В самолете Мира поняла, что совершила ошибку. Она обратилась не к тому, к кому следовало обратиться с самого начала. Не тем Богам вознесла молитвы, не на тех Ангелов понадеялась. Весь год она, по сути, бездарно пускала пузыри со дна океана. Ее глаза видели только обман, ее вера в удачу была сплошным самонадувательством. Она вспомнила, что оставила в России главное: точку отсчета, с которой ее жизнь однажды перестанет нестись по ухабам и встанет на ровные рельсы. Она ковырялась в иллюзиях, не подозревая, что реальный мир, если таковой действительно есть, живет по другим законам. Она оставила в России то, с чего должна была начать поиск: единственное и неповторимое звено, связывающее человека с мистической личностью Ангела, радеющего о человеческом счастье. Она оставила в России реликвию, не украденную человеком в чужом раю, не купленную им на базаре, и не выменянную на чистую совесть. Она оставила единственное завещание Ангела человеку, о котором знала. Завещание существа, которое радело за человеческий род, и смылось, не доведя до конца благородное дело; решило, что миссия исчерпана одним намерением. Только в «Театре на Краю Вселенной», перед заключительным актом, Мира поняла, что не сделала за этот год ничего. Ей в голову пришла простая и гениальная мысль: нет смысла обращаться за помощью к «парням» плохим и хорошим. Не стоит просить человечество, которому нет дела до самого себя. Самое время бросить силы на поиски беглеца, который заварил кашу, а теперь не видит пузырей на воде и не слышит молитвы. Любой ценой, пока не стало поздно, пока не угасла вера, не отвалились ноги. Теперь графиня точно знала, как действовать: найти бесценную книгу и развести костер до небес! Надо сделать так, чтобы сам Эккур… если в его трусливой душе сохранилась хоть капля достоинства, захотел поговорить с человеком. Мира решила драть из книги листы и кидать в огонь до тех пор, пока заступник не явится перед ней в полный рост и не заговорит понятным ей языком. «К черту все на свете драгоценные знания, — решила графиня, — потому что светлые намерения теряют смысл, если нет человека, для которого создана Вселенная. Все благодеяния Ангелов — пустая возня перед страхом войти в человеческий мир и жить этой жизнью, лишенной разумной цели». Этическая сторона поступка графиню не волновала. Она чувствовала свою правоту и готова была платить по любым счетам, но потом, когда будет за что заплатить… когда ей выкатят счет на сумму достаточную для покупки новой Вселенной, где все устроится наилучшим образом…

Графиня закрыла глаза и немного поплакала, чтобы успокоить нервы. «Мой мир состоит из обмана, — сказала себе графиня, утирая сопли фирменной салфеткой авиакомпании, — в нем можно добиться чего угодно, но любая цель, достигнутая мною здесь, будет также обманом. Поиск реальных вещей нужно начинать с поиска настоящей реальности, объективной и общей для всего сущего. Если ее не искать, суета не имеет смысла».

Графине так понравилась мысль, что она сочла нужным увековечить ее в будущей книге Артура, потому что сама решила твердо и навсегда: никогда не писать… чтобы одним иллюзорным миром на свете было меньше.

Москва встретила графиню беспросветно моросящим дождем. Таким же беспросветным оказалось ее путешествие на запертую дачу Боровских. Телефон Натана молчал. Графиня обошла дом по периметру, выбрала удобное место и осмотрела подвал сквозь кристаллы Стрелы. Бункер пустовал, в сейфе хранилась коробка с камнями, брошенная мебель была присыпана пылью. Мира оглядела рабочий кабинет Натана, а когда луч проник в комнату Оскара, у нее испортилось настроение. Графине захотелось скорее уехать, такси ждало ее за забором, телефон продолжал молчать.

Квартиру Сотника Мира осмотрела, не выходя из машины, прямо со стоянки под окнами, и нашла внутри сплошное запустение. На кафедре физики от Боровского не осталось даже кабинета. Скромный закуток между аудиторией и лаборантской, пригодный скорее для чулана, занимал склад компьютерной техники, поставленной спонсором в филиал университета. Лаборантки помнили профессора Боровского, как потешного лектора, доказавшего существование потешных миров, но не могли сообщить подробностей ни о нем самом, ни о книге, которую профессор мог где-то хранить. Женщины не вспомнили, была ли при Боровском огромная книга, написанная от руки на тонких листах пергамента. Книга с непонятными текстами и графическими узорами, которую профессор получил от неизвестно кого: не то на рынке купил, не то обнаружил в макулатуре. Графиня ни разу не видела книги Эккура, она лишь знала, что книга большая и очень тяжелая, поэтому, на всякий случай, осмотрела хранилище библиотеки.

Сделав дело, графиня вернулась в Москву и наведалась по адресу, по которому должен был арендовать жилье доктор Русый. Доктор, как и Натан, не отвечал на звонки и дверь не открыл. Мира осмотрела квартиру сквозь стену. Мебели внутри не было вовсе. Жилплощадь готовилась не то к продаже, не то к ремонту. Последние жильцы оставили лишь дырки на месте розеток и два провода под потолком. В квартире не было даже крана для воды, а унитаз, вероятнее всего, ретировался вместе с жильцом. «Кто-то сильно напугал несчастного доктора», — решила графиня и обратила внимание на контраст с соседской квартирой: чулан, забитый по самые антресоли, изобиловал интересными предметами. Тут были старые утюги, и пылесос, и банки с солеными огурцами. Здесь же стопкой лежали чемоданы с одеждой. Изобилие соседского чулана так сильно контрастировало с пустотой квартиры беглого доктора, что графиня увлеклась. Ей показалось странным: старушка, божий одуванчик, встать с постели не может без палочки, но почему-то держит в шкафу компьютер. Мира отошла, чтобы выбрать удобный ракурс — действительно, упакованный в коробку компьютер с монитором и клавиатурой соседствовал с относительно новым телевизором, который старушка тоже держала в шкафу. Сама же пользовалась доисторической черно-белой моделью, подключенной к розетке через массивный трансформатор. В конце концов, хозяйку квартиры разбудила возня на площадке, она поднялась с кровати, нащупала палочку и отправилась в туалет. Графиня затаилась, затем продолжила осмотр. Она подошла поближе и сумела прочитать слова на корешках книг, хранившихся в том же чулане: в основном это была фантастика с красочными обложками. Кроме фантастики графиня увидела справочник фармакологии, медицинскую энциклопедию и сборник с адресами магазинов автомобильных запчастей и станций техобслуживания по Москве. Сердце екнуло в груди у графини. Она потеряла осторожность, срезала замок с пустой квартиры доктора Русого и проникла внутрь, чтобы подробно осмотреть квартиру старушки. На кухонном шкафу она увидела то, что искала: здоровую книгу в старом чемодане с металлическими замками. Книгу, завернутую в пакет. Книгу, в которой листы слиплись от времени и безнадеги. Хозяйка на цыпочках вышла из сортира и приложила ухо к двери.

— Доброй ночи, — поздоровалась графиня, и старушка прыгнула в комнату. Палочка шмякнулась о паркет. — Бабушка, извините, что потревожила так поздно. Женя сказал, что отдал вам на хранение вещи. Мне нужно забрать кое-что. Большая рукописная книга… будьте добры.

Сначала бабушка сделала вид, что вовсе не подходила к дверям. Она побродила по спальне, держась за стенку, вышла в коридор и осторожно подняла палочку.

— Кто там? — спросила старушка. — Что вам нужно?

— Мне нужно забрать книгу, которую Женя оставил вам на хранение.

— Ничего он мне не оставлял. Кто вы такая? Я вас не знаю. Уходите, иначе соседей позову!

— Ах, если б все мои проблемы решались так просто… — вздохнула графиня и полезла в сумку за прибором. Он вынула из корпуса старые батарейки, вставила новые, предусмотрительно купленные в дороге, и нажала синюю кнопку. Кнопка загорелась. Бабушка сперва постучала палкой в направлении спальни, но затем вернулась на цыпочках и опять прижалась ухом к двери.

— Здравствуйте, бабушка, — повторила приветствие Мирослава, — я хочу забрать у вас книгу, которую Женя оставлял на хранение. Откройте, пожалуйста.

Дверь хрустнула замком, упала цепочка, старушка высунулась.

— Книгу? — переспросила она.

— Ту, что в старом чемодане у вас на шкафу.

Хозяйка поковыляла к шкафам.

— Нет, нет, она у вас на кухне. Книга на весь чемодан. Женя сказал, что положил ее на кухонный шкаф. Давайте, я сама…

Не церемонясь, графиня прошла на кухню, подставила табурет, стащила со шкафа чемодан и вернулась в прихожую.

— А вы ему кто? — спросила старушка.

— Закрывайтесь, — сказала она, — ложитесь спать и передавайте привет соседу, когда появится.

— А скоро его отпустят, не знаете?

— Откуда отпустят? — удивилась Мира.

— Так он в психической больнице лежит, разве не знали? Кто вы ему?

— Почему лежит? — испугалась графиня.

— Несчастье у него случилось. Все дома сидел, а тут вдруг собрался, говорит: за мной стрелец гонится, можно вещи у вас оставлю? Какой, думаю, стрелец? Он уж лежал в больнице в прошлом году. Может, опять что почудилось?

— Может быть, единорог? — уточнила графиня.

— Пес его знает! — отмахнулась старушка. — Ему как почудилось — тут же собрался и в больницу слег. Вы ему кто?

— Я ему… дева. А вы?

— А что я? Женя всегда мне давление мерил, скорую вызывал, если надо… привозил лекарство… А вы — жена что ли?

— Да нет, не жена. Я его просто убью. В больницу он слег…

— Как вы сказали?

— Я сказала, что я и есть тот самый стрелец. Закрывайтесь, ложитесь спать, я охочусь не за ним, а за книгой. Ваш Женя полечится и будет как огурец, — утешила соседку графиня, отключила синюю кнопку, и дверь тот час же захлопнулась.

Графиня вынесла чемодан на лестницу и сорвала замки: книга была похожа на младенца, брошенного в приюте. Без роду, без имени, запеленатая в рваный пакет сумасшедшей мамашей, с такой же сумасшедшей идеей… Ей стало невыносимо стыдно за свои недавние намерения. Впрочем, стыдно ей стало еще в самолете. Графиня отогнула страницы и пергамент скрипнул, жалобно застонал, словно котенок запищал от страха.

— Я найду твоего хозяина, — поклялась она, стиснув зубы. — Обещаю, найду! Из-под земли достану, и ты мне поможешь, потому что теперь я знаю, какое чтиво предложить Привратникам, — новый план созрел в голове графини молниеносно. — За это чтиво они сделают все! Еще и передерутся. Они сделают… потому что я не оставлю им выбора. Я заставлю! Не знаю, как, но Оську я вытащу любой ценой. Даже ценой своей жизни, потому что… потому что нахрена мне такая жизнь? — сказала она и расплакалась.

Для поездки в аэропорт графиня выбрала самое темное такси с самым флегматичным водителем, чтобы немножечко пореветь в дороге, но нареветься получилось на год вперед. Она явилась в кассы с мокрыми глазами и красным носом. Билетов не было. От одного кассира ее послали к другому, от другого — к стойке администратора, от стойки администратора — в офис иностранной авиакомпании. Графиня сбилась с ног и перестала соображать, когда к ней подошел охранник, представился и попросил документы.

— Что, простите? — не поняла графиня.

— Документы предъявите, пожалуйста.

Мира подала документы и стала ждать.

— Ваш багаж стоит возле кассы?

— Мой.

Чемоданчик с книгой, пара сумок и дорожный рюкзак действительно были брошены ею у стойки закрытых касс. Не то чтобы совсем брошены, а оставлены на попечение Густава, который отлучился в буфет. К сумкам за время отсутствия хозяйки присоединился не только охранник, но и бутылочка коньячка… торчала открытым горлышком из кармашка.

— Что в сумках? Почему оставили багаж без присмотра?

— Потому что… — растерялась графиня. Она не припомнила случая, чтоб когда-либо прежде на ее багаж лег глаз постороннего человека. Она бросала сумки под носом у полицейских и просто на улице. Она оставляла чемоданы с сакральными атрибутами там, где обыскивали помещение с собаками — даже собаки не подходили к ее чемоданам. Ее вещи однажды лежали под плакатом, который призывал граждан подозрительно относиться к бесхозным вещам. Мира удивилась так, что не смогла ответить.

— Куда вылетаете? — спросил охранник. — Предъявите билет.

— Пока еще нет билета.

— Пройдите вместе с багажом на досмотр.

«Фантастика!» — подумала Мира, но спорить не стала. Она достала из кармана прибор со свежими батарейками и нажала синюю кнопку.

— Молодой человек, — обратилась Мира к охраннику. — Я очень тороплюсь. В другой раз я с удовольствием пройду досмотр, но сегодня ничего не получится…

На этот раз до крайности удивился охранник, словно ему впервые доводилось слушать подобные речи. Охранник так удивился, что замер и уставился на подозреваемую гражданку взглядом питона, которому кинули в клетку ежа вместо кролика.

— Будьте добры, предъявить багаж на досмотр, — повторил он, и графиня выключила прибор, чтобы не сажать батареи.

В комнате для досмотра гражданку Виноградову попросили поставить вещи на стол.

— Что это за предмет? — спросил охранник, рассматривая железную трубу, подпиленную с двух сторон.

— Стрелы Ангела, — ответила Мира. — Обрез.

— Как вы сказали?

— Портативная модель.

— Для каких целей?

— Чтобы в сумку влезал.

Молодой человек заглянул внутрь трубы, постучал ею по столу. Графиня только диву далась. Она возила Стрелы через все таможни, проходила любой контроль — никому в голову не пришло спросить, зачем укоротили оружие Ангелов. Ни у кого не возникла мысль проверить, прочно ли закреплены кристаллы. Не обнаружив состава преступления, охранник отложил предмет.

— Откройте чемодан, — попросил он. — Что это?

— Книга Эккура.

Человек дотошно и беспристрастно осмотрел книгу.

— Для каких целей у вас эта книга? — спросил он.

— Культурно-ознакомительных.

— Если вы собираетесь вывозить ее за рубеж, должна быть справка.

— Какая справка?

— Справка о том, что предмет не представляет культурно-исторической ценности.

— Издеваетесь? — обиделась графиня. — Книга Эккура представляет ценность большую, чем все библиотеки мира. Человек, способный ее прочесть, может общаться с Богом без благословения папы римского.

Охранник вынул книгу из чемодана.

— Разрешение на вывоз должно быть, — повторил он.

Графиня тяжело вздохнула и взялась за телефон.

— Сейчас будет, — пообещала она, набирая номер Карася. До последней минуты Мира надеялась, что не придется иметь дело с данной конторой, но дотошный сотрудник не желал отпускать ее по-хорошему. — Валера, — обратилась она к капитану, — здравствуй. Да, это я… Да, с неба свалилась и мне нужна помощь. Ты не поверишь, но меня задержала охрана аэропорта. Досматривают багаж… вот именно. Тебе надо объяснять, что у меня в багаже? …нет, Валера, это может быть, потому что именно это и происходит. Что ты сказал?.. Значит, у меня панорамная галлюцинация. И очень навязчивая. Валера… очень навязчивая, я уже несколько минут не могу от нее очнуться. Фамилия?.. — она прочитала фамилию на кармане молодого человека. — Младший лейтенант Соловьев, его фамилия, Алексей Александрович… Что? Валера, у меня вещь, за которой идет стрелок. Чем скорее я окажусь на свободе, тем меньше будет происшествий на твоем участке. Вытаскивай меня из этой истории, иначе всем будет плохо…

— Это что такое? — спросил невозмутимый сотрудник охраны, доставая чашу из черного бархата.

— Валера он добрался до святого горшка! Ты намерен сделать что-нибудь или мне действовать самостоятельно?

В комнате для досмотра воцарилась тревожная пауза. Графиня отсчитала минуту, которая требовались капитану Карасю на звонок, и с надеждой посмотрела на дверь. Молодой охранник продолжал осматривать изделие, щупать кристаллы, закрепленные на корпусе, скрести ногтем золотые нити. Графиня лишь убеждалась, что миром правит бардак. Что дело кончится плохо, и виновата будет она. «Жорж миллион раз был прав, — решила графиня, — не надо было ехать в Россию. Россия — это страна, куда надо ехать только в случае крайней необходимости с ампулой яда за щекой».

Одна минута показалась вечностью, но Мире удалось сохранить спокойствие на лице до момента, когда в комнату вошел начальник с крупными звездами на погонах, и пригласил охранника для беседы. Графиня осталась одна с развороченным чемоданом и сумкой. Не успела она привести в порядок багаж, как беседа начальника с подчиненными закончилась. Человек в серьезных погонах подошел к графине, сообщил, что охрана аэропорта не имеет претензий, и предложил помощь.

— Если вам негде оставить вещи, — сказал начальник, — можете использовать мой кабинет.

— Помогите мне вылететь в Екатеринбург, — попросила графиня. — На худой конец, в Варну.

— Давайте паспорт. Сделаем.

Графиня не успела вытащить сумки из служебного помещения, как начальник снова подошел к ней.

— К сожалению, — доложил он, вручая билет с документом, — Екатеринбург только на завтрашний вечер, а Варна через два дня. Раньше никак невозможно. Раньше нет рейса.

Младший лейтенант Соловьев никуда не пропал. Он занял прежний пост с пылающими ушами и растерянным взглядом. Младший лейтенант продолжил дежурство. Мира протащила мимо него багаж, но далеко уйти не успела, звонок Карася застал ее на полдороги к остановке такси.

— Все в порядке? — спросил он.

— Спасибо.

— Не хочешь подъехать? Я пришлю машину.

— Нет времени, Валера. В другой раз.

— Думаю, имеет смысл пообщаться сейчас. Для твоей безопасности. И не только со мной. Здесь многие хотят тебя видеть. С Натаном Валерьяновичем тоже надо бы пообщаться.

Младший лейтенант Соловьев подозрительно смотрел на графиню. Графиня подозрительно смотрела на младшего лейтенанта.

— Ты все еще тиранишь Натана? Валера, я же просила оставить его в покое! — напомнила Мира и перетащила вещи с участка, охраняемого подозрительным сотрудником, на улицу.

— Я тираню? — возмутился Карась. — Теперь не я, а он терроризирует мою службу. Требует, чтобы мы тебя разыскали и доставили к нему. Угрожает, и слушать ничего не хочет. А как мне тебя разыскать, пока ты сама не объявишься? Не торопись, Мирослава, задержись в Москве. Помоги нам поймать стрелка — тебе же будет спокойнее.

Мира поняла, что Карась прав. Стоило задержаться в Москве хотя бы для того, чтобы забрать у Валерьяновича кристаллы и справиться о здоровье доктора Русого, большого любителя полежать в больницах. Надо было только отделаться от пристального взгляда младшего лейтенанта. «Ужасно подозрительный тип, — отметила про себя Мира, — было бы время — им стоило бы заняться вплотную». Младший лейтенант уже не охранял территорию аэропорта, он патрулировал стоянку такси. Мира внесла подозрительный багаж обратно в здание и дотащилась до кассы электропоездов, но, стоя в очереди за билетом, снова заметила лейтенанта, который ходил кругами возле касс с тем же растерянным взглядом. «Или он получил секретные директивы или сам не соображает, что делает, — решила графиня. — Если бы получил директивы — вряд ли стал бы мозолить глаза. Хоть бы за колонну спрятался. Если не соображает, что делает, значит, пора объясниться». Графиня не стала ждать, когда молодой человек обратится к ней, она подошла к нему первая, и первая протянула руку:

— Мирослава, — представилась она.

— Алексей, — ответил охранник, пожал руку графине и покраснел от воротника до головного убора.

— Вот что, парень. Тебе с этой службой жизни не будет. Либо ты найдешь неприятности, либо неприятности найдут тебя. Знаешь, сколько контрабанды идет через твои ворота? Не каждый раз отделаешься выговором у начальства. Однажды тебе пуля в лоб прилетит. Мой тебе совет: ослепни, если сможешь. Не сможешь — беги в тайгу. Среди людей тебе делать нечего. Если только… Если только не пристроить тебя в контору, где нужны всевидящие глаза. Похлопотать?

— Спасибо, — сказал молодой человек с красным лицом, стесняясь поглядеть на графиню.

— «Спасибо» за что?

— За совет.

— Подумай. Если будешь думать быстро — я подожду.

— Буду думать сейчас, — сказал молодой человек и задумался.

Графиня засекла время. Младший лейтенант решал неуставную задачу ровно полторы минуты, потом обратился к графине с нескромным предложением:

— У меня машина. Могу подвезти до города.

— Для начала неплохо.

— Давайте, я понесу… — предложил Алексей, поднял багаж и понес через зал прямо во двор, на стоянку служебного транспорта.

Мира удивилась, но задавать вопросы не стала. Она помогла Алексею погрузить сумки в багажник, села в машину и сбросила звонок Карася, опасаясь, что тот, сорвет операцию.

Младший лейтенант сел за руль, запустил мотор и тяжело вздохнул. Его возбужденный организм требовал паузы. Его жизнь сломалась в один момент. Графине стало страшно от его сосредоточенного молчания.

— Подумай еще… — предложила она, — торопиться некуда.

— Я знаю.

— Ты уверен, что принял решение сам?

— Я никогда ни в чем не уверен, — признался Алексей. — Вы правы. Мне не место среди людей. Куда мы едем?

— В психушку, куда же?

Поднимаясь в палату доктора Русого, Мира не думала о сломанной судьбе Алексея. Она мечтала то же самое совершить с психическим пациентом, чтобы тот осознал: его жизнь требует таких же радикальных перемен. Искала аргументы, чтобы Женя мог так же легко согласиться с ней, спуститься вниз в больничной пижаме, сесть за руль и спросить: куда едем? А главное, не жалеть ни о чем и ни на кого не таить обиды. Но план сорвался. В палате присутствовал Федор, и Мира поняла, что операция по спасению доктора откладывается надолго.

— Федор?! — удивилась она. — Быстро работаете! Мои комплименты.

— Уже ухожу…

— Тебя Валера прислал?

— Пожалуйста, разговаривайте… — Федор пожал руку Жене, раскланялся с графиней и выбежал из палаты.

На тумбочке осталась стопка фотоснимков, которые Женя спешно убрал в ящик.

— Садись, — пригласил он.

— Фотографии предполагаемого стрелка, который выгнал тебя с квартиры? — догадалась Мира.

— Причем тут это? Да, нет! Совсем другие дела.

— О чем он тебя расспрашивал?

— Так… Ерунда. Мы с Федором работаем над проблемой…

— Покажи, что он привез?

— Не веришь? Смотри, — Женя достал фотографии. Там действительно не было ни одно портрета. Скорее, альбом с домашней вечеринки. — Дело им передали в отдел… такое странное дело, — объяснил Женя и присел на кровать рядом с графиней. — Семья переехала на новую хату, привезла мебель, пригласила друзей. Фотографироваться начали, погляди… — Женя демонстрировал фотографии семейного праздника. На отдельных снимках присутствовал объект, обведенный фломастером. Объект напоминал металлический ящик средних размеров. Кое-где он был искусственно увеличен, чтобы всякому наблюдателю стало ясно, что предмет неуместен в жилом помещении. Объект не имел ни крышки, ни замка, ни отверстия. — Знаешь, что это? Видела такие?

— Боже мой, чего я только не видела.

— Тогда объясни им, для чего эта вещь. В реальности ящик никто не видел. Увидели только потом. Напечатали снимки, увидели и обалдели. Несколько дней ходили мимо.

— Ну и что?

— Возможно, его забыли бывшие хозяева квартиры, но вот в чем вопрос: почему не увидели новоселы? Они ведь должны были видеть. Ведь предмет стоял у них под ногами.

— Послушай, Женя… Федька спрашивал тебя про стрелка?

— Ну, спрашивал. Погоди! Помнишь, Натан Валерьянович объяснял нам проблему скрытых предметов? Когда дверь в стене есть, но человек ее как бы не видит? Помнишь, они привозили из Питера девочку? Ведь проблема решается с помощью фотоаппарата. Он как бы выступает посредником между наблюдателем и наблюдаемым объектом. Заметь, нейтральным посредником. Федор поднимает старые дела с похожими фокусами, и будет заниматься темой, потому что эти объекты не первый раз попадаются на глаза.

— Женя…

— Вот интересно, что ты думаешь по этому поводу?

— Я думаю, что новоселам, одуревшим от счастья, нужно было чаще смотреть под ноги.

— Но ведь объект излучал энергию, отводящую человеческий глаз.

— Где он сейчас?

— Исчез! — Женя развел руками. — Пока Федор ехал за ним, объект испарился. Это нормально?

— Ответь мне, Женя, что ты рассказывал Федору про стрелка? Выкладывай сейчас же, подробно и постарайся не пропустить деталей.

— Может быть, он вообще не стрелок, — засомневался доктор. — Зашел ко мне участковый, сказал, что у него ордер на обыск. Я же в ордерах на обыск не разбираюсь, мне любую бумажку покажи… Да я сам такую же нарисую. Вошел, стал рыться в шкафах, докопался до книги, начал задавать вопросы, вот я и дернул. Он не должен был задавать вопросы о книге.

— Понятых приводил?

— Никого не приводил. Он был один.

— Ты в своем уме, Женя?

— Ты вывеску на входе читала? — рассердился пациент. — Кто в своем уме — те по ту сторону забора.

— Ладно, подскажи мне телефон Валерьяныча, да я пойду. Не знаешь, он в Москве? Телефон все время вне связи. Может быть, сменил номер? — Женя убрал фотографии.

— Ты же сама не захотела с ним разговаривать. Натан переживал, думал, что обидел тебя. Что случилось у вас в лесу?

— Потом объясню, помоги найти Валерьяныча, если можешь. Ужасно не хочется просить об этом Валерку.

— Не знаю, — ответил Женя. — Когда я с похорон вернулся, звонил ему, приезжал на дачу, но там замок. Федор говорит, что там не живет никто, даже земля не продается.

— Почему?

— Скверное место. Вроде бы говорят, что над полем летают пассажирские самолеты. Бесшумно, на малых высотах. На таких малых что, если выйдет шасси, может по голове зацепить. А кому охота по голове?..

— Какие самолеты?

— Здоровые, пассажирские. Кажется, отечественного производства. Сам не видел, врать не буду. Что мне там делать? Я оставил записку, чтобы Валерьяныч мне позвонил. После похорон нужно было где-то денег занять…

— У тебя кто-то умер?

— Отец. А я, понимаешь, оказывается, ему не наследник. Тут история с усыновлением всплыла некрасивая. Вроде бы как меня усыновила только мать, а он, по документам, получается мне никто. Они не были расписаны, потому что отец не стал разводиться с прежней женой. Противно ему было с ней лишний раз встретиться. И что получилось? Теперь я не наследник, и мать не наследница. Дом отошел той семье, а мать по закону, положено выселить. Два суда было — ничего не решили. Все деньги на адвоката ушли.

— Тебя усыновили?

— Я сам узнал на похоронах. Странно, могли бы раньше признаться. Я бы знал, что имею наследственную склонность к психическому расстройству. Родная мать-шизофреничка подбросила меня в приют, где приемная в то время работала няней.

— Твоя родная мать — Марина Анатольевна Ушакова?

— Откуда ты знаешь? — испугался Женя. — Ты ведьма или Натан Валерьянович рассказал?

— Оскара Шутова помнишь?

— Кого?

— Дай мне телефон Розалии, а лучше домашний адрес. Или Алиски… или кого-нибудь из Боровских. Мне надо его найти. Не знаешь, он работает на кафедре или, может, эмигрировал, наконец? В Академгородке о нем ничего неизвестно.

— Почему в Академгородке? Разве Валерьяныч не в Москве работал?

— Точно! — воскликнула Мира и вскочила с кровати. — Точно, Женька! Я не подумала! Спасибо, что надоумил. Конечно, он должен работать в Москве…

— Погоди, ты уже уходишь? Когда вернешься?

— Зачем? — удивилась Мира.

— Так… Может быть, Федя придет. Он обещал разобраться, работает ли в местном отделении участковый, что ко мне приходил. Если нет — значит, все-таки был стрелок.

— Как выглядел этот тип?

— Молодой такой, немного заторможенный парнишка. Младший лейтенант. Фамилия простая, но я не запомнил.

— Вот, черт! — выругалась графиня. — Так я и знала!

— Ты о чем?

— Пойдем, опознаешь стрелка.

— Чего?

— Я говорю, оденься, спустимся вниз, опознаешь своего участкового.

— Я не понял.

— Я говорю, тапки надень! И побыстрее, пока твой младший лейтенант не сбежал.

Младший лейтенант Соловьев не собирался бежать. Он грустный сидел в машине, рассматривал больничный газон, ожидал Мирославу. У Жени перехватило дыхание. Он зашел с одной стороны, и с другой, только не уставился в лицо человеку сквозь лобовое стекло…

— Мирка…

— Он?

— Как ты его поймала?

— Не только поймала, но почти что обезоружила и теперь собираюсь трудоустроить. Твой стрелок — не совсем пропащая личность. Если его хорошо встряхнуть, он много интересного нам расскажет. Не подходи к нему. Человек под глубоким гипнозом, сам не соображает, что делает, но кто-то водит его по следу ангельской книги. И оружие опять-таки всегда при нем. Одна команда — и полетят наши головы.

— Надо срочно звонить Федору.

— Звони. Только не смотри на стрелка в упор. Черт знает, как он закодирован.

— Надо мобилизовать всех штатных психологов отдела.

— Надо, — согласилась графиня. — Звони, мобилизуй, только не поднимай панику.

— Как тебе не страшно?

— Мне страшно, Женька, только тогда, когда я ничего не боюсь, потому что страх — мое нормальное состояние. Когда я проснусь и пойму, что бояться нечего — значит, я уже умерла. Прости, времени в обрез. Надо ехать.

— С этим? В его машине?

— С кем же еще? Когда он рядом — мне спокойнее. По крайне мере, не выстрелит в спину. Или ты поработаешь на меня шофером?

Женька опустил голову.

— У меня уже транспорта нет.

— Может быть, тебе деньги нужны?

— Да, нет… — смутился Женя. — Федор мне по своим каналам устроил зарплату внештатника, я думаю, если выкарабкаюсь отсюда, может быть, наймусь в органы. Опыт кое-какой имеется, в армии отслужил… — он смутился еще больше, когда увидел, что графиня достала бумажник. — Нет, ну что ты… Меня здесь кормят… и одевают.

— Возьми, пригодится. Артур заявится, как всегда без копейки — ему одолжишь, если сам не потратишь.

— Я не знаю… Неудобно.

— Бери, пока есть, — приказала графиня и сунула деньги в карман больничной пижамы.

— Ты знаешь, что я, может быть, долго не протяну.

— Знаю, родной.

— Потому что ты — ведьма.

— Потому что сама болела твоей болезнью. Знаю, откуда она берется, и как лечить ее тоже знаю, только боюсь, что мой метод лечения ты не потянешь. Дело в том, друг мой, что ты, образованный и неглупый мужик, появился на свет в интересном месте в нужное время, но так и не смог увлечь Автора своей персоной. Ты ничего не сделал для того, чтобы стать полезным в сюжете, в то время как Автор дал тебе в руки все, о чем простой персонаж не мечтал, и возложил на тебя большие надежды. Ты просто изжил себя, не попробовав поработать на Его идею, и мне тебя искренне жаль.

— Нет…

— Да, Женя! Я понимаю, что смертельный диагноз слушать неприятно, но если ты жив до сих пор, значит, не поздно все изменить. Тебе дано время на размышление. Подумай, как придать себе значимость в этой жизни.

— Я сделал в своей жизни все, что мог! Ты знаешь…

— Хочешь тему?

— Хочу.

— Найди Эккура!

— Как?

— Не задавай мне вопросы! Задай их своей чокнутой мамочке. Сделай, что хочешь. Во имя всего святого, Женька, найди Эккура, пока еще не поздно! По крайней мене, до тех пор, пока ты ищешь Эккура, Автор тебя не тронет. Спаси хотя бы себя самого!

Мира села в машину. Растерянный Женька стоял на газоне и разговаривал сам с собой, словно не заметил, как собеседник исчез. За что-то себя ругал, за что-то оправдывал. Это странное свойство доктор Русый приобрел после Дня Галактики и Натан Валерьянович строго настрого предупредил всех желающих общаться с этим человеком: никаких насмешек! Все нормально! Сами бы попробовали оказаться одни на планете. Мира позавидовала ему тогда, позавидовала сейчас. Если б она выиграла этот «День» — она бы ни за что не вернулась. Она бы каталась на машине по пустой Москве и не думала ни о чем.

— Куда ехать? — спросил графиню водитель.

— В университет, — приказала Мира и все-таки позвонила Карасю. — Завтра я вылетаю в Екатеринбург. Мне нужна вакцина Гурамова, — сказала графиня. — Только ты ее можешь достать по своим каналам. Боюсь, что во всем мире остался один образец и тот лежит в долгом ящике какой-то конторы, которая занимается лицензированием лекарственных препаратов. Если ты изымешь его оттуда без шума и пыли…

— Мирослава! — рассердился Карась. — Ты обнаглела.

— Валера, я же не бесплатно.

— Кто тебе рассказал про вакцину Гурамова? Не произноси даже слова такого. Никогда и нигде.

— Валера, мне нужна вакцина. Будет вакцина — я от тебя отстану.

— Когда ты уезжаешь? Когда я смогу уйти в отпуск, или как минимум перестану пить валидол?

— Как только достанешь препарат. За это я ловлю стрелка, обезвреживаю и доставляю в твой кабинет. Сможешь записать на свой отдел раскрытие серии загадочных убийств, если грамотно поработаешь со злодеем.

— Оставь эти шуточки!

— Заметь, это будет второй стрелок, которого я для тебя ловлю! И что я имею взамен? Сплошную неблагодарность. Короче, я еду к Натану. Вечером встретимся, — заявила графиня и прервала разговор.

— Я могу быть полезным, — предложил Алексей. — Если стрелок вооружен, лучше мне участвовать в задержании.

— Спасибо родной, стрелок уже пойман. Ты мне очень поможешь, если дождешься меня в машине. Надеюсь, я не надолго.

В этот раз Мирослава не ошиблась адресом. Она остановилась у двери с табличкой: «зав. кафедрой профессор Боровский Н.В.», и порадовалась долгожданной удаче. Графиня уверенно открыла дверь и переступила порог, но в профессорском кабинете стояла розовая коляска, а за столом сидела Алиса Натановна и играла на компьютере.

— Вот это номер, — удивилась Мира. — Шестая дочка? Стоило мне отлучиться от вас ненадолго…

— Не шестая, а первая, — поправила Алиса. — Не дочка, а внучка.

— Тебя можно поздравить?

— Не меня, а сестру.

— Поздравляю с племянницей. Хотя, конечно, с вашей стороны это полное свинство. Хотя бы одного наследника мужского пола Натан Валерьянович заслужил… Хотя бы в виде внука.

— Будем стараться, — заверила графиню Алиса.

— Только не переусердствуйте.

— Папа вас искал, между прочим.

— Где он?

— Писал вам в Монте-Карло, потому что ваш электронный ящик закрылся. Наверно, Георгий Валентинович не передал.

— Мы с Георгием Валентиновичем расстались.

— Соболезную Георгию Валентиновичу.

— Разве Оскар не говорил?

— Кто?

— Так, где же ваш батюшка?

— Принимает экзамен. Лучше подождите здесь, а то папу удар хватит.

Графиня не располагала лишним временем. Она спустилась на этаж, где шли экзамены, и прошла в коридор, минуя предупредительный взгляд секретарши. Юноши с зачетными листами толпились у двери. Сначала графиня заняла очередь, но когда из аудитории вышел взмокший абитуриент, решила не ждать, и втиснулась первой. Неприветливая комиссия указала ей на билеты. Натан Валерьянович не поднял головы, он заполнял документ и был ужасно сосредоточен. Графине ничего не оставалось, как вытянуть билет, но первый же вопрос привел ее в ужас. Ни про какие законы Кулона графиня в жизни не слышала и ни слова сказать не могла. Графиня взяла другой билет, и первый вопрос ей показался немного знакомым. Она догадывалась, что такое полупроводники, но не имела достаточно информации, чтобы излагать тему в присутствии физиков. Мира взяла следующую карточку. Дама из комиссии возмущенно блеснула очками, но не произнесла ни слова, пока наглая абитуриентка не перебрала все билеты и не нашла единственный приемлемый для себя:

— «Главные задачи и основные тенденции современной физики», — прочла Мирослава и поглядела на комиссию сверху вниз.

— Где ваши документы? — спросил молодой аспирант.

Натан Валерьянович по-прежнему заполнял бумаги.

— Мои документы вам вряд ли понадобятся. Прошу вас, господа, присоединиться к аудитории, потому что сейчас я прочту вам лекцию об основных тенденциях и задачах. Сейчас я объясню вам очень подробно, чем вы должны заниматься в науке и какие задачи перед собою ставить… — Натан Валерьянович перестал писать и поднял глаза. — Вас, профессор, я особенно приглашаю послушать. Абитуриенты заулыбались. Девушка, строчившая формулы на доске, обернулась в испуге.

— Мира… — произнес Боровский и бросил ручку на незаполненный документ. — Мира! Боже мой… Наконец-то… Что произошло? Почему ты пропала?

— Натан Валерьянович! — улыбнулась графиня. — По случаю моего возвращения — всем амнистия! Отпускайте ваших бледных студентиков с пятерками по домам и пытайте меня. Я отвечу на все вопросы.

Боровский засуетился. Сначала схватил портфель, потом уронил его на пол. Из портфеля полетели бумаги. Графиня вышла в коридор.

— Мира! — выскочил вслед за графиней профессор. — Ну, как же так? Почему ты уехала? Что произошло, что ты даже не захотела проститься? Я с ума схожу от догадок. Нам надо поговорить сейчас же! Немедленно! Я не понимаю…

— Я подожду вас в кабинете, Натан Валерьянович, заканчивайте экзамен.

— Ни в коем случае! Мы сейчас же едем ко мне и говорим обо всем.

— Разве вас не интересует, кто придет на курс в следующем учебном году? Заканчивайте, профессор, обещаю, что дождусь вас.

— Меня не интересует курс, — ответил Натан. — Меня интересует, что произошло на башне. Почему ты отказалась разговаривать с нами? Почему пропала?

— Ладно, поедем, поговорим, — согласилась Мира, и улыбка исчезла с ее лица.

С дачи Боровских сбежала даже ворона. Натан Валерьянович провернул ключ во внутренностях замка, отпер дверь и пригласил графиню в дом, где мебель была укрыта простынями, а окна занавешены плотной тканью. Графиня сняла покрывало с кресла. Дом показался ей чужим. Расположение предметов неправильным. Комната, в которой когда-то жил любимый ученик Натана, превратилась в склад ненужных игрушек. У графини сложилось впечатление, что игрушки прожили свою жизнь, умерли и упокоились на игрушечном кладбище.

— Надо их куда-нибудь деть, да руки не доходят, — признался Натан. — Отмыть бы да раздать хоть кому-нибудь… Сейчас, Мирочка, я подключу газ и мы сварим кофе.

Боровский ушел. Мирослава осталась на пороге комнаты в воспоминаниях о прошлом: о столе, заваленном дисками, о полках, где хранилось старое компьютерное железо, к которому Оскар не подпускал никого, и прикасаться не разрешал. Там, где раньше висели колонки, отсутствовал даже гвоздь. Обои были прежними, и рама была покрашена той же краской цвета миндальной кожуры, и плафон на лампе болтался тот же, но от человека не осталось даже дырки в обоях. От человека, который не имел на Земле ничего: ни дома, ни семьи, ни счастья… Графиня поняла, что заплачет, если пробудет здесь еще немного, и вернулась на кухню, где Боровский сражался с редуктором, который никак не лез на газовый баллон.

— Посидите со мной, Натан Валерьянович. Черт с ним, с кофе.

Боровский опустился в кресло напротив. Мира сделала над собой усилие, чтобы сдержать слезу и все-таки не сдержала.

— Я знаю… — сказал Натан. — Я чувствую, что произошло что-то страшное. Мы допустили ошибку, Мира? Расскажи мне все, не то я сойду с ума.

— Да, допустили ошибку. Я допустила ошибку. Не корите себя, Натан Валерьянович, вы сделали все, что смогли.

— Я должен знать. Что бы там ни было, мне лучше знать, потому что хуже всего — неизвестность.

— Да, — согласилась графиня и достала носовой платок.

— Мы закрыли зону, вернулись в Москву… С тех пор я не могу найти себе места. Я не могу найти себе места с тех пор, как ты убежала, не простившись, не объяснив, не поговорив по-человечески ни со мной, ни с Валерой. Мы обидели тебя?

— Нет.

— Когда ты уехала, я понял, что произошло что-то страшное, и упрекал себя за то, что не задержал тебя сразу, не расспросил. Я думал, что вернусь в Москву, мы успокоимся и поговорим обо всем, но я предположить не мог, что потеряю тебя из вида на целый год. Весь год я не нахожу себе места. Мне надо хоть что-то понять, чтобы не сойти с ума.

— Вы не меня потеряли в тот день, Натан Валерьянович. Уверяю вас, вы потеряли гораздо больше. Не только вы. И я вместе с вами.

— Так я и думал, — вздохнул Натан. — Этого я и боялся… что вместе с зоной мы потеряли человека, которого близко знали.

— Если быть точными, двоих. Но одного из них вы знали особенно близко. Не удивительно, что вы не находите себе места. Удивительно, что вы приспособились жить без него после стольких лет. Простите меня, что психанула на вас тогда. У меня была надежда, что вы его помните. Понимаю, Натан Валерьянович, что ваша «иллюзорная память» никак не зависит от моей воли, но вы относились к нему, как к сыну, и я надеялась. Он жил в вашем доме, работал с вами…

— Жил в детской? — догадался Натан, указывая на дверь, которая осталась открытой после визита графини. — В той комнате никто никогда не жил. Назови мне его имя, Мира. У него ведь было не вполне обычное имя, нехарактерное для здешних мест…

— Попробуйте вспомнить, Натан Валерьянович, а я помогу.

— Возможно, Яков?

— Вы имеете в виду Яшку Бессонова-Южина? Да, Яшку действительно звали Яков.

— Неужели мы закрыли его в дехроне?

— Вы серьезно, Натан Валерьянович?

— У меня осталась книга этого человека…

— Натан Валерьянович!!! — воскликнула Мира. — Вы издеваетесь надо мной? Вы считаете, что я приперлась к вам сюда из-за Яшки Бессонова?

— Мира, мы потеряли его или нет? Я не помню, чтобы он когда-либо жил в моем доме, но это может быть по причине измененной памяти. Я не помню про этого человека почти ничего, но в книге, которую он мне дал, написано: «Дорогому учителю, коллеге, единомышленнику…»

— Вас зацепило слово «учитель»?

— Признаться, да.

— Вас кто-нибудь так называл? Хоть один ученик обращался к вам когда-нибудь этим словом?

— Точно не вспомню, но если ты скажешь…

— Вы не поверили мне, когда я потеряла Ханни. Вы не поверите мне и сейчас.

— Поверю, — пообещал Натан. — Поверю. Слишком много я заплатил за свое неверие. Скажи мне правду, и я поверю.

— У нас теперь разные правды. Один человек вас действительно называл Учителем, но это не Яшка Бессонов.

— Кто этот человек? Если не Яков, то кто?

— Зачем я приехала…

— Мира, расскажи мне о нем. Расскажи мне о человеке, которого я оставил в зоне.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что, профессор, мне все еще больно, — призналась графиня и разрыдалась.

Натан растерялся. По всем законам этого ужасного мира, он должен был утешить девочку, но не смел приблизиться к ней, потому что боялся причинить лишнюю боль. Он не смел предложить ей помощь, потому что, сам того не желая, стал причиной беды. И теперь, чем больше будет усердствовать в утешении, тем сильнее поранит.

— Мирочка… — прошептал Натан. — Что я могу сделать? Если конечно, могу…

— Можете, Натан Валерьянович.

— Сделаю все, что скажешь. Можешь распоряжаться мной… можешь командовать, как Ильей Ильичем, влюбленным в тебя с детских лет. Я даже не буду анализировать твои просьбы, я буду слепо их исполнять.

— Сейчас… — ответила Мира, приводя себя в порядок, — сейчас я придумаю, как вами распорядиться.

— Человек, которого мы потеряли, был моим студентом? — предположил Боровский.

— Больше, чем студентом. Больше, чем другом и сыном. По крайней мере, вы всегда говорили так. Он был вашим учеником и единомышленником. Преданным до идиотизма и благодарным за все, что вы для него сделали.

По растерянному взгляду Натана Мира поняла, что ступила в пропасть. Что в этой системе отчета нет даже шаткой опоры. Она поняла, что зря проделала путь и самое время вернуться, но Боровский все равно не отпустил бы ее одну в ночь.

— У меня было ощущение, — признался он, — что я потерял в этой зоне половину самого себя. Притом лучшую свою половину. Я старался связать потерю с образом Якова, но не смог понять, что связывало нас, таких разных людей? Я перечитывал его книгу, думал. И, чем больше думал, тем меньше понимал. Я просто представить не мог, что с нами был кто-то еще. Кто-то, от кого не осталось и строчки.

— Вы сказали, «половину себя»? Попробуйте представить половину, которой вам не хватает? Кто это? Что за человек? Расскажите о нем.

Натан грустно усмехнулся.

— Почему-то мне кажется, что он ухаживал за моей Алисой. Почему-то я воображаю их вместе. Именно рядом с ней я представляю его. Сколько лет было этому человеку?

— Почти тридцать. Они действительно дружили с Алисой, поэтому вы часто их видели вместе. Насчет ухаживаний — не знаю. Мы не говорили на эту тему.

— Да, да… Помоги мне еще немного, Мира. Скажи мне, как его звали?

— Его звали Оскар. Для нашей местности имя действительно редкое.

— Оскар, — вздохнул Натан и задумался. — Интересное имя. Я бы запомнил студента с таким необычным именем.

— Когда вы включили генератор, его девчонка заблудилась в лесу и оказалась в зоне, в фазе сильного хронального сдвига. Вы долго мучились, но не смогли ее вытащить. Оська решил проблему так, как посчитал нужным. Исподтишка решил, не предупредив никого. Испугался, что в последний момент я его отговорю. Я ведь пошла на башню за ним, а сбежала… Ну, извините меня. Не было сил глядеть в глаза ни вам, ни Валере. Я надеялась, что вы его так просто от себя не отпустите. Потом поняла, что зря… Я была у его дядьки в Бостоне, разгребала семейный архив, надеясь, что человека, пропавшего таким образом, логично искать вблизи кровной родни. Натан Валерьянович, я знаю всю его родословную. Все генеалогическое древо человека, который не родился.

— Если был сдвинут хронал, человека могло выбросить куда угодно, — согласился Натан. — Тут примерного адреса быть не может и примерных родственников тоже.

— К сожалению, я поняла это поздно. Не знаю, Натан Валерьянович, наверно мне сразу стоило просить совета у вас. Я знаю одно: в любой среде, в любой жизни, при любом раскладе событий Оскар мог быть только ученым, который занимается проблемами времени. Физиком, программистом, кем угодно, но он должен рыть эту тему. Если б вы представить себе могли, сколько околонаучного бреда я прочитала за этот год. С некоторыми авторами даже встретилась лично. Никто лучше вас в этом не разбирается, поверьте. И никто кроме вас…

— Он мог попасть в измерение, которое никак не пересекается с нашим.

— Макулатура во всех измерениях одинакова. Информация примерно тоже. И ваши работы все равно самые вразумительные. Независимо от того, где изданы, и кем подписаны. Ваш текст я узнаю под любым псевдонимом. Точно также я узнаю работы Оскара, потому что есть идеи, которые могли придти в голову только ему. Ему и никому больше. До сих пор мне не попалось ничего похожего.

— Не знаю, не знаю… Мне не кажется, что это оптимальный путь.

— Натан Валерьянович, если человек пришел в этот мир, значит, у него есть задача. С какой задачей пришел Оскар, я знаю. Когда-нибудь я найду его именно благодаря этой самой задаче.

— Я никогда не думал над проблемой подобного рода поисков, но уверен, что методом простого перебора ее не решить.

— Предложите свой метод.

— У тебя, Мира, если на то пошло, возможностей больше. Надо искать людей, которые имеют доступ к информации о людях, пропавших в хронале. Я уверен, что информация где-то есть. Там и нужно искать. Только там и нужно. Представь себе, я бы начал искать тебя, стучась в двери всех квартир, всех домов, городов и стран, которые встретятся на пути. Логично было бы для начала обратиться в справочные бюро. Не надо отчаиваться. Ведь однажды ты нашла человека, который потерялся в хронале.

— Если вы имеете в виду Ханни, то хронал был сдвинут у меня, а он был мировой знаменитостью, известной во всех хроналах. К тому же, если помните, Натан Валерьянович, вы сами заставили Валеха вытащить меня из передряги. Лучше бы мне зажариться живьем в той пустыне!

— Но ведь твой знаменитый друг тебя даже не вспомнил. Может быть и Оскар…

— Мне б его только найти. Мне бы, Натан Валерьянович, его только найти… Я не просто знаю этого человека, я его чувствую, как сиамского близнеца. Как только найду — с этого момента все будет замечательно, независимо от того, что он помнит.

— Если я могу тебе в этом помочь…

— Можете. Если б не могли, я бы не терзала вам душу. В первую очередь вы должны простить его.

— Что? — удивился Натан.

— Пообещайте мне это. Пообещайте его простить, потому что он не просто ушел в зону за своей девчонкой. Он ушел потому, что вы перестали ему доверять. Вы — единственный, кто мог удержать…

— Как же так получилось?

— Ваши инсульты, Натан Валерьянович, однажды научили Оскара беречь тех, кто особенно дорог. Однажды он присутствовал на ваших похоронах, второй раз он бы не пережил потери. Вы должны знать, что Оскар не предавал вас, и никогда бы не предал. Просто с ним случилась беда, он решил поберечь вас от стресса, но не просчитал ситуации. Информация дошла до вас, а вы расценили это как предательство. Никогда больше не поступайте с ним так. Признайтесь, Натан Валерьянович, что вы были не правы.

— Обещаю, — кивнул Натан. — Обещаю, Мирочка! Я получил свой урок. Я, старый дурак, много глупостей в жизни сделал. Когда он вернется, вы расскажете мне все, и я извинюсь.

— Вы перестали ему доверять в самый трудный для него момент, — уточнила графиня, размазывая слезу по щеке. — От него отказались все, даже родная мамаша не захотела признать его сыном. Вы отказались работать с Греалем, а ведь это было делом всей его жизни. Вы — мировая знаменитость, а он кто? Ваш ученик, который отказался от карьеры ради идеи Греаля. Вы считали его умнее и талантливее себя. А он… Все, чем он по-настоящему дорожил — это возможностью работать с вами.

— Нет, Мира, я не отказывался, — оправдывался Натан. — Я прекратил работу, потому что мне не хватило сил. Я чувствовал себя одиноким в своих сумасшедших идеях, у меня не было программиста, которому я мог бы доверить написание таких сложных программ. Сам я, к сожалению, не большой специалист в этой области.

— У вас был программист. Вы отказались от него, выгнали из дома, а теперь жалуетесь на свое одиночество. Кому вы жалуетесь, Натан Валерьянович? Мне? Теперь? — Мира отвернулась, чтобы Боровский не видел, как слезы снова покатились по ее лицу.

— Я? Выгнал из дома? — ужаснулся Натан.

— Оскар всех уверял, что решил уйти сам, но я-то знаю: он бы никогда вас не бросил.

Натан Валерьянович достал из буфета бутылку домашней наливки и два стакана.

— Никогда не думал, что буду предлагать тебе… — сказал он. — Давал себе зарок, что пока ты здесь, никакого спиртного на столе не будет, но сейчас это надо… нам обоим.

Не дожидаясь повторного предложения, графиня осушила стакан. Натан последовал ее примеру. Прежде Мира не видела, чтобы профессор проглотил сто грамм, не закусывая, поэтому испугалась и решила, что истерики на сегодня хватит. Но легче никому не стало, и собеседники налили еще по стакану.

— Простите, если наговорила лишнее, Натан Валерьянович. Я тоже давала себе зарок, что больше не буду реветь. И вас не собиралась упрекать. Просто все накатилось… В последний раз, когда я была здесь, Оскар жил у вас. Мне наверно лучше уехать.

— Говори… Тебе лучше остаться и сказать все, что на душе накопилось. Так будет лучше и тебе, и мне. И еще… — профессор поднялся из-за стола и нащупал в кармане ключ от лаборатории, — я должен вернуть тебе камни.

За время отсутствия Боровского Мира проглотила еще полстакана. Натан принес из подвала шкатулку с кристаллом, крупным и острым, как наконечник стрелы, спрятанным в темный чехол. Графиня про него и думать забыла, но Натан Валерьянович твердо занял позицию:

— Будет лучше, если ты его заберешь, — сказал он. — Во-первых, неразумно хранить кристалл в пустом доме и в квартиру забрать опасно. Младшие девчонки очень любопытны, особенно Мария. Для нее не существует ни запретов, ни замков на папином столе. Во-вторых… ты сможешь его использовать.

— Как я его использую, Натан Валерьянович? Вы шутите?

— Поговори с Георгием, наверняка он знает людей, которые имеют доступ к информации, скрытой от нашего мира.

— У меня есть, чем заплатить. У меня теперь целых три Глаза, но с них никакого толку. Если будет за что — я заплачу и больше.

— Поговори с Георгием, — настаивал Натан. — Кристалл называется Мозгом Греаля, Георгий должен знать возможности этого камня…

— Откуда у вас Мозг, Натан Валерьянович?

— Как откуда? — опешил Натан. — Разве не ты его привезла?

— А почему вы не спросите, где я его достала?

— Где, Мирочка?

— Выпросила у Жоржа. Я бы даже рассказала, как выпросила, если бы мне не жаль было терзать ваши уши. Он отдал мне его с одной целью: чтобы человечество убедились в том, что оно ни на что не способно. Вместо этого я убедила Жоржа, что потеряла камень в дороге. Не волнуйтесь, он уже достал замену и продолжает верить в беспомощность человечества. Натан Валерьянович, вы мне, конечно, не поверите, но я клянусь: если б Жорж мог помочь достать информацию, я вывернула бы его на изнанку.

— Мира, я верю, что так и есть, — согласился Натан. — Послушай меня, девочка, я не сомневаюсь, что Георгий в таких делах не помощник, но он должен знать людей, которым известно, как снять информацию с Мозга Греаля. Глаза тебе никак не помогут. Глаз хранит визуальную информацию, но не анализирует ее. Мозг имеет в себе программу анализа. Если про Оскара где-то что-то записалось… в каких-нибудь недоступных нам архивах, только этот камень может поделиться с нами… Может быть, это шанс, может — нет. Просто надо проверить. Я рискнул бы попробовать сам, если бы не мистические обереги этих предметов, против которых наука бессильна.

— Что вы имеете в виду?

— У Жени есть книга, которую завещала ему покойная мать. В книге подробное описание свойств кристаллов и программы работы с ними, но получить информацию из книги, не опасаясь беды, может только Женя, а Женя, к сожалению, не физик, не программист, и переучивать его поздно. М…да, мы попали в тупиковую ситуацию.

— Вы тоже считаете, что Ушакова — мать Женьки.

— Генетики так считают, — ответил Натан. — Мы обратились к Валерию Петровичу, чтобы найти эту даму, смотрели документы, делали анализ, чтобы быть уверенными. Нет сомнений, что Женя — ее родной сын. Она и не отрицала, покуда была жива. Даже радовалась, увидев его. А что? Почему ты спросила, Мира?

— Мы действительно пришли в тупик, — согласилась графиня. — Спасибо, конечно, Натан Валерьянович, за кристалл и за совет. Я, конечно, попробую еще раз поговорить с Жоржем. Я, конечно, все еще попробую начать сначала и не один раз, только я не уверена, что такую личность, как Оська стоит светить перед людьми, которые знают, как снять информацию с Мозга Греаля.

— Может быть, ты права, — вздохнул Натан. — Может быть, права. Расскажи мне, пожалуйста, про Оскара. Все, что знаешь о нем, расскажи. Если все это так… а я верю, что это действительно так… Чудовищная потеря! Она объясняет все ужасы прошедшего года. Талантливый ученик и единомышленник — то, чего мне в жизни больше всего не хватало. Я представить не мог, что где-то, в параллельном мире, такой человек был со мной. Наверно там я был по-настоящему счастлив. Расскажи мне о нем все, что знаешь.

— Не могу, Натан Валерьянович. Сейчас не могу. Мне все еще больно.

— Человек совершил три ошибки, достаточные для вынесения приговора, — сказал Валех. — Сначала он выдумал Бога. Потом вознес себя, как венец творения. Он не должен был делать ни того, ни другого.

— А третье, Валех?

— Ты ошибаешься, если думаешь, что бытие человеческое отравил кто-нибудь, кроме самого Человека. Ему просто никто не мешал, потому что в начале пути Человек уже обозначил себе предел и двигался к тому пределу, удивляя Создателя упорством.

— Ты сказал, что Человек совершил три ошибки, а назвал только две.

— Сначала он придумал Творца, потом признал себя конечным продуктом творения.

— И, наконец?..

— Также как ты: не увидел противоречия между первым и вторым постулатом. Не увидел, потому что не допустил существования иного мира, который не берет начала из его лохматой головы. Сколько раз я тебе говорил о том, что фантазия, удобренная самомнением, не дает плодов, но вводит в заблуждение, ибо выдуманный мир обречен. Выдуманные Истины имеют право быть ложными, потому как ничего не стоят. Выдуманные люди могут совершать ошибки, потому что самые страшные из них не таят угрозы.

— Если где-то есть невыдуманная реальность, Валех, и ты знаешь где…

— Есть миры, в которые твоим персонажам дорога закрыта.

— Значит, ошибки моих придуманных, «ничего не стоящих» человечков могут кому-нибудь угрожать? Или я опять не прочла твою мысль до конца?

— Все ошибки человеческие имеют одну причину — глупость. Глупость — единственная реальность, в которой Человек живет. И то, ради чего он живет — тоже глупость. Но убери причину, и что от Человека останется? Приходит время, когда глупость кажется истинным благом.

— Не могу согласиться, мой Ангел, но спорить с тобой все равно бесполезно.

— Прежде чем познать немного истинной веры, нужно искупаться во лжи, иначе как почувствуешь разницу?

— Никак не почувствуешь.

— Прежде чем уйти навсегда, нужно разочароваться в том, что ты есть, иначе непременно вернешься.

— Непременно, Валех.

— Прежде чем познать вкус плода, он должен созреть. Господь совершил ошибку, сотворив Человека и вложив в него природу, непосильную разуму. Этот «плод» уже не созреет. Отбрось его в сторону.

Глава 2

В тот день капитан Карась решил домой не идти. Вечер он провел на работе. Он провел на работе всю ночь, и только утром дежурный доложил, что к нему пришли двое: дама и младший лейтенант Соловьев, на которого не был заказан пропуск.

— Пропустите, — приказал Карась, но в кабинет вошла одна Мирослава. — Где стрелок?

— Где вакцина?

Валерий Петрович достал из сейфа флакон с раствором.

— Если кто-нибудь узнает, что я изъял препарат по просьбе таинственной иностранки, — предупредил он, — я пойду под трибунал, а ты лишишься покровительства моей службы. Ты должна отдавать себе отчет, что действие на мозг вакцины Гурамова до конца не изучено.

— Могли бы изучить, — сказала Мира и спрятала в сумку флакон. — Сколько лет она лежала на полке!

— Поверь, что ею занимались самым серьезным образом, на самом высоком уровне, иначе вряд ли бы материалы дела попали ко мне в отдел. И, прежде чем ее применять, ты должна ознакомиться с результатами клинических испытаний, — Валерий Петрович выложил на стол папку и графиня ужаснулась. — Если господин Гурамов считает, что у комиссии не дошли руки до его изобретения, то, что ж… Возможно, это соответствует его представлению о жизни, но не соответствует истине. Пообещай, что прочтешь все, что я отсканировал для тебя, прежде чем использовать препарат.

Отдельные участки текста содержали формулы и были вымараны черным маркером; отдельные страницы были обрезаны. Все равно — материал для обязательного чтения был нереально велик.

— Зачем тебе вакцина? Ты обещала мне объяснить.

— Я обещала, что у тебя не будет неприятностей! — уточнила графиня. — И вообще… с какой стати я должна отчитываться? Разве мы не договорились по-человечески обо всем?

— Если б не договор, мне следовало арестовать тебя. Это было бы честно и по-человечески.

— Тогда лови стрелков сам. Хочешь, я его отпущу? Лови его честно. Только поторопись, пока он не начал палить в кого попало.

— Пусть войдет, — капитулировал Валерий Петрович.

Младший лейтенант Соловьев с порога отдал честь, и доложил о своем прибытии. На столе Карася уже лежала папка с его личным делом.

— Присаживайся, — пригласил капитан, развернул досье и сверил фото с оригиналом. — Давно в охране?

— Неделю, — доложил Соловьев, приподнявшись со стула.

— Сиди. До того где служил? — капитан сверял показания с записями в личном деле.

— Участковым.

— На твоем участке Русый снимал квартиру? Мирослава, взгляни…

— Тот район, — согласилась графиня. — И что? Леша, — обратилась она к стрелку, — вспомни, обыск на квартире Русого Жени… Ты проводил?

— Так точно, — признался младший лейтенант и опустил глаза. — Виноват, господин капитан, то не обыск был, то хозяева квартиры попросили навестить постояльца. Они подозревали этого человека…

— В чем? — спросил Мира.

— В чем? — строго повторил вопрос капитан.

— На моем участке обнаружилось три наркопритона только за последний год, — оправдывался младший лейтенант. — А квартирант Русый вел себя нетипично. В квартиру не пускал, с хозяевами через дверь общался. Мне поступил сигнал — я проверил.

Капитан Карась не сдержал улыбки.

— Документы, пожалуйста, покажи, — попросила графиня. — И кошелек.

Капитан Карась развернул паспорт, стал читать по слогам каждое печатное слово, а Мирослава высыпала на ладонь мелочь. Монета достоинством в пятьдесят рублей имела нехарактерный медный оттенок и в каждом слове по ошибке. Мира вполне допускала, что безграмотный человек может написать «пятьдесят» без мягкого знака и понятия не имеет о том, что слово «рубль» в русском языке склоняется вместе с числительным. Но предположить, что Государственный монетный двор взял такого грамотея на работу и не проверил конечный продукт…

Полтинник торжественно лег перед капитаном Карасем. Капитан оставил в покое паспорт и принялся за монету.

— М…да, — согласился он после недолгой паузы. — Ну что ж… Выразить тебе благодарность за службу?

— Леша, — обратилась Мира к стрелку, — с этой минуты ты поступаешь в распоряжение Валерия Петровича… — растерянный молодой человек опять поднялся со стула. — Сиди! Ты остаешься здесь, потому что нам нужна твоя помощь, а тебе — наша. Валерий Петрович — хороший человек, мой большой друг, которому я абсолютно доверяю. Он объяснит, что тебе нужно делать, но для начала придется пожить в изоляторе и поработать с психологом. — Выражение лица молодого человека перестало быть удивленным. Оно не выражало ничего кроме паники. Здоровый мужчина, годный к строевой, вдруг проснулся в смирительной рубашке и ни слова не понимал. Он глядел поочередно то на графиню, то на капитана, то на досье, в которое отправился его паспорт, только что удостоверявший личность гражданина России.

— Да… — вздохнул капитан и закинул монету в то же досье. — Кто бы знал, как эти эзотерики меня достали. Что они творят, Мира, объясни, Бога ради? Они же издеваются! И документы у него из Тридевятого Царства, и деньги оттуда же. Ты еще не обратила внимания на шевроны: посмотри-ка, что у него за значок? Кто ему форму выдал? На какую службу его приняли с такими бумагами?

Мира обратила внимание на знак, похожий на греограф, изображенный на шевроне бойца охраны, и не нашла ничего удивительного, потому что не разбиралась ни в греографах, ни в шевронах.

— Когда человек слеп — ему все равно, кто над ним издевается.

— Будь осторожна, — предупредил Карась. — Будь осторожна сама и трижды осторожна с вакциной. Обязательно прочти документы!

В самолете Мира планировала отоспаться, но слово, данное капитану, сдержала: развернула папку с описанием клинических опытов и уставилась в нее пустыми глазами. Ее мысли гуляли по лесу, обшаривали овраги в поисках грота. Она не сомневалась, что история любви Ангела-Предателя к полоумной тетке заинтересует кого угодно, и тогда беглого Эккура будет искать вся родня: Привратники закроют ворота, Хранители оставят на произвол судьбы своих подопечных, Гиды бросят недоделанных чемпионов… даже Автор перестанет изгаляться с сюжетом и займется поиском существа, способного довести Его писанину до логичной развязки. Мира не планировала задерживаться на хуторе Серафимы. Только навестить подкидыша, о котором думать забыла, да справиться о здоровье старушки. Графиня испугалась, что история фрау Марты может неожиданно повториться, и поставит ее в затруднительное положение. Но мысли продолжали гулять по лесу и заглядывать в пустые овраги.

Клиническая документация читалась сама, страницы переворачивались одна за другой, воображение рисовало образ Привратника, склонившегося над книгой Эккура. Мира поняла, что раствор нужно разбавлять водой и принимать перед сном. Во всем остальном она положилась на Господа Бога. Мира размышляла, где достать хороший фонарь, пригодится ли компас, и не стоит ли перед походом воспользоваться советом Натана и еще раз встряхнуть полезные связи мосье Зубова? При мысли о связях в памяти всплывала улыбка Копинского и ничего, кроме той дурацкой улыбки.

Мира перелистнула с десяток страниц, пока взгляд не остановился на знакомой фамилии. Гурамов ссылался на «проф. Боровского Н.В.», опубликовавшего работу по теме «Излучения головного мозга». В работе «проф. Боровский» подробно описал не только типы излучения, но и способ, которым аналогичного эффекта можно достичь с помощью изотопа. Название изотопа оказалось вымарано жирной чертой. Именно из него господин Гурамов получил препарат. Точнее, создал вакцину, которая губит вирусы, присутствующие в человеческой ДНК со времен творения или приобретенные при стечении обстоятельств. Вакцина приводит в порядок «излучатель» и стимулирует развитие нейронов: восстанавливает процессы, заторможенные от рождения, а также утраченные в силу болезни (травмы). Графиня поняла, что рано смылась с профессорской дачи, но разворачивать самолет не стала.

Самолет приближался к конечной точке маршрута, графиня безбожно опаздывала на пересадочный рейс, и вопрос о ночлеге добавился к прочим неразрешенным вопросам. В Екатеринбурге у графини не было знакомых, к которым можно свалиться ночью. В этом городе у нее не было ничего, если не считать школы парапсихологии пропащего Яшки Бессонова, который принял ее за лесную нимфу и сердечно пригласил погостить. «Стоп!» — у графини екнуло сердце. От неожиданной догадки холод пробежал по спине. Даже самолет, плывущий сквозь облака, внезапно тряхнуло. Она отложила бумаги. «Яшка Бессонов-Южин! Почему Натан его помнит, а Оскара нет? — спросила себя графиня. — Только потому, что он оставил здесь свою дурацкую книгу? Оська оставил гораздо больше. Нет! — растерялась Мира. — Не может быть. Этого быть не должно, потому что это абсурд! Или я спятила? Все! — решила она. — С меня хватит! Добраться до вокзала, найти свободное место и спать, спать, спать…»

Едва самолет коснулся посадочной полосы, Мира схватилась за телефон.

— Валера! — закричала она. — Яшку Бессонова-Южина помнишь?

— Экстрасенса? — уточнил сквозь сон Валерий Петрович.

— Помнишь. И Натан помнит… этого милого господина, которого мы потеряли в районе пещеры.

— Неизвестно, потеряли ли мы его. То, что он там был — это факт, но…

— Валера… Срочно! Как у вас говорится, «пробей» мне его по всем потрохам: адреса, места работы и пьянок, знакомые, родственники… любимые пивнушки и прочие клубы по интересам. Адреса и фамилии проституток, которыми пользуется… а впрочем, он наверняка импотент. Сейчас же, немедленно, пока я ловлю такси. Нет… я не лечу в Туров! У меня нет терпения ждать рейса. Я иду пешком, бегом… еду на перекладных! На первом же попутном колесе… Еду и жду информации!

Утром следующего дня графиня стояла на пороге редакции «Туровских новостей». В ее голове творился бардак. В ее в руках мотался листок: две строчки досье на господина Бессонова-Южина. Мира старалась анализировать информацию, но соображала с трудом. Сведения об интересующем ее человеке появились с того эпохального дня, когда он поступил в наркологический диспансер, успешно излечился от пьянства и был трудоустроен внештатным корреспондентом. На этом информация оказалась исчерпанной, словно человек прилетел с Луны на лечение и отбыл домой. Графиня не верила ни глазам своим, ни ушам. Она не доверяла даже собственной памяти.

«Подожди! — утешал графиню Карась. — Мы займемся личностью этого господина. Дай время. В течение недели будет полная информация», но графине некогда было ждать. Она уже стояла на пороге кабинета и получала приглашение войти.

— Мне звонили по вашему поводу, — сказал редактор, предлагая графине стул. — Чем могу помочь?

— Я собираю информацию о вашем бывшем внештатном сотруднике. Яков Бессонов-Южин меня интересует.

— Понял, — ответил редактор и поник. — А что он натворил, если не секрет? В чем прокололся перед органами госбезопасности? А, впрочем… чем могу быть полезен?

— Мне нужно знать об этом человеке все. С той минуты, когда он появился здесь до той минуты, когда пропал.

— Пропал? — удивился редактор. — Яков? Перед получкой-то? Быть не может! Вот, если б сразу после получки…

— Когда вы видели его в последний раз? — насторожилась графиня.

— Час… может, полтора назад.

— Шутите?

— Ни в коем случае. Не имею такой привычки, шутить. Тем более с органами, которые вы представляете. Если я правильно понял, вы просто ошиблись персоной?

— Не думаю, что такую персону можно с кем-либо спутать. Вы уверены в том, что сказали?

— Яков Модестович вошел ко мне в кабинет, попросил служебную «Волгу» и поехал на семинар. Собственно, можете убедиться лично. Я адрес дам.

— Будет лучше, если вы поедете со мной и покажете.

— Только зайду в секретариат…

— Нет! — испугалась Мира. — Вы не зайдете даже в сортир, пока я не увижу Якова. Только в моем присутствии, пожалуйста… чтобы я вас видела с близкого расстояния. Еще лучше — держала за руку.

Редактор удивился, но спорить не стал. Не имел привычки спорить со странными людьми, о которых его предупреждают звонком из министерства. Он сообщил секретарю, что вернется, возможно, минут через десять; что проводит женщину к дому культуры и тут же примчится назад.

Графиня не спускала глаз с редактора, пока шла за ним до угла соседнего дома. Служебная «Волга» стояла у входа. Редактор распахнул перед гостьей дверь и проводил на второй этаж. В коридоре было пусто и тихо. На двери кабинета висела табличка: «школа психологии и развития личности психотерапевта, экстрасенса, доктора медицинских наук, академика Бессонова-Южина Я.М.». Редактор без стука заглянул кабинет и махнул рукой лектору.

— Выйди… — попросил он. — Ну… Быстро!

Яков Модестович вышел в коридор, увидел графиню и остолбенел. Графиня увидела Якова Модестовича и потеряла дар речи. Прошла минута, прежде чем оба опомнились. Реакция психотерапевта оказалась быстрее: ни слова не говоря, он пустился по коридору, прыгнул на лестницу и скрылся из вида. Графиня бросилась вдогонку и настигла Якова Модестовича в мужском сортире за попыткой уединиться в кабине. Попытка не удалась. Дверь не имела ни крючка, ни щеколды, и беглец не успел расстегнуть штаны, как был схвачен.

— Что вы хотите? Кто вы? Что вам надо? — закричал экстрасенс и получил затрещину.

— Ну-ка посмотри на меня, сволочь! — приказала графиня. Яков Модестович на всякий случай прикрыл лицо рукой. — Узнал? А-ну, отвечай, узнал или нет?

— Нет!!! Нет! Нет… нет… Слово чести, я не виноват!!!

— Где они? Где ребята, я тебя спрашиваю?.. Скотина!

— Ничего не знаю, ничего не помню…

— Я тебе напомню, урод, зачем тебя приставили к уральским воротам! — графиня треснула несчастного металлической трубою по голове. Яков Модестович забился в угол между стеной и сортиром, съежился, поджал коленки. — Как ты вышел, тварь? Почему оставил их там?

— Я не виноват! — заскулил несчастный. — Они не поверили. Они со мной не пошли…

— Что значит, «не пошли»?

— Мне никто никогда не верит!

— Где ты их бросил, скотина?! Сейчас же признавайся или я утоплю тебя в унитазе!

— Я не бросал! Они меня били, оскорбляли, прочь выгнали, а я не бросал…

— Ах ты гад! Сейчас же говори, как ты выбрался из хронала? Сейчас же!

— Не помню, матушка, не знаю! — лепетал Бессонов.

— Помочь? — предложил редактор.

— Закройте дверь! — крикнула графиня, схватила психотерапевта за галстук, и стукнул затылком о деревянную стенку кабины. Стена зазвенела, с потолка полетела рыхлая штукатурка, в голове несчастного Ангелы загудели в медные трубы. — Ты расскажешь мне все, что знаешь и чего не знаешь… Я с тебя, гада, не слезу, пока не пойму, что произошло!

— Я несчастный больной человек… — прошептал Бессонов и заплакал.

От вида рыдающего мужика графине сделалось тошно. Она набрала воды в вонючую банку, и выплеснула ему в лицо. Бессонов был так несчастен, что не заметил воды.

— Как ты вышел из леса, тварь?

— Я виноват, но я ничего не знаю…

— Вернешься обратно и выведешь оттуда ребят.

— Нет!!! Нет! Нет… нет… Не смогу я…

— Захочешь жить — сможешь!

Бессонов рухнул на кафельный пол и зарыдал в голос.

— Убейте меня, матушка! Убейте! Я слишком слаб, чтобы нести этот крест! Переложите ношу сию на достойного, а меня пристрелите, потому что я устал… Я устал! — повторил экстрасенс и затих в рыданиях, уткнувшись лбом в трубу унитаза. — Или убейте меня или позвольте мне выпить яду, благодетельница вы наша, я больше так не могу…

Мира вытащила экстрасенса из туалетной кабинки и усадила под писуар.

— Слушай меня, Яша: ты сейчас успокоишься, я отвезу тебя домой. Там ты придешь в себя…

— Нет… нет… — мотал головой экстрасенс.

— Прекрати кудахтать, когда я с тобой разговариваю, и слушай внимательно! Ты придешь в себя, потом мы вместе подумаем, как вытащить ребят. Если получится, я тебе обещаю, клянусь… даю честное благородное слово, что опубликую твою книгу. Сделаю из нее бестселлер. Я тебе обещаю такую рекламу, что твоя спитая рожа не будет сползать с экрана. Будешь проповедовать свои ученья из ящика, а народ будет обожать тебя, как Иисуса Христа. Все понял?

Несчастная гримаса на лице экстрасенса сменилась недоуменной, а Мира испугалась: она почувствовала, что готова совершить убийство, и на всякий случай спрятала в рюкзак ствол.

— Вы прочли мою книгу? — спросил экстрасенс.

— Продюсер не обязан читать. У него другие задачи. Скажи мне, родной, как ты выбрался из хронала? Скажи, и мы с тобой все уладим.

— Пусть я умру… — прошептал Бессонов.

— Пусть, — согласилась графиня. — Только сначала ты все мне расскажешь! Яша, родной, говори… Вспоминай подробно детали.

— Чертова ворона чуть не клюнула меня в глаз… — вспомнил Яша. — Меня унизили, меня оскорбили… я думал, смерть найду в том диком лесу, — Бессонов перекрестился.

— Какая ворона?

— Кормят они ее, нечистую силу! Жалеют ее, а человека живого на погибель послали. Кинули на растерзание зверю. Разве люди так поступают?

— Рассказывай, Яша, рассказывай… Что было потом? Как ты вернулся?

— Христом-Богом клянусь, видение было: словно кто меня матерно обругал и в спину толкнул. Упал я. Из меня душа вон от страха. Притаился, лежу, а когда замерз — голову поднял. Снег кругом. Машины ревут, дудят. Чуть не раздавили, окаянные. Я прыгнул в сугроб и бегом, не разбирая дороги, — сказал Яков и приготовился получить затрещину.

— Кто толкнул тебя в спину? Кто обругал?

— Не могу знать, — вздохнул экстрасенс. — Убейте меня прежде, чем я еще раз погляжу на святого заступника! Однажды я поднял глаза, и теперь… нет мне покоя на этом свете, а на том и вовсе житья не будет.

— На кого ты поднял глаза? — спросила графиня. — На кого ты поднял свои маленькие, красные, пьяные глазенки? На Эккура? Ты видел Эккура? Ты сможешь его узнать?

— Не губите душу мою, матушка! — взмолился Яков. — Возьмите жизнь, только душу оставьте в покое.

Когда на пороге «Туровских новостей» появился новый столичный гость, никто не удивился. Богато одетый, серьезный господин не успел открыть рот, как ужас последних дней пронесся перед глазами главного редактора.

— Да, — сообщил редактор, — госпожа Виноградова была здесь неделю назад. Да, искала Якова Модестовича. Для каких целей — мне неизвестно. Что с ними сталось — знать не могу, могу рассказать, что видел своими глазами. Сначала они крепко подрались в уборной дворца культуры. Вернее сказать, госпожа Виноградова избила Якова Модестовича. Потом они сидели в кафе на площади, распивали спиртные напитки. Потом в нетрезвом виде поехали в лес. Спросите моего шофера, он больше всех пострадал. Машины человека лишили, избили… За что? Теперь он вынужден возмещать ущерб из своего кармана.

— Возил, — не стал отпираться шофер. — Пьяную вдрызг вашу столичную штучку возил аж за пятьсот километров, туда… на трассу, где «Русское ралли» в прошлом году проходило. Но, я извиняюсь, не дождался. Они как ушли — так сгинули, а я в дурном месте ночевать боюсь. Я, извиняюсь, даже не могу, куда следует, обратиться, заявление написать насчет пропавшей машины. Меня сразу на учет, и прощай права, прощай работа. Сам бы не поверил, но место в том лесу аномальное до свинства. Я терпел, как мог, но когда сущности стали ломать машину, тут уж я, извините… за казенное имущество отвечаю. Поворачиваю ключ — они его обратно. Я руль вправо — они влево тянут. Я по газам — они по тормозу. Я за монтировку, а они мне в глаз… Еле ноги унес. Утром пришел — нет машины, только свежая колея.

— Место покажешь? — спросил столичный гость.

— Не… в лес не пойду ни за что, а как добраться объясню подробно. Поезжайте в сторону целлюлозного комбината до новой дороги. Там увидите щит рекламный… «Русского ралли», километр вперед — кусты поломаны у дороги. На этом месте-то все и случилось.

На щите «Русского ралли» сохранилась реклама пива и красноречивое обращение: «Густав, скотина! Добирайся до Серафимы как знаешь! Нет времени ждать». Человек огляделся. След колеи пересекал обочину и упирался в куст. Пустая бутылка валялась в кювете. Здесь же были свалены дорожные указатели, незамеченные сборщиками металла. Население, казалось, отсутствовало вообще. На голой дороге не стояли даже километровые столбы.

Бабушка Серафима никакой полезной информации не добавила, только пожалела, что столичный гость опоздал:

— Приезжала давеча Мирочка, — сообщила бабка. — Пьянчужку с собой привозила. Проспался пьянчужка — поехали в город. Совсем Мирчка замоталась. Усталая, бледная. Я говорю, поживи недельку, пока погода хорошая. Нет. Подарки девкам оставила да уехала.

Столичный визитер узнал след машины, который редакционная Волга оставила на лесной обочине. На клумбе у стоянки мотеля, где гость остановился на ночь, был замечен такой же рисунок протектора.

— Ах, эти… — вспомнила хозяйка гостиницы. — Валь, иди-ка сюда! Галь, иди-ка сюда и Светку крикни, пусть тоже идет! Тут этими… интересуются. — Мужчина предъявил удостоверение в красной корке, но сотрудниц и так распирало от впечатлений. — Они ж тут сутки гудели, — сказала хозяйка, рассматривая фотографии графини и маленькую черно-белую рожицу Якова, оторванную от карточки отдела кадров. — Ну, конечно, они! Разве спутаешь? Дамочка эта по пьяни забрела в буфет и на коньяк смотрит. Я спрашиваю: может, ищите кого? Она говорит: да, ищу. Валь! Как иностранца звали, что баба искала?..

— Эпикура! — крикнула продавщица из кафетерия и выбежала давать показания. — Ищу, говорит, Эпикура. Помоги мне найти и деньги сует, целую кучу. Я говорю: деньги за что? За коньяк, говорит. Я ж не думала, что она выпьет бутылку. А она… открыла и выпила. А Эпикур ее уж на ногах к тому времени не стоял, на заднем сидении валялся.

— Кто валялся? — присоединилась к беседе уборщица. — Эпикур — был древний политический деятель, а тот, что в машине лежал, — хлам один.

— Тот, что в машине — полный хлам, — согласились подруги.

— На что он ей сдался? — удивлялась буфетчица. — Сама-то баба видная. Разве что, родственник?

— Собутыльник он ей, а не родственник, — решила хозяйка гостиницы. — И коньяка она для храбрости дернула, потому что водить не умеет. Видели, как они на шоссе отъезжали?

— Какое шоссе? — возмутились подруги. — Она рухнула в машину и дороги не различала.

— А кто же был за рулем?

— А никто. Машина сама покатилась на клумбу, переехала ее и дальше себе покатилась…

— В каком направлении? — спросил человек с удостоверением.

— Да вон, к райцентру, — ответили женщины и указали пальцами направление. — Я так и знала, что добром не кончится, — вздохнула хозяйка. — Они ж ругались всю ночь. Дрались и ругались. Надо было сразу вызывать охрану.

— Да ладно, ругались… — возразила буфетчица. — Они искали кого-то. Определенно, они кого-то искали.

Обвалянная в грязи, помятая с боков редакционная Волга нашлась у поста дорожной инспекции.

— Числится в угоне, — доложил патрульный, и посмотрел на удостоверение хорошо одетого мужчины респектабельной внешности. — Где они сейчас — не могу знать, господин капитан. Я запер их в отделении, но ночью кто-то сломал замок. Даже личности установить не успели. Вероятно, с ними был кто-то третий. Дело было ночью, дежурил один сотрудник… молодой, неопытный, решил дождаться начальства, в это время задержанные скрылись… Так точно, господин капитан, были пьяны. Конечно, мы сообщили постам. Куда они могли деться такие пьяные?

— Ближайший ресторан далеко? — спросил визитер.

— Здесь нет ресторанов. Разве что в поселке имеется заведение, типа кафе. Вон оно! Зеленую крышу видите на пригорке?

Под зеленой крышей только-только накрывали столы, но сотрудника государственной безопасности впустили без вопросов и предложили перекусить с дороги.

— Эти двое… еще бы не помнить, — ответил хозяин, рассматривая фотографии графини с Лазурного берега. — Не… ничего плохого сказать не могу. Культурно опохмелялись, культурно закусывали, только потом заспорили, но ссориться вышли на двор… Вернее сказать, дамочка вот эта, вспылила, навешала кренделей вот этому вот… а тот расстроился и на двор побежал. На дворе еще раз получил по шее. Да у нас тут подраться — ничего особенного. Народ без церемоний, прямо в заведении могут. Вот… выставили мне стекло на прошлой неделе. А эти — ничего плохого не скажу. Люди культурные, сразу видно, городские.

— О чем спорили?

— Как будто собирались куда-то ехать. Женщина собиралась, а мужик отказывался. Но в итоге никто никуда не поехал. До дороги добрались — здесь их подобрала наша поселковая хлебовозка. Подробнее ничего не знаю.

Водитель хлебовозки не вполне подтвердил слова хозяина заведения:

— Бабу подобрал. Мужика не видел. И не здесь… а там, за поселком, километра полтора… Никуда она не шла. Куда в таком виде идти? Баба эта самая напилась до розовых чертей и лежала посередь дороги. Да, я подобрал… Да, одну. Гожая еще баба, а уже на дорогу бросили… Ничего не делал. Отвез в район, сдал в больницу. А что? Я ж не знал, что при ней был мужик.

Новая картина мироздания была похожа на поверхность холста, не оскверненную кисточкой живописца. Графиня очнулась, и белый свет ослепил ее, отрезвил и зафиксировал плоскость высокого больничного потолка. В углу полотна проявилась капельница на штативе. От склянки потянулся шнур. Яркое пятно служебного удостоверения Карася возникло под потолком, но Мира не узнала лица капитана. Фотография больше соответствовала внешности Жоржа Зубова, и графиня прищурилась. Удостоверение приблизилось к ее взору, немного повисело и захлопнулось.

— С вами будет говорить следователь, — предупредил графиню человек в белом чепчике. — Будьте добры, отвечать на его вопросы без хамства и рукоприкладства.

— Она в состоянии говорить? — сомневался «следователь».

Мира узнала голос Жоржа и зажмурилась. Она бы еще с удовольствием заткнула уши, если бы из вены не торчала иголка.

— Она-то?.. — удивился врач. — С языком у барышни все в порядке. Длиннее, чем надо. А вот с совестью — большой вопрос. И кто понесет ответственность за все произошедшее — тоже надо бы разобраться: напилась, подралась, оказала сопротивление санитарам. Меня обозвала… Стыдно повторить, господин капитан, как она меня обозвала. Я, интеллигентный человек, от пьяного тракториста такой брани не слышал, как эта барышня выражалась.

— Как я вас понимаю.

— Никакого слада с ней не было: ругалась, дралась, медсестру укусила за палец. Я прошу вас, господин капитан, привлечь ее к ответственности как полагается, а свидетели у нас найдутся. Свидетелей у нас — все наркологическое отделение. Весь район, если надо, подтвердит…

— Разберемся и накажем, — пообещал капитан.

Врач вышел из палаты и хлопнул дверью.

— Ну… — Жорж присел на краю кровати и подождал, пока графиня откроет глаза. — Что с тобой делать? Пороть тебя поздно, убивать рано. Сядешь лет на пять по совокупности деяний — может быть, научишься себя контролировать.

— Я никого не била, — ответила Мира. — Густав бил. Я только укусила сестру, потому что нечего совать пальцы мне в рот.

— Густав сядет вместе с тобой.

— Санитары, между прочим, распускали руки. Я не обзывалась. Я только сказала, что яйца оторву… Жорж, здесь не церемонятся с пациентами. Я не привыкла к такому обращению. Я защищалась.

— Что ты сделала с Яковом Модестовичем? Его не могут найти.

— Ничего не сделала. Он сбежал.

— Идти можешь?

— Нет. Не хочу и даже не собираюсь. Мне надо подумать, как дальше жить.

Жорж достал из-под халата кожаный футляр, открыл крышку и налил в него воды из больничного графина.

— Чтобы местные карающие органы не подрались между собой за право тебя наказать, мы сделаем вот что: ты примешь лекарство, выйдешь в коридор, зайдешь в туалетную комнату и вылезешь через окно на крышу, а я тем временем отвлеку медиков, которые стоят в коридоре.

— Нет, — возразила Мира, — я останусь здесь, найду Яшку и буду думать, что делать дальше. Жорж, его кто-то вышвырнул из хронала. Я должна выяснить, кто и как. Мне нужно познакомиться с существом, которое умеет это делать.

— Каждая миллионная попытка такого знакомства заканчивается удачно: страждущий остается жив.

— Мне повезет.

— Везет тому, кого Ангелы водят на поводке, — сказал Жорж и брызнул в жидкость аэрозоль. Вода зашипела, выплюнула зеленое облачко, из футляра полетел фонтан брызг. — Окна дамского туалета выходят на крышу. Я поставил лестницу со стороны дороги. Спустишься — спрячься за мусорный бак и жди, пока не подъеду.

Он вылил бурлящую жидкость в стакан и вышел. Зеленое облачко превратилось в туман, поблекло. Мира дождалась, когда улягутся пузыри, и воздушные бусинки, похожие на жемчуг, прилипнут к прозрачным стенкам стакана.

— Мне надо его найти, — сказала она. — Я никуда не уеду, пока не найду Эккура.

Графиню еще шатало, когда она лезла из туалета на крышу. Голова кружилась, координация на наклонной плоскости пропадала. Лестница с высоты второго этажа казалась ей смертельным аттракционом, но Жорж уже подогнал машину.

— В чем дело? — спросил он. — Ты же собиралась нырять в пропасть. Лестницы испугалась?

— То ж пропасть, а то ж… твердый асфальт.

— Давай, красавица! Держись за лестницу и спускайся, я тебя подстрахую.

— Нет, — ответила графиня и попятилась от края крыши. — Я не вернусь к тебе, Жорж. Я, конечно, спущусь с этой крыши на землю, но только с другой стороны. Не обижайся. Спасибо тебе за все, что ты для меня сделал, и прощай.

— Ладно, — согласился Зубов, — можешь спускаться, где хочешь, но учти, что с той стороны забор и охрана. А на дороге — полицейская машина. Между прочим, они приехали за тобой. Спускайся, детка, не осложняй себе жизнь.

— Нет, Жорж! На этот раз я решила.

— Умное решение, нечего сказать. Главное, своевременное.

— Я не шучу. На этот раз мое решение окончательное.

— Не сомневаюсь, но спуститься с крыши все равно надо.

— Я останусь в России до тех пор, пока не найду эту тварь. Яшка — последний человек на земле, который знает его в лицо.

— Спускайся, ваше сиятельство. Здесь, внизу, тоже Российская территория, — уверил графиню Жорж. — Не заставляй меня ждать. У тебя будет более подходящий момент для того, чтобы расстаться со мной. И не один. Сейчас — это, в первую очередь, не в твоих интересах. Спускайся и ты поймешь, что я здесь из чистого альтруизма, также как ты там — не от большого ума.

Мира отпихнула лестницу. Лестница рухнула на асфальт, высадив по дороге форточку в окне заведующего отделением.

— Неумно, — заметил Жорж. — Однако, для конченой алкоголички довольно метко.

— Оставь меня в покое, — приказала графиня. — Может быть, когда-нибудь я сама тебе позвоню, а сейчас сгинь!

— Я бы с удовольствием… подождал, пока ты придешь в себя и созреешь для мирных переговоров, потому что располагаю свободным временем, но мосье Шутов твоего упрямства бы не одобрил. Кто знает, как ему там живется? — Жорж достал из-за пазухи пухлый конверт. — Мне уезжать или сначала прочтешь письмо, которое прислал тебе Макс?

— Кто прислал? — не расслышала Мира.

— Ты обращалась с просьбой к господину Копинскому. Помнишь, с какой именно просьбой ты к нему обращалась? Не желаешь узнать результат, прежде чем порвать со мной навсегда?

Графиня едва не поскользнулась с крыши.

— Стой там! — она кинулась к дамскому туалету, но уборщица уже зарыла окно. Дежурный нарколог в сопровождении санитара шел по коридору. Охранник готовился запереть ворота. — Жорж! — крикнула Мира. — Подними лестницу! Скорее!

— Угомонилась?

— Да.

— Надолго?

— Жорж, пожалуйста, поставь лестницу! Иначе я прыгну.

В машине Мира разорвала конверт и достала журнал, посвященный техническим видам спорта. Закладка указывала на статью, обведенную для верности жирным фломастером. Кроме обводки и закладки Макс не прислал ничего. Ни письма, ни записки, ни полслова для пояснения. Перед глазами прыгали буквы, названия, фамилии, ни о чем не говорящие человеку, далекому от мира моторов. Графиня сделала над собой усилие, чтобы прочесть статью. Все происходящее показалось ей изощренным издевательством, глумлением над проблемой, с которой она в отчаянии билась до сих пор, не давая себе пасть духом. Никто не поддерживал графиню на этом пути, все только насмехались. Статья была посвящена раллийному гонщику по фамилии Евдокимов, прославившему себя в русском ралли прошлого года. В ней говорилось о том, что мастер спорта и многократный призер российских и международных первенств нынешней зимой потерпел аварию на ровном месте и стал пациентом психиатрической клиники.

— Макс издевается надо мной! — решила графиня. — Какая авария? Зачем мне псих Евдокимов? Разве в моей жизни недостаточно психов?

— Надо уточнить место аварии, — посоветовал Жорж.

— Ах, черт! — вспомнила графиня. — Я, кажется, знаю место. Надо уточнить, от чего мужик спятил.

В статье говорилось о том, что гонщик едва не сбил пещерного человека, невесть откуда прыгнувшего ему под колеса. Голого, страшного, обросшего бородой, в ужасных лохмотьях, в точности такого, как в иллюстрациях к каменному веку. Мало того, на месте аварии гонщик беседовал с говорящей вороной, и именно она подсказала ему дорогу обратно. Евдокимов обратился к врачу, чтобы проверить голову и убедиться, что с психикой все в порядке.

— Так отчего же он спятил? — поинтересовался Жорж.

— Оттого, что пообщался с вороной. И не поверил…

— Не общался бы, если не верил.

— Врач ему сказал то же самое. Жорж, если ты не видел говорящих ворон, это еще не повод утверждать, что их нет.

— Я не утверждаю того, что не видел. Более того, я видел разных говорящих птиц, в том числе и ворон. Но чего я точно в своей жизни не видел ни разу… Я не видел, чтобы Макса Копинского подвела интуиция. Если он дает информацию, значит, стоит проверить.

— Проверю, — согласилась графиня. — Где этот автоклуб? Я хочу познакомиться с Евдокимовым.

— И я бы не отказался с ним познакомиться.

— Зачем?

— Есть вещи, которые надо знать точно: скорость, с которой он вылетел в мир иной, время суток…

— Жорж!.. Давай хоть раз начистоту? Зачем ты ввязался в историю вместе со мной? Хочешь помешать или помочь? Или ты настолько не веришь в успех, что тебе все равно?

Жорж выдержал паузу, пока машина не выехала на шоссе, и убедился, что погони нет.

— Шутов мне нужен не меньше, чем тебе, — сказал он.

— Для чего?

— Хочу убедиться, что он жив и счастлив. Только при условии, что он жив и счастлив, я могу расслабиться. Пока я в этом не убежден, покоя не будет. Если его нет в живых, значит, его место занял кто-то, кого я не знаю, и мне предстоит та еще работенка. Если он несчастлив, он будет ковырять физику мироздания, пока все вокруг не взлетит к чертям. Чем больше я о нем знаю, тем спокойнее мне живется.

— Кто займет его место? Натан Валерьянович уже забился под лавку. Ты его туда забил! Кроме Натана…

— Никто, кроме Шутова, Греаль повторить не сможет.

— Что ты сказал?

— А Шутову я не позволю.

— Конечно, не позволишь. Разве ты позволил в этой жизни кому-нибудь сделать что-нибудь путное? Надо было отдать Греаль Яшке. Он по крайне мере гнобит самого себя, а ты — всех вокруг. Ты не позволил ему даже опубликовать несчастную книжку. А, между прочим, Натан считает, что его книжка совсем не тупа. По крайней мере, на фоне того, что сейчас публикуют…

— А что сейчас публикуют? — поинтересовался Жорж.

— Авантюрные романы. Как некоторые картежники выигрывают в дурака святые горшки, а пользоваться не умеют, только мстят за свою беспомощность… в основном невиновным.

— Позволь тебе дать разумный совет.

— Как-нибудь обойдусь!

— Если твой раллист не сошел с ума и сможет указать координату прохода… Если из той дыры действительно вышвырнули Яшу Бессонова, а не пьяного егеря забыли подобрать у дороги… Если в зоне сохранилось дольменное поле нужной плотности, и если ты действительно найдешь Шутова с той стороны, — упаси тебя Бог тащить его назад через коридор. Получишь нового Борьку Слупицкого со всем вытекающим маразмом.

— Я сама разберусь, что мне делать.

— Не в этот раз, — сказал Жорж. — Сегодня мне придется выполнить обязательства, данные твоему лечащему врачу.

— А что ты ему обещал? — испугалась Мира.

— Наказать тебя и запереть на крепкий замок.

Хмурый мужчина по фамилии Евдокимов не захотел говорить о воронах с незнакомой женщиной. Мирослава застала его в гараже, где гонщик отмывал черные руки вонючим раствором и тихо материл автора статьи, опорочившей его честь. Графиня поняла, что не с той стороны подкатилась. Нужно было поинтересоваться историей русского ралли, напроситься в гости, чтобы посмотреть чемпионские кубки и фотографию на стене… в обнимку с министром физкультуры. Не стоило нагружать психику автогонщика. Надо было предложить свою помощь в уборке гаража, в починке машины, стоящей без колес и без фар. Мира поняла, что налетела на человека не вовремя и напомнила не самое приятное событие, чем загубила свой без того невеликий шанс.

Отчаяние взяло графиню за самое горло. Усталость последних дней, дремучее пьянство, вонючие номера дорожных отелей и полная безнадега почти доконали ее. Графине стало так тошно, что она села на бетонный пол и расплакалась. Гонщик Евдокимов отложил вонючую тряпку.

— Э… — сказал он. — Девушка! Не надо бы сидеть на полу, плащик испачкаете. Плащик-то новый совсем, дорогой, и брючки на вас… недешевые. Жалко… пропадут. — Графиня зарыдала пуще прежнего. Евдокимов поднялся с табуретки. — Э… слышишь? Ты это кончай тут сырость разводить. Ну, что такое? Что случилось? Давай-ка, поднимайся, нельзя тебе сидеть на бетоне. Застудишься. Этого еще не хватало… — Он хотел поднять рыдающую даму на ноги, но побоялся испачкать плащ руками. Мира даже не подумала встать. Наоборот, вдобавок к новому плащу она вымазала о пол свои светлые джинсы и обмакнула край сапога в черной лужице, натекшей из-под капота. — Слушай… — испугался гонщик, — ты откуда вообще взялась? Ты кто такая? Что ты от меня хочешь?

— Какая разница, — всхлипнула графина, утирая сопли. — Какое тебе дело до моих проблем? Я сегодня умру и перестану портить жизнь вам всем…

— Да ну… — не согласился с графиней гонщик.

— Я в полном дерьме и мне никто не хочет помочь, — рыдала графиня. — Зачем мне жить?

— Да ну тебя… Красивая девка, а смотреть тошно. Давай, поднимайся с пола, пока не очумазилась вся. Ты посмотри, на что стала похожа? Разве так можно? Умрет она… Зачем же так говорить? Это грех. Даже думать грех!

— Я искала тебя трое суток! Не спала и не ела, чтоб вот так вот…

— Может, ты есть хочешь? — не дожидаясь ответа, Евдокимов вынул из сумки пакет с бутербродами, приготовленный супругой на всю рабочую смену.

Графиня посмотрела на бутерброды и поняла, что страшно проголодалась. Что все три дня, ушедшие на поиск Евдокимова, ей даже в голову не пришло купить себе такой бутерброд. Графиня увидела еду и поняла, что мимо нее пролетела вся жизнь, чужая, но такая настоящая и трогательная. Она испугалась, что если откусит кусочек запретного пирога, ее вывернет наизнанку, и гараж Евдокимова превратится в кунсткамеру привидений.

— Может, кофе хочешь? — предложил Евдокимов.

Графиня приняла из его рук крышку термоса с горячей жидкостью, поднесла ко рту, и зубы застучали по жестяному ободу. Дрожащими руками, она закинула в себя глоток, но обливаться слезами не перестала.

— Подавишься, — испугался гонщик. — Ох, ё-моё! Что ж это делается… — Еще немного, и он готов был звать на помощь, но гостья наглоталась кофе и притихла. Не то чтобы она перестала обтирать гаражный пол дорогим плащом, просто закончила рыдать и сосредоточилась на своем несчастье. Гонщик Евдокимов рискнул приблизиться к гостье. — Ну?.. — спросил он.

— Страшно подумать, что со мной будет, — прошептала графиня, — чем больше стараюсь выбраться из этого болота, тем глубже засасывает. Конечно, я не права. Ты здесь ни причем. Прости меня, пожалуйста, если сможешь. Потому что… если в сущности разобраться, проблема, с которой я пришла, только моя проблема. Я должна сама… Я вообще не должна была сюда приходить.

— Да, ладно, — смягчился гонщик, прикручивая крышку к термосу. — Со всяким может случиться беда. На то мы и люди, чтобы помогать друг другу. Не твари же мы…

— Меня зовут Мирослава.

— Василий, — представился мужчина.

— У меня действительно горе, Вася.

— Так я ж… чем могу — так… пожалуйста, — согласился он.

Мира без промедления вынула из кармана карту, почерканную Натаном Валерьяновичем во время операции в аномальной зоне. Самую подробную карту местности, составленную военными картографами по заказу капитана Карася.

— Помнишь этот участок ралли? — спросила Мира. — Можешь показать место, где вылетел с трассы?

Василий взял карту в руки.

— Помню, — подтвердил он. — На этом участке и вылетел. Если быть точнее… вот, у этого поворота, — Василий указал место, где дорога делала резкий зигзаг, чтобы уклониться от прямого выхода на пещеру.

— Васенька, милый, вспомни, как дело было! — попросила графиня.

— Ядрен питон! — вспомнил Вася. — Выбежал, черт, прямо под колеса. Откуда взялся?! Прямо под колеса кинулся, говорю! Весь голый, рваный, как дикарь все равно… Я руль вывернул и по тормозам. Думал, кувырнусь. А куда денешься? Деться-то некуда: колея да сугробы. Машину занесло. Я не понял, куда лечу…

— Так… и что?

— Что?.. Все!

— Как занесло машину? — спросила графиня.

— Закрутило, ё…

— Сколько раз? С какой скоростью? В каком направлении?

— Зачем тебе? — удивился Василий. — Ну… Если руль пошел вправо — значит…

— Перевернулся?

— Не, так понесло. Как по льду. Крутануло раза два не меньше. Все бело кругом было, да вдруг черно стало…

— С какой скоростью ты вылетел на обочину, вспомни? С какой скоростью ехал, когда мужик кинулся под колеса?

— Да я вообще не понял, куда летел. Я ж говорю, сугробы везде по пояс, а меня носит, как по гололеду.

— Скорость, Вася?

— Какая там скорость? Километров шестьдесят, не больше.

— А скорость вращения?

— Вращения? — Василий с удивлением посмотрел на гостью. — Вот, не думал, что пригодится… Не сориентировался. Уж извини, врать не буду. Обложило все вокруг, хоть глаз выколи… Как в порошке.

— Обложило зеленым туманом?

— Кто тебе сказал? Я такого не говорил.

— Вася, был зеленый туман или нет?

— Вроде был…

— Был или в глазах зеленело от страха?

— Ну, был.

— Точно? Вася, это очень важно.

— Был, — уверенно повторил Василий. — Я обратно в тот же туман поехал. Больше некуда было. Деревья вокруг. А облако это зеленое стоит, никуда не уходит. Тогда я подумал: колея идет ровно из облака. Если я выехал из него, так и въезжать по тому же маршруту. Дороги нет, ориентиров никаких и радиостанция у меня в машине заглохла.

— Дорога была и пропала? Снег был и пропал?

— Вот, и ты не веришь… и никто мне не верил.

— Верю, Вася, верю, говори…

— Когда я в себя пришел, смотрю: чего-то не то… Решил дождаться ребят. Думал, хоть кто-нибудь проедет мимо меня, увидит. Никто не едет. А не едет почему? Потому что ни снега, ни колеи, ни дороги. То ли я отлетел дальше, чем думал, то ли что? Елки вокруг одни, мох на земле и непонятно, где я.

— Так…

— Ну вот… Вышел я, посмотрел: машина цела, я жив. Чего думаю, ждать? Кроме как назад, в туман, ехать некуда.

— Ворона тебя надоумила?

— Опять ворона, — обиделся Василий. — Далась вам эта ворона!

— Была ворона или не было?

— Так важно?

— Очень! — воскликнула графиня. — Ты себе не представляешь, как это важно! Была или нет?

— Ну, в общем… — признался Василий, — птица была. Говорить, конечно, не говорила…

— Да, ладно! Если говорила — так и скажи.

— Лишнего не скажу! Чего не было, о том не знаю. Только ворона была какая-то ненормальная. Подошла ко мне как-то по-человечески и смотрит. Странно так смотрит, и стоит совсем близко. Я не привык, чтоб вороны ко мне подходили. А эта — смотрит в глаза, как будто спросить хочет, меня жуть взяла… просто в мистику начал верить.

— И что?

— Я подумал, хватит ждать у моря погоды, завел мотор и рванул на авось.

— И ворона ничего не сказала?

— Так я ничего не спросил. Я ж не псих. Зачем?

— Когда въезжал обратно в туман, тебя не крутило?

— Нет. Ровно въехал, вылетел прямо на шоссе. Тут самое интересное и началось. Зарылся я носом в сугроб. Скорая помощь стоит, ребята по лесу рыщут, по снегу лазают. Смотрят на меня, а глаза квадратные. «Вася, — говорят, — где ты был двое суток? Имей совесть!»

— Какая была скорость, когда ты зарылся в сугроб?

— Веришь тому, что я говорю?

— Даже не сомневаюсь, что так и было. Скорость, Вася?

— Да та же, примерно… шестьдесят. Больше по мху даже на гвоздях не разгонишься. Ты действительно веришь? Навскидку… не больше получаса прошло. Если быть точным: двадцать восемь минут. У меня же в машине часы, календарь… так я мужикам не поверил. Думал, разыгрывают. А они домой позвонили, жена успела доехать от матери из Челябинска. Тогда я решил — лучше помалкивать. Молчание, как говорится, золото.

— Значит, туман стоял полчаса, не меньше. Он появился, когда тебя закрутило, а исчез…

— Я не понял. Исчез он или остался… Ты мне лучше объясни, где я был двое суток? Выходит, там, где я был, время идет быстрее?

— Нет, Вася, время идет примерно везде одинаково. Точнее, везде примерно неодинаково.

— Тогда я не понял.

— Время сжимается или тянется, когда ты проходишь ворота тумана.

— Почему? — удивился Василий.

— Как тебе объяснить… Природа нового частотного поля как бы переформатирует, растворяет тебя и собирает заново из флюидов, которые даже частицами не называются. То есть физики их как-то называют, но я не помню. Сколько времени занимает процесс — зависит от активности поля, от того, каким ты вошел и каким должен выйти. Понял?

— Не понял.

— Сколько времени ты тратишь на починку машины? — спросила графиня, указывая на развалину посреди гаража. — Зависит от того, в каком она виде и сколько у тебя свободного времени, так?

— Теперь понял. Как только я увидел скорую помощь — сразу понял, что со мной чего-то не то.

— Назови мне точное время, когда тебя занесло в туман.

— Назову. Вышел на трассу в полдень, до поворота — четверть часа, значит, в четверть первого оно случилось. А вернулся — смеркалось. В лесу сумерки наступают быстрее, значит, по измененному времени где-то в пятом часу. Тоже важно?

— Не знаю, что важно. Надо брать машину и пробовать все: вращение по часовой стрелке на скорости шестьдесят километров, и так далее. Нужен скользкий асфальт, иначе перевернуться недолго.

— Выброси из головы! — испугался Василий.

— Вася, помоги! Заплачу, сколько скажешь. Давай еще раз повторим трюк… Мне очень надо попасть в лес. Туда, откуда выскочил бородатый неандерталец. Мне человека одного найти надо.

— Ты ненормальная?

— Я везучая. Проскочим, Вася, обещаю.

— Точно, ненормальная. Я сразу понял, что ты чокнутая. Не надо было с тобой разговаривать. И думать забудь.

— Тогда одолжи машину.

— Если узнаю, что полезла в тот лес повторять фокусы, сам позвоню, куда следует! — пригрозил автогонщик. — Может быть, там тебя образумят!

— Звони, — согласилась Мирослава и поднялась с грязного пола. — Звони куда следует и когда следует. Как следует звони, только не опоздай. Вечером сюда подъедет иностранец на черном джипе и предъявит фальшивое удостоверение сотрудника госбезопасности. Тогда звонить будет поздно. Ты меня очень выручишь, если полиция будет здесь до его приезда. Если его задержат за подделку документов хотя бы на сутки… Даже на два часа, пока он не найдет, кому сунуть взятку, — уже хорошо.

— Так я и знал, — укрепился в своей догадке Василий. — Ненормальная!

Глава 3

— Если случится чудо, — сказал Валех, — Человек остановится и поймет, что он — камень, брошенный в пропасть. Он создал свой мир, чтобы падать вниз, не оглядываясь на небо. Он камень, брошенный в туман, и полет его быстротечен. Сколько камней уже скопилось на дне? Как скоро они наполнят бездну до края? Тогда и жизнь закончится, ибо смысл ее состоит в полете к дну бездны.

— Ты сочиняешь фантастику, Ангел мой. Тебе ли, знающему наперед, заниматься неблагодарной работой? Оставь ее Человеку, летящему в пропасть, ибо только в полете приходит мысль, что бытие устроено не так, как кажется тем, кто стоит ногами на тверди.

— Бытие устроено так же, как с начала творения. Порядок вещей не менялся, менялся бардак на полках вечного дома, называемого природой вещей.

— Еще один камень в огород человечества.

— Если Человек однажды остановится в своем безумном полете, он поймет, что настоящее чудо — он сам. Чудо — это дар зрения, а не то, что видно глазами. Чудо — дар разума, а не то, что сочинил себе на досуге бездельник. Чудо — жить в странном мире, летящем в пропасть, а не искать в нем порядок и смысл.

— Закон всемирного тяготения придумал не Человек.

— А кто? Пока на Землю не пришел Человек, здесь не существовало законов. Человек пришел в неведомый ему мир и создал закон, чтобы этому миру проще было понять Человека. Он хотел расширить границы своей свободы, но расширил лишь заблуждение, потому что выбрал путь, ведущий в тупик.

— Да, Валех, самый длинный и трудный путь. Он выбрал его потому, что других путей не было.

— Он выбрал путь самообмана.

— Да, Валех, потому что на этом пути ему никто не мешал. Во всей Вселенной нет другой формы жизни, согласной лететь камнем в пропасть.

— Он выбрал свой путь, понимая, что обречен.

— Понимает тот, кто имеет выбор. Тот, кто рожден для полета в бездну — просто несет знамена и стучит в барабан.

— За барабанами идут слепые. За знаменами идут те, кто оглох от барабанов. Но после того, как прошла колонна, улицы пустеют.

— Пустеют, Валех, потому что тот, кто не ослеп и не оглох, прячется в подвалах домов и не знает, куда идти.

— Нет, он просто живет.

— Человек живет для того, чтобы однажды задать себе вопрос, для чего?

— И задает вопрос для того, чтобы снова выйти улицу и поднять еще одно знамя. Человек не хочет понять, что жизнь — это чудо, которое стоит того, чтобы просто жить, не решая задач, которые не имеют решения.

Мира проснулась от страха, оттого что стала маленькой и потеряла в городе маму. Затем нашлась и получила втык за то, что терялась. Мира плакала прямо во сне. Плакала от боли и страха, пока не проснулась, помятая, будто по ней проехал парад бронетехники. Голова раскалывалась. Тело колотил озноб. Горячая вода в гостинице просто так не давалась, надо было будить дежурную, просить ключ от душа, вместо того, чтобы просто запереться в ванной и согреться под теплой струей воды. Нужно было выслушать хамство и немножечко доплатить. От этой мысли графиня расплакалась наяву. Наплакавшись, она отправилась на поиски бутылки, спрятанной Густавом, но наткнулась на телефон, который бесшумно вибрировал в кармане плаща. Вибрировал с вечера, с тех пор, как графиня отключила звонок, чтобы лишний раз не оправдываться перед Жоржем. Она была уверена, что кроме Зубова ей звонить некому, но на экране светился незнакомый номер. Этот номер звонил ей за ночь раз двадцать, пока графиня рыдала во сне и искала мамочку, чтобы получить втык. Номер принадлежал кому угодно, только не «мосье Джи». Этот мосье не имел терпения на двадцать звонков.

— Кто это? — крикнула Мира в трубку.

— Мирослава! Наконец-то! — услышала она. — Это Василий. Вася Евдокимов. Ты ко мне приезжала…

— Ну, приезжала.

— У меня был человек в черном джипе.

— Знаю, что был, — ответила Мира и успокоилась. — Тоже мне, открытие века.

— Теперь он едет к тебе.

— Знаю, что едет.

— Ты знаешь не все. Мне пришлось ему рассказать, о чем мы с тобой говорили, потому что он приехал не один. Он приехал с начальником дорожной полиции в сопровождении заместителя прокурора области. Я обязан был рассказать. Хочу, чтобы ты знала…

— Я знаю. Для этого надо было будить меня среди ночи?

— Ты знаешь не все! Они поручили своим сотрудникам связаться с мотелями и частными гостиницами по дороге к целлюлозному комбинату, и сообщить, как только ты остановишься где-нибудь на ночлег.

— И это знаю. Не волнуйся за меня, Вася, я все равно когда-нибудь попадусь.

— Человек из черного джипа предупредил, что девушка хитра, может подселиться с чужой фамилией или придумать другую хитрость. Они обязали разослать твои фотографии во все ночлежки, где имеется душ с горячей водой, а таких у нас на трассе немного.

— Немного, — согласилась Мира. — Значит, я попадусь очень скоро. Меня возьмут прямо в душе. Чистенькую и тепленькую. Тебе-то что за дело?

— Я виноват, — сказал Василий. — Скажи, где ты находишься. Я сделаю так, что они тебя не возьмут.

— Далеко придется ехать. Да и не виноват ты ни в чем, выброси из головы.

— Неважно. У меня дело принципа. Они меня развели, как кролика. Меня, взрослого мужика! Кто-то должен за это ответить. Тебе я верю — им нет. Говори, где ты? Говори, Мирослава, они выехали час назад.

— Не успеешь. Спасибо за звонок, я сама о себе позабочусь.

— Кто не успеет? Я не успею? — обиделся Вася. — Даю им фору в сто километров, и пусть достанут!

— Ты тоже знаешь не все.

— Что я не знаю? — удивился Василий. — Я знаю дороги в этих местах лучше них.

— Обыск в гараже был?

— Был. И в квартире был. Только ведь они ничего не нашли. А чего искали — я не понял. Ты ведь не оставляла у меня вещей.

— Ничего не искали. Жучки тебе ставили.

— Я одолжу машину у друга.

— Не дергайся. Их жучки могу быть где угодно, даже под ламинатом водительских прав. Ты документы им предъявлял?

— Предъявлял… — растерялся Василий.

— Тогда вот, если хочешь помочь, садись в свою быстроходную тачку и рви куда глаза глядят. Если повезет — на какое-то время собьешь с толку погоню. Я хотя бы успею помыться в душе.

— Говори, где ты. Я приеду.

Мира сбросила вызов. На секунду она заподозрила Василия в сговоре с Жоржем, потом выбросила из головы и того, и другого. Настроение принимать душ пропало, словно и не было. Она сложила вещи, выбралась через окно к автобусной остановке, и села на чемодан, выкопанный с того света нерадивой мамашей доктора Русого. На чемодане она решила провести ночь, потому что знала: рассчитывать время Жоржа в пути — бесполезное дело. Он всегда приезжает раньше на полминуты, и Вася Евдокимов с амбициями великого гонщика, ей ничем не поможет. Мира вынула из рюкзака и спрятала за пазуху больничную склянку от капельницы. Склянка с желтой жижей светилась во тьме и могла обнаружить графиню в засаде, потому что ткань рюкзака была недостаточно плотной. Свет дехронального раствора пробивался даже сквозь плащ.

— Запри окно, — приказала графиня Густаву, видя, как ветер мотает открытую раму, — вылезешь через форточку. — И дверь изнутри запри, а ключ в дверях оставь. Пусть торчит.

Цель была близка, и графиня знала, как ее достичь. Сначала ей предстояло доехать до города и угнать машину, потому что на стоянке мотеля ночевали только грузовики. Надо было купить масла, чтобы налить его на асфальт и потренировать Густава делать заносы. Кроме прочего, было бы уместно зайти в церковь и помолиться, чтобы ворота остались на старом месте и не поменяли настройку, чтобы их не отнесло на многие километры, и ей удалось повторить событие, произошедшее во время зимнего ралли. Надо было поверить в чудо и убедить в нем Господа Бога. Мира слышала о таких чудесах, но не верила до тех пор, пока жизнь не поставила ее перед выбором: либо верить — либо сдаться и умереть. Она слышала сказки о людях, которые силой воли пробивают коридоры в иные миры и воскрешают мертвых. Она читала о храбрецах, выходящих на битву с драконом, о волшебстве, превращающем воду в огонь, а деревянное полено в говорящую куклу. Пока росла, Мира не верила ни единому слову, а выросла — и поняла, что была глупа. Она обратилась к Богу с молитвой прямо с чемодана, не дожидаясь утра. «Господи, — просила графиня, — дай мне, пожалуйста, спортивную машину и сделай так, чтобы Жорж ее не догнал. А не дашь — я сама возьму, только не называйся после отцом небесным и не требуй от меня послушания».

Сон посетил графиню наяву. Она опять стала маленькой и потерялась в толпе, а вокруг гуляли вороны с человеческими глазами, пролетали машины, проплывали по воздуху самолеты, касаясь крыльями верхушек домов. Ее разбудил свет фар. На парковку въехал джип и встал как раз под окнами ее номера. Мира затаила дыхание. Жорж вышел, направился к парадной двери. Ключ остался в замке зажигания, в салоне тихо играла музыка, мигали лампочки, даже барсетка с фальшивыми документами лежала на сидении. Вокруг не было ни души. Графиня швырнула чемодан на сидение.

— Быстро за руль, — приказала она слуге. — Быстро! Сматываемся!

Черный джип вылетел на дорогу и дал газу. Мира знала, что в багажнике Жоржа есть все! В багажнике Жоржа можно найти даже черта рогатого, если хорошо поискать. Она перебралась на заднее сидение и сразу наткнулась на канистру с маслом.

— Ура! — сказала графиня и вывернула походный саквояж своего недальновидного друга. Мобильный телефон зашуршал в ее сумке, но графиня не собиралась объясняться, потому что Жорж без объяснений должен был знать, где она есть и чем занимается. — Давай, давай, добавь скорости! — просила графиня.

В багажнике Жоржа Зубова было все. Весь мир в своей концентрированной форме был выложен здесь беспорядочной кучей. Мира нашла ноутбук и сменные сорочки, только что полученные из прачечной, подушку, наполненную водой, которая поможет выжить в пустыне, и старую клюшку для гольфа, которая в той же пустыне позволит обороняться от скорпионов. Мира нашла под сидением удочку и порножурналы, стрелы для спортивного арбалета, раскладную табуретку, сушеный акулий плавник и неприличную марципановую статуэтку мальчишки со спущенными штанами и инициалами мосье Зубова на голой попе. Статуэтка была завернута в бумагу с сердечками, на которых расписались все парижские проститутки. Толстая пачка штрафов за неправильные парковки была перевязана шнурком ботинка, а коробка с колодами карт украшена греографами, стилизованными под китайскую каллиграфию. Мира вынула из футляра старую видеокамеру и просто перестала соображать. Чтобы разгадать смысл этого предмета в багажнике Жоржа, нужна была незаурядная интуиция, потому что старая камера не имела ни малейшего смысла. Кроме нее, в машине нашлось несметное множество абсолютно бесполезных в дороге вещей и ничего такого, что могло бы практически пригодится графине. Она мечтала найти инструкцию по использованию дехрональных газов, или хотя бы упаковку от вещества, на которой ясно написано, как обращаться с препаратом, чтобы не причинить себе вред. До сих пор ее познания были весьма приблизительны, добыты из наблюдений и умозаключений. Вместо инструкции Мире попался дневник влюбленной особы, мечтающей раствориться в объятиях картежника Зубова. Дневник изобиловал высокопарной поэзией на прекрасном английском, и весь провонял духами. Графине некогда было наслаждаться лирикой, она отсортировала немногие полезные предметы от бесполезных и не заметила, как Густав пригнал машину к нужному месту, встал у обочины и заглушил мотор.

— Иди со мной! — приказала она, взяла склянку с раствором и вышла на обочину в утренних сумерках.

Асфальт был везде одинаково сер, трава одинаково мята, деревья стояли достаточно широко, чтобы автомобиль, набрав скорость смог боком слететь с дороги и проскользить по влажной подстилке из мха. К слову сказать, никакого мха в лесу графиня не видела, ни сейчас, ни год назад, когда гонялась за привидениями. Она прогулялась по обочине там, где на карте уверенной рукой Василия была прочерчена полоса. Дехрональная жидкость в склянке продолжала светиться и лениво пускать пузыри. Мира встряхнула сосуд и прошлась еще раз. «Нет, — сказала она себе, — ворота не могли закрыться за какой-то несчастный год. Хоть какая-то дыра должна быть». Она поднялась на пригорок и осмотрелась.

— Густав! Иди сюда, бездельник! Иди, поможешь…

К полудню графиня прочесала ближайший лес. Редкие машины притормаживали возле пустого джипа, любопытствовали о причине, заставившей женщину одну бродить вблизи аномальной зоны с «анализом мочи» на вытянутой руке. Но, полюбопытствовав, уезжали, понимая, что пациентка совсем плоха и, вероятно, заразна. Только поселковый шофер выслушал проблему без иронической усмешки и указал на противоположную сторону.

— Там дело было, — сказал шофер. — Там гонщик вылетел с трассы и сгинул. Два дня искали. На третий — нашли.

— Вы уверены, что с той стороны?

— Они же на уши подняли весь поселок. Мы разбили лес на участки и прочесывали сменными бригадами. Как не помнить? Я все помню! Вот здесь обрывалась его колея… Мало ли, что он говорил! Парень был не в себе. Как же он место запомнил, если имя свое — и то позабыл? Я тебе отвечаю: дело было вот здесь! — показал водитель и уехал в поселок.

Мира поднесла склянку с жидкостью к указанному участку обочины. Пузыри раздулись. Свечение пропало. Не прошло минуты, как раствор обесцветился, вспенился и вышиб резиновую пробку. Из горлышка повалил дым, повис над травой и начал медленно разрастаться, наливаясь зеленым светом.

— Густав!!! Неси масло! — приказала графиня, но не услышала активности у машины. Зрелище разрастающегося тумана заворожило ее. Адреналин ударил в кровь. Предчувствие удачи на мгновенье помутило рассудок. Мира выхватила из багажника канистру и разбрызгала масло на краю асфальта. — Сволочь! — обратилась она к слуге. — Садись за руль! Если не хочешь помочь — можешь отправляться к себе на маяк сейчас же!

Тишина ответила ей со всех сторон, словно лес прислушался к голосу человеческому. На мгновение замерли даже ветви деревьев.

— Нет… Только не сейчас! — догадалась графиня. — Ты не можешь меня бросить сейчас! Густав, вернись!!! — Но слуга был далеко и не слышал своей госпожи. Ему вослед полетела пустая канистра. — Скотина!!! — воскликнула графиня, села за руль и дала заднего хода. — Ты уволен! Слышишь меня, свинья? Уволен! — Джип буксанул, сорвался с места, как бешеный. Подушка безопасности ударила в лицо, что-то громыхнуло в багажнике, Мира понять ничего не успела, как стена тумана окутала ее со всех сторон и швырнула в пропасть.

Ощущение невесомости быстро прошло. Земля притянула к себе, прижала к сидению. Мир вокруг стал прозрачным и тихим, словно в ожидании чуда, но чуда не случилось. Вокруг стоял тот же лес, свет едва пробивался сквозь кроны деревьев. На панели мигала аварийная лампочка. Кто-то ходил вокруг машины, под чьими-то ногами хрустели ветки. Мира не могла понять, сколько времени была без сознания. Она решила, что Жорж наконец-то настиг ее, но вокруг машины ходил совсем другой человек, тяжело дышал, постукивал веткой по кузову. Мира сделал над собой усилие и выглянула в окно. Мужчина в комбинезоне с ехидной улыбкой чесал затылок.

— Дура, ты дура, — сказал мужчина, когда заметил графиню. — Сама — дура, а кар — ничего. Я б купил…

— Кар не продается. Он в угоне, — предупредила графиня.

— А хоть бы и продавалась. Выйди-ка, посмотри, куда въехала. Выйди, выйди…

Мира с трудом выбралась из-под раздутой подушки, и с болью наступила на ногу. Ее белые брюки окрасились полоской высохшей крови. Колено распухло и плохо гнулось.

— Куда я въехала? — спросила она.

— Глаза-то разуй!

Мира «разула глаза». Передний бампер джипа упирался в два массивных еловых ствола. Такой же ствол прижимал автомобиль сбоку. Сзади торчал валун, высотой в колесо, с другой стороны — куст растопыривал в стороны толстые ветки. В верхнем багажнике застряло молодое дерево и закрыло кроной лобовое стекло.

— Кар на бензине? — спросил мужчина. — Где такой отломила?

Мира обратила внимание на то, что лес стал гуще, небо темнее, а на обочине дороги возник объект, напоминающий фрагмент газопровода, ограниченного с двух сторон стреловидными пробками. Объект приворожил взгляд графини своей необычной формой. Колеса и водительская кабина отсутствовали. Округлый корпус, гибкий как змеиная кожа, переливался неоновой рекламой и отстреливал голограммы, похожие на фирменный логотип. Графиня разинула рот, мужчина еще раз обошел вокруг джипа. Его комбинезон напоминал скафандр на бретельках, закрепленных нелепыми замками. Не хватало только герметичного шлема, но и он, вероятно, был предусмотрен конструкцией, судя по жесткому ободу вокруг шеи. Этот кадр вполне мог управлять истребителем. Нижняя часть его рабочей одежды имела батарею шлангов, предохраняющих тело от перегрузок, а может, обеспечивала гидромассаж. Мира еще раз покосилась на змеевидный объект.

— Я где? — осторожно спросила она.

— В заднице ты, — ответил человек. — Рубить тебе стволы до третьего пришествия.

— А второе уже состоялось?

Мужчина внимательно посмотрел на даму.

— Откуда взялась такая тупая? — спросил он.

— Так… покататься решила. Ворону ищу. Тебе не попадалось в лесу говорящих ворон?

— Чокнутая, да? — догадался мужчина. — Не знаешь, что здесь карантин? Мамка с папкой не рассказали, что в лес ходить опасно, или ты не видела ограждений? Или привидения не боишься?

— А чего нас бояться? — удивилась графиня.

— Ты? — не поверил мужчина. — Привидение?

— Для кого как.

— И кар — привидение? Тьфу ты… Чуть не купил!

— А я предупредила, что кар в угоне.

— Шагай вперед, отвезу тебя, куда надо.

— Куда? — спросила графиня.

— Куда надо. Там разберутся, кто ты такая, и откуда угнала кар.

— Никуда я с тобой не поеду. У меня нет времени для поездок.

— А меня не волнует. У меня приказ руководства: все персоны, без разрешения проникшие в зону, подлежат эвакуации и доставке… куда положено. Может, за тебя еще бонус дадут. Давай, двигайся.

Мира выхватила телефон из кармана, но номер Жоржа не отвечал. Она пропустила двадцатикратно отмеченный телефон Василия и стала набирать всех подряд. За каждым номером царила мертвая тишина. Даже Натан Валерьянович, который обещал взять трубку в любых обстоятельствах, испарился бесследно. Номер гонщика Евдокимова Мира набрала последним, чтобы убедиться в худшей догадке, но услышала странный гудок.

— Вася? — спросила она, когда мужской бас ответил «але».

— Кто вам нужен? — спросил человек на том конце связи.

— Вася Евдокимов.

— Кто спрашивает?

— Мирослава. Василий Евдокимов меня интересует. Гонщик.

— Гонщик? Василий Петрович? Он умер.

— Как умер? Когда?

— Давно.

— Почему?

— Ма! — позвал мужской бас. — Когда дед умер? Какая-то Мирослава… А что ей сказать? От старости умер, — доложил внук. — Вообще-то вам с мамой поговорить надо…

— Кто его спрашивает? — повторил тревожный женский голос и, не дождавшись ответа, позвал на помощь супруга. — Иди сюда… она говорит, что это Мирослава… Не знаю… Та самая Мирослава, что ли? Не может быть…

— Ну-ка, дай трубку, — сказал ей третий голос, сильно обеспокоенный звонком покойнику. — Кто это?

Мира в ужасе прервала связь.

— Где я? — повторила она. — Вася умер, внуки выросли, а номер не изменился. Наверно, ждал моего звонка…

— Ничего не знаю. У меня директива начальства. Иди за мной.

— Иди на фиг!

Мужчина схватил графиню за руку и поволок к объекту, стоящему на дороге. Мира схватилась за дверцу автомобиля.

— Погоди! Я сама тебе выдам бонус!

— Ну да! — усмехнулся мужчина. — Твой бонус — такое же привидение, как бензиновый кар. И вообще, мне с такими, как ты, разговаривать запрещается. У меня директива. Знаешь, что такое директива?

— А у меня для тебя кое-что интересное, — графиня отдернула руку, но мужчина схватил ее снова. Схватил и в ужасе отпрянул, когда в кармане зашумел мобильник. Отпрянул так, словно никогда не слышал звонка телефона.

— Да! — крикнула она в трубку и схватила рюкзак.

— Вы та самая Мирослава? — спросил потомок Василия. — Послушайте, женщина, если это не вранье… Если вы действительно та самая Мирослава…

— То что? — графиня нащупала ствол на дне рюкзака.

— То это факт, о котором надо сообщить ученым.

— Сообщи, родной! Сообщи, куда надо, и не забудь получить бонус за сообщение!

— Э… — вмешался мужчина в комбинезоне, — бонус получает тот, кто доставил.

— А ты доставил?

Мужчина отступил еще дальше и не понял, почему бретелька комбинезона вдруг шлепнулась и перестала держать штанину. Он поймал застежку, попробовал ее пристегнуть, но замок превратился в оплавленный кусок пластика. Мужчина не понял, почему стал пятиться от девицы? Зачем у нее в руке труба с фонарем внутри? Чему она улыбается?

— Ты чего? — удивился мужчина.

— Ничего. Костюмчик интересный. Ну-ка сними, хочу посмотреть с изнанки.

Мужчина остановился, но из ствола вылетел светлячок и оплавил вторую застежку. Комбинезон соскользнул с хозяина, обнажив исподнее. Мужчина едва успел перехватить штаны у колена.

— Ты чего? — повторил он с нарастающим возмущением, но схватить графиню не смог. Руки были заняты ниспадающими одеждами.

— Садись в свой кар, — сказала Мира. — Я хочу посмотреть, как он едет.

— Я те щас…

— Садись, — спокойно повторила графиня и на всякий случай нацелила ствол туда, где обвисшие штанины соединялись, образуя мешочек с застежкой. — Не надо ссориться. Делай, что тебе предписано техникой безопасности, а не директивой. Сейчас самое время уносить ноги.

Мужчина развернулся к объекту, мало похожему на дорожный транспорт. Графиня последовала за ним. Она была готова к тому, что эта штука взлетит, зароется в землю, просто испарится на месте. Она готовилась стать свидетелем фантастической истории, но дверь кабины опустилась на землю прозаично, как трап самолета. Внутри засверкали панели компьютера.

— Ты чего? — повторил мужчина, поддерживая штаны.

— Ничего. Смотрю. Там крылья или колеса? Полезай, родной, заводись, а я посмотрю, как ты тронешься.

Мужчина в комбинезоне, не отпуская штанов, встал на ступеньку и вознесся на эскалаторе. Корпус закрылся. Машина тронулась бесшумно и плавно, словно большая гадюка, обтекая неровности дороги. Корпус приподнялся и обнажил колеса: связки мягких шасси на каждые три метра машины. Объект немного отполз и встал. Графиня снова подняла ствол. Трап отошел. На верхней ступени возник герой, вооруженный устройством, издали похожим на ракетницу. Он уже не держал себя за штаны, потому что был подпоясан скотчем. Он не задавал вопросов, потому что перечитал директивы и знал, как действовать. Мужчина в комбинезоне не верил, что оказался в критической ситуации, а может быть, размер бонуса значительно превышал зарплату.

— Ты кто такая? — спросил он графиню нервным тоном и задергал щекой. — Ты чего тут порядки наводишь? Одичала, да? Давно мужика не видела? Я те ща покажу…

— Уезжай, — повторила графиня, — после покажешь.

Она послала луч в ствол ракетницы. Предмет вспыхнул у человека в руках. Оружие возмездия стукнулось о ступеньку и выпало на асфальт. Расплавленный ствол загнулся крючком. Мужчина посмотрел на ладони и в считанные секунды закрыл кабину. Змеевидный объект набрал скорость и вильнул хвостом из-за поворота.

В кармане графини снова зашумел телефон. Она вернулась к джипу, уткнула ствол в камень, который держал машину в ловушке, и огненный шар прожог сквозную дыру. Валун растаял как глыба льда. Графиня перевязала распухшую ногу, стащила с багажника дерево, отрезала подушку, которая занимала место водителя, и запустила мотор, а мобильник продолжал трещать. Он не смолк до тех пор, пока черный джип не выкатился задом к обочине, и не растаял в зеленом тумане.

В следующей раз графиня потеряла сознание, когда ударилась о руль, и снова не смогла понять, сколько пролетело лет, прежде чем она открыла глаза? …Прежде чем услышала шаги у машины? И это опять был не Жорж. На сей раз, она попросту не увидела никого.

— Когда Господь творил Человека, он предложил ему выбор: крылья или руки? — спросил Человека Бог, — что ты хочешь получить от меня? Руки позволят тебе решить проблемы, крылья — подняться так высоко, чтобы проблемы казались ничтожными. Одни выбирали крылья — другие руки. Люди до сих пор не пришли к согласию, зато получили повод возненавидеть друг друга: те, у кого есть руки, считают крылатых бездельниками; те, кто крылат, потеряли свое место среди людей и не обрели смысла жизни на небесах. Вместо смысла они обрели иллюзию жизни. И на небе им также пусто как на земле.

Мира подняла глаза к небесам и увидела Ангела. «Наконец-то, — подумала она, — допрыгалась», но Ангел склонился к человеческому уху и тихим голосом задал вопрос:

— А ты чего хочешь, Человек? Руки или крылья?

— И то, и другое, — ответила Мира.

— То и другое дано только Ангелу. Человеку приходится выбирать.

— Тогда ничего.

— Несчастное дитя, — вздохнул Ангел. — В следующей жизни быть тебе червяком.

— Нет, — испугалась Мира. — Следующей жизни не будет. С меня достаточно этой.

— А это уже не червяку решать.

— Тогда я выбираю крылья.

— Крылья?

— Крылья, именно крылья, а на кончиках крыльев малюсенькие ладошки, чтобы цепляться за жизнь. Совсем незаметные, совсем крошечные, цепкие лапки на самых кончиках крыльев. Такие маленькие, чтобы Бог не увидел с неба, а человек с земли.

— Значит отныне ловить тебе на лету насекомых. Проси у Бога цепкие ноги, Человек, рукокрылому существу надо хорошо держаться за сук.

— Разве ноги не подразумевались сами собой?

— Нет, — улыбнулся Ангел. — С чего бы им подразумеваться? Само собой в этом мире не подразумевается ничего. В каждую былинку под ногами, во все вложен труд Творца.

— Тогда, может быть… Хотя, нет!

— Что «может быть», Человек? Скажи и будет…

— Может быть, не надо следующей жизни?

— Отчего же не надо? Каждый должен донести свой крест до Голгофы. Не получилось с первой попытки — пожалуйте на второй подход…

— Этот «крест» я как-нибудь донесу, — пообещала Ангелу Мирослава, — а другого не надо.

— Тогда вставай и неси.

— Куда?

— Куда дует ветер. Крылья понесут тебя сами. Если ты не станешь цепляться за то, что тебе не принадлежит, маленькими ладошками на кончиках крыльев, твоя дорога будет легка и свободна.

— Мне не надо туда, куда ветер. Мне нужно в лес, в котором живет ворона. У меня там проблема, которую надо решить.

— У человека не может быть проблем, — возразил Валех, — ибо сосуд сей не по размеру проклятья. Истинные проблемы могут быть только у Ангела, — сказал и страдальчески воззрился на небеса.

— Тогда, может быть, я смогу вам помочь? — предложила Мира. — А вы — мне? Скажите, что за проблемы, я что-нибудь придумаю.

— У Ангела одна проблема, — ответил Валех. — Она называется Человек, который не нашел согласия с самим собой. Человек, которому сколько не дай, хочет большего. Человек, которого сколько не убеждай — все равно не верит. Человека, которого сколько не удивляй, всему найдет объяснение. Человек, заблудший в противоречиях чуждой Вселенной, который продолжает верить, что мир создан для него одного.

— Этот мир не создан для человека, — возразила графиня. — Этот мир создан для развлечения того, кто его создал. Пусть тот, кто это сделал, объяснит мне, зачем. С ним я буду говорить, а ваши заумные речи мне уже не помогут. Произносите их, пожалуйста, перед Натаном Валерьяновичем.

Сначала Мира надеялась, что Ангел останется ей помочь. Она еще рассчитывала, что Густав вернется или Жорж найдет ее по следу протектора, но вскоре поняла, что надеялась зря. Графиня подобрала с земли канистру, отряхнула чумазые штаны от хвои и потащилась к дороге. Елки шатались вокруг, зеленый туман разъедал глаза даже там, где его не было. Мире всюду мерещились туманы, один цвет плавно перетекал в другой, из разноцветных облаков выезжали заблудшие самосвалы и шарахались от нее на обочины. С опозданием, графиня поняла, что Ангел прав. Обратной дороги нет, как нет нормальной заправки, где ей нальют немного бензина и масла. Пришел день, когда заправщик шарахнулся от графини дальше, чем самосвал, не признав в ее внешности человеческий облик. Заправщик решил, что леший спустился с елки понюхать зелья и завалиться в кайф. Мира посмотрела на себя в зеркало и не стала никого осуждать. В другой раз продавец запчастей шарахнулся от денег, протянутых окровавленной рукой в окошко. Графиня поняла, что придет день, когда вокруг нее не останется никого, кроме Ангелов, и ничего, кроме качающихся елок. Ангелы будут ее поучать, елки бить колючками по лицу. Графиня сообразила, что остаток дней она проведет здесь в одиночестве и отчаянии.

Чтобы прогнать от себя злые мысли, она села за руль и снова выкатила джип из тумана. Зеленое облако оседало в траву, баллончик аэрозоли был пуст. Мира оставила себе еще пять попыток, но сбилась со счета, и завалила машину на бок. В следующий раз, когда она пришла в сознание, к ней не приблизился даже Ангел. Мира еще ждала, что Творец придет попрощаться с ней, прежде чем закончит главу похоронами, но Творец не думал ее хоронить, он решил, что сойдет и так. Кучку костей под елкой скоро прикроет хвоя. Мира перестала верить в Творца. Она смотрела на небо и не верила в то, что жива. Она верила только в макушки елей высоко над землей. Над лесом проносились ветра, проливались дожди, снова поднималось Солнце… слева направо. Потом справа налево. Потом наступила ночь и все закончилось, но к Мире не подошел никто, и она поднялась с травы, чтобы подумать, как перевернуть на колеса здоровый автомобиль.

— Иногда Человек заходит тупик, из которого выхода нет, — сказал Валех, — если нет мудрого Творца, готового помочь заблудшему, вопреки логике здравого смысла. Настало время, когда надо помочь…

— С какой стати?

— Ты привела ее в отчаяние. Тебе выводить обратно, к надежде.

— Даже не собираюсь. Во-первых, она сама себя привела… Точнее, ее бессмысленное упрямство. А во-вторых… с какой стати я буду нарушать логику романа? Мой роман хорош именно логикой. Боюсь, что ничем другим он так не хорош.

— Ты дашь ей умереть — и я перестану читать роман.

— Твое дело.

— Лишишься читателя.

— Она меня достала, Валех! Пусть выпутывается сама. У нее был выход, но эта дама все решает самостоятельно. Когда она принимает решение, ей никакой автор не нужен. Пусть теперь сама выпутывается. Я не собираюсь делать из сюжета мыльную оперу только потому, что тебе ее жаль. Мне не жаль! Все! Разговор окончен.

— Ты хочешь убить ее потому, что она на тебя похожа.

— Она на меня не похожа, Валех. Она ни в чем на меня не похожа!

— Ты хочешь убить ее потому, что боишься признать, как сильно она на тебя похожа.

— Я не собираюсь менять сюжет ради персонажа, который ни разу, ни в чем не послушался автора. А ты, если откажешься читать, пропустишь самое интересное. В конце концов, роман совсем не о ней. Тем более не о том, как сделать второй Греаль. С меня одного Греаля вполне достаточно. Второй зачем-то понадобился ей, моему роману он не нужен. Для этой дамы, Валех, писалась другая роль. Между прочим, эпизодическая, а она вломилась и перелопатила весь сюжет. Не проси меня! Она сама забралась в этот лес. Пусть делает там, что захочет.

— Смысл человеческой жизни заключается в том, чтобы убежать от судьбы, написанной для него. Если Человек делает первый шаг, его Ангел-Хранитель приходит к Творцу и просит милости для отступника, потому что судьба — это узкая дорога, невидимая в темноте. Идти по ней — значит верить в справедливость и милосердие. Ангел иногда подходит к заблудшему Человеку, чтобы предложить ему помощь.

— Если не ошибаюсь, она послала тебя куда подальше. Ты не ее Ангел, Валех. Ты мой Ангел.

— Прежде чем стать твоим Ангелом, я также просил за тебя Творца, который не понимал, зачем ты появилась на свет. Он тоже боялся, что ты испортишь сюжет. Он также позволял тебе умирать, потому что сотворил этот мир не для того, чтобы отвечать на твои вопросы.

— Не жалоби меня, Ангел! Мир не изменится оттого, что я зарыдаю. Если тебе жаль мамзель, помогай ей сам.

— Она верит только тебе. Ни в Бога, ни в адское пламя она не верит так, как в тебя. Все, что осталось живого в ее душе — это вера в твою справедливость.

— Не надо мне верить. Все и так достаточно справедливо. Не надо придавать слишком много значения моей скромной персоне. И тебя никто не заставлял за меня просить! Лучше будет, если каждый из нас самостоятельно ответит за свои поступки: я за себя, ты за себя, и графиня пусть сама за себя отвечает.

— В этом случае наше совместное бытие в общем мире теряет смысл.

— Разве оно имело смысл? Не ты ли меня убеждал, не искать смысла в человеческой жизни? Не ты ли мне говорил, что Человек — неразумная форма материи? Поди теперь в лес, полюбуйся на графиню и поразмысли еще раз над своим отношением к Человечеству. Когда поразмыслишь — сообщи мне об этом.

Прежде чем умереть, Мира обратила внимание на разбитое колено, из которого сочилась кровь, и на то, что ее штаны перестали быть белыми и об их внешнем виде больше можно не беспокоиться. Она заподозрила, что на ноге сломан палец. Сломан давно, поэтому и на палец можно не обращать внимание, однако колено перевязать стоит, пока вся кровь не вытекла в землю. Мира не освоила управляемого заноса, зато измазала весь салон и лишилась последней заправки, которая брала американские доллары. Все остальные деньги графиня давно истратила, карточки потеряли кредитоспособность, на разбойный налет не хватало сил, потому что заправщики на этом участке трассы давно укрепили двери и повесили решетки на окна, а потом и вовсе сбежали, закрутив за собою краны. Графиня долго мучилась, но заправить джип не смогла и поняла, что все кончено. Но то же самое озарение посещало ее достаточно регулярно, чтобы привыкнуть и перестать обращать внимание на мысли о смерти, как на испачканные штаны и сломанные пальцы. Она ждала, когда исчезнет туман, но облако все еще стояло у обочины, питая ее бессмысленной надеждой. Стояло, как распахнутые ворота среди пустыни. Графиня села за руль, чтобы исполнить управляемый занос на сухом асфальте и опять перевернула машину, только теперь поставила ее вверх колесами. Стекло разбилось, Мира выбралась на теплый мох. Торопиться было некуда, из бака вытек последний бензин.

Графиня вынула стекляшку, застрявшую в плече, и поняла, что перестала чувствовать боль. Она забылась без сновидений, спала без чувств, вокруг качались елки, макушки ходили ходуном от ветра, но внизу на подстилке из мха было тепло и уютно. Графиня мечтала спать вечно, но утром Солнце снова появилось над ее головой.

— Господи, на что я истратила жизнь? — спросила Солнце графиня и поняла, что не хочет видеть никого, ни Оскара Шутова, ни святого лика, протянувшего длань с облаков.

Графиня поняла, что глава похоронами не закончится. Ее кости сгниют у креста, не донесенного до Голгофы. Сюжетная линия плавно обтечет ее личность и двинется к новым героям. Она въехала в черновик недописанного романа, недодуманного, выброшенного на помойку, возможно, спаленного в огне, но ели зеленели вокруг, источая аромат, которым с непривычки можно было отравиться. Недопитая Густавом бутылка коньяка шлепнулась из-под сидения на потолок перевернутого автомобиля, и Мира вздрогнула. Если б она верила в знамение, возможно, настроение бы поднялось, но Мира больше не верила ни во что, поэтому подползла к машине, достала бутылку и хорошо приложилась. Тоска разбавилась огненной жидкостью. Боль, наконец, пробилась к ноге. На потолке бензобака, временно превратившемся в дно, плескались жалкие остатки бензина. Мира не представляла, как перевернуть эту груду металлолома с крыши на колесо, но точно знала, что справится. Что эта задача будет самой легкой из всех поставленных ею за прошедший год, но недостаточная для возвращения в роман, который был ей так дорог и ненавистен.

Асфальта не было видно, полотно мха, изрытое колесами автомобиля, простиралось между крепких стволов. Графиня пошла по колее, искать зеленый туман, но облако пропало. Колея оборвалась. Дверь за персонажем по имени Мирослава, наконец, захлопнулась навсегда.

— Вот, коза! — удивилась графиня. — Сколько ж раз меня сюда заносило, а я и не помню.

Она затруднилась сосчитать количество полос, продавленных покрышками. Их было определенно больше, чем надо. Простая арифметика казалась графине чрезвычайно подозрительной. Она опустилась на четвереньки, чтобы изучить обстановку. Широкая колея джипа мягко и равномерно давила мох. Та, что поуже, выкорчевывала из мха куски, словно рыла гвоздями.

— Что за ерунда? — удивилась графиня, отказываясь верить глазам. — Не может быть! Не может быть, чтобы Васька… Здесь не могло быть такой машины! Это не гоночный протектор. Я видела шипы, они совершенно другие. — Нет!!! — воскликнула она и упала, впившись пальцами в мох. — Все обман! Все!!! От начала и до конца в этой жизни обман. Этот гнилой роман все равно не дойдет до издателя. Я не позволю… потому что это не роман, а дерьмо! Настоящее дерьмо! Истинное дерьмо! Все вранье, от первой до последней буквы! Не верю! Не верю…

Когда графиня вышла к человеческому жилью, Солнце уже поднялось над лесом. За ее плечами висел рюкзак, тощий, как верблюжий горб после перехода через пустыню. По земле волочился чемодан на веревке. Кое-как отстиранные штаны еще не высохли и были закатаны выше колена, рана перевязана бинтом, использованным много раз. Из чистой одежды на графине была только рубаха размером больше необходимого, зато из прачечной. Прежде чем выйти к людям, графиня купалась в реке с поразительно чистой водой, и это придало ей сил. Она имела в руках подробный план местности, нарисованный пьяным Яшкой, но готова была идти на край света, и чуть не прошла мимо неприметного дома, сложенного из блоков, словно из детских кубиков.

Первый этаж без фундамента вырастал из земли. На плоской крыше стоял куб чердака с узкой дверью. Мира никогда не видела таких домов, только слышала от Бессонова, но не верила. В действительности же все соответствовало описанию: материал, похожий на бурый мрамор, узкая тропинка к реке. Веревки натянутые поперек двора, на которых сох кусок ткани. Неподалеку — постройка из того же конструктора, только ниже этажом, словно удивительный дом врос в землю по самый чердак. Строения не впечатляли архитектурным изыском, но графине понравилось, что их расположение идеально совпало со схемой. Река текла так, как нарисовал Яков, песчаный берег имел небольшой обрыв, и бревно, утопленное в воде, находилось на месте, потому что на нем стирали белье: привязывали веревкой, а река без мыла и мотора выполняла работу стиральной машины. Мира подошла к бревну и увидела в стремнине корзину с тряпками.

— С Богом! — сказала она себе. — Этим шагом мы открываем первую главу нового романа, который станет бестселлером, и авторами его будем мы, — сказала и постучала в открытую дверь.

— Ой! — воскликнула девушка, увидев на пороге гостью.

— Можно?

В глазах хозяйки царил растерянный ужас.

— Что случилось? На вас напали? Вас били?

Графиня вошла в холл, подпертый четырьмя колоннами, кинула багаж, опустилась на циновку у столика и закрыла руками лицо.

— Хотите, я перевяжу вам рану? — спросила девушка, бледнея от страха. — Кто вы? Вы Мирослава?..

— Я Мирослава! — ответила графиня.

— Да, это вы…

— Тогда, может быть, у вас найдется горячий кофе? С утра не емши, не похмелимшись…

— Ой, а у нас нет кофе, — смутилась хозяйка. — У нас даже чая нет. А похмелиться… только бражка не очень хорошего качества. Не такого, к какому вы привыкли.

— Откуда ты знаешь, к чему я привыкла?

— Хотите, я заварю стружку коры? Она хорошо тонизирует. Хотите, дам спирт, обработать раны?

— Пожалуй, дай для начала коры. И погрызть… какой-нибудь корешок.

Юля убежала за ширму к окну, графиня подтянула повязку на разбитой ноге. Ее взгляд мутился слезой, и все вокруг казалось нереально похожим на правду в пьяном бреду. Сочетание аскетичного быта хозяев с фантастическими технологиями строительства. Графиня встала на больные ноги, чтобы потрогать руками эту мутнеющую реальность. Удивительный дом был собран из теплого полимера без гвоздя и цемента, без обоев и батарей. Поверхности были гладкими, стыки ровными, двери прятались в стенах и не имели замков, а ширмы плавно скользили между полом и потолком, позволяя менять планировку. В доме не было даже камина. Он и без камина был теплым. За соседней ширмой Мира увидела склад циновок, которые вероятно служили кроватью, и сложенный рулоном матрас. Материал оказался мягким и легким, как кокон шелкопряда. Все в точности так, как описывал Яша. Отсутствовал только главный злодей, который бил, унижал и, в конце концов, выгнал из дома академика всех наук.

За ширмой, куда убежала Юля, была собрана самодельная печь из речных камней, обмазанных глиной. Труба выходила в окно, лишенное рамы и стекол. На подоконнике сидела ворона и таращила черный глаз на графиню.

— Привет, птица! — поздоровалась с вороной графиня. Ворона поменяла ракурс и вытаращилась на гостью другим глазом. Наверно графиня удивила ворону. Наверно графиня удивилась бы меньше, если бы ворона первая поздоровалась с ней. — Ты учила ее говорить?

— Пробовала, — призналась Юля, заливая кипятком древесную стружку, — я учила, но Оскар сказал, что вороны не говорят. Только попугаи. Сара все равно очень умная птица.

— Сара Исааковна?

— Оскар так зовет всех ворон, но мне почему-то кажется, что это мальчик. В смысле, самец. Вы не разбираетесь?

— Разберемся.

— Хотите вчерашний пирог? Он не очень свежий, потому что…

— Хочу.

— …потому что здесь нет холодильника. Но ничего, съедобный. Только он не из пшеничной муки, вы не удивляйтесь. Он из зерна, похожего на рис. Вы пока поешьте, а потом я рыбу пожарю. Мы же не ждали вас… Точнее, мы, конечно, вас очень ждали…

— Съем все, что дашь, — пообещала графиня.

Ворона первая получила кусок и унесла его в клюве. Юля натянула на оконный проем занавеску и сняла с огня кипящий сосуд, пахнущий цикорием с мятой. Они устроились завтракать на циновке и пока не поели, молчали, словно попрощались вчера, и с тех пор не произошло никакого значимого события.

— Оскар скоро придет. Вот обрадуется, — сказала Юля. — Как он вас ждал!.. Он сказал, что не сдвинется с места, пока не дождется, потому что вы будете искать его в первую очередь здесь, у пещеры.

— Логично, — согласилась Мира.

— Он сказал, что вы придете за нами, когда придумаете, как нам вернуться… — Юля робко подняла глаза на графиню. — Правда?

— Хочешь назад?

— Хочу.

— Даже если память не будет соответствовать реальности?

— Мы должны были все забыть, но мы помним. Значит, наша реальность не потеряна. Вы не представляете, как Оскар вас ждал. Даже Яша ушел в город, не выдержал. Надо пойти его поискать, сообщить, что вы уже здесь. Наверно ему там плохо…

— Не надо, — сказала Мира. — Плохо будет Яше, когда я его найду.

— А почему?

— Правда, что Оська дал ему в глаз?

— Дал, — подтвердила девушка. — А вы говорили с Яшей? Вы знаете, где он?

— Нет. Но узнаю — добавлю.

— Яша просто не выдержал. Он хороший человек, но немного больной, а Оскар верит только вам. Верит как в Бога.

— Ну и где твой драчун?

— Они ушли вниз по реке смотреть сети. Обычно они возвращаются к вечеру, но сейчас не должно быть много рыбы. Тащить будет легче, вернутся раньше.

— Кто «они»?

— Живет у нас в сарае один абрек. Все время на нас ругается. За что ругается — непонятно. Язык у него странный. Мы за год не научились понимать. Когда он спокоен — немного понятно, а как ругаться начнет — говорит быстро, совсем ничего не разберешь.

— У местных другой язык? — удивилась графиня.

— Нет, не другой. Тот же русский, только говорят непонятно.

— Как интересно!

— А может не русский, но я считаю, что он относится к славянской группе языков, только слова в этом языке почему-то поменяли смысл. Может быть, где-то в городе есть переводчики, но наш абрек здесь один. Его родственники живут возле моря, а городские люди его не любят. Может быть там, в городе говорят по-русски, или хотя бы понимают. Послушайте вы его, может, вы поймете.

— Обязательно послушаю, — пообещала графиня.

— Вот… — оживилась Юля, — слышите? Идут…

Графиня заметила за занавеской две головы, прошагавшие от реки через двор. Связка рыбы шлепнулась на порог. Рыбаки прошли мимо в сторону сарая и надолго пропали. Мира пошла за ними, чтобы послушать язык, но рыбаки молчали. Молча, вытащили мешок с порошком, похожим на крупную соль. Молча, его развязали, стали черпать вещество совком и насыпать в короб. Все пространство сарая занимало сооружение, накрытое палаткой из целлофана. В углу мотался гамак. Мира подошла совсем близко. Оскар оброс кудрями и не считал нужным бриться. Со спины Мира не узнала бы его в толпе, но в этом мире не было толп, и второго Оскара не было.

Двое мужчин были исключительно молчаливы и сосредоточенны, пока абрек ни обратил внимание на женщину. Против света он не смог понять, кто она: та, что хозяйничала в доме, имела длинные волосы и юбку до пола; эта — была растрепана и в штанах. Мужчина напрягся, вытянул шею, сощурился, но ни слова не произнес на своем языке, потому что старался не опрокинуть мешок, а может, решил, что так надо. Оскар не обернулся, пока не наполнил короб. И не заметил тень, которая легла ему под ноги. Он поднял груз на плечо, развернулся к дому и замер.

Короб упал. Соль рассыпалась по полу. Рыбаку явилось видение, которое грезилось во снах. Он увидел все, чего ждал от жизни, но это опять был сон. Оскар испугался проснуться от неловкого жеста. Это был сон, виденный много раз, но каждый раз, просыпаясь, он проклинал себя за чрезмерную радость. Каждый раз все было именно так: на фоне яркого света счастливое лицо графини, и рубашка не по размеру большая, и брюки, закатанные до колен, и свежая ссадина на ноге забинтована как попало… Даже соль, рассыпанную на полу, Оскар видел во сне, и необыкновенная точность деталей каждый раз вводила его в заблуждение. Он понял, что начал сочинять сновидения, что если еще раз проснется, то разочарования не переживет. Разочарований больше не будет. Если начнется новый роман, он начнется сейчас или никогда.

— Вот, что значит дежа-вю… — сказал Оскар. — Сколько раз я прожил этот момент — он всегда был таким.

— Значит, нашего Автора иногда читают, — ответила Мирослава.

— Читают именно это место. Никакой другой момент своей жизни я не переживал столько раз.

— Значит, это место получилось самым удачным.

— Знаешь, почему? Потому что это — самый счастливый день моей жизни.

— Потому что читатель падок на чужое счастье. Ему нравится примерять его на себя, потому что счастье годится всем, как красивый наряд. Перечитывают только это место романа. Все остальное пылится на полке. Вся жизнь, Оскар, возможно, не стоит одного счастливого эпизода.

— Мне все равно, — сказал молодой человек. — Говори что угодно, но пока ты не обнимешь меня, я не поверю, что это не сон.

Глава 4

Солнце повисло над северным горизонтом. Дом готовился пережить ночь, словно замер в ожидании приговора. Юля плела одеяло из ниток распущенного ковра. Мира наблюдала процесс, с трудом находила в нем смысл, но вопросов не задавала. В доме было запрещено шуметь даже ветру в оконных проемах. Шевелить мозгами в отсутствии достойной идеи — тоже считалось бесполезной растратой сил, поэтому Юля молча перебирала петли. Графиня наблюдала, как движутся ее пальцы. Оскар занимался сборкой Греаля, отгородившись от женщин, и не велел дышать на перегородку, но вскоре первый нарушил тишину.

— Иди сюда, — сказал он, — объясни мне, что происходит.

— Я? — спросила Юля.

— Ты тоже иди.

На подоконнике, в лучах заходящего Солнца, стояла чаша, украшенная кристаллами и подпертая полой серебряной трубкой, растянутой колокольчиком с двух концов.

— Она не работает, — пояснил Оскар. — Кристаллы не схватывают свет. Объясните мне, почему?

— Почему? — удивилась Мира. — Может быть, потому, что вечер?

— Глаза Греаля схватывают даже свет звезд, даже сквозь облака. Либо кристаллы фальшивые, либо я не знаю, что происходит. В общем, красавицы мои, приплыли. Если вы думали, что это самый простой путь домой, то вы заблуждались.

Мира взяла в руки чашу.

— Кристаллы не могут быть фальшивыми. Это те самые кристаллы, которыми вы с Натаном едва не угробили человечество.

— Видишь, что прибор сдох?

— Ты что-то не так собрал.

— Помнишь, где ворота, сквозь которые ты пришла сюда? Отметила место?

— Конечно же, не отметила! — испугалась графиня. — Нет, я не полезу обратно. Я зеленым нимбом светиться начну, если сделаю это. Ты сказал, что сможешь скорректировать хронал до такой степени, чтобы ворота стали безопасными для вас с Юлькой. Давай, корректируй. Запускай как-нибудь эту штуку.

— Видишь ли, что получается…

— Что получается? Я пока ничего не вижу.

— Дело идет к тому, что вернуться сможешь ты одна. Объясни ситуацию Учителю. Пусть проверит все камни в лаборатории. И в следующий раз сама не рискуй. Посылай Густава.

— Не факт, что я выберусь к твоему Учителю. Переходы спутаны, перемешаны, никаких ориентиров! — заявила графиня. — Оскар, я рассчитывала, что назад мы идем втроем и с рабочим прибором!

— Спутаны? — удивился физик. — Ты хочешь сказать, что коридор несквозной? Не одношаговый переход?

— Может, он был когда-то сквозным…

— Мирка!.. Поздравляю, ты приплыла! Поздравляю с прибытием на постоянное место жительства. Знаешь, что означает спутанный переход? Агонию он означает. Там никакой не дольмен. Там разовый пролом, который закроется со дня на день. Знаешь, почему закроется?

— Почему? — испугалась графиня.

— Потому что кое-кто влез туда без мозгов. Могу поспорить, что это спонтанная пробоина. Кто-то делал ее для своих личных нужд, а убрать поленился. Сколько раз ты носилась туда и обратно?

— Сколько надо, столько носилась!

— И каждый раз искажалась реальность?

— До неузнаваемости. А что?

— Ничего, — Оскар только развел руками. — Грех тебе жаловаться на «автора». Тебе бы ему поклониться и свечку поставить. Считай, что он тебя за руку вывел. Подумай сама: если это одноразовый переход — значит, в нем работает жесткая индивидуальная настройка на конкретную персону, и не факт, что это человек. Каждый следом протиснувшийся дает непредсказуемое искажение поля.

— Точно знаешь? Это закон физики?

— Закон природы: в одну реку дважды ступить нельзя. В океан можно — в реку нельзя.

— Все! — воскликнула Мира. — Ничего не знаю! С меня хватит! Греаль надо запустить, разобраться с вашим хроналом и возвращаться. Других идей нет. Надо валить отсюда всем вместе, пока не закрылся проход.

— Хорошо бы для начала понять, почему камни сдохли.

— Может, выработали ресурс?

— Не смеши! Может от твоих шатаний в дехроне?

— Жорж всю жизнь таскает по дехрону горшок, и не имеет проблем.

— Где не имеет? Там, откуда тащит прибор, или там, куда тащит?

— Жорж нигде проблем не имеет.

— Хорошо бы понять, что с камнями.

— Хорошо бы, — согласилась графиня.

Юля ушла вязать, в дом вернулась тишина. Все задумались внезапно и одновременно, но идеи стали посещать только Оскара.

— Что если изменился солнечный спектр? — предположил он.

— Если так — с Земли должно было исчезнуть все живое, — возразила графиня.

— Живое может приспособиться. У кристаллов Греаля настройка тонкая. Сбои могут ее блокировать.

— И что будем делать?

— Может, изменилось магнитное поле планеты?

— И это влияет?

— На Греаль влияет все, включая параметры, которые мы не можем измерить. Определенно, в нашем мире что-то не соответствует условиям его эксплуатации.

— Может, он заработает утром при свете Солнца?

— Ты заметила, где теперь Солнце?

— Заметила…

— Что-то парализует прибор на нашей частоте. Короче, — решил физик, — я сажусь читать мануал. Пока не найду ответ — прошу соблюдать спокойствие и не сеять панику.

— Кто сеет панику? — удивилась графиня. — Никто ничего не сеет…

Оскар отсоединил подставку от чаши, вынул основные кристаллы и сложил в короб.

— Иди сюда, — позвал он Юлю. Девушка послушно отложила вязание. — Видела ящик? Знаешь, что там?

— Знаю.

— Руки оторву, если влезешь.

— Оно же все равно не работает.

— Ты слышала, что я сказал? Ты меня поняла?

— Поняла, — согласилась Юля и пошла вязать дальше.

Оскар извлек из чемодана массивную книгу и раскинул ее на полу. Мире показалось, что Юля собирается плакать, но девушка совсем не расстроилась.

— Даже если мы останемся здесь навсегда, — шепотом сказала она. — Ну и что же? Климат теплый, рыбы много. Оскар ее руками ловит, как кот. Заходит по колено в воду и ловит. Вот увидите…

Солнце упало за лес, когда Оскар в дурном расположении духа присоединился к компании.

— Сосредоточиться не могу, — сказал он. — Устал. Что за ноутбук ты с собой притащила? Можно его использовать?

— Можно, только батарея села.

— Ерунда. Здесь можно зарядить что угодно.

— Там бухгалтерия Жоржа. Ничего секретного, но файлы сохрани, потому что… не надо портить бизнес ни в чем не виновному человеку. К тому же, ребята, если мы не запустим этот трехглазый полуфабрикат, Жорж — наша последняя надежда. Последняя и единственная.

— Как скоро он тебя здесь найдет?

— Не знаю, но в этот раз влетит всем. Так что вы сильно-то не расслабляйтесь.

— Да мы и не напрягались, — заметил Оскар. — Терять-то все равно нечего. И вообще… в дерьмовой ситуации я предпочел бы иметь дело с Жоржем, а не с тобой. Если он успеет проскочить, и если его Греаль при этом не сдохнет, считайте, что мы в порядке. Проходы Жорж искать умеет, в ситуацию врубается… Во всяком случае, он не будет похож на отбивную котлету, когда сюда явится.

— У него есть какой-то поисковый прибор, — вспомнила графиня.

— У него есть мозги!

— Если только прибор не остался дома. На дорогу туда-сюда… Нет, сначала он убьет время на опросы свидетелей. Свидетели ему не помогут, потому что у самих в голове бардак. Потом он убьет время на вычисление дольменной волны, и у него опять ничего не выйдет. Пещера Лепешевского слишком близко. Она собьет ориентиры. В общем, друзья мои: если прибор у Жоржа, он найдет нас в ближайшие пару дней. Если нет… Как думаешь, Оскар, скоро дыра закроется?

Оскар только пожал плечами.

— Конечно, Жорж нас найдет, — пришла к выводу Юля. — Вернее, найдет вас, Мирослава. Из-за нас он вряд ли засуетится.

— Неплохо бы оставить для него ориентир, — решила графиня, — например, кусок его же разбитой машины. Лес везде одинаковый… И еще, ребята, думайте, куда ушел Яшка? Вы уверены, что в город, а не в пещеры, искать «святого заступника»?

— В городе ему делать нечего, — ответил Оскар, — а пещера закрыта.

— Как закрыта?

— Здесь изменился ландшафт. Я нашел это место по компасу. Там копать и копать. Нет, Яшка до пещеры не доберется. Один… Исключено. Шляется где-то в лесу, если жив. Что-то давно его не видать.

— М…да, — вздохнула графиня.

— Я могу подежурить возле прохода, — предложила Юля, — если надо. Жорж ведь не знает, где дом, будет блуждать.

— Чтоб близко не подходила к дыре! — испугался Оскар. — Чтобы в ту сторону даже не глядела!

— Да уж, Юля… — согласилась графиня.

— Все, девчонки! Хватит на сегодня проблем. Отложим на утро.

— Отложим, — согласились девчонки.

— Рассказывай лучше, Мирка.

— Что рассказывать?

— Как там жизнь на старой земле? Как Учитель?

— Живет, работает…

— Вернулся в Москву?

— Вернулся? Он оттуда не уезжал.

— Травят его на факультете, не знаешь?

— Валерьяныча? За что?

— За галстук, — объяснил Оскар. — У физиков свои понты, Натан никогда не врубался… Если б я не перетащил его в филиал — сожрали бы вместе с галстуком. Да, паршивая ситуация…

— Паршивая, — согласились «девчонки».

— Если Жорж не успеет… второго похожего коридора можно не ждать. Можно посвятить жизнь чему-нибудь более реальному. Например, доделать ловушку для раков или весло починить.

— Не думаю… — сказала графиня. — Не уверена, что Жорж доберется сюда по спутанным коридорам. Разве что Ваську заставит в точности повторить трюк. Но Васька — трус. Густав — трус и предатель, а Жоржу по большому счету на все наплевать. В том числе на меня.

— Опять вы о грустном, — заметила Юля. — Нет, чтобы поговорить о приятных вещах. Так долго не виделись. Натан Валерьянович наверно скучает по Оскару?

— Места себе не находит, — подтвердила графиня.

— А как поживает его жена и пятеро дочек?

— Доят профессорский кошелек. Розалия Львовна жалеет своего Натика до слез, но замуж назад не идет. Просто так кормит.

— Учитель однолюб, — пояснил Оскар. — Розалия никогда от него не избавится. Учитель по инерции будет домой заявляться, как алкоголик на автопилоте. И падать в супружескую постель…

— Оскар, если все обойдется, вы сможете работать, как раньше. Натан согласился, что был не прав. Все осознал и ужасно жалеет.

— Нет, я не вернусь, — ответил Оскар и тяжело вздохнул.

— Не надо падать раньше выстрела.

— Не то. Я предпочел бы продолжить работу с Греалем один. Не хочу Учителя подставлять. Это всегда меня тормозило. Если буду работать, никто не должен знать об этом.

— Как скажешь. Только придумай, как запустить его здесь. Может, дело в неполном комплекте? Нужно было достать Коленный кристалл, заказать линзы для подставки… только черт знает, как их заказать? Я думала, он на Глазах заработает.

— Греаль работал даже с одним Глазом. Что-то изменилось на уровне частоты, на сдвижке хронала, но что?

В дверь постучали, и разговоры притихли.

— Абрек, — сообщила Юля.

Собеседники помолчали. Стук прекратился.

— Как ты нашла проход? — спросил Оскар. — Только не говори, что тебя осенило…

— Копинский вычислил.

— С ума сошла?

— Я не с ума сошла, Оскар, я перепробовала все. Если б не отчаялась, не стала бы его просить.

— Интересно, откуда эта дырка взялась?

— Не спрашивай. Просто скажи спасибо Копинскому.

— Ненормальная…

— Макс — лучший аналитик из всех известных и неизвестных человечеству. Жорж прав, с такими людьми надо дружить, даже если они ведут себя свински.

— Проход можно найти по следу колеса. Если ты въехала сюда на машине, колея должна показать «порог». Надо поставить отметку завтра же, пока дождем не размыло, нарисовать для Жоржа указатели и контролировать ситуацию каждый день.

— Вам с Юлькой лучше не приближаться к дыре обоим.

— Тем более, надо поставить отметку. Место запомнить. В крайнем случае, пойдешь одна.

— Нет!

— Пойдешь!.. А мы за тебя помолимся.

— Вернемся все или все вместе дождемся Зубова.

— Пока ты там, у нас есть надежда, потому что здесь надеяться не на что.

— Я сказала, нет! — рассердилась графиня. — Это не ворота, это находка самоубийцы. В дольменах есть хотя бы переходная камера, хоть маленькая прихожая, которая адаптирует организм. Хотя бы Привратник, который остановит и даст по шее. Я больше туда не пойду. Я боюсь!

— Ерунда это все. В нормальных дольменах работает хроно-генератор, — объяснил Оскар. — Его действительно надо бояться. А уж от Привратников в первую очередь надо держаться подальше. Ты прорвалась — значит, автор тобой дорожит. Сюда привел и обратно выведет. Или… может быть, дело в том, что ты шла из прошлого в будущее? Подумать надо.

— Какая разница, в прошлое или в будущее?

— Есть разница, как заглатывать рыбу, — объяснил рыбак, — с хвоста или с головы. Заглотить-то можно и так и так…

— Один раз в жизни мне повезло, второй раз рисковать не буду. Если идти — только с вами, только в последний раз, и только для того, чтобы вывести вас отсюда, потому что без меня вы точно заблудитесь.

— Интересно, откуда эта пробоина здесь взялась? Копинский не объяснил?

Стук в дверь повторился, но прозвучал гораздо настойчивее.

— Почему вы не приглашаете абрека в дом? — спросила графиня.

— Пошел он…

— Почему? Интересно послушать язык.

— Ничего интересного он на ночь глядя не скажет.

— Не обращайте внимание, — добавила Юля, — он иногда стучится к нам ночью, походит под окнами, поругается, потом спать идет. Мы привыкли.

— Чем он недоволен?

— Черт его знает!

— А спросить?

— Думаешь, я не спрашивал? Ногами топает, слюной брызжет, а информации ноль. Пойми ты, попробуй! Слова знакомые, а смысл не вяжется. Мирка, нас отнесло в далекое будущее. Очень далекое. Ты представить не можешь, в какую жопу нас занесло. Я тебе завтра покажу кое-что…

— Может, все-таки впустим абрека? Может, у меня свяжется смысл? — Мира поднялась с циновки.

Хозяева дома не стали отговаривать гостью и следом за ней пошли на крыльцо.

Абрек в самом деле был зол. Вернее сказать, сильно раздражен на хозяев. Когда над северным горизонтом висело Солнце, он выглядел вполне довольным и улыбался гостье издалека. Когда Юля запирала окна и двери, никто не возражал. Но стоило светилу свалиться за горизонт, спокойствие сменилось истерикой. Абрек действительно ругал обитателей дома, топал ногами, исполнял угрожающие жесты и обращался за сочувствием к гостье. Графиня слушала. Оскар с Юлей ей не мешали, только присутствовали, чтобы текст обвинения не принял слишком очернительный характер.

— И так каждый раз, — пожаловалась хозяйка. — Мы ему и еды даем, и не гоним. Пусть живет. Он вообще-то парень спокойный, самодостаточный, но как заведется — орать будет, пока не охрипнет.

Абрек действительно скоро охрип, подбежал к котлу, в котором Юля полоскала белье, отхлебнул воды и продолжил орать.

— Сейчас еще ничего, — добавил Оскар к сказанному подругой. — В первые дни, как только сюда заявился, орал на нас каждый день. Пришлось усмирить. Это он в честь твоего приезда…

— Как ты его усмирил?

— Пальнул разок из ружьишка.

— Оскар нашел в лесу неисправную лазерную винтовку, — объяснила Юля, — и починил.

— Там всего-то на всего линза сбилась. Я поправил. А этот пришел и с палкой на меня полез. Пришлось пальнуть для острастки. С тех пор он палку не берет. Так выступает, без реквизита.

— Ничего себе! — ужаснулась Мира.

— Пробовал его прогнать — не уходит.

— Знаешь, почему не уходит?

— Почему?

— Знаешь, почему он на вас обижен? Потому что вы заняли его дом. Он здесь родился и жил, а вы пришли и вселились без спроса. И ружьишко наверняка принадлежало ему.

— Но дом был пустой, — возразила Юля.

— Если на стенах не висят картины, а в шкафах не лежит барахло, это еще не значит, что дом без хозяев. Он и в сарае, насколько я видела, имуществом не разжился, но ведь это не повод, чтобы выгонять человека из дома.

— Мы месяц здесь прожили, прежде чем этот нарисовался, — возмутился Оскар. — Какой месяц… Больше!

— Значит, он за сетями смотреть ходил. Или на раков охотился.

— Наверняка он ходил за солью, — догадалась Юля. — К своим родственникам, которые у моря живут.

— Послушайте, что он нам говорит… — сказала Мира. — Он повторяет одну и ту же фразу: вы пришли в его дом и наглеете…

— Как ты поняла? Что это за язык?

— Первый раз слышу. Какая-то смесь славянской структуры языка с латинскими корнями. Знаешь, почему непонятно? Потому что неожиданно. Звучит, действительно странно, согласна, но если вспомнить романские языки, то очень даже вяжется смысл. Нет, это что-то интересное… Если я пообщаюсь с вашим абреком денек-другой, мы неплохо поймем друг друга.

— Во, дает! — удивился Оскар. — Я из его болтовни понял только, что дом «усатый», больше я ничего не понял. Ты можешь мне объяснить, откуда у дома усы? Все, на что он злится, почему-то становится усатым.

— Может быть, «узатым»? — предположила графиня. — От слова «юзать». То есть, дом используется, а ты в него влез.

Оскар задумался.

— И где тут латинские корни?..

— Да вот они… можно сказать, на поверхности. Слушай! Итальянцы произносят это слово точно также как он. Поверь мне!

— Хорошо, поговори с ним по-итальянски. Знаешь, как?.. Общалась с итальянцами?

— Чтобы общаться с итальянцами не обязательно знать язык, — ответила Мира, — достаточно знать итальянцев. Я думаю, что надо пустить его в дом. Он много чего нам расскажет, и о структуре солнечного света, и о магнитных полях. С ним надо просто спокойно поговорить. У вас столько места. Чего жадничать? Все равно одним хозяйством живете.

— Да черт с ним! — согласился Оскар. — Жил бы я один — пустил бы, но он на Юльку глаз пялит. Мне страшно ее дома одну оставлять. Объясни ему, что Юлька — тоже «усатая», чтобы он в ее сторону не смотрел. И чтобы «самкой» девушку не обзывал, а то в рыло получит.

Мира спустилась с крыльца. Абрек замолчал и попятился. Он выслушал речь, произнесенную на приблизительно итальянском языке с русскими падежными окончаниями, и удивленно посмотрел на хозяев. Оскар на всякий случай кивнул, чтобы подтвердить сказанное графиней. Абрек взбодрился. Он указал на Юлю и перевел палец на Оскара. Все присутствующие тотчас же с ним согласилась. Затем туземец коснулся пальцем графини, указал на себя, и поднял брови, глядя в глаза сопернику.

— Нет! — ответил узурпатор жилья. — Обе самки «усатые»! Обе мои! А ты — кыш отсюда!

В дом абрек не пошел, несмотря на то, что Мира отгородила для него пространство у окна с видом на сарай и собственнолично подвесила гамак. Абрек побоялся переступать порог и улегся в сарае на голый пол. Все, чего добилась Мира, это спокойной ночи, без воплей под дверью, стуков, раздражений, непереводимых речей и обоюдно невыполнимых требований. Абрек заснул на голом полу, а утром графиня нашла его на крыльце в приподнятом настроении. При виде графини абрек улыбнулся и поманил ее к сараю, но у графини были другие планы. Она не стала разбираться в причинах такого «лестного» приглашения. Причины ее ничуть не интересовали. Ей было интересно рассмотреть местность при свете дня и понять, что изменилось в солнечном спектре. Корыто с засоленной рыбой стояло под кухонным окном, и рыбу некому было красть. Недовязанное одеяло висело на веревке. У стены стоял рыбацкий сачок, сплетенный из тонкого полимера, и лодка — штампованное корыто с механическим пропеллером, напоминающим мясорубку, которую тоже некому было красть. Графиня сама бы не отказалась от такого «весла». Шестеренки были выточены из белого пластика, от легкого толчка рукоятки мотор завертелся со свистом, лопасти слились в размытое колесо. И эта штука лежала на берегу, даже не привязанная веревкой. Мире показалось, что она проснулась в раю.

Оскар спустился к реке вслед за графиней.

— Я обещал тебе зрелище? Идем, абрек покажет свой флакер усатый.

— Что покажет?

— Кое-что особенное, что прячет от всех, но тебе решил показать. Сам решил. Я на него не давил.

— А это приличное зрелище… для девушки бальзаковских лет?

— Не уверен, — улыбнулся Оскар. — Одно могу сказать точно: ты такого еще не видела. И не увидишь. Пойдем, пока он не передумал! Не пожалеешь!

Абрек встречал гостей на пороге сарая с неизменной улыбкой. Объект, который Мира приняла за палатку, был открыт. Что-то большое и полукруглое, похожее на крышку хлебницы, опоясывала снизу широкая юбка. Абрек потащил объект за подол, и тот бесшумно поплыл. Оскар наблюдал за графиней. Графиня наблюдала зрелище.

Предмет, который местные аборигены называли флакером, был неприлично «усат». Под куполом кругом располагались сидения, стертые до пола задницами владельцев, и смазанные в единый кольцеобразный диван. Посреди салона находилась ужасно «усатая» тумба, окольцованная тремя такими же «усатыми» обручами, отполированными, как носы металлических скульптур, слишком низко склоненные к аллеям сада. Мира обратила внимание, что конструкция не имеет колес, которые вероятно, стерлись от долгой эксплуатации, но это не мешало флакеру ползти по траве. Он без затруднения выплыл из гаража и встал на полянке.

— Думаешь, это летающая тарелка? — спросил Оскар. — Щас! Самая настоящая машина. У нее даже колесо имеется.

— Ну да? — не поверила Мира и заглянула под подол флакера.

— Видишь? Посередине…

Графиня с Оскаром встали на четвереньки, чтобы рассмотреть колесо. Действительно, машина не плыла по воздуху. Под корпусом был ясно виден шаровидный предмет. Каким образом конструкция не теряла равновесие, графиня не поняла. Оскар дождался, когда подруга налюбуется колесом.

— У этой штуки магнитно-гравитационная подушка. Она едет, натурально заряжаясь электричеством от поверхности земли. Чтоб мне провалиться, если земля в этом хронале, не наэлектризована больше, чем в нашем. От нее можно лампочку запитать. Вот тебе и магнитное поле. Не исключено, что где-то работает установка, которая электризует почву.

— Если это так, то первая разумная версия у нас есть: надо найти источник, отключить, поле земли придет в норму и, не исключено, что Греаль заработает. Как считаешь, физик?

— Хрен его знает. Однако, как тебе транспорт будущего?

— Серьезный транспорт, — согласилась графиня, поднимаясь с колен.

— Все блоки здесь, — Оскар приподнял юбку машины и продемонстрировал систему из закрытых ящиков, переходящих один в другой с помощью трубок и перемычек. — Все закупорены герметично. Материал такой крепкий, что его топором не разбить. А самая подлость знаешь, в чем? В том, что технология сборки потеряна так давно, что даже библиотека с технической информацией ушла под землю.

— А это ездит?

— Еще как ездит.

Графиня осмотрела запаянные блоки под юбкой флакера.

— Хочешь в салон? — пригласил Оскар, и купол упал за спинку кругового дивана. — Заходи, не стесняйся. Чувствуй себя как дома.

Графиня устроилась в салоне, и купол снова сомкнулся на потолке.

— Верхний обруч — руль, — объяснил Оскар и покрутил обод вокруг круглой тумбы. Флакер повертелся из стороны в сторону, словно корзинка колеса обозрения. Внутри салона Мира не ощутила никакой инерции, только двор почему-то понесся по кругу и голос ее товарища стал звучать громче. — Нижний обод — разгон-торможение. Прижмешь его ногой к полу — машина стоит. Поднимешь — пошла. Он сам лезет вверх, когда чует дорогу. — Для демонстрации ходовых качеств агрегата, Оскар прогнал его мимо дома туда-сюда и остановил перед дверью сарая.

— А средний обруч? — спросила графиня.

— Вот! Это самое интересное! — Оскар подергал вверх-вниз обруч, который располагался между рулем и «газом». Машина никак не отреагировала. — Есть у меня подозрение, что когда-то эта тачка умела летать, но, видишь ли, в чем прикол… Она запитывается энергией на ходу от трения колеса о поверхность земли. А чем она питается в воздухе — черт ее знает. Заметила, что здесь нет водительского места? Управлять машиной может любой кретин. Значит, и летать должна элементарно просто. Но не летает, зараза.

— М… да, — согласилась графиня.

— Успокоилась?

— В смысле?

— В смысле разбитой машины Зубова. На этой можно разогнаться даже по бездорожью.

— К ней бы спидометр…

— Какой спидометр? Она старая, как черт знает что. Когда я спросил у абрека, сколько лет агрегату, я не понял юмора: сначала он пальцы загибал. Потом пальцы кончились, начал загибать локти, потом сам загнулся. Мирка, этой машине несколько тысяч лет. Можешь себе представить, как нас растащило в хронале?

— Если она работает на электричестве — должен быть аккумулятор.

— Есть аккумулятор, — подтвердил Оскар. — Но он в запаянном блоке. Не подберешься.

— Если есть аккумулятор — она должна летать.

— Должен, но не летает. Я хотел его вскрыть, посмотреть, что за система, но этот дурак очень нервничает, когда я ковыряюсь в машине.

— Давай, я с ним договорюсь, а ты поковыряешься?

— Бесполезно, Мирка. Я пробовал открыть блок — он закупорен намертво. Оцени: несколько тысяч лет без капремонтов и техосмотров.

— Как же вас с Валерьянычем угораздило пробить такой коридор на одном паршивом кристалле!

— Надо было сразу собирать Греаль, — сказал Оскар. — Генератор был сделан для других целей. Мы ж не думали, что одна умная девица влезет в смещенное поле.

— Знаешь, что?..

— Что?

— Я бы на твоем месте узнала, как она летает. Где абрек? Пусть он мне объяснит.

Абрек был немногословен. Он выслушал пожелание графини, ушел в сарай и вернулся с белой пластиной в руках. Предмет напоминал штампованную заготовку, на которой был размечен узор из округлых пупырышек и канавок.

— А… — вспомнил Оскар. — Он же показывал мне эту штуку… давным-давно. Хотел, чтоб я дырки вырезал лазером. Это стыковочный блок между агрегатами. Точно! Контактный узел в суррогатном состоянии, не иначе как с завода краденный. Я даже знаю, куда его ставить…

— Так, продырявил бы!

— Я?! — возмутился Оскар. — Да если б я смог! Этот материал пулей не прошибешь. Чем я только не пробовал его долбить! Я даже не понял, что это. Мирка, ты не представляешь, насколько здесь прочный пластик. Все, что я мог применить, я применил — на нем ни царапины.

— Допустим, я проткну ему дырки. И что? Ты считаешь, что аппарат полетит? — Оскар с абреком переглянулись. — Кроме шуток, ребята! Вы обратились в последнюю инстанцию: если Стрелы Ангела ее не пробьют — вам в этой жизни ловить нечего.

— А где твой ствол? — удивился Оскар. — Он при тебе?

— Подъедем к бывшей дороге, — предложила графиня. — Покажу вам свой «флакер усатый».

Машина на единственном колесе бодро полетела по бездорожью. Ремней безопасности в салоне не существовало, потому что в них не было необходимости. Круглое колесо так мягко обтекало неровности грунта, что в салоне можно было на ходу разливать мартини. Не прошло пяти минут, как флакер отмахал расстояние, на которое графиня потратила час. Оскар пришел в восторг, увидев джип Жоржа Зубова, лежащий вверх колесами.

— Бог мой! — воскликнул он. — Как я соскучился по нормальным машинам. Я думал, что не увижу их никогда.

— Бензин все равно закончился, — предупредила Мира. — Сможешь перевернуть — хорошо. Найдешь, чем заправить — еще лучше, только не отъезжай далеко. Жорж должен видеть свою тачку сразу, как только сюда попадет.

— Бедняга, — посочувствовал Оскар. — Ты передвигалась на ней кувырком?

— По-всякому.

— Сама, как котлета, и машина такая же.

— Мы сроднились. Оська, придумай, как поставить джип на колеса. Иначе у Жоржа испортится настроение. К тому же я, кажется, сожгла сцепление. Там что-то сильно воняло из-под капота. Я, конечно, открыла окно пошире, чтобы этого не нюхать. Но под конец уж очень сильно воняло.

— Сцепление… — произнес Оскар. — Какое забытое слово!

— Не знаю, но что-то в нем перегрелось. Если разберешься — облегчишь нашу участь, — графиня вынула из багажника ствол. — Сейчас посмотрим на твои магнитные поля… и солнечный спектр тоже проверим на вшивость.

— Что случилось со Стрелами? — удивился Оскар, заметив обрубок.

— Ничего не случилось. Жорж укоротил ее с двух сторон, — графиня пальнула в камешек, лежащий у нее под ногами и камень превратился в баранку. Абрек шарахнулся прочь. — Ну? — спросила она. — Теперь объясни, почему Стрела работает, а Греаль дохлый?

Оскар поднял с земли каменное колечко и поглядел на джип сквозь дыру.

— Объясню…

— Объясни!

— Потому что Жорж выращивал оружейные кристаллы специально для тебя. Оригинальные, если помнишь, не работали, а хулиганили.

— Точно… — согласилась Мира. — Не работали.

— Энергетическая запитка Стрелы идет от организма стрелка. А от чего идет запитка Греаля, одному «автору» известно.

— Ладно, пробью вам дырки, там видно будет.

— Зачем он обрезал Стрелу? Она же теряет мощность…

— Это я теряю мощность ее таскать, здоровенную дуру. Я попросила обрезать — он обрезал. После того, как Стрела изуродовала машину Артура — Жорж даже не спорил со мной. Он вообще последнее время со мной не спорит, а если ты починишь его машину… Починишь?

— Вообще-то я хреновый автомеханик, — признался Оскар. — Но… можно посмотреть, что там сгорело. Там, по крайней мере, все на виду. Инструменты есть?

— У Жоржа в багажнике есть все, — ответила графиня. — Только марцепан закончился, потому что я его съела. — Она хотела забрать у абрека панель, но тот испугался огнеметной палки и отбежал еще дальше. — Поставь и уйди. Ну…

Туземец неохотно повиновался. С большим недоверием положил на землю свое сокровище, убежал за кусты и залег в канаву.

— Это типичная перемычка, — объяснил Оскар. — От перемычки машина не полетит. Надо разбирать систему, смотреть, что не пашет, и думать, почему. Поговори с ним, пусть не дергается. Я за день разберу его флакер и соберу, как было. Если не вскроем блок, то, по крайней мере, узнаем, какой из них нерабочий. Переведи ему на понятный язык.

— Не мешай…

— Переведи. Тебя он понимает. Меня даже слушать не хочет.

— Ты мешаешь мне целиться.

— Я тебе говорю, не полетит она от дополнительной перемычки. Может, будет немного маневреннее. Может, угол гравитации будет шире. Ты вообще поняла, для чего она предназначена?

— Разберемся.

Оскар придирчиво осмотрел графиню и ствол, который грелся в ее руках.

— Стрела снимает прицел прямо с глаза? — догадался он. — Считывает информацию и сама наводит на цель?

— Да, если мне не мешают.

— Я только не понял, как ты задаешь ширину и мощность луча?

— Точно также.

— То есть, кристалл с тебя считывает полную информацию, и сам программирует шнек или шар… или коридор… или…

— Да, — подтвердила графиня, — поэтому я не могу работать и отвечать на вопросы одновременно.

— Так я и думал. Техника с одного конвейера: что Стрела, что Греаль. Только своей башкой я запустить ее не смогу.

— Отойди, Христа ради, пока не ослеп на оба глаза, — попросила графиня.

Первая стрела прошла цель навылет, и абрек в ужасе выскочил из укрытия, кинулся грудью на доску и заорал, как будто луч пронзил его сердце.

— Что? — испугалась Мира.

— Что ты сделала? — спросил Оскар.

— Что я сделала?

Оскар приподнял абрека за плечо, но тот заголосил еще громче и ткнулся лбом в землю.

— Ну, ты даешь!

— Я устроила ядерный взрыв в его поселке у моря?

Оскар поднял пластину с круглой дырой на месте вмятины.

— Он тебе какой диаметр отверстия показал? Вот… в полмиллиметра.

— Он сказал, что надо сбить пробку!

— Правильно, пробка — это самый кончик. Ну, ты даешь! Не поняла — меня бы спросила!

— Я поняла так, как он показал!

— Ты не видела, как крепятся перемычки? Ты же сбила крепление, а нужно было только проткнуть отверстие для контакта. Он же показывал! Мирка, ты чего? Он же ясным языком объяснил, что нужно сбить самый край… Я и то понял.

— Черт вас всех подери! — рассердилась графиня.

Оскар застыл в недоумении с испорченным изделием в руке. Абрек бесшумно рыдал, уткнувшись лицом в траву.

— Черт меня подери вместе с вами! — добавила она. — Вот, почему таким болтунам, как я, никогда не дадут диплом переводчика. Я поняла, что нужно выбить крепление…

— Полиглот! Слушать надо внимательнее! Сначала слушать, потом думать, потом спросить у знающего человека!

— Всегда терпеть не могла технический перевод. Никогда не соглашалась на эту работу!

— Ладно, — махнул рукой Оскар. — Все равно бы не полетела. Ей, абрек! Кончай спектакль, иди домой. Нам надо делом заняться.

— Извини, родной, — Мира присела рядом с убитым туземцем. — Может, у тебя еще одна заготовка найдется? Теперь я сделаю все, как надо, обещаю. Поди, поройся в своем сарае…

Оскар дошел до овражка, где обрывались следы колес. В ложбине блестел ручеек, над ручейком висело легкое облачко: не то хрональный туман, не то испарения влажного мха. Он бросил палку, и палка слилась с пейзажем. Исчезла между стволов, растворилась на фоне таких же веток, наломанных колесами джипа. Место показалось Оскару до крайности подозрительным, границы прохода — размытыми, поле — непонятным и неустойчивым. Еще более непонятными ему показались разговоры графини с аборигеном, которые должны были закончиться дракой, однако продолжались все время, пока он обходил объект и метил невидимые границы. Оскар привык иметь дело с дольменами, с дверями, в которые можно стучать, потому что их все равно не откроют. Первый раз он встал перед проблемой открытой двери и не был уверен, что примет правильное решение. Одно Оскар знал точно: решение придется принять ему и валить вину будет не на кого. Совершив ошибку, он проживет еще сто лет с тяжелым камнем на сердце, не решится на риск — проживет ровно столько же… с тем же камнем. Прежде чем вернуться, Оскар кинул через ручей еще одну палку…

— Слышишь, Оська? Он говорит, что флакер летал, — сообщила Мира. — Летал, пока одна сволочь не тиснула из него такую же точно пластину.

— Я не брал!

— Тебя никто не винит.

— Этот дикарь болтает все, что взбредет в голову. Не далее как позавчера он меня уверял, что в сеть попал здоровенный сом. Ну и что? Дошел я с ним до сетей — обычная мелочь. Полметра, не больше. Такого сома можно взять возле дома…

— Оскар!

— Чего?

— Он говорит, что в городе есть люди, которые маму родную продадут за такую дырявую штуку, а заготовки валяются на складах никому ненужные. Там те же проблемы, что у вас: не могут справиться с материалом. Представляешь, как с ними можно поторговаться? Как ты думаешь, они знают что-нибудь про спектры и магнитные поля? Или ты думаешь только о рыбе?

— Не верь этому фантасту!

— Он называет город летающим. Мне не послышалось? Это правильный перевод?

— У него все летающее, что не усатое.

— Почему он показывает на небо, когда имеют в виду дорогу до города?

— Потому что… Сама увидишь. Закончу дела — устрою тебе экскурсию, — пообещал молодой человек.

— Город летает — флакер тем более полетит, — сделала вывод графиня.

— Если только сдать его в багаж самолета.

— Вы, физики, просто невозможные романтики. Самим от себя не тошно? Даже город от вас улетел. Вот что мы сделаем, — решила графиня. — Сейчас мы с абреком прошвырнемся за запчастями…

— Я с вами.

— Ты вернешься к Юльке и объяснишь ей, куда не надо ходить, да так, чтобы до нее дошло. Привяжешь веревкой, если надо будет.

— Юлька сюда не пойдет. Она теперь меня слушается во всем, а ты…

— …А я туда и обратно. Жарьте рыбу к нашему возвращению. Разбирайтесь с машиной, а если явится Жорж — успокой его. Жорж от такого зрелища в обморок упадет. Скажи, что я жива и здорова. Вдруг ему будет приятно.

— Я с вами! — запротестовал Оскар. — Ты никуда без меня не поедешь.

— Пардон, — извинилась графиня перед абреком и оттащила Оскара за машину пообщаться с глазу на глаз.

— Ты хочешь понимать, что он говорит?

— Ты едешь в город только со мной!

— Если хочешь понимать — слушай меня внимательно…

— Город далеко, Мирка! Этот хмырь на тебя запал. Нравы здесь простые. Я вас вдвоем не пущу.

— Обещаю, он ничего мне не сделает!

— Этот поход может растянуться на несколько дней.

— Отлично! Когда мы вернемся, у тебя будет «дипломированный» переводчик. Представляешь, какую информацию можно выцедить из этих постисторических неандертальцев? Мне нужно свободно понимать язык, для этого надо говорить и слушать, слушать и говорить, а ты мне сильно мешаешь.

— Пожалуйста, я заткнусь. Общайтесь при мне.

— Ни в коем случае! Ты здесь кто? Ты — доминирующий самец! Самками с ним не делишься, дом отнял, на машину глаз положил, всю рыбу в реке слопал и еще недоволен. Я для него сейчас надежда и опора в войне с тобой.

— А если руки распускать начнет? Он сильный, сволочь!

— А ствол у меня для чего? Для красоты?

Оскар надулся.

— Ты не успеешь применить ствол.

— Я успею его напугать. До состояния импотенции. Обещаю.

— Нет! Он вполне способен смотаться в город один. Тебе там нечего делать.

— Оскар, мне надо там быть! Надо видеть людей и общаться с ними, чтобы понять, куда мы попали, и что нам делать! Ты ж просидел здесь год — ни черта не понял.

— Никуда без меня не поедешь!

— Туда и обратно, — пообещала Мира. — Или мы поругаемся. Ты знаешь: если я захочу смотаться в город одна, я сделаю это. С абреком ей-богу безопаснее. Не провоцируй меня на худшие мои проявления. Лучше займись машиной.

— Пообещай, что не выпустишь ствол из рук! — поставил условие Оскар. — Если не вернетесь в течение суток, я не знаю, что я сделаю с вами обоими.

— Обещаю, ревнивец! — ответила графиня и поцеловала сердитого товарища прежде, чем лезть во флакер. — Туда и обратно! Как его хоть зовут, твоего абрека?

— Абреком его зовут, — ответил Оскар. — Аборигеном Речным.

— Так и зовут? — удивилась Мира.

Сердитый товарищ долго стоял на пригорке, провожая флакер недружеским взглядом.

Таким же взглядом абрек попрощался с Оскаром. Он не верил, что главный «самец» не пустится в погоню за беглецами, не прыгнет в салон на ходу. Только потеряв фигуру из вида, туземец расслабился, заулыбался, а, расхрабрившись, начал жаловаться на жизнь. Так пронзительно и надрывно, что графиня перестала понимать смысл речевого потока, переходящего в нечленораздельный вой. Одно было ясно без перевода: Оскар крепко достал этого человека своим вздорным характером и, если бы не Юля, которая ужасно нравилась абреку, он непременно ушел бы сам. Ушел бы к родственникам, которые рыбачат на море большими сетями, и не таскал бы соль на спине через непроходимый лес.

Деревья сомкнулись, стали гладить ветками купол. Машина больше не летела прямо, мелодично пощелкивая колесом, она виляла между стволов, самостоятельно выбирая дорогу. Попытки пассажиров вертеть рулем, не рассматривались флакером как проявление высшего разума, они рассматривались как досадная помеха, препятствующая скорейшему достижению цели. Машина каким-то образом поняла, что ездоки направились в город. Она, в отличие от абрека, сильно соскучилась по обществу себе подобных.

Графиня узнала, что ее новый знакомый ушел из города сам, промышляет на реке ловлей рыбы и торговлей с городскими жителями продуктами своего труда, но задерживаться там, «наверху», не намерен и экскурсии проводить не будет. Он будет только красть деталь и быстро сматываться с добычей. Речной абориген объяснил графине, что его городская родня невзлюбила морскую родню. С тех пор он получает по шее и от тех, и от этих, потому что город от моря слишком далек для нормальной войны, а он частенько болтается там и сям. Морская родня его презирает за ловлю рыбы в реке, городская — за то, что живет в лесу, где приличному человеку не место.

— Чем же плох лес? — спросила графиня, но ответа не получила. Абрек не знал, чем плох лес, он знал только традиции своего народа и то, что он, в силу обстоятельств, забытых за давностью лет, нарушил традиции. Мало того, пристрастился к лесной еде, и совсем опустился в глазах общества, когда начал торговать рыбой в городе и менять ее на рисовую муку.

— Твои родственники — вегетарианцы? — предположила Мира, но абориген не понял вопроса. — Не едят рыбу, не едят мяса. Едят только овощи и траву?

— Они друг друга едят, — ответил абрек, — а я — только рыбу.

Чем лучше графиня понимала туземца, тем меньше ей нравился местный народ. Идея прогуляться по городу не показалась ей слишком удачной. На всякий случай она порадовалась тому, что не отправилась в город одна.

Отшельник-рыболов продолжил жаловаться на жизнь, графиня задумалась о своем. Она представила себе воинствующие уличные банды, разбитые витрины магазинов и дымовые завесы, после драки футбольных фанатов. «Хотя… — решила графиня, — если витрины у них такие же прочные, как стройматериалы, фанаты могут беситься сколько угодно».

— Кто построил ваши дома и машины из такого крепкого пластика? — спросила Мира, и абориген умолк на полуслове. Его лицо озарилось печальной улыбкой, с которой принято ностальгировать по дорогим временам.

— Омины построили, — ответил абрек.

— А… понятно. А куда подевались потом ваши омины? Почему не могут сами починить тарантас?

— Омины подарили флакеры нам, им не нужно. Омины летают по небу без флакера.

— А почему не подарили ремонтные мастерские? Почему не зарабатывают на дураках, которые не умеют сами дыру проткнуть?

— Омины не живут на земле, — ответил абрек с интонацией снисхождения к невежде.

— Где же они живут? — спросила графиня и указала в небо пальцем.

— Нет, — ответил абрек и направил палец графини вниз. — Омины всегда жили там, но с тех пор, как бросили нас, их жилище осталось в далеком прошлом. На поверхность выходят только посланцы оминов, такие, как тиран, засевший в доме у реки вместе с самкой. Только потому, что он посланник оминов, я, несчастный рыбак, не могу его гнать. Обидеть посланца омина — это страшное табу, за которое можно поплатиться смертью, а в реке еще много рыбы, а в сарае большой мешок соли, который даст прожить до счастливой старости, и тогда, может быть, мой статус будет пересмотрен, и в следующей жизни я выберу себе лучший мир.

— Ничего себе! — восхитилась графиня. — Если я пришла оттуда же, откуда Оскар с Юлей, я, стало быть, тоже посланник оминов? — абрек кивнул в знак согласия, и даже не пытался оспорить догадку. — Как ты различаешь, посланник это или такой же рыбак, как ты?

— Посланник омина знает оружие, — объяснил рыбак. — Никто, кроме посланника омина, не знает, как стрелять огненным лучом. Ружье, которое не работало много лет, работает в руках посланника омина.

— А если мы не посланники? Если мы и есть эти самые омины? — спросила графиня и увидела растерянность в глазах рыбака. — Тогда что? — растерянность сменилась укоризненным взглядом просвещенного человека.

— Посланники оминов умны, как омины, — ответил графине абрек, — но все-таки не омины. Омины теперь на земле не живут.

— А если вернулись?

Несчастный совсем смутился наглостью женщины.

— Посланники оминов хитры, как омины, но мы не должны слушать хитрые речи. Мы знаем, что омины на земле не живут. Только шлют нам посланцев.

— Расскажи-ка мне, дорогой, что случилось? Почему оминам стало тошно жить с вами на одной территории?

Абрек растерянно пожал плечами.

— Потому что здешний народ очень глуп.

— Это ясно. Расскажи, откуда взялся твой глупый народ?

— От оминов.

— Достал ты своими оминами! Давай начнем с того времени, когда в мире не было ничего, — предложила графиня. — Когда земля была плоской лепешкой, пустой и скользкой, как рыба.

Абориген обиделся.

— Разве я дурак? — спросил он. — Разве я не знаю, что земля никогда не была плоской? Она всегда была шаром, летающим в космосе.

— Вот как? Здорово!

— Если ты не знаешь, я могу рассказать.

— Рассказывай. Я тебя внимательно слушаю.

— Ты, в самом деле, не знаешь?

— Умираю от любопытства.

— Тогда слушай. Омины долго скитались по Вселенной внутри огромного круглого космического корабля, потом подлетели к Солнцу, чтобы зарядиться энергией, и остановили корабль на таком расстоянии, чтобы обогреть его, но не сжечь.

— Ты серьезно?

— Конечно, — уверил графиню рыбак. — Нет, ты, правда, не знаешь?

— Рассказывай.

— Солнце приняло оминов радушно, они решили выйти на поверхность корабля и немного пожить в раю. Все до одного вышли на поверхность, и так им было хорошо, что никто не хотел возвращаться. Солнце согрело кожуру корабля, на ней появились реки и горы, проросла трава, в реках завелась рыба, и омины потеряли счет времени. Тогда случилась беда. Корабль переполнился энергией Солнца и воспламенился внутри. Двигатель вспыхнул и сгорел, сжигая отсеки управления. Ядро корабля раскалилось до страшной температуры, и казалось, что Солнце пленило оминов навсегда, но однажды, рано или поздно, омины должны были вернуться в космос. Плененный Солнцем корабль уязвим, осколки метеоритов могут разбить его вдребезги, враг может напасть, смертоносные лучи могут пронзить его с опасного расстояния. Корабль должен был гореть миллиарды лет, прежде чем истратит энергию, отсеки должны остывать еще дольше, и только потом путь к управлению станет свободным. Омины были бессмертны. За это время они могли забыть, как управлять кораблем, поэтому решили создать подобный себе народ, который умирал бы и рождался заново, чтобы каждое новое поколение училось бы всякой мудрости сначала, преумножая ее каждый раз, и знания не растаяли бы, а наоборот, сохранились и приумножились. Омины решили, что когда придет час, из этого народа можно будет выбрать достойных, а остальные сами умрут, когда корабль отойдет от Солнца.

— Как получилось, что они отошли от Солнца без корабля?

— Омины очень умны. Они научили нас всем наукам, но когда пылающие отсеки корабля охладились, самые храбрые из нас решили спуститься туда раньше оминов, чтобы захватить управление и не позволить оминам погубить народ.

— Да… — согласилась графиня, — иногда среди дураков родятся герои. И что же дальше?

— Омины спустились за ними следом и закрыли за собой двери в прошлое. Что там творилось — не знает никто. Когда землю перестали опустошать ураганы и землетрясения, первый посланник оминов вышел к нам и сказал, что корабль останется возле Солнца. Но, если кто-нибудь из нашего народа осмелится еще раз открыть эту дверь, планета сорвется с орбиты, отойдет от света и покроется коркой льда, на которой будут расти лишь могилы. С тех пор никто из нас не открывал запретную дверь. Ее может открыть только омин, а омины давно на Земле не живут.

— Нормально. А как же мы с Оскаром и Юлей попали сюда?

— Вас выбросили из прошлого. Из прошлого можно быть брошенным только в будущее. Все двери в нашем корабле открываются в одну сторону: из прошлого в будущее. Обратная дорога только для оминов. Если кто-то из нас попробует открыть запретную дверь…

— То что? Неужели никто не пытался?

— Все, кто замышлял попытки, уже удобрили почву для овощей.

— Но те, кто кинул нас сюда, тоже считают, что мы удобрили почву. А мы пока еще ничего не удобрили.

— Никто не знает, как омины кидают своих посланников в этот мир, и что о них думают.

— А ты что думаешь?

— Я думаю, что посланники оминов — лучшие из нас. Они — самые умные, самые удачные творения наших творцов, поэтому мы гордимся ими. Они храбры, прекрасны, великодушны и самоотверженны, но посланники оминов — не омины.

Летающий город стеной поднялся над горизонтом. Взлетел и спрятался в облаках. Машина захрюкала колесом. У Миры сердце сжалось в комок от вида стены, словно за городом кончалась Вселенная и начиналась космическая пропасть, которой омины отгородились от человечества. Она начала понимать, зачем туземцам летающие машины, и не могла оторвать глаз от наползающей каменной волны.

— Это городская стена? — спросила графиня. — Вы отбивали атаки драконов?

— Нет, — ответил Абрек. — Мы жили и строили дома, пока надеялись, что омины вернутся и простят нас.

— А потом… когда уже не надеялись?

— Потом просто жили и строили.

Стена загородила половину неба. В сумерках Мира разглядела рельеф: пустые окна и глухие стены, широкие балконы, заросшие сорняком, которые казались размером с площадь. В зарослях не было видно ворот, но Миру это уже не пугало. Она поняла, что своими ногами наверх не взойдет, и понадеялась, что в городе работают лифты. Абориген продолжал болтать, пока машина не уперлась в стену, и город не навис над ними своей ужасающей массой. Навалился, как на букашек старый комод, и замер в предвкушении злодеяния.

Городская стена не имела даже узкой лазейки, через которую приезжий люд мог протиснуться в этот храм величественной пустоты. Только два толстых каната торчали из каменного колодца и терялись из виду в облаках.

— Отведи меня к людям, — попросила графиня. — Туда, где живые существа, пусть даже самые злые посланцы оминов. Я не хочу карабкаться по стене в пустой муравейник. Где люди — там наверняка лестницы. Давай обойдем…

Абрек потянул за канат. Из тумана спустилась гондола, из колодца поднялась груженная камнями корзина.

— Садись, — пригласил рыбак.

Графиня съежилась, но в гондолу влезла. Абориген подобрал у стены валун, кинул в корзину противовеса, и присоединился к графине. Лифт тронулся вверх вдоль стены, поплыл мимо окон и террас, на которые тысячи лет не ступала нога человека. В конструкторе города Мира узнала материал, из которого была собрана избушка абрека. Те же блоки, точно пригнанные друг к другу, выдержали испытание временем, достойное египетских пирамид, не выдержали только его обитатели. Никаких признаков человеческого присутствия на нижних этажах мегаполиса не наблюдалось, зато наблюдались разлинованные площадки с кругами, диаметром соответствующие юбке «усатого флакера».

Лес провалился в туман, сверху спустилась пустая гондола и провалилась в туман вслед за лесом, несколько корзин, набитых камнями, посвистели за пустой гондолой. У графини закружилась голова от страха. В разрыве нижних облаков она увидела зеленый ковер, на котором блеснула полоска реки и снова слилась с облаками. Абрек ненадолго умолк, считая корзины. В следующем просвете тумана зеленый ковер напомнил графине палас с измельчавшим ворсом. Она решила, что самое время закрыть глаза, но сверху на путешественников надвигалась платформа лифтовой площади, и светлое небо, наконец, стало наполнять горизонт.

В этом городе тучи лежали на площадях, волоклись по улицам, вползали в окна домов. Мире не хватало воздуха. Ей казалось, что подпрыгни она чуть выше и можно застрять в невесомости, но речной абориген увлек ее за собой в ложбину между домами, и скоро графиня перестала думать о высоте. Теперь Летающий город убивал ее своей хаотичной архитектурой. Кубические зиккураты срастались нижними этажами и торчали вверх аккуратными кубиками чердаков с безупречными углами и ровными гранями. У Миры сложилось впечатление, что город строили дети. Гигантские детеныши, оставленные без присмотра, дрались между собою за кубики и складывали наперегонки этажи. Архитектурой здесь и не пахло. Построили, как построилось, посмотрели, что получилось, и разбежались в леса.

Абрек повел графиню через площадь вдоль слепой стены, сквозь кварталы с запертыми дверями, по тесным улочкам, на которые веками не ступала нога человека. Они на ощупь шли сквозь туман и на четвереньках проползали туннели. Общительный абориген, ступив на территорию города, проглотил язык, и это молчание настораживало графиню больше, чем архитектурный маразм. Они ускорили шаг, преодолевая террасу, разлинованную квадратами.

— Парковка, — сказала графиня, указывая под ноги, но абориген закрыл рот ладонью, чтобы не болтнуть лишнего. — Где люди? Куда мы идем?

В Летающем городе не было жителей. Здесь жили одни облака. Дома смотрели на улицы черными глазницами окон. Из окон воняло дерьмом и гнилой капустой.

— Что случилось? Вы пережили войну? Чуму? Может, на вас напали пришельцы? Скажи мне, где люди?

Абрек стиснул челюсть и жалобно взглянул на графиню. «Идем же, идем», — умолял его взгляд.

Чем дальше продвигались путешественники, тем более пустынными становились кварталы. Сквозняк гулял меж открытых дверей. Запах мертвечины перебивал гнилую капусту. Мира представила себе, каково заблудиться здесь, и ноги отказались нести ее дальше.

— Послушай, родной, — обратилась она к аборигену, — мне нужно поговорить с кем-нибудь, кто не забыл, чему учился у оминов. Скажи, пожалуйста, в этом городе есть ученые или хотя бы инженеры, которые отвечают за лифт? Для меня это сейчас также важно, как для тебя дыра в перемычке. Пожалуйста, отведи меня к людям.

— За лифт не отвечает никто, — прошептал абрек. — Лифт — тайна. Узнают — отрубят.

— Хорошо, отведи меня к каким-нибудь людям. Я лишнего не скажу. Только задам вопросы. Ты поможешь мне — я тебе, — объяснила графиня.

Абрек замахал руками:

— Зачем вопросы? — удивился он. — Нам не нужно вопросы. Нам нужно скорее идти…

— Я не собачка, чтобы бежать за хозяином! Я хочу понимать, куда попала и что происходит. Или ты немедленно объяснишь, или я возвращаюсь, пока помню дорогу.

— Я хочу иметь длинную белую бороду, — объяснил абрек. — Такую же, как у прадеда.

— Неужели? И что? — не поняла графиня.

— Хочу иметь самку и наследников тоже хочу.

— Еще чего хочешь? Выкладывай, не стесняйся…

— Я хочу найти большой дом вверх по течению реки. В той стороне воздух теплее и фрукты слаще.

— Бесподобно! — воскликнула Мира. — Может, ты еще чего-нибудь хочешь?

— Я не хочу умирать молодым, — признался абрек и с мольбой посмотрел на небо.

— А я хочу вернуться домой! Я не собираюсь отращивать бороду, и самка мне не нужна. Мне не нужно сладких фруктов. Мне нужно вернуться домой вместе с Оськой для того чтобы мой мир не превратился в вонючие руины. Ты понял, чего я хочу? Сейчас же веди меня к людям или я сама отправлюсь на поиск.

— Пойдем со мной, — прошептал абрек.

— Иди! — ответила графиня и направилась вверх по лестнице на площадку, где заметила сразу три парковочных места. — Иди и сам делай дырки!

Абрек последовал за ней, спотыкаясь от страха.

— Пожалуйста, — умолял он, — идем…

— Ты не хочешь проводить меня к людям?

— Не хочу…

— Всего хорошего!

Мира поднялась на вершину постройки и постучала в самую крепкую дверь, но не успела рта раскрыть, как на порог выскочила голая баба. На ее бедра налипла повязка из грязной шерсти, груди свисали тощими колбасами до пупа, в руках мотался мешок. Из жилища на графиню веяло несвежим бельем. Ни слова не сказав, женщина прыгнула на террасу, пронеслась мимо удивленной графини, раскручивая над головою мешок, подобно булаве, и врезала абреку по шее так крепко и точно, что у графини перехватило дух. Серое облако брызнуло в стороны плотной дымовой завесой. Внутри не было видно ни жертвы, ни нападавшего. Минула вечность, прежде чем баба выскочила из «ядерного гриба», победоносно промчалась мимо графини и скрылась в жилище.

Графиня осталась с раскрытым ртом у закрытой двери наблюдать оседающий «гриб». Абрека не было видно. Несчастного рыбака не было видно даже тогда, когда пыль улеглась на камень. Только незначительный бугорок возвышался на месте его головы.

— Эй, — испугалась графиня. — Родной… Ты жив?

В пыли блеснули два испуганных глаза.

— Давай, пойдем отсюда, — взмолился абрек. — Пожалуйста.

Следующий отрезок пути графиня преодолела молча и даже не пожаловалась на усталость. Они миновали столько переходов и этажей, что графиня ни за что на свете не нашла бы обратной дороги. Они спускались на самое дно рукотворных каньонов и снова поднимались на «берега». Мира решила, что город строился не меньше миллиона лет. Голыми руками. Людьми, у которых не было ни фантазии, ни инженерных расчетов. Только конструктор, брошенный оминами на земле, прежде чем те обиделись и заперли за собою двери. Впервые в жизни графине захотелось убежать из города в лес. Побродивши между безликих камней, она поняла, как строился этот «шедевр». Она представила себе лесную поляну, на которой стояло несколько хижин, похожих на те, что посланник омина экспроприировал у туземца. Семьи росли, дома расстраивались вширь, сливались нижними этажами, наращивали над собою верхние. Соседние постройки соединялись в сплошные площади, и новые этажи поднимались над старыми, которые становились тесны, темны и непригодны для проживания. Нижние кварталы превращались в помойки и кладбища, потому что однажды людям стало лень спускаться по лестницам, чтобы по-человечески хоронить мертвецов. Потом они вовсе забыли, что такое земля: привыкли разводить грядки на широких балконах. Новые уровни тянулись вверх, пока не подперли небо. Еще немного, — решила графиня, — и люди забудут, как выглядит корабль оминов, на котором они подлетели к Солнцу.

— Скажи, пожалуйста, — обратилась она к проводнику, — за что тебе врезали? Ведь это я постучала в дверь.

— Злая самка дом сторожит, — объяснил абрек. — Ей не нужны чужие.

— Чем же занимаются добрые люди вашего городка?

— Едят, — сказал он, словно это было достойное оправдание человеческой жизни.

— А в перерывах между едой?

— Ищут еду. Потом едят.

— А когда не ищут еду и не едят, чем занимаются?

— Всегда ищут. Всегда едят, — ответил абрек.

— Теперь я понимаю, почему она дала по башке тебе, а не мне. Она поняла, что я — омин, а ты как был речным дураком, так дураком и помрешь.

Склад, который хранил запчасти флакера, был до потолка завален веществом, похожим на спрессованный торф. Графиня предположила, что это дерьмо, которое уже не воняет, потому что выдохлось миллион лет назад и упокоилось до конца света. Только абрек время от времени дырявил его лопатой. С прошлого набега на ископаемые пластины остался колодец. Лопату кто-то стащил, но абориген не расстроился. Он начал рыть вещество руками и скоро добрался до крышки ящика, плотно набитого белыми пластинами. Абрек извлек экземпляр и полез наверх.

— Бери больше, — посоветовала Мира. — Бери штук пять. Они ж нетяжелые.

— Зачем? Надо одну.

— Как зачем? Мало ли… Вдруг к тебе в гараж снова залезет сволочь и унесет деталь. Мы каждый раз сюда будем лазать? Бери, говорю!

— Правильно! — согласился абориген. — Ворья в лесу много, машин мало, а про это место никто не знает! Дело говоришь. Надо тебя послушать, хоть ты и самка.

— Я самка омина, — напомнила Мира.

Вместо отеля экспедиция расположилась на ночлег в заброшенном помещении, откуда драчливые жители мегаполиса вынесли все, что смогли. К счастью, циновки оказались приклеены к полу. К счастью клей оминов оказался таким же надежным как стройматериалы. Ворюги на протяжении веков сумели отодрать только край, но циновка от этого стала мягче. Эта часть города показалась Мире особенно жуткой, потому что не принадлежала никому, кроме неба. Здесь стоял вечный туман. Один туман уступал место другому. Плотное облако вползло в помещение следом за ними и остановилось в углу. Сначала оно качалось на сквозняке, потом накрыло лежанки. Мира согласна была возвращаться к лифту всю ночь, невзирая на усталость и плохую видимость, но абрек не позволил. Он сказал, что по ночам на пограничных территориях происходят самые страшные преступления. Именно в темное время суток лазутчики соседних кланов направляются друг к другу в гости с пустыми мешками, а возвращаются с полными. Ночь — это время, когда убивают, не спрашивая имен и не видя лиц, потому что квартал погружен в туман. И каждый, кто тащит на себе мешок — рискует жизнью, независимо от того, грабитель он или честный пахарь. Абрек же, по совету графини, набил мешок, который едва тащил на себе.

— Утром, — пообещал он, — когда они устанут разбойничать, мы пройдем через главную площадь.

— Сядем лифт, быстренько спустимся в лес и вернемся домой, — продолжила мысль графиня.

— Нет, завтра мы пойдем к двери и узнаем, кто ты такая, — пообещал абрек. — Завтра я тебе покажу…

— Что покажешь, родной?

— Дверь покажу, которую заперли омины.

Мира не поверила. Она решила, что неправильно истолковала слова, которые казались ей совершенно понятными.

— Ты сказал, что покажешь дверь, которую омины заперли за собой, удирая от вас в прошлое?

— Да! — подтвердил туземец. — Покажу. Там будет ясно, кто ты такая.

Глава 5

Солнце над Летающим городом не взошло. Просто облака напитались светом неизвестной природы. Крупные капли росы выросли на подоконнике. Мире ужасно хотелось спать, но абрек уже закинул мешок на плечо.

— Вставай, — сказал он. — Надо пройти через площадь, пока не поднялся туман. Потом нас будет видно издалека.

— Но мы же ничего не украли, — возразила графиня. — Только порылись в помойке.

— Когда развяжут мешок и увидят, что мы честные люди, нам будет все равно. Идем.

Под покровом тумана путники пересекли площадь, не встретив живой души. О человеческом присутствии в диком городе свидетельствовала лишь пара сушеных рыбок, выпавших на тротуар из чьего-то мешка. Абрек подобрал еду, но не позволил устроить пикник. Они нырнули в ложбину между домами и стали петлять в кварталах, пока не достигли окраины города. Там абрек пустился бегом. Ему вдогонку полетела пара камней. Графиня испугалась погони и помчалась вперед быстрее абрека. Она не смогла остановиться, пока не прыгнула на дно гондолы, пока корзина не нырнула в туман, а внизу не расстелился ковер бесконечного леса, разрубленного рекой. Прорезались лучи, поплыли облака над горизонтом…

— Тебя там ждут, — предупредил абрек. — Берегись.

Мира глянула вниз и не увидела ничего, кроме ровной массы зеленой растительности. «Жорж», — мелькнуло в ее голове, но слова, приготовленные для оправдания, вдруг забылись. Ужас схватил графиню за горло, но у городской стены ее ожидала только машина. Основательно мятая, лишенная верхнего багажника, с бампером, подвязанным грубой веревкой. Возле машины разгуливал Оскар, вооруженный лазерным ружьем и старой видеокамерой. Он подозрительно наблюдал за гондолой, и дождаться не мог, когда путешественники причалят к нижней площадке.

— Я беспокоился, — сообщил он, — решил встретить. Ты как?

— Я-то в порядке, а Жорж?

— Не знаю. И теперь уже не узнаю.

— Он здесь?

— Нет, Мирка, я закрыл дыру. Можешь его не ждать.

— Что ты сделал? — не поняла графиня.

— Я сказал, что закрыл проход. Ты была права, он действительно опасен для тебя… и для Зубова тоже. Я, может быть и ревнивец, но не убийца, и смерти твоему Зубову не желаю. Я закрыл проход, чтобы не было даже соблазна.

Графиня села на траву и схватилась руками за голову. Абрек погрузил мешок на потертый диван флакера. Оскар оглядел местность сквозь видеокамеру и навел фокус на печальную позу графини.

— Не переживай… — сказал он.

— У него же прибор! Уж как-нибудь разобрался бы без тебя…

— Вот он, прибор, — Оскар продемонстрировал камеру и еще раз осмотрелся на местности.

— Не знаю…

— Я знаю, потому что сам его делал. Ценный прибор, между прочим. Сканирует местность с временным отклонением. Только настроен хреново. Я так и думал, что Жорж его заказал для поисковых работ.

— Теперь понятно, как он меня находит.

— Он заказал прибор до знакомства с тобой. Садись в машину. Домой поедем.

Мира посмотрела на мятый джип, на Оскара, на туземца, который прятался за мешком с добычей.

— Неужели Греаль заработал? — спросила она.

— Нет.

— А как ты закрыл дыру?

— Секрет, — ответил молодой человек.

— Зачем ты это сделал? Мешала она тебе?

— Может, я не хочу тебя отпускать.

— Ну и дурак. Захочешь — поздно будет.

— Ты недооцениваешь мое терпение к женщинам. Я сам его когда-то недооценивал.

— А чем ты заправил машину? Разве бензин не вытек?

— Не весь. К тому же у Жоржа была резиновая подушка на двадцать литров.

— Я думала, там вода.

— Ты и Жоржа недооцениваешь.

— И все-таки… как ты закрыл проход?

— Поедем домой. Здесь я не скажу ни слова.

— Нет, Оскар! Теперь уж мне точно делать нечего в твоей берлоге. Теперь я пойду с абреком искать дольмен под землей, и не вздумай мне помешать. Понятно? Мы идем вдвоем в подземелье!

— Конечно, вы идете вдвоем, — согласился Оскар. — А я иду вместе с вами.

Через линзы видеокамеры Оскар заглянул в колодец, поправил настройки, заглянул еще раз и предложил графине. В черно-белом воспроизведении устаревшей модели графиня увидела фильм о том, как два дурака, сильно похожих на нее и аборигена, карабкаются в гондолу, чтобы совершить восхождение в облака. Графиня была сама на себя не похожа от страха. Туземец был озабочен и суетлив. Со стороны они напоминали комиков немого кино, которые задумали гадость и не уверены в том, что хотят ее совершить.

— Видишь? Работает, холера! — с гордостью произнес создатель. — Я думал, давно уже сдохла.

— И будущее можно увидеть? — спросила Мира. — Почему ты уверен, что Жорж не прорвется сюда?

— Потому что уверен. Нам нужно искать другой способ. Если ты знаешь, дольмен под землей — стоит на него посмотреть.

— А на дверь, которую закрыли омины, посмотреть не хочешь?

— Какую дверь?

— Оскар, мне кажется… Я почти уверена, что абрек приведет нас к пещере Лепешевского подземным маршрутом. Абрек, ты уже понял, что мы идем втроем? — спросила графиня. — Умница, абрек! Ты все понял.

Абрек поморщился от мысли, что ненавистный ему самец присоединился к компании, но возражать не стал. Он привык не возражать посланцу омина ни в чем, потому что убедился, что эта деятельность неэффективна и весьма чревата. Он подобрал с земли валун покрупнее, кинул в противовес и гондола утянул всех троих в каменный колодец.

— Если б не камера, хрен бы я вас нашел, — заметил Оскар, продолжая рассматривать в «прицел» по очереди то графиню, то речного аборигена, словно старался уличить обоих. Он выключил аппарат лишь тогда, когда свет дневной принял очертания блеклой точки высоко наверху. Спрятал камеру и привел в боевую готовность лазер. — Значит, говоришь, дверь.

— Дверь, которую закрыли за собой омины, — уточнила графиня. — И я тебе советую хорошо запомнить дорогу.

Скоро вокруг стало темно как в пещере, светлое пятно сжалось в точку. Абрек уселся рядом с мешком на дне корзины, чтобы меньше докучать своим присутствием нервному попутчику.

— Может, ты мне объяснишь, что означает это словечко: «омин»? — обратился к графине Оскар. — Я сто раз его слышал, но так и не понял, это ругательство или нет?

— Омин — это, грубо говоря, человек. Существо, которое они считают относительно себя высшей расой. Мы с тобой — посланцы этих самых оминов, чтоб ты знал, поэтому они нас не трогают. Иначе давно бы убили.

— Вот, черт! — выругался Оскар. — Я думал ругательство. Оно от слова «хомо»? Человек?

— Вероятно, да.

— Как ты его понимаешь?

— Сейчас уже довольно легко.

— Удивительно! Я год слушаю — ноль прогресса. Объясни, пожалуйста, почему рыбу он называет печкой, даже соленую и сырую, печку — галькой, а гальку… вот, забыл, как он называет гладкие речные камушки, из которых я сложил печь.

— Если б ты учил какой-нибудь романский язык, тебе бы стало ясно без объяснений.

— Наверно, на эти земли случилось нашествие европейцев в преддверии мирового потопа.

— Наверно, — согласилась графиня.

— Я инглиш учить задолбался. Учил всю жизнь. Даже разговаривал, но этого понимать не могу, хоть ты треснись.

— Я тебя научу. Нет ничего сложного в том, чтобы понимать языки, если знать секрет моей бабушки. У меня в гимназии была та же проблема: есть словарный запас, могу сказать кое-что, а понимать не получается. Знаешь, как она меня научила?

— Как?

— Не старайся переводить, когда слушаешь. Просто дроби его речь на слова. Все, что вспомнишь — переведется автоматически, что не вспомнишь — плюнь и не парься. Приучи себя выделять слова в тексте, и ты увидишь, что знакомых слов больше, чем незнакомых. День-два и начнешь понимать, не лазая в словари, не вникая в грамматику. Я когда освоила эту тактику, у меня сразу пятерки по французскому появились. И бабушке когда-то помогло.

— Не знаю… — сомневался Оскар.

— Попробуй. Он скажет чего-нибудь — а ты дроби его речь на слова, пока до автоматизма не доведешь процесс. Потом я тебе напишу небольшой новороманско-русский словарик, будешь понимать с лету.

— Пусть он чего-нибудь скажет…

Абрек совсем притих на дне корзины.

— Эй… Он здесь или нет? — удивился Оскар и пощупал аборигена за голову. — Ты живой, парень?

Абрек не ответил, только больше съежился.

— Оскар спрашивает, как ты себя чувствуешь? — перевела графиня. — Не заболел ли? Все ли с тобой в порядке?

— Он меня не ругает? — спросил абрек. — Точно?

— Вот, что он сказал? — разозлился Оскар. — Нет, передай своей бабушке, конечно, большое спасибо, но этот метод не для меня.

— Этот метод не для упрямцев, — согласилась Мира. — А твой абрек, между прочим, довольно интересный тип. Личность творческая и любознательная. К тому же он больше натерпелся от тебя, чем ты от него.

— Я же посланник омина, — напомнил Оскар.

— Кто знает, кто знает… Может быть, мы и есть эти самые омины. Скажи мне, пожалуйста, как ученый неучу, — попросила Мира, — ускоряется ли ваше универсальное время в направлении будущего? Может, оно замедляется или совсем не меняет скорость?

— Ты надеешься, что у Жоржа будет временная фора? Не рассчитывай! Или ты хочешь знать, как движется хронал в системе универсального первичного поля?

— Вот сейчас мне самой потребуется переводчик!

— А что я сказал?

— Ты не на зачете у Валерьяныча! Можешь выражаться по-русски.

— Но время никогда не движется одинаково. А от чего это зависит… или от кого? Тебя интересует общая тенденция или наш частный случай?

— Меня интересует, почему автогонщик Вася отсутствовал в пункте А двое суток, а в пункте Б присутствовал только двадцать минут?

— Потому что время деформируется в переходных зонах. Я ответил? Где-то оно сжалось — где-нибудь развернется. Может, на старости лет твой Вася получит лишних два дня для составления завещания.

— Я так и знала. Если Жорж успел заскочить в проход — ты запер его в дехроне навсегда.

— Во, дает… — удивился Оскар. — Валерьяныч бы сразу двойку поставил.

— За что?

— За глупость! Ты обнаружила абсолютное незнание основ квантовой физики. С такими Учитель не церемонится. Я бы еще, возможно, назначил тебе дополнительные занятия… где-нибудь, в приватной обстановке… Учитель — нет! Сразу «неуд» и до свидания!

— Я не поняла, чему ты радуешься? Думаешь, собрал гарем и так будет вечно? Ничего, миленький мой, не будет. Я вас вытащу отсюда! Не знаю, как, но точно знаю, что вытащу! И только попробуй еще раз закрыть проход без моего одобрения!

— Хорошо, — согласился Оскар. — Тащи меня, куда хочешь!

Лифт стукнулся о дно колодца. Эхо понеслось в глубину невидимого коридора.

— Подсветить? — предложил Оскар и направил луч в тоннель, но свет провалился в бездну.

Абрек что-то буркнул в ответ и первым полез из корзины.

— Вот, что он сейчас сказал? — спросил Оскар и полез за ним следом. — Он сказал, «лузгай»! Что я должен лузгать? Разве он меня семечками угостил? Он постоянно говорит это слово, когда лезет в какую-нибудь жопу, типа склада его рыбацких снастей в подвале.

— Он сказал: «лускай» — свети, — объяснила графиня.

— И это имеет латинский корень?

— Конечно.

— Но как ты узнаешь эти корни?

— Ты включил свой фонарь и задал вопрос, он ответил с утвердительной интонацией. Что еще?

— Составишь мне очень большой словарь, вот что! — предупредил Оскар и помог графине выбраться из гондолы.

В туннеле нечем было дышать, но абрек уверенно шел вперед. Дорога ветвилась и путалась, ноги цеплялись за городские отходы, втоптанные в грязь. Путешественники спустились в колонный зал, преодолели его по колено в слякоти, и вышли на верхний уровень небоскреба, погребенного в земле по самую крышу. Вода потекла за шиворот со всех этажей, ступени стали мягкими от многолетней гнили. Ни единого человеческого следа на глянцевой поверхности склизких пещерных отложений. Мира восхитилась способностью аборигена ориентироваться в помойных ямах. Подземная часть города казалась не менее массивной, чем его надстройки, пронзившие облака. Графиня совсем потерялась во времени: если городские кварталы, по ее примерным прикидкам, строились не менее миллиона лет, то теперь срок строительства автоматически умножался на два. Ей стало стыдно за поведение оминов, которые создали тупой народ и бросили его на произвол судьбы.

После первого часа пути Оскар перестал задавать вопросы поводырю и переводчику тоже. После второго часа у него закралось подозрение, что хитрый абориген желает избавиться одним походом от двух посланцев оминов сразу, чтобы затем вернуться к реке и заняться Юлькой без всякой помехи. Оскар стал внимательней смотреть под ноги, но следующий коридор показался ему особенно темным и скользким.

— Долго еще? — спросил он.

Абрек испуганно обернулся.

— Оскар тебя спрашивает, сколько времени мы еще будем идти?

Абрек ответил, и Оскар опять ничего не понял.

— Что? Он сказал, «видно аэропорта»? Какой здесь к черту аэропорт?

— «Видера порта», — повторила графиня. — Знаешь, что такое порт? Порт — это дверь.

— Но «вид» — это русский корень. Если я, конечно, не чокнулся от перепадов высот.

— Ты чокнулся, — засвидетельствовала графиня.

— Хочешь сказать, что латынь?

— На что поспорим? У меня двадцать долларов. Рубли я истратила на заправку, когда пробивалась сюда.

— А у меня миллион, — ответил Оскар, — миллион чаевых, которые Федька постеснялся оформить в вещдоки. Купюра для подкупа чиновников и охраны. Рубли я потратил на ту же заправку, когда надеялся, что эта коза заблудилась по дороге в поселок.

— Не вспоминай!

— Сам не хочу. Как вспомню — так тянет надавать ей по заднице. У меня до сих пор бок болит от полета с башни. Имей в виду: пересекать хронал лучше на естественной поверхности грунта. Если тебе придет в голову делать это на крышах Манхеттена — запасись парашютом. И переведи этому дикарю: если он считает, что я не найду дорогу домой, то он ошибается. Переведи: если он собирается идти, пока я не свалюсь, пусть не рассчитывает на это. Он свалится первым.

— Первой свалюсь я, — пообещала графиня. — Дойду до сухого места и сразу свалюсь.

После марш-броска абрек сам нашел сухое место для отдыха. Достал из кармана рыбешек и честно разделил между представителями расы, которых считал умнее себя. Оскар добавил к трапезе немного пирога, которым снабдила его в дорогу Юля. Графине нечего было добавить. Ей совсем не хотелось есть, и она с удовольствием уступила рыбу мужчинам. Мужчины поели молча, так, как они привыкли это делать, зная друг друга не первый день. Без лишних слов и провокаций, словно шли на плотину смотреть сети, и преодолели ровно половину пути. Мира удивилась, как сильно изменился Оскар. Удивилась и поняла, что Жорж прав: человек должен быть счастлив и оставлен в покое, чтобы не представлять из себя угрозы. Может быть, Оскар не понимал, как замечательно жил, когда убежал от графини. Может быть, она была не права, что снова вломилась в его судьбу. Прав был как всегда Жорж. Жорж по статистике бывал прав в ста процентах своих рассуждений, и сколько Мира не искала брешь в могучей стене его правоты, стена становилась только крепче и выше.

Перекусив, мужчины, особо не совещаясь, решили вздремнуть. Также молча, в атмосфере полного взаимопонимания и обоюдного недоверия. Никаких поползновений преодолеть языковой барьер ни с той, ни с другой стороны не возникло. Графиня чувствовала себя лишней. Этим двоим не нужен был переводчик. Им нужен был покой, два дома, две самки, хорошая рыбалка и машина, которая летает по небу, чтобы не таскать соль через непролазный лес. Мира пришла в этот мир для того, чтобы лишить их того, другого и третьего. Она не хотела спать, но все-таки положила голову Оскару на плечо и почувствовала, что спокойна и счастлива. В вонючем подземелье Летающего города, по дороге к сомнительной цели, уставшая как собака, она поняла, что здесь ей по-настоящему хорошо уже оттого, что она жива. Оттого, что цель пока еще есть, а может быть… ей просто приятно было положить голову на плечо парню, которого когда-то боялась, не понимала и даже презирала за то, что не способна была понять.

Мира вспомнила, как увидела Оскара в первый раз в доме пасечника и сразу раскусила его скрытую суть. Этот психоватый и амбициозный оруженосец известного ученого олицетворял собой все, что графиню раздражало и бесило в людях. С тех пор прошла вечность, роман был переписан сто раз, мир перевернут с ног на голову. Мира не заметила, как уснула, а когда проснулась — испугалась до смерти, словно вернулась обратно в лес, очнулась под сиденьем разбитого джипа, и услышала, как последние капли бензина ритмично шлепают в лужицу возле ее бесчувственных ног.

Экспедиция продолжила путь. Ступени стали круче, коридоры уже. Вонючий сквозняк затих и нечем стало дышать. Глаза привыкли к темноте, ноги к сырости, но с каждым шагом твердь становилась суше и ровнее, а тусклый свет почти ослепил глаза. Коридор вдруг осветился сам, завернулся спиралью и устремился вниз.

— Что я говорила! — воскликнула графиня. — Вавилонский провал… Сейчас мы будем бегать, как пони по кругу.

— Идем, — сказал Оскар и взял ее за руку.

Спираль коридора сделала полтора витка и уперлась в дверь, похожую на ворота темницы. Длинный и трудный путь вдруг увенчался куском железа с массивными петлями, выкованными рукой средневекового кузнеца.

Мира не поверила, что омины скрылись за этой дверью. Интуиция подсказывала, что там всего лишь камера пыток, подвал графа Дракулы, склад рыцарских доспехов или вражеских черепов, но выбора не было. Дверь была одна на полкилометра сплошной стены, без развилок и лазов. На этой двери заканчивался путь, заканчивалось все, и начиналась долгая дорога назад.

Абрек осознал свой опрометчивый шаг, когда было поздно. Несчастный абориген онемел от страха, сделал над собой усилие и напомнил главное правило поведения посланника оминов на земле: посланник может делать в этом мире все, что угодно, хоть на ушах стоять, но дверь, которую заперли омины, может открыть только омин.

Изделие, которое Мира датировала средневековьем, запиралось неизвестной системой, ручки отсутствовали, скважина, в которую можно было бы вставить ключ, не предусматривалась проектом. Дверь имела высокий железный порог и всем своим видом не предполагала возможности быть открытой, но Оскар все-таки осмотрел ее сквозь прибор.

— Могу тебе точно сказать, что последние двести лет здесь не было ни души.

— Дальше твой хроновизор не дорубает? — догадалась графиня.

— Батарея слабая.

— Тогда я опробую свой прибор, — Мира достала Стрелу и вгляделась через ствол в пространство за дверью.

— Ну…

— Могу тебе сказать, почему в последние двести лет здесь не было ни души.

— Почему?

— Потому что здесь нечего было делать. Либо там хроно-вакуум, либо защита от Ангельских Стрел. У меня такое впечатление, что хреново нам будет, если мы и вправду не омины. Что-то мне Валерка Карась про такие двери рассказывал…

— Что рассказывал? — спросил физик.

— Что не стоит их открывать ни в коем случае.

— Карась был прав.

— Почему?

— Потому что я знаю, что это…

— Оскар! — предупредила графиня, я не вижу, что там внутри. И тебе не дам смотреть, потому что обещала Натану Валерьяновичу, что не дам тебе в руки ствол…

— Не надо.

— Ствол не дам, а срезать петли могу.

— Не надо ничего резать. Я открою дверь без ключа. Хочешь?

— Издеваешься?

— Нет, ну если Валерка Карась тебе запретил, то конечно…

— Ты у меня схватишь! — рассердилась Мира. — Открывай или я вынесу эту дверь ко всем чертям!

Оскар наступил на порог, и дверь зашипела. Испуганный абориген унесся за поворот. Петли скрипнули, хрустнуло запирающее устройство, металлическая створка отошла от стены на толщину пальца.

— Прошу! — молодой человек распахнул перед графиней дверь тамбура, за которым показалась еще одна дверь, такая же неприступная и железная.

— Что там? — удивилась графиня.

— Входи, сейчас все узнаем.

Два любопытных омина переступили порог, металлическая площадка под ними слегка просела и внешняя дверь заскрипела назад, повинуясь измененному центру тяжести. Железный обод прилип к косяку, словно его притянуло магнитом, воздух снова зашипел в герметичной, камере и адский холод ворвался в тамбур вместе с тусклым светом. Вторая дверь открылась сама. Взломщики вышли на мостик, с которого спускалась лестница на песок. Черное небо сияло крупными звездами. Горизонт, не тронутый цивилизацией, простирался во все стороны света.

Некоторое время графиня мерзла на мостике молча.

— Я думал, Луна, — сказал молодой человек. — Не… не то. Луна похожа на загаженный пляж. Здесь грунт гораздо темнее.

— И Земли не видно. Земля где?

— Может быть, с другой стороны? Спустимся, посмотрим, раз уж приперлись.

— Только дверь подопри, — попросила графиня, и первая ступила на бурый грунт, похожий на утрамбованную пыль.

Путешественники отошли от сходни и встали, очарованные пейзажем. Земли не было видно ни с какой стороны. Позади торчала лишь круглая башня, сложенная из вертикальных монолитов. Графиня вспомнила чудовище на колеснице, которое швырнуло ей ствол, вспомнила предчувствие смерти… Каждый раз, когда графине доводилось хорошо испугаться, она сравнивала свой испуг с ощущением горячей пустыни, абсолютной беспомощности и желанием… жгучим, непреодолимым, наиглупейшим желанием всей ее жизни, стать воином и победить всех врагов. Может быть, не испугайся она тогда до смерти, сложилась бы ее жизнь совсем по-другому.

— Вернемся? — предложил Оскар, заметив растерянность подруги. — Замерзнешь…

— Что это, если не Луна?

— Что угодно. Я мало путешествовал по чужим планетам. Не могу тебе точно сказать, чем одна отличается от другой. Гравитация вполне привычная, и атмосфера… Заметила, что мы дышим воздухом? Тебе не кажется это странным?

— Пусть Автору будет стыдно… — согласилась графиня. — Должно быть, Он несилен в астрономии также, как в математике. Понятия не имеет, что на разных планетах разная гравитация и атмосфера.

— Может, это Земля? Чего ты сразу нападаешь на «автора»? Может, он приготовил сюрприз, головоломку, которую мы будем решать и решим.

— Ага, — согласилась графиня. — Идем отсюда. Пока он не придумал чего покруче головоломки.

— Лучше посмотри на песок. Ничего не напоминает? Цвет как у городской стены. Думаешь, совпадение?

— Думаю, что омины таскали отсюда грунт для строительства.

Оскар зачерпнул горсть пыли и рассмотрел ее на ладони.

— Пойдем отсюда, — согласилась Мира, — пойдем, а то я точно замерзну.

Абрек не ждал возвращения оминов. Он бросил мешок и исчез. Вероятно, традиции запрещали ему приближаться к существам высшей расы. Вместо того чтобы сопровождать экспедицию, он прятался за колоннами и полз по канавам, чтобы не быть замеченным. Только шорохи в темных углах и спутанные следы выдавали его присутствие. Сначала Мира пыталась уговорить абрека вернуться, поймать, выманить из укрытия, потом начала сомневаться, что туземец не убежал вперед и не угнал гондолу. В конце концов, ей пришлось смириться с тем, что речной абориген — личность себе на уме, и начать экономить силы для решения собственных проблем. Экспедиция продвигалась к свету по старым следам. Без отдыха и обеда, потому что есть было нечего, а отдыхать — негде. Туземец мерещился графине за каждым углом. Скверное предчувствие нарастало по мере приближения к колодцу, но Оскар был спокоен, потому что нес на себе мешок, и, в конечном счете, оказался прав: гондола ждала их внизу, зацепленная крючком. Количество камней в корзине противовеса точно соответствовала массе трех пассажиров.

— Может, он заблудился? — предположила Мира.

— Размечталась!

Оскар отцепил крючок. Гондола поехала к свету и вскоре благополучно достигла поверхности.

— Все! — решила графиня, вылезая на грунт. — Будем считать его заживо погребенным.

— Ты плохо думаешь о здешних аборигенах, — ответил Оскар и поднял гондолу вверх на полметра. Испуганный рыбак, висевший под днищем, сорвался с веревок и прыгнул в кусты, ни на секунду не упустив из вида представителей высшей расы. Оскар достал из мешка охапку белых пластин. — Иди сюда, чудило!

— Нет… — решила графиня. — Это не наши с тобой потомки. Это стыд и позор! Давай, объясняй-ка мне популярно, какие дырки нужны, а этот пусть смотрит… Эй, трусишка! Мы полетели на твоем флакере, а ты оставайся!

— Щас, полетели! — ответил Оскар и поднял юбку машины. — Иди сюда. Я запущу движок, а ты посмотришь: где луч упрется в пластину, там и надо колоть дыру.

— Я в этом не разбираюсь. Смотри сам.

— Не понял… Ты самка омина или трусливого рыбака?

— Я устала, ничего не соображаю и не хочу еще одну двойку по физике. Давай, я поймаю этого хмыря, а ты заставишь его поработать.

— Не позорь мой род! — сказал Оскар и запустил «мотор».

Мира отошла, чтобы не видеть работающий, ничем не прикрытый механизм флакера. Графиня стало неловко. Все равно, что подойти к операционному столу и уставиться на внутренности разрезанного человека. Запаянные блоки под юбкой флакера гудели, свистели, плевались, перемигивались лучами, острыми, как иголки. При увеличении мощности двигателя, внутри творилась настоящая дискотека. Графиня держалась на уважительном расстоянии. Абориген стоически отсиживался в кустах. Оскар увлекся процессом и вовсе позабыл о панели. Он стал вытаскивать из работающего аппарата целые блоки, чтобы лучше рассмотреть его изнутри.

— Я домой хочу, — напомнила Мира. — Я есть хочу, спать хочу! И вообще… ты не верил, что она полетит.

— Я и сейчас не верю, — ответил Оскар и отдал графине размеченную пластину. — Главное, чтобы твой «автор» верил в то, что насочинял.

Когда дырявая панель заняла свое место, машина хрюкнула и щель замкнулась с шипением, характерным для воздуха, уходящего в вакуум. По кругу забегали огоньки, слились в кольцо и яркой вспышкой известили ремонтников о том, что свершилось нечто особенное. Ремонтники удивились.

— Эй, абрек! — позвала графиня.

— Знаешь, что происходит? — Оскар встал на колени и подсветил дно. — Эта штука втянула в себя колесо и зависает на магнитной подушке. В салон! Быстро! — скомандовал он. — Пока не улетела без нас!

Графиня первая прыгнула на диван и первая схватилась за руль. Оскар схватился за руль с другой стороны. Купол замкнулся. Машина завертелась волчком и никак не отреагировала на педаль газа.

— Средний обруч! Средний! — закричала графиня.

— Не учи омина пилотировать!

Оба вцепились в средний обруч и потащили в разные стороны. Оскар оказался сильнее и сумеречный мир у подножья стены вдруг наполнился светом. Деревья рванули вниз, словно провалились в пропасть, этажи городской стены замелькали с невиданной скоростью.

— Летим!!! Оскар! Сбрасывай скорость! Летим!!!

Оскар прижал обруч «газа» и флакер замер на высоте, повернул руль — и машина медленно поплыла вдоль стены, заложила вираж и снова стала набирать высоту.

— Отцепись от руля! — сказал омин. — Дай подняться. Хочу полюбоваться этим чокнутым городом с высоты.

Лес накрылся туманом. Городская вершина возникла над горизонтом огромная и безобразная, устланная беспорядочными облаками. Из «ваты» торчали квадратные камни, сложенные пирамидами, с провалами старых площадей и пиками новостроек. Оскар встал, чтобы лучше рассмотреть пейзаж.

— Столько строительного материала они могли натаскать только с другой планеты, — решила графиня. — Туда они таскали атмосферу — обратно песок. В итоге у планеты нарушилась центровка, и она перевалилась на бок. Все ясно? Это же центр Вселенной. Наверно перед нами самый крупный город Земли из когда-либо построенных. Или не самый? Правильно, если бы на противоположном полюсе не стоял такой же точно бардак — планета бы лишилась центровки. Как считаешь? О чем задумался, Оська?

— Хочу понять, что мне напоминает эта архитектура?

— Зиккураты напоминает. Ступенчатые пирамиды.

— Она напоминает мне виллу Копинского во Флориде.

— Такие постройки встречаются, где угодно.

— Пирамиды майя, мавзолей… этот ненормальный город — одна и та же архитектура. Что бы это могло означать? Не думаю, что Копинский строил себе хибару без смысла. Что-то это должно означать, Мирка. Определенно должно. Только что?

— Знаешь, сколько таких «вилл» на свете построено? Даже в нашем дворе стояла горка из похожих кубиков. Летом ее ремонтировали, а зимой ломали.

— Не знаю, — сомневался молодой человек. — В нашем дворе ничего подобного не стояло.

— Хочешь, я расспрошу абрека, почему их дома имеют такую форму? Уверена, что он расскажет что-нибудь интересное… если не убежал.

— Нет, от своей машины он не денется никуда.

Оскар не ошибся. Речной абориген действительно сидел в кустах и оттуда следил за маневрами воздушного судна. Следил, пока флакер не встал на траву и не высадил захватчиков. Едва только омины отошли на безопасное расстояние, туземец прыгнул в салон и был таков.

— Ах, ты!!! — воскликнул Оскар и махнул рукой вслед флакеру, взметнувшемуся в облака. — Черт с ним! Никуда не денется. Проголодается — вернется к своим сетям. Садись в джип. Покажу тебе объездную дорогу.

Юля уже беспокоилась, когда джип вразвалочку въехал во двор. Дверь сарая была открыта. Окошки задвинуты ставнями, хозяйка встречала путешественников одна.

— Где наш бесподобный? — спросил Оскар.

— Разве не с вами?

— Сбежал-таки, гад! — догадалась графиня.

— Вот, сволочь! Как я не подумал… — расстроился Оскар. — Даже не залетал попрощаться?

— Нет, — ответила Юля. — А что? Флакер уже летает?

— И, к сожалению, очень быстро, — развела руками графиня. — Вообще-то, я рассчитывала на этот агрегат.

— Вообще-то я тоже, — добавил Оскар.

— Радость возвращения сменилась грустью по улетевшим возможностям.

— Вот мы и остались одни, — огорчилась Юля и присоединилась к общему горю. — Сначала Яша, теперь абрек. Жаль. Веселый был парень. Без него будет скучно.

— Может быть, он где-то недалеко? — предположила Мира. — Может, возвращаться боится? Или, может, навернулся с высоты?

С утра пораньше экспедиция вернулась в машину, и теперь втроем, глядя на три стороны света, проехала по лесу, сколько смогла, пока джип не уперся в коряги. Спешившись, поисковая партия дошла до пролома, откуда еще вчера ожидалось пришествие Зубова. Вместо спасителя на старой колее лежал булыжник, изрисованный руническими символами. Текст послания был незамысловат и ясен без перевода: «Никто не откроет дверь с той стороны», — гласила надпись на камне. Над худеньким ручейком все еще шевелился туман, но уже почти незаметный глазу. Экспедиция вернулась к джипу и прокатилась вдоль реки до поляны, откуда просматривалось местность до городской стены.

— Какой я дурак! — расстроился Оскар. — Надо было предположить, что этот псих от нас дернет! Все, что его держало — это ползучая тачка. Сколько он тыкал мне в морду своими пластинами! Как я мог подпустить его к летучей машине! Все! Теперь ищи его… на другом конце света. Знаешь, с какой скоростью он летает? — обратился Оскар к подруге. — У-ё… с какой скоростью!

Три грустных омина вернулись к дому и сели на крыльцо. Помолчали, поглядели на небеса, на пустую тропу, по которой обычно флакер «усатый» возвращался «пешком». Повздыхали, прикинули свое дальнейшее бытие.

— Черт меня дернул отойти от тачки, — сокрушался Оскар.

— Вообще-то флакер принадлежал ему, — напомнила Юля.

— Принадлежал, пока не умел летать. А теперь мы в доле, если по честному!

— Жаль, что я не видела, как он летает. А, может быть, он вернется? Полетает и вернется домой…

— Щас! Иди лучше ужин готовь! Вернется он!..

Юля поднялась со ступеньки.

— Мне кажется, он полетел к своим родственникам на море, — сказала девушка. — Там он обычно долго не гостит. Может, похвастает и вернется?

— Как далеко это море? — спросила Мира, когда Юля ушла.

— Я с ним туда не ходил. Далеко. Не хотел оставлять Юльку надолго. Надо идти пешком через лес. Пеший флакер там не пролезет. Вот почему он горел идеей поднять его на крыло. Конечно… Как я не понял? Конечно, он там. Жрет копченую рыбу и рассказывает родичам, какие омины лопухи.

— Ты знаешь, где их поселок?

— Когда мы ходили к плотине, он показывал примерное направление: туда, куда падает Солнце. Иначе как за лес оно не падает, а этот лес ни обойти, ни объехать. Если б это было не так — абрек гонял бы туда на флакере, но я точно знаю, что он бросает флакер у плотины и прет пешком напролом. По лесу быстро идти невозможно, он слишком густой. До плотины пешего хода часа три, не больше. Притом, что у него на каждой запруде сети стоят. Он пока их не выпотрошит — дальше не двинется. Но, если он уходит в поселок, его здесь неделями не видно. С учетом того, что он знает дорогу, а я не знаю…

— Допустим, до плотины мы поедем вдоль реки на машине…

— Последний бензин!

— И что? Только не говори, что проход еще можно открыть, и ты готов отправить меня домой на машине.

— Нет, Мирка, не готов. Либо уйдем втроем — либо втроем останемся здесь навсегда.

— Вот и я думаю, что гарем из двух «самок усатых» — достойный жизненный финал ученого, который собирался общаться с Творцом.

— Не скажи, — усмехнулся Оскар. — Иной раз попадаются самки…

— Нам бы сейчас немного везения. Я знаю, я чувствую, что решение где-то близко. Иногда мне кажется, что я не вижу его в упор. Чуть-чуть повезет — и мы в полном порядке.

Возвращения абрека решено было ждать до следующего утра. После ужина Юля занялась вязанием, Оскар осмыслением ситуации, Мира — стиркой штанов в чистых водах реки. В сумерках вода помутнела. На небе появились первые звезды. Графиня повесила штаны на веревку, развернула карты, которые нашла у Жоржа в багажнике, и отметила новые стороны света. Она желала понять, как должен подняться уровень океана, чтобы море приблизилось на расстояние нескольких дней пути. Оскар застал графиню на крыльце в задумчивости над развернутой картой.

— Уникальная вещь, — сказала графиня. — Карты Жоржа, как кристаллы Греаля, принадлежат какому-то универсальному миру, который не меняет иллюзий. Даже если меняет — не так сильно, чтобы нельзя было ориентироваться на местности. Обрати внимание на издательство: любые карты и справочники этой фирмы смело можно покупать. Их не придется выкидывать, как ересь, после каждого недоразумения. Кстати говоря, в Европе они бывают в свободной продаже.

— Завтра поедем — купим, — согласился Оскар.

— Море, к которому ходит абрек, бывший Ледовитый океан, — предположила графиня. — Если он ходил от реки на Солнце, значит, там бывший север — нынешний запад. Знать бы, сколько отсюда до океана?

— Черт, зачем я оставил флакер! — винил себя молодой человек.

— Затем, что нам по сюжету предписано идти в поселок. Если он действительно там — страшилка о двух воскресших оминах уже нагоняет страх на тамошних жителей.

— Зачем тебе толпа запуганных рыбаков?

— Как зачем? Как выражался наш несравненный Илья Ильич: страх — это власть, власть — это сила, а сила — это все, что угодно. Думаешь, мне надо их запугать? Мне надо вытащить вас с Юлькой отсюда, иначе вся затея от начала до конца не имеет смысла. Цивилизация, которая живет для того, чтобы жрать, меня волнует меньше, чем твоего Натасика нынешний контингент первокурсников.

— Наша цивилизация живет для чего-то другого?

— Мы еще не переступили черты, за которой нет выбора.

— Что изменится, если мы ее переступим? Мы перестанем жить для того, чтобы жрать?

— Переступим — обратной дороги не будет.

— Я думал, апокалипсис выглядит как-то поинтереснее.

— Еще бы, — согласилась графиня. — Представь, что должно произойти, чтобы наша цивилизация разучилась делать машины и строить дома. Они ведь наши потомки, Оскар. Я не желаю такого будущего.

— Не факт. Выражаясь твоими словами, это просто другой роман.

— Нет, это наш роман.

— Нет, другой, — настаивал Оскар, — и если я запущу Греаль, я хочу испытать его именно здесь.

— Если ты запустишь его здесь, он не будет работать в нашей частоте, а я еще не потеряла надежду.

— Ты можешь делать что хочешь, но зачем валить на себя ответственность за весь мир?

— Затем, что этот мир живет в моей голове.

— Начиталась работ Учителя?

— Да, начиталась, — согласилась Мира. — Жорж считает, что я сменила как минимум пять близлежащих частот, на которых записана примерно однотипная информация. Эта — шестая. Заметил, какая резкая разница? Потому что начиталась работ Натана.

— Зачем тебе Греаль, Мирка, признайся честно? Я никому не скажу. Хочешь навести порядок в этом мире или в своей голове? Или, может быть, в голове «автора», которому ты объявила войну и мобилизовала все свое окружение?

— Я не уборщица, чтобы наводить порядок, — заявила графиня. — Пусть в этом мире наводит порядок тот, кто в нем насвинячил. У меня другая задача. Мне нужно вернуть логику в нашу глючную жизнь. Я не собираюсь выяснять, по какой причине она безбожно глючит, я собираюсь получить оружие против тех, кто сильнее меня. Универсальное, действенное, существенное и окончательное оружие, а не бутафорские ножики и пулялки. Оружие против Автора, если Он существует; против жизни и смерти, против тех невидимых сил, которые управляют цивилизацией; против тех, кто лепит из меня котлеты и поджаривает на свином жиру. Оскар, меня заколебала беспомощность человека против вселенского бардака. Мне мало получить Греаль, мне нужно научиться им управлять. Только ради этой цели я согласна жить. Ради нее я должна вытащить вас отсюда и, если для этого нужно дойти до моря и надавать по башке рыбакам, значит надо пойти надавать, потому что кроме флакера нас уже ничто не спасет.

— Что ты придумала?

— Кое-что интересное…

— Выброси из головы. Транспорт — отработанная идея. Нам нужен хроно-генератор. Простой и надежный, чтобы я смог разобраться с его управлением.

— Генераторы здесь не работают, Оскар. Нужно вернуть флакер или нам крышка.

— Послушай меня…

— Нет, ты послушай меня. Послушай, только не говори Юльке: Яшка Бессонов выбрался отсюда через портал, который ты привалил булыжником. Не знаю, кто сделал для него проход, но вышел он без всяких приборов, живой и здоровый. Он вышел — и вы сможете. Не здесь — так где-нибудь в другом месте. Нужна надежная машина, много терпения, немного удачи и мы найдем что-нибудь похожее. Земля утыкана воротами дехрона, нужно только терпение и свобода маневра, чтобы их разыскать. То, что в багажнике поисковый прибор — просто здорово. На него сейчас вся надежда.

— Еще одна двойка… — грустно заметил Оскар.

— Какая двойка?

— Тебе двойка. И снова по физике. Нет, все-таки стоит тебе назначить дополнительные занятия.

— Ты слышал, что я сказала? Яшка вышел коридором, на который ты повесил «замок».

— Слышал я, слышал… И слышал, и видел, и догадался раньше, чем прибор показал, как его пнули под задницу.

— Кто это сделал, Оскар? Эккур?

— Ты знаешь, что за тип этот Яшка Бессонов?

— Этнограф. Жорж сказал, что он когда-то примазался к кафедре папаши-Лепешевского, напросился в уральскую экспедицию и сгинул без вести в начале прошлого века. В пещеры Яшка не лез. Видишь ли, Привратник наш распрекрасный, который очень любил людей и которого ветром сдуло, когда людям действительно нужна была его помощь… Так вот, этот самый распрекрасный Эккур, прежде чем пойти и облагодетельствовать человечество, попросил Яшку Бессонова подежурить на воротах вместо себя. Представь, какой бред! Видишь ли, кроме этнографа Бессонова, попросить было некого. Всякий другой подумал бы, прежде чем соглашаться. Яшка честно дежурил, пока не спятил.

— И что ты хочешь?

— Я хочу повторить его трюк.

— Тебя просили дежурить на воротах дехрона?

— Нет, не просили. Я собираюсь найти Эккура и сама кое о чем его попросить. А точнее сказать пару ласковых…

— Третья двойка тебе за один семестр, — заметил Оскар. — Нет, дополнительные занятия тебе уже не помогут. Придется на тебе жениться, пока не отчислили. Включи мозги и подумай: если Яшка пришел на Урал с первой экспедицией Лепешевского… ему уже полтораста лет!

— Ну и что? Он такой же резидент как, и вы. И он вышел отсюда. Понимаешь меня? Вышел!

— Он давно резидент того света! Если Яшке полтораста лет — никакого соответствия внутреннего режима частот у нас с ним нет и быть не может. Если к тому же Эккур его обработал… Если Привратник собирался смыться со своего поста лет на сто, он мог вложил в него какую угодно схему. Универсальную частоту, например, которой пользуются только Ангелы. Тогда… только «автору» твоему известно, в каких мирах функционирует этот Яшка. Я удивляюсь не тому, что с Яшкой произошло. Я удивляюсь, как тебе хватило тупости лезть в его коридор.

— Но ведь Васька-гонщик проделал тот же путь! Это тебе кол по физике, а не мне.

— Я не видел, кто пробил коридор, и кто пнул Яшку — не видел, — честно признался Оскар. — Если это существо, невидимое прибором, значит, его можно искать дольше, чем новый дольмен, и примерно с тем же успехом. Эккур это был или не Эккур — извини. Камера — просто запись. Я не имел возможности подойти, познакомиться.

— Надо вернуть флакер, — сделала вывод графиня. — Без флакера пропадем.

— Есть идея получше. Тоже, конечно, тупая, но выбирать не из чего.

— Говори, омин! — приказала графиня и отложила карту.

— Повторю для двоечниц: чтобы вернуться, нам нужно найти исправно работающий хроно-генератор и разобраться с его управлением.

— Это точно, — согласилась графиня. — Не тупая, а очень тупая идея.

— Мы должны рассчитать возвращение наверняка. Нужен готовый генератор с простой и понятной функцией коррекции хронала.

— Если ты знаешь магазин, где такие генераторы продаются, назови адрес и приготовь свой миллион взяточных, а я добавлю к нему двадцать баксов.

— Знаю, где они выдаются бесплатно.

— Ну…

— Дверь, которую мы открыли в пещере. Я, кажется, понял, как работает этот проход на Луну… или не знаю, куда. Неплохо бы еще понять, на какой планете мы побывали. Вычислим планету — считай, что половину задачи решили. Остальное дело техники и расчета.

— Ну…

— Мы с Учителем наблюдали такую же форточку на Луну в родном Подмосковье. Наблюдали и думали, как она сделана. Тогда нам просто не дали сосредоточиться на проблеме, а сейчас я почти уверен, что знаю… Более того, в книге Эккура есть формулы для расчета хронала специально для приборов, которые стоят на похожих форточках.

— Рассказывай, — попросила графиня, — рассказывай сейчас же.

Оскар взял палку и нарисовал на земле круг.

— Условно говоря, космос — это система. Как любая система, он имеет свои собственные координаты пространства, безотносительные звездного вещества, которое его заполняет. Как коробка, в котором летают шарики, может быть просто пустой коробкой, так же космос, может быть просто системой координат, незаполненной веществом.

— Допустим.

— Тела, которые движутся в системе, время от времени, с некоторой долей вероятности, налетают на одни и те же точки координат. Те космические тела, что расположены ближе друг к другу, налетают чаще…

— Говори, омин. Ты хочешь сказать, что Земля время от времени, проходит координату пространства, в которой когда-то уже побывала?

— Правильно. Но в этой же самой координате когда-то могла быть Луна… или планета из какой-нибудь галактики, которую мы даже не видим в телескопы. Но Луна по статистике оказывается в смежной координате чаще чужих галактик. Чем ближе объекты — тем чаще они накладываются друг на дружку в пространстве, лишенном хронала. В общей системе мироздания есть несколько секунд, когда координата балкона за дверью точно совпадает с координатой участка лунной поверхности. Вся проблема лишь в том, что, совпадая в частотной координате, они расходятся по времени на очень большие сроки. Так вот, — сделал вывод ученый, — чтоб мне провалиться на этом месте, если где-то в тамбуре перехода не работает простенький и надежный хроно-генератор, который синхронизирует частоты в хрональных смещениях. И, если это так, мы найдем способ поправить хронал и теоретически сможем вернуться с тобой. Тогда поиск транспорта и дольмена будет хоть чем-то оправдан.

— А если не найдем способ?

— Я думал. Конечно, статистическая вероятность точного попадания ничтожна, но теория вероятности такую возможность допускает. Во-первых, у нас есть живой образец — это ты. Во-вторых, мы с Учителем доказали еще на пятом курсе: если вероятность не находится в отрицательных величинах, на ней вполне можно строить расчет. Так вот, у хроно-генератора диапазон вероятности должен быть колоссальным, иначе смысла в таком приборе нет.

— А если ты не сможешь разобраться с прибором?

— Смогу.

— Получается, что в нашей удивительной пещере зарыта машина времени?

— Да, но машина времени еще не Греаль. Тебе ведь нужен Греаль, на меньшее ты не согласна.

— Не согласна, — подтвердила графиня. — Будем делать подкоп на месте пещеры или пойдем городским подземельем?

— Спустимся у стены, — решил Оскар. — Пойдем по старым следам.

Глава 6

Свет, не имеющий видимого источника, был назван «дехрональным свечением» с подачи профессора Боровского. Свечение, которое свидетельствует о присутствии низкой концентрации дехронального поля, неопасного для здоровья. Профессор утверждал, а ученик соглашался, что его можно использовать даже для освещения там, куда не проведено электричество. Ученик соглашался с Учителем в том, что освещение такого типа в умеренных дозах не более опасно, чем микроволновая печь, но в этот раз свет показался Оскару слишком ярким. Он остановился у рубежа, где каменный коридор приобрел кривизну, а следы их прошлого посещения растаяли на глазах и исчезли, словно фотонная буря смела их с пыльного камня. Вместо двери коридор запирало яркое облако. Плотный тампон тумана, которым владельцы дольмена отгородили космос от человечества. Из пелены вышли низкорослые фигуры с крупными головами и встали на пути незваных гостей. Ни слова не говоря, гости кинулись прочь, но коридор замкнулся бесконечной спиралью, названной с подачи профессора Лепешевского «Вавилонским провалом».

— Все! — сказала графиня, когда поняла, что бегство бессмысленно. — Мы пленники. Надо идти к ним и выяснять отношения.

— Что тебе неясно? Тебе неясно, что мы здесь не омины? Прожигай стену и убирайся отсюда!!!

— А ты?

— И я!.. Выясню, что нужно ребятам и догоню.

— Я без тебя не уйду!

— Уйдешь! Или я выставлю тебя силой! — он выхватил Стрелы из рюкзака графини, но Мира вцепилась в ствол.

— Только попробуй! — закричала она.

— Сам виноват — сам буду отвечать. Жив останусь — найду тебя в доме у реки. Иди и жди меня там…

— Я без тебя не пойду! Вместе ломали дверь — вместе отвечать!..

— Причем тут дверь? — рассердился Оскар. — Я выменял Глаз Греаля на обещание никогда не приближаться их переходам. Я нарушил договор, и не хочу, чтобы тебе влетело со мной за компанию.

— А если вернуть им Глаз?

— Не вздумай!

— Что они с тобой сделают?

Ком света приблизился к беглецам, клочья тумана показались из-за поворота. Облако ощупало свежий след и стало раздуваться вверх, пока не уперлось в потолок, а, упершись, сделало мощный бросок вперед. Беглецы попятились.

— Уйдем вдвоем! — решила графиня, когда фигуры гуманоидов снова проявились в тумане.

Она направила в стену ствол, но пальцы онемели, разжались, руки отказались повиноваться, и Ангельские Стрелы ударилось о каменный пол. Ком огня взлетел в потолок и брызнул искрами фейерверка. Мира с Оскаром ринулись прочь, залегли на камнях и закрыли глаза. Следующий шар метнулся в сторону преследователей, стукнулся о стену, проскакал рикошетом по потолку, и рассыпался на тысячи светлячков. Свет фейерверка оказался так ярок, что погрузил во мрак дехрональный туман, а вместе с ним ошарашенные лица пришельцев. Они исчезли, словно растворились, словно не стояли стеной на пути. Смылись бесшумно и молниеносно. Оскар с Мирой растерянно переглянулись. Темнота на миг воцарилась меж каменных стен.

— Бежим, ваше сиятельство! — согласился молодой человек. — Бежим, пока они не опомнились.

Мира подхватила ствол, и последний шарик плазмы выскочил на пол. Тусклый и хрупкий, он был похож на бенгальский огонь, наделал дырок в штанах хозяйки и погас под подошвой ботинка. Следующий шар ляпнулся в стену и оставил плавленый след.

— Что с тобой? — испугался Оскар.

— Нервничаю…

— Соберись!

— Они ударили меня волной, — жаловалась графиня. — Руки дрожат!

— Время есть. Расслабься. Не надо метать гром и молнии, просто раствори эту стену к чертовой матери. Мирка! Ты делала это много раз! Мастерски делала. Давай…

Из ствола вышел луч и черной дырой пронзил толстый камень. Путешественники дождались, пока проход разрастется, нырнули в него и бежали на четвереньках, пока не упали в слякоть. Они бежали, пока могли держаться на ногах, и когда уже не могли, бежали на силе духа. Бежали, пока были силы, а когда сил не стало, поняли, что заблудились и потеряли старые ориентиры.

— Ерунда, — сказал Оскар, отдышавшись. — Выйдем. Надо будет — пойдем напролом. Пусть потомки абрека думают, откуда норы в камнях. Что, опять нога? — спросил он. — Хочешь, я тебя понесу?

— Хочу понять… — ответила графиня, потирая больную коленку, — зачем мы удрали? Если эти твари помнят, что заключили с тобой договор, значит, они знают, откуда ты взялся. Вот, кто поможет нам. Вот, в каком направлении надо искать дорогу обратно. Возвращайся один. Ищи гондолу, жди меня, а я вернусь и попробую с ними договориться.

— Во-первых, ты никуда не вернешься…

— Послушай…

— Даже слушать не буду!

— Они наверняка имеют техническую возможность протащить вас с Юлькой через хронал.

— Имеют, — согласился Оскар. — Они имеют возможности, о которых человечество еще фантастику не писало. Именно поэтому надо держаться от них подальше. Они имеют возможность засунуть нас на Плутон и замуровать дверь дольмена.

— Разве мы в состоянии войны с пришельцами? — удивилась графиня. — Если мы воюем — то ты им ничего не должен. Можешь плевать на все договора. Если нет — надо вернуться, извиниться и обсудить проблему.

— Я предпочел бы войну. В ней, по крайней мере, полная ясность отношений.

— Напрасно. С тем, кто сильнее, надо дружить. И если придется отдать Глаз за такую дружбу, то это вполне приемлемая цена. Оська, я отдам все кристаллы оптом, если они вернут нас домой. Ничего, мы придем в себя и соберем горшок заново.

— Ты никуда не пойдешь!

— Пойду!

— Пойми, что им не нужен горшок в обмен на предателя. Им нужно обезопасить себя от таких идиотов, как я. Никаких переговоров не будет! Они забьют меня как дикого кабана, который повадился на огороды. У этих ребят нет выбора, также как и у нас. А наши интересы слишком далеки друг от друга, чтобы сотрудничать. Кстати, уровни интеллекта тоже. Они нас боятся и правильно делают, потому что мы — идиоты. Я идиот! А кристаллы — для них не диковина, они прекрасно знают цену ангельским камушкам.

— А стволу?

— Тем более.

— По-моему, «хлопушка» произвела впечатление.

— Не вздумай!!! Удивила ежиков голой жопой… Даже думать не смей! Твоя «хлопушка» стоит больше, чем сто моих жизней.

— Я бы поторговалась.

— Не вздумай! — повторил Оскар. — Они удрали только потому, что увидели Стрелы в руках человека. Я бы сам удрал, увидев обезьяну с гранатой. Идем, Мирка! Идем домой…

— Ошибаешься, родной! Ангельское оружие — продукт совершенно другой… принципиально другой цивилизации. С принципиально иными возможностями. Они так же, как мы, приворовывают у Ангелов, что плохо лежит. Я уверена, что омин глазастый за ствол откупорит все свои переходы.

— Твой ствол — все, что у нас есть на сегодняшний день. Последний козырь, который мы можем предъявить тем, с кем играем. Играем, между прочим, на собственные головы, за которые никто копейку на кон не поставит. Будем искать другой путь. Сама сказала, что на Земле полно бесхозных дольменов. Сама сказала: будет транспорт — будут новые возможности.

— Удивительно, что ты запомнил!

— Да, у меня хорошая память. И я почти что согласен идти к морю за флакером. Ты мне очень поможешь, если перестанешь говорить глупости и дашь сориентироваться, потому что погоня не исключена. Эти твари боятся выходить на поверхность, но в подземелье они как дома, идем…

— Копинский — вот кто действительно нам поможет, — решила Мира, поднимаясь на ноги. — Копинскому мы можем кое-что предложить, кроме Стрел и горшков. Нашу дружбу и покровительство мы предложим мосье Копинскому, и он будет страшно любезен! Ты не представляешь, как может быть любезен мосье Копинский…

— Пойдем, покровительница! Держись за меня, — Оскар поднял графиню на ноги и закинул рюкзак за плечо. — Мне не будет спокойно, пока мы не поднимемся на поверхность.

— Копинский — человек, — продолжила мысль графиня. — Он по крайней понятен в своих намерениях, в отличие от некоторых…

— Пойдешь сама, или я тебя понесу?

Земля погрузилась в ночь, когда покорители подземелий наконец-то выбрались из гондолы под яркие звезды, и распластались в траве. Умиротворенное спокойствие воцарилось вдруг, только ветер едва шевелил листву, мешал сосредоточиться на идее. Миру не в первый раз посетила мысль о Копинском, но почему-то сейчас она показалась совсем не тупой. «Если Оскар прав… если дом во Флориде имеет ту же архитектуру, что дикий город, то сходство не может быть просто случайностью, — рассуждала она. — Здесь должна быть какая-то логика. Дом Копинского может иметь выход в хронал. — От этой догадки звезды над графиней засияли ярче. — На вилле Копинского должен быть тот же встроенный хроно-генератор, что в дверях на Луну. Вырезки, которые он делал для Жоржа… Мое объявление о потерянном перстне… появилось за год до того, как я его потеряла. Все лотерейные аферы, которыми физики кормились в Слупице, уж точно не из предсказаний ясновидящих. Такая точная информация может придти из четко контролируемого хронала. На вилле Копинского должен быть управляемый генератор той же серии, что в дольменах, с того же конвейера, с теми же техническими характеристиками и гарантией качества. Копинский — не гуманоид. С этим перцем я как-нибудь договорюсь».

— Знаешь, чего мне сейчас не хватает? — спросила графиня товарища.

— Бутылочки Бордо.

— Не угадал.

— Густав приучил тебя к виски?

— Мне сейчас не хватает лунного значка по шесть баксов за штуку. Или марсианского. В конце концов, побывала я там или нет?

— Тебе некуда деть двадцать баксов, — догадался Оскар.

— Интересно, что они сделают с дверью в космос? Ремонтировать будут или замуруют?

— Перенесут на другое место, в другое время. Туда, где о ней не знают ни аборигены, ни омины. Видела, какой яркий стоял туман? Скорее всего, они работали с плазмой, выращивали структуру идентичную стене, чтобы закрыть брешь.

— Дураки! Не такие уж мы дикие кабаны, чтобы с нами нельзя было договориться.

— Мы с Учителем тоже работали с хроно-плазмой, но Карась заколебал. До чего любопытный, гад! Нигде от него не спрячешься. Я думал, он у нас в лаборатории жить будет…

— Вы продолжите работу! — пообещала графиня. — Обязательно. И Карась не будет мешать. Эту рыбу я беру на себя.

— Зачем, если в книге Эккура прямо написано, как активировать вещество из плазмы? Представляешь: превратить вещество в огонь может каждый дурак, если умеет пользоваться спичками, а чтобы наоборот… приводятся сложные формулы и технические расчеты. Нам с Учителем жизни не хватит, чтобы их повторить. Нужен компьютер уровня Греаля. Нужно наворовать запчастей у Ангелов, а у оминов стащить генератор. Я только не понял, зачем вообще нужны открытия, если в книге Эккура написано все? Это не подарок человечеству, это самое настоящее оскорбление беспомощной расы, которая кроме жалости не вызывает никаких других чувств. Надо думать, как запустить Греаль, Мирка, хватит нам ловить приключения. Ты права: надо вплотную заняться этой игрушкой и, если мы не сможем изменить судьбу, мы, по крайней мере, откровенно потолкуем с тем, кто ее придумал. Все! С этой минуты бесплатные экскурсии на Луну закончились!

— Кто сказал, что бесплатные? Я готова выложить двадцать баксов.

Канат дернулся. Пустая гондола отправилась на глубину. Беглецы отползли в кусты и заняли позицию для наблюдения.

— Можно спокойно смыться, — предложил Оскар. — Здесь погони не будет.

— Думаешь, за нами?

— Либо лежать и не дергаться — либо в машину и по газам! Выбирай.

— Я бы познакомилась с ними поближе. Война уже на нашей территории, Оська. Попробуем хоть узнать, что им надо.

Не прошло получаса, как из гондолы выбрался низкорослый мужчина в плаще и пижонской шляпе, вышедшей из моды за двести лет до того, как омины пригнали корабль к Солнцу. Мужчина встал ногами на землю, отряхнулся, сильно чихнул и вытер нос белоснежным платком.

— Значки заказывала? — шепотом спросил Оскар. — Готовь баксы.

— А сдача у него есть? У меня вся сумма одной бумажкой.

— Не бывает двадцатник одной бумажкой!

— Как это не бывает? Всю жизнь был!

— Доллары? — удивился Оскар. — Мирка, очнись! Я месяц прожил в Америке — не видел двадцать долларов в одной купюре.

— Сколько живу — всегда были.

— Что-то с тобой не так…

— Это у тебя хронал сдвинут, — напомнила Мира. — У меня все на месте.

Мужчина чихнул еще раз, и заговорщики затаились. Он высморкался, спрятал в карман платок и отправился искать покупателя в темноте, натыкаясь то на фундамент, то на булыжники, рассыпанные возле площадки лифта. Мужчина был похож на слепого. Отчаявшись найти кого-либо вблизи гондолы, он встал на четвереньки и начал шарить в траве.

— Разведчик, — прошептал Оскар. — Его послали убедиться, что мы сбежали, а не притаились для нового набега на дверь.

— Откуда ты знаешь?

— Я думаю. Было бы логично с их стороны выслать вдогонку кого-то на нас похожего. Как бы невзначай. Чтобы не заподозрили. Человечек должен ненавязчиво вступить в контакт… Найти нормальный предлог им не хватит фантазии, так они значки продают, и, пока ты баксы отсчитываешь, шарят в твоей башке, хотят убедиться, что злобных мыслей там нет.

— Думаешь, он ищет нас?

— А кого?

— Почему ж его в прошлый раз не послали?

— Почему ты решила, что не послали? Если он также продуктивно искал, то вернулся домой без выручки.

— Может, не ждать, пока нас нащупают? Может, выйти и утрясти вопрос?

— Каким образом?

— Купим значок. Он убедится, что мы не злыдни, и свалит?

— Ну, если ты действительно хочешь значок…

Двое разбойников поднялись из травы и обошли мужчину в плаще с подветренной стороны. Продавец значков обшаривал куст и не заметил разбойников. Ветки хрустели под его руками, он тщательно перебирал листья, и был почти невиден в зарослях, только белый носовой платок предательски торчал из кармана.

— Уважаемый… — обратилась к продавцу Мирослава. — Человек взлетел над кустом, развернулся в прыжке и приземлился на пятую точку, придерживая шляпу рукой. — Слеп как курица, — сказала графиня, заметив рассеянный взгляд, направленный во все стороны сразу. — Почем значки для космических туристов?

Человек задергал ушами, улавливая источник звука. Графиня приблизилась на расстояние вытянутой руки и повторила вопрос:

— Почем значки для покорителей космоса?

— По четыре доллара, — ответил мужчина.

— Шесть штук возьму. Сдачи не надо.

Продавец нашел банкноту по запаху и сейчас же прощупал.

— Здесь на пять, я извиняюсь, штук… — с испуга у человека пропал акцент, который он замечательно демонстрировал в подмосковной промзоне. — Я извиняюсь, — повторил он, — двадцать поделить на четыре будет пять, а никак не шесть.

— Чего? — удивилась графиня. — Где тебя учили считать, умник, на базаре или в Академии Наук? Что-то ты на академика не похож.

Человек растерялся еще больше, потому что наткнулся спиной на вторую фигуру.

— Договорились, — согласился он, натужно улыбнулся и полез в карман. — Шесть так шесть. Носите на здоровье. Надо будет — приходите еще, — он протянул графине горстку лунных куколок, с подвешенными на колечках конечностями.

— Надо же, не обсчитался, — похвалила продавца графиня. — Ночная скидка, мужик, все справедливо, не парься… и передай своим, чтобы не парились. Мы больше не придем. Правда, Оскар?

— Правда, — подтвердил второй голос.

— Мы с жадинами дел не имеем. С трусишками тоже.

— Не имеем, — согласился Оскар.

— Обойдемся как-нибудь своими силами… и мозгами.

— Обойдемся. Слушай, Мирка, — обратился Оскар к графине, — может, пригласить его в гости да допросить по интересующим нас вопросам?

— А толку? Он же зомби. Еще один стрелок с двумя извилинами в черепной коробке. Что толку расспрашивать зомби?

— Хорошо, — согласился Оскар. — Тогда давай, поможем ему, что ли, найти гондолу. Сам до утра искать будет.

— Премного благодарен, — встрепенулся мужчина в плаще, отполз от покупателей, вскочил на ноги, стал отряхивать плащ, как вдруг неожиданно ахнул, подпрыгнул и растворился в воздухе.

Мира с Оскаром на всякий случай огляделись. Им показалось, что с человеком произошло несчастье. Человек не хотел исчезнуть так, не простившись, просто нечаянно получилось.

Все шесть значков Юля выложила в ряд на полу, расправила куколкам ножки-ручки, и тяжело вздохнула.

— Шесть штук, — сказала она. — Целое состояние, если учесть, что они из реального серебра. Мы можем отлить из них еще одну чашу Греаля вместе с подставкой, и поговорить с тем, кто сотворил мир. Спросить у него, как нам действовать дальше.

Оскар читал книгу Эккура и не обращал внимания на подруг. Мира глядела в окно с надеждой, что у абрека проснется совесть.

— Перелететь бы за океан, — мечтала она, — найти бы затонувшую Флориду. Один дом точно будет торчать над водой.

— Не факт, — ответил Оскар, не отрываясь от книги.

— Почему? Если дом стоял на горе…

— Рядом были дома повыше.

— От них не осталось руин, а дом Копинского должен торчать. Хотя бы одним этажом. Провалиться мне на этом месте, если он не торчит.

— Успеешь провалиться, — сказал Оскар и перевернул страницу.

— Ты читаешь книгу, как детектив. Там же ни одной человеческой буквы!

— Я не читаю, я думаю.

— Сейчас надо думать о том, как пересечь океан. В книге Эккура что-нибудь написано о том, как можно пересекать океаны на джипе с пустым бензобаком?

— Здесь написано обо всем. Вот смотри… Слушай и думай вместе со мной: при сдвижке хронала дальше критического уровня… пес его знает, что это за уровень, надо таблицы смотреть… впрочем, неважно! При такой-то сдвижке хронала кристаллы ведут себя следующим образом… Далее диаграммы значений, слушай внимательно: Мозг активен на два процента, Глаза на все девяносто восемь, но только в фазе переменных частот, то есть, к нашей частоте это мерцание никаким боком не относится. Кроме того, Глаза Греаля в сдвинутом хронале работают только в транслирующем режиме. На прием они не работают в принципе. Все остальные кристаллы не активируются никак, они слабо функционируют для поддержания внутреннего энергетического баланса.

— После этого не говори, что моя теория авторства никуда не годится. Знаешь, что ты сейчас вычитал в своей книге? Ты вычитал примерную программу поведения организма спящего человека. Или шизофреника в глубоком бреду, который иногда понимает, что его придуманный мир не имеет ничего общего с настоящим.

— Думай, как разбудить своего шизофреника.

— С каких это пор он мой? — возмутилась графиня.

— Думай, как разбудить, чтобы он опомнился и не забыл, что снилось, а то погибнем в фантазиях. Даже до черновика не дойдем.

— Я?..

— Думай, как себя вести, чтобы «автору» понравился сон, и он вдохновился продолжением романа.

— Есть фазы сна, когда помнишь, — сказала Юля, — есть фазы, когда не помнишь, когда не снится вообще ничего.

Оскар опять погрузился в чтение, графиня в созерцание, Юля собрала значки и сложила в лукошко.

— Надо вашего «автора» ущипнуть на самом интересном месте, — предложила она. — Тогда он проснется и все запомнит! Что скажете, Мирослава?

— Скажу, что нам пора перейти на «ты». Не такая уж я старая раскладушка.

— Пора мне, наверное, ложиться спать, — решила Юля. — А то ждала вас вчера всю ночь, не выспалась, — она удалилась за ширму, накрылась одеялом и прикинулась спящей.

— Я иду в поселок вместе с тобой, — сообщила графиня Оскару.

— Ты будешь лечить колено. Хватит с тебя! И с меня тоже хватит.

— Нет! Рыбаки просто так машину не отдадут. Мое оружие тебе пригодится.

— Только попробуй обменять флакер на Стрелы!

— Еще чего! Я просто их укатаю при попытке сопротивления.

— Для этого хватит лазера.

— Пойду. Идти легче, чем ждать. Здесь я просто взорвусь.

— Мирка! — Оскар отложил трактат и перешел на шепот, чтобы лишний раз не травмировать Юлю. — Придется сутками лезть по корням деревьев, через колючки и ямы. Даже абрек ныл, что дорога тяжелая.

— Тем более…

— Я знаю ориентиры, представляю, как выглядят его стоянки. Я быстро пойду и скоро вернусь. Лишний балласт мне не нужен.

— Вот и договорились. Ты очень быстро пойдешь по следам абрека, а балласт на четвереньках побежит за тобой.

Юля собрала в дорогу мешок. Положила немного соли, немного еды и большую веревку. Поставила на крыльцо флягу с водой и пошла в сарай, плакать. То, что Юля пошла в сарай именно плакать, Мира поняла сразу, но дорожные сборы помешали ей пресечь истерику на корню. Мира вспомнила про плачущую Юлю, когда пришло время прощаться.

— Не бросайте меня здесь одну, пожалуйста, — попросила графиню девушка.

— Что ты себе вообразила?

— Нет, вы неправильно меня поняли… Я просто хотела сказать… Не надо думать, что я ничего не понимаю. Я все понимаю, и Оскар никогда от меня не скрывал. Он вообще никогда мне не врал. Наверно он единственный человек, который не врал никогда. Вы представить не можете, как я хочу, чтобы он был счастлив. Он это заслужил, как никто.

— Теперь я точно ничего не поняла, — призналась графиня.

— Вы не видите, что он влюблен в вас по уши? Или не хотите увидеть?

— Знаешь ли… Эти тенденции были замечены еще задолго до его знакомства с тобой. Однако он выбрал тебя, и с этим выбором нам придется считаться обеим.

— Тогда он чувствовал себя рядом с вами мальчишкой. Сейчас все по-другому.

— Дело не в том, что ты лишила парня «девственности». Дело в том, что Оскар не тот человек, который позволит кому-либо выбирать за себя.

— Я лишила его комплексов. Он не был никаким девственником…

— Ну, это они все говорят!

— Нет! Клянусь, что дело не в этом… Если б вы знали, Мира, как он вас ждал. Я боялась, что он умрет. Каждый вечер молилась, чтобы вы пришли, хотя понимала, что вы придете для того, чтобы забрать его у меня. И все-таки это лучше, чем видеть, как он умрет от тоски. Я хочу, чтобы вы знали…

— Юля…

— Нет, погодите, дайте, сначала скажу: я понимаю, что сама во всем виновата. Если бы не я — мы не попали бы в беду. Я знаю, что вы очень будете стараться вернуться за мной, если все сложится удачно. Я знаю, что вы не бросите меня просто так, но если не сложится… я хочу, чтобы вы знали: вернемся мы или нет, я мешать вам не буду. Мне будет хорошо уже оттого, что с вами он счастлив, а если я смогу иногда его видеть… хотя бы издалека — я буду счастлива вместе с вами.

— Юля, меня жуть берет от глупостей, которые ты говоришь.

— Меня саму берет… но я должна была сказать это.

— Все сказала?

— Все.

— Собирайся, ты отправляешься с нами искать поселок.

— А если приедет Жорж? А если вернется абрек? Нет, я не дойду до моря. Я буду обузой. Со мной вы будете идти целый год. Да и Оскар не разрешит. Мы не должны терять время. Отправляйтесь скорее, только будьте осторожны и постарайтесь вернуться. А я… Я дождусь. Вот уйдете, я начну ждать вас буквально сразу. Вдруг вы обойдете время по какому-нибудь хрональному коридору и вернетесь сегодня же. Я буду ждать каждую минуту. Мы ведь ждали вас целый год и, видите, дождались. Мы тут стали мастерами спорта по ожиданиям. Идите, а я за вас помолюсь.

— Мы пойдем, — заверила девушку Мира, — и ты пойдешь вместе с нами.

— Нет, — испугалась Юля и снова заплакала. — Я не смогу. Я не выдержу.

Путники отправились к морю вдвоем, не вполне отдохнув после пробежки по подземельям. Не вполне придя в себя после слезных прощаний. Отправились в путь, чтобы упасть без сил, не добравшись до первой стоянки. Лес был черен от мрака, ноги не гнулись в суставах, боль в колене растеклась по телу и перестала беспокоить. Ночью Мире не снилось ничего, словно она провалилась в могилу. Последнее, о чем графиня вспомнила перед «смертью», это несчастная Юлька, которую они лишила супруга. Мира пожалела, что не уговорила ее идти. Перед тем, как отрубиться в падении на мягкий мох, она поняла, что обратную дорогу вряд ли осилит. Лес пугал ее больше, чем город. Корни росли над землей и путались между стволами, ямы чередовались с буграми, колючие кусты с острой травой, которая резала обувь. Мира решила, что смерть в лесу от усталости и отчаяния — есть кармическая цель ее жизни. И роман, который опишет ее похождения, послужит уроком юному поколению энтузиастов. Сие произведение будет рекомендовано для внеклассного чтения в средней школе, и, пожалуй, найдет читателя, потому что каждый двоечник обхохочется с героини.

Лес был так черен, что день не отличался от ночи. Едва щека графини коснулась мха, как утро прорезалось тонким лучом между высокими кронами и вонзилось ей в глаз. Путники встали на ноги, и день повторился. Первый промежуточный лагерь, оставленный рыбаком, состоял из примитивного очага и охапки колючей травы, которая росла здесь повсюду. Ни запаса воды, ни пищи поблизости не нашлось, но трава была уложена так, что не резала кожу. Если рухнуть и не шевелиться во сне, на ней вполне можно было спать. Путешественники были довольны уже тем, что выбрали верный путь. Мира упала в траву, боль в теле напомнила ей о том, что она жива, что высшие силы подсуетились и продлили ее страдания еще на несколько дней. В эту ночь Мира узнала, что лес, как дикий город, есть понятие бесконечности, непостижимое человеческими ногами, и только сажа на горстке речных камней говорила о том, что она не права. Графиню осенила идея, что городские кварталы не строил никто, они росли сами, один из другого, подобно ветвям деревьев. Росли, вероятно, от сырости и естественных удобрений. Росли по заданной оминами программе развития органической материи, и вовсе не люди виноваты в том, что программа оказалась такой. Мира закрыла глаза и увидела, как из земли вырастают кубы пирамид, разрывая зеленый ковер, и архитектура не показалась ей безобразной. «Ну и что? — решила она. — Зубы тоже иногда растут во все стороны сразу. Тем пикантнее улыбка их обладателя». Ей померещился туман, сошедший с небес, и гигантские руки, разрывающие крону леса. Огромное лицо склонилось к ней и обнажило волчьи клыки.

— Надо было тебя дома оставить, — пришел к выводу Оскар. — Что снится? Почему ты дергаешься? Не смотри этот сон, перевернись на бок.

Мира почувствовала, что порезала щеку. Тонкая струйка крови медленно стекает ей в ухо. Почувствовала, но не пошевелилась, чтобы направить струю в обход. В кромешной темноте ее кровь не имела ни цвета, ни смысла.

— Жили мы коротко и несчастливо… — прошептала графиня, — но умерли в один день. Не осталось от нас и строчки в романе, а мы так старались прыгнуть за облака. Одно хорошо: долгов после нас не осталось тоже, значит, есть надежда, что мы больше никогда не вернемся на землю.

— Артурчику я все-таки остался должен, — признался Оскар. — Я же его машину продал за миллион, а ему не отстегнул ни копейки. Все откладывал на потом… Наверно опять разоряет Учителя. У меня на счету осталось порядочно, но как это снять?

— В мире есть всего один банк, который может выдать деньги в твоей ситуации. Надо посмотреть у Жоржа в ноутбуке его реквизиты.

— Есть банк, который работает в режиме хроно-деформаций?

— Если не вложил туда сразу — можешь не дергаться. Твой счет был переписан Автором вместе с сюжетом, из которого ты выпрыгнул…

— Все правильно. Учителю на роду написано кормить Деева. Кто мы такие, чтобы менять сюжет? Не знаешь, где он теперь позирует?

— За прилавком, — ответила Мира, разглядывая звезду сквозь заросли веток. — Торгует женским бельем и трахает итальянку с пятым номером бюста. Она поставила ему миску в доме, коврик постелила… но скоро ему оттуда пинка… Научит языку и пинка… никто не вынесет его болтовню.

— Артурчик уже болтает по-итальянски, — позавидовал Оскар.

— С его итальянского ухохочешься. С итальянского и без Артурчика ухохочешься, а в его исполнении — просто финиш, а не язык. Я сказала: что ты несешь? Послушай, что ты несешь! Хоть бы на курсы записался, хоть бы учебник с грамматикой открыл, посмотрел, как изменяются неправильные глаголы, а ему некогда. Он лифчики на сеньорит примеряет… Представляешь? Миллион лет, как никого из них нет на свете…

— Перестань, Мирка, прорвемся, — успокоил Оскар.

— Зачем?

— Абрек ходил через лес много раз. Мы что, тупее абрека?

Графиня не стала спорить. Он представила себе Артура Деева, примеряющего бюстгалтер пятого номера на бюст сеньоры, и улыбнулась во сне. Больше она ничего представить себе не успела, потому что сон давно стоял над ней и ждал, пока сеньорита закончит болтать языком.

Утром Оскар сорвал лист, смочил его водой из фляги и вытер с шеи графини полоску засохшей крови.

— В следующий раз, — сказал он, — ложе для ночлега я буду устраивать сам.

На третий день путешествия Мире стало все равно. Она перестала чувствовать боль, насекомые кусали ее, не встречая сопротивления. От лужи, в которой графиня умывалась перед сном, началась резь в глазах. Она перестала думать об обратном пути, стала представлять себе жизнь в лесу и не увидела в этой жизни ничего ужасного. Все ужасы перевалили в прошлое. В настоящем надо было только построить берлогу из веток и научиться разорять птичьи гнезда. Все остальное графиня уже отняла у несчастной Юльки, считавшей себя виноватой во всех грехах. Первый раз Мире стало не по-детски стыдно за свое поведение. Первый раз ей пришло в голову, что эта девочка, которая боится говорить ей «ты», гораздо мудрее нее. Не исключено, что Юле от природы понятны истины, до которых графиня еще не додумалась по причине высокомерия и самонадеянности.

Следующий лагерь абрека встретил путников без очага. Только травяная лежанка говорила о том, что путешественники еще не сбились с дороги. Прежде чем устроиться спать, графиня задумалась над своим поведением еще раз и выбрала себе кочку сухого мха подальше от Оскара.

— Не лезь туда, — предупредил ее товарищ. — Абрек всегда обходил высокие и сухие кочки. Иногда они начинают дымить. Иногда загореться могут. Иногда…

Но Мира уже влезла на кочку и провалилась раньше, чем Оскар закончил речь. Мох ушел из-под ног, тело устремилось вниз, скользя по стенам почти вертикальной норы, и упало в толстую кучу пепла. Секунду спустя рядом с ней приземлился Оскар. Серое облако встало стеной, но графиня натянула на нос воротник и успела подумать о том, что не обязательно строить берлогу. Что для будущей жизни вполне сойдет что-то вроде землянки, лишь бы в ней было сухо и пахло костром. Она очнулась оттого, что Оскар тряс ее за плечо. Очнулась, вгляделась во мрак оседающей пыли и остолбенела от страха.

Вокруг, у округлой стены пещеры, сидели существа, похоже на ожившие экспонаты кунсткамеры. Головы существ, были выгнуты и расплющены, конечности недоразвиты, их позвоночники болезненно изгибались. Мира увидела карлика с плоским лицом, похожим на туловище камбалы. У другого карлика рот не закрывался из-за огромных зубов, а единственный глаз сиял на макушке. У двух сросшихся близнецов было три руки на двоих и ни одной ноги. Там, где должны была находиться ноги, отрастал еще один мертвый брат, вероятно, умерший в младенчестве, не открывая глаз, чтобы не видеть свое безобразное племя. С тех пор мертвый близнец служил подушкой для сидения двух живых. Уроды сидели вокруг тихо, как мыши, и спокойно, как пришельцы иных миров, уверенные в своем превосходстве. Оскар потянул графиню за шиворот к отверстию норы, уходящей вниз.

— Уходим. Только тихо и медленно. Вперед! — приказал он, заталкивая графиню в проход. — Без резких движений. Ползи вперед и постарайся никого не задеть.

Едва пришельцы скрылись в норе, как племя снялось с места и потянулось за ними. Графиня чувствовала их дыхание в темноте, слышала кряхтение и сопение. Когда лаз становился узким, тварям и людям приходилось ползти на животах и кряхтение нарастало. Подземный народ продолжал преследовать гостей, соблюдая дистанцию. Если те застревали в проходе, племя замирало в ожидании, если ускорялись — пришельцы чаще перебирали уродливыми конечностями. В темноте графиня чуть не придавила спящего детеныша, который взвизгнул и задал стрекоча, выпростав хвост из-под ее руки.

— Вперед, — напутствовал Оскар графиню. — За ним!

Детеныш бегал так быстро, что успел задремать, когда снова графиня чуть было не придавила его рукой. На этот раз он проснулся без визга и бежал неохотно. Бежал только потому, что некуда было деться. Его преследовали два чужака с железной палкой и то и дело гоняли с места.

— Брысь! — командовала графиня.

— Кыш! — помогал ей Оскар.

Племя следовало за ними, пока в конце норы не забрезжил свет. Только теперь пришельцам удалось рассмотреть маленького поводыря. Детеныш уродов на поверку оказался огромной крысой, которая под конец пути совсем обленилась и еле ворочала лапами. Мира вытолкала ее на свет под толстую задницу, увидела усатую морду и укоризненный взгляд. Крыса дождалась, пока путешественники освободят подземелье, и вернулась обратно.

Мира с Оскаром приобрели покровительственную окраску непроходимого леса. Сажа от костра набилась в глаза и уши, даже в карманы брюк. Руки были черными, ноги черными, лица трубочистов после рабочей смены не отличались цветом от древесной коры. Слепое существо высунулось из норы им вослед, растолкало головы соплеменников, вытаращило бельмо, но не увидело стоящих рядом людей.

— Фу… — сказал Оскар, отряхиваясь от грязи. — Ну и вымазалось ваше сиятельство! Теперь мы просто обязаны идти к морю. В луже я тебя не отмою.

Графиня ничего не ответила. В этот раз она легла спать, не приняв душ, и даже позволила Оскару себя обнять, потому что ночь выдалась необыкновенно прохладной. Мира не верила, но чувствовала запах Ледовитого океана, где они будут мыться в полынье, отгоняя белых медведей. Со временем у них появится дом, и Оскар будет, как кот, ловить рыбу руками, а Мира, жарить ее на огне. Будущее показалось графине заманчивой штукой. Все, что осталось от прошлого — немного стыда перед Юлей, но Мира знала, что стыд пройдет, а мужчина останется. Она шла по лесу во сне, прибавляя шага, ноги цеплялись за коряги, и ветки били ее по лицу.

— Дрожишь, — заметил Оскар, укрывая подругу своей рваной курткой. — Не буду я к тебе приставать, не бойся. Сейчас не буду. На будущее, конечно, не поручусь… — но Мира только расплакалась у него на груди. — Прорвемся, Мирка, прорвемся. Уже недалеко. Видишь, как лес редеет? Завтра идти будет легче, а послезавтра увидим море. Племя рыбаков встретит оминов свежей ухой. Ты хочешь ухи? Наваристой, как кисель, с кусочками редьки и лука, хочешь?

— Нет, не хочу, — всхлипнула графиня, размазывая сажу по щекам.

— Абрек подарит нам флакер, и мы полетим во Флориду искать чердак над водой. Найдем и будем безобразничать, пока Копинский не откроет двери. А безобразничать мы умеем… Правда, умеем? — спросил Оскар, вытирая слезы графини. — Еще как умеем! Этому нас учить не нужно. Не пройдет и недели, как мы будем лежать на диванах, пить Бордо и вспоминать этот лес, как ужасный сон. Хочешь?

— Не хочу.

— Не хочешь домой?

— Нет, — призналась графиня. — Не хочу возвращаться в ту жизнь, из которой ушла.

— Почему?

— Я боюсь.

— Ты? — не поверил Оскар. — Боишься? Чего?..

— Всего. Городов боюсь, дорог, машин, а больше всего людей, потому что не понимаю их, и никогда не пойму. Я не умею радоваться тому, чему радуются они. Я не чувствую то же, что они чувствуют. Меня жуть берет от их замашек и принципов, — графиня расплакалась пуще прежнего и Оскар крепче обнял ее за плечи.

— Представь себе утро в Москве: зеленый парк, скамеечки у тротуаров, народ еще не проснувшийся тащится на работу…

— А я тащусь в магазин за вином и дрожу от ужаса. Почему, Оська? Я всю жизнь не могу расслабиться от этого страха. Наверно, мне было бы проще жить в пещере с уродами, чем вернуться туда, где мы жили.

— Откуда ты взялась на Земле? — спросил Оскар. — С какой планеты, не помнишь?

— Не помню, — вздохнула Мира, — наверно там я совершила что-то ужасное.

— А может быть, тебе поручили миссию, с которой не справится никто другой?

— В жопу миссии!!! Я боюсь этой планеты! Я не хочу оставаться здесь!

— Ой, какая трусиха…

— Что за миссия такая, открывать слепому глаза? Можно разбиться в лепешку… а кому это надо? Оська, я не живу, я работаю волонтером в дурдоме. Сколько ни старайся объяснить человечеству, что жизнь на самом деле другая… Зачем? Они и так счастливы. Ужас в том, что эти уроды гораздо счастливее меня!

— Ты хочешь вернуться в нору? Тебе приглянулся какой-то урод? Скажи, я пойму. Я столько перетерпел уродов вокруг тебя, что стал мазохистом.

— Дурак… — сказала графиня. — Знал бы Натан Валерьянович, какой ты дурак, ни за что бы не поставил тебе пятерку по физике!

Когда графиня проснулась, Оскара рядом не было. Оскар возвращался из чащи леса с охапкой хвороста на плече.

— Странная линия горизонта, — сказал он, увидев, что подруга не спит. — Я ходил на холм, смотрел… Лес действительно поредел, к чему бы это?

— К скорому концу романа, — объяснила графиня.

— Почему тогда воздух морем пахнет?

— Там нет никакого моря. Там только наши представления о морях. А представления воняют у нас в голове.

— Тогда что это там? Такое большое и плоское…

— Там письменный стол. Похоже, наш Автор не в курсе, что земля круглая. Он писал до тех пор, пока не исписал всю бумагу.

— Если мы дошли до письменного стола, значит, достигли цели.

— Автор — возможно. Мы — вряд ли.

— Разве у нас разные цели?

— Откуда я знаю? Я с ним чай по утрам не пью.

— Твоя теория. Кто должен знать? Я — скромный персонаж.

— А я кто?

— Не знаю, кто ты. Для меня это всегда оставалось загадкой.

Вместо того чтобы подняться и идти до края Вселенной, графиня положила голову на рюкзак и натянула на себя грязную куртку. Оскар развел костер, устроился рядом и не стал торопить событий. Он ждал, когда подруга придет в себя, а Мира сквозь ресницы наблюдала его возню у костра.

— Тебе идут длинные кудри, — сказала она. — Не стригись.

— Как прикажет ваше сиятельство. Ножниц все равно нет.

— И бриться не надо. Так и ходи, дикарем чумазым с голым торсом. Где ты так накачался?

— Потаскала бы ты на себе рыбацкие снасти, до плотины и обратно.

— Всегда хотела тебя спросить, но не знаю, удобно ли?

— Спрашивай…

— Откуда такая фамилия, «Шутов»? Извиняюсь, конечно, за бестактный вопрос…

— От медсестры из приюта, — ответил Оскар. — У нее погиб сын и она боялась, что фамилия на ней закончится. Сына звали Оскар Шутов. Чистая случайность.

— Чистых случайностей не бывает. Иногда мне кажется, что случайностей не бывает вообще. Ты не пробовал узнать, отчего погиб ее сын?

— Мне три месяца было от роду. Разговаривать не умел.

— А потом?

— Потом она уволилась, уехала жить на север и не разу обо мне не вспомнила.

— Имеешь право сменить фамилию, раз такие дела. Будешь Ушаков-Алексеев. Хочешь?

— А смысл?

— А что такое «смысл»?

— Смысл?.. Это гипотетический результат всего, что мы делаем, пока живем.

— У нашей жизни есть только один смысл и один результат, — ответила графиня. — Это деревянный ящик с крышкой. И он, к сожалению, вполне практический. Дойдем мы с тобой до моря или не дойдем — другого результата не будет, потому что смерть перечеркивает все, что мы делаем в этой жизни, и это есть высшая форма несправедливости. Почему мы должны умирать, Оскар? Кто придумал такую глупость? Зачем?

— Затем, что не все мы делаем для себя. Не только для себя, а для кого-то еще, кого, мы может быть, даже не знаем.

— Разве? Разве не вы с Натаном придумали, что реальности нет, есть только набор иллюзий.

— Если реальности нет, значит, смерть — это тоже иллюзия.

— Ты меня слегка успокоил.

— Правда? Я боялся, что ты опять плакать будешь.

— Нет, я дойду до конца романа, спрыгну с рукописи на стол, спрячусь за карандашницу, и пусть этот Шизофреник меня поищет.

— Не боишься, что он запарится тебя искать?..

— Ты прав, — согласилась Мира. — Надо пойти и посмотреть, как выглядит Его стол.

— Почему Человек закрывает глаза, когда ему страшно?

— Потому что боится, Валех?

— Тот, кто боится, ведет себя осторожно, внимательно смотрит вокруг. У того, кто напуган, обостряется зрение, и каждый шорох в кустах обретает смысл.

— Так ведет себя Ангел, Валех. Человек ведет себя по-другому.

— Человек закрывает глаза не потому, что боится, а потому, что верит в судьбу. Он верит в то, что кто-то написал его жизнь, распределил в ней роли, расставил скамейки в парках, разлил моря… Значит кто-то обязательно позаботится о том, чтобы беды его миновали, потому Человек сотворен для счастья, а не для бед.

— Человек уже не верит в судьбу. С тех пор как Ангел заставил его сомневаться, что мир сотворен для него, Человек подозрительно относится ко всему, что сделано без его участия.

— Нет, — возразил Валех, — Человек никогда не сомневался в судьбе. Человек сомневался, что мир, сотворенный для него, достаточно хорош, и не однажды брал в руки дубину, чтобы довести его до совершенства. Он научился командовать этим миром, но не управлять, поэтому всегда закрывает глаза, когда ему страшно, ибо только страх способен вернуть Человека в первозданное состояние творения божьего, беззащитного перед Творцом. Страх — последнее, что держит его на земле. Если Человек потеряет страх, он потеряет все.

— Он просто перестанет закрывать глаза на краю пропасти, он пожелает увидеть руку, которая отведет его от беды, а потом захочет понять, откуда тянется эта рука. Пока он не поймет, он останется на земле, и будет думать над тем, что здесь происходит. А если поймет, может быть, мой Ангел, ты прав, на земле ему нечего будет делать.

Пропасть на краю земли показалась Мире такой же фантастической, как вся ее жизнь. Словно океан откололся от корабля, провалился в пожар горящих отсеков и накрылся облаком пара. До конца света еще миллионы лет. Есть время до той поры, когда Солнце сгорит дотла, сожмется в комочек льда и начнет распространять вокруг себя адский холод. Людям еще рано строить дворцы на краю Вселенной. Храмы обманутой веры, посвященные обиженным божествам, которые не допустили человека к управлению планетой. Но пропасть на краю земли не имела ни дна, ни границ.

— Ты когда-нибудь рубила ступени с помощью Стрел? — осторожно поинтересовался Оскар, но ответа не получил. — Не слабо… за ближайшие годик-полтора вырубить лестницу ко дну бездны? Хорошо бы, конечно, знать, где там дно. Ну, вот, собственно, там, внизу должно находиться море.

— Где здесь выдают напрокат парашюты? — спросила графиня.

— «Автору» своему задавай вопросы. Может, «он» не знает, как выглядят моря, поэтому напустил тумана?

— Думаешь, там море?

— Я не вижу, что там. Всевидящее око у тебя. Доставай и смотри.

— Не хочу.

— Почему?

— Потому что там нет ничего. Однажды я уже стояла на краю пропасти и клялась, что прыгну вниз, если еще раз увижу тебя. Теперь Автор просто издевается надо мной. Оська, мне нельзя видеть то, что находится под туманом, иначе я не смогу… Ничего хорошего там нет, но Кое-Кто уже размечтался, что я побегу назад через лес, заикаясь от страха. Так вот, никуда я не побегу! — решила графиня. — Теперь его очередь заикаться!

— Дай сюда ствол.

— Ни за что!

— Надо искать спуск.

— Не надо.

— Мирка, не дури! Абрек туда как-то лазал. Мы шли по его тропе. Спуск должен быть!

— Ты словно первый день на свете живешь! Кто он такой, твой абрек? Побочный персонаж без имени и родословной! Какой писака будет выписывать лестницы для его путешествий?

— Мы подождем. Может, твой «автор» засиделся в гостях. Вернется, проспится, вспомнит, что написал ерунду. Утром на свежий глаз перепишет. Ляжет туман, и будет видно, что делать.

— Ничего не будет, — сказала Мира и взяла Оскара за руку. — Никто нас не вспомнит, ничто не сдвинется с места, пока мы не заставим Шизофреника поработать на нас, как мы работали на Него. Теперь либо все, либо ничего. Либо Он слушается меня и получает то, что хотел от своего тупого романа, или Он не слушается и получает фигу!

— Только не говори, что ты собираешься прыгнуть!

— Оскар, — графиня сжала руку молодого человека.

— Нет! Мы не сделаем это!

— Сделаем.

— Еще неделю назад я был готов на любую глупость. Теперь мне есть, что терять. Я не хочу потерять тебя еще раз.

— Ты никогда не был трусом, Оська. Почему ты боишься мне верить? Поверь мне, ради Бога, поверь! Хотя бы раз в жизни. Ты видишь, куда Он привел нас, и понимаешь, зачем. Мы для него — игрушки. Выбросит одни — примется за другие. Я хочу раз в жизни сыграть с Ним на равных. Пусть вздрогнет, может что-нибудь начнет понимать.

— Разве ты еще не наигралась с «ним» на равных? Ты только и делаешь, что испытываешь «его» нервы. Поверь один раз мне: никто не издевается над тобой больше, чем ты сама над собой издеваешься.

— Я не прошу тебя верить в удачу… — уперлась графиня. — Можешь не верить ни в Бога, ни в черта, ни в Автора. Поверь, пожалуйста, только мне. Только сейчас. И ты убедишься, что мир устроен гораздо проще, чем кажется физикам.

— Если я поверю тебе сейчас, то никогда не закончу Греаль, не научусь с ним работать и не научу тебя.

— Обязательно сделаешь и научишь.

— Я не вернусь домой и не увижу Учителя.

— Увидишь не раз.

— Я не прочту книгу Эккура даже до середины.

— Ты выучишь ее наизусть, если захочешь. Если ты поймешь, что это за игра, у тебя впереди будет столько партий, сколько ты сам захочешь.

— Нет, Мирка, вокруг меня не будет даже иллюзии, которую я смогу изменить.

— Ты сделаешь из иллюзии реальный мир, а я помогу. Только надо поверить. Поверь, что наш единственный путь лежит через пропасть, и не ищи компромисса.

— Тебе самой от себя не бывает страшно?

— Я не знаю, что будет со мной завтра, Оська. Не знаю, сделаем мы Греаль или нет. Я понятия не имею, что там, внизу, но знаю точно, что сегодня я не умру.

— Правильно, потому что будешь мучаться до завтрашнего утра со сломанным позвоночником.

— Заткнись и слушай меня! — приказала графиня. — Мне действительно трудно верить, что в моей жизни есть толк, и я чего-нибудь добьюсь своим упрямством, но другого оружия мне не дано. Я не понимаю до сей поры, зачем притащилась к вам в Слупицу, и почему осталась. Не знаю, вернемся ли мы к Юльке, прочтешь ли ты книгу, вспомнит ли тебя Учитель… Я много чего не знаю, но я абсолютно… Слышишь меня? Всецело, непоколебимо и окончательно верю в то, что умру НЕ СЕГОДНЯ! Верю слепо и безрассудно, потому что теория вероятности допускает шанс, не выходящий в отрицательные величины… Шанс, что человек, сорвавшийся со скалы, может остаться в живых — и это верное оружие против тех, кто управляет судьбой. И ты не умрешь, потому что я буду держать тебя за руку. Мы шлепнемся в море и увидим рыбацкие лодки. Если сделаем это — значит, все в нашей жизни сложится так, как мы захотим. Не сделаем — попремся по краю бездны искать гондолу и не найдем ничего. Мы будем искать, пока не сдохнем от старости, потому что никакого моря не будет. Я не знаю, о чем наш роман, но уверена, что он не кончается смертью главных героев на середине пути. А главные мы герои или нет — будем решать только мы. Я решила. Теперь твоя очередь.

— Знаешь, что мне действительно жаль оставлять в этой жизни?

— Что, родной?

— Я ни разу не занимался любовью с женщиной, которую действительно люблю. Даже не представляю, что это такое.

— Тогда оставайся, — ответила графиня, отпустила руку печального рыцаря и сделала шаг вперед.

— Нет!!! — воскликнул Оскар и последовал за графиней.

Сначала земля поднялась из тумана, покрытая паутиной рыбацких сетей, и едва не стукнула путешественников о гальку. Упругое полотно подбросило их в облака и поймало, чтобы снова опустить к земле и снова закинуть в небо. Оскар сумел зацепиться за сеть и поймал графиню на излете. Небо и земля стали обретать равновесие, из тумана проявились деревянные колья, расставленные вдоль берега, на кольях сушились корзины, перевернутые рыбацкие лодки были сложены в ряд, возле сетей толпился народ. Самые смелые вплотную приблизились к месту, где летающие люди должны были разбиться о камни. Несколько мальчишек и старец с седой бородой смотрели вверх на распластанные в сетях фигуры пришельцев. Мужчины с палками стояли поодаль, женщины подбирали своих любопытных детей и растворялись в тумане.

— Я же сказал, что омины летают без машин, — услышала графиня голос абрека, но не узнала его в толпе.

— Как это, без машин? — удивились мужчины с палками.

— Как хотят — так и летают, — загалдели люди. — Куда надо, туда и летят. Омины делают, что хотят. Оминам ничего нельзя запретить. Оминам не надо ничего запрещать, они все равно это сделают.

— Хорошо, что они летают, — произнес старец с седой бородой и галдеж прекратился. — Теперь посмотрим, как они спускаются на землю без лестницы.

Глава 7

Когда «усатый» флакер упал с небес посередине двора, Юля испугалась. Она не поверила, что это флакер. Она решила, что одеяло сорвалось с веревки и летает по двору, предвещая ураган. В испуге девушка выбежала во двор, столкнулась с Оскаром, и не поверила, что это Оскар.

— Собирайся, — сказал он хозяйке.

— Куда?

— Возьми это одеяло, воды, еды и то, что жалко оставить. До слез жалко! — уточнил Оскар и пошел в дом.

— Куда мы едем? — поинтересовалась Юля. — Или летим?

— Собирайся, — повторил Оскар, загружая в чемодан книгу Эккура.

— Это правда? — Юля подошла к графине, которая в задумчивости застыла возле машины. — Вы опять поранились? Давайте, я сделаю перевязку.

— Времени нет, — ответила Мира. — Уровень океана повышается. На месте Флориды уже архипелаг, а скоро совсем ничего не будет.

— Куда мы летим? — спросила Юля графиню. — Во Флориду?

— Понятия не имею. Лишнего не бери, возьми только то, без чего жить не сможешь.

— Ага…

— Я не имела в виду Оскара. Оскар сам собой разумеется.

— Ага, — согласилась Юля. — Я поняла.

Самой драгоценной вещью, без которой нельзя обойтись в дороге, и невозможно расстаться без слез, оказалась старая ворона, которая купалась в луже, растопырив свои драные перья, и не ожидала подвоха. Ворона была схвачена за мокрое туловище, как обыкновенная курица. Юля верила, что птица прилетела сюда из прошлого мира и не должна оставаться одна, потому что идентичных ей особей в лесу нет, значит, старость птицы может оказаться одинокой и безутешной. Юля взяла ее голыми руками, как Оскар рыбу, и Мира поняла, что зря волновалась за этих ребят. Эти двое выживут в пустыне, приготовят суп из песка и даже растолстеют от жизни такой, потому что конкурентов в борьбе за существование этим оминам не найдется. Вся планета будет принадлежать только им.

Старая мокрая ворона не успела каркнуть, как была завернута в одеяло по самый клюв. Высунув из ткани черный глаз, ворона уставилась на графиню. Впервые Мира увидела птицу так близко. Огромную, страшную, даже подержала ее в руках, пока Юля грузила на борт еду и наполняла флягу водой. У вороны был жуткий взгляд, страшный клюв и очень острые когти.

— Как вас угораздило, Сара Исааковна? — обратилась к вороне графиня.

Взгляд птицы исполнился величия и покровительственного участия, несмотря на то, что она продолжала находиться в руках у графини. Мира поразилась! В тот момент величию старой вороны поразилась бы даже английская королева.

— Опять задумалась? — окликнул графиню Оскар. — Что я говорил? Стоя спит. Сядь в машину, а то упадешь, — он положил в салон воду и сумку с бесценным прибором, вернулся в дом, выругал Юлю, которая путалась под ногами и задавала вопросы. Между ними завязался спор, но Мира уже не разбирала слов.

Все, что окружало и волновало графиню, вдруг отодвинулось от нее, краски поблекли, голоса умолкли. Сара Исааковна, завернутая в одеяло, едва не вывалилась из рук. «Действительно, лучше присесть», — решила графиня, влезла в салон, положила на колени ворону, поверх вороны развернула карту, на которой Оскар прочертил примерный маршрут. Взгляд графини окончательно помутнел. Последнее, что она видела — жирная красная полоса, прочерченная по карте мира; последнее, что слышала — голос Оскара:

— Что я говорил! Отрубилась… — сообщил подруге молодой человек. — Она не спала трое суток, боялась, что рыбаки нас убьют. Оставь ее в покое, пусть спит.

Графиня забылась на секунду, а когда пришла в себя, небо уже было темным, а звезды яркими. Флакер несся над водой со скоростью гоночного болида. Оскар осматривал гладь океана через старую видеокамеру. Юля старалась выглядеть оптимисткой и по тому, как сильно она старалась, Мира сразу сообразила: что-то не так. На полу валялись перечерканные карты. Фляга с водой опустела, мешок с едой исхудал, Сара Исааковна обсохла и выглядела вполне прилично, но очень грустно.

— Ничего, — успокоила графиня, — к рассвету доберемся.

— Рассвет уже был, — ответила Юля.

— А… — заметил Оскар. — С добрым утречком.

— Неужели я так долго спала?

— Мы думали, — призналась Юля, — что вы никогда не проснетесь.

— Первые два дня мы так думали, — уточнил Оскар. — На третий пытались тебя будить. На четвертый махнули рукой. На пятый решили похоронить, но забыли дома лопату.

— Мы подумали, что у вас на нервной почве летаргический сон.

— Как летаргический? — графиня вскочила с дивана. — Сколько времени? Где мы?

— Мы делали стоянку, — объяснила девушка. — Зарядили флакер от грунта, потому что в нас ударила молния прямо с земли, разрядила всю батарею. Мы попали в грозовое облако, думали, конец, а вы даже не проснулись.

— Какое облако? — испугалась графиня.

— Вчера ночевали на острове. Искали воду, но не нашли. Видели ежа с мягкими колючками, который лез по дереву. Оскар его поймал, съесть хотел, но я не дала…

— Какого еще ежа? Где мы?

— Не помню, как называется эта планета, — сказал Оскар, продолжая рассматривать океан.

— Какая еще планета? Хорош издеваться! Дай сюда камеру!.. — Мира отняла прибор и осмотрела окрестность. Откуда ни возьмись, из воды возникли острова, которых не было видно невооруженным глазом.

— Ты хорошо ориентируешься по верхушкам Аппалачей?

— Хреново, — ответила Мира.

— Тогда отдай камеру и спи дальше.

— Мы заблудились?

— Ничего подобного, — заявил Оскар. — Мы уже раз сто пролетели над Флоридой. Нет там никаких домов, ни одного острова из-под воды не видно, я ищу сушу, где можно разбить лагерь и поискать пресной воды.

— Сколько времени прошло? — спросила графиня. — Честно!

— Юля пожала плечами, а Оскар погрозил ей пальцем.

— Если честно, мы сами сбились со счета, — сказала девушка. — Когда мы летели над сушей — каждую ночь останавливались на ночлег, а сейчас…

— …А сейчас надо что-то решать. Либо сажаем батарею и падаем на воду, либо возвращаемся, пока еще можно дотянуть до материка.

— Надо дотянуть до Флориды, — предложила графиня.

— Вот она, твоя Флорида, — заявил Оскар. — Здесь, под брюхом машины. Сплошная ровная гладь. От горизонта до горизонта ни кочки. И что?

Флакер набрал высоту, Юля закрыла глаза от страха. Кабина светилась тусклым светом, в салоне царил бардак, характерный для долгого отчаяния, охватившего экипаж. Мире показалось, что флакер повис над водой, она поглядела вниз и не увидела ничего, кроме темноты. Даже звезды не отражались в сплошном отчаянии океана.

— Мы уже над Флоридой, — повторила Юля. — Некоторые острова еще заметны через прибор. Вполне возможно, что дом уже целиком под водой.

— Ничего подобного невозможно, — заявила Мира. — Если это тот дом, о котором я думаю, он должен быть рассчитан таким образом, чтобы один этаж всегда торчал на поверхности. Даже если все ледники земли растают в один момент — один этаж должен торчать.

— Мы прочесали Флориду вдоль и поперек, — повторил Оскар. — Тебе повезло, что ты спала.

— Чердак Копинского должен быть виден!

— Чердак Копинского не может быть выше гор, при всем моем отвращении к Копинскому. Где-то мы опять просчитались.

— Могла сдвинуться тектоническая плита, — предположила Мира. — Дом мог сместиться. Все, что угодно могло произойти. Там же Саргассово море! Бермудский треугольник!

— Летали мы над треугольником. Нет там ничего. Квадратный объект я бы заметил издалека.

— Ты знаешь, что Саргассово море ниже общего уровня океана?

— Ну и что с того? Дома Копинского больше нет. Приди в себя, Мирка!

— Может, он перекочевал на другое место? Может, ты ошибся с картой?

— Я ошибся? — рассердился молодой человек.

— Ты же не географ, а физик.

— Я пока еще не сошел с ума!

— Юля, а что ты изучала в своем институте?

— Филологию, — ответила девушка.

— Самая полезная наука на свете — филология, — вздохнула графиня.

— Я же не планировала провалиться в хронале.

— Думаешь, я планировала носиться над затопленной Америкой в компании с парочкой упрямцев и ручной вороной? Как вы ориентировались? У вас компас есть? У Жоржа в машине был компас. Вы взяли его?

— Заглючил компас, — ответил Оскар.

— Компас Жоржа не глючит! Где заглючил? Как заглючил?

Оскар вынул из кармана прибор со стрелкой, неуверенно плывущей по кругу, и швырнул на тумбу.

— Наверно, он с северного полюса перекидывается на южный? — предположила Юля.

— Ну, ты бы хоть не позорилась! — пристыдил подругу молодой человек.

— Наверно, он чует Бермуды.

— Юлька права, — согласилась графиня. — Этот компас что-то учуял.

— Еще один географ!

— Оскар, отпусти обруч газа, — попросила графиня.

— Хочешь свалиться на воду? Я не знаю, что будет, если флакер намочит юбку. Я лично не собираюсь грести руками до островов.

— Отпусти газ, тебе говорят!

— А я тебе говорю, что он ляжет на воду и больше не полетит.

— Ты можешь мне поверить второй раз в жизни?

Оскар отпустил нижний обруч и поднял взгляд к звездам. Машина вздрогнула и встала, стрелка компаса затрепетала над циферблатом. Летающий аппарат стал опускаться к воде.

— Мы с Юлей будем ловить рыбу, — пообещала Мира, — кормить тебя и грести к земле, только посиди спокойно.

— Честное слово, — согласилась Юля, — давай не будем спорить с Мирославой. Мы не нашли того, что искали, может она найдет.

— Делайте что хотите!

В машине воцарилась тишина, чреватая неизбежным скандалом. Никто из присутствующих не хотел произнести первого слова. Все ждали, когда аппарат, наконец, приводнится, заглохнет навечно, и правые с виноватыми станут очевидны без лишних препирательств. Но флакер медленно поплыл над водой в одном ему известном направлении. Оскар перегнулся за спинку дивана, убедиться, что ему не почудилось: флакер действительно движется.

— Послушай меня, физик-теоретик… — нарушила тишину графиня. — Послушай меня, неуча: когда Жорж ищет аномальные зоны и замечает, что компас забарахлил, он бросает руль и машина едет сама. Машина, Оскар! Четыре колеса с коробкой передач несколько метров катится сама в сторону аномалии, даже в гору. Самая обыкновенная машина, не сделанная на заказ в лаборатории Валерьяныча. Не знаю, почему, но знаю точно, что так бывает.

— Деформация пространства… — объяснил Оскар. — Нарушение гравитации — эффект черной дыры.

— Все может быть. Поэтому не трогай руль. Эта посудина учуяла цель.

Когда над землей взошло Солнце, черный океан впитал в себя синеву и стал видным во все горизонты, ровный и рябой, как рыбацкая сеть, растянутая на высоких столбах. Ни волны, ни облачка над водой. Даже звезды растворились бесследно в утреннем свете. Юля вылила из фляги последние капли и предложила графине.

— Я опять уснула? — спросила Мира.

Свидетели кивнули.

— Попейте, — предложила Юля. — У вас все признаки обезвоживания организма. Мы скоро встанем, машина израсходовала энергию и больше не заводится. Теперь мы опустимся на воду, и будем думать, как поймать рыбу. Вы не знаете, кровь морских рыб соленая или пресная?

— В голову не приходило… Я думаю, — ответила графиня, — что следующим животным, которое ты приручишь, будет акула. Никаких объектов не появилось? Мы падаем, Оскар? — спросила она и получила утвердительный кивок от человека, полностью отрешенного от земных проблем. — Ребята, я не хотела…

— Ничего страшного, — ответила Юля. — Выпейте воды, иначе вам станет плохо. Глупо терпеть жажду, когда еще есть вода. Тем более что вы ни в чем вы не виноваты. Мы с Оскаром столько пережили, что хуже не будет. Наоборот, мы вам очень благодарны за то, что вы принесли нам надежду. И тогда в лесу, когда вы спасли меня от полного отчаяния, и сейчас, когда мы почти смирились с тем, что уже не вернемся. Не бойтесь, мы не умрем. Оскар сказал, что флакер может держаться на воде сколько угодно. Надо только добраться до островов.

— Без весел… — добавил Оскар. — Но мы еще не пробовали запускать в воде колесо. А насчет еды не волнуйся. У нас всегда под рукой ворона. Довольно жирная и, надеюсь, питательная.

— Ну, Оскар… — расстроилась Юля.

— Чего?..

— Ты же не будешь есть Сару! Ты же мне обещал!

— А что я буду есть? Где меню? Где карта вин? Хоть бы она яйца нести научилась, твоя Сара… Почему ты не научила ее нести яйца?

«Они сошли с ума, — решила Мира и закрыла глаза. — Пока я спала, они спятили, поэтому им легче стало жить. Я тоже скоро сойду с ума и догоню их. Нам втроем будет ужасно весело».

Флакер наконец-то встал на поверхность воды и замер. Двигатель, которого и так почти не было слышно, умолк. В салоне наступила тишина, хотя, казалось, что тише уже невозможно. Графиня не думала, что звук, как температура, может измеряться в минусовых величинах, и не решилась поделиться своим открытием с физиком. Мире не хотелось встревать в разговор двух психов, готовых ловить руками акул и теми же руками грести до ближайшего острова. Машина умерла на поверхности океана. В салоне не ощущалось даже легкой качки, словно аппарат не приводнился, а встал на твердь.

— Не понял, — сказал Оскар и опустил купол. Морской ветерок взъерошил трухлявую обивку дивана. Ворона, учуяв свободу, прыгнула на юбку машины. Оскар прыгнул за ней и встал на воде. — Как вы думаете, — обратился он к дамам, — что меня держит? Кто раньше догадается — тому приз.

Мира свесилась за борт и осмотрела квадратную поверхность платформы под неподвижной водой. Море вокруг платформы было удивительно тихим, небольшие бугры, накатываясь на странное место, выравнивались и замирали.

— Мы стоим на крыше дома Копинского, — предположила графиня.

— Что б мне провалиться на нижний этаж, если это не так.

— Что б мне провалиться вслед за тобой, только как это сделать?

— Иди сюда… — Оскар вытащил графиню из флакера и отодвинул аппарат вместе с Юлей в угол каменного квадрата. — Видишь, круглый желоб? — спросил он, указывая в центр площадки. — Если мы придумаем способ поднять лифт на «крышу», мы сегодня будем загорать на песчаном пляже.

Графиня нащупала желоб в центре каменной площадки, убедилась, что он действительно есть, но как его поднять, не придумала. Оскар снял себя мокрые ботинки, изношенные за год скитания, и встал босиком в центре круга.

— Что ты делаешь? — спросила графиня, когда замучалась ждать.

— Что-то не то…

— Я не поняла, кому ты тут позируешь?

— Вода холодная, — объяснил Оскар.

— Опять не уловила логики.

— В принципе, эта панель должна реагировать на температуру тела чуть выше нормальной человеческой…

— Тридцать семь и два! — воскликнула графиня. — Точно!

— Почему?

— Точно тебе говорю, тридцать семь и два! У Жоржа обычная температура тела — тридцать семь и два. Если Копинский — тварь той же породы, это нормальный ключ.

— А почему? — удивился Оскар.

— Что почему? Почему ключ?

— Почему у Жоржа температура? Он болен?

— Ничего похожего. От Жоржа даже микробы предпочитают держаться подальше.

— С какой стати тогда температура?

— Откуда я знаю? Такая особенность организма.

— Ничего себе, — удивился Оскар, стоя босиком посреди океана. — Спит с мужиком и не интересуется, откуда у него особенности?

— Какое мне дело! У всех мужиков при виде голых девиц повышается температура.

— То есть, ты намекаешь… что если заняться сексом прямо здесь и сейчас, то платформа поднимется?

«Они сумасшедшие», — решила Юля и отвернулась, чтобы не видеть товарищей, но уши затыкать не стала. Она с удовольствием заткнула бы уши, но боялась проявить нетактичность. «Если эти двое хотят заняться сексом для того, чтобы открыть дверь, наверно, им не надо мешать, — подумала Юля. — Они уже сошли с ума, а скоро сойду, на них глядя, и наверно получу приглашение присоединиться к оргии».

— Юлька, иди сюда! — позвал Оскар.

— Не пойду, — ответила девушка, не обернувшись.

— Иди сюда, сказал! — прикрикнул молодой человек на подругу.

Расстроенная Юля нехотя вылезла из аппарата и встала босыми ногами на плиту, утонув по щиколотку в холодной воде.

— Давай, рассказывай, как ты нагоняла температуру на градусник, когда не хотела идти в школу. Вспоминай сейчас же…

— Расслабьтесь, ребята… — Мира вытащила из салона рюкзак, в котором хранилось оружие Ангелов. — Сейчас мы нагреем эту фигню до какой угодно температуры. А то и вскипятим. Посмотри, что там, под плитой.

— Довольная рожа Копинского. Что там еще может быть?

Графиня опустила теплый луч на плоскость, и вода расступилась. Платформа нагрелась и действительно поднялась. Достигла уровня высоты человеческого роста. Повисела, добавила еще полметра, вероятно, на неожиданную волну, и створка цилиндра разошлась, обнажив внутренности полой трубы, в которой не было ничего: ни кнопок лифта, ни указателя этажей. Пол кабины приподнялся над уровнем океана еще немного. На всякий случай.

— С Богом, — сказала графиня и первой ступила в лифт.

Юля перекрестилась и последовала за ней. Оскар погрузил в лифт багаж.

— Жаль бросать аппарат, — сказал он, глядя на флакер, — ну да ладно. Может, еще вернемся, — сказал и присоединился к дамам. Кабина закрылась и открылась внутри прозрачного помещения. Вокруг стояло нежное южное утро, шевелились от ветра макушки пальм, море синело у горизонта, и все бы было хорошо, если бы на диване не сидел господин Копинский, положив ногу на ногу. Вид у господина Копинского был озадаченный, словно его разбудили среди ночи после застолья, не объяснив причины. Разбудили и не предложили рассола. Копинский только успел прикурить сигару. Его до крайности тревожный взгляд немного рассеял туман табачного дыма. Ни поза господина Копинского, ни выражение его лица не обещали путешественникам ничего хорошего.

— Господи… — пошептала Юля и опустилась на колени. Сара вывалилась из ее рук, и первая пошагала к свободе. Копинский не обратил на Сару внимания. — Господи, спасибо… — повторила Юля и закрыла лицо руками, чтобы никто не увидел слез.

Вновь прибывшие на свет Божий продолжали стоять, не решаясь переступить порог без приглашения.

— Привет, Макс, — поздоровалась Мира.

Копинский приоткрыл рот и с некоторым усилием кивнул головой. Сигара едва не выпала на диван. У графини сложилось впечатление, что их визит дезориентировал хозяина дома. Копинский продолжал курить, рассматривая визитеров, как явление потустороннего мира, не до конца материализованное из небытия.

— Браво, ваше сиятельство! — наконец произнес хозяин. — Выше всех комплиментов…

— И тебе, Макс… большое спасибо. Без тебя бы не справились.

— Ну что ж… Пришли — заходите. Гостями будете…

— Да мы, собственно, — замялась графиня, — не задержим…

— Отчего же? Окажите мне честь.

Оскар усадил на диван заплаканную Юлю, но девушка сползла на пол и продолжила рыдать на коленях. Сквозь слезу этот мир казался ей не таким фантастическим.

— Ваше сиятельство откажется погостить? — расстроился Макс. — Чем же я снискал такую немилость?

— Брось, Макс! Свои люди, сочтемся. Мне бы Жоржу от тебя позвонить…

Оскар под шумок вынес из лифта вещи.

— Ты можешь делать все, что угодно. К девчонке и птице тоже не имею вопросов. А этот… останется. У нас с Шутовым старый разговор незакончен.

— Макс…

— Виноват, ваше сиятельство. Не для того я мечтал о встрече, чтобы так просто попрощаться с этим бандитом.

— Да ладно, договоримся. Что мы, не замолвим словечко за нашего бандита? Юля… Господи!

Девушка рыдала на ковре. Оскар с Мирой подняли ее с колен и снова усадили на диван. Макс предложил ей виски с содовой, что налил для себя, но так и не притронулся. Юля сделала глоток и снова зарыдала, тихо и жалобно.

— Ей надо на воздух… — сказал Оскар.

— Никто не спорит, — согласился Макс. — Девушки пойдут на воздух, а ты… задержись.

— Я задержусь, — согласился Оскар, — но совсем ненадолго.

— Мужики, брейк! — вмешалась Мира. — Раньше, чем вы подеретесь, дайте мне попытку уладить дело миром… если никто не против.

Никто не противился воле графини. Даже Юля перестала рыдать и замерла, глядя на пальмы за прозрачными стенами.

— Оскар тебе что-то должен, Макс? Если должен, скажи.

— Должен. Но с тебя, Мирослава, я чужих долгов не возьму. Все что он должен, я возьму только с него.

— Тогда говори, что ты хочешь? Говори со мной, а не с ним.

— Я хочу, чтобы он сделал для меня одну работенку. Сделает — пусть катится на все четыре стороны. Мы в расчете.

— Что, если не сделает?

— Не сделает — будет другой разговор.

— Представляю, что за работенка, Макс. Вполне возможно, что человеку она не под силу. И что тогда?

— Этот — сможет.

— Ты уверен?

— Не был бы уверен — торчали бы вы сейчас посреди океана.

— Оскар, как ты отнесешься к тому, чтобы немного поработать на Макса? — обратилась Мира к товарищу.

— Что тебе нужно? — спросил Оскар и Макс затушил сигару, отчего в помещении стало невозможно дышать.

— Сядь, потолкуем.

Оскар сел на диван рядом с работодателем.

— Вот и хорошо, — успокоилась Мира. — Вы потолкуйте, а мы с Юлькой подождем вас на улице. — Девушка встала на ноги, обняла графиню и опять зарыдала. — Ну, будет, будет… Все уже хорошо. Нам надо идти, Юля. Пусть мужики потолкуют. Слышишь? Сейчас мы выйдем на воздух, сядем на террасе и успокоимся…

Мужчины дождались, пока за девчонками и птицей закроется прозрачная дверь. Пока они усядутся на ступеньках, и Юлина истерика будет протекать под присмотром графини. Мира еще зашла, чтобы взять со стола салфетку, и вернулась к заплаканной девушке, и та обняла ее снова, потому что обретенный мир без графини начинал уплывать из-под ног.

— Видел мой дом? — спросил Макс.

— Ну, видел.

— Все облазал, все обнюхал?

— Еще не все…

— И что ты думаешь по этому поводу?

— Я думаю, что сволочь ты, Копинский, редкостная, но если я решу на тебя поработать, то поработаю добросовестно. Что ты хочешь сделать со своим домом? Надстроить еще этаж?

— Я получил его в наследство от отца и должен передать сыну.

— У тебя сын? Поздравляю.

— Нет. Но однажды он будет. И к тому времени я должен знать об этом доме все. Ты понял, Шутов? Мне нужна полная техническая документация: как устроен, что за возможности в него заложены… о которых я не осведомлен; как этими возможностями управлять, и что надо знать, чтобы не всплыть среди океана на дикой планете. Все, что я смог узнать сам, я тебе изложу. Остальную информацию хочу получить от тебя.

— Понял, — ответил Оскар.

— Сделаешь — я твой должник. Не получится — черт с тобой, Шутов, я не изверг. Но хотя бы попробуй. Поверю честному слову, если пообещаешь работать на совесть. Все, о чем мы говорили ранее — в силе. Получишь оборудование, лабораторию, зарплату назначишь себе сам, только ради всего святого, разберись с этим домом.

— Обещаешь в мою лабораторию без разрешения не входить и лишних вопросов не задавать?

— Сам поставь систему защиты, если не доверяешь.

— Допустим… но прежде чем я займусь твоей хатой, у меня будет личная просьба.

— К девчонкам и птицам не имею вопросов, — повторил Макс. — Если ты не при деньгах — оплачу дорогу за океан.

— Оплати, — согласился Оскар. — Оплати три билета туда и один обратно. Мне надо слетать в Москву, увидеть одного человека.

— Боровский тебя не знает, — грустно заметил Макс.

— Зато я его знаю.

— Едва ли он вспомнит.

— Не важно.

— Вернешься?

— Вернусь, — пообещал Оскар.

Тринадцатая сказка. МЕРТВЫЙ АНГЕЛ

Глава 1

— Я поразмыслил над природою человеческой, — сказал Валех, — и сообщаю тебе об этом. Я сообщаю тебе, что отныне мне известна причина, которая вознесла Человека в его гордыни над всеми прочими формами разума. По той же причине Человек обретает право возвыситься над Творцом и над сущим. По той же причине Человек снискал к себе раздраженную зависть тех, кто сильнее и мудрее его.

— Это неведенье, мой Ангел, или что-нибудь новое?

— Лучше чем неведение — возможность начать свою жизнь с чистого листа. Дар, несравнимый ни с чем. Дар, которого Человек не заслужил, но получил в награду. Дар, за который ему расплачиваться всю жизнь. Но как бы жестока ни была расплата, найдется много желающих поменяться с Человеком местами. Возможность начать жизнь с чистого листа — стоит дороже мудрого опыта. Придти в этот мир с пустой головой и голодным желудком, а уйти, скинув с плеч нажитое.

— Уйти в никуда, Валех. Уйти, понимая, что твое бытие ничего не стоит. Уйти, не зная, что тебя ждет по ту сторону жизни. Разве это не расплата за драгоценный дар? Человек приходит в мир с чистого листа и, уходя, вместо памяти, уносит такой же лист. Где справедливость?

— Скажи своему человечеству, чтобы зря не тратило времени на поиски справедливости. Скажи, что самое справедливое состояние души — абсолютная чистота. Между смертью и жизнью смысл искать бесполезно, а между жизнью и смертью его попросту нет. Справедливость, как идеальное равновесие природы, возможно только на ровном и пустом месте, которого Человек боится больше адских котлов. Справедливость, как идеальное, есть ничто. Но если качнулись весы в одну сторону, значит, качнутся в другую. Если занято место в раю — значит, освободилось в аду. И если есть на свете чистая справедливость, то она лежит на чистом листе, с которого начинается жизнь. Если тебе дан этот лист, будь благодарен за возможность, уходя, кинуть его в огонь.

— А если не дан?

— Значит, твой мир перестал быть человеческим. Значит то, во имя чего Человек явился на Землю, утрачено. Значит, на его место в человеческом облике стали проникать чужаки. Скажи своему человечеству, что дни его сочтены. То, ради чего оно существует, отныне не имеет значения, потому что Человек, утративший способность созерцать этот мир в первый раз, перестанет быть Человеком и станет персонажем для тех, кто видит дальше него. На этом поприще никому не дано преуспеть. Дано лишь подчиниться воле. Скажи, что не стоит жертвовать тем, что есть, ради того, чего невозможно предвидеть.

— Если Человек перестанет стремиться к тому, чего не сможет достичь, он будет несчастлив. А Человеку свойственно стремиться к счастью любой ценой, если ты этого до сих пор не понял, мой Ангел, значит, мало размышлял над природою человеческой.

— Скажи Человеку, что память, пронесенная через могилу, не самый короткий путь к счастью.

— А мы не ищем коротких путей, особенно к желанным целям.

— Скажи, что жертва, возложенная на мнимый алтарь, становится роковой потерей.

— Мой Ангел, кого ты пугаешь? Человека, который после смерти теряет все? Придумай что-нибудь пострашнее.

— Скажи, что неблагодарность с невежеством однажды достигнут цели. Тогда Человеку придется взвалить на плечи ношу, которая не облегчит путь, но утопит его в земле глубже всякой могилы.

— Мой Ангел… Я, конечно, скажу, мне не трудно. Только ни один Человек на свете не поверит ни мне, ни тебе.

«Женщину с пустой канистрой снова видели на дороге, — сообщала колонка горячих Туровских новостей. — Грибники, возвращаясь из леса, пренебрегли печальным опытом предшественников, посадили женщину в машину, чтобы подвезти до заправки. Женщина была напугана и избита, — вспоминал очевидец. — Ее одежда была покрыта масляными пятнами. Она стояла с пустой канистрой посреди дороги, но никто из нас не мог предположить, что случится минуту спустя…»

— Минуту спустя женщина пропахала асфальт задницей, — сообщила Мира Жоржу и развернула следующую газету со статьей, обведенной маркером. — Потому что… я помню этих придурков. Масла у них не нашлось, вместо бензина — солярка. Я же просила, поезжайте медленнее, не больше шестидесяти километров в час, а они рванули, как на пожар.

— Откуда им было знать, что они сажают в машину хроно-мираж?

— Объяснила же им, что сегодня я призрак, что не надо пугаться, а они ржали, как жеребцы. С утра пораньше в лесочке самогонки надергались и за руль. Я тут причем? Как им только журналисты поверили?

— Дальше читай, — сказал Жорж. — Ты читай, а я попрошу у консьержки кофейник. Замучился я с тобой…

Мира развернула статью областной газеты и прочла захватывающую историю о том, как водитель грузовика подобрал на дороге белую даму с белой канистрой, как белая дама превратилась в белое облако и белой лебедью выпорхнула в окно. К статье прилагался рисунок, сделанный совершенно не в тему, потому что белое облако, вылетающее из салона, никак не напоминало поведение графини в тот злополучный день.

— И этот дернул за шестьдесят, — вспомнила Мира. — Этот-то чего дернул? Нагрузился по самые борта и ломит сотню. Я не вылетала, Жорж! Я прыгнула на обочину в районе заправки.

— Было или не было? — спросил Жорж, заливая воду в кофейник.

— Грузовик, конечно же был, но не такой, как здесь нарисован.

— На факты смотри, а не на картинки.

— Вообще-то, — призналась графиня, — к тому времени я уже не была белой дамой. Я была дамой хорошо обвалянной в дерьме. Ну, ладно, было… — Мира отложила газету в стопку достоверных истории и развернула следующую статью, где приезжие студенты зафиксировали на фотоаппарат объект неизвестной природы, стоящий на обочине в обнимку с предметом, похожим на пустую канистру. Студенты не подвозили Миру к заправке. Студенты разбили в лесу палатку, чтобы денно и нощно выслеживать привидение, повадившееся в эти края. Судя по тому, что статья занимала полный разворот, авантюра удалась студентам на славу. Здесь был объемный трактат о природе привидений уральского края с примерными набросками, зарисовками и схемами аномальных зон, известных каждому местному школьнику. Только фотография блеклого человекообразного пятна у дороги говорила о том, что была проделана работа серьезная и опасная.

— Ты или не ты? — спросил Жорж.

— Черт знает… — сомневалась Мира. — Здесь как будто я стою в обнимку с канистрой. Нет, не помню, чтобы я ее обнимала. Канистра к тому времени была грязнее меня. Я ее на сидение в салон поставить боялась, не то, что к себе прижать.

— Туфта?

— Туфта, — согласилась Мира. — Можно, я не буду читать весь текст?

— Можно, — разрешил Жорж, и газета полетела под стол, в компанию к десятку таких же лжесвидетельств и фото-подделок.

Мира принялась за следующую статью. «Не может найти покой душа женщины с канистрой, погибшей в аварии на участке дороги в районе нового целлюлозного комбината»… — сообщалось в статье. Графиня не припомнила, чтобы на этой дороге были аварии, но спорить с автором статьи не стала, просто приняла от Жоржа чашку кофе и разлеглась на диване. Автор статьи сообщал, что родственники беспокойной дамы ведут себя неграмотно и не позволяют ей перекинуться в лучший мир. Убиваются горем, клянут судьбу, умоляют покойницу не оставить их в скорби. И надпись на надгробии сделана неправильно. И ритуал не был соблюден по христианским обычаям, а несчастные сироты до сих пор не знают, что мать умерла. Малюток кормят сказками о том, что женщина уехала в командировку и скоро вернется. Автор доказывал читателям простую истину: что этот свет не предназначен для мертвецов, что для мертвецов предназначен только тот свет и никакого другого. Мира с интересом прочла статью, прежде чем отправить ее под стол. Следующая вырезка заинтересовала ее еще больше, потому что автором являлся действительный член академии эзотерических наук, известный парапсихолог, народный целитель и большой знаток уральских аномальных зон, Яков Модестович Бессонов-Южин. Графиня пришла в восторг от короткой заметки, где признанный авторитет, не стесняясь в выражениях, поливал дерьмом впечатлительных водителей самосвалов, и утверждал, что им по пьяной лавочке мерещится то, чего нет и в принципе быть не может, потому что только ему одному известно, как выглядят настоящие привидения данной аномальной зоны. Мира рассмеялась, но оставила статью на столе, в стопке достоверной информации. Последний печатный продукт, предложенный ей для анализа, содержал лишь пространные выкладки о дорожных привидениях вообще, и привидениях в аномальных зонах. Автор лично присутствовал на месте событий, никакой женщины с канистрой не встретил, но не исключил возможности существования таковой, как психофизического фактора, являющегося продуктом активности человеческого мозга и необыкновенно чувствительной природы в данном лесу.

Графиня кинула статью под стол.

— Что делать будем? — спросила она.

— Коридор нужно закрыть, — сказал Жорж. — Пока задача не решена, мы будем заниматься ею вплотную.

— А потом… ты отпустишь меня в Москву?

— Мира!..

— Что?

— Ты натворила серьезных дел и нам предстоит поработать. Я советую тебе настроиться, иначе женщина с канистрой будет третировать население не одну сотню лет. Ты добьешься, что на этом месте будет палаточная стоянка энтузиастов. Завтра мы выдвигаемся на объект, начинаем работать и никаких разговоров.

Графиня не стала спорить и выдвинулась на объект вместе с Жоржем. Она узнала дорогу и лес, и заправку, куда не раз являлась с канистрой в худшие времена. Здание заправки казалось ей тогда огромным, внутри работали страшные мужики, которые могли послать несчастную на три буквы. Сейчас грозная постройка превратилась в убогую хижину с сонным кассиром, готовым намочить штаны, если еще раз когда-нибудь встретит призрака. Мире стало смешно. Она вспомнила, что в последний раз расплатилась с заправщиком стодолларовой купюрой, которую тот пошел менять и пропал. У нее созрела идея остановиться и навестить должника. Этак, невзначай, выплыть из тумана с пустой канистрой и спросить душевно: «Ну-с… где моя сдача?» Ради такого случая Мира готова была переодеться в светлые штаны и измазаться маслом для достоверной картины, но Жорж не стал тормозить у заправки, он поехал в направлении комбината и очень скоро нашел то самое место у поворота, рядом с которым все еще валялся рекламный щит прошедшего ралли.

— Встань в эпицентре портала, — сказал он, — и стой, пока не разрешу отойти.

— И вся работа? — удивилась графиня.

— Стоять, возможно, придется долго. Устанешь — присядь, только не отходи.

Мира ступила на гиблое место, где мощные протекторы джипа когда-то в слякоть размолотили обочину. Мире показалось, что она узнала куст, который приложила бампером. Куст с тех пор немного пришел в себя. Графиня — не очень. Она узнала камни, которые раскладывала на дороге для ориентира и убедилась, что стоит правильно. Жорж поставил Греаль на капот и открыл бутылку с водой.

— Поработаешь маяком, — сказал он. — Греаль будет считывать с тебя информацию, пока пространство не выровняется, и ворота не закроются сами. Если пропадет лес — не паникуй. Наступит темнота — радуйся, потому что скоро прибор закончит работу. Если не будет видно совсем ничего и возникнет легкая невесомость — старайся не улетать далеко.

— А можно взять в руки канистру? — спросила Мира.

— Если тебе не надоело валять дурака, возьми.

— А белые штаны надеть можно?

— Можешь хоть в простыню завернуться, только не вздумай садиться в машины, которые остановятся рядом с тобой.

— А можно, ты отъедешь подальше, чтобы тебя видно не было.

Не прошло получаса, как из-за поворота вырулил самосвал.

— Эй! — крикнула Мира и помахала канистрой. — Бензинчика не сольешь, друг?

Самосвал врезал по тормозам так, что дым повалил от колес; взревел, как бешеный, рванул с места и с оглушительным хлопком преодолел звуковой барьер, отбросив на асфальт лишнюю деталь из-под днища кузова. Мира представить не могла, что самосвалы отечественного производства летают наперегонки с «Конкордами». «Разве я кого удушила? — спросила она себя. — Разве кого зарезала? Ведь слова грубого никому не сказала».

До наступления сумерек графиня испугала до смерти двух водителей фур, обратила в бегство легковую машину, и лишила водителя старенький микроавтобус. Водитель сам напорол ерунды. Сначала он тормознул, потом въехал в кювет колесом, потом просто не смог завестись и кинулся в лес без оглядки.

«Ну, Яшка! — злорадствовала графиня. — Будешь знать, кто из нас «сайнс-фикшн», а кто «реалити»!

Когда сумерки сгустились, лес пропал, а может, просто перестал быть виден. Мира не видела ничего кроме серо-зеленой пустоты вокруг и дороги, которая повисла над бездной. Пугать пустой канистрой на этой дороге было некого. Вокруг стояла убийственная тишина, изредка нарушаемая стрекотанием насекомого. Мира не могла понять, что это: крупное насекомое где-то далеко, либо мелкое, но поблизости. Стрекотание гадко щекотало ухо. Непроницаемая пустота окутывала графиню со всех сторон. Только небольшой участок асфальта под ногами напоминал о реальном мире, ненадолго покинутом ею.

«Ерунда, — сказала себе графиня. — Сказано стоять — значит, надо стоять». Спокойствие ненадолго согрело ей душу. Стрекотание стало ближе. Мире показалось, что на нее летит гигантская стрекоза, щелкая металлическими крыльями. Скоро она смогла определить направление. Нечто огромное надвигалось на нее из пустоты по невидимой дороге. Стрекотало, цокало, грохотало так, что в пору было заткнуть уши, пока, наконец, не выкатилось из тумана, и не встало перед графиней во всем своем безобразии. Здоровый четырехколесный велосипед едва не придавил колесом. В седле сидел мужик с накачанным торсом и пулеметными лентами через оба плеча. Из-за пояса торчала парочка револьверов, багажник за спиной был битком набит железом военного назначения. Тут имелся и гранатомет с номером завода-изготовителя, и ржавая винтовка времен гражданской войны, и полный ящик гранат. Рыжий ирокез шваброй торчал из черепа, за велосипедом тащилась пушка с четырьмя стволами на двух железных колесах.

От страха у графини перехватило дух. Пугать это существо было чревато и неразумно, извиняться — глупо, делать вид, что тебя здесь нет — слишком поздно, когда колючий взгляд пронзил до костей. В пору только удрать и спрятаться, но вокруг графини была пустота, и она в отчаянии протянула вперед канистру.

— Бензинчика не сольете? — спросила она предсмертным полушепотом и зажмурилась.

Реакции не последовало, и графиня готова была спрятать канистру, но рука онемела в постыдной позе и никак не гнулась обратно. Сердце графини съежилось, колени подкосились, язык прилип. Железная тачка продолжала стоять перед ней на дороге. «Капец мне», — решила графиня, прежде чем утратила свойство соображать. Когда под всадником скрипнуло седло, графиня приоткрыла глаз. Лязгнули педали, звякнула цепь, существо согнулось и огромной, грязной рукой схватило пластиковую канистру, которую Жорж купил вместе с новой машиной. Емкость взметнулась на раму. Существо достало из сапога флягу, откупорило крышку, наклонило горлышко и набулькало внутрь немного тягучей черной жижи, похожей на пережженное моторное масло. Канистра шлепнулась к ногам Мирославы, и мертвая тишина опять воцарилась вокруг.

— Спасибо, — прошептала графиня, подбирая канистру с асфальта.

Существо на огромном велосипеде не ответило ничего. Некоторое время оно еще глядело на графиню сверху вниз, потом налегло на педали. Мироздание, только что пустовавшее, вдруг наполнилось грохотом и скоро опять затихло. Графиня села на асфальт. Она поняла, что больше ей не удастся напугать никого. Более того, она уже не женщина в белом с пустой канистрой. Она трусиха в грязных штанах с черной жидкостью в емкости. С жидкостью, о назначении которой она не смеет предполагать. Любопытство заставило Миру отвернуть крышку и сунуть нос внутрь. Сначала она не почувствовала ничего, потом засунула нос поглубже и втянула в легкие такую несусветную вонь, что не устояла на четвереньках. Сначала остановилось дыхание, потом заколотилось сердце. Душа графини рванулась прочь и замерла на безопасном расстоянии от тела. Сердце встало, не желая перекачивать кровь с отравой. Встало, постояло, подумало да и выплюнуло из себя остатки во все артерии сразу. Мир вокруг графини свернулся трубой и намекнул на свет в конце коридора, но скоро и свет погас. Она ударилась лбом об асфальт, а когда очнулась, возле нее стояла машина Жоржа. Лес зеленел деревьями и травой. Дорога была пуста.

— Поедешь к Серафиме, — услышала графиня голос Жоржа. — Подышишь воздухом, а я утрясу дела и тебя заберу.

— Мне надо в Москву, Жорж. Оскар дал мне слово, что не пойдет к Учителю, пока не дождется меня.

— Сначала ты перестанешь валяться посреди дороги, потом отправишься к Серафиме и убедишься, что там все в порядке. И только после этого вернешься в Москву. У тебя будет время насладиться обществом Шутова. Вставай, пока тебя не раздавили машины.

— Не встану. Мне и здесь хорошо. У меня здесь хорошие воспоминания, Жорж, может быть лучшие воспоминания моей жизни.

Зубов поставил в багажник канистру с неизвестным раствором, и взгляду графини открылась дорога до горизонта. Самые жутки события жизни были связаны с этим участком земли, но воспоминание о том времени оказалось таким приятным, что невозможно было встать на ноги. Сцена напоминала последствие дорожно-транспортного происшествия с полулетальным исходом. Водитель, наехавший на пешехода, укладывал в багажник его личные вещи; пострадавший продолжал лежать под колесами.

— Тебя отнести? — предложил Зубов.

— Если не дашь повидаться с Оськой, я тебя съем. Предупреждаю по-хорошему. Порву на куски и съем.

— По-моему, ты просто влюбилась.

— И что? Не суйте нос в чужую канистру, уважаемый Георгий Валентинович. Займитесь своими делами, окажите любезность, и оставьте меня в покое.

— Ни за что. Без тебя скучно жить. Так что перекладывайся в машину, принцесса! Не отнимай время ни у себя, ни у меня, ни у Шутова.

— Пожалуйста, Жорж! — взмолилась Мира, но вместо этого была поднята с асфальта и уложена на заднее сидение нового джипа, не уступающего предыдущему ни мощностью, ни габаритами.

— Ты скормила слабоумной девочке вакцину Гурамова, — напомнил Жорж. — Мне нужно знать, что происходит на хуторе. Не поедешь ты — поеду я, и сам буду решать, что делать. Тогда не обижайся.

Сказать, что тетушка Серафима сильно обрадовалась приезду графини — значит, не сказать ничего. Тетушка Серафима так обрадовалась, что бежала в поселок на больных ногах, чтобы накормить свою гостью по-царски. С тех пор, как женщина поверила, что получает из Германии заслуженную пенсию, она перестала пугаться цен и стала одалживать соседям, не заботясь о возвращении долгов, поэтому соседи расступались у нее на пути и только приветствовали забег. Тетушка Серафима также раздарила кур и козу, чтобы больше внимания уделять своим подопечным девицам, поэтому от ее забега шарахались даже куры и козы.

Лизонька осталась за хозяйку в доме. Ниночка не слезла с чердака, потому что наблюдала, как тетушка Серафима бежит по дороге, размахивая авоськами. Ниночка знала, что в магазине продаются конфеты, и не могла оторваться от зрелища.

— Я написала стихи про кота, — сказала Лиза и положила на стол тетрадку, в которой не было ни одной буквы, одни рисунки с каракулями. — Давай, я сейчас прочту, а ты увезешь в Москву, напечатаешь в журнале и привезешь деньги.

— Ты написала по-русски? — удивилась Мира.

— Конечно. Я же сказала, в Москву! Ты разве не слышала?

— Слышала, слышала. Ладно, читай.

— Стих про кота Мартина, — уточнила поэтесса. — «У меня живет настоящий кот». — Девушка выдержала паузу и убедилась, что заголовок произвел впечатление. —

— У меня живет

Настоящий кот.

Не какая-то игрушечка резиновая,

Не какая-то подушечка магазиновая,

Он сметанку ест,

Он в лоточек срет,

У меня живет

Настоящий кот.

Лиза положила тетрадку на стол и требовательно посмотрела на Миру.

— Все? — спросила графиня.

— Все.

— Элли…

— Теперь меня зовут Лиза, — поправила девушка.

— Лиза! Слово «срет» надо заменить. Никакой журнал не возьмет стихотворение с таким словом.

— Почему?

— Потому что оно неприличное. Ну… или, скажем, условно приличное. Редактор его не пропустит. Можно, например, написать не «в лоточек срет», а «водичку пьет».

Лиза задумалась. Мира позволила девушке сосредоточиться и почиркать немного в тетрадке карандашом.

— Так неправильно, — пришла к выводу Лиза. — Что это он только ест и пьет? Не получается целого кота.

— Чего не получается? — удивилась графиня.

— Не видно жизни кота Мартина. Просто еда — это еще не жизнь. Просто еда — это скучно.

— А если еда и ящик с какашками — тогда весело.

— Все люди такие глупые, — обиделась Лиза. — Смотрят только в тарелку, а позади себя ничего смотреть не хотят. Люди такие глупые, что с ними даже не о чем говорить.

В этот раз задумалась Мира. Задумалась крепко, даже не заметила тетушку Серафиму, которая пронеслась мимо нее с набитыми сумками, и скрылась за кухонной занавеской. Мира вспомнила Ханта, их беспробудные пьянки у холодного камина парижской квартиры, и рассуждения о жизни, которые ставили ее в тупик. Приблизительно, как сейчас. Она никогда не думала, что коробка с какашками вернет ее в те времена, которых не было ни для кого, кроме нее и Автора, переписавшего главу, и швырнувшего лучшие дни ее жизни в мусорный ящик…

— Мирочка, я поставлю тесто, — перебила ее мысль Серафима. — Ты же переночуешь… А утром будут теплые пирожки на дорогу. Когда за тобой приедет этот мужчина?

— Тетя Сима, — обратилась к женщине Мира. — А с какой стати Мартин у вас срет в лоточек? Ему на дворе места мало?

— Наподдали ему как следует наши коты, — пояснила хозяйка. — Теперь его дома держим. Кот-то балованный! Что не по нем — капризничает. Там, в Германии, его набаловали, а мы здесь мучаемся.

— Есть еще одно стихотворение про Мартина, — напомнила о себе Лиза. — Читать?

— Читать, — вздохнула графиня.

— Мы погладили кота

Аж до кончика хвоста.

Чтобы кот захлопнул рот,

Чтобы был доволен кот.

— Все?

— Нет, у меня еще много стихов.

— Мирочка! — снова вмешалась Сима. — Может, лучше к ужину испечь пироги?

— Тетя Сима, — графиня поднялась из-за стола и уединилась с хозяйкой дома на кухне. — Вы весь сироп ей споили?

— Весь, Мирочка, весь. Все, как ты написала в бумажке, — Сима махнула рукой на отрывной календарь, под которым было приколото булавкой расписание приема лекарства. — И Лизоньке, и Ниночке. Они сладкое любят. Они даже микстуру сладкую пьют. Вон, твоя бутылка на полке стоит. На донышке осталось.

— Тетя Сима… вы не почувствовали изменений?

— А чего нам менять? Мы живем хорошо, никому не мешаем. Девочки мне помогают на огороде. Бывает, я прихворну, так они сами и грядки прополют, и воды нанесут.

— Зачем носить? У вас же водопровод! Тетя Сима, вы меня убиваете!

— Так, с речки же… сосем другая вода.

— Та же самая вода, тетя Сима! Та же! Только из скважины чище.

— Не знаю, Мирочка, не знаю… Я все мечтаю, что вы с Женей поженитесь, будете приезжать к нам в отпуск, детишек своих привозить, а может быть, дом здесь прикупите. Вот хорошо-то будет! Лишь бы ты парня хорошего не упустила! Женя — какой золотой человек! Выйдешь за такого — в раю будешь жить. И я буду за вас спокойна, а то ведь помру — на кого девчонок оставлю?

— Отправите их в университет, пусть физику учат.

— Так далеко… — вздохнула Серафима. — Так далеко эта ваша Москва. И чего молодежь туда рвется? Разве здесь плохо?

Когда теплые пирожки были сложены в корзину и поставлены в большой джип, тетушка Серафима всплакнула, а Лиза подошла к графине и поцеловала ее, как дальнюю родственницу, формально и безучастно.

— Ты же любила моего папу, значит, любишь меня, — сказала она, объясняя свое родственное поведение.

— Откуда ты знаешь?

— Помнишь, как мы с тобой ехали сюда в первый раз? Ты сказала, что папу обязательно нужно любить очень сильно, чтобы он не попал в ад. Чтобы для него хотя бы в чистилище место нашлось, хотя бы стоячее у сортира.

— Интересно! Что я еще тебе говорила?

— Я помню все, — уверила Лиза графиню. — Ты сказала, что люди прибили Бога гвоздями к кресту за то, что он прогнал их из рая, но это не так. Ты просто не знаешь, а говоришь. Бог не прогонял из рая людей. И убили Бога не люди. Вы приняли на себя чужой грех и не знаете. Я знаю, кто это сделал, но не скажу. Если только открою рот — они вернутся за мной. Когда мы летели на самолете, помнишь?.. Я думала, мы летим в рай, просила Бога открыть ворота, но потом самолет опустился. Наверно, Бог никогда не простит людей, потому что тоже не знает, кто же на самом деле его угробил.

— Если Бог кого-нибудь и простит, то вы с бабушкой Серафимой будете первыми в списке, — пообещала Мира.

— А папа?

— К папе могут возникнуть вопросы, но если ты будешь сильно его любить, то есть надежда на стоящее место в чистилище. Только ты должна любить его очень сильно.

Мира долго думала, прежде чем отчитаться перед Жоржем о визите на хутор. Перелистывала бумаги, выданные Карасем. В течение суток, она выучила их наизусть и без труда находила нужную информацию, но к определенному выводу не пришла. Первое, что интересовало графиню по делу вакцины Гурамова, это участие «проф. Боровского Н.В.», открывателя изотопа, на свойствах которого был построен лечебный эффект. В чем именно эффект заключался, Мира не поняла из бумаг, не поняла и из личного общения с пациенткой. Капитан Карась и подавно не понял, поэтому засекретил материал и вымарал химические формулы черным маркером.

— Эти девицы не смогут ужиться в цивилизации, — сделала вывод графиня. — Ни приведи Господь, Серафима загнется — я не знаю, что делать. Их даже в дурдом отдавать опасно.

— Кто они? — спросил Жорж. — Что за Нина постеснялась выйти тебя проводить?

— Такая же девочка со странностями.

— Она тоже принимала вакцину?

— Это мой прокол. Извини, Жорж, не подумала! Сима все делит пополам между ними. Дает конфету одной — другая немедленно хочет такую же. Я просто не предупредила ее.

— Если они обе прошли курс, то все ясно.

— Что ясно? Что тебе ясно, Жорж, объясни, потому что мне лично не ясно ничего.

— Их мозг работает на общей частоте. Одна девица пошла тебя провожать, вторая желала тебе счастливого пути ее словами. Им не обязательно выходить вдвоем, чтобы видеть, что происходит. Они достаточно ясно видят глазами друг друга.

— Серьезно?

— Теперь представляешь, что могла натворить вакцина Гурамова, появись она в свободной продаже?

— Ты не дал ей появиться? — догадалась графиня. — Ты или не ты?

— Я до последнего момента верил, что изотопы Боровского нельзя превратить в вакцину, которая даст мутацию в человеческом организме. По всем известным законам биологии, организм должен отторгать чужеродное. Гурамов преодолел барьер просто и гениально. И таких подвижников с каждым годом становится больше. Я уже не в состоянии контролировать всех.

Попутчики умолкли и продолжали молчать, обдумывая каждый свое, пока их мысли не пересеклись на общем выводе.

— Разбирайся с Греалем, Мирослава! Разбирайся, пока не поздно. Здесь стало слишком много проблем.

— Так может быть… — предположила графиня, — ты дашь мне свой Греаль для образца? Хотя бы на время.

— Не дам, — ответил Жорж. — Мой Греаль — последняя страховка в этом опасном бизнесе.

— Ну, Жорж!..

— Глупо рубить гнилой канат, пока не подпоясался новым. Особенно, если висишь над пропастью. На Земле скоро будет столько проблем, что один Греаль со всеми не справится. Может быть, ты права, а я не прав. Может, стоит дать шанс человечеству спасти себя. А что оно, собственно говоря, теряет?

Глава 2

В пустынном фойе физического факультета, перед расписанием занятий стоял одинокий омин и рассеянным взглядом осматривал стенд. Лекции уже начались, одинокому омину некуда было деться, разве что сходить в буфет, где во времена его студенчества подавали изумительные сосиски, но на сосиски омину денег катастрофически не хватало. Омин потратил их на более важные вещи и не учел инфляции, которая за прошедший год превзошла разумные ожидания. Омин ждал подругу и не имел средств даже для того, чтобы угостить ее чашечкой кофе. Омин должен был утром явиться в аэропорт, но средств на такси тоже не было. Он потратил все, что занял у работодателя в счет будущей зарплаты, и теперь ужасно себя укорял. Подруга задерживалась, лекции Боровского начинались только со второй пары.

— А Юлька где? — удивилась Мира, увидев одинокого омина.

— Одолжи, сколько не жалко, — обратился молодой человек к подруге. — Доберусь до Флориды — вышлю.

— Что случилось с Юлькой? — повторила графиня, вынимая из сумочки кошелек.

— Она остается в Москве. Надо было квартиру снять, все такое… Я не рассчитал со своими расходами.

— Почему снять? Разве у них нет квартиры?

— Мать ее не признала, тетка тоже. Она еще надеется, что твой упрямый «автор» заново перепишет роман. Соседка ее приютила, пока сын в отпуске. Потом надо будет куда-то деться. Я бы купил, но цены-то зверские. Если б я знал, какие здесь цены! Такой аванс даже у Копинского просить неудобно. Пусть пока на съемной хате перекантуется. Через годик что-нибудь сочиним…

Мира положила в руку просящего несколько купюр, Оскар, не считая, сунул деньги в пустой карман.

— Что бы я без тебя делал… — поблагодарил он. — Учителя бы пришлось просить. Сначала бы одолжил, потом познакомился.

— Ты его уже видел?

— Через полтора часа он читает лекцию по теории относительности, — сообщил Оскар. — Можешь себе представить? Учитель… читает лекцию по теории относительности. Куда катится этот мир?

— Не знаю, куда катится мир, но мы с тобой катимся в аудиторию, где Учитель читает лекцию. Даже если лекция о зеленых человечках, мы все равно туда катимся.

— Я подумал… — сказал Оскар. — И решил, что этого делать не стоит. Учитель всегда был со странностями. Если он начнет меня вспоминать — совсем крыша съедет. Не стоит нам видеться. Он прожил без меня прекрасную жизнь, пусть еще поживет.

— Он прожил без тебя ужасную жизнь, — напомнила Мира. — Та жизнь, которую он прожил с тобой, имела хотя бы ничтожный смысл.

— Не напоминай! Самому тошно. Я не знаю, что делать, Мирка, — Оскар отвернулся к окну и стал рассматривать окна соседнего корпуса. — Хожу тут со вчерашнего дня, как лось… Знакомые рожи уже защитились, кандидаты наук… за которых я задачки решал на экзаменах. В упор не узнают. Может, это и хорошо.

— Твое дело, — согласилась графиня.

— Посижу на лекции, да пойдем с тобой куда-нибудь, по Москве погуляем. Вспомним старые времена. Видишь корпус? Там когда-то был профилакторий. Теперь не знаю. Когда-то я жил там по два месяца в семестре, как сирота с подорванным здоровьем, который проявляет способности… В отдельной комнате, в блоке на двоих со всеми удобствами. А как там вкусно кормили!

— С каких это пор у тебя подорвалось здоровье, сиротка несчастная? — удивилась графиня.

— Как только узнал, что больным сиротам полагается бесплатный профилак — так оно сразу же подорвалось.

— Учитель похлопотал?

— Не без этого, — признался хворый сирота. — А в подвале были спортивные залы, там я занимался дзюдо, чтобы не ходить на физру, и тренер у меня был — отличный мужик.

— Ты у нас не только больной, но еще и спортсмен.

— Я даже ездил на сборы.

— Оскар… Юлька точно решила с тобой не ехать? Вы уже сдали билет?

— Билет она порвала на глазах своей ненормальной мамочки.

— Вообще-то его можно восстановить.

— Дело не в этом. Дело в том, что с Юлькиной семьей не все чисто. Оказывается, ее матушка родила дочь, которую украли из коляски у магазина игрушек. Говорят, цыгане умыкнули. Женщина сперва убивалась, потом подлечилась в больнице от нервного расстройства, потом все забыла. Бывает такая странная реакция организма на стрессы — взять и забыть. Тетка сказала, что ее обкололи какими-то препаратами до полной амнезии. Но тетка-то историю помнит. И вот, является эта дочь. Представь, какие там страсти!

— И мать ее не хочет признать?

— Это не вся история. У них же еще дядька есть, который эмигрировал, сколотил в Европе состояние и отписал наследство пропавшей племяннице. Ей и тому, кто ее найдет. Так вот, дядька в прошлом году копыта отбросил, а Юлька — не первая девица, которая заявилась и представилась пропавшей дочерью.

— Можно ведь сделать экспертизу.

— Можно-то оно можно, только кто даст гарантию? Матушка — дремучая самка. Ее задача — сокровище охранять. Она не верит никому, не поверит и в экспертизу.

— Бедная девочка!

— Вот я и думаю: представлюсь я, допустим, Учителю, у которого и без меня… шестеро по лавкам. Представляешь, какой бардак может начаться в его голове?

— Ты же хотел…

— Я хотел его видеть. Пойду на лекцию, послушаю теорию относительности. Вот уж, действительно, такого зрелища я пропустить не могу. А потом… Ты приедешь ко мне во Флориду?

— Я все еще надеюсь, что приеду к вам с Юлькой.

— Она не оставит мать! Нет, Юлька ясно дала понять, что видеть меня не хочет. Она решила остаться с матерью до конца, пока не сведет ее в могилу. Высшее проявление дочерней любви. А ты давно свою матушку навещала?

— Не поминай всуе!

— Вот так и выходит… — покачал головой Оскар. — Я даже Женьку навестить не рискнул. Хотя этому уже терять нечего. Он уже в нирване. Как отпраздновал День Галактики — так до сих пор счастлив. Если я ему покажусь…

— Не надо.

— Вот и я подумал. К людям надо относиться бережно. Не так, как я относился к ним раньше. А к людям, которые дороги… Ты ведь знаешь, кто для меня Учитель.

— Твое дело. Мне в любом случае придется встретиться с твоим Учителем. Есть одна пикантная тема для разговора. Я пойду на кафедру, может, перехвачу его до начала лекции. А ты постой и подумай.

— Только про меня не говори ничего, — предупредил Оскар. — Я буду ждать тебя после лекции в буфете на восьмом этаже…

Графиня назначила профессору Боровскому встречу в том же буфете, но лишнего не сказала. Она решила угостить профессора студенческой сосиской и в демократичной обстановке поговорить о деле. Боровский, в свою очередь, пригласил графиню погостить у себя на даче, которая пустовала и вполне годилась для цивилизованного общения. Даже аномальные явления, которые происходили в окрестностях, перестали казаться Натану аномальными. Натан решил, что от них вполне можно абстрагироваться после тяжелого рабочего дня, если сразу лечь спать.

После лекции Оскар отправился на свидание с графиней, но застрял в ожидании лифта. Кабина гуляла на верхних этажах, пока толпа студентов не отчаялась ждать, и не ушла пешком. Следующая пара уже началась. Оскар остался один, когда лифт, наконец, опустился. Он вошел и приготовился жать на восьмой этаж, когда следом за ним в кабину спешащей походкой вошел Натан Валерьянович.

От неожиданности Оскар поздоровался. Натан Валерьянович ответил ему приветственным кивком. Лифт замер с раскрытой дверью на целую вечность. Целую вечность закрывалась дверь, целую вечность кабина отрывала массу, словно стадо чертей повисло на тросе. Натан Валерьянович никогда не разглядывал случайных попутчиков. В общественном транспорте он уходил в себя, и иной раз умудрялся проехать нужный этаж или остановку. Но между вторым и третьим этажом Оскар поймал на себе внимательный взгляд. Поймал, опустил глаза и покраснел. Учитель смотрел на него в упор, немного нетактично, немного странно. Смотрел, словно хотел начать разговор о личном, но повода не находил. От смущения Оскар провалился в себя и только считал этажи. «Четвертый, пятый, шестой…» На седьмом этаже лифт встал, открыл дверь в ожидании пассажира, который давно убежал по лестнице. Оскар решил, что самое время смыться, но побоялся, что его поведение будет выглядеть непристойно. Новая вечность неведения и беспокойства начала отсчет. Дверь закрылась, коробка лифта потащилась на восьмой этаж. Оскар готов был выпрыгнуть на ходу и бежать без оглядки, но Натан продолжал смотреть на него внимательно и тревожно.

— Вы Оскар? — вдруг спросил он.

— Да, Учитель, — ответил омин, и слезы подкатились к его глазам.

В ожидании Натана Валерьяновича Мирослава съела сосиску и принялась за другую. К тому моменту, когда профессор Боровский в компании ученика появился на пороге буфета, с сосисками было покончено и Мира решила, что у нее видения на почве обжорства. Что в местные колбасные изделия добавляют галлюциноген, чтобы студентам и педагогам легче было принимать желаемое за действительное. Мира посмотрела на странную компанию сначала издалека, потом вблизи. Оскар показался ей слегка растерянным, Натан необыкновенно довольным. Таким довольным профессора Боровского по жизни не видел никто, даже студенты не узнавали своего наставника, только опасливо косились в его сторону.

— Что вам заказать, милостивые господа? — спросила графиня. — Кофе с коньяком? Сосиску с горчицей?

— Никаких сосисок! — заявил Натан. — Мы немедленно едем на дачу. Там я готовлю праздничный ужин, а вы — готовитесь отвечать на мои вопросы, и никаких уважительных причин! Будете отвечать на все вопросы подробно и аккуратно.

— Приплыли мы с тобой, Оська, — испугалась графиня. — Плакали наши стипендии. Ты еще подергаешься на тройку с полюсом, а я на экзамене у Валерьяновича больше «неуда» не получу никак!

Натан Валерьянович и не думал шутить, он достал из кармана ключ от машины и вручил его Мирославе.

— Помнишь, где парковка для преподавателей? Найдешь сама, или я попрошу кого-нибудь из студентов вас проводить?

— Натан Валерьянович, этому парню утром лететь в Америку. Он подписал контракт и даже получил аванс.

— Никакой Америки! Никаких контрактов, пока мы как следует не поговорим! Я слишком долго ждал, чтобы отпустить вас в Америку завтра утром. Нет! Какая Америка?! Особенно тебя, Мирослава! Тебя только отпусти — потом не сыщешь. Сейчас вы спуститесь в машину и подождете, пока я предупрежу начальство и сдам на сигнализацию кабинет.

Боровский не шутил. Не успела закончиться четвертая пара, как профессор уже резал мясо, подпоясавшись фартуком. Резал крупными кусками, валял в специях и кидал в кастрюлю. Оскар искал штопор и удивлялся, когда находил знакомые вещи на привычных местах, как будто штопоры могли храниться где-то, кроме кухонного стола.

— Я обратил внимание на этого молодого человека еще на лекции, — рассказывал графине Натан. — Тогда еще мелькнула мысль: «кто он?» Курс я знаю достаточно хорошо, не один экзамен у них принял. Ребят из органов, которых мне тайно присылает Валерий Петрович, видно сразу по выражению лиц. Они так лекций не слушают. Что за странный человек, думаю? Я ведь даже мечтать себе запретил, но потом сопоставил факты: ты приехала, ничего толком не объяснила, назначила встречу. Что за разговор такой? О чем? И вижу: он тоже едет на восьмой этаж.

— Не узнали бы, если б встретили на улице?

— «Если бы…» — страшное понятие для науки. У меня тысячи выпускников. Многим из них я помог устроиться в жизни. Со многими до сих пор поддерживаю теплые отношения, и только один называет меня Учителем. Если я вспомнил это — вспомню и все остальное.

— Обязательно, — согласилась Мира. — И в первую очередь вашу деятельность в Академгородке.

— Я работал в филиале? — удивился профессор.

— Еще как работали, Учитель, — подтвердил Оскар, — а какие лекции вы там читали — из Москвы приезжали слушать. Мест в аудитории не хватало на всех, вам давали актовый зал.

— А я то думал… Ездил на днях в филиал по делам, ловил себя на том, что знаю новые корпуса, как будто раньше бывал здесь. Вот оно, оказывается, в чем дело. Бывает же такое ощущение: приезжаешь на новое место, и, кажется, будто раньше там был.

— Бывает, — согласилась графиня.

— Я вспомню все, — пообещал профессор. — Буду вспоминать постепенно и вспомню, а вы мне поможете. Параллельная память никуда не пропадает, она свернута где-то в подсознании. С вашей помощью мы постепенно развернем все детали.

— Конечно, Учитель, — согласился любимый ученик.

— Натан Валерьянович…

— Да, Мирочка.

— Если честно, я не об Оскаре собиралась с вами поговорить.

— О чем же? Слушаю тебя внимательно. Сейчас поставлю мясо в духовку, и буду слушать еще внимательнее.

— Вам ни о чем не говорит имя Ашот Гурамов?

— Знакомое…

— Гурамов. Химик. Или биолог, черт его знает… Обращался к вам за консультацией по изотопам. К сожалению, название сказать не могу. В бумагах, которые дал мне Карась, эта информация вымарана. Могу только сказать, что эти изотопы имеют излучение идентичное излучению человеческого мозга.

— Знаю, какие изотопы ты имеешь в виду, — догадался Оскар. — Мы с Учителем получали их при облучении святыми камнями.

— Да, — подтвердил Натан. — Мы получили целую коллекцию изотопов, которые другим способом, кроме как облучением, пока получить невозможно.

— Каким образом они попали к Гурамову?

— Мы… помните, Учитель?..

— Погоди, Оскар! Пусть Натан Валерьянович скажет. Твоя информация может не соответствовать новой редакции этого захватывающего чтива. Я только хочу понять, вы давали химикам камни?

— Ни боже упаси! — воскликнул Натан. — Гурамов… высокий худой мужчина с длинным носом?

— Точно!

— Он читал мою статью в «Университетском вестнике», посвященную свойствам редких изотопов водорода. Статья, надо сказать, была весьма безответственная, но Гурамов пришел с уверенностью, что я могу получить для него нерадиоактивный тритий. Собственно, даже радиоактивный аналог применяется в медицине в составе сверхтяжелой воды. Гурамов — уважаемый ученый, приличный человек… Что произошло? Я не должен был помочь коллеге?..

— Не знаю, Натан Валерьянович. Можете мне рассказать, что вы получили?

— Я могу сказать, Учитель…

— Помолчи, Оська! Скажешь, когда тебя спросят. Лучше почисти картошку. Натан Валерьянович, а вы объясните двоечнице, что такое изотоп. Я только представляю, что это какой-то необычный химический элемент, но, может быть, ошибаюсь.

— Нет, не ошибаешься, Мирочка. Изотоп — это атом, имеющий нестандартную массу. В частности вещество, о котором идет речь, я называл в статье «водой с аннигилирующим изотопом трития». Ты слышала когда-нибудь об изотопах водорода?

— Разве они радиоактивны?

— Сверхтяжелая вода образуется в соединении с тритием, который чрезвычайно радиоактивен.

— Нет, Натан Валерьянович! Только не в нашем частотном диапазоне! В нашем диапазоне нет радиоактивной воды.

— Учитель… можно я объясню?

— Подожди Оскар! Она не так глупа, как хочет нам показать.

— Она не врубается в элементарные вещи!

— Она прекрасно врубается, — возразил Боровский. — Надо просто грамотно объяснить.

— Я ей объясню за две минуты.

— Подожди! Мирослава, — обратился Учитель к графине, — назови мне химические элементы, которые ты считаешь радиоактивными.

— Уран, — назвала Мирослава. — Если я правильно врубаюсь, он испускает лучи, которые дурно влияют на живые организмы.

— Атомное ядро урана испускает лучи в наш с тобой частотный диапазон. В нашу реальность, иными словами. И по мере того, как происходит альфа-распад, меняется химическая природа атома. То есть, основной изотоп урана с атомным весом 238, измененный по альфа-активности, превращается в изотоп тория-234. Что происходит, Мира?

— Что происходит? — испугалась графиня.

— Происходит смещение элемента вниз по химической таблице.

— Она не знает, что это такое, Учитель…

— Знаю. Изотоп тория тоже радиоактивен, — догадалась Мира.

— Продуктом бета-распада тория является радий. То есть смещение в химической таблице происходит уже наверх.

— Все, с меня достаточно! — заявила графиня.

— Все виды излучений урана чрезвычайно опасны для живых организмов, но в иной форме, кроме как радиоактивной, эти элементы существовать не могут. Другое дело, если изотоп урана облучить кристаллами Греаля. Он будет также радиоактивен, только вредное излучение будет направлено в другой частотный диапазон и не повлияет на организм. Точно также направлено излучение мозга. Основная его составляющая лежит за диапазоном нашего бытия. Поэтому мы не видим глазом ни ауры, ни астрального тела, ни других, гораздо более тонких вещей. Но, погасив радиоактивность лечебного изотопа на нашем уровне, мы можем направить лучи туда, где они принесут наибольший эффект, и не погубят живые клетки. Грубо говоря, скрытое излучение работает со структурой, которую мы не видим, и если влияет на тело, то исключительно через каналы, предусмотренные природой, которые деликатнее скальпеля и химических препаратов.

— Ничего себе!

— И в конечном итоге облученный Греалем изотоп не превращается в другой изотоп, а просто аннигилирует в процессе распада.

— Переходит в другой мир? — предположила графиня.

— Вероятно, да. Теперь, что касается трития. Период полураспада этого элемента значительно меньше, чем урана. Лекарства, сделанные на основе такой «воды», можно применять безопасно для организма. По истечении срока вакцина должна потерять лечебный эффект, но я не знаю, какое химическое соединение создал господин Гурамов, поэтому через десять лет вакцину лучше закопать подальше от дома.

— Поняла, о чем речь? — не выдержал Оскар. — Наша «сверхтяжелая» — вещество реальной природы, как камни Греаля, как блюдо, из которого Арик вырезал чашу, как лунные значки… Скажите ей, Учитель, что в нашей физике не так уж много констант. Если они нарушаются — начинается физика другого мира, аннигилирующие изотопы — реальный намек на то, что такие миры существуют, а наша вода из Греаля — прямое доказательство. Если бы ты сразу рассказала мне про вакцину, я бы тебе объяснил, что реальный мир находится там, куда направлено скрытое излучение…

— Да, — вспомнил Натан. — Я припоминаю, что Арик Кушнир действительно просил у меня серебряный поднос, чтобы сделать корпус Греаля. Я только не знаю, куда он делся. Мы возили его на Урал или нет?

Оскар выставил на стол мешок, внутри которого проступали контуры готового изделия. Боровский перестал резать мясо. Даже отложил нож и вытер руки о фартук.

— Учитель, я не знаю, так ли безопасна наша «вода», как вы говорите. Помните, клумба завяла под окнами, и Розалия Львовна прописала нам втык?

— Помню, — согласился Натан.

— Это я ее полил опытным образцом. Честно говоря, я был уверен, что флоксы вымахают до второго этажа. Сюрприз хотел сделать.

— Правильно! Так все и было. Розалия Львовна очень ругалась.

Постепенно Натан Валерьянович вспомнил многое, и то, что Оскар пьет кофе без сахара, и то, что любит побездельничать за компьютером, делая вид, что занят работой. И то, как именно они загубили цветы ненормальной водой, которую выплескивали в окно. К вечеру Боровский вспомнил, что дача пострадала не от набега вандалов, а оттого, что в поле взорвалось что-то необыкновенное и уложило взрывной волной забор.

— Боже мой… — осенило Натана, — ты в это время был здесь один? Оскар, почему ты не рассказал мне об этом? Почему ты не сказал, что взрыв устроил человек, который украл камень?

— Не будем вспоминать, Учитель.

— Нет, будем. Мы собрались здесь для того, чтобы вспоминать. Для того чтобы впредь недоразумений не повторилось. Расскажи мне все, о чем я не знал.

Графиня вышла прогуляться во двор. Проведать клумбу, уничтоженную диковинным изотопом. Первые звезды проклюнулись в вечернем небе. Воздух был сух и свеж. И все бы было здорово, если б не мысли о двух девицах, которые напились сиропа и перестали причислять себя к роду человеческому. Мира незаметно вернулась в дом, незаметно вынесла сумку с материалами по делу Гурамова, полученными от Карася, и устроилась на крыльце при свете садового фонаря. Теперь она читала знакомые строки совершенно другими глазами. Читала и размышляла над каждой буквой. Все, что Гурамов сделал с изотопом Боровского — просто включил его в соединение, которое человеческий организм может переварить и усвоить. Больше господин Гурамов не сделал ровным счетом ничего, даже не потрудился дать вакцине название. Мира поняла, что, имея на руках нужное вещество, любой химик сможет повторить процесс по описанной схеме, и у нее перехватило дыхание. На мгновение графине показалось, что она одна на белом свете обладает рычагом, способным перевернуть мир.

Оскар с Натаном были заняты воспоминаниями. Мира осталась одна на Земле, но самая крупная звезда вдруг опустилась с неба, чтобы заглянуть в секретные материалы. Мира закрыла папку. Звезда опускалась к горизонту и приближалась к ней. Параллельным курсом в светлом облаке дыма шли несколько белых звезд. Мира поднялась с крыльца, когда небо затмил силуэт огромного самолета, накрыл ее космической чернотой, шасси едва не зацепились за конек крыши. Громадный авиалайнер, тише птицы проскользил над полем и скрылся за лесом.

— Эй, физики? — крикнула графиня в открытую форточку. — Вы пропустили самое интересное!

Утром Натан Валерьянович сам повез Оскара в аэропорт, а по дороге продолжил открывать для себя скрытые архивы памяти. Он вспомнил, что самолет действительно когда-то разбился на поляне у дома, а памятник погибшим пассажирам возвышался над горизонтом так, что был виден даже с шоссе. Боровский удивился, когда услышал полную историю события. Даже задумался над его физической подоплекой.

— Не парьтесь, Натан Валерьянович, — успокоила его графиня. — Явление фантомного самолета над вашим участком — не что иное, как прободение черновика на страницах законченного романа. Или Кое-кто поленился стереть карандашный набросок.

— Я бы сказал иначе, — возразил Натан. — Я бы сказал, что человек по фамилии Копинский каким-то образом вычленил событие из заданной пространственной частоты, но не смог синхронизировать его в хронале.

— Насчет хронала он ничего и не обещал, — добавил Оскар. — Он так и сказал: призраки будут летать над полем, но катастрофы не будет ни в прошлом, ни в будущем.

— Он отсек событие за несколько секунд до того, как оно должно было произойти… Нет, я не вижу логического процесса, — признался профессор. — Возможно, самолет перенесен в другую частотную систему, которая допускает моделирование ситуации. Бывают же необитаемые миры. Тогда это не прободение черновика, Мира, это прободение ближайшего к нам необитаемого частотного измерения. И хронал здесь, может быть, ни при чем. Иначе мы бы слышали шум двигателей и видели пламя.

— Там же нехилое было пламя, Учитель! Больше, чем самолет. Он так долбанулся, что земля вздрогнула. Вы помните, сколько здесь было пожарных машин! Всю ночь горело, а потом еще дымилось неделю. У вашей соседки картошка в погребе запеклась.

— Таких подробностей я, конечно, не помню…

— А вы и не видели! Вы поехали в город, Мирку искать, а я вернулся. Ой, что тут было!

На подъезде к аэропорту Натан Валерьянович вспомнил даже Юлю, но как-то неуверенно и нечетко. Гораздо лучше он вспомнил Юлину маму, перед которой без конца извинялся за проказы детей. Он вспомнил, что в лагерь у границы аномальной зоны приехала девушка и расстроила всех, но чем — Боровский решительно позабыл. Может быть, потому что не привык держать зла на ближнего; может, потому что психика стерла из памяти стресс от пережитого. Он надеялся, что девушка придет проводить Оскара в аэропорт, и он узнает ее, как только увидит.

Юля не обманула ожиданий. Она действительно явилась в аэропорт с тощей сумкой, купленной в Америке на аванс Копинского, и еще не до отказа набитой вещами. Кроме сумки в руках у Юли была корзина, перевязанная платком. Вид у девушки был исключительно виноватый, потому что она передумала и решила эмигрировать в Америку вместе с Оскаром.

— Может быть, меня пустят в самолет с таким билетом? — спросила она, едва не плача, и показала склеенные обрывки. — Здесь виден номер рейса и дата вылета.

— Ну, коза…а! — выругал Оскар подругу.

— Я не могу там больше оставаться, — жаловалась Юля. — Пожалуйста…

— Паспорт тоже порвала в клочья? — спросила графиня.

— Нет, паспорт у меня целый, только фальшивый. Макс делал…

— И у тебя фальшивый? — спросила Мира у Оскара.

— А как мы должны были лететь через океан? Без паспортов через океаны только пешком.

— Надо позвонить Валерию Петровичу, — сообразил Боровский.

— Не надо никому звонить, — возразила Мира. — Давай сюда свой драный билет, давай свой фальшивый паспорт и пойдем в кассу.

— Может быть, его надо было прогладить утюгом? — беспокоилась Юля. — И проклеить скотчем?

— Поздно клеить билет. Самое время клеить горбатого. Не волнуйтесь, Натан Валерьянович, мы все уладим и быстро вернемся. Идем!

— Ну, коза… — повторил Оскар вослед подруге. — Видел коз, но таких… На веревке будешь у меня гулять по Америке! С колокольчиком! Поняла? — крикнул он, но девушка уже покорно следовала за графиней к окошку кассира.

— Корзину могла бы оставить. Что там? Пирожки домашние?

— Ручная кладь, — сообщила Юля.

— Ворону что ли с собой притащила?

— Она ручная совсем, — оправдывалась виноватая девушка. — Я даже справку ей сделала. Ветеринар сказал, что это самка.

— А с чего ты решила, что Сара Исааковна — самец? Она на тебя поглядывала?

— Она просто крупная очень.

— Не могла ее оставить у Макса? Сюда тащила — обратно тащишь.

— Я же не знала, что мать родная меня не примет, — сказала Юля и достала носовой платок. — Она прокуратуру на меня натравила.

Мира протянула в окошко паспорт и остатки билета, объяснила ситуацию и приготовила кредитную карту. Юля наплакалась и вытерла нос.

— Надо же, — ворчала графиня, — лезет в самолет с вороной. Мастер класс пилотам показывать будет. Тебя вышвырнут с ней в окно. Меня чуть с котом не вышвырнули…

— Я привезла ее сюда в коробке из-под принтера. Просветили — подумали чучело.

— Чучело… О, Господи! Что мне с тобой делать? Давай договоримся так: чтобы не осложнять себе жизнь с вашими чудесными паспортами, ты оставишь ворону мне.

— Вам?

— Именно мне. На время. А я привезу тебе ее в Америку на «Гибралтаре». Или передам с оказией, но только не самолетом.

— А вы приедете? Точно?

— Когда-нибудь, конечно, приеду. Не обещаю, что скоро, но о вороне твоей как-нибудь позабочусь.

Юля нехотя передала корзину графине и опять разрыдалась.

— Спасибо вам, Мира. За все, что вы для нас сделали, я вам так благодарна…

— Ладно…

Получив на руки проездной документ, Юля перестала плакать и включила мозги.

— Сара любит яблоки, — сообщила она на прощанье. — До смерти любит, только у нее после яблок расстройство желудка, а так она ест абсолютно все: и рыбу, и мясо…

Учитель с учеником на прощание обнялись. Юля обнялась только с Мирой и виновато поглядела на всех остальных. Отъезжающие пропали в зоне паспортного контроля, и Натан Валерьянович долго искал их в толпе, словно забыл сказать что-то важное человеку, которого видит в последний раз.

— Что за люди тайно слушают ваши лекции? — спросила графиня. — Валера никого присылать не должен.

Но Натан Валерьянович провожал ученика на край света. Его интересовала работа, которой ученик займется за океаном, сроки его возвращения, намерения на грядущую жизнь, но более всего на свете профессора Боровского интересовала командировка в Америку, от которой он опрометчиво отказался в начале семестра, и теперь сожалел об этом.

В машине Мира повторила вопрос:

— Что за люди в штатском у вас на занятиях?

— Я, Мирочка, у себя на лекции вижу все, — объяснил профессор. — Кто свой, кто чужой; зачем пришел и чем занимается… Если я не делаю замечаний, это не значит, что я не вижу или не понимаю.

— Давно вы стали замечать «посетителей»?

— После нашего проектора в уральском лесу, — припомнил Натан. — Я не против. Я не делаю на своих занятиях ничего такого, за что мне могло бы быть стыдно. Я не говорю студентам ничего лишнего и не требую от них идеальной дисциплины. Я понимаю, что у Валерия Петровича могут быть свои проблемы, связанные с моей заштатной работой, и он имеет право меня контролировать.

— Валера вас не контролирует, — повторила графиня.

— Тогда кто?

— Покажите мне этих людей на лекциях — будем разбираться. Если б этим занимался Валера, он не скрывал бы от меня.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что он дал мне слово. Если мы с Валерой будем нарушать обещания, данные друг другу, у нас начнется не сотрудничество, а война. Валера не тупой, он понимает, что война со мной скверно отразится на его здоровье.

— Не знаю, девочка моя. Не знаю и знать не хочу. Все, чего я хочу от жизни, это спокойно работать, пока хватит здоровья, а там… с некоторых пор меня даже не пугает мысль о смерти, я слишком устал жить, слишком много греха взял на совесть и слишком далеко зашел в своих ученых амбициях. Куда тебя отвезти? Чем ты собираешься заниматься в Москве?

— Поеду в издательство, попробую опубликовать нашего непревзойденного исследователя аномалий. Собственно, он особо не заслужил, чтобы заниматься его раскруткой, но все-таки немного помог.

— А потом? Могу я вечером подъехать за тобой?

— Не знаю, буду ли я жива.

— Все-таки позвони, когда освободишься.

— У нас на даче есть яблоки, Натан Валерьянович?

— Яблоки у нас есть всегда. До пожара у нас были лучшие сорта в районе. Отец сажал. Ты знаешь, что раньше моя семья жила в Академгородке, а дачный участок получал еще мой отец. Но тогда в нашем филиале не было физического факультета, и я был вынужден уехать в Москву, но за яблонями мы всегда ухаживаем. В память о бабушке. Она любила яблоки.

— Но врачи ей запретили, — предположила графиня, — из-за расстройства желудка.

— Откуда ты знаешь?

Графиня рассмеялась. Она поставила на колени корзину, развязала тряпку и продемонстрировала профессору огромную испуганную птицу, притаившуюся на подстилке. Ворона не шелохнулась с тех пор, как была посажена в корзину. Она вжала голову в плечи и только испуганно таращилась на людей.

— А… — догадался профессор, — старая подруга! Я думал, куда она подевалась? Все время на даче жила.

— Вы не заметили, что она жила с вами в уральской экспедиции?

— Я заметил, что она жила с нами в Слупице. Не пускала меня к дольмену, за ботинки кусала. Боже мой! Ведь в Слупице со мной был и Оскар!

— Вспомнили!

— Вспомнил. Помню Артура, помню тебя с твоим крашеным итальянцем; помню, как отругал тебя за то, что привела его в дом.

— А Ханни… не помните?

— Нет, Ханни не помню.

— Жаль.

— Накрой ворону, чтобы она не вылетела на ходу, — попросил Натан.

— Натан Валерьянович, вы не верите в переселение душ? — спросила графиня и поднесла ворону еще ближе к профессору.

— Убери ее с глаз моих! — взмолился Натан. — Я не верю и думать не хочу… Нет, Мира, я понимаю, на что ты сейчас намекаешь, но все это чистый вздор!

Графиня рассмеялась.

— Знаете, как ее зовут?

— Знаю, как ее зовут, и все-таки… Никакого переселения душ, пока я жив! Мира, я тебя прошу! Если я поверю еще и в это — покоя мне не будет на свете. Нет, я даже думать не хочу и тебе запрещаю! Только этого мне не хватало! Только этого!..

— Но ведь вы узнали эту ворону! Узнали же, узнали…

Натан Валерьянович с раздражением заглянул в корзину.

— Как ее не узнать? Здоровая как лошадь! Оскар ее раскормил, вот она и ходит за ним, как собачка. В природе таких здоровых ворон не бывает. Я помню, помню, — радовался Натан, — как он таскал для нее еду.

В первый день Мирослава обошла сразу несколько редакций. Где-то ей удалось поговорить с ответственными людьми, где-то попросили оставить текст, обещали перезвонить. Кое-где извинились сразу, потому что аномалии — не их тема, особенно в жанре художественной документалистики. Их тема — нестандартные литературные формы, и графиня с удовольствием оставляла стихи Лизоньки Хант. И все-таки первым днем графиня осталась довольна, а издательства остались довольны графиней потому, что та ни словом не обмолвилась о цене. Деньги графиню не волновали. Ее волновали люди, которые сидят на лекциях профессора Боровского, поэтому в конце рабочего дня графиня посетила кабинет Карася и вместо сурового капитана нашла там растерянного человека, загнанного жизнью в полный интеллектуальный тупик. Кабинет напомнил графине палату Русого, заваленную литературой, фотоснимками и документами, не имеющими отношения к безопасности государства Российского. Капитан Карась не отдавал приказы, не подписывал протоколы допросов, он мыслил над бумагами и мало удивился визиту графини.

— Смеешься? — возмутился капитан, когда услышал претензии. — Такого нет, и не может быть! У меня с Натаном Валерьяновичем достаточно полный личный контакт и ни одной причины, по которой я не должен доверять этому человеку. Не знаю, кто сидит у него на лекциях, но эти люди совершенно точно действуют не по моему поручению.

— Кто, кроме тебя, занимался «делом физиков»?

— «Делом физиков» давно уже не занимается никто. Никто не занимается даже делом уральской аномальной зоны, потому что я лично ее закрыл и сдал дела в архив. Святыми камнями и пропавшими Ангелами тоже не занимается никто. Все, что осталось в разработке моего отдела по интересующим тебя делам — это пресловутый Интермед, который испарился раньше, чем мы возбудили дело. Да еще вот стрелки, которых ты сюда водишь. Если помнишь, у меня их двое. Тот, который почти невменяемый, — Бог с ним, а насчет Алексея ты должна мне кое-что разъяснить. У него нет ни одного подлинного документа. Кто-то его натурализовал в нашем мире. Тот, кто это сделал, слабо с нашим миром знаком. Настолько слабо, что не представляет, как выглядят документы, однако Алексей работал в охране аэропорта, и это уже не шутки. Это повод возбудить уголовное дело или признать недееспособной систему охраны важнейших государственных объектов и начать тотальную проверку. Я должен принять решение.

— Оставь Алексея в покое. Забудь, сделай вид, что ничего не заметил. «Иллюзорная память» имени профессора Боровского… — напомнила Мира. — Лучше присматривай за аномальными зонами на своем участке. Он мог погнаться за инохроналом вроде меня и завалиться в какой-нибудь скрытый дольмен. Все, что угодно, могло произойти с этим парнем. Дело не в том, что делать, а в том, чтобы сгоряча не напороть ерунды.

— Мира… этот человек появился здесь не случайно. Он послан в наш мир за тобой. Не забудь, что он стрелок.

— Значит, его послали дебилы, которые не знают: бесполезно посылать стрелка человеку, вооруженному Стрелами Ангелов.

— Пуля летит быстрее, чем ты достаешь из сумки свой удивительный ствол, — заметил Карась.

— Пуля не летит в человека, имеющего этот ствол в сумке. Попробуй в меня выстрелить, ты увидишь, куда полетит пуля.

— Я не стану в тебя стрелять.

— Никто не станет.

— Тогда попробуй мне объяснить, кто хозяин нашего мира? Объясни мне так, чтобы я понял: кто проявляет к нам интерес? Кто руководит твоим Алексеем? Мира, скажу тебе откровенно, что я созрел для отставки. Я не Дон Кихот, чтобы кидать копья в ветряные мельницы. Я должен понимать, что делаю, с чем работаю, а я… чем дальше работаю, тем меньше понимаю. Иногда мне кажется, что для безопасности государства мой отдел лучше закрыть. Объясни, иначе я поверю, что мы персонажи романа, и Автор не помнит, что было в прошлой главе. А может быть, я не помню, потому что каждый день проваливаюсь в новое измерение?

— Вот что мы сделаем, — придумала Мирослава. — Я дам тебе кредитную карту банка, где некто гражданин Шутов оставил приличную сумму. Разберись по своим каналам и постарайся выяснить, каким образом испарились деньги. Если карта покажется им такой же смешной, как тебе документ Алексея, — будем считать, что Автор признал предыдущую главу неудачной и выбросил из романа. Если такой счет все-таки был, значит, моя теория никуда не годится и нашим миром действительно манипулирует кто-то кроме нас. Тогда, по крайней мере, будем искать персону, а не ломать себе голову над логикой мироздания. — Мира достала кредитку, которую Оскар не вынул из кошелька, прежде чем провалиться в хронале.

— Кто такой господин Шутов? Ты можешь гарантировать, что он человек из этого мира?

— За господина Шутова, за банк, за подлинность карты и за то, что эта сумма в действительности была, я ручаюсь. Кстати, Валера, кто проходил по «делу физиков» вместе с Натаном?

— Никто не проходил.

— А почему дело «физиков», а не «физика Боровского»?

— Для конспирации, — улыбнулся капитан Карась. — Очень много у Натана Валерьяновича было последователей, только ответственность с ним никто делить не хотел. Мне, Мира, столько физиков пришлось допросить за тот ненормальный год!.. Мне столько пришлось перечитать научной литературы, что я мог бы смело претендовать на аспирантуру.

Следующий день принес графине одно расстройство: книга Бессонова-Южина не пришлась по вкусу нигде. Не то, чтобы ее ругали… Нет. Просто прибор с синей и красной кнопкой отказывался действовать на тех, от кого зависела публикация. Графиня не раз выходила на улицу и проверяла действие аппарата на случайных прохожих, потом опять заходила в редакцию и убеждалась, что все издатели зомбированы одной программой: никогда в жизни, ни за что на свете не печатать произведения господина Бессонова-Южина. Отдельные редактора все же дрогнули под натиском графини, обещали рассмотреть и непременно сообщить результат, на худой конец даже прочитать непосредственно само произведение, но их обещания ничего не стоили. Там, где графиня оставила рукопись на ночь, утром созревал окончательный отказ. Где-то портфель издательства оказывался вдруг переполнен. Кого-то не устроил объем, кого-то жанр, кто-то решил закрыться на ремонт и заняться торговлей морскими свинками. Мира удивилась. Она достала полный перечень издательств России и пошла на принцип. Весь следующий день графиня ходила с принципа на принцип, а к вечеру впервые прониклась сочувствием к «писакам», поскольку на своей шкуре испытала, какой это труд, издать литературное творение хотя бы минимальным тиражом. Графиня так увлеклась, что посвятила хождению по редакциям еще два дня, но, в конце концов, поняла ошибку.

— Сделаем так… — заявила она первому встречному издателю. — Я перечисляю полную стоимость работы и расходных материалов на счет, который вы укажете. Вы издаете книгу, делаете из нее бестселлер и продаете со свистом, неважно по какой цене. Вся прибыль ваша.

Издатель подозрительно поглядел на графиню и, скорее всего, не поверил бы обещанию, если б в кармане графини отчаянно не мигала синяя кнопка.

— Так что? — уточнила графиня.

— Интересная тема, — согласился издатель. — Ваше предложение стоит обдумать. В ближайшие дни я вам позвоню и сообщу результат.

— В ближайшие часы, — попросила графиня, — а лучше минуты, пока я добираюсь на такси до ваших ближайших коллег.

Вместо издателя графине позвонил капитан Карась, желая поделиться мрачными мыслями о жизни, судьбе и человеческом предназначении в этом мире.

Ожидая возвращения графини, Натан Валерьянович сидел на ступеньках крыльца и крошил вороне печенье. Мира подъехала рано утром на московском такси и наградила водителя суммой, равной профессорскому окладу. Возможно, в этот день она бы не приехала вовсе, но случилось страшное: в городе начался выходной, и офисы закрылись на целых два дня. Сначала Мира пыталась как-то противостоять этому стихийному бедствию, потом поняла, что борьба бесполезна в виду отсутствия противоборствующей стороны. Издатели разбежались, не оставив домашних адресов. Только хмурый Валерий Петрович сидел в кабинете, перебирал бумаги и просил коллег оставить его в покое. Такой же грустный Натан встречал утро в обществе старой вороны.

— Яблоки кончились? — спросила графиня.

— Ты сказала, что у нее от яблок расстройство желудка, — напомнил профессор.

— Вы почему не на лекции? Опоздать хотите?

— Сегодня воскресенье.

— И что?

— Мира, тебе известно, где Густав?

— Уволен, — сообщила графиня.

— Почему?

— Не «почему», а «за что». За то, что бросил меня на верную гибель, удрал как трус.

— Меня не оставляет ощущение, что Густав сидит вон там, за забором возле ворот.

— Там он и сидит. Его дело, где сидеть. За забором ведь не ваш участок?

— Не мой, — согласился профессор, продолжая крошить на ступеньку печенье.

— Я сказала: если еще раз попрется за мной — пожалуюсь Жоржу, вот он и сидит у вас под забором. Приказать ему, чтобы убрался на свой маяк? Так я сто раз приказала, он не убрался. Попробуйте вы.

— Мне кажется, что Густаву очень плохо.

— А с чего ему должно быть хорошо? Пусть посидит и подумает над своим поведением. Не надо меня жалобить. Вы не знаете, как было плохо мне, когда эта сволочь бросила меня в лесу. Жорж между прочим на моей стороне. Он сразу сказал, что трусу возле меня не место. Хотите — наймите его себе в прислугу.

— Я, собственно, ему уже предложил, — признался Натан и тяжко вздохнул. — Я предложил Густаву остаться в моем доме, но он по тебе тоскует. Мне даже кажется, что его надо простить. Не каждый человек смел так, как ты.

— Да что вы, Натан Валерьянович, я — трусиха. Вы представить не можете, какая я трусиха. Иметь слугу еще трусливее, чем сама — это слишком. Да и Жорж не позволит. Когда он узнал, как этот скот меня предал…

— Где Георгий Валентинович? Почему за тобой не едет?

— На собрании заседает.

— На том самом собрании?

— Именно там. Мне за это время нужно успеть сделать массу дел. Вернется Жорж — черта-с два он мне разрешит.

— Я так много вспомнил за эти дни, благодаря тебе, — признался Натан Валерьянович. — Если бы не ты, Мирослава… Я даже подумал, сколько жизней хранится в моей памяти, которых я не вспомню никогда, потому что никто меня не заставит вспомнить. Сколько жизней человек проживает параллельно, а помнит всего одну.

— Не жизней, а иллюзий, — напомнила Мирослава.

— Оскар прав, реальный мир где-то есть. Мир, где все логично и по-настоящему. Мир, который не переписывается по сто раз на дню, не превращается в хаос оттого, что одна иллюзия не совпадает с другой, и память одного человека на событие отличается от памяти другого. Я ведь теперь переосмысливаю заново всю свою жизнь и прихожу к удивительному выводу.

— К какому выводу, Натан Валерьянович?

— То, что с нами происходит — это не жизнь, а фантазии больной головы.

— Браво, профессор!

— Не головы какого-то непостижимого «автора», а нашей собственной головы. Я безумно рад, что вовремя отказался искать научную подоплеку этих самых иллюзий, но меня беспокоит, что Оскар продолжает этот опасный путь.

— У вас был выбор: согласиться или отказаться. У Оскара выбора нет.

— Что за иллюзия такая… «нет выбора»?

— Это не иллюзия, профессор, это прободение реального мира в наши больные головы. Судьба, называется.

— Что такое судьба, Мирочка? Судьба — это значит, что нашей жизнью управляет кто-то вместо нас и не больше того.

— Судьба, Натан Валерьянович, это чудо. Последнее бесспорное доказательство, что мы для чего-то в этом мире нужны.

— Чудо… — вздохнул Боровский и стряхнул с ладони остатки печенья. — Пойдем, я покажу тебе настоящее чудо.

Вслед за профессором графиня спустилась в лабораторию, села перед монитором и стала ждать, пока растерянный Натан сообразит, куда записал бесценные файлы, где спрятал от младших дочек то, что может плохо повлиять на их психику, и какими кодовыми словами закрыл доступ. Мира была уверена, что профессор зря тратит время, стараясь ее удивить. Мира безумно хотела спать. В ее голове мелькали издательские офисы, в ушах дребезжал взволнованный голос Карася — искателя правды жизни. Она бы с удовольствием посвятила выходной ремонту прибора с красной и синей кнопкой, в котором не понимала ничего, но Боровский, в отличие от нее, вполне бы мог устранить неисправность. Только чувство такта мешало графине прекратить этот поиск чудес и занять профессора полезным делом.

— Помнишь прибор, который мы сделали из оружейного кристалла? — спросил Боровский. — Прибор, который сканировал пространство с хрональным коэффициентом? Ведь сконструировал его не я, а Оскар… Я долго не мог разобраться, что за программа работает в нем, и откуда взялась. Не подумал, что кто-то мог записать ее на кристалле. Решил, что программа заложена природой в этом удивительном камне, и ни за что не взялся бы работать с уральской зоной, если бы не убедил себя в этом. А я работал и удивлялся тому, что перестал понимать расчеты, которые делал буквально недавно. А ведь их делал Оскар.

— Их делали вы, Натан Валерьянович! — возразила графиня. — А разобраться не могли, потому что Валерка вас торопил. Вы от рассеянности своей часто теряете внимание. За вами замечено. Показывайте свое чудо, не отвлекайтесь.

— Оскар принес кристалл…

— Кристалл дала ему я. Если быть точнее, я передала кристалл для вас через Оскара, потому что не была уверена, что вы его примите. И прибор вы сооружали вдвоем, не надо преуменьшать своих заслуг. Спросите у Оскара, он точно скажет. Не знаю, кто из вас в какой области был особо силен, и за что отвечал, но генератор собирали вы оба. И не морочьте мне голову.

— Правильно, — согласился Натан, — Оскар принес кристалл и мы получили с его помощью столб хронального тумана, в котором можно визуально менять хронал. После, по возвращении с Урала, я разобрал старый генератор и попробовал пропустить дехрональный свет через Мозг Греаля. У меня осталась уникальная запись…

На мониторе возник интерьер лаборатории. Такой, каким он был после взрыва памятника жертвам авиакатастроф, с припорошенной бетонной крошкой мебелью и трещинами, в которые можно было сунуть ладонь. В центре стоял широкий металлический таз, зеркальная антенна была подвешена к потолку, столб хронального тумана колонной торчал посреди помещения, не излучая лишнего света в пространство. Стоял, словно неоновое желе в стеклянной колбе, неподвижно и основательно.

— Сейчас я перекидываю луч с кристалла на Мозг, посмотри, что будет, — предупредил Натан.

Туман погас. Сначала графиня не увидела ничего, только вещество внутри столба добавило пространству прозрачность и слегка расширило границы поля. Затем в нижней части столба вспыхнул зеленый огонь. Блеснул и погас, блеснул еще раз, затем еще, задрожал, словно пламя свечи, стал расти в ширину и подниматься вверх, пока не заполнил ярким светом пространство от пола до потолка.

— Это же огонь, — удивилась графиня.

— Огонь, — подтвердил Натан. — Так выглядит активная фаза хронального поля. Ты наблюдаешь первичную плазму, уникальное явление природы. Состояние вещества, в котором возможны превращения любого уровня сложности. Зеленый туман, что мы изучали до сих пор — лишь дым невидимого огня, а это он, самый что ни на есть огонь, отправная точка всего сущего на всех уровнях мироздания. Если Оскар прав, если реальный мир действительно где-то есть — это единственные доступные нам ворота, через которые можно проникнуть туда. Но такой эффект можно получить только с помощью Мозга Греаля.

— Никогда не видела хроно-огня, — призналась Мира, — но премного наслышана. Он опасен?

— Все, что приходит к нам из реального мира, уходит назад через эти ворота. Все, от таинственно воспламеняющихся предметов и людей, не ведающих, кто они есть, до чудных приветов из будущего, которые я получил от Артура в доказательство своей правоты. Все, что пришло из реального мира — воспламеняется этим огнем и исчезает, не оставив праха для радиоуглеродного анализа. Куда? Наверно, мы не узнаем, пока не сгорим в этом самом огне. Он опасен, Мирочка, не больше, чем сама смерть.

— Вы вернули мне Мозг Греаля, чтобы никогда не узнать?

— Слава Богу, что ты его забрала. Сколько раз я сдерживал себя от соблазна перешагнуть эту грань.

— Хватит, Натан Валерьянович! — рассердилась графиня. — Вы все как сговорились! Ладно, Карась запутался в жизни со своей офицерской логикой. Но вы то! Открыватель первичных полей и прародитель иллюзий! Только попробуйте смыться от меня теперь, когда мне нужна ваша помощь!

— Мы все запутались в жизни, Мира, — вздохнул Натан, — все человечество запуталось в этой жизни. Но у меня, в отличие от Валеры и прочих мыслящих людей этого запутанного мира, есть дверь, в которую можно войти, и не важно, что будет там, важно, что здесь уже ничего не будет.

— Не хочу даже слышать!

— Когда ты вернулась и рассказала про Оскара, я испытал облегчение. Может быть, ты права, мы действительно кому-то нужны в этом иллюзорном мире. И то, что мы здесь — имеет смысл, о котором мы не можем догадываться. Может быть, окружающая нас иллюзия дает нам больше возможностей, чем реальность, в которой ничего не поправишь. Возможно, мы имеем преимущество перед людьми реального мира, чья память не изменится никогда, чей сюжет не будет переписан, даже если подойдет к краю пропасти. Как ты думаешь, Мирослава… Ты думаешь, Оскар захочет меня видеть, если я приеду на недельку во Флориду? Мне так нужно с ним поговорить. С этим человеком мне нужно говорить очень много и вдумчиво, а я не уверен, что имею на это право.

— Оська сдохнет от счастья.

— Почему он мне ни слова не сказал о работе? — волновался Боровский. — Он боится втянуть меня в опасную авантюру? Но я обещаю, Мира… Я обещаю вам обоим… Вы оба можете втягивать меня куда угодно. Я взрослый человек, который бездарно потратил жизнь и больше не боится смерти.

Глава 3

В понедельник капитан Карась назначил графине встречу в собственной квартире, не будучи абсолютно уверен в том, что приглашение выглядит прилично и уважающая себя дама согласится приехать к нему, в холостяцкое жилье, новостройку на окраине города. Графиня приехала без лишних уговоров. Приехала, чтобы принять трагическое известие: «теория авторства», с которой днем раньше согласился даже Натан, была разбита вдребезги одним железным аргументом:

— Мы ошибались, Мира, когда думали, что кто-то переписывает страницы нашего романа, — сообщил капитан Карась. — Я выяснил достоверно и точно: как только некий господин Шутов, как ты утверждаешь, пропал в дехроне, его банковский счет был закрыт. Пришел господин, представился его именем, предъявил документы и снял всю сумму. Проходи в комнату, у меня на столе лежит банковская распечатка… — Карась помог гостье снять плащ и указал проход в комнату, заставленную коробками до потолка. — То есть, надо полагать, что нашими стрелками кто-то руководил. Есть люди, кроме мифического Автора, которых мы должны вычислить и, если не обезвредить, то, по крайней мере, взять под контроль и узнать, кто они.

— Они — эзотерики, — напомнила Мира и прошла в комнату.

Квартира еще пахла штукатуркой и лаком. В квартире еще не было вбито гвоздя, и не висели шторы. Единственным функционирующим предметом являлся рабочий стол капитана, на котором возвышался компьютер с периферией. Тот же стол выполнял функцию обеденного. Чашка с остывшим кофе задержалась здесь со вчерашнего дня, а пепельница свидетельствовала о нервной ночи. Карась собрал со стола все лишнее и предложил гостье стул.

— Чай? Кофе? Коньяк для слуги? — спросил он и, получив неопределенный кивок, удалился на кухню.

Графиня ничего не поняла в банковских распечатках и последовала за хозяином квартиры. Кухня находилась в том же девственном состоянии, что и комната, если не считать присутствие холодильника. Новый, в заводской упаковке, холодильник почему-то лежал на боку и ждал, когда хозяин его распакует и включит, но у хозяина не было времени. Сам факт присутствия в квартире холодильника оказался достаточным. К тому же на перевернутом агрегате можно было разместить вдвое больше посуды. А если удлинить его табуретом… Все, что не поместилось на табуретке и холодильнике, также лежало в картонных коробках.

— Десятилетний стаж холостяцкой жизни налицо, — сказала графиня и уселась на подоконник, потому что больше на кухне капитана Карася присесть было не на что.

— В прошлом году квартиру получил, — признался капитан.

— Валера! Ноябрь на носу. Где ты жил целый год?

— На работе, — ответил Карась. — Пока ремонт, пока то да се… После развода снимал жилье, сейчас получил, наконец. В качестве премии за уральскую операцию. Конечно, если по совести, то квартиру заслужил не я, а Натан Валерьянович, но у него пятикомнатная в центре.

— И в каждой комнате по две девицы. Он так же, как ты, в разводе. Не знал?

— Знал. Но что я мог сделать? Мое ведомство не распределяет жилье между преподавателями университета.

— Сколько ж лет тебя терпела жена?

— Умерла свекровь, сын в армию пошел, — объяснил Карась, — и мы перестали делать вид, что счастливы в браке. У каждого давно была своя жизнь. Терпела меня жена без малого двадцать лет. И все эти годы я действительно редко жил дома.

— Святая женщина! Найди время хотя бы на любовницу, чтобы превратила твою пещеру в жилье.

— Я привык жить один.

— Тяжелый случай.

— С тех пор, как я взялся за «дело физиков», у меня нет времени ни на что. Наши друзья физики раз и навсегда покончили с моим досугом. Ты ознакомилась с банковскими бумагами?

— Могу сказать тебе, не читая, что произошло. В банк пришел человек, который точно знал, что господин Шутов за своим вкладом никогда не вернется. Человек из клана падальщиков, которые зарабатывают тем, что знают, куда пойти и что взять… как подкатиться, кем представиться, к кому обратиться… Вместо того, чтобы работать, они покупают газеты, которые пойдут в печать через год, и знают все: какие акции упадут, кто потерял кольцо с бриллиантом возле фонтана… кто уже никогда не придет в банк за деньгами. Эту публику я знаю. Меня интересуют те, кто готовит стрелков. У них совсем другие задачи.

— Очевидно, это те же самые персонажи, только цель охоты у них другая и дичь покрупнее. Вряд ли они подбирают, что плохо лежит. Они выполняют заказы за гораздо большие гонорары.

— Совершенно очевидно, что они исполняют заказы эзотериков.

— Что это за организация, и какие задачи она перед собой ставит? Я бы даже иначе поставил вопрос: что за цивилизация соседствует с нами, и каким образом влияет на нас? Пойдем в комнату, — предложил Карась и поставил на поднос две чашки кофе, — там есть диван…

Графиня проявила близорукость и не заметила в комнате никакого дивана, в то время как диван действительно был. Он стоял в полиэтиленовом чехле, под которым сохранился чек мебельного магазина с кусочком тряпки для грядущих заплаток, когда задница капитана протрет в нем дыру. Но задница капитана даже не коснулась обивки. Капитан довольствовался надувным матрасом, который стоял у стены, как воин почетного караула, а новый диван был завален коробками с книгами и старым барахлом, полученным от семьи при разводе. Капитан Карась расчистил графине место. Из коробок, которые летели на пол, сыпались старые фотографии. Капитан собирал их стопками и совал обратно.

— Вот таким я вернулся из армии, — показал он графине портрет молодого бойца в значках за спортивные достижения. — А это мой сын, когда ему исполнилось три года. Конечно, сейчас он уже взрослый парень!

— А фотографии коллег у тебя имеются? — поинтересовалась графиня.

Капитан вывалил на пол фотографии из следующей коробки.

— Была у нас ведомственная вечеринка… — вспомнил он. — Федя купил фотоаппарат и баловался, из рук не выпускал. Где-то они лежали всей кучей… Где-то на дне, наверно. Ну, вот же, — капитан устроился на диване рядом с графиней. — Узнаешь? Таким Федор был пять лет назад, когда только-только пришел к нам в отдел. Этих ребят ты не знаешь… Эти уже уволились…

— Фотография начальника тоже есть?

— Как же? Вот он, наш Вадим Леонидович.

С фотографии на графиню смотрели двое мужчин, по-братски обнявшихся, в расстегнутых до пупа рубахах. Мужчины были навеселе и поднимали бокалы за здоровье фотографа. Вспышка окрасила глаза в красный цвет, но графиня узнала капитана. Второй мужчина выглядел немного постарше…

— Этот милый толстяк? — удивилась Мира.

— Да, он.

— Давно уволился?

— Уволился? Вадим Леонидович пригласил меня на работу, когда создавался отдел, и до сих пор на посту.

— Это ему Натан читал лекцию о физике времени?

— А кому же? Другого начальника у нас нет.

— И что потом?

— А что потом? — удивился Карась.

— Вы как-нибудь обсуждали эту лекцию с Вадимом Леонидовичем?

— Нет, мы не обсуждали. Натан Валерьянович отказался от сотрудничества в категорической форме, и сам закрыл разговор, а мы решили не доводить до крайности… физика-ядерщика. Важно было только понять, насколько возможно хроно-оружие при нынешнем положении дел. Мы убедились, что профессор Боровский в курсе темы, но не собирается в нее углубляться. Такова работа отдела.

— Ты уверен, что лекцию слушал он? Вот этот дяденька с улыбкой от уха до уха?

— Насколько я помню, лекция проходила в моем кабинете, я лично присутствовал и тоже с удовольствием слушал.

— А кто был третий человек?

— Разве был третий? Только Федор. Кому же еще? Сейчас я позвоню ему и все выясню.

— Не вздумай!

— Почему?

— Валера, не делай этого, я тебя прошу… Не сейчас! Лучше расскажи мне о своем начальнике все, что знаешь.

— Разве мы здесь собрались для того, чтобы обсуждать начальство? Разве мы не собрались поговорить о более важных делах?

— Валера, если я тебе докажу, что на лекции, которую вы слушали в кабинете, твоего Вадима Леонидовича не было, а был совсем другой человек, ты мне поверишь?

— Что? — удивился Карась.

— Эзотерики уже орудуют в твоем отделе. В твоем кабинете. Разве не поэтому ты пригласил меня встретиться здесь?

— Пригласил, потому что офис закрыт. Сегодня нерабочий день. Праздник сегодня, День Конституции. На улице будет митинг, здание опечатано и сдано под охрану. Ты знаешь, что такое праздник, нерабочий день?

— Я знаю одно, — ответила графиня, — ты должен мне доверять во всем, что касается эзотериков. Если я говорю, что на лекции вместо твоего Леонидовича присутствовал другой человек…

— Сейчас я позвоню шефу, и все будет ясно.

— Твой шеф еще спит.

— Нет, не спит.

— Значит, отключил телефон.

— Шеф никогда не отключает телефон.

— Значит… найдется другая причина, по которой он не сможет подойти к трубке. Он готовится праздновать День Конституции, оставь своего шефа в покое!

— Он не готовится праздновать. Он поправляет здоровье в санатории.

— Тем более, не надо волновать человека. Сначала мы оцифруем его фотографию и пошлем Натану. Ты спросишь Натана, был ли этот человек на лекции. Ему ты, по крайней мере, доверяешь, к тому же у Боровского прекрасная память на лица. Любое сомнение с его стороны будет свидетельствовать в твою пользу. Тогда смейся надо мной, сколько хочешь.

— Иногда ты меня удивляешь, — признался капитан, но телефон отложил. — Иногда удивляешь сильно.

— Займись снимком, — попросила графиня… — Отсканируй, а я ему позвоню.

Графиня вышла на кухню, чтобы поговорить с профессором, и говорила громко, чтобы недоверчивый капитан не заподозрил подвох:

— …Вы должны рассмотреть фотографию и сказать, кто на ней, — настаивала графиня, пока Валерий Петрович подключал сканер и разбирался в шнурах. — Не надо лишних вопросов, Натан Валерьянович. Не важно, где я сейчас нахожусь… Да, мне нужно, чтобы вы увидели фотографию прямо сейчас, Срочно! Откройте свой электронный ящик и ждите почту.

Боровский перезвонил сам, но трубку графини перехватил капитан Карась.

— Узнали? — спросил он профессора.

— Никогда не видел вас навеселе, — ответил Боровский, — но узнать можно. Мирослава с вами? Позволите мне переговорить с ней?

— Вы узнали только меня, Натан Валерьянович? Больше никого не узнали?

— Простите?..

— Разве я вас не знакомил с моим начальником, полковником Кузнецовым Вадимом Леонидовичем?

— Одну минуту… — Боровский еще раз взглянул на фото, увеличил изображение, сжал для резкости. — Не может быть. Вы знакомили меня совсем с другим человеком.

Пока недоразумения утрясались, Мира рассматривала фотографии и диву давалась, как проводят досуг на корпоративных вечеринках сотрудники могучего ведомства. На этих фотографиях она узнавала только «веселого» Карася и совершенно пьяного Федора, попавшегося на собственный фотоаппарат, который вероятно подобрали коллеги, поскольку сам Федор вряд ли был способен держать в руках даже рюмку.

— Я знаю Вадима Леонидовича двадцать лет! — убеждал профессора капитан. — Я знаю его со студенчества. Когда он пригласил меня на работу, мы были уже знакомы и дружили семьями. Натан Валерьянович… я пришлю другие фотографии. Вы уверены? Такого просто не может быть! Только не в моем ведомстве! Здесь определенно ошибка…

Мира продолжала изучать личный фото-архив сотрудника спецслужбы и улыбаться, представляя себе реплики профессора в ответ на аргументы капитана, но в один момент улыбка пропала с ее лица. Спорщики еще продолжали дискуссию, когда Мира положила перед капитаном несколько фотографий.

— Это что такое? — спросила она, не дожидаясь окончания разговора.

— Натан Валерьянович, я подъеду к вам вечером… — грозился Карась, поднося фотографии к свету. — Это День Российской Армии у нас в конторе, Мира… Э…э… торжественное собрание. Что? Во сколько вы будете у себя на даче? Вот… в третьем ряду у прохода я и Вадим Леонидович. Это мой новый кабинет, когда мы только переехали в здание. Раньше офис был на Лубянке. Кабинет еще до ремонта… Я фотографировал его сам. Здесь, — пояснил капитан, — супруга Вадима Леонидовича… мы ездили отдыхать на Валдай. Это дом, в котором мы жили, это моя бывшая супруга… Во сколько? Договорились, Натан Валерьянович. Тогда до встречи. Я не прощаюсь.

— Дай сюда телефон! — попросила графиня.

— Нет, я сейчас же звоню Вадиму…

— Погоди. Еще раз смотри на фотографии. Внимательно смотри! Валера, ничего подозрительного не видишь?

Валерий Петрович подошел к окну. Солнце поднималось над лесом. На небе не было ни дымки, ни облаков. Капитан Карась для верности даже надел очки.

— Разве здесь не тот человек, о котором мы говорим?

— Еще внимательнее смотри.

— Смотрю… Пришельцев не вижу.

— Нам понадобится Алексей, — сказала графиня. — И этот… Воробьев Паша. И еще, если у вас в отделе есть сотрудники, которые видят пришельцев, срочно! Мы едем к тебе в офис и как только переступим порог — ни одного лишнего слова.

— Так…

— Валера. С этой минуты, если хочешь остаться живым, в здравом уме и звездных погонах, ты должен слушаться меня беспрекословно. Никаких звонков никакому начальству.

Графиня открыла балкон и вытолкала капитана на свежий воздух.

— Что это за предмет в кадре? — спросила она, указывая на небольшой параллелепипед, стоящий у батареи нового рабочего кабинета. Такой же странный предмет стоял на веранде Валдайского дома, где коллеги проводили отпуск. На торжественном собрании темный параллелепипед находился в проходе как раз возле третьего ряда, и никто об него не споткнулся.

Капитан Карась замолчал. Желание доказывать свою правоту сменилось раздумьем. Для очистки совести, он поскреб ногтем глянцевую поверхность фотобумаги, но параллелепипед никуда не пропал, и тень от него продолжала лежать на полу, как положено, в соответствии с общим распределением теней от объектов. Рука опять потянулась за телефоном.

— Федор! Я через два часа в офисе. Привези Алексея и Павла. Пусть ждут внизу, в фойе, я сам выпишу пропуска и сам договорюсь… К черту охрана! Предупреди, что у нас чрезвычайная ситуация и чтобы ни души на нашем этаже не было! Ни своих, ни чужих. Понял приказ? Выполняй!.. Нет, никому не докладывать. Доложи, что я распорядился вскрыть кабинеты. До связи, — сказал капитан и опустил в карман телефонную трубку. — Такой же объект нам предъявила супружеская пара у себя на квартире. В руки взять они его побоялись, пока мы доехали было поздно.

— Странно, что парочка обратилась именно к вам.

— Что это, Мира?

— Не знаю. Хочешь потрогать руками?

— Но эти фотографии были сделаны в прошлом веке! Сколько ж времени утекло! — занервничал капитан.

— Во-первых, говори тише, — предупредила графиня. — Ты не можешь гарантировать, что такой же предмет не находится у тебя в коробках. Во-вторых, когда ты приступил к «делу физиков», разве тебя не предупредили, с чем имеют дело те самые физики? Разве Натан Валерьянович не читал в твоем кабинете лекцию? Разве ты сам не пощупал дехрон, когда Густав привез тебя на маяк?

— Поедешь со мной, — распорядился Карась. — Иначе я с ума сойду от такой чертовщины.

Федор ждал шефа в фойе вместе с Алексеем, Павлом и ключами от кабинетов СОРАТНИКа, пустующих по случаю праздника. Его коротко стриженая шевелюра встала дыбом, как только он рассмотрел фотографии, изъятые из личного архива капитана. У Павла и Алексея таинственные предметы не вызвали лишних эмоций, словно они ежедневно и повсеместно наблюдали что-то подобное.

— Я ж там был… — негодовал Федор, — и хоть бы заметил! Разрешите мне самому осмотреть кабинеты, Валерий Петрович!

— Толку с нас, слепых, — проворчал Карась. — Осматривать кабинеты будут эти двое. Наша задача им не мешать.

— Кабинет шефа тоже осматривать?

— Разумеется.

— В каком санатории отдыхает шеф? — шепотом спросила графиня, когда двое молодых людей приступили к выполнению приказа.

— В нашем, ведомственном, — объяснил Карась. — Очень хороший санаторий.

На время досмотра все трое расположились на широком подоконнике коридора. Лишнего предпочли не болтать, назначение параллелепипеда не обсуждали, думали о личном и мыслили отвлеченно. Переходы из кабинета в кабинет Павлом и Алексеем воспринимали с выраженным спокойствием, пока первый параллелепипед не был вынесен из кабинета шефа и возложен на подоконник.

— Браво, таможня! — воскликнула графиня и первая взяла в руки тяжелый, холодный «кирпич».

— Положи, — сказал Карась, — никто не знает, что там внутри. Оставь его от греха подальше.

— Стоял возле шкафа, — доложил Алексей. — Разрешите продолжить поиск?

— Действуйте.

Молодые люди прошлись по оставшимся кабинетам, спустились в актовый зал. Дошла очередь до кабинета Карася и наблюдатели подошли к порогу. Павел лег на пол, чтобы заглянуть под столы и шкафы. Алексей встал посреди комнаты и осмотрелся. За это время капитан Карась успел прочесать взглядом весь пол, поверхности столов и тумб, полки и сейфы, даже подоконник, гладкий как полотно. Капитан успел осмотреть кабинет несколько раз и готов был спорить, что никаких посторонних предметов здесь быть не может. Время тянулось. Его уже напрягала и даже раздражала медлительность молодых людей, их чересчур внимательные взгляды, их манера пристально осматривать со всех сторон этажерки, видные издалека и насквозь. Карась готов был дать команду «отбой», когда Алексей нерешительно указал пальцем под ноги капитана, словно увидел под елкой гриб, но сомневался, что он съедобный.

— У вас под ногами, — сказал Алексей. — Вот здесь.

Если бы капитан Карась не присутствовал при этой сцене лично, он бы не поверил никому. Прямо у его ноги стоял точно такой же параллелепипед, как тот, что вынесли из кабинета начальника. Стоял торчком у края ковра на небольшом расстоянии от плинтуса, точно напротив телефонной розетки. Валерий Петрович ужаснулся: сколько времени он ходил мимо, запирал и открывал кабинет, не видя ничего, кроме своих проблем. Ладно, он, занятой, загруженный человек, но уборщица, которая каждый день пылесосит кабинеты на этаже… Как она могла не заметить? А впрочем, — решил капитан, — какое ей дело, что за предметы стоят на полу в кабинете, где ей приходится делать уборку. Мало ли что там может стоять! Пожилая женщина, загруженная своими заботами, наверняка не раз вытирала с предмета пыль.

Капитан удалил помощников в коридор и взялся за телефонную трубку.

— Не делай этого, — повторила просьбу графиня. — Дай мне время. Я постараюсь узнать, что это за штуковины и зачем они здесь стоят.

— Мы пробовали узнать, — ответил капитан, набирая номер. — На этот вопрос нам не ответит даже Натан Валерьянович.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я уже обращался к нему. Алло…

Графиня нажала на рычаг служебного телефона.

— Не звони, — настаивала она.

— Я обязан доложить ситуацию шефу! — рассердился Карась. — Я не имею права не доложить. Дело очень серьезное.

— Не надо провоцировать Его неразумные поступки, — графиня указала пальцем на потолок.

— Кого? — спросил капитан и укоризненно посмотрел на графиню. — Ты понимаешь, что я под трибунал пойду, если начну принимать решения самостоятельно, не поставив в известность непосредственного начальника? Кого я могу спровоцировать?

— Автора, черт его подери, — прошептала графиня. — Пойми своей бестолковой башкой, что мы уличили Его в явной абракадабре. Застали врасплох. Надо дать Ему время подумать и найти выход. Он найдет, не сомневайся. Он придумает объяснение каждому ляпу, если мы не будем торопить и усугублять положение, потому что Он, в глубине души, чудище некровожадное, только слегка отмоченное. Но если загнать Его в тупик и насовать мордой в логические ошибки — тогда держись! Все что угодно может произойти с каждым из нас.

— Знаешь-ка что! — рыкнул капитан на графиню и придвинул к себе телефон. — Сядь и не мешай мне работать! Нашлась тоже… теория! Я сыт по горло твоим Автором! С меня хватит! Алло… Капитан Карась… с кем имею честь?.. Будьте добры, передайте трубку Вадиму Леонидовичу… Как вы сказали? — Капитан опустился на стул. Сначала он просто бледнел, выслушивая речь дежурной сестры, потом стал искать на столе карандаш и кусочек бумажки. Капитан хотел записать телефон главврача, но карандаш дрожал, а бумажка ерзала. Графине хотелось оглохнуть, чтобы не слышать продолжение разговора. — Как же так? Я разговаривал с ним вчера вечером… Сегодня?.. Час назад? Как же так? От сердечного приступа… Да, разумеется, я позвоню. Разумеется, сообщу… Да, конечно… — черная трубка легла на черный аппарат. Капитан Карась закрыл руками лицо. Пауза длилась до тех пор, пока графиня не закрыла дверь кабинета, чтобы любопытный Федор не подслушивал разговор.

— Добился своего? — спросила она, но ответа не получила.

— Иди, — сказал капитан. — Дай мне побыть одному.

— Семья уже знает?

— Сообщу.

— Ты хоть понимаешь, что ты — убийца? Если понимаешь, сообщи об этом семье! И коллегам своим сообщи!

— Иди, Мирослава! У тебя масса дел в Москве. Я позвоню.

— Не звони! Я с твоей конторой больше дел иметь не хочу, а с такой дубиной как ты — тем более! — сказала графиня и хлопнула дверью.

В абсолютном омерзении графиня провела остаток дня и переночевала в гостинице, чтобы не делиться душевной драмой с Натаном. Утром она прибыла в издательство, куда на прошлой неделе послала тексты Бессонова и не получила решительного отпора. Графиня получила заверения в том, что возможность публикации будет рассмотрена в ближайшие дни. Она прибыла к кабинету редактора с намерением, во что бы то ни стало подписать контракт и в тот же день вернуться в Европу, но никто не торопился подписывать контракта с графиней. Она просидела в приемной час, листая фантастику, изданную конторой. Фантастика скоро закончилась, ответственное лицо появилось только после обеда и совсем ненадолго. Лицо еще лоснилось от съеденного и выпитого за здоровье автора, который давал банкет в честь нового бестселлера.

— К сожалению, в этот раз ничего не получится, — ответил редактор, выслушав предложение графини.

— Но я же плачу наличными прямо сейчас! Почему я не имею права издать книгу за свои деньги?

— Имеете, но издательство имеет право отложить рассмотрение вопроса, — заявил редактор, сделал пару звонков, засуетился по кабинету, забегал по коридору и, в конце концов, исчез.

Грешным делом, графиня решила, что звезды на небе стоят не так. Она купила гороскоп на книжном развале и убедилась: звезды стоят, как надо. В этот день они обещали графине встречи с друзьями и удачные покупки, рекомендовали уделить внимание здоровью, правильно питаться и провести вечер в кругу семьи. Графиня вспомнила, что сегодня не питалась вообще, и купила шоколадный батончик, чтобы уберечь себя от дальнейших провалов. Напитавшись батончиком, она поняла, что наконец-то готова к встрече с «друзьями». И тот день, и всю оставшуюся неделю она посвятила этим самым «друзьям», но ни одной покупки не сделала, и хлопоты оказались пустыми. В издательствах, где согласились рассмотреть ее просьбу, случились чрезвычайные обстоятельства: одно ухитрилось закрыться на карантин из-за массового отравления сотрудников. В другом — уволилась половина редакторов и некому было читать материал. На третьем просто и честно висел замок. В четвертом ее неправильно поняли: они бы с удовольствием взяли материал о чудесном исцелении от неизлечимых болезней. Их читателей интересовало народное целительство, а не то, чем занимаются целители в уральских лесах, когда не исцеляют больных. На пятое издательство обрушилась налоговая проверка. Их можно было понять, и даже простить. Шестое издательство сгорело вместе с гостиницей, в которой снимало офис, лишилось единственного компьютера, и оплакивало его. В седьмом, прозябающем в нищете, рукопись приняли, не читая, вместе с честным словом, что в тексте не содержится бранных слов, секретных материалов и фактов, порочащих честь и достоинство семьи московского мэра. Приняли, попросили немного наличных для покупки бумаги, чтобы распечатать на принтере текст, и даже включили в сеть аппарат. С места не сходя, обговорили тираж, обсчитали смету, но когда на следующий день Мира готова была, не глядя, подписать договор, редактор не пустил ее на порог. Он сказался отсутствующим и задернул штору, чтобы не быть замеченным с улицы. И это была еще невинная шалость. В следующей редакции графиню удивили так, что она перестала соображать, и пошла на аварийную перезагрузку. Мира не вспомнила собственного имени, пока не вышла на воздух и не выпила рюмочку коньяка в ближайшем кафе. «Что вы! — сказали графине редактора. — Какие еще аномалии! Теперь это никому не надо. Вот, если бы вы принесли любовную лирику — тогда, конечно… мы бы с радостью приняли рукопись». Чтобы придти в себя, графиня попросила вторую рюмку и поехала дальше по списку.

В редакции, публикующей исключительно материалы об аномалиях, до графини никому не было дела. Все были заняты. Все хамили. Все бегали из кабинета в кабинет с чашками и тарелками. В коридоре стоял стойкий запах сортира.

— Вам позвонили и запретили? — предположила графиня. — Запретили публикацию любого материала, касающегося уральской аномальной зоны?

— Мы независимое издательство, — напомнила дама, несущая пирожные из кафетерия. — Нам не могут ничего запретить.

— Тогда почему? Бог с вами, я уйду. Мне просто надо понять, что происходит!

Женщина открыла кабинет, положила пирожные на стол и грудью встала на пути графини.

— Разве вы не видите, что происходит?! У нас прорвало канализационную трубу, — объяснила она, — уборные закрыты и теперь за водой приходится ходить аж в соседний корпус.

Мира была готова звонить Карасю, чтобы продавить вопрос силой, но Карась был послан на День Конституции и с тех пор ни разу не позвонил. Надо было открывать собственное издательство и смотреть, что будет: кто запретит, что скажут, в чей кабинет пригласят для беседы и как побеседуют, а если слишком нарваться — подложат параллелепипед или ограничатся тюремным сроком? У графини не было времени, у нее осталось только два варианта: один на соседней улице, другой в подмосковном городке, в двух часах езды на электричке.

До соседней улицы графиня прошлась пешком, перебирая возможные и невозможные варианты отказа, но вариант оказался самым невероятным из всех невозможных:

— К сожалению, у нас закончилась бумага, — объяснил графине издатель.

— Простите, что?.. — не поняла графиня.

— Бумага закончилась, — повторил человек, глазом не моргнув. — Знаете, какой теперь дефицит бумаги? А будет еще хуже. Сейчас мы в первую очередь должны издавать учебники, а не беллетристику.

Чтобы не оставить страну без бумаги, Мира решила, что с нее хватит. На этом пора бы остановиться. А то не дай Бог разразится в стране бумажный кризис — ей одной придется за все отвечать: и за то, что школьники сели за парты без тетрадей, и за то, что пенсионеры не купили в киоске газет. Графиня не готова была принять на себя такую ответственность. Она даже решила не ехать в Подмосковье, а просто явиться к Натану на дачу, лечь спать и выбросить из головы святую мечту Яшки Бессонова-Южина, но дело было утром в пятницу, рабочий день только начался, Мира передумала и отправилась на вокзал.

Журнал, в который ее привела последняя надежда, назывался «Катюша». Если б графиня внимательно читала название, возможно, она бы не стала настаивать на публикации сокровенных знаний именно здесь, но процесс был запущен и стул был принесен из коридора персонально про ее честь.

— Присаживайтесь, пожалуйста! — пригласил редактор. — У нас небольшой беспорядок. Только что переехали, не обращайте внимания. Я получил ваши рукописи еще на прошлой неделе и отправил вам сообщение, как только прочел. Вы знаете, наш журнал совсем молодой…

— Давайте короче. Раз уж я не прочла сообщение, объясните мне лично, почему вы не сможете опубликовать мои тексты?

— Наш журнал еще совсем молодой, — повторил редактор, и Мира посмотрела на часы. На дачу Натана она попадала к утру, рабочий день у болтунов из «Катюши» кончался через два часа. В связи с перерывом в движении электричек, торопиться ей было совершенно некуда. В течение ближайшего часа графиня узнала все о племяннице главного редактора, именем которой был назван журнал. Рассмотрела Катюшины фотографии. Согласилась, что девочка яркая, неординарная, и в свои неполных двенадцать лет по праву занимает место в редакционной коллегии. Поскольку журнал предназначен для детей и подростков, мнение сверстника здесь особенно ценится. С этим утверждением графиня даже не стала спорить. Она согласилась, что Катю ждет необыкновенное будущее, только выразила сожаление, что чудо-девочка не смогла принять ее лично, потому что в ее кабинете происходит евроремонт. Там работают итальянские дизайнеры, которым нельзя мешать. Вот, если бы там работали дизайнеры местного дома культуры — тогда другое дело, мешать можно было бы сколько угодно.

— И все-таки, — осмелилась графиня, когда до конца рабочего дня оставались считанные минуты. — Как насчет того, чтобы опубликовать рукопись в вашем необыкновенном журнале для молодежи?

— С удовольствием, — ответил редактор и ослепил графиню улыбкой престарелого педофила. — Мы с радостью опубликуем ваши стихи, если вы не против, чтобы Катенька сама нарисовала к ним иллюстрации. Знаете, что Катюша очень любит животных? У нее уже живут два кота персидской породы и попугайчик. А на день рождения мы собираемся подарить ей от редакции щенка йоркширского терьера.

— Ах, Боже ж мой! — всплеснула руками Мира. — Я буду счастлива, если Катенька нарисует картинки к стихам. Нам всем это чрезвычайно польстит.

— Я же вам не показал Катюшины иллюстрации! — спохватился редактор.

Мира вышла из конторы заполночь и, очарованная всесторонними талантами Катюши, побрела на вокзал. По дороге ее посетила мысль переночевать в гостинице, но гостиница называлась «Аленка», и графиня ускорила шаг в направлении станции.

На дворе стоял день-деньской, когда Мира добралась до дачи Боровского. В этот прекрасный день она решила выспаться перед возвращением в Европу и купила клетку для крупного попугая, в которой Сара Исааковна должна была себя чувствовать в дороге, как в купе класса люкс. Натан Валерьянович уже проснулся и резал на кухне яблоко. Мира бросила клетку на веранде и просочилась в комнату для гостей, но Натан заметил и ее, и клетку.

— Когда уезжаешь? — спросил он.

— Скоро.

— Куда?

— Далеко.

— Я думаю, что Густав все равно последует за тобой. Так, может быть, вы прокатитесь на яхте до Флориды, навестите ребят, отвезете ворону, раз она им так приглянулась. Конечно, это не мое дело, Мира, но мне кажется, Густава надо простить, иначе дело кончится очень плохо.

— Этот скот угрожает самоубийством? Вам, профессору Боровскому? И вы ведетесь на эту туфту? Не берите в голову, он уж двести лет как покойник!

Мире до смерти хотелось в постель, но Натан Валерьянович так печалился душевным состоянием Густава, что не мог думать ни о чем другом.

— Конечно, он поступил некрасиво, — согласился с графиней Натан. — Конечно, за это следует наказать нерадивого слугу, но всякое наказание должно иметь меру. В конце концов, каждый имеет право испугаться, Мирочка. Страх — то чувство, которое хранит человека от беды, показывает грань, за которую переступить нельзя. Мы не всегда умеем контролировать в себе проявление страха. Я предложил Густаву водки, думал ему станет легче. Что ты думаешь? Он даже не притронулся, так горевал. Не все такие храбрые, как ты…

— Я трусиха, Натан Валерьянович, — напомнила графиня. — А еще я поругалась с Валерой.

Натан сложил на тарелку кусочки яблока и выставил на террасу.

— Валера приезжал мириться с тобой, — сказал он. — Валера боится, что ты не станешь его слушать по телефону. Он подозревает, что я тебя прячу, а я действительно не знаю, где ты шатаешься целыми днями. Что за дела у тебя в Москве? Ты хоть раз навестила мать?

— Позвонит вам — дайте мне трубку, — попросила графиня. — У меня к нему просьба будет.

— Валера больше ничем не поможет ни мне, ни тебе. У них в конторе несчастье.

— Знаю.

— Откуда, если неделю с ним не общаешься? После похорон шефа он занял место начальника отдела, распустил сотрудников и подал в отставку.

— Во дурак!

— Никто не знает, что там произошло, и ты не узнаешь, пока не поговоришь с Валерой. Позвони ему…

— А я тут причем?

— Хотя бы поговори с человеком, посочувствуй ему.

— Посочувствовать Густаву-трусу, Валерке-дураку… кому еще посочувствовать? Они будут выставлять меня идиоткой, а я рыдать и сочувствовать?

— Тогда мне посочувствуй, — добавил Натан. — Я так же, как они, бреду по жизни впотьмах, и тоже с удовольствием бы уволился и распустил свою кафедру, если бы мне не надо было кормить семью. Уж я бы сделал это без малейшего угрызения совести, потому что такими глупостями, какими занимается моя кафедра, не занимается ни одна другая контора.

— Ох, Натан Валерьянович! Если б вы знали, какими глупостями занимаются все остальные конторы, вы б возгордились. Можно, я высплюсь? А потом воспитывайте меня, сколько захотите.

— Что сказать, если позвонит Валерий Петрович?

— Скажите, что он — дурак.

Капитан Карась больше не позвонил на дачу. Графиню разбудили разговоры из кухни. За окном была ночь, будильник замер на отметке половина четвертого. Мире показалось, что вернулся Оскар, но, немного очнувшись от сна и сопоставив возможное с идеальным, она поняла, что прежней жизни не будет. На кухне сидел капитан в отставке и его уволенный помощник Федор, а Натан Валерьянович обоим заговаривал зубы. Мира вышла к гостям. Профессор удалился к себе в кабинет.

Без долгих предисловий Валерий Петрович перешел к делу:

— Как выяснилось, наш отдел работал не самостоятельно, а под жестким контролем некой структуры, которую нет нужды представлять собравшимся здесь, — доложил он.

— Открытие на Нобелевскую премию! — восхитилась графиня.

— Как выяснилось, вся наша работа направлялась интересами некой структуры и тормозилась теми же интересами.

— Да что вы говорите, господин капитан!

— В виду того, что влияние данной структуры стало очевидным, дальнейшая работа отдела утратила целесообразность.

— Разрешите, я объясню, Валерий Петрович? — вмешался Федор. — Если раньше они только подкладывали «кирпичи», то теперь по кабинетам ходят. Не разговаривают с нами, не отвечают на вопросы, вообще не реагируют, как будто нас нет. Ходят, что характерно, без пропусков мимо охраны. Смотрят материалы, роются в столах, выносят что хотят, опять же мимо охраны. Вы бы видели их рожи, Мирослава! Это не люди. Это звероящеры в человеческом облике!

— Они всегда ходили по вашим кабинетам, всегда совали носы в бумаги. Просто сейчас маскировка потеряла смысл.

— Мы нашли еще один ящик в курилке, — добавил Федор. — Валерий Петрович нашел.

— Валера, я не поняла, что ты от меня хочешь?

— Я хочу, чтобы утром ты явилась в мой бывший кабинет с оружием Ангелов, — произнес Карась. — Наше табельное оружие их не пугает.

— Тем более, что мы вчера его сдали, — добавил Федор.

— Я хочу, чтобы сегодня утром ты пришла в кабинет и забрала оттуда очень важную вещь. Предмет, который я могу отдать только тебе. Это надо сделать, не откладывая. Может статься, что к концу дня я не буду помнить, где его спрятал, а спрятан он чрезвычайно надежно. Может статься, что тебе воспрепятствуют. Применяй оружие первой, не раздумывая, на поражение. Они не люди, Мирослава! Тебя не должны пугать угрызения совести.

— Если не человек — значит, можно стрелять?

— Оставь свои колкости! Психотронные игрушки тоже лучше оставить дома. Утром у меня в кабинете тебя спасут только Стрелы Ангела.

— Боюсь, Валера, что все ценное из твоих тайников они уже вынули. Если до сих пор не вынули, значит, скоро найдут и вынут.

— Не найдут, — заявил Карась, а Федор в подтверждение кивнул.

— Когда-нибудь найдут.

— Никогда не найдут. Даже если вынесут из кабинета все. Только я могу показать, где спрятан предмет. Показать… Надо, чтобы ты увидела это. Что будет потом — не имеет значение. Возможно, это та самая вещь, которую однажды должна увидеть именно ты.

— Что это? — удивилась Мира.

— Все! — поставил точку Карась и поднялся со стула. — Нам пора.

Гости уехали, но графиня в ту ночь не легла. Она дождалась, когда Натан Валерьянович захрапит в кабинете, спустилась во двор, поймала сонную ворону и поместила в клетку. Графиня собралась очень тихо, не захлопнула дверь и не стала вызывать такси, а двинулась пешком к шоссе, волоча по земле багаж. Мире в жизни не было так страшно, как в это тихое утро. Ей было страшно так, что ноги заплетались на ровном месте. Она не знала, чего пугаться, и от этого становилось еще страшнее. Просто графиня не была уверена в том, что ее жизнь не прекратится сегодня. Она была в этом уверена на все сто пятьдесят процентов тогда, когда прыгала с обрыва в туман. Сегодня она на свою жизнь не поставила бы самой дохлой фишки, потому что не знала, откуда ожидать удара.

Когда с дороги съехал джип и двинулся через поле, кровь застыла в жилах графини. Она почти умерла и воскресла, когда узнала машину Жоржа. В мыслях она возблагодарила небо, но через секунду засомневалась, стоит ли благодарности такой подарок судьбы.

— Привет… — прошептала графиня, когда машина остановилась и опустила черное стекло у сидения водителя. Жорж был слишком спокоен и малоприветлив. — Поедем? — спросила графиня. — Или будем стоять? Может, ты хотел повидаться с Натасиком? Так он еще спит…

Жорж молча развернул машину на узкой дороге. Дверь заднего сидения распахнулась. Невидимый и не прощенный мерзавец-слуга замер в поклоне, оставив в грязи два жирных отпечатка сандаля, и никто не погнал мерзавца-слугу. Следы сандалий приблизились к чемоданам, багаж поднялся в воздух и перекочевал в машину. Клетка с вороной тоже отправилась в салон и накрылась платком. Графиня продолжала стоять у обочины. Зубов разглядывал графиню в зеркало заднего вида.

— Что происходит? — спросила она. — Почему ты вернулся с собрания раньше времени? Почему эта скотина тебе прислуживает?

— Садитесь в машину оба, — приказал Жорж.

Мира села. Позади нее, рядом с Сарой Исааковной, ляпнулись два грязных следа. Ни слова не объяснив, Жорж тронулся в направлении шоссе.

— Как прошло собрание? — спросила графиня, стараясь разрядить обстановку. — Что обсуждали?

— Твое поведение, — ответил Жорж, и у графини пропало желание задавать вопросы. У нее появилось желание сделать последний звонок Карасю, предупредить, чтоб не ждал. Попрощаться с Оскаром, с Натаном, и бежать без оглядки до края письменного стола, прыгнуть в другой роман, где реки полны рыбы, а города пусты; где не задают вопросов и не отвечают, а сразу бьют по башке мешком. Мире вдруг захотелось очнуться балериной и умолкнуть до конца своих дней, только танцевать под музыку в воздушных нарядах.

— Что, действительно обсуждали меня? — шепотом спросила графиня.

— Не исключено, что в следующий раз тебе придется явиться на собрание лично.

— Нет, Жорж, я не могу! Я ведь не из этого круга. Ты сам сказал, что простому смертному ничего хорошего от таких собраний не будет.

— Разве я обещал тебе что-то хорошее?

— А что они со мной сделают?

— Как только тебе будет вручено приглашение, ты обязана явиться по адресу, который указан. И я тебе искренне советую, не делать вид, что ты не получила письма.

— А что мне делать для того, чтобы мне его не вручили?

— Слышу разумную позицию мыслящего человека, — с удовлетворением отметил Жорж.

— Пожалуйста… Что мне делать?

— Сейчас твое будущее в руках Густава. Прорывайся к «Гибралтару», ищи необитаемый остров. Выберешь себе пальму погуще, залезешь на нее повыше, подберешь хвост и прикинешься кокосовым орехом.

— Жорж, я серьезно…

— Я не шучу, принцесса! Твои дела плохи. На лодке пиратские карты: острова, которые не указаны в картах мореходов. Они для таких же беглецов, как ты. Скажешь Густаву, куда тебя отвезти.

— Пусть отвезет меня к Эккуру. Слышал, гад? — Мира обернулась к слуге. — Отвези меня к нему хоть на остров, хоть на льдину, хоть на край света, чтобы я могла своими руками свернуть шею этому сердобольному недоумку. Слышал меня? Отвезешь к Эккуру — все прощу!

— Не нарывайся, Мирослава. Не в твоих интересах сворачивать шеи Ангелам. Тебе до тех шей тянуться — не дотянуться, а смыться из-под раздачи… еще немного и будет поздно.

— Когда ты приедешь за мной?

— Когда я приеду — все будут знать, где ты прячешься. Высунешься в дехрон — тебя мигом расшифруют Привратники. Начнешь слать приветы друзьям — найдутся люди, которые продадут твой адрес заинтересованным лицам за приличные деньги. Мой тебе совет: залезь на пальму и подбери хвост.

— Автор, способный подчинить себе персонаж, не Автор, а кукловод, — сказал Валех. — Автор, который немощен управлять творением, не Автор, а отработанная ступень, пустой контейнер, отброшенный ракетой в верхних слоях атмосферы. Неуправляемой ракетой, несущейся в бездну без расчетной траектории и пункта назначения. Пустая коробка сгорит в облаках, пепел осядет на дне океана, а пущенный аппарат будет долго радовать разумный космос своей безмозглой целеустремленностью, лишенной судьбы, потому что тот, кто сгорел в облаках и осыпал землю прахом, никогда не поймет гармонии разумной Вселенной. Он так и будет выводить на орбиту ракету, и возвращаться назад, с чувством исполненного предназначения. Совершенство не терпит крайности. Совершенство есть незримая нить между всеми противоречиями мироздания, и порвать ее проще, чем обрести. А удержаться на ней сложнее, чем прыгнуть в бездну.

— С моего стола можно прыгнуть только в мусорный ящик. Мне жаль, Валех, но я не стану хватать за штаны тех, кто не верит ни во что, кроме чуда.

— Ты рассчитывала узнать у них то, чего не знаешь сама, но заставила их мыслить своими идеями. Ты хотела заставить их сделать то, чего не можешь сделать, но испугалась. Ты хотела послать их туда, куда сама не пойдешь, но разрешила им только броситься в пропасть. Теперь ты хочешь избавиться от тех, кто не видит конца ойкумены, но не знаешь, что следующие в лучшем случае повторят их путь.

— Я хочу, мой Ангел, чтобы ты перестал совать нос в сюжет между персонажем и Автором, потому что ты заставляешь меня писать роман, который пока не читал, но уже убежден, что все сюжеты тебе заранее известны. Ты ищешь себе развлечений, от которых сможешь заскучать еще больше. Ты требуешь от меня оптимизм, чтобы окончательно убедиться, что весь этот мир пойдет прахом, и тебе на глобальном пепелище не о чем будет горевать только потому, что все это ты предвидел заранее. Твой реальный мир, Валех — это пепел и прах, осевший на дно океана. Все миры, в которых ты можешь забыться от скорби, состоят из иллюзий. Все они ничего не стоят против праха на дне океана, потому что ты во всем видишь прах.

— Ты тоже думаешь, что реальный мир существует?

— Ты кого об этом спросил, Ангел? Ты спросил об этом меня?

— Тебя.

— И какой тебе нужен ответ?

— Правильный.

— И что мне будет, если я правильно отвечу на твой вопрос?

— Отличная оценка по литературе. Я поставлю ее тебе в аттестат, и никто не усомнится, что ты ее заслужила.

— Спасибо, мой Ангел. В моем аттестате и так отличная оценка по литературе.

Глава 4

На диком острове не было ни церквушки, ни пожарной каланчи, которая могла издавать колокольные звоны. На острове не было ничего, кроме морского ветра, горячих камней и белых домиков, облепивших скалистую бухту. На острове не было даже дворовой часовни, но звон был слышен везде. Каждый час. А может быть, мерещился осторожной графине. Едва различимый, улавливаемый скорее нервом, нежели ухом, вполне похожий на навязчивую галлюцинацию. Каждый час графиня вздрагивала и вспоминала о Судном дне, который так же, как звон невидимого колокола, присутствовал где-то рядом, но не был досягаем. Церкви на острове просто быть не могло. Бухта была как на ладони. Домики пустовали, редкие магазины торговали снедью до полудня и закрывались, редкие катера причаливали к пирсу. На острове царило умиротворенное спокойствие и безлюдье, если не считать рыбаков, растянувших лески поперек узкого пляжа.

Мира снимала апартаменты у госпожи Калимэры, которая не знала языков, кроме родного греческого, и знать не хотела. Возможно, госпожа Калимэра не предполагала, что другие языки тоже есть. Женщина вполне обходилась без лишних знаний. Она получила в наследство дом, вырыла во дворе бассейн, очистила первый этаж от хлама и оборудовала гостиницу на четыре тесных номера с узким душем, с балконами, без ограды переходящими в палисадник, и кофеварками вместо кухонных уголков. Гостей госпожа Калимэра кормила сама на домашней кухне. Кроме Миры, у Калимэры гостил рыжий пузатый немец с газетой, потому что не было на земле места, куда не добрался бы толстый немец со своей немецкой газетой. Остальные номера пустовали, но содержались в порядке. Собственно говоря, графиня понятия не имела, как на самом деле зовут эту энергичную даму, просто каждое утро она без спроса вламывалась в номер, оповещала о себе громким возгласом: «калимэра», и приступала к уборке. С испугу Мира сначала кидалась в сад. Потом притерпелась. Со временем она перестала реагировать на интервенции госпожи Калимэры так же, как госпожа Калимэра не обращала внимания на дверные таблички, которые во всех уважающих себя отелях призывают не беспокоить постояльцев. Госпожа Калимэра была женщиной занятой, она одна держала хозяйство, стряпала, стирала, мела двор и подстригала кусты, которые лезли в окна. Ей некогда было читать дурацкие тексты на ручках дверей.

Графиня коротала ночи и дни в компании старой вороны, не позволяла себе лишних впечатлений, и дикий нрав хозяйки гостиницы, со временем, перестал ее беспокоить, а госпожу Калимэру перестало смущать, что ее постоялица не является к завтраку, спит до обеда и до вечера просиживает в винной лавке. Она каждое утро виртуозно вытягивала простынь из-под спящей графини и подсовывала чистую.

Кроме ужасной госпожи Калимэры и немца с газетой на острове не было ничего интересного. Туристы разъехались. Местные жители заперли ставнями свои дома и подались за туристами на большую землю. Море штормило. Свежей рыбой торговали прямо с лодок, поскольку не было смысла нести ее на базар. Грустные рыбаки сбрасывали пару рыбешек на пристань и отчаливали к другому острову. Редкие катера бороздили гавань, поднимали кривую волну, разворачивались и уходили на всех парах прочь.

Минул час и снова послышался звон. Графиня открыла глаза, увидела чистое небо, краешек скалы над пляжем и флагшток с выцветшим флагом, полосатым как казенный матрас. Графиня поняла, что уснула и опоздала в лавку, что сегодня ей придется коротать вечер в поисках истины на дне сухого бокала и в чтении прошлогодних газет. Ей захотелось уснуть до утра, но у шезлонга захрустела галька. Солнце затмила тень, и взору графини явился юноша удивительной красоты. Высокий и загорелый пляжный бездельник в шортах с пальмами, с черными кудрями до плеч и глазами полными прекрасных надежд на сытое будущее альфонса. Юноша явился и встал, словно статуя Аполлона, сошедшая с пьедестала. Вопреки своему обыкновению, графиня рассмотрела юношу. Она пришла к выводу, что сей удивительный отрок вполне способен составить ей партию в теннис. Но, вспомнив, что кортов на острове не было, графиня закрыла глаза. Перед ней стоял герой из чужого романа. Бульварного чтива, где богатым девам далеко за сорок, а нищие юноши ослепительно хороши. Графине стало тошно оттого, что этот тип задержался возле нее, но типа можно было понять: сезон для пляжных романов прошел и выбор был небогат. Проще сказать, выбора вовсе не было, если не считать рыбака с пятью удочками и хозяина надувного матраса, который спозаранку влез в море и до сих пор не вернулся. Никого, кто бы нуждался в «анимэ» с участием пляжных плейбоев, но отрок не уходил. Глаза графини открылись сами. Молодой человек был настолько красив, что мог себе позволить никогда не держать в руках ракетки для тенниса. Он продолжал стоять с восхищенной улыбкой и непосредственностью дикаря, словно перед ним лежала русалка, выброшенная волной на берег.

— Как тебя зовут? — спросил он на ужасном старомодном английском, словно учил язык по учебникам прошлого века. — Можно с тобой познакомиться?

Графиня приподнялась и оглядела пляж. Между камней валялась парочка влюбленных. Хозяин надувного матраса уплыл с концами. Продавец кока-колы давно унес свою лавку. «Приплыли, — решила графиня. — Неужто мои дела так плохи?»

— Я давно на тебя смотрю, давно хочу познакомиться. Меня зовут Эрнест, а тебя?

— А я не говорю по-английски, — ответила по-русски графиня и положила на лицо панаму. — Иди своей дорогой, хренов геронтофил.

Когда в следующий раз у шезлонга захрустела галька, у графини испортилось настроение. Теперь перед ней стояли два отрока. Один другого прекраснее. Стояли в немом благоговении перед дамой, которую не взволновали мужские чары. Графиня еще раз осмотрела пляж. Парочка влюбленных смылась. Надувной матрас утопленника продолжал лежать на камнях. Рыбак расставил удочки и тоже пропал.

— Мой друг хочет с тобой познакомиться, — сказал товарищ Эрнеста на таком же диком французском.

Графиня ужаснулась. Она решила, что человек пользовался языком впервые, до этого только читал Дюма… в переводе на греческий. — Он очень хочет с тобой познакомиться, — повторил настырный. — Он парень немножко того… со странностями, но с добрым сердцем. Ты ему нравишься. Скажи, на каком ты говоришь языке, и я принесу переводчика.

— Надорвешься нести.

— Как тебя зовут? — настаивал друг, принявший графиню за француженку.

Графиня тяжело вздохнула. Высадившись на остров, она дала себе слово снисходительно относиться к местному населению, ежели таковое объявится. Графиня решила, что будет в смиренном одиночестве праздновать День Галактики до тех пор, пока Жоржу не покажется скучной жизнь без нее. Графиня зареклась, что не будет хамить никому, и не сказала грубого слова даже госпоже Калимэре, но терпение ее сиятельства шло к концу. Мира уже открыла рот, но мимо графского лежбища по берегу моря прошли две молодые особы, волоча за собой пляжный зонт и сумку с полотенцами. Девушки были молоды, стройны, загорелы и так ослепительно хороши, что юноши свернули шеи, провожая их взглядом. Графиня сама едва не свернула шею. Сердце ее наполнилось злорадством к незадачливым обалдуям. В глубине души графине стало жаль мальчишек, которые так опрометчиво поторопились с выбором. Но девушки скрылись за выступом скалы, и юноши вернули скрученные шеи на место.

— Кто ты? — спросил Эрнест. — Давай дружить?

— Дружить? — улыбнулась графиня и не заметила, как перешла на английский. — Тебя мамка отшлепает, когда узнает, с какой тетенькой ты дружишь. Иди, родной… Рано тебе еще зарабатывать на «дружбе с туристками», лучше поучись чему-нибудь стоящему.

Юноши растерялись. Графиня поднялась с шезлонга. «Что такое? — рассуждала она. — Вроде золота на мне не висит. С чего они решили, что я богатая пассия? Надо ж быть такими дураками. Или это их первый выход в свет?»

Графиня подняла с камней недопитую бутылку вина, сложила в рюкзак полотенца, обулась и двинулась к лестнице, ведущей в гору сквозь пустые дворики прямо к отелю госпожи Калимэры.

— Давай встретимся! — предложил вдогонку Эрнест.

— Давай… — ответила графиня и продолжила путь.

В тот вечер ее сиятельство ужинали без аппетита. День был испорчен, молодость подошла к концу, из привлекательной женщины графиня вдруг превратилась в объект домогательства пляжных альфонсов. За ужином Мира в основном выпивала, немец участливо поглядывал на нее, без того противная жизнь становилась еще противнее. Немец имел свиное выражение лица и неопределенные намерения, потому что несколько раз уже пытался заговорить, но Мирослава даже не повернула головы в его сторону. «А на молокососа уставилась, — отметила про себя графиня. — Определенно, старость уже на пороге. Пялилась на мальчишку, несмотря на то, что от красавчиков меня тошнит еще со времен Даниеля. Надо отправить крошку Эрнеста в Париж, пристроить моделью. Все лучше, чем шататься по пляжу».

Перед сном Мирослава закрыла окно, не желая слушать церковного звона, но в закрытой комнате колокола звучали громче, потому что их не глушили порывы ветра. Она заставила себя ненадолго забыться, а рано утром, не дожидаясь нападения госпожи Калимэры, достала из чемодана платок, надела длинную юбку, выставила в садик клетку с вороной, и пошла вверх по склону, сквозь чужие дворы, между домиков с черепичными крышами.

Хозяин винной лавки, который говорил на всех языках, относился к графине с любовью и не отказывался поболтать о местных красотах: «Если подняться наверх скалы, — рассказывал хозяин, — туда, где сильный ветер и нет домов, откроется ровное поле с желтой травой. По полю идет дорога на западный берег острова. Там, на берегу военная база. Там заборы из проволоки и охрана. Местным туда лучше не ходить, но если нечаянно заблудится турист — ему ничего не будет. Там все хорошо говорят по-английски».

По направлению колокольного звона Мира определила, что церковь, если она действительно есть, находится где-то на верхней дороге между военной базой и поселком. Она поднялась на вершину и обернулась на живописную бухту. Солнце едва поднялось над водой, надо было успеть пройти половину пути, чтобы вернуться к обеду, но вместо ветра на горе стоял полный штиль, а вместо дороги перед графиней лежала плотная шапка тумана.

Графиня не заметила, как вошла в облако, только Солнце исчезло вместе с краешком моря, земля потерялась из виду, словно сверху опустился колпак из мутного стекла. Тропинка вела ее вверх по пологому участку горы, рассыпалась на камнях, собиралась в зарослях трав и кустарника. Мира надеялась, что поднимется ветер и сдует облако в море, но склон становился круче, все чаще подошвы скользили о камни. Вскоре графине показалось, что она не идет, а лезет на гору. Она задрала юбку, чтобы не наступить на подол. Пелена тумана посветлела от Солнца. На руках появились первые ссадины, потому что кое-где приходилось продвигаться на четвереньках, но Мира все еще различала тропу, и боялась отклониться от курса, чтобы не потеряться в тумане.

Рука нащупала вершину — каменную площадку, похожую на фундамент храма, скрытого в тумане от человеческих глаз. Колокол ударил над головой. Воздух задрожал, в ушах зазвенело. Что-то не понравилось графине в достигнутой цели. Мало того, что она едва не оглохла, на ее пути возник чужеродный предмет, завешенный тканью, как неожиданное и бессмысленное препятствие на пути человека к Богу. Откуда взялся данный предмет на горе, графиня не поняла, поэтому сначала ощупала его, потом осмотрела. На ощупь предмет был похож на ногу, обутую в сандалий. Нога была обмотана ремнем до колена, испачкана пылью, к тому же имела приличный размер. Неподалеку стояла вторая нога примерно похожего габарита. Мира в жизни не видела таких больших размеров сандалий, поэтому подняла голову к небу, но разглядела лишь тень на месте лица.

— Ну, — спросила тень, когда умолк колокол, — и куда ты ломишься?

— Хочу посмотреть, что за церковь, — объяснила графиня.

— Зачем?

— Просто так.

— Просто так верующие люди в церковь не ходят. Верующие люди ходят в церковь общаться с Богом.

— Я и иду пообщаться с Богом, — сказала графиня.

— О чем? — удивилась тень.

— Так, ни о чем… Попросить прощения за неправедный образ жизни.

— Поклоняешься идолам, а просить прощения лезешь к Богу, — заметил Привратник и ушел с дороги, а графиня осталась лежать на горе у порога храма, соображая, что происходит. Каким это идолам она, крещенная в православии, поклонялась, почему ей нельзя зайти в храм? И откуда здесь взялся уважаемый господин Валех? Она хотела окликнуть Привратника, но тот обернулся сам. Обернулся, и графиня от испуга едва не съехала со склона на животе. Из-под монашеского капюшона на нее смотрели глаза прекрасного юноши, который желал познакомиться с ней на пляже. Немного посмотрели и отвернулись. Земля дрогнула под графиней, она поняла, что сползает вниз, и в ужасе вскочила с кровати. На часах было пять утра. Госпожа Калимэра еще спала и даже не мечтала тиранить постоялицу шваброй. Рассвет едва-едва занимался над горизонтом, клетка с вороной, укрытая черной тканью, стояла на столе. Пот градом скатился с графини на простыню.

Невидимая церковь сообщила о себе ударом колокола, когда Солнце закатилось за гору и стало угасать на западном побережье. Тень закрыла графине вечернее небо. Красавец-Эрнест в шортах с пальмами стоял на том же месте с пакетом в руке. Как только графиня открыла глаза, он достал из пакета бутыль с вином, закрытую сургучом. Этикетка на бутылке пожелтела от времени. Надписи на ней были сделаны на греческом языке. Год разлива графиню впечатлил необыкновенно.

— Давай выпьем? — предложил молодой человек.

«Интересно, — подумала Мира, — знает ли этот тип, что за колокола звучат на острове?» Она вспомнила, что хозяин винной лавки словом не обмолвился о том, что там, на западном берегу. Все это графине приснилось, привиделось, показалось… а молодой проходимец должен знать точно.

Мира пригласила юношу присесть рядом с ней, чтобы лучше рассмотреть бутылку. Название ей ровным счетом ничего не сказало, но год разлива продолжал впечатлять.

— Выпьем?

— Выпьем, — согласилась графиня.

— Поговорим?

— Поговорим. Сколько тебе лет, сынок?

— Не знаю. Я сбился со счета в прошлом веке, а в этом… у меня неважно с арифметикой. Я путаю цифры и порядок их расположения.

— Ничего себе, — удивилась графиня. — Да ты, милый друг, либо поэт, либо чокнутый.

— Наверно, поэт, — предположил юноша.

— Разберемся.

— Все говорят, что чокнутый, но это неправда.

— Выпьем бутылочку — видно будет. Давно здесь живешь? Хорошо знаешь остров?

— Я живу в монастыре, который на западном берегу.

— Ты монах?

— Нет… Братья пустили меня пожить.

— Этот колокольный звон…

— Из монастыря, — ответил Эрнест. — Ты слышишь, да? Многие люди его не слышат. Я так и знал, что ты слышишь, потому что ты не такая, как все.

— Не глухая. И, к счастью, не поэтесса. Стало быть, чокнутая.

— Нет! У чокнутых людей много шума в собственной голове, мир им не слышен. Хочешь, я покатаю тебя на лодке? Ты можешь придти в монастырь и посмотреть, где я живу. Когда приедут паломники, в монастырь пускают всех, кто приходит.

— Даже тех, кто поклоняется идолам?

— Идолам? — с интересом спросил Эрнест. — Тот, кто поклоняется идолам, в храм не идет.

— Идем ко мне. В номере найдется пара стаканов и немного закуски.

Графиня погорячилась, когда решила, что юноша учил английский по старым учебникам. Эрнест говорил свободно, образно, раскованно, и тем не менее, язык звучал странно. Совершенно не так, как звучит современный английский язык. То, что с этим человеком что-то не так, Мира уже поняла на пляже, но не могла себе представить, до какой степени! Из какого измерения вывалился мальчишка на остров, от каких напастей здесь прячется, и кому успел насолить в свои незрелые годы? Мира чувствовала угрызения совести, наполняя вином бокал, и готовилась нести уголовную ответственность за спаивание детей. Юноша сообщил о себе, что коллекционирует книги, раньше увлекался наукой, но заболел головой и теперь не может посчитать даже сдачу в лавке у букиниста. Братья-монахи относятся к нему с состраданием и на шорты в пальмах закрывают глаза. Юноша сказал, что когда-то давным-давно жил на материке, но семьи не помнит. Помнит, что добрые люди пристроили его в монастырь, где он с удовольствием любуется морем, навещает в бухте своего друга-почтальона, и очень боится, что скоро не сможет читать, потому что начнет путаться в буквах. Но одно признание поразило Миру особенно:

— Я не могу дождаться, когда умру, — сказал Эрнест, — и моя душа поднимется в небо. Я увижу остров с высоты самолета, увижу города, материки, океаны, увижу, как планета от меня улетит в темноту, а звезды будут так близко, как ты теперь, и я буду говорить с ними на одном языке.

После таких откровений Мира взяла тайм-аут и выставила Сару Исааковну на балкон, чтобы старушку не запоносило от крамолы. Чтобы рано по утру графине не пришлось втайне от госпожи Калимэры драить клетку.

— Возьми меня с собой, — попросила графиня, — мне страшно летать по космосу в одиночку, а на Земле оставаться еще страшнее.

— А почему? — удивился Эрнест, и графиня умолкла.

Она не успела придумать страшную сказку на ночь, которую можно рассказать душевно больному мальчишке. Но Эрнест не собирался спать. Возвращаться навеселе в монастырь он тем более не собирался. Мира заперла дверь и зашторила окна. Она подумала и твердо решила развлечь своего гостя «авторской» теорией мироздания. Только не знала, как изложить ее доступным языком на манер детской Библии, с яркими иллюстрациями и сочными образами. Для вдохновения графиня достала из заначки еще одну бутылку вина. Ей было до смерти интересно, как отреагирует на теорию этот неординарный ребенок.

«Ты попал, крошка! — решила графиня. — Не надо было тянуть тетеньку за язык. Завтра Калимэра откроет дверь, вызовет медицинский катер, и Жорж найдет нас в одной смирительной рубашке на двоих, в палате с решетками. Пожалуй, я признаюсь Жоржу, что ты — мой сын. Пожалуй, он даже поверит».

Утром госпожа Калимэра застала в апартаментах графини юношу ослепительной красоты и хоть бы чуть удивилась. Хоть бы для виду и для приличия… Юноша сидел на кровати с бокалом вина и закусывал персиком. Мира сидела тут же. Постель не была разобрана с вечера, но эти подробности госпожу Калимэру не волновали. Она мигом сменила простыни под графиней и юношей, шуганула шваброй пляжные тапочки у кровати, и отправилась менять полотенца в душевую комнату.

Эрнеста также не смутило явление хозяйки. Юноша, которого приютили монастырские братья, не привык встречать рассвет в своей келье. Зато графиню смутило равнодушие госпожи Калимэры. Смутило сильно. Графиня заподозрила, что этот молодой человек уже много раз попадался в апартаментах дам, которые годятся ему в матушки, поскольку с юными особами здесь негусто даже в разгар сезона. Даже молодые девицы, что шествовали по пляжу, отдыхали на острове вместе с родителями. Они снимали дом неподалеку от гостиницы Калимэры и гасили свет аккуратно в десять часов. Там монастырскому красавцу ловить было нечего, потому что на окнах имелись ставни, а на двери хороший замок.

— М…да, — сказала графиня, когда дверь за госпожой Калимэрой захлопнулась, — жизнь складывается не так, как нам хочется, а так как ей удобно самой, словно это не наша жизнь.

Через минуту женщина выгребала мусор из-под пузатого немца. Вероятно, выносила горшок, потому что ночью на острове разыгрался ветер, свет пропал, и пузатый немец боялся в темноте приближаться к разинутой пасти сортира.

— Если ты считаешь, что жизнь — наказание, — ответил Эрнест, — значит, она накажет тебя.

Ночь с юношей произвела на графиню впечатление еще более странное. Графиня поняла одно: она ничем не сможет ему помочь, потому что не поняла в этом парне совсем ничего, начиная с его загадочного происхождения и заканчивая такими же загадочными намерениями в отношении себя. К утру Эрнест начал производить на графиню впечатление галлюцинации. Такой же нелепой, как сон, виденный накануне. Только теперь она знала точно, что церковь стоит не на горе, а на берегу, и по субботам к западной бухте приходит катер с паломниками. Зимой паломников меньше, летом больше, и Эрнест иногда путешествует с ними на материк…

— Жаль, что ты путаешь цифры, — сказала на прощанье графиня. — Всегда интересно знать, сколько лет ты прожил на Земле.

— То, что прожито, нам больше не принадлежит, — возразил Эрнест. — Наше только то, что осталось, потому что люди иногда забывают вещи, которые важнее цифр.

— Поэтому мы поклоняемся идолам, вместо Бога, — заметила Мира. — Богу за каждым не уследить, а идолы не постесняются напомнить, что важно, что нет. Где оглавление романа, который написан про нас… Откуда мы появились и куда прячемся… Идолам не лень ходить за нами по пятам, подбирать и вкладывать в наши головы все, что из них вылетает. Идолы знают о нас все, только не знают, как от нас избавиться, чтобы читатель рыдал. Понимаешь? Идолы имеют над нами безграничную власть, но просить прощения мы все равно идем к Богу. Туда, где о нас давно позабыли.

— Мне кажется, — ответил Эрнест, — что человеку не за что просить прощения у Бога. Он так мал и слаб, что просто не может сделать ничего такого, за что иному следует извиниться.

Паломники приехали утром. Несколько женщин, закутанных в платки, пожилой мужчина и парочка детей, которых взрослые постоянно держали за руки. Эрнест привез графиню в западную бухту на почтовой лодке. Монастырь стоял у воды, за ним возвышалась гора. Кроме монастыря на берегу не было ничего. Только паломники печально тащились по каменной набережной в направлении открытых ворот. Только колокол звонил, приглашая братьев к молитве.

— В нашей церкви особенная икона, — сказал Эрнест. — Она покровительствует путешественникам. Всем, кто живет в дороге, всем, кто скитается по свету. Значит мне и тебе.

Графиня осмотрела келью, в которой братья монахи приютили ее товарища, и оценила библиотеку, которая занимала стену от пола до потолка. Она была уверена, что молодой человек не мог собрать столько книг, больше половины из которых — антиквариат. Она была уверена, что ее друг Эрнест большой фантазер, который получил от отца наследство, перевез на остров и потихоньку транжирит, угощая дорогими винами приглянувшихся дам, но экслибрис свидетельствовал о том, что хозяин библиотеки, господин Эрнесто Акуро, в действительности состоит членом какого-то королевского научного общества. Графиня удивилась. Впрочем, отца Эрнеста вполне могли звать так же, как сына. Она решила, что сеньор — испанец, но вопросов о семье задавать не стала. В руках графини задержался томик Шекспира, изданный в позапрошлом веке на родине автора, и происхождение английского языка сеньора Эрнесто стало более-менее объяснимым. Графиня прочла несколько строк вслух, чтобы убедиться в своей догадке…

— Если нравится, возьми на память, — предложил Эрнест. — Мне будет приятно, если это останется у тебя.

Графиня осмотрела монастырь, прежде чем взглянуть на особенную икону. Осмотрела от угла до угла, словно искала предлог, не переступать порог храма, но время шло, паломники готовились уезжать, монахи собирались запирать ворота. Мира собралась с духом и преодолела ступеньку, но у порога церкви что-то остановило ее. Словно перед ней выросли две большие ноги, обутые в пыльные сандалии. Графиня закрыла глаза, чтобы ей не привиделось лишнего. Чтобы не мучится поутру и не спрашивать себя, было ли это во сне или явь превратилась в сон. Ей вдруг захотелось проснуться в гостинице. Проснуться и все забыть, даже томик Шекспира выложить из кармана, чтобы не утянуть за собой в реальность реликвии выдуманного мира. Графиня сделала над собой усилие, чтобы преодолеть порог, но поняла, что перед нею стена.

— Что с тобой? — удивился Эрнест.

Ни слова не говоря, Мира вышла на пристань и села в почтовую лодку.

— Кто я? — спросила графиня Эрнеста. — Почему я не могу войти в храм?

— Ты есть то, во что веришь и кому поклоняешься. То, что наполняет смыслом твою жизнь, а душу — свободой. Твое место там, где храм твоей веры. В любом другом месте — ты изгой.

— Люди не строят храмы идолам. Если б идолу, которому я поклоняюсь, можно было построить храм, у меня появилось бы на Земле свое место. Сейчас мне дорога только в холодный космос. А эта планета пусть катится от меня подальше.

— Люди не строят храмы ни идолам, ни Богам, — ответил Эрнест. — Боги и идолы сами строят себе храмы руками людей. И тот, кто создал тебя, строит храм твоими руками. Может быть, новый храм будет больше, чем Космос. Может тот, кто создал тебя, понимает, что на Земле тебе тесно.

— Тогда скажи, что я делаю в этой жизни? Что я натворила такого, что оказалась изгоем? Люди, подобные мне, имеют право на жизнь или нет?

— Я не знаю тебе подобных, — пожал плечами юноша.

— Не знаешь людей, у которых в голове не светлые образы, а свалка радиоактивных отходов?

— Не знаю.

— Тогда может, ты знаешь, что делать таким как я, чтобы спасти свою ужасную душу? Или хотя бы отмыть ее, чтобы она могла подняться над островом на высоту самолета?

— Ты можешь делать, что хочешь, — ответил Эрнест. — Ты можешь верить во что угодно, можешь поклоняться хоть идолам, хоть Богам, и не просить прощения, но только при одном условии…

— При каком?

— Я тебе скажу, — смутился Эрнест. — Только тебе. Больше никому. Я тебе скажу, как нужно жить, чтобы не причинить себе зла.

— Скажи…

— Просто надо относиться с уважением ко всему, во что веришь и не веришь тоже. К тому, что делаешь или думаешь…

— Как ты сказал? — не поняла графиня.

— Надо относиться с уважением ко всему, что соседствует с тобой в твоем мире… с искренним уважением. Только тогда ты имеешь право выбрать свой путь и рассчитывать на то, что этот путь ведет к счастью.

— Ты уверен, что начитался правильных книг? — удивилась Мира.

— Я читал разные… — признался Эрнест.

— А букварь? Тебе не попадалась такая яркая книжица с крупными буквами и картинками? Эрнест, ты никогда не пробовал быть ребенком? Мне страшно, когда я вижу в тебе старика.

— Я родился стариком, но хочу умереть младенцем, — ответил Эрнест.

— Ты напоминаешь мне одного сумасшедшего Ангела, который вечно таскается за людьми и дает деловые советы. Тот Ангел тоже очень любит книжки читать. А знаешь, почему он любит советовать? Потому что знает, что человек все равно поступит по-своему для того, чтобы потом всю жизнь себя укорять.

— Безумный Ангел — мертвый Ангел.

— Ты серьезно? — не поняла графиня.

— Если Ангел лишится рассудка — он перестанет быть Ангелом и умрет. В каждом человеке однажды умер Ангел для того, чтобы потом человек не потерял свою душу в облике зверя, который придет на Землю после него. Если б я был Ангелом, я бы хотел умереть в тебе.

— Вот как… Не приходи ко мне завтра! — заявила графиня. — Завтра у меня день самоанализа. Мне свидетели не нужны.

— А послезавтра?

— Послезавтра, пожалуй, что приходи.

Следующей ночью графине некогда было грустить. Голова была занята миссией Эрнеста Акуро в ее непутевой жизни. Теперь Мира не сомневалась, что этот душевнобольной ребенок достался ей не случайно. Кто-то послал его, кто-то подстроил встречу… наспех и примитивно, без логики и фантазии. Кто-то кому-то для чего-то понадобился срочно и позарез. Кто-то играет белыми фигурами, кто-то черными. Кого-то обязательно в конце партии поимеют. Графине больше не было дела до происхождения этого странного типа. Она не сомневалась, что несколько дней назад на пляже к ней подошел ключевой персонаж с очень четкой задачей. Персонаж, который резко изменит сюжет и уйдет, оставив после себя миллион вопросов.

Рано утром она опять повязала платок и опять пошла на гору. Туда, откуда слышался звон. Туда, где туман закрывал дорогу, где желтая трава росла на песке, и камни забивались в обувь… но пререкаться с Привратниками графиня не стала. Услышав над головой удар колокола, она остановилась, сняла платок, повязала его на камень и повернула к поселку.

Госпожа Калимэра разбудила постояльцев грохотом ведер. Графиня решила, что успеет принять душ, прежде чем подвергнется утренним репрессиям. Она полезла в чемодан, но не увидела платка, который повязывала на голову всякий раз, когда собиралась в храм. Мира обшарила весь багаж, вывернула его на кровать и перебрала, но платок пропал. «Наверно впопыхах сматываясь с дачи Натана, я забыла его засунуть…» — решила графиня, прежде чем госпожа Калимэра ворвалась в комнату.

— Когда это кончится! — обратилась графиня по-русски к госпоже Калимэре. — Я хочу домой! В Монте-Карло хочу, в крайнем случае, на дачу к Натасику! Я соскучилась по людям. Вокруг одни слабоумные и «калимэры».

— Калимэра! — повторила боевой клич хозяйка гостиницы и приступила к уборке.

Графиня решила наведаться в винную лавку прямо с утра, но, проходя мимо пристани, встретила почтальона, друга Эрнеста, который выступал переводчиком и безропотно одалживал лодку. Графиня больше не стала прикидываться, что не знает французского языка:

— Тебя уволили? — спросила она.

— Нет, — ответил молодой человек, — но скоро уволят. Я встречаю почтовый катер, а он не торопится. Так можно остаться без чаевых.

— Почтальон никогда не останется без работы там, где поселился немец. А немец селится буквально везде.

— Правильно, твой сосед уже ругал меня за то, что газеты идут с опозданием. А я причем? Очень скоро меня уволят, и он останется совсем без почты.

— Хочешь, я куплю тебе мороженое? — предложила графиня. — Только не плачь.

Юноша странно посмотрел на графиню. Он не понял, провокация это или чистое сострадание. Его реакция явно тормозила. Островные жители благополучных стран и без того не отличались реакцией, тем более без пяти минут безработные почтальоны. Мира ждала и думала, стоит или не стоит начинать разговор об интересующем ее лице? Навредит она себе или наоборот, этот наивный парень сболтнет о своем друге такое, чего не найти в анналах королевского научного общества. Мира думала, юноша стеснялся признаться, что с удовольствием съел бы мороженое за счет благосклонной дамы, но почтовый катер уже вошел в гавань, и время было безнадежно упущено.

Молодой человек с почтовой сумкой присоединился к Мирославе в винной лавке, где графиня пробовала вино, а хозяин заворачивал купленный товар в фирменную бумагу. Графиня была его надеждой на острове трезвенников, запасы Бордо подходили к концу, хозяин рекламировал местную продукцию, и Мирослава благосклонно дегустировала все, не отходя от прилавка. Не успела она осушить утреннюю рюмочку красного монастырского, как юноша присоединился к компании и, в свою очередь, тоже не отказался от выпивки на дармовщинку, но вместо вина получил от хозяина лавки звонкую затрещину и пару выразительных фраз, которые графиня перевести не смогла.

— Давай газеты, — предложила она. — Я лично вручу их немцу, и пусть попробует мне высказать претензии.

— Ты ведь говоришь по-русски? — неожиданно спросил почтальон.

— Ну… говорю немного.

Он вынул из кармана мятый конверт.

— Можешь прочитать, что написано? Мне сказали, что это русский язык.

— «Ее сиятельству графине Виноградовой Мирославе лично в руки», — прочла графиня и обалдела, потому что на конверте не было адреса. Не было даже намека на страну пребывания адресата, даже примерная сторона света не была обозначена на конверте, зато почерк Оскара был узнаваем издалека. По всему было видно, что пакет не раз обогнул планету, прежде чем попал в нужные руки. — Это мне, — ответила графиня и спрятала конверт в карман. — Мороженое будешь?

Из конверта выпал красный камешек и пачка долларовых купюр, на которую вполне можно было купить лавку драчливого виноторговца с его же квартирой на втором этаже, и гостиницу госпожи Калимэры в придачу, чтобы запретить ей вламываться в номера. Мира закрыла дверь на ключ и повесила бесполезную табличку «не беспокоить». «Мирка, — писал графине товарищ из далекой Флориды, — я беспокоюсь. Позвони и скажи, что жива. Если не можешь звонить, напиши и пошли обратно письмо вместе с камнем. Может быть, я придумаю, как решить проблему. Я теперь богат. Кстати, посылаю долг и немного денег, потому что не знаю, на что ты там живешь и какой бурдой напиваешься. Очень скучаю. От всей души дарю тебе красный камень. Твой Оскар».

Самоанализ был отложен. Графиня открыла бутылку вина и сняла покрывало с клетки бабушки Сары. Весь день ворона тревожно рассматривала графиню. Весь день топталась, нервно отряхивала крылья и тихо крякала, слушая рассказы о прекрасной жизни во Флориде, которая последует за изгнанием из ада. Ворона отказалась от вина и сладкого винограда. Она не притронулась даже к яблоку, но Миру ничто не насторожило в поведении птицы. Она была счастлива уже оттого, что перестала думать о персонаже по имени Эрнест. Странный юноша ушел в тень и позволил ей ненадолго расслабиться. От сеньора Эрнесто остался лишь томик Шекспира с экслибрисом и жидкое облачко воспоминаний, большая часть которых — чистейший утренний бред, навеянный морским ветром и колокольным боем. Мир без Эрнеста стал приобретать ясность и логику:

— Если я отправлю письмо, — рассуждала графиня, — меня расшифруют вмиг. Если активирую телефон хотя бы на пять минут — попадусь раньше, чем успею набрать номер. Если одолжу мобилу у почтальона… Телефоны Оскара и Натана наверняка прослушиваются теми, кто хочет на мне заработать. На их месте я первым делом поставила бы на прослушку эти два телефона.

Настроение графини испортилось, когда она почувствовала себя мишенью для снайпера. Под вечным прицелом, наведенным на окна и двери, на человека, который не согласен принять эту жизнь такой, какова она есть, и не способен себя заставить относиться с уважением к тому, что вызывает ярое неприятие. Вино закончилось. Графиня еще раз вывернула на кровать чемодан. Вслед за чемоданом на кровати оказалось содержимое дорожной сумки и косметички. Мира в жизни не имела привычки класть в косметичку платки, но мир, с таким трудом приведенный в порядок, снова утратил логику. Отсутствие платка тревожило графиню так сильно, что мешало соображать. Кроме отсутствующего платка, графиню тревожил немец. Она понять не могла, что эти немцы написали в своей газете такого, что несчастный пузатый мужчина не отправился после ужина спать, а битый час расхаживает по веранде мимо ее двери и призывно покашливает. Графиня задернула штору, но покашливание не прекратилось. Соседу по гостинице явно не спалось после того, как ее сиятельство лично вручило ему газету и взяло расписку, что клиент не имеет претензии к местной службе доставки. Пузатый немец писал расписку и потел от страха, потому что не понимал, что сие могло означать. На почве непонимания у него развился нервный кашель и двигательная активность. Когда наступило утро, графиня нашла на своем подоконнике букетик диких цветов и решила, что кашель был вызван цветочной аллергией.

Мира поднялась на вершину поселка, вышла на дорогу, ведущую через поле желтой травы, обшарила на дороге каждый камень, но платок не нашла. А когда вернулась в гостиницу, госпожа Калимэра уже занималась уборкой и указывала шваброй во двор, намекая, что графиню ждут, и уже давно.

Возле бассейна, среди лохматых кустов стоял человек с неприятным серым лицом и узко посаженными глазами, острыми, как кинжалы. В руках человек держал платок, оставленный графиней у подножия храма, и два почтовых конверта.

— Ваш? — спросил мужчина, подавая графине платок.

— Наш… — сказала графиня.

— И это ваше, — мужчина протянул графине конверты.

— Нет, это не наше.

— Ваше, — ответил мужчина, развернулся и пошел по узкой дорожке к лестнице, ведущей к берегу моря.

Два конверта остались в руках графини. Она присела на бортик бассейна и вскрыла первый:

«Настоящим уведомляется госпожа Мирослава, что она приглашена на собрание Ордена Святого Огня, которое состоится в Форте Девяти Дольменов…»

Приглашение выпало из рук на кафель, усыпанный розовыми листьями. У графини не было сил, чтобы поднять его и прочесть до конца. Она вскрыла второй конверт.

«Настоящим уведомляется ворона Сара, что она уполномочена сопровождать госпожу Мирославу на собрание Ордена Святого Огня…»

— Докудахтались мы с вами, уважаемая госпожа ворона, — вздохнула Мира, поднимая упавшее приглашение. — И, слава Богу… Если б вы знали, Сара Исааковна, как я боюсь этого сеньора Эрнесто. Если б вы только знали, как я его боюсь…

Глава 5

— Людям дано время, текущее Великой Рекой из прошлого в будущее, — сказал Валех. — Рекой, которая орошает жизнь смыслом, позволяя ростку подниматься к небу, а праху растворяться в земле. Из этой Великой Реки Человек должен черпать Истину, по этой Великой Реке должны уплывать в прошлое боль и печаль. Человек может строить запруды и водопады, может возводить фонтаны, рыть каналы и запускать в поход корабли, но поворачивать Великую Реку Времени вспять позволено только тем, кто знает цену каждой капле этой Реки. Человек не может знать, ибо капель в Великой Реке больше, чем мгновений его маленькой жизни.

— Меня сегодня убьют? — спросила Мира.

Валех стоял в капитанской рубке, рассекая взором облака над поверхностью океана. «Гибралтар» летел над водой, как птица. Летел туда, куда указывал взгляд Привратника, и не задавал капитану вопросов.

— Меня убьют? — повторила графиня.

— А смысл?

— Какой смысл может быть в смерти вообще? Не будет меня — не будет проблемы у тех, кто погоняет веслами Великую Реку. Меньше будет коряг на пути… Мне кажется, я заслужила смерть. Или нет?

— Вслед за недописанным персонажем уходит неразрешенный вопрос, на его место приходит другой.

— Но вы-то знаете ответы на все вопросы. Вот и объясните мне, что сказать Богу на Страшном суде, чтобы у него волосы на голове не встали дыбом?

— Ты пародия на своего Творца, — ответил Валех. — Все самое неразумное и дикое, что нашлось в его дремучей душе — это ты. Если он сумел породить из себя такое — ему виднее, как распорядиться тобой, но вопросы, ушедшие в небытие без ответа, умножают хаос. Кому они нужны? Никому. Каждый уверен, что Истина заложена от рождения в его голове. Каждый хочет услышать подтверждение этой нелепой веры.

— Тогда зачем меня пригласили? — спросила графиня. — Я ни в чем таком не уверена и ни на какие вопросы отвечать не буду. Я не знаю ответов на ваши вопросы.

— В Форте Дольменов вопросов не задают. Рыцари Ордена Святого Огня поставлены следить за порядком, который нарушают люди. Они свое дело знают.

— Что они делают с людьми, которые нарушают порядки?

— Сначала взывают к совести.

— А потом?

— Потом принуждают к совести.

— А если…

— Тогда приводят в соответствие с совестью. Возвращают на место того, кто устроился жить в разумном мироздании, но ведет себя неразумно. Если Человек не имеет понятия, зачем пришел в этот мир, и не знает, кому поклоняться, идолам или Богам — рыцари Святого Огня ему не помогут, но наведут порядок в человеческом доме.

— А что будет с человеком, который устроил в доме бардак? Гнал волну по Великой Реке и мутил ее воды?

Привратник пожал плечами.

— Ты спрашиваешь меня о будущем, Человек, заслуживший смерть? Значит, надеешься найти в моих словах утешение?

— Утешение?.. Да, утешение. Разве Ангел не должен утешать человека, сплавляя его по реке в последний путь?

— Утешать Человека, плывущего из заблуждения в заблуждение…

— Конечно, чтобы наставить его на путь истинный.

— Великая Река Времени, данная Человеку, не имеет истинного пути. Ее путь лежит из прошлого в будущее, и только безумный ищет иное русло.

Форт Девяти Дольменов вырос из волн морских и встал на пути «Гибралтара». В просвете тумана графиня увидела башни, окна бойниц и рваные флаги, выполосканные соленым ветром. На верхней платформе форта стояли пушки, на нижней — решетки закрывали окна. Вокруг строения поднималась песчаная отмель, усеянная обломками кораблекрушений. Мира отвернулась. Она решила, что яхта должна разбиться о камень или налететь на песчаную мель, но судно встало у пристани. Ангел сам вынес клетку с вороной и указал на ворота.

— А вы?

— Меня не приглашали, — развел руками Валех.

На пристани не было ни души. Ни одного следа на песке, словно защитники форта покинули объект и не возвращались сюда сотни лет. Возле ворот утопал в песке вертолет с изломанными лопастями винта. Из окна кабины торчал череп. Битые очки пилота провалились в пустую глазницу.

Мира не была уверена, что ей стоит ломиться в форт, но невидимая рука Привратника держала ее за шиворот. На всякий случай она стукнула стволом по железной броне. Что-то затрещало в утробе каменного строения, ворота нависли над головой. Едва графиня успела убраться с дороги, как массивная площадка, обитая железом, рухнула шипами в мокрый песок. Следом за площадкой рухнули цепи, но вскоре натянулись. Рыцарь, облаченный в доспехи, стоял у входа. Рыцарь, похожий на персонаж карнавала. Его латы блестели, как чищеный самовар. На длинное копье можно было нанизать дюжину неприятелей, и осталось бы немного свободного места. Мира обернулась к пристани. Привратника след простыл. Она вспомнила, что не оставила Густаву распоряжений, и тот чего доброго решит, что рабочий день кончился. Туман надвигался с моря на «Гибралтар». Рыцарь, почуяв замешательство гостьи, шагнул ей навстречу.

— Вот… — Мира протянула письмо с приглашением, и железная перчатка лязгнула, закусив ничтожный клочок бумаги. Забрало не поднялось. Рыцарь читал документ вверх ногами сквозь узкую щель. — И вот… — Мира добавила к документу приглашение Сары Исааковны.

— Ладно, — сказал рыцарь на неуверенном французском, — входи, — словно графиня умоляла пустить ее в крепость, от которой за версту разит мертвечиной.

Во внутреннем дворе уже готовились к приезду женщины с клеткой. Расставляли стулья, сколачивали из досок столы и сцену. Под арками лежали охапки книг вперемешку с ядрами и мешками пороха. Где-то наверху жарили мясо. Ящики с вином были накрыты брезентом. Под лестницей, ведущей на верхние ярусы, сидел на цепи живой павиан с несчастным выражением морды, и наблюдал, как рыцари таскают мебель. Графиня споткнулась об решетку в полу и заметила внизу пустой каземат.

— Двор для гостей, — объяснил рыцарь графине, — на втором этаже номера, можешь занять любой. На третий не суйся, наверху — прогулочная зона для отдыхающих и секции для дуэлей.

— Здесь гостиница или что? — удивилась Мира.

— Очень дорогая гостиница, — ответил рыцарь.

Графине показалось, что он даже плюнул сквозь решетку забрала, потому что был раздражен необходимостью поднимать ворота. Рыцарь страшно пыхтел, наматывая цепь на катушку. Пристань с «Гибралтаром» еще маячила вдалеке, но шанс для побега был безнадежно упущен. Шанс был упущен уже тогда, когда Ангел-Привратник вызвался конвоировать Миру к форту. Автор перестал доверять Себе. Он опасался, что несчастная женщина опять наплюет на сюжет и смоется из игры. Именно так графиня планировала поступить. Даже теперь, когда ворота замкнулись, и пристань исчезла, она не потеряла надежду смыться, чтобы раз и навсегда положить конец чужим законам на своей территории.

— Неплохо было бы убрать вертолет с останками летчика, — намекнула она, — если это действительно дорогая гостиница.

Рыцарь ничего не ответил. То, что творилось за территорией форта, его нисколько не волновало. Он поднял клетку с вороной и понес ее на второй этаж. Графиня последовала за клеткой.

— Самые хорошие номера — окнами на восток, — сказал рыцарь. — Оттуда восходит Солнце, дует ветер, и плывут неприятельские корабли. Оттуда же летят ядра, посланные врагами. Если долго спать — можно получить контузию во сне. Пока номера свободны, выбирай. Когда соберутся все — драка начнется за восточную галерею, и тебе в той драке хорошо попадет.

— Это еще почему?

— Ты ведь женщина. К женщинам отношение особенное.

— Интересно, какое?

— Иногда их насилуют, — ответил рыцарь и продолжил путь.

Графиня осмыслила информацию и не поняла ничего. Ситуация озадачила ее больше, чем реакция московских издателей на творчество господина Бессонова. Ситуация почти привела графиню в тупик. Она готовилась воевать, но рыцарство не представляло угрозы. Оно занималось хозяйственными работами и сильно потело в своих нарядах.

— Что здесь будет, когда соберутся все? — спросила графиня.

— Мало ли… — сказал рыцарь. — Я не оракул, чтобы гадать! Но дверь по ночам лучше запирать на засов. Если сломают — палка лежит под кроватью. Если сломают палку, можно в морду плеснуть из ночного горшка. Здесь не церемонятся.

— Спасибо, у меня крепкая палка.

Гостиничный номер был похож на тюремный подвал с узким окошком, из которого не было видно ни Солнца, ни вражеских кораблей. Графиня не увидела «Гибралтара». Туман накатился на пристань, съел лодку и почти добрался до ржавого вертолета. Мира почувствовала себя в окружении неприятельских войск и пожалела, что до сих пор на нее никто не напал, даже не попытался насиловать. Она слишком настроилась воевать, но в форте ей угрожал лишь собственный страх, рожденный непониманием и дурными предчувствиями.

Рыцарь вышел на галерею, и графиня вышла за ним, потому что не хотела оставаться в номере наедине с ночным горшком и палкой. Внизу продолжалась возня. Сцену уже накрыли сукном и возводили тумбу поверх драпировки. В зрительный зал тащили кресла, похожие на королевские троны. Рыцари мучались, но не снимали доспехов, словно проклятые. На каменный пол стелили ковры. Двое плечистых молодцов, отложив копья, катили колоду, а третий нес за ними массивный топор, обернутый в черный бархат.

— Что здесь будет происходить? — испугалась графиня. — Кому-то отрубят голову?

— Кому-то отрубят, — согласился рыцарь. — А как же? Иначе никто не заплатит. Надо, чтоб крови было много. С висельника какая кровь? За что же платить? Отрубят чью-то голову — это факт.

— За что?

— Всегда есть, за что отрубить человеку голову. Мало ли на свете приговоренных. Им все одно пропадать, а здесь казнят честь по чести: последнее желание исполняют, последнее слово дают говорить, последним ужином кормят. Здесь хорошая кухня.

— И суд будет?

— Конечно же будет! И смертный приговор зачитают, как положено.

— Здесь гостиница или театр? — не поняла графиня.

— Очень дорогая гостиница, — напомнил рыцарь. — И гости здесь — приличные люди, только нравы у них скотские, но мы не должны роптать. Мы все благодарим Господа, за то, что здесь оказались.

— За что? Ты считаешь, что это лучшая работа, которую мог выбрать для тебя Господь?

— Смеешься надо мною, женщина?

— Чего ж тут смешного? Не исключено, что моя голова сегодня ляжет на плаху, и я не смогу тебе помочь устроиться в отель поприличнее. Я сразу улечу в рай, а тебе, родной, гореть в адском пламени за то, что содействовал убиению души невинной.

Рыцарь удивился словам графини. Мире показалось, что железный громила впервые задумался о душе и уж точно не собирался в ад.

— Открой ворота, — попросила графиня. — Мы с Сарой уйдем, а ты поблагодаришь хозяев за приглашение и извинишься, что не дождались.

Забрало рыцаря само приподнялось от удивления.

— Как так, уйдем? — не понял он.

— Уйдем в туман, и никто не заметит. Открой ворота, иначе мы с Сарой сломаем их, и тебя отругают.

— Отсюда дороги нет, — сказал рыцарь. — Здесь закончился мир.

— С чего ты взял?

— Здесь закончился мир, — повторил рыцарь с грустью и верой. — Форт Дольменов — последний оплот уцелевших после конца света. Мы все благодарны ему за приют. И ты…

— …Мне не нужен приют! Мне бы только отсрочить казнь лет на сто.

— Отсрочить можно, если заплатить палачу золотом.

— А если без золота?

— Если пытать начнут — можно отсрочить. На час, не больше. Только в пыточной камере места мало и воздух тухлый, — объяснил служитель гостиницы. — Туда встанет человек десять и все. Наши гости долго стоять не любят. В пыточной камере ихние супруги в обморок падают. Можно договориться без золота. Конечно, можно: если закажут пытки — будут сперва пытать.

— Вот и договорились, — графиня пошла в номер за клеткой. — Спасибо за гостеприимство, отель ужасно мил, но, к сожалению, я сегодня не настроилась веселиться на дыбе. Придется вернуться за кошельком. Когда свидимся — не знаю. Не буду зря обещать…

— Нельзя, — рыцарь загородил ей проход. — Как же так? Ты не можешь уйти.

— Могу или нет — я буду решать сама.

— Ты доплывешь до края морей и сорвешься вниз, в пасть чудовища. Господь подарил нам жизнь для того, чтобы служить ему верой и честью, а не для того, чтобы губить себя ни за что.

— Ты дурак! И жизнь у тебя дурацкая, и работа такая же!

— Я не дурак! Я дал обет и должен развлекать гостей до приезда хозяев. Разве я плохо тебя развлекал?

— Кто здесь хозяин?

Рыцарь, облаченный в латы, примолк, но не отступил, только растерялся больше прежнего. Рыцаря, похожего на елочную игрушку, гламурную и хрупкую, можно было раскатать в блин и свернуть кульком. Можно было растолочь на блестки, можно было выпихнуть по пояс в окно, в котором он непременно застрянет и без паяльника не освободится. У графини разбегались глаза от возможностей, но рыцарь по-прежнему не представлял угрозы, потому что Миру сказочные персонажи не пугали даже в беспомощном возрасте, они вызывали лишь жалость с недоумением. Она еще раз обернулась к окну. Туман отступил, но «Гибралтара» уже не было видно.

Доспехи лязгнули, ботинки звонко стукнулись о пол, железная рука потянулась к ней, но плазменный шар просвистел мимо рыцарского забрала, стукнулся в стену, как теннисный мяч, и оставил дырку на гобелене. Неповоротливая фигура застыла с вытянутой рукой.

— Еще раз распустишь щупальца, — предупредила она, — отсеку по локоть! Уразумел?

— Ведьма… — прошептал рыцарь. — Ты ведьма!

— Быстро отвечай, что здесь происходит? Кто и для чего меня пригласил?

— Побойся Бога, женщина! — рыцарь обрушился на пол и ткнулся черепом в пол. — Меня бросят с башни, когда начнется прилив! Я несчастный пленник, лишенный рода и имени! Меня заковали в латы до конца моих скорбных дней. Много лет я сплю стоя. Много лет мое тело покрыто язвами, душа истерзана, а глаза не могут без боли смотреть на свет, потому что свет померк, когда небо затмили полчища саранчи, а из пучины морской восстало чудовище, пожирающее плоть человеческую…

— Короче, клоун! Мне нужна лодка и два весла, — заявила графиня.

— Отсюда дороги нет.

— Значит, будем прорываться по бездорожью.

— Горе мне, горе! Меня бросят с башни в морскую пучину…

— Уйдем вместе. Будешь хорошо работать веслами — устрою тебя в нормальный отель.

— Молчи, несчастная, молчи! Я не должен слушать твоих речей!

— Нет, ты послушай! Чудовище давно нырнуло в пучину. Твоя мать поседела, дожидаясь тебя с войны, а женщину, которая тебе верна, со дня на день продадут в рабство. Ты же, воин! Ты не должен прислуживать уродам, выносить их ночные горшки!..

Рыцарь взвыл, как раненный медведь, и со всех сил стукнулся шлемом об пол. Мира отскочила в сторону, чтобы груда металлолома не ранила ее в припадке.

— Замолчи!!! Замолчи сейчас же, или я убью тебя!

— Попробуй! Проткни свое железное сердце копьем!

Из прорези забрала вытекла кровь. Рыцарь замер. Только листы железа на его спине шевелились не то от рыдания, не то от биения сердца.

— Снимай маскарад, — предложила графиня, — и найди мне лодку. Я помогу тебе вернуться домой, к родным.

— Замолчи! Ты хочешь меня обмануть! Ты хочешь продать мою душу дьяволу! Если я буду слушать тебя — я потеряю рассудок. Поверить ведьме — значит, отправиться ад…

— Ты уже в аду! А за морем тебя ждет настоящая жизнь, — заявила графиня. — Здесь зарабатывают деньги на таких невеждах, как ты, а за морем их тратят. Бежим со мной. Помоги мне добраться до корабля, и я смогу тебя защитить.

— Молчи… молчи, молчи! — рыцарь поднял забрало и блеснул глазами полными слез. Его нос был похож на окровавленную картошку, усы с бородой свалялись в вонючий валенок, не очень похожий на маскарадный костюм. Графине едва не стало дурно от вони и язв, кровоточащих у него на лбу. — Мир кончается здесь. За стенами форта только вода и туман.

— Тогда откуда я? Рассказывай, откуда приезжают сюда ваши распрекрасные гости? По-твоему мы привидения?

— Несчастные души, на время обретшие плоть. Грешники, которые смогли откупиться от ада, но не нашли пристанища на небесах, потому что толстые кошельки тянут их назад в ад. Им не видать рая раньше, чем они потратят последнюю монету, а потратить золото можно только здесь, потому что на всей земле не осталось иной тверди…

— Тогда откуда сюда возят жратву для вашей прекрасной кухни? Или может быть у вас наверху виноградники? Откуда ящики с вином во дворе? Это души недопитых бутылок не пристроились в рай, поэтому прилетели к вам?

— Вино и еду нам посылает Господь.

— Лучше б он послал вам немного ума! Отвечай, я похожа на привидение с кошельком?

— Ты ведьма! — возопил рыцарь и снова стукнулся об пол головой. — Ведьма!!! Ведьма!!! Горе мне! Как я мог пустить тебя в форт! Ты околдовала меня, чтобы проникнуть сюда, а я… Несчастный! Меня бросят с башни в морскую пучину.

— Я не ведьма! Я такая же дура, как ты! Меня так же, как тебя, захватили в рабство и привезли сюда подыхать!

— Тогда откуда ты знаешь про мать?! Ты ведьма…

— У каждого остолопа есть мать, — ответила графиня. — У остолопа может не быть мозгов, но мать обязательно будет. Снимай свои железные подштанники, и может быть, ты еще успеешь утешить старушку.

— Молчи, несчастная! Не искушай меня отступиться от веры! Я дал обет! Замки на моих доспехах сварены навечно. Никакая сталь не разрубит их. Никакие заклятья не разорвут эти узы. Никакие речи не свернут меня с пути истинного…

— Родной… — вздохнула графиня. — Просто дай мне лодку и открой ворота, чтобы мне не пришлось прорезать в них дыру. Наверняка, у вас где-то есть лодки. Не может не быть, чтобы в форте не было лодок!

— Зачем я стал тебя слушать! — причитал рыцарь. — Ты пришла для того, чтобы погубить меня, а я тебя слушал…

— Ах ты, маленький трусишка, потерявший человеческий облик! Разве ты не сам себя погубил? Это я еще повоюю, а тебе здесь точно ловить нечего. Ничтожную душонку — и ту ты ухитрился продать за лакейский наряд. Может, сегодня вечером, когда меня расчленят прилюдно, ты поймешь, что я была удачей, посланной тебе Богом, но будет поздно. Ты до конца дней будешь прислуживать в аду и проклинать себя за то, что однажды струсил. Бежим сейчас или я бегу отсюда одна!

— Мир кончается здесь! — орал рыцарь. — Здесь! Здесь! За стенами форта нет ничего! Убежать отсюда нельзя!

— Можно! — громче рыцаря кричала графиня. — Идем со мной, и ты узнаешь, что от тебя скрывали за глупыми сказками! Идем, и я покажу тебе жизнь. Прекрасную даму тебе покажу… Хочешь прекрасную даму? Я покажу тебе мир, где живут свободные люди. Здесь же прячутся только недоумки, наряженные в железо, которые так глупы, что поверили в чепуху и продали за эту чепуху все, чем наградил их Господь, когда послал в этот мир!

Рыцарь застонал и снова стукнулся лбом об пол. Графиня почти победила. Почти растоптала врага о камни, как бедняга вдруг воспрянул духом, вскочил, выбежал на галерею и пустился на третий этаж, забавно дрыгая коленками. Пустился со скоростью бронепоезда по бездорожью и натворил столько шума, что его коллеги перестали таскать столы и задрали вверх свои железные морды. Мира подождала, когда он скроется, но, вместо того, чтобы ломать ворота, еще раз взглянула в окно. Туман ушел. Вокруг форта открылось море мирового потопа. Ровная гладь без островов и кораблей, без облаков и надежды. Море в узком просвете окна, в которое можно было высунуть только пушечный ствол. Сначала графиня представила себе стену форта с дырой, оставленной Оружием Ангелов, потом — физиономию Жоржа по возвращении со «святого собрания». Все происходящее вокруг представилось ей изощренным спектаклем с прекрасной игрой актеров и так себе декорациями, потому что драматург понятия не имел об истинных нравах средневековья и, возможно, не учился в школе, если полагает, что форт — подходящее место для рыцаря в подобных костюмах.

Третий этаж выглядел куда представительнее второго. На каменном полу лежали ковры, горели факела на стенах. У каждой двери стояло по остолопу в доспехах. У графини возникло впечатление, что рыцари спали стоя, потому что никак не реагировали на женщину с вороной и рюкзаком. Ничто не шелохнулось под сияющей броней, не хрустнуло, не повеяло бомжатником, только перья бесшумно шевелились на сквозняках.

Следы беглеца терялись между библиотекой и залом, в котором было необыкновенно светло. Чуть слышно играл клавесин. Над аркой висели скрещенные мечи и шлем крестоносца. Графиня оставила клетку с вороной на галерее и заглянула на огонек. В зале действительно играл клавесин. Инструмент размером с табуретку, сам щелкал клавишами, выводя пасторальный мотив на одной струне. Банкетный стол, уставленный яствами и напитками, простирался от стены до стены. У стола одиноко сидел человек в дорогом костюме с непробиваемым выражением лица. Человек ел, ему ассистировал нервный мужчина, подносил закуски и подливал напитки, пока не заметил гостью, а, заметив, занервничал еще больше:

— Ищете кого-нибудь? — обратился нервный человек к Мирославе.

— Эккура.

— Простите?..

— Ангела ищу, который хотел помочь людям. Вы не встречали?

За спиною графини хлопнула дверь. Из библиотеки вышел мужчина в мокрой рубахе, больше похожий на палача, чем на хранителя книг. Мужчина был бледен от напряженной работы. Пот катился по его кальсонам, редкие волосы прилипли к макушке, «маска» на месте лица выражала лютую ненависть ко всему живому. Мужчина глянул на женщину и скрестил на груди свои мускулистые руки.

— Ты? — спросил палач, не уточняя деталей.

— Нет, — ответила графиня, — не я.

Она вернулась к столу, наполнила бокал вином и выпила залпом. Нервный мужчина перестал прислуживать боссу и недружелюбно посмотрел в ее сторону.

— Надо бы закусить, — посоветовал он. — Не надо бы напиваться на голодный желудок, особенно перед тем как… Надо бы напиваться уж после того как…

— После — само собой, — сказала графиня, налила еще и немедленно проглотила, но хоть бы чуть захмелела.

— Все-таки лучше бы закусить.

Графиня сунула бутылку с вином за пазуху, откусила от яблока и вернулась угостить ворону. Сара Исааковна шарахнулась от яблока, потому что за спиною графини все еще возвышалась фигура потного палача.

— Дура ты… — сказала по-французски графиня. — Вдруг это последнее яблоко в твоей жизни! Может, в желудок провалиться-то не успеет. Не умеешь получать удовольствие, а жизнь такая мимолетная штука: не успеешь каркнуть — пожалуйте в суп. И заметь, не я ее такой сочинила!

Она надеялась быть понятой палачом, и очень рассчитывала на то, что Сара Исааковна не владеет французским.

— Ты… — сделал вывод палач.

Графиня игнорировала его персону. Она не имела привычки затевать диалог с персонажами эпизода и никогда не знакомилась в злачных местах, поэтому повернулась к палачу спиной и заглянула в библиотеку.

— Эй, рыцарь… — позвала графиня, заодно осмотрела помещение. Ничего похожего на дыбу в библиотеке не находилось. Ничего напоминающего виселицу или плаху. Только книги, сваленные в углу, и облачко тумана на дне колодца. — Эй, трусишка! Ты здесь? — графиня не решилась переступить порог. Она собралась вернуться в номер и хорошенько подумать, но мужчина, похожий на палача, схватил ее за руку, вырвал предмет с синей кнопкой, швырнул его на каменный пол и размозжил каблуком. Графиня ахнуть не успела, как кнопка мигнула последний раз, хрустнул корпус, и начинка прибора рассыпалась в хлам. Палач толкнул ее в комнату. За спиной графини лязгнул замок. Бутылка едва не расплескалась за пазухой.

— Ведьма! — сказал палач.

— Ведьма, — охотно согласился с ним рыцарь. — Мне конец! Избавь меня от нее, иначе нам всем конец!

— Давненько в форте не ловили ведьм. Зачем пришла? Зачем смутила правоверного христианина? — обратился палач к графине. — Хочешь в ад — заплати мне золотом и ступай!

— Верни ее в ад! Верни, — умолял испуганный рыцарь. — Возьми все, что у меня есть, но, во имя Господа, избавь меня от нее!

Связка книг полетела в колодец и вспыхнула ослепительно белым огнем. Мурашки побежали по спине графини. Она хотела бежать, но ноги не подчинились воле. Она хотела просить пощады, но горло сжалось от страха. Помещение озарилось холодным светом. Пол зашатался под ногами. Мира испугалась, потому что перестала соображать. Она представить себе не могла, что случится, если в нужный момент она не сможет дотянуться до Стрел, но этот страх бледнел перед белым огнем. Книги в костре не горели. Они превращались в облако света и опускались туманом на дно колодца. Новая связка книг полетела в костер, и огонь взметнулся под свод потолка. Тень палача на стене почернела, черты лица приобрели зловещие очертания. Графиня сделала шаг назад и уперлась в железную грудь, вонючую, как навозная куча. Забрало было открыто, в глазах человека с разбитым носом метался огонь, в голове царил первобытный бардак. Он тихо проклинал белый свет, словно прощался с ним. Бормотал молитву и содрогался от предчувствия кары. Испуганный рыцарь зеленел в лучах ослепительно белого света, а Мире хотелось глотнуть вина, но приложиться к горлышку в сложившихся обстоятельствах представлялось ей неудобным. Она не хотела, чтобы бутылку постигла участь раздавленного прибора. Самое время было начать переговоры, но графиня совсем растерялась.

— Три золотых монеты, — назначил цену палач.

— Помилуй Бог! — взмолился рыцарь. — Мне за всю жизнь не скопить столько денег!

— Тогда брось ее за ворота. Сама сдохнет.

— Ведьма не сдохнет!

— Брось ее с башни.

— Помилуй Бог! Она сейчас же вернется, и что? Что будет со всеми нами?

— Ты пустил ведьму в форт — тебе отвечать, — напомнил палач.

— Четыре золотых монеты… — подала голос Мира.

— Что ты сказала, женщина?

— Четыре золотых монеты и я вместо ада ныряю в море, чтобы доплыть до края… и рухнуть в пасть…

Палач подошел к графине, и белый свет померк за его спиной.

— Дьявольское проклятье, посланное людям из ада! — произнес он, и несчастная не стала возражать под горячую руку. — Ты можешь уйти отсюда лишь в ад, который изрыгнул тебя из ядовитого чрева!

— Пять золотых монет, — произнесла графиня и схватилась за горло бутылки, чтобы не потерять равновесие. — Пять монет за лодку, чтобы убраться отсюда, и честное слово, что я не вернусь сюда никогда.

— Отсюда бежать нельзя, — произнес палач тоном, не допускающим дискуссии. — Здесь кончается твердь и начинается бесконечное море. Если в твоей тупой головенке родится мысль диктовать здесь иные законы…

— Ни в коем случае! — согласилась графиня. — Конечно, я была не права…

— Мир закончился здесь! — повторил палач. — Говори за мной…

— Как угодно мосье. Здесь, так здесь.

— За стенами форта находится… Что находится за стенами форта? Говори, презренная женщина!

— Очень жаль, мосье, но за стенами форта находится мой набитый золотом кошелек. Пока я не вернусь за ним, мне нечем заплатить за услуги.

— Ты вернешься в ад!

— Шесть золотых монет, — предложила графиня.

Палач надулся от возмущения, но вдруг успокоился. В его голове включился калькулятор и некоторое время подбивал баланс.

— Семь золотых монет, — решил он.

— Идет.

— Семь золотых монет, если хочешь вернуться туда, где закончила жизнь благонравной девицы и начала сатанинские оргии. И если в твоей глупенькой головенке однажды возникнет мысль сойти с пути праведного…

— Никогда!

— Встань у колодца и назови имена двух не вовлеченных поручителей, которые заплатят мне за то, что твоя душа не отправится в преисподнюю.

— Я… не хочу в колодец, — всполошилась графиня. — Я лодку хочу! Куда вы собираетесь меня отправить? Мне надо выйти за ворота!

— Назови двух людей, которые гарантируют оплату и уведут тебя по праведному пути.

— По какому пути?

— Назови поручителей, пока он жжет ересь, — зарычал на графиню рыцарь. — Или я разорву тебе горло!

Палач кинул в костер охапку книг вместе с мешком. Холодный огонь застыл, как картинка на мониторе. Картинка, которую Натан Боровский показывал графине, прежде чем убеждать ее в бессмыслице бытия.

— Допустим, Зубов Георгий Валентинович, — назвала графиня, — может быть, за меня заплатит…

— Зуб — плут и картежник, — ответил палач. — Он должен мне две монеты. К тому же Зуб вовлечен! И кто тебе сказал, что Зуб — человек? Называй двух не вовлеченных людей безупречного нрава и строгих манер, которые за тебя поручатся.

— За меня бы мама родная не поручилась. Куда вы хотите меня заслать?

— Назови ее имя.

— Виноградова Клавдия Константиновна, — назвала графиня и с надеждой поглядела на угасающий ком огня, — никуда не вовлеченная женщина с безупречной репутацией. Женщина кристальной нравственной чистоты…

Мире показалось, что библиотекарь сморщился при упоминании матушки, но протеста не заявил.

— Назови еще одно имя, — торопил рыцарь. — Скорее, а то он передумает и уйдет обедать.

— Может быть, Илья Ильич Лепешевский? Вряд ли он может быть вовлечен. Этот уважаемый старец так осторожен… Он не дал бы себя вовлечь даже в пионерскую организацию.

Мира испытала непреодолимое желание отхлебнуть из бутылки. У нее возникло ощущение антракта, за которым должен следовать буфет и всеобщее перемирие. Сейчас бы самое время расслабиться тем, кто увлекся ролью, смыть грим и обсудить дела с режиссером. Рука уже потянулась за пазуху, но занавес не упал. Палач продолжал глядеть в огонь, словно видел в нем Клавдию Константиновну с мешком золотых монет, и сомневался, что она направляется в форт. Пламя затихало на дне колодца. Графиня держала бутылку за горло. Ей казалось, что теперь пора бы ускорить процесс. Но «рыцари Святого Огня» не спешили.

— Так что? Я пойду? — спросила Мира и, не дожидаясь ответа, рванулась прочь, но попалась в железные клещи.

Огненная волна ослепила ее. Ноги оторвались от пола, и пламя оказалось так близко, словно впрямь желало ее проглотить. Настал момент, когда графиня перестала верить в спектакль.

— Сара Исааковна!!! — закричала она. — Мне надо к птице! Пустите!!!

— Птица! — вспомнил палач. — За птицу — еще одна золотая монета.

У края колодца графине удалось выскользнуть из железных объятий, она схватилась за ствол, но рыцарь вырвал Стрелы Ангелов из рук человеческих и швырнул в огонь. Сначала человека, затем Стрелы.

— Отдай, — сказал Валех и взялся за бутыль. Графиня прижала к себе сосуд, на дне которого еще плескались остатки багровой жижи, похожие на человеческую кровь. Той же «кровью» был залит пол. Бардовые брызги присутствовали на стенах, на шторах и на светильнике под потолком. — Отдай. На пороге новой жизни этот предмет тебя только скомпрометирует.

— Ну и пусть, — ответила графиня и отпихнулась от Ангела. — Пусть знают, с кем имеют дело. Я не совершала преступлений и каяться мне не за что. Человек слишком ничтожен, чтоб нагрешить, и преступления его также ничтожны.

— Для покаяния достаточно заблуждаться в мыслях своих.

— А я не знаю, как надо мыслить, чтобы не заблуждаться. Мне не объяснили… прежде чем выпихнуть с того света.

— Человеку достаточно заглянуть в свою душу, чтобы увидеть свое предназначение в этом мире. В его душе заложено все, что поручено ему Творцом, но Человек, который вместо души заглядывает в сосуд забвения, даже покаяния не достоин. Отдай мне сосуд и пойди туда, где ждут тебя. Пойди к людям, которые верят в тебя, желают помочь тебе понять, кто ты есть в этом мире и для чего живешь. Встань и поди.

— Нет, — уперлась графиня. — Пожалуйста, господин Валех, оставьте меня в покое.

— Встань и поди, — настаивал Ангел.

— Не встану и не пойду, — Мира едва не расплакалась. — Я хочу умереть, ясно вам? Умереть!

— Нет, встанешь и пойдешь, — чьи-то сильные руки подняли графиню с пола и поставили на четвереньки, но графиня снова распласталась на полу в обнимку с бутылкой, вдобавок надрызгала вина на палас.

— Сейчас же встань и будь любезна… — потребовал Ангел.

Кто-то раздвинул шторы. В помещении с округлой верандой распахнулось окно. Морской ветер наполнил затхлое пространство. Мира открыла глаза и увидела сразу несколько «ангелов» в деловых костюмах. Один двигал стулья к стене, другой звонил по телефону, вызывал одновременно полицию, уборщицу и врача. Долговязый вышибала в форме охранника продолжал дергать Миру за плечи.

— Немедленно поднимитесь и убирайтесь отсюда! — требовал он, но Мирослава только крепче сжимала бутылку и упиралась, пока не потеряла сознание.

В следующий раз, когда графиня открыла глаза, в помещении присутствовал врач и полиция, и уборщица, и еще делегация неизвестных людей сидела на стульях возле стены, увешанной портретами знаменитых особ, рангом никак не ниже президентов и кинозвезд. Рядом с портретами висели автографы и благодарственные послания в адрес отеля. Здесь же красовалась эмблема заведения: старый форт, оборудованный в гостиницу класса люкс. Ветер уже не гулял по комнате. Окна были заперты, жалюзи опущены. За окном стояла непроглядная ночь.

— Очнулась, — с удовлетворением отметил врач. — Можете встать?

— Могу попробовать сесть, — преложила Мирослава.

— Окажите нам честь, если нетрудно… сядьте, пожалуйста.

Графиня села, прижимая к груди пустую бутылку. Зрители отпрянули вместе со стульями. В голове графини тысяча чертей трещали на деревянный ложках, постукивая копытами по черепу, подрыгивая хвостами от счастья. Нимбы всех цветов радуги проплывали перед глазами, искажая без того перекошенную физиономию врача.

— Давайте, я помогу вам подняться.

— Сама!

— Окажите нам честь…

Мира поднялась на колени, используя доктора в качестве опоры. Бутылка шлепнулась на палас, нарисовала последнюю кляксу, и Мира готова была упасть рядом с бутылкой, но охранник поставил ее на две ноги. Бутылка была поднята следом и вручена хозяйке.

— Кто пригласил сюда эту русскую алкоголичку? — спросил незнакомый голос.

— Никто не пригласил, — ответил другой. — Сама пришла в банкетный зал и напилась как свинья, потом вломилась в кабинет и уснула.

— Да что вы говорите: пришла одна?

— Представьте себе, прошла сквозь охрану!

Мира решила взглянуть на тех, кто шушукался за спиной, но не смогла повернуть головы — деревянные ложки с новой силой принялись трещать по мозгам.

— Позвольте мне поводить вас на пристань, — предложил врач.

— Сама!

— Надо поторопиться. Если завтра утром вы не прибудете в аэропорт к московскому рейсу, мне придется сопроводить вас в полицию.

Мира вздохнула и позволила вывести себя из кабинета. Зрители повставали с мест и устремились за ней, но дальше порога не двинулись. За порогом графиню встречала другая публика: дамы в вечерних платьях шарахались от нее врассыпную, кавалеры в смокингах закрывали телами испуганных дам. Вздох ужаса пронесся сквозь толпу. Графиня в сопровождении врача и охранника спустилась вниз, преодолела двор и позволила выставить себя за ворота, где ее ожидал полицейский катер. На палубе катера маячила Клавдия Константиновна, которой не позволили ступить на гостиничный остров, да Илья Ильич… сидел на спасательном круге, опершись бородой на палочку.

— Мира! — кинулась матушка к графине. — Как же так, девочка моя? Как же так получилось?!

В преддверии материнских объятий Мира последний раз потеряла сознание. Упала на пирс, заставленный яхтами миллиардеров, но скоро пришла в себя оттого, что охранник пихал ее палкой.

— Это ее труба… закатилась под кресло, — объяснял он матушке Клавдии, но матушка плохо понимала французский и не хотела брать палку. — …Ее, я вам говорю! Она с собой принесла, пусть с собой и уносит… А я говорю возьмите! …Не мое дело, мадам! Можете бросить за борт, если угодно.

Полная картина происходящего стала возвращаться к графине в такси. Ее голова лежала на коленях матери, над головой проносились огни фонарей. Мира еще надеялась уснуть и проснуться в одиночестве на берегу бесконечного океана, но Клавдия укрыла шалью неразумную дочь, и запах родного дома вернул графине ощущение пустоты.

— Ничего, Мирочка, ничего… Все перемелется, все забудется. Правда, Илья Ильич?

— М… да, — ответил Илья Ильич с переднего сидения.

— Штраф их дурацкий мы заплатили, и адвокату заплатим, чтоб его морда треснула! Пришлось продать семь орденов из бабушкиного наследства. Целых семь орденов, чтобы они, наконец, отвязались и позволили нам уехать. Илья Ильич очень помог. Что б мы делали без Ильи Ильича! Но ничего… Главное, мы забрали тебя отсюда. Вернемся домой, ты отдохнешь, подлечишься. Я договорюсь, и никто не узнает. Сейчас можно лечиться анонимно, это не прежние времена. У меня есть хороший врач… В крайнем случае, мы пригласим специалиста на дом. Поживешь с Ильей Ильичем на даче. Прислугу отпустим. Вы вдвоем там прекрасно справитесь. Правда, Илья Ильич?

— М… да, — подтвердил Ильич.

— Я тебе уже и работу нашла. Помнишь Анечку, дочку тети Оксаны? Она собирается учиться в Париже, ей нужна практика в разговорном французском, а муж тети Оксаны очень богат. Они готовы платить, сколько скажешь. Ты бы видела, какой они себе дом построили! Репетиторы… Все эти репетиторы — безработные учителя, которые живых французов в жизни не видели. Помнишь Анечку?

— Она ж в английский ходила…

— Она кончает гимназию в этом году. Но гимназия с экономическим уклоном, языки там преподаются слабо. Я сказала, что ты вернешься из Парижа и будешь искать работу. Тетя Оксана с Анечкой рассчитывают на тебя. Да вот, Илья Ильич подтвердит. Правда, Илья Ильич?

— М… да, — согласился Илья Ильич.

Лечение Мирославы заключалось в регулярном приеме таблеток, которые она забывала пить, и строгом тюремном режиме, где все происходило по расписанию, от подъема до отбоя. Матушка прописала своей гулящей дочери свежий воздух, поселила на даче, но прислугу не уволила, напротив, наняла дополнительно женщину зрелых лет для приготовления пищи. В обязанности женщине вменялось также наблюдение и ежечасные доклады о том, как Мирочка поспала, погуляла, какие программы смотрела по телевизору, не нагрубила ли Илье Ильичу. Мобильный телефон Клавдия Константиновна конфисковала у дочери по прибытии в Москву и выдала новый, в котором было два номера: ее рабочий и ее домашний. Скоро к ним добавился номер Анечки, с которой Мирославе надлежало договориться о встрече, познакомиться, подружиться, найти общие интересы и как можно чаще говорить по-французски.

Первый раз Мирослава позвонила Анечке под строгим материнским присмотром, но Анечка записалась на массаж и отложила встречу. Второй раз Анечка с подругами веселилась на дне рождения и наутро неважно себя почувствовала. В третий раз Анечка получила повестку из парикмахерской и должна была срочно явиться на маникюр. Так срочно, что не успела предупредить… Четвертый раз Мира звонила без всякого принуждения, исключительно из праздного любопытства. После двадцатого звонка, в глаза не видев таинственной Анечки, Мира много узнала про современную молодежь: о чем думает, где развлекается, как понимает жизнь и как относится ко всему тому, к чему Мира пока еще никак не относится. Каждый раз, терроризируя Анечку, Мира входила в образ строгого педагога, озабоченного будущим легкомысленной особы. Все чаще в разговоре с абитуриенткой Сорбонны Мира позволяла себе лирические отступления морально-нравственного характера и, в конце концов, так запугала ребенка, что Анечка перестала отвечать на звонки, а потом и вовсе поменяла номер.

Смертельная скука вернулась к графине. Пока была Анечка — в жизни графини еще присутствовал смысл, когда Анечка смылась, графиня всерьез загрустила. Все, что матушка Клавдия оставила дочери от прошлой жизни, это красный камешек, похожий на зерно граната, и металлическая труба, которой не нашлось применения в служебном кабинете отеля. За это Мира дала себе слово не ругаться с матерью, но когда Клавдия потребовала убрать камень в сейф, а трубу отнести в сарай, дочь едва не нарушила слово. Клавдия вовремя почуяла опасность и решила не обострять конфликт.

Илья Ильич почти не выходил из кабинета, а если выходил — нарывался на строгую женщину, призванную следить за порядком. Вскоре на подоконнике появился снег, но быстро растаял. В состоянии беспросветной тоски Мира еще раз набрала Анечкин телефон, но никто не ответил. В тот день она первый раз постучала в дверь кабинета, и запуганный Илья Ильич впустил к себе молодую особу. Впустил, подозрительно заглянув в коридор.

— Одолжите мне ваш тайный мобильник, — попросила Мира. — Не бойтесь, не заложу.

Илья Ильич достал из валенка телефон и запер кабинет на ключ, стараясь проворачивать его как можно тише. Мира набрала по памяти номер Натана — телефон, который когда-то помнила наизусть, но вероятно забыла.

— Илья Ильич, — обратилась она к академику, — только не говорите, что не знакомы с профессором Боровским и не имеете его визитки. Я все равно не поверю.

— Знаком, — признался Ильич. — Но визитки, Мирочка, не храню.

— Хорош дурить!!!

— Честное благородное слово. Я, как богобоязненный человек и послушный сын своих родителей, взял себе за правило не держать у себя информации о людях, подобных Боровским. Это проклятый род. Записывать их телефоны — все равно, что ставить на себе черную метку.

— Дайте мне телефон университета. Приемной ректората или отдела кадров…

— Я бы с радостью, Мирочка, — развел руками Ильич, — да только те телефоны давно поменялись. Сколько лет уж я на пенсии…

— Ладно, — ответила Мира, возвращая хозяину трубку, — обойдусь и без вас.

Она с хрустом провернула ключ, выходя из кабинета Ильи Ильича, нарочито громко хлопнула дверью и скоро пожалела об этом, потому что Клавдия Константиновна явилась на дачу, не дожидаясь выходных, и устроила дочери допрос:

— Зачем вы запирались с Ильей Ильичем? — спросила она. — Мира, о чем мы с тобой договаривались? Ты хочешь, чтобы я заперла тебя на замок? — злилась мать. — Хочешь, чтобы я устроила тебя в лечебное учреждение? Чего ты добиваешься? Нового кризиса? И что будет дальше? Я тебе скажу, что будет: ты опять убежишь из дома, и в следующий раз я найду тебя пьяной в каком-нибудь дорогом кабаке! Ты думаешь, бабушкино наследство никогда не закончится? Закончится очень скоро! Я надеялась, что оно перейдет моим внукам, а ты!.. До чего же ты докатилась, если ко мне является человек из посольства и говорит, что твои документы нашли у алкоголички, которая буянит пьяная в элитном отеле. Чему ты посвятила свою жизнь, Мирослава? Я тебе скажу: шатанию по кабакам ты ее посвятила! Ты посвятила жизнь обществу таких же алкоголиков, как сама. О чем мы с тобой говорили? О том, что я сделаю все для того, чтобы ты поправилась, а ты не будешь мешать. Помнишь или уже забыла… в каком состоянии мы с Ильей Ильичем привезли тебя в Москву? Твой внутренний мир, полный пьяных фантазий, давно зашел за рамки нормального человеческого рассудка. Ты слышала, что сказал врач?.. Зачем ты ходила к Илье Ильичу? Илья Ильич здесь человек посторонний. Он не должен решать наши проблемы. Ты поняла меня или нет?

— Поняла, — ответила Мира и удалилась в свою комнату.

На следующий день она попросила Илью Ильича пустить ее за компьютер, но встретила испуганный взгляд почтенного старца.

— Я чиркну пару строк одному товарищу в Монте-Карло. Вдруг он еще помнит меня? Вдруг захочет… со мной переписываться?

— Мирочка, — проблеял Ильич, — Мне очень жаль, но мама отключила нам доступ в сеть. Да, все это она сделала для твоего здоровья, и мы должны согласиться…

— Вы живодер, Илья Ильич! — ответила Мира и хлопнула дверью.

В тот же день Клавдия Константиновна явилась на дачу посреди рабочего дня. В тот день Мирославе припомнилось все. Грубость, непослушание, распущенность, непочтительное обращение к старшим, провокационное поведение, даже прогул уроков перед выпускными экзаменами, которые добавили матушке лишнюю седую прядь. В тот день Мирослава сдерживала себя из последних усилий, а вечером решила, что с нее хватит. Мира закрылась в комнате и притворилась спящей, но не сомкнула глаз, а ночью, когда дом утих, собрала свои вещи и открыла окно, но в кухне горел свет. Клавдия Константиновна пила валерьянку и беседовала с прислугой. Графиня закрыла окно, на цыпочках проникла в коридор, спустилась к кухне и прислушалась к разговору.

— …Два с половиной месяца курс лечения… — сообщала женщина заплаканной Клавдии и совала на подпись какие-то бланки. Клавдия неразборчиво причитала в ответ. — …Что вы! Как же она убежит? Там в коридорах охрана, — матушка подписывала бумаги и прикрывала красный нос батистовым платочком. — Не беспокойтесь. Если улучшения не наступит, курс можно повторить. Это вам обойдется на двадцать процентов дешевле…

Мира вернулась в комнату и снова прикинулась спящей.

Мать с прислугой покинули дом ранним утром, не предупредив никого. Мира больше не приставала с просьбами к пожилому человеку. Она достала ствол и стала вскрывать все запертые ящики в доме. Илья Ильич проснулся от грохота и сам спустился посмотреть, что творится.

— Мирочка… — обратился он к хозяйской дочери, — что ты ищешь?

— Не ваше дело! Вернитесь к себе и заткните уши.

— Мирочка, ты ищешь Натана…

— Я ищу Эккура, Илья Ильич! Я ищу Ангела, который любил людей и хотел им помочь, оттого и был проклят собственным родом. Люди, которые не любят людей и всяко стремятся им навредить, меня не интересуют. Кроме Эккура, я ищу свои документы, потому что знаю, что они где-то здесь, и немножечко денег… потому что хочу убраться отсюда. И не советую мне мешать!

— Бог меня упаси, девочка, тебе мешать. Присядь-ка на минуту рядом со мной. Я хочу тебе сказать что-то важное.

— Скажите это вашей юной сиделке во время эротического массажа, — огрызнулась графиня, — для нее это будет важно. Для меня уже нет.

— Сядь, Мирочка, не упрямься. Я действительно хочу объясниться…

— Как сожгли рукописи отца, чтобы не отдавать их мне? Спасибо, обойдусь без объяснений.

— Я хочу сказать тебе что-то важное.

— Не хотите для начала сказать, где они прячут мой паспорт?

— На шкафу, — сказал Ильич. — В коробке с гречкой. — Мира придвинула стул к кухонному шкафу. — Вот там, — уточнил Ильич. — Красную жестяную банку открой… — графиня сунула руку в крупу и нащупала пакет с документом и справкой о своей недееспособности. — Присядь, — настаивал Ильи, — послушай меня, дай мне снять грех с души. Одну глупость я уже сделал, когда сжег бумаги. Ты не знаешь, какую еще я сделал глупость, а ведь это может касаться тебя и твоей будущей жизни.

— Какой еще жизни? В психушке или в нарколечебнице?

— Речь идет о твоем наследстве.

Мирослава нехотя села рядом с Ильей Ильичем и заставила себя успокоиться.

— Так о чем идет речь? — спросила она.

— Об одной странной иконе, которая долго хранилась в запасниках Третьяковки, — сказал Ильич, протирая очки кухонным полотенцем. — Эту икону получил в подарок твой предок, генерал Виноградов Павел Андреич, от своего распутного брата, который был сослан в Сибирь и пропал без вести. Она не выставлялась никогда, ни в вашей бывшей усадьбе, ни в музее. Историки не смогли установить ее возраст, но икона исключительно древняя и прекрасно сохранилась. Долгое время она находилась в вашей фамильной усадьбе, потом… перешла в государственное хранилище. Когда я работал директором, восстанавливал дом-музей, я старался собрать картины, которые были вывезены оттуда, и нашел икону в хранилище. Конечно, следовало бы вернуть ее в ваше родовое гнездо, но я испугался.

— Почему испугались?

— Ты должна увидеть эту икону, — сказал Ильич. — Я долго хранил ее тайном месте, но, видишь ли, девочка, никто в этом мире не вечен. Когда-нибудь придет час и сокровище пропадет. Осенью, прежде чем лечь в больницу, я позвонил старому знакомому, Валере Карасю, и попросил забрать икону, сохранить ее для тебя. Свяжись с ним. Ты увидишь сама… ты поймешь, почему я не мог оставить эту вещь в Третьяковке, почему не вернул в усадьбу… Сегодня я директор — завтра нет. Никто не знает, какая судьба нас ждет. Та икона не может выставляться для обозрения, но она принадлежит тебе по праву наследства, поскольку ты — последняя из рода.

— Что на иконе, Илья Ильич? Иоанн Креститель? А в руках у него чаша невиданной красоты, озаренная светом небесным? Я эту байку с детства помню наизусть. Еще я знаю как минимум сотню достоверных изображений Греаля на иконах и картинах, которые спокойно висят в музеях.

— Все думают, что это Иоанн Креститель, — сказал академик. — И я так думал, пока мой старый друг художник-реставратор не открыл мне глаза.

— Не поняла, Илья Ильич… — насторожилась графиня.

— И я не понял, пока мы не сделали подчистки… в тайне от всех. В условиях конспирации и строжайших мер предосторожности, чтобы сохранить тайну и все вернуть на места…

— Кто изображен на иконе?

— Мы тоже думали, что Креститель. Так думали все. Так все должны были думать, но под слоем краски, нанесенной на икону в середине девятнадцатого века, открылась пара белоснежных крыльев у Крестителя за спиной. А также надпись… «Аккурус: кто царства божьего искал на земле — тот обрящет…» Все, как ты сказала, Мирочка: Ангел, который любил людей и хотел им помочь, за это был проклят ангельским родом.

— На иконе изображен… не Иоанн? — переспросила Мира, боясь произносить «святые имена» вслух. — Вы уверены, Илья Ильич?

— Никто не назовет тебе истинного имени, никто не укажет адреса. Но ты должна увидеть его глаза. Увидеть, чтобы искать его. Этот Ангел больше ничем не поможет людям, но может статься… Очень может статься, Мирочка, что теперь ему нужна твоя помощь.

Глава 6

У дверей кабинета профессора Боровского дежурили два студента. Третий сдавал зачет, вероятно, не в первый раз, и, судя по всему, не в последний. Товарищи дергались, поглядывали на часы, вероятно, имели планы на вечер. Графиня Виноградова без очереди не лезла. Она использовала время для того, чтоб еще раз подумать, как представить себя профессору, если он не вспомнит, кто она? Как тактично расспросить об ученике и обо всем остальном, чтобы не выглядеть полной нахалкой. Как намекнуть о том, что ей известно о лаборатории, спрятанной в подвале дачи, и не напугать осторожного физика. Мира размышляла, каким образом она может дать понять искателю истины, что она соратник, а не проверка от Госбезопасности.

Пока графиня размышляла, студенты дергались. Сначала они прислушивалась к тому, что происходит за дверью, потом набрались наглости и образовали дверную щель. В щель они смотрели по очереди. Двум оболтусам даже в голову не пришло предложить такую возможность даме, а Мире не хотелось позориться перед человеком, с которым только предстояло познакомиться и подружиться. Со временем щель расползлась от сквозняка и стала такой широкой, что хватило места троим. Графиня увидела часть кабинета и спину профессора, который бродил у стола и разговаривал в нервных тонах. Мира забеспокоилась, что нерадивый студент уже рассердил педагога, что прием экзамена может растянуться и увенчаться скандалом. Дойдет ли очередь до нее? А завтра у профессора плотный график и заседание на ученом совете. А послезавтра защита кандидатских, где он председательствует в комиссии. «Что если поступить в универ?» — решила она про себя и сразу же отказалась от этой мысли, поскольку вспомнила о справке, выданной матушке в том, что ее дочь не является дееспособной и подлежит лечению.

Судя по тону разговора, Натан Валерьянович не слишком жаловал нерадивых студентов. Настроение графини стремительно падало. Она уже решила, что сегодня неудачный день и стоит отложить знакомство до лучших времен, но щель еще больше разъехалась на сквозняке, а профессор так увлекся двоечником, что ничего не заметил. В цель можно было просунуть целую голову.

— Что он делает с вашим другом? — шепотом спросила Мира.

— Ничего. По телефону трындит, — ответили студенты. — Трындит целый час.

Мира растолкала ожидающих и просунула голову в щель. Боровский стоял у стола и смотрел в окно, прижимая к уху телефонную трубку. Несчастный двоечник уже все списал и загрустил. Мир затих. Даже возня в коридоре на миг прекратилась.

— …Как ты себе это представляешь? — воскликнул возмущенный профессор. — Как ты представляешь?.. Отдел закрылся полгода назад. Я могу обратиться только в справочное бюро. Как будто от этого будет толк… Ты знаешь, как она умеет провалиться сквозь землю. Мы должны набраться терпения и ждать! Ждать и надеяться на лучшее! Оттого что мы с тобой будем сходить с ума, дело не сдвинется с мертвой точки… Конечно, я пытался с ним говорить. А как же? Мне он ответил то же самое что тебе… — профессор ненадолго умолк. Дверь скрипнула. Где-то на этаже хлопнуло окно. Занятия кончались, толпа студентов шумно спускалась по лестнице. — Я тебе запрещаю!!! — кричал профессор в телефонную трубку. — Конечно, ты не достанешь билетов под рождество, и я ничем не смогу помочь. Сиди на месте и жди звонка! Как только я узнаю, где она… — Боровский обернулся на скрип и замер, увидев три любопытные рожи. Прострация продолжалась недолго. Натан Валерьянович поправил очки, чтобы быть уверенным наверняка… Еще раз пригляделся к рожам и еще раз поправил очки. — Где она… Вот же она, где… — сказал он кому-то на том конце связи. — Вот же она, где… Мирослава! — воскликнул профессор. — Немедленно иди сюда и объяснись с этим нервным американцем, потому что он меня замучил! Оскар! Передаю ей трубку! — с гордостью сообщил профессор, и дверь захлопнулась. Испуганный Натан Валерьянович в тот же миг ее распахнул и вздохнул с облегчением. — Слава Богу, Мирослава, что ты вернулась! — сказал он и вручил трубку графине. — Теперь не вздумай удрать раньше, чем я закончу работу! Поняла меня? Не вздумай!

Графиня отошла на лестничную площадку.

— Але… — прошептала она.

— Нашлась! — обрадовался Оскар. — А я сегодня вылетаю в Москву, на поиски. Ты представить не можешь, с каким трудом я отпросился у Макса! Где ты пряталась?

— Але… — повторила Мира.

— Эй, Мирка! Ты в своем уме?

— Не знаю.

— Ты меня узнаешь?

— А ты?

— Ну, ты дрянь! Не могла позвонить — хоть бы записку прислала! Не могла прислать — хоть бы камень завернула в конверт. Ты получила мой камень?

— Получила.

— И почему молчишь? Я думал, тебя уже нет в живых. Густав Сару Исааковну притащил — Юлька до сих пор над ней плачет. Не знаю, где ворона перетусовалась… Ты бы видела, что с ней стало. На птице полтора пера, и те дыбом торчат. Как будто ее коты недоели. Нет! Прокрутили через мясорубку на фарш и забыли в холодильнике на сто лет. Ты б ее видела! Мы решили, что если с вороной свершился такой кошмар, то что же с тобой? Юлька, коза такая, рвалась тебя спасать. Грозилась потолковать с Жоржем, пока я не надавал ей по заднице. Ей теперь во всем надо быть на тебя похожей. Нашла себе идеал. Где ты пряталась?

— Примерно там же, где Сара Исааковна.

— И что с тобой делали?

— Примерно то же, что Сарой Исааковной.

— И на тебе полтора пера дыбом стоят?

— Оскар, — прошептала графиня, — как это может быть?

— Что может быть, Мирка?! Ничего не знаю. Я все равно вылетаю в Москву. Мне плевать, что билетов нет до конца января. Стой, где стоишь. Я прилечу и разберусь, что может быть… чего не может. Разберусь и все тебе объясню, о-кей?

— О-кей, — шепотом ответила Мира, села на ступеньку и тихо заплакала.

Она проплакала до вечера, до тех пор, пока Натан Валерьянович не выставил студента и не выключил в кабинете свет. Она хотела набрать номер и еще раз убедиться в том, во что боялась поверить. Боялась, потому что разочарования не пережила бы. Хотела, но не стала. «Если Ангел-Хранитель все еще несет меня по Великой Реке, — решила графиня, — лучше не дергать ногами. Во-первых, повышается вероятность утонуть; во-вторых, Хранитель — не Привратник, вероятно, он соображает что делает».

— Как это может быть, что мы тебя помним? — возмутился Натан Валерьянович в ответ на вопрос, заданный графиней в дороге. — Как это может быть, Мирослава, что ты задаешь мне такие детские вопросы? Ты, человек, который знает об этих вещах гораздо больше меня.

— То, что я вас помню — неудивительно, — рассуждала Мира, — потому что я — инохронал, а у инохроналов деформированная память. Они не имеют логики в голове, но помнить могут все, что угодно. Что было и чего не было. Я с этой памятью, может быть, не расстанусь даже в следующей жизни, но из этой меня должны были вычеркнуть. Или нет? Или произошла ошибка? Что вы мне говорили про белый огонь: никогда не знаешь заранее, где окажешься, никогда не вспомнишь потом то, что было.

— Подумай хорошенько, сама все поймешь.

— У вас найдется немного вина, Натан Валерьянович? — спросила графиня. — Я так долго лечилась от алкоголизма, что заслужила глоточек. Давайте где-нибудь остановимся, купим. Правда я осталась без денег. Буду побираться у вас, как Артур.

— Вот и прекрасно, что ты без денег. Сначала поужинаешь, — поставил условие Натан. — Потом будет глоточек.

— Маленький глоточек. Чтобы начать соображать, а потом я поужинаю, и мы с вами напьемся, как следует. Натан Валерьянович, этот мир должен был для меня умереть. Я никаким образом не должна была участвовать в ваших делах. Меня швырнули в белый костер, как пачку макулатуры.

— Как это может быть, чтобы мы в наших делах обошлись без тебя, Мирослава?

— Не знаю! Не зна…ю!!!

— Оскар сказал, что послал на поиски тебя Глаз Греаля. Ты получила камень?

— Получила.

— Он был с тобой, когда тебя провели через хроно-огонь?

— «Провели»… — усмехнулась Мира. — Конечно же был! Да попробовали бы они отобрать! Он до сих пор со мной.

— Ты ведь знаешь, как никто другой, удивительные свойства кристаллов Греаля. В том числе, способность менять пространство вокруг себя. А уж такая функция, как запись частоты со всеми характеристиками, и сохранение ее на носителе…

— Вы считаете, что мою «иллюзию» сохранил кристалл?

— Не ты ли мне рассказывала, что Георгий, отправляясь на подобные собрания, никогда не берет Греаль.

— Точно, — начала соображать Мирослава.

— Даже кристалл, вынутый из оправы, Георгий не держит в кармане, когда присутствует на собраниях ордена… Как ты сказала?

— …Святого Огня.

— Ты сказала, что эзотерики меняют наш мир. Если кто-то из них будет держать за пазухой камень Греаля, игра не пойдет. Камни умнее людей. В том, что произошло, нет никакого чуда. Вспомни историю инквизиции: ведьмы, которых жгли на кострах, и те держали при себе амулеты. Но огонь, в котором жгли ведьм — был смертельным, а амулет — бесполезной игрушкой. Если наш мир — пародия на мир реальный, значит, мы перенимаем традиции, подчас не понимая их суть; совершаем ритуалы, не догадываясь о том, для чего они предназначены. Удивительно, что тебя не обыскали, прежде чем привести к огню.

— Натан Валерьянович, а давайте купим бутылочку. Всего одну.

— Ты мне говорила, — продолжил Натан, — что Георгий дал тебе Глаз и велел держать при себе, когда ты испугалась друида.

— Я не испугалась! Мне стало тошно! Друид меня домогался.

— Георгий дал тебе камень как оберег, чтобы друид не смог переключить твою частоту на ту, где ты, возможно, уступишь его домогательствам. Вероятно, друид имел возможность совершить такое злодейство.

— Значит, мы с Оськой квиты. Я вытащила его из светлого будущего, он меня из благочестивого бытия учительницы французского. Я, Натан Валерьянович, честно скажу, представить себе не могла, зачем Жорж мне дал этот камень. Я все что угодно подумала, даже неприличные мысли имела…

— И ни разу не говорила об этом с Георгием?

— Если б он со мной разговаривал!.. Он меня домогается похлеще друида.

— Я тебе больше скажу: в том, что вы с Оскаром сохранили между собой прежний мир и смогли вернуть его мне, тоже заслуга кристаллов Греаля. Вы оба находились вблизи камней, когда произошел переход. А я удалился от вас. Возможно, если бы я в тот момент находился рядом, этого бы не случилось. Не случилось бы этого проклятого года моей жизни. Но если бы в тот момент я находился в Москве — моя память об Оскаре не сохранилась бы даже в свернутом виде.

— Я стояла внизу, возле башни, когда он химичил.

— Всего лишь несколько метров…

— Допустим, профессор, наш мир записался на кристаллы Греаля, но как объяснить, что Юлька его запомнила? Она находилась гораздо дальше, чем вы.

— Кто тебе сказал, что она запомнила мир, из которого убежала? — спросил Натан Валерьянович тоном осведомленного человека. — Раз уж начался разговор, я тебе расскажу, но Юле лучше не знать… Мы с Оскаром договорились поберечь ее… Дело в том, Мира, что женщина, которую Юля считает матерью, совершенно не та, которая приезжала к нам в лагерь. Она живет в том же поселке, в похожей квартире. Она чем-то напоминает настоящую Юлину мать, но это другая женщина.

— Ничего себе, — удивилась Мира. — Вы это точно узнали?

— Разумеется, это первое, что я сделал, когда вспомнил ту трагическую историю. Совсем неплохо, что она уехала с Оскаром во Флориду. Здесь девочку ничего хорошего не ждало.

— Умеете вы все-таки соображать, в отличие от меня. Я думала-думала… Натан Валерьянович, можно мне в честь вашей гениальности пропустить полглоточка из во…н того гастронома?

— В следующий раз, когда Георгий приедет тебя забирать, я с ним серьезно поговорю о твоем здоровье.

— Он не приедет! — заявила графиня. — Мы расстались. На этот раз окончательно. Расстались, попрощались и даже поделили имущество. Нечего улыбаться, Натан Валерьянович. Знаете, как я делю имущество с бывшими любовниками? Замечательно делю: мне достается пустой кошелек, им — полная амнезия. Остальное добро, нажитое с риском для жизни, проваливается в хронал. Спросите у Жоржа, когда он явится, где моя канистра с дрянью, которую мне отлил очаровательный Ангел-Хранитель из личных запасов? Наверняка Жорж ее продал, чтобы возместить ущерб за разбитый джип. И наверняка мне заявит, что ничего не помнит.

— В таком случае, я пожалуюсь на тебя Оскару.

— Жалуйтесь хоть президенту России, только давайте остановимся. Натан Валерьянович, не будьте живодером! Я не доживу до утра, если не пропущу стаканчик.

После ужина профессор капитулировал: вынес из подвала бутылку вина и позволил себе расслабиться. Подобных вольностей он не практиковал со времен защиты докторской диссертации. Точнее, Розалия Львовна запретила подобную практику. Она объяснила супругу, что в пьяном виде он не соответствует образу обладателя высокой ученой степени, и его можно запросто спутать с алкоголиком, который по ошибке забрел на банкет, и нес несусветные глупости в компании умных людей. Аргумент Натана впечатлил. С тех пор спиртные напитки присутствовали в его жизни по минимальной необходимости и только по случаю домашних торжеств. Чтобы Натан Боровский позволил себе напиться в обществе дамы, уединившись на даче… такого в супружестве с Розалией Львовной и в мысли не допускалось. А после развода — тем более. Впервые он позволил себе по настоящему расслабиться, но неожиданная просьба Мирославы «одолжить на денек прибор» немедленно отрезвила его.

— Что за прибор?

— Вы называли его «День Земли». Маленькая машинка с двумя кнопочками. Только не говорите, что вы с Оскаром не делали их про запас, и они не лежат у вас в сейфе.

— Зачем?

— Да ладно вам, Натан Валерьянович…

— Нет, Мирослава, ты что-то затеяла. Я должен знать, что.

— Закину Яшкину рукопись в «УХО». Для книги у прибора мощности маловато, а для журнальчика по статейке в месяц — почему нет? Просто для экономии времени. Не хочу тратить время на уговоры и пить с уфологами мне неинтересно.

— Ты имеешь в виду «УФО»? Журнал, в котором когда-то работал Оскар?

— Надо же! Вспомнили такие подробности! — обрадовалась Мирослава. — Я подумала: если Оська там работал, значит, найдутся общие знакомые, и мы быстро решим вопрос.

— М…да, — вздохнул профессор, — не получилось из нашего Оскара журналиста. Не мастер он, оказывается, статьи писать. Только на язык остер. То ли дело Женя…

— Так как насчет прибора, Натан Валерьянович?

— Зачем? — повторил вопрос Натан и вмиг стал серьезнее.

— Я же вам толкую про Яшкины тексты… Я ж ему обещала.

— Рукопись об уральской аномалии? — дошло до Боровского. — Мира, соображай, что творишь! Это же запрещенная литература. Как же ты не понимаешь таких элементарных вещей? Рукописи Якова не опубликуют нигде, никогда, ни при каких условиях! Ни за какие деньги!

— Знаю, что запрещенная литература. В том-то весь кайф!

— С тем редактором, который пообещает тебе публикацию, обязательно случится беда. Хорошо, если его контору просто закроют, а если человек попадет под трамвай? Если он просто пропадет без вести или потеряет память?

— Будет другой редактор.

— Зачем ты морочишь мне голову?

— Я? — удивилась графиня.

— Мира, я вижу, когда мне морочат голову! Поверь, что у меня в этом смысле огромный жизненный опыт. Говори, зачем тебе прибор, если хочешь предметного разговора.

— Для уверенности в себе. Мой разбился…

— Ты меня пугаешь, — признался Натан, ослабил галстук и налил еще по стакану. — Мне всегда становится страшно, когда ты обманываешь меня. А я чувствую, что ты меня обманываешь.

— Если я скажу правду — вы запрете меня в винном погребе, — предположила графиня.

— Не рассчитывай на это! Я запру тебя в чулане вместе с книгой о вреде алкоголя. Чтобы ты на досуге прочла и задумалась!

— Все! Проехали… — вздохнула графиня и осушила стакан. — Меняем тему, пока не поссорились.

Натан Валерьянович осушил стакан, следуя примеру графини, но темы не поменял.

— Я знаю, для чего тебе нужен прибор.

— Больше не нужен.

— Ты собралась искать тайник в бывшем кабинете Валерия Петровича.

— Делать мне нечего…

— Именно это ты собралась делать. Так вот, что я тебе скажу, девочка…

— Я знаю! Ничего нового вы мне не скажете.

— Нет, я все-таки скажу, а ты послушай. Я скажу, что намерен очень серьезно поговорить с Георгием о тебе! Как можно быть такой легкомысленной, Мирослава? Ты только что отделалась от неприятностей и опять собираешься в логово к зверю. Разве тебе не известно, что контора Валерия Петровича под наблюдением? Новые хозяева наверняка обыскали в ней все тайники и ждут твоего визита. Об этой затее нужно забыть как можно скорее.

— Не собираюсь я искать тайники. С чего вы взяли?

— Нет! — не поверил Натан. — Приедет Оскар, и я поговорю о тебе с Оскаром, потому что чувствую: моего авторитета уже не хватает.

— Мне нужно найти тайник! — не выдержала графиня. — Вы представить не можете, как это важно для нас всех. И для вас, и для Оскара в том числе.

— Ничто не может быть важнее человеческой жизни!

— Может!

— Не может!

— А я вам говорю, может! — заявила графиня, и Натан разлил остатки бутылки.

— Даже не проси! — сказал он. — Мы столько раз тебя теряли. Мы только обрадовались твоему возвращению. Оскар никогда меня не простит. Ты знаешь, как он привязан к тебе.

— Оскар мне не простит, если я не найду тайник.

— Мира… Валерий Петрович пропал без вести! Федор пропал! От их отдела не осталось даже адреса в справочнике. Возможно, от их кабинета тоже ничего не осталось. Прошло достаточно времени…

— Валера сказал, что этот тайник они не найдут ни за что.

— Может так случится, что и дома, в котором располагался офис, нет на месте.

— А если есть? Кто мне выпишет пропуск? Мне нужен прибор!

— Даже не уговаривай! — отрезал Боровский и пошатнулся, вставая из-за стола. — Сейчас мы с тобой прекратим бесплодные разговоры, и ляжем спать, а рано утром… Вернее, ночью…

— Что будет ночью, Натан Валерьянович?

— Будем собираться в аэропорт. Боюсь, что Оскар меня не послушался и летит без билета. Летит, между прочим, с прибором, о котором ты меня просишь. Так вот, Мирослава, чтобы не было обид, я откровенно предупреждаю: прежде чем Оскар отдаст тебе генератор, он узнает все о твоих опасных намерениях.

— Натан Валерьянович…

Натан отмахнулся, пошел в кабинет и сел за стол, потому что на ногах уже не стоял. Мира прежде не видела такого пьяного и такого несговорчивого профессора физики. Она поняла, что просчиталась, отложив разговор на конец застолья. На всякий случай графиня спустилась к лаборатории, но дверь была закрыта, а где хранился ключ, не вспомнил бы сам хозяин.

— Натан Валерьянович… — Мира постучала в дверь кабинета, но никто не ответил. Боровский спал в кресле за рабочим столом. В его руках остался заведенный будильник. До прибытия самолета из Флориды еще было время, и графиня украла у профессора сигарету, открыла форточку, но прикурить не успела. Ей показалось, что во дворе кто-то есть: то ли тень легла на замерзшую клумбу, то ли калитка качнулась. Она накинула куртку, вышла на крыльцо и увидела посторонний объект.

Сначала Мира не поняла, что такое маячит над крышей. Объект ничем не напоминал фантом Ту-154-го, ежедневно проносящегося над местностью в опасной близости от земли. Объект даже не был похож на самолет, несмотря на то, что из него в обе стороны торчали крылья, а хвост имел характерную перекладину руля высоты. Тем не менее, предмет никуда не несся. Он бесшумно качался на воздухе, как на волнах океана. Мира прикурила, дым рассеялся, но объект не исчез, наоборот, немного спустился к площадке за гаражом, предназначенной для парковки гостевого транспорта. Больше всего прочего объект напоминал дирижабль, и графиня обошла гараж, чтобы убедиться в догадке. Дирижабль оказался так близок, так ясен, что можно было рассмотреть его швы и тени в прозрачных иллюминаторах. «Фюзеляж» сверкал лучами садового фонаря, потешные двигатели висели под надутыми крыльями. «Майами-Москва» было написано на борту корявыми русскими буквами.

— Фигня какая… — решила графиня. — Чтоб я еще раз напилась с Натасиком… Больше ни капли! — она отвернулась от сквозняка, чтобы раскурить погасшую сигарету. — Так, — решила графиня. — Будем рассуждать трезво: не может быть, чтобы Автор никогда не видел настоящего самолета. Не полный же он дикарь. Наверняка видел. Тогда о чем говорит этот условно опознанный объект? О том, что Он надо мной издевается. Дождался, когда улегся Натан, чтобы издеваться конкретно надо мной. Значит, что надо сделать? Надо покурить, разбудить Натасика и ехать за Оськой, пока я не спятила.

Мира сделала пару затяжек и снова поглядела на дирижабль. Объект медленно и целеустремленно спускался к земле, словно собирался пристроиться на участке, и уже бы сел, если б корпус дирижабля не коробило ветром, если б крылья не топорщились, хвост не задирался вверх, а шасси не застряло в брюхе.

Дирижабль потряхивало и подергивало что-то внутри, не позволяя ему принять нужную позу. В иллюминаторах вспыхивал свет, корпус морщился. Очевидно, следовало объекту помочь, дернуть за что-нибудь снизу, чтобы высунулись колеса, но вместо колес из объекта вывалилась подставка, напоминающая юбку «усатого» флакера. Подставка стукнулась о мерзлую траву, дирижабль осел и начал медленно испускать дух.

«Хорошо, что Натан отрубился», — решила Мира, наблюдая возню под оседающим корпусом. Она подошла поближе. В салоне творилась легкая паника, словно группа гномов металась в поисках аварийного выхода. Что-то хрустнуло, что-то крякнуло. Хвост дирижабля распластался на грунте, крыло завалилось на корпус. Из дыры в мятом фюзеляже сначала показалась нога, рядом с ногою упала сумка и большая отвертка. Послышалось ругательство. Возня прекратилась, потом возобновилась с новой силой, и пассажир дирижабля выбрался наконец-то на свежий воздух.

— Где-то я видела этого омина, — отметила графиня и сделала последнюю затяжку.

— Учитель дома? — шепотом спросил омин, стоя на четвереньках.

— За ремнем пошел. Пороть тебя будет.

— Меня никто не видел. Честное слово! Я летел в темноте на низких высотах. Без опознавательных огней.

Вслед за омином из салона выпал новенький чемодан, и сам покатился к крыльцу.

— Тихо! — прикрикнул на чемодан Оскар. — Оставь его… Бог ты мой! Надо свернуть дирижабль… Быстро! Давай, давай, шевелись, пока Учитель не видит.

— И флакер надо куда-то деть, — добавила Мира. — Ой, как много будет вопросов!

Чемодан упал посреди дороги. Мятый корпус дирижабля сполз с флакера и начал скручиваться рулоном. Оскар поднялся на ноги, отряхнул колени.

— Думаешь, легко взять билет? Даже Макс не смог.

— Как ты впер флакер в лифт Макса? — спросила Мира.

— По частям.

— Разобрал что ли?

— И разобрал, и собрал.

— И что… запустился на нашей частоте?

— Запустился. Три часа заряжал батарею у меня на полянке. Я уж думал к розетке его подключить — пожалел машину. Помнишь, как быстро он заряжался там, на реке? Пришлось добираться через Камчатку. Я думал: разрядится над океаном — все, пропала машина!

— А этого зачем притащил? — графиня кивнула на дирижабль, который сам сворачивался в рулон.

— Макс купил, чтобы замаскировать этот «звездолет». Сделали в оболочке дыру, правда, кое-что не продумали, торопились. Я летел так низко, что ПВО не видели меня на радарах.

— Густава, я спрашиваю, зачем притащил?

— Ах, Густава! Да пошел он!.. Ворону полудохлую привез — решил, что устроился ко мне на работу.

— Слушай, Оська… разве флакер виден радарам? — удивилась графиня.

— Не знаю, — пожал плечами Оскар. — Меня не обстреляли — значит, не видели.

Дирижабль продолжал мотаться в рулон. Омины продолжали беседовать, усатый флакер стоял среди двора, когда Натана Валерьяновича разбудила возня под окном. Неуверенной походкой он вышел из дома, обошел гараж и увидел зрелище. Оскар продолжал объясняться с графиней и командовать слугой.

— Густав тебя потерял, — рассказывал Оскар. — Потерял с концами и ходит за мной, как привязанный. Почему-то он вбил себе в голову, что я найду тебя раньше всех. Заколебал! Из виду не упускает. Даже не разрешает садиться за руль, потому что я, видишь ли, опасно вожу машину, и могу не дожить до счастливой встречи с тобой.

— Гадюкин сын! — ругалась графиня, поглядывая на профессора, застывшего у стены гаража.

— Ваши отношения — не мое дело, — ответил Оскар. — Твой слуга… Не нужен — уволь. Давай быстрее, Густав, быстрее! — погонял он.

— Оська, — спросила Мира, переходя на шепот, — ты не привез приборчика типа «ДЗ»?

— Ты у меня забрала последний! Был бы у меня «ДЗ» — я б как белый человек на самолете летел. А что? Твой не пашет? Батарею менять не пробовала?

— Пробовала. В общем, я его потеряла. Мне нужен новый.

— Объясни для чего. Давай, Густав! Давай… шевелись!

— Помочь? — спросил Натан Валерьянович, и Оскар вздрогнул от неожиданности. — Это нужно спрятать как можно скорее, — распорядился хозяин дачи. — Давайте-ка, отложим болтовню и поработаем вместе. Будет время еще… болтать, — Натан засучил рукава, но остался стоять у стены, потому что не смог от нее оторваться.

Когда летающие объекты были окончательно свернуты и спрятаны в гараже, омины едва стояли на ногах от усталости. Натан Валерьянович утомился первым и уснул на стуле возле кипящего чайника. Оскар, также как Мирослава, никогда не видел Учителя пьяным, поэтому не знал, что делать, и не решался звонить Розалии Львовне. В тот день у профессора был плотный график занятий и заседание, но профессор спал мертвым сном.

— Он же сядет в таком виде за руль, — рассуждал Оскар. — Надо Густаву приказать…

— Оставь Натасика в покое, — просила графиня.

— Нет, он же в любой момент вскочит и кинется к машине. Пьяный Учитель за рулем…

— А машина, которая еде сама по себе с пьяным Учителем… это как? Пусть лучше здесь спит, чем на ученом совете.

— Он же проснется и нам влетит.

— Расслабься, студент. Он проснется нескоро.

— Первый раз вижу, чтобы Учитель спал сидя, — признался Оскар и пошел в гараж, но вместо того, чтобы заняться маскировкой флакера, разлегся на свернутом дирижабле. Мира пришла ему помогать, и Оскар подвинулся, предоставив ей возможность разлечься рядом.

— Макс знает, где сделать шаровые линзы, — сказал он. — Я подготовил техническую документацию. Если, конечно, ничего не напутал.

— Для чего документацию?

— Для линз в колене Греаля. Знаешь, что написано у Эккура? Линзы Греаля — это магический шар, в котором пространство сжимается в точку и разворачивается в любой системе. Когда вернусь — проверю, что там сжимается и куда оно развернется. Может, до весны соберу прибор.

— А как насчет заказа для Макса?

— Если ты имеешь в виду его чокнутый дом, то с ним все ясно. С ним сразу было все ясно. Я выдам ему руководство по эксплуатации, как только закончу свои дела. Сейчас мне еще нужна лаборатория. Запущу Греаль — можно будет валить оттуда.

— Что там за дом?

— А… ничего особенного. Дольмен себе как дольмен. Потом объясню, чтобы ты знала в следующий раз, как обращаться с такими «домами», если попадешься… как с Артурчиком в Слупице. Чтобы не вывалилась в пустыне и не сгинула там навсегда. Кстати, Деев тебя искал. Денег клянчил. Я выслал. Не знаю, надолго ли хватит.

— Он вспомнил, кто ты такой?

— Не знаю, но деньги взял. Похоже, что итальянка его послала. Какой, говоришь, размер бюста у этой козы?

— За своей козой лучше приглядывай. Юльке объяснил, как вести себя в доме Макса?

— Что ты? — испугался Оскар. — Она к дому Макса близко подходить не должна. Юлька снимает квартиру у пляжа и счастлива!

— Забыл, о чем мы с тобой говорили в лесу?

— Да… она меня скоро бросит, — оправдывался Оскар. — Юлька уже почти американка. Что ты! Лучше меня говорит по-английски, лучше меня машину водит, собирается в колледж поступать, на программиста… Программировать будет лучше меня. Только за этим я ей пока еще нужен. Для сравнения. Утрет мне нос — и гуд-бай. У нее и друзья появились… американцы. У меня за всю жизнь не набралось столько друзей, сколько у нее за три месяца.

— Наговариваешь ты на девочку.

— Она сама призналась, что я ее достал. Надеюсь, на этот раз достал окончательно. Я чего? Я с Юлькой не ссорюсь. Я ее просто не вижу. Я целыми днями никого не вижу в своем зиккурате. Даже Макс боится меня навещать. Боится, что я ему отомщу: заброшу в необитаемые миры и замок повешу.

— Не запускай без меня Греаль, — попросила графиня.

— Почему?

— Пообещай, что не сделаешь это.

— Технические тесты делать все равно придется. Это долгая канитель.

— Мне нужен твой «ДЗ» с кнопками. Я закончу дела в Москве и поеду с тобой. Ты будешь работать, а я присутствовать.

— Что за дела?

— Оскар, пообещай, что я буду присутствовать на испытании. Потому что я видела, как работает эта машинка, а ты нет.

— А я с ней работал. Если ты имеешь в виду Греаль Зубова.

— Ты даже не расшифровал язык.

— Не успел. Хозяин явился не вовремя.

— Все равно, будет безопаснее, когда я рядом. Вдруг помогу полезным советом.

— Единственный, кто мне реально может помочь — это Эккур. Ты нашла Эккура?

— Нет, но скоро найду.

— Вот и ищи.

— Найду. Дай прибор!

— Нет у меня прибора.

— Сделай. Хочешь, чтоб я нашла Эккура — сделай прибор. У Натана в лаборатории есть все, что надо. Тебя он туда запустит. Меня — нет.

— Объясни, что задумала? — попросил Оскар. — Может, так обойдемся.

— Очень может быть, что скоро я буду знать в лицо нашего святого заступника.

— Эккура-то? Я тебе и так скажу, как он выглядит. Очень высокий, худой, старый дед с очумелым взглядом, — описал Оскар. — Ангелы все высоченного роста. А если он застрял среди нас, значит должен быть виден издалека. Ему лет сто, а то и побольше.

— А мне почему-то кажется, что он мелкий и толстый.

— Не факт.

— Если он прячется среди людей, он должен быть похожим на человека, а не на Ангела.

— Опять же, не факт, что прячется. Не факт, что среди людей. Может, он прячется где-то в дехроне.

— Оскар, ему некуда отсюда деться. Он, как Ниночка, боится приближаться к своим, потому что тот час же по шее получит. Он здесь такого наворотил, наш драгоценный Эккур… Ох, как мне не терпится увидеть его физиономию.

— Тебе поможет его физиономия? Будешь обшаривать планету, заглядывая в лицо каждому милому толстяку?

— А какой смысл искать, если я его все равно не узнаю? Думаешь, в адресном бюро справку о нем дадут?

— Может, обойдемся как-нибудь без Эккура?

— Нет, — заявила графиня. — Почему-то я уверена, что должна это сделать, и могу. Я в последнее время многое о себе начала понимать, Оська. Ты не представляешь, как много… Во всяком случае теперь я точно знаю, почему мне нельзя ходить в церковь.

— А ты туда ходила?

— Нет.

— Я с вашего сиятельства не могу…

— Ты не представляешь, сколько пищи для размышлений у меня появилось, и с каким интересным типом я познакомилась на острове…

— Так я и знал, что ты заготовила Жоржу рога.

Мира задумалась и неожиданно для себя поняла, что Эрнест был прав. Ей действительно тесно на Земле. Человека, для которого создана Вселенная, посадили в тюрьму, не предъявив обвинения. А может быть, она сидит так давно, что забыла за что. Так давно, что статья престала иметь значение… Идея пришла вдруг, внезапно. В одно мгновение открылась разгадка, свернутая в магическом шаре. Открылась, раздулась, разлетелась вследствие большого взрыва. Мира решила никогда не знакомить Оскара и Эрнеста, даже не рассказывать им более друг о друге, чтобы не случилось войны. Впредь даже не упоминать вскользь, потому что эти двое очень важных для нее людей никогда не поймут друг друга. Один из них наполнил реальным смыслом ее земную жизнь, другой заставил сомневаться, что именно такая жизнь ей нужна. Мира не знала, что для нее важнее, и в сотый раз запретила себе вслух вспоминать об Эрнесте. Даже намеком касаться его персоны.

Истина открылась графине вдруг, помимо разумной воли. Она вспомнила то, что человеку, явившемуся на свет, надлежало забыть. Вспомнила и испугалась.

— Я инопланетянка, — сказала графиня. — Ты прав, я не с этой планеты, от этого мне здесь не живется.

— А с какой ты планеты?

— Не помню. Но для того, чтобы вспомнить и вернуться туда, ты должен сделать Греаль.

— А для меня там место найдется?

— Если захочешь, — предложила графиня, — я дождусь, когда ты умрешь, поймаю душу в банку, и увезу с собой. Только дай мне слово, что ты не будешь ругаться и проситься к Натану.

— Тогда рассказывай подробно, куда мы едем.

Графиня не вспомнила названия родины и местоположение в Галактике. Она допустила, что планета — вовсе не космическое тело, а скорее корабль, который путешествует в космосе, питается энергией звезд и однажды, приблизившись к светилу, надолго застрял в его гравитационном поле. Мира испугалась, что ее родина сгорела в прах, а души соплеменников рассеялись по космосу, разлетелись с «солнечными ветрами» во все стороны света. Графиня поняла, что угодила на Землю на волне паники, навеянной неминуемым апокалипсисом. Ей слишком хорошо было в раю, чтобы верить в ад, оттого неразборчивость в выборе и недальновидность в стремлениях. Графине показалось, что не она одна дала маху, что на Земле полно таких же легкомысленных душ, что Вселенная переживает эпоху катастроф, и неприкаянные сущности стремятся туда, где есть немного еды и воды, понимая, что Земля всего лишь временное пристанище. Захолустная остановка, на которой можно справить нужду, пока не пришел автобус. Графине стало жаль планету, и улыбка исчезла с ее лица. Она хотела представить себе потерянный мир, но увидела пустоту. Она хотела понять, что за жизнь была там, но чувствовала только небесный покой, без смысла и опоры под ногами.

— Сейчас расскажу… — пообещала она и позабыла слова.

Воображение нарисовало пространство, похожее на развалины библиотеки, в которой никто не жег ересь. Архив Вселенной, который присутствует в ней со дня сотворения, и собирает в своих извилистых коридорах беспорядочные артефакты, в которых очевидно участие разума. Никто, кроме нее не знает, что хранится на полках, потому что она живет среди этих вещей миллиарды лет, раскладывает их по местам, разносит по залам в строгом соответствии с происхождением и тематикой. Никто кроме нее не способен найти артефакт, затерявшийся так давно, что спутались календари. В этом удивительном мире графиня проживала одна и чувствовала себя уникальным существом, наделенным колоссальной памятью. Ей было комфортно и спокойно, потому что она знала все… что было, чего не было, что будет и чего не будет, что могло быть — чего не могло, и это знание наполняло ее божественным спокойствием. Архив пополнялся, разбор информации занимал ее время, развлекал, загружал идеями. Что такое разум во Вселенной было известно только ей одной, потому что в библиотеке содержалось все, что являлось продуктом этого разума: от наскальной живописи до последнего сигнала SOS цивилизаций, дошедших до края Вселенной и подробно описавших свой путь. Мира схватилась за голову, потому что вспомнила: прежде чем покинуть тот мир, она забыла сделать что-то важное, и теперь, когда наконец, вернется туда, может не найти на местах привычных вещей. Может, не заперла шлюз, и бесценный архив по капле высосет Космос, а может, не выключила утюг, которым разглаживала папирусы.

— Мне кажется, что ты собираешься написать фантастику, — выразил свое мнение Оскар. — То ли жить тебе стало скучно, то ли лавры нашего «автора» привлекают.

— Не знаю. Я никогда не писала фантастику, если не считать писем матушке. Я не знаю, как должен себя чувствовать человек, который собирается это сделать.

— Все когда-нибудь в первый раз. Интересно, а кем я был в прошлом романе? Если кем-нибудь был.

— Разумеется, физиком. В крайнем случае, математиком или программистом.

— Думаешь, этот роман не первый?

— Откуда мы можем знать? Скорее всего, не первый и не последний, потому что каждый уважающий себя писака за жизнь клепает романов двадцать. Не думаю, что этот первый. Уж больно лихо Он распоряжается нашими судьбами.

— Значит, мы здесь из разных романов.

— Ничего, — успокоила графиня товарища, — в следующем будем вместе… если, конечно, запустим Греаль. Если запустим — мы будем диктовать условия. Только толку с того? Ты опять будешь физиком, а я — опять дурой.

— Не переживай. У физиков судьба жениться на дурах. Нам будет весело при любом раскладе.

— Я хочу вернуться к себе на корабль. Если он все-таки где-то летает, если архив еще цел… Думаешь, меня не пустят? А если они выгнали меня? Интересно, за что?

— Наверно, обхамила клиента, — предположил Оскар.

— Ты думаешь?..

— На ваше сиятельство очень похоже. Нахамила какому-нибудь нахалу, получила в торец и отлетела в худший мир. А может, просто состарилась и умерла.

— Нет, от интересной жизни состариться невозможно. В новом романе мы уже не будем людьми, и будем жить вечно. Надо только дождаться, когда кончится эта жизнь.

— Согласно твоей теории, она кончится, когда мы выполним свое предназначение в романе и перестанем быть интересны «автору».

Полоска света легла на пол гаража. В двери появился заспанный Натан Валерьянович, и собеседники смолкли.

— Чем вы тут занимаетесь? Никак не наговоритесь? Вечера вам мало, ночи мало, идите-ка, поспите хоть немного, а то ведь утром вас не добудишься.

— Вообще-то утро уже было, Натан Валерьянович, — напомнила графиня. — День уже… вообще-то. Вечер скоро.

— Да? — удивился Учитель, глядя на часы.

— Вам бы тоже, я извиняюсь, поспасть бы не навредило…

— Мне уже некогда спать, — заявил Натан. — У меня уже ученый совет…

— Учитель!..

Натан Валерьянович поправил пиджак, который не снимал со вчерашнего дня, подтянул галстук, нашарил в кармане ключи от машины и пошел разыскивать свой портфель.

— Куда вы? — Оскар кинулся догонять Учителя. — Я с вами!

— Оставь его в покое, — крикнула Мира. Боровский закрылся в спальне и тишина на момент вернулась в разбуженный дом. — Иди сюда, Оська! Сиди тихо и все обойдется!

Ничего, однако, не обошлось. Учитель нашел портфель, сменил рубашку и почистил ботинки перед тем, как вернуться в гараж и усесться в машину.

— Выспитесь как следует к моему возвращению, — напутствовал он молодежь. — Иди Оскар… Идите в дом, я скоро вернусь.

— Идем, — уговаривала графиня, но Оскар вышел во двор и занял позицию у ворот.

— Я еду с ним, — сказал он. — Я его в таком виде никуда не пущу.

— Ты едешь со мной к Карасю искать тайник с портретом Эккура.

— Я еду с Учителем, а ты едешь с нами.

— С каких это пор ты начал мною командовать? Даже Натасик себе не позволял…

— С тех пор, как узнал, кто ты такая.

— И кто я?

— Ты вымышленный персонаж, вот ты кто! — объяснил Оскар. — Придуманный от начала до конца, потому что таких женщин, как ты, не бывает. У реальных женщин — реальные задачи, а у тебя бардак в голове. Точно такой бардак, как в твоей бывшей библиотеке. Правильно тебя вышвырнули оттуда. Именно этим должно было кончиться! Вместо того чтобы раскладывать архивы по полкам, ты мешала из них коктейли и пробовала взрывать. Поэтому сейчас ты будешь стоять смирно и слушаться меня, а не наоборот. Сейчас Учитель выкатит тачку, и мы все вместе поедем в Москву. Я знаю, куда тебя тянет. Тебя тянет на приключения. Так вот: не угомонишься, я тебя за ногу привяжу к забору.

Пассажиры ждали, профессорская машина продолжала стоять в гараже. Прошли все сроки, когда рассеянный Натан должен был вернуться за забытыми документами, обыскать стол, выключить в доме свет, хватиться своих неугомонных постояльцев и решить, что те убежали. Прошли все сроки, когда профессор, опаздывающий на ученый совет, должен был выбежать на дорогу и в отчаянии ловить такси. Оскар с Мирой вернулись в гараж и убедились, что Учитель мертвецким сном уснул за рулем.

Оскар аккуратно вынул ключ из замка зажигания.

— Прикажи Густаву… — попросил он, — пусть приглядит за ним.

— А ты поедешь со мной в контору Карася?

— Нет! Это ты поедешь со мной.

Серое здание в центре города встретило гостей неприветливо. Проще сказать, повернулось спиной. Мира ожидала какой угодно подарок судьбы, но то, что центральный подъезд вдруг испарится с исторического места, представить себе не могла и слегка растерялась. Там, где всегда располагался главный вход учреждения, оказалось окно, затертое белой краской. Секретная контора Карася, которая и так не светилась, исчезла даже из перечня отделов и приемных, найденного посетителями в скромном фойе, пристроенном со двора.

— Нам нужен капитан Карась, — доложил дежурному Оскар. — Спецотдел «СОРАТНИК»…

— Вы куда обратились? — спросил дежурный. — Здесь нет такого отдела.

Мимо непрошеных гостей прошагали двое военных и рабочий с пустым ведром. «Не к добру это», — подумала Мира, но всецело положилась на Оскара. Она понятия не имела, как преодолеть вооруженную охрану без прибора с кнопками.

— Мы поднимемся и поищем, — предложил дежурному Оскар.

— Пропуск.

Оскар достал бумажник и вынул из него потасканную купюру с самоваром и бубликами. «Один миллион чаевых, — было написано на купюре, — предназначен для подкупа чиновников и должностных лиц…» Чтобы купюра не выглядела такой потасканной, Оскар разгладил ее на коленке.

— Если он не возьмет — нас с тобой привлекут за подкуп, — предупредила графиня.

— Возьмет. Не родился еще вахтер, который не возьмет взятку.

— Он не вахтер…

— Тогда чего он тут делает? Вот, — Оскар протянул купюру дежурному. — Возьмите, пожалуйста, мзду вместо пропуска. За двоих.

Дежурный принял купюру и уставился на лимоны с баранками. Взяткодатель придал своему лицу нарочито подобострастное выражение. Мира на всякий случай нащупала в сумке ствол. Дежурный рассмотрел купюру, перевернул другой стороной. На другой стороне, надо полагать, было еще интереснее… За это время мимо него прошагал целых взвод без документов и пропусков. Мира готова была примкнуть к шагающим, но Оскар продолжал стоять, заглядывая в глаза суровому стражу. Изучив оборотную сторону, дежурный снова перевернул купюру.

— Так мы пройдем-с?

— Вас двое? — спросил дежурный.

— Двое-с…

— Проходите, — ответил молодой лейтенант снисходительным тоном душеприказчика.

— А ключик-с… от бывшего кабинета господина капитана Карася… Позвольте-с…

— Какой еще ключик? — удивился дежурный, но Мира не дала товарищу продолжить диалог, втолкнула его в охраняемый коридор, протащила мимо кабинетов, и только на лестнице позволила себе вздох облегчения.

— Ты не поняла! — возмутился Оскар. — Если он не дал ключ, значит, кабинет провалился в хронал. Надо было заставить его! Я бы заставил!

— Идем, пока нас не вышвырнули отсюда!

— Они перестроили дом. Надо заставить его дать ключ, иначе потеряем концы! Надо хотя бы видимость логики обозначить, иначе я зря потратил деньгу.

— Надо сначала поискать кабинет!

— После того, как мы его поищем и не найдем — у нас не будет даже дохлого шанса!

— Какой кабинет вам нужен? — поинтересовался офицер, курящий этажом ниже.

Посетители вздрогнули. Никто не ожидал, что внизу стоит человек.

— Нас пригласил капитан Карась, — заявила Мира. — Раньше мы входили с парадного входа, а теперь немножечко заблудились.

— Подъезд закрыли в связи с перепланировкой, — пояснил офицер. — Как вы назвали фамилию? — из-под лестницы показался майорский погон с шестиконечной звездой, и Мира остолбенела от ужаса.

— Валерий Петрович оставил для нас вещицу. Просил забрать. Вы не в курсе, его кабинет не переехал в тридевятое царство?

— Верхняя часть здания ремонтируется. Кабинеты должно быть пусты, но если вы точно знаете…

— Знаем, — ответили заговорщики и кинулись вверх по лестнице.

На этаже, где прежде располагался отдел, царил тотальный ремонт. С кабинетов посрывали все двери вместе с табличками, паркет заляпали побелкой, пост охраны перенесли на нижний этаж, однако охранник остался: молодой человек, вооруженный рыцарским копьем, отдал честь посетителям и пальцем указал в сторону нужного коридора.

— Вам туда! — сказал он.

Мира не стала рассматривать его погоны. Она была уверена, что ничего хорошего на этих погонах нет, она даже не поделилась с Оскаром своим отвратительным подозрением, потому что не сомневалась: их дела так плохи, что хуже некуда.

Сказать, что кабинет капитана Карася был пуст — значит, ничего не сказать. Из кабинета было вынесено все, кроме дубового паркета и подоконника. И, пожалуй, сейфа, встроенного в стену. Однако дверь сейфа была распахнута настежь. Старые окна только что заменили на пластиковые и строительная пена торчала клочьями со всех сторон. Из кабинета было вынесено все, что могло помешать циклевать полы, только полки из темной древесины оставили в узкой нише, как исторический факт. К тому же ниша у двери ни для чего, кроме полок все равно не годилась. Все, что находилось в кабинете, было выдрано с мясом и убрано с этажа. В коридоре стоял только скатанный в трубку ковер, некогда устилавший пол коридора, стремянка и пустые ведра, измазанные белой краской, коробки с отбитой штукатуркой и мешки с мусором.

— Сейчас они сюда явятся, — предупредила графиня, достала трубу и осмотрела паркет. — Явятся, и будут делать вид, что случайно проходили мимо. Оська, они не нашли тайник! Точно говорю, не нашли! Они надеются, что мы знаем, где он.

— Тайник может быть где угодно, даже под штукатуркой. Везде смотри, — Оскар подобрал ржавый вентиль от батареи и стал простукивать подозрительные участки паркета.

Строители оторвали плинтуса, даже декоративную решетку под подоконником сняли с крепления и выставили в коридор.

— Если знать точно, что за портрет. Думай, почему Карась был уверен, что тайник не найдут?

— Не портрет, а икона.

— Икона с лицом Эккура?

— Оська, придумай что-нибудь. Они сейчас будут здесь.

— Какого размера изделие?

— В том-то и дело, что она здоровая, как столешница. Ильич сказал, что в старый чемодан еле влезла. Нам надо только ее увидеть. Только увидеть и Бог с ней… Не мог же Валерка ее в стену замуровать?

— Почему не мог? Мог.

— У него было мало времени. Ты сырую штукатурку где-нибудь видишь?

— Вижу кое-что покруче сырой штукатурки, — Оскар указал на верхнюю полку ниши. — Вон там… Немного погнутая доска. Довольно широкая для чемодана. Или нет?

— Ага, — согласилась Мира и замерла, разглядывая полку под потолком. — Похоже! Тащи стремянку.

Оскар выглянул в пустой коридор. Стремянка стояла возле окна. Преследователи не торопились, вероятно, ждали, что расхитители тайников понесут награбленное мимо них.

— Не надо стремянку. Я так залезу.

— И я!

— Нет! — запретил Оскар графине. — Сначала залезу я, а там видно будет. — Он взобрался по полкам, закрепленным в стене, как по лестнице, сунул голову в узкое пространство под потолком и увидел конверт.

— Ну… — изнывала от нетерпения графиня.

— Лезь сюда.

— Там что-нибудь есть?

— Оскар показал письмо, адресованное графине.

— Кидай!

— Это не все! Лезь быстро, аккуратно и тащи свой «фонарь».

Графиня влезла, осветила полку неоновым светом Стрелы и увидела лик, наспех укрытый полиэтиленовой пленкой. У графини екнуло сердце. На иконе был изображен старец с чашей пленительной красоты, с седыми кудрями и перстом, указующим в небо. Сердце графини остановилось. Она не могла ни мыслить, ни говорить, потому что узнала Ангела. Его глаза графиня не спутала бы ни с какими другими глазами на свете.

— Что-то не так? — догадался Оскар.

— Черт… — выругалась она, не сводя глаз с лика святого. — Эрнесто… Черт меня побери, Эрнесто Акуро! Мне надо было догадаться. Оскар…

— Что?

— Не может этого быть, вот что! Письмо от Карася? — графиня порвала конверт и поняла, что оказалась в ловушке. Она попалась так просто, словно не жила на свете, словно только что прилетела на Землю из иного романа. Ее развели, как инопланетянку, легко и красиво. Надежда умерла, не преодолев половины пути, потому, что не заметила под ногами пропасть, а вернее, не придала ей значения: «Рыцари Ордена Святого Огня приносят свои извинения, — было написано в послании. — Произошла досадная неувязка. Виновные будут наказаны. Госпоже Мирославе настоятельно рекомендовано все-таки явиться в Форт Девяти Дольменов…»

— Что? — повторил вопрос Оскар.

— Ничего. Нам уже никто не поможет, — ответила графиня. — Теперь мы все должны делать сами.

— Почему?

— Потому что Ангел, который любил людей — безумен.

— Это надо было сразу понять, — усмехнулся молодой человек. — Разве Ангел в здравом уме станет помогать человеку?

— Ты ничего не понял, Оська. Безумный Ангел — это мертвый Ангел.

Четырнадцатая сказка. ЛЕСТНИЦА, ВЕДУЩАЯ К КРАЮ БЕЗДНЫ

Глава 1

— Если ты всерьез полагаешь, что власть сделает тебя Человеком Совершенным, то ты ошибешься, Человек, — сказал Валех, — ибо Человек не создан для совершенства.

— Для чего же он создан? — спросила графиня.

— Совершенство противно Богу уже потому, что оно определяет вершину его трудов, а с вершины можно идти только вниз. С вершины горы даже земная твердь кажется дном; с вершины горы видны лишь чистые облака и бесконечное небо, в котором можно поставить точку нового мира и признать свое прошлое бесполезным опытом, ибо опыт сей привел к совершенству, а значит, не предполагает более ничего. Совершенство — тупик, приводящий Творца к безумию.

— Правильно, — согласилась графиня. — Бог творил человека для того, чтобы отсрочить это самое совершенство.

— Бог творил Человека, чтобы возвысить мироздание еще на один этаж, но небо не стало ближе, ибо каждый новый проект Творца приближает день, когда строение раздавит само себя.

— Что вы от меня хотите, мосье Валех? Вы как будто стараетесь предостеречь меня от чего-то, а предостерегать меня уже поздно. Вам не кажется?

Графиня поглядела на флаги, что полощутся над башнями форта, и снова опустила глаза к ногам Привратника, зашнурованным в кожаные сандалии. Лица его графиня предпочитала не видеть. Ей страшно было смотреть в холодное лицо Ангела. Ее душа леденела от мысли, что однажды придется заглянуть в такие глаза.

— Ты — Человек, созданный для того, чтобы двигаться к цели, — ответил Ангел, — но цель твоя за горизонтом, а горизонт бесконечен. Ты жив, до тех пор, пока идешь, все остальное неважно. Наслаждайся дорогою своей, Человек, и не помышляй ни о чем ином, ибо большего не получишь.

— Напрасно вы боитесь, мосье Валех, что я раньше времени достигну совершенства. Я никогда не смирюсь с теми гадостями, которыми наградил человечество Бог. И никогда не стану относиться с уважением к тому, что противно мне по природе. Я пробовала, старалась, но пока что ни разу не получилось. Извините, за что я должна быть благодарной?..

— За мир, который дан тебе от рождения, потому что это твой собственный мир.

— А я просила? — удивилась Мира. — С какой стати человек должен быть благодарен за то, чего не просил? До каких пор, мосье Валех? До каких пор нас, беззащитных маленьких человечков, будут швырять в бардак и потешаться? Я не нанималась работать клоуном.

— Такова ваша жизнь.

— Это не жизнь! Это художественная самодеятельность для буйных психов! Для чего мне нужна в этом цирке главная роль?

— Чтобы научиться любить и быть благодарной, — ответил Ангел. — Когда Человек научится любить бардак, который сотворил на Земле, и благодарить Творца за то, что позволяет ему безумство, может быть, следующий этаж мироздания не окажется последней каплей, которая погребет под собой все разумное и прекрасное. Может быть, именно Человек найдет опору в новом, никем не познанном мире, и сможет творить, не опасаясь достичь совершенства.

— Можно, я уже пойду? — спросила графиня. — Меня, наверное, ждут.

— Иди, — согласился Ангел.

Ворота упали. Под аркой стояли два рыцаря и нервный мужчина в деловом костюме, взмокший от напряженного ожидания. Мужчина, который когда-то обслуживал босса за банкетным столом, и настоятельно рекомендовал графине закусывать. Мира узнала его сразу, но виду не показала. Ей стало стыдно. Возможно, не пренебреги она тогда деловым советом, не произошел бы конфуз, но жалеть о прожитом было поздно. Нужно было продвигаться дальше за горизонт, к цели, которой не видно, ибо другого занятия на земле, согласно Валеху, человеку не было предначертано. Мира подала приглашение. Мужчина графиню не узнал, но сделал вид, что сто лет знаком и ужасно соскучился. Только правила этикета не позволили ему кинуться с объятьями к гостье. Он даже не развернул письма, найденного графиней у Карася в кабинете. Только рванул себя за галстук, и пот потек с его лба прямо за пазуху. Графине показалось, что дорогой пиджак человека прилип к телу поверх рубахи.

— Хвала Создателю! Наконец-то, госпожа Мирослава! Мы все вас ждем! — воскликнул мужчина, поклонился и покорнейше пригласил гостью в крепость.

— Нет, вы все-таки прочтите письмо, — настояла графиня, чем ввела в замешательство встречающую сторону. — Давайте я помогу вам прочесть, — она взяла конверт из его растерянных рук, развернула и процитировала написанное. — «Рыцари Ордена Святого Огня приносят свои извинения. Произошла досадная неувязка. Виновные будут наказаны…» Это действительно так?

— Вне всякого сомнения, — согласился мужчина. — Такая досадная неувязка, что виновные обязательно понесут наказание.

— Рыцари приносят свои извинения только на словах или я могу попросить об услуге, которая отчасти загладит вину?

Мужчина растерялся больше прежнего.

— Я подумала… если вы выполняете любые просьбы приговоренных, вам ничего не стоит угодить живому человеку, перед которым вы провинились. Так могу я обратиться к рыцарям с просьбой?

— О чем только ваше сиятельство пожелает. Просите смело. Мы все на этом свете приговоренные… — заверил мужчина и умоляюще поглядел графине в глаза, словно желал сказать: «Идемте же, наконец, не то моя голова покатится с плахи впереди вашей».

Во дворе толпился народ в вечерних нарядах. Столы были накрыты для фуршета, на золотых подносах лежали фрукты, к которым никто не притронулся. В хрустальных графинах стояло вино, которое никто себе не налил. Вокруг помоста с плахой и топором, убранного парчой, стояла мебель королевского гарнитура, на которую никто не присел. Графиня в сопровождении нервного мужчины и двух стражников проследовала через двор, и толпа расступилась.

— Пусть вас не беспокоит антураж, — оправдывался мужчина. — Все это для развлечения публики, которая вынуждена коротать время в ожидании. Все это чисто для отдыха наших гостей, не более того…

— И я здесь для отдыха? Или для чего-то другого? — спросила графиня, но ответа не получила. — Прошу прощения, мосье, но, по-моему, ваши дамы замерзли ждать, а рыцари напротив, вспотели. Нельзя их одеть как-нибудь по-другому. Вам не кажется, что железные доспехи в форте — это с исторической точки зрения полный бред?

Под лестницей, где сидел на цепи павиан, графиня остановилась, и ее эскорт встал как вкопанный рядом с ней. Вместо павиана на цепи сидел палач, который непочтительно обошелся с высокой гостьей во время предыдущего посещения, и бородатый рыцарь, лишенный доспехов, стыдливо прятал глаза. Его борода слегка распушилась. Язвы перестали кровоточить. Рыцарю было бесконечно стыдно, в то время как палач просто спал, положив под голову мешок с порохом.

— Спасибо, что не отрубили им головы, — сказала графиня.

— Как же без вас? — удивился мужчина в костюме. — Какое же наказание, если без присутствия обиженной стороны? Тогда оно не наказание, а пустая расправа. А головы, не извольте беспокоиться, непременно срубят.

— Зачем я здесь? — спросила графиня.

— Будьте любезны сюда, — мужчина поклонился, указывая графине путь в подземелья.

Делегация прошла мимо строя рыцарей, мимо распахнутых дверей пыточных камер, мимо склада боеприпасов и некрополя, похожего на мусорную кучу. Из-под плиты, прижатой каменным крестом, торчали пятки скелета, которому не хватило места в братской могиле. Графиня поняла, что ее сюда звали не пьянствовать. Графиня и так напугалась больше, чем надо, но мужчина спустился по лестнице еще ниже, в самый смрад, куда не пробивался даже лучик дневного света. Снял факел со стены, лязгнул железным замком, велел подождать и скрылся за дверью.

Графиня ждала. На стене горел факел и вонял керосином. На двери висел развернутый свиток, похожий на стенгазету. Тексты на свитке были написаны багровой жидкостью, напоминающей кровь. Графиня сделала над собой усилие, потому что текст был написан витиеватым почерком на старо-французском и не содержал ничего особенно интересного. Только фамилии шулеров местного игорного клуба, которым надлежало вне очереди рубить головы. Главным героем позорного списка являлся Жорж по прозвищу «Зуб». Именно ему были адресованы угрозы и вынесен приговор за то, что развел уважаемого банкира на целое состояние и при всем при том задолжал половине форта. Кроме этого мосье Зуб взял себе за правило не являться на заседания суда, который собирался по его вопросу. Тот же мосье смертельно оскорбил супругу посла… но каким образом он это сделал, Мира не поняла, поскольку запуталась в старых глаголах. Она поняла одно: ее друг явился на дуэль пьяным, с трудом держался за пистолет, в соперника не попал, зато подстрелил между делом зрителя, который накануне, по случайному стечению обстоятельств, скупил его векселя.

Нервный мужчина распахнул перед графиней дверь, когда в каменном мешке стало нечем дышать.

— Спускайтесь. Ждите, — сказал он и гостья предположила, что именно ей придется ответить за все безобразия грешного мира, но лестница закончилась коридором, который вел наверх, к свету и вскоре графиня увидела небо над фортом, разлинованное железной решеткой.

Камера не имела двери. В ней уже находились люди. Молчаливые и сосредоточенные, как шахтеры перед началом смены. Они совсем не походили на пленников, несмотря на то, что сидели в подвале с маленьким окошком на потолке. Графиня оказалась в обществе восьми ужасных мужчин. Один из них был негром, черным как головешка. Длинный и худой, как жердь, он стоял у стены и косо смотрел на графиню. Другой был похож на японца, сосредоточенного на внутреннем космосе, и тоже удивился визиту дамы. Остальные шестеро ничего против женщины не имели. Один, коренастый и загорелый, с жидкими, светлыми волосами, зачесанными за уши, сразу напомнил графине немца. Другой, толстый и лысый, обнаженный по пояс дядька, был просто бессовестно пьян. Самый мелкий и самый побитый наматывал бинт на колено и не испытывал ничего кроме боли. Трое других играли в карты, и не мотали головами по сторонам, опасаясь мошенничества. Видно, были знакомы между собою давно.

— Всем здрасьте, — приветствовала графиня собравшихся, но никто не ответил. Только «немец» подвинулся на скамейке и пригласил даму сесть.

Мира села. «Немец» бесцеремонно уставился на нее. Морщинистое лицо и накачанный торс идеально скрывали возраст. В бесцветных глазах бушевал океан, и порхали чайки над волнами. Что-то в этом «морском пейзаже» сразу успокоило Миру. Ей показалось, что «немец» — моряк затонувшего парусника, выброшенный к воротам форта в позапрошлом столетии.

— Говоришь по-русски? — спросил человек.

— Немного, — ответила Мира.

— Я Собек, а ты кто?

— Мирослава, — представилась графиня и пожала шершавую руку Собека.

— Девятую башню оборонять будешь.

— Чего делать?

— Ты — девятую. Я — восьмую. Будет страшно — беги ко мне.

— Не поняла.

— Не надо стесняться. Ты — женщина.

— Чего я буду делать? — переспросила графиня.

— Говорят, тебя не с первого раза пустили в форт? Начнут извиняться — бери деньгами. Не слушай лепет. Любой валютой, хоть римскими динарами. Пусть знают.

— Услугой возьму.

— Молодец! Свой человек.

— Можно услугой?

— Если пригласили, да опозорились — проси хоть полцарства.

— Прекрасно. А к кому я могу обратиться? Кто хозяин этого заведения? Кто, собственно говоря, меня пригласил?

— Придет медиум, — ответил Собек. — к нему все вопросы.

В коридор вошли двое: нервный, потный мужчина и высокая фигура в черной одежде, похожей на колпак, который спускался до пола. Мире показалось, что это был Ангел, но фигура не излучала света сквозь плотную ткань. Напротив, вокруг нее как будто сгущался мрак, как возле черной дыры. Мире показалось, что у этого существа нет рук, только туловище, ноги и маленькая голова с цилиндрической формой черепа. В каземате и так было плохо видно, а с появлением черного существа вовсе настала ночь.

— Вот, — указал на графиню нервный мужчина.

— Женщина? — удивился черный.

— Конкурс был честным, — заверил нервный, и его костюм стал покрываться мокрыми пятнами. Не исключено, что пот докатился до самых ботинок, потому что человеку не стоялось на месте. Он то и дело дрыгал ногами и дергал себя за галстук, без того опущенный до пупа. — Конкурс был объективным, в нем принимало участие все человечество со времен Сотворения. Госпожа Мирослава по праву заняла место в финальной девятке. Мы никому не делали снисхождения и поблажек, даже мужчинам… за то, что они мужчины.

— Пусть так и будет, — ответил черный. — Все могут занять места, — и трое картежников вмиг побросали карты, а маленький мужичек с больным коленом отрезал бинт и завязал конец бантиком. Все, кто дремал, проснулись. Все, кто сидел, вскочили с мест. Все, кто стоял, построились на выход из коридора. — Можно занимать позиции, — разрешило существо в капюшоне. — И женщина… может.

— Мне нужен медиум, — сказала графиня, но никто и не дернулся. Народ только гуще столпился на выход. Еще немного и в помещении с окошком на потолке остался только нервный мужчина и то потому, что задница толстого пьяницы закрыла проход. Мира решила, что выбрала неправильный тон. — Вы слышали мою просьбу? — повторила она. — Мне нужен медиум! Пока не поговорю — никаких башен оборонять не буду.

Задница толстого воина проскользнула на лестницу. Нервный мужчина засуетился, задергался, забегал, спотыкаясь о скамейку, пока не ударился лбом о стену. Со стоном он повалился на пол и вывалялся в грязи, но графиня не двинулась с места. Проход освободился, факел на лестнице перестал дрожать от сквозняка. Мира склонилась над упавшим человеком и отпрянула в ужасе. Его колотила лихорадка, лицо искажалось, суставы выворачивались так, словно их не держали мышцы.

— Эй… — прошептала она. — Мосье?..

Человек замер и вдруг, вскочил на ноги, словно собрался напасть. Одним прыжком. Уверенно и точно, с ловкостью леопарда. Мира отпрянула. Лицо человека бледнело, губы синели, глаза раздулись и застыли как стеклянные.

— Мешочек… — выдавил из себя человек гулким басом, похожим на эхо в пустой кастрюле, — …его можно оставить. Прикажи — я велю отдать в гардероб.

Графиня не сразу поняла, что «мешочек» — непочтительное отношение к рюкзаку, прошедшему с ней огонь и воду, бессменному вместилищу и хранилищу дорогих вещей. Ее испугало лицо человека, который только что нервничал и вежливо улыбался кому попало. Новое лицо и голос не имели с прежним персонажем ничего общего, кроме грязного костюма и галстука, висящего на широкой петле. Графиня опустила «мешочек» на землю и на всякий случай достала Стрелы.

— Никто не имеет права забрать у меня то, что принадлежит мне по праву, — заявила Мира.

— Разве ты пользуешься Стрелой? — спросило ее существо.

— Конечно. Я открываю ею консервные банки.

— Тогда зачем ты держишь это в руках? Разве я похож на консервную банку?

— Стрелы — моя собственность. Могу держать сколько хочу.

— Истинного воина оружие не делает сильным. Оно утешает тех, кто ничтожен.

— Истинному воину наплевать, что о нем думают. Его дело — оборонять форт.

— Не оружие делает человека воином.

— Не надо тратить время на уговоры. Я свои права знаю, и буду оборонять вашу башню так, как посчитаю нужным. Если я пришла сюда по повторному приглашению… после того, как вы чуть не лишили меня всего… Если я здесь, то не для того, чтобы развлекать толпу. Я здесь, чтобы просить об услуге.

— Во-первых, — сказало существо, — это ваша башня. Ваше дело оборонять цитадель человечества от тех, кто хочет прогнать вас с Земли. От того, как стойко ты будешь обороняться, зависит будущее твоего народа. Мы — помогаем каждому из девяти храбрейших воинов человечества оказаться в нужном месте в нужное время.

— А во-вторых… — продолжила Мирослава, — то, о чем я сейчас попрошу, для человечества может оказаться важнее, чем оборона цитадели.

— Проси, — разрешило существо.

— Я прошу за Эккура.

— За кого?

— Вы плохо слышите или я тихо говорю? Я прошу за Эккура, за Ангела, который хотел помочь людям и теперь погибает на острове.

— Человек не может просить за Ангела, — ответил ей гулкий голос. — Можешь просить что угодно, за кого угодно…

— Я прошу за Эккура! — повторила Мира. — Если вы не можете выполнить мою просьбу, то катитесь к черту!!! Мне наплевать на человечество, которое однажды уметется с Земли!

— У человека нет полномочий просить за Ангела, — ответило существо и смягчило тон. — Даже если он лучший из воинов.

— Если вы не можете выполнить мою просьбу, организуйте мне встречу с тем, кто может.

— У человека нет полномочий просить невозможное.

— Может, я не в тот кабинет обратилась? — спросила графиня.

— Проси за любого человека. Проси за приговоренных к казни, что сидят под лестницей на цепях.

— Мне плевать на тех, кто сидит под лестницей. Я пришла просить за Эккура. Дайте мне говорить с Тем, кто имеет полномочия исполнить просьбу, и пусть Он сам мне откажет. Я буду говорить с Автором. Надеюсь, это не противоречит правилам? — существо нахмурилось и шатнулось вперед. Мира испугалась, что это чучело, обваленное в грязи, чего доброго на нее упадет. — Я пришла сюда только ради Эккура, — повторила она, — и прошу об одном: дайте мне говорить с тем, кто может решить вопрос.

— Эккур мертв. Его душа успокоилась там, где нашла себе рай. Он не захочет вновь обрести то, что отверг.

— Давайте, не будем решать за него.

— Что ты знаешь о Мертвом Ангеле, Человек? Что ты вообще можешь знать о жизни и смерти?

— Я буду говорить с тем, кто сможет помочь.

— Нет, будешь говорить с тем, кто согласится с тобой говорить.

— Может быть, Он все-таки согласится? Тот, кому нужен воин на девятую башню…

— Ему от тебя ничего не нужно.

— Значит, я зря трачу время, — пришла к выводу Мира и сделала шаг к лестнице, но существо качнулось и преградило «великому воину» путь. — Хорошо, я прошу не за тварь, которая выше меня по рангу. Я прошу за одного безумного парня. Просто отдайте мне мальчишку, в котором умирает Ангел. Позвольте мне увезти его с острова. Просто подарите, как святой кристалл. Ведь это нетрудно? Разрешите распоряжаться его судьбой, тем более что той судьбы немного осталось. Скоро он станет ребенком, и его отдадут в приют. Я хочу сама о нем позаботиться. Можно? — существо задумалось. — Разве я о многом прошу? Я хочу забрать человека с дикого острова так, чтобы за мной вдогонку не летели молнии, и земля не разверзлась под моими ногами. Просто скажите мне: да! Остальное — не ваша проблема. Так что решим? Мне занимать оборону у башни или послать вас к дьяволу?

— Занимай, безумная женщина.

— И где эта башня? Куда мне идти?

— Иди за мной.

В дольмене не было и крохотного окошка, только вспышки тумана освещали стены колодца из рая в ад. Сверху сияло чистое небо, снизу — смердела могильная чернота, словно в нее нагадили черти. В середине башни на узком выступе стояла графиня и ожидала. Ей обещали, что дверь откроется, и графиня верила обещанию. Дамы в вечерних туалетах, джентльмены в смокингах остались за толстой стеной, не предложив ее сиятельству бокала вина. Гладкие, скользкие, с растянутыми улыбками и плотными животами, они представлялись графине стадом, карнавальным шествием психических пациентов по ковровым дорожкам больницы. Жены послов, оскорбленные Жоржем, им же ограбленные банкиры, подстреленные скупщики векселей, министры, президенты и хоть бы один завалящий писака, которому можно вцепиться в бороду. Графиня была не против вцепиться в бороду любому из них, не разбирая вины, и немного потаскать по площади на потеху толпе. Каждого, кто сочинил в своей жизни хоть страничку. Каждого, кто довел до отчаяния ни в чем не повинный персонаж, даже если это резиновый кролик, она готова была лично тащить на плаху.

Устав от ожиданий, графиня толкнула дверь и ослепла от света. Каменистый песок пологим склоном спускался к серой маслянистой луже, оправленной кристаллами соли. Белые острова, похожие на кораллы, торчали над поверхностью. Белая полоса прибоя широким обручем опоясала форт. Небо чернело у горизонта. Воздух не шевелился. Мертвецкая тишина стояла вокруг, словно этот мир погиб, не дожив до своего эпилога, и не был погребен после смерти.

Порог качнулся под ногами графини, словно кто-то стукнул по нему кувалдой. Мира спрыгнула на песок и отправилась вниз по склону. Окна форта были забиты досками поверх решеток. На флагштоках не шевелились поникшие флаги. Небо у горизонта было черным со всех сторон сразу. Графиня решила, что вражеские войска взяли их в окружение и для начала запретили ветру раздувать знамена осажденных. Ей казалось, что земля под ногами гудит от приближающейся конницы. «Я вернусь», — решила графиня и продолжила спуск. Графиня знала, что сегодня ей повезет, потому что неприятель должен захлебнуться в болоте раньше, чем наткнется на Стрелы, если только серая вода — не мираж. Если только соляное озеро достаточно глубоко, чтобы поглотить всадника. Мира не понимала, зачем нужны воины, если форт обзавелся естественной непроходимой преградой. «А если нет, — рассуждала она, — осталось только надеяться, что восемь храбрейших, к которым я примазалась по ошибке, сумеют голыми руками дать бой. В противном случае, мне придется спасаться бегством. После такого конфуза вакансия девятого воина освободится».

Она обернулась к крепости и поняла, что бежать некуда. Форт ощетинился против мира, значит, и против нее. Она пожалела, что не продумала заранее свою «невыполнимую» просьбу. Неправильно поднесла, не с теми поговорила, не тот тон выбрала для общения, и вообще была кругом не права. Прав оказался медиум: человек не должен просить за Ангела, а значит, все остальные просьбы теряли смысл. Допустим, ее самолет не рухнет в Эгейское море. Допустим, Привратник не встретится ей на пути и не вынудит заниматься пустословием вместо того, чтобы действовать. Кроме Эккура графине следовало позаботиться об Артуре, побитом братьями сеньоры с пятым номером бюста. Нужно было явиться в полицейский участок, представиться родственницей, уплатить штраф и придумать, как устроить жизнь «итальянца», который задолжал сицилийской мафии, но просить за Артура графиня не стала. Она была уверена, что с сицилийской мафией как-нибудь справится. «Я вернусь, — повторила она, — и заставлю их устроить мне встречу с Автором». Земля вздрогнула. Мелкие камешки зашуршали вниз по склону. Следующий удар сбил ее с ног.

Мира вскочила, схватилась за ствол. Море шевелилось. Ленивые волны ползли по нему кругами, огибая соляные острова. На небе не появилось ни тучи, на горизонте — ни корабля. Только камни побежали к воде быстрее, словно испугались чего-то невидимого человечьему глазу. Мира дождалась, когда земля перестанет дрожать, и продолжила спуск. Убийственная тишина стала тише, флаги на башне сильнее прилипли к флагштокам. Графиня почувствовала вибрацию воздуха. Форт Девяти Дольменов вознесся на небеса. Серая вода была уже близко. Осталось убедиться, что это вода, а не топливо инопланетных космических кораблей; не отходы цивилизации, которые давно потеряли запах. Под подошвами захрустели кристаллы соли, но Мира преодолела прибрежную полосу и зачерпнула жидкость ладонью. На удивление, она не пахла ничем. Мира попробовала воду кончиком языка. Ей показалось, что она сунула язык не в солонку, а в банку со жгучим перцем. «Нет, это не вода, — решила графиня. — Что угодно, но не вода». Немного подумав, она предположила, что это слезы человечества, изгнанного с планеты.

Последние жители Земли, укрепившись на горе, тешили себя иллюзией, что трусливая русская графиня, которая с роду не поднимала руки на ближнего, может победить того, кто переплывет водоем. «Нет, — успокоила себя Мира, — воины, пришедшие из-за моря, достойны того, чтобы без боя взять форт. Кто я такая, чтобы стоять у них на пути? Беспомощная тетка, которая в жизни никогда не дралась». Неожиданно Мира вспомнила, что однажды дралась. Точнее, била Яшку Бессонова. За это ее стыдили и укоряли все, от официанток дорожных заведений, что подавали пиво, до Жоржа Зубова, который был разочарован неаристократическим поведением подруги. Графине самой было стыдно, и навыки рукопашного боя, полученные в спарринге со знаменитым парапсихологом, ей вряд ли пригодились бы здесь.

Мира кинула на берег ствол, сняла кроссовки и закатала штаны, но вода не пустила ее дальше, чем по колено. Вода вытолкнула ее на поверхность и больно ужалила за мозоль. Графиня не сдалась. Она осталась стоять по щиколотку в воде и терпеть боль, потому что готовилась к встрече с врагом, не делая себе поблажек. Она собралась принять бой подальше от крепости, чтобы в пылу сражения не срубить под корень саму цитадель. Высота горы казалась ей достаточной, позиция выгодной. Море слез достаточно соленое, чтобы не утонуть, но земля снова дрогнула под ее ногами, и вода отошла, обнажив ее щиколотки на плоском соляном камне. Мира сделала шаг вперед, но море отодвинулось еще дальше, постояло немного и потекло от нее с нарастающей скоростью, оставляя белые острова. Мира отправилась вслед за морем, но скоро потеряла из виду полосу маслянистого горизонта. Только белое поле лежало перед глазами. Только черное небо валилось на него из космоса. Небо, лишенное звезд, освещенное ослепительно белой землей.

Шло время. Твердь земная перестала трястись, загудела, застонала басом. Заскрипела, завыла, затрещала по швам, но вдруг замерла. Линия горизонта приподнялась. Графиня влезла на островок, но ничего не увидела. Ей показалось, что горизонт покатился к ней. На всякий случай она решила отступить к горе, но земля стряхнула ее на острые как бритва соляные кристаллы. Мира натянула кроссовки и пустилась к форту, падая на мокрую соль, спотыкаясь о белые камни, которые еще недавно скрывала вода. Она обернулась у подножья горы и остолбенела от ужаса: прямо на нее с гулом катилась стена морской пены.

— Стоять!!! — закричала графиня и закрыла глаза. — Тишина заложила уши. Судорога свела руки, сжимавшие ствол. — Стоять! — приказала она себе чуть тише, но глаз не открыла. Ей оставалось дышать лишь пару секунд. За это время надо было просто не струсить. Не проломить дыру в горе, не стать предсмертным посмешищем в глазах трусов, укрывшихся в форте. — Стоять, — сказала она полушепотом и удивилась тому, что жива до сих пор. Мира отмерила себе жизни еще полторы секунды, но прошла минута, и ничего не случилось. — Стоять… — повторила графиня и приоткрыла глаза.

Пенная стена выше неба застыла как вкопанная. Как вкопанная застыла перед волной графиня. Великое стояние напротив друг друга продолжалось, пока в голову графини не пришла разумная мысль: пробить в волне коридор и уйти отсюда к чертовой матери, не ожидая милости от природы. Найти клочок земли с кокосовой пальмой, поселиться там навсегда и плевать с той пальмы на все человечество, уцелевшее в катаклизме.

Мысль была обдумана, взвешена и принята к исполнению, а гигантская волна все еще подпирала небо. Волна стояла так долго, что Мира успела обдумать еще одну мысль: что если попробовать себя ущипнуть. Вдруг проснусь? Волна стояла. Графиня стояла у подножья волны. Никто не делал первого шага. Вторая мысль показалась графине совсем неудачной. Она вспомнила, что за секунду до смерти в голове человека пролетает вся жизнь, но, сколько графиня ни играла с судьбой, ей ни разу не случилось запустить «кинохронику». Каждый раз лезла в голову чепуха. Каждый раз она умирала без ретро-воспоминаний, и теперь в голове мололась всякая ерунда, словно она не жила все эти годы, а смотрела кино про чужую жизнь.

Время шло. Ничего не происходило. Графиня решила запустить «кинохронику» усилием воли: она вспомнила несколько эпизодов детства и юности. Все они оказались связанными с великим Юргеном Хантом. Мира вспомнила день, когда простилась с ним навсегда, вспомнила, почему простилась. Тогда ей в голову не пришло задуматься о причине. Ее просто снесло волной. Сбило с палубы корабля и швырнуло на необитаемый остров. Воспоминания об Оскаре немного согрели душу и привнесли порядок в растрепанный внутренний мир, но «киноаппарат» заклинил на детских образах. Напомнил интерьер парижской квартиры с камином, превращенным в помойку, бесконечные разговоры о жизни: пьяные разговоры, трезвые разговоры. Вечеринки, поездки в Альпы и ощущение полной бессмыслицы, ничего не значащей ерунды, карнавально шествующей мимо нее в коктейльных платьях и смокингах. Графиня поняла, что ее «кинохроника» не желает крутиться, и следующая волна смоет ее с планеты. Она поняла, что совершила ошибку, явившись сюда просить за Эккура, потому что человек не может просить за Ангела. Человек ни на что не имеет права, только сдохнуть на потеху толпе, на плахе или на виселице. Графиня твердо решила кануть в морской пучине и попробовала шагнуть вперед, но тело окаменело.

Графиня приложила усилие, но тело не подчинилось, словно не принадлежало ей. Графиня собралась с духом, чтобы расслабить руки, сжимавшие ствол, но пальцы только сильней побелели. Новая попытка овладеть своим телом, лишила ее чувств. Последнее, что помнила Мира — это черное небо над белой землей, которая вдруг вырвалась из-под ног человеческих и скрылась в космической пустоте.

— Главное оружие воина — вера, — сказал Валех. — Оружие — фетиш, доспехи — обертка. Все, что защитит настоящего воина — его непоколебимая вера в то, что справедливость восторжествует, потому что настоящий воин может воевать только на стороне справедливости.

— А если он не верит в справедливость? — спросила графиня и поняла, что жива.

— Ничего, ничего, — успокоил знакомый голос. Сильная рука приподняла ее голову и подложила под нее охапку соломы. — На хорошего воина хватит подлости. Будет работа.

Мира узнала человека, оборонявшего восьмой дольмен. Его глаза цвета лазурной волны, загорелое лицо и плечи гребца, бежавшего с римских с галер. — Ничего, — успокаивал воин, — с каждым бывает. Бывает и хуже. Вон, Драный… сколько позорился!

— Извини… — сказала графиня, — забыла, как тебя звать?

— Собек, — повторно представился человек и поставил возле графини деревянный бочонок. — Зови Крокодилом, если хочешь. Не обижусь.

— Собек… я ведь здесь по ошибке, правда? Я не участвовала в конкурсах на это место.

— Раз жила, значит участвовала. Раз выжила, значит победила. Чего скромничать? Давай-ка выпьем пивка… — Он приподнял графиню и дал в руки чашу, наполненную черной жидкостью с ароматом жженого ячменя и вишневой косточки. Графиня проглотила пиво и почувствовала, что кровь потекла по ее застывшему организму.

— Собек…

— Что?

— Еще…

Графиня выпила еще порцию. Головокружение прошло, море поднялось к стенам крепости и вернуло себе нормальный оттенок. У пристани маячил пиратский катер. По берегу бегал рыцарь с подносом, на котором стоял массивный телефон образца позапрошлого века. За аппаратом тянулся оборванный провод.

— Мой прадед был воином, — сказала графиня, — прапрадед тоже, и прапрапрадед… Не знаю, насколько храбрыми, но все уходили в отставку в больших чинах. А я тут причем? За что они издеваются надо мной, Собек? За то, что я бывшая подружка Зуба? Так с ним покончено. Кстати, надо ему позвонить, чтоб прислал Густава. Отсюда можно звонить в Монте-Карло?

— Видишь быстроходную лодку? — спросил Собек.

— Ну, вижу.

— Твой Зуб здесь должен каждому встречному. Позвонишь Зубу — они привезут сюда его голову, одетую на копье.

— Значит, не Жорж устроил мне этот аттракцион?

— Здесь никто не платит по чужим долгам. Каждый отвечает за себя и вправе требовать вознаграждения.

— Золотыми монетами моих проблем не решить. Собек, разве они не обязаны выполнить просьбу человека, которого посылают на смерть?

— Обязаны.

— Почему же они говорят, что я не имею права?

— Врут.

— И что же мне делать?

— Требуй. Никуда не денутся.

— Но они сказали, что человек не имеет права просить за Ангела.

— А ты не проси за Ангела. Проси за десять Ангелов сразу. Торгуйся. Дави и уступай по капле, пока не получишь свое.

— Но они сказали!.. — воскликнула Мира и поняла, что выпила мало пива. Чтобы придти в себя, ей нужно было осушить бочонок и послать за добавкой. А еще… дать по черепу рыцарю с телефоном, который бездарно бегал по берегу моря, волоча оторванный шнур. Еще лучше, отрезать от этого лживого форта девятую башню, утопить ее в море…

— Тебе положено требовать, — сказал Собек. — Ты — человек, существо бесправное, и терять тебе нечего. В следующий раз требуй и угрожай.

— Я не могу бесконечно играть в эти игры.

— Сможешь. Втянешься. Проситься будешь. Только не бери на себя больше, чем утащишь.

— Но я не могу таскать на себе цунами…

— Нет, можешь, — возразил Собек. — Мертвого Ангела тащить из могилы труднее.

Рыцарь с подносом заметил графиню и перестал маячить. Он кинулся к ней и упал на колено. Телефон с оборванным проводом истерично хрипел. Подпрыгивал, бился в конвульсиях и наливался жаром, пока графиня не сняла с аппарата трубку.

— Смольный слушает!

— Ваше сиятельство… — услышала она взволнованный голос Артура. — Мне конец! Прощай. Не держи зла на собаку. Помни обо мне хорошее, и передай привет Валерьяновичу. Скажи, что я ему благодарен за все. Завтра твоего пса прибьют и швырнут на помойку. Ваше сиятельство, вы были самым светлым пятном моей скотской жизни…

— Артур? — удивилась графиня. — Где ты?

— Здесь, в сортире «аэропорто-ди-Милано», если тебе интересно. Звоню, звоню…

— Господи! Там уйма сортиров! У мужском или женском?

— Издеваешься? В женском, конечно. В мужском меня давно бы нашли. Сеньора любезно одолжила мне телефон… Мирка, спаси меня или простись с деньгами, которые я тебе задолжал!

— Сиди, где сидишь! — приказала графиня и связь прервалась, потому что телефон на подносе умер естественной смертью. Он просто развалился от удара трубкой о ржавые рычаги и раскатился по подносу. — Постарше аппарата в крепости не нашлось? — спросила графиня. Рыцарь учтиво поклонился в ответ. — Принеси телефон из моего рюкзака. Стоп! Принеси рюкзак, — графиня огляделась, но рюкзака не нашла. — Хорошо, неси, что найдешь! — приказала она, и рыцарь скрылся за воротами форта.

— Пройдет время, — сказал Собек, — и телефон на подносе станет маяком твоего возвращения.

— Никогда! Я не собираюсь здесь воевать. Передай командиру, пусть призывает следующего по списку. У меня полно проблем на гражданке.

— Воскрешение Мертвых Ангелов?

— Не твое дело, Собек! Как-нибудь сама разберусь.

— Я хотел бы помочь.

— Помоги.

— Но не знаю, как.

— Тогда не мешай, — графиня проводила Собека хмурым взглядом и приложилась к бочонку. — Крокодилы меня еще жить не учили, — ворчала она, а черное пиво текло по ее щекам и капало на рубашку. — Все меня учили жить, кроме крокодилов! Нашли себе развлечение, устраивать бедной девушке проверку на вшивость. Подождите, скоро я вам устрою…

Следующий телефон, вынесенный из форта, казался прадедом предыдущего, тем не менее, хрюкал ржавым колокольчиком, и рыцарь, утопая в песке от тяжести, тянул за подносом провод.

— Артур!!! — крикнула Мира в трубку.

— Это я, Мирей, — ответил голос, который графиня не сразу узнала, и не сразу перешла на французский. — Даниель?

— Да, да! Хотел спросить адрес сибирской бабушки. Если знаешь, скажи мне его по секрету. Я совсем не понимаю, как туда написать. Артур убежал, и спросить больше некого.

— Он сидит в «сортиро-ди-Милано»! — сообщила графиня. — То есть, «аэропорто-ди-сортиро». Короче, заперся в дамской кабине и наложил в штаны. Слышишь, Даниель? Я не помню адреса фрау Симы. У тебя в Милане полно друзей, пусть подъедут. Если вынешь его оттуда живым, запиши на мой счет все долги этого… сортирного сеньора.

— Он обезумел… — предположил Даниель.

— Мы все обезумели! Даниель, тебя плохо слышно!.. — кричала графиня, сидя на песке у девятой башни. — Мы все обезумели! Все без исключения, Даниель! Весь мир безумен! Весь!.. До самого глубокого дна океана… До самой высокой горы… В мире не осталось ничего, кроме сплошного безумия.

Глава 2

Мужчина с выразительной табличкой «мисс Винограбова М.» маячил в зоне прилета и приставал к дамам, мало-мальски соответствующим славянской внешности. Оскару Шутову он не понравился с первого взгляда: длинный, плешивый, в безукоризненно деловом костюме. Человек боялся пропустить встречаемую персону и каждой демонстрировал свой плакат. Кроме того, незнакомец набрался наглости спросить по-русски, не встречает ли Оскар ту же самую «мисс»?

— Не понимаю, — ответил молодой человек, и мужчина ринулся сквозь толпу, распихивая тележки с чемоданами.

«Вот урод, — подумал Оскар. — Тем более что рейс из Афин. А впрочем, — решил он, — ее сиятельство, как правило, имеет дело с уродами».

Следующее неприятное обстоятельство открылось, когда графиня Виноградова показалась на выходе. Следом за ней вышагивал юноша, прекраснее Аполлона. Ангел с очами влюбленного демона. Этими самыми очами он бессовестно озирал графиню, волоча за ней чемодан, и лишь изредка оглядывался по сторонам, вероятно, попал в Америку первый раз и прежде не видел таких просторных аэропортов.

Графиня притормозила возле мужчины с табличкой, внимательно прочитала фамилию, убедилась, что никакого отношения к данной «мисс» не имеет, и двинулась дальше. Юноша притормозил вместе с ней и тоже прочел табличку. Хозяин таблички растерялся, в контакт не вступил, и Мирослава продолжила путь, пока не наткнулась на одуревшего от ревности мистера Шутова.

Оскар не готовился к встрече с соперником в этой части сюжета, поэтому юношу игнорировал. Оскар еще надеялся, что это фантом или случайный попутчик, который с минуты на минуту отвяжется, но Мира поставила товарища перед фактом:

— Эрнест, познакомься: это мой друг, Оскар Шутов. Оскар, познакомься, это Эрнест, — произнесла она и дождалась, пока мужчины обменяются рукопожатиями. Заминка возникла со стороны «Аполлона», который, кажется, не знал об обычае пожимать руку. — Итак, где наша гостиница?

— У Юльки за ширмой, — буркнул Оскар. — Она обидится, если ты остановишься где-то еще. — Оскар понес чемодан к стоянке. Эрнест замешкался, уступая дорогу розовому кабриолету. — Каков принц! Белого коня к нему не хватает. Всю Грецию излазала, чтобы такого найти? Под каждую оливу заглянула?

— Он не в моем вкусе!

— Тогда зачем смотрит на тебя влюбленными глазами?

— Он на всех одинаково смотрит.

Оскар покосился на юношу, застрявшего на той стороне дороги.

— Почему не приехала на «Гибралтаре»? — спросил Оскар. — Лодка пришла в Майами неделю назад. Густав ищет тебя повсюду. Я чуть с ума не сошел, пока не получил сообщение.

— Везти Эрнеста на «Гибралтаре» через океан? — удивилась графиня. — На судне, которым управляет трус, подонок и предатель! За кого ты меня принимаешь?

— Кто этот грек? Я могу узнать, кто к тебе привязался и с какой целью!?

Юля встречала компанию у машины и, в отличие от Оскара, радовалась всем гостям.

— Юля, у меня к тебе просьба: подружись с этим парнем, — перешла к делу графиня. — Он долго жил в монастыре, не видел городов, отвык от людей. Ему нужен добрый человек, с которым можно поговорить.

— С удовольствием, — согласилась Юля. — Эрнест говорит по-английски?

— Лучше нас. Он слегка охренел от дороги, но когда отойдет, заговорит на прекрасном классическом языке. Такого уже не услышишь. Будь к нему снисходительна. У парня в голове бардак. Иногда он рассуждает на странные темы, поэтому не каждый встречный американец его потерпит. Не обращай внимания. Дай понять, что ты — его друг. Выручи, пока я не решу, что с ним делать. Я привезла его в Майами только потому, что рассчитываю на тебя.

— Конечно, Мира!

— Можешь сводить его в Дисней-Лэнд или что тут у вас?

Девушка села за руль и стала ждать, когда Оскар загрузит чемодан в багажник.

— У нас прекрасный океанариум, — сказала она. — Ламантины, касатки…все, что угодно. Можно сходить в научный музей. Мне так понравился планетарий…

— Планетарий — прекрасно!

— Еще… здесь классный заповедник попугаев. А Дисней-Лэнд… я даже не знаю. Надо ехать в Орландо.

— Попугаи нам подойдут.

— И Музей Искусств! — вспомнила Юля. — Ой, какие там потрясающие выставки, Мира!

— Замечательно. Выставки — то, что нужно.

— Можете целиком на меня положиться! — заверила графиню девушка.

— Эрнест, — обратилась Мира к юноше на заднем сидении, — Джулия приглашает нас в гости. Она — моя близкая подруга; человек, которому я доверяю во всем. Мне будет приятно, если вы подружитесь.

Юля с Эрнестом улыбнулись друг другу в знак обоюдного удовольствия от всего, что им предстоит пережить. Графиня, обстряпав дело, улыбнулась сама себе. Никому не улыбнулся лишь Оскар.

Машина вырулила с парковки и покатилась по залитой Солнцем дороге мимо пальм и витрин. Как-то вдруг все внезапно умолкли. Все задумались о своем, и никто не хотел произносить своих мыслей вслух. Первой в ситуацию вникла Юля:

— Мира, а кто он? — украдкой спросила девушка, но тревожный взгляд Эрнеста заставил ее замолчать. Ей показалось, что греческий юноша с очумелым взором понял вопрос и сам затруднился на него ответить. Юле стало стыдно. Так стыдно, что она надела солнечные очки и молчала всю дорогу до дома. Девушке показалось, что ее новый друг понимает русский, но почему-то скрывает это.

У подъезда Юля уступила Оскару водительское сидение, и пригласила Эрнеста подняться в квартиру, чтобы для начала обозреть район с высоты двенадцатого этажа. Юноша с глазами демона покатил за ней чемодан графини. Мира с Оскаром дождались, когда процессия растворится в стеклянных дверях. В дом заходили люди, выходили… двери, не переставая, крутились. Подъезжали и отъезжали машины. Кто-то посигналил в бампер и объехал, не дождавшись реакции.

— Как он меня умотал, — призналась графиня и вздохнула. — Юлька — святой человек! Да продлит Господь дни этой благородной женщины, да пошлет ей в мужья доброго человека и счастливых детей! Оська! — воскликнула Мира. — Если б ты только мог знать, как он меня достал!

— Кто он? — спросил Оскар, сохраняя каменное выражение лица.

— Он — это все, что осталось от Эккура, чтоб ему черти снились до судного дня! Меня Зубов так не достал, как этот умирающий Ангел! Чтоб я так сдохла когда-нибудь!

— Кто? — не понял Оскар.

— Эккур, — с удовольствием повторила графиня и стала приходить в себя. — Беглый Привратник уральского дольмена. Прошу принять в компанию и относиться с почтением.

— Над Юлькой поиздевалась — теперь моя очередь?

— Не бойся, ничего плохого с твоей Юлькой он не совершит. Только жизни поучит.

— Мира, что с тобой? Ты здорова?

— Это он! Не веришь? Он, тебе говорю!

— Не морочь мне голову! — обиделся молодой человек. — Юльке будешь морочить. Мне не надо. Что, я не видел Привратников? Что, я Мертвого Ангела от живого дебила отличить не могу? Ну, ты даешь! — сказал он, и машина тронулась с места.

Графиня не стала спорить. Она слишком устала, чтобы спорить с товарищем, которого не видела вечность. Она слишком мало надеялась снова свидеться, но самолюбию Оскара был нанесен жестокий удар:

— Ангел не может превратиться в человека ни при каких обстоятельствах, — объяснял он наивной подруге. — Это другая раса! Принципиально другая раса с принципиально другими возможностями и средой обитания. Как ты можешь не понимать таких элементарных вещей? Превратить Ангела в человека — не то же самое, что ящера в пеликана. Здесь не прослеживается эволюционная цепь, потому что никакой эволюции от одного существа к другому быть не может!

Графиня слушала и рассматривала пальмы, а Оскар рассуждал и вскоре пришел к выводу, что графине кто-то умышленно заморочил голову. Тут же возник вопрос, где она околачивалась? Почему не отвечала на звонки? Зачем заставила волноваться его и Натана, который впадает в панику всякий раз, когда не может дозвониться ее сиятельству? И кто позаботился об Артуре Дееве, который бесследно исчез из дамского сортира «аэропорто-ди-Милано» и с тех пор никому не звонил, ни с кем не прощался, не благодарил за все и не намекал на новый кредит.

— …Я послал ему кучу денег, — негодовал Оскар. — И где он? Хоть бы сказал, что жив… если жив. Подумаешь, побили! Неженка какая! Недотрога! Я бы сам побил его с удовольствием!

— Артура побили? — удивилась графиня. — И всего-то дел?

— Пока да, но если деньги не отдаст, убить обещали. Там дела серьезные, а он исчез, как испарился. Может, его уже закатали в асфальт?

— Он же бессмертный. Как закопали — так и откопают. У них с Автором особый договор промеж собой. Не бери в голову. Закончу дела с Эрнестом, сама возьмусь за барбоса. Нет, сначала напьюсь. Не просто напьюсь, я напьюсь так, чтобы отформатироваться до чистого диска.

— А что за проблема с этим Эрнестом?

— Надо привести товарища в чувство, вернуть в дольмен, и привлечь к исполнению должностных обязанностей. Если поможешь, дела пойдут быстро.

— Ну… только деньгами, — согласился Оскар. — Не знаю, чем я еще могу помочь мальчишке, который косит под Ангела. Разве что отвести в специальную клинику.

— У тебя есть знакомый врач, который может сделать анализ крови?

— Для этого не надо знакомиться с врачом. Достаточно отстоять очередь в кабинет и уколоть палец.

— А если у врача волосы встанут дыбом? — предупредила графиня. — Все-таки существо другой расы. Его тридцать лет скрывали в монастыре, чтобы ни одна сволочь не догадалась, кто он. С каждым годом у него все меньше памяти и рассудка. Если его не вернуть в чувство и не отправить домой, то через двадцать лет он превратится в эмбрион и сдохнет, не оставив после себя молекулы для анализа. Найди врача, если сомневаешься.

Оскар умолк. Молча свернул с трассы, молча въехал в район, застроенный диковинными домами, и встал у забора Копинского.

— Именно так я и сделаю, — решил он. — Найду врача и психиатра тоже найду. Ему и тебе.

— На Эккуре проклятие Ангелов, Оскар. Оно хуже, чем приговор. Это такое странное состояние природы… с которым я не знаю как бороться. Знаю одно: мы будем последними гадами, если ему не поможем. В книге Эккура случайно не написано, как снять проклятие с Ангела?

— «Книга Эккура» написана для людей. Люди таких проклятий не накладывают и не снимают. К тому же книга была написана до того, как Ангел был проклят.

— Но где-то информация должна быть. Илья Ильич сказал четко: Эккуру нужна помощь. Ильич просто так языком не болтает. Если он откуда-то это знает, значит, информация есть.

— Из рукописи Лепешевского-старшего, что сгорела в подмосковном лесу. Совесть замучила твоего Ильича на старости лет, иначе ты бы из него слова не вынула.

— Черт бы его подрал! Так хоть бы он прочитал, что там написано, прежде чем жечь!

— А я тебе говорил: не лезь на рожон! Что ты сделала? Полезла. Напугала до смерти старика!

— Ладно, Оська! Забудем про горелые бумаги. Надо что-то предпринимать.

— Есть идеи?

— Есть. Если я не добилась личной встречи с Автором, ты устроишь нам общение в чате.

— Как?

— Ты ведь общался даже с Греалем Зубова. Будешь меня уверять, что не раскрутил на контакт свой собственный аппарат? Извини, я не верю в фантастику. Я живу в ней. Я, можно сказать, ее ключевой персонаж.

— Новый Греаль еще далек от окончательной сборки.

— Извини! — возразила графиня. — Линзы ты заказывал еще до приезда во Флориду. Глаза есть. Мозг есть. Контакт должен быть.

— Умная ты женщина, ваше сиятельство.

— Да, я такая.

— Умная, а не соображаешь, что после таких контактов приходят плохие дяди и больно бьют в челюсть. Не все такие альтруисты, как Зубов. Некоторые приходят с ножами и пистолетами.

— Пока у меня оружие Ангелов, тебе ничто не грозит. Пожалуйста, дай початиться с нашим писакой. Дай, а то заболею!

— Вылазь из машины, — сказал Оскар, — иди наверх. Только лишнего не болтай. Дом на прослушке.

Графиня не стала задавать вопросов. Она присела на верхней ступеньке дома и дождалась, пока машина скроется в основании пирамиды. Дождалась, пока в прозрачной будке за ее спиной поднимется лифт, и вошла в кабину, на полу которой все еще присутствовали разводы от соленой воды. Лифт спустился на подземный этаж. Графине открылся квадратный зал, в углу которого за толстой стеной, за металлической дверью, за рядами свинцовых пластин, находилось помещение, оклеенное фольгой от пола до потолка. Прежде чем запереться, Оскар включил режим защитного поля и камеры наблюдения по всем периметрам дома. Первый периметр контролировал секретный этаж, второй — двор, а третий — улицу за высоким забором.

— Ух, ты! — оценила графиня.

— Копинский достал. Понавесил камер, чтобы следить за мной, понаставил датчиков и думает, что меня контролирует.

— Макс перестал тебе доверять?

— Когда он мне доверял? Он вбил себе в голову, что я смоюсь с «ключом» дольмена. Заколебал! Невозможно съездить в аэропорт, чтобы не наткнуться на его людей. К пристани невозможно приблизиться. Помнишь идиота с плакатом, что встречал тебя с самолета? Уверен, что он работает на Копинского, но разве докажешь?

— Что-то я погони не видела.

— А зачем? Каждый день я нахожу в машине штук пять «жучков». А сколько не нахожу! Копинский знает все мои планы и адреса. От него бесполезно прятаться.

— Зачем ты прячешься от Копинского?

— Я прячусь? Просто с недавних пор я знаю о его планах больше, чем он о моих. Так и живем, — объяснил молодой человек и включил в лаборатории свет, от которого графиня едва не ослепла. — Ты еще не видела зеркала, которые не пробивает даже самый мощный лазерный луч. — Оскар развернул зонт с внутренней поверхностью, похожей на ровную зеркальную чашу. Мира не увидела даже швов, соединяющих куски полотна. От искаженного пространства в чаше зонта у нее совсем помутнело в глазах. — А теперь спроси, кто их делал для меня по заказу?

— Макс Копинский, — догадалась Мира.

— Та же контора, что делает космические телескопы, — ответил Оскар, развернул еще два таких же зонтика и установил на штативах, направив зеркальной стороной в середину комнаты, к стеклянному столу под которым располагался сканер. Чашу, украшенную святыми камнями, он установил на столе и наполнил водой. — Не подходи, — предупредил он. — Текст будешь читать с монитора. — Вода в «стакане» Греаля засветилась, брызнула пузырьками и стала вращаться по кругу, набирая скорость. — Все это, конечно, ерунда… то, чем мы сейчас занимаемся. Но если тебе нравится заниматься ерундой… — Оскар подключил оптический сенсор к компьютеру и по экрану побежало руническое письмо. — Мне придется присутствовать, — предупредил он. — Система не отлажена, буду сбои. Надо бы заняться, отладить, да мне оно как-то… без надобности.

— Почему? — удивилась графиня.

— Потому, что глупости это. Бесполезная трата времени. Смотри…

Руническое письмо исчезло. Вместо него появилось окно текстового редактора. Курсор замигал.

— Мне набирать?

— Говори, — разрешил Оскар, — «автор» слушает тебя с нетерпением.

— Вопрос… — сказала графиня, обращаясь к Греалю, — Правильно ли я сделала, что привезла Эрнеста во Флориду?

Курсор перебежал на строчку вниз и растерянно застыл. Также растерянно графиня посмотрела на Оскара.

— Думает, — ответил за «автора» молодой человек. — Подожди. Первая информация всегда выходит со скрипом. Смотри…

— Мертвым Ангелам все равно, — появился ответ на экране, лаконичный и недвусмысленный.

— Убедился? — спросила графиня.

— Кому ты веришь? Этому трепачу? Он всю неделю брехал, что Густав тебя привезет на яхте, тайно и незаметно. И что? Мало того, что твой алкаш пригнал порожняк, он еще засветился. Пришлось просить Копинского, чтобы пристроил лодку в яхт-клубе у своего товарища. Скажи мне, он нормальный человек, твой Густав или кто? Рвался в Бэй сайд, на самую крутую марину, чтобы проживать со всеми удобствами, включая девочек и ванны с массажем, не вылезая из рубки. Мирка, ты ему объясни, что его документы, выписанные в позапрошлом веке, лежали на столе у шефа береговой охраны. Если б не Копинский…

— И ты еще спрашиваешь, почему мы летаем на самолетах? С Густавом по-другому быть не может никак, потому что его мозги остались лежать в позапрошлом веке на столе патологоанатома. Я даже знать не хочу, что он тут вытворяет. Яхта в угоне и точка.

— Ладно, еще вопросы к Греалю имеешь?

— Имею.

— Говори.

— Как снять проклятие Ангелов? — спросила графиня и уставилась на курсор.

— Не знаю, — выдала строка.

— Не поняла…

Курсор замигал, перескочил на новую строчку и замер, словно приклеенный.

— Вопроса не прозвучало, — объяснил Оскар. — Ты задаешь вопрос или так языком болтаешь?

— Что, значит, «не знаю»? — уточнила Мира. — А кто знает?

— Никто, — выдала машина и притаилась в ожидании новых вопросов.

— Чтоб мне провалиться на этом месте, если я говорю не с Привратником. Узнаю его манеру общения с человеком, попавшим в беду. Столько в нем напыщенного и надменного, словно это не разумное существо, а индюк, переживший День Благодарения. Он у тебя не лопнет от мании величия? — поинтересовалась графиня.

— Этот не лопнет, — заверил Оскар подругу. — Не знаю, как Греаль Жоржа, а этот врать горазд и краснеть не умеет. Что ты хочешь? Мы здесь все под влиянием милейшего господина Копинского.

— Прямо какой-то спиритический сеанс, — покачала головой графиня. — Никогда не знаешь, чей дух к тебе снизойдет. Всегда хочется верить, что там Александр Сергеевич. Но Александра Сергеевича на всех дураков не хватает. Что если прямо спросить, кто он такой?

— Спроси.

— Кто со мной разговаривает? — обратилась к Греалю графиня. — Представьтесь, пожалуйста.

— Автор, — скромно представился собеседник.

— Оська… у тебя нет впечатления, что он пухнет со смеху и не попадает пальцами по клавишам? Интересно, а имя у Автора есть?

— Твое имя внутри романа, мое — на обложке. Наши миры не пересекутся. Зачем тебе знать имя того, к кому никогда не обратишься по имени? Лишние знания приближают персонаж к эпилогу.

— Ты понял? — воскликнула Мира. — Спорю на что угодно, там Привратник! Убери от меня этот цирк.

— Пожалуйста, — на экране, вместо текстового файла, возникла трансляция с камеры, закрепленной над дверью лаборатории. — Вот и все мои достижения, — с сожалением произнес Оскар. — С чего начал — к тому вернулся. Я лично этой болтологией сыт по горло. Греаль Зубова, по крайней мере, без ошибок выдавал прогнозы погоды, а этот… Ты меня, конечно, извини, я сделал, что смог. Получи болтуна и распишись. Больше эта чашка ни на что не способна. Нет, над ней конечно можно долго работать. Можно затыкать хрональные дыры, можно те же дыры протыкать, но я тебе скажу по секрету, что этот аппарат не есть источник и первопричина нашего бытия.

— Работай, Оська. Нам не нужен болтун. Нам нужен Греаль. Заказ еще в силе. Сделай мне точную копию Греаля Жоржа с теми же возможностями, тогда и будем рассуждать, источник он или нет.

— Я уже понял, что это не так.

— А я не поняла. Убеди меня, но сначала тебе придется до конца довести работу, которую однажды проделали Ангелы. Или… не знаю, кто клепал эти чашки.

— Я знаю, — ответил Оскар. — Их делали люди. Реальные люди. Такие, как мы с тобой. И Стрелы для Ангелов делали люди. И дольмены строили… Возможно, по заказу Ангелов, возможно для того, чтобы отгородиться от них.

— Я не уверена.

— Зато я уверен. Теперь уже на все сто процентов уверен, что дольмен в основании этого дома сделан человеческими руками. Я даже знаю, как сделан. Возможно, смог бы повторить, если б имел доступ к технологиям, которые позволяют получить некоторые ключевые кристаллы. Но и кристаллы, Мирка, тоже выращены человеком. У меня есть подозрение, что человек был создан для того, чтобы выполнять заказы тех, кто ни на что не способен, но стоит в иерархии выше. Взять, допустим, нашего друга Валеха…

— Ну… — возразила графиня. — Наш друг Валех способен, по крайней мере, здраво рассуждать о жизни.

— Не веришь?

— Верю, Оська. Верю на все сто процентов, потому что… не знаю, какой завод выпускает Стрелы для Ангелов, но точно знаю, кто сделал ствол для меня: дядя Давид, один из лучших огранщиков в истории человечества. Дэзик Кушнир и никто другой. А этого болтуна сделал мой лучший друг Оська Шутов, любимый ученик Валерьяныча. Только что-то мне нерадостно от этого совсем. Думала, довезу Эрнеста до Майами — буду счастлива. Буду пить вино и закусывать ананасом, а мне отчего-то жить неохота.

— Пообщайся с Копинским. Он должен что-то знать про ангельские проклятья.

— По крайней мере, он знает, где искать информацию, — согласилась графиня. — Спасибо за идею.

— Поговори, займи его хоть на час, а я пока займусь своими делами.

— Где сейчас Копинский?

— Трахает девиц на твоем «Гибралтаре». Проставляется Густаву и корчит из себя капитана, пока твой слуга пугает гальюн. Макс до смерти боится, что я сбегу по морю, потому не отходит от лодки. Поговори с ним, заодно попробуй внушить, что я в пастухах не нуждаюсь. Если мне надо будет смыться — тотальная слежка ему не поможет. Навести его, когда он выставит баб и тяпнет рюмочку.

— Очень плохо, что ты не ладишь с Максом.

— Этот трус боится потерять свой «вандер-хаус». Думает, я завладею всеми ключами и вышвырну его на необитаемой частоте.

— «Хаус» того стоит? Сколько здесь этажей? — спросила графиня.

— Зависит от хронала. Есть программка, которая может посчитать, если надо. Для вычисления доступных уровней тоже есть формула. Может пригодиться. Мирка, это сооружение явно строилось для чьих-то нужд. Оно не на все частоты открыто для выхода, но войти сюда можно практически ото всюду. Этот дом строился для человека. Но точно не для Макса Копинского.

— Ты уже разобрался, что за хроно-генератор внутри?

— Внутри — ничего. Управляющий кристалл находится вне системы. Он управляет дольменом из другого мира, к которому в этой формуле допуска нет. Все, как сказал «болтун»: твое имя на страницах романа, его на обложке. Наши миры не могут пересекаться.

— Эту брехню я слышала. Расскажи лучше, как выглядит генератор?

— Световая катушка разгоняет луч по спирали кристалла: в одну сторону время ускоряется, в другую замедляется. Кристалл имеет свойство менять характеристики потока. Они определяют частоту пространства. Все просто и гениально. Но, представь, что будет, если человек захочет добраться до «катушки» в чужом измерении? Копинский считает, что я должен это сделать, а я не могу ему объяснить, что он идиот. Он считает, что я знаю, как извлечь агрегат из чужого мира и молчу, потому что решил присвоить его.

— А как управлять агрегатом из нашего мира? Или нам не позволено?

— Как же не позволено, если дольмен специально для того построен! Он управляется так же, как Стрелы, Греаль и все такое подобное: ГОЛОВОЙ, — произнес Оскар, подчеркивая каждую букву. — Проблема только в том, чтобы точно формулировать задачу. Для этого я делаю систему кодов, которые может использовать человек. Каталог ключевых символов, простых и доступных Копинскому в любом состоянии организма, даже когда он приходит домой на рогах и лыка не вяжет. Дольмен может вышвырнуть его куда угодно, а виноват буду я. Но я подписал контракт только на эту работу. Я не нанимался взламывать генератор.

— Покажи контракт.

— Ну… — развел руками Оскар, — мы договорились на словах. Я полагал, что между нами джентльменское соглашение. Я не думал, что его запросы вырастут до невозможного.

— Значит, говоришь, дом делался для человеческих нужд с ограниченным набором выходов.

— Да, и этих выходов было бы больше, если б Копинский не ломал постройку. Он продолбил стену для ворот гаража, снес десять кубометров «процессора», чтобы прятать свои бесподобные тачки, и требует, чтобы я восстановил утраченные порталы. Куда они вели — я теперь и узнать не смогу. Но это, слава Богу, до него дошло…

— Причем тут стена? — не поняла графиня. — Она из кремня? Она работает, как процессор?

— Масса камня, из которого сложен дом — гигантский процессор. Помнишь, мы с Учителем нагружали информацией воду? Нам казалось, что вода — идеальный носитель, но камень — носитель гораздо надежнее. Сравни: в воде 44 тысячи информационных панелей в каждой ячейке памяти. В этом камне больше миллиона, и она записана на века. Вода может испариться, кристаллизоваться и сбросить информацию. Вытечь в дырку, в конце концов. Вода это школьная доска, с которой можно стереть что угодно, камень — вечное послание человечеству. И это, заметь, необычный камень.

— Это прессованный порошок какого-то вещества.

— Не какого-то, а вполне определенного. И место, где его добывают, мы с тобой однажды нашли.

То есть в случае чего избушку можно отреставрировать, только не говори об этом с Копинским.

— Не буду, — согласилась графиня. — Не надо нагружать Макса лишними впечатлениями. Скажи, ты запустишь Греаль?

— Нет, — ответил Оскар. — Греаль запустить невозможно.

— Только не говори ерунды!

— Невозможно, — повторил Оскар. — Я могу угробить жизнь на то, чтобы открыть в нем некоторые ключевые функции, и он еще больше станет похож на Греаль Зубова, но управлять этим миром он никогда не будет по той же причине, по которой Копинский никогда не получит полный ключ от дольмена. Мирка, поверь, что миром управляет не Греаль, а в лучшем случае информация, которая через него идет. Источник этой информации также недосягаем, как хроно-генератор. Все, чего мы сможем добиться от этой посудины, это общение посредством рунических символов.

— До чего же скучная начинается жизнь.

— Потому что ты меня не дослушала.

— Говори…

— Я понял принцип, по которому можно сделать машину, способную реально менять этот мир, но я не знаю, как ее сделать. Одно знаю точно: такая машина не похожа на чашу Греаля. Пожалуй, такие чашки-ретрансляторы можно использовать в качестве инструмента для поддержания порядка в родственных измерениях.

— Сделай, раз понял. Сделай, а я тебе помогу. Что для этого надо?

— Создать с нуля природу абсолютно разумной материи, точно рассчитать ее структуру и запустить управляемую программу развития. Но тут есть маленькая загвоздка: я не биолог, даже не биофизик. Я программист и точно могу сказать, что эта проблема решается только в теоретической плоскости.

— А что у нас с практикой?

— Практически она неразрешима вообще. Понимаешь меня?

— Нет. Ты уже, будь любезен, решить хотя бы в теории, а уж на практике я твою теорию как-нибудь применю.

— Нет, ты не понимаешь меня совсем. Или прикидываешься? Мирка, жизнь — это совершенно не то, что нам кажется.

— Вот как? Очень интересно, что же это такое?

— Бытие в пространстве и времени — такое же изобретение человека, как кристаллы, стволы и чашки Греаля, только гораздо более фундаментальное. Послушай меня внимательно, потому что я не сказки тебе рассказываю. Я говорю только то, что могу доказать: прошлое, будущее и настоящее — есть одна постоянная величина, — сказал Оскар и подождал, когда графиня хоть немного задумается. — Наша жизнь бесконечна в едином поле. Все, что мы проживаем, мы проживаем помногу раз. Одно и то же… или не одно и то же — как кому повезет. То в прошлом, то в будущем, то в неком неопределенном режиме — мы функционируем в рамках одной программы, однажды написанной для каждого из нас. Программы имеют разную сложность и разные возможности, но она есть у каждого существа, рожденного на Земле. Эта программа и есть наша жизнь. Ничего, кроме нее у нас нет. Все, что мы можем менять — мы можем менять только в рамках программы: обыгрывать детали, делать разные выводы из одного и того же факта, но любой серьезный сбой чреват перезагрузкой, а не смертью. Даже умерев, мы не можем выйти за рамки программы. Она запускается из любой точки и обрывается где угодно, а наше иллюзорное сознание оперирует постоянным набором повторяющейся информации. Каждый раз как будто с чистого листа. Если хочешь, я могу доказать все, что сказал.

— Что доказать? То, что я не смогла когда-то доказать тебе? Что вся наша жизнь — роман, от предисловия до эпилога, набор информации из 33-х символов алфавита, который можно читать с любой страницы, в любом порядке чередуя абзацы, и каждый раз по-новому истолковывать его смысл, а также открывать для себя невидимые нюансы. Оскар, ты иногда меня слушаешь? Или ты слушаешь только Натасика своего?

— А ты меня? — рассердился Оскар. — Сколько раз я тебе говорил: давай сядем и нормально поговорим, чтобы наши с тобой точки зрения находились в одной системе. А ты? Тебе постоянно надо куда-то бежать! У тебя постоянно дела офигенной важности, о которых ты не хочешь ни с кем говорить. Тебе надо специально отключить телефон, чтобы не доставали звонками… Куда ты смылась с этим дурацким письмом прямо из карасевого кабинета?

— Я все тебе расскажу, когда придет время.

— Что расскажешь? Где напилась до беспамятства? Ты считаешь, что мне это важно знать?

— Ты должен мне доверять, Оскар. Если ты не будешь мне доверять…

— А ты? Когда начнешь доверять мне ты?

— Я доверяю тебе больше, чем самой себе.

— Тогда рассказывай, где моталась? И зачем тебе нужен Греаль, объясняй!

— Для обороны, — призналась графиня.

— Для обороны чего?

— Крепости.

— Какой еще крепости?

— Я не могу сейчас тебе рассказать. Сначала мне надо самой разобраться.

— Тебе нужен прибор, чтобы вернуть своего ненаглядного Ханни, потому что пьянствовать без него не круто! Так? Эту крепость ты собираешься покорять? Один раз ты дезертировала в Слупицу и дверь захлопнулась, так? А самая вкусная бутылка осталась там, за стеной?

— Конечно…

— Конечно! С тех пор, как Валех швырнул тебя в дольмен, ты только и делаешь, что стараешься вернуться в прежнюю жизнь, и не надо себя обманывать! Не надо придумывать суперидей. Конечно, выйти замуж за гомика — не суперидея для дамы с твоим размахом. Надо подложить под эту тему что-то глобальное. А я, дурак, впрягся! Размечтался новый мир тебе подарить, но тебе не мир нужен. Тебе нужен один престарелый гомосек. Хочешь совет? Попробуй ему позвонить. Вдруг он сам созрел, чтобы кинуться к тебе в объятия?

— Врезать что ли тебе по морде? — предложила графиня.

— Давай! Драться проще, чем слушать правду. Давай, врежь! А я тебе больше скажу: как только ты получишь своего гомика, тебе он перестанет быть нужен. Ага! Тебе в этой жизни не нужно ничего кроме драки. И Греаль тебе нужен потому, что не идет в руки сам.

— Нет, я все-таки тебе врежу!

— Правильно, потому что плыть против течения, размахивая дубиной — это твое естественное состояние. Если течение прекратится и дубина утонет — ты сопьешься на берегу. Тебя нужно спасать от самой себя, но ты ведь меня убьешь, если я попробую сделать это.

— Рискни здоровьем.

— Останься в Майами, Мирка. Не уезжай далеко. Я тебе обещаю такой драйв, которого ты нигде не получишь. Ты мне нужна здесь и сейчас, потому что такой возможности никогда… ни в какой другой жизни, ни в каком другом романе у нас не будет.

— Но я не могу. Не сейчас.

— Тогда вали к своему Ханни и напивайся, — сказал Оскар и распахнул перед графиней дверь.

— Оскар…

— Убирайся! Дай мне хотя бы воспоминания о тебе сохранить… А знаешь что?.. И воспоминания забирай, чтобы не терзали душу, — сказал молодой человек и захлопнул дверь, оставив графиню одну среди квадратного зала.

— Тогда и я скажу тебе правду, — обратилась графиня к камере, спрятанной над дверью лаборатории. — Мой спившийся гомик Ханни, как ты изволил его величать, самый интересный, самый умный, тонкий и талантливый человек, которого я встретила в своей жизни. Ты рядом с ним — ничто, надутый пузырь, который лопнет и завоняет. Нужен он мне или нет — мое личное дело, но если ты еще раз… — пригрозила графиня и задумалась, потому не знала, какое именно наказание выбрать, а главное, за что товарища покарать. — Если тебя прет от ревности, обратись к психоаналитику. Понял меня, придурок? Твоя проблема решается в кабинете врача! — прокричала она и умолкла, потому что светлая полоса разрезала пространство зала.

— Ваше сиятельство! — воскликнул Копинский, выходя из лифта. — Рад видеть! — он приблизился к графине и элегантно поцеловал руку. — Окажите честь, выпейте со мною рюмочку коньяку.

— С большим удовольствием, — согласилась графиня. — Как вовремя. Как ты узнал, что я здесь?

— Не смею показаться бестактным, но ваша склока с мистером Шутовым распугала пеликанов на соседской крыше. К тому же… — Макс конспиративно склонился к уху графини. — Ваши поклонники уже стоят у ворот с плакатом. Не могут дождаться автографа.

— А что написано на плакате?

— Если не ошибаюсь: «Виногробова М.»

— И все?

— Все.

— Это не мои поклонники. Поедем на яхту, Макс. Дернем по рюмочке, пока я не совершила убийство.

— Шутов обидел тебя? Скажи, и я убью его.

— Нет! — запретила графиня. — Шутова не трогай! Я сама его убью, когда сочту нужным.

Графиня спустилась вниз. Человек с плакатом дежурил у ворот, и даже не собирался домой, несмотря на то, что вечерело, и буквы на плакате уже не читались издалека. Человек устал, присел на бордюр, но, заметив графиню, встал и выставил плакат впереди себя.

— Нет, — ответила по-русски графиня. — Не смотри на меня жалобно. У меня другая фамилия.

Она еще надеялась, что Оскар выйдет за ней; надеялась, что попросит прощения и вероятно будет прощен… «может быть, — рассуждала графиня, — потому что он прав. Никто не виноват, что совершенно разные люди так трагически друг на друга похожи. Может быть, он поймет это раньше, чем машина отправится к пристани?»

Оскар не вышел. Вместо него вышел Макс и распахнул перед графиней дверцу авто. Ее сиятельству не осталось ничего, кроме как принять приглашение.

— Вот это да! — удивился вопросу Копинский. — Не знаю. Понятия не имею, что делать. То есть, мне известно о том, что есть такая тема, как проклятие Ангелов. Мне даже известно, что этих проклятий немало. Приятно, однако, сознавать, что и на эту тварь есть управа. В том числе, да… ты права, Ангел в человеческом образе, умирает медленной и мучительной смертью, но… как остановить процесс, ей-богу не знаю. Я не так хорошо знаю Ангелов, — улыбнулся Макс.

— Но наверняка знаком с людьми, которые знают Ангелов хорошо. С людьми, Макс. Меня интересует, с кем из людей можно поговорить об этом. Сами Ангелы вряд ли снизойдут до моей проблемы.

— Знаю одного человека. Но ты его знаешь не хуже меня.

— Ах, черт! — осенило графиню.

— Человека, которого вырастил Ангел-Привратник. Человека, которому их образ жизни знаком и понятен. Но, если помнишь, союз человека и Ангела был расторгнут, и вряд ли персона, о которой мы говорим, захочет обсуждать эту тему.

— Разумеется, не захочет, — согласилась графиня. — Но я заставлю.

— Если ты действительно нашла Мертвого Ангела… если это не заблуждение…

— То что?

— Будь осторожна.

Прежде чем опустошить рюмку, графиня достала телефон и убедилась, что Оскар не позвонил. Не приехал на пристань, не заставил Густава подать трап. Одинокий «Гибралтар» качнуло волной от проходящего катера, и вечерняя иллюминация пристани заиграла разноцветными огоньками на гладком боку бутылки. В этот вечер графиня решила напиться всерьез, но хмель не шел, а головная боль мешала забыться.

Не успело Солнце подняться над Флоридским проливом, как графиня растолкала человека, спящего у ворот «вандер-хауса». Приказала ему встать и отвечать на вопросы. Человек схватил плакат, но графиня вырвала его из рук незнакомца и швырнула на землю.

— Отвечай! — приказала она. — Быстро говори, что надо?

Дом Копинского спал. Спали окрестные дома. Напуганные пеликаны вернулись на крышу. Еще не шумели машины, еще не дули ветра. Еще не улеглись ночные ароматы трав, но графиня была уже зла как пантера:

— Немедленно признавайся, что от меня хочешь, иначе вызову полицию. Кто тебя подослал?

Сонный человек протер глаза и полез за пазуху. Кулек с документами выпал из рук и рассыпался на газоне. Человек нагнулся за ним, но вдруг выпрямился, словно испугался пинка.

— Быстро! — торопила графиня.

— Я хотел…

— Что хотел? Излагай четко и кратко. У меня нет времени слушать блеяние.

— Я хотел купить у вас…

— Что купить?

— Авторские права на рукопись, которую вы предлагали московским издательствам.

— Какую рукопись? Фантазии Бессонова об уральской зоне?

— Точно так, — кивнул человек и все-таки поднял с травы паспорт. — Вот мои документы. Я Савелий Некрасов, представитель Украинской торговой компании здесь, в США, проживаю… впрочем, я оставлю вам координаты. Если примите решение, дайте мне знать.

— Авторские права на Яшкины тексты? — не верила ушам Мирослава.

— Точно.

— Зачем?

Человек оробел, словно не ожидал такого вопроса.

— Я заплачу хорошие деньги. Насколько мне известно, вы — законный правообладатель.

— Я спросила, зачем? Ты понимаешь русский язык, товарищ Некрасов?

— Затем, что я хочу… завладеть авторскими правами на данное произведение.

— Для особо проницательных представителей Украинской торговой компании уточняю вопрос: зачем тебе нужно владеть правами?

— Хочу разместить произведение господина Бессонова на сайте нашей компании.

— Где? — улыбнулась графиня. — Товарищ Некрасов из Украины, ты знаешь, сколько издательств я закрыла, пока пыталась опубликовать это? Хочешь, чтобы накрылась всемирная сеть?

Реакция собеседника на безобидную шутку ошеломило графиню. Сначала Савелия бросило в краску. Он запыхтел, упал на колени, сгреб бумаги, лежащие на траве и, не прощаясь, кинулся наутек. Господин Некрасов растворился на длинной улице с высоким забором, и даже визитки после себя не оставил. Оставил только фирменную ручку, которая выпала в траву с документами. Ручку поднял Оскар и довольно внятно прочел на ней название фирмы, а так же телефоны и электронные адреса.

— Сколько он тебе предложил? — спросил Оскар.

— Черт знает что происходит! — пожала плечами графиня. — Надо что ли самой почитать на досуге Яшкины сочинения. Вдруг интересно. Между прочим, доброе утро вам, мистер Шутов. Что так рано проснулись? Скверно почивали?

— Деев разбудил, сволочь! — ответил Оскар.

— Каков негодяй!

— Вовремя разбудил. Интересно было за вами понаблюдать. Надеюсь, ты не собираешься продавать Яшкин труд?

— Смотря, сколько даст.

— Прочти сперва. И мне дай читнуть, раз такое дело. И еще… позвони, пожалуйста, Дееву. Он в курсе, что ты шатаешься по Майами. Объясни ему по-французски, если он русский язык забыл, как выглядит глобус. Заставь его выучить наизусть: когда у них день — у нас ночь, а когда у нас ночь — то я сплю. Или, по крайней мере, пытаюсь!

— Значит, барбос еще жив.

— Именно поэтому ему опять нужны деньги. Все, что я послал, ушло на погашение долга друзьям Даниеля. Теперь ему в Париже никто взаймы не дает. Он сидит в студии у какой-то подруги и мечтает перебраться в Германию, открыть фирму по угону автомобилей и продаже их на российском рынке. Под это дело ему нужен кредит. Мирка, держи меня, потому что я что-то с ним сделаю. Если тебе дорог Деев, держи меня крепче!

— Я же сказала, что займусь Деевым, как только разберусь с Эрнестом, — напомнила Мира. — А теперь… ты только не злись, но мне придется снова уехать в Европу. Не к Ханни. К Зубову. Если интересно, объясню зачем.

— Катись, куда хочешь, — махнул рукой Оскар.

— Сам катись! — рассердилась графиня. — Кто ты такой, чтобы распоряжаться мною? Ты мне не муж, не брат, не отец родной. Даже не любовник! И никогда им не станешь! Знаешь, почему ты никогда не станешь моим любовником?

Оскар уже ничего не желал узнать. Он поднимался по лестнице и пропускал мимо ушей упреки графини.

— Идем! — крикнул он с верхнего этажа. — Идем мириться! Поднимайся, поболтаем с нашим приятелем на свежую голову.

Глава 3

— Привет, «автор»! — поздоровался Оскар Шутов с чашей. Темная комната наполнилась светом, отраженным параболическими зеркалами.

— Здравствуй, — появилось на мониторе. Графиня улыбнулась и спряталась за спину Оскара.

— Если мы обидели тебя вчера, сорри… Мы были немного уставшие, понервничали. Да и сами слегка поругались.

— Что ж… — ответила машина, — нам не привыкать к такому отношению.

— Как прошла ночь? Как дела?

— Что тебе надо?

— О! — Оскар обернулся к графине. — Сейчас такой текст пойдет — закачаешься! Скажи нам, пожалуйста, «автор», чем ты занимаешься, если не стоишь на воротах дольмена?

— Еще раз повторяю: паранаукой.

— А я все равно не понял, что это?

— Как же тебе объяснить? Есть люди, которые не имеют слуха, но хотят музицировать. С ними занимаются специальные педагоги: стучат им по голове, учат узнавать мелодии по вибрации крышки рояля.

— Так.

— Есть люди, которые хотят танцевать, не имея ног. Для таких делают специальные кресла, и партнеры, активисты общества милосердия, танцуют с ними. Есть спортсмены-инвалиды, для которых устраивают специальные олимпийские игры.

— Есть, — согласился Оскар. — И что?

— А есть «ученые», которые не имеют образования и ума, но очень хотят заниматься наукой. Такие пишут фантастику и надеются, что их сочинения повлияют на цивилизацию больше, чем библиотеки научных рефератов.

Оскар обернулся.

— Как тебе? — шепотом спросил он и удивился озадаченному лицу графини.

— Почему он говорит про людей? Спроси, он человек или кто?

— Нельзя. Обидится.

— Пожалуйста…

— Думаешь, я не спрашивал? Если так ставить вопрос, то разговор очень быстро закончится.

— Спроси как-нибудь по-другому.

— Скажи нам, пожалуйста, «автор», для чего ты занимаешься паранаукой? Ты хочешь открыть законы, которых нет в природе?

— Нет, хочу найти объяснение тому, что мне непонятно. Хочу найти понятное для себя объяснение.

— Почему ты не хочешь просто заняться наукой?

— Мне не хватает науки. Вопросы, которые ставит наука перед собой сейчас, для меня в общих чертах уже не имеют смысла.

— Ты знаешь на них ответ?

— Не…е! Откуда? Ответ для меня потерял значение раньше, чем встал вопрос. А вопрос, который хотелось бы поставить перед наукой лично мне, пока что не имеет смысла для самой науки. Боюсь, что я не доживу до времен, когда мои вопросы обретут смысл.

— Спроси, кто он, — умоляла Мира.

— Погоди, — отмахнулся Оскар и снова обратился к Греалю. — Какие вопросы тебе важны? Ты хочешь открыть что-то до того, как открытие понадобится твоей цивилизации?

— Цивилизация меня не волнует. Я ее, а она меня. Меня волнуют другие вещи.

— Вот это да! — удивился Оскар. — Все равно, я не понял смысла паранауки.

— Смысл в том, чтобы выплеснуть бандитствующую энергию, которая разрушает меня. Если я не занимаюсь паранаукой, энергия не уходит. Она кипит внутри, и я начинаю болеть. Если я не занимаюсь паранаукой, растения вокруг меня не растут, ломается техника, бьется посуда, животные убегают, а друзья считают, что у меня проблемы. Но если я занимаюсь паранаукой — я в полной гармонии с миром, который мне неуютен, потому что мир, в котором мне приходится жить, совсем не приспособлен для моих нужд.

— Поняла? — обратился к графине Оскар.

— Надо же… не у меня одной такие проблемы.

— Подожди еще…

— Как его зовут, спроси. Нет, спроси, где он живет? Спроси, знаешь что… Погоди, дай подумать!

— На личные вопросы он не ответит.

— А ты спроси. Дай я спрошу…

— Отвяжись от него! И не спорь! Мне виднее… Знаешь, как далеко он умеет послать?!

— Ну, спроси его хоть о чем-нибудь, пока не послал. Спроси о нас. Что с нами будет, спроси?

— Откуда он знает?

— Как он относится к нам, спроси.

— Сейчас, — Оскар развернулся к Греалю. — Скажи, пожалуйста, как ты относишься к Мирославе?

— Ей надо поучиться манерам.

— В каком смысле?

— Женщина в ее статусе не должна напиваться и сквернословить.

— Это точно.

— Много редакторской правки после нее, и читатель недоволен.

— Издевается, — пояснил Оскар. — У нашего собеседника хорошее настроение.

— Не будем обсуждать мое настроение.

— Хорошо, меняем тему.

— Меняем, — согласился прибор.

— Предложи сам. Какая тема тебе нравится больше?

— Мне бы понравилось, если б вы закончили болтовню и обратили внимание на внешние камеры. У ворот стоит такси. Стоит давно, а вы не слышите домофона. Пора бы узнать, в чем дело.

Мира с Оскаром выбежали к воротам и увидели заплаканную Юлю. На девушке не было лица. Она израсходовала все слезы и только вздрагивала, отворачиваясь от случайных прохожих.

— Эрнеста украли… — всхлипнула Юля.

— Тьфу ты! — вздохнул с облегчением Оскар и вернулся в дом.

— Я дала ему двадцать баксов, — объяснила девушка Мире, — чтоб выпил кофе и подождал меня у магазина. Ушла на секунду. Выхожу — его нет. Я искала, ждала, думала, сам придет. Мира, его украли! Или он убежал?

— Погоди. Кто украл?

— Не знаю. Он как будто провалился сквозь землю.

— Где это было?

— По дороге на Лоудердейл.

— Господи, горе-то какое… — графиня взяла у водителя такси салфетку, чтобы вытереть Юлины слезы. — Погуляет — вернется.

— Самка я усатая!

— Юля, он взрослый парень!

— Он ведь не знает адреса, а я не догадалась дать ему старый мобильник.

— О чем я тебя просила, когда привезла Эрнеста в Майами? Подружиться, поговорить, дать ему понять, что во Флориде есть человек, к которому можно всегда обратиться. Разве я просила его охранять?

— Мира, он же ребенок!

— Он взрослее нас с тобой, и привык делать то, что взбредет в голову.

— Но он ведь вырос в монастыре!

— Я не говорила, что он там вырос. Монастырь дал ему кров, но братья видели его дома через сутки на третьи. Эрнест лазал по всему острову в пляжных трусах, не спрашивая разрешений, но всегда возвращался в келью. Слышишь, Юля? Всегда! Возвращался туда, где его слушали и понимали. Сейчас же успокойся и расскажи, как вы проводили это время?

— Замечательно, — прошептала Юля и слезы, повисшие на ресницах, снова покатились по щекам. Графиня взяла у водителя вторую салфетку.

— Случилось что-то ужасное, мэм? — догадался таксист.

— Погоди, — отмахнулась Мира. — Итак, вы подружились? Юля! Возьми себя в руки и расскажи, завязались ли между вами теплые отношения?

— Завязались и даже очень.

— Значит нечего переживать. О чем вы разговаривали?

— О душе.

— О душе?

— А что? Нельзя? Эрнест так здорово все рассказывал, такие интересные вещи… Он сказал, что мы совершенно все не так понимаем, потому что в наших книжках на эту тему ничего не написано. Мне было так интересно…

— Все вы делали правильно, — утешила графиня девушку. — Просто замечательно, что вы говорили на «душевные» темы. Никуда не денется. Нагуляется и придет.

— Он не найдет дорогу. Я сама в том районе впервые. Просто на шоссе была авария, мы повернули на Лоудердейл… Мира! Он даже не смотрел на дорогу, все время со мной говорил.

— Эрнест хорошо ориентируется. От него захочешь удрать — ничего не выйдет. Этот парень умеет находить людей, которые ему нужны. Не думаю, что во Флориде кто-то, кроме тебя, станет с ним говорить о душе.

— А если его украли? — переживала Юля. — Зачем ему убегать от меня? Там некуда убегать. Там местность, как на ладони, только дорога и магазин. Нет даже кустов, в которых можно укрыться, а я сама взяла и оставила его на улице. Думала, ему скучно будет со мной в магазине. Или его украли, или с ним что-то случилось. Если бы он просто хотел уйти, сказал бы заранее, так ведь?

— Нет, не так. Даже если с ним что-то случилось, ты здесь ни причем. Эх, надо было тебя предупредить, что он за фрукт.

— О чем? — Юля уставилась на графиню широко раскрытыми глазами, и капли снова повисли на мокрых ресницах. — Я должна была сама догадаться, что его нельзя оставлять! Он же не умеет вести себя в городе. Что делать, Мира? Надо что-нибудь делать, потому что… Может быть, на греческом острове все люди одинаково хорошие, а здесь разные попадаются.

— Все, говоришь, обыскала?

— Все! Охранников на ноги подняла. Мы обегали весь магазин. Там некуда деться, потому что вокруг пустырь. Мира, кто мог его похитить? Он скрывается? Кому он был нужен?

— Да никому! Сто лет такой подарок никому не нужен!

— Он, правда, не прячется здесь от злодеев? Я оставила машину на парковке, написала ему записку. А если он читать не умеет?

— Умеет!

— В самом деле?

— Спорим на двадцать баксов? Что-что, а читать он умеет великолепно!

Юля пуще прежнего залилась слезами.

— Могу я помочь, мэм? — спросил водитель.

— Можешь, — ответил внезапно появившийся Оскар, и кинул в такси кейс с прибором. — Откуда ты ее привез? Едем обратно, посмотрим, куда делся засранец.

Таксист сообразил, что дело пахнет погоней, и резво пустился в обратный путь. Представитель украинской торговой фирмы прыгнул на газон при виде летящей машины. Савелий шел к дому Макса пешком с портфелем в руках. Вероятно, нес на подпись бумаги, и не ждал лобовой атаки из-за угла.

— Русские? — догадался водитель, поглядывая на кейс. — Русских видно издалека по ядерным чемоданчикам, — он обернулся к пассажирам с широкой улыбкой, но скоро понял, что шутка не удалась, и резко поменял тему. — Вернется, не плачь! Не вернется — другого найдешь.

— Если б я знала! — причитала Юля. — Если бы я только знала, положила бы ему в карман телефон!

— Хватит кудахтать! — рыкнул на подругу Оскар. — Сказал, найдем — значит найдем.

— Главное, чтобы он не попал в беду.

— Он попал в беду задолго до знакомства с тобой, — сообщила графиня. — Уж и не знаю, ребята, правильно ли я сделала, что привезла его. С другой стороны, куда его девать? Валерьянычу поручить? Его дома никогда не бывает. Узнает Розалия, кто на даче живет — втык профессору будет. Спасибо, что эта добрая женщина нас пока терпит. К тетке Серафиме — последняя наглость. Я и так загрузила старушку проблемами. А к кому еще? Фрау Марта?.. Царство небесное этой удивительной фрау! Больше нет на Земле людей, которым я доверяю.

— Нельзя отправить его назад, в монастырь? — спросил Оскар.

— Нельзя. Если б ты знал, чего мне стоило его оттуда забрать. Проще выпросить у Ангела Стрелы.

— Как долго он будет квартировать у Юльки?

— Пока я не пойму, как решается его проблема.

— Оскар… — обиделась Юля, — что ты говоришь? Мира, не слушайте его! Пусть живет, сколько надо. Места полно. Просто я за него волнуюсь.

— А если она не поймет, как решать проблему?

— Значит, потерпишь! — рассердилась графиня. — Я к Юле обратилась с просьбой, а не к тебе!

— Не обращайте на него внимания, — умоляла девушка. — Оскар такой злой из-за Макса. Он теперь всегда злой.

— Ты не должна волноваться, Юля. И ты, и я… и даже твой психованный бой-френд, делаем все, что можем. Но наши возможности не беспредельны. Эрнесту терять в этой жизни нечего, только поэтому я взялась за его дела. Гуманнее было бы посадить его в клетку. Гуманнее по отношению к нам, не к нему. Его всегда тянет к людям, а люди реагируют на него по всякому. Я сама его посылала… Не сразу мне стало интересно слушать то, что он говорит. Должно пройти время. Зря мы не говорили по-русски… Привык бы к языку, был бы дополнительный повод не убегать от нас далеко. Черт знает, что с ним делать! Я в полной растерянности!

— Разве он знает русский? — удивился Оскар.

— Если набраться терпения, он вспомнит даже древне-арамейский. Только надо очень набраться терпения. Я не хотела до поры до времени тревожить его память, но, может быть, пришло время? Греческим он пользовался каждый день, греческий не в счет. Он забудет его быстрее, чем монастырские правила. По-английски он читал, потому что богатый британец завещал ему свою окаянную библиотеку. Даже заказал экслибрис с именем Эрнесто Аккуро, прежде чем отправиться в мир иной. Даже притом, что большую часть библиотеки Эрнест раздарил, собрание впечатляет!

— Аккуро… — произнес Оскар по буквам. — Значит, он не грек, а испанец?

— «Аккурус» — было написано на иконе, которую мы нашли в кабинете Карася. — Ты увлекался ангельским языком, тебе виднее, что означает слово.

— Понятия не имею, — признался Оскар. — И греографа похожего ни разу не видел.

— И я не знаю, — добавила Юля. — Возможно, оно означает имя.

— Надо у Жоржа спросить, — решила графиня. — Я знаю одно: член Британского королевского научного общества по фамилии Аккуро таинственно сгинул. После ученой деятельности мистера Аккуро на территории королевства осталась группа сподвижников, которые сгинули один за другим вслед за своим предводителем. А также трактат, сожженный одним из них. Прежде чем кинуться с крыши вниз головой, этот деятель и завещал Эрнесту фамильную библиотеку. А в завещании была интересная фраза: «Все книги мира не стоят той, что досталась огню».

— Ты занималась его биографией? — спросил Оскар.

— Примерно та же история случилась в Сорбонне. Кстати, французский язык у нашего беглеца в таком же законсервированном виде. И не только французский. С тех пор, как человечество обуял технический прогресс, в каждом городе, где развивалась наука, были попытки собрать похожие группы. Неизвестно кто, неизвестно зачем ангажировал самых смелых ученых. Никаких открытий они не делали, зато загадочно умирали. Я держала в руках статью о том, как французская полиция начала века гонялась по стране за рукописным трактатом, где содержался компромат на христианскую веру. Вместо трактата они нашли обложку с охапкой рваных страниц, которые потом отдали университету. Такое страшно показывать в музеях. Как будто листы кто-то жрал и умер от несварения. Только в России, благодаря твоей матушке, книгу удалось спасти. Чаще всего до текста дело не доходило. Французы публиковали фрагменты той самой «сожранной» рукописи, которые всплывали в частных коллекциях. Они разлинеены точно как твой трактат, но не заполнены даже на полпроцента.

— Полпроцента — гигантский объем информации! — заметил Оскар — Интересно, что туда вписано?

— Не знаю! В статье, которую я читала, исследовали «неизвестные доселе приемы рунического письма», и не более.

— Удивительно, — восхитилась Юля, — как можно было в начале века создать техническую документацию на такой сложный прибор, как Греаль?!

— Можно, — уверенно ответил Оскар.

— Можно, — согласилась с ним Мирослава.

Когда Оскар вынул из кейса старую камеру, таксист успокоился, а, получив чаевые, перестал шутить и сразу ретировался с места события. Юля подошла к машине, брошенной на парковке. На лобовом стекле черным маркером было написано послание беглецу. Рядом не было никого. Местность с первого взгляда не понравилась Мире. Нелепый магазин у дороги, небольшая стоянка и ничего. Только пустырь, огороженный бетонным забором.

— Что за забором? — поинтересовался Оскар и сверился с картой. — Здесь не должно быть ничего похожего. Даже дорога идет под другим углом.

— Сдается мне, что там военная база, — предположила графиня. — Если мы действительно тащимся в Лоудердей, это она и есть. Мне знакомы такие заборы. Оскар, точно тебе говорю, авиабаза или чего покруче!

— И что это значит? — не понял молодой человек.

— А черт его знает, что это значит.

— Здесь у входа в магазин мы расстались, — объяснила Юля графине. — Немного постояли, потом я дала Эрнесту двадцать баксов, но он не сразу пошел пить кофе. Он еще цитировал греческих богословов, правда, я мало что понимала. Честно говоря, у меня от богословов еще с вечера голова болит. Я сказала: давай, поговорим об этом дома, потому что я могу забыть, что собиралась купить. Я еще подумала: он наверняка пить хочет. Невозможно так долго разговаривать на сухую глотку. Я б не смогла. А потом вернулась — его нет.

— А время в магазине летит быстро… — продолжил Оскар.

— Что ты говоришь!!! Меня не было пять минут!

— А то я не знаю!

— Я же смотрела на часы! Я же знала, что он один.

— Во сколько дело было?

— Между десятью и половиной одиннадцатого утра, — доложила Юля.

— Обратила внимание? — спросил Оскар графиню. — Между десятью и половиной одиннадцатого прошло не больше пяти минут.

Он настроил прибор и посмотрел в сторону бетонного забора, заслонившего линию горизонта.

— Видишь его? — волновалась Юля. — Посмотри на стоянку. Тут были какие-то тачки. Он мог уехать с ними.

Охранник приблизился к человеку с камерой сзади, но, заметив Юлю, мешать не стал.

— Всю охрану на уши подняла? — спросил между делом Оскар.

— А что? Нельзя было? Мира…Я ведь еще сообщила в полицию. Видно что-нибудь или нет?

Оскар изучил забор посредством прибора и ничего не ответил. Он проследил камерой путь от машины до крыльца магазина, дошел до угла и изучил пустырь между стеной и парковкой, затем подозвал Мирославу и предложил ей запись.

В черно-белом изображении Мира узнала Юлю, которая шла от автомобиля к дверям магазина и жестикулировала, словно говорила сама с собой. У крыльца, выбирая тележку, она перестала махать руками и только кивала, оборачиваясь к воображаемому собеседнику. Кивала, пока не зашла в помещение, а, выйдя, встала, как вкопанная. Мира видела растерянность в глазах девушки, видела, как она металась по крыльцу, как подбегала к охраннику, расспрашивала людей у машин. Ее паника была вполне объяснима, невероятно было только отсутствие на картинке Эрнеста.

— Все поняла? — спросил Оскар.

— Изображение хреновое. Если здесь стоят камеры наблюдения, а они наверняка здесь стоят…

— Спорим на голую задницу Деева, что камеры в этом секторе с утра не работали?

— Будем считать тебя собственником голой задницы Деева, — согласилась графиня. — Дальше что?

— Смотри внимательно фон! Не на Юльку смотри, смотри на теневые участки, мимо которых она идет. Видишь белое пятно, которое движется за ней от машины? Сюда, на тень козырька смотри, на светлом его не видно.

Графиня убедилась, что облачко в форме человеческой головы действительно двигалось за Юлей пунктиром, из тени в тень.

— Ну, да…

— Видишь, где встал? Видишь, куда повернулся? — Оскар еще раз направил камеру на объект, который привлек внимание белой тени. — Видишь, что там?

С помощью прибора графиня вгляделась в заграждение предполагаемой авиабазы. Ровная стена вдруг обрела неестественную выпуклость и напомнила цилиндр высотою с забор и толщиной в два обхвата.

— Видишь? — спросил Оскар. — Ни черта ты не видишь! Или не хочешь увидеть? Смотри внимательно и старайся не дергать камеру. В тень смотри!

На теневой полосе Мира разглядела пару таких же белесых фигур с большими головами на тонких шеях. Заметив Эрнеста, фигуры замерли, потом засуетились, стали размахивать тонкими ручонками и, в конце концов, разбежались. Светлый силуэт вдруг возник на фоне цилиндра и тоже пропал на границе света и тени. Мира достала ствол и посмотрела сквозь бетонный забор на ровное, каменистое поле. На территории базы не было даже утлой постройки, ничего такого, что могло укрыть беглеца.

— Настрой Стрелу на откат хронала, — попросил Оскар.

— Не могу.

— Мирка, всего-то несколько часов назад! Как не стыдно?! Напрягись и заставь ее сдвинуть хронал.

— Не умею я! — призналась графиня. — Как ты не понимаешь? Я не физик! Я не понимаю самого принципа этих сдвижек, поэтому не могу транслировать нужную мысль на кристалл. Что ты хочешь от глупой тети? Мне бы со своим измерением разобраться.

— Ну, да! — согласился Оскар. — Тяжелый случай.

— Что ты хочешь узнать? Вошел он в портал или нет? Понятное дело, вошел. Иначе бы не сгинул. Если там военная база, глазастые «ниночки» имеют постоянное представительство на заборе.

— Если грек вошел в портал, можешь с ним попрощаться. Только Юльке не говори, чтобы за ним не полезла. С нее станется! Пусть лучше ждет и переживает.

— Думаешь, он не найдет дорогу обратно?

— Мирка, ты меня удивляешь! — возмутился Оскар. — Подумай головой, легко ли человеку выйти из такого портала?

— Не дай Бог, — согласилась графиня. — Если, конечно, кто-нибудь с той стороны не поможет.

— Головастики — вряд ли. Как они ринулись от него, видела?

— Ему мог помочь любой дежурный Привратник.

— Здесь не дольмен. Здесь никакого Привратника быть не может. А даже если дольмен… Там, где гуляют глазастые головастики, Привратники отдыхают. Смотри, какое расстояние было между ними и греком… Даже я бы успел запереть портал, но они почему-то не заперли.

— Хотели заманить?

— Не знаю. Смотри: грек подошел к забору и сгинул. Откатим хронал на минуту вперед, на две, на три… на десять. Не видно, чтобы он возвращался к стоянке.

— Таки влез в портал, — согласилась графиня. — Эрнест всюду лазает. На острове тоже военная база, и там он был своим прихожанином. Гулял по охраняемой территории и читал проповеди караульным. Мне почтальон рассказывал, что парня заслали на остров потому, что любил гулять, где не надо.

— Америка — не самый маленький остров, — предупредил Оскар графиню. — Если ты до сих пор считаешь, что это была удачная идея…

— Хорошо, если он не сгинет в заборе, я увезу его на Багамы. Арендую остров и увезу, только давай сначала найдем гуляку.

— У этой твари человеческий паспорт был?

— Был. Я сама его делала.

— Как ты сделала фото на документ? Объясни, иначе я соображать перестану.

— Элементарно, — объяснила графиня. — Отвела его к человеку, который занимался фальшивыми документами. Заплатила деньги. Человек сделал.

— Каким образом человек умудрился сфотографировать привидение?

— Понятия не имею. Он — человек Жоржа. Я знаю только его телефон, который меняется после каждого клиента.

— Ты видела паспорт? Ты его открывала?

— По-гречески не читаю. Латинскими буквами было написано верно. Фотография… я не вглядывалась в фотографию. Для меня все греки — красавцы, все на одно лицо. Может, там был не Эрнест, а похожий парень?

— Вы проходили паспортный контроль! — напомнил Оскар. — Там очень внимательно смотрят в рожу.

— И что?

— Если он, в самом деле, Мертвый Ангел, надо принимать меры. Он не может просто так гулять по Флориде. Этот фантом не должен тусоваться вблизи людей. Эккур он или не Эккур — мне без разницы. Если вернется, бери за руку и увози куда хочешь. Хоть на ключ запри. Я бы все-таки вернул его в монастырь.

— Ни за что! Ты не знаешь, через что я прошла…

— Но ты не знаешь, чего тебе будет стоить его беготня по Флориде. Здесь военные базы через каждые двести миль, а порталы и того гуще.

— Он же бывший Привратник! Порталы — его родная среда. Может, выйдет?

— Не понимаю, каким местом думает ваше сиятельство! Знала, что я работаю с открытым дольменом, и привезла сюда Мертвого Ангела, да еще Привратника!

— Не тебе, а Юле. Я специально поручила Эрнеста ей, чтобы он не терся возле дольмена.

— Не нравится мне идея… лезть за твоим красавцем в портал.

— Тебя и не просят. Я знаю, кого попрошу. Вот! — решила графиня. — Так я и сделаю! Я Густава попрошу за ним последить. Эта сволочь видит порталы и привидения без приборов. И через заборы лазать умеет, и спрос с него маленький. Решено!

— А кто будет дежурить на «Гибралтаре»? Копинский?

— Перестань гонять Копинского из дому, и он не будет ночевать на яхте, как бродяга.

— Я его гоняю?

— Макс жаловался, что ты ему в собственном доме жить не даешь.

— Я работаю на эту сволочь, — напомнил Оскар. — Потерпит. Джульетта!!! Мы уезжаем, — он направился к машине, исписанной черным фломастером, Мира последовала за ним. Вскоре к ним присоединилась печальная Юля. — Едем домой обедать. И без соплей! О-кей?

Юля кивнула.

— Не расслышал.

— Да, — неуверенно ответила девушка.

— Не почувствовал оптимизма в голосе. Все о-кей?

— Ничего не «о-кей»! — психанула девушка. — Мира! Ничего ж не «о-кей»! Зачем вы со мной, как с дурочкой?! Ничего похожего на «о-кей»! Совсем ничего!

В Юлиной квартире были не только гостевые комнаты, но и столовая с видом на море, длинный балкон и бассейн, доступный только жителям дома. Всю это роскошь Оскар арендовал в память об элитной московской квартире, в которой ему не дали пожить с подругой. Арендовал и гордился собой. Юлю же радовала возможность принимать побольше гостей, но в ее майамскую квартиру никто не ехал: ни родственники, ни подруги. Даже графиня толком не погостила. После исчезновения Эрнеста, Юлю не радовало совсем ничего. Девушка разбила блюдо, стараясь приготовить обед, но решено было все-таки пообедать. Пообедала даже Сара Исааковна, полакомилась из Юлиной тарелки ломтиком яблока.

— Америка не остров, — напомнил Оскар графине. — Вернется — на «Гибралтар» его, на рейд и пусть гуляет по палубе до твоего возвращения.

— Если Эрнест долго жил в монастыре, ему привычно будет искать убежище в церкви, — предположила Юля. — Что если нам обойти все приходы и предупредить священников? Мира?..

— А толку? Для него вся Земля — один большой приход. Все люди — братья и сестры. Зачем ему монастырь? Он и в тюрьме прекрасно себя почувствует. Монастырь нужен был тем, кто хотел от него избавиться.

— Не надо было с ним о душе…

— Юля! Причем тут душа? У него в голове никаких понятий о жизни, — сообщила графиня. — Ему все равно, куда идти; все равно, с кем дружить; все равно, о чем и на каком языке разговаривать. Там нет ничего, кроме его собственных фантазий о человечестве. Это существо, напрочь лишенное стереотипов, и место ему в дурдоме, поэтому, друзья мои… вернется он или нет, вы ни за что не несете ответственность. Густав теперь за него отвечает, и точка!

— Да, Эрнест не от мира сего, — согласилась Юля. — Даже не понимает, зачем запирать дверь машины. Я говорю, угонят, а он не знает, что такое угон. Я говорю, ты придешь, а машины нет. А он: ну и что тут такого? Если он не вернется, я себя не прощу.

— Если он не вернется, значит на то воля Автора, — сказала графиня. — Хотя… если предположить, что Эрнест действительно редкий лопух, я бы искала его не в приходах, а в библиотеках. Скопище книг действует на него магнетически. Ему кажется, что там закопаны истины. Стоит только воткнуть лопату — и свет познания нас всех озарит.

— Правильно, — согласился Оскар. — Валех тоже любил пообщаться со сбродом, но что с ним творилось, когда мы привозили в Слупицу книги! Кстати, ни одной не вернул. У Привратников в голове нет понятия собственности. А, между прочим, полезный стереотип.

— Разве Эрнест — Привратник? — удивилась Юля.

— Мне не удалось его понять, — призналась графиня, — не смотря на то, что я честно старалась. Что-то в нем от юродивого. На острове он ходил в дураках и творил что хотел. Рылся в погребе винной лавки, когда ему не нравился ассортимент. Хозяин терпел и даже не брал с него денег. Он сына родного в погреб к себе не пускал! Моя хозяйка не вякала, когда Эрнест рвал цветы с ее клумбы. Любого другого убила бы шваброй. Эрнеста никто не трогал. Даже монахи не обращали внимания, когда он являлся в плавках. Открывали ворота в любой час ночи. Почему? Ни один злодей не поднял палки на этого парня, притом, что он умеет достать своей простотой. Какая-то сила его защищает, она же, я полагаю, не дает ему стать человеком. Каждый раз, когда нам случалось поговорить «о душе», я не знала, как дальше жить.

— Почему вы сравниваете его с Валехом, Мира? Разве Эрнест — Привратник?

— Ты заметила, как он старается подражать людям?

— Подражать? — удивилась Юля. — Мне казалось, он старается быть на нас непохожим.

— Пока Эрнест жил на острове, он был уверен, что это все человечество. В Афинском аэропорту он охренел оттого, как нас много. Я думала, здесь в нем проснется что-то разумное.

— И что тогда? — спросила девушка. — Он перестанет относиться к нам хорошо?

— Надеюсь, ему расхочется быть человеком. Эта идея должна сама испариться из его головы. Пока он не узнает жизнь такой, какова она есть, пока не предпримет что-нибудь ради себя самого, я не знаю, как быть.

— А если он забыл свое прошлое, как какой-то древний язык? Мира, если он не помнит, кто он такой, мы расскажем?

— Рассказать-то расскажем, только вряд ли он нам поверит.

— Если островитяне знали, кто он, значит, дела не так плохи, — рассудил Оскар.

— Я не сказала, что знали. Я сказала, что на острове к нему по-особому относились.

— Еще бы не относиться по-особому к твари, которая не отражается в зеркалах.

— Боже мой! — осенило графиню. — Когда моя хозяйка заметила, что Эрнест повадился в гости, из номера пропали зеркала! Точно! Я еще спросила, в чем дело? Хозяйка сделала вид, что не понимает вопроса. Они все забывали английский, когда я пыталась что-нибудь узнать про Эрнеста. Как я сразу не догадалась? Решила, что у тетки в семье покойник или она просто кокнула зеркало, когда мыла. Но ведь она убрала зеркала из ванной и из прихожей…

— Не похож он на Мертвого Ангела, — пришел к выводу Оскар. — Максимум на воскресшего святого. Надо знать, что там за монастырь, и каких деятелей они почитают.

— Святого, который покровительствует путешественникам.

— Вот он и путешествует!

— Оскар!

— Что? Накололи тебя, ваше сиятельство! Фантома подсунули. Твой грек такой же персонаж, как Густав, неприкаянный жмурик трехсотлетней выдержки. Понятно дело: если каждый заезжий турист будет дергать по пустякам с того света… где же тут упокоишься? Мирка, есть схема, когда человек, формально умерший, может долго ходить по земле в прежнем образе. Я могу доказать. Да зачем доказывать? На Густава своего взгляни! С чего ты взяла, что грек — Эккур? На экслибрисе можно написать любую фамилию. Сходство с иконой Карася сомнительно уже потому, что на иконе старик. Когда нет убедительных, железобетонных доказательств, за Эккура можно выдать любого покойника. Между стариком на иконе и этим мальчишкой лет двести. Покажи мне паспорт с фотографией Эрнесто Аккуро, выданный… хотя бы в середине прошлого века.

— В Сорбонне хранится портрет. Довольно четкая гравюра руки художника, который работал над книгой. Он изобразил его на обложке четче любой фотографии. Мужчину средних лет. Если б ты это видел, ты бы не спорил.

— Он?

— Сто процентов! Я приличную сумму пожертвовала науке, чтобы мне дали подержать в руках обложку с портретом. Жаль, что сфотографировать не смогла.

— А кто на портрете, конечно же, не написано?

— Там было несколько рун. Богословы их перевели, как «неизвестный владелец книги».

— Все равно, — сомневался Оскар, — чтобы заниматься проблемой, нужно ее понимать. Мы не знаем, что такое проклятие Ангела. Как можно бороться с тем, чего мы не знаем?

— Узнаем, — объявила графиня, — мосье Зубов поможет нам разобраться. Густав тем временем найдет беглеца и последит за ним. Пока не вернусь, слугу от дела не отвлекать, сто грамм не наливать… Даже если Макс отвяжет яхту и уйдет с девицами в океан, черт с ними! Густава не трогать! Ты, Оскар, постарайся закончить работу, пока вы с Копинским убивать друг друга не начали. А Юля тем временем продолжит учебу и выбросит проблемы из головы. На кого ты учишься, Юля?

— Я?.. — удивилась девушка. — А разве Эрнест… А он… Мирослава, неужели он Ангел? Такой же Ангел-Привратник, как наш Валех?

— Нет, не такой же, — ответила графиня, — гораздо более безответственный, но я заставлю его вспомнить долг, и верну на рабочее место.

Проводы графини в аэропорт напоминали похоронную процессию из двух скорбящих и одного отбывающего в лучший мир. Завещание было объявлено, наследство разделено, речи сказаны, осталось совершить ритуал, вернуться домой и понять, что жизнь продолжается. Мира, как могла, торопила стрелки часов.

— Найдется, — успокоила она Юлю, — не переживай. Эккур — мой крест, а крест так просто с горба не скинешь.

— Если он Ангел, может быть, надо ему помолиться? — предположила девушка. — Должны же Ангелы слышать молитвы.

— Лучше купи ему книжку с картинками. Увидишь, он поселится у тебя навсегда.

— Нет, — возразил Оскар. — Он поселится на «Гибралтаре».

— Ума не приложу, — сокрушалась Юля, — зачем Эрнест погнался за гуманоидами?

— Двадцать баксов им хотел одолжить, — ответил подруге Оскар.

— Тогда почему они убежали?

— Может, боятся покойников?

— Может, ты не будешь надо мной издеваться? — обиделась девушка. — Я же серьезно! Представить себе не могла, что эти существа так бегают.

— Ты не видела, как наша Ниночка бегала на чердак.

— Точно, — подтвердила графиня. — Как балерина. Чувственно и грациозно.

— Опять вы со мной, как с дурочкой?

Шутки прекратились, когда процессия встала в очередь на регистрацию. Юля задумалась, а Оскар загляделся на пассажиров у соседней стойки.

— Встретишь барбоса — кэш не давай, — предупредил он. — Купи билет в Слупицу и пусть прячется на горе, пока о нем не забудут. Нечего ему делать в Германии. И так полиглот! Сколько можно! Купи ему автомойку где-нибудь на Балканах. Бог даст, еще год поживем спокойно.

— А ты помирись с Максом, — попросила графиня. — Мне этот человек нужен, а я даже не знаю, где он. С тех пор, как ты выгнал его из дома…

— Вон он… — Оскар кивнул в сторону компании, заполняющей декларации. — Глаза и уши прислал убедиться, что я не смоюсь в Европу. Узнаешь? Поклонник творчества Яшки Бессонова! Будет канючить рукопись, пока не получит в пятак. Ты еще не поняла, что рукопись здесь ни причем? Ему нужен предлог, чтобы постоянно вертеться рядом.

— Некрасов здесь? — удивилась графиня.

— Вон, у стойки! Третий бланк изводит. Я говорил, что он на Макса работает — ты не верила.

Мирослава пригляделась к плешивому затылку человека, похожего на представителя украинской торговой фирмы. Признала сходство, но проверять не стала.

— Веди себя так, чтобы Макс не посылал людей следить за тобой, и все обойдется, — посоветовала она.

Проводив графиню, Юля ни секунды не потеряла даром. Она сказала Оскару, что поедет в колледж, забрала машину и прямиком направилась в церковь.

До обеда девушка успела исповедаться, заодно расспросить своего духовного наставника об Ангелах. Юлю интересовало, каким образом можно установить контакт с этим существом, если оно отлучилось от человека. До обеда Юля узнала об Ангелах все, даже больше, чем нужно. Она узнала, что Мертвых Ангелов не бывает, что этот образ ей подсказала незрелая фантазия, духовное невежество, и вообще… не человечьего ума дело, что бывает с высшими существами, когда они проживут свой век.

Не удовлетворившись беседой, Юля пошла по книжным магазинам, скупила все, что касалось Ангелов, но ни в одной из книг не нашла ответа. Авторы отделались от Юли общими фразами об искренней вере, молитвах, идущих от сердца, благих намерениях и добродетельных поступках.

В тот день девушка твердо решила докопаться до истины. Она вернулась домой, до ночи шарила в интернете, общалась со знающими людьми, старалась мыслить логически, и нечаянно уснула щекой на клавиатуре. Такой конфуз приключился с ней первый раз и определенно должен был что-нибудь значить. Юля сосредоточилась на внутренних ощущениях и с ужасом поняла, что мыслить уже не способна. В ее измотанном организме работал только желудок. Чавкал, переваривал сам себя, и отвлекал мозг от мысли. Юля затолкала в себя печенья. Желудок занялся печеньем и оставил ее в покое.

— Так! — сказала себе девушка. — Или я или никто. Или сейчас или никогда. Канал связи есть, его не может не быть, потому что я знаю это. Верю и как никто другой хочу, чтобы моя просьба была услышана тем, от кого зависит выполнение просьб.

Девушка поставила зеркало перед экраном компьютера, зажгла свечу и начала молиться. Сначала ей помогал молитвенник, купленный в магазине, но чтение по-английски быстро ее утомило, и Юля продолжила молиться своими словами. Она попросила у Бога прощение за все, в чем считала себя виноватой. Она объяснила свое позднее духовное прозрение сложной ситуацией в семье и недостатком ума. Девушка дала понять высшим силам, что ей безумно нужно найти Эрнеста, в противном случае ему угрожает беда.

— Пусть он позвонит, где бы ни был. Пусть на его пути окажется телефон. Или пускай его голос достигнет меня как-нибудь по-другому. Ведь Ангелы могут говорить с людьми без голоса. Пусть я почувствую его присутствие где-нибудь в параллельном мире. Пусть произойдет что угодно, лишь бы он не покинул нас навсегда. Там, на острове, он скоро умрет, а мы постараемся для него что-нибудь сделать.

Юля обещала, что если высшие силы выполнят ее просьбу, она купит огромную книгу с картинками и будет сама ее читать умирающему Ангелу до тех пор, пока Мирослава не найдет, как избавить его от проклятья. Юля увлеклась и перестала видеть в зеркале отражение квартиры. Ей показалось, что молитва перенесла ее в тонкий мир, где небесный свет затмил собой тени. Белое облако поднялось над ее головой. «Нимб», — подумала Юля и даже не испугалась, пока облако не оторвалось от головы и не выпустило конечность, которая легла на ее плечо.

Девушка вмиг слетела с небес на землю. От ее крика проснулась Сара Исааковна и сильно заволновалась в клетке.

— Что с тобой, Джулия? — удивился Эрнест. — Посмотри, я принес тебе книгу. — В его руках была ветхая стопка страниц с закладкой из двадцатидолларовой купюры. — Случилось, что-то страшное? — не понял Эрнест, глядя в безумные глаза Юли.

— Ты меня напугал.

— Я принес тебе книгу.

— Эрнест, где ты был? Мы искали тебя повсюду! Почему ты ушел, не предупредив?

— Ты спросила меня о душе… Ты сказала, что не веришь богословам, тогда я обещал найти книгу, написанную ученым, которой ты сможешь верить. Я нашел, а ты сидишь здесь одна, даже дверь не закрыла. Джулия, дверь в квартиру нужно запирать, а то однажды вернешься, и нет квартиры.

— Ну и что? — удивилась Юля.

— Не нужно пугаться. Разве ты не знаешь, что на страх собираются все проклятия рода человеческого? Ангелы, несущие на крыльях смерть и боль, болезни и утраты, слетаются на страх человеческий, как на пир, потому что страх — пища, которая поддерживает в них жизнь. Послушай, Джулия, никогда ничего не бойся, потому за страхом наступит безумие. Пообещай, что в твоей душе не родится ни гнева, ни злобы. Не хочу, чтобы демоны растерзали тебя.

— Ты действительно ходил за книгой?

— Вот за этой, — Эрнест развернул страницы и стал водить пальцем по строчкам. — В редких книгах написано о душе также правильно, как здесь. Послушай: «Человеческая душа состоит из тончайших нитей, которые складываются из пульсирующих частичек света, словно жемчужины ожерелья, мерцающие в темноте. Но свет их человеческому глазу виден лишь в Ангельских Зеркалах. Каждая капля невидимой нити мерцает своим огнем. Ожерелья образуют узоры. Чем сложнее узор — тем мудрее душа. Прямая нить говорит о юности и простоте ее; нить, сплетенная беспорядочной древесной кроной — о способности к творению. Нить души похожая на ветку папоротника, упорядоченная и строгая, говорит о логике и понятии в точных науках. Но там, где нить оборвется, наступит безумие…» Помнишь, ты спросила, откуда берется душа и куда улетает из тела? — Эрнест указал на соседний абзац. — «Нить души человеческой ищет плоть, чтобы обрести опору, заглянуть в иной мир, полный тайн и загадок. Обретая тело, душа строит его по своему подобию. Растет вместе с ним, терпит беды, переживает радость, приобретает жизненный опыт, но, износив грубую ношу, оставляет ее…» Помнишь, ты спрашивала, чем занималась твоя душа до рождения? Слушай: «Все сущее ищет себе подобное, чтобы жить в счастье, а если не находит — живет в страдании. Страдая, душа подчиняется чужим законам, испытывая злобу и страх…» Джулия, ты не должна бояться, потому что ты — человек, а значит, тебя есть кому защитить.

— Правда, что ты Мертвый Ангел? — спросила девушка. — Правда, что ты когда-то был Ангелом-Привратником?

— Ангелы сильные, — ответил Эрнест. — Очень сильные. Они могут многое, я — не могу.

— Но ведь когда-то и ты был сильным? Эрнест, правда, что Ангел, превратившись в человека, теряет разум и умирает?

— Разум Ангела в его бесконечной памяти. Ангел без памяти обречен. Человек же, напротив, обретает свободу.

— А что нужно сделать, чтобы вернуть Ангелу силу?

— Смириться с судьбой и сила придет сама, — сказал Эрнест. — Только это будет иная сила, потому что сила человеческая в его будущем. Сила может быть колоссальной. Сила человеческая может быть такой, что Ангелу с ней не равняться. Просто человек не знает об этом. Он думает, что жизнь его — испытание. Он читает лживые книги и строит науки не для познания, а для того, чтобы облегчить свое страдание на Земле. Человек, самое сильное существо в этом мире, живет, отрекшись от себя самого. Живет так, чтобы никогда не узнать истинный смысл своей жизни, словно боится его найти.

Книга была написана не просто на греческом, а на древнегреческом языке, но Оскару взгляда хватило, чтобы понять: никакого отношения к заданной пространственной частоте артефакт не имеет. В доказательство он оторвал уголок листа, поднес спичку, и бумажка вспыхнула белым огнем, не оставив пепла.

— Метод профессора Боровского, — объяснил он подруге. — Как определить факт хронального смещения вне лаборатории.

— На книге штамп университетской библиотеки, — возразила Юля. — Антикварный экземпляр, между прочим. Надо вернуть.

— Тебя обвинят в краже. После этого можешь не рассчитывать на гражданство.

— Почему меня должны обвинить?

— Что ты им объяснишь? Мертвый Ангел дал почитать?

— Все равно, мне придется туда пойти. Наверняка Эрнест там.

— Теперь его пасет Густав. Даже не приближайся.

— Но почему? — расстроилась Юля.

— Потому что однажды ты его прохлопала, кукла!

— Но теперь я знаю, как надо с ним обращаться. А Густав напьется и все проспит.

— Не проспит!

— Тебя смущает, что Эрнест не отражается в зеркалах? Он отражается, просто не очень четко, но если приглядеться, видно даже лицо.

— Юля!

— Ну, что?

— К этой глючной твари ты больше не подойдешь без моего разрешения. Иначе посажу в клетку с Сарой.

— Хорошо, я только съезжу завтра в библиотеку, чтобы убедиться…

— Завтра ты поедешь в свой «кхаладж». Начнешь учиться, пока тебя не выгнали за прогулы.

— Тогда, можно, я сначала позвоню Мирославе?

— До чего же упрямая! — рассердился Оскар. — Нельзя! Я сам позвоню.

Поразмыслив недолго, Оскар решил никому не звонить. Проблема «глючного» Ангела казалась ему несложной и вполне укладывалась в концепцию иллюзорных миров, которыми он занимался в последние годы. Все, что творилось вокруг, соответствовало общему безумию бытия. Оскар чувствовал в себе силы решить любую проблему, которая вписалась в это безумие. Еще немного и он готов был взяться за проклятия Ангелов, но графиня не попросила об этом. Не поверила, что ее проблемы — нормальный системный сбой: от человеческих ошибок до ангельских наказаний. Недоработка в программах, написанных на разных уровнях сложности, разными языками и, к сожалению, ленивыми программистами. Оскар не был ленив. Он проанализировал ситуацию и понял, что графиня, набегавшись по бывшим любовникам, неизбежно вернется к нему, потому что у несчастной не будет выбора. Потому что всякие, даже самые неразрешимые проблемы судьбы, решаются на уровне программного кода.

Для очистки совести, Оскар все-таки набрал номер. Хотел сообщить подруге, что та взялась за дело не с той стороны. Нельзя покровительствовать существу, которое по определению сильнее своего покровителя, потому что субординация, заложенная в основу всего разумного и живого, не позволит продвигаться по такому пути. Обязательно найдутся высшие силы, которые будут ставить палки в колеса, и, в конце концов, только усугубят проблему. Оскар набрал номер, но не дождался ответа. Его посетила идея. Вдруг, неожиданно для себя, он понял принципиальное отличие человека от «расы покровителей». Идея была проста, понятна, и обещала полезные выводы, но этой ночью «высшие силы» не дали Оскару поработать. Сначала они вывели из строя компьютер, потом напустили на физика головную боль и заставили тратить время на поиск таблетки. Но идея была так хороша, что Оскар собрался работать без таблетки и сварил себе крепкий кофе. «Высшие силы» не отступили, они обрушили на больную голову неприятности иного порядка.

В течение ночи Оскару позвонили все, чьих звонков он ждал, не ждал… за исключением Мирославы. Оскару позвонили даже из московской психиатрической клиники, но связь была так плоха, что разговора не состоялось, и зачем его беспокоил врач, Оскар не понял. Зато Натана Валерьяновича было слышно прекрасно:

— Прости, если разбудил, — сказал Учитель ученику, — но проблемы не терпят отлагательства. Я сам растерян. Женя пытался покончить собой.

— Ну, да… — ответил Учителю ученик. — Чего-то похожего стоило ожидать.

— Страшного не случилось, но в лечебнице ему оставаться нельзя. Позвонили мне, поскольку в его больничных документах записаны только наши с тобой телефоны. И тогда я подумал: коль скоро твой телефон там записан, наверно, Женя вспомнит тебя и при встрече. Если информация восстанавливается сама, ты можешь попробовать обратиться в банк. Можешь вернуться в Москву. Вполне возможно, что ты опять гражданин России и будешь жить здесь легально.

— Только этого не хватало, — вздохнул ученик, но Натан Валерьянович не придал значения словам, сказанным сгоряча. — Что с Женькой, Учитель?

— Лучше ему пожить со мною на даче. Квартиры у него в Москве не осталось, средств к существованию тоже. На работу… сам понимаешь, какой из него работник. Раньше Федор его поддерживал. Кто знает, где теперь Федор? Женя совсем один и заняться ему нечем. Я напишу его матери. Может быть, она приедет.

— Не стоит, Учитель. Лучше не втягивать нормальных людей в наши безумные обстоятельства. Не каждый выдержит. Сжальтесь над женщиной.

— Наверно, ты прав, — согласился Натан, — но матери написать все же стоит.

Вслед за учителем Оскару позвонил Даниель и тоже извинился перед «американцем», который даже не думал спать:

— Не могу дозвониться Мирей, — пожаловался он. — Дозвонись, скажи, что у нас беда.

— Нечего было прикармливать эту «беду». Привяжи его цепью к забору, — посоветовал Оскар. — И намордник надень.

— Нет, — возразил Даниель. — С Артуром порядок! Моет полы в бутике, и будет мыть до тех пор, пока не отработает долг. А еще я купил магазин в Сен-Тропе. Гнусный подвал, заваленный старым хламом. Теперь мне без Артура не справиться. Кто, кроме него, согласится бесплатно делать ремонт?

— Твое дело.

— Артур — молодец! Он у нас за консьержа и переводчика, за охранника и шофера. Самый незаменимый сотрудник. Беда у нас не с Артуром. С фрау Симой беда.

— Нет! Только не Сима! — испугался Оскар. — Только не сейчас!

— Парализовало фрау. Лежит пластом. За ней уход нужен. За девчонками тоже. Юргену некуда их забрать. Он планировал купить для Элизабет домик в горах, но что делать с тетушкой и пришельцем? Я думаю, их тоже надо забрать. Нельзя же их бросить одних в Сибири. Юрген не против, но пока не куплен дом, кому-то надо приглядеть за пришельцем. Полгода, не больше.

— Вот что, — решил Оскар, — дай-ка мне поговорить с полотером, — он приложил к голове компресс из мокрого полотенца и дождался, когда Артур возьмет трубку. — Слушай меня внимательно, Деев! Слушай и если надо записывай последовательность действий: завтра утром ты идешь в банк и берешь перевод, который я тебе пошлю через… — Оскар посмотрел на часы, — ровно через четыре часа деньги будут в Париже…

— О, мерси!.. — успел воскликнуть Артур, но Оскар не дал ему времени на благодарность.

— Из этих денег ты отдашь Даниелю долг… или кому ты еще задолжал? На оставшуюся сумму купишь билет в Москву и отзвонишься Натану Валерьяновичу, чтобы он тебя встретил. Не дай Бог, перепутаешь рейс или не туда отзвонишься. Я сам тебя сдам сицилийской мафии! Деев, ты знаешь меня? Помнишь, кто я такой?

— О… — простонал Артур, — мосье — само правосудие!

— Вместе с Натаном Валерьяновичем ты поедешь забирать из больницы Женьку. Далее вместе с Женькой полетишь на Урал, на хутор тетушки Серафимы. Будешь жить там, вести хозяйство и ждать моих указаний. Передай Русому, что он лично будет отвечать передо мной за здоровье бабки, а ты за все остальное! Звонить и проверять буду каждый день! Как понял?

— Разрешите выполнять? — спросил Артур, и в трубке раздался грохот. Оскар представил, как постылая швабра выпала из рук полотера на сияющий пол бутика, как загрохотала по лестнице вниз…

— Дай трубку Даниелю. Я хочу знать, сколько ты должен.

— А он… никак не сможет сейчас подойти, — обрадовался Артур. — Мы немножечко готовились к переезду… Тут такое дело: манекен упал в обморок, расколол витрину. Сейчас скандал будет. Если ты не знаешь, сколько высылать, я сам подсчитаю.

Следующий звонок Натана Валерьяновича застал Оскара в банке.

— Уже не спите? А чем вы там занимаетесь? — спросил Учитель. — Конечно, я встречу и провожу… Конечно, прослежу… А ты, пожалуйста, выясни, где сейчас «Гибралтар». Не исключено, что у берегов Флориды.

— Как вы догадались, Учитель?

— Что за легкомыслие, Оскар? Вы же взрослые люди! Скажи Густаву, пусть немедленно уведет яхту в безлюдное место. Сейчас же, пока вами не занялись спецслужбы.

— Причем здесь «Гибралтар»? — не понял ученик.

— Газет не читаете? Новости не смотрите? В каком вы мире живете? Люди наблюдают морское чудовище в районе Майами бич, а вам дела нет. Береговая служба охотится за ним в прямом телевизионном эфире. Если это не то чудовище, что ты прикармливал у маяка, то, что это? Я в мистику не верю и тебе не советую, поэтому, будь добр, позаботиться о нормальных людях, если ты действительно дорожишь их здоровьем. И впредь, прекрати кормить чудовище с борта. Слышишь меня Оскар? Перестань кидать ему рыбу!

Оскар не помнил, как послал перевод, не помнил, как вылетел из банка и прыгнул в такси. Юля еще спала, когда в гостиной раздался шум. Оскар тащил из шкафа чемодан и страшно ругался, освобождая его от теплых курток и свитеров.

— Ты бы еще дубленку сюда привезла, — упрекнул он подругу.

— Что ты делаешь?

— Уезжаю. Ненадолго. Где второй чемодан?

— А я?

— А ты остаешься! Я сказал, чемодан давай!

Юля выкатила второй чемодан из спальни.

— А можно спросить, куда?

— Нельзя! В каком ты мире живешь? — возмутился Оскар — Газет не читаешь? Телевизор не смотришь?

— Что я опять не так сделала?

— Слышала про чудовище Майами бич?

— Нет! Чудовище живет в районе Уотсен Айленда. Не то у яхт-клуба, не то под мостом! — поправила Юля. — Его видели там, даже снимали на мобильник.

— Кто снимал?

— Одна девочка из моей группы.

— Где запись?

— Не знаю. Она показывала ее всему колледжу.

— …Когда ты прогуливала занятия. Все! — сказал Оскар и пнул ногой дверь. — Меня не будет несколько дней, а ты отправишься в колледж и всем расскажешь, что видела записи круче, но все они оказались фальшивкой.

— Нет, — ответила Юля. — Там не фальшивка. Чудовище схватило пакет с чипсами прямо из рук туристки, когда она свесилась за борт. Хорошенькая фальшивка. Тетя в шоке. Десять человек это видели, только записи не осталось. Правда, ее муж, говорят, держал в руках камеру, но от испуга уронил ее в воду.

— Все! — решил Оскар. — С меня хватит! Машину заберешь у яхт-клуба. Надо торопиться, пока Нэська не откусил кому-нибудь голову.

— Почему ты не сказал, что здесь Нэська? Я с тобой. Я тебя одного не пущу!

— Ты остаешься дома учить уроки!

— Ну, Оскар!

— Вернусь — проверю!

Глава 4

«Пляжи Майами-бич опустели после происшествия с прогулочной яхтой известного шведского бизнесмена. Сын бизнесмена отдыхал в компании друзей, когда внезапно на судно налетел странный объект, — прочел Оскар в утренней газете. — От столкновения яхта потеряла рулевое управление. Очевидцы утверждают, что объект был похож на реликтовое земноводное невероятных размеров…» Оскар читал за рулем и чуть не столкнулся с автомобилем на встречной полосе. Звук клаксона ненадолго привел его в чувство, но газета осталась лежать на сидении. Краем глаза он продолжал просматривать колонки новостей.

«Судьба дочери миссис Свонг до сих пор неизвестна, — гласил заголовок другой статьи. — Ее доска для серфинга была найдена на пляже… Друг мисс Свонг наблюдал на поверхности воды характерные буруны и плавник гигантского животного, похожего на ящера». «Судно береговой охраны в течение двадцати минут преследовало подводный объект, который на больших скоростях уходил в сторону Багамских островов и, в конце концов, скрылся на глубине…», «Свидетели, наблюдавшие зверя, в один голос заявляют, что это не касатка, не гигантская мурена…» Оскар перевернул лист. Он хотел убедиться, что берега Флориды не завалены истерзанными телами, но чуть не сшиб человека, который внезапно вырос среди дороги. В последний момент Оскар нажал на тормоза так, что ударился об руль, но пешехода бампером все же стукнул. Пострадавший устоял на ногах, места происшествия не покинул. Напротив, он проник в салон и уселся на разложенные газеты, а Оскар, придя в себя, пожалел, что тормозил слишком быстро. Рядом с ним, потирая ушибленное колено, сидел Копинский. На заднем сидении предательски возвышались два чемодана.

— Бог в помощь, — поприветствовал Оскара Макс, вытаскивая из-под себя газеты. — Далеко собрался?

— Скоро вернусь.

— Помочь… донести чемоданы?

— Спасибо, они на колесах.

— Может, лучше мне сесть за руль? Не трясутся ручонки-то?

— Не волнуйся за меня, — сказал Оскар и тронулся с места.

Полдороги попутчики напряженно молчали. Макс успокоился, когда понял, что машина не направляется в аэропорт. Оскар стал приходить в себя, когда не увидел массового бегства населения с побережья Флориды. Он проехал с ветерком мимо пристани. Яхты стояли у причалов ровными рядами. У бассейнов расставлялись шезлонги, раскрывались разноцветные зонтики. Солнце мелькало над горизонтом за небоскребами Майами бич. Парочка подростков, как ни в чем не бывало, сидела на парапете и беззаботно болтала ногами над морскою пучиной.

— Вернусь, вернусь! — повторил Оскар. — Не психуй! Яхту отгоню и вернусь. Неделя-две не больше.

— Умеешь управлять такой яхтой?

— Справлюсь.

Копинский только фыркнул в ответ.

— Мог бы предупредить.

— Меня вынуждают чрезвычайные обстоятельства.

Оскар остановился у магазина, возле ящиков с рыбой, которую выгружали на тротуар, и очень удивил своей просьбой хозяина.

— Два чемодана рыбы, сэр? — переспросил человек в комбинезоне и рукавицах. — Вчерашней вонючей? Вы охотитесь на акул?

— Без комментариев, — ответил Оскар и вынул из кармана наличные.

Макс наблюдал, не покидая машины, как два пустых чемодана скрылись в дверях магазина и выкатились обратно, скребя колесами тротуар. Он не вышел помочь, только отметил про себя, что машина сильно просела на рессорах.

— Где твой Густав? — спросил он. — Запил или уволился?

— Без комментариев.

— Не знаю… Была у меня яхта такого класса. Не думаю, что справишься, если никогда прежде не управлял ею. Даже при твоей гениальной башке. Время уйдет, пока разберешься. Да и к чему рисковать?

— Ты что ли справишься?

— Если нужно… — предложил Макс. — По совести говоря, у тебя, Шутов, выбора нет. Либо долбанешься о пристань, либо сядешь на риф. А нарвешься на береговую охрану — забудь о гражданстве. Документы, если не ошибаюсь, оформлены на ее сиятельство?

— А у тебя, я вижу, все в порядке и с документами, и с башкой.

— Ты ж меня знаешь, Шутов, я всегда договорюсь, а ты — сразу драться полезешь.

Оскар свернул к яхт-клубу и дал себе время на размышление. Копинский не торопил. Всем своим видом давал понять, что ценного сотрудника одного в океан не отпустит. Запах вчерашней рыбы выбрался из багажника и стал наполнять салон.

— Знаю одно безлюдное место, — сказал Макс, — рассматривая газету. Друг виллу на Багамах купил: полторы мили береговой линии и ни души. День туда — день обратно. Если хочешь… конечно, я не настаиваю. Если ты знаешь акваторию лучше меня…

— Зачем же ты продал яхту, Копинский, если такой знаток акватории?

— Я? — удивился Макс. — Да разве б я продал? Утонула, сволочь! Еле ноги унес.

— Как утонула?

— Быстро. Пополам и ко дну. Полагаю, что рванул бензобак.

— Что ты туда налил?

— Ничего особенного. Ангельскую микстуру и то немного.

— Чего налил? — не понял Оскар.

— Черт! — сокрушался Макс. — Дозу не рассчитал. Думал, мощности добавить. Вечный двигатель хотел испытать. Перебор получился. Лодка вдребезги, груз — ко дну, сейф — туда же, оборудование на миллион долларов… Ай! — отмахнулся Макс от грустных воспоминаний. — Вечно мне с техникой не везет.

— Зато мне везет, — уверил Оскар невезучего пассажира.

«Гибралтар» стоял на дальнем причале, страшный и дикий, потрепанный штормами, с выбитым иллюминатором и вмятиной на корме. Не стоял, держался подальше от шикарных яхт, сбившихся в кучу у берега. Вокруг «Гибралтара» простиралась мертвая зона, и Оскар воспрянул духом. Поцарапать соседей, отчаливая от пристани, он боялся больше, чем сесть на риф и попасть в тюрьму. Он не раз наблюдал, как Густав управляет лодкой, и был уверен, что сможет ориентироваться в океане, но вдруг поймал себя на незнании простых вещей, известных любому матросу…

Макс без приглашения проник в капитанскую рубку. Оскар еще раздумывал, не вышвырнуть ли вон самозванного капитана. С моря дул сильный ветер. Навыки общения с судовым оборудованием были чисто теоретическими. Оскар вдруг открыл для себя непознанный мир морских путешествий и оробел от собственной наглости. Он увидел на палубе массу новых деталей, которых прежде не замечал, и затруднился определить их назначение. Он не знал, как поднимается трап, и каким языком объясняться с лодкой, что застряла у входа в бухту… Проще было «буксировать» чудовище на катере с автомобильным рулем, но Нэська знал звук винтов «Гибралтара». Прочие морские шумы не возбуждали в нем аппетит.

— Черт, Густав, как не вовремя! — выругался Оскар, пнув дверь капитанской каюты. — Ему под ноги упала записка: «Позвони мне, Макс, — писала «печальная Эльза». — У меня хорошая новость». Чтоб я еще раз о чем-нибудь попросил Копинского… — зарекся он, но обратиться с просьбой к врагу не успел. Винты заурчали. Лодка качнулась. Оскар надел рыбацкие рукавицы, вышел на палубу, вынул из чемодана рыбу и кинул за борт.

— Эй, там, добавь оборотов! — крикнул он. — Нас не слышно!

Двигатель заурчал мощнее, вспенилась вода за кормой, судно развернулось к океану и помчалось прочь от берегов Флориды. Вернулось к пристани, снова понеслось в океан, рассекая волны и ветер, снова вернулось… Оскар пришел в ужас от мысли, что мог находиться один на борту, и успокоился, как только скользкая спина рептилии толкнула лодку, выгнулась колесом над волной, и Солнце радугой засияло на плавнике. Не гора… весь Американский материк свалился с плеч Оскара, уставшего от тяжелой работы. Он отнес в каюту пустой чемодан и чуть не соскользнул за борт, вытаскивая на палубу следующий. Чудовище опять ткнулось в судно. Оскар уже с трудом стоял на ногах.

— За мной, Нэська! — командовал он. — Уходим отсюда, бандит! Уходим!

Небоскребы Майами-бич утонули в морском горизонте, и Оскар кинул в воду последнюю рыбу. Из пены показалась зубастая пасть, схватила угощение и провалилась в бездну. На этом кормление было закончено, но морда вынырнула еще раз и цапнула чайку за хвост. Птица с криками взмыла вверх, оставив в зубах чудовища клок перьев. Оскар замерз и зашел в каюту. Он убрал со стола бутылки, развернул карту, сверился с компасом. Самозванный капитан исправно выполнял работу. Яхта шла к Багамам, но подняться в рубку и поучиться чему-то полезному, у Оскара не было сил. Да и желания не было. Он твердо решил не общаться с Копинским до возвращения, а по дороге что-нибудь почитать о судовождении. За время странствий на борту «Гибралтара» стихийно скопилась библиотека с нужными справочниками и картами, на которую Оскар прежде не обращал внимания. Он увидел на полке атлас морских течений, но не нашел в себе сил подняться из-за стола. Сон застал врасплох неподвижно сидящую жертву. Подкрался, оглушил, обездвижил и повалил на диван. Сон, похожий на обморок, придавил уставшего человека, и задушил бы до смерти, но внезапная тишина вдруг остановила время внутри каюты.

О том, что на борту внештатная ситуация, Оскар догадался во сне, но проснуться не смог, только приоткрыл глаза.

— Бермуды, черт бы их взял, — объяснил Макс. — Хватит спать. Поднимайся в рубку, прикинем что делать.

Оскар поднялся за Максом на капитанский мостик, досматривая сон на ходу.

— Проснись, физик! Взгляни на приборы. На небо, на воду взгляни…

Оскар выполнил последовательно все указания, но глубины проблемы не осознал.

— И что? — спросил он.

— То самое. Рассказывай, Шутов, во что мы вляпались и как выбираться?

— Определенно, не в дехрон, — с уверенностью сказал Оскар. — От дехрона у меня болит голова.

— Надо что-то делать, пока яхта не превратилась в субмарину. Соображай активнее. Видишь, что происходит?

Оскар еще раз посмотрел на приборы, на небо, на воду. Ему показалось, что «Гибралтар» просел на треть корпуса. «Слабая вода» навела на определенную мысль. Для уверенности Оскар спустился и велел Копинскому запустить винты. Лодка забуксовала и нырнула кормой в пузыри, прежде чем податься вперед. Нырнула так глубоко, что едва не зачерпнула воду. Двигатель сбросил обороты и вскоре встал.

— Русалочья частота, — предположил Оскар. — Если не ошибаюсь, флоридский дольмен здесь торчит над водой на шесть этажей. Надо сориентироваться по сторонам горизонта.

— До берега не дотянем, — предупредил Макс. — Горючего нет.

— Как нет? Густав заливал полный бак.

— Он весь ушел, пока ты отсыпался, накрывшись картой. Полдня не могу тебя разбудить. Чем ты занимаешься по ночам, Шутов? Мне бы такую жизнь! Работать все равно не работаешь…

— Не твое дело! — рассердился Оскар. — Твое дело вести лодку к Багамам!

— И где Багамы? Пора бы им показаться, а впереди одни тучи. Я на грозу не пойду. Ты как хочешь.

— Прекрасно! Надувай шлюпку и греби к Флориде!

Оскар еще раз осмотрелся по сторонам, вынул из кармана компас и убедился, что стрелка неуверенно, но все-таки показывает направление.

— Надо было предупредить, что лодка с придурью, — ругался Макс. — Нормальное судно морской портал за сто миль обойдет! На дно ляжет, но в чужой океан не полезет. А эта любопытная калоша… ни одной дыры не пропустит! Что за навигация здесь стоит? Почему я раньше не видел такую? Почему не купил ее, когда у меня была лодка?

— Потому что офигенный специалист по управлению лодками.

— Думай, физик, что делать!

— Сматываться, что еще? Со слабой воды надо скорее уносить ноги. Если ждать у моря погоды, можно действительно встать на дно.

— Куда уходить?

— Из-под тучи. Прямой наводкой на любую звезду.

— Ну, не знаю, — развел руками Макс. — Бензобак на нуле. Если ты умеешь ходить по морю без горючего…

Ни одной звезды не пробилось из космоса к мореходам. Небо наливалось тучами. Температура падала. Оскар замерз и не нашел на борту ничего, кроме ядовито-оранжевого жилета, начиненного пенопластом. Он спустился в отсек, где Густав хранил инструменты, и увидел шеренгу пустых канистр, аккуратно выставленных на полке. В трюме Густава все было разложено по местам: тряпка к тряпке, склянка к склянке. Масленки отдельно от бутылочек с туго закрученными крышками. Здесь, в отличие от жилых кают, не валялось на полу ни одной бутылки от виски. Все содержалось в идеальном порядке. Даже инструменты после использования Густав смазывал и рассовывал по кармашкам. В этот отсек капитан не пускал никого.

Оскар проверил все пустые резервуары, подходящие для хранения топлива. Только в маленькой пластиковой канистре плескалось немножечко черной жижи, похожей на жженое моторное масло. «Емкость для горючего» — прочел Оскар и не поверил, но вынес канистру на палубу.

Лодка стояла на гладком море. Оскар надел спасательный жилет в надежде немного согреться. Скрипя пенопластом, он облазал все закутки, вывернул шкафы и скрытые ниши. Нашел даже лак для ногтей, но ни капли спиртного. Последнее горючее выпил Макс. Проглотил от расстройства, когда понял, что завел судно в чужие воды. Оскар откупорил канистру с черной жижей на дне, сунул нос в горлышко и едва не умер от вони. Чтобы проветрить легкие, он свесился за борт по пояс и, только коснувшись воды, заметил, как сильно просела лодка.

— Где ты это нашел? — удивился Макс, закрывая крышку канистры.

— Понюхай сначала…

— Зачем? И так ясно: ты — умный, я — дурак.

— Понюхай и скажи, что это?

— То, что нам нужно.

— До Флориды не хватит.

— Хватит и грамма. Залей воды полный бак, капни туда этой смеси, и сматываемся.

— Да, Копинский, у тебя серьезные проблемы с техникой, — сказал Оскар, поднимаясь на ноги. Его шатало от дурноты, легкие еще не вполне заработали, а Копинский уже издевался над ним во всю.

— На полный бак не больше двух грамм, — повторил Макс, возвращаясь в капитанскую рубку.

— Других идей нет?

— Шутов! Утопишь яхту — будешь грести домой на плоту. Видел плот надувной? Он твоему динозавру на два укуса.

— Я не знаю, что здесь за смесь. И воду в бак лить не буду.

— Можно подумать, у нас есть выбор.

— Мне Густав голову оторвет!

— Сначала притащи свою голову во Флориду. Ты не в магазине, Шутов! Там по-русски написано «емкость для горючего». Делай, что сказал, и валим отсюда. Не нравится мне эта тучка.

Туча навалилась на «Гибралтар» со всех четырех сторон. Прямо по курсу разрастался зазор между небом и океаном, немногим светлее тучи. Позади лежал непроглядный мрак, словно небо опустилось на воду, и закрыло путешественникам дорогу домой. «Интересно, — подумал Оскар, — что за «горючее»? Может, Густав пьет это?» Последняя осознанная мысль, пришедшая в голову физика, касалась графини: может статься, ее сиятельству в крупную сумму влетит прочистка топливных шлангов, и это в лучшем случае. В худшем ей придется искать товарища в пучине Бермудского треугольника. «В следующий раз, когда Мирка достанет меня с того света, она уже не будет так рада меня обнять, — решил Оскар. — Скорей всего мне здорово попадет. А за что? Если б я был хозяином яхты, которая ходит по хроно-порталам, я б ни за что не позволил устроить на ней притон, и уж, по крайней мере, нашел бы место в шкафу для теплой одежды».

Шум винтов недолго грел его душу. Внезапно Оскар оглох, словно провалился на дно океана. Весь мир погрузился в ватную тишину. Шар земной под ногами вздулся и треснул, изрыгнув фонтан ослепительно белого света. Яхту бросило вверх и разорвало вдребезги. Океанская гладь разверзлась до дна. В водяном котловане вспыхнуло солнце, которое ослепило все: тучу, Оскара, летящего по небу в компании с дверью и сломанной барной стойкой. Параллельным курсом летел кусок стены с иллюминатором и полкой для книг. Книги летели тут же недалеко, вперемежку с посудой и хламом. Оскар прищурился на ближайший предмет и узнал в нем отвертку. Он хотел поймать инструмент налету, но боялся пошевелиться. Оскар решил, что тело может изменить положение, это приведет к изменению траектории, и он уже не будет лететь по небу, а начнет стремительно падать вниз. «М…да, — подумал он на прощание, — Мирка расстроится».

Когда сознание вернулось к Оскару, его тело лежало у берега, и волна ритмично толкала его головой в песок. Рука потянулась к сердцу, но наткнулась на пенопласт. Оскар подтянулся и вытащил себя из воды по пояс. Теперь прибой старался закинуть на песок его ноги. Он чувствовал холод, несмотря на то, что море у берега было необыкновенно теплым, а Солнце слепило глаза. Слепило так, что белого света не было видно. Оскар постарался снять с себя жилет, но пальцы не слушались. Он перевернулся на живот и сделал еще один рывок на сушу. Теперь морской прибой касался подошвы его единственного ботинка. Второй пропал. Оскар сделал новый рывок и потерял сознание.

В следующий раз он очнулся от боли. Ухо и голая нога уже обгорели. Оскар хотел перевернуться на бок, когда тень укрыла его от палящего Солнца. Надвинулась тучей и дыхнула в лицо тухлой рыбой. Кто-то тронул его за жилет, за шиворот потекли вонючие слюни. Оскар открыл глаза. Прямо над ним зависала голова чудовища. Между зубов сочилась пена и шлепалась каплями на песок. Ноздри чудовища клокотали соленой влагой. Четыре массивные лапы стояли, как часовые, со всех сторон. Длинный хвост плескался в море, поднимая брызги. На шее чудовища моталась якорная цепь из чистого золота, прикрепленная к такому же золотому ошейнику, но не она мешала монстру отведать человечье мясо. Монстру портил аппетит жилет ядовито-оранжевого цвета, набитый кусками пенопласта.

Оскар не понял, как оказался на верхушке самого высокого камня. Обхватив руками и ногами пик, острый как кинжал, он оценивал обстановку, но причины для оптимизма не находил. Остров был невелик. Камни не так высоки, чтобы служить убежищем. Чудовище продолжало стоять, растопырив лапы, и баламутить хвостом прибрежные воды. Животное не могло взять в толк, почему обед висит на скале, хотя только что удобно располагался под носом. Оскар надеялся, что ужасный Нэська не решится на преступление, отправится искать пропитание в океан, но зверь с обрывком золотой цепи на ошейнике, сделал уверенный шаг в его сторону. Оскар зажмурился. Он телом почувствовал вибрацию шагов, лязг цепи и мокрое дыхание дракона. Соленые брызги соплей вскоре вновь оросили его лицо. Чудовище поднялось на задних лапах и еще раз понюхало на жертве жилет. Понюхало, икнуло и распространило вокруг ароматы рыбной помойки. Оскар ждал. Его руки и ноги немели от напряжения.

— Кыш, — прошипел он, глядя в зеленые глаза дракона. — Пошел вон!

Нэська разинул пасть, но ничего не ответил. Резкий вопль навылет прострелил перепонки. Зверь взвился вверх, рухнул на землю, и скала едва не стряхнула Оскара. Воды вспенились, разлетаясь из-под мощных лап чудища. Все кончилось также внезапно, как началось, но Оскар только крепче прежнего врос в камень.

— Шутов!!! Черт тебя подери! — услышал он и вывернул шею, чтобы поглядеть вниз. На песке стоял Копинский. Мокрый, грязный, с перекошенной гневом физиономией. В его руке была палка, из которой торчали длинные ржавые гвозди. — Живой? — спросил Макс. Оскар хотел ему возразить, но не смог пошевелить языком. — Раз живой — спускайся, бить тебя буду! Спускайся сам, потому что я не знаю, как тебя снять оттуда. Спускайся, говнюк! Буду бить тебя долго и с кайфом!

— Удивительно, — сказал Валех, — просто невероятно, каким образом столь мощная форма разума, как Человек, могла превратиться в еду, насаженную на камень.

— Ничего удивительного, мой Ангел. Просто на его дороге стояло слишком много камней. Удивительно, как другие, менее мощные формы, не надорвались, таская камни под ноги Человеку.

— У каждого храброго воина найдется достойный враг. Только Человек воюет с фантомами, заранее зная, что обречен. Если ты не понимаешь, что происходит, спроси и я разъясню. Спроси у Ангела, Человек, в чем заключается твоя невероятная сила.

— В чем, Валех?

— Все разумные формы, стремясь к совершенству, измывались над самими собой. Человек же, примерив венец творенья, стал измываться над окружающим его миром. А теперь спроси, какие плоды он пожал на сем сомнительном поприще?

— Ревность тех, кому не достался «венец»?

— Человек получил в оппоненты все разумное мироздание, над которым его возвысила слепая гордыня. Теперь не надо ходить в библиотеку, чтобы узнать чушь. Оказывается, Ангельские Кристаллы сделаны Человеком. Мало того, я прочел, что земная твердь — тоже творение человеческих рук, потому что это вовсе не твердь, а корабль с горящими внутри отсеками. Не пройдет и года, как я прочту, что Солнце, согревающее мир — тоже человеческое творенье.

— Не пройдет минуты, мой Ангел, как ты об этом прочтешь.

— Дело идет к тому, что однажды ты останешься без читателя.

— Прекрасно! Я сыта по горло читательскими угрозами. Когда я наконец-то лишусь читателя, мне никто не будет указывать на ошибки и ставить на вид смысловые нелепости. Я лишусь читателя и буду с наслаждением писать, о чем захочу, как захочу и когда захочу!

Солнце не сдвинулось с мертвой точки, пока Оскар висел на верхушке скалы. Оно не сдвинулось, пока Оскар спускался, не приблизилось к горизонту, не вошло в зенит. К берегу причалил кусок фанеры, из которого можно было сделать навес и спрятаться от палящих лучей. Тень от навеса легла на песок и замерла навечно. Оскар приходил в себя. Макс таскал из воды фрагменты разбитой яхты и осматривал мусор, выброшенный на берег. Течение несло и несло: то пустые бутылки от виски, то резиновую подошву сапога. В обломках кораблекрушения Копинский разыскал зажигалку и тут же зашвырнул ее в море.

— Чем ты микстуру развел, псих? — ругал он Оскара. — Что я велел тебе делать? На полный бак воды — не больше двух грамм! А ты что сделал? Спиртом развел?

— Воду в бензобак не льют.

— Ну… хорек! Хоть бы предупредил. Слушай, Шутов, тебе мозги на череп не давят? Думаешь, если умный, не надо химию изучать?

— Что было в канистре?

— Хорек ты драный! — сокрушался Макс. — Сколько микстуры убил? Сколько влил в бак, я спрашиваю?

— Плеснул немного…

— А остальное?

— Вернул на полку.

— В трюм? К банкам с маслами и ацетонами? Ну, хорек… Не помнишь, два взрыва было или один?

— Вроде, два.

— Нет, Шутов, я тебя убью! Вспомни, было замедление хронала при взрыве или не было? Да если б не было, — рассудил Макс, — я б костей твоих не собрал! Ты ж долетел до берега, в отличие от меня! Если б не хрональная деформация, должен был разбиться в лепешку! Так?

— Что было в канистре?

— Ай, — махнул рукой Макс и упал на песок. — Если два взрыва, значит, она и рванула. Надо было сразу забрать канистру, да драться с тобой не хотелось. Ведь ты бы в драку полез, Шутов! Так или нет?

— Может, все-таки объяснишь?

— Микстура Ангельская там была! Горючее для светильников.

— Каких светильников?

— Ангельских светильников! Абсолютное топливо. Его надо сушить и распылять в помещении: грамм — на сотни кубометров. А ты что сделал? Я полграмма купил, распылил в гараже — тридцать лет там светло и плесень не водится. Вообще такие вещи в канистры не разливают. Их продают по капле за зверские деньги.

— Почему микстура? Она от кашля?

— Ангелы не кашляют.

— Объясни, Копинский, не выпендривайся!

— Если Ангел решил сдохнуть, ему не нужны болезни, он сдохнет сам, но в могилу никто не положит. Слушай, Шутов, авось пригодится… — Макс разделся, выложил на просушку мокрые веши, и лег под навес. — Берется дохлый Ангел, — сказал он, — измельчается в пыль и варится в серебряной кастрюле с цветками папоротника. Охлажденное варево процеживается через печень акулы, добавляется уксус из райских яблок, все это складывается в желудок единорога, завязывается узлом и закапывается в землю на несколько миллионов лет. Что еще тебе объяснить? По каким законам эта жидкость превращает воду в горючее? Понятия не имею. Зато знаю точно: нельзя поджигать смесь в такой концентрации.

— Надо было сразу все объяснить.

— Ага! Лекцию тебе прочесть, пока лодка идет ко дну? И выслушать ответные оскорбления? Ну, хорек… Полканистры убил. Этого, Шутов, я не прощу тебе никогда! Будешь жить здесь, на острове, и отрабатывать долг еще три миллиона лет. Попробуй только сдохнуть раньше, чем отработаешь!

— Не твоя канистра, — напомнил Оскар, — не перед тобой отвечать.

— Не… — возразил Макс. — Густав убьет тебя сразу. А мне ты пока еще нужен живым.

— Тогда учись ловить рыбу.

— Не понял.

— Мы на необитаемом острове, Копинский. Из личного опыта знаю: чем раньше прекратишь мечтать о чудесном спасении, тем больше сил сэкономишь. Чем раньше начнешь ловить рыбу, тем скорее научишься. Если повезет, научишься раньше, чем ослабеешь от голода. Видишь, что мы на острове, умник? Видишь, что здесь голые камни? Ни травинки, ни птичьего гнезда.

— Да ты, физик, мозги ушиб! — возмутился Макс. — Здесь русалова частота! Мертвая территория! Шутов, не знаю как ты, я обычно ужинаю в ресторане, и не вижу причин изменять привычке.

Оскар все же нырнул и огляделся под водой. Дно было ровным, удивительно чистым, в мелких ребрышках песчаных волн с оазисами камней, на которых не было даже ракушек. Отсутствие рыбы физика никак не смутило. При всей очевидности его чудесного приземления с высоты, Оскар не видел ничего необычного в окружающем мире. Только застывшее на небе светило вызывало вопросы. «Хроно-деформация при взрыве — обычное дело, — рассудил физик. — Но мы еще живы и твердь земная не сгорела дотла. Течение несет и несет на остров обломки. Если мы движемся — почему же Солнце стоит? Если Солнце стоит, то какого черта мы движемся? Нет, здесь деформация поинтереснее».

Он вылез на берег, выловил из воды палку с крюком, и приобщил к коллекции ломаных досок.

— Вставай, Копинский, плот делать будем.

— Из этого дерьма?

— Зачем же ты собрал столько лома?

— Не ногами голыми отбиваться от твоего динозавра.

— Надо вязать плот из того, что есть, пока Нэська не вылез.

— Проще подождать, пока его снова поймают и посадят на цепь.

— Кто поймает моего динозавра?

— Не знаю, — пожал плечами Макс. — Знаю, что золотые цепи сами собой на шею не вешаются. Сядь, Шутов. Мне потолковать с тобой надо.

— Дома потолкуем.

— Как же! Снизойдешь ты… Сядь! Пока не договоримся, никуда друг от друга не денемся. А не договоримся вообще — быть тебе Робинзоном. Все, что я смогу — это передать графине твой соленый океанский привет.

— Нам не о чем говорить, Копинский. Все наши договора ты нарушил. И шантажировать меня не надо. Знаешь, как убраться отсюда — вали! Мне без тебя и на острове хорошо!

Оскар пошел прогуляться вдоль берега, в надежде найти потаенный портал или компас, который подскажет дорогу. Обожженное ухо начинало болеть, руки, пораненные о камень, кровоточили, но волны выносили на песок только хлам. Его удивила тень от палки с гвоздями, которой Копинский отбился от Нэськи. Палка торчала из песка, и Оскару пришла в голову нелепая мысль. Физику показалось, что загадка стоячего Солнца вот-вот решится, но решение не приходило в голову. Мысль была слишком нелепа, а голова ужасно болела. Обогнув остров, он вернулся в исходную точку и отметил, что тень фанерного тента за время путешествия ничуть не сдвинулась.

— Ты еще здесь? — спросил он задумчивого Копинского. — Решил сдохнуть на острове вместе со мной?

— Надеешься, что я сдохну, несчастный романтик?

— Я физик, — напомнил Оскар.

— Хреновый физик.

— Тогда уволь меня.

— И с чем я останусь? Я вложил в тебя состояние, а что получил?

— Свою работу я сделал. Если помнишь, ты нанял меня разбираться с портами. Об универсальной отмычке речи не шло.

— Назови новую цену. Сколько стоит услуга?

— Я столько денег за жизнь не потрачу, Копинский.

— Не вопрос. Сколько лет ты хочешь добавить сверху? Давай, торгуйся!.. Глупо строить из себя святошу, когда весь мир у ног… Только пожелай! Хочешь, женю тебя на графине?

— Хочу узнать, зачем такому дураку, как ты, ключ дольмена?

— Мне ничего не нужно. У меня все есть. А потомку моему пригодится.

— Сомневаюсь, что потомок будет умнее тебя. Я сделал работу, с которой не справятся сто поколений Копинских. Ты нанял меня делать каталог портов. Все!

— Если б я знал! — воскликнул Копинский. — Если б догадался, что возможен универсальный ключ! Я сразу сказал, что с техникой не в ладах, но ты… хитрец! Чего ты добиваешься своим упрямством?

— Ничего! Пойми, что я не могу сделать ключ.

— Не так уж я глуп, Шутов, чтоб в это поверить! И мое терпение имеет предел. Не провоцируй меня на подлости.

— Мне будет легче, если ты посадишь меня на цепь прямо здесь.

— Зачем? Я посажу на цепь твоих женщин.

— Тогда, Копинский, я тебя просто убью.

— Сядь, — смягчился Макс, — давай потолкуем.

— Зачем тебе ключ, если ты не сможешь им пользоваться? Ни ты, ни твой сын, если он, конечно, не Ангел. Чтобы управлять дольменом с ключа, человеческой силы мало. Нужна энергия другого порядка.

— Об этом мы и будем с тобой толковать. Сядь рядышком, не торчи.

— Ну… — Оскар опустился на песок, но к врагу не приблизился, только спрятал в тень обожженное ухо.

— Ты честно сделал, что смог. У меня нет претензий к твоей работе.

— Сразу бы так.

— Я признаю, что был не прав, когда требовал большего. Готов выплатить обещанный гонорар до последнего цента.

— Где взять бумагу, чтобы записать такую мудрую мысль?

— И впредь, — продолжил Макс, — ты можешь рассчитывать на меня, если в жизни возникнут сложности, а они непременно возникнут…

— Что ты хочешь за свою доброту?

— Представь меня Мертвому Ангелу.

— Не понял.

— Скажи сакральные слова. Сам знаешь, какие. Что Мирослава сказала, когда представляла тебя ему? Скажи, что Макс Копинский хороший парень, которому можно доверять…

— В своем ли ты уме, Копинский?

— Хотя бы намекни, где вы с Густавом его спрятали?

— Определенно, ты меня с кем-то спутал.

— В мире живых людей Мертвый Ангел может наделать проблем…

— С каких это пор ты стал радеть о живых?..

Макс вскочил на ноги, и Оскар приготовился к драке. Он давно желал набить оппоненту морду. С тех пор, как разумные аргументы оказались исчерпаны, он только ждал повода, но Копинский не собирался распускать кулаки. К берегу плыл чемодан, похожий на пустую канистру. Макс кинулся в воду посреди разговора, но вернулся в испорченном настроении. Чемодан вонял тухлой рыбой. Над водой поднимался пар. Солнце испепеляло остров. Может, желало запечь последних живых людей. Может, презирало законы астрофизики, открытые человеком. Оскара опять осенила идея.

— Все, — сказал он, — хватит на сегодня маразма! Пока не пойму, в чем дело, не зли меня больше, чем уже разозлил!

Он дошел до оконечности острова, волоча за собой деревянный обломок, загнал его в песок под прямым углом и замерил градус тени относительно прямой, прочерченной вдоль прибоя. Той же решительной походкой, с таким же «плугом» в руках он продефилировал мимо Макса к другой оконечности, и там вогнал в песок кол. Когда Оскар вернулся к тенту, волосы на его голове стояли дыбом.

— Что это? — спросил физик, указывая на Солнце.

— Где?

— Что это за фигня висит в атмосфере, я спрашиваю? Что за плазменный шарик?

— Этот самый… как его назвать-то не знаю, — замялся Макс. — Микстура, что взорвалась в баке, а может в канистре… вот, в чем вопрос! Если канистра все-таки не рванула, стоит ее подождать.

— Это от взрыва микстуры?

— Не хватило мощности преодолеть гравитацию, а то бы ушла. Думаю, через пару миллионов лет «фигня» сама рухнет в море. Все-таки соображаешь ты, физик! Соображаешь хорошо, но медленно. Я думал, догадаешься сразу. Ты же определил частоту на глаз. Должен знать, что в мире русалов светит одна звезда, вечный мрак и холод собачий. Шутов, давай договоримся…

— Нет, не договоримся!

— Хочешь, подпишем контракт?

— Ты хреновый аналитик, если решил, что я отдам тебе Ангела.

— Скажи, где Густав, и мы в расчете. Просто свяжи меня с ним. Хочешь, я сам объясню ему, что случилось? Возмещу убытки. Хочешь, возьму вину на себя?

— Слушай, что я тебе скажу, Копинский: пока я жив, никакого Ангела ты не получишь ни от меня, ни от Густава! Мирка не затем привезла в Майами Ангела, чтобы он попал к тебе в лапы.

— А для чего? Все подчиняется общим законам. Все судьбы писаны одним Автором. Если Ангел появился здесь, а ты оказался ни на что не способен, значит это судьба. Черт возьми, где вы только его раскопали?

— В желудке единорога, Копинский!

— Почему я не нашел его там раньше вас? На черта вам Мертвый Ангел?

— Микстуру будем готовить.

— Вот и я говорю: Бог дал мозги, но ничего туда не вложил.

Макс снова вошел по колено в воду. Оскар сразу не заметил у горизонта объект. Возможно, не заметил бы вовсе, если б его оппонент не насторожился. Объект имел форму лодки, перевернутой кверху дном, и скользил, едва касаясь воды. Он застыл под светилом, немного постоял и молниеносно скрылся из вида, прогладив морскую поверхность, словно утюгом.

— Кто это? — спросил Оскар.

— Русалы. Давненько не виделись.

— Они не подбросят нас до материка… в знак благодарности?

— За что? — не понял Копинский.

— Все-таки мы подарили им «солнце».

— Участок теплой и светлой воды, — уточнил Макс, — значит, лет через пять здесь начнется война, и океан будет отравлен оружием. Мы погубили цивилизацию, Шутов. Моли Бога, чтобы русалы не поняли это раньше нас.

Свидетели не успели опомниться, как объект показался снова и мгновенно приблизился к острову. Огромный «утюг» едва не проткнул их носом, острым и гладким. Копинский поднял палку с гвоздем, объект качнулся в воздухе и также мгновенно исчез.

— Зря, — заметил Оскар. — Можно было договориться. Что им стоило взять нас на борт?

— На борту вода. Этих тварей с рыбьими головами не увлекают идеи спасения утопающих. Им больше нравятся черепа. Они украшают их жемчугом и передают по наследству. Череп «осветителя мира» будет неплохо цениться. На их месте я бы сейчас же выслал сюда десант. Надо шевелиться, Шутов, если жизнь дорога. Поругаться я с тобой и дома успею. Надо добраться до материка. В дольмен они не полезут. Флорида там, — Копинский махнул рукой за камни, куда течение уносило обломки.

— Ты спрятал компас?

— Я знаю Гольфстрим на любой частоте. Плот зарыт вон в той куче, — Макс указал на груду разбитых листов фанеры и спешно надел рубаху. — Разберись, как его надуть, физик, да пошевеливайся.

— Сволочь ты, Копинский! Всегда знал, что ты приличная сволочь, но сегодня ты превзошел сам себя.

— И эта сволочь, заметь, второй раз за день спасает твою задницу.

— Если ты ждешь от меня благодарности…

— Я жду, что ты разберешься с насосом, Шутов! Вручную мы плот не надуем!

— Что я слышу, Копинский! Ты не бросаешь меня на острове? Ты еще надеешься что-то от меня получить? Разве я не послал тебя далеко?

— Ей-богу, физик ты чертов, если б я мог купить твои мозги — ни секунды б не торговался. На что они тебе? Ты ж бездарно растратишь жизнь, чтобы угодить своей невозможной графине, и в итоге ни хрена не получишь. Использует она тебя, как Зубова. Оставит с разбитым сердцем и пустым кошельком… вспомнишь мои слова. Нет, я понимаю, эта женщина стоит того, но твои мозги стоят гораздо больше. Шевелись же, тебе говорят!

Глава 5

«В сущности, ад от рая не отличается даже климатом, — убеждал товарищ молодого Яшу Бессонова, продираясь сквозь лес. — Пессимисту угодить невозможно, ему то жарко, то холодно. А если остановиться на середине — жизнь покажется пресной. Оптимист же извлечет урок даже из телесных страданий». «Да, — соглашался с товарищем Яша, — но, тем не менее, каждому из нас приходится выбирать. Сама природа ставит нас перед выбором». «Между слепотой и безумием, — уточнил собеседник. — Но в первом случае природа во всей своей красоте не имеет смысла, во втором — не имеет цели».

На страницах запрещенного романа Бессонова-Южина графиня нашла много нравоучительного: как следует вести себя человеку, обремененному долгом чести, и как не следует себя вести. Как надлежит держать слова и хранить тайны. Мира нашла абсолютный моральный кодекс человечества на все времена, но не нашла и намека на запрещенную информацию. Просто двое шли по лесу и беседовали ни о чем.

В дороге она отключила телефон, чтобы не отвлекаться от чтения. Присоединилась к героям со своим рюкзаком, но не нашла ответа на главный вопрос: что сакрального в пустых разговорах? За что судьба наказала писаку? Почему не дала заработать трудовую копеечку? Похожие произведения публикуются сплошь, и наверно приносят прибыль, раз публикуются. Чем больше Мира не понимала, тем внимательнее вчитывалась. Литература Бессонова-Южина строилась на диалогах автора с попутчиком, человеком, безусловно, образованным. Диалоги казались немного нудными, описания уральской природы изобиловали эпитетами, но книга читалась вполне терпимо. «Стоило бы продать ее торговому представителю с редким именем Сава, — рассуждала графиня. — Продать, поделить выручку с автором и покончить с проблемой, если б только понять…» Но понимание давалось Мире с трудом.

«Человек может все, — утверждал неизвестный попутчик. — Сам себя погубить, сам себя исцелить. Остаться жить в этом мире или открыть себе дверь в мир иной. Человек может докопаться до тайных истин, а может наложить табу на все, что получил от природы по праву рождения. Человек может наслаждаться свободой, а может бояться ее». «Да», — соглашался Яков. «Только в понимании этой свободы человек ограничен, потому что не представляет себе, до каких пределов свободен. Когда над тобой бесконечное небо, а под ногами надежная твердь, ты творец! Все в этом мире зависит от тебя одного. Мир, сотворенный для человека, принадлежит человеку, но почему же свобода пугает его больше, чем смерть?» «Если человек не будет бояться себя самоё, — объяснял собеседнику Яков, — значит, он перестанет бояться Бога. А если человек перестанет бояться Бога, то Бог знает, что он тогда натворит».

Номер по соседству с мосье Джи оказался пуст, и графиня тотчас в нем поселилась. Она бы с удовольствием поселилась в номере самого мосье Джи, но администратор проявил осторожность:

— Господин Зубов не женат и не предупреждал о гостях, — ответил он. — Не сомневаюсь, что появление мадмуазель станет для него приятным сюрпризом, но ключ от номера без разрешения хозяина дать не могу.

В соседнем номере графиня лишней минуты не задержалась. Она вышла на общий балкон, вскрыла нужную дверь и швырнула рюкзак в шкаф под смокинг, только что доставленный из химчистки. Прежде чем отправиться на встречу, Мира вскрыла сейф, где хозяин номера хранил документы, и сунула туда рукопись, словно кто-нибудь на Ривьере, в гостинице для небедных любителей гольфа, станет покушаться на распечатку текста мелкой кириллицей. Минуту спустя графиня сама себе затруднилась растолковать мотив столь странного поведения, и спустилась вниз, чтобы злорадно улыбнуться администратору.

— Прошу прощения, мадмуазель, — сказал он графине, отрываясь от телефона, — мосье Зубов утверждает, что не имел чести быть представленным госпоже Виноградовой. Здесь, вероятно, ошибка, — администратор даже покраснел от смущения, но взял себя в руки. — Еще раз прошу прощения… он где-то возле восьмой лунки. Если угодно, я покажу дорогу.

Возле стойки администратора графиня также не задержалась. Она вышла на стоянку электрокаров в ожидании толстого немца, который ее повезет. Графиня уже не была уверена ни в чем. Ни в себе, ни в рассудке мосье Джи, ни в забывчивом сотруднике отеля, который каждый год принимал их здесь, как родных. Единственное, в чем она была уверена всецело и непоколебимо, это в том, что толстый, конопатый немец ей никогда не откажет. Даже если она попросит бриллиантовое колье. Даже если поселится жить в его доме. А то, что гольф-клубы кишат конопатыми немцами, очевидно всякому, кто хоть раз сюда заглянул.

Немец вез графиню, не спеша. Кряхтел, пыхтел, не знал, с чего начать разговор.

— Мосье Зубов сегодня не в форме и не в настроении, — сообщил он, указывая на одинокую фигуру среди зеленой полянки. — Если желаете взять урок, обращайтесь ко мне. Мадмуазель парижанка? Парижанку видно издалека!

Графиня не узнала Жоржа. Обычно он гулял по полю в компании деловых партнеров, рассказывал байки и крайне редко посылал мячи мимо лунок. Одинокий странник в белых штанах был похож на лузера с кочергой.

— Заскучаете — всегда обращайтесь, — предложил немец. — У меня в Граасе ресторан итальянской кухни. Парижанкам нравится итальянская кухня? Конечно, все парижанки без ума от итальянской кухни…

Графиня ступила на траву, не дослушав, не поблагодарив «извозчика» за любезность. Она направилась к Зубову с подветренной стороны и наблюдала, как минимум, три мяча, пущенных мимо цели с позорно близкого расстояния. Жорж не обернулся. Он мазал до тех пор, пока графиня не встала за его спиной.

— Бог в помощь! — ободрила она гольфиста, и тот совершил последний позорный промах. — Боуги, Жорж! В чем дело? Ты запломбировал лунку? — графиня заметила, как мяч просвистел над ямкой, словно прокатился по асфальту. — Здесь будет турнир и ты поставил на новичка? — догадалась она. — Ты нанялся Гидом, Жорж, и портишь поле для своего протеже? Или ты на меня обиделся так, что руки трясутся?

— Не имею привычки вступать в контакт с незнакомками.

— С каких это пор? Неужто триппера наловил? Или чего покруче? Жорж…

— Оставим в покое мою медицинскую карту, — ответил Зубов. — Контакт с незнакомками в прошлом.

— Долго ли познакомиться? Я — Мирослава.

— Да, — вспомнил Жорж. — Действительно, Мирослава. Именно так было подписано послание на салфетке. Женщина с этим именем однажды заявила, что я был паршивым любовником и бесполезным другом, которому ни в чем нельзя доверять. На той же салфетке мне рекомендовалось навек забыть ее имя.

— Не надо! Я никогда не утверждала, что ты паршивый любовник, не надо искажать смысл. Я написала, что в качестве любовника ты мне не нужен. А другом ты мне попросту не был. Мне хотелось бы считать тебя другом, но ты не позволил. Так что не обижайся. Нельзя оценить то, чего не имеешь. Ты не старался стать моим другом, Жорж, ты старался мне покровительствовать, но твое покровительство не решило ни одной из моих проблем.

— Послушай, красотка!.. — сказал Жорж и обернулся к графине. — Я знаю, что люди иногда надоедают друг другу. Я понимаю, что иногда они высказывают друг другу претензии и выясняют отношения, но не на гостиничных салфетках! Мне бы хотелось, чтоб ты усвоила навсегда: салфетка для этого не подходит! Мне казалось, я заслуживаю большего уважения!

— Ты прав, Жорж! В следующий раз ты получишь все, что заслуживаешь на гостиничной простыне. Хочешь, прямо сегодня? Все, что пожелает фантазия!..

— Бессовестная! А если я соглашусь?

— Пойдем.

Жорж поднял мяч и задумался, прежде чем катить тележку к дороге.

— Всю душу ты мне вытоптала, Мирослава! Жить с тобой невыносимо. Любить тебя невозможно. Компаньонка из тебя никакая…

— Тогда посылай меня к черту!

— Послал бы, да жаль тебя, дуру!

— Тогда жалей.

— Что тебе нужно на этот раз?

— Просто поговорить… За жизнь. Попробуем еще раз стать друзьями, если большего не дано.

— За жизнь? У нас с тобой разное понимание жизни.

— Это причина, чтобы не говорить?

— У меня миллион причин держаться от тебя подальше. Еще больше причин изолировать тебя от общества. Я перестал себя уважать, когда связался с тобой.

— И я, — согласилась Мира, — я тоже перестала тебя уважать, когда ты со мною связался. Я всегда говорила, что ты достоин большего, чем я могу предложить. Гораздо большего! Но ты жаждал адреналина и получил свою порцию. Жорж, тебе всю жизнь не везет с бабами! Заметил? Одна другой гаже. Так, может, дело в тебе?

— Что у тебя за проблемы на этот раз?

— Вот… и в сообразительности тебе не откажешь. Золото, а не мужик!

— Мне известно о твоих приключениях в форте, можешь без предисловий.

— И мне известно о твоих приключениях. Все твои карточные долги за прошедший год висят на стене позора. Кредиторы в раздумье: вызвать тебя на дуэль или так прибить. Палач наточил инструмент и не может дождаться…

— Мира, я хочу, чтобы ты поняла: форт — большая игротека…

— Понимаю!

— …а ты паршивый игрок. Форт — экспериментарий человечества. Туда приглашают отпетых экстремалов, а ты заигрываешься там, где игрой не пахнет. Иногда сильно заигрываешься, потому что не видишь разницы между жизнью и партией в дурака. Ты путаешь свою роль в игре. Не понимаешь, что в форте ты будешь только пешкой и никогда не займешь места за игровым столом.

— Но я…

— Однажды форт прибьет тебя. Сама не заметишь, как… А я не смогу тебя выручить.

— А сейчас? Выручишь меня, Жорж? Мне нужна твоя помощь.

«Имел ли право человек распоряжаться природой? — спрашивал Яков Бессонов попутчика. — Рубить лес, чтобы рабочие мануфактуры крошили его и варили в котлах бумагу, на которой человек напишет роман. Простит ли ему Господь за роман погубленный лес?» Яков Бессонов негодовал по поводу человеческой самонадеянности, но его оппонент не разделял негодования: «Разве человеку не для того даны руки, чтобы творить? Разве не для того дана голова, чтобы дерзать? Разве не для того Господь ограничил жизненный срок, чтобы позволить своему творению ошибаться? Он просто не знал, как делать бумагу, поэтому создал разумное существо и пустил его в лес с топором». «Нет, — спорил Яков, — Бог создавал человека подобного самому себе. Если б он знал, к чему приведет изгнанье из рая… Если мы победим природу и напишем свои законы, мы приблизим свой ужасный конец, и не будет нам прощения на страшном суде». «Миллион лет на земле растут папоротники, — ответил Якову собеседник. — Миллион лет они тянутся к свету по одним и тем же Богом данным законам. За эти миллионы лет они ни разу не преступили закон. Если человек не одумается в своем стремлении повиноваться законам, разве он будет отличаться от папоротника? Его жизнь будет столь же богоугодной, сколь и бессмысленной. Разве это не ужаснее любого конца? Разве не страшнее самого страшного приговора?»

— М… да, — сказал Жорж, — выслушав цитаты. — Если Бог желает человеку безумия, он посылает Привратника его опекать. Не знаю, что делать. Ни в каких анналах не сказано, как вернуть ум сумасшедшему Ангелу. Но чтобы задачу такого уровня ставил перед собой человек…

— А если подумать, Жорж? Если на минуту представить, что задача имеет решение, каким оно может быть?

— Мертвый Привратник любит побродить по свету, поучить людей помешательству, благо, что ему ничего за это не будет. Побродит-побродит, да и кончит свой век в приюте для идиотов. Ему проще доживать на острове, а уж образ юродивого при монастыре — что может быть лучше. Верни его туда, где взяла.

— Неправильное решение. Попробуй еще раз, Жорж. Яшка написал: человек может все! Представь себе… Поверь, что мы самые сильные твари мироздания. Мы можем то, чего не могут Ангелы. Или Валех тебя по-другому воспитывал? Или ты до сих пор продолжаешь верить всему, что сказал Валех? Он не Мертвый Ангел, Жорж! Он жив, здоров и охотно поучает нас всему, во что сам не верит. Подумай не его, а своей, человеческой головой. Я знаю, что решение должно быть! Только не знаю, какое.

— Никогда не слышал, чтобы проклятье, наложенное на Ангела за предательство, можно было как-нибудь снять, — сказал Зубов и взял в руки Стрелы. — Нигде не сказано, что это возможно. Однако нигде не сказано и о том, что человеку эта миссия не под силу. Может быть, потому, что само собой разумеется?.

— А может?..

— О том, что человек может получить в подарок Стрелы Ангела — тоже нигде не сказано. Я бы сам не поверил. Однако нельзя отрицать, что событие имело место, — Жорж посмотрел на графиню сквозь кристаллы Стрелы.

— Значит, не исключено и другое событие.

— Может быть, — сказал Жорж. — Может только тебе и стоит попробовать. Знаешь, сколько поколений неудачников мечтало завладеть Стрелами? Какие грандиозные планы связывали люди с оружием Ангелов? В итоге, оно досталось девочке, которая не знает, куда его применить. Каждое событие имеет причину, а уж безумие подобного уровня, поверь, должно иметь серьезнейшую причину.

— Мои Стрелы Мертвому Ангелу не помогут, также как и живому. Здесь камни, которые резал дядя Давид. Они принимают только человеческую энергию.

— Когда ты получила подарок, кристаллы были другие. Возможно, он предназначался не для тебя. Я всегда говорил, что в этом подарке заложен больший смысл, чем мы себе представляем. Может быть, пришло время? Почему бы не вернуть родные кристаллы на место?

— Один камень испорчен, потому что дядя Давид должен был его распилить.

— Все поправимо.

— Я же останусь без защиты. Мало, что без твоего покровительства, еще и без палки. Чем я буду отбиваться от неприятностей? Нет, Жорж! Я так не играю! Без палки я сразу вылечу из девятки храбрейших воинов в девятку отборных трусов.

— Маленькая, глупая девочка! Если ты считаешь, что прошла кастинг форта благодаря стволу, мне тебя жаль.

— Только благодаря стволу я до сих пор не умерла от страха.

— Как хочешь, — ответил Жорж и вернул хозяйке оружие. — Ты просила совета — я тебе его дал. Самое время им пренебречь.

«Кто мы такие, чтобы спорить с природой? — негодовал Бессонов. — Кто мы такие, чтобы состязаться с Господом Богом в творческих делах его? С тех пор, как человек покинул рай, он не достоин и того, что имеет. Каждый день мы должны благодарить небеса и чтить Закон Божий. Не человеческое дело разгадывать загадки жития…» «Разве Господь не для того сотворил человека, чтобы тот разгадал загадки? — возражал собеседник. — Разве Творец природы позволил человеку покинуть рай не для того, чтобы тот дерзал желанием превзойти самого Творца? Только бездарность почитает творение свое ниже себя самого. Если мы, люди, созданные Господом, перестанем дерзать, значит, труды его пошли прахом».

Сочетание «мы» и «люди» особенно удивило графиню. С тех пор, как она открыла запрещенную рукопись, у нее и мысли не возникло, что ее герои — туристы, бредущие по лесу. Текст, скорее, напоминал катехизис. Вопросы задавал будущий «светильник» парапсихологии, отвечал на них провокатор, имеющий слабое представление о человеческом житии.

Когда утомленные гольфом постояльцы отеля угомонились в ночи, голова графини опухла от чтения.

— Жорж… — обратилась она к спящему товарищу. — Если некто общался с Ангелом и описал их разговоры так, что нигде не сказано прямо, с кем именно он общался… Его произведение все равно под табу?

— Если достоверно описано, — ответил Зубов сквозь сон.

— Даже если в тексте нет лишней информации?

— Кто будет разбираться?

— А если третье лицо пожелает купить права на рукопись и каким-то образом ее применить?

— Продавай.

— Думаешь?

— Продавай, пока не раздумал. За любую сумму, ибо большего не получишь.

— Интересно, кто этот человек?

— Самоубийца.

Савелий Некрасов дежурил у виллы Копинского с пухлым портфелем. Иногда гулял вдоль забора, иногда сидел на бордюре в ожидании, что госпожа Виноградова явится снова. Господин Некрасов ни от кого не прятался, смело позировал перед видеокамерой. Надеялся, что его благожелательный вид и безупречный костюм однажды тронут обитателей дома. Он заготовил на подпись ворох бумаг и распечатал для клиентки выдержку из закона о защите авторских прав, но дом Копинского умер. Только грустная девушка время от времени подъезжала к воротам и тщетно обращалась к домофону. Девушке никто не отвечал, и это обстоятельство утешало господина Некрасова. Вселяло уверенность, что обитатели дома просто не видят, что творится у них за оградой, потому что хорошенькую девушку с грустными глазами пригласил бы в гости любой.

В тот день девушка приехала как всегда, и как всегда настойчиво позвонила.

— Оскар! — воскликнула она вдруг. — Где ты был? Я чуть с ума не сошла!.. Что? Что привезти, я не слышу? Какую соль? Войти можно?

Через минуту открылась калитка, и девушка в ужасе отпрянула. Некрасов уловил фрагмент пропитанной кровью рубахи и недобрый взгляд человека с багровым ухом и сочным синяком на челюсти.

— Я сказал, привези соли килограмм десять, — повторил человек, — быстро!

— Зачем?

— Надо!

— Какой соли?

— Какой угодно, только быстрее.

— А можно войти? Тебе нужен врач!

— Поезжай в магазин! — приказал Оскар и запер дверь.

Не прошло и часа, как Юля снова стояла у домофона с сумкой через плечо и аптечным пакетом.

— Оскар, дай мне войти! — требовала она. — Ты жив? Мне страшно за тебя, Оскар! — но, проникнув в гараж, девушка испугалась еще сильнее.

На полу распласталось чудовище с коричневой кожей и выпученными глазами. Руки существа имели длинные тонкие пальцы, сочлененные перепонками, а сросшиеся ноги образовали плавник. Существо оскалилось в предсмертных муках, обнажив клыки. Его глаза налились кровью, прежде чем остекленеть навсегда. Жаберные щели раздулись на толстой шее.

Юля вскрикнула, оттого что чуть не наступила на тварь. Над покойником стоял Оскар в кровавой рубахе и Копинский в мокрых штанах, закатанных до колена.

— Полюбуйся, каков дикарь, — сказал девушке Макс. — Говорил же, не трогай рыбу! Знаешь, сколько стоит живой русал? А он что сделал? Взял и убил. Все! Плакали мои бонусы!

— Чешую продашь, — огрызнулся Оскар. — Набьешь чучело.

— Кто заплатит за чучело? Я сам однажды купил… И что вы думаете, милостивые господа? Русал на поверку оказался осетром. А этот — свеженький был, живой! У меня на глазах подыхал. И кто мне теперь поверит? Словом, дикарь ты, Шутов! И манеры у тебя дикие.

Юля бросила сумку на пол.

— Оскар… — прошептала она, — зачем ты убил русала?

— Он вцепился мне в горло, сволочь! Не убивал я! Просто оборвал ему шланг. Думал, задыхаться начнет — на гору не полезет. Полез! Без акваланга еще шустрее полез. Вон, полюбуйся, какие тяжелые аппараты на себе таскают…

В углу гаража действительно лежал прибор с оборванным шлангом. Из прибора натекла хорошая лужа. Такая же лужа натекла из вздутых жабр покойного.

— Высыпаешь соль в ванную, — объяснил Оскар Максу, — вымачиваешь его в рассоле дней десять и суши, пока не окаменеет. Так, Юлька? Сто лет храниться будет? Внуков переживет.

— Завоняет… — сомневался Макс.

— Не учи меня рыбу солить!

Макс понес к лифту сумку с солью, а Юля от страха прижалась к стене.

— Где ты был? — прошептала она. — Зачем ты охотился на русала?

— Я охотился? — негодовал Оскар. — Он сам меня чуть не съел! Копинский видел!

— Это был великий воин! — подтвердил Макс, прежде чем скрыться в лифте.

— Глупый воин, — уточнил молодой человек ему в след. — Религия им запрещает лазать в дольмены — нет, лезут! А мне что делать? Подарить ему собственный череп… за проявленную отвагу?

— Давай, я тебя перевяжу, — предложила Юля.

Оскар снял рубаху и позволил девушке себя осмотреть.

— Сильный, гад! Чуть шею мне не сломал. Если б не их паршивая «гидропоника», тяжелая как черт знает что, я бы здесь валялся вместо него.

— Как ты меня напугал! — переживала Юля, обмазывая раны. — Я думала, ты заблудился в океане. Что у тебя с ухом? Ожог? Густав ругался матом, когда увидел, что яхты нет. Он украл катер, погнался за тобой, а тебя уж и след простыл. Где ты был? Мирослава сказала, что приедет и всех убьет.

— Когда?

— Она в Миннесоте. Приедет, как только Арик закончит делать заказ. Вроде бы еще Артур потерялся. Поехал в Москву на старой машине Даниеля. С тех пор никаких известий. Мира спрашивала, не звонил ли он нам? А я не знаю… Я подумала, что у Артура машина могла сломаться, мобильник испортиться, а деньги закончились.

— С Деевым могло быть все, что угодно. Ай… — вскрикнул Оскар, — поаккуратнее!

— У тебя перелом ребра? Поедем к врачу?

— И что скажем? На мне синяков на уголовное дело, а гражданство получать как-то надо. Или нам не надо получать гражданство?

— Надо, — согласилась Юля, — но ты же оборонялся!

— У меня нет времени доказывать это в суде. А свидетелей — только Копинский, и тот сволочь.

— Тогда, может быть… — предложила Юля, но быстро умолкла, потому что Макс вернулся в гараж и расстелил покрывало рядом с дохлым русалом.

— Ну что? — спросил он Оскара. — Понесли?

Мужчины перевалили покойника на ткань, взялись за концы и исчезли в лифте. Юля еще ждала приглашения, но время шло, о ее присутствии все забыли, а машина осталась стоять у ворот, рядом с подозрительным сотрудником украинской торговой фирмы. «Самое время поехать домой», — решила девушка и была совершенно права.

Савелий Некрасов встретил Юлю трагическим взглядом. Он был похож на русала: такой же нелепый и неприкаянный, только без плавника. Прежде, чем сесть в машину, девушка посмотрела на ботинки Некрасова, стертые об асфальт в бесконечных ожиданиях аудиенции. В глубине души она посочувствовала странному человеку, но помощь не предложила, даже не сообщила, что сегодня приема не будет. Ей хотелось сказать представителю украинской фирмы что-нибудь ободряющее, но специальных распоряжений на этот счет не поступало ни от Оскара, ни от графини, которая грозилась убить всех, включая господина Некрасова. Юля решила не проявлять инициативы там, где не просят. Просто села за руль и надавила на газ, но, доехав до поворота, заметила, что несчастный человек с портфелем стоит посреди дороги и с безнадегой смотрит ей вслед. «Не мое дело, — сказала себе Юля. — Я здесь кто? Второстепенный персонаж, который только мешает жить. Мирослава бы на моем месте… — при мысли о Мирославе нога сама нащупала тормоз, — …нет! Что ей делать на моем месте? Графиня не для второго плана! — поняла Юля. — Поэтому упрямый украинский инохронал ждет Миру, а не меня. Он еще не знает, как далеко будет послан ее сиятельством».

Машина дала задний ход и встала. Савелий Некрасов почтительно отступил на газон.

— Садитесь, — пригласила девушка. — Ну?.. Садитесь же, говорю!

Некрасов опасливо приблизился к открытой дверце машины.

— Простите, мэм?..

— Я сказала, садись, — повторила Юля по-русски, не глядя в глаза собеседнику, и ткнула пальцем в часы, намекая, что время на уговоры исчерпано.

Некрасов сел, разместил портфель на коленях и замолчал, косо поглядывая на благодетельницу.

— Ребята поздно вернулись с рыбалки, — объяснила Юля, — солят рыбу. Пока не закончат — дверь не откроют. Но ведь не они вам нужны, верно?

— Верно, — ответил Некрасов.

— Вам нужна Мирослава?

— Очень, очень нужна.

— В таком случае, — сообщила Юля, — вам придется дежурить у ворот еще долго.

— Я готов дождаться госпожу Виноградову, чего бы это ни стоило.

— Зачем вам права на книгу? — спросила девушка. — Я могу помочь, но для этого мне надо понять, почему вдруг к Яшиным мемуарам такой интерес?

— Вы лично знакомы с Яковом Модестовичем? — удивился Некрасов.

— Я задала вопрос, — напомнила Юля. — Вы не сочли нужным на него ответить.

— Мне нужны права на книгу, — подтвердил Некрасов. — Очень, очень нужны. Только полное, законное право обладания текстом дает нам возможность распорядиться им. Всякое другое действие может иметь нежелательные последствия.

— Кому это «вам»?

— Нам, людям, которым небезразлично будущее человечества.

«Оскар прогонит меня в Россию, — подумала Юля. — Точно прогонит. И слушать не захочет на прощание. А потом… угробит себе желудок чипсами, подерется с Максом, останется без работы, сядет на наркоту… а Мирослава даже знать не будет, что происходит. Интересно, что бы она сделала на моем месте? Правильно, она бы вытряхнула информацию из этого инохронала. Но ведь Мира не давала клятвы не лезть в чужие дела? И что? А вот что: она бы наплевала на глупые клятвы, добытые шантажом». От этой мысли Юле стало легче жить.

— Если не секрет, — спросила она пассажира, — как небезразличные люди планируют поступить с Яшиной книгой? Поймите, я хорошо знакома с автором и мне тоже небезразлична судьба произведения. Если вы собираетесь все уничтожить…

— Нет, нет, — замахал руками Некрасов и чуть не уронил портфель. — Ни в коем случае не уничтожить! Что вы! Разве можно?

— Тогда я могу похлопотать за вас перед Мирославой. Со мной она охотнее согласится обсуждать дела. То есть охотнее, чем с незнакомцем, который день и ночь стоит у забора. Вы меня понимаете? Вы согласны со мной?

— Безусловно, — смутился Некрасов.

— Тогда я вас слушаю.

Юля бросила на собеседника взгляд, полный глубокого внутреннего превосходства. Собеседник оробел и стал шарить глазами по полу, словно опасался наступить на скользкую тему.

— Мне поручено только оформить сделку, — оправдывался он. — Мне, простому клерку, платят за юридические формальности. Какая великая судьба ждет рукопись Якова Модестовича — я могу только предполагать.

— Ну, так предполагайте! Время идет.

Юля еще раз поглядела на растерянного покупателя рукописи. «Еще немного и меня понесет, — решила она, — я наболтаю лишнего, Оскар все узнает и никогда меня не простит. Интересно, — подумала девушка, — что бы на моем месте сделала Мира? А ничего, — ответила она сама себе. — У нее бы мысли не возникло на кого-нибудь оглянуться, потому что она никогда не рисковала потерять все, что ей дорого. Стоп! — остановила себя Юля. — Ерунду подумала. Мирослава рисковала потерять больше, чем я. Просто мне терять особенно нечего. Что я видела в жизни? Если бы не познакомилась с Оскаром, я б в этой жизни не видела вообще ничего. Дело совершенно не в этом! Дело в том, что Мира — главный персонаж романа, а я вспомогательный. Значит, должна помогать. Конечно, она может позволить себе больше, чем я, и это правильно, потому что она знает, что делает, а я…»

— Мы, люди, которым небезразлично будущее человечества, горячие сторонники истины, — произнес Некрасов. — Если угодно, последние Рыцари Справедливости на Земле.

— Справедливости для кого? — пошутила Юля, но собеседник шутки не понял и высоко поднял брови.

— Справедливости? Разве справедливость имеет значение для кого-нибудь, кроме нас? Человек — вот единственное существо, в природе которого заложено стремление к справедливости, как высшей форме проявления гуманизма.

— Не знаю, — пожала плечами Юля, — как-то не думала.

Некрасов тщетно ждал, что Юля подумает. Юля ждала, что Некрасов, наконец-таки скажет, куда его отвезти. «Интересно, — думала она, — Мирослава когда-нибудь планировала поговорить с ним сама? Неужели ей не интересно? Если я отвезу домой этого странника, мы, по крайней мере, будем знать его адрес. Если отвезу на работу — будем знать адрес офиса. Для начала надо представлять хотя бы примерный ареал обитания персонажа, который лезет в нашу жизнь. Нашу… — Юля задумалась. Ей понравилось слово, но она не была уверена, что слово «наша» органично для данной части романа. — В ихнюю жизнь, — исправилась Юля, — в жизнь людей, которые дороги мне…»

— Не согласны со мной? — перебил ее мысли Некрасов. — Вы сомневаетесь, что чувство справедливости является прерогативой исключительно рода человеческого, как высшей формы разумного существования?

— Не знаю. Я не знакома с другими формами, а вы? Наверно знакомы, если так уверенно говорите?

— Я уверен в одном, — с пафосом заявил Сава. — Ни одна другая форма разума не понесла таких потерь, как мы, люди. Кому, как не нам, требовать справедливости? Кому, как не нам, знать, как горько тратить свое духовное богатство на чужое благо и прозябать при этом в нужде. Справедливость — святая цель нашей жизни. Только она дает нам силу и веру в будущее. Только стремление к справедливости дает нам право себя уважать. Вы — человек, вы не можете меня не понять!

— Понимаю, только причем здесь Яшина книга? Если хотите, чтобы я помогла вам купить права, объясняйтесь конкретно.

— Все, что вышло из-под пера Якова Модестовича — запрещенная литература.

— Кто ее запретил?

— Мы.

— Мы — это кто?

— Мы, люди, неравнодушные к будущему человечества, — произнес Некрасов и дал собеседнице время сделать разворот на оживленной дороге. — Произведение Якова Модестовича предназначено для избранных, для особого круга лиц, посвященных в то, что скрыто от простого смертного.

— Ну и что же? — не поняла Юля.

— Ни одно издательство не возьмет на себя ответственность опубликовать запретную книгу, ни один человек не коснется взглядом запретных букв.

— Но вы-то что собираетесь делать с романом?

— Я выложу текст на сайте нашей компании.

— Зачем? — еще больше удивилась Юля. — Сами же говорите, что люди не прочтут там ни буквы!

— Правильно! Они потянутся к святому слову, но прочесть смогут только рекламу компании. Армия клиентов во много раз возрастет. Мы заработаем средства, чтобы привлечь в наши ряды миллионы.

Девушка остановила машину и строго посмотрела на пассажира.

— А ну-ка, покажите мне документы.

— Вы неправильно меня поняли, — испугался Некрасов. — Миллионы людей придут на наш сайт прикоснуться к запретному, и откроют для себя путь к справедливости. Умножив количество клиентов компании, мы увеличим финансовый сбор на благое дело!

— Покажите все, что у вас в карманах: деньги, кредитки, водительские права, если они у вас есть.

Гримаса недоумения возникла у Некрасова на лице, но скоро исчезла. Он вывернул из бумажника все, что имел, включая пропуск в офис. Юля никогда не видела украинского паспорта, поэтому внимательно прочла все по буквам, рассмотрела купюры, проверила правописание на монетах, сравнила кредитную карточку со своей, отметив, что является клиенткой того же банка. Она не знала, как доказать инохроналу несуразность его поведения, поэтому повторно прочла по слогам украинский паспорт, а заодно прикинула, что делать дальше.

— Что-то не так? — волновался Некрасов.

— Я знаю Мирославу и могу точно сказать: пока у нее не будет полной информации о вас, она даже разговаривать не захочет. Это я вас слушаю, потому что нам все равно по пути, а Мирослава… Мой вам совет, — сказала девушка, возвращая бумаги, — даже не подходите к ней с такими речами. Не тратьте время. Мира — занятой человек. Куда вас отвезти?

Некрасов задумался. Юле показалось, что он задумался над пунктом назначения этой случайной поездки. Девушка пожалела, что не заставила попутчика открыть портфель. «Это стрелок, — вдруг решила она, только не поняла, к кому он послан. — А может зомби, у которого нет собственных мозгов? И, если дело выгорит, Яшин труд, который автор жаждал посвятить потомкам, просто канет в чужом измерении».

— Вы мне не верите, но я докажу, — пообещал Некрасов. — Дайте мне время, я все докажу. Я найду доказательства и тотчас же свяжусь с вами.

— Не докажете.

— Докажу. Конечно, вы не поверите сразу. Никто не поверит, но этот нестандартный рекламный ход — наше ноу-хау.

— Ваше — это чье?

— Наше, членов общества людей, неравнодушных к будущему человечества. Только мы имеем эксклюзивное право, использовать запрещенную литературу в коммерческих целях. У нас все патенты. Я вам предоставлю копии документов, — пообещал человек, прижимая к груди портфель.

— Хотите выпить? — предложила вдруг девушка. — Подъедем в университет за одним человеком. Вы перескажете все это ему. Как он решит — так мы и сделаем. Хотите? Я угощаю.

— Джулия! — Мертвый Ангел склонился над спящей девушкой, и та открыла глаза. — Ты искала меня?

Юля села на кровати, и раскрытый молитвенник рухнул на пол. Она вспомнила, как бегала по библиотеке с вопросами, надеялась найти поддержку в том, кто действительно любит людей, но находила лишь занятых студентов, которым не было до самих себя никакого дела.

— Где ты был? — воскликнула она. — Эрнест, где ты был? Ты не представляешь, как был мне нужен! Снова лазал в порталы за серыми головастиками? Мы ведь договорились, что ты не будешь лазать в порталы! Я просила! Ты обещал! А если однажды ты не найдешь дорогу назад? Ты не знаешь, как опасны эти порталы! Не знаешь, сколько хороших людей в них пропало. Зачем тебе головастики? — Ангел склонил повинную голову, но ничего не ответил. — Ты мне нужен, Эрнест, — повторила Юля, поднимая молитвенник с пола. — У нас проблема на проблеме, а я не знаю, что делать! И некого расспросить. Все разбежались по порталам! Кто мне поможет, кроме тебя? Хочешь, чтоб я потеряла вас всех и осталась одна? Погибели моей хочешь? Оскар вернулся раненный и избитый! Мирослава так далеко, что я не знаю, жива ли она. Как мне их защитить? Они занимаются такими опасными делами, но ведь они — это все что у меня есть в этой жизни. Почему ты опять убегаешь? Ведь ты же Ангел, ты должен быть рядом.

— Все, что мы можем сделать для тех, кого любим — не закрывать им глаза на опасность, — ответил Ангел. — Ты не можешь запереть в каменной башне тех, кого любишь, но можешь дать им силу, которой они не получат ни от кого другого.

— Как?

— Если знаешь тайну — поди и скажи им об этом. Если совершила ошибку — поди и покайся.

— Если расскажу, Оскар меня не простит, а Мирка перестанет считать меня подругой.

— Что ты хочешь защитить? — не понял Эрнест. — Людей, которых так любишь, или свои чувства к ним?

На часах была глубокая ночь. Юля вспомнила, что отключила телефон еще с вечера. Отключила специально, чтобы сделать тайну из своих посиделок с Савой Некрасовым. «Боже мой, — испугалась она, — а в эти минуты он мог звонить. В эти минуты могла звонить Мирослава!»

— Лучше б я вышла замуж за какого-нибудь придурка, — переживала Юля. — Сейчас мне было бы все равно, где он бродит и когда вернется домой. Ты не знаешь, что натворил Оскар! Если б ты знал!.. Он ведь совершил смертный грех и совсем не раскаялся. Что теперь будет? Что будет человеку за убийство русала? Кто они? Рыбы? Люди?

— Они — наказание за то, что ты не видишь прекрасного мира, в котором живешь. Джулия, жизнь надо любить целиком. Такой, какова она есть. Со всеми тревогами и опасностями. Мы не в праве выбирать, что для нас годится, что нет. Мы пришли во Вселенную, принадлежащую нам от начала и до конца.

— Зачем ты пришел? Чтобы мне помочь или чтобы сделать больнее?

— Любовь, как Солнце, дана нам для того, чтобы обогреть этот мир. Направить ее в сердце человеческое — все равно, что превратить светило в стрелу, — сказал Ангел. — Я пришел, потому что ты искала меня.

— Права была Мирослава, Ангел никогда не поймет человека. Эрнест, не уходи от нас далеко. Конечно, я не могу посадить тебя в башню. Не могу просить о помощи покровителей небесных…

— Почему? — удивился Эрнест. — Вы странные люди! Почему не просить о помощи тех, кто обязан вам помогать?

— Потому что сама во всем виновата!

— Что за вздор?! Нет такой вины, которую небесный покровитель не простит человеку. Вы, самые прекрасные из разумных творений, обязаны просить тех, кто в ответе за вас! Нет, не просить! Вы обязаны требовать, потому что гордыня убивает человека вернее всех зол. Ты не знаешь главного, Джулия: чем чаще ты просишь о помощи, тем благосклоннее к тебе покровитель, ибо помощь молящему человеку возвышает его больше прочих благодеяний.

— А тебя? Кто защитит здесь тебя, Эрнест?

— И меня. Каждого человека есть, кому защитить. Каждого, кто верит, и кто не верит. Только вы, не верящие, обречены на одиночество во Вселенной, потому что решили сами наказать себя за ошибки. Не бери груза большего, чем положено человеку, Джулия. Нас есть, кому наказать.

— Нас. Ага! Значит, ты упорно продолжаешь считать себя человеком! Мирослава тебе сказала, я сказала… Не дошло. Кто еще тебе должен сказать, чтобы ты понял? Нам всем грозит опасность, Эрнест, а тебе — больше всех. Если Мирослава не убедила тебя вернуться в прежнюю жизнь, зачем же ты поехал с ней во Флориду?

— Мирослава мне рассказала об одной удивительной книге.

— Которую ты написал? Техническую документацию по Греалю?

— Мирослава рассказала о книге, написанной про всех нас. Она сказала, что я должен знать Автора; того, кому принадлежит наш мир; того, кто нас выдумал. Мирослава решила, что я был причастен к написанию книги, прежде чем стал персонажем. Я не решился спорить, чтобы не разрушить прекрасный мир, в котором она живет.

— Ты не согласен с ее «теорией авторства»? — удивилась Юля.

— Не согласен.

— А почему?

— Потому что у книг не бывает Авторов. Книга не может принадлежать Творцу так же, как судьба человека.

— Как тебя понимать?

— Возьми чистый лист, нарисуй на нем буквы, и ты поймешь, что у Вселенной нет ни персонажей, ни авторов. Ты увидишь, как буквы свяжутся между собою по одним лишь им известным законам, как породят слова и перескочат на другую страницу. Ты побежишь без оглядки за ними и не заметишь, как кончилась бумага на твоем рабочем столе. Если этого не случится — книги не будет. Но если будет книга — ее автором станешь не ты. Просто новорожденный мир использует тебя для того, чтобы появиться на свет. Не заблуждайся, Джулия! Если твое творение способно жить, оно имеет свои законы. Оно не принадлежит и не подчиняется никому. И тот, на чьем столе родилась история нашей жизни — самый бессильный и самый нелепый персонаж из всех нас.

— И ты не сказал об этом Мирославе?

— Конечно, нет. Ведь она могла мне поверить.

— Эрнест… — вздохнула Юля. — Пообещай, что не будешь гоняться за головастиками. Мирослава хочет, чтобы ты вернулся в свой мир, который изгнал тебя, потому что в нашем мире ты… будешь несчастен.

— Наоборот, — возразил Эрнест. — В этом мире я счастливейший из живущих, ибо покровительство человека — самая высокая награда Ангелу, изгнанному с небес. Награда, которую многие хотели бы заслужить.

— Скажи, а ты уверен, что Мира не права? Мы живем не в романе? Мы не персонажи, правда?

— Я скажу тебе все, как есть, — пообещал Мертвый Ангел, и молитвенник снова выпал у Юли из рук. — В каждом человеке своя Вселенная, — сказал ночной гость испуганной девушке. — Каждый человек может видеть мир, каким угодно огромным и малым. Каким угодно выдуманным или реальным, написанным или придуманным, понятным или непостижимым. Каждый может творить в этом мире, что пожелает, потому что это — его собственный мир, самый прекрасный дар, которого достойно мыслящее существо. Если я верну силу Ангела, Вселенная, которая открылась во мне, превратится в Богом данную истину. Я стану жалеть людей за то, что они живут в слепоте, водить их за руку, чтобы не срывались в пропасть. Джулия… если я стану Ангелом, я буду завидовать людям, потому что потеряю то единственное, во имя чего стоит жить. То великое, что каждому человеку принадлежит по праву рождения. Я не умер, Джулия, я ослеп, чтобы не видеть лишнего, и ни секунды не жалею об этом, ибо взамен обрел дар веры.

— Веры во что?

— Веры… — смутился Эрнест, — что истинная Вселенная — внутри меня. Слепой и великой веры, доступной лишь человеку.

Сквозняк промчался по всей квартире и поднял Юлю с постели за час до будильника. У порога стояли новые чемоданы. Упакованный компьютер и коробка с приборами были внесены в квартиру прямо из лифта. С первого взгляда было ясно, что Оскар явился сюда надолго и ничего хорошего его визит хозяйке не обещает.

— Где шлялась? — спросил он подругу. — Зачем отключила телефон?

— Общалась с Савой Некрасовым, а что? Мы посидели в баре, выпили немножечко кальвадоса. Нельзя?

Оскар разместил чемоданы в шкафу, прошел на кухню и снял клетку с Сарой Исааковной с тумбы, чтобы поставить на нее монитор.

— Я подумала… — растерялась Юля, — мне показалось, что проблему надо решать. Особенно, если проблема стоит на пороге с портфелем и всякими документами. Между прочим, интересными документами, но у тебя же нет времени решать все проблемы сразу, правда?

Она дождалась, пока Оскар распутает шнуры и подключит сетевой фильтр к розетке.

— Да, я говорила с Некрасовым, — повторила девушка, не будучи уверенной, что ее слова услышаны и поняты. — Если интересно, расскажу, о чем. Хочешь? — Оскар рылся в коробке и на предложение подруги не реагировал. Он хотел понять, куда завалилась его старая флэшка? Осталась торчать в лабораторном компьютере или приехала в чемодане вместе с одеждой? — Теперь я, по крайней мере, знаю, зачем Некрасов стоит у забора Макса. Прости меня, конечно, — начала волноваться Юля, — но если б ты перестал солить русалку и уделил мне минуту, я бы непременно спросила разрешения. Так что будем делать? Рассказать, зачем Некрасов покупает роман?

— Некрасова подослал Макс, — ответил Оскар, подтаскивая кресло к компьютерной тумбе.

— Почему Макс? — растерялась Юля. — Зачем Макс?..

— Затем, что мы засветили Ангела, умница моя! Ложись спать, пока у меня не испортилось настроение.

— Как засветили? Мирослава знает?

— Макс надеется найти разгадку проклятия Ангела в Яшкиной книге, а Некрасова подослал, чтобы отвлечь от себя стрелка. Черт знает, какие проклятия на книгу наложены. Иди спать, у меня навалом работы.

— Какого стрелка? Оскар, я ничего не понимаю!

— Твой распрекрасный Некрасов, с которым ты жрешь кальвадос, должен получить пулю в лоб вместо Копинского. Что неясно?

— Это сакральная книга?

— Она посвящена Эккуру. Если знающий человек почитает — мало ли какая всплывет информация.

— Но Некрасов появился раньше, чем Макс узнал про Эрнеста. Он же встречал Мирославу в аэропорту вместе с нами.

— Наивная! Разумеется, Макс подумал об этом и завернул небольшую петлю в хронале. С его дурацким вандер-хаусом это несложно.

— Мне тоже показалось, что Некрасов инохронал, но я проверила. Там все чисто.

— Трижды наивная. Если Макс работает — к его инохроналам не придерешься. К нашим паспортам, по крайней мере, еще не придрались.

— Зачем же Максу Эрнест?

— Слушай, кукла… Как ты думаешь, зачем я здесь появился с утра пораньше? Чтобы отвечать на вопросы? У меня работы невпроворот. Сделай мне кофе и вали спать!

— Не можешь объяснить? Опять тайна? Опять мне до всего доходить самой?

— Я не могу спокойно работать, потому что ты вконец оборзела!!! — рассердился Оскар.

— Я оборзела?

— Ты достала! Придется бросить лабораторию и переехать сюда, потому что тебя ни на минуту нельзя оставить. Короче, с этого дня ты по ночам будешь спать, днем ходить в свой «кхаладж» для слабоумных, а вечером делать уроки. Словом, с этой минуты у тебя начинается новая жизнь, в которой нет места барам и представителю украинской торговой фирмы.

— Сразу видно, что ты не рыцарь Ордена Справедливости, — заметила Юля.

— Я рыцарь Ордена Большого Ремня!

Обиженная Юля закрылась в душе и понадеялась, что Оскар шутит. Что он нарочно пугает ее, нагнетает лишнего ужаса на личность и без того ужасного Макса. «К приезду Мирославы надо успеть во всем разобраться и представить отчет, иначе… — соображала Юля, — страницы моего присутствия в романе сочтены. Я должна выдать графине раскладку проблемы, которой ее сиятельству некогда заниматься», но Оскар не думал шутить. Он встал из-за компьютера и приблизился к двери душа. Юле показалось, что он переместился под дверь вместе с креслом и тумбой.

— Пьянь малолетняя, — ворчал Оскар. — Еще не хватало, чтобы ты нажиралась, как Мирка! Подрасти сначала, козявка! Нашла себе идеал! Увижу еще раз у тебя в руках что-нибудь крепче колы — выпорю! Поняла? Я поражаюсь собственной выдержке! Ехал сюда — думал, убью! Еще раз замечу, что дома не ночевала… Перегаром от нее, как от тракториста!

Юля включила душ, и обвинительные речи утихли. Удалились, растворились в шорохе воды и перестали быть понятными и оскорбительными для Юлиного достоинства. Когда она вышла, Оскар еще ворчал, но как-то совсем беззлобно, надолго отвлекаясь работой.

— Свари кофе, — напомнил он, заметив, что подруга вышла из душа. — И сообрази пожрать.

Завтрак происходил в тишине, нарушаемой тостером, который целился в потолок жареными ломтями хлеба.

— Почему такой злой? — решилась завязать разговор Юля. — Проблемы с Максом или с работой?

— У меня две проблемы: ты и Деев, — признался молодой человек, намазывая на тост арахисовое масло. — Первую я решу. Вторая не в моей компетенции.

— Артура посадили в тюрьму?

— Жуй! Ты опаздываешь на занятия. Не исключено, что мне придется ехать в Европу.

— А я? Можно, с тобой?

— Ты пойдешь в колледж, и будешь радовать меня успеваемостью.

— А потом?

— Потом поступишь в университет, и только попробуй провалить экзамены!

— Нет, Оскар! — взмолилась Юля. — Я должна сегодня встретиться с Савой. Мы договорились. Если все, что ты говоришь, правда, надо предупредить человека об опасности! Мы не должны его потерять. Сава может рассказать такое, чего никогда не расскажет Макс, — она умоляюще посмотрела на друга, а Оскар не торопясь, доел тост, допил кофе, посмотрел на часы и поднялся из-за стола. — Оскар, все очень серьезно!

— Пора тебя одевать.

— Ты слышал? Мне надо встретиться с Савой!

Молодой человек подошел к шкафу, выбрал шорты, которые, по его мнению, оптимально соответствовали погоде, и майку с логотипом колледжа, в котором училась подруга.

— Давай, напяливай, — сказал он и швырнул на кровать одежду.

Он подобрал с пола сумку, в которой Юля носила конспекты, выложил из нее диктофон и книжку на древнегреческом языке, вытряхнул на стол расшифровки греографов, которые Юля скачала с компьютера, не спросив разрешения. На их место Оскар положил пару чистых тетрадок, ручку и учебник информатики.

— Оскар, я не пойду сегодня в колледж! Можно, я завтра пойду? — просила Юля, натягивая штаны.

— Быстро! — приказал Оскар и пролистал старый Юлин конспект, в котором не нашел ничего полезного. Конспект по математике понравился ему больше, поэтому он с удовольствием положил его в сумку и обратил внимание на график занятий, который висел над столом. Изучив расписание, Оскар порылся в столе и добавил в сумку еще пару полезных книжек.

— Оскар, пожалуйста… я вечером позанимаюсь дома, чтобы наверстать материал, потом пойду в колледж сама.

— Оделась? — спросил он, оглядывая книжную полку. Он отметил, что в американских колледжах изучают много интересных предметов, кроме непосредственной специальности. Интересных но, с его точки зрения, совершенно бесполезных, даже вредных для начинающего программиста.

— Что хочешь со мной делай, — заявила Юля, — но в колледж я не пойду! Я так решила и все! Это мое решение. Мы в свободной стране, и ты не имеешь права!

— Ну, да, — согласился молодой человек, взял подругу за руку и потащил на лестничную площадку.

Сначала Юля сопротивлялась, но, встретив соседку, сделала вид, что все «о-кей». Полный «о-кей» продолжался до стоянки машин и прекратился, когда Оскар запер ее на заднем сидении.

— Ты не имеешь права! — злилась Юля. — В конце концов, это моя жизнь! И моя машина! Ты мне ее подарил! В конце концов, я сама могу добраться до колледжа! Необязательно меня тащить до порога.

— Нет уж, я тебя потащу до аудитории!

— Нет, не потащишь!

— Нет, потащу!

— Тогда я вообще учиться не буду!

— Еще как будешь! — заверил девушку Оскар. — На одни пятерки будешь учиться, но сначала я поговорю с преподавателями. Пообещаю, что в ближайшие полгода ты станешь гордостью колледжа, или я не знаю, что с тобой сделаю! Да, в твоем присутствии пообещаю, что отныне и впредь ты не пропустишь ни одного занятия! И не жди, что я буду выполнять за тебя практические задания.

— Ну, Оскар! Давай, не сегодня!

— Именно сегодня, и завтра, и каждый день я буду водить тебя в школу за руку до тех пор, пока у тебя не выработается привычка учиться, а не жрать с Некрасовым кальвадос. Я буду водить тебя в школу, забирать из школы и если ты попробуешь смыться через окно, я найму охранника, который будет сидеть с тобой на уроках.

— Оскар!

— Все!!! — сказал Оскар и закрыл тему.

Глава 6

«…Русалы — обитатели водного мира. Когда-то они жили среди людей, но счастья не знали. Им чужды были богатство и слава. Пока человек завоевывал землю, русалы рыбачили у рек и морей. Пока человек пробивался к звездам, русалы ныряли на дно в поисках пищи. Когда человек убивал человека за право владеть сокровищами знаний, русалы плели сети, ибо другой науки не знали. Когда земля изгнала от себя человека, русалов никто не тронул. Они продолжали рыбачить на берегу, не зная, что природа пошла войной на весь человеческий род. Настал день и вместо воды по рекам потек огонь, вместо дождя с небес хлынул яд. Русалы бежали в море, и море укрыло их от адского пекла, дало еду и укрытие. Когда окончились страшные времена, старейшины племени вышли на сушу. Они увидели, что стало вокруг, и вернулись обратно. И стали жить в море всегда, стали дышать соленой водою и никогда не вспоминали о том, что произошли из рода человеческого… — читал Эрнест, водя по странице пальцем. Юля поразилась названию книги. «История мира» было написано на обложке, ясно и однозначно, словно на свете был мир с одной историей, которая устроила всех: богатых и бедных, умных и дураков. На ее кровати были разбросаны учебники и конспекты, компьютер завис, тестируя программу, которую девушка написала сама. А «История мира», принесенная Мертвым Ангелом, не имела автора, потому что у истории автора быть не может, а у мира тем более. Юле показалось, что она уснула и видит сон, такой же простой и ясный, как взгляд сумасшедшего человека. — …Много лет они жили во тьме морской, не видя красоты, но однажды человек вернулся на Землю и осветил дно морское светом горячей звезды, которую привез с собой из скитаний. И зацвели сады на дне океана, светом наполнились города, у жителей холодного мира открылись глаза и они увидели, что многие века были слепы во злобе. Этим днем навсегда был положен конец вражде между русалами и людьми, а на солнечном острове вознесся храм во славу человека. Благодарные жители морей приносят к его подножию жемчужные цепи и драгоценные камни, потому что человек, пережив свою гибель, не утратил жажды богатства и славы…»

— Значит, все мы однажды умрем, — сделала вывод Юля, и Эрнест замолчал. — Значит, пока человек не изменит своего отношения к жизни, он будет умирать. На его место будут заселяться новые люди с тем же самым отношением к богатству и славе.

— Ты спрашивала, кто такие русалы. Это несчастные существа, обрекшие себя на одиночество во Вселенной.

— Мы тоже обрекли себя на одиночество во Вселенной. И что?

— Джулия, верь мне также как веришь своему сердцу, и все, что я говорю, окажется правдой.

— Мы умрем, Эрнест. Это значит, что ты умрешь вместе с нами. Но мы-то своей судьбы не выбирали, а ты умрешь вместе с нами по глупости. Вот и все.

— Я умру не потому, что стал человеком, — ответил Ангел, — а потому что недостоин им быть. Потому что взял на себя больше, чем мог унести. Чтобы быть человеком, Джулия, нужно заслужить это право.

— Расскажи о проклятье, что на тебя наложили. Вдруг мы сможем помочь?

— Я сам наложил на себя проклятье.

— Как? — удивилась Юля. — Зачем?

— Чтобы искупить вину перед человеком, которого не смог уберечь, и выполнить его миссию на Земле. Я отмерил себе срок человеческой жизни, но эта ноша оказалась для меня непосильной. Все, что я делал для людей, лишь умножало отчаяние. Все, чем жертвовал ради будущего, лишь приближало конец. Я проклял не только себя, но весь свой род. Проклял законы, писанные для человека теми, кто не знает о нем ничего. Я готов был платить какую угодно цену, но однажды понял, что только смертью смогу искупить вину. Присвоив себе право быть человеком, я не просто ослеп. Слепота стала моим заблуждением.

— Значит, ты был не Привратником, а Хранителем?

— Я был ничтожеством, Джулия! Только став человеком, я почувствовал, что живу, но жизнь моя никому не принесла облегчения. Значит и мой уход никому страданий не причинит.

— Нет, ты не стал человеком, Эрнест! Сумасшедший Ангел — не человек. Пойми, что люди все равно умирают. Наверно, ты был слишком впечатлительным Ангелом… У каждого человека есть Хранитель, а они все равно умирают! И вообще, Привратник не обязан хранить людей, его задача охранять от людей ворота. Ты слишком далеко ушел от ворот. Тебе просто надо вернуться.

— Привратники охраняют ворота не от людей, — ответил девушке Ангел. — Они охраняют человеческий мир от тех, кто может проникнуть сюда. Привратник — не просто Хранитель. На нем особая миссия.

— Но если ты подойдешь к воротам, то вспомнишь себя прежнего, прозреешь и прекратишь заблуждаться.

— Меня прежнего больше нет.

— Но тебя и нового скоро не будет. Что ты, в конце концов, потеряешь, если вернешься?

— Смысл жизни, который считал утраченным навсегда, пока однажды, гуляя по пляжу, не встретил женщину с необыкновенной судьбой.

— Мирославу?

— Я заговорил с нею, заглянул в душу человека, который проклял себя за то, что не мог смотреть, как время пожирает все. Человека, который не смог мириться с законами, предписанными судьбой; который объявил войну неукротимой силе, что взрывает звезды на краю Вселенной и сметает в прах города. Я увидел храбрейшего воина, который в отчаянии противостоит неизбежному, но все, что делается его руками, лишь приближает конец. Я не смог пройти мимо женщины, в которой узнал себя, и не смог защитить ее от беды, потому что понял: я только умножу ее страдания.

— Боже мой! Что случилось с Мирой? Она жива?

— Жизнь не самая страшная из потерь.

— Боже, Эрнест…

— Страшнее потерять ее смысл.

— Не говори загадками! Скажи прямо! Что она потеряет?

— Вселенную внутри себя, — сказал Ангел. — Бесконечную Вселенную, что дана человеку по праву рождения. Дана, потому что на меньшее он не согласен, а большего не позволено никому.

— Верь мне также, как веришь сердцу своему, — повторил Валех, — верь и все, что я тебе расскажу, окажется правдой. Верь, что Ангел может умереть в Человеке и воскреснуть в Нем же. Верь, и все поверят вслед за тобой, что Творец никогда не поднимет руки на то, что создал. Глиняный горшок разобьется в руках того, кто станет в нем хранить молоко. Также мир человеческий будет уничтожен руками тех, для кого предназначен. Поверь, что направлять эти руки будут только благие помыслы. Поверь и будет так, ибо храм, построенный на вере, рухнет в эту бездну последним. Храм, построенный на допущениях, сомнениях и логических доказательствах, развалится от легкого стука в дверь.

— Я не строю храмы, мой Ангел, я сочиняю сказки.

— Сказки, сочиненные с верой — есть Библия. Убери веру — и откровения святых не примет никакое издательство. Святое писание не для Человека, который сомневается в каждой букве. Оно для того, кто верит, ибо только тот, кто верит, может противостоять законам безумия.

— Противостоять законам сможет тот, кто познает их.

— Законы, не основанные на вере, есть грех гордыни, — заявил Валех. — Только вера придает силу твоим законам. Силу, дающую Человеку превосходство над прочими разумными формами, потому что без веры в законы его ракеты не полетят в космос.

— Ну, конечно! Ну, ты сказал!

— Законы реактивного движения работают на того, кто верит, что покорил стихию огня, но не знает, что в войне со стихией покоритель рискует Вселенной внутри себя, принадлежащей ему по праву рождения. Наука, рожденная верой, продолжает искать ответы на вопрос «как». Вопрос «почему» испаряется из головы человеческой вслед за Вселенной.

— Я не ставлю вопросы, мой Ангел. Приходит время, и они встают сами. Я не предъявляю претензий за неправильные ответы. Придет время, и они могут оказаться верными.

— Время, основанное на вере, течет из прошлого в будущее. За невидимый горизонт, за которым прячется смысл человеческой жизни. И, если ты не находишь ответов на вопросы, которые волнуют тебя, предъяви счет тем, кто верит, что видит мир таким, каким его создал Бог. Упрекай того, чья вера крепка, как твердь земная, что держит Человека за ноги и не дает воспарить. Арестанта, чья клетка заперта не снаружи, а изнутри. Предъявляй счет тем, кто придумал законы, возвышающие узников веры над загадками мироздания. Тех, кто не задает вопросов, потому что заранее знает ответ… Знает, что никакой ответ не сможет пошатнуть его веры.

Поздним вечером Юля явилась домой. Бросила сумку, закрылась в душе. Оскар подождал, пока подруга примет душ. Юля вышла в коридор, обмотав себя полотенцем, и скрылась в гардеробной комнате. Оскар дождался, пока подруга оденется. Юля, наряженная в короткий халат, проследовала на кухню мимо Оскара и вылила в чашку остатки теплого кофе.

— Нам надо серьезно поговорить, — сказала она и не встретила возражений. Именно к серьезному разговору готовил себя Оскар с тех пор, как обнаружил, что Юля после занятий не села учить уроки, а пошла к Некрасову на свидание.

— Что случилось? — спросил Оскар, стараясь соблюдать спокойствие.

— Я знаю, как вернуть Эрнеста в мир Ангелов. Я подумала и нашла решение. Это нужно сделать как можно скорее. Да! Не смейся, пожалуйста! Послушай меня серьезно. Надо заставить его прочесть твою книгу.

— Какую книгу?

— Книгу Эккура. Он прочтет и все вспомнит. Все восстановится в его голове в деталях. Мирослава сказала, что он знает множество языков, но все они провалились в памяти. Если говорить с ним по-русски, он вспомнит русский; если на арамейском… Короче, если он прочтет твою книгу, в его голове восстановятся потерянные связи.

— Даже если прочтет, не поймет ни черта, — ответил подруге Оскар, — а если вспомнит, что когда-то нагородил — у него выпрямится последняя извилина.

— Есть смысл попробовать.

— Никакого смысла. Ангелы — не люди. Это принципиально иная раса. И мыслят они принципиально иначе. Их разум могучий идет от общего ментального поля, от которого человек отрезан, потому что не обладает достаточной энергетикой. Чтобы питаться интеллектом от того же источника, что Ангелы, человеку нужна сила, которая его уничтожит, испепелит. Именно эту силу твой Эрнест потерял, когда решил считать себя человеком. Силу, а не рассудок. Силу, которая держала его подключенным к полю. Учить его уму-разуму теперь бессмысленно. Он всегда будет блаженным, потому что навыки усвоения информации должны развиваться у человека с младенческих лет.

— Послушай, но это же свинство, свалить проблемы на одну Мирославу. Мы тоже должны что-то делать. Хотя бы попробовать вернуть ему разум! Если он написал такую сложную книгу, не совсем же он дурачок?

— Книгу Эккура писали люди, — напомнил Оскар. — Еще раз повторю для глухих: снять проклятие с Ангела — значит, вернуть ему силу. Не разум! Силу, без которой Ангел, точнее его фантом, отрезан от прежнего мира. Вернется сила — разум сам восстановится. Только как ее вернуть, чтобы он от перегрузки не отбросил ботинки, вот в чем вопрос. Ты случайно не знаешь, как это сделать?

— Думаешь, эксперимент может быть для него опасным?

— Предоставь это Мирке. Лучше расскажи, где шлялась до полуночи?

Вопрос прозвучал агрессивно, и Юля не стала на него отвечать. Она открыла холодильник, воззрилась невидящим взглядом на пустые полки. Девушка забыла, что неделю не была в магазине, и все это время в квартире проживал голодный мужчина, занятый интеллектуальной работой.

— Ездила в университетскую библиотеку, — сообщила она.

— В этот час?

— Хотела вернуть книги, которые взял Эрнест, и кое в чем убедиться. На книгах их штамп, но он не соответствует настоящему. Университет в Майами один, но эти книги никогда не числились в фондах.

— А ты не знала, что грек шатается по частотам, как по Оушн-драйв?

— Оскар, если мы не можем Эрнеста вернуть, его надо срочно спрятать, — повторила она, продолжая осматривать холодильник. — Он не просто шатается по частотам, он имеет доступ к реальной частоте, на которой работают генераторы всех дольменов. Он лазает в порталы за серыми головастиками, в мир, из которого к нам пришли святые камни и лунные куколки. Ты говорил, что человеку эта частота недоступна. Если Макс поймет это, он прочешет всю Флориду… Он думает, что Эккур — Мертвый Ангел. Он просто не знает, что Мертвые Ангелы могут управлять дольменом лучше живых программеров.

— Я не уверен, что грек — Эккур.

— Эккур. Я знаю. Он действительно помнит русский язык.

— Тьфу ты! И я пока еще помню русский. Что из этого следует? Я тоже Ангел?

— Надо спрятать Эрнеста, пока до него не добрался Макс.

— Хочешь спрятать его в холодильнике?

Юля захлопнула дверь бесполезного агрегата.

— Макс доберется до него очень скоро!

— Не доберется! Если ты не будешь таскаться за греком по книгохранилищам, ему ничего не грозит.

— Почему ты уверен?.. Ты не можешь знать, что у них на уме!

— Потому что никто не увидит Мертвого Ангела без прибора, а прибор я никому не отдам. Сядь, послушай меня спокойно, — сказал молодой человек и подождал, пока Юля усядется за столом. — Внимательно слушай и не делай вид, что не слышала. Грек не просто невидим в зеркалах, он невиден вообще.

— Как?

— Для людей, которые не имеют к нему отношения, он — фантом, невидимка. Чтобы увидеть твоего Эрнеста, он должен пойти на контакт или быть представленным, или, на худой конец, оказаться в энергетическом поле человека, которому доверяет. Должен произойти ритуал, как с кристаллом Греаля. Только в этом случае его можно уловить глазом. Даже камера не видит такие фантомы, потому что визуальная информация закодирована. Если ты не представишь грека Копинскому, все обойдется.

— Ты уверен?

— Ну… — засомневался Оскар, — не сто процентов гарантии, но близко к тому. Я не исключаю уникумов, которые видят фантом без приборов, но Копинский не из таких. Поэтому, прошу тебя, перестань гоняться за Ангелом по Майами.

— Эрнест может быть видимым рядом со мной?

— Вот именно!

— А на каком расстоянии?

— Пока не протестирую на нем прибор, точно сказать не смогу.

— А что за прибор?

— Зеркало с особым покрытием.

— Ангельское? — уточнила девушка.

— Не знаю, — пожал плечами Оскар. — Я сам изготовил фольгу и фильтры. С какой стати оно вдруг стало ангельским?

— Давай, я его протестирую…

— Юля, о чем я тебя просил только что?

— Не лезть.

— Не лезь! Библиотекари видят, кто ворует книги с их полок?

— Они уверены, что в хранилище живет привидение!

— Вот именно! Если ты перестанешь туда таскаться, грека никто никогда не поймает.

— Но Макс каким-то образом видит Густава, — заметила Юля. — А Густав сидит в библиотеке и караулит, не отрывая глаз.

— М…да! — согласился Оскар. — Об этом я не подумал.

— Оскар, ты был прав! Они действительно охотятся за Эрнестом. Мы им нужны для наживки. Думаю, у них тоже найдутся приборы. А если Макс умеет заворачивать хрональные петли с Некрасовым, он и с тобой петлю завернет.

— Это ты на что намекаешь?

— Ну… не всегда же ты с ним собачился. Были у вас и нормальные отношения. Возьмешь и лишнего наболтаешь.

— Когда это у меня с Копинским были нормальные отношения?

— Если б можно было спрятать Эрнеста на «Гибралтаре»! Увезти в океан. На какой-нибудь дикий остров. Надо подумать, как все это организовать.

— Подумай лучше, где денег взять. С яхтой надо что-то решать, а я на мели. Набрал заказов на год вперед — на полкорпуса хватит. Сколько стоит оборудование, даже не представляю. Золотишка бы наделать, да как его сбыть, чтобы не сесть в тюрьму? Арику позвонить? Арик меня не вспомнит из принципа.

— Буду думать об этом тоже, — пообещала Юля. — А пока можно продать мою золотую цепочку.

— Издеваешься? Где яхта и где цепочка!

— Можно переехать в квартиру поменьше.

— С наркоманами и тараканами по соседству… Не выход! Надо изобрести легально миллионов пять. У Копинского не возьму. Может, у тебя завалялось бриллиантовое колье?

— Завалялось, — вспомнила Юля и достала из сумки «Историю мира», — хорошо, что ты вспомнил. Правда, не бриллиантовое, жемчужное, но я знаю, где его взять.

— Жемчуг — дешевка!

— Погоди! Здесь не сказки, а реальная история мира! У подножия храма на частоте русалов лежат драгоценные камни, которые должны стоить огромных денег. Если не ошибаюсь, вы грохнули «Гибралтар» на частоте русалов?

— Закрылась частота.

— Почему?

— Нечаянно. Взорвали там одну ерунду. Излучение изменило характеристики поля. В дольмене Копинского закрылась еще одна халявная дверь.

— Взорванная штуковина висит на небе и светит? — догадалась Юля.

— Откуда знаешь? В книжке написано?

Девушка указала абзац, подчеркнутый рукою Эрнеста, а Оскар, в свою очередь, внимательно его прочитал.

— Не Солнце, а бомбу, — поправил он, — фугас из останков сушеных Ангелов. Не удивлюсь, если она смердит радиацией на всю Атлантику. В любом случае дело сделано. Старый ключ перестал работать на выход.

— Подбери новый. Ты же знаешь параметры нового излучения. Значит, основа кода есть. Надо только довести его до ума.

— Вообще-то я не замерял параметры. Нечем было. И некогда. За мной, кроме шуток, гнался отряд «акул», вооруженных ржавыми гарпунами.

— Ты же говорил, что можно при необходимости подобрать ключ, — напомнила Юля. — Я помню, ты говорил! Постарайся, Оскар. Если мы вычислим параметры нового поля — сказочно разбогатеем.

— Хотя… — вспомнил Оскар, немного подумав. — В гараже Копинского тот же «светильник», только меньшей мощности.

— Ну, вот…

— Длинный код получится, если самому делать ключ.

— Ничего, — успокоила Юля, — мы запишем все на бумажку.

С тех пор, как Оскар вернулся в лабораторию, Юля не потеряла бдительность. Она взяла за правило звонить ему по всяческим пустякам, привозить еду и кофе, чтоб убедиться: Оскар не отправился за сокровищами русалов один и не канул без вести. Девушка не надеялась получить приглашение в опасную экспедицию, но однажды, почуяв неладное, сорвалась с занятий. В этот день дурные предчувствия мучили Юлю с утра, ей всюду мерещились акулы с ржавыми гарпунами и аквалангами, наполненными водой. Одну из таких «акул» она задела на перекрестке. Дайверы выставили ее из машины посреди дороги, обругали и обсмеяли при всех, но Юля не понимала насмешек. Она видела только вентили кислородных баллонов, торчащие из низкого багажника грузовика, и палки, похожие на гарпуны.

— Ладно… — сжалился Оскар, рассматривая царапину на крыле, — прогуляемся, пока ты совсем не сдвинулась от дурацких предчувствий.

Он вернулся в лабораторию, снял со штатива зеркальную полусферу и сложил ее зонтиком.

Юля вытерла сопли. Она первая вошла в лифт, первая шагнула в неведомый мир и прижалась ладонями к прозрачной стене, отделяющей мир русалов от мира людей, но тревога не покинула ее душу. Туманный горизонт океана, излучающий свет, напугал ее еще больше.

В стеклянной будке на верху пирамиды не было ни ковров, ни диванов. На голом полу лишь мелкие камни хрустели под подошвой. Океан пропал, словно испарился до дна. Дом Копинского спускался в рваные облака, медленно плывущие с юга на север. Всполохи пара над горизонтом то скрывали светило, то стреляли лучами. Сумерки над головой перетекали в черную ночь западной половины неба. В этом мире не было видно ни воды, ни света, только круглая бомба, взорванная человеком, освещала кусок Атлантики.

— Надо было фонарик взять, — сказала Юля.

Оскар вывернул зонт зеркальной поверхностью наружу.

— Выйдешь из будки — по шее получишь, — сказал он. — Юлька, я не шучу! Посмотри на мое ухо: ожог прошел, а голова до сих пор болит.

— У тебя всегда болит голова!

— Стой здесь, сказал! — Оскар вышел на лестницу и утонул в облаках.

Юля замерла. Сквозь стекло, разделяющее миры, она наблюдала лишь пар и ступени, исчезающие в тумане. Она считала секунды до возвращения Оскара, как будто знала, когда он вернется, но то и дело сбивалась со счета. Когда терпение кончилось, девушка рванулась к двери, но вдруг испугалась. Время остановилось на пороге храма. Светило замерло, только облака над водой плыли медленно и спокойно, словно так и должен был выглядеть океан человечества, пережившего конец света.

Когда из тумана показался купол зонта, Юля поблагодарила Бога и поругала себя за то, что почти отчаялась. Ее друг возвращался не с пустыми руками, девушка приготовилась к чуду, но из мешка на каменный пол выпал отломанный черенок лопаты, кусок веревки и крестовидное колесо подъемника, который катался по внешней лестнице вниз и вверх со скоростью старого паровоза, щелкая шестеренками и клацая примитивной коробкой передач. Именно колесо заинтересовало Оскара больше всяких сокровищ.

— Откуда здесь это? — спросил он себя.

— Наверно Макс возил что-то. Наверно дом вылез из земли этажей на двадцать, и он ленился носить на себе. Сколько ступенек отсюда до моря?

— Откуда это появилось здесь? — повторил вопрос молодой человек, указывая на артефакты, разбросанные на полу. — Копинский не мог открыть частоту!

— Но колесо от его тележки, — подтвердила Юля. — Я видела такую же в гараже. Макс заказывал устройство специально, чтобы ездить по лестнице. Наверно, колесо запасное… Или может это не Макс?

Оскар почувствовал приступ ярости. Его кинуло в жар. Капли пота выступили на лбу.

— Копинский не мог получить от меня кода доступа! — заявил он, стиснув зубы. — Только через мой труп! Нет! Я бы вернулся из ада, чтоб не позволить ему сделать это! Копинский от меня не мог получить ничего!

— Значит, не от тебя!.. Я говорила, надо прятать Эрнеста! И потом… почему сразу Макс? Здесь ходят разные инохроналы. Может, это персонаж, который к нашей «книге» никак не относится? Ему просто нужны были камни. Лучше скажи: там, на ступеньках ничего драгоценного не лежит?

— После Копинского-то? — удивился Оскар. — Ну-ка, идем!

Не особенно церемонясь, Оскар обшарил гараж, облазил ящики и полки хозяина, пересчитал колеса тележки и рассвирепел больше прежнего. Без разрешения он вскрыл замок подвального этажа и ознакомился с коллекцией несерийных автомобилей от несуществующих производителей, которые хозяин не показывал никому. Здесь, на четвертом этаже «мироздания», хранились уму непостижимые экземпляры: от лимузина, растянутого жвачкой до толщины каната и завязанного узлом посреди себя, до новенького автомобиля Артура Деева, купленного в кредит и нанизанного на невидимый столб. Оскар только выругался, глядя на феерическую коллекцию. Он вооружился лазером и поднялся в личные апартаменты Копинского, чего прежде ни разу не делал. Макс ночевал в дольмене исключительно редко и использовал свой этаж как гостиничный номер. Тем не менее, Оскар обшарил шкафы и кладовки. Юля присела на сундук, не желая участвовать в обыске. Ей совершенно не нравилось поведение друга.

Оскар задрал матрас, и подушки полетели на пол.

— Что ты хочешь найти? — спросила девушка.

Следом за подушками, на пол полетели ящики для белья и пустые коробки из шкафа в прихожей.

— Встань с сундука! — приказал Оскар.

— Если ты думаешь, что Макс достал ключ дольмена и хранит его здесь…

— Встань!

Он срезал лазером замок, откинул крышку, и взломщики застыли от удивления. Толстая золотая цепь была аккуратно свернута на подстилке из бархата. Рядом с цепью стоял пакет, до верху наполненный жемчугом. Самородок изумрудно-зеленого цвета был аккуратно завернут в пергамент, разрисованный эмблемами авиа-шоу. Год проведения шоу значительно опережал текущую дату.

— Черт бы тя подрал! — сказал Оскар. — Нет, Копинский! Этого не будет!

— Конечно, не будет, — согласилась Юля. — Событие еще не произошло, значит, можно ему помешать. Мирослава бы сказала, что мы заглянули в черновик неопубликованных глав.

— Ни одного файла больше от меня не получишь, скотина! — пригрозил Оскар, глядя в глазок спрятанной в зеркале камеры. — Слышишь меня, Копинский? Я тебе не позволю распоряжаться дольменом, потому что ты не Привратник! Ты самовлюбленная, зажравшаяся свинья, отупевшая от своей безнаказанности! Решил, что весь мир будет лежать на твоей тарелке? На! — Оскар поднес к зеркалу фигу. — Приятного аппетита!

— Давай уйдем, — испугалась Юля. — Давай не будем злить Макса. Ну, Оскар! Ведь пока черновик не попал в роман, события не случилось. Давай не будем злить «автора». Может быть, мы залезли в его личные записи, которые он никому показывать не собирался.

— Этот черновик не увидит никто! Кому-то придется переписать главу! — сказал Оскар, обращая взгляд к потолку, словно там находилась камера вышестоящей конторы. — Либо я, либо Копинский! Один из нас покинет сюжет!

— Что ты говоришь! — испугалась Юля.

— Идем. Мне нужна твоя помощь!

Когда в следующий раз графиня Виноградова ступила на землю Флориды, ее встречала только грустная Юля. Девушка показалась графине измученной и тревожной, но на все вопросы она отвечала уверенно, словно заранее учила текст: все живы, все здоровы, все порядке, только очень много работы, — отчиталась перед графиней Юля, — а измученная такая, потому что, ясное дело, экзамены. Мира успокоила себя догадкой, что девушка просто не выспалась.

Покинув здание аэропорта, Юля огляделась. Она огляделась еще раз, открывая дверцу машины, и пропустила перед собой всех желающих выехать со стоянки.

— У вас все в порядке? — спросила графиня.

— Прекрасно, — ответила Юля. — Даже Деев Артур нашелся. Женя вчера позвонил, передал вам привет. Я сказала, что вы возвращаетесь. Или не стоило говорить? Но он сам спросил. Оказывается, они всю дорогу до хутора ехали на машине и задержались, потому что наехали на собаку. Артур был за рулем, но Женя сказал, что он не нарочно. Собака выскочила на дорогу неожиданно, как будто из дехрона. Так и сказал: «из дехрона». Пока оказали помощь, пока гипс на лапе застыл. Хозяина только не нашли. Больную собаку никто из местных не брал.

— Зачем они ехали на хутор? — удивилась графиня. — С фрау Симой что-то не так?

— Вы ничего не знаете? Сима получила инсульт, и ее парализовало наполовину. Только не помню, на правую или левую. Вообще-то у нее были шансы загнуться до приезда ребят, но все обошлось. Женя вчера сказал, что ей лучше, только ходить не может.

— А Оскар? Поехал с ними?

— Он немного занят. Вернется, и сам расскажет, где был, хорошо? Вы лучше меня не спрашивайте, потому что…

— Почему?

— Потому что я ничего не знаю. Ангельские Стрелы при вас?

— Кого надо убить?

— Пока никого. Я спросила на всякий случай. Оскар с Максом сильно рассорились. Не знаю, не знаю… — покачала головой девушка. — В этот раз они рассорились очень сильно.

— Если не секрет, из-за чего?

— Из-за несовпадения ментальности. Нет, они оба неплохие ребята, вот только…

— Вселенная одна, а их двое, — догадалась графиня.

— Ну да, что-то вроде того.

— А поделить?.. Или Вселенная не делится пополам? Или у них с дробями трудности?

— Не знаю. Они уж так сильно мешают друг другу жить, что мне даже страшно. Макс ведь, по-своему тоже прав. Но, Мира, у них же война! Еще немного и они стрелять вдруг в друга начнут. Оскар так сильно его ненавидит, что действительно может убить, а уж это ни в какие ворота… У вас, правда, Стрелы с собой?

— Если они загрызлись из-за дольмена, значит дураки оба. Это не первый и не последний дольмен на свете.

— Нет, они не сошлись в принципах. Дело в том, что Макс — крупная фигура в одном тайном обществе неравнодушных к будущему людей. Слышали о таких?

— Эзотерики что ли? Знаю, что Макс — «фигура», но чем они занимаются, даже вникать не хочу.

— Да, иногда они называют себя эзотериками, — согласилась Юля.

— Не они одни себя так называют. Не важно. Знаю, что Макс оказывает услуги организации, которая морочит головы спецотделам, типа СОРАТНИК, и укладывает в психушку добрых молодцев, типа Валеры Карася. Ну и?.. Они всегда морочили головы службам, которые лезут не в свое дело.

— Вам известно, чем они занимаются?

— Собирают на человечество компромат.

— Нет! На тех, кто поработил человечество.

— Юля, не углубляйся в такие детали, а то наш роман никогда не будет дописан. А мне, если честно, он начинает надоедать. Сама не углубляйся и Оське голову не морочь.

— Я тоже думала, что это банальная секта, пока вопрос не коснулся лично меня. То есть Оскара. Какая разница? Все, что касается его, касается и нас с вами, разве не так? — Юля посмотрела в глаза графине, и та испугалась, что машина вылетит на встречную полосу.

— Ладно, излагай. Только кратко!

— Кратко… — девушка собралась с мыслями. — Есть мнение, что Боги поселили на Земле человека для каких-то нужд, а потом решили его уничтожить, но человек к тому времени многому научился и предложил Богам сделку: сказал, что будет работать на них, используя новые знания и интеллект, а Боги позволят ему жить на Земле. Те согласились. Примерно в то время стали развиваться религии и возрастать населенность, а люди, не будучи хозяевами своей судьбы, служили Богам и надеялись, что, отработав, получат свободу. Но каждый раз, когда человечество заканчивало работу, Боги видели, что человек способен на большее, и предлагали новый контракт. Каждый раз они угрожали, что отберут планету, если человек не будет на них работать. Организация считает, что кабала не может продолжаться вечно, потому что мы давно заработали себе право жить на Земле. Мы еще не достигли уровня, когда сможем защитить себя в войне с хозяевами планеты, но мы никогда его не достигнем, потому что нам не дадут к нему даже приблизиться. Наше развитие направляется извне. Человеку закрыты доступы ко многим областям знаний, которые могли бы дать преимущество в такой войне. Организация, к которой принадлежит Макс, считает, что если в ближайшее время человек не возьмет власть в свои руки, то потом это будет практически невозможно сделать.

— Напрасно, — сказала графиня. — Человечество никогда не принадлежало, и никогда не будет принадлежать самому себе. Слишком жирно ему…

— Но, Мира…

— Приятно мечтать о несбыточном, но Макс — реальный мужик! Он лучше всех понимает, что нам от чужого куска ни крошки не отломится. Их потешное общество ничего не может сделать против хозяев планеты. Ничего! Очередное театральное представление.

— Оскар говорил, что Илья Ильич, когда увидел его проект преобразования энергии кристалла, сказал, что наша цивилизация построена на углеводородах и по-другому не будет. Другой, более выгодный источник энергии, обречен вместе с изобретателем.

— Не Ильич один это утверждал.

— Эзотерики мне доказали на фактах, что человеку не дают развиваться так, как он должен. И, знаете, убедительно доказали. Человечество эксплуатируют только для решения узких задач, которые никакого отношения к нуждам нашей цивилизации не имеют. Нас никогда не пустят в космос дальше, чем это нужно хозяевам. Нам не позволят развивать биологию, потому что это может продлить срок жизни, а это никому не выгодно. В конце концов, нам не дадут переселиться на другие планеты, потому что пока мы все здесь, нас очень просто можно убрать. Люди из сообщества считают, что эту тенденцию можно и нужно ломать. Там все просчитано. Они собирают ученых, которым не дали работать, и раскручивают проекты, которые целенаправленно закрывали. Все, что им нужно для уверенности в себе, это ключ дольмена, но Оскар наотрез отказался сотрудничать. Они считают нас гадами, а вы?

— Тебя-то за что?

— Не только меня, но и вас. Они считают, что мы втроем сговорились против прекрасного будущего.

— Диссертация Карася посвящена тому же сговору, — вспомнила графиня, — но несчастного Валерку Петровича Оскар ненавидел не меньше, чем Макса. И точно также отказывался сотрудничать. Кто виноват, что он гад? Уж точно не мы с тобой.

— И вы считаете, что Оскар не прав?

— Конечно, не прав! Впрочем, это не имеет значения, — заявила графиня.

— Наверно, вы шутите! — растерялась Юля.

— Бедная девочка… Я давно не шучу на такие темы. Барбос нашелся — уже счастье.

Юля взяла паузу. Она готова была прекратить бесполезный спор, если б не одно противоречие, которое она не могла себе объяснить: правота была полностью на ее стороне, а графиня — нет. При всей очевидности Юлиной правоты Мира еще колебалась и старалась выглядеть безразличной, несмотря на железные аргументы. Юля могла понять Оскара, который органически ненавидел Макса, которого при одном упоминаний о Копинском кидало в ярость, но Мирослава была абсолютно спокойна и, тем не менее, ни в чем не согласна. Это обстоятельство толкало девушку к последнему аргументу:

— Они хотят привлечь на свою сторону Ангела, — сказала Юля. — Яшина рукопись для них — история падения. Некрасов так и сказал: «Понимаешь болезнь — знаешь, что делать для того, чтобы больной никогда не поправился».

— С кем ты разговариваешь на такие темы?

— С человеком, который хочет купить у вас рукопись. Ведь в книге Яша шаг за шагом описал историю схождения с ума настоящего Ангела-Привратника.

Мира рассмеялась, но вдруг взяла себя в руки.

— Не бойся, Юлька. Эккура я им не отдам, — заявила она. — Не дождутся!

— Я сама не отдам. У вас, правда, ствол при себе?

— Значит, говоришь, Оська объявил войну эзотерикам…

— Так ведь не было выбора: или вступать в общество, или воевать. Они не могут позволить такому человеку как Оскар свободно гулять по свету. Он может обломать все их планы. Эзотерики считают, что люди давно могли опередить в развитии своих хозяев, просто никто нам этого не позволил. С открытием иных измерений все должно измениться. Человек получит возможность, если не противостоять внешней силе, то хотя бы прятаться от опасности. Но если б Оскар согласился сделать ключ и передать им, на Земле бы уже началась война!

— Война? — удивилась графиня.

— А как вы хотели? Чтобы сделать рывок, надо сбросить балласт, потому что нас на Земле слишком много, «ничего не делающих, бесполезных и безмозглых, загрязняющих природу». Для рывка на планете должны остаться только «полезные», поэтому все начнется с войны, в которой выживут самые жестокие и беспринципные. Те, кто сможет освободиться от идеалов и принципов искусственно навязанного гуманизма и всего такого, что внушали человеку с помощью религий. От нас должно остаться процентов пять, не больше. Ведь, если вдуматься… чем занимается большая часть человечества? Да ничем! Взять, например, меня: что я сделала в своей жизни, чтобы подтолкнуть развитие цивилизации? Вообще ничего. Училась каким-то ничего не значащим глупостям. Предположим, получу я диплом программиста — буду делать какие-нибудь глупые базы данных. Если подумать, таких как я, способных только гадить и размножаться, девяноста девять процентов народа. Нас просто не должно быть на земле. Я уверена, Мира, что здесь будет очень долгая и жестокая диктатура. Уже сейчас они готовы вплотную заниматься селекцией человека. Оскар нашел частоту, где держат лаборатории специально для этой темы, и в них уже работают ученые. Гурамов, например, согласился на них работать. Гурамов считает, что Бог, если он действительно есть, по специальности вирусолог. Именно через прививки вирусов в ДНК живых организмов Бог сделал жизнь такой, какова она есть.

— Гурамов взялся поправить ошибки Бога?

— Зря смеетесь. Вы тоже не пройдете кастинг.

— Потому что не стану в нем даже участвовать.

— Нет, потому что вы видели Летающий город.

— М… да, — согласилась графиня.

— И Оскар видел. Даже если он вступит в общество, они не будут ему доверять. Они выжмут из него соки и при случае устроят аварию, а то и просто убьют. В обществе, переходящем от искусственного гуманизма к естественному, можно будет просто взять и убить, не объясняя причин.

— А потом, когда естественный гуманизм победит? — поинтересовалась графиня.

— Потом… — Юля задумалась. — Потом, если все будет хорошо, в этом просто отпадет необходимость.

— Как в частной собственности при коммунизме?…

— Опять смеетесь? Не верите мне? А если они убьют Оскара, поверите? Он жив только потому, что отказывается на них работать. Потому что… если они не наймут на работу Ангела, никто кроме Оскара дольмен не откроет.

— Ангела не наймут. И Оську не тронут. Я обещаю.

— Но почему вы так уверены в том, чего не знаете?

— Юля, поверь, пожалуйста, тому, что я сейчас скажу, потому что это очень важно.

— Конечно, — согласилась девушка. — Поверю. Только объясните…

— Не просто поверь! Обещай, что мы раз и навсегда закончим разговоры о тайных организациях, которые ставят перед собой ужасные цели. Послушай меня внимательно, потому что мне важно, чтобы именно ты меня сейчас поняла.

— Я постараюсь.

— Такой ерундой, как «спасение мира», человечество мается с тех пор, как изобрело топор. Человеку все время чудится, что его притесняют, что стоит слегка упереться и наступит свобода. Общество, к которому принадлежит Макс, не первый и не последний тяжелый случай. Так вот, всякий раз эти походы за справедливостью имели одну и ту же цель, о которой ты мне только что говорила: выжать из человечества максимум его возможностей и оставить на руинах Летающих городов. Выжать так, чтобы даже памяти не осталось, чьими руками сделан Греаль и ему подобные «святые» игрушки. Макс и товарищи не понимают, что они люди, а не Боги, но ты должна понять: раз они люди, значит, их мозгами управляют, их руками манипулируют, их святые идеалы — очередной транспарант, который имеет вполне приземленные цели.

— Значит, вами тоже манипулируют?

— Я не ставлю перед собой задач космического масштаба. Только дураки воюют с судьбой. Умные играют с нею на деньги.

— Если б вы знали, Мирослава, какие у них возможности! Нет, я понимаю, в лучшем случае нам придется жить в домике у абрека всю жизнь, лишь бы только Оскара не убили. Мне так нравится Флорида, так не хочется бежать в леса, но я готова хоть сейчас переехать, а Оскар уперся: «Или Копинский, или я, — говорит, — нам двоим нет места в одном романе». Он сказал, что вы знаете, какой именно Армагеддон нас всех ждет, и когда он случится. Вы действительно знаете?

— Конечно, нет, — призналась графиня. — Ляпнула, не подумав.

— Разве? Или просто не хотите сказать?

— Правда, не знаю, Юля. Надо было чем-то физиков припугнуть, чтобы шевелились, вот и перестаралась. Я точно знаю одно: апокалипсис наступит, когда мы начнем представлять угрозу для тех, кто нас создал. Ни раньше, ни позже. Я имею в виду реальную угрозу, а не потешные общества, в которых кормится господин Копинский. Именно кормится, разводит на бабки дураков, потому что знает: идея спасения мира — золотое дно, с которого можно состричь миллионы, не вкладывая ни цента.

— А если мы действительно станем опасны для тех, кто нас создал?

— Значит, наш роман закроется на одной странице и откроется на другой. Если это, конечно, стоящий роман. А нет — так стоит ли убиваться?

— Я не понимаю вашей игры, — призналась девушка. — Нет, звучит даже очень прикольно. Даже Оскар с недавних пор стал считать себя персонажем.

— Оське не стоит задираться с Максом. Кто ваш Копинский в иерархии общества, что вас всех напугало? Уж точно не главный идеолог. Снабженец, аналитик, черный оппонент, на большее он не тянет. Не знаю, чем они привлекли прохиндея. Разве что хорошими римскими банями.

— И я не знаю, — согласилась с графиней Юля, — но вы меня даже слегка успокоили. Лишь бы только Оскара и Эрнеста выпутать из этой истории. Они же не выпустят из Флориды ни того, ни другого. Там очень влиятельные люди.

— А это уже моя проблема. Не будем париться о судьбах давно пропащей цивилизации. Мы просто погрузим Эрнеста на «Гибралтар», и пусть попробуют нас достать. Как только Ангел вернется к своей работе, я тебя уверяю, идея привлечь его к сотрудничеству исчезнет сама собой, а за Оскара будет кому заступиться.

Пока графиня Виноградова наслаждалась завтраком, Юля металась по квартире, собирая сумку, и извинялась за то, что кубинский кофе закончился. Юля даже не присела к столу за компанию. Графиня завтракала в обществе Сары Исааковны, которой дозволено было бегать между тарелок и гадить на скатерть. Девушка надеялась, что гостья решит отдохнуть с дороги или, по крайней мере, отвлечется вороной от текущих проблем. Графиня уплетала булочки. Юля складывала в сумку конспекты, сверяла часы и предлагала гостье банный халат.

— Если я сегодня не появлюсь в колледже, меня выгонят, — намекала она.

— Когда вернется Оскар?

— Надеюсь, скоро.

— А Густав где? Почему до сих пор не явился доложить обстановку?

— Он отлучился по срочным делам, но тоже скоро вернется.

— Что за дела у моего тупого, трусливого слуги?

— Хотите, постелю вам постель? Наверно вы устали?

— Я уже не спрашиваю, где Эрнест, но куда вы дели слугу, я могу узнать?

— Можете, — согласилась Юля. — Вернется Оскар и все расскажет.

После Юлиного побега в колледж, графиня не прилегла. Она набрала номер Оскара, послушала музыку из шкафа с одеждой и решила без предупреждения явиться на «Гибралтар», чтобы застать всю компанию сразу: и Оскара, который прячется от Копинского, и Эрнеста, которого прячут, и пьяного Густава, который не в состоянии отчитаться перед хозяйкой. По дороге к яхт-клубу графине казалось, что она на верном пути, но в этот день Майами для нее обезлюдил. Даже Юля перестала отвечать на звонки. Город наполнился ненужными людьми и объектами. По дороге графине снова не удалось выпить чашку кубинского кофе, о которой она жадно мечтала, потому что кофейни тоже прятались от нее. От графини спрятались свободные такси и банкоматы, телефонные справочники и остановки городского транспорта, а магазин, где ее сиятельство собралось купить карту Майами, закрылся как раз перед носом, не объясняя причин. Город кишел исключительно бесполезными вещами, словно издевался над ней. Мира не нашла на пристани даже собственной яхты. На месте «Гибралтара» стоял незнакомец под канадским флагом. На палубе обедало семейство толстяков и на вопросы не отвечало ни по-английски, ни по-французски. Никто не отчитался перед ее сиятельством за бардак. «Самое время выпить», — решила графиня, заняла ближайший столик под зонтиком, позвала официанта, заказала кофе и самый крепкий коктейль, который подает заведение в данное время суток.

Всосав через трубочку шоколадную жидкость, графиня не почувствовала ни градуса, ни букета, зато увидела за соседним столиком свински пьяного Макса Копинского.

— Как тебе удалось?.. — спросила графиня, — …нализаться сиропом до красных глаз? Научи. Или ты сидишь здесь с вечера?

Макс достал из кармана фляжку, украшенную камнями, пригласил графиню за столик, и та, не церемонясь, приняла приглашение. Мира надеялась найти ответы на все вопросы, если не в стакане с коктейлем, то хотя бы в общении со свидетелем, но Копинский только разводил руками.

— Куда девался мой «Гибралтар», тоже понятия не имеешь? — предположила графиня. — И на чем я отправлюсь в Европу, не знаешь тем более?

— Спроси своего поклонника, — посоветовал Макс. — А лучше не спрашивай, потому что этот хорек правды не скажет.

— Почему так неуважительно… — удивилась графиня, — о моем друге?

— Такие, как Шутов, быть друзьями не могут. Такие, как он, не имеют права жить среди приличных людей.

— Даже так?

— И не проси за него, графиня Мирослава! Было бы за кого просить! Кто такой Шутов без профессора Боровского? Натан лепил из него человека, теперь ты его защищаешь… Но ведь говно не глина, графиня Мирослава! Человека не слепишь, только измажешься. Помяни мое слово, от таких надо держаться подальше.

— Мне сперва бы его найти.

— Шутов уверен, что человечество ему задолжало. И ты своего часа дождешься. И ты от него получишь.

— Ну… — развела руками графиня, — уже то хорошо, что он прячется от тебя, а не от меня. Думаешь, ушли на «Гибралтаре»? Надеешься, что вернутся? Чего ты здесь ждешь?

— Когда мне понадобится Шутов — я найду его, — сказал Копинский и побагровел от злости.

— Что произошло, Макс? До сих пор вы как-то терпели друг друга.

— Не спрашивай, ваше сиятельство. Не дамское это дело лезть в мужские разборки.

— А что мне делать, если вы сцепились, как два помойных кота?

— Посмотри на море и успокойся. На небо посмотри, какая прекрасная сегодня погода. Посмотри, и порадуйся жизни.

— Моей жизни теперь не обрадуешься, — ответила Мира, но Макс уже разглядывал небо над бухтой, и его лицо, искаженное гримасой ненависти, разглаживалось улыбкой.

— Перелистни и забудь, — советовал он, — живи в кайф. Ведь, в сущности, мы посланы на землю зачем?

— Зачем?

— За поиском счастья, графиня Мирослава. Сам Господь Бог не знает, что это такое, а человека послал, чтобы искал и нашел. А ты все бегаешь, суетишься, устраиваешь судьбы покойников. Ради чего? Скажи, Мирослава, что ты хочешь от жизни?

— Что с тобой, Макс? — не понимала графиня. — Совсем дела плохи? Карьера обломана? Бросила очередная любовь? Одна из тех породистых телок… дочек великих папаш, которых ты пасешь по всему дехрону, так?

— Ты, я слышал, тоже… послала в отставку завидного жениха.

— А это уже не твое дело.

— Ну и ты в мои сердечные тайны не лезь.

— А если мне хочется лезть в твои тайны?

— Я тебе нравлюсь? — взгляд Макса опустился с небес на колено графини.

— Что если так?

— Да брось…

— Ты недооцениваешь себя, Макс? Или кокетничаешь?

— Я, в отличие от твоего физика, парень простой. Нравлюсь — выходи замуж.

— За тебя? С какого перепуга?

— Почему нет? Ты авантюристка — я тоже. Вдруг мы созданы друг для друга?

— Совсем плохо дело! — решила графиня. — Я начинаю думать, что Оскар увел у тебя невесту!

— Делать мне нечего, как только париться из-за вас, из-за баб. Просто ищу достойную мать своему ребенку. Ничего личного, Мирослава. Моему сыну нужна семья, чтобы хоть у него все в жизни было прилично. Не могу допустить, чтобы наследник считал себя отпрыском проститутки.

— Отпрыск графини — тоже еще не граф.

— Нас ваши титулы не волнуют, — ответил Макс, продолжая осматривать колено избранницы. — Считай, что я хочу купить твои гены, и называй цену.

— Все! — решила графиня. — С меня на сегодня хватит! Мне яхту надо искать, и четырех пропащих оболтусов, а я сижу и слушаю пьяный бред.

— Подвезу… — Макс поднялся из-за стола.

— Я сама себя подвезу! Не вздумай садиться за руль. Бери такси и катись к проституткам.

Ближе к ночи потерялся и Макс. Графиня вернулась в яхт-клуб, объехала ближайшие пристани, расспросила охрану. Никто не смог пролить свет на судьбу «Гибралтара». Никто не слышал, не видел, специально не следил, а некоторые уверяли, что яхта с таким названием вообще не приближалась к берегам Флориды, и графиня что-то напутала. Зато все как один были увлечены поимкой чудовища, которое плавало под мостами канала и хватало чипсы из рук отдыхающих.

Кафе закрылось, посетители разошлись, следы Копинского потерялись. Мира подъехала к дому Макса, проникла внутрь и не нашла ни души. Только сушеное чудовище с плавниками висело над тазом. Она вернулась в квартиру Юли и застала девушку спящей на раскрытой тетрадке с греографами.

— Мира, вы? — испугалась она спросонья. — Кто здесь?

Графиня присела на край кровати.

— Нэська плавал в районе Майами бич? — спросила она.

— Плавал. Даже кусался. Мы сами не знали, Натан Валерьянович сказал, что слухи до России дошли. Он сам хотел к нам подъехать, но вы не поверите… — Юля села на кровати рядом с графиней и выдержала паузу. — Вы не поверите, но Розалия Львовна опять в положении. Как это могло случиться, если они в разводе, просто ума не приложу.

— Что с Нэськой?

— Не переживайте, Мира! Оскар его прогнал в нейтральные воды. С тех пор он больше не возвращался. Не слушайте, что болтают…

— Прогнал чудовище вместе с «Гибралтаром»?

— Верно.

— Мне нужен транспорт, Юля! Морской транспорт! В ближайшие дни! Где его взять? Как мне сообщить погонщикам морских чудовищ, что я жду назад свою лодку? Где она?

— Кофе хотите? — предложила девушка. — Я купила кубинский, — не дождавшись ответа, Юля убежала на кухню.

Не сразу, но постепенно, в процессе беседы за чашкой кофе, графиня поняла, что из нее лепят дуру. Сначала из нее лепил дуру Макс, теперь эстафету приняла Юля. Она рассказала графине все, что думала о моральном облике Розалии Львовны; о своем прекрасном колледже, о друзьях, которые помогли ей готовиться к сессии; о том, как в следующем году она собирается поступить в университет и боится, что ей не зачтут английский. Юля успешно сдавала язык в педагогическом институте, но здесь это никого не растрогало. Несправедливость порядком отравляла девушке жизнь.

Графиня не слушала, она кивала головой в такт речам и выбирала момент, чтобы навести порядок в своих отношениях с неразумным миром. Юля, вдохновленная молчанием гостьи, развивала тему и договорилась до того, что ее английский можно было бы перезачесть, если взять необходимые справки, вот только Оскар не советовал обращаться за справками в Россию, потому что уверен: проще сдать экзамен в Америке, чем доказать российскому институту, что означенная особа когда-то училась у них…

— Или ты сейчас же ведешь меня к ним, — сказала графиня, поймав паузу в монологе, — или доходчиво объясняешь, почему я лишилась лодки, слуги, а также общества уважаемого мистера Шутова, чтоб вас здесь всех черти подрали!!!

Юля вмиг позабыла все языки. Она ожидала, что болтовня будет иметь печальный итог, но не могла предположить, что настолько скорый. Она смутилась, но взяла себя в руки.

— Хорошо. Я только хотела спросить…

— На Стрелы Ангелов не рассчитывай. Они в разобранном виде.

— Как в разобранном? — напугалась девушка.

— Если нужно оружие — я достану! Мы, слава Богу, в Америке!

— Ладно, сама достану, — сказала она, поднимаясь из-за стола. — Знаете, если честно, мне самой надоело морочить вам голову. Я обещала, что продержусь, сколько смогу. Будем считать, что мое терпение лопнуло.

Юля решительно направилась в комнату, вынула из шкафа коробку и распаковала ее на полу. На крышке крупными буквами было написано: «Не вскрывать! Не переворачивать! Не лапать конденсатор! Не хвататься пальцами за линзы! Не вставлять заряженный блок, если не горит индикатор!» Девушка отбросила крышку и проигнорировала по очереди все послания, адресованные без сомнения ей. Она извлекла из поролона цилиндрический блок, забила его в ложбину ствола и поправила линзы в соответствии со схемой, размеченной на линейке. Немного поразмыслив, она отогнула прицел в боевую позицию, вставила в ячейку приклад для удобства стрельбы. Для верности Юля пустила в окно красный луч, а графиня подошла к стеклу, чтобы отыскать в нем сквозное отверстие, но нашла лишь мутную бляшку.

— Не Глаз, не надейтесь, — сказала Юля, — простой конденсатор. Глаз Оскар мне не оставил. Даже в руках подержать не дал. Идемте, но не задавайте вопросов, потому что я все равно не знаю, что вам ответить.

В обстановке строгой конспирации девушка вынула из холодильника все съестное и уложила в корзинку для пикника. Туда же она затолкала бутылку воды, фонарь, перчатки и кусок мела. Она повела графиню в подземный гараж, усадила в машину и всю дорогу молчала. Мира надеялась, что в итоге суматошного дня она все же ступит на борт «Гибралтара». Она предполагала, что лодка надежно спрятана от врага, и готовилась к дальней дороге, но Юля въехала во двор Копинского и заглушила мотор.

Вместе с Юлей графиня вошла в лифт, но вопросов не задала. Двери сомкнулись, девушка задрала подол и опустилась на колени, чтобы видеть код, написанный шпаргалкой у нее на бедре. Даже после этого графиня ни о чем не спросила. Она не поинтересовалась, в какую дыру открылась тайная дверь, просто вылезла следом за Юлей через круглый проход в пространство под низким потолком, подпертым толстой колонной.

— Мы в Летающем городе? — догадалась она.

— Узнали?

— Юля… Что мы здесь делаем?

— Вы обещали не задавать вопросов. Идемте!

— Дай-ка мне свою пушку!

Юля с удовольствием избавилась от оружия, которое порядком оттягивало плечо, и потащила вперед корзину.

— Вы бывали на нижних ярусах? — спросила она. — Видели пневматическое метро? Конечно, не видели. Идемте, покажу. Здесь близко.

Глава 7

«Близко» в Юлином понимании означало шестьсот ступенек, два коридора и большая труба. Количество ступеней подсчитать было сложно. Проще было поверить. Стертые временем и естественными природными процессами, они превратились в горку водного аттракциона. Мира не знала местность. Путь лежал в направлении противоположном тому, которым абрек вел оминов к запертой двери. Чем ниже опускалась экспедиция, тем уже становились проходы, и первый коридор скорее походил на лаз, разрисованный мелом. Стрелки на стенах имели краткие пояснения. «Тебе туда», — было написано под первой стрелкой. Другая, обнаруженная на углу, помогала девушке не заблудиться и выбрать правильный, он же единственный, поворот… Юля утверждала, что эта дорога самая безопасная. Если двигаться напрямик, можно нарваться на аборигенов, которые ведут себя дико. Если двигаться широкими, наполненными воздухом коридорами, нужен «усатенький флакерок», а чтобы всю дорогу лезть по трубе, нужно быть идиотом.

— …Хотя, — философски заметила Юля, — по вентиляции короче всего, но если включится тяга — тогда держись! Настоящая аэродинамическая труба. Хорошо, если есть скоба, за которую можно схватиться, а если нет? Конечно, — рассуждала девушка, есть еще один путь, через шахту заброшенного завода, но там совершенно нечем дышать и вода, которая течет по стенам, ядовитая, потому что наверху склады и никто не знает, что там хранится.

— Да, — согласилась графиня и с ностальгией вспомнила абрека.

Вертикальная труба в конечной части маршрута имела множество скоб и впечатляла диаметром. Графиня получила от Юли пару перчаток и директиву лезть вверх до упора и постараться не уронить ей на голову ружье.

— Не бойтесь, этот сектор вентиляции давно замусорен, — предупредила девушка, пропуская графиню вперед, — даже если включится тяга, сюда дойдет только свист.

Прежде чем приступить к восхождению, Юля нарисовала мелом стрелку, которая почему-то отсутствовала на самой важной развилке.

— Оська даст нам по шеям, — рассуждала Мира, карабкаясь по трубе. — Сначала тебе, потом мне.

— А мне за что? Я же его кормлю, — ответила Юля. — Он обращается со своим желудком так, как будто у него есть запасной.

— Он прячется здесь от меня или от Копинского?

— Что вы! Вас он дождаться не может!

— Вы держите здесь Эрнеста?

— Только я вам об этом не говорила, — предупредила девушка, — вы догадались, а я промолчала, о-кей?

На выходе из трубы нечем было дышать, и графиня испытала головокружение. Множество труб, по которым можно было протащить бегемота, выходили на площадку, но ни одна из них не поставляла воздух.

— Кто ж это все понастроил… — ворчала графиня, устраиваясь на короткий привал.

— Никто, — ответила Юля. — Город рос сам, из кристалла, похожего на кремний, такой же, как пирамида Копинского. А вы не знали? Оскар вам не сказал?

— Рос сам?

— Как долго вас не было! Конечно же, сам. Мы провели эксперимент и выяснили: это фрактал. Знаете, что такое фрактал? Все дома друг на друга похожи. На нижних ярусах города мертвые камни. Живые на самом верху, но там опасно ходить. Живые камни ярко красного цвета. Они появляются из-под бурой корки, как свежая рана. А здесь… Если вдруг какой-то кристалл начинает расти, стоит такой гул, что слышно даже в лесу. Тогда надо сразу убегать в безопасные зоны. Неужели Оскар вам не рассказывал про живую материю?

— Трубы тоже выросли сами?

— Они появляются, когда в закупоренном пространстве скапливается газ с особым химическим составом. Газ разъедает кристалл. Мы на территории промзоны. Под нами завод и над нами завод.

— А пропеллеры? — не верила Мира.

— Их никто никогда не видел. Говорят, что вихри образуются в трубах сами, но гудят как турбины больших самолетов.

На площадку посыпались камни, и графиня вспомнила аборигенов верхнего города, которые едва не отрезали их с абреком от дороги домой, но Юлю занимали другие проблемы. Сначала она пугала графиню вентилятором брошенного завода; потом пыталась разведать, какой заказ выполнял для нее Арик Кушнир, в то время как его искала половина Америки, и не связано ли это со Стрелами Ангелов? Юлю также возмущали намерения Макса, который собирался продать засоленного русала, и получить вознаграждение, которое по праву причитается Оскару. Но больше всего Юлю заботил моральный облик Розалии Львовны.

— Надо же, какая целеустремленная женщина! — рассуждала она. — Будет рожать, пока не получится сын. Все потому, что поклялась перед смертью отцу Натана Валерьяновича, что продолжит род Боровских по мужской линии. Вот будет смешно, если опять девчонка…

— Нет, это будет уже не смешно, — возразила графиня. — А откуда ты знаешь про клятвы?

— От Оскара. Откуда ж еще?

Юля решила закончить привал, когда камень угодил в корзину с едой, но вопросов в ее голове от этого меньше не стало.

— Теперь совсем близко, — объявила она.

Графиня пролезла за Юлей на лестницу, спрыгнула на площадку и почуяла сквозняк, пропитанный запахом грязных тряпок.

— Люди, — решила графиня.

— Ну… это слишком громко сказано, — ответила Юля и осветила фойе перед шеренгой высоких прозрачных дверей.

У стены действительно были свалены тряпки, которые веками впитывали грязь и пот. С тех времен, когда первый бурый кристалл кубиком пророс на планете, их никто не стирал. «А может, — решила графиня, — это вовсе не тряпки, а кожа первых поселенцев, отслоившаяся от хозяев вместе с первобытной грязью». Куча зашевелилась под лучом фонаря. Несколько лысых голов высунулись наружу, но Юля уверенно перешагнула головы и осветила двери, за которыми стояла непроглядная темь.

— Вас не удивляет, откуда здесь ветер? — спросила она.

— Меня уже ничто не удивляет, — призналась Мира. — Сегодня меня удивить трудно.

— Вот! — сообщила с гордостью девушка. — Это и есть пневматическое метро. Откуда здесь воздух — загадка природы, но здесь можно жить… если конечно, иметь оружие.

Девушка тихо постучала, и отошла. В глубине помещения мелькнул огонек. Луч лазера рассек темноту и уткнулся в стекло. Свод потолка озарился мерцающим светом. Из сумерек показалась фигура.

— Попросите Оскара, пусть покажет тоннели. Обалдеете. А я, пожалуй, пойду — сказала Юля и быстро зашагала по тряпкам.

— Стой! — крикнул Оскар ей вслед.

— У меня экзамены.

— Оружие!

— Вам оно нужнее, а я домой… Мне некогда.

— Стоять, сказал!!! — рассердился Оскар, и Юля нехотя подчинилась. Потопталась на месте и решила вернуться. — На! — Оскар повесил ружье на плечо подруге. — Дарю тебе Глаз Греаля. Поняла?

— Поняла, — Юля опустила глаза, но от подарка не отказалась.

— Вернешься домой — спрячь. Не вздумай баловаться с ним по дороге. Поняла меня? Я тебе дарю Глаз Греаля. Он твой.

— Поняла.

— Что нужно сказать?

— Спасибо.

— Теперь убирайся! — распорядился молодой человек, забрал у графини лазерный ствол и убедился, что подруга пошла в направлении дома. — Топай, топай, не тормози!

— Спасибо, — повторила Юля и вскоре скрылась в вентиляционной отдушине.

— Как дитя. Без подарка не сладишь.

— Что ты сделал с девочкой… — вздохнула графиня. — Во что превратил ребенка!

— Я? Комплексы ее сделали. Не девица — полный набор амбиций. Заходи, пока мы не устроили сквозняк на весь город. Нечего стоять на пороге.

— Кого боимся?

— Никого, — Оскар с грохотом запер дверь. — С чего ты взяла? Просто от подземки сквозит. Двух уродов сдуло с концами. Я сказал: завоняет дохлятиной — убирать не полезу.

— Оскар, что происходит?

— Ты не могла заявиться попозже со своими вопросами?

— Я заявилась, как только смогла! Где Эрнест?

— Ладно, не шуми, — молодой человек задвинул решетку поверх стеклянной двери. — Спускайся на платформу, только держись за перила, — графиня пошла вниз, наступая на собственную тень. Оскар со свечей пошел следом. — Будешь общаться с его бесподобием — не увлекайся.

— А что такое?

— Шиза крепчает, — доложил Оскар. — Не думал, что дольмен произведет такое мощное впечатление.

— Как? — испугалась графиня. — Ты вел его через Уральский дольмен?

— Иди, иди… и смотри себе под ноги.

— Он вспомнил дом?

— Молитвы он вспомнил. Обвинил себя во всех грехах человеческих, теперь истории рассказывает, одну страшнее другой. Лично мне его слушать тошно.

Под низким потолком платформы коптили свечи. Вокруг, как у костра, сидели сгорбленные фигуры. Сквозняк тормошил огонь. Тени плясали на грязных стенах. В кругу молящихся графиня узнала Саву, представителя украинской торговой фирмы, но не узнала Эрнеста. Облаченный в рванье, растрепанный и чумазый, он шептал молитву, обращаясь внутрь себя. Такие же немытые люди, окружившие его, старались подвывать, потому что не знали слов.

— Этот дурак нарвался на дикарей, — объяснил Оскар. — Побили его немножко, в дерьме поваляли… Каюсь, прошляпил.

— Что с ним за люди?

— Этих я пустил, чтобы присмотрели за ним, когда мне приходится отлучиться. Думал, ненадолго. Думал, разведаю для Юльки безопасный проход и выгоню, но эти гады жрут мои завтраки и не хотят уходить.

— А Некрасов здесь почему?

— И он жрет. Вообще-то он мой заложник. Его я кормить обязан, а этих…

— С ума сошел?

— Некрасов достал! — пожаловался Оскар. — Предупредил его по-хорошему: не прекратишь морочить голову Юльке — урою. Не прекратил! Посидит, пока не одумается.

Молельники вздрогнули, заметив графиню. Некоторые вскочили с колен, другие умолкли. Только молитва Мертвого Ангела продолжала нарушать музыку сквозняка.

— Уйдите все, — попросила графиня. — Оскар, уведи их.

— Быстро! — приказал Оскар и погрозил ружьем. Красный светлячок замаячил по потолку. Люди зашевелились, построились колонной, пошли наверх, держась за перила. Графиня подождала, пока они скроются в темноте.

— Глупый… — сказала она, и Ангел поднял на нее глаза, полные слез. — Что ты делаешь? За кого ты просишь у Бога? За нас, уродов? Разве ты не видишь, что все это цирк? Пойдем домой. Вставай, я тебя провожу. Среди безумных людей сам Создатель сойдет с ума, а ты тут сидишь на холодном полу. Эрнест… ради Бога, за что ты любишь нас, ужасных людей?

— Человек прекрасен даже в безумстве, — ответил графине Ангел. — Он лучшее из творений Бога. Разве можно его не любить? Человек должен убивать, чтобы жить, а он жалеет тех, кого убивает. Он должен унижать подобного себе, чтобы продолжить род, а он дружит и уступает другу то немногое, что имеет. Он должен ненавидеть жизнь за то, как она обходится с ним, а он любит и учит детей любить. На долю человека сыплется столько страданий, а он, вместо того, чтобы ненавидеть судьбу, благодарит ее. Скажи мне, Мирослава, что есть на свете прекраснее человека?

— Скажу: пришло время убраться отсюда. Ангелу не место среди людей. Пожалуйста, возвращайся ко всем святым, а я тебе помогу. Забудь о проклятье, потому что ты давно его искупил. Считай, что люди, которых ты любишь, отмолили твое прощение. Пришло время вернуться.

— Не могу, — ответил Эрнест.

— Должен. Уходи и не вздумай снова становиться Привратником. Найди себе другую работу.

— Быть человеком — самая великая честь.

— Честь для Ангела — помогать людям, — напомнила Мира, — все остальное детское баловство. Мертвый Ангел, загнанный в подземелье, может только портить жизнь человеку. Ангелы должны жить на небе и оттуда присматривать за людьми. Если ты вернешься, мы сможем рассчитывать на тебя. Нам нужен живой, умный и добрый Ангел, который хочет помогать людям, а не насмехаться над ними! Пожалуйста, возвращайся, иначе погибнешь.

— Человек должен дойти до конца, чтобы заслужить свою смерть. «Он сделал что смог, ибо на большее не способен», — скажут люди, которые придут проститься со мной.

— Петух ты драный! — рассердилась графиня. — И сдохнешь, как драный петух! Никогда! Никогда ты не был и не сможешь стать человеком! Отбросишь копыта и не узнаешь, что между человеком и тобой ничего похожего! Люди до последнего дерутся за свою ничтожную жизнь! У людей не принято живьем себя хоронить! Для этого есть наследники! Где ты видел, чтобы человек полжизни сидел на кладбище и рассматривал яму?!

— Я жил на земле человеком, пока не встретил тебя.

— Нет, ты не жил, а готовился сдохнуть! Утешал себя мыслью, что там, на небе, не разберутся, кто ты такой, и отпустят грехи. Не надейся! Эрнест, если человек натворил ошибок, он старается их исправить, а не замазать молитвами!

— Небо отвергло меня, а человек приютил и утешил. И ты… гонишь меня потому, что хочешь спасти. Ты не признаешь во мне равного? Почему?

— Потому что ты ослеп и оглох в своем стремлении стать человеком. Вернешься — прозреешь. Давай… пока еще можно вернуться.

— Ты говоришь так, оттого что жалеешь меня, ничтожного отступника, который погубил вас. Не хочешь, чтобы я погибал вместе с вами, и считаешь человека недостойным любви?

— Наивный мой мальчик, неужели ты веришь, что мог погубить человечество? Неужели ты серьезно пытался его спасти? Никакого конца света не будет. Человек не заслужил конца. Мы будем жить долго и гнусно. С нами случится еще много разных тупых историй. Эрнест, ты не представляешь, сколько всего интересного у нас впереди. Но если ты не захочешь присмотреть за нами оттуда…Если ты действительно любишь людей так, как тебе это кажется, ты должен начать сначала то, что было хорошо задумано, но плохо получилось. Ты должен начать все сначала, потому что первая попытка — слепа. Нужно попробовать еще раз. Нужно довести до конца дело, которое ты затеял, потому что разумные семена сеют в благодатную почву; они не растут на помоях.

— Сила Ангела — ничто против разума человеческого. Тот, кто однажды обрел эту великую силу, не откажется от нее.

— А если я тебя попрошу?

— У тебя доброе сердце, Мирослава. Ты хочешь спасти меня от страданий, но страдания — ничто рядом с потерей, на которую ты толкаешь меня.

— Что же ты боишься потерять?

— Вселенную, — ответил Ангел. — Удивительную, огромную Вселенную, которая принадлежит человеку по праву рождения.

— Вселенную… — растерялась графиня. — Сколько живу — такого бреда не слышала.

У закрытых дверей вестибюля было пусто и тихо. Оскар выставил корзину в фойе, оставив себе бутылку с водой. Вслед за корзиной, выгнал прочь дикарей. Над едой завязалась возня. Молодой человек решил насладиться покоем, но измученная графиня нарушила его одиночество.

— Ну? — спросил Оскар, предлагая ей половину бутылки. — Что решила?

— Легче было вас с Юлькой достать из хронала, чем этого отсюда выставить. Что он вбил себе в голову? Что за Вселенная ему чудится?

— Великая истина, данная человеку по праву рождения, — процитировал Оскар. — И никому другому не данная!

— Он имеет в виду свою книгу?

— Нет! Книгу он написал, чтобы загладить вину перед человеком, которого лишил Вселенной, данной ему и никому другому не данной. Написал и плюнул, потому что вина не загладилась.

— Что за вина?

— Расспрашивай Юльку. Мой английский не так хорош, чтобы выслушивать это. Достал он, Мирка! Если ты не знаешь, что делать, скажи и я сам засуну его на небо. Пусть родное племя с ним разберется.

— Сами справимся. И Саву Некрасова тоже надо вернуть. Вот уж кому здесь точно не место.

— Некрасов будет сидеть, пока не отправим грека, а ты вернешься во Флориду, потому что там ты мне нужнее, чем здесь.

— От Савы надо избавиться. Боюсь, что он — медиум. Повадки, ужимки… логика поведения — очень похоже. Одного не пойму: зачем он к нам привязался?

— Шо цэ за людына такая, медиум?

— Очень неприятная людына, Оська! Существо без личности, как дом без хозяев. Пользуются все, кому надо. Никогда не знаешь, с кем общаешься под его оболочкой. Хорошо бы отвадить Саву от нашей компании.

— Как только — так сразу. Что насчет грека?

— Эрнесту надо решиться на возвращение. Хреново будет нам всем, если он откажется это делать.

— А то мы по уши в шоколаде! Чего терять-то? Грека по любому надо куда-то девать. Люди Копинского ждут его, не дождутся в Майами.

— Копинский знает о Летающем городе?

— Однажды узнает. Кого-нибудь из нас выследит. Вопрос времени, а время работает против нас. Или ты отправляй грека в рай, или… я не вижу другого выхода.

— Оскар, я таких упрямцев еще не видела!

— Не говори! — согласился молодой человек, допивая воду. — Я тебе не рассказывал про лося?

— Нет, про лося не рассказывал… — ответила Мира. — Понимаешь, я могу убеждать человека, способного мыслить. Могу находить аргументы, выслушивать возражения, могу войти в положение, и, в конце концов, согласиться. Но я бессильна против сплошной добродетели!

— Здесь дело исключительно в логике восприятия. Вы разные существа, поэтому логика у вас разная. Короче… — начал Оскар. — Возили наших детдомовских летом на дачу в лесничество, а у лесника жил лось. Довольно приличный лось. Детенышем подобрали, выкормили на свою голову. Так вот, этот лось был феноменально упрям. Дело даже не в том, что он не хотел возвращаться в лес. Он просто был аномально упрямым лосем. Клянусь тебе, сколько живу, не встречал даже близко похожего упрямца. Не встречал, пока не познакомился с его бесподобием блаженным Эрнестом. Этот упрям как два лося сразу. Знаешь, почему? Потому что наша человеческая логика ему как палкой по заднице. Попробуй оглоблей объяснить откормленному лосю, почему ему не место у сытной кормушки.

— Сейчас отдохну и попробую, — решила графиня. — Сегодня я его доконаю.

— Или он тебя. Ставлю на его бесподобие…

— А ты-то что предлагаешь?

— Прекратить бесполезный треп и начать действовать.

— Как?

— Примерно так, как тебя вышвырнули из форта в мамочкины объятия. «Белый огонь» можно получить из оружейного кристалла. Немного терпения, и грек вознесется, как лебедь.

— Вот, — Мира вынула ствол и продемонстрировала товарищу. — Белый огонь в чистом виде. Ничто кроме Ангельских Стрел эффекта не гарантирует. Тем более что Стрелы когда-то принадлежали ему. Они пришли ко мне потому, что никто другой не переубедит упрямого лося.

— Но ты же не собираешься отдать ему палку?

— Не отдать, а вернуть.

— Спятила! — воскликнул Оскар. — Даже не думай! Я тебе запрещаю! Выброси из головы! Все! Разговор окончен.

— Оська, — улыбнулась графиня, — ты обознался. Разве я похожа на Юльку? Я, в отличие от твоей пассии, уже сдала свой экзамен.

— Не делай этого! Можно найти вариант. Можно попробовать вызвать поле без помощи Стрел. Нет, Мирка, такое решение надо сто раз обдумать. Последнее дело отдавать ствол всякому проходимцу.

— Мне он уже ни к чему. Теперь здесь ангельские кристаллы.

— Младший Кушнир посодействовал? Не важно. Поменяем камушки еще раз. Сам поменяю.

— Не на что менять. Один из камней дяде Давиду пришлось разрезать, и теперь, чтобы купить самородок нужного качества, пришлось распилить для огранки обе мои «батареи». Оскар, я не могу больше одалживаться у Жоржа, зная, что никогда не верну.

— Почему ты не обратилась ко мне?

— Разберись сначала со своими долгами!

— Мои долги — мои проблемы! Не твои, а мои!

— А моя проблема — твой скандальный характер! Не загрызся бы ты с Копинским, были бы и деньги и оборудование.

— И все равно не надо отдавать ствол. Сделали раз — сделаем еще. Прежде чем делать глупости, надо все хорошо обдумать.

— Мне надоело таскать за собой дубину, — призналась графиня. — Ствол манипулирует мной, а не я им, делает из меня персонаж дешевого чтива. Близок день, когда я избавлюсь от него сама. Пусть хоть Эрнесту поможет. Да и мне спокойнее. Неизвестно, как примут гуляку. Когда мамочка встречала меня из форта, я возблагодарила Автора за то, что швырнул мне вдогонку это.

— Можно поискать частоту без Стрел. Вернемся в Россию, попробуем с Учителем что-нибудь сделать. В крайнем случае, дотащим грека твоего до Москвы.

— Дотащить не проблема, — согласилась графиня. — По крайней мере, он весит меньше, чем лось.

— Мирка, ты сделала глупость. Может, самую большую ошибку в жизни.

— Выбора не было. Ты прав, во Флориде Эрнесту делать нечего. Мне тоже не нравится настроение Макса. Сможешь перекинуть его отсюда на какой-нибудь портал в Подмосковье?

— Сейчас? — удивился Оскар. — Я не волшебник! И не в сговоре с «автором». Знаешь, сколько я пыхтел, чтобы открыть Летающий город?

— И я о том же! Тебе бы сюда приборы.

— Лаборатории больше нет. Только Греаль прикрывал нас с греком, когда мы прорывались через копинский дольмен. По этой причине я не мог его сразу забрать с собой.

— Хочешь, я привезу?

— Хочу, чтобы ты отправила его в Подмосковье. Книга Эккура и все мои наработки последних лет записаны на кристалле Мозга. Кроме Учителя никто не снимет информацию. Хочу, чтобы делом занялась ты, а не Юлька. Ни слова не говори разгильдяйке. Люди Копинского ходят за ней по пятам, а эта кукла корчит из себя самку супермена.

— Давай я сначала поговорю с Максом?

— О чем?

— Попробую убедить его оставить тебя в покое.

— Ты, смотрю, сегодня убеждать мастерица! — заметил Оскар. — Причем здесь я, если ему давно нужен грек? В чем ты его убедишь? Он оставит меня в покое, как только получит свое. Лучше убеди грека… Объясни, как взяться за ствол, чтобы замкнуло поле, и пусть держит, пока над ним не засветится нимб. Думаю, засветится, если Арик не надурил в расчетах. А если надурил… — Оскар задумался. — Тогда очевидцев неслабо шибанет о стену. Лучше дай ему Стрелу и уйди.

— Но Эрнест не собирается возвращаться. Я старалась ему объяснить, что миссия Ангела на земле закончилась, но у него свое мнение.

— Теперь Копинский будет стараться. Твой Ангел пришел сюда спасать заблудших? Будут спасать на пару. Стоит им встретиться — дело кончится страстным взаимным обожанием.

— Что Макс сделал с твоей лабораторией?

— Ничего. Я сам уничтожил информацию, — признался Оскар. — Оставил пустое железо, купленное на его деньги, чтобы подавился.

— А что за мировоззренческие нестыковки между вами?

— Никаких! Просто я не дрессированный пудель, чтобы плясать канкан перед его мафией. Они считают, что могут купить за бабло все на свете. Уверены, что человечество будет принадлежать им, но я не умею быть собственностью, и продаваться не собираюсь. Лучше сдохну здесь вместе с греком, но и его не продам!

— Думаешь, Копинский собирается править миром?

— Сам Копинский для этого слишком глуп, но его сын, ожидаемый с нетерпением… Короче, им позарез нужен ключ, чтобы человек, который когда-нибудь будет править, рос в дольмене и обращался с хроналом, как с кофеваркой. Посуди сама: этим миром удобнее всего управлять владельцу дольмена. Нормальный человек там в два счета с ума сойдет.

— Железно, — согласилась графиня.

— Копинский эту роль однозначно не тянет. Он, конечно, глуп, но не настолько, чтобы не понимать. Он желает быть серым кардиналом при наследнике, а я ему кайф обломал. Даже для роли советника он слишком большая сволочь. Максимум, на что способен Копинский в правительстве нового мира — это должность черного оппонента. И то при условии доверия со стороны диктатора. Кто ему будет доверять больше, чем сын?

— Никто.

— Ни один человек в здравом уме не будет доверять Копинскому, если не будет ему жизнью обязан. К тому же, Копинский малообразован и ограничен в фантазиях. Да ему мозгов не хватит, чтобы удержать власть, а сыну он может дать все и даже вывести в свет. Все, что ему недодал злосчастный папаша.

— Что за папаша?

— Тот еще жук. Бежал из Европы, когда его искала полиция четырех государств. И денег сундук с собой прихватил. Здесь… то есть, во Флориде, торговал недвижимостью, пока не прикупил вандер-хаус. История была темная. Макс ее никому не рассказывает. Он родился, когда папаше было хорошо за девяносто. Точнее, принесла его в подоле портовая шлюха и записку оставила, что, дескать, будь хорошим отцом, а мне некогда. Папаша под конец разорился. Остались от старичка только дом, сын и длинное завещание: не спать со шлюхами, не торговать домами, а дом передать по наследству сыну, рожденному в браке с достойной дамой и… на сто томов описание, какими достоинствами дама должна обладать. Знаешь… я бы сам на такой женился.

— Оскар, у него акцент, как у Жоржа. Это не польский акцент. Откуда?

— От няньки. Тоже темная кобыла. Пока я не наставил замков на его порты, дольмен кишел сбродом. Каких только акцентов там не было. Дурачок-Копинский решил, что живет на финансовом перекрестке Вселенной. Вышел однажды за комиксами, увидел, что журнал датирован неделей вперед, проанализировал ситуацию и давай набивать кошелек.

— Теперь он достаточно богат, чтобы растить диктатора?

— Именно сейчас ему позарез нужен сын. Видно куда-то не вписывается по срокам. Видно скоро звезды на небе встанут не так. А главное: он ищет умную бабу. Какая попало его не устроит. Нужны элитные гены. Половиной из них он, как ему кажется, обладает.

— Другая половина проходит кастинг?

— Точно! Ищет даже в сети: «одинокую, образованную, интеллигентную даму детородного возраста из хорошей семьи». Прочувствовала? Уже сейчас сто с лишним абонентов по переписке. Только ни одна из породистых куриц не понимает, зачем нужна голодному лису. Все распускают перья и звонко кудахчут. Интересно, как он думает от нее избавляться потом?

— Сначала ему придется избавиться от тебя. Надо перетащить вас с Эрнестом в Россию и спрятать до той поры, пока ты научишься открывать нормальные частоты с бесхозных дольменов. Надо перебраться в Россию. Это даст время. В России можно спрятать кого угодно. По крайней мере, там мы дома.

— Не говори, — согласился Оскар. — Как мне надоела эта Америка вместе с копинской хибарой!

— Давай, я отвлеку Макса, а вы… грузитесь на «Гибралтар» и полный вперед на Бермуды. Там порталов больше, чем форточек в небоскребе. Если вы с Эрнестом исчезнете, ситуация лишится накала, уже будет проще.

— Нет больше «Гибралтара», — признался Оскар.

— Как, то есть, нет? Перестань валять дурака, рассказывай, куда дел лодку, злодей!

— Я послал Густава подыскать «Гибралтару» замену и денег дал!

— Зачем? Густав в жизни никому не платил. Он родился вором и сдох на острове за свое ремесло.

— Я не знал.

— Его закинули на остров до строительства маяка, потому что на голых камнях украсть нечего. Много ты ему дал? Надо же додуматься, дать Густаву денег!

— Если твой слуга — вор, это не значит, что я из его бригады.

— Что случилось с моим «Гибралтаром»?

— Разлетелся вдребезги. Восстановлению не подлежит.

— Кому за это башку оторвать?

— Мне. Сам, своими руками, плеснул в бензобак микстуру. Но я же не отказываюсь возмещать ущерб.

— Какую микстуру?

— Жидкое «мумие», что Густав хранил в новой белой канистре.

— Черная, вязкая, вонючая… на масло похожая?

— Ну да, — догадался молодой человек, — я так и понял, что это твое…

— И что?

— В щепки. Можешь не париться по своему «Гибралтару». Копинский боялся, что я сбегу от него на Бермуды, а я, как дурак, пустил его на борт и следовал его подлым советам. Нет! Этот гад не будет управлять новым миром, и наследник не будет!

— Все равно мне придется с ним говорить. Чем раньше, тем лучше. Что если он явится сюда с отрядом головорезов? Бежать к реке? В лесу прятаться или в рыбацком поселке?

— Здесь — самое безопасное место. Пусть явится. Не завидую тому, кто сунется сюда, не зная города. Поэтому… вот что я думаю, Мирка: или отправляй своего красавца на небо здесь и сейчас, или посылай прибор Учителю и объясняй задачу — кинуть сюда мост через любой российский портал.

— Рассказывай, где спрятал Греаль.

— В надежном месте. Юлька думает, что он у меня, и пусть думает. Ей — ни слова. Копинский пусть думает то же самое. А тебе… надо вернуться в Майами и весело жить, пока не вернется Густав.

— Что надо делать?

— Катайся на серфе, валяйся на пляже, можешь сделать себе татуировку на попе…

— Оскар!

— Как только вернется Густав, покажешь ему тайник. Обещай, что сама не возьмешь чашу в руки.

— Каким образом переправить прибор через океан, если ты взорвал лодку?

— Густав справится. Сама не предпринимай ничего.

— Объясняй, где тайник.

— Там, где мы в первый раз потеряли грека. Только не произноси вслух название места. Никогда не произноси. Даже не думай об этом. Прибор стоит на полке в сувенирном отделе. Посадишь Густава за руль, будешь пальцем указывать на дорогу, и никаких разговоров о цели поездки.

— Поняла.

— Если поняла — идем, провожу до Майами. Встретишь Макса — скажешь, что меня не нашла.

— А Эрнест?

— И этот прогуляется. Посмотришь, как он ведет себя у дольмена. Ваше бесподобие!!! — крикнул Оскар в пустоту тоннеля. — На выход!

Эрнест не упрямился и лишних вопросов не задавал. Ни слова не возразив, он поднялся к дверям и смиренно ждал, пока откроются все замки. Не поднимая глаз, проследовал мимо людей, разграбивших корзинку с едой, мимо представителя украинской торговой фирмы с крошками печенья на небритой физиономии. Эрнест поднялся на этаж и погрузился во флакер, припаркованый на мусорной куче.

— Глаз с него не спускай, — предупредил Оскар, кинул на сидение ружье и достал из багажника цепь с замком. — Пойду, привяжу Некрасова, — сказал он. — Руль не трогай. На шорохи стреляй без предупреждения.

— Эрнест, — обратилась к Ангелу Мира, когда Оскар пропал из виду, — если ты считаешь себя человеком, должен понимать: люди не всегда ведут себя так, как им хочется. Точнее сказать, никогда не ведут себя так. Слово «надо» стоит для них выше слова «хочу». Прежде чем принять решение, люди думают о тех, кто им дорог, и благополучием ближнего своего дорожат больше, чем собственными видениями.

— И я всегда говорил, — согласился с графиней Ангел, — человек достоин большего, чем имеет.

— Опять ты меня не понял…

— Достоин, но не получит, ибо не станет просить. Все, что положено человеку разумному, он способен взять своими руками.

— Погоди, — графиня взяла ружье и вылезла из машины.

Ей послышался шорох среди мусорных куч. Она пошла на звук, освещая местность фонариком. Полезла напролом, поднимая пыль. Графиня была вооружена и чувствовала себя готовой ко всему, но существо, обнаруженное ею, совсем не проявило агрессии. Услышав шаги, оно застыло на месте и стало торопливо втягивать воздух в большую ноздрю. К слову сказать, кроме ноздри на лысой голове существа не было ничего. Морщинистый комок розовой кожи торчал из норы. Когда появилось туловище, графиня опустила оружие. Уродец передвигался с трудом на отростках недоразвитых конечностей, на которых не было пальцев. Он приблизился к ногам графини и обнюхал подошвы.

— Иди сюда, Эрнест! — позвала Мирослава, не отрывая глаз от чудовища. — Иди, посмотри, во что превратилось обожаемое тобой человечество. — Эрнест… — графиня обернулась, но не увидела Ангела. Уродец вывалил из ноздри язык и стал лизать обувь. — Эй… — она отступила на шаг, но чудовище последовало за ней. — Кыш! — сказала графиня лизуну и решила вернуться, но на сморщенной слепой голове разверзлась самая толстая складка. Огромная пасть прыгнула на нее и вцепилась парой сотен зубов, острых как гвозди. Мира едва успела отдернуть ногу. Зубы царапнули голень и увязли в штанине. Это была не челюсть человека разумного. Это было совершенное орудие, которым можно отесывать камни и валить деревья. Это был инструмент, с помощью которого можно было влезть на вершину горы и прошагать пешком вокруг света. Обладатель такого мощного приспособления вполне мог обойтись без рук и без глаз, потому что способен был прожевать и проглотить что угодно. Мира хотела оторвать чудовище от штанины, но оно было крепко сложено и, казалось, весило тонну, несмотря на скромные габариты. Оно ни на секунду не ослабило хватку. Свалившись с ног, графиня огрела нападавшего по голове ружьем, но даже это не смутило охотника. Его голова была крепче гранита, словно под кожей находилась не кость, а железная каска. Мира пнула его, но едва не сломала ногу.

— Оскар!!! — закричала она и почувствовала, как земля зашевелилась, словно из соседних нор полезли на крик любители мяса. Мира хотела выстрелить, но от удара сбилась линза. — Оскар!!!

После пинка в живот уродец отлетел и унес в зубах откушенный лоскут.

— Поранилась? — спросил Оскар, освещая поцарапанную ногу графини.

— Эрнест пропал! Оскар, я его прохлопала!

— Некогда. Быстро в машину.

— Надо его найти.

— Некогда! — повторил он, поправляя на ходу прицел. — Смываемся, пока нас не загрызли обоих.

Графиня прыгнула во флакер и замолчала. Машина понеслась над свалкой, погруженной в темноту. Нырнула в тоннель и стала набирать скорость. Оскар успокоился, когда убедился, что нога графини цела, а ружье исправно.

— Ну? — спросил он.

— Ну… — согласилась графиня. — Самка я усатая, но за Ангелом надо вернуться. Если ты сможешь привязать его рядом с Некрасовым…

На развилке флакер встал, наткнувшись на толпу дикарей, получил по куполу комом горящей смолы. Громадный мужчина, измазанный сажей, подошел к машине и стукнул кулаком по резиновой юбке.

— Не дергайся, — сказал Оскар. Он запустил движок на малые обороты. Машина пошла вперед, распихивая толпу. Факел смоленого кома знаменем взвился над ними. — Если горит огонь, значит верхние шлюзы открыты, — рассудил Оскар. — Если шлюзы открыты, значит, кочевники идут вниз. Если кочевники идут вниз, значит, просто похолодало.

— Как просто, — согласилась графиня.

— Когда аборигены прутся с места на место, они не нападают. Мешки с барахлом несут, самки усатые при них. Зачем рисковать?

— Резонно.

— Твоего бы «автора» сюда на денек.

— А зачем здесь мой Автор?

— Хочу снять шляпу перед тем, кто изобрел этот гадючий хламовник. Здесь и сейчас — самое безопасное место Вселенной. Ни одна живая душа на него не позарится. Если удастся перебросить прибор в Москву, мы с Учителем найдем способ соединить дольмен промзоны с этим местечком. Думаю развернуть здесь серьезную лабораторию и довести до ума Греаль.

— Здесь не работают кристаллы, — напомнила Мира.

— Почему же? Работают.

— Почему они не работали раньше?

— Догадайся. Ответ простой. Все гениальное до обидного просто. Учишься, решаешь головоломки, ночами не спишь, а оно на логике первоклассника. Юлька догадалась. Растолковала мне все, словно дебилу, а комплименты расценила, как издевательство.

Флакер преодолел толпу, домчался до дольмена, и опять наткнулся на человека.

— Кто там? — удивился Оскар. — Аборигены здесь не кочуют.

Испуганный дикарь стоял, прижимаясь к колонне. Нечеткий силуэт на сером фоне. В руках дикаря моталась бумажка. Он был обескуражен необычной машиной, но осмелел, как только опустился купол.

— Вот вы где, — сказал он с характерным южным акцентом и шагнул к свету, протягивая кусок билета с подписью Зубова. — Теперь вы заплатите мне за все!

— Борька! — воскликнула Мира. — Как ты меня напугал!

— Где мои деньги, мадмуазель? — поинтересовался Борис. — Машину забрали, за работу не заплатили. Кто мне заплатит?

— Ну, все… — решил Оскар. — Приплыли.

— Перестань. Я разберусь с ним за две минуты.

— Знаешь, почему Борька здесь? Потому что впереди переменное дехрональное поле. А знаешь, почему оно переменное? Потому что Копинский заблокировал выход.

— Нет!

— Если не Копинский, то кто? Я предупреждал, рано или поздно, нас вычислят.

— Да, ладно! Борька всю жизнь меня достает.

— Он достает тебя там, где есть дехрональные интервенции на частотах, которые имеют прямое отношение к нам, — объяснил Оскар. — К нашему сюжету, если так понятнее. Он тебя достает, потому что ты всю жизнь ходишь по краю дехрона. Это, — сказал Оскар, указывая пальцем на Бориса, — не прописанный толком персонаж, которого твой распрекрасный «автор» не смог применить в дело, а вычеркнуть пожалел.

— Думаешь, Макс?..

— Хотел бы я ошибиться. Юлька опять записала код на коленке? Конечно! Я же ей запретил! Ну, коза! Вернусь — убью! Конечно, Копинский сунул камеры во все сортиры колледжа! Конечно, однажды этим должно было кончиться!

— Эй! — напомнил о себе Борис. — Французы! Мне негде обналичить ваш чек. Его не принимают банки. Давайте налом.

— Сейчас я ему обналичу… — предупредила графиня и закатала надкушенную штанину. — Сейчас, я обналичу ему так, что он перестанет узнавать цифры.

— Погоди!

— Ничего с ним не станет. Дойдет до границы поля и растворится.

— Нельзя его отпускать. Глаз Греаля у Юльки! А у нас только этот… Другого индикатора нет. Я не вижу переменные поля, зато хорошо вижу Борьку. Вот, что мы сделаем: пока я не разберусь с дольменом, ты возьмешь ружье, и будешь караулить грека. — Оскар огляделся на площади, достал из кармана мел и нарисовал на полу греограф. — Смотри, где он!

Графиня вытянула шею, чтобы разглядеть узор.

— Вон сидит, — Борис указал пальцем в угол. — Так что? Кто из вас мне заплатит?

Мертвый Ангел сидел в углу. Начерченный мелом греограф, указывал на него острием, похожим на стрелку, но Оскар не дал рассмотреть рисунок. Быстро затер его подошвой ботинка.

— Ждите здесь оба, — сказал он.

— А я? — поинтересовался Борис. — Господа французы, в чем дело? Понимаю, что у вас неприятности. Но у вас всегда неприятности, а я не могу вернуться домой без денег.

— Иди за мной, — приказал Оскар, — и веди себя тихо! Иначе вернешься домой без башки.

Прежде чем принять приглашение, Борис поглядел на графиню.

— Иди, родной, — согласилась она, — Оскар не француз, он заплатит. Хоть поучаствуешь в сюжете романа.

— Только учти, — обернулся Оскар, — я за твоим «автором» безработных персонажей пристраивать не обязан. Пусть думает о вознаграждении.

Тишина вернулась на площадь, и графиня почувствовала себя одинокой. Мертвый Ангел не дышал, не шевелился, словно под одеждой не было никого. Тело исчезло, не изменив очертаний тряпья, а душа последовала за ним. Мира долго ждала, прежде чем начать разговор. Ощущение одиночества не отпускало ее, словно перед ней была пустая стена. Она тронула Ангела за плечо, чтобы убедиться: ей не почудилось, он действительно вернулся на зов, чтобы продолжить обучать человека азам альтруизма. Науке, которой никто никогда не учил гражданочку Виноградову, потому что не нашлось среди педагогов специалиста этой редкой и удивительно сложной профессии.

— Страшно? — спросила графиня. — Не бойся. Когда возвращаешься домой из загула, самое сложное осознать, что ты дома, а не в гостях у родителей. Я тебе дам предмет, с которым нестрашно показаться мамочке. У Ангелов есть мамы?

Эрнест поднял голову, чтобы взглянуть на Стрелу.

— Брось это там, где нашла.

— Вообще-то мне ее подарили.

— Верни. Никакое оружие не спасет человека от себя самого, а иной беды ему не грозит.

— Значит, Стрелы твои, — пришла к выводу Мира. — Еще бы! Только сумасшедший Ангел может отказаться от Стрел. Возьми, дома рассудок к тебе вернется.

— Невозможно понять человека рассудком. Здесь, среди людей, я могу каждый миг прикасаться к загадке и надеяться ее разгадать. Если ты прогонишь меня — жизнь потеряет смысл.

— Один потеряешь — другой найдешь. В твоей жизни появится новый смысл. Никто, кроме тебя, не защитит нас от ужасных загадок, к которым мы прикасаемся. Видишь, — графиня указала на царапины, — одна из них чуть не откусила мне ногу. Где ты был? Где прятался, когда должен был меня защищать? Ангел, который собирался похлопотать обо всем человечестве…

— Человек, который пришел ко мне, тоже просил о защите, но я не слышал его, потому что был глух. Теперь я не должен слышать тебя, человека-воина, бросившего вызов судьбе. Мое жалкое покровительство станет тебе обузой.

— Кто к тебе приходил?

— Человек, который нашел объяснение чуду, потому что не смог поверить в него. Потому что понял: все пути земные, ведущие к истине, кончаются заблуждением. Предчувствие войны заставило его пойти другою дорогой, а я не увидел дороги там, где шел человек, потому что был слеп. Люди, которые пришли ко мне, знали: познавшему себя, покорится мир. Тогда я не знал человека, а когда узнал, было поздно.

— Кто приходил? Экспедиция Лепешевского? — догадалась графиня. — Кого ты имеешь в виду?

— Ко мне пришли мудрые люди, которые видели будущее.

— Что хотели?

— Двигаться дальше. Три поколения ученых людей должны были выжить в мире, полном вражды. Выжить, чтобы защитить человеческий род перед концом света. Три поколения надежды. Три поколения последних, отчаянных смельчаков, потому что четвертое может оказаться последним.

— Кто с тобой говорил? Лепешевский? Илья Ильич?

— Его сын должен был появиться на свет, чтобы понять, где истина, где заблуждение, — объяснил Ангел графине. — Внук — исправить ошибки наук, и разгадать природу вещей, непонятную даже Создателю. Правнук — был призван открыть глаза человечества в новый мир. Только очень мудрые люди могли понять, что без покровительства этот путь преодолеть нельзя. Только очень смелые могли придти сюда, чтобы говорить с Ангелом.

— Они просили оружие?

— Оружие Ангелов не может принадлежать человеку. Лишь самый храбрый и самый великодушный воин из рода людского сможет взять его в руки. Я сказал им, что воин еще не родился, а Ангел может быть только посредником между землею и небом. Если он примкнет к одной из сторон, кто же будет молить победителя о пощаде поверженным?

— Они искали чашу Греаля?

— Чаша не может принадлежать никому, кроме мастера. Человек, в руках которого она оживет, не отдаст ее никому. Я сказал, но представить не мог, что человеку дано великое чудо, с которым не сравнятся ангельские дары. Если мы пришли в мир ради истины, почему же прячем ее друг от друга и охраняем священные тайники? Разве свет померкнет, когда слепой узнает, что в мире есть Солнце?

— Илья Ильич был историком. Он не разгадывал природу вещей и сыну завещал: не совать нос в запретные темы. Что за заблуждения наук?

— Человека, который говорил со мной, похитили, и я не успел его расспросить.

— Значит, это был Сотник, — осенило графиню. — Человека, который говорил с тобой, украли, пока ты читал ему проповедь?

— У человечества, — уточнил Мертвый Ангел, — украли надежду на спасение в войне, которая станет последней страницей нашей великой книги.

— Конечно, это был Сотник! Ильич старший никогда бы себе не позволил… Как же ты допустил?

— Оружие Ангела не может выстрелить в человека.

— Сотника похитили люди? Какие? Низкорослые, глазастые существа, за которыми ты полез в портал у военной базы?

— Почему они это сделали, Мирослава? Откуда они пришли? Кто они?

— Ты спрашиваешь об этом меня? Кто должен знать, что за сброд шатается по дольмену в твое отсутствие?

— Вопрос останется без ответа, потому что великая книга, о которой рассказала мне ты… Книга, написанная про наши жизни, задумана не о нас.

— О чем же? О неудавшемся сговоре Ангела с человеком?

— О судьбе династии, которую я не смог сохранить на Земле. Человек пришел ко мне ради сына, который лишился судьбы раньше, чем появился на свет. Первые, самые важные главы, оказались вырваны из романа, и его потомки, вместо истин, постигали превратности заблуждений.

— Ты решил дописать недостающие главы? Бросил дольмен на попечение Бессонова и ушел мастерить Греаль?

— Мне следовало понять, почему безоружный человек оказался сильнее меня? Как можно защитить людей от самих себя, если только не встать между ними и не получить стрелу в сердце? С кем вы собираетесь воевать? — спросил я людей. — Ради чего? Кто угрожает человеку больше, чем он сам себе угрожает? Кто его ненавидит так люто, как он сам себя ненавидит? Если я перестану быть человеком, я перестану понимать…

— Но если не перестанешь, то спятишь! Ты уже спятил, мой маленький Ангел!

— В чем я ошибся, когда бросил Стрелу и пошел искать города? Откуда мне было знать, что за оружие нужно людям? Что может защитить человека, если его убивает все, что послано во благо? Огонь испепеляет жилье, знания — душу.

— Надо было спросить у мудрых людей! Зачем ты спрашиваешь меня?

— Люди сказали, что жизнь, которая однажды закончится, не стоит дорого, если не ставить перед собой недостижимых целей. Если не воевать с врагом, которого нельзя победить, и не решать задач, которые не имеют решения, она прожита впустую. Жизнь бессмысленна, — сказали мудрые люди, — если ее конец не является началом чего-то более совершенного. Тогда я задумался, и открыл себе истину, постижимую только человеческим разумом, потому что никто кроме людей не обладает сокровищем, ради которого стоит придти в этот мир глухим, беззащитным слепцом. Мне открылась Вселенная, принадлежащая человеку по праву рождения. Вселенная, в которой он творец и творенье, в которой он — благословение самому себе и проклятье; искатель сокровищ и жемчужина, спящая на дне океана; автор и герой своего романа… Я понял, что жизнь человека — бесконечный, удивительный мир, в котором есть место ответам на все вопросы, потому что на все вопросы человек способен ответить сам. Когда я узнал, что людям от рождения дано оружие во сто крат сильнее Ангельских Стрел, я понял: Вселенная слишком велика, чтобы я мог ее защитить. Все остальное потерять не жалко. Пришло мое время явиться к людям, чтобы просить покровительства и защиты.

— Ты заблудился в этой Вселенной, Ангел. Чтобы жить в человеческом мире и чувствовать себя человеком, надо привыкать с первых дней. Надо улыбнуться раньше, чем открыл глаза; надо полюбить ближнего прежде, чем узнал, какая он сволочь. Надо чуять опасность быстрее, чем понимать ее. С первого вдоха надо знать, как жить в этом мире. И то не всегда получается. А что сделал ты? Ты пришел мудрым старцем, и стал безмозглым мальчишкой!

— Не гони меня, Мирослава.

— Эрнест! Тот, кто пришел в твою пещеру, искал информацию, которой не должен обладать человек. Сотник был похищен, потому что много хотел. Думаешь, он не понимал риск, когда шел сюда? Никакую истину здесь не искали. Ни к какой войне не готовились. Экспедицией, которая морочила тебе голову, руководил алчный интерес: слава, сенсация, куча денег! И Сотник был тем еще карьеристом. Если бы он загадочно не исчез в пещере, его бы вышвырнули из университета, как профана и авантюриста. Сотнику нечего было терять. Он поплатился за то, что хотел прибрать к рукам академию тогдашних наук, которая обещала ему респект и богатство. За меньшее он не встал бы с дивана. Конечно, я не имела дел с господином Сотником лично, но некоторые свойства характера этого хитреца передались по наследству, и хорошо мне знакомы. Возьми свою Стрелу, Ангел! Возьми, от греха, и ни о чем не печалься. Вселенная, могучая и прекрасная, которую ты в себя затолкал, не принадлежит никому. Каждый, кто возьмется ее присвоить, получит койку в наркологическом диспансере. Я попробовала. Больше не хочу и никому не советую. Возьми Стрелу…

— Брось ее там, где нашла, — повторил Эрнест. — Верни тому, от кого получила в подарок, сделай то, что не удалось сделать мне. И тогда я уйду навсегда.

— Уйдешь? — не поверила Мира. — Куда?

— Уйду, куда скажешь. Только пообещай…

— Вторая попытка сговора между Ангелом и человеком, только роль просителя не тому досталась.

— Я прошу… — согласился Ангел. — Исполни мою миссию на земле.

— Говори, что делать?

— Защити их вместо меня, пока не вышли все сроки.

— Кого?

— Род искателей истины, который я лишил судьбы и опоры. Кроме тебя им некого просить о защите.

— Я знаю только сына, но этот тип способен сам за себя постоять.

— Ты знаешь всех.

— Нет, у сына Сотника, хвала Создателю, нет потомков.

— Они есть, ты знаешь их, и только ты защитишь их в человеческом мире, потому что человек человеку доверяет больше, чем Ангелу, не смеющему ступить за порог своих предрассудков. Никто, кроме тебя… ибо только человек достоин чести сражаться за справедливость.

— Ах ты, черт! — осенило графиню. — Не может быть! Как я не подумала?! Погоди… — она поднялась с пола, — посиди минутку, никуда не девайся. Мне надо посоветоваться. — Мира направилась к круглому лазу в стене дольмена и обернулась, прежде чем оставить Ангела одного. — Сиди здесь, не двигайся, — приказала она. — Я скоро.

Вместо «флоридского» столба цвета бурого мрамора, графиня наткнулась на железную дверь и слегка оробела. У двери стоял такой же робкий Борис с билетом в руке, и понятия не имел, куда отправился злобный омин, с какими целями, и как скоро вернется. Мира задумалась. Вопросы кишели в ее голове, один глупее другого.

— М…да! — сказала она Борису. — Как тебе нравится? Поработать личным телохранителем на три поколения да еще без ствола. Неслабая работенка, особенно, если знать, чем занимаются эти люди!

— Без предоплаты не соглашайся, — посоветовал странник. — Обманут.

— А если я полжизни уже отработала?

— Требуй деньги. В полицию на них заяви.

— Нет, для начала я хочу знать, на что подписалась. На что меня подписал наш писака, не предупредив об ответственности?

— Правильно! Вот я однажды пошел на аферу, и где я теперь?

— Не говори! Я еще не пошла, а уже… там же.

Лязгнула дверь, и собеседники приумолкли. Порядком продрогший Оскар сошел с порога навстречу графине, закрыл переходную камеру, и вопросы, что роились в голове графини, уступили место пустоте, чреватой взрывом новой Вселенной.

— Навестил наших старых друзей, — ответил Оскар, не дожидаясь вопроса. — Нашел интересный объект: вентиляционные шахты подземного города, закрытые голограммой сплошного песка. Ну и мощная там структура, я тебе скажу.

— Нам надо поговорить на деликатную тему. Идем.

— Послушай, подруга, я работаю! Отсюда самолеты в Майами не летают. Надо как-то ломать дольмен. Где я просил тебя подождать?

— Пять минут!

— Не могу. Процесс пошел. Я плюнул жвачкой в шахту, поэтому не имею лишней минуты.

— Зачем? — удивилась графиня. — Глазастым это понравится.

— Надеюсь, что не понравится.

— Они же придут за тобой.

— Надеюсь, придут. А их появление собьет частоту, если я что-нибудь понимаю в квантовой физике. Пожалуйста, выйди. А Борька пусть постоит. Ему терять нечего, — он обернулся к стене, у которой минуту назад стоял бледный Борис, и ужаснулся. Слупицкий странник на его глазах превращался в светлое облако.

Оскар кинулся к графине, но было поздно. Он успел лишь подтолкнуть ее к лазу в стене, когда ноги перестали повиноваться. Время замедлило ход и превратило воздух в вязкую карамель. Падая на пол, Оскар успел осознать ошибку: не стоило так подробно и тщательно рассматривать трубы. Плюнув в отдушину, следовало сразу уносить ноги. Он недооценил реакцию головастиков и не принял в расчет графиню, которая лезет на каждый шорох, и каждый раз уверена в своей правоте. Пока Оскар падал, он вспомнил, что не учел еще один фактор: оружие Ангелов больше не принадлежит человеку.

Трое глазастых вышли из тумана раньше, чем человеческие тела успели распластаться по полу. Их серые фигуры налились светом. Существа приблизились к людям и застыли в раздумьях. Оскар продолжил работу над ошибками, а графиня задумалась над словами Эрнеста: Вселенная, которая существовала внутри нее, обладала достаточной мощью, чтобы смести с лица земли головастиков, и навсегда повесить замок на железную дверь. Вселенная внутри нее обладала колоссальной силой, достаточной, чтобы уничтожить планету бурого песка, потому что планета принадлежала той же Вселенной. «Конечно…Причем здесь Зубов!? — решила графиня. — Много чести для легкомысленного мосье. Конечно… Какая я дура!» — подумала она, и решила сама задать вопрос: куда пришельцы девали основателя рода? За что обрекли династию постигать заблуждения, и когда прекратятся бессовестные интервенции на ее родную планету?

Мира не успела поднять головы, как пришельцы вздрогнули. Их непомерно большие глаза раздулись до фантастических размеров, их маленькие рты приоткрылись от ужаса. Звук, похожий на хриплый визг, разрезал вязкую атмосферу. Пришельцы подпрыгнули на тонких ножках, замахали ручонками, их лысые макушки сморщились, подбородки отвисли, плечи сжались. С шипящим визгом они унеслись в туман, и свет погас за ними раньше, чем тело графини отошло от паралича. Эрнест стоял посреди коридора и провожал пришельцев взглядом, полным охотничьего азарта.

— Стой!!! — воскликнула Мира, но было поздно. Мертвый Ангел погнался за беглецами и, когда рассеялся туман, железная дверь вернулась на место. Мира кинулась к двери, но Оскар перехватил ее на бегу.

— Побегает и вернется. Сядь, — сказал он и кивнул на Бориса. — Если «гроза французов» на месте, значит, со стороны Флориды опять блок.

Графиня опустилась на пол. Оскар устроился рядом с ней. Напуганный Борис отошел и издалека демонстрировал графине необналиченный «чек». Он опасался физика и надеялся, что тот тоже уберется в портал.

— Вернется твой грек, — повторил Оскар. — Побегает и вернется.

— Оська, мне надо знать: Валерьяныч не может быть потомком Сотника?

— Понятия не имею! — ответил молодой человек. — Мы с Учителем такие темы не обсуждали.

— Ильич говорил, что Сотник с Сарой хотели жениться.

— Говорил.

— Что еще ты знаешь об их намерениях? Ильич считает, что брак не состоялся, потому что у Сотника не могло быть детей, но это бред, и мосье Джи яркое тому доказательство. Ты не находишь, что Жорж с Валерьянычем внешне похожи!

— Не знаю, — пожал плечами Оскар. — Мне бы в голову не пришло.

— Давай-ка, я сама отвезу в Европу Греаль.

— Не вздумай. Макс тебя выследит. Густава — нет.

— Думаешь, мы вылезем отсюда раньше, чем Копинский до нас доберется?

— Не дрейфь, Мирка! Мы с тобой находили выход из ситуаций похуже. Надо успокоиться и подумать, что делать.

— Куда ты на этот раз собираешься плюнуть? Долго мы будем путешествовать по Вселенной и плеваться жвачками?

— Нужно вызвать эффект тумана, который делают головастики. Где твои Стрелы?

Оскар нагрел кристаллы и дождался неонового свечения, за которым не последовало никакого эффекта. Лишь мелкий плазмоид выскочил из ствола, ударился в потолок и лопнул как мыльный пузырь, окропив свидетелей колючими искрами.

— Нужен Греаль, — пришла к выводу Мира. — Все-таки привычка Жоржа носить прибор при себе имеет смысл. Сможешь вызвать эффект тумана Греалем?

Оскар швырнул на пол ствол и задумался.

— Доведу до ума прибор — первым делом надеру твоему «автору» задницу. Насочиняет черт знает что, а ты сиди и расхлебывай!

— Оставь в покое моего Автора!

— Паранаукой он занимается, умник!

— Перестань! Наш Автор — несчастное, обездоленное существо, достойное сострадания. Он, можно сказать, замыслил великий роман, а в итоге приходится описывать наши тупые разборки с Копинским. Знаешь, о чем замышлялся роман?

— О нас с тобой.

— Ничего подобного.

— Этот роман про тебя и меня, графиня.

— Да, на каком-то этапе, — согласилась Мира, — он скатился до похождений двух лузеров, которые не могут справиться с одним дохлым Ангелом!

— Мы можем все. Как только ты согласишься с истинной концепцией романа, «автор» перестанет подкидывать задачи, которые можем решить только мы вдвоем. Разве не видишь? Он делает все, чтобы свести нас, а ты делаешь все, чтобы от меня убежать.

— Сегодня я Эрнеста отправлю, — пообещала графиня.

— Выброси из головы. Он отправится сам, как только ты перестанешь нагнетать проблему. А не отправится, я ему помогу.

— Каким образом?

— Когда я решаю задачу, я не ставлю следствие впереди причины, а ты… наверно прилетела с планеты, где время течет из будущего в прошлое.

— Делай, что хочешь, — согласилась графиня, — только вымани его из-за двери. Позови, как ты сделал это на площади. Может быть, его появление даст туман?

— Чье? Грека? Это что-то новое в исследовании фантомов. Ни черта он не даст. Но если замкнет руками два оружейных кристалла… — Оскар задумался. — Либо вспышка, либо стойкое облако. Эффект должен быть.

— Пусть он сам решится на это.

— Нет, ты не поняла, с кем связалась, — пришел к выводу физик. — Как можно решать проблему, не понимая сути? Смотри… — он нарисовал на стене греограф, похожий на стрелу, повернутую в сторону коридора, и обвел его кругом. Растерянный Эрнест выбежал из-за поворота. Графиня попыталась встать, но ноги не удержали ее.

— Как это? — не поняла она.

— Ну… — обратился Оскар к Эрнесту, — объясни подруге, как тебе удалось переплыть Великую Реку Времени?

— Люди, которые бежали от меня, — ответил Ангел, — спрятались на том берегу.

— А ты куда плавал? — Оскар указал в направлении коридора. — Там поищи, чтоб Мирка не напрягалась. Тебе же все равно, где искать. Главное, найти. Верно? — Эрнест послушно повернул назад и сгинул в «Вавилонском провале». — Поняла, чем фантомы отличаются от разумных существ? — спросил молодой человек, стирая со стены греограф. — Они не парят мозги геометрией. Им что кольцо, что спираль — один хрен.

— Как я устала от жизни, — вздохнула графиня.

— Ты просто не умеешь от нее отдыхать. Надо взять отпуск и сменить обстановку.

— Кто меня пустит? Автор без меня, как без рук. Нет места на свете, где Он оставит меня в покое. Разве что в форте. Там авторствует дичайший маразм, а наш «пара-ученый» маразма не любит. Предпочитает пара-логику. Только рано или поздно, Он и туда доберется. Оська, за дверью же переходная камера, так? Хроно-генератор! Если он скрылся за дверью, то никак не мог появиться с другой стороны. Даже с моими детскими познаниями в физике ясно, что так не бывает.

— Начинаешь соображать… — констатировал Оскар. — А я боялся, что ты в конец отупела. Еще раз показываю, — он нарисовал греограф, похожий на стрелу, повернутый в направлении двери, и Эрнест возник на пороге.

— Где они? — обратился к Оскару Ангел. — Люди с большими глазами, которые только что были здесь?

— Штаны менять побежали. Ждали-ждали тебя, не дождались. Просили привет передать.

— Почему они не хотят говорить со мной?

— Потому что магазин закрывается. С мокрыми штанами о чем говорить? Беги, — физик указал на дыру в стене, за которой стоял вечный мрак городских подземелий, — они заняли тебе очередь. — Оскар подождал, пока Ангел взберется на площадь, и взглянул на графиню. — Ну? Видишь, что за субстанция полощет тебе мозги? Понимаешь, под чье обаяние вы с Юлькой попали? Мертвый Ангел не превращается в человека! Он становится фантомом, у которого в голове ни одной самостоятельной мысли. Нет, он даже не медиум, потому что никому не позволяет пользоваться своей оболочкой. И тебе не позволит. Ты рассчитываешь в чем-то его убедить? Давай. Сейчас он вернется и снова спросит, куда убежали глазастые. Сколько раз повторить эксперимент, чтобы ты поняла?

— Его там побьют.

— Конечно! Потому что… сколько можно с ним нянчиться? Я его терплю только ради тебя! Только из уважения к тебе вожусь с этой сущностью и делаю вид, что так надо.

— Он неспособен самостоятельно мыслить?

— Живые Ангелы паразитируют на общем ментальном поле. Мертвые — на впечатлительных дурах. Высасывают информацию из их голов, обрабатывают и вкладывают обратно. После каждого акта ты пускаешься в бега по Европе, Юлька в слезах валяется на кровати, а я не знаю, что с вами обеими делать. Он паразитирующий фантом!

— Не знаю…

— Почему он никогда не спорит со мной? Почему жить не учит и соглашается со всем, что я говорю? Отвечу: потому что я не мыслю эмоциями и не оставляю пространства для маневров в своей голове. Если я говорю, значит, излагаю факты, и не предлагаю дискуссий. А как вы с Юлькой разговариваете? Показать?.. «Как ты думаешь, дорогой Эрнест, правильно ли я поступила, напившись текилы? Не стоило ли мне вместо этого выпить сок и сесть за уроки?» Ты всасываешь фантом в свое поле, Мира! Опомнись! Конечно, он от тебя не отвяжется. Зачем? Он нашел свое место в процессе энергообмена и прекрасно функционирует. Стоит только позвать, тут же явится. Стоит только спросить совета, тут же научит, как жить.

— История его проклятья тоже высосана из моей головы?

— Почему нет? Я вообще не понимаю, откуда ты его «высосала»? Мальчик подошел к тебе на пляже пофлиртовать, а ты его загрузила сюжетом. Так из нормального человека можно сделать фантом.

— Значит, его нежелание возвращаться — плод моего сомнения?

— Из твоих фантазий можно выкроить отдельный роман. Нет, я от вашего сиятельства просто балдею.

— Я сама от себя балдею. Может, подскажешь, что делать, если такой умный?

— Перестань ставить следствие впереди причины. Он не начнет соображать, пока не вернется.

— Оська, если ты знаешь, как отправить Эрнеста домой, сделай это.

— Договорились, — Оскар пошел рисовать греограф, а Мира задумалась, но ни одной мысли не извлекла из своей головы.

— Сделай так, как считаешь нужным, — добавила она и закрыла глаза.

— Где люди с большими глазами? — услышала она голос Эрнеста, похожий на эхо в пустой голове. — Почему они бегут от меня?

— Сдают норматив, — ответил Ангелу Оскар, и графиня отвернулась, чтобы не подвергнуть себя соблазну увидеть развязку. — Хочешь их достать — стрелять учись.

— Нет, — запротестовал Эрнест. — Я не могу взять в руки оружие!

Оскар взял за ворот упрямого Ангела и прижал его к стенке.

— Сейчас ты возьмешь Стрелу, и мы покончим с одной неудачной сюжетной линией.

— Нет, нет! — испугался Эрнест, но Оскар прижал Ангела к стенке еще сильнее.

— Тебе известно, кто я такой? — скрученный ворот сдавил горло и вместо ответа послышался хрип. Графиня заткнула уши, чтобы не слышать. — Вспомни русских ученых, которых ты нанял разбираться в своей голове! Вспомни молодых парней и девиц, которые пошли за тобой, наплевав на все! Ты выбрал лучших! Вспомнил? Самых талантливых, самых преданных, чтобы все как один принесли себя в жертву горшку, украшенному ангельскими камнями. Помнишь Марину, которая влюблена в тебя до сих пор? Алексеева помнишь? Помнишь или нет? — Оскар встряхнул придушенного Ангела, и тот закивал головой в ответ. — Так вот, я — их сын, поэтому пустая болтовня на меня не действует. У меня врожденный иммунитет к речам, дурманящим сознание! Понял, кто я такой? — Ангел закивал головой чаще. — Успокоился? А теперь скажи, какого черта меня должны волновать твои принципы? Может он взять в руки — не может! В зубы возьмешь или… не при даме будет сказано, куда я вставлю тебе прибор! Какое мне дело, что ты себе обещал и в чем клялся? Какая мне разница, что с тобой станет, если ты похеришь свои уродские принципы?.. — Ангел попытался ослабить хватку, но Оскар сильнее сжал горловину, а Мира плотнее закрыла уши. — Разлетись ты вдребезги, я не заплачу! Понял, благодетель? Заливайся соловьем перед теми, кто купил билет в оперу, а мне плевать, как ты справишься с душевной смутой! Сам сожрешь себя заживо или соплеменники составят тебе компанию — мне параллельно! Сколько еще лет Мирка должна бегать за тобой с уговорами, как за маленьким? Самому не стыдно? — Оскар дождался робкого кивка и сунул ствол в открытые ладони Ангела. — Бери, что дают и проваливай. Бери, ибо больше предлагать не буду!

Вспышка ослепила закрытые глаза графини. Туманное облако повисло под потолком коридора. Огромное, искрящее, похожее на нимб провалившегося в ад исполина. Облако расползалось и таяло, словно медуза, выброшенная волной на песок. Когда оно растворилось, в дольмене не было никого: только столб из бурого мрамора торчал поперек коридора.

— Идем, — сказал Оскар и помог графине подняться, — эффект не продержится долго, а второго «мертвеца» у нас нет. Шевелись, говорю! — он втолкнул графиню в лифт, и дверь закрылась.

Наступила жуткая тишина. Мире показалось, что роман приблизился к эпилогу. Что главные герои, замурованные в мраморе, — красивая метафора и поучительная развязка для будущих персонажей книг. Она согласилась с ужасным концом, потому что заслужила его своим отношением к замыслам Автора. Мира хотела поделиться идеей с Оскаром, но не нашла слов. В горле от волнения пересохло. Дурацкое предчувствие охватило ее за миг до того, как двери лифта раскрылись.

— Ни с места, Шутов! — услышала она и снова ослепла. Свет отражался от параболического зеркала, повернутого к двери кабины. Кроме вогнутой зеркальной поверхности вокруг не было видно ничего. — Ни с места! — повторил голос. — Опусти ружье. — Красный светлячок замер на груди Оскара. — Руки от стен! Предупреждаю: прежде чем дверь закроется, я успею выстрелить. Что сделал с Ангелом, отвечай!

— Отправил на небеса.

— Мирослава?..

— Да, Макс.

— Что за вид? Кто тебя исцарапал?

— Добрые люди, Макс. Оскар говорит правду. Дело сделано.

— Тем хуже для него. Я предупреждал, Шутов, тронешь Ангела — церемониться с тобой перестану.

— Макс, нам надо поговорить, — предложила графиня.

— Тебе лучше уйти, Мирослава.

— Иди, подумай, что можно сделать, — шепнул Мире Оскар и сунул в руки ружье, но красный луч прожег навылет три линзы.

— Иди, Мирослава, — повторил Макс, — прими душ, обработай раны и попробуй что-нибудь предпринять, пока этот умник потянет время. Иди. Ничего интересного здесь не будет.

— Макс!.. — обратилась к невидимому обидчику Мира.

— Никаких разговоров, графиня! В этой игре вы оба поставили себя выше правил.

— Мы можем поменять правила.

— Сейчас? Когда я собираюсь подавать на матч?! Ваше сиятельство шутит!

— Вали отсюда, — зашипел на графиню Оскар и вытолкнул ее из лифта в слепящую пустоту.

У двери Мира обернулась и увидела лицо Копинского, засевшего на диване. Рядом с Копинским стоял ноутбук и рюмочка виски. В пепельнице дымилась сигара. Перед Максом, на треноге был укреплен ствол, который Оскар отдал Юльке. Между линзами бродили красные огоньки. Все было готово к работе, даже очки на лбу, сквозь которые Макс собирался ловить изображение в переменных дехрональных фазах.

Мира вышла на террасу и встала. Головокружение едва не свалило ее с ног. Лестница вниз не имела конца. Пирамида, подпирающая облака, расходилась гранями на все четыре стороны света, и казалась одиноким строением в пустыне, которой не было видно с высоты. Другим объектам на планете просто не было места. Мира не увидела дна пропасти, словно дна ей не было вовсе, просто ступени простирались дальше, чем мог видеть человеческий глаз. В этой части Вселенной не было ничего, никакого подходящего инструмента для того, чтобы восстановить справедливость. Даже камня, чтобы швырнуть в Копинского. Мира не была уверена, что успеет спуститься раньше, чем закончится ее жизнь.

Она сделала шаг, и ступени закачались под ногами. «Юлька, — подумала она. — Нашла, дура, с кого брать пример. Встречу — голову оторву!» — решила графиня, и эта мысль ненадолго вернула ей равновесие. — «Найду, свяжу, в клетку посажу, а ключ от клетки утоплю в океане», — ворчала она, продвигаясь по ступенькам вниз.

На планете больше не было океана. Он отправился в космос, потому что гигантский фундамент пирамиды вытеснил его за пределы земной гравитации. На планете не было иной тверди, кроме каменных ступеней. На планете не было живой души, только темная точка скользила вверх, карабкалась в небеса из другого мира, полагая, что здесь — двери в рай. Мира вгляделась в точку и замерла от волнения: ей навстречу двигался человек. Чем больше сокращалось расстояние между ними, тем четче становилась фигура. Прошло немного времени, и Мира точно определила, что это мужчина. Она рассмотрела его темный плащ и кейс, бликующий металлическими боками. Мужчина шел тяжело и уверенно, словно по служебным делам, и графиня, застывшая на его пути, не вызвала интереса. Мужчина не сбился с шага, не повернул головы, только вытер со лба испарину и продолжил подъем. Графиня растерялась. Ее намерения просить о помощи сменились простым желанием поздороваться. По крайней мере, узнать настроение незнакомца. Мертвецки бледное, каменное лицо отбило у нее желание вступать в контакт. Холод пробежал по спине. Она узнала кейс и догадалась о его содержимом.

Ступени замерли под ногами. Мира перекрестилась, но не вспомнила ни слова молитвы. Она хотела обернуться наверх, но передумала. Сердце стало отсчитывать ударами каждый шаг человека, и вскоре остановилось. Она спиной почувствовала все, что происходит на верху пирамиды. Услышала, как щелкнули замки кейса, зашуршала резьба, патрон зашел в ствол. Глаз Копинского занял место в прицеле. Мира не услышала выстрел. Она почувствовала его спинным нервом…

— Мирка! Жива? Жива… — успокоился Оскар, когда графиня открыла глаза. — Ну, догадалась? Поняла, почему камни Греаля не работали в Летающем городе?

— Чего?..

— Идем к лифту, я тебе покажу?

— Что? Копинского?..

— Теперь поняла?

— Уйди от меня! Видеть не могу ни Копинского, ни тебя!

Оскар поднял графиню и силой повел наверх.

— Ты отправишься в Майами, — сказал он, — а я задержусь, чтобы убрать труп. Вернешься домой, дождешься меня, и будем жить дальше счастливой беззаботной жизнью, о-кей?

— Никогда, никогда… — ворчала графиня, спотыкаясь о каждую ступень. — Никогда мы с тобой не будем жить беззаботно, Оскар! Даже если нам разрешат, у нас все равно ничего не получится.

Глава 8

— Если на чаши весов кинуть горе человеческое и счастье человеческое, как думаешь, которая из чаш улетит в небо, преодолев притяженье Земли? — спросил Валех.

— Зависит от того, в каких жизненных обстоятельствах Человека застал твой вопрос, Ангел. О чем ты хочешь меня спросить? Не попадет ли содержимое чаши в глаз тому, от кого зависит человеческое счастье и горе? Ты хочешь спросить, за что нам лишний грех — фингал под глазом Создателя?

— Я хочу спросить, зачем ты выдумал Бога, всемогущее существо? За что обременил Его ношей отвечать за ваши грехи? За что наделил Его разумом и волей мыслить впереди себя и действовать вопреки себе? За что ругаешь Его глухоту, но обращаешься к Нему с молитвой? За что Ему мстишь, проклиная себя?

— Кого ты спросил, Валех?

— Тебя, Человек, самую могучую из форм разумного бытия. Зачем ты испугался того, что создал?

— Затем, мой Ангел, что однажды Человек закроет глаза в этом мире и откроет в другом, о котором ничего не известно. Человек придумал Бога, потому что боялся открыть глаза в пустоту.

— Каждый раз, когда ты открываешь глаза, Человек, ты видишь придуманный тобою мир, полный счастья и страхов. Ты придумал жизнь и смерть, придумал чертей и придумал Ангелов, летающие тарелки и черные дыры, но не оставил в нем места для пустоты. Ты не придумал, Человек, куда деться из нарисованного тобою мира. Куда ни ткнись, в какую сторону ни глянь — везде ты что-нибудь да придумал. Теперь каждый раз, закрывая глаза, ты видишь собственный сон. Ты, единственное существо на Земле, наделенное властью Творца, не должен ставить над собой никого, но, подчинив себя страху, ты выдумал Бога, значит, поделился Вселенной, данной тебе по праву рождения. Теперь твой мир оказался так мал, что уместился между могилой и колыбелью. Что ты выиграл Человек от того, что выдумал Бога?

— Человек не играл. Он старался спасти из могилы хотя бы душу.

— Разве химеры, рожденные страхом, могут спасти?

— Мы рисковали и ошибались. А что сделал ты, Ангел, чтобы достичь гармонии с самим собой и перестать преследовать Человека вопросами?

— Я? — удивился Валех. — Следовал заповеди рода: смотри на то, что вытворяют люди и делай все по-другому. Я беседую с Человеком и понимаю, как мне жить дальше.

— Ты счастлив, оттого что понимаешь, как жить? Что будет с весами, на чаши которых бросить твое горе и твое счастье, мой Ангел?

— Ангел, который связался с Человеком, не может быть счастлив.

— Зато Человек, который поделил Вселенную с Богом, может.

— А Бог, которого Человек вознес над собой? Счастлив ли Он?

— Не знаю… имею ли я право задавать Ему такие вопросы?

— Когда узнаешь, сообщи мне об этом.

Солнце Флориды клонилось к холмам, когда Мирослава снова вышла на лестницу и вдохнула морского воздуха. Первое, что она решила сделать — отойти подальше от ужасного дома, но кто-то окликнул ее посреди двора. Графиня решила, что ветер донес до ушей чей-то стон, похожий на имя.

— Мира! Я здесь! — кричала Юля в щель гаражных ворот. — Сюда смотрите, сюда… — она просунула в отверстие палец, чтобы графиня не сомневалась. — Как хорошо, что вы вернулись! Пожалуйста, выпустите меня отсюда! У ворот машина. Она открыта, просто нажмите «дорз» и дверь поднимется. Вон она, у забора… «дорз»! — Юля изогнула палец, чтобы направить графиню, но та любовалась чистым небом над Флоридой и макушкой пальмы, взъерошенной порывами ветра.

Юля спрятала палец и больше не сказала ни слова. Даже когда ворота поднялись, она не поблагодарила графиню, а только расплакалась. Рядом с девушкой висел вверх ногами соленый русал, растопырив ласты, и тоже истекал слезами.

— Конечно, я во всем виновата, так мне и надо. Оскар теперь отправит меня в Москву. И вы… даже не захотите со мной общаться. Оскар уже сказал, что мне здесь не место? Сказал, да?

— Он сказал, что ты догадалась, почему в Летающем городе не работали камни Греаля. Откроешь тайну — прощу.

— Правда? — Юля вытерла слезы и подняла глаза на графиню. — Нет, я не заслужила прощения, потому что… самка я «усатая», вот почему!

— Хорошо, — согласилась графиня. — Что «усатая» самка хочет за то, чтобы приоткрыть для меня завесу тайны?

— Мороженое, — без колебаний ответила Юля. — Большую порцию. Я о ней мечтаю с утра. Нет! Главное, о чем я мечтаю — чтобы вы поскорее вернулись, живые и невредимые, потому что Макс обещал, что не тронет ни Оскара, ни Эрнеста. Сначала я мечтала, чтобы вы вернулись как можно скорее, а уже потом о мороженом. Я хочу белое, в вафельном рожке. У него вкус почти что как у московского.

— Вытри сопли и садись за руль. Поедем в магазин. Я тоже не откажусь перекусить.

— Фу… — вздохнула Юля, поднимаясь с пола. — Пронесло! Значит, Оскар в порядке.

Миру восхитила логика рассуждений. Действительно, если б с Оскаром случилась беда, вряд ли б у графини возник аппетит. Она отдала должное Юлиной сообразительности и направилась к машине, но у забора встретила человечка в нелепом плаще. Лицо незваного гостя прикрывала такая же нелепая шляпа. Слеповатые глазки ехидно щурились.

— Мерзнешь, родной! — узнала человечка графиня. — Давно торгуешь? Шерстяные кальсоны надеть не забыл? Почем сегодня лунные куколки?

— Обижаете, ваше сиятельство, — ответил гость простуженным голосом и вынул из-за пазухи пухлый конверт. — Вам велено передать.

— Кем велено? Что это?

— Нам не положено знать, — человек протянул графине конверт. — Мы — курьерская служба. Соблаговолите получить и расписаться.

— Где расписаться?

— У меня на лбу, — улыбнулся маленький человечек и снял шляпу.

— Пошел вон!

— Как прикажете, — ответил он и шагнул на улицу сквозь забор.

— Знаю, что это, — Юля указала на конверт в руках у графини, на котором, к слову сказать, не было написано ничего. — Это Савка Некрасов подготовил вам документы на подпись. Бумаги для покупки Яшиной рукописи. Нет, вы, конечно, не обязаны… Я ему так и сказала, чтоб ничего не оформлял, пока не получит согласие, а он закрылся в своей конторе и перестал отвечать на звонки. Может, уехал на Украину? Я звонила ему сегодня, пока батарея не села! Думала, он приедет, выпустит меня отсюда. А он курьера прислал! Вот, трус! Будете смотреть бумаги или сразу отошлем в офис?

Графиня вскрыла конверт и вытряхнула содержимое на капот. В послании была брошюра и несколько бумаг, похожих на договора, с подписями, печатями и греографическими текстами, набитыми на бумаге печатной машинкой. В брошюре имелась схема трехпалубного судна в продольных и поперечных разрезах, к схеме прилагались пояснения, в которых Мирослава ни буквы не поняла. Единственная бумажка, написанная человеческим языком, являла собой разрешение на использование фонаря изумрудно-зеленого цвета. В бумажке разъяснялось, на какой высоте данный фонарь может быть расположен, и каким способом надлежит крепить его к мачте.

— Понимаешь язык Ангелов? — спросила Юлю графиня, и дала ей в руки самую загадочную бумагу с самым таинственным логотипом. На черной атласной поверхности белыми рунами было пропечатано несколько предложений. Под текстом красовался штамп с растопыренными крыльями вокруг нимба.

Юля задумалась. Потом удивилась, полезла в машину, но вспомнила, что не взяла компьютер со словарем.

— Если только не ошибаюсь… — сказала она. — Нет, надо спросить у Оскара, он точно переведет. Где Оскар?

— Что написано? — повторила вопрос графиня.

— Если только не ошибаюсь, это свидетельство о переселении души.

— Чего?

— Нет, это конечно приблизительный смысл.

— Переводи, что написано, подруга!

— Свидетельство о переселения души «Гибралтара» в новую лодку, — ответила Юля и покраснела.

— Ну-ка, садись за руль, поедем на пристань.

Девушка села за руль и задумалась.

— А, собственно, почему нет? — рассудила она. — Значит, Густав все-таки купил яхту и совершил с ней какой-то обряд, чтобы она, как «Гибралтар», входила в дехрон. Наверно в таких делах без обряда тоже нельзя. Вы спрашивали про камни Греаля? Я сразу сказала Оскару: мы забыли волшебное слово. Или не написали ключевую руну. Смотрите, все же логично: если вы передаете камень другому человеку, надо обязательно сказать волшебное слово. «Дарю тебе камень, возьми его, пожалуйста, он теперь твой». Ведь если не скажешь — получится воровство. Человек человека не всегда поймает за руку, а над кристаллами непосредственно высший суд. Я сказала Оскару: никогда не испортишь дело словом «пожалуйста». А если забыть о нем — непременно придет стрелок. Все просто, Мира, вы протащили камни через катаклизмы, где их просто заклинило, потому что на всякой умной технике есть защита от дураков. Потом надо было просто подобрать нужное слово, чтобы разблокировать «клин», а мы бились лбами об стенки. Оскар говорит, что камни и раньше заклинивало, если эксперимент шел неправильно, но они как-то сами приходили в себя. А в этот раз, наверно, был слишком жестокий эксперимент. Я помню, в каком виде вы появились в доме абрека. Похлеще чем сейчас. На вас же места живого не было! Давайте встанем у магазина, — предложила она. — Там можно умыться. Если лодка пришла, она никуда не денется. А потом я вам расскажу, как Оська запустил Греаль на частоте Летающего города. Вы не поверите, как все просто.

У магазина Юля приостановила рассказ. Ее разрывало между желанием съесть мороженое и сопроводить графиню в туалетную комнату. Презрев условности, девушка совместила два удовольствия. Пока графиня, заголясь до трусов, дрызгалась в умывальнике, Юля перочинным ножом превратила ее штаны в шорты.

— …Макс сказал, что ничего плохого не сделает Оскару, просто поучит немного «мальчишку» на правах старшего. Я не дала ему код. Он и не спрашивал. Представления не имею, откуда он его знал. Макс сказал, что созрел прекратить войну, что хочет предложить кое-что, что устроит все стороны. Нет, я, конечно, не смогла бы в него стрелять. Я бы скорее сама умерла, чем выстрелила в кого-то. Слава Богу, что вы вернулись. Я сидела и думала, может, надо было бы стрельнуть?

— Юля…

— Что? — девушка схватилась за сердце, но дождалась, пока Мира домоет голову. — Что-нибудь с Оскаром?.. Говорите! Что бы ни было, говорите… я же чувствую, что что-то случилось!

— Копинский погиб.

— Фу… — выдохнула она. — Наконец-то! Есть справедливость на свете. А кто его грохнул? — Юля предложила графине расческу и включила фен для рук, чтобы не слышать ответ. — Савка говорил, что Макс — бессмертный, что его невозможно убить. А Оскар? С ним все в порядке? С ним ничего не случилось? А Эрнест? Вот, дела! Копинского убили. Даже не верится. А что вы с ним сделали? Боже мой, Мира… Спасибо! Вы не представляете, как много вы значите для меня! Вы не знаете, как я вам благодарна за все!

— Юля…

— Да, — насторожилась девушка.

Она вытерпела еще одну паузу и помогла графине надеть шорты.

— У тебя в машине аптечка есть?

— Что?

— Пластырь или перекись…

— Какой пластырь, Мира?! — воскликнула Юля. — О чем вы? Вам не пластырь, вам давно пора охрану нанять. Эрнест считает, что вы в опасности! И я так считаю! Вы представить не можете, как я испугалась, когда вы пропали. Эрнест сказал, что вы можете лишиться… ну, этого… Короче говоря, умереть. Хотя, что такое смерть в его языке, я не знаю. Нам нужно собраться всем вместе и как следует обдумать, что делать дальше.

— Не стоит. Этот роман мне давно надоел.

— Не говорите так! — попросила Юля. — Не то я решу, что вы хотите нас бросить?

— Хочу, — подтвердила Мира.

— Нет! Вы не можете… Вы — наш Ангел-Хранитель. И Оскар вас не отпустит. Вы сказали Оскару? Если не сказали, я сама расскажу, и даже не просите меня молчать. Я сама вас не пущу никуда.

— Идем, — графиня вывела девушку на улицу и посадила в машину.

Расстроенная Юля плакала всю дорогу до пристани.

— Это из-за меня, — причитала она. — Я уже ничего не понимаю в нашей истории. И спросить не имею права. Оскар сказал: еще раз откроешь рот — поедешь в Москву. Он такой псих, что у него совсем ничего узнать невозможно. Я даже не могу спросить, что ему приготовить на ужин. Он сразу начинает орать и топать ногами. До всего приходится доходить самой, если хочешь выжить, а тут вы… хотите покинуть нас. Нет, Мира! Если вы оставите нас… Все! Я больше с вас глаз не спущу. Я буду ходить по пятам за вами везде, и не обижайтесь!

— Да, — согласилась Мира, — мужик тебе попался… Не жизнь, а триллер!

— Нам попался, — поправила Юля.

— Ладно, — согласилась графиня, — пусть будет «нам».

На территорию яхт-клуба Юля въехала под запрещающий знак и не заметила охранника, который бежал за ней до стоянки. Увидев заплаканное лицо девушки, охранник ругаться не стал, только предупредил, что купаться на территории клуба запрещено; напомнил, что в акватории неизвестное морское чудовище перевернуло катер. Девушка дала понять, что не знает английский, графиня последовала ее примеру, и мужчина отстал. Выйдя на пирс, Юля забыла и русский язык. Она не знала, как назвать большую белую яхту, стоящую на месте «Гибралтара», потому что никакого названия на ней написано не было. Юля никогда не видела безымянных яхт, и только указала пальцем на судно, увенчанное изумрудным фонариком, которое возвышалось перед ней.

— Вот… — сказала Юля, сделав над собой усилие. — Это… оно.

— М…да, — согласилась графиня.

— Ну? — спросила Юля, после недолгой паузы.

— Что?

— Как это называется?

— «Рафинад», — ответила Мира. — Как же еще? Большая сахарная голова.

Юля сделала попытку улыбнуться. Графине вовсе чувство юмора отказало. Рядом с белоснежной громадой канадская яхта съежилась в габаритах, но семейство из четырех упитанных особей все еще кушало, недоверчиво поглядывая на русских девиц. Мире показалось, что за время ее скитаний семейство изрядно разъелось, поэтому яхта просела на добрых два фута.

— «Рафинад»… — повторила Юля, когда проникла в смысл забытого слова. — Вы не боитесь, что он растворится в воде?

— Я уже ничего не боюсь.

Канадское семейство, не доев обед, испарилось с палубы. Сначала матушка загнала в каюту детей. Потом зашептала что-то на ухо мужу. Судно обезлюдило, и лишь остатки тостов и открытые баночки с джемом напоминали о хозяевах.

— Юля…

— Что? — девушка еще раз схватилась за сердце.

— Эрнеста больше нет с нами.

— Как?

— Не знаю, где он и что с ним сейчас, но если когда-нибудь к тебе явится Ангел огрызком Стрелы и скажет, что хочет помочь, дай ему подзатыльник и отошли к черту.

— Как же так? — не поверила Юля.

— Мэм! — полицейский неожиданно вырос за спиной у графини. — Вы владелица этой яхты? Ваша фамилия Виноградофф?..

Дамы, не спеша, обернулись.

— Мы, — ответили обе, — а что?

— Документы, будьте добры, предъявите!

Юля предъявила нервно скрученную бумажку от мороженого, а Мирослава — безымянный конверт с документами на белое судно.

— Госпожа Виноградофф, — обратился полицейский к графине, листая бумаги. Мире показалось, что полицейский осмысленно водил глазами по тексту, по крайней мере, перевода не требовал. Очевидно, решил, что яхта пришла из России, и желал убедиться, что русский язык действительно непохож на английский. — Вам придется пройти со мной.

— И я пойду, — заявила Юля. — Я не пущу ее одну никуда.

— Кто вы? — спросил полицейский.

— Я? — растерялась девушка. — Личный телохранитель.

Все что угодно графиня Виноградова представляла себе по дороге в участок. Ярче всего — пьяного Густава, пойманного в дамской раздевалке и избитого женщинами из баскетбольной команды Флориды. Увидев младенца в пеленках, Мира отказалась верить глазам. Юля встала рядом с ней и разинула рот. Девушка уронила на пол скрученную бумажку, с которой не расставалась от самого магазина. Полицейский снял головной убор, вытер потную лысину и сел под кондиционер.

— Ваши соседи обнаружили его ночью, — сказал он, — присаживайтесь… Прошу объяснить, мэм, как ребенок оказался один на открытой палубе вашего судна? Вот, — полицейский подал графине развернутую салфетку. — Кто это написал?

Мира прочла. Юля тоже ознакомилась с текстом. «Прости, Макс! — было написано небрежным почерком. — Надеюсь, ты будешь хорошим отцом. Твоя печальная Эльза».

Мира с Юлей продолжили стоять над младенцем, пока в отделение не ворвался Оскар.

— Вот они где! Я кому сказал, от дома не отходить! — воскликнул молодой человек, устремился к подругам, но застыл как вкопанный рядом с ними.

Полицейский стал составлять протокол. Женщина из общества милосердия появилась в комнате с бутылочкой молока, но, увидев толпу, удалилась.

— Абзац… — прошептала Юля, — какой хорошенький! Можно, я оставлю его себе?

— Нет, не можно, — ответила Мира.

— Вы же не собираетесь его… как папашу. Что делать будем? Не отдавать же в приют!

— Девочки мои, это нужно отсюда забрать, — решил Оскар. — А потом хорошо подумать.

— Мы же его не убьем? — беспокоилась Юля. — Правда?

— Нет, — утешил подругу Оскар. — Это слишком простое решение.

Пятнадцатая сказка. ЧЕЛОВЕК БЕЗ СУДЬБЫ

Глава 1

Первый раз в первый класс Мария Натановна Боровская пошла как все нормальные девочки, с бантиком на макушке, а вернулась с порванным букварем. В школе Марии Натановне не понравилось буквально все: и первая учительница, и мальчик, с которым ее посадили, и фикусы в пластмассовых кадках, от которых нельзя отрывать листы. Мария Натановна ухитрилась сделать то, что до сей поры не удавалось ни одному российскому школьнику: она получила двойку в первый день. Даже отпетым лодырям и тупицам не ставят двоек в первый день школы, но для Марии Натановны сделали исключение. Никто не хотел крови, но топор войны был отрыт, и первое полугодие младшая дочь Боровского окончила из рук вон плохо.

Преподаватели подметили странную семейную особенность отпрысков ученого-физика: каждое следующее чадо оказывается на порядок глупее предыдущего. Каждой следующей дочери труднее дается золотая медаль, каждая следующая берет меньше призов на олимпиадах. Единственное, что отличало четырех предыдущих сестер Боровских, это способности в области точных наук. Марии Натановне одинаково не давались все науки без исключения, но главным образом — дисциплина. Свою первую двойку она получила за то, что в кровь разбила мальчику нос. С тех пор ни один мальчик, ни одна девочка в классе не желали сидеть с хулиганкой. По итогам первого полугодия Мария Натановна получила двойку, в том числе, и по математике.

«Никогда! — восклицала Розалия Львовна в кабинете директора. — Никогда дочерям Натана Валерьяновича не требовался репетитор с первого класса!» Розалию Львовну можно было понять. Ее убеждали на педсовете и на родительском собрании, в присутствии школьного психолога и в кабинете участкового инспектора по делам несовершеннолетних. Розалия Львовна обвинила всех и забрала дочь из школы. Она оставила квартиру в Москве и переехала с двоечницей на дачу, подальше от негодных мальчишек, поближе к свежему воздуху. Второе полугодие первого класса Мария Натановна постигала дома. Профессор Боровский преподавал Марии правила приличного поведения, его недавняя супруга — все остальные науки. На той же даче погожим весенним днем на свет появился Лев Натанович, и это событие радикально перевернуло жизнь семьи. С этой минуты Розалия Львовна стала считать свою миссию на Земле исполненной до конца.

Сначала она продала квартиру в Москве, полученную супругом и отошедшую ей при разводе. Затем продала квартиру, принадлежащую семье старшей дочери, и собственное жилье, принятое в наследство от покойного дяди. Следующей в списке оказалась дача, но желающих купить ее не нашлось, и Розалия Львовна оставила дачу в покое. На этом перемены в жизни Боровских не закончились, а только начались. Вслед за имуществом, Розалия Львовна продала Родину и перебралась на Землю Обетованную.

Мотивация переезда была проста: мальчик родился слабым, часто болел, а лучшие в мире врачи приходились Розалии Львовне родственниками, и долгие годы уговаривали ее воссоединиться в Израиле большой и дружной семьей. Натану Валерьяновичу не было позволено возражать, поскольку неважное Левкино самочувствие объяснялось вредной работой отца, и других причин не имело. Все потомство супругов Боровских отличалось отменным здоровьем до той поры, пока подвал дачи не превратился в физическую лабораторию.

За лето Розалия Львовна перевезла на новое место жительства старый хлам, взяла ссуду, заняла у родственников и приобрела второй этаж на одном из бульваров Тель-Авива, в трех минутах от городского пляжа, в пяти автобусных остановках от своей родной тетки, бывшего педиатра.

Три просторные квартиры на общем этаже подверглись немедленному ремонту, который требовал затрат, и Розалия Львовна решила покончить с дачей, но желающих ее купить не нашлось даже за полцены. Дача с нехорошим подвалом была оставлена в покое навек. «Пусть будет, — решила Розалия, — мало ли как жизнь сложится».

По окончании ремонта семейство принялось осваивать новую территорию. Только Натан Валерьянович своего согласия на переезд не давал. Он просто попал в турбулентный поток переселенческого энтузиазма своей второй половины, и сам не понял, как оказался в кресле перед дверью балкона, с которого виден тенистый бульвар и пестрый ларек, увешанный связками фруктов. Натан Валерьянович понять не успел, что за перемены ворвались в его жизнь, только волосы на его голове отчего-то стояли дыбом, и очки запотели. Новая реальность превратилась в мутное пятно непонятного мира, похожего на сон, от которого невозможно проснуться.

Розалия Львовна выделила супругу кабинет для работы, поставила компьютер и привезла из России часть библиотеки, которую посчитала наиболее важной. В нее вошел учебник иврита, справочник молекулярной физики и несколько монографий с автографами известных ученых. Все это богатство она со вкусом расставила на полках кабинета и разбавила мебельными каталогами в надежде, что со временем библиотека станет пополняться сама. Натан Валерьянович ни разу не подошел к столу. Так и сидел перед распахнутой дверью балкона с видом на тенистый бульвар. Наблюдал, как хозяева выгуливают собак, как студенты подходят к киоску, как отходят от него с оранжевым соком в высоких стаканах.

Никто не мешал Натану заняться наукой. Напротив, с момента приезда в Тель-Авив, квартиру Боровских посетила масса ученого люда. Коллеги приходили поздравить с сыном и с переездом, приглашали прочесть цикл лекций. Издатели делали коммерческое предложение по поводу учебника, за который профессор давно горел со стыда. Однажды Натан Валерьянович нащупал в своем кармане пучок визиток, но не вспомнил, откуда они взялись. Вспомнил только Леду Ефимовну Кац, близкую подругу Сары Исааковны, педагога с тысячелетним стажем, которая преподавала иврит еще первым переселенцам.

Натан прекрасно помнил старуху. Прежде, чем взяться за русских евреев, она лет двести преподавала немецкий в российском университете, и Натан еще успел сдать ей зачет. До этого Леда Ефимовна Кац так же успешно преподавала французский в Германии. До Германии она проживала в Париже, а до Парижа являлась супругой Британского посла в королевстве Испании. Прежде чем угнездиться в Европе, эта почтенная дама пережила немало душевных драм. Черт носил Леду Ефимовну по Южной Америке за каким-то миссионером. Туда она попала, вероятно, с кораблями конкистадоров, а, будучи брошена любовником, преподавала «кастильяно» местным индейцам. Среди учеников почтенной старухи было немало известных людей. Стены ее квартиры пестрели фотографиями и благодарственными посланиями учеников, среди которых ученые и политики, журналисты и бизнесмены, даже министр правительства Венесуэлы ухитрился быть лично обязанным этой невозможной особе. Теперь, угомонившись на старости лет, Леда Ефимовна согласилась уделить внимание лично Натану. Боровскому стало стыдно перед Ледой Ефимовной, и он сунул визитки обратно в карман. Последний раз они виделись на похоронах бабушки Сары, потом лишь передавали друг другу поклоны, и вот, наконец, поселились жить в одном городе. «Ты умрешь, — вспомнил Натан напутствие покойной бабки, и мурашки побежали по спине. — Умрешь также как я. Также как все. Состаришься и умрешь. Все умрут, только Леда Кац останется жить. Мало ли кому пригодятся ее услуги».

Время текло. Натан Валерьянович созерцал бульвар. Младшим дочерям было строго запрещено беспокоить отца, старшие — сами забыли, где дверь отцовского кабинета. Только Розалия Львовна заходила без стука, влажной тряпкой протирала пол, сухой тряпкой — очки, возвращала их на нос Натану и тяжко вздыхала.

— Позвонил бы Леде Ефимовне, Натик! — уговаривала она. — Подъехал бы. Как ни крутись, а язык учить надо.

Но время текло, а Натан Валерьянович не поднимался с кресла. Розалия приобрела машину и поставила ее под балкон. Огромный белый пикап, который занял весь тротуар и половину проезжей части, но как иначе разъезжать по родственникам всей семьей?

— Мама, на что мы живем? — не понимала Алиса. — Если папа не начнет работать, мы все пойдем на панель!

Не то, чтобы Розалия оценила угрозу, не то чтобы в корне пересмотрела свою расточительную политику, но… выслушав доводы дочери, на некоторые уступки пошла, а именно: уволила Левкину няньку. Теперь обязанность гулять с ребенком была распределена между сестрой и отцом. Великому сидению Натана перед раскрытой дверью был положен конец. Два раза в день по два часа он гулял по бульвару с сыном, чтобы дать Розалии время на отдых и домашние хлопоты. Теперь Натан Валерьянович катал по бульвару коляску и встречал из школы младшую дочь.

— Я хочу такой оранжевый сок, — заявила однажды Мария. — Купи мне большую порцию.

Натан Валерьянович пришел в ужас от размера стакана и цвета напитка.

— Там химия, Маша! — сказал он. — Такого оранжевого цвета в природе нет. Мама запретила пить химию. Это вредно.

— Что ты, папа?! Там только морковка. Купи!

Натан Валерьянович подкатил коляску к киоску и увидел, как огромная морковь на его глазах за секунду превратилась в сок. Профессор задумался: совершенно твердый предмет вдруг стал совершенно жидким. «Надо что-то менять, — подумал ученый, — однажды стрелки часов наберут обороты, перемелют пространство в эфир и сдуют все, что не сможет удержаться за жизнь». Подумав, Натан Валерьянович пришел к выводу, что порядком деградировал. Сидение у двери, распахнутой на бульвар, не добавило ему интеллекта. «Нет, — убедился Натан, — в этой жизни надо что-то менять, если еще не поздно».

— Маша, — обратился он к дочери, которая с хлюпом извлекала остатки сока со дна стакана, — тебе нравится Тель-Авив? Тебе не хочется вернуться в Москву?

— Конечно, нет, — ответила дочь.

— Почему?

— Ты забыл? Мы же завтра идем на море.

— Только поэтому?

— Конечно, не только! — Мария Натановна покончила с соком, раскрыла портфель и вынула бутылку с водой, на дне которой плавала маленькая красная рыбка. — Смотри, что у меня есть. В школе их полный аквариум. Там так интересно.

— Ты украла рыбку из аквариума?

— Нет, я поймала ее, — с гордостью сообщила девочка, — теперь она будет жить у нас. Мы будем ее кормить и плавать с ней в море.

— Как же тебе не стыдно! — возмутился отец. — Если мама узнает, она накажет тебя.

— Но это же рыбка, — обиделась Маша. — Она же не вещь. Нужно спрашивать разрешение, когда хочешь взять чью-то вещь. А эта рыбка живая!

— По-твоему, рыбку можно взять без спроса только потому, что она живая? Маша, ты же взрослая девочка!

— Но ведь мама взяла Левку совсем без спроса, и теперь он живет у нас, — сказала девочка, указывая на брата, спящего в коляске. — Знаешь, почему?

— Почему?

— Потому что Левка живой.

Натан Валерьянович задумался, насколько сильно он деградировал, сидя в кресле перед раскрытой дверью балкона. Так сильно, что утратил способность понимать элементарные вещи, доступные младшим школьницам. Он отстал от жизни настолько, что разучился пользоваться телефоном и с ужасом отметил: с момента приезда он не позвонил никому, даже Оскару не сообщил адрес, не пригласил любимого ученика погостить. Впрочем, организационную работу за него всегда выполняла Розалия Львовна. Она же поздравляла с днем рождения его родственников, покуда те были живы. Она же напоминала, что пора бы взять отпуск. Она же в один прекрасный день собрала его чемодан, заказала такси до аэропорта и объявила бывшему супругу, что прежняя жизнь для него закончилась, а новая скоро начнется. То, что старая жизнь закончилась, Натан Валерьянович, с трудом, но все-таки осознал. Однако новая, обещанная ему жизнь, так и не началась.

В следующий раз, когда Розалия Львовна протирала супругу очки, ее тон уже не был таким снисходительным.

— Не понимаю, Натик, что ты о себе думаешь?! Кто за тебя позвонит Леде Ефимовне? Я позвоню? Как ты себе представляешь жить дальше, Натик? Ты собираешься занять кафедру, или хочешь зарабатывать игрой на виолончели у магазина, как тетя Фая?

— Я не умею играть на виолончели, — ответил Натан и продолжил созерцать бульвар.

Мимо Натана протекала жизнь, которая никак его не касалась. Жизнь за мутными стеклами очков, такая далекая, такая странная. Жизнь, которая однажды его заставит… Однажды она его просто вынудит позвонить Леде Кац. Эта чужая, такая ненужная ему жизнь.

Розалия Львовна перестала нервничать, когда Левкино здоровье пошло на поправку. Она молча обтирала тряпкой пустые полки, молча подавала кофе и вытрясала пепельницу. Лишь изредка позволяла себя напомнить супругу о том, что жизнь продолжается, что бывшему тестю Натана, Льву Марковичу, исполняется девяносто лет, семейство отправляется в Беер Шеву на торжество, и звонок от бывшего зятя не испортит семейного ужина. Даже наоборот. Льва Марковича, как бывшего кардиолога, всегда беспокоило здоровье Натана. А неблагодарный зять, который не хочет ехать, мог бы помочь упаковать в машину Левкину «колесницу».

Натан Валерьянович поднялся с кресла и выполнил просьбу Розалии. Он положил в багажник белой машины сумки и сложенную коляску. Положил и задумался: та ли это машина? Натан Валерьянович почесал затылок, обошел автомобиль, заглянул в салон, но, заметив на сидении старшую дочь с внучкой на коленях, успокоился и отметил про себя, что девочки здорово подросли.

— Хочешь сесть за руль? — спросила отца Алиса. — Если не хочешь, тогда, может быть, я сяду?

— Конечно, садись, — разрешил Натан.

— Тогда отойди от двери.

Натан отошел. Белая машина с коляской в багажнике уплыла и утонула в фонарях светофоров. На ее месте остался стоять молодой человек. Кудрявые волосы были собраны в хвост, руки утопали в карманах, глаза закрывали массивные зеркальные очки. У Натана Боровского екнуло сердце.

— Оскар… — прошептал он и сделал шаг, но человек исчез.

Натан не видел глаз за очками, но ученика узнал, потому что не мог не узнать. Оскар стоял перед ним на том месте, где только что находилась машина, и смотрел сквозь него, словно не видел в упор. Натана Валерьяновича пробил озноб. Он понял, что больше не может доверять глазам, но на всякий случай достал носовой платок и протер очки.

Молодой человек опять предстал перед ним. За спиной человека не было ни бульвара, ни светофоров. За спиной человека была абсолютная, кромешная, серо-зеленая пустота.

— Оскар, — повторил Натан и сделал еще один шаг, но ударился коленом о бампер чужой машины, и боль на мгновение вернула его в чувство.

Боль вернула на место светофор и бульвар. Молодого человека в очках больше не было. Натан огляделся вокруг, прошелся по тротуару, глянул за угол, и испугался, что сходит с ума. С этой мыслью и с ушибленным коленом он поплелся домой, но обернулся у двери подъезда, как будто кто-то окликнул его.

— Оскар! — в последний раз произнес Натан, но виденье не повторилось.

Боровский поднялся в кабинет, взял телефон, но не нашел кода Флориды. Он раскрыл телефонный справочник, но не смог прочесть ни слова на чужом языке. Он взял тетрадку и карандаш, вернулся в насиженное кресло и сосредоточился: «Что произошло? — спросил себя физик. — Почему контакта не получилось?» Он поймал идею одного несложного расчета, но не успел коснуться страницы. Вечности океан снова потек по бульвару в направлении моря. Натан задумался и не заметил, как пришел новый день, а за ним другой, третий. Розалия Львовна с влажной тряпкой снова вошла в кабинет. Заметив на коленях супруга тетрадь, она просто вернула ее на полку, а заточенный карандаш положила на стол.

Удивительное явление человека в зеркальных очках наблюдал нотариус семейства Боровских на даче, брошенной на его попечение, и тоже немало удивился.

— Неужели с автобуса шли пешком? — обратился он к человеку. — А я все слушаю, думаю, машина подъедет. Как добрались? — он разложил документы на капоте своей машины. — Попрошу ознакомиться с доверенностью. Имеете право проживать на площади Боровских, а также прописаться самому и прописать членов семьи. У вас есть семья?.. Вот мои телефоны, — сказал нотариус, не дождавшись ответа, и протянул человеку визитную карточку. Ему не понравились зеркальные очки, сквозь которые клиент осматривал его дипломат. Человек осматривал дом и сад, и даже трещины в фундаменте. — Дом новый, — отметил нотариус. — В прекрасном состоянии. Вот, ознакомьтесь с техническим паспортом… договора на воду, на электричество… Вас интересует, откуда трещина?

— Я знаю, откуда, — ответил человек.

— Желаете получить ключи?

— Спасибо у меня есть.

— Тогда распишитесь здесь, что ознакомились с документами, и здесь… распишитесь, — нотариус тыкал пальцем в бумаги, пока не заметил, что человек в зеркальных очках подозрительно рассматривает его самого.

— Мы ничего не забыли? — спросил человек.

— Как будто бы нет, — нотариус пересчитал бумаги и вопросительно посмотрел на клиента.

— Вы забыли мне сообщить о судьбе младенца. Мальчика, привезенного сюда в начале лета. А я забыл вам предложить гонорар за полезную информацию.

— Мальчика?

— Разве Натан Валерьянович не предупредил, что я приеду за ним?

— Но… семья Боровских увезла ребенка в Израиль.

— Сын Натана Валерьяновича меня не интересует. Я спрашиваю про сироту, которого привезла из Америки гражданка по фамилии Виноградова.

— Впервые слышу.

— Разумеется, информация стоит денег. Назовите сумму.

— Но у меня нет на этот счет никакой информации! — испугался нотариус и стал спешно собирать бумаги в портфель. — Что вы хотите? Я не слышал о привезенных младенцах и не видел здесь никого. Почему бы вам не спросить об этом лично Натана? Причем здесь я? Мне поручено передать доверенность и ознакомить вас с документами. Не мое дело устраивать судьбы сирот!

— И, тем не менее, — настаивал Оскар, — я заплачу, если вы соберете для меня информацию. Мне известно, что ребенок не переехал с семьей в Израиль. Он может быть только здесь. Найдите приют или семью, которая усыновила его.

Нотариус семейства Боровских ничего не обещал человеку в очках. История с сиротой его слегка напугала, а упоминание о гражданке Виноградовой отбило желание исполнять поручение. Он понятия не имел, кто эта дама, только слышал, как Розалия Львовна умоляла Алису близко не подходить к гражданке с такой фамилией. Не общаться по телефону и всяким способом избегать встреч, потому что эта женщина чрезвычайно опасна. Вероятно, Алиса нечто подобное замышляла, но Розалия Львовна была уверена: как только гражданка Виноградова появится здесь, непременно случится беда. Всем дочерям следовало усвоить технику безопасности проживания на одной планете с данной гражданкой. Нотариус семейства Боровских не на шутку обеспокоился за семью, когда однажды во сне увидел ведьму с младенцем. Он поменял замки, установил в подъезде видеокамеру и не велел супруге ходить по рынку одной, но человек в зеркальных очках с тех пор не появился ни разу. Даже не позвонил.

Человек в зеркальных очках появился у сибирского хутора и долго стоял на холме, рассматривая дом, словно ждал приглашения. Человек стоял, прохожие подозрительно косились на человека. В доме не происходило ничего. Толстый кот Мартин сидел на форточке, по двору носилась вислоухая овчарка, прихрамывая на лапу. Лишь однажды приподнялся край шторы, и тень скользнула по подоконнику. Легкая и воздушная, словно шлейф за платьем принцессы.

Мальчишка с удочками снисходительно хмыкнул, проходя мимо гостя.

— Хм, — сказал мальчишка, — еще один стоит. Не стой. Все равно не покажут. Теперь его никому не показывают.

— Кого? — удивился приезжий.

— Гуманоида. Его прячут на чердаке. Уходи, а то на тебя собаку напустят.

Вислоухая овчарка, что бегала по двору бабушки Серафимы, грозного впечатления не производила, и гость остался стоять на холме. Тень еще раз мелькнула за шторой, кот Мартин попятился в дом и рухнул на подоконник. Тяжелая рука легла на плечо приезжего, и тот вздрогнул, потому что не слышал шагов.

— Физик, мать твою!!! — раздался бас за спиной. — А я иду, смотрю: ты или нет? О, черт! Какими судьбами?

Двухметровый сибирский богатырь стоял против света и Оскар не сразу его узнал. Зеркальные очки потемнели, на сером пятне проступили черты лица.

— Ты чо? — хлопнул его по плечу здоровяк. — Не признал? Забыл, как мы с тобой по тайге шатались?

— Паша? — удивился Оскар. — Пашка Воробьев? Ты что ли?

— Ну! — обрадовался Павел и приобнял товарища одною рукой, потому что другая была занята сумкой. — А тебя, блин, не узнать! Оброс, как леший. О, черт! Здорово, что к нам заглянул!

— Что ты здесь делаешь?

— Дембельнулся я, — объяснил Павел с гримасой пережитых неприятностей. — Помогаю хозяйство вести.

— А Федька?..

— Федька? Так я ж дембельнулся раньше, чем прикрыли отдел. Ничего не слышал про Федьку. Я ж как побегал по лесу за шизиками, так понял, что с меня хватит. От жизни такой недолго и спятить. Подал рапорт и свалил на гражданку. Так чо? В дом идем? Во, Женька обрадуется! Во, дела! И тачку гони во двор… Ты без тачки? — спросил хозяин и оглядел пустую дорогу.

— Ну… в дом так в дом, — согласился гость.

Не то, чтобы Женя обрадовался визиту товарища, не то, чтобы огорчился. Женя приехал из поселка на ночь глядя, сильно рассерженный и уставший. Если бы не Оскар, он бы сразу лег спать. Теперь доктор вынужден был маяться за столом в ожидании, когда Павел разогреет картошку.

— Не узнал? — спросил Оскар, чем рассердил хозяина еще больше.

— Считаешь меня идиотом? Вы все меня идиотом считаете?

— Я просто спросил. Спросить нельзя?

Паша принес на стол шипящую сковородку и ситуация перестала накаляться. Женя положил себе немного еды, оторвал кусок хлеба и запустил большую ложку в банку сметаны.

— Не обижайся, — сказал он. — Я с утра на винтах. Серафима совсем раскисла, достала ее больница, а куда забирать? Надо оборудование ставить. Что ты будешь делать, если на хуторе аккуратно раз в день отрубается электричество? Надо ж тогда генератор, а где денег взять?

— На, — Оскар выложил на стол пачку долларов, и Женя подавился куском.

— За убогого меня держишь?

— Нужны деньги — бери. Нет — не жалуйся.

Минута прошла в тишине. Паша принес на стол чайник и высыпал баранки в миску для сладостей.

— Паша! Кончай бегать, садись с нами.

— Мы с физиком жрали, — доложил с кухни Павел.

— Так посиди! Что за люди, не понимаю! Все не по-человечески! Не обижайся, — обратился к Оскару доктор. — Я с утра дерганный.

— Пашка говорит, Деев от вас сбежал?

— Слава Богу!.. Не сбежал бы сам — я б его выгнал.

— Когда это случилось?

— Паш, когда у нас были уфологи? В мае?

— Так точно, — подтвердил Павел.

— Вот тогда и сбежал. Ходил за ними, ходил… Хотел на городскую работу устроиться. Черт с ним, с Деевым! Еще прибежит. Расскажи лучше, как живешь? Про Америку расскажи. Или уже вернулся в родные края?

— Я вернулся забрать ребенка.

— Какого ребенка?

— Того, что привезла сюда Мирка.

— Мирка? — удивился доктор. — Она нам сто лет ничего не возила. Что за ребенок? Твой? — Женя неловко улыбнулся, потому как понял, что полез не в свои дела.

— Парень. Родился в конце весны. Довольно прожорливый. Громко орет. Что тебе еще о нем рассказать?

— Нет! — уверенно ответил Женя. — Графиня сюда только девиц поставляет. И те в возрасте. Паш, девиц запер?

— В семь часов, как ты велел, — отозвался Павел.

— Видел девиц? Мы сами по себе — они сами по себе, — сообщил Женя. — Общаться не хотят, ни одна, ни другая. Обе дуры и хамки. Мое дело их накормить и проследить, чтобы не бегали за забор. Серафима строго настрого запретила. Хоть, говорит, на цепь сажай, только чтоб за калитку не выходили.

— Достали уфологи?

— Эти сами кого хочешь достанут. Та, которая Нина, как была поленом, так и осталась. А та, которая немка, штучка себе на уме. Страшно отлучиться из дома. Если б не Павел… Паш! Она сегодня просилась гулять?

— Никак нет! — донеслось из-за кухонной занавески. — Мы куклу деревянную делали.

— Что с ней? — спросил Оскар.

— Ничего особенного. Видишь ли, мы для нее — люди низкого сорта, все, кроме Симы. Симу девицы любят. Когда Сима дома — они лапочки. Но стоит ей лечь в больницу — одна на чердак, другая через забор и лови ее. Знаешь, куда забрела? На военную базу, к ракетчикам! Ведь надо же, тварь такая, километров двести проехала на попутках, прошла звериными тропами и чуть не в самый бункер залезла. Я не поверил, когда мне позвонили. В следующий раз я ее перехватил на подходе к шахтам. Никому неизвестно, что там добывают, только ограждение вокруг, как на зоне, и охрана с собаками. Тоже перлась на попутке, как будто знала, куда. Что это за шиза такая, объясни? Она агент разведки, засланный в наши края? Я с ней в лес пошел за грибами… Оська, ты не поверишь, она ориентируется на местности, как будто у нее спутниковый навигатор в башке зашит. В любое место ее заведи с завязанными глазами, хоть на северный полюс, она тебе точно покажет координату на карте. Откуда в ней это? Серафима говорит, запоминает все: куда очки положила, где лопату оставила в огороде. Просто клад, а не девка. А я сижу и трясусь: куда этот клад завтра смоется?

— У слабоумных бывает хорошая память.

— Послушай, я возил ее к неврологу в Туров, где она в жизни никогда не была. Так она лучше меня знала дорогу. Ни разу не сбилась.

— Была она в Турове.

— Не была!

— Была.

— Я не знал…

— Лучше расскажи, как Сима? Она поправится?

— Куда она поправится? — рассердился Женя. — Бабке под девяносто. Второй инсульт. Половина конечностей не работает, и губа обвисла, вот так, — Женя вывернул губу, чтобы продемонстрировать ужас положения. — Говорит и то еле-еле. Девицам здесь долго не жить, я их вечно пасти не буду. Если б не Пашка… Пашка тоже долго на хуторе не задержится. Куда их девать? Только что в зоопарк. Хочешь — забирай с собой.

— Мне нужен мальчишка, — повторил Оскар. — Младенец, которого привезла сюда Мирка.

— Только младенцев здесь не хватало.

— Куда она его дела?

— Нет, ты точно держишь меня за дурака!

— Я знаю, что она спрятала его в России! Женька, знаю! Кроме Серафимы — некуда. Я все объехал, всех опросил. Я даже с папашей ее родным пообщался, и со всем остальным семейством. Если она не подкинула его Учителю, значит только вам.

— Почему тогда я не знаю? Пашка, ты слышал что-нибудь о младенце?

— Я уже ему объяснил… — сказал Павел.

— Пашка тебе объяснил, что здесь не ясли? Здесь реальный дурдом!

— Пойми ты, доктор хренов, что это необычный ребенок. Если я не найду его сейчас, пока он лежит поперек скамейки, будет поздно.

— Чего ты пристал? — возмутился Женя. — Я похож на коллекционера младенцев? Я врал тебе когда-нибудь, что ты мне не веришь?

— Но она заезжала в начале лета?

— Кто? Графиня твоя? Да я забыл, как она выглядит! Встретишь — привет передай. Скажи, что недурно иногда навещать подкидышей. А еще лучше, забери эту Лизоньку и отвези ей в подарок. Скажи, что мне ее Лизонька всю печенку проела.

— Мне нужен мальчишка.

— Твой все-таки… — решил Женя. — Или с кем она его пригуляла?

— Все-таки привозила?

— Вот, деблоид! Я ж тебе русским языком объяснил. Пашка, он мне не верит!

— Если узнаю, что ты его спрятал в приют и скрыл от меня…

— Точно, твой! Надо же! Считает, что мне нужен здесь его отпрыск. Сними очки, посмотри мне в глаза.

— Это не очки. Это детектор лжи.

— Послушай сюда, физик! — обратился Женя к гостю и отодвинул пустую тарелку. — Только мое большое человеческое уважение к Натану Валерьяновичу мешает мне сейчас запустить тебя по приютам, чтобы ты намотался, как я сегодня, и оставил меня в покое. Продолжишь наезжать — так и сделаю.

— Да, верю я тебе, верю! Угомонись. Я думаю, куда ж она могла его деть?

— Откуда мне знать? Учителя своего расспроси. Вот, кто хороший человек! В жизни меня не попрекнул. Только выручал и поддерживал. А ты… не научился у него самому главному, — Женя перевел взгляд на пачку долларов, которая продолжала лежать на столе. — Валерьяныч бы… никакому подкидышу в приюте не отказал. Думай, физик, думай! Сегодня ты не по адресу обратился.

— Что ж… — подвел итог Оскар. — Погостил и хватит. Деньги я тебе передал, помощь по хозяйству не предлагаю, а от проблем избавлю прямо сейчас, чтобы ты не думал плохо об учениках Натана Валерьяновича. — Он посмотрел на часы и поднялся из-за стола. — Буди девиц, собирай в дорогу. Увезу обеих. Обещаю, что больше ты о них не услышишь. А деньги возьми. Они не для тебя, для Серафимы. Еще мне не хватало здоровым мужикам милостыню подавать.

Оскар вышел во двор. Женя Русый вылетел за ним следом.

— Куда ты? На ночь-то? Перестань! Заходи в дом, переночуешь, утром обсудим… Блин, я сегодня с утра кручусь как ненормальный, уж и соображать перестал. Оська, ты чего, обиделся?

— Я сказал, буди девиц, мы уезжаем.

— Куда? Зачем? Пашка, ты слышал? Он хочет уехать с девицами! Прямо сейчас! На чем?

— Чо за дела? — вышел на порог Павел. — Я ж ему постелил.

— Хочешь, я завтра сам тебя отвезу? А сейчас не дури, иди спать, — уговаривал Женя. — С девицами в ночь!.. Вот придумал!

— Отвезешь меня завтра к пещере Лепешевского? — спросил Оскар. Сквозь зеркальные стекла Женя вдруг увидел глаза товарища и оторопел. Два светлых обруча опоясывали радужные оболочки.

— Что это? Такой компьютер? — догадался он.

— Удаленный монитор, — сказал Оскар. — База у меня во Флориде.

— А управляешь как? Мозгами?

— Да, настроил на свою частоту, но он еще хреново отлажен.

— А где ты видишь экран? На внутренней стороне стекла?

— Система стерео.

— Ух ты! — воскликнул Женя. — Дашь посмотреть?

— Сказал же, что система настроена на меня. Тебе опять снесет крышу, а я виноватым буду!

— Не снесет. Моя крыша держится на «колесах». Дай…

Оскар снял очки и отдал товарищу.

— Жень, выручай. Нужно найти карапуза. До смерти нужно.

— Вопрос жизни и смерти? — спросил доктор, приглядываясь к внутренней поверхности стекол.

— Хуже. Вопрос смысла жизни. Не только моей.

— Слушай, ну… если мы с Пашкой не в теме, то, может, Деева допросить? В конце концов, она могла подкинуть ребенка в любой приют. Зачем делать из нас свидетелей?

— В любой не могла. Там особый ребенок. За ним должен присматривать свой человек, и в случае чего, передать информацию. Мирка не дура, чтобы бросить ребенка на произвол судьбы. Кто-то, посвященный в наши дела, должен постоянно быть в курсе. Кто-то из людей, которым она доверяет.

— Деев звонил неделю назад. Должен быть в памяти номер. Может, Деев? С графиней он общается чаще, чем я, это факт. Да я б и не взялся… У меня свой детсад. Иди спать. Завтра отвезу, куда скажешь, а сегодня я — труп. Слушай… а как ты обмениваешься информацией с базой во Флориде? Через спутники?

— Нет, — ответил Оскар и забрал у Жени очки, — через другой прибор.

Прежде чем лечь, Оскар снял контактные линзы и выждал время, когда в сумерках все предметы встанут на свои места и обретут резкость. Тень, похожая на женский силуэт в больничной пижаме, мелькнула на фоне окна. Худая женщина невысокого роста встала у изголовья кровати, выжидая, когда гость ляжет. «Этого не хватало», — решил Оскар. Прошла минута, и кто-то присел рядом с ним. Легкий ветерок, похожий на дыхание, пробежал по руке.

— Оскар, — Женя приоткрыл дверь, и свет брызнул в комнату, сметая видение вместе с сумеречным интерьером.

— Она у меня.

— Я уже понял. Ты как? В порядке? Прости, не предупредил… — Женя приблизился к гостю и оглядел пространство вокруг него. — Собственно, я хотел поговорить об этом отдельно, но как-то заболтались не в тему. Слушай… такой дурацкий вопрос: не знаешь, реально вернуть покойницу на тот свет или нет? Я всякие мнения слышал.

— Если Ангела можно вернуть на небо, то уж покойницу… Закопать не пробовал?

— Не смешно!

— Увезти от тебя еще и эту девицу?

— А что, сможешь?

— Слушай, доктор, ты не боишься остаться совсем один?

— Уж я не знаю, что лучше, — признался Женя, усаживаясь на кровати — совсем одиночество или такая компания? Мне ее по-человечески жаль. Все-таки мать. Но я не виноват, что у нее совесть проснулась за год до смерти! Я просто хочу, чтобы ее душа успокоилась.

— Ты уверен, что помнишь, кто я такой?

— А ты? В самом деле, считаешь меня идиотом?

— Гражданочка Ушакова — твоя мать?

— Ты знал? Натан Валерьянович тебе не рассказал? Конечно, были сомнения. Мы делали экспертизу. Точнее, ведомство Карася по просьбе Натана Валерьяновича установило, что да. Тот же генетик, что когда-то ужаснулся твоей ДНК. До сих пор в себя не пришел. Представь, мы у него все на особом контроле, в отдельной папке под грифом «секретно».

— Уверен, что в этой папке не перепутали фамилии?

— Помоги мне избавиться от нее. Нам обоим нехорошо от такого союза. Прошу тебя, как друга, если знаешь способ вернуть ее в лучший мир, верни. Если нет — Бог с ней. Будем считать, что она — мой крест.

— Можешь избавиться от нее, когда захочешь. Я расскажу, как.

— Как? — поинтересовался Женя.

— Поедешь в Москву, возьмешь прижизненные анализы этой дамы и вместе с ними обратишься в любую лабораторию, подальше от нашей с тобой общей папки. Еще раз сдаешь кровь или что там… и я тебе обещаю, что между вами родства не найдут.

— Смеешься?

— Если окажусь не прав, позвони мне во Флориду. Я вернусь специально за тем, чтобы увезти ее от тебя. Если прав — уберется сама. Чего ей тебя опекать?

— Освобожусь на недельку, попробую, — решил Женя. — Думаешь, ошибка? Какая ошибка? Там только твои анализы, да мои… да этой, Ниночки, дуры глазастой. Или ты намекаешь, что она твоя… Точно! — осенило Женю. — Ведь первоначальная версия именно такой и была. Ведь я поэтому отвез тебе книгу. Как я мог забыть? Но Марина вбила себе в голову, что я — ее сын. Я, а не ты. И оказалась права.

— С чем я вас обоих и поздравляю.

— А если нет, то кто же тогда моя мать? Теперь-то я точно знаю, что меня усыновили.

— Тебе так важно узнать?

— А тебе? Разве не хотелось узнать, откуда ты взялся?

— Мне — нет.

— Тогда… — доктор поднялся с кровати, — приятных сновидений! Слушай… а если надеть твои линзы… я увижу экран на стеклах?

— Испортишь глаза.

— Понял.

Едва за Женей закрылась дверь, призрак склонился над Оскаром. Длинные локоны коснулись плеча, дыхание пустило сквозняк и наполнило холодом душу скитальца.

— Не смей ко мне прикасаться, — сказал он, и виденье шарахнулась прочь. — Не смей никогда.

Используются технологии uCoz

Глава 2

Машина доктора Русого стояла по утру в каплях росы и отвечала всем требованиям бездорожья и маскировки. Заднее сидение, предназначенное для перевозки девиц, было закрыто темными стеклами. На лобовом был наклеен пропуск в гараж областной исполнительной власти. До какой-то степени эта мера предохраняла Женю от контакта с дорожными инспекторами, потому что его права были просрочены, а новые получить — оказалось задачей невыполнимой без связей и денег.

— Прав физик, — рассуждал Павел, протирая стекла машины, — надо девиц увозить. Скоро от зрителей житья не будет. Сейчас они деньги предлагают за гуманоида, пройдет время — приедут с волынами и ни фига не заплатят. Не, прав физик, увозить надо.

— Все равно… — сомневался Женя, — без Серафимы не могу. Что я ей скажу? Как объясню, куда они подевались? Пусть хоть съездят, простятся.

Сонных девиц Павел рассадил на заднем сидении и каждой дал по конфете. Девицы замерли, взявшись за руки. Только на подъезде к больнице слегка завозились, стали высовываться из окон, пока Женя не прикрикнул на них.

— Если Сима не разрешит — ничего не получится, — предупредил он. — Кто мы такие, чтобы решать? Кто дал нам право?

— Мы отсекаем лишние направления сюжета, — пояснил товарищу Оскар. — Бесперспективные направления.

— Откуда это известно? «Автор» тебе сказал? Кто ты такой, чтобы решать, какие направления в сюжете лишние?

— Это несложный сюжет, — уверил товарища Оскар. — В нем все очевидно.

— Тебе очевидно, мне неочевидно.

— Лишние завихрения сюжета отвлекают читателя от ключевых идей.

Машина уткнулась в забор у больничного дворика.

— Давай-ка выйдем, покурим, — предложил Женя, и товарищи перебрались из машины на скамейку.

— Послушай, доктор! Не пройдет и ста лет, как баба Сима преставится, тут уж ничего не попишешь. Как говорится, светлая память старушке. Но девки останутся тебе в наследство. Тебе, не кому-то еще. И как ты справишься? Что будешь делать, если при Серафиме не смог найти общего языка?.. Я скажу: они от тебя удерут, и буду бегать по свету от приключения к приключению, а ты будешь бегать за ними. Неизвестно, смогу ли я помочь вовремя. Неизвестно, увидимся ли мы еще раз когда-нибудь. Ты знаешь, у меня опасная работенка.

— Куда ты хочешь пристроить Нину?

— Вернуть туда, откуда явилась.

— Но это невозможно!

— Много лет назад бабка Серафима писала в редакцию «УФО» и слезно умоляла найти ее родственников. Я нашел и собираюсь выполнить ее просьбу. Успокой свою совесть, это моя проблема, я ее и решу.

— Когда это было! Нинка же боится «родственников», как чумы! Нет, я без разрешения не могу.

— Женя! Нина не просто гуманоид, найденный в лесу. Она человек. Притом, человек из очень далекого будущего. Из будущего, неизвестного даже всевидящему Привратнику. Ее миссия здесь вполне определенная.

— Может, ты знаешь, какая?

— Знаю. Нина твоя — разведчик, засланный сюда со шпионской целью. Нина, а не Лизонька.

— Нинка — полоумный ребенок.

— Именно полоумных эта раса засылает в качестве разведчиков во все обитаемые частоты, чтобы наблюдать и собирать информацию, потому что будущего у их расы нет, а прошлого — сколько хочешь. Придет время и им некуда будет деться. Чем меньше у них информации о частоте — тем безопаснее на ней жить.

— Ну, ты, физик, даешь!

— Послушай меня, доктор! Твой гуманизм может дорого обойтись человечеству. У расы, которой принадлежит это глазастое чудовище, «интерхрональная поличастотная ментальная сеть». Они видят глазами друг друга на расстоянии, слышат и чувствуют все, что надо. По небу эти твари летают чаще, чем ходят по земле, поэтому не надо удивляться их уникальной ориентировке на местности. Не Лиза бегает от тебя на режимные объекты, а Ниночка нашла способ манипулировать ею, потому что слабоумной особью управлять легче. И считывать информацию с дуры проще, чем с умного человека, потому что никаких кодов доступа на файлах не стоит. Бери, что надо. Одна — дура, другая — еще дурнее, а в результате, обе делают полезную работу для анонимного заказчика. Сейчас они любят Симу, а представь, что будет, когда Симы не станет? Давай, я верну их родственникам, а ты вернешься на хутор и уничтожишь вакцину Гурамова, что осталась в бутылке.

— Какой бутылке? — не понял доктор.

— Не знаю. Той, что Мирка привозила сюда для лечения Лизы. Или, может, не привозила?

— У Симы весь шкаф забит тарой с настойками. Я без ее разрешения ничего не трогаю.

— Ладно, я сам.

— Не знаю, не знаю, — мотал головой доктор. — Я так легко рассуждать не могу. С разрешения Симы — пожалуйста, делай с ними что хочешь, но пока Сима жива…

— Уже нет, — сказал Оскар.

— Почему?

— Думаю, она уже отдала Богу душу. В противном случае…

— Откуда ты знаешь? Что ты говоришь?

— Если я что-то понимаю в сюжетах нашего «автора», бабушка Сима умерла в ту минуту, когда я решил забрать девок. То есть, вчера после ужина. Сходи, проверь. Если я ошибся, значит, действительно не имею права, — сказал Оскар и вернулся в машину. — И пытаться не буду! — крикнул он доктору, убегающему в больничный корпус.

Девки продолжали сидеть, взявшись за руки. Тревожное ожидание начало свой отсчет сначала в секундах, потом в минутах. Оскар хотел подняться следом за Женей, чтобы утешить его, но передумал. Девицы на заднем сидении вдруг сдвинулись вправо, словно рядом с ними сел кто-то третий.

— Хочешь, я стихи почитаю, — предложила Лиза с замечательным немецким акцентом. Так нежно и вкрадчиво, что Оскар едва не согласился на предложение, но в последний момент прикусил язык и ничего не ответил. — Ты не любишь стихи?

— Стихи бывают разные.

— А какие ты любишь?

— Которые заставляют меня любить жизнь, — ответил молодой человек.

— Разве ты не любишь жизнь просто так?

— Ненавижу.

— Тогда почему живешь?

— Потому, что так решила моя мамаша, — ответил Оскар и затылком почувствовал, как девицы сдвинулись влево, словно кто-то третий, сидящий в салоне, внезапно вылетел в форточку.

Женя вернулся и сел за руль, ни слова не говоря. Молчание воцарилось в тесной компании и продолжалось, пока доктор не взял себя в руки.

— Поди туда, — сказал он.

— Зачем?

— Поди, пообщайся с «покойницей». Второй этаж, палата номер восемь. С лестницы направо. Увидишь. Медсестра тебя пустит, я предупредил.

— Сима жива?

— Иди, пока они не закрыли этаж.

Оскар поднялся в восьмую палату и встал перед бабушкой Серафимой. Пациентка возвышалась на больничной кровати. Медсестра ставила капельницу, монитор попискивал и рисовал синусоиды. Лицо Серафимы действительно съехало набок. Старушка говорила тихо, но соображала ясно и посетителя заметила сразу.

— Поди сюда, — поманила она Оскара и дождалась, когда молодой человек склонится над ней. — Езжай на хутор, почитай письмо, что прислал Юра. Женя покажет, где письма…

— Какой Юра?

— Немец ее… Как его?.. На артиста похожий. Сразу увидишь конверт заграничный, но там внутри все по-русски, все понятно. Почитай…

— Почитаю, тетя Сима, не волнуйтесь. Как вы?

Сима едва заметно махнула рукой, свободной от капельницы.

— Юра пишет, что они покупают дом, у себя в Германии. Пишет, чтоб мы к нему приезжали, но куда ж я поеду? Отвези ему Лизу. Отвези, сынок, пусть девочка в семью вернется. Лиза хорошая девочка, только дурная маленько. Юра обещал, что будет ее лечить. Отвези сынок, потому что они молодые… кто знает, как сложится… — бабушка Серафима перевела дух и дождалась, пока медсестра уйдет из палаты. — А Ниночку не вози, — тихим шепотом добавила Сима. — Ниночка Лизоньку с толку сбивает. То из дома погонит, то спичками балуются на крыше. Не дай Бог, новый дом ему запалят.

— Тетя Сима…

— Сделай, сынок. Женя сказал, что ты приехал за ними…

— Я приехал за ребенком, которого привезла Мирослава.

— Мирослава… — бабушка Серафима порылась в памяти и, судя по всему, наткнулась на что-то острое. — Не знаю, сынок, не знаю. У меня на маленьких деток уж силенок нет. Скольких я вырастила, Бог мой! Мое время прошло, а ты… Поди, возьми письмо, что прислал Юра. Там адрес есть, телефон его… всякое, что нужно. Почитай, разберись… — Серафима закрыла глаза, и Оскар испугался, что она умерла, что он нечаянно стал свидетелем последней фразы, хоть и не считал себя достойным такого события. Прибор продолжал пищать. Молодой человек продолжил стоять у кровати. — Увези от греха, — прошептала вдруг Серафима. — Лизоньку увезешь — Нинка сама уйдет.

Сборы не заняли много времени, но возвращаться на хутор пришлось дважды. Первый раз забыли жирного кота Мартина. Второй раз Женя решил вернуться за вислоухой овчаркой, которую тоже следовало пристроить.

— Слушай, физик, — спохватился Женя, выезжая на трассу, — может и Пашку оттуда забрать? Нафиг там Пашка, если хутор пустой?

Крупная собачья морда повисла между шофером и пассажиром, вывалила язык и уставилась на дорогу. Капля слюны шлепнулась доктору на рукав.

— Тогда уже и козу забирай.

— Козу соседка возьмет. Слушай, физик, а можно устроить так, чтобы хутор исчез? Просто провалился в хронал с концами, как будто и не было никогда.

— Элементарно.

— Ну, ты даешь! Как?

— Просто найми бульдозер, — ответил Оскар.

Будучи новым сотрудником областной уфологической экспедиции имени профессора Лепешевского, Артур успел познакомиться лишь с начальством и сильно разволновался, когда получил приглашение спуститься во двор.

— Скрываешься от алиментов? — спросил Артура начальник. — Не дрейфь, мужской голос.

— С акцентом?

— С каким акцентом?.. Друг приехал тебя проведать.

— Бить будет, — догадался Артур, но спустился и очень обрадовался, узнав Оскара. Собака прижала уши, завиляла хвостом, побежала навстречу. — Шутов приехал! Пса притащил! Привет, привет, — поздоровался с собакой Артур. — И тебе привет, мистер! Давненько не виделись. Встретил бы — хрен узнал.

— Где я тебе велел быть, Деев? — спросил Оскар.

— Я не виноват! Доктор сам меня выгнал.

— Идем, в машину. Посидим, потолкуем…

— О чем?

— Знаешь, о чем.

Артур догадался, что речь пойдет не о спонсорских пожертвованиях, но прятаться было поздно. Он направился к машине доктора, как к эшафоту.

— Жень, — сказал Артур, пожимая товарищу руку, — клянусь, через неделю все верну до копейки. Приеду живым из экспедиции — отдам все, что заплатят.

— Не нужно мне твоих денег. Пса возьми.

— Куда? Я у ребят живу. Нас семь рыл на пяти матрасах.

— Будет восемь, — настаивал Женя. — Одной собакой больше, одной меньше. Восьмое «рыло» поспит на полу.

— Жень, ну, честное слово!

— Мы уезжаем.

— Как уезжаем? Куда?

— Сядь.

— Вы чо, мужики? — испугался Артур и полез в машину. — Без меня?

— Рассказывай, — начал Женя.

— Чо рассказывать?

— Куда пристроил младенца?

— Какого младенца? Вы чо?

— Того, что Мирослава привезла сюда из Америки, — спокойным голосом уточнил Оскар. — Рассказывай по-хорошему, а то придется сдать тебя сицилийской мафии.

— Вы что, сдурели в натуре? Кого из Америки? Когда привозила? Мне? Причем здесь я?

— Кажется опять мимо… — догадался Женя.

— Когда общался с Миркой последний раз? — спросил Оскар. — Знаешь, где она прячется?

— Я? — еще больше удивился Артур. — Она сказала, что едет к тебе во Флориду!

— Ладно, брысь на работу!

— Мужики, я клянусь… — настаивал Деев.

— Пошел вон, — повторил американский гость.

— А что с собакой? Может, я ее устрою сторожить офис?

— Твое дело, — ответил Женя. — Только не вздумай явиться на хутор, когда уфологи тебя выставят. Имей в виду, там не осталось даже козы!

— А Сима? — испугался Артур.

— О Симе не беспокойся.

Командировка в Россию не удалась. Оскар признал этот факт еще до разговора с Деевым и винил только себя самого. По идее сюжета, который он прочел на двести страниц вперед, младенец был где-то здесь. В Европе спрятать его труднее. Оскар согласился с графиней: большая, мутная страна с полупьяным населением казалась ему тем болотом, где можно пропасть даже беглому гуманоиду. Он продумал все, включая логику ее сиятельства, и не понял, в чем прокололся. На всякий случай Оскар обратился в опеку и убедился, что в это время, в данном регионе, по какому-то анекдотичному стечению обстоятельств, не было найдено ни одного бесхозного младенца мужского пола.

— Может, объяснишь, в чем проблема? — спросил его Женя. — Что за младенец такой необыкновенный? Может, судьба у него такая же сиротская, как у нас с тобой?

— Нет, не может, — ответил Оскар. — Этот человек без судьбы. Может быть, первый и последний в истории человечества.

Дорога с первого шага не задалась: то мальчишки заметили гуманоида в окне гостиницы, то авария перекрыла трассу, то дорожные аптеки, все как одна, закрылись на переучет. Женя не успокоился, пока не закупил лекарства на все случаи жизни, а также бутылочку валерианы для пассажира, который рвал когтями последнюю сумку.

— Как графиня его довезла? — удивлялся Женя.

Девицы на заднем сидении заподозрили неладное. Они обнялись и не отпускали друг дружку даже для того, чтобы развернуть конфету. Женя кормил их сам. Только Оскар делал вид, что все идет по программе. В магазинчике при той самой заправке, где отпускали бензин привидению дамы с канистрой, он купил большую бутылку газировки.

— Включи обогреватель, — попросил он Женю, — и окна закрой.

На подъезде к зоне девицы прекратили обниматься и сняли куртки, потом расстегнули воротнички. Немного помаялись, обнаружили большую бутылку и опорожнили ее. В этот раз физик не промахнулся. К расчетному времени прибытия газировка сделала свое дело. Лизонька первая прыгнула за кусты, а Оскар, не мешкая, вытащил гуманоида из машины.

— Все, — объявил он. — Я дальше пешком.

— Может, мне лучше с тобой? — беспокоился Женя.

— Справлюсь. Имей в виду, они могут позвать друг друга на расстоянии. Не спускай с Лизы глаз, пока не вернусь!

— Понял. А если не вернешься — выхожу из зоны по Солнцу… или Луне.

— Вернусь! — уверил товарища Оскар.

— В крайнем случае, позвони из Флориды. Осторожней с Ниной, она очень хрупкая…

Ниночка не поняла, зачем это злой человек повел ее в лес, а Лиза, вернувшись из-за куста, залезла в машину.

— Вот, дураки эти люди, — сказала она, — только жрут и гадят, жрут и гадят, ничего полезного в жизни не делают.

— Это ты о себе? — спросил доктор.

— Это я про людей.

Ниночка стала проявлять беспокойство. Сначала она просто оборачивалась назад, потом начала вырываться, но Оскар крепче сжал ее холодную лягушачью лапку.

— Иди спокойно, если не хочешь, чтобы я нес тебя на руках! — предупредил он и достал леденец.

Красный фантик вмиг приворожил глазастое существо. Только у входа в пещеру Ниночка разволновалась всерьез. Она упиралась, но детские сапожки скользили по гравию. Она хваталась за стены, но мягким пальчикам не за что было цепляться. Перед железной дверью Ниночка зашипела. Она постаралась улизнуть из тамбура, но Оскар вернул ее без усилий, и вложил в ладошку красный камень, закрытый в коробочке из черного бархата.

— Топай к своим, — сказал он, — Я вам ничего не должен — вы мне ничего не должны. Ступай с Богом и передай родственникам, чтобы не обижались: встречу еще раз — подарками от меня не откупитесь. Поняла? — Ниночкины огромные глаза стали влажными. — Если поняла — ступай! — он заперся в камере и через минуту быстрым шагом выбирался из «Вавилонского провала».

И этот расчет оказался точным. На мониторе его зеркальных очков был расписан каждый виток, каждый шаг, но Оскар успокоился лишь тогда, когда нашел на траве красный фантик. Чем ближе он подходил к дороге, тем легче становилось дышать. Он готов был радоваться первому удачному дню, но доктор в окровавленной рубахе вышел навстречу.

— Помоги, — сказал он. — Прижми здесь, а я завяжу…

На его лице был след от когтей, на лбу ссадина. Рукав был оторван. Доктор Русый делал себе перевязку уцелевшей рукой. У машины валялась вывернутая на землю аптечка. Кровавый след тянулся от джипа к примятым кустам. Оскар заметил, что в машине разбито стекло.

— Башкой проломила, — пояснил Женя. — Все, спасибо, — сказал он и подобрал с земли упаковку бинта.

— Рысь? — спросил Оскар.

— Какая рысь? Тигрица! Откуда в ней столько силы? Еле справился. Представить себе не мог, что в собственной практике столкнусь с таким явлением. Читал, но не верил. Слушай… она чуть меня не убила!

— Лиза? — догадался Оскар.

— А кто ж?

Связанная девушка лежала на заднем сидении с разбитой головой в испачканном кровью платье.

— Приподними ее, перевяжу голову, — попросил доктор. — Не бойся, она уже без сил. Умаялась… Черт, вот уж не думал, что с девкой не справлюсь! Хорошо, что трос был в багажнике. Намочи полотенце водой, положи ей на шишку, — попросил он, — а то раздуется, в самолет не пролезет.

— Женька, это она тебя так отделала? — не верил Оскар, придерживая за плечи хрупкую девушку. Лиза на секунду разомкнула веки, но глазные яблоки закатились наверх и застыли. — Она жива?

— Приступ прошел. Надеюсь, не повторится, если ты, конечно, избавился от нашей бесподобной Нины.

— Вы сдохнете, — прохрипела девушка. — Дотекут до вас кровавые реки. Всем вам на Страшном суде будет…

— Приступ не прошел, — с сожалением констатировал доктор, продолжая перевязывать голову.

— Вколол бы ты ей что-нибудь. Хоть наркоту какую, чтобы угомонилась. Мне бы ее довести живой до папаши, а там пусть как знают.

— Где я возьму наркоту посреди тайги?

— Не знаю. Тебе виднее.

— Садись за руль. Поедем в туровскую больницу, — решил Женя, — был у меня один друг. Если он в ночь дежурит — считай, что нам повезло.

Приступ не повторился. Лиза замолчала, ушла в себя и слова не произнесла до самой больницы. Она и потом не произнесла ни слова, не взяла в рот конфеты, не купилась даже на предложение почитать стихи. Оскар заподозрил, что от сильного ушиба девушка забыла язык. Ее взгляд блуждал в небесах, зрачки расширялись, походка становилась неровной. В аэропорту Женя сделал ей последний укол и вручил Оскару упаковку таблеток.

— Все, — сказал он. — Дальше не пойду со своей расцарапанной рожей. Не забудь ее документы. — Он вынул из багажника сумку, поставил на тротуар и пошарил в ней, словно искал монетку на дне. — Вот дает, — удивился доктор. — Не знал бы точно, что там сидит кот, ни за что бы его не нашел.

— Будем живы — созвонимся, — ответил Оскар и пожал руку Жене. — Спасибо за помощь.

— Сообщи, если найдется младенец.

— Бывай!

— Оскар! — окликнул товарища доктор в дверях аэровокзала. — Оставь ее, отойдем на секунду.

Лизонька присела на чемодан и положила голову на сумку с Мартином.

— Что?

— Покажитесь в Европе врачам. Хант бросит ее на прислугу, а девице нужно лечение.

— Разберусь.

— Погоди! Я не должен был тебе говорить, потому что информация конфиденциальная, — смутился Женя, — но если это поможет… Короче, чтоб ты знал, Жорж объявился в наших краях. Хочет нанять меня на ту же работу. Я вот, думал, согласиться что ли? Привезу сюда Симу, Пашку в охрану устрою.

— И что? — не понял Оскар.

— После того, как вы с Валерьяновичем закрыли зону, комбинат строить вроде как перестали. Короче, Жоржу нужен свой человек у дольмена. Я подумал: он наверняка должен знать, где прячется твоя Мирка. Поговори с ним. Во всяком случае, к тебе он относится не так, как к нам, простым смертным. Мне известно, что до конца месяца он будет у себя в Монте-Карло. Только я тебе ни слова не говорил.

— В Монте-Карло?

— Сто пудов! Ни в дехроне, ни в параллельных частотах, ни в каких-нибудь там переходных мирах, или как вы их называете? До конца месяца его можно взять тепленьким. Из разговора с ним, я понял, что его в Монако держат дела, а потом… если я соглашусь на него работать, связь будет односторонней и непродолжительной. В лучшем случае ящик в сети.

— Жорж до конца месяца у себя в Монте-Карло?

— Да. Во всяком случае, именно туда я должен ему звонить, чтобы дать ответ. И самое невероятное, что это не мобильник, а городской телефон квартиры! По нему можно выяснить адрес.

— Спасибо, — Оскар хлопнул товарища по плечу. — Адрес выясню.

— Погоди. У меня же записная книжка с собой.

— Не делай этого. Никогда не показывай телефон, который дал тебе Жорж для связи.

— Почему?

— Потому что после этого он изменится. Надумаешь на него работать, а дозвониться не сможешь. Уезжай, не жди! — Оскар еще раз хлопнул по плечу растерянного товарища.

Женя вернулся в машину, дождался, когда закончится регистрация, и решил убедиться, что молодого человека с фальшивым паспортом, с накачанной наркотиками иностранкой и котом без справки действительно пустили на рейс. Решил и очнулся оттого, что охранник постучал в лобовое стекло.

— Эй! — сказал он. — Знак видел? Стоянка запрещена.

Женя отогнал машину от знака и вернулся в здание аэровокзала.

— Девушка, милая, — кинулся он к стойке регистрации, — ради Бога… Мой друг должен был вылететь час назад на Париж с пересадкой в Москве…

— Самолет уже в воздухе! — ответила девушка.

— Нет, нет! Мне важно знать точно, что он успел. Вы не могли бы посмотреть список пассажиров?

— Как фамилия?

— Шутов. Оскар Шутов и с ним гражданка Австрии, Элизабет Хант, будьте добры!

Девушка пожала плечами, глядя в экран монитора.

— Не было таких пассажиров.

— Как, не было?

Она еще раз пробежала глазами список.

— Никого с такими фамилиями, — повторила она и грустно посмотрела на расцарапанное лицо доктора.

Письмо от Юргена Ханта, адресованное сибирской бабушке Серафиме, содержало несколько парижских адресов и телефон на случай, если в лыжный сезон в городе никого не окажется. Как и следовало ожидать, господа отдыхали в Альпах, а модный магазин, принадлежавший некогда Даниелю, исчез. Оскар решил позвонить и, к своему удивлению, дозвонился. Кроме того, Даниель чрезвычайно обрадовался звонку. Он не отрекся ни от письма, ни от девицы, которая спала у Оскара на плече. Только извинился, что не в Париже: его магазин переехал в Сен-Тропе и доставил ужасно много хлопот.

— Ладно, — ответил Оскар, — время есть. Сен-Тропе как раз недалеко от Монако.

— Конечно, недалеко! — обрадовался Даниель. — Я жду вас здесь с нетерпением.

Червь сомнения заполз в душу Оскара. «Что-то здесь не так», — решил он, но не стал торопить события. Прибыв с Сен-Тропе поздно вечером, он снял отель и решил отдохнуть, прежде чем отправляться на поиск, но Даниель позвонил ему сам. Он целый день ждал гостей и уже начинал волноваться, поэтому без промедления назначил встречу.

— Скажи, в каком ты отеле, и спускайся вниз. Через три минуты я буду.

Оскар спустился в прокуренный бар, где сидели два пьяных турка. Сонный официант указал ему место у стойки.

— Что мосье будет пить? — спросил он.

Мосье заказал чашку кофе и не успел притронуться к ней, как Даниель оказался рядом, словно вырос из табуретки. От его появления тусклый бар засиял как ночная иллюминация. Турки съежились в углу, бармен вдруг ожил, заулыбался, глядя на гостя, словно узнал приятеля.

— Что будет пить сеньор? — спросил он Даниеля по-итальянски, но Даниель не сводил восторженных глаз с товарища из России.

— Ты их привез? — не верил Даниель.

— Только Элизабет, — ответил Оскар и почувствовал себя виноватым, потому что его визави тут же сник, освещение бара померкло, а бармен спрятался за кофейный автомат от человека, принесшего дурную весть… по меньшей мере, о втором сошествии лавы Везувия на Помпеи.

Даниель так расстроился, что не сделал заказ. Он закрыл руками лицо, и нехотя согласился на яблочный сок, чтобы притопить внезапное горе.

— Как мне жаль, как мне жаль… — покачал он головой. — Я так надеялся встретиться с ней еще раз. Так верил, что наша прошлая встреча не станет последней. Мне даже хотелось съездить в Сибирь, но, к сожалению, нас так и не пригласили.

— Там теперь не до вас.

— Как я соскучился! Боже мой… До сих пор не верю, что наяву общался с пришельцем. Повторится ли еще раз такое?!

— Если повторится, — предупредил Оскар, — сразу позвони мне.

Его серьезное выражение лица заставило Даниеля обуздать эмоции. Сначала он рассматривал Оскара с надеждой. Потом убедился, что гость не шутит. Он действительно оставил пришельца в Сибири. Человек, к которому Даниель сорвался на встречу в поздний час, долго не спал и ему категорически не до шуток.

— Поедем ко мне. У меня отдохнешь и расскажешь о ней…

— Элизабет поедет с тобой и расскажет. Но сначала ей нужен врач, — Оскар кинул на стойку ключ от номера и остатки таблеток. — Сейчас она спит, а утром забери и отвези Ханту. Я тороплюсь.

— Так срочно?

— Очень.

— Может, я могу чем-то помочь? Ты ищешь кого-то?

— Да, ищу! Ребенка, которого привезла сюда Мирей из Америки. Очень хочу узнать, куда она его дела.

— Какого ребенка?

— Маленького и прожорливого.

Даниель усмехнулся.

— Вот это Мирей! Почему она мне не сказала? Почему не предупредила? Это же здорово!

— Потому что прячется от меня. Уклоняется от получения алиментов, — ответил Оскар и слез со стула. — Прости, мне пора.

— Чего-чего она делает? — не понял Даниель. — Подожди! Я так редко слышу английский, что перестал понимать.

— Ничего страшного. Приезжай к нам во Флориду практиковаться.

— Может быть, тебя отвезти?

— Нет, просто покажи, в какой стороне Монте-Карло.

— А!!! — понял Даниель. — Ты ограбил банк и хочешь спрятать чемоданы с деньгами! Прячь у меня в бутике и спи спокойно. Там сам черт своего хвоста не найдет.

Столица Монако сразила Оскара наповал. После маленького портового городка, в который сбежал из Парижа магазин Даниеля, Монте-Карло показался ему мегаполисом. Здесь дома были выше, улицы шире, и даже надписи на витринах крупнее. Яхты у пристани выглядели роскошнее, а чайки казались жирнее флоридских пеликанов. Сидя на парапете у яхтенной пристани Оскар понял, что прибыл в конечную точку маршрута. Дальше дороги нет. Он был бы не прочь остаться в этом городе навсегда, потому что его сюжетная колея пересчитала все углы этого замысловатого романа, который казался таким простым. Его мечты и надежды повалялись во всех колдобинах, прежде чем выброситься к разбитому корыту. Оскар пожалел, что не обыскал подвалы нового бутика Даниеля. Краденому младенцу самое место в подвале, а Даниель, большой любитель детей, прекрасно мог о нем позаботиться. Теперь Оскар трижды обдумывал всякий дурной вариант, потому что направлений поиска осталось немного. Проще говоря, совсем не осталось. Разве что возможность застать врасплох Жоржа Зубова. Но как использовать ситуацию, Оскар все еще не придумал.

«Куда она могла деть ребенка, если его нигде нет? — спрашивал себя Оскар. — Человек не может исчезнуть с земли без следа, даже очень маленький человек». Но младенец куда-то делся, а Зубов был наиболее вероятным свидетелем. Одно обстоятельство смущало Оскара: он понятия не имел, как колоть «мосье Джи»? Чем шантажировать, и как заинтересовать в сотрудничестве?

Адрес Жоржа Зубова в Монте-Карло не знал никто. От телефона Оскар опрометчиво отказался, и теперь, вместо того чтобы думать о встрече, перебирал архивы компьютера. В базе старого зубовского ноутбука нашлись адреса ювелирных лавок, которые приторговывали «святыми» камнями. Несколько шпионских фотографий с воздуха; секретные чертежи, похожие на схему огранки камней; видеозапись с развалин дольмена и статьи из газет, как вдруг… у Оскара екнуло сердце: фото графини на балконе с видом на бухту. Оскар прошелся вдоль набережной, и сверил изображение с пейзажем. Гора была застроена домами миллионеров. Все они имели балконы. На некоторых даже сидели богатые дамы.

Решение было близко. Оскар на минуту закрыл глаза, чтобы дать голове отдохнуть. Он устроился на скамейке и стал анализировать каждый балкон, по очереди приближая изображение, пока не нашел идентичную геометрию перил. Некоторое время Оскар посвятил вычислениям и привлек внимание полицейского. Мужчина в форме приблизился к молодому человеку, который совершал загадочные движения руками, словно искал невидимую точку в пространстве. Полицейский подошел еще ближе и был замечен.

— Летчик? — спросил он туриста в зеркальных очках, но встретил непонимание. — Мосье говорит по-английски? Я хотел спросить, наверно вы летчик? Пилот? Мой друг решил научиться водить самолет и теперь, как вы, стоит на газоне и исполняет танец руками. Мосье?.. Все в порядке?

Оскар промолчал. Полицейский достаточно хорошо владел английским и был слишком болтлив, чтобы удовлетвориться простым ответом.

— Не понимать… — ответил турист с ужасающим русским акцентом. — Я очень извиняться, но я не понимать совсем.

Молодой человек дождался сумерек и убедился, что в нужных окнах присутствует свет.

— Это Шутов Оскар, — представился он в домофон и отметил, что первый раз в жизни ввел в замешательство всевидящего и всезнающего хозяина квартиры. — Мне нужно кое-что вам отдать.

Дверь открылась. Он поднялся по мраморной лестнице, украшенной цветами и картинами с морскими пейзажами. «Учитель бы не одобрил», — отметил Оскар, прежде чем толкнуть открытую дверь. Гостя никто не встречал у порога. В просторной прихожей стояло зеркало от пола до потолка. Из корзины для зонтиков торчала сломанная клюшка для гольфа. Оскар встал на пороге гостиной и увидел пейзаж, который только что изучал с фотографии. Тот же балкон и столик с серебряной пепельницей, то же плетеное кресло. Не было только графини. В этой квартире больше ничто не напоминало о ней.

— Чай? Кофе? — услышал он за спиной. — Может, немного виски? Короче… — сбился с пафоса Жорж, — пиво пить будешь?

— Буду, — ответил Оскар.

Он достал из сумки старую камеру и жесткий диск — все, что осталось от машины Зубова, канувшей в уральской аномальной зоне. Пока хозяин возился на кухне, Оскар последний раз надел очки, осмотрелся в квартире, и спрятал их в дальний карман.

«Конец мне, — подумал гость, — если Жорж в личном сговоре с «автором», мне в сюжете больше ловить нечего», — подумал, закрыл глаза и забылся, откинувшись на спинку дивана. Перед ним на столе возник деревянный бочонок. Жорж дополнил натюрморт бокалами и черный напиток с бордовой пеной хлынул из крана. Вишневый аромат напитал воздух воспоминаниями детства.

— Что это? — удивился Оскар.

— Мирка прислала в подарок, — объяснил Жорж. — Уникальное пиво. Ничего похожего раньше не пробовал.

— Я, собственно, ищу ребенка, которого она привезла из Флориды, — неожиданно для себя признался молодой человек.

— Знаю, — ответил Жорж без лишнего высокомерия. — Знаю, чей ребенок. Знаю, что Мирка увезла его из Америки, чтобы спрятать…

— От меня?

— От соблазнов. С недавних пор она перестала мне доверять, а я перестал задавать вопросы. Вот что, парень, я тебе скажу: даже если б я знал, где ребенок, я бы постарался об этом забыть. Не хочу посвящать себя в ваши дела, потому что не считаю, что они приведут к разумному результату. Это ваша жизнь, ваши игры… из которых я давно вырос. А вы — все не угомонитесь. Одна уже доигралась. Ты, я вижу, стремишься по ее следам.

— Что с ней?

— Ничего хорошего.

— Она жива? — испугался Оскар.

— Не уверен, что такая жизнь для нее.

— Но вы не знаете, где она!

— Как раз таки знаю.

— Не можете мне сказать?

— Отчего же? Могу.

— Но она просила не делать этого…

— Напротив. Она просила немедленно, как только ты появишься в Европе, сообщить ей об этом, но на этот счет у меня свои соображения.

— Я даже догадываюсь, какие… — вздохнул гость и глотнул пива, чтобы сбить внезапный приступ злобы.

— Брось, Оскар! Мы с тобой давно не соперники, а товарищи по несчастью. Я принял решение отправить тебя прямо к ней в гости, если не возражаешь.

— Я? Возражаю? — удивился Оскар. — Смеетесь?! Я просто не верю в такую удачу!

— Морской болезнью страдаешь?

— Не очень.

— Голова не кружится от дехрона?

— Кружится и довольно сильно, но это не имеет значения.

Жорж отставил стакан и пошел на балкон. Оскар последовал за ним. В сумерках все огни порта горели одинаково ярко и бестолково. Только один изумрудный фонарик на мачте вселял надежду.

— Узнаешь «Рафинад»? Хорошо запомни, где он стоит. Лодка видна только с этой точки горы. Надо быть очень уверенным в себе человеком, чтобы подняться на борт, которого не существует.

— Запомнил, — ответил Оскар.

— До восхода Солнца отчалит. Не опоздай, — Жорж посмотрел в глаза Оскару. Оскар посмотрел в глаза Жоржу. Впервые в жизни эти двое улыбнулись друг другу. — Скажешь охране, что ты — мой сюрприз для ее сиятельства.

— Неприятный сюрприз, — уточнил молодой человек.

— Мирка ввязалась в историю, — сказал Жорж. — Я пытался вернуть ее в этот мир, но не смог. Теперь ты поезжай и попробуй.

Глава 3

— Человек без судьбы — абсолютный нонсенс. Он не может существовать, как не может существовать абсолют. Это недостижимое, воображаемое нечто, которое нельзя себе представить, как нельзя себе представить абсолютной свободы узнику, закованному в кандалы и запертому в темнице.

— Только узнику известно, что такое свобода, Валех! Только узник сможет узнать ее, вдохнув свежего воздуха сквозь железные решетки окна.

— Человек без судьбы не может жить в этом мире, потому что жизнь — есть судьба. Жизнь начинается там, где берет начало судьба, и заканчивается там, где ей суждено оборваться.

— Там, где существует судьба, Валех, жизни нет. Есть исполнение закона бытия, игра по чужим правилам, никакого отношения к жизни не имеющая.

— Человеку, лишенному судьбы, никогда не войти в Великую Реку Времени, что несет его к истине, ибо время Человеку дается только вместе с судьбой, и ровно столько, чтобы хватило преодолеть путь.

— Человек, вошедший в Великую Реку Времени, никогда не приплывет к Истине, мой Ангел. Он приплывет к своей смерти и будет выплеснут в океан вместе с миллионами таких же, как он, почитателей судеб. Только стоя над Великой Рекой можно видеть ее берега, но даже тогда Человек не увидит Истины, потому что Истина — есть обман, придуманный Ангелами для того, чтобы заманивать человека в Великую Реку Времени. Заманивать для того, чтобы Человек никогда не познал истинного себя, потому что все его силы уйдут на то, чтобы не пойти ко дну.

— Человек, лишенный судьбы, не познает себя самого, даже стоя на берегу, потому что никогда не увидит свое отражение в водах, проносящихся мимо.

— Это значит, Валех, что он не будет введен в заблуждение, ибо все, что видит человеческий ум, только сбивает его с панталыку. Человеческий мир состоит из обмана, мой Ангел. Чем ярче обман, тем охотнее в него веришь. И если Человек, приходит в мир, повинуясь судьбе, значит, у него просто нет выбора.

— Человек приходит в мир, повинуясь судьбе, — согласился Валех, — и возвращается, когда перестает повиноваться. По ту сторону он называется Человеком. По эту сторону он Ничто и имя ему — Пустое Место. Эта пустота стоит над высоким обрывом и созерцает Великую Реку Времени, в надежде узреть берега. Вот, что я скажу тебе, Человек, а ты подумай и постарайся понять. Та великая Пустота стояла над Рекой задолго до твоего появления в мире, и будет стоять, когда ты уйдешь… столько времени, сколько хватит на Великую Пустоту. Просто толку в ней совсем никакого. И если вдруг, поразмыслив, ты найдешь в этом великом стоянии хоть толику смысла, немедленно сообщи мне об этом.

Утром Оскар отчалил от берега в компании молчаливого Густава и ящиков с красным вином. Пустые каюты «Рафинада» оказались запертыми на ключ, словно перевозили призраков, и Густав не приложил усилий, чтобы сделать путешествие пассажира комфортным. После гибели «Гибралтара» он подозрительно относился ко всем пассажирам и редко подавал трап, но Оскар был уверенным в себе человеком, он хорошо запомнил, на каком расстоянии от пристани качается борт, и прыгнул в лодку, которой не было видно. Присутствие «Рафинада» выдавал лишь изумрудный фонарь, маячащий в пустоте над причалом. Оскар присел на ящик с вином и загрустил, провожая Ривьеру в туман. Ему понравилось Монте-Карло больше всех городов, в которых он успел побывать. И если бы жизнь дала ему выбор, он выбрал бы именно этот город.

Берег скрылся, и стало холодно. Голова закружилась, светлая пелена навалилась на палубу, а когда отступила, над горизонтом поднялся форт. Каменные стены выросли из песка до самого неба. Небольшой причал оккупировали роскошные катера и ветхие парусники, на одном из которых мотался пиратский флаг. Черные рабы таскали ящики и катили бочки к воротам. Потерпевший крушение вертолет ржавел на берегу, но люди шли мимо, словно не замечали. Оскар поднялся на верхнюю палубу «Рафинада», чтобы все рассмотреть, и не понял, что за флаги реют над башнями. Он не нашел среди них ни одного знакомого, словно форт представлял интересы фантастических государств.

«Рафинаду» пришлось работать бортами, чтобы отвоевать себе место на пристани. Ящики с вином запрыгнули друг на друга, поднялись в воздух и, покачиваясь, поплыли в направлении главных ворот. Густав продолжал делать вид, что с Оскаром незнаком, но трап подал. Молодой человек последовал за вином, но рыцарь преградил ему путь в крепость.

Коробки проплыли по тоннелю и пропали на площади, где суетился народ и слуги, обнаженные до пояса, поднимали метлами пыль.

— Сюрприз для ее сиятельства графини Виноградовой, — представился Оскар. — Меня прислал Зубов.

Охранник отступил.

— Направо иди, — сказал он, — по лестнице до самого верха.

На главной площади форта готовилось что-то грандиозное: либо отражение атаки неприятельских войск, либо пир на весь мир по случаю победы. Скорее всего, второе логически истекало из первого, но Оскару некогда было думать об этом. На втором этаже он нагнал коробки, плывущие вразвалочку над крутыми ступенями, а на третьем их обогнал.

Под чистым небом, на просторной площадке верхнего яруса царило спокойствие и пустота. Графиня сидела у столика перед пустым фужером. Напротив графини стояло второе кресло. Оскар мог предположить, что кресло предназначалось ему, но не стал торопиться с выводами. Недалеко от графини, у самого края пропасти был огорожен теннисный корт. Ветер трепал рыбацкую сеть, натянутую вокруг. Рыцарские копья, на которых держалась сеть, вонзались меж досок настила. На корте трудился метлой загорелый брюнет. Что-то подсказало Оскару, что юноша — не прислуга. Не то роскошные кудри до плеч, не то осанка, достойная принца. Молодой человек мел корт, отскребал от покрытия птичье дерьмо, и Оскар заподозрил, что стройные молодые брюнеты — есть низкий вкус ее «бальзаковского» сиятельства, в который он не вписался ни ростом, ни возрастом, ни цветом волос. Тем не менее, Оскар сел за стол напротив графини, кинул под ноги сумку и позволил себе расстегнуть рубаху, потому что на верхнем ярусе форта стояло пекло, которое не мог остудить морской ветер.

— Мне сегодня приснился сон, — произнесла задумчивая графиня, — …на Москву через океан летит истребитель с ядерными ракетами, и с ним еще один самолет, напичканный всякой наводящей аппаратурой. Они летят, а мы с тобой мечемся по магазинам, выбираем переносной унитаз. Пластиковый, похожий на ведро. Видел такие? С крышкой и с ручкой. Не знаешь, к чему?

— Что ты здесь делаешь, Мирка?

— А я знаю. Поняла, как только тебя увидела.

— Ты умерла и не долетела до своей планеты?

Юноша кончил подметать корт и помахал графине рукой.

— Идешь? — крикнул он, но та лишь отмахнулась от приглашения.

Ящики с вином подплыли к столу и опустились на пол.

— Поаккуратнее, — сказала графиня. Она вскрыла ящик, вынула бутылку и указала грузу путь к лестнице. Ящики поплыли назад. — Будешь? — предложила графиня.

— Знаешь, что я этого не люблю. Зачем предлагаешь?

— Я б тебе пива предложила, но Крокодил еще не сварил. Приходится пока обходиться. Ты не знаешь, какое классное пиво он варит.

— Знаю.

— Знаешь? — удивилась графиня. — Что еще тебе Жорж успел разболтать? Боюсь, что вы хорошо посидели. Или ты по-прежнему не любишь тратить время на пойло и болтовню?

— Я не люблю, когда ты напиваешься.

— Должна же я пропустить рюмочку в честь твоего приезда, — сказала графиня и налила себе немного вина.

— Разве ты сегодня недостаточно «пропустила»?

— Воспитывать приехал?

Юноша подошел к столу, но не был приглашен в компанию. Он был разгорячен, нетерпелив и озадачен внезапной помехой на пути к теннисной партии.

— Будешь сегодня играть или нет, я не понял? — спросил он графиню, не замечая гостя.

— Убрал дерьмо?

— Ну, убрал!

— Сетку подтянул?

— Зачем? Она нормально натянута.

— Тогда поди разомнись.

— Да я затрахался разминаться! — огрызнулся молодой человек.

— Спустись к палачу, пусть он массаж тебе сделает.

Юноша нехотя отошел от стола и скрылся из вида.

— Куда ты дела ребенка? — спросил Оскар, оставшись с подругой наедине.

— Отправила к палачу на массаж.

— Ты прекрасно поняла, о каком ребенке я спрашиваю. Сама ответишь или я останусь здесь, и буду «массажировать» тебе мозги, пока не расколешься? У меня время есть.

— Как я ждала твоего приезда и как меня разочаровывает твое упрямство! Жорж не сказал, зачем я хочу тебя видеть?

— Куда ты дела младенца Копинского?

— Устроила в хорошие руки.

— Адрес давай.

— Не… Я тебе вместо адреса кое-что получше хочу предложить. Видел психа?

— Какого психа?

— Этого… — графиня кивнула вслед юноше, ушедшему на массаж. — Дарю! Можешь забрать его прямо сейчас и воспитывать, как пожелаешь.

— Мне нужен ребенок Копинского! Этот не в моем вкусе.

— Зачем? У тебя в жизни мало проблем?

— Мне нужен ребенок Копинского!

— Бери этого, пока предлагаю. Научишь его немножечко физике-математике. Будет тебе помощник.

— Мы с Юлькой решили усыновить младенца. Спасибо, но этот для нас крупноват.

— Какой ты упрямец! Я ж не барахло предлагаю. Элитный экземпляр! Юльке понравится.

— Юльку устроит только младенец. Своих детей у нас не предвидится, а Юлька желает пройти путь материнства с начала.

— Женись сначала на Юльке, а потом… наври чего-нибудь поумнее.

— Куда дела парня?

— Устроила в хорошие руки. Почему сразу не сказал, что он тебе нужен?

— Я сказал, не трогать его без моего разрешения. Положить и не трогать. Мне надо было подумать.

— Надо было думать быстрее!

— Адрес, фамилия людей с хорошими руками… давай, давай! Раньше признаешься — раньше пойдешь играть в теннис.

— Не спросила адреса и фамилии, — ответила Мира. — Я знала, что меня будут пытать. Либо ты, либо сподвижники Макса. У них тоже имеются приборы психического воздействия. Как можно хранить в дурной голове такую важную информацию?

— Послушай, ваше сиятельство…

— Если б ты женился на Юльке — я бы оставила вам ребенка. Мало того, что ты над девушкой издеваешься, еще над малышом издеваться будешь.

— Кто над девушкой издевается? Я над девушкой издеваюсь? Эта девушка сама уморит, кого хочешь!

— Сколько лет она у тебя в любовницах? Никакой жизненной определенности! Что ты за мужик?! Сначала сделай ей предложение.

— Я что, не делал? — возмутился Оскар. — Делал перед самым отъездом. Знаешь, куда она меня послала? Где только слов таких набралась! Вот если бы я вернулся с младенцем — были бы шансы. Короче, я знаю, что он где-то здесь. Отдавай, и не будем ссориться.

— Честно, не могу, — улыбнулась Мира. — Могла бы — отдала. Он мне на фиг не нужен.

— Я не понял, зачем ты с ним смылась из Флориды? Можешь объяснить по человечески, что произошло?

— Могу!

— Тогда объясняй!

— Видение мне было.

— Да! Скажи еще, «автор» к тебе явился.

— Именно Автор. Явился и спрашивает: «Виноградова, ты дура или умная?»

Я говорю: «Дура, конечно».

— А Он мне: «Раз дура, тогда давай… ребенка в охапку и катись отсюда, куда глаза глядят».

— Я, по-твоему, тоже дурак, чтобы слушать все это?

— Ну, испугалась я! Разве непонятно? Ведь мальчишку могли искать. Не один Копинский ждал его появления. Там целая банда. Всем нужен этот ребенок, а мне непонятны их замыслы. Юльке понятны, тебе понятны, а мне непонятны. Как можно было оставить им на съедение такую маленькую козявку? Без матери, без отца… кто за него заступится в этом диком мире?

— Со мной нельзя было посоветоваться?

— Прости, Оскар. Некогда было. И ты бы все равно не дал мне сбежать.

— Конечно, не дал бы! Куда ты его увезла?

Графиня поставила фужер на стол, а загорелый юноша снова явился в изрядном нетерпении.

— Ну, ты идешь? — спросил он, только на этот раз психанула графиня.

— Видишь, я с человеком разговариваю?! Или не видишь, что я разговариваю с человеком?

— Не ори на меня! — обиделся молодой человек. — Лучше ответь, ты будешь сегодня играть? Если не будешь, для кого я готовил корт?

— Иди, займись делом. Учебник почитай! Еще раз провалишь экзамен — отберу ракетку до конца сезона.

Юноша вскипел от ярости, но никуда не пошел. Он стал с остервенением тренировать подачу. Сначала Оскар бесстрастно наблюдал, как мячи вонзаются в сеть и срывают ее с рыцарских копий, потом решил вмешаться в конфликт.

— Выпороть не пробовала? — спросил он.

— Если б ты знал, сколько ремней я стерла об его задницу! Он же упрям, как лось, и неуправляем, как бешеная торпеда. Чем больше его воспитываешь, тем круче его заносит. Если б не Крокодил, я и не знаю, как справилась бы. Я б наверно его убила.

— И теперь ты хочешь подсунуть сокровище мне?

— Ну, конечно! Я ж для этого тебя и жду. Мальчику нужен наставник, который может научить его чему-нибудь полезному. И дать по шее, если не захочет учиться. Крокодил, конечно, тоже по шее даст, но чему он его научит? Курить кальян и гонять по волнам на яхте? Этому малыш давно научился. Боевые искусства его не волнуют. Мальчик по натуре игрок, а у нас только покеры да преферансы. Оська, серьезно говорю, научи его физике. Той, которую знаешь только ты. Не пожалеешь. Будет у тебя ученик, а у него — учитель.

— «Малыш» — твой новый поклонник? С какой стати он так фривольно себя ведет?

— Малыш всегда себя так ведет. Он дурно воспитан, потому что у него дурные воспитатели. Я делала для него все, что могла, но мальчику нужна мужская рука. Пожалуйста, не отказывайся. Поживи здесь, присмотрись к нему. Малыш понравится. Он умеет расположить к себе, если хочет.

Чтобы не уподобиться юнцу с ракеткой, Оскар решил до поры до времени не демонстрировать свое раздражение. Он сильно устал за прошедшие дни, и не чаял свидеться с графиней. Он не верил своему счастью, оказавшись на борту «Рафинада», но причина, ради которой его пригласили сюда, казалась чистым недоразумением. Предлогом, необходимым «автору», чтобы перейти к следующей части романа. Предлогом, с точки зрения Оскара, весьма неуместным. Он наблюдал, как мячи вонзаются в корт, и обдумывал стратегию поведения, пока Мирослава читала этикетку на бутылке вина.

— Не боишься играть с ним? — спросил Оскар. — Убить можно таким ударом, если по голове.

— Двести тридцать километров в час, — с гордостью уточнила графиня. — Скорость подачи, близкая к мировому рекорду. Думаю, потренировать его как-нибудь при случае на грунтовых кортах и выставить в квалификацию на какой-нибудь серьезный турнир. Надеюсь, что в основную сетку он попадет, а там… как знать. Малыш может наделать сюрпризов. Бери его в ученики. Не разочаруешься.

— Разве я похож на тренера?

— Я серьезно.

— Откуда он взялся?

— Бери и не спрашивай! Он тебя в теннис играть научит, а ты его физике времени. Оскар, если б ты знал, какие спарринги к нему приезжают. Если б ты видел, какие бои они тут устраивают! Весь форт собирается за нас поболеть. Ставки делают вполне серьезные. Я подумала, мало ли… случись со мной что, куда девать крошку? Он ведь нигде не учился, ни черта не умеет в жизни. Если он останется здесь — превратится в медиума. В форте рано или поздно медиумом станет каждый, кто не найдет себе дела. Если ты его заберешь, у малыша будет шанс. Не потянет науку — черт с ним, теннисом себе на хлеб заработает.

— Мирка, объясни мне, наконец, что ты здесь делаешь?.. кроме того, что напиваешься в хлам и тренируешь молокососа?

— Отдыхаю от жизни.

— Не слишком долго отдыхаешь? Не собираешься снова… немного устать?

— Никогда. Милый мой Оська, отсюда, как с того света, обратного хода нет.

— Поищем. Не обижайся, подруга, но я принял решение и без тебя назад не вернусь.

— Только не вздумай орудовать здесь приборами! Имей в виду, в крепости девять синхронно работающих дольменов офигенной мощности. Я тебя умоляю, не надо! Захочешь уйти — просто скажи!

— Ой, ой, ой! Целых девять! Быстро говори, куда дела ребенка и поедем его забирать! Черт! Девять дольменов… — осенило Оскара, но теннисист сбил его с мысли.

— Если ты не хочешь играть, так и скажи! — обратился он к графине. — Мне до вечера ждать, пока ты натреплешься?

— Так! — Оскар поднялся с кресла. — Кажется, тебя пора поучить манерам!

— Сядь, я сама его поучу! — графиня схватила юношу за шевелюру, оттащила в сторону и отчитала по-французски так громко, что с нижнего яруса прибежал охранник. Прибежал, увидел, что происходит, и вернулся назад.

Оскар не понял ни слова, но догадался, что речь идет об экзамене, к которому «малыш» не готов. И о том, что будущий чемпион до сих пор не понял, кто третий лишний в этой компании. В дополнение к сказанному, графиня выхватила ракетку и врезала ею по заднице молодого человека.

— Чтоб я не видела тебя здесь до вечера! — добавила она по-русски и убедилась, что юный хам отправился вниз по лестнице, именно туда, куда был послан.

— Еще раз понесет крошку… — предупредил Оскар, — я с ним сам потолкую.

— Лучше научи его физике. Я бы Натана Валерьяновича попросила. Не могу. Пожалуйста! Он способный мальчишка, только немного нервный.

— Ничего себе, «немного»! Даже в переходном возрасте я не вел себя так.

— Это я виновата. Я неправильно организовала вашу первую встречу, но пока он не знает, кто ты такой, не делай выводы. Просто позанимайся с ним. Он сам задаст тебе вопросы, а ты разъясни, что ему непонятно. Пожалуйста, Оська! Никто лучше тебя в этих науках не разбирается.

— Значит, говоришь, девять синхронных дольменов?

— Ну, девять.

— Сколько ему лет?

— Какая разница?

— Просто назови год рождения.

— У малыша нет года… То есть, я хочу сказать, что эта дата не имеет значения для человека, который вырос в форте.

— Назови дату! — настаивал Оскар.

— Зачем?

— Он родился в конце весны, так? Ты спрятала его здесь, чтобы скрыть возраст!

— Думаешь, малыш — сын Копинского? — догадалась графиня. — Нет!!!

— Теперь я в этом не сомневаюсь, — ответил Оскар не без гордости, и даже выпил немного вина.

— Оскар, я тебе клянусь, — воскликнула графиня, — что сына Копинского здесь нет! Не было и не будет! Это совершенно другой ребенок! Чем хочешь, клянусь!

— Ну, ты хитра! — улыбнулся Оскар. — Ну и хитра же ты, ваше сиятельство!

— Честно! Ты ж его видел. Разве малыш похож на Макса? Скажи, он хоть капельку на Макса похож?

— Ха! Ха! Ха! — сказал Оскар. — Он похож на печальную Эльзу. Мне сразу его морда кого-то напомнила. Теперь я понял, кого. Одну из проституток, что таскалась с Копинским на «Гибралтар». Быстро верни его в возраст, соответствующий родной частоте, заверни в подгузник и собирайся в дорогу.

— Оскар! Малыш — не сын Копинского! — стояла на своем Мирослава. — Малыш никакого отношения к нему не имеет. Что тебя убедит? Как тебе доказать?

— Просто засунь его в чистый подгузник.

— Ах ты, упрямец! — графиня поднялась из-за стола. — Ты упрямее, чем лось, который жил у егеря. Ну-ка, вставай, и пошли!

— Куда? — удивился Оскар, но последовал за подругой к лестнице.

— Иди и не спрашивай. Представлю тебе убийственный аргумент. Как ты думаешь, — спросила графиня, — если б я не увезла ребенка из Флориды, как скоро полиция выяснила бы, чей он? Ты пустил Копинского на яхту! Он таскал туда шлюх! Редкий сосед не наблюдал в бинокль их оргии. Хозяин яхт-клуба — старый друг Макса, а может быть, товарищ по «обществу справедливости». Эльза наверняка пришла с ребенком к ним в офис, чтобы спросить, куда пропал «Гибралтар». Откуда еще она могла знать, что у нас новая яхта? Наверняка о его появлении на свет уже известно всем, кому надо.

— Не переживай, я смогу его спрятать. Дольмен Копинского теперь мой. Никто туда не лазал при Максе, при мне — теперь тем более не полезет.

— Иди за мной.

Графиня спустилась на этаж, свернула под арку, прошла по узкому коридору и приоткрыла дверь комнатки, освещенной канделябром. Все пространство тесного помещения занимал стол. За столом сидела четверка картежников. Дым сигар висел плотной шапкой под каменным сводом. От внезапного сквозняка «шапка» зашевелилась, но картежники и ухом не повели.

— Узнаешь?.. — спросила графиня. — Личность, в сером смокинге с пиратскими повязками на обоих глазах.

— Бог мой, Копинский?.. — Оскар вгляделся в лицо человека, вслепую тасующего колоду. — Копинский… какого черта … он здесь?!

— Не надо ничему удивляться. Мальчик, которого ты подозреваешь в родстве с этим типом, с ним прекрасно знаком, потому что именно Копинский учил его преферансу, а пока учил, проиграл приличную сумму. Мальчик очень способный. Оська, поверь мне, очень…

— Что происходит? В самом деле, Копинский…

— Когда Макс узнает о ребенке — нам всем мало не покажется. А он непременно узнает, как только вернется во Флориду. Имей в виду, и Юльку предупреди: мы первый раз слышим о подкидыше. И белая яхта не наша. Пусть докажет, что я его умыкнула. Пока он будет доказывать и таскать меня по «страшным судам», я надеюсь узнать об эзотериках что-то по делу. Сказки о справедливости, которыми они кормят Юльку, меня не впечатляют.

— Ты теперь дежурная по Земле? — догадался Оскар.

— Считай, что так. Заступила на пост вместо лодыря Жоржа.

Оскар наблюдал за личностью в сером смокинге и отказывался верить, что это не мираж, не гипноз, не чья-то коварная шутка.

— Черт бы его побрал…

— Сам подумай, — рассуждала графиня, — держала бы я здесь мальчишку, под носом у папаши, который видит масть без обоих глаз.

— В следующий раз я замурую его в ракету и выстрелю в космос.

— Не вздумай. У Копинского очень дорогая страховка. Задашь работы не только врачам, но и космонавтам.

— Я не понял, Мирка… Я ни черта в этой истории не понял.

— У него пожизненный контракт с клиникой, которая гарантирует жизнь своим пациентам. В случае смерти клиента сотрудники обязаны выкопать его из могилы и восстановить по фрагментам. Если ты прокрутишь Макса на фарш и выстрелишь в космос, за ним поедут даже на край Галактики. Через день-другой вы встретитесь в казино за бутылочкой виски. Просто отстань от Копинского, ладно? Оставь его мне.

— Ну, уж не знаю, что тебе ответить.

— Хорошо, подари мне Копинского на день рождения и забудь, как дорогую безделуху. Тебе ведь не жалко для меня безделухи?

— Даже не знаю, что и сказать.

— Оставь его в покое хотя бы из сострадания. Видишь, человек глаза потерял, ждет имплантанты. Вырастить новый глаз — дело хлопотное. Без году неделя как мужик выписался из клиники. Пусть поправится. Не станешь же ты убивать калеку?

— А что у нас с другим глазом? Второй раз на те же грабли?

— Макс на те грабли наступил уж поди раз двести.

— А глаза всего два? — догадался Оскар.

— Ну! Ты понял?

— Ни черта не понял!

— Если он здесь… Если сидит тихонько, играет на ощупь и крупные суммы на кон не ставит, значит что?

— Что?

— Значит, скоро опять ложится в больницу. Пока Макс не приведет в порядок свою дырявую башку, он во Флориде не появится. А когда появится — украденный мною младенец будет вашим последним оберегом на свете.

— Я его не боюсь, — ответил Оскар графине. — И младенец Копинского нужен мне, а не ему и не выдуманным тобою усыновителям. Сейчас же признавайся, куда его спрятала!

— Пойдем наверх, потолкуем.

Загорелый молодой человек спортивного телосложения сидел в кресле гостя. Перед ним лежал ветхий учебник алхимии, основательно почерканный фломастером. Из наушников, небрежно брошенных на столе, доносился ритмичный звук. Точнее стол ритмично подпрыгивал от музыки, которая неслась из наушников. Заметив графиню с гостем, юноша уставился в книгу.

— Иди к себе! — приказала графиня.

— Я буду заниматься здесь!

— Мне Крокодила позвать, чтобы ты услышал, о чем я тебя попросила? Крокодил должен придти и рявкнуть, чтобы дошло? Сейчас позову.

После недолгого замешательства, юноша удалился.

— Психует, — сообщила графиня, когда лохматая шевелюра ее подопечного скрылась из вида. — Его распирает от любопытства, кто ты такой и зачем пожаловал, но я вас не представлю друг другу, пока ты не дашь слово позаниматься с ним. Знаешь, кто его учит химии с биологией? Господин Гурамов собственной персоной. Ну… Соглашайся!

— Найми Эйнштейна.

— Не могу. Также как Натана Валерьяновича. Признанных ученых не имею права подписывать на такие дела. Нет, Оскар, ты сам говорил, что Эйнштейн — гениальный мистификатор, а нам позарез нужен физик. Реальный физик! Гениальный физик, который никак не мог быть признан своей эпохой. Ты ведь хочешь ученика? Признайся, что хочешь!

— Никогда не думал об этом.

— Потому что ты эгоист и даже не догадываешься, что тебе нужно на самом деле. Я предлагаю тебе замечательного мальчишку. Сам Гурамов на него имел вид, но малыш ждет тебя.

— С какой стати? Погоди… Гурамов? Тот самый Гурамов, что нашел вакцину от вирусов мозга?

— Именно. И он, в отличие от тебя, не ломался, а сразу составил расписание занятий. Раз в неделю Густав привозит его сюда. Сегодня будет экзамен и, вот увидишь, малыш обязательно его сдаст. С седьмой попытки он, как правило, сдает все экзамены.

— Слушай, а у Гурамова нет противоядия от вакцины? Таких дел вы навертели с девицами бабки Симы. Такую завернули пургу. Ниночку пришлось вернуть родственникам, а Лизу — отцу. Не знаю, что с ней будет. Девица на наркоте. Иначе никак. Иначе рвется назад за подружкой.

— Она наследственная наркоманка. Что поделать? Папашина кровь.

— Причем тут папаша? С тех пор, как ты напоила девиц вакциной, Лиза через день на третий в бегах. И маршруты у нее интересные. Однажды ее подстрелят охранники на секретном объекте. Женька там из сил выбивается за всеми смотреть. Мира, пришельцы здесь не просто так глазами хлопают. Они собирают информацию, а ты им упрощаешь задачу. Зачем ты это сделала, я только не понял?

— Если б я знала, что так получится. Вообще-то я не велела бабке Симе Ниночку поить зельем. Велела только Лизу. Кстати, как Сима?

— Кстати, паршиво. Ее бы в клинику, которая пользует господина Копинского. Отбрыкнется бабка — никто кроме нее с Лизой не справится. Мне, честно говоря, жаль Даниеля. Ханни твой расчудесный даже не потрудился приехать, встретить дочь. Что если она опять удерет?

— Не переживай. Она и до вакцины любила побегать. Я сама ее сколько раз ловила по соседним дворам. Думаешь, Ниночка ее использует?

— Позвони Ханту, объясни ситуацию.

— Ханни пальцем не пошевелит, — махнула рукой графиня. — Он наймет охрану и доктора. Это Женька, несчастный юродивый… храни его Бог! Что б мы делали без него! Это ему я должна позвонить, извиниться, за то, что нахамила. Ночью приедет Гурамов. Хочешь, я с ним поговорю? Покаюсь. Может, подскажет, что делать.

— Поговори, — согласился Оскар.

— А ты позанимаешься с крошкой?

— Имя у твоей крошки есть?

— Эрнест, — смущенно призналась графиня, и Оскар не сдержал улыбки. — Можно Эрни или «Э…», когда недостоин называться по имени. Чего улыбаешься? Он сам себя так назвал.

— Ну, конечно!

— Я хотела назвать его Рафаэлем.

— Я так и подумал! Второе пришествие его бесподобия! Проще говоря, Эрнест Второй!

— Кстати, — вспомнила Мира. — Первый не заявлялся?

— Не заявлялся.

— Ни к тебе, ни к Юльке?

— Ни ко мне, ни к Юльке.

— Так я и знала. По-моему мы его просто убили.

— А, по-моему, мы договорились больше не касаться этой темы. И еще… мы договорились друг другу не врать, а ваше сиятельство пока не сказало ни слова правды. Крошку Эрни ты знаешь с пеленок, и не надо делать из меня дурака.

— Разве я отрицала? — удивилась графиня. — Мы живем в форте. Здесь жизнь имеет другую физическую природу, поэтому я и хочу, чтобы ты, именно ты занимался физикой с крошкой. Только ты можешь объяснить ему, что вокруг происходит. А он сможет ответить на вопросы, которые стопорят вас с Валерьянычем. Крошка Эрни вырос в среде, которую вы только начинаете изучать. Подумай, Оскар, сколько лет человечество жило на земле, прежде чем написало учебник физики! В дехроне оно будет жить еще дольше, прежде чем опишет физику дехрона. Я тебе предлагаю ускорить процесс на несколько тысяч лет. Бери малыша и учи его!

— Сначала ты мне расскажешь, откуда он взялся.

— Крошка выжил в хаосе времени и пространства! Неужели это неинтересно?

— Мне не нужна крошка хаоса. Мне нужен человек без судьбы, — уточнил Оскар и подождал, пока графиня обработает информацию. — Я слишком поздно понял смысл появления на свет ребенка Копинского. Понял, когда ты уже мчалась в Европу. Мирка, вопрос не в том, чтобы выжить. В конце концов, любой человек адаптируется к дехрону, если надо. Дело даже не в эзотериках ужасных, призванных управлять мирозданием. Дело в том, что человек в принципе не может управлять дольменом. Его жизненная программа пишется в одной конкретной пространственно-временной частоте. Любой существенный переход его отформатирует или включит иллюзорную память.

— Ну и что?

— Дольменом может управлять только человек, лишенный этой самой жизненной программы. Чтобы тебе было понятнее: о нем не должно быть ни строчки, ни слова, ни буквы, ни намека в нашей великой книге судеб, иначе все прахом. Его персона даже в голову «автору» придти не должна. Но фигня, видишь ли, в том, что такой человек не имеет шанса родиться. Практически не имеет шанса, но теоретически его программу самоуничтожения можно сбить. Вынести до поры за рамки сюжета. Если отец — инохронал с приличным удалением от частоты, в которой некая женщина выносит и родит от него ребенка. Именно отец-инохронал! Поняла, в чем фишка?

— Ничего не поняла.

— Теоретически программу можно сбить, — подчеркнул Оскар. — Практически же само зачатие маловероятно. А если произошло, выкидыш последует в течение суток. Поняла теперь?

— Человек без судьбы не может родиться, — поняла графиня. — Ни практически, ни теоретически.

— Правильно мыслишь, но если ты усвоила мои уроки физики, то должна знать, что абсолютной невозможности в живой природе не существует. А там, где есть хотя бы миллиардная доля вероятности, есть и решение. Две тупые половые клетки по статистике все-таки могут запустить процесс.

— Копинский — стопудовый инохронал, — согласилась графиня.

— И неплохой аналитик. Он вычислил условия, когда на земле возможен такой статистический сбой. Не знаю, где именно он добывал информацию для анализа, но с его Флоридским дольменом это реально. Теперь прикинь, что он имеет от жизни: дольмен, ключ дольмена, который я должен был ему подать на блюдечке, да еще человек, способный пользоваться этим ключом. Копинский не собирался стать правителем мира, нет! Он собирался занять место Господа Бога! А угомонился он не потому, что лишился глаз, а потому что прощелкал срок. Он не носится за мной с ружьем по Флориде, потому что ключ ему больше не нужен. Если он узнает о ребенке лет через пять — ему не нужен будет ребенок, потому что время уйдет. Этот мальчик сразу должен был жить в дольмене. С первых минут. Только в первые годы жизни в человеке могут проснуться природные навыки, о которых он не подозревает. Отдай мне ребенка, пока не поздно.

— Сам претендуешь на место Господа Бога?

— Не ожидал от тебя… — обиделся Оскар. — Да, Мирка, Жорж прав! Ты изменилась.

— А может быть, ты изменился?

— Не ты ли говорила, что мы будем последними дураками, если не узнаем то, что можем узнать, и не попробуем того, что человеку не положено. Раз уж нам представилась такая возможность, не ты ли меня убеждала, что в этом и есть смысл жизни, если этот смысл действительно где-то есть. Пойми, что я могу научить мальчишку тому, чему не учат в школах и институтах. Сейчас, с пеленок, пока педагоги не изуродовали ему мозги. Отдай сейчас. Второго шанса человечество может ждать еще миллионы лет.

— Ага, — согласилась графиня, — вот я и говорю, бери крошку Эрни и скажи спасибо!

— Ты не поняла ничего!

— Не надо!.. Крошка — такой же сын инохронала. Его тоже в этом мире не ждали.

— Чей сын?

— Какая нафиг разница? Просто научи его работать с дольменом, и ты убедишься: малыш — тот человек, который тебе нужен.

— Дура ты, ваше сиятельство! — огорчился Оскар.

— Как хочешь!

— Ты погубила в себе все разумное! Все, что отличало тебя от курицы, ушло прахом! Мира, зачем ты сделала с собой это? Ради молокососа, который играет в теннис? Он заменил тебе весь мир и даже саму себя? Зачем ты торчишь в этом форте?

— Узнаю слова Жоржа…

— Потому что он прав.

— Он поручил тебе вытащить меня отсюда?

— Как будто я без него не знаю, что с тобой делать? Как будто я без него не догадался, чем ты здесь занимаешься. Об этом мы мечтали, когда продирались с тобой через лес и ни на что не надеялись? Вспомни, как ты хотела жить. Вспомни, для чего ты хотела…

— Оскар, я не могу покинуть форт. У меня контракт.

— Дурь у тебя в голове. Мирка, если ты увлечешься такими играми, ты не сможешь жить в реальном мире уже никогда.

— А я уже не могу. Разве ты до сих пор не понял?

— Сколько сезонов ты здесь отыграла?

— Не важно. Важно то, что я в принципе больше не могу жить в человеческом мире.

— Но почему?

— Потому что я не верю в человеческий мир. Это не мир, а игра в режиме нон-стоп, где я пешка, которая ничего за себя не решает. Здесь у меня хотя бы есть паузы между партиями.

— В человеческом мире ты всегда была королевой.

— Для тебя, но не для того, кто стоит над доской.

— С «автором» я разберусь. А ты вернешься со мной на большую землю.

Когда юноша с книгой вновь явился на верхний ярус, на него никто не обратил внимания. Он потоптался вокруг стола, подошел к Мирославе и сверху вниз взглянул на ее сердитого гостя:

— Хочешь, — предложил он графине, — я выкину его за борт?

— Чуть позже, — ответила Мира.

— Ну, так ты меня тогда позови. Я буду заниматься в библиотеке.

Предложение прозвучало по-русски и достаточно внятно, чтобы Оскар мог расслышать каждое слово. Чтобы подчеркнуть презрение к сомнительным отношениям между графиней и крошкой, Оскар никак не отреагировал на угрозу. Юноша с книгой немного постоял над столом, но ничего интересного не увидел.

— Я здесь, недалеко, — напомнил он, прежде чем удалиться.

— Ревнует, — заметил Оскар. — Он меня зарежет на первом уроке.

— Когда он узнает, кто ты, умрет от счастья.

— Приятно, что вы сплетничали обо мне. Но я не могу обещать, пока не оценю его уровень. Может, для начала ему почитать учебники средней школы?

— Как скажешь. Оскар, он способный малыш, но я хреновый наставник. Мало того, что я два на два не могу помножить без ошибки, у меня еще и терпения не хватает. Чему я его научу? Дохлым языкам, которые вряд ли пригодятся? Здесь одни схоласты да Густав. Что толку, что ребенок освоил навигацию и может управлять большой лодкой? На флоте ему не работать. Представь, если он загонит в дехрон нагруженный танкер. Еще и посадят. Крошке нужно учиться работать башкой, а личности, как ты и Гурамов, в форте нечастые гости. Я хватаюсь за любую возможность. Возьми его во Флориду и как следует поучи. Он такой же человек без судьбы, как сын Макса, даже лучше, потому что я его таким сделала. Я сама его лишила судьбы.

— Кого-то мне напоминает твой «малыш», только не пойму, кого.

— Он напоминает тебе человека, с которым ты проживешь лучшие годы жизни. Оська, тебе ведь нужен сын. И сын, и ученик, и друг, соратник, единомышленник…

— Поговори с Гурамовым насчет Лизы.

— Гурамов мне голову оторвет.

— Девчонка загибается от транквилизаторов, бьется головой о стены… Мира, очнись! Кто говорил, что она тебе, как дочь? Кто довел ее до такого безумия?

— Хорошо! — согласилась графиня. — Я же не сказала, что не буду говорить с Гурамовым. Я сказала, что боюсь его до смерти.

Когда «Рафинад» высадил на пристань господина Гурамова, была глубокая ночь. Ни одна звезда не освещала черного космоса. Яхты ушли. Только маячок изумрудного цвета качался на мачте, обозначая грань между морем и небом. В форте стояла тишина, но факела на стенах напоминали о присутствии жизни в этом ужасном месте.

Эрнест вошел в библиотеку и удивился, заметив Миру и Оскара. Старец с орлиным носом и гордо поднятой головой возник на пороге.

— В чем дело? — спросил он.

Его голова задралась еще выше, а острый кадык кинжалом выпятился в сторону непрошеных посетителей.

— Ашот Гургенович, мне надо с вами поговорить, — сказала графиня.

Гурамов посмотрел на часы.

— Если не ошибаюсь, сейчас время зачета.

— Да, но…

— Прошу покинуть аудиторию всех, кто не будет сдавать зачет.

Графиня пошла на выход. Оскар последовал за ней. Когда дверь библиотеки закрылась, оба испытали облегчение.

— Если б ты знал, как я его боюсь, — повторила графиня. — Давай отойдем, не стой под факелом, с них капает всякая гадость, — она увела товарища в тень и усадила на лестнице.

— Хочешь, поговорю с ним сам? — предложил Оскар.

— Не знаю. Конечно, жить мне не надоело, но и тебя потерять не хочется. Ты же не пациент клиники Копинского.

— Потому что ко мне не ходят стрелки.

— Да… Интересно, сдаст малыш свою химию? Если не сдаст, мне влетит дважды.

— Жаль твоего малыша, но сдать за него химию я не смогу.

— Малышу на Гурамова наплевать. Для него он просто алхимик. Знаешь, когда я рассказала вашу с Валерьянычем историю, малыш прослезился. Он часто просит меня рассказать ее снова, и каждый раз плачет.

— Зачем? — удивился Оскар.

— Он считает, что обращение «Учитель», это так трогательно. Знаешь, что он сказал мне однажды: «Если в моей жизни появится человек, которого я смогу называть Учителем, я буду счастлив, а если когда-нибудь так назовут меня, я буду считать, что не зря прожил жизнь». У них с Гурамовым хорошие отношения, но Учителем он его не зовет.

— Ничего трогательного наша с Валерьянычем история не подразумевала, — признался Оскар.

— Там была история?

— А я тебе не рассказывал? У нас в интернате был физрук, — Оскар улыбнулся, — эстонец. Бывший боксер. Так вот, у них принято обращаться к учителям не по имени отчеству, а говорить «учитель» и называть фамилию. Имечко у него было то еще, а отчества не было вообще. То есть, у эстонцев опять же не принято обращаться по отчеству. Мы звали его просто Учитель. Потому что Учитель Тикс было как-то уже чересчур.

— Я не знала.

— Мне казалось, ты знаешь обо мне все. Между прочим, классный был дядька. Пожалуй, он единственный из учителей не боялся звать домой всех подряд, не только любимчиков. Его жена кормила нас пирогами. Тогда я впервые подумал, что жизнь — это не одна сплошная общажная дедовщина. Это может быть даже приятно. Так вот, к сведению сентиментальных мамаш и впечатлительных малышей: когда я познакомился с Натаном Валерьяновичем, он мне сразу напомнил Тикса. Даже внешне они похожи. Пару раз оговорился случайно, Учителем назвал, а он ничего… отреагировал с пониманием, как будто почувствовал, как мне это надо. Для меня действительно тогда было важно, кого-нибудь называть… не по имени-отчеству.

— А что сейчас с твоим Тиксом?

— Почему моим? Я никогда не ходил у него в любимчиках, и он не стремился меня усыновить. Просто каждый раз, когда я с кем-нибудь дрался, Тикс поднимал меня за шиворот и внушал: «Тебе, — говорил, — Оскар, надо беречь свою голову, и тренировать мозги, а не удары в челюсть. Так что, иди и учись». Потом они с женой уехали, но я не очень расстроился, потому что заканчивал школу. Кто-то из наших ему писал, а мне как-то было неловко. Я подумал, что если не поступлю, возьму адрес, поеду… чтобы жить с ним в одном городе. Мне тогда было все равно куда ехать. Нигде особо не ждали. Скажи своему «малышу», что для меня слово «Учитель» все равно, что «отец». Я ведь представить себе не мог, что это такое, обратиться к кому-нибудь словом «папа».

— Ты б и не смог. У тебя был шанс обратиться к кое-кому словом «мама». Ты бы скорее к Розалии Львовне так обратился.

— Мадам Ушакова сама отказалась признать меня.

— Фигня это все.

— Что же я, не общался с ней? И до ее смерти общался, и после. Она уверена, что Женька ее сын и знать ничего не хочет.

— Ты сам не хочешь знать о ней ничего. Сто раз тебе говорила, что эта женщина хитрее и умнее нас. Она прекрасно знает, кто ее сын, и до смерти боится навести на тебя беду. Поэтому пристала к Женьке. И не отстанет. Бедный Женька! В этой истории он в самом глупом положении. Как я могла назвать его лишним персонажем? Он самый настоящий громоотвод для всех нас. А твоя мать — уникальная женщина.

— Я не «крошка», чтобы меня усыновлял кто попало.

— Странно, что тебя не усыновили в детстве. Умных мальчиков быстро разбирают по семьям. Ты, как сакральный кристалл, отводил от себя взгляды потенциальных родителей?

— Совсем наоборот, — признался Оскар. — Ко мне кидались в первую очередь: «Посмотрите, какой худенький, бледненький, наверно скоро подохнет». Кормить кормили, а брать в семью опасались. Кто хочет тратиться на похороны?

— Как я их понимаю. Надо быть альтруистом вроде Натасика, чтобы усыновить тебя прямо на вступительных экзаменах.

— На олимпиаде, — уточнил Оскар, — которую я, кстати, выиграл. Я сам удивился, что профессор вспомнил меня через год на вступительных. Только меня это не спасало. Сочинение надо было по любому писать. Вот я и написал… На два с плюсом.

— И что?

— Пошел забирать документы, зашел к нему попрощаться, а Натан Валерьянович курил на кафедре и был уверен, что я поступил.

— А потом?

— Потом он пошел к ректору и сказал: «Если не возьмете этого парня, то и мне здесь нечего делать». Так мне первый раз в жизни по-настоящему повезло. Именно в этот день, а не тогда, когда я был зачат полоумной теткой от товарища по борьбе. Второй раз мне повезло, когда я встретил тебя, потому что… не знаю, кто бы еще меня заставил заниматься тем, чем я сейчас занимаюсь. И теперь, если ты отдашь мне ребенка Копинского, буду считать, что мне повезло в третий раз.

— Не знаю, почему ты не хочешь взять крошку. Эрни ничем не хуже.

— Мне нужен ребенок Копинского, а тебе нужно время, чтобы смириться с этим.

— Нет, Оська! Малыш — именно то, что надо.

— Кто отец твоего алхимика?

— Такой же инохронал, как Копинский, как ты, как я… Он не то, что человек без судьбы… он, можно сказать, самой судьбою вышвырнут из нашего веселенького романа.

— Кто отец, я спрашиваю? И кто его мать?

— Господи! Какая разница, будешь ты знать их имена или нет?! Крошка рос в форте и этим сказано больше, чем метрикой.

— Как он у тебя оказался?

— Случайно. Ну, хочешь, я упакую его в подгузник? Будет проявлять тупость, отдашь в школу тенниса. У вас во Флориде классная школа тенниса, а у парня — талант. Проверено. Малыш просто создан для спорта и тренируется с удовольствием.

— Издеваешься… — пришел к выводу Оскар, и воздух вздрогнул от лязга дверных петель. Пламя факела дернулось. Тень легла поперек коридора. Крошка Эрни вышел из библиотеки и осторожно заглянул под арку.

— Опять спрятались? — спросил он. — Зайдите. Ашот Гургенович ждет.

— Сдал? — поинтересовалась графиня.

— Я сказал ему о проблеме, чтобы ты не тряслась.

— Что сказал?

— Что ты напоила вакциной девочку.

— Кто тебя об этом просил?

— Иди… Лучше оба идите, — добавил малыш, немного подумав.

Гурамов действительно ждал. Сидел у окна, задрав нос к потолку, и нервно постукивал пальцами по учебнику.

— Сколько человек принимало препарат? — спросил он. — В каких дозах?

— Двое, — ответила Мира. — Вторую девицу уже отправили далеко, а Лиза наша теперь бесится. Мне кажется, ее подруга сильно доминировала и подавляла девчонку.

— Лиза убегала из дома, — добавил Оскар, — выполняя приказы подруги. До вакцины за ней такого поведения не замечено.

— Не в таких масштабах, — уточнила графиня. — Раньше она от скуки по соседям бродила, а теперь лезет туда, где молодой девице совершенно нечего делать. Нервная стала, начала писать стихи и ненавидеть человечество, к которому раньше относилась терпимо.

— Кто вторая персона? — спросил Гурамов и посмотрел на Оскара.

— Инохронал, — коротко ответил он. — Пришелец. Похоже, что девочка работала на разведку. Может быть, есть способ нейтрализовать действие вашей вакцины?

Гурамов воззрился в узкую щель окна, за которым не было видно ни моря, ни неба. Только непроглядная темь. Такая черная, что казалось, утро в этом мире никогда не наступит. На мгновение в библиотеке воцарилась пауза, в которой слышен был даже шелест огня.

— Что было написано на таре с вакциной, которую вы получили?

— Ничего, — ответила Мира. — Это был аптечный пузырек с запечатанной крышкой.

— Объем?

— Как стопарик для водочки.

— Цифры на банке стояли?

— Кажется, стояла какая-то дата, но я не помню, какая. Жидкость была похожа на йод.

— Последней партии, значит… — Гурамов задумался. — Значит, очищенный… В каком соотношении разбавляли глюкозой?

— Сахарной водой, — уточнила Мира. — Два литра на пузырек и четыре столовые ложки сахара, как в инструкции.

— Юный граф! — обратился Гурамов к ученику. — Вы слышали? Потрудитесь изложить ваше мнение.

— Я бы отменил транквилизаторы, — подал голос малыш, — и ввел пациента в состояние гипнотического сна или искусственной комы.

— Далее, ваши действия?

— Сделать анализ. Если процент инородных включений упал до критических показателей, я бы рекомендовал переливание крови. Несколько процедур. Потом повторил бы анализ.

— Если ремиссии не происходит?..

— Тогда… надо делать снадобье, которое блокирует действие очищенных участков мозга.

— Возьмите бумагу и напишите нам рецептуру.

Юный граф составил список из пяти ингредиентов, но Гурамов, едва взглянув, покачал головой.

— Потрудитесь написать классической латынью и найти аналоги, с помощью которых ваше снадобье изготовят в европейской аптеке.

На эту задачу юный граф затратил времени несравнимо больше. То ли подзабыл латынь, то ли сомневался в названиях препаратов. Юноша торопился, но Гурамов терпеливо ждал, глядя в окно.

На готовый рецепт наставник взглянул свысока и вручил графине.

— Понятно, что нужно сделать?

— Спасибо.

— Теперь оставьте нас, Мирослава. Его сиятельство присоединится к вам позже.

В этот раз графиня вышла из библиотеки, потупив взгляд, и быстро нырнула в тень. Даже в темноте она старалась не смотреть на товарища, который сверлил ее вопросительным взглядом.

— Да, он мой сын, — подтвердила графиня.

— Не ври мне, Мирка! Лучше молчи, но не ври! Я сыт по горло твоим враньем!

— Мне пришлось его усыновить. Так получилось. Но к ребенку Копинского это никакого отношения не имеет.

— Об этом я буду говорить с крошкой-графом. Он выйдет, и ты представишь меня ему.

— Неизвестно, когда он выйдет. Неизвестно, куда… Хочешь, я представлю тебя Крокодилу! Тебе понравилось пиво, которое сварил Крокодил? Гурамову очень нравится. Он без бочонка из форта не уезжает.

— Не заговаривай зубы.

— Хорошо, с Драным тебя познакомлю. Драный — фанат компьютерных игр. Каждый раз, когда он хорошо наиграется, ходит в синяках и царапинах. А однажды его проглотил виртуальный кит. Что было! У Драного по всему телу язвы и ожоги от желудочного сока. Не знали, чем мазать. Самые настоящие волдыри. Палач натер его змеиным клеем, и с Драного опять слезла шкура. Пойдем, по ночам все внизу, пиво пьют, байки травят. Они тебе точно скажут, что я не прячу младенца.

— Иди. Мне надо понять, на кого похож «крошка», потому что эта история дурно пахнет.

— Тогда пойдем ко мне, я устрою тебя на ночлег.

— Я не сдвинусь с места, пока не поговорю с «малышом».

— Ну, сиди, — согласилась графиня. — Только не спускайся на площадь. Надоест — позови охранника, он проводит.

Графиня ушла, и Оскар не взглянул ей вслед. Он сидел под дверью библиотеки, пока не понял, что его часы встали, а он понятия не имеет, что нужно сделать для того, чтобы наступило утро. Оскар сидел так долго, как не длится ни один экзамен, а когда открыл дверь, библиотека оказалась пустой. Он вошел в помещение с черным от копоти потолком, но не нашел никого, ничего, кроме горелой бумаги. Оскар вернулся в коридор и побрел наугад. За каждой дверью его ждала пустота. Рыцарские доспехи, расставленные караулом, оказались пусты. Он обошел этаж, спустился на площадь, заваленную столами и стульями. По каменным плитам стелился туман. Оскар почувствовал себя последним пассажиром затонувшего корабля и присел на сломанную скамейку, чтобы головокружение не свалило его.

По прошествии времени Оскар не помнил, где бродил и при каких обстоятельствах потерял сознание. Молодому человеку казалось, что он упал со стены. Что какая-то сила затянула его на башню и шлепнула как теннисный мяч. Он летел стрелой через океан и вращался в полете, пока не наткнулся на рыбацкую сеть, а когда очнулся, над фортом светило Солнце.

— Только самоубийцы ходят ночью по площади! Самоубийцы и дрессировщики! — услышал он голос Эрни. Сетка качнулась под его телом. Мокрое полотенце легло на лоб. — Тебя могли растерзать!

— Разве мы перешли на «ты»?

— Ну, прости меня, я не знал! Я думал, тебя прислал Зубов, чтобы вытащить Мирку из форта. Он всегда кого-нибудь присылает, но я никого из них со стены не кидал. Ты сам свалился. Зачем? Соскучился ждать? Запомни, если хочешь ездить к нам в гости: приличному человеку ночью лучше лежать в постели.

Оскар приоткрыл один глаз и понял, что на верхнем ярусе ночью бушевал ураган, а может быть, резвились пьяные крокодилы. Ограждение корта было свалено. Копья разбросаны, теннисная сетка порвалась и образовала новый флаг неизвестного государства.

— Ты будешь меня учить? — спросил он.

— Нет, ты меня будешь. Ты ведь приехал за мной!

— Я приехал совсем за другим человеком.

— Тебе кажется. Людям часто кажется то, чего нет. И никто не знает заранее, зачем едет в форт.

— Что еще мне кажется? — спросил Оскар, прислонясь больной головой к холодному рыцарскому копью. Он взглянул в глаза человеку, уверенному, что мир принадлежит ему одному: черные, бессовестные глаза, открытые до самого дна…

— Мирка сказала, что ты ей не веришь. Спроси меня и узнаешь правду: я — человек, который нужен тебе. Ты — человек, который нужен мне. А те, кто ходит ночью по площади — не нужны даже голодному ящеру.

— Зачем я вам нужен?

— Мы хотим, чтобы ты объяснил, как устроен наш мир.

— Мой друг… Этого тебе никто объяснить не сможет.

— Мирка сказала, ты знаешь, — обиделся юный граф.

— Наши с тобой миры слишком разные. Сегодня я объясню тебе законы механики, завтра ты придешь на урок с пустой головой, а послезавтра заявишь, что знаешь физику лучше меня…

— А как ты хотел? Ведь это физика времени!

— Да, не алхимия. Эта наука сделана из противоречий.

— Люди тоже сделаны из противоречий. Я никогда не буду ученым, не открою новых законов, как ты, ничего не изобрету, потому что моя голова устроена не для этого. Но я хочу понимать, как устроен мой мир, и не верю учебникам физики, потому что там сплошное вранье.

— Неужели сплошное?

— Ты сам однажды сказал…

— Видел свалку в углу библиотеки? — спросил Оскар. — Неугодные книги, приготовленные для сожжения…

— Не только, — добавил граф. — Угодные тоже жгут. Наша инквизиция одинаково ненавидит любые книги, потому что все они не идут человеку на пользу.

— Зайди туда лет через пятьдесят и поройся в куче. Обязательно найдешь учебник по физике времени, написанный мной.

— Как же ты напишешь учебник без ученика? Для кого ты его напишешь?

— Было бы тебе лет семь, малыш, можно было бы с тобой повозиться. Но ты уже вполне сформированный дурень. Я ничему не могу тебя научить, могу только открыть одну тайну, если захочешь, — предложил Оскар и заметил, что малыш напрягся. — Я понятия не имею, как устроено мироздание. И если начну объяснять, только больше запутаюсь. Задай этот вопрос Гурамову.

— Что ты, Оскар! Гурамов изучает человека. Это такая малость по сравнению с тем, что изучаешь ты.

— Один мой знакомый Ангел утверждал, что человек — это больше, чем все разумное мироздание. Разве он не был прав?

— У Ангелов своя правда, у нас своя. Мы — люди, и правда в том, что мы нужны друг другу. Разве ты сам не почувствовал это? Разве ты пришел в форт не потому, что тебе нужен другой человек?

— Мне нужен ребенок, которого увезли из Флориды. И если ты скажешь, что понятия не имеешь, где он, я никогда не смогу тебе доверять.

— Имею, — не стал лукавить граф, но покраснел и опустил ресницы.

— Тебе придется рассказать, если конечно, ты рассчитываешь на взаимную откровенность с моей стороны.

— Но если я расскажу, то предам человека, который мне дорог. Ты первый назовешь меня гадом.

— И как мы выйдем из этого противоречия?

— Я знаю как, — придумал граф. — Давай, ты не будешь меня расспрашивать о ребенке. Ты же старше меня и мудрее, поэтому должен понять, что справедливость превыше наших желаний. Ребенок обрел отца, который долго о нем мечтал, и очень ждал его появления. Ждал как никто, потому что этому мальчику сам Ангел напророчил стать великим звеном, связующим мир земной с миром небесным. Никто не имеет права лишить человека того, что ему предназначено… Ну? — После короткой паузы крошка-граф посмотрел в глаза своему собеседнику. Он надеялся найти понимание, но почувствовал, как железные ворота захлопнулись перед ним и ощетинились копьями. — Ну?.. — повторил граф с тревожной надеждой. — Оскар, ты должен понять…

— Да, — согласился Оскар, поднялся на ноги и хлопнул юношу по плечу. — Понял. Прощайте, ваше сиятельство. Приятно было поговорить!

— А я? — удивился граф.

Оскар спустился на галерею и не заметил графини. Он направился вниз, ускоряя шаг, и не придал значения тому, что графиня идет за ним.

— Стой… Куда разогнался? Я могу узнать, что случилось?

— Сговорилась с Копинским против меня и думала, я не узнаю? Долго надеялась морочить мне голову?

— Что? Я сговорилась?

— Хватит! — сказал Оскар и обернулся. — Ты знаешь, Мира, я многое от тебя терпел! Я прощал тебе то, что не простил бы никому, но моему терпению есть предел! — Он продолжил спуск, графиня последовала за ним.

Не особенно церемонясь, Оскар преодолел площадь, все еще заваленную остатками пира, и отпихнул охранника, преградившего путь.

— Оскар! — крикнула графиня, когда молодой человек ткнулся в запертые ворота. — Я могу узнать, в чем ты меня обвиняешь?

— Ты предала меня, кукла. А хуже всего, что никому другому я не доверял так, как тебе.

— Ты считаешь, что я тебя предала?

— Как еще назвать сговор за моей спиной? Сговор с тварью, которого я человеком не считаю! Я только не понял, зачем ты так со мной поступила? Боишься меня? Зря… Именно тебе, Мирка, как раз не стоило меня бояться. Может, тебе нужны деньги? Сколько? Интересно знать, за какую сумму ты меня продала? Надеюсь, хватит на веселую жизнь, к которой приучил тебя Ханни! — Оскар пнул железную дверь. — Прикажи ему, пусть откроет.

— Ты всерьез решил, что я сговорилась с Максом против тебя?

— А ты решила отделаться от меня сказками? Собиралась вечно меня за нос водить? Кем ты меня считаешь, графиня? Кем вы с Копинским меня считаете?

— Убирайся отсюда, — спокойно ответила Мира, — убирайся из моей жизни и имя мое забудь. Выпусти… — бросила она охраннику, и ворота упали в ночь, словно вовсе не было дня.

Оскар готов был убраться куда угодно, но не нащупал твердь под ногами. Он не был уверен, что стоит на земле, а над ним — беззвездное небо. Он не видел ни пристани, ни линии горизонта, но, сделав над собой усилие, шагнул вперед. Шагнул, чтобы снова замереть, потому что глаза еще не отвыкли от света. Он не видел совсем ничего, словно Черная дыра возникла на месте Вселенной.

— Иди на маяк, — сказал охранник и указал рукой в сторону пристани. — Иди и больше не возвращайся.

Изумрудный глаз «Рафинада» пробился из пустоты, и Оскар почувствовал себя на краю могилы. Меньше всего на свете ему хотелось идти туда, где жизнь не имеет смысла. Он понял, что нечаянно умер и все последующие годы ему придется прикидываться живым.

Он побрел на маяк, с каждым шагом теряя надежду на чудесное воскрешение, но на подходе к причалу детский крик вернул его к жизни.

— Оскар! — мальчишка выбежал с факелом в руке, и Оскар с ужасом узнал в ребенке юного графа. — Подожди меня!

— Вернись! — крикнул Оскар, но мальчишка несся, как сумасшедший, и не остановился, пока не шлепнулся на песок.

Он быстро встал, поднял факел и отряхнул коленки. Его заплаканное лицо опять напомнило что-то…

— Оскар, я еду с тобой во Флориду! Меня тоже задолбала такая жизнь. Я тоже здесь ни дня не останусь.

— Вернись к Мирославе!

— Она меня больше всех задолбала! Я все решил и еду с тобой!

— Еще раз скажешь такое про мать — по шее получишь, — предупредил Оскар, но мальчишка не отцепился. Он обогнал его и первым вбежал на трап. — Слышал, что я сказал? Или позвать Крокодила?

— Нет, я поеду с тобой! Я решил!

Оскар стащил «крошку» с трапа, но тот вцепился в канат. Факел шлепнулся в воду, зашипел, погас в глубине, и кромешная темнота вернулась в мир, на мгновенье освещенный глазами ребенка.

— Да что это за наказание!.. Я сказал, немедленно возвращайся домой! — Оскар оторвал малыша от каната и удивился, сколько силы в этом упрямце.

— Ты не бросишь меня здесь одного!.. Я несчастный сирота! Никто меня не любит! Никому я не нужен! — закричал мальчишка, и терпение Оскара лопнуло.

— Ты сейчас же вернешься в форт, несчастный гаденыш! — приказал он и оттащил крошку-графа от трапа. — Иначе я спущу с тебя портки и выпорю прямо здесь!

— Нет!

— Вернешься, потому что кто-то из нас двоих должен остаться! Я уже не могу, а ты еще можешь! И не вздумай повторить мою глупость!

— Нет! Я решил!

— Пойми своей глупой башкой: твоя мать — самое дорогое, что у меня осталось в этом убогом мире! Она — все, что у меня есть! И только ты, маленький тупой ублюдок, можешь удержать ее на земле! Не будет тебя — не будет ее! Разве ты не понял? Разве не догадался, зачем она хочет отправить тебя во Флориду? Если ты ее бросишь — я просто тебя убью… — сказал Оскар. Сказал и, не дождавшись ответа, швырнул мальчишку в руки подоспевшей охране.

В последний момент, он понял, на кого похож юный граф. Понял и успокоился, потому что данное сходство не проливало свет ни на один из мучавших его вопросов.

Глава 4

Видение повторилось на том же месте при схожих обстоятельствах. Натан Валерьянович не удивился. Он выгрузил из багажника сумку с детскими вещами, поставил на тротуар и увидел человека в зеркальных очках.

— Тебе не нужна машина? — спросила Алиса отца.

— Нет, не нужна.

— Тогда я возьму ее на выходные.

— Возьми.

Белый автомобиль съехал на проезжую часть, скрылся из вида, а человек в очках продолжил стоять на бульваре.

— Оскар, — робко спросил Натан, опасаясь, что видение растворится.

Человек огляделся, убедился, что машин нет, и пошел через дорогу ему навстречу. Только обняв ученика, Натан поверил, что не сходит с ума.

— Наконец-то, — с облегчением вздохнул он, — мы ждем тебя с начала сентября. Где ты был? Почему не звонил? Где твои вещи? Если остановился в гостинице, Розалия Львовна обидится.

Розалия встретила гостя с Левушкой на руках.

— Где ж твоя красавица Мирослава? — спросила она с хитрой ухмылкой. — Что ж не приехала на нас поглядеть? Мы растем! Посмотри… — она повернула сонного Левушку лицом к гостю, — на кого мы похожи?

— На Машку, — немедленно засвидетельствовал гость. — Так же уши торчат.

— Ничего, — Розалия погладила сына по ушам, — волосы отрастут — торчать перестанут. Ну, что ж… передавай привет своей королеве. Она нам телефончик свой не оставит на всякий случай?

— Она никому телефончиков не дает.

— А то бы заехала. Что ж так? Не совсем же… чужие люди, — Розалия Львовна только что выписалась с сыном из больницы и не находила себе места в квартире. Она укладывала Левку в кроватку, бралась готовить обед, потом бросала все и опять ходила по комнатам с ребенком на руках. Левка сердито и сосредоточенно смотрел вокруг. — Передай ей, этой вертихвостке… — начала было Розалия, но вдруг запнулась и передумала. — Привет от нас передай. Скажи, что у нас все нормально, все хорошо…

Лев Натанович первым не выдержал суеты и уснул на руках у матери. В доме воцарилось спокойствие. Розалия Львовна ушла на кухню. Натан в свою очередь, запер дверь в своем кабинете.

— Да, — согласился он с учеником, выслушав доводы, — мне самому показалось ее поведение странным. Мира мне сделала предложение, к которому… не знаю, как относиться. «Хотите сына? — спросила она. — Родится шестая дочка, оформите их как близнецов и никакой бюрократии». Конечно, я удивился, но, немного подумав, сказал, что не против усыновить мальчика, только об этом нужно разговаривать с Розалией Львовной. Ее слово решит вопрос окончательно.

— Она привезла ребенка сюда?

— Нет. Я приехал за ними в аэропорт, но рейс посадили в Варшаве. То ли из-за погоды, то ли по техническим причинам. Продержали сутки, вместо обещанных двух часов. С тех пор Мирослава ни разу не позвонила и не ответила на звонки. Когда самолет все-таки приземлился в Москве, ее среди прибывших не было. Я обращался в справку, звонил в аэропорт, где задержали вылет, надеялся что там, в гостинице, запомнили женщину с грудным младенцем. Я волновался. Даже поговорил с Розалией Львовной на случай, если Мира объявится. Как ни странно, Розалия согласилась. Тем более… что мы долго ждали мальчишку. Девочки взрослые. Малыши бы прекрасно росли вдвоем, но Мира не появилась.

— М… да, — вздохнул Оскар. — Все-таки она везла его вам. Надо ж было сломаться самолету именно над Варшавой.

— Возможно, ее решение было спонтанным.

— Ее это не оправдывает, Учитель! Каким бы ни было решение, она должна была предупредить.

— Не огорчайся. Родной отец для ребенка все-таки лучше. Кем бы он ни был.

— Был у меня один враг. Теперь будет два.

— Мира никогда не будет твоим врагом.

— Этой дамы для меня больше не существует, — заявил Оскар. — А благодаря ее хлопотам, у меня одним врагом больше: старший отращивает глаза, младший сил набирается. Именно так, Учитель. Копинский не смог со мной справиться, для этой цели он вырастит сына.

— Не знаю, не знаю…

— Одно хорошо — у меня есть время подготовиться. Теперь я, по крайней мере, знаю, чего ожидать.

— По-человечески Мира поступила правильно, и мы должны смириться с ее решением.

— Но зачем она это сделала за моей спиной? Перестала мне доверять? Что произошло между нами?

— Не знаю, Оскар. Это ваши с ней сложные отношения, которых я никогда не мог понять. Останься, отдохни. Море еще теплое, погода хорошая.

— Я сыт по горло морем, Учитель. Если я не найду оправдания ее поступку, я не знаю, как мне жить дальше. Мне надо понять, что я сделал не так? В чем провинился? Непочтительно обошелся с Эккуром? Почему она не сказала сразу, что будет всю жизнь меня ненавидеть за это? Мне казалось, что мы всегда понимали друг друга! Учитель, я же ей доверял, а она считала меня подонком. Она всю жизнь считала меня подонком?

— Что ты, Оскар! Какие глупости! Ты просто устал. Тебе надо хорошо отдохнуть и вернуться к работе, потому что работа лечит лучше любого лекарства.

— Зачем, Учитель? Зачем мне все это? Я ведь только ради нее… а теперь эта дрянь пьет пиво с Копинским и надо мной смеется.

— Не знаю, о ком ты говоришь, — качал головой Натан. — Мирослава не тот человек… Поверь мне, Оскар, все-таки я немного разбираюсь в людях. В этой истории много непонятного, недоговоренного, нелогичного. И ты наверняка торопишься с выводами. Вот увидишь, все еще прояснится. А сейчас тебе нужно успокоиться. Просто успокоиться и подумать. Сейчас… — сказал Натан и вышел из кабинета.

— Не надо считать меня наивным, Учитель! — крикнул Оскар вослед, но вспомнил, что Левка спит и взял себя в руки.

Оставшись один, Оскар выглянул на балкон и увидел пейзаж, который много дней стоял перед глазами Учителя, но в отличие от Натана его взгляд привлек не бульвар, а молодой человек, который вдруг обернулся, осмотрелся по сторонам, и Оскар вздрогнул. Он увидел юного графа, который заблудился в городе и приставал к случайным прохожим. На плече у графа висел рюкзак, лицо прикрывала кепка, а поношенная одежда выдавала паломника, нашедшего оазис после долгих скитаний в Иудейской пустыне.

— У вас есть запасной выход, Учитель? — спросил Оскар, когда профессор вернулся.

— За тобой кто-то гонится?

— Не хочу его видеть.

Учитель подошел к балкону.

— Кто он?

— Бесцеремонный тип. Перейдет на «ты» раньше, чем познакомится с вами.

— Что же… К такого рода фамильярности я здесь привык.

— А потом согласится пожить в вашем доме раньше, чем вы пригласите.

— Хорошему человеку в любом доме рады. Если он ищет нас, почему не пригласить его? Вы знакомы?

— Граф Виноградов, собственной персоной, — представил Оскар.

Мимо проходящая барышня указала графу на дом и даже разговорилась с ним, заулыбалась, принялась кокетничать. Оскар получил минуту на размышление.

— Пожалуй, я спущусь к нему сам, — решил Натан.

— Подождите. Интересно, что он будет делать.

— Что тебе известно об этом мальчике?

— При мне сдавал зачет по алхимии. Владеет латынью, французским языком и теннисной ракеткой. Верит, что в учебниках физики написаны только глупости. Однако в любой момент может поменять возраст и разучиться читать.

— Блуждающий инохронал, — поставил диагноз Боровский. — Если этот человек вырос в форте, иначе и быть не может. Возможно, ему нужна наша помощь.

— Понятное дело, нужна.

— Я могу поговорить с ним? Зачем он ищет тебя?

— Боюсь, что он ищет вас, Учитель.

— Тогда тем более стоит его пригласить.

— У меня нет никакого желания с ним общаться.

— Не всегда нужно думать только о своих желаниях, Оскар. Нужно выслушать человека, который, наверняка прошел долгий путь. Останься, поговори с ним.

— Не могу. Не хочу ни вранья, ни иллюзий. Никаких воспоминаний о форте!

Молодой граф тем временем не на шутку увлекся девицей, и сделал попытку ее обнять. Девица не возражала. Оскар получил на размышление еще минуту.

— Этот человек вырос в дехрональной среде, — рассуждал Натан. — Не просто вырос, но выжил, и, вероятно, не потерял рассудок. Оскар, может быть, он тебе нужен больше, чем мы ему.

— Мне больше никто не нужен.

— Если ребенок, которого ты искал, действительно потерян для исследований, то почему не попробовать? Мирослава, вероятно, знает, о чем говорит. Почему нет?

— Потому что я больше не собираюсь заниматься кодировкой дольменов. Все! Тема закрыта.

— Помнишь, Илья Ильич Лепешевский нам говорил: каждое значимое событие, каждая ключевая персона, сколько-нибудь влияющая на нашу реальность, имеет дублера. А то и нескольких, в зависимости от важности задач, которые перед ними стоят. Конечно, он, как историк, по-своему понимает процесс, но ведь это понимание не противоречит нашим с тобой выводам. Помнишь, Илья Ильич доказывал, что перед возникновением христианства было, как минимум, пять претендентов на роль мессии? Многие научные открытия были сделаны одновременно несколькими людьми, независимо друг от друга. И такие примеры известны. Может, сама судьба нам предлагает замену?

— Мне нужен человек без судьбы. Что тянется за этим парнем — не знаю. К тому же, не сомневаюсь, что господа Виноградовы затеяли против меня плохую игру.

— Нет! — возразил Натан. — Поверь мне, Оскар! Если хоть немного мне доверяешь, поверь на слово, Мира не такой человек.

— Да, — согласился Оскар, — не тот человек, за кого себя выдает.

— Давай пригласим этого мальчика в дом. С чем бы он ни пришел, лучше узнать от него, чем гадать и таить обиду.

Гость повернулся лицом к балкону и продолжил общаться с девушкой. Он уже забыл куда шел, и даже не старался прикрыться кепкой. Он уже искал в окрестности заведение, где можно провести время с подругой.

— Удивительно знакомое лицо, — отметил Натан. — Если б не знал, что вижу этого человека впервые, вспоминал бы сейчас…

— Эффект «знакомого лица» — первый признак инохронала будущего, — напомнил Оскар. — Нашего с вами будущего. Я мучился тем же ощущением, пока не понял, в чем дело. Это игра, Учитель. Пусть они считают меня идиотом и сволочью, но я не позволю им лезть в вашу жизнь.

— Я пока еще сам решаю, кого пускать в свою жизнь, а кого не пускать, — заметил Натан, и направился к двери.

Граф Виноградов не торопился в гости. Он продолжал беседовать с девушкой и, заметив Боровского, растерялся.

— О! — воскликнул граф. — Натан Валерьяныч?..

Наваждение затуманило разум профессора. Он не видел ничего, кроме черных глаз незнакомого человека. Все, что окружало эти глаза, вдруг провалилось в туман, лишило его опоры и равновесия. Натан Валерьянович понял, что ему стало плохо, когда молодой человек подхватил его и усадил на скамейку. Оскар пулей примчался к месту события, но худшего не случилось. Боровский уже пришел в себя и отчетливо различал бульвар.

— Что, Учитель? Надо вызвать врача!

— Не надо, — ответил Натан и поглядел на графа. — Вы точно никогда у меня не учились?

— Только сильно мечтал, — признался Эрнест.

— Откуда я знаю вас?

— Наверно… — предположил молодой человек, — я мечтал слишком сильно.

Появление в доме нежданного гостя всех застало врасплох. Розалия Львовна орудовала на кухне. Левка проснулся и всласть орал, пока незнакомый дядя не взял его на руки и не вынес в гостиную.

— Левка Боровский! — представил он малыша, словно кто-то не успел познакомиться.

Левка немедленно замолчал и выпучился на гостя. Розалия Львовна вышла из кухни, но, против ожидания, никого не стала ругать и сама замерла на месте, вытирая руки о фартук. Аппетитный запах обеда ворвался в гостиную вслед за Розалией.

— Вот и мамочка, — точно заметил гость.

— Давайте, возьму… — потянулась к сыну Розалия, — он наверно описался.

— Ничего похожего. Он просто потребовал к себе внимания.

Дверь комнаты тихонечко приоткрылась и Мария Натановна выглянула на шум.

— Привет Машка, — поздоровался граф.

— Привет, — ответила Маша.

— Как жизнь?

— Ты к папе или ко мне?

— Я к Оскару.

— Вот так всегда, — обиделась Маша. — Ко мне ты никогда не приедешь.

— В следующий раз я приеду к тебе, — пообещал девочке гость, — и мы пойдем кататься на яхте.

— В следующий раз! — объявил Оскар. — А теперь нам пора!

Он, не церемонясь, вытолкал графа за дверь. Маша вышла за ними на лестницу. За ней последовал Натан и Розалия Львовна с Левушкой на руках.

— А как же обед?! — растерялась хозяйка. — Нет, так дело не пойдет! Оскар, когда вы вернетесь?

Оскар вытолкнул из подъезда графа и вернулся, чтобы принести извинения. Семейство Боровских продолжало стоять на лестнице.

Лев Натанович первый отошел от оцепенения и стал реветь пуще прежнего. Розалия понесла сына в детскую. Маша закрылась в комнате, а Натан полез в карман за платком, чтобы протереть очки. Придя в себя, он постучался к Марии. Девочка сидела на полу перед телевизором и накручивала волосы куклы на бигуди.

— Маша, ты знаешь дядю, который к нам приходил? — спросил Натан дочь.

— Ну, знаю.

— Кто он?

— Какой-то артист, — ответила Маша, пожимая плечами.

— Какой артист? Как его зовут?

— Не помню, не знаю.

— И с чего ж ты взяла, что он артист, если не знаешь?

Девочка с раздражением отложила куклу.

— Ну, папа, какой ты тупой! — возмутилась она. — Откуда же я могу его знать, если он не из телевизора?

Разгневанный Оскар, ни слова не говоря, прошагал по бульвару три квартала. Он прошагал бы больше, но Эрнест не выдержал паузы:

— Обиделся, да? — спросил он. — За что обиделся? За то, что я сказал правду? Что обидного было в моих словах? Ничего обидного не было!

— Заткнись и молчи, — приказал Оскар.

Он остановил такси, и Эрнест послушно залез в машину. Он не позволил себе открыть рот, даже когда Оскар заспорил с водителем. Даже когда Оскар готов был с водителем драться, граф не напомнил о своем присутствии, только нахмурился, слушая спорщиков.

— Какой тебе порт? — злился таксист.

— Первый день работаешь, город не знаешь?

— Какие яхты? Что ты мне голову морочишь?

— Не твое дело, какие яхты! Слово «порт» понимаешь или русский язык забыл дома?

Рассерженный таксист вышвырнул ездоков из машины.

— Вон твой порт, — он указал на мачты, торчащие из-за бетонного парапета. — Иди и не морочь мне голову! Идиот!

Таксист уехал. Лицо Эрнеста приняло виноватое выражение. Оскар издалека узнал «Рафинад». Огромный и ужасный «кусок сахара» среди прогулочных яхт, был похож на айсберг, на большую белую акулу, заплывшую в домашний аквариум. Всем своим видом он нарушал физические законы природы и здравого смысла. Оскару казалось, что «Рафинад» слегка накренился на бок, потому что уперся в дно килем.

— Ты сказал заткнуться, — оправдывался Эрнест, — я и заткнулся. Не злись, лучше посмотри, что я принес, — он достал из кармана пузырек с порошком и потряс у Оскара перед носом. — Я пошел в аптеку и заказал лекарство по рецепту Гургеныча. Это еще лучше, чем то, что выписал я. Поедем к девочке, поможем ей, и, может быть, тогда ты поймешь, что я совсем не собирался тебя обидеть. Вот… дата изготовления, — пояснил Эрнест, — а это срок годности.

— Нет, меня не только таксисты в этом городе держат за идиота…

— Ну, хорошо, срок годности — это я перегнул, — принял упрек юный граф. — Я просто подумал, что ты за нее беспокоишься, и нужно поторопиться.

— Поклянись, что ты приехал ко мне, а не Натану… голову морочить.

— Клянусь! Иначе стал бы я позировать у балкона? Я рассчитывал, что ты все-таки выйдешь. Я не виноват, что Натан вышел раньше тебя.

— Тогда зачем ты пришел в его дом?

— Чтобы ты поскорей спустил меня с лестницы. Оскар, я ведь здесь стихийный инохронал на очень длинных подтяжках. В любой момент отдернусь со всеми пуговицами. Зачем народ пугать? Я вел себя так, чтобы мы скорее ушли.

— Что ты сделаешь с пуговицами?

— Отдернусь, — повторил граф. — Но я вернусь, просто мы потеряем время. Я явился к тебе сейчас, чтобы показать: я тоже что-то могу. И я не шутил, когда говорил, что мы необходимы друг другу. Не смотри на меня с укором, потому что пока еще ты ничему меня не научил. Но ведь научишь, правда? Я бы попросил Натана, но Мирка мне запретила. Пойдем на борт, ты увидишь, как классно я вожу яхту.

— Сначала я дам тебе урок хороших манер, — сказал Оскар и развернул малыша лицом к «Рафинаду». — Смотри и запоминай! Чтобы я такого бреда больше не видел! На яхте есть кнопка визуальной маскировки. Густав показал, где она находится? Или мне показать?

— Я думал…

— Если б ты подумал, то понял, что проявил неуважение к людям, которые не обязаны наблюдать абсурд. Посмотри, ужаснись и запомни, как не надо ставить лодку у пристани, — сказал Оскар, повторяя рукой наклонную линию палубы относительно горизонта.

— Да, здесь не хватает глубины для этого класса яхт, но я не хотел, чтобы ты промахнулся, когда будешь подниматься на борт!

— Не надо считать меня дураком. И выключи свой дурацкий зеленый фонарь! Как-нибудь не пропаду без него!

— Как скажешь, — согласился молодой граф.

Больше всего на свете Оскара раздражало название новой яхты, но мнения спонсора никто не спросил. Сначала не было времени спорить с графиней, потом появились другие, более важные темы, а сейчас… не только спорить, даже разговаривать стало не о чем. Оскар ушел в каюту, когда вода перестала быть видной под днищем судна, воздух напитался влагой и «Рафинад» растворился в нем, как мираж. Оскару показалось, что лодка плыла под водой, расправляя жабры, а шторм, бушующий на поверхности океана, ритмично качал ее «сахарные» борта. Теннисный мячик выпрыгнул из шкафа, стал кувыркаться от стены до стены. Оскар ухом не повел, когда волна стукнула в иллюминатор соленой пеной. Он думал над проблемой, которая не имела решения, и его качало между двух крайностей. Оскару не хотелось жить, но он не мог шагнуть в ад, не понимая, что за грех тяготит его душу.

— Надо показать тебя хорошим врачам, — сказал граф. — Плохо выглядишь.

— Я сойду в Сен-Тропе, а ты вернешься в форт и останешься там до тех пор, пока я не решу, что делать.

— Мы сойдем в Сен-Тропе, — уточнил малыш. — Я должен убедиться, что вакцина работает, потом… как я узнаю о твоем решении, если буду в форте? Потом мы с тобой сядем и все обсудим.

— Если ты не будешь слушаться, негодный мальчишка, если каждый раз будешь спорить со мной, убирайся к мамочке играть в теннис!

— Конечно, я буду слушаться, — пообещал граф. — За кого ты меня принимаешь?! Когда ты даешь советы по делу, я всегда тебя слушаю.

На пристани Оскар не задержался и лишней секунды. Он боялся, что граф раздумает и помчится за ним. Быстрым шагом он вышел к дороге, но долго ловил такси, а когда, наконец, поймал, увидел Эрни на заднем сидении. Оскар сделал вид, что не заметил юного графа. У него не осталось ни сил, ни желания воспитывать мальчишку.

Шофер привез их к двери закрытого магазина, похожего на разграбленный винный погреб: драные стены, тесные комнатушки, подвал, заваленный фрагментами манекенов и отслужившим век торговым инвентарем. Им не сразу открыли дверь. Рабочие, белившие стены, не понимали английский. К слову сказать, они и французский понимали с трудом, просто один из них слез со стремянки и взялся проводить гостей до двери кабинета, где грустный Даниель сидел на сундуке перед стопкой бумаг и созерцал, как по стене ползет мохнатый, жирный паук.

— Все надоело, — сказал Даниель. — Возвращаюсь в Париж. Там постоянная клиентура, а здесь что? Проходной двор. Нет, это была глупая идея, продать парижскую лавку.

— Я привез лекарство для Лизы.

— Хорошо.

— Что случилось? Ты разорился? Имущество идет с молотка? Тебя осаждают кредиторы?

— Хуже, — ответил Даниель. — Я разочаровался в жизни.

— Я тоже.

Даниель вопросительно посмотрел на Оскара, но вопрос задать не успел, потому что Эрнест открыл дверь.

— Подожди в коридоре! — сказал Оскар, и дверь закрылась, но разговор не возобновился. Даниель загрустил на развалинах будущего директорского кабинета. Он привез из Парижа осеннюю коллекцию, но не распаковал ни одной коробки. Рабочие залили их белой краской, закрыли в одной из подвальных коморок и потеряли ключ. — Едем, — предложил Оскар. — Надо проверить вакцину.

— Куда?

— К Ханту твоему, куда же?

— Хант в Калифорнии. Продал дом и уехал.

— Давно?

— Уж с полгода.

— Зачем же он писал Серафиме?

— Это я написал письмо, — признался грустный хозяин бутика. — Соскучился. Серенького захотелось повидать.

— А Лиза где? — испугался Оскар. — В приюте?

— Нет, с ее проблемами в приют не берут.

— Отослал в Калифорнию?

— И отцу не нужны проблемы. Сначала он хотел их забрать, но потом передумал. Человеку свойственно менять решение. Разве нет? Хант считает, что заслужил свое место в аду. Никакие благие поступки ему не помогут, стало быть, не стоит выпендриваться. Можно расслабиться и дальше получать от жизни удовольствия. Чтобы приютить ребенка с проблемой, надо иметь хотя бы жилье, а от имущества Юргена угла не осталось. Все ушло. Мало того, у нашего героя не осталось ни грамма совести.

— Даниель! Где Лиза?

Молодой человек перестал пасти паука и направился к двери. Оскар вышел за ним в коридор, где невозможно было разминуться с графом. Даниель поздоровался с юношей так, словно сто лет его знал. Втроем, в затылок друг другу, они поднялись по узкой лесенке, прошли через торговый зал, через склад, заляпанный побелкой, и снова углубились в подвал. Даниель открыл ключом дверь и встал на пороге, потому что троим мужикам внутри не хватало места. Потолок каморки подпирал шкаф, инкрустированный перламутровой мозаикой. Серебряное зеркало шкафа почернело от времени и средиземноморского климата. В углу приютился ночной горшок. У крошечного окошка под потолком располагался антикварный журнальный столик с грязной коньячной рюмкой и конфетными фантиками. У столика стояло кресло неимоверных размеров, из-за которого в тесную комнатку невозможно было войти. К слову сказать, в ней трудно было даже стоять в полный рост. Оскару показалось, что Даниель отворил портал в прошлый век, только неразрешимая загадка не давала ему покоя: ни шкаф, ни кресло никаким образом невозможно было протиснуть в узкую дверь, не говоря о том, чтобы пронести все это добро по коридорчику с тесными лесенками и частыми поворотами. Эту задачу Оскар предпочел не решать, чтобы не сойти с ума.

— Где Лиза? — повторил он.

Даниель постучал по зеркалу и отошел, чтобы позволить скрипучей створке открыться пошире. На дне шкафа, на атласных подушках, прикрывая коленки пледом, сидела испуганная Лизонька и сосала конфету. Радом с ней, с такой же конфетой во рту, сидел серый глазастый гуманоид, сжимая в руке коробочку из черного бархата. При виде Оскара гуманоид вздрогнул, и протянул вперед руку с коробочкой. Его большие глаза приняли выражение мольбы и раскаяния.

— Вот, — представил Даниель обитателей шкафа. — Элизабет решила жить здесь, а Серенький сам пришел. Хочешь, поделим их пополам? Тебе Лиза, мне — Серенький.

Виноватое существо с большими глазами опустило коробочку, и вынуло изо рта конфету, самое ценное, что имело. Оно протянуло конфету Оскару, но физик не дрогнул.

— Давай… — уговаривал Даниель. — Знаешь, как вылечить Элис — лечи и присылай мне счет. А Серенький… представь, что его не было. Договорились?

— Нет, не договорились.

— Честное слово, — Даниель приложил руку к сердцу, — мы с пришельцем не пропадем. Мы вернемся в Париж, снимем мансарду. Если надо, я поставлю затемненные стекла. Честное слово, Оскар! Зачем вам Серенький? Он же, в сущности, никому не нужен. Обещаю, что позабочусь о нем лучше, чем русская бабушка.

— Если б все было так просто…

— Посмотри, какие глаза! Это не глаза, а космическая бездна без звезд и туманностей. В эти глаза провалиться можно. Бывает, сяду вечером, налью себе кофе, свечи зажгу. Серенький выползет из шкафа и сидит напротив. Тихо сидит, не шелохнется, смотрит на меня, а я на него. Оскар, я просто улетаю от кайфа. Моя душа покидает тело и путешествует по иным мирам.

— Именно поэтому я должен его забрать. Твои полеты добром не кончатся.

— Но почему?

— Посмотри, во что превратился твой бизнес! Хант от тебя сбежал. Еще немного и убегут рабочие. Сам будешь красить. Нет, я заберу обеих, пока ты с концами не улетел. Не хватало мне тебя возвращать на Землю.

— Точно! — согласился Эрнест и хлопнул Оскара по плечу. — Здорово придумал! Заберем во Флориду и поселим в твой шкаф.

Дождавшись темноты, Даниель открыл черный ход и грустно проводил Ниночку до машины. Лиза побежала за ними, прихватив огромную куклу. Оскар улучил момент, чтобы задать вопрос:

— Вы давно знакомы с Эрнестом?

— Только что.

— Раньше его не встречал?

— Нет, — уверенно сказал Даниель.

— И тебе не кажется, что ты знал его раньше?

— Не кажется.

— У тебя не бывает так, что видишь человека и не можешь вспомнить, встречались ли раньше?

— Я художник, — напомнил Оскару хозяин бутика. — Если я видел человека хотя бы раз, я точно знаю, что видел.

Глубокой ночью машина вырулила на набережную, сплошь заставленную яхтами. Оскар удивился. Даже самые оживленные марины Флориды не выглядели такими свалками лодок, стоящих друг на друге, трущихся бортами, стукающихся мачтами. Всем, кому не хватило места на пристани, освещали огнями бухту. Вода у побережья кишела веселой жизнью. Вода была светлее, чем огни авеню с рекламой и ослепительно праздными отдыхающими.

Оскару совсем не нравился город, в котором графиня Виноградова провела лучшие дни своей жизни. Еще больше Оскару не понравилось, что именно здесь графиня мечтала держать яхту и плавать мимо окон несравненного «Ханни». Он не представлял, как можно плавать у берегов Сен-Тропе, не стукаясь о чужие лодки. Его бесили все квартиры французской Ривьеры, выходящие окнами на бухту, словно в самом расположении этих квартир содержалось что-то порочное. Которая из них принадлежала «Ханни» и ушла с молотка, Оскар не знал, поэтому все дома не нравились ему одинаково сильно. Еще меньше Оскару нравился народ, толпившийся возле машины. Даниель вышел пообщаться с компанией подвыпивших молодых французов. Эрнест повел серого гуманоида к лодке.

— Ни в коем случае не бери у него черную коробку, — крикнул вдогонку Оскар. — Эрни, слышишь? Ни за что не бери!

Лизонька съежилась на сидении машины, но скоро поняла, что подругу уводят, и побежала за ней. Сначала Оскар решил, что Даниель будет драться и ему понадобится помощь. Потом он потерял из вида Эрнеста и Лизу.

Французы оказались знакомыми Даниеля, которые слишком громко кричали от радости, потому что долго не видели друга. Когда Оскар понял, что драки не будет, девицы были уже на борту. Он выбежал на пирс, но было поздно. Зеленый фонарь погас еще в Тель-Авиве. Оскару в голову не пришло запомнить место, где он сегодня сошел на берег. Он помнил лишь примерное расстояние между бортом и мостком причала, похожим на трамплин. Выбора не было. Он увидел просвет среди тесно прижатых лодок, разбежался, оттолкнулся и шумно плюхнулся в воду.

Осознание нелепости произошедшего пришло минуту спустя, когда Оскар увидел красные от смеха лица Даниеля и его крикливых друзей, которые складывались пополам, пищали и стонали, указывая на человека в воде. Лишь один из них догадался протянуть ныряльщику руку. Оскар отдал ему кейс с промокшей аппаратурой. Ничего смешного в своем гнусном положении ныряльщик не видел, но народ, в поздний час гулявший по набережной, проявил к событию интерес. Когда мокрый человек вылез на пристань, на него глазели со всех сторон. Оскар заметил еще пару-тройку свободных мест, пригодных для стоянки подлого «Рафинада». Не обращая внимания на насмешки, он снял рубаху, выжал ее и швырнул в просвет между соседними лодками. Рубаха шлепнулась в воду и толпа, сбежавшаяся на зрелище, рухнула со смеху. Оскар снял ботинок и пошел дальше. Если б он мог понять, что кричат ему вслед французы, он бы нырнул еще раз и уплыл в открытое море, чтобы акулы сожрали его раньше, чем тело прибьет волной к берегу. «Что я делаю?» — думал он, стоя босиком у причала. Он ждал, что Эрни включит фонарь, но крошка не смел ослушаться, а может, умер со смеху вместе с французами.

— Да, — согласился с Зубовым Оскар. — Чтобы взойти на борт «Рафинада», надо быть очень… бесконечно уверенным в себе человеком.

В Америку Оскар Шутов отправился самолетом, с испорченными приборами, в новой модельной куртке «ут-кутюр» из осенней коллекции Даниеля. Хозяин бутика сам выбрал модель и сам подогнал по фигуре. Он считал своим долгом сделать русскому другу подарок, потому что никто никогда так сильно его не смешил. За работой Даниель страдал припадками хохота, а его друзья, надорвав животы на пристани, разносили историю по округе. «Не знаю, какой ты ученый, Оска…р, — рассуждал Даниель, делая «французское» ударение на последнюю букву, — но артист из тебя замечательный. Надо тебя учить на артиста… Нет! Не надо! Можешь уже давать представления». Он подобрал к новой куртке рубашку, взамен уплывшей, и ремень, который прекрасно подчеркивал стиль, но не знал, что делать с длинными, кудрявыми и очень растрепанными волосами клиента.

— Давай, я тебя подстригу? — предложил он физику.

— Стриги, — согласился тот. — На лысо!

Даниель доставил товарища в аэропорт и попросил охранника проследить, чтобы пассажир поднялся на нужный трап и не нырнул с него на асфальт.

— Он принимал наркотики? — насторожился охранник.

Юля не сразу узнала лысого, модно одетого и чрезвычайно мрачного человека в толпе прибывающих пассажиров. Оскар не улыбнулся при виде подруги. Кивнул и поплелся к стоянке машин, но сообщение по радио застало его на выходе.

— Кажется, тебя… — обратила внимание Юля. — Просят подойти туда, где получали багаж.

— Меня?

— Твой рейс назвали, твою фамилию… Наверно, ты сумку забыл?

Оскар удивился. Из багажа он имел при себе только кейс с неисправной аппаратурой, который сошел за ручную кладь. Прочее барахло пошло ко дну у берегов Сен-Тропе. Чтобы не спорить с подругой, он вернулся и подал паспорт охраннику.

— Мистер Шутов? — спросил охранник, сверяя фотографию кудрявого парня с лысым оригиналом. — Идите за мной.

В служебном помещении на чемодане сидел зареванный мальчик в несуразно огромной майке. При виде Оскара он заревел еще громче, указывая пальцем на дядю. Женщина в форме, приставленная к мальчику нянькой, негодовала.

— Я все понимаю… — ворчала женщина, — но чтобы забыть в самолете ребенка — это знаете ли сверх всякой меры! Это выше моего понимания! Не плачь, бэби. Папа вернулся. Или это не ваш ребенок? — строго спросила она.

— Мой, — ответил Оскар, и никто из присутствующих не поставил под сомнение сходство.

— Чемодан тоже ваш?

— Если он на нем сидит, значит мой, — сделал вывод нерадивый «папаша».

— Почему же он плачет, если вы его папа? — возмутилась женщина в форме.

— Потому что я его выпорю.

Юля не удивилась ни ребенку, ни чемодану. Она взяла мальчика за руку, отвела в фойе и терпеливо ждала, пока Оскар отвечал на вопросы полиции. После беседы ее товарищ стал выглядеть вдвое мрачнее, а чемодан оказался так тяжел, что Оскар с трудом поставил его в багажник.

— Кирпичами набит, что ли? — ругался он. — Куда ты отвез девиц, придурок? — обратился Оскар к малышу, когда семейство расселось в машине. — Я спрашиваю, куда дел девиц? Серенькую куда дел? И беленькую… ай? Разучился говорить по-русски?

Мальчик надулся и приготовился снова реветь, но Оскар демонстративно отвернулся к окну, а Юля покачала головой, но не стала задавать вопросы.

Дома обиженный мальчишка выпил шоколадного молока, съел «кейк» и отказался отвечать на вопросы. Того, что удалось узнать о нем за обедом, не хватило бы для короткой анкеты. Ребенок заявил, что в школу ходить не будет, ни за что не наденет чистую майку вместо сопливой, а зубы будет чистить не чаще одного раза в день и то при условии, что ему купят пасту с ароматом индийского миндаля. Ребенок объявил присутствующим, что его «никак не зовут», никого из находящихся здесь он никогда в жизни не собирается называть ни мамой, ни папой; а больше всего на свете он презирает тихий час в середине дня. Сказал и уснул на стуле, потому что в Европе настала ночь, и потому что малыш устал и сильно понервничал в аэропорту.

— Надо его во что-то переодеть. Посмотри, — Юля сняла с ребенка майку, больше похожую на широкое платье, — явно кто-то из взрослых одолжил ему шмотки. А это что? Боже, я думала, это шорты такие, а это натурально мужские трусы! Смотри! Малыш совсем голый…

Оскар отнес крошку в спальню и накрыл одеялом. Постояв над спящим, он вернулся на кухню и застал подругу в раздумьях. Юля приготовила товарищу грустную новость и собиралась утешать, но появление малыша перевернуло все планы.

— …Не знаю, что это значит! Не знаю, и знать не хочу! — бушевал Оскар. — Я не могу отправить его в форт, потому что не знаю, как это сделать. Сейчас ему лет шесть на вид, так?

— Откуда мне знать? — пожала плечами девушка и прикрыла дверь. — Тише! Проснется.

— Пусть слушает! Не захочет учиться, отдам в школу тенниса. Мирка говорила, здесь хорошая школа.

— Оскар, кто он такой? — недоумевала Юля. — Почему ты не расспросил о нем поподробнее?

— Эта мерзавка мне не сказала ни слова правды, но упрямо предлагала взять его вместо отпрыска Макса! Нам с тобой предлагала!

— Не смей, Оскар! Не смей при мне говорить о Мирославе в таком тоне!

— И ты туда же? И ты не веришь, что она меня предала?

— Не верю!

— И ты такая же дура!

— Сам дурак! — рассердилась Юля. — Если б Мира считала тебя врагом, ни за что бы не отдала тебе мальчика. Ведь она относится к нему, как к сыну. Никакая мать не отдаст ребенка человеку, которому не доверяет.

— Не знаю, Юлька! Не знаю, что может ее оправдать!

— Я знаю.

— Если только мальчишка не детеныш Копинского.

— Нет, не детеныш… Этот мальчик не имеет отношения к Максу.

— Значит, она меня предала.

— Нет!

— Только не призывай меня к христианскому всепрощению! Я не христианин! И не смогу ее простить никогда! Даже если пойму правоту ее сволочного поступка, все равно не прощу! Не прощу потому, что сам бы так никогда не сделал! Юля, я органически… на клеточном уровне не способен прощать предательство тех, кому доверял! Может, это мое проклятье, но это так! Если ты считаешь, что ее поступок нормален — значит, мне нечего делать в этом сучьем мире!

— Послушай!

— Нет, ты послушай! Поклянись мне сейчас: ни слова больше об этой женщине в моем присутствии! Никогда!

— Но Оскар… Мира ни в чем перед тобой не виновата!

— Я сказал!

— Ты сказал, а теперь послушай меня!

— Если я каждый день буду слушать твои «адвокатские речи», я никогда не выйду из стресса!

— Не выходи! Просто послушай.

— Она меня убила, понимаешь? Все, что во мне было хорошего, взяла и втоптала в грязь.

— Нет, — в сотый раз повторила Юля.

— Она могла предупредить, принимая решение. Она должна была предупредить, чтобы не делать из меня посмешище.

— О чем? Мира не возвращала ребенка Максу! — крикнула девушка и топнула ногой. Она дождалась, пока товарищ справится с приступом ярости, и повторила чуть тише: — Точно не возвращала.

— С чего ты взяла?

— Тебе звонил адвокат Натана Валерьяновича. Ему удалось пролить свет на эту историю.

— И ты молчишь?

— Ты же не даешь мне слова сказать. Малыш, которого нашли на яхте, к сожалению, умер.

— Как умер? — опешил Оскар.

— Думаю, он не смог адаптироваться на частоте, — предположила девушка и тяжко вздохнула. — Помнишь, мы говорили, что такая опасность вполне вероятна, и симптомы были похожи. Мирка не виновата. Она сделала все, что смогла. Только Натан Валерьянович мог помочь, если бы запустил генератор в подвале и создал нужное поле. Там мальчик мог бы жить без проблем, но они не доехали буквально несколько километров. Не успели. Что-то произошло с самолетом, он сел в Европе, и Мире пришлось добираться на поездах.

— Что ты говоришь? — не верил Оскар.

— Адвокат сказал, что ты знаешь его телефон. Если нужно, он может выслать все документы по делу, которые удалось собрать. Может на электронный ящик, может конвертом.

— Как это случилось?

— Адвокат говорил с водителем, который подобрал в дороге Миру с ребенком. Водитель дал показания, что конечным пунктом была именно дача Боровских, но мальчик умер в дороге, и они повернули к ближайшей больнице. Диагноз: внезапная детская смерть, остановка дыхания и сердцебиения. Чтобы определить точнее, требовалось вскрытие. Женщина, которая везла ребенка, предъявила в больнице паспорт на имя Виноградовой Мирославы и сказала, что малыша ей подкинули. Хотели заводить уголовное дело, но Мира смылась через окно. Они допросили только водителя, а тот ничего не знал толком. Просто показал место, где она голосовала на дороге, и сказал, куда просила везти. Мира не назвала точного адреса, поэтому Боровских не допрашивали, но это же понятно…

— Что понятно?

— Что она ехала к ним. Ты не должен злиться на Мирославу.

— Если так, почему она не сказала?

— Не знаю, — пожала плечами Юля, — наверно не хотела тебя расстроить.

Она пошла в комнату, посмотреть на ребенка, и глаз не смогла оторвать. Малыш спал так сладко, словно не пережил ужасной дороги. Юля вернулась к чемодану, в надежде отыскать в нем детские вещи, но нашла лишь связки тетрадей, изрядно попорченные огнем. «Прекрасная Анабель» — было написано на одной из них.

— Знаешь, почему Мирослава тебе ничего не сказала? — догадалась девушка. — Потому что не захотела лишить тебя смысла жизни. Она просто нашла подходящего парнишку и вырастила в форте без всякой судьбы. Надо было о нем расспросить, а ты что наделал? Обидел человека, которому мы с тобой жизнью обязаны, — Юля порылась в бумагах и убедилась: кроме рукописей там нет ничего, а значит ей предстоит поход по магазинам детских игрушек и нарядов. Она представила, как будет выбирать штанишки, кофточки, и эта мысль согрела ей душу. — Наверно перепутали чемоданы, — пришла к выводу Юля. — Нет, ни в какую школу тенниса я его не отдам. Будем считать, что в нашей реальности таких нет. Ты когда-нибудь слышал о школах тенниса? Я лично — нет. Мальчик будет развиваться разносторонне, а мы будем ему помогать, правда? — Юля подошла к товарищу, застывшему у окна. — Знаешь, почему она увезла ребенка? Она не поверила, что Копинский умер. Ты сам говорил, что Мирка знает больше нас всех, но не все может сказать, потому что у них с Жоржем свои тайны от человечества. Помнишь, ты говорил?

— Да… — согласился Оскар и позволил подруге себя обнять.

— Она боялась, что Копинский вернется за сыном, а тебя некому будет защитить. Согласен? Оскар, не молчи, скажи что-нибудь! — Оскар только пожал плечами. — Подумай об этом. Я тоже подумаю. И еще… Подумай, как вернуть чемодан. Наверняка его хватятся. А может, оставим его себе, почитаем… — Юля вернулась к чемодану и взяла тетрадь, посвященную Анабель. — Наверно, здесь рассказы и повести.

— Положи! — испугался Оскар и выхватил рукопись. — Если чемодан из форта, я запрещаю к нему прикасаться. Ты не прочтешь ни слова, пока я не выясню, почему он здесь.

— Хорошо, хорошо, — согласилась Юля, но Оскар сам закрыл чемодан. — Никогда, — потребовал он, — не прикасайся к нему без моего разрешения.

— Ладно, только не увози его никуда. Если чемодан здесь, значит, Мира за ним вернется. Тогда и поговорим. Тогда все будет хорошо, потому что я больше никогда вас не отдам на съедение друг дружке.

— Нет, — грустно ответил Оскар. — Мирка уже не вернется.

Глава 5

Портрет в серебряном медальоне чернел от слез. Бледное лицо с глазами, полными ужаса, словно женщина позировала убийце. Словно предчувствовала конец. Оборванная цепочка была затянута в узел. От предмета разило могильным холодом, но Собек принес его в апартаменты графини и положил на стол.

— Анабель де Пьемонт, — представил он женщину с портрета. — Единственная дочь графа Пьемонта, она же наследница.

Графиня вгляделась в портрет.

— Если они прислали для переговоров тебя, значит, ее дела безнадежны.

— Анабель умерла мучительной смертью. Когда отец узнал, что за участь постигла любимую дочь, едва не сошел с ума. Он искал сделки с дьяволом, душу предлагал на продажу, и, вероятно продал, если вышел на игроков форта. Сторговались неплохо: граф завещает ордену замок с поместьем, мы — возвращаем его в объятия дочери и даем состариться по-людски.

— После того, как он искал сделки с дьяволом? — удивилась графиня.

— Мы не знаем, что он пережил. Старик обезумел от горя. А теперь спроси, сколько стоят его земля вместе с рухлядью?

— Сколько стоит земля?

— Сначала поместье делало состояние на виноградниках, потом долину превратили в курорт: бассейны с термальными водами, спортивные площадки, роскошные отели. Корты, кстати, лучшие в мире. Замок попал в реестр памятников архитектуры, а когда Европу потрепал катаклизм, остался нетронутым и умножил цену. Потом в Пьемонте откроют пещеры с лечебным климатом, и деньги не будут иметь значения. Хозяин получит власть над дряхлыми старцами, что собираются жить и царствовать бесконечно.

— Понятно, что форт волнуют не деньги. Они здесь не волнуют никого, кроме меня, поэтому, давай, не тяни, сколько предлагают за партию?

— Я пришел, чтобы отговорить тебя.

— Думаешь, мне предложат?

— В первую очередь, ваше сиятельство. Пьемонты — люди твоего сословья, и старый добрый французский, на котором ругается наш палач, никто не понимает лучше тебя. Мира, я пришел, чтобы отговорить. Женщина умирала ужасной смертью. Хуже того, неизвестно какой. Подробности нигде не описаны.

— Могу предположить, что на прекрасную Анабель напали разбойники, вымогали выкуп у отца, и пока граф Пьемонт откупоривал сундуки, развлекались с бедняжкой. Думаю, ее поколачивали, держали в помойной яме, кормили объедками. Милый мой Крокодил, посочувствуй дуракам, что вздумают со мной развлекаться, и не бери в голову. Я справлюсь.

— Не знаю, — сомневался Собек, — вряд ли старик бы поставил на кон состояние, если проблема решалась так просто.

— Если не было других наследников, почему не поставить? Не класть же состояние к себе в гроб.

— Старик славился скупостью, но когда узнал, что за смерть приняла Анабель, поклялся отдать все до последнего экю тому, кто сможет предотвратить конец или… сделать его не таким ужасным.

— Не пугай, Крокодил! Чем я рискую? В крайнем случае, мне нечем будет оплатить малышу карьеру. Если он не сыграет пару-тройку серьезных турниров, кто его пустит на Роланд Гаррос? Малышу надо набирать очки, пока есть возможность.

— Если он потеряет тебя ради очков…

— Собек! — возмутилась графиня. — Если малыш не войдет в сотню, ему конец! Профессии нет, образования никакого. Дури — полная голова. Что он будет делать за стенами форта? Чем будет на жизнь зарабатывать?

— Если не сможешь решить проблему, в могиле Анабель останешься ты.

— Мне плевать, что останется в той могиле… Как? — не поверила Мира. — Что за новые правила?

— Форт уже закупил поместье. Договор подписан. Не найдется игрок — найдут жертву.

— А если не найдут?

— Обманут недотепу. Тебя обманут. Форту нужны земли Пьемонта. Здесь не игра, а чистая сделка. Откажись!

— Меня не волнует, что будет лежать в могиле, — повторила графиня.

— Это и настораживает.

— В каждой могиле что-то должно лежать. Мои кости ничем не хуже костей Анабель. Того же сословия. И не смей меня отговаривать. Лучше пообещай, что выполнишь одну мою просьбу…

— Откажись, Мирослава!

— Беда может случиться когда угодно с любым из нас. Я никогда не просила тебя, но однажды придется…

— О твоем малыше я позабочусь. Не стоит просить. Или речь не о нем?

— О нем. Если когда-нибудь я не вернусь в форт, чтобы выпить кружку твоего черного пива… Сейчас или в какой-нибудь другой раз. Ты не должен о нем заботиться. Ты должен вернуть малыша родной матери.

— У малыша есть мать?

— Я оставлю адрес. Вернешь малыша, передашь письмо и извинишься за меня перед ней. Все, что нужно, я давно написала, но не могу положить бумагу в конверт.

— И все же, — стоял на своем Собек, — я советую отказаться от авантюры.

— Старый добрый французский, на котором ругается наш палач… — улыбнулась графиня. — А оружие? Если они опять пошлют меня в логово дьявола с одной Библией, пусть она будет хотя бы в жесткой обложке.

— Медальон покойницы-матушки — все, что имела несчастная в смертный час. Отец заменил его потом на портрет Анабель. Может быть, еще мешочек сушеных трав, спрятанный под корсетом. Девицы в те времена не носили оружия.

— Или не докладывали об этом отцам.

— Анабель не из дьяволиц. Ее славила кротость и добродетель.

— Меня введут в игру перед смертью или дадут время?

— Достаточное, чтобы побороться за жизнь, но обратной дороги не гарантируют. Прошу тебя, откажись!

— Не всякая жизнь стоит того, чтобы за нее бороться. Не бойся, Собек! Мне надо заняться делом, чтобы не лезли в голову глупости. Если проблему бедняжки можно решить, я решу ее. Если нет — смерть решит все проблемы.

— Стало быть, душа человеческая уносится прочь из тела, чтобы избавиться от проблем? — спросил Валех.

— Если задуматься, Ангел мой, стоп-кран в самолете имеет не только синий цвет, но и скрытый смысл.

— Лучше задумайся, Человек, от каких проблем душа залетает в тело?

— Боюсь, не по собственной воле.

— А вылетает по собственной?..

— Как сложится жизнь.

— А что такое жизнь твоя, Человек? Почему ты поднимаешься в облака, чтобы видеть ее ничтожность? Что такое твоя душа, бегущая прочь от жизни?

— Душа моя, Ангел, — разумная энергия, которая использует изощренную материю мозга, как окно в мир иной. В мир, где можно творить и плевать на то, что оставишь в могиле.

— От чего же твой мозг изощрен, Человек?

— Оттого, мой Ангел, что все живое стремится к развитию, а все разумное к совершенству.

— Куда же уходит твой ум после смерти, Человек Совершенный?

— Что вышло из праха, мой Ангел, возвращается в прах; что снизошло из иного мира, восходит обратно.

— Если послушать тебя, Человек Разумный, выходит, что нет на свете ни жизни, ни смерти. Может быть, души в тебе тоже нет?

— Может, нет и мира человеческого? Может, ты выдумал его, Ангел?

— Кем же ты станешь, когда душа оставит тебя, Человек, Придуманный Ангелом?

— Фантомом, Валех. От меня останется только дух, который будет бродить по свету и пугать живых своей пронзительной достоверностью. Или ты, мой Ангел, возьмешь меня за руку, и отведешь туда, где от меня совсем ничего не останется.

— Жаль мне тебя, Человек Беспомощный, ни родиться ты не можешь без провидения свыше, ни умереть по-божески не умеешь.

На дне оврага гнили осенние листья. Солнце блестело средь веток. Клочья зеленого дыма катились по земле, уносимые ветром. Никаких разбойников. Только тесный корсет Анабель с непривычки давил на ребра, и ноги болели от вчерашней партии в теннис. Графиня поняла, что жива, что разбойники разбежались, узрев чудовище под маской добродетельной девы.

— Сюда! — кричали сверху. — Она упала! Она умерла!

«Ничего подобного», — возразила графиня и села среди поляны. Листья запутались в волосах, голова закружилась. Графиню понесли на руках, а зеленый туман поволокся за ней. Тело тряслось по неровной дороге, деревянные колеса бились о каждый камень. Графине казалось, что злодеи ее швырнули на дно телеги, но вокруг были слуги отца. Мокрая тряпка легла на лоб. Козья шкура согрела ноги. Мира вспомнила, как минуту назад почувствовала себя дурно, попросила остановиться и сама спустилась к оврагу, умыться у родника, но удушье свалило ее с ног и лишило чувств.

Прошло немного времени, и графиня познала ужасную мысль: Анабель больна, умирает мучительной смертью, и медицина не может предотвратить ужасный конец. Она нащупала на груди медальон с портретом матери и сжала его в кулаке, потому что силы оставили несчастную на разбитой лесной дороге, как раз, когда пришло время бороться за жизнь. К физическому бессилию Мира не была готова. Она опять потеряла сознание и пришла в себя среди ночи. Ее разбудили голоса, которые спорили из-за окон. Решали проблему: открывать или нет. Она слушала старый французский и вдыхала запахи. Сначала графине казалось, что спальня провоняла снадобьем, приготовленным на птичьем дерьме. Потом ей пришло в голову, что прислуга не вынесла из-под кровати горшок, а, может быть, год не меняла белье. Старуха запалила веник из трав, помахала над лицом умирающей.

— Анабель, — обратился к дочери граф. — Пришла в себя, моя королева!

Графиня пришла в себя и вдохнула незнакомую жизнь. Ее ноги еще ныли от тенниса, грудь давила болезнь, с которой мужественно сражалась средневековая медицина. Голова кружилась от дыма, который затмил отвратительный смрад не проветренной спальни, и зелень дехрона еще мерещилась в темноте. Графиня увидела потолок над задранным паланкином, узкое окно и девушку в чепчике, которая суетилась над медным тазом.

«Вот попала!» — подумала про себя Мира. Она хотела сказать пару слов, чтобы утешить отца, но ограничилась печальной улыбкой.

— Она улыбнулась, — заметил граф.

Старуха приложила ко лбу графини влажное полотенце и лишила ее возможности видеть.

— Пей, дорогая, — сказала она, тыча чашкой в рот пациентки. — Пей и уснешь, а когда проснешься, станет легче.

«Какая брехня, — решила графиня. — Наверно эти сказки рассказывают всем безнадежным больным, прежде чем дать им яд. Может, не пить? Или выпить, чтобы не мучиться?» Чашка с варевом вполне тянула на роковое событие. Решение нужно было принять сейчас, на развилке. Но жгучая дрянь потекла по горлу раньше, чем графиня оценила ответственность. Боль вонзилась в грудь вместе с вдохом, с кашлем вылетела прочь душа, и туман укрыл бездыханное тело.

Все исполнилось в точности так, как сказала старуха. Графиня проснулась от далеких раскатов грома. Дышать было нечем, но корсет уже не давил. Тяжесть в груди прошла. Ей захотелось распахнуть окно настежь, потому что комнаты замка прокисли от смрада, а по случаю грозы доступ воздуха в помещения совсем прекратился. Мира открыла глаза и не увидела окон. Она не увидела ничего, только почувствовала, как сильно затекла спина.

Графиня перевернулась на бок. Она не помнила, как свалилась с перины на пол, да еще забралась под кровать. Графине было значительно лучше. Она решила встать, поискать свечу или звонок для прислуги, сообщить отцу, что дела пошли на поправку, но, вылезая из-под кровати, наткнулась лбом на препятствие.

— Дерьмо… — выругалась графиня и покрылась испариной. — Эй… — позвала она и ощупала дно перевернутого корыта, укрывшего ее с головы до ног. Колени уперлись в деревяшку, что-то хрустнуло, треснула ткань, крышка приподнялась и позволила сделать вдох. Пот градом потек на подстилку. Страшная мысль отрезвила сонную голову. Воскресшая «Анабель» скинула с себя ящик, вскочила с ложа и с размаха набила шишку о каменный потолок. Холодный мрамор окружал ее с четырех сторон.

— Помогите!!! — закричала графиня. — Эй, сюда!

Она утешала себя надеждой на чудо, на землетрясение, которое пленило ее в руинах. На то, что сейчас прибегут уцелевшие слуги, и будут искать под завалом хозяев. Но корыто, в котором графиня нашла свое тело, сомнений не допускало. Плита над ней была ровной, стены — прямыми, пол — гладким, а мешочек с сухой травой заменял подушку. Графиня ощупала ложе со всех сторон.

— Вот, дерьмо! — прошептала она. — Неужели отец не спустится, погрустить у саркофага любимой дочери? Помогите!!! — она уперлась в плиту ногами, но не сдвинула ее с места. Страдалица Анабель слишком долго болела, чтобы орудовать плитами как заправский каменотес.

— И ты считаешь, что в самолете нужен стоп-кран? — спросил графиню Валех. — Ты тоже веришь, что тормоз на небесах решает земные проблемы?

— Плевать мне на ваши проблемы.

— Тогда чего же ты испугалась?

— Что будет с крошкой? — спросила графиня Ангела. — Если малыш не захочет вернуться домой, форт убьет его. Они превратят его в медиума или утопят в море. Один залп из крепости и от «Рафинада» не останется мокрого места. Что будет, если Собек не сможет крошку прогнать?

— Там, в лучшем мире, тебя не будет волновать судьба крошки.

— Пока что я в этом мире. Ничего, что я жива до сих пор, господин Валех? Или вам не терпится меня сплавить в Долину Мертвых?..

— Облегчить страдания, — поправил Валех.

— Посмотрите, если не трудно, плита надо мной очень толстая? Или ее можно как-нибудь отпихнуть?

— Едва ли. Если б на ней не стояла фигура скорбящего Ангела, выточенная из камня, можно было бы попытаться.

— Ангел большой?

— Большой, тяжелый и не на шутку скорбящий.

— Дерьмо…

— Смешные вы, люди. Ни черта не смыслите в жизни и смерти. Ломитесь в чужие миры, расталкивая друг друга, так хоть бы дверь за собой не запирали на ключ. Как думаешь, Человек, твоя душа способна скорбеть о теле также сильно, как каменный Ангел?

— Вы мне, конечно, помочь не хотите, — догадалась графиня.

— Как же тебе не помочь? Только скажи, я мигом найду стоп-кран той крылатой машины, что мчит вас сквозь время и называется жизнью человеческой.

— Вы чертовски любезны.

— А как же? Помощь Человеку — мой долг.

— Можно одну предсмертную просьбу?

— Буду рад исполнить ее.

— Окажите любезность, не сочтите за труд… пойдите прочь!

Графиня поставила на бок нижнюю часть гроба, громоздкую и тяжелую, прижалась лицом к камням и втянула тонкую струйку воздуха, неизвестно откуда взявшегося на дне саркофага. Облачко, величиной с монету, словно таилось в щели и ждало приглашения. Графиня вдохнула еще и еще. В саркофаг сочилось еле уловимое дыхание подпола с ароматом кислой капусты. «На такой подаче кислорода можно протянуть день», — решила графиня.

— Эй, там, внизу, кто-нибудь! — крикнула она в щель, и сердце заколотилось о каменный пол, словно теннисный мячик, с подачи загнанный под скамейку. — Уроды! Изверги! Выпустите меня отсюда!

Камни пахли парижской улицей, промытой летним дождем, и Мира расплакалась от отчаяния. Она почувствовала грозу, ощутила телом громовые раскаты, такие далекие и прекрасные, запертые в недосягаемом мире за стенами замка.

«Собраться! — приказала себе графиня. — Успокоиться, набраться сил и сдвинуть камень со статуей Ангела. Хоть немножко, хоть чуть-чуть… По миллиметру в час — и дело пойдет». Но силы покинули ее слишком быстро. Хуже того, графине стало все равно, куда отправится ее душа после смерти, и чем утешится там, где нет малыша.

Следующая попытка приподнять плиту саркофага была продумана до деталей. Графиня изготовила топчан из досок гроба, чтобы приподнять уровень и оптимально использовать силу ног. Подстелила тряпку под спину. Она отбила от крышки гроба металлический вензель Пьемонтов, чтобы зафиксировать возможную щель. Графиня съела горсть соломы из подушки и вспомнила молитву. Задыхаясь от недостатка воздуха, она сделала упражнение, которое привело в тонус мышцы. Графиня продумала оптимальную точку приложения силы, но, после бесплодных усилий, потеряла сознание.

Каждый раз, собираясь на новый рывок, Мира верила: Бог сжалится над добродетельной Анабель, пошлет ей Ангела-Спасителя вместо Насмешника. Но однажды, открыв глаза после обморока, поняла, что теряет счет времени. Графиня допустила мысль, что умрет. Она использовала все идеи, и не придумала новых. Ее уверенность шла на убыль. Тело, покрывалось занозами и синяками, переставало отзываться на боль, а разбитый в щепки гроб не годился для конструкции нового рычага. Графиня не просто исчерпала запас инженерных идей, она перестала верить, что усилия дадут результат. Мысль о смерти в чужом саркофаге показалась ей естественной и логичной. Последнее, с чем она не могла согласиться, это ожидание, растянутое до бесконечности. Ожидание избавления. Ожидание конца. Она перестала чувствовать тело и однажды не смогла припасть к щели, чтобы вдохнуть воздух. «Собек прогонит крошку из форта, — утешила себя графиня. — С чего я взяла, что не получится? Вышвырнет, как щенка. Собек обещал… Черт! Но почему Валех? Почему не Эккур? Если б Эккур был жив, то не позволил бы мне валяться здесь в отчаянии… Что ж я за дура! — корила себя графиня. — Нельзя было брать мальчишку в крепость. Лучше могила под елками, чем такая жизнь. На что я рассчитывала?»

— На что ты рассчитывала? — спросил графиню Валех. — На что надеялась твоя душа, пришедшая в человеческий мир? Что искала и чего не нашла?

— Вы еще здесь? Значит, моя предсмертная просьба для вас пустой звук!

— Отчего же? Я выполнил ее, но потом решил, что стоит вернуться.

— Пойдите к отцу, скажите ему, что я здесь.

— Ваше сиятельство полагает, что графу неведомо, где покоится дочь?

— Скажите, что я не покоюсь. Скажите, что я убью его, если он сейчас же не пришлет людей снять с меня Ангела. И каменного, и живого! Скажите, что я буду являться к нему в кошмарах.

— Непременно в кошмарах! Когда его сиятельство построит рядом саркофаг на двоих, чтобы упокоиться рядом с вашим сиятельством… Он сойдет с ума, увидев разметанный в щепки гроб и ваш скелет в углу с зажатым в костях медальоном.

Графиня вздрогнула. Она действительно жалась в угол, тиская в руке медальон с портретом покойной матушки. Сидела, не чувствуя тела, как попрошайка на грязном тряпье, и что-то клянчила у сильных мира сего. Она поймала себя на том, что влипла в холодный угол и уже не в силах поменять позу.

— Интересно, — спросила графиня Ангела, — что вы делаете с людьми, которые умерли, и все равно не хотят идти с вами?

— Они продолжают сидеть в своих саркофагах, — ответил Валех.

— Мне нужно вернуться в форт человеком, а не привидением. Тогда, в лесу, мне было все равно, а сейчас… Наверно, я не готова. Можно, я еще посижу?

— Тогда, в лесу, ты просто искала смерти.

— Тогда не было малыша. Сейчас малыш есть.

— И хоть бы что-нибудь изменилось. Там, брошенная на пустой планете, ты не видела разницы между жизнью и смертью. Здесь, замурованная среди домашних и слуг, ты тоже не видишь разницы.

— Послушайте, господин Валех, зачем вы ко мне привязались? Почему зовете туда, куда я все равно не пойду? Неужели мало со мной хлопот? Что вам стоит сдвинуть плиту и пойти домой, почитать полезную книжку?

— Ничего не стоит, — согласился Валех, — только это тебе не поможет, потому что склеп заперт.

— Что вам стоит сломать замок или выбить окно?

— Ничего не стоит, но первый слуга, что встретит ваше сиятельство на пути, умрет от разрыва сердца. Замок Пьемонт будет проклят, а старый граф пошлет в монастырь за священником, чтобы изгнать из вас беса. В следующий раз красавицу Анабель похоронят в овраге и вобьют в могилу осиновый кол.

— Разве отец не слышал о заживо погребенных? Разве не мог представить, что его дочь вышла из комы в гробу?

— Все истинно так, но хрупкая Анабель ни за что не сдвинет плиту сама. А сделка с нечистью — хуже мучительной смерти.

— Никуда я с вами не пойду, — решила графиня. — Я выйду отсюда только с Эккуром. Если мне действительно конец, пусть он придет, чтобы забрать мою душу. С ним мне есть, о чем толковать. С вами — не о чем.

— Истинно так, — согласился Валех, — Человеку с Ангелом говорить не о чем. Скорее слепой договорится с глухим. Ты просишь о помощи и отвергаешь протянутую руку. Требуешь сломать замок, но не видишь распахнутой двери. Ты выйдешь отсюда, когда поймешь, что истинная свобода не требует поводыря. Выйдешь, когда поверишь, что ты не мудрее Творца, а мир придуман не для того, чтобы тебя потешать. Выйдешь и пойдешь, куда хочешь, если услышишь мои слова, обращенные к тебе, Человек, а не призыв повиноваться судьбе. Услышишь и не отвернешься от Истины, даже если она не похожа на чудесное избавление.

— Оставьте меня в покое! — попросила графиня и увидела ноги Привратника на каменном полу склепа. «Все, — решила она, — мне конец…» Пол вокруг был выложен теми же плитами, что внутри саркофага. Рядом стояла матушкина гробница. Низкая дверь, выходящая в коридор, имела крошечное окошко, чтобы обитатели замка, прежде чем войти, могли убедиться, что покойники лежат по местам, а не пляшут менуэт под звуки клавесина. Графиня поняла, что минуту назад перестала дышать, и тело дернулось в конвульсии, чтобы заставить легкие сделать вдох.

Мира испытала приступ агорафобии, таким просторным ей показался мир фамильного склепа. Глаза открылись, и стенка саркофага вернулась на место. Она не видела, но чувствовала, как Ангел ушел, и светлые шарики, притаившиеся в углах, заиграли под потолком, запрыгали по полу, заглянули к ней и кинулись прочь, испугавшись погрома. Графиня поняла, что не может дышать. Она вцепилась в тряпку, оторванную от подстилки гроба, и несуществующий мир вновь захлопнул ее в шести стенах. На мгновение стало легче, на мгновение тело ощутило легкость, но отчаяние вернулось к ней еще раз, словно забыло что-то перед уходом. Вернулось, оставив крошечный шарик под крышкою саркофага и глубокую рану от медальона, сжатого в кулаке. Шарик плыл ей навстречу, излучая удивительный свет, но, приблизившись к лицу, взмыл вверх и исчез.

— Эпилог — еще не конец романа, — осенило графиню. Она опять увидела склеп и закрытую дверь с окошком, но пальцем не шевельнула, чтобы вернуться в сознание. — Эпилог — еще не обложка. Валех… Прости, родной! Не уходи без меня, — она встала и встретила взгляд скорбящего Ангела. — Мерзавец! Ты еще здесь? — рассердилась графиня. Мраморная физиономия Ангела вытянулась. Руки, в скорби вознесенные к небу, рухнули на колени. — Кыш отсюда! — приказала графиня и заметила, как у статуи опустились крылья. — Брысь! — графиня топнула ногой. Ангельские глаза, исполненные божественного испуга, вдруг закатились. Статуя стала валиться навзничь, стукнулась затылком о крышку, распластала крылья на саркофаге, но пост не оставила.

Не мешкая ни минуты, графиня вырвалась в коридор и вознеслась к опочивальне старого графа.

— Проснись, проснись! — просила она. — Я здесь, я жива! Проснитесь, отец, пришлите людей! Пусть уберут плиту, пусть сгонят Ангела, — но руки насквозь проходили сквозь тело спящего, а мольбы не достигали ушей. — Отец, это не Ангел, это целый кабан. Полтонны, не меньше!

Граф почивал. На столике у постели стояли снадобья. Рядом с кроватью дремала тучная женщина в чепчике набекрень. Из-под чепчика выбивалась седая прядь.

— Проснись! Мадам! Проснись…

Женщина приоткрыла глаза и уставилась сквозь графиню на спящего старика. Посмотрела и снова забылась.

В отчаянии, графиня пустилась по замку и не нашла ни одной разумной души. Кухарка месила тесто в корыте, и не замечала вокруг ничего. Глухая женщина не обернулась даже на звук упавшей кастрюли.

— Мадам! — взмолилась графиня, но кухарка высморкала нос в грязный фартук, не отрываясь от дела, и выругалась на дрожащее пламя свечи.

— Сквозняк, сквозняк… — ворчала кухарка.

— Не сквозняк, мадам, это я!

Слуга менял свечи и дважды поднял упавшую на пол метлу, но не почувствовал на своем плече руки покойной хозяйки. Угольщики во дворе разгружали телегу. Графиня вспоминала, чему учил ее Жорж. Как вести себя в дехроне, чтобы заставить человека вступить в контакт. Если не увидеть, то хотя бы почувствовать присутствие существа параллельного мира. Слуга счищал с канделябров воск и шатался на хрупкой стремянке, но его упрямая слепота могла сравниться лишь с невежеством лекарей, упрятавших в гроб живого человека.

«Есть люди, которым природой дано видеть объекты дехрона, — вспоминала графиня науку Жоржа, — но видеть — не значит верить глазам. Надо понимать, где происходит контакт: в реальности или в раздутом воображении контактера». Жорж учил графиню отличать медиума от личности с фантазией, но графиня была плохой ученицей. Она знала, что на миллион шизофреников приходится один контактер, и не питала иллюзий. Найти такого человека следовало раньше, чем тело Анабель начнет разлагаться. Для этого требовалось фантастическое везение. Проще говоря, участие Автора, которого графиня ни разу не просила о помощи. Везение оставило ее сиятельство, когда та отлучилась из родного романа, чтобы выручить персонаж, попавший в беду. К сожалению, в чужом произведении ей отводилась мимолетная роль. Роль женщины, которой суждено погибнуть нелепой смертью, писалась явно не про нее, но вряд ли посторонний Автор согласится менять сюжет.

«На что я купилась! — ругала себя графиня. — Невозможно быть такой дурой! Таких, как я, нужно кидать в пропасть вниз головой, а не разоряться на постаменты!» Она смотрела на угольщиков из башни графского замка. Чумазые, ночь не спавшие мужики разгружали телегу и вряд ли готовились к встрече с покойницей Анабель. Грязные, черные… Такие, не мешкая, угостят графиню лопатой по голове, и не покаются на исповеди. Если бы идея пришла к ней чуточку раньше. Хотя бы днем. Идея прошвырнуться по замку, когда здесь больше народа. Мира посмотрела на небо с застывшими облаками, и вспомнила, что в дехроне не бывает грозы. Мира знала, как можно застопорить время, но не знала, как спихнуть его с мертвой точки. Как заставить молнию ударить в окно, пройти насквозь до подвала и расколоть саркофаг. Пока графиня билась о мрамор, много полезной информации утекло из ее головы. В памяти остался запах парижского тротуара, и ровным счетом ничего такого, что спасло бы ее от участи привидения.

— Эй, там! — позвала она угольщиков, но мужики орудовали лопатами и не обернулись на крик.

Имение обезлюдило, будто несчастный отец выиграл День Галактики. Ни домика, ни поселка. Над полями нависали грозовые тучи и фантомные виноградники, вырубленные в позапрошлом веке. Пригорки сменялись ямами, лесные опушки искажались сквозными линиями построек, которые появятся на землях Пьемонта спустя столетия. Графиня наблюдала архитектурные формы грядущего века, похожие на висячие города, которые вот-вот взлетят в небо. Чем больше она вглядывалась в несуществующие дворцы и отели, тем ярче проявлялась картинка. Линии будущих сооружений срезали холмы, ровный ландшафт пересекали траншеи дорог. Мира видела яму, похожую на котлован для футбольного поля, и водную глыбу, повисшую ровным прямоугольником на месте будущего бассейна. Чтобы привести в порядок зрение, графиня зажмурилась, а когда открыла глаза, имение снова накрылось зеленым ковром, и фантомные виноградники снова повисли под облаками. Мира зажмурилась еще раз, чтобы очистить территорию от фантомов, и поняла, что разучилась смотреть. Это состояние природы требовало особых навыков видения, которыми измученная графиня не обладала даже в лучшие времена. Снова фантомы построек, похожие на бред, смяли поляны и разровняли холмы, снова глаза перестали видеть и начали «рисовать».

Ни капли дождя не упало с неба, ни одной души человеческой не появилось у замка, только маленький вертолет летал возле башни. Графиня встала на подоконник, взялась за обрывок веревки, привязанный к потолочной балке. Пустая кабина беззвучно скользила мимо, фантом канатной дороги спускался на землю из облаков, терялся у горизонта там, где тяжелое небо лежало на мокрой траве, а из земли бил фонтан разноцветных брызг. Капли ритмично взлетали вверх и растворялись, окрашивая тучу яркими вспышками.

«Не может быть! — решила графиня и впилась взглядом в фонтан. Маленькая, робкая надежда заползла в ее душу. — Не может быть…» Не отводя глаз от фонтана, она спустилась на землю, двинулась к цели и скоро ее достигла.

Посреди строительной площадки, огороженной рвом, стояла длинная железная палка и ритмично стукалась о каменную плиту. Из палки вылетали «теннисные шары» всех цветов радуги, рассыпались в воздухе, лопались, извергая пестрые облака тумана. Но палка стояла не сама по себе. За нее держался огромный Ангел. Он же стукал палкой по камню во время разговора с другим, таким же здоровым товарищем, наряженным в костюм индейца. Кроме палки, в руке у Ангела была охапка бумаг с чертежами, за ухом торчало перо из индейского головного убора, чернильница висела на груди медальоном. Ангел распекал коллегу, угрожая ему по очереди то палкой, то охапкой бумаг. По нелепым нарядам и странному поведению графиня определила, что Ангелы — Гиды, существа сильные, властные и наименее прочих расположенные выручать неудачников. Самое время было вернуться в замок, но ноги отказывались идти назад, а надежда на чудо не желала покидать душу: Ангелы могли упасть в обморок при виде воскресшей Анабель, выронить Стрелы из рук. Ей хватило бы получаса. Но Гиды, — зрелище редкое, неизученное, меньше всего морочились мертвецами. Они были увлечены строительством во имя живых и возмущены несоответствием проекта и чертежа.

Массивная чернильница ритмично покачивалась на цепи, потому что Гид со Стрелой сутулился. Гид-индеец был удручен и низко повесил нос, выслушивая критику.

— А…а…алиллуйя, — приветствовала Гидов графиня и разговор оборвался. Палка перестала стучать о камень. «Теннисные мячики» прекратили летать и взрываться туманом. Бумаги упали в грязь.

— Откуда я ее знаю? — Гид с чернильницей указал на графиню пальцем.

Гид-индеец остался в недоумении. Листы с чертежами таяли в луже, как снег на сковородке, но никто не думал их поднимать. Гиды не готовились к появлению на объекте фантома. Гиды затруднялись с реакцией. Чтобы разрядить обстановку, графиня достала из грязи схему дренажа открытой спортивной площадки, удивительно похожей на теннисный корт, и протянула хозяину.

— Пожалуйста, — сказала она. — Если это корты, я бы советовала развернуть их с учетом Солнца. Не могу сказать, откуда оно здесь восходит и куда садится, но если устроить так, чтобы лучи по минимуму светили в глаза игрокам, они будут вам благодарны.

Графиня никогда не видела строительства кортов. В другой ситуации ей бы в голову не пришло давать специалистам совет. Ей совершенно не следовало и не полагалось по рангу цепляться к Гидам, тем более, заводить с ними речи. Но последняя надежда графини стояла так близко, что никакая разумная сила не могла заставить ее отступить.

— То есть, я хочу сказать, — уточнила графиня, — что… если вы строите корт, надо делать это, по крайней мере, с понятием о движении светила в реальном мире. Я понимаю, что вам все равно, но если б вы знали, как неудобно играть.

Графиня поняла, что во время комы порядком отлежала мозги. Она не знала, как заставить Стрелы работать без кристаллов дяди Давида. Она понимала, что Ангел, будучи в здравом уме, не позволит человеку прикоснуться к оружию. Но надежда была единственной и стояла так близко…

— Ребята, вы не встречали Эккура? — спросила она. — Не могли бы вы передать, что мне нужна…

— О! — осенило Гида с чернильницей. — Вспомнил! Виноградски!

— Виноградов, — поправил его «индеец»!

— Разве не Эрик?

— Эрнест Виноградов, — уверенно заявил коллега. — Ассирион третьего года! Вечно ты все напутаешь!

— Я? — удивился коллега. — Никогда! Я первый ее узнал!

— Займись своим делом, — посоветовал коллеге «индеец» и подошел к графине угрожающе близко, чем резко понизил свой статус.

Коллега пренебрег советом и тоже приблизился, презрев правила. Любому Ангелу полагалось общаться со смертным издалека, желательно сверху вниз, но Ангелы имели такой огромный рост, что по-другому и быть не могло. Эфемерное тело графини пробил озноб. Она отвернулась, чтобы не искушать себя соблазном вцепиться в Стрелы. Отвела глаза, но ни шагу не отступила, даже когда грозные лица склонились над ней, а чернильница замаячила перед носом.

— Ребята, я попала. Мне нужна помощь!

— Помощь? — удивился «индеец». — Ты еще не попала в беду, чтобы просить о помощи. Я еще не придумал, как тебя наказать.

Графиня съежилась. Ужасная палка, извергающая «теннисные мячи» приблизилась к ней вплотную.

— Вы меня с кем-то спутали.

— Точно, — согласился Гид с чернильницей, — Виноградова. Была записана в анкете, как тренер.

Тучи над графиней сгустились до космической черноты. Она не понимала и не старалась вспомнить, чем насолила двум незнакомым Ангелам. Графиня думала, как соврать… что сочинить, чтобы выпросить палку. Думала, пока в ее голове не образовалась каша.

Гиды отступили, прочуяв недобрые намерения. Чернильная фляжка перестала маячить у носа графини.

— Ты провалила турнир в Ассирионе! Ты должна за это ответить, — сообщил Гид-индеец.

— Не знаю… — прошептала графиня. — В каком Ассирионе? Впервые слышу.

— Турнир в Ассирионе семи тысяч двести третьего года от сотворения мира, — Гид с чернильницей выхватил кусок бумаги из рук графини, мигом набросал на ней карту материка и указал место.

— Так бы сразу и сказали. Я ж не знаю ваших обозначений. Первый серьезный турнир крошки Эрнеста… будет там. Разве я совершу преступление? Малыш — человек. К тому же полноправный член Ассоциации. Сколько я заслала бабла, чтобы он стал профессионалом! Сколько сил угробила! Сколько нужных людей напрягла, чтобы малыш имел возможность заработать очки! Все честно. Ой… — испугалась графиня. — А разве… малыш прошел квалификацию?

— Мосье Виноградов перешел границы приличия, — заявил Гид-индеец. — Мир не видел доселе такого срама! Никакой разумный Человек не начинает игру с проверки состояния корта. Для этого есть специальные службы.

— Малыш проверял корт? Зачем?

— Мало того, он нашел и извлек из-под рекламного щита прибор, заряженный источать флюиды духа великого индейского воина…

— Не может быть! — воскликнула Мирослава. — Его никто не учил…

— А после вернулся в гардероб и спустил прибор в унитаз.

— Ценный прибор изощренной конструкции, — свидетельствовал Гид с чернильницей. — Который незаметно стоял за щитом и никому не бросался в глаза.

— Источал флюиды в сторону соперника? — догадалась графиня.

— В сторону достойного игрока, — поправили Гиды.

— И все, что натворил малыш?

— Если бы! — развел руками «индеец». — Первый день мосье Виноградов играл безупречно побритым, а в следующем круге вышел на корт с бородой.

— Малыш забыл… Наверно я не положила бритву…

— Ничего похожего. Он сделал это нарочно. Дал понять, что мы имеем дело с отпетым мерзавцем, не признающим авторитетов и правил.

— У человека не может за ночь отрасти борода, — пояснил Гид с чернильницей бестолковой графине. — Так не бывает, чтобы человек отрастил за ночь бороду.

— Малыш тщательно восстанавливается после каждой игры. Дня ему никогда не хватает. Зато он не принимает допинг. В чем, собственно, дело? Разве в правилах сказано, что игрок с бородой не может играть второй круг? Разве он опоздал на игру? Как? — осенило графиню. — Малыш победил в первом круге? Кого?

— Она не знает, что творил мосье Виноградов потом, — сообщил «индеец» Гиду с чернильницей, и оба покачали головами! — Не знает, какими словами бранил зрителя, что истово болел за соперника. Мосье Виноградов не выбирал выражений. Он требовал прекратить игру, пока болельщик не удалится с трибуны.

— Обещал «забить мяч в задницу по самую глотку», — уточнил Гид с чернильницей, — если тот «не захлопнет свой чемодан».

— Нет! — ужаснулась графиня. — Таким словам малыша никто не учил. Видимо это был не зритель, а новый транслятор флюидов, которого вы посадили на смену утопленному… Так? Или нет?

— Победить в турнире должен достойный, — заметил графине «индеец». — Если начнет побеждать кто попало, игра потеряет смысл.

— Малыш не виноват, что среди вас ему не нашлось покровителя!

— Покровительство нужно заслужить, а не добыть шантажом.

— Но малыш так классно играет!

— Тысячи «малышей» играют одинаково классно. Тысячи недоумков и грубиянов изнуряют себя тренировками. Тысячи мнят себя героями, выкладываясь до последней капли пота, но участь их решена. Чемпионом становится только тот, кто свято чтит закон и с уважением относится к покровителям. Мосье Виноградов превзошел своей дерзостью всех наглецов, когда заявил, что не потерпит «потустороннего произвола». Заявил на весь мир с телевизора…

— «Если я еще раз подверну ногу, — процитировал Эрнеста Гид с чернильницей, — поскользнусь в душе или подавлюсь бананом…Если мне не позволят выдворить посторонних лиц с корта… Если у меня заклинит в раздевалке замок или лопнет струна на ракетке, я всем покажу, какая «пернатая сволочь» мешает спортсменам добиваться честных побед!..»

— Да, — закивал головой «индеец» и перья заходили ходуном на его голове.

— Кого обозвал «сволочью» самозванец ничтожный! Заслуженного мастера игры! Навигатора крученых мячей и укротителя ветров! Отца родного, вскормившего грудью всех чемпионов! Святого заступника, способного мертвому воину внушить волю к борьбе… Он «сволочью пернатою» обозвал!

Гид-индеец выпрямился и мятая волосина, произраставшая на его груди, вдруг оттопырилась.

— С телевизора… — обомлела графиня. — Кто ж его в телевизор пустил? С чего это вдруг… в телевизор? Нет, невозможно! Невероятно! Неужели малыш… мог такое сказать! Каков негодяй! Да как только язык повернулся!

— Из-за непристойной выходки мосье Виноградова пришлось дезавуировать турнир и все играть заново! — негодовали Гиды.

— Я очень… очень, очень сильно извиняюсь за малыша! Да, он псих, — согласилась графиня, — потому что я устроила ему такую жизнь. Ругайте меня! Мальчик тут ни при чем. Он еще дурачок, чтобы нести ответственность за такие возмутительные слова. Если он посмел… значит, я неправильно его воспитала. Я решила, что он достаточно глуп для спорта. Тренировала его день и ночь, но совсем упустила из виду правила поведения. Только я во всем виновата! Разрешите мне его выпороть!

— Я запрещаю ему выступать в турнирах, — решил «индеец». — Пока наглец не научится себя вести, забери у него ракетку! Если я увижу мосье Виноградова в туре раньше, чем приму экзамен по этикету, он будет играть в очко, а не в теннис!

— Это конечно! — согласилась с Гидом графиня. — Ну, я ему задам! Предоставьте мне этого грубияна!

— Скажи своему подопечному, что правила придумывает не игрок, а тот, кто делает ставки. Нарушать эти правила позволено только раз, поскольку жизнь у Человека одна.

— Я все поняла. Только, пожалуйста… Без вашей помощи мне домой не попасть, а малыш… Когда он поймет, что потерял меня навсегда, он посвятит моей памяти все четыре кубка Большого Шлема. Он будет думать, что это утешит мне душу, и пока не выполнит свое, не угомонится. Поверьте, я хорошо его знаю. Он такой же упрямый как я, и ужасно любит добиваться нелепых целей.

Гиды отступили от графини еще на полшага, но в обморок не упали и оружия не выронили.

— Пожалуйста, одолжите мне Стрелы. Я только спасусь и сразу отдам.

— Стрелы? — не понял Гид с чернильницей. — Это еще что за новости?

— Хорошо, помогите мне сами. Пока гроза не закончилась, надо, чтобы молния ударила в стену, прошла в подвал и расколола крышку над саркофагом.

Гиды повернулись к замку. Надежда затрепетала в душе графини, расцвела одуванчиком, проломила асфальт и потянулась к небу пушистой макушкой, но вдруг попала под колесо самосвала.

— Нет, — сказал Гид с чернильницей. — Этак придется ползамка разворотить. Народ прибежит, в чудеса поверит, паломничать будут. Негоже человеку в чудеса верить. От паломников только мусор.

— Тогда пойдите к старому графу. Если вы можете внушить человеку волю к победе, внушите старику желание спуститься в склеп. Пусть посидит минуту у саркофага.

— К графу? Еще чего не хватало!

— И я не пойду, — согласился «индеец». — Я Пьемонтов боюсь.

— Подкиньте ему транслятор. Нет, только зарядите «машинку», я сама отнесу. Маленький незаметный цилиндр, который никто не видит, решит все проблемы.

— Сначала нырни за ним в унитаз!

— Послушайте, ребята, не надо бояться. Граф очень любит свою Анабель. Он будет вам благодарен до гроба!

— Пьемонты такие мерзавцы… — заметил Гид с чернильницей. — Уж скорей бы отдали Богу души свои нечестивые. Нам в той обители делать нечего. У нас другая забота.

— А как мне достать свое тело из склепа? Интересно вы рассуждаете! Тогда найдите мне ведьму, а лучше святого, который может говорить с привидением. Помогите найти посредника, пока мои кости не обглодали черви.

— Зачем искать посредника у людей? — удивился Гид с чернильницей. — Его гораздо легче найти среди призраков. Этот народ сговорчив, его в любом замке полно.

— Вот именно, — согласился «индеец». — Везде хватает.

— Среди призраков?

— Если ты не можешь найти человека-медиума, найди призрака, которого видит твой граф. Уж это совсем не редкость.

— Совсем, — подтвердил «индеец». — Их прямо-таки везде…

— Взять хоть привидение звездочета… Является к графу каждую ночь. Бедняга лишился сна от такого соседства. Договорись. Все-таки звездочет тебе дед.

— Ага, — кивал головой «индеец», — старый граф-звездочет, что повесился в западной башне… До сих пор еще шляется.

Порывом ураганного ветра графиня вернулась в замок и обшарила старые башни с запертыми в них пауками; библиотеку, чуланы и чердаки, примыкающие к ней… Облазала все закутки и, наконец, нашла, что искала. Тщедушный старец с петлей на шее сидел в каморке под крышей у печной трубы, и что-то царапал на карте неба. Повешенный лишь слегка ослабил петлю, чтобы не давила кадык, но черный след был видел издалека. Старик не взглянул на внучку. Он кряхтел, делая пометки на карте, и морщился, когда не попадал трясущеюся рукою в нужную точку. Звездочет был занят, и всякому пришедшему давал понять своей костлявой спиной, что в собеседниках не нуждается.

— Дедушка, — графиня встала перед ним на колени. — Пойдите, скажите отцу, что я жива, пусть пришлет людей открыть склеп. Пойдите сейчас!

— Прочь от бумаги! — рассердился старик. — Замараешь мою работу!

— Дедушка, у меня мало времени. Пока меня еще можно достать из склепа живой, поди… скажи, что я умираю мучительной смертью!

— Значит такова твоя доля, — сказал дед, обмакивая перо в чернила.

— Ах ты, дерьма кусок! — графиня поднялась с колен, взяла старика за обрывок веревки, выдернула из-за стола и потащила к графской опочивальне.

Чернильница опрокинулась на грязное белье звездочета. Дед крякнул, вцепился руками в петлю, зашипел, зафыркал, но было поздно. Голые пятки старика уже развевались в воздухе. Графиня ослабила удавку только перед кроватью отца, подняла старика за шиворот с пола и усадила на край перины.

— Если не сделаешь, что приказано, я клянусь Девой Марией… Именем короля, королевы и папы римского! Памятью покойной бабки клянусь, что вышвырну в печь твою астрономическую мазню! А следом за мазней полетишь и ты. Понял, жучара навозная? Немедленно разбуди сына и обрадуй, что Анабель жива!

— Определенно, Человек держит нас, Ангелов, за дураков.

— Бог с тобою, Валех! Человек всегда считал Ангела венцом совершенства. Кто, кроме Ангела, приходит к нему сообщить, что медицина бессильна, а милость Господа имеет предел?

— Человек видит в Ангеле врага, но не друга.

— Человек видит в вас отражение божества, ибо кто кроме Ангела способен ответить на все человеческие вопросы, не сказав ни слова по существу.

— Человек отвернулся от Ангела, потому что затаил на него обиду.

— Ничего подобного! Человек только тем и занят, что ищет Ангелов вокруг себя и не верит глазам своим, когда не находит. Из всех галлюцинаций, присущих человечеству, образ Ангела наиболее частый, я тебя уверяю.

— Нет, — возразил Валех. — Человек от Ангела не в восторге!

— Что мне сделать для тебя, Ангел, чтобы ты изменил свое мнение о нас, недостойных. Скажи мне, чем обидела тебя Мирослава, и я отвечу за ее поступок.

— Она знает нечто, чего не дано узнать мне, и ни за что не хочет со мной поделиться.

— Я с тобой поделюсь, спроси.

— Тогда ответь, Человек, почему твоей душе нигде нет покоя? Почему она не отличает ада от рая? Отчего она мечется по Вселенной, не помня себя вчерашнюю, и ищет завтрашний день в надежде себя потерять?

— Потому что у нее сзади маленький хвостик, мой Ангел. Хвостик, который постоянно вращается. Он никак не сочленен с мозгом. Хвостик чувствует только холод и страх, оттого постоянно дергается и человеческая душа летит по Вселенной, не соображая, куда и зачем.

— Так я и думал, — ответил Валех. — Так я и знал. Что для вас ни делай, как ни опекай, никакой благодарности в ответ не получишь. Все человечество считает Ангелов отъявленными злодеями. И ты туда же.

Рыцарь поставил у изголовья графини поднос с телефоном и удалился. Собек налил пива.

— Выпьешь?

— Еще спрашиваешь! — графиня оторвала голову от подушки. В голове шумело. На подносе у телефона лежала записная книжка, которую графиня трижды кидала в огонь и дважды топила. Книжка обгорела и немного расклеилась, но все еще годилась в дело. — Зачем это? — графиня с трудом подняла тяжелую кружку.

— Эрнест считает, что ты должна звонить во Флориду.

— Он не нашел учителя математики? С кем он занимался сегодня?

— Со мной, — ответил Собек.

— То есть, вы играли в рулетку на деньги.

— За кого ты нас принимаешь? Только на водку.

— Хорошие мальчики, — сделала вывод графиня.

— Позвони… — присоединился к просьбе Собек, — парню, что приезжал к тебе из Америки. Эрнест сказал, вам пора помириться.

— Не его щенячье дело.

— Парень страдает.

— Еще не хватало, чтобы он радовался, обидев меня!

— Эрнесту нужен наставник.

Графиня выпила половину кружки и снова уронила голову на подушку.

— Не вспоминай о нем, Крокодил! Не вспоминай, если не хочешь со мной поругаться.

— Тогда не упрекай судьбу за то, что Эрни стал картежником. Упрекай себя. Если малыш уверен, что та дорога ему открыта, значит с ним бесполезно спорить. Успокойся и позвони кому-нибудь из друзей. Поговори с живым человеком, и все станет проще. Ну…

Графиня развернула книжку, но игнорировала страницу с майамскими телефонами. Она пролистала свою «долгую жизнь» и убедилась, что в книге не осталось людей, которым можно «просто» звонить, не выискивая причин, не выдумывая предлогов, не рискуя отвлечь от дел. Не осталось, потому что не было. Никого, кроме Оскара. Никогда прежде и тем более после. Ничего на него похожего. Даже отчасти способного его заменить…

— Позвони. Не ищи себе оправданий, — сказал Собек и оставил графиню наедине с телефоном.

Звонок застал Натана Боровского в кресле кабинета перед раскрытой дверью балкона, но Натан не обратил внимания. Он был уверен, что звонят родственники Розалии Львовны, хотят пригласить его в гости, чтобы в чем-нибудь упрекнуть. Телефон продолжал трещать в кармане его пиджака. Натан Валерьянович продолжал созерцать бульвар, пока Розалия не вошла в кабинет, не ответила на звонок и не вручила трубку Натану.

— Мирослава, — Розалия Львовна напряглась, но тактично вышла из кабинета.

Натан едва не выронил трубку. Он успел разучиться держать в руке телефон.

— Мира!!! Мирочка, ты?

— Я, Натан Валерьянович.

— Где ты?

— А вы? Не подскажете страннику, который сейчас год и месяц, а если еще назовете число, то большое спасибо.

Вопрос застал Боровского врасплох. Он метнулся к столу, но не увидел календаря. Он выбежал в гостиную, но супруга, знавшая ответ, закрылась в ванной комнате вместе с Левкой. Он заглянул к дочерям, но нашел там один компьютер, играющий сам с собой.

— Сейчас скажу, сейчас… я выйду на улицу и спрошу у кого-нибудь. — пообещал Натан, — только не вешай трубку.

— Натан Валерьянович, сядьте, где сидели, и послушайте меня.

— Да, Мира, — сказал профессор. — Слушаю тебя внимательно.

— Можно вам задать один личный вопрос?

— Конечно, Мирочка, можно…

— Чем занимался ваш отец, если это не семейная тайна? И почему Илья Ильич обзывает его профаном и мистиком? Он вообще-то ученый или кто?

— У меня нет от тебя тайн, Мира. Отец имел три высших образования и посвятил себя идее слияния основных направлений естествознания. Он доказывал, что только на стыке наук могут родиться истинные представления о природе.

— А… ну, тогда все понятно.

— Но его концепция не была принята, — добавил Натан. — Конечно, он был ученым. Серьезным ученым, возможно, опередившим время. Почему ты спросила?

— А в каком году он родился? Сколько времени прошло между экспедицией на Урал и моментом его рождения?

— Мира… — насторожился Натан. — Мы поговорим обо всем, когда встретимся лично. Или ты приедешь к нам погостить, или скажешь, куда мне подъехать!

— Я хочу вам подкинуть ученика, — призналась графиня и заранее продуманный монолог застрял в горле. От волнения графиня потеряла способность дышать, но взяла себя в руки раньше, чем Натан опомнился от удивления. — Он хороший мальчик, только очень упрямый и неусидчивый, но… — приступ удушья вновь заставил ее замолчать.

— Спасибо, — ответил профессор. — Что с тобой, Мира? Ты задыхаешься?

— Не обращайте внимания.

— Ты больна?

— Нет. Вернее, выздоравливаю. Скоро пройдет. Рецидивы чужих недугов быстро проходят.

— Как ты сказала? — не расслышал Натан.

— Я насчет мальчика… Если у вас найдется немного времени…

— Конечно, найдется.

— Могу заплатить за уроки.

— Разумеется, я не возьму с тебя денег, Мира! Что за разговоры?

— Вы не представляете, какой он упрямый!

— Дети есть дети. Не бывает упрямых учеников. Бывают некомпетентные педагоги. Если ты считаешь, что я должен его учить, значит так тому быть. Когда он приедет? Или… мне самому приехать?

— Подумаю, — ответила Мира, и профессор почувствовал нерешительность в ее тоне. — Я подумаю, Натан Валерьянович. Если приму решение, позвоню. Спасибо, что согласились.

— Пока еще не за что. Мира… — короткие гудки прорезались после паузы.

Розалия Львовна вернулась в кабинет.

— Ну? — тревожно спросила она. — Что?

— Что? — не понял Натан.

— Что она сказала?

— Так… Ничего особенного.

— Ничего особенного? И когда она к нам приедет?

— Не знаю, приедет ли…

— Зачем же звонить, если не собирается ехать?

— Роза, в чем дело? Почему ты так всполошилась? — удивился Натан, и Розалия Львовна удалилась без объяснений.

Прежнее спокойствие вернулось к профессору лишь вечером, когда семейство засобиралось в гости. Солнце склонилось к морю, и тень от киоска с фруктами легла поперек газона. Телефон не звонил. Дочери наряжались. Розалия зашла в кабинет попрощаться.

— Натик, дорогой… — сказала она. — Если ты хочешь совсем погубить здоровье, можешь дальше сидеть и смотреть в окно. Но я должна предупредить, что не буду мириться с таким положением, и сама приму меры. Я только что звонила Леде и обещала, что утром ты приедешь к ней на первый урок. Натик, ты слышишь меня?

— Да, Роза, слышу.

— А раз слышишь, будь добр, подготовься. Ты достаточно времени уделил окну, пора подумать о будущем. Ты понял, Натик?

— Понял, Роза, — ответил Натан и дождался, когда Розалия Львовна удалится из кабинета.

Он слышал, как Левку собирали в поход, как катили по тротуару коляску, как забыли бутылочку с молочком, которую поставили греть, и возвращались за ней. Натан Валерьянович дождался, когда в доме наступит тишина, встал с кресла и закрыл балконную дверь. Он положил в карман телефон и паспорт. Кинул в сумку бритву, тетрадку и карандаш. Спустился на бульвар. Остановил такси и поехал в аэропорт.

Шестнадцатая сказка. ХИНЕЯ

Глава 1

— Вспомни… высокое зеркало в старом книжном шкафу, что стоял в конце коридора. Из-за него тебе казалось, что коридор длиннее, но на ту половину, огороженную стеклом, маленьких дурочек не пускали.

— У меня не хватало сил открыть зеркальную дверь, Валех.

— А когда открыла, увидела стену из книг. Ты думала, там продолжение коридора?

— Когда у меня хватило сил справиться с дверью, ее стали запирать на ключ.

— Вспомни… дверь под ковром, который висел на стене.

— В другой комнате была такая же тайная дверь. Я думала, между ними спрятана еще одна комната, но мне не дают туда заглянуть.

— Что случилось, когда ты все-таки заглянула?

— Мне влетело, потому что ковер держался на соплях и рухнул вместе со штукатуркой.

— Тебе влетело не за ковер. Просто в этот день одной тайной в твоей квартире стало меньше, и тебя поздравили с этим событием хорошим ремнем.

— А помнишь, мы с тобой закрылись в чулане, и щеколда защелкнулась?

— Ты начала реветь, а я сказал: оттого, что одна дверь захлопнулась в этом мире, а другая открылась, ровным счетом ничего не меняется. И не важно, по какую сторону ты окажешься. Все равно это твой мир. Он принадлежит тебе целиком, и будет принадлежать, даже если никто не придет, не услышит, и не откроет. «Смотри, — сказал я, — мой мир гораздо больше твоей квартиры, но я сижу здесь с тобой и не плачу». Ты не поняла моих слов и только громче заревела.

— Нет, Валех, ничего ты не помнишь. В тот день, в том ужасном пыльном чулане, у меня впервые появилась цель жизни — вырваться на свободу. А ты, как сидел посреди своего огромного мира, так и сидишь, ничегошеньки не поняв о нас, Человеках.

— Ты Мирослава? — спросил высокий худой мужчина.

Юля открыла двери и растерялась. Гость был похож на бродягу, на мексиканского нелегала, нашедшего дешевую работу в порту, куда полиция не заглядывает годами. У человека были черные руки, чумазое лицо, но черты выдавали в нем европейца. Юля растерялась, потому что не сразу узнала гостя.

— Ты Мирослава! — утвердительно повторил гость, поскольку не дождался никаких возражений.

— Нет, я Юля.

— Во, хрень!

— Действительно, хрень, — согласилась девушка. — Заходи.

— Чо? — не поверил гость. — Заходить? — он осмотрел свои грязные ботинки и рваные штаны, измазанные моторным маслом.

— Если хочешь… — пригласила Юля. — Дам тебе немного стирального порошка и полотенце. Нет, если не хочешь, можешь продолжать там стоять.

Гость смутился, но предложение принял.

— Ты меня знаешь?

— Кто же тебя не знает?

Квартира наполнилась ароматом бензина, и Юля указала гостю на душ.

— И пожрать, что ли, дашь?

— Куда же я денусь? Дам.

— Класс! — решил гость. — Правильно я зашел. А то уж думал, совсем дела плохи. Документов нет, никто меня не знает… и знать не хочет. Только это письмо, — гость достал из кармана бумажку и отдал хозяйке квартиры. — Может, скажешь, кто я такой?

— Может, скажу, — ответила Юля, — когда отмоешься. Просто я еще не уверена.

— Я, наверно, попал сюда контрабандным грузом, — оправдывался мужчина, — в товарном вагоне.

— Да, похоже, что не бизнес-классом. Чистый халат висит возле зеркала, можешь взять.

Юля ждала, когда гость закроется в душе, но грязный человек не спешил. Он осмотрелся в квартире, понюхал воздух на кухне, подошел к компьютеру и потрогал клавиши грязным пальцем.

— Тебе туда, — напомнила девушка, указывая на дверь душевой.

— Ага, — согласился гость. — Я щас… абажжи…

Скомканная бумажка жгла Юле руку, но гость медлил.

— Что тебе нужно от моего компьютера?

— А чо он не включается? Сломался?.. Пардон, — догадался гость, поймав сердитый взгляд хозяйки, но на пороге душа снова застрял. — Классно тут у тебя. Можно, я поживу маленько, пока не очухаюсь?

Закрыв за гостем дверь душевой, Юля подошла к окну. «Виноградовой Мирославе» было написано на конверте крупными буквами, но за ними почему-то следовал майамский адрес, к которому графиня никогда отношения не имела. Последний год к этому адресу никто кроме Юли не имел особого отношения. Девушка хотела заплакать, но решила прочесть письмо, благо, что конверт был вскрыт, хорошо помят, и не имел почтового штампа.

«Ваше сиятельство! — писал графине человек, позабывший себя, — только ты мне можешь помочь, больше просить некого. Влип я теперь по самую холку. Хорошо, если жив останусь, а если нет, получишь письмо и знай, что твой барбос сдох смертью собачьей, вспоминая тебя. Если в твоей душе осталось немножечко сострадания, пожалуйста, вышли мне денег до востребования, сколько не жалко. А я обещаю, что все до копейки верну, как только найду работенку. Твой верный Барбос».

Ком застрял в горле у девушки, слезы подкатились к глазам, но она решила не плакать, чтобы не оправдываться перед человеком, когда он выйдет, сядет за стол, и не обязан будет созерцать кислую мину хозяйки. Юля стояла у окна. Где-то внизу, далеко-далеко, по узеньким, почти игрушечным тротуарам, шел человек с теннисной сумкой. За ним бежал мальчишка и показывал рукой на ее окно. Человек взял ребенка за руку, остановился на светофоре. Юля еще раз развернула письмо, перечитала его и решила спрятать. Потом передумала, сунула в карман. Потом достала из кармана, положила на подоконник. Она вышла из квартиры и подождала на площадке, вслушиваясь в мелодичный свист лифтовых кабин, летающих мимо нее. Когда двери открылись на этаже, Юля была уверена, что прошла вечность.

— Почему не взяли машину, Натан Валерьянович? — спросила она человека, выносящего из лифта огромную сумку.

— Ничего страшного, — ответил Натан, — мы прекрасно доехали.

Мужчина с мальчиком вошли в квартиру, и в зале стало не развернуться от их громоздкого багажа. Ракетки полетели на пол, кроссовки рассыпались по ковру, куртка шлепнулась прямо в кресло.

— Сейчас же убери это в шкаф, — приказала мальчику Юля.

— Оскар вернулся? — спросил Натан, наткнувшись на закрытую дверь душевой.

— Артур.

— Артур?

— Ничего не помнит.

— Ну, это с Артуром случается. Помнит адрес — значит не все так плохо.

— Вот… — Юля показала письмо, но мнение профессора Боровского не изменилось даже после прочтения.

— Ничего страшного! — решил он.

— Женя сказал, что экспедиция пропала год назад. Кроме Артура не вернулся никто. Что это значит?

Боровский помыл руки под кухонным краном, и сел за стол. Мальчик без спроса схватил конверт и стал выразительно шевелить губами, демонстрируя окружающим, как он умеет читать по-русски.

— Что тебя беспокоит, Юля?

— Ничего. Лучше расскажите, как ваши дела, Натан Валерьянович? Встретились с тренером?

— Встретились, да толку с той встречи немного.

— Потому что вы настаиваете, чтобы его в группу взяли. Попробуйте договориться о приватных тренировках. Деньги будут, не волнуйтесь. Теперь у нас будет навалом денег.

— Что случилось Юля?

— Ничего особенного. Сегодня я получила официальное предложение поработать. Фирма будет спонсировать мою учебу в университете, карьеру и проживание. Сюда входит вилла в Сансет Айленд, яхта, машина с персональным шофером и квартиры в тех городах мира, на которые я укажу.

— Не пугай меня, девочка!

— Мы сделаем ему корты прямо на участке возле бассейна и сами будем тренировать. — Юля выглянула в комнату. — Эрнест, я сказала куртку повесить в шкаф. Ты слышал? — Мальчик продолжал читать и так увлекся, что лишь поднял вверх указательный палец. — А знаете, кто меня пригласил на работу? Господин Некрасов собственной персоной. А знаете, какие обязанности он на меня возложил? Шпионить за вами и за Оскаром. Я должна буду поддерживать теплые отношения с вами обоими и при случае копировать новые файлы, а также давать регулярный отчет: над чем вы работали и каких результатов достигли. Они считают, что я справлюсь. А вы?

Мальчик положил бумагу на стол.

— Эрни… — обратился к нему профессор.

— Нет, дядя Натан, не уйду, — сказал мальчик. — Хочу узнать, сколько Юльке заплатят.

— Во-первых, сколько раз надо напоминать, чтобы ты убирал в шкаф одежду?

— Оставьте его, Натан Валерьянович, — махнула рукой Юля, — а то он будет делать назло.

Мальчик вынул из-под стола пятерню и начал загибать пальцы.

— На занятия в бассейне… на тренера по физподготовке, потому что тяжелый случай. Надо найти врача, надо диету… Ты не слушал, а лысый дядька сказал, что мальчики, которые до семи лет не знают, какой рукой им играть, называются неприличным словом. Они должны играть на губной гармошке. Надо еще миллион, чтобы прислать ему киллера…

— Иди, помой руки, и будем обедать.

— Конечно, — сказала Юля, — надо было послать его сразу, но я решила, что лучше сперва подумать. Ответ нужно дать завтра к полудню. Утром Сава позвонит, чтобы назначить встречу. Контракт обещал подготовить.

— Ты им нужна, а не они тебе! Позвонит — скажи, что дашь ответ, когда примешь решение. Еще не хватало, чтобы они диктовали сроки.

— Но, Натан Валерьянович!..

— Он позвонит, а говорить буду я.

— Все! — мальчик хлопнул ладонью по столу. — Мы нищие! Дядя Натан, скажи ей, пусть соглашается. Я тоже буду за вами шпионить…

— Интересный разговор у нас получился с тренером, — вспомнил Натан. — Ну и что, что он обыграл там какого-то мальчика, которого они считают перспективным. Это ровным счетом ничего не значит. Он не попадет ни на один турнир, даже если победит всех. Они просто забудут внести его в список. Юля, эти люди сами не понимают, почему не берутся работать с Эрнестом, а я не могу объяснить им эту аномалию, потому что они слушать меня не хотят. Нет, с ними можно разговаривать о чем угодно, но как только речь заходит о его тренировках — тут же пустые глаза. Состояние аффекта, и я не знаю, как бороться с этим явлением.

— Натан Валерьянович, что вы скажете Савке? Вы не боитесь?… Ведь они могут и вас с Оскаром, как Артура… лишить памяти или чего похуже.

— Не могут, Юля. Нет никакого смысла портить память ученому человеку, которого надо привлечь к работе. Это полный нонсенс. Наоборот. Эрнест…

— Ну, чего?

— Иди, включай телевизор, скоро начнется игра.

— В записи… — сморщился мальчишка. — Лучше я ночью посмотрю «алайф».

— Ночью надо спать.

— Делать мне нечего…

— Новости спортивные, поди, посмотри. Расскажешь мне, кто остался в турнире. За кого мы ночью болеть будем.

— Ты храпеть будешь! — обиделся Эрнест. — Сядет смотреть игру, а сам захрапит!.. Я тебя на корты не могу взять, дядя Натан! Мне стыдно! На тебя пальцем показывают. Давайте уже есть, или будем ждать, когда помоется этот?..

Сначала из душевой доносились звуки воды, потом все утихло. Ни шороха, ни плеска. Решено было начать обед без Артура, но Юля заволновалась и тихо постучала в дверь.

— Эй, там…

Девушке никто не ответил. Пронзительная тишина воцарилась в душе и продолжалась так долго, что Юля разволновалась всерьез.

— Натан Валерьянович, может, он умер от голода? Вообще-то Артур хотел есть, а я загнала его мыться. Мне неудобно войти…

В дверь постучал Натан.

— Артур! — крикнул он.

Пронзительная тишина ответила и ему. Боровский дернул за ручку. Дверь открылась. Юля притаилась за стенкой. Эрнест первый проник в помещение, пропитанное паром. За ним вошел Натан Валерьянович. Оба замерли перед человеком, уснувшим в ванной. Из пенных сугробов торчала лохматая голова и волосатые коленки. Юля осторожно выглянула из-за спины Натана.

— Он же утопится… — прошептала она. — Надо бы разбудить. Надо бы дать ему что-то поесть. Вы уверены, что он не умер от голода?

— Пусть поспит человек, — решил Боровский.

Когда Артур проснулся в остывшей воде, на его голове было три косички и бантик из атласного пояска, завязанный черт-те как. На макушке короной стояла мочалка. На лице губной помадой были нарисованы усы, загнутые бубликами на небритых щеках, а нос удлинен с помощью горки тонального крема. Композицию дополняли белые, удивленно приподнятые брови из зубной пасты. На табуретке вертелся мальчишка и баловался зеркальцем, пуская зайчика в потолок.

— Смотри… — сказал он.

Человек достал из воды размокшую руку, взял зеркальце и сосредоточился на своем отражении.

— Класс!

— Нравится?

— Охренеть, — подтвердил Артур. — Слышишь, парень, а кто это тут, красивый такой?

— Не узнал?

— Не-а.

— Ты, правда, забыл свое имя?

— Правда.

— И отражение в зеркале тоже забыл?

— Забыл.

Мальчик сосредоточился.

— Тебя зовут капитан Барбос, — произнес он низким голосом. — Твоя пиратская шхуна причалила к Ки Бискейну сегодня ночью и была ограблена бандой одноглазого Домингеса, который сидит с братьями-разбойниками в портовой таверне. Хочешь им отомстить?

— Слышишь, парень, — Артур сел в ванной и посмотрел в сторону приоткрытой двери, — ты лучше скажи, когда меня бить будут? Сейчас или сперва жрать дадут?

— Сейчас… — мальчик задумался, — тебе дадут жрать. А бить будут через три недели. Два негра и полицейский. Я знаю, о чем ты думаешь. Ты смыться отсюда хочешь. Хочешь, смоемся вместе? Скажешь, что ты мой папаша.

— А как же корабль?

— Мы его украдем.

— А чо я с ним делать буду? Я ж разучился его водить.

— Я тебя научу.

— Класс! — восхитился Артур и пожал своей мокрой рукой ладошку ребенка. — Здорово! Вот это да! Парень, у меня к тебе предложение: давай дружить!

— Давай, — согласился мальчишка. — Так что? Бежим вместе?

— А ты умеешь угонять корабли?

— Вот… — мальчишка показал гостю свои детские ладошки, — вот такие толстые мозоли были, когда я учился ставить парус. Во…от такой толщины, вот такой ширины. Видишь? — мальчик повернулся к собеседнику ухом. — У меня мозги из ушей торчали, когда я учил навигацию от Гибралтара до скалы веселого Роджера и от мыса Святых Утопленников до воротов Южного полюса. Не веришь?

— Да ты что? — удивился Артур. Он вскочил, пустив под пеной волну, и вывалил за борт ванной мыльную шапку. — Сам ставил паруса? Честно?

— Никто не верит.

— А сколько тебе лет?

— Примерно сто пятьдесят, — ответил ребенок. — Я сбился, когда еще не научился считать. Ну, так… приблизительно помню, сколько раз Алмазная звезда входила в Большую Медведицу. Я тогда засечки ставил на рее.

— Здорово! — восхитился Артур. — А ты поможешь найти мой дом?

— Твой дом за океаном, Барбос. Нужна хорошая лодка.

— А просто сесть на автобус?

— Вот! — обрадовался мальчик, словно достиг своей цели. Словно «автобус» стал ключом к решению всех проблем, накопившихся в его голове за полтора века. — Вот! Повторил он, поднимая вверх указательный палец. — Автобус — это здорово, а лифт еще лучше. Знаешь, бывают такие лифты, которые за минуту могут переметить человека с Земли на Луну. Когда у меня будет такой — буду катать всех бесплатно, а теперь… Чтобы удрать из Америки, придется переплыть океан.

— Какой Америки? — испугался Артур. — Я что ли, в Америке? Нет, ты хочешь сказать, что я в той самой Америке?.. Ну, ты брехло! Ну, брехло! Ничего себе… Такой маленький и уже такой врун.

Явление Артура Деева в банном халате к остывшему обеду не стало сенсацией. Мужчина в очках, сидящий во главе стола, даже напомнил ему кого-то из прошлой жизни. Что-то приятное было связано у Артура с этим добрым человеком. И то, как человек смотрел на него, и то, как встретил… Все говорило о том, что Артур не ошибся адресом.

— Вы меня знаете? — догадался гость и получил в ответ утвердительный кивок. — Здорово, — сказал он, приступая к еде.

Незнакомые, неизвестные, но такие родные ему люди ждали, когда бродяга поест. Бродяга ел. Две пары внимательных глаз наблюдали. Вскоре к ним присоединился лживый мальчик. Не пошел возиться с компьютером, не включил себе мультик. Мальчик повел себя, как взрослый мужчина. Принес табурет и устроился за столом.

Тарелки быстро пустели. Люди ждали. Артур начинал сомневаться в пророчестве. «Не… — решил он. — Какой дурак будет ждать три недели, чтобы меня побить? Сейчас позвонят в полицию, и дело сдвинется. Придет негр, с ним два полицейских…»

— Тебя били, Артур? — спросил человек в очках.

— Честное слово, — поклялся бродяга и даже на минуту выпустил ложку из рук. — Что хотите со мной делайте, хоть пытайте, хоть расстреливайте… Ни хрена не помню! Вспомню — все, как есть, расскажу.

Из воспоминаний Артура стало ясно, что роковое событие произошло вблизи портового склада, под бетонной стеной, размалеванной граффити с неприличными символами и, наверно, такими же неприличными словами, смысла которых Артур не понял. Он нашел себя спящим на железнодорожных путях, заросших травой. При себе имел билет в Туров и никаких документов, кроме письма, спрятанного в задний карман. Натан Валерьянович сам осмотрел вещи, брошенные у стиральной машины. На рукаве ветровки красовалась эмблема уральских уфологов. Внутренний карман оказался пуст, но хорошо оттопырен, что намекало на вероятный грабеж. Кроме этого никакой информации к размышлению.

— Похоже, карманы почистили, — предположил Натан. — Так не бывает, чтобы у человека в карманах не оказалось совсем ничего.

— Точно, — согласился Артур. — Письмо и билет лежали как раз в тайнике, — он показал Боровскому карман, который тот упустил. — Во… придумали конструкцию! Я бы сам не догадался, что здесь еще есть карман, если б не почувствовал, что там что-то есть. И сумку, — Артур отдал Боровскому тряпичный мешок с длинной лямкой. — Сумку тоже всю обшмонали. Это ж не может такого быть, чтобы приличный человек пошел гулять с пустой сумкой.

Натан выложил вещи на стол. В сумке Артура оказалась лишь сигаретная пачка, зажигалка, спичечный коробок, да реклама пиццерии Майами-бич, подхваченная в дороге.

— Артур… — Боровский разложил на столе предметы, — от чего ты прикуриваешь? От зажигалки или от спичек?

Вопрос немало озадачил бродягу. Он потянулся к спичечному коробку, производства уральской фабрики, и потряс его возле уха. Коробка оказалась пуста. Он взял тяжелую зажигалку…

— Клянусь, — ответил Артур. — Что хотите, делайте со мной. Ни хрена не помню. Отбило мозг под самую нижнюю челюсть.

— Прежде всего, тебе надо хорошо отдохнуть.

— Да… — согласился бродяга, — я даже не помню, когда последний раз спал.

Пока Юля стелила гостю постель, он прошелся вдоль книжных полок, осматривая переплеты.

— У… — сказал он, — как интересно. Техникой увлекаешься?

— Да, немного, — ответила Юля.

— Здорово. Наверно я в прошлой жизни такой же фигней занимался.

— Насколько я помню, ты не знал, как включить компьютер.

— Да? — Артур на всякий случай попятился от монитора.

— Хочешь, книжку интересную почитать? Про рыцарей и пиратов. Только она на французском. Эрни ее читает иногда перед сном. Единственная вещь, которую он читает не из-под палки.

Артур заметил в Юлиных руках красочную книгу с картинками и потянулся к ней, но засомневался.

— Возьми, — предложила Юля. — Ты хорошо знал французский. Может быть, вспомнишь.

Утомленный дорогой гость не успел рассмотреть обложку, как сон свалил его на кровать. Девушка вернулась на кухню и взяла зажигалку.

— Не бывает так, чтобы спички и зажигалка сразу… И зажигалки не бывают такими тяжелыми. Она, наверно, старинная. Наверно, она дорога Артуру как память, иначе, зачем таскать в кармане такую тяжелую вещь? Эту ерунду сейчас дают на сдачу в супермаркетах… Смотрите! — Юле удалось извлечь из устройства столбик белого пламени.

Натан осмотрел необычный предмет. Корпус зажигалки оказался запаян, кремень отсутствовал, бутафорское колесико крутилось вхолостую, не встречая препятствий.

— Смотрите-ка, «Рогачевская табачная марка»! — Юля указала на сигаретную пачку. — Вы слышали про такую?

— Вот, что я думаю, Юля… Мы вернем эти вещи Артуру, как только он отдохнет, а пока… Если ты не против, они полежат на балконе.

— Конечно, — согласилась девушка, — если Сара утащит, то потом не найдешь.

Натан Валерьянович понес подозрительные предметы на балкон мимо клетки с вороной, а Юля пошла за ним.

— Не верю, — сказала она. — Просто не представляю себе, чтобы наши друзья-эзоты докатились до такой низости. Подослать к нам Артура да еще со шпионским устройством. Нет, как-то грубо работают. Обычно… — Натан Валерьянович приложил к губам палец. Он поднял с пола промасленную куртку Артура, еще раз ощупал пуговицы, сложил в корзину для белья и вынес на балкон, следом за зажигалкой.

— Давайте, позвоним Жене. Вдруг кто-то, кроме Артура вернулся.

— Позвони.

— А что мы решим насчет Некрасова?

— Пригласим его в гости.

— Как? — удивилась Юля. — Когда?

— Не будем торопиться. Скажи, что я хочу лично с ним познакомиться.

Пока Артур спал, много событий произошло в майамской квартире. День успел превратиться в ночь, а ночь в день. Юля дозвонилась до Оскара и поссорилась с ним, а потом поделилась с доктором Русым дурным предчувствием. Юле показалось, что сон ее гостя становится летаргическим, и девушка прибавила данную неприятность к черной полосе своей жизни, которая не прекращалась вот уже несколько дней. Пока Артур спал, Натан Валерьянович помирился с семьей, потому что в этот раз Левушку решили не класть в больницу, и моральная поддержка супруга перестала быть жизненно необходимой Розалии Львовне.

Утром Натан собирал Эрни в школу для бедных латиноамериканских детишек, открытую на пожертвования церковной общине. В школу, которая не вела учет и не требовала с прихожан документы. Там за детьми смотрели добрые сестры, и мальчишкам несмышленого возраста было позволено все, даже бегать по скамейкам класса и кричать во всю глотку. Эрнест вертел головой и не желал завязывать шнурки на ботинках. Он ждал, пока Натан Валерьянович встанет перед ним на колени и сделает это сам.

— …Не хочу быть там до вечера, — капризничал мальчик. — Если ты не приедешь с обедом, я убегу.

— Надо говорить «во время обеда», — поправил Натан. — «С обедом» — имеет совершенно другой смысл. Внимательнее будь, Эрнест! Ты же знаешь, как сказать правильно.

Больше прочих достоинств католической школы для бедноты Натан Валерьянович ценил высокий забор и неподкупного сторожа у ворот. За это заведение получило прозвище «зоопарк», но Натана это ничуть не смущало. Детям в школе рассказывали историю Девы Марии и Иисуса Христа. Каждый раз примерно одно и то же, потому что контингент то и дело менялся, а вечные сюжеты веками сохраняли воспитательные свойства.

Натан Валерьянович положил монетку в карман ребенка.

— Опустишь в жертвенник, когда пойдешь в храм, — сказал он. — Запомни, эта денежка не для того, чтоб сунуть сторожу и удрать, не для того, чтобы спорить с ребятами, не для того, чтобы царапать на парте неприличное слово. Если сестра Тереза еще раз пожалуется, что ты запер мальчика в туалете или брызгал водой с лестницы, я приставлю к тебе индивидуального воспитателя. Заплачу ему деньги, которые собирался потратить на новые теннисные ракетки.

Натан Валерьянович встал на коленки, чтобы завязать ребенку шнурки.

— Давай, мне лучше Юлька английский поучит?

— Опять неправильно говоришь. Что случилось, Эрнест? Всего один день ты побудешь в школе, а завтра мы с тобой опять поедем на корт.

— Ну, дядя Натан…

— Ты больше дурака валяешь, чем занимаешься с Юлей английским. А у Юли, между прочим, экзамены на носу. Я не хочу, чтобы у нее весь день из-за тебя были растрепаны нервы.

— Ну, я не буду трепать ее нервы.

— Кого ты хочешь ввести в заблуждение, Эрнест? — профессор поднялся с колен и посмотрел на свою работу. Мальчик был обут, одет, экипирован тетрадкой и альбомом для рисования. Настроение у ребенка было хуже некуда, что и требовалось для того, чтобы сбагрить его на попечение сестры Терезы.

— Может быть, вам действительно вернуться в Израиль? — предложила Юля. — Эзоты поймут, что вы отошли от дел и занялись семьей.

— Нет, — ответил Натан. — Прятаться, не понимая, что за опасность тебе грозит — верный способ поставить себя под удар. Я долго терпел ваши тайные посиделки с Некрасовым, хоть и обещал Оскару их пресекать. Я много наслушался о ваших увлекательных диалогах. Однажды мне, так или иначе, придется вмешаться. Пусть Сава придет. Тогда многое станет ясно.

Артур продолжал спать, когда Савелий Некрасов возник на пороге и поздоровался с Юлей, как с домашней прислугой.

— Сава… — растерялась девушка, — ты меня не узнал?

— Рад видеть, — Некрасов сдержанно поклонился.

Его голос показался Юле незнакомым, манеры странными. Даже фигура, сгорбленная под тяжестью обстоятельств, вдруг вытянулась и приобрела осанку. Девушке показалось, что на плешивой макушке ее товарища вдруг прибавилось волос, и пиджак натянулся в плечах.

— Добрый день, — поздоровался Сава с профессором, получил приглашение пройти в комнату, и слегка оробел.

На журнальном столике стояла ворона, расставив лапы, и смотрела на Савелия, словно готовилась принять бой. Казалось, Сара Исааковна больше всех была изумлена переменой личности.

— Кыш, — прикрикнул Боровский на птицу. — Пошла… пошла вон!

— Благодарю за приглашение, — вымолвил гость. — Если б он увидел в элитной квартире парочку гиацинтовых попугаев, то не придал бы значения. Только уважающий себя житель Майами ни за что не пустил бы ворону в дом. Ситуация ненадолго вывела Саву из равновесия, но он быстро пришел в себя, прошел в комнату, сел на диван и положил на коленки портфель.

— Какие возникли проблемы? Чем я могу вам помочь? — начал Натан Валерьянович, прикрывая дверь в детскую. Сава Некрасов бросил подозрительный взгляд на балкон, и Натан Валерьянович прикрыл и дверь на балкон. — Что за организацию вы представляете?

— В данный момент, я представляю компанию «Интермед», которая торгует медицинскими препаратами и оборудованием в Европе, и с которой я имею честь сотрудничать в качестве консультанта по юридическим вопросам.

— Известная фирма… «Интермед».

— Одна из лучших на рынке медпрепаратов, — заверил Савелий.

— Не сомневаюсь.

— И заключать контракты я буду только от этой организации. Если, конечно, вы согласитесь на наши условия.

— Чем я могу быть полезен компании? Я не медик.

— Вы такой же человек на Земле, как все мы. И подвержены той же угрозе, что вся наша раса. Все, что я могу добавить… Натан Валерьянович, ситуация такова, что откладывать некуда. Или мы с вами приходим к необходимости сотрудничества и делаем все, что возможно для этого мира, или вместе с ним пропадаем пропадом.

— Могу я узнать подробнее?..

— Разумеется, — Некрасов полез в портфель, который ни на минуту не выпускал из рук. — Когда я узнал, что вы готовы к диалогу, я долго думал, что может вас убедить, и решил показать секретный документ, который был составлен по итогам саммита прошлого года и подписан президентами девяти государств. — Сава выложил на стол подшитую стопку бумаг. — Прошу ознакомиться. Резолюция появилась после доклада, сделанного на конференции по проблемам генетики. Здесь подписи ведущих ученых мира. Среди них — ваш знакомый, доктор Гурамов, если его мнение является авторитетным для вас… Прошу вас, Натан Валерьянович, речь идет об открытии, которое, по сути, вынесло человечеству приговор. Дело в том, что наша биологическая программа предполагает ограниченное число поколений.

— Что вы говорите… — удивился профессор.

— Более того, в человеческой структуре ДНК уже начали происходить изменения, которые не позволят виду дожить до конца текущего века. Видите ли, генетики забили тревогу раньше других. Дело в том, что человеческая раса, ныне населяющая планету, исчерпала ресурс и подходит к критической точке. Каждый из нас… кто-то быстрее, кто-то медленнее. Один род успел сменить меньше поколений, чем другой, но все мы подтягиваемся к общей финишной линии. Придет срок и на Земле больше не родится ни одного младенца. Прошу ознакомиться с текстом доклада. Если этого будет мало, я предоставлю еще, и еще… и буду предоставлять вам документы до тех пор, пока мне не удастся вас убедить. Поверьте, аргументов достаточно. Когда вы поверите, что это не досужие вымыслы, может быть вы, профессор… Вы и ваш одаренный ученик, сами ответите на вопрос, откуда исходит угроза.

— Ознакомлюсь, — согласился Боровский. — Что вы хотите от нас?

— Прекратить вражду, — ответил Савелий. — Прежде всего, вы должны перестать относиться к нам, как к врагам. К сожалению, наш сотрудник не нашел правильного подхода к господину Шутову и это перечеркнуло все наши дружеские намерения. Естественно, он будет за это наказан, как любой сотрудник, превозносящий личные интересы над общей идеей.

— Да, Оскар сложный человек, — согласился Натан. — И подход к нему был найден, не побоюсь этого слова, безобразный. Но это не значит, что с ним нельзя иметь дела. И тем более это не причина, чтобы ставить в неловкое положение его подругу. Что за вздор, шпионить за близким человеком?

— Целиком… абсолютно и полностью с вами согласен, поэтому немедленно пришел, как только вы назначили встречу, и готов принести извинения. Дело в том, уважаемый Натан Валерьянович, что идея прямого контакта с вами не получила поддержки, потому что вы не вовремя отошли от дел. Мы планировали переговоры сразу по окончании работ в уральской аномалии, но вы перенервничали и решили вернуться на кафедру, чтобы продолжить преподавать основы классической науки так, как предписано министерством образования. Физиков подобного профиля, поверьте, достаточно. Есть из кого выбирать. Специалистов, как вы — двое. Один раз мы ошиблись. Второй раз следовало взвесить все до деталей.

— Это верно, — согласился Натан, — в уральской зоне я сильно понервничал.

— Соглашусь, Джулия получила не вполне достойное предложение. Наши аналитики недооценили степень доверия между вами и получили урок. Но я здесь не для того, чтобы оправдываться, а для того, чтобы заинтересовать вас, Натан Валерьянович. Нам известно, что вы пересекли океан не для того, чтобы заниматься наукой. А нам бы хотелось вернуть вас к теме исследования. Нам бы хотелось, чтобы вы осознанно и добровольно сделали этот шаг. Второго фиаско мы позволить себе не можем.

— Оставьте материалы. Я ознакомлюсь.

— А… ваш ученик?

— Что «ученик»? — не понял Боровский.

— Вам известно, где он и чем занимается?

— Мне известно, а вам?

Некрасов понял, что аудиенция подошла к концу, и поднялся с кресла.

— Обидно, — сказал он. — Обидно, когда талантливый ученый намеренно ограничивает свой кругозор и тратит время на проработку заранее ошибочных теорий.

Ваша концепция иллюзорной памяти, профессор… — Сава обернулся в дверях, — поразительно гармонична. Я бы сказал, гениальна, но, к сожалению, она не верна.

— Если мы решим сотрудничать с вами, вы получите всю интересующую вас информацию из первых рук.

— Нет, — возразил Савелий, — если вы решите сотрудничать с нами, вы получите от нас информацию, значимость которой переоценить невозможно.

Четвертые сутки прошли с тех пор, как Артур уснул и перестал подавать признаки жизни. Если сначала он вертелся под одеялом, то со временем затих, дыхание стало ровнее. Юля подходила к кровати, чтобы убедиться: пациент скорее жив. Теперь сон гостя стал напоминать обморок.

Человек, потерявший себя, спал и улыбался во сне, словно испытывал облегчение от потери. Он спал бы и дальше, если б старый чемодан не свалился на него с антресоли. Натан Валерьянович, уснувший у телевизора, открыл глаза, но скоро закрыл. Юля, засидевшаяся у компьютера, ничего не слышала сквозь наушники. Только Артур сомнамбулически поднялся с кровати и увидел мальчишку, который тащил по ковру чемодан.

— Спишь? — спросил Эрни. — Спи… Скоро двери лифта закроются навсегда.

— А что же делать?.. — не понял Артур.

— Не знаю, Барбос. Наверно придется тебе искать конуру в Америке. Ведь дом твой остался за океаном навечно. Меня просто взяли и превратили в ребенка, но я еще вырасту, а вот ты… Как жить будешь? Нахлебался сонного зелья и спишь. Наверно ведьма тебя опоила.

— Нет, — помотал головой Артур. — Я не хочу навечно. Я домой хочу.

— Ну так давай, ищи дверь?

— А какую?

— Ту, через которую ты пришел.

Барбос указал на двери гостиной, где тихо дремал Натан Валерьянович.

— Эту? — робко спросил Артур, понимая, что несет ерунду.

— Вот дурак! — сказал мальчишка, — а еще корону напялил.

— Какую еще корону? — не понял Деев и ощупал свою макушку. — Нет никакой короны.

— Ты же Артур?

— Ну, Артур.

— Если Артур, значит, ты королевской крови. Корона должна быть всегда на твоей голове.

Глава 2

Целый день Женя писал письмо Юле и очнулся, когда написал роман. Желая пролить свет на историю Артура, доктор навел необходимые справки и сделал вывод, что последняя экспедиция местного уфологического общества имени академика Лепешевского в уральскую аномальную зону была посвящена поиску пещеры. Несмотря на то, что эта тема была закрыта по распоряжению военного ведомства, не все уфологи успокоились. Не все прочли статьи, опубликованные доктором Русым в уральской прессе, в которых разоблачались домыслы о таинственных пещерах. Среди уфологов нашлись дураки, которые верят, что пещера Лепешевского существует, что строительство целлюлозного комбината было прекращено отнюдь не из-за недостатка финансирования, а присутствие в зоне военных никак не связано с плановыми учениями. Накануне вечером, беседуя с коллегами пропавших, Женя получил дневник Артура, который год пылился в шкафу и должен был отправиться в макулатуру, поскольку архивной ценности не представлял. Возмущение доктора не знало границ. «Уж казалось, — недоумевал Женя, — какие еще им нужны доказательства? Даже дети из поселка над ними смеются, но наши уфологи лезут и лезут в зону. Верят, что там колония инопланетян, и желают стать первыми контактерами человечества». Он планировал писать про них фельетон, но не мог сдержать злости. «Нет на свете людей глупее уфологов, — поставил диагноз доктор, — никогда не связывайся с ними и Оскару, когда появится во Флориде, передай, что нечего ловить призраков… Потому что ваша мадмуазель Виноградова — призрак почище пещер Лепешевского».

При упоминании о графине Женю разнесло еще на два объемных абзаца. Он припомнил ее сиятельству наплевательское, залихватское отношение к лечению тетушки Серафимы, и велел передать при встрече, что местные доктора как-нибудь без нее разберутся со здоровьем старушки. «Скажи, чтоб больше шарлатанов не присылала, — просил он Юлю, — что этого добра здесь хватает, и, если нам понадобится бестолковый совет, мы без ее сиятельства знаем, куда обратиться».

Юля пригласила Натана Валерьяновича к компьютеру, чтобы показать письмо.

— Дневник Артура все-таки существует в природе, — сказала она. — Если б Женя знал, как его разбудить… Он считает, что этот сон — нормальная реакция инохронала на стресс. А что там за стресс — ни за что не узнаешь. Он считает, что проще всего обратиться к врачу. Хотя бы для того, чтобы поставить диагноз.

— Звони в неотложку, — согласился Натан. — Мне самому не нравится этот сон, — он отправился в комнату для гостей, Юля последовала за ним, но исследователей ждал сюрприз: небрежно собранная постель, банный халат, брошенный на спинку стула, и прощальная записка: «Дорогой граф, спасибо за все. Буду рад служить тебе и, не задумываясь, отдам свою жизнь, чтобы ты получил свободу. Твой король».

Сонный граф был выведен в гостиную и приперт к стене.

— Что еще за фантазии? — спросил Натан Валерьянович. — Что ты наговорил Артуру, Эрнест? Как же тебе не стыдно! Разве мы не договорились? Что опять за пиратские сокровища и тайные двери?

— У него опять идея-фикс забраться в дольмен, — объяснила Юля. — Если его не взяли в спортивную группу, значит надо перепрыгнуть на другую частоту. Там-то его точно возьмут. Там еще никто не знает избалованного мальчика, который мнит себя чемпионом. Ты же пообещал и мне, и дяде Натану, — сердилась Юля. — Эрни! Артур — наш друг. Он пережил неприятности, потерял память. Мы должны ему помогать, а не потешаться над ним. Что ты наплел? Где его искать?

— Эрни, Артур — не игрушка!

— Не твоя игрушка, — добавила Юля.

— И вообще, люди — не игрушки для мальчика, который не хочет учиться в школе!

— Чего ты добиваешься? Чтобы дядя Натан отослал тебя к Оскару или отдал в колонию для малолетних бандитов? Натан Валерьянович, больше никакого тенниса! Отправьте его на попечение сестры Терезы. Пусть она его учит Ангела в тетрадочке рисовать.

— Если ты будешь вести себя так, — пригрозил Натан, — мне придется тебя отшлепать.

— Не парься, дядя Натан, — ответил Эрнест, продирая глаза. — Вернется твой Деев.

— Как же, не парься! — еще больше возмутился Натан Валерьянович. — Как же я могу не париться, если я только и делаю, что парюсь с того самого дня, как с тобой познакомился. Все мои дети вместе взятые не доставляют столько хлопот, сколько ты один. Ты большой мальчик, Эрнест! Ты требуешь, чтобы к тебе относились, как к взрослому человеку, а сам не понимаешь элементарных вещей! Даже Левушка знает, как можно себя вести с людьми, как нельзя.

— Вы сами его разбаловали, Натан Валерьянович, — возмущалась Юля. — Ходите за ним как нянька, только что с ложки не кормите. Вот, полюбуйтесь. Он пуговицы на пижаме без вас застегнуть не может.

— И, правда, — согласился Натан, — посмотри, как ты застегнул пижаму! До чего же неаккуратный мальчик! — Натан указал на лишнюю петельку у воротничка, и крошка неохотно нанизал ее на последнюю пуговицу. От этого пижама только сильнее перекосилась, а Натан Валерьянович еще больше запарился.

— Надо отдать его в школу для трудных детей и точка.

— Как же отдать его в школу, — развел руками Натан, — если он совершенно не желает учиться? — Он взял за шиворот сонного Эрнеста и подвел к дверному косяку, где когда-то поставил отметку роста. Эту нехитрую операцию Натан Валерьянович регулярно проделывал со своими детьми, дабы убедиться, что они растут. Дети от этой процедуры росли еще лучше и быстрее прибавляли в весе, но Эрнест разочаровал его даже здесь, потому что за последние полгода ничуть не прибавил. — Никакой самодисциплины, ни малейшего уважения к педагогам. Какая школа! О чем разговор? Здесь нужен грамотный психиатр, а что я скажу психиатру? Что ребенок ведет себя, как хочет, не считаясь ни с кем, и так будет всегда?! Он будет делать только то, что ему захочется… А хочется ему исключительно только безобразничать!

— Я хочу выиграть турнир Флориды для мальчиков до десяти лет, — заявил Эрнест. — И не буду расти, пока не выиграю! Найди тренера. На воспитателе можно поэкономить.

— Это ненормально, когда ребенок хочет только бить по мячу ракеткой! Когда ребенок не хочет узнавать каждый день что-то новое…

— А я не ребенок! — огрызнулся мальчик. — Мне не надо учиться!

— Надо! — возразил Натан. — Учиться надо хотя бы для того, чтобы грамотно бить по мячику, а ты не дал себе труда запомнить даже то немногое, чему учила тебя сестра Тереза!

— Когда у меня будет дольмен, твои науки не пригодятся.

— У тебя никогда не будет дольмена, с таким отношением… Чтобы работать с дольменом, нужно понимать процессы, которые в нем происходят, а чтобы понимать, надо очень много учиться. И начинать учиться надо сейчас.

— А зачем? Ты сказал: в одно ухо влетело — из другого вылетело!

— Я заткну тебе ухо, из которого вылетает! И будешь учиться как миленький! — пригрозил Натан Валерьянович, застегивая пуговицы на пижаме ребенка.

— А зачем? Я не собираюсь, как ты всю жизнь читать умные книжки и плеваться.

— Кто это плевался над книжками?

— Ты плевался, — свидетельствовал ребенок. — Еще и матом ругался, когда думал, что я уже сплю. А я не спал. Я все слышал.

— Какие глупости! — заступилась за профессора Юля. — Как тебе не стыдно такое выдумывать про дядю Натана? Нет, надо с этим ребенком что-то делать. Пока вы, Натан Валерьянович, возьметесь за ремень, он из маленького негодяя превратится в огромного. Тогда мы с ним точно не справимся.

— Что ж толку отдавать его в школу, если результатов ноль… — горевал Натан, перебирая пуговицы на пижаме. — Разве б я не отдал?.. У меня, вон, Маша — такая же хулиганка. Чуть что не по ней — в драку. Чуть что не так — встала и пошла домой посреди урока. Вся школа от нее плачет, а толку? Только Розалия Львовна с ней может сладить. Даже сестры старшие для нее не авторитет. Все! — решил Натан. — Не одумаешься — поедешь в Тель-Авив к тете Розе. Будешь учить иврит вместо английского языка.

— Понятно тебе теперь? — поддержала идею Юля. — Тель-Авив на другой стороне Земли. Будешь ходить вверх ногами и писать слева направо.

— Вот такими страшными крючками… — Натан перестал застегивать пуговицы и загнул указательный палец, чтобы как следует напугать ребенка. Проблеск ужаса появился в глазах крошки-графа. — А у тети Розы с капризными детьми разговор короткий!

— Да, — подтвердила Юля. — Тетя Роза не будет тебя в такси на корты возить. Скажет — и все! Дважды повторять не станет.

— Она тебя отдаст в обучение к Леде Ефимовне, вот тогда будешь знать.

— А у Леды Ефимовны разговор еще короче!

— У Леды Ефимовны, — вспомнил Натан, — девочки-отличницы падали в обморок на уроках. У Леды Ефимовны во…от такой длинный нос, — Натан дорисовал на своем лице овал размером с дыню, и в глазах ребенка блеснули слезы, — и железный зуб, острый, как нож. Этим зубом Леда Ефимовна кусает всех, кто не хочет учить иврит.

Ребенок расплакался, и инквизиторы поняли, что перегнули палку. На этом решено было тему закрыть, ждать возвращения Артура, и до поры до времени крошку не трогать. «Еще неизвестно, — подумали инквизиторы, — виновен ли граф в побеге пропащего человека. Еще неизвестно, бежал ли человек, или спустился вниз за газетой». Расстроенный Эрнест отказался идти в бассейн. Он залез под стол, забаррикадировался книжками и тетрадками, в которых Натан обучал его математике, и заплакал.

— Как Мирослава справлялась с ним — не понимаю, — вздохнула Юля.

— Надо к нему пойти.

— Не вздумайте, Натан Валерьянович. Он только этого добивается.

— Если дети плачут в присутствии взрослых, шантажируя их — это нормально. Если ребенок плачет один, запершись в комнате — это никуда не годится. Дети так не должны надрывать свою психику. Во всяком случае, не мои дети, — решил Натан, вошел в детскую и встал на четвереньки, чтобы лезть под стол, но увидел в руках у ребенка рогатку.

— Только подойди… — сказал зареванный мальчик.

— М… да, — согласился Натан Валерьянович и вернулся на кухню. — Детям иногда кажется, что весь мир против них.

— Он не ребенок.

— Ребенок. Даже когда он вырастет и станет большим, он все равно останется нашим ребенком. Давай лучше подумаем, чем нам могут помочь коллеги Некрасова? То, что они мастерски подделывают документы, я убедился.

— Еще они могут разыскать кого угодно и где угодно. Если Артур не вернется в течение суток, я, пожалуй, их попрошу.

— Хорошо, — согласился Натан Валерьянович. — Это все хорошо. Но смогут ли эти друиды-аптекари устроить в спортивную группу мальчишку, от которого отказались школы?

— Не знаю. Мне в голову не приходило спросить. Наверно смогут.

— Я тоже не знаю, какой из Эрнеста выйдет спортсмен, но, похоже, кроме спорта его ничто не волнует. Я начинаю думать, что над ребенком довлеет рок. Как же так? Ни один тренер не желает иметь с ним дела. Эрнест играет со своими сверстниками на равных, не хуже. А подчас даже лучше. Все тесты прошел прекрасно. Только что слабые связки — так это… у каждого второго из них. Но как только встает вопрос о том, чтобы взять его в группу — происходят необъяснимые вещи. Ребенок как будто перестает существовать. Я не могу тренировать его сам, потому что не знаю, как. Это на самом деле очень сложный процесс, готовить теннисиста. Время уходит. Нужен профессиональный тренер и спарринг. Но мальчишки не соглашаются с ним играть, а взрослые люди, словно не видят его. Я уже начинаю верить в сказки, что человека лишили судьбы. Я даже начинаю понимать его нежелание учиться.

— Судьба здесь ни при чем, — возразила Юля. — Крошка сам виноват, потому что ведет себя на корте, как свинья. И в классе тоже. Помните, родители пришли на него жаловаться? Помните, они говорили, что не приведут детей, пока вы не заберете Эрнеста.

— Ну, допустим, — согласился Натан. — В школе ему действительно скучно, но ведь теннис — это то, чем он готов заниматься с утра до вечера. Я же присутствую с ним на корте и в раздевалке. Он так выкладывается за тренировку, что не имеет сил демонстрировать свой вздорный характер. Но как только заходит речь о его карьере — все как один оказываются заняты и очень богаты, поэтому никакими деньгами их не заинтересовать. Других мальчишек, вон, я смотрю, берут нарасхват. Мальчишек, которых Эрнест обыгрывает. Что ж это такое?..

— Что-то из области скрытых объектов. Вы же знаете, как можно ходить мимо двери и не видеть ее.

— До той поры, пока на дверь кто-нибудь не укажет. Но ведь я только и делаю, что указываю на то, что у Эрнеста способности. Не обязательно растить из него чемпиона, но отказать ребенку в праве заниматься в спортивной группе — это свинство. В тот день, когда вернулся Артур, мы были уверены, что проблема решится. И что же? В последний момент решили новичков посреди года не брать. Кто решил? Зачем? Какой смысл в этом дурацком решении? Может быть, попытать удачу в России? Я уверен, что там не будет никаких заколдованных мальчиков.

— Будут.

— Но мы должны попробовать. Показать его русским тренерам.

— Что вы, Натан Валерьянович! Нормальные дети наоборот едут тренироваться сюда из России.

— А у нас вот ненормальные дети. Последняя надежда на наших друидов…

— Эзотов.

— Какие «эзоты»? — махнул рукою профессор. — Друиды самые настоящие! Надеюсь достаточно влиятельные, чтобы похлопотать за ребенка. Хотя бы на полгода устроить в спортивный класс. Поработать над техникой.

— Вы только ради этого согласились общаться с Некрасовым?

— Но ведь пропадет парнишка. Может быть, большой спортивный талант пропадет.

— На вас больно смотреть, Натан Валерьянович. Вы так замучились с этим разбойником. Наверно с родными детьми так не мучились. Права была Алиса, вам надо в Тель-Авив, ложиться в клинику на обследование. Никому не будет легче, если с вами опять случится инсульт.

— Никакого инсульта, — возразил Боровский. — Ничего плохого со мной не случится, пока я не устрою мальчика в группу. У меня появился смысл жизни. А когда в жизни человека есть смысл, его никакой инсульт не возьмет. — Натан приблизился к детской и убедился, что мальчик, вооруженный рогаткой, продолжает сидеть под столом, но уже не плачет, а сосредоточенно целится в его сторону. Убедился и снова вернулся на кухню. — Ничего не случится, — сказал Натан. — Я знаю, что этот мальчик вырастет разумным и добрым человеком, поэтому мне не жалко тратить на него время. На что ж тратить время и силы, если не на детей?

— Его уже и так все принимают за Левушку.

— Если надо будет его усыновить, мы сделаем это. Я говорил… и Розалия Львовна не против.

— Не хотите сначала узнать, кто на самом деле его родители?

— Вот это… — вздохнул Натан, — наверно, не наше дело. К сожалению.

Натан Валерьянович назначил встречу Некрасову в «забегаловке» братьев Домингес, где отродясь не слышали английского языка. Там латиноамериканские эмигранты пили кактусовую водку; там со столиков неделями не сметали крошки, а тюбики с кетчупом были заляпаны грязными пальцами, словно здесь питались шахтеры, не помывшие руки после смены. Натан Валерьянович чувствовал себя у Домингесов как дома и даже молодел, потому что данная точка общепита напоминала ему забегаловку у метро, где он, будучи студентом, обедал пончиком после занятий. Даже сломанный нос хозяина заведения придавал Натану внутреннюю уверенность, потому что напоминал о доме. Ему не понравилась идея принимать Некрасова в квартире Юли, но теперь, выходя ненадолго, он чувствовал беспокойство: и оттого, что некстати вернулся Артур, и оттого, что некстати исчез. Оттого что Эрнест растет своенравным мальчишкой, и у Оскара дела полны неопределенности. Но больше всего Натан Валерьянович переживал за Юлю, потому что ничем не мог ее обнадежить.

Профессор назначил Некрасову время и торопился так, что впопыхах забыл телефон, но возвращаться не стал. Он хотел придти пораньше на пять минут, но его визави уже ждал. Он занял столик в углу, подальше от прохода, и сосредоточенно просматривал газету с объявлениями. Со стороны это выглядело странно. Невозможно одинаково внимательно и пристрастно читать все объявления подряд. «Этому господину, — решил Натан, — до нашего мира определенно нет дела, а значит, и говорить не о чем». Однако он сел за стол и заказал кофе.

— Что вы понимали, профессор, под термином «иллюзорная память»? — спросил Некрасов, складывая газету. — Можете объяснить природу описанного вами явления?

— Не явления, — ответил Натан, — иллюзорная память — субъективный процесс, который в нескольких словах не опишешь. Когда я начал заниматься проблемой, для меня она лежала за рамками физики как таковой. Скорее, она касалась психиатрии, и я мог только констатировать факт: да, иной раз человек помнит то, чего не было с ним в реальности, и не помнит того, что было. Именно о такого рода несоответствии шла речь.

— Однако именно это несоответствие явилось отправной точкой в доказанной вами теории.

— В какой теории?

— Теории о том, что в этом мире нет логики.

— Нет, — согласился Натан. — Точнее так: мы неправильно понимаем логику этого мира и не обладаем достаточными знаниями, чтобы правильно ее понимать.

— Вы не обладаете, — заметил Сава. — Мы — обладаем. — Он оперся локтями на стол. Чтобы заглянуть поглубже в душу профессора. — И ваш ученик обладает. Из его «программной» концепции следует однозначный вывод: наша жизнь работает как компьютерная программа, однажды написанная и время от времени редактируемая. Она решает различного рода задачи, а мы, не отдавая себе отчет, действуем, как переменные одной функции, и ваша «иллюзорная память», профессор… Да, явление, открытое вами, является прямым тому доказательством. Просто компьютер, на котором работает наша программа, постоянно делает резервные копии. Создает, уничтожает, редактирует… а человек достаточно глуп, чтобы не видеть то, что происходит вокруг, потому что он должен быть глупым. Иначе ему сложно будет реализовать себя в нашем общем глобальном процессе. Среднестатистический человек. Но иногда находятся исключения. Исключение — это сбой, который влечет за собой вмешательство программиста. Пока резервные копии появляются и исчезают, мы не можем называться самостоятельной цивилизацией. Вот вам еще один аргумент.

— Аргумент в пользу чего? — не понял Натан.

— В пользу необходимости нашего тесного сотрудничества.

— Вы хотите сказать, что в идеальной модели бытия «иллюзорной памяти» быть не может?

— Программа жизни цивилизации пишется один раз, а дальше… она существует сама собой, в соответствии с заложенными в нее возможностями и задачами. В человеческую цивилизацию заложены огромные возможности. Может быть, слишком большие для того, чтобы позволить нам самостоятельно ставить цель и стремиться к ней. Вы не находите?

— Я просто физик. Вы задаете мне вопросы мировоззренческого характера. Конечно, я могу сказать свое мнение, но оно не обязательно будет правильным. Что вы хотите предпринять против тех, кто мешает цивилизации развиваться самостоятельно, и что я лично могу для вас сделать?

— Наша задача делится на три этапа, — объявил Сава. — Первый: выйти из-под контроля любой ценой. Второй — стать недосягаемыми для тех, кто нас контролирует. Третий — иметь возможность отстоять свою независимость, если придется.

— Не знаю, как выйти из под контроля, — ответил Боровский. — Не знаю, возможна ли в природе частота, на которой человека не будет контролировать тот, кто создал его.

— Ваш ученик доказал, что она возможна. Разве он не говорил с вами о «реальном мире»? Он не просто доказал существование такового, а почти что вычислил частоту.

— Проблема не в том, чтобы вычислить, а чтобы понять… Что такое «реальный мир»? Все миры в определенном смысле реальны и иллюзорны.

— «Реальный», согласно концепции господина Шутова, означает первичный, — напомнил Савелий забывчивому Учителю. — Мир первичный, по отношению к нашим иллюзиям. Мир, в котором писалась программа, и в котором она, соответственно, редактируется.

— Вы считаете возможным такой переход?

— Как единственно верный способ выйти из-под контроля. И этот вопрос ваш ученик способен решить. Если рассматривать проблему в комплексе, она называется «ключ дольмена». Задача, в шаге от решения которой остановился господин Шутов.

— «Ключ дольмена» — палка о двух концах, — заметил Боровский.

— Вот! Именно поэтому… когда хозяева мира доберутся до наших душ, наше оружие должно быть сильнее.

— Вы всерьез говорите о хроно-бомбе?

— Когда-то вы отказались делать ее для России — тогда вас можно было понять. Но вы не сможете отказаться, когда речь идет о выживании цивилизации.

— Плохо вы представляете, от чего я могу отказаться, от чего не могу.

— Просто вам нужно время на осмысление, а его очень мало.

— Мы не общались с вами раньше? В одном из кабинетов спецслужб?

— Теория «иллюзорной памяти» допускает такую вероятность, — улыбнулся Савелий, — и даже указывает на нее.

— В прошлый раз я сказал… и повторю опять: оружие такого класса лишено смысла в первую очередь для того, кого призвано защитить.

— В прошлый раз ваш ученик еще не нашел подходы к ключу дольмена. Оружие, о котором мы говорим, опасно для «иллюзорных частот». Если мы сможем выйти из этого порочного круга, ситуация представится совершенно иной. И уж поверьте, я бы не тратил время на уговоры, когда бы не был уверен: есть человек, который может справиться с этой задачей. А с вашей помощью и поддержкой — дело пойдет быстрее.

— Не нравится мне такой разговор. Человек, о котором мы говорим, давно не мой ученик. Он вполне самостоятельный ученый и вправе сам принимать решения.

— Он всегда дорожил вашим мнением.

— Но мое мнение вам не понравится.

— Потому что вы, как всякий нормальный человек, не имеете информации об истинной природе вещей, — возразил оппонент. — Вы, как представитель классической науки, слишком консервативны в своем мировоззрении. Но у меня есть аргументы, которые могут вас убедить. Дайте шанс всем нам, и себе самому. Только в этом случае я приму ваш отказ, как окончательное решение.

Воротившись, Натан Валерьянович застал Юлю в слезах, и мысли о предстоящем спасении мира перестали терзать его душу. Первое, что пришло профессору в голову — раз и навсегда отобрать у Эрнеста рогатку. Отобрать, спрятать и запретить ему мастерить оружие из старых теннисных ракеток, но обиженный мальчик сидел на полу и рвал листы из тетрадки по английскому языку. Весь пол в детской комнате был устлан рваной бумагой, вещи раскиданы, из шкафа вывалена груда хлама. Но девушка плакала у окна, не обращая внимания на бардак. Вторая идея, которая пришла профессору в голову, оказалась гораздо разумнее.

— Опять поссорились с Оскаром?

— Почему опять? Я с ним не помирилась с прошлого раза. Он сказал, что если в Штатах тренера не найдется, он заберет Эрнеста к себе в Монте-Карло. Натан Валерьянович, надо было сразу его отдать и не мучиться. Зря вы его не отдали…

— Еще чего не хватало! — возмутился Натан и стал подбирать вещи с пола. — Только в Монте-Карло этого разбойника посылать.

— Что вы делаете, Натан Валерьянович? Перестаньте! Не хватало только, чтоб вы за ним убирались. Если б вы видели, что он вытворял в полиции… Артур словно провалился сквозь землю. Письмо к Мирославе лежит у меня. У него даже адреса нет, чтобы придти и спросить, кто он такой. А этот малолетний придурок… Вы только полюбуйтесь, во что он комнату свою превратил. — Юля распахнула дверь в детскую, но оттуда вылетел растрепанный учебник английского языка, стукнулся в стенку и шлепнулся на пол. — Полюбуйтесь, что там творится! Думаете, куда он Артура послал? Он послал его на поиски дома Копинского и черт-те что наврал, пользуясь тем, что у человека потеря памяти. Я хотела съездить к дольмену, но разве этого… запрешь одного в квартире? Думаете, зачем он порезал простынь? Чтобы спуститься на нижний балкон, вот зачем. Он хочет, чтобы нас с вами отвезли в тюрьму за жестокое обращение с ребенком, вот он чего добивается.

— Что он делал в полиции, Юля? Что ты там делала?

— Подавала в розыск, — объяснила девушка. — Надо же хоть что-нибудь делать. Я им описала Артура, предупредила, что человек без памяти. А крошка им знаете, что заявил? Чтобы не лезли не в свое дело, не слушали истеричку… Он сказал, что я просто ревную мужика, который обещал жениться и убежал. Я думала, убью его прямо там, на глазах у полиции.

— Эрнест, зачем ты это сказал? — спросил Натан Валерьянович и из комнаты вылетел глобус с вмятиной на экваторе, как раз в районе Карибского моря.

— Короче, я ему всыпала, — призналась Юля. — Извините, конечно! Вы можете воспитывать его по-другому — я не могу. Взгляните, что он здесь натворил, — Юля бегом преодолела участок обстрела и заняла позицию, недосягаемую для вылетающих из детской предметов. — Вы только посмотрите, во что эта «звезда тенниса» превратила комнату. Объясните ему, если он не прекратит, я еще раз ему всыплю.

Натан Валерьянович с порога обозрел разгром, засучил рукава, поднял мальчика с пола и за шиворот вынес в холл. Ребенок стиснул зубы от ярости, но не произнес и звука, только по дороге хватался за предметы, до которых мог дотянуться. Предметы падали на пол, усугубляя бардак. На пол полетела клетка с Сарой Исааковной и памятный сувенир, который Юле вручили в день окончания колледжа.

— Послушай меня, Эрнест, — сказал Натан Валерьянович. — Послушай внимательно, потому что вряд ли я когда-нибудь повторю тебе то, что скажу сейчас. — Заплаканные глаза крошки-графа остекленели от гнева. — У нас сложилась очень непростая ситуация. Я говорю, у нас, потому что ты — парень из нашей команды, хочется тебе этого или нет. Ты один из нас, и наши неприятности — это твои неприятности. Понимаешь меня, малыш? — мальчик нахмурился. — Сейчас мы уставшие, заведенные, расстроенные. Если ты в такой непростой ситуации сможешь преодолеть обиды и взять себя в руки, я обещаю, что с этого дня начну серьезно думать о том, что ты сможешь владеть дольменом. Ты понял меня, Эрнест? Я только начну думать на эту тему. И не могу обещать, что решение будет скорым. — Малыш кивнул, но хмуриться не перестал. — Если ты не сможешь взять себя в руки и помочь нам, тебя никто не осудит. Только в этом случае, я буду думать не о том, как сделать дольмен твоим, а о том, как уберечь тебя от контакта с дольменом. Не потому что мне жалко. Мне для тебя не жалко ничего. Только потому, что мне за тебя не будет спокойно. Дольмен слишком опасная игрушка для человека, который не может контролировать эмоции, даже если этот человек умен и достоин во всех отношениях.

— Я могу, — выдавил из себя Эрнест.

— Я знаю. Я всегда знал, что могу на тебя положиться. А теперь… поди-ка, извинись перед Юлей и наведи порядок.

Проходя мимо Юли, Эрнест показал ей язык, но учебник с пола поднял. Кроме того, малыш вытащил из шкафа пылесос и с грохотом поволок его в комнату.

— А что если Артур болен? — предположила девушка. — Такие частые потери памяти… Может, они случаются сами по себе. Не знаете, Натан Валерьянович, это не может быть такая болезнь?

— Каждая болезнь чем-нибудь спровоцирована.

— Пойду-ка я еще раз позвоню Жене, пока он не ушел на работу.

— Не переживай, — с ходу успокоил девушку доктор Русый, — Деев — инохронал, а с инохроналами бывает и не такое. …Нет, что ты?! С Деевым поработали, факт! Даже если не поработали, ни за что не узнаешь, какая у него там, параллельная жизнь. У инохроналов это не зависит ни от чего, только их внутренние процессы, которые с одной частоты контролировать невозможно. Ты плачешь из-за него? Перестань! Деев — везунчик, не пропадет. Не на вас с Валерьянычем, так на кого-то из нас обязательно выйдет. Давно он пропал? …Неделя — не срок. Вот, у меня один жил… Пришел человек от Жоржа деньги менять, увидел квартиру и говорит, можно посплю у тебя? Ну, я, дурак, согласился, на работу опаздывал, некогда было устраивать его в гостиницу. Ушел и забыл. Просто из головы вылетело, что у меня дома спит человек. Вообще-то я не забываю такие вещи. А тут — закрутилось, у редактора день рождения, сдали номер, выпили, поехали на дачу, расслабились. Короче… Вспомнил я о нем в понедельник, примчался домой — спит. Как лег на матрас в плаще и ботинках, так даже не шевелился. В той же позе и спал. Я сам тогда испугался, думал, помер мужик, а я виноватым буду: посмотрел — нет, живой… Так он спал, Юлька, ты не поверишь, неделю. Потом исчез. Он исчез, а ботинки остались. Я подумал, если Деев у вас разоспался, может, он продолжил спать где-нибудь на природе.

— Как исчез? — не поняла Юля. — Сначала спал, а потом исчез?

— Исчез из запертой квартиры с заклеенными на зиму окнами. Следов взлома не обнаружено.

— Женя, что делать? Надо срочно его найти. Найти и понять, что случилось, а ты говоришь, что он может исчезнуть даже из запертой комнаты?

— Жорж бы тебе посоветовал ходить по пятам и глаз с него не сводить. Выброси из головы. Побереги нервы. Привыкнешь. Я же привык. С инохроналами каждый день что-нибудь не так. И каждый раз что-то новое. Все когда-нибудь в первый раз. Деев — резидент параллельного мира. Кто знает, что за миссия здесь у него?

— Этого-то я и боюсь. Мало ли, что там миссия. Когда он на глазах — все же не так тревожно. Жень, ты собирался к нам в гости. Когда приедешь? Ты ведь ни разу не был в Америке.

— Да я б хоть завтра, — признался доктор. — Ужасно хочется поглядеть на мелкого графа. Вы меня заинтриговали. Не сомневаюсь, что он — копия свой матери.

— Разве что только характер, — согласилась Юля.

— Я б хоть сегодня сорвался…

— Работа в редакции не пускает?

— Плевал я на эту работу. Мне, чтобы отлучиться из зоны, надо личное разрешение Жоржа, а где его взять? Этот тип всплывает раз в год. Да еще Серафима капризничает. У старушки кроме меня никого не осталось. Я не знаю, Юля, как скажешь, высылать вам дневник Артура во Флориду или отсканировать и скинуть по сети?

— Если тебе не трудно.

— Значит, говоришь, летаргическим образом спал, а потом… Как вы его разбудили?

— Эрнест уронил на него чемодан. До этого Артур спал как покойник. Хотели врача вызывать.

— Найдете спящим — уроните на него чемодан еще раз, — посоветовал доктор. — Значит, дневник высылать… Не переживай, Юлька, найдется. Что-что, а Деев точно найдется. Знаешь, что я подумал? Я подумал… ко мне на днях обращались командировочные от Жоржа, просили купить для них карты и всякие мелочи… Я знаю, где они остановились. Ребята, по-моему, приличные. Хочешь, подъеду к ним, пока не смылись? Поговорю. Им, осознанным инохроналам, виднее мотивации дурацкого поведения.

— Поговори. Если не трудно, обязательно поговори.

Вой пылесоса разбудил среди ночи всех, кто не впал в летаргию. Натан Валерьянович вскочил с дивана в темной комнате. Решил, что началась бомбежка, и уронил толстенную папку с документами Некрасова, которую читал перед сном.

— Не спите? — Юля спешно попрощалась с кем-то по телефону и заглянула в комнату. — Это он потолок пылесосит. Пол и стены уже пылесосил, шторы на окнах тоже. Потом он пропылесосил стекла. Вы не видели, какая там чистота, Натан Валерьянович. Только не мешайте ему. Пусть умотается, крепче уснет. Там отвалилась крышка от агрегата, поэтому такой шум. Я потом поставлю ее на место.

— Он извинился?

— Ну, что вы? Разве малыш когда-нибудь извинится? Скорее он пропылесосит все небоскребы Флориды.

— Артур звонил?

— Нет. Кофе хотите? Кубинский. Мира очень любила…

— А кто звонил? Оскар?

— Женя.

— Зачем?

— Морально поддерживал.

— Набери-ка мне его, раз не спит, — попросил Натан, принимая чашку из Юлиных рук.

— Натан Валерьянович, — обрадовался доктор Русый. — Я думал, что вы спите. Никак не запомню, сколько у вас времени.

— Что нового? Удалось узнать что-нибудь про Артура?

— Докладываю: сознательные инохроналы, в отличие от спонтанных, действительно имеют свойство выпадать из реальности. Они могут спать неделями, терять память, могут просто стоять с пустым взглядом, не реагируя на окружающих, что значительно хуже. Причем, делают это где попало и когда вздумается. Видите ли, они для нас персонажи несколько эфемерные, мало реалистичные, а мы для них и подавно, поэтому они не особенно церемонятся с общественным мнением. Вы меня слышите?

— Да, да, Женя! Очень внимательно тебя слушаю.

— Ребята сказали так: всегда ищите причину: зачем инохронал к вам пришел? Почему ему понадобилось впасть в спячку. Найдете причину — ответите себе на вопрос, как долго это будет продолжаться и к чему приведет. Чаще всего, впадая в сонливость, они общаются с миром, из которого вышли. Добирают информацию, которую здесь получить не могут. Вероятно, кто-то зачем-то его оттуда позвал. В редких случаях это может означать реакцию на испуг, растерянность, нелады со здоровьем при переходе из одной частоты в другую, коррекция физического состояния. Ребята сказали, что если с инохроналом происходят какие-то странности — лучше его чемоданом по голове не бить. Программа должна быть завершена, иначе все повторится.

— Что завершено? — не понял Натан. — Какая программа?

— Закачка обновлений и антивирусов, — уточнил доктор. — Ничего опасного, Натан Валерьянович. Просто наберитесь терпения. И еще… Ребят, с которыми я говорил, почему-то заинтересовала информация о зажигалке. Они советуют повнимательней к ней отнестись. У эзотериков не тот стиль шпионажа. Если они захотят подсадить вам жучка — ни за что его не найдете.

— И я об этом подумал, — признался Натан, но мысль прервал страшный грохот. Решительным шагом Натан Валерьянович вошел в детскую. — Эрнест! — крикнул он. Пылесос рухнул на пол с подоконника и разлетелся вдребезги. Профессор дождался, когда стихнет гул, а мальчишка откашляется от пыли.

Юля побледнела:

— Ну, все! Сейчас приедет полиция.

— Эрнест, иди сейчас же сюда! — позвал Натан Валерьянович и дождался, когда граф проберется сквозь груду разбитой техники. — Подойди, мне надо кое о чем тебя расспросить. Что ты должен был сделать, прежде чем начать убираться в комнате? Ты извинился перед Юлей или забыл, о чем мы с тобой говорили?

Мальчик скрылся в детской, но скоро вернулся оттуда с охапкой бумаг, сел рядом с Юлей, обнял ее и чмокнул в бледную щеку.

— Ты знаешь, что я тебя люблю? — спросил мальчик.

— Знаю, ваше сиятельство.

— Знаешь, что очень?

— Я тоже очень тебя люблю, малыш.

— Врешь!

— Не вру. Говорю правду.

— Тогда поверь, что Барбос вернется, и он вернется. Пока ты о нем паникуешь, его дорога закрыта.

— Так по-русски не говорят: «о нем паникуешь». Когда вернется Барбос?

Мальчишка пожал плечами.

— Как только морду набьют. Барбос считает, что ему обязательно набьют морду.

— Что у тебя за бумаги? — спросила Юля. — Ты взял их из чемодана, который Оскар запретил открывать?

— Я знаю про летаргический сон больше, чем Женя-доктор, — ответил граф, — только не помню, где об этом написано. Там наши одного расколдовали такого. Не помню, как. Кажется, надо положить под подушку кусочек халвы.

— А ну-ка дай сюда! — Юля выхватила бумаги из рук Эрнеста.

— Дядя Ната-ан!!!

— Уснул твой дядя Натан! Слышишь, храп? Отдай, быстро, я уберу в чемодан…

— Не дам! — крошка вцепился в бумаги и отпихивал Юлю до тех пор, пока оба не свалились с кровати на пол.

Храп в соседней комнате прекратился. Скрипнуло кресло, спорщики замерли, но шагов в направлении спальни не дождались.

СКАЗКИ ФОРТА. «Сон Великого Сю»

На пороге дольмена графиня чувствовала неловкость за легкомысленный внешний вид. Их просили одеться в халаты, потому что всякая иная одежда будет расценена принимающей стороной, как неуважение традиций. Графине показалось, что ее халат — недостаточно длинный для того, чтобы стоять на ветру перед армией, вооруженной кривыми ножами. В атласных нарядах, расшитых от ворота до подола красочными нитками и аппликациями, воины были похожи на клоунов. Графине стало стыдно за Драного Хакера, который отправился на задание в банном халате цвета ночного неба. Только Крокодил, наплевав на традиции, не изменил жилету с потайным карманом и от штанов, купленных у портового грузчика за бочонок пива, тоже не отказался.

— Ну? — тихо спросила графиня товарищей. — В чем фишка? В том, что перед нами новая раса? Драный, ты видел таких красавцев?

— Темно, — сказал Драный.

Делегация форта ступила на крыльцо с порога дольмена. От толпы встречающих отделился человек и поклонился пришельцам. На шее человека висел медальон, которым форт отмечал переводчиков и дипломатов, с которыми соглашался иметь дела.

— Мой народ приветствует трех великих воинов мира, — сказал человек.

— Три великих воина мира приветствуют твой народ, — ответил Собек.

— Дикий сюр, — решила графиня. — Я в фэнтэзи не играю. Моя тема — «сайнс фикшн».

— Если вы сможете помочь в беде, которая постигла нас, ваши имена будут высечены на скале героев и обмазаны золотом, — предупредил переводчик. — Если нет — уйдите сейчас.

— Говори, — разрешил Собек.

Переводчик поднялся на крыльцо. Графиня никогда не видела этой расы. Люди имели почти прозрачную кожу, сквозь которую проступали сосуды, словно шлейфы под стеклянным корпусом компьютера. Глазное яблоко напоминало хрустальный шар, отражающий свет свечи, внутри которого был замурован зрачок, похожий на лягушачьего головастика.

— Наш Бог и правитель, Великий Сю, уснул невероятно глубоким сном. Никто не может его разбудить, — сообщил переводчик.

— В чем проблема? — не понял Собек.

— Там три проблемы. Великий Сю, посланный небом на землю, не может спать, потому что ни на минуту не хочет оставить подданных без покровителя, но небо иногда забирает его к себе. Достаточно позвенеть в колокольчик, чтобы опустить его в мир, но случилось страшное. Великий Сю заснул и увидел сон, в котором совершает героический подвиг во славу народа. После ратных трудов наш покровитель так утомился, что заснул во сне, а там, где он уснул второй раз, тревожного колокольчика нет. Великий Сю заснул дважды и так долго спал, что снова увидел сон о том, как он изгоняет вражеские орды с наших земель… Великий Сю может заниматься во сне только подвигом. Других сновидений он не видит, а работать кривым мечом — утомительный труд. Чем дальше, тем глубже засыпает Великий Сю. Чем дальше, тем меньше надежды извлечь его из сновидений. Вы согласны помочь?

— Мы согласны? — спросил Собек у товарищей и дождался снисходительной ухмылки от Драного. — Где его величество спит?

Переводчик обернулся к толпе и махнул рукой. Армия приветствовала гостей громким возгласом. Кривые клинки засверкали над головами.

— Теперь начинается вторая проблема, — предупредил переводчик. — Ни один смертный не может войти в дом Великого Сю, кроме его родной матушки, которая, убитая горем, лежит в усыпальнице всех царей и ждет, когда к ней принесут любимого сына. Ни один смертный не может войти к его величеству просто так. Сначала он должен пешком перейти океан, преодолеть насквозь чрево земное и выйти живым из адского пламени.

— Мужики… Я в фэнтези не играю! — тихо повторила графиня.

— Помолчи, — приказал Собек.

— Мы им нужны для ритуала, Крокодил! Для обряда, на который нормальный человек не подпишется. Неужели не ясно? Посмотри на их рожи.

— Я сказал, заткнись. Выступишь, когда спросят.

— Драный… — обратилась Мира за поддержкой к товарищу в банном халате, но получила в ответ еще одну снисходительную ухмылку. — Вы как хотите, я через океан не пойду. Поеду на ваших шеях.

Переводчик исчез, перестал освещать ворота дольмена своей прозрачной макушкой. Толпа встречавших построилась колонной и скрылась. Пошла в обход океана. Графиня же последовала за товарищами туда, где блестела в сумерках водная гладь. Поежилась, но пошла.

— Никто не хочет кормить акул, — рассуждала она. — И я не хочу. Вы первые пойдете на корм.

Собек закатал штаны у кромки прибоя. Графиня сняла сандалии.

— Мы им нужны. Факт! — сказала она. — У ребят серьезные трудности, но заключаются они не в том, чтобы разбудить придурка! Пока мы не поймем, в чем фишка… Собек, переводчик говорил о трех проблемах. Я пока узнала про две. Третья будет на выходе. Надо больше про них разузнать. Какого черта мы ринулись, не разобрав ситуацию?

— Драный, что за раса? — спросил Собек.

— Не знаю.

— Если Драный не знает расу, никто не знает.

— Значит, надо сесть и подумать, — настаивала графиня, но за Собеком шла. Вода достигла ее щиколотки, потом колена. Дорожка из утоптанного песка стала твердым дном океана. — Крокодил! Как ты собрался будить чувака, который уснул «матрешкой»?

— Сначала перейду океан.

В тумане не было видно ни неба, ни берега. Вода не поднималась выше колена и казалась прозрачной. Графиня загрустила, представив себе размер океана. Когда из тумана показалась гора, стало легче. По крайней мере, обозначилась цель.

Гора вырастала из воды и расползалась цепью холмов. Океан закончился, не начавшись. Графиня обула сандалии. Земную твердь экспедиция преодолела насквозь быстрее, чем успела понять, что это испытание. До трех великих воинов мира здесь проходила конница, потому что в туннеле пахло навозом, а камни вокруг были припорошены свежими экскрементами летучих мышей. После второго испытания графине захотелось еще раз пересечь океан, чтобы отмыть подошвы, но в конце туннеля занималась огненная заря и на ее кровавом фоне стало видно, как летучие мыши низко летают над головой впереди идущего Крокодила, так и норовя задеть макушку крылом.

Никакой зари на земле прозрачных людей графиню не ожидало. На выходе из туннеля для них было устроено огненное кольцо, собранное неумелыми реквизиторами из подножного хлама. С прутьев, облитых смолой, срывались горящие капли, уносилась в небо прогоревшая ткань, похожая на паутину. Зрелище графиню не впечатлило. Для нагнетания ужаса на всякого входящего в храм правителя можно было бы постараться получше. Графиня отделалась легким ожогом и дыркой на рукаве.

Дом Великого Сю напоминал пагоду, сплетенную из соломы, от фундамента до пика. Посреди помещения был выстроен круглый бассейн, в котором плавала гигантская голова. Пышная надувная подушка воротником опоясывала шею. Сонное личико потерялось в складках воротника. Собек вошел в бассейн и поднял из воды крошечное тельце, обезображенное наростами чешуи.

— Он умер, — решила графиня. — Зашвырнуть бы его обратно на небо и не звенеть колокольчиками.

Собек опустил Великого Сю на воду.

— Такое уродство я уже видел, — сказал он. — Но не думал, что это может быть божеством.

— Логично: если в племени рождается младенец с очень большой головой, его считают необычайно умным. Я не знаю, — развела руками графиня. — Я не знаю о них вообще ничего. Если Драный может с ним законтачить, так начинайте. Ничего хорошего не вижу в том, чтобы торчать до утра у священного ложа.

Драный снял халат и кинул его на бортик бассейна. Графиня отвернулась, чтобы не видеть его кальсон, стала рассматривать узенькие окошки над головой. Потолок ярусами поднимался вверх и на самом пике сливался с небом. Свет фонарей, расставленных у бассейна, туда не проникал. Складывалось впечатление, что у пагоды крыши нет, что над ней дыра, непосредственно выходящая в космос, откуда однажды свалился героический головастик. Графине даже померещились звезды.

Драный взял голову Великого Сю за крошечные ушки, отбуксировал к бортику и присел для удобства.

— Что он делает? — спросила графиня.

— Ловит частоту его сна.

— Зачем?

— Хочет взять в плен.

— Ага… — дошло до ее сиятельства. — Сейчас он сломит атаку Великого Сю на вражеские войска, пленит его, и наш герой, вместо того чтобы гарцевать на кобыле, будет спать на гнилой соломе. Представляю, как быстро он выспится.

— Тебе лучше было остаться в крепости.

— Собек! — рассердилась графиня. — Я понимаю, что кривыми ножами вы с Драным умеете махать без меня. Но когда ваши геройские задницы нанижут на вертел и понесут на костер, форт помочь не успеет. А у меня будет шанс.

Великий Сю очнулся от сна раньше, чем ее сиятельству надоело рассматривать внутреннее убранство храма, но графиня опять не поняла, в чем фишка. Трое пришельцев встали над удивленным личиком Сю. Сначала взгляд божества был растерянным, потом сменился благодушной гримасой.

— Привет тебе, — сказала графиня и пощекотала Сю по огромной макушке. Жилки напряглись под прозрачной кожей, нервно задергалось веко. Великого правителя, вероятно, гладили по макушке впервые, но графиня не спешила домой. Не каждый день она общалась с посланцами неба. — Думаешь, дебил? — спросила она Собека. — Нет, он не дебил. Глазки у него хорошие. Добрые…

— Уходим, — объявил Крокодил и направился к выходу. Драный пошел за ним, а графиня последний раз заглянула в прозрачные глаза правителя и сердце ее вдруг сжалось от страха.

— Стоять!!! — крикнула она и Собек замер в шаге от порога. — Стой, назад! Здесь что-то не так!

Великий Сю смотрел на нее с жалостью и состраданием, словно на жертвенную овцу. Смотрел так, словно не он, а графиня была пленницей бассейна. Словно хотел сказать что-то важное, но не знал ни русского, ни французского языка.

— Что? — Собек обернулся.

— Пока не пойму, в чем дело, отсюда никто не выйдет!

Драный Хакер глянул в дверную щель. Собек вскарабкался по стене до окна. Гримаса недоумения появилась у него на лице.

— Ты права, — согласились с графиней двое великих воинов. — Нас ждут.

Дом Великого Сю плотным кольцом окружала армия с кривыми шашками наголо. Стояли тихо, без шороха. Словно притаились в засаде.

— Права… — повторил Собек. — Отсюда не выйти.

— Вот она, третья проблема. Вот она фишка, — торжествовала графиня. — Я говорила, надо узнать о них больше, прежде чем браться за дело. Наверняка они убивают каждого, кто прикоснется к священному телу, поэтому среди своих желающих будить головастика не нашлось. Крокодил, родной, может, прорвемся?

— Каким образом? Их тысячи. Не достанут саблями — массой задавят.

— Драный, чего молчишь?

— А чего? Если взять с собой головастика — не посмеют…

— Нет, мы здесь не затем, чтобы осквернять чужие святыни. Наши имена обмажут дерьмом вместо золота. Сами попались — сами виноваты.

— Кто собирается осквернять? — удивился Собек. — Донесем до портала, оставим и смоемся. Можно святыню в мешок положить, чтобы войско не испугалось.

— Навряд ли нам дадут приблизиться к порталу с мешком. Навряд ли кто-нибудь из головорезов представляет себе, как выглядит божество. Ладно, мы дураки, а во имя чего рисковать головой уродца?

— Тогда предлагай.

Собек слез со стены. Драный сел на пол возле бассейна. Мира осмотрела пагоду на предмет потайного хода, но не нашла даже крысиной норы. Она еще надеялась найти инструмент, которым можно выкопать под океаном пару километров песчаного грунта, но дом стоял на каменной глыбе.

— Можно, конечно, спрятаться и сделать вид, что нас нет. Какое-то время будут искать. Потом потеряют бдительность.

— Не будут искать, — возразил Собек. — Сюда не сунется стража. В храм может войти только мать. Сдохнем с голоду.

— Драный… — обратилась Мира к товарищу. — Решение должно быть в голове этого великого монстра.

— Откуда? Он не знает, как выглядит мир за стеной. В его голове сказки.

— Героические, — добавил Собек. — Что такое «спасать свою задницу» Великому Сю знать не надо. Мирка, думай!

— Как думать — так Мирка, — ворчала графиня. — А как дров наломать — так: «Молчи, женщина!»

— Ты думаешь — мы исполняем, — согласился с товарищем Драный Хакер.

— Нет, вы мне нравитесь, мужики! Только на них посмотрите…

— Что ты хочешь от нас, женщина? Никто, кроме матушки сюда не зайдет. А с матушкой мы как-нибудь сговоримся. Так, Драный? Что мы, не договоримся с бабой? Надо просто ее подождать.

— Нет, это замечательно! Крокодил, у меня такое впечатление, что ты с его матушкой со школы знаком. Представь себе бабу, которая родила такое, — она указала на плавающую в бассейне «арбузную» голову. — Мало того, что родила, еще и сделала божеством. Если мне такая дама во сне приснится, я еще раз в гробу окажусь, но теперь уж Ангел убиваться по мне не будет. Он будет дохнуть со смеху на моем саркофаге.

— Не преувеличивай, — успокоил ее сиятельство Крокодил. — С каждой женщиной можно договориться.

Графиня еще раз обошла пагоду, взгляд Великого Сю сопроводил ее по кругу, его малюсенькие ручки и ножки подняли рябь на воде. Мира осмотрела стены, крышу с черной дырой, выходящей в космос… Дыра приворожила не только графиню, но и взгляд головастика. Он сморщил затылок, напрягся, чтобы поднять глаза вверх, и замер, словно впервые увидел потолок жилища.

— Слушай, Крокодил… А если мы его спрячем? Если мы не видели Великого Сю, не прикасались к святыне… Так за что же нас кромсать саблями?

Собек и Драный подняли глаза к потолку. Великий Сю тревожно посмотрел на пришельцев.

— Крыша там есть, но ее отсюда не видно, — сделал вывод Собек. — Если мы завернем головастика в черный халат, и подвесим под потолком… его отсюда никто не увидит. — Он поднял с пола пояс от халата Драного Хакера и прикинул длину. — Для узла хватит. Сутки гарантирую. Начнет дрыгаться — свалится немного пораньше.

— Мы им скажем, где Сю только у порога портала.

— И получим в горло отравленный дротик. Нет, мы ничего не скажем, — решил Собек. — Великий Сю однажды спустился с неба на землю. Спустится второй раз — ничего с ним не станет. Уважать больше будут.

— Здесь метров десять, не меньше, — сомневалась графиня, но Собек уже вязал узел. — Расшибется о воду.

— Подними его за уши, посмотри какой легкий. В голове воздушный пузырь. Он на камень упадет — синяка не будет. Вот, — Собек продемонстрировал черный мешок на ремне. — Его преподобие спланирует с небес в бассейн, а халат останется там до конца времен.

Полог пагоды приподнялся. Авангард вооруженного войска выступил навстречу чужеземцам, но замер в двух шагах от порога.

— Где он? — спросила графиня. — Сколько еще ждать? Наше время дорого стоит, господа, вам следует как можно скорее обеспечить нам доступ к телу Великого Сю.

— Что вы сказали? — не внял переводчик.

— Сколько ждать, когда Великого Спящего Сю принесут в этот храм? Я сказала, что наше время дорого и каждая минута простоя будет высчитана рыцарями форта с заказчика.

Переводчик засуетился.

— Великий Сю спит на ложе лотоса, наполненном слезами счастья девственных дочерей королевского клана, — зашептал он, краснея.

— Над кем вы издеваетесь, уважаемый? Над воинами форта? Извольте немедленно распорядиться, чтобы Великого Сю принесли.

— Великий Сю никогда не покидал дома, — произнес переводчик, бледнея. — Великий Сю может жить только там.

— Тогда войди и покажи, где ты видишь Великого Сю на девственном ложе?

— Но я не могу. Никто из смертных не может войти в дом божества, кроме матери-королевы.

— Ах, вот как! Тогда веди сюда матерь.

Мира вернулась в храм.

— Ну, не знаю, — сказала она товарищам. — Как я ни хотела обойтись без разборок… Теперь твоя очередь, Крокодил. И, смотри, поаккуратнее, как бы матушка не намылила тебе холку. Что-то у меня плохие предчувствия.

Явление божественной прародительницы не разочаровало пришельцев. Двухметровая бабища пинком отворила дверь и отшвырнула тяжелый полог как тряпку. Пол задрожал под ногами от ее шагов, затряслась соломенная крыша пагоды, стены зашевелились. Мира зажмурилась. Она приготовилась к сошествию на Землю Сю раньше срока. Она искала слова оправдания перед казнью, но женщине не требовалось объяснений. Она осмотрела бассейн и издала неистовый вопль, смертоносный для всего живого. Пришельцев расшвыряло ударной волной. В пагоду ворвались слуги, и Мира попрощалась с жизнью без покаяния. Одной матушки Великого Сю было достаточно, чтобы задавить массой всех троих, не пользуясь косыми клинками. Слуги, которые сопровождали ее, весили втрое больше. После такого перфоманса графиню перестала пугать тысячная армия неприятеля. Только ни матушке Великого Сю, ни слугам, не было до пришельцев дела. Графине показалось, что дама вообще не заметила в храме великих воинов.

Суета наполнила мир. Указания посыпались во все стороны, люди забегали, заголосили, запрыгали. Отряд вооруженных людей ворвался в храм и перевернул все верх дном, в том числе и графиню, забившуюся в солому. Раз пятнадцать ее подняли, осмотрели и положили на место. Храм качался от топота ног по каменным плитам пола. Тело графини продолжало содрогаться по привычке даже тогда, когда храм опустел и Собек коснулся ее плеча.

— Уходим, — сказал он. — Можно, через океан… если хочешь помыть сандалии.

Глава 3

К проблеме поиска тренера Сава Некрасов подошел очень просто: «Никогда не занимался вопросами спорта, — сказал он профессору начистоту, — и совершенно в этом не разбираюсь. Сделаем так: вы вместе с вашим сыночком выберете наставника, назовете мне его имя, а уж каким образом организация принудит его к сотрудничеству — наше дело». Не долго думая, Натан Валерьянович согласился. Чтобы не выглядеть совсем беспринципным в своих глазах, он взял с Савы слово, что организация будет выбирать гуманные методы принуждения. Боровскому показалось, что Некрасов обиделся. «Увидите, — сказал Некрасов, — этот человек одумается и сам предложит услуги, как только пелена спадет с его глаз».

Специалист, который внушил Натану Валерьяновичу доверие, оказался евреем, человеком здравомыслящим, достаточно прагматичным, чтобы не обещать золотые горы, но необыкновенно трудолюбивым и расположенным к общению с детьми. В свое время, отказываясь взять в группу Эрнеста, он не утверждал, что мальчик непригоден для спорта. Этот человек не искал оправданий, не набивал себе цену, и выражался искреннее: «Не знаю, мистер Боровский, почему я не хочу работать с вашим ребенком. Наверно потому, что он не похож на своих ровесников. Я привык работать с ребятами до десяти лет. Нет, умом я понимаю, что он подходит для группы, но на практике… даже не знаю, с какой стороны к нему подступиться. Что-то в вашем мальчике меня настораживает».

Звонок прозвенел точно в срок, назначенный Савой. Немного растерянный и слегка озадаченный тренер жаловался профессору на жизнь, словно близкому родственнику. Сетовал, что не состоялся контракт в Лос-Анжелесе и приглашал обсудить перспективы графа. Место и время встречи тренер назначил сам, но на свидание не явился, не перезвонил и даже не ответил на звонки Натана после того, как тот лишний час прождал его в условленном месте. Натану ответила взволнованная супруга и сообщила, что растяпа-муж забыл телефон в гараже, вместе с ключами и документами.

Еще один час Натан Валерьянович ждал растяпу на кортах, наблюдал тренировку и потешный турнир, которые утроили между собой мальчишки, пользуясь отсутствием тренера.

— Сегодня должен быть, — успокаивал его менеджер. — Подождите.

Профессор ждал, наводил справки и снова возвращался на трибуну, чтобы отвлечься, глядя на игры детишек. Натан Валерьянович ждал, потому что верил в статистику: после стольких промахов хотя бы раз в жизни должно повезти. И профессору повезло: он получил виноватого и готового к сотрудничеству специалиста с забинтованной рукой и пластырем на распухшей переносице. В тот момент Натану казалось, что он получил от жизни все, но тренер простым вопросом спустил его с неба на землю.

— Почему же не взяли с собой парнишку? — удивился он. — Сегодня бы начали тренировку.

— Старый я дурак! — воскликнул Натан.

Вдруг он поймал себя на мысли, что не помнит, как долго ребенка нет рядом. А то, может быть, профессор-растяпа вовсе оставил крошку дома или забыл в гараже с ключами и документами? В тот момент он понял, что судьба отводит от мальчика взгляды не только тренеров с педагогами. Даже он, многодетный отец, человек невероятно ответственный, забыл о присутствии ребенка, словно это не малолетний бандит, доверенный его попечению, а умница и отличник. От такого открытия волосы встали дыбом на макушке профессора, и Сава, зашедший узнать, как дела, не сразу его узнал. Ему бы в голову не пришло, что профессор в свои годы способен перемещаться на таких скоростях.

Взмокший, испуганный Натан курсировал по аллеям между кортами, и приставая к прохожим.

— Натан Валерьянович! — окликнул его Савелий.

Боровский обернулся.

— Как я рад вас видеть! — воскликнул он и подошел пожать руку. — Не могу найти мальчика. Пришел человек, с которым мы должны были встретиться. Пришел с опозданием, потому что попал в аварию, а Эрнест… Как же так, не пойму! Как же так? Где же я его упустил?

— У вас активный мальчик? Любит побегать?

— Ой, любит, — признался Натан. — Ой, любит! За ним глаз да глаз. Боимся оставить его одного даже в закрытой квартире. Но как же я мог?

— Территорию обыскали?

— Первым делом. Побывал даже в офисе и медпункте. Извините меня, ей-богу, голубчик, виноват! Не настроен сегодня на разговоры. Эх, надо было вам позвонить…

— Только не волнуйтесь, Натан Валерьянович. Я найду его очень быстро.

— Да где ж вы его найдете, паразита такого!?

— Вашего сыночка я найду на краю Земли. Он ведь ваш сыночек?

— Да, — ответил Натан после недолгих раздумий.

— Считайте, что он уже дома.

Вечность прошла, прежде чем Натан услышал спасительный звонок Юли. Вечность, каждый миг которой был исполнен отчаяния. Профессор не верил Саве, он верил, что цивилизованное общество не позволит ребенку гулять по улицам в одиночку; что рано или поздно, кто-нибудь возьмет его за руку, чтобы вернуть домой. Натан успел объехать все больницы Флориды, успел поднять на ноги полицию, успел по второму и третьему разу обыскать корты и прилегающую к ним территорию. Натан успел съездить к дому Копинского и убедиться, что ворота не взломаны и замки на местах. Когда позвонила Юля, Натан Валерьянович ехал к дому Копинского второй раз. Он остановил машину, чтоб от волнения не съехать в кювет.

— Приезжайте скорее, — сказала девушка, — потому что я опять ему всыпала.

— Вернулся…

— Не то, чтобы вернулся. Сава Некрасов за шиворот приволок. Приезжайте, посмотрите, в каком он виде. Я сказала, если еще раз повторится такое свинство, пожалуюсь Оскару, пусть забирает и делает с ним что хочет. Я правильно сказала, Натан Валерьянович? Натан Валерьянович, не молчите… С вами все о-кей?..

Пока профессор добирался до дома, прошла еще одна вечность. Сначала он хотел дозвониться до Савы и поблагодарить, но не нашел нужных слов и решил отложить благодарность на будущее. Натану Валерьяновичу надо было побыть одному, покурить, подумать о жизни и выпить крепкого кофе, потому что глаза профессора закрывались и путали проезжую часть с тротуаром. Он боялся разбить машину, поэтому долго сидел на парапете, потом перебрался за столик кафе, где на него, одинокого странника, не обращали внимания даже официанты. Натан обдумал все и проанализировал последний год своей жизни. С тех пор, как он сорвался в Майами, не предупредив родных, и до того злополучного дня, когда неведомая сила увела у него из-под носа мальчишку. Профессор не верил в провалы памяти. Ему казалось, что сущность реального мира по имени «автор» решила перечеркнуть этот год, как черновик неудачной главы, и все написать по-другому. До этого дня жизнь казалась ему само собой разумеющимся мероприятием, на которое он приглашен и обязан присутствовать, как ответственное лицо. Теперь он не чувствовал себя человеком. Профессор отвел себе место декоративного персонажа, который придает колорит сюжету, но не играет в нем роли. «Если со мной случится беда, — думал он, — Юля не справится с разбойником. И Оскар не справится. Хуже того, друиды будут знать наше уязвимое место, потому что сегодня я показал его слишком явно. Я, старый дурак, поставил под удар детей, тогда как должен был оберегать их. Оберегать, ибо никакой другой миссии в данном сюжете для меня не отпущено. Кто я такой? Отработанный материал! Персонаж, который потерял актуальность». Натан вдруг осознал ужасную вещь: Сава нашел малыша, не спросив о нем ничего. Даже не взяв фотографии. «Почему он решил, что Эрнест мой сын? Неужели коллеги-друиды не навели нужных справок? — спросил себя профессор Боровский. — Нет. Это продуманная, хорошо законспирированная акция по вербовке Оскара. Именно Оскара, потому что я, как ученый, не могу представлять для них интерес».

В тот вечер Боровский не помнил, как добрался до дома. Мальчик спал в своей детской кроватке, потому что ужасно устал, а Юля демонстрировала профессору его теннисные ракетки, разбросанные по комнате.

— …Видите, что происходит? Только вчера была свеженькая беленькая обмотка. Я сама ее поменяла, перед тем как вы поехали к тренеру. А сейчас… Видите? Черная, как будто шахтер играл. И струна… посмотрите-ка? Все… Надо снова отдавать на перетяжку. Посмотрите, во что превратились кроссовки. Ведь только на днях купили, — Юля приподняла за шнурок стоптанный до дыр кроссовок, — узнаете? Марафон в них бежали по наждачной бумаге? Я уже не достаю из стиральной машины его штаны, чтобы вас не пугать. Лучше посмотрите на него самого. Все руки в мозолях. И правая, и левая, между прочим, тоже. Я, конечно, его отругала, но он так устал, что даже не помнит, что натворил. И почти не разговаривает по-русски. Натан Валерьянович, его надо измерить. Кажется, он немного подрос, — Юля схватила за кудри спящего мальчишку. — Вы поняли, да? Косу заплести можно. Когда мы последний раз его стригли? Кажется, на прошлой неделе. Теперь он опять похож на девчонку.

— Где он был? — спросил профессор у Юли.

— Сказал, что играл в турнире и всех победил. Вы верите? Он нашел какой-то портал, это же понятно. Портал, из которого никто кроме Савки его вынуть не мог. Будете его утром воспитывать, скажите, что спортсмены так себя не ведут. Он уже не в форте живет, а в человеческом мире. Что это за новый вид спорта такой, беготня по порталам? Может, я чего-то не понимаю?

— Пойдем на кухню, выпьем по рюмочке, — предложил Натан, — я все объясню.

Рюмочкой дело не обошлось. Юля налила себе стакан джина и выпила его, закусив чесноком, потому что на нервной почве у девушки разыгралась простуда. Времени болеть не было, поэтому «стронг-дрыньк» был предпочтительнее дамских коктейлей. Близились экзамены в университете. Первые экзамены, которые Юля обещала Оскару сдать на отлично. Чтобы не позволить себе разболеться, она налила еще стакан и зачистила еще чеснока.

— Есть у меня подозрение, — признался Натан, — что друиды похитили мальчишку, чтобы наш с ними сомнительный диалог продвигался в нужном направлении.

— Ничего подобного, — возразила девушка. — Вы как будто первый день знаете крошку. Не завидую тем, кто его похитит. Он сам нырнул в портал и даже не отрицает это. А Савка… он бы близко не подошел к Эрнесту, если б тот не рухнул без сил. Савка буквально нес его на руках до кровати. Натан Валерьянович, малыш сказал, что сыграл в финале пять сетов. Разве такое бывает? Чтобы такие малявки, как он… Пять сетов даже взрослые мужики не на каждом турнире играют. Вы верите, что мальчику девяносто лет?

— Я слышал про двести сорок.

— Ну да, версии меняются, — согласилась Юля, отплевываясь от чесночной шелухи. — Женя сказал, что инохроналы, меняя возраст в порталах, лишаются памяти.

— Эрнест не инохронал.

— Тогда я не понимаю вообще ничего.

— Теперь я сам ничего не понимаю, — признался профессор.

«Чесночные» слезы потекли из глаз Юли. Девушка налила себе еще джина, чтобы погасить «пожар», и твердо решила завтра за руль не садиться.

— Раньше он учиться не хотел, говорил, все равно в голове не держится. Теперь и тренироваться не надо. Он и так играет в турнирах, ой!.. — вскрикнула Юля, пролив джин на коленки. — Мирослава нам не простит, если бестолковая дубина из него вырастет. Он пишет по-русски с ошибками, за которые первоклассникам ставят двойки. Я уже молчу про английский.

— Русский ему не родной, — заступился за крошку Натан.

— Отдать его во французскую школу? Думаете, что-то изменится? Вот… — Юля подобрала с пола тетрадку по математике. — Даже в собственной фамилии две ошибки: «Ваноградоф». Видели такое?

Натан Валерьянович изучил тетрадь.

— В соответствии с французской транскрипцией его фамилия пишется именно так.

— Но вы ведь сто раз ему показали, как надо писать. И он сто раз все забыл.

— Неважно, Юля. Он может забыть свое имя, но вспомнить уроки Гурамова, которые даже нам с тобой кажутся сложными. Иногда он не может сложить простейшие числа, но объясняет мне такие сложные вещи, которых ребенок и знать не должен. Он не инохронал, он дезориентированный во времени человек, и его желание найти дольмен вполне логично.

— Дольмен даст ему возможность выбирать турниры, в которых ему по силам всех обыграть. Вот увидите, именно этим он и займется.

— Дольмен даст ему выбор, — предположил профессор. — Мальчишка бесится оттого, что однажды был взрослым, и не может вычеркнуть это из памяти. Ему некомфортно в том возрасте, в котором он вынужден находиться сейчас. А может быть, кто знает, он помнит себя и девяностолетним дедом. Он не рассказывает нам об этом, потому что мы не верим ему. Точнее, делаем вид, что не верим. Хотим приучить ребенка к мысли, что в обществе, в котором он будет жить, не принято обсуждать эти темы. От этого он только больше чувствует одиночество. Нам, нормальным людям, продуктам своей судьбы, проще наказать и запретить, чем понять.

— Ничего он не помнит, — возразила девушка. — Чтобы что-то вспомнить, нужно сделать над собой усилие. А он не привык. Если он что-то и вспоминает спонтанно, то только потому, что вы его провоцируете. Вы рассказали, что Гурамов учил его биологии. Сам он не вспомнил бы даже таблицу умножения.

— Эйнштейн тоже не помнил таблицу.

— Граф не Эйнштейн. Он убежденный неуч. Биология ему нужна для того, чтобы уклоняться от допинг-тестов, а физика времени — чтобы избегать серьезных соперников. Этот мистер «первая ракетка мира» даже алфавит не может запомнить. В кого он такой? Вы говорите, на Мирославу похож. Мирослава совсем не такая.

— Такая же, — махнул рукою Натан, — но не о ней сейчас речь. Кажется, я начинаю понимать, что происходит с Эрнестом. Память нормального человека иллюзорна, что бы там не говорили о ней друиды. Мы проживаем гораздо больше, чем помним о жизни и о себе. Мы, люди судьбы, помним то, что нам написано нашей программой. Эрнест, в отличие от нас, родился свободным, но не знает, как жить со своей свободой. Мирослава отправила его к нам, потому что никто, кроме нас, не поможет ему разобраться в себе. Но мы видим жизнь совершенно не так, как Эрнест, поэтому конфликт неизбежен. Он человек новой расы. Может быть, первый на Земле. Ему труднее всех.

— Если когда-нибудь на Землю придет поколение таких, как Эрни, я не хочу дожить.

— Когда они придут, здесь начнется самое интересное. Люди, которые не продвигаются по жизни из прошлого в будущее, а воспринимают ее как целое, с начала и до конца. Они будут относиться иначе ко всему на свете. Ни один стереотип не устоит перед ними.

— Тупицы не любят учиться, поэтому не имеют стереотипов, — возразила Юля.

— Им совершенно неважно, разбросаны вещи в комнате или нет, потому что они не видят беспорядка у себя под ногами. Их головы заняты идеями иного порядка.

— Потому что они грязнули.

— Люди, которые живут в иллюзорных мирах также легко и свободно, как мы в своих представлениях о едином, неповторимом миропорядке…

— С признаками шизофрении, вы хотите сказать?

— Люди, которых не пугает время, а значит, старость и смерть для них как опасность, не существуют.

— Привидения во плоти.

— Юля, это раса, которая сможет жить и обходиться без концепций достижения справедливости, на которой помешались друиды. Раса, которая придет в этот мир естественным образом, как положено всему живому. Она не будет вымучена, выведена в закрытых лабораториях…

— Хорошо вам рассуждать, Натан Валерьянович! Первое, что они сделают, когда придут на Землю, загонят нас на корабль и вышвырнут в космос. Будем лететь и радоваться, что не прибили.

— Мы будем радоваться тому, что помогли этим необыкновенным людям понять собственную природу. Ведь без нас они с этой задачей не справятся.

— Никак, — согласилась девушка. — Это точно.

— Помнишь, я тебя учил, как надо себя вести, когда на Земле настанет последний день человечества? — спросил Валех.

— Помню. Надо надеть противогаз и упасть мордой в грязь, головой в сторону от ядерного гриба.

— Так ты пропустишь самое интересное. Ты не увидишь, как дьявольский огонь сметет с земли все бренное и нечестивое. Науке жить и умирать в слепоте успешно обучают в школе. Я учил тебя видеть.

— Когда на Земле настанет последний день человечества, я возьму удобное кресло, заберусь на самую высокую гору, и буду наблюдать, как дьявольский огонь сметает с лица земли все живое.

— Пока ты будешь тащить кресло на гору, все закончится. Науке устроиться в жизни с комфортом не учат нигде. Надо сразу родиться на высокой горе. Когда настанет последний день, там негде будет поставить даже одноногую табуретку.

— Когда настанет последний день, мне будет все равно, Валех. Огонь придет за каждым из нас. В длинной очереди на тот свет найдется мой скромный номерок, заранее записанный на ладони.

— Так ты не поймешь великого назначения огня, сметающего с земли все живое. А, не поняв, не сможешь сказать, что жизнь твоя состоялась. Я не учил тебя равнодушию, ибо равнодушие удел идиотов. Заняв свое место в огромной очереди отбывающих в лучший мир, ты не узнаешь главного: что делала в худшем мире все эти годы.

— Когда настанет день, я спрошу об этом тебя. Я спрошу, что мне делать, когда наступит последний день человечества, если не упасть мордой в грязь, не устроить себе огненное шоу, не уподобиться идиоту, заняв какую-то очередь. Я признаюсь, что не помню, чему ты меня учил, Валех, а ты простишь меня и повторишь еще раз.

— Когда настанет последний день человечества, — сказал Валех, — ты должна будешь думать о завтрашнем дне. Даже если завтрашний день не будет иметь никакого отношения к человечеству. Ты должна будешь знать, что он придет все равно. Не надо его бояться. Надо быть просто к нему готовой.

Основной вопрос жизненной философии Натана Боровского остался без ответа: не сделал ли он глупость, попросив о помощи Саву Некрасова, и не стоит ли предупредить Оскара о глупости, которую он, вероятнее всего, сделал? В этом нелепом сомнении Натан Валерьянович забылся, а утром возле его кровати сидел Эрнест, завязывая шнурки на дырявых кроссовках.

— Подъем, дядя Натан. У Юльки похмело. Машина наша.

— Сначала надо позвонить тренеру и как-нибудь объяснить твое безобразное поведение. Нелишне бы перед ним извиниться, если конечно ты планируешь заниматься спортом.

— С этим ослом? Ни за что!

— Разве у тебя есть выбор?

— У меня есть принцип, — заявил мальчишка, — с лузерами не связываться. И еще… теперь у меня есть тренер. Настоящий. Он нашел меня, и он согласился делать меня чемпионом. Тебе надо расписаться в контракте. Поедем, а то опоздаем.

Натан Валерьянович встал с кровати.

— Какой еще тренер? Я должен с ним познакомиться. Я должен прочесть контракт.

— Тогда натягивай штаны побыстрее!

Профессор пошел к гардеробу. Будущий чемпион поднял с пола профессорские штаны и понес за ним.

— Я ничего не подпишу, пока не прочту все пункты вашего договора. Как ты мог без меня… Эрнест! Никаких контрактов не будет, пока я не познакомлюсь с твоим новым тренером.

Натан Валерьянович судорожно искал в шкафу брюки, которые Эрни держал в руках.

— Замечательно, — сказал мальчик. — Он тоже хочет на тебя посмотреть. Сказал: иди за мамашкой, если хочешь все по серьезному, на худой конец, сойдет и папашка.

— Эрнест! — возмутился Натан, застегивая рубашку. — Раньше, чем мы куда-то поедем, я хочу, чтобы ты мне ответил на некоторые вопросы. От того, что именно ты ответишь, будет зависеть наша с тобой дальнейшая жизнь. От того, до чего мы с тобой договоримся, будет зависеть, как я буду относиться к тебе. Как к капризному ребенку, которому не хватает отцовского ремня или…

— Пуговицу… — обратил внимание Эрнест.

— …или как к взрослому, разумному человеку.

— Пуговицу застегни нормально, у тебя лишняя петля на воротнике. Ай… дай, я тебя застегну.

— Мне не нравятся твои договора за моей спиной.

— Будешь бухтеть — останешься дома, — пригрозил крошка-граф. — На такси доеду.

— Я сказал тебе свое слово.

— Давай быстрее. Нету времени.

Довольно злой и не очень проснувшийся Натан Валерьянович, не успел сварить себе кофе и выкурить сигарету, как Эрнест собрал сумку.

— Послушай меня, сынок… — сказал профессор, завязывая шнурки на ботинках.

— Мне приятно, когда ты говоришь «сынок».

— Послушай меня внимательно. Твое желание проявить себя в спорте вполне похвально, но дело в том, что Юля права: ты человек, живущий в человеческом мире, а не в стенах форта, и должен иметь хотя бы минимальный объем информации в голове. В связи с тем, что регулярного и систематического образования ты получать не хочешь, мне приходится заниматься тем, что латать пробелы в твоих знаниях, полученных неизвестно где. Со своим нынешним уровнем образования ты не сдашь ни одного экзамена даже на аттестат средней школы. Ни в одной стране мира не получишь диплом, потому что ты не ориентируешься в элементарных вещах. С таким уровнем ты не сможешь получить профессию и как-нибудь реализоваться в жизни. Я, конечно, познакомлюсь с твоим новым тренером…

Эрнест указал профессору на часы.

— Будешь бухтеть еще полчаса, я не смогу реализоваться в спорте. Быстрей собирайся. Подпишем контракт — тогда бухни, а сейчас… если засядешь пить свое кофе, я поеду один.

— Надо говорить «свой кофе», — поправил Натан. — Даже родным языком овладеть не хочешь.

— Пошевеливайся, — Эрнест помог Натану Валерьяновичу найти сумку с документами, брошенную на журнальном столике, и вытолкал из квартиры.

— Я продолжу на тебя «бухтеть» по дороге, — предупредил профессор.

— Иди, вызывай лифт. Какой медлительный растяпа! Как будто медузу в кипятке сварили! Давай же, а то я сам сяду за руль!

В дороге Натан задумался и запутался в перекрестках. Он не вполне пришел в себя от вчерашней нервотрепки и не готов был воспитывать новую расу. Профессор не решил, как именно следует обращаться с этим необычным ребенком. Машина выехала из города, но Учитель все еще пребывал в размышлениях. Он вспоминал дочерей и маленького Левушку, который тянулся ручками к книге охотнее, чем к игрушке. Вспоминал и с досадой качал головой.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал Эрнест. — Как бы сделать из меня ученого физика, да?

— Боюсь, что с твоим отношением к учебе, ничего не получится.

— Нет у меня способностей, ну и что?

— Никто не знает, Эрнест, если у тебя способности или нет, потому что ты пока еще даже не старался их проявить.

— Ладно, вернемся домой — порешаем задачки. Увидишь, я не тупой.

— Разумеется, порешаем. Понятное дело, я увижу все, что мне нужно, но разве дело в этом? Разве мне нужно получить от тебя одолжение? Ты должен понять, что я не могу отдать тебя в обычную школу, где всех детей худо-бедно чему-то учат. А домашнее образование требует от ученика особой усидчивости. Эрнест, игра не может быть содержанием человеческой жизни. Даже такая прекрасная игра, как теннис.

— Ну почему?

— Потому что это игра. Какой бы интересной она ни была, это только игра, а жизнь — это жизнь. И чтобы реализоваться в ней, нужно серьезно относиться к своему образованию.

— Зачем мне образование?

— Надо как-то реализовать себя в человеческом обществе.

— Зачем? — удивился мальчишка.

— Затем, что это нужно, прежде всего, тебе. Рано или поздно, ты поймешь, что жизнь бессмысленна, если жить для себя.

— А для чего живешь ты? Для науки?

— В каком-то смысле и для науки тоже. И для своих детей…

— А нафиг ты нужен детям? Ты нужен мне.

— И для тебя… И для людей, которых считаю своими близкими и друзьями. Сейчас я живу для того, чтобы вложить немного ума одному капризному мальчику, который не хочет понять, что игра — это слишком мало для полноценной человеческой жизни.

— Нет! — возразил Эрнест. — Когда я начну играть в туре, начнется настоящая жизнь. Тогда твоя наука будет приносить пользу. Я буду спрашивать то, что мне интересно, но я не собираюсь учить все подряд дурацкие формулы только потому, что их учат все.

— Наука — это не только интересные рассказы, это еще и общее, системное представление о предмете, которое нужно постигать с азов. Не выучив алфавит, невозможно освоить язык.

— Я никогда не видел алфавита, но почему-то с тобой говорю.

— Во-первых, ты видел алфавит и не раз; во-вторых, говоришь безграмотно, а пишешь просто ужасно. Говорить не значит быть образованным человеком. Быть образованным человеком значит понимать, что говоришь.

— А ты понимаешь?

— Не все, но намного больше, чем ты. И я хочу научить тебя всему, что понимаю сам.

— Тогда учи меня физике времени. Объясняй, что такое дехрон. К черту твою механику. Что молчишь? Сам не знаешь что это такое?

— Дехрон, — объяснил Натан, — это несоответствие между временем и пространством, в котором нарушаются привычные нам законы природы. В том числе и механики, которую ты невзлюбил. Но если ты не будешь знать основ механики, то ни за что не определишь, где дехрон, а где нет.

Эрнест замолчал, и Натан Валерьянович получил возможность собраться с мыслями. Каждый раз, воспитывая ребенка, он выстраивал логическую цепь аргументов в защиту образования будущего спортсмена, но все они разбивались вдребезги об элементарное «не хочу». Малыш ерзал на стуле, решая уравнения, и поглядывал на часы, потому что знал: он не пойдет на корт раньше, чем закончит урок, а ему ужасно хотелось треснуть ракеткой по мячику. Натан Валерьянович вспомнил, что надо нести ракетки на перетяжку, и обязательно, по возвращению домой, измерить крошку. Он согласился, что за день беготни по порталам граф немного подрос.

— Неужели тебе не хочется просто стать образованным человеком? — спросил он.

— Зачем?

— Хотя бы для того, чтобы гордиться собой.

— Зачем мне гордиться собой?

— Чтобы окружающие люди относились к тебе с уважением.

— Плевать на них.

— Даже если ты не собираешься стать ученым, надо что-то уметь делать в жизни, кроме спорта.

— Мне жаль тебя, дядя Натан. Ты никогда не поймешь. Мне кажется, что все вы ненормальные люди. Вы родились с ерундой в голове, потом добавили туда еще ерунды и носитесь с ней по жизни.

— Может быть, ты в чем-то и прав, но если каждый человек на земле будет жить только для своего удовольствия, мы рано или поздно вымрем.

— Без удовольствия мы вымрем раньше. Дядя Натан, а что происходит с человеком, который оказался в дехроне? Если в его теле не соответствует время с пространством? Он может умереть?

— Дехрон дехрону рознь. Я уверен, что есть состояние природы, в котором человеку грозит неминуемая гибель, но если расстыковка времени и пространства незначительная, человеку ничего не грозит. Я сам не раз задавался вопросом, почему. Наверно лучше меня тебе ответит биолог. Я же уверен, что человек — это больше, чем биологическое вещество, собранное по программе. Он обладает сложной структурой на уровне невидимых глазу полей, которые только начинает изучать наука. Мы не знаем, как работает наше невидимое тело, какие функции выполняет, но я уверен, что искать ответ на вопрос надо там. Ты очень повзрослел за вчерашний день Эрнест. Ты стал задавать вопросы, которые неделю назад не пришли бы тебе в голову.

— Дядя Натан, а правда, что в наше тело заложен прибор, который позволяет находиться в дехроне?

— Вероятно, да. В теле человека заложено много возможностей… Эрнест, куда мы едем? В Эверглейдс? — удивился Натан. — Еще немного и мы заедем в болото.

— Он будет ждать на шоссе.

— На шоссе? Тренер?

— На пустынном участке дороги. Он так сказал.

— Не нравится мне это. Что за подписание контрактов посреди шоссе да еще на пустынном участке? Не уверен, что именно так нужно встречаться с серьезным партнером. Не понимаю, о чем может разговаривать тренер со спортсменом посреди шоссе.

— Мы давно обговорили дела. Тебе только поставить подпись.

— Пока не прочту договор, ничего не буду подписывать.

— Он обидится.

— Эрнест! Иногда ты разговариваешь со мной как взрослый человек на взрослые темы, но иногда… Левушка рассуждает разумнее.

— Ты просто не хочешь, чтобы я стал первой ракеткой.

— Что ты городишь?

— Не хочешь, так и скажи, — на глаза мальчишки навернулись слезы. — Ты просто не любишь меня. Если не подпишешь контракта, все! Мне незачем жить! Больше никто, ни за какие деньги со мной не захочет иметь дела.

— Глупости!

— Зачем я здесь, если не буду играть?! — воскликнул Эрнест, и слезы брызнули из глаз ребенка. — Зачем Мирка выгнала меня из дома? Чтобы вы поддержали. А где моя поддержка? Что вы делаете вместо того, чтобы помогать? Только вырываете ковер у меня из-под ног!

— Успокойся! Послушай меня внимательно, сынок… Что из тебя получится в жизни — зависит только от тебя самого.

— Нет! Вы не позволите мне даже пробовать…

— И твое спортивное будущее зависит оттого, как ты тренируешься, а не от контрактов на пустынном шоссе. Ты мое мнение знаешь. Профессиональный спорт — жестокая вещь, чудовищные нагрузки, постоянные травмы и надорванная психика, а ты не выдерживаешь даже незначительной нервной нагрузки. Я не считаю, что теннис должен стать смыслом и целью жизни.

— А в чем тогда смысл?

— Ты меня удивляешь.

— И ты меня. Каждый человек занимается ерундой, только я занимаюсь ерундой честной, а ты… делаешь вид, что занят наукой, напускаешь на себя важности и ходишь как индюк. Лузер всегда хочет показать себя индюком в курятнике. А что такое индюк? Не знаешь? Индюк это тоже курица, только крупная. В спорте все честно. Думаешь, что ты лучше — выходи и дерись. Нет — заткнись и сиди на скамейке. Разве ты у себя в науке можешь доказать, что ты лучший?

— Я не лучший, — признался профессор. — По сравнению с Оскаром, я откровенно посредственный физик. Но каждый из нас занимается в науке своим делом, никто не мерится мускулами и силой удара, никто не доказывает превосходство, у каждой работы — свои критерии оценок. Мы не можем соревноваться, потому что не забиваем одинаковые мячи в одни и те же мишени. И не воюем между собой, потому что наука — не война.

— Нет, война, — заявил Эрнест. — Между природой и человеком. Проиграешь — плохо тебе будет, дядя Натан. Выиграешь — будет еще хуже. А спорт — война между равными.

— Я не понимаю, куда мы едем… — растерялся Натан, когда шоссе опустело и даже редкие постройки перестали мелькать у обочин. Туман лежал на траве, волочился клочьями по асфальту. Натан Валерьянович едва не проглядел поворот.

— Вот он!!! — воскликнул Эрнест.

У оврага мелькнула высокая фигура индейца и пролетела мимо, прежде чем профессор нажал на педаль тормоза.

— Развернись, дядя Натан, он нас ждет.

Двухметровая фигура индейца выплыла из тумана, словно культовый идол, забытый местными аборигенами. Натан Валерьянович не обратил бы на индейца внимание. При своих выдающихся габаритах он совершенно не бросался в глаза. Он вполне сошел бы за дерево, растущее у проезжей части без листьев и веток. На кактус с пушистой макушкой.

Индеец не шевельнулся, пока Эрнест не выпрыгнул из машины и не предстал перед ним. Заплаканный ребенок, минуту назад готовый драться за свои убеждения, оказался исполину по пояс. Подоспевший к нему Натан Валерьянович на всякий случай взял крошку за руку.

— Ну… — сказал гигантский индеец, глядя на гостей сверху вниз. — Мамашка-то где? Так спешил, что выронил по дороге?

— Мама наша сейчас далеко, — ответил Натан. — А в спешке я виноват. Знаете ли, недавно во Флориде, плохо ориентируюсь.

— Идите за мной…

— Погоди, — Натан остановил крошку-графа, но тот вырвал руку и шагнул в туман вслед за индейцем. Натан последовал за ними, утопая в грязи ботинками. Больше всего на свете он боялся упасть в канаву, а, выбравшись, не увидеть ребенка. Натан Валерьянович нервничал, пока опора под ногами не стала твердой. Рассеялся туман. Грязные следы мокасин простирались по гладкому камню.

Стены выросли вокруг с двух сторон, вместо потолка над головою открылось чистое небо. Натан Валерьянович догадался, что шествует по аллее славы. Стены коридора были увешаны живописными портретами чемпионов. В лавровых венках и коронах. Все они были оправлены золотыми рамами, под каждым золотыми буквами было написано название турниров, но Натан Валерьянович не умел читать руны и только поправил очки, чтобы портреты не расплывались.

Эрнест зажмурился и позволил дяде Натану снова взять его за руку. Индеец обернулся.

— Все они одинаковые, — сказал он. — Все боятся поднять глаза в галерее. Знаешь почему? Потому что страшно не увидеть здесь свою морду.

— Мы еще не заслужили портрет, — заступился за воспитанника Натан. — Как знать, может и для нас когда-нибудь место найдется.

— Свободного не найдется, — ответил индеец. — Рамы давно заполнены.

Индеец не лгал. Коридор закончился и на всем протяжении маршрута Натан Валерьянович не увидел места для новых портретов, а Эрнест ни разу не поднял головы. Коридор закончился высокой старомодной конторкой, на которой лежал документ и стояла чернильница, наполненная бурой жижей. Индеец обо всем позаботился до приезда гостей и не собирался тратить на процедуру много времени.

— Подписывать разборчиво, аккуратно, — сказал он. — Дату не ставить. Не ваше дело, когда придет срок.

Эрнест выхватил перо из чернильницы, и налил на конторке лужу.

— Пока не прочту, ничего не буду подписывать, — предупредил Натан, отбирая перо у ребенка.

Индеец усмехнулся. Эрнест пришел в ярость.

— Перестань! — прошипел он. — Здесь не принято!.. Так не по правилам! Мы можем остаться ни с чем! Я уже подписал. Просто поставь свою закорюку и уходим домой.

Индеец усмехнулся еще раз и отошел от спорщиков на пару шагов, чтобы их дебаты с чернильными брызгами не обгадили его костюм.

— Эрнест! — рассердился Натан. — Запомни на всю жизнь: прежде чем ставить подпись на документ, надо его внимательно прочитать! Документ для того и составляется, чтобы потом использовать его против тех, кто подписывал, не читая.

— Я не собираюсь читать! — отрезал мальчишка.

— Зато я собираюсь!

Натан Валерьянович взял бумагу и понял, что очки для чтения оставил в машине. Он ни буквы не разглядел. Только догадался по количеству абзацев, что контракт имеет три пункта.

— Читай, — сказал он. — Читай вслух и думай над каждым словом!

Эрнест задумался над первым абзацем.

— Дядя Натан… Здесь написано, что после заключения сделки, моя жизнь будет принадлежать не мне, а ему, — он указал пальцем в сторону высокой фигуры, окаменевшей на фоне мемориала.

— Тебя устраивает такое положение вещей?

— Не знаю, — пожал плечами Эрнест. — Здесь еще написано, что я безукоризненно должен выполнять указания Гида, даже если они не будут относиться к игре. Не я буду жить в своем теле, он будет жить там вместо меня.

— И это тебя устраивает?

— Еще здесь написано, — мальчик перешел на шепот, — дядя Натан, здесь написано, что за время жизни я обязан совершить несколько ритуальных жертвоприношений.

— Это как? — удивился профессор.

— Очень просто: замучить до смерти кого-то из моих близких и притащить на святой алтарь в обмен на удачу. Когда и кого, он скажет… — слезы, не успевшие высохнуть, вновь навернулись на глаза. — Дядя Натан, как же так?

— Вот что! — решил Натан Валерьянович… взял контракт и порвал его на куски. — Я, на правах отца, запрещаю вам приближаться к мальчику с подобными предложениями. Или вы в корне пересмотрите условия сделки, или мы выберем другой вид спорта.

— Бестолковый какой-то папашка, — вздохнул индеец. — Мамашка — куда разумнее. Ну что ж, как знаешь, как знаешь… — сказал он, не повернув головы на рассерженного отца. — Желающие найдутся.

— Поищите их в другом месте, — ответил Натан. — Если вам не подходит здоровый мальчик с прекрасными физическими данными, который с удовольствием тренируется, поищите другого, который пожертвует всем, чтобы занять свое место в раме.

Но даже после этого индеец на Натана Валерьяновича не взглянул, только продолжал с насмешкой глядеть на слезы, что градом катились по щекам крошки-графа.

— Пойдем, — сказал Натан и повел Эрнеста обратно по коридору, увешанному портретами чемпионов. Крошка не видел стен, потому что слезы застилали глаза. — Ничего, — успокаивал Натан. — Мы дождемся, когда наш наставник поправится, выйдет из больницы… когда у него заживет рука и он сможет держать ракетку, чтобы заниматься с тобой. Извинимся, если надо. Мы извинимся? — мальчик кивнул, глотая слезу. — Мы пройдем медкомиссию, составим расписание тренировок, запишемся в их бассейн, чтоб далеко не ездить. Ты ведь хочешь играть, Эрнест? Тебе ведь нравится теннис? Что с того, что они помешают тебе стать чемпионом? Мы еще посмотрим, как у них это получится! Если ты будешь хорошо тренироваться, то обыграешь, кого захочешь. Ты же говорил, что спорт — это честный способ заниматься ерундой. Какой же он честный, если тебе предлагают такую гнусную сделку? Это совершенно нечестно с их стороны, и ты не должен переживать по этому поводу. Ты должен играть и тренироваться, тренироваться и играть. Запретить себе даже думать о том, что в спорте есть еще какой-нибудь способ достичь успеха. Если будешь уверен в том, что ты самый сильный, никто не сможет тебе помешать. — Малыш закрыл ладонью глаза. Чтоб чемпионы, развешанные на стенах, не видели его слез. — Ничего, ничего… — утешал ребенка Натан. — Все утрясется и образуется. Не знаю, малыш, что ты в жизни проиграл, не подписав контракта, одно могу сказать точно: сегодня ты выиграл главное, ты не потерял уважение к себе. Думаю, что все мы, и мама твоя особенно, будем гордиться тобой.

— Дядя Натан, — всхлипнул мальчик и остановился, заметив под ногами белое облако, — мы в дехроне?

Натан обернулся. Туман с двух сторон коридора настигал беглецов. Небо закрыла туча.

— Дядя Натан, — испугался мальчик, — что теперь будет? Коридор превратится в кольцо?

— Сначала надо успокоиться и взять себя в руки, — ответил Натан и заметил страх в заплаканных глазах графа. — Что ты делаешь, когда начинаешь проигрывать? Как ты учил меня сам: первым делом надо перестать бояться соперника. Вспомни, Эрнест! Мы с тобой никакого дехрона не боимся. Просто делаем то, что делали. А именно, возвращаемся домой. Посмотри на портрет и скажи, какой на нем год.

— Мальчик с опаской взглянул на портрет.

— Тут не написаны годы.

— Посмотри на человека, который там нарисован, и скажи, в каких годах он стал чемпионом? Ты же знаешь их всех. Ты же открытки собирал с их портретами.

Крошка граф поморщился, поднимая глаза.

— Знаю. Этот закончил играть в год, когда застрелили американского президента. В тот же год он был у нас в форте. Я предложил игру, а он… посмотрел на тотализатор и сказал, что повредил лодыжку, когда давал пинка своему слуге. Ему тогда никто не поверил. Все смеялись. Дядя Натан… давай вернемся домой.

— Ты молодец, малыш! Мы вернемся, но для этого надо найти портрет человека, который играет сегодня. Первую ракетку мира, из которого мы пришли. Дверь будет у него за спиной. Знаешь кто это?

— Федерер. Он лучший! Ты тоже знаешь. Ну, дядя Натан… Ты тоже видел его.

— Я без очков.

— Ну, дядя Натан…

— В чем дело, Эрнест?

— Если он здесь, значит я ничтожество!

— Кто тебе это сказал? Что за глупости?

— На его месте должен быть я…

— Каждый человек в этой жизни стремится занять свое место. Только ты один хочешь занять чужое.

— Если б ты меня любил, ты бы понял… — хныкал ребенок. — Если б ты меня любил, то подарил бы дольмен. Тогда я смогу с ним играть и взять титул. А так… ни за что сыграть не дадут.

— Конечно, не дадут, если будешь воевать с портретами за место в раме, а не со спортсменами на турнирах. Эрнест, если ты не прекратишь истерику, я закажу у художника твой портрет и повешу здесь сам. Поверь, я найду тебе место на стенке, но разве ты этого хочешь от жизни?

— Я ничего не хочу! — рассердился ребенок. — Я хочу домой. Дядя Натан, поедем к дольмену.

— Как я пущу тебя в дольмен, если ты из простого портала самостоятельно выйти не можешь?

Эрнест вырвал руку и пошел вперед по галерее. Пошел решительно и победоносно, пока не встретил нужный портрет.

— Вот он, — сказал граф и стукнул по стене кулаком. — Радуйся. Моей карьере конец. Можешь делать из меня физика.

От удара стена пошатнулась, покачалась немного на хлипком фундаменте, и рухнула в траву, накрывшись портретом. Впереди показалась дорога. На обочине стоял знакомый автомобиль.

— Я хотел, чтоб ты понял о физике кое-что… — сказал Натан. — Теннис на девяносто процентов состоит мастерства и физической подготовки, но есть еще десять процентов удачи, ради которой мальчики, такие как ты, готовы подписаться под любым скотством. Так вот, эта удача — и есть физика. Физика времени! Понимаешь?

— Не… — не поверил Эрнест. — Честно? Или ты сказал, чтоб я успокоился?

— Если ты будешь осваивать науку также серьезно, как теннисную ракетку, ты однажды поймешь, что удача имеет физические законы, так же, как удар по мячу. Современная наука еще не знает об этом, а ты уже знаешь.

— А ты уверен?

— Когда мы шли туда — на стенах висели другие портреты. Если ты еще раз сюда попадешь — лица в рамках опять поменяются. Они будут меняться каждый раз, от каждого взгляда, а что там будут за люди, зависит от того, как на них посмотреть. С завистью или с достоинством.

— Нет… Ты уверен, что портреты менялись?

— Если б ты не боялся, мой мальчик, так же смело смотреть вокруг, как внутрь себя, мне бы нечему было тебя научить.

Глава 4

«…Человек, не знает мира, в котором живет, потому не знает себя. Только вины человеческой в этом нет, потому что он появился на свет не по собственной воле: видящим, но не зрячим, мыслящим, но обреченным… Как удержаться на тверди земной? Отчего она стала вдруг круглой и потерялась в космосе? Кто такие «Они», существа, которые знают ответы на все вопросы, и ни за что не скажут. «Они» — назывались Богами, когда человек верил в Богов, пророками, когда верил пророкам, «Они» демонстрировали человеку силу и власть, но всегда скрывали лицо, потому что не имели лица. От сотворения мира «Они» общались с людьми через избранных, являясь под масками, но ни разу в истории никому не показали лица. Разумный человек на Земле не подчинялся слепо Их воле. Всегда искал компромисс, но всегда понимал, что не он хозяин Земли. Человек передавал свои страхи потомкам, но написанное предавалось огню, и новые люди отправлялись на поиски новых истин…»

— Что вы делаете возле медпункта? — удивился Савелий. — Что это? «История мира»? — он заметил в руках Боровского необычную книжицу. — Откуда? Как она попала к вам в руки? У вас проблемы, Натан Валерьянович?

— С чего вы взяли?

— Книги, подобные этой, тщательно выбирают хозяев.

— Да, у меня проблемы, — согласился Натан, поглядывая на дверь медицинского кабинета.

Сава сел рядом, не дожидаясь приглашения.

— У вашего сыночка прекрасные данные, — сказал он. — Я говорил со специалистами. Все отметили, что он чрезвычайно одаренный мальчик. Мне ничуть не стыдно за моего протеже. Неужели травма? — Сава Некрасов уставился на ветхую книжицу в руках профессора, как на ящик Пандоры, нечаянно вскрытый невеждой. — Мы с вами рассуждали о сакральных вещах, — напомнил он. — Говорили о свойствах необыкновенных предметов, которые иногда проникают в наш мир. Они универсальны потому, что имеют природу реального мира, единую для всех производных частот. Но вовсе не каждое слово, написанное на них, соответствует реальности.

— Это значит, что мы с вами тоже, Савелий, имеем природу иллюзорную, — заключил профессор.

— В каком-то смысле так оно и есть, — согласился Сава после недолгой паузы. — Иногда человеку в руки попадают книги, в которых больше обмана, чем в наших учебниках физики. Изучать историю мира по этой книге — работа неблагодарная и непрактичная. Истинной истории вы не прочтете нигде, потому что это самообман.

— Так же как физика мира… — продолжил мысль Боровский. — И задачи, которые вы ставите передо мной, в той же степени непрактичны.

— Наша программа спасения — Святое Писание по сравнению с книжонкой, что попала к вам в руки. «История Мира» написана до конца времен, но как только вы развернете ее, истины превратятся в ложь. На протяжении всей истории, сплошь и рядом мы сталкиваемся с фактами невероятных открытий, не замеченных современниками. Открытий по важности сопоставимых с полетами в космос. Через сотни лет признание получали другие люди, а истинных первооткрывателей обвиняли в том, что сакральные книги не вовремя попали им в руки. Взять хотя бы вас, дорогой профессор: вы лишились кафедры сразу, как только дали определение времени и подкрепили его математическим доказательством, основываясь на константах первичного поля. Тот, кто увидит у вас в руках эту книгу, скажет, что вы просто открыли ее дальше разрешенной страницы.

— Ну… — смутился Натан и положил книгу в сумку, — если быть откровенным, я не поэтому лишился кафедры. Для этого были причины, к науке отношения не имеющие.

— Вот! — торжествовал Некрасов. — Все без исключения ученые, заглянувшие в будущее, уверены в том, что в их несчастьях повинны сопутствующие обстоятельства. Но иск будет предъявлен вам, и чтение «Истории Мира» станет уликой на стороне обвинения. Поверьте мне, как юристу.

— Кто предъявит мне обвинение?

— Я бы не хотел… — растерялся Сава.

— Говорите, как есть. Прямо и откровенно, если рассчитываете на прямоту и откровенность с моей стороны. Кто такие «Они», кто эти существа, резиденты реального мира, которые «программируют» нашу жизнь? Кто эти загадочные личности, о которых мы с вами говорим уже не первый день, не называя имен. Пока я не получу ответ на этот вопрос, я не смогу принять правильное решение.

— Вы должны принять самостоятельное решение, — ответил Савелий. — Оттого, сможете вы сделать это или нет — зависит многое, если не все. Натан Валерьянович, это инициация. Проверка на зрелость. Если хотите, экзамен на самостоятельность человеческого интеллекта. Нужно родиться с короной на голове, чтобы принять решение самому, без гарантий и поручителей, без доказательств, без решений ученых советов и директив министерства образования. Когда все карты выложены на стол — решение принимается просто. На это способен любой из нас, но далеко не каждый может пойти своей дорогой по дикому лесу. Вы должны принять решение сами, потому что те, кого вы называете словом «Они», ни за что не позволят распоряжаться судьбами человечества субъекту, внутренне неготовому…

Натан Валерьянович посмотрел на часы, на расписание работы физиотерапевтического кабинета и понял, что мысли его слишком далеки от решения мировоззренческих проблем. Несколько минут назад он с удовольствием читал книжечку, найденную на Юлиной полке, а теперь не знал, куда деться от бремени, повешенного на шею.

— Видите ли, в чем дело, Савелий…

— В том, что настоящий теннисист начинается с травм, — догадался Некрасов.

— Это пустяки. Ничего серьезного.

— Сегодня я видел, как играет ваш сын. Видно, что мальчик помешан на теннисе. Это у него от вас?..

— От матери. Она увлекается. У меня в роду спортсменов не было.

— Но это вовсе не от рода зависит, — разъяснил Савелий профессору. — Скорее от Ангела. Каков Хранитель — таков хранимый. Они направляют нас по жизни на путь истинный.

— Только не говорите мне об Ангелах, Сава, я вас умоляю! Вы видели когда-нибудь это существо живьем?

— Почему вы спросили?

— Вы рассуждаете о них так, словно начитались сказок.

— Да, — согласился Некрасов, — Ангел — зрелище не для слабых мира сего. И все-таки… почему вы спросили? Проблема с Ангелами?

— Где уж проблема… Война намечается, иначе не скажешь.

— Бросьте, Натан Валерьянович, Ангелы с людьми не воюют. Не тратьте время на чепуху. Ангелы — самостоятельная цивилизация вполне разумных существ, которая присутствовала на планете всегда. Мы — расы различной природы. Человек не представляет для них угрозы. Зачем воевать? Когда придет конец света, Ангелы первыми отсюда сбегут.

— Что вы имеете в виду?

— Если вы думаете, что человеческие проблемы от Ангелов, дорогой профессор, вы заблуждаетесь. Человеческие проблемы от самого человека. Если мы будем когда-нибудь воевать, то только со своим собственным будущим, которое предопределено и уже прописано в Истории Мира.

— Наше будущее мешает нам жить на Земле?

— Поверьте, дорогой профессор, если б этот вопрос имел определенный ответ, я бы немедленно вам его предложил. Кто такие «Они» — нам только предстоит постичь, если конечно, мы заслужили такой героической доли. Сейчас, здесь, на наших эфемерных частотах это дано только избранным, коронованным персонам, поцелованным Богом. И я верю… Я очень надеюсь, что вы из их числа.

— Значит, не Ангелы распоряжаются нашими судьбами…

— Абсолютно так.

— Вы успокоили меня, Савелий.

— Интервенция этих существ в мир человека не несет в себе ничего фатального. Послушайте моего совета: если Ангел мешает вам жить, плюньте на него и пошлите подальше. Увидите, он не долго будет ходить обиженным. Ангел не умеет обижаться на человека, он обязательно вернется и станет навязывать вам услуги, но уже по меньшей цене. Скорее они испытывают нас, чем играют судьбами. Не их дело, откуда человек появился здесь и зачем. Вот… — Сава достал из портфеля рулон миллиметровой бумаги и развернул на коленях. — Их частота на порядок выше, чем наша с вами. Очень близка к реальной, а возможно, что идентична. Без ключа дольмена она недосягаема для человечества. Посмотрите, какой далекий у нас разлет… — На миллиметровке была размечена шкала гипотетического дольмена, каждому уровню приписана частота, каждый переход сопровождался расчетом параметров поля. Натан поразился. Что-то похожее Оскар рисовал, когда работал в доме Копинского, и показывал ему, прежде чем сжечь в огне. Его ученик решил, что информация не должна попасть в недобрые руки. Натан удивился, потому что узнал почерк Оскара, но виду не показал. Некрасов взял карандаш и подчеркнул участок функции первичного поля. — Здесь… — сказал он, — иллюзии быть не может, иллюзорной памяти тоже. То, что ваш ученик в своих работах называет «реальной частотой» выходит в совершенно иную плоскость пространства. Недостижимую с точки зрения нормального человека.

— Вы видите… — профессор указал на схему дольмена, — объекту явно не хватает размера. Дольмен, который достанет реальную частоту, должен иметь окружность футбольного стадиона. Нет, двух стадионов как минимум.

— Мы пока не имеем точных параметров, — признался Сава, скручивая схему в рулон. — Наши физики могли бы самостоятельно заняться проблемой, но многие вещи в расчетах господина Шутова им непонятны. Видите ли… вы изобрели новую терминологию в данной области науки, понятную только вам двоим.

— Как к вам попала эта схема? — спросил Натан. — Она сгорела у меня на глазах.

— Все в мире имеет свои дубликаты, — стал оправдываться Некрасов. — Даже мы с вами имеем дубликат на ближайших частотах. Мне ли вам рассказывать? Схема была получена обществом вполне законно. Если нужно, я готов предъявить документы.

— Да ну вас… с вашими документами.

— «История…», которую вы читаете на досуге, уважаемый профессор, относится к редким артефактам реальности. На протяжении всей истории мы собирали все, что пришло оттуда. Это и книги, и камни, и сложные приборы, с которыми наши ученые до сих пор не разобрались до конца. Это различного рода предметы, которые, казалось бы, ценной информации не несут. У нас скопился музей артефактов реального мира, в котором есть все, кроме того, что нужно. Дело не в том, что ключ дольмена бесценен. Само собой разумеется. Дело в том, что подобного уровня артефакт по определению попасть на землю не может, потому что не существует даже в реальности. Он может быть только сделан человеческими руками. Натан Валерьянович, мы являемся свидетелями удивительного момента истории. На данном этапе ключ дольмена для нас все равно, что ключ от клетки приговоренного к смерти.

— Не знаю, чем вам помочь, — развел руками Натан. — Признаться, даже не понимаю проблемы. Объясните мне, чем будет отличаться человеческая жизнь на реальной частоте от той, что мы имеем сейчас?

— Человек прекратит выполнять программу, предписанную ему. Его жизнь пойдет совсем по другому руслу. Иначе начнет развиваться наука.

— Допустим, я смогу получить назад кафедру, которой однажды лишился, и возможность работать над темой, которую я, даже будучи известным либералом в науке, считаю сомнительной, скорее факультативной. А что я получу, как простой человек?

— Человеческое общество перестанет быть жестко иерархичным.

— Чем плоха иерархия?

— Тем, что она навязана человеку. Ведь жизнь, Натан Валерьянович, гораздо шире, чем наша функция бытия. Человек появился на планете едва ли не раньше Ангела. Цивилизация начиналась много раз и уничтожалась, как только пыталась выйти из-под контроля. Ключ дольмена — наш шанс уже потому, что это гарантия выхода. Получив доступ к реальной частоте, мы избавимся от постоянных, бесконечных перезагрузок, чреватых стихийной памятью и аномальным поведением, идущим вразрез с логикой здравого смысла. Мы избавимся от огромного перечня фальсификаций наук и исторических знаний, навязанных задним числом. Человек утратит способность поддаваться массовому гипнозу. К следующей встрече я подготовлю вам антологию фальсификаций, и вы ужаснетесь. Кстати, по вашей части их бесконечное множество.

— По своей части… я догадываюсь, что происходит в науке, и почему возникают заблуждения, представляю. Не думаю, что это зависит от высшей воли.

— Человек может заблуждаться как угодно, — согласился с Боровским Сава, — но заблуждения не должны управлять наукой. Чтобы уничтожить важное направление знаний, недостаточно убрать одного ученого. Нужно ослепить весь ученый совет. И не один раз. Каждым решением в этом мире управляет воля, сознательная она или нет… Если мы получим доступ к реальной частоте, мы обретем право управлять своей волей. Извините, Натан Валерьянович, я вижу, что сегодня вам опять не до разговоров. — Сава погрузил бумагу в портфель и поджал коленки перед шагающей мимо него медсестрой.

Натан посмотрел на часы.

— Здесь много русскоговорящих ребят и родителей. Мне бы не хотелось обсуждать такие вещи в публичном месте.

— Вы правы, — Некрасов вынул из кармана флешку и поспешно сунул в руку Натану, словно это был микрофильм шпионского содержания. — Натан Валерьянович, у меня к вам личная просьба. Не в службу, а в дружбу. Мы взяли на рассмотрение проект и не знаем, как быть. Некий амбициозный ученый доказал гипотезу, что насекомые, обитающие на земле — это эволюционировавшие потомки механических устройств, созданных человеком. Материал чрезвычайно любопытный. Нужна консультация специалиста. Не откажите. Вполне возможно, что все это чистая профанация.

— С удовольствием посмотрю, — согласился Натан, убирая флешку в карман.

— Но, пожалуйста, ради всего святого, не на компьютере, который имеет выход в сеть. И так, чтобы не оставалось копий.

— Понимаю.

— Надо было бы распечатать, но материал поступил только что. Просто не успеваю. Ничего не успеваю…

— Тогда и у меня к вам личная просьба, Савелий. Если не трудно, найдите мне еще одного человечка.

— Все, что в наших силах, — ободрился Некрасов. — Ваш родственник?

— Хороший знакомый. Человек с амнезией пропал в городе, в котором никого не знает. Он толком не знает даже английского, хотя, надо сказать, парень полиглот. Может быть, уже освоил. Две недели о нем никаких известий.

— Если между вами нет родства, мне нужен дополнительный ориентир. Любой предмет, который принадлежал ему или хотя бы побывал в руках.

Боровский положил в ладонь Саве тяжелую зажигалку, также конспиративно и молниеносно. Положил и проследил за реакцией. Некрасов не скрыл удивления.

— Какая интересная вещь, — сказал он. — Что это?

— Предмет, который принадлежал пропавшему человеку. Мне известно о нем лишь имя, фамилия и примерный возраст.

— Не надо имени и фамилии… Если обладатель этой вещицы существует в природе, он будет найден. — Савелий сжал в кулаке зажигалку и сосредоточился. — Предмет принадлежит мужчине лет сорока, выше среднего роста… — произнес он тихим речитативом, словно считал с невидимой страницы. — Мужчина ходит в неопрятном костюме, часто задает вопросы… любит рисовать и читать, да, определенно… у него ярко выражены художественные способности. Не исключено, что ваш знакомый пишет книгу. И… совершенно точно, что он не является вашим родственником, поэтому придется обращаться за помощью к экстрасенсам.

— Вы меня успокоили, — вздохнул Натан.

— Когда я взял в руки ракетку вашего мальчика — сразу понял, что это сын.

— Теперь вы меня успокоили еще больше.

— Кто дал вашему знакомому такой необычный предмет?

— Спросите у экстрасенсов.

— Сакральные вещи умеют скрывать информацию даже от зоркого ока. Я чувствую, я знаю, что это сакральная вещь. Хотите, отдам ее в нашу лабораторию для анализа, чтобы выяснить происхождение и назначение?

— Я буду благодарен, если вы поможете прояснить судьбу пропавшего человека.

Полночи Натану Валерьяновичу не спалось. Полночи он рылся в документах организации и понимал, что до Армагеддона не успеет прочесть и сотую часть. «Не надо было давать ему зажигалку, — мучился профессор, — надо было отдать записку. Как я все не продумал…» — Он теребил между пальцами послание Артура его сиятельству. «Твой король, твой король», — повторял он, пролистывая страницы документов. — Интересно… — вдруг осенило Натана. — Что если взять и попробовать…» Он отложил бумаги и устроился на балконе с сигаретой. Профессор, доктор физико-математических наук, вдруг додумался до простейшего изобретения, известного еще первобытным людям, и перестал себя уважать. Годы научной работы посыпались к черту, как пепел с кончика сигареты. Натан Валерьянович понял, что нужно сделать для того, чтобы проникнуть в суть, не испытывая ее на прочность хрональными бомбами, но тут же прогнал незваную мысль.

«Нет, — говорил ему внутренний скептик, — все как-то слишком очевидно и просто». «Все гениальное просто, — возразил внутренний оптимист, — подчас так просто, что стыдно поверить».

Натан Валерьянович проанализировал теорию в тетрадке, произвел пару-тройку расчетов, пока курил, и напрочь потерял интерес к перспективам человечества, оставленным на рабочем столе.

Чтобы проверить идею на практике, он вынул из шкафа инструменты, брошенные Оскаром перед отъездом. На дне коробки обнаружился старый паяльник, в обрезках серебряного изделия он узнал фамильный поднос, подаренный Саре Исааковне. Натан Валерьянович нашел моток проволоки, обрывки золотой фольги и обломки старого компьютера. Прозрачный шарик шлепнулся на пол и закатился под стол. Натан Валерьянович включил в сеть паяльник и убедился, что инструмент в исправности. Он выложил на кухонный стол ножницы по металлу, стамеску и молоток.

— М…да, пожалуй, я разбужу весь дом, — решил профессор и прикрыл дверь.

Раньше, чем прозвенел будильник, Натан успел захламить весь пол и весь подоконник. Устойчивый запах гари обосновался вокруг. Под потолком повисло облако дыма.

— Скорее всего, из этой затеи ничего не получится, — ответил он удивленным детям, — а если получится, я сразу вам покажу.

Весь день профессор морочился бестолковой затеей. Поджидая крошку у выхода из раздевалки, он исписал расчетами всю тетрадь и вынужден был строить графики на рекламном буклете, брошенном на столе. Натан Валерьянович так увлекся, что не заметил, как мальчик исчез с кортов, а свет дневной сменился гирляндой прожекторов. Старшая группа вышла после ужина перекинуться мячиком, а Натан Валерьянович исписал еще одну тетрадь, найденную в сумке ребенка. Когда небо над Флоридой почернело, лампы погасли. Профессор стал приходить в себя. Вернее сказать телефон, который без перерыва вибрировал в его кармане, был, наконец, услышан. Он увидел перед собой пустой корт и пустые трибуны. Группа мальчишек с кофрами на спине обсуждали что-то в глубине аллеи. Только теннисный мячик, залетевший под скамейку, напомнил опекуну о его безответственном отношении к жизни.

— …не волнуйтесь, — успокоила Юля, — Эрни давно уже дома. Нет, не спит… Натан Валерьянович, он просто решил посмеяться над вами. Ни в какой портал он не лазал. Поспорил с каким-то мальчишкой, что вы не хватитесь его, пока свет не выключат, выиграл двадцать баксов и счастлив. Я вам звоню не поэтому, а потому что нашелся Артур.

— Как Артур? — не понял Боровский. — Артур? Как нашелся?

— Сейчас он в полиции, но Сава сказал, что мы можем его забрать, когда захотим. Он ничего не успел натворить. Попался, когда лез через забор в дом одного известного баскетболиста. Охрана его схватила, побила немножко и сдала полиции. Савка нашел адвоката и заплатил за него штраф. Артур ничего не украл, ущерб не нанес. Надо только подъехать за ним. Натан Валерьянович, вы сможете с нами подъехать?

Когда профессор примчался в полицейский участок, Юля с Эрнестом уже его заждались. Заждался и грустный Артур с синяком на челюсти, который все это время полемизировал с графом.

— О! — указал он профессору на крошку. — Брехло! Сказал, что меня будут бить два негра и полицейский. Так было негров пять штук.

— Но били два, — стоял на своем Эрнест. — Трое держали.

— Ничего себе! Разве это не считается?

— Считается только тот, кто бил. Скажи ему, дядя Натан!

— Ну, брехло! — возмущался Артур. — И двух недель не прошло.

— Прошло! — спорил крошка. — Две недели! Ты считать не умеешь.

— Так били ж позавчера. А две недели только сегодня. Опять наврал?

Уставшая Юля не реагировала на полемику. Она ждала Саву, который застрял в кабинете начальника, а когда дождалась, вздохнула с облегчением.

— Ну, все, — сказала она, — поедем домой.

На прощание, провожая своих товарищей до машины, Некрасов сунул в карман профессору запечатанный пакет и шепотом спросил.

— Как?…

— Что? — не понял Натан Валерьянович.

— Как вам теория происхождения насекомых?

— Бог мой! — спохватился профессор и испытал невероятный припадок стыда. — Бог мой, Савелий…. Сегодня обязательно посмотрю. Обещаю! Первым делом, как доберусь до компьютера…

— Ничего, ничего, — улыбнулся Сава, — я все понимаю.

Первым делом, оказавшись дома, Натан Валерьянович уединился на кухне и продолжил мастерить из проволоки и фольги предмет, похожий на обруч. Профессор не слышал и не видел вокруг себя ничего. Какие-то люди бродили туда-сюда по квартире, таскали подушки из комнаты в комнату, и спорили, кто где будет спать. Не поделив кровати, люди пришли к нему и долго стояли в надежде, что будут замечены профессором, но замечены не были и кое-как разместились. Отдельные личности еще вскакивали среди ночи и бегали к холодильнику. Бегали на балкон покурить и просто так наперегонки по квартире. Профессор Боровский орудовал паяльником, стараясь закрепить на обруче кристалл, найденный в сакральном ящичке Оскара. Профессор развернул на мониторе анатомический атлас, изображающий мозг, и еще раз сверил расчеты.

Когда в квартире воцарилась мертвая тишина, а небо над побережьем стало светлеть, Натан Валерьянович надел готовое изделие на голову, отрегулировал перед зеркалом положение кристалла и сосредоточился на больном:

— Что делать с этими друидами-эзотериками? — спросил он себя. — Какое принять решение, чтобы потом не сгореть от стыда? Чтобы не поставить Оскара в неловкое положение, чтобы не отравить своим близким жизнь…

От усталости профессор забылся и увидел маленького мальчишку с глазами Эрнеста, стоящего перед седою старухой.

— Ты умрешь! — сказала старуха ребенку. — Все умирают, и ты умрешь. Если ты думаешь своей маленькой пустой головкой, что я умру, а ты будешь жить бесконечно, значит, ты очень глуп. Ничему хорошему глупый мальчик не научится в школе. Запомни, Натасик: все, кто родился, должны умереть! А тот, кто соберется жить вечно, станет посмешищем.

В ужасе профессор сорвал с головы прибор. Он почувствовал, как заколотилось его несчастное сердце. После стольких лет, после стольких раздумий и изысканий в области физики времени, он впервые увидел событие прошлого. Увидел так ясно, словно не вырос за эти годы. Остался ребенком, который больше всего на свете боится своей вздорной бабки Сары.

— Нечистая сила… — бормотал он, сгребая со стола инструмент. — Все, хватит! На сегодня ей-богу, хватит.

Когда проснулся Артур, профессор уже стоял над его кроватью с металлическим обручем в руках.

— Артур, — сказал он, — надень это… и постарайся что-нибудь вспомнить.

— Натан Валерьянович, — испугалась Юля, заглянув на кухню, — вы здесь не хроно-бомбу готовили?

— Юля, ты не могла бы отвезти Эрнеста в бассейн к девяти часам?

— Конечно…

— Тогда позавтракайте в кафе, а я здесь сам приберусь. И, пожалуйста, проконтролируй, чтобы он не объелся пирожными.

— А вы? С вами все в порядке?

— И еще, — предупредил Натан. — Он сегодня должен тренироваться со старшей группой. Пожалуйста, проследи, чтобы он не пронес в раздевалку рогатку. Мальчишки дразнят его за акцент, а Эрнест… ты знаешь, как реагирует. Скажи, что я его накажу, если затеет драку. Скажи, что сам расспрошу тренера о том, как пройдет его день.

Девушка заглянула в комнату и увидела на голове Артура корону, украшенную кристаллом.

— Ой! — воскликнула она. — Ваше величество…

— Юля, мы с Артуром поработаем, — предупредил Натан. — Попробуем восстановить память.

— Все поняла, Натан Валерьянович, сегодня я забираю крошку.

— Не нужно. Только отвези его из бассейна на тренировку и предупреди, чтобы не спускали глаз, пока я за ним не приеду. Мне надо зайти к ювелирам и еще… купить пару чистых тетрадей, потому что их совсем не осталось, — сказал профессор, похлопал себя по карману, в котором лежал кошелек и выбежал из квартиры.

К тому времени, как Натан Валерьянович набегался по городу и вернулся домой, его подопытный устал напрягаться. «Корона» съехала на ухо и повернулась вокруг оси. Артур нашел на полу прозрачный шарик, внутри которого, как в магическом кристалле, мелькали картинки, и исследовал объект при помощи лупы.

— Чего это? — спросил он. — Без антенны, без проводов… а чего-то показывает.

— Это называется Колено Греаля, — ответил профессор. — Иногда оно спонтанно транслирует информацию с телевизионных антенн. Надо бы убрать это обратно в коробку. Как же я обронил?

— Ух ты… — восхитился Артур, взял лупу с профессорского стола и стал смотреть «телевизор».

Ощущение безумия преследовало Натана Боровского. Все, чем он занимался последние сутки, тянуло на большую профанацию, в то время как охота на его ученика уже шла полным ходом. Он чувствовал постоянную панику, флюидами исходящую от Некрасова. Он понимал, что в мире происходит что-то, о чем он не знает и догадаться не может. Последняя надежда на скрытую память Артура, казалась смешной. Но эта надежда была последней. Еще одна — спрятать Оскара в надежное место, выглядела нелепо.

«Старый я дурак, — злился на себя профессор. — Был бы умным, ответственным человеком, разве отпустил бы парня, когда по его душу идет такая охота? Что он делает в своем Монте-Карло? Какой с этого может быть толк? Почему я не отговорил его сразу, не удержал…»

— Я знаю, о чем ты подумал, — подал голос Эрнест. — Оскар раздавит твоих аптекарей голой пяткой, — Натан Валерьянович вспомнил, что едет домой, что тренировка закончилась, о неприятном разговоре с тренером тоже вспомнил.

— Если б я был умным и ответственным человеком, разве бы я отпустил тебя с Юлей в бассейн? Зачем ты ударил мальчика сумкой по голове?

— А зачем он положил сумку в мой шкаф? — возмутился Эрнест. — Он видел, что шкаф занятой.

— Занят, — поправил Натан. — Возможно, видел. А возможно не видел. Ты же его ударил, даже не объяснил, почему. Что мне сделать? Пойти к родителям мальчика и попросить за тебя прощения?

— Они ведут себя так, как будто меня нет, — обиделся граф. — Как будто я привидение.

— Поэтому ты ходил в раздевалку к девочкам?

— Я перепутал дверь!

— Эрнест! Для того чтобы тебя замечали, недостаточно драться сумкой. Нужно вести себя так, чтобы вызывать уважение у окружающих тебя людей. Девочки очень даже заметили твое присутствие в раздевалке. И я имел неприятный разговор с мамой одной из них.

— Она у меня получит…

— Чтобы тебя замечали, нужно в первую очередь научиться себя вести. Твои дикие выходки, наследие форта, здесь никого не расположат к общению.

— Вот и отдай меня в форт. Мне здесь надоело.

— Сначала я посмотрю твою тетрадку по математике. Помнишь, что я задал тебе вчера?

— Вчера ты заперся на кухне и послал меня к Юльке заниматься английским, — Эрнест полез за тетрадкой, в которой решал задачки, — я сам себе задал. Смотри… — мальчик перебрался на переднее сидение и нарисовал траекторию полета округлого тела. — Разве может мяч лететь так? Расскажи, какие силы на него действуют, если он ударяется в корт и уходит в сторону?

— Под каким углом? Назови мне градус.

— Откуда я знаю?

— Измерь, — настаивал профессор. — Мы с тобой учились измерять углы. Пока не назовешь градус отклонения, глядеть не стану.

Крошка-граф притащил с заднего сидения сумку и стал искать транспортир. Пока ребенок пыхтел, копаясь в тетрадках, Натан Валерьянович еще раз задумался о своей безответственности, но на сей раз лишнего звука не проронил.

— Ну, допустим, сорок пять градусов… Разве так может быть?

— Может, если мяч хорошо подкручен. Ты сам подкручивал и показывал мне, как мячики ложились прямо за сетку.

— Ты не понял. Остановись, я покажу, — граф вынул из сумки мяч и выскочил на зеленый коврик газона. — Смотри… такое бывает на соревнованиях, но не на тренировках. Мяч летит прямо… летит, летит, бьется в корт и резко уходит вправо, как будто кто-то ногу подставил.

— Значит, в корте был бугорок, — предположил Натан.

— Нет! Там же профессионалы играют.

— Мог попасться бракованный мячик.

— Вот он… Смотри. Это же фирма!

— Как, говоришь, летел?

Эрнест повторил траекторию в точности, как в замедленной съемке.

— Вот так крутился, вот так менял направление…

— Сочиняешь ты, парень! Такого не может быть!

— Все, — обиделся Эрни и вернулся в машину. — Ты меня тоже не считаешь за человека. Для тебя я тоже привидение. Если говорю, значит вру. Если вижу, значит, этого не было. Так я и знал!

— Погоди, — осенило Натана. — Ну-ка, бери мяч и показывай еще раз. Весь розыгрыш, удар за ударом.

— Ну, вот… здесь сетка, здесь хавкорт, — Эрнест отчертил ботинком две линии и занял исходную точку на подаче. — Я бью сюда, мяч падает здесь, возвращается в эту точку, я выхожу к сетке, бью в эту точку, мяч ударяется здесь, вращение и детский мат. Следующая комбинация. — Эрни снова занял исходную точку. — Удар сюда…

— С кем ты играл?

— А что? — растерялся мальчишка.

— Ты играл с Федерером?

— Почему?

— Я видел, как играют ребята. Никто из них не может переместиться из этой точки в эту, пока летит мяч. Эрнест, с кем ты играл? Только не говори, что тренер с тобою бегал по кортам. Как занимаются тренеры с детьми, я видел. А ты… ты должен был сегодня заниматься общей физподготовкой вместе с группой. Тебя сегодня на корте не должно было быть. С кем ты успел поиграть?

Мальчик опустил глаза.

— Я не просился, — ответил он. — Он сам позвал. Он сказал, что я должен тренироваться с ним.

— Кто он?

— Он сказал, папашке не говорить.

— Ты встречался с «индейцем»? С тем, что весь в перьях с головы до ног? Эрни, тебе не стыдно?

— Он сказал, что я не должен тренироваться с молокососами. Это испортит стиль. Я не говорил, чтобы ты не расстроился.

— И давно ты с ним тренируешься?

— Ну… как тебе сказать, чтоб ты не расстроился еще больше… Дядя Натан, он сам признался, что контракт был тупой, сам пришел, чтобы работать со мной без контракта. Вообще-то он не обязан был, а он пришел. Это все равно, что Федерер решил бы стать моим спаррингом. Даже круче. Знаешь, как здорово он играет? Только, кажется, немного мошенничает. Поэтому я спросил.

— Этот… — Натан и почувствовал близость гипертонического криза. — Этот гнусный тип опять к тебе подбирается, а ты молчишь!

— Он хочет, чтобы я учился играть сразу двумя руками. Он сказал, что один из тысячи может освоить такую технику. Если получится — это огромная фора. А сам… встанет к сетке, растопырит свои огромные руки на два километра, и пробей его. Дядя Натан, у него в каждой руке по ракетке, но пару раз я его классно обвел. Хочешь, покажу, как? Ну, не злись! Когда я понял, как надо его обводить, он стал играть, словно шулер. У него мячи появлялись из воздуха. Вот, смотри…

— Эрнест!

— Ну что? Твой тренер только и знает, как счета выписывать, а «индеец» сразу предложил на деньги сыграть.

— Сколько ты ему проиграл?

— Квортер, — признался мальчик. — Дядя Натан, если б я выиграл, то получил бы пять баксов.

— Ремня бы ты получил!

— Дядя Натан, мне нужно сделать все, чтобы выбиться в тур. Ты сам говорил, на мне мистическое проклятье лежит.

— Большая лень на тебе лежит и такая же большая хитрость. Так не становятся чемпионами, Эрнест! Спорт — это труд! Прежде всего, труд! Хитрецы и проныры добиваются успеха на рынках, а не на спортивных площадках! Ты сам выбрал для себя этот путь и должен понимать, что он не из легких.

— Но мне нужен рейтинг! Или опять кто-нибудь захочет меня купить.

— Тренируйся, работай, играй, как Федерер, и никто не посмеет предложить тебе унизительного контракта, — постановил Натан Валерьянович. — Будешь играть со всякой шушерой на потеху — так и будешь проигрывать квортер в день. Ну-ка посчитай, сколько за твои сто сорок лет набежит? Садись машину, по дороге будешь считать. И не вздумай достать калькулятор. Считай в уме.

— Сам считай, — граф уселся на газон.

— Эрнест!

— Отстань!

Натан Валерьянович осмотрел пустынные окрестности парка.

— Не заставляй меня опускаться до крайностей.

— Только попробуй. Мы в Америке, — назидательно заметил ребенок. — Только попробуй достать ремень, и ты увидишь, что будет.

— Сколько времени ты собираешься сидеть на траве?

— Сколько захочу. Катись домой, учи Юльку, как нужно жить, а я без вас разберусь. Я и один в жизни не пропаду. Нечего меня опекать. Не больно нуждался в опеке. На… — он швырнул на газон тетрадку, — пусть Юлька с Барбосом конспектуют все твои глупости.

— «Конспектируют» надо говорить, — Натан посмотрел на часы, закрыл дверь машины и устроился рядом с мальчишкой. — Если ты сейчас же не прекратишь демонстрировать свой вздорный характер, я никогда не расскажу, что надо делать на корте, когда во время игры обнаружится ненормальная траектория мячика.

— Обойдусь, — огрызнулся Эрнест. — Я его заменю на другой.

— Да, но для замены тебе придется остановить игру и потерять очко. Судья не найдет дефекта, обязательно начислит очко твоему сопернику. И это, я тебя уверяю, будет решающее очко на тай-брейке. Если ты послушаешься меня сейчас, я расскажу, что надо делать во время розыгрыша, если на стороне соперника мошенничают посторонние силы.

Поедем домой. Нам еще на почту надо заехать, забрать посылку от Жени. Поедем, а то закроется почта. Эта посылка очень важна для Артура, поедем.

Исполненный достоинства обладатель короны встречал профессора новостью: он вспомнил, как выглядит чаша Греаля. Память проклюнулась вдруг, выросла из обломков подноса, использованного Оскаром в работе над аппаратом. Артур Деев вспомнил небольшую «фигню», в которой вертелась вода, как в стиральной машине. От этого «фигня» светилась и переливалась.

— Что если пустить по «короне» слабый электрический ток? — осенило Натана. — У нас найдется парочка батареек? Кристалл должен заработать активнее, но как изолировать ему голову?

Артур поправил корону. Юля удивилась.

— Как это вы придумали, Натан Валерьянович?

Боровский положил бандероль на кухонный стол и взял нож.

— «Человек, рожденный с короной на голове», — процитировал он Саву Некрасова, разрезая пластиковый пакет. — Мне, как физику, сразу надо было догадаться о смысле фразы.

— И я ее слышала, — вспомнила девушка, — у Савы миллион поговорок.

— Если мы сможем сделать грамотную «корону», мы решим проблему Артура раз и навсегда. Ведь, если вдуматься, Юля, с древних времен лидерам человечества зачем-то надевали короны на головы. Если предположить, что это делалось не только для красоты… Если представить, что у этой традиции есть практический смысл…

— Точно, — согласилась девушка.

— Откуда взялась идея короны? Вероятно, коронованным людям позволялось мыслить и принимать решение самостоятельно. А если корона имела транслирующий кристалл — влияние монарха на подданных усиливалось.

— А если наоборот? — предположила девушка. — Вдруг древним царям надевали короны, чтобы внушать волю тех, кто распоряжается нами. Надо спросить у Савы.

Натан Валерьянович поправил очки, переварил информацию и продолжил вскрывать пакет.

— Ничего удивительного. Антенна может работать и на прием сигнала, и на его передачу. Артур! — Натан взял в руки дневник и обернулся к Дееву. — Постарайся вспомнить, что это за тетрадка, прежде чем раскроешь ее.

— Ой! — сказал молодой человек. — Это ж мое!

— Что это?

— А можно?..

— Скажи мне, что это за предмет?

— Книжонка какая-то.

— Что за книжонка?

— Детективчик что ли?

— Детективчик… — вздохнул Натан и отдал дневник хозяину. — Надо поэкспериментировать с током. Мне не нравится, как отлажен прибор. Эх, Оскара не хватает. Без него как без рук. И без головы… Он не звонил?

— Алиса звонила, — вспомнила Юля, — спрашивала, когда вы будете дома. Розалия Львовна договорилась в больнице, чтобы вы прошли обследование. Что им передать? Они хотят, чтоб вы приехали с Эрнестом, но не знаю, стоит ли прерывать тренировки?

— Не стоит, — ответил Натан. — Никаких больниц, пока не вернется Оскар. У меня еще масса дел, — профессор засуетился, ощупывая карманы. — Сейчас… я должен выполнить поручение, которое дал мне Савелий, потому что мне уже неудобно перед этим человеком. — Натан надеялся найти в кармане флешку с работой ученого, но кроме флешки обнаружил пакет, в который Сава вложил зажигалку Артура и бумагу с результатом анализа.

— Нет, — сказал себе Натан, — сначала дело! — и решительно сел за компьютер.

— Возможно, что мир это цирк, Валех, только люди в нем давно уж не клоуны, а акробаты. У каждого своя трапеция. Каждый изгаляется на ней, как может. Когда-нибудь они станут факирами и навсегда захлопнутся в черных ящиках. Тогда и настанет Армагеддон.

— Нет, Человек, Армагеддон настанет, когда опустеет зрительный зал. В начале мира на арене стояла одинокая фигура Творца. Но кто-то вскочил с последнего ряда, чтобы встать рядом с ним. За тем безумцем побежали другие, стали прыгать, скакать по кругу на лошадях, показывать кувырки и фокусы. С каждым годом зрителей становилось меньше, с каждым годом меньше места оставалось на арене…

— Потому что тупой житейский оптимизм — все, что Человек может противопоставить своему Создателю.

— Житейский оптимизм, изгнавший Человека из рая, неминуемо ведет его в ад.

— Нет, мой Ангел, оптимизм человеческий это понимание, что сидение в кресле на йоту глупее любой, даже самой бессмысленной суеты. Человек, который занят работой, не ждет своего конца, и не предчувствует его неизбежность, как положено свыше.

— Натан Валерьянович, вы спите? Ой… — Юля увидела на мониторе расчлененного таракана. — Какая гадость… Ладно, спите. Утром поговорим.

— Что случилось? — спросил Боровский, подхватив сползающие на нос очки.

— Ничего такого, что не может подождать до завтра. Артур вспомнил… Я думала, вы работаете.

— Вспомнил? — Натан поднялся из-за компьютера. — Что вспомнил Артур?

— Он закрылся в комнате, дневник свой читает, а мне отдал это… Сказал, что вспомнил, что произошло в экспедиции. Вспомнил девушку, очень красивую. Блондинку с длинными волосами, голубыми глазами, которая совершенно голая ходила по лесу и играла на дудке. Вот, этот бесстыдник ее даже нарисовал.

— Не может быть, — удивился Натан, рассматривая рисунок. — Это же Лиза…

— Какая Лиза? Вы знаете девушку?

— Лиза, которую Мирослава привезла к Серафиме на хутор. Во всяком случае, очень похожа.

— Как же она могла оказаться в лесу?

— Вот этого я сказать не могу.

— Они же используют ее… Гуманоиды используют вашу Лизу, Натан Валерьянович. Значит, это они стирают Артуру память?

— Что еще он вспомнил, кроме девушки?

— Сказал, что вся группа смотрела на нее, как завороженная, но никто за ней не пошел. Кроме Артура. Она дала ему зажигалку и все.

— Что «все»?

— Он очнулся во Флориде под каким-то забором.

— Что еще вспомнил?

— Больше пока ничего не сказал. Натан Валерьянович, а если Артуром действительно занялись пришельцы? Почему-то им надо, чтобы он был рядом с нами. Вы не заметили совпадения? Артур появился во Флориде примерно в тот день, когда Сава Некрасов сделал мне предложение за вами следить. То есть получается, что эзоты с пришельцами две конкурирующие фирмы?

— Именно так получается, — согласился Натан. — Только какой из Артура шпион?

— И я так думаю.

— Скорее уж наблюдатель.

— Очень похоже. И через него информация исправно течет куда надо.

— С одной маленькой оговоркой: неизвестно какая информация там течет, — Натан Валерьянович поднялся с кресла. — Надо узнать, что интересует наших братьев по разуму.

— Их интересует Оскар, — ответила Юля. — Как и эзотериков. Их всех интересует исключительно Оскар.

— Как же я позволил ему уехать! — сокрушался профессор, пробираясь к комнате Артура, но на пороге задумался. — Почему же он так долго нам не звонит?

— Не волнуйтесь. Он же предупредил, что могут быть помехи на связи.

— Какие помехи? — возмутился профессор. — Какие еще помехи? Он лазает по дехрону, вот и все дела! Лазает по каким-то порталам, в то время как на него облава идет.

— Но они же не заставят его работать насильно. Особенно сейчас, когда у него такие проблемы.

— Что у него за проблемы? — еще больше возмутился Натан. — Что за нужда такая заставила его сломя голову мчаться в Монако и неизвестно чем заниматься там, в недоступности для телефонной связи? Юля, я, конечно, понимаю, что суюсь не в свои дела, но вы оба мне нечужие. И ты, и Оскар совершенно нечужие мне люди, поэтому я не могу спокойно смотреть на то, что творится. Если ты считаешь его своим молодым человеком…

— А что я могла сделать, Натан Валерьянович? — расстроилась Юля. — Смотреть, как он сидит здесь и ест себя заживо?

— Ну, хорошо, пусть я ничего не понимаю в современных отношениях, но я хочу понять смысл идеи, которой он заболел. Допустим, он найдет способ проникнуть в форт и что? Я уже не говорю, что это опасное место, из которого можно не вернуться… Допустим, Мирослава выслушает его извинения и простит. Что дальше? Что изменится в его жизни?

— Он сможет жить… — ответила Юля. — Ведь то, чем он занимался после их ссоры, даже жизнью не называется. Он ведь только себя поедал. И меня за одно. Натан Валерьянович, пожалуйста, не ругайте его. Он все равно будет делать то, что захочет, только поссорится с нами. Он все равно делает только то, что хочет. А что касается меня, то мне спокойнее, когда он там. Честно. И Женя рассуждает также как вы. Тоже не понимает наших с ним отношений. А что мне сделать? Оскар такой. И другим не будет.

Профессор перевел дух, заставил себя успокоиться. Даже вспомнил, что шел к Артуру, но забыл, для чего.

— Что еще вспомнил Артур?

— Ничего. Когда он дал мне рисунок, я была уверена, что это фантазии.

— Оскару надо дозвониться, — решил Натан Валерьянович. — И Артуру лучше работать с ним. У него и кристаллы посильнее и руки получше, чем у меня. В «короне» нужна ювелирная точность, а у меня все на глаз, да на глаз. Да и Греаль у него. Даже Книгу Эккура с собой утащил. Вот объясни мне, пожалуйста, — Натан Валерьянович снова остановился в шаге от двери Артура. — Книга ему зачем? Пудовый фолиант! Где он его хранит, если даже не снял квартиру? На что он там живет? Как общается, если французского языка толком не знает. И еще присылает какие-то деньги. Я запретил ему присылать сюда деньги, потому что не знаю, как он их зарабатывает. И пока не узнаю, буду очень на него сердит.

— Поедете в Израиль — по дороге его навестите, — придумала Юля. — Заодно Георгия Валентиновича проведаете, расскажете ему про Эрнеста.

— Это еще зачем?

— Я думаю, — призналась Юля, — что Зубов его отец.

— Почему?

— Мы знаем, — рассудила девушка, — что странные свойства памяти проявляются от отца-инохронала. Я не просто думаю, я уверена! Потому что внешне они немного похожи. Жорж — единственный персонаж, на которого Эрни реально похож.

Обескураженный Натан Валерьянович только развел руками. Он оставил идею ломиться к Артуру, прошел на кухню, сел на стул и совсем загрустил.

— Нет! — сказал он после недолгих раздумий. — Зачем же Мирославе от нас скрывать? Это было бы естественно и очевидно. Похож… Ни капли он не похож на Георгия. Если уж говорить о сходстве, то Эрнест больше похож на моего отца, покойного Валерьяна Романовича. — Натан задумался, но и в этой версии логики не нашел. — Надо попросить Алису прислать сюда фотоснимки, — решил он. Интересно, что ты скажешь? А лучше показать его Розалии Львовне.

— Розалия Львовна хочет, чтобы вы легли на обследование как можно скорее, потому что в последний раз, когда вы говорили по телефону, все сказали, что у вас очень замученный голос. Да, — грустно повторила Юля, — очень замученный. Это заметила даже Маша.

— В следующий раз, когда я поеду в Израиль… Нет! Зачем говорить про Эрнеста с Георгием? Совершенно незачем. Никакого отношения мальчик к нему не имеет.

— И еще, — вспомнила Юля, — Алиса в курсе, что вы не читаете лекции в университете.

— И что? — не понял Натан.

— Просто ей до смерти интересно, на какие средства живет Розалия Львовна. Откуда она берет деньги?

— Я оставил им сбережения.

— Да, — согласилась Юля, — только Алиса сказала, что с вашего семейного счета не снято ни шекеля.

— Как не снято ни шекеля? — удивился Натан. — Как это не снято ни шекеля? На что же они живут?

— Розалия Львовна считает, что в будущем Лео придется делать дорогие операции. Она наложила табу на семейный счет.

— Что за глупости? — не верил Натан, но Юля только пожала плечами.

— Алиса считает, что Розалия Львовна ограбила банк, и если ее посадят, Лео придется отвезти в Беер Шеву, бабушкам и теткам, потому что сестры его боятся. Лео очень много о себе возомнил и всех учит жить. Даже врачей, которые его наблюдают. Курите здесь, Натан Валерьянович… — Юля поставила пепельницу на стол, заметив, что профессор потянулся за сигаретой.

— Какие же деньги они тратят на жизнь? — не понимал он.

— Я сказала Алисе, что вы, наверное, что-нибудь посылаете. Оскар оставил достаточно много.

— Он оставил деньги на твою учебу в университете! — напомнил Натан. — И на воспитание мальчика. Но как же так, не сняли ни шекеля? Как же они живут? Надо сделать Эрнесту паспорт. Мы все вместе поедем в Израиль.

— Чтобы получить документы на крошку, вам с Розалией Львовной придется его усыновить.

— Значит, придется усыновить. Ну, а как ему жить в этом мире? Юля, ты озадачила меня сегодня.

— Как же вы его усыновите, если у ребенка наверняка есть родители? Мирослава разве разрешила усыновить его?

— Она не запретила нам это делать.

— Она даже не поручала вам его воспитание. Мира хотела, чтобы Оскар занялся этим бандитом, а вы приехали и все решили по-своему.

— Как же нам быть? — думал Натан Валерьянович, но решений не находил. — Как же нам поступить в этой непростой ситуации?

— Очень просто: надо вытащить Мирославу из форта и серьезно поговорить.

— Но как это сделать?

— Предоставьте это Оскару. Просто не ругайте его.

Глава 5

Толпа бежала на верхний ярус, потеряв стыд и срам. «Хинея! Хинея!» — кричала толпа. Дамы высоко задирали юбки, чтобы кавалеры не наступали на кружева грубыми башмаками, кавалеры распихивали локтями друг друга и сквернословили, сражаясь за право ступить на узкую винтовую лестницу. Кого-то придавили в проходе, кому-то едва не выбили глаз. Рыцари сдерживали толпу, пока не пали под натиском. Люди побежали по рыцарям, поскальзываясь и раня себя о доспехи. Кто-то бросил факел на площадь, и ворох соломы вспыхнул костром. Толпа побежала еще быстрее, с гамом и визгом, оставив после себя поваленные скамейки.

На верхнем ярусе не было места, а зрители прибывали и прибывали.

— Не стой позади толпы, — предупредил графиню Собек, — когда они испугаются, понесутся назад.

Плотной стеной народ прихлынул к западному борту. Люди гроздьями висели на мачтах и лестницах, по пояс торчали из бойниц. Помещения, имеющие окна в направлении запада, были забиты телами.

— Значит, говоришь, хинея пришла в форт вслед за мной? — уточнила графиня, призадумалась и была отпихнута от перил гражданочкой в розовом платье.

— Ты построила корт.

— Значит, хинея привязалась не ко мне, а к корту. В который раз она цепляется к нему. И как сие понимать?

— Постоянство — признак ясного виденья цели, — сообщил Собек.

Графиня влезла на круглый балкон, надстроенный над западной башней, и перебралась через ограждение, которое запрещало зрителям приближаться к дольменным объектам. Крокодил последовал за подругой. Распорядитель мероприятия, приставленный направлять толпу, погрозил нарушителям кулаком.

— Эй, Собек! — крикнул он, стараясь перекричать гудящую публику. — Там стоять запрещается.

— Пошел ты…

— Мирослава! Я буду жаловаться, — настаивал распорядитель.

— Тебя послали?..

— Не имеете права!

Среди гладкого моря медленно и степенно поднимался холм воды, словно желеобразный нарост. Народ, скопившийся на верхнем ярусе, гудел и охал, наблюдая событие. Пузырь поднялся над водою и замер. Не то забыл, зачем всплыл, не то впечатлился успехом у публики.

— Лучше спуститься, — решил Собек. — Такая хинея у меня на глазах срезала по ватерлинии пять галер.

— Что это было? Успел ее разглядеть, пока шел ко дну?

— Никуда я не шел. Я спасал свою задницу.

— Не хочешь нырнуть, посмотреть, что это? Эх, была же где-то в форте субмарина. Знаю же, что была.

— Брось. Пустое.

— Голова у тебя пустая, это верно. А с объектом надо работать. Надо найти контакт с этой штукой. Кто они? Почему на меня смотрят косо всякий раз, когда эта хрень всплывает у крепости? Сдается мне, это русалочьи происки.

Собек посмотрел на графиню «косо», но промолчал.

Толпа затихла, когда белый луч вонзился в западную стену форта, поднялся до открытой площадки, словно ведомый дрожащей рукой, изогнулся крючком, скользнул по головам зевак и поставил «галочку» на открытой палубе верхнего яруса. Аккуратно в перекрестье хавкорта. Толпа шарахнулась от креста. Гул покатился по площади и замер в недрах лестничных переходов. Графине пришлось залезть на перила, чтобы оценить урон, нанесенный спортивной площадке. Люди в восторге и страхе падали на пол, одни позли в направление укрытий, другие молились. Водяная капля размером с теннисный мяч выстрелила из пузыря, взмыла в небо и шлепнулась точно в цель. Возникла паника. Кого-то обрызгало, кого-то придавили к железному ограждению, гражданочку в розовом платье стошнило за борт. Витиеватая клякса появилась на месте «галочки».

— Если хинея обгадит корт — выловлю и заставлю драить весь ярус, — пригрозила графиня. — Места другого на палубе нет? Мы с крошкой чокнулись, пока все отмерили и раскрасили. Что она собирается делать? Эй…

Пузырь задрожал на воде, пустил круговую волну, покрылся рябью сам и взбаламутил морскую воду. Восторженная толпа вскочила на ноги и снова бросилась к борту. Море зазвенело, заиграло бликами, словно подернулось чешуей. Вода вблизи пузыря напряглась и прогнулась, образуя воронку. На месте желеобразной возвышенности образовалась вогнутая линза и пространство застыло. Мощный водяной плевок взметнулся в небо и шлепнулся точно в кляксу.

Людей расшвыряло в стороны ударной волной. Брызги взлетели вверх и окатили зевак. В этот раз досталось всем. Даже графиню накрыло соленым дождем. Крепость загудела от удара, застонала, потоки воды брызнули с палубы на нижние этажи, смыли за борт брошенные сумочки и головные уборы. Неистовый визг взметнулся над фортом вслед за фонтаном. Люди кинулись к лестницам, сбивая друг друга с ног. Когда площадка немного расчистилась, графиня убедилась, что корт устоял.

Ярус пустел стремительно, словно палуба корабля, попавшего в шторм.

— Пора разобраться с этой фигней, — сказала графиня. — Так чего доброго ей понравится хулиганить.

— Будет заказ — будем разбираться.

— Как же! Они зарабатывают на зрелище больше, чем на своих казино, и не понимают, что однажды хинея разнесет форт вдребезги.

Немногочисленная публика насторожилась. Водяная линза выгнулась до самого дна и волна захлестнула пирс. Яхты и катера повалились друг на дружку и кучей высыпались на берег. Охрана кинулась закрывать ворота, но вода уже заливала площадь портовым мусором, тушила костры и валила с ног случайных прохожих. В этот раз с верхнего яруса смело всех. Люди летели вниз кувырком, с криками и проклятьями, им навстречу летели мокрые с ног до головы наблюдатели с нижнего этажа. Завыла сирена, кто-то выбросил из окна белую простыню. Верхняя площадь очистилась за секунды. Смылся даже распорядитель, только рыцарь застыл в удивленной позе у ограждения.

— Не разнесет, — возразил Собек.

— Но ведь это атака на форт. Проще говоря, откровенный наезд. Мы так и будем стоять, мокрыми по уши или что-то предпримем?

— Слушаю предложения.

— У меня два пункта, — ответила графиня. — Первый — спросить, чего надо? Второй — отдать, что попросит.

— Попросит тебя.

— Пусть подавится! Слышишь? — графиня обратилась к хинее. — Вот она я!

Поверхность моря вдруг выровнялась. То ли батарея села, то ли публика разбежалась, и некому стало демонстрировать грозную мощь. Хинея скрылась, море ожило, по поверхности побежали волны.

— Эй, друг, — Собек приблизился к застывшему рыцарю. — Все кончилось. Пойдем, пропустим по кружечке пива.

Рыцарь не ответил на приглашение, даже не поменял позы. Кроме него на ярусе не было ни души. Только чей-то сапог валялся посреди площадки, да рваный зонтик кувыркался с порывами ветра.

— Друг, — повторил Собек и постучал по железной спине. Звонкое эхо ответило из утробы. Мира приподняла забрало.

— Пустой!

Собек снял с рыцаря шлем и заглянул внутрь. Под панцирем застывшего смельчака растекалась вонючая лужа.

— Вот, урод! — рассердилась графиня. — Мы же здесь в теннис играем. Бывают же свиньи на свете! Таким надо горшок между ног привязывать. Железякой больше — железякой меньше. Крокодил! Надо прислать людей, чтобы тут убрали, пока оно все не въелось в доски. Или попросить хинею, чтобы еще раз помыла полы.

На нижней площади уже вытирали лужи, расставляли столы, разносили кувшины с вином. Публика ссорилась из-за стульев, раскиданных неожиданным приливом. Слуги тащили на пирс веревки, повара — свинью, зажаренную на вертеле.

— Ей, полотеры! — крикнула Мира сверху, но ее никто не услышал.

— Может когда-нибудь, перед концом времен, найдется великий мудрец, который сможет поставить координату времени на круглом и гладком кольце циферблата, по которому бежит стрелка, — сказал Валех. — Она бежит назад и вперед, влево и вправо, быстро и медленно. Она иногда замирает, иногда торопится так, что обгоняет тень, но никто еще не решился поставить на этом круге первую точку отсчета. Никто, кроме Человека. Даже мудрый Создатель, знающий о своем творении все, не смог обойтись без дурака, ибо только дурак способен на великое чудо. Тебе сто раз скажут, что гениальность — это способность видеть сквозь время. Тебе сто раз объяснят, что все достижения мира — удел великих. Не верь, Человек. Твой мир стоит на глупости дураков. На слепоте людей, которые не видят буквы в учебниках. Вместо книг они видят иллюзорный мир в своей голове. Вместо истин — фантазии, вместо Времени — деления на шкале циферблата.

— Хочешь, мой Ангел, чтобы я подарила тебе часы на 23-е февраля?

— Нет на свете глупее занятия чем смотреть, на стрелку, заключенную в циферблат.

— Потому что Ангелы никогда не опаздывают на работу. Потому что они всегда там, где должны быть.

— Потому что стрелки ходят по кругу и никогда не выйдут за его пределы. Нарезают жизнь ломтиками, похожими на торт. Сейчас немножко побольше, потом немножко поменьше. К полуночи остается пустая тарелка, поэтому в полночь всем надо ложиться спать. День съеден, а новый прибывает по капле, по крошке…

— Но, Ангел мой, человек должен знать, когда ему ложиться в постель, чтобы не лечь раньше времени в гроб.

— Прибор, который ты хочешь мне подарить, никакого отношения к времени не имеет. Проще в пустой кастрюле узреть Вселенную от края до края, чем осмыслить великое чудо Времени, глядя на стрелки в шкале циферблата.

— Хорошо, мой Ангел. К 23-му февраля с меня большая кастрюля.

Артур пришел на кухню и положил на стол свой дневник.

— Ничего не получается, — сказал он и задержался взглядом на мониторе компьютера, за которым работал Натан Валерьянович. — Ой, а что это? Кино про насекомых, да?

— Что не получилось на этот раз, Артур?

— Девку с дудочкой помню. Помню, как она появилась в лагере. Помню, как все охренели, а потом… ничего не помню.

— Почему ты не узнал Лизу сразу?

— Не помню.

— Значит, потерял память до того, как она появилась. Потеряла память вся группа. Для этого должна быть причина.

— Должна, — согласился Артур. — Только не помню, какая. Зато помню, как вы учили нас в лес ходить: увидел аномалию — стой, страшно — не смотри. Заблудился — выходи по Солнцу.

— Это ты вспомнил…

— Легко. Как мы покрасили вашу дачу в фисташковый цвет, тоже помню. А вы уже наверно забыли? Помните, как я заснул в кабинете, когда пришел морду вам бить? Я ж думал, что вы лампу того… свистнули и продали.

— Не лампу, Артур.

— Ну, чашку, чашку… — согласился с профессором Деев. — Она же светилась как лампа. Хотите, я ее нарисую?

— Хорошо. Значит, вскрывается память, которую тебе стерли еще раньше. Просто замечательно. Мирославу помнишь?

— А то! Как мы за ней по Парижу гонялись. Как сейчас вижу… бежит наше сиятельство босиком, туфлей размахивает. Посреди дороги бежит. Я за ней, а за мной полицейские.

— Не было такого. Это ты, Артур, небылицы рассказываешь. Плохо…

— Ну да, небылицы! Скажете тоже! А то я не помню? Спросите у Даниеля. Он бежал за полицейскими.

— Мира — воспитанная девочка. Она не могла вести себя так.

— Так это ж она, пока не напьется. А уж как задвинет бутылочку… Вы сами у нее спросите, а потом уж спорьте со мной.

— Ладно! — Боровский выключил компьютер и развернулся к собеседнику. — Я буду задавать вопросы, ответов на которые нет в твоем дневнике, а ты перестанешь сочинять, и будешь стараться вспомнить. Как звали соседку Серафимы, которая жила за забором в зеленом доме?

Артур поправил «корону» на голове и напрягся.

— Кадушкой старой мы ее звали.

— Нет, дружочек, ты долго жил на хуторе, должен знать имя-отчество. Если даже я его знаю из ваших рассказов, ты тем более должен. Этой информации нет в дневнике.

— Такая старая ведьма с пучком на затылке, которая ждала, что Сима сдохнет, а ей достанется коза и курицы. Все время в фартуке по огороду ходила.

— Именно!

— Честно, Натан Валерьянович, я с ней даже никогда не здоровался.

— Отчество Жени Русого?

— Федрыч! — без запинки ответил Артур, а Натан подозрительно поглядел на дневник. Женино отчество никоим образом не фигурировало в записях. Дневник был толст, информация беспорядочна, вопросы, заготовленные для проверки, давно подошли к концу. На большинство из них Артур Деев блестяще ответил, но что-то подсказывало профессору, что студент хитрит, а большая шпаргалка лежит у него на коленях. — Все хорошо, но Лизу Хант ты не мог не узнать! Ты знал ее, общался с ней, жил в одном доме.

— Честное слово, — Артур приложил ладонь к сердцу. — Тогда не узнал, а сейчас узнал бы конечно.

— Если память пропала до встречи с Лизой, значит… Значит, я ума не приложу, что с вами случилось. Я склоняюсь к мысли, что экспедиция попала в хрональную аномалию и память блокировалась сама.

— Это почему?

— Если ты вдруг вернешься в детство, Артур, ты автоматически забудешь, что было с тобой в юности и в зрелые годы. Информация заблокируется в твоей голове, чтобы ты жил нормальным человеком, а не взваливал на себя бремя пророка. Не знаю, в какой портал попала экспедиция. Ты — аномальный человек уже потому что инохронал, по одному тебе делать выводы невозможно. Также невозможно сказать, где находятся твои друзья. Уверен, что они живы-здоровы, но существуют в недоступной нам реальности. Они — взрослые люди, которые осознанно выбрали жизненный путь, и вероятно были готовы… Но как умудрился выйти из аномалии ты! Без памяти, без ориентира? Может быть, Лиза тебе помогла?

— Может.

— Как хорошо, что человек живет по своей программе, которую всегда можно править. Если б, меняя хронал, мы сохраняли память, сошли бы с ума.

Натан Валерьянович впал в задумчивость, даже снял очки, чтобы отдалить от себя реальность, а Артур долго стеснялся нарушать тишину бестолковым вопросом, но любопытство взяло верх:

— Вы про мелкого графа печалитесь? — спросил он. — Бросьте, Натан Валерьянович, если б я прожил сто лет и все помнил, я бы привык.

— Разве к такому можно привыкнуть?

— За сто лет-то? К чему угодно привыкнуть можно. Он не морочится, а вы с чего заморочились?

— Память человека устроена разумнее самого человека. В любой аномалии вскрывается только та ее часть, которая соответствует хрональной координате. Эрнест не исключение. Беда лишь в том, что у него отсутствует координата. Поэтому память ведет себя спонтанно и бестолково, а я, вместо того, чтобы учить ребенка использовать его природные возможности, причиняю боль. Если б я знал, как воспитывать таких детей! Если б мне кто-нибудь объяснил, как…

— А вы с ним просто играйте в теннис, — посоветовал Артур. — Хотите, я буду с ним играть?

— Тебе, Артур, нужно вспомнить главное: с какой целью ты оказался здесь? Почему ты не вернулся в Париж к Даниелю, почему не вернулся в Слупицу? Я знаю, что в Италии у тебя остались друзья, и вообще, планы на жизнь имелись. Ради какой такой задачи тебя перебросило через океан? Надо вспомнить, дружочек, если хочешь помочь нам.

— Да… изо всех сил! — поклялся Артур. — Но только не помню я, Натан Валерьяныч!

— Вижу. Конечно, если ты появился здесь с определенной целью, разблокировать информацию будет сложно. На порядок сложнее, чем восстановить бытовую память. Тебе надо постараться вспомнить. Тут я бессилен.

— Ничего вы не бессильны, — отозвалась Юля. — Женя сказал, что ваша идея с короной — просто гениальная. Он чуть в обморок не упал, когда я рассказала, что вы придумали. Женя считает, что изобретение надо срочно патентовать.

— Идея стара как мир, — возразил Боровский. — А может быть старше мира. На эту тему надо было говорить с Оскаром, а не с Женей.

— Я говорила. И даже посылала снимок прибора.

— И что же?

— Он сказал, что вы не с той стороны решали задачу. Не Артура надо мучить, а закачивать его память с «короны» в компьютер и там ломать. Он сказал, что может поработать с ним в Монако.

— Пусть приезжает и работает здесь.

— Оскар сказал, что нужно задействовать Мозг Греаля. Если везти кристалл через океан — вся работа насмарку.

— Но у Артура нет документов. Как я его отправлю?

— Дольменом.

— Нет! — запретил профессор.

— Тогда просите Саву оформить паспорт.

— Никаких больше просьб к этой сомнительной организации. Они и так сделали для нас больше, чем мы заслужили. Однажды придется платить по счетам. А мы… Даже не приняли решения. Все! Никаких просьб!

— Оскар просил вместе с Артуром прислать ему зажигалку.

— Зажигалку… Какую зажигалку? Ах, я старый мерин! — спохватился профессор, ринулся к шкафу, в котором висел пиджак, и выхватил из кармана конверт с тяжелым предметом. Юля перестала делать вид, что готовится к занятиям, и тоже ринулась к шкафу. Артур вытянул шею в том же направлении, но вмешиваться постеснялся. — Ах, я старый склеротик, — корил себя профессор. — Как я же я мог забыть…

Конверт Юля с Натаном Валерьяновичем вскрывали в четыре руки, в четыре руки на ходу разворачивали заключение экспертизы, в четыре глаза читали, вникая в сложные термины.

— Какой-то редкий сплав? — предположила Юля.

— Очень редкий, — согласился профессор. — Настолько редкий, что его невозможно получить на Земле.

— Ух, ты! А для чего он используется?

— Вот этого, Юленька, пожалуй, не знает никто. Сплав… а скорее даже вещество — из области алхимии. Некоторые шарлатаны утверждали, что это — вечный источник огня.

— Здесь написано, что предмет однородной структуры.

— «…без полостей и инородных включений», — уточнил Натан.

— И, тем не менее, оно горит… А здесь что написано? — Юля указала пальцем на нижнюю строчку документа.

— «…экспертиза проводилась в лаборатории НАСА».

— Ничего себе! Натан Валерьянович, на наших эзотов работает астронавтика?

— М…да, — согласился Натан, — если нам все же придется отправить Артура в Европу… пожалуйста, Юля, очень тебя прошу, ни слова об этом в присутствии мальчика!

— Натан Валерьянович, это же плазменный магнетизм, — осенило девушку.

— Что еще за плазменный магнетизм? Что за глупости, Юля?

— Оскар сказал… — оробела студентка перед профессором. — Он не исключал, что теоретически возможна плазма, которую притягивают объекты большой гравитации. Космические, к примеру. То есть, огонек всегда наклонен в сторону Солнца, как стрелка компаса к полюсу.

— Где вы этих глупостей начитались? — возмутился Боровский. — Какое может быть притяжение пламени зажигалки в поле Земли? На какие такие космические объекты?

— Но ведь масса Солнца во много раз больше земной.

— Юля! Оскар — болтун, но ведь ты — умная, образованная девочка. Как можно повторять за ним откровенные глупости. Я уверен, это было сказано несерьезно.

— Но ведь сплав зажигалки вы тоже обозвали алхимией, а экспертизу делали, между прочим, специалисты НАСА.

Профессор поправил очки и махнул рукой на студентку. На этом дискуссию можно было закончить, но Юля имела еще один, убийственный аргумент.

— А если пришельцы дали зажигалку Артуру для того, чтобы он просто вышел из зоны? Наверно погода была такая, что не видно ни звезд, ни Луны. Артур! Вспомни, какая была погода?

— Так… дождь же лил, не переставая. Две недели подряд в мокрых шмотках ходили, просушить не могли. В это время всегда дожди.

— Натан Валерьянович, огонек зажигалки просто показывал направление, чтобы человек не плутал по кругу. Все ясно! Только пришельцы могли ему это дать. Правда, Артур?

— Хрен меня знает, — пожал плечами Деев. — Ни пса не помню.

К следующему свиданию с Савой Некрасовым Натан готовился серьезнее, чем к защите докторской диссертации. Он надеялся, что это свидание станет последним. Все точки будут расставлены по местам, их совместное времяпрепровождение потеряет смысл и Сава сам откажется от идеи вербовать профессора. Но не потому, что тот в грядущей войне будет на стороне врага. Просто профессор понятия не имел, как делается хрональная бомба, и принципиально не собирался добывать информацию в этой области знаний. К следующему свиданию Натан подготовился особенно тщательно, назначил его позже обычного, чтобы досмотреть до конца тренировку Эрнеста, и быть уверенным: с мальчиком занимается тренер, а не сущность иного порядка. Только Сава Некрасов всякий раз, независимо от назначенного времени, приходил на свидание раньше своего визави, и всякий раз извинялся, за то, что не рассчитал… Просто не хотел заставлять профессора ждать.

— Прежде чем дать ответ, мне нужно знать одну важную вещь. Кто вы? — спросил Натан своего собеседника, чем сразу поставил его в глупое положение.

— Мы — организация, которая…

— Вы не поняли, Савелий. Я хочу знать, кто вы такой? Что за человек? Откуда приехали в Америку? Чем занимались ваши родители? Где вы учились? У вас есть семья?

— Я должен быть с вами абсолютно откровенным, — решил Сава и побледнел.

— Разумеется. Если хотите откровенности с моей стороны, она может быть только взаимной.

— Я человек, который жил на Земле лишь два года. Я все расскажу, только, пожалуйста, будьте ко мне снисходительны.

— Вы прилетели с другой планеты?

— Нет, — ответил Сава, — и его лицо исказила гримаса двухлетнего ребенка, готового сейчас же заплакать.

Натан испугался, потому что неожиданно для себя поверил каждому слову этого скользкого типа. Поверил в нелепость сходу, слету, потому что глаза Некрасова налились слезами, которые тот всеми силами хотел в себе подавить.

— Я родился в Киеве, — сообщил Савелий надтреснутым голосом подростка. — Когда мне было два года, наш дом сгорел от бомбежки. Вот и вся биография. Погибла мать, бабушка, старший брат, который только что пошел в школу. Я тоже погиб. Обнял свою деревянную лошадку и, чем страшнее мне было, чем больнее, тем крепче я ее обнимал. Мы жили на пятом этаже и никак не могли спастись. Везде был огонь.

— Простите меня… — Натан достал сигарету.

— Потом я учился в школе, — продолжил Сава, и голос собеседника перестал казаться Натану детским. Это были воспоминания вполне успешного взрослого человека, если бы не предисловие, которое профессор уже не мог выкинуть из головы. — …Сидел за партой, но мне никто не ставил оценок. Нас было половина класса, учеников, которых никогда не вызывали к доске, не вносили в журнал, не принимали экзамен на аттестат. Мы жили в сгоревших домах, которых больше не было на карте города. Мы ходили по старым улицам, даже слушали музыку в филармонии. Мы жили, потому что хотели жить не меньше тех, кто уцелел в бомбежке, но никому… никому из живых не было до этого дела. Люди вели себя так, словно нас нет на свете. Мы учились в институтах вместе с ними, мы вместе с ними работали. Мы помогали им, как могли, но ни разу не заслужили благодарности. Ни от кого… кроме организации, которую я теперь представляю. Которую имею честь представлять, — подчеркнул Савелий. — Поэтому теперь, когда меня спрашивают, кто я такой, иного ответа быть не может. Я тот, кто отдаст все, что имеет, за справедливость для всех людей на Земле.

— Простите, что заставил вас пережить…

— Мы же говорим откровенно.

— Конечно. И раз уж пошел разговор, то и я кое-что скажу. Одна моя знакомая, очень неглупая девочка, сказала бы, что Автор, написав историю вашей жизни, почему-то не включил ее в роман. Может быть, посчитал слишком грустной, может быть, в этом было что-то личное, авторское. Мы не должны обижаться на судьбу, Сава. Поверьте, что у людей, которым ставили в школе оценки, проблем и обид не меньше. Только «теория авторства», выдуманная моей знакомой, остается серьезным аргументом, который тормозит мое сотрудничество с вашей организацией. Аргументом, который держит меня на стороне того, кто угрожает нам из реального мира. Что если мы действительно персонажи одного большого романа? И вы, и я… Что если мы действительно думаем Его головой и чувствуем Его сердцем. Мы даже общаемся между собой его словами. Тот, против Кого собирается вести войну ваша организация — просто Автор своего собственного романа, на который Он имеет авторские права. Он, а не мы. Представьте себе, какой начнется бардак в сюжете, если персонажи выйдут из-под контроля и станут жить независимо от Него, рядом с Ним.

— Мы не живем в романе, Натан Валерьянович, — возразил Савелий, — и никакого автора у нашего сюжета нет. Но, я согласен с тем, что для человека, который не понимает, что происходит с миром, это представляется именно так. Когда-то вы спрашивали меня, кто такие «Они», сущность, что довлеет над нами? А сейчас сами описали мне работу энерго-информационной субстанции, которую ваш талантливый ученик сравнил с программой для всего человечества и каждого из нас отдельно. Программой, на которую сам человек повлиять не может. Эта работа не по силе одному индивиду, пусть даже вездесущему и всезнающему «автору». Даже если он существует в природе, его сознанием управляет то же самое Нечто. Ни одно существо не может своей собственной волей запустить процесс, который вы называете «частотой», со всей ее могучей и выверенной структурой, расходящейся в бесконечный Космос. Здесь задействована вся энергия мира, в котором мы оказались, от вращения галактик до человеческих хворей. Эта энергия направляет нас, запрещает, поощряет, выручает, если мы выполняем ее предписания, наказывает, если не выполняем. Для непосвященного, но думающего человека, эта энергетическая сущность похожа на автора романа, но жизнь — не роман.

— Как физик могу вам сразу же возразить. Что если природа универсальна: и бытовая деятельность человека, и вращение звезд с галактиками? Что если мир, где живет наш предполагаемый Автор, принципиально не отличается от нашего? Он может не знать, какие законы управляют Космосом, потому что не должен изобретать их специально для книги. Иногда достаточно ввести в оборот универсальный термин, чтобы всем осведомленным персонажам стало понятно. Иллюзорный мир, дорогой мой Савелий, не требует каждый раз расчетов с ноля. Он автоматически запускается подсознанием любого из обитателей.

— В физике я не силен, — признался Савелий.

— Здесь нет ничего сложного. Вы утверждаете, что источник энерго-информационной сущности, управляющей нашими судьбами находится в недосягаемом мире?

— Не просто недосягаемом. Образно говоря, в конечной станции назначения. Она же — исходная точка нашей с вами общей судьбы. Ваш ученик предположил, что это и есть «реальный мир».

— В том, что вы называете управляющей сущностью, программой, на самом деле ничего нового нет. Она возникает сама собой в любом, даже немногочисленном коллективе, занятом общей работой. Мы сами ее создаем, провоцируем, сами раздуваем до масштабов цивилизации, чтобы с ее помощью решать свои же задачи. Наше отдаленное будущее тут ни при чем.

— Опять вы торопитесь с выводами, потому что не изучали проблему. Я предоставлю вам результаты исследований, которые докажут, что на «реальных частотах» ничего похожего возникнуть не может. Да вы и сами поймете, если я приведу один факт. Раскрою раньше времени тайну, которую не должен был раскрывать, раз уж у нас откровенный разговор… Вам известно, профессор, что истинный мир — это не то, что видят наши глаза.

— Известно, — согласился Натан.

— Вы сами сделали вывод, что наша истинная жизнь — далеко не идентична нашим воспоминаниям о ней.

— Абсолютно согласен.

— Но вы представить себе не могли, почему такое противоречие стало возможно среди нас, разумных и адекватных.

— Так ли уж мы разумны и адекватны?

— Я вам про физику, а вы про психиатрию. Сообщаю вам, профессор, абсолютно доказанный факт: иллюзорное бытие, в которой мы существуем, чуждо нам по природе своей. Мы живем в искусственно созданном мире, не вполне подходящем для нас. В мире враждебном, чужом, неприспособленном для нашего обитания, и уверены в том, что сами создаем свои судьбы. Уверяю вас, как только мы выйдем из-под контроля, изменится все.

— Ничего не изменится, Сава. Человеческая свобода — понятие субъективное. Выйдем из-под контроля одной программы — попадем под другую, сами для себя создадим программу контроля. Еще неизвестно, что лучше. Природа наша такова, что непременно надо кому-нибудь подчиняться.

— Нет, — возразил Некрасов. — Плохо вы думаете о людях. Натан Валерьянович, дорогой, примите на веру: человек от природы свободное существо. Человек человеку больше конкурент, чем товарищ. Нас воспитали покорными. Нас такими делали миллионы лет. Мы сопротивлялись, нас уничтожали, создавали с чистого листа, мы снова сопротивлялись. И только теперь, когда наш срок подошел к концу, появился шанс. Конечно, жертв избежать будет сложно, но это будут жертвы естественного отбора, а не искусственной селекции некоего «автора». Люди все равно умирают, Натан Валерьянович. Одни приходят, другие уходят. Мы дадим возможность прийти поколению, которое сделает что-нибудь для людей, а не для придуманного сюжета. Разве это недостойно смысла жизни? Разве не стоит для этого поработать?

— Стоит, — согласился Натан.

— До сей поры вы работали исключительно на «автора» вашего вымышленного романа.

— Последнее время я работал на вас. Знакомился с биомеханикой, которую вы мне дали. — Боровский вернул хозяину флешку в надежде, что тема сменится сама собой, или хотя бы изменит русло, но Сава сунул флешку в карман, не задав вопроса. — Интересный проект. Нетривиальный. К сожалению, у меня не было возможности детально проверить расчеты, которые он приводит, потому что я не специалист в биологии насекомых. Это потребовало бы много времени. Однако явной халтуры я не нашел…

— Все наши теории имеют строжайшее доказательство. С самозванцами и шарлатанами организация не работает.

— …если не учитывать одного обстоятельства, — продолжил профессор.

— Обстоятельства? — замер в ожидании Сава.

— Автор теории вероятно молод.

— Действительно молод.

— Мне не всегда понятны методы, которыми оперируют молодые ученые, но это скорее моя вина. Мы, в свое время, для доказательства теорий не позволяли себе пользоваться математическими приемами, которые допускают некоторую… неопределенность конечного результата.

— Не совсем понял вас.

— Иногда мы легче верим в красивые образы, чем в точный расчет. Иногда мы интуиции доверяем больше, чем цифрам. Очень часто заблуждения кажутся нам разумнее истин. Мы находимся под влиянием программы больше, чем думаем. Но именно она — наша самая надежная страховка в мире, который мы изучаем. Разве нет?

— То есть, вы, как ученый-физик, ставите под сомнение гипотезу о том, что насекомые — это раса, полученная из механизмов. И доводы коллеги не кажутся вам убедительными?

— Я ставлю под сомнения наши с вами способности к исследованию этого иллюзорного мира, поэтому допускаю любые гипотезы.

— Вот как?

— Занимаясь квантовой физикой, в свое время, я привык допускать что угодно, потому что все это в равной степени бездоказательно. Теперь мне кажутся бездоказательными даже простейшие законы механики, что уж говорить о сложных вещах, которыми занимаются ваши специалисты. Вы не боитесь, что, выйдя из-под влияния на реальную частоту, мы, ученые, не сможем сложить в уме простых чисел?

— Нет, — заявил Некрасов. — Выйдя из-под влияния, вы откроете в себе возможности, о которых раньше не знали.

— Мне кажется, что именно под пресловутым «влиянием» мне пришли в голову самые разумные идеи, поэтому я скорее благодарен судьбе, чем обижен. Не знаю, Сава, кто кому больше должен и кто в ком больше заинтересован, мы в этом удивительном явлении или оно в нас? Пока не отвечу для себя на этот философский вопрос, не смогу принять окончательного решения.

— Надо ответить. Надо, Натан Валерьянович, ответить на вопрос как можно скорее. Не забывайте, что сейчас у человечества уникальный шанс. Такого шанса больше не будет.

Глава 6

Ступив за порог дольмена, Артур испугался. Мурашки побежали по телу. В нос ударила вонь. Воздух показался ему тухлым, небо пугающе красным, море — отвратительно зеленым. Артур осмотрелся. В сумерках ни черта не было видно, кроме колонны из бурого мрамора, которая тут же захлопнула дверь за его спиной.

— Эй! — он постучал по створке. — Натан Валерьяныч… вы меня слышите?

Ветер засвистел в ушах, от воды пошел пар. Артуру показалось, что камни зашевелились у него под ногами. — Эй, — повторил он, обращаясь к безмолвной колонне. — Чего дальше-то делать?

«Черт меня подери», — подумал Артур. Ему показалось, что профессор перепутал кнопки на пульте, и его из волшебной трубы зашвырнуло на Марс. На дикую, красную планету, где люди вымерли, потому что ни одно живое существо не могло дышать такой дрянью. Артуру показалось, что он вывалился из трубы вблизи гигантской помойки, которую марсиане нажили за миллионы лет обитания и предложили понюхать ему одному. Артур не понял, куда именно он попал, и еще раз постучал по колонне.

— Э… — позвал Артур, — меня слышит кто-нибудь?

Странника никто не услышал, лишь ветер сильнее засвистел ему в ухо.

«Выйдешь из лифта — сразу же осмотрись, — вспомнил он напутствие Натана Валерьяновича, — увидишь красный огонек. Он будет где-то недалеко. Подойди к нему так близко, как только сможешь. Встань и замри».

Артур осмотрелся на предмет огонька и, к удивлению своему, увидел. Яркий, красный, острый как копье, пронзившее глаз, огонек горел на склоне горы.

— Значит, я прибыл по назначению, — рассудил Артур. — Если меня встречают, значит, я не на Марсе. — Эта мысль немного согрела его, но другая остудила могильным холодом. — Если я прибыл, значит, Натан Валерьянович далеко. Значит, он не придет, чтобы вытащить меня отсюда.

Артур пошел к огоньку, стал карабкаться верх по склону, временами опускаясь на четвереньки, временами соскальзывая с камней. Чем ближе он подбирался к источнику света, тем дальше была спасительная колонна.

— Нет, — сказал он себе, — я здесь не останусь. Вы, господа физики, что хотите обо мне думайте, как хотите ругайте, а отсюда, пожалуйста, заберите. Что я вам сделал? Ничего плохого не сделал паршивый барбос. Никого не цапнул. Ни у кого не отобрал последний кусок. Милостивые господа, пожалейте…

Луч приблизился к нему и замер на груди пятнышком оптического прицела.

— Убивать будут, — догадался Артур.

Рваная куртка, выданная ему, как члену уфологической экспедиции, вдруг задымилась. Дым вырвался из груди, стал окутывать тело. От страха у Артура подкосились ноги. Дым охватил его со всех сторон, взял в плотный кокон. Еще немного и задымились штаны.

— Помогите!!! — закричал Артур. — Натан Валерьянович!

Скинув с себя куртку, он помчался к воде. По дороге задымилась майка. Артур скинул майку, выскочил на бегу из джинсов, но у зеленой полосы прибоя вдруг испугался, что это не вода, а бензин. Еще один шаг, и он вспыхнет факелом в этом ужасном мире, покинутом Богом.

— Помогите!!! — заорал что было мочи Артур и помчался вдоль берега.

Когда задымились трусы, несчастный предпринял попытку избавиться и от них, но споткнулся и рухнул на камни. «Хана мне», — подумал Артур. Он решил, что умер, но ужасные мысли не покинули его головы. Умерло все, кроме этих ужасных мыслей. Артуру показалось, что он не лежит на колючей гальке, а парит в невесомости, в ясном небе прямо у приемной Господа Бога. «Что за хрень со мною вечно происходит? — думал Артур. — Почему со мной? Почему не с кем-то еще? Я что ли избранный всякой хренью?»

Кто-то толкнул Артура в бок, и тело обрело равновесие. Артур зажмурился. Он боялся увидеть Ангела, который скажет, что жизнь подошла к концу, и прожил он ее так себе… Мог бы и лучше. Ангел скажет, что ему уже не отдать долгов и не попросить взаймы, и в рай для Артура Деева, к сожалению, дорога закрыта. Ангел проводит его в предбанник ада и убедится, что душа нечестивая заняла очередь у самого большого котла.

Толчок повторился.

— Деев, ты нудист? — спросил голос.

— Не… — ответил Артур, но глаза все равно не открыл.

— Если не нудист, тогда чего валяешься с голой задницей? Это публичный пляж, Деев. Здесь только девочкам без верха… Мальчикам без низа — даже под Луной запрещено загорать. Если нудист — загорай в солярии.

Не открывая глаз, Артур натянул плавки, спущенные до колен, и перевернулся на спину. Вокруг не было ни камешка, только синяки да содранные в кровь локти говорили о том, что все произошедшее не приснилось.

— Где я?

— Вставай, придурок! — сказал голос, который показался Артуру знакомым.

Он понял, что воздух очистился от помойного смрада; он увидел небо, освещенное городскими огнями и звездами, гору, высокий дом, вознесшийся за горой. Артур увидел человека, который подарил ему этот мир. Мир, который казался безвозвратно утерянным.

— О… — указал он пальцем на человека. — Я тя знаю… Ты Шутов. Ты Шутов, да? Здорово! Во, класс! Я балдею, какие у вас с Валерьянычем фокусы получаются.

Но Шутов не разделил его эйфории. Он приподнял барбоса за ухо и зло поглядел в глаза.

— Я чуть не убил тебя, идиот! — сказал он. — Ты понимаешь своей тупой башкой, что я мог убить тебя насмерть!? Что тебе велел делать Натан Валерьянович: стоять и не двигаться! Не шевелиться! А ты что сделал?

— А чо я сделал? — не понял Артур.

— Ты, урод, за ночь пробежал половину страны, от западной до восточной границы! Скажи спасибо, что мне удалось тебя перехватить. Удрал бы чудь дальше — все! Сдох бы в дехроне! Вставай, идем! Ей-богу, вставай, Деев, пока я не врезал тебе по шее!

— Ну, я ж не знал, — оправдывался Артур, поднимаясь и потирая помятое ухо. — Ты это… не злись. Я больше не буду. Я ж раньше не знал, а теперь буду знать, — Оскар направился к дороге, Артур поплелся за ним, рассматривая ссадины на локтях. — Я тут… слышишь, одежонку свою расшвырял. Надо бы поискать… Или ты мне новую дашь? Ну ладно, ладно… Одежонки не надо, раз уж я такой виноватый. Вроде не холодно.

— Я тебя просил исполнять стриптиз по всему побережью! — злился Оскар. — Просил? Или, может быть, Натан Валерьянович просил тебя драпать без оглядки, скидывая трусы на ходу?! Ты совсем отупел, Деев. Я думал, тупее не бывает, но ты каждый раз меня удивляешь.

— Да ладно…

— Как я тебя не убил?! Считай, что ты сегодня родился заново!

Артур старался молчать, чтобы не злить собеседника, только украдкой вытряхивал песок из трусов. Следом за Оскаром он покинул территорию пляжа, вышел на шоссе и побрел босиком по асфальту, но когда дорога пошла в гору, заволновался.

— Слышишь… Ты где тачку-то бросил? Мы попремся пешком до гостиницы? Не… я в смысле… может на такси подъехать?

— Такси ему… Топай, Деев, и постарайся не светить своим голым брюхом в глаза полиции.

— Ну, если так, то я согласен и на автобусе.

— Какой автобус после девяти вечера? Видишь, Деев, ночь на дворе! Живее топай.

— А мы до утра успеем?

— До утра, Деев, мы успеем до французской границы. А к обеду — до итальянской. Иди и не вздумай со мной пререкаться. Иначе я тебе врежу.

Артур замолчал до самого дома, только выбирал дорогу, чтобы не наступить босою ногой на острый предмет. Вокруг было светло и весело. Прохожие с улыбкой глядели вслед. Горели витрины и модные барышни выходили из ночных заведений, чтобы сесть в красивые машины. Все были радостны и пьяны. Зол и трезв был один только Оскар Шутов, и Артур простил ему все, потому что в отличие от товарища, снова ощутил праздник жизни, подаренный ему ни за что. Просто так, для того, чтобы радоваться, топать по городу босиком и улыбаться девицам, смущенным от его необычного вида.

Жилье, в котором поселился Оскар, не шло ни в какое сравнение с шикарной квартирой Жоржа, выходящей окнами в порт. Из этого жилья не было видно даже узкой полоски моря у горизонта. Разве что с крыши, которую занимала самодельная антенна физика и била током всех желающих посидеть под звездами ночью. Жилье не имело престижного статуса, зато обладало необходимым набором удобств, а именно: отсутствие менеджера, который укажет постояльцу на беспорядок. Жилье, вообще не предназначалось для жизни. Первый этаж делили между собой магазин, торгующий предметами искусства, и кафе, практикующее ночные дискотеки. Хозяин магазина, высокий, худой француз, постоянно ругался с хозяином клуба, лысым, пузатым итальянцем. С утра пораньше, не разминувшись машинами в тесном внутреннем дворике, они затевали ругань на языке, которого Оскар не понимал. Это был не французский, не итальянский, и не что-то среднее между ними. Однако взаимопонимание неизменно достигалось к обеду, и Оскар завидовал своим соседям, потому что его непонимание окружающего мира с годами только росло, а французский, который он учил на досуге, хромал на все падежи и совсем не звучал. Французы вежливо говорили с ним на своем языке, Оскар вежливо отвечал им как мог, но понимание не достигалось ни к обеду, ни к ужину.

Второй этаж дома занимали художники — знакомые Даниеля, которые позволили Оскару жить. Официально, они держали здесь мастерскую. Неофициально — помещение превратилось в склад коробок, предназначенных для упаковки готовых предметов искусства, привезенных сюда со всех концов света. Сами предметы складировались тут же, и занимали добрую половину полезной площади. Здесь уже никто не творил, но художники, убегая с проваленной явки, успели придвинуть к окнам свои заляпанные краской мольберты и выставить банки с длинными кисточками, которые невозможно было отмыть. «Мастерская Анри» — гласила вывеска на двери, и смотрелась вместе с оконными натюрмортами очень даже правдоподобно.

Художники, знакомые Даниеля, держали здесь габаритные инструменты для творчества, но очень редко приходили за ними, потому что в разгар сезона пастелью рисовали на улицах города, а потом ретировались в Париж, где работа была круглый год.

Третий этаж мастерской занимал непосредственно Оскар Шутов. Единолично и полновластно. Небольшое помещение под крышей когда-то служило чердаком, и было завалено обломками дельтапланов, ржавыми кислородными баллонами и мешками веревок, которые бросили альпинисты и просили не использовать инвентарь для хозяйственных нужд. Оскар предложил альпинистам доллары, и те охотно очистили чердак от хлама. Теперь физик спотыкался об их мешки, выходя на узкую лестницу.

Художники никогда не совались наверх, даже не приближались к лаборатории. Оскар никогда не возмущался галдящей компании, которая вламывалась среди ночи в помещение мастерской, и продолжала праздник с пивом и музыкой.

С порога Артур почувствовал запах пива. На голом полу, освещенном уличными фонарями, спал совершенно голый бородатый мужик, раскидав во все стороны ноги и руки. Мужик не умещался на матрасе целиком, поэтому спал повсеместно. Детское одеяльце с легкомысленными цветочками прикрывало его волосатый живот. Под боком у бородатого мужика, свернувшись бубликом, спала молодая особа, такая же голая, с невероятно длинными и пышными волосами, разметанными по полу. Одежда спящих также была разбросана по всему помещению и даже висела на колесе большого железного станка, который Артур уже видел в мастерской у художников, только забыл, для чего он нужен. На станок был небрежно наброшен чехол, на чехле разложены остатки ужина, но колесо торчало, отбрасывая тень на потолок от ярких уличных фонарей.

Оскар переступил через ногу мужчины, простертую поперек дороги, и поднял с пола его штаны.

— Примерь, — сказал он Артуру, — у вас похожий размер. И это надень, — Оскар нашел под лестницей майку с неприличным английским текстом, но выбора не было. — Возьми, — сказал Оскар, — с Фредом я завтра договорюсь. Фред нежадный мужик. — Оскар собрал остатки ужина со станка. — Одевайся, Деев, и топай наверх.

— А это? — Артур указал на деву, спящую под мышкой у Фреда. — Тоже можно забрать? Фред не обидится, если мы ее наверх унесем?

— Топай, Деев! — рассердился Оскар, сунул в руки товарищу сандвич с ветчиной и подтолкнул его к лестнице.

На чердаке Артура Деева не ждало ничего интересного. Надутый матрас, компьютер, разложенный на полу отдельными блоками, ранее не виданными барбосом. Монитор у компьютера отсутствовал, проводов не имелось, о клавиатуре можно было даже не спрашивать. Зато на потолочной балке длинным рядом стояли склянки с чернилами всех оттенков.

— Татуировки рисуешь? — спросил Артур, но утвердительного ответа не получил и понял, что сунул нос не в свои дела.

Чтобы воздержаться от вопросов, Артур откусил полсандвича и стал пережевывать. Оскар взял с полки дырявый металлический обруч и примерил к голове гостя, но челюсти ходили ходуном и «корона» на голове шевелилась. Замигала лампочка в темном углу, запищал сигнал из железного ящика, и Артур испугался, что снова напорол ерунды. Только Оскар на этот раз ругаться не стал. Наоборот, указал гостю на столик с остатками ужина и полез на крышу через чердачную форточку.

— Ешь и ложись, — сказал он. — Выспись. Утром будем взламывать твою память.

— Только не топором, — гость запил сандвич водой, найденной на столике у компьютера.

Он не понял, куда ушел Оскар. Некоторое время по крыше кто-то шагал. Потом стало тихо. Артур прошелся по чердаку, подмел остатки раскрошенного на блюдце печенья, запил свой ужин холодным кофе, оставшимся от трапезы физика, высунулся в чердачную форточку и сшиб ведерко. Вода разлилась. Барбос приготовился получить новый втык, но Оскара на крыше не оказалось. Физик улетел на Марс, оставив после себя длинную мачту антенны с оголенными проводами. Пожарная лестница спускалась во двор, но Артур боялся лезть дальше. Немного пораскинув мозгами, он налил из чайника воду в ведерко, вытер салфеткой лужу и был уверен, что оплошность сойдет ему с рук, но вода в ведре вдруг вздулась пузырем, подлетела вверх и шлепнулась на пол.

— Не я сделал… — сказал ведерку Артур, — ты сделал! Ты будешь объясняться за лужу. — Он снова взял тряпку и зацепил локтем крышку компьютера. Что-то грохнулось на пол, что-то покатилось за ширму. Артур полез в потемках искать предмет и чуть не оторвал кабель.

— Проклятье! — выругался он и лег на матрас. Короткого пледа хватило только на то, чтобы прикрыть ворованные штаны. Майка Фреда торчала наружу неприличной надписью. «Проснется мужик, — думал Артур, — увидит на мне свои шмотки и побьет. Точно, побьет», — решил он, но кулак Фреда казался наименьшим злом из всего, что было уготовлено Артуру Дееву этой ночью.

Когда Оскар вернулся домой, было утро. Его товарищ спал на матрасе в одних подштанниках, бережно прикрытый детским одеяльцем Фреда. Крышка компьютера лежала на полу, на лоб Артура были натянуты очки, заменявшие монитор. Перчатка, которая служила одновременно мышью и клавиатурой, была спрятана под подушку.

— Зачем ты лазал в компьютер, Деев? — обратился хозяин к спящему. — Разве я пишу детективы?

— Че?.. — не понял спросонья Артур.

— Я говорю, комп зачем пытался включить? Чего тебе надо от моего компа?

— Мне?

— А кому? Фреду бы в голову не пришло. Он снял с тебя штаны и ушел по делам. В компьютер лез ты, Деев, больше некому. — Запомни, барбос, — сказал Оскар, снимая с гостя очки. — Запомни и запиши в своем дневнике: кишка у тебя тонка включить мой компьютер.

— Я… наверно хотел написать письмо Валерьянычу, — оправдывался Артур, протирая сонные глаза. — Сообщить, что здоров… добрался до места…

— Иди сюда, начну с тобою работать, потому как времени мало.

— Чего со мной делать?

Оскар натянул Артуру на голову обруч, который смастерил заранее и даже рассчитал на нем дырки для установки кристаллов.

— Буду облучать тебя малыми дозами хронального поля. Начнутся видения — не пугайся. Испугаешься — не дергайся, сиди смирно. Только не пытайся вспомнить, что было в лесу. Мало ли, какой там контент! Постарайся не думать вообще.

— Это как? Я не умею. Я всегда что-то думаю.

— Думай о чернилах, которыми рисуют татуировки. Вспоминай их состав.

— А чего вспоминать? Их продают готовыми.

— Совсем плохо дело…

— Слышишь, Оскар… это меня не того?.. Не опасное облучение? Я дураком не останусь после таких процедур?

— Куда уж дурнее, Деев? — Оскар, надел очки, перчатку, и стал недоступен для глупых вопросов.

На всякий случай Артур решил помолчать. Он закрыл глаза, сел в позу лотоса и приступил к медитации, но сосредоточиться не получилось, потому что светлое поле накрыло его, словно опустилось с потолка легким облачком. Остался только зеленый огонек, словно маяк из иного мира, но и он вскоре сгинул. Тело стало приятно покалывать, воздух заискрился вокруг, заиграл, словно капли дождя в холодный осенний день вдруг прилетели к нему из России и напомнили что-то забытое. Артур поймал ощущение сырости в сапогах, мокрой, прилипшей к плечам одежды. Его воображение разыгралось образами хвойного леса и обнаженной девой с распущенными волосами. Артур хотел окликнуть деву по имени, но имя вывалилось из памяти. Он потянулся к девице рукой, но получил затрещину. Артур взглянул на свои руки и вскрикнул от ужаса. Они были черные, словно обугленные в костре. От страха он вскочил с места раньше, чем облако растворилось вокруг его головы.

— Что стряслось? — спросил Оскар.

— Запах…

Физик снял очки, чтобы рассмотреть товарища.

— Какой запах?

— Печеной картошкой вдруг завоняло. Откуда ее принесло? Ты не пек картошку? Ох, я бы сейчас навернул… с зеленым лучком.

Оскар снял с пациента «корону» и вынул кристаллы.

— Картошку пекли в экспедиции, — сказал он.

— Ну, пекли, — согласился Артур. — Это ж я в золе руки вымазал, потому они черные. А я забыл…

— Что еще?

— Дева голая мне явилась. Красивая… чтоб я так жил, какая красивая.

— Ну… девы голые к тебе, Деев, являются регулярно. Этот факт науке известен. Иди, проветрись, пока я обработаю твои кошмары. Может быть, ты мне понадобишься еще раз.

— Куда ж мне пойти в таком виде?

— Сделай себе экскурсию во дворец Гримальди. Странников, заплутавших в хронале, пускают туда без галстуков.

— Таких, как я — только в зоопарк. Со служебного хода. Здесь есть зоопарк?

— Не знаю. Океанариум есть. Вроде бы… Поди, полюбуйся акулами.

— Меня ж в полицию заберут!

Оскар осмотрел назойливого товарища с головы до ног.

— Да, — согласился он, — заберут. Ну, посиди тихонечко до возвращения Фреда. Он обещал принести тебе что-нибудь из тряпья. Извини, детективов нет.

— А это… можно почитать? — он указал на толстую старую книгу, лежащую в распахнутом чемодане.

— Вот это, Деев, не вздумай лапать. Сразу голову оторву. Можешь почитать рекламный буклет итальянской кухни, а потом высунуться в окно, и все это понюхать.

— А попробовать?

— Потерпишь, пока я не закончу работу.

Первой в мастерскую вернулась женщина Фреда и принялась за уборку. Артур подтащил матрас к дырке в полу и стал наблюдать. Женщина мыла полы, вытирала пыль, ее огненно рыжая шевелюра метлой моталась из стороны в сторону. Артур мечтал увидеть лицо, но лица у женщины не было. На месте лица была бледная маска, слегка припорошенная веснушками. Белые ресницы закрывали бесцветные глаза. Бледные губы никак не выделялись. Но огненная копна волос и изящная фигура заставляли Артура надеяться, что это все-таки женщина, а не фантом, порожденный опытами злобного физика. Женщина собрала в мешок мусор и вышла во двор. А Артур остался лежать у дыры, ожидая ее возвращения.

— Письмо он хотел написать… — ворчал Оскар, — Валерьяновичу… Как будто Учитель не знает, что ты жив и здоров. Что ты сделал с компом, Деев? Ты его удивил. Он с момента сборки так не удивлялся…

— Я не помню, — оправдывался Артур. — Только помню, что опрокинул ведро…

— А… Тогда понятно, в чем дело.

— Лужу я вытер.

— Ты обнулил мне информацию за месяц работы.

— Тогда пардон.

— Нет, Деев, надо тебя отправить подальше. Компьютер плохо реагирует на твое присутствие в комнате.

Женщина вернулась с пакетом еды и стала раскладывать ее на подоконнике: яркие коробочки и бутылочки, пластиковую посуду, которую женщина ленилась мыть и просто выносила в помойку. Все было сервировано как в ресторанах, с салфеточкой под тарелками, с пластмассовой вилочкой и ножом. Артур посчитал. К столу ожидалось три персоны. Разумеется, одна из них — сама женщина. К ней придут в гости два здоровых лба, таких же, как Фред, и это будет достаточно, чтобы хорошенько побить барбоса. Побить так, чтобы больше не воровал чужие штаны. Тревога закралась в душу Артура, но гости не шли, и женщина принялась воздвигать сидячие места из коробок, заботливо накрывая их тряпками.

— Оска-а-ар! — крикнула вдруг она с грассирующим французским прононсом, и сердце екнуло у барбоса в груди. — Спускайтесь обедать. — Женщина подошла к лестнице, подняла к потолку свое бледное веснушчатое лицо, и увидела восторженные глаза подростка, застуканного на форточке женской бани. «Совсем молоденькая, — отметил про себя Артур, — а уже такая шалава». — Арту-у-ур, скажи Оска-а-ару, что обед готов, — сообщила девушка, и Артур проглотил язык. — Ты Артур? — улыбнулась она. — Я — Тати-и-и. Татьяна. Говоришь по-французски? Не говорит… Боже мой, какая интрига!

За завтраком, в промежутке между булкой и йогуртом, Артур рассмотрел лицо рыжеволосой Тати. Девушка была не особо красива, но чертовски мила. Артур не помнил, чтобы какая-нибудь другая женщина вызывала в нем желание смотреть и смотреть, не отрывая взгляда. Тати была удивительно грациозна, женственна и, если б не бородатый Фред, никакая сила не заставила бы барбоса надеть штаны и отправиться на экскурсию во дворец Гримальди, вместо того, чтобы остаться здесь, и помогать по хозяйству. Артур подавился сыром, желая выразить хозяйке свое восхищение.

— Какая женщина, — прошептал он и толкнул Оскара в бок. — Слышишь, Оскар, у нее с бородатым серьезно или так?..

Тати улыбнулась и опустила глаза.

— Придержи язык, — посоветовал Оскар Артуру. — Таня понимает по-русски.

— Ну да?

— Понимает, только не говорит ни черта, — добавил он тише.

После обеда Тати опять принялась за уборку. Артур занял наблюдательную позицию, но девушка ушла с пакетом мусора и уже не вернулась. Артур ждал, потом загрустил, потом в голову полезли тупые идеи.

— Даже не облизывайся, — предвосхитил его мысли Оскар. — Девица не для тебя. — Приедет отчим — башку оторвет. Придется по частям посылать тебя во Флориду.

— Не, во Флориду не надо. Я не хочу.

— А куда тебя деть, барбоса плешивого? Где тебя ждут?

— На работу устроюсь. Куплю бумагу и краску, буду картины с нее рисовать.

— На штаны себе заработай.

— Ты сказал, что Фред принесет, — удивился Артур.

— Да, Деев! У женщин ты должен иметь колоссальный успех.

Барбос прождал свою музу до вечера и уснул, свесив морду в потолочную дырку, именуемую дверью в лабораторию. Уснул, словно лишился чувств, а когда очнулся, ощутил присутствие бородатого мужика.

— Откуда я его знаю? — услышал голос Артур.

— Да мало ли… — ответил Оскар. — Через знакомых Даниеля пересекались.

— Не… Геи — не моя компания. Но этого парня где-то видел. У меня глаз — фотоаппарат. Надо вспомнить. Вспомню — скажу, — пообещал Фред. «Сфотографировал» напоследок сонное тело Артура и заскрипел ступеньками вниз. От Фреда осталась только сумка, набитая старым, хорошо поношенным и плохо постиранным барахлом.

— Давай, Деев, подбери себе что-нибудь из гардероба старого хиппи. Здесь, по крайней мере, бесплатно, а у меня финансовый кризис.

Артур попробовал сесть, но в голове шумело. Ему опять мерещилась голая дева и запахи печеной картошки, костра, отсыревшего спальника и грязных носков, разложенных на крыше палатки. Артур поймал себя на мысли, что кроме запахов ничего не вспомнил.

— Это уже интересно, — сказал ему Оскар. — Это означает, что информацию кодировал тот, кто понятия не имеет о запахах. Возможно, не имеет органа обоняния. Я даже догадываюсь, кто…

— Голая Элизабет, — помог Артур физику. — Я опять ее видел. Только узнать не смог.

— Иди ты, Деев, в баню со своей голой Элизабет.

— Уже ушел…

— Иди, поработай немного, если хочешь заработать на краски. Я сам тебе заплачу.

— Тык… давай! Чего делать-то?

Оскар обернулся к окну, выходящему на покатую крышу.

— Нет, — решил он, — поздно уже. Сегодня лодка в порт не придет. Завтра начнешь работать.

Спать этой ночью не пришлось ни Оскару, ни Артуру. Вечером позвонил Натан Валерьянович и лишил сна обоих.

— Мы обыскали всю Флориду, — нервничал он, — обращались в полицию, к кому мы только не обращались. Мальчика в Америке нет. У меня один вариант: он все-таки нашел дольмен и нырнул туда за Артуром. Может быть, он выследил нас…

— Оскар, в ту ночь, когда мы отправляли к тебе Артура, он подозрительно быстро согласился лечь спать, — дополнила рассказ Юля. — Ни разу не вскочил с кровати, пока мы собирались в дорогу. Ни слова не вякнул, что хочет с нами. Мы должны были сразу насторожиться, но Натан Валерьянович так переживал, что не обратил внимание. Оскар, он весь день слушался, никому не дерзил. Даже занимался английским. Мне следовало догадаться уже тогда, но я не представляю, как Эрни мог увязаться за нами. Мы приняли все меры предосторожности.

— Я открою протокол, не реви, — сказал Оскар и надел очки.

— Оскар… Я во всем виноват! — сокрушался Боровский. — Конечно, не доглядел. Как же так! Я должен был насторожиться его поведением. Ах я, старый дурак… Знал бы — привязал бы веревкой, на цепь посадил.

— Чему вы удивляетесь, Учитель? Этим должно было кончиться.

— Ты сохранил протоколы?

— Я контролировал дольмен, сколько мог! Я же не думал, что Деев сорвется в галоп и мне придется гнаться за ним. Учитель, я никогда не работал с динамическими порталами! Это был первый и последний случай. И чтоб я еще раз…

— Что делать, Оскар? Что же делать? Это просто какая-то катастрофа…

— Подождите. Дайте мне спокойно просмотреть запись. Я перезвоню…

— Не вешай трубку, — волновался Натан. — Смотри и говори мне, что видишь.

— Нет, Деев, я тебя когда-нибудь убью, — ворчал Оскар, изучая протокол его «динамической» телепортации. — Сказано было, стой и не двигайся. Нет!..

— Но откуда ж я знал? — оправдывался Артур.

— Оскар, говори все, что видишь. Я вылетаю к тебе ближайшим рейсом. А если не будет билетов — отправлюсь в Европу через тот же портал.

— Учитель! — рассердился Оскар. — Вот только вас мне не хватает ловить по дехрону! Вот только этого удовольствия мне в жизни недостает! Скажите спасибо, что этот… живой!

— Уж лучше б я сдох, — сокрушался Артур. — Жаль парнишку. Прикольный малый.

— Покаркай мне!

— Что? — оживился Натан.

— Это я не вам, Учитель. Это я Дееву сейчас дам по шее.

На той стороне связи наступила тишина, и Оскар получил возможность сосредоточиться. Старания оказались напрасными. Программа телепортации, написанная Оскаром для Флоридского дольмена, контролировала только одну задачу, а именно, Артура Деева, бегущего в подштанниках по берегу моря. Она контролировала его в деталях, не отвлекаясь на посторонние события, вплоть до того момента, когда Оскару удалось подставить беглецу подножку и материализовать в заданной частоте. У прилежного ученика не повернулся язык доложить Учителю, что заданная лабораторная работа выполнена на слабую троечку, потому что в расчетах упущена главная цель, а именно — постоянный, неусыпный контроль за поведением, местонахождением и тайными намерениями графа, нового профессорского любимчика.

— Учитель, — сообщил Оскар и испугался непривычной тишине на том конце света. — Все в порядке. Я найду его в ближайшие дни и сразу вам отзвоню.

— Значит, все-таки прошмыгнул в портал…

— Только не беспокойтесь.

— Ты меня успокаиваешь? — разволновался пуще прежнего Натан Валерьянович. — Ты меня успокаиваешь? Это я должен просить прощения за то, что не доглядел.

— Я найду его в ближайшие дни, выпорю и лично привезу во Флориду.

— Делай с ним, что хочешь, — согласился Натан, — только найди. Я сам за ним приеду. Оскар, ты видел, что он вошел в портал или просто решил меня успокоить?

— Конечно, вижу. Я ж не слепой.

— Как собираешься действовать? Рассказывай поэтапно.

— Молниеносно, — ответил Оскар, — и максимально жестоко.

Первый раз, с момента приезда в Америку, Натану Валерьяновичу стало по-настоящему дурно. Он принял лекарство и пошел курить на балкон. Юля взяла носовой платок и пошла за ним.

— Бедные мои дети, — вздохнул Натан, — погублю я вас всех. Уже погубил…

— Не волнуйтесь. Оскар же сказал… Он никогда не врал вам.

— Юля, я не могу его потерять.

— А вы его и не потеряете. Потому что он найдется и очень скоро.

— Я все, что угодно в этом мире могу потерять, только не этого мальчика. Ни за кого у меня так не болела душа. У моих детей, слава богу, есть мать. Оскар уже взрослый, разумный парень. А Эрнест… Случись со мной беда — останется совсем один, в чужом мире.

— Ну, вы скажете, Натан Валерьяныч! Один. А мы?

— Да вы с ума с ним сойдете. Я сам сойду с ним с ума.

— Но вы же знаете, что Оскар скоро вытащит из форта Мирославу. Вот ее мы и привлечем к воспитанию.

— Нет, нет, — мотал головой Натан. — Разве можно? Мирослава раньше всех сойдет с ним с ума. Я должен его найти. До того, как мальчик появился в моей жизни, я думал, что в ней уже не осталось смысла. Если я его не найду — зачем я здесь нужен? Кому я нужен? Я должен быть там, в Европе.

— Вы не поедете в аэропорт, пока Оскар не прояснит ситуацию, — Юля нахмурилась, чтобы придать значимости своим словам. — Я никуда вас не пущу, особенно через портал. Я не собираюсь ассистировать вашей легкомысленной выходке. Мы ведь уже решили, что дадим Оскару ночь на поиск. Или мы не решили?

— Бедные, бедные вы мои дети. Всех я вас погубил.

— А сколько у вас детей, Натан Валерьянович?

Профессор вытер нос платком, тем же платком протер очки и задумался. Загибая пальцы, он сосчитал родных детей, начиная с Оскара и Эрнеста, прибавил к ним в компанию Юлю, Мирославу и Женю Русого, вспомнил про Артура и его включил в список, но пальцы на руках внезапно закончились. Натан Валерьянович ужаснулся конечной сумме.

— Бедные, бедные мои дети… — причитал он, — только я во всем виноват… только я…

Оскар и не думал кидаться на поиски. Тем более, что понятия не имел, куда бежать. В его голове на этот счет не родилось ни одной, даже бестолковой идеи. Он лег на матрас, а грустный Артур застыл возле него с виноватой физиономией.

— Чо делать-то будем? — спросил он. — Давай, если хочешь, я сам позвоню Валерьянычу, скажу, что во всем виноват. Хочешь, забрось меня назад, пусть Валерьяныч меня ругает. Драному барбосу все равно, сколько шерсти сдерут с его шкуры. На то и шкура, чтоб драть.

— Вот, что барбос, — решил Оскар. — Завтра с утра пойдешь в порт Эркюль, погуляешь. Будешь шататься по набережной неприметно и праздно, а сам поглядывай на акваторию. Как только заметишь аномалию — молниеносно позвонишь, д-акор?

— Д-акор, — согласился Артур, — а что за аномалия?

— Может быть что угодно. Если Густав отключил зеленый фонарь… а я уверен, что он сделал это… надо смотреть по косвенным признакам присутствия. Лодка заходит в порт по утрам. Никакой другой порт она из дехрона не видит. Заходит, но у причала уже не стоит. Боится. Будешь гулять туда-сюда мимо бассейна. Смотри на море, Деев, внимательно. Как вдруг, откуда ни возьмись, на воде появится мелкая лодка, которой не было секунду назад. Как только маленький катерок вдруг неожиданно исчезнет… или пар появится над водой. Запомни место и сразу звони.

— Понял.

— Над водой может появиться свет, может проскочить плазмоид или что-нибудь в том роде. Никто на пристани внимания не обратит. А ты должен. Ты же у нас глазаст на чертовщину.

— Точно, — согласился Артур. — Меня ж для этого в экспедицию взяли. Дураку понятно: там, где Деев — там самая аномалия. Не боись, физик, я твою яхту пропасу, как положено. Ты поспи. А я тебя завтра раненько разбужу.

— Посплю, — сказал Оскар, но до утра не смог закрыть глаз. Только слышал возню Артура на соседнем матрасе.

Перед восходом Солнца затих и Артур. Пару раз всхрапнул и вскочил. Лампочка, подвешенная к потолочной, балке нервно мигала. Вода светилась в бутылке из-под минеральной воды. Маленький светлый шарик вертелся возле компьютера, словно хотел забраться внутрь, но, заметив Артура, лопнул в воздухе, как мыльный пузырь.

— У, ё… — испугался Артур и спешно уполз с чердака.

Для «праздного», «неприметного» хождения по набережной Артур Деев выбрал из гардероба Фреда оранжевые штаны. Обул сандалии на толстой деревянной подошве, натянул черный свитер с вышитым на спине листом конопли. Для окончательной конспирации были выбраны зеркальные очки, в которых Оскар работал с компьютером, но в очках Артур не нашел даже двери на лестницу и набил себе шишку о железное колесо станка. Немного подумав, он заменил очки желтой панамой, которую можно было натянуть на глаза, и ушел из дома, не позавтракав, не получив аванса за предстоящий рабочий день, не вспомнив, как называется порт, в котором ему предстояло дежурить. Он пошел в ту сторону, в которую Оскар махнул рукой, и не ошибся, потому что ему навстречу шла Тати. Шла и улыбалась, издалека заметив барбоса.

На девушке была короткая юбка выше прилично допустимого. Маечка на прозрачных бретельках не соответствовала прохладному утру. Роскошная рыжая грива Тати была собрана пучком и пришпилена карандашом к затылку.

— Я приняла тебя за Фреда, — призналась девушка. — Думала, что он здесь делает в такую рань? Он тоже одевается как идиот. Хочешь кофе?

— Хочу, — ответил Артур и хлопнул себя по карманам. — Только я кошелек потерял… Оскар спит, как полено, а одолжить негде. Вообще-то мне сегодня зарплату дадут, но я ее пока что не заработал.

— Ерунда, — махнула рукой Тати, — сейчас все равно все закрыто.

Девушка изменила маршрут и пошла рядом с Артуром, словно ей изначально было все равно, в какую сторону идти. Некоторое время попутчики шли молча, но достаточно близко друг к другу, чтобы Артур оробел и опять позабыл французский. Смешанное чувство боролось в нем. Если б не фактор Фреда, он непременно предпринял бы что-нибудь, но Фред мерещился ему за каждым домом, в каждой подворотне и почему-то с длинным ножом.

— Классно выглядишь, — сказал Артур, когда пауза показалась ему затянутой. Он заподозрил, что девушка идет рядом с ним просто так, по стечению обстоятельств. Что она идет не с ним вовсе, а сама по себе, по своим делам, а значит, в любой момент свернет за угол и исчезнет. Тати уже много раз повернула за угол, но Артур, продолжал идти рядом с ней.

В ответ на комплимент Тати кокетливо пожала плечами.

— Тебе куда? — спросила она.

— А тебе?

— Вообще-то я шла варить кофе Оскару, но раз он спит… Он опять не спал ночью?

— Ни фига не спал.

— А что делал?

— Думал.

— Конечно… — согласилась Тати и продолжила путь, а Артур продолжил любоваться ее голой шеей. — У кого бы нам кофе выпить? — спросила девушка и ткнулась в первое попавшееся заведение, где хозяин только расставлял стулья. Она спросила о чем-то хозяина, тот что-то ответил, оба улыбнулись друг дружке, как старые друзья, и девушка пошла дальше. Артур, повинуясь инстинкту, продолжил ее преследовать.

— Ты приехала из России? — спросил Артур.

— Мне тогда было три года, — она вдруг резко остановилась, чтоб заглянуть в глаза собеседнику. — Я ничего о России не помню. А ты поверил, что я знаю русский язык? — Тати загадочно улыбнулась, и Артур растерялся. Он не знал, что нужно ответить, чтобы произвести впечатление на подругу.

— Ага, — кивнул Артур, — поверил.

— Вот и врешь! — обрадовалась девушка и пошагала быстрее. — Я ничего по-русски не знаю. Просто Оскар надо мной издевается. Могу пустить пыль в глаза, если человек совсем не слышал русского, а если слышал, — она усмехнулась, вспомнив что-то забавное.

— То что? — поинтересовался Артур.

— Когда мы с Оскаром познакомились… так глупо все случилось.

— А как?

Тати еще раз кокетливо пожала плечами, словно решая, достоин ли ее новый товарищ интимных подробностей. Они еще раз свернули с прямой дороги, и пошли в гору. Тати заглядывала за вывески закрытых кафе, Артур не сводил с попутчицы глаз.

— У него имя такое… — с улыбкой сказала Тати, — совершенно нерусское. Я была уверена, что он немец. Нас подвели друг к другу и говорят: вот, парень из России, можете поговорить на родном языке. Ты не представляешь, как я струсила, — рассмеялась девушка. — Думала, все, позор на всю мою жизнь! Я и так много вру, а теперь мне совсем перестанут верить. Я покраснела и понесла такое… А Оскар выслушал это с серьезной физиономией, и только потом, когда мы остались вдвоем, говорит: предупреждай в следующий раз, кукла, когда начнешь со мной говорить по-русски, чтобы я знал, что это русский язык. Как я ему была благодарна, ты не представляешь, Артур! Он меня спас от такого позора! До сих пор все мои знакомые уверены, что я знаю русский.

Она открыла дверь еще одного кафе и обратилась к бармену, который протирал шваброй пол, но бармен даже не улыбнулся наглой особе.

— А… эти итальянцы, — обиделась девушка. — Если б я шла одна. С парнем ни за что не пустят до открытия. А ты?…

— Ага, не пустят, — согласился Артур.

— Знаешь русский?

— Ага.

— Но у тебя тоже нерусское имя.

— Ну и что?

— Слушай, — Тати остановилась и взяла Артура за пуговицу на оранжевых джинсах, словно эта пуговица принадлежала ей. Словно именно она пришила ее когда-то к штанам Фреда, и бралась за нее всякий раз, когда требовала внимания. От такого откровенного жеста Артур испытал волнение, но взял себя в руки. — У меня к тебе одна интригующая просьба.

— Ну… — согласился Артур, и его голова едва не взорвалась от фантазий. Он готов был согласиться на что угодно, а лучше на все сразу. «Женюсь», — решил про себя Артур.

— Ты не мог бы научить меня говорить по-русски? Хоть немножечко. Я же когда-то говорила и понимала. Если б я могла общаться с мамашей… но с ней стало совсем невозможно общаться.

— Конечно.

— Серьезно?

— Если хочешь, я тебя научу.

— Здорово, что ты к нам приехал, — улыбнулась Тати, отпустила пуговицу и продолжила путь.

Эйфория сменилась легким разочарованием.

— А зачем тебе русский? — спросил Артур.

— Хочу говорить с Оскаром на его родном языке. И потом… сейчас модно знать славянские языки, если хочешь зарабатывать на туристах. Если б ты знал, как мне надоели папашины нотации. Кончится тем, что они упекут меня в монастырь.

— Они считают тебя монашкой?

— Нет, они считают меня проституткой.

Девушка сунулась еще в одно заведение, но там и вовсе не было ни души.

— Хочешь, я буду платить тебе за уроки? — предложила она.

— Да ты чо? Я с тебя не возьму.

— Ну и не надо. У меня все равно денег нет. Пока. Но когда-нибудь будут.

— И у меня будут, — пообещал Артур. — Много и очень скоро. Тогда я сам приглашу тебя выпить кофе. Ой… — вспомнил он. — Мне ж надо… Оскар сказал топать в порт, ходить туда сюда мимо бассейна и на воду смотреть.

— Так бассейн закрыт.

— Плевать на бассейн. У меня секретное поручение. Мне надо вспомнить, какая падла меня через океан перекинула, иначе физики от меня не отстанут. А для этого надо выследить яхту.

— Тогда идем скорей, — обрадовалась Тати и потащила Артура за рукав вниз по улице. — К черту кофе. Скорее в порт.

Только в порту, сидя на холодном парапете, барбос почувствовал, что в кровь стер ноги об деревянные подошвы сандалий. Почувствовал, но виду не показал, напротив подобрал ступни под себя, чтобы не испортить эстетического зрелища новой подруге. Тати села рядом и вытянула поперек тротуара свои стройные ножки. С моря дул прохладный ветер, но Солнце уже показалось из-за горы и понемногу согревало обнаженные плечи девушки.

— У него действительно есть жена? — спросила Татьяна.

— У кого? У Оскара? — Артур скроил удивленную мину, словно речь могла идти о ком-то еще. Словно кто-то другой доминировал всю дорогу в мыслях и разговорах.

— Я все о нем знаю, — уверила девушка. — Оскар сам сказал, что женат, что его женщина живет в Майами и вполне устраивает его во всех отношениях. Он сказал, что не собирается искать ей замену.

— Чо, так и сказал?

— Между прочим, честность и прямота — это то, что меня всегда привлекало в мужчинах.

— Во, дела! Я не знал, что она жена. Я думал, просто девчонка.

— Оскар сказал, что у них гражданские отношения. Надо будет — оформят. Сейчас все так живут.

— Он тебе нравится?

— А что тут такого?

— Да не, ничего.

— Передай его жене, пусть не волнуется. Оскар здесь живет, как монах.

— Он же псих. Как он может нравиться такой классной девчонке, как ты?

— Оскар? Какой же он псих? — обиделась Тати. — Он милый, добрый, интеллигентный мужчина, но это… конечно ни к чему его не обязывает.

— Во, дела! А Фред?

— Причем здесь Фред? Он мой друг, и останется другом.

— И долго это у вас? Нет, я, конечно, никому ничего не скажу…

— Не бери в голову. Я уже давно все сказала, и тому, и другому.

— И что? — еще больше удивился Артур.

— Оскар сказал, что женат, а Фред сказал: «Трахайся с кем угодно. Что я, бабы себе не найду?» Вот и все.

Растерянный Артур воззрился на воду. Настал момент, когда его перестали интересовать даже голые ноги Тати. Артур вонзил взгляд в отражение яхты, стоящей у причала, и задумался о жизни так глубоко, что потерял счет времени, но ничего хорошего не придумал. «Пролетел, — решил про себя Артур. — Женщина, которая спит с парнем на полу посреди мастерской — это еще ничего, но при этом любит психа на чердаке — это полный абзац. Если Шутов в ее вкусе, значит, я пролетаю первым номером. Значит, я к тому вкусу даже на карачках не подползаю. Ничего себе дела», — думал Артур, созерцая водную гладь, но ноги Тати все-таки вернули его взгляд на сушу, только теперь он рассматривал их совершенно не так, как прежде. Теперь он рассматривал ноги Тати сквозь прозрачную стену, пуленепробиваемое, мысленепроницаемое, бронированное стекло толщиной достаточной, чтобы разбить себе голову. «Все, — решил барбос, — здесь делать нечего. Заработаю немного деньжат и махну к ребятам в Сибирь».

— Хочешь, поедем в Ниццу? — предложила Тати.

— Хочу.

— Там у меня друзья.

— Здорово.

— Здесь скучно. Я б уже сто раз уехала в Ниццу, если б… Ай, — Тати махнула рукой. — Зачем он мне. Парень чокнулся на своей науке, к тому же старше меня на сто лет. Ты на серфе катаешься?

— Не…

— Я научу. Это просто. Можно поехать на Родос. Там классный ветер и мало туристов. Ты был на Родосе?

— Не…

— Мои друзья там держат пункт проката. Там можно жить, когда сезон. А когда не сезон, можно вернуться в Ниццу. У меня там квартира. Там все живут. Можешь и ты пожить.

— Здорово, — обрадовался Артур, и жизнь перестала казаться сплошной безнадегой.

— А ты давно с ним знаком?

— С кем? С Оскаром? Давно…

— Почему ты думаешь, что он псих? Он такой спокойный мужчина. Рядом с ним даже я успокаиваюсь. Ты наверно психов не видел?

— Может быть, — согласился Артур.

— Вот Фред — то действительно псих. Взял и разбил окно табуреткой. Просто так. Только потому, что ему не заплатили вовремя, и у него испортилось настроение. Я говорю: зачем тебе деньги? Разве у тебя их мало? А он: «Заткнись, а то следующая табуретка полетит тебе в голову». Оскар спустился с чердака и говорит: «Поучитесь ругаться у итальянского повара. Противно слушать ваш птичий щебет». Чем он занимается, Артур? У Оскара бывают в гостях шаровые молнии. Ты знал? Он иногда пропадает на чердаке по несколько дней. И эти приборы… Он действительно физик?

— Точно, физик.

— Никогда не видела живых физиков. Кого угодно видела, только не физиков. Я думала, они бывают в кино, в фантастике, но не в жизни.

— О! Я этого кина нагляделся. Я б лучше с аквалангом нырнул, поглядеть на акул.

— Наверно у тебя была интересная жизнь, — предположила Тати.

— Конечно. А будет еще интереснее. Я тату рисовать могу. Не знаешь, за это кто-нибудь платит?

— У меня есть книга с татуировками, — сказала девушка. — Я тебе дам.

Артур задумался. Тати что-то объясняла ему про книгу, листая пальцами невидимые страницы, но Артур видел только голые ноги Тати. Запах печеной картошки опять добрался до его носа. «Ты — открытая книга, Артур, — услышал он вдруг. — Надо, чтоб ты вернулся и жил там, где должен был жить».

— Зачем? — спросил вдруг Артур у образа голой дамы, явившейся к нему в воспоминаниях.

— Ты — открытая книга, — повторил фантом. — Открытую книгу проще читать, чем закрытую.

— Что? — насторожилась Тати.

— Она сказала, что знает, кто я такой… — вспомнил Артур. — Она меня узнала, а я ее нет. То есть потом я ее, конечно, узнал, но потом. Это ведь очень важно для наших физиков. Они же просили меня это вспомнить, значит, важно.

— Конечно же, важно.

— Еще она сказала, чтобы я не лапал ее грязными руками, а я же картошку пек в костре и дыма наглотался. Я же только хотел убедиться, что мне не чудится, — Артур подскочил с бордюра. Тати вскочила за ним, одергивая коротенькую юбчонку.

— Надо скорее бежать к Оскару и все ему рассказать? — догадалась она.

— Ну…

— Так что же мы стоим? Побежали?

Глава 7

Откровения Артура Оскар выслушал молча, с безучастным выражением лица. Он тонким чернильным перышком рисовал закорючки в огромной книге, распластанной посреди чердака. Чернила высыхали и испарялись. Оскар злился. На месте записи оставалась блеклая тень.

— Шпионская бумага, да? — спросил Артур.

— Что еще вспомнил?

— Только открытую книгу.

— Не знаю, — Оскар вытер перо и закрыл чернильницу. — С чего ты взял, что можешь представлять для меня опасность?

— Но зачем-то меня к тебе подослали.

— Не ко мне, к Натану Валерьяновичу, единственному человеку, который готов одолжить тебе денег. Лиза тебя пожалела, помогла найти путь из леса, потому что ни ты, ни компания твоих развеселых уфологов пришельцам в лесу не нужны. Они не для того закрывали зону, чтобы вы устраивали посиделки возле костра. Все очень просто, Деев. Если бы товарищи тебе доверяли, то вышли бы вместе с тобой. Наверно ты и у них одолжил. Наверно обещал, что найдешь работенку…

— Вообще-то я работал у них.

— Ну, да, — согласился Оскар, рассматривая пустую страницу, — одной собаки им было мало… Кстати, даже собака тебе не поверила, осталась в лесу с уфологами.

— А как ты узнал? — удивился Артур. — Не такой уж я врун, чтоб даже собака мне не поверила. То ли дело ваш мелкий граф. Вот он брехать мастер. Нашел его?

— Всему свое время.

— Даже не искал? А что ты пишешь шпионскими чернилами? Дневничок? Такой толстенький?

— Какая жизнь, такой дневничок. А чернила для татуировки надо попробовать. Идея хорошая. Готовыми, говоришь, продаются?

— Хочешь, я схожу за чернилами. Или, может, поищу пацана, пока ты работаешь?

— Где ж ты его поищешь?

— На кортах, ясное дело. Его только там и искать.

— Особенно, когда прячется. Крошка может и брехло, но совсем не тупица.

— А чего же мне делать? Я есть хочу.

— Так, — Оскар оторвался от книги, поставил на балку чернильницу, сложил перья в пенал и полез по карманам, — есть хочешь…

— Ну… — Артур облизнулся, наблюдая за действиями товарища. Ему показалось, что физик достанет из кармана бутерброд с ветчиной и непременно поделится с ним, но Оскар достал пустой кошелек и вынул из него кредитную карту. — Мой должок за машину… — напомнил он. — Естественно, я вычел все, что ты занимал у известных мне личностей и расплатился с ними от твоего имени. Но даже после этого осталась приличная сумма. Поезжай в Германию, купи автомойку, женись на немке и будь счастлив.

— Какую еще машину? — удивился Артур, но карточку взял. — Какая еще автомойка? Я думал пожить у тебя. Давай я пойду дежурить в порт, если ты не собираешься искать пацаненка.

— Нет, Деев, ты не просто открытая книга. Ты библиотека глючных файлов. А, главное, никаким антивирусом тебя не продрать. Слышал, что тебе велено делать? Бери деньги и вали восвояси. Еще раз узнаю, что ты волочишься за Татьяной…

— А в чем дело? — возмутился Артур. — А что такое? Тебе она не нужна, а Фред найдет себе бабу…

— Она малолетка, Деев! За это посадить могут. Я не хочу объясняться из-за тебя с полицией.

— Ну, да?!

— Ей нет восемнадцати.

— Быть такого не может.

— Загляни в ее паспорт прежде, чем распускать слюни.

— Так тут же с ней… — Артур указал место под лестницей, где в первый раз увидел Тати.

— Они детки богатеньких папочек. Живут, как хотят. А мы с тобой — нелегальные эмигранты. Разницу уловил? Иди, Деев, живи и ни о чем не переживай. Еще раз память отшибет — обращайся. Может, в следующий раз чего поинтереснее с тобой приключится, чем знакомство с голой девкой в лесу. — Не дожидаясь, когда гость испарится с порога, Оскар взял другую чернильницу и вернулся к Книге. — Иди и дверь за собой закрой. От тебя один сквозняк.

Артур не сразу пошел восвояси. Сначала он спустился в итальянскую забегаловку и сидел там в надежде, что Тати пойдет кормить физика, наткнется на него и примет приглашение провести с барбосом в ресторане прощальный вечер. Он твердо решил, что не покинет территорию княжества, не переговорив с Татьяной, и не снимет с карты ни цента, пока не вспомнит, что за машину так выгодно продал Оскару. Ни одна из машин, на которых Артуру доводилось ездить, не стоила больше, чем его долги за истекшие десять лет.

Вдоволь насидевшись под плакатом с меню, Артур пошел на поиски девушки, но на его пути попадались только ресторанчики с запахом жареного мяса, и лавочки с пышными круассанами. Девицы с голыми ляжками преследовали Артура всюду, даже там, куда не проникал аромат съестного. Спасаясь от соблазнов, Артур стер до костей свои без того разбитые ноги. Когда сумерки накрыли город, он вернулся в порт и уселся на парапете, где утром рассматривал ножки Тати. «Малолетка, — переживал Артур, — в полиции за меня объясняться. А что я сделал такого, чтобы объясняться за меня в полиции? Разве в законе написано, что взрослый дядя не может подружиться с девочкой? Какое преступление я совершил?» — недоумевал барбос. Он решил дождаться в порту утра, но полицейский подошел к нему сзади, напал внезапно и сразил наповал.

— У мосье проблемы? — спросил полицейский.

От удивления Артур онемел. Паралич сковал его челюсть, но полицейский не ушел и не надел на него наручники. Он обошел Артура и встал перед ним в позе вопросительного знака.

— Мосье в порядке? Мосье нужна помощь?

— Никому не нужен старый барбос… — пожаловался Артур полицейскому.

— Спасибо, мосье, у меня уже есть собака. Славный пес.

— Как жаль.

— Можно отдать в приют, если барбос не нужен. Там подберут хозяина даже старой собаке.

— Конечно… — вздохнул Артур и совсем поник.

— Конечно! — уверенно повторил полицейский, заложил руки за спину и стал раскачиваться, задрав нос. — Старая собака умна. Обязательно найдутся люди, которые захотят ее приютить.

— А может быть вы, мосье, возьмете вторую собаку?

— Нет, — ответил полицейский, после недолгих раздумий. — Я бы взял. Супруга не одобрит.

Грустный Артур поднялся с парапета и побрел по улице. «Поделом мне. Кто я такой? Непородистый нелегал, — рассуждал он. — Инохрональный выползень и документов у меня никаких. Таких, как я, на базаре за цент корзина. Надо было остаться в лесу с ребятами. Вот, дурак! Тащиться из Европы в Америку, а потом из Америки в Европу, чтобы узнать, что ты никому не нужен. Дворняга плешивая. Куда я прусь? Где меня ждут?» — подумал Артур и понял, что уже никуда не идет, а стоит посреди тротуара. Он обернулся, увидел портовые огни и улицу, спускающуюся к воде. Он увидел бассейн, освещенный огнями, и пристань. Увидел и встал, как вкопанный, словно кто-то окликнул его. Словно кто-то позвал из дремучего леса протяжной дудочкой. В акваторию порта опускалась изумрудная звезда. Оторвалась от неба и медленно падала на воду. Артур не видел вокруг ничего кроме ее изумрудного света. Не видел яхты, не видел мачты, не видел порта и причалов тоже не видел. В тот момент Артур не увидел бы даже полицейского с пистолетом, нацеленным ему в лоб. Изумрудная звездочка склонилась к воде, и море поймало ее отражение.

— Чтоб я сдох… — прошептал Артур. — Что б меня блохи без хлеба сожрали, если это не глюк! — он не мог глаза оторвать от зеленой звезды, но та, не дойдя до причала, вдруг замерла и внезапно рванула прочь, оставив после себя размазанный шлейф кометы.

— Согласен ли ты, Человек, что мир — это не то, что ты видишь глазами? — спросил Валех.

— Не знаю, Ангел. Покажи мне, как выглядит мир настоящий, и я сравню его с тем, что вижу.

— Согласен ли ты, Человек, что жизнь, прожитая тобою — не то, что предъявляет тебе твоя память?

— Покажи мне, Ангел, мою настоящую жизнь, тогда я смогу сказать тебе точно.

— Уверен ли ты, Человек, что действительно хочешь видеть что-нибудь, кроме Вселенной внутри себя? Не кажется ли тебе, что ты огорчишься увиденному?

— А что у меня есть, кроме этой Вселенной, Ангел мой? Старый шкаф с кринолинами и рыцарскими доспехами… да чернильница на полке, из которой торчит перо? Как ты думаешь, Ангел, если Человеку придется выбирать, он выберет подстилку, побитую молью? Или, может, он предпочтет Вселенной ночной горшок?

— Без сомнений и колебаний, — ответил Ангел. — Потому что самый презренный горшок у него могут отнять. И тогда Человек встанет на защиту горшка, и будет война, и он победит, и возвысится над страхом своим. А кому нужна Вселенная, что вращается внутри твоей головы? Ее звезды не светят мореходам и не будят фантазии будущих космонавтов. Ты в ней один, беспомощный и бессмысленный, распростерся из вечности в вечность, и никто не сможет запечатлеть тебя парящим на фоне звезд. Но пока ты паришь, моль сожрет твои кринолины и коврики. Что ты будешь делать, Человек, когда поймешь, что можешь потерять себя на Земле?

— Не мне, Человеку обездоленному со всех сторон, жалеть для моли старые тряпки. Я останусь жить во Вселенной и отращу себе белые крылья, чтобы ярче парить на фоне космической бездны. Я зажгу над своей головою нимб, чтобы освещал мне дорогу. А что будет делать моль, когда сожрет все и проголодается снова? Она будет слушать твои наставления, Ангел мой, потому что кроме моли наставлять тебе будет некого.

— Нет, Человек! Когда моль сожрет кринолины, она примется за твои крылья. За твои прекрасные белые крылья, распростертые в бесконечность, Человек, парящий над бездной.

— Все верно! Все именно так! Правильно, — согласился Оскар. — Деев, не ты дурак, а я. Потому что именно так я бы и поступил, если б хотел зайти в порт, когда на берегу сидит не особенно умный, но очень самоуверенный наблюдатель. Я б один раз сканировал взгляд этого идиота… — Оскар посмотрел на взмыленного Артура. — Всю дорогу бежал?

— Так я ж думал… Ты ж просил…

— Все правильно, Деев, ты думал. Это я неизвестно чем занимаюсь здесь, пока эзотерики прессуют Учителя. Конечно, они сканировали глаз и усекали меня за сто миль. Конечно. Надо менять параметры и заново начинать работу. Эх, черт! — сказал он, в сердцах срывая лампочку с потолочной балки. — И сигнализацию надо менять. Если б я сразу подумал… Если б не был таким глупцом!

— Так я могу последить…

— Теперь они и тебя сканировали. Вот только как вычислили, не знаю. Может быть, ты был у них в базе данных? А может… Теперь уж лодка не зайдет в порт, пока ты сидишь у причалов.

— Можно Танечку попросить.

— Деев, ты не понял главного. Инженер, который делал навигацию лодки, умнее меня. Я не могу соревноваться с ним, я могу только его обхитрить. А чтобы обхитрить, неплохо бы понимать его логику. Значит, все это время лодка заходила в порт, и это зрелище наблюдали все, кому не лень, кроме мистера Шутова.

— А что ты сделаешь, когда поймаешь лодку? Тебя же посадят за ограбление.

— Не думаю. Я покупал эту лодку и дарственную еще не оформил. Не успел оформить, — уточнил Оскар, — как лодку свистнули.

— Кто?

— Те, кому она была предназначена.

— Ну, это уж чересчур, — решил Деев, — свистнуть лодку раньше, чем получить в подарок. Слышишь… Тати говорила, что отчим подарил ей катер.

— На котором разгуливают по морю ее многочисленные друзья. У Тати друзей больше, чем мест на борту, и они никогда не нагуляются на халяву. Нет, Деев, нет! «Рафинад» надо брать с берега. С воды это сделать сложнее. Хотя… благодаря тебе я уже поработал с динамичным порталом. Нет! — повторил он. — Идея должна быть радикальной, а пока все оставим, как есть. И ловушки с крыши убирать не будем. Пусть думают, что я ничего не понял. Пусть ходят в порт по ночам.

— А я? Можно я с вами останусь?

— Ты, Деев, поедешь искать себе счастья и приключений. Только штаны поменяй. Больно они у тебя вопиющие.

Первая идея, пришедшая в голову физика, касалась пробелов в фундаментальном образовании, которым он, в глубине души, до сих пор лишь гордился. Оскар никогда не увлекался биологией и до сих пор даже не задумывался об этом серьезно. Он не знал, может ли меняться в течение жизни рисунок радужной оболочки. Опытным путем он установил, что излучение, идущее от глаз человека, также уникально. Даже если человек искусственно менял частоту и хронал, излучение взгляда оставалось неповторимым и уникальным информационным архивом, в котором записано больше, чем в генетическом коде. Но можно ли его изменить искусственным способом, Оскар не знал и никогда не работал над этой проблемой, но ощущение скорой разгадки щекотало нервы. «Конечно, излучение, — пришел к выводу Оскар. — Притом, особые его характеристики. Никогда не узнаешь, какие именно. Понятное дело, что наша шайка единомышленников имеет какую-то общую частоту. По этой схеме я не могу просить никого из знакомых, даже незнакомых людей не могу просить подежурить в порту за меня, потому что волей-неволей передам частоту, которая вбита в программу безопасности «Рафинада».

Отправив Артура, Оскар решил прогуляться, но ноги сами привели его в порт. Он нашел место вблизи бассейна, сел на бордюрный камень, как бездомный барбос, но не привлек к себе внимания прохожих. Его скромной персоной интересовалась лишь маленькая собачка, которую хозяйка тащила на поводке. Собачку привлекал всякий хлам на тротуаре, среди которого Оскар не стал исключением. На секунду животное остановилось возле его ботинка, взглянуло в глаза и быстро-быстро засеменило к хозяйке.

«Каждая маленькая собачонка, каждая мышка, букашка первым делом смотрит в глаза, — рассуждал Оскар. — Они не понимают язык, но считывают информацию взгляда. Их никто не учил, но даже они понимают, что это универсальный способ контакта. Природа каждой твари божьей запрограммирована на общение через взгляд, потому что взглядом можно сказать больше, чем словами. А главное, передать информацию, которую словами не скажешь. Она обрабатывается мозгом спонтанно и так же спонтанно принимается решение. Конечно, — он еще раз удивился своей глупости, — я был дурак, что не занялся сразу оборудованием яхты. Если б я уделил ему хотя бы полдня, не попался бы как первоклассник».

Сидение на бордюрном камне понравилось Оскару больше, чем на скамейке. На скамейку мог подсесть кто угодно, а здесь он чувствовал себя одиноким в многолюдном городе и никто не мешал ему думать. Никто не старался прочесть его мысли, потому что ни один нормальный человек не приблизится к дураку, сидящему на бордюре. В тот момент он старался думать и чувствовать, как Артур, чтобы понять логику человека, на которого так и липнут аномалии этого мира. Оскар сосредоточился, вошел в образ и не заметил подсевшего к нему человека. Он не понял, когда человек подсел, и как ему удалось бесшумно приблизиться. Оскар почувствовал присутствие и сразу понял, что контакт неизбежен. Раз уж некто сидит рядом с ним на бордюре, значит, явился по его душу.

— Я знаю, о чем ты думаешь… — сказал ему на ухо человек.

Оскар достал из кармана трубку мобильного телефона:

— Учитель? Простите, если разбудил… да, я понимаю, какой уж тут сон? Действительно… я, собственно… Нет, сам нашелся. Да, в полном порядке, только не знает, какие слова найти в свое оправдание! — сказал Оскар и кинул мимолетный взгляд на соседа. — Его бесподобие в добром здравии и приподнятом настроении, знаете почему?.. Нет, — Оскар еще раз осмотрел графа, — никакой он не мальчик. Это вполне созревший балбес. На вид я бы дал лет двадцать… Да, не меньше, поэтому извиняться перед вами он будет басом… Да, прямо сейчас и будет извиняться. Что?.. Нет, сам пришел… Наверно, проголодался… я думаю. Конечно, сию минуту даю…

Оскар положил телефон на бордюр и отошел, чтобы не слушать чужих разговоров. Он пошел прогуляться по пристани, а когда вернулся, крошка-граф сидел грустный на прежнем месте. На рукаве его куртки красовалась эмблема уральской уфологической экспедиции. Джинсы Артура, подтянутые ремнем, едва держались. Кроссовки Артура оказались великоваты, но выбора у его сиятельства не было.

— Творчески приоделся, — заметил Оскар. — Издали я бы принял тебя за Деева. — Он сунул руку в оттопыренный карман куртки графа, порылся за пазухой. — Встань! — приказал он и обыскал карманы его джинсов.

— Это ищешь? — Эрнест протянул Оскару сверток, который собрал в дорогу Артуру Натан Валерьянович. — Я нашел это возле портала, там же, где все барахло.

Оскар извлек из пакета обруч, оплетенный проводами, с красным камешком, дневник Артура, диск, на который Учитель записал всю нужную информацию. Но когда на ладонь упала тяжелая зажигалка, душа физика успокоилась.

— Я знаю, почему творческие люди предпочитают бордюр скамейке, — сказал крошка-граф. — Хочешь, скажу? Их привлекает нестандартный взгляд. С засиженного места всегда стереотипные ракурсы, а отойди на шаг — и все по-другому. Когда тысячи людей регулярно видят одно и то же, картина превращается в рисунок на обоях.

— Что сказал Натан Валерьянович? — спросил Оскар, чиркая зажигалкой.

— Ничего особенно нового.

— И все-таки?

— Сказал, что никогда не порол детей. Даже Машку ни разу не шлепнул по жопе, хотя бандитка растет еще та.

— Еще что?

— Сказал, что принцип у него: не бить детей, но для меня будет сделано исключение. Это зажигалка барбоса, — сообщил Эрнест. — Правда, что ее плазму может притягивать Солнце? Натан с Юлькой чуть не дрались, как спорили.

— Смотри сюда и не говори, что не видел: Оскар поднес белесый, едва заметный огонек к лицу графа. — Видишь, куда наклон?

— К Солнцу.

— Знаешь, что это означает?

— Магнит.

— Сам ты магнит. Как ты думаешь, почему Артуру не дали компас, а дали этот бесовский прибор, который херит все достижения науки?

— Потому что компас в хронале глючит, — догадался крошка.

— Умница. А почему не глючит «солнечный магнит»? Ни за что не ответишь. Все дело в том, — сказал Оскар графу, продолжая демонстрировать зажигалку, — что наше глючное, иллюзорное измерение имеет границы. Если раньше я только догадывался о том, что они есть, то теперь смогу их вычислить точно. Надо только дождаться Луны…

— А зачем?

— Затем, малыш, что если знать размер вероятной «иллюзии», можно вычислить то, что сумасшедшие физики называют миром «реальным», который не может быть вычислен нашими убогими интеллектуалами, потому что они представить себе не могут, что это.

— Зачем тебе «мир реальный»?

— Может я жить без него не могу, как некоторые титулованные особы без дольменов, — ответил Оскар и погасил зажигалку. — Что еще сказал дядя Натан?

— Что хватит балдеть на водах. Надо возвращаться в Майами.

— Еще раз выкинешь такой номер с Учителем, имей в виду, я — человек без принципов. Пороть детей могу долго и с удовольствием.

— Я ж не нарочно! — оправдывался Эрнест. — Я ж нечаянно!

— Выследил их?

— Не… Кто бы мне дал? Они же заперли меня на замок.

— А кто? Гид, с которым дядя Натан запретил общаться?

— Я его не просил. Он сам заявился, когда их не было дома. Сказал, что я должен видеть последний турнир в Монте-Карло. Что он будет особенно многослойным. Чтоб я понимал, что происходит на турнирах на самом деле. Один для зрителей, один для спортсменов, один для тотализатора… Пойдешь со мной на корты?

— Сегодня же вернешься в Майами.

— Договорились, — согласился Эрнест. — Здесь еще неделю квал играть будут. Зачем мне парад неудачников?

— Знаешь, что Натана Валерьяновича уже один раз довели до инсульта? Если ты доведешь до второго, я сам возьмусь за твое воспитание, и это будет не урок математики для дебила.

— Вернусь я, вернусь, — уверял крошка-граф. — Я ж и затеял все ради Натасика. Ради кого ж еще? Но для начала пообщаться с тобой решил.

— Я не специалист по теннису.

— Хочешь, сдам тебе «Рафу»? — предложил крошка-граф.

— «Рафу»?

— «Рафинад». Я ж знаю лодку. Густав в жизни не простит тебе «Гибралтар», а я прощу. Уже простил. Я тебе «Рафинад», ты мне Флоридский дольмен.

— Может тебе еще ключ дольмена?

— Можно, — согласился Эрнест, — но я все равно не умею им пользоваться.

— А дольменом умеешь?

— Но ведь я здесь, — сказал граф, и это утверждение сложно было опровергнуть. — Ты учился сто лет, чтобы понять, как работает эта штука. А я знаю с рождения. Для меня без дольмена — не жизнь, а облом.

— Нет, не буду я с тобой ни о чем договариваться, — решил Оскар. Глупость юного графа его слегка успокоила, осталось только доказать его сиятельству, что он глуп. И доказательств тому была масса. — Не верю ни одному твоему слову уже потому, что в форте ты меня обманул. Жестоко и безжалостно. Если б ты этого не сделал, я бы не поссорился с Миркой, и не торчал бы здесь в надежде когда-нибудь с ней объясниться. Не бросил бы я в Америке на произвол судьбы Юльку с Учителем. Жил бы сейчас как нормальный человек и занимался твоим воспитанием, если бы не поверил тебе тогда.

— Честно, я не сказал ни слова лжи. И Мирке сразу объяснил, что ты неправильно меня понял, только она сказала…

— Что сказала?

— «Не твое щенячье дело, молокосос!» — процитировал графиню Эрнест. — Когда я понял, что ты неправильно меня понял, я клялся, что больше ни слова не скажу про сына Копинского.

— Не надо. Про сына Копинского я знаю больше тебя. Видишь ли, крошка, в чем дело… Не в моей компетенции дарить тебе дольмен. Если б он принадлежал мне — я бы подумал. Но у Флоридского дольмена есть хозяин. Все, что я могу — законсервировать его, чтобы ни ты, ни другой дурачок, не присвоили себе то, что вам не принадлежит.

— Не понял.

— Дольмен тебе может подарить только мистер Копинский. Дело за малым: надо убедить его, что ты — законный наследник.

— Но я не его сын. Он же проверит. Надо хорошо его обмануть.

— Не вздумай. Малейший подвох превратит сделку в ничто, а отвечать будешь ты. Если ты не генетический сын Копинского, постарайся стать ему сыном.

— Мирка меня убьет.

— Не уверен, что насмерть.

— Насмерть, потому что она тебя любит.

— Не путай меня с Крокодилом.

— Крокодил — русал. Они могут вместе только пить пиво.

— Русал? — удивился Оскар.

— Собек — русал. Ты не знал?

— Как он всплыл в форте?

— Как-то всплыл. Служил в армии водолазом и всплыл. Кажется, он успел послужить во всех армиях мира. Подробности — «не наше щенячье дело». Досье таких Крокодилов — тайна.

— Первый раз слышу, чтобы крокодилы служили в армиях.

— Ты много не слышал. Наш разминировал северные моря с русским флотом, поэтому знает язык. Кажется, Крокодил знает все языки. Если ты думаешь, что русалы бывают только с хвостами и в чешуе — то ты прогуливал школу с первого класса. Иногда они почти как люди. Бывают очень красивые, особенно самки. У них ведь тоже, как и у нас, есть расы.

— Продолжаешь врать?

— Не веришь — не спрашивай, — обиделся граф. — Зачем спрашивать, если не веришь?

— Действительно. В сущности, мне давно наплевать, с кем пьет пиво ее сиятельство. Просто я виноват и должен перед ней извиниться.

— Ага, — согласился граф, — я вижу, как тебе наплевать. Все рано, без меня не поймаешь «Рафу», потому что не знаешь детское правило навигации, которое знаю я. Густав не научил, потому что терпеть тебя не может. Ты ему еще до «Гибралтара» опротивел. Слушай и запоминай: в каждом порту есть точка, с которой лодка видна всегда.

— Балкон Зубова не подходит. Квартира заперта, и мне не резон ссориться с ее хозяином. К тому же я проверял. С балкона фонарь больше не виден.

— Ладно, раз уж я тебя так подставил по жизни, скажу, — согласился Эрнест и указал на маяк, выступающий в акваторию. — Вот! С этих сооружений видны все суда. Там не работает никакая блокада.

Оскар удивился. Раньше он не замечал в порту маяка или попросту не обращал на него внимания. Маяк не участвовал ни в одном из его хитроумных планов захвата, а может быть, просто не существовал до того, как граф ткнул в него пальцем.

— Запомни: суда идущие по дехрону, всегда видны с маяков. Со всех без исключения. Они видны даже там, где раньше стояли маяки, и от них не осталось фундамента. Это закон, который ни Густав, ни какой другой капитан отменить не может, потому что в этом случае дехрональная навигация превратится в бардак.

— Понял.

— И что?

— Мерси боку.

— Нет, ты не понял. Придумай, как заставить Копинского подарить мне дольмен. Придумай сейчас, потому что я скоро лопну от нетерпения. В карты он его не продует и даже не поставит на кон.

— Плохи твои дела, малыш, потому что ты прав. Это тупик. Копинский должен подарить тебе дольмен в здравом уме и не будучи введенным в заблуждение. Но если можно вывести объект из его собственности… Вот что сделай. Вернешься в Майами — потолкуй с Некрасовым. Юлю попроси, она с ним проще договорится. Пусть этот юридический консультант поднимет документы на строение со дня его… короче, от основания империи майя и раньше. Там не может быть все чисто и гладко. Пусть выстроит цепь прежних владельцев. Если окажется, что где-нибудь что-нибудь разошлось с ритуалом, можно будет над этим подумать. Пусть начнет с Копинского. Где-то этот парень прокололся. Если он при мне получил пулю в глаз, будучи человеком осведомленным, значит, и с наследством мог похерить какое-нибудь сакральное действо. То-то я смотрю, у него жизнь не заладилась.

— Потому что ты ее «не заладил», — напомнил граф, — до тебя мужик процветал.

— За что-то я был ему послан в качестве наказания. Пусть Некрасов вникнет в ситуацию, как выражался один мой знакомый. Соври ему, скажи, что имеешь информацию, согласно которой цепь наследования где-то была нарушена. Они заинтересованы в дольмене не меньше тебя. Пусть землю роет, но найдет рваное звено. Не верю я, что просто так ангельская игрушка может перейти к человеку. Тем более такая…

— И что потом? — крошка оглядел склон горы, сползающий в море. — Что нам с того, что рваное звено найдется?

— Согласно Книге Эккура, бесхозные сакральные объекты, при соблюдении определенных ритуалов, могут быть присвоены посторонними лицами. Пусть завяжется на узел, но докажет, что Копинский не является законным наследником.

— А ты поможешь его присвоить?

— Что ты высматриваешь? Кортов отсюда не видно. Корты там, за горой.

— Мирка говорила, что рядом есть небоскреб. С верхних этажей виден центральный корт. Особенно хорошо, если с крыши. Мирка говорила, что туда можно влезть. Ты снимешь там квартирку, когда начнется турнир, чтоб я мог смотреть из окна.

— Неплохо… — улыбнулся Оскар. — Я не знаю, что завтра жрать буду.

— Жрать? — удивился граф. — Хочешь, вынесу блюдо из ресторана, и никто не заметит. Мы его здесь сожрем.

— Лучше я тебе дам приборчик. Зайдешь на центральный корт, чтоб контролер тебя не заметил.

— Не могу, — признался Эрнест. — Память не восстановилась полностью. Там навалом персон, которых я должен знать. Они обижаются, когда я не здороваюсь с ними. Они же не знают, что я тупею, если впадаю в детство. Я ведь только здесь по настоящему вспомнил, как мы с тобой расстались в Сен-Тропе.

— Пойдем.

— Куда?

— В аэропорт тебя провожу, посажу на самолет без билета, потому что денег нет, и не скоро появятся.

— Как же ты здесь живешь?

— Не твое щенячье дело, молокосос.

— Нет, только не в самолет. Отправь порталом, — взмолился граф, — иначе опять все дело испортится. Самолетом я же опять отдернусь со всеми пуговицами, вот… — Эрнест достал из кармана погнутую застежку своих детских штанов. — Ничего приятного, когда на тебе портки рвутся. Я в Америке окажусь, сбросив лет десять, и опять с голой жопой. Кто моей жопы не видел? Все подходите! Оскар, я же русским языком говорю, что тупею от таких перепадов. В прошлый раз, когда погнался за тобой в Сен-Тропе, помнишь? Сел в самолет приличным человеком, вздремнул, а когда проснулся — ноги до пола не доставали. Помнишь, что было в аэропорту?

— Ты сбросил возраст непроизвольно? — догадался Оскар.

— Да разве б я сделал такое нарочно?

— Интересная мысль. Надо с ней поработать. Значит, сел в самолет, чтобы догнать меня, и налетел на воздушный портал?

— Я бы подхватил тебя еще на пристани, если б там не собрался митинг. Потом вы с Даниелем смылись, а эти стояли и ржали. Успокоиться не могли. Смешно было всем, кроме меня. Я думал, вы пошли переодеться в сухие шмотки. Ждал, даже фонарь включил. Не выдержал, тоже пошел к Даниелю, а он уже отправил тебя в Майами.

— Значит, — рассуждал Оскар, — ты сел на самолет за мной следом…

— Только вернулся за чемоданом на лодку и сразу в аэропорт. Твой рейс уже прекратил регистрацию. Я сел на следующий.

— Зачем чемодан?

— Мирка просила его утопить. А еще лучше сжечь, не вскрывая. Я просто забыл. Так забегался за тобой, что вспомнил о чемодане, когда понял, что «Рафа» притащит его назад в форт. Там его сжечь никак невозможно.

— Что это за чемодан? — спросил Оскар. — Ты вспомнил?

— Я и не забывал. Ведьма-вагафа его сунула Мирке.

— Зачем?

— Откуда я знаю, зачем? Как будто она скажет. Поругались они, поскандалили. Вагафа приехала в форт, всем гадала, выкладывала будущее, а Мирка ничего не хотела знать. Пристала: познакомь ее с Автором. Ничего, говорит, не хочу, хочу видеть Автора, в морду, говорит, вцепиться ему желаю. Так эта история кончилась чемоданом.

— Что за история?

— Автор сам не явился, прислал вместо себя чемодан макулатуры, которая не вошла в роман. Велел использовать для туалетных нужд. Мирка сказала, что наденет мне его на голову, если привезу обратно. Вот я и вернулся на лодку.

— Что за ведьма?

— Вагафа, объясняю тебе. Самая сильная ведьма на свете. Она принимает редко. Очереди стоят — семь раз опоясать экватор… В форт к нам привадилась.

— Она знакома с «автором»?

— Откуда я знаю? Когда был прием, нас с Густавом в море послали, разбирать паруса. Они у «Рафы» нестандартные. Густав пробовал ставить и так, и так… все равно ход паршивый. На парусниках, которые он знал, паруса другие. Ходили вокруг форта до ночи, потому что на причале мест не было. В жизни не видел такого столпения лодок у форта.

— Столпотворения, — поправил Оскар. — Дядя Натан велел делать тебе замечания, но я уже не могу. Можешь нормально говорить по-русски — возьми себя в руки и говори.

— Так я и говорю. Зачем ты убежал от меня в Америку? Я столько интересного мог тебе рассказать! Вместо этого попался в аэропорту полицейским. Не смог стащить чемодан с «карусели». Сил не хватило. Как она называется по-русски?

— «Карусель»? Не знаю.

— И я не знаю. Я всегда, когда сброшу возраст, тупею.

— А девиц куда подевал?

— Девиц? — удивился Эрнест. — Никуда не девал.

— Они отправились в крепость на «Рафинаде»?

— Не знаю. Мне было не до девиц. Спроси Даниеля. Вдруг они опять в шкафу?

— Погоди, ты меня заболтал. Допустим, случился спонтанный сброс возраста над Бермудами. Предположим, ты забыл все к чертовой матери, верю! Но как ты оказался у Мирославы, будь любезен, вспомни. Расскажи мне, крошка, кто ты такой, чтобы я помогал тебе присвоить чужой дольмен?

— Честно?

— Честно! Выкладывай!

— Гнусная история…

— Нет, это очень интересная история. И я хочу ее знать. Кто твои родители? Как ты оказался в форте? Почему Мирка взялась тебя опекать?

— Маленький был, не помню.

— Иди своей дорогой! Знать тебя не хочу, — рассердился Оскар и направился к маяку.

— Нет, Оскар, так дело не пойдет!

— Тогда рассказывай.

— В детстве такая паршивая память, честно.

— Ничего, детали мы восстановим. Суть излагай. Что помнишь, то и рассказывай. С самых первых воспоминаний.

— С первых? Хорошо, расскажу. Первым воспоминанием жизни была черешня. Сижу я на перилах, ноги свесив, ем черешню, которую Мирка купила у моряков. Ем, плююсь косточками в рыцаря, который стережет дракона. Мне нравилось, как косточки отскакивали от его башки, а рыцарю надоело. Он поднялся, взял меня за шиворот и говорит, что отведет к палачу, если я не перестану плеваться, и палач меня выпорет мочеными розгами. Тогда я удрал, спрятался в подвале, где мясо лежит в бочках со льдом, и так замерз, что еще бы немного и помер. Мирка меня нашла и рассердилась на рыцаря. «Ты, говорящая железяка! — сказала она. — Этот малыш — мой наследник. Если он хочет плеваться косточками в твою башку, значит, будет плеваться! А тот, кто посмеет тронуть ребенка, будет сдан в металлолом оптом». Мирка всем объяснила, что будет, если кто-то обидит меня, а мне сказала так: «Никого не бойся, малыш. Ты — потомок необыкновенного рода. И миссия твоя на Земле так значима, что можешь оплевать хоть все человечество. А я убью каждого, кто будет мешать плеваться». Так я впервые узнал, кто я такой. Хотя, честно говоря, мне было гораздо интереснее, что такое «металлолом оптом».

— Так я и думал… — согласился Оскар. — Так я и знал, что у ее сиятельства потрясающие способности к педагогике.

— Я — ее подарок человечеству, вот, кто я.

— Неблагодарный, самовлюбленный оболтус! Ты должен быть сейчас в форте, с ней, а не с дядей Натаном решать задачки по математике.

— Натасик без меня бы сдох. Леда Кац уморила бы его ивритом. Я — его спасение и смысл жизни. Я — спасение всего человечества от скуки. А Мирка сама меня выгнала. Сказала, что я достал… Сказала, что есть дольмен, который не опекают Привратники, чтобы я его взял себе и перестал ей мотать нервы.

— Мирка хотела, чтобы ты учился, а не охотился за чужим имуществом.

— Делай, что хочешь, но дольмен мне отдай.

— Ну, пойдем.

— Куда? — не понял Эрнест.

— Открою дольмен, чтобы дядя Натан тебя выпорол. Или хочешь еще раз влететь в воздушный портал?

Всю дорогу Эрнест обдумывал тактику своего поведения на трибунах центрального корта и не досаждал товарищу болтовней. Шаг за шагом, чиркая на ходу зажигалкой, Оскар сделал расчет и понял, что огонек зажигалки Деева указывает на Солнце с незначительным отклонением. Чтобы записать идею, он остановился посреди пляжа, поставил сумку на железную тумбу и стал искать в ней блокнот, который Натан Валерьянович велел ему носить при себе со студенческих лет. Оскар носил, но редко им пользовался. Если в голову приходила удачная мысль, запомнить ее было проще, чем доверить бумаге, а потом обыскаться. Оскар вывернул сумку и нашел статью о шаровых молниях, которую Фред месяц назад выдрал из журнала и подсунул ему на чердак.

— Оскар! — крикнул Эрнест.

Молодой человек в чужих штанах дошел до воды и потерял товарища. Поодаль резвились две молодые девицы. Собирались лезть в море и пугали своим визгом чаек.

— Погоди, — сказал Оскар и поднял сумку с железной тумбы. — Что это?

Из песка торчала крышка чернильницы, размером с канализационный люк. Оскар закрыл глаза и открыл снова. Сооружение напоминало емкость, глубоко утопленную в земле. Жерло емкости один к одному походило на старую швейцарскую склянку, подаренную Фредом вместе с таким же старым набором перьев, которыми пользовался его дед. К склянке прилагались рецепты чернил, только Оскару ни один из них не помог. Каждый раз он экспериментировал в надежде, что краска схватится за бумагу Книги Эккура, но каждый раз она подлым образом выцветала. — Подожди, — повторил Оскар и откинул крышку. Резкий запах ударил в нос. В емкости плескалась темная жижа.

— Оскар!

— Я сказал, погоди! — он макнул в жидкость кусок журнальной статьи и понюхал. Жирная капля шлепнулась с уголка. Оскар не понял юмора.

— Как это понимать? — спросил он подошедшего графа. — Сто раз я проходил мимо этого места, ничего похожего не торчало. Откуда здесь чернильница размером с цистерну?

— У нас в форте это называли «хинея», — ответил Эрнест. — Идем. Все равно никогда не узнаешь, откуда она берется.

Оскар пошел за крошкой, но несколько раз обернулся по дороге. Девицы у моря продолжали визжать, пытаясь зайти в ледяную воду. По шоссе мимо пляжа носились машины, но объект под названием «хинея» все равно продолжал торчать за его спиной. Не обязательно было оборачиваться, чтобы убедиться в этом. Оскар чувствовал затылком его флюиды.

— Что? Впервые увидел? Хочешь, еще покажу? Я тебе, если желаешь, их покажу сразу несколько штук. Вон, белый дом на горе, из которого антенны торчат. Что это? Откуда? — Оскар заметил объект кубической формы, на крыше которого частоколом торчали штыри. — Домишки без окон и дверей, стоят везде, но никто их не видит. — Вон… — он указал на визжащих девиц. — Ничего странного не замечаешь?

— Что с ними не так?

— Посмотри внимательно на их ноги. Как они пришли сюда босиком? Ты где-нибудь видишь обувь?

— Я знаю одного мосье, который босиком пробежал через все Монако. И что?

— Да брось, эти две дуры — русалки. Не веришь? Пришли к людям, чтобы украсть красивые платья. А сейчас дурачатся. Не хотят возвращаться, потому что им влетит от отца.

Оскар опешил.

— Разыгрываешь меня?

— Нет, показываю жизнь, которую ты не видишь.

— А ты?

— Я вижу, только Натасик за это ругается. Идем, а то он действительно выпорет.

— Идем, — согласился физик.

Он вынул из сумки Греаль, зачерпнул немного морской воды и осветил для графа контур портала, в глубине которого на склоне горы ютилась мраморная будка.

Девицы уже забрались в море по пояс и продолжали визжать от холода. Оскар, как привороженный, смотрел на них. Эрнест снял джинсы Артура, скинул на песок куртку и поежился от холода.

— Дай хоть газеткой прикрыться! — попросил он. — Эй, Оскар… — граф потряс за плечо задумчивого физика, и свет Греаля задрожал на склоне, мраморная будка задергалась в неустойчивом поле, но скоро встала на место. — Не переживай. Многие видят хинею. Сначала противно, потом привыкаешь. Что передать от тебя Натану? Что ты все деньги отдал барбосу и завтра тебе нечего жрать?

— Только попробуй! — психанул Оскар и перестал наблюдать русалок. — Только ляпни что-нибудь из этого репертуара и о дольмене можешь забыть. Понял? Не твое щенячье дело, на что я живу и кому даю деньги…

— Вот! — обрадовался граф и обнял физика на прощанье. — Вот таким ты мне нравишься! Злобным и страшным. Жаль, что я тебя не боюсь.

— Убирайся, пока я тебя не выпорол!

— Вернусь, когда начнется турнир. Что тебе привезти?

— Чемодан, — сказал Оскар и обернулся к русалкам, но девицы пропали, не оставив следа на песке. — Миркин чемодан с бумагами привези, я сам с ним расправлюсь.

Когда Оскар, перемазанный черной краской, доплелся до дома, хозяин кафе уже открыл заведение. Он выставил меню у двери и торчал под вывеской, выпятив на тротуар свой огромный живот. Итальянец хотел пригласить соседа на завтрак, но не решился. В глубине души он боялся мрачного русского физика, потому что не понимал, но на всякий случай всегда здоровался. И сейчас поприветствовал соседа издалека.

В мастерской Оскар наткнулся на грустного Фреда с банкой пива. Второй банки у Фреда не было, и Оскар удивился. Никогда ранее этот человек не позволял себе явиться в мастерскую без угощения для компании.

— Где народ? — спросил Оскар, бросил под лестницей одежду Артура и бережно поставил на пол бутылку, наполненную черной жидкостью. — Где все?

— Ты жив? — удивился Фред.

— А что? Были варианты?

— Я думал, тебя схватила русская мафия, — он заметил черную кляксу на рукаве товарища. — А ты чернила искал? Это тот рецепт, который был нужен?

— Что случилось, Фред? Что произошло, пока меня не было?

— Я не понял. Эта зараза сказала: прощай навсегда, и укатила на моей машине. Да черт с ней. Я сам думал, в полицию заявить о твоей пропаже, но… раз уж мы обещали не соваться в твои дела…

— И что?

— Они с Артуром тебя искать поехали.

— Меня? Зачем?

— Двое суток тебя нет. Телефон молчит. Обычно ты предупреждал, когда отлучался. Тати решила, что русская мафия до тебя добралась. Или спецслужба ваша.

— Интересно, зачем я им нужен?

Фред направился на чердак вслед за Оскаром и наткнулся на надпись, сделанную на крышке потолочного люка старыми, никуда не годящимися чернилами. «Если жив — позвони», — написал на прощанье Артур. — Что написано? Переведи! — попросил Фред.

— Они угнали твою машину?

— Да, черт с ней! Ты уверен, что за тобой не охотится мафия? — Фред хотел поглядеть на чернила поближе, но побоялся испачкать руки. — Оскар! — крикнул он в темноту чердака. — Что за новая краска? Она такая, как ты искал?

— Пока не знаю.

— Так может, знаешь рецепт? Если знаешь, скажи. Сколько можно мучиться с красками? Если нужны особые компоненты — достанем…

— Достань… — чумазая физиономия показалась из потолочного люка. — «Желчь летающего дракона, настоенную на душах еретиков». Очень простой рецепт. Если знаешь, где взять, возьми больше. Лишнее в холодильник поставлю.

Фред влил в себя еще глоток пива, чтобы осмыслить услышанное.

— Ну… — растерялся он. — Я, конечно, поспрашиваю… Но ты точно знаешь, что за тобой не охотится мафия?

— Я не работаю на мафию, Фред. На спецслужбы тем более. Я уже говорил!

— Ну, если ты уверен, что все в порядке, тогда я… за пивом спущусь, или как?

— Спустись.

Глава 8

СКАЗКИ ФОРТА. «Защита Осьминога»

За горами не было видно неба, дорога петляла. Графиню впечатлила машина, которая встретила их у портала. Машина не ехала, а мчалась на воздушной подушке, поднимая пыль, и видимость становилась совсем нулевой. Не то, чтоб ее сиятельство не знало автомобилей круче, просто этот ехал сам и сам выбирал дорогу. Бортовой компьютер предупредил пассажиров, чтобы те вытирали ноги, прежде чем лезть в салон, и о том, что напитки подаваться не будут, потому что путь долог, а устраивать туалетные стоянки некогда. Компьютер был уверен, что в салоне еще никто не умер от жажды. Тем более, что заказчик сам виноват: если уж заключил договор о сотрудничестве с Орденом Белого Огня, мог бы подтащить портал ближе к городу.

— А если набрать высоту и прибавить газу? — предложила графиня, но узнала, что газ является экологически вредным топливом и в цивилизованном мире давно не используется.

Мире показалось, что ответ содержал интонацию раздражения. Машина сердито петляла меж холмов над разбитой дорогой, развивая немалые скорости.

— Разве по прямой не короче?

— Не пререкайся с компьютером, — сказал Собек, — лучше поспать, чем всю дорогу собачиться.

— Тебе лишь бы поспать!

Собек растянулся на сидении и закрыл глаза.

— Если в лаборатории нас встретит такой же хамливый комп, возьму палку и выбью ему язык.

За пять часов дороги графиня не сомкнула глаз. Горы и горы. Ни клочка земли. Небо тоже не лучше: тучи да тучи, ни краешка света. В форте их предупредили, чтобы не задавали вопросов о местоположении, хрональной координате, частотных характеристиках пространства, в которое попадут, потому что заказчик отдельно оплатил пункт в договоре, согласно которому подобных вопросов не прозвучит. Графиня была предупреждена, но клятв не давала. Ей и в голову не пришел бы подобный вопрос, если б не был заранее засекречен. Собек уснул, и поделиться сомнением было не с кем.

— Пылить по дороге — значит экологично, — заметила Мира. — А подняться выше и врубить форсаж — ниже нашего достоинства.

— Пыль ляжет, — объяснил компьютер, — а вредные выбросы в атмосферу отравят воздух, землю и воду.

Тон собеседника был снисходительным, но графиня, по крайней мере, узнала, что здесь есть вода.

— Если ваши ученые смогли создать такой нервный компьютер, им бы труда не составило изобрести движок, который едет быстро, не пылит и не отравляет природу.

— Зачем? — удивилась машина. — Для поселения достаточно скоростной подземки. Если б рыцари огня не изобретали проблем, открыли бы портал вблизи поселка.

— Ах, так вот ты почему такой злой! — догадалась графиня. — Тебя вынули из нафталина для того, чтобы встретить нас, а потом опять завернут в нафталин?

— Кто ж вас повезет обратно? — справедливо заметил компьютер. — Или вы не собираетесь возвращаться? Нет, у нас так не принято. Возвратиться придется.

Из всего вышесказанного графиня извлекла информацию сразу по нескольким пунктам: вероятнее всего, они на Земле, поскольку коммуникации назывались «подземными». Почти наверняка, эта цивилизация человекоподобных существ, поскольку ухитрилась передать свою лень даже компьютерной технике. Вероятно, также, что это близкая частота, потому что слово «нафталин» не вызвало удивления у машины. «Скорее всего, — решила графиня, — если не отклонение по частоте, то смещение по хроналу вперед небольшое. В противном случае ребята бы сами справились с проблемами». Она затруднялась представить, что могло озадачить людей, пробивших скоростной тоннель. Какая неприятность могла случиться, если люди, не справились сами? Графиню предупредили, что проблема носит гуманитарный характер, но подробностей задачи с игроками форта приглашающая сторона обсуждать не стала.

Поселок выскочил из-за холма неожиданно. Сначала несколько ангаров, утопленных в землю по самые крыши, потом пролетела над головой труба магистрали. Машина нырнула в котлован и встала перед высоким забором. Девушка в комбинезоне встретила их у ворот. Графиня удивилась, но кроме девушки в здании не было никого. Они пошли по пустым коридорам, поднялись в пустом лифте, который был рассчитан на подъем, как минимум, двадцати человек. Непонимание только усилилось в душе графини, но сонная физиономия Крокодила внушала спокойствие. Похоже, что люди покинули это место скоропостижно и ненадолго. Пустые рабочие места за сенсорными панелями, напоминающими чертежные доски. Пустые лаборатории и лестницы. Девушка заговорила с гостями на смотровой галерее.

— Вот, — сказала она, указав на куполообразный объект в котловане, со всех сторон окруженном бетонной стеной. — Защитная система «осьминога» дала сбой. До этого считалась самой надежной. — От купола расходилось восемь коридоров. Напротив каждого коридора в бетонной стене имелся проем. Девушка дождалась, пока гости осмотрят объект, несомненно, глубоко засекреченный; не исключено, что военный, и уж наверняка… если б не чрезвычайные обстоятельства, чужаков не подпустили бы и близко.

— Неужели нам придется туда войти? — предположила графиня и удивилась. С чего бы вдруг она испугалась пустого здания?

— Придется, — ответила девушка. — К сожалению, другого выхода нет.

— А сами-то чего же?

— Если бы мы могли, разве б стали вас беспокоить? Дело в том, что защита включилась сама собой, и теперь в лабораторию попасть невозможно.

— Тип защиты? — спросил Собек.

— Низкочастотное излучение, вызывающее панический страх.

— Защита системы Боровского, — уточнила графиня и успокоилась, потому что причины ее внезапного дискомфорта стали ясны и перестали вызывать тревогу. — Знаю такую. Мощное вы задали поле. Чувствуется даже здесь.

— В том-то и дело, — согласилась девушка. — Мы просили у рыцарей форта самых смелых людей, которые только существуют на свете. Именно людей. Понимаете… не человека система не пропустит по коридору.

— Отключить извне никак невозможно? — уточнил Собек.

— Никак. Источник питания находится там, внутри. Система должна была отключиться сама еще месяц назад, но почему-то не делает это. Надо просто войти и обесточить ее с центрального пульта. Я все объясню и покажу на схеме, как это сделать. — Девушка развернула голографический макет «осьминога» над поверхностью стола, принятого графиней за сенсорную панель. — Здесь, — объяснила она, указывая на рукава коридоров, — самое мощное поле. Внутри, в коридоре, опоясывающем лабораторию, гораздо меньше активность, вполне можно вытерпеть страх. В самой лаборатории фон практически близкий к нормальному.

Лаборатория представляла собой подземное ядро, обложенное по кругу несколькими этажами галерей. Схема была приблизительной, главное, что надлежало усвоить спасательной экспедиции — расположение лестниц и лифтов, чтобы, не мешкая, проникнуть к главному пульту, потому что связь с человеком, находящимся внутри объекта, никак невозможна. И вопросов задать будет некому.

— На пульте будет мигать панель аварийной защиты: красный квадрат. Просто положите на него ладонь, и система сама себя обесточит. Только… вы люди? — робко спросила девушка.

— Мы?.. — удивилась графиня.

— Если нет — вы можете погибнуть в туннеле. Мы просили… Форт обещал прислать человека.

— Обещал — сделаем, — ответил Собек. — Не пробовали вскрыть купол и спустить человека с воздуха?

— Каркас состоит из трех слоев сверхпрочного сплава и вакуумной оболочки, — сказала девушка. — Если нарушить ее — мы потеряем лабораторию, в которую вложено так много сил. Проще забыть о ней на тысячи лет и ждать, пока источник питания исчерпает ресурс. Только к этому сроку она морально устареет.

— А ускорить процесс разрядки?

— Источник слишком хорошо защищен.

— Значит, смельчаков в ученой среде не нашлось.

— Все, кто пробовал, убегали, не войдя в коридор. Но самое страшное, — девушка закрыла лицо руками, чтобы скрыть слезы. — Там погиб наш научный руководитель. Человек, создавший лабораторию. Он пошел дальше всех: придумал механическую тележку, которая вывезет его на обводной коридор, но умер по дороге от разрыва сердца. Только поэтому мы вынуждены были обратиться в форт.

— Вы, ученые, беспомощные как дети, — сделал вывод Собек. — Мне страшно за вас.

— Да, — согласилась графиня, глядя на заплаканную девицу, — они такие.

— Но мы… — оправдывалась девушка, — делали все, что могли.

— А сейчас будем делать то, что надо. Мне нужен гарпун с китобойного судна, крепкий канат и бутылка виски.

— Гарпун? — растерялась девушка. — Надо обратиться в музей судоходства. Подождите здесь. Я отдам распоряжение, — сказала она и исчезла, оставив графиню с Собеком одних на галерее со зловещим видом на котлован.

— Ты не пойдешь, — решила графиня. — Даже думать забудь.

— Разумеется. Кто ж тебя пьяную понесет до портала.

— Напиваться не буду.

— Будешь. Второй труп там не нужен.

— Хватит и таблетки снотворного.

— От разрыва сердца умирают даже во сне.

— Пьяные тоже умирают от разрыва сердца.

— Это не про тебя.

— Собек, я конечно пойду…

— Пойдешь, сделаешь, что они просят, и дашь постоять бутылке с жидкостью над центральным процессором… Если конечно останется жидкость. Чтобы потом твои физики считали с нее информацию.

— С виски?

— Тот, кто умеет работать с кристаллами, снимет информацию с любой дряни.

— За такие вещи можно получить по шее.

— Просто поставишь бутылку, чтобы не мешала. Здесь работают с шаровыми молниями, а там, откуда ты пришла, их только боятся.

— Разве они сказали, над чем работают?

— Вакуумные оболочки — классический уловитель плазмы.

— Я не краду у несчастных людей, Крокодил. Даже информацию.

— Однажды тебе придется вернуться в мир, где ты была запуганной девочкой. Тогда спроси себя, что ты сделала, для того, чтоб не бояться жить?

— Никуда я возвращаться не собираюсь.

— Однажды вернешься или мне самому придется выставить тебя из форта.

— За что?

— Может быть, ты актриса, только я не зритель на представлении. Не надо мне фальшивого оптимизма.

— Давай, ты не будешь совать свой проницательный нос в мою жизнь.

— Мне все равно, по кому ты страдаешь. По крошке или по физику. Может быть, Зуб давно не навещал тебя в форте… Просто возьми бутылку и поставь на процессор.

— Аморальный ты тип, Крокодил.

— Я воин. Мое дело защищать. Мораль — не моя стихия.

Два добрых молодца в защитных костюмах подкатили гарпун к выходу из бетонного бункера и сняли чехол, чтобы Собек оценил аппарат. Огромный и страшный, до блеска начищенный, гарпун был похож на пулю с натянутой тетивой. Моток веревки и бутылку виски вручили экспедиции перед выходом в мертвую зону котлована. Вручили, развернулись, ушли. Графиня сделала глоток, чтобы оценить напиток. Пока Собек разматывал веревку и закреплял ее на гарпуне, Мира успела осушить половину бутылки, и все происходящее перестало казаться серьезной работой.

— Отойди, — Собек отодвинул ее сиятельство от механизма и толстая стрела со свистом разрезая воздух ушла в коридор и вонзилась в стену внешней галереи. Катушку с веревкой едва не сорвало с опоры. Лафет подпрыгнул и стукнулся о бетон. Облако пыли взмыло вверх. — Вошел, — отметил Крокодил и потянул за веревку. — Не потерял сноровки старый рыбак. Может и мне вернуться с тобой, наняться на траулер?

— Прекрати меня заводить! — рассердилась графиня.

— Чего заводишься? Понимаешь, что я прав? Ложись на чехол, я тебя привяжу.

— Мне некуда возвращаться из форта, а ты… наймись хоть на авианосец. Наверно, там палубу драить некому. А лучше предложи свои услуги дайверам, собирать за чайниками утопленный инвентарь. Все акулы выпрыгнут на берег от страха, когда увидят тебя.

— Помнишь, как развязывать узел?

— Я что, кому-то мешаю жить? На мое место в форте объявлен конкурс?

— Претенденты найдутся.

— Мне некуда возвращаться, и ты прекрасно знаешь об этом.

— Знаю, — согласился Собек, связывая графиню веревкой, — осталось только сказать об этом хинее, что за тобой повадилась.

— Хинее? — графиня вскочила с чехла. — Я к этой теме никакого отношения не имею!

— Тема как раз таки ясная, — ответил Собек. — Либо ты вернешься к физикам, либо она разнесет вдребезги форт.

— Крокодил!

— Готова? — бутылка виски с треском влезла в карман. — Держись!

Трос потянул ее вверх. Тоннель налетел внезапно. Графиня успела забыть, за какой конец веревки тянуть, чтобы узел легко развязался, и за какой ни в коем случае не тянуть.

— Собек! — крикнула она. Сердце заколотилось. — Надо было выпить все… — решила графиня, но страха не испытала. Ей стало обидно, что сердце может разорваться просто так, потому что ее беспомощный организм чует флюиды опасности, которой не существует. Графине стало противно, потому что ее обманули: никакого излучения в коридоре нет. Здесь самый настоящий оголенный, ничем не прикрытый ускоритель времени. Она почувствовала, как кровь понеслась по жилам. Тело бросило в жар, затем в озноб. Мощный ком адреналина, выброшенный организмом, почему-то застрял на уровне глотки, перекрыв кислород. Мира пересчитала ребрами все неровности пола, и готова был потерять сознание. Канат тащил и тащил ее вверх, пока не стукнул о твердый предмет. Что-то перевернулось, задергалось, застрекотало графине в ухо, и кровь отхлынула от головы.

Несколько минут Мира просто лежала на холодном полу, ждала, пока восстановится дыхание. Стрекотание не утихло. Мигающий свет, запах гари пополам с мертвечиной, и непроходимая духота напомнили ей салон разбитого самолета. Обгорелые вмятины пунктиром простирались по потолку коридора. Натянутые веревки терялись в черном тоннеле, в конце которого виднелось неровное пятно света. Мерцающее и расплавленное духотой, как все вокруг. Графиня освободилась от узла, сбросила с себя куртку и вытерла пот со лба, но куртка была мокрой насквозь. Вся одежда на ней оказалась мокрой. Руки тряслись, ноги отказывались гнуться в коленях.

— Что это? — удивилась она, отпихнув от себя стрекочущий агрегат, и заметила мертвого старика, привязанного к тележке, которая все еще шевелила моторчиком. Рот старика был раскрыт, словно перед смертью ему не хватило воздуха. В мигающем свете графине казалось, что человек еще дышит, но он был холоден, как кусок ветчины, а голова графини трещала от боли. — Извини… — сказала она покойнику, и поднялась, опираясь на стенку, — если зашибла. Нечего было лежать на дороге. И с защитой мудрить… тоже не стоило.

На главный пульт графиня шла по наитию. Она забыла все ориентиры. А даже если бы вспомнила… в неестественном свете аварийных мигалок спуталось все. Графиня шла по черной полосе пожара к центральной лестнице и поднималась вслепую, потому что просто закрыла глаза. Еще немного и она решила, что может ослепнуть. Еще немного и она оглохла от непрерывного, ритмичного свиста. Но, оглохнув, чувствовала звук каждой клеткой своего организма и шла туда, куда вели ноги.

Темный, слепой переход к главному пульту графиня узнала по железной двери, единственной на этаже. На ощупь прошла коридор и остановилась перед прозрачной стеной — окном внутрь гигантского, круглого железного ядра с торчащими закопченными электродами. За ее спиной полукругом располагался потухший пульт управления, на котором мигала одна панель: красный аварийный квадрат.

Мира положила на квадрат ладонь, но мерцание не прекратилось, ритмичный звон сирены не утих, а на темном мониторе пульта появилась надпись: «Только человек может отключить защиту «Осьминога».

Сначала графиня решила, что не понимает язык. Что фантазия рисует ей издевательские символы. Она не убрала руки с квадрата в надежде, что система одумается и поймет, что перед нею не марсианка. Но надпись оторвалась от плоскости монитора и приблизилась к ее глазам.

— Всё! — решила графиня. — Пора бросать пить. Ну, держись… — предупредила она. Вышла на галерею, спустилась на этаж и взялась за тележку с покойным профессором. — Ну, погоди, — пригрозила системе графиня, волоча груз наверх. Тележка стрекотала, упираясь колесиками, не хотела лезть в лифт, но графиня уперлась еще сильнее и втащила ее в кабину. — Господи! — молилась она. — Лишь бы эта колымага сработала. Лифт поднялся на этаж, не закрывая дверей. Мира выкатила тело профессора в коридор, дотащила до центрального пульта и разжала окоченевшую ладонь, чтобы приложить к квадрату.

— «Только человек может отключить защиту «Осьминога», — напомнила машина.

— А это кто?

— «Это — мертвец».

— Так… — Мира оставила в покое тело профессора и еще раз уперлась в квадрат ладонью.

— «Только человек может отключить защиту…»

— А я кто?

— «Ты — персонаж».

— А если кувалдой по монитору? — рассердилась графиня. Она открутила деревянную рукоятку от тележки профессора и угрожающе склонилась над пультом. — Еще раз… Кто я такая? — повторила она, но деревянная палка вдруг вспыхнула у нее в руках. Помещение наполнилось светом, и тень графини черной кляксой легла на панель. Даже ядовито красный квадрат померк в потоке света.

Мира обернулась и увидела шар размером с баскетбольный мяч. Плазма циркулировала внутри вихревыми потоками. Электрический треск закладывал уши. Графиня поняла, что слепнет, но не могла оторваться от зрелища. «Закрою глаза — мне конец, — почему-то решила графиня. — Пока на него смотрю — не посмеет…»

Откуда эта мысль вдруг появилась в ее голове, графиня не понимала. Может, что-то подобное говорил ей Натан Валерьянович, когда описывал загадочные свойства молний, может быть, она сама попадала в похожие ситуации. «Поговори с ней, — советовал внутренний голос. Некоторые молнии, согласно теории Боровского, могут обладать интеллектом. По крайней мере, проявлять признаки такового. Хотя никем не доказано, что это разумные существа. Покажи ей, что ты — тоже существо разумное, потому что шаровые молнии, возможно, знают о людях меньше, чем люди о них».

— Что ты хочешь? — спросила графиня. — Ты думала, что я пульт разобью? Дура! Помоги мне его отключить, и я уйду. Ты знаешь, как это сделать?

Плазменный шар качнулся в воздухе и поплыл вперед.

«Только не убегать, — приказал графине внутренний голос. — Медленно уходить, только не бегать и не пугаться. Главное — не пугаться. Дай ей понять, что ты умнее. Ты знаешь, она может испепелить тебя одним ударом, но она не знает, что можешь сделать с ней ты».

— Эй, подруга… — обратилась графиня к молнии и присела, в надежде, что шар подбирается к пульту, а не к ее голове. Но молния опустилась. Графиня попятилась к черному коридору. Молния медленно поплыла за ней, подождала, когда ее сиятельство дойдет до двери и прикоснется к ручке…

Мира отдернула руку от раскаленной железки.

— Интеллект сварочного аппарата, — сказала она, — не больше. Ты со стройки сбежала, подруга? — Молния вплыла в коридор и графине показалось, что она увеличилась в габаритах. Черные стены словно раздвинулись, округлились, сажа посыпалась с потолка. — С тобой непочтительно обращались? Тебе не присвоили квалификацию мастера? Может, работяги не наливали тебе водки в обеденный перерыв? Хочешь? — она достала из-за пазухи бутылку виски и отвинтила крышку. — Выпьешь со мной? Давай… полегчает. Ну, иди… угощайся. — Молния замерла на середине дороги. — Нет, нюхать не дам, — графиня закрыла ладонью горлышко и сделала шаг вперед. Молния попятилась. — Давай, чего ты? Выпьем, закусим, о жизни поговорим. Не доверяешь? Правильно делаешь. — Молния вышла из коридора. Графиня вышла следом за молнией. — Короче… слушай, что я тебе предлагаю, и делай выводы. Много интеллекта для этого не потребуется, потому что у нас всего два варианта. Или мы сейчас сделаем маленький взрыв «сверхновой» и нас похоронят в одной могиле, или ты позволишь мне выключить защиту, а я сделаю вид, что тебя не видела. Все остальное — не мое собачье дело. Так какое решение мы примем? Мне все равно. Я персонаж. Сколько раз сдохну, столько раз оживу. Ты знаешь, что такое персонаж? — Мира сделала еще один шаг к молнии с бутылкой виски на вытянутой руке, и та шарахнулась от нее под потолок. — Сгинь туда, — графиня указала в черный туннель. — Быстро, чтоб духу твоего здесь не было. Три секунды чтобы спрятаться. Через три с половиной мое терпение лопнет, — графиня топнула ногой, и огненный шар с шипением прошил насквозь коридор, оставив дыру в закрытой железной двери.

Когда красный квадрат погас, Мира опустилась на пол. У нее не было сил стоять на ногах. Тело еще по привычке содрогалось от звука сирены, но вокруг была тишина. Потом появился свет, ровный и мягкий, словно ее внезапно достали из ада. Заиграла музыка. Появились люди, и зачем-то стали брать ее за руки.

— У тебя ожог на ладони, — услышала она Крокодила. — Пузырь размером с теннисный мяч. Нет, она не поняла, — сказал Собек человеку, который мазал ей руки лекарством. — Дай им наложить повязку. Нет, она не даст… Ничего не соображает.

— Крокодил, — прошептала графиня, — огненные хинеи тоже бывают. Только не говори, что из-за меня.

Задумчивый Оскар сидел на песке и рассматривал волны, набегающие на пляж. Время от времени он набирал телефонный номер, но слышал гудки и снова смотрел на волны. Колодец с крышкой продолжал торчать из песка. Иногда молодой человек приближался к колодцу и подолгу смотрел на объект. «Начнется сезон, — думал человек, — придется выкопать его и куда-нибудь деть. Похоже, надо будет пригнать на пляж грузовик, иначе ее не поднять. В противном случае сюда приедут уфологи. М…да, — рассудил он, — от уфологов добра не жди. Там, где уфологи — нормальному человеку нечем заняться».

Телефон зазвонил в его руке сам.

— Да, Даниель, — сказал Оскар. — Да, это я нагружаю тебе мобильник. Мне надо знать, как давно ты заглядывал в шкаф? Ну и что, что заперт на ключ? Спустись, загляни. Если вернется серенький с красоткой Эльзой… Ты уверен, что он пустой? Меня не интересуют твои пикантные отношения с гуманоидом. Я сказал, почему должен его вернуть? Не забыл разговор? Что за кот? Нет, кота зовут не Гвидо, а Мартин… и в том, что он спит на твоей голове — сам виноват, приучил. Хорошо, Даниель, я заберу кота и куда-нибудь дену… А что ты от меня хочешь? Чтоб я оставил серенького в покое? Нет, я не оставлю его в покое…

Оскар прервал разговор, потому что заметил девицу, стоящую за его спиной. Он не сразу узнал Тати. Роскошные волосы были спрятаны под косынкой, бесцветные ресницы опущены, на щеках рдел румянец, но юбка не стала длиннее ни на полсантиметра даже на прохладном ветре, дующем с моря.

— А у тебя опять вода в ведре прыгает, — сказала девушка.

— Какая вода?

— Та, что стоит на подоконнике. Закручивается вверх, как торнадо, и плюется в окно. Что ты в нее положил?

— Я, кажется, запретил тебе шляться по чердаку.

— Я не ходила туда. Фред ходил. Ты брал его инструменты и не отдал.

— Ну, да… — вспомнил Оскар, — брал.

— А Артур уехал в Сибирь, — продолжила Тати. — Сказал, что купит вездеход и непромокаемые палатки…

— Машину Фреду вернула?

— Подарила Артуру. Надо же ему на чем-то до Сибири доехать. Он взял зажигалку, корону с красным камушком и дневник. Сказал тебе спасибо за то, что принес одежду и уехал. Еще он сказал, что на карточке слишком много. Ты наверно ошибся, потому что его машина была с мятым кузовом, она не могла так дорого стоить. Артур сказал, что вернет тебе все, что останется, когда выручит товарищей из беды. Можно? — спросила Тати, усаживаясь рядом.

Оскар тяжко вздохнул.

— Кто тебе разрешил дарить чужие вещи? Фред тебе разрешил? Таня, ты не ребенок, пора контролировать свои поступки. Хотя бы контролировать, я не требую, чтобы ты за них отвечала, потому что тебе это пока не по силам. Но хотя бы соображай, что творишь. Что если я возьму твой катер и подарю без спроса, кому захочу?

— Возьми, — разрешила Тати. — Хочешь, я его тебе подарю?

— Зачем пришла? Только не говори, что шла мимо и случайно увидела.

— Я искала тебя с утра. Ты опять не пришел ночевать, и я волновалась.

— Все?

— Нет.

— Что еще?

— Тут такая интрига, — сообщила Тати. — Мне через неделю восемнадцать исполнится. Ты не рад? Через неделю я буду сама за себя отвечать.

— Посмотри сюда, что ты видишь? — Оскар указал на горло чернильницы.

— Пляж, — ответила девушка.

— А еще?

— Небо вижу. Облака. Может быть, гроза к ночи будет. Пойдем домой?..

— Внимательнее смотри, что у тебя перед носом.

— Труба.

— Почему ты думаешь, что это труба?

— Я не думаю, а знаю. Это вентиляция. Там прятались сектанты. Заживо себя замуровали и много дней сидели без воды и еды. А потом подъехала цистерна с аэропорта и слила туда отработанное масло от самолетов.

— И вся интрига?

— Конечно.

— Масло от самолетов…

— Ну, я не знаю, может не масло, может что-то еще, но цистерна ехала из аэропорта.

Татьяна на цыпочках приблизилась к объекту и заглянула под крышку.

— Ой, ну и гадость. Пахнет точно, как на твоем чердаке. Скоро ты задохнешься.

— Что? — не расслышал Оскар.

— Если б твоя жена любила тебя по настоящему, не отпустила бы сюда одного.

— Я не собираюсь обсуждать с тобой это.

— Почему ты думаешь, что нам вдвоем будет плохо?

— Хватит! Я тебе уже все сказал.

— Но почему?

— Таня! Если не прекратишь, я позвоню твоим родителям и расскажу, где ты прячешься.

— А я всем расскажу, что ты ходил на маяк и ловил какую-то лодку.

— Вот, трепло!

— Оскар, тебя в тюрьму не посадят? Если тебе нужна лодка…

— Нет, не нужна.

— Но я же знаю, что нужна, — настаивала Тати. — Даже догадываюсь для чего. Ты ищешь Эльзу и серого гуманоида. Ладно, я уйду, не смотри на меня так. Я уйду прямо сейчас, только… может, тебе будет интересно. Даниель не знает, где они, а я знаю.

— Что ты сказала?

— Ты ведь Даниелю звонил?

— Тебе известно, где гуманоид?

Тати одернула юбочку и снисходительно улыбнулась.

— Ой, не смеши меня! Всем известно, что это кукла.

— Кто кукла?

— Гуманоид ненастоящий. Или ты думаешь, он живой? Как ты наивен. Пойдем домой, Фред тебе все расскажет.

— А ну, поди сюда! — Оскар поднялся, но Татьяна ловко увернулась и побежала к дороге. Еще и рассмеялась, видя растерянность товарища.

— Идем домой, — настаивала она, но Оскар, оценив ее вызывающее поведение, снова сел на песок.

— Катись! — сказал он.

— Ну, Оскар! — крикнула девушка. — Я без тебя не пойду.

— Катись к черту! — напутствовал ее молодой человек.

— Не веришь — спроси у Фреда!

— Дурдом на колесах… Сказал, убирайся отсюда! Тебя по-русски послать?

Оскар дождался сумерек, сидя на пляжном песке, убедился, что чернильное горло никуда не делось, и еще раз подошел к объекту. «Желчь летающего дракона, настоенная на душах еретиков», — вспомнил он рецепт чернил, найденный в Книге Эккура, снял крышку, свесился вниз, и увидел на поверхности светлый предмет. Сначала он решил, что Татьяна обронила что-то и не смогла дотянуться, но предмет резво дернулся от его руки. Молодой человек вгляделся в черноту. Что-то живое металось от стены к стене. Он свесился внутрь и чуть не провалился сам, пока ловил это. Тяжелый и скользкий предмет в его руках напоминал модель яхты с поднятым парусом.

— Черт меня подери, — сказал он, — «Рафинад»!

Маленький «Рафинадик» был удивительно похож на свой прототип. Те же окошечки, те же белоснежные ступеньки на верхнюю палубу, еще не залитые черными лужами. Оскар не был уверен на сто процентов… если б в чернильнице плавал родной, до боли знакомый «Гибралтар», можно было бы сказать точно. Только сердце подсказывало ему — это абсолютная, уменьшенная и вероятно недешевая копия яхты, за которой он охотился все это время. — Кто ж надо мной издевается? — спросил у модели Оскар и легонько встряхнул изделие. — Крошечные винтики задергались на чумазом корпусе. — Добро пожаловать на борт, мосье Шутов! — сказал себе он и пошел к морю, чтобы отмыть от чернил этот странный объект, но едва только яхта коснулась килем воды, как тут же задала стрекоча и скоро скрылась за волнами.

— Ах, ты!.. — напутствовал ее молодой человек. — Подумать только, какая зараза!

До родного чердака Оскар Шутов добрался утром и с порога наткнулся на Фреда. Мужчина не спал в ранний час по своему обыкновению, раскидав конечности на полу, не пил пива, не беседовал по телефону. Фред дожидался Оскара и не находил себе места.

— Наконец-то! — воскликнул он. — Вернулся! Смотри, — он достал из кармана пляжную фотографию счастливых молодых людей в компании гуманоида. — Эту куклу ты ищешь? Что ж ты не сказал, что тебя интересует девчонка с куклой? Я знаю, где они промышляют. Сотня за снимок — это как тебе? Нужна — найдем. — В одном из персонажей на фотографии Оскар узнал Фреда. — Девчонка играет на дудочке космическую музыку, — пояснил он, — а кукла стоит рядом для антуража. Некоторые личности утверждают, что это чучело настоящего пришельца, но я не верю. Подумай сам, если б это было реальное чучело, кто бы дал его по пляжам таскать? Где логика?

— Нет логики, — согласился физик. — Фред, я наверно должен перед тобой извиниться…

— За Татьяну-то? Брось! Эта дура влюбится в каждого, кто не захочет с ней переспать.

— Нет, за Артура. Если скажешь, сколько стоит твоя машина, я заплачу. Не сейчас, но…

— Брось! — Фред хлопнул товарища по плечу. — Плюнь и забудь. Я сам не знал, как избавиться от чертовой рухляди. И бросить жалко и не продать. Укатил и ладно. Я другую купил. Слушай, парень, если тебя интересует Эльза, собирайся, поехали.

— Куда?

— Увидишь.

Оскар не стал собираться в дорогу. Он просто развернулся, не дойдя до арендованного чердака, и последовал за Фредом к его новой машине, припаркованной на тротуаре, прямо у столика кафе, к большому раздражению хозяина заведения. Оскар не помнил дороги, не знал, как называется приморский городок, куда повез его Фред, не слушал болтовню. Он думал только о том, как отвязаться от компании этих милых людей, чтоб не обидеть их и не притащить в роман пару-тройку лишних героев, которые только мутят воду и сбивают с толку тех, на ком должен держаться сюжет.

— Если с ней переспать — думаешь, отстанет? — спросил он знающего товарища, чем вверг его в размышления.

— Насчет тебя… никаких гарантий, — ответил Фред, — уж больно долго она за тобой увивается. Как бы не случилось наоборот.

— Вот и я о том же.

— Сразу надо было ее… Сейчас уже сам думай, надо оно тебе или нет. Вдруг понравится. У этой телки особое хобби. Она коллекционирует интересных мужчин. И коллекция эта уже достаточно велика. Но ты, безусловно, будешь украшением, потому что таких необычных мужиков, как ты, Тати не встречала и больше не встретит. Ты такой уникум в единственном экземпляре.

— А что во мне необычно? — удивился Оскар.

— Как что? Девка за ним ухаживает, кормит, его, терпит его, на шею вешается и ничего не требует, а этот… сидит один на пляже день и ночь, хоть бы что.

— М…да, — согласился Оскар. — Действительно уникум. Просто редкостная свинья.

Глава 9

Городишко, название которого Оскар не посчитал нужным узнать, громоздился над морем на плоской скале. Фред до темноты петлял по улочкам, останавливаясь у каждого притона, расспрашивая постояльцев гостиниц и посетителей баров. Когда удалось напасть на след девицы, уже темнело. Оскар придремал в машине, а когда проснулся, звезды светили ярче уличных фонарей.

— Она поселилась в апартаментах, — сказал Фред. — Я знаю, где это. Скоро приедем.

По дороге Фред заблудился, как следует. Оскар успел еще раз вздремнуть и проснуться в Америке. Ему показалось, что Фред случайно наскочил на портал и вынырнул на дороге близ Бостона, у одноэтажной ночлежки, примыкающей к заправке и ресторану. К «декорации», характерной для Америки и нехарактерной для юга Европы. Оскар решил, что больше не должен спать, потому что в следующий раз, когда он проснется, совсем перестанет ориентироваться на Земле.

Товарищи взошли на крылечко апартамента за номером пять и вежливо постучали в дверь. Как и предполагалось, им никто не ответил. Оскар обошел строение, заглянул в окно. Штора плотно облегала стекла, зато рама шаталась и еле держалась на петлях.

— Отвертка есть? — спросил он Фреда.

Аккуратно и бесшумно рама была снята с петель и поставлена на траву. Никто не выглянул из соседних окон. Постояльцы в этом заведении были редкостью. Если бы не вывеска ресторана, можно было решить, что здесь никто не живет. Оскар влез в окно. На кровати валялась одежда из гардероба бабушки Серафимы. Он нашел на столе объедки шоколадного торта, таракана, сдохшего от голода в микроволновке, которой не пользовались со дня заселения. Он вдохнул запах не стираного белья и решил не ставить раму на место, пока помещение не проветрится. Тумбочка у кровати была доверху набита мелкими купюрами, смятыми и скрученными, как конфетные фантики. Под подушкой лежала недоеденная коробка трюфелей, которую одна девица, очевидно, прятала от другой. В тесной душевой не нашлось ни шампуня, ни мыла. Этот участок квартиры использовался постоялицами реже, чем микроволновая печь.

— Устроим засаду? — спросил Фред. — Или подъедем на площадь, где она концерты дает? — Фред оставил в холодильнике пиво и ужаснулся количеству шоколадок и леденцов, припрятанных там. Лакомства валялись комом, прилипшие к тряпкам, присохшие к грязным носкам. Вероятно, Элис путала холодильник со стиральной машиной. Тут же Фред нашел вызывающе вульгарный парик, покрашенный губной помадой. — Вот дерьмо! — сказал он. — Даже Татьяна не доводит дом до такого свинарника. Здесь вообще-то дежурит кто-нибудь по номерам? Поедем в город, пока я не поругался с прислугой, поищем там твою Эльзу.

В этот раз Фред безошибочно вышел на цель. На главной площади городка, напротив гостиницы, работал фонтан. У фонтана стояла толпа зевак, опоясанных чехлами фотоаппаратов и камер. Щелкали вспышки, жидкие всплески аплодисментов наводили на мысль, что на бордюре фонтана творится зрелище. Приятели услышали звуки дудки издалека. Это была жуткая музыка, от которой холод пробирал до костей. Низкая, тягучая, похожая на утробное урчание дракона, пообедавшего человеческим мясом. Вибрация шла по камню брусчатки и достигала позвоночного нерва раньше, чем уха.

Оскар протиснулся сквозь толпу. У парапета действительно стоял гуманоид, застывший в позе витринного манекена, точь-в-точь, как завалившаяся на бок голая кукла в новом офисе Даниеля. Гуманоид в точности передал ее нелепую позу с раскинутыми руками. В таких деталях, что Оскар не сразу узнал знакомую глазастую рожицу. У гуманоида дернулось веко и пальчик на правой руке, но никто из зрителей не заметил.

— Браво! — сказал Оскар, хлопнул в ладоши и музыка прекратилась. Он заметил на тротуаре девушку с длинными волосами. Дудка выпала из ее губ. Испуганные глаза показались из-под козырька бейсболки. — Гутен морген, — поздоровался с девушкой Оскар. — Все, красота моя, концерт окончен! На поклон и за кулисы шагом марш!

— Ой, — сказала Элис и исчезла.

Оскар глазом моргнуть не успел, как девица шустрой змейкой проползла под ногами зевак, а когда он, расталкивая публику, пустился за ней, беглянки и след простыл. У фонтана осталась стоять «кукла пришельца» в причудливой позе. У куклы еще раз дернулось веко. Публика, наслушавшись космической музыки, с интересом наблюдала за Оскаром. Все хотели узнать, как будут развиваться события.

— Гутен морген и тебе, красота моя неземная, — обратился Оскар к пришельцу и глаза гуманоида остекленели от ужаса. На Ниночке было напялено платье в горошек, в котором молодая Серафима ходила в клуб на колхозные танцы под баян строить глазки лесорубам и трактористам. Все как положено: рукавчик фонариком, поясок на пуговке, строгий лиф, идиотски напяленный на плоский торс «манекена». С тех пор платьице Серафимы хорошо потерлось, и было ушито по всем фронтам. Хватило даже выкроить косыночку, которая скрывала лысину новой хозяйки. Ниночка застыла на камнях босиком. Оскару казалось, что внутри пришельца все дрожит и звенит от страха. От этого звона, как от космической музыки, вибрация шла по телу. — Ну? — спросил он пришельца. — Обниматься будем или так поздороваемся? Может, поцелуемся по поводу встречи? — Стеклянные глаза гуманоида выпучились, но ни один мускул не дрогнул на бледном личике. Только вдруг толпа ахнула и отпрянула. Ниночкина рука согнулась в локте и полезла в карман платьица. Народ загудел. Впечатлительные граждане кинулись убегать. Сообразительные — защелкали вспышками фотоаппаратов. Гуманоид вынул из кармашка бархатную коробочку, протянул ее Оскару и умоляюще поглядел в глаза.

— Джентльмены денег не берут. Была у меня иллюзия, что ты одумаешься и поумнеешь. Исчезла иллюзия. Что с тобой сделать, чтоб до тебя дошло? Скажи мне, существо лупоглазое, как мне уговорить тебя убраться домой по-хорошему? Уж очень не хочется с тобой по-плохому. В глубине души я все-таки человек гуманный, но ты не оставляешь мне выбора. Понимаешь, ты, дура, что человек, лишенный выбора, может впасть в крайность! — рассердился Оскар и слегка приподнял пришельца за воротничок. Толпа загудела больше прежнего. Вспышки погасли. От зрителей осталось несколько сумасбродных авантюристов, отступивших от места события на безопасное расстояние. Гуманоид продолжал стоять неподвижно, с протянутой коробочкой в руке. Оскар продолжал воспитывать гуманоида. Когда он огляделся, народу на площади не было вовсе. Все попрятались за клумбы и за скамейки. Исчез даже Фред.

— Идем, — сказал молодой человек, но Ниночка спрятала коробку в карман и снова застыла в позе.

Оскар не стал дожидаться понимания от сестры по разуму, взял ее на руки и понес. За каждой колонной, за каждым прилавком, закрытым на ночь, за каждым деревом и кустом сидело по кучке туристов, провожающих его настороженным взглядом.

— Куда ты это?.. — спросил Фред, неизвестно откуда возникший у Оскара за спиной. — Ты это понес мне в машину? Зачем? Эй, Оскар… Брось. Не трогай. Мало ли, может на них зараза…

— Помоги открыть дверь, — попросил товарища Оскар.

— Может, лучше в багажник?

— Делай, что говорят.

— Оскар… — Фред отступил на шаг, распахивая заднюю дверь салона. — Оно что, в самом деле, живое? Или там встроенный механизм?

Физик с усмешкой взглянул на Фреда. Ниночка тоже повернула голову в сторону хозяина машины. Фред шарахнулся в сторону. Ему стало неловко за свое поведение, но ноги молодого здорового мужика окаменели от страха. Следом за ногами окаменели и руки.

— Давай ключи, — предложил Оскар. — Я отвезу ее, потом вернусь за тобой.

— Погоди… — попросил напуганный человек, преодолевая приступ удушья. — Я отойду на минутку, покурю, о-кей? Подождешь? Ничего? Только одну минутку…

— Садись, я поведу. По дороге покуришь.

— Можешь это чем-то прикрыть? Что-то… хреново мне, понимаешь? И не держи это в руках, отпусти, я прошу тебя, положи ее на сидение!

— Садись в машину, Фред. Доедем до гостиницы, и я положу «это» в шкаф, о-кей?

Фред немедленно заполнил салон дымовой завесой и Оскар, который и так не очень помнил дорогу, совсем потерял ориентир.

— Я это… — нервничал Фред, — сейчас пройдет. Бывает. Черт, как неудобно! Никогда не думал, что окажусь ксенофобом. С детства с неграми дружил — все нормально, а тут…

— И тут все нормально, — успокаивал его Оскар. — Где повернуть?

— Все дороги ведут к шоссе. Добавь газу. Ой… как неудобно получилось… вот дерьмо!

— Перестань. С каждым бывает.

— Ты тоже обалдел, когда увидел это впервые?..

— Фред…

— Что?

— Ты достал. Смотри, правильно еду или нет?

— А, черт его знает! Лучше ты мне скажи, они как? Не опасны для человека?

— В каком смысле?

— В смысле агрессии. Не знаешь, чего от них ожидать.

— Ты же фотографировался с ней в обнимку.

— Но я же думал, муляж! — воскликнул Фред. Он набрался храбрости обернуться. Внимательные, крупные Ниночкины глаза встретили его настороженно. — Вот, бред! — Фред полез за второй сигаретой. — Откуда я знаю, живые они или нет. Мне сказали выложить стольник. Мы с ребятами скинулись и выложили стольник твоей Элис. А она? Девчонка — человек? Или кто?

— Или кто… — улыбнулся Оскар. — А я кто, по-твоему? Мы все с одной планеты сюда прилетели. — Бледная физиономия Фреда стала почти прозрачной. — Шучу я, шучу, — рассмеялся Оскар, но его товарищ надолго умолк. Оскар опасался, что он кинется прочь из машины при первой же остановке, но Фред надежно взял себя в руки, стойко держался до гостиницы и лишь, выходя из автомобиля, косо посмотрел на товарища. — Ты больше так не шути, — сказал он. — Я таких шуток не понимаю.

— Возвращайся домой, — сказал Оскар, отдавая ключи.

— Куда?

— Куда хочешь.

— А ты?

— Не волнуйся. За нами прилетит тарелка.

— Пошел ты!.. — обиделся Фред. Сел в машину и дал по газам. Оскар только успел засунуть пришельца в окно, как машина, описав круг, вернулась в исходную точку. — Я тебя подожду на стоянке, ладно?

— Купи мочалку и мыло.

— Какую мочалку и мыло?

— Любую, какие найдешь, — ответил Оскар и задернул штору.

Машина умчалась. Оскар включил свет в душевой, отвернул кран и удивился, что в убогом мотеле есть горячая вода. Не то, чтоб слишком горячая, еле-еле теплая, но вполне приемлемая для инопланетного организма.

— Иди сюда, — приказал он Ниночке, и та подчинилась, как некогда подчинялась бабушке Серафиме, которая грела на печке тазы с водой, и ставила ее в детскую ванночку за кухонной занавеской.

Бедная женщина так и не сделала в доме душ, а водопроводом пользовалась только для поливки участка. Она считала, что водопроводной водой нормальному человеку мыться вредно и приучила к этой мысли девиц.

— Снимай наряд, становись под душ. Я тебя такую грязнулю в машине не повезу. — Ниночка сняла платье и встала под душ. Оскар разыскал полотенце, не тронутое со дня заселения, и повесил на двери.

— Эй, Оскар! — услышал он. Фред выложил на подоконник кусочек мыла. — Мочалки не будет. Магазин закрыт. А это я у соседки выпросил. Подойдет?

— Подойдет.

Оскар вернулся к гуманоиду, стоящему под струей воды, и взял косынку вместо мочалки.

— Вот же свинья, — приговаривал он, намыливая худенькое серое тельце. — Надо же быть такой хрюшкой. Ты хоть раз принимала душ, с тех пор как сбежала с яхты? Самой не противно? Воняет, как стадо бомжей. Что, воды в номере нет? Или не догадаться было? Машину Фреда после тебя не проветрить. Новая машина была, между прочим.

— Эй, Оскар, — Фред проник в комнату и осторожно заглянул в душевую. — Там вернулась девочка эта… Эльза. Сидит на ступеньках. Кажется, ключ потеряла.

— Тащи сюда. Еще одна бомжиха…

— Ее ты тоже мыть будешь?

— А что прикажешь делать? Задохнуться от вони? Той я еще и вшей травить буду. Тащи.

— Ну, я ей, конечно, скажу, только она не понимает ни по-английски, ни по-французски. Ты ей по-русски скажи.

— Бери за гриву и веди сюда, — сказал Оскар Фреду. — Боже, какой политес! Не люди, а княжеские отпрыски! — он закатал рукава, обвязался полотенцем, чтоб не промокнуть и захлопнул дверь душевой перед носом у Фреда.

Искупав гуманоида, Оскар завернул его в полотенце и отнес на кровать. Ни Фреда, ни Элис не было видно. Он вылез в окно, обошел постройку и застал на крылечке обоих. Фред что-то объяснял девице по-французски. Элис не стремилась в душ, но с удовольствием слушала Фреда. Слушала, словно понимала, даже кивала головой. Без лишних предисловий Оскар взял Элис за руку и повел мыться.

— Еще одна вшивая свинья, — ворчал он. — Как не стыдно? Девица все-таки! Сама помоешься или мне… оказать тебе банную услугу?

Фред с хитрой улыбкой последовал за ними и притаился в комнате. Он присел на кровать и только представлял себе, что творится за стенкою душа. Оттуда доносились визги и плеск воды, то Оскар ругал девицу на непонятном русском, то девица пищала что-то в ответ. Фред сам не заметил, как фантазия разыгралась. Он уже успокоился и улыбался сам себе, сидя в темноте на кровати. Процедура затягивалась. Воображение рисовало пикантные сцены. Раздираемый любопытством Фред встал на кровати, чтоб заглянуть в запотевшее окошко под потолком, но наступил на что-то живое. Что-то шевельнулось под ним, зашипело. В темноте мелькнули огромные очи пришельца. От испуга Фред взвился торпедой под потолок, заметался по комнате, выбросился в окно и в мгновение ока скрылся за поворотом.

Когда Оскар выглянул во двор, его товарищ уже был пьян. Он сидел посреди газона, курил одну за другой, шеренга пустых пивных банок стояла почетным караулом.

— Оскар… — сказал пьяный Фред, завидев человека в окне. — Либо ты ее заверни в одеяло, либо я поеду в багажнике. В любом случае, за рулем будешь ты, о-кей?

— Страх человеческий не взрослеет вместе с тобой, Человек, — сказал Валех. — С рождения и до смерти ты боишься одной и той же «бабы-яги». Сначала из темного чулана на тебя глядит домовая нечисть. Потом пришелец рассматривает из иллюминатора корабля. Почему каждый раз, Человек, когда тебе страшно, приходит кто-то из тьмы, почему ты не хочешь понять, что тебя уничтожит то же, что породило: необъятная Вселенная внутри тебя, в которой ты счастливо жил и не думал о том, что будет.

— Человек боится всего, что вторгается на территорию его Вселенной. Боится потому, что не знает ее границ.

— Твоя Вселенная пуста, Человек. Это черная дыра, которая всасывает в себя пустоту. Надутая, холодная пропасть, которой нечего терять, кроме страха.

— Тогда откуда, мой Ангел, во Вселенной, которой нечего терять, поселяется страх?

— От жадности твоей, Человек, не желающий поделиться Вселенной с братом по разуму.

— Ты полагаешь, что Человеку жаль поделиться страхом? Тогда откуда, Ангел мой, в этой пустой, набитой страхом Вселенной, берется жадность?

— От обреченности твоей берется. Больше всех пороков человеческих, известных мне до сих пор, тебя гложет обида за собственное невежество, за то, что Творец, создавая мир, забыл поделиться с тобою планом. Неизбежная предопределенность сущего преследует тебя с момента влета во Вселенную, присвоенную тобою по праву рождения, и до момента вылета из нее.

— Все ты знаешь о Человеке, мой Ангел. Как никто ты проник в его тайны. Ты осведомлен о нас больше самого Творца, но не перестаешь задавать мне вопросы, потому что не понимаешь: почему же мы, жадные, запуганные и обреченные, иногда так сильно тебя удивляем.

— Удиви меня еще раз, Человек. Если знаешь больше меня, удиви своими познаниями.

— Ни боже упаси, мой Ангел! Человеческое племя знает так мало, что до сих пор живет в сказке. Для нас жизнь — это партия в дурака с Господом Богом, где все время меняют козыри. Ангелы — персонажи выдуманного мира, соседи бабы-яги, которые помогают Человеку даже тогда, когда несут его в пропасть. Для нас постижение истин — рулетка, где ставка равняется жизни, поскольку меньшего Человек не имеет, а большего ему не положено. Для нас неизбежность — абстракция восприятия после пары-тройки выпитых рюмок, не больше того. Для Человека даже собственный страх — повод пощекотать себе нервы, потому что опасность подстерегает его всегда. С одинаковым нетерпением страх глядят на нас из космоса и из темных чуланов. Человек о реальном мире знает так мало, что сам от себя не в восторге. Но ты, Ангел, могучий и просвещенный, не знаешь о человеческой жизни главного: страх и пустота это далеко не все, чем жив Человек. Это все, что ты, мой Ангел, можешь знать о человеческой жизни.

— …Конечно же, мне известно о крепости! — воскликнул Некрасов и удивился смущению Натана Валерьяновича. — Почему вы сразу меня не спросили? Никакая это не секретная информация, разве что немного специфическая. Я расскажу, если нужно, потому что в вашей «Истории Мира» такой информации не найдется. Информация о Белых Орденах… не то, чтобы засекречена. Она стоит в стороне от истории.

— Как же, в стороне от истории? — удивился Боровский. — Разве что-нибудь в этом мире может стоять от истории в стороне?

— Видите ли, уважаемый профессор, Белые Ордена не то чтобы могут. Они, в принципе, ни к какой истории не относятся. Здесь, на Земле, было несколько развитых и влиятельных человеческих цивилизаций… — сказал Сава и дал Натану время осмыслить, но Боровский давно догадывался о чем-то похожем. — От них не осталось даже истории. То есть нам, ныне живущим, не положено эту историю знать. У вашего ученика возникли проблемы с фортом?

— С чего вы взяли?

— Просто предположил.

— Ведете за ним наблюдение?

— Мы? Что вы! Мы не имеем такого права, а с некоторых пор и возможности не имеем.

— Только не уверяйте меня, что Оскар не интересен вашей организации.

— Очень интересен, очень… — не стал лукавить Некрасов. — Интересен так сильно, что мы готовы на любые условия.

— Так почему же вы ведете переговоры со мной, а не с ним?

— Тут дело совершенно не в его отношениях с фортом.

— Тогда в чем?

— В том… — смутился Савелий. — Видите ли, дело все в том, что господин Шутов… Что мы опоздали и теперь вся надежда на вас, Натан Валерьянович, потому что вы — последнее звено, которое может связать организацию с ним.

— Значит, в форт он все-таки влез, — вздохнул профессор. — Ни звонка, ни сообщения. Так я и знал, что он там.

— Это навряд ли.

— Вы предполагаете или можете утверждать?

— Никакой пользы от господина Шутова форту не может быть. Даже если он попал туда каким-нибудь образом, значит, скоро вернется. Можете совершенно не беспокоиться.

— Хорошие специалисты в его области нужны не только вам.

— Совершенно так, только люди, создавшие крепость Белого Ордена, разбирались в физике времени не хуже вашего ученика. Их цивилизация, не в пример нашей, значительно дальше зашла в технологиях и, прежде чем была уничтожена, отладила дольмены до совершенства. Даже если на планете не останется ни одной живой твари, башни Ордена будут стоять там, где поставлены. Дело в том, — успокоил Некрасов профессора, — что хозяева крепости никакого отношения к нашей с вами реальности не имеют. Они занимаются своими делами. Большей частью отдыхают от жизни. И, поверьте, приглашают в гости не самых последних людей в обществе. Подчас, исторических персон, потому что развлечения, которые может предложить форт, никто в этом мире не предложит. У Ордена колоссальные средства и такие же немереные возможности. Да только все это не про нашу честь.

— Для кого же люди строили эти вечные башни?

— Хотите спросить, от кого получили заказ? Не знаю. Тогда мир был другим. В том мире жили другие расы, которые ставили перед собой задачи, никак не похожие на те, что стоят перед нами.

— Тогда скажите, Савелий, как можно вернуть человека, которого нанял форт?

— Вашего ученика нанял форт? — испугался Савелий. Его лицо побелело от ужаса, капли пота выступили на лбу.

— Разве я сказал про ученика?

— У вас действительно проблемы с Орденом… — подтвердил свою догадку Некрасов и вздохнул с облегчением. — Никак, Натан Валерьянович! Ждите и надейтесь, что этот человек сам вернется. Хотя бы потому, что в крепости никто никого силой не держит.

— Едва ли вернется…

— Я не специалист по Ордену. Что касается организации, которую мне доверено представлять, то мы вообще стараемся не иметь с ними дело. Мне известно одно: бесконтрольный контакт с дольменом порочен. Человек, который знает все о своей земной жизни, считается мертвецом. Иногда мертвецы, не нашедшие покоя, восстают из могил. Иногда из крепости возвращаются мертвецы. Но в нашем скудном, зависимом мире им трудно найти утешение. Человек, попавший в крепость, перестает быть человеком. О ком вы хлопочете?

— Речь идет об очень дорогом для нас человеке…

— Тем более, вы должны его пощадить.

— …и очень нужном нам человеке.

— Вот тут я вам ничем помочь не могу, потому что боюсь навредить. Скорее ваш ученик справится с этой задачей.

— Этого-то я и боюсь, — признался Боровский. — Именно того, что однажды он справится.

— Однажды будет война, дорогой мой Натан Валерьянович. Такая заварушка, что Орден Белого Огня может остаться последним местом пригодным для обитания на нашей планете. Это шлюпка тонущего авианосца для тех, кто все проиграл, но не потерял рассудок. Просить об услуге Орден — все равно, что продавать душу. На эту крайность идут, когда нечего терять. Или от большого невежества. А душа… может статься, это последнее, что победители нам дадут унести с собой с поля битвы.

— После наших бесед у меня складывается одно странное предположение, — признался Натан, — что нынешняя цивилизация… Какая по счету, вы говорили? Впрочем, неважно. Создана для какой-то суперидеи. Если верить всему, что вы говорили, мы, ныне живущие, расходный материал для какого-то нового человечества, которое зачем-то сюда придет и для чего-то продолжит жизнь.

— Именно то человечество, которое мы создадим. Мы его сделаем, а вы нам поможете. Это будет человек свободный и независимый от суперидей. И, в первую очередь, независимый от самого себя.

— Я опять не очень вас понимаю.

— Потому что давно поглядываете на часы. У сына кончается тренировка? Вы должны куда-то с ним ехать?

— У нас еще тренажерный зал и урок английского языка, который мы не хотим учить. А также мы не занимались математикой, потому что вчера устали на тренировке. Ох, Савелий, даже не спрашивайте меня про сына!

— Юноша делает успехи?

— Скромные успехи, уверяю вас. Очень скромные.

— Все молодые люди одинаково скромны успехами в глазах отцов и наставников. Могу я вас подвезти?

— Вероятно, нам скоро придется уехать в Европу. Вернемся ли мы и когда вернемся, уверенно сказать не могу.

— Не беда, — улыбнулся Некрасов. — Мне тоже, знаете ли, частенько приходится путешествовать. Встретимся, где прикажете. Если вы ничего не имеете против встреч. Честно скажу, Натан Валерьянович, мне будет не хватать общения с вами.

Весь день Натан Валерьянович обдумывал ситуацию. Он обдумывал ее, сидя на трибунах бассейна, где тренировались молодые спортсмены; думал в сквере у тренажерного зала, прикрывшись газетой. Думал за столиком кафе. Даже составляя диету молодого теннисиста в соответствии со специальной литературой, профессор не переставал анализировать ситуацию. Когда настал вечер, решение было принято окончательно и безальтернативно. Натан Валерьянович объявил компании о переезде в Россию, но поддержки не встретил. Юля сделала вид, что ее это никак не касается. Эрнест надел наушники и увеличил громкость.

Непривыкший пасовать перед трудностями, Натан взял телефон и решил заручиться поддержкой Розалии Львовны, но наткнулся на стену непонимания.

Из разговора профессор узнал, что Левушка — удивительный мальчик. Бегает, говорит на трех языках, проявляет незаурядные способности и уже умеет складывать трехзначные числа в столбик. От Левушки без ума вся родня. Определенно, в семье растет вундеркинд, но это наблюдают все, кроме родного отца, который занимается непонятно чем, непонятно где и неизвестно зачем, в то время как должен приехать домой и сдать кровь. Мальчик опять болеет, и теперь его лечит крупный специалист по дурацким детским болезням, который считает, что переливание крови — оптимальный метод. Натан узнал о том, что кровь матери ребенку не подошла. И пятеро сестер имели материнский тип крови. Вывод напрашивался сам собой: мальчик не просто пошел в отца, но и унаследовал кровь с какой-то редкостной аномалией. Левушка сам взял трубку и рассказал папе, что чувствует себя не так уж плохо, что последний раз проходил обследование в больнице, где работал дедушка, и вместо запланированного месяца его продержали неделю. Натан согласился с супругой, что мальчик развивается быстро, требует серьезного к себе отношения, а значит должен… Просто обязан учиться в хорошей школе. С этим утверждением Розалия Львовна немедленно согласилась, но вопрос, где «хорошая школа» должна находиться, имел два ответа. Тут перемирие с супругой уступило место новой кровопролитной войне.

— Никакой России! — отрезала Розалия. — У нас прекрасная школа!

— Знаю ваши прекрасные школы! — возразил Натан. — Ничему полезному там не учат. Сравни Машины тетрадки за первый класс с московскими первоклассниками. Там уже пишут слова и предложения, а вы чем занимаетесь на уроках? У Маши в тетрадках одни цветочки да бабочки. Они на уроках песни поют и хлопают в ладоши!

— Натик, ты не прав!

— Для песен и танцев есть кружки, а в школу дети ходят за знаниями. Я не хочу, чтобы мальчику морочили голову. Мой сын будет учиться, как положено. Он получит образование, которое я понимаю и которое считаю необходимым. Хватит мне одного неуча и лоботряса!

— А кто будет Левушку в Москве лечить? Что ты будешь делать, Натик, когда мальчику опять станет плохо?

— В Москве достаточно прекрасных врачей!

— Да, да, да! — злилась Розалия Львовна. — Только все они разводят руками.

— Роза, ты не права! В Израиле тоже не понимают, чем он болен.

— В Израиле его не отказываются лечить! — парировала супруга. — И лечат! И тебе, Натик, тоже пора лечь на обследование. У тебя очень уставший голос.

Розалия Львовна привела длинный перечень аргументов, и Натан махнул рукой на супругу. Он махнул рукой на Эрнеста, который слушал музыку, вместо того, чтобы заниматься. В отличие от Левушки Боровского, которого невозможно было оттащить от учебников, в лохматой голове крошки-графа не наблюдалось даже приблизительно любопытства к наукам. Как Натан не бился над его образованием, как ни убеждал в необходимости, лоботряс жил своей жизнью от тренировки до тренировки.

Последние надежды Натан возлагал на обстоятельный разговор с Юлей, но и тут его поджидало разочарование.

— Нет, — ответила девушка. — Я не поеду в Россию! Натан Валерьянович, вы обещали мне помочь, когда начнется курс квантовой физики. Без вас я не справлюсь.

— Ты будешь учиться в России. Оскар вернется, и сам поможет тебе.

— Оскар не будет со мной возиться! — сказала Юля. — Только вы умеете так объяснять, что я понимаю. Пожалуйста, не уезжайте!

— Мы будем жить все вместе в Академгородке. И вместе будем тебе помогать. Может быть, я сам буду читать курс у вас на факультете. Сейчас всё переносят из центра в филиалы, поближе к студенческим общежитиям. Все твои однокурсники будут поблизости, будут ходить к тебе в гости, будем устраивать семейные вечера…

— Не хочу, Натан Валерьянович. Я боюсь возвращаться в Россию.

— С какой это стати русские люди стали бояться России? — возмутился Натан. — Что за мода такая? Разбаловало вас житье заграничное.

— Я не хочу жить в доме, где прострелили соседу глаз.

— А чем же плохо на даче? Будешь ездить на занятия на машине.

— А если Мира вернется, а в Майами нет никого?

— Мирослава не растеряется. Будем нужны — найдет. За нее не волнуйся.

— Это не мы ей, это она нам нужна, — напомнила Юля и указала на графа, который во время ругани ни разу не снял наушники. — А крошка? Мира хотела, чтобы он остался в Америке.

— Мира хотела, чтобы он жил с нами, он и будет жить с нами, только дома, в России. Надо попросить Савелия, чтобы сделал ему российский паспорт. Хоть какие-нибудь документы, чтобы пустили в самолет. У него только и есть, что фальшивая метрика да медицинские справки. Сначала мы недельку-другую погостим в Израиле. Розалия Львовна очень тебя приглашала…

— Поезжайте один, — предложила Юля. — Все равно надо ехать, если Левушке нужна ваша кровь. И семью проведать нужно. Поезжайте и возвращайтесь. Мы как-нибудь две недели переживем.

— Я не поеду, — напомнил Эрнест. — У меня тренировки.

— Куда это ты не поедешь? — удивился Натан.

— Никуда.

— Не может быть и речи о том, чтобы оставить тебя здесь с Юлей, Эрнест! Что еще за капризы? О чем мы с тобой договаривались?

— Что пойду в посольство, и буду корчить из себя послушного еврейского мальчика, пока не выдадут паспорт, — вспомнил крошка.

— У тебя будет Российский паспорт.

— Хорошо, буду корчить из себя послушного русского мальчика. Но уезжать из Америки я не обещал.

Эрнест сделал музыку в наушниках громче и уставился в потолок.

— Как я оставлю вас здесь одних? — вздохнул Натан и достал из кармана таблетку.

— Не одних, а вдвоем, — уточнила Юля.

— Как ты с ним справишься? Совершенно запущенный в педагогическом смысле ребенок. Был бы маленький — было бы легче. А теперь… вымахал за два дня. Не поймешь, чего от него ожидать…

— В Монако он уже не сбежит, мы с Оскаром обо всем договорились. Да и зачем? Сейчас он попадет в старшую группу, ему такие нагрузки зададут… Еще неизвестно, на каком уровне заиграет. Маленьким был — получалось ловко, а сейчас? Натан Валерьянович, я поговорю с тренером. Они его вымотают за день так, что малыш придет домой и встать с кровати не сможет. А вам ехать надо, — настаивала Юля. — Они же не привезут сюда Лео. Розалия Львовна сказала, что нигде в другом месте его не берутся лечить. Вам надо съездить хотя бы для того, чтобы сдать кровь.

— Поедем все! — решил Натан. — Только так и никаким другим образом. Мы все поедем в Россию, а перед этим погостим в Тель-Авиве.

— Я не могу.

— Юля! Я ведь тоже с ним не справлюсь один.

— Натан Валерьянович, я не могу вернуться в Россию.

— Но почему?

— Моя мама… — прошептала Юля и слезы покатились из глаз.

— Ну, хорошо, — согласился Натан. — Хорошо. Прости меня, девочка.

— Если б не она, я бы ни за что не сбежала в Америку. А теперь ни за что не вернусь. Поезжайте в Израиль и ложитесь на обследование, потому что… Если с вашим здоровьем что-нибудь случится… Оскар уже не вернется. Я останусь совсем одна.

— Как это он не вернется? Что за глупости?

— Даже если вернется, все равно я останусь одна! Поезжайте, дядя Натан, — умоляла девушка, — а я договорюсь с Некрасовым, чтобы дал телохранителей присмотреть за крошкой, если он будет буйствовать. Мы справимся. Всех друидов привлечем, если надо, а еще лучше, если к его воспитанию немного приобщится родной отец.

— Не понимаю тебя, Юля.

— Почему вы должны гробить на него остатки здоровья?

— Совершенно не понимаю, о чем ты. Эрнест мой сын и если надо будет, мы с Розалией Львовной…

— Бедная Розалия Львовна, — вздохнула Юля.

— Да, — согласился Натан, немного подумав, — ты права. Нужно было с ней посоветоваться, прежде чем принимать решение.

Ночью, когда Эрнест уснул, а Натан Валерьянович отключился над папкой Некрасова, Юля потихонечку раскрыла ноутбук.

— Вот, посмотри на него, — обратилась она к доктору Русому и приложила две фотографии его сиятельства. — Таким он был неделю назад, когда убежал. Таким вернулся.

— Этого парня я где-то видел, — заявил Женя, указывая на последнюю фотографию.

— Тебе кажется. Нам всем сначала казалось, что мы его знаем, но это пройдет. Присмотрись повнимательнее. Никакого сходства не замечаешь?

Доктор ненадолго затих.

— Ну… каким он был в детстве таким и остался, только здорово повзрослел.

— Тебе не кажется, что он немного похож на Жоржа?

— Думаешь, его?..

— Почему-то я уверена в этом. Женька, помоги с ним связаться. Натана не будет две недели. Если он сможет сюда подъехать… Расскажи, что у нас с крошкой полный завал. Натану Валерьяновичу нужно ложиться в больницу, а Эрни больше никого не слушает. Он творит все, что хочет. Если б Жорж смог на него повлиять… Оскар не выходит на связь, а Эрни шляется по Майами один, потому что мнит себя взрослым.

— Тяжелый случай, — согласился Женя. — Ну и пусть себе шляется.

— Но он же еще дурной!

— Хорошо, закину Жоржу сообщение прямо сегодня, но…

— Что «но»?

— Почему ты решила, что он настоящий папаша?

— Кто же еще?

— Я бы сказал, что он сын Мирки и Натана Валерьяновича.

— Как это? — улыбнулась Юля.

— На Натана он похож внешне. На Мирку характером.

— Разве похож?.. Нет, Женя, такого быть не может. В кого же он такой черненький?

— У дочек Натана такие же точно волосы.

— Но они пошли в мать.

— Ну, не знаю…

— Женя, пожалуйста, напиши Зубову, объясни ситуацию. Всю ответственность я беру на себя.

— Ответственность! — возмутился доктор. — Что касается ответственности за все, что там у вас происходит, ее надо целиком возложить на Оскара. Только он во всем виноват. Если твой парень такой умный, что сумел подкопаться к форту, пусть сообразит, как усмирить крошку.

— Не надо.

— Юля, он просто не в курсе, что происходит, а ты не хочешь ему объяснить. Не верю, что Оскар в такой момент оставит тебя одну. Ты не заслужила…

— Заслужила. Я знала, на что иду.

— Сегодня же позвоню ему сам.

— Если дозвонишься, скажи, пусть приедет сюда хотя бы на две недели. Больше я не прошу.

— Хочешь, я приеду?

— Хочу, — ответила Юля, но призадумалась. — Только лучше не сейчас.

— Боишься, что Оскар вернется не кстати? Не переживай, я все ему объясню.

— Оскар патологически не ревнив. Дело не в этом, — грустно ответила Юля. — Я за крошку боюсь. Если дядя Натан для него не авторитет, то мы с тобой — пустое место в квадрате. Напиши Зубову. Пусть он хоть что-нибудь нам ответит. Потому что все это добром не кончится. Это кончится вторым инсультом Натана Валерьяновича.

Израильская родня всполошилась по случаю приезда отца семейства: Левушка разучил стишок, Розалия Львовна составила праздничное меню и закупила продукты, родственники из Беер Шевы запланировали поездку в Тель-Авив как минимум на неделю. В клинике специально для Натана была зарезервирована палата с Интернетом и телевизором, а у врачей чесались руки приступить к обследованию пациента. Только Натан Валерьянович не торопился на регистрацию рейса. До последнего момента он снабжал Юлю советами: как собирать крошку-графа в поездку, как отвадить его от жирного «кейка», который продается в буфете бассейна. Кому позвонить, если малыш подвернет лодыжку, и какому умельцу следует доверять перетяжку ракеток, а какому не следует. Полезные советы не иссякли даже после объявления о завершении посадки на рейс. Профессор не слышал никаких объявлений и замолчал лишь тогда, когда увидел за Юлиной спиной молодого человека с горящими глазами и огромной теннисной сумкой. Юноша явился в аэропорт для участия в торжественных проводах дяди Натана, несмотря на то, что должен был тренироваться на корте. Кофр рвался от тяжести, словно принадлежал штангисту, который привык носить снаряды с собой. Что-то нехорошее прочел Натан в горящих глазах подопечного.

— А ты что здесь делаешь? — удивилась Юля. — Не волнуйтесь, Натан Валерьянович. Главное — не волнуйтесь. Просто крошка перенес тренировку на вечер.

Эрнест кивнул головой. Его взор выразил смиренную кротость и готовность заниматься физикой ночь напролет, но нехорошее предчувствие только укрепилось в душе Натана.

— Зачем ты приехал, Эрнест? — спросил он. — Кого ты хочешь ввести в заблуждение этой благостной миной?

— Не разговаривайте с ним, Натан Валерьянович. Разве вы не видите, он готов вам соврать. Я сама с ним поговорю!

— Сейчас же поезжайте на корт! — Рассердился Натан Валерьянович. — Эрнест, в чем дело? Почему ты не тренируешься в свое время? Думаешь, для тебя переделают расписание?! — Физиономия юноши выразила раскаяние, что еще больше насторожило Натана. — Нет, это мне совсем не нравится.

— Все будет хорошо, — заверила Юля. — Посмотрите, какой хороший мальчик. Он просто хотел попрощаться. Правда, Эрни?

Крошка кивнул и оскалился «голливудской» улыбкой.

Чемодан был поставлен на транспортер, украшен биркой и отправлен в багаж. Натан Валерьянович с тревогой в душе шагнул к будке паспортного контроля.

— Давай ключ, — шепнул Эрнест на ухо Юле и улыбнулся Натану, прежде чем тот окончательно скрылся с глаз.

— Какой ключ?

— От твоей машины!

Эрнест выхватил у девушки из рук связку ключей и помчался на выход. Юля погналась за ним.

— Эрнест! В чем дело? — Молодой человек тем временем закинул в багажник кофр и плюхнулся на водительское сидение. — Здесь сложное движение, ты не справишься! — испугалась Юля. Она успела прыгнуть в машину прежде, чем та рванула с места. — Эй, эй, полегче! Эрни, давай, я поведу, а потом, ближе к дому, дам тебе руль. — Не сбавляя скорости, Эрнест вошел в поворот, и Юлю отшвырнуло на дверцу.

— Держись, — предупредил водитель. — Выпадешь — подбирать не буду.

Он вырулил на прямую дорогу и добавил газу.

— Стой! Немедленно остановись! — девушка вцепилась в руль, потянула машину к обочине, но только вывихнула палец. Она пыталась оторвать от руля железную хватку теннисиста, старалась пробить кулаком его бицепс, но только зря насмешила. — Эрнест, сейчас же остановись! Я знаю, куда ты рвешься. Ничего не выйдет. Стой! Я тебе запрещаю! Это моя машина!

— Машина в угоне, — сообщил граф и принял головой удар дамской сумочки.

— Ах ты, мерзавец!

— Давай, давай, ногой себе помоги. Можешь заехать мне в глаз.

Девушка выбилась из сил, но не смогла освободить машину от захватчика.

— Ты обещал! Ты не можешь так поступить! — воскликнула она и стукнулась о переднюю панель.

Машина встала посреди дороги.

— Что происходит? — в окне показалось лицо охранника аэропорта.

— Девушка желает заняться со мной сексом на ходу, — ответил Эрнест, — не может дотерпеть до дома. — Юля отвернулась, чтобы не смущать охранника своей раскрасневшейся физиономией. — Скажите вы ей, сэр. Я не против секса, но всему свое место. Объясните нахалке, что это неприлично. Это, в конце концов, опасно для жизни.

— Мерзавец, — прошептала Юля, — ты у меня получишь. Все расскажу и Оскару, и Натану… тоже все расскажу.

— Уезжайте отсюда, — приказал охранник.

Эрнест еще раз дал по газам и вылетел на встречную полосу.

— Какой же ты гад, Эрни! Представить себе не могла, что ты такой гад. Даром, что в честь Ангела тебя назвали. Ты — его полный антипод.

Юля взяла салфетку, чтобы привести себя в порядок, и решила не вмешиваться в действия угонщика. Она только мечтала, чтобы машина попала в аварию и избавила ее от нужды держать оборону дольмена. Ее бы устроило, чтобы начинающий водитель до возвращения Натана Валерьяновича полежал в больнице с переломом обеих ног, она с удовольствием навещала бы его и учила правилам поведения. Юля посмотрелась в зеркало и ужасно себе не понравилась: растрепанная, раскрасневшаяся деваха с бешеными глазами приставала к красавцу-спортсмену прямо во время езды. «Ни слова не скажу больше», — решила она, но передумала, как только машина на полном ходу вылетела на перекресток и кое-как разминулась с такси. Девушка обернулась в надежде, что полиция уже гонится за ними следом, но за ними гнался лишь водитель машины, которого вынесло на тротуар, и тот скоро отстал.

— Ладно, ты ни во что не ставишь меня, — ворчала Юля, вытирая сопли. — Но Натан Валерьянович! Как ты мог? Он относится к тебе, как к родному сыну, а ты его совсем не любишь…

— Натасика я люблю, — возразил Эрнест. — И тебя люблю, несмотря на то, что ты дура.

— Я без твоей любви сто лет обойдусь, но Натан…

Эрнест обнял девушку одной рукой и поцеловал в растрепанную макушку, отчего опять едва не съехал с дороги.

— Всех люблю, — уверил молодой человек, — это меня никто не любит!

— Ты же пообещал!

— Вы сами выбили из меня обещания.

— Ты врал…

— Конечно! Иначе как же с вами?..

— Ты просто неблагодарный хам.

— Я хам? Я никому из вас не указывал, как жить и что делать. И ты не лезь. За собой последи. Может быть, я тоже не в восторге от твоего поведения.

— Я расскажу Мирославе, что ты тут вытворяешь. Пусть узнает, какая ты сволочь.

— Мирка знает, — спокойно ответил Эрнест и следующий поворот прошел на отлично. Так чисто и гладко, что Юля потеряла надежду, что дорожная полиция обратит на него внимание.

— Давай, я сяду за руль, — еще раз предложила она. — Машину жалко.

— Перебьешься.

— Хочешь к дольмену — поедем к дольмену. Эрнест… ведь ты меня одной рукой из машины выкинешь, если что-то не так. Ты же для этого мускулы накачал? Чтобы демонстрировать, какое я пустое место в вашем сюжете, да? Давай, я сяду за руль!

— Прикольная ты девчонка, но все равно… дура дурой.

— Почему?

— Потому что все бабы — дуры.

— Сказал бы ты такие слова Мирославе.

— Мирка знает.

— А знаешь, кто ты такой? Хочешь, скажу честно все, что о тебе думаю?

— Если тебе это надо — скажи.

— И скажу. Ты живешь только тем, что делаешь другим гадости, потому что ни на что другое не способен. Сейчас целое племя таких выродков, вроде тебя. Кому-то в спорте не повезло, кому-то в жизни. Вы на одно лицо. Одно такое маленькое дерьмо, вроде тебя, может так плюнуть в душу, что потом жить не хочется.

— Я только обороняюсь… — пожал плечами Эрнест.

— Нет уж, ты помолчи, потому что я выскажусь до конца. То, что при Натане Валерьяновиче ни за что бы не сказала. Для таких, как ты, боль и переживание другого человека — ничто, потому что ты сам никогда ни за кого не переживал. В твоей маленькой душонке неоткуда было взяться состраданию. Ты уверен, что этот мир создан для тебя и люди в нем только для того, чтобы выполнять твои капризы. А представить себе, что творится в душе другого человека… нет! Потому что в твоей башке для этого ни одной извилины. Ты такая маленькая ничтожная какашка, что плюнуть в душу — это все, на что ты способен от природы. Это единственный твой способ взаимодействия с окружающим тебя миром, потому что кроме плевка ты ничего не можешь этому миру предложить. Большего тебе не дано, вот ты и бесишься. Скажи после этого, что я не права.

— Знаешь, откуда берутся какашки, вроде меня?

— Зайди в Интернет. Там они размножаются как лягушки в болоте, потому что в Интернете им труднее всего дать по морде.

— Мы не просто какашки. Мы отходы вашего общества высокой морали.

— Что ты говоришь!

— Вашего прекрасного общества, покрытого сладкой глазурью. Вы — безмозглые клоны друг друга, натянутые на одни и те же принципы, как будто не люди, а резиновые конфеты. Кто-то должен долбануть вас в глазурь, чтобы в зеркало на себя посмотрели. Чтоб увидели, кто вы такие на самом деле. Признайся, из тебя за всю жизнь столько дерьма не вывалилось, сколько сейчас. А что я делаю? Я просто не играю по твоим правилам. В чем виноват? В том, что не веду себя так, как удобно тебе?

— Пообещай, что ты не полезешь в дольмен.

— Полезу, — пообещал крошка. — Или тебе соврать?

— Но я боюсь за тебя.

— Нет. Ты боишься Натасика. Боишься, что он тебя отругает.

— У меня кроме Натасика никого. Я всех потеряла.

— Сама дура. Могла бы найти компанию. Чего пристала к Оське, как прыщ к заднице? Не женится он на тебе. Не женится никогда, можешь мне поверить.

— Пошел ты…

— Первые искренние слова! — обрадовался Эрнест.

Юля еще надеялась, что задержат рейс, и Натан Валерьянович вернется. Вероятно, она не станет жаловаться на поведение крошки, но в следующий раз, когда ее пригласят в Израиль, выпендриваться не будет. Она поедет с Натаном даже на северный полюс, будет охотиться на тюленей и жить в палатке, лишь бы не взваливать на себя ответственность. «Если сегодня все обойдется, — решила Юля, — я попрошу Некрасова, пусть даст пару крепких парней напрокат. Мордоворотов, которые справятся с крошкой-графом и будут выполнять мои поручения. Играть по удобным мне правилам за хорошие деньги». Девушка еще рассчитывала потянуть время, потому что ключ от ворот Копинского хранила дома и никогда не носила в сумочке без нужды, но Эрнест выскочил из машины, не заглушив мотора, кинул на плечо тяжеленный кофр, и, не мешкая, полез по каменной стенке забора.

— Эрни! Вернись! — Юля полезла следом. — Нет, одного я тебя не пущу! Это не шутки! Либо со мной, либо никак!

Когда девушка оказалась на вершине забора, Эрнест уже несся по лестнице пирамиды к прозрачной будке.

— Подожди! — Юля прыгнула вниз. Когда она взбежала по лестнице, в будке не было никого. Только мраморная колонна возвышалась до потолка, и детский плач доносился невесть откуда. — Кто здесь? — удивилась девушка. — Эй! — Детский плач стал громче. — Где ты, малыш? — Юля прислушалась. Она прижалась ладонями к мраморной колонне, дверь отошла, и вопль оглушил ее. На полу дольмена сидел черноглазый мальчик, зареванный и сердитый, утопая в соплях и в рубашке, огромной не по размеру. Сидел, раскидав по полу большие кроссовки. Сидел на куче из джинсов, свалившихся на пол. Рядом с ревой стояла огромная теннисная сумка, набитая чем-то тяжелым. Малыш указал пальцем на Юлю и заревел еще громче.

— Ага, — сказала девушка, потирая руки. — Вот и допрыгался! Вот ты и доигрался! Что, получил? Так тебе и надо.

Она взяла ребенка на руки, но сумку не смогла оторвать от пола, только пнула ее ногой и набила синяк. По дороге с малыша свалились трусы, и его отчаяние не знало границ. Жители соседних домов должны были выйти на улицу и посмотреть, какая тварь издевается над ребенком.

Крошка-граф оказался таким маленьким, легким и беззащитным, что девушка без труда перелезла через забор вместе с ним. И, если бы не оглохла от крика, была бы очень довольна. Мальчик орал до красноты, до хрипоты, указывая пальцем на пирамиду, где осталась лежать его любимая сумка.

— Обойдешься, — сказала Юля. — И вообще, заткнись! Мне надоело слушать этот концерт. Или я выпорю тебя прямо здесь? Неважно, что ты маленький. Я тебя выпорю так, что будешь спать кверху жопой, пока не вырастешь, — сердито сказала девушка и ребенок умолк. Его глаза, наполненные слезами, стали большими, как у породистого щенка. Его пушистые ресницы промокли от горя, но сердце Юли не дрогнуло. Ни капли жалости не шевельнулось в ее душе. Слишком свежи были раны. — Вот так, ваше сиятельство! — сказала она. — Заткнись и сиди! — Девушка уселась за руль и взяла еще одну салфетку, чтобы окончательно привести себя в порядок. Заплаканные глаза возникли в зеркале заднего вида и сопровождали ее, пока несчастная вспоминала, где у машины педали и как закрывается дверь. — Придурок! — прошептала Юля, и слезы потекли по ее щекам. — Сейчас поедем в магазин! Думаешь, ползунки тебе покупать? Будем покупать ремень! А потом домой, ясно?! Будешь жрать манную кашу и расти большой. Только попробуй не вырасти до возвращения дяди Натана! Только рискни, маленький кровосос!

Глава 10

— Уже настал конец света? — спросил Собек, заметив в своих апартаментах графиню.

— Хинея добралась до моего «Рафинада».

— И все?

— Выйди на пристань, полюбуйся, что сделала с лодкой.

Собек накинул халат и подошел к бойнице, выходящей на восточную пристань. По причалу бегали люди, таскали туда-сюда ведра и тряпки. Чумазый «Рафинад» сиротливо жался к причалу. Желающих соседствовать с ним не нашлось. Яхты и катера шарахались от него, как от заразы.

— Черная вода, — объяснила графиня. — Хинея? Хинея, потому что такого не может быть. Не знаю, как Густав умудрился загнать лодку в эту мерзость, только барахтались они там брюхом кверху, как дохлая рыба, при полном зловонном штиле, теряя все ориентиры. Что это?

— Бывает, — ответил Собек.

— Нет, потрудись, пожалуйста, объяснить.

— Водяная хинея может выглядеть как угодно.

— Крокодил!

— Физики тебе говорили, что вода — проводник информации. Вот и думай, что за информация к нам идет. Густав-то жив?

— Навалил в штаны. Боится зайти на борт. Нет, Крокодил, надо что-то решать. Ты знаешь, «Рафа» — личность впечатлительная. Я еще терпела, когда издевательства касались лично меня или Густава, но лодка… Она пришла потрепанная, словно повстречалась с цунами, и что ты думаешь? Тоже отказывается выходить в море.

— Я тут причем?

— Давай, рассказывай. Мне надо знать, что за дрянь завелась в океане, и что ей надо. Только без сказок про загадочные моря. Я хочу знать, кто напустил в эти моря загадок, чем они чреваты, и если это русалочьи проделки, то чем я не угодила русалкам? Если я еще раз потеряю лодку… Форт без лодки — это тюрьма!

— Рассказывай, что произошло с твоей «Рафой»?

— У границы дехрона, вместо того, чтобы поймать частоту и идти своим курсом, она наткнулась на прозрачную стену. Точнее, налетела. Обрати внимание, какая вмятина…

— Кто-то сбил ее с частоты. Что дальше?

— Густав обратил внимание, что вода за бортом почернела. Это они отмыли корпус. Ты бы видел, какой она пришла в порт. Ты бы заглянул в каюты, какой там декор. Как будто в дерьмо макнули. Мужики до сих пор откачивают эту дрянь из трюма, вымазались как черти. Чернотой пропиталось все до нитки, полы вздулись, иллюминаторы треснули, аппаратура вышла из строя. Крокодил, если б яхта умела говорить, она бы осталась заикой.

— Что говорит Густав?

— Ругается матом. Ничего содержательного.

— Если б хинее нужна была лодка, она бы забрала лодку. Если б хинее нужна была ты, она бы забрала тебя.

— Так что ей нужно? Что хинее вообще может быть нужно от человека?

— Разберись сначала, что нужно тебе? Чего ты хочешь от жизни, Мирка?

— Акваланг и твое посильное содействие.

— Решила ее поймать? Я всегда говорил, что женщина-воин это хинея почище черной воды.

— Придумай что-нибудь поумнее.

— Думать — не мое дело.

— Как русалы объясняют это явление?

— Разумным поведением воды.

— Это я кое-как поняла без русалов. Почему вода ведет себя, как разумная?

— Послушай, графиня! Русалы виноваты только в том, что чаще других встречались с водной хинеей.

— Ты встречался. Рассказывай подробно, как было дело тогда, на галерах.

— Три военных корабля и два транспортных разнесло в щепки. Хозяин сказал, что это была волна, и те, кто не ходил в море, поверили. Но я ходил.

— Вода освободила тебя от войны с Карфагеном!

— А я просил? На галерах, по крайней мере, кормили. Каждый день у меня был хлеб и сыр, а что меня ждало на берегу? Я не мог даже выйти в море за рыбой, потому что за лодку надо было платить, и за рыбу тоже.

— Подумай, зачем хинея сделала это?

Собек отошел от окна.

— Да, мы шли в Карфаген, — вспомнил он. — Тогда никто не вернулся.

— А если б твоя галера пришла целехонькой к месту битвы, римляне могли победить?

— Черта-с два, — возразил Собек. — Тогда карфагеняне были сильнее.

— Ты был бы покойником, если б хинея не разнесла корабль, так?

— Мне наплевать. Я никого не просил.

— Когда ты в следующий раз видел хинею?

— Когда на северном флоте служил. Не видел, мы вычислили ее под водой.

— Как?

— Пела, зараза. Мы с мичманом спросили разрешение погрузиться и поглядеть. Она шевелилась под килем и путала компас.

— Она намеренно это делала?

— Я не думаю. Командиры думают.

— Что вы написали в судовом журнале?

— Не знаю. Командиры писали. Я рапорт подал, как надо, а по возвращению нас с мичманом списали на берег. Если у тебя есть знакомые в русских архивах — спроси. У них найдешь больше, чем у меня в голове.

— Уже нет, поэтому спрашиваю тебя. Что твое русалочье племя знает о хинее такого, чего не знаем мы, люди? Наверняка у вас есть мифы о ней.

— Только правила безопасности. Двухходовая комбинация: плюнь через плечо и перекрестись.

— Короче, — подвела итоги графиня. — Приведем в порядок «Рафу» и пойдем, попробуем познакомиться. Лодку поведешь сам. Мне в таком деле Густав не помощник.

— Ну, не знаю, — пожал плечами Собек, — будет ли хинее приятно мое присутствие. Вдруг ты ей приглянулась, как женщина?

Нагруженный рюкзаком и сумкой, Оскар приближался к пляжу. Ноша мешала ему согнуться, шоколадный торт, привязанный к рюкзаку, раскачивался на веревке, и терял товарный вид. Солнце стояло над головой и светило так ярко, что молодой человек топтал свою тень, пока она не слилась с тенью огромной машины. «Что за ерунда?» — подумал Оскар. Он поставил на асфальт сумку и огляделся. Народу не было. Пожилая мадам рылась в багажнике микролитражки. Мимо пронеслось такси. Далеко у кромки моря компания молодых людей развлекалась с мячом. Жерло «хинеи» торчало на прежнем месте. Оскар хотел обратиться к мадам, но постеснялся своего французского. Он не был уверен, что для разговора с незнакомой женщиной выбрана подходящая тема. Молодому человеку нужно было немного: чтобы нормальный человек, никак не связанный с физикой времени, засвидетельствовал феномен. Оскар стоял посреди большого теневого пятна, которое могла оставить только машина. Он видел на асфальте силуэт переднего бампера и запасного колеса, он чувствовал габариты объекта, даже предположил, что это джип. Ерунда заключалась в том, что тень лежала, а машина отсутствовала. Тень лежала, как положено, на месте парковки. Рядом стояли машины и бросали точно такие тени.

Немного подумав, Оскар поднял сумку и продолжил путь.

Лиза услышала хруст камней и вылезла из палатки. Красное небо светлело, но Солнца уже не было видно. Черные острова поднимались над горизонтом, отражались в гладкой воде. Тряпичный флюгер повис на мачте.

— Зачем разложила штаны у портала? — спросил Оскар девушку. — Думала, я заблужусь?

— Тебе посылку прислали. Там еще кроссовки и тяжелая сумка.

Оскар обратил внимание на кроссовки и мужскую рубашку, которую Элис напялила на себя.

— Что за посылка?

— Там… — Элис указала на гору и скрылась в палатке, — красным глазом моргает, — добавила она.

На склоне горы действительно мерцал предмет. Элис с Ниной взяли большие ложки, отвязали тортик от рюкзака, приступили к нему с двух сторон, а Оскар полез на склон. Издалека было видно, что мерцает дольмен, толстая колонна бурого цвета, которую никто не звал сюда из Флориды. Столб то являлся, то исчезал, словно лифт, который заклинило на этаже. На площадке дольмена лежала большая красная сумка для тенниса. Оскар вытащил ее наружу и дольмен погас. На его месте остался ремень от штанов и мобильник с трещиной поперек экрана. Сумка была набита рукописями форта. Мобильный телефон испорчен. Оскар спустился к палатке, сел и задумался. Лиза устроилась рядом.

— Торт будешь? — спросила она. — Не хочешь? Сегодня аммиак не воняет. Нинка желтый мячик нашла, а я искупалась в море. Сколько еще будем здесь? Когда купишь квартиру, чтоб мы переехали?

— На какие шиши?

— Тогда купи номер в гостинице.

— Что с тобой делать, Лиза? Для приюта ты уже взрослая. Для дурдома у тебя никаких оснований. Замуж тебя не возьмет ни один реальный мужик.

— Нинка сказала, что я могу жить, как хочу. Уйдут Ангелы, и все будут жить, как хотят. Уже недолго осталось.

— Нинка твоя отправится к родственникам сегодня же.

— Нет! Она решила, что останется у людей.

— Чтобы жить у людей, надо прилично себя вести. Прикидываться чучелом — не занятие для серьезной девицы. Куда вас девать, дур таких? — Оскар обернулся к пришельцу. Ниночка положила в рот кусок торта. Щеки раздулись, узкая щелочка губ сжалась в точку. Глаза напряглись, как чернильные пузыри. — Нет, куклы, квартира на Ривьере у вас не выгорит. Разве что дом в лесу.

— А ты?

— У меня здесь работа.

— Нет! Там же ни одной сволочи с кошельком. Что мы будем кушать? Я музыку сочинять хочу. Кто ее будет слушать в лесу?

— Ты сочиняла стихи…

— А теперь хочу музыку. За стихи не платят.

— Я научу тебя ловить рыбу.

— Лучше научи ловить шоколад.

— Не будет тебе гастролей по побережью, разве не ясно? — рассердился Оскар. — Никаких приключений на задницу, или я вас обеих поселю на Луне.

— А чего ты злишься? — не поняла Элис. — Чего я сказала? Ты злой, потому что не рад посылке?

— Не исключено, что мне придется вернуться в Америку.

— Ну, так и убирайся! — обиделась Лиза.

— Уберусь, как только придумаю, куда вас деть.

— А надолго?

— Не знаю.

Оскар вышел из портала, чтобы набрать Юлин номер, но девушка не ответила. Он набрал номер Учителя. Трубку взяла взволнованная Алиса, сообщила, что отец сбежал из больницы еще вчера и забыл телефон. Девушка не знала совсем ничего, но очень волновалась, потому что сама, в течение двух недель, безуспешно пыталась дозвониться до Юли.

Лиза вышла на пляж вслед за Оскаром.

— Некогда мне везти вас к бабушке Серафиме. И здесь оставить одних не могу…

Молодые люди продолжали играть в волейбол, на стоянке скопились машины, но на место тени никто не встал. «Редкостный идиот, — отметил про себя физик. — Включить защиту и не замкнуть поле на корпус, чтобы солнечные лучи проходили насквозь. А может, испортился генератор? Может быть, машина побывала в аварии? Если б найти хозяина… — думал Оскар, — и потолковать. Я бы за час разобрался с его проблемой, а он помог бы навести ясность… по своим каналам. Не может быть, чтобы Юлька две недели не выходила на связь. Не может быть, чтобы крошка смылся, бросив мобильник на площадке дольмена. Две недели… Две недели… На две недели я запер от него портал, и он открылся только сегодня».

— Давай, мы поедем в Америку вместе с тобой, — предложила Лиза. — Давай, ты будешь заниматься делами, а мы поживем у тебя в квартире.

— Давай вы прекратите играть со мной в темную. Отвечай, зачем ко мне привязались? Что нужно? Думаешь, я не понял, что вы пасете меня, а не туристов с толстыми кошельками? Зачем подослали Артура, зачем накрутили мозги мужику? Решили, что не пойму? Знаешь, что, красотка, я не осел, чтобы меня пасти.

— Мы просто не хотим, чтобы тебя убили, — ответила Лиза.

— Кто это мы? — Оскар обернулся к девице, и та смущенно опустила глаза.

— Мы с Ниной.

— Так… продолжай мысль.

— Тебя могут убить.

— Любого человека могут убить.

— Нет, не любого.

— Что еще разузнали? Давай, выкладывай… Чем я заслужил такой почетный эскорт?

— Ты не продался, — ответила Элис.

— Кому?

— Тем, кто хочет переписать Историю Мира.

— Я не продался даже тем, кто не хочет… — Оскар еще раз набрал номер Юли.

Протяжный гудок вселил в его душу надежду. Молодые люди продолжали играть с мячом. Пожилая дама, что рылась в багажнике, успела уехать. Ее место на стоянке занял мотоциклист, а тень так и осталась лежать под открытым небом.

— Юлька, в чем дело?! — спросил он. — Что у вас происходит?

— Ничего особенного, — спокойно ответила девушка. — Все хорошо.

— Что случилось? Говори или я сегодня же буду в Майами.

— Не надо, — ответила Юля, — потому что сегодня я буду в Монако. Собственно, я уже здесь.

— Где?

— Стою на паспортный контроль. Потом тебе все объясню. Оскар, я перезвоню вечером, когда закончу дела. Не могу сейчас разговаривать.

Завидев Юлю издалека с ребенком на руках и багажной тележкой, Оскар успокоился, потому что обо всем догадался. Раскиданные штаны и кроссовки на полу дольмена сразу заняли место в картине событий. Только растерянный взгляд девушки, ее необыкновенная бледность и изможденное лицо, заставило молодого человека почувствовать себя сволочью.

— Подержи, — попросила Юля, свалила сонного малыша на руки Оскару, и полезла в сумку.

— Наше бесподобие отдернулось без подштанников, — констатировал молодой человек.

Крошка дремал и не реагировал на дядьку.

— Мы вообще-то приехали к Жоржу, — сообщила Юля, — и пока не пообщаемся с ним не уедем.

— Он не появлялся здесь уже год. Хотя… — тень джипа померещилась ему на парковке аэропорта.

— Скоро появится. Он обещал. Кроме шуток, Оскар, я намерена пролить свет на происхождение чудовища.

— Зубов тут причем?

— Притом, что он его отец, а малыш болен.

— Чем? Что случилось?

— Ничего! — огрызнулась Юля. — С ним происходит то же, что с Лео. Не исключено, что придется ехать в Израиль, но прежде, чем принять решение, я буду говорить с Жоржем. Хочу посмотреть в глаза этому человеку и услышать объяснения от него. Не исключено, что понадобится его кровь. Его или родной матери. Помнишь, почему умер сын Макса? Внезапная остановка дыхания и сердцебиения. У Эрни те же симптомы. Врачи не знают, что делать.

— Можно подумать, Зубов знает, — Оскар положил ребенка на сидение такси. — Надо было позвонить, прежде чем переться в Европу.

— Разве тебе дозвонишься?

— Кому надо — дозвонится. Для чего я тебе дал телефон Фреда? Чтобы ты демонстрировала «эмансипэ»?

— Натан Валерьянович уехал, а я по-французски не говорю. Мне надо было попросить Эрни?

— Фред швейцарец. Он говорит на пяти языках. Что ты с ребенком сделала? Откуда на нем ссадины?

— Ссадины? Да на нем живого места нет от жизни такой. Оскар, я боюсь, что мальчик умрет!

— Ты… такая же самка усатая, как и Мирка! — выругался молодой человек. — Если б наше сиятельство не украла ребенка, а сказала, что с ним происходит, мальчишка бы жил. Если этот такой же дикий инохронал, как ребенок Макса, значит, надо было дозвониться до Фреда, а не таскаться с ним по врачам.

Оскар сложил в багажник вещи расстроенной Юли, и та расплакалась, глядя на сонного крошку.

— Не знаю, что сказать Натану Валерьяновичу. Приходится врать каждый день. Я перестала брать трубку. Не представляю, что делать. Просто не представляю. Однажды я случайно заметила, что он во сне задыхается. Все как у Левки. Точно те же симптомы. Но там за его здоровье борется вся израильская медицина, а здесь я одна. И эти врачи, которые колют ему что-то, а сами ничего не могут понять… Если б малыш не привык спать со мной — он бы умер, а я бы узнала об этом утром. Оскар, если он умрет — я не знаю, что будет…

— Все будет хорошо.

Юля взглянула на молодого человека глазами полными слез.

— Что ты хочешь с ним сделать?

— Если Эрни хреново так же, как Левке, значит он в диссонансе с собственной частотой. Значит крошка наш сейчас в своем естественном возрасте. Усекаешь?

— Не может быть!

— Другого объяснения нет. Надо просто сбить его с частоты. Сдвинуть хронал в любую сторону. Зачем, ты думаешь, Мирка увезла его в форт? Ей хватило одного загубленного детеныша.

— Сдвигай, — согласилась Юля. — Пусть лучше опять станет взрослым подонком, чем так… А ты уверен?

— Успокойся. Парень попал в свой хронал, оттого ему и дурнеет. Я, дурак, виноват: выставил режим на портале — не подумал. Теперь, по крайней мере, известен реальный возраст. Уже легче.

— Выходит, он ровесник Лео Боровского?

— Тебя это не наводит ни на какие идеи?

— Боже мой, в моей голове ничего кроме паники.

— Надо было думать этой самой головой. В крайнем случае, позвонить. Человек без судьбы никак не может существовать в своем мире. Сдвинь его на любую соседнюю частоту — все нормально: оголтелый инохронал без роду и племени.

— Лишь бы только все получилось. Нет, я не верю в такое счастье, — вздохнула девушка, прижимая к себе заспанного ребенка. — Я просто не верю. Если получится, сама позвоню Натану и все ему объясню. Боюсь, что он уже сходит с ума. Боюсь, что он уже едет в Америку.

— Молись, чтобы он ехал в Америку, а не к нам.

На чердаке «мастерской Анри» малыш проснулся, но в себя не пришел. Он не захотел покинуть Юлиных рук и захныкал, когда оказался один на матрасе. Пока Оскар занимал у Фреда деньги, чтобы расплатиться с таксистом, ребенок рассматривал потолок.

— Такого раньше никогда не бывало, чтоб Эрни сутки лежал, — переживала Юля. — Посмотри на него, разве этот малыш похож на нашего графа?

Оскар поставил Греаль на крышку компьютера и налил воды. Над чашкой образовался туман, засветились кристаллы, воздух наполнился светом. Девушка засмотрелась на облако и немного отвлеклась от проблем.

— Пусть работает, — сказал Оскар.

Не успел он отвернуться от аппарата, как крошка-граф решительно поднялся на ноги. Его бледные щеки порозовели, глаза наполнились азартом, губы сжались, а брови нахмурились.

— Ой!.. — Юля всплеснула руками.

Малыш сделал первый уверенный шаг в сторону чаши, сделал другой уверенный шаг, схватил ее за подставку и вылил на пол. Прежде чем Оскар, успел подскочить к малышу, он выковырял из отлетевшей крышки кристалл и сунул за щеку.

— Боже мой… — прошептала девушка. — Ожил! Господи, спасибо тебе за все.

Оскар приподнял ребенка за шиворот.

— Ну-ка плюнь! Сейчас же плюнь сюда! — Обслюнявленный камень вывалился на ладонь. — Еще раз сделаешь такое, я тебе всыплю! Понял? — Мальчик надулся и засопел от обиды. — Помнишь русский язык, паршивец? — для острастки дядя шлепнул ребенка по попе. — Только попробуй!

— Зря стараешься, — предупредила Юля. — В следующий раз он сделает это нарочно.

— Тогда он узнает, что такое ремень. Я ему не дядя Натан! — Оскар нагнулся к крошке, чтобы его слова как можно точнее достигли цели. — За мной не заржавеет!

Мальчик уполз за ширму и ненадолго затих. Оскар поставил чайник. Юля медленно приходила в себя.

— Съешь что-нибудь? — предложил хозяин чердака подруге.

— Не могу.

— Надо. Совсем исхудаешь.

Из-за ширмы послышалась сдавленная возня.

— Честно, не хочу. Просто не лезет.

— Тогда выпей чаю.

Юля придвинулась к журнальному столику, и прислушалась к возне за ширмой.

— У тебя там кабель? Мне кажется, он его сейчас оторвет.

— Не беспокойся, он обесточен. Пей и ложись, поспи. Тебе надо отдохнуть.

— Пожалуйста, спрячь от него Греаль, прежде чем я лягу. А то он все кристаллы проглотит, потому что они похожи на леденцы. Он уже съел мои стеклянные бусы.

— Я разберусь.

Юля отпила немного чая и уронила голову на подушку.

— Если б ты только знал, как я измучилась. Компьютер тоже, пожалуйста, унеси, потому что скоро ты его не узнаешь. И, если можно, запри на ключ лаз с чердака, а у окошек открути ручки, чтобы он не открыл и не вылез на крышу. Не смотри, что он маленький, он что угодно открутит.

Хруст оторванного от стены кабеля заставил Оскара серьезно отнестись к словам Юли. Малыш, не удержал равновесие, стукнулся попой о деревянный пол и на некоторое время затих, словно решал, стоит ему реветь по поводу жесткого приземления, или это вовсе не повод.

— Не обращай внимание, — прошептала Юля. — Пока он не расшибет себе что-нибудь, не угомонится. Он же сутки не поднимался на ноги. Энергии много накопилось. Ты спрашивал, откуда у него ссадины? Вот… еще на жопе будет синяк.

— Я не буду обращать на него внимание, но тебе надо выспаться.

Когда ширма рухнула на пол, Оскар, как и обещал, даже не повернул головы. Только заметил краем глаза, что обиженная гримаса ребенка сменилась торжествующим злорадством. В три прыжка Фред заскочил на чердак.

— Что у вас тут? — крикнул он, но увидел ребенка над поваленной ширмой, сонную Юлю, и понял, что влез не в свои дела.

У Оскара появился повод запереть чердак, который до этого не закрывался ни разу. Он даже не знал, имеется ли на крышке люка замок.

— Пусть буянит, — разрешил Оскар, — завтра я его накажу за все сразу.

— Если б ты видел, во что превратилась квартира, — жаловалась девушка. — Теперь ее не узнать.

— Как ты достала из него бусы?

— Никак. Сначала думала, опять придется вызывать спасателей. Еще раз приедут — все! Меня в тюрьму, а его в приют. Такого хорошенького усыновят сразу. Нет, потом его, конечно, вернут, но сколько нервов людям потреплет.

— Спасателей вызывала… Зачем?

— Натан позвонил… — припомнила Юля. — Блин, на минуту от него отвернулась. Крошка успел натянуть кастрюлю на голову, схватил швабру и давай носиться по квартире, изображать рыцаря, орать по-французски на весь дом. А потом своей окастрюленой башкой влетел в зеркало. То, что в спальне. Представляешь, что было?

— О, да!.. — согласился Оскар.

— Он весь в осколках, весь в порезах, орет, кастрюлю снять с головы не может, но шваброй размахивает. А тут… Натан Валерьянович звонит, интересуется, все ли у нас «зашибись»? Оскар, я не знала, что ему врать. Сначала врала, что крошка на тренировке, потом врала, что крошка на соревнование поехал, хотя куда ему… Натан уже мне не верил, а как сказать правду? Он сорвется и прилетит в тот же день. Еще немножечко и инсульт готов. Пожалуйста, объясни ему сам.

— А что с кастрюлей?

— Ничего. Приехали спасатели, поймали его, скрутили и срезали специальными ножницами, а потом еще удивлялись, как он умудрился ее на башку натянуть. Это ладно… Когда в следующий раз приехала та же бригада, я не знала, куда глаза прятать.

— А в следующий раз что?..

— Ничего особенного. Он сломал клетку, вытащил Сару Исааковну за хвост, чтоб запускать ее с балкона, как самолетик. Но Сара Исааковна не бумеранг. Она умная птица. Перелетела на соседний балкон. Сидит, смотрит. А этот дурак полез за ней и застрял в решетке. Ни туда, ни сюда. Визг на весь дом. Французские маты такие… Я благодарила судьбу за то, что живу в Майами, а не в Париже. Оскар, я думала, это конец! Пришла дама с нижнего этажа, стала меня жизни учить. «Если у тебя, — говорит, — больной ребенок, своди его к детскому психиатру.» А я водила. Я что не водила? Водила два раза, да только без толку. Даже нянечку наняла с медицинским образованием, думала, хоть полдня отдохну, приведу в порядок дела, в магазин схожу, потому что в магазине он вести себя не умеет, а на детскую площадку, его не берут. Там его уже знают. С ними занимается пожилая кубинка, которая почти не говорит по-английски. Я у нее даже спросить не смогла, что он там вытворял.

— А нянечка?

— Та сбежала сразу, даже отказалась от денег. Оказывается, крошка-граф ее укусил.

— Крошка еще и кусается?

— Да, и довольно больно.

— Сара вернулась?

— Вернулась, когда крошка уснул, но он ее утром снова из клетки вынул и начал драть перья, чтобы делать из себя индейца. Сара его недолго терпела, клюнула в лоб, а крошка с ней драться полез. Представь? Драться с вороной! Сара Исааковна ему тогда хорошо натрескала. У него на плече до сих пор шрам от когтей. Как я ей была благодарна! В больнице ему вкололи лошадиную дозу успокоительного. В тот день я последний раз выспалась. Смотри, смотри, он разломает компьютер.

— Пусть ломает. Не обращай внимание.

— Обратно не соберешь. Он ведь проглотит половину деталей, а другую половину спрячет.

— Не пробовала посадить его в клетку?

— Я посадила. Купила детскую кроватку, чтобы он не падал во сне. Каждую ночь раза три его приходится подбирать с пола. Он вываливается даже из огороженной кроватки. Потом я поставила на ночь камеру, чтобы понять, как он это делает. Я тебе потом покажу… Короче, кроватка ему не понравилась и теперь он спит только со мной.

— Как же ты пережила это все? — удивился молодой человек и увидел, как сервировочный стол, на котором стоял электрический чайник, медленно кренится на бок. Оскар уже не успевал наперехват и решил сделать вид, что ничего не заметил.

Когда в следующий раз Фред взбежал по лестнице на чердак и стукнулся головой о закрытую крышку, терпение Оскара лопнуло. Он вытащил крошку из-под осколков посуды, нашлепал по заднице, отнес на матрас и накрыл с головой одеялом.

Душераздирающий рев заставил замолчать даже музыку в итальянском кафе. Не переставая вопить, малыш выкарабкался наружу, залез на колени к Юле, обнял ее и затих лишь тогда, когда девушка погладила его по голове и поцеловала в макушку. Рев уступил место хлюпам и жалобному нытью.

— Оскар, — попросила Юля, — пожалуйста, обещай, что не ляжешь спать, пока я не проснусь. Боюсь, что у него опять остановится сердце.

— Ложись, — Оскар достал второе одеяло и хотел укрыть подругу, но крошка отпихнул его и снова заныл. — Мало тебе всыпал? Добавить? — Малыш с укоризной поглядел на дядьку, но решил не продолжать войну и крепче прижался к Юле.

— Я сама дура, — призналась девушка. — Надо было сразу, в первый же день дать ему теннисную ракетку. Додумалась только тогда, когда он начал гонять лимон по квартире мусорным совком. Что-то он все-таки помнит из будущего. Удивительно, как работает его голова. То не может вспомнить букву, мучается бедняжка. Потом вдруг раз — и прочел все слово, даже несколько слов подряд, да так бегло. В его возрасте дети не читают. Разве что Лео-вундеркинд. Не знаешь, где здесь купить ракетку? Мы все оставили дома.

— Узнаю.

— Конечно, с чердака все ценное придется убрать, потому что он бьет по мячику очень сильно. А главное метко. Опять же, смотри: его еще никто не учил играть в теннис.

— Как знать.

— Надо хотя бы футбольный мяч. Натан Валерьянович играл с ним в футбол. Ему нравилось. Ты умеешь в футбол играть?

— Разберемся.

— И мелкие предметы, пожалуйста, убери. Знаешь, сколько таких повылетало из наших окон? Пропала вещь — я даже не ищу. Иду к бассейну и спрашиваю дежурного. Иногда он подбирает и складывает в пакет. Весь дом в курсе, что у меня буйный ребенок. Господи, как Мирка с ним справлялась?

Малыш уснул, уткнувшись сопливым носом в плечо Юле, но девушка не могла ни спать, ни есть, ни выпить немножечко пива, которое могло ее успокоить. Она боялась пошевелить плечом, чтобы не разбудить малыша.

— У меня никогда не будет детей, — сказала Юля. — Решено. Лучше одиночество в старости, чем инфаркт в расцвете лет. Надо позвонить Алисе, спросить, как дела. Если Натан Валерьянович, как следует, не полечится — крошка его доконает. Как он справится с таким маленьким дураком?

— Как он с большим дураком справлялся?

— Я пробовала действовать его методом, но крошка переходит на французский и делает вид, что не понимает. Не знаю, прикидывается он или на самом деле. Иногда он прекрасно говорит по-русски, особенно, когда ему надаешь по заднице. А иногда — двух слов связать не может. Интересно, что он в любом возрасте французский знает гораздо лучше.

— Весь форт говорит по-французски. По-русски — лишь избранная компания алкоголиков.

— Надо было послушать Натана и возвращаться в Россию. Америка не та страна, где детям позволено ходить в порезах и синяках. Две недели я была уверена, что живу в аду, но потом поняла, что все еще только начинается.

— Что случилось потом?

— Он начал болеть. Уставится в потолок и лежит.

— Забудь!

— Думаешь, в Майами этого не повторится?

— Крошка будет жить здесь. Хватит, побаловались.

— Оскар!

— Что, «Оскар»? В зеркало на себя посмотри! Надо было не слушать вас, а забирать его сразу. Сбили меня с толку два выдающихся педагога. Больше не собьете. Разбаловали, погляди на него! Дальше некуда. Особенно Учитель хорош. Крошка ему на шею сел, а он ремень взять в руки боится.

— Ты не справишься.

— Посмотрим.

— Натан Валерьянович не разрешит.

— Кто будет спрашивать разрешения?

Рано утром Юля в ужасе вскочила с жесткого пола. Девушку бросило в озноб. Матрас под ней сдулся до основания, поскольку получил ножевые ранения в трех местах. Из последней дырки красноречивой уликой торчали ножницы. Юля сбежала по лестнице в мастерскую и увидела крошку-графа на подоконнике. Ребенок мучил игрушечного зайца, стараясь оторвать ухо. Он необыкновенно старался, пыхтел и кряхтел, чем до слез умилял рыжеволосую девицу, которая сидела с ним рядом. Юля хмуро посмотрела на мадмуазель. Мадмуазель настороженно посмотрела на Юлю.

— Эрни оплевал Фреда йогуртом, — сказала она. — А Фред убежал в слезах и соплях. А меня зовут Таня, а ты наверно Джулия из Флориды?

— Где Оскар?

— Не знаю, — пожала плечами рыжая Таня. — Он не говорит, куда ходит.

— Больше Эрни не натворил ничего?

Ухо, наконец, с треском оторвалось от заячьей головы.

— Вот! — с гордостью воскликнула Таня. — Наконец-то получилось. Браво, Эрни! Ты мастер! Как вы к нему обращаетесь дома? — спросила она.

— Его сиятельство граф Виноградов, — представила крошку Юля и вернулась на чердак, чтобы привести себя в порядок.

Очень скоро оплеванный Фред прибежал обратно с новой порцией йогуртов и детских десертов. Внизу началась возня, болтовня, из которой Юля не поняла ни слова. Только догадалась, что Эрни опять плевался. В спешке она не взяла с собой ни грамма косметики и теперь не могла подвести глаза, чтобы выйти к людям, но в мастерской все было просто и незатейливо. Счастливый, дважды оплеванный йогуртом Фред, сидел на полу и размахивал безухим зайцем, напевая французскую песенку. Рыжая Таня черпала ложками что-то из баночки и вкладывала его сиятельству в рот.

— Вообще-то он может сам пользоваться ложкой, — заметила Юля, но никто не придал значения ее замечанию. Только Эрни сопроводил наставницу взглядом с верхней ступеньки до самой двери. — Я скоро вернусь, — предупредила Юля, но никто и не требовал у нее отчета — На одну минуту отлучусь и обратно.

Никто бы не возражал, если б «Джулия из Флориды» вообще не вернулась. В мастерской воцарилось полное согласие и взаимопонимание родственных душ. Джулия вышла на улицу и вздрогнула, когда услышала за спиной треск разбитого стекла. Официант, убирая со столика, уронил бутылку, но девушка отказывалась верить в такое счастье. «Это фатально, — решила она. — Это рок».

Когда Юля вернулась, рыжеволосой Тани в мастерской уже не было. Сидя на полу в неудобной позе, Фред счищал краску с ботинка. Его сиятельство граф Виноградов стоял над ним с длинной кистью и намазывал желтую краску Фреду на волосы.

— Скажи ему по-французски, чтоб прекратил, — попросила Юля.

— Говорил уже. Ну его… — махнул тряпкой Фред, — пусть балуется. Я сегодня на пляж собрался. Хочешь с нами? Только не на городской. Мы ездим на дикие пляжи.

На спине у Фреда уже имелся свежий узор, похожий на руническое письмо. Желтые узоры имелись также на коробках с готовой продукцией, которую Фред собирался продать магазину. На полу, на лестнице, на ботинках и на брюках Фреда, также имелись пятна свежей краски. На железном станке с большим колесом, который был скрыт под чехлом, и на чехле… Прежде чем его сиятельство открыл для себя желтую краску, он пользовался оранжевой и зеленой, о чем также имелись повсеместные свидетельства. «Рунические письмена» тянулись по ступенькам до чердака мастерской, залезали на подоконник, расползались по стеклам.

— А… — еще раз махнул тряпкой Фред. — Ерунда. Придет Татьяна и все помоет.

Юля пожалела, что смотрела на рыжеволосую девушку с презрением, и в душе посочувствовала ей, но помочь не взялась. Юля представила себе, сколько времени уйдет на приведение мастерской в первозданный вид, и поняла, что ей потребуется, как минимум, вид на жительство.

— Можно тебя спросить?.. Где продаются детские теннисные ракетки? Мы забыли свою во Флориде, а взрослые для него крупноваты.

— А сам он не мал для тенниса?

— Все великие теннисисты в его возрасте начинали.

— Тогда отдай его в секцию.

— Я б с удовольствием, — вздохнула Юля, — но кто же его возьмет?

Вслед за ней в мастерскую вернулся Оскар и не удивился ничему.

— Допрыгались! — сказал он. — Принимайте гостей.

Девушка обернулась к двери. Прямо перед ней с чемоданом в руках стоял немолодой и очень сердитый мужчина. Он смотрел на Юлю сквозь темные стекла очков. Шевелюра на макушке мужчины торчала дыбом, под глазами от бессонницы и хронического волнения образовались круги, щеки ввалились, галстук напоминал петлю беглого висельника.

— Здравствуйте, Натан Валерьянович, — прошептала Юля. — Как ваше здоровье?

Оглядев растерянную девушку с ног до головы, мужчина прошел в мастерскую и ознакомился с помещением. Художество на стенах не впечатлило его так сильно, как личность художника.

— Так, — сказал мужчина и выбрал чистое место на полу, чтобы поставить чемодан. — Примерно так я и думал. Приблизительно это я себе представлял… — в мастерской Анри воцарилась немая сцена. Даже Фред перестал отмывать ботинок и поднял взгляд на Учителя. — Собирайся, — объявил Натан его сиятельству, — мы едем к Розалии Львовне.

— Но Натан Валерьянович… — растерялась Юля.

— Едем, Юля, едем. Никто кроме Розалии Львовны с этим ребенком не справится. Даже хорошо, что так все случилось, потому что Левушке скучно без братика. Даже к лучшему, что случилось именно так, потому что Розалия Львовна не таких разбойников усмиряла. Все дети Розалии Львовны кроткие и послушные, потому что по-другому и быть не может.

При многократном упоминании о Розалии Львовне крошка-граф бросил кисть и полез за коробки. Прошмыгнув под стеллажом, он скрылся из глаз прежде, чем взрослые успели опомниться. Никому не хотелось разбирать склад. Растерянные взрослые подошли к узкому проходу между стеной и коробками, заглянули за стеллаж, но не увидели ничего.

— Как съездили, Натан Валерьянович? — поинтересовалась Юля.

— Зря.

— Ваша кровь для Левушки подошла?

— Совершенно не подошла. Эрнест, мы тебя ждем…

— Эрни, — позвала Юля. — Приехал дядя Натан.

Ни звука не донеслось из-за склада коробок.

— Ничего страшного, — сказал Натан Валерьянович, снял пиджак и выбрал чистую вешалку.

Он закатал рукава, подтянул штанины и полез под стеллаж вслед за крошкой.

— Чтобы воплотить мечту иногда мало одной человеческой жизни, — сказал Валех. — Порой случается так, что много поколений строит космический корабль только для того, чтобы убраться с планеты, потому что этот побег является целью и смыслом их жизни на протяжении всех поколений. Они убираются с планеты для того, чтобы потомки в далеком космосе начали строительство другого корабля, который всех вернет на Землю. Вернувшись на Землю, новое поколение людей будет строить новый корабль, чтобы убраться отсюда, потому что если не мечтать, то и жить незачем.

— Я вижу, Ангел, ты проделал большую работу, постигая суть души человеческой. Смахнул всю пыль со старых стеллажей. Подобным образом рассуждали о людях, когда они строили лодки, чтобы переплыть океан. Подобным образом рассуждали о людях, которые собирались сбежать из рая. Тебе бы в голову не пришло, что они заселят новые земли и не захотят возвращаться. Ведь, в сущности, для чего нужен Ангелу Человек, если не рассуждать о его примитивной натуре? Это Ангелы существа загадочные. А Человек… Достаточно бросить беглый взгляд свысока, и с ним уже все приблизительно ясно.

— Вся разумная Вселенная развивается по общим законам. Ты, Человек, в этой иерархии не исключение.

— Батюшки мои! Что ж это делается! Ты, мой Ангел, разглядел Человека в иерархии разумных существ?

— Человека, строящего корабль для того, чтобы навсегда убраться с этой планеты.

— По-твоему, все разумное стремится убраться отсюда подальше?

— Убежать от себя самого, — сказал Ангел, — От себя, как от самой большой и неразрешимой загадки мироздания, потому что весь дикий космос кажется ему доступней и проще.

— Ты опять ничего не понял, мой Ангел. Человек строит корабль не для того, чтоб бежать. Человек это делает только потому, что ему нравится строить корабль. Когда он строит, его жизнь приобретает иллюзорный смысл. Когда достигает цели — иллюзорный смысл исчезает.

— Вот и я говорю: нет разницы, кто ты есть, Человек, откуда пришел и куда вернешься. Главное строить корабль, а бежать на нем или наоборот, возвращаться — вопрос веры. А знаешь ли ты, Человек, что может быть на свете важнее веры?

— Чтобы она была истинной. Не иначе.

— Ничего подобного, — возразил Валех. — Главное, чтобы ты, Человек, понимал, во что веришь. А что истинно для тебя, что нет — неизвестно даже Создателю.

По каменистому берегу, по самой кромке воды, бежал мальчишка с разбитыми в кровь коленками. Бежал, перепрыгивая острые камни, спотыкался, падал, поднимался и снова бежал. Оскар оторвался от Книги, чтобы не пропустить деталей. Мальчишка бежал очень быстро и совсем не плакал, обдирая о камни руки и ноги. Мальчишку не смущали ни сумерки, ни кровавый оттенок неба. Он бежал неистово, целеустремленно, словно за ним гнались все воспитатели мира, вооруженные розгами и ремнями. Мальчишка бежал, словно спасал свою жизнь, и Оскар не стал ему препятствовать. В следующий раз ребенок шлепнулся в воду и заметил дядю. Присутствие взрослого человека располагало к истерике. Велик был соблазн переложить проблемы на чужие плечи и посмотреть, как они будут решаться, но у мальчика не было времени. Он посмотрел на Оскара, не нашел в его лице ни грамма сочувствия, вскочил на ноги и продолжил бег, но путь ему преградила скала.

Обежать ее было совсем невозможно, потому что скала стеной выступала в море. Перелезть скалу было сложно, потому что она была высока. Мальчик собрался бежать обратно, но было поздно. Следом за мальчиком по кромке моря неслась Юля. Ломала каблуки, спотыкалась и посылала проклятия в адрес родителей беглеца, но упрямо преследовала мальчишку.

Увидев Оскара, Юля притормозила.

— Сбежал, — сказала она. — На перекрестке выпрыгнул из такси. Оскар, я его однажды убью. Натан Валерьянович позвонил домой. Розалия ждет. Там такая детская программа для них с Левушкой намечается, что мне и то завидно, а этот неблагодарный… Боже мой, — Юля обомлела, глядя, как малыш карабкается по отвесной скале.

— Оставь его в покое.

— Оскар, но он лезет к дольмену.

— Вижу. И что? Дай нашему сиятельству убедиться, что эта вершина не для него. Сядь.

— Но… — Юля подняла глаза к небу. — Где его потом искать?

Мальчишка выбрал не самую легкую дорогу. Если б он внимательно огляделся на местности, нашел бы неприметную тропку среди камней. Но у ребенка не было времени. Он царапался вверх по почти отвесному склону, и каменная крошка сыпалась у него из-под ног.

— Нет, я этого не выдержу, — прошептала Юля. — Можно заблокировать эту тумбу, Оскар? Он же влезет в нее.

— Пусть влезет.

Так и случилось. Мальчишка добрался до бурой колонны, дверь открылась, облако зеленого тумана вырвалось ему навстречу. Девушка схватилась за сердце. Сначала она ждала, пока туман разойдется. Потом сделала робкий, неуверенный шаг к месту события, а Оскар зашел в палатку, собрал в охапку одежду, найденную на месте дольмена, и начал восхождение вверх по тропе. Юля последовала за ним.

На площадке дольмена в клочьях редеющего тумана лежал обнаженный молодой человек. Из его разбитого локтя сочилась кровь. Разорванная детская майка стянула плечо.

— Оставь его себе, если не передумал, — сказала Юля со злобой.

Джинсы упали на голую задницу лежащего. Рядом упали кроссовки. Человек шевельнулся, попробовал оторвать от камня лицо.

— Вставай, — сказал Оскар.

— Я встречалась с Жоржем, — призналась Юля. — Говорила насчет него…

— И что?

— Приятный мужчина, мы мило поговорили. Жорж сказал, что крошка не его сын. Еще сказал, если очень надо, он может вытащить Мирославу из форта. Но сделает это один только раз. Просил хорошо подумать, прежде чем мы примем такое решение. Знаешь, он произвел на меня очень приятное впечатление. Совсем не так я представляла его по вашим рассказам. Что скажешь?

— Пообщалась и молодец. Рад за тебя.

— Жорж спрашивал, как у тебя дела? Не сделал ли ключ, который заказали эзоты?

— Я понял, как управлять дольменами без ключа.

— Значит, ты можешь проникнуть в форт?

— Не уверен, что это стоит делать.

— Разве ты не хочешь извиниться перед Мирославой?

— Сейчас я нужнее ей здесь.

— Откуда ты знаешь? Оскар, мы должны с ней связаться хотя бы для того, чтобы выяснить, кто такой Эрни, и откуда он…

— Я знаю, кто он такой.

— И молчишь?

— Мирка сама должна рассказать. Я не имею права. Кроме нее не имеет права никто.

— Жорж сказал то же самое. Теми же словами. И кто его родители, тоже знаешь?

— Знаю.

— Оскар, я обижусь…

— Я очень виноват перед тобой, Юлька, но ты на моем месте поступила бы так же. Я знаю, кто он, но не знаю, каким образом… Что могло произойти, чтоб родная мать от него отказалась. Без этой информации никто не имеет права открывать рот. Тема закрыта. Крошка пока останется здесь.

— Если разрешит Натан…

— Даже если не разрешит! Если моя догадка верна, я, а не Учитель должен заниматься его воспитанием.

— А если нет?

— Здесь всего одна комбинация, при которой пазлы складываются в картину. Конечно, нелепая, но только она дает ответы на все вопросы. Почти на все. Есть один, на который не может ответить никто, кроме Мирки. Даже твой бесподобный Жорж. Для решения этой задачи не хватает информации. Лучше забудь, что я завел разговор.

— А что мне сказать Натану?

— Скажи, что я закончу Книгу Эккура.

— С ума сошел?! Он же завалит меня вопросами.

— Скажи, что я нашел частоту реального мира.

— Оскар… Реальный мир — это нереально.

— Нереально туда попасть, но я понял, как его вычислить. У меня есть границы и хрональный масштаб. Этой информации достаточно для работы. Больше не говори ни слова, он все поймет.

— А мне что делать?

— Возвращайся в Майами и отдохни.

— А этот? — Юля указала на молодого человека, распластавшегося на камнях.

— Его сиятельство погостит в Монте-Карло. Подъем! — скомандовал Оскар и подождал, пока Эрнест повернет лицо в его сторону. — Вставай, ваше бесподобие! Надевай штаны. Пойдем играть в теннис. Или поедешь к Розалии Львовне?

Семнадцатая сказка. ДЕМОН-ХРАНИТЕЛЬ

Глава 1

Чулан Драного Хакера напоминал музей компьютерной техники, в который сложили хлам и забыли о нем сто лет назад. В темном, душном помещении хозяйничали пауки и робот-головастик, который лазал по грудам хлама, оставляя в нем норы. Выемка экспонатов напоминала рыбалку. Драный влез по колено в коробку и рылся в ней, закатав рукава. На пол летели сломанные джойстики, штурвалы «сбитых» истребителей и клочья пыли. Добравшись до дна, он нечаянно раздавил монитор, похрустел осколками и полез в другую коробку. Сначала рука погрузилась в ее недра по локоть, потом по ключицу. Когда длины не хватило, Драный погрузился в коробку сам.

— Ну… — не могла дождаться графиня.

К ее ногам подкатился мешок. Не торопясь, Драный выбрался из чулана, не спеша, извлек из мешка шлем, не без гордости натянул его на голову. Глаза скрылись под зеркальным визором. На макушке зашевелилась антенна, зажужжала, как детская машинка, заиграла лампочками.

— Когда был школьником — за час проходил игру. Через два ворота Города Ангелов закрываются, и все начинаешь сначала.

— Делаем так… — решила графиня. — Ты еще раз проходишь игру, попадаешь в город, хватаешь Ангела и задаешь вопросы. Я анализирую ответы. Крокодил обеспечивает безопасность. Взялись?

Драный нажал на старт и потерял ориентиры. Он ткнулся визором в стену, в угол, распахнул дверцу шкафа, где хранил трофеи, главным образом копья и топоры. Кривой нож, подвешенный к стенке шкафа, напомнил графине недавнее прошлое. То, что Хакер еще и вор, не стало для нее откровением. Собек достал товарища из шкафа и выставил на галерею.

— Пошел, — скомандовал он, и Драный потерял ориентиры на галерее.

Он перелез через перила, спустился с них на клетку с комодским вараном, и только с нее спрыгнул на площадь нижнего яруса. Экспедиция последовала его примеру. У выхода стояла охрана. На вопрос «Куда претесь?» товарищи ответили молчанием. Рыцарь не признал своих, но, признав, отступил. В темноте шлем Драного Хакера стал светиться рунами. Графиня решила, что прибор поймал нужную частоту, и Город Ангелов уже близко. Но дорога к цели пролегала через груду ящиков, сваленных за воротами форта. Запах пороха ударил в нос. Мимо просвистел объект из необыкновенно плотного вещества.

— Черная молния, — предположила графиня.

— Железное ядро, — уточнил Крокодил.

— С кем воюем?

— Не мое дело, — он поймал Хакера за шлем и развернул в сторону крепости.

На четвереньках, мигая «погремушкой» на голове, Драный Хакер вполз в форт мимо ног охранника, поднялся на второй этаж и оказался в исходной точке, где еще раз боднул шлемом дверь своего жилья. Не отставая ни на шаг, товарищи следовали за ним.

— Замечательная игра! — решила графиня. — Хорошо, что крошка о ней не знал.

— Хорошая игра, — согласился с ней Крокодил.

— Здесь узкий лаз, — предупредил Хакер.

— Так лезь…

Драный лег на живот и пополз по галерее, извиваясь, как ящерица. Товарищи последовали за ним. Драный прополз в гостевую залу среди ног, обутых в сандалии, и прикрытых длинной одеждой. Ноги расступились. Графиня с Крокодилом прошли за Хакером.

— Э… э… — крикнул кто-то вдогонку. Рыцарские сапоги преградили дорогу. — Эй, Драный… здесь идет ритуал. Рыба с головой женщины, пойманная у берегов Атлантиды, будет принесена в жертву богине огня.

Драный боднул шлемом рыцарское колено, а Собек отодвинул охранника прочь с дороги. Экспедиция проследовала в помещение, мимо жертвенного стола, преодолела коридор и скрылась в комнате для прислуги. Гости проводили экспедицию возмущенным молчанием. Рыба с головою женщины свесилась с жертвенного стола, чтобы рассмотреть явление, нехарактерное для акватории Атлантиды.

Драный Хакер вскарабкался на подоконник бойницы и глянул вниз. Что он видел на визоре шлема осталось загадкой, только голова у Драного закружилась.

— Придется спускаться в колодец. Иначе в Город не попадешь.

— Спускаемся, — согласилась графиня.

Драный замешкался.

— В прошлый раз здесь имелась веревка.

— И что?

Крокодил усмехнулся, глядя, как товарищ спускается по отвесной стене, цепляясь ботинками за щели в стыках каменных глыб.

— Ближайшую веревку я видела на рыбьем хвосте, — вспомнила Мира. — Достаточно длинная… если ее еще не зажарили вместе с рыбой.

— Тащить рыбу?

— Черт с рыбой. Веревку тащи.

Минуты не прошло, как Собек вернулся с мокрой веревкой, связанной петлей на конце.

— Держи, — крикнул он и швырнул конец застывшему на стене скалолазу. Другой конец он привязал к железному штырю, на котором крепились ставни, и экспедиция, преодолев спуск, объединилась на подоконнике, нижнего этажа.

Железной подошвой ботинка Драный выбил окно. Путникам предстал будуар богатой особы. Хозяйка в расшнурованном корсете сидела у зеркала. Окаменевшая от страха служанка стояла над ней.

На этом месте экспедиция ненадолго застряла. Драный приблизился к даме и поднял визор. Женщина вжалась в стул и набросила батистовый платочек на декольте. Не торопясь, Драный Хакер обозрел роскошный бюст дамы. Не торопясь, осмотрел ее обнаженные плечи и ноги, обутые в изящные тапочки с плюмажем и золотою тесьмой. Не торопясь, понюхал разбросанные по плечам локоны, благоухающие ванильной пудрой.

— Здесь… — сказал Драный, указывая пальцем на платяной шкаф, — должен быть лаз.

Он отпихнул ногой ширму, вышвырнул шляпные коробки, закрывающие люк в полу, и снял крышку.

— Да, — согласился с ним Крокодил. — Лаз в тюрьму. Теперь понятно, куда испаряются богатые висельники перед казнью!

Драный игнорировал колкость. Он первый нырнул в темноту и оказался в одиночной камере с крошечным окошком под потолком, закрытым толстой решеткой.

— Вот! — сказал он, распластавшись по полу. — Узнаю брусчатку Города Ангелов.

— Видишь кого-нибудь? — спросила Мира.

— Вижу свет. Ангелов вижу.

— Поздоровайся с ними. «Аллилуйя» скажи! Сколько их? Что они делают?

— Сундук пакуют.

— Зачем?

— Валить собираются. Зачем же еще?

— Может, в отпуск?

— Нет! В отпуск с таким большим сундуком?.. Ересь складывают охапками. Зачем им в отпуске ересь?

— Спроси про хинею! Спроси, пока не смылись совсем.

Драный затих. Графиня с Крокодилом спустились в камеру. Заключенный, загнанный в угол нежданными гостями, рассматривал дыру в потолке. Сверху в дыру глазели любопытные дамы. Ванильная пудра мелкой пылью сыпалась с длинных локонов.

— Ну… — не могла дождаться графиня. — Спросил?

— Спросил.

— И что?

— Перестали собирать сундук. Тебя обсуждают.

— Меня?

— Говорят, что ты — глупая женщина.

— А почему?

— Тихо… — Хакер вслушался в разговор. — Говорят, что ты не забрала предмет, который дан тебе по наследству. Говорят, зря ты от него отказалась.

— Что еще говорят?

— Говорят, что не о чем разговаривать, если ты разбрасываешься такими вещами.

— А про хинею?..

— Они сильно обижены.

— Какой предмет я не забрала и откуда? Уточни.

— Драный оторвал от пола ладонь и начертил квадрат в воздухе.

— Такой вот. Большой и плоский. Они говорят, ты однажды держала его в руках. Ты знаешь его, и предмет тебя знает. Они говорят…

— Что?.. Драненький, что?

— Гадости про тебя говорят.

— А по делу?

— Все гадости по делу! Все, что говорят — чистая правда!

— Про хинею что-нибудь говорят?

— Чем ты насолила Ангелам, женщина? Они жуть, как тебя поносят.

— Про хинею спроси, дубина! — стала злиться графиня.

— Тихо! — Хакер оторвался от пола. — Не может быть. Ангелы собираются смыться из города насовсем… Значит это правда? Я думал так… разговоры.

— Зачем? — не поняла графиня. — Если из-за меня, то не надо.

— Помолчи! — Драный обернулся к Собеку, как единственному разумному соучастнику. — Не понял, в чем дело, но если Ангелы собираются смыться, нам и подавно здесь делать нечего.

— Так что с хинеей?

Драный снял шлем и сел на полу.

— Если Ангелы смоются с наших частот, — сказал он, — на Земле такая начнется «хинея»… Мало не покажется никому.

Из темницы графиня направилась в казино.

— В чем я виноват? — не понимал Драный Хакер. — Город пуст. Поговорить не с кем.

— Где наш трехглазый? — спросила Мира охрану, игнорируя Хакера. Ей указали на низкую дверь помещения, освещенного тусклой свечей. — Один? Никого не пускать. Сама с ним сыграю.

— Как угодно, — охранник открыл перед графиней дверь и закрыл ее перед Хакером.

— Такого не было никогда, — объяснял охраннику Драный, — чтоб во всем Городе поговорить не с кем.

Учуяв посетителя, Макс Копинский потянулся к колоде, но узнал голос и отложил карты в сторону.

— Ваше сиятельство… — произнес он, рассматривая графиню сквозь темные очки. — Чем обязан?

— Есть работа, Макс. Мне нужна информация по хинее. Все, что сможешь. Факты, история, мифология, подробности, пикантные детали и досужие рассуждения, если конечно кто-то об этом явлении рассуждал. За каждый найденный бит информации плачу монетами форта.

— А если деньги меня не волнуют?

— Имей совесть! Сколько времени ты паразитируешь на игорном столе? Заработай хоть одну монету честным трудом. Самому приятно будет.

— Зарабатываю, заметь, на лечение, — уточнил Копинский. — Хотя мог бы взыскать неустойку… догадываешься с кого? Если по совести, твой психованный физик всю жизнь должен пахать на мою страховую компанию.

— Если по совести, ты должен был гнить в могиле, которую он для тебя раскопал.

— Ты, ваше сиятельство, извини, — вздохнул Макс, — я с твоей бандой денежных отношений иметь не хочу. Вы мне ни за какие деньги больше не интересны.

— А что ты хочешь?

— Это уже разговор.

— Ну, не знаю…

— Почему же… Договориться можно всегда. Были бы общие интересы.

— Что ты хочешь от меня, Макс? Голову Шутова на блюде… приправленную хреном и чесноком… с кружкой крепкого пива…

— Только этой дряни на моем столе не хватало. Сразу прикажу сменить скатерть.

— Что тогда?

— Помири меня с ним.

— Ну, ты даешь!

— В сущности Шутов — такая же сволочь, как я. Не вижу причины, чтобы две сволочи между собой не поладили. Придумай, как это устроить.

— Макс, ты фантастику по ночам не пишешь? Дай почитать. Боюсь, она круче, чем вся моя жизнь.

— Если хочешь знать, мне твой Шутов противен больше, чем я ему, — возмутился Макс. — Жаль дурака. Такие мозги пропадают, — он снял очки и прищурился на графиню пустыми глазницами. — Только не надо басен, что между вами все кончено. Он только увидит ваше сиятельство — кинется на колени, будет молить о прощении. Или я совсем не разбираюсь в людях.

— Макс, надень очки, — попросила Мира, — тошно на тебя смотреть.

— Придумаешь, как это сделать, — повторил Макс, возвращая на нос очки, — и я твой должник до конца времен.

— А скоро ли наступит конец времен? — спросила графиня. — Интересно, как долго я буду пользоваться твоими услугами? Ты в курсе, что Ангелы нас покидают?

— В самом деле? — удивился Копинский. — Какая неприятность! В вашем мире не осталось ни одного дорогого мне человека. Пусть он катится ко всем чертям в преисподнюю. Я резидент форта, и если Шутов вдруг захочет присоединиться к нам, могу посодействовать.

— Ох, как ты плохо его знаешь, Макс! Боюсь, что вам будет трудно поладить.

— Не торопитесь с выводами, сударыня. Перед концом света все равны.

— И ты считаешь, что мы подошли к эпилогу?

— Мир не вечен. Скоро будет следующий или нет — кто знает. Я предпочитаю ожидать в комфорте. Может, когда и пересечемся еще.

— Нет на свете такого гиблого места, где я не напоролась на тебя, — графиня встала из-за стола, звонко шаркнув стулом. Руки Копинского снова потянулись к колоде, в надежде, что следом в затхлой коморке появится настоящий игрок и просто отдаст ему деньги. — Если пересечемся, на мое участие не рассчитывай.

— И тебе всех благ, — попрощался Копинский.

На нижнем ярусе было пусто. Война закончилась, и форт обезлюдил. Компания раненных солдат столпилась вокруг рулетки и надымила сигарами. Дым повалил из-под запертой двери на галерею. Мира заметила возню у ворот и спустилась на площадь. Слуги носили в крепость деревянные ящики. Катили пушки. Маленький немец, похожий на Бонапарта, руководил уборкой территории, ругался и требовал переводчика. Ему навстречу спешил мужчина во фраке. Он сильно потел от волнения, перебирая пальцами накладные на груз. Графиня заметила огни кораблей у причала. Сумерки обступили форт.

— Как дела? — спросила она у немца.

— Да, да, мы из Гамбурга! — закричал он. — Уже сутки, как должен выйти из порта. Кто мне заплатит? Кто заплатит моей команде? — Немец достал из кармана золотые часы на цепочке и показал графине. — Фрау, мне в пароходстве голову оторвут!

Заметив фрак, немец перестал кричать и начал жестикулировать. Но потный мужчина не задержался и лишней секунды. Он заметил графиню, сунул накладные немцу и кинулся наутек.

— Любезный!..

— Нет, не могу! — ответил на ходу человек. — Нет времени. Ищите переводчиков в казино. Они еще трезвые, а я уже падаю с ног от усталости.

Человек во фраке перешел на бег, чем окончательно спровоцировал Мирославу. Он прыгнул на лестницу, сбежал по ступенькам вниз, и помчался мимо распахнутых казематов темницы. В форте в тот вечер обезлюдила даже тюрьма, и графиня, которая гналась за убегающим человеком, имела все шансы его догнать и остаться безнаказанной. Но человек во фраке вдруг споткнулся о высокий порог и растянулся посреди коридора.

— Нет… — взмолился он и сорвал с шеи бабочку.

Человек вскочил на колени, опять повалился на бок. Графиня встала у стены отдышаться. Каждый раз, наблюдая агонию медиума, она убеждалась, что была права. Тысячу раз права, что выгнала Эрнеста из крепости. Она знала, что этого потливого франта с испуганными глазами принесла в форт гадалка, но вскоре была сожжена, а ребенок остался и вырос. Никому не нужный ребенок.

— Какая я молодец, — хвалила себя графиня, слушая рыки и стоны несчастного. — Только не это. Все что угодно, только не такая скотская жизнь.

— Что ты хочешь? — услышала она низкий голос.

Существо в разорванном фраке, поднялось из грязи и встало перед ней в полный рост.

— Я просила хозяев форта не предлагать мне сомнительных авантюр. Просила?

— Да, — согласился могильный голос.

— Я сказала, что обижусь, если то, что я делаю, будет использовано для увеселенья толпы. Сказала?

— Да.

— Я предупредила, что плюну и вернусь к матушке, если кто-нибудь попытается сделать из меня клоунессу?

— Сказала, и что?

— Так вот, предлагаю обмен: один раз я поработаю на манеже, но за это мне нужен хороший совет.

— Пятый раз спрашиваю, что ты хочешь?

— Хочу узнать про хинею. Кого я могу расспросить о ней, и во что мне это обойдется?

— Зачем?

— Любопытная я. А что?

— Информации от меня никакой не получишь.

— Разумеется, — согласилась графиня, — ты знаешь про это меньше, чем я. Но ты же первый наложишь в штаны, когда хинея опять замаячит у форта. И будешь обвинять меня…

— Совет отработаешь.

— Согласна.

— В следующий раз, когда вагафа будет в крепости, спроси у нее. Она ответит. Если хинея пересекает твою судьбу, спроси ее, почему.

— И весь совет? Сама бы не догадалась?

— Вагафа живет на Земле со дня сотворения. Она знает все. Готовься к встрече. Продумай слова. Лишнее не болтай. Она ответит только на один вопрос.

СКАЗКИ ФОРТА. «Танцы на макаронном поле»

Слуга принес в апартаменты графини дайверский костюм с застежкой под ворот и тяжелые сапоги на шнуровке. Немного позже привели оператора с камерой, которая заставила ее сиятельство вспомнить детство. На такой аппарат Юрген Хант потратил первый гонорар и снял любительский фильм. Ему завидовали однокурсники, потому что покупка была круче, чем мог позволить себе богатый студент. Графиня усмехнулась, видя испуганные глаза оператора.

— Кого я должен учить обращаться с аппаратурой? Вас? — догадался он.

— Ничего поновее не нашлось?

— Последняя модель, — обиделся оператор. — Графиня обратила внимание на его расклешенные джинсы и рубаху со смешными манжетами.

— Вас схватили на улице?

— Сказали, хорошо заплатят. Не думал, что привезут в тюрьму. Здесь тюрьма или съемочная площадка? Вы снимаете фильм про ужасы средневековья?

— Так… сказки. Я боюсь брать в руки этот антиквариат, — сказала Мира сопровождающему агенту. — Верните на место этого человека, заплатите неустойку и купите что-нибудь поновее.

— Никак невозможно, ваше сиятельство, — пояснил агент. — Люди, которые заказали съемку, могут пользоваться только пленкой. И обязательно черно-белой. Или они решат, что вступили в сговор с дьяволом и не заплатят нам ни монеты.

— Ладно, учите…

— Все просто, — заверил графиню оператор. — Модель специально для любительских съемок. Главное тумблеры не путать.

Графиня натягивала костюм, слушая инструкции оператора, зашнуровывала сапоги, каждый из которых весил килограммов десять.

— Только ради вашей безопасности, — уверял агент. — Обувь с железными набойками хороша для самообороны, особенно, когда заняты руки.

— Надо будет — освобожу.

— Никак невозможно. Мы несем ответственность за аппаратуру.

— Да уж, вы, пожалуйста, ее верните, — просил оператор.

— И постарайтесь, ваше сиятельство, обойтись без драк. Держитесь в стороне от конфликтов. Наша задача снять фильм. Пленка рассчитана на двадцать минут. Мероприятие может растянуться надолго.

— Снимать танцплощадку?

— Все, что покажется вам интересным, — агент оторвал замок от застежки костюма и проверил на прочность материал горловины. — Никаких специальных инструкций.

— А как я разденусь, родной? Мне ж его не расстегнуть без замка.

— Как-нибудь, — уверил мужчина. — Главное, чтобы его не сняли раньше, чем надо.

Без каких-либо планов на ближайшее будущее, без дурных предчувствий и трепетных ожиданий, графиня отправилась на работу в костюме для дайверов с механической трещоткой в руках. Из двери дольмена она проникла в подъезд, загаженный крысами, вышла на пустынную улицу, по которой годами не ступала нога человека, пошла по дороге, по которой сто лет не ездили. Мира пошла туда, куда указала стрелка: «Макаронное поле, — было написано на табло, возникшем среди общего запустения. — Вход только для женщин».

Безжизненный город напомнил графине Москву. Такие же помпезные здания, широкие улицы. Надписи на запыленных витринах были тоже знакомыми, но графиня не узнала места. Недоделанность, незавершенность, проступала повсюду, как халтура творца, не доведшего работу до совершенства. Где-то окна напрашивались сами собою в глухой стене. Где-то асфальтовая дорога упиралась в дом. Графиня обнаружила, что бордюр у неработающего светофора так высок, что человеку требовалась лестница. Если у Москвы, как у всего сущего в мироздании, имелся дублер, то это, очевидно, был он. Город, похожий как брат-близнец, построенный в другом измерении, который не пригодился, поэтому остался недоработанным. Не пригодился, поскольку Москва, как ее ни коробило временем и пространством, все-таки осталась Москвой.

На проспекте графиня заметила еще один указатель и вышла на дорогу, где посреди асфальта пробивались рельсы трамвая. Накатанные, начищенные, словно к приезду высоких гостей. Куда поворачивать дальше Мира не знала. Пока она добиралась к цели, ей не встретилось ни одного пешехода, который подскажет дорогу. Сообщит, где в этом мире поля, на которых растут макароны. Графиня предполагала, что дорога выведет на пустырь, но город вокруг стоял непроходимой стеной. Указателей больше не было. Графиня обратила внимание на вывеску, закрепленную на углу. «Ул. Макаронное поле, д. 10», — прочла она и с облегчением присела на бордюр.

Что должно было происходить на улице с таким романтическим названием, не знал даже сам агент, принявший заказ на съемку. Он знал, что в город может попасть только женщина. Решение проблемы в форте было найдено молниеносное и единственно верное. Трижды графиня отвергала сомнительное предложение, на четвертый все-таки согласилась. На прием к ведьме-вагафе записывались на три жизни вперед и сутками стояли на галереях, под пеклом и проливным дождем, не жалуясь на судьбу. Не было случая, чтобы ясновидица не уезжала со скандалом, обманув ожидания тысяч не достоявшихся клиентов. Графиня, как лицо, имеющее заслуги перед фортом, могла занять очередь ближе к приемной, но не была уверена, что это имеет смысл. Ведьма могла припомнить ей дерзкую просьбу и выставить вон с еще одним чемоданом. Какое преступление совершила несчастная, попросив об аудиенции с Автором? Мира не обольщалась тогда, не обольщалась и в этот раз.

«Что более унизительно для воина девятой башни: томиться в очереди к сумасшедшей ведунье или идти к Копинскому на поклон? О чем мне с ней говорить? — спрашивала себя Мира, наводя резкость на водосточную трубу дома номер десять по улице «Макаронное поле», которая почему-то обрывалась на уровне третьего этажа. — Что они могут знать про сумасшествие мира, в котором давно не живут? Драный прав: нечего гоняться за Ангелами, надо поселиться в библиотеке форта и просматривать ересь, которую сгружали для костра на протяжении миллионов лет. «Книга Эккура»… — вспомнила Мира, — содержит примерно столько же полезной информации…» Ее настроение совсем испортилось, но у дороги появилась старуха в широкой юбке и немного отвлекла ее сиятельство от тоски.

— О… человек, — отметила графиня. — Привет! — она потратила на старуху несколько секунд кинопленки.

— Ты женщина? — спросила старуха графиню.

— В общих чертах… Вернее сказать, персонаж женского рода. А что?

— Тогда почему не в юбке? Заметят — плохо будет тебе.

— Можно подумать, мне теперь хорошо, — сказала графиня и занялась настройками камеры.

Старуха подсела ближе, но желание общаться у графини пропало. Вскоре еще две старухи в юбках присоединились к компании. Может быть не такие старые, но определенно, девушки не на выданье. Дамы с глазами, полными священного ужаса, но исполненные решимости идти до конца.

— Что за дискотека здесь? — поинтересовалась графиня.

— А тебе что за дело? — спросила упитанная женщина в сарафане, словно графиня, того не ведая, заняла ее место.

— Я, может, тоже сплясать хочу.

— Ты? — воскликнула тетка и рассмеялась.

Ее смех поддержали подруги. Минуты не прошло, как над графиней гоготала вся улица. Все бордюры были заполнены стареющими особами женского пола в широких юбках и сарафанах. Все были возбуждены, галдели, повизгивали, размахивали руками. Графиня не заметила, как насмешки над ней перетекли в оживленное гудение безо всякого повода. Кто-то вспоминал былое. Кто-то мечтал о будущем. Кто-то оставил дома семерых детей и волновался. «Откуда их столько привалило?» — удивлялась Мира. Город производил впечатление совершенно брошенного людьми.

— Когда начнем танцевать? — шепотом спросила она соседку по бордюру. — И где ваша музыка?

— Ветер подует — начнется, — пояснила старуха. — Только нам с тобой здесь не светит.

— Почему?

— Я немолода, а ты неприлично одета.

— А что же светит молодым и одетым?

Толпа охнула и затихла, когда три юные барышни прыгнули на проезжую часть и начали трясти юбками. Сначала они развевали подолы, высоко поднимая ноги, потом стали прыгать по трамвайным путям. Графине это напомнило соревнования по прыжкам в высоту, во всяком случае, к танцам их движения никакого отношения не имели. К трем юным особам присоединились подруги. Графиня заметила, как поднялся ветер, и юбки прыгающих девиц стали развеваться сами. Их длинные волосы растрепались и закрыли лица. Девы стали прыгать выше. Ветер подул сильнее. Толпа на бордюрах затихла и в этой тишине, нарушаемой сквозняком и шуршанием юбок, послышался гул приближающегося паровоза.

Три минуты пленки было потрачено, когда на горизонте появилась дрезина, груженная в два этажа. Юные девы шарахнулись с проезжей части. Дрезина приблизилась к Макаронному полю, прогрохотала мимо собравшихся, и удалилась за угол, в соответствии с направлением рельсов. Графиня успела снять все. Первый этаж дрезины состоял из крупных мужчин, плотно сбившихся в кучу, облаченных в костюмы из кожи и металлических панцирей. Головы мужчин защищали шлемы, лица закрывали забрала. На плечах у крупных особей сидели те, что помельче, но тоже, очень плотно сбитые в кучу. Сидели с достоинством и презрением ко всему вокруг. Шлемы мелких мужчин были на порядок крупнее, плечи расширены за счет вставок. Их брутальные, воинственные осанки наводили на мысль, что дрезина отправилась на войну. Девицы, которые только что в панике тикали на тротуар, снова полезли прыгать на рельсы.

— Они вернутся, — заверила графиню старуха. — Дорога имеет кольцо. Никуда не денутся. Обогнут квартал и опять появятся здесь.

Действительно. Не прошло и часа, как девицы снова кинулись к тротуару. Та же дрезина выкатилась на Макаронное поле, так же прогрохотала железом мимо столпившихся дам. Так же скрылась за поворотом. Мужчины, нагруженные на нее, имели тот же брутальный вид.

— И сколько это будет продолжаться? — поинтересовалась графиня.

— Пока кому-то не надоест.

— А что должно надоесть?

— Девственницы… — старуха закатила взгляд к небесам. — Они источают мучительный аромат. Поднимается ветер, и мужчины уже не смогут себя сдержать. Кто-то не выдержит первым. Тогда все начнется.

— Что начнется?

— Сначала они поймают бегущих девственниц. А потом остальных бегущих.

— А тех, кто не побежит?

— Ну, знаешь! — возмутилась старуха. — Сидеть на попе можно и дома. Пришла сюда — бегай. Им интересно, когда убегают.

— Вот, интересно, почему?

— Совсем бестолковая баба! Школу прогуливала, наверно? Это же гормоны. Чем быстрее бежишь, тем больше их выделяешь. Чем выше прыгаешь, тем дальше их носит ветер.

— Ты, наверно, учительница анатомии?

— Я троих родила! — с гордостью сообщила женщина. — И еще могу. А скольких родила ты?

Когда в третий раз грохочущая дрезина с мужчинами промчалась по Макаронному полю, графиня поленилась снимать. Ничего нового на вверенном ей объекте не происходило. Ничего интересного тоже. Мужчины в дрезине делали вид, что собрание на бордюрах им безразлично. Девственницы, имеющие право прыгать на рельсах, делали вид, что им больше всех страшно. Но, когда случилось событие, камера едва не выпала у графини из рук. Самый мелкий, самый шустрый мужичок вдруг неожиданно спрыгнул с плеч товарища на асфальт. В падении он умудрился схватить девственницу за подол, юбка сорвалась, девственница с визгом и с голой задницей упорхнула на тротуар под общий свист негодования и восторга. Дрезина застопорилась так резко, что задние шеренги брутальных мужчин смели с платформы передние и чуть не раздавили водителя. В свалке началась стихийная драка. Придавленная часть оказалась самой недовольной. Придавившая — не желала признать за собой вину. Женщины приветствовали мордобой ободряющими воплями и шлепками по ляжкам. Чтобы шлепки были звонче, отдельные дамы, потерявшие стыд и срам, задирали подолы. Графиня в «водолазном» костюме чувствовала себя русалкой брошенной на мясной прилавок.

Чем дальше продолжалась драка, тем комичнее она выглядела. Затеянная в порыве стихийного гнева, она все больше напоминала постановочный трюк. Все более наигранными казались страдания, все чаще кулаки мазали мимо цели. Только шофер дрезины, придавленный общей свалкой, в драку не лез. Он медленно приходил в себя, вытирая перчаткой разбитый нос.

Когда была отснята половина пленки, графиня поняла, зачем мужчинам шлемы и металлические накладки на коже. Грохот на Макаронном поле стоял нешуточный, но силы были равны, и вскоре всем надоело. Мира снова включила камеру, и как оказалось, вовремя. Самые отважные вояки стали приближаться к бордюрам и подпрыгивать выше девственниц, срывая с себя шлемы и тяжелое снаряжение. Некоторые рожи оказались в синяках и кровоподтеках, но именно эти особи имели успех. Там, где подпрыгивал самый битый самец, женщины толпились и рвали глотки. На переднем плане прыгали девственницы. Сзади стояли старухи и, не то чтобы прыгали, просто слегка приседали.

— Они не могут просто пойти в укромное место и заняться любовью? — спросила графиня.

— Просто никогда не бывает. Мы же люди, а не кролики.

— А, по-моему, вы кролики, а не люди. Сколько можно прыгать?

— Точно, школу прогуливала, — сетовала старуха. — Мужи не имеют права переступить бордюр. Теперь они ждут, когда девы подойдут к ним поближе.

— А девы?

— Девы не имеют права находиться на проезжей части. Она принадлежит мужам.

— Теперь понятно. Я только не поняла, как вы размножаетесь при таких суровых моралях?

— Кто-нибудь когда-нибудь переходит черту. А за ним переходят все остальные.

— Но если ты хочешь родить четвертого… на старости лет, сойди на проезжую часть раньше всех. Плюнь на мораль и у тебя будет фора. Вон они, какие красавцы! Тут же накинутся.

— За кого ты меня принимаешь? — возмутилась старуха. — Я не такая!

Кульминация наступила на исходе пятнадцатой минуты съемки. Одна из активно прыгающих девиц поскользнулась на кромке бордюра, да и грохнулась вниз. Свалка началась моментально. Кто переступил какую черту, в какую сторону и сколько раз, посчитать было невозможно. В оставшиеся пару минут графиня сняла эпохальные кадры своей недолгой кинокарьеры и осталась довольна работой. В запасе была минута, когда все разбежались. Она осталась одна на бордюре. Оборванные подолы, изломанные доспехи, и полная тишина. Только водитель дрезины, оголившись по пояс, клеил пластырь на разбитый нос и подмигивал графине.

— Я б тебе помогла, — сказала графиня водителю, — но… понимаешь, не то воспитание, чтобы шляться по проезжей части. Ты уж извини.

— Не хлопочи, — ответил водитель. — Сам подойду.

Графиня включила камеру на последней драгоценной минуте и зафиксировала, как разбойник с пластырем на носу слез с агрегата и вразвалочку направился к ней, расстегивая на ходу ремень.

— Эй… парень, — предупредила Мира. — Вот это лишнее… Смотри, штаны упадут, бежать трудно будет. А я побегу далеко, — предупредила она, пятясь.

Мужчина ускорил шаг. Наблюдая его в глазок допотопной камеры, Мира недооценила расстояние и запечатлела момент, когда окровавленные руки шофера схватили ее за ворот. Графиня не устояла на ногах и с приступом хохота упала на тротуар. Мужчина упал на нее и зубами вцепился в гидрокостюм.

— Отвали, дурик! — закричала Мира и отпихнула нападавшего башмаком. — Прекрати по-хорошему!

Мужчина увернулся от пинка, навалился на нее всем телом и зарычал. Графиня треснула аппаратом по лбу агрессору, вылезла из-под тела и кинулась наутек.

Во весь опор она домчалась до угла Макаронного поля, а, обернувшись, глазам не поверила. Водитель пришел в себя и гнался за ней. Мира прибавила скорости, но, обернувшись на следующем повороте, поняла, что не может двигать ногами. Железные подошвы ее защитных ботинок превратились в настоящие кандалы. Мужчина достал из-за пазухи нож. Его глаза блеснули азартом, повязка с носа слетела и кровь орошала доспехи.

— Нет, только не это! — воскликнула Мира и поняла, что разуваться нет времени.

Второй раз заехать камерой по голове она не рассчитывала. Преследователь настигал ее сиятельство шаг за шагом.

На финишной прямой, на улице, где она вышла из подъезда в царство высокой морали, был самый длинный отрезок пути и никого, кто мог за нее заступиться. Изо всех сил графиня припустилась вперед, свернула в подворотню, пронеслась по луже, ворвалась во двор и вдруг поняла, что ошиблась адресом.

Двор-колодец взял графиню в кольцо. Она обернулась, готовая ко всему на свете, и подняла с земли камень… Мира решила, что форт простит ей труп аборигена за хорошо отснятый материал. В крайнем случае, вычтет неустойку из гонорара, но преследователь поскользнулся в луже и ударился лбом об асфальт.

Человек лежал лицом в кровавой воде без движения, но стоило графине приблизиться, стоило откинуть в сторону камень… преследователь вскочил на четвереньки и улыбнулся.

— Мирка, отойди! — услышала вдруг графиня, словно с ней разговаривал ее собственный страх.

Мужчина поднялся с колен, сжимая нож в руке. Кровь с его носа струйкой устремилась в лужу, но охотник не видел крови. Графиня попятилась.

— Мирка, уйди от воды, — услышала она еще раз. — Уйди…

Графиня отступила во двор и онемела от удивления. Лужа вдруг поднялась, словно скатерть с грязного стола, завернула в себя кровавое чудовище и взмыла вверх красивым розовым шаром, унося в небеса все ее неприятности.

— Ни хрена себе… — сказала графиня и подняла к небу камеру, но аппарат отключился, не оставил и полсекунды для съемки.

Глава 2

В день приезда ведьмы-вагафы в форт очередь занимать не имело смысла. Она шла кольцами по всем этажам, серпантином завивалась по лестницам, разрасталась бесформенной массой на нижней площади. Охрана раздавала номерки у ворот. Очередь за номерком дважды опоясала крепость. Охранники отсекали желающих проникнуть в форт, минуя очередность. Люди кричали, плакали, совали в забрало извергам документы о привилегиях и проклинали судьбу, забираясь обратно в лодки. Кто-то из них заплатил состояние за то, чтобы попасть в форт. Кто-то вешался с горя на реях, кто-то топился у пристани, кто-то хотел утопиться, но лодки стояли так плотно, что протиснуться к воде не везде удавалось. Трупы и раненных охранники сортировали у стены на две кучи, и частенько путали. Народ негодовал и просил класть одного покойника аккуратно поверх другого, чтобы у вновь прибывающих был если не шанс, то хотя бы надежда ступить на берег.

— Интересно, я к утру достоюсь? — спросила графиня вспотевшего распорядителя.

— Как пойдут дела. Сегодня, в связи с ажиотажем, допускается только один вопрос.

Графиня заметила, как старый пират подкупал девицу у самой двери приемной. Пират предлагал за очередь золотые монеты, но та мотала головою в ответ. Пират предлагал трофейный нательный крест, который прошел вместе с ним все моря и может быть продан за хорошие деньги в музей пиратства. Девица не соглашалась. Пират бы с радостью отнял у нее номерок, но девица была не по-женски мускулиста, широка в плечах и выше пирата на две головы. На спине ее спортивной куртки был вышит государственный герб, что говорило о немалых заслугах.

— Зачем мне деньги, если я не знаю, как дальше жить? — жаловалась она. — Деньги быстро кончаются.

— Хочешь, скажу, — предложила графиня. — Все будущее открою.

— Откуда ты знаешь про мое будущее?

— Я тоже ведьма, только рангом пониже. Твои проблемы не так сложны, чтобы ломиться к вагафе. Я справлюсь, а ты уступишь мне очередь.

— Посылай ее к дьяволу, — советовал девице пират.

— Подожди. Пусть сначала расскажет прошлое, а потом я решу, слушать ее или нет. Пусть расскажет сначала, что было.

— Девочка из бедной семьи нашла себя в спорте, — предположила графиня. — Отец тебя бросил и фотокарточки не оставил. Мать надрывалась с утра до ночи на работе. Дальше был интернат для физически одаренных детей, сборы, соревнования, испытание нервов и честолюбия. Первые пластмассовые кубки, покрытые фольгой, очень сильно действовали на психику. Так? Отступать некуда. Возвращаться назад не имеет смысла. Можно только идти вперед. Но на самой вершине таких, как ты, было много, олимпийского золота на всех не хватило. Тем, кто поверил, что главное не победа, а участие, в спорте делать нечего. Это лозунг для неудачника. Их ожидает болезненный спуск с Олимпа, с тяжестью профессиональных болячек, безденежьем, разочарованием в близких, любимый подонок, который дернул от тебя сразу, как только не увидел миллиона долларов призовых… Потом ты поняла, что беременна. На тренерскую работу не позвали. Обидели. Надо было чему-то в жизни учиться. Но Ангелы не слепые, и человеческие страдания время от времени трогают их сердца. У тебя был Гид, который, бросив тебя однажды, выдал утешительный приз: путешествие в крепость, где можно спросить, как жить дальше.

— Как ты узнала? — девица испуганно посмотрела на графиню.

— Форт от своих секретов не держит, — заметил пират. — Она следит за тобой давно…

— Нет, она сказала такие вещи, которые не могут знать в форте. Про ребенка моего, например. Про то, что его отец меня бросил.

— Тоже мне, — усмехнулся пират, — редкая невидаль. Чего бабе жаловаться на судьбу, если бы не мужик-подлец?

— Она все правильно сказала про моего отца, — отметила девушка.

— Все вы одинаковые, — не смутился пират. — А спортсменку любую видно на милю. Я бы сам догадался. Не верь ей, я предлагаю наличные.

— А я информацию о будущем, — сказала графиня. — Вагафа ответит на один вопрос, я на три. Торговаться будем?

Спортсменка протянула графине свой номерок.

— Ну?.. — спросила она. — Скажи, что мне сделать, чтобы выйти замуж?

— Перестать гоняться за мужиками, — ответила Мира. — Найди себе компанию людей, с которыми тебе легко и приятно, даже если это бесполезные для карьеры и совсем незнаменитые люди. Мужик найдет тебя сам. Увидишь. Классный, между прочим, дядька. Я даже завидую.

— А… а… — растерялась женщина. — А что мне делать, чтобы заработать денег?

— Перестать гоняться за деньгами, — ответила Мира. — Найди дело для души, и деньги придут. Никогда не вкалывай ради денег. Делай только то, что радует душу, даже если эта работа совсем не престижна. Увидишь, деньги сами будут искать тебя.

— А со здоровьем?..

— А что у нас со здоровьем? Чтобы быть здоровой надо прекратить носиться по клиникам. Купи себе лыжи, велосипед, найди лесок недалеко от дома и посмотри, какая чудная природа ранним утром, пока воздух не отравили машины.

— Я поняла, — сказала женщина с некоторым разочарованием в голосе. — Спасибо.

— На здоровье. Чуть что обращайтесь.

— А спроси-ка ее, каким видом спорта ты занималась, — усмехнулся пират. — Пусть она угадает?

— Каким? — спросила девушка.

— Это уже четвертый вопрос.

— И все-таки? — настаивала спортсменка.

— Давай-ка, скажи… — злорадствовал пират. — Две золотые монеты плачу, если вдруг угадаешь.

— Метанием бумеранга, — ответила графиня, протягивая руку за золотыми монетами.

— Здорово! — восхитилась метательница бумерангов. — Отдай ей деньги.

— Счастливого возвращения.

— И ты… — пожелала спортсменка, — тоже будь счастлива.

Пират заплатил, но далеко от своих золотых монет не ушел. Он дождался, пока девица уйдет, и достал из-за пазухи крест.

— Купи, — предложил он графине. — Если сама знаешь все, зачем тебе ведьма?

— Сгинь, — приказала ее сиятельство.

— Возьми за пять золотых. Крайняя цена. Все, что осталось от состояния.

— Сгинь.

— Хитрая стерва! Знала, чем она занимается…

— А ты тупой пьянтос, — ответила Мира. — На кой хрен форту спортсмены, если они не профи по метанию бумерангов? Стрел и пуль на каждого дурака не напасешься, а клоунов своих хватает.

Пока тянулась очередь, графиня, не теряя времени, размышляла над своей судьбой: несчастная дочь амбициозной мамаши. Не вышла замуж за принца, была изгнана из дворца, скиталась по свету, убегала от одних неприятностей, догоняла другие. Получила по башке. Ненадолго угомонилась. Теперь хочет знать, когда ей дадут по башке второй раз. Графиня впала в апатию. Ей вспомнился маленький граф, который носился по галерее босиком и обожал пугать охранников, уснувших на посту. Однажды пожилой рыцарь испугался спросонья и упал в обморок прямо на крошку. «Боже мой, — подумала Мира. — Какое счастье, что мне удалось спровадить его отсюда. Что угодно с ребенком может произойти в нашем мире, главное, чтобы больше никогда, ни за что на свете, ни при каких жизненных обстоятельствах он не оказался погребенным под тонной рухнувшего железного идиота».

Дверь открылась, а графиня еще раздумывала, прежде чем переступить порог. Переминалась с ноги на ногу. Каждого нового ушедшего к вагафе, сопровождали одобрительным гулом. Графиню сопроводили молчанием. Дверь закрылась. На колесе, подвешенном к потолку, горела свеча. Длинные пальцы ведьмы перебирали четки.

— Скажи, пожалуйста, ведьма-вагафа, — обратилась графиня, стараясь не встречаться с ней взглядом, — все ли в порядке с моим пацаненком? Счастлив ли он в том мире, в котором живет?

— Разве об этом ты хотела спросить?

— Если малыш в порядке, значит, Ангел его хранит. Если Ангел хранит, значит, мир за пределами крепости все еще существует. Если мир существует, значит, я довольна своей судьбой. Что еще?

— Не знаю, существует ли мир за пределами крепости, — ответила графине вагафа. — Возможно, на счастье твоего пацаненка это никак не влияет; но Ангел, которого ты отправила на небеса, не хранит никого. Его самого хранят… прочные стены тюрьмы.

— Эккур в тюрьме? — удивилась графиня.

— Второй вопрос… Куда торопишься, дурочка? Оставь свою гордыню там, где толпа. Ты правильно рассудила их, но не рассудила себя. Ты — человек. У человека свои законы. У природы — свои. У человека своя беда — у природы своя. Ты не должна меня спрашивать, что происходит с миром. И не должна пугаться, потому что хинея — это вся твоя жизнь. Просто ты вдруг прозрела, а люди нет. Послушай меня, девочка: ни Ангелы, ни хинеи не могут защитить Человека. Забудь эти сказки. Человека может хранить и оберегать только другой Человек. Если хочешь сказать кому-то спасибо, вернись и скажи, ибо больше Человек Человеку сказать не может.

— Такого человека в моей жизни нет. Мне некуда возвращаться.

— Того, кто по настоящему предан, невозможно вычеркнуть из судьбы. Можно только убежать, запереться в тюрьме, выбросить ключ из окна.

— Я здесь из-за крошки.

— Можешь обмануть себя, но меня не обманешь. Твой сопливый мальчишка мог жить и умереть где угодно. Он оказался в форте, потому что ты хотела защитить того, кто по настоящему тебе дорог. А сейчас удивляешься тому, что он тоже хочет защитить тебя?

— Ему действительно грозит опасность?

— Третий вопрос. И на все на три ты прекрасно знаешь ответы. Зачем пришла ко мне, Мирослава?

— Послушай, ведьма! Я не выжила из ума и могу сама разобраться в мотивации своих поступков. Может быть, я не всегда права, но, по крайней мере, всегда уверена…

— Одного дурака засадили в тюрьму, — покачала головою вагафа, — другая дура сама себя в тюрьму засадила. Убирайся в свою уверенность, — ведьма опустила четки и указала графине на дверь. — У невежества толстые стены, они защитят тебя лучше истины.

— Когда Человек перестанет заблуждаться насчет себя самого, он перестанет быть сам себе интересен, — сказал Валех. — Его мир превратится в энциклопедию, где аккуратно записанные истины будут расставлены по ровным полкам архива. По пыльным переплетам будут ползать жирные пауки, и никто не зайдет в это царство победившего здравого смысла даже для того, чтобы вытереть пыль.

— Ты заблуждаешься, Ангел, если считаешь, что Человеку негде заблудиться, кроме как в себе самом.

— Когда Человек перестанет заблуждаться насчет окружающего мира, мир рухнет, и энциклопедия истин станет простираться до границы Вселенной. Очень жирные пауки станут ползать по полкам. Скажи, Человек, зачем нужна Истина, которую никто никогда не узнает?

— Затем, мой Ангел, что она должна быть. Существа, которые придут Человеку на смену, должны подразумевать, догадываться, на худой конец, верить в то, что где-то глубоко под землей, хранятся пыльные Истины, заплетенные в коконы паутины, которые никто не увидит. Обладая такою бесценной верой, проще стремиться по жизни к чему-то абсолютному, издалека, напоминающему истинное знание о самом Человеке и о природе вещей. И если кто-то вдруг знает абсолютную истину человеческой жизни, он должен молчать как рыба, ибо истина, сказанная раньше времени, становится лженаукой. Но если Ангел знает о смысле человеческой жизни больше, чем может сказать Человеку, он будет беспощадно врать в ответ на все больные вопросы.

— Отчего же? Мне не жаль сказать тебе правду, но поверишь ли ты Ангелу, Человек?

— Так, скажи… Чего выпендриваться, если знаешь? На кой ляд мы тут с тобой словеса развесили. Знаешь — возьми да скажи.

— Смысл человеческой жизни в окружающем его мире заключается в том, чтобы отделаться от этого мира как можно скорее.

— Предположим, некоторым удалось отделаться. И что? Смысл жизни на этом исчерпан?

— Если Человеку удалось избавиться от окружающего мира, смысл его жизни будет заключаться в том, чтобы избавиться от себя самого. От страстей своих человеческих и сумятиц.

— Допустим, некоторым удается и это. Что дальше?

— А дальше — самое интересное. Избавившись от этого мира и от себя самого, Человек начнет искать занятие, которое принесет ему утешение. Веришь мне, Человек?

— Верю, мой Ангел. Но зачем искать утешение в жизни, от которой ничего не осталось, Человек уже не узнает.

Важнее всех срочных дел на запущенной даче, Натан Валерьянович счел покос травы. Проще говоря, вырубку сорняков, которые заполонили участок. Отдельные фрагменты растительности были обнаружены хозяином на крыльце и даже на закрытой террасе. Профессор нанял косарей из деревенских мужиков, но те, прибыв на объект с инструментом, косить отказались. Крестились, плевались через плечо, советовали хозяину продать это гиблое место и, в конце концов, разошлись. Натан Валерьянович сам взялся за косу и лопату. Освободив фундамент от лопухов, профессор обнаружил трещины и поехал на базар за цементом. Он купил раствор и краску, пригласил маляра, но тот, увидев дом, обнесенный высоким забором, даже не взялся за кисть. Бригада маляров, привезенных из Москвы, тоже не завершила работу. В обеденный перерыв работяги наведались в продуктовую лавку и там узнали все: что это проклятое место за версту объезжают все, кому дороги жизнь и рассудок; что здесь пропадают автомобили, мирно едущие по шоссе, и разбиваются мирно летящие самолеты. О том, что время от времени, в тихую, ясную ночь над этим проклятым местом зависает тарелка пришельцев, разбрасывая по полям шаровые молнии. Каждый, кто видел своими глазами явление, сходит с ума, а так как видела его вся округа, то полный дурдом творится здесь повсеместно.

Чтобы докрасить дом, Натан Валерьянович пригласил алкоголика, которому было все равно. Бесшумно парящие тарелки, бутылки, стаканы и консервные банки мерещились ему задолго до того, как дача Боровских стала проклятым местом. Сделав дело и получив расчет, старательный алкоголик прихватил с собой дрель и продал ее на барахолке самому же Натану Валерьяновичу. С тех пор профессор решил помощников не приглашать и взялся сам за покраску крыши. Тут-то его настигло событие, которое положило конец размеренной жизни.

— Эй, наверху! — услышал Натан Валерьянович. — Спускайся, в Москву поедем.

Боровский отложил кисть, поправил очки и приблизился к краю крыши. — Зачем ты туда залез? Спускайся! У нас нет времени, — торопил молодой человек. Он топтался по двору в ожидании, что профессор вот-вот прыгнет вниз. За забором человека ждало такси. Но профессор только попятился. — Дядя Натан, имей совесть! Вернемся — покрашу. Я же обещал, что приеду делать ремонт, ну?

— Явился… — дошло до Натана Валерьяновича.

— Спускайся, скорее! Русские Кубок Дэвиса играют с французами.

— Когда ты обещал здесь быть, паршивец?!

— Но я же здесь.

— Никуда я с тобой не поеду, пока не закончу работу.

— Я сам покрашу, дядя Натан!

— Обманщикам больше не верю.

— Хорошо, только спустись, заплати за такси. Я от промзоны три часа ехал.

— Нет, не спущусь, — отрезал Натан Валерьянович. — Я дождусь Мирославу и все ей расскажу о твоей учебе и тренировках.

— Прямо на крыше ждать будешь?

— Эрнест, ты знаешь, мое здоровье кончилось тебя воспитывать. Терпение тоже кончилось.

— Тогда спустись, чтобы меня выпороть.

— Нет, этот номер у тебя не пройдет. Меня больше не перехитришь. Я тоже хитрить умею.

— Просто кинь кошелек.

Натан Валерьянович вытер руку о фартук и показал крошке фигу.

— Вот тебе!

— Ладно! Сам напросился… — Эрнест приблизился к лестнице, но Натан Валерьянович, ловко втащил ее на крышу. — Нет, ты видел?! — обратился молодой человек к водителю такси. — Папаша платить не хочет. Жди, когда совесть проснется.

— Не проснется, — предупредил Натан.

— Куда деваться бедному еврею… — вздохнул молодой человек, скинул куртку и влез на перила крыльца. Натан Валерьянович взялся за сердце. Молодой человек подтянулся, едва не оторвав водосточный желоб, и Натан Валерьянович сел, чтобы не упасть. Молодой человек влез на крышу, отряхнулся и забрал у профессора кисть. — Не будь упрямым ослом, — сказал он. — Отмойся и едем. Посмотри на себя в зеркало, весь в краске. Горе мое! Ты обиделся что ли?

— Что ты делал в Монако? Ты не тренировался ни дня. Только мешал Оскару. Ладно бы только Оскару. Все Монако на тебя жалуется… И вся Флорида. Опять ездил в Майами? Кто тебе устроил турниры в Америке? Кто разрешил играть в сетке, если ты должен был провалиться еще на стадии квалификации? Что это за лаки-лузер такой, Эрнест Виноградов, открытие теннисного сезона? Я не знаю такого открытия. Зато догадываюсь, кто тебе устроил «зеленый коридор». Настоящие спортсмены тренируются годами, а не прыгают по дольменам. Не надо думать, что я ослеп и оглох. Если не хожу за тобой с ремнем, это не значит, что я перестал тебя контролировать. Что за контракты ты подписываешь без моего ведома? Эти люди знают, что ты ребенок?

— Иди в дом и отмойся. Сегодня будем подписывать вместе. Нужен твой респектабельный вид.

— С наглым существом, которого ты выбрал себе в наставники, разговора не будет! — отрезал Натан. — И вообще… Чтобы играть на таком серьезном турнире, как Кубок Дэвиса, надо весь год работать на корте. Работать день и ночь! День и ночь!.. А ты что делал весь год? Прохлаждался с девицами! Гастролировал по второсортным турнирам, выматывал себя, в то время как должен был набирать форму.

— Некрасов стучит… — догадался крошка.

— Все твои похождения выложены в сети твоими же бесстыжими поклонницами! — злился Натан. — Уму не постижимо, где ты находишь таких развратных девиц!

Совершенно сердитый Натан Валерьянович слез с крыши и уединился в комнате. — Что за переговоры? — спросил он крошку, который маячил за дверью. — Какой контракт ты собираешься подписать? Если в деле участвуют безответственные личности, «респекта» от меня не жди. Более того, я не допущу никаких отношений с партнером, из которого торчат перья, словно из индюшачьей задницы.

— Не парься, дядя Натан! Перьев в моей жизни больше не будет.

В порядке одолжения Натан Валерьянович позволил усадить себя в такси.

— В Олимпийский, — скомандовал граф, и машина тронулась с места.

— Вот и хорошо, что не будет. Вот и прекрасно, что ты сам это понял. И впредь не жди, что я буду потакать безрассудству!

— Ты заколебал… — Эрнест открыл дипломат, небрежно брошенный на сидении, достал конверт из-под стопок долларовых купюр.

— Что это? — оторопел Натан Валерьянович. — Откуда? Никуда я с тобой не поеду. Ну-ка… мы возвращаемся. Расплатись с водителем. И пока не объяснишь происхождение денег, мы за ворота не выйдем!

— Поезжай, — разрешил Эрнест растерянному таксисту.

«Натану Валерьяновичу», — было написано на конверте рукою Оскара. — «…не ругайте ребенка, — просил Учителя ученик. — Я его задержал. Пожалуйста, подъедьте с ним в Олимпийский, проследите, чтобы деньги не были пущены на ветер. Преданный вам Оскар Шутов».

— Как у него дела? — спросил Натан.

— Чернил раздобыл. Книгу пишет.

— А над прибором работает?

— Не… — помотал головою Эрнест. — Беседует с ним, как с другом.

— Где живет? Почему я не могу ему дозвониться? Эрнест, «кочевая жизнь» по частотам может быть опасна для психики. И временные порталы — тоже ненадежная вещь, а прибор… Почему он беседует с ним вместо того, чтобы продолжать работу? Прибор опять в разобранном виде?.. — спросил Натан с тревогою в голосе.

— В разобранном, разобранном… успокойся.

С водителем такси Эрнест не расплатился принципиально.

— Я человек без судьбы, — напомнил он возмущенному дяде Натану. — Это вам, а не мне, придуманы глупые правила. Не заплачу — никто не заметит.

Пока Натан призывал к справедливости крошку-графа, машина уехала. В Олимпийском профессора ждали другие разочарования. Игра началась при полупустых трибунах, но с Эрнестом постоянно кто-то здоровался, кто-то дергал его тут и там, задавал вопросы, требовал внимания. Профессору показалось, что на ребенка нападают сущности параллельного мира. Только они могли совать в руки мячики для автографов и требовать фотографию. Но больше всего Боровского возмутила особа, которая, не стесняясь взрослого, респектабельного человека, назначила крошке свидание в гостиничном номере и сунула визитку в карман. Натан Валерьянович решил еще раз потолковать с графом, но тот был схвачен массажистом французской команды и отведен в служебные помещения.

Профессору совсем не хотелось сидеть одному на пустой трибуне. Он чувствовал себя приглашенным на ассамблею призраков, и не был уверен, что с «перьями» в жизни графа покончено навсегда. «Перья» мерещились ему всюду. Он видел на пустых скамейках огромных Ангелов с «ирокезами». Чувствовал гомон бесов на задних рядах. Невидимые зрители сновали мимо него, не дожидаясь окончания сета. Сквозь закрытые двери вылетали из зала, хлопая крыльями. Натан Валерьянович сел за спинами молодых людей с российскими флагами, которые по ошибке забрели на шабаш, и ежился всякий раз, когда замечал направленные на себя телекамеры. Профессора не оставляло ощущение, что зал пустой неспроста. Что билеты продавались отнюдь не в кассах стадиона. Что все это обман и иллюзия, которая в любой момент лопнет. Главное, чтобы не закрылся портал, через который они попали сюда.

— Зачем мы пришли? — спросил он Эрнеста, когда тот наконец-то сел рядом. — Что нам нужно от нечистой силы?

Натана насторожил человек, который в перерыве помахал ему рукой и раскланялся, словно приветствовал нового поселенца дехрона. Боровский вежливо кивнул и отвернулся, потому что человек намеревался вступить с ним в контакт.

— Это твой адвокат, — напомнил Эрнест. — Не узнал?

— Боже мой! Не узнал! Как неудобно! — смутился Натан Валерьянович. — Надо пойти поздороваться.

— Успеешь.

Человек, который только что махал Натану рукой, исчез, а игра продолжилась.

— Как неудобно получилось… как неловко… — сокрушался профессор.

— Смотри туда, — Эрнест указал на противоположную трибуну. — Врач-офтальмолог. Мировая знаменитость. Видишь?

— Не вижу, Эрнест! Я так торопился, что оставил дома очки.

— Все слепые кроты, вроде тебя, должны за километр видеть хорошего офтальмолога. У него клиника под Парижем. Он глаза в пробирках выращивает. Не для всех, конечно. Для тех, у кого власть и деньги. Его племянник работает физиотерапевтом французской сборной и сам когда-то играл. А, впрочем, не важно.

— Зачем мы сюда приехали?

— Знаешь, кто сидит с офтальмологом? В черных очках с белой тросточкой? Мистер Копинский. Хочет ангажировать доктора…

— И что же?

— Пока профессор не вставил Максу глаза, нужно действовать. Копинский уже нашел донора. Вон сидит… — Эрнест указал на мужчину с дамой двумя рядами ниже. — Стопроцентное зрение обеих глаз. Только пока он не знает о том, что донор. Он считает себя другом Макса и живет за его счет. Играет на бирже…

— «Обоих глаз», надо говорить, — поправил Натан. — Глаз — слово мужского рода. И во французском тоже. Ты и по-французски неправильно говоришь.

— Слышишь, о чем я говорю? Копинского надо брать за горло.

— Нет! Эрнест, нет! — воскликнул Боровский и компания, сидящая впереди, обернулась. — Нет, — повторил он тише. — Пока я жив, ты близко к этому человеку не подойдешь.

— Почему ты так хорошо обо мне думаешь?

— Потому, что я тебе не позволю! Человек остался без глаз. Брать за горло инвалида — возмутительная низость.

— Был бы человек. Он клиент интерпола.

— Тем не менее, я тебе запрещаю.

— Ни черта ты не понял, дядя Натан. Клиника, которая лечит Копинского, по контракту должна воскресить его из мертвых. Но если у пациента отвалился глаз по сакральным причинам, она не обязана ставить его на место. Одна надежда на клинику под Парижем. Но ведь там тоже могут отказать. Скоро у меня будет весь компромат на Копинского: нелегальная торговля оружием, наркотиками, скупка и перепродажа предметов искусства… Если он станет пациентом клиники, я отдам бумаги французским журналистам.

— Не стоит этого делать.

— С Копинским нужно общаться на понятном ему языке.

— Не надо совсем общаться с таким человеком!

В перерыве Натан Валерьянович решил поговорить с адвокатом. Извиниться за забытые дома очки. А также справиться о здоровье супруги и планах на отпуск. Но адвокат пришел сюда не болтать и не болеть за Россию. Он принес пакет бумаг, который в присутствии Натана Валерьяновича вручил Эрнесту, получил от него наличные и сильно благодарил.

— Сделал, что смог, — оправдывался адвокат, прижимая руку к карману, в котором только что утонул бумажник. — Самая подробная информация, которую возможно было собрать по интересующему вас вопросу. Поклон от меня господину Шутову…

— По какому вопросу? — поинтересовался Натан, но партия началась, а Эрнест пропал и возник на противоположной трибуне.

В отсутствии очков профессор догадался, чья голова выросла за спиною Копинского, но поделать ничего не смог. Зрителей просили не покидать своих мест и не кричать под руку спортсменам во время подачи.

— Привет, Копинский, — шепотом поздоровался Эрни.

— Я тебя знаю? — насторожился человек в очках и повернул к собеседнику ухо.

— Знаешь, знаешь.

— А!.. ваше сиятельство! Чего ж не на корте? Я сижу за него болею, а он… сзади ко мне подбирается. Я только не понял, ты здесь за французов или за русских?

— За себя.

— Правильно, — согласился Копинский, — всегда надо играть за себя.

— Выйди поговорить.

— О чем с тобой говорить, звереныш! Я пришел сюда насладиться твоей игрой, а не паршивым акцентом.

— Лучше выйди, — Эрнест покосился на офтальмолога, который начинал испытывать дискомфорт от присутствия молодого нахала. — Твоим друзьям не понравится разговор.

Без особой охоты, скорее из одолжения, Макс Копинский поднялся с места, не дожидаясь перерыва в игре. Натан Валерьянович тотчас сорвался к выходу, но пока добежал, разговор уже начался.

— Натан Валерьянович… — Макс первым заметил профессора и вышел навстречу, — я польщен. Большая честь для меня познакомиться с вами лично.

После сердечного рукопожатия Копинский снова ослеп и был отведен Эрнестом в сторонку. Макс обстукал белой тросточкой место у подоконника, ощупал бумагу, которую вручил молодой человек. Профессор постеснялся влезть в разговор, занял позицию наблюдателя и почти ничего не слышал. Только замечал удивленно приподнятые над очками брови Макса.

— …Обменять на дольмен? С какого перепуга? — спросил Копинский и получил еще один документ из коллекции, собранной адвокатом семьи. — Милый мой граф, ни для кого не секрет, что ваша матушка сгоряча совершила глупость. Если б ребенок был жив… — Макс развернул бумагу и просмотрел ее вскользь, — не знаю, что бы я сделал со всеми вами. А теперь мне эта история безразлична, равно как и ваши проблемы.

Натан Валерьянович напряг слух. В руках у Эрнеста появилась дискета, но Копинский не испугался даже дискеты.

— Мой юный граф, — улыбнулся он. — Я плачу этой клинике столько, что можно построить еще одну такую же на «плас д-Этуаль». Они только и ждут возможности оказать мне услугу. Сразу видно, что ты пришелец. Надо родиться в этом мире и умереть, чтоб понимать такие нюансы.

Натан Валерьянович рискнул приблизиться к переговорщикам, но упустил конец фразы.

— …не обещаю, — услышал он ответ Эрнеста, — не гарантирую, что вы станете друзьями, но я могу прекратить войну между вами. Оскар не против, но наши требования тебе известны.

— Юный мой друг, — Копинский обнял графа и невзначай отгородил от ушей Натана. — Я всегда говорил, что ты очень смелый, но очень глупый мальчишка. Подумай сам: на кой черт мне благосклонность мерзавца Шутова, если я откажусь от дольмена? С той минуты, когда я завещаю имущество, я плевать на него хотел. Без дольмена мне вся ваша банда никоим образом не интересна… Натан Валерьянович! — спохватился вдруг Макс и снова кинулся пожимать профессору руку. — Вы не представляете, как мне приятно с вами познакомиться. Я невероятно… просто необыкновенно польщен.

Сердечно простившись с Копинским, профессор отправился искать графа.

— Эрнест! — он выждал момент, когда в уборной не останется лишних персон, и постучал в дверь кабинки. — Открой сейчас же! Немедленно открой. Я вызову охранника и попрошу сломать дверь. Ты там живой или нет?.. Ты там? Или ты подашь голос, или я пошел за охраной. — Профессор прислушался. В запертой туалетной кабинке кто-то хлюпал носом и шуршал бумагами. — Поедем домой, мой мальчик. Всякие неудачи в жизни бывают. Я понимаю, что ничего хорошего сегодня не произошло, но и плохого не произошло тоже. Зачем вам Ангельские игрушки? Если уж совсем неймется, занялись бы Греалем. У этого аппарата гораздо больше возможностей. А главное — меньше риска… уже потому, что собран своими руками. — Щелкнул замок. Красные глаза и опухший нос блеснули надеждой в сортирных сумерках.

— Хлам твой Греаль!

— Я бы поспорил. Почему ты так думаешь?

— Я не думаю, — всхлипнул крошка. — Мне нечем. Слышал, что Копинский сказал? У меня в голове не мозги, а манная каша!

— Хорошо, давай думать вместе, — предложил Натан Валерьянович. — Давай рассматривать ситуацию с другой стороны. Что тебе нужно от дольмена? Возможность перемещаться во времени и частотах!

— Греалем только чертей пугать. Даже ворона не боится Греаля.

— Не надо пугать прибором ни чертей, ни ворон! Греаль — это универсальный компьютер, в котором сочетается множество функций, в том числе и дольмена.

— Если он собран, — напомнил граф.

— Значит, надо над этим работать.

— Что делать, дядя Натан? — спросил молодой человек, не стараясь скрыть отчаяния.

— Ехать домой, — заявил профессор. — Я договорился. Тебя примут на подготовительные курсы. Под мою ответственность. По блату. Слышишь меня, Эрнест? Годик позанимаешься с будущими студентами — многие вещи станут тебе понятнее. Будешь учиться, тренироваться, а мы с Оскаром будем думать, как собрать Греаль целиком. Только деньги, что у тебя в портфеле, нужно вернуть, — заявил Натан и сделал паузу, потому что в уборной появился мужчина. Недружелюбно взглянув на Натана, он заперся в соседней кабине и дал время спорщикам лишний раз призадуматься. — Я еще поговорю с Оскаром насчет этих денег. Что это вы придумали? Нет, пора вам обоим возвращаться в Россию. И отдавать тебя в первый класс… Да, пожалуй, первый класс подойдет тебе больше. Пойдешь вместе с Левушкой! — постановил Натан Валерьянович. — Нет! Ты пойдешь в первый класс, а Левушка, как только ему стукнет пять лет, поступит в университет без всякого блата.

— Дядя Натан!.. — Эрнест высунулся из туалетной кабины. Он дождался, когда профессор достанет из кармана платок, чтобы вытереть ему нос. — Дядя Натан, я действительно идиот?

— Нет, мой мальчик, — вдохнул профессор. — Копинский прав, ты просто пришелец.

У профессорской дачи Савелий Некрасов хорошо заплутал. Он искал указатель к мемориалу жертвам авиакатастрофы, но наткнулся на выставку яиц. Много раз Савелий ездил туда-сюда мимо палаточных павильонов, мимо скопившихся у дороги машин. Много раз спрашивал поворот к дачам Академгородка, но яичные люди были заняты яйцами и ничего не знали о дачах. Вместо поворота Савелий увидел яйцо величиной с колесо самосвала. Рабочие бережно несли его на носилках, и Сава решил, что самое время звонить профессору.

— Не обращайте внимания, — сказал Натан, — поезжайте вперед. Я встречу вас на дороге.

Теперь Савелий искал на обочине Боровского, но видел только кучи яиц.

— Выставка должна закрыться в ближайшие дни, — заверил Натан, усаживаясь в машину. — И не спрашивайте этих людей ни о чем. Они ужасно заняты яйцами. Думаю, недалеко открылся портал, вот они и разоряют кладки чудовищ. Но это все до поры, пока самка не вернется в гнездо.

— Да, — вздохнул Савелий. — Теперь порталы открываются всюду. Мы были вынуждены создать специальные службы, которые будут контролировать трафик. То ли еще будет!

У ворот профессорской дачи Саву встретил штабель металлических щитов с натянутой сеткой. Ему пришлось преодолеть песчаную гору и груду щебня. На крыльце гость умудрился вытереть краску рукавом пиджака. Хозяин ушел его встречать, не прибравшись. Обеденный стол был устлан бумагами с чертежами дома. Вокруг царил строительный беспорядок.

— Продаете имение? — поинтересовался гость. — Бежите от динозавров?

— Собираюсь построить теннисный корт. Только боюсь, что придется его асфальтировать… уж больно дороги профессиональные покрытия.

— Да, — согласился Савелий. — Цены нынче такие, словно все порталы открывались в будущее.

— Заодно хочу переписать на Эрнеста дом. Продать его невозможно, девчонкам моим он не нужен, пусть хоть у мальчика будет что-то реальное в жизни.

— Конечно, — согласился Савелий. — Лучше заранее оформить на сына имущество. Тем более, Натан Валерьянович, новость, которую я принес, его не утешит.

Боровский сгреб со стола бумаги, чтобы Некрасов мог разложить свои.

— Мы и без того вам обязаны, Сава.

— Пустяки! Смотрите, что у нас получается… Дом Максимилиана Копинского имеет не такую древнюю историю, как мы предполагали. Копинский-отец получил его в наследство от госпожи, с которой Копинский-старший был связан в юности и даже собирался жениться. Госпожа, бывшая проститутка, работала в европейском борделе и соблазнила богатого американца. Ради него она оставила друга и перебралась во Флориду. Став женой состоятельного человека, она открыла бизнес, купила участок для застройки, стала возводить на нем особняки нетрадиционной архитектуры по заказу богатых клиентов. Все дома в интересующем нас районе были построены примерно в одни сроки. На каждый имеются сметы и документы. На этот не удалось найти ничего. Я могу предположить одно: дом на территории появился спонтанно. Сам.

— Сам?

— Именно. Появился не где попало, а на земле, купленной застройщиком под строительство. Соответственно, должен принадлежать владельцу земли. Только бумаги, подтверждающей собственность, тоже нет. Фирма в скором времени разорилась. Имущество было взыскано за долги, а дом, о котором мы говорим, хозяйка завещала Копинскому-старшему, но с условием, что тот никогда его не продаст, будет только передавать по наследству. После составления завещания, наследодательница покончила собой, а ее семья разбилась на частном самолете в районе Бимини. Копинский-старший, приняв объект, заболел, но, завещая дом сыну, ни словом о его происхождении не обмолвился. По сему на данный момент господин Максимилиан мог бы являться единственным законным правообладателем, если б не одно обстоятельство… Взгляните, какой документ пришел в офис сегодня утром.

Боровский взял в руки ксерокопию с круглой печатью:

— «…строение вместе с прилегающей к нему территорией, — прочел Натан, — передаю в дар сыну своему, рожденному в срок…»

— Не вы единственный заботливый папа, — отметил Савелий, — возможно, господин Копинский не знает, какая участь постигла ребенка, и надеется его найти. А, может, таким образом решил избежать ответственности.

— Не знаю, не знаю… — сомневался Натан, — Максимилиан не производит впечатление пугливого, неуверенного в себе человека, который с легкостью решается на такие поступки. Хорошо бы его спросить…

— Никак невозможно. Господин Копинский исчез.

— Как исчез?

— Исчез, — повторил Савелий. — Написал бумагу, ушел и с тех пор о нем ничего неизвестно. Я знаю его, как человека расчетливого, способного предвидеть любые неприятности. Сдается мне, что кто-то его спугнул.

— Не смотрите на меня так, Савелий! Я здесь совершенно ни при чем. Уверяю вас, к побегу Копинского я не имею отношения также как к яйцам, которыми заполонили дорогу. Я сам страдаю от этих обстоятельств.

— Но ваши мальчишки…

— Мои мальчишки заняты работой и учебой. Теперь им некогда хулиганить. Они все у меня под контролем.

— Натан Валерьянович, организация, которую я представляю, не меньше вас заинтересована в том, чтобы получить этот дом. Но дольмен без ключа для нас, как и для вас, не имеет смысла. Копинский был членом общества. Формально, если бы не эта бумага, мы могли бы претендовать на имущество. Но теперь мы в равном положении. Разве это не повод, чтобы договориться?

— О чем?

— Господин Шутов работает над ключом. Мы обеспечиваем безопасность. Бесхозный дольмен может быть опасной игрушкой.

— Не понимаю… — мотал головой профессор, рассматривая бумагу. — Завещать имущество младенцу, зная, что его нет в живых. Хотелось бы понять мотивацию человека прежде, чем принимать решения.

— Намеренная провокация, — предположил Савелий. — Удивительный юридический казус. По документам отец-наследодатель не просто завещает, он отказывается от имущества в пользу сына, которого не существует. Провокация, направленная против человечества. Теперь, чтобы получить объект в собственность, нужно изыскать нестандартное решение. Или найти смельчака, для которого законы не писаны, и надеяться, что сакральное возмездие ему тоже не страшно. Ведь, в сущности, чем отличается высшая справедливость от той, что люди творят своими руками? Только сроками исполнения. Если ваш сын…

— Нет! — отрезал Натан. — Этого не будет!

— Понимаю. Будь у меня сын, я бы тоже не стал рисковать. Вы собираетесь сообщить ему новость? Где он сейчас?

— Надеюсь, занимается математикой.

— А что за стуки я слышу там, у стены?

— Савелий! — предупредил Натан. — Если вы предложите Эрнесту такую сделку — наши отношения прекратятся!

— Нет! Нет! Нет! — испугался Савелий. — Я здесь не для того, чтобы навредить мальчику. Скорее наоборот, предостеречь. Будет лучше, если мы решим проблему общими силами с обоюдной пользой.

— Будет лучше, если мы оставим дольмен в покое. Нам надо думать не о том, как присвоить чужое наследство, а о том, как вернуть его Ангелам.

Удары мяча о стену стали отчетливее, и Сава заволновался.

— Он разнесет ваш дом.

— Савелий! Говорю вам то же, что собственным детям: дольмены — не игрушки для человечества. Они делались не для того, чтобы их присвоили люди, будь то организация или законный наследник. Это очень, очень опасные вещи…

Боровский не успел закончить фразу, как окно разлетелось вдребезги и желтый мячик, проскакав по столу, улетел под диван. Сава застыл над бумагами, засыпанными стеклом. Натан Валерьянович покачал головой. Лохматая шевелюра теннисиста возникла в пробоине.

— Живой? — спросил молодой человек. — Дать тебе валидола?

Натан Валерьянович невозмутимо смел на пол осколки.

— Как же так, Эрнест? Ты ведь на корте в пятачок попадаешь. Ну, как же так неаккуратно, мальчик мой, ты же почти профессионал.

— Киксанул я…

— Разве тебя не учили, как нужно подходить к мячу, как правильно обрабатывать? Что значит, киксанул? Что за несобранность? Ты должен контролировать мяч всегда, каждую секунду… Контроль должен достигнуть автоматизма. Если не можешь сосредоточиться на тренировке, как же играть в серьезных турнирах? Мы же мишени на стене рисовали, чтобы ты учился контролировать мяч. Что случилось? Почему так сыграл?

— Я нечаянно…

— Эрнест! Когда ты работаешь с мячом, ты должен думать о мяче, когда решаешь задачу — о задаче. О чем ты думал?

— Дай ключи от машины. Поеду, куплю стекло.

— В сарае полно стекла. Там же найдешь стеклорез в ящике с инструментами.

— Я не умею им пользоваться.

— Значит, учись! — рассердился Натан и задернул штору.

Профессор подмел пол и поменял скатерть. Он разместил Савелия в комнате для гостей и снова разложил на столе бумаги, но из сарая не появилось ни стекла, ни стекольщика. Натан Валерьянович снял замеры с рамы и подготовил ее к остеклению, он подобрал осколки с газона, а заодно обошел дом. Эрнеста не было видно. Исчерпав запасы терпения, Натан взял бумагу, привезенную Савой, и отворил дверь сарая.

— Почему ты не поздоровался с Савелием? Эрнест, ты видел, что у нас гость?

— С медиумом здороваться нельзя. Можешь поставить его в глупое положение.

— Сейчас же, встань, ты простудишься, — приказал Натан, и юноша нехотя перебрался с холодного пола на доски. — Забудь, чему учил тебя форт. Здесь твои крепостные привычки неуместны. Савелий наш гость и ты, как хозяин, должен относиться к нему с уважением. Человек, который пришел к тебе в дом, достоин того, чтобы с ним поздороваться.

— Зачем он пришел?

— Это не важно.

— Он хочет тебя купить.

— На, почитай, что он привез. Вспомни английский язык.

Эрнест усмехнулся, читая бумагу с печатью.

— И что?

— Смерть младенца — все равно, что замок на двери. Даже если бы мальчику удалось выжить, я не вижу основания для дарения. Кто ты такой? Чем он тебе обязан, чтобы делать подарки?

— Мне? Ничем. Он просто украл мою жизнь.

— Максимилиан Копинский? — не понял Натан. — Украл твою жизнь?

— Не он, а его потомок.

— Подожди, Эрнест!

— Все, не спрашивай меня ни о чем, а то я уеду.

— Мы должны разобраться.

— Молчи, а то я уеду сейчас! Все равно я тебе не нужен. Только мешаю. Меня вообще не должно быть на свете, у тебя и так навалом детей. Как-нибудь без меня обойдешься. Все, — решил молодой человек. — Прощай!

Вернувшись в дом, он еще раз проигнорировал Савелия и удалился к себе. Натан Валерьянович проследовал мимо Савы по тому же маршруту, закрыл дверь в комнату Эрнеста и сел на диван рядом с ним.

— Никуда ты не поедешь, пока не сдашь экзамен по математике. И нечего брать меня на испуг. Тебя здесь никто не боится.

— А что мне делать, дядя Натан? Сидеть за столом и улыбаться Некрасову? Нет, учи этому своих детей. Меня не надо. Я еду к Оскару и работаю над Греалем. Пусть эзоты подавятся своей зиккуратой. Так и передай, — крикнул молодой человек в надежде, что гость услышит.

— В русском языке слово «зиккурат» мужского рода, — поправил Натан. — И я не уверен, что Оскару в работе нужна твоя помощь. Скорее наоборот. Не уверен также, что твои проблемы решаются с помощью ангельских приборов.

— Проще их не решать! — ворчал Эрнест. — Я знаю, о чем ты думаешь. О том, что всем будет проще, если я испарюсь. Меня нужно посадить в клетку, чтобы не портил жизнь! В спорт меня нельзя, потому что не дадут играть. В науку нельзя, потому что тупой. Левушка умный — я тупой. Это же всем известно. Я вообще ничего делать не должен.

— Твоя беда, мой мальчик, в том, что ты слишком тщеславен. Если спорт — подавай тебе первую позицию рейтинга. Если наука, значит, надо собрать Греаль раньше Оскара…

— Вы сделали мир таким! Ты и тебе подобные. Все измеряете, кто из вас лучше. Вам нужно быть первыми! Чтобы самая толстая диссертация, самая круглая медаль, иначе ты лузер. Я придумал таким мир? Вы таким сделали! Вы из штанов лезли, чтобы быть самыми-самыми, и теперь моя очередь лезть из штанов, иначе вы разговаривать не хотите. А я не могу, меня тошнит от бессмыслицы.

— Сначала тебе надо понять, чего хочешь ты сам? Чего ты хочешь на самом деле?

— Чтобы меня любили, — заявил крошка-граф. — Трудно понять, да? Чтобы вы просто меня любили. Но если я не буду жить так, как вы, то добьюсь только упреков.

— Глупости!

— Глупость — это твоя жизнь! Одна большая идиотская глупость! — заявил граф и вышел из комнаты, но Натан Валерьянович вышел за ним.

Сава раскрыл окно, чтобы убедиться: война еще не началась. Самки динозавров еще не пришли разбираться с человечеством из-за ворованной кладки.

— Нельзя жить только игрой, Эрнест! — закричал Натан вослед уходящей фигуре. — Нельзя жить одними страстями! В конце концов, что такое игра? Тот же свод правил, которые ты не можешь нарушить. Ты, который так любит их нарушать…

— А что такое твоя наука? — прокричал в ответ Эрнест, и Сава запер окно. Саве было прекрасно слышно и с закрытыми окнами. — Что такое наука? Те же правила, которые любишь нарушать ты! Да, ты! Ты их полжизни учил на пятерки, а вторую полжизни опровергал все, чему тебя научили.

— «Вторые…» — поправил Натан и задумался. — «Вторые полжизни», надо го… Или «вторую полжизни»… А ведь это здорово! — осенило его. Профессор остановился и осмыслил услышанное. — Это великолепно! Только вдуматься — полжизни учить на пятерки правила и законы, чтобы в следующей половине большинство из них опровергнуть. Эрнест, разве это не интересно? Следующее поколение физиков будет учить новые правила, а потом мои отличники станут опровергать мои же законы. Замечательно, — решил Натан, но оппонент ушел в сарай и ничего не услышал. — Ты — нерадивый игрок! Спортсмен, который не может попасть мячом в стену. А я — реальный человек, живущий в реальном мире, который может и будет менять этот мир! Так вот: никуда ты не поедешь, пока я не увижу оценку по математике! Положительную оценку. «Неуд» не будет служить основанием… Слышал, Эрнест? Не будет!

Возможно, молодой человек услышал. Не исключено, что даже ответил, но Натан Валерьянович успел вернуться в дом и захлопнуть дверь.

Глава 3

СКАЗКИ ФОРТА. «Остров мертвецов. Орех, застрявший в глотке дракона»

На ржавой судейской вышке, посреди замусоренного корта, сидела графиня и грустно обозревала акваторию. По морю ходила «Рафа», стараясь поймать ветер в «парусную трубу» и всем своим видом раздражала графиню. Яхта пропадала у горизонта и вдруг появлялась у пристани. Набирала скорость, растворялась, подобно миражу, излучая ослепительно белый свет, и вдруг возникала на поверхности воды. «Там, за морем, нет ничего, — рассуждала графиня. — Ни реальности, ни иллюзий. Моя Вселенная рассыпалась на сновидения и воспоминания. Наплевать…» — решила она. Мальчишка помахал ей рукой с верхней палубы. Яхта развернулась, поймала ветер, пошла на почетный круг и скрылась за башней. Пейзаж осиротел. Настроение испортилось дальше некуда.

— Густав! — крикнула она. — Не смей пускать его в рубку!

Крикнула и испугалась.

— Густав пьет в таверне с прислугой, — услышала она и поглядела вниз. — Там не «Рафа». Новая яхта того же класса пришла на продажу. — Драный Хакер развернул предписание с красной печатью, заверенное казначейством форта.

— Что это на меня нашло? — удивилась Мира.

— Надо лечиться. Пить настойку из африканской колючки, которой травят в конюшне мышей.

— Я не жду из бухгалтерии писем. Ниоткуда не жду, потому что ни по ком не скучаю, — ответила Мирослава. — Мой боевой дух на высоте. Что еще?

— Работа, — Драный подал предписание ее сиятельству. — Понимаешь язык?

— Не очень, — призналась графиня, рассматривая арабскую вязь.

— Язык из славянских.

— А что за работа?

— Не одну тебя достала хинея. Форт платит каждому, кто увидит причину и вернется, чтоб рассказать. Читай задание.

— «…праведный путешественник спускался вниз по реке и встретил поселение лимов. Гостил у лимов. Сильно благодарил за прием…» — графиня перевернула страницу, но кроме подписи и печати на обороте не было ничего.

— Читай подчеркнутое.

— «…своими глазами наблюдал необыкновенное поведение воды в озере, что опоясало круглый остров, заросший лесом. Вода в том озере сама собой фонтаном поднималась к небу и рассыпалась брызгами. Земля гудела, путешественнику казалось, что деревья в лесу шевелились. Предание лимов гласит, что источник явления находится в центре острова. Что дракон, покровитель леса, подавился орехом и не может вытолкнуть его из глотки. Он ревет, кашляет, топает ногами… вода вокруг ходуном ходит… Вместо того, чтобы покровительствовать народу лимов, которые испокон веку соседствовали с драконом, он убивает всякого, кто ступит в логово…» Не верю в дракона, — сказала Мира. — Самый большой из тех, что я видела, размером с собаку. Что нужно форту? Вытащить из глотки орех и принести сюда?

— Я думал, тебе интересно, откуда берется хинея.

— «…он сделал вывод, что… лимы — милейшие, добрейшие, разумнейшие… существа из всех, что он встречал на пути, и будет молиться об их благополучии пока жив… Вот… хинея их всех напугала и заставила уйти с острова. Та земля имеет скверную репутацию…» Кто этот праведный путешественник?

— Какая разница?

— Действительно, какая разница? Понятно, что в лес он не сунулся. Лимы ему бражки налили, сказок наговорили, а этот собиратель фольклора огурцом закусил и пошел молоть языком.

— Как хочешь, — согласился с графиней Драный, — форт давно интересуется островом. Только нашим неинтересно с драконами воевать. Если б хинея сюда не повадилась, лежало б дело в архиве.

— Конечно, не интересно. Лимы просвистят мне все уши про чудовище, огромное, как гора. Ни слова не скажут по делу. Потом дадут меч, который я с пола не подниму, и кольчугу по колено весом килограмм двести. Знаю я их замашки славянские. Заставят перемахнуться с каким-нибудь добрым молодцем, а потом поить будут, пока драконы не начнут являться в бреду.

— Ты глупая женщина, — пришел к выводу Драный. — Остров лимов — природный факт. Если можно сходить и посмотреть живую хинею, зачем сидеть и выдумывать?

— «Остров мертвецов, — прочитала графиня. — Лимы называют его…»

— Ну, возьми с собой Крокодила, — посоветовал Драный. — Вдруг действительно меч дадут.

Милые лимы сразу графине понравились. Ей понравилось все: дома, сложенные кучками из камня и глины, мощеные дорожки, столы, стоящие среди улицы. Внешность лимов тоже графине понравилась. Это были высокие стройные люди, которые никогда не стригли волосы, просто заплетали их в косы, в том числе бороды и усы. Их уклад напомнил языческие времена Руси. Их язык имел славянские корни, поэтому скоро стал понятен, а вот письменность так и осталась для графини загадкой, потому что они использовали вязь. Лимы очень обижались на вопрос: почему они не строят дома из бревен. Для каждого лима срубленное дерево означало загубленную жизнь. Лимы не ели мяса, ни с кем не воевали, никого не боялись, и очень любили, когда в городище забредал путешественник. Такого человека они непременно кормили и спрашивали о далеких землях. Кормили прилюдно, на площади, расспрашивали при стечении всей общины. Старейшины садились напротив, дети без стеснения возились под ногами гостей, один из них, нахальный черноглазый мальчишка, особенно привлек внимание графини, но на руки не пошел, и графине сделалось грустно. Собек с аппетитом поедал окрошку и с интересом ввязывался в беседу. Грустная графиня наблюдала за мальчиком.

— Кочевники обижают? — интересовался Собек.

— Кочевников не осталось, — отвечал старейшина. — На перевале растет ледник. Все звери идут сюда, все птицы сюда летят. Говорят, что моря остывают. Говорят, что за морями дымятся горы. Там каменные дороги сковали землю повсюду, словно накинули сеть.

— А кроме вас, живут племена?

— Живут, — кивнул старейшина, а нахальный мальчишка схватил графиню за штанину. Проверил, прочную ли ткань ткут себе чужеземцы. Даже постарался оторвать кусок, да вывихнул палец и пошел реветь в мамкину юбку. — Люди живут, только давно уж в гости не ходят. Долгий переход. Сильный холод. Можно в пути околеть. А у нас хорошо. Зима недолгая. Лето теплое. В лесу ягоды и грибы, только далеко мы не ходим. В том лесу, если кто заплутает, назад уже не вернется.

Лес стоял среди озера, высокий, ужасный, с виду непроходимый. Стоял, окутанный речным туманом, не то деревья, не то привидения. Стоял, как армия часовых, хранящих покой этого дикого места. «Ни дать, ни взять, уральская зона в пик своей аномальной карьеры», — отметила про себя Мирослава, но вслух не сказала. Ей стало смешно.

— Вода в ваших реках спокойная? — спросил Собек.

— Спокойная, да только два раза в год, на зимнее и летнее солнцестояние, земля гудит и вода бесится.

— Почему?

Седобородый старец не стал сочинять для пришельцев сказок и только развел руками.

— Те храбрецы, что хотели узнать, не вернулись.

— Никто?

— Никто.

— А часто ходили?

— Уходили часто. Туда — путь недолгий. Назад — пути нет.

Собек с укоризной взглянул на графиню. Ее сиятельство продолжало наблюдать за мальчишкой, который забыл про палец и азартно ловил саранчу.

— Сходим, Крокодил, — сказала она, — посмотрим, что за чудище. Смерть от нас никуда не денется, а когда еще выпадет случай увидеть хинею в собственном логове? Оружие продадите?

— Что такое оружие? — не понял графиню старейшина.

— Все ясно. Хотя бы лодку, чтобы переплыть на тот берег, и проводника, чтобы не заблудиться в лесу…

— В лесу? — дошло до старейшины, и люди, собравшиеся за общим столом, загалдели. — Мой долг отговорить вас от этого озорства.

— Мы не будем вызывать драконов на битвы, — пообещала графиня. — Посмотрим и вернемся.

— С острова мертвецов еще не возвращался никто.

— Потому что они не знали язык драконов, а мы знаем. Вот, допустим, мой друг, Крокодил. В прошлой жизни был рептилией. Все аллигаторы Нила и Амазонки подчинялись ему и почитали как божество.

Крокодил поперхнулся, но окрошку доел и осмыслил сказанное, не торопясь. Племя дождалось, когда «рептилия» положит ложку на стол. Всем было интересно, что скажет предводитель крокодилов, но слова Собека прозвучали так тихо, что расслышала только графиня.

— Если еще раз в форте появится девка-вояка, — сказал Крокодил, — ноги моей там не будет.

— Значит, решено! — уверила старейшину Мира. — Туда и обратно.

Собрание за столом возбудилось.

— У дракона такие большие зубы… — стали наперебой рассказывать люди, — у него такая длинная пасть… — из описания следовало, что пасть дракона по габаритам соответствовала станции метро, а зубы — колоннаде Большого театра. У графини сложилось впечатление, что лимы побывали там на экскурсии.

— А какой длины сам дракон? — спросила она, чем привела народ в замешательство. Тут мнение разделилось. Лимы постарше полагали, что длина дракона сопоставима с длиною реки от истока до водопада. Лимы помладше уверяли, что дракон не такой уж и длинный, тем более что он сидит безвылазно в норе и поджимает от боли хвост. Раньше он выходил погулять и даже летал, плевался огненной пеной, сыпал на землю пепел… но тех времен никто уж не помнит. Теперь чудовище проводит в пещере годы, столетия, поэтому хвост уже сросся с землей и сам дракон потерял длину как физический признак. Это умозаключение заставило графиню еще раз задуматься: что имеют в виду местные жители? И правильно ли они с Собеком понимают их речь?

— Вы получите лодку и проводника, — было решено на совете.

— Проводник — приговоренный к смерти преступник? — спросила графиня. — Или дух мертвеца, который однажды побывал у пещеры. Что будет, если он пропадет в лесу вместе с нами?

Слово «преступник» озадачило лимов больше, чем слово «оружие», и графиня решила, что попала в сказку.

— Конечно, проводник не вернется, — заверило ее племя. — Конечно, он останется там, но с его помощью вы быстро придете к цели. Он покажет точное место и останется там навсегда.

— Проводник будет ждать вас в лодке с рассветом, — добавил старейшина. — И да хранят вас Боги. Друзья мои, берегите себя. Если дорога обратно не суждена, народ лимов будет помнить вас до наступления вечного холода.

«Когда же наступит вечный холод, — подумала Мира, — народ лимов забудет о нас с облегчением». Только утром она поняла, что лодка на местном наречии означает плот из плетеного хвороста с убогим веслом, больше похожим на шест, а проводник — нечто круглое, засунутое в мешок и крепко привязанное к плоту.

Сначала графине казалось, что там волейбольный мяч, но стоило плоту отчалить от берега, мешок зашевелился. Что-то возилось внутри, перекатывалось с боку на бок, словно требовало свободы.

Крокодил вытащил на берег плот и стал развязывать узел. Кареглазый мальчишка с больным пальцем дольше всех стоял на берегу, провожая гостей.

— Если дракон летает по небу, — рассудила графиня, — это наверняка космический аппарат. Ой?! Держи его!!! — Круглый блестящий предмет выпрыгнул из мешка на траву и резво покатился в сторону леса. — Стой!

На высокой кочке Собек в прыжке настиг беглеца. Мячик оказался клубком, смотанным из тончайшей металлической нити. Плотный, тяжелый как гиря, он был наэлектризован и дрался током. Мира держала его руками, как колючего ежика, но поднять с земли не могла.

— Давай-ка привяжем к дереву кончик, — предложила она.

— Засечки ставить будем.

— Давай привяжем, и пусть себе катится. Засечки засечками, а клубок понадежней будет. Там магнит, — объяснила графиня. — Мы идем к большой железяке. Если это не корабль пришельцев, то я не знаю, что там такое.

Когда берег потерялся из вида, лес стал одинаковым во все стороны, Мира заметила на дереве чужую засечку. Клубок укатился вперед. Только тонкая нить блестела на подстилке из хвои. Углубившись в чащу, графиня заметила еще несколько отметин на сосновой коре. Чем дальше, тем большим разнообразием отличались метки предшественников. Кто-то выжигал буквы, кто-то вырезал ножом стрелки. Графиню развеселило сразу несколько меток оставленных на одном стволе. Скоро на деревьях уже не было свободного места. Все они оказались изрисованы и изрезаны храбрецами, решившимися заглянуть в пасть дракона. Веселье прошло, когда графиня в сумерках наступила на человеческую кость, а топорик, прихваченный Собеком, выскользнул у него из рук и укатился кубарем в темноту. Когда стемнело, лес стал напоминать разоренное кладбище. Истлевшие кости встречались всюду. Попахивало мертвечиной. Нить перестала блестеть, и графине каждый раз приходилось нащупывать ее на земле, чтобы не сбиться с дороги.

Клубок размотался. Кончик его дрожал навесу, указывая вход в нору. Вокруг норы кружком сидели десяток скелетов с саркастическими ухмылками, словно кто-то нарочно высадил из них хоровод. Одного мертвеца Крокодил узнал по медальону, что зацепился за шейные позвонки и вытянулся стрелой.

— Хромой Джокер, — представил он графине покойного. — Твой предшественник в форте. Последний воин девятой башни. Был посильнее и похитрее нас с тобой.

Бедренная кость Хромого Джокера неудачно срослась после перелома. В черепе застряла пуля и въелась в кость. Железные зубы Джокера торчали в сторону норы также неестественно, как и медальон.

— Посмотрим, что там, раз пришли?

— Смотри… — Собек поджег факел.

Графиня вгляделась в пустоту подземного царства.

— Может, прежде чем войти, спросить разрешения?

— Если хозяин захочет говорить по-французски…

— Ты считаешь, что лучше ввалиться без спроса?

— То, что я считаю, — огрызнулся Собек, — не для дамских ушей.

Он вручил графине факел, привязал веревку к стволу и исчез в норе.

— Эй… — тихо позвала Мира. — Где ты?

— В зубах дракона.

Графиня взялась за веревку и нащупала ногами пологий спуск. Огонь освещал колоннаду белых сталактитов. Такие же белые сталагмиты росли навстречу. Голова закружилась. Гигантские зубы дракона простирались коридором и заканчивались круглой, черной «глоткой». Мира не удержалась на ногах. Сильное головокружение навалилось и прошло. Холод сковал ее тело.

— Вот и орех, — пояснил Собек, отдирая топор от поверхности металлического шара высотой от «языка» и до «нёба».

Графиня еще раз поскользнулась на слизи волнистого драконова языка. Видимая часть сферы была испещрена металлическими лепешками, пряжками, пуговицами, насмерть прилипшими и покрытыми той же слизью.

— А вот и камень, которым разбили скорлупу ореха, — добавил Собек, рассматривая пробоину. — Узнаю манеру Хромого Джокера. Только он мог пробить металл камнем. Сильный был, черт!

Графиня приблизилась к пробоине и сунула в нее факел. Посреди металлической сферы висел шар размером поменьше, но такой же безупречно круглый.

— Хочешь сказать… — предположила она, — что два раза в год эта штука начинает биться о внутреннюю поверхность?

— Что-то на нее действует, — согласился Собек.

— Но ты же понимаешь, что мы эту хрень из леса не выкатим. Нужна колонна бульдозеров.

— Значит, не заработаем.

— У тебя мало денег, Собек? Я одолжу. Только пойдем отсюда.

— Первая умная мысль, — согласился с графинею Крокодил и оттолкнул ее от «ореха». — Замри! — крикнул он.

Тонкая стрела со свистом пронеслась мимо, размозжилась лепешкой на сфере.

— Кто здесь?

— Чертов клубок, — Собек оторвал от лепешки нить. — Сорвалась, сволочь! Надо было крепить за каждое дерево.

— Дождемся утра, когда будет видно засечки, — решила графиня, — и валим отсюда.

— Валим сейчас.

Засечек, оставленных на деревьях, не видно было ни своих, ни чужих, но Собек шел вперед в темноте и, когда положенный путь был пройден, вместо реки перед экспедицией предстал холм с норой и узкий круг мертвецов, возглавляемый Хромым Джокером.

— Знакомый эффект, — сказала Мира. — Теперь ясно, каким образом он достигается. Если б не туман, могли бы выйти по Солнцу. Может, поджечь сосну и ориентироваться на дым?

— Ни черта не увидим. Слишком низкий туман. Думай, графиня, думай. Ситуация скверная. Долго не протянем.

— Надо строить хижину и пробовать на вкус шишки. Когда-нибудь выйдем. Когда-нибудь выглянет Солнце.

— Магнит нас убьет.

— С чего ты взял?

— Я знал Хромого. Он мог выжить в пустыне. Физики тебя не учили, что магнит человеку вреден? Даю тебе срок до рассвета. Думай, как выйти, а я вздремну, — сказал Крокодил и разлегся на хвое.

— Здесь определенно наследили пришельцы, — решила графиня. — Я бы сказала, что какой-то агрегат отвалился от их воздушной посудины и закатился в дыру. Никогда не слышала, чтобы Ангелы имели дела с металлом, за исключением, конечно, тонкого инструмента. А это — явно часть от большой машины. Нереально огромной. Машинами пользуются кто? Родственники нашей Нинель. Они же летали тут над заповедником лимов. Они же плевались пеплом. У них же наверняка под землей база… Правильно, Крокодил. Все верно. У них под землей база, а шарик нужен для того, чтоб не совали нос любопытные. А уж если сунулись — чтоб здесь же и сдохли. Конечно, зачем пришельцам лагеря уфологов возле базы? Значит это не деталь корабля, а защита от зевак. Стоп! — сказала она себе. — Какая ж это защита? На ровном месте устроили аномалию, к которой не прется только ленивый или безногий. Что-то не так. Как думаешь, Крокодил… — спросила графиня, — эта дрянь могла образоваться сама? Смотри: вокруг ледники, а здесь — райские птицы. Вспомни, что лимы рассказывали. На земле не осталось живого места. А в их долине по три урожая ягод за год. Как ты думаешь, может, кто-то благословил племя пережить ледник, и эта штука создает климат в их ареале? Логично. Плата ведь небольшая: не суйся в лес — будешь жить долго и счастливо. А сунулся — пеняй на себя. Собек, мы же наблюдали настоящий рай. На кой черт полезли за этими «яблоками»? Или… Думаешь, вибрации почвы могут как-то влиять на климат? В конце концов, мы не знаем, что здесь за грунт. Мы ничего не знаем. Только мне кажется, что этот рай появился по чьей-то глупой ошибке. Как думаешь? — обратилась она к Собеку, но ее товарищ уснул и ни о чем таком совершенно не думал.

Вторая попытка выйти к воде по зарубкам привела к тому же печальному результату, и у графини отнялись от усталости ноги. Ровное серое небо с туманной шапкой в кроне сосен не пропускало лучей.

— Может, залезть на верхушку? — предложила она. — Вдруг с нее видны горы?

— И что? Сидеть и смотреть?

— Если б не было меня, Крокодил, что бы ты делал?

— Играл бы с Драным в кости.

— Я серьезно.

— Никогда в жизни я бы не оказался в этой дыре, если б не ты. Я не ученый. Мне плевать, что там гудит, и откуда оно отвалилось.

Следующий день высосал из графини все силы. Путешественники чертили на земле прямые, которые закруглялись у горизонта. Втыкали в землю ветки, чтобы не сбиться с прямого пути. Пространство вокруг искривлялось, заворачивалось множеством петель и, рано или поздно, приводило в исходную точку. Эту кривизну графиня ощущала головной болью. Параллельные линии переставали быть параллельными, прямые углы, как хотели, меняли градус. Чем изощреннее выглядел метод спасения, тем больше кружилась от него голова. «Если так дело пойдет, — решила про себя Мирослава, — неделя-другая и мы вольемся в компанию Джокера. Я просто перестану соображать. И переложить эту миссию не на кого». Крокодил и не думал утруждать себя размышлением. Каждую лишнюю минуту он использовал для продуктивного, восстанавливающего силы сна, позволяя подруге самой принимать решение. Графиня рядом с ним перестала себя чувствовать воином форта. Она стала похожа на жену состоятельного джентльмена, который готов был платить за любую, даже самую бессмысленную покупку, лишь бы женщина поскорей нагулялась по магазину. Графиня нагулялась давно, но в отличие от товарища, не смогла заснуть ни на минуту. Чем больше она уставала, тем труднее было закрыть глаза. Что-то похожее она пережила в уральском лесу, но там у нее была дорога, машина и призрачное ощущение, что можно вернуться обратно через тот же портал. А главное — у нее была цель, которая оправдывала все, даже смерть. Здесь у графини не было цели. Она представить не могла, кто закатил в пещеру «железный орех», и как его выкатить. В этом уравнении для нее, девочки со скромной отметкой по физике, оказалось слишком много неизвестных.

— Крокодил, — сказала графиня, когда небо посветлело над пещерой дракона, — знаешь, что меня больше всего радует в этой истории? Что мой скелет не будет сидеть рядом с твоим до конца времен. Вставай! Вставай, Крокодилушка, иди сюда, — она сняла медальон с хромого Джокера и нацепила на палку. — Я изобрела компас.

— Нет, — покачал головой Собек, но встал. И даже пошел за графиней. Только путь оказался недолгим. Сначала медальон указывал направление, потом завертелся волчком.

— Мы оторвем от ореха нить, — решила Мира. — Будем откручивать клубок в обратную сторону.

Но Собек опять покачал головой и опять оказался прав. Нитка закончилась среди леса, описав витиеватую траекторию. Вечером того же дня графиня почувствовала первый приступ отчаяния.

— Бедный малыш… — вздохнула она. — Если Натасик выгонит его из дома, ребенку некуда будет деться. Моя мамаша знать его не захочет.

— Не надо было тащить парня в форт, — сказал Крокодил, накручивая на палец цепочку от медальона Джокера.

— Что было делать? Закопать его под кустом?

— Этот бы выбрался.

— А если нет?

— Что с тобой, графиня? Боишься смерти? Не бойся. Мы все давно мертвецы.

— Один знакомый Ангел сказал, что человек никогда не боится смерти. Он боится потерять Вселенную, которая внутри него. А если внутри больше нет Вселенной. Она сжалась в маленькое сверхтвердое тело и закатилась под кровать, а я который год не могу ее там найти. Я нахожу под кроватью все, что теряю, даже старую косметичку, которую утащил Эрни. Пространство под кроватью — мое универсальное бюро находок. Но куда девалась моя Вселенная — до сих пор понять не могу. Вроде была, а теперь осталось одно желание — пушечным ядром долететь до могилы и забыть к чертям весь маразм, который называется «жизнь». — Медальон сорвался с пальца Собека и шлепнулся в темноту. Собек пошарил рукой под корнями сосны. — Зато я поняла, почему тебя не любят женщины, друг мой, — заметила Мирослава. — Ты на редкость неромантичная личность. И вместо Вселенной у тебя внутри не переваренная рыбья чешуя. Ты даже сны никогда не видишь. Не потому что тебе не показывают снов, а потому что ты их не смотришь. Если ты пригласишь в кино девушку, то уснешь, как только в зале выключат свет, спорим?

Собек поднял с земли медальон и прищурился, стараясь разобрать выгравированный текст.

— Читай… — он поднес медальон к глазам графини.

— Что?

— Написано по-русски, читай…

— Посвети, — попросила графиня и дождалась, пока Собек скрутит новый факел из остатков тряпья, пропитанного смолой.

— «Мирка…» — прочла она, и волосы встали дыбом на макушке ее сиятельства.

— Что?..

— «Мирка, прокали магнит», — здесь написано. Все… — графиня повертела в руках медальон. — А ну-ка… — она поднялась на усталые ноги. — Ветки, палки, бревна… все, что горит! В пещеру. Нет! Хворост сама натаскаю. Бери топор и руби дрова! Дров понадобится много! Очень много!

К рассвету под металлическим шаром плотным слоем лежала поленница. Пара массивных бревен была запихана непосредственно под объект. Сухие ветки были утрамбованы под бревна. Последний раз графиня топила печку в детстве на даче, и не была уверена в своих способностях, поэтому среди бревен для верности натолкала смолу, засохшую на сосновой коре.

— Уходим, — скомандовал Собек и кинул факел на сухие ветки.

Графиня выбралась из пещеры. Крокодил поднялся вслед за ней с первой струйкой дыма. Вскоре дым повалил густыми столбами со всех сторон. Из всех щелей вокруг, из-под корней деревьев, из-под коряг и кочек. Еще немного и задымилась сама земля. Дышать стало нечем. Туман прижался к земле и пропитался гарью. Сначала графине казалось, что она спит и ей снится Солнце. Светило поднималось из-за гор, покрытых шапками ледника. Бледное небо наполнялось ослепительной синевой. Сквозь сон Мира слышала плеск воды. То ближе, то дальше. Брызги попали ей на лицо, но графиня понимала, что это сон и не питала иллюзий, пока ледяная вода не потекла ей за шиворот. «Какая глупость, — подумала графиня, — верить сказкам, что придумали для человека Ангелы. Разве уважающая себя Вселенная согласится жить внутри бестолкового тела? И какая она после этого Вселенная, если страшно открыть глаза. Картинка внутри вечно не соответствует картинке снаружи. Внутри человека Вселенной делать нечего, это факт». Следующая струя потекла за шиворот ее сиятельству и достигла спины. Мокрый до нитки Собек стоял над ней, и струи воды стекали с его одежды.

— Крокодил… — произнесла графиня, с трудом превозмогая себя. — Какого черта ты всегда лезешь в воду, не снимая одежды? Я пить хочу.

Собек приподнял ее сиятельство за шиворот, дал в руки лист лопуха, наполненный водой, но Мира не удержала емкость, все пролила. Зато увидела Солнце и реку, берег, где лимы прощались с ними навек. Плот, привязанный к коряге, тоже присутствовал.

— Неужели орех размагнитился?

— Ненадолго. Скоро он наберет прежнюю силу. Я решил не ждать, пока ты проснешься.

— Ты тоже мастер поспать, где попало, в неподходящий момент… — графиня закашлялась и гарь, накопившаяся в легких, ударила в нос.

— Вот, что я тебе скажу, графиня Мирослава… Я скажу, а ты слушай и делай вывод. Мне давно не нравится работа, которую дает тебе форт. Это не работа для воина, а ловушки для психа, у которого счеты с жизнью. Пока ты не сведешь эти счеты, хинея от тебя не отстанет.

— Да… — согласилась Мирослава, откашлявшись.

— Но у тебя хороший Ангел-Хранитель.

— Он не Ангел, Собек, он Демон-Хранитель. И я боюсь его пуще всякой хинеи.

Глава 4

Девицы играли в теннис среди травы над берегом речки, несущей свои воды по Сибирской равнине. Элис высоко подкидывала мячик, а Ниночка старалась подхватить его детской ракеткой Эрнеста. Чаще промахивалась. Если попадала, ракетка вываливалась из слабых рук, а Ниночка начинала истошно хрюкать, пародируя человеческий смех. Мячик терялся в зарослях, и кто-нибудь из девиц время от времени наступал на него. Вечером, когда обе закрывались в доме абрека, Оскар собирал мячи, снимал их с деревьев и крыши, спускался к запруде и доставал из воды те, что не унесло течением. К утру мячи высыхали, и день начинался сначала.

Физик устроил лабораторию в сарае, разложил на полу бумаги и запретил девицам переступать порог. Девицы в отместку занавесили окна тряпками, запретили Оскару вторгаться в девичье царство и критиковать хозяек за беспорядок. Им так понравилось устанавливать запреты, что однажды, проснувшись после ночной работы, Оскар увидел вокруг дома забор, возведенный из палок. Конструкция была ему по колено и имела существенные прорехи, но девицы ею гордились. Просто раздувались от гордости до тех пор, пока не лишились шоколадного торта. Оскар оставил угощение во дворе на нейтральной территории, а какой-то волосатый уродец, проползая мимо, проверил его на вкус и унес в зубах.

— Можешь приносить еду в дом, — разрешила Элизабет. В этот день они не пошли играть, потому что боялись уродцев. — Слышишь? Можешь заносить прямо в комнату. — Элис уважительно отступила от порога лаборатории, но Оскар точил перо и не поднял головы. — Если хочешь, то можешь переселиться к нам. Если хочешь, можешь спать рядом с нами. Физик закончил работу, обмакнул в чернильницу инструмент и попробовал рисовать на бумаге, прежде чем портить Книгу. Результат не удовлетворил. Молодой человек вытер перо и снова взялся за ножик.

— Зачем ты книжки пишешь? — спросила Элис. — Мессией стать хочешь? Не нужно писать людям книг. Не нужно делать для людей ничего. Им нужен только твой труп. Они тебя прибьют к доске гвоздями и будут просить прощения.

— За что меня прибивать?

— За то, что выгнал из рая. Они не оценят тебя. Оценят, когда пройдет много времени.

— Во сколько шоколадных тортов? — спросил физик.

— Я тебя поняла.

— Тогда не мешай.

Глаза Элис остекленели, лицо приобрело выражение пришельца, которому не дали конфету. Она стала покачиваться стоя, точно так, как это делала Ниночка, если окружающие начинали ее беспокоить. Элис нервничала, словно сомневалась, стоит ли продолжать разговор.

— Когда уйдут Ангелы, они закроют дольмены. Когда закроют дольмены, начнется война. Когда начнется война, все будут охотиться за тобой. Все будут думать, что ты знаешь, как жить. А ты не знаешь. Никто не знает.

— Пошла вон…

Исполненная достоинства, Элизабет удалилась, и жизнь вернулась в нормальный ритм. Оскар затачивал перья и думал, как записать и систематизировать наработанное за ночь. Он наводил порядок в голове, собирал забытые мячики и продолжал критиковать девиц за бардак. Раз в неделю Оскар устраивал в доме субботник, и девицы, как миленькие, мыли полы, таская речную воду; стирали нежными ручками свои прекрасные платьица до тех пор, пока Оскар не признавал, что вещи действительно отстирались. Девицы в отместку отказались признать, что в неделе семь дней и выбили для себя восьмой, а потом и девятый. В результате субботники стали реже, зато Оскар ввел запрет на походы в лес, мотивируя это неслыханно расплодившейся популяцией уродцев, падких на шоколадные торты. Он знал, он чувствовал, что девицы сбегут и ему опять придется ловить их по всей Ривьере. Так и случилось.

Все произошло утром, когда Оскар возился с солнечной батареей и не заметил, как желтый пушистый шарик, стукнувшись об угол дома, влетел в лабораторию, проскакал по бумагам, разложенным на полу, и ударился в стену. Оскар вздрогнул, приняв его за плазмоид. Он подумать не мог, что одна из девиц может так сильно врезать по мячику. «Ничего себе, удар», — подумал физик. Он подобрал с пола мяч и вышвырнул прочь. Круглый, желтый предмет ударился о пол, о порог, вылетел во двор и мягкими скачками с угасающей амплитудой понесся к речке. Оскар пошел за ним. Невероятная догадка пришла ему в голову. Мысль, от которой вдруг подкосились ноги. Чтобы не упасть, он опустился на колени перед восходящим Солнцем, словно перед иконой. Оскару вспомнилось откровение Учителя о том, как жизнь с каждым годом набирает темп. Детство кажется вечностью молодому человеку, а зрелые годы пролетают так быстро, что страшно закрыть глаза. «Когда на пороге старость, — жаловался Натан Валерьянович своему студенту-дипломнику, — ты не питаешь иллюзий, потому что понимаешь: ничего в этой жизни уже не успеть. Ничего. Если б, будучи ребенком, я знал, как быстро помчатся годы, может быть, по-другому планировал жизнь…»

— Я понял, Учитель… — сказал Оскар, обращаясь к светилу. — Не время, а жизнь ускоряется с каждым годом, потому что тормозит первичное поле. Учитель, я понял, почему оно тормозит! Наконец-то я понял…

Ночью Элис разбудили шаги. Девушка проснулась и онемела от страха, увидев Оскара у кровати. Мужика, который день и ночь работал как проклятый, и наконец-то сошел с ума. Элис показалось, что он пришел ее задушить.

— Я знаю, — сказал физик, — почему уйдут Ангелы. Поняла меня, кукла? Знаю, куда они уйдут и зачем. Чтоб ты не считала себя особенно умной. Имей это в виду, когда будешь делать выводы о будущем человечества. Имей в виду, что я знаю все! — сказал, вернулся в сарай и рухнул спать, потому что перестал соображать от усталости. А утром тяжелая теннисная сумка приземлилась возле его головы.

— Эй! Оскар, я здесь.

Оскар, оторвал голову от свитера, служившего ему подушкой.

— Ты? — удивился он. — Как нашел портал?

— Девицы вылетели из него, с ног сбили. Чем ты их пугал? Вставай, — Эрнест расстегнул сумку и выбросил из нее пакет с документами. — Смотри, что придумал Копинский. Отписался от дольмена одной бумажкой. Оська… — физик получил дружеский удар по плечу, от которого строчки поплыли перед глазами, — ты гений! План сработал. Надо оформлять дольмен себе и начинать серьезно тренироваться. Теперь я могу играть в туре, и пусть хоть одна пернатая сволочь попробует мне помешать.

— Погоди… — не понял Оскар. — Копинский отказался от имущества в пользу сына? Ему что-то известно?

— Откуда? Я говорю, дольмен надо брать сейчас. Пока Ангелы не забрали.

— Не уверен.

— Не надо быть уверенным. Просто вставай и действуй. Пиши в форт эпистолу, чтоб Мирка приехала. «Рафу» я сам поймаю и сам передам. Мирку обязательно надо звать, потому что папаша мне не поверит, поверит ей.

— Не смей называть Натана папашей!

— Так он не против. Он отзывается.

— Эрнест!

— Хорошо, хорошо, только пойдем. Что ты делаешь в лесу один?

— Лучше поди поищи девиц, пока они не пустились гастролировать.

— Они сказали, что боятся тебя. Что лучше дурдом, чем жить в одном лесу с тобой. Ты сексуальный маньяк? Тати считает тебя импотентом, а ты заманил в лес двух дур…

— Я работаю с этими дурами! Эти дуры — мой ученый совет. Я не могу им позволить давать концерты по всей Европе.

— Чего они испугались?

— Я сказал, что знаю, почему уйдут Ангелы.

— Так и я знаю, — усмехнулся граф. — Тоже мне, открытие. Лучше продумай стратегию на дольмен. Папаша сказал, что можно обойтись и Греалем… Натан! Натан сказал… если б ты мог собрать прибор целиком… — Оскар собрал с пола разбросанные рукописи форта и сложил в чемодан. — Дольмен сам идет в руки. Сейчас удобный момент, — настаивал граф. — Я договорился с юристом, он составит бумаги. Нужны живые свидетели. В чем дело? — Оскар убрал с глаз долой развернутую Книгу Эккура, закрыл чернильницу крышкой. — Ты же хотел видеть Мирку. Вот, хороший момент. Она приедет. Ведь она это сделала ради тебя.

— Не твое щенячье дело, молокосос, почему она это сделала. Все, что мы придумали с дольменом — пустая затея.

— Почему?

— Дольмен не будет работать на нас, даже когда мы легально его присвоим.

— Почему не будет?

— Потому что дольмены связаны единой системой. Мы не можем забрать один и пользоваться. В лучшем случае он будет работать как примитивный портал в режиме хроно-константы. Даже Копинский это понял. Не понял бы — не написал эту чушь… — Оскар вернул документ в сумку Эрнеста и продолжил собирать вещи.

— Макс испугался. Мы ведь рассчитывали на это.

— Рассчитывали.

— И что? Оскар, ты извини, но про Ангелов давно всем известно. Столько написано об их уходе, столько разговоров об этом. Конечно, если читать только справочники по физике… Разве в школе тебе не сказали, что у Ангелов есть «святое право» не лезть в конфликт между человеком и человеком.

— Ангел может сколько угодно наблюдать, как люди рвут друг друга на тряпки. Никто их не обязывает отворачиваться от зрелища. Более того, редкий Ангел откажет себе в таком удовольствии. Они уйдут не потому, что им тошно на нас смотреть. И дольмены заберут не для того, чтоб лишить тебя права играть в турнирах с удобным соперником. Дольмены им скоро понадобятся больше, чем нам. Скоро Ангелы попадут в такую передрягу, что нам не злиться на них, а сочувствовать…

— С чего ты взял? — удивился Эрнест.

— Что ты по математике получил?

— Три с минусом.

— А по физике?

— Примерно столько же. Нет, если б я не был сыном Натасика, получил бы побольше. Мне сказали, что для профессорского сына я глуп, а так ничего… они видали студентов глупее. Что ты хочешь? Они всех Боровских учили. Сравнили меня с сестрицами, решили, что род деградировал.

— А что сказал Натан Валерьянович?

— Что кола бы не поставил за такие знания. Оскар, в чем дело? Почему Ангелы забирают дольмены?

— Смотри сюда, — Оскар нашел уголек и нарисовал окружность на стенке сарая. — Первичное поле распространяется во все стороны света, как солнечные лучи… Вот центр, — сказал он, указывая точку в середине окружности. — Вот гипотетический предел мира. До сих пор мы с Учителем считали, что поле распространяется равномерно, но это не так: запомни, крошка: первичное поле тормозит. Чем дальше к периферии, тем ниже скорость, тем быстрее течение времени для того, кто внутри системы. Понял?

— Не понял. Разве мы не тормозим вместе с полем?

— У человека своя программа жизни, у поля — своя. Программы работают в разных системах и имеют разные цели.

— Еще раз не понял.

— Представь себе, что мячик летит над кортом. И корт летит примерно в том же направлении, что и мячик, только с небольшим замедлением.

— И что?

— А теперь корт замедляет свое движение еще больше. Что происходит с мячиком, троечник?

— Предположим, что относительно корта он ускорится.

— Теперь дошло?

— Ну и что?

— Подлость заключается в том, что поле тормозится волнообразно, а наша, человеческая программа жизни рассчитана на постоянный режим торможения. Этим объясняется эффект ускорения жизни к старости, — Оскар изобразил на графике волну и обозначил участок. — Мы находимся у пика волны. Вопросы есть? — он скопировал позу, характерную для Натана Валерьяновича, когда тот собирался закончить лекцию. Но аудитория не успела переварить материал. — В критической точке первичное поле остановится. Оно практически перестанет функционировать. Ангелы не смогут выдержать это. Для них даже торможение на определенной стадии будет опасным. Эти твари по природе своей рассчитаны на существование в высоких частотах с незначительным торможением поля и очень медленным ходом времени для субъекта внутри системы. Торможение в критической фазе их убьет. Сейчас они всю сеть дольменов будут переводить в частотный диапазон, который недоступен для человека… Не для того, чтоб нам насолить. Для того чтобы переждать пик волны.

— А мы? — спросил Эрнест.

— Хороший вопрос. У нас, по сравнению с Ангелами, есть шанс продержаться дольше. Насколько — не знаю. Но я хочу, чтобы ты понял и не забивал голову глупостями: человеческие проблемы Ангелов не волнуют. И дольмены будут работать, как работали, только в режимах очень высоких частот. Если влезешь в такой дольмен в активной фазе, можешь погибнуть.

— А если уйти в параллельные измерения?

— Нет, Учитель прав… кол тебе много, — вздохнул Оскар. — Еще раз для одаренных профессорских отпрысков: подвиснут все без исключения частоты обитания человека. Вся сеть. И эта, и те, где ты планируешь выиграть турниры. Вот… — Оскар очертил окружность вокруг точки распространения поля, — диапазон, в котором тварь по имени человек теоретически может жить. Именно на этот участок приходится пик волны. По всей сфере распространения: от начала времен до конца. Скоро наш мир войдет в режим хроно-константы. То есть время в нем перестанет быть величиной относительной и станет универсальной величиной. Не будет никакой войны, не верь глупостям. Здесь будет настоящий хаос. Из открытых порталов попрет все, что угодно. Каждая тварь будет искать себе место получше. Прошлое, будущее и настоящее встанет в одну линейку. И мертвецы воскреснут, и огненный дождь с неба посыплется… Библия — умная книга, просто читать ее тоже надо с умом. Я тебе скажу так: здесь будет «хинея», по сравнению с которой война — детское баловство.

— Как это?..

— Ты не вспомнишь, в каком турнире вчера проиграл, но будешь уверен, что завтра тебе предложат миллионный контракт с производителем спортивных трусов. Понял? Информация в голове будет возникать спонтанно и неизвестно куда исчезать. Люди перестанут понимать, что было, а что предстоит. Жизнь от рождения до смерти начнет хаотично носиться туда-сюда. Я так думаю.

— Правильно думаешь, — согласился Эрнест, — потому что так будет. Я знаю.

— Потому что ты, в отличие от человечества, готов к такой жизни с детства.

— Потому что я всю жизнь так живу. Я что, живу как-нибудь по-другому? Я по-другому не жил! Только так. Я реально в этих критических точках, а вы надо мной только смеетесь. Считаете меня тупым, а я… тебе честно скажу: я не знаю, как жить, если вдруг когда-нибудь выйду из этой точки.

— Зато ты знаешь лучше других, чем кончится наша история. На кой черт мечтать о дольмене, который ты никогда не получишь?

— Дольмен будет, — заявил крошка-граф. — Я знаю, что будет. Ты найдешь способ его запустить. Не знаю, как; не знаю, когда, но я уверен. Поэтому сейчас надо как можно скорее заполучить эту штуку себе. Можешь надо мной смеяться, но я знаю, что все получится. Чего на меня смотришь? Почему не смеешься? Дольмен будет, и я получу его от тебя в подарок. Ну… или в наследство, на крайний случай.

— Я не сочиняю фантастику. Я занимаюсь наукой. Ты не по адресу обратился, малыш.

— У тебя нет выбора. У меня его тоже нет. Скоро его не будет у человечества. Эзотерики уже поняли, а ты тормозишь, как первичное поле. Ты! Моя надежда в мире хаоса! Давай действовать, Оскар! Сначала надо вытащить Мирку из форта и оформить наследство Макса, а потом, не теряя времени, заниматься дольменом.

— Вдумайся, что ты мне предлагаешь? Решать задачу, которая не имеет решения.

— Тогда я иду к Зубову. Жорж обещал помочь, если припрет. Мне приперло. Иду просить, — Эрнест закинул на плечо сумку.

— Скатертью дорога, — напутствовал его Оскар.

— Я иду просить Жоржа, — повторил он в надежде, что физик одумается.

— Не споткнись.

— Да пошел ты! — рассердился граф. — Пошли вы все! Чтоб я еще раз кого-нибудь из вас попросил… Провалитесь вы ко всем чертям! А я вернусь и посмотрю на вас, когда хинея придет. Вот забегаете! Вот, спросите: Эрнест, что нам делать? А я скажу: продолжайте надо мной потешаться и обзывать дебилом. Давайте, смейтесь, пока вас не хватит понос!

Эрнест ушел, а тревога основательно поселилась в душе Оскара. Ему ни секунды не сиделось на месте. Он слонялся по лесу, потому что не мог заставить себя работать. Он инспектировал состояние порталов, но признаков грядущего Армагеддона не находил. Вместо того, чтобы успокоиться, физик тревожился еще больше.

— И что теперь делать? — спросил он Греаль.

— Тебе виднее, — ответил компьютер. — Это твой мир. Делай, что хочешь.

— Мой мир — это моя шизофрения.

— Тогда лечись. Хороший сон позволяет ненадолго забыть о смертельном диагнозе.

Всю ночь Оскар слышал удары мяча о стену. Ему чудились всполохи света, похожие на маленький желтый плазмоид в проеме двери. То и дело он выходил во двор в надежде, что Эрни вернется, но Эрни не было. Только ветер валял по траве пустую коробку от шоколадных конфет, брошенную девицами. Оскар надеялся, что Элис с Ниной набегаются по пляжам и пожалуют к ужину… Или беглый абрек решит вернуться домой и еще раз попробует выгнать омина. «Нет, — решил Оскар, — оставлять здесь девиц одних — неправильная идея. Правильно сделали, что сбежали».

Когда Солнце стало подниматься за лесом, Оскар понял, что сон безнадежно испорчен и только теперь в первых лучах рассвета заметил фигуру, присевшую на краю обрыва.

Он увидел на голове гостя убор из раскрашенных перьев, а, приблизившись, понял, что Ангел провел такую же бессонную ночь.

— Вот… — сказал Ангел, почуяв физика за спиной. — И к тебе приходил на меня пожаловаться. Всем накапать успел. Так? — он обернулся. Оскар сел рядом. Две угрюмые фигуры сидели на берегу обрыва и смотрели на реку. — Конечно, жаловался! Я сказал, что никто, кроме меня, его тренировать не возьмется. Его не пустят на приличные корты. Этот парень в твоем мире даже спарринга себе не найдет. На что он рассчитывает? Объявить мне войну и выиграть ее, по меньшей мере. Объявить войну, когда я почти сдался. Ничего глупее представить нельзя.

— Я сам найду ему тренера, — сказал Оскар.

Сущность, увенчанная связкой перьев, подозрительно на него покосилась.

— Ты? — спросила физика сущность.

— Куда деваться? Согласись, отвадить вас, бандитов, от спорта — идея стоящая. Сколько можно терпеть ваши тотализаторы и разборки? Мы не тараканы для бегов. Короче, Ангел, я хочу, чтоб ты знал: в этой войне я на стороне крошки Эрни.

— А пупок не развяжется? — обиделся Ангел. — Что ты можешь против меня? Что вы все вместе взятые можете делать самостоятельно? Водку жрать да баб тискать?

— Зачем ты пришел?

— Хочу поговорить с тобой по-хорошему. Упустим парня — плохо будет и мне, и тебе. Ты убедишь его вернуться к моим тренировкам, а я… — сущность достала из-за пазухи огромную пятерню и стала загибать пальцы, — …я возвращаю его в тур сразу в первую сотню; ставлю в турниры, где он реально сможет играть; обеспечиваю удачную жеребьевку, и… Мое дело, как он выиграет, но три хорошие победы в сезоне над игроками топ-тэн я ему обещаю.

На этом пальцы у сущности закончились, обещания тоже.

— Нет, — сказал Оскар после недолгих раздумий. — Если крошка не побоялся тебя послать, то мне уж подавно не о чем разговаривать. Короче, — физик загнул первый палец. — Я обеспечиваю ему тренировочную базу и слежу за порядком на кортах во время игры. Если кто-нибудь мешает ребенку честно соревноваться, я, как спонсор, имею право высказать свои соображения в прессе. Видеоматериалы будут приложены. Вещественные доказательства предоставлены. Все ваши погремушки, вертушки, хлопушки и веревочки для подножек будут документально запротоколированы и предъявлены человечеству. И после этого, уж поверь, ни один «тугой кошелек» не поставит на такую игру.

Сущность махнула рукой на Оскара и только больше скукожилась. Подул ветерок, перья на макушке сущности встали дыбом.

— Каждый имеет то, за что заплатил, — сказал Ангел. — Я купил этих желторотиков на честно заработанные. И лицензию на то, чтобы дрессировать их, тоже купил. В чем я не прав?

— Надеюсь, ты хорошо заработал. На вырученные деньги купи себе немного совести, а лучше ума. Тогда ты поймешь, что честное имя не продается. Если бестолковый крошка это, в конце концов, понял, то тебе бы подавно стоило.

— Вы первые начали играть на деньги. Вы, люди, первые решили, что все на свете можно купить и продать. Мы приняли вашу игру. Хочешь играть — соблюдай правила. Хочешь выигрывать — плати деньги.

— Вы купили все виды спорта или что-то осталось?

— Мы купили то, что вы продали, — объяснил человеку Ангел. — Все, что вы имеете для утоления честолюбия, сделали мы. Кто если не мы разглядели таланты в лучших из вас и смогли их раскрыть? Вы бы, заметив превосходство ближнего, загрызли б его насмерть. Кто лучше нас защитит Человека от него самого? Твой мальчишка — истерический психопат. Только я знаю, как сделать из него игрока. Я вижу его насквозь, ты видишь только свои амбиции. Угробишь талант, как угробил свой. Сделаешь из него инвалида, а ведь за парнем хорошие деньги пойдут.

— Купи себе немного мудрости, Ангел, и ты поймешь, что талант — не предмет для торга. Купи немножечко здравомыслия и ты узнаешь, что справедливость не в твоем кошельке. Она гораздо выше.

— Только глупые люди верят в сказки про справедливость. Побеждает не тот, кто достоин, а тот, чья ставка сыграла. Если ты, Человек, откажешься от помощи, на твоего щенка никогда никто гроша не поставит.

— Я поставлю. И если других желающих не найдется, один сорву банк.

Поиск графа Виноградова в Монте-Карло не занял много времени. Пляж был пуст, по дороге не ездили машины. Гора, прежде расцвеченная огнями, выглядела так, словно соблюдала светомаскировку. Проходя мимо чернильной хинеи, Оскар открутил от ручки металлический колпачок, подвесил его на шнурке и проверил намагниченность объекта. Железка слегка отклонилась от вертикали.

— Хм… — принял к сведению Оскар, но продолжил путь. Сегодня ночью перед ним стояла совершенно другая задача.

Дверь в подъезде Зубова была открыта. Соседи с нижнего этажа спешно переносили вещи в машину. Немноголюдный митинг стоял тут же, но помогать никто не спешил. Оскар ненадолго присоединился к толпе. Из обрывков фраз стало ясно, что обитателям дома «надоело терпеть…», их «нервы уже на пределе» и вообще, «нету сил продолжать жить дальше в таком же духе». Почему переезд происходит в такой спешке и ночью, Оскар не понял. Его несовершенный французский не позволил влезть в разговор посторонних людей. Оскар прошел в подъезд, поднялся к квартире Зубова и понял, что Жорж переехал раньше соседей. Внутри помещения ничто не напоминало о прежнем хозяине. Только сломанная клюшка для гольфа торчала из корзины для зонтиков. В пустой гостиной с видом на порт Эркюль, перед балконом на голом полу сидел в хлам пьяный граф Виноградов с бутылкой джина в руке и обнимал такую же пьяную девку.

— Кукла моя… — обратился Оскар к мадмуазель на корявом французском, — не сочти за труд, поймай такси, и чтоб я тебя больше не видел, — он помог девушке встать на ноги, вручил ей мятую юбку, которую нашел в прихожей, и проводил на лестницу.

Когда мадмуазель взялась за перила двумя руками, он с облегчением запер дверь, а крошка-граф допил остатки джина.

Оскар подошел к балкону. «Только очень уверенный в себе человек может зайти на борт «Рафинада», — вспомнил он напутствие Зубова. — Только чрезвычайно уверенный…» Нехитрая истина, забытая в Сен-Тропе, стоила ему позора, но времени горевать об упущенном не было. Огни порта ненадолго вернули ему вкус к жизни. Он вспомнил, как влюбился в этот город с первого взгляда и с тех пор ни разу не изменил ему ни с одним другим городом мира.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — произнес пьяный граф. — Только не надейся на это. Когда Мирка застукала меня в кровати с одной веселой мадам, мне сделали прививки от всех болезней. Даже от тех, которыми человечество не болело. Лекари форта превратили мою жопу в дуршлаг. Я на нее год сесть не мог. Так что теперь не рассчитывай от меня избавиться. Я буду жить долго назло тебе! — пригрозил граф. — Если б ты сделал ключ, чертов физик… Если б ты, гад, не выпендривался, а работал, я бы прожил все двести лет.

— Неужели?

— Мы могли бы погасить волну и жить дальше. Могли бы?

— Погасить волну? — «чертов физик» задумался. — Вряд ли. Хотя… не вижу ничего невозможного в том, чтобы выйти из волны, имея ключ и хотя бы один доступный дольмен. Только не собираюсь в этом участвовать.

— Но критической точки вам не пройти, — вздохнул граф и стукнул бутылкой о паркет. — Вам… — уточнил его сиятельство. — А мне одному ничего не нужно. Зачем я буду жить, когда останусь один? Нет! — громко повторил граф и вытряс в горло последние капли джина. — Вам волну не пройти. Если я не выдерживаю, то не знаю, у кого получится … Что будет с папашей, когда он забудет таблицу умножения? Он ведь жить без нее не может. Он же загнется, а я буду на это смотреть? Сидеть и смотреть? А что еще делать? Он может предложить мне свои тупые науки, чтоб я не сдох от тоски. Конечно, они никому не помогут, но всех развлекут. А что я могу предложить ему, когда мы войдем в эту самую… точку?

— Партию в теннис, — посоветовал Оскар.

— Пошел ты… — пустая бутылка вылетела на балкон и разбилась о перила. Осколки посыпались вниз. — Зачем ты пришел? Чтобы смеяться над моим горем?

— К тому времени, когда все начнется, ты должен стать первой ракеткой. Или хотя бы научиться играть так, чтобы не стыдно было ваше сиятельство на корт выпустить.

— Ты пришел издеваться… — с обреченной уверенностью констатировал граф. — Надо бы встать и набить тебе морду, но я не буду. Знаешь, почему я не набью тебе морду? Потому что я люблю тебя, сволочь такую. Я тебя люблю, как брата, а ты меня никогда не любил, потому что я никто, меня нет. Нет судьбы — нет человека. Нельзя же любить пустое место.

— Я говорил с твоим Гидом.

— Ах вот оно… К тебе приперся. И к папаше ходил. То есть, к дяде Натану тоже… Натан его выгнал, а ты? Вы обсуждали меня? Все кости мои перетерли? Представляю, что он наболтал. И на чем сговорились?

— Слушай, крошка, что я решил… Иди сюда, посмотри на гору.

— Чего? — Эрнест попробовал встать, но шлепнулся на четвереньки.

— Ползи сюда… — Оскар указал на вершину горы, на которой стоял белый двухэтажный дом без окон и дверей, с плоской крышей, плотно уставленной антеннами.

— Чего я там не видел?

— Слушай меня, малыш. Если каждый день ты будешь пробегать кросс до белой будки и обратно…

— То что?

— Я обещаю, что сам подготовлю тебя к турнирам.

Эрнест, неуверенно стоявший на четвереньках, рухнул на пол и поранил руку осколком стекла.

— Ну… — не поверил он.

— Кажется, я понял, как надо тебя тренировать.

С утра и до обеда Эрнест хвостом ходил за Оскаром по городу, то забегал вперед, то семенил позади всюду, где физик решал вопросы. Он опустошал одну за другой бутылки с водой, забинтованной рукой прикладывал к голове мокрое полотенце и осыпал своего товарища вопросами.

— Как ты сможешь меня учить? — недоумевал Эрнест. — Как, если сам не понимаешь игру? Даже тренироваться с тобой невозможно, потому что ты ни разу не попал по мячу. При мне ни разу. Может быть, ты закончил ускоренные курсы тренеров? Нет, ты не вылезал из дикого леса. С чего ты взял, что можешь тренировать? А деньги где? Знаешь, сколько потянет проект? Знаешь, какие будут расходы? Оскар, о чем ты думал, прежде чем меня обнадежил? Зачем сказал это? Признайся, зачем? Понимал же, что я теперь спать не буду… — Эрнест дождался, пока Оскар дозвонится до Даниеля и обсудит побег девиц. Это время Эрнест использовал для того, чтобы намочить полотенце и купить еще одну бутылку воды. — Оскар, как можно кидаться такими обещаниями? Я думал, ты серьезный мужик. А теперь… тебя не узнать. Одичал в лесу. Я отказываюсь понимать, зачем ты это сказал. Чтобы меня успокоить, да? Но ты же знал, что я потом разозлюсь еще больше. Нужна тренировочная база. Где база? Мне в этой жизни струны перетянуть не дадут без скандала. Знаешь, сколько массажистам теперь платят?.. — Эрнест дождался, пока Оскар позвонит Фреду, обсудит перспективу дальнейшей аренды чердака в «мастерской Анри» и отобьется от ненужных вопросов. — В конце концов, могу я узнать, кто тебе отвалит миллион? Форт отвалит? У тебя в кошельке не хватит денег, чтоб дозвониться туда. У тебя не хватит даже поужинать. Что ты собираешься ужинать сегодня вечером? На какие шиши? А спарринг? Со мной никто не согласится тренироваться за просто так, если даже за деньги не соглашаются…

— Слушай, крошка, — Оскар остановился посреди тротуара и развернул бумажник, а Эрнест тут же сунул в него любопытный нос. — Слушай, что я тебе скажу. На ресторан не рассчитывай. Хватит только на пиццу в забегаловке итальянца. К тому же придется пригласить Фреда и всю компанию. Если не ошибаюсь, ты мечтал обыграть Федерера?

— Мало ли о чем я мечтал, — сконфузился граф. — Хочешь, чтоб я сыграл с ним на деньги? Хочешь, чтоб всю родню пустил по миру без штанов?

— Я хочу, чтобы он был твоим спаррингом.

— Чего? — не понял Эрнест, но продолжил преследовать Оскара, размахивая пустой бутылкой и прикладывая к голове полотенце. — Чего ты сказал насчет спарринга? Да у меня язык не поднимется… Я и тебе не позволю… Нет, такие шуточки не пройдут. Что ты придумал? Немедленно расскажи…

Оскар уверенной походкой направлялся к мастерской и мало обращал внимание на вопросы. Его мысли занимали совсем другие образы и проблемы.

— Вот, что ты сейчас сделаешь, — Оскар остановил Эрнеста у витрины ювелирного магазина. — Сейчас ты ровной походкой зайдешь туда и, стараясь не дышать перегаром, на хорошем французском спросишь, принимают ли они на комиссию изделия из золота. Скажешь, что получил в наследство золотой сервиз. — Эрнест икнул. — Понял? Топай…

— Принимают, — ответил Эрнест, взявшись за дверную ручку. — На двери написано, что принимают. Что? Идти, спрашивать, или уже не строить из себя идиота?

— Вспомни, кто ты такой и иди.

— А кто я такой? — испугался Эрнест.

— Ты граф Виноградов, наследник знатного русского рода, будущий игрок мировой десятки, владелец яхт и особняков на Ривьере.

— Вот это мне нравится, — согласился граф и был за шиворот внесен в магазин.

Оскар осмотрел экспозицию, взял в руки серебряное блюдо для фруктов и приценился. Сумма показалась физику приемлемой. Он вынул потертую кредитку, и девушка за прилавком радостно ее приняла.

— Сказать ей по-французски, что ты мошенник? — шепнул на ухо граф.

— Если ваше сиятельство желает приобрести фингал… Можешь еще добавить, что я нелегал и документы у меня фальшивые. Тогда останешься без ужина и без тренера.

— Мадмуазель, — обратился к продавщице Эрнест, дружески обнимая товарища. — Этот скромный мужчина — будущий миллионер и гениальный ученый. К тому же временно неженат. Сегодня он угощает пиццей всю улицу. Не желаете присоединиться?

Девушка улыбнулась, вручая покупателю блюдо в фирменной упаковке. «Как меня задрали эти пьяные русские рожи», — было написано на ее милом личике.

Утром следующего дня Оскар Шутов спустился с чердака с золотым блюдом в руках.

— Оска…ар? — удивилась Тати. — Что это? Можно мне потрогать?

— Отдай Фреду, — попросил ее физик. — Пусть сдаст вещицу в ломбард и вычтет с меня за аренду. От того, что останется — десять процентов ваши, можете между собой поделить. Остальные деньги сюда.

— Где ты это нашел?

— Наследство получил.

— У тебя кто-то умер?

Оскар снял очки, заменяющие компьютерный монитор, и с раздражением посмотрел на девицу.

— Хорошо, хорошо, — засуетилась она. — Я отдам.

Вечером мастерскую посетил Фред. Его карманы топорщились от купюр. Борода была не на шутку взлохмачена. Волосы на макушке сами собой завернулись в дреды. Фред курил на ходу, роняя пепел, ругался, как кучер, и щурил глаз, отсчитывая банкноты.

— Тре бьен! — сказал Оскар, не глядя на пачку денег. — Мерси боку.

— Пиво будешь? — пригласил Фред. — С прибыли угощаю.

— Некогда.

— Работу нашел?

— Банк ограбил.

Татьяна больше не задавала вопросов. Она молча готовила завтраки и оставляла их на подоконнике. Иногда относила Фреду золотые сережки, доставшиеся Оскару в наследство. Подсвечники, кувшинчики, вазочки и цепочки. Однажды девушка подержала в руках настоящий сервиз из чистого золота. Подержала и тоже отнесла, куда велено. Хмурый Фред все чаще поднимался к Оскару с карманами, полными денег, и показывал подруге неприличный жест в ответ на вопросы. Таня поняла, что Оскар не физик, а главарь русской мафии, который наконец-то прекратит скитаться по чердакам и купит дом в Монте-Карло. Бросит американскую подругу, женится… Но однажды девушка удивилась, принимая партию барахла.

— Ой, — сказала она, — у меня было точно такое колечко, только серебряное.

— Так… — сказал Оскар. — Танюха, прости! Ты случайно не потеряла его… где-то здесь?

— Потеряла, но где — не помню.

— На… — молодой человек надел колечко на палец девушке, — подарок, — сказал он.

Счастливая Тати с улыбкой бродила по улицам и щупала окольцованный палец.

Глава 5

Высокая пернатая сущность в цветастом пончо застала Натана на крыльце с сигаретой. Много тяжелых дум скопилось в профессорской голове. Много непрочитанных документов, привезенных Некрасовым, пылилось, сваленными на стол. Все больше таблеток уходило на то, чтобы привести в порядок давление.

— Ждешь? — спросила сущность, и Боровский вздрогнул.

Он понял, что потерял связь с реальностью. На кончике сигареты нарос столбик пепла и накренился. Сквозняк приоткрыл на веранде дверь. Профессор почувствовал, что замерз в телогрейке. Двор припорошил снежок и сравнял с землею квадратную площадь, засыпанную щебенкой. Профессор вспомнил, что вышел взглянуть, не едет ли к его дому такси, и забылся в пустых ожиданиях. Такси мерещилось ему каждый раз, когда тоска брала за душу, и тишина казалась невыносимой. Сегодня призрак желтой машины был особенно ясным.

— Ждешь… — убедился Ангел. — Не жди, не приедет.

— Опять вы?.. — возмутился Натан. — Сколько раз я просил сюда не ходить, не разговаривать со мной! В конце концов, я буду вынужден обратиться в полицию.

— Холодно, — сущность съежилась, кутаясь в пончо.

— Тем более. Вы можете простудиться. И вам здесь нечего делать.

— Мне теперь нигде делать нечего. Сынок твой в больнице. Совсем дела его плохи…

— Эрнест? — Натан Валерьянович выпрыгнул из телогрейки и заметался по крыльцу в поисках телефона, а сущность сжалась от холода. — Как в больнице? Кто в больнице?

— На скользкую дорожку ступил твой сынок, — ответил незваный гость. — И вот поскользнулся. Я хотел купить твою землю и построить хорошие корты. Но мне сказали в управе, что земля не принадлежит никому. Они сказали: Натан Валерьянович хороший мужик, но жить рядом с ним до ужаса страшно. С тобой действительно страшно жить?

— Что с мальчиком? — волновался Боровский.

— Угробили парня и денег не заработали. Я предупреждал… — профессор убежал в дом, а Ангел тяжко вздохнул, — …я предупреждал: не надо делать ставки на этой неделе. На следующей — было бы в самый раз!

— Что случилось? — испугался Савелий.

Боровский схватил телефон и замер в ожидании связи. Огромное существо проникло в дом вслед за хозяином и встало в дверях.

— Юля!!!..

— …Все нормально, Натан Валерьянович, — ответил спокойный голос. — А откуда вы знаете? Нормальные физиотерапевтические процедуры…

— Что мальчик делает в больнице?

— Ничего особенного. Рисуется перед медсестрами. Конечно, походил с недельку на костылях, зато теперь здоровые ноги… ничего мы вас не обманываем. Хотите — приезжайте и посмотрите.

— Юля, никаких турниров! Какой еще турнир? Он совершенно неподготовлен.

— …Нет, Натан Валерьянович, мы готовим его, и будем играть. Мы уже заявились. Даже собираемся выиграть. Если получится… Оскар сказал, что на этот раз все должно получиться. Оскар замечательный менеджер. Он пошел туда с прибором, и мы попали в квалификацию.

— Дурак! — обиделся Гид. — Пошел бы не с прибором, а со мной — получил бы вайлд-карт, — но профессор лишь отмахнулся.

— Юля, но это… То, что вы вытворяете, ни в какие ворота не лезет.

— Стыд и позор! — подтвердил субъект в перьях. — Вот до чего докатится человечество, когда отобьется от рук.

— А вы перестаньте влезать в разговор. Пойдите прочь! Кто вас звал в дом? Юля! Слышишь меня, девочка? Занятия идут полным ходом, он пропустит курс, потом будет трудно нагнать. И тебе тоже не мешало бы чаще появляться в университете.

— А лучше бы и не отлучаться оттуда, — добавил Гид.

— Я просил вас уйти! Юля…

— Натан Валерьянович, мы все успеем, — уверяла девушка. — Сыграем турниры, в которые заявились, и пришлем его к вам.

— Юля, я поражаюсь вашему легкомыслию! Пусть Оскар немедленно мне позвонит! Пусть Эрнест… Нет, я сам к вам приеду.

— Вот, вот… Езжай и ремень с собой захвати.

— Приезжайте на финал, Натан Валерьянович. В этом «челленджере» у нас один серьезный соперник — аргентинец, и тот в финале.

— Нет, Юля!

— Если конечно мы до финала дойдем. Приезжайте в конце недели, когда будет ясно.

Обескураженный Натан опустился на табуретку.

— Поезжай сейчас, — настаивал Ангел. — Твой щенок продует уже в понедельник. Зачем рисковать? Аргентинец заказан. Через сезон он войдет в итоговую восьмерку, а твой молокосос так и будет прыгать на костылях. Поезжай, привези его сюда, отдай мне и ни о чем не печалься. Будет ему физика с математикой. И ноги будут здоровые и голова на месте.

— А ну-ка сейчас же, немедленно убирайтесь из моего дома! — приказал Натан и хмуро посмотрел на гостя. Тот попятился было к двери, но никуда не убрался.

— Не позволяй им играть против правил, — настаивал Гид. — Пожалей своих деток, Натан. Напомни им, что бывает с теми, кто нарушил закон. С ребенком должен работать тренер. Представь, какой бардак начнется, если ты будешь учить его теннису, а я наукам.

— Если вы считаете себя профессионалом, пойдите, займитесь делом! Пойдите в спортивную школу, там много талантливых ребят. Чтобы я больше не видел вас рядом с Эрнестом! — Натан захлопнул дверь перед носом непрошеного визитера и приник к трубке. — Юля, девочка моя, но как же он будет играть с мастерами, если не умеет держать себя в руках? Раз-два промазал и настроение никакое. Чтобы играть с профессионалами, нужна колоссальная подготовка. Не только физическая. Вы же швырнули на корт мальчишку. Неужели вы не видите, что он не готов?

— Что вы, Натан Валерьянович! Вы не видели, какая у Эрни подача. Его профессионалы боятся. Оскар однажды умудрился подставить под его подачу ракетку… Мы его потом из-под скамейки достали.

— Боже мой… — испугался Натан.

— Оскара из-под скамейки достали, — уточнила девушка. — Ракетку нашли в кустах за кортами, а мячик… даже и не искали. Натан Валерьянович, он на одной подаче может выигрывать.

— Вы… — Натан схватился за сердце. — Юля, я умоляю, держитесь подальше, когда он на корте. Зачем вы топчетесь возле него. И тебе, и Оскару лучше находиться за ограждением, когда взрослые парни играют. С какой стати брать ракетку и лезть под подачу? Лучше бы Оскар взял бумагу и написал заявление в аспирантуру, пока там есть свободное место. Что я смешного сказал? Ничего не сказал смешного… Будет смешно, когда я приеду и наведу порядок… Где вы тренируетесь? Юля, я хочу знать. Никаких секретов от меня больше. Никаких «потерпите, Натан Валерьяныч». Я достаточно натерпелся…

— Натан Валерьянович, мы вас ждем на финал. И готовимся. Оскар с Эрнестом по вечерам пьют чай и беседуют на тему механики крутящихся тел…

— Не верю в чаи! — сердился Натан. — Не верю ни в какую механику! Я закрываю глаза и вижу, как вы напиваетесь пивом и спорите с Гидами, которые только и ждут, чтоб вы перессорились между собой. Как вы тренируетесь? Я не понимаю, где вы берете тренера? На одной теоретической подготовке играть невозможно, и ваша «механика крутящихся тел» никакого отношения не имеет ни к науке, ни к спорту!

— Что вы, Натан Валерьянович, какое пиво? У нас спортивный режим. По сравнению со мной, ребята убежденные трезвенники.

— Все! — решил Натан. — Не верю больше ни одному обманщику. Мое терпение лопнуло. Я выезжаю.

Натан Валерьянович понес табуретку в комнату, чтобы снять чемодан с антресоли, но высокий «индеец» опередил его замысел. Он развернул чемодан на столе и складывал в него вещи. В прошлой жизни эту работу выполняла Розалия Львовна. Она собирала мужа в дорогу за пять минут и не забывала ни одной мелочи. Профессор же, лишившись семейного благополучия, собирал чемодан неделю и обязательно забывал что-то важное. В этот раз он напрочь забыл, что нормальные люди кладут в чемоданы, и лишь беспомощно стоял у стола.

— Я давно не работаю в челленджерах, — оправдывался индеец. — Все мои давно в первой сотне. Если твой засранец хочет зарабатывать деньги, а не травмы, пусть подумает, с кем тренироваться. Так и скажи, мол, кишка у них тонкая поперек Гида лезть в тур.

Ангел положил в дорогу электробритву, теплую пижаму, чтобы профессор не зяб в гостинице, пару свежих рубашек и кипятильник с длинным шнуром. Натан не решился напасть на заступника в критический момент жизни. Он вышел из комнаты, чтобы позвонить Розалии в Тель-Авив, но передумал и набрал номер справки аэропорта. На Монте-Карло билеты были раскуплены. Профессор стал соображать, как добраться до цели на перекладных, но разобраться не успел. Диспетчер распознал в нем дебила и прекратил разговор. Натан Валерьянович вернулся и стал наблюдать, как чемодан, распластанный на столе, наполняется предметами гардероба.

— Не закроется, — сказал он, когда куча переросла разумный предел.

— Спокойно, папаша!

— Там слабый замок…

Ангел сдавил чемодан, как сэндвич, и защелкнул замки. Кривой и несуразный, похожий на раздутую грелку, чемодан напрягся по швам, затрещал и лопнул, изрыгнув содержимое на пол.

Сава Некрасов примчался на звук.

— Сынок? — участливо спросил он, и Натан лишь кивнул в ответ. — Срочно надо уехать?

— Не стоило оставлять их одних, — сокрушался профессор. — Никогда, Сава, ни за что на свете нельзя надолго оставлять детей. Даже если они кажутся взрослыми.

— Вы их недооцениваете. Натан Валерьянович, это болезнь всех без исключения родителей. Переживите ее достойно. Поверьте, вашим детям не станет легче, если вы угодите в больницу. Тем самым вы только усложните им жизнь, — Сава попробовал застегнуть чемодан, но только больше рассыпал его. — Ну и пусть, — сказал он. — Надо подъехать в поселок и купить чемодан побольше. Сейчас мы с вами выпьем кофе, позавтракаем и подумаем, как быть.

Сава поставил сахарницу на кухонный стол, покрошил колбасу колечками в вазочку для варенья, вынул из буфета две чашки. Натан убедился, что Некрасов в упор не видит ряженного «индейца», присевшего у стола. Гид виновато прятал глаза. Растерзанный чемодан занимал половину комнаты.

— Если хотите знать мое мнение, — рассуждал Сава, — ничего опасного в их затее нет. Ваши дети ввязались в абсолютно бессмысленную работу. Титаническую, кропотливую, интеллектуально и физически затратную, но, к сожалению… Я уже объяснял, Натан Валерьянович, что история нашего мира пишется не людьми. Она пишется совершенно другими авторами.

— Да, — согласился Гид и одобрительно потряс перьями. — Такими дураками пишется ваша история, что лучше сдохнуть невеждой, чем прочитать такое.

— А если люди мешают ее писать? — спросил профессор. — Что наши «авторы» делают с такими людьми?

— Зачастую не принимают в расчет.

— Да, — согласился Ангел, — прихлопнуть Человека недолго. Прихлопни одного, на его месте появится десяток таких же оголтелых и наглых. Так стоит ли брать грех на душу? Не принимать в расчет — вот мудрая тактика.

— Тем более… — переживал Натан. — Как я могу позволить своим детям положить жизнь на то, что бессмысленно и к тому же опасно. Детям, которые не понимают, что такое электричество, и ковыряют ножницами розетку… Если б у вас были дети, Савелий, вы бы позволили это делать? Вы бы допустили, чтобы они играли на рельсах, пока нет поездов? На то мы и родители, чтобы их беречь.

— До каких пор?

— До самой смерти! — ответил Натан, предупреждая реплику Гида. — До тех пор, пока они дети, а мы родители, мы будем продолжать их беречь, насколько нам это будет позволено. Они, мои несчастные сумасшедшие дети, конечно, не смогут нарушить порядок этого мира. Только перепишут рейтинг мирового тенниса. Всего на одну строчку. Они не понимают, что такое сдвинуть строчку в истории мира. Это все равно, что сдвинуть электрон внутри атома на другую орбиту. Я знаю своих детей и, к сожалению, не могу повлиять на них. Все, что я могу — это защитить. Если бы их всех вернуть в юный возраст и отдать на воспитание Розалии Львовне, я был бы спокоен, но однажды они вырастут, а некоторые… — профессор поглядел на невидимую Савой сущность, которой давно пора было выйти вон. — Некоторые Гиды-руководители уже поджидают их за порогом. Они будут делать ставки на их будущее, спорить с коллегами, встанет мой ребенок на ноги после травмы или останется инвалидом. Они будут ставить подножки и за уши тащить туда, где сорвут с моего ребенка куш. А потом показывать молодым ребятам галереи славы и говорить, что мы в этой жизни всем обязаны им. — Натан поднял глаза на стенку, увешанную фотографиями детей. Особенно красочным среди них выглядел портрет Левушки — гордости семьи Боровских. Мальчик с необыкновенно умными, не по годам печальными глазами, обнимающий толстую книгу. — Чем старше они становятся, признался Натан, — тем больше за них боюсь. А уж как я боюсь за Эрнеста, тут словами не передать. Даже думать о плохом не хочу.

— А я, в отличие от вас, только и занят, что думами о будущем ваших детей, — признался Некрасов. — Мы обязаны… Мы просто не имеем права не принять меры для их спасения. Да, они заняты бессмысленной, бесполезной работой, но для чего они это делают, Натан Валерьянович? Ничто в природе не делается просто так, и мы с вами, и ваши детишки — одна и та же разумная природа мира. Если вы не принимаете моих доказательств, то поверьте им: человек ни на что в этом мире не имеет права. Ни на строчку в таблице рейтинга, ни на то, чтобы сдвинуть атом с орбиты. Мы входим в критическую фазу развития мира, и теперь без ключа дольмена не сможем сдвинуть с места даже порванный чемодан.

— Поедемте со мной, Савелий! Я их увижу живыми, здоровыми, и успокоюсь. А вы — попробуете доказать моим детям то, что так убедительно говорите мне.

— Сейчас? — удивился Некрасов.

— Сию же минуту! Сей миг, — профессор посмотрел на чемодан и вспомнил, что билеты в Европу раскуплены на неделю вперед. — Поедем к финалу, — согласился он. — Когда Эрнест проиграет турнир, проще будет образумить горячие головы.

До финала Натан Валерьянович успел раз десять позвонить Юле, но не получил ответа ни на один из интересующих его вопросов: каким образом Оскар, ничего не понимающий в спорте, воспитывает звезду, и где находит для этого средства.

— Все нормально, — успокаивала профессора девушка.

— Не ругайте мальчика, если он проиграет.

— Мы никогда не ругаем его за проигрыш. Мы ругаем его только за поведение на корте.

— Эрнест ругается матом?

— Ну, что вы!

— Эту привычку надо искоренять беспощадно! Пусть судья снимает с него очко за каждое бранное слово, — предложил Натан. — И за каждую сломанную ракетку тоже. А вы побольше говорите с ним. Русский язык у парня совсем пропадает.

— Не беспокойтесь, Натан Валерьянович, Оскар тренирует его по-русски. А если надо — сам снимет с него очко за хулиганство.

— Значит, хулиганит.

— Эрни теперь идеальный ребенок. Он так много работает, что сил на безобразия не хватает.

— Ой, какие обманщики! — возмущался профессор.

— Вы его не узнаете.

— Ой, какие ж вы болтуны…

День финала выдался необыкновенно жарким. На стадион, пустовавший неделю, откуда ни возьмись натолкался народ. Организаторы решили открыть дополнительную трибуну и лавочку с прохладительными напитками в парке, примыкающем к стадиону. Оскар попрощался с Эрнестом за час до игры и твердо решил не звонить. Но все-таки набрал номер и застал его сиятельство в раздевалке:

— Не настраивайся на победу! — сказал Оскар. — Настраивайся на работу! Мне не важно, победишь ты его или нет, мне важно как ты будешь держаться против него все три сета.

Не дождавшись ответа, Оскар сунул в карман телефон и почувствовал дурноту. Не то от жары, не то от дехрона, а может быть от потных подростков, бегущих кросс по аллее. Оскару сделалось так дурно, что он оперся на стойку бара. «Холодного пива! — осенило его. — Полжизни за банку холодного пива и больше ничего. Напиться, забыться, проснуться и позвонить Юльке. К тому времени должен быть результат». У бара суетился народ, которому давно было пора занять места на трибунах. Народ разбирал мороженое и вел себя беззаботно, а Оскар валился с ног от усталости. «Конечно, — думал он, — их дети финал не играют. Они могут себе позволить трескать мороженое. Счастливые. Может, зря я не выспался?»

Ночь накануне Оскар просматривал видеозаписи игр аргентинца. Всю ночь размышлял, что он забыл сказать своему подопечному? Какой совет не дал, от чего не предостерег. Пройдет час, пройдет два, и толпа, поедающая мороженое, будет гоготать во все горло над провалом юного графа.

Толпа продолжала топтаться у бара. Оскару стало хуже. Он охладил ладони о банку пива, вынутую барменом из холодильника, влил в себя, сколько смог, и зрители перестали быть похожими на армию неприятеля. Мир вокруг постепенно утратил враждебность. Западная трибуна, нависшая над парком, уже не напоминала вознесенный топор, а раскаленный асфальт — предбанник ада.

— Вот ты где! — Юля выросла перед ним внезапно, словно джин из холодной банки. — Я хотела сказать, что приехал Натан Валерьянович и Савку привез. Нам можно сесть с тобой рядом? Или лучше подальше?.. Понятно, — девушка забрала у Оскара банку. — Тогда встретимся после игры. Ты не будешь?.. Я допью, хорошо? — Она сделала пару глотков и достала из кармана визитку. — Подходил ко мне снова тот мэн белобрысый. Помнишь его? Сашу Шишкина помнишь? Говорил, если графу нужен спарринг… или консалтинг… или…

— После игры, — сказал Оскар. — Раньше соображать не начну.

— Оскар, начни! Подумай, почему он называет Эрнеста «графом»? Разве мы где-нибудь указывали титул? Этот Саша хорошо играл в юниорах, а сейчас работает детским тренером. Может, они раньше пересекались?

— Спроси у Шишкина.

— Он ничего не помнит, но уверен, что Эрни надо было с детства работать левой рукой, а не правой. Откуда он может об этом знать?

— Юлька, отстань.

— Возьми визитку и позвони ему, — сказала девушка. — Этот Шишкин сказал, что умеет делать массаж. Хвалит себя. Говорит, что на этом турнире уже заработал на видеокамеру. Мало того, купил и носится с ней, как с писаной торбой. Сказал, если нужно работать с графом, то он согласен в любом качестве.

— После игры…

Юля исчезла. Оскар не помнил, как дошел до трибуны, не помнил, как занял место. Не заметил, как кончилась разминка и началась игра. Он совершенно не соображал, что творится на корте, с замиранием сердца поднимал глаза на табло. Длинная фамилия «Виноградофф» не поместилась в строку, поэтому была урезала посередине. Цифры на часах начали отсчет времени перед концом света.

Весь первый сет Оскар смотрел на пивную банку, на дне которой плескалось немного жидкости. Реакция публики оглушала и сбивала с толку. Оскару мерещились позорные ноли, Солнце слепило глаза, жара размягчала рассудок. «Вовремя я напился», — пришло в голову Оскару. Мысль о том, что он сидит здесь тупой и немощный в тот момент, когда надо что-нибудь предпринять, разозлила его, заставила достать из сумки Греаль.

Оскар выплеснул в прибор остатки пива и свет померк. Солнце перестало слепить глаза. Его просто не стало видно на низком небе, укрытом ровными облаками. Сквозь туман, растворенный в воздухе, светились рунические символы на табло. Публика замолчала. Оскар глянул на корт. Трое «помощников», вооруженных теннисными ракетками, не стесняясь, стояли на задней линии, трое у сетки. Один бессовестно шатался по корту, уворачиваясь от мяча, и совершал устрашающие пассы руками. В каждом углу стадиона стояло по высокой фигуре. У судейской вышки их было несколько штук. Двое спорили в проходе прямо во время розыгрыша. Люди с трибун исчезли. А кто не исчез, превратились в зомби. Мало кто из них, жизнерадостных и веселых, производил впечатление болельщиков, понимающих, что творится вокруг. Среди них Оскар узнал мужчину по имени Саша Шишкин, который за прошедшую неделю порядком его утомил. Этого персонажа Юля наняла в качестве консультанта, но тот решил всерьез пристроиться к компании и не стеснялся рекламировать свои достоинства.

Саше было на вид лет сорок. Саша не имел серьезной работы и был толстоват для спарринга. Оскару не было бы до Саши дела, если б тот не сидел на трибуне и не болел за графа так живо, словно видел, что творится вокруг.

Оскар спустился к корту, перелез через рекламный щит и встал рядом с высокой фигурой, охраняющей заднюю линию за спиною Эрнеста. Фигура спрятала ракетку в складках широкой одежды.

— Я сказал, что не собираюсь терпеть это свинство? — спросил он, и высокое существо потупило взгляд. — Я сказал, что ваше место в зрительном зале? Предупредил же, что буду принимать меры. Предупредил или нет? Мне остановить игру, собрать пресс-конференцию и показать на ней ваши рожи? Будем делать сенсацию или разойдемся с миром?

Существо еще пуще потупило взор и отступило от задней линии.

— Вон отсюда! — настаивал Оскар. Он дождался, когда Гид залезет на трибуну, и подошел к его товарищу.

— Что мы здесь делаем? — обратился Оскар к очередному «помощнику». Гид не взглянул в его сторону. — Значит так, друзья мои, или вы сейчас всей бригадой идете домой отдыхать или я снимаю на камеру вашу деятельность.

— Хм… — ответил Гид. — Не возьмет твоя камера!

— Спорим, возьмет? На что поспорим?

— И где она?

— У надежного человека.

— Покажи.

— Сейчас… разбежался. Зачем тебе на нее смотреть?

— Может, куплю.

— Так я и продал. Может, мне самому пригодится. А тебе… — Оскар почувствовал резкую боль в груди, словно сердце внезапно сжалось, задрожало и замерло. Дыхание остановилось, подогнулись колени. Оскар упал на корт и слушал удары мяча, пока не лишился сознания.

Шум трибун разорвал ему уши, когда первый сет подходил к концу. Небо опять ослепило Солнце. Оскар лежал на бетонном полу между рядами кресел. Чья-то заботливая рука поливала его водой из бутылки.

— Пришли в себя?.. — Оскар узнал шевелюру Шишкина, торчащую ежиком на макушке. — Массажист помог ему сесть. — Ничего фатального. Ангельская Стрела. Прямо в сердце. Я не успел понять, откуда она прилетела, может, вы видели? Ничего, пройдет… Если здоровье хорошее — ничего не случится. У вас хорошее сердце? — Он вылил на Оскара остатки воды и достал полотенце. — Посидите спокойно.

— Проиграл? — спросил Оскар.

— Первый сет заканчивает. Ведет с брейком. Сейчас на подаче.

— Кто?

— Граф. Парень неплохо держится. Ей-богу, неплохо. Нет, первый сет он возьмет, но потом, вероятнее всего, возьмутся за него. Видите, сколько их здесь? Аргентинца явно ведут. Граф не справится. Они все силы сюда подтянули. А что вы хотели? Решающий матч. Если аргентинец сдаст — большой вопрос, будут ли его патронировать дальше. Нет, не сдаст, — пришел к выводу Саша. — Помогут. Они не бросают своих ведомых. Ведь это хорошие очки. Через год он будет играть в первой сотне. Через два в десятку войдет. Аргентинец должен брать турнир. Тут ничего не поделать.

Шишкин помог Оскару вытереться и достал из сумки вторую бутылку.

— Неужели с брейком ведет? И ничего нельзя сделать?

— Их много, — напомнил Шишкин. — Первый раз вижу столько. Хотя, конечно, шанс всегда есть. Если бы их как-то отвлечь. Если сможете сделать так, чтобы они ушли и долго не возвращались… граф успеет. Как ловко вы загнали на трибуну линейного! — восхитился массажист. — Нет, по одиночке их гонять бесполезно. У графа появится шанс, если смоются все.

— Как это сделать?

— Один на вашем месте бомбу в самолет положил. Тогда их подопечные летели их Лондона в Штаты. Всей толпой ломанулись с игры. Только бомба кладется заранее. Если заранее не позаботились…

— Как-то не догадался.

— Вам уже лучше?

— Я просто в нирване.

— Понимаю. Но что же поделать? Известно, что они падки на всякие побрякушки. Например, на теннисные ракетки нереально больших размеров. Однажды партию мега-ракеток заказали специально, чтобы их отвлечь, и вовремя выбросили в продажу. Как раз, когда они взялись за свое черное дело. Представляете? Помогло. Еще и повздорили между собой, когда товара на всех не хватило. Ребята тогда благополучно сыграли. Предложите им что-нибудь, чего они не видели до сих пор. Они заводные… Сразу видно, что игра для них — чистое развлечение.

— Тогда зачем они это делают?

— А что они делают такого особенного? — удивился Шишкин. — Просто болеют. Просто помогают своим. Так же как мы. Только по-своему. Вон, посмотрите на аргентинцев, как разорались. Тоже ведь свинство по отношению к графу, орать под руку. Не знаете, граф понимает испанский?

— Сейчас он даже русский не понимает.

— Вот! А вы говорите!.. Сколько страстей вокруг! Им нравится. Не придумали б люди игр, откуда бы Ангелы знали, что такое настоящая страсть? Вот я, например, приобрел сегодня видеокамеру, — Шишкин достал из сумки аппарат, упакованный в фирменную коробку. — Та еще безделуха. Оператор из меня никакой, и снимать пока нечего, а как долго я об этом мечтал…

— Одолжите коробку, — попросил Оскар, и массажист перестал беспокоиться о здоровье собеседника.

— Коробку?..

— Отдайте. Камеру заберите, а коробочку дайте мне. Зачем она вам? Лишний хлам.

Саша достал из коробки дорогую сердцу покупку.

— И фломастер мне нужен, — попросил Оскар, — желательно черный.

— Чего нет — того нет.

Оскар поднялся с места, не дожидаясь конца розыгрыша, и пошатываясь, стал пробираться к выходу. Шишкин последовал за ним.

Процессия привлекала внимание подростков с аргентинскими флагами, но сет подходил к концу, оставалось решающих два удара, и крадущиеся между рядами русские скрылись почти незаметно. Мокрый с головы до ног Оскар кинулся к бару.

— Дай черный маркер! — взмолился он, вытаскивая кошелек из кармана. — Дай карандаш, которым ты пишешь цены на вывеске. Через минуту верну.

— Что-нибудь еще? — предложил бармен, доставая из кармана толстый фломастер.

— Зачем это? — удивился Шишкин, глядя на рунические символы, которые один за другим стали появляться на коробке. — Что вы пишите? — Жирная, яркая полоса маркера растекалась на атласной бумаге. Строчки, в которых были прописаны характеристики камеры, удлинялись. Ненужное затушевывалось. — Как перевести то, что вы написали?

— Не знаешь языка?

— Он для меня очень сложный.

— Надо учить, если хочешь работать с графом. Для нас это вопрос жизни и смерти, — сказал Оскар, вернул маркер и поспешил обратно на стадион.

Как и предупреждал массажист, во втором сете за графа взялись. Все расставленные на корте силы были задействованы. Одни подправляли мячи, неточно летящие в корт. Другие гипнотизировали линейных судей. Задействовано было все, даже левые мячики, которые появлялись из рукавов и в рукавах исчезали. Оскар бы дорого дал за запись этого поединка, чтобы в спокойной обстановке проанализировать действия Гидов, но времени не было. Эрнест заметил его в перерыве.

— Что ты задумал? — спросил он. Оскар поставил коробку, исписанную греографами, на рекламный щит и оперся на него локтями. — Иди, обсохни! — граф накинул на мокрые волосы полотенце, чтобы не видеть своей физиономии на экране.

— Не дрейфь, крошка! Прорвемся, — ответил Оскар.

Он открыл бутылку воды, подаренную Сашей Шишкиным, вылил половину в прибор, и судья на вышке перестал на него коситься, словно вдруг упустил из виду.

Солнце снова пропало с неба. Яркий свет уступил место кладбищенской лунной ночи. Оскар перебрался через рекламный щит, сел на скамейку рядом с графом и поставил коробку.

— Держись, малыш! Дядя Оскар тебя в обиду не даст.

— Гиды тебя в фонтане топили?

— Играй спокойно. Сейчас я их топить буду.

Не успел Эрнест занять место на корте, как тень накрыла Оскара. Пара ног, обутых в кроссовки невероятного размера, встала возле него. Любопытный нос свесился откуда-то из поднебесья.

— Где взял? — спросил у Оскара голос, а длинный перст указал на коробку.

— Здесь недалеко, — ответил Ангелу человек и махнул рукою в сторону парка. — Давай, крошка, давай, покажи ему, на что ты способен, — Оскар потирал ладони от нетерпения, пока мячи от ракетки его подопечного мазали мимо корта. — Давай, родной! Спокойнее, не торопись! Все получится!

Следующий мяч со свистом полетел и треснулся точно в линию. И это был совершенно честный мяч. Потому что до мяча, летающего по корту, никому, кроме аргентинца и русского, дела не было. Возле Оскара собиралась толпа.

— Давай, малыш! Смотри, куда бьешь! — переживал он, распихивая толпящихся. — Отойди, видишь, я за ребенка болею!

— Откуда это? — Ангелы заслонили обзор болельщику.

— Купил.

— Где?

— Там…

— А там еще есть?

— Откуда я знаю? Отойди, не мешай.

— Зачем тебе это? Продай… — предложил субъект с длинной ракеткой в руке.

— Ну, еще чего!

— Мне продаст! — одернул его товарищ.

— Отойдите, — Оскар бесцеремонно оттащил Ангела за подол, уставился на корт, но понимать происходящее перестал. Толпа над ним загудела, загалдела. Шум перекинулся на трибуны, и через минуту уже галдели трибуны. Судья на вышке был вынужден сделать замечание аргентинским болельщикам, которые меньше всех провинились в том, что их земляк внезапно сдал гейм.

— Послушайте… займитесь, наконец, своими делами. Вы мешаете всем.

— Пойдем, — Ангел приподнял Оскара со скамейки за шиворот. Тот едва успел подхватить коробку.

— Не имеешь права! Это собственность! Я за нее заплатил. За-пла-тил! Понятно? Кровно заработанные. Это не по понятиям.

Оскара вынесли в парк и поставили на дорожку, по которой бегали кросс молодые спортсмены.

— Показывай, где купил.

Дорожка проваливалась под ногами, словно пляжный песок. Плотная толпа Ангелов, наряженных в кроссовки и клоунские банданы, стояла стеной между Оскаром и прозрачным сооружением, очертаниями напоминающим стадион. Сквозь толпу неслась колонна таких же прозрачных подростков, наматывая круги здоровья.

Потоптавшись на месте, Оскар побрел вперед по аллее, заставленной бледными привидениями ларьков и палаток. Он брел, пока не наткнулся на массажиста Шишкина, снимающего первые кадры на новую камеру.

— Не подскажете, где тут магазинчик с приборами? — обратился Оскар к массажисту и тот, обернувшись, остолбенел от ужаса. Его взгляд сказал обо всем, что творится за спиной собеседника: о составе делегации, о выражении лиц делегатов и их неукротимой решимости достичь цели. — Тут… группу товарищей интересует продукция российской оборонки, — Оскар постучал по пустой коробке, один из «товарищей» отнял у Шишкина камеру, подробно ее осмотрел и вернул растерянному владельцу.

— А… что з-з-за прибор? — спросил Саша, зеленея от ужаса.

— Вот! — Оскар показал расписанную коробку, — полихрональная, мультичастотная, универсальная камера четыре-дэ формата с функцией воспроизведения в цифровом и аналоговом режиме, — расшифровал он. — Не подскажете, где продаются?

— Четыре-дэ?.. — не понял Шишкин.

— Полихрональная, — повторил физик для непонятливых и ткнул пальцем в соответствующий греограф.

— Понял. Вам в ту сторону… — массажист указал на дорогу, за территорией спортивного комплекса.

Оскар двинулся в путь. Он останавливался возле случайных прохожих и подолгу беседовал с ними о магазинах и достижениях видеотехники. Прохожие неохотно говорили по-английски с привидением иностранца, мокрым с головы до ног и бледным как смерть. Иностранец приставал к уличным продавцам. С каждым из них проводил разъяснительную работу и корил за то, что плохо ориентируется в местной торговле. Одному из встречных прохожих Оскар ухитрился прочесть лекцию по физике и даже выболтал лишнего. Но люди попадались все больше простые, науки не изучавшие, и слушали откровения сумасшедшего с пониманием. Оскар сел в автобус и провалился сквозь жесткое сидение на пол. Ему стало неловко перед кондуктором. Физик признался, что выглядит неважно, потому что опробовал на себе секретное излучение, которое будет применяться для уничтожения летающих тарелок врага. За это кондуктор продал ему билет. Выйдя из автобуса, физик подружился с собакой, дремавшей на тротуаре, и поинтересовался у нее, который час. Оскар пожаловался собаке, что его часы безнадежно врут, а у него нет времени обратиться к мастеру. Ему казалось, что прошла вечность, но стрелки сдвинулись только на пятнадцать минут.

— Так вот же магазин бытовой техники, — надоумил его прохожий. — Здесь бытовая техника, а с другой стороны бытовая химия. Только не перепутай.

Стеклянную дверь магазина физик прошел насквозь, за ним проследовала делегация Гидов.

— Нам таких приборов на всю компанию, — сказал он и выставил на прилавок коробку.

Девушка взяла предмет, повертела в руках, почитала руны.

— Нет, — сказала она. — Таких уже нет. Могу предложить квантовый пылесос. Он тоже мультихрональный и поличастотный.

— Вот он! — услышал Оскар сквозь сон. — Идите сюда, он здесь! Спит! Мы его ищем, а он спит! — штора распахнулась. Свет дня ворвался в гостиничный номер. — На, держи! — Эрнест поставил на подушку кубок, перевязанный ленточкой. — Видел? И это… тоже тебе… — Эрнест засунул в кубок конверт. — На опохмел.

Оскар сел на кровати. На пороге застыли счастливые Натан Валерьянович с Савой, и Юля с массажистом Шишкиным. Все замерли в ожидании реакции Оскара на первый заработок малыша.

Оскар рассмотрел чек, сопровождающее поздравление победителю турнира от организаторов, приглашение на банкет, устроенный по случаю окончания…

— На опохмел не хватит, — решил он. — Только на мороженое. И вазу… — он взял в руки кубок, неожиданно легкий для своего «золотого» достоинства. — Это можно использовать в качестве мороженицы… — но Оскара уже никто не слушал.

Натан Валерьянович доставал из сумки бутылки шампанского и упаковку пластиковых стаканов. Юля мчалась к раковине мыть виноград. Сава с массажистом тащили стол на середину комнаты.

— Знаешь, что аргентинец сказал в раздевалке? «Спасибо, что не навешал баранок, — процитировал граф. — Меня бы не поняли». Оскар, представляешь? Он боялся меня с начала турнира. Он меня! Больше, чем я его! Он считал, что я его легко обыграю.

— Сколько сетов?

— Два, — доложил крошка.

— Счет?

— По брейку в каждом. Всего и делов. А мы с тобой строили тактику…

— Молодец, — пришел к выводу Оскар и отправился в душ.

Никто не открыл шампанское, пока Оскар мылся. Никто не притронулся к закуске. Все только галдели, перебивая друг друга, словно Оскар, а не Эрнест, являлся главным виновником события. Только с его появлением пробка стукнулась в потолок, и пенный фонтан хлынул во все стаканчики сразу.

Натан Валерьянович первым взял слово.

— Дети мои, — сказал он, — не знаю почему, не знаю, отчего, но сегодня я первый раз в жизни был по-настоящему счастлив. — Присутствующие затихли, Натан Валерьянович перевел дух и погладил лохматую голову Эрни. — Наверно потому, что счастье — нерациональное чувство, но, черт побери, какое приятное! Хочу поднять первый бокал… — сказал он и выждал паузу, чтобы присутствующие, которым не терпелось промочить глотку, прочувствовали момент. — Хочу поднять бокал за человека, которого с нами нет. За человека, который больше нас заслужил право быть сейчас здесь и радоваться. За человека, которого нам всем не хватает. За твою маму, Эрнест, благодаря которой ты есть. За Мирославу! — подвел итог Натан Валерьянович и первым осушил стаканчик.

Вслед за первой бутылкой на столе появилась другая. Разговор пошел во все стороны сразу. Оскар с Сашей торжественно перешли на «ты», так как церемонное обращение тяготило обоих. Кто-то обсуждал соперника Эрни, который почему-то запаниковал. Кто-то возмущался по поводу отвратительного судейства.

— Почему Эрнест не называет вас папой, Натан Валерьянович? — спросил по секрету Сава.

— Это долгая семейная история.

— А… — догадался Некрасов, — вы не были официально женаты на его матери! Понимаю.

Юля раскладывала по тарелкам закуски.

— Мы не ставим перед собой космических задач, — рассуждала она. — Мы должны пройти квалификацию, а там… как пойдет. Естественно, что «мастерс» выиграть сложно, но каждый круг для нас — большая победа.

— Конечно, — соглашался с ней Саша, — главное не терять темп, набирать очки от турнира к турниру. Игровая практика сейчас самое главное. Можно сколько угодно тренироваться, но когда выходишь на игру — начинается совсем другая история.

Натан Валерьянович соглашался со всеми, но стоял на своем:

— Спорт — это замечательно. Спорт, который дает возможность заработать на жизнь — просто великолепно, но учиться тоже необходимо. Надо составить график тренировок так, чтобы в нем оставалось место учебе.

В качестве тренировочной базы Боровский предлагал использовать свой непомерно огромный дачный участок, на котором уже начато строительство корта, а пока в России зима, походить в университет на занятия.

— Только не сейчас, Натан Валерьянович, — умоляла Юля. — Только не сейчас, когда мы уже заявились… Потом у нас будет месяц свободный, а потом… все опасные для нас игроки поедут в Австралию, и можно будет хорошо поиграть.

— Как ты это устроил? — спросил Эрнест. — Как тебе удалось увести сразу всех?

— Знаешь, крошка… — Оскар задумался. — Если я найду ответ на такой вопрос… пожалуй, поверю в себя, как в крутого ученого. Только не знаю, где на такие вопросы искать ответы.

— Поищи в своей голове, — посоветовал граф. — Больше негде.

Глава 6

СКАЗКИ ФОРТА. «Ключ»

Экспедиция вышла из поселка в ночь, а утром горячее Солнце напекло ее сиятельству голову сквозь плотную ткань. Мира не знала, сколько еще предстоит трястись над песками в плетеной корзине, бок о бок с аборигенами, похожими на живые мешки с картошкой. Она не видела лиц, не слышала голосов и только на привале догадалась, где женщины, где мужчины. Когда пекло стало невыносимым, караван встал. Люди покрупнее и посильнее схватили лопаты и выкопали блиндаж. Люди похитрее спрятались в нем от зноя. Воздух над раскаленной пустыней поднимался столбами, вязкими, мутными, как сахарный сироп, обжигающий ноги. Графиня предпочла бы добраться до цели как можно быстрее, но аборигены не просто отдыхали в дороге, они заряжали батареи своих «шагающих пауков».

Машины шли медленно, бряцая металлическими суставами. Кожаные ремни, на которых крепились корзины с людьми и товаром, скрипели, словно готовились оторваться. «Не говори ни слова, — предупредили ее в форте. — Поймут, что чужак — кинут в песок». Но внутренний голос подсказывал графине, что поговорить надо. О Городе Ангелов, куда несла ее сиятельство неспокойная жизнь, она не знала совсем ничего. У кого спросить дорогу? Как вести себя, если схватят, и с кем напроситься в обратный путь? Мира понимала, что кроме людей в Городе Ангелов ей никто не поможет, но откладывала разговор на последний момент. Боялась, что ее кинут в пекло раньше, чем Город покажется над горизонтом.

В одной корзине с ее сиятельством сидело трое мужчин и две женщины. За время пути она привыкла к ним, как к родным. Графиня видела сквозь ткань их строгие лица, подражала гордой осанке, с которой женщины сидели на мешках с товаром. Церемония напоминала ей ужин в родительском доме, когда маленькую графиню сажали за стол и учили пользоваться прибором. Бесконечная пустыня скатертью расстилалась вокруг, высокие колени механического шагающего устройства бряцали над ухом, подобно вилкам с ножами…

— Этот мальчик не может быть твоим сыном, — сказала графине матушка Клавдия. — Посмотри на него и посмотри на себя.

— Он похож на отца, — ответила Мира.

— Этот мальчик не может носить фамилию Виноградов. Фамилию и титул, прежде всего, надо заслужить. Наш далекий предок, адмирал Виноградов…

— Мама!!! — рассердилась графиня. — Этот мальчик сдал экзамен по навигации, который ни одному адмиралу не снился. И потом… фамилия дается человеку не за заслуги перед отечеством, а по праву рождения!

— Все равно, — уперлась матушка Клавдия. — Этот мальчик не может быть сыном. Посмотри на него. Он годится тебе в отцы.

Мира увидела рядом с собой седовласого джентльмена, с аппетитом поедающего варенье.

— Твой язык, женщина, похож на язык племени Луны, живущего в северных пещерах.

Тело вздрогнуло. Глаза открылись. Графиня не заметила, как уснула. Седой старик приблизился к ней и смотрел на нее из прорези мешковины. У старика был пронзительный взгляд и кожа, обожженная Солнцем, но Город Ангелов все еще не поднялся над горизонтом.

— Может быть, — согласилась графиня. — Много языков друг на друга похожи. Но я не из племени Луны.

— А откуда? — поинтересовался кочевник.

Женщины, сидящие рядом, заволновались. В мешках началась настороженная возня.

— Я?.. — растерялась Мира.

— Мы везем в город ладан. А что везешь ты?

— Ничего. Еду в Город по делу.

— Какие дела могут быть у человека в Городе Ангелов, если не торговые? И те на убыль пошли… — вздохнул старец. — Прежде ходили караваны груженые доверху. Сейчас… мешок смолы и тот не продать. Что тебе нужно в Городе, чужая женщина?

— Хочу хлопотать за узника, вот… — графиня подняла подол и показала попутчикам кожаный мешочек, привязанный ремнем к коленке, — двести золотых монет форта. Больше все равно нет.

— А это зачем? — попутчики заметили кривой кинжал, привязанный к другой ноге.

— На случай, если золотых монет будет мало, — графиня спешно одернула подол.

Задача, которую ставила перед собой незнакомка, впечатлила присутствующих.

— Просить за падшего Ангела — это человеку нельзя, — предупредил старик. — Они не позволят. Напрасно потратишь время.

— За Ангела, который пал по моей вине, — уточнила графиня. — То есть, нам, людям, можно доводить Ангела до какой угодно крайности, а если он попадет из-за нас в тюрьму, то мы не имеем права помочь? Где справедливость? Все, в чем провинился тот Ангел, виноваты на самом деле мы, люди.

— Интересная история, — согласился кочевник, и племя одобрительно закивало. — На моей памяти не было случаев, чтобы человек приходил в Город, выкупать из тюрьмы падшего. Мне казалось, что люди так себя не ведут.

— Вам виднее. Вы живете с ними по-соседски. А мы… обращаемся тогда, когда совсем дела плохи. Ангелы всегда помогали людям. Надо когда-то и нам помочь. Хотя бы одному из них.

— Да, они выручают, — согласился старик. — Если б не они — не выжить бы нам в песках.

— Ангелы вам дали машины?.. — догадалась графиня.

— Больше. Они научили нас искать воду. Пока мы можем добыть воды, мы живем. А ты? Кто такая? Откуда пришла? Почему довела Ангела до тюрьмы?

На привале Мира рассказала о себе все, что посчитала приличным. Она рассказала про Эккура, который любил людей и желал для них лучшей доли; про обстоятельства, которые заставили ее завернуться в накидку и обманом проникнуть в корзину к купцам. Про Вселенную внутри человека, принадлежащую ему по праву рождения, про то, что лично была знакома с мастером, который почти что сделал Греаль. Графиня рассказала, как жила на земле, где не надо добывать воду; где ночи прохладные, а дни теплые; где растут леса и плывут облака по небу. Рассказала, что однажды уже видела эту пустыню и думала, что умрет, но чудовище на четырехколесном велосипеде подарило ей Стрелы Ангела, которые окончательно свернули несчастной мозги набекрень.

— Не надо искать тюрьму, — посоветовал ей кочевник. — Ищи чудовище, которое благоволит твоему сумасшествию. Помнишь, как выглядит его колесница? Мы въедем в город через «конюшни». Их никто не запирает на ключ. Иди и ищи его там. Проси милости. Кроме него в Городе Ангелов тебе помощников нет.

Близость города Мирослава почувствовала на заре, когда два пылающих шара вылетели навстречу, покружили над караваном и смылись за горизонт. Город Ангелов круглой шапкой возвышался среди пустыни, утопая макушкой в слепящем мареве облаков.

Близость города Мирослава почувствовала от дуновения ветра, пропитанного запахом каменных кварталов, но не почувствовала близость живого существа. Железные ходули машин загрохотали по твердому настилу. Несколько дорог, подобно лучам, начинались из центра города и расходились во все стороны света. Нижний ярус опоясывали «конюшни», сложенные из мегалитов, которые наверняка притащили люди и придумали, как поднять гигантские глыбы друг на друга. Следующая ступень уже утопала в свете, способном ослепить человека. Караван высадил графиню и продолжил путь.

Оказавшись в одиночестве на каменной дороге, Мира растерялась. В конюшнях не было ни души. И вокруг ничто не напоминало присутствие жизни. Только веяло душными сквозняками из квадратных окон, опоясавших город. Графиня подошла и поразилась размерам. В каждую ячейку свободно поместился бы слон с полным боевым расчетом на спине, но клетки были пусты. Вблизи они казались похожими на тоннели, утопающие в подземельях. Мирослава пошла по кругу, в надежде, что окажется на теневой стороне и полуденное Солнце не спалит ее заживо. Только тени в городе Ангелов не было. Был свет, который, как хирургическая лампа, проникал всюду, не оставляя темных участков. Свет и синяк под коленкой, набитый мешочком с золотыми монетами форта. Настал момент, когда жара раскалила камень и прожгла насквозь подошвы сандалий. Графиня спряталась в тоннель и нашла там рваную плеть.

Чем дальше от дороги, тем больше хлама находила Мира в конюшнях. Свежая куча лошадиного навоза наполнила воздух ароматами форта. Сломанные колеса стояли вдоль стены, словно на базарном прилавке. Кто-то бросил в «гараже» канистру с бензином, кто-то тряпкой укрыл от зноя мешочек с порохом и набор фитилей. К разгару дня перемещаться под открытым небом можно было только короткими перебежками, от клетки к клетке. Артефакты, найденные графиней, становились крупнее и интереснее. Она нашла повозку, украшенную золотою фольгой. Транспортное средство было в прекрасном техническом состоянии. Крупные перья валялись вокруг вперемежку с конским дерьмом, из чего графиня сделала вывод, что в повозку запрягали пегаса. А поскольку дерьмо и перья уже вросли в расщелины между плитами, можно было сказать, что запрягали довольно долго. «Уже теплее», — решила она. «Иди-иди», — подгонял ее внутренний голос. В соседней клетке валялся сломанный дельтаплан с красными звездами на крыльях. Преодолев приличное расстояние, графиня споткнулась о хвост химеры, простертый поперек дороги. Химера спала, облепив свое голое тело перепонками крыльев. Тяжело дышала во сне. Графиня подобрала череп дракона, видимо, сдохшего от смертельного солнцепека, и череп рассыпался в руках, как песок. В одном из гаражей были сложены друг на друга мраморные статуи дев, словно покрышки автомобиля. Графиня сделала привал, чтобы рассмотреть статуи. Не будучи искусствоведом, она предположила, что это античные подлинники. Каждая складка одежды, каждая деталь была выточена с большим прилежанием и анатомической точностью. Зачем Ангелам понадобилось украсть у людей скульптуры, графиня не поняла, поэтому отправилась дальше и вскоре замерла перед четырехколесной машиной, огромной, словно мельница.

Пустое седло висело между гигантских колес. Из багажника торчали трубы, похожие на Стрелы Ангелов, и закопченный ствол гранатомета. Пулеметная лента свисала из ящика. Сзади к колеснице была приторочена пустая тачка, на которой вполне мог разместиться китобойный гарпун. Хозяин отсутствовал. День, раскаливший мозги, клонился к закату. Графиня изнемогала от усталости, но боялась закрыть глаза.

— Эй! — крикнула она в туннель. — Кто-нибудь!..

Графиня простояла, держась за колесо повозки, до сумерек. В сумерках мимо нее проползла полуживая химера, волоча за собой обгоревший хвост. Химера кряхтела, переставляя кривые лапки, слюни свисали с ее зубастого рта и засыхали гирляндами.

— Эй… — обратилась графиня к химере, но та не повернула головы в ее сторону.

Мира решила, что самое время присесть; что ожидание до бесконечности продолжаться не может. Когда-нибудь всему приходит конец. Графиня присела. «Хорошо бы закрыть глаза, пока они не ослепли от пустых ожиданий», — подумала она. «Хорошо бы теперь забыться на пару минут, чтоб не сойти с ума», — сказала себе графиня и забылась, как тут же скрипнуло над головою седло. Натянулась цепь, звякнули педали.

Мира отскочила к стене.

— Это я! — закричала она и с ужасом поняла, что проспала до ночи.

Вокруг была темнота, нарушаемая блеском железных браслетов на запястье огромного существа. Его глаза застыли, излучая звериный свет.

— Это я… — повторила графиня, — пришла за Эккуром. Отдай мне его. Пожалуйста. Я сама займусь его воспитанием. Обещаю, что накажу его лучше тюремщиков. Хочешь, выпорю? Я умею. Честное слово. Пожалуйста, отдай мне Эккура…

Она подала Ангелу мешочек с деньгами. Существо уселось в седло, уперлось ногами в педали. Захрустели, зашуршали подшипники гигантских колес. Содержимое мешочка высыпалось в огромную ладонь и, вероятно, было посчитано со всей скрупулезностью, присущей моменту. Немного поразмыслив, существо спрятало деньги в карман, сняло с шеи блестящую побрякушку и швырнуло к ногам человека. Что-то звонкое, похожее на милостыню, поскакало по каменным плитам.

Колеса сдвинулись с места, медленно проплыли мимо графини и протащили за собой тачку. Сочлененная конструкция с грохотом шлепнулась с каменной дороги в песок и застрекотала в направлении горизонта, который едва угадывался между серым небом и серой пустыней.

Графиня нащупала на полу ключ, больше подходящий к сейфу, чем к тюремной камере. «№ 201», — было написано на брелке.

— Эй! — прокричала она вслед укатившему существу. — А где здесь тюрьма?

Но существо уже скрылось, и звук его стрекочущей машины растворился в дыхании ветра. Не время было гнаться за ним. Время было возвращаться и ждать караван кочевников, который заберет ее на обратной дороге.

Тот же отвратительный симптом настиг Оскара в первом круге турнира. Среди ясного дня, в парке у стадиона, заполненного народом; между пестрых ларьков и нарядно одетых людей, ему до смерти захотелось холодного пива. Он немедленно занял столик под зонтиком, выложил на стул свой рюкзак. На стол положил пакет с бумагами и пропусками, полученными от организаторов. С бумагами следовало ознакомиться. Пропуск следовало повесить себе на шею… Оскара занимала только одна проблема: чтоб никто из прохожих к нему не подсел. Он собирался выпить пиво в одиночестве, и даже объявление о начале игры не могло ему помешать.

— Мосье Виноградов играет первым запуском, — напомнил официант. — Моя супруга очень болеет за этого молодого человека.

— Спасибо, — ответил Оскар и взялся за холодный стакан.

Официант обтер стол тряпкой, поправил салфетку, но уходить не спешил.

— Передайте мосье Эрнесту от нашей семьи пожелание успеха. Мы обязательно будем смотреть трансляцию.

— Спасибо.

— Если не ошибаюсь, у парня блестящие перспективы.

— Надеюсь…

— Простите за любопытство, мосье…

— Слушай, друг… не к тебе ли очередь за пивом стоит?

Отделавшись от официанта, Оскар посмотрел на часы. Бездна времени отделяла его от результата игры. Можно было напиться до бесчувствия и протрезветь ко второму сету.

Оскар сделал глоток и заметил Юлю, которая металась по парку. Припадок дежа-вю случился с молодым человеком. Он опять сидел под зонтиком с пивом, нещадно палило Солнце, Юля бегала мимо, но никак не могла его найти. Тот же черновик, взятый из предыдущей главы романа.

— Вот ты где! — воскликнула девушка. — Хорошо, хорошо! Никто к тебе подходить не будет. Только… я хотела предупредить, если вдруг… Ой! Опоздала, — всплеснула руками Юля. — Короче, тебя заметили. Только не пугайся и не удивляйся ничему, хорошо?

Чья-то рука опустилась на его плечо. Оскар не обернулся. Молодая женщина, коротко постриженная и модно одетая, скинула со стула рюкзак и присела рядом. Ее черты показались Оскару знакомыми. Он отставил бокал, чтобы не путать реальность с галлюцинацией. За спиною молодой женщины стоял длинноволосый юноша с безумными глазами, обращенными к нему, как к лику святому. Юноша не скрывал восторга от встречи. Его лицо напомнило Оскару портрет Иисуса Христа, но к счастью, знакомым не показалось. Похожим взглядом, по его мнению, обладали программисты, которые сутками не отрывались от мониторов, геймеры и, разве что, читатели умных книг, которые вдруг узрели перед собою автора.

— Лео, сядь! — разрешила девушка и предложила молодому человеку стул, позаимствованный у соседнего столика.

Молодой человек присел, но не отвел от Оскара взгляд. Сначала он рассматривал своего визави, потом стал изучать ауру над его головой. Молодая женщина улыбалась, но выглядела немного растерянной.

— Маша… — узнал ее Оскар.

— Мы пришли болеть за Эрнешку. Можно? — спросила Мария Натановна, которой никогда не требовалось разрешения для хулиганства.

— Отец тебя видел?

— Ни в коем случае. Мы — его мгновенный инфаркт.

— Юля! Проследи, чтобы эти персоны не пересеклись с Учителем.

— Уже проследила. Я хотела их тебе показать, чтобы ты не получил инфаркта. Мы будем на западной трибуне. Так высоко, что Натан Валерьянович не увидит даже в бинокль. Посмотри на них еще раз и протащись, какие нахалы. Машка специально приехала на час раньше, чтобы подстричься, согласно эпохе. Ты бы видел, с какой шевелюрой она сюда заявилась.

— Все! Валите отсюда.

Маша перестала улыбаться, заглядывая в глаза Оскару. Она собралась что-то сказать, но Юля опередила коварные замыслы.

— Все! — сказала Юля. — Ни слова! Ты обещала!

Мария Натановна церемонно поднялась со стула и одернула короткую юбку.

— Лео! Валим! — скомандовала она.

Юноша с божественными очами поднялся, последовал за сестрой, и часто оборачивался, пока не затерялся в толпе.

— Лучше тебе вообще не смотреть на трибуны, — предупредила Юля. — Мало того, что Сава опять за Учителем увязался, там еще Зубов с компанией. Подошел, поздоровался, сказал, что специально приехал посмотреть, как крошка играет. Оскар, только ты не психуй, мне кажется, что Копинский тоже приехал.

— Намекаешь, что это последняя наша игра?

— Не знаю. Все, кто пришел оттуда, молчат как рыбы. Я подумала… может, и Мирослава где-нибудь здесь? Это я к тому, чтоб ты сильно не удивлялся.

— Я уже ничему не удивляюсь, — ответил Оскар и еще раз приложился к стакану пива.

— Можно? — спросила Юля и забрала стакан. — Закажешь себе еще, а я пойду. Там уже народ собирается. Мне кажется, что на нашем корте народу больше, чем на центральном, а там знаешь кто?..

— Иди!

Юля не рискнула оставить Машу и Лео. Эти двое ходоков из дехрона еще не вполне пришли в себя и не вызывали доверия. Юля сама устроила их подальше от компании и оказалась права. Легкомысленные дети Боровского вели себя странно. Теннисисты еще не вышли из раздевалок, судья еще не поднялся на вышку, стадион еще бродил и заполнялся народом, а Мария Натановна уже доставала из сумки компьютерные безделушки, которые привлекали внимание окружающих. Девушка пребывала в экстазе от мысли, что увидит Эрнеста на корте, и собиралась все записать. Лев Натанович был сосредоточен, внимательно разглядывал людей на трибунах и время от времени дергал сестру.

— Помню я, помню… — отпихивалась Маша. — Потом! Пусть начнется игра.

— Что вы задумали? — спросила Юля.

— Покажи ему пана Копинского. Он хочет на него посмотреть.

— Почему ты думаешь, что он здесь?

— Лео знает. Покажи. Лео не отвяжется, пока не увидит. Не беспокойся, он лишнего слова не скажет. Он вообще не скажет ни слова. У Лео обет молчания.

— Зачем? — удивилась Юля.

— Ради личностного совершенствования, — пояснила Мария. — Сначала он ходил с завязанными глазами, потом с заткнутыми ушами. Теперь молчит, а мы отдыхаем от его болтовни. Юля, ты не знаешь, как классно мы теперь отдыхаем. Лео уболтал всех. Страшно подумать, что с нами будет, когда он заговорит снова. Этот ненормальный хочет отрастить третий глаз. Только я боюсь, что вместо глаза у него второй язык на лбу вырастет.

— Зачем вам Копинский?

— Тоже для личностного совершенства, — не растерялась девушка. Она искала в сумке сменную батарейку и выкладывала содержимое на колени. Зрители заднего ряда замолчали вдруг внезапно безо всяких обетов. — Не волнуйся, он посмотрит на Макса и опять уйдет в медитацию. Мы надеемся… — Маша приблизила изображение противоположной трибуны, и Юля в общем гаме стала слышать голоса людей, до которых было по меньшей мере сто метров… — А кто это рядом с Некрасовым? — спросила Маша. — Почему не знаю?

— Саша Шишкин, который нам помогает.

— Такой молодой! — воскликнула девушка. — И папа… такой молодой, как будто из фотографии. Вы все такие молодые… А Женька твой где?

— Какой еще Женька?

— Все, я молчу. Больше ни слова.

— Маша!

— Я все перепутала. Всех перепутала. Даже Шишкина не узнала. Что ты хочешь? Лео нам объяснил про дехрон, но это было давным-давно. Я все успела забыть, а тут еще в спешке… Вот, смотри, — трехмерный портрет улыбающегося мальчишки развернулся перед глазами Юли. — Мой сынок, Натик. В честь папы… Натик Боровский. Ему только что исполнилось восемь лет. Прямо со дня рождения сорвались. А это все мы… — девушка открыла следующую фотографию. — Узнаешь?

— Маша…

— Не буду, — вспомнила она, и картинка исчезла. — Все, я молчу, молчу. Только мама обижается за то, что вы редко у нас бываете. Просила передать. Вот и все. Больше не скажу ни слова. Только посмотри, какая винтажная кошелка… — сетовала Мария, кидая в сумку свое оборудование. — Я даже не спросила, сколько ей лет. Нашла в чулане и решила, что подойдет. Надо было файлы старые полистать.

— Да, — согласилась Юля, — сумка, пожалуй, слегка старомодна.

— Вот, что значит торопиться и не подготовиться. А платье? — Маша привстала, чтобы еще раз продемонстрировать наряд. — Алисе на выпускной по заказу сшили. Как тебе?

— Красивое.

— Мне тоже нравится. Сейчас в таких ходят, а я себя чувствую в нем как старуха. О… Оскар пришел. Его я сразу узнала, потому что… Ой! — Маша испуганно посмотрела на Юлю. — …Вы такие все молодые. Такие молодые, что даже не верится.

Оскар устроился на трибуне, и теннисисты вышли на корт. Началась разминка, Маша умолкла, потому что не могла оторвать глаз от Эрнеста. Юля слегка перевела дух. Она рассматривала трибуны, надеясь первой обнаружить пернатый головной убор, но увидела человека в черных очках, нервно теребившего трость. Рядом с ним сидела блондинка. По трибунам бродили люди. Корреспондент спортивного журнала склонился над Оскаром и долго с ним говорил. Юля узнала этого человека и пожалела, что не может приблизить изображение, как это сделала Маша, не может услышать их разговор. Последние объявления прозвучали по стадиону, последние аккорды музыки отыграли, и наступила тишина.

— Лео! Смотри, как работает Греаль, — Маша заметила, что Оскар потянулся к сумке. — Смотри внимательно. Сейчас он исчезнет и этого никто не заметит.

Лев Натанович похлопал сестру по коленке и приложил к губам указательный палец. Он сильно нахмурился, и Маше пришлось замолчать. Тем более, что Оскар никуда не исчез. Он наполнил прибор водой и остался на месте, одинокий и отрешенный. Только по окончании гейма он позволил себе встать, обойти по периметру корт, заглянуть под сидения первых рядов. И этого действия не заметила даже Мария. Оскар позволил себе порыться в сумках подозрительных лиц, а когда закончился сет, он перелез через рекламный барьер и сел на скамейку рядом с Эрнестом.

— Прекрати материться, — сказал он. — Трансляция идет на Россию.

— Я не понимаю, что происходит, — злился граф. — Ты видишь кого-нибудь? Хоть одну падлу пернатую видишь? Разве они уже сгинули?

— Не хочу пугать тебя, малыш, похоже, корт действительно пуст. Это все, что мне удалось найти. — Он показал Эрнесту металлический цилиндр с красноречивой этикеткой, которую хозяева не посчитали нужным сорвать. «Техника в быту», — было написано на изделии. Далее следовала нелепая цена и такая же нелепая марка завода-изготовителя.

Эрнест накинул на голову полотенце.

— Не нравится мне это…

— Сам не в восторге. Терпи, малыш. Твое дело играть.

— Зачем? Оскар, я устал. Мне нужно хотя бы два дня на отдых.

— Забудь.

— Сделай. Иначе сорвусь.

— Когда ты выйдешь на корт с двухдневной щетиной, мне зададут вопросы.

— Я побреюсь…

— Время! — сказал судья.

— Работай! — напутствовал подопечного Оскар. — Пока не пойму, что происходит, вида не подавай.

Эрнест кинул полотенце на скамейку и пошел принимать подачу. Оскар поднялся на трибуну и сел рядом с Шишкиным.

— Что происходит? Кто увел с корта «помощников»? — спросил он.

— Не я. А что? Разве плохо? Почему ты расстроен? Радуйся.

— Что это? — Оскар показал массажисту цилиндр, и тот с любопытством взял его в руки, потряс, приложил к уху, попробовал на язык.

— Лучше поставить на место, — посоветовал он. — Брать у них вещь все равно, что красть. Штука дорогая, наверно забыли. Значит, вернутся…

— Это батарея?

— Что-то вроде допинга, который тест не находит. Биоэнергетическая подпитка. Агрегат разряжен. Зачем он тебе? На твоем месте я бы оставил.

— Как он работает?

— Чего не знаю, того не знаю, — признался Саша. — Тебе, как физику, виднее. Раньше я часто находил такие на стадионах. Но толку с них никакого. В металлолом и то не берут. Смотри, смотри, двойной брейк-пойнт…

Стадион зашумел. Компания девчонок развернула плакат в поддержку Эрнеста. С сердечками, с намалеванными на щечках российскими флагами, они прыгали выше всех. Оскар и предположить не мог, что у крошки появился фан-клуб, готовый выпрыгнуть из штанов. Он осмотрел стадион и пришел к выводу, что больше половины зрителей на их стороне. Трибуны затихли перед подачей. Портрет Эрнеста появился на мониторе, и Оскару стало не по себе от выражения его лица.

— Черт побери! Где они? — спросил граф, проходя мимо во время смены сторон. — Где, Оскар, где?

— Не психуй! В палатку завезли обувь… шестьдесят восьмого размера. Сейчас они прибарахлятся и явятся.

— Пошел ты! — психанул Эрнест.

— Все о-кей? — обратился к нему судья.

— Что «о-кей»? — вспылил молодой человек. — Не видишь, я в жопе!?

У Оскара замерло сердце. В тот момент сердце замерло у многих наблюдавших спонтанный выброс ярости в сторону вежливого судьи. От неминуемой дисквалификации Эрнеста спасла только глупость. Он забыл переключиться с русского на понятный судье язык.

— Время, — объявил судья.

В припадке ярости Эрнест швырнул полотенце об корт, потому что болл-бой побоялся к нему приблизиться. Оскар вернулся на место, отведенное ему организаторами турнира, схватился за голову и воззрился в бетонный пол. Стадион ревел над его головой. Казалось, что небо рушилось на голову. Динамики разрывались. Всплески аплодисментов и крики отчаяния мешались в один монотонный вой. Оскару было неважно, чем кончится встреча. Ему было важно дожить до ее конца. Он потянулся за банкой пива, припасенной на крайний случай.

— Если Мирка видит этот кошмар, я буду проклят, — подумал он. — Или действительно завезли кроссовки?

Не дожидаясь перерыва, Оскар закинул рюкзак на плечо и направился к выходу. Ни одного «помощника» не встретилось ему ни на лестнице, ни у выхода, ни в сквере у стадиона. Народ толкался возле ларьков, ел мороженое, сидел на газонах, глазел на табло.

«Эрнест Виноградов», — красовался плакат на центральном стенде. Под фотографией его сиятельства размещалась краткая биография, которую Оскар сочинил сам. В послужном списке значился один «кровопролитный челленджер». Местом проживания игрока оказался пляж Монте-Карло. Оскар насторожился. Что-то не понравилось молодому человеку в этой оргии всепобеждающих истин. Что-то вызвало подозрение. Он еще не осознал, но внутреннее чутье уже одернуло его и вернуло в реальность. «Читай, что написано, — приказал себе Оскар. — Читай сначала и очень внимательно». Он отступил на шаг от стенда и стал читать все подряд, сверху вниз, с имен и фамилий участников до их экзотических местожительств.

Соперник Эрнеста в первом круге тоже оказался бездомным. Его прописали на тренировочном корте небольшого курортного городка, разрушенного полчищем крестоносцев. Корт и примыкающий к нему газон — все, что пощадили рыцари войска Христова. Потенциальный соперник графа по второму кругу был резидентом общественной уборной, где провел лучшие дни своей жизни, подглядывая в щель на женскую половину. Оскар поднял глаза и прочел заголовок этого необыкновенного шоу. «Мастерс. АТП. Новый Ассирион. — было написано наверху. — Утешительный турнир для мошенников, хамов, лодырей и выскочек, претендующих на корону мирового тенниса».

— Нет, крошка, — сказал Оскар. — Ангелы еще не ушли. Мы еще поквитаемся.

— Большая иллюзия, надутая мечтами о самом себе, исключительно важном и значимом, всемогущем, всезнающем, все умеющем — это есть человечество и более ничего. Человечество — вот самая большая иллюзия мироздания.

— Нет, Валех. Большая иллюзия, надутая мечтами о самой себе — это есть свойство всякой разумной природы, стремящейся к совершенству.

— Совершенная природа — мертвая природа. Кучка пепла, которая останется на земле после Человека, совершеннее, чем сам Человек. В ней космос и тлен, порядок и логика. В ней жизнь, непостижимая и разумная, а что в твоей голове, Человек? Что, кроме одного большого, непреодолимого желания создать себе иллюзию счастья, и разочарование, когда эта иллюзия удается.

— Счастье — огрызок с праздничного стола. Маленькая награда тому, кто посмел подняться с четверенек на две ноги и заглянуть в чужую тарелку.

— Удивительный народ эти Авторы. Сначала обидят персонажа, потом обидятся за него.

— Ты опять ничего не понял в Человеке, мой Ангел. Сначала ты решаешь его судьбу, отводишь от греха и от бед, от гордыни и открытых раньше времени законов физики. Потом решаешь, как ему жить и когда умирать. Потом тебе прах человеческий интересней, чем тот, кого ты водишь по жизни. Потом — все человечество для тебя большая иллюзия. Ты, мой Ангел, просто никогда не видел себя в зеркалах. Большая иллюзия это тот, кто хочет решать за другого, а потом обижается, что решение подходит задаче, как шестьдесят восьмой размер кроссовок скромному игроку АТП. Ты ничего не понял в самом себе, мой Ангел, а Человек ничем тебе не помог. Ты приписал ему свои пороки, чтобы попрекать себя. Наделил его своим страхом, чтоб самому не бояться, и ждешь, что Человек раньше всех уберется из этого мира. Ты пришел сюда раньше, тебе предстоит уйти первым. Тебе предстоит уйти первым хотя бы для того, чтобы Человек последовал за тобой. Потому что никто ему не поможет так, как поможешь ты.

— Никто не поможет Человеку избавиться от заблуждения.

— Нет, Валех, избавить от заблуждения придется тебя. От главного заблуждения твоей жизни. Человек для Ангела всегда был иллюзией большей, чем Ангел для Человека. Но мир, в который мы когда-нибудь попадем, может перевернуть все с ног на голову. Может статься, мой Ангел, что Человеку придется отводить тебя от греха.

— Меняются местами персонажи, меняются сюжеты и декорации, меняются времена и события, меняются правители и эпохи, — ответил Валех. — Только заблуждения остаются. Заблуждение — не тюрьма. Это великое оружие, против которого бессильна Истина.

Глава 7

За стволами елей открылся величественный вид сибирской реки. Две кубические постройки торчали у берега, одна другой ниже. Между ними, утопая в траве, тянулась сетка для тенниса, провисшая, серая, рваная, похожая на бельевую веревку. На сетке сохли штаны.

— Это и есть ваша тренировочная база? — спросил Натан Валерьянович.

— Да… то есть, нет… — Юля на ходу подбирала мячики, разбросанные на поляне.

— Здесь вы, стало быть, тренируетесь.

— Нет, то есть… тренируемся мы в разных местах. В зависимости от обстоятельств.

— То есть, если я правильно понял, Оскар открывает портал в нужное место и время, где будущий соперник, ни о чем не подозревая, тренирует Эрнеста вместе со своей командой. Иначе говоря, раскрывает вам тактические заготовки. Правильно я понял тактику тренировок по системе господина Шутова, о которой мне прогудели все уши?

— Да, Натан Валерьянович, а что же делать? Никакой другой возможности нам не оставили, — Юля подняла сломанную ракетку и спрятала за спину, пока профессор не переключился на инвентарь. Непосредственно к реквизиту претензий было бы больше. Был бы настоящий скандал, если б Натан Валерьянович заметил на струнах «жучок», замаскированный под гаситель. Таких «жучков и козявок», рассеивающих внимание наблюдателя, профессор горстями собирал на экзаменах и подумать не мог, что изобретение принадлежит любимому ученику.

— Так, так… — качал головой Натан. — Прекрасно. Просто великолепно. Именно то, что я ожидал увидеть.

Среди сумбура и беспорядка он не сразу заметил Оскара, сидящего у обрыва, не сразу увидел стертые кроссовки Эрнеста, торчащие из дверного проема. Берег напоминал место кораблекрушения. Первое в истории Вселенной, утро без человечества.

— Не обращайте внимания, — предупредила Юля, указывая на кроссовки, — Эрни немного психовал вчера после игры. Они с Оскаром поругались, и малыш так устал, что рухнул спать у порога.

Натан Валерьянович подошел, чтобы убедиться: кроссовки не пустуют и не просто так здесь лежат. Малыш действительно спит, завернувшись в спальный мешок.

— Я считаю, что Оскар правильно сделал, запретив ему играть второй круг, — сказала Юля. — В наших обстоятельствах это никому не нужный спектакль.

— Эрнест хотел продолжить игру?

— Нет, он хотел получить Греаль в окончательной сборке. А еще ключ от всех дольменов Земли и хроно-бомбу, на всякий случай… чтобы это все не отняли. Вы же знаете, эта навязчивая идея преследует его постоянно, но вчера был особенно сильный припадок. Эрни считает, что Оскар ничего не делает для того, чтобы осуществилась его мечта, а Оскар… Действительно ничего не делает. Даже не собирается. Оскар! — крикнула Юля. — К нам гости. Разве не видишь?

Молодой человек увидел Учителя. Любопытная физиономия Савы появилась из леса. Саша Шишкин волочился за Савой с огромной сумкой, брошенной Эрнестом в гостинице.

— Их обоих надо показать врачу, — решил профессор. — И Оскара, и Эрнеста. Надо найти хорошего психиатра и обследовать…

— Этих зачем притащила? — спросил Оскар подругу, кивая в сторону Шишкина и Некрасова.

— Оскар, не начинай! Опять поругаемся! — ответила Юля. — Как будто Сава с Сашей не в курсе… Что я должна была им сказать? «Пошли вон?» Мы все переживаем за вас.

— За меня не надо. Я в порядке.

— Натан Валерьянович, скажите вы… Может, вас он послушает.

— Что ж я ему до сих пор не сказал?

— Надо что-то делать, а не сидеть, сложа руки. Менять тактику тренировок, пока им не влетело за это. Второго Ассириона малыш не переживет. И ассоциация никогда не подпишет с нами реальный контракт, если всплывут махинации.

— У меня полный сарай контрактов с Ассоциацией, — заметил Оскар. — Можно стены обклеивать. А толку?..

— А ты помолчи! — напустилась на молодого человека Юля. — Я говорила, что проблему надо решать радикально. Пусть теперь Натан Валерьянович скажет.

— Но я не могу сделать ключ! — заявил Оскар. — Не могу отдать вам дольмен и собрать бомбу в сарае!

— Натан Валерьянович, он морочит нам головы, — предупредила девушка. — Дольмены его слушаются без всяких ключей. Он теперь не ученый, а колдун. Вступил в сговор с нечистой силой и смеется над нами.

— Он давно вступил в сговор, Юля…

— Учитель, объясните вы ей, что дольмен выполняет не только мои желания. Значит, от новых Ассирионов никто не застрахован. Я ему сказал: хочет играть — пусть играет там, где дают. Не хочет — пусть убирается к своим Гидам.

— Видите, что творится, — расстроилась Юля. — Он еще и оправдывается. Если б у нас был ключ — мы бы реально набирали очки в реальных турнирах. Никто бы не смог нас выкинуть на неустойчивые частоты.

— Подождите… — сказал Натан. — Я должен понять, в чем проблема.

— Без ключа мы никак не можем контролировать ситуацию. Нас же контролируют все, кому хочется, — объяснила девушка.

— Ты работаешь с флоридским дольменом? — спросил Натан ученика.

— Ну, да! С каким же еще? Я могу работать с дольменом промзоны, но он слабее и… я не уверен, что там хозяева не объявятся. Могу слупицкий дольмен раскрутить, только мы тут сыты по горло обществом «краснокожих». Не хватало еще Валеха в компанию.

— А что говорит ваш «индеец»?

— Что мы не хозяева жизни. И даже не мастера игры. Мы кони, на которых делают ставки. Наше дело цокать копытами. Если не принимаем правила, то этому жеребцу незачем топтать корт, — Оскар указал на кроссовки, торчащие из дверного проема.

— Он совершенно верно сказал. Чего вы добьетесь своими хитростями?

— Ничего, — согласилась с профессором Юля. — Они ничего не добьются, потому что цели у них совершенно разные. Эрни хочет войти в мировую десятку, а Оскар хочет контролировать Ангелов. Да, да, Оскар! Нечего мотать головой. Я предупреждала, что все расскажу Натану Валерьяновичу. Сначала он с пришельцами работал, тестировал на них идеи. Теперь он тестирует идеи на Ангелах.

— А у тебя какие здесь цели, Юля? — поинтересовался Натан, чем ввел девушку в замешательство.

— У меня? Никакие… Просто интересно, чем все закончится. Сначала от него сбежали пришельцы. Теперь Ангелы… предпочитают с ним дел не иметь. Они убегают с корта, когда видят его на трибуне. Просто переносят турниры в Ассирион… или куда подальше. Я знаю, чем это кончится, Натан Валерьянович… когда Ангелы уйдут из нашего мира, все скажут, что их прогнал Оскар!

— Вот и я говорю, — поддержал идею Некрасов, — ключ дольмена нужен человеку как воздух. Без него дело не сдвинется, если только… — Сава встретился взглядом с Оскаром и не решился закончить фразы. Он энергично попятился и сделал вид, что потерял в траве нечто ценное.

— Савелий прав, — согласился Натан. — Нет смысла заниматься серьезными делами ни в науке, ни в жизни, ни в спорте, если в любую минуту можно оказаться на иллюзорной частоте, и на утро забыть, чем занимался вчера. Так вам и надо! Вы то же самое проделывали с ребятами, которых потом обыгрывали в турнирах. Они даже не имели возможности защититься от вас, хитрецов. Как так можно, Оскар?! Вы творите то же безобразие, что Гиды, а потом обижаетесь на них… За что? За то, что сами их научили мошенничать.

Представитель украинской торговой фирмы потоптался по поляне и ретировался в сторону портала. Саша Шишкин, заметив, что назревает скандал, поставил сумку возле кроссовок, торчащих из спального мешка. Сначала он побродил по полянке, поискал тренировочную базу в зарослях лопухов, но Сава Некрасов строго поманил его пальцем из чащи леса. Только Юля осталась на распутье. Она не чувствовала себя лишней в компании Учителя и ученика, она желала принять участие в разговоре, но только затянула паузу. Оскар сердито посмотрел на подругу.

— Наверно стоит их проводить, — догадалась девушка. — А то ведь заблудятся.

Натан Валерьянович сел над песчаным обрывом рядом с учеником.

— Тысячу раз ты прав, — сказал он. — Тысячу раз я с тобой согласен. Эзотерики не те люди, которые справедливо распорядятся властью. Здесь я весь на твоей стороне, но… — профессор задумался. — Подумать только, твои родители… жизнь отдали за эту идею. Да и мои предки тоже. Может, с нами что-то не то? Может, мы с тобою не правы? Ведь сколько поколений человечества бесследно пропало с Земли! Они были достойнее и умнее, но у них не было шанса, как у нас, дураков.

— И у нас не будет.

— Вот, что я подумал, Оскар. Вероятный обладатель ключа дольмена ничем не обязан этой влиятельной организации! Подумай сам, на протяжении многих лет они отслеживали нужных людей и патронировали их с детства. Вычисляли в пеленках будущих гениев, финансировали, устраивали в хорошие школы. Если бы столько средств вливали в нашу несчастную науку… Ну, да ладно! Что это я о больном?

— Действительно, к чему это вы, Учитель?

— К тому, что просмотрели они только тебя одного. Прохлопали, — развел руками Натан. — И за это надо сказать спасибо твоей матушке, Марине Анатольевне. Много чего можно сказать об этой женщине нелестного. Но если б она не была хитра и дальновидна… Если б не поступила единственно разумным способом… то теперь и ты впитал бы в себя идеалы тайного общества друидов и фармацевтов. Имел бы там своих покровителей, которых нельзя предать. У тебя было бы счастливое детство и блестящее образование. Нам бы не пришлось брать уроки грамматики, чтобы в будущем не срамиться…

— Учитель… Как только я сделаю ключ, они найдут способ им завладеть.

— Да, — согласился Натан, — они просто убьют тебя.

— Пришельцы сказали мне то же самое.

— Какой они видят выход?

— Они боятся друидов, как чумы, но связываться не хотят. Хотят с ними воевать моими руками.

— Не важно, кто тебя убьет, пришельцы или эзотерики. Важно, что ситуация парадоксальна сама по себе, а значит, может разрешиться как угодно. Но я не допущу, чтобы ты ставил себя под удар.

— Дело не во мне.

— Дело в том, Оскар, что мне небезразлично, какой ценой ты получишь этот проклятый ключ. Если б не ситуация, к которой мы неизбежно катимся, я бы не стал даже заводить с тобой разговора. Не зря я общался с Савелием. Не напрасно штудировал их тайные документы. Человек, который способен создать ключ дольмена, не может оставаться среди людей. Но если его не создать — миру придет конец.

— Мне не нужен этот мир. И судьбами человечества я распоряжаться не собираюсь.

— Весь ли мир тебе так не нужен, как ты говоришь?

— Почти весь.

— Вот, ради этого «почти», мы живем. Иногда это все, ради чего стоит жить. Юля права. Сейчас ты мотаешь нервы всем: и пришельцам, и Ангелам, и эзотерикам, и даже теннисной ассоциации. Я уверен, что спортивные чиновники также от тебя натерпелись. А больше всех ты натерпелся от самого себя.

— Дело не во мне, Учитель.

— Я знаю, в ком дело. Если ты думаешь, что я ничего не вижу и не понимаю, то ты ошибаешься. Конечно, вам с Мирославой надо встретиться и объясниться.

— Не нам. Сейчас вам надо встретиться с ней.

— Нет, уж уволь. Это ваши личные отношения и я…

— Ваши, Учитель! Чтобы серьезно работать с дольменом, нужно получить его в собственность. Даже Копинский понял, что только абсолютная собственность дает человеку право подбирать ключи к дверному замку.

— Копинский завещал имущество сыну. Он считает тебя гениальным ученым, поэтому опасается.

— Копинский считает меня Господом Богом. Он думает, я решу любые задачи.

— Не знаю, Оскар… Не знаю, решишь ли. Но точно знаю, что никто кроме тебя даже не приближался к решению.

— Нет, Учитель. Пока Мирка не вернется и не объяснится с вами, я с места не сдвинусь. Однажды я ее предал, потому что не вник в ситуацию. Боюсь совершить еще раз ту же ошибку. Пожалуйста, не старайтесь меня понять. Только Мирка может сдвинуть дело с мертвой точки. Если она до сих пор не сделала это — значит, на то есть неизвестная мне причина.

Профессор нахмурился.

— Ты знаешь что-то, чего не знаю я?

— Нет, — бессовестно соврал ученик.

— Знаешь что-то, чего не знаю я, но по какой-то причине не можешь сказать?

Оскар почувствовал, как начали краснеть его уши. Это замечательное ощущение он перестал испытывать так давно, что уже забыл. Уже не ожидал от своего организма таких сюрпризов. Оскару стало смешно, потому что впервые жизнь поставила его перед необходимостью врать человеку, которому меньше всего на свете хотелось врать. Крошка-граф вовремя вылез из спального мешка. Применяя кухонный нож и ненормативную лексику, стал отдирать пластырь от старых мозолей.

— Эрнест! — отвлекся Натан Валерьянович. — Ты куда-то собрался?

— Кросс бежать, — ответил молодой человек, обувая кроссовки.

Он поднялся на ноги и, ни с кем не прощаясь, скрылся в лесу.

— Оскар, я не уйду, пока не узнаю, что ты скрываешь.

— Я рассчитал апокалипсис, Учитель. И могу показать вам расчет.

— Нет, — решил Боровский после недолгих раздумий. — Я не должен это увидеть. Есть вещи, которые можешь видеть ты и больше никто.

— Учитель…

— Я давно уже тебе не учитель, мой мальчик. Так же как ты — давно не мой ученик. Прошло время, когда я мог проверять ошибки в твоих работах. Сейчас моя задача тебя поддержать. Ответь мне только на один вопрос: ты знаешь что-то про Эрнеста? Тебе известно, кто его настоящие родители?

— Да.

— Так вот… — строго заявил Натан Валерьянович. — Эрнест — мой сын! Прошу это принять к сведению и других вариантов не рассматривать. Этот мальчик — мой собственный, родной ребенок. Передай это всем, кто до сих пор сомневается. И еще передай, что эту тему я закрыл и никому не позволю ее обсуждать, даже вам с Мирославой. А Эрнест?.. — с тревогой в голосе уточнил профессор. — Знает?..

— Знает, — ответил Оскар.

— Так вот… Ничего он не знает! Все, что он знал до сих пор — чепуха, достойная Ассириона. Главное, что должен знать мой сын — это то, что у него есть отец. Самый настоящий, реальный отец.

Каждый день под моросящим дождем на пляже мерзла девочка. Каждый день приходила и дрожала от холода, кутаясь в курточку из крокодиловой кожи. Девушка дрожала до синевы, но теплые штаны не надевала, напротив, чем больше холодало на побережье, тем тоньше становились ее чулочки. Чем больше дожди размывали пляжный песок, тем выше становился каблук. Оскар не сразу увидел город в кромешной тьме, не сразу узнал фигуру, ожидающую у моря погоды. Он решил, что малышку Тати злой отчим выгнал из дома. А заодно отключил во всем городе фонари.

— Наконец-то, — бросилась к нему девушка. — Оска-ар! Тебе нельзя в мастерскую, идем… поживешь на моей квартире. Фреда взяли за торговлю золотом. Он признался во всем. Теперь тебя ищут, — объяснила она. — Арестовали все, что ты оставил на чердаке, все антенны и провода. Твои старые башмаки тоже арестовали. Оска-ар, разве мы делали что-то незаконное?

— Я не знаю ваших законов. Где-нибудь написано, что человек не имеет право купить серебряный поднос и превратить в золотой?

— Да, но пробы, которые вы ставили, оказались поддельными.

— Зато золото настоящее. Передай Фреду, пусть валит все на меня.

— Он и так на тебя валит больше, чем ты провинился. Тебя надо спрятать.

— Что с городом? Почему такая непролазная темь?

— Сегодня пятница, — напомнила Таня.

— И что?

— Сегодня семейный день.

— Это как?

— Ну, ты совсем бестолковый?! Не понимаешь? По пятницам специально выключают свет, чтобы люди приходили домой и занимались друг дружкой, а не пялились в телевизор. За прошлый год в Европе вдвое сократилось белое население.

— Куда ты ведешь меня, кукла?

— Переночуешь у меня, а утром вместе свалим отсюда, — пообещала Тати. — В мастерской больше появляться не надо. С тех пор, как ты потерялся, тебя спрашивали только Эрнест и Натан. Но они искали не тебя, а друг друга. Сначала ходили по очереди тебя спрашивать, потом один другому попался.

— Неужели попался?

— Натан поймал Эрнеста на лестнице. Сначала ругал его. Потом увел с собой. С тех пор тебя не ищет никто. И вещей твоих в мастерской больше нет. Только Даниель передает приветы через знакомых. Он сказал, что Артур снова пропал в лесу. А доктор, который живет в Сибири, хочет, чтобы девочки к нему вернулись. Оска-ар! Ты не представляешь, какая интрига! Если девочки не вернутся, Сима съест доктора.

— Значит девицы у Даниеля.

— Только я тебе это не говорила. Пообещай, что не уедешь в Сибирь.

— Никаких обещаний, Тати, я женатый мужчина. И никаких ночевок у тебя на квартире. Если хочешь помочь, одолжи машину.

— Бери насовсем. Только я поеду с тобой. Хорошо?

— Нехорошо. Я поеду, а ты останешься.

— Тогда я не открою тебе другой секрет. Фреду звонила Джулия из Флориды и кое-что просила тебе передать.

— Говори.

— Не скажу.

— Тогда катись к черту, — Оскар подтолкнул девчонку к машине, но Тати не обиделась.

— Джулии из Флориды, — сказала она шепотом, — звонила Алиса из Тель-Авива. Она в панике, Оска-ар! Там интрига еще больше. Джулия ничего не может понять и требует у тебя объяснений. Алиса узнала, на какие средства живет семья, и все рассказала. Оказывается, жена Натана берет деньги со счета, о котором раньше никто не знал. А знаешь, кто открыл этот счет и переводит на него деньги?

— Догадываюсь, — ответил Оскар.

— Женщина с длинным русским именем.

— Никогда не произноси это имя! — психанул молодой человек. — Поняла меня, кукла? Если хочешь сохранить со мной добрые отношения, даже не пытайся произнести это имя!

Наступившей осенью жизнь у Оскара Шутова не заладилась. «Дело алхимика» получило огласку в прессе, и он не выходил на улицу без прибора, позаимствованного с ракетки Эрнеста. Маленькая «таблетка», отводящая взгляд противника, всегда лежала в кармане. Только из-за нее Оскара перестали замечать заправщики и продавцы, официанты кафе и случайные прохожие, у которых надо было спросить дорогу. Однажды мальчишка, разносивший рекламу, врезался прямо в него, набил шишку и даже не обратил внимания. Оскар перестал ощущать себя человеком среди людей и решил, что самое время доработать прибор и оставаться незаметным только для тех, кто чрезмерно интересуется его личностью. В этот список первым номером попала Тати. Вторым — представительный господин, который пришел проверить, не прячется ли алхимик на своем чердаке, и Оскар любезно проводил его на чердак. «Пора отсюда валить», — решил он и свалил, не прихватив телефона, чтобы не искушать себя соблазном звонить. Люди, которые могли интересоваться его судьбой, давно прослушивались полицией. В ту зиму он потерял не только себя, но и возможность контакта с окружающим миром. А приобрел только машину и покровительство рыжей девчонки, в котором меньше всего нуждался. Деться Оскару было некуда, опереться не на кого, не с кем даже душевно поговорить. Дорога привела его в Сен-Тропе, город, ненавидимый с тех пор, как он познакомился с Мирославой.

— Пойми бестолковой своей головой, что девиц придется вернуть, — внушал он Даниелю. — Сейчас у них есть возможность уйти. Нам, людям, с Земли деться некуда, а у них поселения по всей Галактике.

— Но они не хотят, — возражал Даниель. — Разве я кого-то держу?

— Общение с Ниной опасно для человечества.

— Чем я хуже тетушки Серафимы? — искренне не понимал Даниель. — Почему со мной человечество будет в опасности, а с ней — нет?

— Потому что она тупая, слепая, необразованная старуха. Она только стряпает и стирает. Она не имеет манеры налить себе виски, закинуть ногу на ногу и пялиться в глаза гуманоида. Ты не знаешь, какая информация идет через эти глаза. Не заметишь, как превратишься в зомби. Собственно, уже превратился.

— Ничего подобного, — возражал Даниель, — я после таких ночей сплю как младенец и вижу цветные сны. После общения с Ниной я снова рисовать начал, хотя уже десять лет не стоял за мольбертом. Если б ты видел, какие картины я написал…

— Короче, девок надо вернуть. Женька приедет — отдашь обеих.

— Я уже сказал Жене, а Женя передал Симе, что девочки в Сибирь не хотят. Не выгоню же я их?

— Я выгоню.

— Они вернутся.

— Господи, твоя воля! Когда же мне удастся найти контакт с человечеством?

— Когда перестанешь усложнять ему жизнь.

— Я у тебя поживу?

— Живи, — разрешил Даниель. — Только если полиция явится, не говори по-английски. У тебя страшный русский акцент. Лучше прикинься немым. Будешь прятаться — прячься с девками в шкафу. Увидят пришельца — про тебя и думать забудут. Хотя… Ты у нас личность теперь знаменитая.

— Моих портретов в полиции нет.

— Ни скажи! Фред маслом написал твою рожу, а глянцевые издания растиражировали ее. Получилось очень похоже. Полицейские просмотрели записи с уличных камер, в местах, где ты любил появляться. Особенно там, где продают серебряные сервизы. Сейчас в полиции столько твоих портретов… можно открыть галерею. Фреду скажи спасибо.

— Фред мне очень помог и рисковал не меньше. Я сам поставил его в дурацкое положение.

— Он тебя подставил, а не ты его. Фред не мальчишка. Он и травкой приторговывал, и с кокаином у себя в Базеле попадался не раз — все сошло с рук. Перебрался в Монако, женился на местной, думал, так будет легче делишки проворачивать. Думаешь, он святой? Жена его выгнала раньше, чем закончился медовый месяц. На него в полиции досье с бородой. Если б не его прошлое, не прижали бы вас. По крайней мере, не так скоро. Ладно… все бывает. Но зачем же портреты писать? Меня тоже о тебе спрашивали, но я же не предлагал полиции услуг портретиста?

— Отстань от него. Парень отмывает свою репутацию.

— Придут — я не знаю, как ты забрался ко мне в подвал.

— Не придут, — уверил Даниеля физик. — Пока я здесь, к тебе даже покупатели заходить не станут.

— Они и так не заходят, — расстроился Даниель. — Живи. Я уже разорился, мне все равно. Но тебе все-таки стоит изменить внешность. Постричь тебя что ли на лысо еще раз? Сыграешь под дурака. Ты же у нас прирожденный артист. Слушай… — осенило хозяина магазина, — а можешь устроить так, чтобы наоборот, покупатель ко мне повалил и смел коллекцию, не глядя на ценники.

— Вот! — согласился физик. — Это уже предмет для конкретного разговора. Над этой темой в принципе можно работать. Будет, чем на досуге заняться.

Осень прошла дождем мимо окошек подвала, утопленных в тротуаре. Вместе с потоком воды за мутным стеклом маршировали сапожки. Целый день, нескончаемой вереницей. С утра до обеда обувь перемещалась справа налево, с обеда до ужина — слева направо. Это явление Оскар наблюдал всякий раз, когда глаза уставали от монитора. Он снимал очки и откидывал занавеску.

— Странно как… — поделился физик с Элизабет, которая тихо дремала в кресле, — такое впечатление, что город идет обедать в одну столовку.

— Банкира хоронят, — ответила девушка. — Утром идут на кладбище, вечером с кладбища.

— Каждый день?

— Теперь каждый день.

— Одного и того же банкира?

— Конечно. Сначала хоронили раз в месяц. Он воскресал и акции банка росли в цене. Теперь они несильно растут, поэтому каждый день приходится умирать. Я знаю, мне Даниель рассказал. Он тоже брал акции. Даниель сказал, что если похороны прекратятся, разорится весь город.

— Удивительно… Он все деньги вложил в акции?

— Половину. Другую половину вложил в шляпный бизнес. Сейчас хорошо идут черные дамские шляпки с вуалью, в которую вшиты слезинки из страз. Они открыли бутик прямо у входа на кладбище. Теперь неплохо продаются цветы. Особенно черные розы.

— Лиза… Вам с Ниной не пора ли отсюда?..

— Зачем? — удивилась девушка. — Мы еще немного потерпим. Интересно же посмотреть.

— На что?

— Что ты будешь делать. Мы здесь только из-за тебя.

— Почернеете вместе с розами… столько терпеть.

— Не беспокойся.

— Надо бы вышвырнуть вас из романа раньше, чем Ангелов.

— Нет, — решительно заявила Лиза. — Ангелы будут первыми, люди — вторыми, а мы… — девушка задумалась, прежде чем раскрыть тайну. — Мы никому не мешаем.

— Вы вляпаетесь в то же дерьмо, что и мы, если не смоетесь из «романа». Вам, пришельцам, вся Галактика открыта. Любой фантаст вас с удовольствием приютит. А здесь кому вы нужны?

— Зато мы увидим, чем закончится книжка.

— Как будто ты не знаешь ее конец.

— Одно дело знать, — заявила Лиза. — И совсем другое дело увидеть.

Первый привет из внешнего мира настиг скитальца нежданно-негаданно. В конторе Даниеля зазвонил аппарат, который молчал годами. Сработал автоответчик и молодой человек узнал голос Юли, но сначала не поверил ушам. Девушка говорила по-английски, очень извинялась за беспокойство. Юля объясняла виртуальному собеседнику, что нашла этот номер в справочнике модных магазинов Сен-Тропе и интересуется мосье Даниелем, чтобы навести справки об одном общем знакомом. Если мосье Даниель сможет ответить…

— Слушаю тебя, Юлька, — Оскар взял трубку, и в этот раз ушам не поверила Юля.

— Алхимик? — обрадовалась она. — Неужели ты? Прячешься? Не прячься. Я звоню от подруги. Да и ты в последнее время не так популярен. Сейчас в моде самоубийцы, а ты… Нет, на всякий случай все-таки прячься. Я дала о тебе интервью. Читал? Сказала, что ты мастер пропадать надолго и вообще, личность загадочная. Оскар, я ничего лишнего не сказала, но денег заработала. Если тебе надо — пришлю.

— Рад за тебя.

— Даже не знаю, что спросить, — растерялась девушка. — Не ожидала услышать…

— Расскажи, как у тебя дела.

— Все хорошо. Арик Кушнир посылку для тебя передал. Помнишь, ты заказывал золотую фольгу и еще кое-что? Я хотела отдать ему деньги, но Арик сказал, что ты ничего не должен. Наоборот, он остался должен тебе, поэтому… если еще что-то нужно, звони.

— Позвоню.

— Знаешь… наш факультет закрыли.

— Как закрыли?

— Сказали, что программисты народному хозяйству не нужны. Не только мы. Все науки накрылись, зато открылось отделение садоводства на базе биофака. Нам предложили переводиться туда, но конкурс бешенный. Я работаю в магазине, свечи продаю, но магазин наверно тоже закроют. Знаешь, в Майами закрыли все пляжи из-за ядовитых медуз. Было несколько смертельных «укусов», и теперь недвижимость на побережье резко падает в цене. Натан Валерьянович хочет, чтоб я вернулась в Россию и училась у них. На самом деле он просто не справляется с Эрни. Знаешь, Савка Некрасов пропал. Полгода ему не звонит. А я теперь хожу на корты, где крошка тренировался, беру уроки. Там почти нет народу. Что тебе еще рассказать?

— Что-нибудь.

— Женя приезжал. Мы хотели прокатиться до Нью-Йорка на машине, но у Джексонвилла стоит кордон и всем выписывает пропуска. Выехать из Флориды можно, а вернуться — большой вопрос. Думаешь, из-за медуз? Говорят, они не только ядовитые, но и заразные. Женя сказал, что все это чушь. Он хочет снова поступать в медицинский и перебираться в Москву насовсем. Тебе большой привет от него.

— Тебе тоже надо перебираться в Москву.

— А ты? Оскар, будь осторожнее. Тебя еще могут в тюрьму посадить. Натан Валерьянович сказал, что если ты соберешься приехать, предупреди заранее, чтобы он успел защиту поставить.

— Не надо защиты. Я приеду. Скоро мы все соберемся на даче Учителя.

— Почему ты так думаешь?

— Я просто очень хочу. Я соскучился.

— Ты говоришь так, как будто хочешь попрощаться с нами. Нет, Оскар не надо прощаться. Мы не позволим полиции тебя сцапать.

С той поры, как беглый алхимик был обнаружен, Натан Валерьянович стал звонить ему сам. Регулярно и основательно. Темное криминальное прошлое ученика его нисколько не волновало. В первую очередь Натана Валерьяновича беспокоило поведение крошки. Его моральный облик и психическое здоровье, потому что тень большого «индейца» преследовала мальчика постоянно, даже когда сам «индеец» отсутствовал. Профессор рассказывал, какой замечательный корт они построили во дворе, и как он усердствовал в поисках тренера, но вместо тренеров на корты повадились халявщики, не желающие платить за аренду. «Вся шпана… — докладывал Натан Валерьянович, — играет теперь у нас. С тех пор, как в Москве закрылись спортивные комплексы, в области резко взлетели цены».

— И вы берите оплату, — советовал Оскар.

— Разве я могу? Уйдут люди, придут «индейцы».

— Недолго им осталось ходить.

— Как знать, — сомневался профессор. — Я подумывал отгородиться от кортов забором, но потом решил, нет! Пока я вижу, что там творится, мне спокойнее. За Эрнестом нужен постоянный присмотр. Ни на минуту нельзя оставить его одного.

Профессору удалось сводить крошку-графа к специалисту по психике трудных подростков, и вывод, сделанный врачом, озадачил его надолго.

— «…человек, с которого содрали кожу», — процитировал Натан заключение специалиста. — Оскар, этот мальчик все чувствует и понимает на порядок острее нас, отсюда агрессия. Он занял оборону и ему все равно, какой ценой постоять за себя, потому что наш мир для него чужой, неуютный, нелепый, несерьезный. Как страшно должно быть человеку, который не прорубает себе коридор из прошлого в будущее, а бьется о стены этого коридора, чтобы немного заглушить боль. Вместо того, чтобы прозреть, он хочет ослепнуть. Вместо того, чтобы понять… спрятаться и не думать. Врач прописал ему успокоительное, но я сомневаюсь…

— Ему поможет хороший тренер. Игра для крошки — самая безопасная анестезия.

— С тренером у нас как всегда сложности. Я думал учебой его увлечь…

— Даже не старайтесь.

Натан Валерьянович и не старался. Только ругал руководство факультета за то, что сдало в аренду крышу нового корпуса в Академгородке неизвестно кому, и на ней за ночь вырос лес антенн. Проход на крышу оказался вдруг опечатан, а старая физическая лаборатория, в которую профессор вложил много сил, исчезла с лица земли вместе с дорогостоящим оборудованием. Натан Валерьянович жаловался ученику на то, что в этом году не было ни зимы, ни лета, очевидно, осени и весны тоже ждать не имеет смысла. Его коллега, который выступал рецензентом на защите диплома Оскара, сошел с ума и вместе с семьей уехал жить в лес. Стало трудно купить хорошую спортивную обувь. Левушку опять положили в больницу. Алиса поссорилась со своим молодым человеком, поэтому деньги, отложенные на свадьбу, Натан Валерьянович готов выслать Оскару, если тот имеет финансовые затруднения…

— Ко мне обратилась компания молодых ребят, — вспомнил профессор. — Сказали, что когда-то у нас учились, но я не помню… Они организовали группу исследования погодной аномалии. Есть мнение, что геомагнитное поле меняет не объективный процесс. Грубо говоря, кто-то им управляет. Ребятам нужна программа, которую ты делал для связи в смещенных частотах. Для «Дня Галактики», помнишь? Я сказал, что без тебя не уполномочен ею распоряжаться. Может, стоило дать?

— Мне все равно, Учитель. Сегодня они ищут то, чего нет, завтра всей группой перекинутся в садоводство. Можете отдать, мне не жалко.

— Боже мой, — сокрушался Натан, — где справедливость? Ты столько сделал в науке, а прославился на весь мир, как мошенник.

— Это не моя проблема, Учитель. Это проблема несовершенного мира, падкого на блестящие безделушки.

— Береги себя, — просил Учитель. — Эрнест скучает. Он бегает по лесу кроссы, а я боюсь. Люди видели лесное чудовище. Я думаю, открылся портал…

— Я тоже так думаю.

— Совершенно дикий человек кидается с топором на машины.

— Он охраняет территорию, профессор. Он не в курсе, что перекинулся в другую эпоху.

— Люди говорят, что это беглый крепостной одичал в лесу. Без тебя не знаю, как найти этот портал и закрыть.

— И я не знаю, — сетовал ученик. — Выравнивается «давление хронала». Теперь порталы будут открываться стихийно, когда захотят и куда захотят.

— И теперь каждый раз, когда Эрнест бежит кросс, я пью валидол. Не знаю, где найти хорошего тренера. Люди не хотят с ним связываться ни за какие деньги. И он бегает по этим ужасным лесам и дорогам. Оскар! Приезжай и тренируй его сам.

— Однако вы не одобряли мою систему, — напомнил молодой человек.

— Не одобрял, — согласился Натан. — Ни стыда, ни совести у твоей системы. Приезжай, тренируй честно.

— Честность не имеет отношения к большому спорту.

— Не надо нам ничего большого. Мы обойдемся малым. Были бы все живы-здоровы, жили бы здесь, под моим присмотром, как было бы хорошо.

В жизни Натана Боровского за истекший период также не произошло ничего хорошего. Он взялся читать курс квантовой механики, но понял, что аудитория не знает основ. Он отправился в Тель-Авив, уговаривать Розалию Львовну лечить Лео методом дехрональной коррекции, разработанной Оскаром. Идея не получила поддержки. Более того, спровоцировала у Розалии Львовны приступ тахикардии. Все, что предлагала женщине наука-физика, было проклято ею безотлагательно. Бедный Левушка, вместо того, чтобы общаться с отцом, все время пролежал в больнице. Бедный Натан, вместо того, чтобы лечить ребенка, просидел на кухне с пустыми разговорами. Вернувшись, он решил починить крыльцо, но едва не лишил себя пальца. Все, что осталось профессору в этой жизни — сидеть на стремянке у кортов и наблюдать, как Эрнест играет с компанией юниоров. Мальчишки мешали друг другу, стукались ракетками, лбами, падали и разбивали колени, но невероятно радовались, когда им удавалось вложить сопернику в корт хотя бы один мяч. И эта радость вселяла надежду. Натан Валерьянович подсчитывал очки, иногда объявлял счет, но чаще дремал на стремянке.

Жизнь изменилась, когда Алиса Натановна еще раз позвонила во Флориду Джулии и по секрету сообщила ужасную весть:

— Поздравляю, — сказала Алиса, — допрыгались. Мама едет в Россию.

— Зачем? — удивилась Юля.

— Убивать гражданочку Виноградову. Мой вам совет, к началу мая привезти ее к папе на дачу. Не знаю, где вы ее прячете, но выдать придется. Хуже будет, если мама доберется до нее сама.

— Что случилось? — испугалась Юля.

— Лео чуть не умер, вот что! Я объясняла, что у гражданочки Виноградовой трудная жизнь. Мама, сколько могла, входила в ее положение. Теперь все. Теперь, дорогие мои, вас спасет только чудо. Я, конечно, тоже постараюсь подъехать, только вряд ли это кому-то поможет. Ой, ребята, не хотелось бы мне оказаться на месте вашей графини.

— Когда дождь заливает город по самые форточки и зима не проходит, когда вместо лиц снуют туда-сюда одни сапоги. Когда страшно снять телефонную трубку, потому что не знаешь, хотят ли слышать твой голос… Когда понимаешь, что сделано все, что возможно, но счастье не наступило… приходит отчаяние. Ты знаешь, что придется уйти и не находишь причин, чтобы остаться. Тебе кажется, что должна исчезнуть не ты, а они, но как только они исчезнут, ты найдешь себя в пустоте, в которой нет дождя и ненавистных тебе городов. Признайся мне, Человек, почему тебе так не нравится Сен-Тропе?

— Потому что, мой Ангел, этого города нет на карте планеты.

— Нет, Человек. Тебе не нравится город, потому что он придуман тобой, но именно ты не можешь ходить по его тротуарам и наблюдать, как улицы наполняет небесная влага. Ты придумываешь то, чего быть не может, а потом ненавидишь это, потому что не видишь за выдумкой ничего, кроме пустоты. Это называется «твоя Вселенная», Человек. И тебе придется в ней выживать, потому что твоя Вселенная — все, что принадлежит тебе в этой жизни. Ни время, ни пространство, ни люди, ни города, придуманные тобой… Тебе принадлежит только черная пропасть, которая останется, когда уйдут все.

— Помнишь, с чего она начиналась? С гранаты, зажатой в руке, Валех. Три секунды — и этот мир должен был разлететься вдребезги. Мы можем назвать три минуты тремя часами, и время побежит быстрее, но мир, однажды рожденный, обречен умереть. Мы можем назвать секунды годами — и время помчится еще быстрее, но три секунды никогда не превратятся в четыре.

— Что ты хочешь от меня, Человек? Чтобы я отменил законы природы, по которым Человеку в этом мире не принадлежит ничего?

— Хочу, мой Ангел, чтобы ты научился считать до трех и понял, чего стоит каждая из отпущенных мне секунд.

Глава 8

Съехав на обочину, Юля достала телефон и еще раз прочла сообщение. «Нужен надежный человек с машиной… дата… время…» Девушка остановилась у столбика, указывающего назначенный километр. У сообщения не было подписи и обратного адреса, «…но кто же еще? — спрашивала себя Юля. — Кто, кроме Мирославы, может свалиться из космоса мне на голову?» Девушка решила для себя твердо: ждать несмотря ни на что и дождаться любой ценой. Даже если придется поселиться здесь. Ждать ровно столько, сколько потребуют обстоятельства, потому что сидеть в машине на пустой дороге с надеждой в душе приятнее, чем безнадежный бардак на даче Боровских.

К назначенному сроку девушка не на шутку разволновалась и не узнала фигуру, бредущую по обочине. Не узнала, но из машины выскочила и побежала навстречу.

— Боже мой… — прошептала она. — Боже мой, как хорошо, что вы здесь!

Юля совершенно не собиралась плакать. Она собиралась задавать вопросы. В ее голове назрел список тем, которые следовало обсудить, но стоило подругам обняться, как слезы смыли все планы. Девушка стала приходить в себя, когда Мирослава усадила ее в машину и вытерла салфеткой сопливый нос.

— Все живы? — спросила она.

— Все, — кивнула Юля.

— Все здоровы?

— Я так боялась, что это не вы, а кто-то другой прислал эсэмэску, — призналась она. — Я так испугалась, когда не узнала вас сразу…

— Юлька, — улыбнулась графиня, — мне нужна твоя помощь, но в таком состоянии я с тобой в Москву не поеду.

— Вам? Я думала, нам нужна ваша… Разве Георгий не передал мое сообщение? Разве вы не заедете к нам на дачу?

— Что случилось? Крошка у вас?

— Конечно, и он вас ждет. Он как будто знал. Постоянно крал у меня телефон и проверял сообщения. Я ничего не сказала. Мира, я уехала рано утром, никто не видел. И одолжила у Алисы машину, чтобы меня не нашли.

— Как вам малыш? Хороший мальчик, правда?

— Он просто прелесть, — подтвердила Юля. — Мы нарадоваться не можем. Мира…

— Нет, не поеду, — решила графиня. — Увижу его — раскисну, а у меня еще много дел.

— Мира, нет! Вам надо заехать. Дело в том что… — девушка опять едва не расплакалась, — не хотела вам сама говорить… пусть бы лучше они вам сказали…

— Юля, в чем дело?

— У меня бы язык не повернулся, но… наверно, заехать придется. Хотя бы на день. Хотя бы только сдать кровь.

— Кровь?

— Да, приехала Розалия, — Юля испытующе посмотрела в глаза графине, но не нашла понимания. — Она собирается вас порвать на куски, но если вы согласитесь сдать кровь…

— Розалия будет запивать куски моей кровью?

— Напрасно вы так. Все очень, очень серьезно. Там такие дела… просто кино индийское.

— Кончай плести кружева! Излагай суть, — приказала графиня.

— Сейчас, — Юля от смущения покраснела. Слова застряли в горле, — дело в том… Одним словом, Розалия нам сказала, что вы… В общем, мы, конечно понимаем, что все это глупости и быть такого не может… Но будет лучше, если вы сдадите немного крови на анализ. Скорей всего больше ничего не понадобится.

— Юля… не щади меня!

— В общем, такое дело… — девушка взяла себя в руки, — Лео нужно регулярно переливать кровь, иначе дело кончится плохо. Кровь Натана Валерьяновича не подходит.

— А я тут причем?

— Розалия считает, что вы — его настоящая мать.

— Я?! — воскликнула Мирослава.

— Но она в этом просто уверена. Она знает, что вы жили на даче и общались с Натаном Валерьяновичем. Она нам по секрету сказала, что развод затеяла для того, чтобы дать ему шанс на наследника, когда появились вы. Бедная женщина, как ни старалась, получались одни только дочки.

— Я? Левкина мать? — не верила Мира. — Розалия тронулась на почве ревности. Из-за чего? Из-за того, что я ночевала на даче… она подала на развод? И мне никто не сказал?!

— Мы, конечно, понимаем, что между вами не было ничего…

— А Натасик? Он-то что говорит?

— О!!! Натан Валерьянович очень зол! Мира, я в жизни не слышала, чтобы он так сильно кричал. И на кого? На Розалию Львовну! «Ты, женщина! Мать моих детей! Как ты могла подумать такое… про Мирославу? Как тебе пришло в голову?» Он считает вас эталоном непорочности. «Где были мои глаза, когда я женился на этой женщине!» Боже, как они ругаются!

Графиня расхохоталась, а Юля залилась краской.

— Если б вы видели, что творится на даче. Я Натана сроду таким злющим не видела. Даже Розалия притихла. Только они нет-нет, да и поругаются снова. Вчера, например… прямо на веранде сцепились, думали, мы не слышим. Сначала Эрнест их пошел разнимать. Потом Алиса с Сонечкой из Москвы вернулись, тоже стали растаскивать родителей. Сонечка в этом году школу заканчивает, будет поступать в университет, как иностранка… Мира! Они забыли обо всех своих детях. Не спят, не едят, ругаются дни напролет. Только когда охрипнут, делают перерыв. Все доказывают что-то друг другу. А что доказывать? Только вам известно, как было на самом деле. Напрасно смеетесь. Теперь надо искать человека, который будет донором мальчика. Но пока вы не сдадите анализ, Розалия от вас не отцепится.

— Левка не болен. У него дехрональный резонанс. Нужно время от времени сбивать его с частоты.

— Мы все уже сделали в тайне от Розалии Львовны. Даже Алиса с Соней знают, что надо менять частоты, и как это делать, знают. Но как это объяснить разъяренной Розалии, не знает никто. Она слышать ничего не хочет. Оскар в первый же день сбил с частоты Лео. Ей даже не сказали. Мальчик чувствует себя более-менее. Но ведь сколько лет они мучили его медициной! Ведь они вернутся в Израиль, опять начнут мучить.

— Пусть Оскар сделает портативный прибор и отдаст Алисе.

— Розалия Львовна его выбросит на помойку. Один уже выбросила. Не верит женщина в физику. Верит только израильским докторам. Мира, вы не представляете, какой Лео умный мальчишка. Я дала ему книжку про архитектуру Москвы. Он стал ее читать и объяснять мне всякие термины, которых я даже не слышала. Пока родители ругались, он целую лекцию мне прочел. Потом я дала ему книжку про садоводство — он стал рассказывать про растения…

— И Оскар там?

— Да, — кивнула Юля. — Он приехал. Не надо на него за это сердиться. Вы мудрее, поэтому обязаны его простить. Он не переживет, если вы его не простите. Конечно, он объяснит свое поведение, конечно, извинится. Но вы… Оскар такой человек, на которого нельзя обижаться ни в коем случае. Я сама обижалась, пока не поняла. Кого-нибудь другого на его месте — видеть бы больше не пожелала. А с ним — не могу. Да, он выкинул свинский номер, никто его не оправдывает, но если вы не простите…

— Ладно, — согласилась графиня, — если Розалии станет легче оттого, что она выпьет ведро моей крови… Но я это делаю только ради Натана! Пока эта женщина… «мать его детей», не загнала мужика в могилу.

— Спасибо! — с облегчением вздохнула Юля. — Вы сами ей объясните, мы даже подслушивать не будем, а потом — я и надежная машина в полном вашем распоряжении. — Юля схватилась за руль и бодро помчалась в направлении дачи. — Они просто умрут от счастья, когда вас увидят, — обещала девушка, — особенно крошка Эрни.

— Надеюсь, он прилично себя ведет в присутствии Розалии?

— Что вы? Розалия от него без ума! Она считает вашего Эрнешку воплощением добродетели, и слушать не хочет, какой он отморозок и беспредельщик. Он бегает для нее в аптеку за лекарствами, чаи заваривает со всякими травками. Когда у Розалии неправильное давление, от кровати не отходит. Чего вы опять смеетесь? Чего я смешного сказала? — обиделась девушка. — Ваш Эрнешка подлизывается к несчастной женщине наглым образом.

— О, да! — согласилась графиня. — Подлизаться он может.

— Розалия видеть никого не хочет, кроме Эрни. Когда его нет, ей дурно. Когда он с ней, она в нирване. Эти двое созданы друг для друга. Хотите, я вам про него расскажу?

— Нет, — Мира перестала смеяться. — Скажи мне одно: он счастлив?

— Такие сложные задаете вопросы. Спросите у него. Мне самой интересно, что он скажет. Счастлив он или нет… Пусть расскажет, как привел в дом блондинку крашенную… лет за сорок. Правда, Натан Валерьянович ее сразу выгнал. Опять смеетесь? Сказал, что шалаве в его доме не место, и выгнал. А что? Мира, они с Оскаром вконец одурели от безнаказанности. У одного шалавы престарелые в большом почете, другой в Монако малолетнюю шалаву завел. Рыжую, как лисица. Надо бы ей косы повыдрать, да руки не доходят. Если б нашего алхимика не прижал интерпол, она бы его на себе женила. Такие умеют.

— Промышлял золотишком?

— А вы не читали? Конечно. Надо же было обеспечить карьеру нашей спортивной звезде.

— Играли?

— Играли. На неустойчивых частотах. Георгий Валентинович вам не рассказывал? Делали портал, успевали пройти два круга и уносили ноги, пока это все не превратилось в пустой дехрон.

— Почему на неустойчивых? — удивилась Мира. — Оська разучился пользоваться дольменом?

— Закрываются наши дольмены, — ответила Юля. — Ангелы переводят их в свой частотный режим. Даже Гид, который всегда ходил за Эрнестом, уже не появляется.

— Разве флоридский дольмен до сих пор не ваш?

— А откуда? Копинский от него отписался в пользу сына и сгинул. То, что мальчик погиб, теперь никого не волнует.

— Погоди! Разве крошка не рассказал про сына Копинского?

— Что про сына Копинского? — не поняла Юля.

— Молодец парень! Когда надо помолчать, он работает языком, как миксером, когда не надо, молчит. Так вы о нем до сих пор ничего не знаете?

— Чего не знаем? — с надеждой в сердце спросила Юля. — Вы что-нибудь нам расскажете?

— Вот это кино… — удивилась графиня. — Гораздо более индийское, чем ты думаешь. Дольмен надо брать! Немедленно! Срочно! Иначе к черту вся эта жизнь.

Никто не умер от счастья при виде графини. Больше всех событие впечатлило Эрнеста. Молодой человек вскрикнул, ринулся к гостье, но Розалия Львовна крепко вцепилась в его рукав и усадила рядом с собой на диван. По ее заплаканным глазам и хмурому виду Натана было ясно: скандал только что состоялся и, возможно, еще не исчерпан. Натан Валерьянович вообще не сразу заметил, что в доме гостья, но Юля усадила его рядом с Розалией и попросила набраться терпения. Только тогда профессор обратил внимание, что за персона пришла к нему в дом. Алиса спустилась из библиотеки и тоже была усажена.

— Никто не сдвинется с места, — сказала Юля, — пока Мирослава не расскажет все, что рассказала мне по дороге. Никто даже рта не откроет, пока не закончится рассказ. Это важно! — Специально для графини она принесла табурет из кухни и усадила напротив аудитории. — Замри, — она показала Эрнесту кулак. В двери появился Оскар, но не рискнул нарушить общее оцепенение.

— Уважаемая Розалия Львовна, — начала графиня рассказ. — Дорогая моя Розалия Львовна, если б ваш супруг, Натан Валерьянович, не был патологическим однолюбом, не вы сидели бы рядом с ним на диване, а аспирантки с третьим номером бюста. Сразу несколько штук. К сожалению, вы для мужа — единственная женщина на свете. К большому моему сожалению. Это первое…

Розалия окаменела, а Юля демонстративно встала рядом с графиней, чтобы хозяйка дома даже не замышляла кинуться на ее сиятельство.

— Мира! Что вы говорите? — возмутилась девушка. — Зачем? Потом будете издеваться над Розалией Львовной. Сейчас повторите то, что рассказали в машине. Пожалуйста. Вы обещали все рассказать.

— Сядь, — приказала графиня Юле. — Когда я позвонила Натану Валерьяновичу с просьбой приютить сироту, разве я не сказала, чей это ребенок? — спросила она Розалию. — Нет, не с того ребенка мы начали. Надо начать с того, что у вас, Розалия Львовна, родился мертвый младенец. Нет! Пожалуй, я начну еще раньше, — решила графиня. Алиса испуганно посмотрела на мать. Остекленевший взгляд Розалии Львовны не дрогнул. — Начну с того, что самолет, которым я летела сюда из Америки, посадили в Варшаве. Сначала нам обещали вылет через каждые два часа, потом у меня сел мобильник. Я осталась с новорожденным младенцем в здании аэропорта без всякой надежды когда-либо улететь в Москву, где меня встречал Натан Валерьянович. Дурацкая, между прочим, вышла история. Стоило отойти на минуту за памперсами, меня тут же обвинили, что оставила без присмотра ребенка, пригрозили отдать в полицию. Не могла же я объяснить, что оставила его на попечение Густава. Меня чуть не лишили родительских прав в аэропорту. Только две пожилые полячки нас пожалели, купили детское питание и объяснили, как им пользоваться, ну и… перепеленали его разок. Показали, как это делать.

— Мира, скажите же им… — умоляла Юля.

— Потерпи! Все терпят, и ты потерпи. Рассказываю по порядку. Рейс продолжали откладывать, я решила не искушать судьбу, взяла такси, примчалась к поезду. На следующий день я уже стояла на пороге этого дома со свертком в руках, и что я видела? Розалия Львовна, напомнить, что произошло? Понимаю, что это жестоко, но вспомнить придется. В тот день вы родили мертвого мальчика. Прямо здесь, на этом диване. Если я что-то путаю, поправьте меня. Впрочем, — обратилась Мира к бледной Алисе, я не утверждаю, что Розалия Львовна это помнит. На ее лице не было ничего, кроме изможденного ужаса. Я поняла, что случилось страшное, потому что скорая помощь выезжала отсюда мне навстречу. Ребенка пытались реанимировать, так?

Розалия Львовна кивнула, и слезы покатились из ее стеклянных глаз. Эрнест нежно обнял несчастную, и она зарыдала у него на плече.

— Плачьте, плачьте, — разрешила графиня, — я все расскажу сама. Натана Валерьяновича не было дома. Должно быть, он все еще встречал меня в аэропорту. Здесь была только врачиха, ну и Машка, запуганная до смерти, забилась под стол. Я ее заметила, когда уходила. Пардон, не подумала, что здесь ребенок… Мертвый младенец лежал на столе, завернутый в простыню. Маленький и холодный. Сначала я не поняла, что это ребенок. Я думала, гуся купили на ужин… Тогда же я рассказала про дите Копинского все, что должна была рассказать, но у Розалии Львовны был полный интеллектуальный паралич. Вы хоть что-нибудь помните из нашего разговора?

— Мира, расскажите, что вы сделали после, — настаивала Юля. — Всем расскажите.

— Я положила живого младенца на руки Розалии Львовне и убедилась, что Розалия Львовна соображает, что у нее на руках. Потом я взяла мертвого младенца, положила в сумку и попросила всех присутствующих как можно скорее забыть о том, что произошло. Забыть и больше никогда не вспоминать. Я забыла попросить вас обо всем рассказать Натану, потому что мне в голову не пришло… Розалия Львовна, слышите? Мне в голову не пришло, что вы столько лет будете скрывать от мужа… Мне казалось, что у вас более доверительные отношения. В этом я прокололась.

— Мира, рассказывайте… — изнывала от нетерпения Юля.

— Потом я пошла за лопатой, — продолжала графиня, — надо же было чем-то закопать покойничка, — Розалия прекратила рыдать, зажмурилась и замерла, уткнувшись в плечо Эрнеста. Молодой человек еще нежнее обнял страдалицу. Лопаты я, разумеется, не нашла, схватила столовую ложку только чтобы быстрее смыться из этого дома. Сначала думала закопать его у шоссе под деревьями, потом не решилась. Мало ли… Глубокую яму ложкой не выроешь, мелкую собаки разнюхают, полиция экспертизу произведет, ни дай Бог… Решила зайти подальше в лес, даже отпустила такси, но и в лесу не смогла его закопать. Грибники, ягодники… Откуда я знаю, кто здесь ходит. Я вообще района не знаю. Искать необитаемые леса в Подмосковье — дурное занятие. Тогда я решила ехать в промзону. Активировать дольмен, выйти на любой необитаемой частоте и устроить нормальную человеческую могилу, чтоб цветок положить было куда. Решила — поехала. Этот «гусь» лежал в сумке, я даже простынь не разворачивала. Потрогала — холодный. Каменный. Зачем тормошить? А у промзоны со мной случился шок. Друзья мои, — призналась графиня бледной аудитории, — я в жизни так не пугалась. Сначала думала, почудилось. Перекрестилась. Не помогло. Сверток натурально шевелится. Взяла его на руки — теплый. Развернула — ужас! Это на человека похоже не было: красный, сморщенный, трубка изо рта торчит, весь перемазанный кровью. Мордочку свою корчит, покричать хочет. Короче, трубку дрожащими руками я вытащила, сунула его за пазуху и бегом назад, к шоссе. Вскочила в первый попавшийся самосвал, ринулась к вам на дачу. Я надеялась, что врачиха еще не ушла. Вообще-то я собиралась вас обрадовать. Да я бы позвонила, если б чертов мобильник был жив. Позвонила б откуда угодно, но он сдох со всей телефонной книжкой. Шоферюга погнал, «гусь» распищался, стал кровавые пузыри пускать, плеваться ими во все стороны. Отъехали километров тридцать и все! Тишина. Прислушалась — не дышит. Шофер говорит: «Знаю, здесь больницу». Я с дуру согласилась. Приехали. Медсестра его развернула на столике, а деточка мертвее мертвого. «Так, — говорит, — мамаша, готовьтесь к неприятностям. Что делали с ребенком? Зачем били? Зачем забили до смерти такую малютку? Сейчас объясняться будете, где положено», — и заперла меня в кабинете. Вот тогда-то, друзья мои, до меня и дошло. Я его со стола взяла, в простынку завернула, подождала, пока Густав выломает решетку в окне, и мы помчались ловить попутку в промзону.

Оскар усмехнулся и незаметно вышел из комнаты. Розалия Львовна прекратила рыдать.

— И что?.. — осторожно спросила она.

— То, что и должно было быть, — ответила Мира. — У дольмена снова ожил, гаденыш! Снова стал плевать в меня пузырями. С той секунды кончилась моя беззаботная жизнь, вот и все. Вообще-то, я не думала, что это надолго. Я думала, помрет. Собственно, я даже в этом не сомневалась, но у меня осталось немного смеси, которую всучили полячки. Правда, не осталось бутылочек с сосками. Мы устроились недалеко от дольмена, на первой попавшейся частоте, где была река, достаточно глубокая, чтобы Густав протащил по ней лодку. Никаким другим транспортом мы не могли его вывезти. Только на лодке у меня движок с хроно-генератором. Правда, в машине Жоржа такой же, но… я решила, что не стоит его посвящать. Впрочем… — графиня махнула рукой, — не буду об этом. Так о чем я? Да… Там мы прожили три первых счастливых дня. Было нежарко. Малыш сначала выселил меня из куртки и всю ее обоссал, потому что подгузников тоже не было. Потом мне пришлось вернуть куртку, чтобы не околеть. С тех пор крошка жил у меня за пазухой. Там он ел, спал, делал свои дела, плевался в меня розовыми пузырями, и, между прочим, постоянно орал. Знаете, что я вам скажу, Розалия Львовна? Левушка Копинский, по сравнению с вашим, просто подарок. Он почти не орал. Даже когда писался, улыбался. Он только ел и спал, спал и ел. Ваш орал не затыкаясь ни на минуту. Три дня мы ждали Густава. Три дня я не могла спать, потому что боялась во сне его раздавить. Три дня я как зомби сидела с ним у костра. Насыпала смесь в ложку, которая должна была стать могильной лопатой, разогревала с речной водой над огнем… Ложку в себя — ложку в него, и так трое суток. Друзья мои, когда появился Густав, я кинула этот орущий кошмар ему на руки и свалилась на палубе. У меня не было сил дойти до каюты, а Густав, сволочь, решил, что мне хочется спать под открытым небом.

— Мира… — прошептала Розалия Львовна, — где он? Ради Бога, деточка, куда ты его увезла? Что с ним стало?

— Да ничего не стало… Вот он, сидит, обнимает вас нежно. Подлизывается к мамочке.

Розалия Львовна перевела взгляд на Эрнеста. Молодой человек улыбнулся.

— Ты…

— Я, — кивнул Эрнест.

— Ну, где это видано? — негодовала графиня. — Как это можно было себе представить, чтобы Натан Валерьянович не знал правды? Да он бы за минуту собрал прибор, с которым Левка не имел бы проблем со здоровьем. Проблему мог решить даже мощный радиопередатчик. А главное, что и ваш, родной, от той же хрени мог загнуться, пока вы не верили в физику. И загнулся бы. Розалия Львовна, слышите меня? Я, конечно, виновата, что не сообщила после… Розалия Львовна? Але…

— Ты? — повторила Розалия, глядя на сына.

— Я, — еще раз подтвердил Эрнест.

Первым пришел в себя Натан Валерьянович. Взял сигареты и вышел вон. Мира пошла за ним на веранду, но там было пусто. Натана Валерьяновича не было на крыльце, даже во дворе ничего похожего на курящего профессора не наблюдалось. Мира хотела только стрельнуть сигарету. Она присела на ступеньках и стала рассматривать корт. Вскоре рядом с ней на крылечко присел Оскар. Присел, но слова покаянного не сказал. Только улыбнулся.

— Есть два зрелища, на которые я готова смотреть часами, — сказала графиня. — Одно из них — это крошка, играющий в теннис.

— Второе — Крокодил, который варит пиво? — предположил молодой человек.

— Нет, Крокодил варит пиво один. Даже занавеску на окне завел, чтобы никто не проник взглядом в таинство. Второе зрелище, которое я готова наблюдать, не отрываясь, часами, это как крошка учит уроки. Но это такое редкое удовольствие. Первое он доставлял мне чаще. Кстати про Крокодила. Я дала ему слово, что скажу тебе спасибо при встрече. Говорю: спасибо за идею с магнитом. Нам бы в голову не пришло его прокалить.

— Я знал, что ты двоечница…

— Удивительно, как мы оба отупели от этого агрегата.

— Люди и без агрегатов охотно тупеют. Не одних вас там заклинило.

— Как думаешь, что это было?

— Какой-то ферромагнетик.

— Думаешь, природный феномен? Может, деталь от летающей тарелки?

— Не знаю, Мирка, смотреть надо. Все, что угодно, можно предположить, не глядя. В том числе и хинею. Кстати, и от меня Крокодилу спасибо.

— За что?

— За то, что он есть. Мне стыдно вспомнить, что однажды убил русала.

— Брось… — махнула рукой графиня. — Если б ты знал, сколько нашего брата замочил Крокодил… Хороший корт построили, — заметила она. — Слишком хороший для нашего лодыря. Малыш нормально говорит по-русски? Не тормозит?

— Лучше б иногда притормаживал…

— С каким трудом я вколотила ему язык. Пришлось отдать его в русский садик на целый месяц. Что ты думаешь? Вся группа ругалась матом по-французски. Потом я нашла ему русского тренера, и дело сдвинулось. Если б не Сиськин, не знаю, что было бы с его языком. Он его и говорить заставил, и поставил ему удары, и на сборы в Россию таскал. И вообще…

— Как ты сказала? Кто?..

— Шишкин Александр Данилович. Заслуженный тренер… в будущем.

— Тренировал Эрни в детстве?

— В три года малыш не произносил букву «Ш» и звал его Сиськиным. Тот терпел-терпел и дотерпелся, что Сиськиным его стал называть весь форт. Не выдержал парень. Попросил расчет. Это он приучил малыша играть правой, а потом почему-то решил, что ошибся. Нет, Сиськин молодец, не зря получал гонорары… И то, что у него сложится тренерская карьера, вполне закономерно.

— Где ты его откопала?

— На турнире… не помню каком. Смотрю, стоит, забор бодает. Вроде не пьяный, аккредитованный в качестве тренера какой-то салаги на детский турнир. Пригляделась — вроде вены не колоты, зрачки в норме, а потом вспомнила: лет пять назад на этом месте были небольшие воротца, и дорожка к тренировочным кортам вела напрямик. Потом забор стал сплошным, а дорожку травой засеяли. Я спрашиваю: «Мужик, ты вообще где?» А он говорит: «В большой финансовой заднице, потому что родитель клиента меня рассчитал». «За потерю связи с реальностью?» — спрашиваю. Он говорит: «Имел я эту реальность… и ту, другую реальность, тоже имел…». Я предложила ему зарплату, и он пошел за мной как бездомная собачонка, не спрашивая, куда.

Взволнованная Юля выбежала на крыльцо, словно внезапно спохватилась о чем-то, и собеседники замолчали.

— Где Натан? — спросила она.

Оскар с Мирой дружно пожали плечами.

— Как вы его отпустили? Человеку может быть с сердцем плохо, — Юля убежала за калитку и скрылась в сумерках. Вслед за ней на крылечко вышел Эрнест и обнял графиню.

— Все?.. — спросил он у Оскара. — Теперь я могу назвать его папой?

— Теперь — пожалуйста.

Вслед за Эрнестом из дома вышла Алиса.

— Дала таблетки? — спросил Эрнест, не выпуская графиню из объятий.

— Дала.

— Она выпила?

— Не знаю. Во всяком случае, в рот положила.

— А водой запила?

— Запила.

— И что?

— Что?..

— Проглотила?

— Кончай издеваться, — рассердилась Алиса. — Если мама решила, что будет спать, значит и без таблеток заснет.

— А если нет? Мне пойти, протолкнуть таблетку ей в горло?

— Она просила оставить ее в покое всех. Тебя в том числе.

Компания ненадолго умолкла. Все ждали явления на крыльцо Розалии Львовны, но виновница ожиданий, не торопилась. Сначала она долго сидела в темноте, не включая свет. Потом накинула шаль, поднялась в библиотеку, где спали Соня с Левушкой, и стала будить детей.

— Софочка, — сказала она, — просыпайся, детка, мы едем домой, — Левушка, сынок… просыпайся, пора собираться. — Она включила в библиотеке свет, спустилась вниз и снова села на опустевший диван. Софья Натановна сквозь сон поднялась с дивана, выключила свет, накрыла Левушку пледом и, недолго думая, сама улеглась.

О Розалии Львовне все забыли, как только вернулась Юля.

— Сидит под забором, — сообщила она.

— Курит?

— Плачет. Я хотела с ним посидеть, — призналась девушка, — он сказал, что хочет побыть один. Сказал, чтобы мы все пошли к черту и долго не возвращались. А что мы такого сделали?

Алиса поднялась со ступенек.

— Не надо, — одернул ее Эрнест. — Побольше поплачет — поменьше пописает. — Он положил голову на колени графине и закрыл глаза.

— Не надо, — согласился с Эрнестом Оскар. — Дай человеку побыть одному.

— Папа о чем-то таком догадывался, — сказала Алиса. — Оскар, если ты знал, ты должен был ему рассказать.

— Что рассказать? — удивился молодой человек. — Я только понял, что Левку с Эрни поменяли местами. Все остальное — для меня такие же новости, как и для вас. Откуда мне было знать? Я всякие варианты прикидывал…

— Не переживай, Алиса, мне он тоже не доверяет, — пожаловалась Юля.

— Я доверяю тебе больше, чем самому себе. Просто надо было понять смысл подмены, а потом выкладывать информацию. Ты же знаешь, что однажды я уже поплатился за длинный язык. Почему-то я думал, что это было сделано для Левкиной конспирации. Я ведь предположить не мог, что так получилось.

— Да, Левка хорошо законспирировался, — согласилась графиня. — Лучше, чем можно было желать. Вообще-то я собиралась организовать Розалии двойню. Но, наверно, Автор знал лучше меня, как действовать. Если б я не взялась пристроить Левку в семью, Эрни бы вряд ли выжил. Почему мне сразу в голову не пришло, что ребенок Валерьяныча получится таким же анахроником, как и ребенок Копинского? Ведь, опять же, элементарно догадаться, если подумать. Странно, что он вообще родился. Если б Розалия всю беременность не торчала над генератором, который у вас в подвале, это был бы не крошка-граф, а стопроцентный выкидыш на раннем сроке.

— Машку благодарить надо, — сказала Алиса. — Из-за ее безобразного поведения в школе маме пришлось поселиться здесь.

— Бедная девочка, — вздохнула графиня, — какой кошмар ей пришлось пережить.

— Вряд ли она понимала.

— Нет, Алиса, все она понимала. Она сидела под кухонным столом, дрожала от страха, как зайчонок. А когда я уходила, вышла за мной и спрашивает: «Куда вы уносите братика?» Я так охренела, что честно призналась: «Похоронить». Но ее глаза мне запомнились на всю жизнь. Девочка больше ничего не сказала. Но это были совсем не детские глаза. Как она? Как у нее дела в школе?

— Ай… — махнула рукой сестра, — как росла оторвой, так и растет. Никакой на нее управы. Точно, как этот. Боже мой, — дошло до девушки, — неужели дурень лохматый — мой родной брат? Не могу поверить. Мне казалось, что он какой-то наш дальний родственник, но папа почему-то скрывает. Эрни, а ты-то знал?

— Никогда от него не скрывала… — ответила графиня за крошку-графа. — Как только начал соображать, я все ему рассказала про настоящую семью, и про сестер, про родителей, даже про предков… что знала. И обстоятельства, благодаря которым он у меня появился, тоже разъяснила подробно. Эрни, ты знал, чей ты детеныш? — спросила графиня.

— Я граф Виноградов, — ответил малыш.

— Не примазывайся к чужому роду. Твой — не хуже. У тебя в роду тоже знатные предки водились.

— Можно поподробнее?.. — заинтересовалась Алиса.

— Если уж на то пошло, он граф Сотник, а это будет покруче, чем Виноградов.

— Я граф Виноградов, — стоял на своем Эрнест.

— Папа… — обратилась Алиса к тени, неожиданно шевельнувшейся у стены. В темноте блеснули очки. Никто не заметил, как Натан Валерьянович присоединился к компании, — …слышишь, что говорит Мирослава?

— Она знает, что говорит, — подтвердил профессор. — Но прабабушка ваша, Сара Исааковна, никогда не упоминала о происхождении Сотника.

— С какой стати? — удивилась графиня. — Вы и не должны были знать, что Сара вышла за часовщика Боровского, будучи беременной вашим батюшкой. Девушка потеряла любимого в уральском дольмене. А потом испугалась, что потеряет честь в глазах тогдашнего общества и выскочила замуж.

— Значит, и я графиня? — сделала вывод Алиса. Такой неожиданный, что сама не поверила.

— Если не ошибаюсь, Сотники — ветвь очень древнего рода. Они не от петровских дворян, как наши. Они от старых русских князей… У матушки моей надо спросить поточнее.

— Давайте-ка графья-князья, идите спать, — распорядился Натан, — поздно уже. Завтра будет день — наговоритесь.

— Папа, ты знал про Сотника?

— Это не тема для ночных разговоров. Прохладно уже, идите в дом, пока не простыли.

Никто и не двинулся занимать кровати. Никто не встал с места, даже когда на пороге появилась Розалия.

— Вот они где, — удивилась женщина. — Эрнест, сынок… — обратилась она к его сиятельству, но граф и ухом не повел. — Мирослава, ты не против, если мальчик какое-то время поживет в семье?

— Почему же какое-то? — удивилась графиня. — Забирайте его насовсем, сделаете мне одолжение.

— Алиса, детка, почему вы сидите на холодных ступеньках? — недоумевала Розалия. — Почему не собираетесь? Мы едем домой. Оскар с Юлей тоже поедут. Им надо отдохнуть. Натик… а тебя и подавно пора врачу показать. — Сделав распоряжения, Розалия Львовна шагнула в дом, но на пороге задумалась, словно кого-то забыла. — Мирослава! — обратилась она к графине и компания замерла. Шороха не было слышно, пока Розалия Львовна собиралась с мыслью. — Ты плохо выглядишь, девочка, тебя тоже надо показать врачу. Собирайся, ты тоже с нами поедешь.

Розалия Львовна вернулась одна в темную комнату опустевшего дома и присоединилась к тишине. Алиса прислушалась, убедилась, что мать не носит в гараж чемоданы…

— Мира, но почему же вы не вернули его потом? — спросила она.

— Это было проще сказать, чем сделать, — вздохнула графиня. — Сначала я была уверена, что он не жилец. Что человечек такого маленького размера просто не может выжить. Потом поговорила со знающими людьми, с нашим палачом посоветовалась… помнишь палача? — спросила она крошку-графа. — Он тебя любил… С Густавом пообщалась, еще кое с кем… и поняла, что все не так плохо. Что младенец, который за раз высосал козье вымя и продолжает требовать пищи — это серьезная заявка на жизнь. Потом я решила показать его докторам, потому что время от времени он еще плевался розовыми пузырями. Но стоило нам вернуться на частоту — начинались проблемы. На любой устойчивой частоте он норовил помереть. Я поняла, что ему здесь не выжить. Левушка, в отличие от него, просто крепыш. А этот доходяга мог жить только в форте, или у вас на даче, при условии, что Натан Валерьянович будет включать генератор в подвале хотя бы раз в день. Потом я узнала, что вы уехали в Израиль, и решила не говорить вообще, чтобы не терзать вашу матушку. Густав поймал на Корсике кормилицу — толстенную бабеху. У нее самой было семеро и этот присосался… Помнишь кормилицу? — спросила Мира крошку, и тот улыбнулся. — Она его любила еще больше, чем палач. Вязала для него смешные тапочки с бумбончиками, песенки дурацкие пела и очень не хотела возвращаться домой без крошки, надеялась, что я его подарю. Малыш высосал тетку до капли, я ее рассчитала, а она смертельно обиделась. Густав ей на замену поймал две козы, потому что одной не хватало. Весь форт смеялся, когда я доила коз по утрам…

— …матеря их по-русски, — добавил Эрнест.

— Это я тебя материла по-русски. Ты бегал, как чокнутый, по яслям, пугал поросят и будил охрану, вместо того, чтобы посидеть минутку спокойно. Конечно, я материлась! Ты ни за что не соглашался учить язык, пока тебя не обматеришь как следует. Потом я кашу варила и тоже материлась, потому что крошка ни за что не жрал кашу, сваренную поварами. Потом он моду понял спать со мной в обнимку, и я материлась во сне, потому что без меня его невозможно было уложить. Если случался отъезд — он сутками не спал и третировал форт. Большие дядьки боялись к нему подойти на расстояние теннисной ракетки. Врезать мог очень даже неслабо. Начиная с трехлетнего возраста, его боялась вся охрана. Алиса, я бы вернула бандита в семью, мне не жалко. С удовольствием бы вернула. Поверь, что я не собиралась его присвоить. Вернула бы, если б только была уверена, что он выживет без дольмена. Не было дня, чтоб я не собиралась как-нибудь вам о нем сообщить, а потом он открыл для себя хронал, и управы на него с тех пор не было никакой. Тогда я простилась с идеей. Соответствовать возрасту он ни за что не хотел. Что скажет Розалия Львовна, когда я приведу двадцатилетнего лоботряса, и сообщу, что она его мать?

— Но сейчас-то вы сообщили? — заметила девушка.

— А она поверила?

— Сразу и без сомнений.

— М…да, — согласилась графиня. — Замороченной головой во что угодно поверишь, а что будет завтра, когда ваша матушка придет в себя и включит логику?

— Если бы она знала, что это такое… — вздохнула Алиса.

Глава 9

— Неблагодарность — самый тяжкий грех человеческий, — сказал Валех. — Убийца иногда заслуживает сострадания больше, чем жертва. Вор может совершить преступление во имя добра. Прелюбодеи — покорились своей природе. Непочтение к родителям — результат нерадивого воспитания. Даже лжесвидетельство может иметь оправдание. Лишь грех неблагодарности ничем оправдать нельзя. Неблагодарность — вот корень бед человеческих, потому что никто, кроме самого Человека, не несет за нее ответственности.

— А за Человека несешь ответственность ты, Ангел.

— Человек мой — крест мой. Как можно требовать благодарность от тесаной древесины? Человек без Ангела жить не может. Это истина. А сможет ли Ангел оставить Человека без помощи и защиты? Скажи, если знаешь ответ.

— Стоит ли жить, мой Ангел, если нечего тащить на Голгофу? Зачем дорога, если она не ведет к распятью? Древесине-то все равно, а тебе? Кем ты храним, если не человеком неблагодарным? Кем ты любим? Кем ненавидим? Тебе не будет скучно, мой Ангел, когда ты оставишь нас на земле? Тебе не страшно, что грех неблагодарности может стать твоим грехом?

— Что дано пастуху — не дано барану.

— А что тебе дано, пастух? Что ты имеешь такого, что навредит здоровью барана? Кусочек сыра за пазухой? Если бы бараны ели твой сыр, они сидели б с тобой за одним столом, говорили на одном языке и читали общую Библию.

— Тот, кто хочет говорить на моем языке, должен научиться его понимать. Тот, кто читает со мною Библию, должен уметь видеть то, что написано, а не фантазировать между строк.

— Тот, кто хочет пасти баранов, мой Ангел, должен вставать до восхода Солнца и не спускать глаз с отары. Пока ты дремал в раздумьях, Человек сам придумал, как защитить себя от волков и от угрызений совести. Чего только не придумал Человек, пока жил с тобой. Чего только не понял о себе самом и о том, кто держит кнут над его спиной. И о том, кто манит пряником в пропасть. Хочешь знать, Ангел, корень самых тяжких грехов, перед которым меркнет черная неблагодарность. Я тебе сообщаю: не надо быть таким обидчивым. Самый тяжкий грех высшего существа — это затаить обиду на существо неразумное. Затаить и культивировать обиду в душе, вместо того чтобы простить и помочь.

— Как же помочь тебе, Человек, привыкший к одиночеству во Вселенной?

— Будь со мной, Ангел. Скрась мое одиночество. Вселенная — все, что у меня есть. Больше пригласить тебя некуда.

Никто не спал этой ночью в доме Боровских, кроме его сиятельства. Граф не изменил своей детской привычке. Когда все улеглись, он проник в опочивальню Мирославы и уснул на ее кровати. Графиня дождалась, когда крошка увидит сон, и вышла из комнаты. В ту ночь, кроме графа, в доме никто не ложился. Все сидели по комнатам. Даже маленький Лео, выспавшись за день, читал в библиотеке книгу. Несколько раз Розалия Львовна подбегала к форточке, распахнутой сквозняком, и долго глядела на двор. Натан Валерьянович чаще обычного выходил покурить. В лаборатории тихо играла музыка, потому что Оскар не мог найти себе места.

— Не открывайте дверь, — попросила Юля. — Она скрипит. Вылезайте через окно, идите к дороге, я оставила машину на шоссе, — девушка раскрыла окно.

Графиня не стала спорить, в точности выполнила указания. Улица, когда-то густо населенная дачниками, не имела даже жалкого фонаря. Дорога, когда-то асфальтированная, покрылась ямами. Небо освещал луч прожектора. То собирался в тонкую нить, то разворачивался воронкой. «Осторожно! Дикие пешеходы» — предупреждал плакат на обочине. На дорожном знаке был изображен волосатый человек с топором, как строгое предупреждение, что остановки, стоянки и пикники в зоне представляют опасность.

— Не обращайте внимания, это Оскар повесил, — объяснила Юля, — чтоб к нам народу лишнего не валилось. Все равно валят. На Эрнеста хотят посмотреть, на бесплатном корте потренироваться. А лесной человек из леса почти не выходит. И кидается только на машины. К людям он относится хорошо.

Девушка села за руль и завела мотор.

— А это что? — спросила графиня, рассматривая световую воронку в небе.

— Наши друзья-эзоты конкурентов пугают. Они скупили все авиакомпании мира, а частные перевозчики приходят из порталов со своим транспортом и портят им бизнес. Не вспомнили адрес вашего Карася?

— Найдем. Я помню место: несколько двадцатиэтажек с видом на лес и пустырь. Помню, туда ходил автобус.

— Может быть, помните его номер?

— Я ехала на такси. Но помню, что автобус ходил от метро. Раз в сто лет.

— Может, помните от какой станции?

— Помню. Она была построена аркой. Рядом киоски. И еще… возле нее был кинотеатр с огромной рекламой на фасаде.

— Нормально, — хмыкнула Юля. — А название кинотеатра?

— Не переживай. Даже если б я записала адрес, все сто раз могло измениться. Глянь, что делается… — графиня поглядела на луч, который сжался в столб и пошел пунктиром, как трассирующая пуля.

— Надо дождаться, когда откроют киоски и купить подробную карту Москвы.

— Хорошая мысль, — согласилась Мира.

Юля объезжала ямы, оставшиеся от выставки. Яичные дельцы продавали желающим гигантские яйца, пока в кладке не попался валун. Подъемный кран упал на асфальт и раздавил губернаторскую машину. С тех пор областные власти ввели драконьи налоги на продажу яиц. Заторы на шоссе прекратились. Интерес к товару пропал. Графиня рассматривала брошенный павильон у опушки леса. На фоне зари лысые деревья смотрелись особенно жутко. Недостроенные клетки жилых корпусов тянулись вдоль шоссе до самой Москвы. Строители удрали с объектов вместе с техникой, унесли с собой даже заборы. В пространстве между этажами сновали плазмоиды, словно играли в салки.

— Нет вестей от Эккура? — спросила графиня. Юля отрицательно помотала головой. — Не заявлялся? Ни к тебе, ни к Оскару?

— Нет.

— Вообще никак не проявлял себя, благодетель?

— Оскар запретил обсуждать эту тему. Сказал: не поминай — не накличешь. Это правда, что Ангел может менять частоту в нашу сторону и быть… ну, как бы получеловеком-полуангелом?

— Видимо могут. Иначе как бы они морочили нам головы?

— А правда, что человек не может приблизиться к Ангелу по частоте?

— Оскара спроси. Он скажет. По-моему, природную частоту проще понизить, чем повысить.

— Он так и сказал.

— А он не сказал, как жить в таком бардаке?

— Мира, неужели Эккур нас бросил? Неужели он не вернется, чтобы поддержать нас?

— Среди Ангелов тоже есть малохольные.

— А среди людей — провидцы. Вот вы, например, заметили луч… Или Оскар вам показал? — поинтересовалась девушка. — Вообще-то люди их замечать не должны. Они не должны поднимать головы, когда луч работает. Если сами заметили — значит, ваша программа сбита, и вы можете видеть то, что не дано нормальному человеку.

— Значит, сбита, — согласилась графиня.

— А вы не заметили белые двухэтажные домишки без крыш и дверей, все уставленные антеннами? Не видели никогда? Оскар сказал, что они стоят здесь сто лет, их тоже никто не видит.

— Что еще он сказал про домишки?

— Чтоб я к ним близко не подходила.

— А почему?

— Он сказал, будет лучше, если я не буду знать, почему. Еще он сказал, что пришельцы — это хрень собачья. Все считают, что это наше далекое, тупиковое будущее, которое будет воевать с эзотами за собственную историю. Так вот, это полная чушь. Оскар сказал, когда фаза замедления достигнет критического порога, сюда ринутся все, кто сможет жить на низких частотах. Просто наши «ниночки» просчитали событие и первыми сюда заявились. Оскар сказал, что если б Ангелы не закрыли дольмены, здесь было бы столпотворение «низших» тварей, для которых замедление поля — райские условия обитания. Мира, что будет с нами?

— П…ц! Если не возьмем флоридский дольмен.

— А если возьмем? Оскар сказал, что хроно-константа универсальна. Из нее бежать некуда.

— Значит, надо разбираться с самой «константой». Он не сказал, что с помощью ключа можно запустить подвисший хронал?

— Что вы, он с нами на такие темы не разговаривает. Попробуйте вы.

Рассвет забрезжил над полем. Колонна грузовиков потянулась навстречу нескончаемой вереницей, как будто почуяла конец света. Киоск с названием «Ежиная отрава» мелькнул у обочины, и отвлек графиню от грустных мыслей.

— Это аптека, — объяснила Юля.

— Для поклонников суицида?

— Не знаю. Нас лечит Розалия Львовна. Я в лекарствах не разбираюсь. Газетный киоск будет дальше. Не волнуйтесь, совершенно нормальный киоск. Мира, не смейтесь. И не подумайте ничего такого. Если долго не жить в России, здесь все кажется смешным. Так было всегда. А теперь у нас вышло постановление. Теперь названия торговых точек должно строго соответствовать тому, что они продают.

Машина встала возле газетной лавки. Пока Юля покупала карту Москвы, Мира осматривала прилавок. Все строго соответствовало закону, только в газетном киоске графиня не нашла ни одной газеты. Журналы с вызывающими картинками занимали все полки. С красочными, глянцевыми и непристойными… Преимущество отдавалось креативному оформлению интимных участков тела. Тут же были объявления об услугах дизайнеров для желающих вклеить в пупок жемчужину с портретом кумира. Миру удивило отсутствие текста. Только заголовки и подписи, такие же броские, дерзкие, креативные. Несколько полос объявлений, среди которых особой колонкой выделялись оптовые покупатели дырявых презервативов.

— Почему дырявых? — спросила Мира.

— Целые очень дорогие. У нас ввели наценку на защищенный секс. Вы не знали? В России завал с демографической ситуацией, а в Африке небывалый подъем. Мы им поставляем презервативы в качестве гуманитарной помощи, а они их дырявят и перепродают обратно. Понимаете?

— Нет, не понимаю… Как используют дырявые изделия да еще в таком кошмарном количестве?

— Мира! — Юля строго посмотрела на ее сиятельство. — Если я скажу, как их используют, вы будете ржать до завтрашнего утра. Садитесь в машину. У нас еще масса дел.

Белая двадцатиэтажка, окнами выходящая на лес, была найдена благодаря Юлиной прозорливости. Графиня не внесла лепты. Всю дорогу она вертела головой по сторонам, впадая в приступы хохота. Юля же не ошиблась даже с подъездом. Остановилась аккуратно напротив нужного.

— Я пойду с вами, — сказала девушка. — Квартиру помните?

И подъезд, и квартиру Мира помнила хуже, чем адрес и, вероятно, искала бы долго, но на дверце почтового ящика яснее ясного было написано слово Карась и через черточку неприличное, зато идеально в рифму.

Дверь открыл плотный мужчина, который вероятно обедал и не готовился к приему гостей. Подросток высунулся из ванной комнаты и закрылся, когда понял, что пришли не к нему. Коробки, сложенные до потолка, так и остались лежать не разобранные. Кухня обзавелась столом с табуретками, и холодильник наконец-то освободился от заводской упаковки. Никаких других существенных изменений в квартире Валерия Петровича Карася графиней отмечено не было.

— Я должна вашему батюшке сто тысяч баксов, — сообщила графиня и понаблюдала, как у жующего человека случился паралич нижней челюсти. Он отступил от двери на шаг, то ли приглашая гостей, то ли теряя равновесие. — Хотелось бы вернуть деньги лично под расписку. Как это можно устроить?

— Отец перебрался на дачу.

— Подскажете адрес?

— Я отвезу.

— Спасибо, мы на машине.

— Но… я должен присутствовать, как опекун.

— Как опекун вы должны были не отлучаться от вашего батюшки. Не хлопочите, молодой человек. Мне нужна только подпись. Деньги уже на счету. Позволите ему позвонить?

— Папа… не пользуется телефоном, — ответил мужчина.

Поразмыслив немного, он направился в комнату и сшиб по дороге батарею пивных бутылок. Графиня без приглашения проследовала за ним. Юля заняла позицию в дверях.

— Сто тысяч баксов… — осознал Карась-младший, вырывая лист из тетрадки сына. — Ничего себе, папаня дал в долг… Вы кто?

Юля занервничала, с порога наблюдая за разговором. Ей казалось, что Мира вступила в пещеру дракона и примет неравный бой, но из комнаты доносилась спокойная беседа двух незнакомых, но крайне заинтересованных друг в друге людей. Это было не то задание, к которому девушка готовилась с вечера. Она готовилась к последней мировой войне с силами тьмы, и теперь не понимала, что делать.

— Ну?.. — спросила она, когда графиня вышла на лестницу. — Дал адрес? Едем прямо сейчас?

Неохотно и неспешно сторожиха дачного кооператива открыла ворота незнакомой машине.

— Что за дела к Валерию Петровичу?… — ворчала она. — Ненормальный он. Сын вам не сказал, что он болен? В следующий раз не пущу. К нему ездят только родственники и врачи, а вы кто такие?

Юля с трудом протиснула машину по узким улочкам между дачных заборов.

— Как же здесь развернуться? — не понимала она. — Интересно, там тупик или можно объехать по кругу?

— Найди разворот и жди меня на дороге, — велела графиня.

— Я с вами!

— Юля! Может быть, нам придется быстро смываться. Сиди в машине и не глуши мотор.

Немолодой, сильно измученный жизнью мужчина, встретил гостью с ножом в руке. Он обтесывал колышек, чтоб воткнуть его в грядку, и не выказал никакого интереса к гостье. К слову сказать, он вряд ли гостью узнал. Приусадебное хозяйство хворого Валерия Петровича было в безупречном порядке. Все прибрано, подметено. Лишней травинки нигде не торчало. Побеленные деревца, подкрашенные окошки. Небольшая куча песка лежала у ворот, накрытая пленкой. Юля развернула машину и бросила на дороге с включенным мотором.

— Я здесь, — успокоила она графиню и не сразу заметила на грядке человека с ножом, а, заметив, вспомнила, что все полезные приборы бросила в сумочке на заднем сидении.

— Здравствуй, Валера, — сказала графиня и дождалась, когда тот поднимет глаза. — Помнишь меня? Я Мирослава. Когда-то мы работали в одном проекте.

— А как же, — ответил Карась, продолжая обтачивать колышек, — конечно помню.

Юля ничего не понимала в отношениях между Мирославой и Карасем, но психическую болезнь диагностировала сразу: ее сиятельство так не приветствуют после нескольких лет разлуки. Особенно те, с кем графиня работала в проектах. Помешательство мужчины с ножом было налицо, и девушка молила Бога, чтобы это было тихое помешательство.

Мирослава принесла с крыльца табурет и уселась напротив коллеги.

— Валера… — сказала она, — помнишь вещь, которую ты оставил для меня в своем кабинете?

— А как же, — ответил мужчина. — Конечно помню.

— Помнишь, ты просил меня забрать эту вещь?

— А как же… Просил.

— Я как раз за ней и пришла.

— Вот и хорошо. Конечно, надо забрать. Разве может вещь без хозяина?

— Валера… а куда переехал твой офис из центра, не помнишь?

Карась перестал строгать и крепко сжал рукоятку ножа. У Юли от страха подкосились коленки.

— Офис?.. — уточнил Валерий Петрович. — Конечно, помню. Как не помнить?

— Помнишь, огромное серое здание, в котором мы вместе работали? У тебя был кабинет с высоким потолком, стеллажами…

— Конечно, помню, а как же?

— Куда же вы перевезли свои сейфы и ящики?

— Перевезли… Конечно перевезли.

— Валера… наверно вы перевезли их на улицу Большого Склероза?

— Конечно, — согласился Валера. — А куда же еще?

— В кабинет номер двести один. Правильно?

— Точно.

— Я могу поехать и забрать оттуда то, что ты для меня оставил?

— Конечно, можешь…

— Спасибо тебе, дорогой. Отдыхай. Ты мне очень помог.

Графиня направилась к калитке, у которой тарахтела машина с распахнутыми дверями.

— Мира, что вы наделали? — прошептала Юля. — Так мы ничего не узнаем…

— Не надо ничего узнавать. Надо решить проблему, и я собираюсь ее решить. Сейчас ты стала свидетелем уникального явления, которое называется «заглючкой персонажа».

— Я ничего не понимаю. Мира, мы должны вернуться и добиться, чтобы он хоть что-нибудь вспомнил…

— Замолчи! — приказала графиня. — Собьешь заглючку — провалишь операцию! Садись в машину, раскрывай карту и ищи на ней улицу Большого Склероза. Быстро, кому сказала!

Девушка развернула карту.

— Есть такая, — удивилась она, — …улица Большого Склероза, улица Малого Склероза тоже есть, есть даже два Склерозных переулка…

— Без тебя знаю, что есть. Как ехать, смотри.

— Это за МКАД.

— Еще не хватало, чтобы в центре столицы! «Заглючка персонажа» — явление редкое, неустойчивое. Было бы неплохо прибавить газа.

— Поняла, — Юля бросила карту и рванула с места. — Думаете, Автор заметит и все поправит?

— Поздно, — злорадствовала графиня. — Подписано в печать! Глава сдана в типографию.

— А если мы ничего не найдем? Сторожиха обратно не пустит.

— Найдем. Если грамотно искать, можно найти даже то, чего нет в природе.

Кольцевая дорога удивила графиню малым количеством машин. Человек, наряженный клоуном, бегал по проезжей части, расклеивая рекламу на лобовые стекла. «Женщина влюбилась в кентавра и теперь не знает, что делать, — гласила афиша. — Спешите увидеть это живьем». Мира заметила плакат, который предлагал прививки от чумы и призывал сообщать в санитарные службы города о странниках, праздно шатающихся в средневековых одеждах. Миру удивила сама дорога, которая вдруг взмыла вверх, почти к небесам, и так же стремительно опустилась в ложбину.

— Какой высокий мост построили над «железкой»… — заметила она. — Интересно, зачем? Трехэтажные поезда запустить хотят?

— Аэробусы будут перевозить по железной дороге. Небо над Россией купили эзоты и запретили летать большим самолетам.

— Зачем тогда возить аэробусы?

— Затем, что нашлись покупатели. До портала их нужно как-нибудь транспортировать, вот и расширяют пути.

Еще одна вереница грузовиков, накрытых тентами, промчалась навстречу. Машины шли тяжело, словно перевозили железо. Графиня увидела надпись «эвакуатор» на их бортах.

— Не спрашивайте меня… — предвосхитила вопрос Юля. — Понятия не имею, куда везут и кого. Наверно, жителей домов, что провалились у набережной. Вы знаете… говорят, что метрополитен заливает вода и его частично закроют. Да… — вздохнула девушка, — без Ангелов тяжело. Говорят, что благодаря им в Москве не случалось крупных техногенных катастроф. Говорят, на соплях все держалось. Вот, ушли и посыпались неприятности!

— Не переживай, — успокоила Мирослава. — Будет у вас собственный Ангел.

Серый дом по улице Большого Склероза, ничем не отличался от офиса в центре Москвы. Только вместо забора с охраной, его окружал строительный ров, по которому тянулись трубы канализации. Даже Юля, никогда не видевшая здания, узнала его издалека. На верхних этажах не было стекол. Висели растяжки, о сдаче офисных помещений внаем. Редкие сотрудники утекали через мостик над канавой к автобусной остановке. Мира дождалась, когда свет погаснет на втором этаже, и вошла в фойе. Юля проследовала за ней с гордо поднятой головой. Вахтер прищурился им вослед, стал шарить по столу, разыскивая очки, опрокинул чашку с заваркой. Вслед за графиней, Юля поднялась на второй этаж.

— Ну и?… — спросила себя графиня, дергая за ручку 201-го кабинета. На железной двери под вывеской «касса» имелось маленькое окошко, запертое изнутри. — У меня только ключ от сейфа. Придется вернуться на вахту.

— Нет… — испугалась девушка. — Боже, какая я дура! Опять оставила в машине прибор.

С высоко поднятыми головами и царственными осанками, компаньонки спустились к вахте.

— Ключ от двести первого, — попросила графиня. — Чайник забыла выключить. Быстрее, пока сигнализация не сработала…

— Фу ты… нечистая сила! — засуетился вахтер.

— Сидите… — графиня, вошла в вахтерскую будку, сорвала с доски ключ и вернулась к закрытой кассе.

С замиранием сердца Юля наблюдала, как открывается дверь, как графиня вскрывает сейф, вмурованный в стену; как перекладывает с места на место купюры в банковских упаковках. Мешки с деньгами стали вываливаться на пол. Юля принимала их и складывала на стол кассира. За мешками на пол летели пачки иностранной валюты, которые девушка тут же задвигала под шкаф. Следом за валютой показался кусок деревянной доски, обмотанный мокрой тряпкой. Аромат ладана наполнил кабинет, пропахший презренной бумагой. Тряпка шлепнулась на пол. Юля всплеснула руками.

— Боже мой… — прошептала она. В чертах святого девушка узнала старого друга, но не решилась произнести его имени вслух. — Почему такой мокрый? Он мироточит?

— Тебя бы заперли в сейф с деньгами… — ответила Мира. Она закрыла икону куском бумаги, найденной в мусорном ящике. — Тут любой святоша замироточит. Сматываемся.

Вахтер одобрительно кивнул, когда ключ от двести первого кабинета вернулся на гвоздь. Он уже заварил новый чай и вынул из портфеля пачку печенья.

— Мира! — осенило Юлю. — Мы забыли спросить Карася про сигнализацию. Надо было сказать: «Валера… а это правда, что сигнализации в новом офисе нет?» Он бы сказал: «Конечно же правда».

— Садись в машину и дуй домой! — приказала графиня.

В дороге Юлю осенила еще одна мысль:

— На месте Автора, — сказала девушка, — я бы переписала эту главу, несмотря ни на что. Если нужно — забрала бы книжку из типографии. Это что ж мы с вами сейчас натворили?! Это должно же как-то караться законами… разумеется не человеческими.

— Мы ничего дурного не сделали, — возразила графиня. — Кое-Кому не надо ковыряться в носу, когда пишет роман, и лузгать семечки за работой.

— Если б я была Автором, которого мы сейчас обдурили, я бы сделала так, чтобы икона исчезла.

— Не думаю. Мстить — значит признавать поражение. Он в другой раз придумает, как ущипнуть меня побольнее.

— Смотрите… Я вам говорила про белые дома с антеннами на крышах. Вон они… — Юля указала на будки, выстроенные линейкой на пустыре. — Эти даже с окошками, только подходить к ним нельзя.

— Чего бояться, алхимик не сказал?

— С вами я ничего не боюсь.

— А без меня?

— Без вас… — смутилась девушка.

— Без меня тем более бояться нечего. Смотри-ка, в одном из них горит свет.

— Точно… В таких домах обычно свет не горит.

— Ну-ка, притормози.

— Нет! Мира, нет!

— Стой, сказала! — графиня на ходу открыла дверцу машины.

— Ни за что! Я за вас отвечаю! Нет! Без меня вы никуда не пойдете!

Мира вышла на обочину и перелезла через дорожное ограждение. Юля набила синяк на коленке, следуя за ней.

Свет в загадочной будке казался матовым, приглушенным. Стекла мутными. С улицы сложно было понять, что происходит внутри. Высокие окна не имели рам. Они являлись продолжением стены и не подразумевали отворяющих механизмов. Мира обошла вокруг и убедилась — строение действительно без дверей. Но одно окно оказалось разбито. Стена измалевана граффити. Тут же валялся баллончик с краской и брошенный велосипед.

— Вернись в машину, — попросила графиня.

— Нет! Вы без меня туда не полезете. Вернее я здесь одна без вас не останусь.

— Будешь помогать или будешь мешать мне работать?

— Помогать…

— Встань здесь, — Мира отвела девушку подальше от дома. — Не сходи с этого места и не спускай с меня глаз! Поняла?

— А если…

— А если случится фигня, поедешь к Оскару и наябедничаешь. Главная твоя задача — отвезти им икону. Понятно? Сейчас икона важней моей шкуры.

— В ваша шк-к…

— Моя шкура всплывет на горизонте еще не раз. Поняла меня, Юлька?

Девушка кивнула, и графиня направилась к выбитому окну. Она подтащила к стенке велосипед, встала на раму, влезла на подоконник и сгинула.

— Мира!!! — закричала Юля и кинулась за ней.

Пока она карабкалась на велосипедную раму и хваталась за битые стекла, графиня осматривала строение изнутри. Квадратная комната выходила слепыми окнами во все стороны. Стены были покрыты фольгой. Пол и потолок, дырявые, как решето, гудели и вибрировали. Из дыр в потолке тянулись шнуры. Некоторые доставали до пола. Другие обрывались… стелились по стенам, переплетались друг с дружкой, разветвлялись и тоже скрывались в полу. Графиня заметила подростка, притаившегося за кабелем. Мальчик сжался от страха. Наэлектризованный чубчик веером торчал на его макушке. Пальцы тряслись. Бледные губы шевелились, словно желали что-то сказать, но графиня ничего не слышала в электрическом гуле.

— Ах ты, разбойник! — сказала она. — Кто ж тебя научил стекла бить?!

Ни слова не говоря, пацан вскочил на ноги и прыгнул из окна прямо на Юлю. Девушка закричала от страха, чем еще больше напугала подростка.

— Стой! — крикнула Мира. — Дурак… вернись!

Юля влезла на подоконник и спряталась за графиню.

— Где пришельцы? — спросила она.

— На дискотеку пошли! Тебе где сказано было стоять?

— Вы пропали. Вообще пропали из виду. Мы так не договаривались. Я испугалась.

— Что тебе велено было делать, если я пропаду?

— Я просто хотела убедиться, что вы в порядке.

— Что со мной может случиться в антенной будке? Что здесь вообще может случиться с таким персонажем, как я?

— Но я…

— Коза ты! Самка «усатая», вот ты кто! Прав был Оскар. Надо было его послушать и запереть тебя дома еще до уральских событий! Что ты наделала? Посмотри вокруг. Нет, ты выйди и посмотри.

Дрожащими ногами Юля нащупала велосипедную раму, но все равно свалилась в траву. Ничего страшного не произошло в ее мире. Даже погода испортиться не успела.

— Идем… — графиня помогла девушке подняться на ноги. — Горе мое! Иди к дороге, полюбуйся, во что мы влипли!

Понимание ситуации пришло, как только Юля увидела пустое шоссе. Хаотично брошенные машины загородили проезжую часть. Мира немного успокоилась, когда нашла на обочине автомобиль с распахнутой дверью, а на заднем сидении доску, обернутую бумагой. Она подобрала с пола Юлин мобильник, потерявший связь, села в машину и развернула карту Москвы, потому что кроме нее почитать было нечего. Радио шипело, навигатор извинялся перед клиентом за отсутствие связи, а возбужденная девушка носилась по проезжей части, лавируя среди бесхозных автомобилей, и восклицала одно и то же:

— «День Галактики»! Мира! «День Галактики»! Что теперь будет?! Это же «День Галактики»!

Графиня пропускала истерику мимо ушей. Ждала, когда подруга угомонится и сама вернется в машину.

— Все, — сказала Юля. — Нам конец, но я знаю, что делать. Только не беспокойтесь. Мы не будем дожидаться ясной погоды. Ее можно ждать бесконечно. Мы сейчас же едем в промзону.

— Если не ошибаюсь, с утра дольмены с порталами уже не работали.

— Да, не работали в хрональных режимах, — согласилась девушка и помчалась вперед, прижимаясь к обочине. — Нам хронал и не нужен. Надо просто выйти из зоны. Это даже лучше, что мы не потеряем исходный хронал. Если мы его потеряем, Оскар мне голову оторвет! Или мы вернемся сегодня, или мне вообще лучше не возвращаться домой. Вы считаете, что я действую как-то неправильно?

— Ну, почему же… Будет еще правильнее, если включить дальний свет! Кого ты боишься ослепить? Ежиков? Смотри, машина лежит на боку, а ты летишь на нее. Куда лететь? Мы уже прилетели, — графиня углубилась в чтение карты.

Пока Юля петляла по дороге, прорываясь к шоссе, пока объезжала брошенный транспорт, Мира заново открывала для себя город детства. Она узнала об улицах и районах, о которых раньше не слышала; ознакомилась с перечнем служб, о которых не подозревала. «Только сейчас и только здесь вы можете отправить на Луну урну с прахом. Торопитесь. Количество мест в контейнере ограничено», — прочитала она в рекламе. Тут же прилагался адрес и координата на карте, отмеченная специальным значком: погребальная урна с ракетным соплом. Графине понравилась идея «разнообразить галлюцинации при помощи стирального порошка». Подробный рецепт, а также дополнительные ингредиенты можно было приобрести в театральных кассах. Эти места на карте обозначались мыльными пузырями. Графиню удивил значок в форме ворот с пометкой «П» или «Д», и она не ошиблась. Это были врата в параллельный мир, «платные» или же «дармовые». Через платный портал можно было попасть в приличное место. Через иные, в том числе самодельные, можно было «отвалиться» куда угодно. Провайдер не гарантировал приятного времяпрепровождения, и услуг по экстренной эвакуации не оказывал. Мира увидела столько новых отметин на карте Москвы, что согласилась с подругой: она действительно долго здесь не была.

Девушка выехала на шоссе и перестала хлюпать носом. Наоборот, сосредоточилась больше, чем надо. Графиня на всякий случай отложила карту. Транспортных завалов стало меньше. Скорость стала чуть выше, чем у ползущего по дороге ежа.

— Не беспокойтесь, я знаю дорогу, — сказала Юля. — Главное выйти из «Дня Галактики». Женя рассказывал про эту аномалию так подробно, словно я сама побывала в ней.

— Почему аномалия? Нормальное состояние дехрона. Надо бы бензина залить. Чем дальше за город — тем реже заправки.

— Как вы думаете, это будка сбила нас с частоты?

— А как ты думаешь, Оскар просто так запретил тебе к ней приближаться?

— Он всем запретил. Всем и все.

— Не знаю. Лично я ни слова запрета от него не услышала.

— Как вы думаете, их строят пришельцы или эзоты?

— Я думаю, что бензина все-таки лучше долить.

— Если б Оскар сделал ключ, и эзоты ушли в свое реальное измерение, войны бы не было, — пришла к выводу Юля. — Как только обнаружат их тайные базы — тут жуть начнется. На эзотов теперь злые все. Так и подумаешь, что может быть лучше эвакуироваться подальше. Если мировая коалиция решит их гнать с частоты… Как вы считаете, переждать в Летающем городе будет опаснее, чем оставаться здесь?

— Что Оскар говорит по этому поводу?

— Чтоб мы сидели, не дергались. Он считает, что замедление поля проще пережить на родных частотах. Меньше будет проблем с психикой.

— Значит, сидите, не дергайтесь.

— Мира, что будет, когда поле встанет совсем?

— Стоячее поле.

— Как это?

Графиня пожала плечами.

— До сих пор оно худо-бедно лежало?

— Лежало.

— А теперь оно встанет и будет стоять.

— Вам смешно? Вы думаете, что форта эта проблема не коснется? — обиделась девушка.

— Юля, как я могу тебе описать обложку романа? Если смотреть изнутри, она большая и белая. Пока мы носились туда-сюда, обложка спокойно лежала. Теперь сюжет подошел к концу. Некоторое время она еще постоит, потом бахнется нам на головы.

Юля взяла тайм-аут, чтобы осмыслить сказанное, и молчала, пока мотор не заглох.

— Ой… — вспомнила она. — Вы не видели, сколько метров до ближайшей заправки?

— Там машина брошена у обочины. Помощнее, чем эта. И наверняка ключ в замке зажигания. Обернись.

Юля обернулась в темноту.

— Не могу. Я обещала Алисе вернуть ее тачку.

— А канистра у тебя есть?

— Только термос для кофе.

— Ладно, идем…

— Там темно.

— Тогда сиди здесь.

— Нет, — Юля выскочила на дорогу раньше графини. — Я без вас не останусь.

Мирослава пошла вперед по ночному шоссе. Юля побежала за ней, размахивая термосом.

— Как вы думаете, где теперь мальчишка, который от нас убежал? — интересовалась она.

— Думаю, бегает.

— Один на белом свете. Без понимания, что вокруг происходит… Мира, как вы думаете, долго эзоты смогут сопротивляться, если против них решат применить ядерное оружие?

Или не решат… Нам никто не говорит правду, только патриотические программы по всем каналам идут. Эзоты ставят на свои базы примерно ту же защиту, что Оскар сделал на даче. Если мы не ждем гостей — сто первый километр пропадает с дороги. Если ждем — он вообще-то тоже иногда пропадает. Но тогда Натан Валерьянович выходит на шоссе и стоит, как маяк. Как вы думаете, если мы переживем остановку поля, Ангелы вернутся? А если они вернутся, может быть, не будет войны?..

— Видишь, бензовоз у обочины?

— Вижу.

— Видишь, машина с открытым багажником? Посмотри там канистру.

— Может, все-таки дойдем до заправки? А то ведь мародерство какое-то получится…

— Мне все равно, — ответила Мира. — Мне Оскар голову оторвать не грозил… за то, что не вовремя вернусь к ужину.

— Так он вообще не знает, где мы! Он в ужасе, в панике и наверняка уже ищет.

— Ладно, сама посмотрю канистру…

Настало утро, когда Юля нашла район промзоны по одним лишь ей понятным ориентирам на местности. Нашла район, но не узнала объект. На месте недостроенного предприятия с кирпичной трубой торчал многоэтажный корпус. На крыше маячил российский флаг и фонарь вертолетной площадки. Вокруг простирался дикий газон. Местами трава прорывалась из резервации и захватывала участки асфальта. На капоте машины, брошенной на стоянке, уже рос лопух. Но строение не выглядело заброшенным.

— Это еще что такое? — удивилась Юля.

— Если лезем в дольмен — бери с собой все, что жалко оставить, и прощайся с машиной, — предупредила графиня. — Подумай, как будешь оправдываться перед Алисой.

Юля схватила икону и прикрылась ей, как щитом.

— Идемте… — решилась она.

Девушка с иконой поднялась по ступенькам, открыла тяжелые ворота, вошла в холл и замерла перед дверью в массивной кирпичной колонне. «Лифт не работает», — было написано на табличке.

— Мира… Это же башня дольмена. Это же дольмен не работает.

— Соображаешь.

— С вами иначе нельзя. Или шевелишь мозгами или свихнешься. Я не хочу, как Женя, валяться в психушке. Я хочу интересно жить.

Юля нажала кнопку и отпрыгнула в сторону, потому что панель неожиданно замигала. Замшелая, узкая дверь заскрипела, закряхтела, створка поплыла в сторону, обнажая круглое помещение, пропитанное светящимся газом. Дверь буксовала, терлась ржавыми шестеренками, но все-таки оттопырилась на нужную ширину.

— Вот вам и не работает, — прошептала Юля.

Табличка рухнула на пол. Из круглого помещения повеяло сыростью кирпичной кладки, с которой много лет не счищали плесень. В центре площадки засветился прозрачный столб.

— Как у Натана Валерьяновича в лаборатории, — оценила девушка. — Что-то я ничего не понимаю. Думаете, надо войти?

— Сегодня ты у нас думаешь за всю компанию.

Юля ступила в дольмен, графиня последовала за ней, и дверь закрылась с тем же напряженным хрустом, характерным для механизмов прошлого века.

Шло время, столб терял яркость и вскоре погас. Сырое подземелье стало похоже на карцер. Дверь исчезла. Сплошная кирпичная стена со всех сторон — все, что осталось от родного мира. Потребовалось время, чтобы к Юле пришло осознание неизбежного. Сначала девушка поставила икону на пол. Потом начала писать руны на месте пропавшей двери, вслух произносить заклинания, которые когда-то помогали ей выйти из Летающего города. Потребовалось еще немного времени, чтоб осознание неизбежного укрепилось в ее голове.

— Ничего не понимаю… — сказала она. — Мира, если вы знаете, что происходит, сделайте что-нибудь. Надо вернуть дверь на место и выйти хотя бы куда-нибудь. Пусть лучше «День Галактики», чем «каменного мешка». Нет… Автор не может с вами так поступить. Мы должны найти выход. Может, пора звать на помощь?

— Ты просто фонтанируешь идеями.

Юля пнула кирпичную кладку.

— Люди! — закричала она. — Кто-нибудь! Выпустите нас отсюда! Помогите! Пожалуйста… Вы слышите меня?

— Слышу, — ответил спокойный и сосредоточенный голос.

— Оскар… Ты? Оскар! Выпусти нас отсюда!

— Выпущу! Посиди минуту спокойно, дай перезагрузиться. Хотя… — заметил он, — если по-хорошему, вам обеим пошло бы на пользу посидеть там суток пятнадцать за хулиганство.

Графиня усмехнулась, а Юля еще сильнее треснула ногой по стене.

— Оскар!!!

— Кукла, ты достала! У меня с тобой будет серьезный разговор!

— Я его достала! — обиделась девушка. — А он меня не достал! Оказывается, я его достала больше, чем он меня. Теперь буду знать.

— Не работает ни фига… — послышался еще один голос. — Может, пойти, поискать лифтера?

— Эрни!.. — узнала Юля. — Не мешайся Оскару, когда он работает. Отойди от него! А то нам в жизни отсюда не выйти.

— …раздался писк из помойной ямы, — прокомментировал крошка-граф. — Оскар, слышишь, они еще вякают! Мирка! Слышишь меня? Оскар, можно, я убью ее сам? — Чтобы не смущать аудиторию, граф перешел на французский. — Я предупреждал!.. Говорил, что я Виноградов и никогда в жизни никак по другому называться не буду, нравится это тебе или нет. Я принял решение и обсуждать его не хочу.

Столб света снова загорелся посреди круглой площадки лифта, и потерянная дверь нашлась с другой стороны стены. Механизм заскрипел. Взъерошенный и сердитый граф стоял на пороге.

— На… — графиня подняла с пола икону и вручила Эрнесту. — Наследство вашего сиятельства, — пояснила она, — соблаговолите принять. Окажите нам такую любезность.

— Оскар! — Юля выбежала из кабины. — Как вы нашли?.. Как догадались, что мы здесь? Что это? — Девушка огляделась. Она стояла в холле того же здания, выросшего из-под земли на месте руин. Оскар беседовал с человеком в халате. Рядом топталась делегация любопытных. Собеседники увлеклись. Человек вертел в руках недоделанный Греаль. Мастер строил из себя идиота.

— Сам не понял, как сработало… — врал мастер, — открылся портал идеально. Заглючка вышла конкретно в последней фазе.

— Ничего себе система… — не верил глазам человек. — Он осматривал внутренность чаши, украшенной золотым орнаментом. — Ничего себе вещь! Лифт вообще не должен был реагировать. У тебя что, «управляющий ключ» в разработке?

— Да ну… — скромничал Оскар. — Просто хочу понять, какие заложены функции.

Человек в халате не верил ни глазам, ни ушам.

— В принципе, протестировать такую штуку реально, оборудование есть. Если хочешь… у нас свободна вакансия инженера-разработчика ПО локальной сети дольменов. Лаборатория твоя, только… Ты в следующий раз предупреждай, если что-то… — Оскар косо взглянул на Юлю. — Подумай, подумай… — настаивал человек. — Можно неплохо заработать на твоем приборе. Вдруг там в самом деле «управляющий ключ»…

— Извини… — Оскар забрал у человека Греаль и обернулся к подруге. — Мирка где?

— Не знаю.

— Идем… кое-что тебе покажу, — он повел Юлю к выходу и поставил лицом к табличке на парадной двери. — Читай вслух, что написано.

— «Институт дольменологии и технического обеспечения порталов Академии наук Российской…»

— Вы не могли для своих опытов найти конуру поскромнее? Мало в Москве порталов? Видишь, чего добились? Вся ученая общественность теперь в курсе, что есть такой народный умелец… Я еще остался должен ребятам за то, что разблокировали замок ради двух дур.

— Оскар… — не понимала Юля. — Но ты же запустил дольмен в хрональный режим… Или нет? Или я чего-то не понимаю?

— Мирка где?

— Зубова спрашивай, — ответил Эрнест. — Я видел на стоянке его машину. Теперь ее нет.

— Черт бы вас всех подрал! — выругался Оскар, и делегация сотрудников, вышедшая за ним на крыльцо, застыла в недоумении. — Давно уехала? Куда? Как ты мог упустить?..

— Откуда я знал?

— Я сказал, глаз с нее не спускать. А ты что делал?

— Я? Ты сказал стоять у дольмена, чтоб ни одна тварь внутрь не влезла!

— Ты… — Оскар вскипел от ярости. — Пень с глазами, вот ты кто!

— Я догоню, — решила Юля. — Оскар, можно мне твою тачку? Догоню очень быстро.

— Не трудись, — бросил Эрнест ей в след. — Теперь ее сам черт не догонит!

— Пусть покатается, — добавил Оскар. — Планета круглая. Далеко не уедет.

Восемнадцатая сказка. ДЕНЬ ВСЕЛЕННОЙ

Глава 1

Натан Валерьянович прочитал «Историю Мира» в одиночестве, запершись в кабинете. Прочитал на одном дыхании. Только старая ворона Сара Исааковна была свидетелем того, как профессор всю ночь курил над последней страницей, а утром, пока домашние не проснулись, сжег за сараем книгу. Первым делом Натан решил позаботиться о семье и отправил в Израиль супругу вместе со всеми детьми, которых нашел у себя на даче. Поступление Софьи Натановны в Московский университет отложилось. Школа вундеркиндов для Лео закрылась сама из-за небывалого наплыва учащихся. Эрнест со скандалом был усажен в машину. Теннисную сумку Розалия Львовна собирала сама, но после этого в багажник не поместилось даже дорожной аптечки. Пришлось пожертвовать библиотекой, которую Алиса хотела увезти из России. Мотивация Натана Валерьяновича была проста: чем дальше от эпицентра Армагеддона — тем безопаснее. Эпицентром Армагеддона профессор считал самого себя.

— Не беда, — сказала Алиса, — книжки можно найти в Интернете, а брата в Интернете, увы, не найдешь.

Натан Валерьянович вез семью в аэропорт и опасался, что не возьмет билеты. Что все самолеты в Израиль уже улетели, как птицы, подальше от наступающих холодов. Но профессор плохо думал о самолетах. В час его прибытия к кассе, сразу пять бортов готовились вылететь в Тель-Авив и в панике искали пассажиров. При виде большой семьи, менеджер по продаже билетов плакал от счастья.

— Ну, вот… — вздохнул он, — считайте, что полрейса упаковали. — Только не говорите, что вам не в Тель-Авив. Других направлений нет.

— Как нет? — удивился Натан, осматривая пустые залы и мертвые ленты транспортеров.

— Натик, дорогой, — вмешалась супруга, — зачем нам другие рейсы?

На табло было только пять улетающих «строчек» и все в одном направлении. На другом табло — одиноко прибывающий борт из Екатеринбурга.

Натан Валерьянович не удивился, когда пилот лично вышел к нему, чтобы поприветствовать и посодействовать скорой посадке. Он решил что, Автор одобрил его поступок и выражает признательность таким издевательским способом. Профессор не стал обижаться на Автора, он знал, что все сделал правильно, и только вернувшись на стоянку и увидев Эрнеста в машине, понял, что хвалил себя зря. Его сиятельство развлекалось игрой с телефоном. Еще не поздно было задержать вылет и отвести его за руку в самолет, но Натан Валерьянович только махнул рукой. Он представления не имел, за что ругать крошку, который сразу заявил, что никуда не поедет, и сел в машину только затем, чтоб у матушки не подскочило давление.

— Взлетели? — спросил Эрнест, не переставая терзать телефон, подаренный Алисой Натановной. Разноцветные огоньки бегали по его лицу; радостная музыка шипела в наушнике. — Они теперь в воздухе? Не прыгнут в окна из-за меня?

— В самолете окна называются иллюминаторами, Эрнест, надо бы знать, — сказал Натан. — Поедем домой.

— Русого дождемся.

— Кого?

— Доктора вашего. Прилетел только вот. Объявили по радио. Проходит осмотр.

— Что делает? — не понял Натан. — Какой осмотр? Эрнест, ты опять думаешь по-французски. Надо переключаться хоть иногда…

— Показывает таможне пустые карманы, — уточнил граф.

— Так-то лучше.

Натан Валерьянович заметил, что крошка-граф подстрелил монстра и перестал обращать внимание на родителя. Музыка захрипела в наушнике, огоньки заплясали…

Боровский достал сигарету. На парковке стояла пара машин и аппарат, подозрительно похожий на флакер, обломки которого валялись у него в гараже. Зачем эта штука прилетела в аэропорт, профессор не мог взять в толк и не трудился над этой загадкой. Он просто курил, прислонившись к капоту, и наблюдал, как его сиятельство упоенно ломает телефон сестры.

— Натан Валерьянович! — услышал профессор. — Вы? Как догадались?.. Я звонил, звонил… Вы недоступны и недоступны. Что случилось со связью? — Среди пустой площадки стоял доктор Русый с чемоданом и сумками на плече. — Я решил насовсем перебраться в Москву, — сказал он и поставил чемодан, чтобы поприветствовать Натана. — Решил в медицинский поступать и доучиться, наконец-то, по-человечески.

— Вот и молодец, — Натан Валерьянович обнял гостя, — вот и правильно сделал, что перебрался.

Он открыл багажник и помог доктору втиснуть сумку между вещами Эрнеста.

— Сейчас конкурса нет. Открыты новые отделения, — рассказывал Женя. — Можно свободно менять специальность. Я уже подготовил документы и подал заявку. Мне еще не прислали вызов, но я сказал, что приеду сам. Зачем посылать? Говорят, что переучивать медиков будут бесплатно. Слышали новость?

— Разумно, — согласился Натан, — размещая чемодан на заднем сидении. — Молодец, Женя, ты правильно все решил. Оскар с Юлей будут рады. Эрнест… — прикрикнул он на молодого человека, — выйди, познакомься с Женей.

— Да, мы знакомы… — отмахнулся граф.

— Разве? — удивился доктор.

Граф с трудом оторвался от телефона.

— Тогда пардон, — сказал он и вышел из машины, чтобы пожать руку доктору. — Граф Виноградов, — представился молодой человек. — Называй меня просто «крошка», если захочешь поругаться.

— Эрнест! — рассердился Натан Валерьянович.

— Что вы? — улыбнулся доктор. — Граф очень мил.

Домочадцы были удивлены, когда машина вернулась из аэропорта такая же набитая, как уехала. Однако с Натаном Валерьяновичем согласились все:

— Конечно, правильно сделал, — сказал Оскар, — давно пора было заняться медициной всерьез. Ты ведь жив не будешь, пока не залечишь кого-нибудь до смерти. Сколько тебя помню, постоянно кого-то выхаживал. Пора бы деньги за это брать.

— Тебя, Оскар, это касается в той же степени, — заметил Натан. — Шел бы, поговорил с дольменологами о вакансии. Защитился бы, профессионально занялся делом. Позвони в промзону. Уверен, они не шутили, когда предлагали работу.

Оскар промолчал. За последние дни ему изрядно надоели предложения об аспирантурах и заманчивых должностях.

— Интересно… — сказала Юля, — мой университет еще жив? Может и мне вернуться в Майами, получить диплом садовода? Вот если б кто-нибудь открыл портал рядом с домом, чтобы учиться там, а жить здесь.

Оскар и этот намек игнорировал. Даже Натан Валерьянович не поддержал идею, хотя больше всех мечтал засадить за парты детей.

— Сейчас можно вполне обойтись без порталов, — сказал Женя. — Вы не поверите, друзья мои, но из Екатеринбурга в Москву я долетел за каких-то десять минут. — Присутствующие вопросительно поглядели на доктора. В комнате наступила тишина, нарушаемая ударами теннисного мячика о гаражную стенку. — Думаете, я летел самолетом? — предвосхитил вопрос доктор. — Я тоже думал, что сяду на самолет, но не тут-то было. Вдруг перед самым вылетом оказалось, что я — единственный пассажир. Что делать? Я решил, что рейс аннулируют, обратился в кассу, чтоб сдать билет, и тут подходит ко мне мужик: «Не спеши, — говорит. — Мне тоже в Москву. Попробуем решить вопрос на уровне генерального директора авиакомпании». Сказал и ушел. Я стал ждать. Думал, предложат пересадочный рейс, в лучшем случае легкомоторный с одним пассажирским сидением, который будет неделю лететь. Смотрю, идет ко мне генеральный директор и стюардесса с носильщиком. Говорят: «Пройдемте, господин Русый…» Мы летели в Москву на аппарате точь-в-точь, как ваш «флакер усатый», только мой был пошире салоном, подлиннее «юбкой» и имел в полу смотровое окно. Правда, летел он так быстро, что я не успел ничего рассмотреть. Не исключено, что воздушным порталом.

Против всех ожиданий, Женин рассказ впечатления не произвел. Не вызвал ни удивления, ни восторга.

— Да, — сделал вывод Натан Валерьянович. — Порталы нынче открываются во все стороны. Авиарейсов же все меньше и меньше.

— Для нас, уральцев — это спасение! — заявил Женя. — Когда это было, чтобы в Москву можно было улететь, не отстояв километровую очередь. Мне даже не пришлось доставать редакционное удостоверение. И вообще… жизнь меняется к лучшему. Вы не поверите: я бросил машину в центре Турова… даже двери, даже стекло закрыть не успел. День нараспашку стояла. Думал, обчистят. Не тронули. У нас в городе не осталось ни одного воришки. И алкоголики умерли в один день.

— Как же так? — удивился Натан. — Неужели все?

— Кто-то прикатил цистерну со спиртом и бросил на площади. Всю ночь вокруг давился народ, а утром морги забиты. С тех пор у нас не воруют, не матерятся на улицах, не валяются в подъездах бомжи, даже в общественных уборных мимо не гадят. Представьте: по многочисленным просьбам трудящихся уголовное дело не заводили. Так и не знают, кому спасибо сказать. Как вы думаете, Натан Валерьянович, можно начинать использовать дольмены, как транспорт?

— Не знаю, Женя, — качал головой Натан. — Если есть возможность летать, лучше летать, чем ходить порталами. Если можно передвигаться по земле на колесах, лучше машина, чем тарелка. А еще лучше — пешеходные прогулки по лесу. В этом смысле нам всем нужно брать с Эрнеста пример. Он не ленится бегать кроссы, а мы скоро разучимся ногами ходить.

— Ну, нет! — воспротивился доктор. — Я, наоборот, только настроился поучиться всему полезному…

— Женя, в дольмены лучше не заходить, — сообщила Юля. — Дольмены сейчас опасны. Если только ты не личный друг Оскара. Может быть, он по блату вытащит тебя из дехрона… — Ни слова не говоря, Оскар поднялся из-за стола и удалился в лабораторию. — Что я такого сказала? — обиделась девушка. — Я сказала что-нибудь неприличное?

— Ага… — пришел к выводу доктор Русый. — Значит, не только уральский вышел из строя. Жорж меня рассчитал, ничего не объяснив толком. Я так и понял, что с дольменом что-то не то. Надолго, не знаете? У нас пошла мода, переселяться семьями в лес. Я думал, в этом причина. Думал, дольмен закрыли от наплыва туристов. Лесные люди совсем одичали, боятся жить в городах. Ждут, что вот-вот начнется война или эпидемия.

— Люди уходят в лес не потому, что боятся, — сказал Натан. — Не знаю, Женя, неприятно мне говорить об этом…

— У коллеги Натана Валерьяновича мать с отцом вернулись домой, — объяснила Юля. — Они умерли полвека назад, а теперь заявились в свою квартиру, и еще каких-то родственников с собой привели. А главное, отказались признать наследников и потребовали освободить жилье. Сейчас идет стихийное расселение. Много свободного места открывается на необитаемых частотах. Но там могут ждать какие угодно проблемы.

— Да, — согласился доктор. — Это оттого, что прививки надо делать, прежде чем эвакуироваться в необитаемые районы. Надо исследовать местность, прежде чем строить поселения. Я писал о таких переселенцах статьи, но люди неохотно дают интервью. И все стали нервные, точно как Оскар. Давно это с ним?

— Не обращай внимания, Женя, — ответил Натан.

— Все из-за истории с золотом? Какая нелепость! Даже туровские газеты перепечатали эту чушь. Я лично сбрасывал с полос материалы о нем, когда дежурил по выпуску, но ведь за всеми не уследишь. И вообще… В чем состав преступления? Состава преступления-то нет.

— Мы думали, он успокоится, когда помирится с Мирославой, — сказала Юля. — Ничего подобного. Те же симптомы.

— Что за симптомы?

— Разговаривает сам с собой. Да еще с вороной, когда она в доме. Мы уже стали ее пускать, потому что Оскару, кроме вороны, поговорить не с кем.

— Внутри него своя жизнь, — уточнил Натан. — Мы в нее не допущены. Но это было бы полбеды. Он слишком много времени работал с Греалем. Использовал его, как обычный компьютер. Я предупреждал, что этого делать нельзя. Греаль — не игрушка для человека. Это гарантированное расстройство психики. Такой прибор вообще не должен находиться у человека в руках. Вот… пожинаем плоды.

— Кто его знает, чем он занимается в лаборатории, — вздохнула Юля. — Запрется и сидит. Если б не ты, он бы до утра оттуда не вышел.

— И продолжает работать с Греалем?

— Мы с ним давно не говорим о работе, — ответила девушка. — Точнее он с нами ни о чем не говорит. Он говорит только со своими галлюцинациями.

— К специалистам не обращались?

— Вся надежда на тебя, Женя. Вот симптом… — вспомнила Юля. — Задаю естественный вопрос: как ты понял, что мы с Мирославой застряли в промзоне? А он мне также естественно отвечает: «Увидел». Это нормально, когда ученый человек не ищет решения, а видит ответ. Не знаю как у вас… нас в школе наказывали за то, что подсматривали решение задач в конце учебника.

— Оскар сложный человек, — согласился Женя. — И никогда простым не был. Сколько я его помню…

— Как себя чувствует Серафима? — спросил Натан, и разговор моментально поменял вектор.

— Ради Бога! — взмолился Женя. — Я вас умоляю, Натан Валерьянович! Скажите этой женщине, что у меня невеста в Москве. Сима переводила в мой дом всех уральских красавиц и очень обиделась, что я ни на одной не женился. Вот если б девок ее вернуть на хутор… В городе старушке нечем себя занять.

— Неужели выздоровела?

— Своими глазами видел чудесное исцеление, — свидетельствовал доктор. — Приехал к нам плюгавый мужичок, сказал, что имеет поручение ее сиятельства касательно Серафимы и желает поставить больную на ноги. Тут его желание совпало с моим. Привел я его в больницу, посмотрел он больную и говорит: «Она ж совсем старая. Зачем лечить? Пусть себе помрет с Богом». Тут я не выдержал, потолковал с ним… как с коллегой, клятву Гиппократа припомнил. А он мне: «Как скажешь. Потом не жалуйся». Как в воду глядел.

— Что он сделал с бабулей? — не поняла Юля.

— Никто не видел. Всех прогнал, окна зашторил, дверь запер. Посидел с ней ночь и ушел. А лечащему врачу напоследок сказал, что по законам здравого смысла старым бабкам положено умирать. Мало ли, что они не хотят. Раз положено — значит, надо. Мы подумать не могли, что Сима наутро вскочит и начнет опекать соседушку по палате.

— Женя… — Оскар заглянул в комнату. — Как выглядел мужик, что летел с тобой до Москвы? Кто он?

— Вообще-то мы не общались, — ответил доктор. — Не успели. Как выглядел?.. Да я его рассмотреть-то толком не смог, он за спиной сидел. В том «флакере» сидения были спинками к тумбе поставлены, чтобы пассажиры не мозолили друг другу глаза. Странный довольно тип. Высокий, с длинной седой гривой. И не старик, и не молодой. Тощий, как жердь. И одет тоже странно: тертые джинсы и короткая куртка. Первое, что мне пришло в голову — инохронал. Наши так не оденутся.

Звук разбитого стекла прервал разговор. Компания затихла. Мячик перестал колотиться о стену. Профессор поднялся из-за стола.

— Нет, Натан Валерьянович! — воскликнула Юля. — Теперь он сам будет ставить стекла.

— Снова порежет руки.

— Пусть режет. Иначе до него не дойдет. И вообще, сейчас он у меня получит!

Юля направилась в библиотеку, Натан последовал за ней, Оскар скрылся в лаборатории. Женя, которого не пригласили ни туда, ни сюда, остался один за столом.

— Ты, молотилка! — обратилась Юля к его сиятельству, распахнув окно над его головой. — Разве тебе не построили у корта стенку для сквоша? Чего ты прилип к гаражу? Хочешь отбить штукатурку? — Эрнест, оголившись до пояса, подбирал осколки. — Все стекла в доме переколотил, — злилась Юля. — Мало, да? Видишь же, что штукатурка на соплях держится! Скажите ему, Натан Валерьянович.

— Да, Эрнест! — согласился Натан. — И поди, оденься. Смотрите-ка, он опять голым играет. Здесь не Флорида. Посмотри, сколько градусов на термометре. Осень давно наступила, а ты голый. Немедленно оденься и посмотри, сколько пропущенных вызовов у тебя на мобильном.

— Немедленно позвони Розалии Львовне, — поддержала Юля, — и объяснись! Кто должен отвечать за твое безобразное поведение?

Эрнест выслушал претензии, вытерся мокрой майкой и продолжил подбирать стекла.

— Еще один псих, — заметил доктор, незаметно вошедший в библиотеку. — Он у вас тоже хронический или по ситуации? Вот… — в руках у доктора была мироточащая икона, которая все это время стояла в гостиной. — Не знаю, он или нет, но очень похож. Наверно надо спуститься, сказать Оскару? Тип, который подошел ко мне в кассах… — уточнил Женя, видя удивление на лицах товарищей. — Очень сильно похож. Очень…

— Неужели вернулся? — не поверила Юля. — Ангел, который однажды был человеком… Оскар считает, что только Эккур может выдержать замедление поля, — объяснила девушка доктору, — потому что его природная частота понижена, то есть, приближена к человеческой.

— Ты о чем? — Женя продолжал держать икону в руках.

— Мирославе надо бы сообщить, — вспомнила Юля. — Она просила сообщить, когда он появится. Она считает это хорошим предзнаменованием.

— Конечно! — согласился Женя. — Все, что творится в нашем мире в последнее время, иначе как хорошим предзнаменованием не назовешь. Мирослава не говорила, что именно сие предзнаменует?

— Она говорила… — Юля задумалась, вглядываясь в размытый образ. — Мира сказала, что если море уходит, не стоит радоваться халявной рыбе. Надо понимать, что скоро придет волна. И чем дальше море уйдет, тем выше будет прилив. Она сказала, чтоб мы поймали этого Ангела и заставили заниматься делом, иначе она опять запрет его в сейф.

Утром следующего дня крошка-граф еще раз огорчил воспитателей. Никого не предупредив, и ни с кем не простившись, не выпив кофе и не пробежав кросс по лесу, он прыгнул в машину и скрылся в направлении шоссе с максимально возможной скоростью. Натан Валерьянович успел выбежать на дорогу в одних подштанниках, набегу натягивая халат. Следом за ворота выбежал Женя.

— Видишь, что делает? — жаловался профессор. — Просил же, как человека, не брать машину без спроса. В кого он таким уродился?

Натан Валерьянович запахнул халат, чтобы не светить исподним. Ему бы хотелось свалить вину на дурное наследство супруги, да ничего не вышло. Среди предков Розалии Львовны он знал исключительно приличных людей. Никто из них не имел склонности к патологическому непослушанию. Натан проанализировал родословную жены до известных колен, но не нашел в ней изъяна.

— В Мирославу, — помог доктор, но профессор шутку не оценил.

— Да как же так… — сокрушался он, — мальчик почти не умеет водить.

— Так дороги пустые, Натан Валерьянович!

— Это меня и пугает! — нервничал отец. — В том-то и дело, что пустые дороги. Я же знаю, как он гоняет. Если б он так же хорошо тормозил. Как теперь добраться до города? Когда тебя ждут с документами в институте, Женя?

— Ничего страшного. Доеду на электричке.

— Боюсь, что электрички больше не ходят. Про автобусы… я уже забыл, как они выглядят. Последнюю машину угнал! Это в нем от прабабушки, — осенило Натана. — В прабабушку он пошел, в Сару Исааковну. Больше не в кого. Та тоже имела вздорный характер. Сначала дед от нее натерпелся лиха, потом мать мою сжила со свету, а за ней и отца. Мне все детство пилила мозги… Вот он, в кого пошел. И он, и Маша с тем же характером.

Следом за калитку вышла сонная Юля.

— Что я вам говорила? По всем вопросам обращайтесь к Оскару.

— Куда он понесся? — не понимал Натан.

— Крошке звонили из офиса. Просили подъехать.

— Оскар, в чем дело? — обратился профессор к плетущемуся за Юлей молодому человеку.

— Кубок Дэвиса будут играть в Москве. В Париже ни одного крытого корта не осталось. Полгорода в карантине.

— Так ведь отказались французы! Разве не отказались?

— Передумали. Не волнуйтесь, Учитель, у русских команда сильная. Крошке там делать нечего. С нынешней подготовкой, я бы его близко к сборной не подпустил. Разве что в спарринг…

— Спарринг… — удивился Натан. — Значит, все-таки решили играть. Сегодня же пятница. Ближе к обеду начнут. Они начнут, а мы будем сидеть и гадать?

— Ключ от гаража он тоже с собой уволок? — спросил Оскар.

— Гараж мы откроем, — заверил профессор. — Какая проблема? Гараж мы откроем в два счета, — он направился в дом, и процессия потянулась за ним. — Что же мне делать? Прятать от него ключи? — ворчал он. — Как же мне быть? Как объяснить ребенку, что он не один сумасшедший на дороге? На дороге теперь кроме него полно сумасшедших. Оскар… ты сможешь восстановить флакер?

— Восстановить? — удивился молодой человек. — А что с ним случилось?

— Боюсь, что Розалия Львовна прибралась в гараже.

Розалия Львовна действительно прибралась в гараже и не растерялась, когда обнаружила «усатого флакера». Она сейчас же помыла его авто-шампунем, отдала в химчистку замызганные чехлы и куда-то затеряла коврик-изолятор, который защищал салон от вредного излучения двигателя, а также предотвращал попадание грязи в ходовую часть. После этого, женщина постирала коврик сама, как будто бы повесила сушиться, но кто его снял с веревки и куда подевал, осталось семейной тайной.

Оскар тихо ругался, разбирая панели и отмывая их от бытовой химии. Женя искренне ему сочувствовал. Юля с Натаном Валерьяновичем метались по дому в поисках коврика.

Перед тем, как законсервировать на хранение неопознанный объект, женщина укутала тумбу управления старой шторой, и двигатель отказался работать по причине обильного проникновения ворса в пусковой механизм. Продолжая ругаться, Оскар снял с флакера тумбу и стал пылесосить нежные фильтры. Из дирижабля Розалия Львовна соорудила чехлы для машин, на случай наплыва гостей, а флакер завалила коробками с хламом, которые деформировали контур подъемного купола. Оскару пришлось снимать купол и устанавливать снова. Раскроенный на полоски коврик Юля обнаружила в детской комнате. Розалия Львовна уплотнила им раму, чтобы Левушке не надуло. Потребовался клей и утюг, чтоб привести вещь в порядок.

Когда, наконец, заработал двигатель, про крошку успели забыть все, кроме Натана. Профессор пошел переодеться для погони, а Женя изъявил желание вместе с Оскаром протестировать аппарат.

— Все так и не так, — сказал он. — В аппарате, на котором я прилетел, обруч опоясывал салон, а в тумбе имелось отверстие. Думаю, в него вставляли флэшку с полетной программой. Ой… — удивился Женя, когда заметил такую же дырку, заклеенную полоской скотча. — Это для того, чтобы Розалия Львовна не надрызгала, когда в следующий раз затеет уборку?

Машина взмыла над крышей, прошла туман, и доктор удивился еще раз.

Над полем облаков, похожих на снег, висело светило. Небо у горизонта было лазурно-синим. В зените поблескивали звезды. Капельки влаги превратились в льдинки на внешней поверхности купола. Оранжевый шар висел над белоснежным горизонтом. Праздничный и нарядный. Женя глаз не мог оторвать от зрелища.

— Первый раз вижу Солнце таким красивым, — сказал он, но Оскар указал на тень, лежащую перед ним на тумбе управления.

— Солнце у тебя за спиной.

Доктор обернулся так резко, что дернул обруч, и флакер совершил внеплановый маневр. За спиной у Жени висело другое Солнце. Еще более яркое. Сначала удивленный доктор вертел головой, потом голова закружилась.

— А это — причина заглючки наших телефонных сетей, — уточнил физик. — Когда шарик активен, сигнал не проходит, и мы отдыхаем от Розалии Львовны. К ночи наступает темная фаза, и мы по очереди отвечаем на вопросы о здоровье его сиятельства.

— Бр…р… — Женя помотал головой, но оранжевое «солнце» осталось висеть над облаками. И то, что сзади, тоже никуда не пропало.

— Так что это? — спросил он.

— Маленький термоядерный взрыв, следствие неаккуратного обращения с огнем и ангельской микстурой. Еще ее называют «желчью дьявола»… как ее только не называют. В Книге Эккура есть формула вещества, если тебе интересно. И описание, как его получить. Но я бы не взялся.

— Все, что осталось человечеству в наследство от Ангелов?

— Не думаю. Шар висит над промзоной. Похоже, пришельцы таким образом охраняют порталы. Ангелы не мешали им использовать дольмен для внутригалактических переходов. А люди… кто их знает, что у них на уме?

— Это оружие против нас?

— Скорее маяк. Даже если закроют зону, шарика хватит для наведения на цель летательных аппаратов. А если надо и баллистических ракет.

— Что значит, закроют зону? Сделают в Подмосковье уральскую аномалию? Разве люди умеют?

— Эзоты умеют. Я продал им техническую документацию на генератор защитного поля. А теперь думаю, не глупость ли сделал?

— Говорят, что они находятся в конфронтации с правительствами великих держав, — вспомнил доктор. — Тебе ничего не известно? Я считал, что они всю жизнь подспудно управляют этими правительствами. Неужели влияние закончилось? Неужели они могут начать творить на Земле, все что угодно? Как-то не хочется верить, но говорят…

— Что говорят?

— Что эзоты так просто своего не уступят.

— Эзоты будут насмерть стоять только за дольмен, который принадлежит человеку. Это их шанс убраться отсюда при самом мрачном развитии событий. На всех частотах они будут оборонять его и от пришельцев, и от правительств. Если в Летающем городе им никто помешать не может, то здесь все очень непросто. Боюсь, они наедут на интересы Америки, а это совсем не игрушки.

— И что они смогут предпринять против ВВС США?

— Понятия не имею. Самому интересно… насколько сильно их тайное лобби в правительстве. Во всяком случае, на территории России они уже творят, что хотят.

— А пришельцы?.. Разве не обнаглели? Шарик наверняка радиоактивный? — обеспокоился доктор. — Повесили над обитаемой территорией.

— Фон, конечно, выше нормы, но это не самый опасный фактор для человечества.

— А кроме радиации? Сдует облака, люди поднимут головы к небу, а там два Солнца.

— Не поднимут.

— А если?

— Увидят одно Солнце, второе искать не будут.

— А если увидят два?

— О чем мы говорим? Ты на ровном месте не увидел второй объект. Макушку напекло — даже не обернулся.

— Действительно, ерунда… — согласился Женя. — Я ведь только теперь подумал: в нашем мире творится ерунда, которую мы не видим. А если видим, не понимаем…

— В науке это называется словом «хинея».

— Ахинея? — переспросил Женя.

— Кому «А», кому «Б»… Полный набор абсурда.

— Это как Греаль. «Г» — потому что Земля. На Марсе — другой «реаль». На Юпитере — третий… Признайся честно, ядерный шарик — тоже твое изобретение? Кому ты продал документацию? Ангелам или пришельцам?

— Я? — усмехнулся Оскар. — До такой дури бы не додумался. Записал бы на кристалл предельно простую программу и вставил в антенну.

— Продай эзотам идею, — посоветовал Женя, — вместе с кристаллом. Послушай, — осенило его, — значит, магические кристаллы отличаются от обычных тем, что на них записана информация?

— А ты думал, чем?

— Если честно, я думал, ведьмы над ними колдуют.

— Нет разницы, кто колдует над прогой. Главное, чтоб не глючила.

— Значит, ты можешь сделать из обычного камня — магический?

— Зависит от сложности задачи, — ответил Оскар. — Что бы Юлька обо мне не болтала, я не волшебник.

Сначала из тумана проступил прямоугольник корта, расчерченный белыми линиями. Потом показалась крыша. Натан Валерьянович бегал по двору, размахивая полотенцем. Вскоре отчетливо стала видна машина, которую угнал Эрнест.

— Спускайтесь, спускайтесь, — торопил Натан. — Послушайте, что он придумал…

— Крошку взяли во французскую сборную, — сообщила Юля, укладывая в машину сумки. — Мы поедем или полетим?

— Разумеется, мы поедем! — распорядился профессор. — И вы поедете. Мы безотлагательно едем в Москву. Оскар! Эрнест взял у тебя ключи от лаборатории. Зачем он роется в сейфе? Поди, скажи, чтоб немедленно прекратил!

Натан Валерьянович успел надеть костюм и побриться, пока ученик осмысливал информацию.

— Французы? — удивился Оскар. — В команду? Кого… Мазилу с реактивной подачей? Он же на радостях продырявит корт.

— Ты представляешь… — соглашалась Юля и демонстрировала товарищу пакет, — выдали ему форму и лайбы рекламные велели наклеить заранее. Нашли француза, да?

— Не говори!

— Неужели Гиды забрали всех приличных игроков с собой?

— Цирк уехал, клоуны остались. Хоть бы и зрителей забрали тоже. Меньше позора.

— Ребята!.. О чем мы? — возмутился Женя. — Надо ехать и болеть за французов!

Стадион оказался набитым до верхних рядов, словно вся Москва вдруг, бросив дела, пришла болеть за своих. Натану Валерьяновичу стало не по себе при виде публики, вооруженной барабанами и дудками. Профессор испытал неловкость. Он решил ни за кого не болеть. Просто смотреть игру, тем более, что дети бросили его одного на трибуне. Женя помчался в институт и обещал вернуться к концу второго сета. Юля пожелала осмотреть корт сквозь очки, которые Оскару заменяли компьютерный монитор. Оскар же, дождавшись начала разминки, исчез.

То и дело Натану Валерьяновичу мерещился силуэт, похожий на тень. То на скамейке для игроков, то у судейской вышки. «Зачем здесь так много народу?» — не понимал он. У профессора сложилось впечатление, что на улице не осталось ни души, даже метро закрыли за отсутствием пассажиров. Но Женя явился раньше, чем обещал, и сообщил, что метро исправно работает.

— Даже ездит быстрее, чем раньше, — сказал доктор. — Правда, остановки пропускает.

— Почему?

— Наверно, для скорости. Одна электричка идет через две остановки. За ней другая, через одну. Потом идет экспресс через четыре остановки сразу.

— А они не наезжают друг дружке на хвост? — испугался Натан, чем немало озадачил доктора Русого. Тот почувствовал себя первокурсником, провалившим зачет.

— Не знаю, — ответил он. — Мне, как человеку далекому от математики, в голову б не пришло. Может, они где-то разъезжаются по разным веткам?

Профессор задумался, разбил задачу на составляющие, синтезировал результат и отрицательно покачал головой.

— Мирослава бы сказала, что у нашего Автора трудности с математикой. И в этот раз я бы с ней согласился.

— Никаких трудностей, — раздался голос с заднего ряда и собеседники вздрогнули, потому что не ждали появления Оскара за спиной. — У «автора» с математикой все в порядке, просто электрички меняют функции, — профессор с доктором обернулись, чтобы выслушать разъяснение. — Идет одна электричка через две остановки. Когда экспресс ей упирается в хвост, они меняются функцией. Первая теперь идет как экспресс, а вторая через две.

— А люди? — спросил Натан Валерьянович. — Прыгают на ходу из одной в другую?

Теперь задумались три ученые головы, но Оскар первый нашел решение.

— Нет, не прыгают, — сказал он. — Люди меняют функции легче, чем поезда. Выходят из дома, чтоб поработать на благо отечества, а потом… пьют кофе с врагами народа. Эккура видели утром в буфете отеля, где поселились французы.

— Пил кофе? — догадался Натан.

— Если б только… Еще и ел круассан. Объявится Мирка — скажите, что крошку он опекает исправно, пусть не волнуется. Лучше любого Гида. А Юльке скажите, чтоб не смешила народ. Очки ей не помогут увидеть Ангела, который возомнил себя человеком.

— С твоими очками нужно работать, Оскар, — заметил Натан. — Ты настроил их на себя. Нужно поработать над универсальной настройкой.

— Человек не видит Ангела не потому, что у него плохие очки, — сказал Валех, — не потому, что он глуп и не страшится кары небесной. Человек не может видеть Ангела даже через самый изощренный прибор… Не потому, что Ангел не готов показаться. Человек не видит Ангела потому, что сам придумал его. Как может Человек видеть то, что взялось из его головы? Даже Вселенная, принадлежащая ему по праву рождения, и та висит вверх тормашками до тех пор, пока Человек не решит, где у нее верх, а где низ.

— Все не так, мой Ангел. Все, что ты сейчас сказал — абсолютная чепуха. Просто в давние времена Ангелы с людьми соседствовали на Земле вполне открыто и могли видеть друг дружку, когда пожелают. Люди могли общаться с Ангелами в быту, но те страшно любили поучать, а люди не хотели слушать советов. На этой почве Ангелы с людьми однажды повздорили, и Ангелы ушли в высший мир. Теперь они могут советовать Человеку, оставаясь невидимыми. Советовать и руководить так, чтобы их директивы Человек принимал за собственный внутренний голос. Ангелы же продолжают потешаться над людьми безнаказанно. Поправь меня, если я допустила ошибку.

— Нет, Человек! Ты не допускаешь ошибок в своих речах, когда, не срамясь пред Господом, ахинею городишь. Все, что ты говоришь и делаешь, все, что ты думаешь, чувствуешь, созерцаешь и постигаешь рассудком — есть великое заблуждение. Дело было совсем по-другому, потому что никогда Человек не делил этаж с Ангелом. Он обращался к Ангелу за защитой, потому что знал, что ему, существу беспомощному и бесправному, положен Защитник. Но если Человек не нуждался в помощи, то, даже споткнувшись об Ангела, не видел его в упор. Все потому, что в сытости ты, Человек, не видел дальше своего набитого брюха. А дело было совершенно иначе. Сначала был Бог, который подготовил этот мир к появлению Ангелов. Потом появились Ангелы, чтобы подготовить мир к пришествию Человека. Потом пришел Человек, чтобы подготовить мир к катастрофе.

— Полный бред! Ничего похожего не было даже близко. Кто появился здесь раньше, Ангел или Человек — большой вопрос. Бог пришел в этот мир для того, чтобы справедливо разделить его между Человеком и Ангелом, а не для того, чтобы подчинить одного другому. Наше непонимание друг друга со временем зашло далеко и сделало невозможным совместное проживание. Тогда Бог развел нас по разным этажам мироздания и наказал виновных. Ангелу вменил в обязанность опекать людей, как младших братьев своих, а Человеку вменил в обязанность не дерзить Ангелу и обращаться к нему за советом.

— Все, что ты говоришь, Человек, не содержит в себе ни крупицы Истины. Потому что все было совершенно иначе. Бог действительно разместил Человека и Ангела на разных этажах мироздания. Но не для того, чтобы пресечь между ними драку. Как малым детям нечего делать ночью в родительской спальне, так смертному существу не годится наблюдать жизнь тех, кто прожил миллионы лет от начала света. По этой причине Человек и Ангел никогда не смогут жить рядом.

— Ерунда, Валех! И ты прекрасно знаешь, что сказал ерунду. Это не Человек, это Ангел никогда не сможет ужиться среди людей, потому что в человеческом мире принято трудиться, чтобы постигать истины. В мире Ангелов, принято изрекать догмы, не утруждая себя доказательством. Но когда на страшном суде мы будем все стоять на одной линейке перед взглядом Создателя, тогда будет ясно, кто и для чего пришел в этот мир. Тогда будет очевидно, что никакой ни Господь поручил вам заботиться о Человеке, как о брате меньшем. Сами додумались сесть Человеку на шею.

— Очень было надо!

— Да, мой Ангел, додумались, когда поняли, что вы по сравнению с Человеком — лодыри и бездельники.

— Заблуждаешься, Человек!

— Гораздо проще нашептывать на ухо полезные советы, чем вместе вкалывать на стройках коммунизма. Да, мой Ангел, чем валить тайгу, лучше ограничиться общим руководством, а потом заявить, что если б не благосклонность высших мира сего…

— Без поддержки своих Хранителей, Человек, ты бы дерева в тайге не свалил. Разве только себе на голову.

— Без вас Человек бы построил коммунизм за одну пятилетку и уже сто лет как отдыхал бы на курорте египетском, вместо того, чтобы решать головоломки, которые Ангелу решать лень. И зачем напрягаться, если есть Человек непритязательный и покорный? А теперь… сказать, почему вы решили смотаться из этого мира?

— Скажи, Человек, — разрешил Валех. — Ты сказал много глупостей. От того, что еще одна капля вольется в море позора, оно не выйдет из берегов.

— Вы смотались, потому что поняли: Человек, наконец, достиг уровня, когда вполне способен обойтись без советов с верхнего этажа. Вы ушли и разрушили за собой стены и крышу, потому что решили, что без верхних соседей жизнь в доме остановится, все дожди потекут Человеку на голову, и тогда он придет, чтобы упасть вам в ноги.

— Когда-нибудь так и будет.

— А если нет? Если конца света после вашего ухода не будет? Если мы сможем построить новую крышу и сами заживем наверху. Если твой род, Ангел мой, устанет скитаться и решит, что напрасно покинул наш некогда общий дом?

— Тогда, Человек, мы вернемся, чтобы прогнать тебя с верхнего этажа.

Глава 2

Подпольная лаборатория физиков показалась доктору Русому самым загадочным местом на свете. Она уже ничем не напоминала промозглое помещение, где его пытались вызволить из дехрона. Оскар все устроил уютно. Мягкий свет над рабочим столом, очки-монитор и перчатка-мышь, брошенные на странице огромной книги. Тут же доктор с удивлением обнаружил чернильницу с пером, остро отточенным снизу и хорошо погрызенным сверху.

— О… — заметил он, — дописываешь Книгу Эккура? Молодец, — он присмотрелся к каллиграфически выполненным греографам. — Вот бы еще чего-нибудь в этом понять.

Женя сунул нос в сейф, который Оскар держал открытым во время работы.

— Ух, ты… Бриллианты? Такие крошечные. Можно мне коробочку подержать? Руками трогать не буду.

— Этот мусор надо продать ювелирам.

— Почему? — удивился доктор, перекатывая блестящие капельки по дну коробки. — Они тебе не подходят?

— Не могу записать на них информацию так, как надо. Десять штук испортил. Осталось двадцать. Это к вопросу о том, почему я «не хочу» закончить Греаль. Для полного пояса нужно шестнадцать синхронно работающих программ.

— А если испорченные камни попадут в ювелирные украшения? Они будут влиять на судьбы хозяев?

— Не думаю. В худшем случае хозяев ждет презрение высшего общества.

— Потому, что ты пишешь на шестнадцать кристаллов все грехи человечества?

— Потому, что бриллиант слишком мелкий. Женя, ты сможешь узнать Эккура, если еще раз увидишь?

— Конечно, — уверил доктор, возвращая коробку в сейф. — Такую персону не узнать невозможно. Он на голову выше толпы. Хочешь его увидеть или наоборот спрятаться?

— Смотря с какими целями он сюда заявился.

Тень поползла по стене. Дверь лаборатории приоткрылась бесшумно, и Женя вздрогнул.

— Оба здесь? — спросила Юля. — Игру смотреть не хотите? Эрни привез французов. Они собираются пару играть. Столько народу примчалось на них поглядеть! Натан Валерьянович последними досками пожертвовал для скамеек.

— Откуда французы? — удивился Оскар. — Разве крошка не убедительно продул? Разве не ясно, что против русских им дергаться бесполезно?

— Оскар! — возмутилась девушка. — Мальчишка так переживает…

— Видел, как мы бездарно продули? — спросил Оскар доктора.

— Да, ну! Парень играл отлично. Просто соперник был неудобный. И потом, когда весь стадион орет и свистит тебе под руку…

— Стадион ему мешал! Соперник ему мешал! Ракетка ему не мешала? Юля, какого черта он притащил французов сюда?

— Только не злись, хорошо? Выслушай спокойно. Дело в том, что результаты турнира аннулировали.

— Как это? — не понял Оскар.

— Вчера собрался спорткомитет, а сегодня вынесли решение: переиграть. Теперь они тренируют Эрни на пару. Ведь он не один продул. Все французы продули, а крошке просто не хватило времени подготовиться.

— Что за чушь? Кто разрешил аннулировать результаты?

— Сейчас стали часто меняться правила.

— Да, — подтвердил Женя. — Сейчас меняют правила, как хотят. Не только в спорте.

— Так вы идете? — спросила Юля. — Подходите, пока не заняли все скамейки.

Оскар дождался, когда подруга поднимется по лестнице, и заглянул в сейф.

— Ну! Так я и думал. Правила у них меняются… Правила сами по себе не меняются никогда!

— Стащил у тебя прибор? — догадался Женя. — Нет, парень у вас натурально отморозок. Никогда не встречал таких. Разве что графиня… Не могу сказать, что хорошо ее знал. Как-то не складывалось у нас понимание. Странно… — доктор задумался, — обычно я легко общаюсь с людьми, а с ней — даже не пойму, в чем проблема. Тебе не кажется, что они с Эрнестом похожи? Оба живут так, словно мир существует только для них, и только на один день. Или я лезу не в свое дело?.. Или тебе наплевать?..

Оскар закрыл сейф на ключ.

— Идем, посмотрим, как позорится наше сиятельство. Никогда не видел, чтобы крошка пару играл.

— А может теперь так надо жить всем? — осенило доктора, пока он поднимался по лестнице. — Ведь меняют правила, как хотят. Даже светофоры убирают, если они раздражают кого-то. Помнишь автобусную остановку рядом с моей редакцией? Помнишь дом рядом с ней? Одного ненормального деда бесили люди, что вечно топчутся у него под окнами. Вышел дед с топором, зарубил к чертовой матери остановку, выдрал из асфальта столб с расписанием и кинул в кусты. Нет больше остановки. И хоть бы кто-нибудь возмутился. Оскар, может, ты зря подумал на Эрни? Может, эзотерики гонят с конвейера такие приборы? Настало их время выходить из тени. Появятся среди людей — я хотя бы на них посмотрю.

Корт оказался облеплен со всех сторон. Не то, что сидячих, даже стоячих мест, пригодных для наблюдения, не осталось. Оскар встал в стороне. Зрительская этажерка, наспех сколоченная из досок, была как на ладони. Крик болельщиков заглушал удары мяча. Особенно ярые махали тряпками над головами и раскачивали конструкцию. Толстая задница массажиста французской команды громоздилась на вышке.

— Бесполезно, — пришел к выводу Женя. — Если б Эккур был здесь, его было б видно издалека. Уж больно колоритная рожа. Или ты шифруешься из-за дела алхимика? Думаешь, узнают?

— Терпеть не могу толпу.

— Можно попробовать влезть на крышу. Оттуда корт будет виден.

— Обрати внимание на мужика в серой куртке, — Оскар указал на человека, застывшего у трибуны. Человек не то, чтобы очень болел, но смотрел напряженно. Не то, чтобы следил за игрой, скорее размышлял о своем. И руки человека были скрещены на груди, как у охранника, которому нечем заняться. — Типичный эзот. Можешь подойти, посмотреть. Можешь познакомиться. Спроси, где он живет и работает, а после проверь и убедись, что такого персонажа в природе нет.

— Да… что-то в нем не от мира сего, — согласился Женя. — Что он здесь делает? Помогает французам?

— Меня пасет. И вон… на верхней скамейке, который хлопает и улыбается по-дурацки… из той же команды. Думаешь, почему они оба так напряглись? Решают задачу высшей степени сложности: как натолкать жучков и камер к Учителю в дом.

— А ты? — испугался Женя. — Ничего не предпримешь со своей стороны?

— Почему же?

— Оскар, ты выкладываешь мне секреты один за другим. И не думаешь, что меня подкараулят, схватят, вгонят в транс и выудят информацию. Ты не подумал, что под гипнозом я бессознательно начну работать на них?

— Ты давно работаешь на эзотов, чудик, — ответил Оскар и отправился в дом.

— Не понял… — удивленный доктор последовал за физиком. — Кто работает на эзотов?

— Кто, по-твоему, Жорж? Волонтер из благотворительного общества? Или он под гипнозом платил тебе зарплату все эти годы? Или он уволил тебя не для того, чтобы отправить в Москву?

— Оскар…

— Иди сюда, — Оскар втащил доктора в лабораторию и запер дверь.

— Я, честное слово…

— Не надо клятв. Мне надо, чтоб ты понимал ситуацию. Кого угодно могут схватить. С кого угодно могут считать информацию. Не почувствуешь даже легкого головокружения. И Юльку, и Учителя, и тебя… Кого угодно, кроме, крошки-графа. С этого толку не будет. Мне надо, чтобы ты понимал так же, как все они. Никаким другим способом я не могу защититься, кроме как вашим полным пониманием ситуации.

— Оскар, я сегодня же сниму квартиру в Москве! Я сейчас же уеду…

— Сядь, — велел физик и подставил доктору кресло. — Чего ты этим добьешься? Тебе откажет в приеме мединститут, вот и все. Пока ты выполняешь программу, ты в системе, в потоке. Как только начнешь размахивать ластами, тебя живо вышвырнет на берег. Забыл, чем это кончается?

— Я даже не подумал про Жоржа! Оскар! Они же могли вкрутить мне в мозги любую программу. Пожалуйста, не говори больше ни слова. В конце концов, я мог неосознанно пронести сюда камеры и жучки.

— Даже если ты приведешь сюда делегацию физиков из их секретных лабораторий и покажешь расчеты, они все равно ничего не поймут. Кишки у них тонкие. За утечку информации не бойся. Все, что они могут сделать — это заставить меня работать на них. Заставить! Поэтому они делают все, чтобы подогнать поближе ко мне людей, которым я доверяю. Не знаю, что они задумали. Не имею представления, что надо делать. Постарайся не расслабляться, потому что провокации будут.

— М… да, — согласился доктор. — Хорошо, что ты сказал мне об этом. Очень хорошо, что сказал об этом сейчас. Ситуация, конечно дерьмовая. Я должен подумать…

— Думай.

— Конечно, конечно… провокации будут, но только не через меня. Или ты соглашаешься на них работать сам и оговариваешь условия, или придется тебя спрятать.

Оскар помотал головой.

— Нереально ни то, ни другое.

— Почему?

— Я не смогу сделать работу, которую они требуют. Даже если бы смог, не стал бы. Открыть реальное измерение логически невозможно.

— То есть, выражаясь языком Мирославы, Автор не может присутствовать в своем романе, как персонаж… если это, конечно, не мемуары. Оскар, тебя однозначно надо прятать на какой-нибудь дикой частоте, где тебя не найдут.

— Эзоты найдут. Мне спокойнее, когда не ищут, когда знают, где я. И с вами спокойнее, чем одному в лесу.

— Значит, надо прятать не в лес, а в бункер. Если ты уверен, что через Эрнеста не будет провокаций, пусть он будет единственным доступным тебе человеком. Интересно, почему Эрнест? Потому что он — человек без судьбы? Потому что в его голову не вшита программа, которой можно манипулировать? А в наших вшита… — рассудил Женя. — И в мою… Как здорово, что ты сказал. Как замечательно, что вы с Натаном Валерьяновичем разъяснили мне ситуацию. Сейчас я чувствую себя прозревшим. Просто ужас берет… Оскар! А может нормальный человек послать свою программу куда подальше?

— Попробуй. Ты можешь выкрасть из моего кармана ключ, вскрыть сейф и спереть прибор?

— Да ты что? — ужаснулся Женя. — Никогда! Ни за что на свете я не сделаю этого!

— Видишь, как жестко стоит программа. Если б я мог так же насмерть записать ее на кристалл, проблем бы не было.

— Но это же свинство! Мы же не звери, а люди!

— На смену человеку придет зверь. Библию почитай, там все написано. Твари без принципов и тормозов. Реальные отморозки. Один из них уже здесь. Я надеялся, что он будет единственным и неповторимым, но ошибся. Будет целое поколение. Оно же последнее, я надеюсь… Что делать? Это нормальный итог цивилизации.

— Люди без судьбы появляются благодаря замедлению поля?

— Благодаря аномалиям поля. Того звереныша, что играет на корте, мы сделали своими руками. Добаловались с дехроном. Сейчас, когда открылись порталы, с дехроном балуется все человечество.

— Оскар! Сделаешь ключ дольмена — забери меня с собой.

— Куда?

— В какой-нибудь мир, подальше от этого поколения. Я их реально боюсь. Забери меня туда, куда собираются слинять эзотерики.

— Они не понимают, что их ждет в этом мире.

— А ты понимаешь?

— Стараюсь понять.

— И как?

— Пока не могу.

— Если даже ты не понимаешь таких вещей… Всегда хотел спросить тебя, Оскар, что будет, если человек зайдет в параллельный мир и встретит в нем себя самого? Скажи мне, как ученый человек, разве такое возможно?

— Вполне.

— И что?

— Скорей всего он об этом забудет.

— А если нет?

— Значит, будет считать это нормой.

— Так жестко вбита программа… — согласился Женя. — Удивительно. В ней даже запрограммирован автоматический сброс информации. А у Эрнеста, стало быть, жесткой программы нет. Это значит, что он видит мир таким, каким его создал Автор. Интересно было бы узнать, что он видит. Как ты думаешь, это возможно?

— Смотря, что ты хочешь от жизни, доктор. Еще раз угодить в дурдом хочешь?

— Если честно, — признался Женя, — я хочу понять, кто такой человек и какой фигней он занимается на Земле все это время.

— Тогда постарайся не ссориться с графом, как ссорился с Мирославой. И учи на пятерки свою медицину, чтобы быть ему хоть чем-то полезным.

— А еще… я до смерти хочу во Флориду. Шлепнуться на пляж возле теплого моря, забыть обо всем хоть на пару часов…

— Надевай плавки, бери с собой полотенце.

— Опять не понял?

— Ты сказал, что хочешь в теплое море. Плавки надевай, полотенце бери. И Юльку зови. Она купальник новый купила. Во Флориде таких не видели.

— Слушай, физик ты чертов, — обиделся Женя, — я не понимаю, когда ты шутишь, а когда серьезный.

— Боже тебя упаси понимать. Я бы сам с удовольствием окунулся, пока Учитель не видит. Думаю, играть будут все пять сетов. Полчаса вы будете собираться. Минут двадцать ловить такси. Минут тридцать до ближайшего пляжа. Окунуться успеем. Ну, так что? Идем или нет?

Не прошло и получаса, как трое туристов стояли на вершине лестницы, нисходящей с пирамиды во все стороны света, и рассматривали фигуру, сидящую на ступеньках. Человек сидел так давно, что не среагировал на появление гостей. Не исключено, что уснул. Он был одет в длинный плащ, несмотря на погоду. На его макушке ветер шевелил волосину.

— Борька! — узнал Оскар.

— О! — обрадовался человек. — Французы явились!

— Тебя только не хватало? Откуда взялся?

— Я… — смутился Борис, прижимая к животу папку, — вас дожидаюсь. Имею поручение передать документы и предупредить, как только появитесь. В общем, довожу до сведения, что использование вами дольмена является незаконным.

— Боря, ты случайно не нанялся на работу?

— Конечно, нанялся, — подтвердил Борис. — И за хорошие деньги. А что было делать? Машину вы отняли, за работу не заплатили. Как мне домой вернуться без денег?

Вот, имею поручение вам передать документы, подтверждающие ваше незаконное владение собственностью.

— Боря, если ты работаешь на «украинскую торговую фирму», не хуже нашего должен знать, что дольмен ничей.

— Ничего такого не знаю, — доложил новый сотрудник, открывая пакет. — Данное строение не принадлежало никому до тех пор, пока не открылись новые обстоятельства. Теперь открылись. И хозяин нашелся. Отныне «имущество принадлежит наследнику господина Копинского», — прочитал он с титульного листа. Я уполномочен только передать бумаги. Будьте добры ознакомиться: заявление самого господина Копинского об отказе от имущества в пользу сына. Иск к господину Боровскому о незаконном усыновлении ребенка…

— Как это, незаконному? — возмутилась Юля.

— Погоди! — Оскар взял у Бориса бумаги.

Кроме перечисленных документов, в папке имелась копия записки неизвестной матери Лео, которую нашли на яхте вместе с ребенком. Предписание, запрещающее использовать строение до окончания судебного процесса. Требование от лица международной фармацевтической компании «Интермед» передать ребенка под ее опеку, заверенное круглой печатью и подписью генерального директора. Тут же прилагалось согласие эзотерического христианского общества «СОРАТНИК» принять ребенка в приют и позаботиться о его дальнейшем образовании… Швейцарский банк, известный Оскару, как самый недоступный для счастья простого смертного, выдал гарантийное письмо на большую сумму, заложенную в данный проект.

— Дарственная Лео в пользу брата решит все проблемы, — успокоил Оскар подругу. — Не переживай. Усыновление сразу станет законным…

— Безусловно, — согласился Борис. — Но только после совершеннолетия. Здесь есть специальное пояснение, адресованное стороне ответчика: все, что будет подписано раньше восемнадцати лет, станет поводом для иска от организации, защищающей права детей.

— Боря, ты молодец! — сказал Оскар. — Немножко ума набраться и готовый юрист. Но сначала твоей конторе придется доказать, что ребенок усыновлен незаконно.

— В деле есть документ, свидетельствующий, что мать отреклась от него в пользу отца, а не в пользу господ Боровских. О том, что женщина изменила решение, никаких, я извиняюсь, свидетельств. Вы присвоили мальчика, скрывали его имя и происхождение, а теперь хотите, чтобы он, находясь в неразумном возрасте, отказался в вашу пользу от наследственного имущества? Мне жаль, но подпись ребенка не будет иметь юридической силы. Господа, мне первый раз в жизни вас жаль. Как долго я мечтал, чтоб вам пусто было, а теперь… самому не хотелось бы оказаться на вашем месте.

— Боря, не зарывайся! — пригрозил Оскар. — Если тебе будет слишком хорошо, я верну тебя домой без машины и денег.

— Да что ж я такого вам сделал? — обиделся Борис. — Да как же вам не стыдно, господа французы? Можно подумать, я вас обокрал и пустил по миру, а не вы меня. Да где ж у людей совесть?

— Короче… мы можем взять с собой папку? — спросил Женя.

— Забирайте вашу папку! Все забирайте, — Борис вывернул в сердцах карманы плаща и даже развернул кошелек! Забирайте все, что хотите. Давайте, обирайте дальше несчастного человека. Ощипывайте, как рождественского гуся! Что вам стоит ограбить меня еще раз!

— Борь… — Оскар обнял несчастного и отвел в сторонку. — Давай успокоимся и потолкуем, как нормальные мужики…

— С тобой толковать? — удивился Борис. — Дурное дело. Ты ж все равно обдуришь.

— Хочешь домой? Не соскучился еще по жене, по детям?

— Надо мне… Я только жить по-человечески начал. Я, может, еще раз женюсь.

— Хорошо, поедем с нами на пляж, искупаемся, придем в себя.

— На пляж? — Борис шарахнулся от Оскара, как от заразы. — Да ты в уме ли? Какой пляж? Весь город закрыт.

— Как это закрыт?

— От таких, как ты. Теперь это частная территория. Влезешь — первый же снайпер тебя подстрелит.

— А с какого счастья это частная территория? — спросил Оскар, оглядывая низкий туман, зависший у горизонта.

— Ты не знал? Хорошо же ты сохранился в своем Париже. Слушай и запоминай: сеньор Родригес Гарсия… — с выражением произнес Борис и дал собеседнику время переварить информацию.

— Так…

— …Подарил этот город своей прекрасной Марии Кончите.

— Да что ты?

— Оскар, идем! — окликнул его Женя. — Ребята, здесь нечего делать. Мы ничего не докажем этому человеку. Надо вернуться домой и подумать.

Документы были разложены на столе в кабинете Натана Валерьяновича и прочитаны много раз, но решение не пришло. Профессор с удивительным хладнокровием выслушал мнения.

— Да, — согласился он, — со своей стороны они правы. Мы действительно усыновили мальчика незаконно и скрывали происхождение. Этот факт опровергнуть нечем.

— А то, что мать подкинула его в нашу лодку? — спросила Юля. — Я свидетель.

— Так-то оно так. Да только женщина была уверена, что это лодка Копинского. Видимо, там он ее принимал, как хозяин. Если они представят материалы в суд, мы потеряем Лео.

— А то, что мальчик столько времени воспитывался в вашей семье…

— Юля! Сироту можно усыновить, когда от него отказались родители. Если отец о нем ничего не знал — это не основание…

— Или не хотел знать, — уточнила девушка. — Ведь сам Копинский на Лео не претендует. Я не вижу здесь заявления с требованием вернуть сына. Вы видите?

— Вот это и странно, — согласился Натан. — Не исключено, что заявление будет представлено в последний момент. Возможно, они не могут найти самого Копинского. Савелий сказал, что после подписания отказа от имущества в пользу сына, его никто не видел.

— Посмотрите-ка… — Женя развернул выписку из устава организации. — Если не ошибаюсь, Копинский был активным членом их «братства»… Юля, ты лучше меня понимаешь английский, прочти, что написано.

Девушка прочитала абзац и расстроилась еще больше.

— Да, — согласилась она. — Согласно уставу, потомки членов общества, включая незаконнорожденных, поступают на содержание общества, ну и так далее… с полным пансионом до совершеннолетия.

— Ну, это они сами насочиняли, — махнул рукой Натан. — Ни один серьезный суд не примет во внимание…

— Нет, — возразила Юля, — здесь написано, что каждый из них подписал контракт, в котором все оговорено. Вот, здесь как раз копия… и подпись Макса. Хороший контракт, между прочим. И мы бы с вами его подписали, если б вступили в организацию. Конечно, вы только почитайте, что они предлагают детям, в случае смерти родителей или потери семьи. Денежное содержание, лучшие школы мира, личные гувернеры, гарантированное медицинское обслуживание и так далее. Вы, Натан Валерьянович, с удовольствием подписали бы такую бумагу. И я бы подписала, на всякий случай. Если бы найти мать Лео, — предложила Юля. — Заставить переписать то дурацкое письмо, что она подсунула в пеленки младенцу. Если б она не Максу оставляла малыша, а, например, хозяину яхты. Это был бы другой разговор.

— Что мы знаем об этой женщине? — спросил Натан. — Как ее зовут?

— «Печальная Эльза», — ответила Юля. — Вообще-то мы ее поиском не занимались.

— То есть, совсем ничего не знаем. Оскар! — крикнул Натан и поднялся из-за стола. — Где ты есть? — не дожидаясь, пока ученик оторвется от работы, он спустился в лабораторию. — Скажи, пожалуйста, сможет ли Греаль обработать информацию по имени и хроно-координате. Возможно, «печальная Эльза» — это прозвище, по которому можно найти… Что? — не понял Учитель. — Ах, вот как! — Он вернулся в кабинет под вопросительные взгляды товарищей. — Эту работу Оскар делал три года назад. Сказал, что информации ноль. Настолько вопиющий ноль, что она явно подчищена нашими друзьями-друидами. Соображают ребята быстрее нас.

— А зачем он ее искал? — удивился Женя.

— Оскар! — Натан еще раз подошел к двери. — Зачем ты ее искал? — профессор выслушал ответ и вернулся. — Давайте оставим его в покое, — предложил он. — Пусть занимается своими делами. Нет, значит, нет. Надо подумать, что мы еще можем предпринять.

— А по почерку он искал? — спросила Юля. — Ведь он видел записку только в полицейском участке. Нам ее на руки не отдали. Только сейчас, и то в виде копии.

— Как можно искать человека по почерку в компьютерной сети? — не понял Женя.

— Он не Эльзу искал, а Лео. Думал, что Мирославе хватит ума вернуть младенца обратно матери. Он искал по всякому, но по почерку искать не мог, потому что не имел образца. А поисковая программа на почерк у него есть, это я точно знаю. У Эльзы характерный почерк. Смотрите, как она пишет букву «п»… что-то среднее, между кириллицей и латиницей. И буква «т»… Возможно, эта женщина долго не жила в России и отвыкла от русских букв. Мне даже кажется, что я видела такую манеру письма. К тому же ошибки… В трех словах четыре ошибки. Разве это не портрет незнакомки? — Присутствующие внимательно поглядели на Юлю. Девушка слегка растерялась, но не отступила. — Натан Валерьянович, пойдемте-ка с ним потолкуем.

Неохотно, исключительно из уважения к присутствующим, Оскар снял очки и включил нормальный, человеческий монитор. Прошло время, прежде чем зрение восстановилось.

— На кой черт полиция подшила к делу салфетку? — не понимал Оскар. — Я думал, Мирка подтерла ею Левкину задницу, и делу конец. Что там можно понять по почерку? Ошибки? Возьми кусок туалетной бумаги и попробуй написать на коленке послание к беглому папаше… через час после того, как родишь. Я посмотрю, какой у тебя будет почерк.

— Конечно, — согласился Натан Валерьянович со всеми сразу. — Мы ничего не знаем об Эльзе, кроме того, что она «печальная». Но почерк действительно необычный.

— Копинский предпочитал русских проституток всяким другим. Ну и что? Думаете, я не перерыл архивы по русским эмигрантам за последние двести лет?

— По почерку, кроме всего прочего, можно предположить характер и возраст… и много разных других вещей, — настаивала Юля.

— Чокнутая неврастеничка без определенных занятий, — выдал заключение Оскар. — Не особо запаренная инстинктом материнства. Не исключено, что полная дура с тремя классами образования. И даже вероятнее всего… Баба с минимальным ресурсом мозгов хотя бы узнает, что за мужик пригласил ее на яхту, прежде чем рожать от него.

— И все равно мне кажется, что этот почерк я где-то видела.

— Много ли ты вообще видела почерков? Ты учительница русского языка? По сто тетрадок в день проверяла? Юля, ты за свою жизнь видела их с десяток, не больше. Кто сейчас пишет на бумаге?

— Правильно, — еще раз согласился Натан. — Юля, тебе надо вспомнить, где, когда, при каких обстоятельствах ты могла видеть рукописные тексты.

Девушка сосредоточилась.

— Мама мне показывала какие-то письма, — вспоминала она. — Но, нет… Они были написаны мелким почерком, а этот крупный, как будто детский. Потом я смотрела образцы… Нет, там все было по-английски. Где же я еще могла видеть? Вот не знаю, но почему-то мне кажется, что в твоем компьютере. Абсурд, конечно. Надо понять, почему мне так кажется.

— Ничего абсурдного, — заметил Натан. — Даже не удивлюсь, что женщина, которая родила Левушку, как-то связана с нашей историей.

— Черт возьми! — осенило Оскара. — Мирка!!! Где ее файлы? Юля, в какую папку я сбросил рукопись Яшки Бессонова? Мирка оставляла нам файл, когда носилась по издательствам.

— Там было напечатано на машинке, — вспомнила Юля. — Да! Мирка их сбросила, как картинки, и просила оцифровать. Я помню, что ты архивировал…

— Там было несколько файлов со стишками Элизабет.

— Элизабет… — повторил Натан Валерьянович. — Эльза, Элис… Где она была за девять месяцев до того, как родился ребенок?

Юля вздрогнула, когда стишки Элизабет Хант появились на мониторе.

— Натан Валерьянович… — прошептала она, — пойдемте-ка потолкуем с Женей.

Оскар присоединился к компании, желающих «толковать». Более того, толковать он собирался сам и максимально предметно. Доктор Русый, не чуя беды, сидел в профессорском кабинете с толстым словарем в руках и подробно анализировал документы. Размер делегации его впечатлил. Чувство тревоги посетило доктора.

— Что? — спросил он. — Армагеддон уже наступил?

К чему угодно готовился Женя. Что угодно собирался выслушать себе в упрек, но предъявленное обвинение повергло его в ступор. А реакция доктора повергла в недоумение всех присутствующих.

— Я думал, мне показалось… Натан Валерьянович! Оскар! Юля! Рубите мне голову! Режьте меня на части, казните! Виноват! Каюсь! Недосмотрел! Дело ж было зимой, как раз, когда Симу положили на операцию. Они нарядятся в ее тряпки, две дуры… В избе холодно. Уфологи эти… Зла на них нет! Ездят и ездят. Бывало, напополам разорвешься между больницей и хутором. Да если б не Пашка, я бы с ума сошел. Я же заподозрил, повез ее в Туров к своим ребятам… Ну, Оскар, я тебе рассказывал, что в Туров ее возил на обследование. Думал, если она беременна, не поздно еще прервать… Куда мне младенец? Так она ж, курица этакая, из больницы удрала, обследовать себя не дала, а где бегала до лета — кто ее знает. Она же бегала регулярно. Где я только ее не ловил. Натан Валерьянович, я ж в розыск ее объявлял по России — найти не могли. В конце мая явилась. Но я уже к врачам ее не повез. Некогда было. Сима совсем плохая. Уфологи обнаглели. Деев палец о палец не ударил по хозяйству, только гостей на хутор приваживал.

— С кем она нагуляла ребенка, Женя? — спросил Оскар, и доктор еще больше растерялся.

— А что? Все-таки был ребенок? Все-таки родила? Ты его искал, когда приезжал ко мне осенью?

— Я спрашиваю, с кем она погуляла?

— Пашку спрашивай. Я ж объясняю: Сима как улеглась в больницу, так я одной ногой здесь — другой там. Деева спрашивай, он уфологов в дом водил, на жизнь жаловался, на работу просился. Если честно, я поначалу на них обоих грешил, но оба клялись, что ни-ни… Ну мужики-то оба вменяемые, хоть и дурные. Оба в курсе, что девка того… С кем она?… — Женя выпил воды из графина, чтобы успокоиться. — Да с кем она только ни крутилась. Природа свое требует, что поделаешь? Но только не наши. За наших ручаюсь. Может, кто-то из хуторских? Может, из приезжих? Один американец ею сильно интересовался: что за девочка, почему такая красота на чердаке сидит? Гадкий тип, но он один из делегации говорил по-русски… правда, акцент у него… не американский.

Оскар поднялся из-за стола.

— Идем в лабораторию, опознаешь, — он запер дверь перед носом Юли и развернул на мониторе портрет. — Он?

Женя побледнел, рассматривая изображение.

— Он! Эта самая рожа. Срочно звони Даниелю, пусть возьмет с нее новую расписку. Нет, я сам позвоню… Нет, у Даниеля снега зимой не допросишься. Я поеду к нему прямо сейчас и сам заставлю ее написать документ. Завтра утром поеду. Нет, сегодня. Сейчас! Я оттащу ее к нотариусу, если надо будет. Оскар, ни о чем не переживай, я виноват, я сделаю все, что надо!

— Открой! — Юля пнула ногой железную дверь. — Оскар, открой! Натан Валерьянович хочет видеть, чем вы заняты.

Оскар убрал с монитора картинку и впустил товарищей в лабораторию.

— Я… — клялся Женя, — Натан Валерьянович, даже не вздумайте беспокоиться! Я с нее возьму такую бумагу, что вы станете законными родителями без всяких судов.

— Пойдемте-ка еще потолкуем, — сказал Оскар и загнал компанию обратно, за стол профессорского кабинета.

Пока он собирался с мыслями, все было решено. Делегация готова была немедленно отправиться в Сен-Тропе, не предупредив Даниеля, чтобы тот не вздумал прятать девиц дальше шкафа. Был продуман план проникновения в подвал бутика, были наспех собраны документы Натана Валерьяновича, как будущего законного опекуна. Еще немного, и делегация бы проследовала в гараж для посадки во флакер, потому что никто не хотел затягивать время. Все хотели немедленно получить результат, только Оскар не подписался на авантюру.

— Все хорошо, — сказал он по секрету подруге. — Все было бы как нельзя замечательно, если б не одно «но». Женька опознал не ту фотографию.

— Нет! — воскликнула девушка.

— Я предъявил ему первую попавшуюся мужскую рожу подходящего возраста, которую нашел в архиве. Фотографии Копинского у меня нет.

— Женя никогда не видел Макса Копинского? — удивилась Юля.

— Как видишь.

— Как же он его опознал?

— Еще раз для особо проницательных, — сказал Оскар. — Женька опознал совершенно левого мужика.

— Знаешь, что произошло? — догадалась Юля. — Это называется «заглючкой персонажа». Да! Мирослава сказала: все, что угодно, можно найти, если искать с умом. Можно найти даже то, чего нет. Ты не представляешь, что мы сделали. Мы заглючили ни в чем не повинную Лизу. Еще и Женьке досталось. Надо перед ним извиниться.

— Ни в коем случае. Мирка тебе не сказала, что нужно играть, когда пошла карта? Я говорю: дуйте в Сен-Тропе, ставьте Элис перед фактом и берите расписку. Если повезет, она будет рыдать и требовать фотографию сына. Только раньше времени доктор не должен знать про заглючку.

— Все сделаем, — пообещала Юля. — Все устроим раньше, чем Автор поймет ошибку и перепишет главу.

Глава 3

Приближение страшного суда раньше всех учуяла Розалия Львовна, взяла в охапку Левушку и, никого не предупредив, заявилась в Россию. Оправдание ее поступку было железное: Левушке опять стало плохо. Розалия не верила в лечебную силу дольменов, но старшие дочери, а также богатый житейский опыт убедил женщину в том, что мальчик чувствует себя лучше на даче отца, поближе к природе, подальше от репетиторов. Розалия Львовна ввалилась в дом среди ночи, неотвратимо и целеустремленно, как шаровая молния. Кинула сонного Левушку на диван и проникла в комнату графа. Утро застало ее у постели его сиятельства за душевной беседой. И Натан Валерьянович, проснувшись, догадался, с кем проводит время супруга.

— Они возили тебя в Сен-Тропе… — переживала Розалия, с упреком поглядывая на мужа. — В этой ужасной летучей беседке… Натик, дорогой, там Левушка на диване лежит, сумка и два чемодана. Отнеси сумку на кухню. Там хумус и сладости для ребят, и еще кое-что Алиса передала для Юли. Будь добр, положи это все в холодильник. — Розалия Львовна убедилась, что супруг ушел выполнять поручения, и обратила горящий взор на Эрнеста. — Ну, а как эта… девка бесстыжая? Та, которую вы держали в Сибири? Во всем призналась?

— Куда ей было деваться?

— И все подписала? Она не требовала вернуть ребенка?

— Она еле вспомнила, что он был.

— Истинно ненормальная, — согласилась Розалия Львовна.

— И что она сделала, когда вспомнила?

— Выла, рыдала, врала, что была не в себе.

— Как это можно быть настолько не в себе, чтобы отдать ребенка какому-то проходимцу, даже если это отец! Хотела бы я посмотреть ей в глаза.

— В зеркало на себя посмотри.

— Сыночек мой, но ведь тебя ж забрали без моего разрешения. Сначала спасали, не хотели верить, что ты не очнешься. Ты остывал, а я тебя грела, не давала от рук оторвать. Разве бы я позволила? Когда тебя хотели везти в Москву на вскрытие, я сказала, что встану с кровати и всех убью. А когда приехала Мирослава, я уже… и не понимала, что происходит. Я не отдала бы и ей, но ведь она не спросила, мерзавка… дай Бог ей здоровья. Только потом стало ясно, что она тебя унесла. С тех пор, как все узнала, я каждый день благодарю небеса за то, что так сложилось. Скажи, сынок, та девица, что Левушку родила, не говорила, что хочет с ним повидаться?

— Она не говорила вообще. Ревела, как корова. Потом написала записку и смылась.

— Как? — развела руками Розалия.

— Так, — Эрнест передразнил ее жест. — Залезла под стол.

— Как думаешь, сынок… как ты сам понял, она может потом одуматься и заявиться в суд за своими правами?

— Да что ты!.. — успокоил матушку сын. — Она счастлива была от Левки избавиться.

— Слава Богу, — вздохнула Розалия. — Слава Богу. Лишь бы не передумала. Знаешь ведь какие матери бывают. Сначала деточку бросят, потом каются, а то, что ребенок-то уже не ее — вот этого не понимают. Ему же к родной матери перейти все равно, как к чужому человеку.

— Мы уже документы для суда подготовили. Успокойся.

— И я подготовила, — Розалия выложила из сумочки справку о доходах и состоянии банковских счетов. Коллективное заявление израильских родственников, полюбивших Левушку, как родного, и готовых заботиться о нем лучше всех тайных обществ. Сюда же прилагалась справка о состоянии здоровья приемной матери и отца, о жилплощади, а также положительные отзывы о семействе Боровских от соседей по дому. — Думаешь, отобьемся? — Розалия тревожно посмотрела на сына. — Мальчик мой… как ты похож на отца! Но как же они не видели?.. Как же они жили с тобой столько лет и не поняли, чей ты мальчик? Ладно, мужчины, они от природы своей бестолковые, но Юля… такая смышленая девочка. Как твои дела в спорте? — неожиданно спросила Розалия и затылком почувствовала, что Натан Валерьянович снова нарисовался в дверях. — Натик, дорогой, буди ребят, ставь чайник. Сейчас будем завтракать.

За общим столом Лев Натанович сидел важно и демонстрировал изысканные манеры. Мальчик показывал всем, как пользоваться столовым прибором и правильно закладывать салфетку за воротничок, чтобы не ляпнуть кетчуп на пузо. Лев Натанович был сосредоточен и с укоризной смотрел на брата, который полез в конфетницу раньше, чем скушал омлет.

— Когда нам надо придти на суд? — спросила Розалия.

— Ты останешься дома, Роза, — ответил Натан.

— Как это может быть?..

— Останешься дома с ребенком.

— Это необычный суд, — объяснила Юля. — Нас всех туда ни за что не пустят. Пойдет кто-нибудь один: или Оскар, или Натан Валерьянович.

Но Розалия Львовна только махнула рукой, поправляя салфетку на Левушке.

— Пусть попробуют не пустить, — сказала женщина. — Ни один суд мира не смеет отнять ребенка у матери. Только вашей Мирославе закон не писан. Мы отдадим им тот дом, на который они претендуют, и пусть отвяжутся, да, Натик? — Розалия вкрадчиво посмотрела в глаза супругу, но понимания не нашла. — Натик, дорогой, почему ты не кушаешь масло?

— Потому что ситуация сложная, Роза.

— Нет, Натик, все просто. Левушку я не отдам. Его заберут только вместе со мной.

— Розалия Львовна, — вмешалась Юля и поперхнулась от волнения. — Вам лучше остаться дома.

— Когда у тебя будут детки, Юля, тогда ты будешь решать, что лучше, что хуже. А сейчас решается судьба моих деток. А не может случиться так, что они отнимут Эрнеста? — встревожилась вдруг Розалия.

— Нет, — заверили ее собравшиеся. — Эрнеста не отнимут. Эрнест ваш даром никому не нужен.

— Надеюсь, что Мирослава тоже придет… если ей не безразлична судьба нашей семьи. Все-таки она нам не чужая. Сколько вместе пережили. Что?.. — женщину насторожило молчание за столом. — Разве не приедет? Она должна будет выступить как свидетель, потому что только она…

— Роза, — строго сказал Натан, и женщина умолкла на полуслове. — Все, что нужно мы сделаем. Лишнего не возьмем. Своего не уступим. Но если ты не прекратишь накалять обстановку, я рассержусь.

Обстановка разрядилась в миг, потому что кофе в стакане Оскара превратился в комок и поднялся над чашкой, вращаясь, как теннисный мячик. Словно ожидало удара. Все затаили дыхание, глядя на удивительную хинею. Даже Оскар выпрямился от неожиданности. Он не ждал такого эффекта от резонатора на копеечной батарейке, которым баловался под столом. Только Розалия Львовна ничего не заметила, потому что поправляла Левушкин воротник.

Зато повестку в суд Розалия заметила первой. Кроме нее никто не заглядывал в ящик. Почтовое отделение поселка было разнесено по бревнышку диким людом, пришедшим из «яичных» порталов. На его месте устроили грядки с хреном. Грядки, в свою очередь, изгрызла бродячая корова. С тех пор в поселке почты никто не ждал. Все ждали эвакуаторов, верили, что колонна серых машин перевезет поселковых граждан в далекие страны, в которых дома растут из-под земли. В тот год в поселке скончался каждый второй новорожденный младенец, а те, кто выжил, отличались беспокойным нравом и часто болели. Почту в поселке никто не строил, потому что сельское кладбище расширялось день ото дня, занимало все вакантные территории. Только Розалия Львовна верила в справедливость и ежедневно проверяла почтовый ящик. Доставала оттуда пропагандистскую литературу с призывами дать отпор круглым ямам, возникшим на кольцевой автомобильной дороге; рекламные проспекты прививок от тараканьего бешенства; предупреждение о чудище лесном, которое снова видели у дороги. После таких посланий Розалия протирала ящик спиртом и мыла Левушкины ботинки, в которых ребенок разгуливал по двору, размышляя о жизни.

Когда в почтовом ящике появился белый конверт, женщина насторожилась. На конверте не было ни адреса, ни штампа. От него ничем не пахло, но Розалия не решилась вскрыть почту сама и отнесла ее в кабинет мужа. Первым делом она позвонила в Тель-Авив и убедилась, что семейство в порядке и связь не пропала. Вторым делом позаботилась о том, чтобы спрятать Лео.

План созрел у женщины заранее, как только она узнала о коварных планах врага. Розалия сама нашла укромное место, сама продумала стратегию безопасности, чтобы о тайном убежище никто не узнал. Информацией Розалия Львовна не поделилась даже с автором книги. Она не оставила при себе ни адреса, ни телефона, которые могли навести на цель. Женщина старалась лишний раз не думать о скверном, но, положив на стол супругу конверт, не стала ждать, когда его вскроют. Она была уверена в содержании, поэтому сразу собрала Левушку, вывела из дома под покровом утренних сумерек и посадила в машину. Затем вернулась в комнату графа. В последний момент женщине пришла мысль там же спрятать Эрнеста, но как подступиться к взрослому парню, она заранее не продумала.

— Сынок… — сказала Розалия Львовна. — Почему ты до сих пор не одет? Левушка уже собран, а ты еще спишь.

Его сиятельство, утомленный тренировками, был глух, как полено, и Розалия Львовна нежно погладила крошку по голове.

— Сыночек… — повторила она. — Одевайся. Мы уезжаем.

— Чего?.. — не понял спросонья Эрнест.

— Левушка ждет нас в машине. Сейчас мы должны уехать, а когда все закончится, вернемся обратно.

Крошка-граф прищурился на мать, как на назойливую галлюцинацию.

— Чего тебе?..

— Нам опасно здесь оставаться.

— Уберите от меня эту женщину! — приказал граф и накрылся с головой одеялом.

— И я останусь… — сказал Левушка, появившийся в спальне брата. Розалия Львовна вздрогнула, услышав за спиной детский голос. — Хочу посмотреть на дехрон. Я так много читал про зеленый туман… — сказал мальчик.

В доказательство ребенок вынул из рюкзачка тетрадку. На пол посыпались карандаши и фломастеры, линейки, ластики, альбом для рисования, в котором Лев Натанович образно переваривал информацию взрослых книжек. На одной из картинок он изобразил столб зеленого пламени и ауру, похожую на магнитное поле планеты. Сверху на альбом упал замусоленный автореферат, найденный ребенком в рабочем столе отца.

Секунды не прошло, как Розалия Львовна подобрала с пола, все что упало, и испарилась в охапку с Левушкой. Прежде, чем граф успел понять, приснился ему Лев Натанович или явился лично, от мальчика и его заботливой матушки и след простыл. Даже аромат парфюма, сопровождавший по жизни Розалию Львовну, ломанулся из дому вслед за хозяйкой.

В тот день Розалию Львовну больше не видел никто. Она явилась следующим утром с намерением приготовить завтрак, но не узнала дома. Строение висело над землей, словно вырванный зуб. Из-под фундамента сочился зеленый свет. Тяжелая грозовая туча едва не касалась крыши.

— Эрнест! — воскликнула женщина. — Как вам не стыдно! Немедленно прекратите! Сейчас же поставьте на место! Эрнест, сыночек!..

С помощью садовой лестницы Розалия взобралась на веранду и увидела лужу на постели сына. Слепая доска, похожая на икону, струями текла со стены на покрывало. Запах ладана с ацетоном ударил в нос. В углу сидел полуголый старик в больничной пижаме и трясся от страха. Мужчина с длинными седыми волосами кутался в спортивную куртку Эрнеста. Его оголенное плечо было перетянуто медицинским жгутом. На полу валялся шприц и пустая миска. Человек был бледен и слаб.

— Это еще что такое? — возмутилась Розалия.

— Я не знаю, что делать… — шептал человек. — Я попал в неразрешимую ситуацию…

— Сейчас же убирайтесь отсюда вон! — приказала женщина. Она подняла с пола шприц, положила в миску, сунула это хозяйство за пазуху незнакомца и указала на дверь. — Вон! Пока я не позвонила в полицию…

— Не надо полицию… — шептал человек и полз на четвереньках к веранде.

— Бессовестный! — ругалась Розалия. — Как вы посмели придти в этот дом! Чтобы духу вашего не было… Сейчас же! — Она помогла человеку не промахнуться мимо лестницы, проследила за тем, чтобы он коснулся земли трясущимися ногами, и указала ему на ворота. — Вон! — повторила Розалия. — Немедленно убирайтесь вон! И не смейте подходить к моим детям!

Оскар отошел к стене, когда столб белого пламени разросся до размера портала. Он старался увидеть сквозь белый огонь хоть что-нибудь, но только слеп от яркого света. Натан Валерьянович нервничал и рассматривал только свои ботинки. Он прятал за спиною папку с бумагами и поглядывал на часы. Время шло беспощадно. Столб холодной плазмы разрастался в центре лаборатории. Из портала вылетали шары, ненадолго задерживаясь у лиц присутствующих, словно задавали вопросы. Никто не приглашал человека в зал заседаний, никто не звал переступить порог. Профессору стало казаться, что процесс начался без них, когда плазма стала темнеть, и высокая фигура возникла на границе дехрона.

— Кто будет представлять тебя в суде, Человек? — спросил голос. Могильным холодом повеяло в лабораторию. Натан Валерьянович растерялся и только протянул незнакомцу бумаги.

— Придется мне, — сказал Оскар.

— Не смеши! Ты не можешь представлять себя сам. Для этого ты слишком мало значишь. Ищи фигуру, которая может за тебя заступиться.

Существо пропало в огне, и Натан снова спрятал за спину папку.

— Они не имеют права нас не пустить, — сказал он.

— Имеют, Учитель. Это мы не имеем прав. Никаких. На этом суде за нас могут говорить только наши заступники. А где они? Если Эккур не явится до конца судилища — мы пропали.

— Может быть, он не тот, за кого мы его принимаем?.. — предположил профессор. — Тот седой мужчина, что устроил Эрнеста в сборную…

— Женька его узнал.

— Может, Женя ошибся?

— Учитель!.. Не надо искать оправдание трусу.

— Надо было встретиться с ним и поговорить. Ангелу сейчас трудно находиться среди людей… — заметил Боровский и вручил папку с документами ученику. — Подержи это, сейчас я вернусь. Посмотрю, может, он заблудился.

— Конечно… — проворчал Оскар. — Дома на пустыре не увидел.

Натан поднялся в пустую библиотеку, чтобы осмотреть двор, заглянул в кабинет, прошелся по комнатам и заметил супругу у кровати крошки-графа. Розалия Львовна перестилала постель и вытирала пол. Тряпка лежала под мироточащей иконой.

— Что ты здесь делаешь, Роза? — спросил Натан, но женщина не взглянула на мужа. — Не надо тебе здесь находиться. Это опасно.

Розалия Львовна поправила покрывало и открыла окно, чтобы проветрить комнату.

— Роза, ты слышишь меня? С тобой все в порядке?

Женщина села на кровать и закрыла лицо руками.

— Прими таблетку и иди к себе, Роза. Не стой у пустой иконы.

С плохими новостями профессор поспешил вернуться в лабораторию.

— Хотел бы я знать, кто будет выступать на стороне друидов? — спросил Боровский ученика.

— Эккур. Кто ж еще? Если он не на нашей стороне, значит, на стороне врага. Что вас удивляет, Учитель?

— Ну… — тень снова выросла из огня. — Кто будет говорить за тебя, Человек?

Оскар направился к сейфу.

— Или все, или ничего! — сказал он, проворачивая ключ в замке.

— Нет, Оскар! Не надо. Подумай! Не такой ценой…

— По-другому не сторгуемся. Видите, какая трогательная иерархия?

— Не сейчас…

— Сейчас! Учитель, именно сейчас, другого шанса нам не дадут.

— Но как же… — расстроился Натан Валерьянович. Он обернулся к огню с надеждой, что зловещая тень растает сама, но существо ожидало решения.

— Кто будет говорить за тебя? — спрашивал голос.

— Говорящий горшок, — Оскар протянул в огонь чашу Греаля. — Годится такой собеседник?

Существо схватило чашу огромной лапой, похожей на смерч, на секунду вырвавшийся из ада. Выхватило папку с бумагами из рук Натана и скрылось.

— Вот и все… — грустно заметил профессор. — Что мы прожили на Земле, что не прожили. Никакого значения не имеет.

— Пустяки, Учитель. Хуже если наоборот: если б все, что мы натворили, пока были живы, имело хоть толику смысла.

После укола Розалии Львовне стало лучше. Женя вышел на улицу за автомобильной аптечкой, которая разрослась до размера среднего чемодана. Доктор не помнил, что за лекарства он закупил, и не был уверен в сроке годности таблеток и ампул. Нервный срыв, произошедший с хозяйкой дачи, заставил его серьезно пересмотреть медицинский багаж и составить список лекарств, которые нужно докупить как можно скорее. Женя выяснил, что ему критически не хватает шприцов, но оставить пациентку на Юлю не рискнул. Розалия Львовна была слаба, бледна и несла ерунду. Она боялась, что дом улетит, а ее несчастные маленькие детишки останутся без каши, потому что кухня улетит вместе с домом. То и дело женщина впадала в бред и не могла сосчитать детей. Каждый раз получалась новая сумма. Пока женщина считала дочерей, сыновья разбегались. Когда сыновей удавалось построить для счета, разбегались дочери. Розалия Львовна выбилась из сил и только после укола заснула.

В тяжелых раздумьях доктор перебрал медицинский портфель, захлопнул багажник и заметил Натана Валерьяновича у стены гаража. Профессор выглядел ненамного лучше супруги, и тоже сбивался со счета, осматривая трещины в фундаменте. Его волновала надежность дома, которому пора было треснуть. Профессор стукал по стенам обухом топора и слушал звук.

— Дурдом… — заметил шепотом доктор, но виду не показал. Напротив, постарался изобразить на лице немножечко оптимизма. — Не переживайте, Натан Валерьянович. Если нет никаких вестей, значит, судья еще не принял решение.

— Не принял, — согласился профессор. — И не примет.

— Что так?

Боровский приблизился к Жене, словно опасался случайных ушей.

— Потому, что задача не имеет решения, — сказал он по секрету. — Одна задача имеет два варианта ответа. Грубо говоря, одна бумажка против другой такой же бумажки.

— Нет… — неловко усмехнулся доктор.

— Два события одинаково имеют место. Два исключающих друг друга, абсолютно равноправных события. Легитимным должно быть признано только одно из них. Реши-ка, попробуй.

— Я? — Женя испытал неловкость. — Такие задачки решаются на уровне квантовой физики, если не ошибаюсь. Юриспруденция до этого пока не созрела. Они не могут понять, какую из записок Эльзы признать законной, а какую нет? — уточнил доктор и дождался, когда профессор перестанет осматривать фундамент и немного заинтересуется собеседником. — Юридически, последнее письмо должно иметь преимущество.

— Это мы так считаем. Истец считает, что преимущество у первого письма и он, по-своему, тоже прав.

— И что теперь делать? — не понял Женя.

— Ждать, пока Левушка подрастет и вступит в права наследства. Только я боюсь, что времени для этого не осталось.

— То есть, мы сами создали патовую ситуацию, но проблему не решили?

— Именно, патовую, — подтвердил Натан. — Именно, сами. Иными словами, сделали невозможным разрешение спора, как такового.

— Уже хлеб. По крайней мере, теперь никто не вправе забрать у вас Лео. Если б еще отдали Греаль… Как Оскар? Очень переживает?

— Если б он переживал, мне было бы спокойнее. Кто знает, что у него на уме? Разве это нормальное поведение ученого, Женя? Для человека, который потерял смысл своего труда.

— А что он делает?

— Ничего. Балуется с резонатором. Баламутит в кастрюле воду.

— Нормальное поведение.

— Ты считаешь?

— Для Оскара — абсолютная норма.

Профессор испытующе поглядел в глаза доктору.

— А вы, Натан Валерьянович… хорошо себя чувствуете?

— Вот… за домом смотрю, — ответил профессор и снова обратил взор на фундамент. — Слежу, чтобы не улетел. Как его потом на место поставишь? Совсем развалится.

— Простите?..

— Смотри сюда, — Натан подвел доктора к стене гаража и показал глубокую щель между фундаментом и примыкающим к нему асфальтом. Трещина тянулась до стены дома, и там, где обрывался асфальт, продолжалась разломом между стеной и спрессованной землей клумбы. — Вон, что делается! Вон, что творится! Смотри, как заливали фундамент, халтурщики! Вот, я не проследил. Надо ж было хоть как-то его закрепить, а то ведь поднялся вверх, как по маслу.

— Кто поднялся вверх? — не понял Женя.

— Мы ожидали эффект левитации от белой плазмы, но не думали, что дом стоит на соплях.

— Ах, вот оно что…

— Видишь, какие халтурщики! Только погляди…

— Но ведь строители не знали, что дом начнет левитировать. Думали, он будет стоять на земле, как все остальные дома.

Боровский оставил в покое трещину и поправил очки.

— Женя! Поток белой плазмы большой мощности на уровне фундамента создает эффект первичного поля, в котором не может быть гравитации. Это совершенно автономное внепространственное состояние природы. Нам предписали включить генератор. Никто не предупредил, что входящий поток будет таким активным. В конце концов, судьи не спрашивали у нас технический паспорт строения. Они рассчитывали, что мы обеспечим контакт.

— Но строители-то не рассчитывали на контакты с первичным полем. Они месили раствор по ГОСТу…

— Безобразно месили! Смотри-ка, трещины до самой крыши. В библиотеке подоконник лопнул, не выдержал нагрузку. А если б рухнули стены?

— Но ведь фундамент вместе с домом должен был стоять на земле. Натан Валерьянович, странно, что он вообще устоял. Помнится, однажды у вас на даче уже был капитальный погром. А это… Я завтра же привезу цемент, и мы зальем все как следует. Можно укрепить фундамент, если вы собираетесь иногда левитировать вместе с домом.

— М…да, — согласился профессор. — Цемент купить стоит.

— И еще… Я хотел сказать, что кому-то надо съездить за Лео. Розалия Львовна не в том состоянии, чтобы садиться за руль. Если скажете, где он спрятан, Юля привезет, а потом я съезжу в аптеку и на строительный рынок. Мы подумали, если суд ничего не решил, эзотерики могут попробовать выкрасть мальчишку. Здесь мы лучше защитим его от незваных гостей. Поговорите с Розалией Львовной.

— Правильно, — согласился Натан. — Лео лучше вернуться домой.

Вопрос не встретил у Розалии Львовны понимания. Женщина привстала с подушки и поглядела в глаза супругу.

— Где Левушка? — удивилась она. — Левушка в детской. Мальчик устал на тренировке, уснул на диване. Я отвела его в детскую.

Натан направился в комнату. Женщина вскочила с кровати и поспешила за ним. В детской кроватке, свернувшись бубликом, действительно спал сынок Розалии Львовны, но профессора это обстоятельство нисколько не убедило. Зачем-то он заглянул под кровать, и в шкаф, и за тумбочку. Заглянул всюду, где мог спрятаться маленький Лео. Розалия Львовна не оценила юмора и решила разбудить ребенка.

— Левушка, сынок. Папа тебя ищет.

— Уйди! Дай поспать, — ответил малыш по-французски, и Розалия выбежала из комнаты.

— Надо же суп варить, — вспомнила женщина, и ее рассеянный взгляд обрел цель. — Скоро время обедать. Вот уж и папа вернулся. Скоро все соберутся, а я не сварила суп.

— Как тебе не стыдно, Эрнест! Разве можно так разговаривать с мамой?! — обратился к сыну Натан.

— И ты уйди! — сказал граф. — Не видишь? Я сплю.

Хаос подобрался к даче Боровских внезапно, откуда не ждали. Розалия Львовна принялась за суп и слышать не хотела о том, что спрятала мальчика. Ее несравненный, обожаемый, распрекрасный и удивительный сын спал в детской, как и положено. Мир обрел привычные свойства и цели. В нем уже не было места украденным детям. В мире Розалии Львовны теперь все стояло на своих полочках, на тех, на которых должно было стоять изначально. Только суетливые домочадцы то и дело сновали по дому, совали нос в ее телефон, просматривали старые записные книжки. Розалия Львовна точно знала, сколько детей родила, и о том, что все они в безопасности, тоже знала. Ничто не мешало женщине готовить суп, даже поваленный кухонный шкаф был поставлен ею на место без лишних вопросов, а битая посуда отнесена на помойку. После удивительного Жениного укола, спокойствие воцарилось в ее душе. Но чем больше женщина хлопотала над супом, тем шустрее домочадцы носились по дому.

— Почему? — вопрошала Розалия Львовна Юлю. — Почему они так топают ногами по коридору, когда Левушка спит? Бедный мальчик так устает, что начинает говорить по-французски. Его нужно срочно показать врачу.

Взмыленный и совершенно замученный Натан Валерьянович рухнул в кресло у рабочего стола Оскара, чтобы немножечко отдышаться. Такой же измученный доктор вскоре присоединился к нему. Когда заплаканная Юля спустилась в лабораторию, Оскар снял очки и включил монитор. Пришедшие вежливо подождали, пока зрение физика переключится.

— Это абзац!.. — подытожила Юля. — С Розалией Львовной что-то придется делать.

— Еще один персонаж заглючил? — догадался Оскар.

— Не смешно. Надо вернуть ей рассудок, иначе Лео мы не найдем. Друиды его найдут раньше нас.

— Приговор окончательный? — спросил Оскар Натана Валерьяновича, который все это время напряженно молчал.

— Дело было так, — объяснил ситуацию Женя. — Натан Валерьянович… позвольте, я расскажу? Случилось вот что: Эрни поздно пришел с тренировки, лег спать на диван в гостиной, где раньше любил поваляться Лео, и сбил Розалии Львовне программу. Она еще не пришла в себя. Ходила мимо него и цеплялась: Левушка, как ты вырос! Левушка, ты не заболел? Температуру ему померила… Мы с Юлей повели себя по дурацки…

— Ладно, Жень! Я себя по дурацки вела, а не мы, — заступилась Юля за доктора, — я начала убеждать Розалию, что это не Лео. А этот крошка… паршивец, мало того, что русский забыл, еще и нахамил, не проснувшись…

— Дело было так, — подхватил эстафету Женя, — Розалия Львовна подошла к Эрнесту и спрашивает: «Это ты, Левушка?» Он возьми да и ляпни, что да, дескать, он и есть Левушка. Лишь бы мать от него отстала. Все! Теперь что хочешь с ней делай. Ничем не разубедишь.

— Значит крошка заглючил матушку, — пришел к выводу Оскар.

— Что делать? Кто у нас знает ответы на все вопросы? Греаль у нас знал ответы, — предположила Юля. — Оскар, очнись и подумай, что делать?

— Ведите крошку сюда.

— Ничего не получится, — сказал Женя. — Не знаю, лично я будить его больше не буду. Жизнь дороже. Юля предупредила, что он после тренировки частенько неадекватен, но… дело в том… — смутился доктор, — что я по-французски не понимаю.

— Он всех нас послал подальше, — пояснила Юля. — И еще сказал, что не собирается принимать участие в нашей тараканьей возне, потому что мы беспомощные импотенты и место наше на свалке истории.

— Так и сказал?

— Это все, что я поняла. Нет, сказал он гораздо больше, только Натан Валерьянович не стал переводить. Еще, если тебе интересно, он сказал, что проломит башку всем, кто будет мешать ему спать. Он сказал, что мы безмозглые идиоты и если этот мир провалится ко всем чертям вместе с нами, то туда ему и дорога. Он вполне прекрасно будет жить, когда мы все загремим в дурдом. И вообще, будет чище воздух, если планета освободится от таких недоумков, как мы.

— Ну, ради такого случая… — Оскар поднялся из-за стола, направился к лестнице, и делегация последовала за ним.

Неуверенно. Не все сразу. Последним поднялся с кресла Натан Валерьянович. Поднялся, когда понял, что пахнет скандалом. Миновав коридор и кухню, на которой Розалия Львовна готовила суп, Оскар без стука проник в опочивальню его сиятельства и за шиворот стащил с кровати. Эрнест успел схватиться рукой за матрас, но Левушкина кроватка не устояла и опрокинулась на бок. Завязалась непродолжительная возня. Его сиятельство оборонялся, не проснувшись, и Оскару удалось снять ремень и всыпать ему по всем правилам домашней педагогики. На шум прибежала из кухни Розалия, и Юля прикрыла дверь. Что происходило в комнате несколько минут, не видел никто. Никто не слышал французской брани и звона бьющегося стекла. Только догадывались, что кто-то кому-то делал убедительное внушение. Когда Оскар за ухо втащил графа в гостиную, это был принципиально другой человек.

— Сейчас же извинись перед Женей, за то, что его обхамил.

— А я чо, хамил? — не понял Эрнест. — Женька, я чо?…

— Никакой он тебе не Женька! Евгений Федорович! Дядя Женя он для тебя, понял, поросенок?

— Дядь Жень, я чо?… И ты не дал мне по шее?

— Женя воспитанный человек! Сейчас я дам по шее, если не извинишься.

Навыки русской разговорной речи вмиг вернулись на место. Крошка приходил в себя на глазах.

— Извини, — сказал он.

— Сейчас же извинись перед отцом, который не обязан краснеть за твое свинское поведение!

— Извини, — сказал Эрнест, обращаясь к Натану, который в этот раз, против обыкновения, никак не препятствовал экзекуции. Только Розалия Львовна схватилась за сердце, но супруг не позволил ей рта раскрыть. Дал понять напуганной женщине, что в этом месте главы ее реплики автором не предусмотрены.

— Извинись перед Юлей, потому что не сомневаюсь, тебе есть, за что перед ней извиниться.

— Юлька! — воскликнул Эрнест. — Ты же знаешь, как я тебя люблю! Прости дурака…

— Пошел ты, — по-французски ответила Юля и вышла на кухню.

Оскар подтащил крошку графа к Розалии Львовне, и та попятилась от испуга.

— Теперь, говнюк, извинись перед матерью за то, что сбил ее с толку, и объясни по-человечески, кто ты такой, откуда здесь взялся и почему так безобразно воспитан.

Время обеда прошло, время ужина приближалось. Розалия Львовна вернулась на кухню, присела на табуретку у плиты и так глубоко задумалась, что суп прижарился к дну кастрюли. Только запах гари привел женщину в чувство. Оскар отнес в лабораторию пару гантелей. Возня с крошкой убедила его серьезно заняться физической подготовкой. Женя с Юлей подробно обсудили проблему и прикинули стратегию поведения. Натан Валерьянович ушел к себе в кабинет и прогнал со стола ворону, которая тут же села на открытую форточку кухни. Розалия Львовна подошла к окну.

— Какая здоровая птица! — покачала она головой. — Натик, дорогой, посади ее в клетку, пока она не клюнула Левушку. Натик… где Левушка? Куда ты его отвез?

В тот день за стол так никто и не сел. Розалия Львовна сама обзвонила подруг, сама опросила знакомых.

— Подумай, — умолял ее Натан Валерьянович, — куда бы ты его отвезла сейчас, если б мальчику угрожала опасность?

Розалия Львовна была в панике, поэтому думать не могла. Она могла только действовать, решительно и молниеносно. Ночью они с Женей Русым объездили все вероятные места по кругу. Розалии стало плохо в машине. Женя принял решение не рисковать и отвез несчастную прямо в больницу.

Натан Валерьянович пустился по знакомым супруги вместо нее. Эрнест пропустил вечернюю тренировку, потому что Юля наказала его домашней работой, а Оскар вернулся в лабораторию, продолжил баловаться с резонатором, и, время от времени, прикладываться к гантелям.

— Нечего было меня до крайностей доводить, — ворчал граф, оттирая гарь от кастрюли. — Надо было сразу дать по башке. Меня если несет, так несет. Я сам не могу с собой справиться. Ты же знаешь, что я могу забыться и веду себя, как скотина.

— Работай! — приказала Юля. — И чтобы кастрюля сверкала!

— Я палец натер.

— Потерпишь. Хамить родителям, небось, язык не натер. Посмотри, до чего довел мать с отцом?

— Я довел? — удивился крошка. — Может, это они меня довели? И вообще, что я такого сказал, что они надулись? Я просил ко мне не цепляться.

Глава 4

— Дай каждому Человеку осуществить мечту, и на Земле настанет конец света, — сказал Валех. — Дай каждому делать то, что ему угодно, и этот мир утонет в крови. Дай всем равное право на справедливость, и я рваной купюры не поставлю на будущее мира твоего, Человек.

— Дай Человеку немного свободы вместо судьбы, и ты посмотришь, что будет.

— Надеешься вернуться в рай, Человек?

— Ты дай, а мы сами решим, куда нам идти.

— Куда же тебе идти?

— Ты спрашиваешь, Ангел, куда? Это ты, мой Ангел, спрашиваешь об этом меня, в то время как должен показывать мне дорогу. Ты показываешь только дорогу в могилу. Короткую, полную заблуждений, потому что сам не знаешь, куда вести Человека. Хочешь сделать его виноватым в том, что он останется в этом мире один?

— Покажи тебе прямую дорогу, Человек, и путь к могиле будет короче.

— Уйдут Ангелы, и сбудутся мечты человеческие, потому что каждый из нас будет прав. Каждый станет хозяйничать в своей судьбе, как захочет. Каждый утонет в крови, потому что допрыгался, а не потому, что так ему предначертано свыше. Чего ты испугался, мой Ангел? Того, что без тебя мир изменится? Или того, что без тебя не изменится ничего?

— А ты, Человек?

— Я боюсь умереть, не добравшись до Истины.

— Но, добравшись до Истины, ты будешь еще больше бояться смерти.

Операция по возвращению Лео в семью была, как никогда, далека от завершения. Натан Валерьянович нервно пил чай в гостях у школьной подруги Розалии, которую не видел лет тридцать и теперь, невзирая на трагизм ситуации, никак не мог быть отпущен без чая. Сама Розалия лежала в больнице под капельницей. Только Женя носился по каким-то мистическим адресам и не находил ни домов, ни улиц. Старая записная книжка Боровских приводила его к строениям, арендованным неизвестными фирмами и закрытым на замки. Жене приходилось ездить по тротуарам, потому что улицы также оказались арендованными и перекрытыми в целях безопасности. За день он три раза прошел проверку; выяснил, что не числится ни в каких реестрах человечества и пользуется фальшивым паспортом. Его спасала лишь справка о том, что он является студентом мединститута, и обещание непременно встать на учет. В другой ситуации, доктор бы серьезно задумался о будущем, но теперь перед ним стояли иные задачи. Он должен был объехать всех друзей большого семейства и по возможности, расположить к доверительным отношениям. Половина из тех, кого удалось застать дома, даже не вспомнили фамилию. «Боровски… Боровски… щурился в свое прошлое подозрительный дед, не пуская гостя через порог. — Они же поляки, значит, уехали в Польшу…»

Звонок застал доктора в разбитых чувствах, когда тот готовился разочароваться в своей миссии на Земле.

— У меня имеется адрес, — сказал лечащий врач Розалии, — только ничего обнадеживающего сообщить семье не могу. Не могу даже дозвониться господину Боровскому. Он все время вне связи. Подъезжайте к нему поскорее. Будьте с ним. Мало ли, как обернется…

Натану Валерьяновичу Женя дозвонился сам, с телефона консьержки подъезда, в котором Левушка прятался все эти дни.

— …Эта женщина, — объяснил профессору доктор, — работала нянечкой в садике, в который ходили ваши старшие дочери. Именно здесь был Лео.

— Что значит был? Куда же он делся? — испугался Натан.

— В том-то и дело, — досадовал Женя, — что никто не знает. Женщина отлучилась из дома купить молока. Вернулась — мальчика нет. Дверь не взломана. В квартире все на месте. Она позвонила Розалии Львовне, но трубку взял врач и сказал, что пациентку сейчас беспокоить не надо.

— Немедленно! — воскликнул Натан. — Сейчас же надо подъехать к той женщине и выяснить все. Расспросить свидетелей, если найдутся. Конечно, найдутся. Не может быть, чтобы похитители не привлекли внимания. Поезжай! Я тоже сейчас приеду.

— Я уже здесь, — отчитался доктор. — Свидетели опрошены, показания взяты, ситуация под контролем!

Когда профессор ворвался в подъезд, ситуация уже не нуждалась в контроле. Пожилая консьержка поила чаем доктора Русого и с удовольствием жаловалась на болячки. Доктор с пониманием качал головой. Мир и покой в подъезде старого дома был нарушен возмущенным скрипом двери. Консьержка поняла, что явился отец, и сразу заняла оборону.

— Никто не крал вашего мальчика. Своими глазами видела, — клялась пожилая дама, — ребенок один выходил из подъезда. Я Женечке все рассказала. Откуда ж мне было знать? Я думала он за нянькой пошел… Какой у вас самостоятельный, умный мальчик!

При виде чайника Натану Валерьяновичу стало дурно. Старушка повторила все, что рассказала доктору. Как мальчик Левушка вежливо поздоровался, проходя мимо. Как ответил на вопрос, кто он такой и в какой квартире живет; кто его мама, папа, сестры и братья. Воспитанный мальчик уделил время старушке, несмотря на то, что спешил. Прочел стишок на иврите, достал из рюкзачка английскую книжку и показал картинки. Мальчик читал по-английски также бегло, как говорил, и вел себя почти что как взрослый, только очень волновался за маму. Она должна была приехать за ним вчера вечером, но даже не позвонила.

Ту же пронзительную историю Натан Валерьянович выслушал от няньки, которая, вернувшись из магазина, не нашла ребенка в квартире. Когда Женя вывел профессора на воздух, волосы на его голове стояли дыбом.

— Как можно! — возмущался он. — Как такое можно себе представить, чтобы ребенок, которому четырех лет не исполнилось, вышел на улицу один и не привлек к себе внимание взрослого человека. Бабушки эти меня удивляют.

— Человек без судьбы, — напомнил Оскар, — чего мы хотели? Эти люди умеют быть незамеченными.

— Ребенка надо найти, — постановил Натан, словно кто-нибудь сомневался. — Надо найти как можно скорее. Пожалуйста, Женя, позвони в полицию. Разберись, где у них местное отделение, и подъедь. Там должна быть детская комната. Не может быть, чтоб никто из взрослых не заметил ребенка. Предупреди, что мальчик пропал, дай приметы, оставь телефоны. Рано или поздно, его приведут туда за руку. А я, — вздохнул Натан, — пойду по дворам, разговаривать с бабками. Левушка — общительный мальчик.

— Может быть, попросить Эрнеста, чтобы подъехал в больницу к матери? — предложил доктор, но Натан Валерьянович только махнул рукой. — Думаете, не поедет? Он никак не хочет помочь найти брата?

— Не в нем дело, Женя, — грустно вздохнул Натан. — Дело совсем в другом. Эрнест слушает только Оскара. Мы для него ни в чем не авторитет. А Оскар решил, что ему лучше ехать на тренировку.

— В такой момент? Не могу поверить, что Оскар…

— Он уверен, что все обойдется.

— И продолжает сидеть в подвале?

— Пусть сидит, — ответил Натан и дал понять, что безобразное поведение детей не предмет обсуждения. — Мне спокойнее, когда он сидит. Если б Оскар не был уверен, что все закончится хорошо, он бы вел себя по-другому.

Грустный профессор побрел по дворам, но не нашел там ни бабок, ни скамеек, на которых они когда-то сидели. Подъезды были пусты. Окна раскрыты, невзирая на прохладный сезон. Во дворах сплошным ковром лежали опавшие листья, и никто не выметал их оттуда, потому что листья никому не мешали. Пара автомобилей брошенных на стоянке, прижались друг к дружке от страха, что хозяева не вернутся. Пустые мусорные контейнеры заросли паутиной. Натан звонил наугад в квартиры, но открывали профессору неохотно. Юноша с курительной трубкой в зубах сообщил, что больше недели не выходит из дома. Даже если бы по двору гулял потерявшийся динозавр, парень вряд ли заметил бы, потому что к окнам подходит реже, чем к двери. Испуганная пожилая пара собирала чемоданы, чтобы бежать из города, и удивилась вопросу. «Неужели пропал ребенок? Привязывать надо таких детей, — советовала Натану пара. — А вы не знаете, — спросили они, — тем, кто сам эвакуируется из Москвы, разрешат оставить себе компьютеры? Говорят, что компьютеры будут теперь изымать…»

В магазине Натану Валерьяновичу уже не раз посочувствовали. К вечеру весь район знал о горе, постигшем семейство Боровских, и кто как мог утешал растяпу-отца, но никто не вызывался помочь. Только крепче запирали двери. Когда стемнело, Натану Валерьяновичу стало жутко. Молочный магазин, в котором нянька прошляпила его сына, закрылся раньше других, потому что распродал товар и не хотел выслушивать претензий покупателей, которым не досталось сметаны. Вывески погасли, потому что нечем было завлекать народ. Улица стала серой и темной. Только колонна эвакуаторов стояла вдоль тротуара с включенными фарами. Натан Валерьянович закурил и почувствовал себя опущенным на дно колодца. Откуда-то сверху доносилась музыка. Где-то загорелся свет в окне. В этом дворе он еще никого не опрашивал, и свет в окне стал для него последней надеждой, но дверь подъезда была заперта на замок, заколочена гвоздями и опечатана домоуправлением. «Уважаемые жители! Вы выиграли приз — экскурсию в Шамбалу, — гласило объявление, приклеенное поверх домофона. — Просьба собраться у подъезда за час до отхода автобуса». Цепенящий ужас охватил профессора, когда в его нагрудном кармане затрещал телефон. Ему показалось, что это несчастное сердце просится из груди, спасаясь бегством от экскурсии в Шамбалу.

— Папа, я дома, — услышал он деловитый детский голос. Ноги под профессором подкосились.

— Левушка, где ты?

— Дома, — повторил малыш.

— Он здесь, Натан Валерьянович, — подтвердила Юля. — Вы не поверите, но Лео сам приехал домой. Я тоже пока не верю. Давайте, я его покормлю и спать уложу, а вы возвращайтесь, как только сможете. Лео, скажи папе, что с тобой все в порядке.

— Папа… — сказал Левушка. — С тобой все в порядке?

В тот день семейство село ужинать поздно. Ждали, когда Женя привезет Розалию Львовну вместе с полной сумкой лекарств. Женщина не желала остаться в больнице лишней минуты и всю дорогу не расставалась с телефоном, чтобы слышать голос сына. Она была счастлива. Даже согласилась выйти к столу, чтобы не упустить ни минуты из жизни драгоценного Левушки. Но только присела, как сразу занемогла, и была отправлена на кровать.

— …Так все и было, — рассказывала Юля, накладывая Лео добавку гречневой каши, — приехал и удивился, что никто не ждет его дома. Как будто из школы пришел. Лео, расскажи нам, как ты добрался?

— По карте, — ответил мальчик.

— И что ты увидел на карте?

Левушка прожевал кашу.

— Все, — сказал он. — Станцию метро, станцию электрички. Сначала я нашел остановку автобуса, но автобуса не было, и я пошел пешком до метро.

— Как это, — не понял Натан, — пешком до метро? Разве ты знал, где метро?

— Посмотрел, какая станция ближе и пошел, — ответил ребенок. — Все люди ездят, почему я не могу? Я такой же человек, как все.

— И как ты вошел в метро?

— Там написано, что дети входят бесплатно. Я вошел.

— А дальше?

— На потолке висела табличка. На ней была информация. Я сел и поехал.

— И к тебе никто не подошел, никто не спросил, почему ты один?

— Подошли. Я сказал, что был в гостях и теперь еду к маме. Они спросили, точно ли я знаю дорогу. Я сказал, что у меня карта есть.

— И никто не взялся тебя проводить?

— Меня проводили до электрички. Тетя с девочкой. Привели меня к поезду и дальше пошли.

— Значит, ты сел в поезд один?

— Не один. В вагоне было несколько человек.

— Потом ты вышел на нужной платформе и дальше?.. — расспрашивал мальчика папа.

— Увидел возле платформы шоссе. Пошел по шоссе.

— Боже мой, один? В темноте? Лева, сколько километров ты прошагал за вечер?

— Только до остановки автобуса.

— Но автобусы теперь не ходят. Они ходят до Академгородка и то раз в неделю.

— Два, — сказал мальчик. — Два раза. По вторникам и субботам. Но я же не мог предусмотреть все на свете, — он засунул в рот еще одну ложку каши и прожевал, пока родственники ожидали разъяснений. — Я посчитал расстояние, — сказал мальчик, — и получил ответ, что дойду до дома пешком через неделю. Тогда я принял решение…

— Как посчитал?

— Очень просто, папа: я засек время, за которое прохожу сто метров, и умножил его на расстояние по карте. Там был указатель: сто метров до поворота.

— И какое решение принял?

— Вышел на дорогу и стал голосовать попутным машинам.

— Тебя подвезли?

— Да. Один дядя ехал в Академгородок и привез меня к дому.

— Это правда, — сказала Юля. — Подъезжала машина. Я думала, вы вернулись. Вышла, смотрю — нет. Старая машина с темными стеклами и антенной на крыше. Расскажи нам, Лео, что за дядя тебя подвез?

— Он не сказал, что ты слишком маленький, чтобы ездить один? — спросил ребенка отец.

— Нет, он сказал, что я слишком болтливый.

Пауза повисла над столом. Лео улучил момент и засунул в рот еще одну ложку каши. Присутствующие ждали подробностей, но вместо откровений, Лео затолкал за щеку сосиску и сосредоточенно смотрел в тарелку, пока не прожевал все.

— Лео… — поинтересовалась Юля. — О чем ты болтал с дядей, пока ехал в машине?

— Я молчал, — оправдался мальчик. — Дядя сказал: «Лео, меньше болтай. Как только потянет на болтовню, сразу прочти молитву. Попроси у Бога мудрости, и ты заткнешься».

— Так и сказал?

— Да, — ответил мальчик и взялся за следующую сосиску.

— Дядя священник?.. — спросила Юля, и ребенок кивнул. — Или ученый? — ребенок кивнул еще раз, словно не видел разницы. — Что он делает в Академгородке? Какой наукой занимается?

— Едва ли так важно, — ответил серьезный мальчик. — Наука — единое целое. Попытки ее делить — от незрелости разума. Я пригласил дядю в гости. Он сказал, что придет.

— Лео… — Юля поймала тревожный взгляд Натана Валерьяновича.

— Оскар знает об этом? — спросил Натан. — Где Оскар?

Женя встал из-за стола. Сначала спустился в лабораторию, потом поднялся в библиотеку и застал физика, неподвижно стоящего у окна. На его глазах были компьютерные очки, на лице — застывшая маска.

— Ты в порядке? — поинтересовался Женя. — Как себя чувствуешь? Голова не кружится?

— Посмотри на двор. Что видишь?

Женя встал рядом и осмотрел пустую территорию, примыкающую к корту, и нелепую трибуну, наспех сколоченную из досок.

— Бардак, — сказал доктор. — Теперь, когда Лео вернулся, и все успокоились, надо устроить субботник.

— Человека за забором видишь?

— Точно, — Женя обратил внимание на одинокую фигуру в длинном плаще, стоящую у обочины. — Эзоты продолжают тебя пасти? Или папарацци? Вчера я видел двоих с фотокамерами, притаившихся на опушке, только не понял, кто им нужен, ты или Эрни? Ой… — удивился доктор, — как ты заметил этого человека? Через очки? Я думал, они работают только с Греалем.

— Я хотел знать, виден ли он невооруженным глазом. Понять не могу, кто это. Ни на эзота, ни на папарацци не похож. Ведет себя странно.

— Натан Валерьянович просил подойти. Левка рассказывает удивительные истории.

— Знаю его истории. Только не знаю, что делать с этим хмырем у забора.

— Оскар, я давно хотел сказать… — начал Женя, но смутился. — Может быть, все это глупость, только мне почему-то кажется… я уверен, что Греаль вернется к тебе. Он ведь самая что ни на есть сакральная вещь, а ты ее не дарил. Не дарил ведь? Если даже камешек маленький возвращается… Я подумал…

— Вернулся бы, да кто ж его отпустит?

— Тогда надо что-нибудь делать. Нельзя же так… не делать совсем ничего!

— Думаю, Греаль меня позовет.

— Как позовет? Куда?

— Ждать надо. Умная машина найдет решение. Скажи Учителю, что я занят, и проследи, чтобы никто из них не вышел из дома.

Оскар снял очки, спустился вниз, незаметно прошел мимо окон и выглянул за ворота. У дороги стоял человек в длинном плаще и рассматривал сплошную стену забора, словно искал в ней прореху. Это был молодой мужчина в старомодной шляпе, в круглых очках, с тросточкой и толстым ридикюлем. Появление Оскара совсем его не смутило, скорее наоборот, обнадежило.

— Эрнест?! — глазам не поверил Оскар. — Что за цирк? Что за наряд?

— Здравствуйте, — человек приподнял над головой шляпу. Свежая царапина кровоточила у него на лбу. Оскар обратил внимание, что руки собеседника, слишком тонкие и нежные для теннисиста, исцарапаны в кровь. Он понял, что имеет дело не с крошкой-графом. — Прошу великодушно меня простить, — сказал человек, — заплутал. Долго не жил в России. Здесь все переменилось, что не узнать. Позвольте представиться, Боровский Валерьян Романович, — человек слегка поклонился и неловко перехватил ридикюль, чтоб пожать руку Оскара.

— Шутов… — представился физик.

— Видите ли, я день как вернулся из Оксфорда.

— Что у вас с головой?

Валерьян вернул шляпу на лоб.

— На меня напала ворона. Не более, уверяю вас… Даже не хлопочите. Дело в том, что моя семья имеет домовладение на Озерной улице…

— Вы слишком долго стажировались в Оксфорде, Валерьян Романович. Домовладения давно снесены. Сейчас вам нужен врач, а не дом. Лучше бы вам вернуться в Академгородок и обратиться в больницу. Хотите, я отвезу?

— Ни за что! — испугался Валерьян Романович. — Я от той вороны еле ноги унес. Она, злодейка, мало того, что в квартиру меня не пустила, еще и напала.

— Ворона? — удивился Оскар. — Не пустила в квартиру? В вашу квартиру в Академгородке?

— Вы знакомы с моей семьей? — догадался гость.

— Подождите здесь, я машину возьму.

Растерянный человек остался один на дороге, а Оскар вернулся в дом и заглянул на кухню, где Сара Исааковна любила проводить время, раскачиваясь на форточке. Он обнаружил, что клетка пуста, а окна открыты. Ни слова не объяснив, Оскар похитил у Жени машину с аптечкой и через минуту подобрал у обочины растерянного человека. Валерьяна Романовича совсем не смутил автомобиль доктора Русого, он был озабочен лишь тем, чтоб не капнуть кровью на чистые чехлы. Несчастный прикладывал вату к ране на голове и беспокоился только о том, чтоб ворона не заклевала до смерти их обоих.

— Это страшная птица, — пугал товарища Валерьян Романович. — Никак нельзя понять, что у нее на уме.

— Пока вы стажировались, она свила в квартире гнездо, — объяснил Оскар. — А вы, на свою беду, на вороньего птенца не похожи. Посидите в машине, а я пойду, потолкую с птицей… на доступном ей языке.

— Вы орнитолог?

— Нет, у меня хорошая палка.

— Не могу отделаться от ощущения, что видел вас раньше, — признался Валерьян. — Вы не учились у нас в университете?

— Валерьян Романович!

— Да…

— Оксфорд — прекрасное место для научной карьеры, не правда ли? — спросил по-английски Оскар. — Вам, если не ошибаюсь, предлагали должность при кафедре.

— Как вы узнали? — по-английски удивился собеседник. Удивился так искренне, что стал еще больше похожим на крошку-графа. — Я не успел никому сказать. Готовил сюрприз. А… Вероятно, вы учились не здесь, а в Оксфорде?

— Вам еще не поздно принять предложение.

— Знаете, мистер Шутов, я об этом всерьез подумал, но моя невеста…

— Она будет счастлива с вами везде.

— Вы полагаете?

— Нет. Знаю точно.

Оскару не пришлось брать палку. Старую ворону Сару Исааковну сдуло со ступенек подъезда раньше, чем открылась дверь машины. Птица забилась в темную подворотню, недоступную свету уличного фонаря, а Оскар, проходя мимо, постучал по створке.

— Ты! — обратился он к Саре. — Гриль непрожаренный! Еще раз клюнешь Валерьяна, хвост оторву! С голой жопой по забору скакать будешь!

Он заметил на тротуаре машину с антенной на крыше и, не мешкая, поднялся на второй этаж. Дверь отворилась. Оскар прошел коридор и встал на пороге комнаты. За столом, при зашторенных окнах и дрожащем свете кристаллов, сидела компания. Тетрадки с чертежами и текстами были разбросаны всюду. Чаша Греаля, наполненная светом, возвышалась среди бумаг. В сосуде вращалась вода, блики скользили по стенам, по потолку, по лицам людей. Публика замерла. Перестала чертить и писать. Все, как один, подняли глаза на гостя. Оскар узнал среди собравшихся покойницу, Марину Анатольевну Ушакову. Женщина держала за руку сидящего рядом мужчину, пронзительно похожего на покойного мужа. Его фотографию дядька Кирилл всякий раз предъявлял племяннику, когда утверждал, что тот — копия своего отца. Особого сходства Оскар не уловил ни тогда, ни сейчас.

— Что? — спросил он. — Заждались?

— Присоединяйся к нам, Человек, — ответил высокий седой мужчина. Гость заметил пустующий стол по правую руку от «председателя». — Мы знали, что ты придешь.

— Может, знали, зачем?

— Главное, чтобы ты, Человек, знал, зачем пришел к нам.

— В глаза посмотреть тебе, Ангел, — Оскар сделал шаг к столу и джентльмен, невольно преградивший ему дорогу, подвинулся. — Совести своей не боялся, когда брал в руки чужое? Ни совести, ни законов своих дурацких?

— Разве ты создал Греаль для себя, Человек? — удивился Ангел. — Разве не для тех, кто дорог тебе? Не для тех, ради кого ты живешь на Земле?

— Я привык решать сам, кто мне дорог, и для чего я живу. Совершенно точно, не для того, чтобы тешить твои амбиции.

— Что ж… Тогда тешь свои.

Оскар выплеснул воду из чаши, сунул ее за пазуху и вышел на лестницу. Валерьян Романович встретил его с тревогой. Сначала физика бросило в жар, потом в озноб. Ему потребовалось время, чтобы руки перестали дрожать и смогли нащупать ключ в замке зажигания.

Валерьян Романович достал из ридикюля пакет с леденцами.

— Угощайтесь, — сказал он. — Мятные… знаете ли, очень хорошо успокаивают. Что такое? Не любите сладкое?

— Предпочитаю шоколад.

— Я сам люблю шоколад, но леденцы — прекрасное лекарство от стресса. Что с вами сделали? — шепотом спросил Валерьян, когда «пациент» заложил конфету за щеку. — Неужели клюнули?

— В самое сердце, — ответил Оскар.

— Какая неприятность. Господин Шутов, чем я могу вам помочь?

— Вспомнить, как оказались в этом проклятом месте. Валерьян Романович, опишите по минутам ваш сегодняшний день.

— Прибыл на вокзал рано утром, — ответил человек, — решил сразу зайти на кафедру, засвидетельствовать почтение, и задержался там до обеда.

— Дальше…

— Затем отобедал с коллегой в трактире у рынка.

— Так…

— Простился, отправился домой и заплутал в парке. Там, видите ли, все перекопано.

— Хорошо помните место, где заплутали?

— Еще бы, там меня впервые клюнула оглашенная птица. Господин Шутов, что же нам делать?

— Вот что, — ответил Оскар. — Выходите из машины и направляйтесь туда, где вас клюнули в первый раз. Повторите путь в точности до наоборот…

— Но…

— Никакие вороны вас больше не тронут, если четко выполните инструкции. Идите до станции через парк и первым же паровозом уезжайте отсюда. Ступайте с Богом, Валерьян Романович. Все будет хорошо. Очень скоро вы будете дома… там, где вас любят и ждут.

С утра пораньше Женя отвез Розалию Львовну в больницу, но перед этим взял с Оскара слово, что тот не будет отлучаться из дома и использует день для того, чтобы хорошо отдохнуть. Доктору не понравилось давление пациента. Любого другого человека на месте Оскара он бы немедленно уложил в кровать. Для спокойствия Розалии Львовны, Лео отправился в больницу с матушкой. Натан Валерьянович повез Юлю в университет решать вопрос о ее дальнейшем образовании, но прежде, чем сесть в машину, погоревал о карьере ученика.

— Твои однокурсники защищают докторские диссертации, — сказал он. — И ты бы мог вернуться на кафедру, если б не нахимичил… Хорошо, что у Юли другая фамилия, а то бы и ей за тебя досталось.

— Больше не буду, Учитель. И эту историю пора бы забыть.

— Как же забыть, если мне проходу не дают с расспросами о тебе, и преподаватели, и студенты? Гудят и гудят за спиной. Все мечтают сдать тебя Интерполу. Оскар, как тебе удалось настроить против себя факультет?

— Надо было пить с ними водку вместо того, чтобы учиться? Сейчас бы все уважали.

— Не надо было заноситься перед товарищами. То, что тебе дано больше, чем им, не повод для пренебрежительного отношения. Науке нужны не только гении. Рабочие лошадки заслуживают уважения не меньше. Думал ли я дожить до такого срама: прятать тебя и делать вид, что не знаю…

— Оставьте его в покое, Натан Валерьянович, — попросила Юля. — Давайте поедем, пока не закрыли шоссе.

— Куда ты ездил вчера? С какими людьми встречался? Тебе предложили работу?

— Да.

— Опять отказался?

— Опять.

— Что на этот раз не устроило?

— Зарплата маленькая, — ответил ученик.

— А у кого она теперь большая? Оскар, кончится тем, что ты снова продашь ювелирам золотой канделябр, только на этот раз тебя арестуют.

— Не арестуют, Натан Валерьянович, — возразила Юля. — Полиция не будет с ним связываться.

— Разве мы не достаточно ославились на весь мир?

— Даже больше, чем надо, — согласилась с профессором девушка.

— А по Греалю не горюй. Все к лучшему. Пёс с ним, с Греалем. Жили без него и еще проживем.

Последним был выставлен из дома Эрнест. Оскар поднял крошку с постели и велел убираться. Его сиятельство наспех покидал вещи в сумку.

— Я знаю, что ты задумал! — сказал он.

— Если проканителишься до обеда, задуманное к черту сорвется.

— Меня уже нет! — воскликнул Эрнест. — А можно флакер возьму?

— Бери хоть ступу с помелом, только проваливай.

— А можно, побреюсь?

Оскар кинул бритву в сумку Эрнеста.

— На кортах побреешься. Там же умоешься и посидишь на горшке.

Крошка-граф высунулся на улицу, но тут же вернулся.

— Будь осторожен, — предупредил он. — В канаве сидят фотокоры. На меня — ноль внимания, значит, по твою душу.

«Очень хорошо… — подумал Оскар, выпроваживая крошку за дверь, — просто великолепно, что в канаве сидят фотокоры. Лучшего и пожелать невозможно».

Дверь лаборатории Оскар оставил открытой и убедился, что в доме нет никого. На всякий случай он прошелся по комнатам и остановился у белой иконы, висящей у кровати Эрнеста. Блеклые, едва уловимые черты проступали сквозь влажный слой краски. Тяжелая капля покатилась вниз и повисла над лужей, в которой плавала мокрая тряпка.

— Только посмотри на него… — сказал Оскар, указывая на бледный лик. — Не то больной, не то дурной, не то неврастеник. Розалия бы сказала, что его надо показать врачу. Мирка, тебе никогда не приходило в голову, что он болен? Мы имеем дело с больным существом, хоть он и Ангел. Наверно, у них тоже бывают болячки.

Он вышел во двор, чтобы открыть ворота, и заметил в канаве человека с фотоаппаратом. Несколько щелчков, похожих на автоматную очередь, дали ему понять, что Эрнест прав, человек действительно охотится на алхимика.

— Иди сюда, — сказал Оскар и нажал на кнопку прибора, спрятанного в кармане. — Дай мне свой аппарат.

Маленький, толстенький мужичок, который тщательно маскировался в укрытии, выпрыгнул и помчался к нему, протягивая впереди себя фотокамеру. Оскар просмотрел отснятое за сегодняшнее неспокойное утро. Человек сидел долго. В архиве имелись десятки снимков выезжающих из двора машин, выходящих людей. Бреющий полет «усатого флакера» произвел на фотографа особое впечатление. Дом был запечатлен с разных точек. Человек даже забегал на частную территорию, чтобы поближе подобраться к окнам. Проделанная работа Оскара впечатлила, особенно ему понравился черный драндулет, который то и дело лез в кадр. Машина с темными стеклами и антенной на крыше стояла в укромном месте, прижавшись к забору. Ее не увидел даже фотограф, потому что не сделал ни одного отдельного кадра. Машина лезла в чужие сюжеты то здесь, то там, совершенно случайно и не всегда целиком. Не заметил бы ее даже Оскар. Внутри салона не было видно ничего. Над антенной нимбом светилось зеленоватое облачко. Оскар удалил снимки и вернул владельцу камеру.

— Видишь дорогу к шоссе? — спросил он. — Беги по ней очень быстро, и больше не возвращайся.

Комплекция не позволила человеку быстро бежать, он пошел к шоссе бодрым шагом, спотыкаясь и часто оглядываясь. Оскар ждал. Человек шел. Когда фигура достаточно удалилась, физик подошел к машине поближе. Облачко над антенной пропало. Легкое оцепенение возникло в теле, похожее на то, что предваряло явление Валеха в слупицкую хижину Деева.

Дверца открылась. Седая шевелюра, собранная в хвост, высунулась наружу. За шевелюрой показалась поношенная джинсовая куртка.

— Один? — удивился Оскар. — Я ждал отряд головорезов.

— Здравствуй, Человек, — сказал Ангел. — Я знал, что ты меня ждешь. Только я пришел не для того, чтоб с тобой воевать.

— Не будешь охотится за чужим добром — не будет войны. Может, ты считаешь, что я несправедливо им завладел? Тогда скажи, Ангел, я буду знать, что есть для тебя справедливость?

— Каждый по-своему ответит на твой вопрос. Ты пришел ко мне забрать то, что по праву принадлежит тебе, и я не мог препятствовать неизбежному. Теперь я пришел к тебе, чтобы забрать свое. Верни мою Книгу, Человек, и справедливости в этом мире станет больше.

Скачок давления Оскар почувствовал и без Жениного тонометра. В один момент кровь ударила в голову и не оставила места ни для какой разумной идеи. Оскар едва совладал с приступом ярости, с желанием взять кувалду и размозжить антенну, которая по праву принадлежала ему. Именно он и никто другой, собирал ее по заказу Копинского для покойного «Гибралтара». Собирал для того, чтобы Макс мог пьянствовать на лодке и заниматься развратом, не опасаясь свидетелей. Он с удовольствием бы разнес ее вдребезги, если б не вспомнил, что гонорар за это изделие уже получил и все потратил на аренду квартиры в Майами. Оскару хотелось взять палку и врезать по пустой голове незваного гостя, но он сдержал в себе приступ злобы. Не допустил рукопашного поединка, первого в истории мироздания мордобоя между Человеком и Ангелом. Оскару хватило сомнительной славы алхимика. Припадок скоро прошел, и здравомыслие возобладало.

— Пойдем, — сказал он, приглашая Эккура в лабораторию.

Раскрытая Книга лежала на столе. Чернила сохли со вчерашнего вечера. Ангел замер в дверях, когда Оскар порвал недописанную страницу. Ангел побледнел, когда Человек вырвал из Книги еще два листа. Оскару было все равно. Он нашел столбец в пустой таблице, вписанный в Книгу его рукой, и безжалостно удалил все. Ужас от содеянного сменился азартом. Человеку стало интересно, как именно Ангел расправится с его жалкой душой. Швырнет ее в ад или подвесит на лобном месте. А может, свалится в обморок и начнет молить о пощаде. Эккур перенес экзекуцию до конца и очнулся, когда Оскар закрыл изорванный фолиант.

— Забирай, — сказал человек. — Не хотел портить вещь, но если твоя справедливость для всех, то и для меня. Я взял то, что принадлежит мне. Что? — спросил Оскар. — Такая справедливость нам не подходит?

— Я здесь не для того, чтобы судить тебя, Человек, объятый гордыней, — ответил Ангел. — Судить себя будешь сам. Я здесь для того, чтобы помочь тебе тогда, когда никто, кроме меня, тебе уже не поможет. Возможно, только для этого я теперь и живу.

— Найди своей жизни оправдание посерьезнее.

— Ты обижен на меня, Человек… Я вижу, ты обижен за то, что я не стал говорить за тебя на Суде. Не стал защищать перед тем, кто распоряжается судьбами человеческими. Но если бы ты пережил обиду, то почувствовал все, что чувствую я. Поверь, Человек, жизнь для самого себя не имеет смысла. Все, что мы делаем, мы делаем для тех, кто нам дорог. И если я решил посвятить себя человечеству, то, помогая тебе, предал бы всех, кто мне верил; если б помогал им — я бы предал тебя. Не я затеял между вами войну. Это ты противопоставил себя миру. Ты заставил меня решать задачу, которая не имеет решения.

— Возьми свою Книгу, Эккур, и внимательно ее почитай. Там есть ответы на все случаи жизни. Почитай и подумай, почему я, человек, решаю твои задачи, а ты от моих только прячешься.

— Но я здесь не для того, чтобы состязаться с тобой умом, — оправдывался Ангел. — Я для того, чтобы защитить тебя и при этом не погубить то, ради чего ты живешь. Вот где неразрешимое противоречие.

Незаметно закончился день. Сначала вернулись Лео с Розалией Львовной, потом Натан Валерьянович привез домой студентку с охапкой книжек. Приехал Эрнест и опять нахамил отцу, потому что весь день провел на кортах с французами, а преподаватель по математике напрасно ждал его для занятия. К полуночи явился с дежурства смертельно уставший Женя, но не смог уснуть.

— Оскар… — он еле слышно постукал коробкой тонометра по металлической двери лаборатории. — Не помешаю, если немного у тебя посижу? Как ты себя чувствуешь? Ты один?

— С кем я должен быть?

— Кто знает, с какими сущностями ты общаешься, — доктор проник в лабораторию, оставив в двери небольшую щель. — Конечно, это не мое дело, но, по-моему, Эрнест снова грызется с отцом. По-моему, даже матом. Господи, Боже мой! Этот мальчишка доказывает ученому человеку, что ему все равно, какие силы действуют на тело в свободном падении или что-то еще в этом роде.

— Они иногда занимаются физикой по ночам, не обращай внимания.

— Я бы не назвал это занятие физикой. Валерьяныча жалко. Орал бы на кого другого — я бы под этот ор спал, как труп в формалине. А теперь… возникает желание всыпать ему на правах старшего.

— Не вздумай.

— Ты считаешь?..

— Попадешь под форхенд — реанимация не успеет сюда приехать.

— Он у вас, вообще-то, нормальный или не очень?

— Оставь в покое парня. Он старается не сойти с ума.

— Хочу понять, что он за человек, и не могу понять…

— Он не человек, Женя. Он дехрональный мутант. Несчастное поколение, которому выпало перетащить человечество через критическую фазу и сохранить рассудок. Совершенно естественно, что ему наплевать на тела в свободном полете. Ему бы в этом полете самому не потерять голову. А физики этой цивилизации понадобятся потом, если конечно понадобятся…

— Скажи, пожалуйста, Оскар, мы все однажды сойдем с ума?

— Кто доживет.

— У нас в институте покончили собой семеро девиц в один день. Умер какой-то музыкант от цирроза печени, и они решили отправиться за ним следом. Но меня удивило не это. Меня удивило поведение людей на панихиде. Сначала они бились в истерике и произносили пустые слова. Потом… гробы не успели закрыть, все поскакали в лабораторию, делать ставки на мышиных бегах.

— Разве раньше они вели себя по-другому?

— Раньше… — Женя задумался, — я не обращал внимания, как они вели себя раньше. Знаешь, по Москве прокатилась волна самоубийств по поводу того музыканта, но мамаши продолжают отпускать детей в школу, а когда возвращаются с работы домой, знаешь, что делают? Ни за что не угадаешь. Они покупают газету, где публикуются списки самоубийц за истекшие сутки. Наверно, хотят знать, на сколько персон им ужин готовить.

— Женя, я не первый день на свете живу. Сыт по горло этими трогательными историями.

— И как ты до сих пор не сошел с ума?

— Я сумасшедшим родился. Спроси Учителя, за что меня ненавидит весь факультет.

— Уже спросил. Натан Валерьянович сказал насчет тебя умную вещь: тебя ненавидят люди с нереализованными амбициями. И я их хорошо понимаю. Скажи, пожалуйста, Оскар, на что мы будем похожи? Как мы будем выглядеть, когда программы, вбитые в нас, подвиснут в критической точке вашего первичного поля?

— Ты спрашиваешь, как будто я не раз это все пережил.

— Действительно, — согласился Женя. — Иногда мне кажется, что ты должен знать все. Наверно, мы слишком много стали от тебя требовать. И я туда же. Шел мерить тебе давление, а завел разговоры. Я подумал… Если выражаться языком Мирославы, то Автор просто потерял интерес к таким персонажам, как мы. Может новый романчик затеял, а мы теперь… вроде как недописанными получаемся. Оскар, если человеком никто не управляет свыше, он перестает быть разумным или, наоборот, в нем только начинает просыпаться разум?

— Зависит от самого человека.

— Мне кажется, от нас уже ничего не зависит. Всю жизнь боялся старческой немощи. Насмотрелся на соседей-старичков и понял, что хочу умереть молодым. Самое страшное человека ожидает тогда, когда он не может оценить степень своего безумства. Тебе кажется, что ты живешь правильно, и чем дальше впадаешь в маразм, тем больше уверен в своей правоте. Но если мы все одновременно двинемся крышей, над нами даже некому будет смеяться.

— Женя, очнись. Мы давно уже двинулись.

— Мне казалось, что самый двинутый из всех нас — Эрнест. А ты говоришь, он единственный, кто сохранил рассудок.

— Я говорю: оставь крошку-графа в покое. У ребенка должно быть детство.

— Но, я извиняюсь, ребенок выше папы ростом.

— Ему четыре годика отроду. За это время парень прожил неизвестно какую жизнь и неизвестно сколько раз.

— Вот, черт… — растерялся доктор. — Я как-то и не подумал. Действительно, он же ровесник Лео, а я хотел ему всыпать. Оскар, я точно раньше всех спятил? Рассуждаю, как Розалия Львовна. А Левка?.. Тоже дехрональный мутант?

— Да, только его еще не кидало по жизни в разные стороны. Он рос в нормальной семье.

— А ты? Оскар, кто ты такой? Тот же мутант, только появился на поколение раньше, чем эти мальчишки, поэтому застал нормальное течение времени. Именно! — решил доктор. — Теперь уже ни для кого не секрет, что Марина Анатольевна занималась любовью с твоим батюшкой в среде, мягко говоря, приближенной к границе дехрона. Ты такой же человек без судьбы. Знаешь, что говорят о твоей персоне… — Женя указал пальцем вверх, — за вечерним чаепитием в кругу интеллектуалов? Если б тебе удалось запустить дольмен хотя бы на малых оборотах, вывести его из хроно-константы, мы бы могли избежать сумасшествия. Ну и черт с ним, с этим миром, который рухнет. Пусть будет «День Галактики» один на всех, но это будет наш «День» и наш мир, куда можно сбежать из сюжета, если он, в самом деле, изжил себя.

— Вот вы где… — Натан заглянул на огонек. — Женя, мы не дали тебе уснуть? Так я и думал.

— Что вы, Натан Валерьянович, я сплю, как убитый. Вот, решил померить давление Оскару и заболтался.

— Иди, отдыхай. Все уже улеглись. Оскар… Что у тебя на столе? — спросил он. — Что за листы? Кто их вырвал из Книги? Оскар, где Книга? Что здесь произошло, пока меня не было?

— Ничего, — ответил ученик. — Просто вернул Книгу хозяину.

Лаборатория шумела всю ночь. За рабочим столом физика не дискутировала только Розалия Львовна, которая приняла убойную дозу снотворного. Даже Левушка спускался в пижаме, удостовериться, что взрослые не затеяли драку.

— Зачем? — не понимала Юля. — Оскар, ты мог не делать этого никогда, потому что Книга принадлежала тебе по праву! Он сам так сказал. Эккур сказал это мне…

— И все-таки, — возражал доктор. — Марина Анатольевна ее стащила. Факт! Вы не знаете, на что была способна эта женщина. Если б не наука, она бы промышляла разбоем на большой дороге, несмотря на хрупкое телосложение. Она стащила бы и Греаль, если б ей дали такую возможность. Марина из тех, кто плевать хотел на законы, если они не стыкуются с ее мнением. Точно как он… — Женя указывал пальцем на Оскара, мирно сидящего возле сейфа. — Они могут всю жизнь не признавать друг друга, но гены есть гены! А честный приобретатель — еще не законный собственник. Даже если мать сполна расплатилась за свое воровство, это не дает права собственности ее наследнику.

— Отдал и правильно сделал! — поддержал Натан доктора. — Хоть с этой стороны нам не ждать неприятностей. Почему мы не подумали об этом раньше? Надо было сразу вернуть Книгу.

— Но, Натан Валерьянович! — возмущалась Юля. — Мы разбазарили все, что имели. Теперь нам вообще ниоткуда ничего не положено!

Когда ночной туман стал наливаться рассветом, в лабораторию спустился Эрнест.

— Разгалделись… — сказал он. — Чтобы к пятнице все выспались и побрились! Вы нужны на трибунах бодрые.

— Как? — спохватился Натан. — Уже на этой неделе?

— Сборище отмоченных склеротиков! — ругался Эрнест, зашнуровывая кроссовки. — Я не по-русски сказал? В пятницу, чтоб сидели на трибуне. Неявка будет равна дезертирству.

Он поднялся в прихожую, спрыгнул с крыльца и провалился в туман на тропе, уходящей в сторону леса. Оскар вышел следом за ним и тоже надел кроссовки, но понял, что для кросса неуверенно стоит на ногах. Он дошел до забора, открыл нараспашку калитку. Молочное облако лежало на поле. Два шага, и забор потерялся из вида. Еще два шага, и вокруг него замкнулся круглый прозрачный контур, похожий на магический шар, выпавший из «колена» Греаля.

— Боже, какая красота, — прошептал Оскар. — Мирка… жаль, что ты не видишь все это…

— Вижу, — ответил голос. — И туман ваш дурацкий, и тебя, дурака, тоже вижу. Все, Оська! Твое раздолбайство меня достало. Теперь берегись.

Глава 5

С рассветом дом затих. Разговоры перешли на шепот, шаги — на цыпочки. Эрнест, чтобы выразить свою сопричастность общему настроению, взял в библиотеке «Войну и Мир» и сел на лестнице, чтобы родители видели культурного мальчика издалека. Пока в салоне Анны Павловны Шерэр общались по-французски, было терпимо. Потом крошка-граф заметил, что роман написан по-русски, и огорчился. Два жирных тома казались недосягаемой вершиной читательского мастерства. От расстройства его сиятельство стало путать русские буквы. Пока не видел отец, граф вернул книгу на полку и взял самую тонкую.

Натан Валерьянович осторожно вышел из комнаты Оскара и направился в лабораторию, не обратив внимания ни на крошку, ни на брошюру в его руках. Достаточно было того, что граф притих и не колотит мячом об стенку. Следом из комнаты Оскара вышел Женя и последовал за Натаном, потому что теперь, когда пациент уснул, только в лаборатории можно было говорить в полный голос.

— Юля побудет с ним, не беспокойтесь…

— Но что же это такое? — нервничал профессор. — Как же это понимать, Женя? Парню едва за тридцать.

— Натан Валерьянович, ему всегда от дехрона дурнело.

— Где ты видел дехрон? Почему я не знаю, что у меня за воротами аномальная зона?

— Оскар видел густой туман, потом ему стало плохо.

— Где туман? Откуда взялся туман?

— Не говорите ему ни слова, я умоляю. Пусть думает, что туман был, а то вообще с ума сойдет. Нет, это мы с вами с ума сойдем.

— Женя, что делать? Какому специалисту его показать? Он стоял на учете у кардиолога? Может быть, у него не в порядке сердце? Что-то же у него не в порядке!

— Я не знаю специалиста, который разберется в его проблеме. Такой специализации пока в медицине нет. И пациентов до Оскара тоже не было. Может скоро появится. Сейчас жизнь меняется очень быстро.

Профессор сел за стол и схватился руками за голову.

— Если нет специалистов по дехрональной патологии организма, значит, кому-то придется стать первым, — сказал он. — Почему не тебе?

— Мне? — удивился Женя.

— А кому? Пациент есть. Кафедру ты пока что не выбрал.

— Мне кажется, Оскар «перегрелся» в работе. Всю жизнь ваш ученик занимался тем, что «разгонял» мозг. Решал задачи, которые не имели решения, конструировал приборы, которые ближе к фантастике, чем к науке. А теперь… поселился в своем придуманном мире. Всему есть предел.

— Нет, — мотал головой профессор, — я не понимаю, что с ним происходит. Я давно перестал его понимать.

— Когда нет возможности загрузить мозги решением сложных задач, он катастрофически не добирает информацию и черпает недостающее из своих архивов. Вселенная, которая должна находиться внутри человека, начинает выворачиваться наружу. Появляются видения, слышатся голоса, пациент беседует с воображаемыми персонажами, которые для него также ясны, как мы с вами.

Натан Валерьянович полез за таблеткой в карман. Доктор принес воды и подождал, пока пациент проглотит лекарство.

— Нет, Женя… Ты мне голову не морочь. Лучше скажи, что делать.

— Натан Валерьянович, вот что я вам скажу: идея о специализации, которую вы мне подкинули, — то, что нужно. Именно этим я и займусь.

— Давай начнем вместе решать задачу. Прямо сейчас.

— Давайте.

— Что мы имеем в условии? Крайнюю степень истощения, потому что задачи, которые Оскар решал…

— Практически решены! Наверно, он не хотел беспокоить вас, но мне сказал совершенно точно: как только ему удастся записать на шестнадцать кристаллов программу для верхнего кольца Греаля, прибор будет готов целиком. Это будет полная и абсолютная версия аппарата. Версия, которой на Земле до него еще не было. Все известные аппараты, по сравнению с ним, суррогатные копии.

— Оскар сказал, что создал программу для верхнего пояса чаши? — удивился Натан. — Женя, он морочит голову всем, в том числе и тебе. Программа верхнего пояса не прописана даже в Книге Эккура. Пустая таблица на месте расчетов. Мы даже не можем однозначно определить функции верхнего пояса. Нет, это исключено.

— Но несколько чистых камней он испортил, пытаясь превратить их в сакральные.

— Удивительные вещи я узнаю. Почему он перестал делиться со мной информацией?

— Потому что он считает, что это может быть опасно для вас. Оскар сказал буквально: «Работа входит в опасную фазу. Если все получится, у вас будет ключ». Натан Валерьянович, это правда, что полная версия Греаля — это и есть универсальный ключ дольмена, о котором…

— Что значит «у вас»? — не понял Натан. — Что еще за водораздел между ним и всем остальным человечеством, Женя? — доктор Русый пожал плечами. — Он кем себя возомнил? Он куда собирается от нас деться?

— Оскар объяснил, почему Эккур решил забрать Книгу. Точно не знаю, так оно или нет…

— Не темни, Женя! Вы достаточно напустили тумана в мою жизнь! Рассказывай все, как он говорил!

— Вроде бы Эккур боится, что Оскар совершит ошибку. В смысле, роковую ошибку, когда придется выбирать между ним и всем остальным человечеством.

— Кому выбирать? — не понял Натан.

— Ну… я так думаю, Автору. Эккур считает, что идея полной сборки Греаля — логический тупик, если конечно Оскар не согласится открыть «реальное измерение», как того хотят эзотерики.

— Женя!

— Да, Натан Валерьянович.

— Ведь ты образованный человек, а повторяешь за Оскаром такие глупости, что стыдно слушать. И ты, и Юля, и даже дети мои… все туда же! Какую бы глупость Оскар вам ни сказал, вы принимаете за откровение. Ну, как же вам всем не стыдно? Надо хоть немножко анализировать то, что вам говорят.

— Кто вас знает… — смутился доктор. — Что у вас глупость, а что наоборот…

— Ой, Женя, Женя… — сокрушался Натан. — Ой, не знаю, как дальше жить. Ладно, ты, человек далекий от физики… Но если б ты видел, какой мы набрали курс! Страшно идти на работу.

— Что-то не так со студентами?

— Они же не понимают элементарных основ! — пожаловался профессор и снова полез за таблеткой. — Нет, не то, чтоб эти дети плохо учились в школе. Прекрасно учились. Они неплохо отвечают на экзаменах, стараются, вызубривают от корки до корки, но ведь ровным счетом ничего из вызубренного не понимают, потому что патологически не способны вдуматься. Они рассуждают также как ты: один авторитетный ученый считает, а где твоя собственная логика? Для них светило науки значит больше, чем здравый смысл, даже если это «светило» несет откровенную чушь. Попробуй задать моим студентам вопрос, которого нет в билете. Мне страшно за это поколение. С каждым годом абитуриент глупее и глупее. Не знаю, как университеты теперь набирают студентов. А главное, зачем набирают? Вот эти ребята — другое дело… — Натан указал на рабочий стол Оскара. — Курс, где учился наш алхимик, был самым талантливым, самым умным курсом на моей памяти. Сейчас наши лучшие преподаватели — бывшие его однокурсники. Когда они учились, я боялся, что следом придут вундеркинды, и мне в аудитории будет нечего делать. Я думал, что придется расстаться с любимой работой, что однажды студенты сделают из меня посмешище. Я старался потакать их фантазиям, чтобы не отстать, чтобы лучше понимать поколение, которое пришло в науку, и знать, чем я могу им оказаться полезен. Но каждый следующий курс был на порядок глупее. За ними придет поколение, похожее на Эрнеста! Поколение студентов, которых не волнует в принципе ничего, кроме собственных виртуальных переживаний, не имеющих отношения к жизни.

— Это вам только кажется! Натан Валерьянович, они другие люди. Вы давно не смотрите телевизор. Обратите внимание, как выглядят молодежные фильмы и передачи. Кадры мелькают на таких скоростях, что не вглядеться, ни вдуматься. Да там и смысла особого не заложено, одни штампы. Просто они привыкают жить на запредельных для организма скоростях восприятия. Вот оно, замедление поля. Для них это вопрос выживания, гораздо более насущный, чем понимание сути. Если они не научатся мыслить штампами, они не будут успевать обрабатывать информацию. А когда поколение Эрнеста подрастет и вступит в свои права, штампы слетят с человечества, как шелуха. Оскар сказал, что люди, подобные вашему графу, смогут видеть мир таким, как он есть, потому что им предстоит освоить его, когда время сдвинется с мертвой точки. Тогда люди заново будут наживать опыт и строить основы наук… Но первое поколение, которое придет сюда, должно быть свободно от старых стереотипов.

— Наверно, ты прав, — согласился Натан.

— Вам кажется, что они чего-то не понимают. На самом деле, вашим студентам не важно, какие процессы происходят в природе. Им важно знать, какая кнопка отвечает за решение конкретной задачи. Потому что вы сами виноваты, Натан Валерьянович. Вы сделали для них сложные машины. Очень сложные. Но им, с помощью этих машин, предстоит решать проблемы совершенно иного порядка.

— Конечно, ты прав.

— Если время на нашей частоте остановится, их жизнь свернется в точку. От рождения до смерти полшага, и в эти полшага надо успеть отработать программу. Натан Валерьянович, а если время не сдвинется? Сколько оно может стоять на месте? Хотя… я опять сказал глупость. Спрошу иначе: какова вероятность, что для нас время остановится навсегда?

— А что по этому поводу думает Оскар?

— Что полная версия Греаля сможет запустить хронал. Это правда?

— Конечно, сможет, — раздался за спиной у доктора детский голос. Левушка, которого Розалия Львовна уложила спать, стоял на пороге с тетрадкой и цветными фломастерами. — Папа, я знаю, как можно включить хронал во всех дольменах Земли. Хочешь, покажу?

Натан Валерьянович только и смог, что поправить очки. Перед его глазами развернулись красочные страницы чисел, помноженных в столбик одно на другое. Числа были длинными, произведения еще длиннее. Окончательные решения зачем-то возводились в степень. Лео так понравилось оперировать степенями, что каждый новый «этаж» выделялся отдельным фломастером.

— Если у нас есть один оружейный кристалл, — сказал мальчик, — мы можем рассчитать процесс сами. Для этого надо сложную задачу разложить на простые. Если считать на компьютере, который стоит в университете, уйдет двадцать тысяч лет, но если соединить между собой компьютеры всех университетов мира, двадцать тысяч лет нужно поделить на количество компьютеров. Как вы сами не догадались об этом?

Лео объяснял задачу подробно и основательно. У доктора Русого ехала крыша. Натан Валерьянович время от времени протирал очки. Когда объяснения достигли последней страницы, докладчик прервался. Ему показалось, что аудитория не поспевает за мыслью.

— У нас нет оружейного кристалла, Лева, — сказал профессор. — Тот кристалл, который работает теперь в генераторе, оставила нам Мирослава. Ангельский мы должны были вернуть Ангелам. Наш гораздо слабее. Его мощности не хватит для того, чтобы работать с серьезным дольменом.

— Разве? — удивился ребенок. — Почему же ты не сказал мне об этом?

— Я собирался сказать, когда ты пойдешь в школу.

— Покажи мне новый кристалл? Тогда я смогу поправить расчеты. — Натан Валерьянович оторвал взгляд от тетрадки и поглядел на сына. — Не бойся за меня, папа. Я посмотрю, а трогать не буду. Я же все понимаю. Нет, я понимаю не потому, что я умный, — сказал Левушка в оправдание своей скромности. — Я обыкновенный человек, такой же, как ты. Просто я взрослый.

Натан Валерьянович встал из-за стола, достал ключи из куртки, брошенной Оскаром на спинке стула, подошел к сейфу и вдруг облокотился на него руками. Ключи загремели по бетонному полу. Женя успел вскочить, чтобы подхватить падающего профессора. Когда на Левушкин крик сбежался весь дом, Натан Боровский уже лежал на полу без признаков жизни.

— Когда Человек решает изменить судьбу, его дорога неизбежно подходит к пропасти, — сказал Валех. — Потому что судьба — не сад расходящихся тропинок. Судьба — это тонкая нить, натянутая между двумя берегами. И если тебя, Человек, никто не ведет по ней за руку, ты неизбежно оступишься. Судьбе виднее, в каком направлении перемещать тебя по сюжету. Только Человек, оступившись, беспомощно смотрит вниз. Тебе в голову не придет поднять глаза к небу.

— А ты, мой Ангел? Какие ответы находишь на облаках, оступившись?

— Я вижу, что любая дорога, Человек, ведет тебя к смерти. Потеряв равновесие, ты не способен ни на что, кроме как спасать свою шкуру. Спасать любой ценой, когда она уже ничего не стоит. Спасать, не спросив себя, почему оказался над пропастью без опоры? Все ли ты сделал в жизни, что предназначено было?

— Когда Человек идет над пропастью, Ангел мой, он действительно смотрит вниз. Но не потому что ищет пологий спуск. Он просто не хочет видеть бессовестных глаз Создателя. Давай меняться: я тебе судьбу, а ты мне свои ненужные крылья, которые хранятся в шкафу с нафталином?

— Тебе так сильно не хватает свободы, Человек, что в твоем романе начинают появляться люди без судеб. Но пропасть на их пути возникает раньше, чем вырастают крылья, потому что крылатое существо нельзя водить по сюжету.

— Боишься, мой Ангел, что крылатый Человек займет твое место?

— Сначала он загубит тебе роман. Персонаж, который, потеряв равновесие, смотрит на небо и видит бессовестные глаза Создателя. Тебе придется толкнуть его вниз. Сначала одного, потом другого. Каждый, кто посмеет поднять глаза, полетит вверх тормашками в мусорную корзину, останутся слепые и немощные. Они дождутся милости Творца, и душа твоя успокоится, потому что обретет утраченный смысл.

— Уж не ходатайствуешь ли ты за Боровского, Ангел?

— Персонаж, который однажды ослушался твоей воли, может погубить идею романа. Но где она, эта идея? Ты садишься писать о времени, но они доказывают тебе, что это пустая затея. Ты выбираешь героев, но они не хотят тебе подчиняться. На их место приходят кроткие, но они тебе не нужны. Каждый персонаж решает свои проблемы, и однажды ты понимаешь, что они управляют тобой. С кем сводишь счеты ты, Автор? Кому мстишь за собственное бессилие?

— Тебе жаль профессора, Валех… Ты развел демагогию только из-за него. А с чего ты решил, что я собираюсь его убить?

— А разве не собираешься?

— Бедный мой Ангел. Много раз тебе говорю одно и то же, но ты веришь Человеку меньше, чем атеист святому писанию: они давно не делятся со мной планами, потому что воюют против меня. В моем лице они обозначили монстра, а я стараюсь его олицетворять, как умею, потому что ничего другого уже не могу для них сделать. Но если сейчас я стану подхватывать налету дураков, сорвавшихся в пропасть, то лишу их смысла существования. Если ты не понимаешь Человека, мой Ангел, где же тебе понять его иллюзорный мир. Читай дальше, Валех, и ни о чем не печалься.

В коридоре перед отделением реанимации больницы Академгородка сидела бледная, как смерть, Розалия Львовна и заплаканный Лео, который во всем обвинил себя. Алиса Натановна из аэропорта примчалась в больницу. Она украдкой курила на лестнице под вывеской «не курить» и стряхивала пепел в ведро, доверху набитое окурками. Юля принесла Розалии чашку с жидкостью, которую намешала дежурная медсестра. Время шло. Тикали на стене часы. За окном стояла непролазная ночь, похожая на кому, из которой вчерашний день не может выйти после инсульта. Розалия пила раствор. Лео с распухшими глазами сидел рядом с матерью. Последние несколько часов он не общался ни с кем, только повторял фразу на иврите, понятную лишь старшей сестре: «Я во всем виноват, я во всем виноват…»

— Лео, заткнись! — приказала сестра и села рядом. — Мам, давай я домой его отвезу…

— Пусть приедет Эрнест. Почему он не едет? — беспокоилась женщина.

— Потому, что играет. Проиграет — приедет.

— Как играет? В такое позднее время? Зачем играет, если папе так плохо? Алиса, детка… Поди туда, узнай, что с папой.

— Женя пошел.

— Теперь ты поди.

Алиса приоткрыла дверь в отделение, но Женя уже шел ей навстречу.

— Надо набраться терпения, — сказал он Розалии Львовне, подождал, пока женщина расплачется, полезет в сумочку за свежим платочком и перестанет с надеждой смотреть в глаза. — Держитесь, держитесь… Они делают все, что нужно.

Женя вышел на лестницу и наткнулся на Оскара.

— Зачем явился?! — возмутился доктор, расстегивая халат и шаря по карманам. — Тебе велено было лежать.

— Как Учитель?

— Дрянь-дело, — признался он по секрету. — Телефон не могу найти.

— На, — Оскар достал из кармана мобильник.

— Дело пошло по самому хреновому сценарию. Надеяться особенно не на что. Даже если выкарабкается, будет «овощ». — Женя взял у товарища телефон, но шарить по карманам не перестал. — Есть один вариант… Черт! Я этот телефон помнил, как отче наш, пока не очухалась Серафима. Я даже не уверен, что записал его… — Женя взял себя в руки. — Первые восемь цифр — полная дата моего рождения: день, месяц, год. Когда увидел, решил, что Мирка надо мной издевается. Но последние две… — он еще раз ощупал карманы. — Неужели оставил дома старый блокнот?

— Последние две цифры — всего-то сотня возможных вариантов.

— Сто вариантов? Ну да, точно… — согласился доктор. — Можно подобрать. Я только помню, что не ноли и не единицы.

— Значит меньше, — Оскар взял телефон. — Диктуй свою дату рождения!

Алиса высунулась на лестницу, чтобы посмотреть в глаза Жене.

— Пока ничего, — сказал доктор. — Надо ждать.

— И ты здесь? — заметила она Оскара. — И тебя к отцу не пускают? Оскар, что делать?

— Не знаю.

— Женя…

— И Женя не знает. Он такой же импотент в медицине, как я в физике. Что сказать, если дозвонюсь? — спросил Оскар. — Кого позвать к телефону? Алиска, брысь отсюда!

Девушка хлопнула дверью, и гул прокатился по сонным этажам больницы.

— Передай привет от Мирославы, скажи, что нужна его помощь и назови адрес. Если он согласится помочь, явится быстро.

— Частный портал?

— Не наше дело, Оскар! Моли Бога, чтоб мы ему дозвонились, и не спорь со мной сейчас. А с ним… тем более, не спорь.

— Телефон какой дурацкий… — ворчал Оскар. — Нет таких кодов. Даже гудка не дает. Можешь мне по-человечески объяснить, что с Учителем?

— Кома. Кровоизлияние в мозг. Сейчас такая ситуация, что надо молиться, а не консилиум устраивать.

Женя сел на ступеньки и прислонил горячую голову к холодной больничной стене. За окнами стояла ночь. На лестнице — тишина, в которой слышались только щелчки телефонных клавиш, за каждым из которых — молчание.

— Если я перся сюда среди ночи, значит не просто так, — сказал Оскар. — Если спрашиваю, значит не для того, чтоб поддержать беседу.

— Не понял? — доктор оторвал голову от стены. — Ты запустил Греаль?

Первый гудок громом рассек тишину. Женя вскочил со ступенек, выхватил аппарат из рук Оскара и зачем-то взбежал на верхний этаж.

— …Да я! Вам уже однажды звонил… От Мирославы… да, Женя. Спасибо, что меня помните. Да, с бабкой все хорошо. Да, мы благодарны… только надо, чтобы вы еще раз срочно приехали… Нет, никаких подозрений, у нас инсульт… Да… Нет. Не оперировали. Сказали, что случай безнадежный. С момента… прошло… нет, трое суток еще не прошло. Пациенту… — Женя свесился вниз через перила. — Оскар, сколько полных лет Натану Валерьяновичу?

— Шестьдесят.

— Шестьдесят, — крикнул Женя, — не меньше. Понял. Хорошо. Жду.

Женя пронесся мимо Оскара и скрылся за дверью реанимации. Оскар не успел вставить слова. Ему ужасно захотелось холодного пива, но ночь продолжалась, а магазины небольшого ученого городка были заперты на замки. Город спал. Не спало только семейство Боровских в Тель-Авиве. Каждые пять минут они звонили Алисе и молчали в ожидании новостей.

Человек от Мирославы явился быстро, словно сидел в больничном фойе. Он бесшумно поднялся по лестнице в мягких бахилах, и Оскар, засмотревшись в окно, увидел его раньше, чем услышал шаги. С хитрой улыбкой человек прошел мимо зареванных родственников, дружески подмигнул медсестре. Он был нестар и немолод, немного неопрятен, слегка помят. Человек, вероятно, давно не брился. Редкие волосы были уложены на лысине, как рисунок на пшеничном поле. Однако, в отделение человека впустили. Точнее, никто не встал на пути, когда неизвестный ступил на порог.

Человек ушел и пропал. Ночь за больничными окнами осветилась россыпью звезд. Вернее, Оскар заметил на небе звезды. До того, как странный человечек прошел мимо, он наблюдал только подтеки застывшей краски на перилах, покрашенных лет десять назад, и с тех пор ни разу не мытых. Звезды раскрасили ночное небо огнями. НЛО пролетел в сторону Москвы, подмигивая землянам. Луч прожектора пошарил по небу, но не дотянулся до звезд. Когда Женя вышел на лестницу, уже рассвело.

— Все, — сказал доктор. — Поезжай домой и ложись в постель. Ты принял лекарство? Принял?.. — не понял он. — Если б ты принял лекарство, то спал бы сейчас. Хочешь меня обмануть?

— Я сплю, — ответил доктору Оскар, — как труп в формалине. И снится мне, что Учитель здоров.

— Я бы так не сказал… — Женя прикрыл дверь, ведущую с лестницы в коридор. — Я бы сказал, что положительная динамика появилась. А тебе… надо померить давление.

— Где лекарь?

— Никто не должен интересоваться, где он! — предупредил Женя. — Иначе обидится.

— Кто он?

— Врач. Нет, не знахарь дремучий. Самый настоящий врач, у которого пациенты не умирают. Железная карма. Эту карму ему навесили за какие-то заслуги. Кто — не знаю. Только знаю, что за эту «железную карму» коллеги его объявили шарлатаном, а эзотерики нашли, утешили, дали работу. Вообще-то, я обещал Мирославе о нем забыть, когда выздоровит Серафима, — признался Женя. — Если б у Валерьяныча был хоть малейший шанс… Я не сказал… но ведь его уже хотели отключать от аппарата. Они ведь Розалию шли готовить к тому, что все, конец. Еле упросил подождать. Ты был прав, бывают в жизни ситуации, когда продашься кому угодно. И я бы продался. Только кто меня купит? — с грустью заметил доктор. — Давай, я отвезу тебя домой, покажу Левкину тетрадку, а ты расскажешь, что там такого написано, что человека удар хватил?

— Ничего особенного, — ответил Оскар. — Ребенок вычислил суммарную мощность всех компьютеров мира. Информацию сосал из пальца. Учителя такими вещами не впечатлить.

— Удар случился, когда он подошел к сейфу. Что в нем было? Оскар, может, там находилось что-то, что он не мог взять без твоего ритуального разрешения?

— Все, что там находилось, Учитель брал и не раз. Да мы бы заколебались исполнять политес. Нет, проклятье кристаллов так не работает.

— Я сам дурак! — пришел к выводу Женя. — Конечно, дурак, и еще пытаюсь переложить на кого-то вину. Я же был рядом. Я же видел, что ему плохо. Вспомни, наверняка в сейфе лежало что-то сакральное. Он же собирался дать это Левке… Если Валерьяныч мог взять что угодно, значит Левка не мог. Что там?

— Открой, посмотри.

— Да ну вас, к черту! — испугался Женя. — Я в лабораторию теперь спуститься боюсь. Еще в сейфы к вам лезть. Я виноват независимо от того, что лежит в этом проклятом сейфе. Надо было отправить его в Израиль обследоваться по-человечески, когда предлагали. Крошка-граф и без него прекрасно продует турнир. Кстати, который раз они переигрывают? Пора бы забрать у него прибор. А Натану Валерьяновичу пора перестать шутить со своим здоровьем. Не дообследоваться — хуже, чем не долечиться, это я тебе как врач говорю.

— Учитель — от природы здоровый мужик, — заявил Оскар. — Больницы — хобби Розалии. У нее все вокруг при смерти. Такой способ видения мира. Под ее руководством здорового человека можно до смерти залечить. Если б Учитель с самого начала меньше глотал таблеток и больше играл в футбол с крошкой — давление было бы в норме. Это я тебе говорю, как человек, который знает его много лет.

— Подожди… — Женя прислушался к шуму из коридора. — Кажется, Розалия кидается на врача.

— Поди, — согласился Оскар, — уйми ее.

Розалия Львовна действительно кидалась на лечащего врача, который неосмотрительно закончил дежурство. Несчастный собирался идти домой и часок вздремнуть перед новой сменой, но Розалия напала на него в коридоре. Короткая перепалка закончилась разрешением ненадолго зайти в палату и тихо постоять, чтобы только убедиться: больной не накрыт простыней с головою. В палату категорически не разрешалось пускать никого, но нападающая сторона была в большинстве. Следом за Розалией, отправились Алиса и Юля, а Женя счел своим долгом сопроводить дам.

— Ему нужен покой, — объяснил Оскару врач. — Пациент еще не вышел из комы, но положительная динамика есть. Сейчас его ни в коем случае нельзя беспокоить.

Только зареванный Лео остался один на скамейке. Оскар проводил врача до лестницы и закрыл за ним дверь.

— Как жизнь, Лео? — спросил он, и ребенок опешил. Впервые в жизни, немногословный и загадочный дядя, которого все боятся, заговорил лично с ним. — Как дела? Как успехи в учебе?

— Хорошо, — сказал воспитанный мальчик совсем по-взрослому, опустил глаза и покраснел. Ребенок испытывал неловкость оттого, что ноги не дотягиваются до пола. Оскар присел рядом с мальчиком.

— Любишь маму с папой? — спросил дядя, и мальчик кивнул. — Книжки читаешь хорошие? Наверно, умные книжки читаешь. Физиком хочешь стать.

— Пока не думал… — смутился мальчик, учуяв подвох.

— А когда собираешься думать? Человек должен знать, кто он есть, перед тем, как появиться на свет, иначе и появляться незачем. А ты еще не подумал. Так кто ты, Лео Боровский? — Оскар посмотрел на ребенка. Тот не осмелился поднять глаз. Ребенку было невероятно лестно разговаривать с дядей, но язык почему-то перестал шевелиться. — Ты ведь хочешь, чтоб папа поправился? — Мальчик кивнул. — Хочешь, чтобы жил долго, радовать его своими пятерками хочешь? — Мальчик еще раз кивнул. — Так какого же черта ты до сих пор ни о чем не подумал?..

День настал так стремительно, что Оскар не сразу вспомнил, где находится, и что произошло накануне. Он провалился в сон стремительно, словно сорвался в колодец. Только упал на скамейку, и сон накрыл его с головой. Рядом, в тот же колодец, падала драчливая ворона, Сара Исааковна, похожая на реактивный самолет, из которого сыпались перья. Оскар поймал эффект невесомости и перестал соображать, где верх, где низ. Он достал телефон и постарался набрать номер графини, но цифры путались, аппарат терял связь. Всякий раз, когда Оскару не удавалось набрать телефонный номер по причине слабоумия, он понимал, что спит. Понимал и старался проснуться, но бездонный колодец не имел ни входа, ни выхода. Он налетел на бревенчатый сруб стены и больно ушиб плечо. Нервная дрожь прокатилась по телу, но проснуться с первого удара не получилось. Оскар слышал звуки, взывающие о помощи. Слышал проклятья в свой адрес, и не мог шевельнуться. Оцепенение сна держало его мертвой хваткой. Старая ворона держала параллельный курс, указывая клювом направление полета. Удар в плечо повторился. Кто-то поднял его, тряхнул и посадил на скамейку.

— Лео где? — услышал он и увидел черные глаза Эрнеста. — Где Лео, я тебя спрашиваю?

На щеке Оскара отпечаталась пряжка от сумки Розалии Львовны. Ее мятый плащ, брошенный на скамье, сполз на пол. Под скамейкой стояла сумка Алисы, с которой та примчалась из аэропорта в больницу.

— Где?.. — спросил Оскар.

— Это я тебя спрашиваю, где? Соображаешь что-нибудь?

— Все пошли в палату к отцу…

— Очнись!

Эрнест бросил сонное тело на скамейке и помчался в отделение, но скоро вернулся.

— Вы оставили его здесь одного? С ума сошли?

— Не психуй! — прикрикнул Оскар на крошку-графа. — Он не мог уйти далеко!

Перепрыгивая ступеньки, Эрнест пронесся по всем этажам, опросил дежурных сестер.

— А где этот хрен… — спросил он, пробегая мимо сонного физика, — …который отца приходил лечить? Кто-нибудь видел, куда делся? Оскар, вы с ума сошли, оставлять Лео одного в коридоре? Что теперь делать?

— Иди к матери.

— Куда?

— Иди, сказал, к матери! — приказал Оскар графу и встал со скамьи. — Иди сейчас, или ей опять дурно станет.

«Дорогая Мирослава! — прочла графиня письмо из конверта без адреса. — Пишет вам Юля с надеждой, что вы еще с нами, и кристалл найдет вас где-нибудь на Земле. Дарю его вам от чистого сердца. Этот камень я выпросила у Оскара вместе с пушкой для самообороны. Пожалуйста, не выдавайте меня. Никто не должен знать о том, что я вам писала. И мне не пришло бы в голову это делать, если б не беда. У нас похитили Левушку. Нет никаких сомнений, что это дело рук эзотериков. Врач, которого вы присылали лечить Серафиму, увел его через свой портал, пользуясь нашим головотяпством, а мы не можем определить куда. Опоздали. Мы поняли, что все это, от начала и до конца, было подстроено эзотами. Сначала они спровоцировали удар у Натана Валерьяновича, чтобы выманить нас из защищенной зоны. Потом, в суматохе, распылили в больнице сонный газ. Скорее всего, Лева теперь у Копинского в Майами, но Майами для нас закрыт. Там на каждой крыше по снайперу. Стреляют, не предупреждая. И еще одна неприятность: Эккур забрал Книгу, потому что она принадлежала Оскару незаконно. Мы ведь даже не подумали о том, что недописанная книга была украдена, и чуть за это не поплатились. Теперь у нас почти нет надежды. А Оскар опять ругался с Эккуром, вместо того, чтобы искать с ним общий язык. Пожалуйста, как можно скорее отправьте мне обратно кристалл, а то и оружия у нас тоже не будет. Если сможете помочь — помогите. На Вас вся надежда».

Жорж нашел графиню на веранде летнего кафе, одиноко сидящую на фоне заката. Перед ее сиятельством лежал серебряный поднос, на подносе лежала бумага.

— Что случилось?

Мира подала письмо Жоржу.

— Позови кого-нибудь, мне нужен конверт, чтобы отправить камень в Россию.

На стол упал красный кристалл, похожий на гранатовое зерно. Жорж прочел и направился к стойке бара.

— На вашем месте я бы спустился в погреб за бутылкой Бордо, — предупредил он. — Очень скоро ее сиятельство решит напиться.

— А что закажет мосье?

— Виски с содовой и прочный конверт.

— Какой конверт? — уточнил бармен.

— Я сказал, прочный. И попроворнее.

Когда Жорж вернулся к столу, графиня сидела в той же задумчивой позе. Кристалл лежал перед ней, а письмо снесло ветром в плетеное кресло.

— Я все понимаю, только не понимаю одного, — признался Жорж, — кто они такие, что подавай им дольмен и Греаль, и лестницу в царство Божие? Те, кого они называют дурацким словом «эзотерики» — древнейшая организация мира. Старше, чем само человечество. Его членами были умнейшие люди эпох. Достойнейшие! Люди, которые были заняты делом, а не культом амбиций. Я тоже оказываю услуги организации, и что? Нет, я хочу понять, кто они такие, чтобы ставить себя выше всего человечества?

— Они мои друзья, Жорж, — ответила графиня. — Если это слово для тебя что-нибудь значит.

— И что ты намерена предпринять?

— Надо вернуться в форт и обмозговать ситуацию. Черт меня дернул связаться с плешивым лекарем. Я посылала его к Серафиме. Мне бы в голову не пришло, что они притащат его к Натану.

— Кто из них заложит душу дьяволу за то, что форт возьмется за это гиблое дело?

— Я.

Жорж залпом проглотил стакан виски и дождался, пока бармен выложит на стол конверт и заберет поднос, на котором графине подавалось письмо.

— Хреновая ситуация, — согласился он. — Твои друзья, во главе с господином Шутовым, поругались со всем белым светом и теперь собираются найти на него управу. Они ухитрились повздорить даже с Ангелом, которого ты послала их защищать.

— Среди Ангелов тоже есть идиоты. Мне надо было понять это сразу.

— Как ты сказала?

— В семье не без урода. Ангел тоже имеет право быть трусом и неврастеником.

— Второго такого неврастеника, как твой физик…

— Оскар занимается своим делом, в отличие от Эккура.

— Не понял, — признался Жорж. — Сто лет мечтал понять, каким делом занят твой Оскар, сто лет не удавалось.

— Этот парень хочет узнать, как устроен мир, и не терпит, когда ему указывают пальцем на нужную страницу учебника.

Жорж кинул кристалл в конверт и заклеил его, в надежде, что графине не придет в голову писать долгое ответное послание, но та и не собиралась.

— Как фамилия Джулии? Шутова?

— Какая разница?

— Действительно, какая?.. — Жорж черкнул два слова, подозвал официанта и положил купюру поверх конверта. — Срочной почтой в Россию, — сказал он и не стал обращать внимание на удивленно приподнятые брови молодого сотрудника ресторана. — Срочно — это бегом, — уточнил он и обернулся к графине, которая продолжала безучастно смотреть на закат. — В конце концов, судьбу дольмена будет решать прямой наследник по достижению совершеннолетия. С этим ничего не поделаешь. Немногие дольмены на Земле принадлежали людям. Боюсь, что этот последний. Нарушим ритуал — потеряем и этот.

— Левке четыре года, — напомнила Мира. — Когда он станет взрослым, он будет считать своими близкими совершенно других людей. Он не вспомнит, сколько слез пролила матушка Розалия, таская его по больницам, и вряд ли захочет променять на нее богатую няньку.

— С какой стати он должен менять родного отца на матушку Розалию?

— С той стати, Жорж, что она от него никогда не отказывалась, в отличие от Копинского. И не планировала его использовать в коммерческих целях.

— Макс тоже не отказывался от сына.

— Девять месяцев беременная Эльза бегала у него перед носом в надежде пристроиться замуж. Макс в это время искал самку с породистой родословной. Знаешь, сколько дур от него забеременело в тот год? Ему нужен был не ребенок, а продолжение своего великолепного «Я». От проститутки разве может быть продолжение?

— Демонизируешь личность Копинского.

— Зачем ему Левка? Никто, кроме моих физиков, не научит ребенка обращаться с дольменом.

— Пусть учат крошку.

— Крошка не наследник. Левка — наследник. Крошка, в лучшем случае, его брат. В худшем — никто.

— Крошка твой — здоровенный балбес, который и без дольмена в жизни не пропадет. Сколько лет ты будешь бегать за ним с бутылочкой молока? Надо ему кидать к черту теннис и учиться морскому делу в реальных школах. Скоро специалисты по дехрональной навигации будут зарабатывать больше банкиров.

— Отстань от крошки. Лучше посоветуй, как добраться до Макса. Где его искать? С тех пор, как он смылся из форта, о нем не знает никто. А смылся он сразу, как только открылась история с Левкой.

— Что ты собираешься сделать с моим консультантом по бизнесу?

— Прибить! — сказала графиня. — Сделаю то, что не закончил Шутов. Возьму палку потолще и дам по башке со всего размаха. Поверишь, Жорж, без всяких угрызений совести.

— Сейчас? Когда я вложил все деньги в технологии выживания? Кто, кроме Макса подскажет, когда их забрать? Хочешь пустить меня по миру без штанов, подруга?

— Я подскажу. Забирай сейчас и вкладывай в похоронный бизнес. Когда я убью Копинского, за его гробом пойдут все торгаши планеты. Увидишь, как подпрыгнут акции ритуальных контор.

— Кто за вашими гробами пойдет, хотел бы я знать. В конце концов, эзотерики вас убьют, когда поймут, что с Шутова толку не будет. Убьют, чтобы дать дорогу новым персонажам. Чтобы Автор не зацикливался на ленивых «героях». А если за вашими гробами никто не пойдет — я разорюсь.

— Знаю, — согласилась графиня. — Я всегда понимала, что бесполезных персонажей привлекать к сотрудничеству — гиблое дело. Особенно тех, кто по статусу своему обязан помогать человеку, но не хочет этого делать. С недавних пор я вообще не верю в посредников между землей и небом. Вот если б я знала, как привлечь к сотрудничеству самого Автора. Кинь идею — дам твоему Копинскому немного пожить.

— Немного это сколько? — поинтересовался Жорж. — Я успею заработать на технологиях?

— Пусть гарсон принесет вина, — распорядилась графиня, и улыбка посетила ее впервые с тех пор, как злополучное письмо на подносе занесло в ее жизнь.

Жорж кивнул официанту, стоящему у колонны, который глаз не спускал с загадочных русских, и тот молниеносно выставил на стол бутылку с бокалом.

— Перечитай мифологию, — посоветовал Зубов графине. — Все народы мира использовали верный прием: Боги, очарованные женской красотой, спускались с небес и вступали в связь… На земле рождались герои, которые решали много проблем человеческих, в том числе, и неверия в посредников между землей и небом.

— У нас женских персонажей только я, да Юлька. Да еще Розалия Львовна, которая и без Автора самая счастливая женщина на свете. Юлька влюблена, как кошка, в алхимика, а я… девушка нервная, могу убить раньше, чем Автор успеет снять портки в моей спальне.

— Тебя пока никто не ангажировал. И с чего ты взяла, что Автор мужчина?

— А кто? — удивилась Мира. — Ты что-то знаешь или морочишь мне голову?

— Не с проста мужчин-персонажей у нас больше, чем женщин. Есть из чего выбирать. Просто галерея самцов.

— Трусы, торгаши, карточные шулеры, ботаники очкастые и черные оппоненты, — конкретизировала графиня. — Покажи мне среди них хоть одного мужика. Разве что Крокодил… Но Крокодил мне пива не даст, если я подпишу его на такой проект.

— Как хочешь, — развел руками Жорж. — Не говори, что я не кидал идею.

Глава 6

Телефонный аппарат Собек поставил на стол и вернулся, чтобы запереть дверь, но толстый шнур не позволил этого сделать.

— Оставь! — сказала графиня и сняла трубку.

Ржавый диск отвалился от циферблата, но графиня воткнула его на место.

— Проще было зайти в порт и звонить с мобильного… — ворчал Крокодил, но графиня все продумала и не нуждалась в советах.

— Помолчи, — попросила она и замерла в ожидании гудков. — Алло! Савелий Некрасов? — На секунду в апартаментах графини наступила тишина, потом из трубки прорезался хриплый скрежет. — Кто? Виноградова беспокоит, если помнишь такую. — Трубка заурчала, как брюхо дракона, проглотившего пакет молока. Захрипела, забулькала, защелкала и умолкла. — Я тоже безумно рада слышать тебя, Савушка. Скажи, пожалуйста, предложение о покупке рукописи Бесстыжева-Юдина еще в силе? Ах, извиняюсь! Бессонова-Южина… Нет, Сава, это я ошиблась, ты был прав. Если интерес не пропал, куда мне подъехать? — Прежде, чем трубка снова издала скрежет, графиня пережила неприятный момент, похожий на внезапную невесомость. — Хорошо, жду тебя в гости. Только не откладывай. Знаешь ведь, в какие времена живем. Сейчас денег нет, завтра появятся. Сегодня есть совесть — завтра неизвестно куда девалась. Во сколько? — графиня посмотрела на часы. — Проверим твою пунктуальность, — сказала она и обрушила трубку на рычаги.

Собек приготовился собирать запчасти, но аппарат устоял.

— Вот! А ты не верил, что клюнет! — торжествовала графиня.

— Когда ждать?

— Через полчаса. Десять минут они будут искать меня своими радарами по планете. Пятнадцать — на трансфер. И пять минут на всякие неожиданности в дороге. Савка так возбудился от перспективы овладеть Яшкиной писаниной, что лишился ума. Он не мог не знать, что я в форте. Дам ему еще пару минут, чтобы прийти в себя.

Графиня не ошиблась. Ровно через две минуты аппарат разразился настойчивым треском.

— Да, Савушка… — ответила Мирослава, — мы ждем тебя. Как? Очень жаль, очень жаль. Не думала, что это составит проблему для вашей организации. Нет, я все понимаю… Ужасно печальная история… Тогда вот что, петух ты драный: прекрати передо мной павлином ходить. Жду приглашения в штаб-квартиру. Никаких нейтральных территорий не будет. Сделку будем заключать в головном офисе организации, на которую ты ишачишь. И не с тобой, а с ответственным лицом, наделенным нужными полномочиями. Имей в виду: еще раз кто-нибудь из вас понадеется на то, что я дура, — обижусь. — Графиня не успела швырнуть трубку на рычаги. Она только размахнулась ею, чтобы у собеседника вылетели перепонки из пустой головы, как утробный треск зазвучал еще громче и пронзительнее. — Да, слушаю! Будет ждать машина на трассе… Это уже разговор. Помню дорогу на Эверглейдс. Что дальше? Встретит человек, который знает меня в лицо. Замечательно. Но… — графиня обратила внимание на Крокодила, который бил себя в грудь кулаком, — сразу предупреждаю, со мной будет телохранитель. Совершенно нейтральное лицо. Извини, я трусиха! Да, трусиха, но отнюдь не дура. Да, такое мое условие. О цене я буду говорить не с тобой, Сава. С тобой мы ни о чем не договоримся. Конечно, вы согласны на любую цену, а куда же вы денетесь? Нет… если б я сомневалась, разве бы позвонила? Значит, машина будет ждать на дороге.

— Порядок? — спросил Крокодил, когда трубка легла на рычаг.

— Они не откроют флоридский дольмен даже в режиме транспортного портала. Боятся. Не дольмена боятся, они просто не знают, как это сделать. Боятся спросить у мистера Шутова, как обращаться с порталом в хроно-константе, — усмехнулась Мира. — Думают, мистер Шутов им двойку поставит. Пойдешь в кабак — скажи Густаву, что к завтрашнему утру лодка должна быть готова прошвырнуться до Флориды и обратно. Спросит, зачем — скажи: идем охотиться на медуз. Будем из них заливное готовить. Скажи ему, классная закуска должна получиться. Только зайдем в Сен-Тропе, прихватим моих подружек.

— Аппарат верни, — напомнил Крокодил, — на него очередь.

— Попозже, — графиня еще раз сняла трубку с ржавых рычагов.

— Боже мой, Мирослава!.. — воскликнула Юля.

Звонок застал девушку в университетской курилке, где она пряталась от проповедника, который сгонял в аудиторию студентов, не занятых делом, и надеялась, что Женя заедет за ней по дороге домой. Юля так растерялась, услышав графиню, что понесла ерунду. На простой вопрос, как дела, она сообщила графине все последние новости. Пожаловалась на слишком высокие требования, которые предъявляют к студентам российские педагоги; на то, что зачет ей не сдать, если, конечно, сам Натан Валерьянович не поправится к тому времени, чтобы поставить ей отметку по блату. Но Натан, даже если поправится, в науку уже не вернется.

— Он разочаровался в науке, — жаловалась Юля графине. — И в жизни тоже. Ему говорят все врачи одно и то же: речь не восстановится, если не пробовать говорить. Нет, уперся, как баран, и молчит. Определенно, есть у них с крошкой общие черты характера, и чем дальше, тем больше это заметно. Генетика — страшная наука. Даже Оскар открыл учебник по генетике и ни черта в нем не понял. Что говорить о нас, смертных? Натан Валерьяныч считает, что сначала должна восстановиться мысль, потом речь. Но чтобы сидеть на вышке, мыслей не надо. Он залез туда и спускаться не хочет. С утра до вечера смотрит на мячики. Счет показывает на пальцах: один палец — пятнадцать очков, два — тридцать, три — сорок. Большой, соответственно, выигранный гейм, а кулак — аут. Бедный Натан Валерьяныч, — вздыхала Юля. — Они с крошкой теперь похожи, как никогда прежде. Два упертых носорога. Валерьяныч, оказывается, в юности неплохо играл в футбол, но когда тренер вызвал его отца для беседы, тот и слушать не стал: «Мой сын будет только ученым и никакого футбола!» А теперь… хочет наверстать все, что было в жизни упущено. Лучше бы помогал Розалии Львовне. Она, бедняжка, сначала очень переживала, а теперь стала ездить в Москву. Организовывает фонд по возвращению детей, украденных у родителей. Оказывается, она не одна такая. Какие-то странные кражи по всему миру творятся, и только наша Розалия додумалась объединить информацию в базу данных и качать права. Ей так легче жить. Она теперь активистка, а мы ей гордимся. Розалия верит, что закон поможет. Все посылает и посылает запросы во Флориду. А запросы все возвращаются и возвращаются. Мира, ради Бога, будьте там осторожнее!.. Что я несу?! Я веду себя как сектантка… Все пошли слушать проповедь, и меня загонят в аудиторию, если Женька не заберет. Мира, я уже не могу. Весь курс ходит на проповеди регулярно каждую пятницу и на меня косо смотрит. Скоро разговаривать со мной перестанут. Что делать?

— Иди на проповедь, — посоветовала графиня. — Все идут, и ты за ними иди.

— Но ведь это полная дурь…

— Откуда ты знаешь, если не слышала? Иди на проповедь! — настаивала Мирослава. — Никому не позволяй слушать твоими ушами, видеть твоими глазами и думать твоей головой! Никому и никогда не позволяй это делать вместо тебя.

— Хорошо, я пойду, — согласилась Юля, — только вы, пожалуйста… Мира, умоляю, будьте там осторожны. Я молюсь за вас каждый день.

В сопровождении Крокодила и красотки Элизабет Хант графиня ступила на берег Флориды, пустынный и дикий. Она бы решила, что оказалась здесь раньше Колумба, если б не военные катера, снующие там и тут. Причалы, выходящие в акваторию лазурного моря, зарастали лианами. Брошенные на берегу ящики из-под фруктов рассказывали о прошлом цивилизации, которая хорошо жила и не к сроку сгинула. Кроме военных судов, им повстречался только мальчишка с удочкой, забредший в воду по пояс. Он заметил выплывающий из тумана «Рафинад», когда тот вплотную приблизился к берегу. Заметил, вскрикнул и убежал, бросив снасти. «Добро пожаловать во Флориду! — было написано на ржавой арке забора. — Рай на земле — это здесь!»

— Там, где есть заборы, — решила графиня, — должна быть и дорога.

Она прошла по заросшим тропинкам сада мимо брошенной хижины, миновала склад лодок, перевернутых кверху брюхом, и оказалась на шоссе. «Эверглейд», — гласила надпись на дорожном щите, но стрелка указывала в обе стороны сразу. Уморенный сиестой таксист дремал под щитом. Старомодный кабриолет украшал логотип транспортной компании. Лицо шофера не показалось графине знакомым, но других машин на дороге не было.

— Уважаемый… — обратилась Мирослава к шоферу.

Таксист захлопал глазами. Утирая слюни, принял вертикальное положение. Его рука автоматически проверила наличие ключа в замке зажигания и бумажника за пазухой.

— Спасибо, что выбрали нашу фирму, — сказал он, — надеюсь, путешествие будет приятным.

Зарычал мотор, гулкий и трескучий. Кабриолет запрыгал на месте, затрясся, загремел капотом.

— Раз уж вы так любезны… В Майами, пожалуйста.

— Простите?.. — не понял шофер. — Это где?

— Мы во Флориде?

— Да, мэм.

— Не знаешь такого города?

— Знаю Флориду с детства, мэм.

— Чего и следовало ожидать, — согласилась графиня. — Значит, едем, куда глаза глядят. Доедем — увидим.

Счетчик клацал колесиками циферблата проворнее мотора, но шофер ни словом не обмолвился о гонораре. Дорога была одна, без развилок и перекрестков. Солнце нещадно пекло головы пассажиров. Из-под капота пробивался легкий дымок. Шоссе повернуло налево, прибрежная полоса перестала мелькать между стволами пальм и развесистыми кустарниками. Графиня поглядела на Собека. Потеряв береговую линию, он перестал ориентироваться и задремал. Дорога теряла разметку и обрастала высоким бордюром. С правой стороны пейзаж провалился в туман. Такой густой, что плотные облака местами наползали на трассу. С левой появился обрыв, за которым небо соединилось с морем ровной полосой горизонта. Графине показалось, что машина въехала на мост к Ки-Бискейну, но дорога снова сделала крюк, прошила низкое облако и понеслась по парку, усаженному юными пальмами.

— Домой хочу, — подала голос Лиза. — Ты обещала, что мы недолго.

— Какой интересный туман, — заметила Мирослава. — Наверно, макулатуру жгут. Человечество написало так много глупостей, что огню не справиться.

— Торф горит, — пояснил шофер, которого никто не спрашивал. — Засушливое лето было, болота высохли. Теперь дымятся. Военные тушат.

— Вот почему их так много.

— Да, — подтвердил таксист. — Военных здесь много. С воздуха тушат, с моря, танками огонь топчут. На пожарных не хватает денег. Они дорого ценят свои услуги.

— Машины, я вижу, теперь недешевые. Где такую рухлядь добыл?

— Мой отец на ней работал таксистом, и дед, и прадед…

— Да ты не с Кубы ли сюда плыл на этой замечательной развалюхе?

— Нет, мэм, я родился во Флориде, — ответил человек с внешностью латиноамериканца. — И машина в превосходном техническом состоянии.

— А что дымит под капотом?

— Двигатель, — не без гордости сообщил владелец машины. — Я выменял его на телевизор. Совсем бензина не жрет. Я расширил багажник за счет бензобака.

— Что же он жрет?

— Пресвятая Дева Мария! — воскликнул шофер. — Только воздух и ничего кроме воздуха. Правда, пар зеленый от него исходит, но вы не пугайтесь, скоро приедем.

— Скоро Майами?

— Простите, мэм, но здесь все дороги заканчиваются. Дальше, если желаете, идите пешком.

Графиня задумалась.

— Хм… А что начинается там, где кончаются все дороги?

— Не знаю, мэм, — ответил шофер. — Нам, простым людям, знать не положено.

Сначала красный прожектор мигнул на обочине и скрылся в тумане. Следом рампа прожекторов ударила в глаза. Машина подскочила, наехав на парапет. Плакат, растянутый над дорогой, предупреждал о том, что в этом месте кончаются не только пути человеческие, но еще и пространство, время, сама Вселенная перестает существовать через несколько метров, и всякому заехавшему сюда надлежит сбросить скорость и развернуться. Но машина проскочила под плакат и затормозила перед бетонной стеной, едва не задев человека.

— Лопни мои глаза! Борька, ты ли? Тебя ли я вижу?

— Ну вот, — обрадовался Борис, — наконец-то. Господа французы, почему не включаем противотуманные фары? Полагается штраф…

— Сколько денег тебе дать, чтобы ты убрался из моей жизни?

— Я на государственной службе. Нам не положено.

— Тогда чего тебе надо?

— Получил особое распоряжение встретить вас и доставить по адресу.

Борис отдал водителю деньги, и тот умчался, лихо развернувшись на узкой площадке.

— Следуйте впереди меня и не смотрите по сторонам, — сказал Борис и указал проход в бетонной стене.

Графине бы и в голову не пришло смотреть по сторонам, если б не строгое предупреждение. Целая гвардия вооруженных людей, одетых в черную форму, встретила делегацию на той стороне. По краям дороги тянулась колючая проволока, стояли заградительные шипы. Приборы, похожие на локаторы, были направлены к небу. У гостей никто не спросил пропусков, никто не задал вопросов, но испуганная Лиза схватила за руку Мирославу.

— Не хочу туда, — сказала она. — Давай вернемся на лодку, к Нинке. Там туман, и я ничего не вижу.

Бронированный автомобиль ожидал пассажиров. В прежние времена на таком, вероятно, возили президентов и губернаторов. В салоне имелось все, чтобы пережить конец света. Телефоны с блестящими кнопками, бар с телевизором и компьютером, который отказывался работать без пароля. Борис сел за руль. Крокодил разместился аккуратно за его затылком, огороженным толстым стеклом, и продолжил дремать. Скоро полоса тумана была далеко позади. На горизонте лежали заброшенные кварталы пригорода. Дома с помятыми крышами, поеденные коррозией заборы промышленной зоны. Графиня решила, что город пережил войну, за которой следовали голод и эпидемии. Не похоже, что жители Майами просто собрали вещи и ушли, побросав дома, лавки и магазинчики. В этом городе, как будто, двести лет бушевали смерчи, и на обломках цивилизации не выросла даже трава. Слой многолетней пыли припорошил кучи мусора по краям тротуаров. Асфальт, побитый снарядами и гусеницами танков, превратился в кашу. «Все катись к дьяволу!» гласила надпись на бетонном заборе. В том же направлении мчалась машина под управлением Бориса, мягко покачиваясь на колдобинах, плавно объезжая ямы.

— Последний раз, когда я села в машину этого подозрительного персонажа, — сказала Крокодилу графиня. — Я оказалась в другой жизни. Так что спать не советую, если не хочешь повторить мой путь. Я провалилась в параллельное измерение без всяких дольменов, а ее папаша… — Мира указала на Элис, — тут же вышвырнул меня из памяти, как фантик от шоколадки. Тогда я думала, что умерла, и это к лучшему. Как думаешь, Крокодил, может быть смерть, совсем не так страшно?

— Узнаем, — ответил Собек. — Если повезет, то прямо сегодня.

— А если не повезет?

Пейзаж стал меняться, попутчики замолчали. Городские трущобы уступили место пустырю, с которого бульдозеры сгребали строительный мусор, словно расчищали место под стадион. Разбитая дорога выровнялась, поднялась над землей и устремилась к морю. На краю горизонта возвышались многоэтажные руины Майами-бич, засыпанные песком. Мира узнала место по каким-то неведомым флюидам, исходящим из-под земли вместе с пылью и гарью строительной площадки. Центр города с высокими домами и отелями больше напоминал цепь прибрежных холмов из осколков стекла и бетона. На вершине гигантских могил стояли белые коробки, увенчанные антеннами. Локаторы патрулировали небо от горизонта до горизонта. Машина провалилась в тоннель и вскоре вынырнула у побережья. Картина приблизилась. Графиня смогла рассмотреть даже технику, которая насыпала горы на руинах развалившихся небоскребов. Длинные трубы метали струи песка в пустые глазницы домов. Тяжелые машины утрамбовывали обломки. Над стройплощадкой висела черная копоть.

— Домой хочу, — канючила Лиза.

— Заткнись, — приказала графиня. — Сама хочу.

Ей совершенно не понравилась идея спускаться под землю, но машина снова нырнула в тоннель, разноцветные витрины подземных увеселительных заведений понеслись вереницей навстречу. Под землей дорога ветвилась. Графиня хотела расспросить Бориса о судьбе Майами-бич, но машина выехала на поверхность, и ее сиятельство потеряло дар речи.

Посреди залива, оживленного белыми барашками волн, стояла серебристая башня, залитая светом, словно гигантский маяк, открывающий путь в невидимый мир. Сосчитать этажи в этой башне было невозможно. Графине казалось, что крыша ее доставала до неба.

— Гостиница для почетных гостей, — сообщил Борис. — Будете там жить, как в раю, хоть вы и мошенники.

Машина въехала в тоннель под морем. Им навстречу тянулись фуры, везущие на материк пустые цистерны. Под морем была настоящая жизнь с дорожными указателями, тротуарами, лавочками, похожими на музеи искусств, и стоянками транспорта. Под водой графиня увидела парк с фонтаном, освещенный естественным светом через прозрачный купол, поднятый к поверхности океана. И, чем глубже уходила дорога, тем веселее она казалась. Лимузин свернул на указатель «отель» и графиня поняла, что путешествие подходит к концу, но это не радовало ее. Все, что она запланировала на командировку в Майами, сыпалось к черту. Случись спасаться бегством из этого гостеприимного места, у нее не было бы шансов. Еще меньше их было у Лизы. Но одна мысль все же согревала ей душу: пока не произошло ничего… ровно ничего такого, что вынудило бы ее прыгать в воду с гигантской башни.

На парковке гостиницы ждал лакей, одетый в строгий костюм. Существо с лучезарным взглядом и ничего не выражающим лицом.

— Ваше сиятельство… — сказал лакей, кланяясь графине и не обращая внимания на сопровождающих лиц, — мне выпала честь проводить вас в апартаменты. Прошу…

— Скажи-ка, любезный, как называется этот город, и что за прекрасные люди в нем проживают?

Лакей выпрямился, вытянулся по струнке, приподнялся на носках, чтобы звонко щелкнуть каблуками о мраморный тротуар, но вдруг опять согнуться в поклоне, оголяя белые зубы.

— Ваше сиятельство, мне выпала честь проводить…

— Понятно.

По дороге графиня приметила несколько таких же субъектов с фарфоровыми зубами. Каждый был занят работой. Кто-то открывал двери, кто-то драил и без того начищенный пол, и каждый, завидев издали делегацию, гнулся в пояснице и скалился вслед.

— Халё, — отвечала им Мирослава, передразнивая гостиничную прислугу, — халё…

Когда-то ее сиятельство до смерти напрягала обязанность улыбаться в ответ каждому разносчику полотенец, и повторять одно и то же неблагозвучие. Теперь — забавляло поведение этих милых существ. Зомби, не обученные реагировать на нестандартные выходки гостей, моментально вытягивались в струнку, еще сильнее натягивали улыбки.

— Охренеть… — произнесла Мирослава, остановившись на веранде номера с видом на побережье.

Графиня не доплыла б до земли даже на весельной лодке. Береговая линия с трудом проступала в тумане. Несколько неровных холмов, следы на воде от черного катера, кажущегося сверху букашкой… Графиню поразили размеры сооружения. Целый город, вбитый гвоздем в океанское дно, со всех сторон окруженный водою, выходящий во все стороны света балконами дорогих номеров, которые одновременно выполняли функцию внешнего коридора. В апартаментах имелся персональный лифт, два уровня и все атрибуты роскоши.

— Охренеть, — повторила графиня. — Чего я только в жизни не видела. Если это тюрьма, я хочу получить пожизненный срок. Как думаешь, Крокодил, этот город описал неизвестный фантаст, которого не хотели печатать? Или нарисовал архитектор, которому не дали защитить диплом?

Даже Лиза прекратила канючить и стала осматривать номер глазами первопроходца. По сравнению с ним, шкаф Даниеля стремительно падал в рейтинге.

— Готовься к переговорам, — посоветовал Крокодил.

— Оставь меня, рептилия! Я в нирване. Еще немного и я наймусь к эзотерикам на работу. Как думаешь, им нужны менеджеры по уговору мистера Шутова?..

— Думаю, к тебе визитер.

Собек занял место на подоконнике, с которого открывался вид на прибрежные строительные холмы. Визитер действительно шел. Неторопливо перебирая ступеньки, с толстым портфелем в руках, в гости к ее сиятельству продвигался собственной персоной Савелий Некрасов, представитель украинской торговой компании. Продвигался неспешно, словно не был уверен в своих намерениях. Часто останавливался, чтобы промокнуть лысину носовым платком. Деловой костюм Некрасова мало гармонировал с жаркой погодой.

— Скотина! — рассердилась Мира. — Сказала же, что с ним иметь дел не буду. Нет, прется!

На пороге Сава поклонился хозяйке номера и был приглашен в холл без лишней учтивости. — Я сказала, что буду разговаривать с ответственным лицом? — спросила хозяйка у посетителя. — Может, я не доходчиво выразилась?

— Именно поэтому я здесь, — ответил густой бас… уверенного в себе, но очень уставшего человека. — Исключительно потому, что ваше сиятельство предпочитает обходиться без церемоний. — Визитер положил на стол портфель с документами и жестом пригласил графиню в кресло напротив.

Мира утонула в шелковых подушках.

— С кем имею честь? — спросила она.

— Глава департамента внешней торговли, член кабинета министров, уполномоченное лицо по заключению соглашений купли-продажи ценного имущества Нового Мира. Если вас интересует имя…

— Меня не интересует имя человека, наряженного в чужую шкуру.

— Мы рискуем больше, принимая вас здесь, — заметил уполномоченный. — Вы, как человек, не утративший связи со Старым Миром, можете представлять опасность.

— Меня интересуют условия, на которых вы собираетесь приобрести рукописи.

— Назовите сумму.

— Деньги Нового Мира мне не нужны.

— Назовите сумму в любой валюте.

— Мне нужен Лев Натанович Боровский, который по недоразумению оказался у вас в гостях. Хочу вернуть его родителям, пока они не убились с горя.

Уполномоченное лицо исказилось кривой улыбкой Некрасова, которой тот никогда не баловал собеседников. Улыбкой, полной снисхождения и сарказма, после которой можно было закончить переговоры и освободить номер. Но покупатель не спешил отказаться от сделки.

— Ничего не знаю про этого человека.

— Ну, так… — развела руками графиня, — узнайте. Что ж так плохо подготовились, уважаемый? Выговор вам.

Ответственное лицо побледнело, но самообладания не утратило.

— Как вы сказали?..

— Боровский Лев Натанович. До встречи, — графиня поднялась с кресла и лично открыла дверь.

Когда первый раунд переговоров завершился провалом, Крокодил печально покачал головой, но от комментариев воздержался.

— Предупреждала же по-хорошему. Не надо делать из меня дуру. Нет! Не дошло.

— Он действительно мог не знать о ребенке.

— И ты туда же? Они знают обо мне даже то, чего я сама не знаю. Крокодил, не будь наивен. Они знают все о целях моего визита. И зачем здесь Элис, им тоже известно. Смотри-ка, — удивилась графиня, — пульт от телевизора вижу, а самого аппарата нет. Где его прячут? — она нажала кнопку на пульте, и экран развернулся на светлой стене.

— Что желаете посмотреть? — спросил графиню угодливый юноша безупречной наружности, — список каналов и передач был дополнен полной мировой фильмотекой. Ее сиятельству предлагалось выбрать даже тембр голоса комментатора, который будет минимально ее раздражать.

— Когда мы вернемся на лодку? — спросила Лиза.

— Хочешь посмотреть кино, которое наснимал твой папаша?

— Нинка ждет. Давай скорее уедем.

— Подождет, — решила графиня.

Собек не слез с подоконника. Он решил дождаться второго тура переговоров в той же позе, с выражением лица человека, готового уснуть, как только ему позволят закрыть глаза. Графиня не успела найти в номере бар и откупорить бутылку, как уполномоченный в образе Савы Некрасова снова возник на пороге.

— Правительство Нового Мира в моем лице выражает соболезнование семье Боровских в связи с потерей ребенка и приносит извинения за то, что не может помочь. Мальчик не был приглашен, не был похищен, не удерживается насильственно…

— А поискать, — намекнула графиня. — За время, пока вы ходили за угол позвонить начальству, организация могла бы найти ребенка на краю света. И похитить… для того, чтобы выменять на Яшкины бумажки. Не догадались?

Уполномоченный не дрогнул. «Костюмчик» Некрасова на нем порядком обвис, не везде соответствовал габариту, плохо реагировал на движения и несуразно смотрелся, но покупатель «бумажек» держался уверенно, как небоскреб посреди океана.

— Найти? — спросил он.

— Почему бы нет? Будем считать, что в обмен на рукописи Бессонова, вы оказали мне большую услугу. Вам не накладно и мне приятно. Повторяю еще раз: бумаги не продаются. Они меняются на человека. Откуда вы его достанете, меня не волнует. Освободите из ваших подземных укрытий или поймаете в Подмосковных лесах… Ребенок мой, рукопись ваша, проблема исчерпана.

— Нам известно, что ваш друг, мистер Шутов, тоже имеет поисковое оборудование, способное идентифицировать человека в любой точке планеты. А вы, в отличие от нас, имеете с ним контакт…

— Когда вы угомонитесь насчет мистера Шутова?

— Пользуясь возможностью, я хочу еще раз заверить, что мистер Шутов ни в чем не будет нуждаться, если закончит для нас работу…

— Как вы мне надоели с вашим мистером Шутовым! Что же вы будете делать с ключом дольмена, если объект не принадлежит ни вам, ни вашей прекрасной организации?

— Мистеру Шутову он также не принадлежит. Мы могли бы объединить усилия и помочь друг другу. У нас действительно большие возможности, но и большие ограничения, как вы заметили.

— В чем проблема? Почему вы не хотите помочь мне найти ребенка, если сами его не крали?

— Проблема в законности данных действий. Мне известно, что ни вы, ни семья Боровских не имеет на ребенка родительских прав. Это лишает нас юридических оснований для поиска. Мы можем содействовать в поиске несовершеннолетних лиц только законным опекунам или ближайшим родственникам.

— Прекрасно, — согласилась графиня. — Познакомьтесь с матерью Лео. Лиза, детка, поди, расскажи, как ты скучаешь по малютке.

— Но… — растерялось уполномоченное лицо, — мисс Элизабет Хант не является матерью…

— Ага… значит поработали над этим вопросом. Уже хорошо. А теперь докажите мне, что Лиза не мать, потому что у меня другая информация. Где ребенок? Где экспертиза? Я требую, чтобы она была сделана в моем присутствии. Если вы окажетесь правы — рукопись ваша.

Уполномоченный покупатель ничего не ответил, только побледнел, качнулся и рухнул в обморок.

Графиня растерялась. Крокодил спустился с подоконника, чтобы рассмотреть картину.

— Не надо загонять человека в тупик, — сказал он.

— Какой тупик? Савкин миниатюрный череп во всем виноват. Давил на могучий мозг. Чуть насмерть не задавил. Он дышит… Надо кого-то позвать, Собек. Или не надо? Нет, я все понимаю, но чтобы из-за стола переговоров сматывались таким подлым образом… Сматываться, когда я почти приперла его к стене. Не переживай. Сейчас посоветуется с начальством и оживет.

Человек не ожил. Он перестал дышать. Его лицо окаменело, нос заострился, бледные губы сжались и почернели. Мира готова была поверить, что несчастный умер, когда двое охранников, которых никто не звал, вошли в номер, не извинившись перед хозяйкой, подобрали тело с ковра и уехали в лифте.

— Ничего не получится, — сказал Собек.

— Но ты-то понял, что Левка у них?

— Я ничего не понял.

— Если б это было не так, мы бы сейчас работали с департаментом поиска пропавших детей, а не сидели бы в башне, окруженной водой, как заразные.

— Они не утверждали, что Левки здесь нет. Они сказали: «не крали, не звали, не держат силой…» Я бы не стал выдавать Элис за мать.

— Пусть только покажут Лео. Все равно, по какому поводу.

— И что же будет?

— Увидишь.

— Ерундой занимаемся, — сказал Крокодил.

— А как бы действовал ты?

— Не лез бы на их территорию.

— Ну, извини! Как еще достать гада, если не лезть к нему в нору?

— Ждать, пока вылезет, и держать топор наготове.

— Ждать, пока вылезет и откусит руку вместе с топором? Что ты высматриваешь там, Крокодил? Что ты там видишь?

— Башня повернулась вокруг оси.

Графиня вышла на веранду взглянуть. Береговая линия действительно сместилась, а Солнце, вместо того, чтоб уйти на запад, поплыло в сторону севера.

— Подводная береговая охрана работает, — заметил Собек, вглядываясь с высоты в бликующую поверхность моря. — «Рафа» не войдет в акваторию даже под защитной оболочкой. Дольмен там, за южными холмами. День туда — день обратно. Думаю, охрана в зоне усилена. Нам должно повезти, чтобы операция удалась. А в случае провала вся надежда на физика.

— Не надейся.

— Откуда-то он узнает о наших «прогулках».

— Не в этот раз. Как ты ориентируешься, Крокодил? Они перерыли все побережье. Рельеф изменился. Я не вижу даже Майами-бич.

— Береговая линия не менялась веками. Я знаю дно, и их аппаратуру, что на дне, тоже знаю. Видишь, патрульный катер с воздушной турбиной? Никакого подводного винта в акватории, где стоят их радары. «Рафинад» засветится, даже если пойдет под парусом. Слишком габаритная лодка.

— Погоди, Крокодил. Мы еще не исчерпали сухопутные аргументы, а у тебя уже жабры сохнут. Наплаваешься еще.

— Решение нужно принять. К вечеру они спрячут твоего Лео Натановича.

— Далеко не спрячут. Даже крокодилам известно, что мальчик не может жить вдали от дольмена.

— Ребенка скорее убьют, чем вернут.

— Нет, не говори такие ужасные вещи.

— Подумай и пойми, что я прав.

— Что ты предлагаешь? Десантироваться на берег и воевать?

— Если знаешь как, начинай, — согласился Собек. — Не знаешь — лучше продать рукопись и убраться сегодня.

— Дай подумать, — попросила графиня. — Дай мне время принять решение.

Бар располагался за дверью, на которой висело полотно Рембрандта. Мира заподозрила, что картина — оригинал. Некоторое время было потрачено на экспертизу. Графиня вглядывалась в мазки на холсте, царапала их ногтем, щупала пальцем. В баре нашлась бутылка Бордо, да не одна, а полная коллекция вин любимой марки за лучшие годы. И это лишний раз подтверждало, что хозяева готовились к визиту. Собек не присоединился к ее сиятельству, он стал осматривать стены и подозрительные элементы декора.

— Если ты думаешь, что сюда натолкали жучков, даже не сомневайся, — сказала графиня. — Садись, выпей, уважим принимающую сторону.

Графиня вынула из сумки рукописи Яшки Бессонова, а Собек продолжил осмотр территории. Он обошел по периметру верхний этаж, спальню и ванную комнату. Спустился в холл, заглянул в кабинет, вышел на веранду и снова поднялся наверх.

— Послушай!.. — крикнула графиня, заметив его фигуру на лестнице. — Хочешь, почитаю, как двое шли по лесу? Слушай, что сказал человеку Ангел: «Вера не дана тебе в утешение за разум дремучий. Это не наказание, не послушание, не обряд, который необходимо выполнять каждому, кто не может принимать решение сам. Знаешь ли ты, человек, что вера — есть величайшее оружие, против которого не устоит даже сила Творца. Сам Создатель бессилен против веры, которой вооружил человека. Но если ты ни во что не веришь без доказательств, если считаешь себя венцом природы, то вера твоя, человек, превратится в насмешку. И сделает тебя рабом в мире, в котором ты мог стать господином. Потому что, не приняв в свое сердце веру, ты отверг великое оружие, единственно возможное против тех, кто повелевает тобой…» Я ведь когда-то купилась… — призналась Мира. — Даже проверяла на деле, пока не убедилась, что это полная чушь. Вера не оружие, а способ обмануть самого себя.

— Возьми в руки саблю. И что? Разве ты овладеешь саблей?

— То ж железяка.

— Нельзя защититься оружием, которым не овладеешь, — сказал Собек. — Оно сделает тебя еще более уязвимой. Проще уцелеть тому, кто не лез в драку.

— Может, ты перестанешь бродить и выпьешь со мной? Слушай, Собек. Слушай, чему учит человека Ангел и мотай на ус: «Тот, кто верит, что без крыльев невозможно подняться в небо, никогда не получит крылья. Верь сердцу, а не глазам своим, ибо глаза открыты в мир иллюзий, и однажды закроются навсегда, но душа никогда не перестанет общаться с Богом». Для рептилий разъясняю: Вселенная, которая внутри тебя, Крокодил, и есть твой настоящий мир, закрой глаза и ныряй туда. Только там найдешь все, что нужно. Только там твоя вера тебя защитит. Там не будут красть детей у тебя из-под носа, там не будут зомби являться к тебе в клоунских нарядах и падать в обморок на чистый ковер. Ты не понял? — прокричала графиня вслед удалившемуся Собеку.

— Ты обещала! — напомнила графине Элис. — Ты сказала, что скоро вернемся.

— Я тебя обманула, крошка. План номер один не прошел. Действуем по плану номер два. Нам придется остаться здесь на всю жизнь.

— Нет!!! — воскликнула девушка. — Этого не будет! Я не позволю!

— Будет, дорогая моя.

— Нет!

— Да!

Собек сбежал вниз, услышав пронзительный крик. Элис стукнула кулаком по столу и поранилась до крови. В припадке истерики девушка стала кидаться на экран телевизора, на котором герои фильма гуляли в тенистых аллеях парка. Она отпихнулась от Крокодила и запустила в графиню тяжелый стул. Предмет, массой в половину Элис, со свистом пролетел мимо ее сиятельства.

— Сволочи! — кричала девушка. — Все вы, люди, одинаково сволочи! Ненавижу вас! Ненавижу! Все вы сдохнете, сдохнете!

Когда Собеку удалось скрутить окровавленную девицу, графиня взяла телефон.

— Пожалуйста, врача в этот номер, — попросила она. — Нам нужен укол транквилизатора. Лошадиную дозу… Да, девушка психически нездорова. Морской климат на нее плохо действует.

Перебинтованную девицу, накачанную лекарствами, положили в постель. Прежде, чем заснуть, Элис вздрагивала, словно рыдала без слез. Она вздрагивала и во сне. Графиня боялась отойти от кровати, а девица говорила на непонятном ей языке, таком эмоциональном, словно общалась с коровами на лугу. Мычала и хрюкала, грозила кулаком, а потом рассмеялась и уткнулась носом в подушку. Не иначе, как рассмеялась над человечеством.

Графиня тихо вышла из спальни.

— Ну? — спросила она Крокодила.

— Разворачивают радары на дне, — ответил он, не отрывая глаз от воды.

— Конечно, разворачивают. Гляди, как прожектора забегали по небу, как густеет туман, заметил? Я же говорила, пришельцы Элис не бросят. Войны миров, конечно, не обещаю, но когда корабль зайдет в закрытую зону, паника будет хорошая. Успеем, если позаимствуем у них быструю лодку.

— Тебе лучше остаться в отеле.

— Собек! Здесь такая возня начнется… Они забудут, как меня звать. Не смотри на воду. На небо смотри. Почему ты смотришь только на воду? В небе тоже полно интересного.

Первая долгожданная звездочка загорелась в вечернем небе. Спустилась с высоты и повисла над туманной пеленой побережья. Солнце успело спрятаться, а башня повернуться вокруг оси. Катер береговой охраны причалил к нижнему этажу.

— Иди к девчонке, — сказал Крокодил. — Возвращайтесь на «Рафинад» и ждите меня.

— Ты заблудишься на берегу. Что ты задумал? Попробуй только прыгнуть за борт. На дне охраны больше, чем наверху. И пули у них летают быстрее, чем ты плывешь. Надо брать лодку.

— Отвези девчонку на «Рафинад» и жди! — отрезал Собек. — Времени нету на разговоры.

— Собек, ты же никогда не вылезал на берег Флориды.

— Видишь вспышки у горизонта? Знаешь, что это? ВВС США начинают ковровые бомбардировки территории.

— Ну да? — удивилась графиня.

— Пришельцы повесили им маяк. Зона открылась. ВВС будут утюжить берег, пока маяк не уйдет. Маяк не уйдет, пока Элис не вернется к подружке. Поняла, что натворила?

— Я не хотела бомбежку. Я хотела просто их попугать.

Люди выбежали на балконы из номеров, загалдели, забегали, тыча пальцами в небо. Вспышки мелькали в тумане то здесь, то там. Охранник, приставленный к этажу, бросил пост и помчался вниз. Катера отеля срывались с причалов и исчезали в тумане. Графиня заметила, как сверху спускаются служащие. Молча, в затылок друг другу, движутся в направлении стрелок эвакуации. Сооружение медленно погружалось под воду. И всякий раз, когда новый этаж оказывался на уровне океана, с него стартовали десятки быстроходных судов. Мимо прошел отряд, одетый в темную униформу, безразличный и целеустремленный.

— Ребята, что происходит? — спросила графиня.

За отрядом шел администратор и натужно улыбался каждому постояльцу.

— Все в порядке, мэм! Вас эвакуируют в порядке очереди.

— А кто сказал, что я собираюсь эвакуироваться? — возмутилась графиня.

— Для тех, кто хочет остаться, у нас подготовлена ночная развлекательная программа, — сказал на прощанье администратор.

— Нет, ты слышал, Собек? Я им подготовила конец света, а они мне развлекательную программу.

— На твоем месте я бы не орал по-русски. Здесь их полно.

— Штатная ситуация, но вам лучше вернуться в номер, — сказал дежурный. Он проник в помещение и вкатил за собой тележку со свежими полотенцами. — Скоро палуба уйдет под воду. Двери закроются автоматически, и вам придется возвращаться через верхнюю смотровую площадку, потому что переходы уже задраены. Остался один аварийный лифт на все этажи.

— Наверху смотровая площадка?

— В каждом номере имеется полная схема башни, мэм. И два талона, если вы решили подвергать себя риску. Синий можете заполнить сами. Зеленый заполнит ваша страховая компания.

Ее сиятельство не обратило внимания на бумажки, сложенные в кучу с рекламой и меню ресторанов. Синий талон оказался бонусом на бесплатные похороны, которые отель брался организовать постояльцу, погибшему на ее территории. Зеленый талон обязывал страховую компанию доставить труп клиента в клинику и привести в соответствие с биологическим паспортом, если таковой имеется в базе данных. Короткое примечание внизу листа разъясняло клиенту, что в случае, если медицинские услуги будут превышать страховую сумму, синий талон заполнит по своему усмотрению сам страховщик.

— Хм… — сказала графиня. Она понятия не имела, на какую сумму застраховала ее принимающая сторона. — Крокодил… — графиня подошла к двери с синим талоном в руке, но не смогла открыть. — Нет, ты не Крокодил, — сказала она, глядя в глаза товарищу. — Ты самая настоящая морская свинья. Открой… Или я спущусь к тебе через верхнюю площадку.

Сотни летящих над водой катеров метались вокруг. Первая волна уже достала Собека, ударилась в парапет, окатила его и отхлынула. Лодка причалила к балкону нижнего этажа, приняла на борт испуганного соседа и сорвалась, забрызгав пеной стекло. Никто из спасателей внимания не обратил на телохранителя ее сиятельства. Никто не предложил ему место в лодке, никто не указал путь к спасению. Никого не заботил факт, что человека с минуты на минуту проглотит море. Постояльцев эвакуировали согласно очереди, в соответствии с инструкциями.

— Мы не уйдем на яхту, пока ты не вернешься! — сказала графиня. — Понял меня, Собек! Кивни, если понял! И имей в виду, Оскар не знает, где мы. Никто не знает! И никто не должен узнать.

Волна захлестнула стекло. Больше не было ни моря, ни неба, только свет одинокой звезды проникал в глубину, подсвечивая мутную воду. Тени, похожие на привидения, разлетелись по потолку. Графиня поднялась на смотровую площадку в лифте, похожем на батискаф, и стояла там до тех пор, пока стеклянная полусфера не опустилась к поверхности океана. Волны покатились через купол, искажая картину, но яркая звезда еще висела над берегом, накрытым туманом. Лучи со дна океана освещали небо. Ничего интересного в мире не происходило, только зарницы блеклыми вспышками раскрасили горизонт. В мире не происходило вообще ничего, пока на площадке не появилась влюбленная парочка, которой негде было поцеловаться. Взявшись за руки, они подошли к краю купола, чтобы рассмотреть бомбежку, но волна размазала зрелище по стеклу и смыла в море.

— Как вы думаете, — обратился к графине молодой человек, обнимая подругу, — смотровая площадка погрузится на глубину или это мертвая точка?

— Конечно, погрузится, — ответила девушка за графиню. — Башня может погрузиться вниз до уровня морского дна, разве ты не знал?

— А если в отель попадет ракета, нас зальет целиком, или между этажами герметичные переборки?

— Не попадет, — ответила девушка. — Мы успели спрятаться. Ха-ха-ха, — веселилась она, а графиня завидовала размерам ее страховки. — Первый раз вижу, чтобы башню полностью опустили. А сказали, что тревога учебная.

— Для тех, у кого зеленый талон, — пояснила графиня. — А для тех, кто заполнил синий, все очень серьезно.

Она не заметила, как осталась одна под стеклянным куполом. Время ожидания тянулось, и тревожные мысли лезли в голову. Чтобы поднять себе настроение, Мира изучала синий талон: «В какой стране вы желаете быть погребенной? — спрашивала анкета. — В каком гробу (урне)? Какими цветами должен быть украшен ваш катафалк? Допускает ли усопший макияж, если его внешний вид не соответствует фотографии? Если вами заранее выбрано кладбище (голубятня), укажите адрес. Кому следует сообщить о вашей кончине письменно, а к кому должен явиться доктор со скорбной вестью? На какие мед. препараты аллергия у ваших близких? На сколько персон накрыть поминальный стол, какие блюда (напитки) подать?» Реклама на оборотной стороне талона предлагала посетить подводную обсерваторию, где имеется богатый выбор коктейлей, и графиня еще раз воспользовалась услугой аварийного лифта.

Обсерватория прозрачным кольцом опоясывала башню на уровне грунта. На обзорной стороне толпился народ, который отказался эвакуироваться. Все собрались на коктейль. Официанты накрывали столы. Утомленные зрелищем гости отползали от окон и подкреплялись. Утомленные пищей, пробивались обратно к стеклу. Графиня сдвинула использованную посуду и взобралась на стол. Неодобрительный вздох прозвучал в толпе. Народ слегка погудел и сам полез на столы. У стойки бара возник очаг напряженности. Кто-то наступил кому-то на бутерброд. Кто-то с грохотом опрокинулся на пол. Поверх голов графине удалось рассмотреть песчаное дно, заросшее кораллами. Подсвеченное лампочками, оно напоминало аквариум, с плавающими тенями и морскими тварями, которых графиня видела лишь в энциклопедии, в разделе вымерших видов. Зубастые, кистеперые рыбы делили аквариум с детенышами морских динозавров. Спрут отдыхал, распластавшись на камне. Морская змея, светящаяся, как гирлянда, нарезала круги, стараясь найти лазейку в стекле. Вокруг простирался коралловый лес с фонарями и тропинками, по которым бродили люди в тяжелых водолазных костюмах и развлекали зрителей кормлением рыб. Стол под графиней качнулся.

«Грохнусь, — испугалась она. — Пол мраморный. Убьюсь насмерть. Страховщик заполнит синий талон так, чтобы могилу сто лет искали. Пройдет время и Яшкина рукопись станет кладом, найденным на территории башни случайным уборщиком номеров. А ведь какая мысль! — подумала графиня. — Делать шаткие столики в подводной обсерватории». Подумав, графиня осторожно спустилась на пол.

Всю ночь ее сиятельство трудилось над завещанием, согласно которому мосье Виноградов Эрнест должен был получить все имущество, принадлежащее графине, включая то, что появится или будет обнаружено случайно после ее кончины в любой точке Вселенной. Увлекшись, она не заметила, как наступило утро. Солнце взошло над побережьем Флориды, вода за бортом посветлела. Уполномоченное лицо с портфелем в руках вошло в номер. Человек в «костюме» Савы Некрасова нервничал больше обычного, дергал глазом. Он сразу предложил графине разграничить темы возвращения мальчика и продажи рукописи. Уполномоченное лицо предложило прейскурант товаров и услуг, которые должны были заинтересовать ее сиятельство, а также перечень валют, которые можно потратить с пользой. Уполномоченное лицо заявило, что мальчика на территории Флориды нет, а графиня еще раз позволила себе усомниться.

— Как здоровье, родной? — поинтересовалась она. — Головой не ушиблись?

— Спасибо, — ответил уполномоченный, потирая затылок, — уже значительно лучше.

— Аккуратнее надо себя вести. Вот, — ее сиятельство положило на стол завещание, — прошу приобщить к моему личному делу. Чувствую, мы застряли у вас надолго. Всякое может случиться в гостях с простым человеком. Развлекательная программа у вас так себе, приходится развлекаться самостоятельно. Если что, синий талон заполните сами.

Человек помрачнел, когда пробежал глазами текст документа, и графиня испугалась повторного обморока, но ничего похожего не случилось. Уполномоченный покупатель сел за стол переговоров и сердито посмотрел на ее сиятельство.

— Развлекательная программа у нас самого высокого уровня, — сказал он. — Винный погреб с лучшей в мире коллекцией вин. Каждый вечер мы даем эстрадное представление с участием звезд. В вашем распоряжении теннисные корты и круглосуточный бар, галерея шедевров мирового искусства, музей русалок, созданный силами энтузиастов подводного мира, а также лекции о пирамидах Атлантики, которые читает доктор наук…

— Что за музей? — насторожилась графиня. — Каких еще русалок? Я не верю в русалок.

— Каждый день наши водолазы находят на дне артефакты, принадлежащие этим удивительным существам. В музее имеются чучела всех русалочьих рас. Экспонаты исключительно подлинные.

— Каждый день?

— Не далее, как сегодня ночью, добыли особенный экземпляр. Не хотите взглянуть? Секунду, — попросил уполномоченный, видя замешательство графини. — Распоряжусь, чтобы за нами прислали транспорт. Знаете ли, эвакуация шла всю ночь. На парковках возникла очередь. Хоть проект и считался безупречным во всех отношениях, но некоторые архитектурные недоработки выявляются только в ходе эксплуатации.

— Почему же? Все отлично сработано…

— Рукопись лучше взять с собой, — предупредил покупатель. — Ценности не стоит оставлять в гостиничном сейфе.

В темном помещении, похожем на морг, лежало два тела, накрытых мокрыми простынями.

— С кого начнем? — спросил сотрудник музея. — У этого полчерепа снесено. Нападал на охрану. А этому трупу, как минимум, две недели. Черный, как угорь. Ничего не увидите. Поисковый отряд случайно нашел его у трансформаторной станции. Убило током. Странно, что в последнее время русалки чаще нападают на наши объекты. Прежде их не было здесь так много. Никогда мы так сильно не враждовали. Всегда соблюдали интересы друг друга.

— Давайте посмотрим полчерепа.

Сотрудник в клеенчатом фартуке откинул край простыни. У графини отлегло от сердца. Череп, к слову сказать, совершенно отсутствовал. На морде не осталось ни глаз, ни носа, только острые зубы торчали, как частокол, из серого, плотно сжатого рта.

— Красавчик, — сказала графиня.

— Мы готовим его на стенд. Посетители в восторге от страшилищ.

— Где же вчерашний улов?

— Вчерашний пока еще жив, но кто знает, сколько протянет? Обычно они долго в плену не живут. Но вы не волнуйтесь, у нас прекрасный мастер таксидермист. Чучело будет выглядеть правдоподобно.

— Я бы предпочла взглянуть на живого.

— Уникальный экземпляр, — заметил сотрудник. — Спал так крепко, что его приняли за человека-утопленника. Мы его посадили в аквариум. Откроется музей — будет гвоздь экспозиции. До сих пор ни один самец не сдался живым. Хотите осмотреть его первой?

— Икаю от нетерпения.

Сотрудник провел графиню в зал экспонатов, мимо выставки чучел, прямо к небольшому бассейну, закрытому крышкой, как консервная банка, и включил подсветку на дне. В банке стояла клетка. В клетке находился «гвоздь экспозиции», связанный по рукам и ногам. Экспонат недобрым глазом покосился на посетителей и сделал вид, что с ее сиятельством не знаком. Он не уронил русалочьего достоинства. Философская поза в тесном пространстве не утратила глубокого содержания, разве что приобрела неестественную осанку.

— Экземпляр ценой в состояние, — пояснил сотрудник. — Редчайший вид амфибии. Может дышать воздухом, но приходится держать его в воде, поэтому не специалист не поверит, что он русал, а не человек.

— А как он дышит под водой?

— О! Это очень интересное направление эволюции. Существа такого типа не имеют жаберных щелей. Они впитывают кислород из воды через кожу. Да, да! Исключительно редкий вид. Я вижу, что вы ценитель…

— Коллекционер, — уточнила графиня. — Значит, говорите, через кожу…

— У данных амфибий имеется дополнительный подкожный орган, который позволяет накапливать кислород. Поэтому, время от времени, им надо выходить на поверхность.

— Очень интересно. И как часто им это надо?

— Зависит от возраста особи и состояния организма.

— И сколько стоит данный улов вместе с банкой?

— Такие вопросы решает департамент внешней торговли, если угодно…

— Ладно, я все давно поняла. Не будем продолжать комедию. Что я должна подписать? Кому вручить рукопись? У кого получить ключ от клетки?

— Все приготовлено в кабинете директора, — ответил сотрудник музея. — Вас ждут.

Мокрый с головы до ног Крокодил ступил из аварийного лифта на ковер вестибюля. Сопровождающий убедился, что покупка попала в поле зрения покупателя, и спешно скрылся.

— Ты права, — заявил Собек. — Парень действительно здесь.

— Открыл Америку… Не стой на месте, лужа натечет. И вытрись. Смотреть на тебя противно.

— Он удрал от нянек, когда началась паника. Удрал, как провалился. Никто не понимает, как и куда. Сейчас самое время его ловить.

— Если не дрыхнуть на дне океана, не пугать акул храпом! — рассердилась графиня.

— Я устал.

— Бедняжка!!!

— И проголодался, — добавил Собек. — Сейчас вы с девчонкой вернетесь на лодку, а я задержусь. Когда он будет в моих руках, торг пойдет быстро.

— Рептилия! Не зли меня больше, чем уже разозлил. Вытрись и валим отсюда.

— Почему? — удивился Собек, вытираясь банным полотенцем.

— Я обменяла рукопись.

— На что?

— На одну безмозглую рыбину.

— Зачем?

— Фарш из нее буду делать.

Глава 7

— Как тебе объяснить, Человек, что жизнь — граната, сорванная с чеки. Если ты поймешь, как устроена адская машина, через три секунды взорвешься. Если не поймешь — тоже взорвешься через три секунды.

— А что мне делать, пока идут эти три секунды, мой Ангел? За три секунды я не успею сшить себе белые тапочки.

— Молиться Богу, Человек. Молиться так, чтобы Бог услышал тебя.

— Предположим, я смогу докричаться до Бога, и Он услышит. Что мне сказать Ему такого, чего Он не знает?

— Заставь взглянуть на себя, Человек. Сделай так, чтобы твой Создатель тебя разглядел в толпе.

— Предположим, я добьюсь, чтоб Господь меня разглядел. Что я могу показать Ему такого, чего Он раньше не видел?

— Тебе не представление давать, Человек. Тебе просить о снисхождении надо. Чтобы Творец сжалился и не остался безучастным к душе неправедной, выпорхнувшей из тела.

— И что будет дальше, Валех? Что будет, когда я упрошу Создателя быть ко мне милосердным, и Он согласится?

— Зачем ты задаешь мне вопрос, если знаешь ответ?

— Чтобы убедиться, мой Ангел, что ты не знаешь ответа.

Незаметно закончилась осень, незаметно прошла зима, ни крошки снега не выпало на горячие корты бывших дач Академгородка. Незаметно наступила весна, потому что трава осталась зеленой с прошлого лета, а почки, набухавшие раз в месяц, просто набухли еще раз, но листьев не дали. Незаметно с лица земли исчез ближайший поселок с магазином, и Розалии Львовне приходилось закупаться едой у «съестного портала», куда по пятницам съезжалась вся Москва. Ехали на машинах, тащили за собой телеги. Последнюю линию метрополитена закрыли, потому что коробейники раздолбали эскалаторы тяжелой поклажей. Грузчики выкладывали на площадь тяжелые мешки с фруктами и овощами, выкатывали молочные цистерны, и туши необыкновенно огромных быков разделывались при стечении публики. Горожане меняли это добро на старую технику, и Оскар, на всякий случай, запер флакер в сарае. Незаметно с лица земли исчезла поликлиника Академгородка, и Розалии Львовне приходилось ломать дорогу в соседний областной центр. На месте новых корпусов ее любимой больницы развернулись боевые действия между медперсоналом и новыми поселенцами, пришедшими из порталов. Поселенцы слушать не хотели о том, что палаты предназначены для больных, а не для здоровых балбесов. Они решили, что это общежитие и с оружием в руках отстаивали захваченное жилье. На всякий случай Женя добыл для Розалии Львовны страховку московской клиники, которая опекала его родной институт.

Еще один очаг военных действий развернулся на лесной опушке, где день и ночь дежурили журналисты. Новые поселенцы приносили с собой более изощренную технику. Черта оседлости фотокорреспондентов отодвигалась от ворот дачи к лесу. Все меньше беспокойства доставляли спонтанные драки за место между представителями различных агентств. Когда на опушке началась стрельба, у Боровских собрался семейный совет и принял решение расширить границу защитного поля. С тех пор сто первый километр шоссе стал часто глючить, на радость поклонникам хинеи, как нового явления природы.

Натан Валерьянович так и не спустился с судейской вышки. Шел ли на корте турнир, или Юля учила играть в теннис Алису, профессор наблюдал за игрой и судил при помощи пальцев. Он не спускался вниз, когда на опушке начиналась стрельба, и когда Розалия Львовна стыдила его за нерадивое отношение к детям. Всю вину за несовершенство этого мира женщина взвалила на плечи супруга, и тот еще больше съежился в кресле судьи. Воротник его старой куртки поднялся выше макушки. Очки опустились на кончик носа. Натан Валерьянович продолжал сидеть на вышке, даже когда на корте никто не играл, потому что с этого места будущее виделось ему лучше, чем из подвала лаборатории.

Шло время, слезы Розалии Львовны сменились грустной памятью о мальчике, который стал ей родным. Несчастная мать перестала дергать полицию и писать петиции президенту Америки. Она собрала вещички Левушки в чемодан, повесила над кроватью его портрет и говорила с ним вечерами. Рассказывала пропавшему сыну, как прошел ее день, и что она собирается делать завтра. Все меньше в тех речах было отчаяния, все больше здорового жизненного рационализма. Дочери звали Розалию Львовну в Израиль, но что-то держало ее в окаянном доме. Может быть, надежда, что сын вернется, может быть, идея родить еще одного ребенка. Детки Розалии стали взрослыми, и женщина заскучала. Она слышать не желала о том, что детородный возраст имеет предел. Все женщины ее семьи рожали до старости, часто и с удовольствием. Розалия прошла обследование и не нашла в своем организме никаких противопоказаний. Напротив. Для того, чтобы в восьмой раз стать матерью у нее были все основания: жизненные условия, достаток и вагон здоровья. Дело было за малым: уговорить Натана Валерьяновича ненадолго слезть с вышки.

Событие случилось, когда его перестали ждать. В разгар домашнего студенческого турнира Юля заметила необыкновенное явление. Вдоль забора, мимо брошенных на дороге машин, топала девочка с рюкзачком за спиной. Уверенно, словно знала дорогу. Юля решила, что это сестренка одного из гостей, но на всякий случай не спускала с ребенка глаз. Девочка с длинными волосами дошла до калитки и повернула во двор. В ее походке было что-то от пацана, маленького, но очень уверенного в себе человечка, который прошагал полмира и, наконец, достиг цели.

Ребенок не проявил интерес к скоплению народа на кортах. Он поднялся по ступенькам, открыл дверь и скрылся в доме. Юля спустилась со стремянки и последовала за ним, но скоро вернулась и подошла к Алисе, которая выполняла роль линейного арбитра.

— Лео вернулся… — сказала Юля, и ее слова услышал весь корт.

А кто не услышал, тот замер в предчувствии. Мяч последний раз стукнулся в площадку и улетел за ее пределы. Игроки прекратили матч. Немногочисленные зрители повернули головы в сторону Юли.

— Лео вернулся домой, — повторила она, и сама не поверила.

Первым опомнился Натан Валерьянович. Он стал спускаться с судейской вышки. Студенты кинулись ему помогать, потому что шаткое устройство ходило ходуном под профессором. Второй опомнилась Алиса и бросилась к дому, обгоняя отца.

— Маме позвоните! — крикнула она на бегу. — Скорее, позвоните кто-нибудь маме!

Когда родные и близкие ворвались в детскую, Левушка спал в своей старой кроватке, которую Розалия Львовна запретила выносить в сарай. Спал, накрытый одеяльцем с медвежатами. Наружу торчала пара грязных ботинок несуразно большого размера, надетых на толстые шерстяные носки. Ребенок был так чумаз, что его с трудом можно было узнать. Длинные, как у девчонки, волосы заметно потемнели от времени. Мальчик выглядел слишком взрослым для своих лет, и спал необыкновенно крепко, сжимая в кулаке лямку потертого, замызганного рюкзачка, с которым когда-то ушел из дома. Рюкзак был последней уцелевшей вещью с тех времен, исчерпывающим доказательством того, что малыш действительно является Львом Натановичем Боровским и никем другим. На руке у ребенка висели часы с шестнадцатью делениями в окружности циферблата, каждое из которых было отмечено бриллиантом по меньшей мере в карат.

— Лео… — Алиса присела у кроватки, и мальчик открыл глаза, — где ты был?

Ребенок оторвал щеку от подушки, прищурился на сестру. — Где ты был, Лео? — повторила Алиса.

— Не скажу, — ответил Лев Натанович, пронзительно чихнул, вытер нос рукавом и снова закрыл глаза.

— Боже мой! — воскликнула Алиса. — Он же простужен. Позвоните кто-нибудь Жене.

Сначала из дома выбежала Юля с телефоном, за ней взволнованная Алиса… прыгнула в машину и помчалась за Розалией Львовной. Натан Валерьянович взял сигарету и сел на крыльце. При виде курящего профессора, стихийный митинг у дома стал расходиться. Машины отъезжали одна за другой. Игроки и болельщики горячо поздравляли Юлю и исчезали за воротами дома. В тот день от забора отъехал даже мятый драндулет фотокорреспондентов, брошенный в канаве полгода назад. В комнате Лео Натановича задержался лишь Оскар.

— Встань! — сказал он спящему мальчику и прикрыл дверь. Лео открыл глаза. — Встань, сказал! — мальчик сел на кровати. — Слушаю объяснение.

— Кхе-кхе… — сказал Лео и уронил рюкзачок.

Оскар приподнял ребенка за шиворот и поставил ботинками на пол.

— Я что просил тебя сделать, паршивец? Я тебя просил пропадать на полгода? Напомни, о чем мы с тобой договаривались?

— Кхе… — повторил ребенок, прикрывая рот кулачком. Он снял с руки часы и отдал сердитому дяде.

— Что надо сказать?

— Возьми, пожалуйста. Дарю, — произнес Лео и Оскар сунул часы в карман, но ребенка в покое не оставил.

— Где шлялся, рассказывай. Вопрос слышал?

— Мне не дали увидеть Копинского. Я хотел. Мне не дали.

— Какое ты право имел доводить родителей до нервного срыва? Рассказывай так, чтоб я понял. Русский язык не забыл? Рассказывай.

— Кхе…

— Нет… кашлем ты будешь жалобить матушку. Мне давай информацию.

— Я должен был видеть Макса.

— В зеркало на себя посмотри! Копия! И говнюк такой же, как он.

— Мне отдали это, потому что я признал себя наследником, — мальчик указал на часы, которые пропали в кармане у дядьки. — Если б не признал — не отдали бы… Я должен был погостить.

— Погостить — это два-три дня. Какого черта ты поселился жить во Флориде, мне интересно?

— Кхе… Там так хорошо.

— Хорошо будет, когда я всыплю тебе как следует, — пригрозил Оскар. — Вот тогда будет действительно хорошо. Еще раз так поступишь с родителями — я тебе устрою хорошую порку. Чего вернулся, если хорошо было?

— Все закончилось, — Левушка полез обратно в кровать. — Я не виноват. Стали бомбить. Нас прогнали в убежище, а в убежище все по-другому. Нет бассейна с горками, старые компьютеры…

— Определенно тебе надо всыпать пока родители не вернулись. Крошке помогало и тебе поможет. Если из тебя, поросенка, начнет расти такая же свинья, как Копинский, я сам возьмусь за твое воспитание.

Появление Розалии Львовны спасло ребенка от наказания. Женщина ворвалась в детскую и выгнала всех. Весь день она отмывала сыночка, отстирывала от грязных дорог, отпаивала чаем с малиной. Кормила, гладила по головке и никого не подпускала с расспросами.

— Удивительный мальчишка, — сказал Женя, пробираясь ночью в лабораторию. — Он ничего тебе не рассказывал? — Оскар отрицательно помотал головой. — Молчит, как рыба. Может, он не был похищен, просто заблудился в лесу? Не верю, что Лео мог сам вернуться из-за океана. Значит портал, в который увел его лекарь, все-таки существует? Тогда почему мы не смогли его разыскать? Мы не смогли, а он смог. Спрашиваю — молчит. Ничего не хочет нам говорить. Уф… — сказал Женя и сел на стул. — Не помешал? Очень занят?

— Не спится?

— Заснешь тут… Интересно, что скажет Эрни, когда узнает. Опять ночует в гостинице у французов. Когда они уже закончат переигрывать кубок? Давно пора отобрать у него прибор.

— Пусть играет.

— Оскар, объясни мне, что происходит? Допустим, Лео необыкновенный мальчишка, тут не поспоришь. Допустим, лекарь действительно приходил за ним. Но как эзотерики позволили ему убежать? Ты говоришь, что Греаль может просчитать любую житейскую ситуацию до мельчайших нюансов. Разберись… Задай прибору вопрос, что там было?

— Они его не держали.

— Как же так? — не понял доктор. — Разве они не заинтересованы?..

— Еще как заинтересованы. Больше, чем мы. Но если удерживать Лео силой, они шиш получат. Им нужно добровольное пожертвование имущества. Они должны пылинки с парня сдувать и исполнять прихоти, как матушка Розалия не исполнит. Матушке наплевать, какое наследство за ним. Главное, чтоб был здоров и вовремя показался врачу. Ты его осмотрел?

— С ног до головы, — доложил доктор. — Никаких признаков истощения. Нормально развит для своих лет. Не похоже, что последние полгода его мучили. Разве что, мозоли натер и простыл, потому что спал, где попало. Никаких отклонений от нормы. Только странный он парень.

— Нормальный мутант.

— И все-таки непонятно. Ребенок ушел, скитался неизвестно где, неизвестно, сколько времени, а они даже не заботились о его безопасности. Я б на месте эзотов его искал, чтобы убедиться, что все в порядке.

— Не могли они его найти, Женя! Не могли! Посмотри, с чем он шел? — Оскар выложил на стол часы Копинского. — Верхнее кольцо Греаля. Тот самый пояс синхронизатора, над которым я бился последний год. Это подлинные «святые» камни. Стрелка идет в нормальном режиме — ты объект этого мира. Стрелка идет в обратную сторону, вот… — Оскар переключил рычажок, и время побежало обратно, — это дехронизатор. Портативный хроно-генератор. Ты не объект, а фантом, невидимый радарами призрак.

— Откуда он это знал? — удивился Женя. — Нет, это удивительное поколение. Они знают то, чего знать не могут. Они творят, что хотят, и в итоге, оказываются правы. Все правила, все истины, которыми мы живы до сих пор, оказываются полной бессмыслицей. Оскар, что будет, если вставить в Греаль эти камни?

— Ничего особенного. Ключ дольмена.

— О… — доктор поднялся со стула и, покачиваясь, дошел до двери, но что-то остановило его на пороге. — Всего лишь ключ дольмена… И только-то…

— Нет, не только. Еще хроно-бомба. Тоже неплохой подарок для человечества. Интересно, что оно предпочтет?

Доктор поднялся по лестнице и сел на верхней ступеньке. В лаборатории, за неплотно прикрытой железной дверью, еще долго горел свет, и яркие огоньки летали по стенам.

А утром Розалия Львовна взяла корзинку, пошла в погреб, набрать картошки, и увидела доктора, спящего на ступеньках. Из лаборатории все еще пробивался свет. Дверь веранды гуляла на сквозняке. Холод поздней осени или ранней весны пробивался в дом прямо с улицы. Розалия вошла в кабинет к супругу и приступила к наведению порядка.

— Эту лабораторию надо закрыть! — бушевала женщина. Дом медленно отходил ото сна. — Сейчас же! Срочно! Натик, дорогой, я всегда говорила, что домашние опыты с физикой добром не закончатся. Не хватало, чтоб Женя довел себя до нервного истощения. Ладно, вы с Оскаром ненормальные, я устала с вами бороться, но Женя! Эти ночные заседания надо прекратить и взять за правило каждый день спать не меньше восьми часов, а также нормально питаться хотя бы три раза в день. Слышишь меня, Натик? Я не позволю вам так безответственно относиться к здоровью. Ладно, вы, но Женя!.. А потом вы Юлю с Алисой втравите в свои опыты. Не хватало, чтобы девочки перестали спать по ночам. Выгони оттуда Оскара и отдай мне ключ от подвала, я закрою его навсегда, и больше никто… Слышишь меня, Натик, никто туда не зайдет.

Натан Валерьянович тихо возражал супруге, но его неуверенную речь глушила волна возмущения.

— …Нет, Натик, не досадное совпадение, а устойчивая тенденция. И если ты не желаешь ее прекратить, то это сделаю я. Не возражай, когда я права! Ты знаешь… Физические опыты нужно делать в специальных лабораториях в рабочее время, а в подвале дома надо хранить консервы. Я бы попросила очистить бункер от компьютеров, чтобы я смогла навести там порядок.

Юля вышла на шум и попала под горячую руку.

— Юля, детка, выгони Оскара из подвала! Сейчас же!

— Только не я, — испугалась девушка и заскочила обратно в комнату.

— Мне нужно, чтоб кто-нибудь выгнал его оттуда и отдал мне ключ.

— Розалия Львовна, — прокричала из-за двери Юля, — я уже сказала, что у меня не получится. Просите Натана Валерьяновича.

— Женя, — обратилась она к доктору, выходящему из ванной комнаты.

— Нет, Розалия Львовна. Оскар меня не послушает. Это пустая затея.

— Алиса, доченька…

— А чего сразу я? — возмутилась Алиса. — Поди, сама его выгони.

— Я завтрак готовлю.

— Ну, и что? Я тоже могу завтрак готовить, а ты иди и скажи ему…

Розалия Львовна принялась кромсать в салат огурцы. В доме наступило затишье.

— Мирославы на вас нет… — ворчала женщина. — Дождетесь, что я ей позвоню и пожалуюсь. Юля, детка!.. — крикнула она. — У тебя есть телефон Мирославы?

— Нет, Розалия Львовна, нету.

— Вернется Эрнест, я его попрошу.

Сначала Оскар прикрыл дверь, чтобы не слышать криков. Потом сам поднялся наверх из лаборатории.

— Что за люди за забором? — спросил он Розалию Львовну.

— Тебе показалось… — женщина подошла к окну. — После обеда приедут ребята тренироваться, а сейчас никого. Где ты их видишь? С чего ты взял, что там люди? Куда ты, Оскар? Куртку надень, простудишься…

За воротами дома стоял туман с ароматом лесного пожара. Плоский, бесцветный мир, похожий на старую фотографию. Если б физику удалось победить бессонницу и поспать хоть минуту, ничего бы подобного не было. Не было бы компании мрачных бородатых мужчин, одетых в одинаковые куртки, как воспитанники детдома. Если б Оскару в эту ночь удалось бы на мгновенье забыться, эти люди шли бы по жизни своей дорогой, а не торчали возле ворот. Ему показалось, что мужчины заблудились в дехроне и не могли понять, что перед ними стоит: дом или привидение дома.

— Какие проблемы? — спросил он. Лица пришельцев вдруг прояснились. Туман перестал искажать черты, фигуры обрели цвет и объем. — Деев, ты?!

— Ну… — ответил один из бородачей и подошел ближе. — Физик?

— Что тебя занесло сюда? Деньги кончились?

— Я ж тебя ищу…

— Я и не терялся. Просто думал, ты ищешь дольмен Лепешевского.

— Не… Ты мне нужен сейчас больше дольменов.

— Что случилось, Артур?

— Вот… — Деев снял шапку, снял обруч с кристаллом, венчающий его лохматую голову и отдал товарищу. — Я не понял, то ли с башкой у меня не того… то ли с камнем. Наткнулся на елку, он выпал. Я его, конечно, нашел и вставил, как было, а оно теперь не работает. — Оскар осмотрел металлический обруч, и плоский мир, объятый туманом, перестал казаться иллюзорным.

— Слышишь, физик, ты… если сможешь, настрой его на мозги, потому что я начал снова забывать… Вот, ищу-ищу твою дачу. Кажется, сто раз здесь бывал. Кажется, сам забор красил, а вот не уверен, тот ли это забор. Я ж помню, что ты хитро туда всунул камень и велел мне «не лапать».

— Задом наперед стоит.

— Так он же одинаковый сзади и спереди.

— Нет, Деев, неодинаковый, — Оскар перевернул кристалл и закрепил его в нужном отверстии. — В мире нет ничего одинакового, чтоб ты знал. Даже две стороны у круглого мячика, и те разные. Одень на башку и вспомни забор. Еще… попробуй вспомнить, чья это дача.

Предмет вернулся на венценосную голову Артура.

— Ну?… Не жмет?

— Класс! Оська, ты башка! — на радостях Деев приобнял товарища. — Ну, ты башка! Я ж чуть не впал в склероз. Я ж без короны на идиота похож.

— Ты и с короной похож.

— Вот! — обрадовался Артур. — И тебя, злодея, узнал! Вот теперь точно узнал!

— Зайди, позавтракай с нами. Натан Валерьянович будет рад.

— Не… не могу, — смутился Артур. — Вот заработаю немного деньжат, приду долг отдать, тогда и позавтракаю, и пообедаю, даже поживу, если постелите коврик барбосу. Я же не могу, я ж работаю. Мужики ж меня ждут…

— Нашел экспедицию?

— Сами меня нашли. Это ж я заблудился, в Америку пешком забрел, я ж не знал, что до Америки плыть надо. Значит, что? Нарушил закон. Теперь, если выйду из леса, сразу сяду в тюрьму.

— Нет, Деев, ты с головой еще поработай.

— Каждый день работаю. Раньше мотался без дела, а теперь науками занимаюсь. Вот так, коллега, — Деев хлопнул Оскара по плечу. — Не ждал?

— Что ж за наука такая, елку рогами бодать?

— Ни скажи! Наука, она и в лесу наука. Аномальную зону огородили, нас из нее наружу не выпускают, даже подстрелить грозятся. А я всегда уболтаю ребят на блокпостах: то тушенки у них стрельну, то концентраты армейские.

— За что же вас в зоне держат?

— Потерялись мы, — напомнил Артур. — Разве не знаешь? Уж года два как пропали без вести. Им всякую тварь из аномального леса выпускать не приказано. Кто знает, кто мы такие? Может, призраки? Может, фантомы? В город пойдем — заразы с собой натаскаем, насмерть напугаем народ. Уж потерялись, так надо сидеть в лесу.

— И то верно, — согласился Оскар. — А сюда как забрел?

— Так, аномалия же, — напомнил Артур. — Раз аномалия, значит нужно ей пользоваться.

— Нет же… — возразил его бородатый товарищ. — Артур не помнит. Нам подсказали сюда дорогу, а обратно… Надеемся, ты подскажешь.

— Кто подсказал?

— Тот, кто закрыл уральский дольмен. Мы хотели вернуться во времени, а он сказал, что время, отпущенное нам, кончилось. Мы спросили, зачем теперь жить, а он велел нам идти сюда. Сказал, что здесь есть человек, который знает ответы на все вопросы.

— Так и сказал?

— Сказал, подойдете к воротам, спросите алхимика. Он подскажет, как вернуться в аномальную зону.

— Вся земля теперь — аномальная зона.

— И то верно, — согласился бородатый уфолог. — Ты, как специалист, что скажешь… долго это продлится?

— Что именно?

— Долго еще нас будут держать в лесу и не пускать к людям?

— Разве вы не сами ушли от людей? Вы занимаетесь любимой работой, так кто ж вам мешает?

— И то верно, — мужчина почесал бороду, покачал головой и обратился к физику уже не как к коллеге, а как к мессии. — Что посоветуешь, друг? — спросил он. — Артур рассказывал, ты — голова. Может, скажешь, для чего мы все это делаем? Может, есть на земле кто-то, кто нуждается в материале, который мы собрали за эти годы?

— Разве вы делали это не для себя? Разве все, кто нуждаются в таких материалах, не стоят рядом?

— Резонно. Но обидно.

— Что ты хочешь от меня? Жалости или совета?

— Неужели ты не можешь ничего изменить?

— Я? Разве хозяин пещеры сказал, что я все могу? Он сказал, что я помогу вам вернуться. Видишь облако, которое тащится за вами с Урала? Идите туда, куда оно поползет. В нем же спрячетесь от блокпостов.

Юля с Женей прилипли к окну, но не смогли рассмотреть, что творится за высоким забором. Без сомнения, Оскар ушел туда не потому, что решил прогуляться, но угол обзора был неудачным, штакетник плотным. Нельзя было с уверенностью сказать, есть ли там люди.

— Нет, — решила девушка, — с журналистами он бы долго не разговаривал. Он бы уже психанул. Женя, что это? С кем он? Я никого не вижу.

— Я тоже.

— Значит, не мы с тобой психи, а он.

— Только потому, что нас больше?

— Но ведь он не первый раз общается с галлюцинациями. Разве это не диагноз?

— Не знаю. Я давно перестал понимать, что диагноз, что норма. Возможно, он видит какие-то параллельные реальности. Возможно, замедление первичного поля дает возможность увидеть…

— Но почему тогда я не вижу?

— Ясновидящих всегда было мало. Но когда остановится время, все ими станут. Кто-то раньше, кто-то позже. У Оскара уже прорезался третий глаз, у нас с тобой еще нет.

— Все проще, Женя. Мы теперь для него неинтересные собеседники, а привидения — интересные.

— Сами виноваты.

— Ты всегда его защищаешь.

— Потому, что Оскар не виноват, в том, что творится вокруг. Наоборот, он хочет уберечь нас от чего-то, как будто знает то, о чем не надо знать людям до поры до времени.

— Он всегда таким был. Всегда делал то, что хочет, ни с кем не считаясь.

— Но, между прочим, этот человек спас мне жизнь, — напомнил Женя. — По крайней мере, уберег от безумия.

— И меня… — вздохнула Юля. — Так что делать будем?

— Надо брать пример с Эрни, — ответил доктор. — Когда у нас следующая переигровка Кубка Дэвиса? В пятницу? Покупаем холодное пиво, сажаем его в машину и едем болеть за французов.

— Может у забора действительно кто-то есть? Может, я выйду?

— Подожди… — сказал Женя. — Я, кажется, понял, что надо делать. Вместе выйдем.

Молодые люди покинули дом незаметно, пока Розалия Львовна не начала собирать народ к завтраку. Незаметно пробрались к калитке и столкнулись с Оскаром, который возвращался домой.

— Куда?… — спросил он.

— Скоро вернемся, — ответила Юля.

— Вернемся, как справимся, — добавил доктор.

— Вам помочь?

Двое молодых людей сели в машину и спешно отъехали. Они не появились дома ни к завтраку, ни к обеду. Полдня загадочная пара просидела в буфете спортивного комплекса, арендованного французской сборной. Эрнест не брал трубку, а охрана не разрешала посторонним топтаться на кортах. Кроме Юли и Жени, таких желающих было много. Каждый ставил свои задачи. Две распущенные девицы собирались бить морду графу за то, что переметнулся к врагу. Их молодой человек собирался предотвратить побоище и кормил девиц чипсами. Компания подростков собирала автографы. Пожилая супружеская пара не видела в жизни счастья, пока не сфотографируется с любимыми теннисистами. Пара считала, что это последний шанс в жизни. Что в пятницу, когда начнется турнир, Земля расколется пополам, и все, что было на ней, разлетится по космосу. Супруги были уверены, что спортсменов притянет планета Марс, а преданных болельщиков подберет Венера.

Крошка-граф удивился, когда взял телефонную трубку.

— Какого черта вы там сидите? — спросил он. — У служебной парковки дыра в заборе…

Мокрый Эрнест выслушал посетителей в коридоре у душевой. Выслушал с утомленной гримасой человека уставшего слушать глупости.

— Откуда я знаю? — удивился он. — Меня нет в романе, и Оськи скоро не будет. А зачем он здесь, если не хочет делать ключ?

— Значит, ты предлагаешь спокойно смотреть, как он сходит с ума? — возмутилась Юля.

— Эрнест… — вмешался Женя. — Ты ведь знал меня до того, как мы познакомились.

— Знал, потому что Юлька проела все уши.

— Когда пропал Лео, ты знал, что все кончится хорошо.

— Оскар сказал…

— Что сказал Оскар? — не поняла Юля.

— Что малого не тронут.

— Кто не тронет?

— Автор. А кому еще вы нужны?

— Оскар действительно так сказал?

— Ну… Я спросил. Он сказал.

— То, что с Лео не случится ничего плохого, мы могли только предполагать, — объяснила доктору Юля. — И я, и Оскар видели его взрослым человеком, когда дольмены еще работали в нормальном режиме. Но это был лишь один из вероятных вариантов будущего. Одна из иллюзий. Мы бы в нее, видимо, попали, если б не замедлилось поле. Но в теперешней ситуации — это маловероятно.

— Нет! — возразил доктор. — Если вы видели Лео взрослым, это значит, что Оскар сделает ключ.

— Конечно, сделает, — согласился Эрнест.

— Сделает, если мы поможем ему выйти из ступора, в котором он сейчас находится, и заставим вернуться к работе.

— Вот, вот! — подтвердил крошка-граф.

— Эрнест… — обратился к нему доктор Русый, — вспомни нашу встречу в аэропорту. Ты вел себя так, как будто мы были знакомы раньше. Но мы не могли встречаться. Объясни мне этот парадокс, чтобы я мог понять, что происходит с Оскаром, потому что с ним сейчас происходит примерно то, что с тобой всю жизнь. Ты был уверен, что мы знакомы, пока отец тебе не сказал…

— Ну, да… — согласился Эрнест, — был.

— Ты слушал разговоры обо мне, и фантазия рисовала сюжетные линии, где мы пересекались лично. Эти фантазии были такими яркими, что ты их путал с реальностью. Так?

— А что такое реальность? — удивился крошка.

— Как тебе объяснить…

— Никак. Реальность, это фантазия, которая сейчас у тебя в голове. Или нет? Пройдет время, ты будешь знакомиться со мной опять и объяснять, что этот разговор в раздевалке я себе фантазировал.

— Видишь, что происходит? — спросил доктор Юлю. — Пройдет еще немного времени, и мы все перестанем понимать, что такое реальность и чем она отличается от иллюзий. А почему? Потому что она не отличается вообще. Понимаешь, Юля? Эрнест прав. Просто они с Оскаром поняли это немного раньше всех нас. Вот он, конец света. Никогда не думал, что это будет выглядеть именно так.

— Нет, ребята, — растерялась Юля. — С Оскаром надо что-нибудь делать. Если не будет ключа, мы все ошизеем. Бедный Натан Валерьянович. Он это не переживет.

— Эрнест, — обратился Женя к его сиятельству, — поправь меня, если я ошибусь. У тебя есть способность вызвать из воображения образы и материализовывать их более-менее достоверно…

— Нет, — признался крошка. — Зачем материализовывать, если я такой же призрак, как и все вы. Как и все миры, в которых вы живете и не живете. Я не творец. Я персонаж, которому нет места в романе.

— И как ты ориентируешься в романе, в котором про тебя ни строчки?

— Никак. Просто живу.

— А мы?

— Вы не живете. Вы выполняете программу, которую вбил «автор». А как вы будете жить, когда программа заглючит? Вот это вопрос.

— Так же, как ты, — ответила Юля. — Было время, когда мы учили тебя завязывать шнурки на ботинках. Теперь твоя очередь нас чему-нибудь научить.

— Ладно, — согласился крошка и достал телефон. — Скажу, что делать, — он посмотрел на растерянного доктора, на его ассистентку, на телефонную книжку, замусоренную именами гулящих девиц. — Найди телефон форта, — сказал он, вручая аппарат Юле. — Дозвонись до Мирки. Только Мирка заставит его работать.

— В форте есть телефон? — удивилась девушка.

— Не знаю, — ответил Эрнест.

— Но Мирослава звонит тебе оттуда?

— Она никому не звонит. Я сам иногда… общаюсь с фантомами.

Глава 8

Сборы на финальный турнир напоминали экстренную эвакуацию. Сначала никто не торопился, потом все начали опаздывать. Только Розалия Львовна с вечера погладила платье и повесила на вешалку. Накануне игры дом гудел, как улей, по которому треснули теннисным мячиком. Натан Валерьянович дольше всех занимал место у главного зеркала, потому что после инсульта разучился завязывать галстук. Юля устроила ревизию гардероба, Женя потерялся в шкафу. Свидетели видели, как он забрался туда по пояс. Потом от доктора остались торчать наружу только нечищеные ботинки. Потом исчез и сам доктор. Время начала турнира критически приближалось. Сначала Розалия Львовна надела платье и нанесла на лицо незначительный макияж. Потом нарядила Левушку, завязала галстук на муже, выбрала для Юли подходящий наряд и дополнила его своим коралловым ожерельем. Затем Розалия Львовна извлекла из шкафа доктора Русого, помогла найти подходящий крем для чистки ботинок и распорядилась выкатить машину из гаража.

Когда дом опустел, Оскар запер ворота и закрыл на засов калитку. Он оглядел пустой двор, корт, обставленный этажерками самодельных трибун, засохшие клумбы и трещину в фундаменте, что опоясывала строение. Оскар запер гараж и входную дверь, задернул шторы на кухне.

— Ну? — спросила графиня. — В самом деле, никто не заметил? Юлька выбегала на улицу, чуть с ног не сбила. И не увидела?

— В зеркале тебя видно.

— Натасик все утро торчал у зеркала. Никак не отреагировал. Даже не поздоровался.

— Он после инсульта вообще не реагирует ни на что.

— Жорж звонил, сказал, что Женька ищет меня. Зачем?

— Чтобы ты уделила мне немного внимания. Он клеится к Юльке, поэтому подсознательно чувствует себя виноватым.

— А Юлька?

— Ты не заметила? Эти двое созданы друг для друга.

— Нет, не заметила. Скоро они вернутся?

— После игры зайдут в ресторанчик отметить победу, потом пойдут в гостиницу, уговаривать крошку вернуться домой. Потом… Давай пива выпьем? У меня голова от работы пухнет.

— Угощай, — графиня села за стол и отодвинула изящную конфетную вазочку Розалии Львовны. — Зачем ты опережаешь замысел Автора? Доктор еще не осознал своих чувств, а ты ему уже Юльку сбагрил. Крошка еще не выиграл, а ты уже столик в ресторане заказал. Не слишком много полномочий?

— Я… — Оскар поставил на стол банки холодного пива и сел напротив графини, — …выиграл «День Вселенной» и хочу отпраздновать выигрыш.

— Как ты намерен использовать этот «День»?

— Пока не думал. Пока я еще в эйфории.

— Что будет, когда эйфория пройдет?

— Скорей всего, я смогу запустить хронал, но в этой задаче есть парадоксы, которые пока не решаются. Видишь ли, такие эксперименты лучше делать, находясь в другом измерении. А так как измерение у нас теперь одно на все времена и пространства, то «реальный мир» — не такая уж тупая идея, как мне казалось.

— Смыться в «реальный мир» и работать оттуда?

— Как вариант.

— И ты уверен, что там первичное поле не тормозит?

— Это бы перечеркнуло теорию. Тормозит-то оно относительно «реального мира». Значит, там должен быть идеальный порядок. Где-то оно тормозит, где-то разгоняется. Можно дергаться в разные удаленные частоты. Но «реальным миром» я реально занимался и реально его себе представляю.

— И на что он похож?

— Не думаю, что сильно отличается от нашего. Все миры писаны с одной натуры. Такая же Земля, такое же небо. Может быть, там не будет Луны, хотя… не уверен. Может быть, в мире, который мы называем реальным, про алхимика не писали в газетах, но тоже не поручусь. Давай, за победу… — предложил Оскар, поднимая первую банку.

— Греаль болеет за наших?..

— За здравый смысл. Сегодня французы выиграют обе игры. Завтра продуют пару. Послезавтра первую игру сдадут, а потом начнется самое интересное.

— Оскар! Ты работал с дехронизатором… — догадалась графиня и получила в ответ утвердительный кивок. — Ты уже манипулируешь хроналом без всяких переходов в «реальность».

— На малых оборотах. Для серьезной работы условий нет. Что я имею? Промзону? Их потешная «башня» — лифт до Луны и обратно. А я — простой парень с нелепой судьбой. Нужен флоридский дольмен и человек, лишенный программы. Крошка должен заниматься этим или, на худой конец, Лео. Ни у кого из нас, персонажей, прописанных от первой до последней страницы, нет полномочий менять сюжет. То есть пробовать, конечно, можно, но из этого выйдет только хинея.

— Сюжет? Или хронал?

— Разве это не одно и то же?

— Хорошо, — согласилась графиня, — поручи дело крошке. Хочешь, я привезу его после игры? Пока семейство будет отмечать победу…

— Тогда возникнет еще один парадокс. Я не знаю, как передать ему «чашку». Готовый прибор будет слушаться только меня. Разве что, повынимать ключевые камни… но как этот двоечник сможет их поставить на место?

— Дарственное слово… и не надо ничего вынимать.

— На собранный прибор не подействует. Он, как собака, чует хозяина. Недоработанный, Зубовский, может спокойно ходить по рукам, но хронал не запустит. Мой — соображает сам, поэтому может сам себя заблокировать. Пока что я не вижу решения.

— Вот, дьявол! — расстроилась Мирослава. — Значит, должно быть особое дарственное слово. Может быть на ангельском языке? Может, в Книге порыться?

— У Эккура прописано святое правило: творец и тварь не существуют в одной системе. Вспомни, что сказал тебе Греаль? Имя автора на внешней стороне обложки, твое — внутри. Эти миры не пересекаются. В результате всех парадоксов, у меня нет допуска к работе с Греалем. Я могу только его собрать. Собрать… — повторил Оскар, — по готовым чертежам и схемам, из полученных материалов, которые, однако, кто-то для меня сделал. По логике вещей, я даже претендовать не должен на такую игрушку. Никто не может, но человек без судьбы творит здесь черт знает что, не опасаясь хинеи.

— Да, — согласилась Мира. — Мало того… крошка ухитряется звонить в форт, а это похлеще всех парадоксов.

— У него свой сюжет, значит иной хронал.

— Не понимаю, что общего ты находишь между этими понятиями.

— Помнишь Женькину историю под названием «День Галактики»? Тогда я написал программу, которая позволила нам связаться с ним по телефону. Это была лучшая программа из всех, что я написал. Именно тогда стало ясно, что хронал и сюжет — по сути синонимы. Я вводил данные не в линейной последовательности, как это делают нормальные люди, а хаотично, и задал две точки старта: позволил программе строить логические цепочки самой. Мирка, когда я услышал реальный голос из несуществующего мира, чуть не сошел с ума. Если до сих пор время упорядочивало события, то я нашел способ событием упорядочить время. Понимаешь?

— Кажется, понимаю.

— Эрни впал в ступор, но так и не понял. Понимаешь, почему?

— Потому что не ты учил его физике. Ребенок, вместо того, чтоб наводить порядок в своей голове, нахватался терминов, которых не понимает.

— Потому что он — промежуточное звено между миром, который мы довели до безумия, и миром, который боимся себе представить. А я — отработанный персонаж.

— …Который претендует на то, чтобы повысить свой статус. Оскар, по мифологии, «День Вселенной» это абгрейд твари на одну позицию. Если ты жил муравьем, становишься человеком, не дожидаясь плановой реинкарнации. Если был человеком, попадаешь в пантеон существ с большими полномочиями. Никаких парадоксов не будет, если ты не придумаешь их.

— Я — персонаж, который сделал свою работу и должен отвалить от сюжета, пока твой «автор» до меня не добрался. Если он еще раз решит приутюжить нас самолетом…

— Ты — персонаж, который должен был объяснить Автору какие-то непонятные ему вещи, но остановился в шаге от цели. И теперь, вместо того, чтобы закончить дело, доковырялся до «реального мира». Может, ты до самого Автора доковыряешься? Кому и что ты хочешь доказать? Хочешь доказать писаке, что он пишет роман? Думаешь, он без тебя не знает, какой фигней занимается?

— Ты-то от меня чего хочешь?

— Втолковать одну мировоззренческую вещь, Оська. Ее невозможно выразить физической формулой…

— Нет такой мировоззренческой вещи, которую нельзя выразить формулой. Больше скажу, на свете нет ничего такого, что нельзя вписать в примитивный программный код.

— Тогда слушай и записывай: история человечества не закончится, пока ты не выполнишь свою миссию на Земле. Ту, ради которой пришел сюда и жил скотской жизнью, пока Натасик не нашел тебя на помойке. Отныне и вовеки веков все будет начинаться сначала, с забегов мамонтов по прериям, и кончаться упрямым сидением физика за игрушками, которые крутят воду в кастрюле с супом.

— Я хотел помочь Розалии. Поработал половником.

— Теперь по специальности поработай. Тебя не затем учили в универе, чтобы ты работал половником.

— Что я должен сделать для твоего человечества?

— Сдвинь сюжет с мертвой точки. Я понимаю, что мы попали в замкнутый круг, но выход должен быть. Разберись с парадоксами. Реши до конца задачу. Может быть, для себя ты понял, как она решается, и тебе не так интересно? А мы? Оскар, роман закончится по любому. Но только ты, именно ты можешь решить, каким будет этот конец. Таким же тупым, как вся наша жизнь, или мы покруче умеем писать романы.

— Какой ты хочешь конец?

— Логический. Хочу видеть смысл в том, через что мы прошли и чего достигли. Хочу понимать, что мы не просто так колбасились от первой до последней главы. Я хочу конец, перед которым снимет шляпу сам Автор.

— А не хочешь приколоться с писаки?

— Нет, Оська. Что-то мне с него не прикольно. Давай ты придумаешь, как выйти из парадоксов. Хочу увидеть прибор в работе. Писаку в работе я и так себе представляю.

— Мирка, почему ты не можешь принять парадокса? — удивился Оскар. — Почему ты сразу хочешь с ним воевать? Почему не допускаешь в свое сознание необъяснимых тупиковых проблем?

— Потому, что я в парадоксы не верю.

— Не надо верить. Просто подумай.

— Уже подумала.

— Ну, и что?

— Кажется, я знаю, в чем дело, — сказала графиня. — Ты просто навалил в штаны перед испытанием прибора. Работа всей твоей жизни и вдруг… в ответственный момент что-то полетит к черту. Я права?

— А если полетит? Мирка, творец и тварь не могут сосуществовать в одной системе не потому что они друг друга боятся, а для того, чтоб один мог контролировать другого. Испытание ключа в рамках одной системы — все равно, что персонаж, который отгонит «автора» от стола и сам допишет роман.

— В «реальный мир» я отправляюсь вместе с тобой, — решила графиня.

— Ни за что.

— Почему?

— Потому что ты — мое самое уязвимое место.

— Нет! Ты боишься, что Автор встретит нас на пороге дольмена с ремнем!

— Брать тебя с собой в неизвестность, бандитку такую, я не рискну! Боюсь потерять, — признался Оскар. — Потеряю тебя — потеряет смысл все, что я сделал.

Напрасно доктор Русый искал пациента в постели. Напрасно метался по комнатам, пока семейство Боровских загоняло машины во двор. Пациент пропал. Только гора пустых пивных банок громоздилась на кухонном столе. Женя заглянул под стол.

— Ух, ты… — услышал Оскар спросонья.

Заскрипела дверь, полоска света из коридора легла на кухонный пол. На стенах заиграли тени. Оскар заметил, как в сумерках зажегся садовый фонарик, услышал, как машина заехала в гараж.

— Ё-моё! — сказал доктор. — Он же пьян, как скотина! Юля, быстро, убирай банки, я понес его в спальню.

— Боже! — воскликнула Юля. — Он умер?

— Убирай, пока Розалия не увидела.

— Он дышит? Женя!..

— Как в него столько влезло? Я же говорил, нельзя оставлять беззащитную личность наедине с пивом. Жив он, жив! — ворчал доктор, взваливая на себя пациента. — Открой дверь, посмотри, чтоб в коридоре не было никого. Юля! Скорее! Возьми из машины мой чемодан с аптечкой!

— Как сыграли? — спросил Оскар, падая с Жениного плеча на кровать.

— Кто?

— Наши.

— Наши, это какие? В какой стране ты праздновал? Как тебя зовут, парень?

— Роджер Федерер.

— Молодец! С манией величия все в порядке, — сообщил доктор испуганной девушке, возникшей на пороге с чемоданом. — Жить будет… если успеем его спрятать под одеяло. Придет Розалия, учует перегар — мало не покажется никому.

Ночь доктор просидел у кровати больного. Сначала хвалил подачу крошки-графа. Потом ругал линейных арбитров, которые подсуживали русской команде. Доктор Русый недоумевал, как такой «мощный» игрок, как Эрнест, до сих пор не закрепился в верхних строчках рейтинга. Юля что-то отвечала ему издалека, наводя порядок в шкафу. Что-то объясняла про нестабильную игру своего подопечного, про эмоциональную неустойчивость…

— Но ведь он единственный, кто реально играет во французской команде! — возражал Женя. — Нет, он прекрасный спортсмен. Когда-нибудь я буду гордиться, что лично знаком… — На этой оптимистической мысли Оскар закрыл глаза, а когда открыл, вечерние сумерки сменило хмурое утро. — …Когда-нибудь я сниму с него портки и выпорю! — грозил доктор. — Когда-нибудь мое терпение лопнет! — доносилось сквозь приоткрытую дверь. — Как вам удалось вырастить такого поганца? — Оскар оторвал от подушки голову, и голова чуть не треснула пополам. — Объясни мне, Юля! Объясни, чтобы я понял, каким образом у прекрасных родителей мог появиться отпетый засранец? Знаешь, что он сказал? — Оскар сделал над собой усилие и поднялся с кровати. Половица скрипнула под ногой. — Ой… проснулся. Перезвоню! — сказал Женя, заметив пациента. — Не верю! Что хочешь, со мной делай! Не верю, что Эрни — сын милейшей Розалии Львовны. Нет, на Валерьяныча он похож, тут не поспоришь, но кто его мать — большой вопрос. Не сомневаюсь, что твоя Мирослава. Характер у вашего крошки — один к одному от ее сиятельства. Гены пальцем не раздавишь! Надо прояснить вопрос, потому что… извини, конечно, если на святое наехал, но твоя мадмуазель — такая же точно.

— Да, — согласился Оскар, — Мирка такая.

— Я тебя разбудил? Ложись в постель. Будем мерить давление. А самое обидное… — продолжил доктор, доставая из сумки тонометр, — что Юля в курсе твоих сердечных привязанностей. Я не знал. Думал, ты ее бережешь. Такая удивительная девчонка, а ты… Ты спишь уже вторые сутки и не знаешь, что крошка твой отчебучил. Если его сегодня не допустят к игре, я не удивлюсь. А французы без него проиграют.

— Что случилось?

— Он считает, что на кортах опять «зараза пернатая».

— Не может быть.

— И я ему сказал, и Юля сказала. Крошка собрал пресс-конференцию и устроил скандал. Оскар, если б ты слышал, какими словами он поливал организаторов! Это после того, как они бездарно продули пару. В жизни не видел, чтобы так мазали мимо корта. Казалось, я бы чаще попадал, чем наши французы. Даже по статистике… даже с закрытыми глазами, — Женя ненадолго умолк, наблюдая за стрелкой прибора, но давление пациента ему понравилось еще меньше, чем поведение графа на пресс-конференции. — Вот, пожалуйста. Уже ненормальное. Шляешься по иным мирам, не бережешь себя… Вот результат!

— Нигде я не шляюсь.

— Общаешься с нечистью…

— Сами приходят. Они несчастные люди.

— Кто? — не понял Женя.

— Пока я отлеживаюсь, там, поди, очередь собралась. Неужели я спал двое суток?

— Что за люди?

— Кто их знает? Идут и идут.

— Почему к тебе? Почему они не ходят ко мне или к Натану Валерьяновичу?..

— Ты невежливый человек, доктор.

— Я невежливый?

— Невежливый и нечуткий. Не здороваешься с ними, не интересуешься, какое у них давление.

— Мне живых пациентов хватает.

— Не хочешь душевно поговорить…

— О чем?

— Ладно, не говори. Просто выслушай.

— Кого?

— Они могли быть твоими пациентами, если б ты имел сострадание.

— Кто они? Где они? О чем мы вообще говорим?

— Наверняка за калиткой стоят. Не хотят заходить, потому что ты дома.

— Не морочь мне голову, — отмахнулся Женя.

— Там всегда стоит кто-нибудь и, чаще всего, жалуется на здоровье. Я же говорю, больше половины из них — твоя клиентура.

— Все поехали на игру. Сегодня воскресенье. Сегодня никто тренироваться не должен, — доктор убрал тонометр, но червь сомнения уже пролез в его душу. — Там никого, кроме долбанных фотокоров, и быть не может! Все, Оскар! Закрыли тему! Тебе не удастся сбить меня с толку!

— Ходят и ходят. Как по записи на прием.

— Тебе надо, чтобы я вышел из комнаты! — дошло до доктора Русого. — Банку пива под матрасом спрятал? Нет, этот номер не пройдет. Он стар, как вся медицинская практика! — доктор ощупал матрас, но искомая банка появилась сама, словно из рукава фокусника.

— На! — сказал Оскар. — Забирай. Обещаю, что не выпью ни грамма, если спустишься, посмотришь, что там.

Женя подошел к окну, но никого не увидел. Он спустился во двор с намерением раз и навсегда покончить с очередью пришлых персонажей, но вернулся удивительно быстро и выглядел неестественно бледно.

— Действительно, — сказал доктор, — стоят. Тебя спрашивают, со мной говорить не хотят. Я сказал, что ты отдыхаешь. Они расстроились. Молодые, симпатичные ребята. Сказали, их к тебе направил Эккур. Сказали, ты знаешь, как надо жить. Только у тебя есть ответы на все вопросы. Но я им объяснил, что утомленному человеку нужен покой. Я не сказал, что ты начинающий алкоголик.

— Поди, спроси, что им надо.

Женя кинулся вниз и вернулся мрачнее прежнего.

— Ситуация скверная, — объяснил он. — В Митино подселились пришельцы и тиранят местных. Заходят без спроса в квартиры, в которых еще живут, мародерствуют при живых хозяевах. Собирают золото, драгоценности, все уносят с собой. В контакт не вступают, ни «здрасьте», ни «извините, пожалуйста». Очевидное свинство. Ребята говорят, собрали толпу, пошли потолковать, но там сильное вязкое поле… Хотят, чтобы ты подсказал, как жить дальше.

— Как жить? Скажи, пусть двери на замки запирают, а если заберется такая тварь, взять ее за ногу, да и вышвырнуть. Скажи ребятам, что пришельцы не агрессивные, только пищат противно. Пусть одного такого вышвырнут в форточку, чтобы остальные задумались.

— Ребята говорят, пришельцы огромного роста. Каждый метра по два. И не пищат, а гудят, как трансформаторные будки. Что приближаться к ним страшно, током дерутся.

Оскар сел на кровати.

— Это не пришельцы. Это андроиды, творение наших друзей-эзотов.

— Роботы-андроиды? — не поверил Женя. — Они на тарелках между домами летают. Сбили старушке балкон вместе с соленьями и вареньями.

— Как будто, эзоты не умеют летать на тарелках.

— Ничего себе, подпольная наука… Поделились бы с человечеством.

— Ты на чем в Москву прилетел?

— Точно, — согласился доктор. — Так выходит, что? Наши наших бьют?

— Вот что, скажи ребятам… Если гудят, как трансформаторы и током дерутся, пусть плеснут на них воды из ведра. Только резиновые сапоги пусть наденут, чтоб самим не попасть под раздачу.

— Так и сказать?

— Ну а что делать, если золота жалко? Если страшно, пусть соберут свое добро и выложат перед дверью на коврик. Оно им скоро не понадобится.

— Пойду, скажу. А ты померь температуру.

— Поди, — Оскар проводил доктора за порог тревожным взглядом. — Двухметровые… — удивился он. — Просто одурели от безнаказанности.

Доктор вернулся к пациенту такой расстроенный, что даже не взглянул на градусник, и сел у кровати на табурет.

— Там еще одна мадам на прием записалась, — пояснил он. — Не сразу ее заметил. Напрасно ты улыбаешься, потому что она тоже по твою душу. Думаю, эта умная женщина снова сперла Книгу Эккура. Короче, я сказал, что ты болен, но Марина Анатольевна сама вошла в дом и сидит на кухне.

— Это к тебе! Иди, поцелуй мамочку.

— Оскар, — доктор приложил руку к сердцу, — я с нее не могу. Если б знал, чем закончится эта история… Черт меня дернул! В конце концов, она же покойница.

— Правильно. Твоя благодарная пациентка.

— Вообще-то, она спрашивала тебя. Ей пофиг, что ты болеешь.

— Скажи, что я умер.

— Сказал, но ей опять пофиг. Она велела принести твое тело.

— Гражданочка нарвется на грубость.

— А я всегда говорил, что вы с ней похожи. Гораздо больше, чем крошка с Розалией, — Женя ушел на кухню, предусмотрительно закрыв дверь в комнату пациента.

— Лучше б меня пришел грабить робот, — вздохнул Оскар.

Когда доктор вернулся, можно было его ни о чем не спрашивать. По выражению лица было ясно, что мирные переговоры не удались.

— Оскар, извини, но лучше тебе спуститься. Насколько я знаю Марину Анатольевну, просто так она не уйдет. Тем более, чемоданчик с книжкой при ней.

— Ты ей сказал, что воровать в этом мире имеют право только андроиды?

— Она утверждает, что Эккур передал тебе это. Сказала, что они закончили важную часть работы, и теперь Книга может принадлежать тебе целиком. Оскар, она считает, что там содержится информация, которая необходима тебе сейчас.

— Мне не нужно от эзотов ни бита информации. Скажи дамочке, что прием закончен.

Женя спустился вниз, но сразу вернулся.

— Она говорит, что эзоты согласны отозвать иск. Что Лео навсегда останется у Розалии, если ты займешься флоридским дольменом. Марина сказала, что они готовы подписать с тобой договор на любых условиях, лишь бы ты открыл им нужное измерение… — Женя побледнел, произнося последнюю фразу, и испытал неловкость от ухмылки Оскара. — Ты говорил, что флоридский — единственный дольмен на Земле с нужным радиусом. Что таких больше нет… Так, может быть, это шанс? — Легкие шаги раздались на лестнице, замерли у двери. Чемодан опустился на пол. — Оскар, Марина Анатольевна уже здесь. Она хочет войти, — испугался доктор.

— Давай посмотрим, хватит ли у нее храбрости.

Рыжеватый чубчик, похожий на птичье перышко, только показался из-за дверного косяка, и тут же спрятался.

— Оскар… Что передать Марине Анатольевне?

— Скажи милой даме, что этот роман посвящен не ей. Он не закончится примирением мамаши с отпрыском. Скажи, что роман посвящен совсем другой теме.

— Она говорит, что ей плевать на роман. Ты должен принять Книгу. Никакой другой источник не содержит правильной информации.

— Кому это, интересно, я должен?

— Марина говорит, что всему человечеству.

— А она не уточняет, за что? — спросил Оскар. — Когда это я одолжился у человечества на такую огромную сумму? И что будет, если я, со своей стороны, предъявлю иск к этой скромной гражданочке?

— Она говорит, что ни в чем не виновата перед тобой. Это ты испохабил ей жизнь, а не она тебе.

— Так и сказала?

— Буквально…

— Вот это да! — восхитился Оскар. — Мне это даже нравится. Женя, будь добр, попроси гражданочку покойницу убраться, пока я не пожаловался Розалии. Скажи, что если пожалуюсь, от нее урны с прахом не останется на Земле. И, если тебе не сложно, выведи нашу милую гостью за ворота и отвесь ей пинка.

Марина Анатольевна сразу врубилась, что тучу несет на ее огород, и подхватила чемодан. Каблучки забарабанили по лестнице вниз. Женя побежал за ней и долго не появлялся. Оскар заподозрил, что товарищ пошел выполнять его просьбу, но никак не решится «отвесить пинка» уважаемой даме.

Сначала Женя довел Марину Анатольевну до шоссе и посадил на попутку. Бородатый шофер, больше похожий на кучера, вез мед в столицу. Его разбитый автомобиль еле полз по обочине на первой передаче. Колеса скрипели ободами и мяли резину, но водитель боялся взять в руки насос, который шипел, как змея. Однако пасечник знал портал и обещал добраться до места в течение часа. В качестве оплаты его устроила банка пива, которую доктор изъял у больного, в качестве собеседника — покойница Марина вполне годилась. Все, о чем просил мужик, это открыть «бесовское зелье» и не забрызгать ему сюртук.

Отправив гостью, Женя побрел по дороге в направлении аптечного киоска. Провизор ругался матом, расставляя лекарство по полкам, и жаловался на низкий жизненный уровень. Рассказывал, как закрыли его городскую аптеку, а его самого с остатками «ежовой отравы» чуть не эвакуировали в район, где вечная мерзлота и такая же вечная полярная ночь.

— Как же они могли? — сочувствовал Женя, закупая успокоительную настойку.

— Нелюди! Нелюди! — негодовал провизор. — Разве я могу торговать вакциной во льдах? Там же ни одна зараза не выживет. А если дохнет зараза, то и аптекарь долго не проживет. Разве на витаминах теперь сделаешь бизнес? С этакой дряни на гроб приличный не заработаешь. Посмотрите… у меня лучшие вакцины в городе! От чахотки и чесотки в одной ампуле. От шизофрении есть и от язвы желудка…

Женя вернулся домой и, первым делом, приготовил себе стакан «ежовой отравы». Только успокоившись после общения с покойной, он решился на разговор.

— Оскар, разве флоридский дольмен такой гигантский, что может вознести человека к Богам?

— У него внизу миллион этажей, один другого шире.

— Ух ты… А я решил, что Марина бредит. Мне сразу не понравилось ее настроение. Марина сказала, что ей не нужно твое прощение. Буквально так и сказала, что ты искалечил ей жизнь. Если б ты не решил появиться на свет, она бы стала успешной, богатой и знаменитой ученой дамой. А ты сгубил на корню ее планы, и должен быть благодарен, что она в те годы не знала про контрацепцию, иначе у тебя бы не было шанса. — Женя залпом допил остаток настойки и поставил стакан. — Еще она сказала, что надо тебя женить. Сказала, что добровольно такого психа никто в мужья не возьмет, поэтому стоит нанять хорошую сваху. Знаешь… она поехала в Москву смотреть теннис.

— Не думал, что Марина у нас болельщица.

— Она сама не думала, просто сейчас другого зрелища нет. Говорят, что вся Москва сегодня прет в Олимпийский. Там нет свободного места, чтоб встать в проходе. Марина, вообще-то, намылилась в театр, но труппа полным составом ушла за теннис болеть, а я по дороге обратно думал… Всю дорогу думал над тем, что она сказала и, знаешь, до чего додумался? Марина права. Женить тебя надо. Только вот ерунда какая получается: Юльку жалко. Симпатичная, интеллигентная девочка. Ведь ей с тобой только одно мучение и ровно никаких перспектив. Я решил, что надо женить тебя на графине, а Юлька найдет себе приличного человека… Любой был бы счастлив. Но, Оскар!.. — вдруг испугался Женя. — Ничего такого с моей стороны… И, уж тем более, с ее стороны ничего такого.

— Даже не сомневаюсь.

— Я серьезно.

— Да разве б мне пришло в голову?

— Издеваешься? Конечно, ты прав, со стороны это может выглядеть как угодно. Но… я же знаю, что ты патологически неревнив. И я бы даже не стал заводить разговор, если б Юля не призналась, что она в курсе про вас с Мирославой. Что вам мешает, я только не понял? С Жоржем они давно расстались друзьями. Да Жорж бы и связываться с тобой не стал, ему шкура дороже. С тобой боится связываться даже родная мать. Видишь, что творится? Страшный ты человек, если вдуматься. Я тоже тебя боюсь. Но Юля… Оцени, какая смелая девочка! Любой бы гордился такой подругой. И я бы гордился. Что б ты ни говорил, а Марина Анатольевна неглупая дама. Она знает, что посоветовать.

— Вот что, — решил Оскар, поднимаясь с кровати, — раз ты забрал мое пиво, давай-ка последуем примеру этой неглупой дамы и поедем смотреть игру. На кого она поставила, на русских или французов?

— Я полагаю, что в данной ситуации…

— Поедем, поглядим на «заразу пернатую». В конце концов, сколько раз можно переигрывать один и тот же турнир? Собирайся, я только спущусь на минуту в лабораторию.

— Оскар! — крикнул доктор вдогонку. — Тебе нельзя волноваться!

— Я и не собираюсь. Только приборы возьму.

Прощаясь на шоссе, Марина Анатольевна предупредила Женю: хочешь попасть на матч — торопись. Начнется игра — к стадиону уже не протиснешься. Женщина оказалась не только умна, но и невероятно прозорлива. Еще на подъезде к Москве ощущалось запустение придорожных пейзажей. Эвакуаторы, и те стояли без дела. Никто не проверял документы, никто не перекрывал движение. Транспаранты, натянутые поперек дороги сообщали, где и когда пройдет пятый, окончательно решающий матч между Францией и Россией. Портреты игроков обеих команд украшали стены домов. Оскар заметил, что его воспитанник с почетного второго номера сборной сместился на позорный четвертый. Игроки российской команды демонстрировали белоснежные зубы на высоком билборде. Французы надменно поглядывали на них с противоположной стороны улицы. Каждому был дорисован синяк под глазом.

— Никому уже не смешно от этих турниров, — злился Женя. — Сколько можно глумиться над спортом? Ты уж, пожалуйста, с ним разберись. Если Эккур считает, что ты один понимаешь, что происходит, объясни Эрнесту: это уже не спорт, а война принципов с технологиями. Очень скоро зрители перестанут платить за такое зрелище, и теннису придет конец.

Оскар соблюдал спокойствие и осматривал улицы. Он держал себя в руках, когда читал обидные русские слова на плакатах французской команды. Делал вид, что его совсем не волнуют закрытые ветки метро и транспортный коллапс. Он только кивал в ответ на жалобы доктора. Оскар остался невозмутимым, когда гудящая пробка заткнула шоссе на подступах к стадиону. Пробка, которых Оскар не видел с тех пор, как перебрался во Флориду. Он ухом не повел, когда Женя съехал на газон и стал медленно продвигаться вперед, лавируя между столбами.

— Видишь, что творится? Последствия вчерашней пресс-конференции! Не ругался б твой крошка матом на двух языках, можно было бы спокойно выбрать места. А теперь… хорошо, если вообще попадем на трибуны.

У служебного входа запоздавшим посетителям ничего не светило. Охрана стояла в два кольца, но администратор, который сопровождал посольскую делегацию, узнал Оскара, и тому опять не пришлось волноваться.

— Конечно, я вас провожу, — заверил администратор, — но мест категорически нет. Даже ступеньки заняты. Когда в последний раз у нас был аншлаг? Одна надежда, что после второго сета народ начнет расходиться.

Зрители действительно сидели на ступеньках. Публика толпилась в дверях, и яркий свет из коридоров раздражал игроков. Оскар дождался перерыва, протиснулся к корту и обеспечил себе свободное место, пересадив Лео на колени Розалии Львовны. Лев Натанович увлеченно читал журнал, посвященный Кубку Дэвиса. Родственники грустили, предвкушая фиаско. Перерыв затягивался. Народ шумел и бродил. Российские флаги закрывали обзор.

— Очень вовремя ты подъехал, — сказала Юля. — Вообще-то, мы уже домой собираемся. Только Эрнеста дождаться не можем. Он ушел в раздевалку. Может быть, вообще откажется продолжать.

— В чем дело?

— Не знаю! — девушка развернула на коленях ноутбук. — Мы проверили все, что смогли. Никаких Гидов, никаких ассистентов, но… если продолжится игра, посмотришь: Эрни, как будто, не видит корт.

— Трансляторы искали?

— Мы с Алисой все трибуны облазали.

— Какая-нибудь сволочь принесла «цилиндр» в сумке. И не факт, что «пернатая».

— Оскар, ты видишь сам, никаких направленных импульсов, — Юля подвинула монитор ближе к товарищу, чтобы тот проверил показания сканера. — Когда работает батарея, на экране все ходуном ходит. Смотри… ровный фон. То есть, в пределах нормы. Помехи идут только от кричалок и дудочек.

— Подожди, — Оскар поставил компьютер на колени и еще раз посмотрел на экран, где Юля подробно, шаг за шагом, фиксировала промахи Эрни.

Зал взорвался аплодисментами за секунду до того, как взмокший граф вышел из раздевалки в сопровождении судьи и занял место на скамье рядом с тренером. «Рос-си-я! Рос-си-я!» скандировал зал, призывая закончить игру и открыть пиво. У Оскара уши заложило от дудок. Голова закружилась, данные на мониторе слиплись в кашу.

— Смотри, что он делает!.. — сказала Юля.

Оскар сосредоточился. Граф же, напротив, расслабился, вразвалочку начал сет и первый гейм на своей подаче продул вчистую.

— Обрати внимание, как он подходит к мячу, как будто не видит. Как будто у него двоится в глазах. Ты мог бы с ним как-то поговорить? Спросить, что не так?

Оскар обратил внимание… Он обратил невероятно пристальное внимание не только на манеру игры Эрнеста, но и на геометрию корта, который отображался на мониторе.

— Ну-ка… смотри сюда.

— Чего? — не поняла девушка, рассматривая картинку.

— Смотри внимательно.

— Ну, корт.

— Видишь, линии перестают быть параллельными. Не на схему смотри, а в таблицу. Ты когда-нибудь видела, чтобы расстояние между линиями на корте менялось во время розыгрыша?

— Бред! — согласилась Юля.

— Не на корт смотри, а в таблицу, — Оскар указал на график замеров траекторий и скоростей, на котором действительно плясали константные величины. — Поняла, в чем дело? Ничего просто так в этом мире не происходит. Он для этого слишком просто устроен.

— Боже мой, Оскар! — воскликнула Юля так громко, что Алиса, сидящая впереди, обернулась.

— Что? — испугалась она.

— Надо прикинуть, как выглядит искажатель.

— Но почему только Эрнест? Они же меняются сторонами, должны оба мазать.

— Потому, что хороший прибор, — Оскар встал, перелез через Розалию Львовну с Левушкой на коленках, растолкал народ, сидящий в проходе, и стал пробираться к корту. Юля кинулась за ним, но Розалия успела ее поймать. Счет в третьем сете стал угрожающим, игроки расселись по скамейкам. С некоторым усилием Оскар протолкался к рекламным щитам, спотыкаясь о ноги фотокорреспондентов, и неожиданно поймал взгляд Эрнеста.

«Ты? — спросил этот взгляд. — Ты ли это, Оскар, друг мой?»

«Не дрейфь, малыш! — ответил ему взгляд Оскара. — Я понял, что происходит. Сейчас все поправим».

Эрнест не мог оторвать глаз от заступника. За его передвижениями наблюдали все, даже трансляционная камера уделила внимание странному человеку. Не заметил его лишь зритель с гаджетом, стоящий у выхода. Увлекся и не увидел, кто к нему приближается. Перерыв закончился. Болельщики умолкли. На трибунах приглушили свет, и картинка на экране устройства стала ярче. Человек играл в теннис сам с собой. Желтый мячик летал по экрану. Даже дружеское похлопывание по плечу не заставило человека отвлечься.

— Вот он, голубчик! — обрадовался Оскар. — А я-то мучаюсь с утра дрянными предчувствиями. Я-то думаю, гадаю, что за нечисть к нам принесет. Узнаешь меня, Сава?

— Не… — ответил человек по-мальчишески дерзко, бросив мимолетный взгляд на незваного собеседника.

Оскар выхватил гаджет у него из рук.

— Придется узнать.

Некрасов поглядел на обидчика глазами униженного подростка, готового драться за справедливость. Жидкая растительность на макушке от возмущения натопорщилась, но вскоре примялась. Прошла минута, и дерзкий взгляд стал тревожным, веко задергалось, коленки подкосились, только бежать было некуда. Народ стоял вокруг плотной стеной.

— Узнал. Вот и хорошо.

— Отдайте, — попросил Сава.

— Да ни за что. Я тоже хочу поиграть.

— Это для вас не игрушки.

— А что же?

— Я не могу говорить.

— Ну… тогда я расскажу. Соберем еще одну пресс-конференцию, сами посмотрим и всем покажем, что за игрушку нам дали хорошие дяденьки.

— Это нельзя показывать.

— Что ты затеял, придурок? — спросил Оскар и легонько придушил собеседника, чтоб тому быстрее соображалось.

— Так надо.

— Кому надо?

— Есть люди, которые заинтересованы в том, чтобы игра продолжалась.

— Зачем «аптекарям» теннис? Что они понимают в игре? Ну-ка, выкладывай…

— Нет, не могу.

— Значит, выложишь журналистам.

— Это для господина Эрнеста, — выдавил из себя Сава и освободился от удушающей хватки. — Для господина Эрнеста, — повторил он. — Чтобы его сиятельство занималось делом и не докучало уважаемым людям. Ой, не надо, не надо! — воскликнул он, заметив, что Оскар вскрыл прибор и вынул из капсулы красный камень, похожий на гранатовое зерно. — Что вы делаете?! Это опасно!

— Не лапай, и ничего с тобой не случится, — ответил физик и сунул камень Саве в карман. — А игрушку я заберу, поковыряюсь с ней на досуге.

— Ой-ой-ой! — Савелий взялся за голову и сел на пол. — Ой-ой-ой! Господин Оскар, что теперь будет со всеми нами?

— Ну и вопрос! — восхитился молодой человек. — Кого ты спрашиваешь? Сам «автор» не знает, что с нами делать. Живи — и увидишь.

Глава 9

На торжественный прием во французское посольство были приглашены Натан Валерьянович и Розалия Львовна, как родители триумфатора, главной сенсации теннисного сезона. В этот день у общественности открылись глаза. Только ленивый не называл Эрнеста Виноградова восходящей звездой. Родители, пользуясь ситуацией, привлекли к мероприятию все семейство. По случаю громкого успеха родственника, сестры Боровские сорвались в Москву, прихватив с собой детей, друзей и подруг. Кроме семьи, в список приглашенных был включен мосье Шутов, как тренер, сумевший в зародыше разглядеть талант, да и чего там, основатель уникального метода подготовки, толком никому непонятного. Ради интервью с этим загадочным «мосье» из Парижа прибыла делегация журналистов, но Оскар отказался от заслуженной славы. Кроме журналистов, к нему явилась еще одна делегация. Утро новой эры французского тенниса случилось на фоне другого, не менее эпохального события.

Серьезные мужчины в штатском стояли у ворот и объясняли доктору Русому, что никто, кроме господина Шутова, не сможет пролить свет на «дурдом», имевший место в Рогачевской промзоне. Доктор мотал головой, топал ногами, но никого не пускал к пациенту.

— Здесь частная собственность, — объяснял он. — Если вы вторгнетесь на территорию, я не ручаюсь за адекватное поведение господина Шутова. У человека подорвано здоровье, расшатаны нервы. С вами может произойти все, что угодно, а я не смогу оказать квалифицированную медицинскую помощь.

Люди в штатском топтались, поглядывали на дом, заполненный родственниками, гостями и чемоданами. Поглядывали на двор, заставленный машинами родственников и гостей, но вторгаться на территорию опасались.

— Вы не знаете мистера Шутова, — нагнетал ситуацию доктор. — У него и в здоровом состоянии характер несахарный, а вы хотите, чтоб я сообщил ему «дурацкую» новость. Что, говорите, случилось с промзоной? Мой пациент никакого отношения к инциденту иметь не может. Вчера мы весь день были вместе. Тому свидетелей — полный стадион. Вам лучше уйти. Господин Шутов не любит, когда его близким портят праздник.

— Придется вызвать его повесткой.

— Не нужно повесток! Я, как лечащий врач, запретил ему получать повестки. Больному нужно спать.

Оскар и без предписаний прекрасно спал. С рассветом он явился домой, сел за компьютер и проспал за ним до обеда. Никто и не заметил его отсутствия, кроме старой вороны, но и та не каркнула лишнего. Никто не спросил, где Оскар шлялся всю ночь. Даже доктор, заметив свет из-под двери лаборатории, прикрыл ее, чтобы Розалия Львовна спокойно варила суп, и не брала в голову. Перед обедом он измерил пациенту давление, отвел в постель, не задавая вопросов, и с тех пор был честен перед совестью и людьми: он понятия не имел, что произошло в промзоне сегодня ночью.

Только проводив машину, доктор выдохнул, вытер пот со лба и нажал кнопку прибора, который судорожно сжимал в кулаке. Надо было убедиться, что люди в штатском не развернутся на середине дороги, незаметно вернуть прибор в сейф и обязательно начистить ботинки. На семейном совете было решено: Юля на мероприятии не должна остаться без кавалера. Более подходящей кандидатуры, чем доктор, в семье не нашлось. Привлечение посторонних не рассматривалось. Натан Валерьянович лично запер калитку и не пустил играть на корте детей из Академгородка.

Оскар спал, как будто вернулся с войны. А вечером, когда дом загудел в предвкушении посольских приемов, Юля принесла в комнату радио.

«Первое в мире испытание хроно-бомбы, — сообщил диктор. — Человечество сможет за себя постоять, если возьмет на вооружение новые технологии…» «Ну и наплевать, что они из будущего, — оппонировал гость в студии, — ведь это наше, общее, человеческое будущее, которое мы обязаны защитить». «Господа, господа… — возражал ведущий. — Мы должны дождаться конца расследования! Мы не можем делать выводов, не имея точной информации…»

Оскар наблюдал примерку нарядов, не обращая внимания на приемник. Его уже устыдили за отщепенство и эгоизм. На него обиделись и, в конце концов, плюнули, потому что Натан Валерьянович запретил домочадцам тиранить ученика. На Оскара перестали обращать внимание и лишь изредка интересовались здоровьем: не кружится ли у него голова от счастья за успехи Эрнеста? Но голова кружилась в доме у всех, кроме Оскара. Полицейская машина еще несколько раз подъезжала к воротам. Посольские лимузины с темными стеклами ждали за забором. У канавы сидели фотокорреспонденты. Дом кипел и бурлил. Свет не выключался, голоса не утихали. Постоянным потоком заходили и выходили друзья и родственники, друзья родственников и родственники друзей. Подъезжали и отъезжали автомобили. Сестры Боровские не могли отбиться от подруг, желающих сфотографироваться с их знаменитым братом. На профессорскую дачу, не переставая, звонили поклонницы и общались с Розалией Львовной по-французски.

— Когда это прекратится? — вопрошала Розалия, обращая взор к закрытой двери кабинета супруга. — Натик, дорогой, как мы вернемся домой? Как я посмотрю в глаза соседям? Они подумают, что мы поселились на небе и не станут с нами здороваться.

Натан Валерьянович заперся от всех и общался только с вороной, которую Юля посадила в клетку, опасаясь, что птицу в суматохе затопчут.

— Это для приема у консула, — рассуждала девушка, примеряя наряды. — А это… потом мы все идем в ресторан. Они заказали банкет на двести персон. Если б не событие в промзоне, заказали бы на тысячу. Оскар, как ты думаешь, в Москве ничего не взорвется?

— Не взорвется, — заверил молодой человек, и Юля вернулась к нарядам.

— Вот и хорошо, — сказала она. — Пока идут торжества, лучше будет, чтоб ничего не взрывалось, а потом, когда мы поедем в Париж, пусть разлетится все вдребезги. Этот костюм я надену для фото-сессии, — решила она. — А платье… как ты думаешь, кремовое для театра сойдет? У нас правительственная ложа, между прочим. Оскар… ну хотя бы в оперу ты с нами можешь сходить?

— Нет.

— Из-за этого?.. — Юля ткнула пальцем в радиоприемник. — Думаешь, тебя схватят прямо в антракте?

— Мне доктор велел здоровье беречь.

— Не понимаю, как опера может навредить твоему здоровью. Не знаю, не знаю… а если эту кофточку надеть с юбкой от розового костюма…

— Одень все и не мучайся.

— Но этот джемпер мне не идет. Алиса тоже от него отказалась. Может, Сонечке предложить? Я костюм только из-за юбки купила. Что если одеть ее с кофтой и вот этими бусами, как ты думаешь, я сойду за мадмуазель?

— За цыганку сойдешь.

— Женя сказал, что мне идут короткие юбки.

— Женя будет в восторге, если ты вообще забудешь одеться.

— Да ну тебя… — отмахнулась девушка. — Между прочим, Женя — хороший человек. И к тебе хорошо относится. К тебе много людей относятся также хорошо, как Женя?

Дом пустел постепенно. Сначала умчались гости, прихватив Алису и Сонечку. Розалия Львовна заболталась было по телефону с родней, но скоро поняла, что времени не осталось. В мгновение ока она собрала в дорогу Левушку и Натана Валерьяновича. Всех поместила в машину, а тех, кто не влез, поручила Жене. В машину доктора, кроме Юли, село еще человек семь. Ребята из поселка, которых не пустили на корт, немного потолкались у забора и пошли до шоссе пешком. Одна за другой исчезли машины посольства. Опустевший дом еще по привычке гудел. Оскару слышались шаги, разговоры. Несколько раз он вставал с кровати, чтобы запереть входную дверь, которая была заперта. Несколько раз подходил к калитке. Утоптанная земля простиралась от забора до бесконечности. Две брошенные машины давно забыли, кто их хозяева. Военный вертолет пролетел в сторону промзоны. Оскар услышал серию щелчков фотоаппаратов. В тот же миг на него напала компания журналистов.

— Как вы прокомментируете инцидент в Рогачевке? — услышал он.

— Вы допускаете, что там было испытание хроно-бомбы?

— Оскар, что вам известно о новом оружии? Какое отношение вы имеете к его разработке?

— Как вы считаете, связан ли повышенный фон гамма излучения с испытанием оружия?

— Вы думаете, что тотальные проверки на радиацию оправданы или только сеют панику?

— Посмотрите сюда, господин Шутов… — вспышка ослепила глаза.

Оскар запер калитку, поднялся наверх и с высоты посмотрел, как ссорятся между собой корреспонденты.

— На тебя охотятся? — спросила графиня. — Или на крошку?

— Просто охотятся. Никак не могу привыкнуть. Ладно, я, отшельник… А как малыш будет справляться с этой армией наглецов? Иногда подумаешь, прав ли я был, что занялся его теннисом?

— Когда он был маленьким… почти как Левка сейчас, я в первый раз привезла его на турнир, — вспомнила Мирослава. — Чего мне это стоило — вспомнить тошно. Стояла страшная зима. Одели ребенка во что попало, в смешную кроличью шубку, которую сшил палач. Валенки я купила по дороге у бабки, боялась, что у него отмерзнут ноги. Густав выбросил нас на Балтике и застрял, потому что вода в заливе замерзла. Добирались на автобусах, электричках. В одной руке барахло, в другой крошка. Я его таскала за воротник, как сумочку, и проклинала все на свете. Точно как ты сейчас. Думала, на фиг мне это? А теперь понимаю… что, собственно ему от жизни осталось, кроме этого несчастного тенниса? Ничего. Никто в него не верил, даже я. Маленький был, худенький. Все надо мной смеялись, говорили, что я его не кормлю. Никто не ожидал, что мальчишка играет. Никто представить не мог, что он ракетку способен держать в руках. В раздевалке он на живого человека не был похож. Все потихонечку разминаются, настраиваются, а мой сидит отмороженный, не шевельнется. И я рядом с ним, такая же. У меня не было сил форму на него напялить. Но как только крошка вышел на корт… Как только камеры вокруг него защелкали вспышками, как только первые аплодисменты послышались — детеныша как подменили.

— Как сыграл?

— Не спрашивай. Реву было!.. Обещал, что убьет меня, когда вырастет. Если честно, в его проигрыше была моя вина. Они играли на укороченных кортах, а мой привык лупить ракеткой на всю длину. Тогда я сказала: «Малыш, не кисни! Завтра о твоем позоре никто не вспомнит. И об успехе тоже. Мы зайдем на этот турнир еще раз, и всех победим». Теперь с каждого турнира у нас несколько кубков: за первые места, за вторые, за третьи. Мы думали, так будет всегда. Я надеялась, потому что крошка не представляет себе другой жизни, кроме как мордой в телевизоре. Он чувствует себя человеком только тогда, когда ему тычут в лицо десять штук микрофонов и слепят лампами. Понимаешь?.. Он до сих пор не верит в то, что живет. Иногда мне кажется, что он не замечает этого глючного мира так же, как мир не замечает его.

— Мирка… Я сильно виноват в том, что мир глючит?

— Конечно. Кто наделал приборов для заглючки сюжета? Не просто так они с неба падали.

— И как ты думаешь меня наказать?

— Заставлю работать над ошибками. Сдвинь этот чертов хронал — все прощу. В этом романе столько ненаписанных сюжетных линий, что хватит на тысячу жизней. Климат благоприятный, компания интересная. Что еще надо? Смысл жизни? Жили до сих пор без него и дальше как-нибудь проживем. Что ты сделал с промзоной?

— Хинею.

— Значит на твоей совести… — убедилась Мирослава. — И как это выглядит?

— Можешь сходить на экскурсию.

— Там оцепление с автоматами. Здоровые мужики зубами стучат от страха. Даже ведьма-вагафа приезжала полюбоваться на зеленое облако, над которым погасли звезды Вселенной. Ее пустили. Меня не пустят. Расскажи, Оська, никогда не видела последствий взрыва хрональной бомбы.

— Бог с тобой, я только сдвинул хронал на несчастные девять минут.

— И что получилось?

— Зеленое облако.

— А промзона? Институт, который над дольменом вознесся со всеми его сотрудниками…

— Поясняю для троечниц: все сместилось в хронале на девять минут. И люди, и институт, и я бы сместился, если б не находился за контуром. Ребята очень удивятся, когда поедут домой с работы. Наверно, недобрым словом меня помянут. Теперь я должен сдвинуть хронал в масштабах планеты, да?

— Выписал «День Галактики» дольменологам и успокоился…

— Я чуть не выписал «День Вселенной» для человечества. Все, Мирка, хватит! Я честно пробовал работать ключом и точно говорю, что не должен этого делать. Каждый раз, когда я пытаюсь ломать «сюжет», возникает хинея. Еще со времен Монте-Карло. Но ты же не веришь на слово. Тебе надо, чтобы мир разлетелся вдребезги у тебя на глазах. Чем я ближе к решению задачи, тем крепче хинея. Одно из двух: либо человечеству надо избавиться от меня, либо мне избавиться от судьбы. Любая программа, даже прекрасно написанная, вызывает глюк, если сталкивается с задачей, на которую не рассчитана.

— И что с тобой сделать?

— Убить. Мне надо умереть, чтобы дать Греалю свободу. Он должен настроить себя на решение задачи, а не искать ответы в моей голове. Мирка, возможности, которые вложены в этот прибор, во сто крат превышают мои, но я не знаю, как его запустить в автономный режим. Все-таки это искусственный интеллект, у которого свой кодекс чести. В отличие от неблагодарных детей человеческих, он никогда не переступит через создателя. Так же, как персонаж через «автора». Даже если очень захочет. Есть законы природы, универсальные для всего сущего.

— Как все сложно… — огорчилась графиня. — Ты говорил, что можешь открыть «реальную частоту», на которой хинеи не будет. Погоди мотать башкой, послушай… Если ты сможешь уйти туда, значит, законы не так уж универсальны, и никакого табу на пересечение миров нет.

— Переход невозможен.

— Ты всегда говоришь «невозможно», а потом берешься и делаешь. Оскар, ты — такое же творение своего Автора, как Греаль — твое. Автор тоже верит в универсальный закон. Он тоже не знает, как отпустить тебя на свободу, потому что ты паразитируешь на Нем с рождения. Если откроешь «реальную частоту», Он поймет, что никаких табу нет. Если Он поймет, поймешь и ты. Он найдет способ объяснить тебе это.

— Я не говорил, что могу открыть «реальную частоту». Эзоты считают это решением всех проблем, а я не вижу причины им возразить. Поэтому рассчитал характеристики дольмена, который дает такую возможность. Ни один, кроме флоридского, не годится.

— Что за дольмен?

— Диаметр порядка двадцати километров. Скорость вращения на внешнем контуре — не меньше семидесяти километров в час. Где ты видела сооружения такого калибра?

— Значит, надо построить.

— Помнишь, ты спросила, почему перед смертью прокручивается вся жизнь? — Оскар прикрыл окно, чтобы журналистские склоки не отвлекали от разговора.

— Тогда ты мне сказал, что это объяснить невозможно. И только такая дура, как я, может задавать вопросы, на которые ответить нельзя. Так почему?

— «Захлест волны» происходит всегда, даже в нормальном режиме поля. От резкого торможения в потоке времени оно растягивается и сжимается, как резина, вываливая в «оперативную память» все накопившееся за жизнь. То, что происходит с людьми сейчас, напоминает состояние за минуту до смерти.

— Оська, выбора нет. Надо строить дольмен. Строить трек, по которому можно разогнать флакер. Ничего сложного, если имеешь хроно-генератор. Греаль ведь может взять на себя эту функцию?

— Может.

— Тогда чего же мы ждем?

— Тоннель придется пробивать под землей в обстановке глубокой конспирации. Чтобы дехрональный туман имел постоянную плотность, и чтобы братья-друиды не садились на хвост.

— Распечатай мне список требований.

— Нет, ваше сиятельство, я, конечно, понимаю, что наш роман фантастический, но я не хочу соавторствовать маразму.

— Роман закончится и без нас! Что толку, если мы сидим тут, как два папарацца в канаве? Может, попытаемся что-то сделать?

— Схватим лопаты и побежим копать?

— Схватим, если не предложишь ничего поумнее. И ты схватишь. И свора этих… милых корреспондентов. Вместо того, чтоб драться, буду копать. На каждого лопата найдется.

— Глупо, Мирка! Все глупо. Даже Учитель считает, что нам пора продаться «друидам». Что выбора нет. Но я не могу. Все, что угодно могу сделать, только не переступить через себя. Даже когда понимаю, что нужно. Если только ты скажешь…

— Что мне сказать?

— Скажи, что стоит согласиться на их предложение.

— Если ты это сделаешь — забудь мое имя. Я не для того прожила жизнь, чтоб наш Писака ее использовал для потешных сказок. Продаваться эзотам надо было тогда, когда можно было их использовать. Сейчас пришло их время использовать нас.

— Тогда посмотри мне в глаза и скажи, что ключ тебе нужен любой ценой.

— Ключ нужен не мне! Мне нужна бутылка вина и теннисная ракетка.

— Но принять решение должна ты. Пока эзоты держат крошку мордой в телевизоре, он не способен соображать. Все зависит от твоего слова. Как скажешь — так я и сделаю. Что тебе нужно, кроме бутылки с ракеткой?

— А что нужно тебе, омин?

— Еще не поняла? Еще не догадалась, что кроме тебя мне от жизни желать нечего. Все остальное я уже получил.

— Нет! Тебе нужна не я, а мамочка, которая будет ходить за тобой с ремнем и тарелкой каши. Всю жизнь ты делал из меня мамочку! Всю жизнь я уговариваю тебя скушать ложечку и сопли вытираю. От маленького крошки соплей было меньше, чем от тебя. Если ты сделал Греаль для меня, то напрасно потратил время. Мне этот мир не нужен. Он не нужен никому, кроме своего Создателя. Мне только жаль, что Натасик здоровье угробил на такого дурака, как ты!

— Мне нужно твое решение, — настаивал Оскар. — Сегодня. Может статься, что завтра уже не понадобится.

— Ты знаешь это наверняка? Или просто выразился красиво?

— Не важно.

— Важно.

— Я жду твоего решения.

— Расскажи мне про завтрашний день.

— Не могу.

— Тогда я спрошу об этом Эккура.

— Пойдешь к Эккуру — сюда не возвращайся!

— Пошел к черту! — ответила графиня и хлопнула дверью.

Сначала Оскар стоял у окна, не чувствуя времени. Ждал, что графиня вернется. Надеялся, что идея разговаривать с Ангелом окажется пустой угрозой. Когда он понял, что ожидания напрасны, захотел убедиться, что Мирка ушла навсегда. Что ему уже нечего терять и можно принять решение, которое снимет все проблемы с его головы. Что хуже, что лучше, Оскар не понимал, потому что утратил способность соображать. Он посмотрел на небо. Посмотрел на людей за забором, которые прекратили ссору и устроили пикничок. Журналисты сидели на обочине, закусывали домашними бутербродами и запивали водкой из фляги. Быстрым шагом, не давая себе время одуматься, Оскар спустился в лабораторию, достал из сейфа Греаль, вынул Глаз и вставил в оружейную капсулу. Тем же шагом он поднялся в профессорский кабинет, взял бумагу и ручку, но телефонный звонок привел его в чувство. Оскару показалось, что от звонка содрогнулся дом.

«Крошка…» — написал он на чистом листе и задумался. Ни одного подходящего слова более на ум не пришло. Пришел лишь образ графини, шагающей в сторону Академгородка. Звонок еще раз потряс опустевший дом.

— Никого нет. Звоните утром, — крикнул Оскар в трубку.

— А ты кто? — услышал он раздраженный голос Эрнеста.

— Автоответчик! Что надо?

— Срочно приезжай. Жду у посольства.

— Сейчас не могу.

— Знаю, что ты задумал. Только теперь не время. В посольстве такая хинея, что мне одному никак! Тебя же только завтра придут арестовывать? Или когда?!

— Завтра.

— Значит, сейчас приезжай.

— Что тебе нужно?

— Хроно-бомба для этого мира!

В тайне души, Оскар надеялся поймать на шоссе графиню. Одной рукой он держался за руль, другой — в сотый раз набирал телефонный номер. Прослушав приветствие автоответчика, он дожидался гудка:

— Обиделась? — спрашивал Оскар. — Не хочешь поговорить? Думаешь, хлопнула дверью и на этом закончила со мной отношения? Вот что, кукла, я ничего обидного не сказал, просто мы давно не ругались! Даю тебе полчаса, чтоб остыть. Скажи, где ты — я подъеду. — Минута обрывалась, Оскар снова набирал номер. — Он домчался до Академгородка по пустой дороге и повернул на Москву. Графиня провалилась сквозь землю. — Мирка, будь человеком, возьми трубку, — настаивал он. — Я не прав, признаю. Все как-то снова не так получилось, как должно бы… Знаю, за что ты обиделась, потому что я собирался тебя обидеть. Мне было до смерти нужно тебя обидеть. Я имел право, потому что Греаль действительно собрал для тебя, не для Ангела. Возьми трубку, мне надо тебя услышать, — еще минута разговора прошла впустую. — Мирка не бросай меня! Лучше вернись и убей! — Требовал Оскар. — Не бросай сейчас. Потом бросишь, я дам тебе для этого много поводов, а сейчас мне нужны услуги воина форта. Я объявил войну самому себе. Куда обратиться за подкреплением? Не молчи, а то мне пришлют Крокодила!

Дорога закончилась у шлагбаума. Всем желающим ехать в центр надлежало пройти проверку. Вагончик дозиметристов стоял поперек дороги. Расценки на услуги приближались к космическим величинам. Зато вход в метро был открыт, и Оскар встал перед дверью, сам не понимая зачем. Метро не работало так давно, что успели облететь со стен объявления. Так давно, что двери перестали закрывать на замки, потому что народ забыл о том, что в Москве есть подземка. «Ускоритель… — пришло в голову физику, — кольцевой тоннель подходящей окружности». Он сделал шаг к двери, не вполне понимая зачем. «Нет», — сказал себе Оскар, вспомнив известные ему сооружения подобного рода. Одно показалось слишком маленьким. Другое заполучили себе эзоты еще до знакомства с ним. Третье, примерно подходящее по диаметру, было превращено в склад консервов инохроналами, пришлыми на смену дохлого Агропрома. Идея физику пришлась по душе, хоть и не имела практических перспектив. Он еще раз набрал номер Эрнеста, но тот не ответил. Набрал Мирославу, чтобы в последний раз дождаться гудка. Он хотел использовать минуту, чтобы сказать что-то важное, но заметил тень на стене. Очертание дамы, облаченной в длинный плащ, скользнуло в приоткрытую дверь. Легкий сквозняк прошмыгнул за тенью. Оскар обернулся. Дорога была пуста, вагончик дозиметристов стоял на месте. Телефонная трубка гудела. В один момент Оскар забыл обо всем. Даже мысль о графине, которая неизменно разъедала мозги, вдруг перестала причинять боль и бабочкой выпорхнула на волю. Идея пришла сама. Ниоткуда. Минуту назад он был слеп и вдруг открыл глаза на пороге метро. Родился и не смог сделать шаг, потому что никто не учил его ходить по краю дольмена радиусом несколько километров. Он видел или ему показалось? Или он захотел увидеть что-нибудь, что укрепит неуверенную догадку. Оскар поднял с асфальта телефон, который выпал из рук. Приложил его к уху. Автоответчик повторил все, что он знал наизусть, и попросил уложиться в минуту.

— Я люблю тебя, Мирка, — сказал Оскар. — Прости и забудь, что наговорил сгоряча. Все будет хорошо. Скоро свидимся.

Дверь отворилась в темноту. Бледный светлячок телефона скользнул по мрамору, по старым объявлениям о закрытии, по колонне, от которой вандалы отбили плитку. Оскар пожалел, что не взял фонарь. В его рабочей сумке лежало все, что нужно для обороны посольства, но он представить не мог такого поворота событий. Оскар достал Греаль, налил в него воды из бутылки, приготовленной для работы, дождался, пока кристаллы напитаются светом.

— Я иду… — шепотом сказал он. — Я понял, что делать. Теперь меня не остановить.

Тень легла на свод потолка и скрылась на ступенях стоячего эскалатора. Оскар спустился на платформу следом за тенью. Металлические ворота закрывали переход на кольцевую станцию, но они не могли остановить человека, у которого появилась надежда. Он знал, что нашел единственное решение. Тоннель был похож на трубу, через которую души смертных вылетают в загробный мир, и Оскар пошел по тоннелю. Он не думал, что в свете Греаля знакомый коридор окажется длиннее, чем жизнь. Он не шел вперед, а летел, потому что ноги почти не касались пола. Ему казалось, что он не человек, а душа, освобожденная от тягот земных; что обещание скорой встречи, выданное графине, скомпрометирует его, как личность, способную держать слово, и роман закончится для каждого из них на разных страницах.

В конце коридора света не появилось. Путника встретила кольцевая станция метро, темная и безлюдная. Пустой поезд стоял с открытыми дверями. Оскар подошел к началу состава и осветил кабину.

— Как угнать его на тот свет? — спросил он Греаль и засучил рукава для работы. Оскар поставил сумку на пол, достал очки, надел перчатку. Вода в чаше заиграла пузырями, завертелась. — Схема кольцевого участка метрополитена, — сформулировал запрос пользователь, — ищи в сети глубину, радиус… Ищи «управление электропоездом». Технику безопасности можно опустить. Только основные функции: разгон, торможение, остановка. Узнай, сколько брошенных поездов на кольце и куда их можно убрать с дороги…

— Рельс обесточен, — выдал сообщение Греаль.

— Я бы как-нибудь догадался…

— Что делать?

— Узнай, какая максимальная скорость у этого паровоза…

— Что вы здесь делаете? — услышал Оскар и снял очки. — Кто вам разрешил? Кто пустил вас сюда?

Мужчина в форме машиниста стоял в дверях с фонарем, свет которого мерк рядом с фейерверком Греаля.

— Какая удача! — обрадовался Оскар. — Прошу… занимайте рабочее место и в путь.

— Куда?

— Разве есть варианты? Поедем по кругу.

— Так! Я вызываю полицию.

Оскар нащупал в кармане прибор с двумя кнопками.

— Не надо полицию, — сказал он. — Делай, что говорят, и не парься о том, что будет.

— Я требую, чтобы вы ушли, — заявил машинист. — Во время движения в кабине пассажиров быть не должно.

— Как скажешь, — Оскар перебрался в вагон, а машинист заскочил на рабочее место и захлопнул дверь.

Пассажир не стал мешать. Он расположился в пустом вагоне и приготовился обследовать трек, но извозчик не торопился. Сначала он тихо сидел на рабочем месте. Потом позвонил жене. Оскар набрался терпения и позволил сказать любимой женщине прощальное слово. Из разговоров за стенкой он понял, что «пусик» до смерти любит «мусика» и если немного задержится на работе, то не потому, что снял проститутку…

— Пусик!.. — сытый по горло милыми подробностями пассажир постучал в дверь кабины. — Раньше справимся — раньше вернемся домой!

Интимная часть переговоров уступила место деловой. «Пусик» вспомнил про завещание, которое оставил в шкатулке для документов, и о заначке, что спрятал от «мусика» в сапоге. Следующие звонки были сделаны исключительно по существу. Машинист ругался с начальством, требуя подать ток, и вскоре на станции загорелся свет. Состав продолжал стоять. Машинист продолжал выяснять отношения со смежными службами. На платформе появились люди, потоптались немного и тоже полезли в вагоны.

— Пусик! — Оскар еще раз постучал в кабину.

Состав загудел, двери захлопнулись, поезд медленно вполз в тоннель.

Первые три витка пролетели незаметно и быстро. Физик увлекся работой и не замечал вокруг себя ничего. Он не обращал внимания на сбитых с толку людей, которые заходили на огонек. На каждой станции кто-нибудь да спал под скамейкой, кто-нибудь да околачивался на платформе в надежде, что метро заработает. Машинист прилежно выполнял задание. Диктор вернулся на рабочее место и стал объявлять остановки. Иногда невпопад, иногда, извиняясь за куриную память. Запутавшись в названиях станций, диктор запел. Оскар прослушал балладу о рыцаре, который шел на войну, но по дороге заглянул к чужой жене и надолго у нее задержался. Напевшись, диктор снова принялся за работу. Лампочки на потолке мигали от тряски, два студента дремали напротив. Пожилой мужчина с тросточкой чему-то улыбался, глядя в слепое окно.

— Что?.. — спросил Оскар диктора. — Не нашлось вакансии в оперном театре?

— Да… — вздохнул динамик. Вздохнул так протяжно, что пыль полетела за шиворот пассажиру.

— И в кино не снимают?

— В кино теперь снимают тех, у кого деньги. А смотрят это говно те, у кого денег нет. Такой вот симбиоз нищеты и богатства.

— Не будь жадиной. Выходи на улицу, пой бесплатно. Пусть нищие перестанут смотреть кино и придут тебя слушать.

— Рад бы, да съедят… те, кто снимает кино, — сказал диктор и снова запел.

Сначала Оскару стало душно, потом дурно, потом свет, который мигал, погас. Вода в кубке стала вращаться медленнее. Возможно, она бы совсем замерла, но поезд тронулся. «Портал, однако, — отметил Оскар, — с признаками дехрона. А что за портал, и чей? Поди, разбери…»

Кольцевая линия в качестве дольмена не устроила Оскара по всем показателям. Его смущала кривизна «кольца», испещренного стрелками и коридорами. Его возмущала халтурная укладка рельсов, потому что состав то и дело дергался. Ему совершенно не нравилось, что сограждане лезут в вагоны.

В течение следующего часа у Оскара была полная схема подземной дороги. В течение часа ему удалось рассчитать скорость, на которой, при благоприятном стечении обстоятельств, должен открыться нужный портал. За этот час он ближе познакомился с диктором и выяснил, куда подевалась запись, которая автоматически объявляла станции.

— Я ее проглотил, — признался бархатный тенор. — А что? Разве плохо? У живого человека за отдельную плату всегда можно спросить, какая следующая остановка.

— Приятного аппетита. Только чем ты теперь отличаешься от киношников? Вчера тебя проглотили, сегодня проглотил ты…

— Хочешь меня обидеть?

— Хочу попросить об услуге. Объяви, что поезд отправляется в ад. Пусть выйдут все, кому жизнь дорога.

— Хочешь лишить меня аудитории? — не понял диктор.

— Хочу прокатиться без остановок.

— Зачем?

— Здесь кто кому задает вопросы? Делай, что говорят. И еще попроси машиниста не менять скорость.

— Мало того, что я остался без денег, останусь и без работы.

— Я тебе заплачу, если полчаса помолчишь.

— Вот! Так всегда! — обиделся безработный артист. — С тех пор, как я научился петь, мне платят только за то, чтоб я помолчал!

Физик снова погрузился в работу и получил обнадеживающий результат. Ему удалось рассчитать скорость, вполне посильную «паровозу». На следующем витке Оскар проверил расчеты и убедился, что риск оправдан. Адреналин пошел в кровь. Он вспомнил женщину, которой не нужен, и французское посольство, где ожидал разъяренный граф…

— Интересно, что стряслось у французов, — обратился физик к Греалю и спешно надел очки. — Давай, прикинем, смогут они обойтись без меня час-другой? — На мониторе отобразилась делегация российской сборной в интерьере рабочего кабинета посла. Делегация кричала, топала ногами, угрожала расправой, требовала немедленной переигровки турнира. — Смогут, — решил Оскар и собрался поменять тему, но обиженная российская сборная никуда не ушла. Она продолжала угрожать французам, используя образы Бородинского поля. — Да что ты будешь делать…

Оскар понял, что совершил ошибку. Перезагрузить аппарат было нечем, и следующие пять минут он потратил на подавление приступа ярости. Нужно было смириться с тем, что эксперимент загублен, и с тем, что его едва ли удастся повторить. Что-то подсказывало молодому человеку, что с завтрашнего дня двери метрополитена надежно закроют.

— Пусик! — Оскар стукнул кулаком в дверь кабины. — Стоп! Я приехал.

Он выплеснул на пол испорченный архив, кинул в сумку приборы и встал у двери. Станция должна была появиться. Состав уже тормозил, свет уже мерещился впереди, но проходила минута, другая, третья. Пока Оскар рассматривал свое отражение в темном стекле, пролетело еще минут десять. Он понял, что испорченным архивом дело не ограничилось. Что он, безобразно расслабившись, заглючил «сюжет» на самом интересном месте. Своими руками, без видимой необходимости. Даже выгнал из вагона попутчиков, у которых можно было одолжить стакан минералки.

— Дурак!.. — выругался он.

Очки-монитор лежали в сумке, а перед глазами продолжала стоять делегация русской команды. Хмурые, сердитые мужики с кольем и дубьем на фоне стелы героям, что развернули войско Наполеона. Оскар достал телефон и убедился, что связь потеряна. «Однако, дехрон», — подумал исследователь, но от этого открытия легче не стало. Сердитые люди продолжали давить французам на психику. Оскар видел, как толпа обступила посольство, как поднялись над головами оскорбительные плакаты. «Однако надо что-то делать, пока не сдурнело. Мирка… — подумал физик, — ты вовремя смылась. И, как всегда, оказалась права: Греаль я делал не для тебя. Я его делал только для того, чтоб иногда о тебе не думать. Иначе бы спятил».

— Пусик!!! — Оскар снова постучал кулаком в дверь кабины. — Если хочешь еще раз увидеть мусика… слушай внимательно, что надо делать.

Дверь приоткрылась. Испуганные глаза машиниста блеснули в полумраке кабины.

— Мы заблудились, — растерянно произнес он.

— Спокойно! Я знаю дорогу!

— Но… — развел руками испуганный человек.

— Фотография жены при себе? Детей, родителей… всех, ради кого ты лезешь под землю и шастаешь по этим проклятым норам, ну?.. — Машинист неуверенной рукой извлек портмоне из кармана. — Достань и смотри им в глаза. Говори с ними, не отвлекайся, не отворачивайся ни на секунду.

— Но… — человек указал на погасшую панель управления.

— Плюнь на это! Плюнь! — У машиниста задергалось веко. — Слушай меня внимательно, парень! Слушай и запоминай, потому что от этого зависит твое возвращение. Возьми это в руки, — Оскар помог бедняге извлечь семейную фотографию. — Смотри на них! Держи эту связь, ни о чем постороннем не думай, ничего не бойся. Смотри на них даже тогда, когда белая вспышка тебя ослепит. Смотри до тех пор, пока не появится знакомая станция.

Оскар закрыл дверь в кабину и сел, потому что стоять в вагоне, летящем по слепому кольцу, не было ни малейшего смысла. Он почувствовал дехрон как никогда сильно и расстегнул воротник, чтобы легче было дышать. Влияние «реального мира» вдруг понравилось ему, несмотря на страшную головную боль. Понравилось, как избавление от иллюзий, которые перестали доставлять удовольствие и стали причинять только муки. Вдруг пришла мысль, что «автор» нарочно заманил его в подземелье, где каждая ошибка может стать роковой. В запертом доме можно выломать дверь, можно прыгнуть за борт парохода. В конце концов, можно кинуться в пропасть и убедиться, что Хранитель не дремлет. Но как найти выход из поезда, летящего по кольцу, Оскар не знал.

— Ну… — сказал он, — Хранитель мой неизвестный… Если программа написана правильно, значит сама сработает. Если неправильно — я уже ничем не смогу помочь.

Белый огонь полыхнул и погас. Оскар не смог определить, сколько времени пролетело, он не сразу понял, что поезд стоит. Только тьма за окнами почему-то развеялась, как галлюцинация, увязавшаяся за ним с прошлой жизни. Полусумрак, расчерченный вертикальными полосами, похожими на колоннаду подземных станций. Строгий голос объявил остановку. Двери хлопнули, состав тронулся, Оскар зажмурился и открыл глаза еще раз. Мимо проплывал холл, который невозможно было рассмотреть сквозь пелену. Ни одной четкой линии, ни одной читаемой буквы. Оскар проводил взглядом уходящие интерьеры. Вагон вошел в тоннель. Перчатка на полу напомнила о бежавших в панике пассажирах. Молодой человек встал и пол закачался под ногами. Кинул на плечо сумку и едва не потерял равновесие. Воспоминания о недавних событиях возвращались медленно. Мгновение, прожитое после вспышки, превратилось в минуту. Оскар ничего не помнил о прошлой жизни. Ничего такого, что помогло бы ему устоять на ногах, не держась за поручень. Вагон трясло, память носило мимо парадного подъезда посольства. Толпы болельщиков, облепившие здание, скандировали проклятья, угрожали расправой, если позорный турнир не будет заново сыгран. Душа Оскара подлетала к темным окнам посольства и искала в них свое отражение.

— Что за муть… Вот же я, совершенно живой, — он приблизился к двери и оцепенел от ужаса. Отражение отсутствовало. Рядом с ним стояла фигура в длинном плаще. Черная шляпа затеняла лицо, черные очки закрывали глаза… — Господи… иже еси на небеси… — прошептал Оскар и почувствовал, что теряет сознание.

Вечность прошла, прежде чем состав сбросил скорость. Новая станция поплыла за дверями вагона. Оскар поглядел на черную даму. Ее очки поблескивали светом адских костров, словно два маяка по ту сторону мира. «Ведьма! — осенило физика. — Вагафа!» Он приказал себе не думать, не смотреть, не чувствовать. Усилием воли освободил голову от всех на свете переживаний, оставил только балладу о рыцаре, который пошел на войну, но по дороге задержался у дамы сердца. Ведьма смотрела на него в упор. Черная и ужасная, похожая на персонаж из детских кошмаров. Не чувствуя тела, Оскар стоял, прижавшись к поручню, словно распятый. Маленькая букашка, попавшая в пасть хищной птице. Мушка, которую клюнули, а душа успела удрать и теперь не знает, куда деваться. Он запретил себе думать, но мысль о том, что роман безнадежно заглючен, проползла в его душу и овладела ей целиком. «Чего бояться, если меня уже нет?» — спросил себя Оскар и улыбнулся ведьме. Улыбка вышла кривая, но на вторую попытку не было сил.

— Здрасьте… — сказал он.

Ведьма продолжала глядеть на него. Пот потек по спине человека. Еще немного и он мог умереть от разрыва сердца, прямо так, с дурацкой улыбкой, стоя напротив черной дамы в пустом вагоне. Оскар представил себе, как умрет, его понесут в гробу, и эту гримасу увидят все, кто придет попрощаться. Представил так живо, что рассмеялся. Оскару захотелось скорее добраться до кладбища и закрыться крышкой гроба от взгляда этой ужасной особы, но ведьма стояла рядом, холодная и безучастная. Стояла, пока не раскрылись двери, а потом… вышла на платформу и скрылась за массивной колонной.

Приступ смеха сменился паникой. Рубашка прилипла к мокрой спине. Оскар выскочил следом. Не чувствуя ног, помчался за ней, понимая, что в этом мире идти ему некуда.

Ведьма поднялась по эскалатору в верхний вестибюль, и Оскар поднялся за ней. Ведьма вышла в подземный переход и Оскар вышел… Проходя мимо ларьков, он поглядел на витрины, но отражения не увидел. Только блеклые очертания чаши Греаля плыли над мраморным полом. Он выхватил из сумки прибор и спрятал за пазуху. Отражение растаяло, как ледяной узор на стекле. Переход был пуст. Ларьки закрыты. Рекламный плакат предложил королевский отдых в Египте и словом не обмолвился о воскресших мумиях, что несут с собой всю заразу древнего мира.

Ведьма вышла на улицу, прошагала мимо магазина, расцвеченного яркой рекламой. Оскар вышел за ней. Он хотел понять, чего испугался больше, себя или женщины в черных одеждах, неожиданно появившейся рядом? Но что-то заставило его остановиться среди тротуара. Что-то насторожило. Что-то… гораздо более странное, чем все, что произошло накануне. Оскар видел это, чувствовал кожей, вдыхал, но понять не мог. От напряжения закружилась голова. Капли воды медленно падали и разбивались о мокрый асфальт. Мир блестел, переливался в ночных фонарях. Оскар взглянул на небо. Крупные капли сыпались на его лицо одна за другой, словно наверху процеживали через сито мировой океан.

— Боже мой, — дошло до Оскара, — это же дождь. — Он опустился на колени, чтобы потрогать лужу. По воде скакали пузыри, разбегались волны. Руки вымокли до локтей, но Оскар не мог оторваться. — Дождь… — повторял он. — Нормальный дождь, которого не было миллионы лет.

Последний раз, когда влага небесная залила Сен-Тропе до самых крыш, физик попрощался с дождем. Решил, что растяпа-«автор» не выключил кран, залил нижние этажи романа и был наказан. Кто-то предъявил ему счет за утопленный город, и вот, наконец, этот счет удалось оплатить. Оскар поймал себя на мысли, что стоит среди лужи на четвереньках, но над ним никто не смеется. Пешеход задел его сумкой по голове, с удивлением обернулся, но даже не сбавил шага.

Дождь поливал асфальт. Машины ехали по дороге чинно и ровно, словно понимали, куда и зачем. Люди стояли на автобусной остановке, будто верили, что автобус придет. Оскар почувствовал запах весны, аромат земли, оттаявшей из-под снега. Он забыл, когда последний раз вдыхал этот запах, но ведьма-вагафа свернула в подворотню и скрылась из вида. Оскар поднялся на ноги и побрел за ней. Ночные фонари отражались в лужах, компания молодых людей, стоящая под фонарями, имела тень, только Оскар в этом мире не имел ничего, кроме ощущения нелепости. Он чуть не упустил вагафу, пока искал в витрине отражение своей промокшей фигуры.

Ведьма прошла по двору, на секунду слилась с темнотой и остановилась под козырьком подъезда. Во дворе гулял ветер, ворошил помойку, таскал по тротуару пластиковый мешок. Оскар почувствовал запах помойки. Ноги сами понесли его к дому, сами подняли на нужный этаж. Он застыл у двери, потрогал ее обивку, холодную и шершавую, пощупал кнопку звонка.

— Нет… — сказал Оскар. — Не сейчас. Сначала нужно проснуться и выпить кофе.

Сердцебиение вернулось в нормальный ритм на скамейке возле подъезда. Оскар дождался, когда руки перестанут дрожать, достал Греаль и зачерпнул немного воды из лужи, но кристаллы отказались работать. Было что-то нереальное в дожде, который пролился на город. Было что-то ненормальное в городе и в людях этого мира… что-то отрешенное от человеческой логики, словно все они вышли из мифов и сказок. Это ощущение Оскар впервые испытал, встретив Валеха на слупицкой «даче» Деева, и с тех пор должен был привыкнуть, но не привык.

Оскар вышел на тротуар с намерением поговорить, поздороваться с первым встречным прохожим и заглянуть в глаза, чтобы хоть там найти свое отражение. Во дворе не было ни души, только машина с шашечками на крыше, рыскала там и сям, освещая себе дорогу. Оскар шагнул навстречу машине. Глупая мысль пришла ему в голову.

— Стой! — скомандовал он и стукнул кулаком по капоту. Машина встала. Оскар открыл заднюю дверь и сел за спиной у водителя. — Французское посольство. Быстрее… — скомандовал он, но рядом с водителем уже сидел пассажир.

— Французское? — переспросил шофер.

Пассажир обернулся, и Оскар узнал его.

— Мне все равно, — ответил попутчик.

— Только этого не хватало… — Оскар отвернулся к окну, чтобы отсрочить неприятный для себя разговор.

Незнакомый город обступил его домами с разноцветными окнами. Ровные дороги, до глянца надраенные дождем. Мир чужой и огромный, ни на что не похожий, не вызывающий даже иллюзорных воспоминаний. В конце концов, Оскар не узнал самого посольства. Он решил совсем избежать разговора, вышел из машины, предоставив попутчику расплатиться. В глубине души, Оскар надеялся скрыться в этом каменном здании, но никто не вышел его встречать. Он не увидел толпы российских болельщиков с оскорбительными лозунгами в руках. Французский флаг висел над будкой охранника. Подстриженные газоны с голубыми елками простирались под окнами офиса, чьи сотрудники давно разошлись по домам. Последняя капля дождя потревожила зеркальную лужу. Оскар встал у дверей. Нажал на кнопку звонка. Лик охранника появился в окошке. В этом городе отовсюду веяло спокойствием и порядком. Здесь все было так, как предписано логикой бытия, только физик знал, что в этом бытии нет и намека на логику.

— Нет! — решил он. — Это не ошибка. Это конец!

Охранник посмотрел сквозь посетителя вдаль, увидел такси на обочине, услышал ругань, которой водитель сопровождал каждую купюру, с боем добытую из карманов клиента. Пассажир честно потрошил карманы своих дырявых джинсов, на асфальт летел мусор, пластмассовые шприцы и пустые коробки из-под лекарств. Последняя ампула разбилась вдребезги, когда Оскар вернулся к машине. Он похлопал водителя по плечу, желая извиниться за товарища, но таксист не подготовился к контакту с полтергейстом. Он огляделся по сторонам, прыгнул в машину и скрылся.

— Зачем увязался за мной? — спросил Оскар мужчину, собирающего с тротуара свои карманные ценности. — Мирка послала?

— Чтобы помочь. Я передал тебе Книгу, но ты отказался ее принять. Если бы ты не был таким гордецом, то знал бы, что в мире, который ты называешь «реальным» не работают кристаллы Греаля. Это выдумка, фикция, фантазия…

— Уйди от меня, Эккур! Лучше сгинь по-хорошему.

— Здесь нет сакральных вещей. Здесь не действуют приборы, придуманные тобой. Здесь не исполняются даже законы физики, которые помогли те приборы создать. Мы написали для тебя главу, посвященную этой проблеме, потому что только недавно сделали открытие. Если б ты вовремя принял помощь, не оказался бы здесь. А теперь прими меня, как надежду на то, что ты не останешься здесь одиноким.

— Возьми Греаль и вернись, — попросил Ангела Оскар. — Со мной все кончено, но ты, если захочешь, сможешь вернуться.

— Нет, — ответил Эккур, — не смогу.

— Тогда вот что: видишь меня хорошо?..

— Вижу.

— Достаточно хорошо?

— О, да!

— Вот и держись от меня подальше, — сказал Оскар и пошел по парку, не разбирая дороги.

— Что же будет с тобой? — спросил Эккур и пошел за ним.

— То, что должно. Я сдохну в отчаянии и одиночестве, как того заслужил. Лучше спроси, что будет с теми, кто рассчитывал на меня. Одной глупостью я перечеркнул их жизнь.

— Жизнь нельзя перечеркнуть глупостью, — уверил человека Ангел. — Жизнь — несоизмеримо больше, чем те ошибки, которые мы совершаем, даже когда они кажутся роковыми.

— Не тарахти, — попросил Оскар и присел на скамейку, — дай подумать.

— Я здесь, чтобы помочь…

— Уверен, что кристаллы нельзя запустить?

— Я бы отдал жизнь за то, чтоб это было не так. Но, пока твоя чаша была у нас, мы успели проверить…

— Если хочешь помочь, возьми Греаль и вернись.

— Нет, — повторил Эккур. — Уже не могу.

— Это я не могу. Это моя частота недосягаема без ключа дольмена, который… чтоб его черти подрали, теперь не работает. Ты можешь.

— Никто не может. Пожалуйста, Оскар, отнесись мужественно к тому, что я сейчас скажу. Мир, в котором ты жил, здесь такая же фикция, как кристаллы Греаля.

Оскар поглядел в испуганные глаза Ангела и не увидел в них ничего кроме отчаяния ребенка, у которого отобрали компьютер с интересной игрой.

— Когда-то он был и твоим миром.

— Пока я верил в него. Сегодня моя вера разбилась. Она стала блажью и мракобесием.

— Поверь еще раз.

— Нет, — Ангел помотал головой. — У меня нет таких полномочий.

— А без веры?.. Со своей родной частоты ты можешь открыть какие угодно «двери», я научу тебя, как…

— Только вера может открыть любую дверь. Знание — лишь ту, к которой подходит ключ.

— Дурдом по тебе плачет, — пришел к выводу Оскар.

— Но я тебя не оставлю. В этом мире ты без меня пропадешь.

— Мне Хранители не нужны. Мне нечего здесь хранить. Все, что было дорого, осталось там.

— Из меня не получился Хранитель, потому что я слишком любил людей. Нужно немножко их презирать, чтобы отводить от бед. Я же могу презреть только себя самого.

— Воистину, дурак, — согласился Оскар. — Ты собирался умереть во имя людей. А когда умер — перестал в них верить. Вопрос: зачем умер? Во имя чего? Мне жаль тебя, Ангел. Конечно, мне в этом мире предстоит ужасно хреновая жизнь, но твоя будет на порядок хуже, если не отвяжешься. Это я тебе обещаю.

— Но я не виноват… — Ангел разжал кулак с мятой пачкой из-под лекарства. — Она случайно выпала и разбилась… моя надежда. Последняя возможность вернуться в мир, из которого ты пришел. Я берег одну капсулу, чтобы помочь тебе, потому что новое лекарство мне не выпишут. Как только я приду за рецептом, на меня наденут смирительную рубашку.

— Правильно сделают. Дай сюда? — Оскар развернул измятую пачку. — …Десять ампул, — прочел он. — То есть, тебе еще и шприц нужен, раз уж мы старый поваляли по асфальту.

Ангел едва заметно кивнул. Его мертвецкий оттенок лица был виден даже под фонарями. Кивнул и затрясся. Страх появился в его глазах. Страх, что товарищ вдруг возьмет его за руку и отведет туда, где несчастный совсем не желал оказаться.

— Черт с тобой, — согласился Оскар. — Показывай, где аптека?

— Ты сделаешь это ради меня? — не поверил Ангел.

— Плевать на тебя. Обколись хоть до смерти. Мне свои проблемы надо решить.

— Аптека там… — Эккур указал на зеленый крест, мерцающий в конце переулка. Оскар направился на свет креста. Эккур поспешил за ним, сбиваясь с шага, забегая вперед, чтоб заглянуть в суровые глаза человека. — Не говори, что тебе наплевать, — просил он. — Не делай вид, что ты бездушная личность. Если б это было так, ты бы не совершал роковых ошибок, не рисковал бы собой. Если б ты был таким плохим человеком, за которого себя выдаешь, ты бы никогда не оказался в беде. Я помогу тебе…

— Заткнись, — ответил ему человек. Он изучил витрину аптеки, подергал запертую дверь. — Лучше найди камень. И подержи это… — он вложил в руки Ангела чашу Греаля. — Разрешаю подержать. Только не урони.

— Но Оскар! Здесь не работают сакральные ритуалы. Я могу взять это в руки, не опасаясь возмездия. А ты — можешь взять в руки это…

Эккур достал из-за пояса железную палку, в которой Оскар узнал «Стрелы Ангела», укороченные графиней.

— Вот дурак, — удивился он. — Если здесь не работают Стрелы, зачем ты таскаешь их с собой?

— В память. Это самый дорогой подарок, сделанный Ангелу Человеком. Даже если он бесполезен, я не могу от него отказаться. Это больше, чем дар. Почти что жертвоприношение, сделанное во имя добра. Эта вещь стала моим талисманом. Когда я беру ее в руки, я начинаю верить в себя…

— У меня уши болят от твоей трескотни, — признался Оскар, вооружаясь обрезком водопроводной трубы. — Уйди отсюда. Ей-богу, отойди подальше, пока я не засветил по твоей башке.

Витрина рассыпалась по тротуару. Замигала лампочка, запищала сигнализация. Оскар пролез в помещение по хрустящим осколкам, один за другим стал выдвигать бесконечные ящички аптечных шкафов. Сунул в карман упаковку шприцов, рассыпал по полу какие-то препараты. Он шел наугад и боялся не успеть до приезда полиции. Когда нужный ящик попался в руки, уже гудела сирена. Оскар остановился у зеркала подсобки, освещенной уличным фонарем. Тень от рамы лежала у него под ногами, тень растения в цветочном горшке, занавески… Лишь его эфемерная персона не давала тени. Оскар спрятал пачку за пазуху, и она растаяла. Достал из-за пазухи — она проявилась. Неожиданно для себя он понял, за счет чего достигается эффект невидимости, и как его собственное инородное поле может не вписаться в «реальную» частоту, сохраняя при этом все функции. Оскар понял, как это можно поправить, если задаться целью. Но кто мог задать ему цель в этом мире, он не знал и старался не думать. В его голове в авральном режиме зрел расчет генератора, который позволит полтергейсту вернуть визуальный облик. Оскар пожалел о том, что не подумал об этом раньше, когда все было под рукой: лаборатория и Густав, который полжизни бы отдал, чтобы снова стать человеком. Тогда ему не пришло бы в голову. Сейчас не имело смысла. Отчаяние взяло за душу человека. «Мирка, — сказал он, обращаясь к своему отсутствующему отражению, — почему я не знал тебя раньше? Может, жизнь сложилась бы по-другому».

— Оскар… — Ангел вскарабкался на подоконник, и его тень немедленно легла на пол. — Оскар, открой… — Эккур постучал в окно и обернулся. Мигалки уже въехали в переулок и окрасили его в синий цвет. — Скорее! — Стекляшка вылетела из форточки и разбилась, в помещение аптеки проникла рука, потянулась к упаковке с лекарством, но немножко не достала до цели.

— Вспомни, Ангел, как вы тестировали прибор? Ты брал его с собой в этот мир?

— Нет, этого нельзя было делать. Оскар, давай сюда… Давай же скорее…

— Как вы тестировали Греаль?

— Не знаю, не знаю… — ответил Ангел, он еще раз попытался зацепить коробку рукой, но Оскар строго держал дистанцию. — Они тестировали на мне, на мне… на моей частоте. Это они сказали, чтобы я предупредил тебя…

Оскар вложил в руку страждущего шприцы с препаратом, и того вмиг сдуло с форточки.

— Это все! — сказал он и почувствовал, как холодный пот потек по виску. — Мирка, это конец. Ампулы не помогут. Я захлопнулся в сейфе вместе с ключами, а заодно прихватил с собой этого… несчастного наркомана. Но он-то просто дурак, а я… что же я натворил?! Как не подумал об этой простой ловушке! Мирка! — обратился он к пустому зеркалу. — Прости, что боялся тебя, прежде чем понял, что ты такая же точно трусиха. Прости, что позволил тебе удрать в форт. Сколько времени бездарно потеряно! А с другой стороны… если б я тебя не нашел, то потерял бы всю жизнь. Нет, это не Деев, это я нашел тебя и послал его за тобой в Люксембург, но ты наверняка не помнишь. Да и неважно…

Пятно света на полу посинело. Оскар вышел на тротуар сквозь размолоченную витрину.

— Вон он! — вскрикнул полицейский, выпрыгивая на ходу из машины. — За угол побежал! Туда! Туда!..

Двое полицейских пронеслись мимо и скрылись за углом, а третий врезался в него с разбегу, чертыхнулся, плюнул через плечо и продолжил погоню. Только палка, похожая на «Стрелы Ангела» осталась валяться в осколках.

— Прими мой добрый совет, Человек разумный, — сказал Валех. — Если ты не хочешь, чтобы незнакомые люди в метро над тобой смеялись, не надо смешить незнакомых людей. Не надо шататься ночами по городу, засиживаться в гостях и напиваться так, чтобы на утро не помнить, откуда фонарь под глазом.

— Каждый живой человек имеет право на синяк под глазом, Валех. И не обязан объяснять, где и почем он его приобрел. Пьянка тоже была не такая, чтоб зашататься. Был увлекательный разговор. И я не жалуюсь тебе, Ангел, даже не прошу, я требую, чтобы ты меня защитил, если ты мой Хранитель! Защитил и объяснил мне, что это было? Либо ему, либо мне… кого сочтешь более понятливым и разумным. Пусть до кого-нибудь из нас дойдет, что миры не пересекутся, даже если один из нас возомнит себя всемогущим.

— Вы просто загнали друг друга в угол.

— Нет, Валех. А даже если ты прав… У Человека, загнанного в угол, пересекается что угодно. Даже параллельные прямые, только это добром не кончается.

— Если твой персонаж однажды постучит к тебе в дверь, можешь оставить роман и уйти, потому что большее никакому Автору не дано.

— А если не постучится?

— Значит твой роман, Человек, займет место на полке библиотеки уходящего мира, чтобы упокоиться под слоем пыли, как миллиарды томов, написанных до тебя, но не сказавших миру ни слова Истины.

— Уйти? Ты предлагаешь мне оставить собственный дом только из-за того, что у меня случилось видение? Куда мне идти, Валех?

— Туда, где ты не сможешь посмотреть в глаза вымыслу. Все, что является из фантазии, называют «нечистой силой». Ты, божий Человек, не первый и не последний, кто плюнет через плечо и перекрестится, увидев «нечисть». Если он однажды постучит в твою дверь, тебе придется закрыть глаза, бежать и молиться Богу.

— Почему бежать должна я, а не он?

— Потому что ты, всемогущий Автор, знаешь, что ваши миры не пересекутся, а он, персонаж, сумел доказать обратное.

Нападение на пункт охраны правопорядка случилось, когда не ждали. Когда противник еще не расчехлил оружие, не занял места в окопе. Он только пришел на работу и выключил сигнализацию. В тот день начальник чувствовал себя неважно, потому что накануне отметил юбилей. Он зашел в кабинет, вынул из стола документы, принялся за работу, но вдруг поднял глаза к потолку и понял, как выглядит белая горячка. Кусок водопроводной трубы, найденный на месте ограбления аптеки, висел аккуратно над его головой. Висел, покачивая биркой. Неотвратимо и в то же время нерешительно, словно выбирая точку удара на его покрасневшей лысине. Начальник открыл рот, но на помощь позвать не успел. Его голова упала на папку с бумагами и повредила челюсть. Он чувствовал, как связка ключей вылезает из кармана наружу; видел, как она издевательски кувыркается в воздухе, как ключ вонзается в сейф, и сосуд с камнями, конфискованный у преступника накануне, вылетает, а затем растворяется в воздухе. Если б у начальника отделения не отшибло мозги, он бы решил, что сошел с ума. От «исторического предмета», который он лично собирался нести экспертам, осталась только бумажка. «Потир с камнями… — было написано на ней, — в количестве одна штука».

Прежде чем лишиться чувств, начальник понял, что кобура на его боку раскрылась, и табельный пистолет самовольно покинул место дислокации. В компании «потира» и связки ключей, он не то чтобы убыл в самоволку, а просто подло дезертировал с боевого поста.

— Наконец-то!.. — Ангел в потертой джинсовой куртке сидел в углу коридора, пристегнутый наручниками к батарее.

— Идиот… — ворчал Оскар, перебирая ключи. — Посидеть бы тебе в таком виде суток двадцать, да времени жалко. — Оскар бросил ключи на стул, где только что сидел узник. — Я тебе что велел делать? Убраться подальше и ждать меня.

— Ампулы они тоже забрали.

— И что? Я должен еще раз ограбить аптеку?

— Они наверняка лежат в сейфе.

— Знаешь!.. — рассердился Оскар. — Бутылкой водки обойдешься. Самое подходящее пойло для дураков. Уходим отсюда!

— С водкой я попаду в вытрезвитель, — резонно заметил Эккур. — Ты же хочешь отправить меня в свой мир.

— От тебя я ничего не хочу, — ответил Ангелу человек. — Я понял, для каких целей ты собрался меня использовать. Одного не могу понять… — Оскар отошел, чтобы прохожие об него не споткнулись. Эккур отошел вслед за ним. Встал на газон, принял виноватую позу и только кивал в ответ на упреки. — Зачем ты собирался пустить в свой мир уважаемых господ эзотериков? Чтобы при каждой аптеке поставить вора?

— Я хотел подарить свой мир твоему народу. Потому что мир, в котором ты жил, слишком уязвим, чтобы человек мог чувствовать себя господином судьбы. Но вышло так, что все досталось тебе одному. А хуже всего, что это сделало тебя несчастным. Я совершил ошибку.

— Твоя ошибка поправима. Иди за мной.

Ангел зашел в метро следом за человеком.

— Мы куда? — поинтересовался он, но Оскар замолчал, опасаясь, что конечная цель маршрута товарищу не понравится.

Он молчал и терпел, когда пассажиры ходили по его ногам. В метро образовалась давка, и Оскару пришлось висеть под потолком вагона, держась за поручень. Ангел безропотно следовал за ним, только в ведьмином дворе начал проявлять беспокойство.

— Познакомишь меня с господами, которые здесь проживают.

— Нет, — испугался Эккур. — Только не это.

— Именно это! Если хочешь помочь человечеству. Или не хочешь? — Эккур неуверенно кивнул. — Тогда помогай. Со мной из того мира пришла еще одна тварь. Я видел ее своими глазами. Не пьяная, не обколотая. Вполне адекватная сама себе тварь. Ну… или почти адекватная.

— Оскар, не делай это. Лучше дай мне шанс попробовать еще раз.

— Ни одной ампулы больше от меня не получишь. Я бы обошелся без твоей помощи, если бы мне открыли. Они же делают вид, что не видят меня в глазок. Издеваются. Почему? Какой ритуал я нарушил? Может, с такими, как я, общаются ночью под Рождество… с помощью блюдца и магических заклинаний? Заставь их вспомнить нужные заклинания!

— Только не я. Они мне…

— …По шее дадут? — догадался Оскар. — То есть, там тебя уже знают. Так и думал, что вы из одной компании. Только мне наплевать. Если не пойдешь и не замолвишь за меня слово, то получишь по шее уже от меня.

Человек подвел Ангела к нужной квартире и готов был нажать на кнопку звонка, но дверь отворилась. Хозяин вышел на лестницу, и павший духом Эккур вдруг проявил невероятную прыть. В три прыжка он очутился внизу и пулей вылетел из подъезда.

— Чего шумишь? — спросил хозяин квартиры. — Почему гражданам отдыхать мешаешь?

— Ну вот… — убедился Оскар. — Примерно это я себе представлял. И тебе добрый день, Валех. Рад видеть.

— Пришел сказать, что жизнь перестала тебя забавлять?

— Почему же? Забавляюсь, как никогда.

— Когда вели за шиворот по сюжету — был недоволен. Когда выбросили за шиворот из сюжета, опять недоволен. Как же угодить тебе, Человек? Хочешь, чтоб я вернул твою игрушку людям, от которых ты убежал?

— Хочу познакомиться с Автором. Хочу, чтоб он это сделал, потому что на вас, «заступников», дури не напасешься. Кроме Автора мне не поможет никто. Пусть примет меня, а потом хоть рвет на куски.

— Создатель не возвращается в мир, который катится к чертовой матери. Разве ты не понял, что к чертовой матери катятся все миры, где тварь возомнила себя творцом?

— Ты ужасен в своей правоте, Валех, но я не тот мальчик, что прятался от тебя в хижине пасечника. С тебя не убудет от того, что я поговорю с вагафой. И с мира вашего не убудет. А главное, я перестану вам досаждать.

— Я не тот Ангел, который взялся помогать Человеку, ослепшему от гордыни. Если ты считаешь себя равным…

— Нет, я не считаю себя равным, поэтому прошу Автора меня выслушать. Прошу, потому что не знаю другого способа быть услышанным. Помоги, иначе я буду приходить сюда каждый день. Что ты мне сделаешь? — спросил человек. — Что будет, если в твоей квартире начнется полтергейст? Сдашь в полицию? Без паспорта с фотографией?

— В лоб дам, — ответил Ангел и запер дверь на замок.

Оскар вышел во двор. Капли дождя снова зарябили по луже. «Полный бред, — пришел к выводу он, — мир, похожий на сон наркомана. Мирка, это не реальность, потому что в природе не бывает реальных миров. Каждый мир это чей-то вымысел. Мы думали у вымысла есть прототип — ничего подобного. Вымыслы не нуждаются в прототипах. Они нуждаются только в ампулах и шприцах. Все на свете миры списаны под копирку один с другого, все плагиат. Все вокруг… Хорошо, не надо мне помогать, потому что я не заслужил помощи. Я не заслужил даже права родиться. Для тех, кто заперся в квартире, я — бес, который должен испариться с рассветом. Но перед тем, как исчезнуть, я должен понять, зачем жил на Земле. Или не должен понять? И за что мне получать «в лоб»? Я играю на их поле по их правилам. Знаю, ты скажешь, что я драный петух. Да, я драный петух, — согласился Оскар, — потому что сделал все, что должен был сделать, и своими руками сгубил. Просить о помощи больше некого. И Святого Валеха здесь никто не почитал отродясь. Знаешь, почему? Потому что в этом мире — они офисные клерки, «драные петухи», такие же, как я. Ходят на работу в свои конторы аккуратно к восьми часам, а потом приходят домой, запираются на замки и давай гонять по монитору дураков, вроде нас с тобой. А мы и рады побегать. Мирка, мне кажется, что это не роман, а компьютерная игра. Они придумали для нас мир, который им нравится, потому что они в любой момент могут его уничтожить. Это возвышает их в собственных глазах. Надо было пустить сюда эзотов и посмотреть, что останется от аптечных витрин. Прав был Эккур, я — человек, ослепший от гордыни в мире, который помещается на одном жестком диске».

— Нет, Оскар, твой мир велик и прекрасен, — услышал он за спиной. Бледный ангельский лик замаячил в ветках кустарника. — Самый прекрасный мир на свете тот, в котором ты появился на свет. Мир, в котором возможно все. И ты не ослеп, ты великодушный человек, который должен простить их…

— Кто тебе дал такое дурацкое имя, Эккур?

— Это фамилия, — признался Ангел.

— А имя — Эрнест?

— Наверно.

— Ты когда-то здесь жил, имел паспорт с пропиской…

— Но я его выбросил, потому что там написана ложь. Я не могу принадлежать ни дому, ни государству, ни полу, ни возрасту, ни имени… Я могу принадлежать только Вселенной, которая внутри меня.

— Ты открыл Вселенную внутри себя… — вспомнил Оскар и заметил, как туча потемнела над крышами.

Дворничиха, укутанная платком, стала шаркать метлой по асфальту, гоняя лужу с места на место. Когда по луже пошла рябь, Оскар зашел в беседку и подставил чашку Греаля под капель. Эккур устроился рядом.

— При рождении мне не полагалось Вселенной, — признался он. — Мне полагался только порядковый номер, но этого оказалось мало.

— Поднимись к ним. Попроси немного воды. Я попробую запустить прибор. Объясни им на языке, который они поймут, потому что я не могу. Как только я начинаю говорить с Валехом, он глохнет, слепнет и проповедует истины. Скажи, что мне нужно немного воды из рук того, кто все это выдумал. Ты же знаешь, кто он…

— Я вычеркнул из памяти лица и имена. Думал, меня оставят в покое. Надеялся стать свободным, но стал одиноким.

— Мне нужна «святая вода». От обычной Греаль работать не будет. Тут ты прав.

— Я могу еще раз попробовать пройти в твой мир, — прошептал Ангел на ухо человеку. — Здесь недалеко есть аптека.

— Нет, Эккур! Я человек, оглохший от гордыни, не знаю, что делать. Но знаю точно, чего делать не буду ни в коем случае. Только Ангела, сдохшего от передоза, на моей совести не хватало.

— Но вода не поможет. Вода бывает святой от веры, а не оттого, что кто-то подержал ее в руках. Ты, человек разумный, слишком много значения придаешь рациональному, и совсем не понимаешь, что вера — она и есть высшее проявление разума. Все, что нужно тебе на Земле, человек…

— …находится внутри моей Вселенной, — закончил мысль Оскар. — Боже мой, что я натворил! Что же я, дурак, натворил…

— Дай мне еще один шанс…

— Вот, что мы сделаем, Ангел без паспорта по фамилии Эккур. Поскольку в моей Вселенной преобладает рациональное, а в твоей — божественное, ты займешься тем, что будешь молиться Богу, а я решать головоломку с помощью доступных мне технических средств.

— Нет, — возразил человеку Ангел. — Долгое время мы делали так, но из этого ничего не вышло. Теперь ты будешь молиться. Так, чтобы тебя услышали. Не пойдешь ломать закрытую дверь, потому что за дверью нет Бога. Не будешь просить помощи автора, потому что нет никакого автора. Ты — не персонаж, Оскар, и никогда им не был. Ты — это твоя Вселенная, и только от тебя зависит, что в ней: отчаяние или вера.

— Не издевайся над человеком, Ангел.

— Ты, человек, который понимает сложные вещи, не понимаешь того, что ясно ребенку.

— Зато понимаю, что значит получить в лоб. Видел кулак Валеха? Одного удара на десять лбов хватит.

— Он так сказал, потому что верит в тебя. Если Ангел не подал милостыню человеку, то лишь потому, что признал его равным.

— Он сказал, что я погубил свой мир.

— Потому что завидует. В его душе никогда не открыться Вселенной. Его мир — бетонная клетка с иллюзорным представлением о том, что творится вокруг.

Оскар придвинул Греаль к струе воды, потекшей с крыши беседки, и чаша вмиг наполнилась до краев. Вдруг ему показалось, что блеснул кристалл, вдруг послышался звонок телефона. Оскар почти поверил, что это произошло наяву. Но камень погас, как только лучик света накрыла туча. И телефон затаился, потому что не нашел ни одну подходящую службу связи.

— Когда-то я был человеком, теперь — полтергейст, — сказал Оскар. — Когда-то я был ученым, теперь — посмешище. Попробуй придти в Академию наук с «потиром» и объяснить, как работала эта штука. Теперь я вор и мошенник, потому что могу заработать только грабежом и обманом, — Оскар достал из кармана пистолет. — Я вооружен, а это уже статья.

— Но ты украл пистолет для того, чтобы защитить меня, — возразил Ангел. — Если б я не оказался в беспомощном положении, тебе бы не пришлось красть.

— Все глупости в своей жизни я делал ради кого-то. В итоге своими руками закрыл Вселенную. Я никто. Потому, что тот, кто создал меня, считает, что мое место в его фантазии. Я понял, в чем виноват. Он не понял, а я уже понимаю.

— Тогда покайся, и мудрость вернется к тебе.

— Я виноват в том, что не смог объяснить своему создателю то, чему объяснения нет. Потому что сам не понимаю, что такое мир, в котором мы существуем. Если я чего-то не могу понять, в этом виноват только я, и никто другой. Потому что кроме меня, вместо меня никто ничего не обязан… И никто не должен оправдываться передо мной за то, что меня не существует в природе.

— Это не важно, — ответил Ангел. — Важно, что твоя Вселенная существует. Да! До тех пор, пока ты веришь в нее. Даже если никто не верит. Даже если знаешь, что ее уже нет. Поверь, Оскар, твоя Вселенная больше, чем ты сам. Больше, чем ты можешь представить. Она разумна настолько, насколько ты захотел сделать ее разумной. Она вечна настолько, насколько ты представляешь себе вечность. И сейчас тебя может выручить только она, созданная тобою Вселенная.

Оскар еще раз поглядел на Греаль. Дождь прошел, солнечные лучи заиграли в камнях. Ему опять показалось, что в кармане дернулся телефон, но это был не телефон, а сердечная аритмия на нервной почве.

Дворничиха стала подметать ступени беседки, и Оскар решил, что пора уходить.

— Оскар! Пойми, что ты в своей Вселенной способен на большее, чем тот, кто создал тебя. Поверь в нее так, как ты веришь в то, что ее нет…

— Ноги подними, — сказала дворничиха.

Телефон у сердца екнул и затаился. Вода в приборе подернулась рябью.

— Нет… — прошептал Оскар, глядя в глаза старухе, укутанной шерстяным платком.

— Чего смотришь? Ноги подбери, говорю!

Телефон неуверенно крякнул, жидкость в чаше вспыхнула, погасла и вдруг завертелась волчком, подбросив вверх туманное облачко. Протяжная трель донеслась из кармана.

— Да!!! — закричал Оскар в трубку и дворничиха, махнув метлой по его ботинкам, двинулась дальше. — Эрнест!!!.. — эхо понеслось в слепую бездну. — Эрнест!!! — кричал Оскар, срывая голос, пока не услышал ответ.

— Как же тебе не стыдно… — с укором произнес крошка-граф. — Папаша из-за него лекарства пачками жрет…

— Эрни, надо зафиксировать частоту! Слышишь меня? Кто-нибудь, кто разбирается в этом, рядом есть?

— Мы нашли частоту, но в каком-то непонятном диапазоне. Мы с ним никогда не работали…

— Быстро отвечай на вопросы. Быстро и четко, от этого будет зависеть, вернусь я когда-нибудь или нет. Как ты вычислил меня здесь?

— Не я! Папаша с Женькой. А я дозвонился, потому что они сказали, что это нельзя будет сделать. Они были так уверены, что я взялся на понт.

— Дай мне «папашу», скорее, малыш, с тобой все равно говорить бесполезно.

— Почему? Это ж я дозвонился. Помнишь, как ты звонил в «День Галактики», когда доктор застрял? Они использовали твою программу. Нашли машину возле метро, повторили твой путь и стали зондировать все порталы. Оскар, скажи, что делать, чтобы вытащить тебя оттуда, потому что порталы в хроно-константе, а Греаль у тебя.

— Запомни, как дозвонился!

— Понял.

— И звони… Через двадцать минут начинай телефонную атаку, крошка, слышишь? Давай договоримся, — Оскар посмотрел на часы. — Только твой звонок может запустить прибор, без него я не найду дорогу обратно.

Связь прервалась, и облачко над чашей сдуло ветром. Тучи над двором сгустились. Прибор погас.

— Что я тебе говорил? — торжествовал Эккур. — Поверил, и все получилось.

— Не поверил, — Оскар быстрым шагом пошел к метро. — Нет, не поверил, просто я написал полезную прогу. Правильную прогу когда-то я написал.

— Но если ты веришь в прогу… — настаивал Ангел, прыгая по лужам за человеком, — если ты веришь, что написал прогу, почему не хочешь поверить в мир, в котором ты ее написал? Ты веришь в компьютер, в рабочий стол, в день и ночь, в утро и вечер, веришь, что твой Учитель, Натан Валерьянович, поправится, но почему же не хочешь поверить во Вселенную, в которой все это существует, без которой ничего невозможно? Где твоя логика, мыслящий человек?

— Некогда, Эккур! Я возвращаюсь.

Оскар сбежал на платформу по эскалатору, который невыносимо медленно ехал вниз, и встал у края, чтобы первым прыгнуть в вагон. Эккур встал рядом.

— Извини, — сказал Оскар. — Я возвращаюсь один. Мы существа различных частот, поэтому не можем пройти одним порталом. Кому-то из нас придется остаться. Это твой мир, поэтому остаться придется тебе. Ты веришь в то, чего не можешь знать. Я знаю то, во что не могу поверить. Спасибо тебе, Ангел! — Оскар обнял на прощанье растерянного Эккура и вошел в вагон.

— Оскар… — прошептал Эккур, когда дверь закрылась. — Оскар… — поезд тронулся, Ангел пошел за ним по перрону. — Не бросай меня здесь! Слышишь? Оскар! Не бросай меня здесь одного!.. — крикнул он и упал на колени. — Оскар, пожалуйста, не бросай меня здесь!!!

Глава 10

— Бог создал тебя, Человек, для того, чтобы ты сделал то, что Ему не под силу, — сказал Валех. — Не думай, что ты мудрее Его, потому что это не так. Не думай, что ты знаешь больше, чем твой Создатель, потому что это заблуждение. Все, чем ты отличаешься от своего Творца — это новая Вселенная, в которой можно начать все сначала.

— И закончить с тем же нулевым результатом.

— Но если твое творение окажется умнее тебя, не спеши это ставить себе в заслугу. Все, что вложено в тебя, вложено Господом Богом. Все, что сделано твоими руками, сделано руками Создателя, потому что руки твои — его инструмент. Твоя ошибка, Человек, заключается не в том, что ты не видишь решения, а в том, что ты не там его ищешь. Но решение придется найти, потому что Тот, Кто создал тебя на земле, в это верит.

— Сколько знаю тебя, Валех, столько удивляюсь твоей уверенности. Словно ты дочитал до конца недописанный мною роман. Словно уверен, что он будет дописан, а не брошен в тупике неразрешимых противоречий. Всю жизнь ты ведешь меня не туда, куда я собираюсь пойти. Всю жизнь тащишь меня против течения вместо того, чтобы отпустить на волю, а теперь оказывается, что мысли чужие бродят в моей голове и руки, оказывается, тоже чужие. Скажи, пожалуйста, Ангел, разве можно быть уверенным в том, что задача имеет решение, если ты никогда не брался ее решать?

— Моя задача на Земле, Человек, видеть свет впереди тоннеля, — сказал Валех. — Твоя задача — пробиваться к этому свету.

— Наконец-то, — Эрнест встал со скамьи.

Перед ним распахнулись двери вагона, на платформу вывалилось плотное туманное облако. Состав остался стоять, свет погас, на станции воцарился мрак. Из-за колонны выбежал пассажир и расстроился так, словно опоздал на последний поезд.

— Русские чуть не взяли Париж, — сказал граф. — В Сибири нашли космодром пришельцев, которые считают себя потомками человека. Еще немного, и у папаши будет третий инсульт, а ты… Натворил хинеи и убежал. Эй!.. — он потряс за плечо прибывшего пассажира. — Что такое? Вспоминаешь, из какого романа выпал? Напомнить сюжет?

— В чем дело, Эрнест? Опять проиграли финал?

— Потому что невозможно стало играть. Правила меняют во время турнира. Все из-за тебя. Иди за мной, — приказал граф. — А то я тебя побью.

Вслед за Эрнестом, Оскар поднялся по эскалатору, заваленному битой штукатуркой, и оказался на площади, посреди которой торчала колонна. Вокруг стояли скелеты домов, покинутые жильцами. Пустые окна смотрели в небо. Асфальтовая дорога, утрамбованная бульдозерами, напоминала танковый полигон. Вагончик дозиметристов был придавлен куском стены. Изрядно помятая машина Натана Валерьяновича, которую Оскар бросил возле бордюра, лишилась лобового стекла и обзавелась лазерной пушкой, приваренной к крышке капота.

— Сколько времени меня не было?

— Не обращай внимания, — ответил Эрнест. — Здесь взорвался газовый дирижабль. Они заваривали перегоны между станциями, чтобы изолировать кольцевую. Когда ты смылся, все очень засуетились. Сначала хотели метро затопить, потом передумали. Извини, у меня дверь заклинило, лезь в машину через окно, — граф отодвинул ствол, чтобы дать пассажиру возможность проникнуть в салон. — Тебя не было примерно полгода, только моих не спрашивай. С недавних пор им вопросы о времени задавать бесполезно.

Оскар стряхнул с сидения пыль и обратил внимание на спидометр.

— Наши в порядке?

— Тебе не все равно? Беспокоился бы — не смылся бы.

— Было б все равно — не вернулся б.

— Я знаю, зачем ты вернулся. Вернее, за кем. Кстати, Копинский интересовался твоим здоровьем. Мы сказали, что ничего не знаем. Правильно сказали?

Машина загрохотала мотором, поползла по битому кирпичу. Редкие пешеходы вылезали на свет из подвалов разрушенных зданий и короткими перебежками добирались до соседних руин.

— Знаю, о чем ты подумал, — сказал Эрнест, — только флакер неисправен. Мать его с порошком помыла. Все равно выше деревьев гражданские теперь не летают. Теперь вообще никто не летает.

На горизонте появились дома, завернутые в белые полотнища, словно в саваны. Дорога не то, чтоб выровнялась, но стала яснее проступать между бордюров. Оскар заметил работающий магазин и женщину, несущую по тротуару кастрюлю. Машина ехала по пустой Москве, объезжая руины.

— Нас теперь «аптекари» не пасут, — сообщил Эрнест. — Все затаились, даже «Интермед» сменил название. Теперь они производят сосиски вместо таблеток. Штаб-квартиру во Флориде разбомбили, сравняли с дерьмом. Офисы по всему миру закрылись. Все притаились: и власти, и полицейские. А друиды — так больше всех. Все ждут.

— Чего?…

— Тебя, — хмыкнул Эрнест. — Ждут, что ты вернешься и объяснишь, какого черта мы еще не в раю. Папаша отказался ехать в Израиль. Тоже ждет. Хочет ехать вместе с тобой. Мамаша с сестрицами ждут. Открыли школу в Академгородке. От скуки. Учат детей считать и писать. Через неделю дети все забывают, они снова учат. Сонька отказалась ходить в универ, ее достали расспросами о тебе. С тех пор, как ты пропал, Лео увлекся политикой. Зачитывается биографией Наполеона. Мать считает, что его надо показать врачу. А ты?

— Что я?

— Оскар, проснись! У тебя что-то случилось?..

— Все в порядке.

— Тогда реагируй адекватно.

— На что я должен реагировать?

— Я же говорю: Лео считает себя мессией. Закончится война, его позовут сесть на трон.

— Она не закончится никогда, малыш. Потому что это не война, а сумасшествие, которое непредсказуемо.

— Все человечество — сумасшествие! Мамаша считает, что нормальные люди едут в Израиль. Оскар, пока мы пробовали к тебе прозвониться, попали на дольменологов, которых ты сшиб с хроно-константы. Ребята сказали, что у них нет проблем. Только они не поняли, кого благодарить. Мы сказали, что тоже не поняли. Мы правильно сделали? Оскар… — граф подозрительно посмотрел на своего пассажира. — Все-таки что-то случилось. Ты на свой портрет не похож. Быстро говори, что!

— У тебя французский акцент. У тебя всегда акцент, когда нервничаешь. А нервничаешь напрасно, потому что я уже здесь.

— Тогда думай, что делать. От Флориды остался только дольмен. Он никем не охраняется, никому не нужен. Если ты собьешь его с константы как промзону…

— Как себя чувствует папа?

— Никак, — огрызнулся граф. — Молчит.

— Надо с ним посоветоваться, прежде чем принять решение.

— Он перестал разговаривать, когда посылка с шоколадом пришла.

— Что за посылка?

— Тебе… от Валерьяна Романовича из Лондона. Благодарит за что-то тебя. Спрашивает, как дела. Хочет, чтоб ты тоже ему писал. Мы не показали письмо родителям. Девчонки шоколад сразу съели. Сказали, что ты бы их все равно угостил. Мы хотели, чтоб папа про письмо не узнал, но он как будто читал его. О том, что жена Романыча заболела, о том, что ей неудачно сделали операцию… Какое тебе дело? Это же не твоя семья, значит и не твои проблемы.

— Что за проблемы?

— Что с тобой говорить… — отмахнулся Эрнест, — если ты не понимаешь сущности происходящего. Эзоты спрятались не просто так. Сейчас из порталов приходят люди, у которых они покупали технологии. Прилетают с орбитальных баз на своих тарелках, привозят мутантов, которые тоже называют себя людьми. Они хотят судиться, потому что авторские права были куплены под давлением. Сейчас легко доказать, что эзоты и на дольмен не имеют права. Они лишились своего Ангела-Покровителя и не знают, как спасти шкуру. Оказывается, эзоты обокрали человечество на миллион лет вперед. Все говорят, что именно из-за них мы влетели в волну. Все хотят бить им морды. Говорят, что нас ожидало интересное будущее, если б эти гады не начали войну за справедливость.

— Я здесь не затем, чтобы мстить.

— А зачем? Хотел убедиться, что мы в прекрасном здоровье? Что мы не спятили до сих пор? — обиделся граф. — Да если б не я, они бы уже ехали в свой Израиль, как тот… — граф указал на красный автомобиль, который нарезал круги на дорожной развязке. Заезжал на эстакаду, спускался с нее, пропадал под мостом и снова выкатывался наверх. — Сколько раз еду — здесь всегда кого-нибудь клинит. А главное, им не помочь. Останови, спроси куда едет — услышишь такую дурь…

— Пушка на капоте тебе зачем?

— Отца позлить, — ответил Эрнест.

— Только врать не надо. Я вижу, что из устройства постреливали.

— Не постреливали, а прожигали дорогу в бетонных стенах. Хорошая пушка, кстати. Новые сосисочники перегородили заборами все Подмосковье. Теперь только я умею здесь ездить. А кто-то не хотел меня учить… — злорадствовал граф, — кто-то говорил, что я тупой и педали путаю. Теперь на блокпостах шкуру спускают с живого человека, а меня… меня они просто не видят. С тех пор, как ты сгинул, аннулировали турнир. С тех пор, как аннулировали турнир, я снова перестал существовать для вашей цивилизации.

— Не злоупотребляй этим свойством. Сколько раз говорил: патрули на дороге видят не человека, а функцию. Заиграешься — превратишься в функцию и попадешься, как все.

— Оскар, где ты был? — нервничал граф. — И вернулся для чего? Чтоб помочь или поругаться? Что ты собираешься делать с дольменом?

— Что я могу сделать? Сейчас твое время. Ты должен принять решение.

— Какое решение?

— Правильное, Эрни. Правильное и ответственное! Одному тебе известное решение. Не исключено, что жестокое. Дать этому миру сойти с ума или нет, решить можешь только ты, потому что я — такая же отработанная функция. Сумасшествие имеет разные формы, но суть дела от этого не меняется. Во мне, как в эзотах, заложен код войны, которая ведет к концу. Только ты от него свободен.

— Значит… ты отдашь Греаль мне, а не Левке?

— Зачем он тебе?

— Послушай, ты!.. — психанул граф и остановил машину. — Хватит воспитывать из меня хорошего мальчика! Левка мессия, а не я. Все знают! И нечего делать вид, что я вам всем дорог! Нечего изображать, как вы любите меня, потому что это смешно. Хочешь, скажу, что я буду делать с Греалем? Переиграю финал, получу салатницу и посажу в нее жопой каждого, кто скажет, что у меня кривая подача!

— Что потом?

— Не твое дело! И не лезь в мою жизнь, потому что она тебе безразлична!

— Но я хочу знать, как ты распорядишься миром, который получишь.

Эрнест уронил голову на руль и расплакался.

— Если б ты знал, как я одинок… Если б ты только мог почувствовать это! Когда я получу Греаль, то начну жизнь сначала. Я так хочу… так мечтаю просто пожить. Ты ведь знаешь, что такое быть сиротой. Должен понимать меня лучше других, а вместо этого издеваешься!..

— Ну, перестань…

— Хочу быть маленьким и тупым! Хочу, чтоб мама кормила меня с ложечки, чтоб сестры играли со мной… Алиска рассказывала, как мечтала о брате, которого возьмет с собой на рыбалку. Я хочу на рыбалку! — рыдал граф. — Хочу пять минут своей жизни побыть ребенком, вот и все, чего я хочу!

— Все нормально, малыш…

— Ты же знаешь…

— Знаю: Левка мессия, а ты раздолбай, каких свет не видел. Знаю, что человечество от тебя ничего хорошего не дождется. И о том, что твои амбиции простираются не дальше салатницы, тоже знаю. Но для того, чтобы получить Греаль, ты должен убить меня.

— Чего? — граф поднял на Оскара глаза, наполненные слезами.

— Чтобы получить прибор в окончательной сборке, а не анклав в мире хаоса, который получили рогачевские дольменологи. Сможешь меня убить — ключ твой. Ну?.. Чего смотришь?

— Убить?.. Может просто набить тебе морду?

— У сакральных игр свои правила. Они не меняются по ходу турнира.

— Я мог бы убить тебя просто так. Я готов был тебя убить…

— Убей просто так.

— Не… Папаша расстроится, а ему нельзя волноваться.

— Тогда утри сопли и усвой себе навсегда: пока я жив, Греаль подчиняется только мне, а я не знаю, что делать. Я физик, поэтому никогда не стану Господом Богом. А если стану Богом, то перестану быть физиком, и мне не будет подчиняться даже телефонная трубка.

Грустная Юля ходила по дому, уставленному цветами, как по кладбищу. Цветами, похожими на звериные пасти с языками, закрученными игривым барашком. Каждый день сестры Боровские приносили из школы букеты, а Юля ставила их в вазы на подоконники. Оскар сидел у окна и наблюдал, как дождик моросит по пустому корту. Как валяется посреди двора опрокинутая скамейка, как судейская вышка покосилась оттого, что кто-то неудачно на нее лез. Он не заметил, как многолюдный дом стал пустым. Просто люди вдруг перестали ходить по комнатам. Оскар поймал себя на том, что не помнит, кто эти люди, и не знает, куда они делись: кто поехал в магазин за сосисками, а кто уже объелся сосисок и пошел показываться врачу. Чем больше Оскар раскладывал по полочкам этот мир, тем меньше его понимал, тем меньше смысла находил в поведении тех, с кем прожил целую жизнь.

— Дождик пошел, — заметила Юля. — Специально к твоему возвращению. Сколько лет здесь не было никакого дождика…

— Сколько времени меня не было? — спросил Оскар, и девушка растерялась.

Она отчаянно вспоминала что-то важное, даже подсчитывала что-то в уме. Потом вдруг потеряла мысль.

— Сначала мы думали, с тобой приступ случился в городе. Думали, пришельцы тебя забрали, как Сотника. Или эвакуатор увез. Боже мой, мы столько всего передумали в эти дни. Женя сказал, что знает, как лечить тебя от приступов головокружения.

— Женя — хороший человек, — сказал вдруг Оскар, неожиданно для себя. Сказал, словно эта фраза была положена ему на язык мимо воли. Словно она должна была стать ключевой в судьбе персонажей иной реальности.

— Да, — согласилась Юля. — Женя — очень хороший человек. Лучше, чем многие из тех, кого я встречала. И нечего улыбаться. Будешь пить кофе?.. А пиво? Мы достали несколько банок для ритуала. Подумали, вдруг холодное пиво приманит тебя домой. Женя выменял его на витамины… — добавила девушка с некоторым смущением. — Интермедовские витамины сейчас дефицит. Если узнают, его отчислят из института. И вообще… не смотри на меня так, а то я уйду.

— Я хочу написать письмо, — сказал Оскар. — Принеси бумагу с конвертом.

— В Лондон? Валерьяну Романовичу? Наконец-то он будет счастлив. Только ничего не пиши про нас. Пообещай, что ничего не напишешь.

— Не бойся, Юлька. Я же вернулся. Ты ведь никогда ничего не боялась… Обещаю, что теперь все будет хорошо. Поверь… Если ты еще веришь мне так, как раньше. Поверь и ступай по своим делам. Нечего меня охранять.

— Я обещала Жене, что не отойду от тебя до его возвращения. К тому же у нас отменили лекции. Зачет по квантовой физике сдали только три человека с потока. Ректорат собирался по этому поводу. Решили, что продолжать занятия смысла нет. Тех, кто сдал, перевели на индивидуальное обучение.

— А ты?

— Я не пошла. Просто перенервничала и решила, что мне и так ловить нечего, а уж на нервах я просто чокнусь от этих кварков.

— Поди, попробуй. Сдашь обязательно.

— Почему ты так думаешь?

— Поверь мне, Юлька, эту мутную физику невозможно знать, потому что человечество не создало инструментов для ее познания. Эту физику бесполезно учить, потому что она каждый раз преподносит сюрпризы. Природа нашего выдуманного мира пока еще не познала сама себя для того, чтобы поделиться информацией с человеком. Не надо ее понимать. Ее надо однажды почувствовать, и кварки сами встанут в систему, сами подскажут ответы.

— Если хочешь, я поеду прямо сейчас, — сказала Юля, немного подумав.

— Хочу. Ты собирайся, а я спущусь, попрошу Эрнеста тебя отвезти.

— Я еще не разучилась водить машину.

— Я запрещаю тебе садиться за руль.

— Но, почему?

— Потому что мне нельзя волноваться.

Когда Оскар вернулся в комнату, Юля стояла у залитого дождем окна, над букетом цветов, похожих на звериные пасти.

— Дождик пошел, — сказала она. — Специально к твоему возвращению. Здесь много лет уже не было никакого дождя. Мы думали, с тобой приступ случился в городе. Думали, пришельцы тебя забрали, как Сотника. Или эвакуатор увез. Боже мой, мы столько всего передумали за эти дни…

— Юлька… Я знаю, о чем ты думаешь. Но тебе пора на занятия.

— Я обещала Жене, что не отойду от тебя до его возвращения.

— Поезжай. А вечером ты вернешься и увидишь, что жизнь изменилась к лучшему.

— Тебе надо работать? — догадалась девушка. — Так и скажи.

Оскар дождался, пока подруга нарядится, пока спустится вниз, пока машина с пушкой на капоте выкатится за ворота. Дождь продолжал моросить, словно кто-то там, наверху, спохватился и решил пролить на Землю все, что задолжал ей в последние годы. Не стало видно двора и перекошенной вышки. Перевернутая скамейка стала серым пятном на прошлогодней траве. Оскар вынул из-за пояса пистолет и положил на стол.

— Умеешь пользоваться? — услышал он.

— Слава Богу, ты здесь… Хвала всем Авторам, чудеса творящим.

Оскар почувствовал, как внутри него взорвалась Вселенная. Он понял, что дождь за окном — это благословение неба, а перевернутую скамейку можно легко поставить на место. Он увидел цветы, разинувшие пасти от восторга. Самые красивые цветы на свете…

— А кроме, «Слава Богу»? — спросила графиня. — Второй патрон для меня припас или как-то совсем не подумал?

— С чего ты взяла, что я собираюсь стреляться? На… — молодой человек отодвинул оружие на край стола. — Спрячь, у меня от него синяк на интимном месте.

— Женькину аптечку зачем потрошил?

— Искал таблетки от головной боли.

— С каких это пор ты начал разбираться в таблетках? Кстати, в коробке из-под «ежиной отравы» Розалия хранит порошок для чистки ковров. Ежики из поселка смылись раньше, чем люди. Если хочешь, чтоб тебя как следует пронесло, разведи в стакане две ложки.

— Ты забыла про бельевую веревку и мыло, которые я брал с собой в душ. Там же лежат мочалка с шампунем, но это реквизит из другого спектакля, так?

— Я сама знаю, где какой реквизит.

Оскар улыбнулся, потому что увидел отражение графини в стекле.

— А я боялся, что ты опять убежала.

— Пойдем. Если хочешь избавить человечество от своей одиозной персоны, доверь это мне. Марина подарила нам машину Эккура, а я обещала, что лично выдворю тебя из сюжета.

— Мирка, нет никакого реального мира. Там еще один вымысел, который нам с тобой хотят скормить на десерт, потому что всяким другим враньем мы сыты по горло.

— Прекрасно, — ответила Мирослава. — Хороший десерт может скрасить впечатление от всех предыдущих блюд.

— Там я не смогу тебя защитить. Я просто не знаю, как жить в фальшивой реальности. Но мне придется туда вернуться.

— Разве я просила защиты? Я просила пошевелить задницей, пока не размыло дорогу.

— Я должен уйти без Греаля. И это билет в один конец, потому что последний Ангел, знавший сюда дорогу, уже не вернется.

— А пистолет зачем?

— Пусть будет. В том мире другие приборы не работают. Мирка… там я не позволю тебе прыгать в пропасть вниз головой. И напиваться, как свинья, ты будешь только под моим контролем.

— И все условия?

— Я еще не начал их выдвигать.

— Что будет, когда я начну выдвигать свои? Идем, омин. У меня задание форта, избавить мир от тебя.

Оскар сел за руль машины с затемненными стеклами, но невидимая рука вытолкнула его под дождь.

— Пусть Густав ведет, — Мирка заняла место рядом с водителем. — Пусть… Он прибьет тебя, как только окажется за спиной. Пусти его за руль, мне будет спокойнее.

Машина тронулась по дороге, избитой дождем. Калитка осталась открытой, но никто не вышел проводить человека в последний путь. Только старая ворона прыгнула на забор и долго смотрела вслед.

— Ты бросишь курить, — сказал Оскар. — И начнешь заменять свой матерный лексикон приличными выражениями.

— Слышал?.. — обратилась к Густаву Мирослава. — Какая жизнь меня ожидает!

— И никакой войны. Воин девятого дольмена будет похоронен на этой частоте.

— Слышал, Густав? Он хочет, чтобы с его дрянным характером справилась домашняя курица в кухонном переднике. Даже скалку взять в руки не разрешит.

— Скалку можно.

— Какой ужас… — произнесла графиня, осматривая пейзаж. — Население планеты наконец отравилось витаминами «Интермеда». — На горизонте возвышалась гора, похожая на муравейник. На горе сидели промокшие до нитки гуманоиды с Ниночкиными глазами и чего-то ждали. Может быть, летающую тарелку, которая испугалась нелетной погоды. А может, давали человечеству шанс убраться с планеты, прежде чем основать здесь колонию. — Помнишь, как Жорж учил нас в начале событий? Если не хочешь потерять контроль над объектом, смотри на него, не моргая, пока глаза не высохнут. У Автора высохли глаза смотреть на то, что он сочинил.

— Скорее иссякла фантазия.

— Ни скажи… Вся Его фантазия сейчас не на шутку мобилизована для того, чтобы расправиться с нами, а мы еще дергаемся, делаем вид, что живем. Знаешь… мне кажется, Автор ждет от нас тотального суицида. Мир, который Он сочинил, из последних сил старается сдохнуть, но ежиной отравы на всех не хватает.

— Мирка…

— Нет уж, теперь моя очередь выдвигать условия, твоя — слушать.

Вереница машин, груженных хламом, потянулась навстречу. Люди везли шкафы и диваны. Торопились продать свой скарб в другие романы, новым Авторам, которые только обставляют интерьеры будущих сцен. Все решили, что именно их старье будет задействовано в сюжетной линии. В город ехала одна машина с антенной на крыше.

— Густав! — обратилась к слуге графиня. — Ты хотел спросить Оскара кое о чем… Он не дорубает, где двигатель, — пояснила она, после недолгой паузы. — Открыл передний багажник — пусто. Открыл задний — пара книжек и пустой мешок. Я обещала, что ты ему объяснишь.

— Густав! Устройство, которое стоит на крыше, если ты заметил, работает на оружейном кристалле, — объяснил Оскар. — Его энергии хватает не только для кручения колес, но и для маскировки. Так что не стесняйся пользоваться красной кнопкой, когда уходишь от погони. А педаль, которую зачем-то прикрыли коробкой, позволит левитировать, если вдруг сорвешься с обрыва. Мирка… я убил Ангела, — признался он. — Только теперь начинаю понимать: я ведь сбил его с частоты. Назад ему не вернуться.

— Ты всю жизнь мечтал это сделать.

— Помнишь, я говорил, что роман написан про нас? Ничего подобного. Его писали друзья Эккура. Для больного Ангела, который не смог ужиться «на небесах». А я… мало того, что испортил сюжет, еще и убил его.

Мраморный столб торчал из развалин вестибюля, похожий на сломанный зуб. У колонны стояла Марина Анатольевна. Заметив Оскара, она спряталась под зонтиком и не высунулась из укрытия, пока тот не отошел от машины.

— Возьми… — женщина сунула сверток в окно. — Теплые носки для него, бритва, мыло, еще кое-какие мелочи и главное справка. Смотри, не потеряй ее!

— Что за справка?

— О том, что он идиот. С ней в полиции бить не будут. Пусть держит ее при себе. А денег ему не давай. Что не отнимут — то потеряет. Справку береги — вот главный ему оберег.

— Интересно, куда меня Оська пошлет с твоими дарами?

— Что ты! — замахала руками Марина. — Это все для Эккура. Оське твоему оберегов не нужно. От него самого нужны обереги. Передай Эккуру вещи, присмотри за ним там. Скажи, что мы всегда его помним. Скажи, что мы любим его.

— А Оське… ничего не сказать?

— С этим делай, что хочешь, только себя береги! — наказала Марина. — Погляди, до чего Натана довел! А какой славный был дядька. А какие лекции нам читал… — женщина указала на фигуру грустного профессора, укрывшегося от дождя под навесом.

— Натан Валерьянович?.. — Мира вышла из машины.

— Обожди! Пусть поговорит со своим любимцем. Пусть вложит ему ума. Мы знаем, что ключ дольмена никому не завещан. Мы знаем: там, куда вы идете, ключ ни к чему.

— Что еще «мы» знаем?

— Он должен отдать ключ.

— Не думаю, что Оська вам должен.

— Не нам. Учителю, который воспитал из него человека.

Оскар устроился рядом с профессором.

— Не делай этого, — попросил Натан. — Оскар, сынок, никого не слушай. Уходи и забирай прибор от греха. И Мирославу свою забирай. Вам обоим давно здесь не место. И нам из-за вас жизни нет. Как только ты отдашь мне Греаль, они убьют тебя. Прямо здесь, на моих глазах. Это худшее, что может произойти со мной в жизни.

— Знаю, Учитель.

— Так чего же ты ждешь? Никто не сможет помешать вам уйти. Пока Греаль у тебя, они бессильны. Попробуй… Если получится, значит, не напрасно мы прожили эти годы.

— Все будет нормально, Учитель. Я обещаю.

— Ничего не будет нормально, пока ты здесь. Они попрятались, но это не значит, что их нет. Они всюду.

— Учитель…

— Все будет хорошо, когда ты уйдешь, потому что им нужен ты. Мы без тебя никчемные люди, которые не могут представлять опасности никакому Миру, ни новому, ни старому. Им даже убивать нас смысла не будет. Главное, чтобы у вас все сложилось. Там хорошо?.. — спросил Натан и дождался неуверенного кивка головой. — Вот и славно. Попробуй подтвердить диплом, когда все устроится, попробуй поступить в аспирантуру… Дай мне слово, что ты не будешь нарываться на конфликт, даже если коллеги не сразу примут тебя.

— Не буду.

— И не обижай Мирославу.

— Я не враг своему здоровью.

— Вот и чудесно. Сходи в парикмахерскую, прежде чем работу искать. Смотри, как оброс. На лесное чудовище стал похожим.

— Схожу, — пообещал ученик.

Натан Валерьянович вынул из сумки пакет.

— Возьми на первое время. Продай ювелирам, — Оскар заметил кусок золотой фольги, смятый в лепешку. — Наследство Сары Исааковны, — пояснил профессор. — Кое-что из сакральных вещиц мы изрядно порезали для приборов. Кое-что целое, будет стоить дороже. Кое-что, конечно же, пропадет, потому что я не уверен… Может не сакральная была вещь. Возьми, — настаивал он, заметив нерешительность ученика. — Мне будет спокойнее. На первое время все равно придется где-то занять. А где? Не хочу, чтоб ты лез в долги к чужим людям.

— Спасибо, — сказал ученик.

— Там внизу… кто-то есть.

— Знаю, Учитель. Я все просчитал. В этой ситуации для меня сюрпризов не будет.

— Вот этой ерундой ты занимаешься с третьего курса! — занервничал Натан Валерьянович. — Что значит, просчитал? Почему ты полагаешься на расчеты, не имея проверенных исходных данных. О чем мы с тобой говорили, когда ты учился? Нельзя просчитать придуманные миры. Нельзя делать вывод о будущем, которого нет. Помнишь, о чем мы с тобой говорили?

— Тогда я обиделся на вас, Учитель, и ушел к кибернетикам.

— А я при кибернетиках тебе повторил, что нет машины, которая может просчитать все на свете.

— Я сделал ее.

— Натан Валерьянович… — обратилась графиня к профессору. — Можно я вам Густава подарю? А то сопьется мужик. Подарю вместе с машиной, можно? Он возить вас будет, помогать Розалии Львовне по хозяйству.

Натан Валерьянович обернулся.

— Как же так? — испугался он. — Неужели я больше вас не увижу?

— Решено, — обрадовалась графиня. — Слышал, Густав? Натан Валерьянович согласился взять тебя на работу. Только имейте в виду, что он трус и алкаш! А еще ворюга. Не оставляйте открытым бар.

Оскар помог профессору встать. Графиня распахнула дверцу машины.

— Пожалуйста, запирайте бар на ключ. А лучше храните в сейфе все, что имеет градус.

— Ребятки мои…

— Натан Валерьянович, — строго сказала Мира и поцеловала профессора на прощанье. — Долгие проводы — лишние сопли.

— Поезжайте и не оглядывайтесь, — добавил Оскар. — Постарайтесь не вспоминать и не думать о нас в дороге. Учитель… Спасибо за все.

— Храни вас Бог, — ответил Натан и отвернулся к размытому дождем окну.

Машина унеслась в чужую Вселенную, бросив беглецов на руинах. Графиня была бы не прочь отправить туда же Марину Анатольевну, но от застенчивой дамы остался лишь сверток.

— Марина сказала, что мы будем прокляты, если ключ не окажется у Натана.

— Как мне повезло, что она бросила меня в приюте. Не представляю, как бы я прожил жизнь рядом с ней.

— Ты бы стал другим человеком. И она, вероятно, тоже.

— Мирка… я еще могу вернуть тебя в форт. Подумай… Пока у меня есть возможность не включать тебя в контур.

— Ты даешь, омин… — удивилась графиня. — Разве я до сих пор не в контуре?

— «Реальность» не то место, куда бы я с радостью тебя пригласил.

— Наша жизнь будет такой, какой мы ее сделаем.

— Тогда идем.

Вслед за Оскаром графиня спустилась по эскалатору, вслед за ним поднялась по лестнице в переход. За каждой колонной ей чудились лакеи Нового Мира, похожие друг на друга, как резиновые куклы. Лакеи, которые стали невидимыми, но не утратили своих дурацких улыбок. Графине не верилось в удачный исход. И реальный мир представлялся ей чепухой для учебника физики. Маленьким электроном, который нельзя разглядеть в микроскоп, можно только поверить. Поверить, что Земля круглая, а Вселенная не имеет границ. Мира вытащила пистолет из-за пазухи и спрятала в рукаве, чтобы товарищ не принял ее сиятельство за трусиху. С пистолетом походка графини обрела былую уверенность. Вслед за Оскаром она протиснулась между створок ворот. Кольцевая уже виднелась в глубине тоннеля, когда за спиною лязгнул засов.

— Копинский? — крикнул в темноту Оскар. — Выходи, зачем прятаться?

Луч фонаря выхватил из глубины коридора человека в черных очках.

— Макс?.. — удивилась графиня. — А говорили, ты сел. Говорили, надолго.

— Даже пожизненный срок однажды подходит к концу, — заметил Копинский. — Здравствуй, Шутов. Давно не виделись. Наверно, думал, что избавился от меня навсегда?

— Вижу, ты соскучился.

— И я вижу, что соскучился, — согласилась графиня. — Нет, Макс! Греаля ты не получишь! Сакральный прибор, добытый шантажом, работать не будет!

Копинский усмехнулся в ответ.

— Я заказчик. Имею право взять то, за что заплатил. Шутов, ты же не будешь спорить, что получил с меня все до цента?

— А кто тебе сказал, что мы оставим прибор?

— Ваше сиятельство… В реальном мире за эту плошку в ломбарде немного дадут. Собственно говоря, я с вами разговаривать не обязан. Я — тот человек, который имеет полномочия взять Греаль в руки.

— Ах, вот зачем тебя отпустили… Тогда напрасно трудились. Я заказала прибор гораздо раньше тебя.

— Не пререкайся с ним, Мирка, не трать время. Идем…

— Идите, — разрешил Копинский, — идите с Богом, но имейте в виду, если Греаль не останется на платформе, напряжения для разгона не хватит. Имейте в виду, что все переходы блокированы. Не надейся меня перехитрить, Шутов. Я тебя, шакала, вижу насквозь, — Копинский приблизился к Оскару и внимательно осмотрел его сумку. — Золотишка сакрального прихватил? Разумно… А ваше сиятельство? Кроме шерстяных носков никакого добра не нажили?

— Хочешь, тебе подарю? — предложила графиня. — Хочешь справку из дурдома тебе отдам? Прилагается в комплекте к носкам.

— Справка у меня есть. У меня есть все, чтобы комфортно пережить конец света. А тебе, Шутов, самое время драпать! Говорят, там рай для полтергейста. Говорят, все бесплатно: пиво в магазинах и опий в аптеке.

— Да, мне пора… — согласился Оскар. — С тобой страшно становится жить в одном мире. Храбрость, которая от глупости, опасная штука.

— Можно узнать на прощанье, Макс… — поинтересовалась графиня, — зачем эзотам Греаль, который все равно не будет работать?

— Моих хозяев интересует ключ. Когда реальный портал будет открыт, Греаль уничтожат. А вы что подумали, дети наивные?

— Как это… уничтожат? — не поверила Мирослава.

— Новый Мир не станет подвергать себя риску. Ему нужна только дверь, чтобы смыться отсюда.

— Мирка, идем, — Оскар взял графиню за руку.

— Никто не рискнет работать с Греалем… — рассуждал Копинский, следуя за беглецами, — Но Шутов… если ты не хочешь, чтоб твоя работа пропала, можем обсудить проблему. Слышишь? Может, договоримся?

— Макс, тебе жить надоело? — спросила Мира. — Интересно, на сколько лет ты подписал страховку со своей клиникой?

— С тех пор, как познакомился с поклонником вашего сиятельства… — ответил Копинский, — я свою жизнь дальше, чем на день вперед, не планирую. Шутов! Слышишь меня? Постой, поговорим. Неужели ты хочешь пустить под пресс такую ценную вещь?

— Он хочет открутить тебе голову, Макс! Не видишь, что ты его рассердил?

Оскар стащил подругу вниз по лестнице и усадил на скамейку в тускло освещенном вагоне.

— Не болтай, — сказал он. — Здесь все пишется.

Копинский тоже вошел в вагон и расположился напротив.

— Камеру я нечаянно заслонил спиной, — сказал он. — Транслятор, выданный мне, вдруг сломался. Не думаю, что ремонтник спустится сюда раньше, чем Греаль окажется у меня в руках… — Оскар узнал машиниста, который быстрым шагом прошел по платформе и занял место в кабине. Человек поседел с тех пор, как впервые прокатился в компании физика. Нервная походка говорила о том, что пережитый опыт не доставил ему удовольствия. — Видишь… мои хозяева держат слово. Никто не заинтересован тебя сердить. Всем интересно, чтоб ты убрался из этого мира.

— Решил обмануть хозяев? — догадался Оскар. — Получить Греаль и присвоить его?

— У меня свои счеты с конторой. Не твое дело, какие. Если хочешь, могу на тебя поработать. Только представь, что толпа дикарей скоро ринется по вашему следу. Предлагаю сделку: ты назначаешь меня хозяином прибора, а я гарантирую его сохранность и обещаю не использовать во вред человечеству. Ну? Соглашайся, физик! Не совсем же ты ополоумел от злобы. Стоп!.. — Макс насторожился, когда Оскар поставил сумку на колени. — Не вздумай! У меня тоже кнопка в кармане. Я должен видеть твои руки. Никаких скрытых манипуляций. Лучше не провоцируй меня!

— Возьми, — Оскар поставил сумку к ногам оппонента. — Мне нужно напряжение на рельсе. Тебе прибор. Бери и катись.

— Я не услышал заветного слова.

— Дарю тебе эту чашку. Можешь пить из нее коньяк, потому что работать все равно не научишься. Если я не смог научить тебя пользоваться простейшей персоналкой… Лучше не пробуй, Копинский, здоровее будешь. Что-то еще?

Копинский с опаской расстегнул замок, извлек из сумки прибор, наполненный жидкостью, и внимательно посмотрел на графиню.

— Мирослава… Я чего-то не понимаю?

— Извини, я тоже не понимаю в этой технике ничего. Только мне кажется, что ток уже пора бы дать. По-моему, ты обещал.

— Физик… Ну-ка, повтори еще раз, что ты мне подарил? Где Греаль, чудик? Понимаешь, что я не выпущу тебя отсюда без прибора, или до сих пор не дошло? Ты считаешь меня идиотом?

— Если честно, то да, — ответил Оскар. — В жизни не встречал второго такого же дурака.

— Не слишком ли много ставишь на карту? Я в курсе, что ты мастер патовых ситуаций, только сейчас она не в твою пользу. Так мы здесь досидим до судного дня. Где прибор? Куда ты его запрятал? Пока я не выйду из вагона с Греалем, поезд не сдвинется.

— Так бери и иди… — предложила графиня. — Тебе ж его подарили.

— Вы не поняли меня, ребята.

— Макс, — строго сказала Мира. — Бери прибор и выходи из вагона. Изобрази на своей физиономии удовольствие и поднеси чашу к камере, которую ты «случайно» закрыл спиной. Пусть хозяева хорошенько ее рассмотрят.

Копинский заметил в руке ее сиятельства пистолет. Черное дуло смотрело в его слепые глаза.

— Мирослава… — Макс поднял брови, нервная улыбка задергалась на его лице, рука потянулась в карман.

— Только попробуй…

— Это глупо. Физик, скажи ей.

— Ничего не могу поделать, — ответил Оскар. — Она меня не послушает.

— Напомни подружке, что у меня страховка.

— Я помню, Макс, помню… Но у меня сакральный пистолет. И пуля тоже сакральная. Когда она вынесет тебе мозг, ни один медик не возьмется отскребать его от стены. Привык обходиться без глаз — привыкнешь без головы.

— Может, он еще и заряжен?

— Хочешь, проверим?

— Ребята… Вам конец. Живыми вам отсюда не выйти.

— Откуда ты знаешь? — удивился Оскар.

— Мы выйдем отсюда живыми, — уверила графиня. — И ты выйдешь, если будешь хорошо играть свою роль. Твоя задача сейчас не выделываться перед нами, а убедить товарищей по борьбе, что прибор настоящий. Они должны верить в это до той поры, пока ты не унесешь свою задницу в безопасное место. Оська, я правильно говорю?

— Лучше не скажешь. Можешь еще добавить, что все его предательские откровения я записал и с удовольствием передам инквизиторам Нового Мира, если нас привлекут за убийство.

— Что, Макс? — спросила графиня. — Не хватило времени продумать операцию? Уже жалеешь, что транслятор «сломался»? В следующий раз не спеши.

— Когда-нибудь, ребята, я до вас доберусь, — пообещал Копинский, вооружаясь чашей с камнями. Бледное лицо исказила гримаса, похожая на улыбку. — Когда-нибудь, я навещу вас в аду. Будем пить коньяк и вспоминать, как весело прожили жизнь.

Он шагнул на платформу. Вагон загудел, задрожал. Двери захлопнулись. Поезд дернулся с места. Графиня держала врага под прицелом, пока не потеряла из вида.

— Что меня всегда восхищало в этом проходимце — это умение проигрывать, — признался Оскар. — С таким достоинством, словно сам подарил победу. Все, Мирка! Все! — он выхватил из рук ее сиятельства пистолет. — Поиграла и хватит.

— Чаша была фальшивкой?

— Конечно.

— Оська, они же могли нас убить! Боже мой, они могли нас убить за фальшивку.

— Не могли.

— А если на следующей станции…

— Следующей станции не будет. Я не для того проторчал здесь день, чтобы вляпаться в простую ловушку. Оставим ее нашим друзьям-друидам. Вообще-то я делал муляж для крошки, когда он был мал, дурен и крал у меня приборы. Вот, не думал, что пригодится. Что случилось, Мирка? Чего ты так испугалась?

— Они могли нас убить.

— Меня убить, — уточнил Оскар. — На это я и рассчитывал, когда строил планы. Когда не думал, что ты захочешь уйти со мной. А теперь, я бы голыми руками его придушил.

— Дурак ты… Сколько тебя знаю, всегда дураком был, дураком и остался.

— Дурак, — согласился Оскар. — Совсем забыл, что отдал тебе пистолет. Ты мне весь кайф обломала. Я бы с удовольствием поиздевался над этой сволочью. Зачем схватилась за ствол? Как ты протащила его мимо Копинского, я не понял?

— И не поймешь!

— Прятала в рукаве, когда он изучал наши ребра рентгеном?

— Спрятанное оружие — отягчающее обстоятельство, — объяснила графиня. — Оружие в руке — аргумент.

— Молодец. Крокодил бы тобой гордился.

— Оскар, как ты мог рисковать в такой ситуации? Даже я бы не стала! Даже желая смерти, я бы подумала! Просчитал он все на свете… — злилась графиня. — Счетовод хренов. Тебя в колхоз бухгалтером не возьмут с такой математикой. Отойди, видеть тебя не могу!

Графиня прошлась по вагону, который плавно набирал скорость, встала у окна, за которым тянулись серые кабеля. Следующей станции не было. Только ощущение невесомости, зыбкого равновесия между жизнью и неизвестностью. Воздух в вагоне мутнел. Графине хотелось зажмуриться, провалиться в дехрон и вспоминать свою жизнь, как когда-то давно прочитанный роман с интересными приключениями. Главное знать… главное, быть уверенной, что все описанное происходило не с ней. В помутневшем стекле она увидела отражение Оскара, почувствовала, как он ее обнял, но все это случилось не с ней.

— Хочешь поругаться со мной? — спросил молодой человек. — Ругайся. Хочешь побить — побей. Только не убегай от меня больше. А если решишь убежать, сначала выстрели мне в сердце.

— Вообще-то, я собаку хочу, — ответила Мирослава. — В том мире, куда мы бежим, есть собаки?

— Нет собак.

— Просто ты невнимательно смотрел. Собак везде полно. Помоек тоже нет?

— Помоек навалом.

— Если есть помойки, должны быть собаки. Может, скажешь, что там нет котов?

— Не интересовался.

— Боже мой, я связалась с человеком, который не интересовался котами. А с чего ты взял, что там вообще будет жизнь? Будет еще одна иллюзия. Здесь она хотя бы мерещилась наяву. Там будет только сниться. И ты будешь сниться, и собака большая лопоухая, и рыжий котенок…

— Знаешь, как переводится с Языка Ангелов слово «вагафа». «Воскрешающая мертвецов». Неправда, что вагафы — самые сильные ведьмы мира. Они создают миры, потому что не могут влиять на те, в которых живут.

— Не могу поверить, что мы отделались от Копинского.

— Слышишь, о чем я тебе говорю? Если у нашей жизни есть Автор, то, вероятно, я знаю его в лицо.

— Я не боюсь ведьм. Я боюсь, что Макс доберется до крошки раньше, чем тот получит Греаль.

— Вот тогда он нарвется, как следует. Никому не советую стоять между Греалем и крошкой.

— И это ты вычислил?

— Поверил. И хочу, чтобы ты мне поверила. Один знакомый Ангел сказал, что вера открывает любые двери, но это не так. Вера открывает всего одну дверь и ту со скрипом. Знаешь, куда ведет эта дверь? — спросил Оскар подругу. — В твою Вселенную она ведет, Мирка. В нашу с тобой Вселенную, если конечно, ты меня в нее пустишь.

Когда графиня очнулась, вагон вовсю грохотал колесами. Воздух очистился от тумана. Лампочки горели на потолке. Графине показалось, что она только что родилась. Ни одной мысли о прошлой жизни в голове не нашлось. Только пустота, предчувствие неопределенности и ритмичное покачивание тележки, на которой ее везли в палату для новорожденных. А, может быть, в реанимацию для тех, кто получил по голове кирпичом. Графиня закрыла глаза и увидела лицо матушки Клавдии, склонившееся над каталкой. «Ну, вот, Мирослава, ты и допрыгалась, — сказала матушка. — Теперь-то понимаешь, что неправильно прожила свою жизнь, черт тебя побери… пьяная сволочь!» Графиня раскрыла глаза и снова увидела лампы на потолке вагона.

— …скотина безрогая! — услышала она. — Вставай сейчас же!

Оскар поднимал с пола человека с растрепанной седой шевелюрой. В вагоне не было ни души. Человек вяло реагировал на помощь.

— В хлам пьяный, — объяснил Оскар, заметив недоумение графини.

Он усаживал тело спиной к двери. Пустая бутылка водки каталась по вагону, расплескивая последние капли. Тело все время стремилось лечь на пол. Когда состав стал тормозить перед станцией, Оскару удалось поставить пьяницу на ноги. В итоге оба вывалились на платформу к ногам охранника.

— Эккур! …твою мать! Опять напился… — мужчина в форме взялся за переговорное устройство. — Спустись! — с раздражением сказал он и приподнял Эккура за шиворот. — Еще раз увижу, что пьешь в вагоне, сядешь у меня как миленький!

Ангел поднялся на четвереньки. С помощью Оскара ему удалось доползти до скамьи, но охранник не ослабил бдительность.

— Что в карманах, выкладывай… — приказал он.

Графиня обшарила карманы пьяного Ангела раньше, чем тот услышал приказ. Пока полицейский потрошил кошелек, она выбросила на рельсы все, что сочла подозрительным. Второй охранник в сопровождении дежурной по станции спускался ему на подмогу. Графиня развернула справку и вложила в руки Эккуру.

— Неужели они нас не видят? — спросила она. — Неужели можно укусить его за нос, и ничего за это не будет?

Два охранника склонились над пьяным.

— Смотри-ка, справку достал… — заметил один, вырвал из рук бумагу и сунул в карман. — Как будто мы не знаем, что он больной.

Вновь прибывший по второму кругу обшарил карманы.

— В отделении отоспится, — решил он.

— Облюет нары.

— Дык… куда его?

Оскар позволил телу упасть на скамейку, и охранники отступили на шаг.

— Наверху телефонная будка, — шепнул он на ухо графине. — Вызывай скорую. Быстрее… Я не дам утащить его в отделение.

— А ты уверен, что скорая меня услышит?..

— Мирка! Бегом…

Графиня выбежала под ночное небо незнакомого города, распахнула дверь телефонной кабины, вынула из нее тщедушного подростка и бросила на асфальт. Мальчишка не сопротивлялся. Все происшедшее он принял как должное, только, обретя равновесие, полез обратно, не понимая, что кабина уже занята. Графине пришлось стукнуть его по лбу телефонной трубкой.

— …Хрен знает, какая станция! — кричала она дежурной. — Хрен знает, сколько лет и как зовут! Хреново человеку совсем…

— Пиво… — сказал подросток, обращаясь к висящей в воздухе трубке. — Там… мое пиво внизу стоит.

Графиня подняла с пола недопитую банку и кинула ему в руки.

— …Нет, ни на что не жалуется. Теряет сознание.

— Мои сигареты… — потребовал юноша.

Пачка, лежавшая на автомате, полетела мимо хозяина. Юноша встал на четвереньки, чтобы отыскать ее, но выводов для себя не сделал.

— Что? — спросила графиня, когда его физиономия снова возникла в кабине. — Может, ты здесь и бабу свою оставил?

— Мои очки… — попросил паренек и пощупал графиню за руку. Пощупал, прищурился и отступил на шаг, чтобы свет фонаря не слепил глаза.

Графиня осмотрела кабину, но очков не нашла.

— В карманах поищи. Давай… топай отсюда. Иди домой, к мамке! — приказала она. — Дорогу видишь?

— Ну… — кивнул юноша, осматривая темную улицу.

— Идти можешь?

— Ну…

— Может, знаешь, как станция метро называется?

— Ну… знаю.

Двери станции закрыли на ключ прямо перед носом графини, а ей не хватило сил их сломать. На стук пару раз выходила дежурная, но никого не увидев, возвращалась на место. Даже не ругалась, потому что некого было ругать. Мира вышла на улицу. Стояла глубокая ночь. На небе висела Луна, похожая на лик очень нервного человека, который корчился от боли и готов был кричать. По ровным дорогам рядами носились машины. Фонари светили так ярко, что болели глаза.

— А говорил, не будет Луны, — вспомнила Мирослава. — Обманывал девушку…

Она еще раз спустилась в метро и еще раз подергала дверь. Дежурная снова вышла на шум, но открыла только врачам скорой помощи.

— Опять этот кадр… — сказал врач, осматривая Эккура издалека. — И опять в мою смену.

Два охранника взяли Ангела под руки, понесли к эскалатору.

— У него есть родные? — спросила графиня Оскара. — Кто-нибудь, кому стоит сообщить?..

— Там непримиримые противоречия.

— Ну, еще бы!

— Не уверен, что он хотел бы сообщать о себе. Не думаю, что это будет для них откровением.

— Покажешь, где живут?

— Не знаю, Мирка, надо ли это делать. Эккур бы не стал.

— Почему непутевый Ангел с диагнозом «идиот» должен сам распоряжаться собой? — медицинская машина съехала с тротуара на проезжую часть. Красные фонарики на ее «спине» растворились в огнях ночного шоссе. — Этот псих жизнь мою раскурочил, и ты думаешь, что я стану с ним церемониться? Все! Его развеселое существование закончилось на этой бутылке. Он еще не понял, с кем связался. Оська! Теперь я знаю, к чему себя применить. Надо бы еще узнать, в какую больницу его забрали.

— Для таких, как он, больница известна. Там забор по всему периметру.

— Забор — не бункер. Должна же я вручить ему шерстяные носки. Покажи, где живет его стая. Покажи мне сейчас же…

Оскар отвел графиню с середины дороги, чтобы припозднившийся прохожий не налетел на фантом.

— Будешь переходить улицу, — предупредил он, — десять раз посмотри вокруг. Учти, что машины не затормозят, чтобы тебя пропустить. Будешь ездить в общественном транспорте — не садись. Обязательно кто-нибудь сядет сверху…

— Отведи меня к ним. Пожалуйста.

— Я сам поговорю с его «стаей».

— Но я…

— Мирка! Война закончилась, — напомнил Оскар подруге. — Нам надо немного от нее отдохнуть. Я поднимусь, поговорю, а ты подождешь у подъезда.

От стука дверь приоткрылась, и графиня нарушила обещание. Она шагнула вслед за Оскаром в пустую квартиру. Свет уличного фонаря пробивался из кухни в коридор. Эхо опустевших комнат повторяло звуки шагов. На подоконнике стояла бутылка Бордо, две рюмки ожидали гостей.

— Смылись, что ли? — не понял Оскар. Он заметил на вешалке теннисные ракетки. — О! Я тебе говорил, что здесь кортов нет…

— И Луны, между прочим, тоже. Может быть, нам оставили маленького котенка?

— Выбежал бы уже.

— Собачка бы выбежала. Коты имеют манеру прятаться.

— Поди, поищи…

— И штопора нет. Луна есть — а штопора нет!

— Я открою бутылку. Пойди, поищи котенка.

— Смотри-ка, даже лампочки с собой забрали, — графиня пощелкала выключателем и заметила на потолке оголенный провод.

— Лампочки ты не заказывала, — напомнил Оскар. — Ты заказывала Бордо и теннисные ракетки.

Мирослава прошла вдоль стены коридора, повернула за угол. Тишину пустой квартиры нарушал телевизор соседей. Предчувствие, что хэппи-энда не будет, охватило Мирославу: «Не для хэппи-энда писался роман. Наверняка, для чего-нибудь героического. Иначе его не было бы так тошно читать».

— Оскар, иди сюда! — позвала она.

Посреди комнаты на голом полу светился бледный экран монитора.

— «…Что значит, похороны Греаля? — прочла графиня, водя пальцем по тексту. — Розалия Львовна развела руками. — Кто такой Греаль, и почему они всех приглашают на погребение? Алиса, доченька, пойди, спроси у Эрнеста.

— Он не разговаривает с нами, мама. Он считает, что мы не любим его.

— Что за чепуха? Сейчас же пойди к брату, скажи, что мы все его любим.

— Сама скажи.

— Я не могу, мне надо прибраться в папином кабинете. Они перерыли весь шкаф… Алиса, разве у папы был бар?

— Они искали сейф, мама.

— Сколько можно обыскивать дом… — вздохнула Розалия. — Был бы Оскар, разве б они посмели? Завтра же вернемся в Израиль. И папа вернется, и Эрнест… А Оскар приедет — он знает, где нас найти. Алиса, доченька, пойди, скажи брату, что завтра мы уезжаем.

За воротами дома стоял полицейский фургон. Водитель нервно поглядывал на часы и на Юлю, которая подошла к воротам, в надежде, что Оскар появится, и все обойдется. Мир продолжит сходить с ума, но небыстро. Вернется Оскар, и фургон навсегда уберется отсюда. Вернется Оскар и что-нибудь придумает. Девушка закрыла глаза, представила, как машина Оскара съезжает с дороги.

— Боже мой, — сказала она. — За что? Может быть, мы сами во всем виноваты, потому что жили не так? Наверно надо было слушать Эккура, а не лживый внутренний голос. Может быть, Вселенная, которая внутри нас, действительно больше, чем этот мир? Но однажды и ей приходит конец»…

— Дура!!! — воскликнул Оскар. — Письмо! Юля! В твоей комнате на подоконнике…

— Думаешь, она тебя слышит?

— Надо ей передать…

— Диктуй! Вспоминай, что написал дословно.

— Я написал все, что не мог сказать вслух, потому что они напичкали дом шпионской аппаратурой. И двор напичкали, и машины… Черт возьми, Эрни считает, что Греаль уничтожен!

— Диктуй.

— Что толку, если он не знает про письмо на подоконнике? Надо было отдать в руки. Я побоялся, черт!.. Хотел перехитрить эзотов! Надо что-то сделать, чтобы Юлька поднялась наверх и увидела: письмо для них с Женькой… с маленькой припиской для Эрни. Я же просил ее принести бумагу. Я же рассчитывал… Дай сюда, — Оскар взял клавиатуру и поставил запятую после «конец».

«Конечно, конец, потому что я не прочла письмо, которое оставил Оскар, и не передала Эрнесту…»

— Нет, это не Юлькины слова, это хинея.

— Дай попробовать…

Мира стерла все, что Оскар приписал к окончанию, и задумалась.

«…но однажды ей приходит конец… если только не подняться наверх и не взять письмо…»

— Нет! Юлька! Возьми письмо!

— Она тебя не услышит. Она слышит только собственные мысли. Можешь с ней говорить ее мыслями?

— Это как? — не поняла графиня.

— Не знаю, — ответил физик.

— И я не знаю.

— Вот откуда берутся хинеи! От таких «авторов», как мы.

— Но ведь надо же что-то делать! — графиня кинулась к двери.

— Куда?

— К соседям. Может, хозяева оставили им телефон? Кто-то должен был знать их в подъезде. Кто-то должен подсказать, где их найти.

— Не вздумай! Иди сюда. Соберись. Мы должны найти решение сами.

— Это не задачка, Оскар! Не уравнение, которое можно решить. Это писанина. Что мы можем с ней сделать? Кто еще мог знать про письмо, кроме тебя и Юльки? Кто еще может войти в ее комнату? Натану сказал?

— Как я мог? Эзоты бы прочли это раньше крошки. Никто не должен был знать, пока я не смылся. Я просчитал этот ход, как единственно возможный, только глупости человеческой не учел. Даже ты не должна была знать…

— Может, я все-таки постучусь к соседям? Поговорю через дверь?

— Сядь! Дай подумать, — Оскар навел курсор на слово конец. — Должен быть способ сдвинуть с места эту козу. Господи! Есть же люди, которые тоннами пишут романы, почему же я двух слов связать не могу! Надо успокоиться и подумать.

— Думай скорее…

— Куда торопиться? Вот последняя строчка последней главы.

— Ты! — воскликнула Мира, обращаясь к потолку. — Сущность, сбежавшая из этого дома! Решила посмеяться над нами? Посмейся. А теперь говори, что делать!

— Стоп! — Оскар свернул текстовой файл и открыл «Проводник».

— Что?

— Наверняка остались черновики.

— Они все почистили перед тем, как сбежать. Даже мусорное ведро унесли, — негодовала графиня. — Не оставили даже коврика перед дверью.

— Заткнись и помолчи.

— Там все стерто, Оскар!

— Даже если стерто, я восстановлю быстрее, чем ты добежишь до соседей… Вояка ты этакая! На, читай…

«— …Наверно надо было слушать Эккура, а не лживый внутренний голос. Может быть Вселенная, которая внутри нас, действительно гораздо больше, чем этот мир. Но однажды и ей приходит конец», — подумала Юля, и мысль показалась ей интересной, настолько мудрой, что стоило ее записать. — Может быть, и я когда-нибудь напишу роман, — подумала девушка и достала из сумки ручку, но не нашла достойной бумаги. — Все исчезнет с лица земли, не останется ничего, кроме этих нескольких строк. Может быть, эти строчки — все, что останется от моей жизни в наследство будущему человечеству. — Юля еще раз порылась в сумочке, вспомнила, где последний раз видела чистые листы бумаги, поднялась в комнату и застыла у подоконника. Письмо лежало в раскрытом конверте. Никем не прочитанное послание человечеству.

— Эрнест!!! — закричала она.

На крик сбежался весь дом…»

— Диктуй… — сказала графиня. — Мне не интересно, как ты Женьку с Юлькой на счастье благословлял. Диктуй только то, что хотел передать крошке.

— «…Крошка! — продиктовал Оскар. — Греаль стоит под скамейкой, на которой ты меня встретил. Дарю его тебе навсегда, живи, как хочешь, не слушай никого, забудь, чему тебя научили. Запомни только одну, самую важную истину… Вбей ее себе в голову и даже не сомневайся: мы с Миркой любим тебя! Очень любим».

— Боже мой, — вздохнула графиня, закончив стучать по клавишам, — этот мир должен быть тебе благодарен. Но даже не узнает, за что. Макс прав. Представь, как сброд эзотериков хлынет сюда в поисках справедливости.

— Им нужен был реальный мир, а не этот. Оглянись вокруг. Те же иллюзии.

— Для нас… А для тех, кто здесь обитает, он такой же реальный, каким когда-то был наш роман. Был, пока вы с Валерьянычем не расковыряли его до самого переплета. Они ведь верят в реальность, как когда-то верили мы.

— И что? Пусть верят. А я устал и хочу отдохнуть.

— Мы отдохнем, и жизнь подойдет к концу.

— Плевать на нее. Там стоит бутылка вина. Может быть, пойдем да и выпьем за окончание романа?

— Момент… — графиня отыскала на клавиатуре кнопки переключения на латиницу. — «МАЛЫШ! — добавила она по-французски. — МЫ ОЧЕНЬ, ОЧЕНЬ, ОЧЕНЬ ЛЮБИМ ТЕБЯ». Все! Теперь пойдем, выпьем.

Content

Ирина Ванка
СКАЗКИ О СОТВОРЕНИИ МИРА

Первая сказка. АВТОБУС ВНЕ РАСПИСАНИЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Вторая сказка. ПЛЕННИКИ ДЕХРОНА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Третья сказка. ДЕНЬ ЗЕМЛИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Четвертая сказка. СТРЕЛЫ АНГЕЛА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Пятая сказка. ОТКРЫТОЕ НЕБО

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Шестая сказка. ГЛАЗ ГРЕАЛЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Седьмая сказка. ХОЗЯЙКА МАЯКА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Восьмая сказка. ДЕНЬ ГАЛАКТИКИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Девятая сказка. ЧЕРНЫЙ ОППОНЕНТ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Десятая сказка. КНИГА ЭККУРА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Одиннадцатая сказка. ФИЗИКА СМУТНОГО ВРЕМЕНИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Двенадцатая сказка. ЛЕТАЮЩИЙ ГОРОД

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Тринадцатая сказка. МЕРТВЫЙ АНГЕЛ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Четырнадцатая сказка. ЛЕСТНИЦА, ВЕДУЩАЯ К КРАЮ БЕЗДНЫ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Пятнадцатая сказка. ЧЕЛОВЕК БЕЗ СУДЬБЫ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Шестнадцатая сказка. ХИНЕЯ

Глава 1

Глава 2

СКАЗКИ ФОРТА. «Сон Великого Сю»

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

СКАЗКИ ФОРТА. «Защита Осьминога»

Глава 9

Глава 10

Семнадцатая сказка. ДЕМОН-ХРАНИТЕЛЬ

Глава 1

СКАЗКИ ФОРТА. «Танцы на макаронном поле»

Глава 2

Глава 3

СКАЗКИ ФОРТА. «Остров мертвецов. Орех, застрявший в глотке дракона»

Глава 4

Глава 5

Глава 6

СКАЗКИ ФОРТА. «Ключ»

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Восемнадцатая сказка. ДЕНЬ ВСЕЛЕННОЙ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10