Коруна Джен

Год багульника. Тринадцатая луна

Год багульника

Тринадцатая луна

Будь осторожен, ибо выбирая себе женщину, ты выбираешь то, где и кем ты умрешь

…никто не слышал ничего хорошего про кузнечика и дикую кошку…

Джек Лондон «Маленькая хозяйка большого дома»

Бывают на свете существа, столь хилые на вид, что кажется, к ним вообще не стоит прикасаться без лишней надобности, но эти же существа на поверку порой оказываются крепче многих тех, кто занимает куда как больше пространства во Вселенной. Девушка, чью шею сжимали пальцы в кожаной перчатке, была именно из таких образчиков: при необычайно хрупком телосложении она весьма энергично пыталась вырваться из хватки мужчины на две головы выше ее и как минимум втрое шире в плечах. Какие эмоции она при этом испытывала, можно было догадываться только по сверкающему гневом взгляду: ее лицо было наполовину скрыто темным платком, оставляющим на виду лишь огромные, широко расставленные глаза, бледный лоб с веточками голубых прожилок на висках и белые как мел волосы.

— Не советую тебе брыкаться, — спокойно проговорил мужчина.

Рядом с ним стояли еще двое. Все вместе они были так похожи друг на друга, что казались братьями: одинаково растрепанные волосы странного пепельно-серого цвета, одинаковая форменная одежда — длинные плащи из светлого меха поверх коричневых кожаных курток — и одинаково внушительное телосложение.

— Пусть у нас нет разрешения тебя убивать, но ведь никто с нас не спросит, если твое личико помнется по дороге в Цитадель!

Глаза пленницы сверкнули вызовом.

— Как бы там ни было, оно все равно не станет таким мятым, как твоя рубаха! — процедила она, быстро подняла платок и всадила зубы в запястье своего душителя.

Мгновенного замешательства оказалось достаточно, чтобы вывернуться из-под удерживающей руки и броситься наутек. Все трое с рычанием кинулись следом. Хотя они и двигались быстрее, чем добыча, но им приходилось то и дело сбиваться с пути — миниатюрная фигурка меняла направление с ловкостью зайца. И все же расстояние между ними сокращалось. Вскоре один из них — тот самый, от которого только что удалось ускользнуть, догнал беглянку: крупная пятерня потянулась к вороту курточки, но девушка метнулась в сторону, опять сменив траекторию. Белые волосы ярко мелькнули в сгущавшихся сумерках, а пальцы догоняющего ухватили пустоту. Он грязно выругался и снова припустил за ней, сопровождаемый двумя товарищами.

— Заходи справа! — крикнул он одному, и тут же другому: — А ты слева!

Оба кивнули и с быстротой лесных зверей нырнули в темноту. В этот же момент зашуршали кусты — еще несколько солдат бежали на помощь. Хриплый голос из зарослей раздраженно крикнул:

— Где она?!

— Там, впереди! Держите ее!

— Ножи не бросать! — приказал голос. — Князь сказал приволочь живой! Трое за ней, двое наперерез!

Повинуясь приказу, темные фигуры мгновенно растворились в сумерках. Надо сказать, для такого сборища крупных мужчин они двигались на удивление тихо и стремительно. Шагов почти не было слышно, лишь среди деревьев белесыми тенями мелькали меховые плащи, а в шагах в двадцати впереди маячила одетая в мужской костюм маленькая беловолосая фигурка.

Испуганной ланью девушка выскочила на небольшую поляну и едва успела остановиться — прямо перед ней оказались двое солдат, возникшие словно из ниоткуда. Бедняжка попятилась, побежала было назад, но тут ей преградил дорогу третий, уже знакомый ей обладатель мятой рубахи. Она метнулась обратно и замерла от ужаса — там, где только что стояли две человеческие фигуры, теперь темнела пара огромных звериных силуэтов: их очертания напоминали кошачьи; темная шерсть на загривках вздыбилась, глаза сверкали красноватым фосфоресцирующим огнем. Упруго ступая мощными лапами, они направились к девушке, тесня ее к своему товарищу. Тот медленно подошел к остолбеневшей от страха жертве, хищно усмехнулся.

— Послушай, ушастая, мы уже устали за тобой гоняться! От озера, кажись, уже лиронгов пять пробежали?..

В темноте блеснули белые клыки. Девушка сделала еще два шага назад. Взгляд метался, как у затравленного зверя, платок на лице ходил ходуном от бурного дыхания. Не дожидаясь, пока жертва снова ускользнет, мужчина быстро прыгнул вперед и схватил ее за плечо. Она рванулась — в его руке, сорвавшись с тонкого плеча, осталась вышитая сумка продолговатой формы на длинном ремне. В следующий же миг преследуемая с неожиданной смелостью подскочила и резким движением рванула свою собственность из чужих рук. Не ожидавший такой прыти мужчина выпустил сумочку. Этого оказалось достаточно, чтобы девушка отскочила в сторону и снова кинулась убегать; стоявшие на другой стороне поляны звери бросились за ней. Извергая проклятия, вдогонку помчался неудачливый двуногий ловец.

Из чащи справа выскочили еще двое — все так же бесшумно, точно черные тени. Несчастная оказалась совсем в западне: справа, слева, со всех сторон ее окружили. Из-за спин охотников неспешным шагом выступила коренастая плечистая фигура. Этот новый — он умел привлечь внимание, и не только комплекцией. Весь его вид отличался: пышный черный плащ вместо серого, черная, побогаче куртка, необычная, с претензией, прическа в виде высокого «конского» хвоста, да и сами волосы — черные как смоль и гладкие. Но главное — как уважительно расступились перед ним остальные. В этой охоте он, несомненно, был главным.

— Игры закончились, куколка, — хрипло проговорил он. — Ты пойдешь с нами к князю.

Девушка, тяжело дыша, отпрыгнула в середину круга, образованного преследователями, и звонко, с вызовом, выкрикнула:

— У меня на сегодняшний вечер другие планы! И вообще, я не люблю котов…

Обладатель хриплого голоса быстро кивнул:

— Взять ее!

Остальные сделали шаг к загнанной добыче, но маленькая фигурка подняла над головой сложенные ладонями руки — раздался хлопок, похожий на взмах гигантских крыльев, и над поляной вспыхнул ослепительный белый свет. Воины с криком закрыли лица руками, защищая глаза. В следующий миг вокруг снова стало темно. Придя в себя, преследователи кинулись туда, где только что стояла девушка, однако в центре круга уже никого не было. Раздалось яростное хриплое рычание, за ним посыпались проклятья и угрозы. Добыча все-таки ускользнула…

***

Первые лучи солнца еще только начали золотить верхушки деревьев, когда в глубокой, засыпанной прошлогодней листвой лощине послышалось движение. Вслед раздался недовольный заспанный голос:

— Ну, отстань ты! Дай же поспать…

Эти слова были обращены ни к кому иному, как к необычайно рослому коню светлой масти — нерасседланный, он настойчиво фыркал и тыкался мордой в светлые волосы спящей хозяйки; роскошная грива, с вплетенными в пряди синими ленточками, щекотала ее лицо. Мольбы не возымели действия — животное продолжило упорно привлекать к себе внимание, так что девушке пришлось покориться. Стряхнув с себя листья, она сладко потянулась и покрутила красивой головкой: еще несколько сухих листиков опали с прямых белых волос.

— И не стыдно тебе, а? — с укоризной проговорила она, обращаясь к коню так, словно он мог понимать ее. — Я только под утро заснула! И откуда ты только взялся…

Животное тихо заржало, будто посмеиваясь над хозяйкой.

— Ладно, ладно, — согласилась она. — Нам и правда пора ехать — как бы эти зверюги меня снова не выследили…

С этими словами она поднялась на ноги, выпрямившись во весь маленький рост, и, еще раз забавно потянувшись руками к небу, взобралась в седло.

Спустя несколько часов она стояла на пороге большой придорожной харчевни. Видно было, что место популярное: дверь то и дело открывалась, пропуская посетителей самого разного вида и достатка. Поколебавшись мгновение, девушка накинула на голову капюшон плаща и толкнула дверь. Не обращая внимания на приглашение служанки подкрепиться с дороги, она проследовала прямо к кухне.

— Мне надо видеть хозяина! — неожиданно властно донеслось из-под капюшона.

Хозяином оказался упитанный человечек средних лет с добродушным круглым лицом. Завидев закутанную в плащ маленькую, словно детскую, фигурку, он удивленно вскинул белесые брови, но привычка к услужливости взяла верх.

— Чем могу быть полезен, барышня? — вежливо осведомился он. — Могу предложить свежайшие миндальные пирожные. Просто тают во рту. Чудо, а не пирожные! Легкие как облачко, сладкие как поцелуй!

Из-под капюшона сверкнули пронзительные глаза — несомненно, их обладательница явилась сюда отнюдь не за пирожными…

— Мне надо найти кое-кого из Цитадели, — она многозначительно понизила голос. — Его называют Окунем…

Хозяин трактира упер руки в бока.

— Окунь? Эка чего захотели! Он давненько тут не появлялся. Наверное, получил назначение куда-то в глухомань, иначе бы я его видел: цитадельные, они ведь все тут пасутся… Жрут и пьют каждый за четверых, а денег-то ни гроша не платят! — недовольно закончил он и тут же посоветовал: — А вы про Окуня спросите под перевалом, может в Галлемару, к людям, подался, кто его знает.

Маленькая гостья вздохнула.

— Что ж, и на том спасибо.

Она отошла от хозяина и уже сделала пару шагов к двери, но вернулась.

— И заверните мне несколько этих ваших заоблачных пирожных — до Галлемары путь неблизкий…

Глава 1. Друзья

— Имя! — рявкнул грубый голос из-за обитой шипами двери.

— Сигарт. Сигарт Окунь.

Перед сторожевым окошком, согнувшись в неудобной позе, стоял мужчина с перекинутой через плечо дорожной сумкой. В низком хрипловатом голосе путника слышалось раздражение напополам с усталостью, голенища его сапог были по колено заляпаны серой грязью, в которую весенняя распутица превратила дороги, а потрепанная одежда говорила о том, что он в пути уже давно.

Ростом он был заметно выше любого из городских, телосложение — хватит, чтобы шутя завалить быка, лицо — неприветливое: десятой дорогой такого только обходить, а того вернее — лесом…

— Что-то ты мало похож на окуня, — недовольно протянул стражник, высунувшись из окна и окинув пришедшего подозрительным взглядом. — Из остроухих, что ли?

— Нет, из Сиэлл-Ахэль.

При этих словах караульный испуганно дернулся, едва не застряв головой в оконце. Небрежную ленцу сняло как рукой: он вытаращился на пришедшего, точно на невиданного зверя.

— Из Цитадели?! Ну все — если рыси потянулись в город, жди беды! У них ведь на каждом ноже кровь! Слышал, это уже второй! — крикнул он кому-то за дверью. — Утренняя смена говорила, вчера еще один притащился…

Он снова вернулся к окну, на его лице читался явный страх, смешанный с неприязнью.

— Вообще-то в город никого не велено пускать без личного разрешения бургомистра, — уклончиво ответил он стоящему за дверью, — сегодня утром еще несколько женщин пропали… И дружка твоего тоже зря пустили!

— У меня срочное дело к фринну Тиву. Боюсь, он очень расстроится, если вы меня не пропустите.

Эти слова возымели почти волшебное действие: тот, к кому пришел гость, явно славился крутым нравом. Едва услышав его имя, стражник захлопнул окно и, пробурчав что-то насчет того, что «только волчьих жилетов нам и не хватало», отодвинул засов. Странник вошел в город и, не глядя по сторонам, зашагал по улице.

Правда, смотреть-то и впрямь было особо не на что: свинья с семейством возлежала в луже прямо посреди улицы; два облезлых кота, набычившись, стояли друг напротив друга и орали дурным голосом, мимо сновали оборванные дети. В прорехах их не по размеру больших, отцовских, рубах проглядывала побелевшая от постоянного холода и сырости кожа. Едва завидев рослого путника, они тут же бросали свои нехитрые игры и, притихнув, во все глазенки смотрели, как он проходит мимо. Взрослые, наоборот, при встрече отводили взгляды и быстро переходили на другую сторону улицы.

Привлекший внимание детворы персонаж и правда выделялся на фоне горожан. Первым, что бросалось в глаза, была необычная походка: упругая и собранная, как у хищного зверя: при своем росте и сложении он, тем не менее, ступал совершенно бесшумно, немало пугая местных неожиданным появлением. Одежда тоже была не здешняя — рыжая куртка из потертой кожи, стянутая поясом и запахивающаяся на груди, из-под нее выглядывал кусок перевязи — на таких кожаных лентах обычно носили разное мелкое оружие. На правом бедре — большой, почти в полруки, нож на длинном подвесе. Плаща на путешественнике не было, вместо него поверх куртки была накинута свободная распашная одежда без рукавов, представляющая собой жилет из пышного серого меха длиной выше колена. Вероятно, именно эта часть гардероба и породила прозвище, которым его наградил стражник. Одной рукой владелец жилета придерживал ремень заплечной сумки — торчащая из нее крестовина меча свидетельствовала о далеко не мирном характере своего хозяина. Однако не только необычный костюм и наличие оружия заставляли встречных горожан поспешно сворачивать: виной всему было необъяснимое, почти осязаемое чувство угрозы, исходящее от всей его фигуры, подобное тому, что возникает при встрече со зверем в лесной чаще… К счастью, сейчас путник не был настроен на конфликт: не оглядываясь, он двигался по улице быстрым шагом человека, точно знающего куда идти. Запыленное бесстрастное лицо было сосредоточено, а из-под жестких спутанных прядей нехарактерного для жителей этого края пепельно-серого цвета то и дело холодно поблескивали глаза. Он как раз свернул на рыночную площадь, когда его громко окликнули:

— Задери меня сулунг, если это не Окунь! И ты здесь, дружище?!

Странник оглянулся, отыскивая источник звука: расталкивая толпу, к нему пробирался коренастый воин. Он был в схожем облачении, но с небольшой разницей: куртка не рыжая, а черная, посеревшая от пыли. А меховая накидка, доходившая до самых пят, придавала ему одновременно и грозный, и неуклюжий вид. Да и в целом он выглядел куда колоритней товарища: широкоскулое небритое лицо, иссиня-черные волосы, собранные в длинный хвост на макушке… Конец хвоста неистово мотался из стороны в сторону, пока его обладатель прокладывал себе путь через рыночное сборище. Протиснувшись, наконец, к знакомцу, он радостно хлопнул его по плечу, тот обнял в ответ.

— Легок на помине, Барет! Я как раз вспоминал, как ты тогда расправился с гарвами на перевале — с удовольствием сделал бы то же самое с этой людской стражей.

Он улыбнулся, обнажив крепкие зубы, крупные белые клыки были больше остальных зубов, отчего в его улыбке проскользнуло нечто звериное. Притихшие вмиг торговцы испуганно наблюдали за встречей со своих рядов.

— Что, тебя тоже не хотели пускать? — осведомился тот, кого звали Баретом. У него был густой тягучий голос и вальяжная, немного ленивая манера разговаривать, подчеркивающая эту особенность.

— Да вроде того…

— Мне тоже начали рассказывать про женщин и про бургомистра. Пришлось съездить одному по роже, тогда стали сговорчивее.

Сигарт рассмеялся.

— Узнаю твои методы! Ну, не будем задерживаться. Тив, наверное, заждался. Как бы не схлопотать за опоздание, он этого не любит.

Вскоре они уже шли рядом, петляя по лабиринту грязных улочек. Барет едва поспевал за широким шагом приятеля. Низкорослый и плотный, он напоминал откормленного кота, но в хищных раскосых глазах то и дело вспыхивал красноватый огонек, выдавая готовность к прыжку в любой момент.

— А что, тебя тоже сюда вызвали знаком? — поинтересовался он.

— Ну не по своей же воле я приперся в эту дыру, — недовольно мотнул головой Сигарт, откидывая со лба спутанные волосы.

— Ясно. Интересно, а еще кто-то из наших придет? — не унимался Барет, явно обрадованный возможностью потрепаться со знакомым.

— Не думаю, ты же знаешь, хэуры нечасто захаживают в эти края…

— Да уж, — поддержал товарищ, — будь моя воля, я бы и сам убрался из Галлемары куда подальше. Люди — ну точно дикари! Как увидят, так начинают орать, как резаные, — он с презрением сплюнул на мостовую. — Думают, это мы у них баб воруем! То ли дело жизнь в Цитадели, я уже дни считаю до возвращения! Надоели мне людишки хуже порченой рыбы!..

Если Сигарт и был согласен, то ничем этого не показывал — его лицо было скорее задумчиво, нежели недовольно. Впрочем, это не смущало его говорливого друга, он еще долго возмущался пугливыми жителями, тупостью начальства, а закончил — гневной речью в адрес местной еды.

За разговорами они дошли до непримечательного мрачного дома из грязно-серого камня. Сигарт постучал, из-за двери высунулась голова привратника: гладкий блестящий череп был лишен всяких волос, морщины настолько глубоко избороздили лицо старика, что даже глаза утонули в них — лишь их недобрый блеск был виден в слезящихся щелочках. С отвращением друзья отпрянули, однако в следующий же миг Барет быстро вставил ногу между дверью и косяком.

— Вам коней подковать не надо?

— Был один, да и того съели, — скрипучим голосом отозвался старик.

— А что ж нас не позвали?

— Кому надо, сам приходит.

— Кому надо — тот пришел.

Услышав пароль, старик что-то проворчал себе под нос, с явной неохотой впустил их и исчез, словно по волшебству.

— Ты здесь раньше был? — настороженно озираясь, спросил Сигарт вполголоса, его глаза не сразу привыкли к темноте.

— Если не ошибаюсь, нам наверх, — так же тихо отозвался Барет.

Только теперь Сигарт заметил хлипкую деревянную лестницу, ведущую на второй этаж, с первого взгляда он принял ее за выход на чердак.

«Странно, — подумал он, — ведь с улицы дом выглядит одноэтажным».

Поднявшись по ступеням, они оказались в просторной комнате, убранной скромно, возможно, даже чересчур скромно. В дальнем конце находился стол, на котором в полном беспорядке валялось оружие, бумаги, одежда. Между всем этим стояли пустые стаканы и тарелки. Было заметно, хозяин жилища больше привык к жизни в походном шатре, чем в городском доме. Через мгновение показался и он сам: боковая дверь тихо отворилась, впуская в комнату сурового вида воина. Несмотря на солидный возраст, он был удивительно похож на своих гостей, в особенности на Барета — массивная фигура, та же медлительно-напряженная манера держать себя. И одет он был в схожие черные куртку и штаны, разве что немного побогаче.

— Рысям следовало бы поскорее откликаться на знак, — без приветствия холодно заметил он, но гнева в его словах не было. Дежурная острастка для младших по званию.

— Мор андарт, Тив, — с поклоном поздоровался Барет. — Враг умрет!

— В этом мы и не сомневаемся, — махнул рукой хозяин. — Садитесь.

Не найдя ни единого стула, друзья уселись плечо в плечо на пол под холодной стеной. Тив грузно опустился в кресло напротив и, внимательно глядя на них, заявил:

— Вчера явился гонец из Цитадели, он принес новость — я пока не решил, хорошая она или плохая, но уж точно важная.

Сигарт и Барет обратились в слух. Тив снова бросил на них пристальный взгляд, от которого у Сигарта мурашки побежали по спине: он никогда не видел начальника настолько серьезным!

— Скоро взойдет Кровавая луна, — выдохнул Тив.

Друзья вытаращили глаза от изумления. Во взгляде Барета сверкнули алые огоньки.

— Та самая?!

— Та самая. Как мы и думали, ее восход совпадет с днем, когда острова подойдут к берегу. А это значит… это значит, что то, о чем говорит пророчество, скоро сбудется.

Сидящие под стенкой молчали, переваривая услышанное. Новость их впечатлила. Тив продолжил:

— Мы — не единственные, кому это известно, знает об этом и Моррог…

— Этот…?! — Сигарт употребил крепкое словцо.

Барет по-кошачьи фыркнул, презрительно, словно тот, о ком шла речь, не заслуживал даже слов. Тив метнул в его сторону раздраженный взгляд.

— Ты зря недооцениваешь его. С тех пор, как наши отряды в последний раз встречались с этой тварью, утекло много воды — он стал много сильнее и опаснее. Лазутчики из Цитадели докладывали о войске за горами. Сейчас у Моррога почти сто тысяч гарвов, и это только те, о которых мы знаем. А в последнее время он стал больше воровать женщин — верный знак, что он плодит армию. Куда ни ткнись, все говорит о том, что Моррог намерен воспользоваться случаем и, когда острова подойдут к Рысьему долу, попробовать потревожить Непробуждаемых.

Он на мгновение умолк, затем рявкнул, заставив друзей вжаться в стену от неожиданности:

— Вы знаете, чем это грозит?!

Барет пришел в себя первым.

— Заклятие, которое они держат, спадет, и Катхан выйдет на волю, — подняв глаза к потолку, протянул он, точно отвечая заученный урок.

Тив кивнул, подтверждая его слова:

— Да, стоит лишь одному из магов проснуться, как чудовище покинет океан… и уж чем это чревато, страшно представить.

— Кстати, я давно хотел узнать: что пользы в его освобождении?.. — спросил Барет. — Вряд ли монстр станет слушаться хоть кого-то, не пес же. Сожрет Моррога на первый же завтрак!

— Вот и объяснил бы это ему, — цинично ответил Тив, в его темных глазах вспыхнуло раздражение. — Возможно, Моррог считает, что тот из благодарности будет служить ему верой и правдой, а может, и впрямь знает, как его укротить. Как бы там ни было, возвращение Катхана грозит гибелью всему Риану. С таким зверем шутки плохи. Он — сама Смерть! Усвойте это раз и навсегда! Благо, шансы невелики. Пророчество гласит: «Все повторится под Кровавой луной. Прежде чем исчезнуть навсегда, вернется тот, кто давно ушел. Он позовет всех за собой. И Молнией рассеет тьму».

— Ну да, — оживился Сигарт, до сих пор сидевший молча, — это же о возвращении Хэур-Тала!

— Это, — строго, с особенным значением произнес Тив, — о Гастаре, князе Серой цитадели! Все знают, что он Избранный, он — новый Хэур-Тал, вернувшийся, чтобы рассеять тьму.

На некоторое время Тив умолк, видимо, посчитав данный вопрос не подлежащим обсуждению. Притихли и гости. Наконец, хозяин тяжело поднялся с кресла, темные глаза сверкнули.

— Когда-то давно Хэур-Тал одержал победу в Рысьем доле, и эта победа должна повториться, — твердо проговорил он. — Не думайте, что это будет просто. Но мы должны выстоять в этой битве — Великой битве! — во что бы то ни стало. Острова должны уйти обратно в море невредимыми — это приказ! Ясно вам, зайцееды?!

Друзья поспешно закивали. Тив продолжил:

— Значит так… Прежние назначения отменяются, по приказанию Гастара все рыси должны явиться в Цитадель, вне зависимости от того, где они находятся сейчас. И чем быстрее, тем лучше. Там вы получите дальнейшие распоряжения — подготовка к битве идет полным ходом.

Он перевел взгляд на окно, занавешенное плотной тканью и создающее в комнате вечные сумерки.

— Вы двое забрались дальше всех, поэтому советую начинать путешествие прямо сейчас — пока дойдете до гор, пока перевалите — как раз поспеете к всеобщему сбору.

— А, кстати, когда наступит это «скоро»? — поинтересовался Барет.

— Что?!

— Ну, когда взойдет Кровавая луна?

— Ровно через одну зиму.

Он устало замолчал, давая понять, что наставления окончены. Поднявшись на ноги, друзья молча поклонились и направились к двери. Старый вояка неожиданно подхватился из кресла.

— Сигарт, останься. Я должен сказать тебе еще кое-что…

Сигарт переглянулся с Баретом — тот пожал плечами и вышел, оставив его наедине с начальником. Когда закрылась дверь, Тив подошел к столу и тяжело уперся в него руками. Некоторое время он молчал, затем бросил на Сигарта испытывающий взгляд:

— Кровавая луна — не шутки… Надеюсь, ты понимаешь…

Сигарт уклончиво кивнул. Он догадывался к чему разговор, но все же надеялся, что беседа обернется по-другому…

— У нас нынче каждый хэур на счету, — продолжил Тив. — И каждый — должен быть во всеоружии.

Сигарт ощутил легкий холодок на сердце. Тив не останавливался:

— За тобой должок — ты знаешь, о чем я говорю… — он снова многозначительно взглянул на подчиненного, — тебе пора отправится к озеру Мертвых, ты и так долго тянул. Маг Турид покажет все, что нужно. Думаю, у тебя не останется вопросов – воды Озера знают все, что было и что будет, им ведома каждая едва мелькнувшая мысль и даже слово, произнесенное в пустой комнате. Не зря же Турид так охраняет его. Страшно представить, что случится, выйди все эти тайны в мир… И надо сказать, охраняет неплохо — за все время у него была лишь одна осечка.

На этом он снова внимательно взглянул на Сигарта, но тот и ухом не повел.

— Не так давно какому-то эльфу удалось проникнуть на остров Ушедших Душ в обход Турида, — уточнил Тив. — Князь тут же послал за ним отборный клан черных рысей: Цитадель ведь в давней дружбе с Туридом, однако остроухому удалось улизнуть. Гастар пришел в ярость, а стаи росх-хэуров еще долго рыскали по окрестным лесам и холмам, пытаясь поймать наглеца. Кстати, одной из них руководил фринн Барет. Без сомнений, он с удовольствием расскажет о своих успехах…

Старый воин злорадно ухмыльнулся, похоже, он недолюбливал Барета и был рад случаю позубоскалить. Сигарт вздохнул и сделал вид, что не слышал последней реплики. Местные свары мало его занимали, намного больше интересовала тайна загадочного озера.

— А что он такого увидел в этой воде?! — не выдержал он.

— Это как раз Гастар и хотел узнать. Хотя, какое еще знание нужно тому, кто стал новым Хэур-Талом?..

Тив недоуменно пожал плечами. В комнате повисла тишина. Сигарт еще немного потоптался на месте, но уяснив, что это все, поклонился и пошел к выходу.

— Да, и еще! — крикнул вдогонку начальник. — Там местные жители жалуются, что кто-то повадился резать у них коз, — он выразительно посмотрел на Сигарта. — Я-то понимаю, что это волки, но вот народ…

— Ясно, — коротко кивнул Сигарт и вышел из комнаты.

Глава 2. Об опасностях, которые таит в себе темная ночка, и тайнах, поведанных в трактире

— Ну, что он тебе еще наговорил? — живо поинтересовался Барет, едва завидев друга на улице.

— Да ничего особенного. Сказал, чтобы шел к озеру Мертвых, смотреть на своего авлахара.

— Да я тебе давно об этом толкую! Чего ты только ждал все эти годы — ведь давно готов. Я в твои годы уже был фринном, тот остроухий даже пикнуть не успел, — назидательно заявил Барет.

Сигарт неопределенно кивнул, он и впрямь уже наслушался наставлений на эту тему. Кроме того, он знал, что без должной поддержки красноречие Барета быстро иссякнет. Действительно, через минуту тот уже говорил о другом:

— Предлагаю подкрепиться — на голодный желудок на авлахара не ходят.

— Отличная идея, возможно, лучшая из услышанных мной за сегодняшний день! Может быть, ты еще знаешь подходящее место?

— А то!

Они снова нырнули в хитросплетение улиц; с видом идущей по следу ищейки Барет безошибочно указывал путь к трактиру. Все время, пока они шли, рот у него не закрывался: красочные описания радостей, ожидающих двух усталых воинов, перемежались эмоциями по поводу услышанного от Тива.

— Кровавая луна — это да!.. — сверкая глазами, восклицал Барет. — Вот уж повезло, так повезло! Это ж надо, столько лет все говорили об этом пророчестве, а теперь оно сбудется на нашем веку!

Сигарт буркнул что-то вроде «тоже мне радость», но особо спорить не стал. Барет не унимался:

— А Гастар — молодец! Всегда в него верил. Теперь задаст жару этому Моррогу. Гастар, он ведь не такой, как другие князья, он… он особенный!

— Да? — ехидно бросил Сигарт. — И много ты князей на своем веку видал?

— Да уж больше, чем ты, так это точно! Я хотя бы чаще бываю в Цитадели, — в тон ему заметил Барет и, выпрямившись во весь свой небольшой рост, зашагал вперед, естественно, не прекращая вещать. Похоже, его не очень волновало, что покорно бредущий за ним товарищ вовсе не подает голоса: теперь, когда первая волна возбуждения по поводу предстоящей битвы улеглась, все мысли Сигарта были поглощены тем, что сказал ему напоследок Тив…

С самого детства он слышал истории об авлахарах. Впрочем, их слышал любой хэур. Или рысь — так их называли люди. И надо сказать, называли не случайно — некоторые видели собственными глазами, как хэуры самым натуральным образом превращались в рысей. Эти же самые очевидцы утверждали, будто такая «обернувшаяся» рысь едва ли не вдвое больше обычной, лесной, и обладает огромной силой, а потому справиться с ней можно разве что вдесятером, и то не наверняка… Однако, кроме этого факта, люди мало что знали о хэурах: рыси ходили своими путями и в город захаживали только при самой крайней необходимости. Известно было лишь, что живут они далеко на севере, у самых гор — не то в городе, не то в крепости под названием Сиэлл-Ахэль — Серая цитадель; что правит ими некий князь, и задание их — охранять людской край от тех, кто может явиться из-за Перевала. Главного же они не ведали: причины, положившей начало старинной вражде между эльфами и хэурами. Той самой, из-за которой Сигарту теперь надлежало идти к таинственному Озеру. Но, может, это и к лучшему, что люди о ней не знали…

— Слушай, я бы хотел тебе помочь с этим эльфом, честно… — изменившись с лице, Барет вернулся к близкой ему теме. — Не думай, что будет просто: ты же знаешь — чем сильнее ты, тем сильнее он. Будь осторожен — кто знает, может этот красавец тоже идет по твоему следу! Рано или поздно вам все равно придется встретиться, и я точно знаю — обоим вам выжить не удастся. Мне бы очень хотелось, чтобы живым вернулся именно ты.

Он пристально взглянул в лицо Сигарту — тому показалось, что, несмотря на свои слова, Барет заранее прощается с ним. Сигарт не знал, что сказать — он ожидал от своего товарища чего угодно, только не заботы! — а потому только пробормотал:

— Ну, спасибо, я постараюсь это все не забыть, пока дойду до Озера…

— Уж постарайся, — усмехнулся Барет, его лицо снова стало хищным и слегка насмешливым. — Ну а забудешь, так я тебе напомню: думаю, мы теперь будем часто видеться… А теперь, вперед — на трактир! Нас ждет славная добыча и покорные пленницы!

Он толкнул Сигарта в плечо, оба хэура рассмеялись и ускорили шаг. Вскоре они оказались перед видавшим виды трактиром. Широким жестом барышника, представляющего своего лучшего скакуна, Барет распахнул скрипучую дверь и, проталкивая Сигарта внутрь, громогласно объявил:

— Прошу в наш скромный приют!

***

В трактире было людно и весело, запах людей смешивался с ароматом поросенка, вращающегося на вертеле в огромном очаге. Барет подтащил Сигарта к дальнему столу и с видом завсегдатая кивнул симпатичной девушке на разносе. Улыбаясь как старому знакомому, она тут же подошла.

— Господин хэур, какая честь для нас! — лукаво поводя глазами, сказала она. — Чего желаете?

— Все! — широко взмахнул рукой Барет.

Вскоре на столе не было свободного места. Подозрительно поглядывая из-под спутанных волос, Сигарт наблюдал, как служанка ловко подает блюда. С появлением вина обстановка за столом стала более непринужденной, даже Сигарт и тот разговорился. Сидя по разные стороны стола, они с Баретом наперебой вспоминали жизнь в Цитадели и делились новостями.

Теперь, когда они сидели рядом, было ясно видно, насколько они схожи и, в то же время, сколь разнятся меж собой. Звериная мощь, упругая грация движений, которой никогда не достичь ни людями ни эльфам, хищный взгляд — добродушно-безразличный до поры, и всего через мгновение — острый, как бритва: оба хэура несли явный отпечаток происхождения. Звери одной стаи! Однако, в отличие от приятеля, чертами Сигарт почти не походил на рысь: разве что волосы были привычного для рысьего меха пепельного цвета, а верхушки вытянутых, как у эльфа, ушей украшали чуть более темные кисточки. На этом внешнее сходство заканчивалось, ибо в его лице не было ничего кошачьего: звериная природа, столь явно проступающая в чертах большинства хэуров, почти не отразилась во внешности Сигарта — вместо этого она проявлялась в его жестах, походке, движениях.

Во всем остальном он был скорее похож на озерных эльфов из Инкра: обветренная кожа, глубоко посаженные пронзительные серые глаза… Сигарт имел привычку щуриться, будто от яркого солнца, и тогда они совсем суживались в щелочки под прямыми серыми бровями, а от уголков лучами разбегались морщины. Правда, для эльфа его черты были недостаточно тонкими, линия челюсти — слишком тяжелой, да и серая щетина, покрывавшая его подбородок и щеки, едва ли могла принадлежать эльфу, но в подобных тонкостях люди не разбирались, и винить их в этом было сложно — дабы не пугать горожан, хэурам было запрещено без крайней надобности заходить в город. Хотя, если честно, многие хэуры признавали, что людская еда ничуть не хуже свежепойманой добычи, а, возможно, даже и лучше. Именно эта мысль сейчас совершенно явно читалась на довольной физиономии Барета.

— Согласись, в этих людских норах есть своя прелесть, — отхлебнув большой глоток, провозгласил он. — Особенно когда можно набивать брюхо бесплатно…

Его слова были чистой правдой, обеспечение воинов Сиэлл-Ахэль бесплатным кровом и обедом действительно входило в обязанности каждого трактирщика, хотя порой совершенно не радовало оного.

Занятый свиным коленом, Сигарт промычал что-то неразборчивое: даже пышный бюст служанки, склонившейся над столом, чтобы поставить поднос с жареными куропатками, не смог отвлечь его от данного занятия. Зато Барет такого случая упустить не мог — улучив момент, он залепил увесистый шлепок по великолепному девичьему заду. Лицо Сигарта скривилось, пусть он и сам не отличался особой скромностью, но от грубостей товарища его коробило. Если бы он не знал, что перед ним один из самых сильных магов Серой цитадели, росх-хэур — «черная рысь», приближенная к самому князю — то наверняка бы счел, что имеет дело с обычным пошляком, неспособным ни на что, кроме болтовни да нехитрых интрижек в людских харчевнях. Но Сигарт знал, что простецкие замашки Барета не более чем прикрытие, ибо не было противника страшнее черной рыси.

Еще детенышами их отдавали в замок, под личный надзор князя, отбирая среди рысят по более темному меху и характерному взгляду. В отличие от других хэуров их глаза горели не желтым, а кроваво-красным огнем. Князь Сиэлл-Ахэль сам занимался воспитанием избранных, год за годом посвящая их в высшие тайны темной магии, закрытые для простых воинов. Росх-хэуры были гордостью и силой Сиэлл-Ахэль, встать поперек дороги черной рыси было равносильно смерти — о том, что случалось с теми, кто нарушил это правило, боялись даже говорить. И вот теперь эти непобедимые впали в немилость из-за какого-то остроухого, улизнувшего от них.

Тем временем Барет не унимался — он громко рассмеялся, увидев мрачное лицо Сигарта:

— Только не делай вид, что тебе не по нраву этот лакомый кусочек!

Сигарт отметил про себя, что облюбованная его другом часть тела девушки была несомненно хороша. Вильнув взглядом, красотка увернулась от очередной нежности росх-хэура и, потянувшись к Сигарту, обвила руками его шею. Хэур лениво отпихнул ее.

— Дай же поесть спокойно! — с досадой пробурчал он.

— Тоже мне, недотрога нашелся! — заорал Барет. — Может, еще скажешь, что это не ты улепетывал через окно, когда разъяренный муж той красотки с топором ломился в дверь, крича что-то про рысью шапку! Если бы не я…

Он не договорил, захлебнувшись самодовольным хохотом, и, размахивая кружкой с вином, фальшиво затянул:

Те-е-емная ночка, час для охоты

В теплую нору прячется зверь.

Темною ночкой, прячься — не прячься,

Нету спасе-е-енья от рысьих когтей!

Сигарт вздохнул — он уже много раз слышал этот шедевр в исполнении друга. Из-за этой песни тот даже получил себе прозвище: в Цитадели его так и называли — Барет Темная Ночка. Решив, что он еще недостаточно ознакомил посетителей трактира с разудалой жизнью рысей, росх-хэур продолжил:

Темною ночкой плачет красотка,

Порвано платье, смята постель.

Слезы напрасны, он не вернется,

В сто крат милее ему Цитаде-е-ель…

Кое-как допев куплет, Барет закашлялся так, что на глазах выступили слезы, а длинный хвост нечесаных волос затрясся в воздухе, как сумасшедший. Он поспешно отхлебнул большой глоток вина, довольно крякнул, взглянул на Сигарта пьяными глазами.

— Ну что ты на меня так смотришь! Думаешь, я не знаю, чем вы там занимались? Уж явно не песни пели!

— Да пошел ты! — рыкнул тот.

Конечно, все было именно так, но ему вовсе не нравилось, когда Барет припоминал эту старую как мир историю к месту и не к месту. Он решил сменить тему, а заодно поддеть товарища:

— А что это за слухи о том, как вы не смогли поймать остроухого?

Кошачья физиономия Барета скривилась.

— Да уж, чего скрывать, обошла она нас, стерва!..

Сигарт изумленно расширил глаза.

— Так это еще и баба была?! И вы ее упустили?!

— Ага, вот сам бы и попробовал ее поймать, — метнув в него убийственный взгляд, воскликнул Барет. — Верткая, что твоя змея! Хотя я лично думаю, не велика потеря… — он доверительно наклонился через стол к другу: — А вот Гастар, похоже, мыслит иначе — он просто взбесился, когда ему доложили об этом!

Сигарт незаметно обласкал вновь подошедшую девушку — куда нежнее, чем его товарищ — и пожал плечами.

— Ну и что же она хотела там увидеть? Авлахара своего, что ли?

— Вряд ли — с чего б тогда Турид стал шум поднимать? На авлахаров ведь смотреть не запрещено. Нет, тут что-то другое!..

Он зыркнул в сторону Сигарта, точно решая, стоит ли говорить ему, и, видимо, посчитав, что стоит, вполголоса добавил:

— Говорят, Гастар хочет отыскать меч самого Хэур-Тала — Нар-Исталь, Полночную Молнию, о которой говорит пророчество!

Он многозначительно откинулся, оценивая эффект, произведенный этими словами, но Сигарт только усмехнулся в ответ.

— Но ведь его утопили давным-давно: так написано в Книге темных путей, — он наморщил лоб, точно пытаясь что-то вспомнить, — ну, где-то там… перед пророчеством.

— Ну да, написано, — нетерпеливо бросил Барет. — Видимо, у Гастара есть причины думать, что кто-то достал клинок со дна моря и теперь прячет его.

— И кто же это?

— Не знаю, — пожал плечами росх-хэур. — Скорее всего, эльфы — эти малахольные вечно не в свое дело суются! Может, князь как раз и надеялся, что эта красотка с Озера сможет что-то дельное напеть, вот и озверел…

Сигарт с рычанием откусил большой кусок свинины в знак того, что его мало волнуют заботы князя. Барет тоже принялся за еду. Некоторое время оба с аппетитом ели; все еще жуя, Сигарт промычал:

— Кстати… я давно хотел узнать, почему Хэур-Тал выбросил Молнию в море?

Барет описал куриной ножкой в воздухе витиеватую фигуру.

— А кто его знает… Говорят, что когда он стал рысью, клинок потерял свою силу — вот он его и выкинул. Ну, ничего: Гастар достанет его и заставит работать! И тогда даже этим остроухим придется признать, что Хэур-Тал вернулся!

— Не знаю, не знаю, — покачал головой Сигарт. — Что-то кажется мне, что они будут придумывать все, что угодно, лишь бы не признать Гастара… Они ж, поди, считают, что избранный может быть лишь эльфом и никем иным, — он скривился, пытаясь придать своему лицу надменно-застывшее выражение, в его представлении соответствующее выражению лица эльфа. — И ведь доказать-то им ничего нельзя. Ну найдет Гастар меч, ну и что, думаешь, они так сразу ему и обрадуются?

Росх-хэур обреченно вздохнул.

— Темнота ты, одно слово! Интересно, чем ты занимался, пока учителя в Цитадели рассказывали вам про битву у Ин-Ириля? По горам своим лазил, как всегда?..

Сигарт фыркнул в ответ. Барет продолжил:

— Так вот, рассказываю для тех, кто безнадежно отстал — Нар-Исталь и станет доказательством истинности Гастара! Сила, заложенная в этот меч, настолько велика, что он по руке одному лишь Хэур-Талу: схвати его кто другой, он обожжет его, как настоящая молния. Потому он так и называется, усек?

Сигарт на мгновение отвлекся от еды.

— Стало быть, если Гастар — новое его воплощение, значит, он сможет справиться с этой игрушкой, и тогда остроухим не останется ничего, как смириться!

— Вот уж не ждал от тебя такой сообразительности, Окушок, — съязвил Барет. — Ну да! В Книге ясно сказано, что Хэур-Тал вернется аккурат к Кровавой луне — пусть даже и в другом обличье… Так что все сходится — и луна, и Моррог, и новый Хэур-Тал тут как тут! Все прямо как на блюдечке! Ясно тебе?

— Да ясно, ясно! Не мог, что ли, сразу нормально объяснить! А то еще и горы сюда приплел…

— Ладно, не бурчи. Жуй лучше, пока есть что.

Сигарт вернулся к еде, но новая мысль осенила его. Он быстро положил кусок обратно на тарелку.

— Слушай, а вдруг он ее не найдет? Ну, Молнию эту…

— А вот это плохо будет, — нахмурился Барет.

— А нельзя проткнуть Моррога другим мечом? Есть ведь на свете клинки не хуже этого Нар-Исталя. Ну а эльфы… Гур с ними — пусть себе не верят! Главное ведь, чтоб Моррог сдох, так?

Барет снова скроил презрительную мину.

— Сразу видно, высшей магии ты не обучен, иначе бы знал, что пророчества не могут обманывать — их ведь не такие как ты писали! Предсказание не может сбыться иначе, чем написано в пророчестве — или так, или никак. Первый вариант, как ты понимаешь, нам подходит больше… Сказано ведь: когда Нар-Исталь откроется в руке Хэур-Тала, все рыси как одна придут на его зов и будут сражаться за него, как когда-то! А нет меча — и сразу все не то. Так что придется Гастару еще поискать свою Молнию.

— Ну, найдет он ее, а если она так и не «откроется»? — не унимался Сигарт. — Ведь даже сам Хэур-Тал выбросил ее ввиду бесполезности. Почему на этот раз все должно быть иначе? Ведь Гастар тоже рысь, а уж никак ни эльф…

— Да — но рысь особенная, — выразительно изогнул бровь Барет. — Его сила под стать силе Молнии, и у него есть воля и желание владеть ею. Думаю, этого будет достаточно.

Он доел, локтем отодвинул от себя тарелку и откинулся на спинку стула.

— Хорошо, наверное, быть новым Хэур-Талом… — мечтательно протянул он.

— Чего уж тут хорошего? — пробубнил Сигарт, снова принимаясь за поросячью ножку. — Пророчество ж ясно говорит, не дожить ему до конца битвы: «прежде чем исчезнуть навсегда…» То бишь, прежде чем того… к воронам на обед пойти.

Дочиста обглодав кость, он с довольным видом утер губы рукавом.

— Грустно, наверное, знать, что ты скоро помрешь.

Барет издал нечто среднее между презрительным фырканьем и смешком.

— Это тебе грустно, а для Гастара это большая честь! Только представь себе — сам Хэур-Тал!

Некоторое время оба молчали. Сигарт — переваривая услышанное, Барет — флиртуя с вновь подошедшей служанкой. Наконец, взаимопонимание было достигнуто: усадив девушку к себе на колени, он небрежно махнул рукой.

— Да что там думать – пусть Гастар сам ломает голову, как найти Нар-Исталь. Наше дело сторона! Давай-ка лучше разузнаем, нет ли у этой красотки сестры или подружки, а то уж больно ты мрачный стал.

Он снова громогласно рассмеялся, девица смущенно хихикнула. Но Сигарту уже расхотелось щедрых ласк людских красавиц, история о Полночной Молнии неожиданно взволновала его. К тому же, в отличие от друга, он был неразговорчив по натуре — и так уже сказал за этот вечер больше, чем за последние несколько лун. Покончив с едой, он обтер руки о меховой жилет и поднялся из-за стола.

— Я, пожалуй, пойду, не обижайся, Ночка… Не люблю я этих городов, уж больно в них народу много.

Сидящая на коленях Барета девушка проследила за ним погрустневшим взглядом. Этот хэур ей нравился явно больше, чем его незатейливый товарищ.

— Воля твоя! — отозвался Барет. — Остался бы, где еще таких красавиц сыщешь? Ни дать ни взять, свиной окорочок!

— Нет, — Сигарт покачал головой, — это по твоей части. Хороших снов!

Он сгреб в охапку лежащую рядом сумку и стал медленно пробираться к выходу. Пропустив двоих солдат, с трудом вписавшихся в дверь, Сигарт вышел на воздух.

Глава 3. Чем опасен раненый дракон

Нескольких часов, проведенных в городе, вполне хватило для того, чтобы Сигарт успел затосковать по лесам. Выйдя за городские ворота, он сразу почувствовал себя вольготней. День был ясным, высоко в небе прозрачным облачком висела надкушенная луна. Он свернул с раскисшей дороги, изрытой следами колес, и упругим шагом направился в сторону темнеющего неподалеку леса, перепрыгивая через то и дело попадавшиеся канавы.

Как и все рыси, он предпочитал путешествовать в сумерках или ночью, но в краю людей было разумнее бодрствовать днем — в светлое время есть большая опасность столкнуться с людьми, и лучше встретить их во всеоружии. Правда, самого оружия у Сигарта было не так уж и много — в отличие от других хэуров, он не любил обвешиваться им: лишний металл сковывал движения, лишал тело нужной ловкости и вечно цеплялся за ветки и кусты. Из всех видов вооружения он признавал лишь ножи и меч: с таким набором вполне можно было дать отпор как конному, так и пешему противнику, а если надо, и более громоздким тварям, вроде сулунгов.

Пусть оружия было мало, в том, что все же осталось, Сигарту не было равных. Особо ему нравились метательные ножи из темного металла, которые были заложены за широкую перевязь. Сигарт гордился своими клинками — он специально ходил за ними в гномьи мастерские в самом сердце Бурых гор. Острые, словно бритва, точные как сокол, падающий на добычу, они были удобны в обращении: лезвия хэурских ножей делали такого же веса, что и ручку, чтобы их можно было метать, держа за рукоять: клинок неизменно входил в плоть врага острием вперед.

Не меньше гордился Сигарт и скромного вида мечем. В отличие от большинства хэуров, он носил его не на поясе, а в сумке за плечом, чтобы не мешал во время длинных пеших переходов. Несмотря на невзрачный вид меча, глаза знатоков неизменно вспыхивали завистью при виде светлого лезвия с квадратным клеймом мастерской самого Амарда по прозвищу Молот. Это был столь любимый гномьими оружейниками меч-восьмиручка, длиной в восемь ладоней, с прочным тонким лезвием, кромки которого слегка закруглялись к острию. Хотя обычно хэуры предпочитали более длинные мечи, Сигарт выбрал именно его за легкость и гибкость. Его лезвие было практически не тупилось — гномьи мастера довели его до бритвенной остроты на драгоценном точильном камне, истинное название которого было столь сложным, что его никто не употреблял. Вместо этого камень называли йок-ла-йок, в переводе с риани — «сталь-на-сталь» — вероятно, из-за серого металлического отблеска на сколах. За маленький брусок йок-ла-йока можно было прикупить целый табун чистокровных лошадей, но он того стоил: только с него сходили настоящие гномьи клинки — злые и долговечные.

Холодное весеннее солнце начинало постепенно катиться к горизонту, когда, миновав голые покосы и сиротливо чернеющие поля, Сигарт ступил под еще прозрачную лесную сень. Ему не очень нравилась эта местность — плоская, как стол, леса жидкие и невысокие, точно яблоневые сады. Рыси предпочитали густые чащи, где можно часами охотиться скрадом за добычей, не будучи замеченным среди деревьев. К тому же, Сигарт вовсе не горел желанием встречаться с людьми. В таких, как он, жители окрестных сел видели лишь опасность. Посему Сигарт старался держаться подальше от полей и дорог.

Войдя в лес, он успокоился и стал размышлять о предстоящем путешествии. Впрочем, размышлять-то, собственно, было не о чем — дорога к Озеру была только одна, через Галлемару, в Риан, а затем дальше, на север. За годы странствий Сигарт успел досконально изучить местную географию: населенная людьми Галлемара, где он сейчас находился, его не привлекала, куда более по нраву ему был Риан — край, раскинувшийся на север от людских поселений. Конечно, люди добирались и туда, но редко: естественной границей между Рианом и Галлемарой являлся заснеженный хребет, перебраться через который было не так уж и просто. Подобные горные цепи окружали Риан с запада и востока, образуя своеобразную круглую чашу. Горы, расположенные на западе, именовались Бурыми; за ними начинались Пропащие земли. Единственными воротами, соединявшими эти мрачные места с Рианом, был Ненастный перевал — под ним и приютилась рысья Цитадель.

Риан являлся родиной Сигарта и, по его мнению, был много интереснее и разнообразнее, нежели человечьи земли. На обширной территории уместился не один десяток городов, населенных самыми разнообразными существами — от эльфов и хэуров до гномов и странных народностей, названия которых никто даже и не знал. Так что Сигарт с радостью воспринял приказ возвращаться домой и теперь с удовольствием шагал через лес. Через четыре, максимум пять дней пути он доберется до Имрана, грязного городишки по дороге к северной границе людского края… По памяти Сигарт прикинул, что до него не более ста лиронгов. А потом до самых гор встречаются лишь одинокие постоялые дворы, призванные обеспечить путников самым необходимым. Зато какие там леса! Если все пойдет гладко, на третью полную луну он подойдет к подножью гор, перейдет Милданас — перевал, соединяющий южный Риан с Галлемарой — а там все просто! От перевала до самой Сиэлл-Ахэль тянулся основной тракт, на который неизбежно выходили все желающие попасть в земли людей или вернуться обратно. Сигарт недовольно встряхнул головой: только бы спокойно пройти через Серебристый лес, начинающийся прямо от спуска с Милданаса: об этом месте ходила дурная слава, и рыси старались в нем не задерживаться. Но до него еще была не одна сотня лиронгов и не одна луна времени…

По привычке обходя пятна рыхлого снега, чтобы не оставлять следов, Сигарт вспоминал все, услышанное за сегодня. Вспомнив воинственный азарт Барета, он невольно усмехнулся — неплохой он все-таки, хоть и пошловат. Рыси, как и всякий хищник, не сильно жалуют себе подобных, но в глубине души Сигарт был рад встрече с товарищем. Странно, что он до сих пор не сталкивался с ним в этих землях, ведь у них, похоже, было общее задание. «Да уж, скрываться рыси умеют, — подумал Сигарт, — что от чужих, что от своих!»

Из всех воинов Сиэлл-Ахэль Барет был, пожалуй, единственным, кого он мог действительно называть другом. Много зим назад Сигарт помог росх-хэуру в одной неприятной ситуации, и с тех пор их связывали приятельские отношения. Они не раз оказывались вместе в переделках, знали цену друг другу, а главное, им было нечего делить: интересы росх-хэуров пересекались с интересами обычных рысей примерно так же, как интересы медведя и волка — не тронь мою добычу, и я не трону тебя. Правда, в последнее время Сигарт видел товарища крайне редко, с тех пор как его отправили следопытом в Галлемару, он вообще ни разу толком не общался с хэурами. Разве что со скучающим начальством, словно в ссылке сидящим в людских городах — да и то, они лишь равнодушно выслушивали отчеты Сигарта и кивали головой, обещая при первой же оказии доставить их в Сиэлл-Ахэль.

Но, несмотря на вынужденную изоляцию, Сигарт был доволен своей судьбой. Путешествия были ему по нраву, еще в молодости он первым вызывался забирать заказы из оружейных мастерских в Бурых горах; постоянное движение было для него — как воздух, и нынешнее назначение не слишком тяготило. Идеальная бродяжья жизнь — никакой муштры, гуляй себе где хочешь, хоть рысью, хоть человеком, режь сулунгов для собственного удовольствия, да раз в две луны приходи в ближайший город с отчетом. Иногда, правда, Сигарт просыпался от жжения в груди — на коже проступали свежие следы рысьих когтей — значит, следовало срочно явиться в ближайший город для получения особых указаний. Обычно они ограничивались приказом зачистить окрестный лес от сулунгов, неожиданно нагрянувших из-за гор, или проследить за подозрительной магией, замеченной в городе — как бы она ни оказалась происками гарвов, воинов Моррога. Но на сей раз все было куда серьезнее: Сигарт понимал, что его беззаботному бытию пришел конец. Да и не только его… Он ясно чувствовал — то, о чем говорил Тив, изменит жизнь всего Риана. Эта мысль невольно будоражила Сигарта. «Кровавая луна! Даже в голове не укладывается! — думал он. — Столько времени все было тихо-мирно, а тут те раз, и все сразу стало по-другому! И это после тысяч зим ожидания!..»

Все хэуры знали историю возникновения своего народа. Историю, столь же давнюю, сколь и странную. Никто и не ведал точно, когда на небо взошла алая, как кровь, луна, однако она навсегда изменила судьбу Риана. В тот самый год Сын Неба — азарлар Сотт — сразил змея Катхана, вместе с бессчетными темными ордами приплывшего из-за моря на погибель всему живому. По сей день неизвестно, откуда явились на берег Ин-Ириля — Северного моря — непрошеные гости на черных кораблях с носами в виде вороньих голов. Явились, чтобы с помощью непобедимого чудища ширить свою темную власть над землями Риана, растить черные крепости и угонять в плен свободные народы. Никто из живущих ныне не знает, как выглядел монстр — его вид был столь ужасен, что и описывать строжайше запрещено. Его не брала даже смерть, ибо он сам был ее порождением! Не в силах убить монстра, Сотт силой божественного слова заточил его в воды Северного моря. Уходя, он приказал ста высшим магам оберегать это заклятие — с тех пор они пребывают в вечном сне на островах, что качаются на волнах Ин-Ириля; названные Непробуждаемыми, они берегут дыхание самой жизни.

Тяжела была борьба Сотта, но не он один тогда выступил против завоевателей. Плечом к плечу с ним сражался великий воин эльфов, избранный сын лунной богини Эллар — лучезарный Лагх. Много лет правил он Рас-Сильваном — городом лунных эльфов, и когда тьма накрыла Риан, он собрал под своими знаменами все эльфийские народы, объединив их в армию столь могучую, что слава о ней не померкла и доныне. Лагх привел эльфов, всех до единого, сражаться на берег моря. Решающий бой был дан в устье реки Айлит-Ириль, в Рысьем доле — покрытом лесами обиталище бессчетного количества рысей. Здесь, в месте, где могучие ели смыкались с широкими прибрежными дюнами, и сражался Лагх, стоя насмерть перед лицом врага. Стрелы его воинов летели стремительней ветра, заклятия ясноликих дочерей эльфийского народа были прочнее стали, а меч Лагха, прозванный Нар-Исталь — Полночная Молния — разил врагов без счета. Но воля богов жестока: когда змей, прежде чем погрузиться в пучину вод, издал последний ужасающий крик, земля на берегу моря на мгновенье раскололась, и древняя сила, некогда создавшая мир, вырвалась на свободу, смешав все в первозданном хаосе.

Прекрасные леса в мгновение ока погибли, смятые страшной силой; могучие деревья переломились, как тростинки — Рысий дол обратился в голую степь. Но еще печальней оказалась участь отважных защитников Риана. По воле злого рока Лагх и часть его отрядов угодили в разлом. А после того, как трещина закрылась, вновь вернулись в мир, но уже иными, чем ранее. Взметнувшийся вихрь сплавил в едином тигле все живое в округе, и прекрасные тела эльфов оказались навсегда слиты с телами рысей, что обитали в окрестных лесах. Их волосы стали густым мехом, руки — мощными лапами с острыми, словно бритва, когтями, а в груди каждого — билось хищное рысье сердце. Сердце, не ведающие ни любви, ни жалости… Лагх исчез: теперь его называли Хэур-Тал — Князь Рысей, а его братьев и сестер по оружию — хэурами.

Армия хэуров неистовой волной смела остатки темных сил, попытавшиеся укрыться в Бурых горах, и отбила у врага крепость Мар-Тангас. Война была окончена. Но напрасно ждали светлые города возвращения сыновей и дочерей — половина войска не пришла домой. Проклятые, потерявшие свое имя воины и воительницы Лагха не пожелали возвращаться туда, где они ныне были чужими. Большая часть ушла за Бурые горы, искать для себя новые земли и новую жизнь, с тех пор память о них рассеялась в мире, и никто и никогда не слышал более об их судьбе. Но были и те, кто решил остаться — самые непокорные, те, чей дух был дерзок, а сердца навечно впитали в себя ярость битвы. Не эльфы и не звери, они остались на севере, у подножья гор, дабы хранить покой Непробуждаемых. Вместе с ними остался и Хэур-Тал. Он переименовал Мар-Тангас в Сиэлл-Ахэль — Серую цитадель — и превратил ее в город хэуров. Так началась история нового народа, скорбная и славная в одночасье.

За сотни зим воины Хэур-Тала стали сильны и искусны, словно лесные звери, а волю, закаленную в битве, подпитывала древняя магия, открывшаяся Хэур-Талу в Бурых горах. Во всем мире не было равных сему войску — грозному и необычному! Природа хэуров, вместившая в себя черты зверей и эльфов, была столь неустойчива по своей сути, что силы мысли доставало, дабы полностью сменить обличье: схожие с эльфами в обычной жизни, воины Серой цитадели на поле брани обращались в хищников, один вид которых сеял смятение и ужас. Слава о непобедимой армии летела от моря и до гор, точно грозовая туча. Иннаррис — Северный Ветер — называли Князя Рысей в Рас-Сильване, прекрасном лунном городе, который ему более не довелось увидеть… В Книге темных путей записал Хэур-Тал историю своих побед, там же после его смерти неведомая рука начертала пророческие слова, гласящие о возвращении Полночной Молнии в час последней битвы.

Но не только умение жить в зверином теле отличало хэуров от других рас Риана. Вырванные из тел великим хаосом, их души не смогли вернуться в свои жилища — растерянные, они развеялись над полем боя, как дым. Узрев горе своих детей, утративших светлый облик и души, богиня Эллар сжалилась над ними. Она поделила души оставшихся эльфов надвое и наградила ими хэуров. Так появились авлахары — «связанные одной душой». Однако не братьями по духу, а заклятыми врагами стали хэуры для эльфов: обуянные жаждой силы, они стали разыскивать своих «душевных» близнецов, дабы, убив, присвоить себе их души, а вместе с ней силу и знание. Достигших этого величали фриннами, почитали в Сиэлл-Ахэль и боялись за ее пределами.

Вскоре эльфы возненавидели воинов Серой цитадели, и между двумя руслами некогда единой реки пролегла бездонная пропасть вражды. Снова и снова к озеру Мертвых — Синв-Ирилю — приходили и хэуры, и эльфы. Первые — узнать свою жертву, вторые — узреть в озерной глади охотника. Это единственное, что дозволено спросить у темных вод.

И вот Озеро звало Сигарта… На счастье или на беду, он не был одержим жаждой силы, но годы его обучения давно окончились, и теперь ему предстояла встреча с главным противником, равным во всем. Правда, сейчас в лесу это выглядело далеким-далеким будущим, подернутым хмельной весенней дымкой.

Сухие листья были сплошь усыпаны ягодами омелы, под ногами хлюпали лужи — почва не успевала впитывать талую воду. Остановившись, хэур зажмурился и потянул носом — он еще не разучился различать этот пьянящий запах! Влажный ветерок взъерошил пепельные волосы. В этих землях весна наступала быстро — не то, что в Сиэлл-Ахэль. В средине марта там еще все завалено сугробами, а в Галлемаре вовсю журчали ручьи, на темнеющих проталинах деловито копошились грачи в поисках съестного, а солнце даже немного припекало. Настроение Сигарта улучшалось с каждым мгновением. Несмотря на скучные безлистые деревья и неприглядную, сопревшую под снегом, прошлогоднюю траву, он чувствовал — лес полон жизни как никогда! Чувствовал, потому что по своей рысьей природе сам был его частью. Как и сонмища зверей, покидающих свои зимние убежища, он будто просыпался, заслышав звонкий зов весны. И вместе с ним пробуждался голод — тот, который не в силах утолить никакая еда. Голод тела, заставлявший хэуров чаще обычного сворачивать в придорожные трактиры, наперекор своей нелюдимости рыскать по городам и деревням в поисках удовлетворения одного-единственного желания. Сигарт ощущал приближение этой лихорадки, снедавшей его каждую весну, неуемного бурления крови, что отравляло его ядом беспокойства и, в то же время, наполняло всеобъемлющим торжеством. Сама суть этого желания являлась утверждением жизни — мощным, непреложным. Эта могучая стихийная сила всегда вызывала у Сигарта чувство восторженной покорности и безмерной радости бытия. Хотя он давно уже вышел из того возраста, чтобы бесцельно носиться, не зная, куда деть энергию, каждую весну его охватывало это знакомое ощущение беспричинного счастья. От нахлынувшего избытка сил хотелось прыгать, бегать, рычать, визжать, все что угодно — лишь бы сбросить зимнее оцепенение. Почти с жалостью Сигарт подумал о горожанах, запертых в тесных домах: нет уж, увольте — лучше смерть, чем такая жизнь! Спать в лесу, свернувшись в пахучих листьях, смотреть, как поутру перьями поднимается туман, вслушиваться в темноту, улавливая тысячи наполняющих его шорохов — это настоящая жизнь! Бесшумно красться за добычей, упрямо и честно соревнуясь с ней в ловкости, ощущать трепетание плоти в своих зубах — ради этого стоит пройти сотни лиронгов, претерпеть сотни неудач, получить сотни ран!

Не утерпев, Сигарт обернулся рысью и с торжествующим мявом пронесся несколько раз по поляне, разминая сильное тело, а потом упал на спину и покатился по земле, прижмуривая желтые, точно осенние листья, глаза. У него было короткое сбитое туловище, особенно широкое в груди и плечах, и крупная выразительная голова. Еще по-зимнему густой высокий мех шелковисто блестел на солнце. Белоснежный на груди, к спине он становился пепельно-серым с разбросанными по нему темными пятнами; вокруг янтарных глаз тянулись белые обводы, такой же цвет имели и пышные бакенбарды; кончик короткого хвоста и кисточки на ушах, наоборот, были черными, словно кто-то обмакнул их в краску.

Вдоволь поозорничав, огромный пятнистый кот перевернулся на живот и припал к земле, собираясь перед прыжком. Каждая мышца застыла, вибрируя от напряжения. Молниеносно оттолкнувшись, он взвился в воздух, точно спущенная пружина; толстые мохнатые лапы легко подняли мощное тело над землей…

Однако весеннее буйство длилось недолго. Упруго приземлившись после очередного полета, Сигарт застыл и насторожился. Острые уши стрелами вытянулись вверх. Ему показалось, что за деревьями мелькнула чья-то тень — слишком маленькая для человека, но и не звериная. Легкомысленность хэура как ветром сдуло; в несколько прыжков он очутился на месте, где привиделось странное существо, оглянулся по сторонам, но никого не увидел. Лишь прозрачный лес шелестел ветвями под шаловливым весенним ветерком. «Померещилось», — подумал Сигарт, но в следующее мгновение вновь навострил уши. До его слуха совершенно ясно донесся странный звук. На этот раз это было не наваждение — кто-то ворочался среди деревьев, большой и неповоротливый. Охотничий инстинкт вмиг всколыхнулся в Сигарте. Ощетинившись и присогнув мускулистые лапы, он осторожно двинулся в направлении звука, напряженно подрагивая пушистым хвостом.

Источник беспокойства обнаружился неподалеку. В глубокой балке, посреди кустов, сидело существо внушительных размеров: Сигарт различал его шумное дыхание и стоны. Для лучшего обозрения хэур вылез на дерево. Между сплетения кустарников мелькнула лоснистая спина, покрытая мелкой красноватой чешуей, вслед за ней показался толстый хвост, сплошь усеянный острыми шипами. Сомнений быть не могло — виверн, крылатый дракон! Сигарт расслабился — он всегда любил этих больших добродушных животных, сильных и, в тоже время, безобидных, как большеглазые олени. Способные одним ударом ядовитого хвоста убить лошадь, виверны никогда не нападали первыми.

«Странно, что он оказался здесь», — подумал Сигарт. Виверны редко встречались по эту сторону гор — чем больше расселялись люди, тем опаснее становилась жизнь миролюбивых драконов в Галлемаре. Охота на драконов была модным развлечением у людских королей, несмотря на абсолютно несъедобное мясо. Со временем виверны просто переселились за горы, в Риан, где у них не было врагов.

Но этому дракону, похоже, не повезло — он был ранен. Из чешуйчатого бока торчало темное древко от копья, которое виверн тщетно пытался ухватить зубами. Рысьи глаза хэура злобно сощурились при виде оружия: с такими копьями ходили лишь одни воины — гарвы, один вид которых заставлял вскипать кровь Сигарта.

«Мало их, что ли, перебили на Ненастном перевале! Неужели эти стервятники добрались аж сюда, за горы! — с ненавистью подумал он. — Нужно будет вернуться в город, доложить Тиву…»

Жалобный стон виверна прервал его размышления. Хэуру стало жалко бедное животное. Он слез с дерева, принял привычное обличье и принялся медленно подкрадываться к дракону. Даже в таком виде Сигарт ступал совершенно бесшумно, так, что ни одна веточка не хрустнула под его сапогом. Подобравшись сбоку к упитанной драконьей туше, он прицелился и прыгнул.

Бросок оказался удачным — протяжный вопль огласил лес, и черное копье осталось в руке хэура. Однако дракон, похоже, не оценил этой заботы. Обезумевший от причиненной боли, он резко развернулся, стремясь отомстить неожиданному обидчику. Такой прыти от неповоротливого животного Сигарт не ожидал — еще мгновение, и длинный толстый хвост взмахнул в воздухе, сбив его с ног. Острая боль пронзила плечо — несколько шипов, каждый длиной с хороший кинжал, вонзились в него, с легкостью проткнув куртку. Под действием яда кожа вокруг ран быстро начала неметь. Но виверн на этом не успокоился. Сигарт едва успел увернуться от следующего удара: массивный хвост тяжело опустился на землю рядом с ним, оставив во влажной почве глубокую вмятину. Хэур понял, что пора отступать. Он попытался подняться, но ноги подкосились — яд действовал почти мгновенно. Сигарт уже проклял собственную глупость — и надо было соваться к этому дракону! Тем временем виверн разозлился окончательно — не в меру верткая жертва нервировала его. Издав хриплый клекот, он стал бить еще яростней. Избегать ударов становилось все тяжелее — силы Сигарта таяли со страшной скоростью. Рано или поздно грозные шипы снова доберутся до него и тогда… Впрочем, «тогда» уже, наверное, не будет как факта.

Неожиданно удары прекратились. Виверн повел себя очень странно — вдруг отвлекшись от полуживого хэура, он развернулся к нему спиной и угрожающе зарычал в сторону. В следующее мгновение огромная туша слегка отклонилась, и Сигарт понял причину происходящего — прямо за ним кто-то стоял! На какой-то миг Сигарту показалось, что это ребенок! Маленькая фигурка сделала резкое движение рукой, словно набрасывая невидимое покрывало, и через миг густая серебристая сеть окутала виверна с ног до головы. Дракон забил крыльями, одновременно зубами отдирая от тела липкую, как паутина, сетку. Сигарт с ужасом наблюдал, как он легко срывает с себя ее серебристые клочья — неожиданная атака только раззадорила его. Освободившись, он с удивительной для такого огромного тела скоростью метнулся вперед, целясь хвостом туда, где стоял его противник, но промахнулся — тонкая фигурка отпрыгнула в сторону с легкостью кузнечика. Теперь хэур смог разобрать, что это был не ребенок, а девушка. У нее было бледное лицо и длинные гладкие волосы белого цвета.

«Эльфа!» — догадался Сигарт.

Но что ей понадобилось так далеко от дома?! Хотя он не мог не признать, что ее явление оказалось как нельзя кстати.

Она снова бросила белую паутину, но дракон освободился и на этот раз. Хэур попытался подняться, чтобы помочь неожиданной защитнице, однако не смог. От яда мысли его начинали путаться, половина тела онемела. Сосредоточившись на новом противнике, виверн снова двинулся на эльфу, неистово помахивая хвостом. Сигарт приготовился к страшному зрелищу, однако в этот момент произошло нечто, в корне изменившее расстановку сил. Окружающие ложбину деревья неожиданно зашумели, их длинные ветви протянулись к дракону, точно черные змеи. Мгновение, и они крепко оплели мясистую шею, крылья и лапы животного. Не ожидавший такой атаки виверн замотал головой, силясь сбросить цепкие плети — недобитый хэур уже не интересовал его, равно, как и прыгучая эльфа. Наконец, ему каким-то чудом удалось вырваться из древесных пут. Решив, что борьба становится неравной, он быстро взмыл в воздух и, подняв кучу пыли, поспешно покинул поле боя.

Глава 4. Скачка к озеру и новое знакомство

Подождав, пока виверн скроется из виду, девушка подбежала к лежащему хэуру и склонилась над ним. Вслед за ней из-за деревьев вышел крупный конь необычной серебристой масти.

— Чего уставилась?! — кривясь от боли, прохрипел Сигарт.

Его надсадное дыхание срывалось на рычание. Только сейчас он понял, насколько серьезны его раны: холодное покалывание постепенно растекалось по всему телу. Железный организм противился отраве с отчаянным упорством, но смертельный холод распространялся дальше и дальше, отбирая последние силы. Склоненная фигура эльфы качнулась и стала расплываться. «Мор андарт», — прошептал Сигарт, понимая, что надежды на спасение нет. Собственный голос будто издалека долетел до его слуха.

Постепенно он снова начал различать звуки. Они были странными, похожими на приглушенное журчание ручья или плеск воды под ногами. Ему показалось, что тело качается на волнах, став невесомым, будто речная пена. Вода приятно холодила раны, вытягивала боль из раненого тела, унося его далеко-далеко. Внезапно из-за дыхания реки до него донесся чей-то настойчивый голос:

— Вставай! Ну вставай же ты!..

Сигарт с трудом открыл глаза и увидел, что эльфа трясет его за плечи, тщетно пытаясь поднять: она говорила с сильным акцентом, проглатывая окончания, отчего ее речь становилась похожа на птичий щебет. От движения раны хэура снова начали ныть; он разозлился на остроухую, которая не давала ему плыть в прохладной воде — почему бы ей не оставить его в покое! Он дернулся, чтобы освободиться от сжимающих его рук, резкая боль в плече окончательно вырвала его из забытья. Шум воды утих, а тело снова жгло отравой. Сигарт застонал.

— Наул сар Эллар! — продолжала кричать эльфа. — Богиня спасет тебя!..

Почти не отдавая себе отчета в том, что делает, он покорно попытался встать на ноги. Прошло немало времени, прежде чем эльфе удалось усадить его в седло, она почти падала с ног под весом привалившегося к ней тела. Достав откуда-то несколько кожаных шнурков, она быстро прикрутила ими ноги раненого к стременам. В это время разум Сигарта снова начал туманиться, он почувствовал, как его подхватывают набегающие волны. Проваливаясь в их прохладную глубину, он уткнулся лицом в бело-лунные волосы севшей перед ним эльфы. Конь тихо тронулся.

Временами к хэуру возвращалось сознание — словно во сне мимо проносились луга, поросшие неизвестными, не по сезону высокими, фиолетовыми цветами. Сигарту показалось, что деревья смотрят на него, вытягивая ветви вслед за проносящимся мимо конем. Чуткий рысий нюх уловил какой-то нежный сладкий запах, похожий на аромат ночной маттиолы. «Эти фиолетовые цветы… — мелькнуло у него в голове, — никогда не видел таких…» Его удивляла и поступь коня — необычно мягкая и плавная: казалось, он не скакал, а летел, не касаясь копытами земли. Только теперь до Сигарта дошла вся странность происходящего. Всем было известно, что ни один конь не станет нести того, кто родился в Сиэлл-Ахэль: почуяв хищный запах, лошади шарахались от хэуров как от настоящих зверей, а этот скакун, похоже, был вовсе не прочь покатать раненую рысь… Сигарт попытался заглянуть вперед, за плечо эльфы, но в этот миг все опять затянуло туманом. Растворяясь в нем, хэур все еще ощущал поразивший его дивный запах.

Кроваво-красное солнце почти село, а эльфа продолжала пришпоривать коня, и без того летящего, как стрела. В лучах заката его светлая шерсть казалась почти бордовой. Время от времени всадница поворачивала голову, беспокойно глядя то на безжизненно навалившегося на нее хэура, то на половинку луны, с каждой минутой сиявшую все ярче. Сигарт больше не приходил в себя.

Наконец, луга закончились, и они въехали в лес. Под плотно сомкнутыми кронами уже царила ночь, топот копыт разносился ясно и гулко, многократно отраженный древесным сводом. Среди деревьев показался просвет. Лошадь выскочила на небольшую прогалину, посреди которой поблескивало небольшое озерцо. Лунный свет так ярко отражался от водной поверхности, что казалось, она сама излучает серебристое сияние. С радостным криком всадница направила коня прямо к воде. Спешившись у самой кромки озера, она стала осторожно спускать Сигарта на землю. В свете луны эльфа казалась совсем хрупкой, рядом с ней силуэт хэура выглядел, точно тень большой хищной птицы.

Наконец ей удалось подтащить раненого к краю озера. Последним усилием она подхватила его под руки и опустила в воду. Глубина оказалась небольшой — запрокинутая голова хэура покоились на густом мху, покрывавшем берег. Словно почувствовав коснувшееся дна тело, прозрачная гладь ожила — миллионы искр заиграли в толще озера, окутывая Сигарта со всех сторон. С каждой минутой они разгорались все ярче, вскоре в глубине уже невозможно было разглядеть ничего, кроме мятущихся потоков света. Сияние луны сгустилось, столбом белесого света протянувшись между ярким диском и озерцом.

Шум воды, окутывающий Сигарта, нарастал — ему казалось, будто он попал в бурлящий водоворот. Он всем телом чувствовал прикосновение мириадов пузырьков к горящей коже, ощущал, как они обтекают его, щекоча подобно маленьким живым существам. Постепенно это чувство стало настолько явным, что туман в мозгу хэура начал рассеиваться. Закрытые веки его вздрогнули, почувствовав яркий холодный свет, он медленно открыл глаза… Над озером, отражаясь в зрачках хэура, висела похожая на желтую сливу луна. На мгновение Сигарту показалось, что над ним склонилось огромное лицо, чьи светящиеся глаза смотрели прямо в душу: от этого взгляда стало холодно и спокойно: вздохнув, он погрузился в легкий, почти прозрачный сон.

Еще несколько раз Сигарт приходил в себя. Не в силах пошевелиться, он следил, как слепящее пятно постепенно переползает по небосводу. В его путающихся мыслях мелькнуло ленивое удивление: озеро, в котором он лежал, было совершенно не холодным, а ведь весна только лишь начиналась… Наконец, лик луны побледнел, растаяв в лучах рассвета, и Сигарт окончательно проснулся. Звериный инстинкт заставил его насторожиться — на поляне кроме него явно был кто-то еще. Поднявшись из воды, он отряхнулся — вода ручьями струилась с его накидки, куртки, стекала с ног — и стал осматриваться вокруг. Неожиданно будто молния сверкнула в его мозгу: у него больше ничего не болело! Еще вчера вечером он умирал без малейшей надежды на спасение, а сейчас он был бодр и свеж, как после долгого сна!

Постепенно в памяти Сигарта всплыли события этой ночи. Он стал искать глазами маленькую эльфу, что привезла его сюда, и вскоре нашел: она спала под большим деревом на краю поляны, скрутившись калачиком на расстеленном плаще и подложив под голову небольшую круглую сумку; рядом с ней лежал короткий лук. Неподалеку серебристый конь мирно ощипывал почки шелковицы. Завидев хэура, он фыркнул и махнул хвостом. Сигарт осторожно подошел к незнакомке и присел рядом с ней. Как ни старался он ступать бесшумно, она все же услышала его — и мигом вскочив на ноги, кинулась прочь.

— Постой! Я не хотел тебя напугать! Да стой же ты! — закричал Сигарт.

Эльфа остановилась, некоторое время постояла, затем, оправившись от испуга, подошла к нему и боязливо улыбнулась. Ростом она едва доходила до плеча хэура; разделенные на прямой пробор белые волосы длиной до середины спины были немного спутаны со сна, из-под них выглядывали такие же белые острые ушки.

— Ты спасла мне жизнь — я обязан тебе, — как можно мягче сказал Сигарт.

— Ты уже в порядке, как я погляжу. Вчера ты выглядел так, словно… словно на тебя напал виверн, — ответила она, и тут же сама рассмеялась над своей неизобретательностью — смех у нее был звонким и ясным.

— А ты держался молодцом, — она продолжила, — я уж думала, что не довезу тебя. Любой другой бы на твоем месте давно бы помер!

— До сих пор мне везло – я всегда оказывался собой, а не любым другим, — угрюмо произнес Сигарт.

Он обвел глазами поляну, на которой они стояли.

— Кстати, а что это за место?

— Лунный источник — богиня луны, Эллар, наполняет его своей силой. Он способен исцелять многие раны.

— Странно, что я никогда раньше о таком не слышал, — удивился хэур.

— Источники Эллар спрятаны от чужих глаз — лишь эльфы да лесные звери знают, где они находятся. Каждый источник наполняется силой лишь в определенную фазу луны, кроме новолуния, конечно, — тебе повезло, что этот силен как раз в последнюю неделю перед полнолунием…

Она осеклась и опустила глаза, смутившись. На несколько мгновений над поляной повисла тишина. Хэур украдкой рассматривал неожиданную спасительницу своим звероватым взглядом. Хотя в народе и говорили, что лишь родители эльфов знают, сколько лет их детям, Сигарт чувствовал, что она еще очень молода. На ней была бежевая курточка, из тех, что носят охотники, и облегающие штаны такого же цвета. На ногах красовались мягкие кожаные сапожки, а поверх штанов было надето нечто, похожее не то на короткую юбку, не то на передник. Сходя клином наискосок, эта кокетливая деталь одежды едва прикрывала бедра девушки. Единственным ее оружием, кроме лука, был длинный нож, притороченный к поясу. Сигарт отметил, что на правую руку эльфы надета тонкая кожаная крага, защищающая от порезов опереньем во время выстрела. «Странно, — подумал он, — все одевают на левую…»

Его серые глаза мельком окинули ее лицо и фигуру — он все еще никак не мог решить, красива она или нет: уж очень она была непохожа на всех виденных им женщин… Его взгляд любопытно скользил по бескровным губам, маленьким и чуть припухшим, как у обиженного ребенка, рассматривал резковатые, неправильные черты бледного скуластого лица; оно треугольником резко сужалось от скул к острому подбородку. Сигарту пришло в голову, что, коснись он этой тонкой кожи, она окажется прохладной, как вода… Одни лишь глаза горели жизнью на холодном лице эльфы, словно вобрав в себя все его соки. Огромные, широко расставленные, они были удивительного синего цвета, одновременно густого и прозрачного, как сапфировое стекло. Однако, несмотря на всю свою красоту, они не согревали хэура — эльфа смотрела на него прохладно и с вызовом, а в складке губ застыло какое-то упрямое и немного капризное выражение. Нет, она определенно не была красавицей… «Холодная как рыба, — решил про себя Сигарт. — Да еще и гордая, как все остроухие! Было бы чем гордиться, а то ведь кожа да кости — груди попробуй-ка еще отыщи…». И вправду, из-за невысокого, даже для эллари, роста и хрупкого телосложения она казалась почти девочкой. Точно угадав нелестное мнение о себе, эльфа осмелела и вскинула голову.

— Может, в честь чудесного спасения откроешь тайну своего имени? — с чуть заметной иронией предложила она.

— Сигарт. Я из Сиэлл-Ахэль.

Она сощурила глаза и внимательно глянула на хэура, словно сомневаясь в его словах. Ее взгляд стал проворным и острым, как нож.

— Ты — рысь?

— Да. То есть, нет…

— Так да или нет?

— Да.

— Понятно. Моав, — коротко представилась она, протягивая ладошку, настолько тонкую, что хэур пожал ее с явным опасением.

Как ни старалась маленькая эльфа казаться спокойной, Сигарт чувствовал, что она его боится. Уж на что-что, а на это у хэуров нюх точен!.. Тем временем новая знакомая отняла руку и снова воззрилась на него; он решил, что теперь его очередь задавать вопросы.

— Ты…

— Да, — резко перебила она, — я — эллари, лунная эльфа, если тебе так интересно. Еду домой, в Рас-Сильван. Если бы не ты со своим драконом, мой путь был бы значительно короче. А ты что делаешь в Галлемаре? Рыси ведь живут далеко на севере.

Это любопытство начинало раздражать Сигарта.

— Вот туда я как раз и направляюсь, — с подчеркнутой вежливостью ответил он; к его удивлению эльфа неожиданно обрадовалась.

— Стало быть, нам по пути, — заявила она. — Вот и хорошо — вдвоем будет не так скучно! Давай собирайся и идем.

Ее лицо приобрело озабоченное выражение.

— Правда, у тебя нет коня… Ну ничего, до ближайшего города доедем, а там разберемся. А я как раз пополню там припасы — не всем же питаться зайцами.

Она коротко свистнула — оторвавшись от завтрака, конь легкой рысью подбежал к ней. Моав попробовала рукой подпругу, осмотрела стремена и с недовольным лицом обернулась к Сигарту.

— Давай залазь — мы и так уже столько времени потеряли!

Хэур невольно отступил.

— Я уж лучше пешком — так привычнее. Кстати, он ведь меня совсем не боится…

— Чего ему тебя бояться? Это лиаф, потомок коня самого Сотта — они смелее многих ваших воинов! По преданию, он вышел прямо из моря, когда первая земля еще даже не остыла. Лиафы и сейчас рождаются в море — чтобы получить такую лошадку, надо подстеречь ее на берегу и уговорить отправиться с тобой.

Она огладила серебристую шею коня и невольно заулыбалась.

— Его зовут Хож.

Умное животное ответило ей тихим ржанием и смерило Сигарта взглядом выпуклых черных глаз — хэур готов был поклясться, что в них мелькнуло презрение!

— Кажется, он все понимает! — удивленно воскликнул он.

— Еще бы, он, поди, умнее нас с тобой будет, — подтвердила эльфа. — А ты не крути носом — предлагают подвезти, так соглашайся. Хочешь, садись вперед, будешь сам править.

Предложение подвезти было заманчивым — ведь Тив приказал двигаться в Цитадель как можно быстрее… К тому же, если честно, Сигарт с трудом представлял себе, где именно они сейчас находятся, а эльфа могла бы скорее вывести его к знакомым местам. Взяв повод, он молча перебросил его через голову коня, и, прихватив рукой украшенную ленточками гриву, сел в седло и поглубже натянул ремень сумки на плечо. Конь пошевелил точеными ушами, удивленно обернулся, и, увидев хэура, недовольно заржал. Эльфа ласково сказала что-то на эллари, легко запрыгнула и умостилась за Сигартом.

— Ну трогай, что ли… — сказала она, цепляясь с двух сторон за его куртку.

«И как только такое на свете живет?» — невольно подумал хэур, бросив взгляд на тоненькую руку. Не дожидаясь команды, конь плавно двинулся с места.

***

Поездка через лес заняла целое утро. Сигарт не уставал удивляться — он и не думал, что в этих землях бывают такие густые, почти непролазные леса. Низкие ветки то и дело цеплялись за волосы и одежду — что-то в этих деревьях казалось ему странным, но он никак не мог понять что именно. В воздухе продолжал витать знакомый сладкий запах — похоже, эти цветы повсюду! Сигарт никогда еще не бывал здесь, хотя до сих пор был уверен, что знает в Галлемаре каждый уголок: в конце концов, это была его работа. Зато конь ориентировался на местности куда лучше своего наездника — уверено и невозмутимо он шагал прямо сквозь чащу, выбирая самый короткий путь, так что не доводилось даже трогать поводья.

Сигарт едва успел увернуться от очередной ветки, норовившей хлестнуть его по лицу, как вдруг понял, что его так удивляло — все деревья были покрыты маленькими зелеными листочками, — свежими, едва распустившимися — и это в то время как по всей стране лишь сходил снег. Сигарт не знал, что и думать — сначала лунный источник, потом эта странная эльфа, теперь деревья… Он не любил неожиданностей, а за последние сутки их случилось более чем достаточно. К тому же лунных эльфов в Риане считали колдунами и относились к ним с некоторой опаской. Одной Эллар известно, что им может прийти в голову!

Всех этих причин было достаточно для того, чтобы недовольное выражение не сходило с лица хэура — только бы добраться до Имрана, а там уж он сумеет избавиться от эльфы и ее коня.

К полудню лес стал редеть; через некоторое время они, наконец, выехали на опушку, где в зеленеющей траве терялся маленький ручеек. Эльфа что-то крикнула коню, и тот остановился как вкопанный.

— Здесь будем обедать! — объявила она.

От такой непреклонности Сигарт аж растерялся. Обед — это что-то новое! Но пререкаться с капризной девчонкой ему было лень — пусть себе обедает, сколько влезет. Тем более что он сам еще чувствовал себя не совсем здоровым: бодрость, почерпнутая в лунном источнике, начинала улетучиваться.

Выбрав место, Моав принялась разжигать костер. Сидящий поодаль хэур с интересом наблюдал, как из ее кожаной сумки один за другим извлекаются: начищенный чайничек, две чашки, блестящая миска и другие странные предметы, в принципе неспособные поместиться в столь маленьком мешке. Видать, эти эльфы впрямь искусны в колдовстве… Сигарт особо и не удивился, когда из волшебной сумки появился кочан капусты и несколько красных яблок. Она протянула ему одно, он поморщился — такая еда не для рысей. Тогда Моав поднялась, взяла лук и колчан и быстро исчезла в ближайших кустах.

Ее отсутствие оказалось недолгим: ветки зашуршали, и из-за них появилась эльфа с подстреленным кроликом в руках. Сигарт молча следил за ее действиями. Она достала из-за пояса ножик — столь маленький, что хэур до сих пор даже не замечал его — и стала невозмутимо разделывать тушку.

Когда над поляной поплыл аппетитный запах жареного мяса, хэур воспрянул духом. Конечно, рысью он бы съел этого кролика и сырым, но для нынешнего обличья такой вариант был намного приятнее. Привлеченный ароматом, он подошел к костру — настроение было куда лучше, чем с утра.

— Я думал, эльфы не едят мясо, — заговорил он, указывая глазами на подрумянившегося кролика.

— Ты думал правильно: это для тебя.

— Ну, спасибо…

Слегка удивленный, он сел рядом с эльфой. Только теперь, наблюдая, как она ловко переворачивает мясо, он заметил у нее на ладони странный знак: темно-голубой контур обрисовывал распахнутые крылья большой птицы. Она была похожа одновременно на сову и на орла. Сигарт потер лоб, пытаясь припомнить.

— Это значит, что ты владеешь какими-то тайными знаниями? — неуверенно спросил он, показывая рукой на знак.

— Нет, это значит, что я — из детей Эллар.

— А… А я-то думал, ты особенная…

— А вот я зато никогда не думала, что ты особенный, — парировала эльфа.

Не найдя, что ответить — он ведь и впрямь не отличался никакими особыми талантами — Сигарт стал осматриваться по сторонам. Взгляд упал на легкий лук, лежащий на земле. Хэуры никогда не пользовались таким оружием, и ему было интересно. Он взял его в руки. Плечи лука выглядели необычно: грациозно выгнутые вперед, они были похожи на два полукруглых крыла, стянутых посредине. На внутренней части красовались отполированные роговые пластины со вставками из перламутра, а с внешней было прикреплено что-то подозрительно похожее на высохшие сухожилия. Спинка лука была украшена хитрым узором из тонких кожаных шнурков, сплетенных, точно стебли дикого винограда.

— Лук-бабочка, единственный в Рас-Сильване — озерные эльфы делали, — похвасталась эльфа. Было заметно, что она гордится своим луком не меньше, чем Сигарт гномьим клинком. — Почти вечный и в три раза мощнее обычного — выпускает стрелу на триста шагов!

Она отвлеклась от мяса и увлеченно продолжила:

— Понимаешь, когда ты начинаешь тягу, то рог сжимается, а потом с огромной силой распрямляется, добавляя выстрелу дальности. Ну а жилы растягиваются — в принципе, с этой же целью. Правда, и целиться из такого лука труднее — чуть ошибешься и промах!

— И чего тут сложного? — недоумевал хэур.

Моав фыркнула, но тут же снова пустилась в объяснения.

— Понимаешь, выстрел — это как продолжение взгляда, — торопливо заговорила она тоном человека, оседлавшего любимого конька. — Увидев цель, надо представить, что между ней и тобой протянута тонкая нить, вдоль которой и летит стрела. Для этого нужно забыть обо всем, как будто в целом мире есть лишь ты и твоя цель — и больше ничего! Вот это-то и есть самое сложное.

Хэур все еще скептически вертел в руках странное оружие. «Надо как-то попробовать», — решил он про себя.

— Ну ладно. Думаю, с жареным кроликом ты справишься и без оружия, — примирительно улыбнулась эльфа, переворачивая мясо другим бочком к огню.

Положив лук на место, Сигарт взял лежащий рядом футляр со стрелами. Он был удивительно тонкой работы: почти весь расшит прозрачным синим бисером и цветным шелком.

— Красивая у тебя сумка, — отметил Сигарт, вертя в руках этот шедевр.

Эльфа неожиданно рассердилась и быстро выхватила странный предмет из его рук.

— Это не сумка, а колчан! И вообще, отдай сюда — это подарок!

Хэур покорно отдал колчан и сел рядом с костром — наблюдать, как готовится кролик, было куда спокойнее. С минуту оба молчали. Моав сидела, отвернувшись от хэура и глядя в костер, потом взяла нож и надрезала мясо, чтобы посмотреть, готово ли она — взгляд Сигарта упал на ее тонкую руку. Он вспомнил, что его удивило при первой встрече с эльфой.

— Слушай, а почему у тебя перчатка на правой руке, а не на левой, как положено?

— Наверное, потому что я левша, — фыркнула Моав, оставляя кролика в покое. — Все эллари левши. Левой стороной правит луна — ее мир это как будто отражение дневного мира в зеркале ночи. Она противоположна солнцу, как холод — огню, тени — свету, как право и лево. Ясно тебе?

— Чего уж тут не ясного! А я и не заметил, что ты левша…

— Ты вообще много чего не замечаешь, — съязвила она.

— Так тогда зачем же ты тогда взяла меня с собой, раз я такой чурбан? — не спустил хэур.

— Чтобы хоть как-то разнообразить дорогу — зачем же еще! — как само собой разумеется ответила она.

Сигарт лишь вздохнул в ответ — глупо ссориться, когда обед уже почти готов… Погрузившись в молчание, он, за неимением иных занятий, принялся искоса рассматривать эльфу. И чем больше он предавался этому занятию, тем сильнее чувствовал, какая огромная между ними разница. Она ведь — ну точно овечка! Чистенькая, беленькая, а он… Куртка потертая, вся в пятнах, да и вообще весь наряд его уже далеко не первой свежести… И потом, она такая молоденькая — он не удивится, если окажется, что она и с мужчиной-то никогда не спала, — а он уже довольно на жизнь насмотрелся… Нет, не дело такому утенку с чудищем эдаким по лесам шастать! Да еще и весной, когда кровь так и вскипает в венах. Он невольно поежился: ну, ничего, до города уж как-нибудь дойдут, а там — каждый своей дорожкой. Эта мысль немного успокоила его.

Внезапно он вспомнил, что еще до ранения хотел вернуться в город, чтобы доложить фринну о бесчинстве гарвов, напавших на виверна. Он даже дернулся: и как мог забыть о том, что составляло его службу?! Однако в следующий же миг его вспыхнувший было взгляд смягчился и снова устремился на огонь: наверняка Тив уже знает о гарвах и без него… «Едва ли ему стоит поворачивать обратно в город», — подумал Сигарт, и эта мысль ему самому показалась странной.

***

От опушки пришлось ехать по дороге — до самого Имрана тянулись бесконечные поля с крохотными островками лысых деревьев. Не привыкший к открытым пространствам, Сигарт чувствовал себя крайне неуютно. Навстречу им то и дело попадались телеги, влекомые понурыми лошадьми, и всадники. Каждый встречный считал своим долгом пристально рассмотреть хэура и его спутницу. Такое внимание постепенно начинало раздражать Сигарта. Не в пример ему, лиаф чувствовал себя куда спокойнее: исполненный чувства собственного превосходства, он даже не поворачивал головы в сторону прохожих и верховых, по-видимому, не считая их чем-то, достойным внимания.

Между тем, настроение Сигарта стало портиться. Он успел заметить, что они были не единственными, кто направлялся в Имран — вдалеке за ними давно темнели силуэты нескольких всадников. Впрочем, они не слишком спешили — расстояние между ними и лиафом не сокращалось… Передвигаясь шагом по обочине раскисшей дороги, Сигарт уже давно жалел о том, что согласился ехать с эльфой. Один раз он попробовал пнуть коня пяткой, но тот обернулся и окатил его таким высокомерным взглядом, что Сигарт еще больше укрепился в решении во что бы то ни стало при первой же возможности избавиться от этой странной компании. К счастью, ждать оставалось недолго: до города было не больше двух дней пути. Пока же от делать нечего Сигарт как будто ненароком взглядывал через плечо на попутчицу. Надо же, лунная эльфа в краю людей, и еще такая маленькая! И как ей не страшно? Чтобы хоть как-то убить время, он решил немного порасспросить новую знакомую. Он обернулся, его глаза встретились с глазами сидящей за ним эльфы; по спине хэура пробежал холодок, но он тут же овладел собой.

— Слушай, а что ты вообще делаешь в этих землях? Я думал, эльфы и носа не высовывают из своего Рас-Сильвана, а до него отсюда как до неба. Зачем ты сюда явилась, с такими-то ушами?

Он скользнул взглядом по узеньким ушкам эльфы, разделяющим белые волосы; Моав рассмеялась.

— Ну как зачем! Затем, чтобы спасать всяких хэуров от раненых вивернов!

— А если серьезно?..

— А если серьезно — у Рас-Сильвана везде есть глаза и уши, и то, что ты их никогда не замечал, лишний раз доказывает их эффективность. Эльфийских князей касается все, что происходит по ту и по эту сторону гор. Срок моего пребывания здесь истек и теперь я возвращаюсь домой.

— Значит, ты следопыт?

— Кто?!

— Ну, лазутчик, собирающий сведенья.

— Вроде того…

Сигарт напрягся.

— Значит, ты, наверное, уже в курсе насчет луны, ну и всего этого?.. — осторожно спросил он.

— Угу, — кивнула эльфа. — Из Рас-Сильвана недавно сообщили.

Хэур почувствовал, как она выпрямилась в седле за его спиной.

— И что ты думаешь по этому поводу?

— Да что думаю?!.. — резко ответила она — Сигарту даже показалось, что в ее голосе мелькнула нотка раздражения. — Думаю, нам всем надо готовиться к войне! Моррог — это ведь не пара сулунгов!

— Ну да…

Оба притихли. Через некоторое время Сигарт ощутил, как Моав дергает его за куртку.

— Эй, ты чего умолк?

— Я? Да ничего, задумался просто. Моррог ведь не пара сулунгов… — улыбнулся он, обернувшись к ней. — Так что ты там говорила? Ты вроде как тоже следопыт?..

Она кивнула.

— Выходит, мы с тобой коллеги!

— Похоже, что так…

Сигарт ощутил нечто, похожее на симпатию. Бедная малышка! Видать, соскучилась по дому, а до него еще так далеко — даже гор еще не видно, одни поля да хутора из двух-трех покосившихся изб. Он оглянулся назад. Кривая дорога была пустой до самого горизонта, ехавшие за ними поселяне куда-то исчезли — вероятно, устроили привал. И вправду, часом больше, часом меньше — какая разница: когда путь длинен, времени уже не считают…

Вскоре вдали показалась рощица — темный островок среди ржавого луга. На более укромное место для ночлега рассчитывать не приходилось. Путники съехали с дороги и двинулись к деревьям: голые ветви просматривались почти полностью, однако они создавали хотя бы какую-то видимость укрытия. Углубившись в заросли на достаточно большое расстояние, конь остановился безо всякой команды. Эльфа пушинкой скользнула с седла.

— Приехали! С меня костер, с тебя добыча.

Не говоря ни слова, Сигарт слез с коня и побрел обратно в сторону луга: на границе с рощей, где росли молодые деревца, могли пастись зайцы. Отойдя довольно далеко от стоянки, он обернулся рысью — пугать эльфу своим звериным видом ему не хотелось. Как это бывало всегда, превращение влило в него новые силы — в зверином теле он чувствовал себя легче и ловчее. Он упруго и с наслаждением потянулся — сначала передними лапами, затем задними — и бодро потрусил к опушке.

Охотнику повезло: на опушке рощицы он заметил крупного зайца — тот стоял на задних лапках и обгладывал нежную молодую кору. Сигарт напрягся, припал к земле и стал бесшумно подкрадываться к добыче. Заяц вздрогнул, стриганул ушами, собрался бежать, но опоздал. Серой молнией хэур рванулся из укрытия, в два огромных прыжка покрыл разделяющее их расстояние и камнем упал на добычу. Через мгновение острые клыки сжимали дрыгающегося зверька.

Сигарт собрался было возвращаться в лагерь, как вдруг застыл на месте — он явно ощущал на себе чей-то взгляд! Резко вспрыгнув, он развернулся в сторону чащи, готовый ко встрече с противником, но обороняться не пришлось: всего в десятке шагов от него стояла Моав, в ее руках была вязанка дров. Сердце Сигарта упало — ведь не хотел ее пугать! Он не шевелился, лихорадочно думая, что делать дальше. Глупо было, конечно, вот так стоять, но оборачиваться человеком еще глупее — хорош бы он был с зайцем в зубах! Бросать же добычу было жалко — заяц не преминул бы сбежать. Сигарт решил, что лучше всего ничего не делать. Жаль конечно, что пришлось напугать эльфу, но в конце концов он тот, кто он есть, нравится ей это или нет…

Некоторое время они стояли друг напротив друга, глядя глаза в глаза. Моав пошевелилась первой. Она осторожно положила дрова на землю, шагнула в сторону Сигарта. Не выпуская добычи, хэур оскалился и глухо зарычал. Верхняя губа злобно задергалась, хриплое урчание не предвещало ничего хорошего. Заяц на всякий случай притих. Эльфу же эта угроза, похоже, не смутила: пристально глядя в круглые желтые глаза, она сделала шаг вперед, затем еще один. Рычание усилилось. Она шагнула еще, узкая белая рука повисла в воздухе… В следующий миг пальцы Моав коснулись шелковистой шерсти между ушами рыси. Угрожающее низкое урчание перешло в недовольные гортанные звуки и вскоре стихло совсем. Тонкие пальцы осторожно перебрали серебристую шерсть. Все еще не выпуская зайца из зубов, хэур подозрительно обнюхал ее руку. Она заулыбалась и погладила его по голове. От неожиданности Сигарт аж прижал уши — так с ним не обходились даже самые смелые людские жены! Воспользовавшись минутным замешательством хищника, заяц отчаянным усилием извернулся, выскользнул из грозных зубов хэура и дал стрекача. Моав рассмеялась.

— Идем, сегодня на ужин яичница — я нашла в зарослях тетеревиное гнездо, — весело проговорила она и, подобрав дрова, пошла к лагерю.

Когда Сигарт вернулся на поляну, костер уже уютно потрескивал, распространяя благостное тепло. Переглянувшись с эльфой, хэур молча сел у костра.

Скоро ужин из запеченных тетеревиных яиц был готов. Покончив со скромной пищей, Сигарт почувствовал умиротворение. Он лениво вытянул ноги к углям, приятный жар тут же растекся по телу. Ему стало жарко. Сняв меховую жилетку, он бросил ее рядом с собой на землю. Сидящая рядом эльфа брезгливо покосилась на нее.

— Как вы можете носить шкуру убитого животного! Они ведь ваши братья, такие же хищники!

— Это — волк, а волки нам не братья, они извечные враги рысей. В Цитадели говорят: «если ты не убил за день ни одного гарва, убей хотя бы волка».

— И ты сам его убил? — не отрывая испуганного взгляда от серого меха, спросила Моав.

— Ну да, — с гордостью оскалился Сигарт. — Пришлось немного повозиться — матерый попался… Зато мех лучше, чем у молодого! Зимой тепло и спать на нем можно, не хуже постели! Я его не отдам ни за какие окорочка — если его кто-то и снимет, то только с моего трупа.

Моав хмыкнула.

— Да ведь у вас самих такая шерсть, что хоть на снегу спи. Удобно, что ни говори. Интересно, как долго в вашей цитадели учат оборачиваться рысью?

— Никак не долго: хэуры рождаются зверьми и лишь потом учатся принимать второе обличье. Обычно к юности все уже это умеют, ну а особо талантливые — еще в детстве…

Эльфа подозрительно нахмурила лобик.

— А одежда, оружие? Куда это все девается, когда вы становитесь зверьми?

Сигарт пожал плечами.

— Да кто их знает?.. Я никогда над этим не задумывался. Меняя шкуру, я просто хочу, чтобы они исчезли, и они исчезают — а когда надо, снова появляются. Вот и все.

Моав удивленно взглянула на него — Сигарту показалось, даже слишком удивленно. Несколько мгновений она так и стояла, уставившись в его лицо, затем, наконец, проговорила вполголоса:

— Не знала, что вы это умеете…

— Что это?

Она тряхнула головой, точно отгоняя какую-то мысль.

— Ничего!

— Да что?! — продолжал настаивать он.

— Я же сказала, ничего! — вспыхнула она. — Да, кстати…

Она хотела что-то спросить, но Сигарт остановил ее знаком. Только что такой мирный, он внезапно насторожился. Проворно вскочив, он сделал несколько осторожных шагов в сторону зарослей — ему показалось, будто среди деревьев что-то хрустнуло. Некоторое время он стоял, напрягая слух, но все было тихо. Он вернулся к костру.

— Что там?

— Ничего, ложная тревога.

Он поднял жилет и, разложив рядом с собой, улегся на него. Эльфа отошла чуть подальше и тоже стала устраиваться на ночь. Подыскав место посуше, она села на землю, вытащила из сумки шерстяной коричневый плащ и расстелила его. Под удивленным взглядом Сигарта она сняла сапожки, аккуратно поставила их рядом с собой и быстро завернула маленькие голые ноги в край плаща. «Сразу видно — совсем еще девчонка, — подумал хэур. — А если нападет кто ночью, а если бежать!» Ощущение опасности все еще не покидало его, не давали покоя и слова остроухой — и что это они такое умеют?.. Размышляя об этом, он не заметил, как заснул.

Несмотря на вечерние опасения, ночь прошла спокойно. Он проснулся вскоре после рассвета. Эльфа еще спала, конь пасся неподалеку. Заметив шевеление, он повернул породистую голову, но увидев, что это всего лишь Сигарт, шумно выдохнул и снова принялся за завтрак. Хэур скорчил в ответ ему презрительную рожу — не хватало еще, чтоб эта тупая скотина над ним издевалась! — затем встал, потянулся, разминая задеревеневшее со сна тело, взмахнул руками над головой. Морозный воздух приятно колол кожу, бодрил, хотелось идти куда-то, что-то делать. До его обоняния донесся знакомый сладкий запах. Хэур осмотрелся, но ни одного цветка не заметил — видно, скороспелые фиолетовые растения скрывались в самой глубине рощицы.

Его взгляд упал на свернувшуюся клубком эльфу, в глубине души шевельнулась коварная мысль — что ему стоит сейчас незаметно уйти? Он тихо подошел к Моав и присел рядом с ней — она мирно спала, прижав запястье ко лбу. Затаив дыхание, он рассматривал ее тонкое лицо с прохладными, чуть запавшими щеками, наблюдал, как она дышит во сне — тихо-тихо, словно мышонок. Глядя на то и дело подрагивающие выпуклые веки с голубыми прожилками, он пытался представить, где бродят сны маленькой эльфы. Снится ли ей то же, что и ему? Такие же леса, озера, горы?.. А может, эльфам вообще ничего не снится? Чем больше Сигарт думал об этом, тем больше понимал, что таким, как он, нет пути в мир, где живет синеглазая эльфа…

Он отвел взгляд от бледного лица, пробежал глазами по хрупкой фигуре до самых кончиков пальцев на высунувшихся из-под плаща босых ногах девушки. Потянувшись, он осторожно приложил ладонь к белой ступне и покачал головой — его рука была намного больше ножки эльфы… Почувствовав прикосновение, Моав во сне отдернула ногу и улеглась поудобнее. «Спит», — подумал он и осторожно поднялся. Неожиданно эльфа пошевелилась и открыла глаза. Сигарт с досадой вздохнул. Увидев его, Моав улыбнулась — прозрачные синие глаза еще туманились сном.

— Доброе утро. Ты охраняешь меня или изучаешь?

— Не то и не другое — смотрю, спишь ли ты, чтобы незаметно уйти.

Он и сам не понял, что на него нашло. Эльфа смутилась.

— Если хочешь, я могу закрыть глаза на время, пока ты будешь уходить, — с неловкой улыбкой ответила она.

— Не стоит, я подожду до завтра.

День явно начинался не лучшим образом…

***

Как и следовало ожидать, после утренней беседы настроение путешественников было просто из рук вон. Все время пока они пили чай, Моав сидела с трагическим лицом, затем молча оседлала коня, и они снова двинулись в путь. До самого вечера ехали почти молча, разве что изредка перебрасывались ничего не значащими замечаниями. Сигарту сперва было стыдно за свое поведение, однако долгие переживания были ему не свойственны — к обеду он уже забыл о том, что произошло утром. Но несмотря на это, он ехал молча — дорога не располагала к беседам, лишь нагоняла уныние своим однообразием.

Глядя на убогие покосившиеся хижины бедняков, Сигарт невольно вспоминал суровую красоту Сиэлл-Ахэль. Не зря ее называли «стальным драконом» — словно огромная змея, приютилась крепость у самого подножья гор, под Ненастным перевалом, охраняя единственный проход в неприступных западных Бурых горах. По древней легенде, руки зодчих никогда не касались стен Цитадели — величественная и грозная, она выросла из камня, как ветка из ствола дерева. В ясные дни ее стены отливали всеми оттенками серого гранита, как чешуя невиданного чудовища; когда же с гор опускалась мгла, она словно становилась частью тумана, зловещим призраком, явившимся из самого его нутра: поговаривали, что эти-то туманы и сделали мысли хэуров тайными, а взгляд — непроницаемым… С самого детства Сигарт чувствовал себя осколком этой грозной твердыни, чьи стены подпирали горы, а с башен можно было увидеть море. В свободное от учений время он часами напролет стоял на самой высокой из них, вглядываясь сощуренными глазами в далекую сине-зеленую полоску воды, тянущуюся от горизонта до горизонта. Где-то там, на холодных просторах Ин-Ириля качались острова Непробуждаемых, качались бесконечно долго, оторванные от твердой земли, и лишь раз в определенное количество зим северный ветер ненадолго пригонял их к берегу, чтобы затем снова унести в открытое море…

Сигарт зябко поежился. Как же далеко еще до дома! Он с омерзением окинул взглядом окружающий пейзаж — все та же грязь, те же дощатые сараи, все те же несколько всадников, что маячили на горизонте еще вчера. К полудню они успели нагнать эльфу и хэура; свернув на обочину, чтобы пропустить их, Сигарт исподлобья рассматривал необычную компанию. Всадников было четверо: все в одинаковых темно-коричневых плащах и меховых шапках. «Солдаты», — подумал хэур. Странно, что ему никогда раньше не доводилось видеть такой формы… Поравнявшись с лиафом, люди точно по команде уставились на сидящую за ним Моав; на их лицах читался нескрываемый интерес. Сигарт насупился и чуть слышно зарычал — старая звериная привычка.

— В чем дело, эльфов никогда не видели?

От этих слов бойцы мигом пришли в себя и, пришпорив коней, поспешно скрылись из виду.

— Ну зачем ты так? — с досадой воззвала эльфа. — Они же не делали ничего плохого.

— Попробовали б они только что-то сделать… — мрачно ответил Сигарт.

Встреча с людьми оказалась единственным событием этого дня. Так же как и вчера, путники заночевали в небольшом леске, спокойно и без происшествий. Наутро оба были еще более неразговорчивыми, чем накануне. Всю ночь дул сильный холодный ветер: он налетел еще вечером, неизвестно откуда, и не прекращался до самого утра. Из-за него ни эльфа, ни хэур не смогли выспаться. Злые и заспанные, они кое-как собрались и тронулись. Через несколько часов вдали наконец-то показался город; Сигарт остановил коня.

— Ну вот и все. Тебе туда, а мне дальше, к горам.

— А может, зайдешь в город вместе со мной… — предложила Моав. — Быстро скупимся, переночуем, а наутро двинемся дальше. Полдня дела не решат, тем более что верхом ты все равно доберешься до гор быстрее.

— Ну уж нет: договорились до города, значит до города! — отрезал Сигарт.

Эльфа ничего не ответила, лишь опустила глаза — нежное лицо стало грустным. До Сигарта донесся чуть слышный вздох. Он страдальчески закатил глаза.

— Тебе что, скучно одной?

— Немножко… — смущенно отвечала она. — Я уже столько времени ни с кем не общалась. Так ведь и одичать недолго…

Сигарт вспомнил, как сам недавно обрадовался встрече с Баретом, и сменил гнев на милость.

— Ладно, поехали, что с тобой делать, несчастье! — сдался он, заставив эльфу просиять от радости, и тронул коня.

Остаток пути осчастливленная эльфа трещала без умолку, Сигарт тоже был на удивление благостен и разговорчив. Но чем ближе они были к городу, тем необычней становился пейзаж. Пораженные увиденным, попутчики притихли: казалось, здесь промчался ураган — прямо среди поля оглоблями вверх валялись перевернутые телеги, лежащие между ними бочки и прочая утварь были раздроблены в щепы, как будто их сбросили с огромной высоты; сломанные, покрученные деревья, стоящие вдоль дороги, дополняли странную картину. Но самое неестественное — кругом не было ни души: похоже, горожане вовсе и не думали собирать разбросанное добро… Сигарт удивленно переглянулся с эльфой, но та лишь пожала плечами.

Через час серый конь стоял перед городскими воротами. Моав спешилась.

— Лиафы не любят людей, — объяснила она. — Не будем заводить его в город, пусть пасется здесь.

— А если с ним что-то случится — люди вокруг как-никак…

— Ничего не случится. Чужого Хож не подпустит, а нас найдет раньше, чем мы его. Идем!

Хэур покорно слез с седла. Моав подошла к лошади и принялась расслаблять подпругу. Словно поняв намерение хозяйки, конь ткнулся умной мордой ей в волосы и тонко заржал. Она что-то тихонько сказала в серебристое ухо — лиаф взмахнул хвостом и неспешным галопом двинулся прочь от городской стены; Сигарт с восторгом наблюдал, как прекрасное животное удаляется, грациозно преступая точеными ногами.

Через некоторое время лошадиный силуэт исчез за ближайшим леском. Эльфа и хэур двинулись к воротам, но они оказались заперты. Сигарту пришлось несколько раз стукнуть кулаком, прежде чем смотровое окошко открылось и в нем показался пожилой стражник. Он выглядел напуганным.

— Вам чего надо?!

— Да ничего особенного — в город хотим попасть… — угрюмо проговорил Сигарт.

— Шли бы вы подобру-поздорову. Аль не видели, что у нас творится!

— Ты про тот хлам посреди грязи?

— Я про ветер! Про ВЕТЕР, понятно вам!

— Какой еще ветер?..

— Вы что, с неба упали?! Тут каждый вечер такое начинается, что и смотреть страшно! Как налетит — лошадей уносит, а то и людей, если кто замешкается. После темноты мы за стену ни ногой!

Моав, молча стоявшая все это время рядом с хэуром, быстро подошла к окошку и поднялась на цыпочки — рассказ старика заинтересовал ее.

— И давно это у вас?

— Да с прошлой полной луны, не меньше.

Он высунулся из своей норы, чтобы рассмотреть эльфу — та едва доставала до края окошка.

— Пустите нас, пожалуйста, — умоляющие сложила ручки Моав.

— Ну как знаете, мое дело — предупредить… — проворчал старик и открыл засов.

Глава 5. Имран

За исключением странного пейзажа на подходе, Имран представлял собой весьма заурядный людской городишко, едва ли отличавшийся от того, где Сигарт давеча получал указания от фринна. Улицы были грязными и тесными, а жители мрачными и в большинстве своем неаккуратными. Оставив на минуту дела, они невольно оборачивались, провожая глазами странную пару — рослого широкоплечего воина в мехах, со сверкающими на груди ножами, и маленькую эльфу, бледную, словно луч луны. Тощий сгорбленный старик-нищий, завидев их, радостно слетел с каменных ступенек, на которых только что преспокойно сидел, и театральным жестом воздел руки.

— Хэур!!! Хэур в городе! Берегите ваших девок! — истошно заорал он, размахивая клюкой и закатывая глаза. — Смотрите, как бы рысь не покрыла ваших овечек!

Моав смущенно потупилась, но промолчала. Сигарт недовольно зыркнул в сторону нищего. «Свернуть бы его костлявую шею, чтоб не молол пустого»! — неприязненно подумал он, хотя в глубине души не мог не признать: некоторая правда в словах попрошайки все-таки была… Дамы Галлемары издавна питали особую слабость к хэурам. Сыновья Хэур-Тала были не столь грубы и торопливы в любви, как люди; уверенные в своей силе, они и помыслить не могли о том, чтобы причинить боль тем, кто слабее их. Ломать кости воинам — пожалуйста, но чтобы обидеть женщину… Да и звериное нутро давало о себе знать — среди человечьих жен они слыли страстными и неутомимыми любовниками. Невозможность прижить ребенка от хэура придавала галлемариянкам смелости: стоило только рыси войти в город, как в дверях каждого трактира появлялись их цветущие хозяйки, готовые поднести кружку пива, обеспечить ночлег, а заодно составить любвеобильную компанию. Иногда на постоялый двор, где хэура заставала ночь, заглядывали и переодетые простолюдинками дочери и жены местных аристократов — ночь с темпераментными северянами согревала их холодеющую кровь; на рассвете они выскальзывали на улицу бесшумными тенями, и глаза их блестели молодо и горячо… Эти похождения являлись еще одной причиной, по которой рысей не любили в городах. Мужья горожанок частенько угрожали хэурам самой жестокой расправой, но в открытую драку решались ввязываться крайне редко. К тому же, рысям приписывали умение видеть сквозь стены, а потому застать любовника врасплох было почти невозможно.

Старик еще некоторое время продолжал взывать к бдительности мужей и родителей, но, к великой радости Сигарта, вскоре отстал и затих.

— Ну, и куда же нам теперь? — спросил Сигарт, снова обретя хладнокровие.

— К рынку. Надо купить еды, а то мои запасы на исходе.

— Может быть, у тебя еще и деньги есть? — не в меру вежливо поинтересовался хэур, но эльфа, по-видимому, не заметила издевки.

— Есть немного — я продала кое-что по дороге…

— А в Рас-Сильване вам что, не платят за службу? — удивился Сигарт — он никогда не слышал, чтобы люди кормили эльфов бесплатно.

— Нет, у нас не принято платить деньгами.

Хэур сделал недоверчивое лицо.

— А чем же тогда?

— Понимаешь, в Рас-Сильване все совсем не так, как у людей. У нас нет обязательной работы, нет и денег. Каждый занимается тем, что ему по нраву: знахарь — лечит, маг — служит в храме, кузнец — делает оружие, а все товары сдаются на склад. Если тебе что-то понадобится, ты можешь прийти и взять это.

— То есть как? Можно просто заявиться и унести пять пар сапог? — удивился Сигарт.

Эльфа весело расхохоталась

— Зачем тебе столько сапог? У тебя что, десять ног?

— Ну, на будущее. Вдруг понадобится…

— Как понадобится, возьмешь еще.

Хэур умолк, но лишь на мгновение — чтобы пропустить пожилого торговца, толкающего тележку, доверху заставленную глиняными горшками. Старик мигом ускорил шаг и еще долго оглядывался с явным испугом.

— Хорошо, а если кто-то вообще не хочет работать? — продолжил хэур, вновь оказавшись рядом с эльфой. — Что его, ни за что кормить?

— Ну и пусть себе не работает. Значит, его время еще не пришло. Но ведь он от этого не перестает быть сыном Эллар, верно? В любом эльфийском городе ты как дома — накормлен, напоен и одет по моде…

— А как быть с путешествиями? — не отступал Сигарт. — Ведь в людских трактирах еда только за деньги.

— Вот поэтому эльфы и не любят ходить в Галлемару, — вздохнула Моав и, помолчав, добавила испуганно-доверительным голосом. — Изгнание — самое страшное наказание для эльфа. К нему приговаривают за самые тяжкие преступления. Лишившись поддержки своих, эльф остается без средств к существованию и, чаще всего, вскоре погибает!

— Ну а как же ты? Ты ведь как-то выживаешь.

Она опустила глаза — Сигарту показалось, что вопрос расстроил ее.

— Но ведь я знаю, что дома меня ждут, — тихо ответила она. — И это придает мне сил.

— Ладно, — сказал хэур, желая переменить тему, — с этим ясно. Ну и все-таки — про сапоги: а если товаров и впрямь окажется слишком много? Ну не нужно жителям города столько сапог! Что тогда?

— Излишек идет на продажу или на обмен с другими городами. Это уже дело правителей — решать, что продать, а что оставить. Все вырученные деньги идут в казну; так-то они бесполезны — их не съешь и не наденешь. Они нужны разве что на случай бедствия: войны, недорода или еще чего, чтобы можно было купить что-нибудь у людей или гномов. Ну и конечно, еще на оплату прислуги: разных прачек, горничных, посудомоек…

Сигарт удивленно поднял брови.

— Ничего себе! Так вы что же сами и со стола убрать не можете?

— Мыть посуду — занятие для слуг, — с каменной убежденностью заявила эльфа.

— Это, конечно, да, — растерялся хэур, — но заставлять кого-то чистить миски за собой…

Моав хмыкнула. В ее синих глазах мелькнуло высокомерие, которого он до этого не замечал в ней.

— Эльфы не были бы теми, кто они есть, если бы чистили миски и копали землю. Ты, например, можешь представить себе лунного мага, чистящего картошку? — язвительно спросила она.

— Э…

— Ну вот! Каждый должен заниматься тем, для чего он создан. Люди — работать, хэуры — воевать, эльфы — служить своим богам и создавать красоту. Поэтому эльфийские князья и заботятся о своем народе, обеспечивая его слугами: каждый может получить столько помощников, сколько ему нужно — отдав им грязную работу, он направит все свои силы на то, что действительно важно, и, возможно, создаст нечто, чем сможет гордиться.

— Это, конечно, да… — протянул Сигарт — слова эльфы звучали убедительно, однако ему упорно казалось, что здесь чего-то все же не хватает. — Но я все равно кое-чего не могу понять: приставить к каждому остроухому по слуге — это ведь уйму денег стоит! На одних сапогах столько не выручишь, да и на всем остальном тоже… Откуда у вашего города такие богатства?

Моав удивленно раскрыла и без того огромные глаза и взглянула на него так, словно он спросил о вещи, известной даже грудничкам.

— Ну а рудники на что?!

— Рудники?! Вы что, еще и киркой махать умеете?!

— Нет, но мы знаем, где нужно ею махать. Рас-Сильвану ведь принадлежат ВСЕ серебряные рудники по обе стороны гор — в Риане, в Галлемаре, везде!

— Да ну! — недоверчиво нахмурился хэур.

— Серебро — лунный металл, и одни только эллари могут отыскать его жилы, — терпеливо, словно ребенку, стала объяснять Моав. — И только им богиня отдаст его; никто другой не сможет добыть и серебряной крупицы, — она пренебрежительно махнула маленькой ручкой: — Конечно, для грязной работы на рудниках нанимают людей, эльфы только следят за процессом: без них серебро бы никогда не далось в руки людям. Ну а куют и выливают серебро уже сами эллари в Рас-Сильване.

Сигарт задумчиво прищурился, припоминая: сейчас, когда Моав сказала о серебре, ему вспомнились подслушанные в горах обрывки разговоров — в этих разговорах гномы, не стесняясь в выражениях, ворчали на них, которые, дескать, держат все серебряные рудники. Правда, Сигарту казалось, что там шла речь не только о серебре, но и о золоте… Очередной вопрос, возникнув в его голове, помешал додумать мысль.

— И что же вы из него куете? — поинтересовался он. — Для оружия оно ведь не пригодно…

— Как что?! А посуда?! В людских городах всюду грязь и болезни, а серебро очищает воду и пищу. Любой, кто хоть чуточку дорожит своей жизнью, ест только с серебряной посуды. Ты бы это видел — богатые люди скупают серебряные чаши и тарелки целыми телегами! И это везде, во всем людском мире!

Сигарт уважительно покачал головой.

— Ну да, это вы славно пристроились. Без серебра людям никуда, а за ним — только к вам; теперь понятно, откуда у эльфов столько денег, чтобы так жить. Но все равно… — его лицо снова приняло нахмуренное выражение, обозначавшее усиленную работу мысли:— Заставлять кого-то работать вместо себя… Неправильно это как-то.

Моав лукаво усмехнулась — в синих глазах мелькнула насмешка.

— Ну а вот вы, например, где берете еду? Ведь не сами же пашете землю и пасете скот? Да и торговать Сиэлл-Ахэль, наверное, нечем. Откуда же у хэуров берется все необходимое?

— Ну как это откуда? Гномы посылают в Цитадель оружие в обмен на то, что мы защищаем их поселения.

— Хорошо, а еда, еда! Не одной же охотой вы живете? На такую орду никакой дичи не хватит.

— А хэурит на что?

— Кто?!

— Ну, рыси — самки! Возиться со свиньями и копать картошку — дело женщин, а не воинов. Раз в полгода они сдают продукты в кладовые Сиэлл-Ахэль; за недочет — строгие взыскания…

Моав нахмурилась.

— Смотрите, чтобы ваши хэурит не взбунтовались — вы ведь с голоду тогда помрете.

— Взбунтовались?! Да они даже пикнуть бояться! Сидят в своих халупах и радуются, когда с ними заговорит воин. Пусть скажут спасибо, что мы их защищаем!

— От кого?

— Ну… от всех! — не растерявшись, воинственно взмахнул рукой Сигарт. — И вообще, надо будет — что-нибудь придумаем! С голоду не помрем.

Эльфа поморщила носик.

— Чем больше путешествую по миру, тем больше убеждаюсь — как хорошо, что я родилась в Рас-Сильване.

— Вот еще счастье! Ты небось тоже не шибко богатая, раз ходишь в одном костюме, — съязвил хэур.

— А мне больше и не надо. Поесть бы еще чего-нибудь и хватит. Кстати, о еде — мы уже почти пришли…

Проплутав в кривых переулках, эльфа и хэур вышли к рынку. Глаза Моав загорелись при виде овощей и фруктов, аккуратно выложенных на прилавках. Даже не оглянувшись на Сигарта, она быстро направилась к рядам, где красовались пирамиды из яблок, груш и других фруктов, названий которых хэур не знал. Завидев странное существо с бело-лунными волосами, продавцы поначалу смотрели настороженно, некоторые даже враждебно: к хэурам они уже кое-как привыкли, а вот эльфы здесь бывали редко… Но Моав вела себя столь скромно и была настолько вежлива, что их лица невольно расплывались в сердечной улыбке. Они выбирали лучшее из товара и приветливо протягивали ей взамен на вынутые из маленького мешочка серебряные монеты. Лоснящиеся яблоки, оранжевые морковки, белые головки козьего сыра и золотистые луковицы быстро перекочевывали в бездонную сумку Моав. Сигарт с непроницаемым лицом следовал за эльфой, точно безмолвный телохранитель. Правда, один раз его физиономия все же сменила выражение — когда один из торговцев, продавец целебных трав, стал настойчиво зазывать Моав к своему лотку:

— Милая девушка, не проходите мимо, у меня есть кое-что специально для вас! — с этими словами он выхватил из всего разнообразия товаров непонятное скрюченное корневище и как-то особенно лукаво объявил: — Кошачий корень — то, что нужно, чтобы навсегда привязать вашего… э… кавалера! — он кивнул в сторону Сигарта.

Тот злобно засопел, однако в тот же миг до его обоняния донесся пряный запах, известный любому коту. Сигарт невольно потянул носом, его лицо утратило мрачное выражение, будто растаяв, но он тут же силой воли взял себя в руки, заставив снова принять суровый вид. Моав бросила на него удивленный взгляд, но, поняв, прыснула со смеху и отошла от ароматного прилавка. Сигарт поспешил за ней.

Наконец, покупки закончились. С чувством выполненного долга путешественники покинули рынок: Моав — довольная удачным пополнением припасов, Сигарт — возможностью поскорее покинуть людные улицы, а главное, убраться подальше от кошачьего корня. Он как раз подумывал о том, чтобы поискать жилье подальше от центра — даже привыкшим к дикой жизни хэурам иногда хочется поспать под крышей — как вдруг до них донеслась далекая музыка. Глаза эльфы заблестели.

— Давай пойдем, посмотрим, что там! — предложила она и, не дожидаясь согласия Сигарта, помчалась на звук; недовольно вздохнув, хэур молча двинулся за ней в сплетение узких улочек.

Веселились на городской площади — то ли в честь праздника, то ли просто чтобы отвлечься от забот. Почти все пространство площади заполнили танцующие, лишь по краям стояли пожилые дамы и их седовласые мужья, тайком притопывающие каблуками — незатейливая мелодия была настолько веселой, что ноги сами пускались в пляс. Музыканты старались вовсю: скрипач неистово пилил старенькую скрипку, барабанщик лихо отбивал такт, арфист терзал благородный инструмент, извлекая из него самые невероятные звуки.

Протиснувшись из-за спин собравшихся, Сигарт стал искать глазами маленькую эльфу. Ближайшие к нему горожане тихо зароптали, толкая локтями соседей — появление «волчьего жилета» не сулило ничего хорошего, но увидев, что он настроен мирно, угомонились.

Сигарт не сразу приметил Моав: она кружилась в самом центре площади, весело отплясывая с простоватого вида парнем — характерный передник выдавал в нем подмастерье кузнеца. Серые брови хэура сдвинулись на переносице, между ними врубилась недовольная складка — этого еще не хватало!.. Но в следующее мгновение что-то похожее на улыбку скользнуло по его лицу — он невольно залюбовался попутчицей. И как он раньше не замечал детского задора, которым сейчас искрились синие глаза эльфы! Она плясала ловко и радостно, точно веселый, полный жизни зверек. Белые волосы взлетали в такт ее ладным движениям, она отталкивалась от земли маленькой ножкой так легко, что казалось, ее тело не тяжелей палого листа. Все чаще стучал барабан, словно огромное сердце, все стремительней становились движения… Наконец, на высокой финальной ноте музыка оборвалась, и танцующие разошлись по кругу. Тяжело дыша, Моав подбежала к хэуру.

— По-моему, нам пора искать место для ночлега, — проворчал он, глядя исподлобья в ее разгоряченное лицо. — Ты, конечно, можешь остаться здесь, если хочешь…

Она хотела что-то ответить, но не успела — из толпы раздался чей-то громкий голос:

— А пусть остроухая нам споет! Говорят, у эльфов славные легенды!

Несколько десятков глаз вмиг обратились к Моав. Хэур насторожился — уж очень не любил он подобного внимания. Эльфу же, похоже, вовсе не смутила просьба: она снова вышла в центр круга, где уже поставили табурет, и приняла предложенную ей видавшую виды арфу. Пока она настраивала струны, Сигарт зорко следил за каждым движениям собравшихся, готовый в любой миг броситься на защиту попутчицы — как любой хищник, он старался избегать драки, доколе это возможно, но если другого выхода не было, бился зло и отчаянно.

Но вот эльфа взяла стройный аккорд, и ее белые пальцы забегали по струнам. Первые же слова песни поразили хэура — какой, оказывается, у нее сильный голос! Вот уж и впрямь откровение за откровением. Он возмещал ее маленький рост и хрупкое телосложение: словно все жизненные силы эльфы, не найдя воплощения в теле, влились в силу этого голоса, в его звучные, полные силы металлические нотки. Немного резковатый, по-мальчишески звонкий на высоких тонах, понижаясь, он приобретал чуть заметную волнующую хрипотцу.

Разные песни пела эльфа — веселые, грустные, трогательные, но и самые тихие слова в них звучали неспокойно, с надрывом. Она словно вырывала их из своего сердца и швыряла под ноги слушателям. Один из напевов особо зацепил Сигарта. Искренний и бесхитростный, но удивительно красивый. Он рассказывал о прекрасной эльфийской деве, ожидающей возлюбленного на берегу реки — тот обещал вернуться к ней, когда зацветут цветы, но годы бегут, а его все нет. Каждую весну она ждет его, всматриваясь в даль, и каждый раз уходит ни с чем… Просто и печально лились слова песни, светло и грустно становилось на сердце у хэура. «Плач Совиле» — так называли дети Эллар печальный напев: по имени той, что столько лет смотрела на убегающие в даль воды…

В лесной глуши, в верховье вод,

Где каждый день — слеза,

Есть берег, где звучат давно

Ушедших голоса.

Разнились, словно ночь и свет,

Как дуб и ветвь лозы,

Дитя богини — Совиле,

И Х?елем, солнца сын.

Он уходил в далекий путь,

Неведомым маним.

И с ней прощаясь, не забыть

Он их любовь просил.

Он, глядя ей в глаза, изрек:

«Клянусь я, что весной,

Багульник только зацветет,

Я возвращусь домой».

Небесных глаз печаль нежна,

Бела, как пена, прядь,

Один лишь шелест с губ, дрожа,

Слетел: — «Я буду ждать…»

Она ждала — за годом год

Сбегали воды с гор,

И лишь цветок луны не цвел

Весне наперекор.

Прошли года — прядь на плече

Покрылась серебром,

А дочь луны в глухой тоске

Все бродит над ручьем.

Сокрыта в дебрях красота,

Забыт отец и дом,

А побелевшие уста

Твердят все об одном:

«Я буду ждать, пока вода

Не прекратит свой бег,

Пока изменчивой Эллар

Не истощится свет!»

«Я буду ждать! Я буду ждать…» —

Шептала Совиле,

И ветер нес ее слова,

Как бунт в лицо судьбе.

С тех пор никто не видел их,

Лишь лепестки в воде.

Вернулся ль он — известно лишь

Ему и Совиле…

Страстный голос эльфы, уводя за собой хэура, звучал одновременно близко и безмерно далеко. Подобно морскому прибою, несущему к берегу пену и морскую траву, он рождал странные мысли. Сигарт не мог толком сказать, о чем они были. Лишь однажды в жизни он испытывал схожее ощущение — когда смотрел на острова Непробуждаемых, качающиеся на волнах Ин-Ириля. Давным-давно ему посчастливилось увидеть их. Это было в год, когда острова в очередной раз подошли к берегу — в том самом месте, где некогда шумели рысьи леса. Тогда еще совсем зеленый воин, едва вышедший из барака для молодняка, Сигарт Окунь был в числе тех, кого послали держать вахту на песчаном берегу, дабы никто не посмел потревожить покой Непробуждаемых. Как завороженный, смотрел он на мерно покачивающиеся на волнах квадратные острова, похожие на огромные черные плоты, впивался взглядом в неподвижные фигуры, чьи лица скрывали низкие капюшоны, и сердце его замирало от их величия. Ледяное молчание Непробуждаемых оглушало его, будто приоткрывая дверь в неведомый мир, где царит вечный покой.

Тот год надолго запомнили в Серой цитадели — не только появлением Непробуждаемых, но и приходом нового князя. Сразу после победы над гарвами Гастар принял рысью корону — самый могучий из северных воинов, со взглядом, подобным молнии в ночи, и гордым сердцем, созданным для триумфа. Познавший магию древних гор, он стал надеждой своего сурового народа. Позже Сигарт с благоговением вспоминал приезд Гастара на берег Ин-Ириля: сраженные его величием, рыси преклонили колени, и никто не посмел взглянуть в лицо князя Сиэлл-Ахэль, ясное, как блеск холодной стали, и грозное, как сама смерть. Потянулись разговоры о том, что он — новое воплощение Хэур-Тала, предположения, призванные стать твердой уверенностью после того, как была получена весть о скорой Кровавой луне…

Сигарт прекрасно знал, насколько важна предстоящая битва, сколь она весомее любых страданий отдельных существ, но тоска покинутой Совиле сейчас казалась ему не менее существенной и заслуживающей внимания. Поистине велика сила песни, ибо она обращена не к разуму, но к сердцу, а сердце живет своей жизнью и движения его неподвластны нашей воле… Не он один поддался обаянию эльфийского напева — горожане тоже притихли, их утомленные лица словно тщились что-то вспомнить.

Последние слова растаяли в воздухе, собравшиеся громкими криками потребовали следующей песни. Эльфа запела снова… Когда она, наконец, отложила арфу, солнце клонилось к закату. Она с улыбкой поклонилась зрителям и направилась к Сигарту, однако не успела ступить и пары шагов, как над площадью, взметнув в воздух пыль, пробежал резкий порыв ветра. От всеобщей мечтательности и след простыл: люди тревожно завертели головами, вглядываясь в небо — судя по озабоченным лицам, это было предвестие грозного урагана, каждый вечер штурмующего город. Засуетившись, жители Имрана засобирались домой, матери громкими голосами подзывали детей. Сигарт понял, что настало время искать ночлег.

Он уже сделал шаг к эльфе, когда в толпе выкрикнули:

— Это все белая ведьма — от ее песен разошелся ветер!!!

Горожане как стояли, так и замерли. Сигарт весь напрягся. Моав растеряно взглянула на него.

— А и правда — все было тихо, пока она не явилась!..

Люди зашептались между собой. «Ведьма! Ведьма!» — эхом прокатилось по рядам. Жители города снова сомкнулись в плотное кольцо; вокруг Моав мигом образовалось пустое пространство. Совсем недавно такие прочувствованные лица стали холодным и жестокими. Сигарт быстро окинул площадь опытным взглядом, оценивая шансы на случай потасовки — в том, что она состоится, он практически не сомневался. Выводы оказались неутешительными — противников было слишком много. Он лихорадочно прикинул, скольких успеет уложить — пятерых-шестерых, не больше. Да эльфа парочку — должна ж она хоть что-то уметь… Но это капля в море — на площади собралось по меньшей мере пару сотен людей: на лице каждого застыло одно и то же выражение тупого гнева. Раздражение нарастало с угрожающей скоростью — то тут, тот там раздавались злобные выкрики.

— Да что с ней церемониться! Задушить и все тут! Глядишь, ветер поутихнет!

— Она, она во всем виновата! — взвился из задних рядов пронзительный женский голос. — Вон ведь — как воды в рот набрала! Видать, нечего сказать!

Моав и Сигарт быстро переглянулись — на сей раз их мысли совпадали. Хэур приготовился к драке. Глубоко посаженные глаза сверкнули оранжевым огнем. Он явно чувствовал — еще несколько минут, и недовольство горожан прорвется, превратив мирных жителей в неконтролируемую толпу. Мысли стали ясными и холодными, как всегда бывало перед боем. Быстро, но спокойно он взвесил разные варианты. Единственное, что могло их спасти — поспешное отступление; лишь только толпа бросится на них, надо не теряя ни мгновения прокладывать дорогу к выходу из города… Сигарт спешно восстанавливал в уме путь, по которому они пришли, но довести мысль до конца не успел. В воздухе свистнул брошенный кем-то камень — не долетев до эльфы, он звонко ударился в мостовую. Это стало сигналом к атаке.

Взревев, жители Имрана, от мала до велика, кинулись к тонкой фигурке Моав. Сотни натруженных рук хищно вытянулись к ней. Сигарт оказался подле эльфы быстрее — обернувшись рысью, он огромным прыжком встал между ней и скопищем. Серая шерсть на загривке поднялась дыбом, белые клыки грозно оскалились, уши угрожающе прижались к голове; низкое рычание, похожее на раскаты далекого грома, огласило площадь.

При виде зверя толпа на мгновение отхлынула, но тут же оценила свое преимущество и смело двинула обратно. Краем глаза Сигарт успел заметить, как прямо в него летит увесистый булыжник. Он напрягся, чтобы отскочить в сторону, но тут произошло странное. Сигарт собственными глазами увидел, как камень исчез, будто растворился в воздухе, не успев долететь до него! Он видел это совершенно ясно — точно так же, как и перекошенные лица людей, но времени размышлять не было: смерть от рук обезумевших горожан была ничуть не лучше, чем удар в голову… Сигарт присел на задние лапы, готовясь к прыжку, искаженные гневом лица запрыгали у него перед глазами, все вокруг окрасилось в цвет свежей крови. Еще немного и рысьи лапы оторвутся от земли, лязгнут острые зубы…

Звонкий голос разорвал напряженную тишину:

— Стойте! Я знаю, как успокоить ветер!

Горожане замерли все как один, с нелепо вытянутыми вперед руками. Сигарт удивленно обернулся к Моав. Она стояла, тяжело дыша, бледные губы были приоткрыты, тонкие ноздри дрожали.

— Я говорю правду! Дайте мне время до завтра — я попробую унять ураган!

В толпе пробежал ропот.

— Да все она врет! — раздался чей-то голос. — Думает, как бы сбежать!

Люди зашумели, кое-кто закивал в знак согласия. Сигарт не шевелился. Из толпы послышались разрозненные возгласы.

— А может, и впрямь что-то знает? Как-никак, ведьма…

— Врет и все! Убить ее!

— Правильно, выволочь за ворота да закопать живьем!

— А что, как действительно поможет?

— Укокошить мы ее всегда успеем — давайте подождем до завтра!

— И то верно — приставить к ней охрану, чтоб не сбежала, и пусть колдует!

Последнее предложение пришлось по нраву почти всем. Толпа нерешительно отступила, Моав облегченно перевела дыхание.

— Нам нужен постоялый двор, где можно было бы отдохнуть до вечера, — не глядя на успевшего обернуться хэура, отчеканила она.

— Пусть идет к Марние! — крикнула женщина в переднем ряду, — там она будет под присмотром!

На том и порешили…

***

Постоялый двор стоял на самом отшибе, почти под городской стеной. «Отличное место для воров и прочих проходимцев, не желающих лишний раз попадаться на глаза служителей порядка», — подумал Сигарт. Он остановился в стороне от входа, чтобы на всякий случай осмотреть расположение строений; Моав одобрительно взглянула на него, направилась к двери и, толкнув дверь, вошла в темное помещение. Навстречу ей выскочила встревоженная хозяйка. Вероятно, в молодости она слыла красавицей, сейчас же она пребывала в пышном осеннем расцвете своего пятого десятка. Годы пощадили эту знойную брюнетку — ее кожа все еще была свежей и бархатистой, а лукавые темные глаза смотрели по-молодому бойко. Завидев Моав, женщина всплеснула руками — судя по всему, ей уже доложили, сколь необычные гости направляются к ней.

— Этого мне еще не хватало! — запричитала она. — Столько лет жила спокойно, а тут н?а тебе — колдунья в доме!

В этот миг свет в проеме двери заслонила высокая фигура — пригнув растрепанную голову, в комнату вошел Сигарт. Сладкая улыбка вмиг растеклась по лицу хозяйки.

— Ой, господин хэур! Как хорошо, что вы к нам зашли — у нас как раз на ужин барашек! А это прелестное дитя с вами?.. Проходите, милочка, проходите… — затараторила она, подталкивая Моав к лавке. — Еда сейчас будет.

Промолчав, Сигарт уселся рядом с эльфой. Посетителей в трактире было лишь несколько — они сидели за маленьким столом под стенкой и переговаривались вполголоса; казалось, они нарочно выбрали самый дальний угол, дабы не привлекать внимание. Сигарту показалось, он уже их видел. Он присмотрелся повнимательней — те самые солдаты, что обогнали их по дороге. Правду говорят — мир тесен… Из-за двери донеслись приглушенные голоса. «Следят, чтобы мы не сбежали», — с неприязнью подумал Сигарт. Ему сильно захотелось придушить парочку горожан, но он взял себя в руки.

— И что ты теперь собираешься делать? — поинтересовался он, отвлекаясь от злобных мыслей и снова поворачиваясь к эльфе.

— Попробую унять ветер — мне кажется, я знаю, откуда он взялся.

— Да? — вскинул брови Сигарт. — И откуда же?

— Ты заметил, с какой стороны мы подошли к городу?

— С северо-запада, по-моему.

— Правильно, а что находится на северо-западе отсюда?

— Горы.

— А за горами?

— А за горами — Пропащие земли.

— Вот именно! Думаю, ветер пришел именно оттуда.

Хэур нахмурился. Издавна Пропащие земли давали приют самым темным существам. Много раз князья Сиэлл-Ахэль поднимали вопрос о том, чтобы перейти через перевал и раз и навсегда зачистить эти равнины от нечисти, однако эта задумка до сих пор оставалась лишь планами. Последним из тех, кто решился бросить вызов хэурам, стал Моррог — тот самый, которому нынче, с учетом вести о красной луне, придавали столь важное значение. Обосновавшись в Пропащих землях, он назвал себя князем Бурых гор; о его силе ходили легенды, а его воины, гарвы, были достойными соперниками даже для рысей. Время от времени они совершали попытки вторгнуться в Риан, но силы Сиэлл-Ахэль на корню пресекали эти вылазки. И вот теперь появился этот ветер… Неужели очередной привет от Моррога?! Если да, то он был уж слишком странным.

Сигарт не преминул отметить:

— Неужели ты и впрямь считаешь, что это Моррог вызвал ураган, чтобы натравить на захолустный человечий городишко? — подозрительно щуря серые глаза, спросил он эльфу.

— Нет, я так не считаю, — с издевкой процедила она. — Но он вполне может быть источником этих бед. Все в мире взаимосвязано: ни одно действие, ни хорошее, ни уж тем более плохое, не проходит бесследно. Заклинание, прозвучавшее на одном конце Риана, может отозваться на другом, и порой самым неожиданным образом. Земля, вода, воздух — они впитывают в себя и запоминают каждое слово, чтобы потом отдать его обратно. Я не уверена, но мне кажется, здесь все произошло именно так. Возможно, заговоры Моррога повлияли на ветер так, что он стал вести себя странно.

Хэур потер лоб ладонью.

— Но почему именно ветер?

— Из всех стихий он наиболее восприимчив к любой магии: она легко передается ветру, и он разносит ее на огромные расстояния. В любом случае, другой причины я придумать не могу — это слишком непохоже на обычный ураган.

— Хорошо, — задумчиво протянул Сигарт — он, кажется, начинал понимать, о чем говорит эльфа. — Предположим, это действительно так. Выходит, он не остановится, пока не выплеснет на кого-нибудь всю эту гадость…

— Вот именно! Чтобы сила заклятия иссякла, кто-то должен принять на себя его удар, как скала принимает удар молнии.

Голодный взгляд Сигарта упал на крутящуюся на вертеле румяную тушу.

— Баран? — с надеждой спросил он, сглотнув.

— Нет, бараном здесь не отделаешься — едва ли он сможет привлечь к себе внимание ветра. К тому же, магию нужно не просто принять, но и трансформировать, обезвредить, чтобы она утратила свою разрушительную силу.

Сигарт снова нахмурился.

— И как же ее обезвредить?

— Есть много вариантов. Самый простой — пропустить ее через свою кровь, и вместе с ней выпустить обратно…

Хэур поморщился при упоминании о крови, во рту тут же появился кисловатый привкус.

— А почему через кровь?

— Потому что на ней отражаются даже малейшие изменения, произошедшие с тобой, — объяснила Моав. — Стоит тебе принять на себя какую-то магию, как кровь тут же впитает ее в себя; то же самое касается и чувств, и даже мыслей! Если магия или чувства окажутся слишком сильными, от них можно избавиться, выпустив немного крови. Думаю, для нашего случая это то, что надо… Вот только не думаю, что такие сложные вещи под силу барану. Это должен быть маг, сильный маг.

— И кто же у нас будет магом? Ты что ли?

Эльфа гордо вскинула голову.

— А почему бы и нет?

Сигарт не нашелся что ответить. В этот момент на столе появилась долгожданная баранина, и спор прервался сам собой. Хэур с воодушевлением принялся ощипывать мясо с кости острыми звериными клыками, по привычке довольно урча. Моав опасливо покосилась в его сторону и зачерпнула ложкой похлебку из фасоли.

Пока они ужинали, за окном стемнело. Завывание ветра на улице усилилось. Хозяйка торопливо захлопнула ставни и задвинула металлические засовы. В зале стало совсем темно. Она внесла несколько ламп — те горели тускло, распространяя по всей комнате вонь горящего бараньего жира. Одну из ламп женщина поставила на стол, где сидели эльфа и хэур.

— Вам ведь две отдельные комнаты? — спросила она, кокетливо скользнув глазами по фигуре Сигарта.

— Хватит и одной — я не буду ночевать, — холодно ответила Моав.

Сигарт поднял на нее удивленный взгляд — такой сердитой подругу он еще не видел. Поев, они поднялись в комнату. Эльфа села на единственную кровать и сидела неподвижно некоторое время, размышляя о чем-то. Ветер за окном тем временем крепчал — он налетал порывами, то усиливаясь, то вновь успокаиваясь. Наконец, Моав решительно встала и подошла к двери.

— Все, пора.

Она взялась за дверную ручку и толкнула дверь. Сигарт молча двинулся за ней. Трое крепких парней вынырнули из темноты и преградили ему дорогу.

— А ты куда собрался, дружок? Ты останешься тут — чтоб нам было с кем поговорить, если твоя красотка не вернется.

Глаза Сигарта вспыхнули желтым огнем. Стиснув зубы, он подался вперед, но Моав схватила его за локоть.

— Жди меня здесь, — спокойно сказала она, сжимая пальцы. — Постарайся не уснуть до утра, мне может понадобиться твоя помощь.

Хэур нахмурился. Словно поняв его опасения, Моав заглянула ему в лицо — синие, как васильки, глаза смотрели искренне и честно.

— Я вернусь, верь мне…

Не сказав ни слова, хэур высвободил руку и, резко развернувшись, отошел вглубь комнаты. Эльфа обратилась к воинственной троице, все еще переминающейся в дверях.

— Я пойду одна, — объявила она, — лучше не видеть того, что будет происходить за воротами. Это может оказаться слишком опасным, ураган не станет разбирать, где кто.

Парни молча расступились, пропуская ее — преследовать эльфу никто не решился.

***

Беспрепятственно добравшись до городской стены, Моав вышла за ворота. За пределами города не было ни души, даже в сторожевой будке было пусто — жители попрятались в дома, накрепко затворив двери и ставни в ожидании урагана. Город словно вымер. По волосам эльфы пробежал легкий порыв ветра — предвестник скорого стихийного безумия. Сухая прошлогодняя трава заколыхалась. Небо быстро затягивало низкими серыми тучами. Не обращая внимания на все усиливающийся ветер, Моав быстрым шагом двинулась по дороге; ее одинокая фигурка жалобно темнела посреди пустынного поля. Ветер нарастал; его порывы становились злее и резче… С трудом преодолевая напор воздуха, эльфа дошла до места, где дорога троилась. На перекрестке она остановилась. Усиливающийся ураган с хлопаньем трепал полы ее курточки. Моав постояла, приноравливаясь, затем закатала рукава выше локтя и, вытащив из-за пояса маленький нож, решительно полоснула лезвием по левому предплечью от локтя до запястья — по белой коже неспешно поползла полоска крови. Она переложила кинжал в раненую руку, и в следующее мгновение темная дорожка потянулась и к правому локтю; эльфа подняла лицо к небу, бледные губы зашевелились, твердя какие-то заклинания.

Казалось, ветер этого и ждал! Будто распробовав вкус крови, он рванулся, накинулся на маленькую фигурку. Она встала к наветренной стороне лицом, раскинула руки крестом. Ураган неистово трепал ее волосы, дергал за одежду, сбивал с ног, забивал дыхание обратно в легкие. Как голодный зверь, он лизал ее раны, вливаясь в тонкие вены, и вместе с кровью эльфы капля за каплей уходила его ярость… Закрыв глаза, Моав шаталась под свирепым натиском, и от ее рук по воздуху тянулись две темные нити. Но вот шквал начал утихать: как насытившийся хищник, ставший вдруг безразличным к своей добыче, он отступил. Вскоре от него остались лишь редкие порывы — они все еще вздымали белые волосы эльфы, подобно мощному мерному дыханию. Постепенно улеглись и они. Вокруг стало так тихо, что было слышно, как журчит ручей неподалеку. Эльфа медленно открыла глаза и опустила руки. Сделав два неверных шага, она пошатнулась и без сил опустилась на землю, затем все же встала и медленно пошла обратно в город.

***

Как и было условлено, Сигарт ждал на постоялом дворе. Он не сомкнул глаз всю ночь, и теперь его клонило в сон. Голова все ниже опускалась на скрещенные на столе руки. Вокруг было тихо. Люди, грозившиеся неотступно стеречь хэура, куда-то запропастились — не то со страху, не то от радости в честь стихшего урагана. Внезапно до чуткого уха Сигарта донесся непривычный звук — кто-то скребся в дверь. Еще не совсем сбросив дрему, он подошел к двери и распахнул ее настежь — на пороге, едва держась на ногах, стояла Моав. Похоже, ее сил не хватило, чтобы сдвинуть тяжелую дверь… Взглянув в ее лицо, Сигарт ужаснулся — оно было белым, как мел. Посиневшие губы пытались что-то сказать, но глаза эльфы закатились — Сигарт едва успел подхватить ее на руки.

Бережно опустив ее на кровать, он стал осматривать раны. К его удивлению, они не пытались затянуться: кровь все струилась из отворенных вен, растекаясь темными пятнами на постели. Сигарт вспомнил, что кто-то вроде говорил ему, будто раны у эльфов заживают тяжко — не зря же рядом с раненым остроухим тут же появлялась толпа знахарей со снадобьями и притираниями. Но порезы на руках Моав затягивались слишком плохо даже для эльфа… Сигарт судорожно сглотнул — как и любую рысь, вид крови приводил его в то воинственное возбуждение, которое наводило такой страх на противников. Помотав головой, чтобы отогнать подступающую злобу, он припал губами к разрезам на коже эльфы — так хэуры могли останавливать даже сильное кровотечение. Но сейчас рысьи секреты не помогали — маленькая эльфа с каждой минутой дышала все тише, а пульс едва пробивался на шее тонкой ниточкой.

Сигарт было пришел в отчаянье, но заметил маленький кинжал, покрытый свежей кровью. Он осторожно достал его из-за пояса Моав, понюхал лезвие, попробовал на вкус и тут же сплюнул. Так и есть — сильный сок желудника, не дающий крови сворачиваться. Похоже, эльфа просто перестаралась с зельем… Сигарт шустро потянулся к своей холщовой сумке, лежавшей на столе, и, покопавшись в ней, достал несколько небольших голубоватых камней, гладко срезанных с одной стороны. В Цитадели этот минерал называли «совиный глаз» — цветные прожилки на сколах образовывали рисунок, напоминающий око. Сигарт всегда носил его с собой — этот камень был способен вытянуть из ран практически любую отраву. Против яда виверна он бы, конечно, не помог, но от желудника — то, что надо. Его сок, в принципе-то, и ядом не назовешь… Сигарт быстро приложил осколки к разрезам на руках Моав — кровь стала сочиться меньше, а вскоре и вовсе остановилась. Он снова склонился над ранами — на этот раз они затянулись моментально, не оставив шрамов на нежной коже. Однако лицо Моав все еще оставалось по-прежнему белым — хоть хэур и закрыл раны, вернуть пролитую кровь он был не в силах; это могло сделать только время — если, конечно, у маленькой эльфы хватит сил дождаться. И она ждала…

***

Болезнь Моав стала не единственным происшествием того дня. Лишь много позже эльфа узнала, сколь странные вещи происходили на постоялом дворе, пока она пребывала в беспамятстве…

Время шло к рассвету, когда, в последний раз взглянув на бледное лицо больной, Сигарт, наконец, лег спать. Он отказался от предложенной хозяйкой кровати — за годы походной жизни рыси привыкают засыпать где угодно: подстеленной меховой накидки вполне хватало, чтобы обеспечить крепкий сон. Умостившись в углу комнаты, наискось от кровати Моав, хэур привычно свернулся клубком и тут же задремал.

Он спал чутко, и во сне улавливая любой шорох. Некоторое время все было спокойно — эльфа чуть слышно дышала во сне; хозяйка, немного посуетившись, затихла в своей каморке. Неожиданно Сигарта разбудил подозрительный звук. Открыв глаза, он бесшумно подтянул к себе лежащую рядом перевязь с ножами и замер. За дверью раздались приглушенные шаги: кто-то желал проникнуть в комнату незамеченным. «Гарвы!» — мелькнуло в его голове. Мгновение спустя дверь медленно подалась, и на пороге показались несколько темных фигур. Хэур не шелохнулся, только следил глазами за вошедшими. Он облегченно вздохнул — это были не гарвы, а люди. Незваные гости — их было четверо — носили одинаковые коричневые куртки и лохматые шапки. Сигарт сразу их узнал — те самые всадники, что встретились по дороге, а затем в трактире. Не приметив хэура, один из них подошел к кровати, на которой лежала эльфа, и склонился над ней.

Спокойный низкий голос заставил его вздрогнуть:

— Я не жду гостей…

Незнакомец развернулся, вглядываясь в угол. Хэур неподвижно стоял под стеной, точно большая тень, в темноте призрачно мерцали две зеленые точки. Воин, что смотрел на Моав — судя по всему, главный из группы — сделал несколько шагов к Сигарту.

— А мы не к тебе, — сказал он тоном человека, привыкшего отдавать приказы. — Нам нужна девка, — он кивнул в сторону бесчувственной эльфы. — Доставить живой — таков приказ короля.

— Что это еще за охотник до больных женщин? — донеслось из угла.

— Не твое дело! Сиди тихо и останешься жив, а дернешься — пеняй на себя.

По-видимому, человек в меховой шапке решил, что разговор с незнакомцем можно считать оконченным. Развернувшись к солдатам, он сделал знак рукой — те молча двинулись к постели и уже собирались протянуть руки к эльфе, как вдруг замерли.

— Это — мое! — четко произнес хэур, в его холодном хрипловатом голосе слышалась скрытая угроза, по комнате словно повеяло сквозняком.

— Было твое, а стало наше! Тебе известно, кто я? — проговорил главный, явно теряя терпение. — Я — Йорг Лис!

— А тебе известно, кто я? — спокойно поинтересовался Сигарт. — Ах да, совсем забыл — люди ведь не могут видеть в темноте…

От этих слов воин вздрогнул и невольно попятился, но долг одержал верх.

— Убрать его! — крикнул он.

Все трое мигом оставили Моав и без лишних слов бросились к Сигарту. Раздался короткий звук, похожий на тот, с которым мясник разделывает бычью тушу, и двое из нападавших рухнули с ножами в груди. Ловко перепрыгнув через тела, оставшийся воин с мечем наголо подскочил к хэуру и замахнулся. Остаток боя оказался кратким: выбив оружие, Сигарт, точно кошка, бросился на противника, быстрым и четким движением захватывая его голову; раздался жуткий хруст, и воин осел на пол со скрученной шеей.

Сигарт остался один на один с главарем. Оценив соперника, тот попятился и вытянул меч. Хэур тоже потянулся было к своему, но подумал, что, пожалуй, не стоит привлекать внимание любопытных звоном железа. К удивлению противника, зажатый в его руке меч вырвался и, пролетев через комнату, без звука упал на подстилку Сигарта. В следующее мгновение хэур быстро выбросил вперед руку — стоящий в пяти шагах от него человек схватился за горло и с хрипом повалился на пол. Сигарт застыл посреди темной комнаты, а на полу в нелепых позах лежали четыре неподвижные фигуры. Все случилось настолько тихо, что никто бы и не подумал, что недавно здесь бились не на жизнь, а на смерть: ни одного вскрика, ни звона мечей — даже хозяйка, мирно дремавшая за стеной, и та не проснулась. Из угла донесся тихий шорох — эльфа вздохнула и слегка пошевелилась во сне.

Сигарт подошел к одному из мертвецов, склонился, внимательно разглядывая одежду. Ничего особенно в ней не было — обычный походный костюм. Взгляд хэура упал на запястье трупа. Край рукава задрался, под ним просматривалась татуировка — два скрещенных меча с обвившейся вокруг змеей. Сигарт удивился — за все время, что он провел в Галлемаре, ему не доводилось видеть подобного знака… Он быстро пошарил по карманам главного. В одном нашелся скрученный кусок бумаги, на нем явно виднелись следы суровой нитки — обычно так выглядят послания, отправленные голубиной почтой. Сигарт в темноте поднес записку к лицу — свет рысям ни к чему. «Любой ценой не дайте М. добраться до Сиэлл-Ахэль. Доставить в условленное место живой! Все держать в строжайшем секрете». Слово «живой» было несколько раз подчеркнуто, внизу стояла подпись: «К. Р.». Хэур задумчиво потер лоб — он знал лишь одного правителя, которому могли принадлежать такие инициалы, но это было невозможно! Может быть, у Моав выйдет пролить свет на случившееся, когда она придет в себя… Как бы там ни было, надо избавиться от трупов прежде чем наступит утро. Быстро собрав ножи, Сигарт окинул взглядом место драки и вышел из комнаты.

Вернулся он вместе с заспанной хозяйкой. Позевывая, она едва удерживала свечу в руках. При тусклом неверном свете побоище выглядело еще более жутким. Переступив порог, женщина испуганно вскрикнула и прижала ладонь к губам.

— Я знал, что вы не откажете в помощи, — невозмутимо произнес хэур.

— Но как же это так?.. — пролепетала она, кивая в сторону лежащих тел.

— Так получилось, — коротко и вежливо произнес Сигарт. — Если вы поможете мне, я помогу вам.

— В чем поможете? — еще тревожно переспросила хозяйка.

— Ну это вы уж как-нибудь сами придумайте — я теперь ваш должник…

***

Забытье Моав постепенно перешел в глубокий сон, капля за каплей возвращавший ей силы. Она спала долго и крепко, накапливая в себе драгоценное тепло. Наконец, через много часов она открыла глаза и повернула голову — ее лицо было по-прежнему бледным, но взгляд светился жизнью. Заметив движение, Сигарт подошел к постели.

— Доброе утро, — проговорил он, осторожно садясь на кровать.

Эльфа улыбнулась слабой улыбкой.

— Ан… Доброе утро.

Несмотря на протесты Моав, хэур заставил ее выпить воды и поесть меда с орехами.

— Я прикажу, чтобы тебе принесли молока, — сказал он, глядя, как она ест, и взгляд его был все еще тревожным. — Тебе ведь можно молоко?

Она кивнула.

— Вот и хорошо, ну а пока отдыхай. Я ненадолго тебя оставлю — у меня есть дела в городе.

Еще раз удостоверившись, что жизни Моав не грозит опасность, он ушел. Эльфа без сил опустилась на подушки и тут же уснула — слишком мало времени прошло с тех пор, как северный ветер выпил ее кровь…

Сон прервал настойчивый стук в дверь — хозяйка принесла парное молоко. Сделав пару глотков, Моав приободрилась. Теперь она с интересом смотрела на суетящуюся подле нее женщину. Как-то сам собой разговор перешел на Сигарта.

— Господин хэур просил принести самое свежее… — сказала женщина, любовно опуская кувшинчик с остатками молока на стол. — Заботится он о вас — вы как спали, так он все у постельки вашей сидел, глаз не сомкнул. А уж красавец-то какой — ну просто огонь! Глаза — что туча грозовая, а голос мягкий, как бархат — слово скажет, аж дрожь пробирает!..

Моав в недоумении отняла от губ стакан с молоком, но следующие слова хозяйки все прояснили.

— Ну и везучая же вы! — неожиданно заметила она, и в ее голосе слышалась явная зависть. — Уж больно руки у этих рысей мягкие да жаркие! Я тоже, как молодая была, знавала одного… Ох и горячий был, не чета моему благоверному! А как ушел с утречка, так и поминай как звали… Вот, думаю, хоть бы еще разок какая рысь согрела старые кости, тогда уже и помирать не жалко.

Моав скривилась — откровенность бывшей красотки была ей не по душе. Но та мало обращала внимания — присутствие Сигарта взволновало ее намного больше, чем стихший в одну ночь ураган. Блестящие черные глаза смерили фигурку эльфы оценивающим взглядом.

— Одного я только не могу взять в толк — и как это он кости вам не переломал? Вон ведь вы какая звонкая!

Бледное лицо эльфы залило краской — не то от смущения, не то от гнева.

— Мы просто попутчики! — возмущенно воскликнула она. — Идем вместе к горам…

Женщина рассмеялась, небрежно махнув белой пухлой рукой.

— Да знаю я таких попутчиков — как огонь с соломой. Чуть ветерок подул — и фьють! — пламя аж до неба! Да ты не боись, не отобью я твоего ясного сокола — разве что пару перышек из крыла выдерну. Он ведь теперь передо мной в долгу как-никак…

По-видимому, решив не вникать во все тонкости человеко-рысьих отношений, эльфа насупилась и снова принялась за молоко. От дальнейших рассказов любвеобильной красотки ее спасло возвращение Сигарта. Увидев смущенное лицо эльфы, он грозно взглянул на хлопотавшую хозяйку и молча кивнул на дверь. Та неохотно покинула комнату, покачивая крутыми бедрами и с обожанием глядя на хэура. Как только дверь захлопнулась, Сигарт подошел и опасливо сел на край кровати: видно было, что роль сиделки для него внове.

— Тебе лучше?

— Намного! Думаю, завтра мы можем двинуться в путь. Хорошо, что мне попался попутчик, владеющий тайнами врачевания, — сказала эльфа, и ее голос потеплел.

Сигарт же, наоборот, стал мрачным, как небо перед градом.

— В Сиэлл-Ахэль говорят, исцелять раны может лишь тот, кто сам их наносит, — глухо ответил он.

Больная потянулась и тонкими пальцами взяла его лежащую на простыне руку.

— У тебя рука, как у эльфа, — странно сказала она, рассматривая ладонь Сигарта, — разве чуть побольше…

Исподлобья глянув на Моав, он осторожно, но твердо высвободил кисть из ее руки и, еще раз посоветовав набираться сил, направился к двери.

— Там, кстати, хозяйка про тебя говорила, — крикнула ему вдогонку эльфа, — ты ей вроде должен…

— Да знаю-знаю, как-нибудь сочтемся, — недовольно пробурчал хэур и вышел из комнаты.

Вечером Моав окрепла настолько, что смогла выйти погулять. В непривычном безветрии воздух казался особенно душистым — пьянящее дыхание весны чувствовалось в каждом движении, аромат влажной земли был полон тайного ожидания. На постоялый двор эльфа вернулась спокойной и умиротворенной. Единственное, что немного волновало ее — долгое отсутствие Сигарта: уже полночь, а он все не появлялся. Подождав немного, Моав легла спать в одиночестве. Она все ворочалась в теплой постели, как до нее донесся странный звук, будто совсем рядом вздохнули. Она замерла и прислушалась — звук шел из-за стены, смежной с каморкой хозяйки… Затаив дыхание, эльфа встала с постели и на цыпочках подкралась вплотную к стене — звук повторился, на этот раз немного громче. Теперь в нем можно было разобрать странный тихий смех, похожий на воркование лесного голубя, и обрывки торопливых слов. Бледные щеки Моав вспыхнули — вслед за этими звуками из-за стены послышалось знакомое рычащее дыхание хэура. Эльфа тихо вернулась в постель и накрылась с головой. Но вдруг рывком села на кровати, злобно отбросив одеяло: бледное лицо пылало, плечи судорожно вздымались, бескровные губы дрожали. По-детски всхлипнув, Моав повалилась лицом в подушку и зарыдала…

Утром ее разбудил бодрый голос Сигарта, безжалостно распахнувшего ставни:

— Подъем! Солнце уже высоко, завтрак подан, погода — лучше не бывает!

Щурясь от яркого света, Моав приподнялась на кровати. Их взгляды с хэуром встретились — она поспешно отвела глаза. К счастью, Сигарт не заметил странного поведения, а если и заметил, то не придал значения… Когда она вышла на завтрак, он сидел за столом, уплетая за четверых; вокруг него порхала разрумянившаяся хозяйка, то и дело подкладывая добавку.

Несмотря на увещевания хэура, Моав ела очень мало.

Наспех проглотив кружку молока, она поднялась из-за стола и твердо произнесла:

— Пора! — причем определить, к кому именно она обращалась, было невозможно.

— Ну пора — так пора… — согласился Сигарт, вытирая об себя руки и подбирая вещи с лавки.

Хозяйка выразительно вздохнула и поспешно сунула в сумку хэуру завернутую в ткань жареную курицу. И еще что-то голубое — в карман куртки. Проводив постояльцев, она долго смотрела на дверь, затем еще раз вздохнула и, мечтательно и молодо улыбнувшись, отправилась мыть посуду.

Глава 6. Магия как она есть

Первым, что услышали путники, выйдя за городские ворота, было радостное и задорное ржание — Хож, задрав роскошный хвост, мчался к ним со всех четырех ног. Моав с веселым криком побежала навстречу и долго обнимала за крутую шею. Затем затянула расслабленную подпругу и подергала за стремена; вместе они подошли к Сигарту.

— Ну, что, все в сборе, дорога ждет…

— Э, нет, по дороге я больше не поеду! — заявил тот, поднимаясь в седло — в его памяти живо мелькнули убитые ночью солдаты. — Мне эти люди уже глаза намозолили — не хочу больше с ними встречаться.

— Не по дороге, так не по дороге, — неожиданно сговорчиво отозвалась эльфа и вспрыгнула на круп коня. — Ты ж у нас за рулевого, вот и правь куда хочешь.

Удивившись такой милости, хэур потянул повод и заставил коня сойти с дороги. Впрочем, день выдался настолько погожим, что Моав вскоре выказала желание прогуляться пешком. Сигарт был тоже не прочь размять ноги. Спешившись, они неспешно пошли рядом, Хож с достоинством следовал за ними. В воздухе витал характерный весенний запах мокрой земли, пригретой солнцем. Под его лучами мрачные размышления, одолевавшие хэура после происшествия в трактире, испарились как вода. Щуря серые глаза и перекинув через плечо меховой жилет, он лениво брел рядом с Моав упругой кошачьей походкой. Ему захотелось сказать девушке что-нибудь приятное.

— Может, поедешь верхом? — спросил он. — Тебе, наверное, тяжело так долго ходить…

Моав повернула скуластое личико, еще бледное после болезни.

— Да нет, все в порядке. Подумаешь, немного приболела…

— Немного приболела! Да ты ведь чуть не умерла! Ты же эльфа!

— Ну и что с того, что эльфа? — удивилась Моав.

— Ну, вы ведь это… можете помереть от любой царапины.

Она рассмеялась.

— Во-первых, все-таки не от любой, а во-вторых, не все, а только некоторые. Эллари к этим счастливцам не относятся.

— Как у вас там все сложно, — проворчал хэур — он опять все перепутал!

Он решил перевести разговор на другую тему.

— Кстати, что у тебя там произошло? — полюбопытствовал он. — Как получилось, что ты еле доплелась до трактира?

Моав небрежно махнула рукой.

— Да просто ветер оказался слишком сильным — я не рассчитала. Ну а когда поняла, было уже поздно.

Сигарт покачал головой.

— И чему вас только учат в вашем Рас-Сильване! Правда, ты ведь, поди, еще только учишься…

— И ничего не учусь! — вспыхнула она.

— Не учишься? А не мешало бы!

— Это только хэуры десять лет учатся бросать одно заклинание — я уже всему научилась!

Сигарт вздохнул и в следующий миг иронично поинтересовался:

— А у вас в Рас-Сильване все такие мелкие?

— Мелкие — не мелкие, а вот на четвереньках и с хвостом уж точно никто не бегает, — отчеканила эльфа.

Какое-то время они шли молча — попытка проявить любезность обернулась не лучшим образом. Моав сильно дулась на хэура за то, что тот не оценил ее способностей; хотя, по правде говоря, он давно их оценил — еще с тех самых пор, как она натравила деревья на виверна. Он прекрасно понимал — на это способен лишь сильный маг. Да еще ветер… Похоже, не такая уж она и хлипкая, эта ушастая малявка! Он вспомнил, что хотел спросить ее кое о чем.

— Слушай, ты когда-нибудь видела, чтобы камни исчезали?

Моав удивленно посмотрела на него — на бледном лице было написано явное сомнение в целости его рассудка.

— Я знаю, это звучит странно, — торопливо добавил Сигарт, — но я сам, своими глазами видел, как здоровенный булыжник пропал прямо в воздухе — там, на площади! Бред, конечно, но я же сам видел…

Эльфа облегченно вздохнула.

— Ну, можешь не переживать — ты не сошел с ума, — обнадеживающе сказала она. — Это я его забрала, чтоб он тебе в голову не прилетел.

— Как это забрала?

— Просто взяла и забрала на Острова-без-Времени — пусть теперь там полежит…

Сигарт сделал удивленное лицо.

— Куда-куда?!

— На Острова-без-Времени — туда отправляются дети Эллар, когда их жизнь в этом мире подходит к концу.

Хэур свел вместе брови, точно пытаясь что-то вспомнить.

— А, это туда, куда эльфы плавают на лодках?..

— Не на лодках, а на белых ладьях, — строго исправила эльфа. — Они уносят души эльфов на Острова-без-Времени, чтобы они жили там вечно в радости и покое.

— Ну ясно-ясно… — перебил Сигарт. Его больше интересовала история про булыжник. — Так и что, можно так запросто таскать вещи в этот мир, а потом возвращать их обратно?

— Для настоящего мага нет ничего невозможного, — бросила эльфа — в ее тоне скользнуло легкое пренебрежение, но Сигарт не обратил внимания.

— И как же это делают настоящие маги?

— Очень просто. Между нашим миром и Миром-без-Времени существует связь — для большинства живущих она скрыта, но тот, кто владеет магией, может использовать ее, чтобы переносить предметы из одного мира в другой.

Она хитро улыбнулась.

— Кстати, тебе это место должно быть знакомо — думаю, именно там хранятся ваши сапоги и мечи, пока вы бегаете на своих четырех.

Лицо Сигарта отразило искреннее удивление. Эльфа оживленно продолжала развивать начатую тему:

— Вероятно, хэуры делают это инстинктивно… когда меняют обличье. Своим желанием они отправляют ненужные вещи в Мир-без-Времени, а затем так же непроизвольно забирают их оттуда. Мы же переходим грань между мирами осознанно, по своей воле, тогда, когда считаем это необходимым.

Сигарт потер ладонью лицо. Мир-без-Времени… Кто бы мог подумать! Вот как он, оказывается, называется!

— Интересно… — протянул он. — А живое существо можно так перенести?

— Можно, но это требует больших усилий — чем крупнее предмет, тем сложнее ему пройти между мирами. На это способен только сильный маг, а таких в Риане единицы. А камень — ничего сложного. Для владеющего магией, конечно…

Судя по всему, ей не терпелось похвастаться перед хэуром талантами. Сигарт некоторое время обдумывал ее слова.

— Значит, ты — эльфийская колдунья? — спросил он, наконец.

Моав сделала недовольное лицо.

— Ты хотел сказать, лунная веллара?

— Кто?

— Веллара — жрица луны.

— А, ну да… Я это и хотел сказать. Так ты — веллара, да?

— Да, и мне дает свою силу сама богиня Эллар, — гордо заявила эльфа и пошла вперед.

Они умолкли — разговор опять не клеился. Сигарт невольно остановил взгляд на белых прямых волосах идущей перед ним эльфы — он вдруг понял, что ему напоминал этот цвет! Он был похож на холодный блеск полной луны, когда она стоит в зените. Сигарт снова догнал эльфу и пошел рядом с ней.

— А говорят, вы можете видеть будущее и читать мысли, — заговорил он.

— Поистине слухами полнится Риан! — отозвалась Моав. Она, похоже, была рада нарушить затянувшуюся тишину. — Эльфы не умеют предсказывать грядущие события, а чужие мысли и вовсе читают одни только темные маги. Мы видим настоящее, только глубже и тоньше, чем иные существа. Волей богини велларам открыты тайные силы, действующие во Вселенной и невидимые для остальных: мир для нас подобен кружеву из тонких нитей, связывающих между собой все на свете — живых существ, стихии природы и волю богов… Каждая жизнь опутана сотнями таких нитей, и каждая из них — некая сила! Следя за их сплетениями, можно понять причины событий и поступков — это называется виденьем, — она на миг умолкла, подбирая слова для сравнения. — Магия лунного народа подобна игре на арфе — тронув нужную струну, мы просим помощи у великих сил Вселенной. И прежде всего, у самой богини, как будто связывая себя с ними, открываясь для них.

— Неужели все эльфы умеют это? — поразился Сигарт.

— Нет, виденье — это дар; не то чтобы очень редкий, но дар. Более того, его нужно долго оттачивать, прежде чем оно станет верным. Хотя и этот процесс не бесконечен — у каждого виденья есть свой предел: некоторые вещи под силу только старшим велларам Дома Сильвана.

— А это еще что за звери?

— Рас-Сильваном правят двое высоких лунных магов: князь и княжна лунной столицы, избранные дети Эллар, ведущие свой род от самого азарлара Сильвана, — терпеливо объяснила эльфа. — Лишь они допущены в сферу магии, непосредственно приближенной к богине. Они способны получать от нее огромную силу для своих деяний; кроме этого, сгустив лунный свет, они могут обращаться к Эллар с просьбами, молить о помощи для своего народа. Еще они просят у великой богини прощения за проступки, совершенные всеми лунными эльфами, приносят ей жертвы, чтобы она не гневалась…

— В общем, налаживают отношения, — понятливо кивнул Сигарт.

— Что-то в этом роде…

С интересом слушая Моав, хэур все равно не в силах был до конца охватить умом тайны велларов — магия, которой его учили, была совсем иного свойства. Хэуры называли ее волей — сильная воля делала воина непобедимым, хрупкая — открывала слабину для врага. Годы суровых учений закаляли волю молодых рысей, делая ее подобной стальному клинку; их заклинания пронзали врага страшнее любого оружия, высасывая разум и чувства. Малейшая слабость противника оборачивалась для рысей силой: как струна протягивались заклинания между хэуром и противником, отбирая его силы. Натянув ее до звона, сыновья Хэур-Тала подчиняли врага себе и, в конце концов, уничтожали его. О тайнах же природы и кружевах в Сиэлл-Ахэль не говорили…

Следуя за эльфой, Сигарт еще раздумывал о странных умениях эллари, как его обожгла неожиданная мысль. Какими огромными силами, должно быть, будет обладать тот, кто сумеет соединить виденье эльфов и разрушительную волю хэуров!

Взволнованный своим открытием, он снова обратился к Моав:

— Значит, отобрав свою душу, хэур обретет виденье, подобно эльфийским велларам?!

Эльфа досадно нахмурилась.

— Все правда — силы авлахара перейдут к нему. Все, кроме одной — ни один хэур не дождется помощи Эллар: вы отплатили черной неблагодарностью за ее милость… Даже имея виденье, вам не дано пройти по ее лучу!

Глаза веллары вспыхнули гневом при этих словах, но Сигарт этого не заметил. Удовлетворенно вздохнув, он улыбнулся сам себе и ускорил шаг. Значит, скоро и он сможет видеть невидимые связи мира! И пусть эта луна воротит нос от его рысих ушей сколько угодно — он обойдется и без нее… Ему захотелось сейчас же бежать, искать своего авлахара; он заочно ненавидел того, кто до сих пор держит половину его души, не давая обрести полную силу. Никогда ему еще ни хотелось этой силы как сейчас! Легкой тенью в голове мелькнула мысль о том, что авлахар может точно также искать встречи с ним и что она может стать не из легких, но Сигарт укорил себя за трусость и продолжил строить планы на будущее.

За этими мечтами он уже почти забыл о вышагивающей рядом эльфе, тем более что она уже целый час не говорила ни слова.

Раздавшийся за спиной голос Моав вернул его к действительности:

— Эй, слушай, а тебе сколько лет?

Не поспевая, эльфа семенила следом. Сигарт остановился, чтобы подождать.

— Не знаю — у хэуров не принято считать года. Так, по виду судят — молодой, матерый, старый…

— Ну и ты какой?

Он на мгновение задумался.

— До матерого умом не дотягиваю — значит, наверное, еще молодой… — отозвался он, сам удивившись собственному выводу. — Ну, а ты сколько живешь на свете?

Моав ответила.

— Совсем детеныш, — улыбнулся хэур. — Тебе надо дома сидеть, в тепле, а тебя вон куда послали!

Они опять зашагали рядом.

— А родители твои живы? — помолчав, спросила эльфа.

Сигарт с недоумением посмотрел на нее.

— Родители? Рыси не знают родителей — еще котятами их забирают в барак для молодняка, там воспитывают, учат всему, что надо, а родители тут ни при чем.

— И ты что, никогда их не видел? — ужаснулась она.

— Откуда я знаю, может, и видел — ими ведь может оказаться кто угодно…

Некоторое время Моав шла молча, затем смущенно произнесла:

— Прости, что я наговорила всякого о хэурах… Я знаю, рыси — великие воины.

— Ну да, если учить по одному заклинанию в десять лет, годам к тремстам вполне можно ими стать, — съязвил Сигарт.

— Да нет, я серьезно! Мне всегда было интересно узнать побольше о хэурских заклинаниях — говорят, они очень сильные.

— Надеюсь, тебе никогда не придется сражаться с хэурами, — понизив голос, сказал Сигарт. — Ты слишком красива для этого.

Он посмотрел на эльфу — похоже, она расстроилась окончательно. Синие глаза смотрели на него по-детски робко и виновато.

— Послушай, — начала она, — ты ведь был прав, я действительно совсем немного знаю — так только, первые шаги в магии.

— Ну-ну, не прибедняйся, — рассмеялся хэур. — Ты славно отогнала виверна, да и эта история с ветром — тоже очень даже ничего.

— Нет, правда! Мне много чему надо научиться. Например, по-настоящему сгущать свет Эллар или брать вещи холодом на холод…

Сигарт удивленно вскинул бровь, ему показалось, он ослышался.

— Чего-чего?

— Есть такой прием, им владеют очень немногие маги — притягивать к себе вещи, обладающие теми качествами, которые есть у тебя, — пояснила эльфа. — Сначала ты будто натягиваешь тонкую нить между собой и тем, что похоже на тебя по своим свойствам, затем постепенно привлекаешь его. Эллари, например, могут работать с холодными предметами. Холод — это ведь основное свойство Эллар! Ну а очень опытные и сильные способны даже привлечь к себе живых существ. Например, сердцем на сердце или теплом на тепло.

— Ну вы даете! — искренне восхитился хэур. — Представляю, сколько для этого надо учиться!

— Вот я ж о чем и говорю, — вздохнула Моав. — Мне был еще хотя бы несколько лет провести в Рас-Сильване, поучиться в храме Луны…

— Так чего ж тебе не сиделось? Или тебе дали назначение?

Она отвела глаза.

— Нет, просто были важные дела, и пришлось уехать.

— Ну ничего, вернешься — все наверстаешь, — утешил ее Сигарт. — Ты ведь, как я погляжу, смышленая.

Эльфа благодарно улыбнулась.

— Ты тоже… — сказала она. И неожиданно предложила: — Слушай, а может, покажешь мне чему учат в Сиэлл-Ахэль? Ну пожалуйста!

Она молитвенно сложила маленькие ручки, взирая на хэура огромными глазами. В любой другой ситуации Сигарт бы счел подобную просьбу непростительной блажью, но с тех пор, как к нему привязались эти «два глаза плюс упрямство» (как он про себя назвал эльфу), все шло наперекосяк… Он остановился, осмотрелся вокруг, затем взглянул на небо. На фоне пушистого белого облака неподвижно завис жаворонок, его звонкая трель была едва слышима. Хэур быстро протянул руку, словно что-то хватая в воздухе — песня оборвалась, и в следующий миг маленькое тельце певца полей упало под ноги Моав. Она содрогнулась при виде жалкой кучки перьев, оставшихся от жаворонка, чье сердце остановила воля хэура; стоящий рядом конь жалобно заржал.

Эльфа бережно подняла мертвую птицу и, вперив в нее неподвижный взгляд, сжала в ладонях. Через несколько мгновений крылышки забились, жаворонок возмущенно пискнул и, вспорхнув, снова исчез в небе. Сигарт покачал головой: слишком многое разделяло его с этой маленькой эллари… Ему стало грустно от этой мысли.

Прикрыв глаза ладонью, Моав некоторое время задумчиво смотрела в небо, затем отняла руку и, повернувшись к хэуру, неожиданно спросила:

— А меня ты бы смог убить?

Сигарт удивленно посмотрел на нее.

— Зачем мне тебя убивать? Да я сам сверну шею любому, кто тебя обидит! — последние слова вырвались у него сами собой.

Сигарт осекся и отвел взгляд.

— Хэуры не убивают беззащитных женщин, — буркнул он, хотя только безумец мог назвать эльфу беззащитной.

Повисло неловкое молчание. К счастью, Моав сама прервала его.

— А как обращаться с этими штуками? — она указала глазами на заткнутые за перевязь ножи Сигарта.

Обрадованный удачным поворотом разговора, он охотно показал эльфе, как надо метать ножи. Особенно ее впечатлило искусство бросать несколько ножей с двух рук: так, чтобы каждый достигал своей цели, независимо от того, где она расположена — Сигарт особенно гордился этим, годами отточенным умением.

— От такого ножа нет спасения, — довольным тоном проговорил он, собирая любимое оружие. — Понимаешь, магия — это, конечно, хорошо, но, во-первых, она не действует на всяких тварей, вроде сулунгов — Моррог их, похоже, заговорил; а во-вторых, это отнимает слишком много сил. После нескольких заклинаний уже чувствуешь себя так, будто ты пять дней не спал и не ел — какая уж тут драка! Заклинания хороши для поединка, а если врагов больше, глупо тратить все силы на кого-то одного. Так что, как по мне, магия — на самый крайний случай, а для простых стычек есть меч, ножи, да и просто так можно шею поломать…

Последние слова он сказал, задумчиво глядя на свою руку. Стоящая рядом Моав невольно вздрогнула и поспешно поддакнула:

— У эльфов то же самое! — Проще выстрелить, чем напрягать виденье.

Она на миг задумалась, склонив набок голову, затем спросила:

— Скажи, а ты когда-нибудь кому-нибудь проигрывал?

Сигарт хрипло рассмеялся, сверкнув клыками.

— Конечно, нет, иначе я бы не стоял здесь перед тобой! Ну разве что тому виверну, от которого ты так удачно меня спасла.

— Я так и думала, — вздохнула Моав.

— Почему это?

— У тебя в глазах нет страха — такой взгляд бывает у хищника, привыкшего побеждать.

Хэур помрачнел — он и сам не мог объяснить, почему ему стало неприятно от такого сравнения.

— Ну спасибо тебе на добром слове, дочь Эллар, а то я уже и забыл, кто я есть…

На этот день знакомство с магией — и всем остальным — закончилось. Моав еще несколько раз пыталась завести разговор, но Сигарт отвечал лишь короткими «да» и «нет», так что беседа прекратилась сама собой. Недавнее добродушие теперь казалось хэуру полной глупостью, он злился на Моав за то, что она подбила его к этой никому не нужной демонстрации силы. А заодно сердился и на себя — за то, что согласился. До самого вечера они ехали молча и легли спать, даже не пожелав друг другу спокойной ночи.

Глава 7. О нерадивых принцессах, погибших душах и немного о цветах

Утро началось престранно. Первым, что увидел Сигарт, открыв глаза, была Моав: она сидела в нескольких шагах от него, подогнув колени и молча наблюдала, как он потягивается — складывалось впечатление, что она давно сидит и ждет его пробуждения.

— Что за гур? Тебе чего надо? — проворчал хэур, принимая сидячее положение.

Казалось, эльфа только и ждала этого вопроса. Она быстро развернулась и, не вставая, потянулась за стоящим рядом серебряным подносом; на нем, источая аромат чабреца, стояла большая кружка с чаем. Моав аккуратно поставила поднос перед Сигартом.

— Доброе утро. Я приготовила тебе чай.

— Чего? — не понял хэур.

— Чай приготовила…

Он подозрительно покосился на чашку — та выглядела безобидно.

— Это по какому ж такому случаю?

— По случаю твоего пробуждения.

Сигарт взглянул на эльфу — еще подозрительнее, чем на чай.

— Давай, выкладывай, что тебе от меня понадобилось, и сама пей свое варево.

Моав опустила глаза и чуть слышно всхлипнула.

— Да ничего мне не надо…

— Хочешь сказать, ты просто так решила напоить меня чаем?

— Ну да, я же сказала…

Он взъерошил пятерней волосы, потер лицо с выражением искреннего недоумения.

— Хорошо, я выпью это, только сначала рожу умою, договорились?..

Эльфа кивнула, на маленьких губках заиграла улыбка. Сигарт быстро сходил к ближайшему ручью, умылся, как смог пригладил сухие пепельные лохмы, чтобы не лезли в глаза, и вернулся. Моав сидела все в той же позе рядом с чашкой.

— А ты не будешь? — спросил он, беря чай.

— Я уже выпила.

На мгновение в серых глазах Сигарта мелькнула подозрительность, но он решил не спешить с выводами. Еще раз взглянув на эльфу, он отпил из кружки и невольно расплылся в довольной улыбке. Чай оказался удивительно вкусным, сладким; в горячей жидкости плавали лепестки цветов, стенки чашки приятно грели ладони. Обхватив ее поудобнее, Сигарт уселся на подстилке, скрестив ноги.

— А твое пойло — ничего, пить можно… — куда более дружелюбным тоном отметил он, заставив эльфу просиять.

Она тут же взяла чайничек и долила еще чаю. Как оказалось, это стало только началом странного утреннего действа. Поставив чайник на место, эльфа снова села перед хэуром и сложила руки на коленях, точно подготавливаясь к чему-то. Сигарт бросил на нее удивленный взгляд — неужели он опять что-то не так сделал? Она глубоко вздохнула и, удовлетворенно улыбнувшись, заявила:

— Сейчас я буду петь для тебя.

Немало озадаченный, Сигарт кивнул — он не знал, что нужно говорить в таких случаях. Сначала чай, теперь песни — ну точно выходной в Цитадели! Тем временем Моав откинула назад волосы, заправила их за острые ушки и запела. Сильный голос тут же заполнил поляну. На этот раз песня была не печальной — скорее, наоборот, лихой и задорной. Эльфа пела о юной принцессе, живущей в прекрасном замке: окруженная родительской любовью, она не знает ни нужды, ни печали, но не хочет она спать на пуховой постели, не хочет носить нарядные одеяния — жажда приключений гонит ее прочь из дома… Такие слова говорит она, тоскуя в дворцовой тиши:

Горевать не горевала в серебре в шелках,

Танцевать не уставала в золотых туфлях.

В полнолуние гадала, не ложилась спать,

И луна мне рассказала, что царицей стать.

Мне обещан юный принц молодой, удалой,

Приведет меня в дворец, а потом в свой покой.

Пела песню девица у резного окна,

Но сидеть в клетке птицей не хотела она.

И в палатах темной ночью не уснуть,

Ветром манит за собою дальний путь.

Только вспыхнет ярким пламенем заря,

И княжна седлает резвого коня.

«Хотя княгиня и князь — мой отец, моя мать,

Но венчаю с ветром я свою стать, свою стать.

Хоть из злата-серебра мой дворец, мой дворец,

Но хочу я в небесах птицей петь, птицей петь.

Хоть жених мой — удалой юный принц молодой,

Только следом убегаю за весной, за весной!»

— Ты красиво поешь, — заметил хэур, — только вот конец у песни уж больно грустный.

Эльфа удивленно подняла брови.

— Почему грустный?

— Ну, не знаю, — задумчиво протянул он. — Жалко бедняжку — променяла хорошего мужика непонятно на что…

— Отчего же, непонятно на что? — весело рассмеялась Моав. — На приключения!

Сигарт тряхнул головой.

— Выпороть бы ее, вот было бы приключение. И дурь бы выветрилась из головы. Жизни не знает, а туда же — приключений ей захотелось!

— А вдруг она встретит там свою любовь? — не сдавалась эльфа. — Представь — вот нападет на нее злой зверь, а тут появится прекрасный воин и спасет ее…

— Прекрасный воин ее дома ждет. Зачем же она пошла шататься не пойми где?

— Ты не понимаешь! — мечтательно вздохнула Моав. — Она не хочет сидеть дома, как все. Ей хочется чего-то необычного! Чего-то такого… такого…

— Глупая она, глупая и молодая, — категорично заключил хэур, допивая чай. — Женщине надо сидеть дома и растить воинов!

Эльфа надула губки и поднялась с земли.

— В Рас-Сильване думают по-другому!

Сигарту стало стыдно, что он так накинулся на нее — она ведь так красиво пела… И чего это его понесло на рассуждения о женщинах. Пытаясь загладить ошибку, он примирительно подошел к Моав и потрогал за рукав.

— Слушай, ты, правда, хорошо пела, мне очень понравилось…

Она подняла на него все еще немного обиженные синие глаза.

— Тебе действительно понравилось?

— Действительно, — улыбнулся он.

Нежное личико эльфы мигом озарилось радостью.

— Значит, ты на меня больше не сердишься?

— А что, должен?

— Нет, не должен. Но мало ли — кто вас, хэуров, знает?..

Она рассмеялась, недавней обиды будто и не бывало. Сигарт пожал плечами.

— Да тут и знать-то особо нечего — главное, чтобы кормили хорошо и спать не мешали…

— Обещаю, что не буду! — с подчеркнутой торжественностью произнесла Моав.

***

Еще несколько дней прошли без особых происшествий. Лиронг за лиронгом эльфа и хэур приближались к горам. Зубчатые очертания скал уже маячили впереди. Погода стояла чудная — весна торопилась навести свои порядки в остывшей за зиму природе. К Сигарту вернулось обычное спокойно-размеренное расположение духа, сопровождавшее его в долгих походах. Даже непривычная синеглазая спутница перестала раздражать его — он привык к ней, как к дождю или солнцу. Привык к странному говору Моав, к ее колкостям, ее песням… Она рассказывала о жизни в Рас-Сильване: слушая ее, хэур не уставал удивляться — как, оказывается, многого он еще не знает. И не знал бы, если бы не высовывал носа из своей Цитадели. К тому же, эльфа сама была ходячим объектом для наблюдений — ни дать ни взять, иная форма жизни, вполне достойная изучения! Сигарт все чаще и чаще ловил себя на мысли, что ему почти нравится путешествовать так — верхом на огромном коне, с говорливой эллари за спиной…

Говорили большей частью о магии. Сигарт больше не сердился на Моав и не считал интерес к рысьей магии капризом. За последующие несколько дней он показал ей почти все, чему его учили в Сиэлл-Ахэль: благо, было на ком — жертвы заклинаний неизменно пополняли дневной рацион хэура. К тому же, эти упражнения вносили некоторое разнообразие в путешествие по Галлемаре… Он показал, как останавливать сердце противника, как сковывать его мысли, управлять волей. На примере эльфийского лука продемонстрировал, как заговаривать оружие, направляя его против своего же хозяина или отбирая его, как это случилось с неудачливым солдатом в Имране. Показал и столь нелюбимые им темные заклятия, грязные и страшные: их жертвы умирали уродливой мучительной и долгой смертью.

Эльфа приходила в ужас, глядя, как хладнокровно он бросает смертельные заклятия — Сигарт буквально чувствовал, как растет ее страх, и это почему-то огорчало его. Хотя к «волчьим жилетам» в Риане всегда относились как к опасным зверюгам, у которых на уме может быть что угодно, при виде испуганных взглядов эльфы у него возникало необъяснимое чувство досады. Но еще больше он был удивлен, когда вдоволь насмотревшись на действие рысьих заклятий, Моав в один из дней неожиданно предложила испытать их на ней. Поначалу Сигарт отказывался — где это видано, ни с того ни с сего нападать на безоружных. К тому же он всегда относился к женщинам с некоторой жалостью — они казались ему слабыми и почти нежизнеспособными. Однако маленькая эльфа проявила такую настойчивость, что он уступил.

Он решил начать с самого легкого — попробовать подчинить Моав своим приказам. У него и в мыслях не было принуждать ее совершать что-то ужасное — просто это было удобным случаем показать, насколько сильна рысья магия, и тем самым заставить эльфу отцепиться. Но Моав с легкостью стряхнула заклятие. Он бросил еще несколько, и они также прошли мимо цели. В ответ на его удивление эльфа лишь рассмеялась, похоже, для нее это было лишь веселой забавой.

— Если все дети Эллар такие как ты, странно, что они нас до сих пор не перебили! — улыбнулся Сигарт, опуская руки.

Он вспомнил о своем авлахаре и понял, что явно недооценивал будущего противника. Если даже такая пигалица может противостоять рысьим заклятиям, что уж говорить о настоящих воинах! Это открытие неожиданно навело его на одну мысль — а что, если то ночное посещение было связано с авлахией — связью душ — а история с королем лишь прикрытие: в конце концов, эта колдунья не так уж и слаба, как может показаться на первый взгляд. Сигарт и сам бы не отказался от ее виденья…

Вечером, после ужина, Моав сидела на корточках у костра, вытянув к огню узкие руки с растопыренными пальцами, грелась. Вокруг их ночной стоянки плотным ковром росли высокие кустистые цветы. У них были темно-зеленые игольчатые листья с бархатистой рыжей изнанкой; на верхушке каждого побега виднелся венчик из мелких, еще не распустившихся бутонов. Эти растения обычно во множестве росли по берегам озер, на болотах, во влажных лесных чащах, наполняя воздух характерным крепким и одуряющим запахом, схожим с ароматом смолы. Сигарту нравился этот аромат — он казался ему запахом самого леса, а стало быть, запахом свободы и странствий… Подойдя к костру, он бросил в огонь колючую веточку и как бы невзначай спросил эльфу:

— Слушай, а ты знаешь, кому досталась твоя душа?

— Не знаю и знать не хочу — мне не нужна чужая сила! — с горячностью воскликнула она, даже не повернув головы в его сторону. — Это только вам неймется в вашей Цитадели!

— Можно подумать, эльфы никогда не убивали своих авлахаров! — развел руками Сигарт.

Моав резко отдернула ладони от костра и бросила на него гневный взгляд.

— Убивали, но лишь для того, чтобы защитить себя — хэурские клинки отбирают нечто большее, чем жизнь! Они убивают души эльфов, а это страшнее любых мучений!

Сигарт не нашелся что ответить, по большому счету, она была права. Всем было известно, что после смерти души эльфов отправляются в Другой мир — Сигарт теперь знал, как он называется. Известно было и то, что хэурам путь туда заказан — им не было места на белых ладьях, ведь их души были лишь оторванными половинами: в Мире-без-Времени они были лишними. После смерти они рассеивались без следа и памяти, и даже убийство авлахара не могло даровать им спасение — звериная природа тянула души хэуров к земле, увлекая за собой и светлые души эльфов: даже после смерти сыновья Хэур-Тала не отпускали добычу, заставляя гибнуть вместе с собой.

Сигарт загрустил. Конечно, он всегда знал о том, что убитые хэурами эльфы никогда не попадут в Другой мир, но до сих пор не видел в этом большого горя. Наоборот, это было поводом для гордости — «подрезать крылышки» эльфу считалось большой удачей. Теперь же, стоило Сигарту взглянуть на новую знакомую и представить, как умирает ее маленькая веселая душа — все уже не казалось таким забавным…

Не желая продолжать разговор, Моав снова отвернулась к костру. Хэур уселся на землю рядом с большим деревом в нескольких шагах от нее. Ему хотелось снова заговорить с ней.

— Слушай, — бодро начал он. — А что случается с телами эльфов после смерти?

Моав поежилась. Прозрачные, как стекло, глаза, не мигая, смотрели в огонь.

— Их забирает богиня, — тихо произнесла она.

— То есть, как это забирает? Куда?!

— Когда умирает сын или дочь Эллар, тело кладут в лунный источник, вроде того, что исцелил тебя, и через некоторое время оно исчезает. Мертвая плоть для богини — это одна сплошная рана, которую нельзя залечить иначе, кроме как полностью растворив; только так можно успокоить ее боль… Оно исчезает, а душа отправляется в Мир-без-Времени.

Некоторое время Сигарт сидел, задумавшись, потом, не выдержав, опять заговорил:

— Интересно, и как они там помещаются? Столько тысяч зим они уже отправляются туда — это ж и пяти Рианов не хватит!

Моав неожиданно рассмеялась, Сигарт не уставал удивляться, насколько быстро меняется ее настроение.

— Ну, так они же не все вместе живут! Каждая душа видит рядом с собой лишь души тех, кто был близок ей при жизни. Ну как бы тебе это объяснить… У каждой души есть своя песня, и если в этом мире чьи-то души звучали в унисон, стало быть, они встретятся и после смерти.

— Ну, а остальные где?

— Здесь же. Возможно, даже в том самом месте, где и ты. Просто ты с ними не пересекаешься, потому что вы были разными еще при жизни.

— Но это же скучно — видеть одни и те же лица. И здесь они, и там снова они.

— Если бы было скучно, ты бы не сблизился с ними здесь, верно?

— Верно…

Сигарт некоторое время помолчал, затем усмехнулся.

— Тебя, наверное, там будет ждать целая толпа.

— Почему ты так думаешь? — удивилась эльфа.

Он смутился.

— Не знаю, мне кажется, что тебя должны все любить…

В этот миг он вспомнил, для чего завел разговор. Приняв сочувственный вид, он заметил:

— Да, жалко, конечно, потерять возможность увидеться со старыми знакомыми. Придет какая-нибудь рысь, да и убьет тебя, а они там ждать будут… А вдруг твой авлахар как раз сейчас охотится на тебя, а ты и не знаешь об этом?!

— Что ж, каждому, кто имеет душу, приходится быть осторожным — я не исключение, — был спокойный ответ.

— Ну а если он все-таки доберется до тебя? — не отступал хэур.

— А если я — до него?

Сигарт оторопело посмотрел на эльфу: такой вариант он как-то не продумал — однако вступать в спор не стал. К тому же было ясно, что историю на постоялом дворе это не прояснит… С досадой сорвав пахучую игольчатую веточку с кустика подле себя, он закусил ее зубами и облокотился о дерево. Моав стремительно подбежала к нему, так что хэур чуть не подскочил от неожиданности. В ее синих глазах читалась явная тревога.

— Брось, не трогай! — закричала она, выдергивая веточку из его зубов.

— Да ты чего — это же просто травинка!

— Это багульник — лунный цветок! — испуганным шепотом проговорила она. — Его сок — это смертельный яд! Даже мед, собранный с его цветов, ядовит!

— Да? А на вид такой безобидный, — пробормотал Сигарт, срывая еще один стебелек и поднося к глазам.

— Его также называют болиголовом: сок дурманит голову, а в больших количествах — убивает! Я слышала, хозяева людских трактиров настаивают на нем вино, чтобы больше пьянило: тот, кто его выпьет, забывает, кто он и откуда пришел.

— Крепкая штука! — уважительно заметил хэур. — Лунный цветок, говоришь…

Моав задумчиво коснулась пальчиками собранных в зонтик бутонов.

— Эльфы называют его цветком Эллар. По легенде, богиня луны однажды полюбила земного юношу. Ее любовь была столь сильна, что ради нее она покинула небо и спустилась на землю. Когда же она предстала перед возлюбленным во всей своей красе, он полюбил ее так же страстно, как и она его. Позабыв обо всем на свете, они стали жить вместе, и глаза их, когда они глядели друг на друга, были столь светлы, что дневной свет мерк пред ними, как меркнет огонь пред ликом солнца. Но, увы, счастье было недолгим. Прошло девять лун, и все боги, правившие вселенной, как один, явились к Эллар. «Уступая своим чувствам, ты подвергаешь опасности целый мир, — сказал старший из них. — Ибо сила твоя нужна не здесь, на ложе любви, а на небе! Твое место среди нас, сестра!» Равны самой смерти были эти слова для влюбленной богини, но не посмела она перечить воле совета. В слезах и горести возвращалась она в свой небесный предел; с тоской и отчаяньем отпускал ее тот, кто был ей так дорог. Видя его страдание, она решила оставить что-нибудь на память о себе — и тогда из каждой ее слезинки, упавшей на землю, вырос прекрасный цветок — багульник. Его лепестки были белыми, как луна, запах пьянил, как сама любовь, а сок был горьким и отравленным, как слезы несчастной Эллар, чье счастье убили отчаянье и разлука. С тех пор багульник считается символом любви — но не мирной и безоблачной, а несчастной, отравленной горечью и слезами. Отчаявшиеся влюбленные собирают его ветви и посылают букеты своим избранникам, как знак страдания и мольбы о взаимности. А еще я слышала, бывали случаи, когда с его помощью сводили счеты с жизнью…

Она грустно вздохнула. Сигарт с опаской покосился на растущий рядом с ним кустик.

— Веселый же вы себе цветок выбрали, ничего не скажешь! — заметил он. — Отрава да и только!

Моав рассмеялась.

— А мне он нравится! — весело сказала она. — Даже больше других цветов.

— Это почему же?

Она снова рассыпалась звонким смехом.

— Так тебе все и скажи!

— Ну не хочешь, так и не говори, — проворчал хэур. — Больно надо…

— Ты главное, не ешь его, хорошо? — лукаво улыбнулась она.

Хэур послушно отбросил маленькое соцветие, он уже почти привык к странностям эльфы, так что не сердился на нее. Хорошо, хоть чай ему не заварила на этих забористых листиках!

Глава 8. Множество причин, по которым не стоит прикасаться к эльфам

Открытия продолжались. Вскоре Сигарт узнал довольно много о полезных и вредных свойствах растений, об особенностях лунного света в разные фазы луны. Моав чем дальше, тем больше вызывала его уважение — она действительно оказалась весьма неглупа. Вскоре к уважению прибавился и конкретный интерес: как ни крути, он был хэуром, на дворе стоял март, а его попутчица была женщиной, хоть и немного странной. С каждым днем Сигарта все больше разбирало любопытство: несмотря на то что он на своем веку перевидал множество женщин, он никак не мог представить, как она выглядит без одежды. Наверняка похожа на мальчишку, такая же худая и костлявая… Он бы еще долго продолжал строить догадки на сию тему, если бы в один прекрасный день ему представился удачный случай проверить свои предположения.

Это был один из тех почти по-летнему теплых дней, что иногда выдаются среди весны. Решив, что шагать, не поднимая головы, в такую погоду — просто преступление, эльфа и хэур остановились на обед в светлой роще. Моав, как всегда, куда-то исчезла, Сигарт неспешно возился с костром — есть пока не хотелось, но перспектива вкусного обеда все равно грела душу. Подбросив дров в огонь и удостоверившись, что он не потухнет, хэур выдвинулся на охоту. Он прошел уже довольно много, но дичи не было и следа. Вдруг среди деревьев сверкнула вода. «Озеро», — радостно подумал Сигарт. Вокруг воды всегда водилась живность… Осторожно, чтобы не спугнуть возможную добычу, он подкрался к большому камню у берега, выглянул из-за него и застыл.

Живность действительно была, правда, не та, которая ожидалась. На песчаной отмели стояла Моав. Замерев у края озера, она как раз пробовала ножкой воду; одежда аккуратно сложенна рядом на камне, длинные волосы закручены в узел на макушке. Сигарт застыл в растерянности. Первым порывом было уйти, но выказывать присутствие было поздно — эльфа вошла в воду. Лучше уж подождать, пока она скроется из виду и незаметно улизнуть… Он залег, точно зверь, в прелых листьях под камнем и стал наблюдать — уж что-что, а следить из засады рыси умеют получше любого другого хищника. Легкий укор совести кольнул хэура, но тут же сменился уверенностью в правильности собственных действий — а что еще ему оставалось делать?

Вжавшись в землю, Сигарт внимательно разглядывал эльфу. В серых глазах читалось любопытство, как при виде диковинного животного. Моав стояла по колено в воде, светлая ровная кожа ярко выделялась на фоне темной глади озера. Одна рука ее была поднята — трогательным инстинктивным движением она прикрывала маленькие круглые груди, похожие на ранние тонкошкурые яблоки. Второй рукой она пыталась удерживать равновесие, маленькая ножка тем временем осторожно нащупывала дно.

Сигарт затаил дыхание. Все женщины, которых он знал до сих пор, были похожи на сытых кобылиц — людские жены почти не уступают своим мужьям в силе; это же странное существо было иным. У эльфы оказалась на удивление ладная фигура, совсем не такая, как представлял себе Сигарт. Стройная и гибкая, она была похожа на молодое деревцо — сильное и беззащитное одновременно. Из укрытия хэур видел, как Моав боязливо заходит в холодную воду, то и дело поднимая голову на тонкой шее и оглядываясь. Он невольно улыбнулся — вот, значит, какая у него попутчица — совсем еще юная и даже по-своему симпатичная… Только худенькая слишком — ее утонченные формы едва ли могли привлечь рысье внимание: хэуры любили более упитанных красавиц. И Сигарт не был исключением. Такая добыча не для рысьих лап. Тем не менее, он поймал себя на мысли, что ему весьма приятны нежные очертания ее тела: она напомнила олененка, которого он едва не задушил несколько дней назад — зверек и не пытался убегать, только стоял посреди поляны и удивленно хлопал большими влажными глазами. Сигарт не стал его убивать…

Странное чувство вновь шевельнулось в душе хэура, ему стало совестно от того, что он подсматривает за ней, точно вор. Тем временем эльфа сделала еще несколько осторожных шагов, потом остановилась, качнулась назад и, раскинув руки, плашмя бросилась в воду. Не дожидаясь, пока его заметят, Сигарт тихо поднялся с листвы и, осторожно ступая, скрылся в лесу.

Когда Моав вернулась, костер уже уютно потрескивал. Сидящий рядом с ним Сигарт как раз насаживал на самодельный вертел птичьи тушки. Хотя он и старался не смотреть на эльфу — недавнее чувство неловкости все еще не покидало его — от него не могло скрыться брезгливое выражение, отразившееся на ее лице, особенно свежем после купания.

— Не хочешь — не смотри, а я есть хочу, — спокойно сказал он.

Моав принялась сосредоточенно вытирать волосы.

— Ну и ешь себе, пока тебя самого не съели. Я бы посмотрела, как бы ты крутился на этой палке…

Сигарт ничего не ответил, в вопросах еды у эльфов и хэуров мало общего. Вспомнив, что он забыл посолить блюдо, он похлопал себя по бокам и груди, затем пошарил в куртке. Из его кармана выпал платок, вышитый голубыми колокольчиками. Эльфа насмешливо усмехнулась, глядя, как он поспешно прячет его обратно.

— А это правда, что, заходя в город, хэуры не пропускают ни одной юбки? — поинтересовалась она.

— Честно говоря, я всегда думал, это ни одна юбка не пропускает забредших в город хэуров…

Они глянули друг на друга и рассмеялись. До чего легко с этой маленькой колдуньей. И какая она хорошенькая — в распахнутой у горла сорочке, с мокрыми волосами и голыми белыми ногами… Смущение, охватившее его у реки, как рукой сняло. Он с трудом перевел дыхание.

— Ну, в чем-то ты, конечно, права. Человечьи жены и впрямь покладисты, их тела мягкие и теплые. А ведь без этого никак, особенно сейчас — по весне все звери бесятся.

— Наверное, у каждого хэура в любом селе есть целый выводок симпатичных пятнистых котят, — насмешливо предположила эльфа.

Сигарт взглянул на нее так, словно она была малым дитем.

— И где же это ты видела, чтобы люди со зверьем скрещивались, а?

Она потупилась.

— То-то и оно, — упрекнул хэур. — Чего тогда глупости говоришь?

Увидев, как бледные щеки эльфы залились краской, он смягчился. В конце концов, она совсем девчонка… Найдя, наконец, соль, Сигарт приправил дичь и водрузил вертел над костром:

— Ну ладно тебе — теперь будешь знать. Хэуры заводят потомство лишь с себе подобными. Впрочем, как и все звери. Ну а людские жены — это так, дурь согнать… Должен заметить, очень даже удобно, особенно для тех, у кого холодное сердце.

— Ну да, я и забыла…— смущенно пробормотала Моав.

— Рыси ведь не знают, что такое любовь и все такое прочее, — будто отвечая на немой вопрос, продолжил Сигарт. — На вид мы почти как эльфы, но на деле мы — звери, а звери не умеют любить. В Серой цитадели говорят: «Щит прикрывает сердце рыси, сердце защищает душу, а душа держит жизнь хэура». Так что все эти сердечные нежности нам ни к чему. Любая привязанность стала бы трещиной в воле хэура, изъяном в его защите. Вот так вот, о прекрасная остроухая дочь луны…

Моав состроила недовольную мину и с раздражением заявила:

— Это ваше сердце — изъян в вашей защите. Вы сами себя обкрадываете: никто не может дать силы большей, чем Эллар!

Хэур поморщился. Ссориться не хотелось, но и смолчать было нельзя.

— Ну да, вот только странно, почему же тогда новый Хэур-Тал появился не в Рас-Сильване, а в Сиэлл-Ахэль? — саркастически бросил он.

Эльфа вскинула тонкие брови. У нее был просто уникальный дар превращать любую беседу в спор.

— А что, разве он уже явился? — насмешливо спросила она. — Это у вас в Цитадели так говорят?

— Гастар — тот, о ком говорит пророчество, — твердо заявил Сигарт. — Он — новый Хэур-Тал, это знают все по обе стороны гор!

— Вот уж никогда не думала, что горы стоят прямо посреди Сиэлл-Ахэль, — фыркнула эльфа. — Свет Эллар освещает сердце вернувшегося Иннариса, а сердце вашего Гастара холодно, как кусок льда. Полночная Молния никогда не откроется в его руке — она будет лишь бесполезным куском металла!

Сигарт отвлекся от приготовления обеда. Его интересовало все, что касалось Нар-Исталя и нового Хэур-Тала, а Моав явно знала об этом больше, чем он…

— Как вы не понимаете! — кипятилась она. — Иннарис был великим воином не потому, что умел лучше других махать мечом или был сильнее других! Просто он был ближе других к сиянию Эллар — оно давало ему силы для сражений!

— Но ведь после того, как он стал хэуром, он потерял свою эльфийскую сущность, — возразил Сигарт.

— Да, потерял, но в отличие от вашего Гастара, он помнил о том, кто привел его к победам. Когда же он совсем отвернулся от света богини, Нар-Исталь утратил силу, а слава Иннариса пошла на убыль. Чувствуя скорую смерть, он спрятал Полночную Молнию, надеясь, что через много лет придет тот, кто сможет вновь заслужить милость богини, восстановив порванную связь. Тот, кто вспомнит, что когда-то был эльфом, что умел любить и плакать! Тот, чье сердце сможет открыться для света Эллар!

— Невозможно! Это — против природы хэуров!

— Что ж, значит, Гастару придется пойти против своей природы, — отчеканила эльфа. — Или прекратить охотиться за Нар-Исталем.

В ее словах слышался совершенно отчетливый гнев — складывалось впечатление, будто Гастар лично обидел ее.

— Гастар никогда не отступится! — продолжал настаивать Сигарт. — Если это необходимо для победы, он вывернет душу наизнанку!

— Пусть выворачивает, все равно ему далеко до эльфийских магов.

— А если он убьет своего авлахара? Может, тогда богиня снизойдет до него? Как-никак в нем будет душа эльфа…

— Пусть попробует! — с неожиданным вызовом произнесла Моав. — Как бы у него самого ненароком не отобрали душу.

Сигарт громко фыркнул — чтобы новый Хэур-Тал не смог одолеть какого-то остроухого! Внезапная мысль мелькнула в его мозгу.

— Может, ты еще знаешь, кто именно собирается это сделать? — осторожно поинтересовался он.

Моав бросила на него гордый бесстрашный взгляд. — Сигарт еще не видел ее такой! Мокрые волосы потемневшими прядями спадали вдоль лица, бледные губки злобно поджаты — маленькая отважная крошка!

— А если и так, то что? Будешь меня пытать, пока не скажу? — процедила она, решительно глядя на хэура снизу вверх. — Это все равно не поможет твоему князю — вряд ли его авлахар отдаст душу добровольно. Так что пусть сидит в своей Цитадели да точит когти!

Сигарту показалось, что она чего-то не договаривает. «Ну и ладно — не пытать же ее в самом деле», — подумал он, хотя ему до смерти хотелось полюбоваться на остроухого, равного самому Гастару. Уж очень не любили эльфов в Сиэлл-Ахэль — попадись кто-то из них в рысьи лапы, вряд ли с ним стали церемониться. И еще — она сказала «спрятал», стало быть, Полночная Молния и впрямь не была уничтожена… Запах пригорелого мяса мигом оторвал хэура от размышлений, в пылу спора он забыл вовремя перевернуть птицу, и теперь одна сторона тушек представляла собой сплошные угли. Громко выругавшись, он кинулся снимать с огня остатки своего обеда.

— Эх ты, охотник… — передразнила его эльфа, на этот раз на удивление беззлобно. — Только зря загубил бедных птичек. Ладно, ужин приготовлю я, вот только обсохну. А ты пока ни к чему не прикасайся, а то опять что-нибудь испортишь.

Сигарт недовольно побурчал, улегся под деревом и, вытащив из перевязи нож, стал играть им — пусть себе готовит, раз сама вызвалась. Вскоре его разморило солнцем. Да и не его одного: согретые теплыми лучами, повылазили еще медлительные муравьи, первые пчелы тяжело жужжали в воздухе, разминая крылья после зимы. Развалившись, словно большой зверь, Сигарт в ожидании ужина предался ленивым размышлениям на общие темы. Взять, например, Моррога, о котором все сейчас так много говорят — он ведь тоже не с неба свалился… Уже много лет все знали о его коварных планах — однажды он уже пытался пробраться к островам. Тогда поход его черных воинов был детской игрой — силы Сиэлл-Ахэль разбили их отряды еще на перевале. Будучи на берегу, Сигарт не видел этой стычки, но, по словам товарищей, гарвы дрались как женщины. С тех пор многое переменилось: проверив силы противника, Моррог методично и настойчиво наращивал свое войско, и нынешняя атака обещала быть жестокой.

В юности Сигарт не раз задавался вопросом, откуда у Моррога столько воинов, ведь с каждым годом их численность все росла и росла. Ответ озадачил его еще сильней — никакого насилия или рабства. Овладев тайнами магии, князь Бурых гор стал переманивать на свою сторону недовольных жизнью бедняков из людских княжеств — благо, таких было более чем достаточно. В обмен на верную службу он обещал то, чего им не мог дать никто другой — силу, а главное, долголетие — то, из-за чего люди всегда так завидовали эльфам и другим древним народам.

Подвергая людей темным мутациям, Моррог превращал их в непобедимых воинов, могучих, выносливых, почти не уступающих сыновьям Хэур-Тала. Правда, подобные изменения не проходили бесследно, не зря гарвы прикрывали лица темными повязками. Сигарт не знал зрелища ужаснее, чем изуродованные лица приспешников Моррога. Но это не сильно смущало искателей счастья: люди изыскивали самые удаленные пути через горы в обход Ненастного перевала, лишь бы просочиться в Пропащие земли и обрести силу. Даже хэуры были не в силах пресечь это безумие — свободу передвижения в Риане никто не отменял. Но вот эльфы… Неужели они не догадывались о планах Моррога, а если догадывались, неужели не могли придумать способа им помешать!

Поднявшись на локте, хэур нашел взглядом Моав. Эльфа сидела неподалеку на пеньке, расчесывая маленьким гребешком мокрые волосы. Она то и дело прерывалась, чтобы вытащить запутавшиеся в них веточки и колючки — скуластое личико было насуплено-недовольным.

— Эй, слушай, — окликнул ее Сигарт. Она обернулась. — Я хотел спросить — если ваши веллары такие умные, так почему же они не остановили Моррога, пока у него не было такой огромной армии? Почему надо было дожидаться этой самой Кровавой луны?

Моав отложила гребень и сложила руки на коленях.

— Долгое время эльфийские владыки не хотели верить в злые намерения Моррога; к тому же, эльфы не привыкли соваться в чужие дела, — с досадой сказала она. — Хотя они и видели, как растут его силы, никто и не думал, что он употребит их в столь великое зло. Даже когда начали пропадать люди, бывшие на службе в Рас-Сильване, никто не связал это с возможной войной. А ведь они шли за горы, к Моррогу, чтобы стать гарвами!

Она тряхнула головой, точно сердясь на кого-то.

— Прозрение пришло намного позже. В один прекрасный день в городе появился гонец из Ардола, одного из самых богатых гномьих городов в Бурых горах…

При этих словах Сигарт насторожился, он уже успел забыть про обещанный ужин, впрочем, как и Моав. Захваченная поднятой темой, она продолжала:

— Он принес печальную весть — войско Моррога всего за день вырезало всех до единого жителей Ардола и опустошило несметную сокровищницу, равной которой не было во всем Риане. Тогда-то эльфийские князья и задумались — на что Моррогу такие богатства? Уж не для того ли, чтобы кормить огромную армию? Ну а дальше все просто — его первая попытка пробиться к морю окончательно дала понять, куда он метит.

— Ну и почему же они не прижали его тогда?!

— Да потому что князь эллари не верил, что опасность настолько велика. И в то, что скоро взойдет красная луна, тоже не верил! А тех, кто предупреждал его об этом, называл паникерами! — со злобой воскликнула Моав.

— А что, кто-то знал заранее, что это скоро случится? — насторожился Сигарт.

— Всегда находятся те, кто видят дальше, чем остальные, — отрезала она. — Только им редко верят.

Глядя исподлобья, хэур удивленно наблюдал за эльфой — она говорила с таким странным жаром… Хищные глаза Сигарта сузились, как бывало всегда, когда его посещали подозрения.

— Уж больно ты много рассуждаешь, как для простой лазутчицы. И высокие князья у тебя неправыми оказываются, и смотрят они недалеко…

Моав бросила на него высокомерный взгляд.

— В отличие от хэуров, детям Эллар не воспрещено иметь собственное мнение.

Сигарт молча отвернулся — ох уж эта эльфийская гордыня. К тому же, у него и так было о чем поразмыслить. Значит, вот почему перестали приходить клинки из ардольских мастерских. Тогда он даже не придал этому значения… И кто бы мог подумать, чем это все закончится. Неожиданная злоба охватила его.

— Это ж надо — Моррог! Он ведь был почти у нас в руках! Как жаль, что его не схватили тогда!

— Да уж, оплошали вы что-то, — усмехнулась эльфа, но тут же посерьезнела. — Хотя, возможно, это бы все равно ничего ни изменило…

— И откуда он вообще взялся, этот Моррог! — воскликнул Сигарт, продолжая кипятиться.

Моав опустила глаза — на миг хэуру показалось, что его вопрос смутил ее.

— Этого никто не знает, — расплывчато ответила она. — Просто взялся и все.

— Хорошо бы, чтобы он точно так же куда-нибудь и делся. Ну, как тот камень в городе, помнишь?

— Какой камень?

Сигарт поморщил лоб.

— Ты еще сказала, что забрала его куда-то, вроде как в другой мир или что-то в этом роде…

Его слова произвели на эльфу неожиданное впечатление — она поднялась со своего пня и начала возбужденно ходить туда-сюда, что-то бормоча под нос.

— Ну да, забрать в Мир-без-Времени! Как же я сама не догадалась… — смог расслышать хэур.

— Эй, ты это о чем там шепчешь?

— Да нет, просто думаю вслух — дурацкая привычка, — отмахнулась она.

— Действительно, дурацкая…

Видимо, согласившись с ним, Моав умолкла и села на поваленное бревно; тонкие пальчики рассеянно перебирали зубья гребня. Сигарт решил, что на этот день с него довольно разговоров — у него и так уже звенело в голове. Чтобы наверняка оградить себя от очередной беседы, он развернулся спиной к эльфе и задремал.

Когда он проснулся, солнце садилось. К своему удивлению, он обнаружил, что Моав за все это время, похоже, даже не сдвинулась с места. Она все так же сидела на бревне в одной белой сорочке и расческой в руках.

— Так мы ужинать когда-нибудь будем или нет? — заспанным голосом вопросил он.

Эльфа вздрогнула и обернулась к нему. Несколько мгновений синие глаза смотрели с непониманием, как если бы слова хэура вырвали ее из важных раздумий. Наконец, она встряхнула успевшей высохнуть головой и спрыгнула с бревна.

— Я думала, ты променял ужин на сон. Ну ладно, сейчас уже иду.

Она быстро впрыгнула в штаны, накинула курточку и, взяв лук, пошла прочь от лагеря.

***

Охота длилась недолго. Солнце не успело спрятаться за лесом, когда ветви зашелестели, и эльфа легким шагом вышла на круглую поляну неподалеку от лагеря. Лук-бабочка висел у нее на плече, к поясу была приторочена серая тушка кролика — поход оказался удачным. Неожиданно из кустов неподалеку от нее донеслось приглушенное рычание.

— Сигарт, не бушуй! Кролик уже спешит к тебе на ужин! — крикнула она.

Рычание повторилось, заставив умолкнуть на полуслове. Эльфа насторожилась, и было из-за чего — хэур никогда не прятался от нее. К тому же, он еще совсем недавно безмятежно дремал в лагере… Оглянувшись, она начала осторожно отступать в противоположную сторону, но не сделала и двух шагов, как на поляну мощным прыжком выпрыгнула огромная рысь — это был не Сигарт. Вздыбившаяся на загривке шерсть была почти черной, а хищные глаза горели не желтым, а красным огнем. Злобно урча, зверь присел на задние лапы.

Прыжок был настолько молниеносным, что Моав не успела выхватить нож. Вскрикнув, она закрыла лицо руками, но смертельного удара не последовало — выскочившая из-за ее спины пепельная рысь на лету сбила нападающего хищника, глухо повалившись вместе с ним на землю. Сцепившись, они покатились по траве. Злобный визг наполнил поляну, клочья черной и серой шерсти взлетали в воздух, вырванные когтями. Наконец, Сигарт, тяжело дыша, отпрыгнул от своего противника. Быстро обернувшись, он закричал:

— Ночка, прекрати! Я не собираюсь драться с тобой! Оставь ее в покое — это друг!

— Хорошими друзьями ты обзавелся, ничего не скажешь… — отозвался росх-хэур, принимая обычный вид и подходя к Сигарту, на щеке которого красовался кровавый след от когтей — к счастью, Барет только слегка задел его лапой…

Пришедшая в себя эльфа тем временем осторожно приблизилась к хэурам. Барет бросил на нее хищный взгляд — в раскосых глазах еще гуляли алые сполохи.

— Ну-ну, посмотрим, что у тебя за друг, — протянул он, подозрительно прищуривая глаза. — Сдается мне, я уже где-то видел эту кошечку…

Моав выступила вперед. Сигарт приготовился к конфликту, однако, к его большому удивлению, эльфа спокойно произнесла:

— Будь нашим гостем, воин севера — еды хватит на всех.

Барет презрительно покосился на болтавшуюся у ее пояса тушку.

— Этого заморыша, что ли?

Не дожидаясь ответа, он вытащил из-под плаща еще трех убитых зайцев и бросил к ногам Моав.

— Вот это уже куда ни шло!

Сигарт напряженно ждал, что ответит Моав, и еще сильнее удивился, когда она и на этот раз сдержалась — молча подобрала дичь и понесла ее к костру. Хэуры последовали за ней. Выйдя на поляну, Барет остановился и потянул носом. Его взгляд упал на обугленные птичьи тельца.

— Э, да у тебя никак что-то пригорело, красотка! Смотри, не сожги зайчатину, а то я из тебя жаркое устрою.

— Я постараюсь, — сдержано ответила Моав и принялась потрошить кроликов.

Сигарт не переставал удивляться такой покладистости — видать, Барет таки здорово ее напугал… Ожидая, пока подоспеет ужин, друзья сели в некотором отдалении от огня на расстеленную волчью накидку. При этом Барет то и дело косился в сторону Моав. Едва умостившись на подстилке, он тут же начал с места в карьер:

— Странная у тебя подружка, — проговорил он таким шепотом, который бы услышал и глухой, — надеюсь, ты не додумался ее пощупать?

— Да мне что, делать больше нечего! — проворчал Сигарт.

— Ну и правильно! А то ведь легче освежевать сулунга без ножа, чем уломать этих остроухих.

— Ты это о чем?..

— Да уж больно они капризные со своей луной, — поморщился росх-хэур. — У них на этот счет какие-то свои правила — раз тронешь, потом не отвяжешься. Не знаю точно… Да и смотреть-то, по правде говоря, не на что.

Он кивнул головой в сторону стоящей поодаль эллари. Его слова задели Сигарта, в его душе шевельнулось что-то подозрительно похожее на чувство вины. В памяти неожиданно всплыла тонкая фигура Моав — такая нежная и белая на фоне воды. Он смутился, сам удивившись своей слабости. Барет хитро прищурился, наблюдая за ним.

— Слушай, а она тебя часом не приворожила? Эти ведьмы ведь все могут.

— Она не ведьма, а веллара! — взорвался Сигарт.

— Ну точно приворожила, уже на своих бросаешься. Ты бы сплавил ее куда-нибудь поскорее…

— Да на что я ей? — пожал плечами Сигарт, в его голосе уже не было прежнего пыла — речи черной рыси заставили его задуматься. — Сам посуди — ну что взять с такого, как ты да я.

— И то правда! — согласился Барет и, откинувшись на траву, замурчал себе под нос «Темную ночку».

Неожиданно он умолк, хищное лицо стало серьезным. Он резко поднялся и схватил Сигарта за плечо.

— Брось ты ее — не доведет она тебя до добра, попомни мои слова, — взволнованно проговорил он, глядя прямо в глаза.

Сигарта передернуло.

— Ладно, уж как-то разберусь. Захочу да и брошу, а не захочу…

В этот момент к ним подошла Моав, и беседа прервалась.

— Ужин готов.

— Ну, наконец-то! — взмахнул руками Барет. — А мы уже тут думали с голоду умирать.

Сигарт опустил глаза — и зачем он ее обижает, она ведь вообще не обязана была готовить на двух голодных хэуров. Молча он поднялся вслед за Баретом.

Трапеза прошла слегка напряженно, хотя и более мирно, чем опасался Сигарт. Моав практически ничего не говорила, зато Барет был в ударе. Наевшись до отвала жареной зайчатины, он пришел в то особое расположение духа, которое отделяет от пошлости лишь тонкая грань. Сигарт часто видел его таким и имел все причины опасаться, что росх-хэур начнет говорить эльфе скабрезности, но все обошлось. К удивлению Сигарта, его друг не остался на ночь — торопливость не входила в число привычек Барета. Доев остатки мяса и хлебнув чаю, он распрощался с Сигартом, и вскоре его плечистая фигура исчезла среди деревьев.

Проводив его глазами, Сигарт взглянул на Моав. Она поднялась с земли, демонстративно сложив руки на груди. Хамоватое обращение Барета все же возымело свой негативный эффект, возможно, усиленный еще и тем, что сам Сигарт не заступился за эльфу. Он примирительно подошел к ней.

— Я… это… хотел сказать, что обед был просто на славу! — быстро проговорил он. — Ты — настоящее сокровище.

— Я знаю, — процедила Моав. — А ты, выходит — искатель сокровищ?

Она сузила синие глаза.

— Кстати, в следующий раз, когда будешь подсматривать, выбери место посуше, чтобы удобнее лежать было.

— А ты, в следующий раз, когда будешь подслушивать, не бегай в одной сорочке, чтоб не простудиться, — не остался в долгу Сигарт. — Ты что, не знаешь, что хэуры могут видеть сквозь стены?..

— Я думала, они умеют это только будучи в теле рыси…

— Ну, мало ли какие фантазии посещают людских женщин! — развел руками Сигарт. — Может, ей мои уши понравились…

Бледные щеки Моав вмиг стали пунцовыми — на этот раз зацепить хэура ей не удалось.

***

На следующий день эльфа вела себя удивительно тихо, с самого утра Сигарт не услышал от нее ни одной колкости. Все время, пока они шли, она представляла собой образчик кротости и любезности. Дабы поддержать хрупкую идиллию, хэур решил вечером сам приготовить ужин. После недолгих размышлений выбор пал на рыбу — недалеко от лагеря протекала небольшая, но перспективная речушка. Разведя костер, Сигарт отправился прямо к ней и приступил к рыбалке.

Обернувшись рысью, он терпеливо бродил по мелководью, выслеживая добычу. Время от времени раздавался громкий всплеск — пятнистая кошка со всех четырех лап прыгала в воду, и через мгновение в острых зубах билась блестящая рыбина. Побродив так с полчаса, Сигарт добыл семь небольших форелей. Хотя обычно он съедал улов прямо на месте, сегодня он решил запечь пойманных рыбок в листьях кувшинки, и не зря — рыба получилась настолько аппетитной, что даже Моав попробовала немножко.

— А ты, оказывается, неплохо готовишь, — признала она.

Со всей доступной ему любезностью Сигарт протянул ей еще одну завернутую в листок рыбу, но она покачала головой.

— Жаль только, я забыл, что ты не ешь мяса, — вздохнул Сигарт. И как он мог упустить из виду этот факт.

Эльфа улыбнулась, на бледных щеках заиграли веселые ямочки.

— Ничего страшного, это не мешает мне оценить качество блюда. Тем более, я давно привыкла ко всем этим соблазнам — некоторым эльфам в Рас-Сильване разрешено есть мясо, так что мне часто приходится сидеть и облизываться, глядя на вкуснятину, которую они готовят.

— А я-то думал, вы все грызете капусту, — удивленно отозвался хэур.

— Нет, не все — эльфы ведь тоже разные бывают. Капустой питаются только эллари — остальные лопают мясо не хуже хэуров.

— Может, скажешь еще, что они и ростом повыше?

— Есть и повыше, — рассмеялась Моав. — И дерутся не хуже вас. Так что считай, тебе повезло, что тебе в попутчики попался такой мирный поедатель капусты, как я.

— Да уж, по крайней мере, один плюс у этого точно есть — мне больше достанется, — довольным тоном заключил хэур, разворачивая последнюю рыбку.

Весело улыбнувшись, Моав потянулась за своей сумкой и стала выуживать из нее овощи себе на ужин. Сигарт тем временем приканчивал рыбу. С аппетитом заглатывая остатки рассыпчатого белого мяса, он нет-нет да и бросал любопытные взгляды на подругу. У него из головы не шло то, что сказал Барет за время недолгой встречи. И что это еще за особые правила?..

Мысли Сигарта все вертелись вокруг слов товарища, разжигая любопытство, а уж оно-то оно еще с детства было одним из главных его недостатков. Ему было интересно все, что творилось в Риане — за время жизни в Сиэлл-Ахэль он успел обшарить все горы вокруг, заглянуть в каждую гномью мастерскую, подержать в руках каждый меч, который попадался ему на глаза, за что был неоднократно бит не только приземистыми бородатыми оружейниками, но и своими же братьями из Серой цитадели. За это он и получил свою кличку — верткий и непоседливый, как речной окунь… Вот и теперь ему не терпелось расспросить кое о чем, но он никак не решался. Наконец, любопытство взяло верх. Моав как раз разрезала капусту на дольки. Сытый и довольный, хэур подсел к ней и, приняв равнодушный вид, завел разговор — как ему казалось, издалека.

— Я тут подумал, — начал он, — ты такая… эээ… тонкая…

Эльфа непонимающе подняла на него глаза.

— Наверное, слывешь красавицей в своем Рас-Сильване: небось, и дружков там у тебя мерено-немерено, меняешь их, небось, как птица перья…

Он пытливо взглянул на эльфу и тут же смутился — ему показалось, она догадывается, что его интересует. Моав рассмеялась — звонко и от души, чем окончательно сбила с толку.

— Хочешь узнать, много ли у меня было мужчин? — просто спросила она, успокоившись, наконец. — Видать, немного ты знаешь об эльфах, раз так говоришь.

— Что знаю, то мое… — проворчал Сигарт, мысленно обругав себя за слишком топорный вопрос. — А остальное, может, ты мне поведаешь?

— Похоже, придется, — сказала она, откладывая нож. — В отличие от других существ, эльфы не меняют возлюбленных как перчатки — мы выбираем себе друга один раз в жизни, прося мудрости Эллар, дабы не ошибиться. Такой избранник становится «первым лучом утренней зари», или кейнаром. С ним эльф навечно связывает свою судьбу — мы называем это «взять на сердце», то есть принять на себя всю радость, печаль, боль и страдания избранника. С этого момента их сердца будто срастаются, становятся одним целым. Никому из нашего народа не дано порвать узы, освященные богиней — однажды связав себя ими, эльфы больше не вольны в своем выборе, как люди или хэуры.

— Бред какой! — искренне возмутился хэур. — Живешь себе, живешь, а тут — хлоп! — и мучайся из-за кого-то! Прав был Барет — из-за баб одни проблемы…

— Ну почему сразу из-за баб! — обиделась эльфа. — Кейна — это просто связь, дарованная Эллар, и не важно, кто ее решил на себя принять. Это сейчас кейнарами становятся только влюбленные, а в далекие времена светлые эльфийские воины разделяли боль своих друзей, и их армия сметала вражеские отряды как штормовая волна. Кейна объединяла лунных князей, точно звенья единой цепи, и они были непобедимы! Их гнев был способен окрасить в кровь закат, повернуть вспять ветер, а их слово раскалывало камень. Но теперь чувства измельчали. Сейчас мало кто хочет взваливать на себя чужую боль — разве что по большой любви… — со вздохом закончила рассказ Моав.

Хэур подозрительно взглянул на нее — слишком уж странно звучали ее слова. Он решил узнать еще кое-что.

— И когда же соединяются их сердца? — он все еще надеялся, что она развеет его ужасные подозрения.

— Сердца эльфов едины с их телами. Для друзей достаточно простого рукопожатия — благородные сердца сами находят дорогу; влюбленные же берут друг друга на сердце, соединяя свои тела.

Хэур удивленно поднял бровь.

— Так это что же получается…

Он уточнил, правильно ли все понял — со столь бесхитростной прямотой, что совершенно вогнал Моав в краску.

— Ну, в общем, да, — смущенно пролепетала она.

— Но ведь это невозможно, довольствоваться всю жизнь лишь одной женщиной! Да и сами женщины вряд обрадуются таким правилам.

Моав улыбнулась.

— Это для вас невозможно, да еще, пожалуй, для людей, — сказала она, словно объясняя простую вещь неразумному ребенку. — В Рас-Сильване считают по-другому. Любовь — это искусство, которому можно учиться всю жизнь, искусство понимать свою кейнару, упреждать ее желания, делать так, чтобы ей не хотелось иной любви, кроме твоей… К тому же, есть один важный момент: богиня открывает свою полную силу лишь тем, кто взял на себя кейну — это называется быть принятым в Лунный круг. Так что в этом есть даже некоторая выгода. Для велларов это особенно важно — без этого виденье будет слабым.

С минуту хэур сидел, переваривая информацию. Его заинтересовал еще один вопрос.

— А если кто-то из двоих все-таки найдет себе другого?

Лицо Моав помрачнело, как будто ей сказали о смертельной болезни.

— Он и его кейнар будут испытывать невыносимую боль — и душевную, и физическую. Она не убьет их, хотя, возможно, смерть была бы для несчастных лучшей судьбой.

— Ну а если этот драгоценный кейнар умрет, что тогда? Его подруга снова становится свободной?

— В конце концов кейна покидает сердце, но это может занять годы. Все зависит от того, насколько были сильны чувства — ведь если кто-то покидает этот мир, это не значит, что любовь умирает вместе с ним…

— Да уж, сурово у вас там, — покачав головой, признал хэур. — Нелегко, наверное, страдать за кого-то, когда и своих проблем хватает.

— Ты не понимаешь! — упрямо воскликнула Моав. — Кейна это то, что помогает выжить в самые тяжелые моменты. Есть страдания, которые нельзя вынести в одиночку. Если же одно из таких несчастий выпадет на твою долю, твой кейнар может спасти тебя, взяв на себя половину твоей боли. От боли же, причиненной кейнаром, не сможет спасти никто…

Только немного спустя, уже ложась спать, Сигарт понял, что так и не узнал, свободно ли сердце его попутчицы. Хотя, если честно, его это не слишком волновало — пусть остроухие сами едят этого худосочного цыпленка, рыси же предпочитают мясо понежнее. Гораздо больше его интересовала эльфийская магия — и как это у них так все хитро запутано. И сердца, и виденье, и боль, и радость… Прямо клубок какой-то без начала и конца. Сигарт и представить себе не мог, насколько скоро ему придется познакомиться с лунными чарами и насколько близко: при воспоминании об этом случае его еще долго передергивало.

***

Это случилось в одну из ночей по дороге к Риану. Солнце давно село, на траву легла роса, сквозь сплетенные ветви виднелось желтоватое зарево — вставала луна. До полнолуния ей оставалось совсем чуть-чуть. Сигарт еще с обеда заметил, что с Моав что-то не то — на все вопросы она отвечала отвлеченно, порой невпопад, да и двигалась странно, словно в полусне. Поначалу хэур не придал этому особого значения, но через некоторое время Моав совсем перестала отвечать на вопросы, а это вовсе на нее не похоже. Тем не менее, Сигарт решил «не будить лихо, пока оно тихо» и просто перестал их задавать.

Они продолжали идти через лес — уже молча. Луна вскоре поднялась над верхушками деревьев и повисла над лесом, став из желтой бледно-серебристой. Сигарт обвел взглядом окружающий пейзаж. В свете луны деревья отбрасывали странные тени: похожие на паучьи лапы, они покрывали все вокруг черно-белым кружевом так, что нельзя было разобрать истинную форму предметов. Они исчертили стволы деревьев, камни, траву и даже одежду путешественников. Глаза хэура остановились на Моав — ему показалось, что ее руки светятся в темноте. Он помотал головой, наверное, это просто так падает свет луны… Но призрачное сияние все усиливалось. Теперь Сигарт совершенно точно видел — от рук эльфы шел тусклый голубоватый свет. Он поежился. Будто почувствовав его недоумение, Моав повернулась к нему. На помертвевшем лице застыла холодная улыбка, синие глаза были пусты и похожи на стекло.

— Не бойся, я не причиню тебе зла, — ее голос звучал ровно и бесстрастно, от его звука Сигарту стало холодно, как от прикосновения куска льда. — Скоро полнолуние, великая богиня дает мне свою силу, чтобы я сохранила ее до следующей полной луны. Ее свет входит в мою кровь, чтобы питать виденье. Не удивляйся ничему, пожалуйста…

Не спуская глаз с Моав, хэур кивнул. Он все всматривался в нее, она казалась чужой и холодной. По коже пробежал озноб: «Почти как мертвая!» Эльфа подняла лицо к небу, немного постояла.

— Остановимся здесь, — не оборачиваясь к Сигарту, проговорила она.

Тот снова кивнул и на всякий случай отошел подальше. Пока он устраивался на ночлег, Моав куда-то исчезла — просто растворилась в темноте; он даже и не заметил, как она ушла. Сигарт почти уснул, как по спине повеяло холодом. Он упруго вскочил на ноги — чуть поодаль, среди темных деревьев неподвижно стояла Моав. Тонкие руки ее светились, голову украшал большой венок из омелы — ее ветви топорщились, точно зеленые пальцы.

Не говоря ни слова, она двинулась в сторону хэура. Он присмотрелся повнимательнее и похолодел — остановившиеся глаза, не мигая, смотрели куда-то мимо него. Сигарт невольно вздрогнул: «Она еще и во сне ходит!» Тем временем Моав молча прошла рядом с ним, медленно, непривычно прямо. Не шевелясь, Сигарт глядел на проплывающую мимо фигуру.… Неожиданно эльфа повернула голову, словно почуяв присутствие хэура, медленно развернулась и двинулась обратно. По телу Сигарта пробежала леденящая дрожь: она и впрямь не видела его, находя направление не зрением, а каким-то иным чувством.

Она подошла вплотную. Сигарт замер, затаив дыхание. Светящиеся глаза пронизывали насквозь. Он невольно попятился, уперся спиной в дерево, вжался в него. Моав несколько мгновений постояла, затем медленно подняла руки и положила ему на плечи. От сияющей голубоватой кожи исходил ощутимый холодок. Она поднялась на цыпочки, синие глаза приблизились, став похожими на два заледеневших озера. Больше хэур ничего не помнил…

Он очнулся лишь наутро. Моав сидела на своем плаще и с аппетитом ела большое яблоко.

— Проснулся, наконец-то?

Сигарт с трудом сел — голова была тяжелой, как с похмелья.

— Что это было?..

— Где?

— Здесь, вчера ночью — я как будто провалился куда-то, ничего не помню.

Эльфа перестала жевать яблоко, ее лицо стало озабоченно-расстроенным.

— Прости, я, наверное, случайно к тебе прикоснулась, — виновато протянула она. — Свет Эллар может так действовать на тех, кто к нему непривычен.

— И это ты называешь случайно?! Да ты вообще понимаешь, что ты говоришь?!

— Ну, я же уже попросила прощения. Я ненароком — не всегда понимаю, что делаю в таком состоянии.

Сигарт покачал головой, час от часу не легче.

— Ладно, давай собираться, солнце высоко, нам надо дойти сегодня до границы леса, а с такими темпами вообще никуда не попадем…

— Правильно! — поддержала его эльфа, откусывая яблоко. — Там как раз будет корм для Хожа. Надо ж ему что-то есть, пока меня не будет.

Хэур насторожился.

— Что значит, тебя не будет?

— Я разве не говорила? Мне надо отлучиться. Всего на три дня. Ты ведь присмотришь за Хожем, правда?

Сигарт весь подобрался, как перед прыжком — что это за игры?

— И куда же это ты собралась, если не секрет? — осторожно поинтересовался он.

— Завтра взойдет Синяя луна — князь Рас-Сильвана собирает под ней всех велларов.

— Что еще за Синяя луна?

— Тринадцатая полная луна, вторая луна из четырех в сезон.

— Что-что?!

Эльфа вздохнула.

— Обычно в году двенадцать лун, но иногда бывает так, что на небе восходит тринадцатая луна — эльфы называют ее Синей, или Серебряной. Это случается семь раз за девятнадцать лет, то есть каждые два или три года. Ясно? Именно в это время в столице проходит Лунный совет. Мне тоже надо там быть. Это очень важно — особенно, в сложившейся ситуации…

Сигарт подозрительно глянул на нее. Она что, с ума сошла? Ведь до столицы эллари не одна сотня лиронгов.

— Ну, если ты прямо сейчас двинешься в путь, то как раз, если не торопиться, успеешь в свой Рас-Сильван к следующей Синей луне.

— Эта луна особенная, — объяснила Моав. — Под ней открываются Лунные врата — они позволяют велларам путешествовать по лучу Эллар, переносясь в мгновение ока на огромные расстояния. Их открывает старший веллар, чтобы маги, где бы они ни находились, могли прибыть в город.

Внутри Сигарта все затрепетало, никак сама Эллар помогает ему избавиться от эльфы.

— Так это же отлично! — воскликнул он. — Значит, тебе не надо будет совершать весь этот утомительный путь. Раз — и ты дома!

Моав покачала головой, ее глаза насмешливо блеснули.

— Даже веллары не в силах изменить установленный ход светил. Лунные врата остаются открытыми три дня — после этого каждый из магов должен вернуться туда, откуда прибыл. Тому, кто этого не сделает, очень не повезет, его душа навеки останется разорванной.

Сердце хэура упало. Лицо Моав приняло умоляющее выражение.

— Ну, пожалуйста, дождись меня, — попросила она. — Не бросать же мне бедную лошадку на произвол судьбы. Ее ведь могут украсть или хищник нападет…

При упоминании о хищниках Сигарт изменился в лице — взгляд, мгновение назад спокойный, полыхнул огнем. Он не успел даже подумать — какая-то сила словно сорвала его с места. Он зверем метнулся к эльфе и крепко ухватил за плечи, будто хотел раздавить. Моав испуганно вскрикнула.

— Не связывайся со мной, слышишь! — прохрипел он.

Серые глаза смотрели холодно и остро, точно наставленные клинки. Эльфа дернулась в его руках, но тут же затихла. Он заговорил снова — торопливо и сбивчиво, с трудом подбирая слова:

— Может, и впрямь такая глупая, что не понимаешь всей опасности, а может, что задумала — мне без разницы. Не знаю, почему, но мне жалко тебя — как птенца или котенка… Я не знаю, чему вас там учат ваши высокие маги, но это очень плохо, что они не научили тебя держаться подальше от таких, как я! Неужели ты не понимаешь, кто я?! — кричал он, тряся эльфу за плечи. — Я — хэур. «Волчий жилет», если тебе так понятнее! Я могу убить тебя и назавтра даже не вспомнить об этом!

Эльфа подняла голову, синий взгляд смело уперся прямо в лицо хэуру.

— Так что же до сих пор не убил?

— Сам не знаю — наверное, повода не было…

— Надеюсь, трех дней тебе хватит, чтобы придумать подходящий повод.

И, дернув плечами, она высвободилась из хватки Сигарта.

Глава 9. Лунный совет

Зал Лунного Света был полон. Веллары сидели вдоль стен, блистая парадными одеяниями из голубого шелка, сияющие венцы украшали их бело-лунные волосы — знак высокого происхождения. У дверей, любопытно оглядывая зал, толпились простые эллари — наблюдать за советом дозволено всем желающим. В торце зала, одетый в темно-синюю мантию, восседал князь Рас-Сильвана, старший веллар Лунного круга — мудрый Лагд. Тонкое лицо было исполнено поистине царского величия; юное, без следов времени, как у всех детей Эллар, оно было прекрасно и светло, и лишь проницательный взгляд синих глаз да серебристые нити в белых волосах указывали на мудрость, накопленную долгими годами правления. Рядом с ним возвышалось еще одно кресло — пока что оно было пустым.

В противоположном конце комнаты стояли Лунные ворота. Они представляли собой витые мраморные столбы в рост человека, изукрашенные тонкой резьбой. Время от времени между ними вспыхивал яркий серебристый свет, и в зал являлись запоздавший веллар или веллара. Выйдя из снопа света, они склонялись в поклоне перед владыкой Рас-Сильвана и лишь потом занимали свои места.

В зале стоял чуть слышный ропот: маги тихо переговаривались между собой. Все были в сборе, не хватало лишь дочери Лагда, старшей веллары — она, как всегда, опаздывала. Наконец, Лунные ворота засветились вновь, и между каменными колоннами появилась тонкая женская фигура в длинной, затканной серебряными перьями, мантии такого же густого сапфирового цвета, как и у Лагда. Маги поспешно встали, шурша тяжелыми одеждами. Старший веллар легко поднялся с места и, быстрой поступью пройдя через весь зал, ласково обнял прибывшую за плечи.

— А мы уже думали, что ты о нас совсем забыла, Моави! Ан синтари Эллар! — воскликнул он, произнося древнее приветствие лунного народа — «да благословит тебя богиня».

Девушка почтительно поцеловала руку веллара. Собравшиеся в зале невольно заулыбались, точно она принесла с собой радость самой весны. Взяв дочь за руку, князь Рас-Сильвана провел ее к креслу. Светлые головы склонялись по мере того, как синеглазая эльфа шествовала мимо — ростом ниже любого из присутствующих, она была полна такого достоинства, что даже невежда понимал, кто перед ним. Дойдя до своего места, Лагд обернулся к присутствующим и, поднимая руки, громко объявил:

— Милостью Эллар да будет открыт совет! — громко объявил он.

Снова послышался шелест шелков, и веллары опустились на свои места. Моав заняла предназначенное для нее кресло. Все как один, эльфы обернулись к старшему веллару, готовые жадно ловить каждое слово.

— Я никогда бы не подумал, что испытаю такую радость, увидев вас всех в добром здравии! — произнес он. — Беспечные времена прошли, и каждый из нас находится в большой опасности.

Веллары удивленно переглянулись — такого печального начала совета никто не ожидал. Лагд улыбнулся.

— Но, как я вижу, вы все в сборе, а это значит, что великая Эллар благоволит к нам, и тьма Бурых гор не в силах затмить ее свет.

По рядам пробежал шорох. Князь Рас-Сильвана продолжил:

— Вы все уже знаете — ровно через год взойдет Кровавая луна. Что она принесет с собой, победу или поражение, зависит от нас. У нас довольно времени, чтобы подготовиться к войне, но мы не должны терять его даром. Жизнь и виденье каждого из вас теперь важны как никогда. Риан много сотен лет ждал этой битвы, но именно нам выпала огромная честь проявить себя! Честь и, в то же время, испытание.

Он выпрямился на троне, став будто выше ростом, его глаза сверкнули молниями — на мгновение почудилось, будто сам Лагх вернулся из Мира-без-Времени, дабы вести к победе. Но вот страшные молнии потухли, лицо веллара снова стало спокойным.

— К счастью, мы знаем, с кем нам придется иметь дело. Моррог — единственный наш достойный противник на сегодняшний день. Его войско многочисленно и сильно, мы должны подготовиться. Кто хочет сказать — совет слушает.

Зал замер. Моав резко встала из кресла, перья на мантии всколыхнулись как живые.

— А если Моррогу нечего будет искать на берегу Ин-Ириля?

Лагд бросил на нее удивленный взгляд, как и все присутствующие.

— У меня есть план, — возбужденно продолжила она. Каждый эльф способен забрать предмет в Мир-без-Времени. И если свет луны прокладывает путь между мирами, то, возможно, объединившись, мы сможем перенести туда Непробуждаемых!

В зале воцарилась мертвая тишина. А Моав с тем же пылом принялась быстрыми шагами мерить зал — синяя мантия в серебряных перьях развевалась, делая ее похожей на маленькую воинственную птичку. Веллары неотступно следили за ней глазами — ее часто посещали весьма необычные идеи, но сейчас даже чересчур странные.

— Конечно, для этого понадобится время и силы, много сил! — она размышляя вслух, не обращая внимания на остальных. — Но если мы будем все вместе, нашего виденья должно хватить, чтобы провести сотню магов по лунному лучу! Когда острова подойдут, мы дождемся восхода Эллар и, сгустив ее свет, уведем их! Что скажешь, отец?

Она стремительно обернулась к Лагду, ожидая ответа; ее бледное лицо пылало от волнения. Старший веллар молча смотрел на дочь, обдумывая неожиданное предложение, наконец, задумчиво произнес:

— Молодое дерево и впрямь гибче растет; только тебе могла прийти в голову такая странная идея — переносить высоких магов, как стулья или мечи…

Лицо юной эльфы вспыхнуло румянцем, глаза сверкнули.

— Когда я говорила о том, что скоро взойдет Кровавая луна, вы тоже называли меня странной. Вы не стали слушать «почти еще ребенка»!

— И были неправы, — мягко заключил Лагд. — Но ведь я не отверг твою нынешнюю идею — я лишь назвал ее странной. Хотя, возможно, она не такая и странная. Последовав твоему плану, мы решим проблему, которая волновала Риан не одну тысячу лет!

Он помрачнел.

— Однако, боюсь, мы не сможем осуществить его.

Моав печально опустила глаза. Лагд продолжил:

— Нельзя перенести Непробуждаемых, не потревожив их. Виденье — цепь о двух концах. Заклинатель и заклинаемый — связаны. Непробуждаемые могут проснуться, и Моррог получит желаемое. Нет, мы не можем рисковать, — решительно закончил он, но Моав, похоже, ожидала такого вопроса.

— Об этом я тоже думала, — быстро заговорила она. — И мне кажется, я придумала, как перенести их, не разбудив при этом.

Старший веллар взмахнул рукой, призывая продолжить. Моав снова заходила по залу.

— Что, если попробовать опереться не о них самих, а об их имена? — неожиданно предложила она.

В глазах Лагда мелькнуло недоверие, но Моав не отступала:

— В храме Луны учат, что имя предмета заключает в себе часть его самого. Но ведь то же самое касается и живых существ! Я думаю, имен магов будет вполне достаточно, чтобы сотворить заклятие.

Старший веллар заметно оживился, синие глаза заблестели — идея заинтересовала его.

— Может быть, ты и права! — воскликнул он. — Нам известны имена всех ста магов — прежде чем погрузить их в вечный сон, Сотт занес их в Белый список, занявший три свитка. Уже много лет он хранится в храме Луны. Думаю, это не так уж и невозможно!

Один из велларов, шелестя одеждами, поднялся со своего места, отвел с лица прядь белых волос.

— Позволь мне сказать, владыка Рас-Сильвана, — ясным приятным голосом произнес он.

Лагд милостиво кивнул.

— Непробуждаемые смогут перейти в Мир-без-Времени только следуя за тем, кто станет их проводником. А это значит, кому-то из велларов придется уйти с ними…

— Мы не будем никого заставлять, — спокойно ответил Лагд, — я сам переведу их.

Дружный выдох прокатился по залу. Моав испуганно смотрела то на отца, то на велларов. Лагд задумался, будто вспомнив о чем-то важном, затем снова заговорил:

— Еще одна опасность. Для того чтобы проложить путь между мирами, понадобятся совместные усилия всех велларов, а значит — воинам придется сдерживать натиск Моррога, пока острова не уйдут. В том, что он явится на берег, можно даже не сомневаться. Рас-Сильвану нужно оценить силы — хватит ли их дабы противостоять Моррогу.

В зале снова взволнованно зашелестели, один из эльфов, ближайший к князю и его дочери, поднялся со своего места и попросил слова. У него были более темные волосы, чем у остальных, да и вообще, по всей манере держать себя он больше походил на воина, чем на мага.

— Но, владыка Рас-Сильвана, без магии велларов наше войско — ничто! — проговорил он. — Если они не будут участвовать в битве, у нас почти нет шансов. Не лучше ли будет собрать все наши силы и попробовать уничтожить Моррога.

— Твоими устами говорит мудрость великих воинов прошлого, Кадаль, — кивнул Лагд. — Но мы не можем рисковать — поражение обойдется слишком дорого. Что, если наших сил не хватит, чтобы уничтожить Моррога? Что если он все-таки пробьется к берегу? Это будет концом всего.

— Но ведь пророчество сулит ему явную смерть!

— Мудрый воин верит в лучшее, а готовится к худшему, — оборвал его князь. — Нельзя просто так полагаться на пророчество! Я знаю, о чем ты думаешь — о возвращении Иннариса. Пока не найден Нар-Исталь, нельзя быть уверенным в том, называющий себя вернувшимся Лагхом — не самозванец. Что будет, если окажется, что никакого нового Иннариса нет!

Он поднялся с трона, снова кинул взгляд на военачальника.

— К тому же, жизнь длинна, Кадаль — она не заканчивается после того, как мы с тобой взойдем на белые ладьи. Кто знает, не взойдет ли Кровавая луна еще раз? Можешь ли ты поручиться, что через много лет кто-то не захочет продолжить дело Моррога?

Эльф покачал головой.

— Вот видишь! — сказал веллар. — И никто не может. Мы должны покончить с этим раз и навсегда.

— Да, тем более что ведь мы будем там не одни, — поспешно добавила Моав. — Нам помогут силы всего Риана — нужно призвать озерных эльфов, магов Мермина, никто не должен остаться в стороне. Я сама займусь переговорами.

Не в силах стоять на месте от волнения, она маленьким синим ураганом передвигалась по залу. Голос Лагда заставил ее остановиться.

— Нам нужно отправить послов в Сиэлл-Ахэль, — задумчиво сказал он, — необходимо договориться с Гастаром…

Шорох в зале мигом оборвался, сотни изумленных глаз враз глянули на князя.

— Но, отец! — возмутилась Моав. — Рас-Сильван еще никогда не просил помощи у Серой цитадели!

Веллар жестом заставил ее замолчать. Видя, что замешательство присутствующих вот-вот прорвется возмущением, он быстро поднял руку, прося внимания.

— Моав права — острова должны исчезнуть! Ну а кого именно призвать на помощь, это мы решим позже, — твердым голосом заключил он.

Помрачневшее лицо юной веллары снова просияло. Лунные маги зашептались, одобрительно кивая головами, но их глаза были полны тревоги — каждый понимал, сколь тяжелой будет предстоящая битва. Праздные эллари, наблюдавшие за заседанием, и те притихли и потупили взоры.

Совет длился еще долго, в окончание его Лагд пригласил всех на торжества в честь восхода Синей луны.

****

После совета Моав осталась в зале. Обступив ее плотным кольцом, эльфы с радостными улыбками приветствовали свою старшую веллару. Их прекрасные тонкие лица светились неподдельной любовью и умилением, белые руки осторожно касались Моав, словно стремясь удостовериться, что это действительно она. Маленькую эльфу было уже не разглядеть за живой стеной из голубых фигур.

— Моави, тебе следовало бы чаще бывать в Рас-Сильване! — громко произнес Лагд из-за спин велларов — по голосу было ясно, что он улыбается. — А то вместо советов у нас будут лишь сплошные встречи и проводы.

Веллары расступились, вырвавшаяся из дружеского круга Моав подошла к отцу. Маги, не переставая улыбаться, поспешно поклонились и тихо, словно тени, покинули зал. Проводив их глазами, князь Рас-Сильвана бережно обнял дочь за плечи и окинул ее любящим взглядом.

— Ты у меня уже совсем взрослая. И так похожа на свою мать — ее глаза…

Так говорил избранный сын Эллар, и едва ли во всем Риане нашелся бы кто-то, кто решился бы с ним поспорить. Скинув невзрачную охотничью курточку, Моав совершенно преобразилась. Скромной путницы больше не было, вместо нее под резными сводами стояла эльфийская княжна, юная и хрупкая, как серп Эллар после новолуния. Тонкие одежды, затканные прихотливыми узорами, не могли затмить ее красоты — молодая веллара носила их с врожденным изяществом королевы, небрежно и достойно, с той горделиво-царственной осанкой, которая часто бывает свойственна именно маленьким женщинам. Лагд ласково погладил дочь по белым волосам.

— И вообще ты — молодец! Твоя идея с островами мне по нраву.

Моав заулыбалась, но в следующее мгновение ее нежное лицо стало тревожным и расстроенным.

— Да, но как же ты?!

— А что я?

— Тебе ведь придется уйти в Мир-без-Времени вместе с Непробуждаемыми!

Лагд улыбнулся, глядя на дочь спокойными синими глазами.

— Ну и что в этом ужасного? Думаю, там ничуть не хуже, чем здесь.

Он ласково погладил ее по щеке. Она по-детски прижалась к его руке.

— Не надо бояться смерти, дочка — это не конец, а лишь дверь в другую жизнь, такую же прекрасную.

Он опустил взгляд, на прекрасное лицо набежала тень грусти.

— Единственное, о чем я буду жалеть, так это о том, что мне пришлось оставить тебя, моя девочка. Мы так мало виделись с тобой в последние годы — я сожалею об этом.

Моав хотела что-то сказать, но он остановил ее.

— Нет-нет, я понимаю — если ты решила уехать из дому, у тебя на это были серьезные причины! Просто мне очень не хватало тебя, вот и все…

Растроганная, эльфа прижалась к груди отца.

— И мне тебя, папочка! Я часто вспоминала о тебе, думала, что бы ты сказал, если бы был рядом.

— Все зависит от того, что бы ты решила вытворить, — улыбнулся Лагд.

Моав взглянула на него полным благодарности взглядом. Не удержавшись, старший веллар снова погладил прохладные волосы дочери. Она и впрямь была похожа на весну — тонкая, нежная, полная неповторимого очарования молодости. В глазах — озорной огонек, бледные губы нет-нет да и осветит юная улыбка… Но Моав не могла долго стоять без движения — осторожно вывернувшись из-под руки отца, она подошла к окну, выглянула на улицу, затем вернулась к Лагду. Радостная улыбка не сходила с ее лица.

— Сама не представляю, и как я могла так долго быть вдали от Рас-Сильвана, от тебя, от… от всех вас! — она смутилась, бледное лицо нежно зарделось.

Заметив ее смущение, князь улыбнулся.

— Я очень рад твоему возвращению — во всем городе есть, наверное, только один эльф, который обрадуется ему больше меня. Думаю, скоро…

Он не успел договорить. За спиной Моав послышались быстрые шаги — в следующее мгновение она оказалась в чьих-то крепких объятьях, бесцеремонно оторвавших ее от пола и закруживших в воздухе.

— Моави, ан эйоли Краан! Я уж думал, этот совет никогда не закончится! — радостно улыбаясь, вскричал высокий эльф в перекинутом через одно плечо длинном алом плаще, осторожно опуская Моав обратно на землю.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что дерзкий нарушитель спокойствия не был сыном богини — он был едва ли не на голову выше лунных эльфов, а его густые золотистые волосы длиной до плеч вились, точно хмель; как солнечный луч, они вспыхивали, отливая всеми оттенками светлого золота, а глаза были темно-карего цвета — сочетание, согласно поверью, указывающее на болезненное честолюбие и упорство в достижении цели. В отличие от белокожих голубоглазых детей луны, его красивое открытое лицо было тронуто теплым загаром, веселые глаза смотрели прямо и открыто, а уши были менее острыми, чем у эллари.

Все это указывало на то, что он был из тех, кого называют краантль, или дети солнца: одним из немногих солнечных эльфов, живших в Рас-Сильване, чье приветствие звучало как «Пусть сияет тебе солнце»…

— Кравой, и ты здесь! — с радостью воскликнула Моав.

— А где же мне еще быть! — ответствовал он, оглядывая ее с ног до головы. — Какая ты стала!

— Какая? — улыбнулась она.

— Красивая…

По щекам, туго обтянутым смуглой кожей, разлился румянец.

— Жаль, что Иштан не увидит тебя, Йонсаволь! Он только вчера уехал в свой Мермин! Брат так скучал по тебе все эти годы — он до сих пор не может найти птичий свисток, который ты от него спрятала за то, что он обозвал тебя бледной поганкой! — улыбаясь, поведал Кравой.

Моав тоже не смогла сдержать улыбки, давно ее никто не называл этим ласковым прозвищем, прицепившимся с детства. Много лет назад отец назвал ее Йонсаволь — Птицей, Поющей Перед Рассветом, и вскоре все домашние стали называть ее так.

Неожиданно лицо Моав изменилось — она обратила внимание на одежду своего товарища: кроме плаща цвета заката, на нем была шелковая котта в тон, расшитая золотом. Хитрые узоры на ткани образовывали силуэт орла, пикирующего на добычу: крылья расправлены за спиной, мощные лапы вытянуты вперед в молниеносном грозном движении… В разрезе на груди солнечного эльфа виднелась небольшая татуировка в виде колеса с восемью спицами. Глаза веллары расширились от удивления.

— Неужели ты теперь старший жрец солнца!

— А что, по-твоему, не гожусь? — с притворным испугом отозвался краантль.

Оба рассмеялись легко и весело.

— Я думала прогуляться по городу… — прекратив, наконец, смеяться, сказала Моав. — Может, составишь мне компанию?

Кравой просиял веселой улыбкой.

— На ближайшую тысячу лет я весь твой! Идем?

Моав посмотрела на отца, точно спрашивая разрешения — Лагд с улыбкой кивнул.

Глава 10. Давняя любовь против новых знакомств

Вместе с другом эльфа вышла на улицу. День выдался солнечным и безветренным, как будто специально в честь ее приезда. Она остановилась на пороге и, сощурившись от яркого света, обвела взглядом раскинувшуюся перед ними площадь. «Все-таки нет на свете города прекраснее, чем Рас-Сильван!..» — говорил ее счастливый взгляд, и это было правдой. Красоте лунного города и впрямь нельзя было не дивиться — основанный много тысяч лет назад одним из двух сошедших с неба братьев-азарларов, светлооким Сильваном, он гордо нес свою славу через века войн и мира. Столица эллари — могущественного древнего народа лунных магов, Рас-Сильван хранил в себе святыни Эллар, дающие силу ее белокожим детям. Далеко за пределами города шла слава о чудесных деяниях велларов, а о красоте лунных дочерей слагали песни во всем Риане…

Строго говоря, Рас-Сильван был не городом, скорее, небольшим княжеством. Высокие стены охраняли покой его обитателей — выйдя на укрепления, можно было увидеть бесконечные лесистые холмы, охватывающие столицу Луны плотным зеленым кольцом. Точно жемчужина на изумрудном бархате, лежал город среди густых лесов. Побывавшие здесь путешественники еще долго помнили его ажурные дома из резного мрамора, белого как снег. Толстоногие лошадки много дней везли его с карьеров у подножья Бурых гор. Но эллари готовы были платить золотом и погонщикам, и гномам-каменотесам — иначе какой же это Рас-Сильван без светлого мрамора! Да еще без крыш — синих, точно летнее небо. Все кровли в городе были покрыты тонкими пластинами темно-голубого сланца, прозрачного, словно стекло, отблескивающего на солнце яркими искрами. От этого камня и произошло второе название Рас-Сильвана — Синий город, такой же, как и глаза его жителей, несметное количество лет поклоняющихся своей бледноликой богине.

Святилище Эллар было сердцем Рас-Сильвана — белый храм с раздвижной крышей и такими ажурными стенами, что они казались висящими в воздухе, расположился в западной части города среди старой ивовой рощи. Когда-то, в незапамятные времена, здесь был лишь лунный источник, известный своей целебной силой — вокруг него и возвели храм. Каждую полную луну стройные жрицы луны с венками на белых волосах торжественно шествовали сквозь призрачную рощу, чтобы бросить цветы в священную воду, в то время как старшие веллары, стоя по колено в усыпанной лепестками воде, просили у богини процветания для своего народа.

Роща Эллар вплотную прилегала к замковому саду, по своей запущенности больше похожему на лес. Вековые грабы, растущие свободно и безо всякого порядка, с высоты своих крон смотрели на выстроенный полумесяцем замок лунных князей — еще одно строение, без которого эллари не представляли свой город. Прекрасное творение древних зодчих, белый и воздушный, он был словно соткан из тонкой паутины. Невесомым кружевом тянулись вдоль его фасадов резные галереи, ярко поблескивали на солнце стекла в огромных стрельчатых окнах, тонкие мраморные мосты соединяли с основным зданием стройные башни.

Загнутые края здания образовывали внутреннюю площадь. На ней проходили торжественные собрания и празднования. Посреди площади день и ночь журчал большой фонтан — вода в него поступала из самого источника Эллар. С несчетных балконов замка почти до самой земли свешивались темно-синие флаги лунной столицы с изображенными на них растущим месяцем и серебряной совой. Они были узкими и длинными, точно ленты, легкий ветерок колыхал их, скручивая в локоны… Таким был Рас-Сильван — могущественный город Луны, старшая веллара которого была юна и прелестна, как сама весна.

— Ну что, идем? — весело спросил Кравой задумавшуюся эльфу.

Моав обернулась к нему.

— Идем, а куда?

— А куда ты хочешь?

— А мне все равно… — пожала плечиками она. — Я так давно не была здесь!

— Ну, тогда пойдем прямо — там ведь ты тоже не была! — предложил Кравой, подавая маленькой эльфе красивую смуглую руку.

Нежный румянец снова заиграл на щеках веллары. Потупив глаза, она кончиками пальцев осторожно взялась за его ладонь.

— Какой ты горячий…

— Я всегда таким был — ты просто забыла, — рассмеялся он. — Я же краантль…

***

Весть о прибытии Моав распространилась по городу со скоростью степного пожара, став огромной радостью для дочерей и сыновей луны. Эллари любили свою маленькую веллару, не забывая о ней даже когда она надолго покидала Рас-Сильван. Вот уже много лет лунный народ смеялся над выходками Моав, дивился ее чудачествам и бесконечно обожал синеглазую эльфу, обладающую умением пробуждать страстную любовь в сердце каждого, кто ее видел.

Таких, как она, эльфы называли Суотэллар — Сердце Луны. Названные так девушки слыли живым воплощением богини, спустившимся на землю, чтобы вселять любовь в сердца. Считалось, что никто из смертных не мог противиться любовным чарам Суотэллар, а те, кого они брали на сердце, становились счастливцами… Однако никто не любил маленькую эльфу больше, чем светлый жрец солнца, золотоволосый Кравой. Они были знакомы настолько давно, что уже никто в Рас-Сильване не представлял их порознь — казалось, они были вместе всегда. Хотя, почему «казалось»? — они действительно не расставались: с того самого дня, как будущая веллара появилась на свет, солнечный эльф неизменно находился рядом с ней, еще ребенком радуясь каждой улыбке маленькой эльфы.

Неизменный товарищ игр ее детства, бесстрашный и благородный, всегда готовый поддержать самую безумную затею, первый и самый верный поклонник, чей взгляд цвета гречишного меда загорался при одном виде юной веллары, он обладал поистине редким даром — где бы он ни появлялся, сразу начиналось шумное веселье, слышался смех и песни… Да и сам он казался солнечным лучом, чей яркий взгляд и теплая речь могли отогреть самое холодное сердце — недаром эльфы прозвали его Глейнирл?ин — Душа Огня. Солнце любило своего сына — с того времени, как он вступил в солнечный круг, ни засуха, ни разрушительные ливни ни разу не обрушивались на Рас-Сильван; горячее светило бережно и щедро одаривало его народ. Любили Кравоя и дети Эллар — за искренность, силу и благородство. Любили, несмотря на то, что его глаза были темнее, чем у них, смех — звонче, а родина осталась далеко на востоке.

Почти два десятка зим минуло с тех пор, как воины с диском черного солнца на флагах пришли в плодородную долину реки Ивр и осадили Рас-Кайлал, столицу солнечных эльфов — народа огненных магов и воинов. Свирепы и безжалостны были захватчики, но и это было не худшим: они привели с собой армию куда более страшную — убийц, что спускались с самого неба, в черных, как крыло ворона, латах! Ни оружие, ни священное пламя Краана не брало их; их глаза были черны, как самая темная ночь, и лишь одно чувство пылало в них — жажда крови. Жители города сражались с яростью и мужеством, защищая свои дома, но врагам все равно удалось прорвать оборону — для многих в этом был знак, ибо среди краантль жила вера в то, что Рас-Кайлал был проклят много лет назад, и все несчастья, преследовавшие его с тех пор, служили лишь напоминанием об этом проклятии…

Как бы там ни было, враг вошел в Рас-Кайлал; смерть и крики наполнили улицы. И тогда, в разгар битвы, произошло невероятное: огромный город таинственным образом исчез, просто растаяв в воздухе, — напуганные, его жители остались изумленно стоять посреди бесплодной пустыне. С тех пор никто и никогда не видел стен и башен Рас-Кайлала, равно как не сомневался в висящем над ним проклятии. Лишь каменные ворота храма Солнца, чудом уцелевшие, возвышались посреди песчаного моря одинокой странной аркой, точно скорбный памятник исчезнувшему городу.

Собрав свои табуны, выжившие сыновья и дочери солнца нашли приют в твердыне Эллар, принеся с собой горячие песни, влив жар летнего дня в прохладное дыхание луны. С тех пор они и жили здесь, став почти своими… Одни из них поселились за городскими стенами, на фермах, продолжая дело отцов — кони из их конюшен не имели себе равных во всем Риане — другие остались в городе. Кое-кто из синеглазых эльфов тайно недолюбливал краантль — многие дочери Эллар невольно заглядывались на рослых сыновей солнца, хотя до сих пор был лишь один случай, чтобы два народа смешались: древняя легенда воспела любовь Хелема и Совиле — союз Луны и Солнца, столь прекрасный и печальный, что самые искусные слова бессильно бледнеют перед ним.

Бессчетные зимы прошли с тех пор, и слова песни снова ожили, став правдой: снова старший жрец солнца был без памяти влюблен в белокожую эллари, и едва ли кто-то из солнечных эльфов посмел бы осудить Кравоя, ибо не было на свете сердца, способного противиться невыразимому обаянию хрупкой веллары, чьи чувства были натянуты как струна, а беспокойное сердце жило в вечном порыве, словно ветер перед грозой. Эти двое были так милы в своей красоте, молодости и привязанности друг к другу, что, любуясь ими, эльфы обоих народов готовы были даже забыть о чистоте крови; уже много лет эллари и краантль с равным нетерпением ждали соединения самой красивой и могущественной пары Рас-Сильвана и невольно чувствовали, что нынешняя Синяя луна должна стать решающей в судьбе их любимцев…

***

Друзья вернулись в замок только после обеда. На лестнице их встретил Лагд. Завидев отца, Моав легко подбежала и радостно спрятала голову у него на груди. Но старший веллар был не один — на почтительном расстоянии за его спиной стоял статный воин в странной одежде. Похоже, перед приходом молодежи они вели беседу — теперь незнакомец терпеливо ожидал, пока Лагд поздоровается с дочерью. Поцеловав девушку в лоб, веллар выпустил ее из объятий и повернулся к гостю.

— Посмотри, Моави, кто почтил нас визитом. Ты помнишь Р?огдвэна?

Воин выступил вперед. Нехарактерные для эльфов кожаная одежда и форма ушей, а также наличие маленькой аккуратной бородки — все указывало на то, что это был человек. У него было худощавое энергичное лицо и мягкие каштановые волосы, спадающие на спину. Темные орлиные глаза и нос с едва заметной горбинкой делали его похожим на благородную хищную птицу, твердые черты говорили об упрямстве и честолюбии. Моав нахмурилась, припоминая.

— Рогдвэн, принц Лоргана!

— Не принц, а король, — с улыбкой поправил ее Лагд. — Ты многое пропустила, дочка. Уже три года, как этот благородный воин правит своим городом и, надо сказать, более чем достойно. Вот теперь он приехал предложить помощь в предстоящей битве. Более того, из уважения к нам он взялся даже выучить наш язык…— Какая удача, что я застал вас! — сказал Рогдвэн, обращаясь к Моав на правильном, возможно, даже излишне правильном эллари. — Я слышал, вы теперь редкая гостья в наших краях.Эльфа улыбнулась. Стоящий рядом с ней Кравой ревниво нахмурился — судя по всему, он не разделял всеобщего восторга перед деяниями молодого короля.

— Я несколько удивлена услышать столь лестные отзывы о человеке здесь, в Рас-Сильване — это лишний раз подтверждает, что они правдивы… — благосклонно сказала Моав.

Гость расплылся в счастливой улыбке. Явно польщенный добрым приемом, он шагнул к эльфе, порывисто схватил ее маленькую ладошку обеими руками и запечатлел на ней горячий поцелуй. Моав побледнела, точно вся кровь разом отхлынула от ее лица, затем так же резко покраснела по самые ушки. Карие глаза Кравоя гневно вспыхнули, он рванулся к подруге, как будто ей угрожала смертельная опасность, но Лагд взглядом смирил его — молодой король, скорее всего, даже и не догадывался, какую дерзость только что допустил! Откуда он мог знать, что поцелуй руки в Рас-Сильване считался едва ли не более смелым, чем поцелуй в губы… Эльфы верили, что руки — это место, где душа держится ближе всего к поверхности, сильное и в то же время уязвимое. Именно в ладонях собрана магическая сила, ими бросали заклинания и защищали себя от злых чар; позволить пожать, а уж тем более, поцеловать руку было проявлением высшей степени доверия — слишком много вреда могло принести прикосновение со злым умыслом. Такой привилегией пользовались лишь кейнары или те, кто твердо решили ими стать, а также близкие родственники. Будь Лагд не столь снисходителен, подобная оплошность обошлась бы правителю Лоргана очень дорого…

Наконец, он отпустил ручку Моав — эльфа немного успокоилась. Кравой стоял, насупившись. Он всегда относился к людям с некоторым пренебрежением, обычным для высоких эльфийских магов. Хотя, если судить по делам Рогдвэна, он был достоин большего внимания: не так давно занявший трон почившего отца, он, как любой молодой правитель, отличался рвением и энергией. Рогдвэн Ярый первым из всех людских правителей стал искать дружбы Рас-Сильвана, предлагая союзничество в торговле и обороне. После долгих обменов посольствами он был принят Лагдом и с тех пор являлся желанным гостем в столице Эллар, а между Лорганом — одним из двух людских королевств по эту сторону гор — и Синим городом потянулись купеческие караваны. Старший веллар искренне благоволил к молодому королю, прощая ему некоторую самонадеянность, свойственную людям. Вдохновленный встречей, Рогдвэн стал рассказывать о событиях, произошедших в людском городе за время его царствования. Его зоркие глаза азартно блестели.

— С тех пор, как я принял правление Лорганом, многое изменилось! За это время мы уже успели столько сделать для Риана. С помощью многочисленных рейдов мы избавили окрестные земли от сулунгов, теперь крестьяне могут обрабатывать свои поля безбоязненно… Кроме того, мы поддерживаем гномов — Лорган заказывает у них по тысяче мечей каждый год.

Он говорил с таким жаром, что было ясно — корона ему не в тягость, а в радость. По лицу стоящего немного в стороне Кравоя скользнула холодная тонкая улыбка.

— Ну да, на фоне вечности Риана ваши достижения выглядят особенно внушительно. Тысяча мечей и все такое…

Старший веллар бросил на него строгий взгляд.

— Кравой!

— Нет-нет, — горячо воскликнул Рогдвэн, — возможно, он прав — я нахожусь еще лишь в начале великого пути, и вряд ли мне посчастливится пройти его целиком, ведь людской век короток.

Он улыбнулся, и в его улыбке мелькнула печаль.

— Даже самый юный из эльфов видит больше восходов и закатов, чем мудрейший из людей, — признал он.

— Однако в старшем из людей мудрости явно больше, чем в молодом эльфе… — сказал Лагд, все еще укоризненно глядя на Кравоя, и добавил: — Нет вещи глупее, нежели ссориться накануне Великой битвы. Каждое благородное сердце, кому бы оно ни принадлежало, увеличивает наши силы. Я искренне рад, Рогдвэн, что наши народы, наконец, нашли пути друг к другу, и в этом-то твоя роль неоспорима. Нам еще многое предстоит обсудить, однако я предлагаю отложить все дела на вечер. Думаю, тебе следует отдохнуть с дороги — не все ж являются сюда через Лунные ворота…

Рогдвэн благодарно склонил голову. Отвесив поклон в сторону Моав и чуть заметно кивнув Кравою, мрачному, словно надгробная статуя на людском кладбище, он удалился. Лагд повернулся к дочери — молодой краантль, похоже, все еще был в опале.

— Ты, наверное, тоже устала, Йонсаволь, — ласково сказал он, беря Моав за руку. — Твоя комната ждет тебя. Бардак на месте в целости и сохранности — никто не тронул ни единой вещи.

Эльфа со счастливым вздохом обняла отца — она ведь действительно давно не была дома! С того самого утра, как тайком покинула Рас-Сильван две зимы назад. Об отъезде она объявила лишь заспанному брату, вероятно, принявшему ее за один из своих снов: позднее от него так и не смогли допытаться ничего конкретного о том, куда и зачем отправилась его сестра.

— Вечером я буду занят в храме, — напомнил ей Лагд. — Сегодня старшая из жриц будет подносить богине омелу в честь Синей луны…

Он особенно пристально посмотрел на дочь.

— Мне бы очень хотелось, чтобы в следующий раз это уже делала ты — Рас-Сильвану не хватает твоего виденья.

При этих словах Моав смутилась, ее бледные щеки вспыхнули. Бросив быстрый взгляд на Кравоя, она опустила глаза.

— Да, я знаю, отец, но ведь на все воля Эллар…

— Конечно, моя милая, — улыбнулся Лагд и обнял ее, серьезное выражение тут же покинуло его лицо. — Прости меня за дурацкие советы — родителям ведь положено поучать детей, особенно, тех, которые так редко бывают дома. Ну а теперь, всем отдыхать!

Он шутливо подтолкнул Моав в сторону видневшейся в конце коридора винтовой лестницы. Взглянув еще раз на отца и почему-то растерявшегося Кравоя, эльфа быстро вбежала по ступенькам.

***

Комната Моав была самой светлой в замке. Она находилась на самом верху одной из башен. Расположенные по кругу окна позволяли на многие лиронги обозревать окрестности Рас-Сильвана, их стекла первыми во всем городе ловили лучи восходящего солнца и последними провожали его ко сну. Как таковой, двери в покоях старшей веллары не было — лестница заканчивалась на полу посреди комнаты и закрывалась деревянным люком. По всей комнате были разбросаны подушки, всевозможные покрывала — постель была далеко не единственным местом отдыха Йонсаволь. Но главное, что бросалось в глаза любому, вошедшему сюда — это были цветы! Они стояли повсюду — в горшках, кадках, коробках с землей и даже корзинках, наполненных дерном… Моав никогда не возвращалась из лесу с пустыми руками, она выкапывала все, что попадалось по пути, специально припасенной для этого лопаткой. Как ни странно, вырванное из привычной среды, ни одно из растений даже и не думало погибать — наоборот, в светлой, пронизанной солнцем башне они пышно разрастались, радуя эльфу пахучими цветами. В отсутствие Моав все домашние тщательно пеклись о ее питомцах, дабы ни один из них не успел заскучать по своей прелестной хозяйке.

Толкнув люк, Моав быстро вошла в комнату и окинула взором жилище. Лагд был прав — все как прежде, то есть в полном беспорядке… На столе как нельзя кстати стоял поднос с еще дымящимися блюдами — едва ли есть на свете кушанья вкуснее, чем съеденные после хорошей прогулки.

Закончив трапезу, эльфа уселась, подогнув ноги, на подушки и позвонила в колокольчик. На лестнице послышались шаги, в комнату тут же вошла миловидная девушка. Как и все слуги в замке, она была из людей — вечно нуждаясь в деньгах, они охотно шли на заработки в богатую столицу Эллар: за несколько лет службы в Рас-Сильване можно было скопить внушительную, по людским меркам, сумму, чтобы, имея хоть каплю хозяйственной хватки, прожить остаток жизни безбедно на собственной ферме. Присев в реверансе, горничная спросила:

— Что прикажете?

— Чаю и пирожных — на двоих.

— Слушаюсь…

Девушка присела еще раз и исчезла в люке. Через несколько минут она снова появилась, неся в руках поднос. На нем стоял чайник, две маленькие чашки и красивая голубая коробка с вензелем «А» на крышке, обозначающего лучшую в Рас-Сильване кондитерскую «Арамзи». Еще через малое время в люк тихо постучали — не выдержав даже короткой разлуки, Кравой явился в башню собственной персоной.

— Можно?.. — робко спросил он.

Моав заулыбалась.

— Конечно, заходи! Давай есть пирожные — на тебя как раз хватит!

Осчастливленный краантль присел рядом с ней на пол.

— Я так рада, что мы с тобой встретились! — с оживлением проговорила Моав.

Глаза солнечного эльфа просияли неподдельной радостью, по щекам разлился смуглый румянец — он с детства отличался свойством краснеть от малейшего смущения и всегда ужасно расстраивался по этому поводу.

— Да, нам действительно повезло! — искренне сказал он. — Я ведь сам только недавно приехал.

— А где ты был?

Лицо Кравоя резко стало серьезным.

— Я год был в затворничестве — меня отправили туда сразу после того, как солнце избрало меня.

Моав посмотрела на него с искренним сочувствием. Годичное обучение в одиночестве, о котором говорил молодой эльф, было обязательным для новоизбранного старшего жреца солнца: в отличие от старших велларов, чье звание передавалось по наследству, никто из краантль заранее не знал, кого изберет священное пламя, а потому, после того как выбор был сделан, новому жрецу приходилось совершенствовать знания в спешном порядке. С этой целью он отправлялся в уединенное место вдалеке от города, чтобы там добиться той концентрации внимания, которая необходима для обращения со столь могучей силой, как свет солнца. Считалось, что лишь полное удаление от обычной жизни, от друзей и родных могло привить этот навык, жизненно важный для старших жрецов, а через них — и для всего солнечного народа. Для привыкших к постоянному общению краантль это вынужденное одиночество было настоящим испытанием.

— Ну и как ты это пережил? — сочувственно спросила Моав.

— Да вроде нормально… Пещера, которую для меня выбрали, оказалась не самой ужасной. К тому же, я мог сколько угодно времени проводить на солнце — краантль ведь не могут без света. Тем более, надо было учиться работать с ним! Сначала было скучно, а потом я стал открывать для себя удивительные вещи, стал учиться сгущать солнечный свет — ты не представляешь, как это интересно!

Его большие глаза загорелись, Моав улыбнулась.

— Очень даже представляю: я ведь тоже когда-то все это изучала — правда, я была тогда совсем маленькой… Помню, я чуть с ума не сошла, пока не начало хоть что-то получаться.

— Да, я тоже! — с жаром подхватил Кравой. — Я пока сидел там, похудел чуть ли не вдвое…

Моав сделала удивленные глаза.

— Это ты так похудел?! Как для того, кто просидел год на хлебе и воде, очень даже неплохо!

— Это я уже немного отошел — пока прокатился до озера Мертвых и обратно, хоть на себя стал похож.

Глаза Моав расширились еще сильнее.

— Ты ездил к озеру Мертвых?

— Да, сразу оттуда и поехал, Лагд сказал, чтобы я посмотрел на своего авлахара. На всякий случай — говорят, в последнее время рыси все чаще нападают на эльфов. Время такое неспокойное, все готовятся к войне — ну, да ты ведь все знаешь…

Моав нервно сглотнула; ее лицо как будто побледнело.

— Ну, так и кто он?.. Ты видел его?

— Да в том-то все и дело, что нет… Турид не дал мне даже подойти к воде! — с досадой ответил Кравой. — Сказал, еще не время нам охотиться друг на друга — мол, мы оба нужны для Великой битвы. И еще сказал, что тот, кого я считаю своим врагом, еще успеет стать моим другом — представляешь!

— Это как?!

— А вот этого он как раз и не сказал.

— Странно, — протянула Моав. — Я еще никогда не слышала, чтобы Турид вмешивался в дела душ…

Она задумалась, ее лицо стало сосредоточенно серьезным, но Кравой, поглощенный собственным ходом мыслей, этого не заметил.

— Вот и я не слышал, а видишь, как все обернулось! Ну и ладно — думаю, я смогу дать отпор, если кому-то вдруг приглянется моя душа, — последние слова он произнес заносчиво, вскинув голову, точно норовистый жеребец.

Моав снова улыбнулась. Кому, как ни ей, было знать о том, что солнечный эльф с детских лет мечтал о славе: одинаково искусный в борьбе, плавании, беге, езде верхом, он всегда делал все возможное, чтобы быть первым во всем. Кравой заметил эту улыбку и тут же смутился своей горячности.

— Я ведь, правда, уже многому научился!..

— Да я верю тебе, верю, — рассмеялась Моав. — За такую прилежность ты заслужил вкусную награду.

И, выбрав самое красивое пирожное, она аккуратно положила его на тарелочку и протянула Кравою. Их пальцы соприкоснулись, жрец солнца вспыхнул и опустил взгляд в пол.

— Ты слишком добра ко мне, — сбивчиво проговорил он, беря тарелку — надо же, Моав не забыла, что он любит сладкое!

— Я-то уж знаю, что такое жить без сладостей! Ты не представляешь, как я страдала без пирожных, пока была за горами… — произнесла она. И тут же осеклась.

Кравой замер, не донеся пирожное до рта, и удивленно взглянул на нее.

— Ты была в Галлемаре? Что ты там забыла?!

Она смутилась.

— Да надо было сделать одно дело.

— Ну и как, оно уже кончено?

— Почти…

— Ну вот и хорошо, а то мало ли что там с тобой может случиться, — облегченно сказал Кравой и принялся уничтожать пирожное.

Моав занялась тем же — таких двух сладкоежек, как эти двое, надо было еще поискать. В комнате воцарилась сосредоточенная тишина. Разламывая ложечкой шоколадную глазурь, маленькая эльфа то и дело взглядывала на друга детства. Произошедшая за время их разлуки перемена впечатлила ее — они оба были еще в том возрасте, когда за каждый год во внешности происходят заметные преображения.

Из непоседливого юноши Кравой превратился в полного сил воина, прекрасного, как ясный летний день, горячего, как само солнце. Соки жизни пьянили его, бурлили в крови, выплескиваясь обжигающим взглядом и веселым смехом. Он жил, вдыхал полной грудью, радовался каждому ясному дню и безмерно желал: долгие годы желал тонкого тела Моав, ее губ и глаз, вздохов и поцелуев. Желал с того с самого дня, как впервые заметил, что смешливая девчонка превратилась в красивую стройную девушку — этот день стал началом пытки Кравоя.

Теперь же, когда она была так близко, его одолевала странная робость. Его, Душу Огня, о смелости которого ходили легенды. На праздновании в честь летнего солнцестояния он первым из всех краантль вызывался прыгнуть на спину огромному жертвенному быку, и ни одна жилка в нем не трепетала при виде мчащегося на него грозного животного. При одном же виде синих глаз Моав его сердце начинало колотиться, грозя выскочить из груди, а язык точно прилипал к небу. Даже намеком не смел он поведать ей о своих чувствах — лишь восхищенно смотрел на нее и ел пирожное…

Наконец, сладости были съедены, и друзья разговорились. Сидя на подушках, Моав жадно расспрашивала краантль обо всем, что произошло в Рас-Сильване за время ее отсутствия. О себе же она говорила мало, несмотря на настойчивые расспросы Кравоя. Намного охотнее она интересовалось его судьбой.

— Неужели ты теперь старший жрец солнца! Никак не могу привыкнуть к этому.

— Я и сам еще не привык, — признался он. — Я даже не ожидал. Это ведь у вас, в Лунном круге, все просто — дочь старшего веллара становится старшей велларой и так далее… Солнце же само выбирает, кто будет ему служить — каждый раз это становится неожиданностью.

Моав рассмеялась.

— Да брось ты! Думаю, все уже давно знали, кого оно выберет — ты только посмотри на себя. Тоже мне, неожиданность!

Солнечный эльф не знал, что ответить — похоже, он и впрямь еще не совсем свыкся со своим новым положением.

— Ну не скажи! Этого никогда нельзя предугадать. Моя мать, например, могла зажечь факел виденьем на расстоянии пятидесяти шагов, а вот у отца вообще не было магических способностей, зато ему не было равных в борьбе и езде верхом…

— Ты взял лучшее от них обоих, — с любовью проговорила Моав, но тут же покраснела и, быстро выдохнув, перевела разговор на другую тему. — Выходит, ты теперь — самый главный среди краантль?

— Выходит, что так… — почти растеряно ответил Кравой.

Оба звонко рассмеялись, сами не понимая чему.

— Ну и когда же мы будем прощаться с твоей тенью? — закончив, наконец, смеяться, спросила Моав, но Кравой только махнул рукой.

— О, наверное, еще нескоро! Настолько приблизиться виденьем к солнцу, чтобы его лучи стали проходить сквозь тебя — это под силу лишь очень опытным и могучим магам! Мне пока еще далеко до такого. Конечно, она уже немного бледнее, чем у остальных, но это еще почти ничто. Даже великий Иорлай, и тот отбрасывал тень, пусть и практически незаметную…

При этих словах Моав встрепенулась.

— Да, кстати — а как же Иорлай? Сколько я себя помню, он был старшим над жрецами! Куда он делся?

— Ах да, ты ведь ничего не знаешь… — сказал Кравой, накладывая еще по одному пирожному себе и Моав. — Уже полтора года, как он ушел.

— Куда?

— В Рас-Кайлал, — лицо краантль стало задумчивым, его карие глаза, казалось, были устремлены куда-то далеко за горизонт. — Иорлай всегда бредил городом Солнца — там прошла его юность. И вот, наконец, он решил вновь отправиться на родину, туда, куда звало его сердце.

— И как, он дошел? — спросила притихшая Моав.

— Надеюсь… С тех пор как он выехал за ворота Рас-Сильвана, от него не было вестей.

Солнечный эльф умолк, погруженный в неожиданно нахлынувшие воспоминания. Молчала и маленькая веллара. Через несколько мгновений она снова заговорила:

— Стало быть, теперь ты командуешь воинами краантль, как старший в Солнечном круге?

Словно очнувшись от сна, Кравой отвел со лба волосы большим и средним пальцами правой руки. Моав невольно улыбнулась, узнав этот характерный жест — солнечный эльф часто делал так, когда над чем-то задумывался.

— Не то чтоб я ими командовал… Попробуй ими покомандовать! — тень улыбки скользнула по его красивому лицу. — Скорее, рассказываю им то, что великий воин некогда говорил мне самому. Я учу их нападать без злобы и ненависти, бесстрастно, словно огонь!

Карие глаза Кравоя заблестели — было видно, что искусство сражения волнует его гордое сердце.

— Ненависть — плохой союзник… — продолжал он. — Она выпивает силы души, ослабляя ее, притупляет взгляд и делает нетвердой руку.

— Никогда не думала, что ты так любишь воевать… — удивилась Моав.

— Это не война! Точнее, война, но не с противником, а с самим собой.

Он говорил страстно и увлеченно, уже как будто не замечая ни подруги, ни пирожных.

— Умение атаковать рождается здесь! — он указал рукой себе на грудь. — Победа — это равновесие души, которое не способна поколебать целая армия врагов! Само солнце учит краантль этому равновесию, чередуя день с ночью, холод с теплом… Этому же я хочу научить и своих воинов.

Моав удивленно глядела на него, словно не узнавая. В преддверии Великой битвы его слова звучали почти зловеще… На некоторое время в комнате воцарилось молчание — каждый размышлял о своем. Наконец, Кравой поднялся с пола и подошел к окну. Высунув голову, он бросил взгляд на небо, расцвеченное всеми оттенками алого.

— Солнце село, скоро соберется Круг песен — думаю, там все просто горят нетерпением снова увидеть тебя! Я так давно не слышал, как ты поешь, — добавил он.

— Ну, так идем скорее! — с улыбкой отозвалась Моав.

— Не идем, а бежим, пока не заняли лучшие места!

Он схватил ее за руку и увлек за собой. Смеясь, они в три прыжка скатились с витой лестницы, с топотом промчались по коридорам замка и выскочили на улицу, все еще держась за руки. Вот уж и впрямь был прав Кравой — он частенько поговаривал, что все краантль немного чокнутые от яркого солнца!

Глава 11. Листья дуба и перья орла

Вечерние посиделки у костра были не просто главным ежедневным развлечением Рас-Сильвана — это была тщательно оберегаемая, почти священная традиция города. Лишь только садилось солнце, эльфы всех мастей начинали стекаться в замковый сад, неся с собой подушки, пледы, музыкальные инструменты. Кто-то шел для того, чтобы насладиться пением других, кто-то — с целью покорить слушателей своим талантом.

Сам Круг песен представлял собой довольно большую утоптанную площадку под кроной древнего дуба, растущего в парке. С того времени, как это место облюбовали поклонники песен — а было это настолько давно, что никто уже и не помнил когда — к нему успели протоптать едва ли не десяток тропинок с разных сторон, так что теперь оно стало похоже на маленькую площадь. По вечерам в центре пространства разжигали большой костер — вокруг него и рассаживались пришедшие, кто просто на земле, кто на принесенных с собой покрывалах или подушках. Так как слушателей было много, садились в несколько кругов, расширявшихся по мере удаления от костра. У завсегдатаев были свои места, как правило, в первом ряду; остальные же старались прийти пораньше, чтобы занять место поближе к центру.

Не был исключением и этот вечер — как ни торопились солнечный эльф и маленькая веллара, когда они добежали до священного дуба, под его ветвями уже и яблоку было не упасть. Эльфы радостными криками приветствовали Моав, в мгновение ока в ближайшем от костра ряду образовалось место, достаточное, чтобы усадить двоих гостей. Моав счастливым взором окинула море направленных на нее синих, голубых, карих глаз. Среди пришедших было много краантль — общительные от природы, дети солнца никогда не упускали возможности повеселиться; были и скромные лесные эльфы с каштановыми волосами и глазами, зелеными, точно молодые листья — но большинство гостей составляли все же эллари.

Наконец, все уселись, и первый певец вступил. Моав жадно впитывала каждое его слово. Сколько же лун она не слышала задумчивых эльфийских баллад! Закончив, певец встал с места и, подойдя к Моав, с поклоном протянул ей гнутую арфу. Все присутствующие затаили дыхание — давно уже не звучал голос Суотэллар под ветвями священного дуба… В тишине Моав вышла в центр круга.

Она пела звонко и страстно, как всегда, четко выговаривая слова своим резковатым голосом. Пущенной стрелой летел он над головами притихших эльфов, то снижаясь почти до шепота, то звеня холодной сталью, проникал в сердца детей солнца и луны, срывая их, словно двери с петель, пробуждая неведомые чувства. Много песен спела веллара, а слушатели все требовали продолжения. Влюблено глядел на нее прекрасный сын солнца, и сердце его таяло. Когда же она, наконец, запела о лесной деве, взгляд Кравоя стал особенно теплым и бархатистым — ему всегда нравилось, как Моав поет эту старинную песню. Слушая ее страстный голос, он ясно ощущал печаль покинутой красавицы, превратившуюся в грусть самой природы, чувствовал, как год за годом проходит ее жизнь. Чувствовал так, словно это была не чья-то далекая судьба, а жизнь его любимой Йонсаволь!

Взгляды их встретились — на какой-то миг Кравою показалось, что синеглазая эльфа поет лишь для него одного! Пульс забился в нем, как сумасшедший — всем телом он ощущал, как звуки протягиваются между ними тонкой звенящей нитью. Любимый голос коршуном когтил горячее сердце Кравоя, и от этих ран ему становилось так сладко, как никогда в жизни… Ему казалось, что после подобной песни нельзя продолжать жить обычной жизнью, есть, пить, спать, как обычно, что все должно перемениться раз и навсегда! Но это длилось всего миг — в следующее мгновение Моав быстро опустила глаза, а в ее голосе зазвучала злость. Совсем сбитый с толку, молодой краантль не мог понять, что так разозлило его подругу. С горящими щеками и колотящимся сердцем он тоже потупился и больше не смел взглянуть на нее.

Наконец, утомившись, Моав отняла пальцы от струн и отдала арфу подошедшему молодому краантль. Кравой бросил недовольный взгляд на певца, с робкой улыбкой принявшего инструмент, но в следующее мгновение его лицо снова стало открытым и веселым — он любил песни своих братьев не меньше, чем звонкий голос Моав! Точно в ответ на песню синеглазой эльфы, солнечный певец запел любимую всеми краантль балладу о Хелеме, молодом князе солнечного города, много тысяч лет назад покинувшем престол и свою кейнару — прекрасную дочь луны — Совиле, ради странствий по просторам Северного моря. Ясной и чистой была ее мелодия, юная удаль сквозила в каждом ее слове:

Уж сколько лет скитался свет, со светом заодно

Скитался Хелем, солнца сын, ища добро и зло.

Корабль плыл по воле волн, не ведая куда,

Но всколыхнула тишину высокая вода.

Канаты, струпья, паруса, команда, рулевой

Все в диком вихре унеслось с соленою волной.

Но через страх и крик друзей, отчаянье и вой

Прекрасной девы голос вдруг позвал: «Вернись домой!»

И Хелем из последних сил вбил острый меч в корму,

И, зацепившись, прокричал: «Любимая, приду!»

К утру все стихло, и вода спокойна и нежна

По воле волн уже несла остатки корабля.

И окровавленной рукой за лезвие меча

Держался краантль молодой на кончике плота.

«О, дочь луны, о Совиле, залог мечты моей,

Чей образ чище и нежней самой Эллар лучей!

Прошу тебя, ты песню спой, любимая моя,

Чтоб разобраться в море волн, где милые края».

И зов его услышан был там, где шумят ручьи,

И песня нежная вела его, как свет в ночи…

Певец допел, слушатели благодарно зааплодировали — эту песню всегда хорошо принимали. Но вот краантль откинул назад золотистые волосы и снова положил пальцы на струны. На этот раз его напев был не о подвигах на морях и не о любви. Он пел балладу о далеком городе — Рас-Кайлале, пел на языке солнечных эльфов, звонком и смелом, как крик сокола. Пел о славе великого города, и о том, кто когда-нибудь придет спасти его, и каждое слово его было отчетливо и звонко, точно удар клинка:

Не вечна тьма, не вечен сон, и то, что скрыто до поры,

Явится вновь навстречу дню, пройдя незримые миры.

Наступит день, и он придет, и будет тень его светла,

И будет взор его очей — как пламя, и рука тверда;

Сияя золотом волос, разрубит цепи прежних дней

Тот, кто узреет лик Его в сияньи солнечных лучей;

Рука коснется янтаря, и золото яв?ит свой блеск

Глазам, что смотрят, не таясь, в огонь, струящийся с небес.

И солнца луч порвет туман, играя в золоте шпиля,

И сам Кайлал воздест тогда фиал заздравного вина.

Из крови прорастет цветок, и жизнь со смертью сменится местами,

Покой и свет вернутся на восток, и смерть последняя настанет.

И звоном разольется медь, когда вернется он домой -

Тот, кто разорванную нить связал меж небом и землей.

В звенящей тишине раздавался его голос — гости Круга умолкли; притихла и Моав. Она тоже всегда охотно слушала гордые баллады о городе на востоке, чьи башни из желтого, словно солнце, камня вздымаются в небо, острыми шпилями ловя первые лучи рассвета, а со стен можно видеть море. Пламенная удаль солнечного города оживала в песнях краантль, хранивших его в своей памяти.

Задумавшись, внимал этим напевам Кравой. Давным-давно, еще совсем ребенком, он тоже видел город Солнца — стройные башни Рас-Кайлала с нанизанным на них синим небосводом навсегда пронзили его сердце. Через много лет они являлись ему во снах — бесконечные, как сияющие нити, натянутые между небом и землей. Да еще колокола — ах, какие колокола были в Золотом городе! — на центральной башне, на сторожевых вышках у ворот, на каждой, даже самой тесной площади! Каждый день в полдень они оживали, и их оглушающий, гулкий звук мчался по улицам города, врывался в каждый дом, славя солнце в пике своего света, и вместе с колокольным звоном разнося эту славу далеко за пределы города… Но не только их звук помнил Кравой: до сих пор в его сердце звучал другой звон — звон мечей, а вместе с ним — крики убиваемых эльфов, среди которых был и крик его матери — златокудрой Хаисэль. Все это было до боли живо в молодом краантль — оттого-то так и волновалось его сердце при звуке гордых песен, а их слова еще долго звучали в его душе после того, как певец умолкал!

«И солнца луч порвет туман, играя в золоте шпиля, и сам Кайлал…» — солнечный эльф вздохнул и с досадой взъерошил свои золотые волосы, тщетно стараясь скрыть волнение. «Он верит, — верит! — что когда-нибудь это произойдет, и его город оживет, и лучи солнца будут снова сиять на его золотых башнях, и звон колоколов Краана вновь разольется по бескрайним равнинам!..»

***

Но молодость не умеет долго грустить. После полуночи песни умолкли, и старшие эльфы покинули круг. Словно сбросив неудобные парадные одежды, юные дети луны и солнца сразу почувствовали себя намного свободнее. Все громче звучал заливистый смех, все чаще сыпались шутки, молодые воины хвастались успехами в учениях, кто-то присматривался к будущим кейнарам, в задних рядах раздавались звуки поцелуев. Больше всех веселилась Моав. Она звонко смеялась, шутила, слушала последние городские новости. Словно и не было долгих лет разлуки. Так же, как и раньше, она сидела у огня рядом с Кравоем, то и дело отворачиваясь от едкого дыма, шедшего в их сторону.

— Плохой вечер — хорошая ночь! — кричали с другой стороны круга, так всегда утешали тех, кому не повезло с местом у костра, вероятно, подразумевая, что те, на кого веяло дымом, уходили домой раньше остальных.

Молодой жрец солнца смеялся, утирая слезящиеся глаза, и тайно мечтал, чтобы на этот раз поговорка обернулась правдой… Улучив минуту, он незаметно взял Моав за руку. Почувствовав прикосновение, она замерла, затем быстро продела свои пальцы сквозь его и сжала их с такой силой, что Кравой чуть не вскрикнул от неожиданности. Ее ладонь была непривычно горячей и влажной. В следующее мгновение она вздрогнула всем телом — резко и как-то судорожно, и быстро выдернула руку. Солнечный эльф удивленно воззрился на нее — она теперь сидела, отвернувшись, и часто дышала. Он уже вообще ничего не мог понять. Густой столб дыма взвился в их сторону, заставив Кравоя уткнуться лицом в рукав.

— Да это же огонь тянется к своей душе! — предположил кто-то, но развить эту тему не успел.

За спинами сидящих послышалась какая-то возня. Молодой эллари с утонченным лицом испуганно махал рукой, словно его укусил дикий зверь. Рядом с ним, возмущенно сверкая большими голубыми глазами, сидела красивая белокурая девушка.

— Илайна, ты чего! Я же просто так! Уже и обнять нельзя… — обижено вскричал юноша.

Взрыв смеха громом раскатился под ветвями векового дуба. Неудачливый кавалер смутился.

— А ты попробуй позагорать! — раздался из толпы чей-то задорный голос. — Илайна еще вчера говорила, что предпочитает солнце луне… Она и так вон какая розовая — точно с краантль поцеловалась!

Щеки девушки и впрямь сияли ярким здоровым румянцем. Все взгляды, словно по команде, обратились к сидящему подле Моав Кравою — ни для кого не было секретом, что голубоглазая красавица давно благоволит к молодому жрецу солнца. Но тот лишь рассмеялся.

— Смотри, Илайна, как бы огонь не обжег твои прелестные крылышки! — весело крикнул он, оборачиваясь назад.

Все снова рассмеялись. Все, кроме Моав — весь вечер такая веселая, она вдруг умолкла, зардевшись не хуже бойкой Илайны. К счастью, ночная темнота скрыла ее смущение… В кругу еще некоторое время подшучивали над укушенным эллари, но вскоре все о нем забыли, отвлекшись на что-то не менее увлекательное.

Любители посиделок разошлись лишь под утро. Тепло попрощавшись со всеми, Моав побрела к замку, ее провожал неизменный Кравой. У лестницы они остановились, дальше им было не по пути. Жрец солнца потупился, лихорадочно придумывая, что сказать. Ему так не хотелось отпускать Моав в этот вечер. Усилием воли он поднял на лунную эльфу умоляющий взгляд — одно лишь ободряющее слово, один теплый взгляд, и он откроет ей свое сердце, скажет все нежные слова, теснившиеся в нем столько лет! Но юная веллара молчала, не поднимая глаз, и лишь нервно перебирала кружева у себя на рукаве. Кравой хотел было что-то сказать, но не смог выдавить из себя ни звука. Слова комом встали у него в горле, в груди и под ложечкой занемело. Полыхнув смущенным румянцем, он быстро поцеловал Моав в щеку теплыми губами и пожелал спокойной ночи.

***

Так же, как и предыдущий, весь последующий день Моав провела в компании Кравоя. Он зашел к ней, лишь только она проснулась; разумеется, он не признался, что уже несколько раз подходил на цыпочках к ее двери, дожидаясь, пока за ней послышится хоть малейшее движение — как и все эллари, Моав терпеть не могла ранних подъемов.

Упаковав в коробку пирожные — вдруг прогулка затянется — друзья отправились в сад. Свежий весенний ветерок трепал их волосы, на небе, будто специально, ни одной тучки. Кравой то и дело взглядывал на Моав — в этот ласковый мартовский день она казалась ему особенно прелестной. Плотное голубое платье с ткаными узорами нежно подчеркивало стройную фигурку, поверх него был накинут серый шерстяной плащ, тонкие волосы стягивала лента. Кравой же был одет намного легче. Несмотря на то, что дни были еще прохладными, он был в одной лишь тонкой шерстяной котте, обшитой золотом по запястьям и горловине — сколько его знали в Рас-Сильване, он никогда не мерз.

Петляя между деревьями, они вскоре зашли в самый дальний конец сада. Когда-то здесь проходила городская стена, однако с тех пор город разросся, и от нее остался лишь небольшой кусок каменной кладки. Моав и Кравой еще в детстве облюбовали этот заброшенный уголок — летом здесь водились зеленые ящерицы, ползали неторопливые жуки, а в густых кустах прятались гнезда зябликов и сорокопутов.

Кравой помог подруге взобраться на стену и, ловко запрыгнув, уселся рядом. Голубая коробочка с пирожными тут же была вскрыта, настроение у обоих эльфов было самое радужное. Они смеялись, как и много лет назад, говорили обо всем на свете, сидя на полуразрушенной стене, и даже молчать рядом друг с другом было легко и приятно. Кравою казалось, что они продолжают давно начатый разговор — годы разлуки как будто стерлись для этих стройных детей солнца и луны; как цветы на одном лугу, они смотрели в одно небо, радовались одному ветру, и не было в мире сердец ближе и теплее… Яркая тень от стены ползла по траве, становясь все длиннее; на ее краю, точно прильнувшие друг к дружке воробышки, темнели две тени поменьше — одна потемнее, другая — чуть более прозрачная.

— Я так счастлив видеть тебя снова, — не удержался Кравой. — Сначала мне показалось, что ты стала совсем другая, а теперь мне кажется, как будто мы и не расставались вовсе. Вот только глаза у тебя стали совсем взрослые…

Моав с улыбкой подняла к нему нежное лицо. Жрец солнца умолк, нервно облизнул губы — было видно, что он хочет что-то сказать, но все никак не может решиться. Наконец, он собрался с духом. Привычным жестом откинув волосы со лба, он быстро проговорил:

— Лагд хочет, чтобы Эллар, наконец, приняла тебя в свой круг — тебе, наверное, скоро надо будет выбрать себе кейнара…

Моав резко опустила взгляд.

— А если я уже выбрала? — тихо произнесла она, не поднимая глаз.

Кравою показалось, что сердце у него в груди сейчас разорвется от волнения. Голос не слушался его, дыхание сбивалось.

— Значит, скоро в Риане появится самый счастливый из смертных, — дрожащим голосом ответил он.

На некоторое время стало тихо — оба были слишком взволнованы, чтобы продолжать. Солнечному эльфу хотелось кричать от радости, чтобы весь Риан узнал о том, как ликует его сердце, хотелось кружить маленькую веллару, пока мир вокруг них не сольется в единый поток яркого света, но что-то останавливало его — он боялся разрушить то трепетное, полное смысла молчание, что установилось между ним и его любимой. Не в силах совладать с нахлынувшими чувствами, он схватил руку Моав и, прежде чем она успела что-либо сделать, быстро поцеловал нежную кожу с внутренней стороны запястья. Эльфа дернулась, опустила глаза, затем снова подняла, снова опустила. Кравой, наконец, отпустил свое сокровище — его щеки пылали, а сердце норовило выпрыгнуть из груди. Он сидел на стене, болтая в воздухе ногами, и не было в Рас-Сильване никого, кто был бы более счастлив, чем он. Моав тоже молчала, а, встретившись с краантль взглядом, лишь отводила глаза и вспыхивала бледным румянцем. Наконец, она заговорила:

— Слушай, я давно хотела у тебя спросить, — начала она, не глядя на Кравоя. — А почему Хелем покинул свою кейнару? Зачем уехал от своего счастья?

Жрец солнца потер лоб.

— Не знаю. Мне кажется, в его душе было что-то, что постоянно толкало его вперед, не давало успокоиться…

— И откуда же оно взялось?

— Наверное, оно всегда было с ним. Такой уж у него был характер… Он ведь был краантль, а краантль бывают странными. Они много лет правили Рианом вместе со своей кейнарой, а потом… Потом ему стало скучно, и он покинул все и отправился в плаванье по Северному морю.

— Ну а как же Совиле?! Она ведь была эллари и, наверное, очень страдала, когда он уехал…

Кравой потупился.

— Наверное, да.

— А он, правда, вернулся? — тихо спросила Моав, немного помолчав.

— Мне очень хочется в это верить, — так же тихо ответил он, — иначе это была бы слишком грустная история…

На этом их разговор и закончился. Чтобы хоть как-то развеять грустные мысли подруги, Кравой предложил подкрепиться. Предложение было тут же принято…

Время бежало незаметно. Припасы были уже давно подъедены, когда Кравой стал все чаще посматривать на солнце, словно ожидая чего-то. Наконец, он словно белка, соскочил со стены и протянул руки вверх, к Моав.

— Идем, я кое-что тебе покажу, — заговорщицки произнес он.

Карие глаза светились каким-то особенным блеском. Эльфа легко скользнула в его объятья.

— А что?

— Там увидишь, идем!

Пожав плечами, Моав двинулась за ним. Они покинули сад и, пройдя по улицам города, вскоре вышли за ворота. Жрец солнца молча шагал, показывая дорогу. Довольная улыбка ни на миг не сходила с его красивого лица — его просто распирало то ли от гордости, то ли от радости, то ли от того и другого одновременно.

Перейдя небольшой луг, солнечный эльф вошел в лес, Моав удивленно следовала за ним. Так они дошли до круглой поляны. Она была гладкой и ровной, точно кто-то специально расчистил ее. Кравой остановился — это и было местом их назначения. Он запрокинул голову, выглядывая что-то в прозрачной синеве, его темные глаза были широко раскрыты — как и все краантль, он мог, не щурясь смотреть прямо на солнце. Вскоре высоко в небе появилась темная тень — в ней можно было разобрать силуэт большой птицы. Моав изумленно ахнула.

— Я и забыла! Он ведь теперь с тобой! Всегда мечтала посмотреть вблизи на Ктора!

Огромный орел размером с хорошего теленка кругами снижался над поляной. Солнце золотом играло на его оперении, отдельные маховые перья на концах крыльев были растопырены, точно пальцы. Когда же он почти долетел до земли, Моав испуганно отступила за спину Кравоя. Молодые листья на деревьях затрепетали от взмахов могучих крыльев, как от сильного ветра. Наконец, орел приземлился, подняв в воздух тучу прошлогодней листвы… Широко улыбаясь, Кравой бесстрашно подошел к нему и почесал перья над грозным клювом. Орлу это пришлось по нраву — он наклонил голову, подставляясь под руку эльфа; круглый глаз насторожено косился в сторону Моав…

Веллара с восторгом смотрела на птицу. Чувствуя, что им восхищаются, орел веером распустил роскошный хвост в белых пестринах, раскинул невероятного размера крылья, загребая сухую листву длинными тонкими перьями. Его спина сияла насыщенно-медным цветом, вокруг крутой шеи тянулся золотистый воротничок, крылья и хвост с внешней стороны были почти бурыми, при этом их внутренняя сторона сияла тысячью оттенков золота. Солнечные эльфы называли его Ктор, или «друг»: уже много сотен лет он сопровождал старших магов солнца, верно служа каждому из них, умирая и вновь возрождаясь, чтобы зорко следить за ходом солнечного круга. Эллари же называли его краанинсваль — «орел с солнцем в глазах» из-за цвета радужки — она была золотисто-коричневой, и казалось, что оттуда светит солнце.

Моав, не отрываясь, смотрела на красавца-орла завороженным взглядом.

— Говорят, он может долететь до самого солнца!

— Говорят, — улыбнулся Кравой. — Надеюсь, он когда-нибудь покажет мне его… Я ведь могу видеть его глазами — правда, у меня еще не всегда получается, надо тренироваться… Мы с ним большие друзья, — довольным тоном добавил он, гладя Ктора по блестящим, отливающим медью перьям. — Иди сюда, я вас познакомлю!

Моав с опаской подошла, ее маленькая рука коснулась огромного крыла. Но стоило орлу пошевелиться, как эльфа тут же отскочила в сторону. Кравой звонко рассмеялся.

— Ктор, это — старшая веллара Рас-Сильвана. Между прочим, у нее тоже скоро будет своя птица — надеюсь, вы подружитесь с Оком Богини…

Стараясь выглядеть спокойной, Моав решительно подошла к гордой птице и погладила ее по лоснящейся шее.

Глава 12. Беда не приходит одна

Эльфы вернулись домой веселые, довольные и голодные.. Еще на подходе к замку они обратили внимание на странную суету: обычно такие спокойные лунные маги с непривычной торопливостью сновали между храмом Эллар и замком, быстрые как ветер конные гонцы один за другим покидали Рас-Сильван. Один из них едва не сбил с ног Моав и Кравоя.

— У нас что, намечается праздник? — недовольно поинтересовался солнечный эльф. — Или мы выступаем к Ин-Ирилю на год раньше, чем планировали?

Моав ничего не ответила, лишь ускорила шаг, точно предчувствуя недоброе. Попасть в замок оказалось не так просто. Казалось, все эльфы Рас-Сильвана по какой-то загадочной причине оказались вдруг в одном здании; эллари, краантль — все ходили с озабоченными лицами. Кравой остановил пробегавшего мимо молодого краантль.

— Ты можешь объяснить мне, что тут происходит?

Тот испуганно посмотрел на него и, не говоря ни слова, кивнул головой в сторону зала для совещаний, где Лагд обычно собирал старших магов луны на повседневные советы. Дверь в зал была широко распахнута, внутри наперебой звучали громкие голоса, среди них ясно выделялся голос Лагда. Моав решительно протиснулась между загородившими проход эльфами и подошла к отцу. Он выглядел непривычно мрачным. Рядом с ним стояли лунные маги, на их фоне резко выделялась высокая фигура Рогдвэна — лицо человека было полно такой решимости, как будто он в одиночку собирается идти войной на укрепленный город. Моав улучила момент тишины и поинтересовалась:

— По какому поводу такая суета?

— Плохие новости, Моав, — произнес Лагд; его ясный взгляд потемнел, точно небо перед грозой. — Сегодня ночью из храма Луны пропали свитки с именами Непробуждаемых. Похоже, твоя идея пришлась кому-то не по нраву.

Глаза Моав злобно сузились. Протиснувшийся вслед Кравой незаметно стал за ее спиной. Лагд продолжил:

— Скорее всего, они уже находятся далеко от города. Наша задача — не допустить, чтобы Белый список попал в руки Моррога, или же отобрать его, если он все же туда попадет — владея высокой магией, его можно использовать во зло, а в том, что Моррог ею владеет, сомневаться не приходится. Кроме того, без списка мы не сможем перевести Непробуждаемых.

— Значит, нужно его вернуть! — взволнованно воскликнула Моав, глядя то на отца, то на собравшихся. — Я верну его!

Лагд невольно улыбнулся молодой горячности дочери.

— Ну, если ты так говоришь, я не сомневаюсь, что они скоро вновь будут в храме Луны, даже если для этого придется перекопать весь Риан. Конечно, когда до него доберешься…

Сверкнув орлиными глазами, тут же выступил Рогдвэн — похоже, ему тоже не терпелось принести пользу.

— Мы не слишком смыслим во всех этих магических штуках, — словно извиняясь, признался он, — но я понимаю, что это важно не только для Рас-Сильвана, но и для всего Риана. А значит, свитки необходимо вернуть, что бы в них ни было написано!

Он порывисто отвесил глубокий поклон в сторону князя.

— Можете располагать мной, как вам будет угодно. Я и мои люди готовы сопровождать княжну в этом опасном путешествии.

— Очень благородно с твоей стороны, Рогдвэн, но думаю, у Моав есть кому о ней позаботиться, — с неожиданным вызовом вмешался Кравой. Он все еще не мог простить вольности, допущенной по отношению к его драгоценной Йонсаволь.

Моав поспешно встала между ними.

— Да будет мне позволено самой выбирать себе попутчиков! Тем более, что у нас еще есть некоторое время для размышлений. Отец прав: уже завтра утром я буду в сотнях лиронгов отсюда. Мы можем назначить время и место встречи — например, на пути между Милданасом и Рас-Сильваном, чтобы можно было быстро добраться до Бурых гор: уверена, что свитки направляются в Пропащие земли. Если же эльфам Рас-Сильвана удастся найти свитки раньше этого срока, дайте мне знать. В противном случае мы все встретимся и тогда решим, кому, с кем и куда отправляться. Вторая молодая луна лета — думаю, к этому времени я могу успеть перейти перевал… А пока — не будем ссориться!

Она встала между двумя мужчинами и протянула руку каждому из них. Правитель Лоргана радостно схватил ее пальчики и сжал так, что они чуть не хрустнули, Кравой — едва тронул маленькую ручку. На его загорелом лице отражалась жестокая внутренняя борьба любви и ревности. Но вот Моав улыбнулась ему, и его взгляд снова просиял — что еще надо влюбленному!

— Рад, что у Риана есть такие замечательные защитники, — заметил Лагд, окинув внимательным взглядом всех троих. — Я разослал конные отряды прочесать окрестности города — возможно, удастся обнаружить какие-то следы, — но, если честно, мне кажется, похитители успели скрыться. В таком случае ваша помощь будет неоценима — уверен, вы сможете вернуть нашу пропажу хоть из самых рук Моррога. Если свитки все же попадут к нему, их возвращение будет делом не одной луны — к этому времени Моав как раз успеет перейти перевал, и вы встретитесь на условленном месте.

На том и порешили. Всеобщий накал эмоций немного спал. Отряды были разосланы, кого надо уже расспросили, а после того, как Моав с Кравоем пообещали вернуть пропажу, все окончательно взбодрились. Шутка ли, старшая веллара и жрец солнца! Такой силе мало кто сможет противостоять. Не пожелав оставаться в стороне все время до назначенной встречи, Рогдвэн тоже вызвался направить отряды из Лоргана по следам похитителей, за что был удостоен благодарности Лагда. Зал собраний постепенно опустел. С позволения отца Моав удалилась в свою башню — ей было над чем поразмыслить. Взбудораженный всем происходящим, Кравой отправился к своим воинам, и вместе с ними долго разрабатывал самые невообразимые стратегии поиска пропавших свитков.

***

В этот же вечер Лагд, сидя у себя в покоях, позвонил слуге. Расторопный юноша вошел и низко поклонился.

— Попроси Моав, чтобы зашла ко мне, — сказал веллар.

Человек еще раз сложился в поклоне и быстро исчез. Эльфа не заставила себя долго ждать: вскоре в коридоре послышались легкие шажки.

— А вот и я!

Лагд нежно поцеловал дочь в белый лоб и, по-отечески пригладив и без того аккуратные пряди лунных волос, сказал:

— Моави, я так рад тебя видеть. Мне нужно серьезно поговорить с тобой.

— Я слушаю тебя, отец, — с веселой улыбкой ответила она.

Лагд умолк, подбирая слова. В нем чувствовалось непривычное напряжение, как если бы ему был не по душе предстоящий разговор.

— Моави… — начал, наконец, он, — одно твое присутствие вселяет надежду в сердца эллари. Дети луны уже и сейчас называют тебя Синтарэль — Благословенная Богиней, но все же высшие силы Эллар еще закрыты для тебя. Ты ведь знаешь закон…

Он отпустил дочь и нервно прошелся по залу.

— Я знаю, тебе не по нраву эти советы… Если бы не Кровавая луна, я бы никогда не стал торопить тебя… но ты ведь сама видишь, что творится, видишь, как важны твои силы для Рас-Сильвана!

Вновь подойдя к Моав, он ласково развернул ее ладонь, на которой бледным оттиском виднелась фигура лунной птицы, называемой Инсэлл?ар, или Око Богини — знак принадлежности к высшей лунной магии.

— Да и мне будет куда спокойнее, если ее крылья, наконец, засияют светом Эллар… — добавил он, пожав руку эльфы с изображенной на ней птицей.

Моав грустно опустила глаза. Лагд продолжал:

— Ты еще так юна, да и Кравой тоже. Вдруг ваших талантов не хватит, чтобы вернуть списки? Подумай, как бы пригодились тебе твои новые силы! Времени осталось так мало — завтра ты покинешь Рас-Сильван, и кто знает, что с тобой может случиться по дороге: лучше, чтоб ты была во всеоружии. Сейчас полнолуние — хорошее время до дочерей Эллар — время сердца…

Он ласковым отеческим жестом провел пальцами по щеке дочери.

— Ты знаешь, что я имею в виду — войти в Лунный круг может только тот, чье сердце отдано навсегда; лишь тогда она примет твою душу в свой свет, как ты приняла чужие беды и радости… Поэтому, чтобы по праву стать старшей велларой нашего народа и получить благословение Ока Богини, ты должна избрать достойного из эльфов и взять его на сердце. И если мне не изменяет виденье, я знаю, кто он — ваши сердца годами бились рядом, уже почти став единым целым…

Моав хотела возразить, но князь Рас-Сильвана с улыбкой прервал ее речь.

— Да-да, я знаю — он служит солнцу, а ты скоро станешь избранной дочерью луны. Но в душе его нет ни единого изъяна — она светла, как ясный день, и чиста, как источник Эллар! Он — высокий маг эльфийского народа, ровня тебе и твоим предкам. Только глупец станет искать различия между детьми солнца и луны! Мы — ветви одного дерева, птицы из одного гнезда, и только высота полета отличает каждого из нас… Пусть он еще только лишь пробует свои силы, что-то подсказывает мне, что еще никогда в солнечном круге не было более сильного мага. Мы вправе ждать от него великих дел, и ты, Моави, сможешь помочь ему в этом. Ты знаешь, много лет назад лунная княжна соединила свое сердце с воином солнца — вместе они принесли в земли эльфов мир и покой, годы их жизни стали золотым веком нашего народа, а судьба — светлой легендой… Пришла пора снова соединить светила дня и ночи.

Эльфа виновато отвела взгляд в сторону.

— Но есть и другая легенда, — проговорила она, немного помолчав, — о дочери Эллар, навсегда покинувшей свой дом и того, кто должен был стать ее кейнаром. Ее звали Эзури…

Лагд бросил на нее тревожный взгляд.

— Да, ты права — это грустная песня… А почему ты о ней вспомнила?

— Потому что теперь это и моя история.

Моав глубоко вдохнула.

— Отец, я знаю своего кейнара, — сказала она и, на миг умолкнув, добавила, — и его жизнь прошла не в Рас-Сильване…

Опешив, князь Рас-Сильвана ненадолго замолчал.

— Что ж, если ты так решила, пусть твое сердце достанется избранному тобой эльфу…

— Он — не из эльфийского народа.

Лагд пристально посмотрел на дочь.

— Мне не дано видеть, что происходит в твоем сердце, Йонсаволь, но я прошу тебя — подумай трижды, прежде чем связывать свою жизнь с человеком, — осторожно произнес он. — Люди слабы, а их сердца злы и завистливы…

Он увидел, как эльфа дернулась, будто пытаясь отстраниться от его слов. В следующий миг ее синие глаза медленно поднялись на князя Рас-Сильвана.

— Он не человек…

До Лагда не сразу дошел смысл сказанного — когда же он понял, какую участь уготовила себе его любимица, слова застряли в горле. Некоторое время отец и дочь стояли, молча глядя друг на друга. Наконец, Лагд тихо произнес:

— Ты ходишь по лезвию ножа, дочка — рано или поздно его природа даст о себе знать, и тогда не жди милости от сына Хэур-Тала. Сердце рыси не ведает пощады!

— Я ничего не жду, отец — я лишь иду по тому пути, что мне уготовила Эллар.

Старший веллар взглянул в глаза дочери и понял, что ее решение непреклонно. Он удивился тому, как она вдруг повзрослела или даже постарела за это недолгое время. Он решился на последний аргумент:

— Вопросы души и сердца каждый решает сам, но ты — старшая веллара Рас-Сильвана и не можешь как угодно распоряжаться своей жизнью. Твое место здесь, рядом со своими людьми!

— Отец, я знаю, что я делаю, — тихо ответила она, поднимая голову. — Прости, но я уже не передумаю.

И, помолчав, она быстро вышла из зала, оставив веллара наедине со своим горем. Поистине проклятым был этот день, принесший сразу две печальных новости, и не одному только Лагду…

Косое вечернее солнце уже заглядывало в окна, когда у двери зала раздались легкие шаги, и в следующее мгновение своей стремительной походкой в комнату вошел Кравой. Тени под высокими сводами побледнели, как будто спугнутые солнечным лучом.

— Ты звал меня, владыка — прости, что задержался!.. — его голос звучал молодо и звонко.

Лагд медленно поднял тяжелый взгляд — не хотелось ему причинять боль солнечному эльфу, не хотелось верить, что отеческим мечтам уже не суждено сбыться… Когда же он заговорил, каждое его слово было подобно упавшему камню.

— Кравой, я знаю, что ты давно любишь мою дочь…

Лицо краантль залилось краской при этих словах, он попытался что-то сказать, но Лагд продолжал, не обращая на него внимания:

— И я не мог желать для нее лучшей судьбы, как если бы ее взял на сердце старший жрец храма Краана.

Карие глаза Кравоя просияли. Увидев его радость, Лагд невольно отвел взгляд. Глубоко вздохнув, он продолжал:

— Но свет луны одинаково освещает пути радости и печали — воля богини бывает неисповедима… Ты должен забыть Моав — отныне ее сердце закрыто для тебя навсегда.

Под резными сводами повисла мертвая тишина — Кравою казалось, что бешеный стук его сердца эхом отражается от стен. Наконец, он заговорил, и слова его звучали хрипло и задавлено:

— Кто он?..

— Этого я тебе не могу сказать — Моав не пожелала назвать его имени… — веллар запнулся и бросил быстрый взгляд на краантль. — Он не из Рас-Сильвана. Больше я ничего не знаю, Кравой. Прости мою дочь, если сможешь…

Солнечный эльф ничего не ответил, неловко поклонившись, он развернулся к двери и быстро вышел из комнаты.

***

Весь вечер Кравой искал встречи Моав и в то же время боялся увидеть ее. Он не знал, что скажет ей — в один миг его всегда стройные мысли спутались, словно подхваченные порывом ветра. Как ему теперь говорить с той, с той, что скоро станет чужой кейнарой?! Столько лет жившие в едином порыве, за один вечер они вдруг стали такими далекими! Он не мог представить свою жизнь без Моав, ведь она была для него всем — другом, судьей, советчиком, а главное, женщиной — единственной, вобравшей в себя тайны всех женщин мира, бесконечно странной и в то же время такой близкой и родной. И вот теперь он должен был дать ей уйти…

Словно потерянный бродил солнечный эльф по дворцовому саду с этими невеселыми мыслями. Рассеяно свернув на очередную дорожку, он вздрогнул — он чуть не налетел на Моав: вооружившись большими ножницами, та срезала с куста белые розы. В лунном свете она казалась такой тонкой, такой прекрасной!.. Сердце Кравоя мучительно сжалось, но тут же снова заколотилось как бешеное — от него не смогло ускользнуть волнение Моав. Завидев солнечного эльфа, она вздрогнула и тут же низко-низко опустила голову. На негнущихся ногах Кравой подошел к ней, сглотнул.

— Что ты делаешь? — чужим, хриплым голосом спросил он и тут же сам осознал нелепость вопроса.

От его слов Моав как будто вся съежилась, маленькая ручка судорожно сжала ножницы.

— Лунные розы уже почти распустились… — чуть слышно проговорила она, не поднимая глаз, и неестественно машинальным движением протянула ему одну из роз.

Кравою показалось, он может расслышать, как часто-часто бьется ее сердце. Не в силах вымолвить ни слова, он взял из ее рук нежный цветок на колючем стебельке. Моав, точно заколдованная, не отрываясь, смотрела, как его тонкие пальцы крошат прекрасный цветок. Смятые перламутровые лепестки снегом упали под ноги краантль… Наконец, он собрался с духом.

— Это правда, что ты нашла своего кейнара и что он не из нашего города? — быстро спросил он, глядя в сторону.

Ножницы в руках Моав резко щелкнули, перекусив тонкий стебелек.

— Правда…

Несколько мгновений оба молчали. Резко отбросив остатки цветка, Кравой порывисто схватил руку лунной эльфы и сжал ее.

— Подумай еще раз! Не совершай ошибку, о которой будешь жалеть всю жизнь!

— Почему ты думаешь, что я буду жалеть? — дрогнувшим голосом спросила она.

— Не знаю! — с жаром выдохнул он, сверкая глазами.

В следующий миг он смутился, осознав, что затронул то, что касалось одной лишь Моав, но сердце его уже сорвалось и летело вскачь, словно конь, закусивший удила. Страстные слова сами сорвались с его губ:

— Я люблю тебя, Моави! Я любил тебя еще когда ты была маленькой девочкой, для которой я вырезал луки из орешника! Уже тогда я знал, что не возьму на сердце никого, кроме тебя!..

То, что годами молчанием витало между ними, наконец, было сказано… Моав вздрогнула, точно ее кто-то ударил, с ее губ сорвался быстрый резкий стон. В порыве страсти Кравой коснулся ее бледной щеки.

— Посмотри на меня… — тихо произнес он.

Ресницы эльфы дрогнули, она медленно подняла взгляд. Сердце Кравоя перевернулось — синие глаза были полны слез. Она сморгнула, сорвавшаяся слезинка прочертила на коже блестящую линию.

— Йонсаволь! — только и смог испуганно прошептать краантль.

Уже с трудом понимая, что он делает, он обхватил ладонями ее лицо; их губы встретились сами собой, еще прежде чем Кравой успел что-либо сообразить… Поднявшись на цыпочки, Моав обвила руками его шею и принялась быстро-быстро целовать его в губы, в глаза, в щеки. Кравой почувствовал, что вот-вот совсем потеряет голову! Шальная надежда шевельнулась в его сердце, он с силой сжал Моав в объятьях; она послушно подалась к нему, точно цветок, пригретый солнцем, — с огромным волнением Кравой почувствовал, как губы ее раскрылись под его губами. Однако в следующий миг она забилась в его руках, силясь высвободиться. Ничего не понимая, солнечный эльф отпустил ее. Она резко отступила на несколько шагов назад. Тело ее все дрожало, взгляд бегал. В каком-то внезапном ужасе Моав выкрикнула:

— Я не могу! Не могу!

Кравой тут же подскочил к ней.

— Моав, что с тобой?!

Но она словно не видела его и продолжала шептать:

— Нет, нет…

Тогда он ласково взял ее руки в свои и стал растерянно гладить их.

— Успокойся, Йонсаволь, умоляю тебя!

Она дернулась, вырвалась из его рук; ее глаза недвижно смотрели на вышитые узоры на его рукаве, плечи быстро поднимались и опускались от прерывающегося дыхания.

— Кравой, не мучай меня! — прошептала она с таким отчаяньем, какого он не слышал никогда в жизни. — У меня и так осталось немного сил — не отнимай их, прошу. Не уговаривай меня, я все решила — совсем скоро кейна свяжет мое сердце и тогда уже ничто не сможет освободить его… Понимаешь, ничто!

На мгновение Кравою показалось, что в ее глазах мелькнул страх. Ему захотелось защитить ее от неведомой опасности, уничтожить все, что могло пугать его маленькую Йонсаволь. Он быстро поднял взгляд; расходившееся сердце все еще металось в нем, ударяя в грудь, точно конские копыта.

— Послушай, Моави, — быстро начал он прерывающимся голосом, — сила солнца велика — я уверен, что смогу разомкнуть цепи Эллар…

Эльфа удивленно воззрилась на него.

— Ты бредишь! Никто не может разделить то, что соединила богиня!

Кравой порывисто схватил ее за плечи, его глаза пылали решимостью.

— Я еще никому не говорил об этом, но мне кажется, я разгадал тайну кейны — еще тогда, в затворничестве!.. — взволнованно заговорил он, сжимая ее плечи. — Я… я еще не пробовал, но, думаю, мне удастся добраться до самых глубин сердца и там разомкнуть ее!

Лунная эльфа испуганно взглянула в его лицо.

— Но гнев богини будет ужасен! — в ужасе прошептала она, отстраняясь. — Никому не дозволено идти против ее воли…

— Пусть гневается! Я не дам ей сделать тебя несчастной! Мне осталось учиться совсем немного — скоро у меня будет достаточно сил, чтобы справиться с кейной, и я сделаю это для тебя.

Моав быстро опустила глаза, но Кравой успел заметить в них характерный стеклянистый блеск.

— Кейна — не единственное, что связывает меня… — изменившимся голосом выговорила она. Казалось, каждое слово дается ей с огромным трудом. — Прости, я не могу тебе сейчас все объяснить.

Ее ресницы задрожали, Кравой заметил, как уголки ее бледных губ несколько раз дернулись. Словно через силу она подняла на него глаза. Их взгляды встретились.

— Отпусти меня, Кравой… — чуть слышно прошептала она. — Я должна уйти.

Несколько мгновений оба стояли неподвижно. По щекам Моав текли крупные слезы, и вкус их был горьким, как ядовитый сок полыни. Кравой молча сделал шаг вперед, подойдя к ней совсем близко, его губы коснулись ее волос.

— Ты уверена, что поступаешь правильно?.. — тихо-тихо спросил он.

— Да, — так же тихо ответила она.

— И ты обещаешь, что будешь счастлива?

Она вздрогнула — Кравой даже на расстоянии почувствовал, как заколотилось ее сердце. Не поднимая глаз, она чуть заметно кивнула.

— Тогда это все, что я хотел узнать…

Он осторожно привлек Моав к себе на грудь. Ее голова безвольно упала на золотое шитье, она тихонько всхлипывала в его объятьях. Неожиданно она подняла лицо — бледные губы дрожали, страдающий взгляд был полон отчаянья.

— Кравой…

— Что, мое счастье?!

Она заговорила торопливо, ее голос то и дело прерывался:

— Скажи, если бы у тебя было какое-нибудь желание… ну очень большое, и был бы лишь один шанс из тысячи, что оно сбудется, и ради этого призрачного шанса пришлось бы ждать — долго ждать! — что бы ты сделал?!

— Я бы ждал.

— Долго?

— Всю жизнь.

Моав сглотнула.

— А если бы ты понял, что надежды уже почти совсем не осталось?

— Я бы все равно продолжал ждать…

— Что ты говоришь?! Жизнь же не бесконечна, даже у высоких магов! — с болью в голосе воскликнула она.

— Это не повод делать ее к тому же еще и бессмысленной, — ответил он.

Моав порывисто прильнула к нему, уткнувшись в его одежду. Жрец солнца растерялся еще больше — он не знал, что сказать, что сделать, чтобы успокоить ее! До него донесся задавленный, чуть слышный голос, едва похожий на звонкий голосок маленькой веллары:

— Ты веришь в чудеса? В настоящие чудеса…

— Да, — тихо ответил он, целуя темнеющий пробор в ее волосах.

Больше она ничего не сказала. Лучи бледной зари уже разгоняли ночной холод, а Кравой все еще бережно гладил бело-лунные волосы эллари, уговаривал не плакать, хотя чувствовал, что даже само солнце не сможет развеять горе, которого он даже не знал.

Моав покинула Рас-Сильван на рассвете — через Лунные ворота, так же как и явилась. Не увидевшись напоследок ни с Кравоем, ни с кем другим из своих друзей — старшая веллара никогда не любила прощаться. В зале Лунного Света ее провожал лишь отец — без лишних расспросов и разговоров. Да и о чем было спрашивать дочь князю Рас-Сильвана, если она уже все ему рассказала… Когда Лунные ворота закрылись, Лагд еще долго стоял в опустевшем зале; те, кто давно его знал, наверняка заметили б, как всего за одно мгновение постарели синие глаза веллара.

Content

Коруна Джен Год багульника. Тринадцатая луна