Сара Груэн

У кромки воды

Sara Gruen

AT THE WATER’S EDGE

Copyright © 2015 by Sara Gruen

© Ракитина Е., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Бобу

’S tusa gradh mo bheatha[1]

Ворона – к горю,

К радости —

Коль парой пролетят,

Три – свадьбе быть,

Четыре —

Появится дитя,

Пять – к серебру,

Увидишь шесть —

Получишь золотой,

Семь – к тайне, о которой

Не должен знать никто.

Пролог

Драмнадрохет, 28 февраля 1942 года.

Агнес Майри Грант, Новорожденная дочь Энгуса и Майри Грант

14 января 1942

Капитан Энгус Дункан Грант, Возлюбленный супруг Майри

2 апреля 1909 – января 1942

Скромное надгробие, вытесанное из черного гранита – чего-чего, а гранита в Гленаркете хватало с лихвой даже в нынешние скудные времена.

Майри каждый день навещала крохотный холмик, укрывавший гроб ее дочери, и смотрела, как он оседает. Арчи, камнерез, сказал, что камень еще несколько месяцев будет нельзя поставить, такой мороз на дворе, но гробик был настолько маленький, что земля выровнялась за пару недель.

Едва поставили камень, Майри получила телеграмму про Энгуса, и Арчи снова снял надгробие. Он хотел дождаться, пока не станет известна точная дата смерти, но Майри нужно было, чтобы все сделали сразу, чтобы было место, где можно плакать о них обоих, и Арчи не смог отказать. Он выбил имя Энгуса под именем его дочери и оставил место, чтобы потом добавить дату смерти, когда узнает. Добавить для отсутствующего, поскольку Энгус, не то что ребятенок, под этим камнем не лежал и уж точно сюда не ляжет.

Они пришли на кладбище вдвоем, когда Арчи ставил надгробие на место. Мужик он был крепкий, гранитную плиту ворочал только так.

Над Майри скользнула тень, и она поглядела вверх. Высоко над могилами кружила одинокая ворона, казалось, вовсе не шевелившая крыльями.

«Ворона – к горю», —

к ней присоединилась еще одна, потом еще пара.

«К радости —

Коль парой пролетят,

Три – свадьбе быть,

Четыре —

Появится дитя».

Арчи снял шапку и стоял, ломая ее в руках.

– Если мы с Мораг можем что сделать, хоть что-то…

Майри попыталась улыбнуться, но у нее получилось только сдавленно всхлипнуть. Она вытащила из кармана платок и прижала его к губам.

Арчи помолчал, словно хотел еще что-то сказать. Потом в конце концов надел шапку, произнес:

– Ладно тогда. Пойду я.

Твердо кивнул и направился к своему фургону.

Телеграмму доставил Уилли-почтарь, в самый Валентинов день, через месяц после рождения ребенка. Майри как раз нацеживала пинту пива за барной стойкой, когда подошла Анна, бледная как полотно, и прошептала, что на крыльце стоит Уилли, а заходить не хочет. Уилли был завсегдатаем, так что Майри сразу все поняла, даже к двери не успела подойти и взглянуть ему в лицо. Он уставился из-под нависающих век ей в глаза, потом перевел взгляд на конверт, который держал в руках. Покрутил его, словно решая, отдавать ли – будто не отдай он конверт, то, что в нем лежало, станет неправдой. Пару раз конверт подхватывало ветром, и он начинал биться. Наконец решившись протянуть послание Майри, Уилли держал его бережно, словно только что вылупившегося цыпленка. Она вскрыла телеграмму, повернула бланк нужной стороной и позволила взгляду задержаться на фиолетовом штампе с датой – 14 февраля 1942 года, – который Уилли своей рукой поставил меньше получаса назад.

МИССИС МАЙРИ ГРАНТ ХАЙ-РОУД 6 ДРАМ ИНВЕРНЕССШИР ГЛУБОКИМ СОЖАЛЕНИЕМ ИЗВЕЩАЕМ ЧТО ВАШ МУЖ КАПИТАН ЭНГУС Д ГРАНТ СИФОРТ ХЛ 4 БТ 179994 ПРОПАЛ БЕЗ ВЕСТИ ПРИЗНАН ПОГИБШИМ ВОИНСКОЙ СЛУЖБЕ 1 ЯНВАРЯ 1942 ПОДРОБНОСТИ ПИСЬМОМ ОЖИДАЙТЕ

Она осознала только три вещи: Энгус, погиб и дату. И этого было довольно.

– Мне так жаль, Майри, – почти шепотом произнес Уилли. – Тем более что оно так скоро после…

Его голос пресекся. Мужчина поморгал и отвел взгляд, ненадолго остановившись на ее животе, прежде чем снова уставиться себе на руки.

Она не могла ответить. Тихо закрыла дверь, прошла мимо притихших земляков в кухню. Там прислонилась к стене, одной рукой обхватив пустой живот, а во второй зажав бумажку со смертью Энгуса. Ей и вправду казалось, что в этой бумажке смерть, а не просто известие о ней. Энгуса не было в живых уже больше шести недель, а Майри об этом не знала.

За время, что прошло с прихода телеграммы до возвращения на место памятника с именем Энгуса, Майри начала винить Уилли. Почему он решил отдать ей телеграмму? Она же видела, что он колебался. Так он был бы виновен, самое худшее, в том, что сошло бы за ложь умолчания, особенно если бы это значило, что Майри может по-прежнему верить, что Энгус где-то там, живой. Пусть и занят чем-то, чего она не в силах понять, чем-то, что могло его изменить, страшно, как тех, кого уже отправили домой. Она могла бы верить, что он жив, и потому все можно исправить, ведь не было ничего, на что не хватило бы ее любви, вернись он домой.

Ей солгали про ребенка, и она не противилась.

С тех пор как Майри впервые ощутила, что ребенок шевельнулся, она остро воспринимала каждое его движение. Месяцами она дивилась холмикам, вздымавшимся на ее животе, толкавшим ее изнутри – локоть, а может, коленка, – подземной силе, постоянно менявшей пейзаж ее тела. Мальчик или девчоночка? Кто бы там ни был, он уже был упрямцем. Она помнила, как ей однажды пришло в голову, что он уже много часов не шевелится, в Новый год, подумать только. Ровно в полночь, когда Иэн Макинтош взялся за волынку, чтобы сыграть первые ноты «Auld Lang Syne», за мгновение до того, как ответный рев долетел от дверей Донни Маклина, Майри стала тыкать себя в живот, чтобы разбудить ребенка, потому что слышала, что нерожденные дети тоже спят. Она кричала на него, верещала, и, наконец, поняв, что происходит, обняла живот и заплакала. Через тринадцать дней у нее начались схватки.

Роды она помнила смутно, потому что акушерка дала ей горького чая с белым порошком, а доктор то и дело подносил к ее рту и носу эфир и в конце концов совсем ее отключил. Ей сказали, что малышка прожила несколько минут, достаточно, чтобы ее успели крестить. Их ложь стала ее ложью, она и оказалась на надгробии. На деле Майри, возможно, потеряла и ребенка, и мужа в один день.

Обещанного письма она так и не дождалась. Где он погиб? Как погиб? Не зная страшных подробностей, она осталась наедине с собственными мыслями – с чудовищными мыслями, – и, не желая даже знать, какими были его последние минуты, представляла – с внятной мучительной точностью, миллион раз, всегда по-разному. Господи, хоть бы то были и в самом деле минуты, а не часы или дни.

Воронья стая беспокойно снизилась, уселась рядком на каменной стене, нахохлилась. Иссиня-черные перья распушились, а головы втянулись, словно птицы подняли воротники пальто. Смотрели вороны укоризненно, с печалью, но, против обыкновения, воздерживались от всегдашних замечаний. Майри сосчитала птиц дважды.

Семь – к тайне, о которой не должен знать никто.

Тут она поняла, что никогда не узнает подробностей, не узнает, что случилось.

Ветер, пробиравший до костей, ворошил опавшие листья, пока они не сбились в смерчи, танцевавшие между могил. Майри присела и ощупала имена своего ребенка и мужа на черном камне.

Агнес.

Энгус.

Треть камня, у основания, была еще пуста. Оставалось место для еще одного имени, еще одной пары дат, и они-то будут точными.

Она стояла, не сводя с камня глаз. Вытерла платком глаза и нос; продолжая сжимать платок, обхватила себя руками и пошла прочь, через черную чугунную калитку, оставив ее качаться на ветру. Она направлялась к гостинице, вот только, дойдя до перекрестка, повернула влево, вместо того чтобы идти прямо.

Пошел легкий снег, но Майри, забыв про непокрытую голову и голые ноги, прошла мимо хутора Фаркаров. Ее бы там приняли, да и у Маккензи приветили бы, она видела, как светится рыжим огонь в их окнах, но шла мимо, стуча зубами, и руки и лодыжки у нее немели.

В конце концов слева от нее вырос замок, чьи величественные разрушенные башни торчали на фоне свинцового неба, словно обломанные зубы. Девочкой она играла за его стенами, знала, какие комнаты остались нетронуты, где нужно внимательно смотреть под ноги, где лучше всего прятаться, где укрывались влюбленные парочки. Они с Энгусом тоже так делали.

Снег шел все гуще, падал хлопьями, слипавшимися и таявшими на волосах Майри. Уши у нее давно перестали мерзнуть. Она натянула на озябшие руки рукава и прихватила их пальцами. Мимо караулки, мимо печи, сквозь высокую траву и сухой дрок, папоротник и чертополох, прямо к Водным воротам.

Наверху она остановилась, глядя на черное озеро. На его поверхности плясали тысячи белых гребешков, казалось, двигавшихся против течения. Говорили, что в озере воды больше, чем во всех водоемах не только в Шотландии, но и в Англии, и в Уэльсе, и что в нем есть кое-что еще. Ей всю жизнь не велели ходить на озеро, потому что глубина в нем начиналась резко, вода была страшно холодной, а на дне ждала Келпи.

Майри боком спустилась по склону, выпростав из рукавов заледеневшие пальцы, чтобы придержать подол пальто.

Когда она добралась вниз, у ее башмаков заплескалась вода. Возле берега озеро выглядело маняще мелким, оно скользило по камешкам и снова вбирало волну в себя. Майри шагнула вперед, и у нее перехватило дыхание, когда вода залилась в ее башмаки – холодная, такая холодная, и все же она ни разу не замерзла, ни разу за все время, что была здесь. Еще шаг, и снова Майри задохнулась. В воде вокруг ее щиколоток кружились осколки перламутра, маня вперед. Еще шаг, и она споткнулась, внезапно обнаружив, что вода доходит ей до колена. Шерстяное пальто Майри всплыло нелепым зонтиком, сперва отталкивавшим воду, но в конце концов пропитавшимся и потянувшим ее на глубину. Майри оглянулась на берег с внезапным отчаянием. Будь у нее шляпка, она могла бы бросить ее на колючий дрок. Будь у нее хоть что-то, что могло бы остаться на воде, возможно, все подумали бы, что все вышло случайно, и ей позволили бы лечь рядом с дочкой. Может, решили бы, что ее забрала Келпи. А потом она вспомнила, что озеро никогда не отдает своих мертвецов, и раскинула руки, чтобы обнять его.

Глава 1

Шотландские горы, 14 января 1945 года.

– Боже, вели ему остановиться, – сказала я, когда машину швырнуло на очередном повороте в кромешной тьме.

Прошло уже почти четыре часа, как мы покинули базу флота в Олтби и с тех пор неслись от поста к посту. По-моему, только там водитель и вспоминал про тормоза. У последнего поста меня обильно стошнило, я чуть не попала на сапоги часового. Он даже не потрудился проверить наши документы, просто поднял красно-белый шест и махнул нам с нескрываемым отвращением на лице.

– Водитель! Давай к обочине! – крикнул Эллис, сидевший на заднем сиденье между мной и Хэнком.

– Вряд ли тут обочину припасли, – ответил водитель с сильным шотландским выговором, роскошно раскатывая «р».

Остановился он посреди дороги.

Так и получилось. Выйди я из машины, оказалась бы по щиколотку в колючих зарослях и грязи, хотя едва ли это нанесло бы моим туфлям и одежде больший урон. Я с головы до пят пропиталась серой, кордитом и зловонием страха. Чулки мои превратились в паутину, висевшую на лодыжках, а алые ногти облупились и обломались. Волосы я последний раз укладывала накануне отплытия из Филадельфии. Никогда прежде я не доходила до такого состояния.

Я свесилась из открытой двери и блевала, пока Эллис гладил меня по спине. На затылок мне падал мокрый снег.

Потом я выпрямилась и захлопнула дверь.

– Прошу прощения. Я все. Может быть, можно снять эти штуки с фар? Думаю, мне станет лучше, если я буду видеть, куда мы едем.

Я говорила о металлических пластинках с прорезями, которые наш одноглазый водитель прикрепил к фарам, прежде чем мы выехали с базы. Они ограничивали поле зрение примерно тремя футами перед машиной.

– Нельзя, – весело отозвался он. – Затемнение же.

Когда он со скрежетом переключал передачу, голова моя болталась взад и вперед. Я согнулась и спрятала лицо в ладони.

Эллис похлопал меня по плечу:

– Мы, наверное, уже почти на месте. Как думаешь, от свежего воздуха тебе станет легче?

Я села, уронив голову на спинку дырявого кожаного сиденья. Эллис потянулся и со скрипом опустил стекло. Я подставила лицо холодному воздуху и закрыла глаза.

– Хэнк, ты не мог бы потушить сигарету? Пожалуйста?

Он не ответил, но по тому, как свистнул ледяной воздух, я поняла, что Хэнк выбросил сигарету в окно.

– Спасибо, – слабым голосом произнесла я.

Спустя двадцать минут, когда машина наконец-то остановилась и водитель заглушил мотор, мне так отчаянно хотелось оказаться на твердой земле, что я вывалилась наружу, прежде чем водитель успел открыть свою дверь, не говоря уже о моей, и приземлилась на колени.

– Мэдди! – тревожно воскликнул Эллис.

– Я цела, – отозвалась я.

За быстро бегущими облаками стояла почти полная луна, и в ее свете я впервые увидела место нашего малообещающего назначения.

Кое-как я поднялась на ноги и побрела прочь от машины, опасаясь, что меня сейчас опять стошнит. Ноги сами понесли к дому, срываясь на бег. Я врезалась в стену и сползла по ней, оказавшись на корточках.

Где-то вдали проблеяла овца.

Сказать, что я хотела бы оказаться в другом месте, было бы смехотворным преуменьшением, но даже иллюзия выбора на мою долю выпала только однажды.

– Мы должны это сделать, – сказал Хэнк. – Ради Эллиса.

Отказ был бы равносилен предательству, он стал бы расчетливой жестокостью. И вот, из-за войны моего мужа с его собственным отцом и их безумной одержимости мифическим чудовищем, мы пересекли Атлантику, в то время как настоящий безумец, подлинное чудовище, пытался захватить мир, к чему его толкали эго и гордыня.

Я все бы отдала, чтобы вернуться на две недели, в начало новогодней вечеринки, и переписать случившееся.

Глава 2

Площадь Риттенхаус, Филадельфия, 31 декабря 1944 года.

– Пять! Четыре! Три! Два!

Наши губы уже сложились в слово «один», но прежде чем оно с них слетело, раздался взрыв. Кругом закричали, и я прижалась к Эллису, плеснув на нас обоих шампанским. Он охранительно обнял мою голову – и не пролил ни капли.

Когда крики стихли, я услышала над нами звон, словно билось стекло, и зловещий скрежет. Не отрываясь от груди Эллиса, я взглянула вверх.

– Что за черт? – спросил Хэнк без тени удивления в голосе.

Думаю, он один в комнате не вздрогнул.

Все обратили взгляды наверх. В тридцати футах над нами покачивалась на посеребренной цепи тяжелая люстра, бросавшая мерцающие отсветы на стены и пол. Словно радуга раскололась на миллион кусков, и теперь они танцевали на мраморе, шелках и парче. Мы завороженно наблюдали. Я с тревогой взглянула Эллису в лицо, а потом снова на потолок.

Огромная пробка упала рядом с генералом Пью – хозяином этой, без преувеличения, самой ожидаемой вечеринки года – и запрыгала, похожая на распухший гриб. Долю секунды спустя кусок хрусталя размером с перепелиное яйцо плюхнулся с небес в коктейль генерала, почти опустошив бокал. Генерал задумчиво и нетрезво поглядел на него, потом спокойно достал носовой платок и промокнул пиджак.

Все рассмеялись, и тут я заметила официанта в старомодных бриджах, сжавшегося на вершине стремянки, – бледного, неподвижного, пытавшегося удержать самую большую бутылку шампанского, что я видела в жизни. На мраморном столе перед ним высилась конструкция из бокалов, поставленных так, что, если лить в верхний, все они в конце концов наполнятся. По бутылке в рукава официанта струился поток пузырей, и он в ужасе, с побелевшим лицом, смотрел на миссис Пью.

Хэнк оценил ситуацию и, судя по всему, пожалел несчастного. Он поднял бокал, воздел свободную руку и с чувством, на публику, как шпрехшталмейстер, провозгласил:

– Один! С Новым годом!

Оркестр заиграл «Auld Lang Syne». Генерал Пью дирижировал пустым бокалом, а миссис Пью, стоя рядом, широко улыбалась – ее вечеринка не просто блистательно удалась, на ней случилось забавное происшествие, о котором будут вспоминать годами.

Забыть ли старую любовь и не грустить о ней.

Забыть ли старую любовь и дружбу прежних дней…

Те, кто знал слова, подпевали. Я днем освежила текст в памяти, чтобы быть готовой к главному событию, но, когда пробка врезалась в хрусталь, слова вылетели у меня из головы. Когда дело дошло до топтания травы родных полей, я сдалась и подхватила «ля-ля-ля» Эллиса и Хэнка – так мы и добрались до конца.

Они махали бокалами вместе с генералом Пью, свободными руками обнимая меня за талию. В конце Эллис наклонился меня поцеловать.

Хэнк огляделся по сторонам, и на его лице отразилось недоумение.

– Хм. Кажется, я лишился своей дамы. Что я с ней сделал?

– Чего ты не сделал, так это не женился на ней, – ответила я и фыркнула, отчего шампанское едва не пошло носом.

Я выпила натощак по меньшей мере четыре бокала и была смела.

Хэнк округлил рот, изображая обиду, но даже он не мог притвориться, что не знал о нарастающем отчаянии Вайолет из-за казавшегося бесконечным процесса ухаживания.

– Она и в самом деле ушла? – спросил он уже немного серьезнее, снова оглядывая комнату.

– Точно не знаю, – сказала я. – Я ее уже давно не видела.

– Тогда кто же меня поцелует в Новый год? – спросил он с тоской.

– Иди сюда, дылда ты бестолковая.

Я встала на цыпочки и чмокнула его в щеку.

– У тебя всегда есть мы. И нам даже не нужно кольцо.

Эллис бросил на нас искоса веселый взгляд, жестом показав Хэнку, чтобы тот стер со щеки мою помаду.

За ним все еще балансировал на второй сверху ступеньке стремянки официант. Он согнулся пополам, стараясь нацелить бутылку в верхний бокал, и от усилия побагровел. Губы его были стиснуты в угрюмую линию. Я огляделась, не спешит ли ему кто на помощь, и никого не увидела.

– Эллис, по-моему, официанту нужно помочь, – сказала я, кивнув в сторону парня.

Эллис поднял взгляд.

– Ты права, – отозвался он, отдавая мне бокал. – Хэнк? Идем?

– Ты правда думаешь, что она ушла? – печально спросил Хэнк поверх края бокала. – Она сегодня была, словно видение. Платье цвета сумерек, блестки – завистливые звезды в галактике ее ночи, но ничто, ничто не сравнится с молочной кожей ее…

– Мальчики! Соберитесь! – сказала я.

Хэнк, вздрогнув, вернулся в наш мир.

– Что?

– Мэдди считает, тому парню надо помочь, – повторил Эллис.

– Огромная же штука, – пояснила я. – Не думаю, что он один ее удержит.

– Думаю, не удержит. Это Валтасар, – сказал Эллис.

– Это не Валтасар, – заметил Хэнк. – Это Навуходоносор.

Руки у официанта дрожали. Он начал наливать и промахнулся. Шампанское пролилось между бокалами, потекло по столу, на пол. Перчатки и рукава официанта вымокли насквозь.

– Ох ты, – сказал Хэнк.

– Еще бы не ох ты, – кивнул Эллис. – Миссис Пью будет крайне недовольна.

– Насколько я могу судить, миссис Пью всегда недовольна, – отозвался Хэнк.

По лбу официанта бежали капли пота. Было ясно, что он сейчас упадет, прямо на бокалы. Я поискала глазами миссис Пью, чтобы попросить помощи, но та исчезла. Попыталась дать знак генералу, но он царил среди гостей с обновленным коктейлем.

Я ткнула Эллиса локтем в бок.

– Идите! – поторопила его я. – Идите, помогите ему.

– О ком она? – спросил Хэнк.

Я бросила на него разъяренный взгляд, потом еще один, пока он не вспомнил.

– А! Конечно.

Хэнк попытался отдать мне бокал, но я уже держала два. Тогда он поставил бокал на пол, деловито поправил лацканы пиджака – но, прежде чем они с Эллисом тронулись с места, прибыла помощь в лице нескольких слуг, несших еще четыре бутылки, поменьше, но все-таки очень больших, и три стремянки. Миссис Пью вплыла следом за ними, чтобы удостовериться, что все идет как надо.

– Вот это Валтасары, – кивнул Хэнк с видом знатока.

Он поднял бокал с пола и осушил его.

– Нет, это Иеровоамы, – сказал Эллис.

– Уж в шампанском-то я разбираюсь, – ответил Хэнк.

– А я что, нет?

– По-моему, вы оба ошибаетесь. Это Эбенизеры, – сказала я.

Они опешили.

Я пьяненько захихикала.

– Эбенизеры! Поняли? Рождество! Праздники! А, ладно. Кто-нибудь, принесите мне еще. Я пролила свое.

– Да. На меня, – отозвался Эллис.

Хэнк повернулся и поставил свой бокал на поднос проходившего мимо официанта. Хлопнул в ладоши.

– Так, кто хочет сразиться в снежки?

Мы вывалились на улицу и изобразили снежных ангелов прямо перед домом четы Пью, машинами и водителями в форме, дожидавшимися гостей. У меня получилось слепить снежок и попасть им Эллису в грудь, прежде чем завизжать и броситься обратно в дом.

В обширном холле Эллис помог мне отряхнуть снег со спины и волос. Хэнк накинул на мои голые плечи свой пиджак. Вдвоем с Эллисом они сопроводили меня к трем богато вышитым креслам у гудящего огня. Хэнк, у которого достало ума прихватить на обратном пути мою норковую горжетку, отряхнул ее и повесил на край столика из розового дерева, стоявшего перед нами. Эллис отправился на поиски горячего тодди, а я стащила перчатки, запачканные и промокшие насквозь.

– Господи, ну и вид у меня, – сказала я, оглядев себя. – Чучело.

Шелковое платье и туфли были ни на что не похожи. Я тщетно попыталась стереть пятна от воды, потом быстренько проверила, обе ли мои серьги на месте. Перчатки значения не имели, но я надеялась, что хотя бы горжетку можно спасти. Если нет, значит, мне удалось погубить весь наряд целиком.

– Ты не чучело. Ты великолепна, – ответил Хэнк.

– Ну да, была, – пожаловалась я.

Полдня я провела в салоне Антуана, где мне делали прическу и макияж, я почти ничего не ела два дня, чтобы платье село как нужно. Оно было из прекрасного гранатового шелка, как и туфли. Великолепно сочеталось с моим рубиновым обручальным кольцом и подчеркивало зелень моих глаз. Эллис подарил мне платье и туфли за несколько дней до вечеринки, и перед ее началом я вышла к нему, как танцовщица фламенко, закружившись, чтобы юбка взлетела. Он выразил восхищение, но я ощутила знакомый укол печали, в который раз попытавшись понять, что именно он видит. Муж был абсолютным дальтоником, так что ему наряд должен был казаться сочетанием оттенков серого. Я гадала, каких именно, и сколько вообще разновидностей цветов существует, и разная ли у них густота. Мир, лишенный цвета, я представить не могла.

Хэнк плюхнулся в кресло и свесил ногу через подлокотник. Развязал бабочку, расстегнул воротник и манжеты. Он был похож на не до конца утопшего Кларка Гейбла.

Я, дрожа, закуталась в его пиджак, стянув края изнутри руками.

Хэнк похлопал себя по груди и бокам. Внезапно прервался и поднял бровь.

– А! – сказала я, поняв, что он ищет.

Вытащила из внутреннего кармана пиджака портсигар и передала Хэнку. Он откинул крышку и протянул его мне, угощая. Я покачала головой. Хэнк взял сигарету и захлопнул портсигар.

– Ну, так что? – спросил он, лукаво поблескивая глазами. – Поедем искать чудовище?

– Конечно, – ответила я, махнув рукой. – На ближайшем лайнере.

Я всегда так говорила, когда об этом заходила речь, что бывало часто, и каждый раз после того, как мы изрядно накачивались выпивкой. Такая у нас была игра.

– Думаю, Эллису отъезд пойдет на пользу. Он, похоже, хандрит.

– Эллис не хандрит, – сказала я. – Ты просто хочешь ускользнуть из когтей Вайолет.

– Вовсе нет, – возразил он.

– Ты даже не заметил, когда она сегодня ушла!

Хэнк склонил голову набок и кивнул, соглашаясь.

– Пожалуй, я мог бы послать ей цветы.

– Прямо с утра, – добавила я.

Он кивнул.

– Безусловно. Как только пробьет полдень. Слово скаута.

– И, думаю, тебе надо на ней жениться. Тебе не повредит немного воспитания, а мне нужна подруга. У меня никого, кроме тебя и Эллиса.

Он прижал руку к сердцу, раненный насмерть.

– А мы тебе что, фарш печеночный?

– Лучший паштет фуагра. Но давай серьезно. Сколько ты собираешься заставлять ее ждать?

– Не могу сказать. Не знаю, готов ли я к тому, чтобы меня воспитывали. Но как только буду, Вайолет будет предоставлена честь этим заняться. Может даже выбрать самый мерзкий сервиз.

Я поставила бокал, снова осмотрела свое платье и туфли.

– Вот думаю, не надо ли и меня воспитывать. Может, просто женишься на ней, и все?

– Это что, засада?

Он постучал сигаретой о портсигар и вставил ее между губ. Из ниоткуда явился слуга и поднес к ней огонь.

– Ммм, спасибо, – сказал Хэнк, вдохнув.

Откинулся и выпустил дым изо рта к носу вьющейся белой лентой, которую снова втянул в себя. Он называл этот прием «ирландским водопадом».

– Если я на ней женюсь, у нас с Эллисом не будет ни малейшей надежды на свободу, потому что вы, девочки, загоните нас в угол.

– У нас не получится, – ответила я. – Силы будут равны.

– Никогда они не бывают равны между полами. Ты и так уже загоняешь нас с Эллисом в капкан.

– Вовсе нет!

– Ты прямо сейчас, вот в эту минуту, гонишь меня в угол, одной рукой расставляя брачную ловушку. Говорю тебе, это тайный женский заговор. Лично я не понимаю, из-за чего весь шум.

Вернулся Эллис, ведя за собой официанта, который поставил хрустальные кружки, от которых шел пар, на столик. Эллис шлепнулся в кресло.

Хэнк положил сигарету в пепельницу и взял свою кружку с тодди. Сдул с поверхности пар и осторожно отхлебнул.

– Ну что, Эллис, наша девочка как раз говорила, что мы можем отправляться в путь, – сказал он. – Поискать плезиозавра.

– С нее станется, – ответил Эллис.

– Так и сказала. Она все продумала, – продолжал Хэнк. – Скажи ему, Мэдди.

– Ты пьян, – со смехом отозвалась я.

– Это правда, признаю, – подтвердил Хэнк. – Но я все равно думаю, что мы должны это сделать.

Он так яростно загасил сигарету, что ее фильтр сплющился, как стреляная пуля.

– Мы об этом уже сколько лет говорим. Давайте за дело. Я серьезно.

– Не выдумывай, – сказала я.

Хэнк снова прижал руку к груди.

– Что с тобой стало, Мэдди? Не говори, что ты утратила вкус к приключениям. Вайолет что, тайком тебя воспитывает?

– Конечно, нет. Ты ей не дал возможности. Но мы не можем ехать сейчас. Лайнеры не ходят с тех пор, как утонула «Атения».

Я запоздало поняла, что у меня вышло, будто она внезапно дала течь, но на самом деле ее торпедировала немецкая подводная лодка. На борту была тысяча сто гражданских.

– Было бы желание, – произнес Хэнк, кивая с видом мудреца.

Он снова отхлебнул из кружки, потом укоризненно уставился на друга.

– Хммм. Видимо, я все-таки предпочитаю виски. Вернусь через минуту. Эллис, поговори со своей женой. У нее явно появились дурные привычки.

Хэнк оторвался от кресла, и на мгновение показалось, что он сейчас упадет. Чтобы удержаться на ногах, он ухватился за спинку кресла Эллиса, а потом наконец потянулся прочь, зигзагом, как бабочка.

Мы с Эллисом сидели в относительной тишине, в коконе, образованном болтовней и смехом остальных.

Эллис медленно сполз в кресле, пока оно не стало казаться пустым, если взглянуть сзади. Глаза у него были стеклянные, лицо приобрело землистый оттенок.

У меня звенело в ушах от шампанского. Я подняла руки, чтобы понять, что у меня с волосами, и обнаружила, что локоны с одной стороны развились и свисали теперь вдоль шеи. Продвинувшись дальше, я обнаружила, что бриллиантовый гребень, подаренный свекровью, исчез. Меня хватила паника. Это был свадебный подарок, редкий случай сочувствия, проявленного ко мне женщиной, которая не скрывала, что не хочет, чтобы я выходила за ее сына, но все-таки была достаточно тронута, чтобы вручить мне его за мгновение до того, как Хэнк повел меня к алтарю.

– Думаю, надо это сделать, – сказал Эллис.

– Конечно, – весело отозвалась я. – На следующем же…

– Я серьезно, – резко произнес он.

Я подняла глаза, оторопев от его тона. У него ходили желваки. Я точно не знала, когда это случилось, но настроение Эллиса переменилось. Мы больше не играли.

Он раздраженно на меня посмотрел.

– Что? Почему нет?

– Потому что война, – мягко ответила я.

– Carpe diem, и все такое. Война – часть приключения. Видит бог, иначе я к ней не приближусь. Да и Хэнк, если на то пошло.

Он зачесал волосы назад всей пятерней, одна прядь осталась стоять торчком. Эллис придвинулся ко мне ближе и прищурился.

– Ты же знаешь, как нас называют, да? – спросил он. – Негодники.

Они с Хэнком были единственными со статусом 4F, «негоден к военной службе», во всем зале. Я подумала, не оскорбил ли его кто, пока он ходил за напитками.

Хэнк свое плоскостопие принял сразу, как почти все в жизни, но Эллиса статус «негоден» уничтожил. Ему не ставили дальтонизм до тех пор, пока он не попытался записаться добровольцем и ему не отказали. Он попробовал снова, в другом месте, и его опять не взяли. Пусть то была и не его вина, он был прав: его осуждали, и я знала, как его это гнетет. Осуждение было неумолимым и безмолвным, он даже не мог себя защитить. Его собственный отец, ветеран Первой мировой, относился к нему с неприкрытым отвращением с тех пор, как узнал новости. Эта несправедливость была тем болезненнее, что жили мы с его родителями, которые извращенно лишили нас какой-либо возможности сбежать. Через два дня после бомбардировки Перл-Харбора они на две трети урезали Эллису содержание. Моя свекровь сообщила нам об этом в гостиной перед обедом, объявив с чопорным удовлетворением о своей уверенности в том, что нам будет приятно знать, что до тех пор, пока «не кончится этот ужас», деньги будут тратиться на военные облигации. Строго говоря, деньги могли уходить и туда, но было совершенно ясно, что истинной причиной было стремление наказать Эллиса. Его мать настаивала на отмщении, потому что он посмел на мне жениться, а его отец… мы точно не знали. То ли он не верил, что Эллис дальтоник, то ли не мог ему этого простить. В итоге мы оказались словно в ночном кошмаре, вынуждены жить под постоянным присмотром тех, кого считали своими тюремщиками.

– Ты знаешь, как это тяжело, – продолжал Эллис. – Когда все глазеют, гадая, почему я не в армии.

– Никто не глазеет…

– Брось этот снисходительный тон! Ты прекрасно знаешь, что глазеют!

Из-за того, что он вспылил, все обернулись и посмотрели на нас.

Эллис рассерженно махнул в их сторону рукой.

– Видишь?

Он гневно огляделся. Все до одного отвернулись, убрав с лиц шокированное выражение. Разговор возобновился, но на пониженных тонах.

Эллис перевел глаза на меня.

– Я знаю, что с виду совершенно здоров, – продолжал он, тщательно следя за голосом. – Мой собственный отец считает меня трусом, что там. Я должен доказать, что чего-то стою. Ему, им, себе. Я думал, уж ты-то поймешь.

– Милый, я понимаю, – ответила я.

– Точно? – спросил он, растянув губы в горькой усмешке.

– Конечно, – сказала я, и я действительно понимала, хотя в тот момент сказала бы что угодно, лишь бы его успокоить.

Он пил крепкие напитки с середины дня, и я знала, что все может быстро пойти наперекосяк. То, как на нас старались не смотреть все вокруг, уже обещало очень неприятное начало года.

Моя свекровь, пропустившая вечеринку из-за мигрени, конечно же, начнет получать доклады о нашем поведении уже к полудню. Мне оставалось только гадать, как она отреагирует, когда узнает, что я потеряла гребень. Я решила, что завтра позвоню и сдамся на милость миссис Пью. Если гребень выпал в снег, он, скорее всего, утрачен навсегда, но если завалился за спинку дивана, еще может обнаружиться.

Эллис пристально на меня смотрел, в его глазах плясало отражение огня. Через пару секунд маска гнева на его лице переплавилась в печальное облегчение. Он потянулся похлопать меня по коленке и едва не свалился с кресла.

– Моя девочка, – сказал он, пытаясь сесть ровно. – Всегда готова к приключениям. Ты не похожа на других девушек, знаешь. В них нет ни унции веселья. Потому-то Хэнк и не женится на Вайолет. Он дожидается вторую тебя. Только второй нет. Мне досталась единственная и неповторимая.

– О чем это вы? – спросил Хэнк, возникнув из ниоткуда и снова обрушиваясь в кресло. – Сюда! – гаркнул он, щелкнув пальцами над головой.

Официант поставил перед нами новые напитки. Хэнк повернулся к Эллису:

– Мэдди опять пытается меня сбыть с рук? Ей-богу, тут такое эхо.

– Нет. Она согласилась. Мы едем в Шотландию.

Хэнк вытаращил глаза.

– Правда?

Он повернулся ко мне, ожидая подтверждения.

Я не считала, что согласилась, по сути, по крайней мере, не после того, как поняла, что разговор идет не шуточный, но раз уж мне удалось обезвредить бомбу и, возможно, спасти вечер, я решила им подыграть.

– Конечно, – ответила я, широко разводя руки. – Почему бы и нет?

Глава 3

На следующее утро я, вздрогнув, проснулась оттого, что в холле внизу зазвонил телефон. Было ровно девять утра, самое раннее «приличное» время. Я оцепенела, натянув одеяло до подбородка, пока Пембертон, дворецкий, ходил за моей свекровью. Сперва я услышала ее решительные шаги, потом приглушенный голос, поднимавшийся и опадавший удивленными волнами.

Я была совершенно разбита: в голове стучало, мучила изжога – весьма вероятно, я была еще пьяна. Большую часть ночи я помнила, но были моменты, выпавшие из памяти: например, как я добралась домой. Понимание того, что я не просто немножко выпила, настигло меня внезапно; я помнила, что точно осознала: пора остановиться, но не помнила, как ушла и тем более как ехала домой. Я понятия не имела, сколько часов провела в постели.

Погубленное платье лежало бесформенной кучей посреди ковра и походило на выпущенные кишки. Рядом валялись туфли, у одной не хватало каблука. Белая горжетка висела на краю моего полированного туалетного столика из красного дерева, грязный мех щетинился иглами. Нитку жемчуга я бросила возле шкатулки для драгоценностей, обе серьги – квадратные рубины в обрамлении бриллиантов – лежали поблизости, но не вместе. Между ними стояла огромная пробка от шампанского. Я проверила, есть ли у меня на пальце кольцо, и тут, ощутив головокружение и тошноту, вспомнила про гребень. Зарылась лицом в подушку и зажала уши ее углами.

В полдень в спальню деликатно постучала горничная. Потом чуть-чуть приоткрыла дверь.

– Простите, Эмили. Я не в состоянии завтракать, – глухим голосом ответила я, уткнувшись в подушку.

– Я принесла таблетки от похмелья и имбирное печенье, – ответила она, отчего у меня опять свело живот.

Это значило, что мы не только перебудили весь дом, когда вернулись, но и что состояние наше было очевидно всем.

– Поставьте на стол, – сказала я, отворачиваясь к стене.

Я не хотела, чтобы она меня видела. В постель я рухнула, даже не смыв косметику, что было понятно по следам туши для ресниц на наволочке.

– Благодарю вас, Эмили.

– Хорошо, миссис Хайд.

Она пробыла в комнате дольше, чем я ожидала, и когда вышла, я увидела, что она забрала платье, туфли и норку.

Телефон принимался звонить целый день. С каждым звонком голос свекрови становился все тверже, пока наконец не сделался ледяным и непроницаемым. С каждым разговором я все теснее сворачивалась под теплым одеялом.

Почти в половине седьмого в мою комнату неровными шагами зашел Эллис. Он все еще был в пижаме. Халат он не запахнул, пояс тащился за ним по полу.

– Господи, ну и ночка, – сказал он, потирая глаза кулаками. – Чувствую себя немножко тухло. И не отказался бы от распорок для глаз. А ты как?

Я подавила тошноту.

– Живая? – спросил он, подойдя поближе.

Лицо у него было осунувшееся, под глазами залегли темные круги. Как выгляжу я сама, я даже думать не хотела; Эллис хотя бы влез в пижаму, а я лежала в комбинации.

– Не совсем, – ответила я. – Смотри, какой завтрак принесла Эмили.

Он взглянул и заржал.

– Не смешно, – сказала я. – Это значит, что о нас судачат на кухне. А еще я потеряла гребень твоей матери.

– А, – невнятно отозвался он.

– Эллис, я потеряла гребень.

Когда до него дошла серьезность случившегося, он опустился на край кровати, и с лица его ушло даже подобие цвета.

– Что мне делать? – спросила я, сворачиваясь клубком.

Он глубоко вдохнул и задумался. Через несколько секунд решительно хлопнул себя по бедру и произнес:

– Так. Надо позвонить Пью и сказать, чтобы посмотрели там. И все.

– Я собиралась. Но не могу.

– Почему?

– Во-первых, я не могу пробраться к телефону. Твоя мать целый день разговаривает. Бог знает, что ей наговорили. И потом, я не могу позвонить миссис Пью. Я не могу с ней общаться, даже по телефону.

– Почему?

– Да потому что мы напились! Мы валялись на улице!

– Все напились.

– Да, но не как мы, – жалобно сказала я.

Потом села и обхватила голову руками.

– Я даже не помню, как мы ушли. А ты?

– Не то чтобы.

Он встал и подошел к туалетному столику.

– Откуда это у тебя? – спросил он, подняв пробку.

– Понятия не имею, – ответила я.

На первом этаже снова зазвонил телефон, и я съежилась. Эллис вернулся к кровати, взял меня за руку. На этот раз, когда Пембертон позвал мою свекровь, шаги ее были быстры, и говорила она отрывистыми периодами. Через несколько минут она замолчала, и воцарилась зловещая тишина, раскатившаяся по дому, как волны ядовитого газа.

Эллис посмотрел на часы.

– Она через пару минут пойдет переодеваться к ужину. Тогда и можешь позвонить.

– Пойдем со мной? – прошептала я, цепляясь за его руку.

– Конечно, – сказал он. – Дать тебе твою таблетку от сердца?

– Нет, я справлюсь, – ответила я.

– Не возражаешь, если я?.. – вопрос повис в воздухе.

– Нет, конечно. Угощайся.

Без десяти семь, за сорок минут до того, как нас ждали в гостиной на коктейли, мы на цыпочках спустились, оба в халатах, тревожно поглядывая друг на друга и прячась за углы, пока не убедились, что никого нет. Я чувствовала себя ребенком, который решил подслушать, о чем говорят взрослые гости.

Я позвонила миссис Пью и робко спросила, не будет ли она так любезна и не посмотрит ли, не обнаружится ли мой гребень. Мгновение помедлив, она коротко ответила, что посмотрит. Как и сказала мне прошлой ночью.

Повесив трубку, я повернулась к Эллису, не в силах вымолвить ни слова, и он притянул меня к себе.

– Тише, милая, – сказал он, прижимая мою голову к своей груди. – И это пройдет.

В семь тридцать мы встретились на вершине лестницы. Я помылась и привела волосы в порядок, насколько могла за это время. Еще я слегка поработала помадой и румянами, поскольку лицо у меня было бесцветным, почти прозрачным, и нанесла за уши каплю духов. Эллис порезался, когда брился, в его влажных волосах виднелись следы расчески.

– Готова? – спросил он.

– Совершенно нет. А ты?

– Мужайся, милая, – сказал он, подавая мне руку.

Я ледяными пальцами взялась за сгиб его локтя.

Когда мы с Эллисом вошли в гостиную, мой свекор, полковник Уитни Хайд, поднял голову и воззрился на настенные часы. Он стоял, прислонившись к каминной полке, рядом с изящной клеткой, висевшей на резной напольной подставке. Кенар, сидевший внутри, был цвета апельсинового сорбета: пухлый, гладкий, яйцевидный, с коротким хвостом веером, шоколадными бусинками глаз и маленьким клювиком. Он был слишком идеален для настоящего и ни разу за время моего четырехлетнего заключения в этом доме не запел, даже когда его пересадили в клетку поменьше, чтобы ему ничто не мешало сосредоточиться.

Моя свекровь, Эдит Стоун Хайд, выпрямившись, сидела на краешке атласного, цвета яйца малиновки, жаккардового кресла в стиле Людовика XIV. Ее серые глаза были прикованы к нам с той секунды, как мы появились на пороге.

Эллис быстро прошел по ковру и поцеловал мать в щеку.

– С Новым годом, мама, – сказал он. – Надеюсь, тебе лучше.

– Да, с Новым годом, – поддержала я, шагнув вперед.

Она обратила взор на меня, и я замерла. Губы ее были сжаты, глаза не моргали. У каминной полки подрагивали усы полковника. Кенар перепорхнул с жердочки на стенку клетки и уселся там, вцепившись лишенными плоти пальцами и прозрачными коготками в прутья.

Тик-так, шли часы. Мне показалось, что сейчас у меня подогнутся колени.

– Лучше… Хм… Лучше ли мне…

Она говорила медленно, внятно, обдумывая каждое слово. Лоб ее пересекла легчайшая морщина. Потом она побарабанила пальцами по подлокотнику кресла, начав с мизинца и выбив дробь дважды, а потом поменяла порядок. Ритм лошадиного галопа. Казалось, молчание тянется бесконечность.

Внезапно она взглянула на Эллиса.

– Ты имеешь в виду мою мигрень?

– Конечно, – с чувством произнес Эллис. – Мы понимаем, как ты мучаешься.

– Понимаете? Как вы добры. Оба.

Тик-так.

Эллис выпрямился, поправил галстук и отошел к буфету, налить выпить. Виски для мужчин, шерри для дам. Сперва он подал бокал матери, потом отцу, потом принес наши.

– Расскажи, как прошла вечеринка? – сказала его мать, глядя на тонкий хрустальный бокал, который держала на коленях.

Голос ее был совершенно лишен выражения.

– О, это было что-то, – ответил Эллис, слишком громко и слишком оживленно. – Пью умеют все организовать. Оркестр, шампанское рекой, бесконечные подносы со всякой вкусной мелочью. Так и не скажешь, что война идет. Миссис Пью, кстати, о тебе спрашивала. Очень огорчилась, что ты нездорова. А самое смешное было, когда пробило полночь, вы не слышали? Об этом еще долго будут говорить.

Полковник хмыкнул и залпом выпил виски. Кенар перепрыгнул на другую сторону клетки.

– Я многое слышала, – холодно произнесла свекровь, по-прежнему глядя в свой бокал.

Ее глаза уставились на меня.

К моим щекам прилила кровь.

– В общем, мы все стоим, – отважно продолжал Эллис, – идет обратный отсчет до полуночи, и вдруг раздается просто страшный взрыв. Мы, хоть и на другом континенте, представьте, что себе вообразили! Мы чуть было…

– Молчать! – взревел полковник, поворачиваясь к нам.

Его щеки и мясистый нос побагровели. Брыли тряслись от ярости.

Я сжалась и вцепилась в руку Эллиса. Даже моя свекровь подпрыгнула, хотя почти сразу взяла себя в руки.

В нашем случае битвы выигрывались хладнокровным вонзанием кинжала в спину или тихим поворотом винта. Люди сгибались под тяжестью удержанного вздоха или тщательно выбранных слов. Кричать было просто не принято.

Полковник со стуком опустил свой уже пустой бокал на каминную полку.

– Вы что, за идиотов нас держите? Думаете, мы не слышали про подлинную кульминацию вечера? Про то, о чем действительно будут говорить еще годы? О вашем беспардонном, распущенном… вашем позорном поведении?

А дальше оскорбления и ярость слились в неразличимый поток. Мы явно не просто напились и выставили себя дураками, и то, как Эллис вышел из себя, было не худшим его проступком. Судя по всему, он во всеуслышание объявил о том, что мы решили отправиться на охоту за чудовищем, чтобы «показать старику», продолжая шумно распространяться о своих планах даже тогда, когда Хэнк ногой упихивал его на заднее сиденье машины.

Полковник и Эллис сближались по огромному шелковому ковру, тыча друг в друга пальцами и пытаясь друг друга перекричать. Полковник обвинил нас в том, что мы пустились во все тяжкие, чтобы его опозорить, в том, что мы – отвратительные выродки и в целом бесполезны для общества, а Эллис возражал, что он ничего не умеет делать и что полковник тоже ничего не делает. Чего ждал от него отец? Что он найдет работу?

Свекровь сидела молча, невозмутимо, сохраняя королевское спокойствие. Ее колени и щиколотки были тесно составлены, как подобает леди, ноги слегка склонены вбок. Она держала бокал шерри, к которому не притронулась, за ножку, и глаза ее при каждом особенно успешном повороте радостно расширялись. Потом она без предупреждения сорвалась.

Полковник как раз обвинил Эллиса в том, что он удачно предъявил дальтонизм, когда был нужен своей стране, и эта трусость заставила полковника – отца и ветерана – испытать сильнейший стыд в жизни, когда Эдит Стоун Хайд резко развернулась к мужу с огромными от ярости глазами.

– Как ты смеешь так говорить с моим сыном!

Насколько мне было известно, прежде она в жизни не повышала голос, тем больше было потрясение. Продолжила она сдержанным, но пронзительным голосом, дрожавшим от праведного негодования: Эллис ничего не мог поделать со своим дальтонизмом, так же, как другие несчастные – с тем, что у них пальцы сросшиеся, разве непонятно, и дальтонизм, кстати, достался ему не по ее линии. Заговорив о наследственности, она обвинила эту (тут она выбросила руку и указала на меня) в падении Эллиса. Неуравновешенная потаскуха, совсем как ее мать.

– Придержи язык! Ты говоришь о моей жене! – выкрикнул Эллис.

– Она не была потаскухой! – пробасил полковник.

Секунды две, может, три, в комнате было тихо, только тикали часы и бил крыльями кенар, пришедший в крайнее волнение. Он метался по клетке, превратившись в бледно-оранжевое размытое облако, и бился о прутья, роняя крохотные пушистые перышки.

Мы с Эллисом в ужасе посмотрели друг на друга.

– Ах вот как? – спокойно произнесла свекровь. – Тогда кем же она была, дорогой?

Полковник шевельнул губами, словно хотел ответить, но слова не шли.

– Ладно. Я всегда подозревала. Видела, как ты на нее смотрел, – продолжала свекровь.

Ее глаза неистово горели от неприличия всего происходящего.

– По крайней мере, ты не был настолько глуп, чтобы с ней сбежать.

Мне едва не захотелось вступиться за полковника, заметив, что на мою мать так смотрели все – просто не могли ничего с собой поделать, – но у меня хватило ума не открывать рот.

Свекровь внезапно повернулась к Эллису:

– А ты… я тебя предупреждала. Как бы неловко мне ни было, я, возможно, могла бы стерпеть, если бы ты просто решил уйти в загул, попастись на воле, но нет, несмотря на все крайне подходящие партии, что у тебя были, ты улизнул, чтобы жениться, – она замолчала, поджала губы и быстро покачала головой, решая, как меня назвать, – на этом. И я была права. Яблочко от яблони недалеко падает. То, какую жизнь ведете вы двое и этот скот Бойд, воистину позорно. Я с ужасом думаю о внуках. Хотя, честно говоря, я почти утратила надежду. Возможно, оно и к лучшему.

Она вздохнула и снова приняла спокойный вид, поглаживая лоб и глядя вдаль, чтобы насладиться своей победой. Ей удалось унизить всех в комнате, и она думала, что все кончено: гейм, сет, матч.

Свекровь ошибалась. Взгляни она на Эллиса, она бы увидела, что его шея и затылок под светлыми волосами наливаются ярчайшим алым цветом, который вскоре дошел до кончиков ушей.

– Что ж, поговорим о позоре, – с тихой яростью произнес он. – Ни я, ни Мэдди, ни кто другой не может сделать ничего, что навлекло бы на эту семью больший позор. Ты…

Его голос взмыл крещендо, пока опять не превратился в крик, и Эллис ткнул бокалом в сторону отца, выплеснув виски на ковер.

– Ты опозорил нас навеки, когда подделал те снимки!

Тишина, воцарившаяся вслед за этими словами, была ужасающа. Рот свекрови открылся изумленным «о». Маленький хрустальный бокал, который она держала в руках, выскользнул, упал на пол и разлетелся вдребезги.

Тик-так, продолжали идти часы.

Вот что мне рассказали о той истории:

В мае 1933 года в шотландской газете появилась статья, вскоре попавшая в газетные заголовки по всему миру. Бизнесмен (с университетским образованием, как потрудился уточнить репортер) с женой ехали по недавно построенному шоссе А82 вдоль северного берега Лох-Несса, когда заметили, как в спокойной воде плещется животное размером с кита. Редакция стала получать письма, в которых описывались похожие случаи, а сам журналист, оказавшийся еще и сотрудником береговой охраны, заявил, что лично видел «Келпи» по меньшей мере раз шестнадцать. Еще одна пара сообщила, что нечто, «напоминающее доисторическое чудовище», переползло дорогу перед их машиной, держа в пасти овцу. Свидетельства хлынули потоком, и в мире началось повальное безумие.

Полковник, с детства увлекавшийся криптозоологией и особенно морскими змеями, подхватил «нессиманию» в тяжелейшей форме. Он отслеживал статьи со все возраставшим беспокойством, вырезал их из газет и делал наброски, основываясь на приведенных описаниях. Он вышел в отставку, но праздность его не устраивала. В основном он заполнял пустоту охотой в Африке, но к тому времени она перестала его удовлетворять. Комната трофеев у него была самая заурядная. У кого нет шкуры зебры на стене, головы носорога или подставки для зонтиков из слоновьей ноги? Даже скалящееся чучело льва было уже не новостью.

Когда скептики признали первую появившуюся в печати фотографию чудовища, сделанную неким Хью Греем, неудачным снимком плывущей собаки, полковник пришел в такую ярость, что объявил о намерении поехать в Шотландию и лично доказать существование чудовища.

Он воспользовался гостеприимством троюродного брата, лэрда Крег-Гэрева, чье поместье располагалось недалеко от берега озера, и за несколько недель сделал множество снимков, на которых из воды поднималась изогнутая шея и голова морского змея.

Снимки были напечатаны и прославились по обе стороны Атлантики, и триумфальное возвращение полковника в Соединенные Штаты сопровождали фанфары. В его доме толпились репортеры, во всех ведущих газетах печатались статьи, все сочли его героем. Он повадился носить в городе потертый загородный твидовый костюм, по которому в нем сразу можно было признать знаменитость, и шутить, изображая британский акцент, что единственное, о чем он жалеет, это что нельзя выставить голову чудовища в охотничьей комнате, поскольку в самом Скотленд-Ярде его просили не вредить животному, и это было бы неправильно. Апогеем всеобщего помешательства стало его появление в новостном ролике перед «Это случилось однажды ночью», главным фильмом года.

Подобно Икару, он слишком приблизился к солнцу. Вскоре «Дейли мейл» напечатала статью, в которой говорилось, что след на воде не того размера, и выдвинула скандальное обвинение, будто полковник сфотографировал плавучую модель. За ней последовали подозрения в фотомонтаже: так называемые эксперты заявили, что с фотографиями поработали, а потом пересняли их, создав несколько иной ракурс и тени, а также изменив отражение. Полковник сам проявлял пленку и потому не мог себя защитить.

Мужчина клялся, что фотографии подлинные, и выражал возмущение тем, что кто-то усомнился в его искренности – именно из-за того, что он был достаточно честен и выполнил просьбу Скотленд-Ярда. Если бы он просто пристрелил зверя – а он привез с собой карабин, с которым охотился на слонов, как раз с этой целью, – никто не мог бы опровергнуть его заявление.

Последний гвоздь в крышку гроба общественного мнения был вбит, когда Мармадьюк Уэтерелл, видный охотник, несколько раз ездивший с полковником на сафари, прибыл на берег озера в сопровождении репортеров, объявив, что раз и навсегда докажет, что чудовище существует, и быстренько подделал его следы с помощью пепельницы из ноги бегемота – бегемота, которого полковник лично застрелил в Родезии.

Репортеров с их наглыми вопросами больше не привечали. Полковник оставил твид и акцент. Наброски и вырезки из газет, аккуратно наклеенные в альбомы, переплетенные в марокканскую кожу, исчезли. К тому времени, как в жизни Эллиса появилась я, тема была под запретом, и основной задачей семьи стало сохранение достоинства полковника.

Разумеется, то, что было под запретом для всего мира, никак не заботило наше трио, особенно когда полковник излишне рьяно обвинял Эллиса в том, что тот негоден к службе.

Это Хэнк предложил нам самостоятельно отыскать чудовище. То был прекрасный клапан для спуска пара, он позволял Эллису безжалостно язвить по поводу полковника; мужчина воображал, как добьется успеха в том, в чем потерпел неудачу его отец, и в то же время докажет, что кровь у него не жиже, чем у любого, кто ушел на фронт. Безобидная фантазия, выдумка, которую мы снова и снова вспоминали и обсуждали, обычно в конце долгой хмельной ночи, но так, чтобы нас не слышали – по крайней мере до новогодней вечеринки.

Эллис, стоявший рядом со мной, шумно сглотнул. Свекровь примерзла к креслу, рот у нее был по-прежнему открыт, пальцы разжаты, осколки хрустального бокала для шерри лежали у ее ног.

Лицо полковника налилось синевой, как шкурка спелой сливы, и на мгновение я испугалась, что его хватит удар. Он поднял дрожащий палец и указал на дверь.

– Выметайся, – сказал он чужим гулким голосом. – Пембертон пришлет твои вещи.

Эллис растерянно помотал головой:

– В смысле? Куда?

Полковник повернулся к нам спиной и облокотился на каминную полку, приняв позу.

– Куда? – спросил Эллис с нарастающим отчаянием. – Куда нам прикажешь идти?

По прямой спине мужчины и полному отсутствию ответа стало понятно, что куда бы мы ни направились, полковника это не волновало.

Глава 4

Эллис велел шоферу ехать в отель «Сосайети-Хилл» на Честнат-стрит. С виду он был неплох: фасад и общедоступные места выглядели должным образом, но наш номер был обшарпанным и линялым, и спальня в нем оказалась только одна. Однако на урезанное содержание Эллиса мы могли себе позволить только это.

Пока портье вписывал нас в книгу, Эллис купил в баре внизу бутылку виски и принялся ее опустошать, едва мы поднялись в номер.

Я могла понять его отчаяние. Если полковник совсем лишит его содержания, мы банкроты. Увы, подобная перспектива казалась очень возможной.

Провинность Эллиса перед отцом состояла из двух частей, и обе были одинаково тяжелы. Он попался на том, что дурно отзывался об отце у того за спиной, а потом в лицо обвинил его в подлоге. Я сомневалась, что полковник мог простить такое и по отдельности, а в совокупности и подавно.

Пока мы ждали вещи, Эллис ходил по номеру взад-вперед и пил, обдумывая снова и снова, что только что случилось, – и совсем себя загнал. В какой-то момент, когда он завел речь о том, что не вышел бы из себя, если бы ему не пришлось меня защищать, я подумала, что он несправедливо перекладывает вину на меня, о чем ему и сказала, напомнив, что ни слова не произнесла на протяжении всей катастрофы.

Он остановился и взглянул на меня с болью и удивлением.

– Господи, – сказал он. – Я же совсем не о том. Разумеется, это не твоя вина. Ты ничего не сделала. Она на тебя накинулась совершенно без повода.

– Да ладно, – ответила я. – Она не сказала ничего такого, о чем бы уже не думали все кругом.

– Не ладно, и я ей этого не прощу. И ты не простишь.

Я надеялась, что он передумает, ведь его мать в тот момент была единственной нашей надеждой на возвращение милости отца. Пусть она иной раз и выказывала свои нежные чувства странным образом, ее мир вращался вокруг Эллиса и в меньшей степени вокруг стремления меня помучить. Без нас в ее жизни образовалась бы пустота. Я была абсолютно уверена, что она уже пытается вмешаться, но я никогда прежде не видела полковника в таком состоянии и не была уверена, что у нее получится.

Обращаться к моему отцу было бессмысленно. Когда я написала ему, сообщая, что мы с Эллисом сбежали, я полагала, что он расстроится, и не удивилась, что он не ответил сразу. Прошли месяцы, прежде чем я поняла, что он и не ответит. С тех пор я видела его лишь однажды, хотя жил он менее чем в двух милях отсюда. Он переходил улицу и, увидев меня, притворился, что ему в другую сторону. Из подслушанных обрывков разговоров я уяснила, что жизнь его связана исключительно с яхт-клубом «Коринфиан», что позволяло ему полностью избегать встреч с прекрасным полом.

После полуночи я как-то убедила Эллиса, что вещи нам не привезут, и надо ложиться. У нас не было с собой даже туалетных принадлежностей.

В комнате было душно, но в то же время гуляли сквозняки. Эллис обозвал меня «свиньей в одеяле», обвинив в том, что я заворачиваюсь в одеяло и откатываюсь прочь, после чего ему приходится хватать одеяло и стаскивать его с меня. После нескольких раундов перетягивания одеяла, которое началось как забава, но быстро утратило веселье, мы в итоге оказались на разных краях кровати, отвернувшись друг от друга, оба толком не укрыты.

Я лежала без сна и тревожилась. Когда Эллис наконец уснул, то начал так храпеть, что мне пришлось сунуть голову под подушку, зажав уши. Она странно пахла, чем-то вроде земли и камня. Остаток ночи я думала о том, сколько голов лежало на этой подушке до меня.

Нас разбудил негромкий, но настойчивый стук в дверь.

– Господи, – хрипло произнес Эллис. – Который час?

Я взглянула на часы с радиевым циферблатом, лежавшие рядом со мной.

– Почти семь.

– Даже солнце еще не встало, – пожаловался Эллис.

Через несколько минут, за которые стук несколько раз начинался снова, я пробормотала:

– Лучше ответь. Похоже, они не уйдут.

Он раздраженно вздохнул и крикнул:

– Иду!

Зажег лампу, выкатился из кровати, сдернув шенилевое покрывало, словно собирался показать фокус со скатертью. Обернул им плечи и затопал прочь, захлопнув за собой дверь спальни.

Я могла составить внятное представление о том, что происходит за дверью, по шорохам, стуку и звяканью. Продолжалось это почти десять минут.

Вернувшись, Эллис стащил покрывало и набросил его мне на ноги. Пока он укладывался, я пыталась расправить его.

– Я так понимаю, это наши вещи? – спросила я.

– Все наше имущество, судя по всему. Там на шесть телег барахла. К двери надо будет протискиваться боком.

Я попыталась не впасть в панику – полковник наверняка отдал распоряжение до того, как лечь спать, его гнев еще не улегся, – но в животе у меня все равно появилась тошнотворная тяжесть.

– Думаю, ты не знаешь, где в результате могли оказаться твои таблетки? – спросил Эллис.

– Хочешь, поищу?

– Да ладно, – убитым голосом ответил он. – Обойдусь.

Лампа все еще горела, и я вышла в гостиную.

Пол был почти полностью заставлен ящиками и чемоданами. Эмили, Пембертон и остальные, должно быть, укладывали вещи всю ночь.

Я нашла на низком столике рядом со шляпными картонками свой несессер. К моему облегчению, уложен он был безупречно, и пузырек с таблетками оказался под лоточком. Бедная Эмили, из-за нас она не спала по крайней мере две ночи, что моя свекровь едва ли сочла бы оправданием, если бы та допустила промах днем.

Я протянула пузырек Эллису и села на кровать рядом с ним. Он приподнялся на локте, вытряс на ладонь две таблетки и проглотил их, не запивая. Потом упал обратно на подушку.

– Спасибо, милая. Я немножко дергаюсь, – сказал он.

– Знаю. Я тоже.

– Давай попробуем поспать. Утром – настоящим утром – я закажу в номер самого большого, черт его возьми, омара в городе и гору картофельного салата. А еще икры. Тарелки могут не приносить, пусть только вилки не забудут.

Я вернулась на свою сторону кровати. Когда я заползла под одеяло, Эллис выключил лампу. Мы обнаружили, что лежим ближе, чем раньше. Он перекатился на свою сторону и обнял меня за талию.

– А знаешь, – сказал он, – может, одеяла и хватит на двоих.

Ближе к вечеру портье позвонил и сказал, что в баре внизу нас ждет Хэнк.

Мы с Эллисом не разговаривали, поскольку я предложила, чтобы он поговорил с матерью и постарался добиться для нас перемирия. В лифте мы ехали молча.

Мальчики пили «сайдкары» с бурбоном, а я заказала джин-физ. После нескольких коктейлей, за которыми мы с Эллисом по очереди рассказывали о сокрушительных итогах вечеринки, лед начал таять. Вскоре мы заканчивали друг за другом фразы и взглядами просили прощения. Мы упали в одну яму и теперь пожинали плоды одного и того же. Правда, я хотела сдаться раньше, но то была лишь тактическая разница. Мы были удручены нашим положением, а вовсе не друг другом.

Я протянула под столом ногу и легко провела ею по лодыжке Эллиса. Глаза у него посветлели, углы рта приподнялись в улыбке.

– Я все еще пытаюсь уложить в голове то, что твоя мать кричала, – сказал Хэнк. – Ты уверен, что это была твоя мать? Та самая Эдит Стоун Хайд, которую я всю жизнь знаю?

– Она самая. И она скорее ухала, – ответил Эллис. – Как перенапрягшаяся сова.

– Как сломанная деревянная дудка, – добавила я. – Слабо, но скрипуче.

– Дорого бы я дал, чтобы это увидеть, – заметил Хэнк, закуривая сигарету.

– Знал бы, – отозвался Эллис, – предложил бы тебе свои места.

– Ты правда думаешь, что у полковника был роман с твоей матерью? – спросил Хэнк, выпуская кольца дыма.

– Конечно, нет, – ответила я. – Моя горгона-свекровь это сочинила, потому что когда-то засекла, что он на нее пялится, в чем я не сомневаюсь. На нее все пялились.

– Да, но он ее защищал, – возразил Хэнк. – От своей жены.

– Может, он к ней был неравнодушен, – сказала я. – Но это все равно ничего не значит! Она вызывала у людей такие чувства.

– Но не у твоего отца, – продолжал Хэнк. – Я никогда не понимал, почему она за него вышла. Могла бы получить любого, кто ей понравится. Роскошная, с родословной, с банковским счетом размером с Монтану… Не понимаю, почему она позволила себя снять такому старому пердуну, как твой отец.

– Не было у нее родословной, – ответила я, бросая на него злобный взгляд.

Хэнк прекрасно знал, что моя мать сделала удачную партию.

Хэнк изобразил возмущение.

– Конечно же, была… из района Ливи![2]

Он согнулся, покатываясь над своей шуткой.

– Ха-ха, – угрюмо отозвалась я.

– Не сердись, дорогуша. Деньги – сами себе родословная. Но вернемся к теме – что, если это правда? Что, если твоя свекровь потому и была против, чтобы вы поженились? Может, – добавил он, описывая сигаретой круги, – вы брат и сестра?

Мы с Эллисом одновременно издали стон отвращения.

– Хэнк, это совершенно не смешно! Бога ради. У моей матери не было романа с полковником.

– Откуда ты знаешь? – продолжал он. – Может, поэтому твоя свекровь и побуждала его поехать на охоту за чудовищем. От греха подальше, так сказать.

– Уверена, она просто хотела, чтобы он был подальше – и все, – ответила я. – Наверное, сама уложила его вещи. И билеты ему заказала.

– Вы оба забываете, что это была его идея, – сказал Эллис. – Он дождаться не мог, пока уедет. Странно, что во входной двери не остался пролом в форме полковника, так он рвался прочь. Впрочем, не могу его за это винить.

– С ней непросто, – заметила я.

– С ней даже хуже, – ответил Эллис, внезапно помрачнев.

Хэнк откинулся на спинку кресла и приподнял бровь. Посмотрел на Эллиса, потом на меня.

– У вас стаканы пустые. Давайте-ка это исправим.

Он щелкнул пальцами над головой, привлекая внимание бармена, потом указал на стаканы.

Эллис уставился в свой опустевший стакан, тыкая в кубики льда палочкой для коктейля.

– Итак, – сказал Хэнк, потирая руки. – С учетом сложившихся обстоятельств, думаю, вам будет вдвойне приятно узнать, какие у меня новости.

– Если только ты не скажешь, что мой отец свалился замертво, очень сомневаюсь, – отозвался Эллис, не поднимая глаз.

Официант принес свежие напитки. Эллис подтащил свой к себе, взял новую палочку для коктейля и снова принялся тыкать в ледышки.

– Мэдди, радость моя? – выжидающе произнес Хэнк.

Вздохнув, я покорно спросила:

– Что за новости?

– Я нашел, как нам переправиться.

– Куда переправиться? – спросила я тем же незаинтересованным голосом.

Я прекрасно понимала, о чем он, и пыталась показать, что не хочу играть; я была уверена, что Эллис тоже не настроен.

– Сама знаешь, – ответил Хэнк с хитрой улыбкой.

Я решила говорить прямо.

– Хэнк, мы сейчас не в настроении. Из-за этого мы в первую очередь и попали в переплет.

– Тогда настройтесь. Уезжаем через три дня.

Я поставила стакан и заново оценила его поведение. Он был невозмутим, но явно очень собой доволен.

– Ты ведь несерьезно, – сказала я.

– Совершенно серьезно, – ответил он.

– Но это невозможно. Лайнеры не ходят.

– Связи, Мэдди, связи, – напыщенно произнес он. – Мы попали в программу Либерти. Пароход «Мэллори», грузовой корабль с товарами. Пойдет в конвое. И, к слову о товарах, запасайте сигареты и чулки, и нейлоновые, и шелковые. Международная валюта, как-никак.

Его невозмутимость начала беспокоить.

– Хэнк, это не смешно.

– А и не должно быть.

– Мы не можем отправиться через Атлантику посреди войны…

– Мы будем в полной безопасности. Мы отправимся в Шотландские горы. Туда посылают из городов эвакуированных детей, бога ради!

Я повернулась к Эллису. Он оставил лед и теперь толкал взад-вперед по столу пепельницу.

– Милый, скажи что-нибудь, – взмолилась я.

– Нам что, не нужны бумаги или что там? – спросил он.

– Я и это устроил, – радостно ответил Хэнк. – И добыл шестнадцатимиллиметровую кинокамеру, «Кодак». Когда отснимем чудовище, отошлем пленку прямо в «Истман-Кодак» на проявку. И никаким другим охотникам не будет поживы. Мы войдем в историю. Станем знамениты.

Запнувшись на мгновение, я все-таки смогла спросить:

– А что обо всем этом думает Вайолет?

Уж кто-кто, а Вайолет была само здравомыслие. Она не одобряла, даже когда мы устраивали совершенно безобидные забавы: например, ставили чью-нибудь яхту не на тот стапель или красили воду в бассейне теннисного клуба в фиолетовый. Она письменно извинилась перед генералом Пью, когда мы привезли его парусную шлюпку на задний двор особняка, хотя Вайолет с нами и не было в момент преступления.

– Понятия не имею. Она чем-то занята, – ответил Хэнк. – Мотает бинты или что-то в этом роде.

– Ты ей не сказал? – не поверила я.

– Пока нет, – отозвался Хэнк, прихлебывая из бокала. – Решил, что лучше пострадаю один день, чем три.

– Она в жизни на это не согласится.

– Я и не ждал.

– Хэнк, она ждет, что ты сделаешь ей предложение. Не можешь же ты просто ее бросить.

– Я сделаю предложение, как только мы вернемся. Честно говоря, меня начинает беспокоить, что она на тебя влияет. Я надеялся, что выйдет наоборот.

– Хэнк прав, – сказал Эллис, все еще возивший по столу пепельницу. – Раньше тебе нравились приключения.

– Мне нравятся приключения, но плыть к войне – это совсем не приключение!

– Тогда считай это научной экспедицией, – спокойно произнес Хэнк. – Мэдди, право же. Мы будем в совершенной безопасности. Ты же не думаешь, что я бы что-то подобное предложил, если бы абсолютно не был уверен, да и Фредди бы не стал все организовывать.

– Фредди? – с нарастающим отчаянием спросила я. – Фредди-то тут при чем?

– То есть как, он же обо всем договаривался.

Пока я пыталась уложить в голове, что во всем этом замешан еще и Фредди, Хэнк пристально посмотрел мне в глаза.

– Мэдди, радость моя. Это моя последняя гастроль, последний всплеск безумия, прежде чем надеть на себя цепь с ядром. А поскольку моя личная цепь с ядром намерена меня воспитывать, ты же не откажешь мне в праве на последнюю эскападу?

– Почему бы нам не придумать что-то, из-за чего нас не разорвет в клочья? И кто сказал, что я в конце концов не начну влиять на Вайолет? Когда война кончится, заставим ее поехать с нами. Я куплю себе пару болотных сапог и сама изловлю чудовище – что там, я и для Вайолет сапоги куплю, и потащу ее за собой на озеро, а она будет брыкаться и визжать. Будет на что посмотреть, а?

Хэнк склонился вперед и прижал к моим губам два пальца.

– Шшш, – сказал он. – Мы должны это сделать. Ради Эллиса.

Эллис внезапно поднял глаза. В них снова горел огонь.

– Давайте. Давайте, мать его, сделаем. И все встанет на место.

– Что? Что встанет на место? – спросила я.

– Все, – повторил он.

Я поняла, что спорить с ним бесполезно – по крайней мере не здесь и уж точно не при Хэнке.

– Пожалуй, я бы выкурила сигарету, – сказала я, качая под столом ногой и гневно глядя на ряды сверкающих бутылок за барной стойкой.

Хэнк мгновенно протянул мне открытый портсигар. Я дождалась, чтобы он подержал его чуть дольше, чем было бы удобно, потом взяла сигарету.

Хэнк совершенно спокойно потянулся и щелкнул зажигалкой, серебряным «Данхиллом» с часами сбоку. Я несколько раз затянулась, чтобы сигарета разгорелась, потом отодвинула стул и пошла к лифтам, громко стуча каблуками по мрамору. Сигарету я бросила в первую попавшуюся пепельницу, потому что терпеть не могла курение, что было прекрасно известно и Хэнку, и Эллису. Попросить покурить было демонстрацией. Эллис должен был подняться за мной в наш номер. Вместо этого он остался в баре с Хэнком.

Я ходила взад-вперед по комнате, пытаясь убедить себя, что это шутка, что Хэнк просто нас дурачит, но чутьем понимала, что все совсем наоборот. Он выдал слишком много подробностей, и, будь это розыгрыш, он не стал бы продолжать, увидев реакцию Эллиса… если только они не затеяли это вместе, но это казалось еще невероятнее. Они и мгновения не были наедине, чтобы успеть сговориться.

Я хотела всего лишь, чтобы все вернулось на круги своя, но этого можно было бы достичь, только если бы нашлось решение, позволяющее и полковнику, и Эллису сохранить достоинство. Выходом могла бы стать повальная амнезия, тогда бы обвинения не вышли за пределы гостиной, где их слышал только кенар, но они вышли. Полковник был публично опозорен.

Больше всего меня пугало и наводило на мысль, что Хэнк действительно всерьез строит планы, то, что он упомянул Фредди. Если кто и мог что-то подобное провернуть, то это Фредди Стиллман, чей отец был адмиралом, но я понять не могла, с чего вдруг он хотя бы пальцем пошевельнет, чтобы помочь. Когда-то, одним безмятежным летом в Бар-Харбор, в Мэне, мы были близкими друзьями, квартетом, а не трио, пока я не отвергла совершенно неожиданное предложение Фредди и, возможно, была недостаточно тактична. Через десять дней я сбежала с Эллисом, и с тех пор мы с Фредди не перемолвились ни словом. Это было четыре года назад.

Меня удивило, что Хэнк до сих пор поддерживает с ним отношения, особенно в свете слухов о том, что Фредди положил глаз на Вайолет до того, как в ее жизнь ворвался Хэнк, вскруживший ей голову.

Эллис вернулся через несколько часов, пьяный в стельку, и подтвердил мои опасения. Все это не было шуткой, и он был решительно настроен ехать.

Я, мягко, как могла, попыталась внушить ему то, что мне казалось очевидным: что нет смысла пускаться через океан, кишащий подводными лодками, чтобы искать чудовище, которого, возможно, и не существует – особенно для того, чтобы доказать, что он чего-то стоит, тем, кто слишком невежественен, чтобы понять, что Эллис так же достоин уважения, как и любой из них. Мы знали правду. Я знала правду. Нам будет непросто, но вместе мы смогли бы противостоять испытующим взглядам, пока не закончится война.

Эллис набросился на меня с такой яростью, что я его не узнавала.

Разумеется, чудовище существует, сказал он. Только идиот может думать, что чудовища нет. Дело даже не в том, что его видели, что есть фотографии, включая те, что сделал отец, – они, между прочим, до сих пор лучшие, – но в самом Скотленд-Ярде подтвердили, что чудовище существует, когда попросили полковника не причинять ему вреда.

И пока Эллис кричал, размахивая руками в крохотной, заставленной багажом, комнатке, пока до меня доходило, что он меня, в общем-то, обозвал идиоткой, внимание мое по-настоящему привлек тот факт, что он совершенно пересмотрел свое отношение к снимкам отца.

Я пыталась это осмыслить, пока Эллис тыкал пальцем в обои, загибавшиеся по углам, в пятна сырости на потолке, пока водил рукой по подоконнику, а потом поднял ладонь, чтобы я увидела грязь. Я гадала, неужели он всегда верил отцу, и если да, то зачем выкрикивал такие страшные обвинения прошлым вечером – не говоря уже о том, что он болтал, когда мы уходили с вечеринки.

Высказав первоначальную просьбу, я не произнесла больше ни слова, но он продолжал свою тираду, будто я с ним спорила.

Я что, действительно хочу жить в этой дыре, сидеть тут, как заложница, дожидаясь, пока полковник совсем прекратит выдавать ему содержание? А если он прекратит? Что тогда? Я что, считаю, что нормально вести себя как Скотт Лайонс, заполняя счет до отказа, а потом сбегать и селиться в другом отеле? Потому что сам он так не считает.

Нам надо ехать в Шотландию, это для нас единственный выход, и ноги его больше не будет на этом континенте, пока он не найдет чудовище, с которым смошенничал полковник.

Эллис умолк, красный и потный. Он задыхался, отдувался и ждал, что я брошу ему вызов, но мой ум вращался вокруг того, что он снова изменил отношение к отцу за несколько секунд.

Я не понаслышке знала, как скверно общество обошлось с Эллисом – особенно его собственный отец, – знала и о том, чего это ему стоит. Четыре года я беспомощно наблюдала, как счастливый, уверенный в себе молодой человек, с которым я познакомилась в Бар-Харборе, разрушается, превращаясь в желчного, подозрительного мужчину, который теперь бушевал передо мной, в мужчину, который постоянно думал, что на него бросают косые взгляды и шепчутся у него за спиной, в мужчину, которого все больше раздражали мои банальности во вкусе Поллианны, поскольку он стал их опознавать. Но я видела лишь отдельные приметы и мгновения этого распада и до сих пор не понимала, что Эллис доведен до предела. На кону теперь стояла его самооценка.

Хэнк был прав. Эллису это было нужно.

Я прошла полдюжины футов, разделявшие нас, и обняла его, уткнувшись лицом ему в грудь. На мгновение пораженно замерев, Эллис тоже обнял меня, и через пару секунд я ощутила, как он обмяк.

– Прости, милая, не знаю, что на меня нашло, – сказал он.

– Бывает, – ответила я.

– Нельзя так с тобой разговаривать. Это непростительно. Ты ничего дурного не сделала.

– Я понимаю, милый. Бывает.

– Господи, Мэдди, – произнес Эллис, дыша мне в ухо. – Хэнк прав. Отлив тебя, форму разбили. Я понять не могу, чем я тебя заслужил.

На мгновение, как бы абсурдно это ни было, я подумала, что он захочет заняться любовью, но по движению его груди поняла, что он сейчас заплачет. И обняла его еще крепче.

Если для того, чтобы Эллис снова ощутил себя целым, нужно найти чудовище, так тому и быть. Я только надеялась, что чудовище, которое необходимо найти, существует.

Итак, три дня спустя мы плыли по воюющей Атлантике.

Глава 5

Первую крысу я увидела, прежде чем мы отчалили.

Хотя нам и отвели каюты в офицерской части корабля, кают этих было всего две, крохотных, и нам с Эллисом пришлось спать вдвоем на очень узкой кровати – на койке, говоря точнее, – из-за чего уже было невозможно спать, даже если бы двигатель, приводивший в действие руль, не был расположен прямо под нами. В каюте имелась маленькая раковина, но душ был общим. Я была на борту единственной женщиной, так что мне приходилось мыться над раковиной. К тому же меня так тошнило, что я и крекер не могла в себе удержать.

Если я не висела над раковиной, стараясь справиться с тошнотой, то лежала на койке, держась за живот, и изо всех сил пыталась смотреть вдаль, что в моем случае означало – сосредоточиться на некой точке за стенами каюты, до которой было рукой подать.

Накануне нашей предполагаемой высадки на базе флота в Шотландии один из кораблей конвоя настигли немецкие подлодки – и потопили его. Мы развернулись, чтобы подобрать оказавшихся в воде, которая была так жирно полита топливом, что загорелась. Немцы, разумеется, не ушли, и мы чувствовали глубоководные разрывы, от которых нас так болтало, что я стала бояться, как бы судно не опрокинуло и не разломило на части. Все, что не было закреплено, летало по каюте. Свет мигал, было столько дыма, что я не могла вдохнуть, не поперхнувшись. Платок, которым я зажимала нос и рот, стал свинцового цвета. Эллис принимал таблетки горстями – он получил новые по рецепту до нашего отъезда, куда больше, чем обычно, потому что не знал, сколько мы будем в пути; количество поглощенных им таблеток меня тревожило.

Когда выпустили торпеды, Хэнк съежился в углу с бутылкой виски, сказав, что, если ему суждено умереть, то он сделает это пьяным. Я взвизгивала каждый раз, как стреляло бортовое орудие. Эллис надел спасательный жилет и хотел, чтобы я надела свой, но я не могла. Привяжи я к себе что-то, стеснявшее движения, оно мешало бы мне дышать, отчего я впала бы в еще большую панику, да и потом, что толку? Если корабль потонет, немцы не станут нас вылавливать из воды, а если и выловят, все спасенные члены бедной команды «Мэллори» будут сильно обожжены и все равно, скорее всего, умрут.

Меня охватила исполненная страха ярость: я швырнула будильник в Хэнка, который молча уклонился и закурил новую сигарету. Я колотила Эллиса в грудь и твердила, что он потащил нас в гущу войны, потому что его отец – глупый, несдержанный старик, а теперь, по его вине, мы все погибнем во цвете лет. Надеюсь, сказала я, его отец свалится замертво в своих туфлях от Тестони, когда услышит, что мы взлетели на воздух из-за того, что он – мошенник, эгоист и хвастун, в котором нет ни капли сострадания ни к кому на свете, в том числе к собственному сыну. Я заявила, что Эдит Стоун Хайд – лицемерная, желчная старая корова, и сказала, что надеюсь, что она проживет долгую одинокую старость, пожиная плоды своего отношения к нам и его роковые последствия. Эллису я заявила, что как только мы окажемся на суше, я развернусь и уеду следующим же рейсом, хотя, даже произнося эти слова, я знала, что в жизни больше не взойду по своей воле на борт корабля. Я сказала ему, что это он идиот, что из-за того, что он и его отец свихнулись на этом дурацком чудовище, мы все погибнем, и если он может придумать более идиотскую причину смерти, я бы хотела знать какую.

Эллис не реагировал, и это было едва ли не страшнее торпед, потому что я поняла, что он тоже считает, что мы погибнем. Тут мне стало стыдно, и я расплакалась у него на груди.

Когда мы наконец добрались до суши, сгущались сумерки. Последние пару дней я беспокоилась, что нас пересадят на другой корабль, а не высадят на берег, потому что все говорили, что наш конечный пункт – КЕВ «Геликон», но это, судя по всему, было кодовое название базы военного флота в Олтби.

Мне так не терпелось сойти с корабля, что я, шатаясь, вышла на палубу, когда еще выносили раненых. Эллис последовал за мной, но при виде обожженных людей развернулся и ушел обратно в каюту.

Некоторые из них и на людей-то больше не были похожи: обугленные, изуродованные, с оплавленной, как свечной воск, плотью. Слушать их мучительные стоны было страшно, но те, кто молчал, были еще страшнее.

Один посмотрел мне в глаза, когда его несли мимо, и его голова слегка покачивалась в такт шагам мужчин, несших носилки. Лицо и шея у него были черными, безгубый рот открыт, так что виднелись скученные зубы; при взгляде на них мне вспомнилась скаровая рыба. Я тут же возненавидела себя за это сравнение. Глаза у него были ореховые, руки заканчивались белыми повязками чуть ниже локтей. Голова, с которой сходила кожа, представляла собой мешанину багрового и черного, а уши были так обуглены, что я поняла: их не спасти.

Он смотрел мне в глаза, пока я не отвернулась от стыда и не прижалась лбом к просоленной белой краске, покрывавшей стену. Я зажмурилась. Будь у меня силы вернуться в каюту, я бы вернулась, но сил не было. Вместо этого я закрыла глаза и зажала руками уши. Мне удалось заглушить большую часть звуков, но с сотрясением палубы от шагов я ничего поделать не могла. Я с мукой осознавала каждую погубленную жизнь. Думала о тех, кого проносили мимо меня. Один Бог знает, как изменится существование этих людей, если они выживут. Я старалась не думать об их матерях, женах и возлюбленных.

Когда нам в конце концов разрешили сойти на берег, я споткнулась на сходнях и рухнула на причал. Колени подогнулись, и если бы меня не подхватил Хэнк, я бы свалилась с края. Перед глазами у меня все дергалось из стороны в сторону. Я даже не могла понять, где верх, а где низ.

– Боже правый, Мэдди, – сказал Хэнк. – Ты чуть ко дну не пошла. Ты как?

Эллис подхватил меня под другой локоть, и они вдвоем вывели меня с причала. Я вытянула руку и прислонилась к выкрашенному белой краской фонарному столбу. Бордюрный камень под моими ногами тоже был белым.

– Мэдди, ты как? – спросил Эллис.

Я не успела ответить, потому что к нам подошел мужчина в шерстяном пальто и шляпе. Высокий, широкоплечий, краснощекий, в черных кожаных перчатках и с повязкой на глазу. Его единственный глаз обращался то на Эллиса, то на Хэнка.

– Генри Бойд?

– Это я, – ответил Хэнк, закуривая.

– Что ж, я знал, что это кто-то из вас, – отозвался мужчина с мелодичным выговором, позволив нам самим догадываться, что и как. – Так, значит, я вас повезу. Где ваш багаж?

– Пока на борту. Носильщики где-то там, – сказал Хэнк, махнув рукой в сторону корабля.

Мужчина рассмеялся:

– Я ваш водитель, а не прислуга.

Хэнк удивленно поднял брови, но мужчина сунул руки в карманы, развернулся на пятках и стал насвистывать. У него не хватало мочки и части уха с той же стороны, с какой была повязка на глазу. По шее шел толстый рубец, исчезавший в рыжих волосах.

Эллис прошептал:

– Думаю, он ждет чаевых.

– Фредди сказал, что все устроил, – ответил Хэнк.

– Судя по всему, не все, – пробормотал Эллис.

– Кто-нибудь, сделайте что-нибудь! – взмолилась я.

Хэнк прочистил горло, чтобы привлечь внимание мужчины.

– Не думаю, что мог бы вас заинтересовать…

– Это да, – ответил рыжий твердым, но веселым тоном. – Не отказался бы я малость настроиться.

Когда наши сундуки и чемоданы наконец-то опознали, собрали и погрузили – усилие инженерной мысли, приведшее к тому, что на крыше и кузове машины образовалась пристегнутая ремнями груда багажа, – наш водитель поднял единственную видимую бровь и взглянул Эллису в район талии.

– Не думаю, что вам это еще понадобится, – сказал он.

Эллис опустил глаза. На нем все еще был надет спасательный пояс. Он отвернулся, повозился, отстегнул его и бросил под фонарный столб. Я остро чувствовала, как ему стыдно.

Водитель открыл заднюю дверь машины и жестом пригласил меня сесть. Сиденье было покрыто засаленным одеялом.

– Ныряйте, – сказал он.

И подмигнул. По-моему.

Эллис забрался следом. Хэнк взглянул на одеяло и пошел вперед. Он встал возле пассажирской двери, ожидая, что рыжий мужчина ее откроет.

– Вы садиться собираетесь или нет? – спросил водитель, мотнув подбородком в сторону задней двери.

В конце концов Хэнк неохотно вернулся назад. Эллис нахмурился и сдвинулся в середину. Хэнк сел с ним рядом.

– Вот и ладушки, – сказал рыжий.

Захлопнул нашу дверь, сел на водительское сиденье и снова начал насвистывать.

Глава 6

Через четыре часа двадцать минут невыносимой тошнотворной муки, когда наш водитель закладывал крутые виражи, несмотря на то – или, может быть, как раз поэтому, – что ему пришлось по меньшей мере шесть раз остановиться, чтобы я могла высунуться из задней двери и излить душу, машина остановилась, и он объявил, что мы прибыли в пункт назначения.

– Вот мы и на месте, – весело произнес он, заглушив мотор. – Дом, милый дом.

Я выглянула наружу. И не смогла понять, приехали мы куда-то или нет.

Желудок снова начало крутить, я дождаться не могла, пока водитель меня выпустит, хотя он явно не торопился ничего делать. Я повозилась с ручкой, дергая ее взад-вперед, потом поняла, что она поворачивается. Распахнула дверь и, вывалившись следом за ней, приземлилась на колени на гравий.

– Мэдди! – вскрикнул Эллис.

– Я цела, – ответила я, все еще цепляясь за ручку двери.

Я посмотрела вверх сквозь пряди волос, свалившиеся мне на глаза. Облака расступились, открыв луну, и при ее свете я увидела наше место назначения.

То было приземистое серое строение, отделанное грубой штукатуркой, окна обоих этажей были забраны тяжелыми черными ставнями. Над входом, поскрипывая на ветру, качалась деревянная вывеска:

Герб Фрейзеров

Владелец Э.У. Росс

Имеет лицензию на продажу пива и спиртного

Хорошая кухня, номера

Осн. 1547

Дурнота поднялась во мне требовательной волной, и я, не веря, что во мне осталось что-то, что могло проситься наружу, поднялась и нетвердыми ногами двинулась к половине бочки с побитыми морозом анютиными глазками, стоявшей у входной двери. Вместо этого я врезалась в стену, ударившись сперва поднятыми ладонями, а потом левой щекой. Так я на мгновение и застыла, лицом в каменную крошку.

– Мэдди, ты как?

– Жива, – снова ответила я.

Я смотрела, как Эллис и Хэнк выбираются из машины, наблюдая за ними с чем-то вроде отвращения.

Эллис сделал несколько шагов к зданию и прочел вывеску. Поднял брови и взглянул на Хэнка.

– Это здесь мы остановимся?

– Похоже на то, – ответил Хэнк.

– Похоже на кучу щебенки, – сказал Эллис. – Или на глинобитный молельный дом. Где-нибудь, знаешь, в Аризоне.

– А ты чего ждал, «Уолдорф-Асторию»? – спросил Хэнк. – Ты же знал, что мы не на курорт едем. Считай это полевым лагерем.

Эллис хмыкнул:

– Это мягко говоря.

– Где твоя жажда приключений?

– Где-то в корабельном гальюне, полагаю, – ответил Эллис. – Думаю, эту дыру выбрал Фредди.

– Конечно.

– Мог бы нас сразу в пещеру отправить.

Эллис вышел вперед и постучал в дверь. Подождал, должно быть, с полминуты, и снова постучал. Потом, почти сразу, начал молотить в дверь кулаком.

Дверь распахнулась, и Эллис отпрыгнул в сторону, когда наружу выскочил огромный мужчина в полосатых синих пижамных штанах и нижней рубашке. Он был высоким, мощным, с крепкими мышцами. Его черные волосы торчали клочьями, борода росла буйно, и он был босиком. Мужчина остановился, оглядел Эллиса и Хэнка, потом заглянул им за спину, чтобы рассмотреть машину.

– И чего это вы хотите в такой час? – сурово спросил он.

– Переночевать, – ответил Хэнк, держа во рту незажженную сигарету.

Он откинул крышку зажигалки, но, прежде чем успел прикурить, мужчина шагнул вперед и захлопнул ее.

– На улице нельзя курить! – произнес он, словно сам себе не веря.

Потрясенно помолчав – чужая рука оказалась в паре дюймов от его лица, – Хэнк спросил:

– Почему?

– Затемнение. Дураки, что ли?

Хэнк сунул зажигалку и сигарету в карман.

– Американцы, да? – продолжал мужчина.

– Это да, – ответил Хэнк.

– Где ваш старший офицер?

– Мы не расквартированы. Мы частные лица. Гражданские, – сказал Хэнк.

– В таком случае можете отправляться в другое место.

Мужчина отвернулся и сплюнул. Если бы он повернулся в нужную сторону, то увидел бы меня.

– Думаю, все было оговорено, – возразил Хэнк. – Вам что-нибудь говорит имя Фредерик Стиллман?

– Даже не шепчет. Ступайте своей дорогой. Оставьте меня в покое.

Он повернулся, явно намереваясь оставить нас у обочины.

Я сдавленно всхлипнула. Если я не окажусь в постели после всего, что мне пришлось пережить, то я, как мне казалось, и жить-то не захочу.

– Стойте, – быстро сказал Хэнк. – У вас нет свободных комнат?

– Я этого не говорил, – ответил мужчина. – Вы вообще знаете, который час?

Хэнк и Эллис обменялись взглядами.

– Конечно, – сказал Эллис. – Мы искренне просим прощения. Может быть, мы сможем возместить ваши труды.

Мужчина крякнул:

– Экий барский разговор. Я с такими, как вы, дела не имею. Ступайте.

Он махнул рукой, прогоняя их.

Где-то у машины фыркнул водитель.

– Прошу вас, – поспешно добавил Эллис. – Путь был нелегкий, и моя жена… ей нехорошо.

Мужчина остановился.

– Ваша кто? – медленно произнес он.

Эллис мотнул головой в мою сторону.

Мужчина повернулся и увидел меня, скрючившуюся под стеной. Он пару мгновений меня рассматривал, потом обернулся к Эллису:

– Так вы потащили женщину по Атлантике посреди войны? Вы что, совсем не в себе?

Эллис помрачнел, но ничего не ответил.

Мужчина ненадолго поднял глаза к небу. Покачал головой.

– Ладно. Можете остаться на ночь, но только ради вашей жены. И побыстрее заносите вещи, а то сюда комендант явится из-за нарушения затемнения. Опять. И если придет, учтите, не я буду штраф платить.

– Конечно, конечно. Разумеется, – сказал Хэнк. – Можете сделать мне одолжение и прислать носильщика?

Мужчина в ответ лающе хохотнул и зашел в дом.

– Хм, – произнес Хэнк. – Похоже, носильщика тут нет.

– И это тебя удивляет, потому что?.. – спросил Эллис.

Хэнк взглянул на машину, изрядно осевшую под весом наших вещей.

Эллис подошел ко мне и протянул руки. Поднимая меня на ноги, он сказал:

– Иди в дом, сядь где-нибудь, и пусть этот мужлан принесет тебе выпить. Мы придем, как только со всем этим разберемся.

Я зашла в дом. Тяжелая деревянная дверь со скрипом подалась, и когда она, щелкнув, закрылась, я опасливо огляделась.

Бородача нигде не было видно, хотя он оставил на барной стойке слева от меня керосиновую лампу. Вдоль нее блестели пивные краны: Макюэн, Йонгстер, Мэксон, Гиннес – и еще несколько, на которых я не разобрала названия. На одном висела картонка, извещавшая, что этот сорт временно отсутствует.

Свет лампы мерцал на бутылках, стоявших на полках позади бара, отражаясь и умножаясь в зеркале за ними. Казалось, что там, дальше, такая же зеркально расположенная комната, и на мгновение я задумалась, не оказалась ли я не в той, где нужно.

Перед баром стояло несколько столов и стулья, у дальней стены на подставке высился радиоприемник. Низкий потолок лежал на толстых темных балках, пол был вымощен огромными каменными плитами. Стены были оштукатуренные, даже в тусклом свете лампы я видела неглубокие следы, оставленные кельмой. Окна закрывала толстая черная ткань, и я вдруг поняла, что фонарные столбы и бордюрные камни были выкрашены белым, чтобы машинам было легче передвигаться во время затемнения.

Справа я увидела большой каменный камин, перед которым была расставлена разномастная мягкая мебель. Викторианская, судя по виду: диванчик и два кресла, обращенных лицом друг к другу, на потертом восточном ковре, а между ними – низкий тяжелый стол. Каминную решетку покрывал ровный толстый слой пепла, но внутри все еще светился слабый рыжий огонек.

Я подошла к дивану и присела на самый край, протянув застывшие пальцы к углям. Пахло от них копченой грязью, а бревна, сложенные сбоку, были не деревянные. Я понятия не имела, что это такое. Прямоугольные, с бороздками, они были похожи на огромные батончики «Кэдбери» с хлопьями, всеми ценимое лакомство, которое присылала одной из моих одноклассниц английская бабушка.

Из ниоткуда возникла собака с жесткой серой шерстью, материализовалась прямо возле меня. Я оцепенела. Она была немыслимо здоровенная, худая, как борзая, с такой же горбатой спиной и поджарым животом. Она уставилась на меня скорбными темными глазами, поджав хвост под брюхо.

– Не бойтесь. Он вам зла не сделает.

Бородач вышел из двери за баром. Он взял лампу, пересек комнату и поставил передо мной на стол стакан чего-то пенящегося.

Низкий потолок подчеркивал его рост, но мужчина в любых условиях произвел бы впечатление. Глаза его, под такими же лохматыми, как борода, бровями, были поразительно голубыми. Он так и остался босиком и без рубашки, и это его явно не смущало.

– Так вы проделали нелегкий путь?

– Да.

Я инстинктивно потянулась поправить волосы, хотя, коль скоро я видела, что представляю собой от плеч и ниже, можно было легко догадаться, как я выгляжу.

Он кивнул в сторону стакана.

– Имбирное пиво. Чтобы у вас живот унялся.

– Спасибо, – ответила я. – Вы очень любезны.

Я чувствовала, что он на меня смотрит. Помолчав немного, бородач сказал:

– Вы, я так понимаю, слышали, что война идет.

Я привычно ощетинилась. Обернулась посмотреть, не слышит ли нас Эллис, но они с Хэнком все еще были снаружи, за закрытой дверью, спорили с водителем.

– Да, слышала.

– Ваш муж и его приятель на вид вполне крепкие.

– Мой муж и его коллега приехали проводить научное исследование, – сказала я.

Бородач откинул голову и расхохотался:

– Ну конечно. Охотники за чудовищем. Восторг. А я-то думал, вы туристы посреди войны.

Он поставил лампу на стол и указал на доску позади бара, на которой висели ключи.

– Можете взять второй и третий, или четвертый и пятый, или второй и шестой, если на то пошло. Мне все равно. И давайте побыстрее. Нечего мой фотоген жечь.

Я осмелела. Я в жизни не встречала такого грубияна.

– Вы про керосин, я так понимаю, – заметила я.

– Да уж сам знаю, про что, – отозвался он, повернувшись, чтобы уйти.

– Стойте, – поспешно сказала я. – Вы не хотите узнать наши имена?

– Да не особенно. Чего я хочу, так это лечь в кровать.

Он хлопнул себя по бедру.

– Коналл, thig a seo![3]

Пес подошел к нему, и они растворились во тьме позади бара.

Я все еще смотрела туда, где они пропали из виду, когда в дверь, пошатываясь, вошли Хэнк и Эллис, несшие дорожный сундук. Друзья уронили его на вытоптанные плиты и осмотрелись.

– Где выключатель? – спросил Эллис, прищуриваясь и оглядывая стены.

– Не думаю, что он тут есть, – сказала я.

Я следила, с какими глазами Эллис осматривает разные лампы и светильники по всей комнате. На них на всех были стеклянные шары – масляные, все до единого.

– Ты шутишь? Тут нет электричества?

– Думаю, нет, – сказала я.

Он, нахмурившись, посмотрел на радиоприемник.

– А это?

– Может, он работает от батареи. Не знаю, – сказала я. – Водитель не поможет вам с багажом?

– Он уехал, – ответил Хэнк. – Оставил все на дороге.

– Мог бы просто дать ему еще чаевых, – заметил Эллис.

– Я считал, что теперь твоя очередь, – отозвался Хэнк.

Эллис бросил на него злобный взгляд.

– Что? Это всего лишь деньги, – сказал Хэнк. – Ладно, как бы то ни было, теперь это уже не важно. Он уехал, а нам нужна помощь. Где этот прелестный шотландец?

– Уверена, он лег спать, – ответила я.

– Но нам нужна помощь. Ты не видела, куда он пошел? – спросил Хэнк, вытягивая шею.

Его глаза засекли дверной проем позади бара.

– Хэнк, бога ради. Просто оставь его в покое.

Глава 7

– Господи, Мэдди, что ты сунула в чемодан? Я говорил, чтобы ты чулки брала, а не золотые слитки, – сказал Хэнк, волоча за собой один из моих чемоданов, так что он бился о каждую ступеньку.

– Только самое необходимое, – ответила я.

Я стояла на вершине лестницы, держа лампу, пока Хэнк и Эллис заносили багаж. Я замерзла, меня тошнило, и лампа из-за этого раскачивалась. Я боялась, что споткнусь и подожгу ковер.

– А еще, судя по всему, якоря и наковальни, – заметил Хэнк, тяжело ставя чемодан и вытирая руки.

Его нагнал Эллис с двумя шляпными картонками.

– Это все, – сказала он.

– Вообще-то нет, – отозвался Хэнк. – Это все еще надо растащить по комнатам. Я не понимаю, почему Мэдди не дает мне поднять Пола Баньяна.

– Она не любит причинять неудобства персоналу, – сказал Эллис.

– Да почему нет-то? – спросил Хэнк, глядя на меня с удивлением. – Разве персонал не для этого?

– Ну, я бы сказал, что да, – ответил Эллис.

– Еще не поздно его позвать, знаешь ли, – добавил Хэнк.

– Поздно, – сурово прервала я. – Он сказал, что мы можем занять любые комнаты со второй по шестую, так что давайте просто это сделаем и ляжем?

– Хорошо, радость моя, – сказал Хэнк, посмотрев на ряд дверей. – Я просто заметил, что все пошло бы быстрее, если бы нам помогли. Не заводись.

Я, пошатываясь, двинулась к столу в холле, чтобы оставить там лампу. Голова у меня кружилась так же, как в тот миг, когда я сошла с корабля. Не знай я, что этого не может быть, я бы поклялась, что само здание ходит ходуном.

– А почему ты думаешь, что первый номер не входит в предложение? – спросил Хэнк.

Я обернулась и увидела, что он дергает запертую дверь.

– Хэнк, прекрати! Бога ради. Там, наверное, кто-нибудь спит, в твоем распоряжении любая другая комната.

Он продолжал крутить дверную ручку.

– Но что, если я хочу именно этот номер? Что, если он – единственный с приличной ванной…

Дверь распахнулась внутрь, вырвав ручку из ладони Хэнка. Он сделал широкий шаг назад, поскольку в коридор вылетела яркая молодая женщина с рыжими волосами – и при кочерге.

– Какого черта вам надо? – выкрикнула она с сильным акцентом.

Из ее волос торчали лоскутки ткани, одета она была в плотную белую ночную рубашку. Она встала перед Хэнком, сжимая кочергу обеими руками.

– Генри Уинстон Бойд, – невозмутимо ответил Хэнк и протянул руку: – Четвертый. А вы?

Она повернулась и закричала в сторону холла:

– Энгус! Энгус!

Хэнк сделал еще шаг назад, подняв руки в знак капитуляции.

– Постойте. Мы такие же постояльцы. Мы только что приехали. Видите?

Он указал на наш багаж, разбросанный по коридору.

Она рассмотрела его, взглянула на Эллиса и меня и наконец вернулась к Хэнку. Шагнула вплотную к нему, размахивая кочергой у него перед носом.

– Я тут не постоялец, – сказала она, обвинительно прищурившись. – Я Мэг, и я не дежурю до завтрашнего вечера. Так что я ничего до тех пор делать не стану – это всех вас касается.

С этими словами она вернулась в свою комнату и захлопнула дверь.

Секунду помолчав, Хэнк заметил:

– По-моему, я ей понравился.

– Просто выбери комнату, – сказал Эллис.

– Нет, серьезно. По-моему, понравился.

Комнаты были тесные и унылые: в каждой стоял комод, над ним висело зеркало, имелась узкая кровать с двумя прикроватными тумбами, а кроме того – пятачок, где можно было посидеть в продавленном кресле перед камином, и одно затемненное окно. Выцветшие викторианские обои, вытертые коврики.

Хэнк выбрал второй номер, а Эллис и я заняли соответственно пятый и шестой. Пусть Хэнк и не объяснил, почему он выбрал именно эту комнату, понять было несложно.

Несмотря на все, что нам только что пришлось вынести, он замышлял романтическое завоевание. Я уже и так сердилась из-за Вайолет и была уверена, что Хэнк так и не сказал ей, что мы уезжаем, но в тот миг была близка к бешенству. Потом мне пришло в голову, что Хэнк, возможно, не думал, что развлечение с Мэг сойдет за неверность. Может быть, он просто чувствовал себя в праве, думал, что у него droit du seigneur насчет служанок.

Насчет Хэнка ходили разные слухи, в том числе про беременную кухонную прислугу, которую его мать пыталась безуспешно обвинить в краже и которая потом вскоре исчезла, надо полагать, с крупной суммой денег. Кульминацией истории всегда было то, как мать Хэнка сложила все серебряные приборы из георгианского набора в комнате девушки, а потом вызвала полицию. Подлинная причина произошедшего была тщательно затерта, о ней не говорили, ограничиваясь туманным объяснением «мальчики есть мальчики». В этом рассказе служанка всегда казалась мне ненастоящей, как и ребенок. Теперь я гадала, задумывался ли об этом когда-нибудь сам Хэнк.

– Я ложусь, – сказала я, оставив мужчин разбираться с багажом.

Моя комната была самой дальней слева. Я зажгла свечу на комоде и упала на кровать, прямо в башмаках, как была, дожидаясь, пока принесут мои вещи.

– Та дверь в конце коридора, про которую мы думали, что там чулан, – сказал Хэнк, втаскивая сундук. – Это ванная. Слава богу.

– Общая! – раздался из коридора голос Эллиса.

– С водой из крана! – ответил ему Хэнк.

Он взглянул на меня и подмигнул.

– Ждем, – прошептал он, поднося палец к губам. – Ждем… Вот сейчас…

Эллис в коридоре пробормотал что-то неразборчивое.

Хэнк расхохотался во все горло.

– Последнее слово всегда за ним. Ну, так он думает. Как бы то ни было, ванная. Она в доме, и она прямо рядом с тобой, везучая ты.

Как бы мне ни хотелось упасть, надо было хотя бы смыть с лица сажу и почистить зубы. Я заставила себя ожить настолько, чтобы покопаться в багаже и отыскать необходимое – задача не из простых, поскольку я нарушила порядок, созданный Эмили, в панике пытаясь собраться в дорогу. Нас предупредили, что место для багажа на корабле ограничено; в этом, на мой взгляд, была некая ирония, поскольку raison d’etre корабля состоял в перевозке груза. В конце концов я стала хватать и кидать в чемодан все, что попадалось под руку, уверовав, что именно то, что я не возьму, окажется жизненно необходимо.

Выходя из комнаты, я так ударилась об угол комода, что вскрикнула, и меня пронзила жуткая мысль. Что, если волны никогда не остановятся? Что, если теперь так и будет, всегда?

Когда я вернулась из ванной, Эллис стоял у камина в моей комнате, тыча в пустую решетку кочергой.

– Пустой, разумеется, и батареи отключены. Высокий класс, кругом. Ни электричества, ни отопления, одна ванная на всех. Пойду, поищу дрова, или уголь, или навоз, или что они там жгут внизу.

– Пожалуйста, не надо, – сказала я. – Тот мужик, что нас впустил, трепетно относится к топливу.

– И что? У меня пар изо рта идет.

Он повернулся в профиль и выдохнул, испустив легкое облачко пара.

– Со мной все будет хорошо, – сказала я. – Тут полно одеял. И я могу лечь в халате.

– Ты уверена? Я справлюсь с Черной бородой.

– Да. Уверена. К тому же ты наверняка спалишь дом.

Эллис медленно улыбнулся:

– В смысле, как Дом Гамлета?

Во время нашего медового месяца в Ки-Уэсте сигара, которую Эллис оставил без присмотра, едва ли не стала причиной катастрофы в викторианской постройки отеле, который мы прозвали Домом Гамлета, потому что одновременно с нами там остановился датский принц. Принцу, как и всем остальным, пришлось сменить отель, но, поскольку никто не пострадал, инцидент в пересказе превратился в анекдот и стал частью нашего с Эллисом совместного репертуара, историей, с которой мы выступали на вечеринках.

Я знала, что, заговорив о том случае, Эллис пытается пробудить теплые воспоминания и как-то наладить наши отношения, но он не понимал, что, упомянув пожар в Ки-Уэсте, он заставил меня думать о чудовищно обожженных моряках, которых всего несколько часов назад выносили с корабля.

– Да, как в Доме Гамлета, – сказала я.

– Мы его не сожгли. Просто подпалили пару комнат, – возразил Эллис.

Я забралась в постель и поежилась.

Эллис нахмурился, потом положил кочергу на решетку и подошел ко мне.

Мы заключили хрупкое перемирие, когда наконец оторвались от подлодок, договор, который состоял в основном в том, чтобы давать друг другу как можно больше места там, где и места-то не было, и говорить друг с другом лишь тогда, когда это абсолютно необходимо. Но это не значило, что там, на корабле, я не сорвалась, или что я не знала, как быстро близость приводит к презрению, или что меня все еще не приводило в ужас и ярость то, что меня потащили в эту непродуманную поездку. Самая глупая и опасная из наших выходок.

И бессмысленная. Я поняла это в тот миг, когда водитель высказался по поводу спасательного пояса, так и оставшегося на Эллисе, и потом, когда бородач спросил, почему он и Хэнк не в армии, и я знала, что об этом и дальше будут спрашивать. То, от чего мы пытались убежать, последовало за нами через Атлантику.

Я открыла глаза и обнаружила, что Эллис смотрит на меня с отчетливой печалью. Я понимала, он хотел, чтобы его утешили, хотел какого-то знака, что между нами все будет как прежде, но я не могла его дать. Просто не могла.

– Эллис, пожалуйста. Я не хочу грубить, но я так невыносимо, так отчаянно хочу спать…

Его губы вытянулись в скорбную нить.

– Конечно. Я понимаю, ты вымоталась.

Он склонился, поцеловал меня в лоб, и в эту секунду моя обида рассыпалась в прах, оставив по себе чудовищное, острое сожаление.

Никто не приставлял мне пистолет к голове, вынуждая взойти на корабль. Я сама была виновата в своих трудностях. Может, Эллис и Хэнк и говорили мне, что с нами ничего не случится, но это я решила им поверить.

– Эллис, – произнесла я, когда он повернулся, чтобы уйти. – Прости меня.

– За что? – остановившись, спросил он.

– За то, что я говорила.

Он тихо рассмеялся:

– Уточни?

– За все. Просто я так испугалась.

Он вернулся и присел на край кровати.

– Не извиняйся. Я просто не понимал, что женился на таком фейерверке.

Он приложил ладонь к моей щеке, и мои глаза наполнились слезами. Я надеялась, что ошиблась по поводу того, как к нему тут будут относиться. Но если нет, я как-нибудь смогу защитить его от их суда, сделать так, чтобы он ничего не понимал, а лучше – чтобы ему было все равно.

– Я была сама не своя, – сказала я.

– Да мы все были не в себе, милая.

– Кроме Хэнка, – шмыгая носом, ответила я. – Хэнк все время оставался самим собой.

– О да. Старина Хэнк. Всегда как на таблетках, – сказал он, поднимаясь. – Кстати, тебе таблетка нужна?

– Нет, я в норме.

Мне по роли полагалось предложить таблетку ему, и я бы сделала это, вот только я понятия не имела, где она, а сил искать у меня не было.

– Доброй ночи, милая. Завтра мы с Хэнком найдем приличный отель, и тогда тебе придется беспокоиться только о том, чтобы восстановить силы.

Он взял свечу и направился к двери. Я перевернулась к нему лицом.

– Эллис, – сказала я, когда он вышел в коридор. – То, что мне кажется, что я все еще в море… как ты думаешь, это нормально?

Он не сразу ответил.

– Более чем, – произнес он. – Утром все пройдет. Увидишь.

И закрыл дверь.

Лежа в постели, я никак не могла остановить волны – как не могла не видеть и не слышать раненых, которых сносили по сходням одного за другим, казалось, бесконечной вереницей.

Глава 8

Разбудил меня крик, от которого кровь затыла в жилах, и прошло несколько секунд, прежде чем я поняла, что звук этот исходит из моей глотки. Мои глаза распахнулись, но ничего не изменилось. Совсем ничего. Тьма была непроницаема, а крик невыносим.

Двигатель не работает. Почему двигатель не работает?

Даже если шум в моей голове и был достаточно пронзителен, чтобы заглушить звук турбин, ничто не могло скрыть вибрацию. Тряска была постоянной, от нее ходили мозги, зубы, барабанные перепонки, как пропеллеры самолета, и ее отсутствие привело меня в ужас.

Мне снилось, что в «Мэллори» попали, но теперь я поняла: это был не сон. Каюту неистово качало, словно сухогруз крутился, вращался, штопором уходя под воду.

– Эллис! – закричала я. – Эллис?

Я ощупала одеяло с обеих сторон, но Эллиса не было, а значит, он лежал где-то на полу, раненый, его выбросило от удара. Мне нужно было скорее его найти, потому что каюта так страшно накренилась, что я не знала, сколько еще смогу отыскать дверь.

Я похлопала по койке и по ее краям, пытаясь определить, в какую сторону лежу головой, и надеясь, что Хэнк тоже старается к нам пробраться, потому что вытащить Эллиса в одиночку я едва ли могла.

Наткнувшись руками на деревянную спинку кровати, я на мгновение растерялась. Потом, обнаружив прикроватный столик, покрытый кружевной салфеткой, облегченно откинулась на постель.

Я была не на «Мэллори». Я была в кровати, в номере гостиницы в Драмнадрохет, и двигалось все только у меня в голове.

Я потянулась и на ощупь добралась до прикроватного столика, ища свечу, потом вспомнила, что Эллис ее забрал накануне. Тогда я встала на ноги, подумав, что надо просто найти комод – тогда я сумею отыскать дверь. Я сделала всего пару шагов, и тут нога моя за что-то зацепилась, подвернулась, и я упала на четвереньки.

Дверь открылась, и в проеме возник женский силуэт, окруженный светом.

– Миссис Пеннипэкер? У вас все хорошо? – спросила женщина.

Я захлопала глазами, гадая, почему она назвала меня по фамилии матери.

– Господи!

Она бросилась мне помогать:

– Что случилось? Вы целы?

– Да, спасибо, – сказала я. – Похоже, я споткнулась о башмак, надо же.

Теперь, когда свет был уже не позади нее, я увидела, что она примерно моих лет, крепкая, улыбчивая, с густыми темно-рыжими волосами, перехваченными лентой. Лицо ее было окроплено веснушками и схвачено загаром.

– Позвать вашего мужа? – спросила она, глядя на меня с беспокойством.

– Нет, спасибо, – ответила я. – Мне просто нужно прийти в себя, я сейчас. Я проснулась и не сразу поняла, где я, а потом…

Я махнула рукой, указывая на ковер, усеянный вещами, которые я выбросила из чемодана, пока искала ночную рубашку и зубную щетку.

– Я вчера слишком торопилась лечь, а утром ничего кругом не могла разобрать.

– Это шторы для затемнения, – решительно кивнув, сказала она и прошла мимо меня к окну. – Такие темные, что ничего не видать, но в этом, я так понимаю, весь смысл.

Она просунула пальцы под внутренний край оконного проема и вытащила крепкую прямоугольную раму, затянутую черной тканью. В комнату хлынул свет.

– Так-то лучше, правда? – спросила она, ставя раму на пол.

На оконные стекла крест-накрест были наклеены бумажные полосы. На секунду растерявшись, я поняла, что они нужны на случай взрывной волны.

– Да, спасибо, – ответила я, пытаясь подавить тревогу. – Это деревянная рама? Я всегда думала, что шторы для затемнения – это просто шторы.

– Да. Мы и обычные шторы вешаем, но тогда приходится кругом булавками закалывать, чтобы свет не проходил. С таким приспособлением пальцы целее. Энгус их сделал, когда нас в последний раз оштрафовали – на двенадцать шиллингов, потому что старина Донни имел наглость на секундочку отодвинуть штору, чтобы поглядеть, не кончился ли дождь. А комендант у нас из пресвитерианцев, да не из наших мест, так что не спустит, куда там. Двенадцать шиллингов! Больше, чем лавочник в день зарабатывает! – с негодованием произнесла она, взглянув мне в глаза, чтобы убедиться, что я понимаю.

Я сочувственно кивнула.

– А с этими, – продолжала она, – хоть само солнце за ними поставь, ни лучик наружу не просочится. Энгус ткань натянул, а потом покрасил все черной эпоксидкой.

Она постучала по поверхности.

– Как барабан, глядите.

– Энгус – это у которого борода?

– Да.

– Он здешний рабочий?

Она расхохоталась:

– Не сказала бы. Он тут главный!

Э.У. Росс.

Это все объясняло, но мне это даже в голову не пришло, я сделала предположение, исходя исключительно из внешности. Потом я поймала свое отражение в зеркале и подумала, какая нелепость – мои суждения. Вид у меня был, словно меня тащили через изгородь спиной вперед.

Потолок опять начал вращаться, и я опустилась на край кровати.

– Вы бледная, как печеная картошка, – заметила девушка, подойдя поближе. – Принести вам чаю?

– Нет, все хорошо. У меня все еще немножко кружится голова после корабля, как ни странно, – ответила я.

– Да, – отозвалась она, кивнув с серьезным видом. – Я о таком слышала. Что с людьми вот так бывает.

Я вздрогнула от страха, хотя и сложила губы в улыбку.

– Не волнуйтесь, – сказала я. – Мы с мужем все время ходим под парусом. Я, наверное, просто слегка простудилась – знаете, уши застудила. Пройдет. Кстати, о муже, он уже встал?

– Он уже полчаса как спустился.

– Вы не могли бы ему передать, что я буду внизу через пару минут? Мне нужно немножко привести себя в порядок.

Она взглянула на мой багаж.

– Ну, со всем этим будет нетрудно. Вы бы и магазин свой могли открыть, если бы пожелали. Если вдруг передумаете и захотите выпить чаю наверху, просто покричите меня.

– Простите, как вы сказали, вас зовут? – спросила я, прекрасно зная, что она мне этого не говорила.

– Анна. Анна Маккензи.

Анна ушла, а я продолжала сидеть на кровати, глядя в зеркало с расстояния пяти-шести футов. Лицо, смотревшее на меня, было измученным, почти неузнаваемым. А еще оно дергалось взад-вперед. Я посмотрела на дверную ручку, на стык обоев, на башмак на полу. Все, на чем я пыталась сфокусироваться, вело себя так же.

Я знала за собой склонность позволять мыслям полностью меня поглощать и знала, что мне нужно выбросить сказанное Анной из головы. Я вернулась на твердую землю меньше суток назад, и этого явно было мало, чтобы начать паниковать. В море так штормило, а мне было так плохо, что, разумеется, нужно было время, чтобы головокружение прекратилось. Я подумала, что дома, скорее всего, повидалась бы со специалистом, чтобы успокоить ум.

Скажи я Эллису, что происходит, он бы предложил мне принять таблетку, и пусть они, наверное, и были придуманы для подобных случаев, я упрямо отказывалась класть на язык хоть одну – с тех самых пор, как мне их выписали.

Из-за моей матери все вечно выискивали трещины в моем фасаде, ожидая – а то и надеясь, – что я стану такой, как она. Шокирующее заявление моей свекрови в Новый год оказалось первым, сделанным настолько открыто, по крайней мере, мне в лицо, но я знала, что все обо мне думали, и отказывалась подтверждать их правоту. Самое нелепое заключалось в том, что я одна знала, что не принимаю таблетки, так что я никому ничего на самом деле не доказывала, кроме себя самой. Эллис находил их успокаивающими, так что рецепт мне выписывали с частотой, удовлетворявшей Эдит Стоун Хайд, бесстыдно рывшуюся в моих вещах, когда меня не было дома.

Время шло, Хэнк и Эллис ждали меня внизу, так что я сосредоточилась на том, что нужно было сделать прямо сейчас.

Эллис очень много значения придавал тому, как я выгляжу, и часто поддразнивал, говоря, что моя единственная работа – быть самой хорошенькой девушкой в комнате. Мне всегда казалось, что я наловчилась сама причесываться и краситься, но Эллис явно считал иначе и сразу после нашей свадьбы поручил меня заботам профессионалов.

Я порылась в чемоданах и сундуках, вынула свои «лосьоны и флаконы», как их называл Эллис, и расставила их на комоде. Дома Эллису нравилось открывать баночки, нюхать содержимое и спрашивать, что сколько стоит и что для чего (чем дороже, тем лучше).

Как-то раз я вошла в комнату и обнаружила его за своим туалетным столиком, наполовину накрашенного. Он дал мне закончить работу, а потом, шутки ради, мы обрядили его в мой восточный халат, обернули голову шарфом цвета павлиньего пера и набросили на плечи боа из перьев.

Эмили была глубоко изумлена, когда принесла птифуры, и я представила ей тетушку Эсме. Она, вытаращив глаза, слушала мой рассказ о том, что тетушка Эсме – родственница, с которой мы давно не общались, самую малость чудаковатая. Когда Эмили ушла, мы выли от смеха, гадая, как бы нам вовлечь в эту затею Хэнка. Пили виски из чайных чашек, и тетушка Эсме предсказывала мне будущее, в том числе дальнюю дорогу и богатство. Я спросила, нет ли у меня в будущем какого-нибудь интересного высокого брюнета, и она известила, что судьба моя связана с высоким интересным блондином – и он уже прямо у меня под носом.

Я склонилась к зеркалу, чтобы рассмотреть себя поближе, поворачиваясь то одним боком, то другим. Путешествие сказалось на цвете моего лица, а по левой щеке шли тонкие царапины – там, где я врезалась в стену дома. Вид у меня был, словно на меня напала кошка.

Я шпаклевала и красила изо всех сил. По тому, что получилось в итоге, было ясно, что я от души намазалась, но лицо вышло лучше, чем я ожидала. С волосами, однако, дело обстояло иначе.

Обычно я носила их на пробор, сбоку, падавшей на лоб волной, которая потом поднималась над ушами и каскадом локонов спускалась на шею. То было делом рук Ланы, волшебной мастерицы из салона Антуана, которая дважды в неделю меня укладывала. Она покрывала мою голову бигуди и сажала под фен «запечься», пока кто-то еще занимался моим маникюром. Вынув бигуди, Лана терпеливо укладывала и приглаживала мои волосы, пока они не покорялись, потом поливала их лаком, так что они становились твердыми и блестящими, как стекло, и провожала меня.

Между нашими встречами мне нужно было только возвращать на место все выпавшие заколки и надевать на ночь сеточку для волос. Если нужно было пригладить поверхность, мне велено было осторожно пользоваться щеткой с мягкой щетиной, но если случалась какая-то неполадка, которую я не могла исправить сама – особенно с локонами, – мне следовало немедленно идти в салон.

Таким образом, я четыре года не причесывалась сама и понятия не имела, что делать со свалявшимся гнездом у себя на голове.

В память о тетушке Эсме я повязала его тюрбаном, приколола спереди гранатовую брошь и отправилась к мужу.

Чтобы не потерять равновесие, я держалась за стену, спускаясь по лестнице, а у ее подножия остановилась, переводя дух.

В камине ярко горел огонь, шторы для затемнения – или рамы – были сняты и сложены в углу. На окна внизу тоже были наклеены бумажные полоски, плакаты по обе стороны от радиоприемника предупреждали, что «Длинные языки топят корабли» и «Из-за болтовни гибнут люди».

Меня на мгновение охватил страх.

Эллис и Хэнк сидели за одним из столов, изучая артиллерийскую карту, перед ними лежали несколько открытых журналов для записей. На полу стояла туристическая сумка, штатив и еще какое-то снаряжение, пальто и шляпы Эллиса и Хэнка были брошены на пустой стул.

Хэнк смотрел, как я, качаясь, иду к ним, и я надеялась, что ему не хватит времени вставить шутку про походку моряка.

– Ты глянь, кто встал! – радостно произнес он.

Эллис поднялся и отодвинул для меня стул.

– Доброе утро, соня, – сказал он, целуя меня в щеку. – Или добрый день?

Я слабо улыбнулась и села.

– Ты явно выспалась, – продолжал Эллис, пододвигая мой стул и садясь рядом. – Выглядишь просто ослепительно.

– Просто немного краски, – ответила я. – У вас деловой вид. Что задумали?

– Кое-что планируем, – сказал он. – Подумали, что обойдем сегодня местность, может, возьмем напрокат лодку. Если будет время, сходим к замку.

– Не забудь про газету, – добавил Хэнк.

– Да, мы собираемся дать объявление, чтобы найти очевидцев. Чтобы помогли нам понять закономерность. Когда и где эта тварь поднимается, при каких погодных условиях, и так далее.

– Я думала, мы переедем в другой отель, – сказала я, глядя на снаряжение на полу. – Или потом пришлем за вещами?

– Да. Точнее, ни то ни другое, – сказал Эллис. – Похоже, тут нет другого отеля. Хэнк прошелся с утра пораньше, вся деревня размером с блоху. Девушка с кухни говорит, что ближайший отель в двух с половиной милях, но там расквартированы солдаты, да и потом, по рассказам, он не лучше этого. Электричества, судя по всему, нет во всей долине.

Я оглянулась, чтобы убедиться, что мы одни.

– А если хозяин не позволит нам остаться?

– По утрам, как выяснилось, Черная борода намного дружелюбнее, – ответил Эллис. – Ну, «намного», это, наверное, сильно сказано, но мы официально зарегистрировались на неопределенно долгий срок, так что не забивай этим свою хорошенькую головку.

Он потянулся и шутя ущипнул меня за щеку.

Только тут я рассмотрела их тарелки. На каждой лежал белесый прямоугольный ломоть, серый и слегка студенистый.

– Что это?

– Овсянка, – радостно ответил Хэнк, тыкая в нее вилкой. – Они тут, как я понял, выливают остатки каши в ящик и отрезают от нее ломти, когда она застынет. Не транжирь, и нужды не узнаешь.

– У вас обоих прекрасное настроение, – заметила я.

– Конечно! – воскликнул Эллис, разводя руками. – Мы же добрались, правда?

– Простите, миссис Пеннипэкер, – сказала Анна, возникнув возле меня.

И опять по имени матери. Я бросила взгляд на Эллиса, но он наблюдал за тем, как Анна поставила передо мной мисочку дымящейся каши и чашку жирного молока.

– Сейчас принесу вам чаю, – продолжала она.

– Вы только посмотрите, – протянул Хэнк. – Нетронутая каша. Да ты у нас особенная.

Я уставилась на блюдо.

– Кажется, я не могу есть. У меня до сих пор желудок пляшет.

– Надо, – сказал Эллис. – Ты худая, как вешалка.

– Бога ради. Я тебе такой и нравлюсь, – отозвалась я.

– Да, но если ты слишком похудеешь, это дурно скажется на твоем лице.

Я подняла на него глаза, в ужасе гадая, не имеет ли он в виду, что уже сказалось.

Я все еще пыталась расшифровать выражение его лица, когда Анна вернулась с чашкой чая.

– Я вам чуть сахарку принесла, мэм, – сказала она, ставя чашку передо мной.

На краю блюдца лежали два кусочка сахара.

Хэнк оторвался от карты.

– И чай у нее крепче. По-моему, кто-то к ней неравнодушен.

– И правильно, – заметил Эллис. – Ей это необходимо.

У меня сжалось горло. Вот и вся моя «ослепительность». Я взяла молоко, собираясь полить им кашу.

Анна втянула воздух сквозь зубы, и я застыла, едва подняв чашку.

– Вы меня простите, мэм, но это не лучшая мысль. Поливать ее молоком, – неодобрительно произнесла она. – Так просто не делают.

– У вас что-нибудь еще есть? – раздраженно спросил Эллис. – Ветчина? Яйца? Стейк? Моей жене нездоровится. Ей нужен белок.

Анна выпрямилась, отведя назад плечи.

– Нет, мистер Пеннипэкер. Все это по карточкам, а мы гостей не ждали. И, к вашему сведению, молоко и сахар тоже из пайка – я принесла их только потому, что подумала, что миссис Пеннипэкер надо бы подкрепиться, с этой ее морской болезнью и остальным.

– Спасибо, – сказала я. – Вы очень добры.

– Ладно. Забудьте, – произнес Эллис, подтаскивая к себе журнал.

Анна не ушла, и он, бросив на нее раздраженный взгляд, махнул в ее сторону рукой.

– Я сказал, это все.

Она сложила руки на груди и взглянула на него исподлобья.

– Нет, не сказали. Вы сказали: «Забудьте». И я не думаю, что вы сдали свои карточки Энгусу.

– Нет, – ответил Эллис, не глядя на нее.

– Да уж, – отозвалась она на вдохе. – Что ж, ничем больше услужить не смогу, пока не сдадите, и сообщаю, что выбрасывать еду – наказуемое преступление, так что употребите это, а не то мне придется вызвать коменданта.

Она вздернула подбородок и поплыла прочь, мимо барной стойки, в заднюю дверь.

Эллис изумленно посмотрел на Хэнка. Потом захихикал.

– Я тебе говорил, у нее не все дома, – сказал он.

Хэнк кивнул:

– Пары сэндвичей точно не хватает.

– К чему было так грубить, – заметила я. – Анна очень милая, и она бы мне показала, если бы ты не вмешался.

Эллис опешил:

– Что показала? Как кашу есть? Это каша. Ее просто едят.

– Ох, ладно, – ответила я.

Эллис вытаращился на меня.

– Позвать ее назад?

– Нет, все в порядке, – сказала я. – Но, возможно, ты мне объяснишь, с чего вдруг она решила, что я – моя мать?

Эллис рассмеялся, а у Хэнка чуть не пошел носом чай.

– Ты, слава богу, не твоя мать, – произнес Эллис, чуть успокоившись. – Но я записал нас под твоей девичьей фамилией.

– Это почему?

– Мой отец тут не слишком-то популярен после провала с «Дейли мейл». Но ты не волнуйся. Когда мы отыщем чудовище, наше имя очистится.

Он поднял руки и обвел воображаемый заголовок:

– «Сын полковника Уитни Хайда поймал Лох-Несское чудовище. Признан героем».

– Слушай, герой, может, вернемся к работе? – спросил Хэнк, кладя салфетку под край тарелки.

Он очертил пальцем кружок на карте.

– Поскольку эпицентр появлений вот в этой области, думаю, надо начать с Монастырского причала, потом дойти или доплыть до…

Пока Хэнк разглагольствовал, я размышляла о двух мисках, стоявших передо мной. Если молоко не льют в кашу, то что, кашу, что ли, кладут в молоко? Я зачерпнула ложку каши, посмотрела на миску молока, почувствовала себя дурой и сдалась.

Положила в ложку кусочек сахара и медленно опустила его в чашку, глядя, как поднимается бурый гейзер – ровно, неуклонно.

Глава 9

Казалось, Хэнк и Эллис почувствовали едва ли не облегчение, когда я сказала, что не присоединюсь к ним. Я бы обиделась, если бы не поняла, что не могу ходить по прямой.

Они собрали вещи и унеслись в деятельном вихре. Я не видела Эллиса таким воодушевленным с того лета, когда мы познакомились. В последний момент Хэнк склонился над столом, сгреб свою кашу и отважно ее сжевал. Потом съел и ту, что лежала на тарелке Эллиса, сказав, что не горит желанием «отправиться в наручниках в кутузку, по крайней мере, не из-за ломтя каши из ящика». Эллис поцеловал меня в щеку и умолял съесть мою кашу, так, как мне представлялось уместным, и убедиться, что персонал за мной присмотрит. А потом они ушли.

Я хотела попросить Анну набрать мне ванну, но, пригрозив позвать коменданта, она больше не вернулась. Я склонялась к мысли, что она ушла из дома.

Я взобралась наверх, вцепившись в перила и несколько раз остановившись по дороге. В какой-то момент мне показалось, что я упаду назад, и я сидела на ступеньке, пока меня не отпустило.

В ванне изнутри была проведена черная линия, дюймах в пяти от дна; насколько я поняла, она указывала, сколько можно наливать воды, но, какой бы температуры она ни была, ее не хватило бы, чтобы согреться. Я решила, что это скорее предложение, чем правило, заткнула ванну резиновой затычкой и полностью открыла оба крана. Пока вода набиралась, я пошла в комнату.

Когда я вернулась и попробовала забраться в ванну, оказалось, что из обоих кранов идет ледяная вода.

К тому времени, как я, натянув одежду, сбежала вниз, к камину, у меня стучали зубы.

От огня шел устрашающий жар, и я никак не могла выбрать верное расстояние: то слишком близко, так что начинало печь щеки и лодыжки, то слишком далеко – и я насквозь промерзала. В какой-то момент у меня одновременно горели пальцы ног и зябли пятки. Я замерзала, кружилась голова, меня тошнило, и я была грязной. Сложно себе представить человека несчастнее.

На низком столике лежала газета, но когда я попыталась читать, слова поплыли по странице. Я почти сразу сдалась, положила газету на колени и стала смотреть в огонь. Его колебание скрадывало то, что мир качается у меня перед глазами, и успешнее, чем что-либо прежде, помогало мне сохранять равновесие.

Камни дымохода были обуглены, огонь, разведенный частично на угле, а частично – на том, другом, загадочном топливе, шипел, потрескивал и временами неприятно посвистывал. На моих глазах он выплюнул мерцающий красный уголек, который приземлился на ковер и тут же почернел. Там, где он упал, появилась пара рабочих ботинок, толстые шерстяные носки и покрасневшие лодыжки.

Возле меня стояла Анна с тарелкой и дымящейся чашкой в руках. Она поставила их передо мной на стол.

– Я уж видела, что вы свою кашу не съели – может, потому что не знаете, как ее едят, – она оглянулась и добавила: – Я вам в чай плеснула ложечку лекарства для бодрости. Подумала, вдруг поможет, а то видно, что вас еще пошатывает.

На тарелке лежало яйцо в мешочек и несколько ломтиков золотистой жареной картошки. Еще мгновение назад мой желудок кувыркался, но тут я внезапно ощутила волчий голод.

– Я думала, яйца по карточкам, – сказала я, поднимая глаза.

– Да, и масло тоже, но у нас в хозяйстве коровка есть и курочки. Я сбегала домой, сказала Mhàthair, мамке своей, что вам нездоровится, и она велела вам это дать. Она еще и повитуха, так что в этом понимает. Сказала, чтобы вы сперва чаю выпили.

– Спасибо. Вы очень добры. Пожалуйста, передайте ей, что я очень благодарна.

Анна помешкала какое-то время, потом сказала:

– А ваш муж, он и правда за чудовищем гоняется? Знаете, Дональд, мой двоюродный брат, его видел.

Я подняла глаза.

– Видел?

– Да, и родители его тоже, – продолжала она, кивая с серьезным видом. – Тетя Олди и дядя Джон ехали домой из Инвернесса, думали, утки в воде у Абриахана дерутся, а потом подъехали ближе, поняли, что это зверь, – черная такая зверюга, с кита, – там крутится и ныряет, такой stramash[4] поднял.

Она показала жестами.

– А потом что было?

– Да ничего, – просто ответила она. – Уплыл.

– А ваш кузен?

Она пожала плечами:

– Тут нечего особо и рассказать. Он рыбаком был. Однажды что-то такое случилось с ним, когда он на озере был, и он с тех пор в лодку не садится. И ни с кем про это не делится.

– А ваша тетя? Думаете, она согласится поговорить?

– Да она вас насмерть заболтает, дайте ей волю. Может, пригласите ее на strupag[5]? И еще, миссис Пеннипэкер. Вы все правильно поняли. Берете ложку каши и макаете ее в молоко. Так каша не остывает.

– Простите, что я ее не съела, – сказала я. – Это правда считается преступлением – оставлять еду на тарелке?

– Уж несколько лет как. Но не волнуйтесь, молоко пойдет в суп, а ваша каша отправилась в ящик. Коналл был так доволен, что ему дали вылизать миску, что даже хвостом вилял. Вам что-нибудь еще понадобится? А то мне нужно вернуться на хутор. Вы, может, думаете, что там в январе делать нечего, но какое там. И камни корчевать, и рубить репу для овец, и доить, ох, только успевай…

Она посмотрела вдаль и вздохнула.

– Мне бы только вот что, – сказала я. – Я бы очень хотела принять ванну, а горячей воды нет.

– Будет минут через двадцать. Я услышала, как вы там наверху возитесь, и включила бойлер. Я еще мыльную стружку наверх отнесу. Ванну положено наливать только до черты, но, думаю, может, разок вам и можно набрать побольше.

Я не могла обидеться: она видела меня, когда я в буквальном смысле вывалилась из кровати.

– Так я пойду тогда. Мэг вернется с лесопилки часа в четыре. А вы поешьте, – велела она, повелительно кивая. – А если Mhàthair узнает, что вы чай не допили, пришлет касторки.

Хотя вкус у чая был, словно в нем варили веник, – наверное, эрзац, подумала я, – «лекарство для бодрости» так помогло, что после ванны я прилегла отдохнуть и поняла, что меня клонит в сон – с удивлением, потому что была в приподнятом настроении. Мне не терпелось рассказать Эллису про родных Анны.

Несколько часов спустя меня разбудил гул голосов и смех, долетавший с первого этажа. Я удивилась множеству голосов, мы ведь были единственными постояльцами, и решила, что гостиница служит еще и пабом. Анна оставила новую свечу, я зажгла ее и взглянула на часы. Был уже вечер, и я снова чувствовала голод. Я толком не ела с тех пор, как мы покинули Штаты.

«Ты худая, как вешалка», – сказал Эллис.

«У воробья и то коленки толще», – заметила Анна.

Я потрогала живот: острые тазовые кости, торчавшие сквозь кожу, впадину между ними, грудную клетку, нависавшую сверху.

«Ох, Мэдилейн. Надо что-то делать», – сказала моя мать.

Мне было двенадцать, и я сперва не поняла, о чем она. Я вышла из полосатой парусиновой пляжной кабинки в Бар-Харборе, и у меня захватило дух от синевы неба и синевы океана, которая была еще гуще, от смеха и криков детей, игравших в полосе прибоя, от взмывающих и падающих чаек. Ее тон заставил меня тревожно обернуться. Она печально качала головой, но взгляд у нее был жесткий. Сжав губы в нитку, она осматривала те части меня, которых я больше всего стеснялась. Они начинали наливаться, но еще не стали округлостями. Я просто была пухлой. Никогда в жизни мне не было так стыдно.

Сейчас бы я ей понравилась, подумала я, вытягивая ноги. Щиколотки и колени соприкасаются, но между бедрами щель. А потом я подумала: нет, не понравилась бы. Что бы я ни делала, кем бы ни стала, я бы ей никогда не понравилась.

Комнаты Хэнка и Эллиса были пусты, и я отправилась вниз. Я решила, что они вернулись, увидели, что я сплю, и спустились выпить. Мне не терпелось рассказать им, что я узнала, они точно будут довольны. Возможно, при должном убеждении даже кузен Дональд расскажет свою историю.

Когда я вышла из тени у подножия лестницы, все замолчали. Хэнка и Эллиса не было видно, и, кроме Мэг, я оказалась единственной женщиной в комнате.

За столами сидела примерно дюжина крепких молодых людей в защитной форме, человек шесть в штатском занимали табуретки у бара. Все смотрели на меня.

Под мужскими взглядами я собралась и, надеясь, что меня не сочтут пьяной, направилась к дивану. Коналл наблюдал за мной со своего места у камина. Он не поднял голову, но бросил на меня быстрый взгляд, и его косматые брови поднялись, когда я приблизилась. Упав наконец на диванчик, я поняла, что почти не теряла равновесие. Еще я поняла, что спустилась по лестнице без происшествий, а потом – с тревогой, – что эрзац-чай действительно был лекарственным. Меня, конечно, не радовало, что меня потчуют лекарствами, но чай бесспорно помог.

Мэг стояла за барной стойкой, ее волосы были тщательно уложены каскадом рыжих кудрей. Я вспомнила лоскутки, торчавшие из ее волос накануне ночью, и задумалась, смогу ли тоже так сделать. Собственные волосы, все еще влажные после ванны, снова были спрятаны под тюрбан.

Платье цвета барвинка сидело на Мэг по фигуре, губы и ногти у нее были алые. Трудно было поверить, что эта девушка работает на лесопилке. Выглядела она как рыжая Хеди Ламар. Если она решит принять ухаживания Хэнка, у нее не будет ни единого шанса. Хэнк никогда в жизни не станет серьезно относиться к барменше. Он такой скользкий, что едва смог заставить себя стать серьезным в отношении Вайолет. Я подумала, что нужно улучить момент и сказать Хэнку, чтобы не смел; даже пожалела, что не сделала этого тогда, в первую ночь здесь.

– Вам что-нибудь принести, миссис Пеннипэкер? – спросила Мэг из-за стойки. – Полпинты? Или шерри?

– Пока ничего, спасибо, – ответила я, и при звуке моего голоса мужчины переглянулись.

Я их не винила: разумеется, они гадали, как и откуда тут взялась американка. Мои щеки залило горячим румянцем.

Молодой человек, сидевший за столом с бокалом пива, спросил с плоским и нешотландским, как у меня, выговором: «Канадка или американка?» – и я уставилась на него с таким же изумлением.

Не успела я ответить, входная дверь распахнулась, и, опираясь на трость, вошел пожилой мужчина.

Он обратился ко всей комнате сразу:

– Дождь-то нынче какой.

– Да, Донни, это верно, – отозвалась Мэг из-за стойки. – Две полпинты, как всегда?

– Просто пинту крепкого.

Он прошел к свободному табурету возле бара.

Мэг вытащила из-под стойки бокал и подставила его под пивной кран.

– Сегодня пирог с дичью, – сказала она, – так что можешь не доставать карточки.

– Это славно, Мэг, – ответил он и стал высвобождаться из пальто.

– Помочь тебе? У меня как раз руки свободные, – спросила Мэг, выходя из-за стойки.

– Руки – это дело, Мэг. Мне как раз одной недостает, – отозвался он, хохотнув над собственной шуткой.

Его пустой рукав был приколот к рубашке. Когда Мэг сняла с него пальто, он уселся на табурет. Поднял бокал и обернулся к залу.

– Slainte![6] – произнес он.

– Slainte!

Все, и молодые, и старые, подняли в ответ свои бокалы.

В этот миг в паб ввалились Эллис и Хэнк, раскрасневшиеся от холода, в мокрых шляпах и пальто.

– …и если объявление выйдет в пятницу, – говорил Эллис, – мы можем получить первые отзывы уже во вторник. А пока можем навестить…

Его голос стих, когда он понял, что на него обращено всеобщее внимание.

Хэнк уронил руки вдоль тела и стал сжимать и разжимать кулаки, как ковбой, готовый выхватить пистолет. Мэг взяла тряпку и стала протирать барную стойку. В дверях за баром появился чернобородый хозяин в толстом темно-оливковом свитере в резинку.

Пауза, казалось, будет вечной. Потом старый Донни поставил бокал и слез с табурета. Взял трость и медленно похромал к двери.

Тук, тук, тук, тук.

Он остановился точно напротив Эллиса. Эллис был выше него на целую голову. Донни осмотрел его с головы до ног, потом с ног до головы. Кожа на шее старика растягивалась, как у черепахи, когда он силился рассмотреть лицо Эллиса.

– Ты весь в отца, – в конце концов произнес он.

– Простите, – бледнея, переспросил Эллис.

– Охотник на чудовище. В тридцать четвертом. Не настолько я еще спятил.

Сосудистая сетка на его лице потемнела. С губ сорвался плевок.

Брови Мэг взлетели, она посмотрела на Эллиса. Потом снова принялась протирать стойку.

– Будет, Донни, – сказала она. – Сядь, я тебе пирога принесу.

Он не обратил на нее внимания.

– Ты за чудовищем приехал, так? Или пустишь мячик по воде и станешь снимать, как твой старик?

Лицо Эллиса за долю секунды превратилось из бледного в багровое.

Старик развернулся и поспешил за своим пальто, колотя суковатой палкой по каменным плитам.

– Ноги моей не будет там, где этот ублюдок.

– Он что, на самом деле это сказал? – произнес Эллис. – Он меня ублюдком обозвал?

– Не будь он калекой, я бы ему в морду дал, – отозвался Хэнк.

– А мамка твоя, стало быть, ему жена, так? – спросил старый Донни. – Говорят только, он был сущий дьявол до houghmagandy[7].

– Хватит, Донни, – повторила Мэг, на этот раз резко. – Брось это. Иди, съешь пирога.

– Ты уж прости за грубые слова, но по-другому тут не скажешь, – с негодованием отозвался старик. – Это негодное creutair[8] пыталось из честных девушек в господском доме striopaichean[9] делать, ни стыда ни совести. И, как я понял, пальто мне никто не подаст.

Последнее прозвучало как утверждение, хотя он прислонил палку к барной стойке и выпрямился в ожидании.

Мистер Росс, не спускавший глаз с Эллиса с первой реплики Донни, обошел стойку и помог старику надеть пальто. Донни подхватил трость и выразительно затопал к дверям, потом обернулся и провозгласил:

– Не скоро моя тень упадет на твой порог, Энгус. Пока этот тут живет – нет.

Через пару секунд после того, как за ним закрылась дверь, кто-то сказал:

– Ну, думаю, Рона будет не против, если ей не придется его забирать после закрытия.

Раздался взрыв смеха, и мужчины вернулись к своим разговорам.

Мэг вышла из-за стойки и включила радио. Она крутила ручку настройки, пока сперва не поймала Радио Люксембурга, где «лорд Хо-Хо» с безупречным английским выговором объявил: «Говорит Германия! Говорит Германия!».

Мэг тут же переключилась на пустой эфир, потом повернула ручку и наконец нашла Бинга Кросби, сладко выводившего что-то про лунные лучи и звезды.

Эллис, лицо которого в конце концов приняло ужасный серый оттенок, подошел и сел рядом со мной. Наш хозяин снова рассматривал его.

– Именно поэтому, милая, и я записал нас под твоей девичьей фамилией, – произнес Эллис сквозь зубы.

Бородач продолжал на него смотреть.

Глава 10

Весь ужин Эллис просидел холодный и молчаливый, а потом сразу же, извинившись, ушел к себе. Когда я поднялась, чтобы пойти с ним, он твердо велел мне остаться и наслаждаться шерри.

Я не хотела оставаться, и ни о каком наслаждении речь, разумеется, не шла, – думать я могла только о том, не выставят ли нас за ложь, – но я поняла, что он хочет, чтобы я осталась и попыталась спасти лицо. Я продержалась всего четверть часа. Когда я уходила, Хэнк скрежетал зубами и, побелев костяшками, сжимал стакан с виски.

Я постучала в номер Эллиса.

– Уходи!

– Это я, – сказала я в щелочку. – Пожалуйста, пусти меня.

Он пролаял что-то насчет того, что непригоден к человеческому общению.

Я отправилась в свою комнату, надеясь, что он передумает и придет ко мне. Когда весь дом стих и моя свеча догорела, я сдалась и легла.

Я лежала в темноте под грудой одеял, слушая, как колотит по крыше дождь. На мне были две самые толстые ночные рубашки, но я все равно мерзла и постоянно потирала нос.

Я никогда раньше не слышала слова striopaichean или houghmagandy, но по контексту вычислила, что первое – это то, чем моя свекровь считала мою мать, а второе – занятие, на основании которого ее таковой считали.

Я давно думала, что полковник – раздражающий хвастун, но мне никогда не приходило в голову, что он еще и распутник. Одна мысль о том, что полковник мог подкатывать к бедным девушкам, приводила меня в ужас. Это одутловатое лицо, трясущееся брюхо, желтые от табака усы…

Я прежде этого не замечала, но, будь Эллис лысым, на сорок лет старше, на шестьдесят фунтов тяжелее и будь у него нос пьяницы, он был бы очень похож на полковника.

Неудивительно, что Эллис не был настроен на человеческое общение. Сознание того, что в старости он будет как отец, должно было стать для него ужасным ударом, но отрицать это было невозможно, поскольку старый Донни признал в Эллисе сына полковника, едва взглянув на него. Нет, имелись способы отсрочить превращение с помощью диеты и упражнений – даже с помощью накладок, если надо, – и время беспокоиться об этом пока не настало. У нас были куда более насущные проблемы.

Я откинула одеяла, нашарила в темноте спички и зажгла свечу, от которой остался всего дюйм.

Мгновение спустя я была уже в коридоре, стояла под дверью Эллиса. Когда я подняла руку, чтобы постучать, со щелком открылась дверь комнаты Мэг, и оттуда выскользнул широкоплечий мужчина.

Я отпрыгнула, зажав рот рукой.

Мужчина был высоким, у него заметно торчали уши, но при свете свечи я не смогла ничего больше рассмотреть. Он взглянул на меня, поднял воротник и растаял в чернильной тьме лестницы. Я быстро поскреблась в комнату Эллиса.

– Эллис! Эллис! – настойчиво звала я, вглядываясь в темноту коридора. – Впусти меня!

Секунду спустя дверь открылась, и из-за нее показалось лицо Эллиса.

– Что такое? Сердце? Дать тебе таблетку?

– Нет, со мной все хорошо, – ответила я, досадуя, что он сразу же, автоматически, заключил именно это.

– Голос у тебя был нехороший.

Я в последний раз оглянулась и решила не говорить про мужчину, вышедшего из комнаты Мэг.

– Все хорошо. Правда, – сказала я. – Но нам надо поговорить.

– О чем?

– Ты знаешь о чем. Можно войти? Не хотелось бы разговаривать в коридоре.

Помешкав секунду, он распахнул дверь. При свете своей свечи я увидела, что его комната примерно в том же состоянии, что и моя: по полу были разбросаны вещи.

– Иди осторожнее, – сказал он, указывая на жуткий беспорядок.

Я прошла к кровати и поставила свечу на столик. Когда я забралась под одеяло, Эллис спросил:

– Ты что это делаешь?

Меня словно в живот ударили.

– Просто пытаюсь согреться. Не волнуйся. Я не останусь.

Он, надув щеки, выдохнул и пальцами зачесал волосы назад. Потом закрыл дверь и подошел к противоположному концу кровати. Лег поверх одеяла, скрестил руки на груди – неподвижный, как мраморная плита.

– Могла бы, по крайней мере, принести мне таблетку, – сказал он.

– Могу сходить.

– Да ладно.

Через пару минут, когда стало ясно, что он не собирается это обсуждать – а равно и что-либо другое, – я спросила:

– Что будем делать?

– В смысле?

– Куда отправимся? Мы же не можем здесь оставаться.

– Да можем. С чего вдруг нет?

– С того, что мы вселились под чужим именем.

Эллис взорвался: он сел, выпрямился и так ударил по одеялу кулаками, что я сжалась.

– Это не чужое имя. Это твоя девичья фамилия, как я тебе уже объяснял, так к чему ты завела этот разговор?

– К тому, что боюсь, что нас вышвырнут на улицу! – хриплым шепотом ответила я. – Мне очень жаль, что ты расстроен, но ты не имеешь права вымещать зло на мне. Я ни в чем не виновата.

– Так, значит, я виноват?

– Ну, я точно ничего не сделала.

В трубе завыл ветер. Задребезжало оконное стекло.

– Жаль, что так вышло сегодня со стариком, – сказала я. – Все это было ужасно.

Эллис внезапно начал кричать:

– Я даже хотел его в полицию сдать! Это оскорбление, и клевета, и бог знает, что еще – высказывать нелепые, безосновательные обвинения против кого-то, кто вообще отсутствует и не может себя защитить! Мой отец никогда бы, никогда…

– Я знаю, – прошептала я, надеясь, что это подтолкнет его говорить потише.

Накрыла его руку своей.

– Я знаю.

На самом деле я не знала. Его вывели из себя обвинения в приставаниях к женщинам или в подлоге? Или то, что его самого поймали на лжи?

Дождь полил сильнее, поменяв наклон: теперь он колотил по стеклам так, словно кто-то ведрами швырял в них гвозди. Временами вода затекала в трубу и падала на каминную решетку с тяжелым «бум».

Эллис снова лег.

Я так жалела, что пришла, что уже собиралась вылезти из кровати, когда он неожиданно повернулся лицом ко мне, застав меня врасплох.

– Так, – сказал он. – Отвечу на твой вопрос: я очень надеюсь, что мы сможем остаться. Больше нам податься некуда.

– Может быть, мы можем переехать в поместье? Я даже удивилась, что мы сразу туда не отправились.

– Я так подозреваю, они наелись Хайдов уже в тридцать четвертом, ты не согласна?

– Не знаю. Твой отец – едва ли из тех, кто решит закрутить со служанкой. И потом, как бы то ни было, вы одна семья.

Он сухо рассмеялся:

– Я им троюродный племянник. И к тому же, даже если бы они захотели нас видеть, что вряд ли, вопрос очень спорный. Судя по всему, дом и поместье кишат солдатами.

– Их реквизировали? А где семья?

– Понятия не имею, – ответил он. – Мы, знаешь, не писали друг другу открытки на Рождество все эти годы.

Он перекинул через меня руку, и я поняла, что мы миримся.

– А ты что сегодня делала? – спросил он.

– В основном отдыхала, но у меня поразительные новости: трое родственников Анны видели чудовище, и, по крайней мере, двое готовы с нами поговорить.

– Чьи?

– Анны. Девушки, которая подавала нам завтрак.

– Хм, – произнес он. – Как интересно.

– Я думала, ты порадуешься, – сказала я. – Может, даже воодушевишься.

– Так и есть. Я непременно ими займусь. Как твое головокружение? Думаешь, сможешь с нами завтра пойти?

– Гораздо лучше, и я с удовольствием, – ответила я.

– Хорошо. Нам пригодится твой острый глаз.

Он заполз под одеяло.

– Не хочешь задуть свечу?

Я поняла, что он приглашает меня остаться.

Задула свечу и подвинулась к нему.

Через пару минут в глотке у него начало тихо рокотать, а потом он перевернулся на спину. Храп стал громче. Я, казалось, целую вечность пролежала без сна, моргая в темноте.

Попыталась вспомнить, когда мы в последний раз занимались любовью, и не смогла.

Подумала о мужчине, выходившем из комнаты Мэг, надеясь, что она была осторожна. Если Хэнк втянет ее в историю, ее репутация может погибнуть, но в итоге она разбогатеет – по крайней мере, когда я разберусь с Хэнком. А если в сложное положение ее поставит простой рабочий – что ж, будем надеяться, он на ней женится, и они действительно друг друга любят.

Утром Эллиса не оказалось рядом. Он снял затемняющую раму, так что проснулась я при свете дня. Было почти десять утра, довольно рано для меня.

Внизу Анна оттирала окна скомканной газетой. Рядом на столе стояла банка с наклейкой «Дистиллированный уксус». Голова Анны была покрыта простым хлопковым платком, с узлом сверху, представлявшим собой разительный контраст с моим ярким шарфом Hermès, завязанным точно так же.

Анна взглянула на меня и тут же отвернулась.

– Доброе утро, миссис Хайд, – подчеркнуто поздоровалась она.

– Доброе утро, – ответила я, скользнув на ближайший стул.

Только тут я заметила отсутствие Эллиса и Хэнка.

Анна краем глаза наблюдала за мной.

– Они ушли, – сказала она, с новой энергией набрасываясь на окно. – Велели передать, что вернутся только завтра.

Я в панике выпрямилась.

– Что? Куда они отправились?

– В Инвернесс, надо полагать, – ответила она.

– Где это? И зачем?

– Четырнадцать миль по шоссе. А зачем, я не знаю, – сказала Анна, положив газету на подоконник и вытирая руки о фартук.

– Они не оставили записку или что-нибудь в этом духе?

– Мне не сказали.

– Вы не знаете, они разобрались с… путаницей? – спросила я, поежившись на последнем слове.

Она обернулась и, подбоченившись, гневно воззрилась на меня.

– Вы хотите сказать, с подложным именем? Это вам надо Энгуса спросить.

Меня охватил ужас. Если хозяин велит мне уходить, что мне делать? Куда идти?

– Вы часом карточки свои не прихватили? – продолжала Анна. – Я смотрю, ни один из вас свои не сдал, хотя я вчера вам говорила, а сделать это вы должны были, когда вселялись. Хотя, если вы переедете, это и не важно.

– Я не знаю, куда Эллис их положил, – слабым голосом отозвалась я. – Я потом посмотрю.

Анна так и стояла руки в боки, глядя на меня с мрачным подозрением. Я уставилась себе на колени.

– Так я вам тогда завтрак приношу, что ли? – буркнула она.

И, топая, прошла мимо.

Я облокотилась на стол и уронила голову на руки. Я поверить не могла, что Эллис так со мной поступил. Наверное, тут какая-то ошибка.

На завтрак был ломоть каши из ящика и нарочито жидкий чай без молока и сахара. Анна со стуком поставила их передо мной и вернулась к окну.

– Бекон, масло, сахар, молоко – они на дереве не растут, знаете ли, – сказала она, словно продолжая разговор.

Я снова сложила руки на коленях. Начала отколупывать облупившийся лак с ногтей.

– И яйца. И маргарин. И чай, – продолжала Анна.

Она осмотрела газетный ком, который держала в руке, и бросила его на стол. Скомкала новый лист, приложила его к горлу банки, перевернула и потом снова закупорила ее.

– Думаю, чай растет на дереве, но не здесь, – она кивнула в сторону моей чашки. – Этот я второй раз заварила.

Секунд пятнадцать я думала, что она закончила.

– Я бы, может, и могла вам сэндвич со свеклой сделать покамест, но, думаю, национальный стандартный хлеб – это не то, к чему вы привыкли. Репа, картошка, лук. Каша, конечно, – но учтите, без молока. Могу найти пару таблеток сахарина. И, я так понимаю, противогаза у вас нет?

Она бросила на меня быстрый взгляд, угадала ответ и мрачно вздохнула.

– Я так и думала. Его надо все время с собой носить. Иначе штраф. А горчичный газ, он ведь не разбирает: вы или простой человек.

На последних словах она поджала губы.

Я наконец-то оторвалась от созерцания своих коленей.

– Анна, простите. Я не знаю, что сказать.

– Это точно. Да и я не знаю, поверила бы вам или нет.

Она меня словно ударила.

Из двери позади бара вышел мистер Росс, в том же свитере, что и вчера, в таких же темно-оливковых брюках и тяжелых черных ботинках. Выглядело это как военная форма, хотя на ней не было ни нашивок, ни знаков различия. Он на мгновение остановился, увидев меня, потом прошел мимо, словно меня не было, к кассе и стал вынимать выручку. Пролистал большую бухгалтерскую книгу, делая временами пометки карандашом. Я, вздрогнув, заметила, что на указательном пальце его правой руки не хватает двух фаланг.

Анна снова занялась окном.

– Мне поправить ошибку в журнале? – спросил мистер Росс, не поднимая глаз.

Меня охватило такое облегчение, что я прижала ладонь к губам.

– Я так понимаю, это значит да?

– Да, – ответила я, едва выговаривая слова. – Спасибо.

Того, что он нас не выгонял, было более чем достаточно. У него не было причин заботиться о сохранении моего достоинства, и от этого простого проявления доброты у меня сжалось горло.

– Тогда ладно, – он хлопнул себя по бедру. – Коналл, trobhad!

Большой пес трусцой обогнул барную стойку, и они ушли с хозяином вдвоем.

– Очень вам повезло, вот что я скажу, – заметила Анна.

У меня внутри все свернулось в комок, руки и сердце так дрожали, что я и подумать не смела о том, чтобы взять вилку, не то что чашку. Я отодвинула стул с такой силой, что он заскрежетал по полу, и ринулась наверх, оставив свой завтрак.

– Вот возьму и коменданта вызову за это! – крикнула Анна мне вслед.

Я заперла свою комнату изнутри и прислонилась к двери, задыхаясь. Сердце мое так колотилось, что я боялась упасть в обморок. Это было бы не в первый раз.

Впервые это случилось, когда я обедала в «Эйкорн-клаб» со своей свекровью и пятью ее подругами, в том числе миссис Пью.

Браку моему было меньше четырех месяцев, в то время я все еще обманывалась насчет свекрови, полагая, что подаренный ею гребень означает, что она все-таки примет меня, а может быть, и полюбит. Дамы обсуждали страшную атаку на Перл-Харбор и говорили, что, несмотря на былые сомнения, теперь они всем сердцем поддерживают решение президента вступить в войну. Я вспомнила про то, как потопили «Атению», и предположила, что мы уже тогда могли вмешаться, учитывая, сколько на борту было американцев. Ответом на мое замечание было молчание.

После долгой многозначительной паузы свекровь произнесла:

– У тебя, конечно, есть право на свое мнение, дорогая. Хотя лично я и в мыслях не отважилась бы критиковать президента.

Выпевая это «в мыслях», она прижала унизанную кольцами руку к груди и захлопала глазами.

Мои щеки охватил предательский жар, а она продолжала лепетать, хваля клуб за то, что число блюд за ланчем урезали с семи до пяти ради военных нужд. Она побуждала других дам вливаться, рассказывая, что сама велела кухонной прислуге сдавать консервные банки, а еще – кастрюли и сковороды, которыми не пользуются регулярно. Все очень разволновались и опечалились, что не могут, особенно так издалека, сделать больше, а потом перешли к обсуждению неожиданного результата, к которому привела попытка Эллиса записаться добровольцем.

– Совершеннейший шок, уверяю вас, – сказала моя свекровь. – Представляете, мы все эти годы даже не догадывались. Полагаю, это объясняет, почему он разбил столько машин: он не различает, красный свет или зеленый. Он страшно огорчен, но поделать ничего нельзя. Уитни, разумеется, вне себя.

Все принялись сочувствовать и Эллису, и полковнику, пока миссис Пью заговорщицки не склонилась вперед и не произнесла:

– Есть, разумеется, и такие, кто нарочно устроил, чтобы им отказали.

– Вы хотите сказать?.. – спросила одна из дам, понизив голос.

И вместо того, чтобы назвать имя, стрельнула глазами в другой конец зала, где завтракала с подругами мать Хэнка.

Миссис Пью выразительно опустила веки в знак согласия. Остальные распахнули глаза; то, как взбудоражил их этот обман, было очевидно.

– Какой позор. Плоскостопие, надо же.

– Ничего такого, что нельзя было бы исправить парой удачных ботинок.

– С ним с рождения одни неприятности, – заметила свекровь. – Что-то в крови, пусть его мать и настоящая Уанамейкер.

Она еще понизила голос:

– Хотела бы я, чтобы Эллис держался от него подальше, но он, разумеется, не обращает внимания на то, что я говорю.

Я смотрела на креветку и авокадо на тарелке тонкого фарфора, стоявшей передо мной, когда до меня дошло, что она, почти наверняка то же самое говорила обо мне, этим же дамам, возможно, за этим же столом.

Гребень не был подарен в знак мира. Я понятия не имела, что он означал или почему она пригласила меня пообедать, но к тому моменту была уверена, что причина у нее есть.

Я помню, как уставилась на стеклянный соусник с салатной заправкой, на высокий узкий бокал шампанского с нитями пузырьков, поднимавшихся из крохотных гейзеров, разбросанных по стенкам. Помню, как поняла, что затихла слишком надолго, и на меня смотрят, что надо взять вилку – но не смогла, потому что знала, что выроню ее. Кто-то со мной заговорил, но за шумом в ушах я ничего не разобрала. Потом я начала задыхаться. Я не заметила, как соскользнула со стула, но, без сомнения, поняла, что привлекла всеобщее внимание, лежа на ковре и глядя на склоненные ко мне встревоженные лица. Да и смущение от поездки на машине с воющей сиреной трудно забыть.

Затем были консультации у врачей, итогом которых стал визит доктора, привезенного из Нью-Йорка. Он проверил мой пульс, выслушал сердце и задал множество вопросов о моей семье.

– Ясно, ясно, – все повторял он, изучая меня поверх очков в тонкой металлической оправе.

В конце концов он сложил очки и сунул их в нагрудный карман. Потом сообщил, – прямо при Эллисе и его матери, – что у меня психическое расстройство. Выписал таблетки от нервов и велел любой ценой избегать волнения.

Моя свекровь ахнула.

– Это значит, что она не сможет?.. Что у них не будет?..

Доктор наблюдал, как она заливается краской различных оттенков алого.

– А, – произнес он, поняв, что она имела в виду. – Нет. Она вынесет разумный объем брачных отношений. Речь скорее о том, чтобы избежать умственного волнения. Подобное состояние нельзя назвать неожиданным, учитывая историю семьи.

Он уложил саквояж и надел шляпу.

– Постойте! – воскликнула моя свекровь, вскакивая на ноги.

Она взглянула на меня, ничком лежавшую в кровати.

– Когда вы сказали, что этого можно было ожидать, вы имели в виду, что это передается по наследству?

Помолчав мгновение, доктор ответил:

– Не всегда. Не забывайте, с каждым поколением все разбавляется, и у любого ребенка в этом браке будет лишь один родственник в третьем поколении, который, как бы это назвать… не такой, как мы.

Эдит Стоун Хайд вскрикнула и упала в кресло.

Мое нервное расстройство немедленно превратилось в болезнь сердца, и, хотя я редко бывала благодарна своей свекрови, я не могла не восхищаться тем, как быстро она добилась пересмотра моего диагноза – особенно потому, что это позволяло поддерживать хотя бы иллюзию расстояния между мной и моей собственной матерью.

Моя мать была знаменитой красавицей с глазами, зелеными, как море, носиком-пуговкой и губами, как лук Купидона, открывавшими в улыбке жемчужные зубы. У некоторых женщин идеальные черты не складываются в изысканное целое, но в случае матери суммарный эффект был так поразителен, что когда она вышла за моего отца, Достойного Филадельфийца, общество, казалось, с готовностью забыло, что ее отец был антрепренером, промышлявшим бурлеском (в исторических целях преобразованным в рассказах в водевиль) и женившимся на одной из своих звезд, а ее дед, по слухам, был главой шайки грабителей, связанной с Таммани-холлом. У ее семьи было состояние; у его – имя. Подобные соглашения были не в новинку.

Я с самого детства знала, что мама несчастна, хотя исключительный размах и умение, с которыми она это осуществляла, стали ясны мне годы спустя. Оно пронизывало ее изнутри, как гниль.

Миру внешнему она являла кротость и долготерпение, тонко намекая, что мой отец – тиран, а я, я была в лучшем случае дерзкой, а возможно, и преступно злонамеренной, что разбивало ей сердце даже сильнее, чем жестокость моего отца. Она была невероятно изобретательна в деталях: требовался лишь вздох, слегка затуманенный взгляд или едва уловимая пауза, чтобы все поняли, как она мучается и как благородно выносит свои страдания.

Она прекрасно считывала настроение в комнате, и когда атмосфера не подходила для добывания сочувствия, была остроумна и увлекательна, становилась центром всеобщего внимания – но не очевидными способами. Она снова и снова медленно проводила пальцем вверх-вниз по ножке винного бокала или клала ногу на ногу и упорно вращала носком туфли, привлекая взоры к изящному изгибу своей щиколотки. Отвести взгляд было невозможно. Она равно завораживала мужчин и женщин.

Дома она изобретательно дулась и обижалась, и я рано узнала, что тишина может быть какой угодно, но не мирной. Она всегда расстраивалась из-за какой-то обиды, реальной или воображаемой, и была более чем способна сотворить полновесный скандал из ничего.

Я старалась не попадаться ей на глаза, но в конце концов мы неизбежно сходились за обеденным столом. Я никогда не знала, на кого обратится ее неудовольствие: на моего отца или на меня. Когда обидчицей бывала я, обед изобиловал ледяными паузами и испепеляющими взглядами. Я редко понимала, что сделала не так, но даже когда понимала, не посмела бы защищаться. Вместо этого я уходила в себя. В такие вечера я налегала на еду, хотя мать провожала глазами каждый кусок, который я клала в рот, и следила за тем, как именно я это делаю.

В те вечера, когда в ее прицел попадал отец, хореография резко менялась. Ее презрительные взгляды и ехидные замечания набирали обороты, превращаясь в мастерски отточенные колкости, на которые он точно так же не обращал внимания. Тогда она с полными слез глазами интересовалась, почему нам обоим так нравится ее мучить – и тут отец произносил что-нибудь точное и убийственное, обычно сводившееся к тому, что никто ее не держит – ради него стараться не стоит, ни к чему, – и она, рыдая, выбегала из-за стола.

Отец продолжал есть, словно ничего не случилось, так что исправлять содеянное доставалось мне. Я оставляла еду и тащилась наверх к ее запертой спальне, и страх мой рос с каждым шагом. Всегда требовались некоторые переговоры, но в итоге она меня впускала, и я садилась на край кровати, а она щедро развлекала меня разговором о том, почему ее жизнь – пустыня. Мой отец капризен, жесток и неспособен к сочувствию, говорила она. Она бы уже много лет назад от него ушла, но он поклялся, что тогда она больше никогда меня не увидит, даже угрожал, что отправит ее в сумасшедший дом, а известно ли мне, что случается в таких местах? Она отказалась от возможности быть счастливой ради меня, из одной материнской любви, хотя я, безусловно, и была неблагодарной. Но, видимо, винить ей, кроме себя, было некого. Я пошла в отца. Едва ли я была виновата в том, что у меня такие чудовищные гены, и раз уж я все равно тут, не буду ли я лапочкой и не принесу ли ей таблетку?

Двадцать минут спустя после того, как я убежала от Анны и каши из ящика, мое сердце и не думало замедлять ход.

Я привалилась к двери комнаты, по-прежнему хватая ртом воздух. Руки и ступни горели, края поля зрения мерцали.

Мне было невыносимо то, что мне выписали таблетки от нервов, невыносимо любое сходство между матерью и мной, но я, пусть и исполненная отвращения к себе, подползла к чемодану и, выбрасывая из него платья, белье, шарфы и даже туфли, стала искать коричневый стеклянный пузырек, в котором, как я знала, было облегчение.

Я нашла таблетки и проглотила одну, запив водой прямо из кувшина. Потом легла на постель и стала ждать. Через несколько минут вокруг меня стал сгущаться утешительный туман, и я поняла, немного испугавшись, почему Эллис и моя мать так любили эти таблетки.

Я села и осмотрелась. В комнате царил хаос. Я жила среди разбросанных вещей с тех пор, как мы приехали, мне казалось само собой разумеющимся, что то, что нужно развесить, в какой-то момент волшебно развесится, а остальное аккуратно свернется в ящиках, и мои пустые чемоданы будут убраны. Внезапно я поняла, что этого не будет.

Убрав все, я застелила кровать, хотя было мучительно ясно, что это – усилия любителя. Я тянула за углы и разглаживала поверхность, но в результате моих стараний все только съехало набок. Я решила прекратить, пока совсем все не развалила.

У меня кончились занятия. Было несколько кроссвордов, детектив и стопка книг про чудовище, которые Эллис велел прочесть, но читать я не могла – на этот раз не из-за головокружения, а из-за того, что ум мой был затуманен.

Я подошла к окну и выглянула наружу.

Небо было ясное, хотя вдали виднелась тяжелая графитовая туча. Вдоль улицы стояли террасные дома, выстроенные из розового известняка и отделанные белой штукатуркой, с кирпичными трубами. За домами виднелись холмы, усыпанные овцами, и поля, окруженные рядами деревьев. Вдалеке поднимались холмы повыше, одинаково бурые там, где не было леса, а их вершины терялись в облаках.

Холода я поначалу не почувствовала, но потом вынуждена была стащить покрывало со своей дурно застеленной кровати и накинуть себе на плечи. Так я уселась в кресло.

Возможно, Анна не так поняла. Возможно, Эллис и Хэнк просто ушли на весь день. Возможно, они ищут другой отель.

Я услышала в коридоре шаги и по тому, что стали открываться и закрываться двери, а в конце коридора полилась вода, заключила, что Анна убирает в номерах. Через несколько минут она вернулась вниз, и я услышала – и почувствовала, – как закрылась входная дверь. Я подошла к окну и увидела, как она уезжает прочь по улице на темном велосипеде с большой плетеной корзиной, и фалды ее пальто несутся за ней по ветру.

Глава 11

Я вдруг обнаружила, что стою, ухватившись за подоконник, что голова у меня кружится и во всем теле слабость. Это ощущение навалилось внезапно: лоб покрыла испарина, и я поняла, что сейчас или потеряю сознание, или меня стошнит. Сперва я решила, что это из-за таблетки, а потом осознала, что от голода. Вчерашняя история со старым Донни привела к тому, что я только потыкала вилкой в ужин; кроме яйца и нескольких ломтиков картошки, которые мне принесла вчера днем Анна, я практически ничего не ела с тех пор, как мы уехали из Штатов.

Со мной такое раньше уже случалось, в подростковом возрасте, и я знала, что если не съем что-нибудь, то скоро упаду. В доме никого не было, меня бы даже никто не нашел, так что мне оставалось только спуститься в кухню и чем-нибудь поживиться. Я решила, что найду ящик с кашей и возьму маленький ломтик, тот, что предназначался мне на завтрак, чтобы совершить как можно меньшее преступление.

На середине лестницы меня подкосил запах жарящегося мяса. Пахло так прекрасно, что мой рот наполнился слюной, и я едва не расплакалась – Анна ясно дала понять, из чего будет состоять мой рацион, пока я не сдам карточки.

В зале никого не было, так что я скользнула за барную стойку. Я была почти уверена, что, кроме меня, в доме никого нет, но в дверях все равно остановилась, прислушиваясь, не зашевелится ли кто. Слышно ничего не было, и я вошла.

Кухня оказалась больше, чем я ожидала, и очень светлой. Стены были беленые, двери и оконные рамы – васильковые. Над основательным столом посреди комнаты висели на крюках медные кастрюли, сковороды и черпаки. От большой черной плиты исходило восхитительное мощное тепло – и божественный аромат. С одной стороны была кладовая со встроенными шкафами для припасов, с другой – встроенная же кровать. Она стояла в нише в стене, отгороженная сдвигающимися дверями с деревянными филенками. Сейчас они были раздвинуты, и за ними виднелась постель, заправленная куда более аккуратно, чем моя. Я предположила, что там спит мистер Росс.

Я полюбовалась содержимым кладовой: стоявшими один за другим рядами банок с консервированной красной капустой, маринованной свеклой, корнишонами, мармеладом, логановой ягодой, бульонными кубиками Оксо, вустерским соусом и соусом поло, корзинами лука, репы и картошки, огромными керамическими кувшинами уксуса с носиками, жестянками с надписями «ЧАЙ», «ИЗЮМ» и «САХАР»… глаз не хватало, а за стеклянными дверцами шкафов виднелись новые ряды.

А вот перед корзиной яблок я устоять не смогла. Корзина на бушель, с горкой. Почти все яблоки были завернуты по отдельности в газету, но несколько лежало наверху – блестящие, круглые и прекрасные. Я почувствовала себя Белоснежкой, а может быть, даже Евой; но все помыслы о добродетели и каше из ящика меня покинули, когда я увидела эти плоды.

Я как раз подносила к губам яблоко, когда за спиной у меня раздался женский голос:

– Нашли, что искали?

Я подпрыгнула и обернулась, одновременно опустив руку и вывернув запястье, чтобы спрятать яблоко за бедро.

В дверях стояла Мэг, одетая в толстый оливковый бушлат и такую же кепку. На плече у нее висела на веревке картонная коробка с надписью «ГАЗОЗАЩИТНАЯ МАСКА», которую она поставила на стул возле двери. Потом Мэг уперлась руками в бока и уставилась на меня.

– Вам чем-нибудь помочь?

– Нет, спасибо, я просто…

Я с усилием сглотнула и стиснула яблоко.

Она опустила взгляд вдоль моей руки. Потом посмотрела мне в лицо. Сердце мое успело стукнуть три-четыре раза, потом Мэг отвернулась и, сняв бушлат, повесила его на спинку стула.

– Когда у вас будет минутка, Энгус хотел, чтобы я показала андерсоновское убежище.

Она сняла кепку и занялась шпильками в своих волосах, по-прежнему стоя ко мне спиной. Я поняла, что она дает мне время, чтобы я сунула яблоко в карман или положила его обратно.

Я потянулась в кладовую и осторожно положила его поверх остальных.

– Мне сходить за пальто?

– Можете, если хотите, но я свое не беру. Это всего минутка, – сказала она. – Он просто хочет, чтобы вы знали, где оно, чтобы потом могли отыскать в темноте. Затемнение же. Даже фонарик нельзя включить, чтобы двор перейти. Хотя, честно говоря, включать его во время авианалета – не лучшая мысль.

Несмотря на таблетку, мое сердце запнулось.

Андерсоновское убежище располагалось позади дома, за большим огородом. Весь огород, кроме нескольких рядов капусты и мангольда, был засыпан соломой.

Убежище походило на огромную выброшенную консервную банку, наполовину утонувшую в грязи и покрытую тонким слоем анемичного дерна. На стенах рос мох, вход был завешен куском мешковины.

– Вот оно, – сказала Мэг, отводя занавес. – Можете зайти, если хотите, но смотреть там особо не на что. Просто запомните, что тут пара ступенек вниз и две скамьи в глубине. Есть фонарики и одеяла, если придется заночевать. Держите пальто и башмаки под рукой. Какие бы ни были одеяла, а пальто вам понадобится. У меня у самой тревожный костюм. Натягиваешь поверх всего, застегиваешь молнию и бежишь. У вас купоны на одежду остались?

Я молча покачала головой.

– Ну и ладно тогда. Я смогу выкройку достать, если захотите себе такой сшить, но ткань придется искать самой.

Было еще только начало пятого, но небо стало драгоценного синего цвета, каким бывает в сумерки, и я поежилась от внезапного порыва ветра.

– Вот, значит, – сказала Мэг. – А теперь идемте в дом.

Она пошла первой, быстрым шагом. Пытаясь за ней угнаться, я перешла на трусцу.

– Обязательно сегодня спускайтесь поужинать, – продолжала Мэг. – У нас отличный окорок.

– Мне нельзя, – убитым голосом ответила я. – У меня карточек нет.

– Не волнуйтесь. Он олений.

– А оленина не по карточкам? Не нормирована?

Во мне, как вспорхнувшая птица, поднялась надежда.

– Так как нормируешь то, о чем не знаешь, – сказала Мэг. – Да и Энгус не из тех, кто человека голодать заставит.

– Вы хотите сказать, он ее добыл браконьерством?

Я вымолвила эти слова и потрясенно ахнула.

– Я ничего такого не говорила, – со значением произнесла Мэг. – Но даже если и так, чего я никоим образом не имела в виду, добыча оленя – праведное воровство. Энгус ведь прежде был егерем в Крег-Гэреве.

– А почему ушел?

– В армию записался. Да и потом, когда он вернулся, старый лэрд отдал дом и поместье военным на все время войны. У него сын погиб, и он так посчитал, что это самое малое, что он может сделать, сам-то уже старый был, чтобы воевать. А когда-то он был настоящий солдат. Так что сейчас в егере нужды нет. В общем, из разницы между тем, что было, и что сейчас – одно название.

– А в тридцать четвертом он был егерем? – спросила я.

Она взглянула на меня через плечо и подняла бровь.

– Это да.

Что означало, что он был свидетелем всех махинаций полковника; тем удивительнее было, что он позволил нам остаться.

Когда мы подошли к дому, Мэг открыла дверь и впустила меня первой.

– Это не я придумала, – робко произнесла я. – В смысле, с фамилией.

– А, да, – кивнув, отозвалась Мэг. – Как я понимаю, ваш муж не то чтобы по многим вопросам с вами советуется. Вы, наверное, не сможете мне помочь со шторами для затемнения? А то темнеет уже, а я даже не поставила репу с картошкой.

– Конечно, помогу, – ответила я.

Она застала меня врасплох, но мне даже в голову не пришло отказаться.

– Вы уж постарайтесь, чтобы все было плотно и аккуратно. Если хоть щелочка останется, будет нам штраф. Или бомба.

Она взглянула на мое лицо и рассмеялась:

– Это просто черный юмор.

– Да, конечно, – сказала я, собравшись идти.

– Погодите.

Она зашла в кладовую и, выйдя, подняла мою правую руку и вложила в нее яблоко.

Я посмотрела на него, почти лишившись дара речи от благодарности.

– Спасибо.

Мэг взяла меня за вторую руку и осмотрела мои ногти.

– Вид у вас, как будто вы картошку копали. Завтра все поправим. «Ты на посту – наведи красоту», не забывайте. Для поддержания воинского духа. И что у вас там, кстати, под шарфом?

– Ничего хорошего, – ответила я, стиснув яблоко так сильно, что продавила его шкурку. – Может, вы как-нибудь покажете мне, как укладывать волосы с помощью лоскутков.

– Конечно. Если сможете на них спать, возьмите мои бигуди.

Она оценивающе на меня взглянула и кивнула.

– У вас голова просто создана для «Локонов Победы». Ладно, идите, а мне нужно с обедом закончить и себя в порядок привести.

Я сгрызла все яблоко до последнего кусочка, оставив только черешок и семечки на волокнистой ниточке сердцевины, но даже червячка не заморила. Спускаться к ужину одной отчаянно не хотелось, но раз уж Эллис и Хэнк не оставили мне выбора, пришлось.

Табуреты возле бара и столы были заняты теми же мужчинами, что накануне (примечательно, за вычетом старого Донни), но на этот раз никто не обратил на меня внимания, когда я присоединилась к Коналлу возле камина. Почти сразу же Мэг поставила передо мной огромную тарелку с едой.

Олений ростбиф был хорошо пропечен, коричневый насквозь, рядом с ним лежала ложка рябинового желе и солидная куча картофельного пюре и репы.

Я так вожделела еду, что у меня кружилась голова. Оглянувшись, чтобы убедиться, что на меня по-прежнему никто не смотрит, я стала есть. Мне пришлось бороться с собой, чтобы придерживаться приличной скорости.

Пес, лежавший, как и раньше между краем дивана и огнем, пристально наблюдал за мной, пока я не вычистила тарелку, и в итоге испустил тяжелый вздох разочарования. Я хотела было сунуть ему украдкой пару кусочков, пока ела, но мистер Росс стоял за баром и временами на нас поглядывал. Судя по его виду, он был не из тех, кто балует собак, а я пыталась вести себя скромно. Мне не хотелось, чтобы он по какой-либо причине пожалел, что позволил мне остаться, и передумал.

Подойдя забрать тарелку, Мэг принесла мне бокал пива, сказав, что оно «помогает кроветворению». Я раньше никогда не пила пиво – наша компания считала его плебейским, – и потому попробовала его с дурным предчувствием. На вкус оно оказалось недурным и к тому же усилило ощущение тепла, которое охватило меня, когда я наконец наелась.

Кроме этого, теплу было взяться неоткуда. Каждый раз, когда открывалась дверь, я не могла не оборачиваться, надеясь, что это Эллис и Хэнк, но их не было, и я начала сживаться с мыслью, что они бросили меня без гроша в кармане, без карточек и без объяснений.

Я не подслушивала, просто, раз уж сидела одна, не могла не слышать временами что-то из чужих разговоров.

Молодые люди, сидевшие за столами, были из армейского лесозаготовительного подразделения, Канадского Лесного корпуса, которое отрядили обеспечивать бесконечную потребность британской армии в древесине, и Мэг, заступившая на пост в широкой юбке, с накрашенными красной помадой губами и заново нарисованными на голых ногах сзади швами, днем работала с ними. Местные мужчины были постарше, некоторые – в шрамах и с увечьями, очевидно, времен Первой мировой. Они сидели на табуретах у барной стойки, разговаривая друг с другом и не обращая внимания ни на канадских лесорубов, ни на меня.

Без десяти девять Мэг включила приемник, чтобы лампы прогрелись. Когда куранты Биг-Бена возвестили ежевечернюю трансляцию, все замолчали.

Красная Армия наступала на юге Польши, несмотря на ожесточенные бои, и была уже всего в пятидесяти пяти милях от германской территории. Только в одном сражении были убиты больше трех тысяч германских солдат и уничтожен сорок один танк. В Будапеште, в результате трех дней боев, были взяты 360 кварталов и четыре тысячи семьсот пленных. В целом на всех фронтах было уничтожено 147 германских танков и сбито шестьдесят самолетов. Через четыре дня Франклин Д. Рузвельт должен был в четвертый раз принять присягу и снова стать президентом.

Несмотря на безусловное продвижение на фронте, мое сытое довольство сошло на нет, уступив место глубочайшему унынию.

В Филадельфии казалось, что война идет за миллионы миль от нас. О ней, конечно, говорили, ее обсуждали, но то было исключительно академическое упражнение, совершаемое за коктейлями, во время ланча в клубе. Казалось, речь шла о каких-то теоретических людях, ведших теоретическую войну, а после того, как Эллиса забраковали для службы, мы и вовсе избегали этой темы, чтобы не ранить его чувства.

Атака подводных лодок, которую мы пережили, и страшные ожоги моряков, которых подняли из горящего моря, не оставили ничего от моего ощущения отстраненности, но я по-прежнему не могла уместить в голове мысль о трех тысячах погибших в один день – и это только вражеские солдаты. За время войны я слышала о подобном количестве смертей много раз, но до сих пор, до того, как оказалась в зале, полном мужчин в форме и ветеранов, едва ли всерьез осознавала, что это – человеческие потери.

Лежа в постели с накрученными на бигуди Мэг волосами и намазанным кремом лицом, я внезапно захотела, чтобы со мной был Эллис, что было полнейшей нелепостью, поскольку именно на нем лежала ответственность за нынешнее мое затруднительное положение. Потом я поняла, что на самом деле то была тоска по дому. Стоило упомянуть Рузвельта, как она проснулась.

Я хотела оказаться в своей спальне в Филадельфии, до Нового года, до того, как все это началось. Хотела, чтобы мне ничто не угрожало, пусть это и означало бы, что мне придется еще много лет выносить Эдит Стоун Хайд.

Вместо этого я осталась одна в доме, полном чужих людей, в другой стране – да еще во время войны. Исчезни я, вряд ли кто-нибудь заметил бы, тем более заволновался. Дома мое отсутствие заметила бы, по крайней мере, свекровь – возможно, обрадовалась бы, но заметила.

Я вспомнила Вайолет и задумалась о том, ненавидит ли она меня, а потом поняла: конечно, ненавидит. Все, что она знает, это что меня взяли с собой, а ее нет. Интересно, что бы она подумала, если бы узнала, что я готова была поменяться с ней местами хоть сейчас?

А потом до меня дошло, что, если Хэнк не рассказал Вайолет о нашем так называемом приключении? Единственным, кто знал, где мы, был Фредди. Когда родители Эллиса в конце концов начнут выяснять, что произошло, они обнаружат, что Эллис снял деньги со счета и что мы оставили почти все наши вещи на хранение в отеле, но к тому времени след простынет.

Было совершенно ясно: если Хэнк и Эллис не вернутся, никто и в самом деле не заметит, что я исчезла.

Глава 12

Когда на следующее утро я спустилась, Анна со шваброй в руках мыла полы. Не говоря ни слова, она прислонила швабру к стене и прошла в кухню. На завтрак был серый крошащийся тост и чашка повторно заваренного чая – и то и другое было подано без церемоний.

Заняться было нечем, поэтому я принесла вниз книгу, чтобы почитать у огня, детектив под названием «Труп в овечьей шкуре». Заглавие казалось мне отличной шуткой, когда я собиралась в дорогу, но, судя по выражению лица Анны, она была не согласна.

Стоило мне усесться в кресло, она стала мыть вокруг меня, шумно плеща серой водой в ведре и скручивая веревочную швабру так, словно та заменяла ей мою шею. В конце концов она скатала ковер, чтобы помыть прямо передо мной, разве что не попросила меня поднять ноги.

Я испытала облегчение, когда она уперлась руками в бока и спросила:

– Что, собираетесь еще один день впустую потратить?

Я закрыла книгу в ожидании.

– Вот мы с Мэг обе работаем по шестнадцать часов в день, она на лесопилке, я на хуторе, а потом по очереди еще прислуживаем таким, как вы, а вот вы – нежитесь по целым дням у огня, дожидаетесь, пока еду принесут и постель застелют.

Я шевельнула губами, но ничего не произнесла.

– Вы бы хоть носки для солдат вязали или хоть квадраты на одеяла, – обвиняющим тоном сказала она.

– Я не могу. Я не умею вязать.

– Надо же, кто бы мог подумать.

Я положила книгу на стол.

– Анна, я не знаю, чего вы от меня хотите.

– Война идет, но для таких, как вы, кругом сплошные игры и развлечения. В толк не возьму, что вы вообще тут забыли.

Я тоже не могла этого понять.

Когда Анна снова начала мыть полы, я пошла за пальто.

Отыскав почту и едва не сгорев под осуждающим взглядом почтальона, чьи огненные кустистые брови походили на приклеенных к лицу гусениц, я отправила телеграмму следующего содержания:

ДОКТОРУ ЭРНСТУ ПЕННИПЭКЕРУ ФРОНТ СТРИТ 56 ФИЛАДЕЛЬФИЯ ПЕНСИЛЬВАНИЯ

ДОРОГОЙ ПАПА СОВЕРШИЛА УЖАСНУЮ ОШИБКУ ТЧК НАХОЖУСЬ ШОТЛАНДСКИХ ГОРАХ НАДО ВЫБРАТЬСЯ ТЧК НЕ ВЫНЕСУ ОКЕАН ОПЯТЬ ПОЖАЛУЙСТА ПРИШЛИ САМОЛЕТ ТЧК ТЫ МНЕ НУЖЕН ТЧК ТВОЯ ЛЮБЯЩАЯ ДОЧЬ

Когда я поняла, что денег заплатить за телеграмму у меня нет, почтальон окончательно во мне разочаровался.

Едва выйдя с почты, я принялась размышлять, правильно ли поступила. Оставалось надеяться, что да, поскольку дело было сделано.

Когда Эллис вернется, он, я это точно знала, будет уговаривать меня не уезжать, но раз уж они с Хэнком все равно меня с собой не позвали, я не понимала, почему бы им было и вовсе меня не брать, оставив в Штатах. Очевидно, единственной причиной, по которой они меня притащили, было то, что Эллис не мог себе позволить меня где-нибудь поселить.

Я не могла вернуться в гостиницу, пока Анна точно не уйдет, поэтому отправилась бродить по деревне, пытаясь отыскать озеро.

Деревня состояла в основном из рядов террасных домов и нескольких отдельно стоящих коттеджей, окруженных каменными стенами. Магазинов было всего три, и повсюду попадались суровые напоминания о войне: плакаты, призывавшие «Использовать и чинить», а также «Копать ради Победы!», были наклеены на стены муниципалитета, а одинокая телефонная будка – ярко-красная, словно взятая с открытки, – была с трех сторон завалена мешками с песком. Из ниоткуда появилось несколько быстрых крохотных самолетов; они пролетели все вместе на бреющем, заставив меня взвизгнуть и нырнуть в дверной проем. Я поняла, что на нас не напали только потому, что жители деревни обратили на самолеты не больше внимания, чем на меня. Со мной не встретился глазами ни один человек. Я задумалась, все ли они знают, что полковник – мой свекор?

Я дошла до школы. Глядя на детей, игравших на площадке, я поняла, что у них у всех, как и у взрослых на улицах, висели на плече картонные коробки, как у Мэг. Вспомнив замечание Анны по поводу горчичного газа, я внезапно почувствовала себя голой.

Самое отрезвляющее впечатление производило кладбище, где на семейных надгробиях виднелись недавно высеченные имена молодых мужчин. Фамилий было немного, и имена часто повторялись. Я насчитала троих Гекторов Маккензи и четверых Дугласов Фрейзеров – и задумалась о том, кто из них связан с «Гербом Фрейзеров». Возможно, все, если углубиться в прошлое. Старая добрая Филадельфия внезапно показалась мне не такой уж и старой.

Перед одним камнем, все еще новым, я простояла довольно долго. Он был необычным, и не только потому, что младенец, муж и жена умерли в течение двух месяцев, но и потому, что дата смерти мужа была неопределенной: на камне были выбиты только месяц и год, а под день оставалось место. Они умерли три года назад, и я решила, что он тоже погиб на войне, а подробности затерялись в хаосе. У младенца была только одна дата. Девочка, должно быть, родилась мертвой или умерла сразу после рождения. Жена умерла шесть недель спустя. Может быть, от разбитого сердца. Я задумалась о том, каково это: любить так сильно.

Небо стало угрожающе темным, так что я не удивилась, когда принялся дождь со снегом. Я вышла с кладбища и направилась по дороге. Вскоре у меня закружилась голова, и пришлось прислониться к столбу деревянной изгороди, чтобы это прошло. Не знай я, что это невозможно, я решила бы, что беременна.

С другой стороны изгороди со мной подошли поздороваться лохматые белые лошадки. Они тыкались мне в лицо любопытными носами и целовали, щекоча бородами – просто так. В кармане у меня, кроме испачканного сажей скомканного платка, ничего не было.

В конце концов я прошла долгий путь до конца дороги, где стоял «Герб Фрейзеров». Пока я пряталась за углом дома, дожидаясь, чтобы Анна уехала на велосипеде, мне вдруг пришло в голову, что я обошла всю деревню, а озера так и не видела. На карте Драмнадрохет была расположена прямо на берегу.

Я надеялась, что в тот день увижу чудовище. У меня, правда, не было камеры, я никак не смогла бы это доказать, и в каком-то смысле была рада, что не видела его, потому что желание мое не было благородным. Я просто хотела увидеть зверя до Хэнка и Эллиса, чтобы они пожалели, что не взяли меня с собой – и не только в этот день или накануне.

Они всегда были вместе, Хэнк и Эллис, или Эллис и Хэнк, задолго до того, как в нашу компанию влился Фредди или появилась девушка, которая в тот момент сохла по Хэнку. Все началось много лет назад, когда они вместе учились в Брукс, а потом в Гарварде. Даже после того, как мы Эллисом поженились, я часто казалась себе лишь дополнением к ним.

Мне нужно было, чтобы Эллис меня утешил, чтобы убедил, что я ошибаюсь. Но его не было рядом. Его просто не было рядом.

Глава 13

Мэг сразу же изловила меня и повела в кухню исправлять маникюр.

– А я-то думала, куда вы подевались. Просто бродили, да? – спросила она, подтаскивая два стула к углу стола.

– Не слишком успешно, – ответила я. – Я так и не нашла озеро. Думала, мы прямо возле него.

– Так и есть, просто оно за Покровом, – сказала Мэг.

– За Покровом?

– За Аркетским лесом. Но его так никто не зовет. Сразу поймут, что вы не местная.

– Думаю, это и по акценту ясно, – заметила я.

Мэг расстелила полотенце, взяла пузырек красного лака и открутила крышку. Принявшись за мою правую руку, она объяснила, что официально лак для ногтей купить нельзя, его продают как «средство для починки чулок» в аптеке. Идея подклеивать поехавшие чулки ярко-красным лаком была так нелепа, что я расхохоталась, и Мэг тоже засмеялась, добавив, что чулок, которые могли бы поехать, все равно не достать. И тут я почувствовала себя виноватой, потому что на мне как раз были чулки.

Мэг взглянула на мое лицо, потом снова посмотрела на мои пальцы со свеженакрашенными ногтями, лежавшие поверх ее пальцев.

– Цвет идеально подходит к помаде.

– Я всегда ношу красную.

– Хорошо. «Красный теперь – знак отличия храбрых», – так говорят. И оттеняет ваши красивые зеленые глаза.

Она наклонила голову сперва в одну сторону, потом в другую, чтобы оценить свою работу. Через секунду вздохнула.

– Я свою помаду вымазала до донышка. Сейчас вычищаю палочкой, а новую в Драмнадрохет не купишь, никакого цвета. Придется ехать в Инвернесс, хотя бог знает, где взять время да и деньги.

– У меня есть запасная, – сказала я.

– Ох, я не могу, – ответила Мэг, бережно опуская мою руку на полотенце.

– Я настаиваю! К тому же я-то взяла ваши бигуди.

– Ну, если вы так ставите вопрос… Вам повезло, что можете на них спать, – заметила она, быстро взглянув вверх. – Волосы легли роскошно. Отличные вышли «Локоны Победы».

Я решила, что, когда отец за мной пришлет, оставлю все свои чулки и косметику Мэг.

На ужин была форель, приготовленная по-простому, со щедрым гарниром из вареной капусты и горкой картошки. Мэг принесла полпинты портвейна с имбирным пивом.

Я снова съела все дочиста, и высокий худой Коналл, про которого Мэг сказала, что он – шотландская оленья борзая, снова испустил вздох разочарования. Он присоединился ко мне у огня, как только я спустилась, и я была благодарна за компанию.

Только когда мистер Росс включил радио, чтобы оно прогрелось, я поняла, насколько сейчас поздно – а Эллис еще не вернулся. То, что прошлой ночью было лишь мимолетной мыслью, стало обретать силу, вернулось вместе со страхом и растерянностью. А если он вообще не вернется?

До того, как он сбежал в Инвернесс, мне в голову не приходило, что Эллис может меня покинуть, но чем больше я об этом думала, тем вероятнее казался такой исход. Если он меня оставит, его мать куда более усердно будет бороться за то, чтобы ему продолжали выплачивать содержание и чтобы он в итоге вернулся в лоно семьи. Развод был событием скандальным, но скандалы можно замести под ковер. Меня можно было бы заменить более подходящей женой, и у полковника и Эдит Стоун Хайд появились бы внуки, не на три четверти такие, как нужно, а полностью такие. Поразмыслив еще, я поняла, что сама цель нашей поездки – спасти честь Эллиса – была поставлена под вопрос, когда его поймали на лжи, и что он вполне может не захотеть больше появляться в Драмнадрохет. И бросить меня здесь?

Исчезнуть без единого слова – что за трусливый способ уйти от женщины. И не только трусливый, учитывая, что он не знал, не вышвырнут ли меня в то утро на улицу.

Когда диктор по радио произнес «летящие бомбы», я очнулась от печальной задумчивости. Самолеты-снаряды разрушили сотни домов в восточном Лондоне, погибло 143 человека. Выжившие шарили в битом камне палками, спасая что могли из своих пожитков, и больше четырех с половиной тысяч человек ночевало на платформах метро.

Лесорубы и местные, кое-кто из которых был в форме времен Первой мировой, смотрели на приемник в молчаливой, объединявшей их решимости.

Едва закончилась передача, в дверь с порывом ветра и снежным вихрем ввалились хохочущие Эллис и Хэнк. Меня обожгло изнутри злостью.

– Милая! – воскликнул Эллис, сразу же меня заприметив и подходя поцеловать.

Я отвернулась, так что его губы пришлись мне в ухо. Лицо обдало его горячим дыханием с запахом спиртного.

– Это что за прием? – спросил он, выпутываясь из пальто и бросая его на подлокотник дивана.

Потом плюхнулся рядом со мной и взглянул на мою тарелку.

– Боже правый, Мэдди. Что ты с ней сделала – вылизала?

Хэнк щелкнул пальцами в воздухе и распорядился:

– Три виски! Двойных.

Мистер Росс не обратил на него внимания. Мэг подняла брови и достала из-под стойки три стакана.

– Мне не надо, спасибо, – сказала я, поднимая пиво с портвейном. – Я еще с этим разбираюсь.

Хэнк бросил свое пальто поверх пальто Эллиса и шлепнулся в кресло напротив.

– Где вы были? – спросила я Эллиса.

– В Инвернессе. Та девушка тебе не сказала?

– Ее зовут Анна. И да, она мне сказала.

– Тогда чего ты расстраиваешься? И где наше виски? – спросил он, повысив голос и оглядываясь.

Мэг, принесшая напитки, бухнула стаканы на стол.

Хэнк взял свой и сделал большой глоток.

– Что сегодня в меню? – спросил он. – Лошадь бы съел.

Мэг скрестила руки на груди.

– Могу сделать вам сэндвич со свеклой, – сказала она.

– А она что ела? – поинтересовался Эллис, кивая на мою тарелку.

Мэг вздернула подбородок.

– Она ела форель. Последний кусок, так получилось.

– У нас есть карточки, – сказал Эллис, кивая Хэнку.

– Да! И правда есть, – отозвался Хэнк, потянувшись к одной из дорожных сумок и роясь в ней.

Он вытащил книжечки и раскрыл их веером, как игральные карты.

– Итак, что теперь в меню? – спросил он, широко улыбаясь.

Мэг выхватила карточки и ответила:

– Сэндвичи со свеклой.

Лицо Эллиса окаменело.

– Это что, шутка?

– Да уж какие шутки, – ответила Мэг.

– В отеле в Инвернессе есть говяжьи риссоле. И электричество, – сказал Эллис.

– Тогда предлагаю вам вернуться в отель в Инвернессе, – ответила Мэг, потом повернулась и пошла прочь.

– Хорошо! Мы будем сэндвичи! – крикнул ей вслед Эллис.

Он откинулся на спинку дивана и стал пить, постоянно наклоняя стакан к губам, ни разу даже не опустил его. Когда стакан опустел, Эллис вернул его на стол.

Снова посмотрел на мою тарелку.

– Переедать – это как-то не по-твоему. Надеюсь, у тебя это не войдет в привычку.

Я была слишком поражена, чтобы ответить.

Хэнк покачал головой:

– Радость моя, не обращай внимания. Он пьян в стельку. Вот, возьми сигаретку…

Он протянул портсигар через стол.

Я хотела его оттолкнуть, но наши руки встретились в движении, и получилось, что я выбила портсигар. Сигареты разлетелись. Портсигар отскочил от груди Хэнка.

Зал затих. Все повернулись к нам.

– Ой, – произнес Хэнк, изучая свой свитер.

Потом отряхнул его и собрал сигареты.

– Мэдди, гляди, что ты наделала. Целых две сломала.

Хозяин пересек комнату широкими шагами и встал над нами, упершись руками в бока. Он пристально посмотрел на Эллиса, потом на меня, а потом наконец на Хэнка.

– У вас все в порядке?

– Лучше ее спросите, – ответил Эллис. – Она тут снаряды запускает.

– Все в порядке, – тихо сказала я, глядя на его тяжелые черные ботинки.

В лицо я ему взглянуть не могла.

– Уверены?

– Да, – ответила я. – Спасибо, мистер Росс.

– Прошу прощения?

– Спасибо, да, – произнесла я очень сдержанно. – Все хорошо.

Помолчав секунду, он сказал:

– Очень рад это слышать.

Когда он ушел, Эллис склонился ко мне и спросил:

– Ты спятила? Что с тобой такое? Нельзя же швыряться вещами на людях!

– Я не хотела ничем швыряться, – ответила я, в отчаянии глядя на Хэнка. – Это вышло случайно. Прости, Хэнк.

Он кивнул и примирительно махнул рукой:

– Да ничего.

– А я не верю, что это случайность, – заметил Эллис. – Ты себя ведешь как распоследняя сука с тех пор, как мы вошли в эту дверь.

У меня перехватило дыхание. Со мной в жизни никто так не разговаривал. Даже в своей новогодней тираде свекровь говорила обо мне в третьем лице. Более того, поскольку все в зале по-прежнему смотрели на нас, они все слышали.

– Эллис! – прошипел Хэнк, неожиданно словно протрезвев. – Возьми себя в руки.

Когда я встала, пересекла комнату и скрылась на лестнице, то полностью осознавала, что все на меня смотрят – все, кроме мужа.

Напиться до безобразия Эллису случилось, безусловно, не впервые: как-то на вечеринке он опрокинул поднос с напитками, когда ему показалось, что официант подает их не в том порядке. Случаи эти все учащались с тех пор, как ему поставили дальтонизм, но до этого вечера он ни разу не обращал свою ярость на меня. Именно я всегда могла его успокоить и убедить, что пора идти домой.

Теперь я была вдвойне уверена, что поступила правильно, обратившись к отцу, и надеялась, что он меня не подведет. Еще я надеялась, что Эллис найдет чудовище в мое отсутствие, и это возымеет благотворный эффект, потому что иначе я не могла избавиться от ощущения, что увидела свое будущее.

Глава 14

На следующее утро в десять я постучалась в дверь Эллиса, надеясь застать его одного. Мужа не было в номере.

Спускаясь по лестнице, я увидела Анну, которая чистила тяжелый серебряный подсвечник, стоявший на каминной полке. Лицо у нее было сморщено так, словно она только что съела незрелую хурму.

Я задумалась, слышала ли она о вчерашней сцене. Потом задумалась, смогу ли когда-нибудь смотреть в лицо кому-то из посетителей бара, не говоря уже про мистера Росса.

Хэнк и Эллис сидели за столом, на них была толстая шерстяная одежда во много слоев и ботинки с подковами. Сумки и снаряжение лежали кучей на полу рядом с ними, там же были брошены их пальто, шляпы и перчатки. Я не поверила своим глазам. Они снова собирались уйти.

Я проплыла мимо них и села у окна.

Эллис тут же ко мне подошел.

– Милая, что случилось?

Я кивком указала на кучу сумок у ног Хэнка.

– Вы хоть записку собирались в этот раз оставить? – спросила я, стараясь говорить потише.

– О чем? – он оглянулся, потом снова посмотрел на меня с удивлением. – Об этом? Так это наше полевое снаряжение. Мы ждали, когда ты встанешь. Но, судя по твоему лицу, ты расстроилась, что мы ездили в Инвернесс.

– Без меня, – с напором прошептала я. – А если бы хозяин меня вышвырнул?

Перьевая метелка Анны застыла над каминной полкой, перья слегка подрагивали. Было совершенно ясно, что Анна слышит каждое слово.

– Я точно знал, что Черная борода тебя не выгонит.

– Откуда? – поинтересовалась я, уже не понижая голос.

– Спросил его, как еще.

Анна бросила метелку и, топая, направилась в кухню.

Эллис потянулся через стол и взял меня за руки.

– Милая, девушка должна была тебе сказать. И я не пытался ничего скрыть, просто мы с Хэнком только за завтраком поняли, что нам нужны карточки и противогазы или мы все тут с голоду умрем, о других вариантах даже не будем. Мне и в голову не пришло, что ты захочешь с нами. Нам пришлось упрашивать, чтобы нам позволили поехать в кузове грузовика с керосином. Воняло там оглушительно, и всю дорогу пришлось сидеть на корточках. Тебе бы там было нехорошо.

Он склонил голову набок, пытаясь поймать мой взгляд.

– Милая? Что еще случилось? Ты по-прежнему расстроена.

– Ну да. Разумеется.

– Из-за чего? – спросил он.

– А ты как думаешь?

Лицо у него было озадаченное.

– Мэдди, я понятия не имею.

– Он ничего не помнит, – подал голос из-за другого стола Хэнк. – Слишком обильные возлияния, боюсь.

– Ты вчера меня очень грубо обозвал, – сказала я. – Очень грубо. При людях.

Эллис нахмурился:

– Я бы в жизни этого не сделал. Ты наверняка ослышалась.

– Не думаю, – отозвался Хэнк. – Уверен, все в зале слышали. Мне к вам пересесть или предпочитаете, чтобы я восполнял пробелы, крича на всю комнату?

– Что я сказал? – спросил Эллис.

– Не стану я такое повторять, – ответила я.

Эллис сжал мои руки:

– Мэдди, прости. Если это правда, значит, я явно слишком много выпил – я бы в жизни тебя не оскорбил, будь я в своем уме. Я тебя обожаю.

Я устремила глаза на камин у Эллиса за спиной, но он взял меня за подбородок и развернул к себе. Вопросительно, искательно поднял брови.

Через пару секунд я вздохнула и закатила глаза.

– Умница моя, – сказал Эллис, расплывшись в улыбке.

– Если у нас опять тишь да гладь, отправимся с этим цирком на гастроли? Солнце встало, время идет, – заметил Хэнк. – Мэдди, радость моя, ты, конечно, сногсшибательно выглядишь, но по кустам в таком наряде бродить не получится. Ты не взяла с собой ничего более…

Он покрутил пальцем в воздухе.

– Не знаю, в стиле клепальщицы Рози?

– Вот это больше похоже на правду, – сказал Эллис, когда я вернулась переодетая.

Хэнк отправился на пристань, договориться насчет лодки, а Анна подошла к нам только для того, чтобы плюхнуть на стол тарелки с кашей из ящика.

Я взглянула на свои рабочие брюки, куртку сафари и ботинки и понадеялась, что Анна не выйдет из кухни, пока мы здесь. Я казалась себе смешной.

– Вот, – сказал Эллис, протягивая мне ярко-красную кожаную сумку.

К ней крепился ремень с блестящей медной пряжкой, чтобы регулировать длину.

– Что скажешь? Хорошенькая, правда?

– Очень яркая, – согласилась я. – А что это?

– Твой противогаз. Футляр с пропиткой, поскольку, похоже, тут всегда или дождь, или снег, – пояснил Эллис, постучав по крышке своей сумки, темно-коричневой.

Я вынула противогаз, чтобы его рассмотреть. Он был из черной, отчаянно вонявшей резины, с прозрачным окошком сверху и странной металлической банкой рядом с ярко-зеленым диском снизу. Три белые тканевые полоски шли от боков и верхней части и крепились пряжкой.

Я как раз надела противогаз и пыталась отрегулировать лямки, когда вошел Хэнк. Он замер у порога с чистейшим изумлением на лице.

– Эллис! Предполагалось, что ты не станешь ловить Несси без меня!

Я стащила противогаз и сунула его обратно в сумку.

– Очень смешно, Хэнк.

– Вообще-то да, – ответил он. – Никто меня тут не ценит. Давайте начнем заново. Сделаем вид, что я только что вошел. Давайте – отвернитесь, а потом снова повернетесь.

Когда мы с Эллисом согласились, Хэнк шагнул вперед и вскинул руки.

– В нашем распоряжении имеется могучее морское судно, и распоряжение это полное, – величественно возвестил он.

Потом опустил руки и продолжил:

– Ладно, может, оно не такое и могучее, и, скорее, озерное, а не морское, но течи в нем точно нет. Я произвел пробный выход.

Он хлопнул в ладоши:

– Ходу, ходу, брюзгливые мои. Теряем бесценный дневной свет. Да начнется приключение!

Глава 15

Мы прошли несколько сот ярдов к северу, до Монастырского причала, крохотного местного дока, и вышли в путь на видавшей виды гребной шлюпке. План у нас был следующий: найти доступный участок берега рядом с замком Аркет и начать наблюдение.

Увидев лодку и сходню, ведшую к ней, я едва не передумала. Хэнк и Эллис почувствовали мое предубеждение: прежде чем я успела что-то сказать, они спустили меня в лодку и оттолкнулись от берега, и, вместо того чтобы забраться на нос позади Хэнка, Эллис сел со мной рядом на корме. Из-за этого лодка встала неровно, и когда Хэнк начал грести, я сдвинулась как можно ближе к центру скамьи, одной рукой вцепившись в сумку с противогазом, а второй – в ее край.

Вода была пугающе черной, казалось, она двигалась против собственного течения: верхний слой скользил поперек нижних. С каждым гребком весла на треть уходили в воду, я невольно стала думать о том, что может таиться там, внизу – и решила лучше сосредоточиться на береговой линии. Берег густо порос лесом, он казался слегка болотистым и лежал почти вровень с водой. Поскольку мы шли на юг, я поняла, что это Покров, а деревня прямо за ним.

– Это Аркетский лес, – пояснил Эллис, показывая рукой. – Драмнадрохет сразу за ним, хотя так в жизни не догадаешься.

Сразу за Покровом берег стал обрывистым и дальше оставался таким же: три-четыре фута высотой, покрытый плотным кустарником, подступавшим к самому краю, и деревьями, которые, казалось, вставали прямо из воды. Мы миновали двух овец, топтавшихся у воды; они блеяли и силились удержаться на берегу. Шерсть у них была густая, полная обломанных веток, а тонкие черные ноги гнулись под причудливыми углами, когда они пытались найти опору. Голоса их звучали жалобно и походили больше всего на голоса людей, передразнивающих овец.

– Как они там оказались? – спросила я.

Хэнк взглянул на овец и пожал плечами.

– Они, знаешь, умом не славятся.

– Но мы же не можем просто их там оставить, – сказала я, глядя, как Хэнк продолжает грести. – Эллис?

– Мы ничего не сможем сделать, милая, – ответил он, оторвав мою руку от скамьи и кладя ее себе на бедро. – К тому же овцы умеют плавать. Они не тонут из-за шерсти.

Хэнк мощно греб, и вскоре овцы превратились в две точки на берегу. Я обернулась, продолжая наблюдать за ними и волноваться. Даже если бы им удалось взобраться на берег, как бы они пробились через колючий кустарник? Я не понимала, как овцы, для начала, сквозь него пробрались.

– Смотри! – произнес Эллис, прикасаясь к моей руке, чтобы привлечь внимание, а потом указывая на что-то.

Я повернулась, и у меня перехватило дыхание.

Прямо перед нами стоял на мысу замок – грандиозный, массивный и разрушенный: на единственной башне не было крыши, фасад почти полностью обвалился. Окружавшие его зубчатые стены осыпались и потрескались, их камни покрывал лишайник и мох.

Эллис, наблюдавший, как я рассматриваю замок, плутовато улыбнулся:

– Ну, просвети нас. Расскажи все, что знаешь.

В лицо бросилась кровь. Я не прочла ни единой книги из тех, что он мне оставил.

– Ты ни одну даже не открыла, да?

– Боюсь, что нет, – ответила я. – Но я прочитаю. Сегодня же вечером начну.

Он рассмеялся и похлопал меня по колену:

– Не волнуйся, хорошенькая головка. Я взял книжки, только чтобы облегчить тебе путешествие, хотя не могу сказать, что затея была успешной.

Хэнк фыркнул.

– К счастью, все новости, которые стоит напечатать, у меня здесь, – продолжал Эллис, постукивая себя пальцем по голове. – Я прочел все, что было в отцовской библиотеке, до Великой Чистки.

Он побарабанил пальцами по губам.

– Хм, с чего бы начать… Что ж, та часть, которую можно видеть отсюда, построена между тринадцатым и шестнадцатым веками и много раз переходила из рук в руки. В последний раз замок использовали лоялисты в 1689 году, а когда их вынудили отступить, они взорвали караульное помещение, – он изобразил звук взрыва и вскинул руки над головой, из-за чего лодка закачалась, – чтобы сторонники якобитов не могли воспользоваться замком. Возле входа валяются огромные обломки караулки.

– Постарайся не опрокинуть лодку, профессор Короткие штанишки, – сказал Хэнк. – В этом месте глубина больше семисот пятидесяти футов.

Я быстренько оглянулась в поисках спасательных жилетов и, не обнаружив ни одного, снова вцепилась мертвой хваткой в скамью.

Эллис продолжал:

– С нашей точки зрения, замок интересен тем, что выстроен на месте древней крепости пиктов, связанной с самым ранним записанным рассказом о чудовище. Здесь в 565 году побывал во время своего путешествия святой Колумба, и несколько свидетелей утверждают, что он спас человека из пасти чудовища, сотворив крестное знамение.

Я отодвинулась от воды.

– Чудовище ест людей? Почему мне никто не сказал?

Эллис рассмеялся:

– Бояться нечего, милая. Худшее, в чем его с тех пор обвиняли, это кража пары овец.

Но я, зная, что кузен Анны пережил такое потрясение, что отказывался снова садиться в лодку или говорить о случившемся, не особенно успокоилась.

– Ну вот, мы на месте, – сказал Хэнк, подгребая одним веслом и разворачивая лодку к узкой полосе земли возле замка.

Он удерживал лодку, пока Эллис снимал ботинки и носки и закатывал штанины.

Эллис кивнул Хэнку, и тот, оскалившись в первобытном реве, взрыл обоими веслами воду, гребя так яростно, что у него на лице вздулись вены. Он быстро и мощно нес нас к берегу, и когда мы ткнулись в песок, я едва не упала со скамьи. Нос задрался, из-за чего корма просела еще сильнее, и я закричала.

Эллис схватил свернутую бухтой веревку и выпрыгнул из лодки. Вода оказалась выше его колен, брюки промокли до середины бедра.

– Черт! – завопил он. – Холодная!

Хэнк хохотал, глядя, как Эллис с плеском мчится к берегу.

– Примерно четыре градуса, если я не ошибаюсь. В следующий раз садись на носу, будешь ближе к берегу. А еще лучше – греби, мистер Я-был-гребцом-в-Гарварде.

– Черт, и буду грести, – сказал Эллис. – Сегодня же начну, на обратном пути.

Он ухватился за нос лодки и подтащил ее к себе. Я чувствовала и слышала, как дно скрежещет по гальке.

– Меня устраивает, – ответил Хэнк. – На той стороне есть пристань.

– Ха-ха. Думаешь, ты такой умный, да? – отозвался Эллис.

– Да, потому что так и есть, – сказал Хэнк. – Я тебе все время об этом твержу.

Эллис продолжал тащить, пока лодка твердо не встала на берегу. Потом вытер руки о штаны и произнес:

– Ну вот. Вылезайте.

Хэнк, подхватив штатив и пару сумок, выпрыгнул сбоку через борт.

Эллис достал из лодки ботинки и потом помог мне выбраться.

– По крайней мере, носки сухие, – заметил он, глядя на промокшие брюки.

Он улыбался, просто сиял, и мне показалось, что я вернулась во времени.

Передо мной был Эллис, с которым я познакомилась в Бар-Харборе – до войны, до его диагноза, до моего собственного диагноза, до разрыва с отцом. Очаровательный, оптимистичный малый, за которого я вышла замуж, по-прежнему таился где-то внутри и был, судя по всему, так же близок к поверхности, как тот Эллис, что так ужасно себя вел прошлым вечером.

В тот миг, на том самом месте я решила отправить отцу вторую телеграмму, отменяющую первую. Я должна была это сделать, хотя знала, в какое бешенство это его приведет, потому что поняла вдруг, что Хэнк с самого начала был прав.

Эллису все это было нужно, и я хотела быть с ним, когда он найдет чудовище, собственными глазами увидеть, как он станет прежним. И, что было не менее важно, я не хотела, чтобы Хэнк оказался единственным, с кем будет связана память об этом славном дне.

Хэнк установил штатив и привернул на него камеру, пока Эллис расстилал одеяло и вытаскивал из сумки самые разные вещи: стаканы, бинокли, компасы, термометр, карты и журналы. Хотя я и не училась в колледже, мне все это показалось страшно научным.

Я устроилась на одеяле и стала смотреть на сверкающую поверхность озера. Если Хэнк не ошибался насчет его глубины, то у меня не получалось ее представить. Что, до его дна столько же, сколько до вершин холмов? Озеро стало таким глубоким, таким темным – и так быстро, что казалось неприступным, какой когда-то была стоявшая рядом крепость.

Эллис сверился с планом:

– Во-первых, записываем температуру озера. Потом берем пробу, чтобы выяснить, сколько на поверхности плавает торфа. Он влияет на видимость, и еще он скажет, насколько сильно подводное течение. Потом запишем состояние воды, погодные условия, скорость и направление ветра и так далее. Повторять будем каждый час.

– А между записями? – спросила я.

Хэнк оглянулся.

– Между записями будем осматривать поверхность озера и следить за волнениями. Если что-то увидишь, кричи: «Чудовище!». Мы установим его местоположение с помощью компаса, и я начну снимать. Вы, двое, будете все время за ним наблюдать, на случай, если я вдруг потеряю его в видоискателе.

У нас должно было быть три бинокля и три компаса, но одного компаса не хватало. Эллис отдал мне один из оставшихся, настояв на том, что им с Хэнком хватит одного на двоих.

Признавшись, наконец, что не умею им пользоваться, я ждала, что в ответ они скажут что-нибудь уничижительное или по меньшей мере закатят глаза. Вместо этого они помогли во всем разобраться.

– Это просто, – сказал Эллис, направляя мои руки. – Поворачиваешь, вот так, пока стрелка не укажет на север. Теперь проведи воображаемую прямую от делений на краю к тому объекту, на который смотришь, и прочти число рядом с ней. Вот, собственно, и все.

Я успешно установила положение кусочка песчаной полосы на противоположном берегу, по которому, как мы решили, проходила граница моей области наблюдения. Начинать я должна была там, потом двигаться влево – медленно, аккуратно, – прежде чем вернуться и слегка зайти за ориентир, чтобы немного перекрыть поле Эллиса. У Хэнка ограничений не было, что мне показалось очень смешным, но, поскольку они не стали смеяться надо мной за нехватку технических знаний, я воздержалась от шутки.

Через несколько минут после того, как мы приступили, мне показалось, что я что-то вижу, и я перевела бинокль обратно. Из воды торчало что-то круглое, оно ровно двигалось, оставляя за собой v-образный след.

– Чудовище! – крикнула я. – Чудовище!

– Где, Мэдди? Где? – спросил Эллис.

Я вскочила на ноги, изо всех сил указывая рукой:

– Вон! Вон там! Ты видишь?

– Посмотри по компасу! – крикнул Эллис.

– Не своди с него глаз! – велел Хэнк, бросая бинокль и устремляясь за камерой.

Он склонился к видоискателю, прикрыв его одной рукой, чтобы затенить.

– Я не могу одновременно! – в отчаянии сказала я. – Что мне делать?

– Ничего! Я его вижу! – крикнул Эллис. – Мэдди, не своди с него глаз. Черт, по-моему, мы его засекли!

Он вскочил и поднес компас к камере, чтобы Хэнк мог на него поглядывать, настраивая объектив.

– Семьдесят градусов, – направлял Хэнка Эллис. – Все еще семьдесят. Теперь чуть за семьюдесятью. Продолжает двигаться. Примерно семьдесят с четвертью.

– Поймал, – сказал Хэнк.

Он начал крутить ручку камеры – быстро, по крайней мере два оборота в секунду.

Я не сводила глаз с объекта в воде. Он перевернулся на спину, обнаружив усы и черный нос.

– О боже, – в крайнем разочаровании произнесла я. – Мне так жаль.

– Что такое? – спросил Хэнк, продолжая крутить ручку.

– Это выдра.

– Эллис? – подал голос Хэнк, продолжая снимать.

Эллис снова поднял бинокль. Потом опустил его и ответил:

– Она права. Это выдра.

Хэнк отпустил ручку и выпрямился. Посмотрел на воду из-под руки.

– Ну и что, – сказал он, садясь на камень. – И пусть. Зато мы знаем, что у Мэдди острый глаз.

Эллис записал происшествие в журнал наблюдений, Хэнк закурил, и они по очереди отпили из фляжки; я отказалась.

– Мне очень жаль, – сказала я, подняв тревогу из-за утки.

– Все в порядке, – с поддельной веселостью ответил Эллис. – Лучше устроить сто ложных тревог, чем пропустить настоящее появление.

Он тщательно все записал. Снова проверил состояние воды, и мы опять заступили на вахту.

– Мне правда жаль, прости, – сказала я после проплывшего мимо бревна.

– Ничего, – ответил Эллис. – Оно, наверное, действительно с такого расстояния немножко походило на чью-то спину.

Когда я извинилась после выпрыгнувшей из воды рыбы, Хэнк сказал:

– Эллис, может, тебе быстренько глянуть на то, что увидит Мэдди, прежде чем поднимать официальную тревогу?

– Не думаю, что это удачная мысль, – ответил Эллис, явно павший духом. – Потому что если это оно, то из-за задержки чудовище может успеть нырнуть. Поэтому отец и сделал всего три снимка.

Я уставилась ему в спину.

Он на самом деле верил отцу. Речь шла не только о том, чтобы исправить свою жизнь – речь шла о том, чтобы оправдать полковника. Как я могла настолько не понимать собственного мужа? Я села рядом с ним на одеяло, так близко, что мы соприкоснулись плечами.

Хэнк опустился возле нас и закурил.

– Все это очень хорошо, пока у нас не кончилась пленка, – пробормотал он. – Передай мне фляжку, будь добр.

Четыре с половиной часа спустя Хэнк выкурил одиннадцать сигарет, они с Эллисом прикончили третью фляжку, а я увидела прутик, двух плещущихся уток и вторую рыбу-прыгунью.

Глава 16

Когда за нашими спинами начало садиться солнце, Хэнк объявил, что на сегодня хватит. Они оба пытались это скрыть, но я видела, что друзья потеряли терпение из-за моих ложных тревог, и чувствовала себя отвратительно; я их разочаровала. На обратном пути, когда Эллис греб, мы почти не разговаривали.

Еще я нервничала, что придется столкнуться со всеми в пабе, но этого было не избежать. Я даже не могла проскользнуть незамеченной – из-за наряда клепальщицы Рози, не говоря уже о ярко-красных перчатках и сумке для противогаза.

Выяснилось, что мне не о чем было волноваться. Едва мы открыли дверь, я унюхала запах духов и услышала хихиканье, а когда мы вошли, на нас никто и не взглянул. В зале собралась толпа, и на этот раз в ней были девушки.

– Что это у нас тут? – спросил Хэнк, окидывая взглядом происходящее.

В зале муниципалитета скоро должны были начаться танцы, и общее волнение витало в воздухе. Мэг и другие девушки сдвинули стулья, чтобы сесть рядом, и попивали прохладительное, восторгаясь туфлями, прическами и нарядами друг друга и украдкой красуясь перед лесорубами, которые, будто сговорившись, притворялись, что не смотрят на них.

Одна девушка рассказывала, как распорола старое платье, из которого «выросла» ее мать, и превратила его в модный наряд с помощью выкройки из последнего выпуска «Используй и чини». На другой девушке были настоящие чулки, предмет всеобщего восхищения. Она вытянула ногу, чтобы подруги могли рассмотреть, хотя со стороны лесорубов тоже последовали восклицания.

– Какие красивые, – с завистью произнесла Мэг. – Гляньте, как блестят. Шелковые или нейлоновые?

– Нейлон, – ответила девушка, крутя во все стороны мыском.

– Где ты их добыла?

– Мой Джордж прислал три пары из Лондона. Говорит, девушки их воруют сплошь и рядом, прямо так. Продавцам приходится их прятать под прилавком.

Мэг вздохнула:

– А у нас тут и не украдешь.

Она повернулась к крупному краснолицему лесорубу, сидевшему за соседним столом. Я поняла, что он и был тем мужчиной, который на моих глазах выскользнул из ее комнаты.

– Рори, в следующий раз, как пойдешь в увольнение, может, сможешь достать мне настоящие чулки?

– С риском быть разорванным на куски бродячими стаями воровок? – Он широко улыбнулся. – Для тебя – все, что угодно.

Мэг повернула ногу, чтобы рассмотреть проведенную по ней линию.

– У меня вроде неплохо вышло: концентрат для мясной подливки и карандаш. Но если пойдет дождь, за мной опять дворовые собаки бегать будут, ноги облизывать.

– Я кобелей отгоню, что собак, что прочих, – подмигнув, сказал Рори. – Давайте, девушки, еще по одной. Угощаю.

– Ох, ну и тип же ты! – отозвалась Мэг, грозя ему пальцем. – Ты не думай, что я тебя не раскусила. Мы вас всех тут раскусили!

Девушки расхихикались и покраснели, каждая – бросив взгляд на кого-то из лесорубов. Через несколько минут они ушли все вместе, взволнованные и смеющиеся, и возле барной стойки остались сидеть на табуретах только трое местных стариков.

Один оглянулся, провожая глазами парней, выходивших вслед за девушками. Когда за ними закрылась дверь, он снова повернулся к бару.

– Эх, если когда барану и хорошо, так это когда он еще ягненок, – со вздохом сказал он.

– Это да, – подтвердили остальные, кивая с видом мудрецов.

– Ты, я думаю, пойти не хочешь, – сказал Эллис, игриво пихнув меня в бок.

Я попыталась улыбнуться, но не смогла. Он хотел пошутить, но я бы все отдала, чтобы вместе с толпой девушек идти сейчас к залу муниципалитета.

У меня никогда не было подруг. Единственная и лучшая возможность их завести – обучение в пансионе – была потрачена впустую. То, что случилось с моей матерью, сделало меня изгоем еще до того, как я перешагнула порог школы. Следующая возможность, в то лето, когда я окончила школу, тоже ни к чему не привела. Было ясно, что девушки просто терпят меня, чтобы подобраться поближе к Хэнку, Эллису и Фредди, и когда я вывела сразу двоих из них из оборота – разбив одному сердце и выйдя замуж за другого, – большинство девушек просто рассеялось. Подружки Хэнка продолжали меня терпеть, пока не понимали, что он не собирается на них жениться, но ни одна не стала поддерживать со мной отношения после того. Вайолет была первой, по поводу кого я испытывала некоторый оптимизм, особенно потому, что думала, что Хэнк наконец-то позволит себя изловить.

Я снова ощутила вину из-за того, что мы ее бросили.

Вскоре после того, как я легла и задула свечу, в дверь постучали.

– Кто там? – спросила я.

– Это я, – ответил Эллис.

Это нечасто случалось, но по его голосу я поняла, чего он хочет.

– Минутку.

Я на ощупь пробралась к комоду, нашла полотенце для рук и стерла кольдкрем с лица. Потом принялась вытаскивать бигуди.

– Что ты там делаешь? – спросил он.

– Ничего, – ответила я. – Просто привожу себя в порядок.

– Да мне все равно, в порядке ты или нет.

Вынуть бигуди в темноте у меня все равно бы не получилось, поэтому я сдалась и открыла дверь.

Эллис шагнул внутрь и, подхватив мое лицо ладонями, прижался губами к моим.

Он был выбрит и пах одеколоном, особой смесью, которой пользовался все время, что я его знала, и, хотя губы его не разомкнулись, я почувствовала вкус зубной пасты. Пижама на нем была шелковая.

– Ох! – выдохнула я, удивленно отступая.

Обычно никакой прелюдии не было.

– Что такое? – спросил он, ощупывая мой затылок и темя.

Поскольку все серьезные манипуляции с моими волосами производила Лана, прежде Эллис заставал у меня на голове только заколки и сеточку для волос, украшенную несколькими бусинами.

– Бигуди, – объяснила я. – Я сама укладываю волосы. Если ты дашь десять минут, я зажгу свечу и все это выну.

– Бог знает, в какой глуши, без электричества моя бесстрашная жена все-таки находит способ оставаться роскошной, – сказал он. – Хэнк прав, знаешь: отлив тебя, форму разбили.

Эллис захлопнул дверь и обвил руками мою талию.

– Я подумал, что после сегодняшнего маленького недопонимания нам надо бы помириться как следует, – промурлыкал он. – К тому же я опять осознал, какая ты молодчина. Ты понятия не имеешь, сколько это для меня значит.

Он прислонил меня к комоду и прижался ко мне бедрами. Сомнения в его намерениях не осталось.

– Ты про охоту за чудовищем? – спросила я.

– Да…

– Несмотря на ложные тревоги?

– Это только доказывает, что у тебя отличное зрение…

– А как насчет того, что я терплю Хэнка? – спросила я. – Тут я тоже молодчина?

– Просто святая, – отозвался он хриплым шепотом.

Он положил руки мне на бедра и начал об меня тереться. Я запрокинула голову, подставив ему горло. Я раньше никогда так не делала, и когда он меня не поцеловал, задумалась: видит ли он мое горло в темноте?

– А мое слишком бурное воображение? – продолжала я. – И неподобающий аппетит?

– В тебе нет ничего неподобающего, – сказал он. – Может быть, зажжем свечу или просто попробуем отыскать кровать? Твой багаж будет мешать?

– Нет, путь свободен…

– Ты просто опрятнее меня или твои вещи убрали?

– Думаю, я просто опрятнее…

– Опрятнее, красивее, остра как бритва…

Он повел меня назад. Когда мы уперлись в край кровати, я забралась под одеяло и улеглась на подушки.

Он заполз ко мне, поднял мою ночную рубашку и устроился сверху. Потом раздвинул мои ноги коленом, приподнялся на одной руке, чтобы спустить пижамные штаны, и вошел в меня. Несколько толчков, и он свалился, тяжело дыша мне в ухо. Через минуту он откатился прочь.

– Мэдди, милая моя, милая Мэдди, – прошептал он, гладя мое плечо.

Я хотела ему сказать, что еще нельзя заканчивать, что не плечу нужно уделить внимание, а мне, но не смогла найти слова. Я никогда их не находила и, наверное, никогда не нашла бы, потому что толком не знала, чего именно я от него хочу.

После того как он выбрался из моей постели и вернулся к себе, я долго лежала, глядя в темноту.

Когда я была подростком и мой ум начали занимать подобные вещи, я воображала, что физическая сторона брака будет совсем не такой, какой она оказалась. Возможно, это запрещенные романы, ходившие по дортуарам в школе мисс Портер, внушили мне такие завышенные ожидания. Возможно, дело было в перешептывании девушек, которые по-настоящему этим занимались (а все, кто не возвращался после каникул, попадали под особое подозрение). Возможно, в созерцании дивных киногероев, превращавших своих звездных партнерш в лужицу томного киселя единственным властным поцелуем.

Я возлагала особые надежды на брачную ночь, но она оказалась полнейшей катастрофой: Эллис ругался, вяло тыкался в меня, а его мать театрально рыдала в комнате чуть дальше по коридору. Я была слишком невинна, чтобы осознать это в тот момент, но, боюсь, нам даже не удалось вступить в супружеские отношения.

В нашу брачную ночь имелись смягчающие обстоятельства, но и в те месяцы, что последовали за ней, когда таких обстоятельств не было, я оставалась растерянна и разочарованна. Все или заканчивалось, едва начавшись, или он не мог закончить, отчего начинал злиться. Я все надеялась, что оно разовьется в нечто большее, во что-то, во что буду вовлечена я, но этого не произошло.

Наверное, Эллис тоже был разочарован, потому что частота устремилась к нулю, как только появился предлог в виде моего диагноза, а я никогда не пыталась ничего начать сама. Неудивительно, что у нас не было детей.

Глава 17

Второй день охоты за чудовищем почти не отличался от первого – разве что шел снег.

Мне не терпелось попасть на почту, но я не могла придумать предлог, чтобы улизнуть. Я была уверена, самолет, который должен меня забрать, уже в пути.

Я по-прежнему видела волнение на воде, но мне расхотелось что-либо говорить. Хэнк не скрывал неудовольствия от траты пленки впустую, а я не могла выносить разочарование на лице Эллиса.

Третий день был пасмурным и мрачным, воздух тяжело полнился угрозой дождя. Всем было неспокойно и холодно, а я переживала еще и потому, что не отправила вторую телеграмму.

Через несколько часов наблюдения Эллис понял, что я ни на что не указываю, и обвинил меня в том, что я не вношу вклад в общее дело.

Вскоре после того я заметила сильное волнение возле противоположного берега и подняла тревогу. Выяснилось, что через озеро плыл олень, который выбрался из воды и отряхнулся ровно на том месте, на которое я училась наводить компас.

– Замечательно! Просто фантастика! – воскликнул Хэнк, воздев руки в воздух. – У меня двадцать секунд изумительно четкой съемки поганого оленя. И катушка кончилась.

Он с трудом снял камеру со штатива, извлек пленку и швырнул ее в воду.

– Какого черта ты делаешь? – спросил Эллис. – А если мы случайно засняли чудовище?

Хэнк порылся в сумке. Вытащил новую коробку пленки и очередную фляжку.

– Мы наснимали тучу чудовищ. Чудовищ Мэдди, если точнее, – сказал он, изобразив пальцами кавычки, прежде чем разодрать желтую коробку с пленкой, чтобы побыстрее ее открыть.

– Бога ради, возьми себя в руки, – заметил Эллис. – Нам нужны родные коробки, чтобы отослать их в «Истман-Кодак».

– Я бы не волновался. У нас явно будет сколько угодно пустых коробок, – ответил Хэнк, вставляя новую катушку в камеру и возвращая боковую панель на место.

Он дважды стукнул по ней основанием ладони.

– Ничего у нас не будет, если ты сломаешь эту чертову камеру, – рявкнул Эллис. – Прекрати вести себя как идиот, дай сюда, мать ее, эту штуку. Ты неправильно ее поставил.

Хэнк обернулся лицом к Эллису. Глаза у него были расширены, выражение лица зверское. Я думала, он швырнет камеру на землю, а то и в Эллиса. В любом случае я была уверена, что они сейчас подерутся.

Они стояли так довольно долго – с горящими глазами, тяжело дыша. Потом, без видимой причины, Хэнк словно перегорел. Он заново закрепил боковую панель камеры, привернул ее обратно на штатив и сел.

Эллис взял фляжку и надолго к ней припал. Потом протянул ее Хэнку, убрал руку, когда тот захотел ее взять, и сделал еще несколько глотков. Когда он снова предложил фляжку Хэнку, тот злобно смотрел на него пару секунд, прежде чем выхватить ее из его руки.

Я была ошарашена. За четыре с половиной года я ни разу не видела, чтобы Хэнк и Эллис набрасывались друг на друга. Споров и перепалок было много, особенно если один делал язвительное замечание, ранившее другого, но теперь все было иначе. Они едва не начали драться, да, наверное, и начали бы, если бы меня там не было.

Я была слишком потрясена, чтобы высматривать волнение на воде, тем более именно из-за того, что я увидела оленя, и произошел этот взрыв. Но все равно дело кончилось тем, что я прижала бинокль к глазам, потому что Эллис заметил, что я прекратила наблюдение. С этого момента он больше проверял, не опустила ли я бинокль, чем сам смотрел на воду.

Я поверить не могла, что весь их план состоял в том, чтобы сидеть на берегу с камерой, но, несмотря на все наукообразные ухищрения и тщательные замеры, похоже было, что именно это они и собирались делать. А еще выпивать и винить меня за то, что я делала ровно то, что от меня требовалось.

В конце концов, я отложила бинокль и сказала:

– Может, попробуем что-то другое?

– Что именно? – пробормотал Эллис, не выказав никакого интереса.

– Почему бы нам его не приманить?

Они с Хэнком опустили бинокли и повернулись друг к другу. Потом, помолчав мгновение, с недоверием переспросили в один голос:

– Приманить?

И залились истерическим смехом. Хэнк ухватил Эллиса за бедро и от души встряхнул, прежде чем повалиться на спину и задрыгать ногами в воздухе. Эллис тоже рухнул на спину, обняв себя за бока и колотя ногой по земле.

– Ну конечно, – наконец произнес Эллис, утирая слезы.

Вид у него был безумный.

– Подвесить пару овец над водой, да? Или, думаешь, оно предпочтет детей? Я точно видел в деревне школу.

– Даже лучше, давайте просто подзовем его свистом, – сказал Хэнк, не прекращая хихикать. – Может, оно даже покажет пару трюков, если мы дадим ему вкусненького?

– Посвистеть! – воскликнул Эллис. – Ну конечно! Как мы раньше не додумались!

Они снова начали подвывать, колотя по одеялу кулаками; лица у них были багровые.

Я захлопнула рот и отвернулась. До меня наконец дошло, что происходит. Был еще только полдень, но они оба уже напились.

Через час, когда морось превратилась в водяные пули, а истерия Хэнка и Эллиса уступила место мрачной пьяной решимости, я поняла, что больше не могу это выносить.

– Я возвращаюсь, – сказала я.

– Сейчас мы сворачиваться не будем, – отрезал Хэнк. – Осталось еще несколько часов до сумерек.

– Я пойду пешком, – ответила я, поднимаясь на зыбкой земле.

Ноги у меня затекли и ныли из-за того, что я сидела, подвернув их под себя.

– Где дорога?

– Вот там, – отозвался Хэнк, показывая себе за плечо. – Поверни направо. Тут всего-то миля с небольшим.

Я нагнулась за противогазом. Эллис смотрел на меня.

– Хэнк, мы должны ее отвезти.

– Почему?

– Потому что дождь идет.

– Над лодкой тоже будет идти дождь, – заметил Хэнк.

– А если она не сможет найти гостиницу?

– Сможет, конечно. Она умная девочка.

– Все в порядке, – сказала я. – Я найду ее.

– Ну и ладно, – ответил Хэнк. – Если ты уверена.

Эллис по-прежнему смотрел на меня.

– Все хорошо. Правда. Не так тут и далеко, – сказала я.

На его лице отразилось облегчение.

– Умница, Мэдди. Ты лучше всех. Отлив тебя, разбили форму.

– Мне это постоянно говорят.

Я двинулась по склону холма, с трудом сгибая колени.

– Она потрясающая, правда, – сказал Хэнк. – Твой лучший выигрыш в орлянку. А я теперь, надо понимать, застрял с Вайолет…

– Нечего жаловаться. Она в сто раз лучше, чем те ноющие въедливые овцы, которых матушка выстраивала ко мне в очередь, – ответил Эллис.

Я остановилась и медленно обернулась. Они сидели бок о бок на одеяле, осматривая озеро в бинокли и не подозревая, что я все еще здесь.

Я тащилась обратно в деревню, натянув шляпку на уши, подняв воротник и глубоко засунув руки в карманы. Не сводила глаз с дороги, наблюдая, как капли дождя бились о землю и сливались с другими, прежде чем заструиться ручейками по земле.

Я пыталась по-разному осмыслить то, что только что услышала, так и эдак поворачивая в уме слова Хэнка в надежде, что ошиблась, и в итоге пришла к выводу, что все поняла правильно. Меня выиграли в орлянку. В орлянку!

Каким бы возмутительным это ни казалось, стоило мне оглянуться на нашу совместную историю, становилось ясно, что ничто в ней не противоречило такому варианту.

Мы встретились летом, когда я окончила школу мисс Портер и все еще надеялась, что сама поступлю в колледж. Многие бывшие одноклассницы собирались в колледж Сары Лоуренс или Брин-Мор, но я, как бы мне ни хотелось быть среди них, не знала, как к этому подступиться. Я понимала, что от отца помощи ждать не приходится, он даже не попытался добыть для меня приглашения на бал Ассамблеи и явно забыл, что я приеду домой на лето. Через несколько дней после моего возвращения он отбыл на Кубу, где провел лето за глубоководной рыбалкой.

Предоставленная самой себе, я сложила вещи и отправилась в Бар-Харбор, влившись в поток жителей Филадельфии, уезжавших на лето в загородные дома. Отец не открывал наш дом со времен grand scandale с моей матерью, и поездка, да еще и в одиночестве, в равной мере меня пугала и волновала. Меня больше частью держали взаперти с тех пор, как мне исполнилось двенадцать, и теперь мне впервые представилась возможность пообщаться с ровесниками в родном городе. Я надеялась, что они меня примут, что бы ни шептали их родители. Девочки в школе мисс Портер меня не жаловали.

Беспокоилась я зря, поскольку Хэнк, Эллис и Фредди тут же взяли меня под свои общие крылья. Им было наплевать на запятнанную репутацию моей семьи – что там, у Эллиса и Хэнка у самих репутации были нисколько не лучше. Они все звали себя гарвардцами, но только Фредди получил диплом. Эллис был из тех, кого эвфемистически называли «рождественскими выпускниками» – он вылетел в середине первого курса, а Хэнка исключили вскоре после того, за попытку сдать в качестве своей работы один из трудов Джона Мейнарда Кейнса. И потом, у Хэнка, разумеется, была девушка с кухни.

Хэнк был заводилой: вылитый Кларк Гейбл, с опасными повадками, которые девушки находили неотразимыми. Ни слухи о кухонной прислуге, ни позор плагиатора не отвращали исполненных надежды дебютанток или их родителей, поскольку Хэнк был единственным наследником своего дяди-холостяка Уанамейкера, бывшего в то время президентом клуба «Горшок и чайник».

Если Хэнк был Кларком Гейблом, то Эллис – светловолосым, чисто выбритым Эрролом Флинном. В Гарварде он занимался греблей, и это отразилось на его фигуре. Грудь у него была словно вырезана из мрамора. Еще у него было причудливое чувство юмора, и я считала его шутки уморительными – а он, в свою очередь, считал, что это очень мило.

А Фредди… бедный Фредди. Мужчины в его семье много поколений женились исключительно на красавицах, но он был живым доказательством того, что подобное планирование не всегда приводит к желаемому результату. Лицо у него было асимметричным, почти отталкивающим, волосы на темени уже начали редеть. Он страдал от жутких солнечных ожогов и из-за астмы постоянно пихал в рот райбаровский ингалятор. Я так и не поняла, как ему удалось настолько сдружиться с Хэнком и Эллисом, но он был очень добрым и обожал меня.

Я быстро стала их наперсницей, сестренкой и подельницей, хотя понимала, что во многом обязана своей притягательностью новизне. Я была единственной девушкой, которую не водили у них перед носом в котильонах, на чаепитиях и в клубах последние десять лет, и они единодушно решили, что я – глоток свежего воздуха, что я современна, как раз потому, что мою натуру не испортили, пытаясь вышколить для света. Они пили за моего отца, пренебрегшего моим совершенствованием и обладавшего достаточно хорошими манерами, чтобы найти себе другое занятие на Кубе.

Мы проводили дни, играя в теннис, выходя под парусом, или выдумывая все более возмутительные розыгрыши. Ночами мы отправлялись на вечеринки, жгли костры и напивались до исступления.

На пляжной вечеринке, когда мы лежали на спине, глядя с песка на фейерверки, Фредди внезапно и задал свой вопрос. Он застал меня врасплох – я никогда не видела в нем возможный предмет романтических чувств, – и решила, что он шутит. Когда я рассмеялась, у него исказилось лицо, и я поняла, что натворила. Я пыталась попросить прощения, но было поздно.

Не прошло и недели, как Эллис попросил меня выйти за него замуж. Он сказал, что предложение Фредди заставило его осознать, как сильно он меня любит, и, пусть он и не хотел спешить, рисковать, дожидаясь новой угрозы, он не мог. Я до тех пор не думала, что мы влюблены, но это показалось мне разумным. Мне ни с кем в жизни не было настолько легко – мы могли говорить о чем угодно, – и это, разумеется, объясняло его равнодушие к другим девушкам.

Как только я сказала «да», Хэнк умчал нас в Эктон, в Мэриленд, столицу быстрых браков Восточного побережья, но из-за нововведенного времени ожидания матери Эллиса удалось нас выследить. Она явилась в часовню в траурном фиолетовом платье, заливаясь истерическим плачем. Поняв, наконец, что не сможет предотвратить церемонию, она по непонятной причине вытащила из прически брильянтовый гребень и вложила его мне в руку, сжав вокруг него мои пальцы.

Пока разыгрывалась эта драма, Хэнк украдкой хихикал, а Эллис закатывал глаза. Они были в одинаковых смокингах – даже розы в петлицах у них были неотличимы одна от другой, – и я еще подумала, что любой из них мог бы быть женихом. Как я была права.

Меня разыграли в орлянку. Не было ни дуэли, ни поединка. Корабли не спускали на воду, не бросали перчатки. Не было ни страстных объяснений, ни вызовов, ни открытой борьбы за мою руку – они просто бросили монетку.

Неудивительно, что физическая составляющая брака у нас почти отсутствовала, и неудивительно, что Хэнк всегда был рядом. Когда они поняли, что в мире были и другие Фредди, которые могли бы иметь на меня серьезные виды, то решили, что одному из них надо на мне жениться, чтобы все осталось как прежде.

И бросили монетку, боже ты мой.

Я промокла насквозь и начала трястись в ознобе, когда дошла до «Герба Фрейзеров».

Анна сидела за столом, на котором были в ряд выставлены лампы, и протирала тряпкой стеклянные абажуры.

– Уже вернулись? Так рано? – спросила она, подняв глаза.

– Да, – ответила я.

Я закрыла дверь и сразу пошла к огню. Зубы стучали, я промерзла до костей.

Анна наморщила лоб:

– Вы одна?

– Да.

Я понимала, что Анна за мной наблюдает, и взяла себя в руки. Впервые после возвращения Эллиса и Хэнка из Инвернесса мы с ней остались наедине, и я ожидала очередного выговора. Вместо этого она подошла и бросила в огонь еще одно из тех загадочных поленьев.

– Садитесь поближе, – сказала она. – У вас коленки друг о дружку бьются. Я принесу чаю.

Я и не понимала, как у меня замерзли пальцы, пока не протянула их к огню и они не начали отходить. Казалось, меня колют тысячи иголок.

Анна принесла чашку крепкого чая с молоком. Я взялась за нее, но тут же поняла, что меня слишком трясет, и поставила ее обратно. Анна пару мгновений посмотрела на меня, потом зашла за барную стойку и вернулась с рюмкой виски.

– Выпейте-ка, – сказала она.

– Спасибо, – ответила я, отпивая глоточек.

И сразу же ощутила, как согреваюсь.

Мы помолчали с полминуты, потом Анна снова подала голос:

– И что же, они вас вот так отправили одну?

Помолчав, я кивнула.

Она цокнула языком:

– Не мое это дело, и я обычно не болтаю, но меня это гнетет, и я вам все равно скажу. Когда ваш муж и этот Бойд уехали в Инвернесс, они не спрашивали Энгуса, можно ли вам остаться. Я ничего не хотела говорить, но потом он вам соврал в глаза, и я подумала, вы должны знать.

Я сидела молча, пытаясь уложить это в голове. Они поставили на то, что мистер Росс не вышвырнет меня, если я буду одна, и, что не было их заслугой, оказались правы. Я была не просто их игрушкой, их хорошенькой подставной женой. Я была их безмозглой пешкой, которую можно разыграть в стратегической схеме.

Значит, никакой второй телеграммы.

Глава 18

После того как я заприметила оленя, наш распорядок сделался однообразен и скучен. Эллис и Хэнк ежедневно уходили со своим снаряжением, судя по всему, добираясь на веслах до различных наблюдательных пунктов по берегам озера, а я оставалась в гостинице, не имея другого занятия, кроме как впадать во всю большую тоску из-за войны и ждать, пока за мной пришлет отец. Погода была так безжалостно отвратительна, что я даже не хотела гулять.

Хэнк и Эллис возвращались по вечерам непотребно пьяные и постоянно спорили о том, по чьей вине до сих пор не нашли чудовище. Наблюдать за ними было все равно что смотреть, как змея пытается заглотать свой хвост. Однажды вечером они явились в таком состоянии, что непонятно было, как они до сих пор держатся на ногах. Я изумилась, как им удалось грести на обратном пути, а тем более вылезти из лодки со всем снаряжением.

Эллис думал, что видел чудовище, а Хэнк даже не попытался его заснять, потому что был уверен, что это просто была еще одна выдра, причем явно слишком маленькая, чтобы оказаться чудовищем. Эллис сказал, что, возможно, чудовищ в озере больше одного, и это мог быть детеныш, но для их целей он бы все равно подошел. Хэнк ответил, что он не собирается тратить пленку на еще одну выдру, а Эллис продолжал настаивать, что это было чудовище. Выдра, чудовище, выдра, чудовище… они продолжали и продолжали, по кругу.

На следующее утро я спустилась и обнаружила их обоих распростертыми рядом на диване. Хэнк даже не оделся. Он просто набросил на пижаму халат и сунул ноги в тапочки. Он был небрит, волосы у него торчали клочьями.

Состояние, в котором пребывал Эллис, оказалось даже хуже. Похоже было, что он так и не добрался до своей комнаты, поскольку одет был так же, как и вчера вечером. Рубашка его выбилась из брюк, воротник был расстегнут. Ремень и ботинки подевались неизвестно куда.

Когда я подошла, Хэнк приоткрыл один глаз.

– Привет, солнышко, – просипел он.

– Доброе утро, – ответила я.

Эллис заворчал.

– Предупреждаю прямо сейчас: сегодня я грести не буду, – сказал Хэнк. – Не уверен, что и ходить-то смогу.

– Я тоже, – отозвался Эллис, закрывая лицо рукой.

Они посидели несколько минут в тишине, не шевельнувшись даже тогда, когда Анна поставила перед ними две чашки слабого чая.

Она посмотрела на них, потом покачала головой и перевела взгляд на меня.

– Сейчас принесу ваш чай, – сказала она. – Он еще заваривается.

Когда она ушла, Эллис произнес:

– Я тут подумал, может, мы отработали этот наблюдательный пункт.

Он не поднял голову и не открыл глаза.

– Хм, – ответил Хэнк. – Очень может быть.

– Может, устроим выходной и, так сказать, перегруппируемся.

– Думаю, ты прав, – сказал Хэнк.

– Тогда приступим попозже, хорошо?

– Именно, – ответил Хэнк.

Он кое-как встал на ноги, покачался пару секунд и побрел к лестнице.

Эллис потянулся за ним.

– Слушай, может, похмелимся?

– Не помешает, – сказал Хэнк.

Анна принесла чашку крепкого, сладкого чая и вернулась в кухню. Я залпом выпила его, собрала вещи и направилась к двери.

– И что это вы задумали? – спросила Анна, появляясь у меня за спиной. – Я как раз хотела готовить вам завтрак.

– Простите. Мне нужно… уйти отсюда, – ответила я.

– Они поднялись к себе, да?

Я кивнула.

Она поцокала языком.

– Вот безмозглые. И куда вы пойдете?

– Подумала, может, поднимусь до Крег-Гэрева и посмотрю господский дом.

– Туда нельзя!

Меня поразил ее тон.

– Я просто хотела глянуть издали.

– Туда нельзя, если не хотите, чтобы вас убили! Там теперь военное училище, и учатся солдаты с настоящими патронами! Я сколько раз видела, как трассирующие пули в небе летят, когда корову доила.

– О, – сказала я. – Я не знала. Тогда я, наверное, просто погуляю.

Анна успокоилась:

– Прямо минуточку подождите, я серьезно – нечего от меня бегать.

Через пару минут она вернулась. Протянула мне зонтик и вложила в руку бумажный сверток.

– Там сэндвич с тушенкой, и я немножко хлеб бульоном полила. Вам надо поправиться. И не забудьте, что я сказала про поместье. Потому-то в городе зеленых беретов и не видно. Даже мужчин не пускают туда-сюда ходить; кроме Энгуса, ясное дело, но он здешние места знает как свои пять пальцев.

На улице я чувствовала себя такой же потерянной, как дома, но мне нужно было, чтобы меня и мужа разделяло какое-то физическое расстояние.

Мы и дома не чурались алкоголя, но теперь они с Хэнком пили возмутительно много – опасно много, – и я снова начала думать о том, что будет, если они так и не найдут чудовище.

С Хэнком-то, конечно, все будет хорошо, но Эллис мог все потерять. Даже если ему удастся каким-то образом вернуть репутацию в обществе, я не была уверена, что хочу и дальше оставаться частью его жизни, понимая, что весь мой брак, казавшийся мне в спасением, был просто красивой ложью, ширмой.

А он был прекрасен: я жила в дивных домах, каталась на дорогих машинах, пила только лучшее шампанское. У меня был полон шкаф модных платьев и мехов. Жизнь состояла из пробуждений в полдень, встреч с Хэнком и Эллисом, переходов от коктейля-чтобы-проснуться к коктейлю-перед-выездом и рюмочке-на-ночь, танцев и вечеринок до утра – а на следующий день все начиналось сначала. Она была полна роскошных уборов и сверкающих побрякушек, из-за которых я не видела, что в ней ничто не было настоящим.

Учитывая, как я росла: почему я не видела, что все это – лишь притворство?

Влюбленность общества в мою хрупкую мученицу-мать внезапно кончилась, как только мне исполнилось тринадцать, когда она оставила на столе моего отца прижатую стеклянным пресс-папье записку, извещавшую, что мать сбежала с мужчиной по имени Артур.

Семь недель спустя, когда Артура с помощью общественного давления и пары мощных поворотов финансового винта убедили вернуться к жене, моя мать тоже приползла домой. У нее не было выбора. Хотя деньги и пришли в семью по ее линии, мой дед не оставил ей права ими распоряжаться.

Отец почти насовсем удалился в свой кабинет, он даже ел там, из-за чего мне приходилось иметь с ней дело в одиночестве.

Она повадилась лежать в постели и рыдать; эти рыдания я едва выносила. Она была уверена, что это с ней обошлись несправедливо, ее переполняло возмущение: то, что Артуру не хватило рыцарственности и отваги, представлялось ей непостижимым. Она могла бы счастливо жить с ним даже в пещере, так страстно любила, а он просто взял и отшвырнул ее.

Когда мать обнаружила, что почтальон приносит обратно толстые письма, которые она ежедневно посылала, а отец сжигалет их, так и не открыв, она пришла в жуткое бешенство.

Она была в ярости, что Артур даже не потрудился читать строки, которые она писала с такой болью. Она злилась на моего отца за то, что он ее совершенно не понимает, а еще, как это ни невероятно, за то, что он тоже не читал этих писем. Писем, которые, как она была убеждена, могли настолько тронуть любое наделенное душой человеческое существо, что ее бы сразу простили. И особенно зла она была на Джун, жену Артура, за то, что та позволила бывшим друзьям моей матери встать на свою сторону и утешать себя.

Когда у нее ничего не вышло, она стала писать Джун, предупреждая, что Артур – человек безответственный и неверный, что он обольстил мою мать и был виновен в ее падении. Она и Джун обе были обмануты. Неужели Джун не видела, как схожи их положения? Эти письма тоже возвращались нераспечатанными.

В мгновение ока моя мать превратилась из всеобщей любимицы в изгоя. Превращение было необратимо, но она не могла это принять. Она появлялась на светских мероприятиях, судя по всему, пытаясь убедить всех, что осталась все той же отважной, стоической, трагической Вивиан, но ни одна женщина с ней не разговаривала, а ни одному мужчине это не позволялось.

Такая несправедливость, особенно после того, как она узнала, что Артура общество приняло обратно, окончательно ее добила. Она желала моему отцу смерти, проклинала себя, сулила ему адские муки за то, что он запер ее, лишив того, что принадлежало ей по праву. Она проклинала слуг и уволила экономку, заподозрив в ней шпионку отца; отец немедленно нанял эту женщину снова. Она даже меня проклинала, ведь если уж мне суждено было испортить ей фигуру и заточить в лишенном любви браке, я, по крайней мере, могла бы родиться мальчиком.

Мать оказалась по большей части привязана к дому, и я стала ее невольной наперсницей. Она постоянно нуждалась в утешении. Не увядает ли ее красота? Не обвисла ли шея? Потому что есть такая хирургическая операция, «подтяжка», которая обращает время вспять. Как, по-моему, ей она нужна? По-моему, ей это было не нужно, но она поехала в Нью-Йорк и все равно ее сделала. Вернулась она с туго натянутым лицом и, что было тревожнее, массой планов относительно улучшения меня.

Такая жалость, что я не унаследовала ее нос, но есть такая операция, с помощью которой можно это исправить. Я пререкалась и была слишком нервной, но на это тоже имелась операция. Очень простая, всего лишь маленькое изменение в лобной доле мозга. Через час я уже выйду из больницы и буду намного, намного счастливее. Во всех лучших семьях такое делают. А если это не поможет, во Франции теперь есть очень перспективное лечение электричеством. Просто у нее душа болит видеть, как я несчастна, тем более что это можно вылечить.

Я недостаточно внимания уделяла волосам, но это мог исправить перманент. Я была недостаточно стройной, но это, увы, быстро исправить не получилось бы. Мне следовало брать вилкой кусочки не больше трех горошин или маленького среза моркови за раз. Две трети блюда нужно было оставлять на тарелке и никогда не есть на людях.

Она регулярно меня взвешивала и обнимала, чтобы проверить, стала ли я тоньше. Этих мимолетных мгновений нежности было достаточно, чтобы я продолжала пить по утрам «тоник» из яблочного уксуса и есть как можно меньше, хотя иногда меня охватывал жуткий голод, я пробиралась ночью на кухню и съедала целую буханку хлеба. Однажды я съела фунт чеддера, стоя над кухонной мойкой.

Несмотря на редкие срывы, за два года я выросла на четыре дюйма и потеряла пять фунтов. У меня торчали хребет и тазовые кости, а шея, как говорила мать, была самой элегантной в Филадельфии.

Я отчаянно хотела сбежать. Все мои ровесницы уже были в пансионах, но мать заявляла, что не переживет разлуки со мной ни на день, хотя я не видела ее ни разу, пока она была с Артуром. У меня совсем не было друзей. Отец на меня и смотреть не хотел, а мать не сводила глаз.

Однажды я вырвала страницу из телефонного справочника и нашла адрес детского приюта. Оглядываясь назад, я понимала, что выйти из такси в дорогой одежде и объявить матери-настоятельнице, что я сирота, было не самой удачной идеей. Меня, разумеется, вернули восвояси, после чего я стала в буквальном смысле пленницей в нашем доме: слугам был отдан строжайший приказ не выпускать меня наружу и сообщать матери, если я попытаюсь выйти. Волноваться им было не о чем. Мне было некуда идти.

Вскоре после попытки побега мы с отцом встретились в коридоре, и вместо того чтобы пройти мимо, буркнув что-то себе под нос, он остановился. Его взгляд пробежал по мне сверху донизу, потом поднялся обратно, надолго, из-за чего мне стало неловко, остановившись на моих бедрах и груди. Отец нахмурился.

– Сколько тебе? – спросил он.

– В следующем месяце будет пятнадцать, – ответила я.

– Ты похожа, черт возьми, на мальчишку. Где твоя мать?

– По-моему, в гостиной.

Он отодвинул меня и понесся прочь, взревев:

– Вивиан? Где ты? Вивиан!

Когда он с такой силой захлопнул за собой дверь гостиной, что затряслись стены, я поняла, что сейчас случится что-то необыкновенное. Наша домоправительница, миссис Хаффман, стояла в другом конце коридора, вытаращив глаза и зажав рукой рот. Мы переглянулись, безмолвно уговорившись подслушать. Она подкралась к двери следом за мной.

Всегдашних средств ведения войны не было: ни хладнокровных, но саркастических намеков, ни тщательно отточенных издевок, и уж точно не было сокрушительного молчания. Первым залпом отца был рев, а мать в ответ истерически зарыдала.

Я ждала, что она в любой момент выскочит, прижав к лицу платок, но вместо этого ее плач превратился в яростный визг, прерываемый звоном и треском. На высшей ноте звериного вопля послышался самый оглушительный грохот: казалось, сквозь потолок рухнул бильярдный стол. Мы с миссис Хаффман в ужасе переглянулись, но, поскольку битва продолжалась, похоже было, что никого не убили.

Он: Ей недостаточно было погубить его репутацию, сбежав с чужим мужем? Неужели она так глубоко его ненавидит, что теперь вознамерилась погубить здоровье его единственного ребенка?

Она: Она просто заботилась о моих интересах, потому что ему-то точно было все равно. Ему было так же наплевать на меня, как и на нее, он никогда ее не любил, ему нужны были только деньги. Разве она виновата, что муж из него был никакой? Что плохого в желании, чтобы тебя любили?

Он: Какие деньги? Если она настолько глупа, что полагает, будто доходы стоят того, чтобы выносить ее выходки, она слишком много о себе возомнила. Весь основной капитал не стоит пытки быть на ней женатым.

Затем последовала оглушительная какофония, когда они пытались друг друга перекричать. В конце концов отец потребовал тишины таким неожиданным и пугающим тоном, что получил то, чего хотел.

Когда он снова заговорил, в его голосе бурлили решимость и тихая ярость.

Возможно, он и обречен, сказал он, но я – нет, а раз уж я, судя по всему, останусь его единственным ребенком, он не станет праздно наблюдать, как мать пытается заморить меня голодом. Я немедленно, завтра, отправлюсь в пансион, как только он все устроит.

Дверь открылась так внезапно, что нам с миссис Хаффман пришлось прижаться к стене, чтобы не столкнуться с моей матерью, промчавшейся мимо с красным перекошенным лицом. В руках она сжимала платок.

Отец появился через долю секунды, глаза у него были выкачены, лоб блестел. Увидев меня, он остановился, и на жуткое мгновение мне показалось, что он сейчас меня ударит.

Он повернулся к миссис Хаффман.

– Уложите вещи Мэдилейн. Все, – сказал он, потом развернулся на каблуках и проследовал в свой кабинет.

Когда он захлопнул дверь, где-то наверху захлопнулась другая, с еще большей силой.

Мы с миссис Хаффман осторожно заглянули в гостиную.

Она походила на поле боя. Все вазы были разбиты, рамки с фотографиями тоже. Антикварный столик лежал на боку, у него недоставало ножки, но самое поразительное – были опрокинуты большие стоячие часы, их футляр треснул, вокруг лежали щепки, осколки стекла, пружины, катушки и винтики.

Пока я осматривала разрушения, во мне росло неизмеримое волнение, больше всего, из того, что мне довелось пережить, похожее на восторг. Если никто ничего не уладит, я и в самом деле могу выбраться отсюда, возможно, даже сохранив нос и лобные доли мозга в неприкосновенности. Я впервые решила не подниматься к матери и молилась – на самом деле молилась, – чтобы ни один из родителей не уступил.

Я выбралась. Четыре дня спустя. Но прежде нашла мать под холодной водой в ванне. Ее волосы всплыли вокруг нее, как у Офелии, а возле ее переброшенной через край ванны руки лежал пустой пузырек таблеток от нервов.

Я сломалась и поднялась к ней меньше чем через час после скандала. Она поставила на то, что я приду раньше.

Надо мной, рывком выведя меня из задумчивости, строем пронеслись самолеты. Мэг говорила, что это «наши ребята» все время летают в округе и что бояться нечего, если не завыла сирена. Тем не менее нервы мои окончательно расстроились.

Я добрела до поля с белыми пони, и они снова подошли к изгороди, посмотреть, нет ли у меня чего-нибудь для них. Я развернула сэндвич и предложила им кусочек корки, но они с отвращением запрокинули головы. Осознав, что пыталась накормить их мясным сэндвичем, я беспомощно заизвинялась, а потом съела корку сама. Мгновение спустя я заглотала сэндвич целиком.

Когда я проходила мимо кладбища, над головой появилась одинокая ворона. Она кружила и каркала, словно горевала о своем. А еще она будто следовала за мной. Она точно по-прежнему была у меня над головой, когда я дошла до Покрова и нырнула на лесную тропинку, просто чтобы избавиться от вороны. Далеко я уйти не успела, до меня дошло, что я веду себя глупо, и я остановилась, чтобы осмотреться.

Деревья и кусты росли густо, под ногами хлюпала коричневая грязь. Отовсюду слышался звук струящейся воды, и, хотя листьев на ветвях не было, все переливалось красками, ярко зеленело: мох стелился по земле и упавшим стволам, свисал кружевной путаницей с ветвей.

Земля под деревьями была окроплена дивной красоты мухоморами. Крохотные, похожие на кубки, снаружи они были неброского бурого цвета, но внутри горели самым ярким алым, что я видела. Я сорвала несколько мухоморов и рассовала их по карманам. В одном кармане обнаружился компас. Я едва удержалась, чтобы не швырнуть его в чащу.

Вскоре я добралась до быстрой речки и пошла по тропинке вдоль нее. Когда она резко свернула вправо, я поняла, что, если присесть или наклониться, увижу между деревьями озеро.

Чтобы подойти к нему ближе, мне нужно было пересечь ручей, впадавший в реку. В нем на подходящем расстоянии друг от друга лежали камни, но я представила, как поскользнусь, сломаю лодыжку, и меня найдут только через несколько дней, что было вполне возможно, если похмелье Хэнка и Эллиса продлится больше суток, или, опохмеляясь, они уйдут в новый загул.

Мысль о том, что меня не найдут, превратилась в бешеную панику, когда, сорок минут проплутав в поисках выхода из леса, я поняла, что хожу кругами.

Я меняла направление. Шла другой тропинкой. Возвращалась к озеру и пыталась с помощью компаса определить, где деревня, но тропинки были безнадежно кривыми, а рек оказалось несколько. Я чувствовала себя одинокой Гретель, а крошки разбрасывать было уже поздно: я ведь их съела.

Может быть, мистер Росс или Мэг заметят, если я не появлюсь за ужином, или решат, что я отсыпаюсь, как Эллис и Хэнк. Даже если они поймут, что меня нет, они знать не будут, где меня искать.

Что за дурак беспечно заходит в лес?

Я уже готова была сесть на бревно и заплакать, когда увидела за деревьями на другой стороне реки женщину, стоявшую на коленях. Она стирала рубашку, кажется, запачканную ржавчиной, терла ее о большой стоячий камень. Голову женщины покрывал платок, одета она была старомодно: в длинную зеленую юбку из грубой ткани, фартук и поношенные коричневые ботинки, поднимавшиеся выше щиколоток.

– Простите! Эй! – крикнула я, пробираясь вперед.

Она перестала тереть и посмотрела на меня. В глазах ее блестели слезы, когда она моргнула, слеза капнула в реку. Губы ее были полуоткрыты, за ними виднелся торчащий зуб. Из-за всего этого я вздрогнула и на мгновение остановилась, но вскоре заковыляла по вьющейся тропинке, хватаясь руками за стволы, чтобы подобраться к ней поближе.

– Мэм? Простите! Извините, что мешаю вам, но вы не могли бы мне сказать…

Мой голос пресекся, когда я обогнула поворот тропинки, после которого должна была оказаться точно напротив женщины. Ее там не было.

Я быстро осмотрела берег, убедившись при виде камня приметной формы, что именно тут она и стояла. В отчаянии я оглянулась, прислушиваясь, не слышно ли шума шагов или треска веток. Женщины и след простыл, хотя я не могла понять, куда она подевалась, или что я сделала, чтобы заставить ее сбежать. Казалось, она просто исчезла.

– Пожалуйста, вернитесь! – закричала я, но ответом мне был только гул воды и карканье вороны, по-прежнему кружившей где-то над головой.

– Я заблудилась! Прошу вас! – крикнула я в последний раз, прежде чем упасть на колени и заплакать.

Я просидела так минут десять, всхлипывая, как дитя.

В конце концов я взяла себя в руки. Встала, вытерла лицо тыльной стороной перчаток, отряхнула пальто, испачкавшееся, пока я стояла на коленях. Потом поправила шарф и поплелась вперед, опираясь на зонтик, как на трость.

Глава 19

Когда я наконец выбралась из Покрова, вид открытого неба и вздымающихся зубчатых холмов снова заставил меня заплакать, на этот раз от радости и совершенно неожиданного прилива благодарности небесам.

Формально я была протестанткой, но уже много лет назад перестала молиться. В последний раз, когда я молилась, мою просьбу услышали, вот только чтобы отправить меня в пансион, судя по всему, понадобилась смерть моей матери.

Несмотря на неоднозначные отношения с Господом, я была так благодарна за спасение из Покрова, что решила зайти в церковь и вознести благодарственную молитву – но только если мне по-прежнему будет этого хотеться, когда я туда доберусь, и я не стану ничего просить, и зайду, только если больше там никого не будет.

Я как раз взобралась на крыльцо, когда увидела мистера Росса – у могилы, которая показалась мне такой трагичной в день моей первой прогулки: той, где была похоронена молодая семья, умершая за такой недолгий срок. Мистер Росс стоял ко мне спиной, но я узнала его широкие плечи и непослушные волосы.

Вот он опустился на колени и коснулся рукой гранитной плиты. Склонил голову и простоял так несколько минут. Потом положил что-то на землю, поднялся и направился к воротам, где его ждал Коналл. Он двинулся по дороге к гостинице, с собакой у ноги, так и не узнав, что я была рядом.

Я спустилась с крыльца и подошла к могиле. Он оставил на ней пучок подснежников.

– Уилли-почтарь заходил с письмами для вас. Я их возле журнала положила, – сказала Мэг, когда я вошла.

Она стояла за барной стойкой, поднимая бокалы, чтобы посмотреть их на свет и потом протереть посудным полотенцем.

Я повесила пальто и взяла письма. Несколько предназначались Хэнку и Эллису, их я положила на стойку, а одно было адресовано мне, оно пришло авиапочтой. Я сразу узнала почерк. Облегчение было так велико, что я едва не уронила письмо.

Сев к огню, я вскрыла конверт.

18 января 1945 года

Дорогая Мэдилейн,

Твоя телеграмма меня очень удивила. Не могу понять, как, по-твоему, я мог бы, или захотел бы, если на то пошло, снарядить самолет, чтобы спасти тебя от «ужасной ошибки». Ты хоть представляешь, что для этого потребовалось бы? Разумеется, нет. Отчасти ответственность за это лежит на мне, поскольку я ограждал тебя от реальной жизни, как только мог. Ты ввязалась в глупейшее и опаснейшее предприятие, не удостоив меня даже правом обсудить его с тобой, и, таким образом, лишив возможности спасти тебя от себя самой – так же, как когда решила выйти замуж за моей спиной и без моего разрешения.

Мне пришлось узнавать о твоей последней эскападе через вторые, даже через третьи руки от подручных Фредерика Стиллмана в числе слухов о гнусных и, не побоюсь этого слова, возможно, предательских действиях. До получения твоей телеграммы я не имел понятия, осталась ли ты жива в результате этого путешествия. Я взял на себя смелость известить Хайдов и Бойдов о том, что их отпрыски также выжили, поскольку ты не упоминала об обратном.

Хотел бы я, чтобы ты ко мне обратилась, дорогая моя, но коль скоро ты этим пренебрегла, я ничего не могу для тебя сделать. Я не намерен становиться банкротом, чтобы выкупить тебя из положения, в котором ты оказалась исключительно по своей воле, что признает любой вменяемый человек. С намерением или без оного, но ты опять крайне осложнила мою жизнь.

Искренне твой,

Отец.

P.S. Тебе, наверное, следует знать, что родители твоего мужа в ярости, а у Фредди теперь есть заботы и поважнее.

P.P.S. Согласен, тебе не стоит выходить в океан. Боюсь, я склонен полагать, что тебе следует оставаться на месте до конца войны. Удачи тебе.

Я еще долго смотрела на письмо после того, как прочла его. Отец написал и отправил его в тот же день, когда получил телеграмму. Я знала, что организовать полет было бы трудно и дорого, но, безусловно, это было возможно. Немцы не контролировали воздушное пространство, военные постоянно летали туда-сюда. Он просто решил, что меня не стоит спасать, даже не потрудившись отложить решение до утра.

Я положила письмо обратно в конверт и бросила его в огонь. Через несколько секунд бумагу поглотило пламя – белое, рыжее, красное, – и вскоре от него остался лишь черный прямоугольник, слившийся с обугленными поленьями.

Я осознала, что на меня смотрит Мэг.

– Все хорошо? – спросила она.

– Нет. На самом деле, нет.

Она продолжала на меня смотреть, но я не могла придумать, что еще сказать.

Я просидела у огня до вечера, а потом и весь вечер, пока подтягивались местные и группками прибывали лесорубы. Я их едва замечала. Даже когда Коналл прокрался и плюхнулся у моих ног, я не отреагировала.

– Вы не шевелитесь уже несколько часов, – сказала Мэг, принеся мне бокал шерри. – Я могу что-нибудь сделать?

– Боюсь, нет, – ответила я. – Но спасибо, что спросили.

Мэг напряглась.

– А вот и они.

Я повернулась посмотреть, как Хэнк и Эллис спускаются с лестницы. Они побрились и переоделись, но вид у них все равно был такой же неживой, как утром.

Мэг тут же принесла им почту и нож для конвертов.

– Два виски, – сказал Хэнк, забирая у нее письма. – Двойных. И не последних.

Письма были ответами на объявление, которое они поместили в «Инвернесском курьере», от тех, кто видел чудовище и хотел побеседовать; воодушевление от писем, вкупе с виски, вернуло их обоих к жизни. Они посмотрели на часы и решили, что еще не поздно позвонить. Хэнк махнул рукой, подзывая мистера Росса.

– Нам нужен телефон, – сказал он.

– Он дальше по улице, – ответил мистер Росс, поглаживая бороду.

– То есть, что значит «дальше по улице»? – спросил Эллис.

– То и значит, дальше по улице, – повторил мистер Росс, скрещивая руки на груди поверх толстого зеленого свитера.

– Чуть дальше по улице есть телефонная будка, – вмешалась я, не особо проясняя ситуацию, но надеясь им помочь. – Недалеко. По-моему, она принимает монеты.

– Принимает, – подтвердил мистер Росс, кивнув. – Вам мелочь нужна?

– У вас нет телефона? Нет электричества и телефона тоже нет? – сказал Эллис.

– Эллис, завязывай, – произнес Хэнк. – У меня от тебя голова болит.

Мистер Росс вернулся за барную стойку. Наши глаза пару раз встретились, и я начала прилагать усилия, чтобы не смотреть ему в лицо.

Я размышляла, всегда ли он носил бороду и каким был бы без нее. Гадала, почему он не женат, хотя в нем не было ничего такого, что не могла бы исправить внимательная женщина. Думала, каково это: быть за ним замужем?

Мне было интересно, каково это – быть замужем за кем-то, кто не был Эллисом. Если бы монетка упала по-другому, я что, позволила бы убедить себя, что влюблена в Хэнка и вышла бы за него? Наверное. В любом случае меня обманом заманили в брак, оказавшийся таким же настоящим, как следы чудовища, которые Мармадьюк Уэтерелл оставил на берегу озера при помощи ноги бегемота.

Я была все еще погружена в мысли, когда появился полицейский – я и заметила его только потому, что Хэнк и Эллис замолчали. Усталый человек, которому можно было дать от тридцати пяти до шестидесяти. Он остановился, едва войдя в зал.

– Боб! – окликнула его со своего места Мэг. – Бобби Боб! Сто лет ты у нас не бывал. Есть новости от Алека?

– Кое-какие. Письма приходили. Он не может нам сказать, где он, но написал, что летает на Спитфайере.

– Ну, это уже что-то, правда? – сказала Мэг. – Тебе, надо полагать, светлого?

– Боюсь, нет, – с сожалением в голосе отозвался полицейский. – Джоани меня заставила подписать обет. И потом, я по служебному делу.

– И? – поинтересовалась Мэг.

Полицейский прочистил горло и понизил голос:

– Энгус, есть у тебя минуточка?

– Конечно, – ответил мистер Росс, выходя из-за барной стойки.

Он встал рядом с Бобби возле двери.

Хэнк, сидевший к ним спиной, прижал к губам палец. Эллис со значением ухмыльнулся, и они оба устроились так, чтобы лучше слышать.

– Я насчет… происшествия, – сказал Бобби, понизив голос до шепота на последнем слове. – Так-то я не стал бы тебя такими вещами беспокоить, но, боюсь, ты и в самом деле бросил начальника береговой охраны в реку.

– Да, бросил. И еще раз бросил бы. Он заслужил: вел себя, будто тут все ему принадлежит.

– Да я не сомневаюсь, ни капли не сомневаюсь, – сказал Бобби, сочувственно кивая. – Только он подал официальную жалобу в Инвернессе, и я должен что-то сказать. Ну и вот. Сказал.

– Все в порядке, Боб, – ответил мистер Росс. – Я понимаю.

– Просто не мог бы ты в следующий раз быть малость посдержаннее?

Полицейский свел большой и указательный пальцы так близко, что они почти соприкоснулись.

– Может, в будущем просто подержишь его над водой?

– Конечно. В следующий раз только ботинками окуну. Даже носки не намочит.

Бобби рассмеялся и похлопал его по плечу.

– Вот и отлично, Энгус. Ты знаешь, я бы вмешиваться не стал, кабы не официальная жалоба. Ты же понимаешь, мы все ценим, что ты делаешь. – Он снова понизил голос: – Матушка очень благодарна за тот кусок лосося, позавчера.

– А, – сказал мистер Росс, отмахиваясь. – Кто угодно мог принести.

– Мы все прекрасно знаем, кто это был.

Наш хозяин снова махнул рукой и сказал:

– Если ты покончил с делами, чтобы доложить в Инвернесс, может, выпьешь глоточек за счет заведения?

– Но Джоани заставила меня подписать обет…

– Да капельку. Знаешь, как говорят. Всегда носи при себе большую фляжку виски на случай укуса змеи, а еще всегда носи маленькую змею.

– Я такого не слыхал, – ответил полицейский. – Кто это сказал?

– Один американец в кино. У него нос картошкой. Мордатый такой.

– Да, это, черт возьми, прекрасно. А что плохого в том, что нос картошкой?

– Совершенно ничего. И если Джоани узнает, я тебя снабжу гадюкой. Или брошу в реку. В зависимости от того, что в тот момент покажется лучшим поводом для рюмочки в утешение, – сказал мистер Росс, обнимая полицейского за плечи и уводя его к бару.

– Тогда, думаю, рюмочка не повредит, – ответил Бобби с облегчением на лице.

Местные, сидевшие возле бара, пододвинули ему табурет и поприветствовали.

– Браконьерство, – сказал Эллис, барабаня пальцами по подбородку и глядя на Хэнка. – За это полагается довольно суровое наказание, если не ошибаюсь.

Глава 20

Когда завыла сирена, я сразу поняла, что это такое. С колотящимся сердцем я в темноте нашарила стул, на котором оставила пальто и башмаки. Я как раз надевала их, когда кто-то распахнул дверь, и мне в лицо ударил луч фонарика.

– Вы готовы? – спросила Мэг, перекрикивая сирену.

На ней уже был тревожный костюм, сшитый из черно-красного тартана.

– Готова! – крикнула я в ответ, прыгая к ней и на ходу пытаясь втиснуть пятку в упрямый башмак.

Сирена продолжала оглушительно выть, звук то взмывал, то опадал. Хэнк и Эллис вывалились в коридор босиком и в пижамах. На Хэнке были только брюки.

– Что за черт? – спросил он, заслоняя глаза рукой от света фонарика.

– Налет. Идемте! Надо уходить! – сказала Мэг.

– Куда? – спросил Эллис, растерянно протирая глаза.

– В убежище!

Мы с Мэг протиснулись мимо них и сбежали по лестнице. Я слышала, как они топочут следом и ругаются, пытаясь найти дорогу впотьмах.

У подножия лестницы появился мистер Росс, тоже с фонариком.

– Идемте, – сказал он, подгоняя нас взмахом руки.

Когда мы все добрались до задней двери, Мэг и мистер Росс выключили фонарики.

Мэг вышла первой, я шла за ней, едва различая ее в темноте. Я споткнулась и упала на колени на промерзшую землю. Кто-то, – мистер Росс, как я тут же поняла, – подхватил меня и повлек вперед, сжимая мой локоть левой рукой, а правой твердо поддерживая за талию.

Мэг откинула занавес из мешковины и уже забралась внутрь. Мистер Росс, взяв меня под мышки, спустил меня в убежище и передал Мэг.

– Голову берегите. Там в глубине есть койка, – сказала Мэг, уводя меня вглубь за собой. – Над ней вторая, так что тут тоже голову пригните. Когда все зайдут, Энгус зажжет свет.

Она села рядом со мной и прислонилась ко мне. Я прижалась к ней, мы взялись за руки. В убежище пахло сыростью и землей, и было очень, очень холодно.

Снаружи раздавались громкие голоса мужчин. Хэнк и Эллис заявляли, что ни разу не видели убежище при дневном свете, так откуда им знать, где оно и как туда забраться, и может, мистер Росс включит фонарик, только на секундочку? Он отвечал, что его не заботит, что они там знают, а чего не знают, пусть просто лезут внутрь.

Я позвала их – хриплым скрипучим голосом:

– Эллис! Хэнк! Идите сюда! Тут две ступеньки вниз. Слезайте спиной вперед, если надо, только поскорее!

– Лезьте внутрь, amadain![10] – проревел мистер Росс. – Просто лезьте!

– Я бы залез, если бы, мать его, мог… эй!

Снаружи, у входа в убежище, послышалась какая-то возня, потом глухой удар и поток ругательств голосом Хэнка. Затем еще один удар, и на этот раз я услышала, как кто-то пробирается в нашу сторону.

– Мы тут, сзади, – сказала я, протягивая руки.

Мои пальцы коснулись макушки Эллиса, потом его плеч. Он полз на четвереньках.

– Здесь есть койка, – добавила я.

– Коналл, thig a seo! – крикнул мистер Росс и вскоре после этого включил фонарик.

Занавес из мешковины был опущен. Все мы собрались внутри. Дыхание вырывалось из наших ртов, как дым, а у мистера Росса было такое гневное лицо, что, не знай я, какие у него голубые глаза, в тот миг я могла бы поклясться, что они черные.

Когда Эллис увидел, что койка, на которой он сидит, застелена, он обеими руками сгреб верхнее одеяло и вытащил его из-под меня и Мэг, едва не уронив нас на пол.

– Эй! – воскликнула я. – Без этого нельзя было обойтись?

– Да я замерзаю к черту, – ответил Эллис, заворачиваясь в одеяло.

– Кинь и мне тоже, – попросил Хэнк, сидевший босиком на корточках под рифленой стеной. – У меня пар изо рта идет.

– Сам возьми, – отозвался Эллис. – Я такой же голый, как ты.

– Да бога ради, – произнесла Мэг, и я, не думая, обернулась, чтобы помочь ей снять второе одеяло, на этот раз едва не уронив Эллиса.

Мэг свернула одеяло и кинула его Хэнку. Он закутал им плечи и, пройдя в глубину убежища, влез на верхнюю койку над нами.

Сирена продолжала выть.

– У вас противогазов нет? – спросил мистер Росс.

Один быстрый взгляд убедил меня, что Мэг свой взяла.

– Нет, – ответила я. – Простите.

Он бросил мне на колени свой.

Когда я попыталась его надеть, у меня затряслись руки. От запаха резины спирало горло, поле зрения резко сократилось, я не могла продеть голову в лямки из-за бигуди в волосах. Мэг натянула свой противогаз одним плавным движением и повернулась мне помочь.

– Не двигайтесь, – сказала она приглушенным голосом. – Я только завязки продену… вот так… и еще одну… подождите… почти все. Вот, готово. Все, как надо, надежно.

Из-за воплей сирены и стиснутой противогазом головы меня закружило водоворотом паники. Словно я опять оказалась на «Мэллори» во время атаки подлодок. Казалось, я не могу дышать, хотя дышать я явно могла, потому что под моим противогазом стоял такой туман, что я ничего не видела. Когда я попыталась протереть окошко снаружи, Мэг отвела мои руки от лица и положила себе на колено.

– Нужно немножко привыкнуть. Просто дышите как обычно, и оно очистится.

Я закрыла глаза и стала глубоко усиленно дышать.

– Вот так, – сказала Мэг. – Вдох носом, выдох ртом. Вдох, выдох. Лучше, правда?

Открыв глаза, я обнаружила, что окошко противогаза начинает проясняться.

– А я как же? У меня противогаза нет, – подал голос с верхней койки Хэнк.

– Вы бы и у женщины его отняли, да? – заметил мистер Росс.

Хэнк на мгновение замолчал, а потом продолжил, и в голосе его звучало то ли смирение, то ли пришибленность, то ли и то и другое:

– Виски в этой жестянке, конечно, не найдется?

Мистер Росс взглянул на него с отвращением и выключил фонарик. Когда он вышел наружу, в проеме ненадолго открылось звездное небо. Через мгновение мистер Росс зашел обратно и снова включил свет. В руках у него было ружье, он сел на корточки возле входа. Я едва успела вспомнить, что у него нет пальца, которым нажимают спусковой крючок, когда поняла, что он держит ружье слева.

– Сколько это все продлится? – спросил Эллис.

Он свернулся клубком в углу койки, замотавшись в одеяло.

– Я бы лучше рискнул вернуться в дом.

Мистер Росс поднял руку, призывая к тишине: он сосредоточенно вслушивался.

Откуда-то издалека, сквозь вой сирены, донеслось «бум-бум-бум-бум»; звук мощного двигателя.

– Ах ты тварь, – сказал мистер Росс, поднимаясь на ноги и передергивая затвор.

– Что? Что случилось? – спросил Эллис.

– «Хейнкель», мать его.

Свет погас, и мистер Росс выскользнул наружу с неразборчивым рычанием. Звук приближался и делался громче, пока внезапно не оказался прямо над нами, и мистер Росс не начал стрелять и кричать в его сторону.

– Thall is cac, Mhic an Diabhail![11]

После второго выстрела шум самолета изменился, превратившись из ритмичного гула в бум-бум-бум с перерывом. Так он, «прихрамывая», и удалился.

Мистер Росс снова забрался в убежище и включил фонарик.

– Ты что, только что сделал то, что мне показалось? – спросила Мэг.

Он пожал плечами.

– Ты ему мотор прострелил?

– А хоть бы и прострелил. У него еще три осталось.

– Из ружья?

– Да, это shite[12] прямо у нас над головой пролетело. Я бы мог подпрыгнуть и потрогать…

Его прервал чудовищный взрыв вдалеке, за которым тут же последовал второй – ужасный звук, эхом отдавшийся по воде и во всей долине. Я закричала и ухватилась за Мэг, которая точно так же вцепилась в меня.

Где-то через двадцать минут, которые показались мне двадцатью годами, сирена взвыла особенно высоко и какое-то время держала эту ноту, прежде чем наконец-то смолкнуть.

– Что такое? Что это значит? – спросил Хэнк, все это время проведший на верхней койке.

– Что все чисто, – ответила Мэг, снимая противогаз.

Она была бледна.

– Матерь божья. Где же это было?

Мистер Росс положил ружье и просто покачал головой.

– Господи, пусть бы они никого не задели, – сказала Мэг, прижимая пальцы к вискам.

– Да, – медленно кивнув, произнес мистер Росс.

Я попыталась снять противогаз, он не поддавался, и тогда я потянула еще сильнее. Мэг придержала мои руки и освободила меня. Я забыла, что она продела завязки сквозь бигуди.

Не произнеся больше ни единого слова, мистер Росс выключил фонарик и вышел из убежища, оставив занавес открытым.

– Идемте, – сказала Мэг.

Мы с ней на ощупь добрались до выхода и вылезли наружу. Я видела силуэт мистера Росса, шедшего впереди к гостинице, рядом с ним трусил Коналл. Мистер Росс ни разу не оглянулся.

Мы с Мэг под руку пробирались по мерзлой земле, стараясь не наступить на бесценные зимние овощи. Хэнк и Эллис шли следом.

Едва я добралась до своей комнаты, в дверь постучали.

– Мэдди? Милая? – сказал Эллис.

– Я готовлюсь ложиться.

– Мэдди, пожалуйста. Мне нужна таблетка.

Я впустила его.

– Они в верхнем ящике, – сказала я.

Эллис рывком выдвинул ящик и стал рыться в нем, пока не нашел пузырек. По звуку я поняла, что он взял больше одной таблетки. Он стоял ко мне спиной, пока не бросил их в рот.

– Хочешь? – спросил он, запив таблетки прямо из кувшина.

Вода пролилась ему на пижаму.

– Твою мать, – сказал он, вытирая рот тыльной стороной руки.

– Мне и так нормально, – ответила я.

– Ты, должно быть, совсем разбита. На, возьми.

Он вытряс себе на ладонь пару таблеток и протянул их мне.

– Положи на комод, – велела я.

Я сняла пальто, сложила его пополам и повесила на спинку стула. Потом аккуратно поставила ботинки под него, туда, где не могла бы о них споткнуться.

Эллис смотрел на меня, прищурившись.

– Для тебя все это подготовили?

Вместо ответа я расправила пальто, смахивая иней.

– Подготовили ведь, да? – настаивал Эллис. – Поэтому ты и смогла так быстро одеться.

Он глянул на ящик комода, который оставил открытым, на вещи, которые были сложены, пока он не начал в них рыться. Перешел комнату и открыл шкаф, так что стали видны платья и прочие предметы, висевшие на плечиках.

– Все твои вещи разобрали, – с негодованием произнес он. – Ты бы видела, в каком состоянии моя комната. Словно у меня не хотят убирать, как у всех.

– Я сама разобрала свои вещи.

Он не сразу ответил.

– Ты – что?

– Я сама все сделала.

Он недоверчиво хлопал глазами.

– Милая, так же нельзя. О чем ты думала?

Он пустился в разглагольствование о том, как опасно давать прислуге поблажки, какой скользкий уклон ведет от этого к фамильярности, и о том, что бог знает, чем все это может кончиться, но явно ничем хорошим. Если кухонная прислуга Хэнка тому не доказательство, то что тогда? Миссис Бойд едва не попала под суд, улаживая ту неприятность. Жизненно важно соблюдать верную дистанцию, и он от души надеялся, что я не…

Я завороженно смотрела, как двигается за зубами его язык. Вот ниточка слюны прилипла к губе и продержалась несколько слов, прежде чем лопнуть. Его ноздри под узким кончиком носа раздувались. Между глазами залегли глубокие складки, а когда он вздергивал подбородок, чтобы посмотреть на меня свысока, я могла поклясться, что вижу голову его матери, приставленную к его телу – живого, настоящего василиска, слезшего с фруктовой вазы и выплюнувшего из пасти яблоко, чтобы талдычить мне, что даже я могла бы понять: мои размытые границы не только поощряют в низших классах лень, но угрожают самой социальной структуре, на которой основана наша жизнь.

Внезапно я поняла, что Эллис умолк.

– Мэдди? – спросил он, всматриваясь в мое лицо. – С тобой все хорошо?

– Все прекрасно, – ответила я, стараясь отделаться от образа в своей голове. – Просто ночь была непростая, я бы хотела лечь.

Его лицо смягчилось.

– Прости, милая. Иногда я забываю, какая ты хрупкая. Не нужно было тебя отчитывать, особенно сразу после…

Он не закончил фразу, судя по всему, решив, что напоминание о налете вызовет у меня срыв.

– Ты меня простишь?

Он шагнул ко мне, и я инстинктивно выставила руку. Эллис остановился, но вид у него был уязвленный.

Я ухватилась за спинку стула и уставилась на решетку камина. Не было никакого смысла говорить ему, что его поведение в убежище было куда хуже, чем просто недостойное джентльмена. Я не хотела ссориться.

– А теперь ты меня прости, – сказала я, поворачиваясь к нему. – Я не хотела ершиться. Мне просто нужно поспать.

– Да, конечно, – сказал он, превращаясь в истинное воплощение рыцарственности. – Но если тебе что-нибудь понадобится, что угодно, ты знаешь, где меня найти. И обязательно прими таблетки. Даже если у тебя нет приступа, они помогут тебе уснуть.

Как только он ушел, я подошла к двери и повернула ручку замка. Щеколду я тоже задвинула.

Убирая таблетки, которые Эллис вытряхнул, обратно в пузырек, я увидела, как много там не хватает, и встревожилась.

Через двадцать минут в дверь снова постучали.

Я повернулась спиной к ней и накрыла голову подушкой. Если я просто не стану обращать на него внимания, он решит, что я уснула, и оставит меня в покое.

– Миссис Хайд? – позвала Мэг.

Через пару секунд я стояла у открытой двери.

– Мэг, что случилось?

– Ничего, – прошептала она. – Просто у меня ноги заледенели, и я подумала, что у вас тоже, вот и принесла вам «хрюшку».

Она сунула мне в руки керамическую грелку. Та и в самом деле была сделана в виде свиньи, даже с пятачком.

– Спасибо, – сказала я, прижимая грелку к себе.

Как ни странно, от ее тепла я задрожала еще сильнее.

– А теперь закройте-ка лучше дверь. Я принесла только две, и за новой не пойду, во всяком случае, не ради таких, как они. Мне вставать и на работу меньше чем через четыре часа.

Я покачала в темноте головой:

– Честно, не понимаю, как у вас это получается.

Она тихо рассмеялась:

– Сама не понимаю. Выбора нет – так, наверное.

Глава 21

Когда утром я сволокла себя по лестнице, то обнаружила Эллиса и Хэнка в непривычно хорошем настроении – не вопреки тому, что их выгнали среди ночи из постелей, но именно благодаря этому.

Пока они вспоминали о налете за завтраком, подробности произошедшего обретали новые очертания. К последнему пересказу Эллис уже убеждался, что все зашли в убежище, прежде чем спустился он сам, Хэнк устраивался на койке надо мной и Мэг, чтобы прикрыть нас своим телом, а мистера Росса, можно сказать, и не было.

Лицо Анны, подававшей завтрак и уносившей тарелки, все больше каменело.

Хэнк решил написать Вайолет; он рассуждал вслух о том, что, возможно, смертельная опасность смягчит ее драконовский характер.

– Так вы с ней теперь в предсвадебном состоянии, вот как? – спросил Эллис.

– Ну, по крайней мере, я так думаю, – ответил Хэнк. – И все же, я полагаю, что мне должно быть позволено снять пробу. А то вдруг я дождусь брачной ночи и обнаружу, что привязан к чему-то неудовлетворительному, пока смерть не разлучит нас?

– Хэнк, – с нажимом произнесла я.

– Что?

– На случай, если ты забыл, – продолжала я, понизив голос, – ты в смешанном обществе.

– Радость моя, когда это ты стала такой ханжой?

– Я не о себе.

Я указала глазами на Анну.

– О, – отозвался Хэнк, нахмурившись.

Он перевел разговор на охоту за чудовищем, но прежде бросил на меня странный взгляд. Было очевидно, что он вовсе не заметил присутствия Анны.

Входная дверь распахнулась, и вошел красивый рыжий паренек в поношенной одежде. Он кивнул Хэнку и Эллису, поставил две корзины, которые держал в руках, на пол и занялся дверью: двигал ее туда-сюда, пока не выяснил, в каком месте она громче всего скрипит. Он был достаточно молод, чтобы воевать, и я задумалась, почему он не в армии – судить его я не собиралась, но вопрос был для меня болезненным.

– Ты смотри-ка, – сказал Эллису Хэнк. – Это же Джордж-с-фургоном. Может, он нас снова подвезет.

– А, Джордж, – сказала Анна, появившись за барной стойкой. – Как у тебя дела?

– Сама видишь. Хотя день нынче промозглый, – ответил он, закрывая дверь и поднося корзины к барной стойке.

Я не могла отвести глаза. Он шел вразвалочку, почти как пингвин, вынося левую ногу вперед от самого бедра. У него был протез.

– Что ты мне нынче привез? – спросила Анна.

– Керосин, ясное дело. А еще сверток от прачки и кое-что от мясника.

– Давай-ка взглянем.

– Бараньи ножки и отличные колбасы, – сказал Джордж, вытаскивая мясо и раскладывая его на барной стойке.

Мясо не было завернуто, цена стояла прямо на нем.

Анна наклонилась и понюхала его. Потом шагнула назад и уперлась руками в бока.

– И, надо понимать, простыни наши тоже керосином пахнут? – обвинительно спросила она.

– Да я просто под уклон ехал, чтобы бензин не тратить, – ответил Джордж. – Проветрится. Положи его в железный ящик, будет как новое.

– А простыни мне тоже в мясной ларь положить? – с протяжным вздохом произнесла Анна.

Вопрос был явно риторический, поскольку она развернулась и понесла мясо в кухню.

– Смазать тебе дверь? – вслед ей спросил Джордж. – Скрипит, будто коту хвост прищемили.

Он вытянул шею, глядя за дверь кухни и тщетно дожидаясь ответа. В конце концов парень сдался.

– Ну, тогда я поехал, – сказал он нам троим. – Скажите ей, что я вернусь дверь поправить.

– А ты не поедешь случайно мимо Подковы? – спросил Хэнк.

– Не собирался, но могу, наверное.

– Условия те же, что прежде? Может, чуть больше за труды?

– Дурак бы я был отказываться, – ответил Джордж. – Вы готовы или мне заехать, когда все развезу?

Хэнк залпом допил чай и подхватил сумку.

– Мы готовы, когда скажешь. Высадишь нас у телефонной будки и заберешь на обратном пути? Нам надо позвонить.

Перед уходом Эллис поцеловал меня в щеку.

Анна вернулась с кухни и разрезала бечевку на свертке с простынями. Отвернула край сложенной простыни, понюхала складки.

– Фу! – сказала Анна, замахав рукой перед носом. – Я бы их развесила на заднем дворе, да снег идет. Может, если не стелить покрывала и на пару часов окна открыть… А на ужин, я так понимаю, нынче будет пирог с керосином.

Она искоса взглянула на меня.

– Вы с ними уже полторы недели не ходите.

– Вы меня за это вините?

– Да ни в жизни, – ответила она. – Они оба до того sleekit[13], что вы эдак обернетесь однажды, а они вас у дороги бросили.

– Анна, – спросила я через пару секунд. – Вы можете научить меня вязать?

Она как раз принялась заново складывать простыни. И остановилась.

– Прошу прощения?

– Вы меня как-то спросили, умею ли я вязать. Я не умею. Но хочу научиться. Я хочу вязать носки для солдат.

– Да это не так-то просто, – сказала Анна, глядя на меня со странным выражением лица. – Пятку правильно вывязать – непростое дело. Целые соревнования устраивают.

– А квадраты? Квадраты я точно смогу научиться вязать. Они ведь тоже для солдат?

– Миссис Хайд… – начала Анна.

– Мэдди. Прошу, зовите меня Мэдди.

– Вы простите, но у меня времени нет учить вас вязать.

– Тогда, может быть, я помогу с работой по дому?

Она яростно покачала головой:

– Ох, нет, это вряд ли. По мне, так это неудачная придумка.

– Но почему? – взмолилась я. – Когда мы сюда приехали, вы меня обвинили в том, что я «нежусь по целым дням у огня», и это правда. Я только это и делаю целыми днями, каждый день, и меня это с ума сводит, но я тут застряла, пока мой муж или не найдет чудовище, или не сдастся. Пожалуйста, вам будет полегче, а я только порадуюсь, если мне будет чем заняться.

Она нахмурилась:

– Муж ваш не одобрит, да и Энгус, думаю, тоже.

– Они не узнают. Я никому ни слова не скажу и опять превращусь в привычную ленивую себя, как только кто-нибудь переступит порог.

Руки Анны замерли, я понимала, что она обдумывает мои слова.

– Вы хоть раз постель стелили? – в конце концов спросила она.

– Да, – ответила я. – Ну, однажды.

Она поразмыслила и снова стала складывать простыни.

– Ну что, если я перестелю простыни, вам останется только покрывала накинуть. А Mhàthair меня и вправду просила кое-что сегодня захватить в лавке…

– Я могу не только покрывала накинуть. Я и вещи могу убрать.

Анна резко рассмеялась.

– Да, это будет заметное улучшение. Я-то уж и надежду оставила.

– И они тоже, – печально сказала я.

Ее глаза расширились.

– Прошу прощения?

Она уставилась на меня, ожидая, что я откажусь от своих слов. Вместо этого я кивнула.

– Ох, ну не думали же они, – произнесла она с негодованием. – Не ждали же…

– Еще как ждали.

Я подняла брови для пущей выразительности.

– И по-прежнему ждут.

Анна яростно блеснула глазами.

– Что ж, в таком случае я просто разложу это по кроватям, а остальное уж вы. Потому что, если вы этим не займетесь, я ума не приложу, как оно вообще случится, а если никто не поможет, я больше не смогу ковры подметать.

Она сгребла простыни с барной стойки и выплыла вон, выставив грудь, как нос ладьи викингов.

Не знаю, что изумило меня больше: то, что я ее уговорила, или то, что мне это вообще пришло в голову.

Пока Анна перестилала простыни, я просмотрела газету, узнать, нет ли подробностей о бомбах, разрывы которых мы вчера слышали. Их не было, но газету, разумеется, уже отдали в печать, когда все это случилось. Зато было множество других новостей, и, пока я их читала, воодушевление по поводу того, что мне будет чем занять день, вытеснили уныние и тоска.

Сокрушительная сила, которую являла собой армия русских, была теперь всего в 165 милях от Берлина, и маршал Сталин объявил, что за время только одного наступления в Силезии было убито шестьдесят тысяч немцев, а двадцать одна тысяча взята в плен. Для нашей стороны то была победа, но я не чувствовала ничего, кроме мрачного понимания, что дело движется.

Так много погибших. Всего две недели назад я едва ли смогла бы уместить в своей голове мысль о трех тысячах солдат, погибших в один день. Необъятность шестидесяти тысяч смертей приводила в еще большее оцепенение. Из-за этой цифры было почти возможно забыть, что каждый из погибших был личностью, что у него были надежды, мечты и любовь, от которых ничего не осталось.

Я не понимала, как такое может продолжаться. В мире скоро не останется мужчин.

Когда Анна спустилась, я сидела с открытой газетой на коленях, глядя в стену.

– Вы не передумали, нет? – спросила она.

– Совершенно нет, – ответила я, натянуто улыбнувшись.

Сложила газету и встала.

– Итак, что мне еще сделать, кроме как привести все в порядок и постелить покрывала? Наполнить кувшины?

Она на мгновение растерянно сдвинула брови.

– А, вы про жбанчики? Не волнуйтесь. Я все закончу, как из лавки вернусь.

– Да все хорошо, Анна, – сказала я. – Даже я не могу ошибиться, наполняя кувшины… ну, или жбанчики, да и вы можете все проверить, когда вернетесь.

Она цокнула языком.

– Так я и не волнуюсь. Ладно. Может, немножко и волнуюсь, но это только первые пару дней будет.

Она нашарила в кармане фартука ключ и протянула его мне.

– Этот открывает все двери.

Я взялась за ключ, но отпустила она его только через пару секунд.

Начала я с комнаты Мэг, с которой проблем не было, потому что она была аккуратной, и пошла дальше по коридору.

В комнате Хэнка все было примерно так, как я ожидала. Одежда была по большей части вытащена из чемоданов и разбросана по полу, а остальное выглядело так, словно пыталось тайком уползти. Я временно сложила все на кровать и начала затаскивать сундуки и чемоданы в шкаф.

В одном сундуке на первый взгляд лежали чулки и сигареты, но когда он не сдвинулся с места, я порылась и обнаружила под верхним слоем десятки бутылок спиртного. Они были переложены соломой и картоном, но я все равно удивилась, что они перенесли путешествие. Запас «международной валюты», созданный Хэнком, был так тяжел, что мне пришлось встать на четвереньки и оттолкнуться ногой от кровати, чтобы сдвинуть его – но в итоге я затолкала сундук в шкаф.

Я задыхалась. Окно было открыто настежь, но моя блузка прилипла к спине, а я ведь еще даже не начала заниматься оставшимся беспорядком.

Была какая-то неловкая интимность в прикосновении к вещам вроде носков и пижам, не говоря уже про белье, но я вскоре вошла в ритм. По крайней мере, Хэнк кидал грязные вещи в кучу, так что мне не пришлось ничего особенно пристально рассматривать.

Когда я было решила, что все убрала, мне на глаза попалось что-то, лежащее под кроватью. То была пачка открыток, и, подняв ее, я пораженно обнаружила, что передо мной голая женщина. Она лежала в шезлонге, раскинув ноги, и на ней не было ничего, кроме длинной нитки жемчуга и тиары.

Я просмотрела остальные, не в силах оторваться. Я никогда не видела полностью обнаженного тела, кроме своего, – Эллис сразу приступал к делу, снимая как можно меньше одежды, и все всегда происходило в темноте, – и меня поразило, какие девушки разные. Одна лежала на спине белого коня, свесив одну ногу, чтобы камера могла сфокусироваться на темном пятне у нее между ногами. Другая стояла на четвереньках на одеяле для пикников, улыбаясь фотографу через плечо. Ее ноги были расставлены достаточно широко, чтобы между ними виднелась ее свисающая грудь, такая большая, что казалось, будто ее утяжелили. Моя по сравнению с ней была крохотной.

Когда я дошла до последней открытки, то увидела, что на ней изображен также и обнаженный мужчина, прижавшийся к женщине сзади и обхвативший ладонями ее грудь; тут мне стало стыдно, и я поспешила избавиться от открыток. Я выдвинула ящик прикроватной тумбочки и заметила в нем пакетик с надписью «Пехотное профилактическое». Я всегда думала, что профилактическими бывают зубные щетки, но когда прочла слова «для предотвращения венерических заболеваний», поняла, что это нечто совершенно иное. Бросив открытки в ящик, я его задвинула. Я не хотела больше ничего узнать о Хэнке и была рада, что закончила с его комнатой.

Для того чтобы войти в следующую, мне пришлось собраться: я боялась узнать что-нибудь и об Эллисе.

И хотя я думала, что готова ко всему, я ошибалась. Открыв дверь Эллиса, я замерла на месте, совершенно остолбенев. Казалось, что в комнате взорвалась бомба. Самая разная одежда, в том числе и белье, была раскидана повсюду: свисала с изголовья кровати, со спинки стула, даже с каминного сервитера. Вещи лежали кучами по углам, под кроватью и даже посреди комнаты. Ботинки, туалетные принадлежности и прочие мелочи валялись по всем углам, а единственным, что добралось до комода, оказался тапочек.

Я не могла представить, как Эллису удалось привести комнату в такое состояние. А потом, ощутив прилив тошноты, поняла, что он сделал это нарочно.

Я все поняла: каждый раз, обнаруживая, что его вещи так и не разобрали, Эллис вносил новый вклад, вытаскивая из чемоданов и разбрасывая горстями то, что попадалось под руку – и пинал брошенное, когда оно падало на пол. Иначе как было объяснить торчащую из ботинка зубную щетку или помаду для волос и расческу, лежавшие под окном? Это было грубо, по-детски, разрушительно – и это меня пугало.

Я начала из дальнего угла и пошла к двери. Другого способа справиться с таким беспорядком и не впасть в отчаяние я не придумала.

Открыв верхний ящик комода, я нашла фотографию Хэнка и Эллиса: они стояли на пляже в Бар-Харборе, небрежно обняв друг друга за плечи и улыбаясь на солнце. Под ней лежала фотография одного Хэнка – без рубашки, на палубе яхты, упершегося руками в бока. Его грудь блестела, на руках и плечах проступали мускулы, и он озорно улыбался тому, кто держал камеру. Моей фотографии не было, хотя я в то время должна была быть неподалеку.

В следующем ящике я обнаружила несколько платков с монограммой, свернутых мешочками. Я развернула их и насчитала больше сотни своих таблеток. Тогда я снова свернула платки и положила их обратно. Я не хотела, чтобы Эллис подумал, что таблетки взяла Анна или Мэг.

Раньше я запирала свою дверь только на ночь, но теперь решила держать ее на замке и днем. Мне хотелось посмотреть, за какой срок он израсходует такую уйму таблеток.

Я гадала, видел ли кто-нибудь, кроме Анны, в каком состоянии комнаты Хэнка и Эллиса; и надеялась, что нет. Можно было представить, что бы о них и заодно обо мне стали думать.

Они оба, вернувшись, увидят, что их вещи разложены, и ни на секунду не задумаются о том, что видел или подумал тот, кто эти вещи убирал. Они вообще не задумаются об этом человеке, разве что почувствуют, что одержали победу.

Хотя сама я разобрала багаж спустя всего пару дней, мне было стыдно при мысли, сколько всего я принимала как само собой разумеющееся. Интересно, как там Эмили? Мне захотелось, чтобы она знала, как я благодарна ей за то, что она для меня делала все эти годы. Я могла себе представить, насколько непросто быть горничной Эдит Стоун Хайд в настоящий момент.

Закончив с комнатами, я постелила покрывала, закрыла окна и поставила рамы для затемнения, а потом сунула несколько пар шелковых чулок из своих личных запасов в верхний ящик комода Мэг.

Глава 22

Когда я вернулась в кухню, Анна посмотрела на меня с удивлением.

– Не могли же вы закончить? – спросила она.

– Закончила.

– И все вещи убрали?

– Да.

– Ну, если по этому поводу чаю не попить, уж и не знаю, когда его пить. Садитесь к огню, я сейчас. Думаю, мы с вами заслужили добрый strupag, разве нет?

– А простыни так и пахнут керосином? – спросила Анна, изящно отпивая из чашки с золотым краем, расписанной примулами.

Она вынесла к чаю овсяное печенье и джем, а сам чай был самым крепким из всех, что я пробовала, и подан был в тончайшем фарфоре. Анна даже постелила на поднос салфетку.

– Я ничего не почувствовала, – сказала я.

– Хорошо. Потому что стирка – не то занятие, которое я бы на себя взяла с радостью. Есть те, кто не отдает белье, боятся, что вернут со вшами.

Она хмыкнула:

– А я так больше боюсь, что Джордж опять его в фургоне рядом с чем-то положит.

– А почему оно должно вернуться со вшами?

– Потому что это та же прачечная, что обстирывает ребят из господского дома и с лесозаготовки. Беспокоятся больше старики и пресвитерианцы, но я так думаю, дело в том, что отдавать белье в стирку – это вроде как роскошь. Я просто благодарна, что Mhàthair так не считает, она-то у меня из строгих – и старая, и пресвитерианка.

Верхнее полено в камине съехало в нашу сторону, рассыпав фонтан искр. Анна поднялась и затолкала его кочергой на место.

– И лежи там! – наказала она, поглядев на него пару секунд перед тем, как снова сесть.

– Тогда понятно, почему та старуха стирала в реке, – сказала я. – Хотя место для стирки довольно странное.

Анна поставила чашку.

– Прошу прощения?

– Я заблудилась в Покрове, меня туда, представьте, ворона загнала. Я решила, что она меня преследует.

Внезапно я поняла, что настроение за столом переменилось. Я посмотрела на Анну и увидела, что она побледнела. Я перебрала в уме все, что сказала, гадая, что могло ее обидеть.

– Простите, – в панике сказала я. – Я так на самом деле не думаю.

Анна продолжала на меня смотреть не моргая.

Я поставила чашку, боясь, что иначе пролью чай.

– Пожалуйста, забудьте, что я говорила. У меня просто слишком буйное воображение.

– Кто и где стирал? – резко спросила Анна.

– Старуха стирала в реке рубашку. Она мне не ответила, когда я попросила помощи. А потом, когда я попыталась подойти к ней поближе, она исчезла. Словно ее там и не было… Анна, что случилось?

Она зажала рукой рот.

– Анна? В чем дело? Скажите мне, прошу, что я наделала?

– Каниг, – произнесла она хриплым голосом. – Вы видели Каниг.

Я покачала головой:

– Что за Каниг? Не понимаю.

– Кто-то умрет, – сказала Анна.

– Да нет, конечно. Просто старуха…

– Одета в зеленое?

Я замялась.

– Да.

– Зуб у нее торчал?

Я замялась еще сильнее.

– Да.

– Она плакала?

На этот раз я не ответила, но взгляд меня явно выдал.

Анна, вскрикнув, метнулась в кухню. Я позвала ее, потом побежала за ней, но она исчезла, только дверь качалась туда-сюда. Я побежала к парадной двери, но когда вышла на дорогу, она уже удалялась на своем велосипеде.

– Что тут происходит? – спросил мистер Росс.

Я резко обернулась. Он и Коналл подошли ко мне по дороге.

– Она думает, что я видела Каниг, – беспомощно ответила я.

– С чего она так решила?

– Потому что я видела, как старуха стирает рубашку в реке.

Он с силой втянул воздух, так что тот свистнул у него между зубами.

– Но как это может значить, что кто-то умрет? – в отчаянии спросила я. – Это же просто старуха. Не понимаю.

– У Анны еще два брата на фронте, – ответил мистер Росс.

Еще?

Я оглянулась на дорогу, но Анна уже скрылась из виду.

Я поднялась и спряталась в своей комнате, но где-то за час до того, как Мэг обычно возвращалась с лесопилки, я запаниковала. Анна не вернулась, а она всегда начинала готовить обед, который потом доделывала и подавала посетителям Мэг. В конце концов я прокралась вниз, думая, что, по крайней мере, лучше предупредить мистера Росса, что еды не будет, но его тоже на месте не оказалось.

Я не знала, что делать, но раз уж я как-то умудрилась до этого довести, то нырнула в кухню и осмотрела кладовую на предмет приготовления еды.

Почти сразу я поняла, что дело безнадежное, и не только потому, что я не нашла ни следа мяса, которое при мне доставили утром, но и потому, что даже если бы я его нашла, то понятия не имела, что с ним делать. Я даже не знала, как взяться за картошку, а где-то через час должны были явиться два десятка мужчин, и каждый будет ждать, что его накормят.

Когда с черного хода вошла Мэг, я сидела над колодой для мяса, уронив голову на руки. Она быстро оценила происходящее, задержавшись взглядом на пустой плите.

– Анна рано ушла, – сказала я.

– Что случилось?

– Я сказала что-то, что ее расстроило.

– И что же?

– Точно не знаю, – убитым голосом ответила я. – Но могу сказать, что я этого не хотела.

Я думала, Мэг станет допытываться, но она просто положила пальто и противогаз на стул и сказала:

– Ладно. Можете заняться картошкой?

Я пару раз моргнула.

– Да. Наверное.

– Наверное или можете?

– Наверное.

По правде говоря, я даже хлеб нарезать не умела. Во время своих голодных юношеских набегов на кухню я отрывала хлеб кусками, сперва выедая мякоть, а потом грызла корку над раковиной, чтобы смыть следы преступления.

Мэг велела наполнить самую большую кастрюлю водой, положить туда соль и сорок картофелин и поставить на огонь. Она сама разожгла плиту, сказав, чтобы я поторопилась, пока мой муж не вернулся и не застал меня там, где мне не место, потому что ей казалось, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Потом она пошла во двор за чем-то, называвшимся «готовая рулька», за что она возблагодарила Господа, потому что запас был, а подавалось это холодным.

В тот вечер в баре все говорили о бомбежке, и это немного отвлекло внимание от картофельного пюре, вкус у которого был такой, словно я варила картошку в морской воде. Еще я не поняла, что нужно было снять шкурку и вырезать темные пятна или что не надо было объявлять, что картошка сварилась, пока нож не начал легко проходить ее насквозь. Все это Мэг объяснила мне позже. Я видела, как многие поднимали пюре на вилке, недоверчиво его рассматривали, а потом пытались снова стряхнуть в тарелку, но оно упорно прилипало. Бедная Мэг – никто в зале не набрался смелости пожаловаться, но все решили, что это ее вина.

Коналлу, присоединившемуся ко мне у огня, как только прибыли Хэнк и Эллис, похоже, было все равно, клейкое пюре или нет. Я была убеждена, что Коналл придет, поскольку он знал, что мне нужна моральная поддержка, так что я поблагодарила пса, начав скармливать ему кусочки пюре со своего пальца, который он очень серьезно облизывал. В какой-то момент мне показалось, что мистер Росс посмотрел на нас, когда я протянула псу палец, облепленный пюре. Коналлу, судя по всему, тоже так показалось, потому что он уставился прямо перед собой и не обращал на палец внимания, пока хозяин не отвлекся на что-то другое. Только тут он склонил ко мне голову и просунул язык между зубами сбоку.

Поскольку бомбежка не попала в газету, все добавляли к общей истории какие-то свои подробности. Хэнк и Эллис слушали с большим интересом.

Бомбардировщиков было два, они пришли вдоль Грейт-Глен из Норвегии, их целью был британский алюминиевый завод в Фойерсе, деревне, находившейся в семи милях от нас на другом берегу Лох-Несса. Один ночной охранник погиб, его отбросило взрывной волной в заводскую турбину, а второй умер от сердечного приступа.

Когда кто-то рассказал, что один из «Хейнкелей» почти сразу после бомбежки упал в Лох-Лохи, я ахнула и взглянула на мистера Росса. Он нацедил кружку пива и толкнул ее по стойке одному из местных, словно ничего не слышал.

– Вот те на, – произнес Хэнк, и в голосе его невольно прозвучало уважение. – Он сбил бомбардировщик из, мать его, ружья. Интересно, почему он не воюет?

– Очень хороший вопрос, – отозвался Эллис.

Он обернулся и сказал:

– Бармен, тут мой друг хочет вас кое о чем спросить.

– Не надо! – прошептала я в ужасе.

– Почему? – удивился он.

– Потому что это не наше дело, – прошипела я. – И он тут хозяин, бога ради, а не бармен. Ты что, не можешь проявить уважение?

Но было уже поздно.

– И о чем же? – ответил мистер Росс.

– Вы так лихо управляетесь с ружьем, – сказал Хэнк. – Почему вы не на фронте?

Все в баре замолчали. Мистер Росс просто стоял и смотрел на Хэнка.

Первым подал голос Рори.

– Забавно, – медленно произнес он. – Я о том же думал насчет вас.

– Негоден по заключению врача, – ответил Хэнк, словно в шутку.

– Мне вы кажетесь вполне здоровым.

– У меня заболевание, которое называется pes planus, – сказал Хэнк.

– Никто не в курсе? – спросил Рори. – Это «кишка тонка» по-латыни?

Хэнк вскочил. Лесоруб тоже поднялся, но медленно. Он явно был Хэнку не по зубам.

– Хэнк, сядь, – взмолилась я.

– И позволить ему безнаказанно называть меня трусом?

– Ну, если тебе это подходит, – сказал Рори.

– Эллис, ты будешь просто сидеть и слушать, как нас трусами называют? – в ярости спросил Хэнк.

– Он не со мной говорил, – пробормотал Эллис.

– Да вообще-то с вами, – ответил Рори. – У вас тоже какой-нибудь чудной диагноз для трясущихся поджилок? Планус поджилкус, может?

– У меня протанопия, – отозвался Эллис. – Я цвета не различаю. И к вашему сведению, я дважды пытался записаться добровольцем.

– Вам всем не совать бы нос в чужие дела, – сказала Мэг, выходя из-за барной стойки.

– Это мое дело, если меня трусом называют, – ответил Хэнк.

Мэг бросила на него рассерженный взгляд, сдалась и повернулась к лесорубу.

– Ты не можешь с ним драться, Рори. Ты же слышал, что он сказал. У него заболевание. Ты что, инвалидов будешь бить?

Хэнк открыл рот, собираясь возразить, и Эллис пнул его по голени сбоку.

– Не выглядят они больными, – сказал Рори.

– Так не всегда с виду понятно. Джордж-уборщик с виду был нормальный, а потом упал и умер: слабое сердце. Нельзя драться с человеком, у которого pes planus. Можешь его убить невзначай.

Рори пристально посмотрел на Хэнка. Потом, в конце концов, сел на место.

– Наверное, ты права, – со вздохом произнес он. – Это все равно что щенка пнуть, да?

– Конечно, я права, дурень ты, – отозвалась Мэг, шлепнув его по руке.

В ответ он хлопнул ее по заду. Она вихрем развернулась и погрозила пальцем у него перед носом, но он только рассмеялся и послал ей воздушный поцелуй. Мэг окинула его гневным взором и проплыла обратно за барную стойку.

Все вернулись к своим разговорам, а Хэнк и Эллис сидели в молчании, бледные как полотно.

Глава 23

На следующее утро Анна вышла на работу и подала завтрак, словно ничего и не случилось. Я гадала, не сочла ли она, что две смерти в Фойерсе удовлетворили вурдалачьи требования Каниг.

Я исподтишка наблюдала за ней, надеясь, что нечто хрупкое, возникшее между нами вчера, не переменилось и что она позволит мне снова помочь ей с уборкой, но выяснить это прямо сейчас я не могла, потому что Эллис и Хэнк еще не ушли.

Ни один из них ни слова не сказал про то, что у них в комнатах прибрались. Вместо этого они с жаром и негодованием рассуждали о том, почему все считают себя вправе судить их, хотя Черная борода явно годен к службе, разве что пальца у него не хватает, но это ведь не мешает ему стрелять. Все это они говорили при Анне, словно ее не существовало, и я сжималась от неловкости. Она в дальней части комнаты выметала камин метелкой из прутьев. Лицо у нее было непроницаемое, но я знала, что Анна все слышит.

Я уже почти отчаялась, что они вообще уйдут, когда появился Джордж с фургоном.

– Я тебе дверь смазал, – сказал он, застенчиво глянув на Анну и качая дверь взад-вперед. – Вчера днем, как вернулся.

– Очень любезно с твоей стороны, – ответила она, не глядя на него.

Несколько секунд он открыто таращился на Анну, и по его пораженному лицу я поняла, что он в нее влюблен.

– Ну, я тогда снаружи подожду, – сказал он Эллису и Хэнку.

– Мы сейчас. Слушай, компас еще у тебя? – спросил Эллис, повернувшись ко мне. – Нам бы еще один.

– В правом кармане пальто, – ответила я. – Оно у двери висит.

Эллис подошел к двери и пошарил в моих карманах.

– Когда это ты занялась ботаникой? – спросил он, глядя себе на ладонь.

Вернувшись к столу, он высыпал на него горсть красных и бурых мухоморов.

– Выброси их. На вид они ядовитые.

Эллис и Хэнк засуетились, надевая пальто и шляпы и собирая снаряжение. Когда за ними наконец закрылась дверь, единственным звуком в тишине остался мерный шорох метлы, которой Анна подметала каменный пол.

Я хотела начать разговор и выяснить, как обстоят дела, но, несмотря на то что Хэнк и Эллис ушли, их присутствие все еще висело в воздухе, как облако сажи.

Наконец Анна подняла глаза и сказала:

– Это у вас там ведьмины кубки. Они не ядовитые, но и вкус у них не очень. Сушеные хороши, если захотите миску в своей комнате поставить.

– Так и сделаю. Спасибо, – ответила я.

– Что с ними не так-то? – спросила Анна.

Мне не нужно было спрашивать, о чем она.

– У Хэнка плоскостопие, а Эллис не различает цвета.

Она подняла брови.

– Ясно.

– Это правда. Он не различает красный и зеленый, ему все видится серым. Он и не знал, пока не попытался пойти добровольцем. Сделать с этим ничего нельзя, но ему не верят. Думают, что он все выдумал. Поэтому мы сюда и приехали: он решил, что, если найдет чудовище, люди вынуждены будут признать, что он не трус.

– И ты тоже так думаешь? – спросила она, продолжая мести пол.

Мгновение я не знала, что сказать. Потом поняла, что больше не стану их оправдывать.

– Вы же слышали, что они вчера сказали мистеру Россу.

– Кому?

– Мистеру Россу. Энгусу.

Она рассмеялась.

– Энгус из Грантов. С чего вы взяли, что он Росс?

– Вывеска, – сказала я. – На ней написано «Э.У. Росс». А в первый день, как мы приехали, вы мне сказали, что он тут главный…

– Так он и есть главный, но хозяин тут Элисдер. Энгус просто принял командование, пока Элисдер не вернется с фронта.

Она прислонила метлу к стене и уперлась руками в бока.

– И вы так всю дорогу думали?

Кто-то постучал в дверь – медленно и торжественно.

Анна нахмурилась:

– Не нравится мне это. Ни капли.

Она вытерла руки о фартук и открыла дверь. На пороге стоял Уилли-почтарь, держа в руках шапку. Лицо у него было серое.

– И чего это ты стучишь, Уилли? – спросила Анна сердитым голосом, который не помог ей скрыть страх. – Не заперто. Заходи уж, если ты этого хотел. Я так весь день стоять не буду.

– Мне очень жаль, Анна, – произнес Уилли, продолжая стоять на месте. – Но тебе надо домой.

– Ты о чем? Я у тебя ничего в руках не вижу, только шапку.

– Тебе нужно домой, – тихо повторил он. – Я только что телеграмму принес.

У Анны подогнулись колени. Она оперлась на дверной косяк.

Я оттолкнула стул и, бросившись к ней, подхватила ее за талию.

– Ты сейчас родителям нужна, – сказал Уилли. – Ступай к ним.

Анна поймала Уилли за запястье и сжала его так сильно, что у нее побелели костяшки.

– Кто из них? – в отчаянии спросила она. – Ты мне только это скажи.

– Анна…

– Кто: Хью или Робби?

Уилли открыл рот, но несколько секунд стоял молча.

– Хью, – наконец сказал он, опустив глаза.

Анна отпустила его запястье и высвободилась из моих рук. Шагнула назад, качая головой с безумным взглядом.

– Ты ошибся. Это неправда! Это как с Энгусом будет! Вот увидишь!

Уилли беспомощно покачал головой.

– Анна…

Она бросилась бежать мимо него, наружу. Я хотела догнать ее, но Уилли схватил меня за руку.

– Пусть идет, – сказал он.

Он был прав. Незачем сейчас было вмешиваться. Когда Уилли понял, что я не сопротивляюсь, то отпустил меня.

Я вытянула шею и увидела, как Анна, яростно крутя педали, удаляется прочь. Велосипед мотало из стороны в сторону, волосы девушки развевались на ветру.

Она ничего не взяла: ни пальто, ни шляпку, ни шарф, ни противогаз. Если бы я знала, где их дом, то отнесла бы все туда и сложила на крыльце, но я только знала, что он где-то между гостиницей и замком.

Я поискала главный ключ и в конце концов нашла его на крючке под барной стойкой. Потом убрала в комнатах, выполняя работу как автомат. Закончив, я вернулась к началу и снова стала приводить все в порядок.

Я выставила туалетные принадлежности на комодах, на равном расстоянии друг от друга. Начисто протерла зеркала. Сняла воск с подсвечников и разгладила покрывала. А когда не осталось ничего, что можно было поправить, протереть или отполировать, я пошла к себе и легла в постель.

В тот вечер я осталась у себя, несмотря на то что Эллис настаивал, чтобы я присоединилась к нему за ужином. По его голосу было понятно, что настроение у него скверное, и когда я перестала отвечать, его просьбы сменились обвинениями в психической неуравновешенности. Он пригрозил, что пошлет за врачом, если я не выйду.

Я не вышла, и врач не появился.

Когда все легли и прошло несколько часов, я все еще ворочалась, сбивая покрывало в ногах и пихая подушку; я пыталась отыскать положение, в котором наконец смогу уснуть, но ничто не помогало, потому что не тело мое отказывалось успокоиться. Горло у меня было так сжато, что я едва могла глотать, в глазах стояли слезы.

Я совершенно точно знала, что, если бы сразу пошла наверх, моя мать была бы сейчас жива. Но если бы я не зашла в Покров и не увидела Каниг, был бы жив Хью?

Я прокралась вниз и села у огня, таившегося теперь под слоем пепла.

Когда меня обнаружил мистер Грант, я сидела на полу у очага, обняв подтянутые к груди колени. Я не слышала, как он подошел, и даже не заметила свет от его свечи.

– Все в порядке? – спросил он.

Я вскинулась, натягивая ночную рубашку на щиколотки, чтобы прикрыть босые ноги. Щеки у меня были скользкими от слез.

– Что такое? Что случилось?

Он поднес свечу поближе и пристально на меня взглянул.

Ком в горле так разросся, что я не могла говорить. Когда у меня получилось выдавить из себя слова, голос мой зазвучал придушенно.

– Это я виновата, да?

– В чем, девонька?

Он поставил свечу на низкий стол и опустился возле меня на колени, заглядывая мне в глаза.

– Что ты сделала?

– Убила брата Анны.

– Это как ты до такого додумалась?

– Я увидела Каниг… Я не хотела ее увидеть, но увидела, а потом сказала Анне, и она сразу поняла, к чему это. Я думала, это просто суеверие, но она, оказывается, была права. Если бы я просто не ходила в Покров, если бы не позволила дурацкой вороне меня туда загнать, брат Анны был бы жив.

– Ох, – длинно выдохнул мистер Грант.

Лицо его смягчилось, исполнившись жалости и печали.

– Нет. Нет, девонька. Не был бы.

– Но я увидела Каниг…

– Ты ничего не сделала. Это все война проклятая.

– Но Анна потеряла брата, по крайней мере одного. Сколько же горя людям надо вынести?

Он покачал головой:

– Боюсь, не знаю. Похоже, ничего в мире нет настолько доброго и чистого, чтобы его не могли отнять в одночасье. А в конце и вовсе все теряешь.

Я в отчаянии взглянула ему в лицо.

– Тогда какой смысл в том, чтобы жить?

– Хотел бы я знать, – ответил он с тенью кривоватой улыбки. – Мне это уже довольно давно кажется величайшей загадкой.

Я посмотрела на него еще пару мгновений и разрыдалась – в голос, так что плечи мои затряслись от всхлипываний.

Не успела я ничего понять, как он обнял меня и прижал к себе, тяжело дыша в волосы. Я кое-как поднялась на колени и закинула руки ему за шею, уткнувшись открытым всхлипывающим ртом прямо в его мощное и теплое горло.

Глава 24

То было невинное объятие, в тысячный раз повторила я себе, надеясь, что в итоге сама в это поверю. Потому что, вернувшись к себе прошлой ночью, я несколько часов лежала во тьме, мечтая, чтобы он был со мной. Я хотела, чтобы он меня обнял, хотела уснуть в его объятиях. И еще я знала, что хочу куда большего.

Несмотря на то что я большую часть ночи не спала, поднялась я рано и ждала под дверью, пока Хэнк и Эллис выйдут в коридор. Тут я к ним присоединилась, чтобы спуститься всем вместе. Я не могла столкнуться с Энгусом и больше не могла называть его про себя формальным «мистер Грант», – один на один. Даже от мысли о том, что я его увижу при людях, у меня кружилась голова.

Когда мы втроем спустились, Энгус стоял у входной двери и разговаривал с очень старой женщиной на языке, звучавшем гортанно и прерывисто. Он взглянул на меня, и я испугалась, что у меня подкосятся ноги.

Я не могла на него смотреть, я боялась себя выдать.

Воздух был так полон электричества, что я была уверена: Хэнк и Эллис это заметят – поэтому на них я тоже не могла смотреть. Оставалась только старуха, которая глядела на меня так, словно рылась в самых потаенных глубинах моего мозга и вытаскивала на поверхность ужаснейшие вещи.

– Это Рона, – сказал Энгус. – Она побудет тут, пока не вернется Анна. Она не говорит по-английски.

С этим он и ушел.

– Высококлассное обслуживание продолжается, – пробормотал Эллис, проходя к нашему всегдашнему столу. – Что нам делать? Выучить гэльский? Играть в шарады?

– Почему бы и нет? – отозвался Хэнк. – В конце концов, все равно на завтрак будет каша, а ее я могу показать.

Он прижал руки к горлу и сделал вид, что давится.

– Не говори, что ты начал к этому привыкать, – сказал Эллис.

Хэнк пожал плечами:

– По крайней мере, они начали убирать мои вещи.

Эллис фыркнул:

– Поговорим, когда они начнут утюжить газету.

Рона в суровом молчании подала нам завтрак, после чего вообще перестала обращать на нас внимание. Я подумала, не она ли жена того старика, что в первый день раскрыл наше инкогнито. Даже если она ею и не была, ясно было, что женщина нас не одобряет так же сильно, как и он.

Она была совсем древняя, сгорбленная, с искривленными ногами. Волосы у нее были белые, одежда черная, лицо землистое. От нее пахло мокрой шерстью и уксусом, а вид у нее, насколько я могла судить, был постоянно недовольный. Ее верхнюю губу и подбородок покрывали волоски, а лицо было таким ветхим, что глаза под нависшими веками казались всего лишь щелочками. Но и так я временами видела, как сверкает в них пронзительная голубизна – особенно когда боролась с воспоминанием о том, как меня обнимал Энгус, или с отчаянием из-за братьев Анны, или не могла понять, как две столь несовместимые мысли уживаются у меня в голове.

– Мэдди?

Эллис смотрел мне в лицо. Лоб у него был наморщен, и я вдруг поняла, что он позвал меня по крайней мере дважды, но слышала я его словно издалека, как будто сквозь тоннель.

– Милая? Все хорошо? Вид у тебя… не знаю, то ли оторопевший, то ли отсутствующий, то ли еще что. У тебя, часом, не приступ?

– Нет. Ничего такого. Просто плохо спала.

– А что так?

– Думала о семье Анны. Ей при мне сообщили про брата.

– А что с ее братом?

– Погиб в бою, – сказала я. – Это уже второй брат, которого она теряет. А может быть, их и больше было.

– А, – отозвался Эллис с печальной улыбкой. – Тогда понятно, почему ты вчера вечером не спускалась. Но боюсь, милая, такое случается. C’est la guerre. Как ты сейчас? Может быть, все-таки надо было вызвать врача?

В ответ я могла только покачать головой.

Он похлопал меня по руке и снова переключился на Хэнка.

Я долго на него смотрела. Если ему нужно было отыскать чудовище, мог бы просто посмотреть в зеркало.

Я собрала вещи и ушла, едва Хэнк и Эллис уехали с Джорджем, которого они, судя по всему, наняли на весь день, невзирая на нормирование бензина. Оставалось только гадать, с какой скоростью Эллис тратит оставшиеся деньги. Возможно, мы жили уже за счет Хэнка.

Выйдя на улицу, я избавилась от пронзительного взгляда Роны, но снова оказалась лишена цели, назначения и устремлений – именно в тот день, когда мне отчаянно нужно было себя чем-то занять. Правда, даже если бы мы говорили на одном языке, я едва ли посмела бы спросить у Роны, можно ли мне убрать комнаты. Она меня открыто презирала. Меня опять смели в кучу с Хэнком и Эллисом.

Мой ум лихорадило, все чувства были напряжены. Жизнь наполнила бокал до краев и слишком быстро. Каниг, смерть брата Анны, объятие с Энгусом, не говоря уже про то, что я наконец осознала, насколько бессердечен мой муж…

Даже после того, как он завлек меня на войну, после того, как я поняла, что наш брак – обман, даже после того, как я увидела, что он ушел в трюм, чтобы не видеть раненых на «Мэллори», я не думала, что у него настолько ледяная кровь, как оказалось только что. Я всегда полагала, что он избегает всего связанного с войной из-за чувства вины, потому что не может пойти в армию, но теперь поняла, что ему просто было все равно.

Даже если он не считал Анну человеческим существом, он что, никогда не думал о том, как Джордж потерял ногу? Видимо, нет, раз принял мое страдание за симптом болезни.

Я вспомнила, как Энгус привлек меня к себе, как крепко обнял – не так, словно я могу сломаться, пусть я и плакала, уткнувшись ему в шею. Мы прижимались друг к другу, словно от этого зависела наша жизнь, да, возможно, так оно и было.

Тут я ахнула и вскинулась.

«Будет, как с Энгусом», – сказала Анна с искаженным от горя лицом, когда еще и минуты не прошло, как она смеялась надо мной из-за того, что я перепутала его фамилию.

Неужели это возможно?

Я прошла по улице, не поднимая глаз – особенно когда кружевная занавеска слегка отодвигалась в сторону, а так было почти в каждом окне.

Если красный – знак отличия храбрых, я была просто ярким сигнальным огнем мужества, в своих-то глупых красных перчатках и с глупой красной сумкой для противогаза. Сунув руки в карманы, я наткнулась на оставшиеся ведьмины кубки и выбросила их на обочину за то, что они посмели быть красными.

Красный, всюду красный. Мне хотелось быть серой.

Я снова оказалась возле надгробия и уставилась на резной гранит, словно могла заставить его открыть свои тайны.

Агнес Майри Грант,

Новорожденная дочь Энгуса и Майри Грант

14 января 1942

Капитан Энгус Дункан Грант,

Возлюбленный супруг Майри

2 апреля 1909 – января 1942

Майри Джоан Грант

Возлюбленная супруга Энгуса

26 июля 1919 – 28 февраля 1942

Я знала, сколько жителей деревни были тезками, лично видела это на других надгробиях и знала, что Уилли-почтаря звали так, чтобы отличать его от Уилли-плотника и Уилли-будочника, потому что все они были Уилли Макдональды… но я не могла отделаться от образа Энгуса, кладущего на могилу подснежники.

«Похоже, ничего в мире нет настолько доброго и чистого, чтобы его не могли отнять в одночасье», – сказал он. А разве есть что-нибудь чище младенца? Могло ли так быть, что он вернулся с войны и узнал, что всех, кого он любил, унесла жестокая судьба?

Я вспомнила ту ночь, когда мы прибыли в Шотландию. Когда я поняла, что это была третья годовщина смерти ребенка, то испугалась, что сейчас меня все-таки разорвет на куски.

Я побоялась, что если вернусь в гостиницу, то приму таблетку, поэтому пошла по шоссе А82, зная, что где-то между деревней и замком стоит хутор Маккензи.

Склон холма был усыпан домиками, и я ненадолго останавливалась перед каждым, гадая, не здесь ли Анна и ее родители. В конце концов я дошла до замка и поняла, что миновала их дом.

Разрушенные башни выглядели сейчас совсем иначе, чем когда я смотрела на них с воды. Замок был окружен широким сухим рвом, поросшим высокой травой и густым кустарником; я приподняла пальто и пошла напролом, через ров, не обращая внимания на колючки, цеплявшиеся за подол.

Рядом с входом лежал огромный обломок камня, вернее, камней, потому что их скреплял раствор, и они по-прежнему упрямо сохраняли прямые углы. Казалось, кто-то оторвал кусок от угла зачерствевшего пряничного домика и бросил его на пол.

Я помедлила под входной аркой, где когда-то был подъемный мост, представляя себе всех тех, кто много столетий ходил по нему внутрь и наружу – и каждый нес с собой смесь желания, надежды, ревности, отчаяния, скорби, любви и любых других человеческих чувств; смесь, которая делала каждого неповторимым, как снежинка, но вместе с тем неразрывно связывала его со всяким человеческим существом от начала времен до их конца.

Я прошла внутрь и сразу направилась к башне. В ее мрачном нутре я обнаружила винтовую лестницу, по вытертым ступеням которой осторожно забралась наверх. Ступени были такими узкими, что мне пришлось обеими руками держаться за стены.

На втором этаже я остановилась, чтобы выглянуть наружу, но тут же спряталась обратно.

У арки, ведшей к воде, стоял Энгус. Он долго смотрел на озеро, гладкое, словно по нему прошлись утюгом. Потом склонился, поднял ружье и связку кроликов и обернулся. Я спряталась еще глубже в тень, хотя смысла в этом не было – Энгус сразу пошел к главным воротам и покинул замок, даже не глянув вверх.

Легкий снежок превратился в снегопад, а потом, не успела я опомниться, в метель. Выбора у меня не было, нужно было возвращаться в гостиницу: остаться в башне значило бы замерзнуть насмерть.

Роны не было ни наверху, ни в зале, и, хотя несколько часов назад мне не терпелось от нее скрыться, мне так нужна была чашка чего-нибудь горячего, что теперь я так же отчаянно хотела ее найти. Я надеялась, что смогу жестами показать, что мне нужно, а она окажется достаточно понятлива. Сделав глубокий вдох, я вошла в кухню. Когда мой взгляд упал на деревянный стол и только что освежеванных кроликов, лежавших на нем, я остановилась.

Энгус стоял возле раковины, без рубашки, спиной ко мне и мыл руки.

Я знала, что мне следует уйти, но не могла. Я приросла к месту, следя за ритмичным, чередующимся движением его лопаток, когда он набирал воду сперва в одну ладонь, потом в другую и плескал выше локтей, смывая мыло.

Не знаю, что меня выдало, но он обернулся и увидел, что я за ним наблюдаю.

Сердце забилось в горле, но отвести взгляд я не сумела. Через несколько секунд он выпрямился, не сводя с меня глаз, и нарочито медленно обернулся, оказавшись ко мне лицом.

Его грудь и живот покрывала сеть толстых бугристых шрамов – красных, розовых, лиловых, даже белых. Они остались не от колотых ран. Кто-то втыкал в Энгуса зазубренное лезвие и рвал его плоть, снова, и снова, и снова.

Я замерла, пытаясь это осознать.

– Ох, Энгус, – прошептала я, прижимая ладонь к губам, поспешно сделала несколько шагов в его сторону и остановилась.

Он грустно улыбнулся и поднял руки ладонями от себя. Потом, через пару секунд, снова отвернулся к раковине.

Я протянула руку, словно хотела к нему прикоснуться, хотя нас все еще разделяло добрых четырнадцать футов. Но иллюзия была полной, и я позволила своим дрожащим вытянутым пальцам пройтись вдоль его плеча. Потом, поняв, что делаю, я бросилась в свою комнату.

Я вынимала таблетки и снова прятала их не меньше трех раз. Не зная, что с собой делать, я в конце концов принялась ходить между кроватью и окном, четко поворачиваясь на каблуках, как солдат.

Развеял ли он мои подозрения по поводу могильного камня? Его сочли погибшим, а он как-то выжил? И что, во имя Господа, с ним случилось? Я не могла перестать думать об этом.

Глава 25

Эллис стукнулся в мою дверь, как только они с Хэнком вернулись, и потребовал, чтобы я с ними выпила. Я попыталась отговориться расстройством желудка, но он опять пригрозил вызвать врача и сказал, что на этот раз говорит всерьез.

Когда мы шли к лестнице, Эллис ударился о стену. Он был пьян в стельку.

Мы заняли обычные места у огня. Первоначальное воодушевление, с которым Эллис и Хэнк принялись беседовать с очевидцами, сдулось спустя всего три дня, усугубившись еще и тем, что Эллис был зол из-за того, что ему не дали посмотреть на место падения бомбы, хотя они объехали все озеро, чтобы туда попасть.

Он излагал подробности вылазки, с удобством сидя на диване, и кипятился, обещая «воздействовать через начальство», «снять с кого-то голову» и тому подобный вздор. В конце концов поток его красноречия обратился на интервью с очевидцами. Он открыл записную книжку и стал тыкать в нее пальцем.

– Два горба, три горба, четыре горба, без горбов… Голова, как у лошади, как у змеи, похоже на кита, извивается. Белая, мать ее, грива, во имя всего святого!

Он обреченно вскинул руки.

– Еще одно в чешуе. Глаза, как у змеи, глаза на стебельках, вообще без глаз. Переходит дорогу, жуя при этом чертову овцу. Серое, зеленое, черное, серебристое. Со спинным плавником, с ластами, кругом одни руки, лишено конечностей, бивни. Бивни, бога ради!

Он бросил на меня разгневанный взгляд, словно я позволила себе обидное замечание. Когда я не ответила, он повернулся к Хэнку:

– Вертикальные колебания. Раздувающиеся ноздри. Выдры. Олени. Одержимый любовью осетр. Гигантский кальмар. Гнилые коряги, всплывающие со дна. Единственное, про что нам не рассказали, это про огнедышащее чудовище с крыльями.

– Уверен, еще расскажут, – ответил Хэнк.

Он откинулся назад, положив ногу на ногу, и выпустил кольцо дыма.

– Как ты можешь так спокойно об этом говорить? Как, черт возьми, нам понять, где здесь правда, когда многие из них нам явно врут?

– Перестать им платить, как еще, – сказал Хэнк.

Он успешно пропустил маленькое дымное колечко сквозь кольцо побольше. Склонился вперед и ткнул меня в колено.

– Мэдди, ты это видела?

– Видела, – ответила я.

Энгус, смотревший на нас из-за барной стойки, тоже видел.

– Если приучишься курить, я тебе покажу, как делать всякие штуки, – продолжал Хэнк. – Вот, смотри…

Он выпустил вертикальную петлю и снова втянул ее в рот.

– Хэнк, да бога ради! – сказал Эллис. – Вернись к теме. Если мы перестанем им платить, они не станут с нами встречаться.

– А если будем платить, они станут врать. Если с нами захотят встретиться, просто чтобы рассказать свою историю, тогда больше шансов, что мы услышим правду.

Хэнк повернулся ко мне:

– Что думаешь, радость моя?

– Не знаю, правда, – сказала я. – Наверное, я могу понять обе стороны.

– Что-что? – спросил Эллис, крутанувшись ко мне. – Повтори-ка.

– Я сказала, что не знаю.

– Нет, не знаешь, – сказал он. – И все-таки вечно лезешь со своим мнением.

Я решила не обращать внимания на оскорбление и стала ковыряться в остатках пирога. Я искала кусочки кролика, потому что грибы не любила. К несчастью, они были одинаково коричневыми.

Внезапно меня ударила изнутри полностью оформленная мысль, coup de foudre. Я положила вилку и посмотрела на Эллиса, чувствуя, как расширяются мои глаза.

Едва взглянув на ведьмины кубки, он решил, что они ядовитые, но они ничем не были похожи на ядовитые грибы – кроме того, что были изнутри красными.

– Закрой рот, – сказал Эллис. – Муха залетит.

– Эллис! – рявкнул Хэнк. – Что с тобой такое? Ты же с Мэдди разговариваешь.

– Прошу прощения, – сказала я, положив салфетку возле тарелки и поднимаясь.

Эллис нахмурился и покачал головой.

– Проводить тебя наверх? – спросил Хэнк, поспешно встав.

– Нет, спасибо. Я справлюсь.

– Да, конечно, – отозвался он, но обошел стол и коснулся моего локтя. – Мэдди, он не всерьез. Он просто ведет себя как тупица. Ему сейчас нелегко.

– Нелегко, – повторила я. – Да, конечно.

Я пыталась уложить в голове то страшное, что только что заподозрила. Если я была права, это не только доказывало, что аморальность Эллиса имеет совершенно иной масштаб, но и полностью лишало смысла всю нашу бездумную самонадеянную затею. Найди он чудовище, это не вернет ему честь, потому что нечего было возвращать.

За ночь я уверилась в своей правоте.

Он разбивал машины не потому, что не понимал, красный свет горит или зеленый. Он их разбивал, потому что был пьян. Точно так же он не случайно покупал мне платья и украшения почти исключительно красного цвета. Он знал, что это подчеркнет мои зеленые глаза. А единственной причиной, по которой он, как я поняла, купил мне противогаз в красной сумке, было то, что сумка подходила к моим перчаткам.

Самым омерзительным мне казалось то, что он устроил целый спектакль из второй попытки записаться добровольцем, а потом изобразил отчаяние, когда ему снова отказали. Все это было разыграно для того, чтобы получить сочувствие, которого, как ни поразительно, ему, похоже, казалось, он заслуживал. Представление, достойное моей матери.

На следующее утро я постаралась спуститься первой, захватив с собой пальто, противогаз и перчатки. Перчатки я положила на стол и стала ждать. Обычно я спускалась позже всех, поэтому не знала, кто появится раньше.

К моему облегчению, это оказался Эллис.

– Доброе утро, милая, – сказал он, поцеловав меня в щеку. – Ты рано встала. У тебя планы?

Я на мгновение опешила от его веселости. Интересно, он вообще помнит, что было накануне вечером?

– Просто погуляю по окрестностям, – ответила я, попытавшись подстроиться под его тон. – Жаль, у меня с собой акварели нет.

– Твои картины начисто смыло бы дождем.

Он вытащил из сумки журнал наблюдений и открыл его.

Я подняла алые перчатки и аккуратно разгладила большие пальцы, прижав их к ладоням.

– Да, наверное, ты прав, – сказала я. – Кстати, хотела тебе сказать, я так рада, что ты купил мне водонепроницаемую сумку для противогаза. Картонная коробка, скорее всего, уже разлезлась бы.

– Для моей девочки – все только самое лучшее, – ответил Эллис.

– Интересно, почему ты выбрал этот цвет.

– В пару к перчаткам, разумеется. Слушай, что нужно сделать, чтобы тут покормили завтраком?

Он вытянул шею, пытаясь высмотреть Рону.

– Но перчатки-то у меня зеленые, – сказала я.

– Нет, красные.

– Нет, – медленно произнесла я. – Зеленые.

Он взглянул на перчатки, потом поднял глаза и встретился с моим взглядом.

– Ну, – так же медленно отозвался он, – ты мне сказала, что они красные.

– Разве? – ответила я, продолжая теребить перчатки. – То, наверное, была другая пара. Эти зеленые, сочетание цветов вышло довольно странное. Я себя чувствую рождественским венком.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня не моргая, лицо у него было ледяное, как гранит.

– Как бы то ни было, – продолжала я, – если еще поедете в Инвернесс, мне не помешает завести новую пару. Эти в пятнах от воды. И на этот раз я бы хотела красные. Знаешь, как говорят: «Красный – знак отличия храбрых»?

Возле меня появился Хэнк.

– Что у вас тут, ребята?

– Какого цвета эти перчатки? – решительно спросил Эллис.

– Что? – не понял Хэнк.

– Перчатки Мэдди. Какого они цвета?

– Красные, – сказал Хэнк.

Эллис так резко встал, что ножки его стула со скрежетом поехали по каменному полу. Он швырнул журнал в сумку, плюхнул ее на стул и так дернул молнию, что закрыть ее сумел только с третьего раза. Потом бросил на меня последний уничтожающий взгляд и вылетел наружу.

Через пару секунд Хэнк подал голос:

– Господи. Вы не из-за меня поссорились, ведь нет?

Вместо ответа я уставилась на свои колени.

Хэнк отодвинул стул и сел.

– Это все по поводу вчерашнего вечера? Он просто вел себя как тупица. Ему сейчас чертовски нелегко. Если полковник его не простит, не видать ему больше ни цента, пока мы не найдем чудовище. Да и если найдем, полковник все равно должен будет его простить.

– Ты недооцениваешь могущество Эдит Стоун Хайд.

– Надеюсь, потому что он ей вчера утром отправил письмо. Из-за этого он так и дулся.

Я оторопела.

– Он ей написал? Что?

– Ну, мне он письмо не показывал, но я так понимаю, он сдался ей на милость и умолял о божественном вмешательстве в их с полковником дела.

– Я понятия не имела, что он собирается ей писать.

– Он не хотел, чтобы ты беспокоилась.

– Потому что я такая хрупкая?

– Потому что хочет тебя защитить.

– Он это довольно забавно проявляет.

Хэнк вздохнул:

– Если ты про вчерашний вечер, то это просто слова, Мэдди. Ты же знаешь, он не имел этого в виду.

– Я уже ничего не знаю. Я даже не знаю, помнит ли он, что было. Он таскает у меня таблетки и запивает их спиртным.

– Ты о чем?

– Я ясно выразилась.

Он посмотрел мне в глаза, словно поняв что-то.

– Когда он начал это делать?

– Он всегда угощался, но с тех пор, как мы сюда приехали, горстями берет.

– Я не знал.

Хэнк уставился в пространство. Потом, после паузы, которая, как мне показалось, длилась вечность, глубоко вдохнул и хлопнул себя по бедрам.

– Ладно. Не волнуйся, радость моя. Я его верну на путь истинный.

– Слишком поздно, – ответила я.

– Я его выведу, – твердо сказал Хэнк.

Когда за ним захлопнулась входная дверь, я шепотом повторила:

– Слишком поздно.

В тот вечер Эллис вернулся в гостиницу трезвым и до невозможности галантным. Его спокойное лицо и мирное поведение были слишком подозрительными, слишком нереальными – я гадала, не прячутся ли за ними страшная обида или гнев.

Я начала задумываться, была ли я права.

Если он действительно дальтоник, а я обвинила его в том, что он притворяется, я ничем не лучше всех остальных, кто его осуждал. Но если он притворяется и понял, что я об этом узнала, я для него опаснее заряженного пистолета.

Если полковник узнает, что Эллис солгал, чтобы уклониться от выполнения долга, то сразу же бесповоротно лишит его наследства, и ни Эдит Стоун Хайд, ни кто другой ничего не смогут поделать.

Как бы то ни было, я совершила ошибку и должна была ее исправить.

Когда на следующее утро Эллис взглянул на меня, по его лицу стало понятно, насколько мне необходимо вернуть все в обычную колею. Едва он увидел меня, у него заходили желваки, и он уткнулся в журнал.

Мне было противно то, что я собиралась сделать, и еще противнее оттого, что я знала, как это сделать. Пьеса была полностью заимствована из репертуара моей матушки.

– Доброе утро, милый, – сказала я, подойдя к нему. – А где Хэнк?

Эллис подчеркнуто облизнул палец и перевернул страницу.

– Дорогой, пожалуйста, скажи, что я сделала не так, – продолжала я. – Ты вчера так поспешно ушел, а потом едва разговаривал со мной за ужином. Я понимаю, что сделала что-то, но не понимаю что.

Он по-прежнему смотрел в журнал, словно меня рядом не было.

– Только это неправда, – убитым голосом сказала я. – Я знаю, почему ты сердишься. Из-за моей жалкой попытки пошутить, так? Эллис, пожалуйста, посмотри на меня.

Он оторвался от журнала. Лицо у него было ледяное, взгляд жесткий.

– Все из-за моей шутки с перчатками? – продолжала я. – Я хотела, чтобы мы посмеялись, и не хотела смеяться над тобой. Но можно было понять, что не надо шутить про твое состояние. Я вела себя гадко.

Он никак не отреагировал. Просто смотрел, сжав губы в мрачную линию.

Выбора у меня не было, надо было двигаться дальше, потому что другого плана я не придумала.

– Я думала, что, если скажу тебе, что перчатки зеленые, ты решишь, что Хэнк тебя разыграл, выбрав сумку для противогаза не того цвета, но все пошло не так. Надо было остановиться, едва я увидела твое лицо, но я уже так далеко зашла, что просто продолжала и решила развернуть все другой стороной. Это все так глупо… мне в самом деле нужны новые перчатки, и я просто пыталась придумать, как похитрее их попросить. Это все водевиль из меня наружу просится, но я не звезда. Я всегда была на вторых ролях. Так что могу тебя заверить, вчерашнее представление было моим дебютом и завершением сольной карьеры в розыгрышах.

Он наконец заговорил:

– Не водевиль. Бурлеск.

У меня запылали щеки.

– Да. Конечно. Просто мы всегда его так называли.

– Моя мать всегда говорила, что кровь даст о себе знать. Лучше бы я к ней прислушался.

Мой рот открылся и закрылся пару раз, прежде чем я смогла ответить.

– Наверное, я это заслужила – после всего, что наговорила тебе.

Он рассмеялся – коротко и сухо.

Ни в тот вечер, ни на следующий они не вернулись в гостиницу, так что я не знала, поверил ли Эллис в мою историю о перчатках. Они не оставили записку и никак иначе не сообщили, куда направились.

Глава 26

Анна, вернувшаяся в конце концов через пять дней после того, как узнала о смерти Хью, приняла мои соболезнования и просто продолжила работать, как раньше; правда, ступать она стала тяжелее, чем прежде. Она позволила мне снова убирать в комнатах, за что я была очень благодарна, потому что с ума сходила, стараясь не попадаться на глаза Роне и не зная, что сказать Энгусу, если мы вдруг окажемся наедине.

Старая карга явно разделяла взгляды Анны на уборку вещей за другими, потому что грязные носки и кальсоны Эллиса лежали там, где он их стаскивал три ночи подряд, а пижама была брошена комком в угол. Хэнк хотя бы сложил одежду на стул.

От сотни таблеток, которые я изначально нашла в комнате Эллиса, осталось только тридцать шесть.

Хэнк и Эллис вернулись в тот вечер. Когда они вошли, я глубоко вдохнула, чтобы успокоиться.

– Милая! – сказал Эллис.

Он нагнулся и поцеловал меня в щеку, прежде чем сесть рядом со мной на диван. Он него разило керосином – но не спиртным.

– Скучала по мне? – спросил он.

Хэнк плюхнулся в кресло напротив.

– В жизни не угадаешь, где мы были.

– Ей это неинтересно, – сказал Эллис, потирая руки. – Быстрее, достань подарочек!

Хэнк порылся в одной из сумок и протянул Эллису упакованную, как подарок, плоскую коробку, которую тот с чинным видом поднес мне на обеих ладонях.

Я развязала атласную ленту и сняла крышку. Внутри, в папиросной бумаге с золотыми искрами, лежала пара красных кожаных перчаток.

Кровь отлила от моего лица.

– Что скажешь? Нравятся? – спросил Эллис.

– Чудесные, – ответила я.

– Что важнее, какого они цвета?

– Красные, – отозвалась я почти шепотом.

– Хорошо, – широко улыбаясь, произнес Эллис. – Хэнк тоже так сказал, но с вами, шутниками, надо быть настороже.

Он поднял руку над головой и щелкнул пальцами.

– Бармен! Два виски. Точнее, просто принесите бутылку.

Энгус бросил на него убийственный взгляд, но достал два стакана. Мэг взяла их и сунула под мышку бутылку; на лице ее были написаны все слова, которые она не произнесла вслух.

Перчатки явно были посланием, но что оно означало? Мне удалось убедить Эллиса, что я по-прежнему верила в его дальтонизм? Или он воспринял мою отчаянную речь как обещание хранить его тайну? Или он и в самом деле был дальтоником?

За вечер Эллис выпил почти всю бутылку виски, но остался, по крайней мере внешне, весел.

Он постоянно по-хозяйски клал руку мне на плечо или на колено, и мне приходилось бороться с собой, чтобы не отстраняться. Временами я украдкой смотрела на Энгуса, но по его лицу ничего нельзя было понять.

Я дважды ходила на кладбище с тех пор, как увидела его шрамы, и почти убедила себя, что он и был тем Энгусом с надгробия, тем, который потерял все за шесть недель.

Я часто вспоминала, как мы обнялись у огня, и гадала, вспоминает ли он об этом.

Хэнк и Эллис так и не сказали мне, где были, а я не спрашивала. Несмотря на обещание Хэнка наставить Эллиса на путь истинный, они вернулись к прежнему обыкновению: приходить в гостиницу набравшимися, а потом продолжать пить до полного ступора. Судя по тому, что запас Эллиса стремительно сокращался, он вдобавок глотал таблетки. По моим подсчетам, он принимал восемь-десять штук в день.

В тот вечер, когда, как я знала, у него не осталось ни одной, он постучался ко мне и спросил, можно ли ему взять таблетку. Одну он бросил в рот, а еще сколько-то вытряс на ладонь и сунул в карман. Посчитав остаток, я поняла, что забрал он около пятидесяти, чего ему должно было хватить на пять-шесть дней.

Наша жизнь обрела подобие неустойчивой нормальности. Эллис, казалось, совершенно забыл про случай с перчатками и, хоть и был постоянно пьян, никогда не срывался и не впадал в бешенство.

Он каждый день ждал письма от матери, но его все не было и не было. Он начал говорить, что обойдется и без нее, поскольку убедил себя сильнее прежнего, что найдет чудовище и очистит и свое имя, и имя отца, а тогда полковник примет его обратно с распростертыми объятиями и чековой книжкой.

Единственное, что его занимало, это поиски чудовища в озере Лох-Несс. Он знать не знал о чудовище, с которым столкнулся весь остальной мир.

Я стала проглаживать газету утюгом, надеясь, что он или Хэнк начнут ее читать. Но они не начали.

Несомненно, отгораживаться от хаоса и ужаса было и эгоизмом, и трусостью, но временами я почти могла их понять.

В конце января Красная Армия освободила сеть лагерей смерти в польском Аушвице, и подробности, просачивавшиеся в прессу день за днем, были так мучительны, что я боролась с неотступным желанием тоже ничего не знать.

Сотни тысяч людей, а может быть, и много, много больше, сведения были противоречивы, свезли в лагеря и убили, большинство – только за то, что они евреи. Их сгоняли и привозили в лагерь в фургончиках, приговаривая либо к смерти, либо к тяжелому труду, едва они выбирались наружу. Убивали их в газовых камерах, крематории работали день и ночь. Многие из тех, кто избежал немедленной смерти, потом все равно умерли – от болезней, голода, пыток и истощения. Ходили слухи о безумном враче и немыслимых опытах.

Когда в СС поняли, что Красная Армия приближается, то попытались уничтожить улики. Газовые камеры и крематории взорвали, остальные здания подожгли, а потом отступили пешком, вынудив десятки тысяч умиравших от голода заключенных – всех, кто был способен идти – маршировать в глубь территории, оставшейся под нацистами, в другие лагеря смерти. Они оставили в лагерях только тех, кто, на их взгляд, точно был обречен. Многих в ходе отступления застрелили.

Даже закаленные в боях русские солдаты не были готовы к тому, что увидели: 648 трупов, лежавших там, где упали, и больше семи тысяч выживших в таком жутком состоянии, что, несмотря на принятые меры к их спасению, они продолжали умирать.

Выяснилось, что СС сожгли больницу со всеми, кто был в ней – всего 239 человек. В одном из шести складов, который не успели уничтожить, нашли тонны – буквально, тонны – женских волос, а еще человеческие зубы с извлеченными пломбами и десятки тысяч детских вещей.

Я потеряла веру в человечество. Союзники наступали, но я думала, что, возможно, уже поздно и зло уже взяло верх.

Глава 27

Анна согнулась под грузом скорби, а мои дни были по-прежнему пусты, поэтому я по собственной воле расширила поле своей работы по дому, хотя и держалась второго этажа, чтобы меня не поймали.

Я начала мести ковры в спальнях – метлой, похожей на помело ведьмы; оказалось, что она сделана из сухого вереска. А потом, раз уж все равно взялась за метлу, стала мести коридор до лестницы. Не прошло и недели с тех пор, как вернулась Анна, а я уже управлялась со вторым этажом в одиночку: полировала дверные ручки, чистила и заправляла лампы, собирала белье в стирку, перестилала простыни – даже чистила раковину, ванну и туалет порошком «Вим». Мэг при необходимости подновляла мне маникюр, так что ногти мои, пусть и стали короче, были ослепительны как никогда, и Эллис ни о чем не догадывался.

Я набралась смелости и однажды решила подмести лестницу до нижней ступеньки, поскольку там заканчивался ковер. Спохватилась я слишком поздно, услышав, как стучат когти Коналла, и через мгновение столкнулась лицом к лицу с Энгусом. Я стояла на нижней ступеньке – в фартуке, с метлой в руках. И замерла, как олень посреди дороги.

По тому, как внезапно расширились глаза Энгуса, было видно, что он изумлен.

– Добрый день, – сказала я, помолчав пару секунд.

Я старалась держаться так, словно с нами такое случалось каждый день.

Энгус нахмурился:

– И сколько это уже продолжается?

– Какое-то время, – ответила я, чувствуя, как запылали щеки. – Пожалуйста, не вините Анну, это все я придумала. Я просто хотела помочь.

Углы его рта дрогнули, глаза блеснули. Уходя, он рассмеялся, качая головой; за ним последовал явно озадаченный Коналл.

Я плюхнулась на ступеньку. От облегчения закружилась голова.

Я ограничивала свою деятельность вторым этажом только из боязни, что меня увидят, но раз Энгус, судя по всему, не возражал, начала помогать и по кухне. С собой я всегда брала пальто, перчатки и противогаз, на случай, если Эллис и Хэнк рано вернутся; тогда я могла бы выскользнуть в заднюю дверь и зайти через парадную, притворившись, что ходила гулять. Это придумала Мэг, Анна очень возражала. Она твердо была уверена, что выходить через одну дверь, а заходить обратно через другую – к несчастью.

Поначалу пользы от меня почти не было, но училась я с охотой, а Мэг и Анна были со мной терпеливы. Я вскоре выучилась скоблить, а не срезать шкурку с моркови и картошки, научилась нарезать репу кубиками. Памятуя о том, как заварила рассол в первый раз, я научилась правильно солить воду для варки, как нарезать хлеб – и не просто нарезать, а делать это в соответствии с требованиями военного времени: владельцам магазинов не разрешалось продавать какой-либо хлеб, даже стандартный, пока он не зачерствеет достаточно, чтобы его можно было нарезать тонкими ломтиками. Анна подозревала, что национальный стандартный хлеб пекут не из муки, а скорее из молотого корма для скота, и мне казалось, что она, наверное, права. Так многое насчет этого плотного крошащегося хлеба становилось понятнее; его сплошь и рядом звали «Секретным оружием Гитлера». Ходили слухи, что он повышает половое влечение – слухи, которые, как многие предполагали, распространяло само правительство, чтобы заставить население есть национальный стандартный.

Я узнала, что чай покупают россыпью и заваривают его не по разу, а также, что крепость чая, который подают клиенту, прямо соотносится с тем, какие чувства Анна питает к этому человеку. В то время Хэнк и Эллис пили горячую воду с каплей молока.

Я обнаружила, что помимо примет, в которые верила Анна, – увидев в окно ворону, она не могла не выбежать, чтобы сосчитать птиц и понять, что сулит их число, – были плохие приметы, в которые верили все. Одна из них объясняла, почему я не нашла ни кукса мяса в тот день, когда Анна решила, что я увидела Каниг, и сбежала, не начав готовить. Считалось, что хранить мясо в доме к несчастью, поэтому его держали в металлическом шкафу с вентиляцией на заднем дворе. Еще я узнала, что содержимое многих мясных ларей – заслуга Энгуса.

В холме за андерсоновским убежищем был вырыт глубокий погреб, где всегда тянуло сквозняком; там Энгус хранил оленину, куропаток, фазанов и другую дичь, вывесив, чтобы мясо созрело. Анна и Мэг брали необходимое для гостиницы, а остальное заворачивали в газеты, и Энгус оставлял это у дверей нуждающихся семей. Доставлял он свертки по ночам, чтобы никто не чувствовал себя обязанным.

Я уже поняла, что Энгус занимается браконьерством, иначе как было объяснить, зачем к нам приходил Бобби Боб или откуда бралось столько дичи? – но меня это не так шокировало, как могло бы в свое время. Мое образование, которым занялись Анна и Мэг, включало в себя достаточно истории, чтобы я уяснила, почему полицейский не стремился насаждать закон и почему таково было общее отношение к браконьерству.

Все началось с того, что однажды я спросила Анну, почему хутор называют хутором, а не просто фермой, и получила неожиданную отповедь:

– Это и есть ферма, – с негодованием ответила Анна, – только недостаточно большая, чтобы семью прокормить. Вот что такое хутор.

Мэг бросила на меня взгляд, говоривший: «Ну, сама напросилась», – и была права.

События, о которых рассказывала Анна, произошли почти двести лет назад, но она говорила с таким негодованием, словно все случилось на прошлой неделе.

Она сказала, что в 1746 году, после битвы при Каллодене – последнего жестокого сражения во время якобитского восстания, – лоялисты добились уничтожения клановой системы, чтобы якобиты никогда снова не смогли подняться. Отняв у кланов их всегдашние владения, они разобщили представителей семей, выгнали их на крохотные участки; предполагалось, что те в одночасье станут фермерами. Прежние общинные охотничьи угодья превратили в овечьи пастбища и поместья, и любой, пойманный там за охотой человек, подлежал суровому наказанию. Право аристократов, собравшихся пострелять для развлечения, поставили выше возможности прокормить голодающих стариков и детей.

Но на этом все не закончилось. За физическим переселением и внезапной, насильственной отменой клановой системы стояло последовательное стремление уничтожить культуру. Говорить по-гэльски отныне стало преступлением, старших сыновей глав кланов силой отправили в британские школы, и вернулись они с тем самым аристократическим выговором, который мой свекор изображал в дни своей славы.

Я представила, как полковник вышагивает в помещичьем твиде с осознанием собственного превосходства во всем облике, и поняла, что отвращение, которое питали к нему – и заодно ко всем нам – Рона и старый Донни, объяснялось причинами куда более глубокими, чем то, что сделал лично он.

– И вот потому-то добыть оленя – праведное воровство, – сказала Анна, завершив свой рассказ решительным кивком.

Она, сама того не зная, повторила слова, которые произнесла Мэг в тот день, когда показывала мне андерсоновское убежище, и я их наконец-то поняла.

Добыча оленя была праведным воровством, потому что его добывали на украденной земле.

Из-за того, что смены Анны и Мэг отчасти перекрывали друг друга, первую половину дня я всегда проводила наедине с Анной, а вторую – наедине с Мэг, и временами наша болтовня превращалась в разговоры по душам.

От Мэг я узнала, что брат Анны Хью наступил на мину, и то, что от него осталось, похоронили в Голландии. Другой брат, которого она потеряла, Гектор, двадцати одного года от роду, получил осколок в грудь во время высадки в Нормандии. Его тело осталось лежать там же, но однополчанин задержался возле него и успел снять жетон.

От Анны я узнала, что Мэг потеряла всю семью – обоих родителей и двух младших сестер – четыре года назад, во время блитца в Клайдбенке. Тогда погибло четыреста двадцать восемь человек, 617 были ранены, а 35 000 остались без крова – всего за две ночи непрекращающихся налетов, после которых только семь из каждой дюжины домов остались нетронутыми. Мэг выжила только потому, что уже вступила в Лесозаготовительный корпус и была в Драмнадрохет.

Я надеялась, что кто-нибудь из них расскажет мне что-то о прошлом Энгуса, что сможет или подтвердить, или опровергнуть мои догадки по поводу надгробия, но они молчали, а я не могла спросить, потому что боялась себя выдать. Я прекрасно понимала, что мое желание знать объясняется не одним только любопытством.

Глава 28

Мэг рассказала, что девушки на лесозаготовке так разволновались по поводу грядущего Дня святого Валентина, что дважды получили замечание за недостаточное внимание к работе огромных моторных пил. Я не могла их за это винить. Некоторые девушки, в том числе и сама Мэг, ждали, что им преподнесут кольца, объявив о помолвке официально.

По мере приближения праздника высказывания лесорубов становились все непристойнее. Накануне танцев один из них сказал что-то настолько неподобающее, что Мэг превратилась в рыжеволосую фурию. Она нависла над Рори, сжавшимся на стуле, и сурово его отругала, хотя он и пытался возразить – совершенно справедливо, – что ни слова не сказал.

– Но ты ведь и его не окоротил? – сказала Мэг, по-прежнему тыча пальцем ему в лицо.

Рори сердито посмотрел на нее, но руки его безвольно повисли по сторонам.

Когда Мэг развернулась и стремительно пошла прочь, тряхнув рыжими кудрями, старики, сидевшие у бара, одобрительно закивали, а остальные лесорубы, понимавшие, что Рори отругали за всех них, сделались паиньками.

Хэнк склонился к Эллису и прикрыл рот рукой, чтобы его не услышали.

– Ну и кто теперь крутой? – со смешком спросил он.

Эллис был слишком растерян, чтобы веселиться. Не прошло и двадцати минут, как он поднялся на второй этаж и вернулся побледневшим. Я точно знала, что произошло. Он хотел зайти ко мне и обнаружил, что дверь заперта.

Убирая комнаты утром, я заметила, что у него осталось всего пять таблеток. Я понимала, что ему отчаянно нужно пополнить запас, и гадала, отчего он не пришел и не попросил, как всегда. Возможно, не хотел делать это при Хэнке, но я знала – какова бы ни была причина, я была благодарна, что этого не произошло. Я бы все равно не смогла ему помочь. Все оставшиеся таблетки я смыла в унитаз.

В день, когда были назначены танцы, мы с Мэг и Анной постарались особенно украсить комнату, потому что должны были прийти девушки. Мы постелили на столы скатерти, а Анна сделала нечто, называвшееся «угольными цветами». Она винила в том, что настоящих цветов не найти, погоду и войну, поэтому положила по четыре-пять кусочков угля в стеклянные миски, добавила воды, соли и нашатырного спирта, а потом в конце концов полила все это смесью фиолетовых и синих чернил. Для меня было непостижимо, как в результате всей этой алхимии получится нечто, похожее на цветы, но через час они «зацвели».

На все столы их не хватало, поэтому мы решили, что Мэг отведет девушек к тем столам, на которых стоят «цветы», а мужчин, которые все равно их не оценят, куда-нибудь еще. Изначально было понятно, что заняться этим придется Мэг, потому что Анна к тому времени уже должна была уйти домой, а мне, разумеется, полагалось сидеть у огня и ждать Эллиса и Хэнка.

Угольные цветы не были нашим единственным достижением. Втроем мы сумели запасти столько яиц и сахара, что хватило на два кольцевых кекса с глазурью, которые уже стояли точно в центре деревянного стола, где их не мог достать Коналл. Сам пес развалился на хозяйской кровати, внимательно за нами наблюдая. Он был достаточно велик, чтобы достать все, что ему приглянется, стоило нам отвернуться, но шансов у него не было. Мы бы жизнь отдали, чтобы сберечь кексы.

Мы с Мэг на неделю отказались от положенных по карточкам яиц и сахара, и этого хватило бы на один кекс, но тут куры у Анны принялись нестись. Маккензи жили на хуторе, поэтому получали вместо яиц по карточкам корм для птицы, и яйца в хозяйстве бывали не всегда, но в этот раз куры выступили по-чемпионски. Каждой из девушек причитался добрый ломоть кекса, а не просто кусочек, чтобы ощутить вкус.

Когда Анна собралась уходить, на несколько часов позже обычного, настроение у нее упало.

– Уж и не помню, когда в последний раз кекс ела, – сказала она, с тоской глядя на еду.

– Не волнуйся, – ответила Мэг. – Мы отложим тебе самый первый кусок, толстенький и хорошенький.

– Спасибо, – отозвалась Анна, но голос ее был по-прежнему печален. – Тогда я, наверное, поеду. Повеселитесь тут – и учтите, я завтра хочу услышать все подробности.

Родители Анны были суровыми пресвитерианцами, ей не позволялось даже пудриться, не говоря уже о том, чтобы пойти на танцы. Даже музыка была под запретом, разве что в воскресенье, да и то только как часть молитвы, и петь полагалось без сопровождения. Старшие Маккензи были таких строгих правил, что даже петуха заточали на день отдохновения под корзиной, чтобы он не позволил себе ничего неподобающего с курами.

Я понимала печаль Анны, мне самой хотелось пойти на танцы, хотя для этого нужен был другой мир, в котором не существовало бы Эллиса.

По крайней мере, я могла посмотреть на приготовления. Мне особенно не терпелось увидеть, как воспримут кексы, поскольку я приложила руку к их изготовлению. Да, я всего лишь разбивала яйца и мешала тесто, но я в жизни ничем так не гордилась.

Мы не могли оставить Коналла наедине с кексами, поэтому я сидела в кухне, охраняя их, пока Мэг наверху наряжалась.

Вернулась она, похожая на сон под Валентинов день: в отлично сидевшем платье с узором из крохотных красных сердечек, с тщательно уложенными волосами и выкрашенными алым губами, как лук Купидона. Туфельки у нее были на высоких каблуках, из красной замши, с хорошенькой шнуровкой спереди. Должно быть, совершенно новые – я не могла представить, как замша в этом климате продержится хоть день.

Еще я заметила, что она в чулках, и улыбнулась. Она увидела, на что я смотрю, покраснела и улыбнулась в ответ.

– Что скажешь?

– Скажу, что Рори будет сражен, – ответила я. – Ты точно будешь первой красавицей.

– Ну, по крайней мере, не придется беспокоиться, что некоторые мне концентрат для подливки с ног оближут.

Коналл застучал хвостом.

Была моя очередь одеваться к ужину, но я мешкала. Я знала, что у меня не будет другой возможности поговорить с Мэг наедине, а мне хотелось сказать что-нибудь о ее грядущей помолвке. Я не могла найти слов, возможно, потому, что явно не имела оснований давать советы по части брака. В конце концов Мэг меня спасла.

– Иди же, – велела она, махнув рукой в сторону двери. – Подготовься. Наведи красоту, сегодня ты на посту – как никогда! Пусть она будет впустую потрачена на эту парочку Зануд Макзануд у камина, остальные-то заметят. И платье лучше понаряднее выбери. И лучше красное, особенно сегодня! Помнишь, красный – знак отличия…

– Знаю, знаю! – со смехом перебила ее я. – Надену красное! И удачи тебе сегодня! Хотя тебе она не понадобится!

Я убежала прежде, чем она успела ответить.

Я накрасилась, словно и в самом деле собиралась на вечеринку, и выбрала платье из красной тафты с широкой юбкой; выглядело оно недорогим – потому что не было дорогим. Я сама его купила, в магазине готовой одежды, до того, как Эллис занялся моим гардеробом.

В завершение я взяла карандаш для глаз и нарисовала по кривоватой линии на обеих ногах, сзади. Я хотела быть своей, а не чужой, особенно сегодня, и не хотела никого затмевать.

Когда Эллис и Хэнк вошли в парадную дверь, раскрасневшиеся от ветра и от чего там еще, другая часть зала понемногу начинала заполняться.

– Ты только глянь, – произнес Хэнк, застыв на месте.

В воздухе витало электричество. Девушки, безупречно одетые и причесанные, восхищались кексами, которые стояли на столе, но еще не были разрезаны. Лесорубы тоже высказывались насчет кексов, но на самом деле восхищались девушками. Я не могла не задуматься о том, кто ждет сегодня кольца.

Мэг стояла у стола, где собрались девушки из Лесозаготовительного корпуса. Она наклонилась, чтобы показать, как преобразились угольные цветы с тех пор, как Анна их сотворила, но я точно знала, что она задумала на самом деле. Понадобилось лишь мгновение.

– Стой! Это же настоящие швы! – взвизгнула одна из девушек. – Как ты добыла чулки?

Лесорубы удивленно забормотали, словно и без того не глазели на ноги Мэг. Теперь, получив повод, они уставились в открытую, жадно.

– О, – отозвалась Мэг, лукаво пожимая плечами. – Они появились, как по волшебству.

Хэнк и Эллис смотрели на все это, стоя у двери. В конце концов Хэнк толкнул Эллиса локтем, и они направились к огню.

Эллис споткнулся о край ковра и полетел вперед, ухватившись за спинку кресла. Потом обошел его кругом, продолжая держаться за спинку, и плюхнулся на сиденье. Глаза у него были налиты кровью, лоб блестел, и меня охватил страх.

Хэнк так засмотрелся на Мэг, что сперва сел на подлокотник кресла, а потом повалился боком, так что голова его свесилась с одного обитого тканью валика, а ноги так и остались болтаться поверх другого. Несколько мгновений пролежав в остолбенении, Хэнк кое-как выпрямился.

Эллис осмотрел меня с ног до головы. Прищурился. Скривил губы от отвращения.

– Это что?

Я знала, что он говорит о моем дешевом платье и о том, что я без чулок, но изобразила непонимание.

– Они собираются на танцы, – сказала я. – Сегодня Валентинов день.

– Что? – спросил Хэнк. – Ах, черт. Нужно было что-то послать Вайолет.

– Нет, я про то, как ты… вырядилась, – сказал Эллис, махнув рукой в мою сторону. – Что-то среднее между судомойкой и уличной девкой.

Я захлопнула рот. Не было толку объяснять ему, почему я так оделась. Не было толку вообще ни в чем, разве что молчать и надеяться, что он на том и остановится.

– А я считаю, что на ней просто глаз отдыхает, – произнес Хэнк, по-прежнему не сводя взор с Мэг. – Знал бы я, что она придет в такой восторг от пары чулок, я бы ей дюжину подарил. Сколько захочет, столько бы и подарил. В общем, так и не скажешь сразу, что бы я мог этой девушке подарить. С таким лицом и фигурой она могла бы и положение в обществе получить, как мать Мэдди.

Он ненадолго повернулся ко мне:

– Не обижайся, радость моя.

– Не вяжись с отбросами, Хэнк, – отозвался Эллис, глядя на меня. – Кровь даст о себе знать. Всегда так бывает.

– Что? – рассеянно спросил Хэнк.

Он снова созерцал лодыжки Мэг.

– Шелковый кошелек не сошьешь, вот что, – ответил Эллис.

– Но это точно шелк. Ты глянь на эти ножки. Они же в милю длиной. И заслуживают только лучшего шелка…

– Хэнк? – в отчаянии позвала я.

Помахала, пытаясь привлечь его внимание.

– Хэнк!

Он быстро глянул на меня и сказал:

– Ты тоже мило выглядишь, Мэдди. Шелковый кошелек, безусловно.

– Мэдди, а этот твой шелковый кошелек, – с убийственной решимостью произнес Эллис, – он красный или зеленый?

Меня затопила изнутри волна адреналина.

– Прошу прощения? – сказала я.

– Красный или зеленый?

– Лучшая парча, истинный калейдоскоп цветов, – сказал Хэнк, по-прежнему не обращая внимания на параллельный разговор.

– Мэдди? Ты мне не ответила, – продолжал Эллис.

Уголок его правого глаза начал подрагивать.

– Не могу, – сказала я, глядя себе на колени.

– И почему же?

– Потому что ты был прав.

– В чем?

– Во всем.

– Скажи!

– Хорошо! Нет никакого шелкового кошелька! Только свиное ухо!

Он желчно рассмеялся:

– Покорность – вот цвет, который тебе к лицу, дорогая. Носи его почаще.

– Тебе видней, – сказала я, отворачиваясь к бару.

Мэг подавала куски кекса восхищенным зрителям. Рори все еще не было, и, несмотря на то что Мэг старалась держаться, я видела, что она сникла.

– Я бы не отказался от ее сладенького, – тихо присвистнув, произнес Хэнк.

Он внезапно развернулся в кресле.

– Слушайте, дети мои, мне пришла в голову безумная мысль! Пойдемте на танцы – это будет как бал слуг на Рождество! Вы, влюбленные голубки, сами себя развлечете, а я… ну, я могу себе тоже голубушку найти. Чтобы она мне помогла в трудную минуту, так сказать.

Он выжидающе улыбнулся. Никто из нас не ответил, и улыбка Хэнка угасла. Взгляд его с подозрением заметался между нами.

– Ох, ну вы что, – застонал он, прежде чем в отчаянии уставиться в потолок. – Вы опять за свое? Дайте угадаю. Эллис сказал какую-то несусветную глупость, и теперь ты с ним не разговариваешь. Черт, ты на него даже не смотришь. Что, в браке с людьми вот так и бывает? Неудивительно, что я ничего подобного не хочу. В вас обоих ни капли веселья не осталось.

Он вздохнул и снова повернулся к бару.

– А вот в этой, похоже, пара капель веселья наберется…

Глава 29

Ровно в восемь братья-близнецы из Галифакса упали на колени и преподнесли своим избранницам одинаковые обручальные кольца. Когда зардевшиеся девушки сказали «да», остальные лесорубы грянули хором, поздравив будущих невест песней «О, Канада». Едва они запели, старый Иэн Макинтош сбегал через дорогу, вернулся с волынкой и вступил, аккомпанируя молодым людям, которые продолжили прочувствованным исполнением «Прощания с Новой Шотландией».

Эллис упорно прихлебывал виски и смотрел на меня так, словно хотел убить.

На половине баллады о Новой Шотландии я поняла, что больше не могу это выносить, и бросилась наверх, где заперлась в своей комнате и прислонилась к двери, тяжело дыша.

Не прошло и двух минут – на первом этаже все еще надрывалась волынка, – когда мне показалось, что я что-то услышала, и я прильнула ухом к двери. Эллис, ругаясь и спотыкаясь, двигался по коридору – разумеется, к моей комнате. Обнаружив, что дверь заперта, он начал в нее колотить.

– Мэдди! Мэдди! Открой чертову дверь!

– Уходи!

Я забилась на кровать и подтянула колени к груди.

– Открой дверь, я сказал! Я серьезно!

Я понимала, что он колотит в дверь кулаком, потому что она ходила ходуном в проеме. Мне хотелось зажечь свечу и посмотреть, нет ли опасности, что она сойдет с петель, но руки у меня так тряслись, что я не могла чиркнуть спичкой.

– Мэдди! Если ты сейчас же не откроешь эту чертову дверь, я богом, мать его, клянусь, я ее выломаю – ты меня слышишь? – проревел Эллис, возобновляя натиск.

Я свернулась клубочком и зажала уши ладонями. Позвать на помощь я не могла – никто бы меня не услышал за воем волынки, – но где, черт возьми, был Хэнк? Он же должен был заметить, что мы оба исчезли, и должен был хоть примерно понимать, в каком состоянии Эллис.

Через какое-то время, показавшееся мне столетием, удары замедлились, превратившись в неровное стаккато, а потом наконец совсем прекратились. Я услышала глухой толчок: Эллис привалился к моей двери. И заплакал.

– Мэдди? Ох, Мэдди, что же ты наделала? Ты же моя жена. Ты должна быть на моей стороне. А что мне теперь делать? Что, черт побери, делать?

Его ногти царапнули дверь – он съехал на пол. Он продолжал плакать, но потом и плач смолк. Через несколько минут я перестала слышать что-либо, кроме собственного прерывистого дыхания.

Но едва я было поверила, что на сегодня Эллис закончил, как зашуршал ковер, а потом воцарилась тишина.

Я затаила дыхание.

Последовал жуткий, первобытный вопль, а за ним – грузный удар в дверь, и еще один, и еще. Эллис колотился в дверь всем телом.

Когда дерево начало трещать, я слезла с кровати, пробралась в темноте к камину и нашла кочергу. Потом скорчилась за креслом, сжимая орудие в руках и плача.

Раздался еще один мощный удар в дверь, потом грохот и звук падения тела, а за ним неистовая ругань.

Потом я услышала Хэнка.

– Какого черта ты творишь?

– Мне надо поговорить с женой!

– Поднимайся, олух, – спокойно произнес Хэнк.

– Мне надо! Поговорить! С моей! – Эллис пыхтел и кипятился, но, похоже, последнее слово у него не получалось.

– Ты даже стоять не можешь. Давай-ка доставим тебя в постель.

– Мне надо с ней поговорить, – настаивал Эллис, хотя у него, казалось, внезапно кончился запал.

Он застонал, потом снова начал всхлипывать.

Я подкралась к двери, все еще сжимая кочергу.

– Господи, – сказал Хэнк. – На что ты похож. Давай руку.

Эллис пробормотал что-то неразборчивое.

– Нет, ты не вывихнул плечо. Если бы вывихнул, то не смог бы вот так.

Послышался резкий крик боли, а потом новые всхлипы.

– Видишь? Но если бы ты его вывихнул, поделом бы тебе было, нечего быть таким недоумком. Давай руку. Вот так, на ножки, на ножки. А теперь дай мне ключ и не шевелись.

Удар в стену прямо возле моей двери.

– Господи. Ты можешь хотя бы попытаться не падать, пока я твою дверь открою? Как думаешь, справишься?

Эллис тяжело хрипло дышал – так близко, словно был в моей комнате.

Дверь в его комнату открылась, вернулся Хэнк.

– Давай. Сперва одна нога, потом другая.

Несколько секунд слышались грохот и шарканье, а потом истошно взвизгнули пружины кровати. Похоже было, что Хэнк швырнул Эллиса в комнату с порога.

– Лежать, – сказал Хэнк. – Если не послушаешься, богом клянусь, я тебя к кровати привяжу.

Дверь захлопнулась, и через мгновение ко мне вежливо поскреблись.

– Мэдди? – позвал Хэнк.

– Да? – отозвалась я, по-прежнему не выпуская кочергу.

– Ты сидишь под дверью?

– Да?

– Ты как?

Я не ответила. Сердце колотилось так яростно, что я была уверена: Хэнк его слышит. Меня трясло, и я не могла с этим совладать.

Помолчав, Хэнк произнес:

– Хорошо, я понял. Ты на меня злишься, но что мне было делать? Бутылку у него отнять?

– Да.

Он вздохнул, и я услышала, как он чешет голову.

– Да, ты права. Это больше не повторится, клянусь. Кстати, я его запер. Хочешь, отдам тебе ключ?

– Нет. Оставь себе.

– Поспи, – сказал Хэнк. – Он тебя сегодня больше не побеспокоит. И… Мэдди? Прости меня, правда.

Он не сразу ушел, видимо, надеясь, что я скажу ему, что все в порядке.

Но я не могла. Все было совсем не в порядке, а теперь, когда у Эллиса кончились таблетки, могло измениться только к худшему. Зачем, зачем я смыла их в унитаз?

Когда волынка Иэна Макинтоша наконец замолчала, собрание внизу взорвалось аплодисментами; они кричали, завывали и топали ногами, пока все здание не заходило ходуном.

Несколько минут спустя вся молодежь собралась на улице и направилась в муниципальный зал, но даже после того, как они ушли, те, кто остался – местные старики, – смеялись и говорили громкими голосами, взбудораженные участием в неожиданном cèilidh[14].

Я подошла к окну, по-прежнему не зажигая света, вытащила раму для затемнения и открыла створку.

Услышала звуки аккордеона и скрипки, доносящиеся из муниципального зала, вместе со смехом, пением и оживленными разговорами, часть из которых походила на ссоры. Несмотря на ледяной воздух, я опустилась возле окна на колени и положила голову на подоконник, прислушиваясь.

Я чувствовала невыносимую тоскливую боль. Менее чем в полумиле отсюда молодежь – мои ровесники, влюбленные – строила совместные планы на будущее, в котором их ждало все, что приносит настоящая взаимная любовь: близость, страсть, дети, товарищество – пусть на пути их наверняка подстерегали испытания. Для некоторых пар все в итоге могло окончиться тем, что они не подойдут друг другу, несчастьем, но сейчас, в этот миг, они были так же счастливы и радостны, как и остальные; и какими бы неподходящими друг другу, какими бы несчастными они ни оказались, я могла почти ручаться, что ни один брак не будет похож на мой.

С дороги послышались шаги, и до меня долетел разговор мужчины и женщины. Они остановились возле дома напротив гостиницы и замолчали на какое-то время – видимо, целуясь на прощанье, подумала я, не иначе. Мужчина что-то прошептал, и девушка, хихикая, вбежала в дом. Он постоял несколько секунд, когда закрылась дверь, а потом, насвистывая, пошел обратно по дороге.

В конце концов я поставила раму для затемнения на место и легла.

– Лгунья! Шлюха!

От звука разъяренного мужского голоса я рывком проснулась и сперва подумала, что Эллис вернулся. Потом услышала, как плачет Мэг, и поняла, что мужчина – это Рори. Они были в коридоре.

Я выпрыгнула из постели и зажгла свечу на комоде. Потом прижалась ухом к двери.

– Я тебе всем святым клянусь, это правда…

Послышался удар, за ним – резкий вскрик Мэг.

Я схватила кочергу, так и стоявшую возле двери.

– Бесстыжая ты лживая тварь! Говори, кто он! Говори!

– Нет больше никого, – взмолилась Мэг.

– Тогда почему ты мне не скажешь, откуда у тебя чулки?

– Я же тебе сказала, Рори…

– И ты хочешь, чтобы я поверил, что они «просто появились, как по волшебству». Каким же дураком – новый удар и новый вскрик – ты меня считаешь? Что он тебе еще подарил или ты их заработала? Так? Ты у нас теперь профессионалка? И сколько берешь? Что можно получить за пару чулок?

– Рори, бога ради…

– Это тот ублюдок плоскостопый? Я видел, как он на тебя смотрит. В какой он комнате? Говори! Говори!

Когда Мэг закричала, я распахнула дверь и ринулась наружу. Единственным источником света была свеча у меня за спиной, но его было довольно, чтобы я увидела, как Рори замахнулся и ударил Мэг в скулу. Она повалилась на колени, прижав руку к щеке и всхлипывая. Мэг была совершенно обнажена. На Рори была расстегнутая рубашка и подштанники.

– Прекрати! – выкрикнула я. – Она говорит правду!

Он обернулся через плечо. Мы встретились глазами. Рори решительно развернулся обратно к Мэг, сгреб ее за волосы и изо всех сил ударил ногой в ребра. Раздался чудовищный глухой звук. Мэг сипло выдохнула, словно из нее вышибли весь воздух.

– Это я ей их подарила! – завизжала я.

Рори снова ее ударил, по-прежнему держа за волосы, потом отшвырнул ее в сторону. Мэг рухнула, не пытаясь пошевелиться, как раздетая фарфоровая кукла, которую бросили в детской. Когда Рори отвел ногу, чтобы снова пнуть Мэг, я вскинула кочергу и ринулась по коридору.

Прежде чем я оказалась на месте, с лестницы вылетел Энгус. Одним движением он прижал Рори к стене, схватив за глотку, и поднял, так что ноги Рори оторвались от пола. Парень зашарил руками, потом схватился за руку, сжимавшую его горло, но не издал ни звука. Вторую руку Энгус опустил, растопырив пальцы.

– Что тут, вашу мать, происходит? – спросил Хэнк, выглядывая из комнаты со свечой в руке.

Увидел и нырнул обратно.

Я бросила кочергу и кинулась к Мэг. Она была в сознании, но едва-едва. Я потащила Мэг в сторону ее комнаты, присев на корточки и обняв, чтобы прикрыть ее наготу. Она застонала, закрыв голову руками.

Из коридора послышались ритмичные удары. Я оглянулась, думая увидеть Энгуса, машущего кулаком. Однако он продолжал одной рукой держать Рори на весу. Бил сам Рори – ладонями по стене. Его глаза выкатились, язык вывалился изо рта, и, несмотря на то что света было немного, лицо его явно приняло неправильный оттенок и становилось все темнее. Удары замедлились, потом прекратились. Спереди на подштанниках Рори появилось мокрое пятно, моча потекла по его ноге на пол.

Казалось, прошла вечность, но на деле, должно быть, всего через несколько секунд Энгус его отпустил. Рори осел на пол неподвижной грудой. Я была уверена, что он мертв, но пару мгновений спустя он задергался и сжал руками горло, жадно хватая воздух. Звук был жуткий: сиплый и скрипучий.

Энгус стоял над Рори, упершись руками в бока. Он был в пижамных штанах в синюю полоску, но без рубашки. Никто из нас не был должным образом прикрыт, особенно Мэг, отчего ужас происходящего становился почему-то еще осязаемее.

Энгус слегка пнул Рори.

– Думаю, не надо тебе объяснять, что будет, если ты еще раз появишься у меня на пороге, – сказал он.

Рори корчился на полу, со свистом и хрипом втягивая воздух. Он по-прежнему держался за горло.

– Сочтем, что это было «нет», – произнес Энгус, склонившись и подхватив Рори под мышки.

Потом Энгус развернул его и швырнул с лестницы.

Я затаила дыхание, пока раздавались удары и грохот, когда Рори катился по ступеням. Я не сомневалась, что только что стала свидетелем убийства, но через несколько секунд услышала, как отворилась и быстро захлопнулась входная дверь.

Глава 30

Энгус вынул Мэг из моих объятий, словно она ничего не весила.

– Откиньте одеяло, – велел он мне, и я метнулась на четвереньках.

– А ты, – обратился он к Хэнку, возникшему в дверях со свечой, – занеси эту и зажги еще.

Энгус уложил Мэг на кровать и накинул одеяло на ее бледное нагое тело. Она перекатилась на правый бок с тихим плачем. Левая щека Мэг была в крови, веко стремительно надувалось. Из носа текла кровь, губа была разбита.

– Что еще он с тобой сделал, m’eudail?[15] – тихо спросил Энгус, присев на край кровати.

Он гладил Мэг по голове, как маленькую. Она в ответ только плакала.

– Он ногой ее по ребрам ударил, – сказала я. – Сильно.

Энгус обернулся:

– А вы что там делали? Он бы и вас задеть мог.

– Я его убить собиралась.

Энгус пару мгновений не сводил с меня глаз.

– Схожу за доктором Маклином, – сказал он наконец, поднимаясь. – В кухне есть аптечка. Она за…

– Я знаю где, – ответила я. – Я принесу.

Энгус кивнул и повернулся к Хэнку, который уже зажег все свечи.

– А ты принеси брикетов из торфяной поленницы внизу и разведи огонь. И зажги лампы в коридоре. Ночь нам предстоит длинная.

Я побежала вниз, на ощупь пробралась туда, где, как я знала, лежал фонарик. Нашла белую жестяную коробку с красным крестом, впопыхах сшибла мыльную крошку. Рванулась наверх и встретила на лестнице Хэнка.

Я присела на кровать Мэг, открыла аптечку и намочила клочок ваты йодом.

– Ох, Мэг, ты меня прости. Сейчас будет щипать, – сказала я, прежде чем промокнуть рану на ее щеке.

Она даже не вздрогнула.

За время моего недолгого отсутствия ее левый глаз полностью закрылся; плоть над глазницей распухла и свесилась, образовав пугающее новое веко. Струйка крови текла из угла рта на подушку, и я с новой волной ужаса подумала о том, все ли зубы у нее на месте.

Вернулся Хэнк с охапкой поленьев.

– Нужно компресс сделать, – сказала я. – Отек очень сильный.

В кухне я нашла две большие металлические миски и вынесла их во двор, оставив дверь открытой настежь. Упав на колени на мерзлую землю, я стала сгребать снег и кидать его в миску, а потом утрамбовывала его кулаком, пока он не стал превращаться в лед, а я не сбила костяшки. Когда снег в миске перестал проминаться, я побежала внутрь, остановившись лишь для того, чтобы босой ногой захлопнуть дверь. Я задержалась у раковины, чтобы наполнить вторую миску водой, поставила ее поверх первой и бросила в нее охапку чистых тряпок.

Когда я появилась в дверях со стопкой мисок, Хэнк повернул голову в мою сторону, но не двинулся с места. Ему удалось развести небольшое пламя, и теперь он неловко стоял перед камином.

– Хэнк, лампы в коридоре, – напомнила я.

Он ринулся исполнять.

Я поставила миски на прикроватный столик, выжала тряпку и расправила ее на лбу Мэг. Свернула другую, приложила к щеке, прямо под глазом.

Потом просто села рядом и стала гладить Мэг по спутанным волосам и тихонько повторять: «Шшш… Шшш…», пока не осознала, что пальцы у меня слипаются от крови. Осмотрев Мэг, я обнаружила, что у нее не хватает клока волос; он был вырван с мясом.

Эту рану я тоже промыла, прежде чем приложить к ней холодный компресс. Мэг ни на что не реагировала.

Дожидаясь Энгуса с врачом, я ничего не могла сделать, только сидеть с ней, менять компрессы, когда они нагревались, и смотреть, как розовеет вода. Я никогда в жизни не чувствовала себя такой беспомощной.

Доктор Маклин выгнал всех, пока осматривал Мэг, так что мы спустились в зал и стали ждать. Насколько я понимала, Эллис все проспал. Или умер, но я не видела смысла проверять. Если это так, то утром он будет так же мертв.

Мы с Хэнком сидели у подернутого пеплом огня. Энгус зажег лампу и стал ходить по залу. Он натянул свитер, прежде чем выйти в ночь, но я знала, что Хэнк уже видел его шрамы. Их невозможно было не заметить.

Когда доктор Маклин наконец появился на лестнице, я вскочила на ноги.

– Как она?

Доктор поставил саквояж на пол и поправил очки.

– Я дал ей обезболивающее, так что сейчас ей не больно, но ее очень жестоко избили. Вы не знаете, что за зверь это сделал?

– Знаю, – ответил Энгус. – И его тоже слегка побили.

– Она поправится? – спросила я.

– У нее сотрясение мозга, множественные контузии, ушиб селезенки и почки, и сломаны по крайней мере три ребра. Она лишилась верхних моляров слева, два премоляра качаются, но, возможно, еще схватятся.

– Надо вызвать скорою помощь, – сказала я. – Ей же наверняка нужно в больницу.

– В обычной ситуации я бы согласился, – ответил доктор Маклин. – Но с учетом обстоятельств, если здесь за ней можно организовать уход, я счел бы, что так будет лучше.

– Что за обстоятельства? – спросил Энгус.

– Ближайшая больница в Инвернессе, – пояснил доктор. – Там остро не хватает топлива, к тому же сейчас там вспышка респираторной инфекции. Застой в легких – последнее, что нужно бедной девушке, при ее-то сломанных ребрах, так что я настоятельно рекомендовал бы не подвергать ее риску. Но если вы оставите ее здесь, за ней нужно будет очень пристально наблюдать.

– Что нам делать? – спросила я.

Повисло молчание, и я поняла, что все на меня смотрят. Я повернулась к Энгусу:

– Я знаю, вы днем заняты в другом месте, но мы с Анной вдвоем должны справиться. Может быть, Рона сможет на какое-то время вернуться.

– Мэдди, – медленно произнес Хэнк. – Ты точно понимаешь, о чем говоришь?

– Я прекрасно понимаю, о чем говорю… Энгус?

Я впервые обратилась к нему по имени при людях. Он твердо взглянул мне в глаза.

– Мэдди… – повторил Хэнк.

– Пожалуйста, – сказала я Энгусу. – Доктор говорит, что ей будет лучше здесь, а я сделаю все, что смогу. Обещаю.

Энгус повернулся к доктору Маклину и кивнул.

– Она остается.

Пока доктор давал распоряжения относительно ухода за Мэг, Хэнк сидел тихо.

Нам нужно было следить, не появятся ли признаки шока: бледность, падение температуры, слабый или учащенный пульс. Если это случится, необходимо немедленно вызвать врачей, потому что это означало бы, что у Мэг внутреннее кровотечение. Еще, из-за сотрясения, нам нужно было будить ее раз в час ближайшие двенадцать часов – и проверять, не мутится ли у нее разум.

– В обычных обстоятельствах я бы велел вам сравнивать ее зрачки, но, боюсь, это невозможно из-за отека. Тем не менее каждый раз, когда вы будете ее будить, она должна будет пять-шесть раз глубоко вдохнуть, чтобы не развилась пневмония. Если у нее получится покашлять, тем лучше. Она не захочет, но это не критично. Обезболивающее я оставил на комоде. С вашим боевым опытом, полагаю, вас не затруднит его дать?

– Не затруднит, – мрачно ответил Энгус.

– Хорошо. Что ж, если больше вопросов нет, я пойду.

Он взял саквояж и направился к двери. Энгус пошел его проводить.

– А животное, которое за это в ответе… вы сказали, с ним разобрались?

– Пока да, – сказал Энгус. – Но если вас вдруг сегодня ночью вызовут в лагерь к лесорубам, могу я вам посоветовать не спешить, а то и не туда свернуть?

– Конечно, – ответил доктор. – С этим затемнением так трудно отыскать дорогу. Можно даже сказать, невозможно – в такую-то ночь. Я полагаю, завтра вы посетите командира?

– Это да, – ответил Энгус. – А могу и самого бойца посетить.

Доктор кивнул:

– С учетом обстоятельств не вижу ни единой причины пытаться вас отговаривать. Доброй ночи, капитан Грант.

Хэнк вскинул глаза, а у меня заколотилось сердце.

Я была права. Это был он – он был Энгусом с надгробия.

Глава 31

Хотя сердце мое и билось учащенно оттого, что я узнала правду, в остальном я была вымотана до предела. Вымотаны были все, и мы потянулись наверх одной колонной: я шла за Энгусом, Коналл за мной, а Хэнк замыкал строй.

Увидев Мэг, я похолодела. Мне казалось, хуже она выглядеть уже не могла.

– Боже правый, – прошептала я, подвигаясь к кровати.

Врач зашил ее разбитую губу и вертикальную рану на щеке. На щеку было страшно смотреть: самодельная черная застежка-молния в запекшейся крови, непререкаемое доказательство того, что шрам у Мэг останется на всю жизнь. Я подумала, не западет ли у нее щека из-за выбитых зубов, и взмолилась про себя, чтобы уцелели шатавшиеся. Несмотря на все это, Мэг, похоже, глубоко спала.

Хэнк прочистил горло. Он остался в коридоре, возле двери Мэг.

– Мне принести еще поленьев или?..

На самом деле он спрашивал, можно ли ему лечь, и я его за это ненавидела.

– Справимся, – ответил Энгус.

Хэнк постоял еще несколько секунд и исчез. Мне оставалось только гадать, что он с утра расскажет Эллису, но поделать с этим я ничего не могла.

Когда Энгус пошел набрать еще льда, я принесла из своей комнаты одеяло, развернула кресло лицом к Мэг и устроилась в нем, подвернув под себя ноги.

– Вам бы лечь, – сказал Энгус, вернувшись. – Я с ней посижу ночь, а утром Анна меня сменит.

– Я бы хотела остаться, если вы не против.

– Я не против, но если мне не удастся договориться, вы завтра останетесь тут одна.

– Все в порядке.

Энгус помешал огонь, потом сел на корточки под стеной. Я украдкой бросила на него взгляд. Он меня изучал.

– Так вы его убить собирались? – спросил он.

– Хотела, да.

Энгус тихо рассмеялся:

– Вы меня изумляете, миссис Хайд.

– Мэдди. Просто Мэдди. Анна и Мэг меня так называют уже несколько недель, если мужа рядом нет.

Он не сводил с меня глаз, и я гадала, сколько он про меня понял.

– Боюсь, пора, – сказал Энгус сорок минут спустя.

Разбудить Мэг было трудно, но нам это в конце концов удалось: мы звали ее по имени и тормошили за руки. Энгус спросил, знает ли она, какое сегодня число. Она ответила, что сегодня Валентинов день, и заплакала.

Это она виновата, пробормотала Мэг разбитыми губами. Рори выпил, и нечего было кокетничать насчет чулок, а еще она его отчитала накануне. Он хороший, правда, она собиралась переехать к нему в Новую Шотландию после войны. Уже посмотрела фильм «Добро пожаловать в Канаду», всего неделю назад, с другими девушками, которые собирались за лесорубов замуж, когда война кончится.

– Тише, m’eudail, – сказал Энгус.

– А если он не вернется?

Мы с Энгусом переглянулись.

– А сейчас ты должна сделать несколько глубоких вдохов, – продолжал Энгус. – Всего пять, но очень глубоких.

– Не могу, – плакала Мэг. – Ты не понимаешь. Больно.

– Надо, Мэг, – сказала я. – Доктор велел. Ты ведь не хочешь, чтобы у тебя пневмония началась?

Мы с Энгусом помогли ей перекатиться на спину, потом взяли Мэг за руки и считали вслух, пока она отважно наполняла и опустошала легкие. Вскрикивала она так, что сердце сжималось, но едва мы досчитали до пяти, повернулась на бок и забылась.

– Спасибо Господу за обезболивающие, – тихо сказал Энгус. – Она, наверное, и не вспомнит, что мы ее будили.

– Когда в следующий раз колоть?

– Почти через четыре часа. Я уколю чуть раньше, чтобы боль опередить. Так лучше, чем потом ее нагонять.

Когда он сел на место, я задумалась, не по собственному ли опыту он знает.

– Что будет с Рори? – спросила я.

– Кто знает. Но вот что я вам точно скажу: к ней он больше и пальцем не притронется.

В его ярких голубых глазах плясал огонь, и я понимала, что Мэг навсегда избавилась от Рори, даже если ей самой этого и не хотелось.

В эту ночь столько всего произошло, что сложно было поверить, что Эллис так и заперт у себя, а возможно, и привязан к кровати. Мне хотелось подползти по полу к Энгусу и все ему рассказать. Хотелось оказаться у него в объятиях и обвить его руками. Хотелось чувствовать, как бежит по его жилам кровь, когда он пообещает меня защитить, потому что я бы ему поверила.

Едва разбудив Мэг в третий раз, мы услышали внизу Анну.

Энгус поднялся.

– Ну, я, наверное, пойду, расскажу ей, что тут было. Потом мне надо ненадолго уйти, есть кое-какие дела.

Через пару минут Анна примчалась наверх. Увидев Мэг, она расплакалась. Я обежала кровать и обняла Анну.

– Это зло, Мэдди, вот что это такое, – говорила она, плача мне в плечо. – Чистое зло. Что за чудовище могло такое сотворить? Да еще с нашей бедной, милой Мэг. Мэг, у которой в целом свете никого родных.

– Не знаю, – беспомощно ответила я. – Правда не знаю.

Когда Анна успокоилась достаточно, чтобы выслушать и запомнить предписания врача, я пошла немножко поспать.

Идя по коридору, я заметила, что моя дверь слегка приоткрыта. Я торопилась, когда брала одеяло, но то, что за дверью виднелся дневной свет, заставило меня остановиться. Я точно помнила, как ставила на место раму после того, как послушала, что происходит на танцах.

Я подкралась к двери и легонько ее толкнула.

В моей комнате все было вверх дном. Ящики комода были выдвинуты и пусты, верхний вообще лежал на полу. Все, что я в них держала, – штанишки, комбинации, ночные рубашки, чулки и книги, – было раскидано по комнате. Мои платья, брюки и свитера были выброшены из шкафа, а сундуки и чемоданы, которые я хранила в его глубине, валялись снаружи, открытые и перевернутые. Разорена была даже моя косметичка, а потом ее швырнули на пол с такой силой, что одна из бронзовых застежек торчала в сторону, как сломанное крыло.

Кто-то коснулся моего плеча. Я резко обернулась и прижалась к стене.

Разумеется, это оказался Эллис. Лицо у него было осунувшееся и желтоватое. Красные глаза смотрели, казалось, примирительно и даже заботливо.

– Мэдди? – сказал он, чуть подвигаясь вперед и склоняя голову набок.

Он растянул запекшиеся губы в улыбке.

– Что ты сделала с таблетками, Мэдди?

Мысли заметались, но я не могла утаить, что сделала. Не могла наколдовать новые таблетки.

– Я смыла их в унитаз, – сказала я.

Его вкрадчивое поведение мгновенно сменилось яростью.

– Что? Когда?

– Не помню. Какое-то время назад.

– Что на тебя нашло, что ты сотворила такую глупость? Господи!

– Ты на меня нашел, – ответила я.

Он опешил.

– Боже мой. Боже мой, – произнес он себе под нос.

Провел дрожащей рукой по волосам и начал судорожно глотать воздух.

Я сделала шаг в сторону, прижав руки к стене и пытаясь отыскать дверь. Мои пальцы нащупали край дверного проема и обхватили его.

Эллис резко поднял глаза и пораженно уставился на меня.

– Что с тобой происходит, Мэдди? Когда ты вознамерилась меня уничтожить?

Я открыла рот, но не нашлась с ответом.

Эллис повернулся и направился по коридору, плутая из стороны в сторону и втыкаясь в стену, когда у него подгибались ноги.

Я проскользнула в комнату и заперла дверь. Потом рухнула на кровать и мгновенно провалилась в глубокий сон без сновидений.

Когда я проснулась и поняла, что прошло почти девять часов, то бросилась обратно в комнату Мэг. Время, когда Анна обычно возвращалась на хутор, давно прошло, и близился час, когда начнут прибывать голодные посетители.

Анна сидела, свернувшись в кресле и накрывшись моим одеялом, как я раньше. Я остановилась у постели Мэг, посмотрела на ее израненное лицо.

– Как она? – прошептала я.

– Энгус ей только что обезболивающее дал, так что она опять заснула. Он говорит, ее больше не надо будить. А еще, такая незадача, говорит, что, когда она проснется, ей надо будет глубоко подышать и покашлять.

Я села на пол рядом с креслом, вытянула ноги и скрестила лодыжки.

– Прости, что я так долго спала. Теперь я могу тебя сменить. Кто-нибудь позаботился об обеде?

– Нет нужды. Энгус повесил на дверь объявление: «Закрыто по причине болезни». Болезни, боже ты мой!

Я могла только покачать головой.

Анна вздохнула:

– Наверное, дело совсем плохо, раз доктор ей касторки не дал. Он всегда первым делом касторки дает. И что-то я укрепляющего не вижу – он всегда укрепляющее оставляет. Как она поправится без укрепляющего?

Анна посмотрела на меня, словно я должна была знать. Когда я подняла руки, давая понять, что не знаю, она снова вздохнула.

– Рона внизу суп затеяла, и Mhàthair наверняка сейчас свои отвары готовит, но Энгус говорит, ей нельзя ничего давать, пока доктор Маклин не позволит.

С кровати послышался тихий стон. Мы вскочили.

Мэг беспокойно заворочалась под одеялом. Анна выжала тряпку и вытерла лоб Мэг, потом смазала ее губы чем-то из маленькой баночки.

– Ланолин, – прошептала Анна. – Этого у нас тут хватает. Одна беда, от него слегка овцой попахиваешь.

Мэг опять затихла. Мы с Анной вернулись на место и уставились в огонь. Движение пламени завораживало.

Наконец Анна нарушила молчание:

– Тебе не холодно? Возьми одеяло!

– Нет, спасибо, все в порядке. Тут как в печке. Мне, по-моему, не было так тепло с тех пор, как я приехала в Шотландию.

– Наверное, у тебя в Америке дома-то теплынь.

– По погоде как минимум, – ответила я.

Анна искоса взглянула на меня:

– У тебя все хорошо? А то я слышала, глухой бы услышал, какой тут был скандал, когда твой муж кричал и на ходу падал.

– Нет, не все хорошо, – сказала я. – Вообще-то все отвратительно.

Почти минуту Анна выжидающе на меня посматривала, потом сдалась:

– Не то чтобы я хотела нос не в свое дело совать, но иногда выговоришься – и легче.

Она подчеркнуто отвернулась, вероятно, чтобы облегчить мне исповедь.

Я колебалась недолго.

– По-моему, я развожусь, – прошептала я.

– Разводишься!

Анна резко обернулась, глаза у нее были так вытаращены, что радужка оказалась со всех сторон окаймлена белым.

– Это ты будешь, как Уоллис Симпсон!

Я сжалась.

– Надеюсь, что нет. Я только собираюсь пока. Если вообще смогу выяснить, как это делается.

Переваривая то, что я сказала, Анна снова повернулась к кровати. Глаза у нее были по-прежнему вытаращены.

– Не надо было мне ничего говорить, – сказала я. – Я тебя шокировала.

– Нет, – ответила она, яростно мотая головой.

Между нами повисла тишина, и я погрузилась в отчаяние. Мне было невыносимо думать, что я разонравилась Анне.

– Ты считаешь, я ужасная, да? – спросила я.

– Не глупи, – ответила она. – Он с тобой так обращается, что смотреть больно. Мне просто в голову не приходило, что с этим можно что-то поделать.

Я вспомнила петуха, заточенного под корзиной по воскресеньям, и поняла, что в Гленаркете, судя по всему, разводы не приняты.

– Он знает? – спросила Анна.

– Нет, и надо, чтобы так пока и оставалось, потому что, когда я ему скажу, мне придется куда-то переехать. Если найду, куда.

– Ох да, – кивнув, сказала она. – Могу себе представить, каково будет оставаться с ним под одной крышей, когда ты ему скажешь.

Я взглянула на распухшее окровавленное лицо Мэг и подумала о том, как трещала дверь, когда мой разъяренный муж бился в нее, пытаясь до меня добраться.

– Боюсь, все куда хуже.

Взгляд Анны заметался между мной и Мэг, глаза ее снова распахнулись, на этот раз понимающе.

Мы беспомощно посмотрели друг на друга, потом снова уставились в огонь. Длинные тени от него танцевали на потолке, а потом резко сворачивали на противоположную стену, словно по согнутому листу бумаги.

Хотя я в общем-то не так много и сказала, выдала я, судя по всему, больше, чем следовало. Однако думала я о том, не настроило ли Анну сказанное на продолжение разговора по душам.

– Анна, – начала я, – я знаю, не мое это дело, но, пожалуйста, не могла бы ты мне рассказать, что случилось с Энгусом? Я знаю, он тот, с надгробия, тот, кто не погиб. Но больше я не знаю ничего.

Она нахмурилась и захлопала глазами, глядя на меня и обдумывая просьбу.

У меня запылало лицо. Я совершила ошибку, спросила о том, что не имела права знать. Устыдившись, я отвернулась к противоположной стене.

Анна за спиной тяжело вздохнула.

– Ну, – сказала она, – от него ты об этом не узнаешь, потому что он об этом не говорит, и, пусть я не из тех, кто болтает, это не то чтобы государственная тайна, так что, думаю, он против не будет.

С тех пор как надгробие впервые попалось мне на глаза, я успела сочинить миллион разных сценариев, но ни один не был так трагичен, как правда. Единственным телом под камнем было тело ребенка.

– Mhàthair принимала у нее роды, в этой самой комнате, – рассказывала Анна. – Тогда, почти наверняка, последний раз огонь в камине и разводили. Малышка прожила всего пару минут, Господь упокой ее душу. Тогда-то Майри, считай, конец и пришел. А потом, спустя месяц, день в день, пришла телеграмма, что Энгуса больше нет. Я была рядом, когда Уилли ее доставил. Она по-прежнему в несгораемом ящике внизу лежит. Пришла в Валентинов день, подумать только.

– А когда вы узнали, что это неправда?

– Слишком поздно для бедняжки Майри.

В тот первый раз, стоя возле надгробия, я подумала, не от разбитого ли сердца умерла Майри, и выяснилось, что так оно и было. Через две недели после того, как ей сообщили, что Энгус погиб, она пошла к замку, спустилась через Водные ворота по склону и вошла в озеро. Рыбак, который заметил Майри, в ужасе бросился грести, но не успел ее вытащить, а тело так и не нашли.

Когда Анна мне об этом рассказала, мое сердце сжалось. Я поняла, что видела Энгуса у могилы жены и ребенка.

– Они давно поженились? – спросила я.

– Влюблены были много лет, но повенчались, только когда началась война и Эгнус записался в армию. Так со многими было.

– Господи. Они и двух лет не были женаты.

– Да. Война много что оборвала.

Анна замолчала, и я поняла, что она думает о своих братьях.

– Они часто виделись, пока Энгус не ушел на фронт? – спросила я.

– Время от времени. До апреля сорокового, когда бои стали жарче, вскоре после того Энгуса первый раз ранили.

Анна рассказывала мне, что произошло, а я поражалась не только тому, что слышала, но и тому, насколько хорошо Анна обо всем осведомлена. Потом я вспомнила, как невелика была деревня и как огромна трагедия – даже в наше время, полное трагедий.

Во время битвы за Дюнкерк Энгус возвращался на линию огня не раз и не два, а целых три раза, чтобы вытаскивать своих, хотя был ранен шрапнелью в бедро. Его отвага привлекла внимание командования, и когда он вылечился, его позвали во вновь создававшуюся Бригаду специальной службы.

В «Бригаду грязных штук» Уинстона Черчилля попадали только самые отчаянные, то было элитное и смертоносное подразделение, созданное с единственной целью – установить «власть страха на вражеском побережье». Тренировалась бригада в замке Ахнакарри – он к тому времени стал более известен как замок Коммандос – под началом пятнадцатого лэрда Лавета, взявшего за основу принципы действия маленьких диверсионных групп, которые произвели на его отца большое впечатление во время Англо-бурской войны.

Энгуса и других потенциальных коммандос высадили на железнодорожной станции в Спеане, в семи милях от лагеря, налили по кружке чая, а потом предоставили самим, в полной боевой выкладке, невзирая на погоду, искать дорогу к замку. Те, у кого получалось дойти, проводили шесть изматывающих недель, упражняясь с боевыми патронами; их ставили на грань физического истощения. Учили всем возможным способам убить человека, даже если ты безоружен.

Энгуса отправили на задание, дав ему всего несколько дней увольнения, однако этого хватило, чтобы Майри забеременела. Через девять месяцев он был серьезно ранен – практически выпотрошен – во время рукопашной схватки во Франции, но упал только после того, как перерезал противнику глотку краем своей каски.

Пока Анна рассказывала, я словно видела все это в уме, картина неуклонно разворачивалась передо мной. Я сочинила бесчисленное количество версий того, что случилось, но эта была хуже всего, что я придумала. Я видела, как Энгус переламывается пополам, силясь устоять на ногах, как он одной рукой пытается удержать свои внутренности, а другую выбрасывает вперед, чтобы сразить вражеского солдата. Видела, как Энгус падает, как умирает, как его открытые глаза смотрят в синее небо, а мысли обращаются к жене и ребенку, который вот-вот должен родиться, а может быть, и уже появился на свет.

Энгуса укрыли в безопасном месте бойцы французского Сопротивления, но долгое время об этом никто не знал: его сорванный жетон остался лежать где-то среди гниющих тел, которыми были усыпаны мощенные брусчаткой улицы. Бой был настолько ожесточенным, что трупы еще неделю не могли убрать, и их чудовищно, до неузнаваемости, раздуло.

Энгус пребывал на грани смерти несколько недель. То, что он вообще выжил, было чудом, но пять месяцев спустя, вопреки всему, он вернулся на британскую территорию.

– Господи, – сказала я, когда Анна замолчала. – И узнал, что его жена и ребенок умерли.

– Да, – отозвалась Анна. – Ребенку никто бы помочь не мог, но он до сих пор винит себя в том, что сталось с Майри.

– Это не по его вине, – ответила я.

– Знаю, но он все равно думает, что он в ответе, словно мог найти способ дать о себе знать, хотя лежал весь gralloched[16] в каком-то французском подвале. С тех пор он на озеро ни ногой. Рыбачит только в реках. Он даже за Водные ворота не заходит.

– А в остальном он как, оправился? В смысле физически?

– Он силен как бык. Я видела, как он оленя с холма на плечах нес, как на Харрисе овец носят. Единственное, почему на фронт не вернулся, так это потому, что нужен в военной школе. Только коммандос может коммандосов учить, этим он и занят в поместье почти все время. А в оставшееся старается нас прокормить.

– Думаешь, он снова станет егерем? В смысле, после войны?

Анна покачала головой:

– Нет. Старый лэрд-то умер. Всего несколько месяцев назад, но давно уж было ясно. Так и не оправился после смерти сына, бедный.

Я вспомнила о предупреждении Бобби Боба, и у меня оборвалось сердце. В поместье не приезжали охотники, по понятным причинам, так что ни один богач не лишился охотничьего трофея, а Энгус обеспечивал пропитание каждой семье в деревне. То было подлинно праведное воровство, и я надеялась, что новый лэрд изменит свое отношение. После всего, что выпало Энгусу на долю, было бы чрезмерной жестокостью не позволить ему снова стать егерем. Было понятно, как он знает и любит эту землю.

– Так, – устало сказала Анна, – я тебе все уши прожужжала, надо мне собираться. Но сперва принесу тебе чаю.

– Анна? – позвала я, когда она поднялась.

– А?

– Спасибо, что объяснила, – сказала я. – Пусть даже все это и не мое дело.

– Ох, не знаю. Я уж тебя одной из нас считать стала.

У меня сжалось горло. По-моему, никто никогда не говорил мне ничего настолько хорошего – от чистого сердца.

Глава 32

Анна принесла чай, а еще протянула газету.

– Раз уж Мэг, скорее всего, все равно спать будет, я подумала, тебе надо как-то время скоротать.

Когда Анна ушла, я проверила, как дела у Мэг: приложила руку к ее лбу, понаблюдала, как поднимается и опадает грудная клетка. Если не считать израненного лица и крови, запятнавшей медные кудри, она казалась мирной, как спящее дитя.

Я устроилась в кресле с газетой.

УЖЕ НЕДОЛГО, КОНЕЦ БЛИЗОК, и ГЕРМАНИЮ ЖДЕТ СУДНЫЙ ДЕНЬ – кричали заголовки, хотя сами статьи рассказывали о куда более мрачной реальности.

Был в газете репортаж военного корреспондента, который сопровождал Сифортских Горцев, с боями продвигавшихся по Западному фронту. Он описывал «сцены страшной разрухи», солдат, пытавшихся расчищать минные поля под проливным дождем, брошенные города, в которых от зданий остались одни остовы, и трупы, сваленные грудами по обе стороны дороги. В другой статье сдержанный фельдмаршал говорил о том же сражении, что «дела идут неплохо, но грязь осложняет задачу».

Была и статья о респираторной инфекции в Инвернессе и нехватке топлива. Недавние холода вызвали такой резкий всплеск его потребления, что муниципальное управление, поставлявшее городу дрова, совершенно израсходовало свой запас. Несмотря на предложения разрешить людям, оказавшимся в отчаянном положении, доступ к аварийным резервам топлива, ничего так и не было сделано. Только в одном государственном хранилище было больше семисот тонн угля и тысячи тонн древесины, однако больным и старикам в Инвернессе было по-прежнему нечем топить камины и плиты.

Среди сообщений о том, что Красная Армия убила больше 1 150 000 германских солдат только за последний месяц, что Токио снова бомбят и что двухдневный налет союзной авиации превратил город Дрезден в груду щебня, мне попалась реклама кинотеатра «Пэлас» на Хантли-стрит, извещавшая о двух премьерах, «Любовь не нормируешь» и «Банда Гитлера», и дрожжевых таблеток с витамином В, поскольку «Красота зависит от здоровья». Распространитель шипучих солей для печени обещал, что его продукт «бережно облегчит работу внутренних органов, уберет шлаки и очистит кровь». Призывавшее к осторожности сообщение о венерических заболеваниях указывало, что рост их числа – «одно из немногих темных пятен» в послужном списке воюющей нации, хотя советов, что с этим делать, в нем не давали.

Наверное, самое абсурдное соседство являли собой заявление фельдмаршала Монтгомери о том, что война вступила в завершающую стадию, и стоявшая рядом с ним заметка о запряженной в тележку молочника лошади, которая внезапно понесла, когда мужчина ставил молоко на крыльцо. Лошадь, обезумев, рванулась «по старой Эдинбургской дороге и вниз по склону», а молочные бутылки «разлетались во все стороны». Не сумев повернуть на углу Хай-стрит, лошадь вместе с тележкой влетела через витрину в «Вулворт». Несмотря на то что лошадь «сильно порезала ногу», ее спасли полицейский и несколько солдат; ожидалось, что животное полностью поправится.

Разнообразие сведений и подробностей, вкупе на первый взгляд с беспорядочным расположением заметок, казались мне доказательством того, что мир одновременно сошел с ума и остался таким же, каким был всегда.

Описание массовых убийств соседствовало с рекламой слабительного. Города бомбили, солдаты убивали друг друга, по колено в грязи, мирных граждан разрывало на куски, когда они наступали на мины, но лошади все так же пугались, люди по-прежнему ходили в кино, а женщин все еще волновало, как сохранить цвет лица, как у школьницы. Я не могла решить, то ли это помогает мне лучше понять мир, то ли означает, что я никогда не смогу его постичь.

Доктор Маклин пришел ближе к вечеру и сказал, что даже если сотрясение Мэг больше не вызывает тревоги, она еще далеко не пошла на поправку. Нам по-прежнему велено было наблюдать, не появятся ли признаки шока. Доктор разрешил нам попробовать немножко покормить Мэг, но предупредил, что делать это надо постепенно. Когда я сказала ему, что Рона внизу занимается супом, он одобрительно кивнул.

Когда доктор Маклин собрался уходить, я вместе с ним спустилась и зашла на кухню. Он разбудил Мэг, чтобы осмотреть ее, но тут же сделал ей укол, и я хотела чем-нибудь ее покормить, пока она снова не впала в забытье. Едва увидев меня, Рона налила в миску густого ароматного бульона и узловатыми пальцами протянула ее мне.

– Спасибо, – сказала я.

Рона вернулась к супу. Ее спина была так сгорблена, что лицо оказалось почти параллельно дымящейся жидкости. Седые волосы были туго стянуты в узелок, в проборе посередине виднелся почти дюйм розовой кожи. Я даже гадать не отваживалась, сколько ей лет. Ей могло быть от семидесяти до девяноста, а то и больше.

Мне удалось влить в Мэг всего несколько ложек супа, пока обезболивающее ее со мной не разлучило.

Без трех минут девять Энгус принес наверх охапку поленьев.

Я не слышала, как он вернулся. Мне казалось, что я в доме одна. Но тут задумалась, что на уме у Эллиса и Хэнка, потому что, насколько я знала, они тоже не вернулись. Возможно, они куда-то ушли, увидев объявление на двери.

Энгус свалил поленья у камина, отряхнул руки и подошел к постели Мэг.

– Как она? – спросил он.

– Немного лучше, – ответила я, прежде чем начать рассказ о визите доктора. – Съела чуть-чуть супа. Ворочалась где-то с полчаса, так что я попробовала ее попоить.

– Когда доктор Маклин ее колол?

– Около пяти.

– Тогда пора. Поэтому она и беспокоится.

Я сидела в кресле, глядя, как он делает укол. Я видела его впервые после того, как Анна рассказала мне, что с ним случилось.

Он поработал пилочкой над горлышком ампулы, отломил верхушку и наполнил шприц. Потом затянул на руке Мэг резиновый жгут, воткнул иглу и медленно нажал на поршень. Закончив, он встал у кровати и посмотрел на Мэг.

– Вам бы отдохнуть, – сказал он, взглянув на меня. – Пока есть возможность.

– Это вам надо поспать. Вы вообще не ложились ночью.

– Если я ничего не путаю, я был не один.

– Да, но я после прихода Анны проспала девять часов. Я с легкостью продержусь до утра, хотя лекарство уколоть не смогу. Если вы сейчас ляжете, у вас будет почти четыре часа, пока Мэг снова не нужно будет колоть, а потом сможете снова лечь.

Он уперся руками в бока, обдумывая мои слова.

– Пожалуйста, – сказала я. – Я настаиваю.

Брови Энгуса взлетели.

– Настаиваете?

– Прошлой ночью я обещала, что сделаю все возможное, а сейчас явно ваша очередь спать, – продолжила я, едва не прикусив язык от стремления побыстрее объясниться. – Я только об этом.

– А мне понравилось, как вы настаивали.

Я бросила на Энгуса взгляд. Он улыбался.

Я вздернула подбородок, изо всех сил стараясь изобразить директрису пансиона мисс Портер.

– В таком случае, боюсь, я вынуждена настаивать, чтобы вы пошли отдохнуть.

Энгус тихо рассмеялся:

– Ну, когда вы так говорите, выбора не остается.

В конце концов он ушел вниз поспать, но прежде поменял миску со льдом, разжег огонь и добился от меня обещания, что я разбужу его, если мне что-нибудь понадобится, или даже если передумаю и захочу лечь, и что в любом случае он вернется, не пройдет и четырех часов.

Я свернулась в кресле, достаточно глубоком, чтобы повернуться на бок и почти лечь. И только подтыкая одеяло под ноги, поняла, что по-прежнему сижу босиком, все в той же ночной рубашке, что надела вчера, а значит, ходила в ней целый день – перед доктором Маклином, перед Роной и перед всеми остальными. Мне просто не пришло в голову одеться. Мне было неловко, но вместе с тем я ощутила облегчение. Ночное бдение будет, разумеется, куда легче пережить в рубашке.

Видимо, это оказалось слишком легко.

В камине раздался громкий треск, и я рывком проснулась. На ковре передо мной лежал красный уголек. Я вскочила с кресла, схватила кочергу и толкнула его на каменные плиты.

Быстро осмотрев комнату и убедившись, что больше ничего не горит, я перевела взгляд на Мэг. Я не сводила с нее глаз, и мне становилось все страшнее, потому что я не улавливала под одеялом никакого движения.

В мгновение я оказалась возле постели Мэг и нависла над ней в слепящем ужасе. Лицо ее было серым, рот провалился. Правый глаз, тот, что не закрыл отек, был слегка приоткрыт, так что виднелась серебристая полоска белка. Я положила руку на ребра Мэг, пытаясь уловить движение, но у меня слишком дрожала рука, чтобы я могла что-то понять. Тогда я прижала три пальца к горлу Мэг сбоку, пробуя отыскать пульс.

– Мэг? – позвала я, потом еще раз, громче. – Мэг?

Схватив зеркальце, лежавшее на комоде, я поднесла его к губам Мэг. Зеркальце отчаянно тряслось, несмотря на мои старания держать его ровно, но какое-то время оно пробыло у ее лица, и я не увидела даже намека на туман.

Через пару мгновений я уже бежала, спотыкаясь, по лестнице, держась рукой за стену и крича:

– Энгус! Энгус!

Мы столкнулись на пороге кухни. Он схватил меня за плечи, чтобы поддержать.

– Что такое? Что стряслось?

– Она не дышит…

Энгус рванулся мимо меня и уже топал по лестнице, прежде чем я успела повернуться.

К тому времени, как я добралась наверх, он сидел на кровати, прижав два пальца к внутренней стороне запястья Мэг.

Я подкралась к нему, тяжело дыша. Мне было слишком страшно, чтобы о чем-то спрашивать.

Прошло невыносимо много времени, пока Энгус не положил руку Мэг на одеяло и не пощупал ее лоб.

– Пульс ровный, – сказал он. – Разве что горячая немного. Возможно, это из-за огня. Шок выглядит совсем иначе.

Я зажала себе рот, чтобы сдержать возглас облегчения.

– Слава богу! Слава богу! Я заснула, а потом, когда проснулась, она не шевелилась, и я подумала…

Я втянула воздух через влажные пальцы и закончила шепотом:

– Я думала, что дала ей умереть.

– Нет, девочка. Все хорошо.

Перед глазами у меня зароились тучи мушек, а потом наступила темнота.

Придя в себя, я поняла, что сижу, уткнувшись лбом в колени, и созерцаю складки своей ночной рубашки.

Сидела я на полу, Энгус меня поддерживал. Одной рукой он подхватил меня под колени и поднял их, второй обнял за плечи.

– Посидите так, пока кровь не прильет обратно, – сказал он, когда я попыталась поднять голову.

– Простите, – отозвалась я. – Не понимаю, что это было.

– Вы сознание потеряли, вот что это было, – ответил Энгус. – Упали, как подкошенная. Не ушиблись?

– Не думаю. Простите.

– Не извиняйтесь. Не за что.

У меня на лбу и верхней губе выступил пот, в ушах зазвенело еще громче. Потом накатила волна тошноты.

– Ох, боже, по-моему, меня сейчас стошнит.

Энгус сгреб с прикроватного столика составленные стопкой миски и поставил их рядом со мной на пол.

Я пришла в ужас от мысли, что меня при нем вырвет, но какое-то время казалось, что это неизбежно. В конце концов, к счастью, меня отпустило.

– Уже лучше, – сказала я.

– Когда вы в последний раз ели?

– Не уверена, – ответила я. – По-моему, вчера. Хотя я потом выпила чашку чая.

– Тогда понятно. Куда вы дели аптечку?

– Она под кроватью.

Через минуту я уже грызла квадратик шоколада из НЗ. Доев его, я скатала фольгу и произнесла:

– Думаю, теперь я смогу идти.

– А я думаю, что нужно подождать еще пару минут.

Он вынул из миски тряпку, выжал ее и приложил к моему лбу. Потом я забрала тряпку и вытерла горло и шею сзади.

– Теперь, думаю, все хорошо, – сказала я.

– Тогда давайте доставим вас в постель.

Он встал и протянул мне руки. Когда он рывком поднял меня на ноги, я осела. Энгус поймал меня обеими руками и выпрямил.

– Вот так, ровненько. Может, посидите еще?

– Нет, – прошептала я, тяжело привалившись к Энгусу. – Все хорошо.

– Не спешите. Просто скажите, когда будете готовы.

Когда я наконец решила, что смогу совладать с ногами, то сказала:

– Теперь хорошо. Правда, теперь смогу.

– Ладно, – ответил Энгус, продолжая меня держать. – Сперва одна нога, потом другая. Свечу я взять не могу, но дорогу знаю. Я не дам вам упасть.

– Вам кое-что нужно знать, – сказала я, когда он вывел меня в темноту коридора.

– И что же?

– У меня на полу вещи лежат.

– Какие вещи?

– В основном одежда. Мой муж кое-что искал сегодня утром.

Энгус, поддерживая, довел меня до непроглядно темной комнаты, и мы пробрались сквозь «обломки кораблекрушения».

– Ну вот, дошли.

Я рухнула на кровать и уткнулась в подушку. Пока Энгус нашаривал одеяло и накрывал меня, его руки прошлись по подъему моей ноги, по моему горлу и подбородку.

– Простите, Энгус, мне так жаль, – сказала я, когда он завернул меня, словно в кокон.

– За что? Не нарочно же вы сознание потеряли.

– Нет, за то, что я обещала присмотреть за Мэг и уснула.

– Не мучайте себя.

– Но вы теперь совсем не отдохнете.

– У меня есть пара часов, а потом подремлю еще пару раз. Но, боюсь, есть кое-что, на чем я должен настаивать.

– На чем?

– Больше не пренебрегайте едой. Нельзя, чтобы вы все разом из строя выбыли. Гостиница, знаете ли, сама собой не работает.

От его слов у меня сладко и болезненно сжалось горло, второй раз за день.

Я ничего не видела, но точно знала, где он. Я чувствовала его присутствие, и на мгновение мне показалось, что он может до меня дотронуться. Затаив дыхание, я лежала неподвижно, ждала, надеялась и боялась.

Когда ничего не произошло, я сипло позвала:

– Энгус?

– Да?

Какое-то время я думала, что могу что-то сказать, хотя понятия не имела, что именно, но тишина разрослась и поглотила меня – огромная, давящая стихия вздымалась вокруг постели валами, и мне было не выйти из нее.

– Спасибо, что помогли добраться до комнаты, – сказала я в конце концов.

– Теперь мне лучше вернуться к Мэг, – ответил Энгус. – Поспите, Мэдди.

Мгновение спустя за ним со щелчком закрылась дверь, и я осталась одна в темноте. Я задыхалась.

Глава 33

На следующий день, прежде чем бежать в комнату Мэг, я задержалась, чтобы собрать часть вещей с пола и одеться. Я как раз пыталась расправить на себе мятую юбку, когда вошла…

– Прости, что так поздно, – сказала я, разглаживая ладонью заломы на ткани. – Мне, похоже, и в самом деле надо было отоспаться, но…

Я подняла глаза, ожидая увидеть Анну. Вместо нее обнаружилась пожилая женщина с сединой в волосах, сидевшая в кресле. Она вязала с ураганной скоростью: цок-цок-цок, стучали ее спицы, пожирая бесконечную нить пряжи, выползавшую из ковровой сумки, стоявшей возле кресла. Под спицами рос носок.

Женщина взглянула на меня поверх очков в металлической оправе.

– Я так понимаю, ты американка, про которую Анна все время говорит. Мэдди Хайд, да?

– Да. Это я.

– А я миссис Маккензи, мать Анны, но меня все тут называют Mhàthair. Ты тоже можешь. Когда доходит до дела, все мы дети божьи.

Я подошла поближе к Мэг.

– Как она?

– Кушает малость супа, как проснется. И чай пьет.

– Один из ваших травяных чаев?

– Да. Я Роне оставила. Постарайтесь влить в Мэг, сколько сможете. Он от ушибов и отеков, но помогает только в первые пару дней. Потом другой сделаю.

Спицы Mhàthair не прекращали двигаться, даже когда она смотрела на меня. Я завороженно уставилась на заготовку для носка.

– А где Анна?

– На хуторе. Вернется позже. Энгус сказал, ночь у вас была непростая, так что я осталась на подольше, чтобы дать тебе отдохнуть.

– Спасибо.

– А теперь иди-ка за стол. Вон, все кости наружу. У воробья и то коленки толще.

Похоже, Энгус всем рассказал про мой обморок, потому что едва я спустилась, Рона, шаркая, вынесла из кухни тарелку с яичницей, большим куском ветчины и горой жареной картошки. Рона поставила еду передо мной, указала на нее, а потом на меня.

Она как раз вернулась в кухню, когда с улицы ввалились Хэнк и Эллис. Они улыбались, оба были чисто выбриты, их окружало облако одеколона. Эллис выглядел неестественно розовым и здоровым – казалось, это невозможно, учитывая, какой вид у него был накануне.

Когда они направились ко мне, у меня заколотилось сердце. Я почувствовала себя канарейкой своей свекрови, запертой во все уменьшавшуюся клетку.

– Доброе утро, девочка-лапочка, – сказал Хэнк, усаживаясь на стул. – Ты скучала?

– Привет, милая, – произнес Эллис, целуя меня в щеку.

Желчь ударила мне в горло. Я поверить не могла, что он думает, будто мы можем и дальше притворяться, что все в порядке. Даже Хэнк должен был понимать, что все зашло слишком далеко, но с головой бросился в нелепую игру, которую они затеяли.

– Так как? – спросил Хэнк.

– Что – как?

– Скучала? Ну, знаешь, ты нас любишь, а мы заночевали в «Клансмене». Не говори, что не заметила.

Он выжидающе похлопал глазами, потом оскорбленно открыл рот.

– О боже. Ты в самом деле не заметила. Эллис, твоя жена даже не заметила твоего отсутствия.

– Заметила.

– Но не скучала?

– Прости. Я была немного занята, – ответила я.

– Занята сном, как мы слышали, – с ухмылкой сказал Эллис. – Мы днем заскочили, чтобы забрать тебя, но девушка, не та, что пострадала, а копуша с кухни, сказала, что ты прилегла. Тебе это явно было нужно. Ты до сих пор какая-то осунувшаяся.

Уверена, так и было: я два дня не укладывала волосы. Сам он, напротив, был воплощением здоровья. Я не понимала, как это может быть. Он что, встретил в «Клансмене» кого-то, у кого были таблетки от нервов? Что-то же вернуло румянец на щеки мужа.

– Ты не много пропустила, – сказал Хэнк, закуривая. – Единственное преимущество «Клансмена» перед этой дырой в том, что он был открыт, а мы умирали с голода. Но погоди-ка – это что?

Он взглянул на мою тарелку, вытаращив глаза от удивления.

– Эллис, может, нам и надо было тут остаться. Я такого завтрака не видел с тех пор, как мы были на правильной стороне океана.

– На вид неплохо, – сказал Эллис, угощаясь с моей тарелки. – В любом случае, милая, иди собери какие-нибудь вещи и набросай боевой раскрас. Мы едем прокатиться.

– Мы – что? – спросила я.

Хэнк тоже утащил немного картошки и бросил пару ломтиков в рот.

– О, – заметил он. – Вкусно.

Облизнул пальцы и взял еще.

– В общем, – продолжал Энгус, – мы едем в Форт-Огастес. Один из стариков в «Клансмене» рассказал нам прошлым вечером, что в тамошнем аббатстве хранятся рукописи, в которых описано самое раннее появление чудовища. Судя по всему, его видел один из людей Кромвеля где-то в 1650-м: записал в своем дневнике, что видел «плавучие острова», но, поскольку островов на озере нет, единственное, что он мог видеть, это чудовище. Может быть, даже несколько, что интересно сразу по многим причинам. Еще там есть пиктское резное изображение зверя, в нем тоже могут быть подсказки. Есть какая-то закономерность, которую мы пока не уловили, возможно, что-то очень простое вроде миграции; понадобится немного дешифровки, все довольно сложно, но мы сужаем круги, определенно. На самом деле мы так близко, что я почти чувствую вкус.

Я смотрела на него, не в силах поверить, что он только что сравнил свои занятия с дешифровкой или вообще чем-то, связанным с войной.

– Я не могу поехать, – сказала я.

– Почему?

– Потому что мне нужно ухаживать за Мэг.

Эллис откинулся на спинку стула и вздохнул:

– Милая, ты не можешь ухаживать за Мэг. Но если тебе от этого станет легче, давай наймем сиделку.

– Но я обещала Энгусу…

По его лицу промелькнула ярость.

– Энгусу? И когда это Черная борода стал для тебя Энгусом? Господи, Мэдди. Я даже вспомнить не могу, сколько раз говорил, чтобы ты не заводила дружбу с прислугой.

– Хорошо. Я обещала капитану Гранту, что помогу ухаживать за Мэг.

Негодование на лице Эллиса сменилось болезненной обидой. Он отвел глаза.

– Это было необязательно.

– Что было необязательно? – продолжала я. – Он в самом деле капитан. Что означает, что он – кадровый офицер, а никакая не «прислуга».

– Независимо от звания, он браконьер и обычный преступник, и я не понимаю, почему все вокруг, включая, судя по всему, и мою жену, считают его героем, – сказал Эллис.

– Потому что он и есть герой. Ты ничего о нем не знаешь.

– А ты знаешь? – спросил Эллис.

Я смотрела прямо перед собой, в дальнюю стену.

Эллис подался вперед и сцепил руки на столе, придав лицу то несносное выражение, которое всегда изображал, когда считал, что мои слова продиктованы психическим заболеванием.

– Я понимаю, тебе небезразлична Мэг, и ты хочешь, чтобы она поправилась, – терпеливо произнес он. – Но нет никакой причины, чтобы ты занималась этим лично.

– Есть. Она моя подруга.

– Она тебе не подруга. Она официантка.

– С которой, так уж вышло, я дружу.

Эллис повесил голову и вздохнул. Через несколько секунд он снова поднял глаза.

– Я понимаю, твое состояние сейчас очень нестабильно, но я бы хотел, чтобы ты осознала, что на самом деле происходит.

– У меня не нестабильное состояние. Все хорошо.

– Ничего с тобой не хорошо, милая, – сказал он. – Ты выбросила лекарство, у тебя фантазии, ты забыла о своем положении – пожалуйста, не пойми меня неправильно, я тебя не виню. Я знаю, это не твоя вина. Все это – симптомы болезни. Но эти люди тобой воспользуются, если уже не воспользовались, и как твой муж я обязан тебя защитить. В Форт-Огастесе есть больница, довольно известная, между прочим… Я подумал, может быть, тебе ненадолго туда лечь, просто пока не вернешься в норму.

С ужасом, прохватившим меня до костей, я поняла, что он хочет меня запереть. Он не просто нашел решение, которое обеспечит ему бесперебойный поток таблеток, он нашел решение, которое обесценит все, что я могла бы сказать о его дальтонизме, и вообще о том, как он себя ведет, представить это плодом моего больного воображения. И, сверх того, он будет выглядеть верным мужем-мучеником, заслуживающим жалости и уважения.

Бедный, бедный Эллис, обремененный безумной, безумной Мэдди. Что ему, должно быть, пришлось вынести, а он ни разу и вида не подал. Какая жалость – знаете, ведь они поженились по любви, вопреки желанию его родителей, и чтобы она потом вот так, как и ее мать…

Все станут качать головами, выказывая должную степень сочувствия и вместе с тем ощущая трепет подтверждения: ведь они все знали, что этого не миновать. А потом, одна за другой, матроны филадельфийского высшего общества начнут паломничество в особняк на Маркет-стрит, чтобы лицемерно выражать соболезнования Эдит Стоун Хайд, которая будет замечательно держаться, тайно радуясь тому, что оказалась права.

Я гадала, где, по замыслу Эллиса, должна была быть в это время я: надежно заперта на чердаке, как безумная первая жена мистера Рочестера – только при этом приведена лекарствами к покорности?

Глазурью на пироге, главной прелестью его плана было то, что я бы осталась жива, то есть ему не пришлось бы жениться снова. Пришла бы очередь Хэнка устраивать спектакль. Бедная Вайолет. Интересно, она бы так же наивно вошла в роль, как я, и поняла бы когда-нибудь, что происходит?

Но у плана Эллиса, во всем блестяще продуманного, был все же один огромный недостаток: если полковник его не простит, он не сможет сидеть подле матери, принимая сочувствие. Без прощения полковника у него по-прежнему ничего бы не было. С поисками чудовища Эллис поставил на карту больше, чем когда-либо.

С улицы донесся сигнал автомобильного клаксона.

– Это Джордж. Нам пора, – сказал Хэнк, поднимаясь с места.

– Пожалуйста, поехали с нами, – попросил Эллис. – Умоляю.

Снова послышался клаксон.

– Эллис, надо идти, – позвал Хэнк.

– Милая, пожалуйста, передумай, – взмолился Эллис.

Я покачала головой.

Помолчав, Эллис выбрался из-за стола.

– Душа болит оставлять тебя в таком состоянии, даже на пару дней. Но если ты не хочешь ехать, у меня нет выбора. Рано или поздно нам придется со всем этим разобраться, чтобы вернуться домой и начать все заново.

– Твой план не сработает, – тихо ответила я. – Меня не запрут, потому что я не сумасшедшая. И никогда не была.

Он печально улыбнулся:

– Увидимся через несколько дней, милая. Береги себя.

Несколько дней. У меня было всего несколько дней, чтобы выпутаться из этих узлов, потому что, несмотря на всю свою браваду, я вовсе не была уверена, что он не сможет уложить меня в больницу. И он, разумеется, не позволит мне с ним развестись: во время процедуры всплывут самые разные обстоятельства, которые он ни за что не хотел бы предавать огласке.

Ближе к вечеру, во время одного из своих пробуждений, Мэг попросила зеркало.

Мы с Анной переглянулись.

– Давай подождем еще пару дней, – предложила Анна. – Дай чаю Mhàthair подействовать.

– Я хочу посмотреть, – ответила Мэг. – Я уже знаю, что будет плохо.

Анна посмотрела на меня в смятении, а я пожала плечами. Я не знала, как отказать Мэг.

– Что ж, – сказала Анна, – тогда дай-ка мы тебя немножко в порядок приведем.

Она размочила и стерла желтоватую корку, образовавшуюся вокруг постоянно сочившихся ран возле рта и глаза Мэг. Я принесла свою щетку для волос, у которой щетина была мягче, чем у щетки Мэг, и осторожно стала водить ею по волосам Мэг, тщательно избегая раны и бережно пытаясь создать волну или локоны. Анна стояла поодаль и грызла ногти.

Когда я протянула Мэг зеркало, она взглянула в него, повернулась одним боком, потом другим. Поднесла пальцы к изуродованной щеке, провела вдоль зашитой рваной раны, задержалась над новой глубокой вмятиной. Потом Мэг положила зеркало на постель и заплакала.

Глава 34

Два дня спустя доктор Маклин решил заменить обезболивающее на ярко-красную укрепляющую микстуру.

Убирая шприцы в коробку вместе с оставшимися ампулами, он вдруг остановился и нахмурился. Пересчитал ампулы, и пустые, и полные, сдвигая их пальцем.

– Очень странно, – в конце концов объявил он. – Готов был поклясться, что приносил больше. Должно было остаться еще четыре. Вы случайно не дали ей двойную дозу?

– Полагаю, что нет, – ответил Энгус оскорбленным тоном.

– Да нет, конечно нет, – сказал доктор, качая головой. – Должно быть, я неверно посчитал.

В животе у меня образовался ком. Я точно знала, куда делись ампулы и почему Эллис казался таким невероятно здоровым.

Увидев микстуру, Анна удовлетворенно кивнула. Для нее это значило, что все в мире встает на место.

А для Мэг – что она больше не сможет забыться и не чувствовать боли. К тому же доктор Маклин настойчиво твердил, что глубоких вдохов больше не достаточно. Теперь Мэг нужно было вставать и дважды в день таскать себя по коридору, чтобы избежать образования тромбов.

Мэг выносила все это очень смело, но было ясно, что каждый шаг для нее – страшная мука. Мы с Анной шли по бокам, поддерживая Мэг под локти и подбадривая ее. Вернувшись в комнату, мы помогали ей опуститься в кресло, где она сидела, напряженно выпрямившись, пока не чувствовала, что готова попытаться снова лечь: для того чтобы лечь, нужно было задействовать мышцы живота и спины. Подъем, смех, кашель, дыхание – от всего этого ей было больно.

Рона никуда не отлучалась с тех пор, как появилась утром после ранения Мэг; они с Mhàthair постоянно изобретали какие-то новшества для супа, которым мы кормили Мэг. Мы его тоже ели, и его вечно менявшаяся природа оставалась для меня загадкой. Как-то раз на углу большого стола в кухне появилась куча крохотных ярко-зеленых листочков. Я рассеянно их пощупала, думая, что это, возможно, мята. Оказалось, что это были первые побеги крапивы, и мне пришлось несколько часов сидеть, сунув руки в миску со снегом. Анну и Мэг это невероятно развеселило, хотя Мэг в конце концов потребовала прекратить веселье, поскольку больше не могла смеяться от боли. Чего они обе не заметили, так это того, что мой смех превратился в плач.

Спасения не было: «несколько дней» означали три, самое большее, четыре. Время моей отсрочки подходило к концу.

Четыре дня превратились в пять, потом в шесть, а Эллиса и Хэнка по-прежнему не было. Я почти хотела, чтобы они вернулись, чтобы все закончилось, потому что каждый раз, как открывалась дверь, меня пронзало ужасом.

Ночью было еще хуже. В голове не переставали крутиться мысли, не давая уснуть, но я не могла найти решение. У меня совсем не было денег, ни в банке, ни при себе, поэтому, даже знай я, как подкупить кого-то, чтобы получить место на каком-нибудь судне, средств на это у меня не было. А еще некуда было ехать.

Нужды в этом больше не было, но я продолжала ночевать в комнате Мэг. Я боялась, что Эллис вернется и явится ко мне.

На седьмой день, когда Рона начала готовить пирог с дичью, я поняла, что Энгус собирается заново открыть гостиницу.

Я не понимала, как у него это получится. Даже если Рона приготовит всю еду, Мэг еще несколько недель не сможет таскать подносы, а Рона была слишком для этого слаба. Энгус никак не смог бы и подавать, и убирать посуду, и стоять за барной стойкой.

Когда я спустилась, он, открыв настежь входную дверь, снимал объявление, зажимая вынутые гвозди между губами.

– Все в порядке? – пробормотал он, глядя на меня.

– Да. Все хорошо. Я только хотела спросить.

– Спрашивайте.

– Я заметила, что вы открываете гостиницу, и подумала, может быть, я могу помочь. Для одного тут слишком много работы, а Мэг говорит, что пару часов сможет побыть одна, если я оставлю ей книжку.

Энгус выплюнул гвозди в ладонь и захлопнул дверь.

– А что, по-вашему, на этот счет сказал бы ваш муж?

– Он бы разозлился. Думаю, он бы просто запретил. Но его нет в городе.

– Это я заметил, – ответил Энгус, коротко рассмеявшись. – Но надолго ли?

– Не знаю, – сказала я. – Я думала, он уже несколько дней назад вернется.

– А если он вернется и увидит вас за барной стойкой?

– Будет скандал, но, боюсь, это окажется меньшей из моих бед.

Энгус ссыпал гвозди на ближайший стол и взглянул на меня.

– Мэдди, мне что-то нужно знать? Потому что я не смогу помочь, если не буду знать.

Я хотела ему рассказать, но он бы ничего не смог сделать.

Мы долго молчали, и Энгус не сводил с меня глаз. Он стоял, упершись руками в бока, лицо у него было суровое.

– Все сложно, – наконец произнесла я. – И когда дойдет до дела, не думаю, что мне кто-нибудь сможет помочь.

– Вы в этом уверены, точно?

Я кивнула и сказала:

– Уверена, а пока стараюсь об этом не думать. Так что скажете? Могу я отвлечься, помогая подавать ужин?

– Я буду благодарен за помощь, – ответил Энгус, и голос его был все так же серьезен. – А если передумаете и захотите мне рассказать, что происходит, вы знаете, где меня найти.

За несколько минут до шести, когда меня ждали внизу, я остановилась возле двери Мэг. Чуть раньше я помогла ей перебраться в кресло, потому что она решила почитать. Судя по всему, сидеть с прямой, как доска, спиной ей было удобнее, чем опираться на подушки в кровати.

– Я иду вниз. Может быть, тебе что-нибудь нужно? Чаю согреть или обратно в постель переложить?

Мэг взглянула на меня поверх обложки «Трупа в овечьей шкуре», потом положила книжку корешком вверх на колени.

– Ты в этом пойдешь?

– Собиралась, – сказала я, посмотрев на себя.

Я надела темно-синее платье, на котором, как я надеялась, будут не так заметны пятна, и туфли на достаточно низком каблуке, чтобы не споткнуться.

Мэг цокнула языком и нахмурилась:

– Да у тебя же вид, словно ты с похорон! Ты должна им настроение поднимать, а не в тоску вгонять – переоденься во что-нибудь более подходящее, а потом возвращайся.

– Но посетители же сейчас начнут приходить! – взмолилась я.

– Энгус может наливать пиво, пока ты приведешь себя в порядок, – твердо ответила Мэг. – По крайней мере, сообразила причесаться и накраситься, – добавила она себе под нос, возвращаясь к книжке.

Я встала перед шкафом и прикинула, что у меня есть. Выбрала платье из искусственного шелка, цвета барвинка, с юбкой в складку и поясом, и пару туфель, каблуки которых были достаточно высоки, чтобы удлинить мои лодыжки, но, как я надеялась, не должны были помешать мне сохранить равновесие и быстро двигаться.

Несколько секунд спустя я встала на пороге комнаты Мэг и подбоченилась.

– Пойдет? – спросила я.

Я думала, это риторический вопрос, но она придирчиво осмотрела меня, от прически до туфель.

– Повернись, – велела она, покрутив пальцем в воздухе.

Я повиновалась, хотя внизу уже слышались голоса первых посетителей.

– Линии на ногах слегка кривоваты, – сказала Мэг. – Но в остальном очень даже пойдет.

Несмотря на то что мне виделись битая посуда и еда, вываленная на колени, все шло не так уж и плохо. Конечно, была некоторая неловкость: каждый, кто, войдя, видел меня за стойкой, так и замирал на месте. Я не уверена, что они понимали, что я там делаю, пока не увидели, что Энгус показывает мне, как нацеживать пиво и отмерять порции крепкого, и не догадались, что это я буду их разносить. Между заказами я не знала, куда девать руки, даже куда смотреть. У меня было ощущение, что меня голышом выставили на сцену, а я забыла слова.

Когда самые любопытные и озорные начали делать заказы непосредственно мне, они называли меня «миссис Хайд», хотя Энгус, не таясь, звал меня Мэдди. С именами в тот вечер вообще вышло странно: когда в конце концов начали подтягиваться лесорубы – обычно-то они прибывали шумной толпой, – вели они себя тихо и все время обращались к Энгусу «капитан Грант» или «сэр». Я подумала, что они, должно быть, прощупывают почву, чтобы понять, хотят ли их здесь по-прежнему видеть.

Единственным, кто позволил себе высказаться прямо, оказался Уилли-почтарь. Он остолбенел на месте, прямо у двери, увидев меня. Потом подошел к бару.

– И что же это такое? – произнес он, осматривая меня с головы до ног. – Меня глаза, часом, не обманывают?

– Что будешь, Уилли? – спросил Энгус, не обращая внимания на вопрос. – Как обычно?

– Ага, – ответил Уилли, не спуская подозрительного взгляда.

Я наловчилась нацеживать пинту так, чтобы половину бокала не занимала пена, и попыталась вспомнить, что делала Мэг, когда выдавалось затишье. Долила кувшины для воды, отнесла на кухню пустые стаканы, протерла стойку, пока у меня запястья не заболели. Но одного я не смогла: болтать и флиртовать, как Мэг, и предвосхищать заказы.

Не было ни единого местного жителя, кто бы не поинтересовался ее здоровьем, но все спрашивали по отдельности и украдкой. Было ясно, что все знают, что произошло, хотя имя Рори ни разу не было упомянуто. Энгус просто отвечал, что ей лучше, но пока она еще нездорова, и он передаст все пожелания. Все до единого в ответ серьезно кивали с такими лицами, что по ним явственно читался молчаливый гнев.

Лесорубы не спрашивали, и ближе к ночи им стало совсем не по себе. Казалось, они пытаются понять, не стоит ли им уйти, и, возможно, с облегчением ушли бы.

Коналл занял свое обычное место у камина, и по его исполненному надежды взгляду я поняла, что он дожидается, когда я к нему присоединюсь. Он следил за мной глазами, куда бы я ни шла, но позже к вечеру, когда до него наконец дошло, что я не буду совать ему кусочки своего обеда, утратил веру и уронил морду на камни. Я едва удержалась, чтобы что-нибудь ему не отнести. У нас был уговор, и я чувствовала себя страшно виноватой из-за того, что нарушила его.

Когда в конце концов все столы и табуреты оказались заняты и я начала бегать взад-вперед между залом и кухней, время полетело стрелой. Не успела я опомниться, все уже поели, я убрала со столов – и ничего не разбила. Пролила я всего два напитка, и лишь один пришелся на клиента – волынщика, Иэна Макинтоша, который был само милосердие.

Когда время подошло к девяти и Энгус, как всегда, включил по радио вечерние новости, я остановилась в дверях, чтобы послушать.

Красная Армия еще ближе подошла к Берлину и перекрыла железнодорожные пути и дороги, ведущие в город. Дрезден, возможно, уже и лежал в руинах, но авиация союзников продолжала «денно и нощно», как сказал диктор, бомбить Германию. Британские войска взяли бирманский остров Рамри, а на Иводзиме, острове рядом с Японией, началось важное сражение.

Я ускользнула, прежде чем объявили число погибших.

Рона оставила тарелки возле раковины, и я встала рядом, чтобы помочь. Казалось, Рона еще усохла за вечер и двигалась еще медленнее, чем обычно. Если бы мы говорили на одном языке, я бы предложила ей дать ногам отдохнуть, а посуду помыла бы сама.

Коналл прокрался за нами следом, и когда мы вымыли последнюю тарелку, издал такой вздох, словно у него разбилось сердце, и рухнул возле кровати Энгуса, точно моя жестокость лишила его даже сил запрыгнуть на кровать.

Если бы я занималась посудой в одиночестве, я бы позволила ему вылизать пару тарелок.

Когда все разошлись, я отнесла миску с последней порцией горячего супа наверх – и полпинты пива в придачу.

– Тук-тук, – сказала я, хотя дверь Мэг была открыта. – Я тебе кое-что принесла.

Она перебралась на кровать и лежала, отвернувшись к стене.

– Если только это не лекарство, то не надо.

Я поставила миску и бокал и села с ней рядом. Днем у нее в лице был хоть какой-то цвет.

– Что случилось? Я думала, тебе получше.

– Так и было, – сказала она. – По-моему, я перенапряглась.

– Я тебе супа принесла. Хочешь пересесть обратно в кресло?

– Нет, по-моему, кресло-то меня и доконало.

Она приподнялась на локте – медленно, постепенно. На нее больно было смотреть.

– Просто подложи мне подушку. Как все прошло внизу?

– По-моему, отлично, – сказала я. – Облила всего одного.

Я поднесла миску к подбородку Мэг и дала ей пол-ложечки. Мэг поморщилась, осторожно двигая челюстью. Рона сегодня добавила мелко нарезанную картошку, порей и еще какие-то овощи.

– Хочешь, выберу овощи?

– Нет. Я их прожую. Просто надо поосторожнее.

– Глотни пива, – сказала я, ставя миску и протягивая Мэг бокал. – Один умный человек мне как-то сказал, что оно кроветворению помогает.

– Может, не такой и умный, – отозвалась Мэг с кривой улыбкой.

Она сделала глоток и отдала бокал.

– Когда я спросила, как все прошло, я, скорее, имела в виду…

Она замолчала. Через несколько секунд она откинулась на подушку и закрыла глаза.

Я наконец поняла, почему она была так оживлена днем и почему потом так сникла.

– Нет, он не пришел, и не думаю, что придет. По-моему, он не осмелится.

Мэг кивнула и заморгала. Ресницы у нее были влажные.

– Мне так жаль, Мэг.

– Да, – ответила она, шмыгая носом. – Наверное, я понимала, да, наверное, так и лучше, но, Господи, помоги мне, я его, несмотря ни на что, все еще люблю. Это же просто так не выключишь.

Я взяла ее за руку.

– Ты думаешь, у тебя с мужем ничего не получится исправить? – спросила она.

Меня замутило.

– Прошу прощения?

– Анна сказала, ты собираешься разводиться. Пожалуйста, не сердись – она просто никогда не видела разведенку.

– Так она и теперь ее не видела! И, наверное, не увидит, потому что я не развожусь!

– Ты рассердилась! – внезапно всхлипнула Мэг. – Не надо было ничего говорить.

– Нет, не надо, не плачь, – взмолилась я. – Я не то чтобы сержусь, просто я немножко встревожена. Как думаешь, многим она еще рассказала?

– Может быть, Энгусу, но вряд ли. Она с меня взяла слово, что я никому не скажу.

Энгусу. При мысли об этом у меня зашлось сердце.

– Как бы то ни было, я ей завтра скажу, что ты передумала, и на этом все кончится. Просто трудности у вас были, да?

– Нет, – ответила я. – Это точно не кончится.

– Может, еще наладится. Кто знает. Вы ведь когда-то друг друга любили.

Я покачала головой:

– Я думала, что любили. Но нет, боюсь, что нет. Он всегда любил не меня.

Глава 35

Я полулежала, свернувшись в кресле, когда завыла воздушная тревога. Предупреждения не было, не было подготовки – молчание сменилось оглушительным воем за пару секунд.

– Боже мой, боже мой, – повторяла я, вскакивая на ноги и торопливо глядя по сторонам.

Тревожный костюм Мэг был сложен под креслом. Я схватила его, потом беспомощно остановилась в изножье кровати. Я понятия не имела, как впихнуть в него Мэг. Энгус и Коналл явились через мгновение, прежде чем я даже попробовала.

– Наденьте это сама, – сказал Энгус, осветив меня фонариком и увидев, что у меня в руках. – И хватайте противогазы.

– Идите вдвоем, – плакала Мэг. – Я не могу.

– Да черта с два не можешь, – отозвался Энгус.

Он сунул мне фонарик, потом подхватил Мэг вместе с постелью и понес ее прочь.

Я натянула тревожный костюм Мэг, схватила противогазы и бросилась вниз.

Приземистые очертания убежища вырисовывались в мутном лунном свете, и я побежала вперед, чтобы придержать занавес, пока Энгус забирался внутрь с Мэг на руках.

Потом в убежище прокрался Коналл, а следом за ним я, опустив за собой занавес.

Я включила фонарик и прислонила его к стене. Энгус, согнувшись под низким потолком, прошел к койкам в глубине и положил Мэг на нижнюю. Мэг, извернувшись, перекатилась на бок.

– Дайте мне противогаз, – сказал Энгус, присев возле нее. – И свой наденьте.

Он натянул противогаз на израненное лицо Мэг. Она заскулила и свернулась клубочком.

Энгус пошарил под койкой и вытащил сверток из брезента, на котором значилось «Полевая первая помощь». Когда он развернул брезент, в свертке обнаружились самые разные хирургические инструменты и коробочки, пристегнутые изнутри. Пару мгновений спустя Энгус уже колол что-то в руку Мэг.

– Что это? – спросила я, опустившись рядом с ним на колени. – Обезболивающее?

– Да. Заранее заряженный шприц. Я ее порядком растряс, пока сюда нес, и не вижу причины не дать ей поспать.

Он оглянулся на меня.

– Я же сказал, надевайте противогаз.

Я путалась в лямках, когда Энгус развернулся и что-то проделал в районе моего затылка. Я подняла руку и потрогала: он заколол сходившиеся лямки английской булавкой.

Над нами с ревом пронеслось несколько самолетов, один за другим. Я вскрикнула и закрыла голову руками. Энгус обнял меня, и я вцепилась в него мертвой хваткой, подняв лицо и зарывшись фильтром противогаза ему в плечо.

– Это «Спитфайеры» – всего лишь «Спитфайеры». Бояться нечего, – сказал он. – Давайте-ка я вас наверх подсажу. Мне еще за ружьем сходить.

Я ухватилась за край верхней койки, и он подставил руку под мою ступню, словно подсаживал меня на лошадь. Я попробовала забраться под одеяла, но сквозь противогаз толком не видела, где я и что делаю.

– Сейчас вернусь, – сказал Энгус, снявшись с места.

Я позвала его, даже попыталась схватить, но его уже не было. Когда над нами завыл еще один самолет, я расплакалась, роняя слезы в противогаз.

Наверное, ружье было в погребе, потому что Энгус вернулся почти сразу.

– Все хорошо, – сказал он, садясь на корточки возле занавеса. – Это снова «Спитфайеры».

Сирена выла не переставая, заходясь и опадая, и через несколько часов я перестала ее слышать, впав в оцепенение.

Я лежала на боку, не сводя глаз с Энгуса. Он сидел, слегка склонив голову, и все время прислушивался. Каждый раз, как над нами проносился самолет, он кричал мне, какая это модель. Я не знала, в чем разница между «Локхид Лайтнинг» и «Бристоль Бленхейм», но решила, что раз Энгус не вышел в них стрелять, значит, скорее всего, они не будут нас бомбить. Я настолько привыкла к вою сирены, что вздрогнула, когда она наконец перешла на ровный тон, визжа на самой высокой ноте.

Когда звук сошел на нет и смолк, Энгус положил ружье.

– Вот и все, надо понимать, – сказал он, поднимаясь на ноги.

Он прошел к задней стене убежища и на мгновение скрылся из виду, нагнувшись посмотреть на Мэг. Потом снова появился, сложил руки на краю моей койки и оперся на них подбородком. Его лицо оказалось прямо перед пластиковым окошечком моего противогаза, и я поняла, что свой он так и не надел. Он его даже не взял. У него были заняты руки.

– Как вы? – спросил он.

Я попыталась выпутаться из одеял.

– Лежите, – сказал Энгус. – Мэг спит.

– Мы останемся тут на ночь? – спросила я глухим из-за резиновой маски голосом.

– Да, сколько ночи осталось. Днем будет легче передвигаться, а я не хочу снова покалечить Мэг.

Он постучал по окошечку моего противогаза.

– Знаете, его уже можно снять.

Когда я сняла противогаз, он забрал его у меня и наклонился, чтобы убрать обратно в глупую красную сумку.

– Вам там тепло? – спросил Энгус.

– Да, но вы-то где будете спать?

– Схожу в дом и принесу одеяло.

– Может быть, ляжете на верхнюю койку, а я переберусь вниз, к Мэг?

– Нет. Она свернулась, к чему ее тревожить. Пусть все остается как есть.

– Нам обоим здесь места хватит, – сказала я.

Энгус распрямился. Наши взгляды встретились, и на этот раз нас ничто не разделяло: ни пластиковые окошки, ни зеленые фильтры, ни черная резина – нечему было скрыть мои слова. Я не знала, как они сумели вырваться.

Энгус улыбнулся, возле глаз залегли морщинки.

– Простите, – сказала я, чувствуя, как у меня пылают щеки.

Он прижал два пальца к моим губам, потом его рука скользнула дальше и подхватила меня под щеку.

Я задохнулась и, повернувшись к его ладони, прижалась к ней лицом и закрыла глаза. Когда я их открыла, Энгус смотрел на меня так, словно видел насквозь. Взгляд у него был такой же пронзительный и пугающий, как в ту ночь, когда я впервые его увидела.

– Тише, m’eudail[17], – произнес он. – Все хорошо.

И убрал руку.

– Куда вы? – чуть не заплакала я.

– Тут же вернусь, – ответил он, выскальзывая из убежища.

Он оставил фонарик гореть. Коналл сидел у входа, склонив голову, как гаргулья.

Энгус вернулся с одеялом, завернулся в него. Сел возле входа под стеной и выключил свет.

– Доброй ночи, m’eudail.

Я подняла руку и провела по лицу там, где он ко мне прикасался.

Глава 36

На девятый день я начала думать, не случилось ли что с Эллисом и Хэнком, и если да, то откуда кто узнает, где меня найти. На одиннадцатый день до меня дошло, что возвращение с самого начала могло не входить в их планы.

Поначалу эта мысль была чем-то вроде тайного желания, но вскоре я убедила себя, что не так уж это невероятно: у Эллиса не было ни дома, ни денег, к которым можно было бы вернуться, а у Хэнка денег было предостаточно, и, куда бы он ни отправился, они остались бы при нем. Они могли поменять документы, уехать в какое-нибудь экзотическое место, найти опиумный притон возле моря, оставить все проблемы позади. Я понимала, что одна из проблем – я, но если они и в самом деле сбежали, не имея в виду вернуться, с чего бы им волноваться о том, что будет со мной? Может быть, они все-таки осознали, что питают ко мне какие-то нежные чувства, и решили отпустить меня на свободу.

Конечно, никакой свободы не будет, пока я не добьюсь ее признания по закону, но мысль о ней сияла ярко, как полоска света под дверью тюремной камеры. Я была уверена, что Энгус позволит мне пожить тут до конца войны – я работала не меньше остальных, – но дело было не только в этом. В гостинице я была как дома, чувствовала, что мне здесь рады.

Я не могла заставить себя подумать о том, что будет после войны, когда вернется хозяин гостиницы. Самой горячей моей надеждой, самым глубоким желанием было то, о чем я не могла позволить себе думать, чтобы не начать верить, что это возможно – ведь я знала, что оно невозможно.

На двенадцатый вечер без мужа я вернулась в свою комнату.

Была середина дня, мы с Анной сидели у Мэг. Мы решили не путаться под ногами, потому что Рона варила очередной суп, на этот раз на бараньих голяшках и ячмене. Похоже, Рона и Mhàthair вдвоем разработали точный план излечения Мэг с помощью супа и чая. Сейчас на плите кипели четыре большие кастрюли, наполнявшие дом соблазнительным ароматом.

Мэг он явно не соблазнял.

Мы втроем валялись на ее кровати, играя в червы, когда она вдруг сморщила нос и спросила, чем это воняет. Я сообщила ей про новый суп.

– Только не шотландское варево! – взвыла она. – Я настоящей еды две недели не ела!

Мы с Анной переглянулись. Впервые за время своей болезни Мэг проявила интерес к еде – что настоящей, что какой угодно.

– Сейчас вернусь, – сказала Анна, снимаясь с места.

Вскоре она вернулась с миской каши и яйцом в мешочек; и то и другое просто плавало в масле.

– Надеюсь, тебе понравится, – сказала Анна, вручая яйцо Мэг и ставя другую миску на столик. – Потому что когда Рона скажет Mhàthair, мне конец.

– Почему? – спросила я.

– Потому что они на сегодня прописали тебе суп, и я, можешь не сомневаться, погубила все их старания.

– Изумительно, – произнесла Мэг с полным ртом. – Еще одного, конечно, не найдется?

– Боюсь, нет, но я теперь стану приносить по яйцу в день.

– А если куры откажутся сотрудничать? – спросила я.

– Подниму и стану жамкать, пока яйцо не выскочит, – ответила Анна, делая удушающие жесты. – А если не сработает, напомню, что сталось с Дженни.

– Кто это, Дженни? – спросила я.

– Курица, та, что в супе. Перестала нестись. Сказать тебе, как звали овцу в другом?

– Нет! Конечно же нет! – сказала я.

– Элси, – сказала Анна. – Отличная была ярка. Мы с ней еще увидимся в холодце, бараньем жарком и хаггисе. О, нам с Элси еще долго встречаться.

– Прекрати! – сказала я, зажав уши ладонями. – Я больше никогда есть не смогу!

– Городские, – отозвалась Анна, качая головой. – Ты ведь даже не знала Элси… Я, кстати, вижу твои карты, когда ты их вот так держишь.

– Ведите себя прилично, вы, обе, – потребовала Мэг, безуспешно пытаясь не смеяться. – У меня ребра, не забывайте.

– Извиняюсь, – нараспев произнесла Анна. – Не моя вина, если некоторые не могут…

Внизу раздался стук в дверь – знакомый, скорбный, мерный.

Мы втроем замерли.

Мысли заметались. Мэг уже всех потеряла, Энгус всех потерял…

– Робби, – ахнула Анна, вскакивая с кровати.

Я поспешила за ней и как раз нагнала, когда она распахнула входную дверь.

На пороге стоял Уилли-почтарь, держа в руках шапку и телеграмму.

Анна молча осела на пол. Я рухнула рядом с ней и обняла ее.

– Анна! – поспешно сказал Уилли. – Это не тебе!

– Что? – отозвалась она, поднимая на него пораженный взгляд.

– Это не Робби, – сказал Уилли. – Телеграмма не тебе.

– Ох, – выдохнула Анна.

– Миссис Хайд, – сказал Уилли, – боюсь, это вам.

Я в замешательстве поднялась на ноги.

– Глубоко вам соболезную, – продолжал Уилли, протягивая мне телеграмму.

Анна встала и закрыла дверь, хотя Уилли так и стоял на пороге. Я подошла к дивану и присела. Анна устроилась рядом со мной.

Телеграмма была от юриста. Мой отец поперхнулся куском стейка и умер четырнадцать дней назад. Юрист просил прощения, что извещает меня с таким опозданием, но с выяснением моих обстоятельств возникли некоторые трудности. Мне надлежало подтвердить, является ли этот адрес действительным, и если да, то нужны ли мне подробности.

Я положила листок бумаги на колени и уставилась в пустоту.

Отец умер в тот вечер, когда Эллис пытался выбить мою дверь, в тот вечер, когда Рори чуть не убил Мэг…

А еще это была годовщина того дня, когда Майри получила телеграмму, которая, как оказалось, и привела к ее смерти.

– Мэдди? – тихонько позвала Анна.

Я протянула ей телеграмму.

– Ох, Мэдди, – сказала она, когда прочла. – Не знаю, что сказать. Так жаль. Мне очень, очень жаль. Я тебе хоть как-то могу помочь?

– Думаю, мне надо немножко побыть одной.

– Конечно. Как скажешь.

Когда я встала, Анна дотронулась до моей руки.

– Это ведь Валентинов день был, – сказала она, широко распахнув глаза.

– Знаю, – ответила я. – Он, должно быть, проклят.

Я медленно шла по А82. Мне пришлось сойти на обочину, чтобы пропустить невероятно длинную колонну армейских машин цвета мха. Первые штук десять прогрохотали мимо с грузом, покрытым брезентом, остальные перевозили людей. Из каждой машины сзади высовывались, держась одной рукой, солдаты – они свистели и улюлюкали. Многие отпускали грубые замечания, но избежать их внимания я не могла. Мне некуда было уйти с обочины.

Я повернулась лицом к движению, чтобы не видеть плотоядных взглядов. Водители тоже глазели на меня, но они были за стеклом, и я не слышала, что они говорят. Наконец колонна кончилась.

Всего мимо проехало двадцать восемь машин. Я задумалась о том, многие ли из этих молодых людей вернутся живыми оттуда, куда их отправляют.

И пошла дальше.

Тучи густо-серого цвета текли и клубились над моей головой; казалось, кое-где они выползают прямо из расщелин в холмах. Поразительно, как немного было нужно, чтобы один и тот же пейзаж выглядел совершенно по-разному. Холмы, со всеми их лесами и полями, могли быть гнетущими, грозными, суровыми или великолепными, в зависимости от того, как вело себя небо над ними. В этот миг вид у них очень кстати был похоронный.

Анне, должно быть, показалось странным, что я не плакала. Возможно, она подумала, что у меня замедленная реакция. Я обдумала такую возможность, но почти сразу ее отмела.

Интересно, он ел у себя в кабинете, когда мясо застряло у него в гортани, или снова начал обедать в столовой? Издавал какие-нибудь звуки или все произошло в тишине? Возможно, он побагровел, сделал пару спотыкающихся шагов, чтобы позвать на помощь. А возможно, просто упал лицом в суфле из шпината. Я представляла себе эти сцены с болезненным любопытством, но не с печалью и уж точно не со скорбью.

Хотя именно его письмо ко мне развеяло все сомнения, думаю, я уже давно знала, что он меня не любит, и, судя по всему, этот недостаток привязанности породил у меня ответное чувство. Нам всем не хватало любви.

Мать меня, безусловно, не любила, несмотря на неумеренные уверения. Ее нежные чувства ко мне, сколько бы их ни было, совершенно испарились за семь недель побега с Артуром и с удвоенной силой вернулись, лишь когда она была вынуждена возвратиться к моему отцу.

Эллис меня тоже никогда не любил. По крайней мере, не так, как муж должен любить жену, а в последнее время и вовсе никак.

Я дошла до замка. Нет, я шла к замку не намеренно, но взобралась в гору и перешла сухой ров без колебаний. И в конце концов оказалась у Водных ворот.

В кустах сбоку от площадки валялись дюжины и дюжины окурков. У меня сжалось сердце при мысли о том, что Хэнк и Эллис сидели там, откуда Майри шагнула к смерти – и пили, курили, ругались, не помня ни о чем, кроме себя самих и своей будущей славы.

Я пошла вперед, как когда-то Майри, пока не очутилась у воды. Тогда я сделала еще шажок, так, чтобы подошвы ботинок ушли в воду. Я смотрела, как она закручивается вокруг ног, потом перевела взгляд на озеро – черное, беспокойное, бездонное.

О чем думала Майри, когда вошла в него? Когда стало слишком поздно поворачивать назад, когда над ней сомкнулась вода – пожалела она о том, что сделала, или испытала облегчение, веря, что скоро воссоединится с мужем и ребенком? Я освободила ум, пытаясь настроиться на нее. Я хотела знать, каково это: любить кого-то так сильно, что не можешь вынести жизнь без него?

И тут я ее почувствовала. Я почувствовала Майри, ощутила опустошающую глубину ее скорби, и мной овладело непреодолимое стремление идти вперед, зайти в озеро. Мука Майри была так необъятна, а печаль так бесконечна. Я тонула в ней. Мы обе тонули в ней.

Я закрыла глаза, подняла руки и, отпустив себя, стала падать.

В воде послышался глухой рокот, словно что-то поднималось со дна, а потом оно рассекло воздух, пробив поверхность. Я открыла глаза, продолжая падать, я уже не могла остановиться и увидела две острых волны, разбегавшихся по воде, разрезанной – но чем? Что-то явно мчалось по поверхности озера, но казалось, что на ней ничего нет. Не успела я ничего понять, как оно ударило меня в живот, заставив переломиться пополам, и отбросило назад.

Я упала далеко от края воды, так сильно ударившись головой, что по краям моего зрения замерцали мелкие звездочки. Из меня вышибло весь воздух, но я кое-как поднялась на ноги.

Поверхность озера была гладкой, камни на площадке – сухими. Не было даже расходящегося следа.

Я вскарабкалась по холму, хватаясь за сухую траву, чтобы побыстрее добраться до вершины. Только там я остановилась отдышаться. Прислонилась к древней арке, временами оглядываясь на озеро, и безуспешно попыталась успокоиться.

Глава 37

Если Уилли-почтаря и удивил мой взъерошенный вид, когда я вошла на почту и спросила, можно ли позвонить на ту сторону Атлантики, он никак себя не выдал. В конце концов, прошло лишь несколько часов с тех пор, как он принес известие о смерти моего отца.

Уилли объяснил, что звонки за океан можно совершать только по радио, и оборудование для этого стоит в господском доме, в поместье.

– Спасибо, – сказала я, надевая перчатки.

– И куда это вы собрались? – спросил Уилли, сурово сдвигая брови.

– В господский дом, – ответила я.

Он поднял руку.

– Боюсь, это совершенно исключено. Оборудование используют строго в военных целях, никаких исключений. Это же не телефонная будка, понимать надо. И потом, нельзя просто так слоняться по территории военной школы.

– Нет. Конечно нет. Я не подумала.

– Тогда, значит, отправим телеграмму?

Я бросила на Уилли смущенный взгляд.

– Отправила бы, но, боюсь, мое положение не изменилось.

– А, – кивнул он. – С учетом обстоятельств, думаю, я могу и пренебречь платой.

– Спасибо, – обрадовалась я. – Вы очень добры. Я постараюсь покороче, но, боюсь, в итоге все равно получится довольно длинный текст.

– Понимаю, – сказал он, приготовившись записывать под диктовку.

И, думаю, он в самом деле все понимал, ровно до той части, в которой я просила юриста дать знать, что требуется для получения развода, и могу ли я получить его, находясь в Шотландии, и, пожалуйста, пусть ответит телеграммой или авиапочтой, поскольку я хочу уладить оба вопроса как можно быстрее.

Эту часть Уилли тоже понял, но то было совсем иное понимание, не окрашенное сочувствием. Он даже с виду стал жестче.

Несмотря на предупреждение, я ничего не могла с собой поделать. Мне нужно было увидеть Крег-Гэрев.

Я не питала иллюзий, что попаду в господский дом. Я просто хотела посмотреть на него. Энгус жил там до войны, он по-прежнему проводил там каждый день. Там он «брал» дичь и рыбу, которыми кормились, в дополнение к полагавшемуся по карточкам, столь многие жители деревни. Там полковник много лет назад надоедал всем и устроил международный скандал, который в итоге и привел к тому, что Эллис и Хэнк решили, что у нас нет иного выбора, кроме как найти чудовище самим. Дом был ядром всего.

Знаков, по которым можно было бы ориентироваться, не осталось, но сохранились столбы с дырками от гвоздей, на которых раньше висели знаки, так что я обошла деревню по окраине и отыскала грунтовую дорогу, уходившую в лес. Помня о том, что случилось в Покрове, я задержалась, чтобы выяснить, где сейчас солнце, а также как расположены относительно друг друга холмы, и лишь потом вошла под деревья.

Вдоль дороги стали попадаться древние рододендроны; кончики их обвисших листьев клонились к земле под тяжестью снега, но ветки уже были усыпаны почками для новой весны. На одной полянке сквозь корку льда дерзко пробилось созвездие фиолетовых крокусов.

Где-то через три четверти мили я впервые увидела дом. Пока только частями, потому что дорога кружила и поворачивала, и между ней и домом росло много хвойных деревьев. И все-таки сразу становилось ясно, насколько он велик.

Я поспешила за поворот, чтобы увидеть больше. Дорога стала шире, заросли, шедшие вдоль нее, исчезли, и она внезапно превратилась в подъездную аллею между столетними дубами. Я не пошла туда, оставаясь в лесной тени.

Мне было не привыкать к большим домам, но этот был огромен. Сосчитав окна, я поняла, что в центре дома было четыре основных этажа, а в угловых башнях и того больше. Трубы я сосчитать не могла: начала с краю и сбилась на шестнадцати, не дойдя даже до середины. К парадной двери с обеих сторон вели полукруглые лестницы с каменными балюстрадами, еще одна украшала парапет крыши.

Это был не дом. Целый замок.

Сад перед домом – или то, что было садом – был полностью обнесен колючей проволокой и застроен рядами сараев из гофрированного металла. Они были похожи на андерсоновские убежища, только гораздо больше. Посреди сада стоял огромный каменный фонтан – без воды, конечно же.

Фонтан, похоже, был эпохи барокко; три или четыре каменных человеческих фигуры сгибались, стоя на коленях, под тяжестью громадной чаши. Я прокралась под большой тис, чтобы получше рассмотреть фонтан, и споткнулась о выступающий корень. Падая вперед, я ухватилась за ствол дерева. И только тут увидела, что к нему, прямо над тем местом, за которое я держалась, прибита табличка. Ярко-красная, треугольная, с белым черепом и скрещенными костями сверху и единственным словом внизу:

МИНЫ

Я замерла. Правой ногой я все еще стояла отчасти на корне, сохраняя неустойчивое равновесие. Крепко держась за ствол, я посмотрела вниз, изучая свои ноги и землю вокруг и гадая, есть ли вообще способ понять, где может быть спрятана мина.

Вдали раздался треск автоматной очереди, за ним – мужские голоса: кричащие, первобытные и яростные.

Я не шевелилась, а по-прежнему стояла, качаясь на одной ноге, на корне тиса, ухватившись рукой за ствол, когда раздался новый залп, которому ответил другой, куда ближе.

По-моему, я вскрикнула. Точно не знаю. Но мое беспечное отношение к настоящим боеприпасам тут же сменилось чистейшим ужасом. Трассирующие пули по ночам – это одно. Минные поля и автоматы – совсем другое.

На плече у меня висела красная сумка для противогаза, я была в красных перчатках – все это то ли делало меня достаточно заметной, чтобы никто меня случайно не подстрелил, то ли превращало в удобную мишень.

Руководствуясь исключительно инстинктом, я отпустила ствол и длинным скачками запрыгала к дороге. Пока я до нее добралась, мои ноги несколько раз опускались на толстый ковер опавших листьев, и каждый раз я была уверена, что сейчас-то меня разорвет в клочья.

Оказавшись в безопасности, на дороге, я замерла. Я подумала: что, если я все время шла по минному полю и как мне теперь отсюда выбраться?

В лесу вокруг продолжали раздаваться выстрелы, и тут я увидела следы шин. Я прыгнула в колею и постаралась с нее не сходить, тщательно ставя ноги одну перед другой. К тому времени, как я миновала последний из старых рододендронов, я уже бежала со всех ног. Противогаз колотил меня по спине при каждом шаге.

Спотыкаясь, я выбралась из леса на улицу, ноги несли меня, словно кто-то толкнул в спину. Я перелетела белую полосу на обочине и врезалась в низкую каменную стену за ней.

К ней-то я и привалилась, согнувшись пополам и хрипя, пока на меня мирно смотрела рыжая корова с очень длинной шерстью и еще более длинными рогами, жевавшая жвачку.

Мэг стояла возле барной стойки, когда я ворвалась в гостиницу и захлопнула за собой дверь.

– Мэдди! Что стряслось?

Я стащила перчатки, но у меня так тряслись руки, что я выронила их на пол. Когда я за ними нагнулась, противогаз соскользнул с плеча и со стуком плюхнулся на пол.

– Брось все, – сказала Мэг. – Садись.

Я оставила все как было и на подгибающихся ногах пошла к дивану. Села на самый краешек, подняла руку и потрогала волосы, прилипшие ко лбу и шее.

Мэг в тревоге посмотрела на дверь.

– Почему ты так бежала? За тобой гнались?

Я яростно замахала рукой, все еще задыхаясь.

– Нет, нет… Ничего такого. Не волнуйся.

Она снова взглянула на дверь и осторожно опустилась рядом со мной.

– Тогда что стряслось?

– Ничего, – ответила я.

– Явно что-то. Ты на себя не похожа. Подожди, принесу воды.

– Пожалуйста, не вставай, – попросила я. – Кстати, что ты тут вообще делаешь? Тебе же нельзя напрягаться.

– Да какое тут напряжение. Просто нужно было сменить обстановку, вот я и пошла вниз, взяла с собой кроссворды, которые ты мне дала. Посиди спокойно. Я принесу воды, и не надо со мной спорить, поняла?

Воду я шумно заглотала, едва Мэг протянула мне стакан, даже не опустила его ни разу, чтобы вдохнуть. Допив, я поставила стакан на стол и вытерла рот тыльной стороной ладони.

– Спасибо, – сказала я, смущенно взглянув на Мэг.

Она смотрела на меня со смесью сочувствия и печали.

– Анна рассказала про твоего отца, – тихо произнесла она. – Очень сочувствую потере. Ничего плохого в том, что ты так разволновалась, нет. Никогда не знаешь, как на тебе такие новости скажутся.

– Не в отце дело, – ответила я. – До него мне дела нет.

Мэг молча смотрела на меня по крайней мере минуту. Я поняла, как ужасно должно было прозвучать то, что я только что сказала, и задумалась, не сочтет ли Мэг меня бессердечной.

– Тогда в чем дело? – осторожно спросила она.

Я зашлась нервным отчаянным смехом.

– Не уверена, что тебе надо знать.

– Можешь на меня положиться, осуждать я тебя не стану, – ответила Мэг. – Не в моем положении камнями кидаться.

– Ты решишь, что я с ума сошла.

– Ну, этого я понять не могу, пока ты мне не расскажешь.

Я придвинулась поближе к Мэг.

– На меня сегодня напало чудовище.

Мэг распахнула глаза. Потом, помолчав секунду, спросила:

– На тебя… что?

Я откинулась на спинку дивана.

– Я знала, ты решишь, что я сошла с ума! Я не верила ни во что сверхъестественное, пока сюда не приехала. А потом Каниг пришла за братом Анны – Анна ни секунды не сомневалась, что та пришла за Хью, и оказалась права. И эта проклятая ворона, которая к горю, что загнала меня в Покров. А сегодня – чудовище! Оно поднялось прямо из воды и напало на меня!

Мэг несколько секунд смотрела на меня, потом встала.

– По-моему, нам обеим не повредит кое-что покрепче.

Она налила две рюмки виски и принесла их с собой.

– Slàinte, – сказала она.

– Slàinte, – ответила я, чокаясь с ней.

– Так, ладно, – произнесла Мэг. – Давай-ка, вернись и расскажи с самого начала.

Я не знала, насколько далеко требуется вернуться, поэтому начала с настоящего начала, вываливая все и едва останавливаясь передохнуть. Все: от того, как я ничего не чувствовала из-за смерти отца, потому что ему было все равно, есть я на свете или нет, до того, как мать годами морила меня голодом, до ее планов по исправлению моего носа и вмешательству в мои лобные доли, до попытки самоубийства, которую я должна была сорвать, до моего открытия, что Хэнк и Эллис бросили монетку, чтобы решить, кому на мне жениться, а теперь совсем меня бросили, до того, что я начала думать, что Эллис все-таки не был дальтоником, что осознала, как безрассудно влюблена в Энгуса, до тревожного происшествия у Водных ворот, телеграммы юристу с вопросом, как получить развод, и, наконец, до того, как я забрела на минное поле, потому что, по какой-то причине, господский дом обладал притяжением, которому я никак не могла сопротивляться.

В мертвой тишине, воцарившейся потом, я поняла, что натворила.

– О боже, – сказала я, прижимая ладони к лицу.

– Если ты про Энгуса, то это вряд ли кого удивит, – отозвалась Мэг. – Я видела, как ты на него смотришь.

Я отвернулась, тяжело дыша сквозь пальцы.

– А еще я видела, как он на тебя смотрит, – тихо добавила Мэг.

Сердце мое то ли запнулось, то ли застучало вдвое быстрее.

Я опустила руки и повернулась обратно. Мэг смотрела мне прямо в глаза.

– Погоди-ка. Расскажи мне точно, что случилось у воды.

Я рассказала еще раз.

– А потом, когда я уже совсем было упала в озеро, сквозь воду словно пролетел порыв ветра и отбросил меня назад. Знаю, звучит безумно, но ей-богу, так все и было, хотя я не могу этого объяснить.

Мэг понимающе кивнула.

– Да. А я могу. Это было не чудовище, Мэдди. Будь это чудовище, оно бы тебя не оттолкнуло. Оно бы тебя затащило в воду.

Я покачала головой.

– Тогда что…

– Это Майри была, – сказала Мэг. – Она умерла три года назад, в этот самый день, в том самом месте. Она заглянула тебе в голову и в сердце, чтобы убедиться, что ты будешь верна Энгусу, и когда увидела, что будешь, оттолкнула тебя в безопасное место. Мэдди, она тебя благословила.

Глава 38

Не прошло и суток, а я, думавшая, что никто в мире меня никогда не любил, задумалась о том, что человек, в которого я безнадежно влюблена, может чувствовать ко мне нечто схожее. Даже больше того: призрачное вмешательство подарило мне надежду, что мы должны быть вместе. После случая с Каниг я больше не могла отметать такие послания.

Мэг хотела в тот же вечер вернуться к работе, просто помогать, но Энгус и слушать об этом не хотел. Я вынуждена была согласиться: ей только что сняли швы, и я все еще замечала, как она морщится, когда думает, что никто не видит. И все же мне было жаль, что ее не будет рядом, потому что мне нужна была моральная поддержка.

За несколько минут до шести, когда я заняла место за барной стойкой, Энгус подошел и положил руку поверх моей.

– Слышал об отце. Соболезную вашей утрате, Мэдди.

– Спасибо, – сказала я, подняв на него глаза. – А я вашей.

Он медленно кивнул, и все. Он знал, что я обо всем знаю.

Весь вечер я посматривала на Энгуса, надеясь увидеть признаки того, что Мэг сказала правду. Но он, понятно, был занят, и по его лицу ничего нельзя было прочесть.

Было ясно, что местные тоже помнят про годовщину, потому что заказы они делали с серьезными лицами и почтительно. Болтали только за столами лесорубов, некоторые привели с собой невест.

В какой-то момент, пробегая в кухню со стопкой грязных тарелок, я налетела на Энгуса. Он поймал меня за локти, чтобы я не упала.

– Вы целы? – спросил он.

– Да, – ответила я, безнадежно пытаясь придать голосу небрежность. – Не уверена, правда, насчет платья.

Энгус смотрел на меня сверху вниз, напряженно, не моргая. Мы очень долго не двигались.

Когда он в конце концов обошел меня и вернулся в зал, я опустила стопку тарелок на стол и прислонилась к нему.

Когда в последний раз открылась и закрылась входная дверь и Мэг легла спать, я тихо, как кошка, прокралась вниз.

Я приготовилась, как невеста: расчесала волосы, пока они не стали мягкими, натерла руки и локти ароматным лосьоном, облачилась в длинную белую ночную рубашку – скромную, но с кружевом на вороте и манжетах.

Огонь угасал, отбрасывая лишь слабый отсвет. Каменные плиты пола под ногами были холодными, и я едва не струсила. Я остановилась, упершись руками в барную стойку и набираясь смелости.

Если я поверну назад, получится, что ничего и не произошло. Если пойду вперед, это будет шаг в неведомое.

Мэдди, она тебя благословила.

Я проскользнула в кухню и на ощупь пошла вдоль стены, пока не коснулась одной из раздвижных дверей перед кроватью. В темноте я не могла понять, открыты они или закрыты. Я провела пальцами по дереву, пока не добралась до дальнего края.

Двери были открыты. Я стояла прямо перед ним.

В меня уперся луч слепящего света, и я отпрыгнула назад. Когда Энгус увидел, что это я, он прислонил фонарик к стене, направив его в потолок, и свесил ноги с края кровати. На нем были пижамные штаны в синюю полоску и нижняя рубашка, как в ту ночь, когда мы приехали.

– Что такое? Все хорошо? – спросил он, потирая глаза.

– Все прекрасно, – ответила я, быстро моргая.

От света фонарика в центре моего поля зрения остались два белых пятна.

– Тогда в чем дело?

Я опустила глаза и прикусила губу. Прошла почти минута, пока белые пятна не исчезли, и я не заставила себя снова поднять взгляд. Энгус смотрел на меня с явной тревогой.

– Что такое, m’eudail? – ласково спросил он.

Я набралась решимости.

– Энгус, я кое-что хочу… нет, мне надо кое-что вам сказать. Это важно.

Я громко сглотнула и посмотрела ему прямо в глаза.

– Я понимаю, ситуация необычная, и при других обстоятельствах все это было бы глупо, но наши обстоятельства так далеки от нормальных, и я поняла, что… что есть… что я…

Я прижала руки ко рту, подавляя плач.

– О господи! Простите! Я никогда себя не чувствовала такой дурой!

В мгновение ока он оказался на ногах, а я в его объятиях.

– Тише, m’eudail, не надо ничего говорить. Я уже знаю.

– Но как – я же ничего не смогла сказать? – всхлипнула я.

– Просто знаю, – сказал он.

Сердце его билось – тук-тук, тук-тук, тук-тук – в паре дюймов от моего уха.

В конце концов он отстранился, держа меня за плечи. Посмотрел мне в глаза и не отводил взгляда, пока в мире не осталось ничего, кроме нас. Когда он положил ладони на мои щеки и склонился ко мне, у меня едва не отказали ноги. Я закрыла глаза и разомкнула губы.

Он поцеловал меня в лоб.

– М’eudail, ты горюешь, – тихо сказал он. – Ты сейчас слаба. Не время для всего этого.

Не знаю, как я попала наверх. Очевидно, быстро и уж точно неловко, а когда наконец добралась до кровати, бессовестно разрыдалась, зарывшись лицом в подушку.

В дверь тихо постучали. Рыдания сменились тихим плачем, но мой бесславный побег, судя по всему, был достаточно шумным, чтобы разбудить Мэг.

– Не заперто, – сказала я.

Дверь открылась, и свет свечи отбросил длинные тени на дальнюю стену. Судя по силуэту, кресло было высотой почти под потолок. Я лежала лицом к нему, почти прижав колени к груди, и мои лицо и подушка были мокры от слез.

– Прости, жаль, что я тебя разбудила, – пробормотала я.

– А мне нет, – ответил Энгус.

Я рывком подняла голову с подушки и оглянулась. Энгус стоял в дверях, держа свечу.

– Можно войти?

Я села и, подвинувшись назад, прислонилась к спинке кровати. Шмыгнула носом, вытирая лицо трясущимися руками.

Энгус поставил свечу на комод и подошел к кровати.

– Прости меня, – сказал он.

Я, вся дрожа, уставилась на него. По лицу снова покатились слезы.

Он присел на кровать и провел большим пальцем по моей щеке. Я затаила дыхание и закрыла глаза.

– Прости, – снова произнес Энгус.

Когда я открыла глаза, мы встретились взглядами.

– Я был неправ, mo run[18], сейчас как раз самое время.

Он придвинулся ближе и стал целовать щеки, собирая губами слезы – медленно, нежно, как в танце, переходя с одной стороны лица на другую. Наконец, когда я уже не могла терпеть, он коснулся губами моих губ.

Губы у него были теплые, мягкие, они слегка раскрылись, и я ощутила, как быстро он дышит. Он целовал меня снова и снова, все требовательнее, его борода щекотала кожу. Его рука скользнула по моей шее в вырез ночной рубашки.

Я ахнула, и он остановился.

Обхватив ладонью грудь, он смотрел мне в лицо и ждал знака. То был миг мучительной сладости, болезненного восторга, утонченной нужды. Это было невыносимо.

Я склонилась и потянула его за рубашку. Он встал, стащил ее через голову. Я стала дергать свою ночную рубашку, поднявшись в постели на колени.

– Постой, – сказал он, и на этот раз остановилась уже я.

Он снял с меня рубашку – медленно, почтительно.

Я никогда не чувствовала себя настолько выставленной напоказ, но мне не хотелось прикрыться. За спиной Энгуса мерцала свеча, его дыхание еще участилось, когда он смотрел на мое тело, без стыда задерживаясь взглядом на груди и бедрах.

– Mo run geal og[19], – произнес он. – Какая красивая.

Он развязал пояс пижамы и спустил ее на пол. Я затаила дыхание. Конечно, я знала анатомию, но, если не считать статуй, никогда не видела обнаженного мужчину, тем более возбужденного. Энгус, похоже, почувствовал это и помедлил, дав мне возможность все рассмотреть.

В конце концов он встал коленями на кровать и, подхватив меня под шею, опустил на постель.

Мгновение спустя, склонившись надо мной, он заглянул мне в глаза и спросил:

– Ты уверена, mo chridhe[20]? Это ведь не отменишь.

– Да, – прошептала я. – Я совершенно точно уверена.

Когда он вошел в меня, нахлынуло такое чувство, что меня начало трясти. Я обхватила его руками и ногами, держась изо всех сил.

На следующее утро, проснувшись, я лишь через пару мгновений поняла, что все это мне не приснилось. Свеча давно догорела, нас окружала пещерная тьма; мы лежали рядом, прижавшись обнаженными телами друг к другу. Одна рука Энгуса лежала под подушкой, вторую он перекинул через меня, его ладонь оказалась у меня между грудей. Я лежала очень тихо, обнимая его за руку. Когда он пошевелился, я прижала его руку к своему сердцу и провела пальцами вверх, до его плеча, дивясь, какие разные мы на ощупь. Он по-прежнему спал, но пульсирующие толчки понемногу усилились, и вот он уже прижимался ко мне сзади, расправившись во всю длину.

Я перекатилась и откинула простыню, стала целовать его в грудь, гладить шрамы губами и пальцами. Когда я добралась до его губ, он обхватил мое лицо ладонями и прижался губами к моим, раскрыв их, так что наше дыхание смешалось. Мгновение спустя он поднял меня, перекинул через себя, словно я ничего не весила, и опустил, так что мои колени оказались по обе стороны от него. Я уперлась обеими руками ему в живот, пораженно поняв, что сижу на нем верхом.

Он потянулся и провел кончиками пальцев по моим соскам. Я втянула воздух и едва смогла выдохнуть.

– Мэдди, mo chridhe, – произнес он.

– Энгус… Боже мой… – срывающимся голосом сказала я. – Я не знаю, что делать.

– Но делаешь ведь. Просто иди ко мне.

Я медленно опустила бедра и вовсе перестала дышать, когда ощутила, как он уперся в меня.

– Энгус…

– Все хорошо, – сказал он, гладя мое лицо. – Na stad[21]. Я здесь, с тобой.

Он не двигался, пока я вбирала его, медленно, медленно скользя вниз, пока он не вошел так глубоко, что наши бедра встретились; потом я поднялась так, что стала бояться его потерять, и снова упала, и мы снова соединились. Я склонилась вперед, упираясь руками по обе стороны его головы и тяжело дыша в подушку рядом с его лицом.

Он взял меня за талию, его бедра слегка поднимались каждый раз, когда я опускалась, он входил глубже и задерживался на дольше. Я чувствовала, как стучит его кровь, словно наши нервные окончания спаялись воедино.

У меня страшно дрожали ноги, и когда я подумала, что сейчас лишусь ума, Энгус потянулся и сжал мои руки, переплетя пальцы с моими – и ум меня покинул.

Сокращения были такими неожиданными, такими сильными, что я вскрикнула, и он обхватил мое лицо ладонями, накрыв губы своими, врываясь в меня все быстрее и настойчивее. Когда я ощутила, что и он сдался, меня пронзило таким бурным восторгом, что казалось, сердце сейчас остановится.

Потом мы лежали, обнявшись, он гладил меня по голове и по спине. Я зарылась лицом ему в шею, и каждый мой вдох был полон его запаха.

– Ну, – сказал он, поцеловав меня, – я бы здесь навсегда остался, но, боюсь, долг зовет.

Я поймала его за запястье.

– Я люблю тебя, Энгус Грант. Всем сердцем люблю.

Он склонился ко мне и долго, нежно поцеловал.

– А я тебя, mo chridhe.

Глава 39

Мэг безошибочно поняла, что произошло, едва взглянув на меня. Она ничего не сказала, просто понимающе улыбнулась. То, что я краснела и опускала глаза, и то, что на мне был тюрбан, потому что я не уложила волосы, загадочности не добавляло.

Я закончила уборку наверху примерно тогда же, когда Анна управилась внизу, и мы втроем собрались в кухне за столом на strupag.

Анна последние несколько дней корчевала камни с картофельных грядок на хуторе, и теперь у нее болела спина.

– Ведра камней, – объяснила она. – Весят больше, чем ведра молока, и их все время поднимаешь да ставишь, а потом наклоняешься, чтобы еще загрузить… Для спины смерть, уж вы мне поверьте. Я, в конце концов, как Рона, стану.

– Да не станешь, ты что, – сказала я, хотя и не настолько убедительно, как мне хотелось бы.

Похоже, жизнь на хуторе была и впрямь тяжела.

– Встань и облокотись на стол, – сказала Мэг. – Я тебя разомну.

Мэг встала сзади и стала массировать Анне спину, нажимая большими пальцами на крестец.

– Приду помочь тебе с камнями, – сказала Мэг. – Чем больше рук, тем легче работа.

– Вот уж нет, – ответила Анна с праведным негодованием. – Доктор Маклин пока тебе не позволял никакой работой заниматься, тем более камни таскать.

– Но не могу же я вовсе ничего не делать? – сказала Мэг. – Меня уже воротит от кроссвордов Мэдди и тамошнего жуткого языка – вот зачем, скажи, они счет чеком называют? Как бы то ни было, доктор Маклин мне уже со дня на день позволит работать, а это значит, я совершенно трудоспособна.

– Может, я могу помочь камни убирать, – сказала я.

Анна и Мэг молча уставились на меня. А через пару секунд расхохотались.

– И ручки выпачкать? – почти провыла Мэг.

– Я все время руки пачкаю!

– Что-то не заметила я, чтобы ты нынче предложила помочь мне с плитой, – сказала Анна.

– Ты не просила, – ответила я. – И, к твоему сведению, я в это время наверху мыла туалет. И тоже не заметила, чтобы ты предложила помощь.

– Ой, да ладно, – сказала Анна. – Мы же просто для смеха.

– Да знаю! – смеясь, ответила я. – Не глупи.

Анна прищурилась и осмотрела меня с головы до ног.

– У тебя нынче утром отличное настроение…

Входная дверь открылась и через пару секунд захлопнулась. Анна взглянула на часы.

– Должно быть, Уилли с почтой, – в панике произнесла она. – А я тут сижу, вся в саже и копоти из духовки!

– Бери тряпку и вытирайся, – сказала Мэг. – Я его придержу.

Ожидалось, что Уилли вот-вот поставит вопрос ребром, он уже попросил разрешения у отца Анны.

Природа этого притяжения была для меня загадочна – было понятно, что Уилли нашел в Анне, но что Анна нашла в Уилли? Он всегда казался мне злобным рыжим гномом, с готовностью всех осуждавшим, и к тому же он был на добрых двадцать лет старше Анны, но она явно была от него без ума. Наверное, все объяснялось тем, что любовь зла. Но мне все-таки было жаль бедного одноногого Джорджа.

Анна метнулась к раковине и стала тереть лицо. Я пошла с ней, поглядеть, чтобы она ничего не пропустила.

Вернулась Мэг, бледная, словно восковая.

– Это не Уилли, – сказала она.

– А кто?.. – спросила я.

Мэг в унынии взглянула на меня, и я поняла.

– Боже милосердный, – прошептала я.

Мэг шагнула ко мне и сжала мои руки.

– Он тебя пока не спрашивал, но если спросит, я скажу, что ты ушла гулять.

– Нет, – тихо ответила я. – Я выйду. Нет смысла откладывать неизбежное.

– Что ты ему скажешь? – спросила Мэг.

– Понятия не имею, – отозвалась я.

– По крайней мере, дождись, пока Энгус вернется.

Я покачала головой.

Мэг секунду смотрела на меня, потом кивнула.

– Ладно, но я встану вот тут с самой тяжелой сковородкой, если тебе вдруг понадобится помощь.

Я через голову сняла фартук, повесила его на крючок. И пошла в зал; казалось, мои ноги движутся сами по себе.

Эллис и Хэнк устроились у огня на своем обычном месте, словно и не уезжали. Эллис сидел на диване спиной ко мне, а Хэнк в одном из кресел. Он сразу встал.

– Мэдди, радость моя! – произнес он, приветственно поднимая руки.

Я не ответила, он опустил руки и нахмурился:

– Что случилось? У тебя такое лицо, словно ты призрака увидела.

– Да я вроде как и увидела. Что вы тут делаете?

Эллис повернулся лицом ко мне, закинув руку на спинку дивана.

– Странный вопрос. Мы тут живем, разумеется.

– Вообще-то нет, не живете.

– Ты знала, что мы уезжаем, – сказал Эллис.

– Ты сказал, вас не будет несколько дней, – ответила я. – Прошло две недели.

– Тринадцать дней, – поправил Хэнк. – Но кто считал?

– Я считала, – сказала я. – И не думала, что вы вернетесь.

– О боже… ты ведь не решила опять, что я тебя бросил? – спросил Эллис.

Он поднял брови и повернулся к Хэнку, прибавив:

– Говорил тебе, у нее буйное воображение.

У меня подкосились ноги. Мгновение спустя Хэнк и Эллис сажали меня на диван.

– Что случилось? У тебя приступ? – спросил Эллис.

– Принеси стакан воды, – сказал Хэнк.

– Не могу, – ответил Эллис. – В баре никого нет.

– Так возьми стакан и найди раковину!

– Ты хочешь сказать, в кухне? А если там эта карга?

– Так иди в ванную, бога ради!

Эллис обиженно взглянул на Хэнка, потом зашел за барную стойку и взял стакан. Помедлил у двери в кухню, передумал и пошел наверх.

Хэнк присел на низкий стол передо мной. Склонился вперед, уперся локтями в колени.

– Радость моя, что происходит? Поговори со мной.

– Ничего не происходит, – ответила я, но голос меня выдавал.

– Ну, явно что-то есть. И если ты мне не скажешь, что случилось, он так и будет думать, что у тебя приступ.

Я невольно рассмеялась:

– Он всегда думает, что у меня приступ. Но мне уже все равно.

– Ты это не всерьез, – сказал Хэнк.

– Еще как всерьез.

– Черт, – сказал Хэнк.

Он быстро оглянулся на лестницу.

– Слушай, я считаю, ты должна знать. Эллис наводил справки. Вообще-то не просто справки. Он договаривался.

– Так он меня действительно собирается запереть?

– Нет, он собирается тебя лечить.

Я была так поражена, что на мгновение замолчала.

– Лечить? – глухо спросила я, хотя, конечно, уже все поняла.

– Учитывая, насколько у тебя пугающие симптомы, врач, с которым он говорил, счел, что лучшее решение – радикальное лечение. Тебе даже не придется ложиться в больницу.

Ты станешь настолько счастливее, сказала моя мать. Это очень просто. Уже через час ты выйдешь из больницы.

– А что Эллис сказал врачу, чтобы тот принял такое решение?

– Ну, для начала, что ты смыла лекарство в унитаз…

– Я смыла таблетки в унитаз, потому что Эллис ел их горстями. Я ни разу в жизни не приняла ни единой таблетки. Ни единой. Это он их всегда принимал. Хэнк, ты это знаешь.

– Ты утратила представление о социальной структуре, у тебя появились признаки паранойи…

– Паранойи? Вот как, Хэнк?

– …и еще у тебя фантазии.

Я посмотрела на него и начала кивать.

– Так вот, значит, о чем на самом деле речь.

– Что?

– Можно подумать, ты не знаешь. Я сейчас же отправлю телеграмму полковнику.

– И о чем же? – спросил Хэнк.

– О том, что Эллис не дальтоник! Что он солгал, чтобы уклониться от службы!

У Хэнка отвисла челюсть.

– Мэдди, господи боже! Да не изображает он ничего! Не говори такие жуткие вещи!

– Да ладно, – сказала я. – Вы что, совсем дурой меня считаете? Наверняка это вместе придумали, подыскали болезни, которые, так удобно, не видны на глаз, чтобы не идти на войну.

– Ты о чем?

– Плоскостопие? Да ладно.

Хэнк в ярости взвился:

– У меня на самом деле плоскостопие. Я всю жизнь ношу ортопедическую обувь!

– Вы один другого стоите. Все, с меня хватит.

Я встала.

– Мэдди, постой…

Он произнес это достаточно убедительно, и я остановилась.

– Не делай этого, – продолжал Хэнк.

– Почему? Если все узнают правду, не будет никакого смысла подвергать меня лечению.

– Потому что это не правда, и это как раз то безрассудное поведение, которое беспокоит Эллиса. Тебе что-то приходит в голову, и ты действуешь, исходя из этого, не думая о последствиях, не заботясь о том, кому это повредит. Если ты пошлешь полковнику телеграмму, Эллис просто отдаст тебя на лечение быстрее, – он уже обо всем договорился, ему нужно всего лишь позвонить, – а к тому времени он, скорее всего, избавится уже и от Черной бороды.

– От Энгуса? Почему?

– Именно поэтому. Из-за неподобающего сближения. Эллис убежден, что тот тебя использует, поэтому позвонил в суд и узнал, какое наказание полагается за браконьерство. Кстати, это два года тюрьмы за каждый случай.

Я медленно опустилась обратно на диван.

– То есть все можно решить одним телефонным звонком, и я ничего не могу сделать – зачем ты мне вообще про это рассказываешь? – спросила я.

Хэнк вздохнул:

– Не знаю. Наверное, как раз потому, что все можно решить одним звонком. Чтобы тебя предупредить, чтобы ты попыталась его не злить. Я изначально был против всей этой затеи, но, честно тебе скажу: Мэдди, ты меня пугаешь. Ты хоть понимаешь, в чем только что меня обвинила? В чем обвинила Эллиса? Ты словно специально выбрала то, что нас больше всего ранит. Это на тебя не похоже. Та Мэдди, которую я знал, так бы не поступила.

По лестнице, топая, спустился Эллис.

– Вот, – сказал он, сунув мне в руки стакан воды.

Я оттолкнула стакан, пролив немного воды Эллису на брюки.

Он поставил стакан на стол и посмотрел на меня с подчеркнутым беспокойством.

– Милая, ты какая-то взбудораженная. Дать тебе таблетку? Я немножко раздобыл там, куда мы ездили. Нашел очень хорошего врача, лучшего в своей области.

И тут я поняла, что все это правда. Я видела, как в глубине его глаз словно бежала лента телеграфа: фальшивая, своекорыстная забота, в подлинности которой он себя в конце концов убедит, и его немыслимое, растущее удовлетворение от того, что я в самом деле вела себя как истеричка; он уже готов был переписать историю, представить все так, словно он делал лишь то, что было необходимо для моего благополучия, потому что ни о чем другом никогда не волновался…

Он словно воспроизводил мою мать. Осознав, сколько сейчас зависит от моего поведения, я изо всех сил постаралась тоже ее сыграть.

– Нет, у меня, должно быть, непорядок с желудком, – сказала я. – Целый день мутит. Прошу меня простить, мне лучше пойти и прилечь.

– Хочешь, я пойду с тобой? – спросил Эллис тем же елейным тоном.

– Нет, уверена, со мной все будет хорошо.

– Мэдди? – поинтересовался он. – Ты только что была в кухне, когда мы вернулись?

– Да, – ответила я, заставив себя коротко улыбнуться. – Искала что-нибудь, чтобы желудок унять.

– А, – кивнув, отозвался Эллис, – конечно же.

– Я спущусь к семи, хорошо?

– Только если будешь себя хорошо чувствовать, – сказал Эллис. – Постарайся отдохнуть, милая.

Я встала – чинно, как только могла – и как-то поднялась на второй этаж.

Через пару минут прибежала Мэг.

Я открыла ей дверь, потом упала лицом вниз на кровать.

– Что происходит? – спросила она, закрывая дверь. – Ты почему так тихо говорила? Мы ничего не слышали.

– Закрой на засов, пожалуйста, – попросила я.

Мэг заперла дверь и присела.

– Что случилось? Ты сказала ему, что все кончено?

– Нет.

– Почему?

– Потому что не могу, – убитым голосом отозвалась я. – Мне придется помириться с Эллисом или хотя бы притвориться.

Мэг взвилась с кровати и рассерженно повернулась ко мне:

– Что? Да как ты можешь! Ты хоть представляешь, что будет с Энгусом? Он для тебя так мало значит?

– Нет, так много! – шепотом выкрикнула я. – И если у меня есть хоть малейшая надежда на то, что мы с ним будем вместе, лучше мне сохранить мозги в целости!

Мэг секунду смотрела на меня, потом села обратно на кровать.

– Я не понимаю, – сказала она.

– Помнишь, я тебе рассказывала, что моя мать хотела отправить меня на лоботомию?

– Да, – с сомнением ответила Мэг.

– Ты знаешь, что такое лоботомия?

– Не совсем.

– Через глазницу вводят маленькую лопаточку, втыкают ее в переднюю часть мозга и слегка поворачивают – вот это со мной и собирается проделать муж, если я его еще раз огорчу.

Она в ужасе открыла рот.

– Но ведь так нельзя! Кто ему позволит!

– Похоже, что позволят, поскольку он уже обо всем договорился. Мне несколько лет назад поставили нервное заболевание, а моя мать была совершенно сумасшедшей. Эллис заручился согласием врача, а тот меня даже не видел. Все, что Эллису нужно сделать, это позвонить – и за мной приедут.

– Боже милосердный, – сказала Мэг.

Она встала и на негнущихся ногах подошла к креслу.

– А ты ему не сказала, что спрашивала про развод…

– Слава богу, нет. Если бы сказала, санитары бы уже выехали.

– И он не знает про вас с Энгусом…

– Что-то подозревает, но всего, конечно, не знает.

Мэг хлопнула по подлокотникам кресла, отчего я вздрогнула.

– Но тогда – почему?

– Из-за денег, разумеется, – сказала я. – И что по-настоящему глупо, так это то, что я сама все это накликала.

– Нет, – нахмурилась Мэг. – Как это?

– Я по глупости дала ему понять, что не верю в его дальтонизм. Если я расскажу его отцу, тот его без гроша оставит. Вот он и придумал план, по которому все, что я могу сказать, будет списано на сумасшествие – если я сдуру открою рот, он позвонит и решит проблему. Теперь мне остается только пытаться его не огорчать, пока я что-нибудь не придумаю.

– Нет, вот что мы сделаем, – твердо сказала Мэг. – Мы тебя отсюда увезем. Семья Анны тебя примет, я уверена. Энгус тебя чуть позже переправит.

– Не сработает. Эллис меня найдет.

– А мы постараемся, чтобы не нашел.

– Он меня найдет и добьется, чтобы вас всех арестовали за похищение. А меня, разумеется, отвезут в больницу, откуда я вернусь, пуская слюни. Вся в слюнях, но такая послушная.

– Но нельзя ведь просто сидеть и ждать, когда это случится! – сердито воскликнула Мэг. – Глупо!

– Ты не понимаешь. Он меня найдет. Речь идет о слишком больших деньгах – у его семьи солидное состояние, но рано или поздно он узнает, что умер мой отец, а у нас денег просто неприлично много.

Мэг замолчала, так надолго, что я в конце концов повернулась к ней. Ее светлые глаза пронзили меня насквозь. Потом она вздохнула и отвернулась, уставившись в пустой камин.

Она явно понимала, что я не договариваю, но что я могла ей сказать? Что нельзя ничего сделать, чтобы меня спасти, так чтобы Энгус при этом не отправился в тюрьму на всю жизнь? Что его судьба в руках моего капризного, безответственного мужа, что она зависит от того, смогу ли я его унять?

Прошла минута, Мэг начала барабанить пальцами по подбородку.

– Так, – сказала она, – возможно, есть и другой путь.

Впервые, с тех пор как упала на кровать, я заставила себя сесть.

– Что? Какой?

– Суп из папоротника у нас тут считают деликатесом, он, правда, очень вкусный, особенно если капнуть солодового уксуса. Конечно, с ним надо очень осторожно, не варить, когда созреет, а то можно орляком отравиться…

Она бросила на меня взгляд искоса, чтобы убедиться, что я слушаю.

– Но, думаю, если побеги только слегка вызывают сомнение – ну, на недельку-другую постарше, чем те, из каких обычно готовят, – неопытная кухарка может счесть, что и они годятся. А потом кто-нибудь может увидеть кастрюлю на огне и решить, зная, что уже поздно папоротник варить, что кто-то готовит средство от вредителей для огорода. И чтобы помочь, кинет пару листочков ревеня.

Я захлопала глазами.

– Не думаю, что я так смогу, – наконец сказала я.

– Как?

– Убить его, – прошептала я.

– Господи, нет, – сурово ответила Мэг. – Это был бы несчастный случай, отказ почек, трагическое недоразумение.

– Даже если мы сможем так… ошибиться, – произнесла я сдавленным голосом, – Энгус все равно решит, что я его предала. По крайней мере, пока я что-нибудь не придумаю.

– Не знаю, как этого избежать, если ты и слышать не хочешь о том, чтобы исчезнуть. Если ты не позволишь Энгусу ничего сделать, чтобы тебя защитить, мы ему, конечно же, ничего не сможем рассказать: если он хоть на мгновение подумает, что тебе грозит опасность, он все возьмет в свои руки, и нам придется избавляться от тела, причем далеко не такого аккуратного и опрятного, как при отказе почек. Я тебе даже не могу обещать, что он сам всем не займется – в любом случае.

– А если он меня разлюбит?

– Думаю, об этом можешь не беспокоиться, – сказала Мэг. – Но я пока не вижу, какой у тебя выбор, раз тебя невозможно уговорить хоть что-то предпринять. Когда он увидит твоего мужа, по нему это ударит – это я точно знаю.

Глава 40

Я едва могла дышать, когда спустилась в тот вечер в зал, и пока прошла несколько шагов до дивана перед огнем, чувствовала себя так, словно поднимаюсь на помост гильотины. Я гадала, рассказал ли Хэнк Эллису о нашем разговоре и моих неразумных обвинениях. Я пыталась себя убедить, что он ничего не скажет – он знал, что поставлено на карту. Да и не мог он меня настолько ненавидеть, даже если бы оказалось, что у него и в самом деле плоскостопие.

Я попыталась что-то прочесть по лицу Хэнка, когда подошла к дивану, но не сумела ничего понять. Эллис похлопал по подушке рядом с собой:

– Садись, милая! Я уж начал думать, появишься ли ты.

– Прости за то, что было, – сказала я, быстро и непринужденно улыбнувшись, прежде чем сесть. – Думаю, ты рассчитывал не на такой прием.

– Не глупи, – ответил Эллис. – Надо было послать весточку, что нас не будет дольше, чем мы планировали. Как твой желудок, лучше?

– Немного.

Попытка отыграть все назад была бы, возможно, более убедительной, если бы я спросила его о том, как прошла поездка и что им удалось узнать о чудовище, но я слишком хорошо знала, чем еще они занимались, и такой разговор потребовал бы уровня мастерства, который я едва ли могла проявить. Пока что я собиралась объяснить недостаток любопытства проблемами с желудком.

Энгус внимательно наблюдал за нами троими, лицо его было непроницаемо, словно маска. Я не могла смотреть на него прямо – не хотела давать Эллису повод обращать на Энгуса внимание, – но краем глаза видела, как он звенел бокалами на стойке, как мрачно исполнял свои обязанности.

Я не могла представить, что он думает. Должно быть, он понимал, что все не так, как кажется, но в то же время он должен был недоумевать, отчего я просто не скажу ему, что происходит. Я хотела, я отчаянно этого хотела, но я была все равно, что в кандалах. Или он отправится в тюрьму пожизненно, или убьет Эллиса, и его за это повесят.

Местные, все до единого, были такими же каменными и неразговорчивыми, а Уилли-почтарь, когда вошел в бар, сел на свое место, даже не глянув в нашу сторону – словно Хэнк и Эллис вовсе не уезжали и последних тринадцати дней попросту не было.

Я старалась не встречаться глазами с лесорубами, которые были явно озадачены, снова увидев меня в прежней роли миссис Хайд. Про себя я молилась, чтобы никто из них не обмолвился о том, как я трудилась за стойкой, потому что я точно знала: если что и способно отправить Эллиса к телефонной будке, то именно это.

К счастью, лесорубов куда больше заботила Мэг, чем то, что творилось у огня. Сегодня днем доктор Маклин разрешил Мэг работать в баре, хотя на лесопилку ей возвращаться было еще рано. Она была болезненно худа и двигалась с осторожностью, но накрасилась и облачилась в яркое платье, настроившись вести себя как всегда. С правой стороны она была роскошна и безупречна как никогда. С левой… при взгляде на левую у меня на глазах наворачивались слезы.

– Какая жалость, что у нее такое с лицом, – сказал Хэнк, закуривая. – Красотка была.

– Не могу сказать, что обращал внимание, – ответил Эллис. – Но теперь она, безусловно, полная развалина.

Я подумала, вспоминал ли он хоть когда-нибудь о той ночи, когда пытался выломать мою дверь, и имел ли хоть какое-то представление о том, что собирался сделать, если бы ему это удалось.

Когда Мэг поставила перед нами тарелки, Эллис спросил:

– Это говядина?

– Оленина, – ответила Мэг.

Эллис радостно посмотрел на Хэнка.

Я его ненавидела. Ох, как же я его ненавидела. Ненависть ворочалась у меня в животе, словно извивающаяся змея.

Четверть часа спустя в бар, спотыкаясь, вошел старик в потрепанной форме и с пьяной лихостью объявил, что только что видел чудовище.

Уилли фыркнул.

– Снова-здорово, – сказал он.

– Ты, я смотрю, мне не веришь? – недоверчиво спросил старик.

– Ох, боже, нет. С чего вдруг нам тебе не верить? – подал голос Иэн Макинтош.

По бару пролетел смешок.

– Ну, если все так оборачивается, я просто куда-нибудь переберусь.

– Пойдешь за две с половиной мили в «Клансмен»? – спросил кто-то.

– Там, где меня оскорбляют, я уж точно не останусь!

Рыжие брови Уилли взлетели на лоб.

– Тебе повезет, если домой доберешься, вот что.

Старик прочистил горло и нетвердым шагом направился к двери.

Эллис и Хэнк переглянулись. Эллис вскочил и бросился за стариком.

– Простите, сэр, – сказал он, коснувшись его локтя. – Я невольно услышал. Может быть, присоединитесь к нам? Мы с удовольствием выслушаем вашу историю.

Старик поднял на Эллиса слезящиеся глаза, на мгновение замер, пытаясь сосредоточиться и покачиваясь, потом ткнул Эллиса в грудь.

– Я тебя знаю. Ты… Я знаю, кто ты, – произнес он, с усилием выговаривая слова. – Я слышал, что ты в городе. Знаешь, я встречался с твоим стариком. Отличный парень. Очень, помнится, щедрый.

– Это у нас семейное, – радостно ответил Эллис. – Прошу, присядьте.

Он махнул рукой в сторону камина, словно приглашая в нашу гостиную.

– А что, я не против, – сказал старик.

– Бармен! – позвал Эллис, щелкая пальцами над головой. – Принесите джентльмену, что он пожелает.

Я съежилась. Как отреагирует Энгус, я могла только гадать, и мне потребовалось все самообладание, чтобы не взглянуть на него.

Эллис взял старика под руку и устроил его в кресле рядом с Хэнком. Представив нас троих, он тоже сел и подался вперед, потирая руки.

– Что ж, довольно о нас. Расскажите о себе.

– Зовут меня Родди Макдональд, – ответил старик. – И нечего было заговаривать о таком перед столькими скептиками.

Он оглянулся, бросил уничижительный взгляд на бар и доверительно склонился к нам:

– Знаете, я ведь не в первый раз чудовище вижу. Я твоему отцу рассказывал про прошлый раз. И он был очень, очень благодарен.

Он со знанием дела покивал.

– Твой отец… Он ведь полковник, да? Как он, старый греховодник? Он на Великой войне был, как я… только теперь мы ее должны называть Первой мировой.

Он осмотрел себя.

– Форма эта… Я в ней был во время битвы при Льеже, вот как. А теперь я в гражданской обороне. Говорят, слишком старый…

Он взглянул на меня, прикрыл рот ладонью и произнес громким влажным шепотом:

– Вот и считай, сколько они знают. Я-то такой же тигр, как прежде был.

Он подмигнул, и, словно в сцене из comédie grotesque, Хэнк и Эллис, откинув головы, взвыли. Родди сперва посмотрел на них с тревогой и смущением, а потом присоединился, обнажив гнилые зубы и дырки между ними. Я вжалась в диван.

– Готов поспорить, так и есть. Хорошего человека не собьешь! – сказал Хэнк.

Он перестал смеяться и прокашлялся.

– А теперь начните сначала и расскажите нам все.

Хотя было совершенно очевидно, что Родди явился в гостиницу, имея в виду поправить свое финансовое положение, я мгновенно почувствовала, что происходит что-то еще. Родди утверждал, что видел чудовище у Водных ворот, что должно было огорчить Хэнка и Эллиса, поскольку именно там они стояли лагерем, но мужчины не выказали ни тени неудовольствия. Вместо этого они были внимательны, и заинтересованы, и ослепительны в своей веселости. Я так и видела их в смокингах, звездами вечера в каком-нибудь особняке на Риттенхаус-сквер.

Родди явно наслаждался тем, что у него нашлись слушатели: он неистово гримасничал, драматически выгибался и показывал все руками.

– А потом, без всякого предупреждения, поверхность стала бурлить и кипеть, и внезапно прямо из воды поднялись голова и шея, меньше чем в пятидесяти ярдах!

Родди изумленно покачал головой:

– Да, это было зрелище…

– Шея была длинная и изогнутая, да? – спросил Эллис.

– Это да, – кивнул Родди. – Как у лебедя. Только куда больше. А глаза…

– Выступающие? – спросил Хэнк. – Круглые и темные? Как у глубоководной твари?

– Да, – сказал Родди, снова кивая. – И страшное оно было, словно утащит тебя и не задумается.

– А плавник на спине, он какого был размера? – спросил Эллис.

Родди крякнул и хлопнул себя по бедру.

– И откуда ты знаешь, что у него плавник был?

– Мы провели исследование, – ответил Эллис, взглянув на Хэнка, и я внезапно все поняла.

Пока их не было, они не только беседовали с врачами и посещали суды.

– Был, был плавник, и он один был фута четыре длиной…

Со временем Родди подтвердил, что тело чудовища было «темно-оливковым, с бурым, как пух птенца лебедя, по бокам, и чем-то вроде крапинок на брюхе». Если раньше он говорил, что видел голову и шею зверя с пятидесяти ярдов, то теперь описывал его целиком.

– Прости, дорогой, – сказала я. – Наверное, мне лучше подняться к себе.

Эллис бросил на меня удивленный взгляд. Я не могла вспомнить, когда в последний раз называла его «дорогой», и была уверена, что он тоже не вспомнит. Мне стоило некоторых усилий выговорить это слово.

– Но ты не притронулась к ужину, – сказал он.

– Прости, – ответила я. – Меня все еще слегка мутит. Думаю, мне надо поспать, и я почувствую себя лучше.

– Конечно, – сказал он, поднявшись. – Я тебя провожу.

– Нет, пожалуйста, останься.

Я положила ладонь ему на рукав.

– Это ведь важно. Узнай все подробности. Чем быстрее вы выловите чудовище, тем скорее мы сможем вернуться домой, и все войдет в нормальную колею.

Он наблюдал за мной с любопытством, пока я желала спокойной ночи Родди и Хэнку, и продолжал смотреть мне вслед, когда я обогнула диван и направилась к лестнице.

Он был не единственным, кто наблюдал. Я едва не согнулась под тяжестью изучающего взгляда Энгуса.

Едва закрыв дверь, я повалилась на кровать. Запах Энгуса еще держался на подушке. Я зарылась в нее лицом и заплакала.

Хэнк и Эллис или уже сделали модель, или собирались ее соорудить, и из-за описания, которое они выудили у Родди, я точно знала, как она будет выглядеть. Если мужчины ее уже сделали, то съемка будет готова через пару дней, и они начнут готовиться к отъезду домой. Но сперва Эллис сдаст меня, чтобы в моем мозгу покопались, потому что ему нужно вернуться с триумфом, с четкими снимками, которые подтверждали бы правдивость фотографий полковника.

Отец, сын и банковский счет воссоединятся, и Эллис не позволит, чтобы хоть что-нибудь в мире этому помешало – особенно что-нибудь столь мало значащее, как я.

Глава 41

Всю ночь я ворочалась и металась, сбивая одеяла, пока они не превратились в путаный ком. Каждый раз, как что-то свистело в дымоходе или дребезжало окно, каждый раз, как я вообще что-нибудь слышала, я была уверена, что это Энгус идет ко мне, и что мне тогда делать? Все ему рассказать и надеяться, что он придумает выход, который не пришел мне в голову? Или просто надеяться, что мой рассказ не заставит его сразу же пойти и убить Эллиса?

В конце концов я поняла, что больше так не вынесу, и прокралась вниз, в кухню, на ощупь пробираясь вдоль деревянных дверей, за которыми была его кровать, пока не дошла до шва, где они сходились. Энгус заперся.

Я прижалась к щели лбом, думая, что он, скорее всего, знает, что я тут, – я чувствовала, что он за этими дверями, так же явственно, как биение сердца в своей груди, – но даже если он не чувствует меня точно так же, он наверняка слышал шорох моих пальцев по филенкам, или щелчки, с которыми двери ходили по рельсам под тяжестью моей головы.

Если он и знал, что я стою рядом, то вида не подал. Все к одному, сказала я себе. Меня ничто не могло спасти, и сама я ничего не могла сделать для Энгуса, только навредить ему. Я прижалась губами к двери в молчаливом поцелуе и на цыпочках поднялась обратно к себе.

Утром, едва выйдя из своей комнаты, я услышала, как внизу разговаривают Эллис и Хэнк, и несколько раз глубоко вдохнула, чтобы успокоиться.

Я, как-никак, была дочерью своей матери, и умиротворение Хэнка и Эллиса должно бы было даться мне легко, пусть даже я совершенно не хотела этим заниматься. А на меня вместо этого навалились тошнота, оцепенение и сонливость. Словно с моим мозгом уже поработали, а мне никто не потрудился сказать. Я гадала, какова эта процедура и сохраню ли я хоть какие-то воспоминания после. Думала о том, получится ли у меня завести новые.

Анна сидела у огня, полируя набор столовых приборов, разложенный на куске фетра. Она подняла взгляд, когда я проходила мимо, и мы ненадолго встретились глазами; интересно, подумала я, что ей рассказала Мэг.

– Доброе утро, милая, – сказал Эллис, вставая и отодвигая для меня стул.

– Доброе утро, дорогой, – ответила я.

Когда я произнесла ласковое обращение, на лице Эллиса мелькнуло изумление, как и вчера вечером. Хэнк посмотрел на меня и ничего не сказал. Отсутствие выражения на его лице меня испугало.

– Ты явно чувствуешь себя лучше, – заметил Эллис, снова садясь за стол. – Выглядишь, словно Рита Хейворт, собирающаяся на сафари. У тебя на сегодня планы?

– Да, – сказала я, разглаживая на бедрах рабочие брюки, словно они были из тончайшего шелка. – Я подумала, что сегодня пойду с вами.

– Правда? Почему?

– Потому что не видела вас сто лет, – ответила я. – Я соскучилась.

Хэнк и Эллис переглянулись.

– Сегодня не лучший день, чтобы брать тебя с собой, – сказал Эллис.

– Девушка может тебя неправильно понять, учти, – сказала я. – Обещаю, я не заставлю вас попусту тратить пленку.

– Погода ужасная, – подал голос Хэнк.

– Он прав, – согласился Эллис. – Ты видела, что творится снаружи? Небо свинцовое, сколько глаз хватает. Ни единого шанса, что прояснится.

Либо они собирались изготовить подделку, либо Эллис уже нажал на кнопку, и врачи из психиатрической лечебницы были в пути.

Из кухни вышел Энгус, увидел меня за столом с Хэнком и Эллисом и развернулся с презрительным рыком.

Эллис уставился ему вслед.

– Честное слово, по-моему, он – самый неприятный человек из всех, кого я встречал.

Мэг высунула голову из кухни:

– Вы трое будете с нами сегодня ужинать? У нас отличный суп и в кои-то веки нормальный хлеб.

– А разве мы не всегда с вами ужинаем? – спросил Хэнк со смешком.

Эллис закатил глаза и покачал головой.

– Да – в смысле, когда вы здесь, – ответила Мэг. – Сегодня будет местный деликатес, и у нас только одна буханка, чтобы макать в суп: пышная, белая, только утром испекли. Ее и близко на всех не хватит. Возвращайтесь пораньше, а то все съедят, потому что остальным достанутся свекольные сэндвичи на стандартном хлебе.

– В честь чего особое угощение? – деловито спросил Хэнк.

– Считайте, что в честь вашего возвращения, – ответила она и скрылась.

– По-моему, из-за этого лесоруба у нее теперь пары винтиков не хватает, – заметил Хэнк.

Эллис рассмеялся:

– По-моему, у нее всегда винтиков не хватало.

Местный деликатес.

Хотела бы я сказать, что сразу отмела эту мысль, но если мои подозрения были верны, Мэг состряпала, в буквальном смысле, единственное решение моей проблемы.

Могу ли я ей это позволить? Смогу ли потом с этим жить?

Интересно, Рона и Mhàthair вышли собрать необходимое или они уже в кухне?

Хэнк и Эллис только начали собирать вещи, когда открылась входная дверь, и вошел Уилли-почтарь. Он приблизился к огню.

– Доброе утро, – сказал он Анне. – А денек-то нынче dreich[22].

– Это точно. Хотела бы я провести его у огня, – со вздохом ответила Анна. – Но поле само себя не вспашет.

– Да как же нынче пахать, будешь drookit[23]!

Лицо у Уилли было сердитое, но я слишком хорошо знала о его чувствах к Анне и угадала в этом выражение нежной привязанности.

– У меня плащ есть. Если промокну, в дом пойду.

– Уж потрудись, – ответил он, сурово кивнув. – У меня для твоих гостей письма. Точнее, письмо и телеграмма.

– Вон они сидят, – сказала Анна, мотнув в нашу сторону головой, словно иначе Уилли бы нас не нашел.

– И кто из вас мистер Бойд? – спросил он, подойдя к столу.

Хэнк протянул руку, и Уилли сунул в нее письмо.

Даже если бы почерк и не был безупречным, и от письма не исходил бы по-прежнему слабый аромат Soir de Paris, бледно-лавандовый конверт от «Бэзилдон Бонд» выдал бы автора сразу.

– О боже. Кажется, птичка все-таки меня выследила, – сказал Хэнк.

Он сунул нож под клапан конверта.

– Скорее всего, умоляет вернуться домой. Что ж, теперь уже скоро, а там, полагаю, мне придется надеть на ее прелестный дюпоновский пальчик кольцо.

Пока Хэнк вытаскивал письмо Вайолет, Уилли протянул мне телеграмму. Он смотрел в мои глаза довольно долго, и я поняла, что он что-то хочет сказать. Послание я взяла крайне неохотно.

– Давай, открывай, – сказал Эллис.

Я сидела неподвижно, сжимая в руках телеграмму. Я думала, что хуже уже некуда, но, судя по всему, я ошибалась. Эллису предстояло узнать, что мой отец умер, а еще о том, что я спрашивала, как получить развод.

Хэнк развернул письмо и стал читать.

– Если ты не собираешься читать, прочту я, – сказал Эллис, выхватив телеграмму.

Я закрыла глаза рукой. На несколько секунд, пока они оба читали, воцарилась тишина.

– Какого черта? Твой отец умер? – спросил Эллис. – Почему ты ничего не сказала?

– Господи, – глухо произнес Хэнк.

– Господи! – закричал Эллис, ударив ладонью по столу. – Черт, Мэдди! Мы богаче Креза! Мы богаче Хэнка! Но лишь потому, что ты не мальчик, и, слава богу, у нас нет мальчика, иначе нам бы пришлось назвать его в честь твоего деда, вместе с фамилией, просто чтобы получить доступ к процентам, а потом все чертово состояние отошло бы пацану в его двадцать первый день рожденья. Но, похоже, твой дед заглянул не слишком далеко. Ха! Ты перехитрила короля грабителей, моя блестящая бесплодная принцесса. Теперь мы сможем купить собственный дом на Риттенхаус-сквер – и пусть полковник провалится!

– Она меня бросила, – тихо произнес Хэнк. – Она меня к чертям бросила…

Я взглянула на него сквозь пальцы. Хэнк был бледен, лицо у него вытянулось. Эллис прыгал по комнате, как дурацкий лепрекон. Телеграмму он оставил на столе. Я подобрала ее и прочла.

Он был прав. Я получала все, без условий, чистыми, но лишь потому, что была единственной наследницей. Если бы где-то нарисовался наследник мужского пола, я бы не получила ни цента, разве что объявившийся был бы моим собственным сыном, в случае чего я осталась бы без гроша, как только он достиг бы совершеннолетия. Юрист предлагал мне встретиться с ним лично, как только я вернусь в Штаты, но никакого упоминания о разводе не было. Я поняла, что именно это Уилли и пытался мне сказать: телеграмму можно спокойно читать при муже.

Я положила телеграмму на стол и подняла взгляд. Хэнк не сводил с меня глаз. Вид у него был озадаченный. На глазах стояли слезы.

– Она меня бросила, Мэдди, – сказал он, качая головой. – Собирается замуж за Фредди. Не понимаю, как она могла так со мной обойтись?

У него резко поменялось выражение лица, он стукнул по столу.

– Фредди! Чертов Фредди! Должно быть, он с самого начала это планировал! Хотел, чтобы я уехал, чтобы он мог украсть Вайолет! Я его убью, Эллис – клянусь, я его убью!

Он тоже вскочил из-за стола, и Эллис внезапно оказался перед ним и схватил его за плечи.

– Нет, ты его не убьешь, – спокойно и медленно произнес Эллис. – Мы сделаем снимки, а потом поедем домой, и тогда, когда станем известны на весь мир, ты ее вернешь. Вот что мы сделаем.

Хэнк уставился Эллису в глаза, пыхтя и раздувая ноздри, как разъяренный бык.

– Тогда за дело, – сказал он.

– Если ты так ставишь вопрос, то, думаю, выбора у меня нет, хотя я и наслаждался минутой, проведенной с моей прекрасной богатой женой, – сказал Эллис.

Он надел пальто, потом поцеловал меня в щеку.

– Прощай, роскошный золотой гусь. Увидимся за ужином.

Когда за ними захлопнулась дверь, я была слишком поражена, чтобы шевельнуться. Похоже, Анна тоже: она сидела на диване, держа в одной руке серебряную ложку, а в другой – суконку для полировки.

Мэг вышла из кухни, с отвращением качая головой. Прошла к окну и выглянула наискосок, глядя, как удаляются Хэнк и Эллис.

Глава 42

Увидимся за ужином, сказал он.

Я по-прежнему сидела за столом, борясь с мыслями и пытаясь превратить их во что-то, что не закончилось бы хладнокровным убийством. Я старалась смотреть на все исключительно рационально, как на выбор между органами: мой мозг или его почки. Но речь шла не просто о почках. Речь шла о его жизни.

Я пыталась представить это как самозащиту, но оно ею не было. Если я позволю этому случиться, получится казнь, к тому же еще и с упреждением, потому что мужу только предстояло совершить преступление.

Я так не могла. Несмотря на угрожавшую мне потерю, я не собиралась просто сидеть рядом и смотреть, как его отравят. Только я пришла к такому выводу, дверь распахнулась с такой силой, что врезалась в стену.

Вошли двое полицейских. На улице за ними был припаркован темный фургон, и сквозь дождь я разобрала на его боку надпись «Полицейское управление Инвернессшира».

Они не были похожи на добродушного Бобби Боба: форма свежая, темно-синяя с атласными лампасами на брюках, островерхие шлемы украшала серебряная эмблема. С их черных ремней свисали дубинки и наручники, а когда они остановились, вода сбежала с гладкого обмундирования и образовала лужи вокруг их тяжелых ботинок.

– Доброе утро, дамы, – сказал тот, что был повыше ростом, кивнув нам.

Я едва дышала. Эллис все-таки сделал это. На самом деле сделал.

Из-за того, что ему не понравилось, как Энгус смотрел на нас накануне вечером? Неужели я недостаточно убедительно играла обожающую жену? Возможно, он уже вернулся из поездки, твердо все решив, и я ничего не могла поделать.

– Чем мы можем помочь, джентльмены? – спросила Мэг.

Я должна была предупредить Энгуса! Я поверить не могла, что не сделала этого раньше…

– Мы разыскиваем Энгуса Дункана Гранта, – сказал один из полицейских. – Полагаю, он тут проживает?

– В настоящее время да. И что вам от него нужно? – спросила Мэг.

– Просто побеседовать.

Полицейский говорил так любезно, так вежливо, так небрежно. Сложно было поверить, что он собирается сломать Энгусу жизнь.

– Я скажу, что вы пришли, – сообщала Мэг.

Я смотрела ей вслед, когда она пошла в кухню, но когда, вздрогнув, обернулась, то увидела, что полицейские наблюдают за мной. Я была уверена, что они заметили панику в моих глазах.

– Доброе утро, офицеры, – сказал Энгус, выйдя к бару и присаживаясь на один из высоких табуретов.

– Слышал, вы хотели поговорить?

Коналл вышел с ним и лег у его ног. Вид у пса был мирный, но он следил за всеми взглядом.

– Мистер Грант…

– Капитан Грант, – поправила Анна, сидевшая у камина.

Полицейский кивнул ей и снова повернулся к Энгусу:

– Капитан Грант, я инспектор Чизхолм, а это сержант Макдугал. Мы получили из суда заявление, что кто-то занимается браконьерством в поместье Крег-Гэрев.

– Боюсь, мне ничего об этом не известно, – сказал Энгус.

– В заявлении говорится, что правонарушителем являетесь вы, – сказал инспектор Чизхолм, – и краткий обзор улик позволяет предположить, что это правда. Мы прошлись вокруг дома и не могли не заметить, что в холме за ним имеется погреб с неплохими запасами. Два благородных оленя, фазан, глухарь, если я не ошибся. Я полагаю, вы нам не объясните, откуда они у вас?

– Я их добыл на холмах, – сказал Энгус. – Как, уверен, вы и смекнули.

– В том числе и в поместье Крег-Гэрев?

– Да, – ответил Энгус, кивнув.

– Что ж, – сказал инспектор Чизхолм, подняв брови, – не могу сказать, что я этого ждал. Ваша честность радует, но все же, боюсь, нам придется вас арестовать.

– Не думаю, что это необходимо, – сказал Энгус, сохраняя абсолютное спокойствие.

Он сложил руки на груди, потом вытянул ноги и скрестил лодыжки.

– Боюсь, у меня нет выбора, – сказал инспектор Чизхолм. – Закон на этот счет высказывается недвусмысленно.

– Так кто выдвинул обвинение? – спросил Энгус. – Потому что это явно не лэрд.

– И откуда вам это известно? – поинтересовался инспектор Чизхолм.

– Потому что, думаю, я бы запомнил, сделай я что-то такое, – ответил Энгус.

Я совершенно растерялась. Судя по лицам, полицейские тоже.

– Прошу прощения? – наконец выговорил инспектор Чизхолм.

– Не думаю, что могу выдвинуть обвинение против самого себя, да и в любом случае, если бы мог, уверен, мне бы едва ли захотелось.

– Вы хотите сказать, что вы – лэрд?

– Да, – ответил Энгус, кивнув. – Три месяца как. Сын брата предыдущего лэрда. Ближайший из живых родственников мужского пола.

Я никак не могла понять. Повернулась к Энгусу.

– Но в тот вечер, когда приходил Бобби Боб… он же вынес тебе предупреждение за браконьерство, – выпалила я.

– Не за браконьерство, – отозвался Энгус. – За то, что бросил начальника береговой охраны в реку.

Я посмотрела ему в глаза и поняла, что все это значит. Потом вскочила на ноги.

– Ах, он ублюдок! Крыса неблагодарная! Ну, я ему сейчас покажу!

– Мэдди? – позвал Энгус. – Что происходит?

– Это Эллис! Это Эллис заявил! Он грозился, что упечет тебя в тюрьму, если я снова не стану его идеальной светской женой.

Я внезапно остановилась.

– И он довел дело до конца. Господи, за мной, наверное, прямо сейчас едут из больницы.

– Из больницы? Из какой больницы? – спросил Энгус.

– Мэг тебе расскажет. Мне нужно бежать, – ответила я, бросаясь мимо полицейских взять пальто.

– Мэдди, стой! – крикнул Энгус. – Никуда не уходи, я с тобой.

– Извините, что вмешиваюсь, – подал голос инспектор Чизхолм, – но можем мы побеспокоить вас просьбой представить доказательства вашего заявления, прежде чем вы отправитесь по своим делам?

– Это может подождать, – ответил Энгус, направляясь к двери. – Коналл, trobhad! Crios ort![24]

Пес поднялся и поспешил рысцой, догоняя хозяина.

– Боюсь, не может, – сказал инспектор Чизхолм, протягивая руку и удерживая Энгус за плечо.

Через мгновение Энгус, развернувшись, держал инспектора за запястья, подняв его руки к ушам. Их лица были в нескольких дюймах друг от друга.

Сержант Макдугалл шагнул вперед, положив руку на дубинку.

Пара секунд, и Энгус отпустил инспектора Чизхолма, который одернул рукава и воинственно уставился на Энгуса.

– Я вам представлю доказательство, и вы уйдете, – сказал Энгус. – Мэг, достань железный ящик. Я принесу ключ. Мэдди, а ты никуда не уходи.

Когда он отвернулся, я воспользовалась моментом и выбежала под дождь.

Я хотела многое сказать Эллису – и Хэнку, – пока до них никто не добрался.

Я бежала, пока была в силах, потом потрусила, а когда показался долгожданный Аркет, перешла на спотыкающийся шаг.

При виде замка у меня открылось второе дыхание, и я побежала сперва вниз, а потом и вверх по склону рва, через караулку, по колючей траве, пока не достигла Водных ворот.

Хэнк на берегу склонился над камерой, накинув на голову плащ. Эллис стоял в лодке, наполовину сдвинутой на воду. На мгновение показалось, что он собирается вылезать, но потом я поняла, что они уже разгрузили сумки. Веревка была свернута на носу, и Эллис собирался выйти в плавание.

Я рванулась вниз по склону и, прежде чем они поняли, что происходит, запрыгнула на нос лодки. Приземлилась я на колени в набравшуюся на дно дождевую воду и ударилась ребрами о скамью.

Когда я подняла голову, чтобы отвести мокрые волосы с лица, то увидела, что Эллис смотрит на меня, пораженно открыв рот.

– Мэдди! Какого черта? – сказал он.

Хэнк вылез из-под плаща.

– Господи Иисусе! Какого черта ты тут делаешь? Мы же тебе сказали, что день неподходящий.

За скамьей, на дне лодки, лежало миниатюрное чудовище – с изогнутой шеей и выступающими глазами, с длинным спинным плавником и оливково-зеленым телом.

Я перегнулась через скамью и схватила его.

– По этой причине? – спросила я, размахивая подделкой над головой.

– Мэдди, брось, – сквозь зубы сказал Эллис.

– С удовольствием.

Я швырнула чудовище через плечо, подальше от лодки. Оно упало на бок, и я рассмеялась.

– Господи, даже не работает!

Эллис молча на меня смотрел.

Хэнк трагически вздохнул:

– Эллис, поймай эту штуку, хорошо? У нас кончается древесина, которую можно гнуть. И, может быть, заодно попробуешь получше контролировать свою жену?

Эллис взял весла и стал грести в сторону модели, не спуская с меня глаз.

– Эй, Хэнк! – крикнула я срывающимся от усилий голосом. – Я хочу с тобой поговорить! Про то, как меня контролировать. Сюда входит превращение моей лобной доли в суфле?

Хэнк закатил глаза:

– Будешь орать, войдет, Мэдди. Он просто хочет, чтобы ты перестала вести себя как психопатка. Если сможешь, ничего он с тобой делать не станет.

– Вчера ты так не думал. Что изменилось?

– Он просто расстроен, – мы все расстроены! – и говорим то, чего на самом деле не имеем в виду, в том числе и ты. Особенно ты. Но мы собираемся вытащить нас из этой дыры, так что, пожалуйста, попробуй продержаться еще несколько дней, хорошо?

– Он от расстройства пошел в суд? Потому что полчаса назад двое полицейских из Инвернесса пришли арестовывать Энгуса.

Хэнк вскинул глаза.

– Эллис? Это правда?

– Какого черта ты его спрашиваешь?

Я перенапрягла голос, и теперь он звучал прерывисто и рвано.

– Ты что, думаешь, Эллис вдруг начнет говорить правду? Он соврал про дальтонизм, чтобы не ходить на войну, господи боже!

Эхо донесло мои слова обратно, отразив их от холмов на другом берегу.

Эллис перешагнул среднюю скамью. Я увидела, как его стиснутый кулак летит к моей голове, а потом оказалась в луже на дне лодки и из глаз у меня посыпались искры.

– Господи, Эллис! – кричал Хэнк. – Да что с тобой такое?

Я свернулась на дне лодки, дожидаясь, когда ко мне вернется зрение.

– Тащи эту чертову штуку обратно, сейчас же! Эллис, я серьезно! Греби обратно!

– Сперва я быстренько переговорю с женой, – почти весело отозвался он.

– Эллис, если ты сию секунду не приведешь лодку обратно…

– Ты ничего толком сделать не сможешь, так?

Я приподнялась на локтях, голова прямо не держалась. Мы были в дюжине ярдов от берега. Эллис сидел на средней скамье и с ухмылкой смотрел на меня.

– Так это правда, – сказала я.

– Не понимаю, о чем ты.

– Ты различаешь цвета.

Он пожал плечами:

– И что? Это не важно.

– Не важно?

– Больше никто не узнает. Но ты не переживай, милая – условия там просто роскошные.

– Эллис! – орал Хэнк с берега.

– Едва я выйду из этой лодки, – тихо сказала я, – ты меня больше не увидишь, разве что в суде на бракоразводном процессе. У тебя нет ничего, чтобы ты мог меня удержать.

– Еще как есть. Ты недееспособна, а значит, я – твой законный опекун. Мне нужно просто позвонить в больницу.

– В больницу меня не заберут, если не найдут, а меня не найдут.

– Эллис! Разворачивайся! – ревел Хэнк.

– А и, кстати, Энгуса не смогли арестовать за браконьерство в Крег-Гэреве, потому что он и есть лэрд Крег-Гэрева, – продолжала я. – Получается, что вы – какие-то дальние родственники, хотя сходства не вижу.

Мы встретились глазами, словно увидели друг друга впервые. В борт лодки ударила сильная волна, ее начало качать.

– Эллис! – истошно закричал Хэнк. – Бога ради, повернись!

– Черт, оставь нас в покое, Хэнк! Я приведу лодку, когда сочту нужным!

– Смотри! – визжал Хэнк, и голос его звучал так утробно, так дико, что мы не могли не обернуться.

Хэнк яростно снимал. Вторую руку он высунул из-под плаща, ровно настолько, чтобы указать.

– Там! Длинное, черное и изогнутое. Показалось только на секунду – оно, должно быть, футов шестьдесят в длину, не меньше! Черт! Это оно! Я его снимаю! Снимаю, его мать! Эллис, это будет потрясающе!

У Эллиса переменилось лицо, он повернулся на сиденье. Я ухватилась за край лодки и приподнялась, чтобы посмотреть. Что-то большое, темное и округлое быстро двигалось под водой. Когда я поняла, что нечто поднимается, оно ударило в нос лодки снизу и сбросило меня за борт.

Мой рот и нос наполнились водой, прежде чем я поняла, что ушла под воду.

Холод был ужасающий. Тысячи пузырьков, больших и мелких, метнулись мимо меня. Это воздух выходил из одежды, а поскольку я знала, что пузырьки должны подниматься вверх, это значило, что лежу я ничком. Я инстинктивно забилась, чтобы выправиться.

Пузырьков стало меньше – моя одежда пропитывалась водой. Единственной мыслью было избавиться от пальто, но если я еще как-то могла свести руки перед собой, то пальцы слишком заледенели, чтобы слушаться. Я смогла отыскать пуговицы, коснуться их, даже ощутить нитки, которыми они были пришиты, но никак не могла их расстегнуть. В конце концов мои руки беспомощно всплыли.

Я посмотрела вверх и сквозь толстую волнистую воду увидела Эллиса, стоящего в лодке с веслом в руках. Оно пробило поверхность и остановилось, упершись мне в грудь.

Немыслимым усилием воли мне удалось снова свести руки и сомкнуть пальцы на веретене, прямо над лопастью. Я держалась за него и, как мне показалось, вечность спустя, задумалась: почему я не двигаюсь к лодке? Я озадаченно взглянула вверх и сквозь миллионы торфяных ниточек в воде увидела решительное лицо Эллиса.

Он меня не спасал. Он старался, чтобы я не всплыла.

Я попыталась оттолкнуть весло, но это было безнадежно. Эллис передвинул его в центр моей груди и толкал все сильней, пока последнее облачко пузырьков не вышло у меня из ноздрей. Сознание замерцало, поверхность озера отступила, и воцарилась тишина.

А потом меня словно засосало в водопад. Меня обхватила чья-то твердая рука и вынесла наверх, вытолкнув на поверхность с оглушительным всплеском. Потом меня быстро потащили по воде, держа сзади.

– Держись, mo gràdh[25], я тебя держу, – сказал Энгус прямо в ухо.

Свободной рукой он ровно выгребал к берегу, его ноги яростно двигались под нами. Я попыталась вдохнуть, но грудь не расширялась. Я даже не могла поднять руки, чтобы ухватиться за Энгуса.

Глаза у меня закрывались, и я боролась, стараясь их открыть. Вот, я увидела над собой кипящие и летящие облака, так похожие на что-то живое; а потом – темноту.

Облака, темноту. Облака, темноту. И, наконец, просто темноту.

Глава 43

Чуть позже я поняла, что мой рот накрывают губы Энгуса, а потом меня стало рвать водой. Энгус перевернул меня на бок, и спазм разодрал мою грудную клетку, вытолкнув новый поток воды из носа и рта. Я хрипло, с клокотанием, вдохнула – впервые с тех пор, как ушла под воду.

Энгус посадил меня и укутал пальто.

– Какого черта? – спросил Хэнк, выныривая из-под плаща. – Господи, что случилось? Мэдди, все хорошо?

– Нет, не хорошо, – огрызнулся Энгус. – Она едва не утонула и замерзает. Давай сюда одежду.

Хэнк выпутался из пальто и бросил его Энгусу.

– Что случилось? Я даже не видел, как она упала.

Он снова взглянул на меня.

– Господи, у нее руки синие. И лицо.

– Я ее отнесу в печь для сушки зерна, – сказал Энгус. – Нетронутая комната у дальней стены. Беги со всех ног в первый белый дом к северу. Это хутор Маккензи. Скажи им, что стряслось, и пусть пошлют за Бобби. Он приедет на машине.

Пока Энгус нес меня через Водные ворота, прижав мою голову к своему плечу, я оглянулась на озеро.

Эллис все еще сидел в лодке и как безумный греб одним веслом. Второе уплывало от него прочь.

Хэнк вернулся с Mhàthair, они влетели в комнату с кучей одеял и покрывал. Я понять ничего не успела, как женщина сняла с меня пальто и запеленала как младенца, уложив на край древней печи, а потом уселась рядом, укрывая полами своего пальто, насколько его хватало. Я прижалась к ней, дрожа от холода, то коротко вдыхая, то заходясь кашлем.

Энгус повязал одеяло вокруг своей промокшей одежды, как килт, и стал ходить взад-вперед. Каждый раз, как меня сотрясал кашель, он бросался меня подержать, чтобы Mhàthair могла постучать по моей спине.

Хэнк сидел на корточках у стены, очень бледный. Потом поднялся на ноги.

– Наверное, надо пойти посмотреть, можно ли этого недоумка доставить обратно на сушу, – сказал он.

– На твоем месте, – сказал Энгус, – я бы забрал камеру, а этого amadain[26] оставил, где он есть.

– Я понимаю, он с вами попытался очень гадко поступить, но вы же не хотите, чтобы он утонул, – сказал Хэнк.

– Я бы ничего на свете так не хотел, – ответил Энгус, – хотя, думаю, он найдет дорогу обратно, хотя бы, чтобы позаботиться о доказательствах.

– Если вы о камере, то, думаю, она надежно защищена плащом.

– Я о камере, да. Но ее не от дождя защищать надо. Помимо всего прочего, ты мог снять на пленку, как твой друг пытался жену убить.

– Что? Нет. Это чушь.

Помолчав, Хэнк рывком повернулся ко мне:

– Мэдди, это правда?

У меня получилось кивнуть.

Хэнк смотрел на меня несколько секунд, потом на его лице отразилось понимание. Он повернулся и направился к двери.

С насеста на печи были прекрасно видны Водные ворота. Хэнк продрался сквозь траву, остановился под аркой и посмотрел вниз, на берег. Потом взвыл, как дикий зверь, и рванулся вниз по склону. Несколько минут слышался злой крик, усиленный шумом воды, но ничего было нельзя разобрать.

Когда Хэнк вернулся, вид у него был совсем другой. Он тяжело вошел в сушильню, глядя себе под ноги и опустив плечи. Даже руки его висели неподвижно. Он походил на ходячий труп.

Он соскользнул по стене и сел на корточки. Смотрел он в пол между собственными ногами, упершись локтями в колени и свесив руки. Руки Хэнка были ободраны в кровь.

– Он успел, прежде чем я вернулся, – наконец произнес он. – Бросил камеру в озеро.

Мы молчали.

Хэнк посмотрел на меня пустыми глазами.

– Ты пыталась сказать, а я не слушал. Я думал, я его знаю. Ты меня сможешь простить?

Я по-прежнему прижималась к Mhàthair и даже не попыталась ответить.

– Нет, конечно, не сможешь, – продолжал Хэнк. – Я не смогу загладить вину перед тобой, это я понимаю. Но я правда не знал – я не понимаю, когда он успел сбегать к телефонной будке. Мы почти все время были вместе. Клянусь, если бы он позвонил в больницу, а не только в суд, я бы не позволил тебя никуда увезти.

– Ты! – рявкнул Энгус. – Ты ничего не попытался сделать с этим идиотом, у которого хватило наглости явиться, чтобы увезти Мэдди. Кому-то тут мозги порастрясут, это я тебе обещаю. А не то я этого труса размажу по склону, вместе с мозгами. Пусть лучше молится, чтобы Бобби Боб его запер побыстрее, пока я до него не добрался.

Хэнк, смотревший на Энгуса, пока тот говорил, снова уронил голову.

Когда появился Боб, Энгус отнес меня в машину, а Mhàthair и Хэнк забрались следом. Никто не предложил сходить за Эллисом.

По дороге в гостиницу Боб сказал:

– Так вы говорите, попытку убийства сняли на пленку, но она пропала?

– Да, – ответил Энгус.

Боб повернулся к Хэнку, сидевшему на пассажирском сиденье и смотревшему в окно.

– А вы говорите, что ничего не видели?

– Только чудовище, – уныло отозвался Хэнк.

– Но вы же прямо там были! – Боб дважды хлопнул по рулю для выразительности.

– Я был сосредоточен на съемке.

Боб пару раз раздраженно взглянул на него, потом вздохнул.

– Ладно, есть свидетель, и, по счастью, несостоявшаяся жертва может дать показания. На этом основании я его точно могу арестовать.

Мы добрались до гостиницы и остановились перед ней; под твердой холодной резиной покрышек захрустел гравий.

Боб обернулся на сиденье, глядя, как Энгус выносит меня из машины.

– Привезу доктора Маклина, – сказал он. – А потом надо забрать это жалкое существо. Уж и не помню, когда в последний раз кого-то в камеру сажал.

Он снова вздохнул:

– Надо думать, его и кормить положено.

Как только Энгус занес меня наверх, Анна, Мэг и Mhàthair отняли меня у него и прогнали его вниз, велев хорошенько обсушиться.

Вскоре в камине ревел огонь, меня переодели в толстую ночную рубашку и укутали в столько одеял, что я не могла пошевелиться. К ногам положили несколько горячих «хрюшек», а Mhàthair, приложив сперва ухо к моей груди и покачав головой, – ненадолго исчезла и вернулась с дымящейся пахучей припаркой, которую сунула за ворот моей ночной рубашки. Между пальцами ног Mhàthair насовала толченого чеснока и закутала их еще плотнее. Укладывая на место одеяла, она добавила еще одно, сложенное, в ногах, отчего меня совсем придавило.

Я вытерпела все без возражений. Если я не заходилась кашлем, у меня трещали легкие. Я была слишком слаба, чтобы двигаться, и лежала, уставившись затуманенными глазами в огонь, и то приходила в себя, то уплывала в судорожное забытье, переживая то, что казалось мне моими последними мгновениями: невесомое, почти ленивое кружение в воде, оглушительный звук пузырьков, летящих от меня вверх, стук весел в уключинах. Первые секунды, когда я пыталась понять, как выжить, и последние, когда приняла, что у меня это не получится.

Эллис увидел возможность избавиться от меня и ухватился за нее без колебаний. Мое наследство, его наследство, грязная маленькая тайна – все можно было сохранить в секрете, приложив лишь крошечное усилие.

Эллис, конечно, станет отрицать, что он это сделал. Он сошлется на мое психическое заболевание, из-за которого моим показаниям нельзя верить, и скажет, что Энгус все не так понял. Возможно, он даже выставит себя несостоявшимся героем, заявит, что втащил бы меня в лодку через секунду и что из-за вмешательства Энгуса я пробыла в воде даже дольше.

Я гадала, как он объяснит отсутствие камеры или версию событий, которую предложит Хэнк, потому что, сколько бы он ни подвергал сомнению мои показания, я очень сомневалась, что ему удастся запросто утихомирить Хэнка.

На самом ли деле мы встретились с чудовищем? Мы никогда не узнаем. По вине Эллиса никто никогда не узнает.

Глава 44

По словам доктора Маклина, мое судорожное забытье на деле было переохлаждением, хотя, одобрительно кивнув Mhàthair, он объявил, что меня успешно согрели, и в этом отношении я вне опасности. Однако он сказал, что от попадания воды в легкие у меня началась псевдопневмония, и важно было не дать ей развиться в настоящую пневмонию, которая через несколько часов могла стать смертельной. Доктор Маклин достал из саквояжа флакон ярко-зеленой микстуры и поставил его на комод.

– Это отхаркивающее. Нам нужно, чтобы она все выкашляла.

– А касторка? – тревожно спросила Анна.

Доктор покачал головой:

– Боюсь, она не поможет.

Анна в отчаянии втянула воздух сквозь зубы.

За ночь моя температура поднималась и падала, я то горела, то замерзала с разницей в секунды. Меня сотрясали приступы чудовищного кашля, а между ними мои легкие, казалось, рвались, когда я пыталась вдохнуть. Я была беспомощна перед своим телом.

Я куталась в одеяла, умоляя подбросить дров в огонь. Потом сбрасывала их, иногда умудряясь спихнуть одеяла на пол. Mhàthair всякий раз возвращала их на место – спокойно и бережно.

Она то и дело приносила припарки, чередуя луково-уксусную кашицу с горчичным пластырем. Когда меня охватывал невыносимый жар, я срывала их. Mhàthair укладывала припарки обратно, так же терпеливо, как одеяла. Она все время была неподалеку, совершала какие-то загадочные действия и казалась скорее парой умелых рук, проворными пальцами, чем Mhàthair как таковой.

Энгус не отходил от меня. Когда я задыхалась и просила льда, он промокал лоб и капал воду мне на язык. Когда мое тело билось и корчилось от холода, он подтыкал одеяло и гладил меня по лицу. Не было ни мгновения в ту ночь, когда, открыв глаза, я тут же не видела перед собой его лицо.

Ближе к утру, когда меня стала так терзать лихорадка, что я до боли стиснула челюсти, Энгус положил руку мне на лоб и тревожно посмотрел на Mhàthair.

Она тоже пощупала мой лоб и выбежала из комнаты. Энгус отбросил одеяла и, поддерживая под спину, через голову снял с меня ночную рубашку. Потом выжал тряпки для холодных компрессов и уложил их на мою липкую кожу.

Через несколько минут вернулась Mhàthair, они вдвоем посадили меня и заставили выпить какой-то чай. В нем было очень много меда, который все равно не отбивал горький привкус. Когда меня укладывали обратно на кровать, я уже ускользала в темноту – глубокую, как озеро. Перед тем как все исчезло, передо мной появилась милая молодая женщина с печальными глазами. То была Майри – я это почувствовала. Она что-то прошептала и подняла руки, но, не успела я разобрать, что она говорит, она пропала и все вокруг тоже.

А потом я проснулась и не смогла понять, где я. Я несколько раз моргнула и увидела перед собой голубые глаза Энгуса. Он сидел на стуле, придвинутом к кровати.

Mhàthair потянулась и положила руку мне на лоб.

– Хвала небесам, лихорадка спала, – сказала Mhàthair. – Все позади.

Энгус на мгновение прикрыл глаза, потом поднял мою руку и поцеловал ее.

– Не пугай меня так больше, mo chridhe. Я думал, я тебя потерял, а это озеро достаточно уже у меня отняло.

Хотя лихорадка и спала, я была не в том состоянии, чтобы встать с постели. Кашель сам по себе был изматывающим, мало того что мучительным.

Анна вязала у огня, а я решила дать глазам отдохнуть, когда в дверь поскреблись.

– Тут-тук, – сказал Хэнк. – Посетителей принимают?

– Думаю, нет, – сурово ответила Анна. – Не в нынешнем ее состоянии.

– Простите. Я не хотел бы быть бестактным. Мэдди, прошу тебя, можем мы поговорить? Наедине?

– Дайте ей в себя прийти, болван вы этакий, – сказала Анна. – Что бы это ни было, оно может подождать.

– Ничего, – прошептала я.

Голос у меня почти пропал от кашля.

Анна пару секунд гневно смотрела на Хэнка, потом подняла руку с растопыренными пальцами.

– Пять минут, – объявила она. – И ни минуты больше. Я буду в коридоре.

Она положила вязание на пол и выплыла, бросив по пути на Хэнка убийственный взгляд.

Он неловко стоял, словно не знал, куда деть руки. Я боялась, что Хэнк закурит. Наконец он обошел кровать и плюхнулся в кресло. Положил ногу на ногу и уставился на каминную полку.

– Он правда пытался тебя утопить? – наконец спросил Хэнк. – То есть ты уверена?

Только после этих слов он поднял на меня глаза. Я смотрела прямо на него. Он опустил взгляд и глубоко вдохнул.

– Слушай, – сказал он, – я понимаю, это не изменит того, что случилось, но я решил послать полковнику телеграмму. Я хочу написать, что Эллис соврал про дальтонизм. Знаешь, есть же всякие обследования. Он не может вечно всех обманывать.

Помолчав, я спросила:

– Зачем? Отомстить?

– Затем, что он заслужил! Потому что мало того, что он едва не сотворил с тобой, я про лечение, он еще и убить тебя пытался! И пленку он уничтожил! И Вайолет я из-за него потерял! Я из-за него все потерял, похоже, даже тебя!

Хэнк уронил голову и прижал пальцы к глазам, словно готов был заплакать.

Я равнодушно смотрела на него.

– Вайолет ты не из-за него потерял, – сказала я. – Просто ты с ней обращался ужасно, как и со мной.

Он перестал выжимать из себя слезы и поднял глаза:

– Прошу прощения?

– Я все знаю, Хэнк.

– А я, похоже, нет. Ты о чем?

– Ты ставил на орла или на решку? – спросила я. – И, что важнее, ты выиграл или проиграл?

Он смотрел на меня, широко открыв глаза и не моргая. Смотрел долго.

– Господи, Мэдди. Не знаю, что сказать.

– Думаю, я предпочту, чтобы ты вообще ничего не говорил.

Анна вернулась в комнату.

– Там Бобби Боб внизу, – сказала она. – Говорит, что ему надо с вами обоими поговорить, срочно, и, поскольку это ждать не может, а Мэдди не может спуститься, он меня просил узнать, можно ли ему подняться в спальню, хотя я прямо сказала, что так не делается, и я вовсе не удивлюсь, если ты скажешь нет.

– Все хорошо, – сказала я. – Пусть поднимается.

Я старалась сохранить спокойствие, но меня мгновенно переполнило адреналином. Что, если он пришел сообщить, что Эллису удалось ускользнуть?

Энгус и Анна проводили Боба в спальню.

Он остановился у изножья кровати, держа в руках фуражку.

– Миссис Хайд, – сказал он, кивнув в знак приветствия. – Вам, надеюсь, хоть немножко получше? Энгус говорит, вам очень плохо было ночью.

– Да, спасибо. Я иду на поправку, – ответила я, хотя от усилия снова закашлялась.

Я перекатилась на бок, и Анна бросилась постучать по моей спине.

Боб подождал, пока я закончу и Анна снова меня посадит.

– Простите, что вот так врываюсь, но, боюсь, у нас ситуация.

– Что за ситуация? – спросил Энгус, и по тому, как омрачилось его лицо, я поняла, что он пришел к тем же выводам, что и я.

– Это не то, что вы подумали, – сказал Боб.

Он на мгновение уставился себе на ботинки, потом поднял глаза и посмотрел в лицо Хэнку.

– Мистер Бойд, на берегу произошла какая-либо… размолвка?

– Конечно, я ему по морде дал.

– Но он… был в сознании, когда вы его последний раз видели?

– Немножко потрепан, но в сознании, это точно. Более того, скулил и ругался.

– Вот как, – сказал Боб, крутя в руках фуражку. – Боюсь, когда я вернулся, чтобы произвести арест, то обнаружил, что подозреваемый скончался.

Энгус тут же оказался рядом со мной и обнял за плечи. Я ухватилась за его пальцы.

– Что? Как? – потребовал Хэнк.

– Судя по всему, захлебнулся в двух дюймах воды, – сказал Боб. – Я никогда такого не видел. Он лежал ничком у воды. Даже не намок.

Хэнк горько рассмеялся:

– Да он, наверное, разыграл все это, чтобы вы ушли – он на это способен, знаете ли.

– Нет никаких сомнений, что он мертв. Тело уже в морге в Инвернессе. Теперь вопрос в том, как это произошло.

На лице Хэнка отразилась паника: он понял, что имеется в виду. Он так и вскочил с кресла.

– Господи, вы же не думаете, что я его убил! – сказал он. – Эллис бродил по берегу, когда я ушел, клянусь! Наверное, потом упал. Я дал ему по шее, и все!

Он обернулся ко мне с отчаянием в глазах, стиснув кулаки.

– Мэдди! Скажи ему! Бога ради… ты знаешь, что я не мог убить Эллиса! Скажи ему!

– Это правда, – сказала я. – Хэнк никогда бы не убил Эллиса. Они – два лица одного человека.

Хэнк пораженно посмотрел на меня.

Боб задумчиво потер подбородок.

– Ну, учитывая ситуацию… у меня такое в первый раз… наверное, можно это записать как случайное утопление… если, конечно, нет возражений со стороны семьи?

Он вопросительно взглянул на меня. Через пару мгновений я в знак согласия опустила подбородок. Энгус стиснул мое плечо, а я еще крепче сжала его пальцы.

Боб глубоко вдохнул:

– Учитывая обстоятельства, не знаю, что тут уместно сказать. И хотя я понимаю, что все это очень неожиданно, боюсь, вам надо задуматься о последних приготовлениях. Пожалуйста, дайте мне знать, если я чем-то могу помочь, чем угодно.

– Спасибо, – тихо произнесла я.

Когда Боб ушел, Хэнк, как сомнамбула, направился к двери.

Щелкнула дверь его комнаты, и я подняла глаза на Энгуса. Я знала, что нечто случится, но никак не была готова к тому душераздирающему крику, что разнесся по всему зданию. Я обхватила Энгуса за талию, дожидаясь, пока жуткий вой сменится неистовым плачем.

Энгус прижал мою голову к себе и погладил по волосам.

– А ты как, m’eudail? С тобой все хорошо?

Я кивнула.

– Думаю, да. Нет, я никому бы такого не пожелала, но, господи…

– Все в порядке, mo run geal og. Не надо объяснять. Мне не надо.

Я подняла его руку и прижалась к ней щекой.

В соседней комнате бушевал и горевал Хэнк, но мы ничего не могли поделать. Не было на свете ни единого человека, кто мог бы его утешить, потому что у него не просто было разбито сердце. Хуже: его самого раскололи пополам.

Глава 45

В конце концов я отправила Эллиса матери. Я не хотела идти на похороны, и потом, думала, что меня все равно не захотят видеть.

Через два дня после того, как Хэнк улетел с телом Эллиса, Энгус прокрался ко мне в комнату и в постель. Он лег рядом со мной, приподнявшись на локте и отводя мои волосы с горла. Потом потеребил ворот ночной рубашки.

– Сними ее…

Когда я опять легла, он склонился ко мне и прошептал прямо в ухо:

– Я хочу на тебе жениться, mo chridhe. Узаконить все это как можно быстрее.

Он легонько целовал меня в шею, спускаясь все ниже. Добравшись почти до ключицы, он прихватил меня за кожу зубами. Я задохнулась, и каждый волосок на моем теле встал дыбом.

– Конечно, если ты захочешь взять такого невоспитанного пса, как я, – сказал Энгус, продолжая спускаться. Его поцелуи дошли до левой груди, и он провел языком по соску. Тот сжался в тугую малинку.

Энгус поднял голову:

– Вопроса я, правда, можно сказать, не задал, но мое последнее замечание нуждается в ответе…

– Да, конечно же! – сказала я. – Я хочу стать миссис Грант, как только… ох…

Его губы снова двинулись в путь.

– Вообще-то, – произнес он между поцелуями, – ты будешь Достопочтенной Мэдилейн Грант, леди Крег-Гэрев.

То, что он сделал потом, лишило меня способности отвечать – по крайней мере, словами.

Мы решили ради приличия подождать несколько недель, но по сути и на деле женаты были с того самого дня. Энгус проводил в моей постели каждую ночь, хотя до рассвета уходил вниз, чтобы не ранить стыдливость Анны.

По новостям с фронта было понятно, что война в Европе долго не продлится. Города сдавались один за другим, или их освобождали, немцев гнали все дальше и дальше в глубь их территории. Они были окружены со всех сторон. У них кончились призывники. Под ружье начали ставить мальчиков из Гитлерюгенд, не старше десяти, и заново призывать тех, у кого ноги были отрезаны не выше колена.

Все рушилось, как домино, и началось это с двенадцатого апреля. Умер президент Рузвельт, и тридцать третьим президентом США стал Гарри Трумэн.

Три дня спустя британские войска освободили комплекс концлагеря в Берген-Бельзене и, согласно статье в «Инвернесском курьере», обнаружили «тысячи умирающих от голода мужчин, женщин и детей, обнаженные тела, лежащие слоем в четыре фута на площади в тридцать на восемьдесят ярдов, разгул каннибализма, болезней и неслыханной жестокости». Генерал Эйзенхауэр призвал членов британской Палаты общин приехать и лично увидеть «мучение распятой человечности», поскольку «никакие слова не способны описать этот ужас».

Шестнадцатого апреля, в тот день, когда русские начали массированное наступление, дошедший до отчаяния Адольф Гитлер выпустил обращение, в котором приказывал войскам немедленно арестовывать, независимо от звания, любого офицера или солдата, который отдаст приказ отступать – а если потребуется, казнить, поскольку, несмотря на немецкую форму, они, скорее всего, состоят на службе у русских. Гитлер заявил своей армии: «В этот час вся германская нация смотрит на вас, мои солдаты на востоке, и надеется, что ваш фанатизм, ваше оружие и ваше руководство утопят большевистское наступление в крови».

Двенадцать дней спустя Муссолини и его любовница были расстреляны при попытке бежать в Швейцарию. Их тела вывесили на Пьяццале Лорето – на мясных крюках, вниз головой. Женщина подошла и, крикнув: «Пять пуль за пятерых моих убитых сыновей!» – пять раз выстрелила в уже изувеченное тело Муссолини.

На следующий день, двадцать девятого апреля, американские войска освободили Дахау: первый из построенных немцами концлагерей был освобожден одним из последних. На подступах к лагерю американцы встретили тридцать угольных вагонов, полных разлагающихся тел. В лагере обнаружили около тридцати тысяч истощенных выживших, которые продолжали умирать сотнями каждый день, потому что слишком ослабели, чтобы поесть.

Тридцатого апреля русские взяли Берлин и подняли советский флаг над Рейхстагом. Глубоко в бункере, над которым бушевало сражение, Адольф Гитлер и Ева Браун отравили своих собак и приняли яд, после чего Гитлер выстрелил себе в голову.

Мы собирались у приемника каждый вечер, едва дыша открытыми ртами. В происходившее невозможно было поверить. Наконец-то после стольких разрушений и жесткости, после бездушного презрения к человеческой жизни, что их и вообразить было трудно, весь этот ужас, похоже, закончился. Он и правда закончился, хотя официально это произошло только через неделю, когда оставшиеся немецкие войска подписали безоговорочную капитуляцию.

Когда наконец была объявлена Победа, всеобщее празднование превратилось в хаос. Люди срывали шторы для затемнения и поджигали их прямо на улицах, выли сирены, звонили церковные колокола, парады в честь победы переходили в буйные вечеринки, все кричали, танцевали и пели, незнакомцы занимались любовью в кустах у дороги, пылали костры, а со всех холмов всю ночь триумфально голосили волынки.

Следующим утром в десять мы с Энгусом поженились. Через день то же сделали Анна и Уилли.

Глава 46

Через четыре недели после нашей свадьбы я заметила, что Энгус потихоньку заменил надгробие со своим именем новым, на котором не был упомянут. На этот раз уже я опустилась на колени и провела пальцами по именам Майри и ее малышки, оставив им букет колокольчиков, который только что собрала в Покрове.

Зная, что навестила лишь одну могилу, я прошла к Водным воротами, собрав по пути еще один букет. Положив его у края воды, я взглянула на сверкающую черную гладь озера и задумалась о том, что же с нами произошло в тот день. Была ли это Майри? Или чудовище? Или что-то совершенно иное?

Чудовище, если оно и существовало, больше никогда мне не показывалось. Но за минувший год я узнала, что чудовищ вокруг предостаточно и чаще всего они не скрываются.

Когда Энгус спросил, готова ли я увидеть свой новый дом, я сказала да, конечно, готова, если он уверен, что военные сняли все мины. Он расхохотался, когда я рассказала ему о своей эскападе, и объяснил, что никаких мин там не было – знаки повесили, чтобы отпугнуть гражданских, а коммандос удержать на территории. Однако настоящие боеприпасы и в самом деле были настоящими.

– Что думаешь? – спросил Энгус, когда мы вышли из-за поворота и оказались на дубовой аллее.

Ниссеновские ангары и колючая проволока исчезли, так что я впервые увидела господский дом во всей красе.

Энгус обнимал меня за плечи и выжидающе смотрел мне в лицо.

– Ох, Энгус! – воскликнула я, отойдя от него на пару шагов. – Он великолепен! Он заперт?

– Не думаю, – ответил Энгус и рассмеялся, когда я побежала вперед.

Огромные двустворчатые двери были обиты медью. Проем обрамляли резные ветви и виноградные лозы, начинавшиеся над аркой и шедшие почти до земли. Прямо над дверями я увидела большой герб, а выше, над вздыбленными лошадями, поддерживавшими щит, поднималась часовая башня с куполом – Энгус сказал, что ее пристроили в 1642 году. Все окна окаймляла резьба, а между ними стояли коринфские колонны высотой в сорок футов.

Войдя, я оказалась в просторной галерее, поднимавшейся на несколько этажей, и у меня перехватило дыхание. Несколько поколений Грантов, бывших больше, чем при жизни, смотрели на меня со стен, отделанных дубовыми панелями; заключавшие их рамы отделялись друг от друга золочеными завитушками. У большинства Грантов были рыжие волосы, и у каждого – такие же поразительные голубые глаза, как у Энгуса.

Во всех комнатах первого этажа на потолках была затейливая лепнина, большей частью раскрашенная или золоченая. Все было изысканно: от богатых люстр до средневековых гобеленов и «кабинета редкостей», когда-то принадлежавшего Людовику XIV. Обитая тканью мебель показалась мне странно потертой, но потом Энгус сказал, что она начала XVIII века и весь бархат подлинный.

Я попыталась представить реакцию полковника, когда он впервые вошел сюда много лет назад. Когда увидел портреты своих родственников – не прибавилась ли к его мечтам о поимке чудовища мечта стать лэрдом? Пока он жил здесь, приставал к служанкам, заводил великосветский разговор, заказывал твидовый костюм, не начал ли он тайно подсчитывать, сколько Грантов мужского пола стояло между ним и титулом?

У меня не было на этот счет никаких сомнений. Эллис, скорее всего, тоже так делал.

Война кончилась, но Европа была погружена в хаос: не хватало еды, возник транспортный кризис, потоки беженцев шли из города в город, массово сдавались немецкие войска, сотни тысяч освобожденных узников и бесчисленное количество раненых солдат должны были теперь заново строить свою жизнь.

Я не могла забыть раненых на «Мэллори», особенно того солдата, который встретился со мной взглядом и не отвел его. Он открыл мне глаза, пробудил к реальности, которой мне как-то удавалось избегать до тех пор. Хэнк и Эллис продолжали жить как ни в чем не бывало, а такие, как тот обожженный солдат, Энгус или братья Анны, жертвовали всем, чтобы спасти нас. Я хотела что-то сделать для них.

Когда я рассказала Энгусу, что придумала, он молча меня обнял.

Итак, план был таков. На несколько ближайших лет господский дом Крег-Гэрева превращался в реабилитационный госпиталь для раненых солдат.

Эпилог

За два месяца в залах и бальных комнатах выстроились кровати и переносные ширмы. Восточная столовая стала операционной, главный зал – ожоговым отделением. Мы перебрались в помещения для слуг на верхнем этаже, вместе с Коналлом, а потом к нам присоединилась и Мэг, решившая стать сиделкой.

Пациенты меня и удручали, и поражали. Я видела, как сорокасемилетний сержант, который только что лишился зрения и учился ходить с тростью, сперва трогал лепестки пиона, а потом склонился и уткнулся в цветок лицом. Я держала за руку мальчика, которому не было и двадцати, когда он плакал от отчаяния, впервые пристегнув протез. Я подбадривала, стоя сбоку, участников традиционных гонок колясочников по главному коридору. Библиотека стала комнатой для игр. Упрямый солдат двадцати двух лет, с раздробленным позвоночником и левой рукой, просил кого-то из нас каждое утро привозить его в библиотеку и целый день обыгрывал любого, кто отваживался сесть с ним в шахматы.

Я стала опорой для всех них и сотен таких же, как они, для всех, проходивших через нашу жизнь и наш дом. Меня утешало, когда я видела, как они ищут уединения в саду или сидят в прохладной тени фонтана.

Солдаты очень любили Мэг, и замуж она вышла за молодого капрала, который тоже был родом из Клайдбэнка, в следующий же Валентинов день, но нам с Энгусом пришлось пропустить это событие по самой счастливой причине. Накануне ночью у меня начались роды, и грехи Валентинова дня были таким образом искуплены.

За это время у нас родилось двое детей – к великой радости солдат. После пережитых ужасов, смертей и отчаяния дети были лучшим подтверждением жизни.

Жизнь. Она никуда не делась. Жизнь все-таки была – во всей своей прекрасной трагической хрупкости, и те из нас, кому повезло выжить, распахнув руки, приняли ее в объятия.

Примечания

1

Ты – любовь моей жизни (гэльск.).

2

Район красных фонарей в Чикаго.

3

Идем!

4

Шум, беспорядок.

5

Чай (букв. чашка).

6

Ваше здоровье.

7

Распутство, разврат.

8

Создание.

9

Шлюхи.

10

Идиоты, дураки.

11

Иди в задницу, чертов сын!

12

Дерьмо.

13

Скользкие.

14

Собрание с музыкой и танцами.

15

Моя хорошая.

16

Выпотрошенный.

17

Моя хорошая.

18

Любимая.

19

Красавица.

20

Сердце мое.

21

Не останавливайся.

22

Сырой, промозглый.

23

Мокрый насквозь.

24

Сюда! Твой поводок!

25

Любовь моя.

26

Дурак, сумасшедший.

Content

Сара Груэн
У кромки воды

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Эпилог

Примечания