Надежда Нелидова

СВЕКРУХА

ЧЕМОДАН-ВОКЗАЛ-КАВКАЗ

…– Мы идём по тонкой дощечке над ручьём… Нет, по канату над горной рекой. На голове несём вазу. Одно неверное движение – ваза разобьётся… Бедро узко, изящно скользит вдоль бедра…

– Канатоходец с вазой на голове, прости господи, – это что-то новенькое…

– Ножка собирается сладострастно обвить другую ножку, но в последний миг обманывает её и упруго выносится вперёд. И-и – начали! – голос нашей руководительницы утрачивает лирические нотки, наливается чеканным металлом:

– Верхнюю часть туловища зафиксировали намертво. Закатали в гипс. В мрамор! В гранит! Никаких пошлых покачиваний плечами и спиной! Мысленно зажимаем между ягодицами вишенку – а лучше пятикопеечную монету, – командует она. – И па-ашли! Держим монетку в попе намертво, держим! Дробышко, за вами уже мешок мелочи можно насобирать.

Руководительница с чудесным именем Эванджелина в отчаянии смотрит на наш гарцующий: кто во что горазд, кто в лес, кто по дрова – табунчик:

– Эт-то что? Портовые девки отправились на промысел?! Дробышко, прекратите пыхтеть и изображать паровозные поршни! Вахрамеева, вы переваливаетесь, как утка, откормленная на фуа-гра! Это полный провал, девочки!

Возраст девочек 55 плюс. Самая почтенная среди нас – 82-летняя Терентьевна. Справедливости ради надо сказать, что очень пожилые ученицы сидят на скамеечке. Потешаются над нами, прикрываясь ладошками, трясутся в мелком старушечьем смехе. Вы не поверите: самой Эванджелине – без чего-то 50. Выглядит максимум на 32. И домашний телефон у Эванджелины: 90-60-90, вот!

Во дворе её ждёт бледно-розовая перламутровая «ауди». То ли Эванджелина красит ногти в цвет машины, то ли авто покупает в цвет ногтей. В прошлый раз лак на ногтях и краска на «шевроле» были тёмно-синие, с искрой.

Школа Эванджелины стоит бешеных денег. Сюда так просто не попасть, записываются в очередь. Для нашей ветеранской организации полугодовой абонемент за счёт городского бюджета выделил местный депутат и нувориш. Говорят, он любовник Эванджелины.

Вообще-то ветераны просили дневной стационар с бесплатным зубопротезированием и очищением организма по методу Неумывакина. Но нам предложили курс «Красивая походка». На безрыбье тоже неплохо.

«Походкой от бедра, с вишенкой в попе – прямиком на кладбище. И памятник не надо заказывать: бюст отлит в гипсе, в мраморе, в граните», – угрюмо остроумничает Дробышко.

Между прочим, сама не пропустила ни одного занятия. Купила плюшевую пижаму для занятий и походит в ней на всклокоченного медведя. Говорят, курсанток школы «Красивая походка» мгновенно разбирают замуж. Дробышко очень хочет замуж. Ей 59 лет.

На курс красивой походки меня затащила Эльза. Я с ней познакомилась в «Энергосбыте». Из пяти операторских окошек, как всегда, работало одно. В вестибюле тяжёлым питоном змеилась сонная очередь.

Недалеко от меня худощавая седая женщина с озорным девчоночьим хвостиком проделывала странные телодвижения. Под музыку, судя по торчащим из ушей проводкам.

Трепетала руками, как крыльями, выписывала ногами полукружия. Вставала на цыпочки, по птичьи тянула худую шею. Народ на неё смущённо поглядывал и на всякий случай опасливо держался подальше. Вокруг странной женщины, как зачумлённой, образовался магический круг, так что она могла беспрепятственно и самозабвенно заниматься своей гимнастикой.

– Странные граждане, – заметила женщина. Она вынула из ушей проводки и оглядывалась, презрительно пожимая плечами. – Их не удивляет, что мы добровольно топчемся в огромной очереди, чтобы отдать большущие деньги за электричество из нищих пенсий и зарплат. Но для них, видите ли, диво дивное, если женщина в очереди не теряет нервы и время, а занимается собственным здоровьем. Парадокс.

Я сразу поняла, что мы с ней подружимся. Эльза не так давно пережила драму: чёрные риэлторы оставили её без квартиры. Увезли в лес, щекотали шампурами, разводили огонёк, обещали подкоптить старые косточки. Потом отпустили, а она всё равно не струсила и начала войну за квартиру.

– И тебе её не вернули?!

– Нет. Там же все повязаны.

Дальше происходит очевидное – невероятное. Анонимный благотворитель видит по телевизору сюжет о свежеиспечённой бомжихе, бывшем заслуженном враче Эльзе, и дарит ей квартиру! Она когда-то вырезала ему аппендицит. Вот бы все богатые заботились о спасении души.

После занятий самые древние старушки расползаются по домам. Мы, молодняк, по традиции идём в торговый центр «Папуасское счастье».

Нет, конечно, у ТЦ другое, красивое иностранное название. «Папуасским счастьем» мы назвали его за витрины, густо увитые бусами и увешанные побрякушками. За подсвеченные вращающиеся полочки с разноцветными стекляшками и фальшивыми камушками. За зеркала и зеркальца, умножающие магазинное великолепие, заставляющее его переливаться и слепить глаза…

Любой папуас от этой невыносимой красоты замычит, задёргается, впадёт в транс – и потащит в обмен на стекляшки и бусы – золото, алмазы, нефть, газ… Ой, про нефть и газ с языка сорвалось. И разрешит хоронить в своём острове радиоактивные отходы.

В полуподвале торгового центра есть маленькая кофейня. Там мы пьём кофе с булочками. У кого давление и холестерин – зелёный чай с соевыми пастилками. Обсуждаем «рождественскую» историю, приключившуюся с нашей курсанткой, милой кроткой Еленой Аркадьевной.

Родной сын в морозную декабрьскую ночь вывез её за город в машине и оставил в лесу: так злые хозяева избавляются от состарившихся собак и кошек. Потом вернулся, тяпнул водочки и лёг спать в тёплую мягкую постель под бочок к жене.

– Всё нормально? – сонно пробормотала жена.

– Нормально, не волнуйся.

Всё шло по плану. Наутро заботливый сын должен был забить тревогу. Кинуть клич в соцсетях, привлечь полицию и волонтёров. Волноваться, сходить с ума и едва сдерживать скупую мужскую слезу, отвечая на расспросы корреспондентов. Беда-то какая: мама ушла в неизвестном направлении и не вернулась.

Замечательный план нарушил мелкий воришка, который в ночную пору рубил новогоднюю ёлочку под самый корешок. Он и наткнулся на остекленевшую до звона Елену Аркадьевну. Тепло ль тебе, девица, тепло ль тебе, красная?

Город гудел. Сынок работал инженером на заводе и явно не бедствовал. Он у Елены Аркадьевны единственный, растила без отца, души не чаяла в своей кровиночке. Воспитание ребёнка – это как пройти между Сциллой и Харибдой: не перелюбить, но и не недолюбить. И уж если учительница Елена Аркадьевна не справилась…

Мы вдоволь перетёрли эту новость и примолкли, понурились, позвякивая ложечками в чашках. Радоваться или горевать, что мы одиноки? Кто-то схоронил недолговечных мужей, кто-то вообще не был замужем, и детей никому из нас не дал Бог…

– Нет, это не летящая походка – это коллективная пляска святого Витта! Передышка три минуты…

Эванджелина останавливает нас, раскрасневшихся, запыхавшихся. Ох, нелёгкая это работа: курс красивой походки. Наша учительница скидывает белую меховую пелеринку и показывает – как надо.

Маленькая головка застыла на лебединой шее. Фигурка как музейное изваяние. Движения мягкие, вкрадчивые, кошачьи. Ножки и упруго очерченный тазик живут отдельно от тела. С ума сойти!

На три вещи можно смотреть бесконечно: на огонь, на воду и на походку Эванджелины. Если она на нас производит такое впечатление – что говорить о мужиках.

– Я бы сама её трахнула, – мрачно бубнит Дробышко. Эванджелина не подозревает, какие содомские, лесбийские настроения возбуждает в своей ученице. Она заученно щебечет:

– Вам не надо ходить в рестораны и в дискотеки, чтобы потанцевать. Улица – ваш ежедневный танцпол. Вы летите, как пух от уст Эола. Вы танцуете на ходу и радуетесь жизни. Вы самовыражаетесь через походку. Вы – центр притяжения и внимания Улицы. Вы – королева среди дёрганых, суетливых, замотанных бытом женщин!

Прощаясь, даёт домашнее задание: не забывать о красивой походке, не расслабляться ни на минуту. Идёте вы к холодильнику, кухонной раковине или в туалет, или на балкон с тазом белья – спина в мраморе, вишенка в попе, бедро в скольжении.

– Эдак штанов не напасёшься: сотрутся до дыр меж ногами, – бубнит Дробышко.

– Никаких штанов, дамы, только – чулочки! – и руководительница, сделав ручкой, упархивает своей умопомрачительной балетной походкой. Одно слово – Эванджелина.

Чего больше всего страшатся пожилые люди? Думаете, смерти? Не-а. Болезней, беспомощности, зависимости, охлаждения со стороны близких.

– Повезло нефтяным старушкам, – бубнит Дробышко.

Нефтяные старушки – это не те, кто владеют приисками и скважинами. Это те, кто вышел на пенсию в тучные двухтысячные. У них пенсии с каждым годом потихоньку индексировались, пухли…

– Повезло, – бубнит Дробышко. – Вон, моя соседка. Родня на неё не надышится, не натрясётся. Три раза в день мерит давление, кормит детским пюре из баночек. Худо ли: 30 тыщ пенсии в семейном бюджете…

Умеет Дробышко наводить тоску. Но как легко настроить нас друг против друга. Одним кинуть кусок чуть жирнее, другим поплоше. Разделяй и властвуй.

– Да ладно, – будто считывает мои мысли Эльза. – Сами-то мы как к свекровям относились?

Мы ещё ниже опускаем головы и ещё старательнее возим ложечками в чашках. На словах – да, семейная идиллия. Мы забрали свекровей к себе, что немедленно поставили себе же в великую, неоценимую заслугу перед вечно виноватыми мужьями. Их матери доживали в сытости, чистоте и тепле – это правда.

Вахрамеева, например, трогательно рассказывала всем, как она у свекрови ноги мыла и только что воду не пила. Омывала в тазике и осушала полотенцем, чтобы не было пролежней. Но однажды я присутствовала при сем священнодействии. Видела выражение лица Вахрамеевой и слышала, что она при этом цедила сквозь зубы… Лучше бы свекровь быстрее отмучалась и не купалась в этом океане ненависти.

Или Вера – идеальная дочь. Когда мама стала хворать, сразу продала её дом в деревне и перевезла к себе. У мамы деменция: она не узнает родных. Переживает, что дочка Вера совсем её позабыла и не навещает. Подворовывает сладости со стола:

– Дочка приедет – угощу.

– Мама, я и есть твоя дочка!

Вера закипает. Веру дико бесит забывчивость матери. В доме появился объект для раздражения. Нет, мама себя сама обслуживает и даже имеет по дому свои маленькие обязанности. Вытирает пыль, поливает цветы.

Но отныне единственная тема, на которую Вера неизменно съезжает во всех разговорах – это «чокнутость» матери и «ужас, если сейчас такое творится, что дальше-то будет?!» Рассказывая о причудах матери, выразительно крутит пальцем у виска. Она уже не зовёт её мамой, только «эта».

Вон, сегодня «эта» сходила мимо унитаза (начинается!) Включила и забыла зажечь под чайником газ. Приходится снимать и прятать газовый краник. Веру раздражает, если мама путается под ногами. Мама испуганно перестала выходить из комнаты. И это тоже раздражает Веру: «Прячется, как будто я фашистка какая».

Сердце у «этой» здоровое: значит, ужас будет тянуться десятилетия. Поневоле с умилением вспомнишь свекровь-сердечницу. Та, голубушка, и сама не мучилась и других не мучила.

Ах, как важно уйти вовремя, чтобы не надоесть всем хуже горькой редьки, не оставить после себя раздражённых воспоминаний. Но выбор у нас небогатый: лопнет сосудик в сердце или в голове. Лучше, если в сердце: тогда сразу.

Так было, так есть и так будет. Думаете, в советское время было лучше? Пожалуйста: советский фильм «Белые росы». На предложение среднего сына соединить однушку и двушку, чтобы жить вместе в трёхкомнатной квартире, старый Федос отвечает: «Не хочу в грех тебя вводить. Смерти моей ждать будешь». Вот так. При всём уважительном отношении сына к папаше.

Короток женский век, как у подёнки. Вообще жизнь коротка: только вчера психовали из-за близких немощных стариков – а уже на пороге стеснительно топчется собственная старость. Как быстро вернулся бумеранг!

– Хорошо стариться в Америке, – вздыхает Вера. – Там не дома престарелых – а сказка.

– Не свисти, – это Вахрамеева. Она жила в Америке семь лет. – Там тоже разные дома престарелых. Там тоже всё зависит от денег.

– Хорошо стариться на Кавказе, – упрямо заходит на второй круг Вера. – Была бы там родня – и айда: чемодан-вокзал-Кавказ. Или хотя бы в Среднюю Азию. Там старость носят на руках.

«У нас тоже, как на Востоке, уважают старость, – думаю я. – Пока она на ногах. Пока возится в огороде, закатывает банки, нянчится с внуками, тратит пенсию на любимых детей. Переписывает на них квартиры, машины, гаражи.

Как только старость обессилеет, сляжет и начнёт ходить под себя, – сыны и дочки немедленно вспоминают, что они никакой не Восток, а совсем даже наоборот: настоящая Европа. А в Европе, извините: дети сами по себе, родители сами по себе».

Сегодня у нас грустный повод собраться в «Папуасском счастье». От пневмонии скончалась Елена Аркадьевна: не прошла бесследно ночёвка под ёлочкой.

На похороны – вот чудо! – прибыла в своей перламутровой «ауди» Эванджелина. Возложила на могилку огромный букет синих гвоздик. Я видела, как у неё блестели слёзы на ресницах.

Узнав о планируемых маленьких поминках в подвальной кафешке, напросилась с нами. Наполнила крошечный полутёмный зальчик ароматом французских духов. Оглядывалась и говорила: «А здесь миленько». Заказала на всех водки, блинов, пирожков. О, мы узнавали Эванджелину с новой стороны!

Мы узнали её с новой стороны ещё больше, когда с непривычки и с холода все нечаянно набрались. И поминки (да простит нас Елена Аркадьевна) сменили минорную тональность на истерично-весёлую.

Эванджелина рассказывала, как выживала в девяностые. Тогда её звали просто Эвочка, она сновала как челнок, между Турцией и Россией. Надрывалась, таская неподъёмные грязные, рваные баулы. Однажды ей предложили перевезти маленькие мешочки. Сказали: с чудодейственным травяным порошком, для целителя и мага. Вознаграждение равнялось годовому доходу Эвочки.

Два туго набитых тяжёленьких пластиковых мешочка формой были длинные и узкие, как колбаски. Наивная Эвочка не понимала, почему их нужно провозить тайно, в своём теле. И лишь когда благополучно пересекла таможню и от знающих людей узнала, что было в мешочках… И сколько бы за тот целебный порошок, по совокупности, огребла…

Эванджелина приподняла каштановую гриву, показала стильную седую прядь:

– Видите? Как мелом мазнули, с той поры никакая краска не берёт.

Дробышко интересовало, получила ли Эванджелина обещанную сумму.

– Да что вы! Заплатили какие-то копейки. Мол, если налажу конвейер – тогда полноправно войду в долю. Пригрозили, что пикну кому – это будет мой последний «пик». Зато, девочки, – она мечтательно закатила глаза, – какие непередаваемые ощущения, какой бесценный, малоизвестный в те годы сексуальный опыт я приобрела, перевозя в себе те мешочки-колбаски… Две колбаски одновременно. Совместила приятное с полезным.

Мы тупо переглянулись. Первой неуверенно хихикнула Эльза. Потом дошло до Дробышко. Потом грянули хохотом мы все. Эванджелина наивно смотрела на нас, хлопая ресницами, как примерная школьница: дескать, что смешного-то?! Но снова у Эванджелины – или нам показалось? – блеснули влагой глаза.

Жизнь научила меня разбираться в людях. Я вижу: Эванджелина настоящая.

С этого дня она частенько коротает с нами время в «Папуасском счастье». Мы рассказываем Эванджелине всё-всё.

Про нефтяных старушек. Про Терентьевну, которой внук сломал руку, а она этой сломанной рукой отписала ему дом. Про подругу Дробышко, которая как только подарила племяннице квартиру, так и потонула в ванне. Хотя сердце имела завидное и давление 120 на 80 – хоть в космос отправляй. Про снегурочку Елену Аркадьевну. И даже – опустив глаза и тяжко вздыхая – про собственных свекровей и бумеранг.

Всё, всё у нас худо-бедно защищено законом. Дети-сироты, зэки, бомжи, даже бездомные собаки и кошки. Всё, кроме бесправной старости. Старость загнана в угол, как дряхлый волк, обложена красными флажками.

Мы не хотим покорно ждать немочи. Мы взбунтовались и, пока находимся в здравом уме и ясной памяти, желаем перевернуть ситуацию. Нас, на город пять отчаянных одиноких пенсионерок. Мы показываем Эванджелине план: сложную схему с зачёркнутыми кружочками, стрелочками.

Государственный дом престарелых? Не дай и не приведи Господи. Жирно-прежирно зачёркиваем сразу.

Вот пышно рекламировал себя частный проект «Тёплый кров». Его филиалы, как паутина, опутали всю страну. Мы им – квартиры в ренту, они нам – лечение и уход на дому, в родных стенах. После череды подозрительных старушечьих смертей проектом заинтересовалась прокуратура. Зачёркиваем.

Вот городские власти в бывшем детском садике решили устроить элитный приют для пожилых. Взамен собственных квартир: отдельные уютные комнатки с ванной, туалетом и кухонькой. Бесплатные лекарства. Круглосуточное дежурство внимательного медицинского персонала. Холл, где можно поболтать с соседями, садик, где можно гулять…

Кроме нашей «великолепной пятёрки», во всём городе желающих не нашлось. Кто-то испугался (а ну, и здесь заведётся улыбчивая медсестра-обаяшка со смертельным уколом?). Кому-то дома закатили грандиозную истерику дети. Сейчас в том детском садике с комфортом расположилось очередное чиновничье подразделение. Зачёркиваем.

Мы даже в женский монастырь ездили, беседовали с матушкой. Дескать, готовы отписать недвижимость монастырю – а за это за нами, когда занеможем, пускай ходят монашки-послушницы. Кроткие, терпеливые, стариковской грязи не погнушаются… Нам хорошо – и монастырь процветает.

Матушка замахала руками: только этого христовым невестам не хватало. Дрязги с роднёй, которая как мухи слетается на запах наследства… Судебные иски, психиатрические экспертизы, скандалы в газетах… Пробовали заключить ренту с одной старушкой, так до сих пор икается (матушка в неподдельном волнении перекрестилась). Нет, нет и нет. Вы нас в суетные мирские дела не впутывайте. Монастырь не для того создан, чтобы бизнесом заниматься, а замаливать грехи наши.

Зачёркиваем. Мы в тупике.

– Я же говорю. Один выход: чемодан-вокзал-Кавказ, – настаивает Вера.

Эванджелина с состраданием смотрит на нас. Она не знает, как нам помочь. Но при слове «Кавказ» задумалась – и вдруг вся встрепенулась, ахнула.

– А ведь это идея… Чем чёрт не шутит?! У меня в Магасе живёт подружка Фирдаус… Сегодня же спишусь с ней, закину удочки.

– Ага, – бубнит Дробышко. – Нужны мы им, как рыбе зонтик. Там, знаете, какие богачи живут? По телевизору показывают: сплошь каменные дома. Вокруг стены бетонные трёхметровые.

– И потом, они своих стариков уважают, – осторожно замечает Эльза. – А мы для них неверные. Больно надо им ходить за неприкаянными русскими старухами.

– Во-первых, и там есть бедные люди, которым лишняя копеечка не помешает. Во-вторых, всё это можно оформить цивилизованно, с двусторонним договором, с гарантией. Нотариально заверить. Послушайте, – приходит в неподдельный восторг Эванджелина, – да ведь это можно такой проект забабахать! Гранты выхлопотать под эгидой дружбы народов… Кавказ – всероссийская здравница для пенсионеров! И у них проблема самозанятости решится…

– Ни за что не поеду, – решительно упирается Вахрамеева. – Не хочу стариться на чужой земле, среди чужих людей… Лучше здесь подыхать.

– Но ведь правда, – не слушая её, зачарованно говорит Эльза. – Нам ведь дорогущих отелей не надо… Доброе отношение, скромная тёплая комнатка. Целительный высокогорный воздух, луга с лекарственными травами, чистейшая ледниковая вода. По праздникам молодое вино, шашлык из свежей, экологически чистой баранины…

– Давайте не будем делить мясо неубитого барашка, – просит Эванджелина. – Ещё ничего не известно. В ближайшее время постараюсь съездить к Фирдаус. Всё разведаю, разузнаю. А вы здесь держите за меня кулачки.

Две недели у нас не было занятий. И вот в трубке долгожданный прекрасный, мелодичный, торжествующий голос Эванджелины! Она вернулась и просит срочно обзвонить «великолепную пятёрку». Сбор в «Папуасском счастье».

Прежде всего Эванджелина суеверно сплёвывает и стучит по столешнице. Всё складывается хорошо, и даже лучше, чем хорошо! В селении Д., откуда родом Фирдаус, жители долго мялись, переглядывались. Кое-кто ходил к мулле спросить, нет ли чего предосудительного. Но и пророк сказал: «Кто жесток к младшим и не уважает старших, тот не из нас». Так они чуть не перессорились, «разбирая» нас по семьям. Очередь на нас выстроилась!

– Квартиры продадим, деньги положим на книжку… – соображает Прокопьевна. – И будем отдавать пенсию и наградные за уход и проживание.

– Да ни в коем случае! – всплёскивает лебедиными ручками Эванджелина. – Время смутное: лопнет банк, и ваши вклады – тю-тю. Решили пополнить ряды бомжей? Вас что, жизнь ничему не научила?! Квартира – это угол, крыша над головой. Это – Неприкосновенное.

Сделаем пробный шаг, весной съездим в гости. Сдадим ваши квартиры пока на полгодика, подыщем надёжных квартиросъёмщиков. Оформим через ЖЭКи… Пожалуй, лучше через нотариуса. Ах, если бы всё получилось! – Эванджелина взвизгивает, как девчонка. Она рада больше нас.

Одна Дробышко недовольна. Что-то мысленно прикидывает, подозрительно поблёскивает медвежьими глазками. Ревниво пыхтит:

– Ага. У меня «сталинка» в центре города, потолки три метра. Недавно капремонт был. У Прокопьевны «трёшка» и вид из окна – чисто пейзаж… А у неё, – кивает в мою сторону, – конура облезлая в хрущёвке на окраине. А в условиях одинаковых, небось, жить будем?!

– Нет, – сухо говорит Эванджелина. – Её поселят в облезлой собачьей конуре. Вы этого хотите, Дробышко? Не успели уехать, а уж склочничаете. С такими настроениями нечего и ехать, позориться.

– Та-ак. Плечики развернули, грудки выпятили, попки поджали! Про монету не забываем! И, па-ашли!

Сегодня наше последнее занятие в школе красивой походки. Эванджелина непривычно грустно-нежна с нами. Она не обзывает нас пьяной матроснёй, шлюхами и утками, откармливаемыми на фуа-гра. Она говорит, что мы дадим фору молодым, и что у неё никогда больше не будет таких прилежных учениц.

После занятий в раздевалке нас ждёт от неё сюрприз: чай и огромный воздушный сливочно-земляничный торт. Мы обсуждаем последние детали. Раздаём долги, доделываем дела. Вера увезла забывчивую маму в деревню к брату, не без скандала с его стороны.

– Да где же она?!

До отхода поезда остаётся шесть минут. Мы топчемся среди чемоданов на колёсиках и рюкзаков с пожитками «на первое время». Наши билеты и документы у Эванджелины, как и пачка нотариально заверенных документов. Она сегодня с утра побежала в Пенсионный фонд чего-то там «подчищать» и визировать.

Первой спохватывается Эльза.

– Слушайте… – говорит она, бледнея как мел, – Кто-нибудь, читал внимательно договоры о сдаче квартир?

Какое там. Всё проходило сумбурно, взвинченно, в какой-то эйфории. Как под гипнозом.

– А нотариус? Вам не показалось, что они с Эванджелиной… подозрительно переглядывались? Вдруг мы на самом деле подмахнули не глядя договоры не о сдаче, а о продаже квартир?!

Немая сцена. Меловая бледность и вытянутость мгновенно передаётся нашим лицам. Спустя минуту мы обретаем способность двигаться. Прокопьевна охает и, оседая толстым задом на сумки, лезет за валидолом.

– Боже мой, – шепчет Эльза. – Так лохануться во второй раз, как последней идиотке… Где же мы жить теперь будем?! В ДК, где с вишенкой в заду маршировали?

– Господи!! – утробно взвывает Дробышко. – Кто-то вообще знает эту Эванджелину? Залётная птичка, гастролёрша…

…– Девочки!!

Нам послышалось?! Далеко у вокзального входа кто-то машет нам рукой. Или не нам?! Кто-то скользит неповторимой балетной походкой. Весь вокзал замер и сконцентрировал восхищённые взоры на летящей фигурке.

И мы замерли. Щуримся, до боли всматриваемся в чудное видение близорукими и дальнозоркими, подслеповатыми слезящимися глазами.

Эванджелина?… Не Эванджелина?!

P. S. Вахрамеева была права. Через три месяца мы затосковали и вернулись домой. Все, кроме Дробышко. Она там вышла замуж за фермера, одинокого пастуха. Она покорила его своей красивой походкой.

РОМАШКОВАЯ ВАЛЯ

Часть 1

В ординаторской сестра с ночной смены натягивала модные высокие ботфорты. Они не лезли на ногу, она злилась и даже тихонько стонала. Другая девушка надевала накрахмаленную шапочку, глядясь в полированный шкаф. Она надвигала ее на самые брови, как носил главный травматолог, молодой красавец осетин – в него были влюблены все незамужние сестры и врачихи из отделения.

– Собрание сегодня. Видела объявление? – она откинула маленькую головку на лебединой шейке, любуясь собой. – Санитарку Крутикову будут обсуждать. Это которая из терапии перешла?

– Здрасте вам, – сказала первая девушка, тяжело дыша от борьбы с сапогом. – Валю она не знает! Большая такая, белобрысая, с косами. Её ещё «божьей коровкой» зовут.

В коридоре на эту же тему судачили санитарки.

– Ну и развратница Валя! – негодовала старейшая нянечка отделения тетя Катя. – А думали, порядочная женщина. А она развратницей оказалась.

Как раз на днях тетю Катю обсуждали за то, что она проносит в палаты водку и берет деньги за клизмы и горчичники. Тетя Катя, убедительно поревев и раскаявшись на собрании, продолжала делать свое. И теперь негодовала больше всех.

Валя Крутикова… Свои немодные толстые косы она стягивала на концах аптекарскими резинками, увенчанными ядовито-зелеными божьими коровками. Эти детские заколки комически контрастировали с ее по-мужски крупными плечами. И ростом она была высокая: с главного травматолога. Она была уже в годах, около тридцати.

Ее и больные отметили. Когда Валя в первый день выносила из мужской палаты поднос, задела косяк двери. Веселый парень Михаил немедленно припрыгал на костылях и с восхищением обследовал дверь, которая всё ещё вибрировала от соприкосновения с мощным Валиным бедром. Высунулся вслед и присвистнул:

– Вот это санитарочка! Широкая натура!

Валя своими мягкими опрятными руками неторопливо делала санитарские дела. Носила на коромысле ведра из пищеблока, переступая мелко уточкой, как баба, несущая воду из колодца. Выливала и подкладывала чистые судна. Подмывала, чистила раковины и плевательницы, готовила растворы, помогала сестрам ставить капельницы. И однажды, когда штатив сломался, стояла полтора часа вместо штатива и держала на весу бутыль с физиологической смесью. Словом, все ею очень были довольны.

Отделение было большое, на смену выходило сразу три санитарки. За каждой была закреплена своя территория, и все-таки случались ссоры. Например, когда они пили чай в тихий час, и нужно было выписывать больного из «ничейного» изолятора: искать по номерку мешок с одеждой, менять матрацы, белье.

В таких случаях, если тут была Валя, конфликты разрешались мгновенно. Она грузно поднималась, отодвигала блюдечко и говорила ровным невыразительным голосом:

– Будет лаяться-то, я иду, – и шла, бросив в рот карамельку, и делала все, что надо.

– Экая ты беззлобная, Валюша, – льстиво заметила как-то тетя Катя. Она, мелко пришлепывая, пила чай и умильно утирала сморщенные губы. – Прямо чудо по нынешним временам. Ты и слова не сказала, ты и пошла, ты и сделала.

Валя подумала и ответила:

– Ленивая я. Лень ругаться, пойду и сделаю.

Одевалась Валя плохо: не умела, да и денег, наверно, не хватало. На выход у неё была единственная ядовито-зеленая шёлковая кофточка.

– Ты б, Валентина, следила за собой, – сказали ей полушутя женщины из палаты. – Гляди, парни смотреть не будут.

– Добра-то: парни, – спокойно удивилась Валя. – Вон, девчата не кушают, боятся фигуры испортить. А я кушать люблю.

В столовой она, кроме супа, брала два гарнира, и хлеба брала по шесть кусков, и всё съедала с аппетитом.

Чего никто не подумал бы о «божьей коровке» – она обожала читать. В хозяйственной сумке, с которой ходила на работу, рядом с кульком слипшихся карамелек обязательно лежала библиотечная книга, аккуратно завернутая в газету.

В ночную смену, когда храп несся из палат и из ординаторской, где неудобно на кушетках спали сестры и няньки, только Валя сидела на детском стульчике в коридоре у едва теплой батареи и читала всю ночь напролет (конечно, если никого не привозили).

С её лица не сходило детское радостное изумление. Она негодовала, удивлялась, вскрикивала: «Ах, господи», горестно всплёскивала руками или хохотала, как сумасшедшая, тут же зажимая рот и грозя себе кулаком. В половине пятого утра закладывала свернутым фантиком книгу, еще раз с уважением перечитывала заглавие и фамилию автора, потом шла будить сестер.

И вот эту покладистую добрую девушку должны были судить в вечернюю пересменку. Все с нетерпением ждали вечера, и никто толком не знал, что же натворила Валя. И только тетя Катя нехорошо улыбалась:

– Да уж натворила. Вот тебе и «божья коровка».

Собрание вела второй хирург, интерн. Она его очень хорошо вела, как настоящая судья: глядела в стол, постукивала о пепельницу карандашиком и говорила отрывисто и сурово. А вообще это была очень милая и застенчивая девушка.

– Пожалуйста, Фомина, – пригласила она.

Старшая сестра с горящим лицом, опущенными глазами, решительно простучала на каблучках к столу. И начала высоким дрожащим голосом:

– В травматологическом отделении процветает разврат…

– Фомина… – порозовев, остановила её второй хирург.

Фомина обиделась. И подняла глазки: мелкие, свинцовые, похожие на шляпки гвоздиков. И сходу начала рассказывать, как заглянула вчера вечером в мужскую палату («Я уж и забыла, зачем заглядывала…» – Вспомнила и облегченно закивала головой: «Чтоб форточку открыть. Именно её, форточку!»)

– Вот она, – сестра указала на Валю, – лежала под одеялом на койке больного Лещенюка. Они шевелились и шептались, – это Фомина почти взвизгнула. – Она ещё сказала: «Тихо, миленький, а то услышат», и пусть Крутикова даже не спорит!

Валя и не думала спорить. Она сидела на стуле, опустив на колени большие, изъеденные хлоркой руки. Услышав о строгом выговоре, пошевелилась и вздохнула:

– Не нужно выговора-то. Уволюсь я. Вы только без отработки меня отпустите.

Все опешили. Этого никто не ожидал, тем более откуда было взять на это место такого дефицитного человека, как Валя?! Поднялся страшный гам. Валю окружили, хватали за руки, точно она вот-вот могла убежать, кричали друг на друга…

После собрания я с ужасно испорченным настроением шла в прививочный кабинет. И с порога увидела Валю, которая плакала за шкафчиком с пузырьками. Круглая спина в белом халате ходила ходуном. Пузырьки в шкафу стеклянно позванивали.

Ревела она долго, пока я не устала стоять и нарочно не звякнула стерилизатором. Валя высунулась из-за шкафчика, моргая малюсенькими опухшими страдальческими глазками. Она высморкалась и притихла.

– Что, Валя? Я же знаю, что это неправда. Зачем ты им не сказала?

Она подтвердила сиплым голосом: «Неправда». И, вцепившись в рукав моего халата, заголосила:

– Да правда, правда, только по-другому всё было, честное слово…

В тот вечер она шла с тазом мимо мужской палаты, и тут ее позвал голос. Валя поставила таз у дверей, вытерла руки и пошла наугад в темноту. По голосу она догадалась, что звал из своего угла Лещенюк – исхудалый сорокапятилетний мужчина, лежащий на деревянном щите с переломом позвоночника.

– Валя, – взволнованно хриплым голосом звал он ее. – Валя, поди сюда.

– Иду, иду. Подушечка нехорошо? Сейчас поправим.

Она уже приподняла утку и двинула под кроватью судно, и убедилась, что они холодны и пусты. Нагнулась и стала ловко переворачивать и приспосабливать подушку заново, обняв Лещенюка одной рукой. И тут-то Лещенюк костлявыми руками обхватил Валю за талию и повалил на себя. Она охнула и секунду лежала на нем, распластавшись. Но тут же без труда высвободилась и отскочила за тумбочку.

– Валя, ты где? – тревожно звал Лещенюк, водя руками перед собой, как слепой. – Валя, извини, ради Бога. Я полгода… полгода здесь. Мужик я или нет? Валя, я тебя давно приметил, нравишься ты мне. Валь?…

Он говорил негромко и убедительно:

– Чего калеки боишься, дурочка? Мне бы погладить тебя да обнять покрепче, а, Валя?

– Вот еще выдумали. Нехорошо это. Скоро выпишетесь, жена за вами приедет…

– Черта с два жена, – сказал он зло. – За полгода пяти разов не пришла. Магазинных плавленых сырков приносила. По две штуки, – и добавил грубо: Так не подойдешь? Не пожалеешь?

Валя молчала.

– Ты вот рядом стоишь, – медленно говорил он, – а я слышу, как дышишь ты, как волнуешься… Какая ты добрая баба, знаю… Какая мягкая, горячая под халатом, как из бани… Ох и ласковая, наверно… Ч-черт! – он всхлипнул, замолчал.

– Этого не хватало! Никак заплакали?! Нельзя вам, врачи же запретили, – всполошилась шёпотом Валя. – Ну, пускай будто иду я. Только стыдно как, ой, мамочки.

Она, вздыхая, присела на край кровати, но он заставил ее придвинуться. Руки у него были ледяные, влажные.

– Ты прямо как мертвец закостенела. Так противно, что ли? – усмехнулся он. – Ну и грудь у тебя… Всё отдай – мало… Как вздрагивает от ударов сердца. Потерпи. Боишься, что ли?

– Вот еще, – сквозь зубы сказала Валя и вздрогнула. – Вы где покалечились-то?

– Производственная травма… Я в управлении строительства… мастером работаю… Работал… Про меня, Валюша, в городской газете печатали… Читала?… Мастер бригады отделочников Лещенюк…

– Ой, и вправду читала! – сказала радостно Валя.

– Хороший ты человечек, Валюша!

Она попросила шепотом:

– Тихо, миленький, больные проснутся.

Посидела еще немного. Осторожно сняла его обмякшую, согревшуюся руку и, заправляя халат на груди, на цыпочках пошла к дверям.

А там в проёме истуканом стояла Фомина. Валя тоже остолбенела. Но опомнилась, боком протиснулась в дверь и сломя голову побежала прочь, только казенные тапочки гулко хлопали по линолеуму. В конце коридора Валя поскользнулась и со страшным грохотом упала, окончательно перебудив весь этаж.

– Вот так всё и получилось, – закончила, вздыхая, Валя, – Только вы не думайте, что что-то неприличное Лещенюк делал. Он только кофточку расстегнул и руку вот так положил… А больше ничего, – Валя сморщилась и заплакала горше прежнего.

– Ну что ты, глупая, – сказала я, обнимая ее и целуя косы с огорченно вздрагивающими «божьими коровками». – Хочешь, я расскажу всем, как на самом деле было? Или на другую работу помогу устроиться?…

Валя крепко вытерла платком губы, щеки и нос, и отказалась:

– Спасибо, чего уж, на работу я сама устроюсь. Руки при мне. Да и не о том я плачу. Стала бы об этом, господи.

– Так о чем, дурочка?

Она молчала и комкала платок.

– О чем?

– О чем! – заголосила Валя. – А вы пройдите по палатам да послушайте, что больные говорят, так и узнаете, «о чём». Ну, пройдите, пройдите.

Она еще несколько раз предложила мне пройти по палатам, пока я не напомнила, что идёт вечерний обход.

– О чем, – всхлипнула она. – А о чем Лещенюк рассказывает, не слыхали? Из соседних палат приходят послушать… Как я на постели к лежачим мужикам бегаю и по… трогать себя даю… Ох, да как вы не понимаете? Ведь на спор он это делал, паразит такой! Меня чтоб проверить, недотрога я или… – Валя замахала от стыда руками. – Мужики, небось, рядышком под одеялами похохатывали.

– Сейчас ужин в женскую палату носила, – вспомнила она. – Бабке одной, с грыжей, даю ее пятый стол, а она срамницей обозвала. В тарелку плюнула…

– Тетя Катя постаралась, – машинально отметила я.

– Как тетя Катя? – удивилась Валя. И махнула рукой: дескать, чего еще на этом свете от людей ждать?

– Может, вам помочь? Пробирки помыть или еще что? Не надо?… Вы ведь сегодня в ночную? А давайте знаете что? Устроим в бытовке отвальную: вы да я, без шушукалок этих, не люблю. Домой сбегаю, кое-чего из съестного принесу. Одна нога там – другая здесь.

Не знаю, какую еду называют самой вкусной в мире. А для меня на всю оставшуюся жизнь наивкуснейшей запомнилась снедь, которую Валя в свой последний вечер щедро на стол выставила.

Хотя и было: картофельное пюре да маринованные грибы. Но было этого пюре – полная эмалированная миска: обжигающе горячего, желтенького, невесомого как пух, нежнейшего, заправленного обжаренными кольцами лука и громадным количеством деревенского масла. А маслята из запотевшей литровой банки: скользкие, величиной с ноготок, с лавровым листиком, чесночком, с горошинками перчика… М-м.

Сейчас, на пятиминутках после ночной смены, сидишь и вспоминаешь эту благодать – желудок начинает такое безобразие вытворять, что из приличия кашляешь, двигаешь стулом и лихорадочно, шумно листаешь тетрадку с назначениями процедур…

Валя была в горе. Захмелела от полмензурки спирта и сразу перешла на «ты». Как водится, душа запросила песен.

– Ты давай мне шепотом подтягивай. У тебя по твоей комплекции голос должен быть первым… Ужас как я люблю петь песни на два голоса.

– Рома-ашки спрятались, поникли лютики…

Она, видимо, считала верхом утонченности заканчивать каждую строку мышачьим писком. Я подпевала, давясь и скисая от смеха, но изо всех сил сохраняла на лице скорбное выражение. В конце Валя недовольно заметила:

– Плохая из тебя партнерша, девушка. Нужно петь жалобно, с подвывом, чтобы слеза прошибала!..

Дальше… Дальше Валя увидела, что со мной переборщила. Сбегала уговорила кого-то меня подменить. Кажется, я всё порывалась идти из бытовки «разобраться».

– Куда?! – ловила меня Валя.

– Счас я твоему экс…эксги…биционисту устрою. Как, говоришь, у него фамилия? Говнюк? Судно у него небось полнёхонькое. Да и уточка тоже. Тётя Катя без тридцатника не вынесет, а откуда у него тридцатник? На голову ему выльем, пускай по уши в дерьме плавает.

Через некоторое время я снова рвалась в палату:

– Счас… Устрою ему небо в алмазах… В бриллиантах…

– Чего бриллиантовая? – не разбирала Валя.

– Зелень! У старшей сестры трехлитровая банка зеленки стоит, я видела. Это беспозвоночное у нас ввек не отмоется!

Валя меня не пускала, всем своим, в центнер, весом, прижимала к кушетке. Мы, изнемогая от смеха, барахтались, что-то уронили, упали сами. Вдруг Валя изменилась в лице: «Фомина!» Я вмиг притихла, а Вале того и надо было. Уложила меня на кушетку, утыкала одеялом.

– Нету никакой Фоминой. Спи давай, хулиганка. А то уволят с треском обеих по статье.

Утром меня разбудил жёсткий, как от сапожной щётки по сапогам, энергичный и крепкий звук. Я подняла с подушки гудящую голову. Свежая как огурчик Валя, склонившись над раковиной, чистила зубы.

Мы попили чаю. Валя сняла халат и аккуратно повесила на гвоздик.

– Мне еще «бегунок» заполнить. Ну, лихом не поминайте.

Из окна было видно, как она размашистой походкой пересекает больничный двор. За плечами при ходьбе воинственно мотались косы с неизменными «божьими коровками».

Долго были видны два ядовито-зеленых огонька.

Часть 2

Три человека пили чай за кухонным столом в маленькой московской квартире. В напряжённых позах, молчании, в преувеличенно бесшумных глотках чувствовалось, что троим людям крайне неловко, некомфортно вместе за столом. Гостья – очень полная, крупная девушка в шёлковой ядовито-зеленой кофточке, по которой скользили тяжёлые крупные косы. На солнечном свету косы, несмотря на свою толщину и тяжесть, делались прозрачными и воздушными. Густая опушка выбивающихся волосинок окружала их сиянием.

Девушка почти уткнулась носом в чашку с чаем. Мать и сын избегали смотреть друг на друга. Мать, Софья Викторовна – миниатюрная, держащаяся очень прямо, очень следящая за собой женщина. Сын Владик – тонкокостный молодой человек с бледным и слегка отечным, после ночных бдений у компьютера, лицом.

Они были похожи, мать и сын, хотя он был выше её в полтора раза. Сегодня утром легко подхватил и закружил её по комнате, а она, задыхаясь от смеха, тревожно выкрикивала: «Владик же, прекрати, ненормальный! Надорвёшься!»

Они так долго не виделись, два года армии. Всё это время невыносимо тосковали и поняли, как бесконечно дороги и близки друг другу. И эти нежность и особая предупредительность в отношениях еще не забылись, не перетерлись после его возвращения. Он точно опять маленький сделался и позволял матери хлопотать над ним, расслабленно блаженствовал и барахтался, как в детстве, в заботливых материных руках. Хотя по-настоящему это она барахталась в его руках и кричала: «Владик, надорвёшься!»

На кухне стол был накрыт к завтраку: булькал старый тусклый кофейник, в тарелке парила сладкая вязкая, как он любил, рисовая каша с озерцом масла, в блюде нарезанные свежие сыр и ветчина. У стола путалась под ногами и вносила весёлую сумятицу собака.

В эту минуту в дверь позвонили. И вся идиллия, весь уют и интимная теплота матерински-сыновних отношений полетели к черту. Всё было испорчено в один миг. Тому причиной была возникшая на пороге девушка с рюкзаком за плечами, с оттягивающими руки сумками, не понятно кто такая Славику. Хотя как раз наоборот, очень понятно.

И вот они сидели в кухне и пили чай. У Владика запиликал мобильник, он схватился за него как утопающий за соломинку. Торопливо покивал в трубку: «Ага… Ага». Сообщил: «Мне тут в одно место ненадолго», – и рванул из кухни, только его видели. Мать вышла вслед в прихожую, постояла. Вздохнула: «Смылся. И собаку не выгулял. Вечно всё на мне». Но нужно было возвращаться в кухню: разгребать ситуацию.

В её отсутствие гостья не теряла времени. Кухонный стол был завален свёртками и свёрточками, банками и баночками. Из промасленного брезентового рюкзака девушка вынула и держала над раковиной кусок мяса в бумаге, с которого капал красный мясной сок.

– В холодильник бы… Тает.

«Обживается. Метит территорию». Софье Викторовне очень хотелось замахать руками: «Нет, нет! Не нужны нам ваши гостинцы. И вы тоже…» Но она ведь была москвичка в третьем поколении и умела держать себя в руках.

– Ну-ну-ну, не будем торопить события. Простите, за столом не расслышала: как вас зовут?

– Валя. Крутикова. Но ведь испортится, потечет. Тут грибы маринованные, ягоды – свежие, с песком протёртые… Жалко.

Действительно, продукты-то чем виноваты? Вряд ли они доживут до утра, когда Валя будет уезжать (сегодня же позаботиться о билете). Изящный узкий, под стать хозяйке, не привыкший к такому объему продуктов импортный холодильник возмущённо затрясся и забормотал, едва вместив Валины дары.

– Ой, снегу сколько в морозилке наросло! – испугалась девушка. – Давайте разморожу, только нужно тряпку.

Софья Викторовна явно недооценила противника. Как все москвичи, она неприязненно относилась к незваным приезжим, имелся у неё такой пунктик. Но она же была москвичка в третьем поколении. Она посадила девушку в люминесцирующей кофточке смотреть телевизор. Сама в спальне приняла таблетку от головной боли и мысленно, по кирпичикам, начала добротно сколачивать, вырабатывать план действий.

Вывести эту деятельную Валю Крутикову из её воинственного, захватнического (другого не может быть у немосквичей) состояния. Усыпить бдительность, выведать опасную глубину зашедших отношений (судя по всему, не так глубоки). Расположить, расслабить, обезвредить. Ишь. Заполучить московскую прописку и метры посредством замужества – такое, милая, нынче не прокатит. Это тебе не рыхлые, дряблые годы середины прошлого века, когда столицу заполнила лимита.

Утро вечера мудренее. Завтра и приступить к осуществлению плана. Сесть на диванчике рядышком. Взять и гладить большую теплую Валину руку с шершавой ладошкой, может быть, прижать её к груди – и говорить, говорить. Говорить ровно, долго, проникновенно, убедительно – как ручеек из водостока журчит – тот, что асфальт долбит. Можно прослезиться и умакнуть глаза платочком.

Валя будет мучиться и шумно вздыхать. Да, она любит Владика. Да, желает ему добра. И поэтому не будет портить ему жизнь. Она понимает, что третья лишняя… А то, что он дал московский адрес и предлагал жениться… Да господи, деточка, закатает глаза Софья Викторовна, в армии и не такое выкидывают: там же перевернутый мир, Зазеркалье, все как зомби.

Когда Владик уходил в армию, мать, собрав всю силу воли, чтобы глаза были сухие, сказала:

– Я буду писать тебе каждый день.

И, действительно, он получал из дома письма ежедневно, а если была задержка по вине почты, то разом целую пачку. Мать подробно, с юмором – чуть не по минутам – описывала, как провела день, не забывала отметить милые, знакомые ему домашние мелочи. Продвигается ли ремонт, и как чувствуют себя хомяк Тиша и рыбки, и с кем из Владиковых друзей встретилась и какие у них новости, и как живет тётя Муся (большой привет от неё) и т. д.

Ещё она засунула в его походную торбу брошюру «10 советов новобранцу, как выжить в армии». Один совет был дан в игровой форме: вообразить, что новобранца забросили на другую планету, и ему предстоит два года жизни среди инопланетян. Их поведение покажется диким, бессмысленным, необъяснимым, тупым, непредсказуемым, – так ведь на то и инопланетяне. Подсказка: не сравнивать инопланетных существ с людьми, не искать логики в их поступках, не выводить из себя, ибо они агрессивны, по мере возможности пытаться наладить с ними контакт. Задача: выйти из миссии если не здоровым, то хотя бы живым, и благополучно вернуться на планету Земля.

Брошюра плохо помогала. Спустя месяц после приказа он писал домой: «Мама, заведи пса. Назови его Сержант. Я приеду домой и убью его». Если проткнуть инопланетянина, из него, как в ужастике, потечёт не кровь, а зелёная зловонная слизь. Очень хотелось продырявить их всех из автомата.

Однажды Владик не ел четыре дня – то есть в прямом смысле не ел. Выручила чёрствая буханка хлеба, оставленная на столбике калитки у общежития младшего и старшего комсостава. В гарнизонной лавке Владик своими ушами слышал, как опытная офицерская жена наставляла новенькую: «Ты хлебушек, если заплесневеет, не выбрасывай. Клади на забор, солдатики скушают».

Владик не поверил своему счастью, когда помощник повара Арчи подманил его в столовскую подсобку и набухал целую миску холодной каши. «Кушяй, кушяй, масквич. Скушяешь, дабавка дам». Его не насторожили странный вкус и консистенция каши. Потом, заступив в караул у войскового знамени, Владик понял, что каша наполовину состояла из слабительного… Это были цветочки.

Как-то деды переборщили, и после очередной «ягодки» Владик угодил в сельскую больничку. Игра под названием «Инопланетяне» дала ему тайм-аут. Здесь он пришёл в себя, отъелся, отоспался, потолстел. Посмотреть на живого москвича, да ещё попавшего в армию, приходила вся больница.

В части тоже гуляла шутка: «Хочешь самый короткий анекдот? Москвича забрали в армию. Гы-ы!» Здесь он неожиданно сдружился с санитаркой Валей Крутиковой, которая его подкармливала. Без всяких таких мыслей, как с сестрой, сдружился.

Ни резкий запах лекарств и хлорки, ни кислый – больничных щей – не перебивал исходящего от девушки едва слышного, слабого травяного запаха ромашки (в детстве каникулы проводил у деревенской бабушки, запомнил этот цветок). Его он ощутил, когда Валя в первый раз склонилась над ним. Владик зажмурился от стыда, так что слёзы брызнули, охватил ее шею слабыми руками, и она, как ребёнка, легко перенесла его с каталки на койку. И потом он даже с закрытыми глазами, по ромашковому запаху узнавал, что это она подошла.

Подперев лицо круглой рукой, Валя жалостливо наблюдала, как он жадно ест. Весь поднос был уставлен тарелками, и он забрасывал, забивал их содержимое за щёки: ел щеками, ртом, носом, бровями – всем лицом ел…

С Валей они встречались в санитарской в конце коридора. Днём у неё свободной минутки не было, зато ночная смена, если не привозили экстренных больных, принадлежала им. Владик думал, что за полгода армии у него язык атрофировался – а тут откуда взялось.

Раскинувшись на ее жёстком диванчике, забросив руки за голову, говорил, говорил – большей частью мечтательный вздор, от которого уши вяли. Только не у Вали: в нужных местах она качала головой, поддакивала, ахала, вскрикивала, вздыхала, иногда утирала слезинку, иногда покатывалась со смеху, тут же испугано оглядываясь в сторону спящих палат.

И всё это время что-то делала: скатывала тампоны, чихая от льняной пыли, с треском рвала ветхие простыни на подгузники для лежачих больных, штопала и гладила медицинские халаты…

Перед выпиской он даже проводил её. Валя жила в избушке на курьих ножках на краю села – картинка из сказок Роу. На полянке паслась коза, на завалинке нежился кот Баюн. В распахнутых окнах ветерок трепал тонкие белые занавески. Скрипучее крылечко было выскоблено и промыто так, что Владик даже в портянках шёл на цыпочках.

Владик просыпался до побудки, потягивался под тощим байковым одеялом. Такими же одеялами укрывались в больничке… Валя… Скашивал глаза в окно: всходил оранжевый шар солнца, трава горела от росы. Должно быть, росистая полянка на краю села сейчас тоже полыхает на солнце огнём… Валя… Как тропки к главной дороге, как лёгкие облака к тучке, как ручейки к большой реке, все мысли возвращались к одному: к Вале.

В роте жизнь страшно бедна событиями, рота томится от скуки и варится в собственном соку. Владик не выдержал и поделился с закадычным дружком, с которым шконки стояли рядом. У обоих в темноте предательски блестели глаза. Владик шептал: «Она ни на кого непохожая. И пахнет от неё обалденно, лучше всяких духов… Ромашкой».

Конечно, на следующее утро о ромашковой Вале знала вся рота. И самый страшный человек в батальоне, сверхсрочник сержант Дзыга поймал Владика в курилке и, похабно кривя заячью губу, велел ему пригласить Валю на КПП – будто на свидание. «А там посмотрим, небось страшней атомной войны. Рома-ашкой. Воняет небось навозом», – он смачно сплюнул.

Владик проклинал себя за длинный язык. Вся рота будет ржать и обзывать Валю толстухой, коровой с выменем, или ещё хуже. Мода тогда уже начиналась на костлявых красоток, каптёрка была облеплена их снимками. Дзыга всем показывал фотку своей девушки с параметрами, он уверял, 90х 60х 90. Попробовал бы кто усомниться.

Дзыга вместе с Владиком и дежурили на КПП в день прихода Вали. Деды в спальне с их приходом нетерпеливо ждали развлечения. Но Дзыга пришел задумчивый, злой, на игривые расспросы сплёвывал сквозь заячью губу. А когда друган слишком допёк вопросами, отвесил оплеуху, даром что земляки, еле разняли. К Владику после этого случая в роте стали относиться терпимее.

А в будке КПП, говорили, ещё несколько дней держался слабый горьковато-свежий ромашковый аромат, так что ротный, заходя, подозрительно крутил носом. Впрочем, это уже могло относиться к солдатским байкам.

К вечеру Валя засучила рукава, вытерла всюду пыль, надраила кастрюли. Подоткнув юбку, расставляя ослепительно-белые, как снег, ноги, помыла полы. И Софья Викторовна тревожно кричала ей, как сегодня утром Владику:

– Валентина! Вниз головой! Вредно же!

Валя, забрасывая косы за плечи, сдувая влажные волосы со лба, бросала:

– У нас в деревне сваты всегда прежде идут смотреть, как девка чистоту наводит. Если пол моет и приседает – та не годная девка.

Софья Викторовна проглотила «сватов». После генеральной уборки квартирка стояла чистенькая, влажная и смущенная, как невеста после бани (тьфу ты, опять невеста). Даже в тапках было жалко пройтись по такой чистоте. И маленькая квартирка, пугливо сжавшаяся от перспективы быть заполненной громоздкой шумной Валей, перевела дух и повеселела. А в принципе, она была не против, чтобы в ней поселился несмелый ромашковый запах…

Потом пили чай с Валиной душицей и смородинным листом и Валиными же пирогами. В одиннадцать позвонил Владик и сообщил, что не придёт ночевать.

– С ума сошёл! Это верх неприличия! – закрывая трубку, шепотом кричала Софья Викторовна. – К тебе приехали с другого конца страны! Имей хотя бы уважение.

– Мать, ты ещё скажи, что не сама этого хотела! Я же видел: на тебе лица не было. – Голос Владика был недопустимо развязен.

– Да ты пьян?!

Расстроенная Софья Викторовна постелила гостье на своей софе. Пожелала спокойной ночи. Напомнила, что завтра утром они едут с экскурсией по Москве.

В фильме, который невнимательно смотрела Софья Викторовна, образовалась очередная рекламная пауза: рекламировали средство от пота. Женоподобный парень по-собачьи мелко обнюхивал подмышку тощей стриженой девушки на заднем сиденье авто. То же самое в лифте. То же на эскалаторе… Собачьи повадки, собачья любовь. Или мушиная? Летели, на минутку слиплись – почистили лапки и разлетелись в разные стороны. Софья Викторовна выключила телевизор.

Следовало хорошенько выспаться, набраться сил, быть завтра в форме. За завтраком предстоял крупный, решающий, долженствующий расставить все точки над «i» разговор. Эту хваткую могучую деревенскую деваху голыми руками явно не возьмешь.

Всю ночь она проворочалась, приняла лекарство от давления (вот так будешь умирать, стакан воды некому будет подать). И, проснувшись утром, решила: «За один день Москву не покажешь. Пускай погостит, а там посмотрим». И сразу камень с души свалился.

В полутьме спальной едва уловимо пахло ромашкой. Софа была аккуратно заправлена, подушки уложены пирамидкой. А в кухне среди не вместившихся в холодильник баночек на столе записка: «Спасибо за всё…» Пес Сержант сидел у ног и умильно смотрел на хозяйку.

– Чо-то, Валька, больно рано вернулась. Принимай хозяйство, все живы-здоровы. Машка (коза), Борька (поросёнок), куры, Шарик, Баюн. Ой, этот батюшко по тебе тосковал: «Мяв» да «мяв» – где, мол, моя хозяйка? Как там, в столицах-то?

– Потом расскажу, – уклонилась Валя от разговора с теткой.

– Этот, страшный Дзыга, с заячьей-то губой, опять приходил, – вспомнила тетка. – Ящик тушёнки приволок, у солдатиков упёр, должно. Борьке хлев утеплил. Дров на две зимы наколол. Ещё, грит, приду. Я, грит, упорный… Баню затеешь ли?

В предбаннике Валя первым делом сняла с подволоки матерчатый мешок, зачерпнула несколько горстей сушёной ромашки, ссыпала в чугун. Плеснула из чайника кипятком, закрыла, укутала телогрейкой: как раз к концу бани сопреет. Она прополощет в том настое волосы, и получатся они золотистые, духовитые – никаких заграничных шампуней с бальзамами не надо.

Пока печка оживала, источала тепло, Валя села на выскобленную добела лавку. Погладила округлившийся живот:

– Ну что, Владиславыч, попаришься с мамкой? Привыкай, ты у нас мужичок деревенский.

НЕЖЕНЮСЬНИКОГДАВЖИЗНИ!

– Ма, дай жвачку! Моя кончилась!

– Где-то у меня в сумке… В аптеке купила. «Смолка», на основе кедровой живицы. Природное очищение зубов, никакой химии.

– Смола?! Чтоб изо рта воняло серой, как у Люцифера?! Мам, ну ты даёшь! Тогда я лучше в ларёк по дороге заскочу. За мятным «орбитом».

Фу-ты, как Татьяна сразу не сообразила. Сын же собирается на свидание. Будет целоваться. И не только целоваться. В последнее время Татьянин флакон с интим-мылом пустеет после каждого его уединения в ванной – приходится покупать всё чаще. Недавний грязнулька в последнее время каждый день принимает душ – и не по разу. Без напоминаний меняет нижнее бельё, носки…

Её мальчик – и секс… В голове не укладывается. Вообще-то мальчику двадцать один год. Всё равно странно. У Татьяны, помнится, пока до ЭТОГО дошло, миллионы лет тянулись слабоизученные, от архейских до палеозоя, эры и периоды взросления. Доверчиво цвёл пышный девственный триасовый период детства. Смертно стыли душа и тело в ледниковый период отрочества…

Сын совсем другое дело. Ещё недавно попробуй произнеси невинную фразу: «Вот женишься, будет у тебя свой ребёнок…» Его прямо подбрасывало, колбасило:

– Никогда! Ма, слышишь?! Никогда! Не смей! Этого! Мне!! Говорить!!! Неженюсьникогдавжизни!

Мы с подругами, невольные свидетельницы этого живого вулкана, изрыгающего лавы женоненавистничества, качали головами. Сочувствовали Татьяне:

– Он и в подъезде с девочками не целовался? И в школе косички не дёргал? И портфель никому не носил? Плохо дело. Попомни наши слова: первая же опытная девица его окрутит и проглотит целиком.

Справедливости ради надо сказать, что мы, подруги, были тоже мамами мальчиков. Будущие свекрови. Были среди нас и мамы-одиночки. Татьяна замужем, но всё равно, что мать-одиночка. Муж всю жизнь в работе, увлечённо делает деньги.

Каждый вечер одно и то же. На пороге, не снимая пальто, заговорщически суёт руку в карман: «А что я принёс сынише?» – «Ула, сникелс!» Сладкую импортную отраву – малышу?!

– Сынок, тебе нельзя! – протестовала Татьяна.

– У-у! Мама похая, папа холосый!

Вот и поговори. Как-то так получилось, что Татьяна не имела права голоса. Может, потому что не работала и жила за счёт мужа. И очень хорошо жила, между прочим. В гайдаровскую реформу, если и потеряла, так разве что бутылку из-под шампанского, набитую советскими медно-никелевыми гривенниками. Кажется, в забитой под горлышко бутылке-копилке умещалось ровно 300 рублей. Татьяна не узнала, так ли: выбросила бутылку с девальвированным содержимым на помойку. Теперь жалела: выставила бы в гостиной на полке как сувенир.

Когда страна голодала и холодала в девяностые годы, Татьяна, под надёжным мужниным крылом, их даже не почувствовала. И до сих недоумённо пожимала плечами: «Да бог с вами, какие лихие девяностые? О чём вы?»

Каждый день – живые деньги. Каждый месяц – коробки деликатесов, ящики мороженых индеек, обёрнутых в тонкую импортную бумагу. Пока мы ломали головы, как растянуть на месяц выкупленный по талонам килограмм ячневой крупы и кусок серого мыла, Татьяна ломала голову: что делать с этими индейками – уже в рот не лезут. Ножки – в жарку, мясо – в фарш, кости – в бульон, остальное в тушёнку.

И что делать с новой шубой (выйти всё равно некуда, а с ребёнком гулять удобней в пуховичке). И какой выбрать гарнитур с заднего хода мебельного магазина, чтобы обставить очередную, всё более расширявшуюся квартиру.

Быть женой такого мужа хорошо. А сыном такого папы – крайне вредно. Никакого мужского воспитания, жаловалась Татьяна. Совершенно странное, неумное понимание отцовства. Сын для мужа – вроде живой игрушки, хомячка.

Пришёл с работы, пощекотал, потормошил, погладил по шёрстке, потискал. И – «не мешай, папа устал» – до ночи зависал на телефоне. Величаво, как лев, расхаживал по квартире с длинным волочащимся проводом. Громогласно ругался, жизнерадостно гоготал. Утрясал за границами квартиры свои нескончаемые дела. Дня ему мало.

А «сыниша» рос. На смену сладостям пришли игрушки. Любой «Детский мир» мерк в сравнении с детской сына. Потом пошли приставки с Марио, потом компьютер и модные шмотки. Ну и, наконец, карманные деньги.

Татьяна язвила: «Коль, ты готов сворачивать купюры в трубочку и совать сыну в попу». Муж откупался от сына всем, чего его душенька пожелает – лишь бы не мешал увлечённо делать деньги. Для кого деньги? Да для сынка же, для единственного!

Татьяна вздыхала: если у сына из кармана джинсов выпадает купюра меньше сотенной – тот и не наклонится: «Это не деньги». Сколько она разговаривала с мужем, убеждала, скандалила. Муж отмахивался: «У меня детства не было – пускай хоть у сына будет».

Вместо мужского воспитания – мечтательные разговоры, развалившись на тахте: «Вот стукнет тебе пятнадцать лет, купим крутую тачку и права. Одноклассники в осадок выпадут!»

– Что будет с мальчиком, – вопрошала меня (скорее, себя) Татьяна, – когда он выйдет в жизнь? Когда не будет нас с мужем и деньги с неба перестанут падать? Какими кривыми путями, не дай бог, «сыниша» станет их раздобывать? Как выживет в жизненных джунглях? Беспомощный щенок, вышвырнутый в середину пруда… А вокруг – зубастые, локастые, выросшие в голоде сверстники. Глаза завидущие, руки загребущие…

Именно тогда на двери сыновней комнаты она пришпилила первый листок с цитатой: «ДАЙ ГОЛОДНОМУ НЕ РЫБУ, А УДОЧКУ». Затем последовали: «ЛУЧШИЙ УЧИТЕЛЬ – НУЖДА». И ещё: «КОПЕЙКА РУБЛЬ БЕРЕЖЁТ, А РУБЛЬ – ГОЛОВУ» (казацкая пословица). Цитаты адресовались, в первую очередь, мужу.

В день рождения гости принесли дорогую красочную «Энциклопедию для мальчиков». Автор – женщина, нашумевший западный сексопатолог. Вместо того чтобы писать как гвозди забивать или лампочку ввинчивать – энциклопедия, пардон, учила вбиванию и ввинчиванию совершенно иного рода.

150 из 176 страниц уделяли явно повышенное, нездоровое внимание половому созреванию мальчиков. Подробно, с яркими рисунками, описывались эрогенные зоны у партнёрш, позы, приёмы… Ужас!

Особо настырно авторша подчёркивали, что «придавать значение кровотечению при разрыве девственной плевы у партнёрши» – это есть дремучее невежество и пережиток прошлого. Татьяна с отвращением захлопнула книгу.

Дл себя решила, что её писала глубоко озабоченная редколлегия под руководством старой эротоманки. А может, эта энциклопедия была очередной пункт коварного плана западников по разложению русского подрастающего поколения. Забросила книгу подальше, на антресоль.

Окружающие знакомые малолетки вовсю – как-то само собой у них получалось – уверенно жили с женщинами. У сына первая дата – восемнадцать лет. А он всё один. Начал грубить, потявкивать, огрызается, молодой щенок. Воюет перед зеркалом с прыщами.

Однажды Татьяна заглянула в его компьютер. А там в невинной папке «История средних веков» – порнуха, и какая! Она, замужняя женщина, дожив до своих 35 лет, не знала, что можно так… И эдак… Она тогда чуть не рухнула в обморок у компьютера. Нашла телефон детского психолога, договорилась о встрече. В лоб спросила:

– Что делать, если за стенкой сын смотрит разнузданную порнуху?

Знаете что психолог ответил?

– Ни в коем случае не врываться в этот момент в комнату сына! Вы же не хотите, чтобы он у вас стал невротиком и получил ранний инфаркт? А так – застегнёт штаны и примется доделывать алгебру.

– Но какими глазами после этого он будет смотреть на одноклассниц? На учительницу? – ужасалась Татьяна. – На меня, маму, наконец?!

– Да теми же глазами, что и прежде, – успокоил психолог. – Остальное домысливают взрослые в силу своей испорченности.

О, какие они, нынешние психологи.

Хорошо было до революции. Люди ходили в церковь, верили в бога. Постились, усмиряли плоть. Страшились угодить в лапы дьявола. У крестьянских детей вопрос с сексом отпадал сам собой – и женились рано, и до того упахивались на полевых работах, на барщине – дай бог ноги до лавки доволочь.

В дворянских семьях для этого дела имелись горничные, Катюши Масловы. Живые самоучители. Всё на глазах у строгих матерей – почтенных дам. Всё стерильно, с гигиенической точки зрения. Дворянские недоросли сбрасывали сексуальное напряжение, приобретали необходимый опыт. А там поспевал срок, по сватовству, жениться на ангельски невинных душой и телом барышнях из приличных семей. На девушках в белом. На гениях чистой красоты.

Нет никого, а нам и не надо. Сын весь в учёбе. Учителя, а затем институтские преподаватели в один голос прочат огромное будущее. Аспирантура, научные открытия, учёные степени, мировая известность… Татьяна суеверно боится, что её ребенка захвалят. На дверях приколола вычитанную цитату: «Гений – это 90 процентов потения и 10 процентов – вдохновения».

– Ма, ты не представляешь! Это чудо, что мы встретились! При таких необыкновенных обстоятельствах…

Ещё бы, необыкновенные обстоятельства. Однокурсница за соседним столом. Причём, по его признанию, сначала ему особо и не нравилась. Подошла к нему первая, проявила инициативу (навязалась, проще говоря). Повела за собой. Она – ведущая, он – ведомый. Изнеженный, размягчённый, избалованный папочкой. Мягкий, уступчивый – в Татьяну. Потенциальный подкаблучник. Та будет из него верёвки вить, а у Татьяны – сердце кровью обливаться за своего ребёнка.

До поры до времени девица натянула овечью шкурку. Но уже сейчас он подчиняется, подавляется ею. Целая картина складывается из мелочей, как пазлы.

Сын по природе – жаворонок, девица – сова. Он привык ложиться спать в десять. У той в полночь просыпается потребность пощебетать, посиропиться по телефону часика эдак на три. Сын хронически не высыпается, круги под глазами. Трёхчасовые переговоры по мобильнику тоже не полезны. Учёные говорят: от излучения мозги сворачиваются как куриный белок.

Или ещё случай: сын набрал ванну, хочет помыть голову. Торопится успеть высохнуть перед сном. А подружка хочет посидеть в аське. Всё брошено, сына за уши не оттащить от компьютера. Ванна остывает, Татьяна закипает. Ещё не женаты, и уже такая безграничная власть… С глаз бы долой, чтобы не видеть, не нервничать.

Тем более, однушка имеется. Её Татьяна сдаёт за десять тысяч в месяц («На бабские цацки хватает», – снисходительно определяет муж). Ещё есть пустующий загородный дом. В котором, как выяснилось, девица даже успела погостить несколько ночей. Глаза-то небось разгорелись на чужое добро. Ходила прикидывала: кухню переделаю так, спальню эдак.

Спальню Татьяна устраивала с великой любовью и фантазией – это ещё когда у них с мужем были не ночи, а сказки Шахерезады. Обои для спальни… Кстати, рулоны серой грубой дешёвой бумаги, какой принято оклеивать нынче стены, правильно называть не обоями, а оклеями. У Татьяны были именно обои: она обила всю спальню, сверху донизу, японским шёлком насыщенного, глубокого тёмно-синего цвета. Золотые обойные гвоздики мерцали в свете ночника как звёздочки. Засыпаешь среди ночного звёздного неба.

Не для тебя устраивалась эта спальня, милочка. Тоже вот ведь: не прилипла к какой-нибудь голи перекатной, к деревенскому нищему пареньку. Знала кого выбирать. Хищница. Того и ждёт: войти в богатую семью, въехать хозяйкой в шикарные хоромы – на зависть сокурсницам, давящим жиденькие общаговские койки.

– Ма! Давай я вас познакомлю!

Сейчас. Это, извините, серьёзный шаг. Логическая заявка на определённое развитие событий. Знакомство с родителями, затем просачивание тихой сапой в семью, затем свадьба… Разбежались. Татьяна как бы намекала наивному сыну: сколько у тебя ещё таких будет. Со всеми не перезнакомишься.

Да там и смотреть нечего, господи. Видела «нечаянно» подсунутую сыном фотку. Ничего особенного. Модное лошадиное лицо. По моде губастая и зубастая, рот от уха до уха. По телефону слышала: говорит сиплым басом – тоже модно. Татьяну с такой моды воротит.

– Тебя не разберёшь, – упрекаю я Татьяну. – Сама же страдала, жалела его: все парами ходят, а он один. Так мечтала, чтобы он с кем-нибудь встречался.

– Да, мечтала. – парирует Татьяна. – Потому что это необходимо для общего психологического и физического здоровья. Пускай спят вместе сколько угодно, хоть затрах… заспятся: с утра до вечера и с вечера до утра. Три, пять, десять лет. Но если – ребёнок?!!

– Так это счастье: человек родится…

Татьяна захлёбывается в клокочущем фонтане возмущённых аргументов.

– Господи, какой ребёнок?! В Америке женятся и рожают детей в зрелом возрасте. Достигнут высот, встанут на ноги, сделают карьеру – тогда пожалуйста. Только у нас дети рожаются безответственно и внепланово как котята. Страна матерей-одиночек, отцов – алиментщиков и психологически травмированных детей.

Она, Татьяна, и сыну говорила:

– Да ради бога! Живите, но ни-ка-ко-го ребёнка, слышишь?! Ты ещё сам ребёнок. Жизни не видел. Вот и повидай её – жизнь. Нам-то с папой не довелось из-за железного занавеса. Поезди по миру, посмотри людей, покажи себя. Осуществи, чёрт возьми, самые дерзкие мечты. Пока молод – жадно поглощай, черпай полным ковшиком, глотай, кусай её, жизнь. Иначе чем ты будешь отличаться от собаки, привязанной цепью к конуре? Только дурак торопится добровольно посадить себя на цепь: семья – дом – обязанности – ребёнок.

Ребёнок – это, в сущности, конец тебя как личности, вразумляла Татьяна. Считай, твоя жизнь будет закончена. Ты начинаешь жить в ином качестве – жизнью ребёнка. Это крест, который ты ставишь на своей молодой свободной жизни. Ребёнок не обедняет и не обогащает. Просто ты начинаешь переливать свою жизнь в сосуд его жизни. Закон природы.

Так говорила Татьяна сыну – и он, кажется, с ней мысленно соглашался. Но девица! Хозяйкой-то положения была она. При малейшей опасности изловчится и засадит в сына мощный якорь – беременность. И хоть Татьяна наизнанку извернись – снисходительно, с любопытством будет смотреть на её метания, как таракашки в ладони. В её власти в любой момент – ап! – и таракашка в западне.

Недавно на углу открылся свадебный салон. А в нём целый отдел для… глубоко беременных новобрачных!! Платья хитроумно пошиты так, что под складками и кружевами у невесты восьмимесячный животик с тройней не углядишь. Продавщица хвасталась: очень, мол, те платья пользуются спросом. Интересно, вот бы такой магазин перенести, скажем, в XIX век. Как бы его восприняли тогдашние почтенные матери семейств?

Татьяниными стараниями на сыновней двери появились стикеры с изречениями умных людей. «Женская стихия, которая столь парадоксально щедра к берущим от неё и истребительно-жестока к дающим…» «Удачно жениться – то же самое, что вытащить ужа из мешка с гадюками».

– Как можно решиться сделать выбор, если чувства не обкатаны, не проверены на прочность? Да и о каком выборе идёт речь? У сына никого не было до сей опытной девицы (иначе чем объяснить её столь скоропалительное ныряние в постель?) Ему её даже сравнить не с кем! Во-от! – Мы разговаривали по телефону. Я не видела Татьяну, но знала, как она в этот момент торжествующе подымает палец. – Во-от! Отчего у молодых столько разводов? Да потому что женятся – а потом из любопытства начинают посматривать по сторонам, сравнивать. А сравнивать-то нужно было до свадьбы. Нажиться, нагуляться. Научиться отделять зёрна от плевел, чёрное от белого.

Татьяна не собиралась сидеть сложа руки. Не для того вынашивала, рожала, растила. Слишком большой кровью дался ей сын, чтоб широким жестом делать царский подарок первой встречной.

Так. Выработать стратегию. Скажем, пригласить юную племянницу подруги в гости. Пусть сын оценит истинный нераспустившийся бутон: невинность, розовеющую от взгляда, смущённо потупляющую глаза, стыдливо отдёргивающую руку от случайного прикосновения. Пусть-ка, пусть сравнит со своей: сиплоголосой, прожжённой, прошедшей огонь, воду и медные трубы.

Найти в газете объявление: например, молодая женщина даёт уроки английского языка на дому. Желательно чтобы была одинока. Лет так на 10–15 старше сына. В идеале: чтобы мать-одиночка. Если она не совсем дура, из домашних уроков может проклюнуться нечто более глубокое, интимное. Но не больше. Одинокая намыкавшаяся мать реально смотрит на вещи. Рожать точно не станет…

Тем временем стенд с цитатами пополнил очередной стикер с убийственным по неопровержимой правоте содержанием:

«От 0 до 7 лет. Мама всегда права.

От 7 до 14 лет. Мама иногда бывает не права.

От 14 до 20 лет. Мама никогда не права.

От 20 до 30 лет. Мама иногда бывает права.

От 30 лет. Мама, как же ты была права!»

Возможно, это и стало последней каплей, переполнившей чашу сыновнего терпения.

– Мама, мне ещё нет тридцати лет, когда я оценю твою правоту. А пока позволь мне делать ошибки, на которые я имею право, – сказал сын. И ушёл, сняв со «своей» комнатку.

– Представляешь! – ревниво возмущалась Татьяна, навестив их. – Пока, бывало, дома сына заставишь посуду помыть или за хлебом сходить – сколько препирательств, ворчаний, крика, нервов. А тут, ни слова ни говоря, стирает её лифчики и трусы – срам! Моет полы, бежит в магазин как бобик. Только что не подпрыгивает и хвостом не машет. Как это больно, больно…

– Я устала, – призналась однажды Татьяна. – И потерпела полное поражение. «Та» не простит мне, это ясно. Никогда не сбыться мечте о кроткой покладистой снохе. Той, которая заменит в старости дочку, подаст стакан воды. Уж «та» отыграется на мне, беспомощной, по полной программе. Но у меня уже нет иного выхода, понимаешь? Я загнана в угол. Пути к отступлению отрезаны, мосты сожжены.

Знала бы Татьяна, какие настоящие житейские бури её ждут впереди. Сокрушительный удар номер один: выяснилось, что много лет за стенами квартиры муж увлекался не столько делами, сколько своей секретаршей. Второй удар: сын со «своей» родили ребёнка, расписались и столь же скоропостижно разбежались. «Та», ясно дело, не засиделась в разведёнках. Сын («Ха-ха-ха, – заливалась Татьяна, – не обращай внимания, у меня истерический смех!») женился на англичанке. Старше его на тринадцать лет, с двумя детьми. Осел возле них надолго – вероятно, на всю жизнь. Попал в ловушку, тщательно устроенную, замаскированную Татьяной. Какая мировая известность, какое огромное будущее… Англичанка устроила его в свою средненькую школу трудовиком – он и доволен.

Впереди по заснеженной дорожке катились два тепло укутанных колобка, толкали коляску. Я обогнала и оглянулась. Татьяна! В румяном морщинистом дедушке-колобке в пуховичке и валенках с трудом узнала Николая, её великолепного мужа-бизнесмена. А в коляске кто?

– Ё-ёсик! Ёсико – колёсико наше! – Татьяна хотела сказать «Лёшик», но из-за не справившихся с умилением, расползшихся от счастья губ получился «ёсик». Она сразу услала мужа с коляской вперёд, чтобы не разбудить «ёсика» нашей трескотнёй.

Итак, у сына новая семья. У «той» тоже семья. Никому не нужный Лёшик провис между этими двумя полными благополучными семьями. Однажды был глубокий ночной звонок. За дверью маячило ненавистное лошадиное лицо. Скороговоркой:

– Татьяна Сергеевна, я знаю ваше отношение ко мне. Но вы родная бабушка! Меня кладут в больницу по женскому делу, на один день, понимаете (ещё бы не понять, милочка)? Всего один день! Вы можете один день в жизни побыть человеком?! Пусть не со мной – с внуком вашим вы можете быть человеком, я вас спрашиваю?!

А ты, милочка, спрашивала, как Татьяна выкручивалась одна-одинёшенька, когда сын был маленьким? Спрашивала Татьяну, когда вы с сыном ребёнка делали?! И нечего свой крест вешать на других!

Это Татьяна выкрикивала уже в спину «той», в панике, как от погони, громыхающей каблуками по лестнице вниз. На полу в прихожей изгибался в пелёнках «крест», по-мужски терпеливо покряхтывал. Оказалось: мокрый, хоть выжимай. Мокрый и ледяной. «Мама, как же ты была права!» Фразу нужно бы адресовать сыну, да попробуй его выцарапай из-под бока престарелой англичанки.

Подкидыш остался на ночь. Потом, в связи с осложнением у «той», ещё на ночь. И… пока на всю жизнь.

– Знаешь, чего боюсь больше всего? – страдальчески таращит глаза Татьяна. – Что «та» придёт и заберёт Лёшика. Хотя вроде не должна: ждёт ребёнка. Её устраивает сложившееся положение вещей. Подружились с ней и её мужем, представь себе. На что не пойдёшь ради Лёшика. А вот с сыном отдалились, отношения прохладные. Англичанка его, что ли, настраивает против.

– Господи, какие кренделя закручивает жизнь! – Татьяна качает головой, по-деревенски закутанной в платок. Смахивает расписной варежкой снег на скамейке, мы садимся.

– В последнее время философом заделалась. Знаешь, что поняла? Что отцовству и материнству человек научается быть лет в шестьдесят. Не раньше. И начинает понимать это только на внуках. Я сейчас с ужасом думаю: разве мы любили своих детей? Вспомни: да нам вечно некогда было, не до этого, всё бегом, бегом. Дети росли, как обсевки, между делом. Молодость в башке шумела. Гормоны бушевали.

Помнишь, встретимся, одна мечта: скорее бы выросли наши детки, развязали руки, вот тогда заживём! Дуры! – Татьяна поправила платок. – Ничего не соображали. А нужно-то было той любовью… – она подыскивает слова.

– Упиваться ею, глотать, жадно поглощать. Черпать полным ковшиком… – подсказываю, напоминаю Татьяне.

– Злая ты… А у меня, – похвасталась, – на дверях недавно новая цитата появилась. В интернете наткнулась. «Главное в жизни – не любовь, а то, что после неё остаётся». Вот! Про Лёшика думаю: господи, останови время, растяни минуты. Вот мы его купаем – это же такое блаженство, наслаждение: приготовления, суета! Видела бы ты при этом деда: лицо, будто ему самому два годика, и это его в ванночке купают! Кормит кашкой – губами причмокивает. Спать укладываем, ссоримся: кому колыбельную петь. Ревнуем друг к другу, дураки старые… Ко-оля! – трагически вскричала Татьяна. – Дурак старый! Коляску прямо под сосульки завёз! Ко-оля!

Татьяна, мощно, поршнеобразно задвигала бёдрами в толстых лыжных штанах, затопотала к коляске. Тревожиться, спасать, беречь, заботиться. Перетекать в сосуд по имени Ребёнок.

СТРАСТНАЯ ПЯТНИЦА

Безусловно, в этом мире присутствовало что-то. Что-то сверхъестественное, непостижимое. Изредка до Анны доносилось слабое эхо, отголоски неких подающихся лично ей знаков, сигналов – которых, увы, ей не дано было расшифровать. С тем же успехом можно перед букашкой развивать философию Ницше или теорему Штейнера.

Вот, к примеру. На телеэкране мечущаяся фурией по своей навороченной кухне Юля Высоцкая бросалась к духовке, где грозил подгореть её экзотический завтрак, со словами: «Не дай бог!» Одновременно в открытую дверь балкона доносился со двора голос соседки, заботливо напутствующей мужа: «Не дай бог, нажрёшься, паразит!» Анна смотрела телевизор одним глазом, одновременно просматривая газету. Тотчас глаза выхватывали строчку: «…Спортсменка Дарья Недайбог…»

Зачем, почему? Колоритная казацкая фамилия – и не такие встречаются, но… Какое странное, настораживающее тройное совпадение!

Или сын собирался куда-то и кричал: «Мам, где ключ?» В ту же секунду голос в телевизоре жизнерадостно восклицал: «Ключ от всех запоров!» – а едва Анна переключала канал, там начинался фильм «Ключ без права передачи». Ключ от чего, от каких тайн без права передачи вручался не ведающей Анне? Совпадения, совпадения – не слишком ли их много?

На кухне у Анны висели часы с мигающими изумрудными циферками. И вот что она заметила. Она редко на них взглядывала, но стоило поднять на них нечаянно глаза – почти всегда они показывали одно и то же время. 22. 22. Что за тайная сила заставляла её оглянуться именно в этот момент? О чём тщетно предупреждало букашку Анну роковое число?

Когда переезжали на новую квартиру, зеленоглазые часы сломались. Но был компьютер с указателем времени на панели. В первый же вечер Анна скосила на него глаза. 22. 22… Чтобы не напрягаться, заклеила пластырем правый нижний угол экрана.

Каждый человек сдаёт два главных экзамена в жизни. Первый: отношение к престарелым родителям, чтобы после их ухода не мучила совесть. Второй: воспитание детей, чтобы самим уйти со спокойной душой, оставив их самостоятельными в этой жизни.

С первым испытанием – на родителей – Анна, прямо скажем, не справилась, сдала на «двойку». Поздно исправлять: экзаменатор не подкупен, и переэкзаменовки не будет. Второй экзамен на грани провала.

Сын не от мира сего: бледный, болезненный, нежный как девушка. Под умными большими глазами синева. Между бровями, как у старичка, глубокая страдальческая морщина. Начиная отстаивать свою точку зрения, задыхается от волнения. Абсолютно не способен к общению с людьми, а значит – к жизни. Мучительно, отчаянно чувствует себя превосходством и ничтожеством одновременно. Я царь – я раб, я Бог – я червь.

В отрочестве даже в тридцатиградусную жару носил глухую чёрную одежду. Безымянный палец украсил грубым серебряным кольцом с гравировкой «Обручён со смертью». Отрастил волосы до колен, после обрился наголо, после снова отрастил, уже короче.

А потом встретился с Алёной – вернее, с её мамой. Алёна-то была самой обычной, простенькой, пустенькой девочкой. Для жены самое то. Работала продавцом в ларьке «Соки-воды».

И когда начинались затяжные осенние дожди, она сидела в своём окошке, сонно застывшая, как Царевна Несмеяна, как бабочка в анабиозе. О чём грезила гладкая девичья головка: о знойном ли июле, когда она блистала феей оживлённой летней улицы? О том, как была центром солнечной улицы, жаждущей толпы, комплиментов?

А сейчас впереди нескончаемая вьюжная зима, выдувающая из укромных уголков, умертвляющая, накалывающая трепетных бабочек на острые белые снежные иглы…

Восемь месяцев в году в их северном городе Алёна с пасмурным личиком пребывала в своём сезонном оцепенении – не спала и не бодрствовала. Вообще, придраться в невестке было не к чему: не зла, не ленива, не дурна… Не, не, не. Ни то, ни сё. Ни рыба, ни мясо. Ни богу свечка, ни чёрту кочерга.

Это Алёна. Зато её мама… Мама Алёны была верующим человеком. И не со времён перестройки, когда повальная мода «на веру» обуяла всеми – а с самого детства. Анна хорошо представляла, что бедняжке пришлось перенести.

У маленькой Анны в классе тоже училась верующая девочка. Она претерпевала жестокие гонения за нательный крестик на шнурке и платок, которым всегда покрывала волосы.

Её сторонились, над ней смеялись, обзывали «старушонка» и «богомолка». Дёргали, щипали, дразнили, что от неё пахнет нафталином и ладаном. С ней никто не хотел сидеть за одной партой, как с прокажённой. Разумеется, её не принимали ни в октябрята, ни в пионеры, ни в комсомол. Учителя отводили от неё глаза, как от чего-то неприличного и дурно пахнущего.

Отличница Анна, чистенькая, румяная, с тугими косичками, в отутюженном красном галстучке, – со смесью ужаса, жалости, недоумения, любопытства и брезгливости глядела на эту девочку.

Это тогда. Сегодня она страстно завидовала верующим. Как просто, ясно, чисто им живётся, имея в душе Его могучую поддержку. Всегда можно молитвой напитать и облегчить душу. Всегда есть на что опереться.

Самой Анне не на что было опереться в её свободном парении, в долгом падении под названием «жизнь». На всю жизнь ей была сделана мощная прививка атеизма.

У Алёны и сына родилась дочка. Иногда молодые шли в кино или в кафе, оставляя ребёнка то у одной, то у другой бабушки. Анна укачивала малышку, разглядывала крошечное, с копеечку, личико.

Из их с сыном породы ну ничего: хоть бы носик или бровки, или пальчики. И забеременела Алёна странно: познакомилась с сыном в июне, а в июле – здрасте вам – врачи ставят трёхмесячную беременность.

У Анны подруга работала в лаборатории, где делают тест на ДНК. На это нынче тоже установилась повальная мода.

– Ну и чего мучаешься? – сказала подруга. – Устроим анализ вполцены. Ноу проблем.

И устроила. Анна выжидала подходящий момент, обдумывая, как сообщить сыну, что ребёнок не от него.

Известно: дочку растишь для себя. Сына – для двух чужих женщин: жены и тёщи. Хотя какие чужие. Для сына в последнее время стали роднее Анны.

Особенно мама Алёны. С ней по телефону он может говорить то негромко, то страстно, часами, расхаживая по комнате. О сокровенном, о духовном, о толковании молитв, о сомнениях и искушениях. С Анной разговаривает минуты. Да и то, кратко, отрывисто ответит на её расспросы: что поел, как спал, одевайся сегодня теплей – продует.

Оба тяготятся разговором, с трудом подбирают слова и смущённо, комкано, с облегчением прощаются. Отметились для приличия – и ладно. Анна заботится о теле сына, тёща – о душе.

Анне кажется, в сыне вера развивают комплекс вечной вины. Перед собой, перед Богом, перед людьми, перед женой. Она не выдерживала, вступала со сватьей в идейный диспут.

– Не перевесит ли, – осторожно спрашивала, – ваше многочасовое духовное самоусовершенствование поступок какой-нибудь бабушки, которая в это время сменила простынку под стариком в доме престарелых или отнесла в детский интернат ведёрко клубники с огорода?

– Ваша бабушка одному человеку помогла, ну двум-трём, – кротко и терпеливо, как ребёнку, разъясняла мама Алёны. – А прихожанин в храме своей молитвой, возможно, тысячи душ спас. Ибо сказано: спасёшься сам – спасёшь тысячи.

В редкие приходы сына Анна всегда заранее готовилась, старалась покормить чем-нибудь вкусненьким, полезным. Насытить молодой растущий организм необходимыми белками, минералами, витаминами. Вот и на этот раз запекла рыбу (пять баз и магазинов объездила, пока нашла свежую), салат с белым мясом. На сладкое сливочно-ягодный коктейль.

Сын заглянул в тарелки и отодвинул. И салат, и второе, и сладкое.

– Мам, нет у тебя чего-нибудь без мяса, без рыбы, без молока и яиц? Решил поститься. Держусь вторую неделю, хотя тяжело даётся.

Ну, ясно, без кое чьего тихого, елейного, вкрадчивого вмешательства (Алёниной мамы) тут не обошлось.

– Господи, зачем это – пост? – не поняла и почему-то расстроилась Анна. – И так в чём душа. Думаю, чего у тебя глаза запали и под ними чёрные круги? Как заключённый из Освенцима. А что тебе можно?

– Овощи, каши, масло растительное, хлеб только чёрный…

Анна засуетилась, открыла холодильник – на скорую руку соорудить что-нибудь постное. В принципе, она слышала: если поститься умеючи, грамотно, опытно – некоторым людям пост идёт на пользу, даже поправляются. Возьмите священников – все в приятном теле.

Но сын… С детства терпеть не мог овощи. Если Анна готовила борщ или щи, вся тарелка у него была увешана по краям гирляндами из вываренных овощей. Не любитель орехов, фруктов, изюма, зелени – всего того, что может поддержать до Пасхи. Как это отразится на его здоровье?

– Ты уверен, что это полезно? – осторожно спросила она. – Особенно в весенний авитаминоз, особенно тебе с твоей напряжённой работой? Я понимаю, раньше люди всё натуральное ели. Всю зиму сидели на жирной свинине-говядине – к весне требовалось организм оздоровить, очистить…

– Мама, кто тебе сказал, что пост – это диета? Великий пост испытывает веру на крепость. Усмиряет плоть, утишает дух.

Анна уже собиралась выключить компьютер, когда в телефоне высветился номер сына. Чужой мужской голос представился лейтенантом ГИББД и сообщил, что сын попал в ДТП. В первую минуту подумала, что это телефонное разводилово, о которых много говорят в последнее время.

Но никто с неё денег не просил. Ей назвали адрес больницы, где в реанимации находился сын. Слушая и холодея, Анна ногтями отодрала присохший пластырь в правом нижнем уголке экрана. Могла и не смотреть: 22. 22. Вот оно.

Ей сообщили обстоятельства аварии. Сын ехал по загородной дороге – никаких пересечений, встречных выездов и подрезаний. С видеорегистратора идущего сзади такси видно было, что автомобиль сына вдруг завихлялся, запетлял, помял несколько столбиков и на скорости съехал в кювет.

Такое случается, когда водитель уснёт за рулём. Или ему внезапно становится плохо, теряет сознание. Или он находится в алкогольном либо наркотическом опьянении. Сейчас сын в реанимации, состояние стабильно тяжёлое. Кровь и мочу взяли на анализ. Он у вас не страдает сердечными заболеваниями, не падает в обмороки?

Нет, нет и нет. Алкоголь, наркотики – чушь какая. Днём до трагедии она созванивалась с сыном. У него был тихий, томный, какой-то особенно светлый голос. Сегодня Страстная пятница – и он, по собственной инициативе, с утра крошки и капли воды в рот не брал. Только обмачивал губы минералкой из пластиковой бутылочки, которую всюду носил с собой.

«Дождётся, что грохнется в голодный обморок», – в сердцах подумала Анна. Вот оно! Мысль имеет свойство материализоваться.

– Бог не попустит, – слышно было, что на другом конце провода сын слабо улыбнулся над её детскими страхами. – Пост – это и есть самый верный оберег, мама.

Анна примерно представляла, что случилось на дороге. У сына от слабости за рулём закружилась голова, потемнело в глазах. Не успел съехать на обочину и заглушить машину. От удара, возможно, ударился виском. А если бы он погиб? А если бы на обочине стояла остановка, а на ней – люди?!

Анна сидела в изголовье сына. В реанимацию не пускают, но Анна известный в городе медик. Сын на несколько минут выходил из медикаментозного сна. Пошевелил губами, она наклонилась, чтобы понять.

– Виноват. Гордыня, – прошептал он. – Отец Леонид (духовник) предупреждал… Не послушал. Переоценил свои силы… Простите.

– Не-ет! Почему он, молодой, красивый?!

Когда сын висел между жизнью и смертью, когда неизвестно было, выживет ли, Анну поразила реакция Алёны. Она точно внезапно очнулась, вышла из бабочкиного забытья. Билась в руках Анны и выкрикивала ужасные слова:

– Почему он?! Сколько вокруг ползает никому не нужных, уродливых старух, похожих на жертв компрачикосов – никак не помрут, ничего с ними не случается? А молодые, любимые умирают?! – она скалилась, как зверёк, брызгала во все стороны белыми капельками слюны.

Анна тряхнула её:

– Не смей хоронить заживо. Он будет жить, слышишь?! И скоро мы с твоей мамой станем жертвами компрачикосов – ты тоже будешь так кричать?

Та, рыдая, села на пол, поджала намокшие от слёз, мятые крылышки. Анна опустилась рядом с ней. Привлекла к себе обозлённую, потерянную, запутанную – как она сама – девочку. Баюкала растрёпанную Алёнину голову, как ребёнка. Она не скажет сыну результата анализа. Зачем множить зло на этом свете?

На одной чаше весов – справедливость и её, Аннино, полное удовлетворение. На другой – хрупкое счастье троих. Сына, который не мыслит жизни без дочки. Его юной грешной жены. Их маленькой девочки.

Внучка родилась слабенькой, крестины отложили до года. Когда Анна подарила ей батистовую крестильную рубашечку, она заплясала, как гусёнок, путаясь в кружевном подоле, держась за перильца кроватки, затопотала ножками. И так её радость была мила и забавна, что все засмеялись.

Сейчас от Анны зависит всё. В её руках было решать судьбы.

– Ничего, всё потихоньку образуется. Всё образуется.

СВЕКРУХА

«– Ты не пори горячку: девушка у сына, видите ли, ей с первого взгляда не понравилась. Забыла, как мы с тобой сами тряслись, когда с будущими свекрухами знакомились? Какая разудалая девчонка ни будь, как ни хорохорься – всё равно страшновато. А ну, как не понравишься – а твоему парню дорого мнение матери? А если он плевать хотел на её мнение – ещё хуже. Потому что если хочешь узнать, как мужчина с тобой после конфетно-букетного периода будет в семейной жизни обращаться – посмотри, как он относится к матери.

А мать моего жениха встала на дыбы: мало вокруг русских, жениться на чистокровной татарке?! Да у неё глаз чёрный – дна не видать, да она тебя загонит под каблук с первого дня жизни, не привязанный – а будешь визжать, как поросёнок. Приехала на смотрины с мощной группой поддержки: сёстрами, тётушками. А увидела меня – и от души отлегло.

– Какая же это татарочка? Это Снегурочка!

А ты же знаешь, я унаследовала от мамы белокурые волосы, нежную белую кожу, глаза синие, как васильки. Да ещё я засмущалась, заалелась, спряталась за любимого и чистым лобиком уткнулась ему в плечо – совсем как Тося из старого советского фильма «Москва слезам не верит» (люблю старые советские фильмы).

Потом, когда его мама состарилась и слегла, мы её забрали к себе. Я её в ванну на себе таскала, пролежни обрабатывала, ноги мазями натирала. И умерла она у меня на руках… Но это я сильно вперёд забежала.

Мечтала я всегда о дочках – а родились два сына. Старший Игорь – упрямый, своевольный, по духу борец и бродяга. Внешность как у киногероя: могучая грива зачёсана назад, взгляд пристальный, подбородок крутой, раздвоенный.

Ох, сколько седых волос я с ним заимела, сколько ночных слёз пролила! Муж сердечником из-за него рано стал. А младший, Матюша, Матвей – любил приласкаться, тихоня. Домашний, мяконький, как пластилин – лепи что хочешь. У младшего за всю жизнь – одна-единственная девушка. У старшего – сто двадцать одна. Висли на Игоре девки, табунами ходили.

Итак, Матвей учился с Катей на одном факультете, влюбился с первого курса и на всю жизнь. Жили год как муж и жена, планировали сыграть после института свадьбу. И тут Катя резко бросает Матвея и уходит к местному бизнесмену, намного её старше – явно позарилась на деньги, на богатую разнообразную жизнь.

Я думала, Матвей умом тронется или руки на себя наложит – почернел от страданий. Глаз с него не спускала, подключила кумушек. Со сколькими девушками пытались познакомить – видеть никого не хочет. А я-то вижу: эта негодница, эта маленькая гадина Катя для него по-прежнему единственный свет в окошке.

Но потихоньку рана стала затягиваться. Матюша закончил институт, стал работать. И однажды вечером появляется на пороге с чемоданом в одной руке, другой прижимая к себе… Катю, эту изменницу, эту гадину! Видно, быстро надоела богатая жизнь со стариком-бизнесменом. Пока я, остолбенелая, стояла в прихожей, Катя с опущенными глазками, пискнув «здрасьте», шмыгнула в Матвееву комнату.

Сын загородил собой вход в комнату и сказал: «Мама, я люблю Катю. Всё». Ай да тихоня Матюша! Ну, вот. Сын ходит на работу. Катя сидит, забившись, как мышка, в его комнате и носа не показывает – а хотелось, ой как хотелось посмотреть в её глазки да сказать пару ласковых слов. Ванну и туалет посещает, видимо, когда меня нет дома. Даже встретить в коридоре, чтобы выгнать её, не могу – это на первое время они с Матвеем выработали такую тактику, чтобы избежать разборок.

Да и не выгнала бы я её. Потому что сын ожил, у него засветились глаза, он не ходит – летает. Потому что я вижу: он счастлив с этой Катей! И они ждут ребёнка, нужно делать всё по-людски и справлять свадьбу.

Вон, Катерина на свадебной фотографии: и не видно, что на пятом месяце. Сама ей белое пышное болеро выбирала, чтобы животик не был заметен. И стали мы жить-поживать и, порой со скрипом, притираться друг к другу. Двум хозяйкам на кухне, как двум медведям в берлоге – тесновато.

Как-то, помню, они втроём собирались с ребёнком на прогулку. И, как искорка, между мной и Катей в прихожей вспыхнула коротенькая перепалка. Я жёстко сказала – она в том же духе ответила.

Матвей, уже одетый, изменился в лице. Скинул куртку: «Да чёрт возьми, до каких пор!» Взял Катю за плечи, силком увёл в комнату. Оттуда слышу: «Ты совсем съехала с катушек, с моей матерью так разговаривать?!» Вот тебе и мягкий, послушный пластилиновый Матюша! Так он это сказал, что резвая на язычок Катя смолчала.

Это я к тому, что многие, когда он Катю за такое простил, за спиной шептались: «Пропал парень, без ворожбы тут не обошлось! Добрый, бесхарактерный. Загонит его эта девица под каблук – не пикнет».

А тем временем мы с Катиными родителями объединились и купили молодым квартиру. Денег хватило впритык, на старенькую, облезлую двушечку.

Смотрю на Катерину и не узнаю. Она балованная: единственная дочка у родителей. А тут закатала рукава, отскребла стены, пол и потолки. Сама красила, сама клеила обои. Сама зорко следила за рабочими, как ставят новые окна, как кладут плитку – что твой прораб. Не квартира получилась – картинка!

И такая хлебосольная хозяюшка оказалась, такая разумница – откуда взялось! А рукодельница! А огородница! За рецептами вся родня – к ней, за дельным советом – к ней. В трудной жизненной ситуации – снова к ней.

Теперь мы с ней подружки – не разлей вода. Ходим друг к другу в гости, гуляем с детьми (у неё уже двое) – не можем наговориться. Новая книга, новый фильм, что в стране и за рубежом делается – всё обговорим… Приду домой – скорее за телефон: забыла что-то важное с Катериной обсудить.

Теперь о старшем, Игоре. Ему уже тридцатник. Огонь, воду и медные трубы прошёл, не счесть девчонок у него было – а всё не женится. Вроде познакомился с одной, хорошая девушка. Уехал в Петербург на курсы на два месяца. Вернулся – сарафанное радио докладывает: твоя девушка тебе изменила. Тут же, в ту же минуту, в ту же секунду безжалостно вычеркнул, удалил, стёр её – из контактов, из телефона, из памяти, из жизни. С глаз долой, из сердца вон.

Женили его почти по сватовству: со «случайными», нечаянными якобы встречами, с приглашениями на чай, со смотринами, с осторожным (как бы не спугнуть!), постепенным подталкиванием парочки друг к дружке.

Олечка – невеста, надо бы лучше, да некуда! Золотая медалистка, институт закончила с красным дипломом. Умница, красавица, из хорошей семьи. Сидит, потупив глазки, вспыхивает и краснеет. Никогда никаких парней у неё до Игоря не было – на глупости времени не оставалось, всё за книжками да за компьютером. В двадцать пять лет девственница – нынче такую в музее под стеклом можно выставлять.

Поженились, стали жить в бабушкиной квартире. А Игорь ходит скучный. Оказывается, Олечку не устраивает работа Игоря: мало получает. А вокруг люди покупают навороченные машины, ходят в шиншилловых шубах, обставляют квартиры мебелью из натурального дерева, ездят в тихоокеанские круизы.

Ну, у нас связи есть, устроили Игоря на высокооплачиваемую работу. Но Олечка всё куксится, дичится. Я считаю: дом – это где в праздники за большой стол садится большая семья. Олечка так не думает, приходит неохотно, садится наособицу, крутит носиком, разговоры не поддерживает.

К себе тоже никогда не приглашает, хотя я ей говорю: ты не готовь ничего. Поставь на стол чай, хлеб – нам больше не надо. У тебя маленький ребёнок, понимаю. Но у Олечки то голова болит, то у малыша зубки режутся, то в городе грипп – вдруг заразу принесём, то просто «нет» на ровном месте – и всё. Сноровистого, неуправляемого Игоря не узнать: смотрит жене в рот, каждое её слово – закон.

Вот ты думаешь, почему я сейчас расстроенная? У сына был день рождения. Я накрыла богатый стол, испекла пирог со свечами, назвала гостей. В последний момент звонит смущённый Игорь: «Мам, не можем придти, у малыша, кажется, температура».

Ну, мы люди не гордые. Самое вкусненькое разложила по судкам – и в холодильник. Знаю, что в обед, в двенадцать сноха с внуком гуляют. Поэтому с мужем пришли пораньше, в десять, с пакетами, набитыми вкусностями.

И что ты думаешь? Олечка, ни слова не говоря, лихорадочно собирает малыша и, фыркнув, проносится мимо, вылетает из квартиры. Вот такое демонстративное поведение. На моего мужа жалко смотреть: лицо помертвело, побелело от обиды. Плелись домой, как побитые собаки.

Ты думаешь, я Игорю вечером хоть полслова сказала, пожаловалась? Нет. Потому что это выбор сына. Он счастлив с Олечкой, любит её, любит ребёнка, у него своя жизнь, он взрослый мужчина. Наконец-то он осел, обзавёлся собственным гнездом, почувствовал свою ответственность – благодаря Олечке.

И на Новый год, как ни в чём не бывало, я пригласила их всех, и буду приглашать на все праздники. Потому что дом – это когда большая семья собирается за большим столом.

К чему я всё это рассказываю? К тому, что порой жизнь делает такие выверты – никогда не знаешь, каким боком её к тебе развернёт. К тому, что не знаем мы, где нас ждёт оно, счастье. Чёрненькое оказывается беленьким, беленькое – чёрненьким.

Есть старый советский фильм «Женщины» (люблю старые советские фильмы). Там одна очень правильная, сердечная пожилая профсоюзная активистка – её играет моя любимая Нина Сазонова – на протяжении фильма всем вокруг помогает и говорит очень правильные, разумные, добрые вещи.

Ровно до тех пор, пока её сын, её кровинка, не влюбляется в молодую рабочую женщину с ребёнком. Тут она рубит наотмашь: «Нет, дескать, только через мой труп – и всё». А другая, неправильная, отрицательная героиня ей устало и горько говорит: «Хочешь другую судьбу своему сыну? А кто её знает, где она, судьба?»

Вот и я говорю: где она нас ждёт, наша судьба?»

СВОЁ МОЛОКО И ЧУЖАЯ ВОДА

«– Послушай, не ты первая, не ты последняя, – успокаиваю я подругу Настю. – Поверь, у всех матерей, имеющих сыновей, такие проблемы. А если их нет, они просто о них молчат. Не распространяются налево и направо, как ты. Сдерживают себя. Терпят. Не вмешиваются. Скажи, твой счастлив с молодой женой?

С кем ещё Насте советоваться, как не с мамой двоих сыновей, дважды счастливой свекровью? Счастливая свекровь – это я. Подруги на меня обижаются. Говорят, как ни позвонишь, всё тебе некогда. Либо мы с мужем к детям и внукам собираемся. Либо дети и внуки – к нам. Либо я с внучатами вожусь. На разрыв, всем нужна. Семейная идиллия. Хотя ой как не гладко всё начиналось. Снох буквально приходилось к себе приручать, как диких зверьков. Со страшным скрипом притирались друг к другу. Ничего, ужились.

– Счастлив? Я бы не сказала, что сын счастлив, – задумывается Настя. Припоминая «из позднего», оживляется: – Нет, ты только представь. Он был на выходных у меня. Дорога длинная, почти четыре часа, тяжёлые рюкзак, сумка. Звонит, сообщает:

– Добрался хорошо.

– Ну, сынок, устал с дальней дороги, теперь ложись отдыхай. Ты уже покушал, чаю попил?

– Нет ещё. Сначала сходим в магазин, приготовим ужин.

– Каково?! – возмущается Настя. – Она что, белоручка, за весь выходной день не могла спуститься в магазин? Да я мужа из командировок встречала – только что ноги не мыла. Даже когда одновременно с работы приходили – пальто сброшу, руки помою – и бегом на кухню. Он в домашнее не спеша переоденется, отдохнёт на диванчике – а на столе его уже борщ и котлеты ждут. А уж когда не работала – всегда встречала горячими обедами и ужинами! Да и попробовала бы не встретить – он бы мне таких люлей навешал. Не физических, так словесных.

– Ну и где теперь твой муж? – жестоко напоминаю я.

– Развелись, разве не знаешь, – вздыхает подруга. – Свекровь, поганка, развела.

Не впрок пошли горячие ужины. Я знаю Настину историю. После свадьбы она с родителями мужа два месяца жила в их квартире.

Картинка с натуры: допустим, Настюха чистит сковороду над раковиной. Она смолоду была копуша, мечтательная, не ходила – лебёдушкой плавала. Так вот, свекруха, руки в боки, стоит рядом, смотрит на процесс и медленно закипает, как чайник.

Сердце у неё не выдерживает. Ни слова не говоря, она выдёргивает из рук «неумехи» сковороду и яростно показывает, «как надо». И, сунув сияющую сковороду, также не произнеся ни слова, победоносно удаляется.

Они с Настей с самой свадьбы вели необъявленную войну, бои без правил. В самый накал бурных страстей обе шли на запрещённые, болевые приёмы.

Свекровь телеграфировала через всю страну: «Серёжа (её сын и Настин муж) подаёт на развод». Настя в отчаянии срочной телеграммой извещала: «Я беременна, есть справка. Развод не дам». Свекровь ловко отбивала удар открытым текстом: «Настя врёт зпт беременна не от моего сына тчк Докажем через суд зпт имеются свидетели». (Тогда ещё анализов ДНК не делали).

Так что в курсе перипетий виртуального развода состояли соседи, маленький городок – да чего там, вся почта СССР, полстраны, через которые летели телеграммы.

Полную и безоговорочную победу одержала свекровь. Развела, женила сына на облюбованной послушной женщине, воспитывает внучат.

– Ты вот что пойми, – увещеваю я. – Наши сыновья не глупые. Рано или поздно разберутся, что к чему, где как к ним относятся. Где добро и где зло. Где любовь и забота, а где равнодушие и наплевательство. В конце концов, сейчас дефицит мужчин. Быстро найдутся желающие пришить на неухоженном мужике пуговку и отгладить брюки. Намекни шутливо об этом снохе.

Насте не до шуток:

– Не глупые, говоришь? Ой, не правда. Сын свою жену-неумеху готов на руках носить. Хотя не помощница она ему по жизни: ни в моральном, ни в материальном плане. Не плечо для поддержки, не союзница – а обуза, камень на шее. Вечное амплуа слабенькой и беззащитной. «Ах, ох!» А муж-то, – горько вспоминает Настя, – это которому я горячие обеды-ужины готовила – всю жизнь ко мне придирался. Всё с недовольным лицом ходил, будто под нос дохлого скунса подвесили.

– Понимаешь, – продолжает Настя, – у сына ко мне двойственное отношение. С одной стороны – перенял от папаши насмешливое, снисходительное, покровительственное отношение. Всё-то я не права, дурочка наивная.

С другой стороны – считает меня за ломовую лошадь. Рядом со мной ему хочется оставаться ребёнком, я его последняя ниточка с детством. Где ещё он расслабится, покапризничает?

Я его и не виню. Кто, кроме матери, за своё дитя заступится? Но ведь, – вздыхает, – возраст берёт своё. Чаще стала недомогать, уставать, лежать на диване. А сын меня по попе похлопает: «Ничего себе, мамуля. Пригласила на пирожки, называется. Ну уж ладно, я сам себе чайку разогрею». Вроде в шутку говорит – а немножко обидно. Но как после этих слов не вскочить?!

Заметила, что сына раздражает моя слабость. А вот слабость жены умиляет. Помню, грипп свирепствовал, а жёнушка потеряла медицинский полис – то ли в аптеке, то ли в больнице. Так он же и бегал, восстанавливал. «Растяпочка моя!» – с нежностью говорит. Вообще, про жену и тёщу такого мнения: «Они у меня обе беспомощные в жизни».

Я снова уговариваю Настю не лезть, не вмешиваться, ничего хорошего из этого не выйдет. Припоминаю русские пословицы. Муж и жена – одна сатана. Муж – мука, жена – вода. Сболтать тесто сболтаешь, а обратно не разболтаешь.

Настю не убеждаю ни я, ни народная мудрость.

– Но разве мать плохое желает своему сыну? – говорит она. – Полно тому примеров. Разводят же другие матери своих сыновей, подыскивают покладистых снох – и ничего. Скажешь, несладко жить с нелюбимой? Стерпится – слюбится. И живут себе, за милую душу, детки рождаются.

От любви-то одни несчастья. От безумной любви вены вскрывают, таблетками травятся, в омутах топятся, из окон и под поезда бросаются, спиваются, в тюрьмы попадают… От любви до ненависти один шаг. Вчера «люблю, не могу» – а сегодня «так не доставайся же ты никому!» То ли дело, когда всё по уму, на трезвую, холодную рассудительную голову. Страсти побурлят да улягутся. Стоит ли сразу бросаться и закреплять их штампом в паспорте?

Снова я отвлеклась, – вздыхает Настя. – Да тема такая: разветвлённая, ручьистая. Заговоришь об одном – в другую сторону уведёт. Ты вон одно говоришь, люди – другое. Кого слушать?

– Слушай своё сердце, – говорю я, мудрая женщина и дважды благополучная свекровь. – Одно не забывай: когда сын к тебе приезжает, встречай его на пороге объятиями и широкой улыбкой, а не надутым недовольным лицом. Пусть знает, что есть дом, где его всегда любят и ждут.

– И всё? – спрашивает недоверчиво Настя.

– И всё».

РАСТЯПОЧКА МОЯ

«Вика всегда свысока взирала на чужие свекровье-невесткины свары: фу, как мелочно, неумно, некрасиво! Зрелая, пожившая, опытная женщина не может найти общий язык с зелёной девчонкой. Связался чёрт с младенцем!

С жалостью косилась на уныло покорившихся, смиренных свекрух: дескать, раз сын выбрал, что уж теперь вмешиваться… С превосходством думала: у неё-то всё будет по-другому, легко, приятно и просто.

Вика всегда мечтала о дочери: вот она, готовая дочка. Они с ней станут как подружки-ровесницы. Будут секретничать, бегать по магазинам, обсуждать покупки, встречаться по праздникам. Вместе станут заботиться о сыне.

Но будто что-то неодолимое, вязкое с самого начала упорно и тихо принялось засасывать в топь непонимания. И засосало по самую макушку.

Вика понимает: мало уделяла Олежке внимания. Рос как сорнячок, сам по себе. Пока был совсем маленький – да, не отходила ни на шаг. Целовала-тискала сто раз в день, давила вручную через марлечку соки (соковыжималок ещё не было), кормила витаминчиками. Записывала на магнитофон сказки и детские песенки, пела колыбельные. Перечитала с ним центнеры детских книг, истоптала с коляской сотни прогулочных километров.

Он плохо привыкал к садику, так, выйдя из декрета, Вика даже на работу его таскала. «А, – говорили, – мамин хвостик».

Поставила на ноги – теперь расти сам. Вику и родители так, в самостоятельности воспитали – ничего, выросла. Постепенно её затянула любимая работа, да и с мужем отношения были далеко не безоблачные. Никогда не садилась рядом с Олежкой, редко обнимала, не расспрашивала о делах, об увлечениях, о друзьях. Взрослый уже, тем более парень, какие там телячьи нежности. Так, изредка проверяла в дневнике отметки.

Сейчас, когда показывают по телевизору подростковую тупую, жестокую стадную преступность – у Вики мороз по коже. А ведь их домашний, хороший, начитанный мальчик по краю пропасти ходил. Нормальные, интеллигентные родители с экрана потерянно бормочут: «Наш сын на такое не способен». Бог спас сына от дурной компании или какой-то внутренний стерженёк?

Итак, не были приняты в семье разговоры по душам. Хотя Олежка был к ним очень даже расположен: добр, открыт, доверчив сверх меры. До сих пор, если встретит участие и интерес к себе, приходит в восторг красноречия, делится сокровенным, буквально выворачивается наизнанку.

Это у него наследственное. Вика с мужем, прости господи, такие же простодырые: душа нараспашку, всю жизнь страдали от этого. Особенно муж: распушит перья и ну упиваться, красоваться – гвоздь компании, пуп земли.

Вот и Олежек. Думает, глупышка, что все вокруг прямо-таки искренне и бурно рады его успехам. А потом с удивлением и болью, вздрагивая как от уколов иглы, узнаёт, что нередко сказанное им в пылу простодушия было запомнено, за глаза ехидно высмеяно и использовано против него. Ибо сказано: «Мы хозяева того, о чём молчим. И рабы того, о чём сказали».

Ну, так вот, стало быть. Не было у них в семье принято изливать душу… А потребность эта у Викиного мальчика была. Такая, что оказавшись в маршрутном автобусе с их общей знакомой, он за десять минут поездки выложил ей всё-всё. О чём не приходило в голову спросить вечно рассеянной, витающей в облаках мамаше: то есть Вике.

О чём она думала? Типа, сам разберётся. Или: раз молчит, значит, и говорить не о чём. Чего наивно ждала? Что он подойдёт и задушевно предложит: «А посоветуй-ка мне, мама»?

Так вот, любопытная знакомая, в отличие от Вики, набросилась и жадно закидала Олега десятком вопросов. В частности, есть ли у него девушка? И он ей, практически чужой женщине, с готовностью раскрылся, распахнулся весь. Что да, есть девушка. Что сначала у него к ней была ярко выраженная антипатия, а потом – так получилось – они сблизились.

А ведь известно: первые пять минут общения дают о человеке 80 процентов информации. И эти 80 процентов при встрече с девушкой отчаянно сигнализировали Олежке: «Это не твоё! Держись подальше». Он и держался, но девушка была целеустремлённой, как танк. Танк звали Светик.

«Признайся, – сказала Вика сыну: – Не ты выбрал её – она выбрала тебя. Не она пошла за тобой, а ты – за ней. Она была ведущая, ты – ведомый». Олежка не отрицал.

Игра в мажорика сыграла с Олежкой злую шутку. Он необыкновенно начитан, не ординарен, по-взрослому рассудителен, разносторонне развит. Умница, у него огромный потенциал. Но вот есть, повторяю, у него папина (и Викина, увы) не умная черта покрасоваться.

Приезжал в университет пусть на подержанной – но иномарке. Салон надушен дорогим дезодорантом, кресла устланы шкурами. В аудитории посреди лекций пускал под столами серебряную фляжку с коньяком – круто же! От глоточка не отказывались ни парни, ни фыркающие девчата.

В студенческой столовке небрежно на виду у всех открывал набитый папиными купюрами пухлый бумажник. С удовольствием, чувствуя себя крутым парнем, давал взаймы налево и направо, часто безвозвратно. Ну и, вообще всячески не скрывал, что в кармане у него не скачет вошь на аркане.

Так что её Олежка в любом случае был обречён на встречу если не со Светиком, то с таким же типажом. Такой же находящейся в активном поиске девушке.

Скромным студенткам, грызущим гранит науки и надеющимся только на себя, было не до любвей. Они не ставили цели прыгнуть сразу в дамки, они найдут себе пару позже. Будут вместе тянуть лямку, искать подработку, снимать комнатёшки, считать копейки до зарплаты, перебиваться с чаю на хлеб. Это будет жёсткая проверка на прочность отношений.

Они стали жить-поживать вдвоём на отцовские деньги. Вика не проявляла инициативы в знакомстве с девушкой. Заняла выжидательную позицию. Олежка тоже помалкивал. Светик, возможно, попиливала сына, что не знакомит – Вике о том неизвестно.

Всё же она решила: кому делать первый шаг, как не матери. В день рождения сына пригласила обоих. Каково же было её удивление, когда на пороге увидела одного Олежку. Он мрачновато сообщил, что у Светика истерика. Честное слово, Вике стало не по себе: ведь она готовила стол, ждала. И потом, истерика – это мощное оружие из арсенала многоопытной женщины, но никак не двадцатилетней студентки. Но Вика не подала вида.

Позже встреча всё-таки состоялась. Светик подарила коробку конфет, Вика её чмокнула в щёчку. За столом поболтали. Вроде всё наладилось.

Но потом – как-то получилось, особого желания не было – разговаривая с сыном по мобильнику, Вика не передавала Светику приветы, не звала к телефону, редко интересовалась, как у той дела. Вика кается: это её вина. Ведь старший должен делать первый шаг и поддержать младшего, разве нет?

И вот первые настораживающие звоночки. Дети переезжали в другой город. Светик уехала к маме «готовиться к ответственной работе на новом месте». Да будь хоть трижды ответственная, но могла ты хоть кастрюли-сковороды и свои девичьи штучки перед отъездом упаковать? Разбросанные на диване и подзеркальнике косметички, щётки, фены, лифчики, чулки…

Сын разрывался: разборка мебели, упаковка посуды, одежды. Пристраивание пятерых народившихся в последний момент котят в добрые руки. Поиски компании по перевозке и погрузке мебели. Говорят же: два переезда равны одному пожару. Равны стихийному бедствию, ЧП. Тут плечо о плечо вместе нужно выстаивать.

Резонный вопрос: где была в это время Вика? Привезла по просьбе сына коробки, сумки, мешки. Посоветовала как куда уложить. Бьющееся – в коробки, каждую посуднику отдельно в газетку. Одежду в мешки, бытовую мелочь – в сумки. Пристроила одного котёнка. Сын сказал: «Справлюсь сам» – а Вика особо и не насылалась. Пусть немножко хлебнёт трудностей, это ему на пользу. Квартиру в другом городе, например, ему сделала Вика. А ведь могла потратить на себя, любимую. На хобби, на заграничные курорты, на уход за собой. На шубу, наконец.

Олежка приезжал один каждый месяц. И снова во время телефонных разговоров Вика не передавала приветов, редко заочно спрашивала: как там Светик? Пусть оба почувствуют холодок с её стороны (сигнал: что-то нет так).

Викина подруга, прошедшая огонь, воду и медные трубы, говорила: «Невестку не мешает всегда держать в тонусе. Чтобы не так быстро села на шею мужу».

Однажды Вика была по делам в их городе. Зашла неожиданно, без предупреждения. Олежка болел, был в пропахшей потом футболке, грязнее грязи. Между прочим, стиралку-автомат Вика тоже им подарила. Ну ладно, пустяки. На полу в прихожей скрипел песок. Тоже пустяки, ерунда. Олежка растерянно сказал:

– Если бы ты о приезде предупредила, я бы прибрался. Такую бы солянку приготовил – пальчики оближешь!

Заметим, Светик находилась в отпуске. Бог с этим, тоже мелочь.

Вика привезла пятилитровое ведёрко клубники. Сказала: «Давайте купим молока и поедим. Остальное заморозите. Только нужно ягоду перед едой помыть». Олежка (больной) сбегал в магазин за молоком. Светик поболтала с Викой, помыла волосы, навернула чалму, уселась за компьютер. «Ну, давайте помоем клубнику и сядем за стол», – бодро напомнила Вика. Светик не реагировала.

Видимо, подразумевалось, что Вика, усталая гостья, притащив ведро клубники, должна была сама отправиться на кухню. Хлопая дверцами шкафчиков, искать дуршлаг, разбираться: какой для чего у них кран, промыть ягоды и позвать всех к столу.

Вике это не в тягость, но если Светик ленится при Вике, что же происходит без неё?!

– Света, помой клубнику, – кашлянув, смущённо сказал сын.

– Я?!!!

Пауза. Неподдельное изумление и негодующее пожиманье плечиками со стороны Светика. Несчастная клубника всё же была, наконец, с недовольной гримаской помыта. Поели.

Вика планировала остаться ночевать, но как-то тягостно стало на душе. Засобиралась домой на последний рейс, Олежка для приличия вяло отговаривал. «Ничего, сынок. Главное, чтобы ты был счастлив. Чтобы вы жили в мире», – сказала Вика на прощание. У неё щемило сердце от жалости.

Но червячок в сердце начал свою подтачивающую чёрную работу. Наверно, нужно было мягко намекнуть Светику и про грязную футболку, и про немытый пол, и про женские обязанности.

В лучшем случае она бы огрызнулась. Возможно, произошло бы самое гадкое – скандал. Олежка бы метался между ними, страдальчески морщился, вздыхал. Он вообще у Вики миролюбивый.

В худшем – Светик бы отмолчалась, зато потом оторвалась на Олежке по полной про «мамочкину гипероопеку». Это Викины-то телефонные звонки по пять минут два раза в неделю – гиперопека?!

– Сынок, – сказал Вика по телефону, помявшись, – я понимаю, это неприятно слышать, но я должна сказать… Меня очень тяготит одна вещь… Догадываешься, какая?

– Догадываюсь, – сказал он. – Хочешь выплеснуть очередную порцию яда (?!!).

Чувствовалось, он давно готовил эту фразу. Вика её проглотила: терпения ей не занимать. Она с ним говорила полчаса. Выходит, она не смеет произнести слова. Муж всю жизнь затыкал ей рот, а теперь сын?!

Но ведь нельзя держать на сердце едкие обиды, копить их. Нужно проговаривать любую ситуацию, искать выход. Неужели обсуждать отношения – это изливать порцию яда?

Олежка отвечал мягко, но односложно. Наверно, разговор происходил под наблюдением Светика.

– Не равняйся на наше поколение, – красиво закуривая, говорила Викина многоопытная подруга. – Современные девушки все практически такие. Кто из мам учит их готовить, мыть, шить, наводить уют? Что ты, пылинки с них сдувают, как с принцесс. Не для того кровиночку растили.

Телевизор вдалбливает в девичьи головки одно: тебе обязательно встретится муж с особняком на Рублёвке и со штатом обслуги: поваров, горничных, нянь. Ты этого достойна. Ты принцесса. У тебя это самое местечко с золотым ободком и ради этого золотого ободка муж на тебя молиться должен. А если не имеет штата обслуги, сам виноват. Пускай и выполняет по дому всю грязную работу.

А последняя поездка, из которой Вика вернулась в полуобморочном состоянии! Внутренне готова была пускай на холодноватые, но приличные «родственные» отношения.

Олежка встретил в подъезде. Всегда сверхгалантный, взял из её рук сумку только после Викиного напоминания. Лицо у него было опущенное, хмурое, настроение явно подавленное. Он не был рад маминому приезду.

У порога Вику никто не встретил. Пока раздевалась, наблюдала живописный зад Светика. Она сидела к компьютеру лицом, к Вике демонстративно – спиной.

Светик оказалась крепким орешком. Так и не встала, просидела спиной, пока Вика в комнату не вошла. «Здрасьте» – «здрасьте». Вика не знает: может, это так принято нынче встречать после полугода расставания.

Она им у себя дома стелила новенький, самый нарядный постельный комплект: сама шила! Вике же были уложены на диван простыня с подушкой и одеяло – всё сборное, не в цвет, что называется, из разных опер. Явно не первой свежести, кому-то уже стелили (!). Вика была расстроена и только ночью сей прискорбный факт обнаружила. Но не вставать же и не сбрасывать демонстративно на пол!

Тягостный для всех троих был этот вечер. Утром Светик прошла мимо дивана закрыть за Олежкой дверь. Не удостоила Вику, уже встающую, «добрым утром». И пошла досыпать в спальню – как обычно, до обеда. Ей во вторую смену.

Поспать, посмотреть до двух ночи телевизор, часами провисеть и похихикать на телефоне – её хобби.

Однако, как говорится, со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Хотя почему в чужой? Квартира-то Викина! И если сейчас на её площади такое неприкрытое неуважение к ней и к сыну – что дальше-то будет?

С другой стороны, Светик не самый плохой вариант. Не курит, не пьёт, не гуляет. Не имеет нагрузки в виде внебрачного ребёнка. Вон, у скольких Викиных знакомых молоденькие сыновья женились на женщинах намного старше себя, с детьми – и ничего. Знакомые повздыхали и смирились. Вика бы на их месте извелась: «Окрутила! Неужели моего мальчика на помойке нашли, что он себе бездетную не нашёл и т. п. и т. д».

– Не знаю, не знаю, не знаю… – мечется Вика. Знает одно: останавливаться на ночёвку у них больше не будет, чтобы не причинять лишнюю боль сыну. Лучше у подруг переночевать или в гостинице.

Нет, скажите, но почему глубоким, вдумчивым, многообещающим мальчикам попадаются самые обычные девушки, имя им – легион? И какое там блестящее будущее, когда мальчики погрязают в бытовых мелочах и обслуживании женских капризов.

Всё – на нём. Поломка бытовой техники или мебели, вышедшая из строя электрика, ремонт машины, квартирные платёжки, покупка продуктов (он же мужчина, а Светику тяжело таскать), готовка, посуда, уборка. Даже вызов ветеринара, чтобы кастрировать котов, их последующее лечение – всё он.

Неумело пришивает пуговицы, штопает прохудившийся локоть. Как хорошо, что в детстве Вика научила его держать иголку. Он недовольно пыхтел, а она приговаривала: «Даже в мелочах нужно быть независимым».

Напоминает по телефону: «Олежка, был проливной дождь, ты обувь поставил сушиться?» – «Ой, мам, спасибо, что напомнила». То есть что у дверей в его башмаках лягушата квакают – это Светика не колышет. Всю зиму пробегал в летних брючках – Вика купила ему зимние. Заметила, что руки красные от холода – Вика купила перчатки.

А Светик лишь высмеивает сына, морщит носик: «Мамочкина гиперопека. У тебя шкаф забит барахлом, как у женщины».

Вика Олежку ещё в школе поругивала, что мало следит за собой. «Вот, – говорила, – женишься, твоя избранница будет ругать меня, что не приучила тебя к аккуратности». Олег тогда вспыхнул и горячо возразил: «Я не позволю такое о тебе говорить. Сразу буду пресекать».

В очередной Олежкин приезд Вика достала фотоальбом. Показала ему снимки, где они с его отцом молодые. Она его одевала как куколку: во всё беленькое, светлое. Денег не жалела.

Куртка японская, Олежке по наследству перешла и до сих пор отлично служит, за 90 советских рублей – считай, в то время целая зарплата. Джинсы белоснежные, 100 процентов хлопок. Костюм-тройка, тоже светлый. Ну и что, что маркий: нам траур ни к чему. Долго, что ли, в химчистку сдать.

Любовалась: какой он у неё чистенький, ухоженный. Все до свадьбы говорили о нём: конченый человек, ты с ним и недели не выживешь. А вот вам фигушки: и образумился, и выглядит не чета вашим мужьям. Женщина, когда любит мужчину, в первую очередь его жалеет и о нём заботится, разве не так? Вот что Вика хотела показать сыну.

Вы передачу «Давай поженимся» смотрите? Вика только из-за Гузеевой смотрит. Резкая тётка, грубая, стервозная – но ведь умница, справедливая. Там, если в студии невеста начинает носик задирать и пальцы веером гнуть, сразу на место ставит. «А вы что хотели, милочка? Вы – женой хотите стать. И борщи, и пироги, и порядок в доме, и мужнин тыл – вот что такое жена». Не дословно, но вроде этого.

Почему же мама Светика не сумела воспитать дочь в таком духе?

Когда у них вроде всё налаживалось, уже наметился приезд её мамы в гости к Вике. Всё-таки Олег и Светик вместе уже четыре года.

Но та же многомудрая подруга подумала и сказала: «Не торопи события. Олег молчит – что же ты впереди телеги забегаешь? Знакомство – это уже практически «добро» на свадьбу. Может, он всё ещё сомневается, а ты его подталкиваешь к преждевременному решению?»

И в последний миг Вика сказала Олежке: «Знаешь, я пока морально не готова для знакомства с её мамой. Как-нибудь после».

Потому-то обиженная (и справедливо обиженная) Светик её красноречиво спиной и встретила…

С одной стороны, Вика пытается сама в себе разобраться, разложить по полочкам. С другой: перечитывает: мама родная! Жизнь такая короткая, а она тратит её на шелуху, на такие постыдные отвлекающие мелочи! Но ведь дьявол кроется в мелочах, в деталях.

Прямо скажем: живи Светик одна, её зарплаты вряд ли хватало бы на общественный транспорт. Бегала бы как миленькая ножками.

А сейчас чуть что – вызываем такси. Слишком холодно, слишком жарко, дождь идёт, на улице темно – сразу причина вызывать такси. Косметика у неё самая дорогая – Вика себе такую не позволяет.

Чего Вика хочет? Чтобы пара пожила в естественных, а не в тепличных условиях: не на островке, омываемом папиным обильным денежным ручейком. Вот тогда сразу выяснится: не обрушатся ли на сына Светиковы упрёки, нытьё, сравнивание с другими более удачливыми подружкиными мужьями? «А вот той шубу купили… А вот у тех машина крутая, а не развалюха…» «А вон те в Сочи отдыхали…»

С бывшим мужем, чтобы поумерил щедрость, говорить бессмысленно. Для него отцовская любовь – синоним полного денежного содержания. Выход один: отлучить Светика от Олежкиной банковской карты. Как она поведёт себя в этом случае?

Откроет ли своё истинное личико? Не запилит ли Олега, упрекая в жлобстве и скупердяйстве? Захочет ли ездить в автобусе вместо такси? Научится ли экономить? Вместо дорогих курортов проводить лето на маминых грядках? Да ведь только Олежка не решится на такой бесчеловечный эксперимент.

Он с трепетной нежностью говорит о ней: «Растяпочка моя. К жизни не приспособлена». Грудью бросается защищать своего Светика от Вики, как наседка цыплёнка – от коршуна.

Это Вика-то коршун?! Безвольная и рефлексирующая, сто раз мысленно обсасывающая, обкатывающая мысль, прежде чем осторожно произнести её вслух…

Выслушав доводы Вики, Олежка вздыхает: «Как-нибудь разберусь сам. Положусь на судьбу. Как будет, так и будет». А будет ребёнок, и, возможно, не один. И вот тогда будет совсем поздно. Забота о детях целиком и полностью ляжет опять же на его, Олежкины, плечи. Пелёнки, молочные смеси, бессонные ночи, неизбежные больницы, прогулки с коляской. А Светик будет болеть настоящими и выдуманными болезнями, рыдать, закатывать истерики, ссылаться на страшную занятость и нервную работу, и спать до обеда.

В Викино время с колясками гуляли одни мамочки. Сейчас много молодых пап можно встретить на улице с колясками – и это замечательно. Если в это время молодая мама хлопочет по дому, а не рисует на глазах стрелки и не наращивает ресницы.

…Пока сын полагается и доверчиво отпускает на все четыре стороны свою судьбу, кто-то рядом, не столь фаталистично настроенный, ею распорядится полностью на своё усмотрение.

Хорошая ли сама невестка Вика? Да не приведи Господи. Спасало положение то, что первая свекровь, дай Бог ей здоровья, жила от неё в тысяче километров. А вторая покинула этот свет задолго до Викиного знакомства с её сыном, Викиным вторым мужем. Земля ей пухом, хорошего сына вырастила: терпеливого, тихого, спокойного. Неспокойный-то Вику бы долго не выдержал.

Так что, как видите, Вика ничего от вас не скрывает, рассказала всё как есть. Да и скрывай – не скрывай, что толку… И снова и снова с недоумением и отчаянием она повторяет: «Не знаю, не знаю, не знаю, не знаю…»

ВЕНЕРИН БАШМАЧОК

Ну вот, Анна и добилась своего. Полная и безоговорочная победа с Анниной стороны – как не состоявшейся свекрови. Полная и безоговорочная капитуляция со стороны девочки – которая всего-то робко хотела счастья. Враг повержен и покидает поле боя.

Рада ли Анна? Довольна ли?

Но нет не только грамма ожидаемого злорадства или удовлетворения. Отчаяние, раскаяние и в самой глубине души подленький страх. Как Анна будет – а будет обязательно – отвечать за этот грех. За очередной брошенный камень. За – прямо скажем – необъяснимое своё бабье сытое самодурство?

Ведь как происходит в других, простых семьях, где узнают, что у сына «появилась»? Оживление, доброжелательное, даже где-то игривое любопытство.

«Сынок-то наш вырос. Ну-ка, ну-ка, познакомь нас со своей красавицей. Хватит на скамейках встречаться. Не прячь её от нас, не съедим… Давайте прямо в эту субботу. Пирогов напечём, чайку попьём, распланируем, как дальше жизнь жить»…

Это в традиционных семья: не исковерканных, не издёрганных, не больных сомнениями, терзаниями и духовными поисками. Не наполненных коварными глубинными течениями и камнями.

Никогда Анна не думала, что имеет на сына такое влияние. Бывший муж, главный добытчик в семье, всячески подчёркивал своё превосходство. Может, не мог простить, что у Анны высшее образование и престижная (хотя низкооплачиваемая) работа. А он всего-то закончил училище. Особенно любил «опустить» жену при людях.

В какой-то момент Анна с ужасом заметила, что сын-подросток начал копировать отца. Снисходительность, пренебрежение, подтрунивание, подсмеивание, этакое превосходство в голосе.

С возрастом, правда, будто что-то понял. Заметно смягчился, особенно после дружбы с девочкой. Она приняла на себя удар. Послужила чем-то вроде живого буфера в отношениях «мать-сын». Бедняжка, каково-то ей пришлось с Анниным непростым, нервным, как все утончённые художественные натуры, сыном? И некому в целом свете было девочке пожаловаться, кроме своей мамы.

Мама назвала её при рождении прекрасным именем: Венера. Имя подразумевало роскошь, цветение, дивные формы, соблазнительные изгибы, обещание неземных наслаждений.

Господи, какая там Венера. В чём душа: две косточки и стакан крови. Кофточки и джинсики, небось, из «Детского мира». Анна звала её про себя просто: девочка.

Итак, Анна убедилась, что, несмотря на показушную сыновнюю независимость, она для него «авторитет». Тот редкий случай, когда дневная кукушка перекуковала ночную.

А она, Анна, «куковала» вовсю. Вела тихую, упорную, подтачивающую работу. Капала на мозги неустанно, мягко и заботливо. Мол, сынок, ты сам решай, мой принцип не вмешиваться, но…

И сын недоумённо насторожился. Не может быть, чтобы самый близкий на свете, и неглупый, и искренне и страстно желающий ему счастья человек – мама – заочно невзлюбила его девочку на пустом месте.

Впервые сын нечаянно подслушал Аннины жёсткие, хлёсткие, циничные откровения по телефону с подругой: шло обсуждение его девочки. Он похолодел, был потрясён. У него волосы, по его выражению, встали дыбом. Не ожидал такой враждебности и агрессии в мягкой покладистой матери.

И начал невольно присматриваться к девочке. А если пристально всматриваться – обязательно отыщешь недостатки, которые есть в каждом человеке. Особенно если хочешь их увидеть. Особенно в отчаявшейся девочке, которая четыре года жила на птичьих правах: не мужняя жена, не свободная женщина. Хоть у кого нервы не выдержат.

Наверняка она пыталась неуклюже, неопытно вызвать его ревность – а вот этого ни в коем случае нельзя было делать. Сын болезненно брезглив и щепетилен в вопросах верности. Да ещё гены: папаша ревнив до судорог.

…Только что Анне позвонил сын. Говорил едва слышным, убитым голосом. Сообщил, что объявил своей девушке: всё между ними кончено.

«Мне уйти?» – спросила та. Она топталась в прихожей: только что приехала из деревни от мамы. Привезла баночки с вареньем, картошку-морковку и другие любовно собранные мамой скромные деревенские дары.

…Её кроткая мама, которая тоже побеждена в этой необъявленной неравной борьбе. Говорят: хочешь увидеть свою суженую в старости – посмотри на её мать.

Её мама родила дочку без мужа, растила одна. Радовалась, наверно, что дочери попался славный молодой человек: глубокий, рассудительный. Неустанно работающий над собой, читающий философскую литературу, стремящийся стать лучше. Такая редкость нынче.

Ей в жизни не повезло, так пусть хоть дочка порадуется, поживёт как за каменной стеной. Тихо, застенчиво гордилась перед соседями.

Будущий зять привозил-увозил дочку на машине. Не жалел на неё денег, даже неудобно. Приезжая в гости, по мере сил помогал по хозяйству. Предупредительно открывал перед женщинами дверь, помогал надеть пальто, выхватывал из рук тяжёлые сумки. Ах, как приятно почувствовать себя женщиной хотя бы на склоне дней!

Когда узнала, что её дочку «разлюбили», только поникла головой. Вздохнула и сказала:

– Что делать. Видно, сердцу не прикажешь.

Да за что же ей такое?! Почему как стервоза, недостойная бабёнка – так непременно с мужичком под боком. (Да взять хоть Анну: характер крученый-верченый, далеко не сахар и мёд). А вот таких женщин: милых, кротких, беззащитных, – в упор не замечают.

Попадись на её место халда – воткнула бы руки в бока и завизжала как поросёнок:

– Караул, люди добрые! Поматросил и бросил мою дочку! Подлец! Четыре года мурыжил мою кровиночку! Завёз в чужой город, вволю попользовался – а теперь не хороша ему стала! Женись, подлюга! Она тебе лучшие годы жизни отдала! Не женишься – я тебе устрою сладкую жизнь!»

Девочка пошла в маму – гордая. Ушла, вернее, в слезах убежала, что называется, с одной зубной щёткой. Второпях оставила по мелочи: тапки, горшочки с геранями, варенья-соленья, пакет с картошкой. Какие-то сиротливые полотенчики, кухонные рукавички, потешного медвежонка…

Девочка вместе с сыном ходили по магазинам, вместе вили гнездо. Покупали шторы, посуду, что-то из мебели, люстры. На сыновние деньги – но вместе. Значит, общее.

Ох, сынок, не знаешь ты женщин. Попадись тебе другая – сейчас бы бегал по судам высунув язык. Делил бы всё до последней ложки. Хотя ты не такой, конечно, отдал бы всё.

Свидетели в суде (соседи и твои друзья) уныло кивали бы: да, истица с ответчиком вели совместное хозяйство… Во время сожительства было приобретено следующее имущество…»

Да и ей некогда бегать по судам. Работа – не дай и не приведи Господи, пожирающая время, здоровье и жизнь. Учитель географии в пятых-шестых-седьмых классах. Самый вреднючий, мерзопакостный возраст.

Школа обслуживает окраину, бывшую рабочую слободу – можно сказать, местный Гарлем. В городе его называют РАйон-бич с ударением на первом слоге.

Там что ни вечер: пронзительные завывания милицейских сирен. «Хрущобы» озаряются кроваво-синюшными проблесковыми огнями. Ежевечерняя дискотека «Авария» во всей красе.

Перед первым сентябрём девочка обегала весь город, все школы: штаты всюду набраны. И только в эту школу, на эти классы, на эту мелкую шпану, на дикую дивизию желающих не нашлось. Опытные учителя шарахались и открещивались: свят, свят, свят. На неё, новенькую дурочку, и сбросили, прости господи, отбросы общества.

В классы бандючат, по ходу, требовались вертухаи с винтовками, овчарками, колючей проволокой и вышками по периметру. Но вертухаи дураки, что ли: у них работа по сравнению с учительской не бей лежачего. Жучь трепещущих от ужаса зэков да поплёвывай на кончик начищенного сапога. Курорт с санаторием. Это вам не современная средняя школа в спальном районе.

Анна как подумает, что девочка каждый день один на один выходит к этим… К бешеным малолеткам, отпрыскам алкашей и наркоманов… Тощенькая, прозрачная, бронхитная, вечно покашливающая, пошмыгивающая зябким носиком…

Раньше у неё был какой-никакой тыл: свой дом и свои стены, которые помогают. Почти свои… Свой парень, который выслушает, пожалеет. Тоже почти свой.

Обнимет, поцелует, качнёт головой: «Ищи нормальную, спокойную работу. Всё здоровье в школьном аду потеряешь». Парень, который вот-вот сделает предложение и женится… Может, сделает… Может, женится.

Он-то себе найдёт пару, мужикам у нас испокон веку вольготно. А ей и искать некогда, какие вечеринки, какие женихи. Ноги бы доволочь до дома. Вместо женихов – уроки в кишащем гадёнышами серпентарии, кучи домашки, классное руководство, открытые уроки, планы, проверки ГОРОНО.

Ох, эти крутобёдрые, грудастые, задастые тётеньки из отделов образования! Цель и назначение которых: всячески злостно, изощрённо, с наслаждением гнобить, унижать, издеваться, отвлекать от работы, мешать, совать палки, подставлять ножку, дёргать, терзать, мучить и отравлять жизнь без того забитых, бесправных учителей. Этих бы отъевшихся церберш – да бросить каменными бюстами № 6 на пятые-шестые-седьмые классы. А ну, кто кого сгрызёт?!

Анна, к счастью, не учитель, Бог миловал, но сама из учительской династии. И вот уже третье поколение окружающих учителей спроси: кто враг учителя № 1, кто тормоз всей системы образования? Возденут исхудалые руки и в один голос возопят: он, не к ночи будь помянут, родимый отдел образования, вкупе с завучами-садистами и директрисой!

Ну это так, к слову, накипело…

Сын утешает Анну: что если она и сыграла чёрную роль – то совсем чуть-чуть. И даже хорошо, что всё произошло до брака. До возможного рождения ребёнка.

– Что «всё»? – добивается Анна. – Что вдруг между вами произошло?

Да не вдруг. Постепенно. Сначала он начал поглядывать на других девушек и – о стыд! – тайно желать их. («Глупенький! Все мужчины полигамны. Все воровато посматривают налево, любуются красивыми женскими фигурками – а возвращаются домой к одной, единственной»).

Потом он с ужасом начал чувствовать охлаждение. Что с ним живёт абсолютно чуждый по духу человек.

– Понимаешь, мама: будто рядом живёт, двигается, ест и спит мумия, живой труп!

Сын со своими красочными метафорами – достойный отпрыск своей матери. Анна – типичная русская интеллигентка. Исподтишка наделает пакостей и гадостей, а потом долго и бурно, со смаком рефлексирует на публику.

Заламывает руки, обильно посыпает голову пеплом. Со вкусом, подробно страдает, бичуя себя. «Вот я какая дрянь! Вот я какая сволочь!». Типа, надеется, что ей за содеянное будет выдана индульгенция. Шиш тебе, а не индульгенция, не спасение души.

…Вот она, Анна, держит в руках собственноручно растерзанный ею плод под названием Несбывшаяся Любовь. Он ещё не совсем трупик: шевелится, пульсирует, кровоточит. Но сын, у которого самого в последние дни лицо почернело, сказал, что это уже труп, реанимации не подлежит.

Если в таких муках отмирает чувство – значит, всё-таки это было настоящее, большое чувство? Иначе бы разбежались оба с облегчением. И уж если образовалась ситуация «палач-жертва», то не дай бог оказаться в роли палача.

Анна теперь не может видеть на улице девочек её возраста. Эти жалкие жиденькие курточки, шапки с полудетскими помпонами, с заячьими смешными ушами, дешёвенькие сапожки… Невзрачная девочка с пышным именем Венера. Сердце сжимается и обливается кровью.

Она, Анна, сидит за компьютером, препарирует ситуацию. Распяливает хрупкие, осыпающиеся пыльцой крылышки убитой любви, прикалывает булавками. И плачет над бабочкой, одновременно деловито подкручивая колёсики микроскопа, чтобы ловчее было смотреть.

А что чувствует сейчас девочка?! Возможно ли понять весь ужас её положения? С какими мыслями она ложится? С какими встаёт? Плачет ли ещё, закрываясь в ванной съёмной квартиры и выходя с красными глазами – или потихоньку в ней отболело, перегорело?

В чём её вина? Встретила, полюбила, несмело строила планы, мечтала о семье. И вдруг – наткнулась на необъяснимую, глухую неприязнь, упрямое отторжение со стороны будущей свекрови. И была этой необъяснимой холодностью зажата, скована, заморожена. Тут не то что в мумию превратишься.

За что с ней так?! Она ведь только начала жить, она никому не делала зла. Тянулась к любви, как всё живое на земле, как травинка к солнцу.

Девочка уже была не девочка в общеизвестном смысле, когда встретила сына. Значит, в её жизни уже было предательство, а может, не одно.

Какому-то ласковому кобельку поверила, доверчиво отдалась. А тот, первый, ушлый, поимел своё, оторвал зубами кусочек девичьего тела и души – и переметнулся к другим. К более ухватистым, опытным, клешнятым. С более плодовитым чревом: тут же залетят и, пока пузо на нос не полезло, потащат в загс. Попался, скользкий налим: небось не вывернешься.

А у девочки – снова облом с Анниным сыном. Снова предательство. Да сколько же можно?! Анна запоздало говорит сыну: «Она ведь не делала мне ничего плохого». Расспрашивает:

– Ты полностью исключаешь возможность примирения? Может, всё ещё образуется? Говорят, склеенный горшок два века живёт.

– Мама, тебе доставляет большое удовольствие искусно ковыряться в ране? Как жить, если кончилась любовь?

– Да ведь возвышенная, всепоглощающая любовь скоротечна, всегда уходит.

– А другой мне не надо, – отрезает сын.

А может, Анна всё драматизирует? Сколько вокруг молодых сходится-влюбляется-разбегается. Проверяют свои чувства, живут в так называемом пробном браке…

Есть у Анны умная-разумная родственница, назовём её Умница. Их росло трое детей в семье: Умница и два брата. Она ненамного была старше братишек, но, так получилось, взяла на себя роль строгой матери.

Внешне Умница – сама приветливость, гостеприимство и мягкость. Личико круглое как шанежка, как сияющее солнышко. Не говорит – уютно, умиротворяющее воркует, журчит, льётся ласковым ручейком. Вся расплывается в умильных ямочках, улыбочках, родимых пятнышках, бородавочках-изюминках. Пышная сдобная булочка с изюмом. Это снаружи. А внутри – кремень. Всё у неё расписано по плану.

Младший брат начал внепланово встречаться с прехорошенькой девушкой, влюблённой в него как собачонка. Умница узнала, вспылила, категорически запретила встречи. У неё уже имелась кандидатка в невестки: не какой-нибудь самотёк, вертихвостка «с улицы», а проверенный кадр, отличная коллега и верная подруга.

До работы злая, у начальства на хорошем счету. Домовита, ответственна, контактна, энергична. В связях, порочащих её, не замечена. Характер нордический, стойкий. Немного старше брата, не красавица, суховата и жестковата характером – ну так это хорошо. Мужа в руках будет держать, не даст распуститься. Ей, старшей сестре, видней.

Хорошенькую девушку-собачонку отвадила резко, не цацкаясь. Не стала резать ей хвост по частям. «О моём брате забудь. Будешь лезть – ославлю на весь город». Сыграли с «кандидаткой» свадьбу, живут тридцать лет, родили двух детей, пошли внучата.

Вот только Анна забыла, какой у брата Умницы-Разумницы голос. Когда встречаются в магазине или на улице, он колеблется тенью за широкой жениной раздобревшей спиной. А ведь до замужества была замухрышкой! Говорит громогласно только она, он согласно кивает головой как болванчик и улыбается слабо и смущённо.

А вот с другим братом вышел облом: не уважил сестру. Выскользнул, вывернулся из железобетонных объятий Умницы. Женился по своему выбору – представляете, на якутянке! Из Якутии невесту привёз, где проходил службу.

А ведь у Умницы уже имелась вторая невеста-заготовка, тоже строгая коллега по работе. Тоже надёжный, проверенный товарищ и будущая отличная подруга жизни, примерная мать и жена. И вот на тебе.

Были скандалы и молчанки, и вкрадчивые уговоры, и посулы всяческих кар, и мощные давления иными способами. Но брат тоже оказался – кремень. Только якутянку видит в жёнах – и точка. И кто тебя уполномочил, премудрая сестрица, бесцеремонно копаться в моей жизни?!

На свадьбу Умница сначала не хотела приходить, сказалась больной. Потом любопытство пересилило, всё же пришла и просидела всю свадьбу с каменным, похоронным лицом. И недолюбливала якутскую невестку всю жизнь.

А те тоже прожили, родили детей, внуков. Скоро жемчужная свадьба. В общем, разницы нет, как в той рекламе стирального порошка. А если нет разницы – то зачем платить больше? То бишь, лезть и рушить чужую жизнь?

Это Анна вот к чему: что она мучается, терзается. А у Умницы, которая лихо отшила первую любовь брата, никаких кровавых девочек в глазах не наблюдалось и не наблюдается. Вот что значит стрессоустойчивая, выдержанная женщина нордического типа.

Как она, Анна, жалела сына на первом курсе: все с девушками, а он один! И вот снова остался один. Где уверенность, что следующая избранница будет лучше?

– А следующей, возможно, и не будет.

– Знаешь, сын, как плохо жить одному! Как хорошо, когда рядом живая душа. Ты пока этого не понимаешь, не ценишь.

– Но ведь я её не гнал. Сама ушла. Я ей помогаю деньгами. И, мама… давай не будем, хватит уже… Как невыносимо, больно вспоминать хорошее, что между нами было. Ведь я её любил.

– Да ведь любовь, как праздник, проходит всегда. Даже жёстче: любовь умирает всегда. Чаще с болью, мукой, терзанием. Остаются будни. Быт, ссоры, притирка характеров, привычки.

Но не она ли сама, Анна, практично сравнивала первую любовь с ботинками? Дескать, даже при покупке башмаков приходится столько перемерить, чтобы выбрать удобные, по ноге. Чтобы не жали и не натирали мозолей, чтобы не хлябали на ноге.

Чтобы носить долго и радоваться. Весь рынок, бывает, обойдёшь в поисках качественного товара… Вот сын послушался – и начал обходить рынок башмаков. То есть невест.

Анна пытается познать самоё себя. Она невольно кокетничала и играла, проверяя силу сыновней любви. Кого больше любит: её или девушку? А ведь жизнь – это не игра, а живые, пронизанные кровеносной системой чувства… Она взрезала отношения «сын-девочка», не понимая, что режет по живому. И по сыну режет, и ему тоже больно.

И вот развёрстая рана, кровь капает, и она слышит муки сына на том конце провода. Он говорит очень тихо, сквозь стиснутые зубы, кусает губы, покашливает, когда слёзы близки.

Знакомая рассказывает, как тяжко шёл к семье её собственный сын. Была одна девушка: вроде дружили, вроде собирались подать заявление в загс.

А потом он охладел. Охладел, и всё, и глупо задавать вопрос «почему?» – и искать решение и ответ, как в арифметической задачке. Чувства ведь не математика, не поддаются точным формулам.

Девушка за ним долго «бегала», караулила у дома. Однажды у мусорного бака бросилась ему в ноги, целовала колени и руки. Ползала, умоляла, рыдала, обещала себя убить. Вот прямо сейчас поднимется на 14 этаж и выбросится!

Сын в ужасе вырвал руки и бежал. В своей комнате повалился на тахту, взбивал кулаками подушку и мычал: «Так вот какая она, любовь… Если такая, не хочу любви, не хо-чу! Даром такой любви не надо, сыт по горло!»

А лет через пять знакомую на улице окликнул приветливый голосок. Несостоявшаяся сноха, девушка, которая валялась у мусорки, у сына в ногах.

Уже не девушка – взрослая благополучная, ухоженная женщина. Всё у неё сложилось хорошо: уехала тогда с горя в Петербург. Сейчас хорошая работа, хороший муж. Своя квартира, дети. Улыбаясь просит передать привет – сыну, которому обнимала колени. У сына тоже давно семья…

Не то, что ранка затянулась, зарубцевалась – вообще следа от сумасшедшей любви не осталось. Как с гуся вода.

Так, может, действительно: чего она, Анна, сходит с ума? Девичьи слёзы – роса до утренней зари. Солнышко взойдёт – слёзки обсушит. Но ведь некоторые действительно от несчастной любви с собой кончают, в окна выбрасываются, травятся…

Бедная девочка, стойкий оловянный солдатик! Четыре года терпеливо ждала. Забеременеть и родить ребёнка не получилось: тогда бы всё было проще.

Аннин сын порядочный, сразу бы повёл в ЗАГС. Да и Анна сама бы на этом настояла. Она бы не допустила, чтобы сын начинал жизнь с подлости, с убийства маленькой жизни.

Но не получилось у девочки. И вот она безнадёжно, робко заговорила на тему замужества. И такой удар: жёсткое испуганное «нет». Потому что (считает сын) в брак вступают, когда любят: дышать не могут, когда две трепетные души в едином порыве устремляются в небесную синь и райские кущи, когда двое – как единое целое.

Но вот он пожил и понял, что уже не испытывает этих чувств – тех, что были раньше. Но раньше девушка молчала, боясь спугнуть.

А тут ещё будущая свекровь Анна тихо и упорно вела свою линию: «А хорошо ли ты подумал, сынок? А твоя ли это судьба? Ведь у тебя никого до неё не было, и сравнить-то не с кем. Ботинки ищешь (снова ботинки, будь они прокляты!) – весь рынок обойдёшь, перемеряешь.

А тут не ботинки, а на всю жизнь: чтобы попались прочные, ноские, влагоустойчивые. Не какой-нибудь Венерин башмачок: эфемерный, пугливый, чуть что, тонет в слезах. Красив, а сорвёшь – даже в букет не годится. Тут же увянет, поникнет головкой.

Да… Как говорится, жена не башмак – с ноги не сбросишь. А вдруг встретишь настоящую судьбу, полюбишь – а будет уже поздно?»

… Девочка и в лучшие времена была худенькая, бледная, с огромными синими пятнами под глазами. Глаза у неё на маленьком личике большие и как будто заранее наполнены неизбежным страданием, как у маленькой старушечки. Будто полны непролитыми слезами. Такие глаза пишут на иконах. Иконописное лицо.

– О господи! Прекрати ты уже этот плач Ярославны, – злится подруга. – У тебя началась явная идеализация прошлого.

– …И всегда между мной и новой сыновней избранницей будет стоять обиженная девочка. Её зыбкая тень, – упрямо твердит Анна.

– Ты маразматичка, что ли?! Давай ещё приплети тень отца Гамлета. Из мухи раздуваешь слона.

– И ещё, – мысленно обращается Анна к сыну. – Хочу тебе торжественно обещать, сынок, что никогда больше не буду слушать разных подруг с их сомнительными советами. И не буду бесцеремонно лезть в твою жизнь.

Ты только, сынок, это… Избегай знакомиться с женщинами с ребёнками, ладно?! Упаси тебя бог! Ты будешь вкладываться в этого ребёнка, воспитывать, растить – но навсегда останешься для него чужим человеком. Как волка, (дитё, то есть) ни корми – всегда будет тянуться к родной крови, к родному отцу…

– Ой, – мысленно испуганно прихлопывает Анна рот ладошкой. – Опять меня понесло с советами! Молчу, молчу…

ТИХОНЯ ДЕРЕВЕНСКАЯ

Нынче летом наша семья участвовала в сложной продажно-обменной квартирной сделке. Нас крутило где-то посередине цепочки, нашу двухкомнатную квартиру покупали мать и сын, из района. Первое, что спросила мама у риэлтера:

– Подскажите, на кого лучше оформить квартиру: на меня одну или на нас двоих? Сын у меня единственный, сейчас живёт с женщиной. Не зарегистрированы, но ведут совместное хозяйство.

– Если хотите быть спокойны, оформляйте на себя одну, – посоветовала риэлтер. – Тогда никто, кроме вашего сына, на неё не вправе претендовать. Если же запишете на сына – сами знаете, дело молодое… Могут с женой не сойтись характерами, может быть ребёнок – придётся делить квартиру.

– Да она уже беременна! – закричала предусмотрительная мама так, как если бы речь шла о заложенной бомбе. – Вот видишь, – она победно, поучительно оглянулась на сына. – Хорошо, что вовремя грамотный человек подсказал. Может, ты ещё пять раз подженишься, пятеро детей нарожаешь – они тебя потом на улицу выкинут. Вон, по телевизору, сколько угодно таких случаев. А так квартирка целёхонька, как яичко.

Когда мы спустя неделю приехали забирать из «двушки» вещи, уже на лестничной площадке услышали из-за двери ругань, женский плач. Раздражённый мужской бас гудел:

– Чего ты выступаешь, не понимаю? Квартира куплена на наши с мамой деньги, твоей тут ни копейки!

– Так значит я здесь никто? – звенел женский голос. – Дешёвая рабочая сила для отделки квартиры твоей мамочки?! Нашли дурочку, тихоню деревенскую.

– Но мама старается ради нас. Жить-то здесь будем мы с тобой.

– Ну хорошо, ты не любишь меня. Но о нашем ребёнке ты подумал?!

В квартире вовсю шёл ремонт, пахло краской. Молодой мужчина (сын дальновидной мамы) стучал молотком. Его гражданская жена – совсем девочка, с наметившимся животиком – обдирала обои. У него было красное злое лицо, у неё – заплаканные глаза.

Мы быстро собрали вещи и в тягостном настроении покинули квартиру. Вот так – в скандалах, во взаимных подозрениях и упрёках – начинает свою счастливую жизнь в новых стенах молодая семья. И всё это слышит малыш: ещё на свет не появился, а уже втянут во взрослые квартирные дрязги.

Едва за нами захлопнулась дверь, препирательства возобновились с новой силой.

А вот ситуация, повёрнутая на 180 градусов.

В далёком 1948 году в городе строился мощный завод. Со всех концов страны сюда приезжали лучшие молодые специалисты. В их числе – молодой инженер Павел Ильич, специалист по запуску опытных установок. Появились семья, дети, на заводе дали просторную трёхкомнатную квартиру улучшенной планировки, в новом доме. На пенсию он вышел главным инженером конструкторского бюро.

После смерти жены встретилась душевная женщина. Расписались, стали жить у ней в однокомнатной квартире. Свою опустевшую трёхкомнатную он продал, чтобы помочь детям, уехавшим в Питер.

Новая жена (хотя какая новая, вместе девять лет) Анна Максимовна всю жизнь отдала фабрике. Её «однушка» находилась в новом фабричном доме. На той же лестничной площадке, по соседству, в трёхкомнатной квартире жил сын с семьёй. До этого он ютился в бараке с женой-студенткой. Привёл, помнится, из общежития с одним чемоданчиком – деревенскую, тихую, вежливую.

Как она выбивала для сыновней семьи ту квартиру – целая история. У сына, работника той же фабрики, стаж был всего шесть лет, и квартира ему не полагалась. Но у Анны Максимовны характер боевой. Мобилизовалась: нажала на всевозможные рычаги, подключила все имеющиеся связи – выбила, выездила, выхлопотала, выплакала-таки трёхкомнатную квартиру. Спасибо, начальство пошло навстречу: исключительно из уважения к заслугам Анны Максимовны.

Сначала всё шло хорошо. Невестка училась, работала, ездила на курсы повышения квалификации. Анна Максимовна нянчилась с внучатами. Дальше у молодых начались крупные нелады. Всё кончилось тем, что сын развёлся, оставил трёхкомнатную квартиру жене и перешёл жить к матери. При приватизации своей «однушки» Анна Максимовна записала квартиру на двоих: сын всё-таки. А вскоре произошло несчастье: сын погиб в автокатастрофе.

Хорошо, что Анна Максимовна не осталась одна. Вместе с Павлом Ильичом они собрались потихоньку доживать отведённый богом век в уютном семнадцатиметровом гнёздышке. Заботиться друг о друге, гулять, поддерживая друг дружку под локоток, подавать стакан воды… Тихая тёплая, укрытая от жизненных невзгод осень человеческих отношений – разве они этого не заслужили?

Так думали они, но невестка Тамара – бывшая жена покойного сына – думала иначе. Это жёны бывают бывшими – бывших детей не бывает. Их защищает закон, а по закону четверть квартиры Анны Максимовны принадлежит детям. При чём тут Тамара, спросите вы? Уже при чём: она купила у дочери её долю наследства – маленькую такую дольку. И собирается её обжить, койку туда поставить.

Да, у Тамары есть трёхкомнатная квартира, которую она сдаёт квартирантам. Но она из принципа хочет последовать примеру Павла Ильича: продать «трёшку» и помочь детям, живущим в мегаполисах. А сама переедет жить к старикам. Имеет полное право, уже и прописалась в свой кусочек нового жилья.

– На пять метров?! – поражался Павел Ильич. – Да на них собака не уместится.

– Почему же? – не согласилась судья на собеседовании. – Человек вполне уместится.

– Но это преднамеренное ухудшение жилищных условий! – волновались супруги. – Она не только себе их ухудшает, но и нам, старикам. Нельзя однокомнатную квартиру превращать в коммуналку. Это решение против человека! Что хотите делайте, хоть расстреливайте, а на порог мы её не пустим.

– За последние полтора года крови больше потеряли, чем за всю жизнь. В войну ночами за хлебом стояли – было легче. Дайте нам дожить в обжитом месте! Много ли осталось: обоим за восемьдесят. Живём на таблетках, – молят старики.

В послевоенное время они поднимали город. Оба ударники коммунистического труда, у обоих награды, медали – на груди не уместятся. Поздравления от Медведева, Путина… Написать бы им в Москву, да знающие люди отговорили: «Бесполезно. Спустят письмо туда, откуда пришло».

Анна Максимовна перенесла два инфаркта, у неё нет половины лёгкого. Работа была, не приведи господи: инспектор по грузоперевозкам. Командовала мужиками – приходилось быть сильнее мужиков. А вот сейчас пасует перед бывшей невесткой.

Где они только в поисках правды не были. У невестки на работе («Можем охарактеризовать её только с самой положительной стороны»), в общественных приёмных, в ветеранских организациях, в редакциях. И они же оказались в «склочниках».

А Тамара… У Тамары своя правда. Считай, одна поднимала детей. Дом – работа, работа – дом. Муж (сын Анны Максимовны) – что был, что не было его. Тихий-тихий, а однажды пришлось хватать детей в охапку и убегать куда глаза глядят. Прятались три года в чужом городе. В тюрьме успел посидеть за «тихий» нрав. Спасибо, Тамара пожалела, забрала заявление – выпустили. Забирая заявление, Тамара поставила условие: разводишься, квартиру оставляешь мне и детям. А иначе загремишь обратно на нары.

Вот и пригодилась та фабричная, выбитая свекровью квартира. Павел Ильич продал свою шикарную «трёшку» ради детей – и Тамара своим детям хочет помочь. Чем её дети хуже? Ему негде стало жить – пришёл к жене. Ей станет негде жить – придёт на свою долю.

По справедливости, считает Тамара, было бы продать и «однушку». Причитающуюся долю отдать Тамаре и её детям (родные внуки Анны Максимовны, между прочим!) А старикам купить себе новую квартиру: пускай раскошелятся дети Бориса Павловича.

А-то что ж выходит: для бабушки муж-примак дороже собственных внуков?! Значит, дети Павла Ильича купаются в шоколаде за счёт её ущемлённых детей? Да, слава богу, её дети работают, пристроены, но ведь и дети Бориса Павловича не бедствуют, правда?

Фабричный дом стоит недалеко от железнодорожных путей. И сладко спится жильцам под уютный перестук вагонных колёс и гудки маневренных электровозов… Не спят Анна Максимовна с мужем. Завтра – судебное заседание.

Суд – строгое учреждение, принимает во внимание только сухие факты. Не подошьёт к делу горькие воспоминания Анны Максимовны, как она, считай, всю жизнь (сорок лет!) горбом зарабатывала те злополучные две квартиры. Не будут в суде иметь вес тонны нервов и слёз, с какими ей пришлось это жильё добывать. Не подклеить в протокол картинку, которая до сих пор стоит перед глазами Анны Максимовны: на пороге тихая деревенская девчонка, с одним чемоданчиком…

Content

Надежда Нелидова
СВЕКРУХА

ЧЕМОДАН-ВОКЗАЛ-КАВКАЗ

РОМАШКОВАЯ ВАЛЯ

НЕЖЕНЮСЬНИКОГДАВЖИЗНИ!

СТРАСТНАЯ ПЯТНИЦА

СВЕКРУХА

СВОЁ МОЛОКО И ЧУЖАЯ ВОДА

РАСТЯПОЧКА МОЯ

ВЕНЕРИН БАШМАЧОК

ТИХОНЯ ДЕРЕВЕНСКАЯ