Надежда Нелидова

СОБАЧЬЯ СТАРОСТЬ

ПЫЛЬНЫЕ МУЗЫРИ

«Девы были взволнованы, как лесное озеро в грозу».

Спасибо классику, в данном случае под взволнованными девами подразумевается женское население дома престарелых. Кто, сунувшись головой в шифоньер, лихорадочно копался в лежалых затхлых стопках одежд, ещё с мирного времени (из того, домашнего мира). Кто в панике побежал покупать с пенсии в ближнем сэконд-хэнде короткие штанишки «капри» кислотных расцветок и кофточки с американскими мультяшными мордочками – при надевании они сползали под мышки и на животы.

Да что там, даже персонал подтянулся, даже одинокие врачихи в возрасте: одёрнули халаты, сделали выговор сестре-хозяйке за плохую глажку и не простиранное пятно. С хрустом развернули артрозные плечи, выпятили увядшие груди: рано списывать, ещё хоть куда. Сковырнули с опухших ног тапки, вытащили из-под кушеток пыльные туфли.

В дом престарелых поступил новый жилец. Мужчина. Потёртые голубые джинсы, под кашемировым пиджаком – жилет красивой ручной вязки. Полосатый шарф трижды обвёрнут вокруг шеи. Сам выкатил из такси великолепный клетчатый чемодан на колёсиках. Высок, худощав, крепко надушен. Уцелевшие серебряные пряди хорошо промыты и тщательно расчёсаны, ходит, опираясь на трость.

Официантке сказал: «Голубушка» – чем завоевал её вечное расположение и добавочную котлетку на обед. Попросил себе отдельную тарелочку, на ней мятой алюминиевой ложкой делил хлебную котлетку на микроскопические кусочки и изящно отправлял в рот, осторожно жевал вставными зубами. Ах, какой!

Ольга Сергеевна, как ни хотелось самой себе в том признаться, тоже поддалась всеобщему переполоху и произвела некоторые действия. По утрам возобновила зарядку, вечерами подолгу дефилировала по аллейке, в тайной надежде встретить благородного старика.

Внеурочно постриглась и подкрасилась в парикмахерской. Парикмахерша предлагала ещё татуировать брови и стрелки у глаз, но Ольга Сергеевна вовремя опомнилась.

А что вы хотите: весна, весна! Кастрированный кот, любимец Ольги Сергеевны (иметь животных в доме престарелых категорически запрещалось, но жилички их упрямо подбирали и прятали, при покрывании младшим персоналом), – и тот чрезвычайно активизировался. До семи раз в день истово любил и терзал её старую шерстяную кофточку.

Ольга Сергеевна имела право рассчитывать на взаимность со стороны аристократического старика.

Истинное лицо человека, как известно, определяет старость. В 20 лет у женщины лицо, какое дал господь Бог. В 30 – какое сделала сама. А после 50 – какое заслужила. Так вот, у какой-нибудь старухи проступит рыло – не приведи Бог. А у другой бабушки разольются по личику умильные морщинки-лучики, омоют и разгладят их внутренние тепло, свет и доброта. Ольга Сергеевна была из последних.

Она не озлобилась на мир и на людей, хотя всю жизнь прожила одна. В последние годы к ней приходила по графику социальная работница, сначала два раза в неделю, потом три.

Кроткая, приветливо всем кивающая сиреневой одуванчиковой головой, Ольга Сергеевна едва не отправила на воздух родной девятиэтажный дом, в очередной раз забыв зажечь газ под чайником. У соседей, несмотря на всю симпатию и жалость к старушке, лопнуло терпение. Правдами и неправдами её признали недееспособной и общественно опасной, и отправили в дом престарелых.

Оленька «рвалась и плакала сначала». Диким и противоестественным казалось жить в одной палате с пятью чужими женщинами. Со своими вековыми привычками, дурными настроениями, едкими обидами на родню, с болячками, храпом и прочими испусканиями физиологических звуков и запахов. Дикостью казалось питаться в огромной мрачной гулкой столовой, куда разве что строем по сигналу не водили.

Душ и туалет находились в конце коридора, кабинки без шпингалетов. Старушкам приходилось проявлять чудеса акробатизма. Одной ручкой ловко держали спущенные штаны, другой вцеплялись в дверь, чтобы никто не вошёл – всё это в позе роденовского мыслителя. При этом периодически не забывали попискивать: «Занято!»

Будто их, восьмидесятилетних, вернули и заперли в пионерском лагере. Но из пионерского лагеря можно вернуться в прежнюю жизнь, а тут возвращаться некуда – разве что на тот свет. И в пионерском лагере не было высокого забора и охраны с вертушкой.

Ольгу Сергеевну невзлюбили соседки. За то, что «воображает о себе, фу-ты, ну-ты, было бы ково воображать, там воображать-то неково, ни кожи ни рожи, прости Господи». За то, что во время сплетен тихонько поднимается и выходит из комнаты. За то, что читает книжки и мечтает, «интилиг-енка». За гимнастику, за модную короткую стрижку и кукольный цвет волос, наконец.

Ольга Сергеевна честно пыталась наладить с соседками контакт, но смертельно скучны были одни и те же разговоры: кто как сходил с утра – колбаской али послабило, али, наоборот, заперло, нужно черносливу покушать.

…Итак, они станут гулять с серебряным стариком в аллейке, шаркая ногами в прелой листве, церемонно поддерживая друг друга под локоток. На пятничных и субботних вечерах, под баян одноглазого горбуна Бориса, старик будет вальсировать только с Ольгой Сергеевной. Ну ладно, так и быть: под конец она позволит пригласить какую-нибудь подружку. Самую страшненькую.

Ничему не научила жизнь доверчивую Оленьку. Позволила ей размечтаться, расфантазироваться, рассиропиться – и в очередной раз пребольно и обидно щёлкнула по носу, как девчонку. Как подружка в детстве: «Хочешь конфетку? Открой рот!» Простодушная Оленька с готовностью открывала («Шире! Ещё шире!»). И с демоническим хохотом всовывала туда какую-нибудь гадость, вроде извивающегося дождевого червяка или одуванчика.

Всё окончилось, не начавшись. За благородным стариком прислали низкий, длинный блестящий автомобиль и увезли – навсегда. Оказывается, его помещали сюда на передержку, временно, пока сын собирался на ПМЖ за границу. Он брал отца с собой – может, на Мальдивы, а может, на Сейшелы.

Чудное мимолётное видение мелькнуло и растаяло, как сон, как утренний туман. Ольгу Сергеевну пинком из ей грёз вышибло обратно в серую домопрестареловскую беспросветность. Ах, как это было больно, больно!

…– Сергевна! Разговор есть.

Она сидела на скамеечке, терзала на коленках носовой платочек и растравляла себя. Совсем некстати присел рядом одноглазый горбун Борис – местный Квазимодо: ещё одно наглядное напоминание об унизительности её пребывания здесь.

Левый глаз у него как будто собирался давно стечь, но на полдороге передумал и застыл, и помутнел, как куриный белок, спрятался под припухшей складочкой века. Небольшой конусовидный горб-холмик поддёргивал левое плечо и перекашивал пиджак.

К пиджаку на рукаве присохло что-то давнее, желтоватое, и вообще от баяниста пахло неопрятным телом. И весь он был неухоженный, суетливый, метр с кепкой. Таких в народе называют шибздиками, шпендриками и шмакодявками. Всё на букву «ш».

Но интеллигентность и природная приветливость возобладали. Ольга Сергеевна, промокнув глаза платком, вздохнула и воспитанно, в нос произнесла:

– Я слушаю вас, Борис Ильич.

Приободрившийся баянист кашлянул и начал посвящать Ольгу Сергеевну в свой план. Сначала заставивший её вздрогнуть, покраснеть и глубоко возмутиться, затем глубоко задуматься, а затем благосклонно обещать дать ответ через неделю.

Дело в том, что в доме престарелых старичкам, решившим образовать семейную пару, давали отдельную комнату. Жить вдвоём, ежу понятно, лучше, чем вшестером. А что сосед противоположного пола – так, ёшкин кот, к восьмидесяти годам пол размывается, стирается и становится средним. Можно ширмочку поставить. Тем более Борис знал о себе, что в качестве мужчины его давно не рассматривали.

Вот он и придумал план: разыграть влюблённую пару, расписаться (фиктивно, понарошку!) и поселиться отдельно. Пусть Сергевна не думает: он не пьёт, не курит, не зануда. А так он давно к ней приглядывался и выделял из всех: женщина грамотная, справная, чистая, не склочная.

– Одно условие, Борис Ильич: чтобы никаких гнусных поползновений с ваших стороны. Вы понимаете, о чём я. Будем соблюдать дистанцию. Да и следует вначале присмотреться: уживёмся ли вместе? Покладисты ли мы оба?

– Такое дело, Сергевна, – кашлянул баянист. – Некогда присматриваться-то. На днях освободилась 116-я, зыряновская комната, царствие небесное Зырянычу. Комнатка на южную сторону, после ремонта свеженькая, чистая – как яичко. Санузел, кухонька – милое дело. Ковать железо нужно, пока горячо. Пока Роза (он имел в виду директрису дома престарелых Розу Семёновну) по командировкам кантуется. А завхоз, мой корешок, со 116-й комнаткой посодействует.

Борис Ильич не напрасно беспокоился. Директриса Роза Семёновна физически не выносила, когда в её заведении женились старики. До того багровела и горячилась, аж начинала заикаться. Молотила ладонью по столешнице:

– Моду взяли! Берутся ниоткуда, понимаешь, эти пыльные музыри, то есть я имею в виду, мыльные пузыри! Наду-уются на ровном месте. Всё равно ведь не сегодня-завтра пшик – и мокрое место. А туда же.

На регистрацию в загс молодые явились без гостей. По собственной инициативе притащилась только слюнявая имбецилка Нюша, по этому случаю нацепившая на седые волосы красный бантик.

Подружки Ольги Сергеевны как одна отказались, поджали губки, сослались на самочувствие. Соседки по комнате, те вообще плюнули и обозвали Ольгу Сергеевну «проституткой».

Так всегда бывает: валялась под ногами неказистая вещь (имеется в виду Борис Ильич): никому не нужная, никто не замечал. Но стоит кому-то нагнуться и подобрать – тут же вещь заиграет, начинает казаться недосягаемой и прекрасной. Тем более, невеста жениха отпарила, отмыла, одела – все ахнули: мужик-то орёл! Орлина!

Ольга Сергеевна хотела отметить событие пирожными и какао в кафе, но Борис Ильич отговорил.

– Я в той кафешке на баяне играл, знакома мне ихняя кухня. Знаете, как работники кафе между собой называют посетителей? Падальщики. А вот лучше купим хорошего винца да пойдём на рынок, да выберем молодой говядинки. Я котлеток нажарю – пальчики оближете.

И они действительно купили мяса, и Борис Ильич наготовил паровых котлет, каких Ольга Сергеевна в жизни не едала.

И стали фиктивные молодые жить да поживать. Скоро Ольга Сергеевна приметила, что за ширмой на стороне Бориса Ильича ночь напролёт горит настольная лампочка и шуршит газета. А днём он клюёт носом и норовит свернуться калачиком и покемарить. Тогда как следовало «поддерживать фикцию»: появляться чаще вместе в людных местах. После допроса с пристрастием Борис Ильич признался, что стесняется обеспокоить соседку каким-нибудь неконтролируемым во сне поведением. «Иногда непроизвольно матерок во сне проскакивает, извините, Ольга Сергевна».

Ольга Сергеевна возмутилась и напала на бедного Бориса Ильича: выходит, сам-то он подслушивает её сонные чмоканья, похрапывания, и разные ики и пуки, это нечестно! Но в глубине души оценила его деликатность и стыдливость.

– Если вы меня уважаете, Борис Ильич, немедленно извольте прекратить ваши ночные бдения.

Борис оказался не только тактичным, но вполне уживчивым, неконфликтным, юморным дядькой. Смешил разными шуточками, так что первое время Ольга Сергеевна не переставая тряслась, прыскала и хихикала в кулачок. В аптеке мог промаршировать вдоль витрин и лихо пропеть на мотив «Дан приказ ему на запад»:

…– И, взглянув на новый ценник,

Пожелала всей душой:

Если смерти, то мгновенной,

Если хвори – небольшой.

Сколько они уже жили – ни разу не ссорились. Не назовёшь же ссорами лёгкие перепалки, вспыхивающие по пустякам и тут же гаснущие. Это когда Ольга Сергеевна, допустим, восхищалась летним закатом, а он парировал: «Что закат, Сергевна? Мазня, дешёвка, грубая акварель. То ли дело ночное чёрное небо! Глубина, Тайна, могущество Создателя!»

И декламировал, завывал, махая руками и пугая старушек на скамейках:

– Открылась бездна звёзд полна.

Звездам числа нет, бездне – дна!

– Оставьте, Борис Ильич. Космос, хаотичные сгустки элементов таблицы Менделеева, холод, смерть. Бр-р. Ледяная пустыня, уныние, ощущение себя ничтожеством, песчинкой. Совершенно ни о чём.

– Напротив, Ольга Сергевна! В той песчинке вся Вселенная умещается. Ибо сказано: человек есть Вселенная. Причастность к великому, божественное предначертание. Дух захватывает!

Это разве ссоры? Это и не ссоры вовсе.

Оба любили гулять. В одну из прогулок Борис посвятил Ольгу Сергеевну в свою горькую историю, которых в каждом доме престарелых – полна коробочка.

Жил, работал технологом на химическом производстве. При аварии ослеп на один глаз и получил травму позвоночника. Вышел на пенсию, научился зажигательно играть на баяне и подрабатывал (башлял) в кафе. Платили хорошо, плюс щедрые чаевые, плюс пенсия. Семья с коммуналки расширилась до двушки, потом купили трёшку.

Жена умерла, дети выросли и разлетелись. Только любимый внук остался. Хороший мальчик: не пьёт, не колется, не курит травку. Очень хороший, отличный мальчик по нынешним временам. Будет на старости лет покоить деда. Борис Ильич решил на него переписать квартиру. В отделе приватизации отговаривали: обратного хода не будет. Сколько случаев, когда старики потом локти кусают, слезами умываются.

Так и вышло. Внук получил зеленоватую гербовую бумагу и помахал ею под носом у деда: «А квартирка-то теперь моя, дед». И так нехорошо, загадочно ухмыльнулся, что у Бориса Ильича засосало под ложечкой.

Внук привёл жену, родились правнуки. Правнуки проходу не давали, «расстреливали» деда из игрушечных автоматов. Дразнили: «Борис – тракторист, председатель дохлых крыс!»

Его выселили в коридорчик за ширму. Сноха однажды толкнула так, что сломала руку. Участковый уговорил составить исковое заявление. Но едва рука начала заживать, первое, что сделал Борис Ильич: немеющими пальцами написал отказ от возбуждения уголовного дела. Не по-людски это, не по-божески: с родной кровью судиться.

Ну, что. Чем так, лучше никак. Лучше дом престарелых. Ольга Сергеевна нагнулась (она была выше Бориса Ильича) и поцеловала фиктивного супруга в плешивую голову. А он, тянясь на цыпочках, тычась, благодарно мокрыми щеками извозил лицо Ольги Сергеевны. И оба неловко, стыдясь, искали сморщенными губами друг друга.

– Боринька мой!

– Олюшка!

«Тили-тили-тесто, жених и невеста!» – пищала из кустов имбецилка Нюша.

Оба вошли в тот возраст, когда природа: солнце и облака, ветер, снегопад – стали гораздо интереснее самого захватывающего фильма по телевизору.

Обсудили этот факт и поняли: ой как мало отпущено человеку времени наблюдать чудо божие: небо, солнышко, траву. Только к цыплячьей старости начинаешь это понимать и спешишь использовать каждую минутку. Жмурясь, греешься в мяконьких байковых лучах солнышка, пощёлкиваешь клювиком, томно тянешь лапки, как разомлевший цыплёнок.

Когда зарядили колючие осенние дожди, сидели дома. Уютно пахло Борисовыми котлетками, кот на коленях хозяйки растекался и свисал на пять сторон лапами и пушистым хвостом. Смотрели телевизор, преимущественно советские передачи и фильмы. Вставляли разные умные замечания и комментарии.

Вон «Блондинку за углом» давеча показывали. Там бывшая учительница (артистка Ханаева) весь фильм орёт как резаная, потому что будто бы сорваны связки. Так никчёмная это учительница, единица, «неуд» этой учительнице за непрофессионализм.

Вот Ольга Сергеевна всю жизнь в школе проработала и умела держать железную дисциплину. Ни разу голос не повысила, а ребятки её слушались, в рот смотрели, муха пролетит – слышно было. До сих пор каждые 1 сентября и 8 марта приходят в дом престарелых, приносят тортик и цветы любимой учительнице. А вы говорите.

– Какая ты у меня славная, талантливая, Оленька!

Вообще, щемило сердце, светло и грустно было наблюдать в какой-нибудь передаче «Вокруг смеха» залы с плохо, одинаково, серо одетой советской публикой. А лица были хорошие, славные, простые и наивные. Люди доверчиво смотрели на сцену, смеялись и хлопали – такой сплошной большой ребёнок.

Вообразить в страшном сне не могли, что ждёт впереди. Но так же восторженно и наивно слушали человека с родимым пятном на лбу, и били в ладоши. И, нетерпеливо подняв лица и зачарованно распахнув глаза, ждали: сейчас, вот сейчас развернут нарядную блестящую коробочку, а там – ап! – чистенький готовенький коммунистический капитализм, как в Швеции.

Но никто шведский капитализм на блюдечке преподносить не собирался, а как раз наоборот – из красивых обёрток скалил зубы дикий чёрный, чёрный капитализм. Это было безбожно и бессовестно – так обидеть большого доверчивого ребёнка. Как заманить в джунгли и бросить на растерзание хищникам.

– Какой вы умница, Борис Ильич! Вам бы депутатом баллотироваться.

Директриса Роза Семёновна держала персонал дома престарелых в ежовых рукавицах. На его (персонала) лицах навсегда приклеилось зависимое, просительное выражение: «Ну пожалуйста, ну Розочка Семёновна, дайте нам взаймы!» А в её глазах читалось жёсткое ответное: «Не дам! Отзыньте!»

Она шла по коридору, и её ноздрей коснулся дразнящий, раздражающий, совершенно возмутительный, неуместный, чуждый и противоречащий устоям дома престарелых, запах нежных сочных домашних котлет.

От котлетного запаха текли слюнки, он смело и юно перебивал въевшиеся запахи хлорки, кислой капусты, мочи и дешёвого освежителя воздуха. Он мог вызвать у обитателей дома престарелых совершенно нежелательные и непредсказуемые ассоциации: с домашним уютом, теплом, с прежней жизнью и, страшно подумать, с семейным счастьем.

Крамольный запах доносился из 116-й, бывшей зыряновской.

Под ноги Розе Семёновне, мявкнув, метнулся пушистый круглый, как мячик, кот. Она его раздражённо поддела остриём туфли, швырнула в угол – тот взревел дурным голосом и стрелой унёсся, пропал в лабиринтах коридоров.

Роза Семёновна вернулась в кабинет в дурном расположении духа, велела принести всю отчётную документацию за период своей долгой отлучки. Просмотрела, швырнула папку. Вызвала ближайшее окружение, устроила разбор полётов.

– Это что у нас опять за пыльные музыри всплыли, то есть, конечно, я имею в виду мыльные пузыри, а?! Я для того 116-ю ремонтировала, чтобы эта сладкая парочка в ней своё личное счастье устраивала?! Кто позволил? У меня вип-клиент на подходе, а 116-я, видите ли, занята!

– Но что делать, Роза Семёновна? Переселить некуда, всё забито, дом не резиновый… Не разведёшь ведь, печати в паспортах стоят.

– Заныли. Раньше соображать нужно было. Сейчас остаётся действовать. Родственники вип-клиента поджимают.

Роза Семёновна перевела взгляд на главную медсестру. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, впившись зрачок в зрачок, как тяжеловесы, единоборцы сумо.

– Кого, Роза Семёновна?

– А то не знаете, – раздражённо прикрикнула. – Дюймовочка вы наша. Нечего глазками хлопать, целку из себя строить. Не мне учить. – Немного остыв, рассуждала: – Без баяниста нам никуда. Без музыкального сопровождения танцульки и концерты самодеятельности не оставишь. Соображайте. Ищите, что у неё? Сердце, давление, сахар? Ступайте, и бог и медкарта вам в помощь.

Завхоза задержала в дверях:

– Всех котов-нелегалов немедленно изловить и усыпить. Развели тут без меня антисанитарию.

Кабинет опустел. Роза Семёновна в задумчивости пощёлкала тяжёлым перстнем по телефонному аппарату. А не отправить ли любвеобильную старушку на обследование в областной диспансер, где специализируются на Альцгеймера? Естественно, обследование затянется, выявятся проблемы… Тем более, у тамошней главврачихи имеется давний должок перед Розой Семёновной. Тоже вот так возник вопрос по неудобному старичку в щекотливой ситуации.

Правда, дурында медсестра что-то лепетала о слабеньком сердце сиреневой старушки: выдержит ли переезд, разлуку и прочие стариковские сиропные сопли-вопли… Ну да, все под Богом ходим, от судьбы не уйдёшь.

Ольга Сергеевна сидела на облаке в обнимку с котом, болтая ножками, и любовалась закатом цвета спелой облепихи. И не было рядом Бориса Ильича, чтобы сказать, что закат – это мазня и акварелька… Но ей не было грустно. Всё казалось новым, удивительным, по-детски любопытным. Она летела так стремительно, что захватывало дух.

Оседлав соседнее облачко, управляя им тростью, лихо пронёсся старик с развевающимися по ветру серебряными прядями. Ольга Сергеевна приветливо покивала ему, как старому знакомому.

А может, это был другой старик. А тот, серебряный, не пришёлся ко двору на Сейшелах, и его с его великолепным чемоданом вернули в опустевшую 116-ю. Ольга Сергеевна об этом никогда не узнала. Она устроилась удобнее в мягком облаке, которое тут же податливо, с готовностью приняло под ней форму кресла-качалки.

Лететь предстояло приятно и долго. Куда, она не знала, но что путешествие предстояло приятное и долгое – это точно.

ИСПОЛНИТЕЛЬ ЖЕЛАНИЙ. ДВУХРАЗОВЫЙ

– Это что, ядерный чемоданчик?

Лена сквозь слезы смотрела на картонную коробку, криво оклеенную серебряными бумажками от шоколада. На дне кусок поролона, в нем торчат две пробки от «пепси»: красная и синяя. Каждая пробка укрыта прозрачными полусферами-колпаками: вырезанными донышками от тех же «пепси». Разбей колпак, нажми на кнопку и…

– Это исполнитель желаний. Мальчик из коррекционной школы подарил Анне Емельяновне. Она у них кружок «Умелые руки» вела. Все восхищалась: вот, мол, больной ребенок, а сколько фантазии. Нажмешь, дескать, красную кнопочку «ВКЛ» – желание исполнится. Синяя кнопка, видите: «ВЫКЛ» – отмена желания. Умничка какой мальчик.

Действительно, на коробке фломастером неверной детской ручонкой было выведено: «Испалнитель жиланий. Двухразовый».

Лена высморкалась в платочек, который было хоть выжимай. Последние дни, как узнала о смерти мамы, плакала не переставая. Не укладывалось в голове, не верилось в происшедшее. Как будто одна-одинешенька осталась на Земном шаре. Будто Елену Сафоновну, пожилую солидную женщину с учеными степенями, как голенькую, заливающуюся плачем новорожденную девочку бросили, забыли в роддоме. Как будто незримый экран, надежно защищающий ее, упал и открыл всем ветрам. Мамочка моя, тихая седенькая мамочка!

Второй день они с соседкой разбирают вещи в уютной, с таким родным запахом квартирке. Лена любовно перебирает мамины вещицы. То и дело подымает глаза и обводит углы и потолок (где еще может витать душа, как не вверху?) Почти физически чувствуется мамино присутствие.

Несколько туго набитых баулов увезли в дом престарелых. Одежду похуже развесили на края мусорных мульд – для бомжей. Просто бытового хлама спущено в мусоропровод – не счесть. Лена при жизни называла маму «Плюшкин».

Самое большое потрясение Анна Емельяновна испытала в последние двадцать лет. Сколько Леночка помнила свое детство, полку в их кухне украшала бутылка из-под болгарского коньяка. Еще стояла банка из-под кофе, в котором содержался сначала собственно кофе, по большим праздникам отмериваемый по нескольку крупинок на стакан, потом хранились специи, потом пуговицы… Гости косились на импортные бутылку и банку и, возможно (Анне Емельяновне хотелось так думать), с завистью думали:

– Умеют же люди вертеться…

В то время в каждой советской семье кухонные полки украшали кофейные банки, винные бутылки, коробки из-под мармелада и шпрот, обертки от сигарет – все заграничное. Что у них отходы, у нас являлось признаком достатка, материального благополучия и умения жить.

После перестройки импортный товар в блестящих, пестрых, ярких – да с каждым годом все ярче, бесстыднее – упаковках хлынул на отечественные прилавки. Анна Емельяновна поначалу пыталась бороться. С помощью брошюр «Очумелые ручки» и «Сделай сам» мастерила с учениками из коррекционной школы абажуры, вазочки, шкатулки, панно…

– Мама, не превращайте квартиру в барахолку. Чем у вас в кухне пахнет?

Дурно пахло от вымытых молочных пакетов: их Анна Емельяновна резала на полоски и плела авоськи.

– Выбросьте немедленно! А это что за гадость? – Лена брезгливо держала клубок розовых прозрачных «змей».

– Леночка, это колготки. Из них можно вязать коврики: сноса нет. Ими можно оконные рамы на зиму утеплять. Или вот эдак бубликом свернуть – отличная губка для посуды. Можно ягодное желе сквозь них пропускать, такое нежное получается…

– Ага, это варенье уже «задорновским» прозвали. Черных колготок там нет? На лицо натянуть и банк ограбить – тоже польза.

Лена непреклонно сгребала «гадость» и несла к выходу. Мама семенила следом и беспомощно вскрикивала:

– Леночка, это же человеческий труд! Ему можно дать вторую жизнь, а мы выбрасываем, губим экологию. Ну оставь хотя бы бутылочки из-под «Активии» – это же произведение искусства!

Она робела дочери. Елена Сафоновна недавно защитила докторскую диссертацию, в одном названии которой содержалось двенадцать слов.

Вспомнив жалкий мамин умоляющий голосок, Лена зарыдала так, что соседка побежала за корвалолом.

Мамочка, превращай квартиру хоть в музей всемирной тары, только не умирай! Как легко и бездумно я тебя обижала. Всё бы сейчас отдала, чтобы воскресить тебя. Чтобы вновь увидеть тебя с твоей заискивающей доброй слабой улыбкой. Пусть без рук, без ног, какая угодно – только живая… И сколько пожилых людей падают на обледенелых дорожках, которые не посыпают песком нерадивые дворники – ничего. А ты, как стеклышко – хруп – и нет тебя.

Еще вспомнилось, как Анна Емельяновна мечтала, чтобы они жили вместе. Она бы копошилась на кухне, Леночка бы стучала на клавиатуре. Но мама даже боялась об этом заикнуться. Как пренебрегаем мы родителями! Лишь когда они уходят, понимаем: к ним нужно было относиться как… Как к редчайшим, хрупчайшим драгоценным камням нужно было относиться. Лелеять их, бояться обронить, дышать на них – не надышаться, невесомыми поцелуями отирая затуманенные грани!

У Лены рука не поднялась выбросить «Испалнитель жиланий»: все-таки подарок больного ребенка. Пластиковый колпак вспорола маникюрными ножницами. Кнопка под пальцем легко утонула в поролоне, неожиданно засветилась изнутри красным огоньком. Надо же, ребята из коррекционной школы разбираются в электрике. Молитвенно закрыла глаза, пошевелила губами. Открыла глаза. Покачала головой, дивясь сама себе: какая мистика не полезет в голову человеку, ослабевшему в горе.

На улице опоясал ледяной ветер: забыла обвязаться пуховой шалью. Некому напомнить, пожурить, охнуть: «Дочушка, ты совершенно не бережешь свои почки, нельзя так. Не забудь заварить медвежье ушко». Ни одной душе на свете нет дела до ее почек, медвежьего ушка на ночь… А она не ценила, обрывала, раздражалась, огрызалась: «Мам, я не маленькая». И, когда мать особенно «доставала», едко цедила про себя: «На-до-е-ла».

Любовь, которую мы скрывали – единственная боль, которая мучает нас. И эта боль теперь тяжелейшим камнем давила, истончала до микрон душу Лены. Дома на столе лежала свежеоттиснутая научная статья, только в первом абзаце содержащая 8 причастных и 9 деепричастных оборотов. Вдруг раздраженно, зло взмахнула рукой – листы полетели на во все стороны.

«Леночка, тебе нельзя нервничать, давление поднимется…»

Мама, кому я нужна, с давлением или без? Впрочем, как не нужен и труд всей моей жизни… В кабинке институтского туалета в день презентации она однажды обнаружила свой, еще пахнущий типографской краской учебник с грубо вырванными первыми страницами. Кропотливым трудом стольких лет ее жизни, за неимением туалетной бумаги, глумливо, цинично пользовались по неотложной нужде… Маме, мамочке надо было посвящать последние годы жизни, а не этому… заменителю туалетной бумаги.

Наутро разбудил звонок из деканата. Секретаршу, мадам Сливянко, интересовало, отчего Елена Сафоновна не явилась на первую пару, и ее студенты, как стадо мустангов, разбрелись по институтским коридорам. Лена задохнулась от такой бестактности.

– Если у вас есть хоть капля сострадания… Если вы теряли близкого человека… Если у вас хватает совести… Черт возьми, два дня с похорон не прошло… – Она швырнула трубку.

Мадам Сливянко состояла в лагере идеологических противников Елены Сафоновны. Но это подло: даже боевые действия принято отменять в дни траура. И… господи, какая это все суета и ничтожество по сравнению с тайной завесой, которую только что приподняла перед Леной смерть мамы.

На часах половина девятого. Набрала соседку:

– Сегодня продолжим, выбросим все из маминого. Ее не вернуть, только сердце себе рву.

На том конце провода долго недоуменно молчали. Потом соседка осторожно сказала:

– А Анна Емельяновна не будет против? Вы же знаете, как она трясется над безделушками. Вчера хватилась коробочки одной, больной мальчик делал. Не спала, все спрашивала: кто да где, да куда дели… И еще, Елена Сафоновна, – замялась она. – Сиделка, конечно, хорошо, а не по-человечески как-то. Соседки судачат. Надо бы вам Анну Емельяновну к себе забрать. И врач сказал: за ней теперь, как за малым дитем, уход нужен. Перелом шейки бедра – не шутка.

Несколько секунд Лена дико, безумно смотрела на телефон. Неужели?!! Неужели «испалнитель» слабоумного ребенка сработал?! Досчитала в уме до ста и наоборот. Перевела глаза на календарь. Последний листок оторван 5 марта: день, когда мама поскользнулась на ледяной дорожке. Время вернулось вспять.

Так, только держать себя в руках, вот так вот сходят с ума. Икон в доме не водилось. Она повернулась лицом на восточный угол, упала, как была, в сорочке, простоволосая, на холодный пол. Несчетное количество раз целовала половицы и шептала: «Господи, благодарю. Господи, благодарю».

Голые ноги сунула в сапоги, дубленку – на сорочку: к маме, к мамулечке! Обнимать ее соскучившимися руками крепко-крепко, нежно-нежно. И рассказывать, рассказывать на ушко, как любит ее, самого близкого человечка. И просить прощения за нанесенные обиды, за неосторожные слова, за равнодушие.

Сейчас все будет по-другому, мамочка, вот увидишь. Это даже счастье, что ты больна и зависима. Какой прекрасный повод доказать тебе свою заботу. Я выкупаю тебя в ванне с хвойным экстрактом, уложу в чистую благоуханную постель. Покормлю тепленьким, протертым, витаминным. Зажгу уютную лампу. Ты будешь читать или вязать. Я сяду за диссертацию, и как сладко будет слышать: «Леночка, не горбись, это вовсе не полезно для твоего позвоночника!»

…– И вот целая семья гастарбайтеров… Узбеков, кажется…Смуглых, узкоглазых, в грязных халатах – да, да, узбеков… Они набиваются в комнату, ступить некуда. Окружают мой диван и смотрят на меня. Я спать не могу. Дочь, что им надо от меня, я их боюсь?! Как они открывают дверь без ключа? Может, через балкон? Лена?!

– Господи, мама, как вы надоели со своими глюками! Нет никаких узбеков, не-ту. Откуда им взяться на четырнадцатом этаже?

Каждое утро мать рассказывает про узбеков. У нее явные проблемы со зрительными рецепторами, с мозговым кровообращением. Каждый вечер умоляет дочь проверить дверь – заперта ли – и не впускать этих страшных черных людей. Недавно скатала плед и протягивает Елене Сафоновне: «Спрячь, он хороший, новый. Они отбирают его у меня и спят на нем. Ты мне дай одеяло старенькое, дырявое».

Елена Сафоновна не отвечает, стиснув зубы. Ее уже колотит от материнского маразма. Сейчас придет сиделка, пускай сиделку гнобит своими узбеками. Она торопится на лекции, опять совершенно не выспалась из-за материнских ночных криков.

В институтском буфете они с мадам Сливянко, неожиданно сдружившиеся на почве маминого неадекватного поведения, пьют кофе с пирожными.

Мадам Сливянко закатывает глаза:

– Ах, Елена Сафоновна, как я вам сочувствую. Вы святой человек. Сколько угодно примеров, когда дети сдают родителей в дома престарелых. На Западе эту деликатную проблему решили самым цивилизованным образом. У них там приюты, у каждого старичка комнатка. Есть холл, где они беседуют, лесной массив для прогулок.

Но у нас же страна дикарей. Женщина, крупный ученый, чье наследие по крупицам собирает молодое поколение, бросает на алтарь дочернего долга свое блестящую карьеру. На последнем симпозиуме в Берлине г-н N. отзывался о вас как о гордости российской науки! Ах, хуже нет, когда старики перестают дружить с головой. Ваша мама еще вполне безобидна. А вот свекровь моей двоюродной племянницы ходит с ночным горшком и тайно по ночам мажет экскрементами стены! Ходит и мажет, ходит и мажет, представляете?!

Мама не может ходить, и это навсегда, сказали врачи. Навсегда ужасный кислый запах нечистот, который, несмотря на все усилия Елены Сафоновны, въедается в стены, в книги, в костюм джерси, в котором она ходит в институт. Можно только вообразить, что думают коллеги по этому поводу. Навсегда – роль няньки: менять пеленки, подгузники, памперсы. Вытирать облитый супом и слюнями подбородок, подмывать и присыпать тальком дряблые старческие складки. Навсегда – у самой Елены Сафоновны растяжки сухожилий кистей, остеохондроз, боль в немолодой пояснице.

Елена Сафоновна превратилась в грузчика, поднимающего, переворачивающего, переносящего девяносто килограмм из кресла в коляску, из коляску в ванну и обратно. Не зря сиделки по телефону в первую очередь интересуются весом подопечной. Вот отчего в старости и немощи главным и единственным плюсом становится миниатюрность, каковым тучная Анна Емельяновна явно похвастаться не могла.

– Лена, какая ты эгоистка. Я кричу, боли нестерпимые, а ты… – Мать притворно, жалостливо захлюпала носом. Елена Сафоновна лежала, стиснув зубы. Эгоистка – это мать. Эгоистка и притворщица. И всю жизнь такой была.

Вдруг вспомнился обидный эпизод из детства. Как в ГУМе выбросили ситец, по пять метров в одни руки. Мать позвонила с автомата: «У меня подходит очередь, дуй со всех ног». А Леночка перепутала «Ткани» с «Галантереей», долго бегала по отделам… Когда нашла нужный, ситец перед носом кончился. Анна Емельяновна, белая от гнева, влепила дочери звонкую пощечину. Даже в очереди возмутились: «Женщина, разве так можно?!» Да она и тогда была тряпошница, барахольщица. Одно слово, Плюшкин.

Да, было поначалу умиленно-восторженное состояние. Были дни, о которых мечталось: уютная лампа, свежее белье, две близкие женщины: одна читает в постели, обложившись подушками, другая сидит за письменным столом. И Елена Сафоновна то и дело откладывает бумаги и спешит к матери: поправить одеяло, подоткнуть подушку. В тревоге то открывает форточку (душно), то закрывает (просквозит). «Мамочка, тебе хорошо? Удобно? У тебя ничего не болит?»

Все ушло. Остались сверлящие мозг мысли. И самая откровенная и грубая: «Я перестала быть личностью. Я, ученый с мировым именем, живу жизнью полупарализованной старухи. Тогда зачем я?! Кто-то ошибся, и вместо матери-старухи заживо похоронили меня».

Вот и очередная сиделка отказалась от Анны Емельяновны:

– Больно нудная она у вас. Командует: то не так, это не эдак. Бог с вами, прибавьте пятисоточку в день, тогда, так и быть, потерплю.

Лекарства и услуги сиделок дорожают не по дням, а по часам. Не хотелось, а придется сдавать квартиру матери внаем, какая-никакая подмога.

Как давно Елена Сафоновна сюда не заходила. Все подернулось пылью, как серой органзой. Шкафы, полки, столы заставлены хрупким материнским барахлом. Нечего цацкаться, доцацкалась.

Поспешно отыскала рулон черных пластиковых мешков. Разворачивала, раззявливала одно за другим широкие отверстия, сгребала все, что попадалось под руку. Сдергивала с плечиков ветхие халатики и шальки, с карнизов – истончившиеся занавески. Чихала от пыли, тряпки какие-то – туда их все, в мешки.

Уф-ф. Отерла пот со лба. Под диваном еще что-то белело.

«Испалнитель жиланий»: сплющенная ногой картонная коробка. Крышка откинутая, в том же положении, в каком оставили два месяца назад. Покрывшаяся пылью красная кнопка «ВКЛ» глубоко утоплена в поролоне. Лампочка, конечно, перегорела. Рядом, под другим пластиковым колпаком, нетронутая, ярко синела кнопка «ВЫКЛ».

…На похоронах на безутешную Елену Сафоновну было страшно смотреть. Она падала на гроб матери, билась, проклинала себя, почему-то называла «убийцей» и рыдала так, что рядом дежурила «неотложка».

ФОКУС-ПОКУС

Нарядное, переливающееся огнями «колесо фортуны» остановилось. Волшебное слово было угадано.

– Итак! Приз или деньги?! Деньги или приз?!

Зал замер. Ведущий запустил руку в чёрный ящик. Рука, поблёскивающая крупным бриллиантом на манжете, зависла между двумя потайными отделами. Если победительница выберет приз, тут же на белый свет извлечётся спрятанный банан или ещё что-нибудь в этом роде обидное до слёз. Если скажет «деньги» – ловко нырнёт в боковой кармашек и вытянет брелок с ключами от автомобиля – и, дразня, потрясёт-позвенит под носом полуобморочной, резиново улыбающейся жертвы.

Руфина Дмитриевна не то чтобы точно видела своими глазами фокус с двойным дном, но твёрдо знала: так оно и есть. Шестьдесят восемь лет жизни за плечами научили её жизни.

Она досмотрела до конца «Колесо фортуны». В очередной раз убедилась в собственной проницательности (дурочке вручили осклизлый банан, и она с этим бананом почапала на ходульных ногах). Выключила телевизор. И уже через полчаса размашисто, во всеоружии, шагала на рынок. В руке объёмистая, честная – без фокусов-покусов, без двойного дна – сумка. В сумке: калькулятор, лупа, маленькие ручные весы, контрольная гирька, валидол. На войне как на войне.

Под тяжкой поступью Руфины Дмитриевны прогибался асфальт. Оденьте борца сумо в сборчатую шерстяную юбку и бязевую цветастую кофту, тощий хвостик на макушке по-борцовски перетяните аптекарской резинкой – перед вами Руфина Дмитриевна.

На рынке навстречу ей уже щетинилась ржавыми плавниками рыба с бельмастыми гноящимися глазами. Преграждали путь баррикады из ящиков с крашенной марганцовкой клюквой и изюмом, вымоченным для товарного вида в каустике. Неприступной крепостью возвышались пирамиды банок с консервами, все до одной просроченные, с многажды перебитым сроком хранения. В стеклянных холодильниках мертвенно белели пакеты с порошковым канцерогенным молоком. Психическую атаку завершали связки вздувшихся от водянки кур-мутантов.

Руфину Дмитриевну на рынке хорошо знали. В её присутствии потуплялись и бегали лукавые глазёнки. Под взором-рентгеном от стыда краснели противоестественно созревшие в газовых камерах зелёные помидоры и прятался под обёрточную бумагу, от греха подальше, копчённый над солярочным дымом, блестящий от прогорклого жира чернослив. В предчувствии разоблачения сжималось обсеменённое сальмонеллой мясо, бессильно корчились и свивались в кольца плесневелые, промытые под краном и натёртые постным маслом колбасы. Обколотые селитрой арбузы-бахчевые выкидыши-смущённо поджимали хвостики при виде двух колышущихся, перекатывающихся под цветастой бязью могучих живых собратьев: каждый – цветущее дитя природы в два кило весом.

В засаде, как в противотанковых окопах, за намагниченными, подкрученными весами в ожидании добычи зыбко раскачивались химеры в белых халатах. Святой их задачей было соблюсти пять «о»: обмануть, обсчитать, обвесить, обхамить, отравить.

Будь воля Руфины Дмитриевны, она бы всех продавцов вырядила в халаты светофорных цветов. Красный – опасный, жёлтый – жди, зелёный – смело иди. Красный и жёлтый халаты по части надувательства – Акопяны рядом не стояли. Зелёный… Зелёные Руфине Дмитриевне не попадались.

Хотя, видит бог, вначале она честно пыталась воздействовать методом пряника. Заискивала, заговаривала зубы, лебезила перед сикухами за прилавком:

– Олюнь, ты же знаешь: у меня печень, подыщи нежирный кусочек…

– Ты мне, Светик, взвесь посвежее, как в прошлый раз…

Совала шоколадки. Расслаблялась, теряла бдительность. А через месяц, подбивая баланс, убеждалась, что Олюнь и Светик с замурзанными шоколадом ротиками облапошивали её минимум рубликов на триста. И это они ещё по знакомству жалели.

Бесноватый динамик в громадном павильоне «Фрукты-овощи» ликовал, надрывался, орал в самое ухо:

– Обвал цен в «Детском мире»! Ликвидация игрушек! Радиоуправляемый джип всего за две тысячи 674 рубля!

Чистый Танькин доход в месяц составлял три тысячи. Купи она трёхлетнему Тошке такую игрушку – на жизнь им осталось бы 326 рублей. Заметим, три тысячи – не зарплата. Когда она пришла наниматься к Жанше, он указал ей место в ряду, выдал под расписку весы и халат, пересчитал тару.

– А трудовая книжка? – робко заикнулась Танька. – А… зарплата?

Жанша всплеснул смугло-янтарными, в проволочном волосе руками. Возмущённо сощурил глаза-мокрые черносливины:

– Слушай, какая зарплата, а?! Сколько будешь иметь в день – твоё. На хлеб с маслом будешь иметь. Спасибо скажи, не всякую девочку беру.

– Я не буду без зарплаты, – пробовала качнуть права Танька.

– Вон за воротами на твоё место десять девочек, только свистни. – Хозяин равнодушно скользнул взглядом по худосочной Таньке – десятилетние школьницы грудастее и задастее. Про таких, как Танька, говорят: тут коту делать нечего. Чего Витёк в ней нашёл?

Соседка по прилавку, видя полную Танькину несостоятельность, сжалилась, взяла над ней шефство. Поделилась набором утяжелённых гирек, леской с грузиком. Показывала, как перекашивать под нужным углом прилавок и весы, как прятать магнит в косметичке или пачке от сигарет, как по цене первого сорта сбывать гниль. Учила психологии:

– Видишь, старая мымра идёт? Все её зазывают: «Женщина, чего желаете? У меня самое лучшее, женщина»… Какая она вам женщина, дуры, ей ещё семидесяти нету. Девушка, а девушка! А вот наливные яблочки-помидорчики! Что вас интересует, девушка?

«Девушка» важно прошествовала мимо.

– А вот огурчики-помидорчики! Что вас интересует, девушка?

Руфина Дмитриевна баржой проплыла мимо. Описала круг и вернулась. Вроде у этой тощей, белёсой яблоки действительно краснодарские, живые, нынешнего урожая. Чтобы не отравиться, дома их нужно промыть с мылом и щёткой, толсто снять кожуру… Господи, куда катимся: скоро будем помирать голодной смертью среди залежей продуктов.

Продавщица нырнула куда-то под прилавок. Долго, как неживая, копалась в невидимых ящиках. Наконец, выкинула на чашку весов пакет с яблоками: меленькими, зеленовато-бурыми. Продавец была из новеньких, не знала Руфину Дмитриевну.

Руфина брезгливо-величественно отодвинула некондицию. Ткнула пальцем в витрину:

– Мне такие.

Белёсая с тоской озиралась: соседка убежала в курилку. Прочие товарки наслаждались бесплатным представлением: как Танька будет разгребать ситуацию. Боевое крещение.

Хозяин настрого велел Таньке торговать только из ящиков и не разрушать витринное, украшенное виноградно-банановыми гроздьями фруктовое великолепие («Мне плевать, какое у тебя лицо. Витрина – твоё лицо!») Всё-таки осмелилась взять несколько крупных красавцев, взвесила. Руки ходили ходуном: до сих пор не привыкла к магниту под весами.

Руфина Дмитриевна не торопясь извлекла из кармана безмен и калькулятор. Потыкала своими толстыми сосисками в калькулятор.

– Обвес полтораста грамм. Обсчёт четыре рубля семнадцать копеек. Как фамилия?

Хозяин предупреждал Таньку: до третьей жалобы. Две уже на Таньке висели. На носу Новый год. А это: траты на какой-никакой праздничный стол. Долг за общежитский угол за три месяца. Очередной взнос в Тошкин садик. Деньги Тошке на подарок от деда Мороза. Деньги на подарки воспитателю и заведующей. Деньги соседке, которая посидит с Тошкой в новогодние праздники: садик работать не будет, а на рынке, наоборот, самые горячие деньки.

В смысле дохода тоже горячие: продавцы уверяли, что месячный доход в три тысячи рэ Танька легко сделает за одну новогоднюю неделю. Народ пьяненький, добренький, отмякший сердцем. Вся надежда у Таньки была на эти новогодние праздники.

…– Танька! Танька Коструйкина, ты, что ли?! – Руфина Дмитриевна всматривалась в белёсую. – А я Руфа, баба Руфа. Ты мне внучатая… да не важно! Я у вас летом гостила, молоко пила. Как там в деревне? Как тётка?

Все хотят в городе устроиться, а Танька, живя в интернате, мечтала о деревне. Как вернётся к тётке, устроится на ферму. Будет доить вальяжно вздыхающих коров, познакомится со справным парнем. Родит детей, которых уж точно не сдаст в интернат. Закончила одиннадцатый, приехала с аттестатом, с чемоданом – и обнаружила, что коровник ликвидирован, тёткин дом разобран, а сама тётка перебралась к сыну в райцентр.

Не солоно хлебавши Танька вернулась в город. Неделю ночевала у заведующей на диванчике и ела в интернатской столовке. Заведующая – очень хорошая женщина – сказала, что по закону Таньке полагается жильё. Показала телефонный справочник: целую главу занимали социальные учреждения и организации – и все, исключительно, чтобы заниматься такими как круглая сирота Танька.

Они вдвоём педантично, один за другим, обошли их все. Кабинеты были уютные, светлые, просторные, тёплые – видно было, что устраивали их с любовью, всерьёз и надолго. В каждом висели портреты главного омбудсмена страны в богатых золотых рамках.

В свежеотделанных кабинетах уютно пахло кофе, апельсинами и сладкими женскими духами. И были там комнаты с новенькими мерцающими компьютерами, и комнаты со стеллажами, туго набитыми папками и бумагами: всё посвящёнными таким как Танька. Были зеркальные комнаты-раздевалки, где можно было повесить шубки, были комнаты для чаепитий с расписными электрическими самоварами и дорогими фарфоровыми сервизами. Были комнаты для релаксации, где сотрудницы отдыхали после приёма круглых сирот, что само по себе морально тяжело. Были огромные комнаты-залы для совещаний, чтобы продуктивно решать вопросы по таким как Танька. И даже у охранника, стерегущего вход в это великолепие, была своя комнатка, где он смотрел телевизор и дремал.

Уходя, Танька долго вертела головой. Если бы по мановению волшебной палочки златокудрые сладкоголосые обитательницы кабинетов все разом исчезли… Бывает же такое в сказках… Интересно, сколько Танькиных подружек туда поместится? Пожалуй, как раз хватило бы на всех… В тесноте, да не в обиде!

Танькино лицо было мечтательное, а у заведующей – озабоченное. Она говорила, что комиссия оштрафует её за Танькино незаконное пребывание в интернате и за неучтённую кормёжку в столовой. Она позвонила мужу и предупредила, что сегодня у них переночует воспитанница. Это и вправду была очень хорошая женщина.

Однако Танька сбежала на вокзал. Переночевала на скамейке, всю ночь дуло в ноги. Утром сняла немножко денег с книжки (государство перед выходом в большую жизнь положило сироте десять тысяч рублей). Незаметно – как бы поправляя ворот курточки – сунула денежку в лифчик и потопала на рынок – покупать зимние сапоги.

В обувном ряду два парня сидели на прилавке, бурно играли в карты. Танька облюбовала сапоги, отвернувшись, вытащила из лифчика деньги.

– Тё-ё-ёпленькие, – плотоядно протянул кучерявый парень, принимая скомканные, нагретые Танькиным телом бумажки. Парня звали Витёк – он работал охранником на рынке и помогал торговать своему дружбану, с которым они вместе служили в горячей точке.

Горячая точка расшатала Витьку нервы. Выпив, он бродил по улицам в поисках с кем подраться, тосковал и вскрикивал: «Человечинки хочу! Эх, человечинки бы мне!» После чего все драчуны вокруг как-то быстро линяли. Таньке он с гордостью сказал, что сам фруктовый король Жанша – его лучший друг, и он устроит Таньку уборщицей на рынок – это пока. А там Танька присмотрится, и её произведут в продавщицы.

И крышу над головой обещал устроить. Пока же они с Танькой лежали в прокуренной затоптанной охранницкой на сдвинутых стульях, которые всё время под ними разъезжались.

Витёк не наврал. Танька поселилась в битком набитом бараке, в комнате жило ещё пять девчонок. Витёк в ту же ночь по-хозяйски навестил Таньку. Она чуть не сгорела от стыда, но он страшно изумился: «Одна ты, что ли?» И действительно, по углам вовсю шевелились прочие пять коек.

Через девять месяцев Танька родила Тошика. Витёк страшно ругался, но перевёз их в комнату в том же бараке – там уже жили три мамочки. Их бойкие малыши с глазами-мокрыми чероносливинами, путались под ногами у барачных, шлёпались, ревели, получали по заднюшкам и топотали голенькими янтарно-смуглыми ножками по коридору дальше.

А Тошик рос бледным, слабеньким, с голубизной под глазками, и кашлял от табачного дыма. Танька смотрела на него, спящего, и плакала от любви и жалости. А Витёк всё тосковал по человечине. Потихоньку он пристрастился мутузить по ночам Таньку, и даже шевелящиеся по соседству койки его не стесняли.

А самое страшное: долг двести тысяч…

– Господи, что ещё за долг?!

Руфина Дмитриевна отставила чашку с чаем, который ни пили в её крохотной кухоньке, и она слушала Танькины злоключения.

Долг образовался непонятно как. Танька то и дело не досчитывалась по весу фруктов. Кто-то из своих украл кассовую машинку. Откуда-то взялась крупная недостача. Однажды нервный покупатель высыпал Таньке на голову гнилые яблоки. Она заплакала и пошла жаловаться на Жаншу к администратору, хотя продавщицы смотрели на неё как на ненормальную.

Златокудрая душистая администраторша холодно выслушала Танькину речь о том, что Жанша привозит одну гниль. Сухо сказала: «Ну-ка, пойдём посмотрим». И прихватила с собой пакет, который проворно доверху набрала их отборными яблоками из Танькиных ящиков.

На следующий день в администрацию пришли женщины в белых халатах. Администраторша вышла с сумками и приказала Таньке набрать фруктов: «Смотри, хороших набери. Это из проверяющей организации».

– Ну, Танька, облюбовала она тебя, – шептались девчонки, – теперь держись. Предупреждали же: сиди тихо, не рыпайся…

И ещё раскололась Танька: на Новый год Жанша привёз партию яблок с большим превышением ПДК фенола. Те яблоки забраковали, всю партию уничтожили: вывезли на свалку и зарыли. Это по документам. А весь фокус в том, что яблоки лежат себе целёхонькие на складе.

Танька должна их реализовать. Если кто теми яблоками отравится – спишут на новогодние салаты и палёную водку. А он, Жанша, спишет долг. Первые две недели нового года жизнь парализована – никто ничего расследовать не будет. С виду-то яблочки хоть натюрморт рисуй: наливные, румяные.

Рассказывая, Танька всё посматривала на часы и сорвалась: за Тошиком в садик пора.

Жила Руфина Дмитриевна одна. Здоровье в последнее время было неважнецкое. Танька с её мальцом какая-никакая родня: другой в этом свете нету. Девка робкая, пришибленная: стакан воды безропотно поднесёт. Квартира у Руфины Дмитриевны муниципальная: чем неизвестно кому, пускай лучше Таньке с мальцом достанется… Всё на том свете Танькиной матери-покойнице легче в глаза смотреть.

С этими рассеянными мыслями Руфина Дмитриевна шагала в администрацию рынка. С порога гневно потрясла сеткой с яблоками: «А я с ними сейчас прямо в санэпиднадзор, на экспертизу!» Администраторша горячо благодарила её за неравнодушие, приглашала и дальше критиковать отдельные недостатки. Обещала разобраться с Танькиным долгом.

Руфина Дмитриевна вышла из администрации, довольная результатом. Авоську с яблоками несла с собой: они были обычные, не фенольные. Чтобы спрямить путь, шла лабиринтом чёрного хода – его загромождали ящики, коробки. Уже темнело, рынок обезлюдел.

Разгорячённая победой, не услышала кошачье мягких упругих шагов за спиной. И только от удара голова звонко подпрыгнула тыковкой, и в глазах стало горячо от красной черноты. А падения на заснеженный бордюр она уже не чуяла. Яблоки весело заскакали в разные стороны по мёрзлой земле.

И голосом пьяненького Витька над ней сочувственно сказали:

– Опаньки, не рассчитал! Извини, тётка. На войне как на войне.

ОЖЕРЕЛЬЕ ЮДИФИ

Зойка искоса глянула в бронзовое овальное зеркальце: несчастное, с красными надбровьями, опухшее от долгого рёва лицо. В последний раз вздохнула прерывисто, тройным вздохом. Основательно, трубно высморкалась в хозяйкину кружевную сорочку от Фретте – не забыть бросить в корзину для грязного белья.

Вот так вот. Снова стирка, готовка, глажка, уборка. Человек предполагает, а бог располагает. Предполагалось, что Зойка со всем зажитым барахлишком, с приятно тяжёленьким свёртком, вшитым в трусики (заработанное за год), сядет сегодня в поезд восточного направления – и ту-ту! До свиданьица, Юдифь Савельевна, и у нас имеется личная жизнь. Друг сердечный вышел по УДО (условно-досрочному освобождению), стосковался, засыпает СМС-ками. Подкопят с Зойкой деньжат, построят домок, заживут…

В эти самые минуты Зойкин поезд в клубке рельс отыскал свои, родные – и из столичной душной тягостной маеты птицей вольно рванул по России-матушке. А она вот осталась, белугой ревёт на хозяйкиной кровати, и суждено ей, видно, до скончания века обмывать-обстирывать Юдифь Савельевну.

Говорили ей: упаси бог идти прислугой к этим, в подмосковные особняки за кирпичными оградами. Особо к бывшим актрисам: хуже малых детей, капризные да нудные. Но с Юдифь Савельевной, нечего бога гневить, жить было можно.

Чудная: на «вы» разговаривала. Платьев надарила – сколько посылок двоюродным племяшкам Зойка на почту перетаскала – не счесть. После уборки по углам пальцем не шоркала, пыль не собирала. Не проверяла на честность, не подкидывала сторублёвок. За стол без неё, без домработницы, не садилась. А сколько разных историй пересказала – Зойка то ухахатывалась, то слезинку смахивала.

Смотрят вместе телевизор, Юдифь комментирует: «Оленька в этой роли не очень, не раскрылась… Юрочка как сильно играет… Видела его в Доме отдыха с женой – постарел» – это о знаменитых артистах! Самой Юдифи её поклонники телефон обрывают – пришлось отключить. Есть у старой актрисы внучка – души в бабке не чает, ещё бы: бабка – живая легенда. Настрого запретила внучке разбалтывать дачный адрес – жизнь ведёт самую уединённую. А то прознают, где живёт – телевизионщики набегут, папарацци замучают.

А Зойка любила что попроще: например, сериал «Альф». В фартуке, с тряпкой, поставит между ног ведро с водой и трясётся от смеха над прикольным космическим пришельцем, похожим на игрушку из уценённого магазина: нелепую, в грязно-рыжей свалявшейся шерсти – не игрушка, а пылесборник.

Она шагала по посёлку, дивясь, задирая голову на дворцы среди высоких сосен. Заходило солнце, стволы горели ровными медовыми, янтарными, розовыми свечечками. На обочине сидела бабка в обвисшей поношенной футболке и пузырящихся спортивных штанах. На плече, как манто, висел огромный пушистый кот (соседский, потом выяснилось). Бабка страшно, хуже извозчика, материлась.

Это и была живая легенда, ослепительная кинозвезда тридцатых-пятидесятых, в узких кругах звавшаяся Юдифь Прекрасная: орденоноска, заслуженный работник сцены, народная артистка ЭСЭСЭСЭР… А материлась она на ворону, которая разорила синичкино гнездо. Ворона, не обращая внимания на отчаянные пикировки птахи сверху и на многоэтажный мат снизу, сидела на ветке, шамкала, роняя на землю крошечные хрупкие скорлупки, капая нежным тягучим желтком…

Живая легенда была носата и худа, как та ворона. Это потом Зойка увидела Юдифь с высоко взбитыми, переливающимися дорогим старинным перламутром волосами, в мехах, в украшениях… будь они прокляты.

Украшения хранились в тайнике. Зойка обнаружила нычку нечаянно: под диваном тёрла плинтус, пыхтела, энергично вращательными движениями выколупывая грязь, забившуюся в выемку от сучка. А оказалось – не сучок, потайная кнопка. Вылез на пружинах ящичек, а там…

Вот показывают в сказках ларцы – а в них слепящие глаза, брызжущие искрами самоцветы: большие и малые, гранёные и гладкие как яйцо, опутанные витками тяжёлых тёплых жемчужных бус – вот здесь то же самое.

Зойка сразу крикнула хозяйку. Юдифь – лицо каменное – ящичек водворила обратно, а вечером откровенно поговорила с Зойкой. И Зойка, заплакав от чувств и оказанного доверия, торжественно крестилась, целовала крестик: что никогда никому ни полсловечка…

Потом Юдифь частенько уже при Зойке вынимала ящичек, раскладывала сокровища. Будто засыпая, прикрывала тяжёлыми тёмными веками глаза, вспоминала: кто подарил, когда. Зойка слушала разинув рот, развесив лопухами уши: тысяча и одна ночь. Браслет с изумрудным жуком (в цвет глаз) Юдифь получила в день рождения в тёплый июньский вечер. Играли в фанты, много танцевали, много пили шампанского – в бокалы залетал тополиный пух. Легли под утро, а утром – война…

Эту рубиновую розочку – правда, не отличить от настоящей, чуть увядшей? – Юдифь обнаружила в корзине с живыми розами.

Под конец со дна ящичка извлекла узкий футляр. Из взбитого бархата вынула, приложила к груди такое… неописуемое! Тончайшее кружево, сотканное из мириад дрожащих огоньков – как росяная паутина на солнышке. «Это ожерелье одно стоит всего ларца. Раритет, девятнадцатый век. На бенефис доставили из ведомства Лаврентия Берии».

И вот – исчезло ожерелье. О котором знали только хозяйка и Зойка. Всё на месте, а шкатулки с ожерельем нет. У Юдифи страдальческое недоумение прорезало в белом лбу жирную морщину, гнев и отвращение перекосили лицо.

– Зоя, из дома ни шагу. Вы под домашним арестом. Я заявила в милицию, у меня там большие связи. Пока заявление положили под сукно. Установлены видеокамеры, с вас глаз не спустят, сорока вы воровка. Хотела же отнести в банковскую ячейку, как чувствовала… Одним словом. Найдётся ожерелье – в ту же минуту вон отсюда.

Зойка, припоминая облитые глубоким презрением слова, горестно покачала головой, при этом голова у неё забряцала гребнями и заколками. Зойкины пальцы тоже постукивали громадными фальшивыми перстнями, которые она завела, подражая Юдифи. Она вообще многое у неё переняла: волосы закалывала в высокий пук, брови выщипывала дугами, толсто накладывала на лицо ночной крем.

При уборке и мытье посуды «перстни» приходилось каждый раз снимать. Но в магазин за продуктами или, допустим, к столу Зойка непременно их нанизывала и сидела, оттопырив мизинцы, как какая-нибудь графиня. Юдифь называла Зойку «мумбо-юмбо» и новогодней ёлкой. Приходила в ужас, вздымала брови:

– Зоя, это подделки, стекляшки! Это пошлость, наконец!

Но ведь пошлость не может быть красивой… А у Зойки, которая пять лет не толкалась в галантерейных отделах, от великолепия, подсвеченного во вращающихся зеркальных витринах, перехватило дых. Глаза разбежались: хочется и того, и этого.

Пять лет не то что перстенька на пальце – часы и цепку запрещалось носить, разве что крестик на шнурке… Вот и дошли до щекотливого момента, придётся нам с Зойкой открыться. Ну да! да! да! сидела Зойка! И что теперь, живьём в землю зарываться?! Между прочим, и в колониях люди с человечьими лицами встречаются, и есть которые ни за что сидят, и нечего строить поганые ухмылки.

Зойка и правда не поняла толком, как загремела на зону. Когда колхоз разорился, устроилась в райцентр кладовщицей. Ещё удивительно показалось: за плечами десятилетка плюс двадцать лет стажа скотницей – и сразу в материально ответственные лица.

Хозяин завёл трудовую книжку. Зойка как путёвая расписалась в трёх экземплярах трудового договора и ещё в пачке каких-то договоров. Хозяин чертыхался: бюрократию, мол, трудовики развели. А спустя месяц нагрянула ревизия: ваша подпись на бумаге? Вы обвиняетесь в хищении… В колонии Зойке объяснили: тебя подставой взяли, барашком.

Потом-то пришёл оправдательный документ: мол, произошла судебная ошибка. Пять лет были на исходе, и Зойка смачно определила место, какое она тем документом подотрёт… куда его засунет…

– Домработница – это своего рода директор домашнего хозяйства! – и в сторону, яростным шёпотом: – Домработница – это своего рода внутренний враг!

Советскую Золушку играла простенькая (на взгляд Юдифи, слишком простенькая) Светочка Карпинская, прелестное дитя. Фраза из кинофильма – вот, собственно, всё, что знала Юдифь о домработницах. Но пришло время, и проблема уборки дома подступила с ножом к горлу.

Согласиться на пансионат в Матвеевском – унизительно: Юдифь Прекрасная – и в актёрской богадельне?! Нанимать домработницу через агентство – ненадёжно. Убирать дачу самой, ломать миндалевидные ногти – не привыкла к этому Юдифь Прекрасная. Всю жизнь бытом звёздной родственницы занималась кузина, царствие ей небесное. Пыль и грязь тем временем копились, нарастали, мохнатились по углам, давили морально и физически, и мерзопакостно было браться за липкие засаленные ручки.

Как это часто бывает, помог случай. В конце зимы Юдифь ехала в дачный посёлок в автобусе (знакомым она говорит, что Союз кинематографистов выделяет ей для поездок машину, но пусть эта тайна останется между нами). Обратила внимание: укутанная кондукторша инструктировала напарницу – юркую женщину лет сорока, в мужской шапке, в клеёнчатой курточке. Из часто произносимой фразы: «Это не у вас там на зоне», – было понятно, что прошлое новенькой далеко не безоблачно.

Некрасивая маленькая кондукторша не унывала. Она напоминала ребёнка, впервые вышедшего в большой мир: озиралась с любопытством, карие глаза сверкали от удовольствия, нос морщился, синие от холода губы разъезжались сами собой в улыбке. Свобода! Мужики!

Чёрт знает как, но она была во сто раз обаятельнее наряженных в шубки пассажирок. Те были похожи на принцесс, которые ехали себе в персональных хрустальных каретах, а кареты – бац! – превратились хуже чем в тыквы – в занюханный быдловский общественный транспорт!

Кондукторша смерчиком пронеслась по салону и мигом навела порядок: пристыдила школяра и усадила на его место беременную девушку. Подмигнула водителю. Поцапалась с тёткой – но необидно, с шуткой-прибауткой, и сама расхохоталась. Улыбка маленькой кондукторши, как магнит – железные опилки, притягивала ответные улыбки. В салоне точно поселился весёлый вирус любви.

Как Юдифи был знаком этот вирус! Когда она появлялась в дверях: всегда в светлых одеждах, с сияющими перламутровыми волосами, с ласковыми лучистыми глазами – а брови бархатные, строгие, – все взгляды обращались к ней. Разве что дочки именитых режиссёров и сценаристов отворачивали надменные личики. Но сам кинематографический небожитель со стружечно-жёсткой дымчато-сизой шевелюрой шёл навстречу, склонялся, тугими резиновыми губами присасывался к прекрасной руке…

– Дама, очнитесь! Пенал потеряли! – Пеналом кондукторша обозвала французский лакированный, в благородных трещинках клатч, который Юдифь уронила на пол. А в клатче – портмоне, ключи, документы. А могла, между прочим, незаметно ножкой задвинуть под сиденье и потом выпотрошить, когда все пассажиры выйдут…

Начальница отдела кадров долго искала в сейфе Зойкино личное дело:

– Юдифь Савельевна, я вас уважаю как великую актрису… Но вы хорошо подумали: брать домработницу с судимостью, пусть и со снятой? Хотя, с другой стороны… – задумчиво потрясла мелким шестимесячным перманентом. – Взять моих девчат-кондукторов, все имеют хороший навар – это помимо кассы. К каждой контролёра не приставишь, верно, мы уж с этим смирились. А Зоя сдаёт самую большую выручку, копейки не возьмёт.

Знаете, с чего она первый рабочий день начала? Взяла тряпку и ну драить автобус внутри и снаружи до блеска, до скрипа, каждую щёлочку вылизывает. Весь парк сбежался, пальцем у виска крутят: «За мойщицу работу делаешь». А она пот со лба ладошкой смахивает и хохочет: «Подумаешь, меня не убудет!»

Давайте так. Полгодика я за ней понаблюдаю, подержу под колпаком. Не запятнает, не уронит себя – ваша. Хотя жалко мне её отпускать, честное слово. Где нынче такую кристальную честность найдёшь? Исключительно из уважения к вам, как мой папа поклонник вашего таланта… Автограф, пожалуйста.

После исчезновения ожерелья жизнь внешне продолжалась по-прежнему. Понурая Зойка убиралась, готовила обед, крутила бельё в машинке. Юдифь за обедом снова и снова пытала:

– Зоя, признайтесь. Может, вы примеряли ожерелье без меня? Нитка порвалась, камни рассыпались. Вы испугались…

Зойка откладывала ложку, слёзы капали в суп. Хлюпала носом: «Может, воры залезали, пока ходила в магазин?»

– Зоя, не лгите. Про тайник не знает никто. Его устроил последний покойный муж-краснодеревщик. Вы что-то говорили про жениха-колониста… Если он сделал вас сообщницей…

Ближе к ночи Юдифь Савельевна запиралась в спальне, а может даже баррикадировалась креслами от Зойки и Зойкиного возможного сообщника.

В этот вечер дверь закрыть забыли. Сквозь щель в коридор выбивался мягкий розовый свет ночника. Зойка лежала с открытыми глазами – какой там сон. Розовая полоска под дверью мешала заснуть. Встала, поплелась в туалет – брызнуть рассольчиком. Проходя мимо спальни Юдифи, краем глаза глянула в щель. Присмотрелась… Не поверила глазам, отшатнулась. Снова заглянула…

Домашнее платье хозяйки лежало на спинке стула. Сама актриса, в одной батистовой сорочке, сидела перед трюмо. Встретилась в зеркале Зойкиными глазами, ахнула, прикрылась… Машинально, тихо расстегнула замочек на шее и уронила на колени руку. В руке – кружево из дрожащих огоньков…

Посидела некоторое время, изумлённо пожимая над самой собой плечами. Вышла вслед за Зойкой – а что ещё оставалось делать? Статуей встала в дверях, наблюдая, как Зойка мечется, заталкивая как попало одежду в сумку.

– У нас на зоне западло… За такое крысятничество… Эх! Вы же для меня как не знаю кто, как звезда недосягаемая были… То-то смотрю: который день глухое платье надеваете… Вон вы какие дамочки: хуже, чем на зоне последние вафлёрши, лоханки! Надо же так меня отминехать!

Когда слова и выражения у Зойки иссякли, Юдифь безнадёжно, тускло заговорила ей в спину: как она одинока, одинока, одинока… Как привязалась к Зойке и не знала, как её оставить, чтобы не уезжала. И – решила у себя самой украсть ожерелье. И чем дальше, тем больше запутывалась и увязала во вранье, и чувствовала себя мышью в мышеловке… – Так говорила Юдифь, в ниспадающей пышной сорочке, с распущенными струящимися волосами.

– Дездемона, блин. В театрах зрителям вздрючивайте мозги! Ничего, внучка приедет, с ней играйте в свои прятки.

Внучка, да… Получила завещание на дачу. Ждёт – не дождётся, когда бабка подохнет. А как невыносимо одиночество: оно пожирает человека, равнодушно не спеша перетирает, хрустя челюстями. Телефон кажется присевшим для прыжка, притаившимся, злорадно наблюдающим из угла зверьком. Хоть бы один звонок за полгода! Юдифь не вынесла страшного живого молчания, отключила пластиковую холодную тварь – навсегда.

…Выходить на улицу только затем чтобы выгулять шубу: мездре полезен мороз и сухой снег. Мечтать, чтобы рядом была живая душа, да… хотя бы тот же Альф. Пускай вонючий, невоспитанный, пускай пришлось бы прятать от соседей… Зоя, что это? – вдруг слабо жалобно заговорила Юдифь. Она оседала, цепляясь за косяк: – Кажется, у меня отнимаются ноги. Я их не чувствую, Зоя…

– Притворщица, – процедила, не оглядываясь, Зойка. – Ак-трис-ка!

Спустя четыре года дачный посёлок разросся на целый микрорайон. Для гуляний вокруг дач выложена брусчатая дорожка. Каждый день в одно и то же время появляется пара: низенькая женщина в платочке, шаркая стоптанными тапками (зимой – валенками), везёт инвалидную коляску: импортную, лакированную, на бесшумных мягких рессорах. В коляске очень прямо сидит красивая седая дама в шубе, в шляпе с вуалью. Они молчат, уйдя каждая в свои мысли.

ТРИТАТУШКИ-ТРИТАТА

– Тритатушки, тритата, жили-были три кота!

Баба Фиса нянчит внука Толюшку. Качает, подбрасывает, тетёшкает: ангельчика своего, кровинушку, сладкую ягодку, хрупкий росточек, звонкое зёрнышко, лапушку ненаглядную, ясное солнышко, сердечушко родное.

По правде, рожать человеку нужно годам к шестидесяти, когда вся шелуха из башки вылетит, когда сердце размягчится и столько ласки накопится – в груди тесно. Разве ж семнадцатилетней глупой Анфисе до дочки Нинки было, когда та народилась? Она ж, Анфиска, вся в страстях-любовях, в страхах-желаниях сохла-горела.

Какой только шелухи в голове не звенело: желание удержать Нинкиного отца – страх, что из общежития выгонят, желание выспаться – страх, что замаячивший на горизонте новый жених с ребёнком не возьмёт…

Что такое нечаянный ребёнок для семнадцатилетней здоровой девахи? Так, ошмёток, довесок. Досадный, вечно пищащий, вечно мокрый комочек – на задворках бурной девичьей жизни, на распоследнем месте. Вот бы назад в пузо запихать, там небось тихо сидела, не пикала. В общем, росла дочка, что называется, по остаточному принципу. Диво, что выросла разумная и хваткая.

В школе на троечки училась. В техникум, как полусироту, из жалости вне конкурса взяли. А она возьми и после устройся на работу, лучше не придумаешь. Звучит серенько: оценщица недвижимого имущества в бюро технической инвентаризации – а должность золотая. Без Нинкиной бумажки ни одному важному документу не обойтись – как говорится, ни туды и ни сюды.

Особо в нынешнее время, когда прямо какой-то квартирный бум приключился. Народишко: «Шур-шур, шур-шур», – шуршит, колготится, гоношится. Спешит обделать на этом свете грешные, бренные свои делишки: квартирки, домики купить-продать, обменять, разделить, завещать, подарить, унаследовать…

И всем, ни жить-ни быть, требуется сделать это сей момент: сроки поджимают, земля под ногами горит, наследство уплывает из рук, обменные цепочки лопаются, сделки рассыпаются в прах… А спасти их могут вот только эти несколько сшитых суровой ниткой листов бумаги с чертёжиком, фотками – и Нинкина подпись внизу, как у министра какого.

Нинка: головка гладкая, спина прямая, бровки нахмуренные, голосок строгий – водит пальчиком по журналу записи.

– К сожалению, до тринадцатого ни одного «окна». График выездов очень плотный. Машина занята… Ну-у, если доплатите за срочность, организуете транспорт…

– Да Ниночка, да для вас всё что хотите! Vip-такси, лимузин, персональный вертолёт! Хотите ракету с Байконура?!

Шутят, конечно, а приятно.

Такие люди у Нинки бывают – дых захватывает. Баба Фиса их изредка по телевизору видит. Они по улицам на джипах гоняют, взгляды сквозь тонированные стёкла – поверх голов. Один тоже заявлялся – надменный, седой, говор не нашенский, вставные зубы на миллион – фу ты, ну ты, из Америки приехал. Сначала важностью надувался, права качал, тростью пол долбил – привык у себя в Америке-то к отношению.

А тут откуда взялось. Помытарили его легонько по кабинетам, так живо заграничный лоск соскочил: русские-то корни небось не вытравишь. Быстро на говорок родной на уральский перешёл. По-собачьи в глаза Нинке заглядывал, туфли готов был лизать, а она только головкой – эдак! Он, американец-то, который раз билет на самолёт менял, виза заканчивалась, миллионная сделка рушилась.

Нинка эту историю по просьбе матери дома несколько раз рассказывала. У Фисы в этом месте каждый раз в груди от гордости спирало дыхание. Утирала влажные углы рта платком – жалела, что никто больше не слышит.

Коробками с шоколадом, бижутерией там, безделушками, картинками в рамочках – Нинка их называет «бонусиками» – дом завален. Но золото, камушки или деньги – упаси Бог. Нинка такие предложения на корню пресекает. И матери строго разъяснила:

– Это расценивается как взятка. Подсудное дело. Мигом с места вылетишь. Доброжелателей хватает.

Фиса охала, кивала. Нельзя, нельзя, доча, такой работы лишаться – работка завидная, не бей лежачего. Покланяются, отвезут-привезут, немалые денежки отвалят, на хорошие премиальные потом начальство расщедрится. А Нинка себе пару раз щёлкнет мобильником, сфоткает «ракурсы» – и обратно в уютный кабинетик, в мягкое кресло под кондиционером. Это тебе не кирпичи класть под дождём, не горшки из-под шизиков выносить, как мать всю жизнь выносила.

Квартирку в центре города Нинке благодарный клиент из жилищного отдела организовал. На семейном совете пораскинули мозгами: решили ту квартиру сдавать в наём – какая-никакая копеечка в общий котёл закапает. А сами в бабушкиной избе проживут. Даром что изба, а в ней и ванна с тёплым туалетом (клиент из «Водоканала» от общей трубы нитку протянул), и новенькая газовая плита с колонкой (газовикам тоже требуется недвижимость оценивать).

– Тритатушки – тритата, жили-были три кота! А мы с Толюшкой к окошку подойдё-ом, на улочку погляди-им… Вон ма-альчик откуда-то идёт… Вон ещё-о мальчик идёт… Вон ещё маль… Да не с нашего ли огорода они, шельмецы, идут?!

Куда девалось благостное умиротворённое воркование бабы Фисы? Толюшка в одну секунду водворён в кроватку, недоумённо вертит головой и таращится вокруг. А баба Фиса, в разлетающихся широких юбках, фурией вылетает на улицу.

В мгновение ока настигает пацанов, вытрясает рубашонки: так и есть, гадёныши, нарвали помидоров. Помидорки янтарные, прозрачные, сладкие – называются «медовая капля». Ну же погодите, вечером вам баба Фиса медовую каплю устроит – не каплю – ливень с градом и ураганным ветром. Визит с мощной разборкой на дому обеспечен.

Огород для их семьи – кормилец номер один. Анфисина пенсия, Нинкина зарплата, деньги от квартирантов – малая толика в сравнении с тем, что приносит огород. В любую погоду – с апреля по октябрь – баба Фиса торгует на местном рынке. Там для огородниц поставлен специальный струганный навес, с табличкой «Частный сектор». Хорошее, сытное место – Нинка по блату заполучила.

Баба Фиса дожидается вечера – по вечерам Нинка возит Толюшку в развивающую группу «Крепыш». Набивает корзины огородными дарами, садится в трамвай, спешит на своё законное место под навесом. Вешает на шею жетон с удачливым круглым, крепким номером «8». Расстилает нарядную клеёнку, красиво, аппетитно выкладывает зелень и овощи – чтобы не увяли, спрыскивает водой.

Как раз в эти часы народ идёт с работы домой, мамочки разбирают детишек из садиков. Рядом санаторий «Мать и дитя» – после казённого-то ужина тянет на лёгонькое, домашнее, на витамины, на фрукты-овощи.

Баба Фиса, наконец, облегчённо кряхтя, садится, вытягивает гудящие руки-ноги. Для неё рынок – вроде каждодневного сеанса релаксации. Отходит душой и телом: вертит головой на гуляющих, сплетничает, посмеивается над товарками. Ну не могут мирно ужиться старухи: вот опять что-то не поделили две Машеньки.

– Пьянчужка ты, и всю жизнь пьянчужкой была! – ругается сухопарая сутулая Машенька Большая. – От тебя завсегда тройным диколоном за версту разит! Тьфу на тебя!

– Дык… От ридикулита пользуюсь! – смущённо оправдывается кругленькая Машенька Маленькая, а у самой нос предательски алеет.

Вот так огрызнутся, расплюются, а назавтра подружки снова вместе с корзинками идут – не разлей вода. Напротив в ряду маленькую старушку выписали из больницы, рассказывает:

– Невестка устроила, палата люкс. Шика-арно лежала, барыней. Тут цветной телевизор, тут махонький холодильник, тут беда. Так-то беда в конце коридора одна на всех. А у меня персональная, без очереди.

Само собой, вся рыночная старушня, которых невестки не устраивают в палаты «люкс», взвивается в предвкушении:

– Чтой-то за беда, да ещё персональная, да ещё чтоб очередь за ней выстраивалась?!

Баба Фиса работала санитаркой, она знает. После всевозможных догадок, предположений и головоломок в рядах, снисходит к растрёпанной, вспотевшей несчастной старушонке, которая уж и не рада, что похвасталась.

– Тёмный ты человек, Прокопьевна. Не беда, а биде. Тазик такой с педалью, фарфоровый, с фонтанчиком…

Дальнейшие разъяснения бабы Фисы выдержат разве что просолённые старушечьи уши. Хохот, плевки, ахи-охи, комментарии («Фарфо-оровая? Для этого дела?!»)

После всеобщего безапелляционного резюме: «Совсем совесть потеряли. Тьфу!» – волнение в рядах потихоньку утихает. Баба Фиса сегодня на коне, не может так сразу успокоиться. Победно озирается – и находит-таки зацепку в виде стайки полураздетых от жары девчушек:

– От, эти… С нитками в задницах. Пупастые. Срамота.

Столь безотказный приём всегда имеет у публики успех и поддержку. Срабатывает и на этот раз.

– И не говори, Фиса. Пуза к позвонкам прилипли, а сиси вываливаются. Их, сиси-то, нынче из шприцов закачивают. По телевизору показывали: тягучее чтой-то, прозрачное. Ну, сопли и сопли. Чуть не выблевало.

– Заголились, ни стыда, ни совести. Нате, мол, мужики, кидайтесь на готовенькое. Тьфу!

– Ага! На фонтанчиком орошённое…

Сама баба Фиса, да и все бабули одеты в затрапезные старенькие платья – из советского ещё, по талонам, дефицитного ситцу: сносу ему нету. Когда-то пёстрые, сейчас выцвели, истончились от многолетних стирок, стали совершенно прозрачные. Пронизанные беспощадным солнцем, старухи не подозревают, что в эту минуту далеко до них самым смелым стриптизёршам.

Ветерок то игриво треплет, то плотно облегает их немолодые тела ветхим ситчиком. Под ним просматривается всё-всё: широко расставленные бугристые ноги в семейных мужских трусах, свесившиеся через бельевые резинки чудовищные высохшие коконы животов, дряблые груди, по случаю жары не упакованные в бюстгальтеры… Старухи не подозревают об этом, потому их нагота непогрешима.

– Тритатушки, тритата, жили-были три кота!

– Мам, ну заладила. Уши намозолила своим «три-та-та». Что, других припевок нету? Врач что говорила? У ребёнка тормозится развитие.

А Толюшке нравится про котов. Просит снова и снова, радуется, гулит, болтает ручками-ножками.

– Толюшка, поцелуй бабушку!

Внук прижимается губами к морщинистой щеке, старательно дует – получается: «пук».

– Мужичок мой расхороший! У кого сладкие глазыньки слипаются? Кому пора спатеньки? Анатолию нашему Батьковичу!

По-хорошему, такого батьку нам даром не надо. Нинка с ним в мировом суде познакомилась, она по работе туда часто ходила. Он там, бугай, судебным приставом работал. Ростом под потолок, весом под центнер, форма по швам трещала – бугай! А работа потешная: носить бумажки от одного стола к другому.

– Судебный пристав, передайте…

И он – бугаина – мягко поскрипывая башмаками, с великой осторожностью принимал бумажку от истца или ответчика. Ступая на цыпочках, с бережением, на весу, выпучив от старательности глаза, нёс к мировому судье. И так с утра до вечера: «Пристав, передайте!»

Понятно, с такой работы он как жеребец стоялый – и закрутилось у них с Нинкой. Нинка его уговорила поступить заочно на юридический, на свои же и выучила. В центре города кабинетик арендовали, как игрушечку отделали – занимайся своей адвокатской практикой, неси в дом копеечку. Новенькую «Ладу-Калину» шоколадного цвета в кредит купили, в ней Нинку с Толюшкой из роддома и привезли.

Как-то баба Фиса в молочную кухню в трамвае едет: глянь, в тенистом дворике, в густой листве знакомый шоколадный бочок аппетитно посверкивает. Не пожалела варикозных ног, вылезла из трамвая. И не напрасно: в велюровом салоне «Калины» на откидных сидениях зятёк усиленно практиковался с кудрявой, как овца, бабёнкой. Практика находилась в самом разгаре.

Баба Фиса дёрнула дверцу – торопились, дроли, не защёлкнулись изнутри. Бабёнку за овечий волос коротко сильно рванула, она заблеяла как резаная. Его – «хлясь!» – по багровой морде. И ещё, и ещё от души, с оттягом: «Хлясь! Хлясь!»

Он кровь по сопатке размазывает:

– Вы, Анфиса Петровна, неграмотная женщина, ничего не понимаете. Вы мне сейчас сделку сорвали!

– Твоя сделка дома пелёнки пачкает!

Короче, в тот же вечер чемодан больно грамотного зятя баба Фиса за дверь пнула. Видали таких. Адвокатский кабинетик, правда, зять отсудил. И «Ладу-Калину» тоже отсудил – не зря в юридическом-то штаны протирал. Ну и бог с ним.

Баба Фиса не копила зла, отпустила зятя с миром в душе, как батюшка советовал. С рождением Толюшки баба Фиса в церковь зачастила. Раньше только иконку на кухне за ситцевой шторкой держала. Сейчас ни одного православного праздника не пропускала, земные поклоны в храме клала, нищим копеечку непременно подавала, свечки ставила.

С божьей верой, с божьей помощью, с божьим словом всё у Фисы в доме и огороде ладится. Только снег сойдёт, у соседок ещё чахлые ростки не проклюнулись – а Фиса уже срезает молодой тугой, сочный лучок, петрушку, укропчик. За зиму народ соскучился по зелени, с руками рвёт.

Картошка у Фисы всегда самая ранняя да рассыпчатая, огурчики самые хрусткие да пупырчатые, морковка самая нежная да сладкая, яблочки самые наливные, аппетитные. Малыши тянут матерей к ласковой воркунье-бабушке, очередь к ней выстраивается.

– Да ты мой хороший, тащи, тащи мамку сюда! Сколько тебе годочков стукнуло, детонька? И у меня внучок такой же. Какого тебе овоща-витаминчика, золотце моё? Капустка животик лечит. С морковки глазки вострые будут. Яблочком зубки подточишь. Ягодкой язычок подсластишь. От свёколки щёчки разрумянятся… Кушайте на доброе здоровьице, милые, приходите ещё.

Товарки зыркают, а баба Фиса на них ноль внимания. Пересчитает, спрячет купюры в лифчик, подхватит пустые корзины – и домой. Огород-кормилец ждёт ухода, полива, подкорма.

В подвале у Фисы выстроились большие и малые пластиковые мешки. Мешки набиты весёлыми, яркими разноцветными гранулами, порошками, таблетками. Белыми, нежно-голубыми, зеленоватыми, жёлтыми как кирпичная крошка…

Племяш, колхозный агроном, дай бог ему здоровья, бесперебойно снабжает ими тётку. Фиса натягивает специальный халат, противогаз, резиновые перчатки (племяш настрого наказал), накладывает удобрения лопатой в вёдра. Щедро, не считая, не жалея, рассыпает дармовое удобрение толстыми слоями в междурядьях. Подумав, сыплет ещё. Хуже не будет, каши маслом не испортишь. Зато зеленушка и овощ отблагодарят: так в рост и толщину попрут, так соком и нальются, радуя глаз, грея душу.

Потом переодеться, тщательно с мылом помыть лицо, руки, прополоскать рот – и к Толюшке. Он уже ждёт, радуется, нетерпеливо подпрыгивает в кроватке. Тоже любит бабушкину морковку – только другую, со специальной грядочки. Фиса её на время обработки заботливо подтыкает плёнкой – не дай бог попадёт ядовитая пылинка. Да и сами с Нинкой кормятся с другого конца огорода: ни к чему им травиться химией – этой заразы нынче без того полно в воздухе и воде.

А уж Толюшку сам бог велел беречь. Слабенький он родился, с букетом болезней, а самая страшная: ДЦП. Восемь лет, а не ходит. Чуть что, судорожно выгибается дугой, запрокидывает головёнку, костенеет. И хоть вроде должны привыкнуть, а каждый раз пальцы не слушаются, трясутся и режутся стеклом, когда ваткой надламывают ампулу.

Дважды возили за границу на лечение – спасибо огородным денежкам, бог милостью не оставляет. Сейчас копят на поездку аж в Тибет, в священную долину… как её… При старухах-похабницах лучше не говорить, так высмеют, не приведи бог. Кат… Катманда какая-то. Нинка прознала про тамошнего монаха – говорят, от него паралитики своими ножками возвращаются.

Баба Фиса кормит Толюшку тёртой морковкой со сметаной, вытирает довольную замурзанную мордочку. Внук мычит, дёргается, требовательно тянется к бабушке. Ох, рученьки мои, рученьки, устали, изныли! Фиса берёт внука – ангельчика своего, свет ясный в окошке, ранку свою незаживающую. И:

– Тритатушки – тритата! Жили-были три кота!

ДИКАЯ СОБАКА ДИНКА

Ах, какая боль! Боль залегла на дне круглых карих женских глаз, слёзы прочертили полосы в склеившейся шерсти, сил осталось только на то, чтобы часто-часто, со всхлипами, дышать. Глубоко сжимает живот тоска, где-то между сердцем и желудком пульсирует самая живая жилочка. Она безотчётно трепещет в каждом существе, от человека до насекомого и травинки:

– Жить хочу!!!

– Да живи себе на здоровье, чего орёшь как резаная. Всех больных мне переполошишь. Два кубика проминазина – и зафиксировать.

Молодая собака, помесь овчарки с дворнягой, напрягшись, крупно дрожа, лежала на обочине шоссе, в вытаявшей в снегу розовой ямке. Вокруг редкие брызги – будто раздавили несколько клюкв. Временами Молодая унимала дрожь, укладывала длинную морду на лапы, но беспокоил бок: его рвал поселившийся внутри злой кусачий зверёк. Молодая бессильно клацала зубами, пытаясь ухватить, вырвать этого зверька. Не понимала, что это Боль, и взвизгивала, то бессильно покусывая больной бок, то исступленно принимаясь вылизывать его.

Давно пронеслась машина, сбившая собаку, – господи, куда они все несутся, как бешеные? В машине взорвалась страшная досадная брань, и ещё долго, пока авто не скрылось из вида, над шоссе нёсся удаляющийся яростный мат. А Молодая бережно отволокла себя на край дороги, осталась наедине со своей бедой.

Всего пять минут назад она резвилась со случайной подружкой у дороги, вдоль которой тянулся бетонный забор птицефабрики. Из-за него тянуло сытным, сладким духом тёплого цыплячьего навоза. Весь воздух был плотно пропитан этим умопомрачительным запахом. Голодные собаки, притворяясь, балуясь, чамкали, хватали пустыми ртами густо насыщенный воздух, подбрасывали и кусали пахучий снег, обманчиво превращавшийся в талую воду.

После – визг тормозов, короткий отчаянный собачий взвой. Подружка с поджатым хвостом, озираясь, со всех ног удирает прочь…

Шагах в трёхстах располагается пахнущий кислым ларёк, где вечно пасутся зыбкие чёрные люди. Три чёрных человека отделились, посматривают в сторону Молодой, совещаются: у них свои планы на собаку. От них несёт кислым, застарелым, недобрым, опасным. Бедой, смертью от них несёт. Молодая встаёт на дрожащие, подламывающиеся передние лапы, подтягивает зад, ползёт прочь. Нет, нет, у неё ещё есть силы, а боль… Боль уйдёт, Молодая будет жить.

…Эти чёрные люди. С ними-то нянчатся: их подбирают с помоек, увозят в тёплые светлые просторные конуры. Вычёсывают насекомых, прожаривают и моют шампунями их редкую свалявшуюся непородистую шерсть, купают, кормят кашей и мясом, укладывают на чистые казённые подстилки.

Ах, если бы у Молодой и её сородичей удлинились и стали гибкими пальцы на лапах, чтобы могли ухватить черенок лопаты… Хотя – лапы-то на что?! Когти, как грабли, разрыхлят и просеют землю. Разжиться бы семенной картошкой: осторожно, чтобы не ломать ростки, брать в пасть и аккуратно укладывать в вырытые ямки. Поливать… Воду из дождевой бочки носить в консервных банках. Немного тренировки – и вода почти не будет расплёскиваться. Окучить картошку сильными задними лапами – загляденье получатся, а не грядки. Осенью весело вырыть из земли гроздья, усыпанные свежими клубнями, стаскать в яму.

Молодая, с деловитым видом бегая по тесным улочкам дачного общества, совала любопытный нос под ворота, между штакетин и подробно наблюдала этот процесс. Осенью домики и поля опустели. Она протискивала худое тело сквозь штакетины, раскапывала оставленную картошку, потешно морщась от отвращения, с хрустом грызла брызжущие соком пресные клубни.

Люди умеют делать картошки мягкими, жёлтыми и душистыми – ими можно насытиться самой, можно выкормить щенят. У людей есть два котла – один твёрдый, другой зыбкий, жаркий: то оранжевый, то синий, то маленький как венчик, то большой лохматый, но всегда прозрачный, живой и кусачий. Люди называют его – Огонь.

Сколотиться артелью, ради такого случая заключить союз с мерзкими, но такими же несчастными существами кошками, которых хозяева во множестве бросили по огородам. Заселить пустующие избы: вон их, сколько заколочено по деревням. Подружиться с живым кусачим Огнём, делающим овощи мягкими и вкусными…

Ах, если бы что-то тихо щёлкнуло, включилось в пёсьей тесной черепушке, мозг бы прирос недостающим разумным студенистым комочком… Но собаки могут только глядеть в глаза говорящим взором, а больше ничего не могут.

– Сегодня в 11. 00 в городской администрации общественные слушания. На повестке: строить ли ночлежку для бомжей – или приют для бродячих животных. Идёт на задание… Евсеева. 250 строк к четвергу.

– Почему как не задание, а какашка, так сразу я?

– Не расстраивайся, Динка, – коллеги хлопали по плечу, – будет весело. Припрёт эта городская сумасшедшая, кошатница-собачница, бывшая музыкантша. У неё в квартире 150 кошек и сто собак. Если будешь её интервьюировать, прихвати противогаз и побрызгайся от блох.

…– Чрезвычайно модно нынче нянчиться с бомжами. Между тем, это вполне дееспособные люди, из физических изъянов которых можно назвать разве что тронутую циррозом печень. Их руки не подымали что-нибудь тяжелее сигареты и стакана. При желании эти руки могли бы найти себе применение: сколько вокруг земли зарастает бурьяном. Желания нет. Итак: кормить ли беспомощных животных, от носа до кончика хвоста зависящих от нас, людей, нами, людьми, преданных – или кормить хронических тунеядцев, которые работать могут, но не хотят? Распорядители бюджета делают выбор в пользу вторых. И это гнусно, низко, подло!

Выговорившись, седовласая женщина в грязной кофте – её звали Инесса Фёдоровна – села, зябко кутаясь в рваный жилет. Вокруг неё в радиусе трёх рядом образовалась пустота, как вокруг прокажённой. Прочая часть зала зашевелилась, возмущённо загудела:

– Безобразие, как можно сравнивать животного с человеком?!

– Человеком?! – женщина в грязной кофте снова вскочила, махая худыми руками. – Разве Человек пройдёт мимо чужой Боли? У Человека не застрянет в горле кусок, если за его дверями бродят обтянутые шкурами скелеты? Человек сладко уснёт в тёплой постели, когда на улице дрожат от холода собачьи и кошачьи детёныши? Это – Человек?!

Женщине не дали договорить. Громче всех орал плотный господин в расстёгнутом кашемировом пальто, с уютно утопленным в шарфе розовым яйцевидным подбородком.

– Слушайте, кто эту ненормальную сюда вообще пустил? Она достала своих соседей, её давно пора в психушку, а весь её зверинец – усыпить! Вы полюбуйтесь, – он тыкал чистым розовым пальцем в Дину. – Снова эти корреспонденты делают из неё звезду. Вы лучше бедных соседей поспрашивайте, каково им живётся? В подъезд войти невозможно! Эй, девушка с блокнотом, дома не забудьте осмотреть себя на предмет блох! С ума сойти, вы куда идёте, с этой чокнутой?!

Во дворе дяденька выгуливал таксу. Бросал палку, суетился, сам чуть ли не становился на четвереньки и не скрёб ботинками снег, оживлённо показывая, как нужно искать палку. Такса, из вежливости махая хвостом, плелась за торчащей из сугроба палкой. С тоской думала: «Господи, когда ты уже угомонишься?»

Именно так увиденную сценку прокомментировала Инесса Фёдоровна («Иногда мне кажется, я перевоплощаюсь в животных и читаю их мысли, правда, правда, Диночка»).

Поднялись в квартиру.

Дина всё могла понять, всё объяснить и оправдать, только не этот невозможный, невыносимый запах, эту грязь… Инессу Фёдоровну пока ещё не отрезали от коммуникаций: горячей воды хоть залейся. Можно же купить самое дешёвое едкое мыло, выкупать своих животных, разодрать гребёнкой засаленный колтун собственных волос, простирнуть страшненькую, до пола обвисшую складчатую юбку и запятнанную кофту, помыться самой. Пол помыть, наконец!

– Лучше жить с грязным полом и чистой совестью, чем наоборот! – с пафосом произнесла Инесса Фёдоровна.

«А нельзя и с чистым полом, и с чистой совестью? Неужели первое обязательно исключает второе?» – думала Дина. Повсюду с потолка свисали, раскачивались стеклянные нити паутины. Инесса Фёдоровна объясняла:

– Паутину можно смахнуть тряпкой – но крошечный паук тут же примется упрямо и неутомимо восстанавливать свой дом, своё гнездо, свой смысл жизни. Паутина – часть природы, а я живу в гармонии с природой. Смахнуть паутину – значит грубо вторгнуться, нарушить…

За то время, пока хозяйка разглагольствовала о паутине, можно было десять раз пройтись мокрой тряпкой по потолку. Дина с отвращением сдирала с себя липкую природную гармонию.

Дранные, свисающие лапшой обои, кучки засохших фекалий, груды обмоченного тряпья по углам. Вопли бьющих друг друга по усатым мордам тощих кошек, оглушительный собачий лай – всё это она готова была вытерпеть. Но запах… Дина нанесла капельку духов на крылья носа – не помогло. Тогда, задыхаясь, она безжалостно вылила, вытрясла на себя до дна пузырёк драгоценных французских духов. И только после этого более-менее перевела дух.

От кофе с ужасом отказалась. На колени Дины, царапая итальянские колготки, немедленно вскарабкался малюсенький замшевый котёнок. Задрал лапку и деловито принялся вылизывать пиписку, голую и розовую, как крошечная креветка. Вот, пожалуйста, даже котёнок преподаёт урок чистоплотности хозяйке.

– Диночка, зачем тратить жизнь на бессмысленную борьбу с грязью? С возрастом приходит свобода от человеческого мнения, начинаешь жить без оглядки. Кому-то нравится выступать в роли Сизифа, наводить стерильную чистоту, варить борщи и работать на уборную – ради Бога. А я в это время лучше почитаю книгу, помузицирую, погуляю в лесочке. Поддену заснеженную ветку – и залюбуюсь, как тихо осыпается снег. А дома можно бесконечно удивляться и умиляться, как спят и играют кошачьи и собачьи малыши – это же наслаждение, чудо Божие!

– По-моему, – припомнила Дина, – церковь не предполагает в животных бессмертной души…

– Что вы! Если у кошек и собак нет души – чем же тогда они нас так беззаветно любят?!

– Как вы различаете своих питомцев, их так много?

– Ах, Диночка, у животных удивительные, ярко выраженные колоритные характеры – не размытые, не скользкие, не стёртые плутовством и условностями, как у людей. Ни одну кошку и собаку не перепутаешь друг с другом. Вот кот Афанасий – опупевшее хамло. А Мяучер – тихоня, рохля, хулиганы отрезали ему уши и хвост. Афонька его мутузит почём зря, обижает, отбирает корм. А Мяучер знай жмурится, покряхтывает да терпит… Вам это не напоминает нашу власть и народ?

– А этот пёс в углу всё жмурится. Глаза болят?

– А у него нечему болеть. Глаз у него – нет. Нынче осенью нашла в лесу привязанным к дереву. Вместо глаз – щёлки, из щёлок катятся красные бусины… Вызваниваю ветеринара Сёму, он меня матом: «У тебя последние вызовы ещё не уплачены!» Изругал всю, а я знаю: покричит да приедет, никуда не денется. Сёма вообще хороший врач, хотя и относится к своим пациентам как к животным.

– А как к кому должен относиться? – удивилась Дина.

– Как к людям!

С пыльного пианино спрыгнул, с силой начал бушкаться лбом в колени Дины рыжий котяра.

– Это Персик. Он метил в хозяйском доме углы – ему удалили семенники. Он царапал диван – ему удалили когти. Потом у кого-то из членов семьи обнаружилась аллергия – и удалили из дома кота. Как просто. Приручить животное, надругаться над ним, превратить в обрубок и выставить за дверь – как это по-человечески! – Инесса Фёдоровна страстно воздела тощие руки. – Никогда, слышите, никогда (вы это непременно упомяните в своей статье, Диночка), хоть миллиарды вбухайте в страну – никогда мы не будем жить хорошо, пока по улицам ковыляет изуродованный котёнок, пока жмурится пёс с выколотыми глазами.

Звонок редакторши, к которой за помощью бросилась Дина, чудесным образом подействовал на главврача психиатрической клиники. Пять минут назад он с Диной даже говорить не хотел.

– Это подсудное дело, и не заикайтесь, больную в город не отпущу. У нас закрытое учреждение.

Короткий диалог врача с редакторшей, которая, оказывается, с ним дружит семьями – и уже гремели в коридоре далёкие ключи, и Инессу Фёдоровну выводили, подпоясывали байковый халат, обували в нянечкины чуни, окутывали шалью. Главврач негромко делился с Диной:

– Конечно, пациенты бывают разные. Свои Наполеоны, Юлии Цезари. Есть даже мужчина-пуфик: становится на четвереньки и всем предлагает на себе посидеть, уверяет, какой он удобный. Но чтобы вообразить себя попавшей под машину молодой собакой… Подымает лицо, воет, скулит, как ей больно. Тщедушная старушка, в чём душа держится – а двое санитаров с трудом удерживали. Сейчас-то она спокойнее, мы её прокололи, прогноз вполне благоприятный…

– Боже мой, скорее, скорее, – Инесса Фёдоровна торопила, путалась в чунях, семенила к Дининой синей «реношке». – Я знаю, я покажу где. Диночка, она истекает кровью. Ах, как больно! Алкаши её облюбовали на шашлык…

Врач только сокрушённо покачал головой, слушая старушечий параноидальный бред. Вот тебе и благоприятный прогноз.

Собака была молодая – стало быть, обречена на долгие страдания. Была бы старая – истекла кровью, ослабла, обессилела, отказало бы сердце. Будь мелкая порода – был бы шанс, что подберут. А так: крупная полуовчарка – побоятся: укусит, чего доброго.

Мучительной судорогой свело онемевший таз. Молодая уже не смотрела в сторону чёрных людей, обзавёдшихся верёвками и для храбрости опрокидывавших по последнему пластиковому стаканчику. Смирилась, уложила лицо на лапы. Смаргивая иней с ресниц, не сводила взгляд с холодного зимнего, последнего в её жизни заката – он отсвечивал брусничным заревом в карей радужке, в расширившихся зрачках.

И в тех же глазах отразилась подъехавшая, сферически искажённая, изогнутая машина, из которой выскочили две фигурки. Одна суетилась и, махая длинными байковыми рукавами, возбуждённо, торжествующе, со слезами выкрикивала:

– Я говорила: она здесь! Я всем говорила, а мне никто не верил! Диночка, ведь вы возьмёте её к себе? Она умница, с ней не будет хлопот. – Тыкала огрызок бумажки: – Вот телефон Сёмы-ветеринара. Вы, Диночка, уж ему заплатите за всё, всё… А меня не выпустят, некуда. Квартиру опечатали. Всех: Афоньку, Тишу, Мяучера, Персика – всех увезли…

«…И что есть норма? И кто более нормален душой? – размышляла Дина, глядя в тёмный, прочерчиваемый фарами ночных авто потолок. – Кто каждый день проходит мимо Горя, и дома ужинает, смотрит с детишками телевизор и ложится спать? Или кто чувствует чужую боль как свою? И, пачкаясь грязью и кровью, взваливает на себя Горе и тащит домой, где просит еду и гадит на пол ещё полсотни таких четвероногих горюшек, а пенсия кончилась и нужно идти искать еду на помойке, а на лестничной площадке ждут вооружённые палками соседки? Кто более нормальный, кого из нас нужно немедленно сажать в сумасшедший дом?»

Ответ был настолько очевиден, что не стоило озвучивать.

Она звонила сегодня в неврологическую лечебницу: как там Инесса Фёдоровна? Увы, очередное обострение, сказали Дине. Сейчас Инесса Фёдоровна чувствует себя медведем, запертым в тесной клетке передвижного зоопарка. Мечется туда-сюда, раскачивается, держась и пытаясь раздвинуть «прутья» клетки, ревёт по-звериному, запрокинув лицо…

«Запереть бы хозяев зоопарков, чтобы они провели остаток жизни в таких клетках». Дина открыла глаза в восемь, как всегда, до звонка будильника. Пора на работу, в редакцию. Хотела встать – вскинулась странно лёгким, узким, исхудалым телом. Хотела вскрикнуть – вырвался жалкий скулёж. Бешено колотилось о рёбра сердце. Ходуном ходили худые облезлые бока.

Удлинившиеся тонкие мосластые лапы, с намёрзшими между пальцев жёлтыми снежными катышками, разъезжались, царапали отросшими когтями розовый снег. Со второй попытки удалось подтянуть ребристое туловище, со свалявшейся на брюхе шерстью. Мимо, брезгливо огибая, спешили.

Молодая дремала, с туго перебинтованным белоснежным боком, на новеньком, спешно купленном в зоомагазине стёганом матрасике. Рядом в полутьме поблёскивали яркие пластмассовые миски: одна с молоком, другая с сухим кормом. Матрасик, миски – всё это были чудесные предвестники прекрасных перемен в жизни Молодой.

– Что ж ты у нас девушка такая пугливая, дикая? Назову тебя Динкой, – решила молодая хозяйка. Голос у неё был прекрасный, низкий, певучий. – Будет нас теперь двое. прохожие, проносились машины.

КРОШЕЧКА-ХАВРОШЕЧКА

Баню построили на окраине села Егорята на взгорушке. Насчет воды очень хорошо: река текла рядышком. Сверху качали чистую воду, ниже, метрах в ста, спускали ее грязную, мыльную.

Когда комхозовская бригада строила баню, крыла черепицей, рубила пристрой с крылечком из пахучей сосны, сельчане сильно сомневались, приживется ли здесь городское новшество: у каждой избы в огородах дымились по субботам низенькие прокопченные баньки.

Сначала и выручка была курам на смех; в день полсотни рублей. Но постепенно достоинства казенной бани оценили даже ярые ее хаяльщики. Милое дело: плати червонец, сымай одежду, вешай в узеньком деревянном шкафчике (как при коммунизме – никто не сворует, хотя в первые дни, из опаски, надевали последнюю рвань) – и с Богом в мыльню, получай законное удовольствие. Ни тебе дров заготовлять, ни воду из колодца таскать, сгибаясь в три погибели, ни топить, давясь горьким дымом, ни мыть после себя. На всем готовеньком.

Банщицей работала пришлая в село пожилая женщина по имени Хавронья. Была она крошечного ростика, круглолицая и голубоглазая, туго повязывалась платочком белым, как снег. Банщицу в Егорятах считали маленько тронутой умом и потому звали, как дурачков зовут, ласково: Хаврошечкой.

За баней Хавроша смотрела так, как не следит иная хозяйка за своей избой. После каждого банного дня устраивалась генеральная уборка.

Подножные резиновые квадратики в пупырышках (их она привезла из райцентра и берегла пуще глаза) оттирала, аж скрипели. Высоконогие деревянные скамейки скоблила ножом до яичной желтизны. Две дюжины тяжелых дубовых шаек, изъятых в тридцатых годах прошлого века из лавки сельского кулака Дементьева (Хавроша так и не променяла их на презренные жестяные тазы) обваривала кипятком и укладывала рядами кверху дном для просушки.

Особенно оживленно было в женские банные дни. В селе даже в поговорку вошло, если где-нибудь на собрании особенно расходились, крикунов одергивали: шумите, как в женской бане.

Бабы, распаренные, с багровыми лицами, обвязанные крест-накрест по груди толстыми шалями, чтобы не застудиться по дороге домой, сидели чуть живые в предбаннике. Обмахиваясь влажными полотенцами, пили из толстых стеклянных кружек кисленький квас (Хавроша настаивала его на ржаных корках).

Баня стала нужна Егорятам. И не только потому, что смывала с людей недельную грязь и уходили они отсюда, будто в новой коже: свежие, розовые, парящие. После бани человек заметно добрел, начинал смотреть на мир иными глазами. Баня роднила, упрощала самых серьезных, немых делала разговорчивыми.

Ну как потом напакостить человеку, который тебя, голого, визжащего и охающего, на полке в парилке, охаживал веником? А то вот еще. Выйдешь, хлопнув обитой войлоком дверью, разом оборвав позади себя гомон и суету, в морозную хрусткую тишину. Моргая слипающимися влажными ресницами, поднимешь глаза к ясному черному небу…

Холодные бриллиантовые россыпи дальних звезд горят над Землей, как горели миллиарды лет назад, и еще миллиарды лет гореть будут. А теперь вот, в данный момент под ними – затерявшаяся в глуби России деревушка, утонувшая в пухлых сугробах банька и вышедшая из нее закутанная, как шар, горячая, влажная под одеждой микроскопическая человеческая фигурка с задранным к небу лицом. По нему катится крупная слеза – то ли от мороза, то ли еще от чего…

А когда на улице стоял холод собачий, мела метель, засыпая снегом все на свете, и шумел за деревней лес, хлеща ветвями, с воем сгибая столетние стволы – в приземистом домике на горе тускло светилось запотевшее изнутри окошечко. За ним, перекликаясь и хохоча, едва различимые в горячем тумане, под крупной капелью, срывающейся с каменного потолка, двигались розовые голые фигуры. И глухо стучали размокшие дубовые шайки, и звонко били по полу струи воды, а из парилки, усыпанной ярко-зеленой, как летом, листвой, слышались яростные шлепки веников по тугим телам.

И тогда Хаврошу бесконечно умиляли люди, так доверчиво и хорошо моющиеся в ее баньке. И маленькая банщица испытывала тихую гордость, что именно она является создательницей и правительницей этого маленького рая посередь лютой зимы.

В предбаннике у Хаврошиного окна, где она торговала билетами, пахучими липкими черными брусками мыла и сухими, звонкими и царапающимися вениками – на нитке висела школьная тетрадка. На ней по-детски кособоко и крупно, вкось и вкривь печатными буквами было написано: «Книга жалоб и благодарностей».

Там была сделана фломастером единственная запись, которой Хавроша очень гордилась и, водя пальцем по строкам, бесконечно по складам перечитывала. Благодарность прошлым летом записали студенты стройотряда «Меридиан», которых привозили в баню на колхозном «пазике». Чтобы их напоить после баньки, у Хавроши не хватило двух ведер квасу.

А подписались на трех листах! «Будь в городе такая баня – к черту общаговский душ! Ходили бы к вам всем факультетом, тетя Хавронья! Виват егорятинской бане и ее хозяйке Крошечке-Хаврошечке!» Написал это парень и спрятал фломастер в нагрудный джинсовый кармашек. Было у него редкое сочетание белых как лен, мягких волос и ореховых глаз.

Никому на свете, самой себе не призналась бы маленькая пятидесятилетняя банщица: до беспамятства нравится ей студент с ореховыми глазами. Бедняжка по уши влюбилась, и вот надо же, откуда-то об этом все догадались, и долго потом над ними подтрунивали: друзья – над студентом, сельчане – над Хаврошей.

В один из студенческих девичьих наездов Хавроша заходила в мыльню – будто затем, чтобы проверить краны. А сама украдкой посматривала на стройненьких бледных студенток. Она никогда и ни у кого до этого не видела таких тонюсеньких талий и слабых просвечивающих плеч. Наблюдая за неземными созданиями, передвигающимися по мыльне лениво, как во сне, банщица впервые в жизни испуганно почувствовала укол ревности.

Если и студент с ореховыми глазами увидит девушек такими же прозрачными и соблазнительными?

…И вдруг Крошечка-Хаврошечка исчезла. Кто-то говорил, что ее обидело комхозовское начальство, и якобы своими глазами было видено, как она садилась с пожитками в рейсовый автобус. Кто-то утверждал, что робкую банщицу насильно увезла в город родная тетка, потому что, дескать, у нее пропадали какие-то метры и во что бы то ни стало нужно было прописать человека.

Как бы там ни было, но когда егорятинские бабы заявились в баню с вениками, в Хаврошином окошке бойко торговала билетами горластая Машка Логинова. И хотя довольная Машка егозила перед бабами, те хмуро сторонились и молча ныряли в низенькую дверь раздевалки. Не нужно им было никаких машек, у которых и вода была не мягка, и угаром вроде припахивало. И под скамейкой, к всеобщему негодованию, нашли с прошлой, мущинской еще бани, волосяной комок!!!

Все село почувствовало, что с отъездом тихой Крошечки-Хаврошечки осиротели Егорята.

Город, большой, грязный и шумный, произвел на Хаврошу тягостное впечатление. Город нужно было кормить. С этой задачей усиленно старались справиться многочисленные столовки, кафе, блинные, пельменные, пирожковые и закусочные. По теткиной протекции Хаврошу взяли убирать со столов в большое кафе на одной из самых оживленных улиц города.

Если Хаврошечка и в маленьких Егорятах была незаметным человеком, то тут совсем исчезла, растворилась в людском водовороте. Была Хавроша – и нету ее. В первое время она ходила как живой труп. Толкала посудную тележку по кафельному полу с грязными лужами (острый нож в ее сердце были эти лужи, так и тянуло засучить рукава и до блеска, досуха натереть кафель). Лицо у нее было помертвевшее, взгляд – отрешенный, слепой. Хавроша в один день осунулась, постарела. Страдала она, исходила в тоске по милым ее сердцу Егорятам, егорятинской бане, егорятинским ядреным бабам.

Вокруг был чужой, враждебный мир. Хавроша попала в царство таинственных, исполненных глубокого кулинарного смысла слов. Кругом только и слышно было: «Картофель ВО ФРИТЮРЕ, РАСПУСТИТЕ масло, приготовьте НА ВОДЯНОЙ БАНЕ, ЗАЛЬЕЗОНЬТЕ, просят рыбу в КЛЯРЕ…» От этих слов кружилась голова у Хавроши как у пьяной.

Но вот потихоньку и она свыклась с городской толчеей. Не в дремучий лес попала – к тем же людям. Работы было по горло, в обеденные часы только успевай поворачиваться с тележкой. И тут и там сияли голубые глаза, и мелькал белый как снег платочек.

В первые же дни приключился скандал. Это когда она, заметив, что в помойное ведро летят целые, не надкусанные куски хлеба, ужаснулась увиденному. И стала их перебирать. Те, к которым прилипали макароны, или картофель, или крупа из гарнира, отряхивала и снова аккуратно укладывала на поднос хлеборезки. Хлеборезка с пухлыми голубыми от татуировки руками ухмылялась да помалкивала.

В конце концов, одна из посетительниц столовой увидела это. Что тут началось! Женщины выскакивали из-за столов, выплевывая разжеванный хлеб и зажимая рты. Кто-то требовал деньги обратно. Шум из-за новенькой тогда получился большой…

Иногда среди посетителей Хавроша видела модно одетых парней и девчат. Тогда она тихо радостно улыбалась: ведь это были ее старые хорошие знакомые. Они напоминали ей студентов, мывшихся в бане. Только парня с ореховыми глазами она никак не могла встретить между ними.

Вообще, Хавроша в конце концов полюбила посетителей большого кафе так же, как когда-то любила егорятинских мужиков и баб, посетителей её бани.

Но чем дольше работала она в кафе, тем больше с ней начинало твориться неладное. Убирая со столов, Хавроша с тревогой оглядывалась по сторонам. Порой она замирала, и по ее круглому личику пробегала тень.

Хаврошечка была не слепая и видела, как тощие утром и разбухающие к вечеру хозяйственные сумки уплывали в руках уходящих на заслуженный отдых работников кафе – начиная с добродушной толстой заведующей и кончая судомойкой. В сумках лежали крупные птичьи тушки, банки с наваристым бульоном и снятыми сливками.

Когда Хавроше для начала предложили две пачки сливочного масла и килограмм красного, как кровь, фарша, та от великого стыда и страха затрясла головой. «Маленько не в себе», – решили в кафе и отступились от нее. Но полюбили и тоже стали называть ласково Хаврошечкой.

А посетители жевали котлеты из прокрученных сухарей и несвежего сала, покорно глотали сметану, смешанную с кефиром, пили компоты из фруктов, списанных в отходы, с сомнением разглядывали извлеченную из щей косточку, похоже, не раз до этого попутешествовавшую по чужим тарелкам. В последнее время популярным среди посетителей был анекдот о раздатчице, угодившей в психушку. Говорили, несчастная сошла с ума, когда, привычно накладывая в тарелки второе, услышала над своим ухом произнесенное громовым, раскатистым голосом: «Контр-рольное блюдо!»

Сами работники кафе кушали еду, приготовленную для себя на отдельном противне и в отдельной кастрюле, на которых, чтобы, не дай бог, не спутать с обычной посудой, снаружи глубоко было выцарапано «специальная».

Что творилось на белом свете? Хавроша помнила, как в Егорятах на воровстве поймали Машку Логинову. Она в страду поварила на полевом стане и утащила из котла пятикилограммовый кус телятины, предназначенный в суп для механизаторов.

Собрание проходило в клубе при большом скоплении народа. На задних скамейках отчаянно дымили папиросами молчаливые мужики. И Хаврошечка тут была. А как же, дело касалось ее самым прямым образом: в ее же бане обманутые Машкой хлеборобы часами отмывали черную земляную пыль.

Вспомнить страшно, как срамили тогда Машку, чтобы другим неповадно было. Посадили страдать на стульчике – на всеобщем обозрении. У Машки обиженно надувались и опадали дряблые щеки, она утирала углом косынки потное лицо – баня ей досталась не прохладнее Хаврошиной.

Однажды Хавроша, поглощенная своими горькими думами, убирала посуду со столов. Случайно подняла глаза на посетителя – и вся просияла, увидев милое, милое лицо с ореховыми глазами. И студент ее узнал:

– А, Крошечка-Хаврошечка! Какими судьбами?

Хавроша несмело опустилась на стул рядом. Боясь, что от нее пахнет распаренными тряпками, а руки у нее мокрые, горячие и красные от хлорки, робко взяла студента за руку и стала просить, чтобы он никогда не ходил в это кафе…

Она пыталась объяснить и не могла найти слов – вдруг стала быстро-быстро целовать его руку и прижимать к своей груди. Она все испортила. Студент нахмурился и отдернул руку. Он вспомнил, что летом что-то про них с этой дурочкой говорили в деревне, название которой он и не помнил. Он искал и не мог найти, обо что вытереть руку. Он вдруг почувствовал такое отвращение, что немедленно бы выскочил из кафе, но не доел еще и супа.

В тот же день Хавроша отомкнула кладовку под лестницей. Среди ведер и тряпок нашла грубый пластиковый мешок, в котором лежали пакетики с зеленым порошком – им травили в кухне крыс.

Вот румяная повариха Сима своими круглыми розовыми руками, одетыми в суконные рукавицы, извлекла из духовки скворчащий спецпротивень с большими кусками свиного спецжаркого, облитого густым коричневым спецсоусом. И поставила его остыть на подоконник.

Хавроша подошла и, кланяясь спине поварихи, испросила разрешения взять немного мяса: что-то сегодня ей раньше хочется кушать. Повариха у плиты, не оглядываясь, кивнула. Всего и было дела: вынуть пакетики из-за пазухи, вытрясти содержимое в противень… А у Хавроши легкие разрывались – так много вдруг там оказалось воздуха. А в груди слева будто кто-то кулачком сильно и быстро тукал изнутри.

Размешав деревянной лопаткой куски мяса, утопив ядовитую зелень в соусе, Хавроша поплелась в зал. Села там за первый попавшийся столик, плетями свесив руки книзу, как после самой тяжкой на своем веку работы…

– Преступницу к вам везем, – сказали вышедшему со связкой ключей санитару. – Полперсонала из кафе чуть на тот свет не отправила. Крысиным ядом. Надо же додуматься. Ладно, быстро спохватились, промыли всех. Кого кишкой, кого клизмой.

Сначала Хаврошечку как представляющую опасность поместили в «одиночку», но уже очень скоро перевели в палату, где лежало семнадцать человек. Хаврошиной соседкой по койке оказалась раздатчица из кафе. Анекдот оказался былью!

Над ней забавлялись веселые ребята санитары, незаметно подкрадываясь и гаркая над ее ухом: «Контр-рольное блюдо!!!» Бедняжка так и приседала и со страху громко портила воздух, вызывая восторженную ругань санитаров. Хавроша взяла над ней опеку: вычесала, вымыла, пристыдила веселых санитаров. Та привязалась к своей заступнице и стала ходить за ней, как собачка.

Скоро Хавроша стала незаменимым человеком в отделении. И когда нужно было обрабатывать инструменты, менять постели и мыть неходячих больных, всегда говорили: «А где у нас Хаврошечка?» или: «Поищите Хаврошечку, она сделает». Никогда еще психиатрическое отделение не сверкало такой чистотой. И всюду сияли голубые глаза и мелькал туго повязанный, белый, как снег, платочек.

Но вот, наконец, и её выписали. Пришел последний Хаврошин день в городе. Моросил холодный дождик. Нахохлившиеся прохожие, прикрываясь портфелями и зонтиками, перепрыгивали через лужу, натекшую у дверей кафе, и исчезали за ней. Хавроша с узелком, пришедшая попрощаться, грустно им улыбалась. Она ведь полюбила этих людей, и будь ее воля, она бы их всех забрала с собой в Егорята. Хаврошечка долго стояла и продрогла, но студент так и не появился.

– Приезжайте к нам в Егорята в баньку помыться, – мысленно пригласила она.

– Милости просим в нашу баньку помыться-попариться, – поклонившись, уже вслух сказала она.

– Приезжайте, говорю, в баньку, довольны будете, – и кланялась людям, с изумлением косящимся на крошечную голубоглазую женщину в промокшем насквозь пиджачке и беленьком платке.

«Милости просим в баню, пожалуйста. Рады будем очень…»

РЫСЬ НИКАНОРОВНА ИЗ «ЦЕНТРАЛЬНОЙ»

В «Вечорке» появился некролог в траурной рамочке. Персонал гостиницы «Центральная» скорбел о преждевременно скончавшейся Раисе Никаноровне С., старшем администраторе главной городской гостиницы. Три дня назад она была зверски убита в городе Н-ске, куда ездила навестить престарелую тетку. Следствие показало, что убийство было совершено с целью ограбления в аллее недалеко от гостиницы «Н-ские зори».

Как полагается в каждом добропорядочном некрологе, в нем сообщались разные приятные для покойной вещи. «Незабвенная Раиса Никаноровна своим добросовестным трудом завоевала уважение постояльцев и коллектива» – и так далее.

Все, кто знал эту толстенькую говорливую старушку с лицом сморщенным, как грецкий орешек, были поражены известием.

– Умерла Рысь Никаноровна! – говорили люди друг другу. – Подумать только, Рысь Никаноровна умерла.

Так ее беззлобно называли за глаза. Покойница всегда говорила торопливо, причмокивая и захлебываясь, и когда она, представляясь, называла свое имя, вместо «Раиса» получалось «Рысь» – «Рысь Никаноровна».

Раечка казалась самым добродушным ребенком в городском садике № 3. Она была готова раздарить свои слюнявчики и поделиться с товарищем надкусанным мороженым. Ее ругали мама и папа, и даже садиковские няни говорили:

– Ну, это уж ни на что не похоже, Раечка. Сядут тебе товарищи на шейку и поедут, свесив ножки.

Поэтому в школе на переменках Раечка уже отходила в сторону от подружек и кушала бутерброды одна. И это была очень упитанная девочка с пухленькими оттопыренными щечками, похожая на хомячка, который до отказа набил рот зернышками.

Раечка закончила семь классов и стала помогать буфетчице в школе. Буфетчица решила устраивать горячий чай в большую перемену для малышей. Буфетчицу хвалили на профсоюзном собрании. Были довольны учителя, были довольны родители и первоклашки, и буфетчица тоже простодушно радовалась.

Выдаваемые на складе пачки с дорогим чаем она уносила домой, а сама жгла сахар и заправляла кипяток коричневой кашицей со жженым привкусом. Получалось похоже на самый настоящий чай. И малыши продолжали пить «чай» и кушать булочки, а комиссии из РОНО – хвалить буфетчицу и ставить ее в пример.

Раечку это заинтересовало. И вовсе буфетчица не была похожа на карикатуру из «Крокодила» – со ртом-дырой, из которого капали слюни, и руками-клешнями. Наоборот, это была очень приятная женщина с простым русским круглым лицом и натруженными руками, и она была бабушкой и, как не знаю, кого любила своих внучат-первоклассников, которые учились в другой школе.

Увидев, что Раечка интересуется, буфетчица подарила ей большую шоколадку с витрины. Но Раечка объяснила, что они с папулей уже объелись шоколадками, которые приносит со своей фабрики мамуля. Тогда они решили обходиться без шоколада. И через полгода Раечка купила первое кольцо с большим рубином на безымянный палец.

Получалась странная, веселая и совершенно безобидная арифметика: почти из ничего получались денежки. Очень мало + очень мало + очень мало = получалось довольно много у буфетчицы и Раечки.

С одобрения буфетчицы, она провозилась однажды до глубокой ночи, устраивая при буфете дорогой кондитерский отдел. А раз он был дорогой, то пирожные и конфеты продавались в нем ну совсем не заметненько, чуть-чуть дороже. Если кто-нибудь восхищался кондитерской полочкой, и вправду устроенной с большим вкусом, украшенной вырезанными из бумаги кружевами, то Раечка задушевно брала того за руку своей прохладной мяконькой ручкой и говорила:

– Ах, если б вы знали, как мне жаль ребятишек! Представляете, они при мне говорят так: «А я, – говорит один, – ел эскимо целых два раза». А другой грустно отвечает: «А я целый один раз». Мне повезло: когда я была маленькой, везде сколько угодно продавали и эскимо, и пломбиры… И еще продавали мандариновые дольки, оранжевые, душистые, прозрачные, в целлофане, помните? И если развернуть целлофан, пахло настоящими мандаринами. И были монпансье, и ландрин в коробочках. И арахис, и изюм в сахаре, и грильяж в шоколаде, и трюфеля. И полосатенькие мармеладки, настоящие, из агар-агара, а не из повидла, знаете, такие сладенькие, сладенькие…

И, глядя на толстенькое щекастое личико Раечки, доверчиво обращенное к собеседнику, больших сил стоило удержаться и не воскликнуть: «Ах, Раечка, какие вы добренькие, как любите детишек. И какая вы, извините, сами сладенькие-сладенькие. Так и хочется вас скушать: ам!»

Куда только смотрели эти глупые мужчинки? Раечка так и не заимела спутника жизни. Хотя была она просто премиленькая: стала еще пухлее, чем прежде, и губки и глазки у нее, как у китайчонка, спрятались в складочках, таких пухлых, точно в них ужалила пчелка.

Особенно всех умилял Раечкин смех. При этом личико ее расплывалось, ножки, слабея, подкашивались, она вся таяла, кисла, слабела от смеха, головка у нее никла, глазки полузакрывались, круглые плечи мелко тряслись. А сам смех при этом был совершенно беззвучен! Раечка словно умоляла: «Ах, ну сделайте же со мной что-нибудь, все, что хотите. Разве не видите, я просто умираааю!» Целого сценического искусства требовало воспроизведение этого смеха.

Когда ее вместо «Раечки» стали называть Раисой Никаноровной, работать помощницей буфетчицы стало просто несолидно, а буфетчица, противная, на пенсию выходить явно не собиралась.

* * *

Город имел несколько гостиниц.

И Рысь Никаноровна далеко не сразу обосновалась в фешенебельной «Центральной», в стеклянной клетке с табличкой «Старший администратор». Пришлось ей поработать и горничной, и дежурной по этажу в гостиницах пошиба помельче.

В таких гостиницах со стен падала штукатурка, текли потолки, и полотенца в номера подавались штопаные и влажные. Здесь останавливались командированные с периферии. В этих гостиницах-трудягах окна освещались спозаранку, и шустрые постояльцы с потрепанными портфелишками разбегались кто куда по предприятиям и учреждениям набираться опыта. Рысь Никаноровна их презирала.

Совсем другое дело – «Центральная». На первом этаже здесь располагался коктейль-бар, левое крыло целиком было отдано под «интурист» и пустовало, так как последнего гостя из-за рубежа видели здесь в 1967 году. А правое крыло занимали исключительно «люксы», занимаемые смуглыми носатыми брюнетами.

Окна в «Центральной» гасли далеко за полночь и оставались темными и задернутыми шторами до обеда. Веселые постояльцы отдыхали в постелях с местными незамужними дамами после бурной ночи, проведенной в гостиничном ресторане.

Утром ресторан умирал. Стоял серый, тусклый, со слепыми окнами, пресытившийся и выдохшийся. Мимо, не обращая на него внимания, спешили прохожие.

На улице – в зависимости от времени года – палило солнце или лил дождь, или сыпалась снежная крупа. А в двух шагах от кипучего людского водоворота, за массивными дверями с бронзовой ручкой в виде львиной лапы, текла раз и навсегда своя установленная жизнь. Вернее, не текла, а стояла.

Было сумрачно и прохладно, солнечные лучи не проникали сквозь тяжелые складки портьеры, всегда бдительно задернутой швейцаром Пашей. Толстая ковровая дорожка глушила звуки шагов. И Рысь Никаноровна из своей стеклянной клеточки на постаменте строго взглядывала на входящего и чеканила твердым и вежливым голоском:

– Товарищ, отлично понимаю ваше положение. Но, к сожалению, ничем помочь не могу.

А в ее голосе слышалось: «Да, именно так. Там у вас может быть любая погода. Здесь погоду делаем мы».

Но коллектив гостиницы знал, что на самом деле их Рысечка Никаноровна очень даже нежная и мягкая. Когда приезжающий на гастроли ансамбль сладкими голосами предлагал посмотреть, как прекрасен этот мир, Рысь Никаноровна рыдала, икала и долго потом не могла успокоиться, ее отпаивали настойками валерьянки и пустырника.

Вообще, музыка была ее слабым местом, и поэтому она любила, когда ей дарили пластинки (а потом – дискетки) с популярными мелодиями, а к пластинкам – духи, конфеты «Птичье молоко», хрусталь или какие-нибудь другие приятные пустячки. В ушах Рысь Никаноровны качались, оттягивая мочки, тяжелые золотые ромбы. Пальцы были унизаны множеством колец и перстеньков с камушками и без.

Золото тоже было слабостью Рысь Никаноровны.

Порой она, скучая, смотрела из стеклянной клеточки сверху вниз на сидящих в вестибюле людей. Они скапливались обычно к единому расчетному часу – одиннадцати вечера. И эти люди привыкли бороться и легко справлялись с различными жизненными проблемами, а вот с этой небольшой проблемкой: было бы под чем вытянуть ноги и над чем утром умыться, и перед чем побриться – им было не справиться.

Здесь они не боролись, а, тоскуя и недоумевая, сдавались и пасовали, эти мужественные и сильные люди, оседлавшие свои видавшие виды чемоданы, собравшие на себя пыль со всей страны. На вокзале спать запрещалось, а на скамейке в парке не разрешил бы устроиться постовой, потому что это являлось нарушением общественного порядка и могло вызвать отрицательную реакцию у городской власти и неправильное толкование у простых горожан.

Иногда Рысь Никаноровна от скуки начинала воображать, что вот эти спокойно сидевшие люди, подняв над головами чемоданы, с безумным криком: «Ура-а-а-а-а!» – ринутся на штурм великолепной мраморной лестницы и вытащат Рысь Никаноровну из ее клеточки, и растерзают в клочья. Она так вся и обмирала. Но бросала взгляд на широкоплечего, широкозадого квадратного швейцара Пашу, меланхолично чавкающего, жующего колбасу, запивающего ее чаем из термоса за своей швейцарской тумбочкой – и успокаивалась.

Людям в вестибюле вовсе не приходило в голову брать номера штурмом. Им приходило в голову другое, и они совершали одно действие, в результате которого тут же получали койко-место. Вот как мало требовалось для разрешения этой проблемы.

Однажды летней душной предгрозовой ночью в вестибюль вошла девушка высокая, стройная, с гладко причесанной маленькой головкой (к таким волосам, подумалось Рыси Никаноровне, очень идет накрахмаленная медицинская шапочка). Она привлекла внимание всех мужчин. Даже швейцар Паша, для которого на свете существовал один пол – мужской, поперхнулся за своей тумбочкой.

И Рысь Никаноровна тоже сочувствовала ей, но ничем помочь не могла. Девушка грустно отошла. Но вот она своими длинными медицинскими пальцами пересчитала деньги в сумочке, все отпускные. Потом решительно подошла к Рыси Никаноровне и произвела легкое движение, в результате которого сразу получила комнату, и даже с кондиционером и телевизором.

Жила Рысь Никаноровна в небольшой пятикомнатной квартире. По вечерам она приглашала из квартиры напротив соседку, дамочку одних с нею лет, тоже одинокую, и они вместе пили чай из расписного электрического самовара, который подарил ей бравый постоялец гостиницы из Орджоникидзе. Потягивали рижский бальзам – подарок одного прибалта – и смотрели по телевизору фигурное катание. Обе приходили в сильное волнение только тогда, когда фигуристы падали на лед. Вся программа комментировалась подружками вслух. Телекомментатора на это время приглушали или выключали звук вообще – ну его, бормочет сам не зная чего.

Однажды фигурист не удержал партнёршу, и она неловко прыгнула. Соседка, дуя на чай в блюдечке, ехидно замечала:

– Попадет ему от женушки. Спать, поди, врозь лягут.

Рысь Никаноровна, презирая соседку за ее провинциальную глупость, говорила с превосходством:

– Но, милочка, в гостиницах супругов прописывают в номер с одной большой кроватью.

– Ну, тогда на коврик прогонит, – уверенно обещала соседка, – как собачку, к дверям.

И обе смеялись и даже повизгивали, рисуя в воображении фигуриста, свернувшегося калачиком у двери.

Еще обе обожали художественные фильмы. Но так увлекались обличением, подсчитыванием, сколько раз одни и те же лица прошли в массовых сценах, что забывали о действии и чувствовали себя потом обманутыми пройдохами-режиссерами.

И вот однажды Рысь Никаноровна поехала в город Н-ск навестить тетку. Здесь ее ждало известие, что тетка недавно перебралась на жительство в другой город, не соблаговолив сообщить об этом единственной племяннице.

Рысь Никаноровна, негодуя, поехала в гостиницу «Н-ские зори» (в конце концов, надо же было где-то переночевать!) Но и здесь ее ждал сюрприз. Вместо старой администраторши, уважаемой Анны Семеновны, сидела девица молодая, но вполне освоившаяся в новом положении. Она молча указала острым фиолетовым ногтем на табличку «Мест нет». И при этом, бесстыдница, смотрела в глаза Рысь Никаноровны и чего-то ждала от нее.

Рысь Никаноровича уже запустила лапку в портмоне, уже потянула за уголок хрустящую купюру… И вдруг ей стало до слез жаль: добавь сюда еще девять таких же хрустящих купюр – вот тебе и скромное колечко.

А переспать и на вокзале можно.

И она вышла из гостиницы и поплелась прочь, и пахнущий колбасой тучный швейцар закрыл за ней массивную дверь с бронзовой ручкой.

Она шла под фонарями и вдруг наступила на большую тень. Перед ней стоял парень, широко расставив ноги-столбы.

– Мама, золотишком не поделишься?

Рысь Никаноровна схватилась лапками за сморщенное горлышко и затрясла кукольной головкой.

Парень, оглянувшись и убедившись, что аллея пустынна, вынул большой складной нож. Раскрыл и, подбрасывая его в широкой ладони и поглядывая в ночное небо, сказал скороговоркой:

– А вон, гляди, мама, ЖУРАВЛИКИ ЛЕТЯТ. И ЕСТЬ В СТРОЮ ТОМ ПРОМЕЖУТОК МАЛЫЙ. БЫТЬ МОЖЕТ, ЭТО МЕСТО – ДЛЯ ТЕБЯ?

Рысь Никаноровна зачарованно смотрела на взлетающий нож.

Парень перебросил его в левую руку, а правой не торопясь, по очереди собрал с помертвевших ручек все кольца. Потом подергал за ромб в желтой безжизненной раковинке уха и сказал укоризненно:

– Что же ты не поможешь? Не буди во мне зверя, мама.

Рысь Никаноровна безропотно сняла сережки.

Когда парень, как ни в чем не бывало, пошел прочь, размахивая ее сумочкой, она пошевелила голыми пальцами… Потрогала пустые ушки… И засеменила за ним, крича тонким голосом:

– Это мое, мое, я не дам, не дам… Ааа!

Парень обернулся… Рысь Никаноровна упала замертво: от страха у нее лопнул сосуд.

И еще целых два дня, пока для опознания не приехала соседка, чувствующая удовольствие оттого, что это произошло не с ней, Рысь Никаноровна лежала в морге среди трупов, у которых, питаясь мертвой разлагающейся плотью, наперегонки росли ногти и волосы.

Рысь Никаноровна была растрепана, выпачкана в земле. Один глаз у нее был крепко зажмурен, другой, белый и круглый, как пуговица, таращился в низкий каменный потолок.

После обеда вслед за прозектором в морг вошли практиканты из медицинского института. Прозектором была стройная высокая девушка, ночевавшая у Рыси Никаноровны летней жаркой ночью.

Когда она со скальпелем гибко склонилась над Рысью Никаноровной, бьющие из узкого готического окна полуденные лучи солнца высветили и совершенно раздели ее. Она будто в прозрачном халатике очутилась.

– Ишь ты. Прям Венера, – с трудом разлепляя губы, сказал служитель с сизым носом, указывая на девушку, раздетую солнцем.

Он гордился, что знает, кто такая Венера.

– Чаво? – переспросил его напарник, не расслышав.

– Чаво. Чаволка чёртова. Как Венера, грю! – нахмурясь, с досадой крикнул служитель.

На разделываемую в это время тушку Рыси Никаноровны, как на безобразное и привычное явление в морге, они не обратили внимания и пошагали по своим делам дальше.

БАБКОКРАТИЯ

– На днях кондуктор в автобусе мне заявляет: «Вы по пенсионному удостоверению?» Неужели я так плохо выгляжу?!

– Прекрасно выглядишь, – утешают знакомые Лену. – Этим кондукторшам все на одно лицо.

– Да-а, – вздыхает Лена, – а в аптеке тоже первым делом: «У вас пенсионка?»

– Элементарная бабья зависть. Прикинь: они там все бледные, квёлые, лекарствами нанюханные. И тут входишь ты: вся из себя цветущая, ядрёная, кровь с молоком. Конечно, от зависти.

Лена – без пяти минут пенсионерка. Вот-вот вступит в возраст дожития – по недвусмысленному намёку государства.

Ну почему так? Когда с годами в человеке выкристаллизовываются проблески мудрости, кое-какого опыта – в организме, ровно пропорционально, накапливаются мерзкие болячки. Нервы изношены в страстях, которые – сейчас понимаешь – выеденного яйца не стоили. У кого-то зашкаливает давление. У кого-то прокуренные дырявые лёгкие с хрипом качают воздух. У кого-то печень вымочена в дрянном спирту.

И кидаешься запоздало, лихорадочно себя ремонтировать. Завязываешь курить и пить, садишься на диету, выписываешь газету «ЗОЖ». В еду, по совету Елены Малышевой, обильно включаешь лук и чеснок: чистят сосуды. Потом ходишь, благоухаешь. Но – «у женщины, от которой плохо пахнет, нет будущего» (не дословно, сказал кто-то из французов).

Об этом Малышева не думает. Или думает: какое может быть будущее у пенсионерки с пенсией 7 тысяч рублей? С точки зрения государства – человеческий навоз. Слабо утешает, что прежде чем превратиться в навоз, успеешь побыть овощем, растением. Баклажаном или розой. Лучше розой. Хотя родным всё равно, кем ты себя, восседая на судне, воображаешь: баклажаном ты или розой. Растение, оно и есть растение.

Лена служила в музее при ликёро-водочном заводе. Каждое добропорядочное предприятие должно иметь свой музей истории: с чёрно-белыми и цветными фотографиями, с грамотами и дипломами, с вымпелами и ценными подарками.

Их завод – не исключение. У каждого музея – своя фишка. На ликёрке, разумеется, это бутылки. Разных конфигураций, цветов, размеров и годов выпуска.

Как во всех музеях, здесь тоже борются за посещаемость. Проводят мероприятия, например, «Ночь в музее». Сгоняют студентов, зажигают свечи, чтобы по стенам колыхались тени. Лена рассказывает байки о замурованных в винных погребах купцах. Об утопленных в чанах, но не выдавших профессиональных секретов виноделах и пивоварах. О бесследно исчезнувших в подвалах экскурсантах, о привидениях и прочей чертовщине…

Лена в прошлом комсорг, у неё два высших образования. Ей мучительно неловко, неудобно ломать эту комедию. Но – планы, посещаемость…

Вообще, Лене хотелось бы служить в музее благородных вин: с настоящими легендами, с рецептами изготовления… Такие вина пьют, любуясь драгоценным рубиновым или аметистовым оттенком. Вдыхают сложный букет, вобравший аромат солнечных виноградников. Смакуют редкую вкусовую гамму, звенят тонким стеклом бокалов, произносят изысканные тосты.

…«Вздрогнули!» «Поехали!» «Понеслись!» «Жахнули!» «Чпокнули!» «Дерябнули!» «Ну, желаю, чтобы – все!»

Какие напитки – такие и тосты, и восклицания, и собеседники (собутыльники). Какая история может быть у сорокаградусной водки – грубо говоря, разбавленного спирта, ещё грубее – легализованного государством жёсткого наркотика? Утренние сотрясения унитаза, цирроз, мордобои, поножовщина, грязные окровавленные трупы… Питьё не для услаждения, а для оглушения башки, чтобы забыться от беспросветной жизни.

Укутанная в кофточку и шаль (холодрыга жуткая!), Лена последние дни досиживает на своём рабочем месте. На её место назначена продвинутая девчонка из культпросвета. Уж она будет лихо проводить «ночи в музее», не пряча глаза и не блуждая вымученной улыбкой.

Из огромного, во всю стену, продуваемого окна виден город в промышленных морозных дымах. По шоссе ползают букашки и червячки машин и автобусов. От города до ликёрки проложена серебряная берёзовая аллея, густо усеянная чёрными точками. Это табунами гуляют бабки, бывшие заводские работницы.

Спиртзавод и ликёрку построили сорок лет назад, сметя окружные деревни и фермы. Колхозницы перешли сюда работать в полном составе. И вот теперь на заслуженном отдыхе: дважды в день, как по расписанию, совершают променад. Хоть часы по ним проверяй.

Конец рабочего дня. Инженерши, технологи – и Лена вместе с ними, – стуча зубами, синие от холода, бегут домой. У встречных старух блестящие глазёнки, румяные дряблые личики. Галдят, топают подшитыми валенками. Все в толстых лыжных штанах, бойко машут палками – занимаются скандинавской ходьбой.

– Нет бы, дома сидели, – раздражается молоденькая плановичка. – Щи варили, пыль вытирали, внуков нянчили. Здоро-овьем своим они занима-аются. Кому-то оно нужно, их здоровье.

Её поддерживают, припоминают:

– Нынче у нас весь отдел гриппом болел, месяц валялись с температурой. Выходим с больничного: зелёные, шатаемся. А старым поганкам хоть бы что. «Долгонько, – ехидничают, – вас, молодёжь, не видно было». И вирус их не берёт.

Начинают неприязненно рассуждать: откуда у старух этого поколения богатырский иммунитет? Война их коснулась краешком. Деревенское детство, свежий воздух, экологически чистая еда. Брежневская стабильная эпоха. Уверенность, что мы живём в лучшей стране в мире.

– Вот увидите, девочки, – ноет плановичка, – для нас пенсионный возраст точно поднимут до шестидесяти лет, а то и выше. Да не доживём – зароют. А эти на наших поминках опрокинут водочки – и дальше будут свой моцион совершать.

Лена помалкивает. Это камешек и в её огород. Совсем скоро она примкнёт, вольётся в старушечьи табуны. Пополнит их ряды и… подвергнется молодым жёлчным атакам в свой адрес. Ну почему у нас в стране во всём, всегда болезненное противостояние? Начальник – подчинённый, богатый – бедный, здоровый – больной, молодой – старый?

– Говоришь, на пенсию вышла? Ну и пенсионерки пошли. Да на тебе ещё тридцать лет пахать можно – не охнешь, – уперев руки в могучие бока, Лену критически осматривает старуха гренадёрского роста. Типун ей на язык. Дёрнуло Лену в обеденный перерыв забежать в магазинчик за колбаской к чаю. Бабки топчутся в ожидании, когда привезут яйцо-бой. Здесь у них что-то вроде клуба по интересам, и возглавляет его высокая старуха. Все зовут её бабТася.

Это она организовала при заводе ветеранский хор и ежедневную оздоровительную гимнастику. Выбила зал для вечеров, кому за 55 – с чаепитием, пирогами и танцами. Там бабки кружатся под музыку: румяные и помолодевшие, с развевающимися седыми прядками. По очереди кружат и вертят, одного на всех, уцелевшего плешивого, полупарализованного, вспотевшего от счастья старичка. Цветочки вы наши алые.

Если какую-нибудь старушенцию родня не пустит на вечеринку или чрезмерно припашет по дому, или ещё по-другому обидит – домашним тиранам не поздоровится. Вечером в квартиру ввалится гневная толпа старух, возглавляемая бабТасей.

– Она своё отпахала, понятно?! И – ша! А будете возникать – привлеку профсоюз. У нас – бабкиархат, ясно? Бабкократия! – бабТася грозно мотает толстым пальцем под носами обалдевших снох, зятьёв и внуков. Старушку торжественно одевают и, как невесту, уводят под белы рученьки на девичник.

…У бабушки Анюты – глазки мелкие, блёклые, радужки разноцветные. И правда – анютины глазки. Ей на старушечьих вечеринках скакать некогда: живёт на городской окраине. Свой дом, огород, коза. Ещё есть племяш, который охотится на тёткину пенсию. БабТася взяла над бабушкой Анютой опеку.

Привлекла Лену, как начинающую приверженку бабкиархата. А заодно и Лениного лысоватого бойфренда Валеру – подменного шофёра директора ликёрки. В свободное время в шикарном директорском авто он подбрасывает бабушку Анюту на старушечьи мероприятия.

И вот пропала бабушка Анюта. Тревогу забила бабТася. Пытала старух в магазине: кто видел в последний раз, не собиралась ли куда, не сказавшись? В магазин ввалилась свежая, окутанная морозным паром старуха. Прислушалась и всех огорошила:

– В больнице ваша подружка. Без памяти лежит вторые сутки. Кто-то по башке дал и избу подпалил – угол почернел.

Старухи взвыли: кому перешла дорогу тихая бабушка Анюта?! Анютиному племяннику-алкашу? Охотникам на «золотой» участок, на котором стоит домик бабушки Анюты? Близко к городу, газ-вода рядом.

Всеведущая старуха объявила: племянник уже в СИЗО. Вторую версию следствие разрабатывает… БабТася была уязвлена в самое сердце. Чтобы кто-то опередил её, да ещё щеголял словами «версия», «следствие»… Сроду такого не бывало.

– Вот что, девки, – грубо и решительно перехватила она инициативу. – На чужом горе языки чешете – а у Анюты коза не доена – не кормлена.

Охрипшая от крика коза была обихожена. Кутаясь в шубейки, бабТася с Леной бродили по стылой избе бабушки Анюты.

– Натоптали-то, натоптали. Ни печати на дверях, ни хотя бы замок не удосужились повесить. Милости просим злодеев – улики уничтожать… Оп-па! – бабТася залезла в печной отдушник, развернула цветную тряпку. – Вон она, Анютина пенсия – целёхонька. Шесть тыщ триста рублей.

– Это значит что? – провозгласила бабТася, подымая палец к чисто выбеленному потолку. – Это значит: Анютин племяш зря в СИЗО сидит. Он ведь знал все Анютины запасники, как свои пять пальцев. Нюх у него на них прям собачий. Он бы первым делом выгреб заначку и нажрался. Эй, шерлоки холмсы недоделанные! – это бабТася обратилась к виртуальному следствию.

– Значит, всё-таки участок? – вздохнула Лена. – Из-за куска земли убивать человека…

БабТася что-то тяжко обдумывала.

– Насчёт участка – это, Ленуха, ложный след. Участок-то племяшу в любом случае достаётся, как единственному наследнику. Им проще было сразу племяша убрать. А уж потом бабушку Анюту: она ж доверчивей ребёнка. Документ подсунуть на подпись. Избу спалить – а Анюту в дом престарелых. Или просто её смертыньки дождаться – недолго осталось. А если этого не произошло, значит…

– Значит, племянник решил ускорить события и после смерти тётки завладеть участком, продать и пропить! – подхватила Лена.

На дворе просигналил Валера: быстрей, девочки. Шеф через полчаса велел быть у парадного, как штык.

…К бабушке Анюте не пускали. Но с чёрного хода их провела санитарка, бабТасина подружка. Больная, не узнавая, повела «анютиными глазками» и несколько раз жалобно прошелестела слово «бутылка».

– Видать, её, бедную, бутылкой крепко по голове шваркнули, – подтвердила санитарка. – Либо племянник на бутылку требовал.

– Помнишь ли Анютин зелёный штоф? – это с утра пораньше названивала бабТася.

Помнила ли Лена знаменитый штоф в гостях у бабушки Анюты? Тогда хозяйка откинула чистую салфеточку, достала с полки старинную, зелёного толстого стекла, посудину. Досталась ей от бабушки, а той – от своей бабушки.

Тяжёлый, на полтора литра штоф был сделан – нет, лучше сказать: выполнен – в форме параллелепипеда, гранённого ромбами. В каждом ромбе лепились букетики из колокольчика, розочки и ромашки, цветного стекла. Местами стекло облупилось – а где сохранилось, сквозь муть пробивалось, горело пронзительными синими, жёлтыми, красными огоньками.

– Значит, видела штоф, – таинственно подытожила бабТася и положила трубку. Вот интриганка!

Через час снова звонок.

– Видела ли штоф в последний раз в Анютиной избе?

Хм… Откуда Лена помнит. Хотя… Нет. Нет! Не было штофа на полке, не бы-ло! Иначе она бы не преминула взять его в руки, ещё раз полюбоваться стариной.

– Значит, старый глаз меня не подвёл, – бабТася удовлетворённо положила трубку.

Когда звонок раздался в третий раз, Лена готова был убить на фиг доморощенную мисс Марпл. Но бабТася мирно позвала её в баню – «там все наши будут».

После бани Лена учила старушек, как ухаживать за собой. Они попискивали от жары, валялись, как куклы, по лежанкам и скамьям. Лена ходила между ними, накладывала на морщинистые личики – сметанные и ягодные маски, на подслеповатые глаза – вываренные чайные пакетики, нарезанный огурец.

БабТасю будто подбросило, сорвала с глаз огуречные кругляшки:

– Тьфу, ровно медными пятаками глаза покойнику закрыла! Давайте вы тут, подруги, прохлаждайтесь, а мы с Ленухой больную навестим. Что-то сердце не на месте.

По дороге она, запыхаясь, объясняла: старушечья разведка донесла, что Анютиного племянника, за недостаточностью улик, сегодня выпускают из тюрьмы.

– И он попытается убрать бабушку Анюту, как единственного свидетеля! – ахнула Лена.

В больницу проникли через знакомый чёрный ход. В коридорах было полутемно, пост медсестры пустовал. Бабушка Анюта зашевелилась, снова зашелестела что-то про свою бутылку.

– Живая, слава богу!

БабТася в который раз набирала 02, сердито ворча под нос: «За смертью ваш наряд посылать». За дверью послышались шаги – они едва успели юркнуть за ширму.

У Лены выскакивало сердце, не покидало ощущение нереальности. Казалось, это снимается фильм, и по углам таятся с камерами операторы и режиссёры.

Белая в темноте дверь приоткрылась, впуская мужскую фигуру. Скрипя ботинками, фигура приблизилась к больной, что-то вынула из кармана, склонилась… БабТася щёлкала выключателем, одновременно энергично давя кнопку вызова (позже выяснилась, сто лет уже не работавшего). По полу покатился выроненный шприц (позже выяснилось: с веществом, поднимающим давление).

– Валера?!!

Судя по выражению бойфрендовского лица, он, не раздумывая ни секунды, сделал бы с Леной то, после чего в триллерах стены и потолок бывают обильно забрызганы кровавыми ошмётками. Но уже в больничном сквере – тоже как в триллере – красиво мелькали красно-синие полицейские маячки и звучно завывала сирена…

– Вот ты музеем заведовала. Другая бы мёртвой хваткой в Анютин штоф вцепилась: отдай! А ты повертела и вернула Анюте – это как? – допытывалась бабТася.

А вот так. Ей ли, Лене, не знать, что самые ценные и дорогие музейные экспонаты директор стаскивал в свой загородный дом – хвастаться перед гостями. Потому Лене после пенсии дня не дали поработать – слишком много знала.

– Вот директор и про Анютин штоф прознал. Самолично наведывался, сулил деньги. Сначала десять тысяч, потом тридцать. Дескать, штоф станет жемчужиной в музейной коллекции.

Анюта тихая, тихая – а тут упёрлась. Кабы, говорит, для музея – сама бы отнесла. А тебе – не отдам.

«Ну, бабушка, мирные аргументы исчерпаны. Жаль, жаль», – сокрушённо развёл руками директор. Выкрасть штоф охотно вызвался Валера – за те самые тридцать тысяч. Дождался, когда строптивая бабка ушла по делам – да не задалось: хозяйка что-то забыла, вернулась в избу. Пришлось её немножко оглушить. После пытался замести следы, поджечь избу – не занялась.

Как бабТася вышла на след исчезнувшего штофа? Очень просто: сдружилась с пожилой директорской домработницей. Та и проболтайся, что у того в домашней коллекции завёлся старинный зелёный штоф. Тяжёлый, зараза: чуть не уронила, когда метёлкой пыль обмахивала.

– И как это, бабТася, вам всё удаётся? – грустно спрашивала Лена.

– Как-как, забыла? Ведь у нас – бабкократия! Бабкиархат! Не дрейфь, ты теперь тоже нашенская: в обиду не дадим.

ДЯДЯ ПЕТЯ, ПО ПРОФЕССИИ – СБОРЩИК

«Пьяницы, они хорошие люди!.. Нет, не здря, не здря Лев Николаевич Толстой, говорят, тоже любили пьяниц».

Виль Липатов. «Серая мышь».

Среди ночи меня будит негромкое деликатное позвякивание бутылок под окном, у мусорки. Всё верно: сегодня на шестом этаже гуляет свадьба. Возле контейнеров выстроились батареи пустых бутылок, ещё сохраняющих дразнящий запах. Это не какие-нибудь цветные фигурные флаконы из-под презренной импортной шняги, а самая добротная посуда: беленькая, прозрачная, с лебедиными, без единой трещинки и зазубринки, шейками, с солидными этикетками местных ликёро-водочного и пивоваренного заводов.

Человеческая тень, повозившись у контейнера, бесшумно исчезает за углом.

Я долго копила стеклотару. И вот приманка готова, должно сработать.

…Будничное утро, огромный двор словно вымирает. Дворничихи убрались начерно на своих участках и разошлись по подсобкам пить чай. В такое время на бутылочный промысел выходят, когда либо совсем уж невмоготу, либо по инерции, из унылого чувства долга – ведь выходят же в стране на работу ежедневно сотни тысяч людей, получающих не зарплату, а слёзы.

– Послушайте, эй! – несмело окликаю я сутулого узкоплечего человека, который подошёл к контейнеру. Он скользнул профессиональным скользящим взглядом: пусто! – и собирается отойти. На человеке узенькая, почти детская курточка, вязаная шапка «петушок», синие спортивные брюки, тщательно заправленные в резиновые сапоги с отвёрнутыми голенищами. В руке – тонкая деревянная палка, белая, свежесрезанная. Я свесилась с перил своей лоджии на первом этаже и призывно потряхиваю пакетами с посудой.

– Спускаться к мусорке неохота, что ли? – не привыкший к таким подаркам судьбы, он недоверчиво подходит, не сразу разворачивает грязный матерчатый рюкзак громадных размеров. – Давай переложу. Осторожно.

– Берите вместе с пакетами… Тут пять бутылок из-под вина, тоже производства нашей ликёрки – ничего? – вроде даже оправдываюсь.

– Ничего, – разрешает он. И нравоучительно замечает: – А «эй», между прочим, зовут лошадей.

Он сразу стал уверенней, едва последняя бутылка перекочевала в его рюкзак, и не собирается задерживаться. Мой план на грани провала.

– Вы не могли бы уделить мне минутку? Я стажируюсь в газете, пишу… Это будет моя первая статья!

– Про бомжей что ли? Так я не бомж, однозначно. Не, некогда.

Мой сырой материал, моё несостоявшееся интервью, мой эксклюзив уходит… Вот сейчас свернет за угол. Но неожиданно меняет гнев на милость.

– Здесь и будем говорить, через лоджию? Ты только это… Бутылки, как накопятся, мне отдавай. Ладно? Муж-то выпивает?

Я торопливо одеваюсь, выхожу, и мы направляемся к спортивному бревну на цепях, это в центре двора.

– Слушай, это… Сотенку. Я сразу верну. Бутылки сдам и верну. (Итак, моё интервью оценено в три десятка пустых бутылок и сто рублей. Недорого!) Я ведь вас знаю, вы недавно здесь живёте, в Сашкиной-то квартире. Ох, и здорово вы его надули!

– Мы?!

– Вы ведь на пятом участке жили? Считай, деревню на город поменяли, однозначно. Доплату хоть хорошую дали? Ого! Всё одно: денег ему шиш досталось – всё брательник отобрал. И всё равно он там не живёт, у отца с матерью кантуется.

– Почему не живёт?

– Да ведь у него все друзья тут, а пёхом с пятого участка не попрёшь. Если вдвоём с подругой на автобусе туда и обратно, на круг – 56 рэ: полпузыря, однозначно. Вот и считай. Жалко его… Он, Сашок, душа-человек.

Что бывший хозяин квартиры – душевный и очень общительный человек, мы убеждались в течение первых полугода после новоселья. С улицы в четыре утра – гнусавым голосом Бронислава Брондукова из фильма «Афоня», отдающимся эхом в спящих многоэтажах:

– Сашо-ок, выходи! Выходи, Сашок. Ты нам сотняшку за…! Куда, на…, они тебя запрятали?!

Дверной звонок надрывался.

– Позовите, пожалуйста, Сашу.

– А Сашок где?

Кто только не возникал на пороге. Юные, хотя уже припухшие, но всё равно прелестные, слегка пошатывающиеся на каблуках создания. Мужчины, которые для равновесия держались за стену и из приличия дышали в сторону. Женщины, которые сиплыми голосами и багровыми, грубо вырубленными лицами походили на мужчин.

Несколько раз появлялись пронзительные брюнеты с орлиными носами, в коже, норковых шапках на зябнущих южных головах, хотя было ещё совсем тепло, начало октября, на пальцах – тускло поблёскивающие золотые печатки. Этим-то чего надо было?

Дядя Петя (он так представился, на вид ему пятьдесят с хвостиком) галантно усаживает меня на грязное, в ошмётках засохшей глины, бревно и только после этого садится сам. Испрашивает разрешения закурить.

Вот у кого нужно поучиться этикету хозяевам высоких кабинетов, одетым в хорошие костюмы, пахнущим дорогим табаком и хорошей туалетной водой. Открывая дубовые двери, они стремятся влететь в кабинет непременно первыми, бухаются в кресло, щёлкают золотыми зажигалками и пускают струёй дым в лицо. А в ответ на замечание изумлённо, оскорблённо даже, поднимают брови.

Но эта зарисовка посвящается не невеждам-чиновникам из администрации, а тебе, дядя Петя. Рассказывай же, вряд ли ты ещё когда-нибудь найдёшь слушателя более благодарного, чем я.

…График дяди Петиной работы, само собой, ненормированный. Выходи хоть в четыре утра, хоть в одиннадцать вечера, хоть глухой ночью с фонариком во лбу: хозяин-барин. А можно вообще завораживающе бесконечно описывать замкнутую траекторию, лентой Мёбиуса охватывающую микрорайон, пока рюкзак приятно не отяжелит спину. Самые урожайные дни – пятница с субботой, это когда не начались огородные дела. Потом люди пьют на огородах, с комфортом: банька, бочка с дождевой водой для окунания, зелёная закусочка с грядки. Эхма!

С одной стороны, рассуждает дядя Петя, народ вроде стал беднее. Куски хлеба реже валяющимися увидишь, и сырыми яйцами с балконов пацаны в прохожих меньше пуляют. Яйцо нынче стоит три целковых, это против прежних советских семи копеек.

А с другой стороны – не, богаче люди зажили. Чего только в контейнерах не увидишь! У башмаков носы облупились, «молния» разошлась – выбрасывают. У банок с домашними соленьями крышечки чуть вздулись – выбрасывают. Какие мы нежные!

Вот недавно кто-то целых два мешка картошки выбросил – проросла и чуть зеленью покрылась. Дядя Петя не поленился, эти мешки к себе в лифте затащил, картошку перебрал (на полчаса работы). Питается жареной картошечкой до сих пор.

Вы не подумайте, дядя Петя не помойщик, не доходяга – однозначно. Работа у него чистая, почти аптекарская. Дома этикетки ножиком отскоблит, вымоет посудку под краном до прозрачности: любо-дорого в руки взять.

Бутылок стали больше выбрасывать. Спасибо работникам ларьков и магазинов, которые их обратно не принимают. Опять же пункты приёма стеклотары почти все позакрывались. А к этим умникам, которые багажники легковушек посудой за пять копеек штучка набивают, – к тем дороже ноги топтать, однозначно.

Дядя Петя как-то был свидетелем безобразной сценки. Мужик нёс авоську с посудой. В один ларёк торкнулся, в другой, третий – везде от ворот поворот. Так он, представляешь, гад такой, размахнулся и кэ-эк брякнет об угол бетонной стены! Вытряхнул осколки и, как ни в чём не бывало, ушёл. Зачем же так делать? Можно было по-человечески, аккуратненько выложить: тебе не нужно, людям сгодится.

Дядя Петя, заново вспомнив пережитое, покраснел, разнервничался, закурил.

А вообще он, дядя Петя, не сомневается в наличии в городе, да и в стране бутылочной мафии и бутылочных королей. На перепродаже – на разнице в залоговой цене и той, по которой обратно принимают – мильярды можно делать, однозначно. Из воздуха, из ничего. Говорят, из средней полосы КамАЗами бутылки вывозят на юг страны. Ещё говорят, там одна бутылка идёт за пятёрик, однозначно.

Разборок между дядей Петей и конкурентами не бывает, живут мирно. Зарабатывают по принципу: кто рано встаёт, тому Бог даёт. Да и где они, те конкуренты? Почти все переключились на цветной лом. Так что (с заметной гордостью отметил), он, дядя Петя – считай, последний представитель низшего звена бутылочного бизнеса. Можно сказать, последний из могикан.

В центр, в Западный поселок или Никольское дядя Петя не ходит: далеко, территория неизученная. А на окраине сплошь частники: прижимистые, хапуги. В их сараях бутылку хоть сто лет держи – не сгниёт. И держат. Додумались, вандалы, из бутылок теплицы выкладывать, бани. Дорожки в саду, вкапывая бутылки (целёхонькие!) донышками кверху. Делать им больше нечего, умельцы, ручки очумелые, так их разэдак.

Вот бабки – те да, мешают. Сидит божий одуванчик на скамеечке у подъезда. Для конспирации на солнышке греется, а у самой ушки на макушке. Заприметит добычу в виде порожней бутылки, цоп – и в квартиру тащит. Накопит, потом шастает по городу, ищет где дороже принимают.

– Вот ты старую одежду к контейнерам для бомжей выносишь? Не выноси. Старые хомячихи из окошка увидят, цоп – и к себе тащат. Шифоньеры помоечным барахлом под завязку набиты – всё равно тащат. Это у них с войны уважение к тряпкам. К одной дочка приехала, давно не была. Квартиру открыла – не вру, туча моли с ног сбила. «Мама, плачет, зачем вам это гнильё?!»

В то, что бабулькам на пенсии тоже нелегко, дядя Петя категорически не верит. Считает, что и семечками они торгуют исключительно потому, что уже во вкус вошли, приятное с полезным совмещают. Чем по квартирам плесневеть, они на свежем воздухе: гал-гал-гал. А семечки-то они на машинном масле, что ли, жарят, веселится дядя Петя! А стакашки-то у них – смех: как говорится, ткни пальцем – сухо останется. Донышко то-олстое! Однозначно!

Чувствуя, что пенсионерки – ещё одно больное воспоминание дяди Пети, меняю тему разговора. О наконец-то наступившем, властно заявившем свои права лете. Дядя Петя оживляется: он любит лето – тепло, славно. Отведёт душу, порыбачит (кивает на вросшую в землю детскую деревянную лодочку: что червей под ней можно будет накопать!) Рыба – не, не на продажу. Речную рыбу плохо берут – мелка. А крупная – это только у браконьеров, которые сети раскидывают. Шкурники. Дядя Петя помирать будет, на такую подлость как браконьерство не пойдёт, однозначно.

Грибы тоже неохотно покупают. Боятся, что вдоль дорог собирал: ядовитые, мол, свинец содержат. Чудаки! Как будто то, что они на своих огородах растят, чище!

Вот что хорошо берут: это веники. Берёзовые, можжевеловые, пихтовые. Дядя Петя их навострился сушить так, что листья сохраняют упругость, яркий зелёный цвет и аромат. В распаренном виде они не осыпаются, а будто горячими влажными пальчиками прохаживаются по млеющим, вздрагивающим в предвкушении яростного, исступленного хлёста плечам и спинам… Эхма!

Знатоки нарасхват берут веники у дяди Пети. У него и свой клиент есть. А нахохленные бабки, стоящие у бани со своими жестяными, звенящими на ветру метёлками – у них только последний дурак возьмёт, однозначно.

Рыбку дядя Петя вялит на балконе, грибы сушит в духовке. Под пузырёк аптечного боярышника – самое то. Боярышник – это от сердца, вроде лекарства, ты не подумай. В общем, питается как все нормальные люди. А то выдумали: собак едим! Кабы ели, их бы столько по улицам не бегало – с телят, сало под брюхом трясётся, на людей бросаются.

Но основное, самое необременительное и верное занятие всё-таки – бутылки. Вроде хобби, а копеечка в карман капает. «Могикане» работают в гордом одиночестве, хотя в последнее время жутковато одному по позднему – вернее, раннему времени. Подростки со своих гулянок возвращаются – этим волченятам лучше не попадаться.

Ну и что, что взрослый мужик? А их восьмеро! Ну и что, что грабить нечего? Нынче не из-за денег убивают, а из удовольствия, ты разве не знала?!»

ХЭППИ ЭНД БАБКИ АВГУСТЫ

Бабка Августа была простушкой не по годам.

Все ее подружки, тоже которые с небольшой пенсией, давно пристроились в разные места. Одна, например, по великому блату работала уборщицей в церкви. Там свора таких же злобных старушонок яростно возила швабрами по полу, лебезила перед молодым священником, у которого из-под рясы торчали джинсы, шипела на любопытную молодежь, грызлась между собой… Весело жили. Не везло лишь бабке Августе. А ведь жизнь бабка прожила – дай Бог каждому. Во-первых, пятьдесят четыре года назад Августу с ее носиком-огурцом и репутацией блаженной, чуть не дурочки, выдали замуж за здорового работящего парня в соседнюю деревню – и раньше старшей сестры, красавицы Агнии.

Всего у Августы народилось девять детей. В живых остались двое: дочушка и сын. Как ни жалко было, а в голодном году все б сами померли. Любимца, сынка Борюшку, тоже потом Бог прибрал. Простудился мальчонка, бегая по двору в дырявой обувке, и на Покров схоронили – сгорел нутряным огнем. По весне, когда во дворе сошел снег, Августа, воя, исползала, исцеловала жаркими губами вытаянные в черной весенней земле прошлогодние следышки от Боренькиных ножек.

Неведомая сила, подымавшая в то время многих деревенских, перенесла в город и небольшое Августино семейство. Ее взяли уборщицей при магазине «фрукты-овощи». Муж тут же работал грузчиком. Круглый год были при фруктах-овощах.

Началась война. Туго пришлось бы Августе с дочкой, кабы не бачки с овощной ботвой, с фруктовым гнильем. Они все это перебирали, отмывали, варили густое вонючее пюре – выжили, слава тебе, Господи.

Мужа на войне убило. Августа сильно горевала. Но подоспели иные заботы: Валькино замужество хотя бы. Мужиков после войны негусто было. Дочь Валька росла груболицая, длинноносая, но характером не в мать: нахрапистая, злая, чего хочет, того добьется. Скоро она привела с завода, где сама работала, тихого тощего паренька Витьку с фанерным чемоданчиком. Занавесились на полкомнаты, составили вместе две раскладушки и стали спать не расписавшись. Это мало беспокоило Августу: она Вальку знала. Как дочь забрюхатела, сразу пошли в загс.

Народилась внучка Олюшка, в которой Августа души не чаяла. В то время она подрабатывала уборщицей при том же овощном магазине, и еще ездила в дальний район мыть подъезды в многоэтажном доме. Но бабку уломали: дала согласие походить за Олюшкой годик-другой. Все бы ничего – жалко, Августа теряла прикормленное место. Но и это можно было потерпеть, потому что Олюшка росла сущая умница и красавица. Зять Витька ей тоже очень даже нравился: скромный, уважительный.

Потом все пошло наперекосяк. Витька что-то загрустил, начал попивать и, непутевый, кончил тем, что стащил у соседей телевизор. Он спрятал его в картонную коробку под раскладушкой и лег спать. Утром его забрали в участок. Горевала по нему одна бабка Августа. Олюшка была еще несмышлена, а стервоза Валька сразу оформила развод и выскочила замуж за нового хахаля (Августа сильно подозревала, что из-за ихнего давнишнего хахальства и грустил Витька).

Новый зять Колька привередничал. Ему не нравилась бабкина каморка в бараке, не нравились составленные вместе раскладушки. Самое нехорошее: зятю Кольке начинало не нравиться, что у Вальки уже есть Олюшка. Как на грех, Олюшка росла бойкой, языкастой, вечно в неподходящую минуту попадалась Кольке на глаза. Девчонку держали в невиданной строгости. Она мыла полы и посуду, стирала, бегала после школы в магазины и помогала бабке возиться с годовалым Димкой.

Когда Колька принимался поедом есть Олюшку, у бабки будто в груди что-то подымалось и каменело от жалости. Бабка Августа не выдерживала, вступалась. Но ее сразу отправляли спать на ее место под бараний тулуп под стол. Бабка хитрила: приподнимая краешек тулупа, зорко следила одним глазом за происходящим.

Колька выговаривал жене:

– Ты ее не лупишь.

Бесстыдница и сволочь, Валька отмалчивалась.

– Не лупишь, – продолжал Колька, – а – лупить следует. Распустилась донельзя.

Бабка, сморкаясь, подавала из-под тулупа глухой голос:

– Ак она и так вам все делат. За што лупить? Девка всех обстирыват. Ты, Валька, рази за Димкой штанки стирашь?

Очень скоро у Вальки завелось свое постельное белье, не в пример бабкиному – тугое, отливающее синевой. Колька-павлин заимел дюжину рубашек, а к рубашкам – пестрые галстуки. Все добро Валька запирала в шифоньер и ключ прятала.

Потом им от завода дали квартиру, бабка Августа осталась одна. Кряхтя и держась за поясницу, опять взялась за швабру.

Но тут от племянника из Кривого Рога пришло письмо умоляющего содержания. Оба они с женой были ученые, росла у них дочка Людочка, и еще скоро ждали ребенка. Племянник был родным сыном Агнии, которая сидела на пенсии, но мамашу в няньки не приглашал: знал ее золотой характерец.

Маленькая, как куколка, ужасно воспитанная сноха понравилась Августе. И квартира тоже понравилась. В комнатах с высокими лепными потолками было гулко и полутемно, как в церкви.

Долгожданную гостью сноха с почестями повела в казенную баню, потом только, брезгуша, выкупала с пахучим шампунем в ванне. Потом выдала, как в больнице, байковый халатик и показала ее угол за отодвинутым книжным шкафом.

Все шло как нельзя лучше, только однажды сноха услышала, как бабка за шкафом рассказывает Людочке историю в лицах. Мол, жил у них в деревне старик по прозвищу дед Огурец, и была у него длинная зеленая борода. Ребятишки искали у него в бороде, и он за это давал им копейку. Бабка Августа тоже искала и однажды принесла вшей на себе, за что ее излупили дома. Людочка хохотала и спрашивала, что такое «излупить» и просила нарисовать вошку, «ну хоть самую малюсенькую».

Воспитанная сноха пришла в ужас. Вечером она рассказывала об этом мужу. Тот гудел что-то примирительно, и бабка с благодарностью думала, что племянник очень похож на ее непутевого Витьку, ни за что гниющего в тюрьме.

Все опять шло хорошо до той поры, пока сноха не опросталась вторым младенцем. По истечении некоторого времени она показала бабке кастрюльки, стерильные пузырьки и ускакала в свой этот институт. Вернувшись вечером, сноха обнаружила, что у младенца рот обметало коричневой коростой. Приехавший в неотложке врач осмотрел и сказал, что это засохший черный хлеб. Его бабка нажевала, завязала в тряпочку и сунула младенцу в рот.

Вечером виновато притихшая бабка слушала за шкафом, как хрупкая воспитанная сноха орет мужу:

– Кошмар! Месячному ребенку! Соображать надо!

Бабке было не совсем понятно: у них в деревне новорожденному всегда такой жвачкой рот затыкали – если, слава Богу, хлеб был. И Августу командировали обратно. Бабка не держала обиды на сердце. А сноха на прощанье подарила платье.

По приезде в родной город произошло большое событие. Дочь Валька и зять Колька нагрянули, засуетились, перерыли бабкин сундук, насобирали ветхих желтых бумажек… И через какие-нибудь полгода бабка, как вдова участника Великой Отечественной войне, вселилась в заоблачную высь, в однокомнатную квартиру на семнадцатом этаже: с лоджией, ванной, облицованной узорной плиткой, и прочей неописуемой благодатью. Сто раз бабка покаялась, что обзывала Вальку бесстыжей и сволочью. И Колька оказался очень даже душевным человеком.

Августину же каморку Валька, сторговавшись, продала Агнии. Она должна была тетке полтысячи с незапамятных времен, и сама не рада была, что заняла, Агния ей житья не давала, и даже Валька, поднаторевшая в решении жизненных проблем, тут перед ней пасовала. Вместо денег и сунула ей камору: жри, подавись. Агния сожрала и осталась довольна: сразу впустила в камору жильцов.

Приходила Агния в новую бабкину фатеру пить чай, грозила с завистью:

– Гляди, неспроста б Валька…

Накаркала, старая ворона.

Не успела Августа нарадоваться, не успела отбить поклоны Богу и собесу, как в первый же выходной пришли чужие люди.

Стали, задирая головы, осматривать потолки, посапывая, скоблили ногтями обои, заглядывали на лоджию, в туалете спускали воду, принюхиваясь. Бабка Августа, сложив ручки на животике, испуганно следовала за ними. Даже она, несмотря на житейскую глупость, догадалась, что это – насчет обмена.

Сразу после их ухода прилетела Валька. Была необычайно ласкова, кошкой облизала матери все лицо, тарахтела о пустяках, и все: «Мамочка, мамочка»…

Скоро бабка с ее нехитрым скарбом перебиралась в Валькину, уже четырехкомнатную фатеру. Болело сердце, чуяло: ох, недолго потерпит Валькина шикарная фатера ее, бабкино, присутствие. Немного утешала предстоящая встреча с Олюшкой. Но оказалось, что Олюшка учится на инженера и мыкается, сердечная, при живых родителях по чужим людям. Выжил зять Колька Олюшку.

Сначала дочь с зятем старались бабку не замечать. Это было нетрудно делать: бабка Августа свое присутствие свела до минимума, невидимой стала и неслышимой. К старости ведь опытным становишься: всему научишься, и тенью ходит.

Как-то Валька с мужем не поладила. Сидела с красным злым лицом и на прошуршавшую мимо бабку зашумела:

– Еще она тут ползает. Весь дом провонял старушечьим.

Бабка Августа ушла, сморкаясь, и затаилась еще глубже. Агния при встречах стала настойчиво звать к себе: мыслимо ли дело, эдак человека со света сжить недолго. Бабка, сморкаясь, собрала узелки и ушла к Агнии. Валька в дверях сунула двадцать рублей.

Прошел ровно год с того дня. В Вербное воскресенье сестры вышли из церкви: обе с букетиками освященной вербы, с умиленными лицами. Поехали домой – трамвайная линия рядышком с церковью проходила. Бабка Августа пошла прикупить у трамвайного водителя пачку билетов. Подслеповато сунулась в кабинку – и отшатнулась, закрестилась, сделалась сама не своя.

– Ба-атюшки, – говорит, – трамвай-то без водительши. Куда это мы катим, а?!

Пассажиры засмеялись.

– В преисподнюю прямым ходом, бабуся! – крикнули с задней площадки.

– Вагон-то прицепной, не видишь? – рассердилась Агния. – Срамота от тебя на людях!

Августа не успела разобрать, что к чему: кто-то налетел на нее, чуть с ног не сбил, крепко-накрепко обхватил, зацеловал, в самое ухо залепетал:

– Бабулька моя расхорошая, посмотри на меня! Не узнаешь?

Живая-невредимая после стольких лет разлуки, любимая внучка Олюшка стояла рядом. И раскрасавица светлая была такая, что бабка зажмурилась, заслезилась, седенькой головкой затрясла. Олюшка заливисто колокольчиком смеялась, тормошила ее и не умолкала, сыпала вопросами.

Сказала Августа, что живет, слава Богу, пенсию от государства получает. Вдвоем с бабушкой Агнией хорошо живут, чаи пьют с кекосами (так бабка кексы называла), дай Господи другим такого житья. Строга Агния, что правда то правда, зато и порядок у нее во всем, все чинно, все как следует.

Потом ее черед настал Олюшку расспрашивать. Только сейчас, безглазая, заметила детскую колясочку, а в ней младенца, да такого расхорошенького, темноглазого, розовенького. Улыбается младенец беззубым ротиком бабке Августе. Про отца спросила – оказывается, в армию призвали, служит. «По папке соскучились, да, Витек, да, мой сладкий?»

К матери в четырехкомнатную квартиру Олюшку ни за какие коврижки не заманишь. А работает она технологом на заводе, живет в общежитии с подругой, тоже которая с ребенком («Драма у нее,» – тихонько сказала).

Шумно живут: когда малышня в две глотки загорланит, хоть уши затыкай и вон беги – зато весело. Друг дружке во всем помогают… Да, чуть не забыла: отец (Витька-непутевый, значит) наведывается частенько. Женился, про тещеньку свою бывшую, бабку Августу, все спрашивает.

Августа, забывшись, твердила:

– Слава Богу, милая, слава Богу. Ты счастлива, и я подле твоего счастья погрелась.

Олюшка, прощаясь, ее в гости звала. Обещалась сама забежать, как время будет. Вышли все из трамвая…

Идет Олюшка по аллее, высокая, светлая вся, чисто солнышко, коляску толкает. Нет-нет, да и обернется, рукой в перчатке помашет. Потом уже пошла не оглядываясь, и Витеньку с собой увозит… У бабки в груди оборвалось, точно вот в последний раз внучку видит. Не ведая, что делает, не слушая ругань Агнии, засеменила вслед.

– Олюшка, – кричит, – Олюшка!

С утра две молодые мамы убегают на работу. А у Августы полон рот хлопот. Не шутка – два мальца на руках, один горластей и буянистей другого. Бабке оба хороши, только ненаглядный раскрасавец ангел Витенька, милее всех на свете.

Бабку научили варить детские смеси, а уж остальное: покормить, постирать, спать уложить – это для нее дело знакомое. Жалко, малы еще, а то житейские истории рассказывать бабка великая мастерица.

Больше всего ее радует, что она из своей пенсии нет-нет, да и выкроит на подарочек: Олюшке косынку узорную рублевую, правнуку Витеньке – погремушку завлекательную. Олюшка поворчит для виду, а бабке и ворчанье Олюшкино сладко.

Вечером бабка вернется из гостей от комендантши, чаю напившись, посмотрит телевизор – и спать ложится на раскладушку, вынесенную за неимением места в кухню.

«Слава тебе, Господи, – думает бабка, крестя тощую грудь. – Есть, есть Бог на свете. Лишь бы подолее сил хватило».

Жизнь бабки Августы завершает традиционный хэппи энд.

БЕССОННИЦА

Во втором часу ночи за стеной застонала фрау Б-р.

Неделю назад на пляже я познакомилась с ней – она заканчивала курс грязевого лечения – и сопровождающим ее молчаливым господином. Она жила в том же отеле, что и я, через стену по соседству.

Стон становился все тяжелей, точно спящую душили. Вдруг оборвался – фрау проснулась. Послышались кашель, звук наливаемой в стакан воды. Зашаркали в коридоре ночные туфли. Фрау возникла в моих дверях, как привидение, в высоком колпаке и просторном платье. Она несла в вытянутых руках термос, обернутый в полотенце.

– Горничную не дозовешься. Из-за вашей двери, единственной в коридоре, выбивается свет. Гоните меня, если я помешала. О, благодарю вас. Но не полакомиться ли нам с вами английским чаем с молоком? – она радовалась живому человеку, ей немедленно хотелось чем-нибудь угодить мне.

Пока я вынимала чашки, фрау обнимала и баюкала свой термос. Если сегодня на пляже, на ослепительном белом и мягком, как мука, песочке она хвастливо демонстрировала на себе результаты диеты (говядина, яйцо, простокваша и чернослив —, то сейчас – с сивыми всклокоченными волосами, шафранно – желтая, с оттянутой под глазами морщинистой кожицей – она безжалостно выглядела на свои девяносто два.

– Снова он. Так долго не являлся, и вот снова, – пожаловалась она.

– Не следует говорить об этом, госпожа Б-р. Тем более глубокой ночью. Поговорим лучше о вашем сыне.

– О да, – она обрадовалась. Вынула из выреза платья, с худой страшной груди, медальон на шелковой золотой нитке. – Вот мой маленький златокудрый Карл, я никогда не расстаюсь с ним… В детстве он был чрезвычайно вредным, я называла его «колорадским жучком», а теперь он во Франкфурте – на-Майне, директором… – она назвала известную фирму по производству бытовой техники. – И его дети – мои внуки учатся в различных городах Земного шара… Но для меня он остался тем же колорадским жучком…

Только мне, возвращаясь поздно вечером, он может рассказать, что сегодня, находясь на очередной скучной презентации, ему очень хотелось, как мартышке из зоосада, резвиться под потолком, цепляясь и раскачиваясь на плафонах. Или, превратившись в невидимку, красться вдоль столов и по очереди щекотать таких важных надутых господ и смотреть, что из этого получится… И мы покатываемся со смеху, как два сверстника, зажимая себе рты.

Да, он в отца, его отец был большим проказником, хотя ведь он был уже совсем приличный господин, когда я познакомилась с ним. Эрвин был значительно старше меня, а я вышла замуж двадцати четырех лет. – Длинный носик фрау порозовел. Рассказывая, она доверительно трогала меня ручкой – косточкой со свисающей и болтающейся кожицей.

– Тогда я работала секретаршей в частной конторе господина Р-н. И мне очень хотелось иметь мужа и малюток, но я не имела этого, и я много горевала от этого, потому что я была здоровая и краснощекая девушка. Но когда я ходила по улицам, лицо у меня было надменное и жалобное, какое оно бывает у… у… По-вашему, это называется – старая девочка, я правильно сказала? И когда Эрвин предложил мне руку, я поняла, что Бог услышал меня, и горячо молилась Богу.

Фрау Б-р уютно сидит за третьей или четвертой чашкой чая с молоком. Приподняв дрожащие кустистые бровки, морщит губы и сладко, сладко улыбается, вспоминая молодость и своего Эрвина.

– Началась мобилизация – вы понимаете, о какой мобилизации я говорю, – и ни в одной соседней квартире не осталось молодых здоровых мужчин. У Эрвина была броня, но соседки перестали здороваться со мною, и подростки кричали Эрвину на улице: «Трус, негодяй», – и разбили его очки, и Эрвина тоже взяли в армию. Я говорила, что умру без моего милого, но у меня под сердцем шевельнулся маленький Карлхен, и Эрвин сказал, чтобы я поехала к его тете, в местечко Амендорф…

Карл рос прелестным мальчуганом, и ему минуло три года, когда, наконец, я смогла оставить его у тети, доброй фрау Мейнер, и поехала к мужу. На окраине города Эрвин снял для меня квартирку, там на окне стоял горшок с цветком. И там проросла травка, и я хотела выполоть ее, но Эрвин взял меня за руку и не дал этого сделать, Он сказал так: «Не делай этого, дорогая. Травка тоже хочет расти, она не знает, что она всего лишь травка, а не цветок». Так он сказал.

Тут постучалась и просунула в дверь гладко причесанную головку горничная, спрашивая, что требовалось госпоже.

– Крепко спите, моя милая, вам не за то платят жалованье, – выговорила ей фрау Б-р. (В каком романе мне встречалась эта фраза?) – Будьте любезны, поднимитесь в семь тысяч шестьдесят вторую к господину Н. и возьмите у него таблетки. Скажите: те таблетки, которые фрау принимает после двух часов.

– Так вот, – продолжала она, – когда я приехала, Эрвин на крыльях любви прилетел ко мне и сказал, что возьмет машину и повезет меня в сосновый лес, где воздух будет полезен для меня и где неподалеку есть бомбоубежище на случай налета. Но я горько заплакала, потому что муж мой был большой аккуратист и всегда тщательно следил за собою, а теперь у него носовой платок был зелен от долгого употребления. Я постирала платок, и мы поехали на машине.

За городом пахло медом и нагретой смолой, но ветер доносил какой-то химический запах, от которого покалывало в носу. Вдали виднелись низенькие, крашенные в белый цвет домики – точно такие домики стояли на ферме у моего дяди… Мы проезжали мимо машины с грузом, закрытым брезентом. Ветер отогнул угол брезента, и я увидела голые ноги. Мертвый человек смотрел на меня полураскрытыми глазами и улыбался мне полоской зубов между губ. Грубая куртка на нем была жесткая и топорщилась из-за крови. Машины шумели, и невозможно было услышать человеческого голоса. И я пристально смотрела, как шевелятся губы Эрвина, который что-то мне говорил, но ничего не слышала!

Эрвин увез меня в наш домик, но я болела. И он не мог любить меня. Я поехала домой.

Вскоре печальное известие постучалось в мою дверь: моего дорогого Эрвина не было больше в живых! Я упала и умерла, но малютка Карл залепетал возле меня, и я ожила. У меня хватило сил только на то, чтобы лечь и вытянуться в постели. Пробило два часа ночи, я лежала с открытыми глазами. Я встала и пошла к комоду за таблетками. Свет я не включала, так как знала наизусть, в каком порядке лежат лекарства. Когда я выдвигала ящик, услышала какой-то звук и задержала руку на ящике, прислушиваясь.

От входной двери кто-то прошел через прихожую и остановился у двери, ведущей в спальную. Минуту я стояла, оборотив голову к двери. В комнате стоял человек, в темноте белели улыбающиеся зубы!

Вскрикнув, бросилась я к постели, в темноте больно обо что-то ударилась и упала в постель. Я закуталась с головой в одеяло, задыхалась и с разрывающимся сердцем ожидала, что одеяло вот-вот поползет с меня.

…Прошло немало времени, прежде чем мне удалось внушить себе, что несомненно, ну конечно же, все мне только почудилось. За окном прозвенел дежурный трамвай, слышался шорох одиноких ночных автомобилей, отражения от их фар маленькими прожекторами скользили по комнате. В углу ровно дышал маленький Карл, и я из-за боязливо приподнятого одеяла видела его нежную белокурую головку на подушке. Как я могла предать его, забыть о нем?!

Под утро я уснула, но лучше бы мне было не засыпать. После этой ночи он стал являться ко мне еженощно, как добронравный супруг к своей жене.

Мне снилась квартирка с цветком на подоконнике. На полу, длинно вытянувшись, лежит он. У него большие голые ноги, и на нем грубая куртка в пятнах, как от бурой масляной краски. И мухи – откуда их столько взялись в комнате? – жужжат и бьются о стекла так, что не слышно человеческого голоса.

Мне говорят: «Ты должна исполнить супружеский долг». Я кричу что есть сил: «Но он мертв!» Но меня не слышно из-за жужжащих мух. И вот все куда-то деваются, и мухи смолкают. Дверь оказывается закрытой снаружи – я убеждаюсь в этом, пытаясь выбраться из страшного места. Я остаюсь наедине с ним. Вот я лежу в пальто в дальнем углу. Зуб не попадает у меня на зуб от страха и холода в давно не топленной квартире. Я покорно жду уготованной мне чудовищной участи, какой не знала до меня ни одна женщина на Земле.

Повернув голову к окну, я вижу, как мирно гаснут окошки в соседних домиках. Городок погружается в сон. Я лежу и громко молюсь Богу. Из угла, где лежит он, доносится похрапывание. Волосы шевелятся на моей голове.

Храп обрывается. Он встает на четвереньки, выпрямляется и неуверенно, как слепой, идет в дальний угол. Вот он доходит до меня, водя перед собою руками. Нагибается, всматриваясь в мое перекошенное лицо остекленевшими, как белок мороженого яйца, полосками глаз под полузакрытыми веками.

Вот он лег рядом и гладит мое лицо ледяными пальцами, шершавыми от запекшейся крови. Особенно любовно он ласкает мое горло, и каждый раз, когда я судорожно сглатываю слюну, задерживает на гортани застывшие навечно согнутые пальцы. Толстым языком он пытается раздвинуть мои губы и проникнуть в рот. Засохшая под носом черная кровь царапает, крошится и осыпается на мое лицо. Он греет руки о мою грудь, он давит на меня, как камень! Он здесь, уберите же его! Я не делала тебе ничего плохого, оставь меня! – фрау Б-р билась и валилась на бок с плетеного стула.

Вдвоем с подоспевшей горничной мы подняли старушку, сквозь страшно стиснутые зубы втолкнули голубые таблетки, влили воды из стакана – ее больше полилось по морщинистому горлу – и поспешно вывезли в кресле на террасу.

На улице было еще очень прохладно – четвертый час в начале. По дорожке, ведущей от залива, бежала, громко болтая по – французски, молодая пара, оба в ярких алых костюмах, сами алолицые от отразившейся на их лицах утренней зари. Прямо под нами, у колонн они остановились и замерли, обнявшись. 0ни целовались, раскачиваясь и шатаясь от счастья…

Ночью от балкона потянуло свежестью. В проеме балконной двери было видно, как в черном небе двигалась, удаляясь, мерцающая рубиновая точка. Возможно, в этом самолете улетала фрау Б-р. Ей предстояло пересечь океан, который тяжко вздыхал внизу, могуче ворочаясь между материками. Сегодня, благодаря присутствию многих бодрствующих людей, она могла целую ночь не спать, была счастлива, весело поглядывала в окошко на звездное небо и попивала из термоса неизменный чай с молоком, фрау Б-р, которую на протяжении десятков лет сводили с ума ночные кошмары.

И медицинские светила, на приглашение которых не скупился молодой Б-р, только разводили над этим феноменом руками.

ФЕДОР ИВАНЫЧ. ИСТИНА ГДЕ-ТО РЯДОМ

Проктолог Фёдор Иваныч любил после работы смотреть в звёздное небо. Часами всматривался в далёкую, властно всасывающую, полную тайны звёздчатую черноту. Дух захватывало, волосы на голове шевелились…

На чердаке был установлен самодельный телескоп с окуляром из четырёх стёклышек. С материалами и чертежами помог кандидат-астроном, которого Фёдор Иваныч пользовал массажем (нежным резиновым пальчиком) – и ромашковыми микроклизмами. Областные светила не вылечили застарелую болезнь, а ромашка помогла.

Пациенты уже знали: старались попасть на приём к проктологу, если к вечеру небо уверенно прояснялось. Тогда прояснялось, как нёбушко, и лицо Фёдора Иваныча: распускались морщины, расходились сурово сдвинутые пшеничные брови… Ну и хватит об этом. Ёрничать над профессией проктолога большого ума не надо.

Выйдя на пенсию, ни дня больше не проработал по специальности. Тут же устроился в больничном городке сторожем, сутки через трое.

«В бесконечном потоке жизни, частицей которого я являюсь, всё прекрасно, цельно, совершенно. Могущественная сила струится сквозь меня. Я радостно и свободно двигаюсь от прошлого к будущему. Я полон любви и созидания…»

Фёдор Иваныч снял старенькие очки, уложил во фланелевое гнёздышко футляра. Потёр усталые глаза. Включил грязноватый, захватанный электрочайник. Из-за форточки вытащил авоську с варёной курицей.

Всё здесь, в каморке, было родным, знакомым. Хорошая, не суетная работа: располагает к философии, к созерцанию. Ночи напролет штудировал толстые книги. Подчёркивал, делал выписки.

Когда слабые глаза краснели, выходил во дворик. Прохаживаясь, размышлял о прочитанном. Мысленно соглашался с прочитанным – либо, наоборот, яростно спорил. Хвалил – или негодовал… Кругом покой, шелестит листва на старых больничных липах. Сонные больничные корпуса, за забором серые громады многоэтажных домов. В них, как сурки, спят люди. Так и жизнь проспят.

Продрогнув, довольный Фёдор Иванович возвращался в душное тепло каморки.

«В бесконечном потоке жизни, частицей которого я являюсь, всё прекрасно, цельно, совершенно. Могущественная сила струится сквозь меня. Я полон любви и созидания…»

Ход мыслей нарушили звуки из кухни. Там, как всегда, что-то бурно жарилось-парилось. Красная от духоты, супруга Капитолина Григорьевна стучала ножом: крошила зелень. Ещё одна разделочная доска, вся в глубоких рублено-резаных рубцах, сочилась красным мясным соком. Фёдор Иваныч поморщился.

Капитолина Григорьевна поставила перед мужем глубокую тарелку с борщом. Борщи варить она была мастерица – духовитые, огненные, наваристые. И котлеты жарила: с чесноком, нежные, сочные – язык проглотишь. И выпечка удавалась пышная. Но…

Фёдор Иваныч анализировал эту вот страсть наших женщин готовить, стряпать, гоношиться сутками у плиты. Или взять огород: от зари до зари кверху задницами бдят над грядками, не дай бог прорастёт хоть одна сорнячная травинка. Эдакая могучая тётя против чахлой травинки – Фёдор Иваныч целиком и полностью был на стороне последней. И ведь надуваются от гордости, и поглядывают друг на дружку гоголем через заборы: у кого огород идеальнее, лысее, скучнее.

И пришёл к выводу: не от большого ума это. Скорее, от нелюбви к себе, к женщине. Неуверенность, комплекс неполноценности. В чём другом не удалась, хоть шаньгами и огурцами-помидорами мир удивлю.

Или взять опять же болезненную, нездоровую чистоплотность, нескончаемую борьбу с грязью – не на жизнь, а на смерть. Патологическая, неуёмная страсть к вытиранию пыли – явно животное, собственническое начало в женщине. Как будто ареал обитания метит. Махнула мокрой тряпкой – застолбила территорию: не тронь, моё.

Вот помрёт человек – и что? На его могиле напишут: «Варила отменные борщи»? «Содержал в идеальном порядке огород»? Дурак человек.

Капитолина Григорьевна кушала борщ, аккуратно подставляя под ложку хлеб, низко наклоняясь. Сквозь сожжённые химией кудряшки тут и там блестел лакированный розовый череп. Уместнее уж в платочке ходить – нет, всё молодится.

И перестала бы ходить в сарафанах, оголять шею и грудь – кожа в трещинках, чешуйках, как засохшее тесто. И ведь не сделаешь замечание – обидится, расплачется. Брови вон тоже неопрятно, широко расползлись. Давно не выщипывала и не рисовала угольные стрелочки. Фёдор Иваныч значительно хлебал борщ. Глядел в газету, чтобы не видеть лысую толстую Капитолину Григорьевну.

Ему не повезло: супруга не была ни сподвижницей, ни единомышленницей, всецело разделяющей взгляды мужа. Не дышала упругой высокой грудью в унисон… Фёдор Иваныч скосил глаза на… на то, что называлось у жены грудью и лежало двумя сдутыми шарами на животе… Мысленно крякнул.

А грезилась разное… В альбомах художников-передвижников XIX века встречались картинки. Мужчина размашисто меряет диагональ подвальной комнаты (волосы зачёсаны кверху, лицо одухотворённое, взгляд горящий, рубит ладонью воздух – похож на Фёдора Иваныча в молодости). А в кресле тоненькая пышноволосая женщина в чёрном, под горло, платье. Вся подалась к нему, восторженно слушает. Упругая высокая грудь выписана как живая…

Так хотелось и Фёдору Иванычу блистать эрудицией, гореть, зажигать, увлекательно спорить. Щедро раскидывать накопленные богатства познания, бросать зёрна в весеннюю благодатную влажную, отзывчивую почву… А не ту, высохшую, в чешуйках, потрескавшуюся, как пустыня Гоби…

Кого он представлял тоненькой порывистой женщиной? Была, знаете, одна… Райская птичка.

Нет, вы неправильно поняли. Фёдор Иваныч ни разу в жизни физически не изменил жене. Хотя в санаториях и домах отдыха подлечивался регулярно: как у медработника, с путёвками проблем не было.

В день заезда Фёдор Иваныч – тогда молоденький, тощенький – облюбовал в столовой столик. Там ещё рядом росла мохноногая пальма в кадке… Официантка с двухэтажной эмалированной тележкой подскочила, грубо и ловко раскидала тарелки с ужином.

Он доканчивал диетическую котлетку, когда на рукав его пиджака легла обнажённая длинная женская рука. Всё правильно. Чтобы быть красивой, нужно иметь: длинную шею, длинные ноги и чуть длинные руки.

За спиной стояла женщина в открытом, на бретельках – не вульгарно врезающихся в сдобные плечи, а соблазнительно, беспомощно соскальзывающих с них – платье серебристого цвета. Душистая, нежная – из другого мира, другого измерения.

Низко склонившись, так что в серебряном вырезе… Нет, язык отказывался комментировать увиденное… Так вот, женщина приветливо спросила, обедает ли он в одиночестве? А если да, то пусть предупреждает: занято, столик занят. Понимаете? Весь столик. А она сейчас быстренько вернется, ей только нужно позвонить.

Она говорила, точно пела, и её голос серебряно звенел и переливался, как складки её платья.

Райская Птица, по ошибке залетевшая в пахнущий хлоркой и капустой общепитовский зал, опустившаяся между столами, покрытыми позорными клетчатыми клеёнками. Вот-вот, оглянувшись, осознав ошибку, она должна была досадливо, нервно оправить перья, взмахнуть гибкими крыльями. Взмыть в столбе пыльного солнечного света к куполу потолка, разбить его сильной женственной грудью, растаять в небе.

Но женщина не взмыла. Она грациозно понесла своё обтянутое серебром тело между столиками, брезгливо огибая, не прикасаясь к ним. Божественная! Она шла в вестибюль к таксофону.

Фёдор Иваныч, опустив глаза в тарелку, тыкал вилкой жёсткую творожную запеканку, в кляксах сметаны. Сердце так стучало, что не мог есть. Она сказала: весь столик. Всё ясно-понятно. Не сезон, отдыхающих немного. Значит, они с незнакомкой будут всю смену сидеть одни.

…У неё были тяжёлые, крупные, утомлённо полуопущенные веки. Федор Иваныч не любил примитивных, узеньких, по-змеиному сросшихся век у женщин. Нет в них, знаете ли, эдакой выразительности, сладкого порока. Как у Капитолины Григорьевны: мырг-мырг глазёнками, перехватила авоськи – и почесала по магазинам дальше.

Потом, у любой женщины – он это точно знал по Капитолине Григорьевне и по сотрудницам – при ближайшем рассмотрении становились видны на лицах и расширенные поры, и замазанные карандашом прыщи, и подстриженные маникюрными ножницами усы, и какая-нибудь вульгарная бородавка в волосках, загримированная под родинку… То, что издали выглядело безупречной кожей, на самом деле оказывалось слоем подсохшей, давшей повсюду мелкие трещинки пудры и жирно блестевшего крема.

У залетевшей по ошибке Райской Птицы лицо было мраморным. Хотелось провести по нему пальцем, чтобы убедиться, что это живая, тёплая кожа. Фёдор Иваныч торопливо огребал творожные крошки и проносил вилку мимо. Тыкал ею, пачкаясь сметаной, в нос или в щеку, а сам всё посматривал на женщину. Ему с его места её хорошо было видно.

Она поправляла на обтекаемых плечах бретельки, нетерпеливо постукивала ножкой в серебристой туфельке. И не он один – все мужчины засмотрелись на серебряную фигурку. И эта женщина только что попросила его держать столик – на них двоих.

Он не заметил, как курчавый мужчина в велюровом пиджаке не спеша принялся составлять на стол тарелки с едой… Заторопившись, наскоро прожевав и проглотив, Фёдор Иваныч сказал: «Занято».

Мужчина продолжал выгружать глубокие миски с супом и мелкие тарелки с горками салатов.

– Здесь занято, – повторил Фёдор Иваныч.

Мужчина, посапывая толстым носом, опорожнял поднос.

Освещённая солнцем, серебристая женщина, запрокинув голову, безмятежно смеялась в телефонную трубку.

– Да занято же, я вам говорю! – крикнул Фёдор Иваныч, вскакивая и поправляя очки. – Вы что, оглохли?! Вот скотина такая, господи!

Велюровый мужчина оставил, наконец, поднос. Не утруждаясь обогнуть столик, просто протянул руку и сгрёб пищавшего что-то там Фёдора Иваныча за лацканы пиджака. Потом слегка толкнул. Фёдор Иваныч зашатался и покатился, беспомощно взмахивая руками. При этом он ухватился за угол клеёнки, потянул на себя и опрокинул всё, что было на столе…

Велюровый мужик рассвирепел еще больше. По-бычьи сопел и оглядывался вокруг, не зная, что бы ему еще такого сделать. Но встревоженная серебристая женщина уже подбегала к своему низвергнутому, поруганному бесстрашному рыцарю. Тянула трепетные душистые руки, чтобы обвить ими голову, прижать, упокоить на теплой груди.

– Псих! – завизжала женщина. – Коля, ты что, не видишь, это чокнутый. Как человека просила: подержать столик… Ай, да ну его, не связывайся. Валим отсюда.

И она взяла Велюрового под руку и повела, почти побежала к выходу. Они убежали, а администратор, значительно хмурясь, шёл к месту побоища. Фёдор Иваныч разводил руками над битыми тарелками, над измазанной в соусе ковровой дорожкой.

Он потом встречал Райскую Птицу с Велюровым под ручку – они его не узнавали.

А Капитолина Григорьевна отроду не была красивой. Это так, к слову.

Да… Другой бы сказал: не делай добра – не получишь зла, только не Фёдор Иваныч. Он был из тех, кого неудача подхлестывает. «Всякое препятствие поднимает дух».

В молодости был ярым атеистом. Ближе к пенсии стал задумываться. Ходил в церковь. Сурово оттеснял пахнущих хозяйственным мылом старух, становился ближе к клиросу. С хоров лилось серебряное, неземное, ангельское песнопение. Сердясь и смущаясь, смахивал пальцем неуместную слезинку. Возвращался домой как из бани: светлый, благостный, чистый. Кротко требовал от Капитолины Григорьевны, чтобы варила постные каши.

Позже увлёкся востоковедением. Кабы не возраст, непременно посетил бы долину Катманду, совершил паломничество к священной горе Кайлас. Побеседовали бы с гуру – два умных человека: многое накопилось на сердце.

Любопытен стал, как ребёнок: посещал секты, оккультные кружки, спиритические сеансы. За круглым столом вертел блюдца, с обеих сторон ногами ощущая волнующие тугие горячие, сквозь платья, бёдра соседок.

В предназначенном под снос не отапливаемом доме стоял Фёдор Иваныч с единомышленниками: такие же заблудшие, жадно ищущие смысл, не теряющие веры. Воздевали к пыльной штукатурке руки, устремляли взоры, переминались, под ногами хрустел строительный мусор.

По знаку небритого руководителя посылали кверху мощный пук светлой энергии, любви ко всем живущим на Земле. Флюиды, соединяясь, образовывали энергетический столб, который пробивал сгустившуюся над Землёй грязно-коричневую зловонную карму.

Бормотали нестройным хором:

– В бесконечном потоке жизни, частицей которого я являюсь, всё прекрасно, цельно, совершенно. Могущественная сила струится сквозь меня. Я радостно и свободно двигаюсь от прошлого к будущему. Я полон любви и созидания…

Кое-кто обвинил бы Фёдора Иваныча в неразборчивости, всеядности, а может и чём похуже. Но разве не имеет права путник ошибаться и плутать, карабкаясь по одной из сотен тропинок, – ведут они на Гору Истины, одну на всех.

Чем более зрелым становился Федор Иваныч, трепетней относился ко всему живому.

Взять залетевшую в комнату муху. Аккуратно, чтобы не повредить, рассматривал с умилением, как насекомое брезгливо умывается мохнатыми лапками.

Изучал в энциклопедии муху в разрезе: нервная система, кровеносная система – всё крошечное, настоящее, продуманное. Эволюционировавшее на протяжении тысячелетий, отлаженное и функционирующее, как часики. Божье творение.

Капитолина Григорьевна грузно, с топотом, с одышкой гонялась по комнате. Взмах мухобойкой – и тысячелетиями вылепленное природой творение превращалось в месиво. Потом брезгливо тряпкой оттирала.

Фёдор Иваныч брился, душился, выбирал галстук: собирался в Общество Великого Спасения. Сегодня в жэковском красном уголке будут сосредоточенно тужиться, выделяя добро и любовь. Мысленно выдувать из них золотой шар и мощными посылами отправлять его в полёт над испоганенной, осквернённой землёй.

Заболела Капитолина Григорьевна. Ещё вчера бегала с авоськой по магазинам, суетилась на кухне, наполняла квартиру теплом от духовки и вкусными запахами. А сегодня лежит под капельницей, с клёкотом, хрипло дыша, стеклянно смотрит в потолок. Врач сказал: «Инфаркт, не транспортабельна».

В квартире сразу появились женщины, соседки, родственницы. Федор Иваныч в другое время шуганул бы это сорочье племя, а сейчас нельзя. Сидел в холодной чистой кухне, силился понять, что сказал врач. Воображал сгусток крови, закупоривший вялую сердечную вену. Подумалось: человек – это биоробот. Только тело у него не железное, а тёплое, рыхлое, подверженное гниению. И в голове все проводки перепутаны.

Соседка испуганно сунулась в дверь:

– Вас зовёт!

На высоких подушках хватала воздух ртом Капитолина Григорьевна. С болью скосила на Федора Иваныча глаза. Не по слогам – по буквам страстно прохрипела:

– Н-и-к-о-г-д-а н-е л-ю-б-и-л. З-а ч-т-о?

Прошёл месяц.

Федор Иваныч кое-как кашеварил. Носил Капитолине Григорьевне в больницу мутные, с серой пеной бульоны: когда пересолённые, когда пресные.

Выйдя из больницы, у трамвайной остановки обратил внимание на прыгающих по заплёванной утрамбованной земле воробьев. Пир на весь мир: какая-то старушенция-раззява просыпала ячневую крупу.

В сторонке пригорюнился грязный серый комочек, одна лапка скрючена – должно, подбили мальчишки. Драчливые собратья оттирали его от пиршества и норовили клюнуть и потрепать за хохолок.

Фёдор Иваныч вынул из авоськи купленную к ужину белую пушистую булку. Стал прикармливать воробья-изгоя. Заманил хромоножку за пыльный куст: пируй, малыш, здесь тебе никто не помешает. Насытишься, клювик почистишь, и на веточку – баиньки. Глядишь, и ножка поправится быстрее.

В трамвае Федор Иваныч скромно мысленно погрозил себе пальчиком: «Гордыня, Фёдор Иваныч, гордыня». Утомлённо прикрыл глаза:

«В бесконечном потоке жизни, частицей которого я являюсь, всё прекрасно, цельно, совершенно. Могущественная сила струится сквозь меня. Я полон любви…»

…Невидимая уличная кошка подкрадывалась к зазевавшемуся, увлёкшемуся булкой воробышку.

СТАРИК И ДЕВУШКА

От большого города на западе к большому городу на востоке ясной зимней ночью шел поезд.

Еще до Урала он выбился из расписания и тащился невыносимо медленно, то и дело останавливаясь и пропуская скорые поезда. На полустанках, когда затихал тугой скрип и стук колес, в наступавшей вдруг тишине становилось слышно, как на улице тревожно и томительно гудят от мороза телеграфные столбы, и как на полках похрапывают пассажиры в теплом, душном плацкартном вагоне.

Только в одном отсеке еще не спали, пили пиво и играли в карты.

Две женщины в домашних халатах и тапочках на полных голых ногах – они тихонько взвизгивали и смеялись – и двое мужчин в белых рубашках с расстегнутыми воротами, с ослабленными узлами галстуков, с красными от пива лицами и шеями.

Одно место в вагоне в отсеке, верхняя боковая полка пустовала.

На маленькой станции, где поезд стоял полминуты, вошла продрогшая от холода девушка – лицо настолько отличное от других, что и проводница, видавшая виды, заспанная, измятая объятиями тихоокеанского моряка, посмотрела на неё пристальнее, надрывая и засовывая билет в кожаный кармашек сумки. Дремлющий за столиком парень поднял ей вслед лохматую голову и присвистнул.

Девушка не спеша прошла по вагону между свешивающихся с полок сияющих простыней и пушистых зеленых и желтых одеял и остановилась возле пустовавшего места.

Игроки, не прекращая своего занятия, с любопытством осмотрели новую попутчицу с головы до ног. Нимало не смутившись, она отвернулась и, расставив ноги, прицелившись, метнула на багажную полку свою туго набитую спортивную сумку. У неё был еще баульчик. Продолжая не обращать внимание на соседей, она вынула булку и яблоко, сходила к проводнице и принесла постельное белье и два стакана чая. Булку она съела не спеша, с блаженством, запивала её чаем, горьким и едва тёплым. При этом изредка поглядывала в черное окно, в котором, как в черном зеркале, отражалось ее длинная тонкая фигура.

Лицо у неё раскраснелось. Она сняла куртку и осталась в мужской клетчатой рубашке, заправленной в брюки, и оказалась еще тоньше и длиннее.

Видя, что её неотступно рассматривают, девушка с досадой вздохнула. Повернула, наконец, голову и, пристально, по очереди оглядев игроков, вновь отвернулась настолько равнодушно, что это задело компанию – особенно женщин.

– Ах, какие мы воображалы, – пропела насмешливо одна. – Ну, так кто из нас, друзья, последним ходил?

Мужчина с темной бородкой, моложе, и претендующий, по-видимому, на роль донжуана, смешал свои карты и подсел к девушке:

– Разрешите с вами заговорить, Прекрасная Незнакомка?

Девушка разрешила. Она спокойно, без тени благодарности, выпила стакан предложенного пива и закусила прозрачным, истекающим маслом куском красной рыбы. Но когда мужчина, протягивая ей апельсин, приобнял её, она разозлилась, прекратила на минутку жевать.

– У меня спина не из ширпотреба, верно? Сломаться может.

Мужчина только развел руками.

– Что, отставку получили? – молвила с издевкой дама, ловко тасуя карты.

– По всем статьям.

Он ожидал, что девушка с негодованием вернёт апельсин, но она преспокойно сунула его в карман и лениво и тяжело полезла к себе на полку. Там она очистила апельсин, так что душистая, остро щекочущая ноздри апельсиновая пыльца посыпалась на головы сидящих, быстро поглотала дольки, раза два зевнула – и уснула, усталая, сморенная теплом, мгновенно.

Когда на утро она открыла глаза, в вагоне было светло и шумно. Мимо её полки проплывали головы пассажиров. Мамаши вели своих деток в туалет, к которому выстроилась очередь с полотенцами на плечах. Проводница в грязном белом переднике разносила чай. Девушка минуту из-под полуопущенных век понаблюдала за жизнью вагона. Потом перевела сонный взгляд за окно.

Поезд, грохоча, шёл по высоченному мосту над широкой, затянутой льдом рекой, похожей на идеально заасфальтированное шоссе. По берегам реки тянулись сверкающие на солнце заснеженные ивняки. Девушка морщилась, щурилась, но все равно не отворачивалась, упорно продолжала смотреть за окно с неопределенной улыбкой.

Мороз и солнце, день чудесный!

Еще ты дремлешь, друг прелестный?

Пора, красавица, проснись!..

Это продекламировал сидящий прямо под нею вчерашний донжуан. Из ночных игроков остался только этот. В отсеке завтракали другие пассажиры.

– Здрасте, – сказала девушка, зевая. Ни особенной приветливости, ни неприветливости в её голосе не чувствовалось.

– Не знаю, чем привыкли завтракать. На всякий случай взял для вас два чая, бутерброды с копченой колбаской, сыр…

– О, спасибо, – она сразу оживилась, свесила с полки лохматую голову, потянулась к баульчику за кошельком. – Сколько я должна?

– Ну-у, обижаете.

Девушка, не ожидая услышать другого ответа, удовлетворенно кивнула. Она сосредоточенно порылась в развернутом на столике газетном пакете. Выбрала два самых крупных яблока, отломила почти полпалки колбасы и, захватив стакан с чаем, уволокла все это наверх, под одеяло. Проводница, проходя, заругалась на нее и обозвала «лентяйкой». Девушка, не обращая на проводницу внимания, раскрыла книжку и с аппетитом принялась за еду, сыпля крошками на голову донжуана и не замечая этого.

Такое поведение было невежливо с её стороны. Мужчина, кашлянув, сказал:

– Простите. Вы, кажется, обижаетесь на вчерашнее. Действительно, вел себя несколько… по-свински.

– А, оставьте, вот ещё, – сказала девушка невнятно из-за набитого рта, громко глотнула чай и шумно перевернула страницу.

Мужчина кашлянул и стал смотреть в окно.

Колеса оглушительно радовались предстоящей передышке после тысячекилометрового перегона.

Девушка, кажется, осталась довольна, что ее оставили в покое. Она валялась на полке до тех пор, пока в вагоне не включили свет. Донжуан давно вышел.

– Эй, хватит бока пролеживать. Жизнь проспишь! – дёргая за одеяло, весело крикнула проводница, уже другая, пожилая, низенькая.

– Не просплю, – пробормотала девушка.

Всё-таки она спрыгнула, надела мужские полосатые носки. Вздохнула, сняла с плеча пушинку. Расчесала, скрутила в жгут густые темные волосы. Почистила щетку, подперла кулаком миловидное, в нежных розовых рубцах от подушки, лицо и задумалась.

Все движения её были замедленны, ленивы, как во сне. И позу для гибкой фигуры она выбрала неряшливую, безвольную, словно из неё вынули кости. Она устало и распущенно сутулилась, и длинные ноги равнодушно вытянула в проходе. Пассажиры о них то и дело спотыкались, ворчали – она не замечала этого.

Поезд шел третьи сутки. Девушка смотрела на летящую за окном заснеженную насыпь. Когда её глаза утомлялись, она переводила взгляд на сложенные на коленях тонкие руки и некоторое время отдыхала. Рядом лежала та же книга, раскрытая в самом начале. Ей было тяжело читать.

Писатель творил фразу час, два, целый день, может быть, она неделю у него из головы не шла, не получалась, он едва с ума не сходил. Она почти физически чувствовала такие строки; это было тяжело.

А ещё она просто завидовала, что вот она сидит и читает о героях, а они живут. Они в своей жизни живут, влюбляются, воюют, страдают, а она сидит и читает о них, то есть её жизнь проходит в чтении о них. Это, по её мнению, было ужасно несправедливо.

Соседка, полная тётенька в трещащем и лопающемся по швам платье, охнув, приподнялась и включила радиоприемник. Купе заполнила попсовая мелодия. Девушка сморщилась и стиснула зубы, как человек, под ухом которого с визгом провели по стеклу железом. Когда тётенька, подпевая и подтопывая толстой ногой в такт популярной песенке, наконец, уменьшила звук радио, девушка облегченно передохнула.

В купе, кроме тётеньки, охающей, заполняющей купе запахом водянистого пота и «Белой сирени» и называющей девушку «дочей», ехал ещё старик: старый-престарый, такой старый, что не осталось в нем уже никакой стариковской симпатичности. Цвет кожи лица, шеи и рук, цвет глаз, мохнатых ушей и даже цвет сатиновой рубахи в мелкий горох – всё слилось, будто слегка присыпанное землёй. Только торчащие жесткие волосы контрастно, синевато белели. И невозмутим и недвижим был старик, всё смотрел в пол и жевал сморщенным ртом.

Точно дошел он уже до той степени жизненной мудрости, всезнания и всеведения, что больше не о чём ему было тревожиться на его веку. Все движения были им сделаны, все слова – сказаны, всё, что нужно – увидено: ровно столько, сколько отмерено на человеческую жизнь. И он уже не жил, даже воспоминаниями не жил.

Он напоминал древнего языческого божка, вырезанного из дерева. Радужная оболочка глаз у него была слезящаяся, мутно-голубенькая. У младенцев, недавно покинувших материнское чрево, бывает такой взгляд – бессмысленный и мудрый.

Старый дедок был предметом шуток всю дорогу.

Тётеньке провожающие поручили присматривать за ним в пути, чтобы доставить на станцию Тайга и с рук на руки сдать его внучке, которая сама давно уже была на пенсии.

А нынче ночью, когда поезд стоял на разъезде, и мёртвый неоновый свет луны заливал спящий вагон, старик негнущимися руками собрал постель, кое-как оделся и с котомкой тихонечко поплелся к выходу. Тётенька, разбуженная, будто от толчка, страшно закричала.

Потом, когда деда без труда водворили на его нижнюю полочку, тётенька с просвечивающими сквозь батистовую сорочку огромными розовыми грудями, рассказывала разбуженному вагону, как же она перепугалась, её «прямо чуть инфаркт не хватил», и при этом оглушительно хохотала. И весь вагон смеялся и жалел старика: надо же, до какого возраста дожил… Это какое надо иметь здоровье медвежье, а?… Интересно, ему по паспорту сто лет есть?… Да что вы говорите – всю жизнь в лесу?! Ну, тогда немудрено, что – сто лет…

Дедок невозмутимо жевал лиловыми губами.

Тётенька, рассказав о том, что ее всю жизнь мучает невыносимая бессонница, и выслушав от сердобольных соседей кучу рецептов, повернулась необъятным задом и громко захрапела, и невыносимая бессонница была бессильна тут что-либо поделать. Только большое её тело под простынёй продолжало жить, вздрагивая и сотрясаясь от толчков идущего поезда.

И весь вагон разноголосо спал под своими пушистыми зелеными и желтыми одеялами.

Не спали старик и девушка.

Девушка сидела, подняв тонкие колени в брюках, прижавшись к ним подбородком. Взлохмаченные волосы располагались вокруг ее головы, как нимб. И она, тонкая, гибкая, точно вьюн, сильно напоминала какое-то маленькое мифическое существо с поблёскивающими в темноте глазенками.

Поезд шел третьи сутки. И идти предстояло столько же. И под однообразный перестук колес появлялись грустные мысли, что шел он из безотрадного Ниоткуда в тоскливое и непонятное Никуда.

За окном мчалась вдоль поезда сплошная чёрная масса леса, а луна продолжала висеть на месте, как приклеенный плоский блин. И в этом было что-то фантастическое.

Девушка тосковала.

Тётеньки, как та, что спала в вагоне, облачались в синтетику, глотали килограммами дефицитные лекарства – чем ядовитей, тем дефицитней, выбивали прописку и квартиры в больших городах – чем больше и загазованнее, тем престижнее, но при этом спали здоровым крепким сном, а за них не спала девушка.

Тётеньки ругались за свободное место в автобусе, чтобы, выйдя победительницами, бухнуться и с чувством выполненного долга проехать две остановки. Они привыкали к яду нежной, легкоперевариваемой и легкоусвояемой пищи, жаловались на модные стрессы и брали пачками бюллетени, а девушка уже родилась больной неясными заболеваниями, которым медицина ещё не придумала названия.

Природа тихо внимательно наблюдала за тем, что делалось вокруг, и расчетливо и спокойно выжидала удобного момента, чтобы напомнить о себе.

– Деда, ты сейчас куда хотел выйти? – жалобным голосом спрашивала девушка.

Она уже не в первый раз это спрашивала. Но старик молчал, и непонятно было, в состоянии ли он уже отвечать на чьи-либо вопросы. Но вот он разлепил коричневый спёкшийся рот и сказал трудным гортанным голосом, каким и должен был заговорить оживший деревянный божок.

– Ждали, – сказал он.

– Кто ждал?

Поезд мчался дальше на восток. Белые огни станционных фонарей пронизывали вагон, высвечивали младенческие лица спящих людей – и снова вагон погружался во тьму.

Состав скрипел, круто изгибался на поворотах, обегая сопки – и тогда можно было увидеть его длиннющий хвост, цепочку освещенных вагонных окошек, таких уютных, теплых, трогательных среди древних заснеженных сопок, предвещавших скорую встречу с Амуром, и лиственниц – гигантш, у которых кора трещала, лопаясь – такой был в эту ночь лютый мороз.

Когда вагон на повороте сильно качнуло, старик забеспокоился, привстал на дрожащих полусогнутых ногах и начал всматриваться в чёрное окно. Потом слабой рукой толкнул девушку в плечо. Она поняла и прильнула к окну. Она так старательно всматривалась, что у неё больно заныли глазные мышцы.

Ещё секунда – и она бы никогда не увидела круглую маленькую, как монетка, поляну и рубленую избушку, утонувшую по крышу в пухлых синих сугробах – картинку, как на открытках Зарубина.

«Он всю жизнь прожил в этой избушке. Он и… собака. Да, да, обязательно собака. И на многие километры вокруг он и его собака знали каждую сопку и сучок на каждой лиственнице… Постой, а как же собака?»

И она с готовностью вообразила, как вслед прогрохотавшему поезду на голубые рельсы с визгом скатился тёмный клубочек. Умные круглые коричневые глаза, смаргивая иней с ресниц, смотрят на быстро удаляющиеся красные огоньки… И опять установились Мороз, Безмолвие и Голод…

Старик бессильно упирался сухими руками о края полки и глядел вниз, плача быстро капающими мелкими прозрачными слезинками, мочившими его сатиновую рубашку в горох…

Когда девушка, умытая, вернулась с полотенцем на плече из туалета, старик уже подобрал ноги в опрятных штопаных носках и спал, как спят все старики на свете, свернув калачиком ссохшееся тело, скрючившись, будто желая занимать как можно меньше места. Казалось, он под громкое жужжание мух и пчел в знойный июльский полдень, уморившись, спит под кустом в поле.

Девушка рядом дремала и воображала себе разные приятные и глупые вещи вроде того, как они хорошо живут втроём со стариком и его собакой… Нет, не втроём – вчетвером, как она могла позабыть?!

И она с нежностью погладила греющую ее клетчатую рубашку, думая о её большом, сильном и добром хозяине – командире геологоразведочного отряда в поселке, куда она год назад попала по распределению.

Засыпая, она вспомнила вчерашнего донжуана и сонно улыбнулась.

Она не слышала, что старик рядом неслышно умер.

ВДОВЫ

Гена обрадовался, когда ему предложили поработать переписчиком. Во-первых, он недавно вышел на пенсию, и ему остро не хватало умного человеческого общения (жена не в счёт).

Во-вторых, за перепись населения платили, оплата сдельная. Больше перепишешь – больше заработаешь. В-третьих, по причине обнаруженной язвы желудка, Гена резко прекратил пить, и у него образовалась масса свободного времени.

Он представлял себе… Как хозяева откроют, а на пороге он: в расстёгнутом длинном кожаном пальто. Вообще-то пальто дерматиновое, но ведь никто щупать не будет. Весь при аксессуарах: с солидным как у министра твёрдым синим портфелем, в щеголевато, небрежно наброшенном фирменном шарфе. Лицо серьёзное, озабоченное, хмурое даже. Мол, мы тут, граждане, не шухры-мухры, а государственным делом занимаемся.

Гене достался частный сектор. Здесь смешались, слились городская окраина, остатки бывшего села Ерепень и разросшееся, по причине разрешения огородной прописки, общество «Жаворонок». Убойная смесь. Дачные скворечники из шиферно-картонных заплат причудливо соседствовали с ещё довоенными, вросшими в землю крестьянскими избами (Гена сам недавно жил в такой) и новенькими коттеджами.

Утром Гена при полной амуниции вышел из дома. Светило мяконькое солнышко, синева неба соперничала с цветом портфеля и шарфа, под каблуками хрустели застеклённые лужицы… И с первого же на пути следования дома – крепкого, из оцилиндрованного бруса – началась полоса невезения. В щели калитки, через натянутую цепку, перед самым Гениным носом закачался кукиш с острым лакированным ногтем.

– Чего надо? Чего по чужим дворам высматриваешь, вынюхиваешь? Какое твоё собачье дело, сколько у нас движимого, сколько недвижимого? Тебе скажи – а ты в налоговую! Не тобой нажито – не тебе считать. Соглядатай! – Калитка перед Гениным носом захлопнулась.

– Гражданочка! – Гена забарабанил в калитку. – Вы ведёте себя как несознательный элемент! Вы саботируете важное государственное мероприятие!

Вся улица добротных двух– и трёхэтажных особняков за глухими оградами будто вымерла. Кроме цепных собак: те подняли остервенелый хай. Ощущение – будто Гена шёл сквозь фашистский концентрационный лагерь. Напрасно давил он кнопки мелодичных звонков – за богатыми прозрачными шторами затаивались силуэты. Кое-кто через переговорное устройство недовольно буркал: «Завтра сами на переписной пункт придём». Но интуиция подсказывала Гене, что это чистой воды отговорка.

«Н-ну, люди. Хихикают, злорадствуют, небось, – бессильно ругался про себя Гена. – Э-эх! Раньше перепись-то как праздник была. Радиоприёмник на столбе ярил, девки песни пели, мужики поддатые кучковались… Народ наперебой своими чаяниями, надеждами делился».

Тем временем брызнул дождик, стало зябко. Трижды обмотанный вокруг шеи синий шарф ничуть не грел, дерматиновый плащ – тоже.

Зато в крайней избушке-развалюшке Гену ждали как самого дорогого гостя. Баба Афанасия и зашедшая к ней в гости баба Римма – ерепеньские долгожительницы. Обе в плюшевках, в твёрдых фартуках, торчком торчащих поверх юбок, в сияющих как солнышки резиновых калошках поверх новых валенок – очень и очень нарядные! Они стояли в калитке с трясущимися от радости головами, с румяными от волнения и холода, как увядшие яблочки, морщинистыми щеками.

В натопленной избе пахло капустными пирогами, на столе тихое сияние источала непочатая чекушка. Гена её осторожно отодвинул локтем. Вкусно чпокнул замочком портфеля, вынул щеголеватую папку. С опаской поглядывал на горбатый, под стать хозяйке, дощатый потолок, подпёртый в двух местах вагами. Хоть и говорят: старый дом хозяев не задавит, а кто знает…

Афанасия счастливо хлопотала, шаркала валенками по выгнувшимся скошенным половицам, вынимала из печи противни с пирогами. Гена, не чинясь, налёг на домашнее печево. Жуя, из приличия просматривал альбом, распухший от старых шафранных фотокарточек, на пол осыпались хрупкие газетные вырезки. А бабка Афанасия всё невесомо шелестела валенками, всё несла и несла стопы крепко засаленных на углах почётных грамот.

– С малолетства в колхозе, с первого дня до последнего… На коровах пахали. А зашатает её в борозде, матушку, куда деваться. «Консомолки Афонька, Гранька, Олька, Римка, впрягайтесь! Красная Армия без хлебушка Гитлера не победит».

Похоронка на мужа Петю пришла, на койку повалилась, взвыла: как двоих грудников поднимать? А в окно стучат: «Ночка не может опростаться, после повоешь». Спасли Ночку. Только выть собралась – «Афонька, обожди выть. Пока вёдро, айда копнить сено. Пойдут дожди – успеешь нареветься». А дожди пошли – хлеб в район некому везти. После с глотошной, вместе с ребятками, месяц провалялись в районной больнице. Так по-людски и не попрощалась с мужем…

– Так и запишем: неблагоустроенный частный дом…

– Пиши, милый, ты грамотный. Как звать-то? Гена? Напиши, Генаша, совсем худая изба. Зимой изнутри со стен горстями снег собираю. К колодцу с внучкиным игрушечным ведёрком иду, а там лёд выше меня нарастает. Только бы, думаю, не скатиться по этой ледянке. С дровами беда. Каждое утро: хворая-нехворая – план себе даю, как в войну: три чурки расколоть и по полешку к печке стаскать.

– Так и запишем: печное отопление. Помощь на дому оказывают?

– Оказывают, оказывают. Да ведь и самой маленько шевелиться надо: не пошевелишься – кровь застынет.

– Дети помогают? – Это Гена уже спросил внепланово, по своей инициативе.

– К себе зовут, – уклонилась от ответа Афанасия. – Пока сама себя проворю, никуда не пойду. Там и сундучка нету посидеть. И ногой, – она, в доказательство, слабо топнула валенком по полу, – ударишь, так не по земле – по воздуху. Одна дочь на седьмом пролёте живёт, другая на четырнадцатом. В воздухе парят, как скворцы.

– Пиши, пиши, Геннадий. Там передашь, кому следует, – встряла молчавшая до сих пор, налегавшая на беленькую баба Римма. – Вон сосед Николаша с войны вернулся без царапины. Уж пятое новоселье в городе справляет. Обстоятельный человек: всех детей-внуков жильём обеспечил. Теперь правнуки пошли – их обеспечить надо. Тактика такая: как получит тёплую квартирку с туалетом – сей же час выписывается и бегом обратно в свою ерепеньскую халупу. Газетчиков назовёт, пиджак в наградах напялит, на койку брякнется. В ордена-медали бьёт: «Я кровь проливал!»

Шестую квартиру на днях посулили. А не дадите, говорит, президенту напишу. Мне, говорит, полслова сказать – всех из кресел вышибут… Господи, прости меня, скверную, за злословие, – Римма крестится. – Эх, кабы нам с Афонькой напоследок перед смертью пожить в тепле, в благодати.

Гена нахмурился, сказал: «Гхм». Закруглился, аккуратно уложил бумаги в папочку, папочку в портфель. За воротами недовольно шевельнул кожаными плечами, украдкой оглянулся: точно не узнали его бабки или притворились из старушечьей вредности? Он ведь и есть один из сынов Николаши, и «трёшка», куда он с женой вселился – отцом как ветераном получена.

Оглянулся: бабки стояли в кривых воротцах, махали ладошками. Не узнали. Всё ж надо с деревенскими строже. Сухо, чётко, официально: кто, где, когда. И до свидания, и нечего тары-бары разводить.

– К чему это, Афоня, а? Как утром встану, шнурок с крестиком перекручен, назад перекинут, сам крестик к спине прилип. Вроде в бане крепко спину шоркаю, не жирная, почто прилипает-то?! Так ведь грех какой: забываю его, крестик-то, поправить. До полудня, а то и до вечера с крестиком на спине хожу, беса радую… А то вот ещё приметила: как нагнусь, непременно крестик наружу из сарафана вывалится, на чужой праздный глаз. Видать, распятие не хочет на грешную плоть ложиться. Не слыхала, к чему это?

– Не слыхала. Ты пошире в сарафане вырез имей, не только крестик – всё твоё богатство вывалится.

– Погоди, я с другим шла, из головы вышибло… Ага! Слыхала новость, нет? Николаша без дома остался!

– Нашла новость. Он каждую пятилетку без дома остаётся. Квартиру детишкам получит – опять дом будет. А и бог с ними, на здоровье!

– Да ты не поняла. Совсем, совсем без дома остался. Шестую квартиру дали с условием, что в самый распоследний раз. А дом снесут как аварийный. В новую квартиру сразу внук с молодкой въехал – дед опять лишним стал.

Вот эта Римма всегда так: сначала пустяки, а самое важное забудет. Ерепеньский дом последние сорок лет для Николашиной родни был добытчиком и кормильцем – и вот не стало дома.

– Да ты что?! Как же он теперь?

– В «Жаворонок», в летний домик поселили. Без печи, без ничего, так свезли и свалили, как хлам. Сын Генка шумит: «Я вам всем покажу! Ветеран в нечеловеческих условиях проживает! Внимание прессы и общественности, говорит, то ли привлеку, то ли заострю…» Тут же правнук Николашин с дружками-наркоманами крутится, за дедовой пенсией охотится… Ты кастрюли-вёдра подальше держи, не ровён час – сопрут.

– Я что думаю, – озаботилась бабка Афанасия. – Надо бы Николашу навестить. Тёпленького супа в банку налью, а ты каши свари. Земляк всё же.

Их, из Ерепеня, на этом свете осталось три души: Афанасия, Римма и Николаша. Когда-то жителей, по имени села, звали ерепенистыми. Нынче одно название: за ерепенистыми впору совком и метёлкой собирать насыпавшийся песок.

А завидное село была! В воскресенье базар от всякой всячины ломился. В субботу земля гудела и тряслась – такие пляски с топотом устраивали. Никому не удавалось переплясать Петра – за это и полюбила его Афанасия. Вот уж кому пристало слово «ерепенистый». Бывало, в мороз здоровые мужики жмутся, ёжатся, кутаются как бабы – смотреть противно. А Петя, мелкий, неказистый – вида не покажет. Картуз задвинет за чуб, грудь в расстёгнутом бушлатике задиристо выпятит, как будто ему жарко… Посреди зябнущих мужиков – не петушок, орёл!

Николаша его поведение на фронте – они вместе служили – не одобрял. Ерепенился по деревенской привычке, всё ему больше других надо – ну и кому чего доказал? Ладно, необстрелянные пареньки – вскочат во весь рост, пискнут «ура», потом «мама», спотыкнутся – и все дела. А Николаша сообразил: да, передовая, да – голову поднять страшно – а шанс выжить есть. Если обглядеться да не лезть поперёд батьки, не высовываться без особой надобности. Главная задача – не фашистскую высотку взять или, там, дзот не отдать, а до вечера выжить. Николаша хвастался умением жить по субботам после баньки и пол-литры беленькой.

Николашу вызывали в райком партии и махали под носом пальцем: «Дискредитацией занимаешься! На таком патриотическом примере воспитываешь подрастающее поколение?»

Николаша после и сам поумнел, укоротил язык. На 9 мая выступал на школьных сборах, рубил ладонью воздух. Римма с Афанасией в этот горький, светлый день тоже собирались. Поминали мужей, ставили две до краёв налитые рюмки, прикрытые кусками пирога. Пьяненькая Римма рассказывала какой-нибудь интересный сон:

– К чему это, Афоня? Будто сплю и вижу: Миша стоит у койки. Я говорю: «Тебя же убили». А он подмигивает и вещмешок разувает: «Вставай, говорит, Римка, трофей тебе привёз». Я радостная вся, думаю: отрез крепдешина вынет, какой Николаша своей привёз. А он тянет тяжёлое что-то, большое. Одеяло! Да не расфуфыренное фройляйн-бройляйн немецкое – а нашенское! Пёстрое, из лоскутов, какое матушка шила, только старое, ветхое. Встряхнул: труха и гниль так и посыпались, я прямо вся расчихалась. Чихаю-чихаю, не могу остановиться. А тут вы, ерепеньские, откуда взялись. Сумерки в избе, а вы кругом молча, плотно так стоите, даже страшно… Ты, Николаша, ещё кто-то… И ровно с ума сошли: кинулись, вцепились в одеяло, и ну тянете на себя, только треск стоит… А мне обидно: мне же одеяло привезёно. Ка-ак дёрну – оно и порвалось. А Миша-покойник стоит, руки в боки, и гогочет как жеребец, поперёк себя перегибается. Вот к чему это?

Римма завидовала Николашиной жене, роптала:

– Ей без того счастье привалило: муж живой вернулся. Вдвоём хозяйство припеваючи ведут. Почто их государство тетёшкает, не знает как ещё ублажить? А мы с тобой, горькие сироты, бьёмся в кровь как сороги об лёд. Хребёт ломаем, животы надорвали, в одиночку детишек подымая – хоть бы крошку отщипнули от того, что Николаша имеет. Почто нас забыли? – плачет Римма. – Не по-человечески, не по-божески это. И в святом Писании сказано: обижать вдов павших воинов – великий грех.

– Врёшь ты про Писание, там таких слов нет. А и на здоровье, и бог с ними, с Николашей. Не завидуй чужому.

– У тебя всё на здоровье да бог с ними. Дура ты, не зря блаженной зовут, – разгневается Римма, убежит, хлопнув дверью. А куда друг без друга, на вечерней же дойке встретятся.

Не прошло двух недель, Римма на хвосте принесла новое известие. В ночь с пятницы на субботу к Николаше в огородный домик залезли грабители, избили старика и унесли пиджак с орденами и медалями. Генка всех на уши поднял, из Москвы корреспондентов назвал. Теперь точно седьмую квартиру дадут.

– Да погоди ты про квартиру. Как сам Николаша-то?!

– Вроде ничего, от больницы отказался. Личико изукрасили, а так ничего. А ограбил знаешь кто?! Бомжик в «Жаворонке» в заброшенной сторожке жил – у него под матрацем все награды и нашли. На рынке небось думал загнать и пропить. Люди чуть самосуд не устроили, да милиция отбила. Бомжик плачет, клянётся: мол, ему медали-ордена под матрац подбросили, пока его дома не было. А кто поверит?.. Говорила тебе, Афоня, не привечай этого бомжика.

Бабка Афанасия охала:

– Я его давно не привечаю. Так, когда супчик оставался, заносила. Это тебе он подрядился забор латать, забыла? Стой-ка, постой… С пятницы на субботу. Так ведь в пятницу он тебе забор закончил, ты ему угощенье сделала. Ночевать в сарайке оставила – он на карачках не мог уползти. Ругалась ты ещё. Да ты ж его на замок заперла?! Боялась, что очухается и стащит, что плохо лежит. Да и лез к тебе, бесстыжий, ты ещё плевалась? Когда ты отперла-то его?

– В де… десять часов, утром. – Римма обескуражено, тяжело ворочала мозгами, прикидывала, сопоставляла факты. По всему выходило, что бомжик во время ограбления мирно спал в её сарайке. Сопоставила факты окончательно – и взвыла: – Ой-ой, Афонь… Хоть режь меня – не пойду заявлять, боюсь. Затаскают. И ты молчи, не ввязывайся. Чего на меня так смотришь?

– Пойдёшь. Вместе пойдём. Нечистое тут дело. Бомжик-небомжик, а тоже живой человек.

– Не пойду! – взвизгнула Римма, неожиданно для старухи прытко вскакивая. – Праведница выискалась. Тебе надо, ты и иди. Иди, иди, давно по бошке не получала. Никто тебе, дуре блаженной, всё равно не поверит. Припадошная. А я от всего открещусь: не видала, не слыхала.

Через полтора месяца в районном суде состоялся показательный процесс над гражданином без определённого рода занятий, по кличке «Бомжик». Приговор – пять лет строгого режима – был встречен аплодисментами. Показания соседок, престарелых гражданок А. и Р., о мнимом алиби «Бомжика» судом во внимание не приняты ввиду их (показаний) путаности и противоречивости, что объяснимо преклонным возрастом и слабой памятью свидетельниц.

Николаша к 9 мая получил седьмую квартиру, где, не прожив двух дней, скончался от пережитого стресса.

Каждый год в День Победы бесплотные, высохшие Афанасия и Римма по-прежнему поминают мужей. Они давно не плачут. Как выражается Римма, «слюней не хватает поминальный пирог смочить, какие слёзы».

Content

Надежда Нелидова
СОБАЧЬЯ СТАРОСТЬ

ПЫЛЬНЫЕ МУЗЫРИ

ИСПОЛНИТЕЛЬ ЖЕЛАНИЙ. ДВУХРАЗОВЫЙ

ФОКУС-ПОКУС

ОЖЕРЕЛЬЕ ЮДИФИ

ТРИТАТУШКИ-ТРИТАТА

ДИКАЯ СОБАКА ДИНКА

КРОШЕЧКА-ХАВРОШЕЧКА

РЫСЬ НИКАНОРОВНА ИЗ «ЦЕНТРАЛЬНОЙ»

БАБКОКРАТИЯ

ДЯДЯ ПЕТЯ, ПО ПРОФЕССИИ – СБОРЩИК

ХЭППИ ЭНД БАБКИ АВГУСТЫ

БЕССОННИЦА

ФЕДОР ИВАНЫЧ. ИСТИНА ГДЕ-ТО РЯДОМ

СТАРИК И ДЕВУШКА

ВДОВЫ