Надежда Нелидова

МИЛОСЕРДНАЯ МИСС ЭВА

Часть 1.

ОДНАЖДЫ В ПИОНЕРСКОМ ЛАГЕРЕ

«Слышали о таком случае? Как одна мамочка ночью бежит по городу, ищет припозднившуюся дочу, а навстречу ей парень? Она плачет: «Вы не видели мою девочку, у неё такие глазки голубые-голубые?». А парень подбрасывает в ладони что-то вроде голубых шариков и лениво так спрашивает: «Эти, что ль?»

А слышали ещё, что вот жила-была одна девушка, и у неё были стройные полные, беленькие ножки? И по этой причине она ходила исключительно в коротусенькой мини-юбочке и лакированных туфельках на шпильках. И вот однажды она ушла гулять, и её всё нет и нет, родители прямо извелись.

В полночь раздаётся звонок, мама и папа открывают дверь, а там… Стоят стройные полные, беленькие ножки в лакированных туфельках – сами по себе стоят, без туловища! А к ним – к ножкам – прицеплена записка: «Вот, мама-папа, и я пришла».

А слышали про маньяка, который охотится на женщин в красном? Красный цвет на улицах города вымер, ни одного пламенеющего пятнышка. От дурочек, которые по незнанию или по глупости напяливали на себя платье или плащ пятидесяти оттенков красного, люди шарахались как от самоубийц…

А вот ещё слышали совершенно жуткую историю – пальчики оближешь. В прямом смысле пальчики…

– Довольно, Нина. Закругляйся.

– Ну вот, как всегда в самом интересном месте! Так к чему это всё… Будем знакомы. Я и есть тот самый маньяк: и с глазками, и с ножками, и с красным платьем, и с пальчиками… А вы думали, маньяками бывают одни мужики, что ли?… Да ладно, ладно, шучу. А то вы, хи-хи-хи, вон прямо в лице все переменились».

Нинка победоносно, самодовольно оглядывается на девчонок. Они и вправду кутаются в простыни и пищат: «Ой, ой, ой!».

Одна даже кокетливо умоляет кого-нибудь сопроводить её в туалет, иначе она сию минуту описается прямо в кровати. Идти в темноте в уборную к глухому забору, по коридорчику из густых акациевых кустов – да ни за какие коврижки.

А мэтру не понравилось:

– Плохо, Нина, очень плохо. Примитивно, пошло, грубо. Ни грамма новизны, креатива. Тема абсолютно не раскрыта. Сценки надёрганы из чёрного юмора, из анекдотов. Плагиат в чистом виде. Оценка «тройка», и то с натяжкой, – мэтр возвращает заскучавшей Нинке зачётку.

У нас идёт женский творческий семинар. Это раньше (с ностальгией вздыхает мэтр) писательские мероприятия были делом государственной важности.

Среди молодых дарований проводились зональные конкурсы. Потом собирали на базе какого-нибудь идеологического центра, разбивали на секции. Обсуждали идейность произведений, соотношение концепций с методами соцреализма, соответствие решениям насущных задач современности. Никаких жанровых выкрутасов и модернистской отсебятины: строго завязка, кульминация, развязка.

Кормили в номенклатурной столовке бесплатно винегретом, борщом, котлетами и компотом – от пуза. Перед отъездом заполняли командировочные удостоверения.

Ночью, конечно, тайно наливались в чудовищных объёмах дешёвым портвейном «Три семёрки». Закусывали утащенным из столовки чёрным хлебом, с горчицей и солью.

Гормоны у молодых участников семинара зашкаливали. Влюблялись и совокуплялись (слова «трахаться» тогда ещё не придумали) бешено, самозабвенно, оголтело: попарно и группочками, перекрёстно и по кругу. Сталкивались, вслепую тыкались друг в дружку, разлетались – и снова соединялись хаотично, без разбору, как простейшие под микроскопом.

Всё это – втихаря от руководства. Руководству было не до того: тоже, как будто завтра конец света, лихорадочно пило коньяк и спешно, напропалую трахало всё, что шевелится. Эх, было времечко!

Нынче творчество – расчётливое, меркантильное, прозаическое, скучное, единоличное мероприятие. Скребёте перьями – ну и скребите себе в уголку потихоньку, лишь бы устои не трогали.

Лично я немножко печатаюсь и веду страничку в соцсетях. Для меня моя страничка – это библиотека, в которой заведующий, работник на выдаче и автор книг – одно лицо. «В этом гостыница – я дырэктор». Ваша покорная слуга. Такая, знаете, библиотека одного автора.

Этих библиотек нынче в интернете – сотни тысяч. Некоторые трещат от наплыва читателей. Абонентские картотеки с шестизначными числами. Количество ежедневных посещений зашкаливает за тысячу и более. Читательские формуляры не помещаются в лотках. «Ленинка» завидует (нервно курит в сторонке).

Читатель сметает с полок и без разбору поглощает толстые романы, романы, романы… Жадно дышит, напирает, требует, скандирует: «Ещё! Ещё! Шайбу! Шайбу!»

Топовый автор сбивается с ног, не спит ночами, выдавая на гора очередной том. Устало свешивает тяжёлые как гири, натруженные руки с расплющенными, мозолистыми от клавиш пальцами. Переводит дух, промокает пот – но это сладостный, горделивый пот победителя.

Завидую ли я? Нет. Мы не конкуренты – у нас разный читатель («Ага. Рассказывай. Все неудачники и лузеры так говорят»).

Но, правда, я не пишу фэнтэзи и любовные романы. У меня другой читатель и другая библиотека.

Иногда попадётся случайный, заполошный посетитель, которого привело в заблуждение название книги. Сгоряча разбежится, по ошибке заскочит не в ту дверь.

Дико, затравленно сверкнёт воспалёнными от чтения пудовых фантазийно-любовных фолиантов очами. Лихорадочно перелистает страницы, жестоко обманется в ожиданиях: блин, вот облом!

Где очередной, милый его сердцу отважный Йынжавто, попавший на планету Утеналп, населённую жуткими коварными Имиктуж и прелестными Имынтселерп?! Разумеется, мой проницательный читатель уже догадался, что имена следует читать справа налево.

Заблудившийся в сердцах оставит сердитый коммент, раздражённо швырнёт книжку на пол – и помчится дальше в энергичных поисках своей книги. Той, что туманит мозги, уносит в потусторонние миры, в сладкие грёзы, в дурманящие пары любовного и фантазийного наркотика.

Лишь бы подальше от приземлённой серой обрыдлой действительности. От свинцовой мерзости бытия. От скучного слова «реальность».

От «хрущёвок» и соседей, с которыми ходишь за хлебом в один магазин и держишься за один поручень в маршрутном автобусе. Ведь они-то и есть герои и героини моих рассказов.

Я свою реальную книгу бережно поднимаю с пола, отряхиваю и ставлю обратно на полку. К счастью, заглянувшие на мой библиотечный огонёк хоть раз – как правило, становятся впоследствии моими постоянными и любимыми читателями.

Суперпопулярные топовые виртуальные библиотеки: там 500-1000 посетителей в день. Они огромные, гулкие, проходные как вокзалы, с толкотнёй, со сквозняками, с натоптанными полами, с лужами и хамоватыми жилистыми уборщицами.

Там шум голосов и шелест книжных листов в сотню децибел. Там шквалистый ветер, поднимаемый от одновременно перелистываемых страниц, может сбить с ног.

У меня же маленькая уютная провинциальная библиотечка, занесённая до окошек северными снегами. Это зимой. Летом сошедшая с ума вскипевшая сирень лиловой пеной лезет в окна.

Здесь говорят шёпотом, как полагается в библиотеке. На окне горшки с цветами, гераньками. В аквариуме рыбки плавают, самые простенькие и неприхотливые. Гуппи и барбусы. Печка уютно потрескивает. Библиотекарь (я) зябко кутается в пуховый платок.

Примерно раз в месяц распаковываю ещё тёпленькую новинку, ставлю на полку. С некоторых книжек, чего греха таить, смахиваю недельную (не больше!) пыль. Поливаю цветок, кормлю своих гуппи и барбусов…

Но я здорово отвлеклась. Итак, наш женский писательский состав съехался в живописное местечко на берегу пруда. Здесь ветшает, приходит в запустение пионерский лагерь, которому значительно больше полувека.

Бывшие игровые и гимнастические площадки заросли молодым березняком и ельником. Сочные травы колосятся по грудь. Грибы хоть косой коси.

В ветвях разросшихся деревьев застряло и повисло эхо детских звонких криков и смеха, призывного горна, тугих прыжков мяча…

Имеется пруд, где пионеры – ныне почтенные тётеньки и дяденьки на заслуженном отдыхе – купались и катались на катамаранах. Сейчас он позеленел от ряски и издали похож на обманчивый молодой, нежный, дымчатый луг. В нём тут и там торчат палки рогозов в чёрных бархатных шапочках-скуфейках. В детстве, помню, мы называли их «монашками».

Мы поселились в гнилом, ушедшем в землю по самую крышу корпусе. В коридоре на стене масляной краской нарисованы облупившиеся жизнерадостные, розовощёкие пионер и пионерка, отдающие честь на фоне пламенеющего заката…

Глупостями заниматься некогда, время – деньги. Лагерь гнилой-гнилой, а владелец слупил за аренду деньги – будь здоров.

Вчера быстренько провели мастер-класс по любовному рассказу. Куда от неё денешься, от любви. Позавчера – в темпе обсуждали домашнее задание: приключенческую короткую прозу.

Сегодня нас даже не предупредили об экзамене. Узнали только после ужина (питаться мы ездим в ближайший мотель. Дорого и невкусно, но выбора нет). Тема: психи, маньяки, серийные убийцы. Собрались в девичьей спальне: здесь уютнее, теплее и меньше комаров.

Мэтр попросил дам не смущаться его присутствия в спальне. С глухим смешком проблеял какую-то скабрёзность про дряхлые руки и новенький кошелёк, про беззубый рот и молоденького цыплёнка. А у самого пигментные руки и голос подрагивают. Старый козёл, туда же.

Сдаём экзамен живьём, импровизируя на ходу. А насчёт Нинки мэтр прав. Никогда ей не стать не то, что большим писателем – вообще писателем не стать. Фантазии ноль. Так, на подхвате, литературным негром на эпизоды, не более того.

Забегая вперёд, оговорюсь: я оказалась не права. Кто среди нас добьётся головокружительного, сумасшедшего успеха – так это Нинка.

Её романы ужасов разлетаются миллионными тиражами. Острое лисье личико не сходит с глянцевых обложек и экрана ТВ. По полгода ошивается на тихоокеанских островах, где и строчит свои шедевры, по книжке в неделю.

Телевидение льёт с экранов сериалы по Нинкиным триллерам: внезапные, неудержимые и нескончаемые как понос. Появились из ниоткуда, канули в никуда.

В них всё по правде: особняки, лаковые авто, модельные красотки, скрежещущие зубами свирепые маньяки. Кровь, правда, кетчупная, но от живой не отличишь.

Краски яркие, даже чересчур яркие. Люминесцентные, ядовитые, как напиток из порошка «инвайт». Просто добавь воды – и Нинкин сериал готово.

«Терпеть не могу книги и фильмы про маньяков. Такую чушь про них пишут и показывают. Выставляют озлобленными, мстительными извращенцами, ублюдками.

Даже слово «маньяк» звучит пошло и отталкивающе: как какая-нибудь «старуха Шапокляк». Или «в лужу шмяк». Или «по башке бряк». Буду просто таинственно называть их М.

Никто не догадывается, как раним, артистичен и нежен М. Как он обожает счастливчика, избранника, коему выпало стать объектом его внимания. Я имею в виду настоящего классического М., а не его многочисленных бездарных грубых клонов.

М. трепетно возлагает заложника своей любви на жертвенный алтарь. Задыхаясь от нежности, бархатисто, едва прикасаясь, оглаживает вздрагивающими пальцами тело жертвы. Тянется поцеловать – и останавливает губы в миллиметре от объекта.

Ибо даже легчайшее дуновение может погасить слабенькое, с трудом разожжённое пламя свечи. Стряхнуть пыльцу с хрупкого цветка наслаждения.

Тупая жертва этого не понимает. Она напугана до смерти и упрямо не хочет подыгрывать. Мычит, дёргается, некрасиво обливается потом, слезами и соплями, и всё портит.

Если на минутку отлепить пластырь от слюнявого рта, сразу принимается хныкать и умолять не причинять ей вреда, отпустить, прекратить этот ужас.

Прекратить любовь?! Всё только начинается, всё ещё впереди. У нас много времени, нам никто не помешает, не нужно торопить события. Раньше времени раскупоривать вино и расточительно выпускать дорогой аромат – это не для гурманов. Объект любви нужно уметь вкусить, как дорогую шоколадную конфетку к этому вину.

Как едят простые люди и как ест М.? Другие не глядя хватают, разрушая, разоряя изысканно выложенную в вазе сладкую горку. Неумело и растерянно мнут и тискают конфету в толстых коротких пальцах, грубо сдирая серебряную обёртку. Раскорябав шоколад, скомкав фантик, бросают в мокрые разинутые рты размякшее липкое, бесформенное месиво.

Должно быть, вкус производит на них какое-то впечатление. Они на секунду умолкают, бессмысленно, тупо, недоумённо уставившись в одну точку. Но, так и ничего не поняв, с трудом ворочают вязкими от шоколада чёрными языками. Бесформенный истерзанный комочек тяжело и бездарно проваливается в мешок желудка. Авось всё переварится.

Другое дело М. Своими нервными, длинными хирургическими, музыкальными пальцами он перебирает, разворачивает конфету не сразу, не спеша. Оглаживает её тельце невесомо и любовно.

Расстёгивает, снимает платьице – там, где зацепилось или присохло, аккуратно, ювелирно подпарывает бритвой или ножиком. Ах, из пореза нечаянно выдавилась начинка – сладкая капелька крови… Слизнём её. Ам!

Сворачиваем платьице в квадратик или треугольничек: с ним позабавимся позже. Оно долго сохраняет запах и форму тельца конфетки. Его можно спрятать в тайник, а потом доставать, нюхать, вспоминать, заново переживать самые сокровенные ощущения. Примерять на себя, спать с ним как с живым…

Кладём осыпанный орехами шоколадный шарик на кончик шаловливого, сложенного желобком языка. Прикрыв ресницы, играем, смакуем, бесконечно перекатываем тающую во рту конфету.

Слегка сдавливаем губами, будто целуя, всасываем, выталкиваем, топим в глубокой ложбинке языка…

Глупая жертва не понимает игры и мешает действу. Дёргает тончайшую струну, сбивает с тщательно настроенной в душе драгоценной мелодии. Ей Богу, эти тупость и упрямство могут ангела вывести из терпения.

Пара коротких сильных пощёчин, так чтобы голова мотнулась, и щекотание лезвием быстро утихомиривают жертву.

Но как сладко: причинять боль, испытывая могущество и восторг обладания… Тело полно Тайны: такое глубокое, закрытое и малоизученное, эта вечная Terra Incognita. Проникать, препарировать, исследовать нужно тщательно, вдумчиво, профессионально: по сантиметрику, по клеточке, по трещинке вглубь.

И задыхаться от переполняющих тебя жалости, умиления, вины перед беспомощным существом, зависящим от тебя от макушки до кончиков пальцев.

Это первое мгновение столь остро, пронизывающе, многообещающе… Нежно: нежнее чем собачья мать своего новорождённого щенка, – обнюхать кожу, влажную от испарений страха.

Человеческий страх испускает восхитительные флюиды. Он имеет едва уловимый, щекочущий пряный аромат, который не дано распознать обонятельным рецепторам простых смертных…

Нежно и жадно, зверино втягивать ноздрями запах боязливо трепещущей тёплой плоти. Зализывать языком солоноватые капельки пота и сладчайшие – кровоточащих ранок.

Их, ранки, следует периодически расширять и углублять: лучше кончиком скальпеля – чтобы не пересохли и не покрылись грязными неэстетическими корочками. Покусывать, проникать в них языком, осушать, сосать…

И уговаривать, шептать, целуя: «Я понимаю: тебе очень больно, малышка. Но что поделаешь, терпи. Ведь и я долго страдал, прежде чем нашёл тебя. Ах! Снова больно! Не бойся, глупышка.

Как бокал драгоценного вина, подари свой сложный букет искусному сомелье. Как цветок, доверчиво и кротко подайся, распахнись навстречу острому ножу садовника. Ты поймёшь, что боль – и есть Наслаждение Наслаждений, лучше всякого наслаждения. Не зажимайся… Не зажимайся, я сказал, сука такая!»

– Что ж, Тамара, неплохо, неплохо… Утомительно немного, растянуто, перегружено деталями, слащаво по-женски… Но – вполне себе крепкая «пятёрка».

Та-ак. А чем нас порадует сегодня наша Эвелиночка? Заметим, дамы: несмотря на свою молодость, Эвелина уже публикуется в известных изданиях под псевдонимом «Мисс Эва». Поддержим коллегу, девочки.

Девочки, сморщив носики, кисло, вяло изображают рукоплескания. Эвелина и мисс Эва – это я.

«МарьИванна впервые спала в новом, ещё не обжитом доме. Было жутковато, но она кое-как уснула. Её разбудила бьющая в глаза яркая полоска света. На часах три ночи. Свет пробивался из-за двери в гостиной.

Но МарьИванна точно помнила: она выключала бра в гостиной. Даже, тянясь к выключателю, в темноте задела кресло: до сих пор коленка болит (МарьИванна дотронулась до коленки как до неопровержимого доказательства – и поморщилась).

Там, в гостиной, кто-то крадучись двигался. Половицы и ступеньки лестницы поскрипывали под лёгкими шагами.

Воры?! И телефон, как на грех, остался в гостиной: не позвонишь, не позовёшь на помощь. Но как они попали в дом, если все входные двери изнутри заперты на засовы?

Или начались какие-то мистические явления? Свет сам собой включился… Лестница скрипит… Если выбирать между мистикой и грабителями – лучше первое. ОНО добрее.

В первую минуту МарьИванна закуталась с головой в одеяло как маленькая. Сердце тарахтело швейной машинкой.

После набралась духу, подкралась к окну, выглянула. Высоко, но лучше с подвёрнутой ногой доковылять до соседей, чем ждать грабителей. Или связать две простыни – до земли хватит…

Потом сообразила («Вот балда!»), на цыпочках подбежала к двери спальни, повернула ключ. Подтащила тумбочку. Потом другую. Маловато.

Оглянулась. Судорожно поволокла к двери тяжёлое трюмо, оставляя глубокие царапины в новеньком паркете. Плевать! Вот теперь никто не проникнет в спальню. Так. Довольно оглядела массивное мебельное загромождение. Оглянулась: чем бы ещё укрепить баррикаду?

– О, весьма вам благодарна, МарьИванна. Теперь нам точно никто не помешает, – вкрадчиво, щёкотно, отдувая крашеные морковные прядки с морщинистого уха, шепнул голос из-за спины. О Боже, она сама себя заперла с чужаком!

…– Ну почему, почему вы все так боитесь смерти, – горько упрекала я МарьИванну. Всё уже было кончено, и она, успокоенная, на всё согласная, смирно лежала у моих ног. – Почему шарахаетесь от смерти, придумываете про неё страшилки. Как это глупо, недальновидно с вашей стороны! В страшном сне не представить, что было бы, если бы смерти не стало. Исчезла бы она как явление, смерть, а? – что бы было, МарьИванна?!

Вот представьте, что вы, скажем… Утка. Да, да, утка. И вас отловили и зарезали для какого-нибудь экзотического ресторана – а смерти нет. Вас обмазали глиной и сунули в раскалённые угли. Глина отвалилась вместе с перьями. А смерти нет!

Вас едят, разрывая ваше мясо на волоконца и хрустя хрупкими косточками. А смерти нет!!

Или вы, МарьИванна, живёте во времена инквизиции. Вас коптят над жаровней, кипятят в котлах… Вы зовёте смерть, умоляете придти и забрать вас – но смерти НЕТ!

Или вас заживо пожирает мерзкая болезнь. А СМЕРТИ – НЕТ!!!

Смерть несёт долгожданное упокоение. А я всего лишь скромная слуга смерти… То есть, – спохватываюсь, – не я, конечно. Это, выражаясь Тамаркиными словами, её таинственный М. так бы представился, если бы его попросили написать резюме».

Я умолкаю. Все с ожиданием смотрят на меня. «Всё», – подтверждаю я. Мэтр заметно разочарован. Он сухо говорит, что читатель терпеть не может додумывать за автора концовку.

И потом, откуда взялся этот дурацкий мультяшный, училкин персонаж МарьИванна: с крашеными морковными волосами и морщинистыми ушами? Читательские симпатии бывают на стороне тоненьких хрупких, беспомощных героинь с огромными, налитыми слезами глазами.

В виде исключения руководитель назначает мне переэкзаменовку завтра у пруда. «После занятий, Эвелиночка, когда нам никто не помешает». По-моему, он ко мне не ровно дышит, старый козёл.

Вообще, это его назначенное ночное свидание меня немного напрягает. Кроме теории, семинар предполагает мастер-классы и практические занятия, и даже некие медиумические погружения в сюжетную линию.

За ужином Нинка шёпотом поведала, что в прошлые года не все возвратились из пионерского лагеря с семинара нашего мэтра (тоже, кстати, на букву М.) Якобы он кладёт глаз на самую способную ученицу – и с ней что-нибудь обязательно приключится. («Ой, ой, ой!» – боятся девчонки).

Одна экзальтированная особа полезла на крышу корпуса любоваться звёздами. А крыша возьми и провались: гнилая же, ей больше полувека. Ну и напоролась на железяку от кроватной спинки. Прямо насквозь бедняжку проткнуло, как вертел цыплёнка. (Ещё вариант: утонула в уборной).

Другая любимица мэтра странным образом исчезла по пути домой: тут вообще ищи иголку в стоге сена. Ещё одна якобы свалилась в пруд… Чёрт, неприятно. В пруд.

Мэтра таскали по следователям. А с него и взятки гладки: взрослые люди, обо всём предупреждены. Насчёт гнилых крыш, дырявой уборной и коварного пруда участницы семинара проинструктированы. От энцефалита (клещей), бешенства (лис) и геморрагической лихорадки (мышей) – привиты.

Мэтр жив курилка, вышел сухим из воды и в очередной раз организовал платный семинар.

Если это не страшилки из лагерного фольклора, которые мастерица сочинять Нинка, – меня ждёт одно из двух. Либо руководитель завтра скорбно сообщит девчонкам, что мисс Эва нас покинула. В прямом смысле: срочно укатила по редакционным делам: и свидетели на станции найдутся, как я садилась с чемоданом в поезд.

А лет так через…дцать, когда старый пруд спустят или он сам уйдёт, обнаружится мисс Эва со своим чемоданом. То, что от них обоих осталось.

Либо второе. Я, скрывая на себе под глухим платьем следы жестокой борьбы, разбужу девчонок и сообщу о ЧП. Катаясь со мной в лодке, мэтр потянулся за кувшинкой, дабы подарить цветок юной прелестной даме (мне)… Бульк – только башмаки мелькнули, лодка качнулась и всплыли зелёные пузыри.

И прочту увлекательный отрывок из нового произведения, написанного буквально за одну ночь. И – вуаля! – объявлю занятия оконченными. А как правопреемница, на будущий год сама стану вести творческие семинары.

Я не терплю фальши и пишу только о том, что знаю. Знаю, например, что женщин-маньяков существует небольшой процент, что-то не более 10–12. Это вам любой мозгоправ скажет.

Мне трудно понять мужскую психологию. Я не Тамарка, про которую девчонки шепчутся, что она скрытый трансвестит.

Очень возможно: эта её приторная манерность, капризные протяжные нотки в голосе. Килограммы штукатурки на лице, слишком большая грудь, слишком большие кисти рук, синие от бритья ноги…

Так получилось, наши с Тамаркой койки стоят рядом, у самой двери. Случись что – нас никто не услышит. Только этого не хватало.

Ладно, если она воспылает ко мне любовными чувствами – отшить я всегда сумею. А если это будут чувства несколько иного рода? Уж слишком подозрительно, слишком хорошо знакома она с темой «психи и убийцы». Слишком вдохновенно пела оду своим М.

Практические занятия ещё впереди…

Часть 2.

ЧИСТО РУССКОЕ УБИЙСТВО

Я жалостлива ко всему живому. В детстве рыдала, когда по телевизору «В мире животных» свирепые львы терзали бедную антилопу. Так что родители спешили переключить канал, едва только появлялся намёк на кровавый исход событий.

Я кожей чувствую, каждой клеточкой проникаюсь, третьим глазом вижу чужую боль. Я слышу, как кричит от боли комнатный цветок, касающийся листьями горячей батареи.

Маленькой я ещё не умела говорить и объяснять свои действия. Пыхтя, из последних силёнок пыталась отодвинуть горшок с цветком в безопасное место. Если меня останавливали, я закатывала такой рёв, что меня оставляли в покое.

Однажды я чуть маму не свела с ума, когда она резала на кухонной деревянной доске овощи и мясо. Красный мясной сок сочился, как кровь, из деревянных порезов.

«Бо, бо», – лепетала я, указывая на доску. Я чувствовала, как больно дереву, в которое безжалостно вонзается нож. Напрасно вы думаете, что дерево умирает совсем, когда его рубят, пилят и кромсают на разные хозяйственные вещи.

Мама меня не понимала, пришлось устроить истерику. И когда мы были в магазине, я от прилавка с игрушками потащила её в отдел кухонной утвари. Выбрала пластиковую доску и понесла на кассу.

– Странный у нас ребёнок. Не по годам развитый, – говорили родители.

Однажды на даче я видела, как мама взвизгнула и брезгливо стряхнула с сарафана уховёртку. Папа, как истинный рыцарь, храбро и самоотверженно поспешил на помощь и раздавил уховёртку.

Она блестела на солнце, была огромная, жирная и тугая, как резина. Папа весь натужился и покраснел, пока расправлялся с ней, давя каблуком: яростно извивающуюся и не желающую умирать.

Для меня этот случай стал пищей для глубоких размышлений. Стал бы папа с такой ненавистью, с таким остервенением убивать хорошенькую бабочку? Нарядную божью коровку? Смешного трогательного кузнечика?

Я впервые поняла, насколько всё в мире относительно. Папа убил уховёртку рефлекторно. Так человек, не успев сообразить, в ужасе отдёргивает руку от голой электрической розетки.

Да, уховёртка безобразна. Хотя кто решил, что она безобразна? Может, с точки зрения насекомых, она ослепительная грациозная красавица, а радужно переливающийся навозный жук – так вообще образец совершенства?

Уховёртка просто хотела жить, и у неё в норке были детёныши. Они ждали свою маму с кормом. А человек воспользовался своей силой и решил, кому жить или умереть, исходя из собственных симпатий и антипатий. Походя, просто так, бесцельно лишил кого-то жизни…

Да никакой он после этого не венец творения, а венец хаоса! Даже палач не убивает просто потому, что ему так хочется. Даже у маньяка есть цель, хоть она отвратительна. Папа был хуже палача и маньяка. А мама рукоплескала своему храброму рыцарю.

Вы спросите, как может ребёнок столь холодно и беспристрастно судить своих родителей? А вас предавали родители в пять лет? Хуже того: они бросили меня, но при этом никуда не делись. Продолжали терзать моё сердце, при этом лицемерно улыбаясь и утверждая, что любят меня.

Когда мне было пять лет, папа увёз куда-то толстенькую маму в такси. Мы с ним жили неделю вдвоём. Всё это время папа кормил меня горелой кашей и бросался к телефону на каждый звонок. При этом каждый раз у него становилось страшно испуганное, бледное лицо.

А потом однажды он внёс в квартиру свёрток, перевязанный голубым пышным бантом. Сзади шла похудевшая смущённая, сияющая от счастья мама. Я бы сказала: бесстыдно сияющая.

Свёрток беспрерывно пищал, и мне сразу стало тревожно и тоскливо от этого плача. В тот день я навек потеряла своих родителей.

Да, меня кормили, одевали, купали в ванночке, читали сказки, гуляли, отводили в садик – но проделывали всё это как с одушевлённой чурочкой. Все разговоры, все мысли крутились вокруг маленького брата.

Он родился болезненный, а я была здоровенькой и крепенькой. Со мной не было хлопот. С пяти лет я росла как придорожная травка, как сорнячок.

О своих бедах я рассказывала только нашей старой ласковой кошке, обняв её в кровати. Она мурлыкала и вылизывала-причёсывала мои волосы. Потом мы вместе засыпали.

Я пробовала симулировать. Хныкала и жаловалась на животик или голову. Брала маму за руку и клала на «больное» место, искательно, как нищенка, заглядывала ей в глаза.

Но мама, вся ушедшая в мысли о маленьком брате, отводила глаза. Равнодушно и – мне казалось, брезгливо – убирала руку. Сухо и неприязненно говорила: «Взрослая уже девочка, Эвелина, а притворяешься. Прекрати паясничать. Как не стыдно».

Вот так, повторяю, для меня в пять лет кончилось детство.

Впрочем, скоро я привыкла к маленькому брату и даже полюбила его. Часами рассматривала, как он спит в кроватке: такой хорошенький, с чистым крутым лобиком, похожий на куколку в своём голубом чепчике. А потом произошло несчастье.

Об этом даже писали в газетах и показывали в криминальных сводках теленовостей. Однажды мама с папой ненадолго оставили брата, всего только сбегать в аптеку. Я в это время гуляла в скверике с ребятами.

А когда они вернулись, брат не дышал. Из слов взрослых я узнала, что врачи написали в каком-то эпикризе: механическая асфиксия, вследствие закрытия дыхательных путей тяжёлым мягким предметом, не оставившим травм на лице.

Я ни о чём не знала. Вбежала, румяная с мороза и смеющаяся, вся в снегу. Подбежала к маме, тяня к ней деревянную лопатку и рассказывая, какую глубокую снежную нору мы вырыли за качелями…

Мама в первую минуту раздражённо оттолкнула меня, но потом прижала как сумасшедшая. Я снова была одна дочка у родителей, и всё снова встало на свои места. Но я не забыла эту первую минуту. Когда мама меня оттолкнула…

А с задохнувшимся братом всё было ясно. Потому что из кроватки родители вышвырнули нашу старую ласковую кошку.

Кошка приняла его за своего котёнка. Вылизала пахнущее молоком личико и волосики, а потом, мурлыча, легла прямо на лицо, чтобы согреть. Редкие вылизанные волосики торчали дыбом, его так и похоронили.

Я не стала благоразумно спрашивать родителей, куда они дели злосчастную кошку… Мне её было очень жаль, я оплакивала её по ночам.

От пункта А. до пункта Б. полсотни километров. И каких километров – м-м, только кончики пальцев поцелуешь!

Новенькая шёлковая дорога с самолётным гулом стелется под колёса моей небесно-голубой «лады». И ощущение точь-в-точь, когда самолёт вот-вот оторвётся от земли: восторг и божественная мощь!

Рядом в салоне какой-нибудь глупый пингвин-пассажир вжимает, робко прячет тело жирное в кресло. Кто-то в страхе зажмуривает глаза, кто-то молится. А я… Я от острого наслаждения, ей-Богу, сейчас кончу!

Ещё чуть-чуть, и мы с моей машиной тоже взмоем над серой асфальтовой полосой, над светлыми лесами, полями… Мы с ней сольёмся в одно целое!

Навороченные иномарки, тащащиеся в бензиновом чаду, мычащие и мекающие в тесном автомобильном стаде на Садовом кольце – полудохлые кобылы по сравнению с моей резвой отечественной коняшкой.

«О милая!» – шепчу я, как Вронский своей любимице, умнице Фру-Фру. Мысленно охлопываю разгорячённый, подрагивающий от скорости, лоснящийся от бархатной пыли капот.

Далеко впереди появляется пешеход. Движется по всем правилам: по обочине, навстречу движению. Отметив большую скорость моей летящей, как голубая молния, «лады», благоразумно сходит на землю, чтобы уступить дорогу.

Но «ладу» уже несёт, как несёт взбрыкнувшую, закусившую удила лошадь. Она вырвалась из моей воли: всадник сам по себе, она сама по себе. Она тугую не слушает плеть.

Как во сне, как в страшно ускоренных киношных кадрах, далёкая человеческая фигура стремительно вырастает до гигантских размеров, заслоняет собою лобовое стекло – и вдруг исчезает из поля видимости.

Вот только был человек, мелькнуло растопыренное тело, припечатало к стеклу искривлённое лицо – и уже пусто. Только на треснувшем стекле ползут красные разводы.

Звук, как всегда, запаздывает. Глухой крепкий удар, тугой скрип тормозов, запах горелой резины. «Ладу» сильно встряхнуло, подбросило, крутануло так, что я грудью насаживаюсь на руль, как на вертел. Если бы не ремень – пробила бы головой стекло.

Больно вдохнуть: сломано минимум два ребра. В глаза стекают неприятно суетливые тёплые струйки крови. Я трясу головой. В первые минуты мёртвой тишины постепенно и робко возвращается жизнь. Звон в ушах, лёгкий трепет ветерка, шелест листвы, пиньканье птичьей мелюзги в кустах.

Человек лежит в метрах двадцати от пустынной дороги в траве, на животе, лицом вниз. Я кое-как выбираюсь из машины: хорошо, не заклинило дверь. Ковыляю до него, просовываю руку к шейной артерии… Странно, если бы после такого удара он остался жив.

Я – убийца. Я только что встала на одну доску с господом Богом. Только что лишила жизни человека, которую в него вдохнул Бог.

Это за полгода третья смерть под колёсами моего автомобиля. Господи, дай мне пережить то, что меня ждёт. Ведь я не железная, господи, сколько можно?!

Это для меня величайшая трагедия. А люди даже не заметят, ну кроме самых близких родных. Одним смертельным ДТП больше, одним меньше – какая мелочь.

Каждый год у нас на дорогах гибнет в полтора раза больше людей, чем за всю афганскую войну. Полторы афганских войны в год.

Или как если бы на наших дорогах ежегодно терпели крушение 150 самолётов. Каждые два дня по самолёту. Но никто по этому поводу не заморачивается.

Вот авиакатастрофа – совсем другое дело. Крику на весь свет, правительственные комиссии, разборки, суды, страховки, миллионные выплаты. Соболезнования высокопоставленных лиц, пышные молебны, траур.

Крупным планом – бьющиеся в истерике родные, деловитые десанты психологов в аэропортах. Беспрерывно ползущие списки погибших по экранам телевизоров и компьютеров. И всюду выжимающие слезу предсмертные сёлфи: перед посадкой в самолёт, в момент взлёта, в предпоследнюю минуту…

О, как лицемерен человек!

Говорят, ушлые торгаши запустили в серийную продажу красиво упакованный в целлофан стандартный поминальный набор: гвоздики – детские игрушки – свечи – рамки для фото… Чтобы нести к месту трагедии.

Другое дело сотни ежедневных ДТП – из них ведь не устроишь яркое шоу. Человек, погибший под колёсами автомобиля – как бы недочеловек. А смерть на дорогах – как бы недосмерть. Не престижная, низкая, быдловская смерть. Небыдло, как известно, пешком не ходят. Крысе крысиная смерть. Так и говорят: «Задавили как крысу».

Никто не бьётся в коллективной истерике и не бьёт в набат. Перефразирую высказывание: если люди гибнут в самолёте – это трагедия. Если под колёсами авто – это статистика.

Если бы я была скрытая маньячка как Тамарка – я бы выбрала этот совершенно безотказный, безопасный, безобидный, очень удобный вид убийства.

А что, новая разновидность: дорожный маньяк. Разъезжает по дорогам страны, сбивает в своё удовольствие людей. В момент наматывания чужих кишок на колесо испытывает острый оргазм.

Или взять киллеров. К чему наёмным убийцам все эти киношные трудоёмкие заморочки с устранением ненужного человека?

Всё это бездарное подражание Cosa Nostra: томительная слежка, похищение, умыкание в лес, трата пуль, подбрасывание пистолета, заметание следов… А тут замочил без шума и пыли, не пачкая рук – и подозрения ни у кого не вызвал. Маленькая простительная дорожная неприятность, с кем не бывает.

Обычным маньякам и киллерам могут припаять пожизненное. А здесь ну пожурят, ну погрозят пальчиком: «Ай-яй-яй! Ай-яй-яй! Ай-яй-яй!» Ну, на поселение, на свежий воздух на годик-другой сошлют – если уж судья совсем зверь попадётся.

В общем, маньякам, наёмным киллерам и ревнивым хозяйкам, задумавшим убрать нелюбимого мужа, – на заметку. Как они до сих пор не дотумкали до такого способа идеального, чисто русского убийства?!

С чего началось? С того, что я прочувствовала муку и смертный ужас уховёртки под папиным каблуком? Я уже рассказывала, как кричит от боли растение, касаясь горячей батареи. Как сжимается от ужаса разделочная доска, которой касается нож.

Потом я впервые увидела Её.

К вашему сведению, человек похож на яйцо, просвечиваемое лампочкой. Бабушка в деревне просматривала гусиные яйца через специальную лампочку-овоскоп.

Если попадался болтун (пустое яйцо) – его следовало выбросить или сделать из него яичницу. Если в яйце поселился зародыш – нужно было вернуть его под гусыню. Где зародыш – там под чистой прозрачно-розовой скорлупой темнела нежная живая субстанция.

Вот такой тёмный сгусток-зародыш я увидела в животе нашей учительницы МарьИванны. Только в яйце зарождалась и развивалась жизнь, а в МарьИванне – смерть. Чем отличались зародыши? От одного источалось живительное тепло. От другого струился мертвенный холодок.

МарьИванна об этом, естественно, не подозревала. Ходила важно с указкой и воображала о себе, задирала нос как все учителя.

Я с любопытством юного анатома наблюдала, как день ото дня меняется конфигурация пятна. Как оно зловеще темнеет, растёт, зреет, насыщается, набухает.

Вот от него начали тянуться, шевелясь, тонюсенькие как паутинки, нити: в лёгкие, в подмышку, в пах… Потом, поступив в медицинский колледж, я узнала, что эти нити называются метастатические. Они разносят клетки зародыша по кровеносным и лимфатическим системам по всему телу.

– Эвелина, ты дырку во мне взглядом просверлишь, – нервничала МарьИванна. – На мне ничего не нарисовано, верно?! Марш к доске и расскажи параграф, который я задала на дом!

Некогда сама мягкость и доброта, МарьИванна с каждым днём становилась всё раздражительнее, не подозревая о природе этой раздражительности. Замечания в дневниках, вызовы родителей в школу, двойки и единицы сыпались на наш бедный класс дождём.

Коллеги МарьИванны кокетливо спрашивали её в учительской: на какой эффективной диете она сидит, что ей удалось похудеть в столь короткий срок?

И только я знала о происходящем. Но что я могла сделать? Подойти и сказать: «МарьИванна, вы скоро умрёте»?

Итак, я обладаю рентгеноскопическим взглядом-лампочкой. Он пронизывает ткани и способен разглядеть в человеке зловещее тёмное пятно. Увы, мне не дано обнаружить его на ранних стадиях.

Ещё я прекрасно вижу будущее этих людей. Это будущее им лучше не знать: особенно в нашей стране, где чужая боль воспринимается с бессмысленным, жестоким и равнодушным любопытством. Животным любопытством счастливого к несчастному. Здорового к больному. Живого к умирающему.

Так маленький ребёнок, туповато раскрыв рот, следит за пожиранием мухи пауком. Так средневековый обыватель, почёсывая грязную башку, глазеет на корчащегося в костре человека.

Нет-нет, лучше прожить в счастливом неведении полгода, год, два года. Да хоть месяц – разве этого мало?

Я могу только помочь уйти несчастным: по возможности не страдая. В идеале: чтобы они даже не успели осознать, что с ними произошло.

Вот такое пятно прошляпили ротозеи врачи в моём маленьком брате. А я его увидела – и увидела, что ждёт брата. И увидела, что всю нашу семью ждёт в ближайшее время. Это был ад.

Когда родители убаюкали брата и побежали в аптеку, я швырнула лопатку в сугроб и со всех ног припустила в квартиру. У меня на шее висел ключ: ведь в свои пять лет я уже была большая.

Всё сделала не я, а большая тяжёлая родительская подушка. И ещё кошка: она тщательно вынюхала и вылизала нацеженное мамино молоко. Им я полила из бутылочки волосики и лицо брата.

Часть 3.

МИЛОСЕРДНАЯ МИСС ЭВА

С МарьИванной плохо получилось: не было навыка, руки с непривычки ходили ходуном…

Но, ей Богу, три минуты агонии от удушения колготками – это такая ерундовская ерунда по сравнению с ужасом медленного умирания. Скажем прямо, по сравнению с растянутой во времени мучительной смертной казни…

Я не ожидала, что в сухонькой, изъеденной болезнью МарьИванне окажется столько сил. Что она так хочет жить. Да ей, неблагодарной, в ножки надо было мне поклониться. И всячески мне помогать, а не противиться.

Произошла тяжёлая, безобразная сцена борьбы. Победила молодость, пусть простят меня Ильф и Петров за дикое и неуместное цитирование.

Вы скажете: не может маленькая девочка справиться с взрослым человеком? Ещё как может! Нужно лишь найти выгодную позицию (дайте мне точку опоры – и я переверну мир). Крепче упереться ногами, туже накрутить на кулачки жёсткий, врезающийся капрон.

Жертва повторяет одну и ту же ошибку. Вместо того, чтобы тянуться до душителя, она каждый раз пытается изо всех сил продеть пальцы между горлом и удавкой, ослабить петлю. Надувается как лягушка, сипит, сучит ногами, колотит ими по полу, выбивая бешеную чечётку. Попляшет – и затихнет. Ей Богу, ведёт себя хуже маленького ребёнка.

Тут главное не уменьшить хватку. Стиснуть зубы и зажмурить глаза, если уж совсем страшно.

Когда всё было кончено, я размотала колготки и потрясла онемевшими, набухшими тёмной кровью кистями.

Стыдно сказать: меня вытошнило рядом с Марьиванной на ковёр – прямо наизнанку вывернуло завтраком, обедом и ужином, вместе взятыми. Потом я вытянула натруженное, изнемогшее тело. Скрестила на груди дрожащие от слабости руки – вся сила из них ушла на Марьиванну. Буквально на минутку смежила ресницы.

А когда открыла глаза, часы показывали полдень. Я проспала как убитая девять часов! Крепкий здоровый сон вернул гармонию в перевёрнутую душу. Принёс облегчение, освежил и успокоил меня.

Я отдала последние почести учительнице: причесала жиденькие вздыбленные морковные волосы, отросшие и седые на корнях. Опустила неприятно вялые мяконькие веки на глаза. Подвязала челюсть теми же колготками.

Борясь с МарьИванной, я нечаянно заехала локтём в лицо учительницы. Вид у неё был очень непрезентабельный: нос и щека съехали набок, здорово опухли и посинели, глаз заплыл. Вот что бывает, если противиться судьбе, МарьИванна.

Кровоподтёки и одутловатость тщательно загримировали перед похоронами любящие родственники. Я убедилась в этом, когда нас классом привели проститься с учительницей.

Мы водрузили к её изголовью два пышных, как круглые взбитые кремовые торты, бело-розовых венка: «От любящих учеников» и «От скорбящих родителей и членов родительского комитета». Я старалась не смотреть на лицо МарьИванны.

Второй блин тоже оказался комом. Я уже заканчивала медицинский колледж и подрабатывала в онкологическом диспансере.

Потому мне не составило труда устроиться сиделкой к старушке соседке, которая узнала от меня свой печальный диагноз. Врачи его подтвердили.

Мы неплохо спелись с моей подопечной. Долгие задушевные беседы, облегчающие слёзы и объятия, рассматривание детских фоток в семейном альбоме…

Мы договорились, что я сделаю старушке укол: она ничего и не почувствует. Никто не заподозрит: стало плохо с сердцем, и всё.

Или, на худой конец, устроим воздушную эмболию: пущу с сотню кубиков воздуха в ярёмную вену. Честное слово, это была её инициатива – у меня в том сохранилась расписка с её стороны. Впрочем, вряд ли бы расписка понадобилась: кому придёт в голову производить вскрытие старушки с таким диагнозом?

И вот наступил задолго отмеченный крестиком, красный для нас обеих день календаря. В назначенный торжественный день я поднималась к своей подопечной и сообщнице в одном лице. В сумке несла бутылку сладкого вина, разные вредные вкусности и пачку самых дорогих сигарет. И даже любимый диск с душещипательной индийской мелодрамой. Я перевернула фильмотеки всех знакомых, чтобы отыскать фильм её молодости.

Она сама захотела перед уходом закатить пир, устроить праздник желудка и души. Вкусить напоследок земных яств и удовольствий, в которых ей давно отказали доктора.

Торжественность высокого момента была смазана самым неожиданным и постыдным для меня образом. В дверях меня поджидал дюжий мужик – сын этой старушки.

Пребольно схватил за шею – и вместе с моими дарами кубарем спустил с лестницы. Топал ногами, орал, чтобы духу моего здесь не было, что мама всё ему рассказала. И пусть я говорю спасибо, что он не подаёт в суд, потому что пачкаться об меня не хочет. И потому что у меня на руках мамина расписка.

Ну, что… По слухам, в дальнейшем к физическим страданиям бедняжки прибавились душевные. Она заболела танатофобией в тяжелейшей форме. Отказывалась от таблеток, уколов, от сиделок и медсестёр: дико боялась, что все они тайно желали отправить её на тот свет.

Она даже сына к себе перестала допускать, заподозрив его в сговоре с персоналом. И мучительно умерла от голода и жажды, высохнув как мумия. Боялась еды и питья: не отравлены ли… А ведь могла уйти красиво и достойно. И, наверно, перед самой кончиной с сожалением не раз вспомнила милосердную медсестру Эву.

Я сделала выводы и больше не повторяла своих ошибок, поняв слабость и непостоянство человеческого духа. Не посвящала никого в свою тайну. Взвалила исключительно на себя тягость душевных мук. Миссию Господа Бога распоряжаться чужими судьбами. Мне это удавалось, прямо скажем, не без труда.

Особенно нелегко пришлось с семьёй, с которой я давно дружила. Я не виделась с ними полтора года. Как они просмотрели свою очаровательную дочурку, егозу и непоседу, мою крестницу?! Она только немножко жаловалась в последнее время, что устаёт и ей всё время хочется спать.

Но я-то видела, что маленькое тело охвачено и практически побеждено болезнью. Отсчитывались последние дни, а может, часы блаженного незнания…

Сказать родителям? Поздно, поздно. Измучаются они, измучают ребёнка. Продадут с себя всё до нитки, останутся без крыши над головой, обогатят эскулапов – и всё напрасно.

– Хочешь, поиграем в лошадку? – оживлённо – слишком оживлённо – предложила я маленькой крестнице.

Мы только что досыта наобнимались с ней, нацеловались, переиграли во все её любимые игры. Девочка с восторгом согласилась. Я присела, она вскарабкалась как обезьянка на мои плечи. Обвила лапками шею: я потёрлась о них щекой.

– Иго-го! – весело вопили мы и, взбрыкивая, галопом носились кругами по комнате. Родители хохотали. «Осторожно!» – крикнула её мама, моя подруга. В эту секунду разрезвившаяся лошадка с всадницей неслась в соседнюю комнату с низким, слишком низким дверным проёмом.

Рассказать, что было потом? Как родители оба выли, рычали, пинали и катали меня ногами по полу, хлестали по щекам и рвали волосы, терзали? Зачем?

Цинично объяснять им, что девочка ничего не успела почувствовать и ушла счастливой, заливающейся звонким колокольчиком? Пусть это останется со мной.

Корреспонденты сбежались, остервенело набросились голодными псами. Грызли новость как брошенную кость – чтобы, начисто обглодав и выскоблив клыками, высосав соки, бросить её, ненужную. И, отбирая и тявкая друг на друга, жадно вгрызться в следующую новость-кость.

Как вкусно, подробно они смаковали «чудовищную, жуткую, кровавую» смерть ребёнка. Да что они понимали в смертях?! Свинья в апельсинах больше понимает…

Мне пришлось бежать из родного города. Но от себя не убежишь: своё проклятие, свой дар я увезла с собой.

Но я стала более взрослой и опытной. Вспомнила об идеальном современном русском орудии убийства: автомобиле на дороге.

Мне до сих пор везло, я скрывалась с места аварии не замеченной. Но ведь и места будущих наездов подбирала тщательно, пустынные: без камер наблюдения, без случайных свидетелей. И вычисляла маршруты, и месяцами выжидала.

Потом отгоняла натруженную машину в гараж. Смывала грязь и кровь, снимала фальшивые номера. Научилась слесарить. Сама виртуозно удаляла впадины и замазывала царапины, покрывала заново лаком. Моя коняшка-сообщница становилась как новенькая, сверкала и была готова к новым смертям… То есть к новым спасениям.

Ведь я убивала пятно, болезнь в человеке, которое несло Смерть. Стало быть, я убивала Смерть. Смертью смерть поправ – это про меня.

В этом месте литературный мэтр заметил бы алогичность, несоответствие моих рассуждений. Что я противоречу сама себе: всё-таки служу я смерти или убиваю её? Убиваю Смерть – или Жизнь в виде боли? И то, и то. Одно другому не мешает. Всё так переплелось и срослось – не разорвёшь, не распутаешь.

Никто не скажет мне спасибо. До сих пор я сбрасывала гнёт с души, выплёскивая свои ощущения, складывая их в мини-романы и подписываясь «Мисс Эва». Вообще-то я предлагала псевдоним «Мисс Эвтаназия» – но редактор нашёл его скучным, прямолинейным, техничным и претенциозным.

Машина железная, а я живая. Есть понятие: износ, усталость металла. Я чувствую, что мой запас прочности иссякает. Я пока не продумала свой уход. Вернее, пока не нашла исполнителя, у которого не дрогнет рука, а язык плотно держится за зубами.

Возможно, это будет Тамарка: только нужно к ней хорошенько присмотреться. Чувствуется в ней любовь к процессу, профессионализм, твёрдая и нежная хватка.

А с мэтром, как и договорились, мы обязательно встретимся завтра в уединённом месте, где нам никто не помешает. Он предложил заросший ряской пруд – лучше места не придумаешь.

Ещё на первом занятии я обратила внимание на нашего мэтра, его великолепную седую шевелюру. Вернее, что под ней, под крепким старческим комковатым черепом: в левом желудочке.

Там грозно темнел узловатый сгусток активной материи, с обширной инфильтрацией в кору головного мозга. Запущенная анапластическая олигодендроглиома. Хоть он и отпрыгал своё, старый козёл, но заслуживает достойного к себе отношения.

В коридоре я подмигиваю розовощёким пионерам на стене. С ужасом вижу, как девочка в пилотке набекрень сообщнически подмигивает мне в ответ.

И с облегчением перевожу дух: на её облупившемся личике в уголке глаза всего-навсего образовалась очередная трещинка.

Кусок крашеной штукатурки шевельнулся и с тихим шорохом осыпался на пол: в горку извёстки, в высохшие скрюченные плёнки масляной краски, в прах. Как рано или поздно переходит в прах всё, что родилось на этой земле.

Content

Надежда Нелидова
МИЛОСЕРДНАЯ МИСС ЭВА

Часть 1. ОДНАЖДЫ В ПИОНЕРСКОМ ЛАГЕРЕ

Часть 2. ЧИСТО РУССКОЕ УБИЙСТВО

Часть 3. МИЛОСЕРДНАЯ МИСС ЭВА