Надежда Нелидова

Бездна

«Перед зеркалом девушка расчёсывает волосы. За кадром – умиротворяющая мелодия и вкрадчивый, задушевный, с придыханием, голос:

– Мы и не подозреваем, что у нас на голове функционирует целое государство. Наши волосы – это маленький пушистый мирок: со своими канонами, традициями, со своим населением (стёрто). С экосистемой, конституцией, структурами, иерархиями. Со своими проблемами, наконец. С войной и миром.

Тут камера стремительно наезжает крупным планом, как бы раздвигая волосы. Наблюдается батальная сцена: допустим, из к/ф «Война и мир» С. Бондарчука. Панорама Бородинской битвы: дым, свист пушечных ядер, взрывы. Барабанный бой, крошечные человечки бегут со знамёнами, отчаянно ржут лошади. Закадровый голос и мелодия приобретают тревожные, грозные, захлёбывающиеся нотки:

– Нашим волосам угрожают многочисленные внешние и внутренние враги. Перхоть, чрезмерная сухость или, наоборот, жирность. Ломкость, секущиеся кончики и, страшно сказать, выпадение волосяных стержней с луковицами!! Это уже безоговорочная капитуляция. И тогда в бой отважно вступает шампунь-кондиционер N. (Называется известный бренд).

Флакон шампуня, гарцуя, выезжает на белом коне. Он одет в фельдмаршальскую форму, при полном параде: в золотых эполетах и аксельбантах, в алмазных орденских знаках. В его руке туго полощется на ветру стяг со значком-логотипом известного производителя моющих бытовых средств.

Противники: мерзкие амёбообразные комочки с надписями «грибок», «сальность», «тусклость», «облысение» и пр. – с писком бегут, спотыкаются, падают, лопаются с брызгами, как мыльные пузырьки.

Дымы рассеиваются, проступает голубое небо. Под ветром волнами ходят-колышутся хлеба и травы, на глазах телезрителей вновь превращающиеся в волосы: густые блестящие, до семи раз сильнее… (Чего сильнее до семи раз? Не знаю, но так принято говорить в рекламе). Камера отдаляется, давая возможность полюбоваться волосатой красавицей. Звучит умиротворяющая, благостная мелодия.

Шампунь-кондиционер едет, по-гусарски лихо покачиваясь в седле. Кричат женщины «ура» и в воздух чепчики бросают, а вместе с ними ленты, шары, цветы. Всё это великолепие превращается в десятки, сотни обычных флаконов с шампунем, плавно летит и опускается в нетерпеливые тоненькие пальчики, в тянущиеся дамские ручки».

Так, ещё поработать над слоганом… Я перечитала сценарий. Вроде неплохо. И патриотично, и литературная классика упомянута. Ариадне должно понравиться.

Интересно, заплатят мне нормальный гонорар или кинут с копейками, как в прошлый раз с мазью от натоптышей? И Ариадна сделает индифферентное лицо, как будто не она мне посоветовала собирать портфолио с рекламными роликами. «Хватит тебе, Бугаева, сайгачить в репортёрах. Почему бы не попробовать себя на копирайтинге? Не боги горшки обжигают».

Ариадна – замдиректора по маркетингу, добровольно взявшая на себя роль нашей шефини. Она плавает по коридорам телестудии, покачиваясь, как корабль. Носит широкие платья до пола: у неё дефект. Она немножко хромает, и в обувной мастерской ей всегда отпиливают у одной туфли кончик каблука. Ещё имеется небольшой горб – даже не горб, а горбик, – перекашивающий спину, слегка задирающий одно плечо выше другого: незаметно, чуть-чуть.

А лицо у неё капризной испорченной девочки, а глаза порочные, масляные, зазывно и бесстыдно обшаривающие каждого встречного, лишь бы (по-доброму шутят коллеги) в штанах и шевелилось. И голос сладкий и медленный, как у актрисы Людмилы Касаткиной, озвучивающей Багиру в мультфильме про Маугли.

А мы – это выпускницы журфака: я, корреспондент Вика Бугаева и оператор Светка Жеребцова. Когда впервые явились на работу, сбежалась вся студия, типа поржать.

Бодрое сельскохозяйственное, животноводческое, копытно-рогатое сочетание Бугаева-Жеребцова явно диссонировало с нашей унылой урбанистической внешностью, с дистрофическими синяками под глазами на бледных лицах. Я – живой скелетик. Со Светкиного тощего зада мешком свисают джинсики из «Детского мира».

Когда она таскает свою камеру, сгорбившись как бурлак на Волге, а я говорю в микрофон, незаметно поддёргивая спадающие штанишки, – окружающие плачут от смеха.

Сотрудники вновь потешались над нами в обед, в столовке. Это когда мы уставили весь стол хлебом, винегретом, супом, вторым и компотом. И наяривали, наяривали, сопровождаемые добродушными комментариями из-за соседних столиков:

– Ешь – потей, работай – мёрзни!

– И куда всё это проваливается?!

– Перевод продуктов!

– Не в коня корм!

– Гляньте: два суповых набора уплетают суповые наборы!

– Глистогонное не пробовали принимать?

Ариадна пронаблюдала и возмутилась:

– Бедненькие! На свои кровные обедаете в последний раз. Мы что, не четвёртая власть, чтобы не заработать на бесплатно покушать?! – И добавила заботливо по-матерински: – Не дрейфь, мышата. Я вас откормлю и в люди выведу.

И, правда, нас в университете сравнивали с Белым и Серым мышонком из мультика. Передразнивали писклявыми голосами: «Леопольд, выходи!». «Выходи, подлый трус!». На белобрысую Светку зачётно похоже.

На первом курсе мы с ней одно время подрабатывали промоутерами, наряжались в костюмы гигантских витаминных капсул. Приплясывали на чёртовом морозе у аптеки и рассовывали в руки шарахающихся прохожих флаеры. Потом я от скуки прочитала буклет. Оказывается, мы рекламировали никакие не витамины, а анальные свечки, кажется, от запоров…

А Ариадна сдержала слово: скоро мы забыли о платных обедах. Она была осведомлена обо всех предстоящих визитах официальных лиц в наш город. И заботилась, чтобы мы со Светкой всегда оказывались в числе аккредитованных журналистов.

Высоких гостей – ну и, заодно, плотно облепивших их корреспондентов – хлебосольно встречали в лучших ресторанах города. Сервировали столы и обслуживали как падишахов: естественно, за разными столами. Журналистскую братию – в уголке подальше, потемнее, у дверей. Демократия демократией, товарищи, но и своё место должно помнить, субординацию блюсти.

Кормили свежей рыбой со спецсклада и экологически чистым мясом и овощами со спецфермы – о чём мэр, подняв бокал и брови, значительно и грустно информировал в начале трапезы. Порции были просто слоновьими.

– Неужели они не могут заплатить за себя сами? Хотя бы из приличия… – удивилась в первый раз идейная Светка, оглядывая мужчин в дорогих костюмах, с тускло поблёскивающими из-под манжет солидными золотыми и платиновыми хронометрами. Судя по упитанности и полнокровному, розовому цвету тугих яйцеобразных лиц, очень хорошо и грамотно питающихся.

– Лучше бы на эти деньги бесплатные столовки открыли для мам-одиночек и ребятишек из неблагополучных семей, – ворчала Светка.

– Помалкивай и ешь, – одёрнула её запыхавшаяся Ариадна. Она присоединилась к нам в конце обеда и урчала над великолепно прожаренным куском мяса, величиной с тарелку. – Ну, сожрут на пятьдесят тыр – город не обеднеет. Зато от щедрот своих городскому бюджету отвалят лишнюю пару миллионов. Не дано тебе, Жеребцова, мыслить в государственном масштабе. Стратег и тактик из тебя хреновый.

Мы поели и сыто икнули.

– Говорила же: не пропадёте со мной, – наставительно говорила Ариадна, утирая жирные губы ослепительно белой, крахмальной льняной салфеткой в вензелях. У неё не было своих детей, ей нравилось нас опекать.

А Светка и в университете была идейной. Мечтала, что на ТВ у неё будет собственная авторская аналитическая программа-расследование. Что-нибудь вроде: «Говорит и показывает Жеребцова».

– Вот вам, Жеребцова, вопрос на засыпку, – говорил преподаватель. – Областной прокурор на дороге нарушает ПДД. Так, небольшое превышение скорости. Его останавливает гаишник. Прокурор грозит ему страшными карами – гаишник непоколебим. Прокурор куда-то звонит – работник правопорядка позёвывает и покручивает жезл. Прокурор предлагает деньги. Гаишник, радостно воссияв и воспрянув, тут же по рации сообщает о попытке дачи взятки. На прокурора заводят дело, отстраняют от должности… Будьте добры, Жеребцова, прокомментируйте увиденное.

– Гаишник – поразительно честный и мужественный человек. Прямо дорожный российский комиссар Каттани… – мямлила Светка. Скребла в белобрысой голове, чувствуя подвох, но не соображая, где он. – Стоит порадоваться, что в области ведётся настоящая, а не показушная борьба с коррупцией…

– Ответ неверный, Жеребцова. Истинное положение дел таково: прокурор перешёл дорогу Кому Не Следовало. Его требовалось отстранить и слегка показательно проучить. У бесстрашного принципиального гаишника забиты в базу «белые» и «чёрные» номера. Кого Надо – тормознуть, а Кому Надо – отдать честь, если даже он в заведомо пьяном виде несётся по встречке на скорости 200…

– И вы не допускаете иного развития событий? Только так? – поражалась Светка.

– Только так, и никак иначе. Это любому детсадовцу известно. Никогда не стать вам ведущей авторской передачи, Жеребцова. Аналитик и логик из вас ни к чёрту, – устало вздыхал преподаватель.

Он не знал, что вот-вот времена резко сменятся, и в журналистике будут востребованы именно безоговорочный оптимизм, голубоглазая наивность и фанатичная восторженность. Ну, эластичность, гуттаперчевость и тонкое чутьё текущего момента в журналистике всегда были востребованы.

Но дело было сделано: Светка опустила крылышки, закомплексовала. Перестала верить в себя и с головой ушла в технику съёмки.

Снегу нынче навалило! В парке, в аллее писателей-классиков, на головах у бюстов торчат снежные конусовидные шапочки-кипы. Даже на юдофоба Николая Васильевича Гоголя природа-космополит прикольно натянула хорошенькую такую, аккуратную пушистую кипочку!

Дворничиха метёт дорожки голиком на палке. И сама с собой разговаривает, добродушно пеняет на падающие крупные хлопья:

– Ну, куды сыписся, прости господи, куды сыписся?! Сыпется и сыпется, сам не знает куды. Хватит уж, а он всё сыпется и сыпется.

Мы со Светкой бороздим в снегу сапожками. Тащим тяжёлую авоську со снедью: передачу в больницу для Ариадны.

Сегодня с утра освещали работу комиссии по браконьерству и незаконной вырубке леса. Освещение закончилось ужином в кафе «Три охотника», со свежей лесной убоиной.

Всё как водится в подобных заведениях: обработанные дочерна паяльной лампой, могучие бревенчатые стены, в них вбиты крючья и головы чучел. Посередине зала громадный, как гора, закопчённый камин из неотёсанных камней, с весело пляшущим огнём на потрескивающих берёзовых поленьях. Вокруг грубые длинные дощатые столы. При входе – вешалки из рогов и огромная, во всю стену, репинская репродукция с пучеглазыми, плешивыми охотниками-хвастунами.

Меню ужина: молочный кабанчик на вертеле, нашпигованный пряными травами и толчёными можжевеловыми ягодами, паштет «Нежный» из зайчатины и лосиной печени с припущенными шампиньонами, антрекот «медвежонок» в бруснично-клюквенном соусе. А также вино, тосты, «цыганочка» с выходом: «И-эх, и-ух!»

Мы со Светкой втихаря под столом напихали в сумки и за пазуху ветчинной и мясной нарезки, бутербродов с икрой. Ухитрились даже стащить со стола непочатую бутылку водки 0, 7. Светка сунула её в сапог, в котором у неё ножка болталась, как пестик в ступке. Ариадна уважала только отечественную беленькую.

А что, всё равно унесут домой работницы кафе. Предварительно распорядитель, конечно, упакует самое вкусненькое и деликатесное в красивые пакеты и оправит с дорогими гостями.

Правда, была реальная опасность, что на выходе нас задержит зоркий охранник, ряженный в телогрейку, с двустволкой на спине, имеющий свои виды на не съеденные блюда: у него ведь тоже семья, детишки. Наставит двустволку и припугнёт: «Пиф-паф!» – даром, что она не заряжена.

Но мы со Светкой такие худые, что нам нипочём хоть трижды обвернуться продуктами и не вызвать у кого-либо подозрения. Только нужен лифчик на два размера больше, то есть для нас № 2, а колготы, наоборот, плотные, чтобы провизия не просочилась к коленям. Обыскивать и ощупывать таких доходяг, как мы со Светкой – удовольствие ниже среднего. Мы объективно оцениваем свою внешность.

Ариадна в индивидуальной люксовой палате восседала в кровати на троне из одеяла, как царица. Шторы были задёрнуты, уютно мерцал голубым светом ноут. Цокали по клавиатуре острые ногти. Одновременно энергично ругалась с кем-то в трубку:

– Значит, передумали и отказываетесь от трейлера на нашем канале? И без того, говорите, рейтинг обещает быть высоким? В таком случае, мы даём на ваш детектив спойлер. Развёрнутую рецензию, с нечаянной оговоркой: «Жену в тюрьму засадил любовник, а убийцей был шофёр». Согласны на оплату? Вот и чудненько! Минутку…

Ариадна переключилась на вторую симку. Голос из раздражённого стал воркующим:

– Соболезную, Димочка. О, какие пикантные подробности с несовершеннолетними мальчиками в сауне – и это накануне выборов! Я в шоке. Скандальоз! Но, милый шалун, как мы можем замалчивать такую новость федерального масштаба? Хотя… Давай встретимся vis a vis, tete-a-tete. Да, именно, молчание – золото и даже дороже. Ты всегда был понятливый мужичок.

У Ариадны из-под тёмных очков виднелись припудренные синяки. За неделю из чернильно-фиолетового они приобрели зеленовато-лимонный оттенок. Ариадна пала жертвой в борьбе с бандитами.

Неделю назад в приёмную телестудии позвонили злые автовладельцы. На шоссе, соединяющем восточную и западную часть города, с недавних пор обосновались два новеньких шиномонтажа. Аккурат в начале и в конце шоссе.

И – вот совпадение! – у всех машин на данном участке пути повально начали лопаться покрышки, иногда по паре-тройке сразу. Трах-та-рарах – и машина ковыляет, как инвалид, спасибо, если не кувыркнётся в кювет.

При осмотре спущенных шин водители обнаруживали торчащие из резины гвозди, шурупы и прочее мелкое железное, режущее и колющее дрянцо.

Проколовшихся бедолаг с двух сторон, с распростёртыми объятиями уже поджидали автослесари – вида, прямо скажем, неблагонадёжного. При таком раскладе в один день они имели месячный доход. Вот водители и просили разобраться в деле, явно шитом белыми нитками.

Ариадна тут же позвонила деятелям-умельцам, мастерам-ломастерам:

– Ну, вот что, ребятки. Или мы натравливаем уголовку и снимаем про вас разгромный материал. Или… Совесть имейте, ребятки. Труженикам пера тоже детишкам на молочишко нужно иметь.

Естественно, она не открытым текстом про молочишко сказала, а завуалировано. Отлаженный, безотказный ход на этот раз дал трещину. Нюх подвёл Ариадну.

Оказывается, новые шиномонтажи принадлежали только что назначенному на область криминальному авторитету – ему местная уголовка была по хрен. Ребяткам не понравился запанибратский, развязный (как им показалось) Ариаднин тон.

Её подкараулили вечером в подъезде и слегка оттюнинговали. Предупредили на прощание: «Пока, для острастки, обновили только крашеную старую морду. Не вздумай дальше гнуть баранки. Иначе, дефективная, твой костыль выпрямим кувалдой и денег за операцию не возьмём. И горб вгоним обратно. Будет торчать спереди, как третья сиська, бу-га-га!»

Ох, не зря, не зря профессию журналиста называют одной из самых стрессовых и опасных.

У Ариадны сидит – вы не поверите! – сама певица Маша Дубровская из группы «Повести Белкина». Звезда, звездища, глыба и матёрый человечище! То-то на больничной парковке мы приметили стильный приплюснутый красный автомобиль на белых шинах – такой один в городе.

Маша Дубровская наш кумир, мы со Светкой от неё балдеем. Когда слышим её песни по радио, повизгиваем, похрюкиваем и непроизвольно начинаем подёргиваться, топтаться и приплясывать.

Конечно, находятся лохи тупые, которые зовут её «поющей попкой», «дающей попкой» и даже «попкой, испражняющейся песенками». Ха-ха, завидуйте молча, плебеи.

Внешность у неё, как бы сказать… Возьмите сто гламурных звёзд, перемешайте в однородную массу, хорошенько взбейте и разложите на сто порций. Получится Маша Дубровская. Маша – подруга, кровное эстрадное детище и гордость Ариадны. Они ровесницы, обеим под пятьдесят.

На самом деле её зовут, конечно, не Маша и не Дубровская. И что пушкинская Маша на самом деле была Троекурова, и что никогда не имела отношения к повестям Белкина – фиг ли заморачиваться? У неё не те фанаты, что читают Пушкина. Они вообще ничего не читают, кроме ржачных комментов к фоткам в соцсетях. Мы со Светкой – исключение, которое подтверждает правило.

Когда-то давно, на заре девяностых, когда мы со Светкой ещё пешком под стол ходили, Ариадна добровольно взялась создавать Машин образ. С увлечением придумывала для подруги внешность, поведение, биографию, творческий псевдоним.

Предлагала массу вариантов, на выбор. Жюли Верная, Катя Дюма, Лика Бальмонт (Апухтина, Жуковская, Вяземская, Тургенева, Брюсова). Главное, чтобы имя было коротенькое и простое, а фамилия на слуху, броская, знаменитая.

В последнее время у Маши Дубровской наблюдался кризис. Женский, возрастной (бросил очередной бой-френд) – и кризис творческий. В шоу-бизнесе, если твоё лицо не засветилось хотя бы раз в неделю на экране, а твоя фамилия – в новостной ленте в интернете – смерти подобно.

Под каким соусом засветиться – не важно. Соус хлопотливо и неутомимо стряпала Ариадна. Во-первых, пробивала подруге участие во всевозможных проектах.

Там уже в затылок дышали, огрызались, плели интриги, лезли друг у друга по головам такие же стареющие, страшащиеся забвения Даши и Паши. То есть для виду, на камеру-то, они сюсюкали, лизались, называли друг друга уменьшительно – ласкательно, и демонстрировали нежнейшую дружбу и разные прочие обнимашечки и чмоки-чмоки. А на самом деле, выдайся возможность, с наслаждением бы набросились и перекусали друг друга, как змеи в серпентарии.

Про серпентарий, под большим секретом, нам авторитетно рассказала Ариадна, когда поддала беленькой.

Это называется: страх выйти в тираж. Уже нынешние пенсионеры не помнят, какую песенку полвека назад спела престарелая звезда Даша или истёршийся алмазный голос Паша, и пели ли они вообще. Но вот упрямо цепляются, лезут в эфир, что называется: их в дверь, а они в окно.

Что поделаешь, телевизор вам не резиновый, помещаются только избранные. Избранные – это вечные мышки, плюхнувшиеся в молоко и неустанно барахтающиеся, сбивающие из него масло под названием «известность». Остановишься – моментально булькнешь на дно.

Они бултыхаются не только в молоке, но и в ледяной тухлой воде с гадами, выживают на необитаемом острове, удирают от разъярённых быков, зависают под куполом цирка, неуклюже и жалко подпрыгивают на льду. Травмируются, ломают ключицы, лодыжки и шейки бедра…

Только бы лишний раз напомнить о себе, только мелькнуть на экране (подмаслить оператора зелёненькой, чтобы взял крупным планом). Повторяю: это не про Машу Дубровскую. Она-то – настоящая. И Ариадна снова и снова неутомимо пускала в ход старые, испытанные приёмы.

Пристраивала подругу на эпизоды в юмористических передачах и в ситкомах, где Маша играла саму себя, эстрадную звезду. Упоминание вскользь имени и фамилии в отечественных сериалах – отдельный прейскурант. (Допустим, герой – жене: «Ну, если бы вместо тебя в постели была Маша Дубровская – я бы вообще из неё не вылезал!». Негодующая жена: «Не вылезал из чего: из постели или из Маши?!». Закадровый дебильный смех).

А ещё Ариадна с треском и шумом, при каждом удобном случае информировала налево и направо обо всех Машиных разводах и свадьбах. С одним мужем Маша даже специально, по договорённости, трижды разводилась и женилась.

А как умилялись зрители, когда Маша усыновила ребёнка из детдома! Счастливая мамочка по этому поводу перебывала на ток-шоу почти всех существующих каналов. Массовка (четыреста рублей на нос) била в ладоши и скандировала: «Ма-ша – ан-гел! Ан-гел – Ма-ша!».

Для свежеиспечённой мамочки и её разодетой в пух и прах малютки устраивали сбор добровольных пожертвований в прямом эфире, задаривали шариками, мягкими игрушками, цветами, шоколадками и коробками с молочными смесями.

Каждый очередной муж якобы пытался похитить и увезти в Европу (Америку, Австралию) усыновлённое дитя. Очень модный нынче ход: депутатки-феминистки свёкольно наливаются кровью, детские омбудсмены стучат кулаками, зрительницы рыдают.

Потом Маше надоело, и она по-тихому слила ребёнка обратно в детдом. По понятным причинам Ариадна об этом трубить на каждом углу не стала.

…А ещё тут и там на эфирах упоминались скандалы с Машиными любовниками, намёки на свингерские вечеринки и лесбийские связи (хотя, ей-Богу, Маша ни сном, ни духом, вполне традиционной ориентации), покупка Машей пентхауса, продажа Машей пентхауса, нападение киллеров и насильников (с трудом уговорили на инсценировку студентов-первокурсников из театрального). Разодранные безумными фанатками платья на сувениры, ДТП с царапинами на капоте, драки с папарацци…

Что там ещё? Выкладываемые в инстаграме фотки в стиле ню: в ванной, спальне, бассейне, в набегающей морской волне. Нечаянно вывалившаяся на светском рауте то ли грудь, то ли ягодица, надолго становившаяся новостью № 1 в прайм-тайме (спасибо Ариадниным связям). Задравшаяся на красной дорожке Машина юбка, показавшая, что её обладательница ходит без трусов – неделю глянцевые СМИ обсасывали это событие на первых полосах…

Но всё это уже было, было, было – и сидело у зрителя и читателя в печёнках.

Пощебетав, подруги стали прощаться:

– Пока-покусики, зайчик, радость моя, лапа, пупусечка, ути-пути!

– Пока-покушечки, киска, золотко, солнце, рыба, муси-пуси!

Нежно коснулись друг друга щеками, чтобы не запачкать губной помадой. Как положено звезде, Маша проплыла мимо, театрально сделав нам жест ручкой. Как водится при виде звезды, мы со Светкой застыли солдатиками и онемели от восторга.

Давно уже не сопровождала Машу Дубровскую толпа телохранителей, личных пресс-секретарей, распорядителей и вездесущих фанатов. Когда её снимали для коротеньких нарезок «Что говорят звёзды» и «Звёзды в роли экспертов» – Ариадна просила за небольшую мзду изображать якобы Машину свиту – свободных на площадке людей: ассистентов, осветителей, грузчиков…

Мы чистили для Ариадны апельсины, брызгая душистой, щекочущей ноздри острой пыльцой, и чихали.

Ариадна только что просмотрела пробную пятничную сетку вещания и сейчас по скайпу делала нагоняй новенькой программистке:

– Явно составляла левой ногой. Непродуманно, некорректно раскидала в эфире истории больных детей. Такая картинка вырисовывается, что у нас вся страна – увечная и в инвалидных колясках. Это действует угнетающе на зрителя.

– Но на пятницу запланирован благотворительный телемарафон, – оправдывалась новенькая.

– Ох, зая, а я и не знала! Вот смотри: идёт сюжет о супруге чиновника Н. Она проводит экскурсию по комнате с эксклюзивными сумочками. Сотни, тысячи сумочек: из кожи морского ската, питона, антилопы, крокодила, страуса… Само собой, комната оборудована кодовым замком и сигнализацией, в ней поддерживается заданный температурный и влажностный режим.

И тут – здрасте вам – грубая врезка с просьбой к милосердным людям отправить платную СМСку для Пети с лейкемией. С миру по нитке – бедному кафтан.

Дальше по программе следует эпизод с губернаторскими бриллиантовыми запонками. И снова – бац по нервам: девочку Катю из Пупырловки спасёт только операция в Израиле. Не пожалейте, добрые люди, наскребите хотя бы по десять рубликов…

Далее запланирован брифинг с футболистом Мазилюком. Фамилия соответствует игре, но по контракту вынь да положь ему пять миллионов еврошек в год…

А мы снова принимаемся петь Лазаря: «Пода-айте, Христа ради, Юлечке с ДЦП на импортную коляску. Если ка-аждый пошлёт хотя бы рубликов по сто-о…» – смешно передразнила-проблеяла Ариадна. И тут же посуровела:

– Это то же самое, что погружать зрителя в кипяток, а потом в ледяную воду. В кипяток – и в ледяную воду. И наоборот. Испытывать на прочность. Да ты у нас, девонька, просто ТВ-диверсант, террорист, революционэрка. Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем – так, что ли?

Ты, вообще, мониторишь ситуацию? К чему дразнить зрителя, вызывать у него неправильные ассоциации? Разжигать социальную неприязнь, накручивать классовую напряжённость? И это накануне выборов, когда все силы СМИ брошены на поднятие рейтинга правящей партии, – оно нам надо, девонька?

…А мы со Светкой берём интервью у Маши Дубровской. Мы сами выпросили, выклянчили его у Ариадны.

Это поначалу, сразу после университета, с благородными помыслами и поднятым забралом, сверкая карающим мечом, вернее, камерой и микрофоном, мы ринулись защищать права простых граждан. Преступность, бедность, ЖКХ, равнодушие чиновников, хамство на дорогах и в присутственных местах, алчность и грубость страховиков эт сетера, эт сетера…

Ариадна поглядела-поглядела, изумилась нашей кипучей деятельностью и вызвала нас на ковёр.

– Вас что, дипломированных телевизионщиков, на помойке нашли?! Вы кто, бобики, бежать за бесплатно по первому свистку всякой шушеры? Ванька, подь суды, напиши то, напиши это – так, что ли?! Слуг у нас, Бугаева-Жеребцова, ещё в семнадцатом году отменили. Что у нас на дворе? Правильно, капитализм. Никаких сантиментов, только товарно-денежные отношения! А то лезут со всякой мутотенью: трубу у них прорвало, асфальт провалился, врач обхамил… Приучи их – сразу сядут на шею и свесят ножки.

И вот – первое стоящее ответственное задание: интервью со звездой. Не только вопросы, но и ответы на них, разумеется, писала я. Маша Дубровская их только вычитала, покапризничала, поморщила носик и внесла устные поправки.

Сейчас она в кабинке звукозаписи, близоруко щурясь, смотрела на бегущую строку с готовыми ответами. Повторяла их красиво поставленным голосом, всюду неправильно ставя ударения и безбожно путая падежи. Потом, уже после съёмок в павильоне, с хорошим освещением, наложим звук на изображение.

На Ариадне блестящие ботфорты до паха, кожаная чёрная курточка и красная коротенькая кожаная юбка. Оттого, что она забросила ногу на ногу, юбка уехала до пупа. При её коротких бугристых бёдрах я бы этого делать не стала. На груди, в ушах и на пальцах у Маши блестят бриллианты – слишком крупные, чтобы быть настоящими. Стекляшки!

Все так думают, и мы так думали, пока Ариадна под алкогольным кайфом не проговорилась: брюлики-то настоящие! И вообще, болтают, дома у звезды имеется тайник, набитый драгоценностями. Маша не доверяет подверженной девальвациям и инфляциям нарезанной бумаге: только лучшим друзьям девушек.

Беда в том, что в последнее время, как бы Ариадна изо всех сил ни открывала подруге глаза, Маша впала в возрастные жадность и маразм. Доверяет и делает ставку не на тех людей, её предают, обирают, держат за дурочку. Ещё немного – и любовь к мачистым бой-френдам её разорит.

…Маше Дубровской явно понравились мои льстивые вопросы. После интервью мы со Светкой взяли у неё автограф. Их у нас скопилось больше десятка, но Маша об этом не помнит.

Пока ждали у нас в кабинете запропастившуюся Ариадну, Маша снисходительно согласилась выпить чашечку кофе. Вынула из сумки и капнула в кофе из чёрной бутылочки лекарство от давления. Лекарство очень ароматное, по-восточному пряное.

Неожиданно у неё развязался язык – и она стал вспоминать, вспоминать… Обычное дело: девчонкой, вот как мы с Жеребцовой, приехала в большой город. А там не то, что жить – остановиться негде. Неделю околачивалась на вокзале, отбиваясь от назойливых таксистов, сутенёров и мелких вокзальных жуликов.

Мордочка у неё была по-деревенски свежая, пухлая, премиленькая. Фигурка – бон аппетит! Какую юбочку ни надень – а в моде тогда были мини – оттопыривалась на пышной попке, как балетная пачка, показывая трусики.

Мыла голову, споласкивала интимные места и занималась мелкими постирушками в туалете по ночам. Драила раковины и унитазы за уборщиц, чтобы не гнали. Потеряла невинность на драном, больно впивающемся пружинами, кожаном диване в вокзальной милицейской дежурке… Причём её же и заставили пинками убрать следы алой девичьей невинности, хотя она едва передвигала ногами…

– И всё же я бы отдала всё, чтобы вернуться в свои семнадцать лет. Впереди – любовь, деньги, слава… Ах! Стоишь на сцене, а шум аплодисментов – как молодой весенний дождь, – подставляешь ему лицо, ловишь дождинки – звонкие хлопки и крики «бис», упиваешься, купаешься в нём… О, мерзкая старость, хамской лапой влезающая в жизнь, бесцеремонно путающая планы и мечты!

Слушая её, мне на ум пришёл рассказ про Холстомера. То место, где говорилось о старости: величественной, достойной – и гадкой, жалкой, нечистой… Маша Дубровская находилась на краю такой старости: со своим целлюлитом, с не очень хорошо прокрашенными сивыми корнями волос (в волосах и шампунях я неплохо разбираюсь).

«Нужно уметь уйти вовремя величественно, как королева, – думала я, – а не притворяться до старости девчонкой. Не нудить, не цепляться и не клянчить до последнего. Не приесться, не стать посмешищем, когда один твой вид вызывает у публики рвотный рефлекс, а имя твоё морально изношено и из него выжато досуха всё, что только можно выжать».

Естественно, благоразумно не озвучила эти мысли. Воскликнула:

– О, Маша, вы наш кумир и как я вас понимаю! Навсегда остаться в народной памяти молодой, желанной и красивой… То есть, – поправилась, – вы и сейчас офигенно выглядите…

– Но неблагодарная публика наперечёт знает, сколько пластик: удачных и неудачных – я сделала! – вздохнула Маша. – И на каких участках тела, и какие именно: подтяжки, блефаропластика, ботокс, силикон…

У Маши на глаза навернулись крупные слёзы, сверкнувшие ярче её всамделишных бриллиантов. Светка бросилась к камере, чтобы словить удачный момент: потом воткнём в общую картинку.

Видно, у Маши от переживания подскочило давление: она ещё накапала в чашечку ароматного содержимого из чёрной бутылочки и лихо опрокинула, на этот раз без кофе.

– А лучше всего, – мечтательно встряла молчавшая до сих пор Светка, – уйти молодой, на пике цветения – и не просто со сцены, а из жизни! Тогда вокруг человека навечно сохраняется романтический ореол, грешный и ужасный нимб мученичества, унесённой с собой некой страшной тайны… А какое жгучее чувство невосполнимой потери у поклонников! Вспомните преждевременно ушедших артистов, певцов… А уж если жизнь небожителя оборвалась трагически – лучшего и желать нельзя… – Светка в университете увлекалась оккультизмом. Даже периодически ходила то с одной, то с другой забинтованной белоснежной кистью руки – якобы резала вены, хотя я-то знаю: так, царапала слегка для вида.

– Увы, – Маша промокнула потёкшие глаза, высморкалась в платочек. – Момент упущен. У меня на носу 50. Да и вовсе я не хочу помирать, вот ещё глупости, ерунда какая.

Мы умолкли. Что-то Ариадны давно нет…

– Лучше поздно, чем никогда, – кашлянув, сказала я. – Ничего невозможного в этой жизни нет, было бы желание. Мы вам искренне хотим помочь, вы наш кумир, Маша. Вот представьте… То, что я скажу, звучит невероятно, фантастически, фантасмагорически! Но, пожалуйста, умоляю вас, выслушайте и примерьте на себя…

И, переглянувшись со Светкой, у которой заблестели глаза, я вдохновенно принялась развивать стремительный, захватывающий дыхание, действительно фантастический план.

Допустим, где-нибудь у чёрта на куличках, на Каймановых островах Маша инкогнито делает ещё одну пластику лица и тела: кардинальную, омолаживающую лет на тридцать. С изменением формы носа, ушей, век, губ, скул, овала лица, разреза глаз, цвета кожи. Груди, ягодиц, бёдер, коленей. Что там ещё можно изменить?.. С пересадкой кожи на руках. С удалением парочки рёбер. С восстановлением девственности. Может, даже со сменой пола – а что такого?! (Лично я всегда хотела побыть на месте мужчины: как он всё чувствует, и вообще…)

Думаю, из Маши получился бы очаровательный, пикантный мужчинка, который пользовался бы бешеным успехом у продюсеров-гомосексуалистов.

И ни одна живая душа не будет знать её (его) истинный возраст. Не ткнёт глумливо под нос паспорт с ненавистным годом рождения… Паспорт тоже будет новенький.

И – вольно вздохнуть заново спроектированной упругой, юной персиковой девичьей – или мускулистой, волосатой юношеской грудью! Начать новую жизнь в новом качестве, новом возрасте, новом измерении. Под новым именем, с новой раскруткой… Опыт раскрутки у Маши уже наработан.

Но перед этим – ничего не поделаешь – придётся (для достоверности) инсценировать собственную смерть, запечатлев её на плёнку. С нашей, разумеется, помощью, при гробовом молчании с нашей стороны, – я прижала палец к губам и красноречиво чиркнула ребром ладони по горлу. – Могила. Швейцарский банк.

– Только нужно Ариадну ввести в курс дела… – закивала Светка.

– Обойдёмся без Ариадны, – помолчав, жёстко сказала Маша. У неё лицо без всякого лифтинга мгновенно подтянулось, напряглось, ожесточилось, помолодело, похорошело. В прищуренных, устремлённых вдаль глазах появился холодный, что называется, кинжальный блеск.

И вот мы, уже не таясь и не куксясь, принялись оживлённо искать и примеривать способы ухода. Естественная смерть – пошло, скучно, банально. Насильственная – грязно и жалко, фу. Случайная, типа ДТП… Недурно, но примитивно. Не то, не то…

Вот: добровольный уход. Осознанно, с достоинством, мужественно глядя в глаза смерти, трагично, но без истерики и надрыва. На публику действует безотказно: проглядели, прошляпили, проморгали, недооценили, недолюбили.

Кумирша миллионов спустилась с Олимпа, ушла, не оглядываясь, с прямой спиной, с гордо поднятой головой. С гранитным камушком обиды в груди: не понятая, отверженная, униженная и оскорблённая. Барахтайтесь тут в грязи сами, без неё.

Что есть мирская слава? Тысячи гниющих, без пяти минут мертвецов бьют в ладоши и возвеличивают другого гниющего, без пяти минут мертвеца. О да: в точку, в яблочко!

Решаем, что, делая селфи, Маша произнесёт краткую хлёсткую, убийственную речь. Типа, звуковую предсмертную записку. Люмпенам и хавающему пиплу, далёкому от кухни шоу-бизнеса, должно понравиться.

О изменчивая толпа: ей только дозволь сотворить себе кумира, вознести до небес, униженно ползя и завывая, лобызая кончик его платья, потом взбеситься, со звериным рёвом, бессмысленно и беспощадно низвергнуть, яростно втоптать в грязь, свирепо разорвать на куски, сожрать живьём – чтобы спустя время изрыгнуть и вознести полупереваренные останки до небес, и поклоняться им до конца жизни, а через поколение вновь вышвырнуть из могилы, плюнуть, осквернить, нагадить, надругаться над прахом… И так до бесконечности.

Но возвращаемся к нашему плану: стало быть, последняя речь.

Прошу никого не винить, достала мерзость бытия. Увольте, милостивые судари и сударыни. О подлые времена, о низкие нравы! О мир шоу-бизнеса: чистогана и предательства, интриг и подсиживания, непотребства и самодовольного кривляния… Мир клубящихся змей и шуршащих в банке пауков! Нет ничего противнее черни, дорвавшейся до дурашных денег и славы.

Этот мир не для Маши: чистой, глубокой, голубиной одинокой души, страдающей и все эти годы скрывающей страдания. Под шиншилловым мехом, под тяжёлыми ледяными веригами впившихся в тело бриллиантов, под вшитыми килограммами силикона, – все эти годы Машино сердце болело и обливалось кровью, глядя на… на…

… – На неправедное устройство мира, – подсказала я взволнованно, прерывая Светку. – Вы наш кумир, Маша! Вы произнесёте яркую обличительную речь о бесящейся с жиру кучке элиты – и разорённой стране, о мерзопакостных великосветских тусовках – и несчастных больных детях.

О том, что вы больше не желаете продавать бессмертную душу жёлтому дьяволу и участвовать в пире посреди чумы. Вкусно есть, сладко пить, наряжаться и веселиться, когда рядом в муках умирают дети. Швырять деньги на яхты, шубы, сумки, драгоценности и дворцы, на вонючий и бессовестный пиар по телеящику, в то время как… Как…

Тут из Достоевского можно эффектно ввернуть про слезу ребёнка… Или процитировать из латыни что-нибудь: солидное, ёмкое, краткое… Как жирную точку поставить. Жеребцова подыщет цитаты: она считала, что оккультизм без латыни – что роза без запаха. Правда, Светка?

Вот, например: фактум эст фактум. Что свершилось, то свершилось. Звучит, да? Диктум эст фактум – тоже не слабо: сказано – сделано. Или: вакуум хоррэндум. Ужасающая пустота. Мощно, чего желать лучшего? Клоака максима: великая помойка – это о начинке шоу-бизнеса! Прямо мороз по коже.

Или вот ещё: абиссус абиссум инвокат. Бездна взывает к бездне. Разгадывайте, как хотите, мятущуюся загадочную Машину душу.

– А самое главное, – сквозь сияющие как бриллианты слёзы, торжественным голосом говорит растроганная Маша, – самое главное я приберегу на конец. Я скажу – да, именно! – что всё наследство, все свои драгоценности завещаю больным детям. И во всеуслышание раскрываю местонахождение тайника! Вот!

Мы со Светкой переглядываемся. О великолепная! Смотрим на Машу Дубровскую круглыми глазами, непроизвольно сложив перед грудью ладони, с благоговейным ужасом: как на святую, как на ангела, сошедшего с небес.

Мы не ослышались?! Неужели истинное милосердие не умерло? Неужели не всегда человек человеку волк (хомо хомини люпус эст), и нынче такое ещё возможно: в этом безумном, безумном, безумном, безумном мире?! Ах, какая женщина, какая женщина!

– Естественно, после съёмок придётся инсценировать ограбление, – спокойно и деловито уточняет Маша, сморкаясь в платочек. – Какие-то сволочи и негодяи успеют вскрыть тайник и унести драгоценности, предназначавшиеся детишкам… – И объясняет нашим вытянутым разочарованным лицам: – А что вы хотели?! На какие шиши мне прикажете начинать новую жизнь?!

Теперь следует тщательно обговорить способ добровольного ухода. Разумеется, никакого найденного трупа – да и откуда ему взяться?! Самое надёжное – утопление в водоёме. Аб аква силентэ кавэ. Страшись тихой воды.

Да, именно: тихая вода нам не подходит. В неподвижной воде будут искать, шарить баграми, нырять водолазы – и не найдут утопленницу. Подозрительно. Нам подавай бурную реку, стремнину, чтобы течение унесло тело несчастной – и с концами.

Решено. Маша Дубровская протягивает холёную руку, ладонью кверху. Мы со Светкой с готовностью кладём на неё свои короткопалые ладошки. Маша прихлопывает сверху правой рукой, царапнув тяжёлыми холодными камнями. Мы переводим взгляды друг на друга: красноречивее всяких пустых слов. Страшная клятва заключена.

…В десяти километрах за городом, по топографической карте отыскали такую реку, с картинно крутым обрывом. Там на самом краю рос одинокий, раскидистый, огромный – в три обхвата – тополь.

Весь пестрел надписями, изрезанный: «Твой Бананчик + Твоя Писичка = (изображено сердечко, больше похожее на пронзённую стрелой попу кверху)». «Здесь были Сигизмунд Карпович с супругой». «Забрили в армию 15.05.1985. Косой, дембельнусь – рыло начищу. Чика». И прочая проза и лирика. Не тополь – а общегородской дневник, древесный ЖЖ, народная книга отзывов и предложений.

Маша предоставила нам полную свободу действий, а сама улеглась загорать топ-лесс, благо солнышко сегодня жарило. Расстелила покрывало, намазалась кремом, прикрыла лицо шляпой.

Мы со Светкой исшныряли, изрыскали ищейками, исползали, исследовали обрыв вдоль и поперёк. Обнаружили – будто на заказ – любопытную штуку. Под самой высокой нависшей точкой обрыва чудом прилепился незаметный выступ, такой земляной козырёк, размером примерно полтора на полтора метра.

Когда-то край скалы обвалился, но корни тополя не дали ему рухнуть в бездну. Он вцепился, уцелел, ухитрился обжиться, обрасти травкой, зацвести дикой редькой и даже приютить крохотное деревце из тополиного семечка. Впрочем, и козырёк и деревце были обречены.

Висеть над бездной им оставалось недолго: козырёк порядочно размыло дождями, он держался исключительно благодаря мощным корням тополя.

Я с детства боюсь высоты: у меня прямо в животе всё холодеет и там, где солнечное сплетение, будто кто-то на кулак наматывает кишочки, а ступни в ужасе поджимаются и сами собой сворачиваются в жухлые трубочки, как осенние листики от мороза.

А Светка ничего. Мурлыча под нос про монтажников-высотников, бесстрашно полезла на козырёк. Подпрыгивала, проверяя крепость земли. Панибратски, как кота за усы, дёргала за торчащие корни тополя.

Обмозговывала что-то, бормотала. Свешивала белобрысую башку, глядела вниз, в стремнину, швыряла туда камешки и следила за траекторией полёта. Вскарабкивалась обратно ловко, как обезьянка, деловито отряхивая пыльные ладошки.

Вот здесь на самом краю будет стоять Маша (просторные одежды, развевающиеся длинные волосы. Загримированное бледное лицо, печальные, чёрные и страшные глаза, как провалы туда. Мыслями она уже там).

Маша будет снимать себя на свою японскую видеокамеру. Я позади растяну для Маши плакатик с «предсмертной» речью, расписанной по пунктам. В самом деле, не станет же она зубрить её наизусть. У неё без того масса приятных дел: начинать насыщенную жизнь с нуля, с чистого листа – это вам не хухры-мухры.

В назначенный день всё сорвалось из-за прошедшего накануне бала прессы, который по финансовым, спонсорским причинам был нынче перенесён с зимы на лето.

Светка перепила и на трое суток крепко и нежно сдружилась с унитазом. Только бедняжка выбиралась из туалета – и, зажимая рот, рысью неслась обратно, жарко приникала и обнимала своего прохладного фаянсового друга, изрыгающего ароматические воды.

Стоит сказать, Светка уже вполне освоилась с подобными мероприятиями, давно не лезла с дурацкими вопросами. Не удивлялась, почему, например, слесарям или библиотекарям не устраивают профессиональные балы за казённый счёт. А ведь звучит: бал фрезеровщиков, скажем, или там бал механизаторов.

И почему взрослые тётки и дядьки набрасываются на дармовые еду и питьё, будто речь идёт о жизни и смерти, и будто перед этим их месяц не кормили и не поили? Хотя сами ещё в утреннем эфире рыдали и заламывали руки: «Ах, бедненькие мамочки-одиночки! Чем они кормят голодных детишек! Ах, несчастные пенсионеры, роющиеся в мусорных контейнерах!»

Споил Светку старый пьяница, режиссёр на пенсии, ещё перестроечной закваски. Его давно не воспринимали всерьёз, держали за клоуна. Не приглашали на разные семинары, конференции и форумы, но ведь эти алкаши собачьим нюхом учуивают, где сегодня наливают на халяву под хорошую закусь.

Он таскался от столика к столику и, простирая руку с рюмкой, разглагольствовал, что вот в очередной раз идёт открытое и грубое прикармливание пишущей братии, и как это, в сущности, подло, низко… И грозил всем пальцем: «У-у-у!».

Потом складывал руки рупором и, оттесняя от микрофона тамаду – то есть, простите, организатора, звал: «Че-ла-эк! Есть здесь хоть один че-ла-эк?!» Изображал чеховского генерала из фильма «Свадьба» – якобы ни одного человеческого лица в зале не видел, одни свиные хари. Клоун, он и есть клоун.

Наконец, он всех достал, и его под белы руки вывели, вернее, вытащили охранники. А он волочился по полу длинными тощими ногами, а руками цеплялся за всё, что попадалось по пути: портьеры, скатерти, нарядные вечерние платья визжащих женщин. И красивым бархатным голосом цитировал на весь зал:

– О, безумцы! Не ищите смысла жизни в удовольствиях! Там нет дна, там – бездна!

Позёр и бретёр, пропивший последние мозги!

Маша пригласила нас к себе домой: обговорить кое-какие детали. В элитный коттеджный посёлок, где она жила, так просто было не попасть. Пятиметровый сплошной металлический забор с пущенными поверху мотками колючей проволоки. КПП, охрана, овчарка, въезд по пропускам. Да и незачем нам было светиться.

Маша подсказала: её дом самый крайний на улице. Со стороны леса в заборе, как раз на её участке, в углу имеется потайной лаз. Цельного листа не хватило, туда поставили железную заплатку. Она держится на болтающихся шурупах, но совершенно незаметно, никто об этом не догадывается (обычная русская безалаберность!). Стоит подвертеть шурупы, отодвинуть полоску железа, а потом приспособить обратно… В общем, прихватите отвёртку. А если ногти крепкие, сойдёт и ногтями.

Мы впервые оказались в Машином доме и с любопытством осматривались: как живут звёзды. Окно, с пола до потолка, выходило в сад. Клумбы, дорожки, бассейн. В цветущих кустах прятался розовый игрушечный домик для прислуги.

В холле – в воздухе, ни на чём, сами по себе! – висели стеклянные винтовые ступеньки. Шахматная чёрно-белая зеркальная плитка на полу отражала всё в перевёрнутом виде (свидетельствую: Маша ходит в трусах!). Всюду разбросаны низенькие лилипутские столики из белого пластика и белоснежные великанские кожаные кресла, в которых мы со Светкой утонули, одни коленки торчали.

Маша вкатила тележку с кофе и пончиками.

– Придётся обслужить вас самой. Горничную и сторожа рассчитала ещё вчера. Сигнализацию отключила. Наружные и внутренние камеры слежения расколотила в крошку – для достоверности… Ну, как будто опытные грабители работали.

Своими белыми ухоженными ручками в перстнях насыпала в электрическую кофемолку сахар, ваниль, корицу, перемолола. Щедро напудрила пончики.

Сама пила только кофе: «Что вы, о сладком и мучном я забыла сто лет назад!» Но, глядя, как мы их уплетаем: в животе трещало и за ушами пищало – не выдержала и тоже присоединилась к нам.

Светка подумала-подумала и, с набитым ртом, выдала изысканный комплимент: «Такие раритетные пончики и есть-то страшно. Их нужно высушить и в окаменелом виде выставить в музее под стекло. И рядом прицепить табличку: «Эти пончики своими собственными руками подавала Маша Дубровская».

На это Светка была одарена милостивой Машиной улыбкой.

Нет, правда. Если в раю чем-то кормят – то вот такими горячими воздушными, поджаристыми докрасна шариками, окутанными ароматными облачками! Мы облизали сладкие пальцы и преданно уставились на Машу. Вставайте, госпожа, нас ждут великие дела!

А она вдруг вынула из ушей крошечные дрожащие капельки бриллиантовых серёжек и протянула нам со Светкой, каждой по штучке:

– Это вам. За ваше сочувствие, за молодую безудержную фантазию, за преданность, за труды. За всё…

Снова слёзы в её глазах – будто отблески бриллиантов, сверкнувших, но, увы, не доставшихся никому. У Маши, как у всякой артистки, выработан безотказный рефлекс слезотечения – типа слюноотделения у собаки Павлова. Дала команду, повернула кран «вкл»: пошла солёная водичка. Дала команду – стоп, кран перекрыла.

– Я умею быть благодарной девочкой. Жаль, что обрела настоящих маленьких подруг только в конце жизни (артистично вздохнула, сообщнически подмигнула). Обрела – и тут же потеряла. Увы, я не могу перетащить вас за собой в новую жизнь.

Мы со Светкой смутились: такой дорогой подарок.

– Ах, да какое там, – кокетничала Маша. – Это сотая, тысячная доля от того, что я имею.

Маша разрешила нам посидеть в душистом розовом автомобильном салоне (так и хотелось добавить: интим-салоне), попрыгать на мягких, как пуфики, сиденьях. Век бы отсюда не вылезали.

– А как же автомобиль? – оглядываясь, забеспокоилась практичная Светка. – Вы упомянете его в завещании для детей? А дом?

– Дом не мой, я его арендовала. А машина… Может, нам немного скорректировать план? Якобы сигануть прямо в машине с обрыва в реку, а? Для достоверности. Пусть потом её найдут в реке, с открытой дверцей. Тю-тю, трупик уплыл.

Мы кинулись горячо разубеждать Машу. Зачем разбивать и топить такую дорогую вещь?! Для достоверности всё-таки лучше оставить её в дар больным детям. Пусть не драгоценности, так хоть машина спасёт чьи-то маленькие жизни.

Маша попросила нас присутствовать при спектакле «падение с обрыва». В принципе, она бы справилась и сама, но… Во избежание форс-мажорных обстоятельств, камеру может заесть, да мало ли чего.

Потом она тайно возвратится домой и грубо «взломает» тайник. Перепрячет драгоценности в супернадёжное место, известное ей одной. И в этот же день по поддельному паспорту улетит на Каймановы острова – чтобы вернуться уже не Машей Дубровской. Билет куплен.

А мы звоним на «112» по чужому мобильнику, сто лет назад утерянному каким-то растяпой и найденному Светкой, благодаря её детской привычке ходить, уткнувшись носом в землю и шаркая ногами.

Сообщаем о брошенной на обрыве дорогой камере. Некоторое время, до прибытия спасателей, караулим камеру от возможных бананчиков и писечек, любителей оставлять автограф на старом тополе. После чего быстренько смываемся. Наше дело сделано.

А на обрыве, как на заказ, будто сама природа потрудилась над декорациями. Солнце, облака, синее небо. Тёплый ветер чуть не сбивал с ног, трепал волосы. Наши коротенькие причёски шаловливо шевелились как стриженая газонная травка. Зато длинная Машина грива эффектно полоскалась на ветру, залепляла глаза, обвивала шею и грудь.

Маша заглянула в пропасть, боязливо ойкнула. Она тоже боялась высоты.

Она не догадывалась, что вчера ночью мы с Жеребцовой здесь были. Подсвечивая фонариками, долго копошились, готовили козырёк. Я страховала и травила Светку, майнила и вирила.

К её поясу крепился трос, другой его конец был привязан к тополю. Светка, повиснув над бездной, колдовала, пилила корни, поддёргивала, проверяя: не подточить ли ещё или достаточно. Бережно со всех сторон давила ногой на крошащийся выступ, осыпающийся сухими комочками глины.

И лишь когда убедилась, что козырёк с виду вполне прочен и надёжен, а на самом деле хлипко висит на честном слове и выдержит разве что полкило косметики на Машином лице, – я её вытащила.

Мы со Светкой всё продумали заранее. Пожелай Маша обойтись без нашей помощи – что ж. Мы и без её приглашения заранее проникли бы на обрыв. Светка присмотрела на тополе удобную широкую развилку, надёжно укрытую листвой. Сидишь как в полированном деревянном кресле, будто в партере. Вид сверху отличный.

После того как Маша признается на камеру, где находится тайник, её роль сыграна. Маша сделала своё дело, Маша может уходить: в обнимку с комом земли в глубокие быстрые воды.

Светка сотрёт всю трогательную чушь, которую наговорила на плёнку Маша, и заберёт камеру себе – аппаратура хорошая, японская, чего добру пропадать? Залезем в Машин пустой дом через лаз в заборе. Достанем драгоценности из тайника, местонахождение которого – это будет так мило с её стороны – Маша сообщит.

У Светки родной дядя ювелир, шустрый мужичок, у него повсюду связи. Это он нас устроил на телевидение сразу после учёбы, с троечными аттестатами. Он поможет с реализацией бриллиантов: за хороший процент, разумеется.

Думаю, и краснобокий белошинный автомобиль с удовольствием оприходует. В тех же автомастерских ушлые ребята разберут на запчасти, сотрут номера – вот такусенькой зацепки, самой крошечной, завалящей улички не оставят. Была машина – и нету, растворилась на просторах родины.

Мы не проживём вырученные деньги почём зря и абы как. Не выбросим на ветер, не сожжём в топке удовольствий: не-ет!

Мы уже всё продумали. Купим пару-тройку просторных квартир в центре города, отделаем по-королевски, сдадим толстосумам по королевской же цене. Станем дауншифтерами.

Забросим потёртые журналистские корочки куда подальше, сделаем ручкой родному телеканалу и Ариадне, и улетим на уютный тихоокеанский островок. И чтобы без этих шуточек, знаете: без землетрясений, вулканов, цунами, тайфунов и прочих природных катаклизм.

Если и будем строчить репортажи, то исключительно о райской жизни в бунгало, типа как в рекламе батончика «баунти».

Пляжный прокалённый песок: жёлтенький и мяконький, как маисовая мука высшего помола. Утомлённое солнце нежно с морем ми-ми-ми. Крокодилы, бегемоты и зелёный попугай. Ковыляющие мохноногие крабы с выпученными глазами на стебельках. Волосатые кокосовые орехи, которые ударом мачете будет ловко разбивать смуглый полуголый туземец и с поклоном протягивать двум белым госпожам (нам со Светкой) идеально половинчатые скорлупки с прохладным душистым кокосовым молоком.

Полыхающие в полнеба пожары апельсиновых островных закатов. Тропические звёзды, которые хочется потрогать пальцем: такими они кажутся крупными и тёплыми. Океанские волны: стеклянные, толстые, дутые – как будто в прибое бесконечно перекатывается туда-сюда гигантская зелёная бутылка, брызжа, шипя, покалывая и свежа лица пеной шампанского…

Мы боимся одного: что наши сердечки не вместят этого счастья и лопнут от счастья прямо в аэропорту у стойки регистрации билетов!

– Ну, начали!

Камеру мы устраиваем на куче веток и камней, вместо штатива. Маша становится на краю обрыва. Ветер рвёт из моих рук плакатик. Подхватывает и уносит обрывки Машиных слов, ей приходится перекрикивать ветер. Одновременно одной рукой она тщетно борется с волосами. Ах, какая мизансцена!

Наступает кульминация. Маша делает театральную паузу… Наши уши на макуше, как у сеттеров, делают стойку.

Тайник устроен в розовом домике для прислуги, под кроватью, под разным хламом. Там сучок в плинтусе – на самом деле это кнопка. Подавить её трижды. Копнуть на полштыка, лопата звякнет о кирпичи… Кирпичи осторожно вынуть…

Всё-таки скудная фантазия у этих гламурных певиц, насмотревшихся бабских детективов. Не удивлюсь, если лопата с костяным звуком ударится об истлевший скелет несчастного мастера, колдовавшего над Машиным тайником – ведь так всегда бывает в детективах.

Уф-ф! Напряжение последних суток не проходит бесследно для нас со Светкой. У меня от слабости дрожат и гнутся коленки. Несколько раз, пока Маша читала текст, я от бессилия опускала плакатик.

Светка вообще, краше в гроб кладут, вся квёлая, как сонная муха. Вот муха подползла ко мне и прошипела в ухо: «Да что с тобой?! Того и гляди в обморок грохнешься».

Значит, я выгляжу не лучше. И это в самый ответственный момент, когда от нас требуется максимум воли и собранности. Сейчас мы должны звенеть как натянутая тетива, сжиматься в железный комок мускулов и нервов.

Но мир продолжает тошнотворно мутнеть и расплываться, двоиться и троиться перед глазами, как в кривом зеркале. Всё подёрнуто пеленой: небо, облака, дерево, обрыв, Маша на краю обрыва.

Вот она подходит к нам. Нагибается, осматривая с профессиональным интересом, как врач.

– Ну что, мышата – кажется, так вас звала Ариадна? Глупенькие, кто же оставляет в таком деле свидетелей? Вы подписали себе приговор в ту минуту, когда предложили свой план. Он жутко примитивный и тупой, как вы сами. Но я заметила: именно примитивные тупые планы претворяются в жизнь как по маслу.

Мы со Светкой сидим, привалившись другу к другу, смотрим на Машу, тяжело дышим и молчим. У меня чувство, что мы тоже смотрим малобюджетный детектив.

Маша брезгливо вытряхивает наши меховые рюкзачки и подбирает с земли выкатившиеся серёжки-капельки. Обдувает и не торопясь вдевает их в уши.

Вытаскивает из плаща кофемолку (я-то думала, чего у неё карман оттопыривается) – и значительно показывает нам. С размаху швыряет её с обрыва. Стеклянная кофемолка с хвостиком электропровода, сверкнув на солнце, исчезает из вида. Спустя довольно продолжительное время мы слышим снизу едва уловимый всплеск.

– А вы думаете, для чего я вас, мелкую шушеру, тащила к себе в дом? – хихикает Маша. – Препарат (она называет коротенькую химическую формулу) действует только в свежеприготовленном виде. Разрушается на воздухе, буквально через десять минут теряет ядовитые свойства. Это минус. Плюс: действует наверняка, никакие промывания не помогут. Сахарная пудра, корица… Так легко незаметно было смолоть с ними таблетку в оболочке.

– А как же?… – шепчет Светка.

– Как же не отравилась я? – подхватывает Маша. – Ненаблюдательные бестолочи: вы даже не заметили, что мои пончики были не напудрены! Признаться, когда белобрысая сказала, что эти пончики страшно есть – я суеверно вздрогнула. Но теперь всё кончено. Вы просто уснёте, мышата. Бай-бай!

У меня слипаются глаза, во рту сухо и странный привкус, будто напихали мятой газеты. Если бы я хотела что-то сказать, кроме липкого шелеста и шуршания ничего бы из себя не выдавила.

Я перестаю чувствовать кончики пальцев на ногах и руках. Потом щиколотки и кисти рук. Холод и онемение медленно, крадучись пробираются от периферии к центру, от конечностей к сердцу… Хочется свернуться калачиком – но нет сил.

– Когда я спрыгну – спасибо за замечательный козырёк, мышата – вы уже будете крепко баиньки. Придётся развернуть камеру чуть вбок… Чтобы она не подсмотрела, как я выбираюсь из обрыва – это совсем лишнее… – подробно и охотно объясняет Маша.

Я читала и смотрела много ужастиков и триллеров. Там убийцы, прежде чем совершить злодеяния, произносят длинные утомительные монологи и откровенничают с жертвами. До сих пор я думала, что это неудачная, высосанная из пальца придумка писателя или сценариста.

Но, видно, действительно, преступники – люди творческие, артистичные и испытывают острую потребность излить душу. Покрасоваться, какие они гениальные крендели. Как-то оправдаться, объяснить свои действия, разрядить обстановку. Заполнить пугающую тишину ворохом слов. Им требуется зритель. Возможно, они становятся чрезмерно болтливыми и общительными на нервной почве.

– Итак, вылезу бесшумно, – продолжает Маша. – Потом придётся избавиться от вас, бедные глупые мышата. Надеюсь, вы не соврали: река бурная и унесёт вас куда-нибудь в мировой океан, кормить рыбок… Будем надеяться, что к этому моменту вы отключитесь, иначе несколько минут дискомфорта вам обеспечено…

Маша прихорашивается перед карманным зеркальцем, приводит в порядок растрёпанные волосы. Кокетливо поправляет макияж, прежде чем встать на краю обрыва и снова включить камеру.

Светка разевает рот как та рыбка, которой нас собираются скормить. Шлёпает губами, силится что-то вякнуть. Может, по наивности надеется разжалобить Машу, чтобы она выдала нам противоядие?

Маша ещё говорит на камеру что-то душещипательное, прощальное. Раз, два, три. Трагический взмах руками – и она исчезает из нашей видимости и из видимости объектива.

Слышен испуганный короткий Машин вопль, шум, треск ломающихся корней – и через несколько долгих секунд сильный глухой всплеск снизу, сопровождаемый всплесками поменьше: градом осыпающихся камней и камушков.

Всё кончено. Но какая апатия! Хочется спать, спать – и ничего больше!

…Нет, не всё кончено. Кто-то мягко и тяжело прыгает с тополя, как большая кошка. Перед моими глазами мелькнул длинный подол, маячат ноги в знакомых туфлях. Откуда они взялись?! А впрочем, мне всё, всё, всё равно.

Ноги топчутся, прихрамывая, оставляя в земле дырки от каблуков. Один каблук укорочен. Ноги переступают через меня и через Светку, как через брёвнышки.

Мы недооценили коварную Ариадну! Она не тот человек, чтобы загадочно и беспричинно оставить нас в покое на несколько дней. Уж не знаю, каким невероятным образом: на то она и Ариадна – она подслушивала и преследовала нас с первого дня до последней минуты, и в курсе всего нашего плана! Она и сейчас пряталась, как тот рояль в кустах, вернее, на тополе, и вызнала всё про тайник.

Ариадна мельком кидает на нас взгляд и отворачивается. Мы её не интересуем. Она подходит к краю обрыва – и вдруг отшатывается. И мы видим, что из бездны торчит рука. Рука намертво вцепилась в тополиный корень. Земляной козырёк рухнул без Маши!

На этот раз, вопреки законам жанра, Маша не столь общительна, что вполне объяснимо. И Ариадна по понятным причинам не расположена к говорильне. Всё происходит в жутком молчании.

Маша умоляюще таращится на подругу, дышит с хрипом и цепляется за край обрыва, который на глазах превращается в сыпун. Земля накреняется и с шорохом ползёт, а Маша судорожно перехватывает и перехватывает руками длинный тополиный корень.

Такие трюки в 50 лет – и без каскадёрши! Нет, всё-таки не зря наши бабушки звёзды пропадают с утра до вечера в фитнес-клубах и тренажёрных залах, занимаются боди-билдингом и участвуют в проектах без страховки.

Мы со Светкой приподнимаем тяжёлые головы и с вялым интересом наблюдаем за происходящим. Я знаю, какое чувство не оставит женщину даже на смертном одре: когда ей откажут слух, обоняние, осязание и зрение. Его Величество Любопытство!

Кое-как подтягиваясь на руках (ниже пояса тело отказало), я ползу к краю обрыва – со стороны это выглядит как вихляние раздавленного таракана.

Сыпун разрушил «штатив» из камней и веток и волочит камеру к Маше. Она тянет руку к ремешку, как будто он может уберечь её от падения. Ариадна топает ногами, пытаясь поймать металлическую коробочку – как извивающуюся гадину, как увиливающую крысу.

Со стороны кажется, будто она пляшет на краю обрыва – жуткая картинка. Ей удалось: камера с драгоценной Машиной речью придавлена и метким пинком отправлена в полёт. Как и с кофемолкой, всплеск доносится спустя долгое, как вечность (или нам кажется вечностью) время.

Теперь Ариадна пятится от бездны, чтобы не съехать туда вместе с сыпуном. И напоследок, взвизгнув, задирает подол и со всей силы вонзает подточенный каблук в Машину руку. Ну, это уже совсем лишнее.

На секунду перепачканное в земле лицо Маши оказывается вровень с моим лицом. Глаза в глаза, зрачки в зрачки. Глаза белые и круглые, как пуговицы. Пуговицы с зияющими чёрными дырками посередине. В них боль и ужас. Секунда – лицо исчезает.

Ариадна отряхивает длинную юбку и садится на камень, вытянув притомившиеся больные ноги – передохнуть.

Я перекатываюсь на живот и утыкаюсь носом в землю. Прямо перед глазами суетится паучок, хлопотливо плетёт гнездо. Он-то не умрёт. Я думаю о Светке. О её неистребимой профессиональной операторской привычке снимать тайно и явно, снимать дублировано, снимать всегда, снимать везде, до дней последних донца.

Её смартфон запечатлел всё. Машу говорящую, Машу падающую. Ариадну, спрыгивающую с дерева, Ариадну, пляшущую на краю пропасти. Крупным планом Ариаднины туфли, известные каждой студийной собаке. Вонзающийся в Машину руку каблук, да и всю живописную борьбу на краю обрыва. После чего Светка ещё чего-то поколдовала над смартфоном и обессилено уронила белобрысую голову на руки, будто собралась вздремнуть.

Ариадна не знает про это. Да если бы и знала, боюсь, уже поздно… Драма на обрыве начала снимать свой обильный сетевой урожай просмотров. Видео, отправленное слабнущей Светкиной рукой на ютуб, сейчас, в данные минуты с бешеной скоростью набирает десятки и сотни восхищённых лайков, комментариев, перепостов и ссылок по всему миру.

Жаль (думаю равнодушно), что некому запечатлеть, как Ариадна будет избавляться от нас со Светкой. Тройное убийство собрало бы в три раза больше просмотров.

Я вижу со своей позиции, как Светку грубо хватают за ноги и тащат к обрыву. Толк ногой – и моя подружка медленно, очень медленно, раскинув ручки и ножки, вертясь и крутясь как мотылёк, планирует вниз. Может, она такая лёгонькая. А может, у меня помутилось сознание, и я воспринимаю всё как в замедленной съёмке…

На минуту у меня появляется надежда, что худышка Светка не утонет. Покачиваясь и отдыхая, как надувной резиновый плотик, поплывёт себе по течению и прибьётся к берегу, живая и невредимая. Но Светку закручивает в пенном мощном буруне, и она, мелькнув белобрысой головой пару-тройку раз, исчезает в воронке – навсегда.

Надо мною заносится туфля с острым каблуком… Увы: хомо хомини, как ни прискорбно, всё-таки люпус эст.

О, какая невыносимая вакуум хоррэндум! Какая клоака максима!

Content

Надежда Нелидова
Бездна