Надежда Нелидова

ТЫ ПЛЮС Я

ШЕРИФ И ЮЛЬКА

Чёрт бы побрал всю Шерифову родню, вместе взятую.

Сегодня им удалось заманить его на семейный вечерок. Шериф был благодушно настроен после хорошего сухого вина, расположился вольно у телевизора, вытянув одну ногу в проходе, а другую, с протезом, сунув под кресло.

Тут-то, точно осатанев, на него все набросились с упрёками. Из негодующих воплей прояснилось вот что.

Он, Шериф, втёрся в их дружный круг состоятельных торгово-складских работников. К нему, голи перекатной, отнеслись как к человеку, поверили в него. Он же в ус не дует, живёт – не тужит, вольная птаха. И не волнует его, что загубил он жизнь молодой жены Раи, взращённой в неге и холе, а теперь хладнокровно губит жизнь четырёхлетней дочки. Только и радости, что идёт по городу о Шерифе громкая слава, как о первом забияке и драчуне, а родне на ту славу плюнуть да растереть.

Особенно непереносим был Раин дядечка. Снисходительно трепал он Шерифа по плечу и говорил, дескать, с кем не бывает: и срок по молодости схлопочешь (Шериф дёрнул уголком рта, и дядечка руку поспешно убрал).

Но ведь и после срока можно устроиться не хуже людей – если слушать родню, не перечить… Кажется, дядя и руководил всей программой. Едва подымал он руку (на мизинце посверкивал перстень с грубо огранённым камнем) – и свора подобострастно утихала, кивала в такт его словам. Вот, вот кого надо слушать: масло и мёд текут с его языка, вот как надо жить. Обставить дом, бедную девочку Раю приодеть…

Бедная девочка стояла в это время за дверями, хотя все усиленно делали вид, что этот ангел никакого отношения к скандалу не имеет.

И когда он, ковыляя, вышел, яростно хлопнул дверью, Рая кошечкой прыгнула ему на шею. Лепетала, что пусть её милый никого не слушает, что она бесконечно любит его…

И – сквозь слёзы в который раз: ну разве это деньги, эти несчастные полторы сотни, которые приносит Шериф со своего завода?

Впору было крикнуть сиплым от ярости голосом:

– Что ж, грабить для вас снова идти? Проклятые!

За стеной жужжали родственнички, как рой мух на куче навоза. Шериф расцепил на шее нежные умоляющие пальчики и, чертыхаясь, выскочил из квартиры. Услышал вдогонку злобное дядино: «Одноногая тварь».

В гудящем, падающем вниз лифте, еле поворачиваясь, помещаясь (так он был велик), влез в пальто, нахлобучил шапку. Вот так, как хлипкого нашкодившего пацанёнка, выбросили его, Шерифа, из квартиры. Хорош вечерок, нечего сказать.

О Шерифе. Шериф был парень что надо.

Если вы видели в общественном транспорте могучего мужчину – его необъятные плечи значительно возвышаются над всеми прочими плечами – и если он, уступая место какой-нибудь мадонне с младенцем, встаёт и, опираясь на палку, вырастает вдруг под самый потолок, касаясь его головой, – это и есть Шериф.

На нём длиннополое пальто, брюки гораздо шире положенного модой (плюёт он на моду, если ему так удобнее и больше нравится).

За ним вечно увивались смазливые девушки, и Раечка в их числе. Немало усердствовала её родня, привечая его. Вообще-то к ней уже присватывался достойный человек, но… Если девушка места себе не находит… На одном из вечеров Раечка, тоненько, страстно стеная, отдалась милому. Через месяц сыграли богатую свадьбу.

Шериф был покладистый малый. Когда молодая жена допекала истериками, искал шапку, шарф и, поцеловав спящую дочь, хромая, уходил, и иной раз не возвращался по две ночи. Раечка обливалась слезами и бежала искать утешения у своей многочисленной крикливой родни.

Она дико его ревновала, чувствуя женским чутьём весьма прохладное отношение Шерифа к ней, и Её Величество Супружеская Привычка была бессильна тут что-либо поделать. Шериф жалел жену, но ведь никто насильно не толкал её замуж за него, верно?

Из всего женского пола, родившегося под этим небом, он был страстно, по-отцовски неравнодушен лишь к своей четырёхлетней дочери Аринке.

Для Раечки дочь, в первую очередь, была закреплённым живым свидетельством (куда более надёжным, чем брачное) их с Шерифом союза. И любила она Шерифа в дочери, его продолжение в ней, любила злой напряжённой любовью, словно бы назло.

Она в последнее время многое делала назло. Не хочешь навестить дядю, так я одна пойду и наговорю с три короба, чего и не было. Ты любишь Аринку, а я – назло – больше буду любить, и игрушки буду покупать самые дорогие, и буду говорить, что папа у нас злой, нехороший.

Но Раечка с досадой видела, что Аринка обращает мало внимания на купленные ею игрушки, а с нетерпением ждет «милого папуса». Когда Шериф возвращался со смены, Аринка в одной рубашечке неслась в прихожую и прижималась плоским тельцем к его брючинам.

А он, ухая, поднимал её под потолок, и они долго, с грустной нежностью бодались лбами, тёрлись носами и шептали на ушко один другому невообразимую чепуху.

Раечка стояла за дверями, кусая губы, зло, без слёз плача. Распахивала дверь и резко выдёргивала Аринку:

– Ребёнку пора спать, не нарушай её режим.

Она Шерифа ревновала к дочери, словно та была взрослая женщина.

Шериф шёл к остановке, спотыкался в полутьме, постукивая сердито палкой. Троллейбуса не было долго – второй час ночи. Разгорячённый было ходьбой и вином, начал замерзать. Заходил взад и вперед, притопывая промокшими ботинками. Температура была нулевая. Кругом таяло и текло, в темноте слышались шорох оседающих сугробов, суетливая капель из водосточных труб.

Наконец, из-за угла дома выполз троллейбус с табличкой «в парк». Шериф вышел на дорогу. К лобовому стеклу прилипло лицо парня с соломенными волосами (будто в поле, в окне трактора). Крикнул весело, глухо – из-за стекла:

– Читать не умеешь? – Он ещё не испортил характер в микрофонных перебранках с пассажирами.

Шериф стоял как стена, и не уходил до тех пор, пока парень не устал сигналить. Заскрежетала открываемая дверка. Шериф не спеша взобрался по резиновым ступенькам, бухнулся в кресло. Стащил с негнущихся пальцев перчатки и стал яростно бить ими по рукам, стараясь расшевелить, согреть.

Парень, струсивший при виде ввалившегося гиганта, теперь то и дело оборачивался с любопытством.

– Из деревни? Новичок?

– Ага! – Парнишке, видно, до смерти надоело одиночество. Он дружелюбно, с приязнью посматривал на Шерифа, на его широкое, мрачноватое лицо. Он чувствовал себя почему-то осчастливленным присутствием этого красивого сильного человека.

– Гляньте, во дура, – указал за ветровое стекло, облепленное снегом.

В трапеции света от фар, посреди дороги шла маленькая женщина. Самое смешное: эта пигалица в оттепель маршировала в валенках.

– Подсадить её? – паренёк заглядывал в лицо Шерифа, стараясь угадать и угодить.

Дверка раскрылась напротив согбенной фигурки, продолжающей брести, увязая большими валенками в снегу.

– А ну кончай выламываться! – прикрикнул Шериф. Подхватил за шкирку безжизненную, как тряпочка, женщину, втащил в салон.

Впрочем, незнакомка очень агрессивно высвободилась из его рук. Убежала на самое дальнее место, отвернулась к окну. На чёрной резиновой дорожке отпечатались круглые следышки от валенок. Зябко съёжилась и перестала шевелиться – замерла.

– Валенки сними, Акулина, – посоветовал Шериф. – Небось, в них лягушата квакают.

– Не хочет разговаривать. Гордая, – парень был ещё очень молод, и новая пассажирка взволновала его.

– Тебе где выходить, Акулина? – крикнул Шериф. И – парню: – Тормози у вокзала. Про Акулину не забудь, в парк увезёшь.

Он вдруг пожалел малявку с посинелым носом. И у неё, видно, не очень жизнь складывается.

Шериф услышал за собой шажки, оглянулся. Метрах в тридцати за ним (когда успела выпрыгнуть?) плелась эта курица в валенках. На асфальте, высушенном ветром, печаталась цепочка тёмных следышков.

Вот коротышка затопталась перед большой лужей. Свернула к скамейке, села на мокрые чёрные доски – и замерла, равнодушная к дальнейшей своей судьбе.

Шериф выругался, вернулся к женщине – или девчонке, чёрт разберёт. Подтолкнул локтем:

– Что же за беда приключилось с тобой, Акулина?

Она и головы не подняла. Заморыш, цыплёнок, дыхания не слышно. Он взял ее за вялую руку-ледышку, повёл к железнодорожному вокзалу.

– Я вас очень прошу: не делайте мне ничего плохого, – пискнула девочка. Голосок был слабенький, заплаканный.

Шериф свирепо фыркнул. Выручай человека после этого: «Пожалуйста, не делайте ничего плохого». За кого его принимают?!

– Нужна очень! И прекрати трястись, смотреть тошно.

Девочка и вправду перестала на некоторое время дрожать. И в электричке молчала, усевшись от Шерифа как можно дальше. Покорно вышла за ним и так же покорно карабкалась по размокшей песчаной тропинке в обрыве.

Он вёл ее к кирпичному дому – бывшему своему жилищу, устраиваемому теперь силами жениной родни под дачу. На дверях висел ржавый пудовый замок. Шериф легко, не вынимая сигареты изо рта, поддел его ломиком – тот и свалился. Юлька опасливо вцепилась окоченевшими пальчиками в его руку.

В доме было холоднее, чем на улице. Полы убраны во время ремонта. Они прошли по сухой земле, заваленной штукатуркой, кирпичами, клочьями обоев, сломанными Аринкиными игрушками.

Когда поднимались на антресоли, девочка вырвала руку, крикнула:

– Не смейте, я знаю, зачем вы меня сюда привели!

И побежала к дверям. Слышно было, как протопали ее валенки по дворику, и хлопнула калитка.

– Ты что, психованная? – крикнул он. Сплюнул.

Камин был забит дровами вперемешку с мусором. Огонь озарил всю убогость запущенного бытия – а когда-то здесь была уютная холостяцкая гостиная с медвежьей шкурой на полу, с самодельным камином. Подвесил на крюк закопчённый чайник.

Выглянул из окошка и сразу увидел беглянку. Примостилась на Аринкиной качельке; покачивалась печально, перекладина поскрипывала. Все пути к бегству были отрезаны – кругом текло, таяло, бежало совсем по-весеннему. Куда бы она в валенках?

Через десять минут они сидели на койке. Девочка жалась к стене, подальше от него. Тяжёлые сырые валенки он заставил её снять и дал свои шерстяные носки. Дрожала она здорово. Но попробуй прижать к себе, протяни руку: заорёт и выскочит в носках. Будто прочитав его мысли, она пробормотала:

– Не трогайте, а то закричу.

– Я уж тебе говорил: ничего я тебе плохого не сделаю.

Она задышала чаще, чаще… Сморщилась, зарыдала, повалившись ничком в нечистую подушку; лопатки у нее ходуном ходили. Вот это уже лучше, чем слоняться по ночному городу с сухими, пустыми от горя глазами. Сейчас бы ей хорошо – вина на донышке стакана, или чаю – покрепче, погорячее, послаще…

– Ненавижу всех, – с вызовом, зло сообщила она. Шериф пожал плечами: допустим, любить людей особенно не за что. Но уж так тоже зачем?

– Подлые! А ты… А-а, думаешь, не знаю, чего тебе надо… Что всем вам надо! – девочка, приседая на четвереньках, как зверёк, скалила зубки, брызгала белыми капельками слюны.

– Чайник закипит – завари, как любишь. Сахар в банке.

ЮЛЬКА

Однокурсницы в педучилище давно тискаются и целуются с парнями и запросто болтают о замужестве и о детях. Ну да, носи Юлька лифчик третьего размера, имей попу – за три дня не объедешь – и она бы давно целовалась. А у неё, между прочим, уже всё-всё, как у настоящей женщины. Почти всё… Пара мяконько-упругих полушарий только-только проклюнувшихся грудок, маленький округлый живот…

Эти прелести гадкий утёнок открывает однажды после горячего общежитского душа, нежась, возясь под грубым казённым одеялом. Гладит умопомрачительно-гладкую внутреннюю поверхность худых бёдрышек. В необъяснимой истоме, в наивно-бесстыдном ожидании раздвигает ноги, раскрывая их, словно куст.

Немыслимо вообразить, что не Юлькины исцарапанные ладошки елозят по её собственному телу, а… А любимая сильная рука осторожно ласкает спинку с хрупкими позвонками, грудки – пара их свободно уместится в крупной ладони…

Практика в школе. Сегодня её второклашки пишут сочинения. Целый урок – свобода! Юлька делает вид, что занята важным, чтобы завуч на задней парте ничего не заподозрила. А сама разрисовывает промокашку. У неё вообще все тетради с планами разрисованы на полях мультяшными принцессами и Алёнушками.

Хорошо бы, фантазирует, стать как две капли воды похожей на ту, кого нарисуешь. Если очень-очень захотеть…

Юлька взяла ручку, задумалась. Прежде чем приступить к столь важной работе, необходимо всё как следует рассчитать и обдумать. Один небрежный штрих – и её будущее лицо неисправимо испорчено.

Трудилась минут десять. Завуч с последней парты одобрительно поглядывала.

В итоге с промокашки взирала пышноволосая большеглазая красавица. Юлька отложила перепачканную пастой ручку и долго созерцала чернильную даму.

Головка у красавицы получилась малюсенькой, а шея – длинной, как у гуся. Юлька щедро увила её ниткой крупного жемчуга. Шейка грациозно изогнулась под тяжёлыми жемчужинами, но красавица осталась довольна… Плечики, как у Натали Пушкиной, бессильно опущены, будто у подбитой птички.

Пышные полупрозрачные юбки – как мыльные пузыри, грозящие поднять красавицу под облака. Гибкой ручкой та приподымала краешек юбки и тянула крошечную ножку, как балерина. Подумав, Юлька пририсовала кокетливо выглядывающие из-под юбки кружевные панталончики.

Это она, Юлька. Интересно, как бы повёл себя вахтёр, если бы вместо неё в общагу вернулась эта воздушная красавица в костюме ХIХ столетия и, лепеча по-французски, картавя, делала реверансы налево и направо?

Дело осталось за малым. Юлька зажмурилась и несколько раз торжественно прошептала:

– Это я. Это я.

Она внушала себе изо всех сил: «Пусть это буду я». В карманном зеркальце отразились те же маленькие (поросячьи) глазки и нос картошкой. Бумажная нахалка, задорно щурясь, поглядывала на художницу. Со зла Юлька пририсовала красавице усы и скомкала промокашку.

Да и завуч строго смотрела с задней парты: чего это практикантка строит гримасы собственной тетради?…

Подружка Розка сказала:

– Приглашаю на день рождения. Приходи обязательно: тебя закадрит один парень.

Вечером их группа балдела вовсю, благо Розкиных родителей дома не было. Набрались пива и кончили тем, что к Розкиному плюшевому медведю, которого ей сами только что подарили, к лапе привязали верёвочку и стали бережно макать в большую кастрюлю с водой.

Вода лилась через край. Мишка со своей туповатой мордой то погружался целиком, то всплывал. Все выли и визжали от восторга. А с Розкой даже сделалось дурно – так она смеялась.

Юлькиным «кадром» оказался тощий очкастый парень из техникума связи. Он её проводил, трепался всю дорогу и пригласил в субботу на дискотеку.

Юлька побежала в парикмахерскую делать укладку. Её подстригли, накрутили и посадили под фен у окна, широкого как витрина. И тут за окном она увидала Розкиного – то есть своего, конечно – «кадра». Он махал рукой и делал вопросительное лицо: мол, зайти к тебе?

У Юльки сразу сделалось замечательное настроение! Она закивала головой, и жестяные бигуди восторженно забряцали о колпак фена. Однако, бросив взгляд в зеркало, Юлька ужаснулась. Она казалась лысой в этих катушках, уши стали большими и торчащими. Их жгли раскалённые бигуди, и уши полыхали прозрачно и малиново, как угли.

Но было поздно. «Кадр» был здесь и уже облокотился о подзеркальник, уставленный флаконами и щётками. Парикмахерша своими ручками в резиновых, изъеденных перекисью перчатках быстро-быстро собирала с Юлькиной безобразной головы бигуди. Большое зеркало дало прекрасную возможность сравнить их: лысую багровую Юльку – с хорошенькой беленькой парикмахершей.

– Нелёгкая у вас, девушка, работка? – сочувственно говорил «кадр», кивая на её розовенькие проворные ручки. Парикмахерша что-то кокетливо отвечала. А Юлька сидела между ними, переговаривающимися через её голову, как олух царя небесного. Когда она, курчаво-каракулевая, встала наконец, «кадр» сказал:

– Подожди у выхода, я сейчас.

И она, подумать только, ждала, как дура набитая! Он появился, чтобы сказать:

– Слушай, может, ты одна домой поедешь, а?

В окне дамского салона было видно, как «кадр» сидит в кресле и парикмахерша крутит его на бигуди, а он рассказывает ей что-то весёленькое: наверно, про Юльку, дуру набитую.

За стеной с утра смех, танцы, музыка. Студенческая свадьба. В модном французском танго старательно шаркают ногами пары: «Цветёт в мире чистый цветок, благоухания и красоты восхитительных… Отдам за обладание им и жизнь, и душу свою, и всё…», – в сладком забытьи, с придыханием всхлипывает, бормочет магнитофон.

Зажимай уши – не зажимай: всё равно слышно. У Юльки завтра открытый урок. Устала зубрить, с чайником отправилась в кухню. В коридоре сидел незнакомый парень: может, из свадебных гостей? Он сидел прямо на полу, уткнув лицо в джинсовые колени.

– Меня на чай не пригласишь?

Юлька, не ответив, захлопнула дверь. Заварила чай, бросила в чашку сахар. «И чего я так…» Выглянула: парень опустил голову ещё ниже. С человеком приключилась беда – это было ясно.

– Входите, что уж с вами делать.

– Учишься? – парень кивнул на исписанные листы. Он был очень («Нечеловечески», – отметила про себя Юлька) красив. Синеглазый, волнистые чёрные волосы зачесаны назад. Герой из романа Гюго.

– Тесновато у тебя… – но видно было, что в рассеянных мыслях его была не Юлька и её комната, а совсем другое. – Давай поужинаем, что ли? Отметим знакомство, по чуть-чуть. Я быстро сбегаю.

Юлька терпеть не могла вина и оттого не любила компаний. Там ей приходилось выслушивать, что пусть, пожалуйста, она не задаётся и не воображает, и пускай лучше не портит всем настроения, а сидит дома. Но когда она оставалась дома, её обвиняли уже в задирании носа и в отрыве от коллектива.

– Мне некогда. И вообще не люблю.

– Пожалуйста, а?

Юлька молча сердито стирала помарку ластиком.

Парень быстро вернулся с набитыми пакетами. Водрузил в центр стола красивую чёрную бутылку с золотой этикеткой. Всё окружающее пространство завалил булками в сахарной пудре, банками с паштетами, плитками шоколада, пахучими крупными яблоками. Точно скупил весь гастроном и собрался кормить Юльку неделю. Смешной!

Парень забавно прижал руку к сердцу:

– Ты студентка, а студенты – из анекдотов знаю – всегда голодные. Не отказывайся!

– Вот ещё, не подумаю отказываться. Я вправду хочу кушать.

Он толсто намазал хлеб сливочным маслом, потом паштетом, сверху увенчал сочным кольцом колбасы. Галантно щёлкнув каблуками, протянул ей.

А выпив, враз помрачнел. Шагал из угла в угол, глухо рассказывал, что пережил сегодня две большие потери. Первое – потерял водительские права (он шофёр дальних рейсов). Второе – расстался с семьёй, с женой с сынишкой. Жена – дрянь, дешёвка, требует денег, денег, денег. А сынишку – жаль. Крупненький, кудрявый, сероглазый, очень похож на него.

Ему друзья ещё на свадьбе говорили: «Ты от неё уйдешь». И вот – так и получилось. Это не жизнь, хуже каторги. Из-за пустяка грызутся. Начинает всегда она. Сынишка уже понимает всё, говорит: «Мама – бяка».

Но главное – это права! Послезавтра в рейс. Господи, как он без прав!

Юлька утешала, как могла. Со всяким может случиться, чего уж так. Они могут сейчас сесть и объявления написать… Сотню таких бумажечек… Кто нашел права, обращайтесь по адресу… Всё утрясется. И с женой помирится, и права новые получит. И будет вспоминать этот жуткий день, как чепуху собачью.

Юлька здорово утешала. Парень остановился и приобнял её.

– Чёрт, – сказал взволнованно. – Кажется, я уже нашел кое-что, получше прежнего… Самое главное – жена у меня красивая, – вздохнул он. – Как артистка, все говорят. Красивая… И сварливая – в мамашу. Так что насчёт того, чтоб мириться – это ты брось… Сынишка, ты представляешь, уже всё понимает. Говорит: «Мама – дула, кака»… Дрянь! – Вдруг со злобой что-то припомнил. – Ведь четыреста («доперестроечных» рублей. – АВТ.) в месяц чистыми приношу… А она – такое сказала! Ну, не сволочь после этого?

Юлька тихонько грызла яблоко. Получая скромную стипешу в полсотни рэ, удивлялась, на что можно тратить подобные деньжищи? Ух!.. Она зажмурилась и закрутила головой.

– В Москву ездила с тремя тыщами. Вернулась – с рублём. Я тогда словом не попрекнул. А она – цоп! Мамаше шубу за тыщонку.

«Зачем он мне это рассказывает?»

– Давай лучше почитаю тебе Лермонтова?

…И скучно, и грустно,

И некому руку подать

В минуту душевной невзгоды…

Парень, засунув руки в карманы, насупившись, стоял перед нею. Когда Юлька закончила читать, сама чуть не расплакавшись, сел перед ней на пол. Уткнулся головой в её колени:

– Милая девчонка. Откуда ты взялась? Маленькая, чистая, точно из мира другого… Слушай, у тебя есть кто-нибудь? Парень?

– Есть… – неуверенно соврала она.

– Никаких парней, – он погрозил ей пальцем. – Я тебя никому не отдам. Слышишь? Никому. Запомни раз и навсегда: ты моя.

Юлька вспомнила о завтрашнем уроке, и он стал диктовать подчёркнутое карандашом из книги, а она – записывать. Потом она объясняла тему, а парень будто был её класс. Потом Юлька взглянула на часы и испугалась. Ему давно пора было уходить, а ей – ложиться спать.

Какое несчастное, убитое лицо у него сделалось!

– Юльчонок, а я куда же?

– К себе домой, – голос у Юльки был грустный. – Но ведь мы останемся друзьями, правда?

– Нет у меня дома, – голос у парня снова стал злым, когда он заговорил о доме. – Курносенький мой, маленькая девчушка, позволь мне остаться!

– Нет!! – взмолилась Юлька. – Пожалуйста, уйди… Ты забыл! – крикнула она расстроено ему вслед. На столе лежала сдача из гастронома: целая гора скомканных бумажек.

– Ты что?! – возмутился он. В дверях сказал глухо, упрямо, еще надеясь:

– Вот никуда не уйду.

– Уйдёшь. Не делай мне плохо, – сказала она обезоруживающе.

Он поцеловал её в лоб: «Хорошая». И ушёл.

Юлька повернула за ним ключ. Пересчитала для чего-то деньги на столе. Сто семьдесят рублей(!) Ну ничего, отдаст когда-нибудь. Когда? Он же не вернётся – это ясно. К таким, как она, не возвращаются.

Легла на диван и заревела. Вспомнился «кадр», который предал её перед первой смазливой парикмахершей. Встретится кто-нибудь смазливей парикмахерши – так же невозмутимо предаст парикмахершу.

И те, кто раньше у неё был: кого к ней сердобольно подводили подружки, или кто сам подходил, не разобравшись в полутьме на дискотеке… Юлька заранее знала: завтра её разглядят – нехорошенькую, немодную – и, не расстраиваясь особо, весело взбрыкивая, потрусят на поиски дальше, мальчики-жеребчики с поднятыми хвостиками.

А этот красивый, не обласканный жизнью, такой искренний славный молодой мужчина… У них началось всё по-другому. По-настоящему. Она, чуткая как все женщина, это поняла.

Ночью в дверь вкрадчиво постучали.

Юлька вскочила, как сумасшедшая. В темноте уронила пустую бутылку возле дивана. «Бутылка какая-то»… И сразу всё вспомнила. И, уже догадываясь, встала в дверях, босая, с заколотившимся сердцем.

– Юльчонок, час ночи. Троллейбусы не ходят. Такси, как сговорились, все в парк. Мне некуда идти…

– С ума сошёл!

– Солнышко, – шептал он, прижав губы к замочной скважине. – Маленький мой…

Она стояла, возведя глаза кверху, с распущенными волосами, в длинной белой рубашке… библейская грешница.

– Я ничего такого себе не позволю, клянусь… Сыном клянусь.

Упала задвижка. Юлька торопливо вынула из шкафа матрасик. Расстелила на полу, свернула ему под голову своё пальто. Мучилась оттого, что он мог в свете луны видеть в разрезе халатика белевшую в темноте ночную рубашку.

Когда хотела нырнуть поскорее под одеяло, он тихо, настойчиво повернул её лицом к себе. Взял под мышки, как ребёнка, и крепко поцеловал в губы.

– Ты что?! – она задохнулась. – Я, знаешь, как закричу!

– Что с тобой? – удивился он. – Не маленькая же, не в первый раз. Юльчонок мой… Студентка!

Во всём остальном была виновата она, одна она с точки зрения всего света.

Он, раздевая её и раздеваясь сам, задышал хрипло, невнятно называя её ласковыми именами. «Не надо, пожалуйста, не надо! Господи, что он делает?! Это не со мной…»

Закрыла лицо руками…Вздохнула и безвольно, с неизведанным, нетерпеливым и сладким ужасом перед тем, что ей предстояло, вытянула тело.

«Но почему так больно?… Больно!» – «Милая, да ты девчонка, оказывается… Слышишь… На всю жизнь… Моей… Всегда…» – «Больно!»

Он откинулся, небрежно и блаженно оттолкнув её.

– Фу-х!.. Устал. Нету воды попить? – Поднялся и, длинный, голый, белеющий в темноте, пошёл к столу. Нащупал чайник, жадно попил из носика – вода лилась на пол. В темноте что-то уронил, ругнулся: «Ч-чёрт». Утирая мокрые губы ладонью, спросил через плечо:

– Ну, ты как? Жива, что ль?

– Кровь, – сказала она. – Я в крови вся.

Если бы ей сказали, что она умрёт сейчас, она бы закричала от радости и умерла скорее.

– Возьми полотенце какое-нибудь. Чего вылёживать, – он закурил. Смеясь, крутанул головой: – Надо же, девчонка попалась. Девственница. На работе мужикам рассказать – в жизнь не поверят.

Он докурил, стряхивая пепел между расставленных ног и сплёвывая на пол. Выбросил окурок в форточку. Лёг рядом, с размаху закинул сильные руки за голову. Через минуту он дышал ровно.

Когда начало светать, а Юлька всё лежала с широко открытыми глазами, парень проснулся. Оглядел с недоумением комнату. С тем же недоумением посмотрел на неё, лежащую рядом. Лениво, как по вещи, поводил рукой по её телу. Через минуту ночная пытка повторилась. Хотя ей было невыносимо больно, она не проронила ни звука.

– Ну как бревно, – отметил он с досадой. – Фу, будто тонну перекидал, – и засмеялся сыто, довольно.

Встал. Не стесняясь наготы, прыгая на одной ноге, надел трусы, брюки. Долго застёгивал рубашку. Перед зеркалом внимательно осмотрел лицо: слегка помятое, но ещё красивее, чем вчера. Причесал волосы Юлькиной щёткой, брезгливо дунув на неё. Что-то поел у стола, чавкая.

Юлька лежала, как мёртвая.

– Ну, я пошёл, – сказал он. Остановился перед диваном, подумал и набросил одеяло на её высунутую голую ногу. Дверь хлопнула. Только тогда Юлька застонала и зашевелилась.

Господи, сделай так, как будто ничего не случилось, верни её прежнюю. Чтобы она умылась и, попив чаю, побежала в школу к своим второклашкам.

Это было страшно, но она вспоминала, заставляла себя вспоминать вчерашний вечер. Как он сидел в коридоре на полу… Несчастный, убитый горем… Потом ели, смеялись, болтали. Она рассказала, что на улице потеряла часы.

– Ты моя бедная! – Он снял с руки тусклые тяжёлые часы и нацепил ей на руку – они дошли до самого локтя. – Серебряные, на память.

Юлька, еще не глядя на стол, знала наперёд, что часов не будет. Подняла с подушки мокрое опухшее лицо. Отвела сосульки волос… И деньги со стола были аккуратно подобраны. И остатки еды и бутылку с недопитым вином он унёс с собой. Это было так омерзительно, что Юлька зарыдала.

За стеной студенческая свадьба утомилась, притихла. Только кто-то один бессонный упорно, снова и снова слушает сладкое магнитофонное рыдание: «Цветёт в мире чистый цветок, благоухания и красоты восхитительных. Отдам за обладание им жизнь, и душу свою, и всё…»

Рассвет и не думал наступать. Длилась бесконечная ночь. Подмораживало – под ногами хрустнул стеклянный ледок. Шериф присел на крылечке, закуривая. В темноте его можно было принять за шевелящуюся чёрную гору.

Вдруг у поленницы померещилось бледное пятно. Черты прояснились. Усмехнулось тонкогубое узкое лицо… Надо же, осиновое полено в потёмках за человеческое лицо принять…

Вот такая же, источающая едкий душистый запах, жёлтая поленница стояла в городском булыжном дворике. Когда Зою, мать, спрашивают, неужели же она не помнит Колькиного отца, она кокетливо поправляет на голове кусок грязного тюля, который называет – «паутинкой». Во весь беззубый рот улыбается доброй улыбкой и машет рукой беспечно:

– А кто его, родимого, знает!

Кольке нет ещё четырёх лет, но он докуривает за сундуком в коридоре окурки, цыкает и цедит сквозь губу:

– Все бабы – б…

Благо, во фразе нет буквы «р», на которой он пока буксует.

…Другое вспоминается Шерифу. Матери нету, померла. Один в целом свете остался Колька.

Учёба в ФЗУ, зима. Практика, стрелки на часах показывают пять часов утра. Одно название, что утро, а ещё самая настоящая лютая зимняя ночь. По пустынным улицам послевоенного спящего городка метёт, голодно посвистывая, позёмка. Звёзды студёно мигают в морозном небе.

Колька всю ночь проскулил от голода и тоски, заснул под утро. А уже по длинному выстуженному коридору в ситцевом мятом сарафане ходит простоволосая бабка-сторожиха. Безуспешно тюкает сухим кулачком в двери – старшие запираются изнутри ножкой стула. Бабка ворчит:

– Эх, молодёжь – ночью не покладёшь, утром не подымешь.

Это – прелюдия. На помощь бабке поднимается воспитатель: однорукий, в тяжёлых сапогах, с громовым контуженым голосом. Ребята ругаются: «На войне чёрта не убило».

Никакие посулы безжалостной расправы, никакие удары кулаком по двери (это не сморщенные кулачки сторожихи) – всё ничто в сравнении с мучительнейшей из мук: разлеплять сонные веки, под которые точно песок насыпали, с мукой мученической: вылезать из-под колючего казённого одеяла, которое в эту минуту кажется нежнее и мягче всех одеял в мире.

…С мукой выбираться из уютного, нагретого за ночь собственным телом маленького пространства. Натягивать стылую жестяную казённую одежду, от которой весь покрываешься гусиной кожей. Из холода комнаты – в холод коридора с чугунными умывальниками, с полами, залитыми водой. А оттуда – в ледяную, пронизываемую ветром зимнюю мглу.

В булыжном дворике поселилась семейная пара. Он имел броню, не воевал, работал на городской пекарне (люди в обморок падали от хлебного духа, когда шли мимо той пекарни).

У жены глянцевитые, мелко завитые смоляные волосы подняты скрученной крепдешиновой косынкой. Усики над верхней губой, жабьи бело-розовые руки, на которых у подмышек, как студень, тряслись складки.

Ночью во дворике Колька тряс и давил жирную мягкую шею пекаря, и тот слабеющими руками отстёгивал что-то у ширинки. Протягивал нарезанные пластинами – чтоб удобнее было воровать – тёплые буханки, умоляюще сипел. Уже подозрительно несло от его брюк, мешком набрякших на заду, и Колька его брезгливо отшвырнул.

Утром приходил милиционер: худой, остроносый, чёрный, как грач. Пригрозил Кольке за рукоприкладство: без тебя разберутся. Скажи спасибо, что пекарь не посадил…

Скоро у Кольки появился товарищ – Бовинов. Был это долговязый, сутулый парень с девичье-гибкой, бескостной фигурой. Одевался бедно: в одни и те же чёрные тонкие брюки и кофту, пропахшие немытым телом. Длинное лошадиное лицо, привлекательное и отталкивающее одновременно, всегда беззвучно и невесело усмехалось чему-то, плоские губы растягивались до ушей.

Одну руку он держал засунутой в карман. Другой вечно жонглировал чем-нибудь: гирькой, ножичком складным. Позже Колька узнал, что Бовинов – вор, судимый. Но предавать друга было нельзя.

…Машинист, по договорённости, на часок загнал пару вагонов в отстой. Медвежатник Колька (к нему уже прилепилась кличка «Шериф») славился умением вскрывать запоры, быстро и чисто снимать пломбы. На этот раз раздевал контейнер с японской радиоаппаратурой – реализация, как всегда, на Бовинове. Старичок со станционного депо вручную, без вилки – это потом выяснилось – установил тормозной башмак. Состав сам собой тронулся и тихо пошёл под горку. Шериф работал у колеса…

Четвёртая сигарета истлевала, ожигала до мяса пальцы. Втоптав окурок в снег, встал, распрямил широченные плечи.

В доме некрасивая девчушка спала, открыв рот, с измученным, плаксиво сморщившимся во сне лицом. Шериф долго стоял над ней.

Она проснётся не раньше шести. Пусть выспится, придёт в себя: сейчас самое целительное для неё – сон. До электрички доберётся – перестук колёс и гудки отчётливо доносятся сюда.

Выгреб из кармана горсть медяков на столик – девчушке на билет. Вышел и зашагал от дачи.

ДЕВУШКИ НЕ ПЕРВОЙ СВЕЖЕСТИ

Здесь женщины ищут и находят лишь старость

Я

Сегодня я отпросилась с работы, чтобы купить на завтра билет до Риги. Значит, так: из Риги отправляюсь в небольшой городок с непроизносимым названием, там живет мой жених. А в пятницу у меня с ним свадьба.

На работу вернулась к обеду. Взглянула на часики и во весь дух припустила к столовке. Подоспела вовремя, мои девчонки в раздаточной берут гуляши и компоты. Нет только Зотовны – как всегда, утонула с головой в профкомовских делах.

Под бдительным оком кассирши стоит ванночка, ну, вроде той, где в проявителях и фиксаторах полощут фотографии, в ванночке – горка сахарного песка. В песок воткнута резная мельхиоровая ложка. Каждый берет песка столько, сколько считает нужным. Каждому – по потребностям, как при коммунизме.

Когда дело доходит до чая, Ляля отхлебывает, страшно смущается и словно невзначай отодвигает стакан подальше. Втихомолку она набухала этого песка, у нее сироп, а не чай. Ай да Лялька, идейная Лялька-комсорг. Лялька, слышишь, мы не возьмем тебя в светлое будущее!

За обедом трещим о пустяках, хохочем, как сумасшедшие, и на нас оглядываются из-за соседних столиков. Никто не касается запретной темы, не спрашивает о билете, за которым я ездила, о моем завтрашнем отъезде – навсегда. О моем женихе.

С ним меня познакомила заочно родственница-рижанка. Она работает в службе знакомств. Уж не знаю, чем мои данные столь заинтересовали домоседов Вяускичюсов, маму и сына, что они решились за пределы республики, за тысячи километров выехать в наш среднерусский текстильный городок.

Я уже была подготовлена письмом родственницы. Она писала: «Давай не дури. Тебе скоро тридцать, будь солиднее… Не можешь забыть драгоценного Сереженьку, но знаю по себе: первая любовь – пшик… Он (жених) на семнадцать лет тебя старше, лысый, но ведь лучше несовершенный муж, чем никакой. Вдовец, бездетный… Сам построил коттедж, ведет фермерское хозяйство. Не пьет, не курит».

Гости приехали веселым апрельским днем. Я мыла соленой водой окна – в закатанных по колено, обвисших пузырями штанах, в майке с темными от пота пятнами под мышками, в косынке на торчащих рожками бигуди, с красными, изъеденными солью руками.

В этом рабочем виде я понравилась маме Вяускичюс настолько, что она навсегда и окончательно определила выбор сына. Один год – такой испытательный срок нашим чувствам назначила мама. Потом вахтерша подслушала и передала разговор мамы с сыном: «Она не симпатичная и далеко не молодая. Никто на нее не позарится, не бойся, она никуда от нас не денется, типичная русская простушка. Это тебе не покойная Даце, бог с ней. Ты будешь хозяином в доме, и я умру спокойно, видя, что вы живете, как два голубка».

И вот он прошел, этот год, в течение которого я аккуратно получала из Латвии по скучному и обстоятельному письму каждый месяц…

…Мы сидим и комнате общежития, где я жила шесть лет. Мы занимаемся, каждая своим делом. Потом начинаем негромко петь. Как всегда, затягивает певунья Тося. Ведь это обычный из наших вечеров, а мы поем каждый вечер. Ляле на ухо наступил не то что медведь, а целый слон, да еще и хорошенько потоптался на нем, но петь ей ужасно хочется. Поэтому она находит дело в шкафу и поет, спрятав голову в шкаф, как страус. Так она петь не стесняется.

Но мой угол! Опустевший, с голыми книжными полками и желтым пятном от коврика на стене – и огромный наглый чемодан, вытертый от пыли, выставленный на середину комнаты, Чтобы не видеть его, мы гуськом спускаемся на первый этаж к женатикам, где в коридоре не пройти из-за ванночек, велосипедов, колясок и стиральных машин. Здесь живет Галка. Ее угол также вопиюще опустел полгода назад.

– Но, по крайней мере, – сердится Тося, – она не уехала к черту на кулички. Что тебе стоило выйти замуж за Серегу, по пятам ходил парень. Жили бы рядом, по крайней мере.

НАДЮША

Любви нет на свете. Немало женщин однажды приходит к этому выводу. И каждой кажется, что именно она открыла страшную истину.

К таким первооткрывательницам относится Галина соседка Надюша.

– Любви нет, да и не может быть, особенно в наше время».

Галя прибирает в комнате и невнимательно слушает нас. Она в положении, неуклюжа и толста, как медвежонок, и вызывает наше всеобщее умиление. Смуглая Тося курит в форточку. Я и Ляля, забравшись с ногами, уютно расположились на Галиной широкой кровати.

Надюша чистит над тазиком картошку. Она среди нас самая старшая, была замужем. Мы смотрим на нее, как на человека, побывавшего в иных мирах и вернувшегося на грешную землю.

– Он изменил мне, – надломленным голосом, с чувством говорит Надюша. – Потом он ползал за мной на коленях, но я не простила.

– Ну и дура, – роняет Тося.

– Дура. Посмотрю, как запоешь, когда твой будущий муженек налево вильнет…

Тося спокойно пожимает широкими плечами:

– Ничего не запою. Пускай уходит. Лишний раз убедится, что лучше меня в целом свете не найдет. – И удивляется: – Да не до того б ему было, чтоб на чужих баб смотреть. Он бы, бедненький, утром от меня на карачках уползал.

– Фу, Тоська, бесстыдница, прекрати.

– Хватит вам цапаться. Продолжай, Надюша.

Итак, Надюша чистит на холостяцкий ужин картошку и излагает суть своей теории.

Человеческое население Земли огромно. Десятки миллионов мужчин, десятки миллионов женщин. Где-то в той, мужской половине человечества, живет Он. Единственный, ради которого ты создана и который создан для тебя. Возможно, это чукча с Верхней Амги. Не исключено, что ночной певец из итальянской таверны. Вероятность, что ты встретишь его, до смешного мала. Практически ее вообще нет, этой вероятности. Тем более, что у чукчей ты ничего не теряла, а экскурсия в Италию по профсоюзной путевке не светит до пенсии.

– Скорее всего(Надюша сосредоточенно выколупывает глазок из клубня), тебя спросит, который час, молодой человек по имени Толя, с которым вы видитесь на троллейбусной остановке каждое утро. Однажды он подарит тебе три гладиолуса по тридцать копеек штука. Через неделю вы подадите заявление в ЗАГС. Через месяц испытательного срока женитесь. Через три дня разразится первый скандал. Еще через неделю ты начинаешь понимать, что ненавидишь молодого человека по имени Толя, который, увы, уже является твоим мужем.

Все в порядке вещей. Потому что этот самый Толя подходит тебе на жалких два-три процента. Остальные проценты составляют психологическую несовместимость.

Надюша считает, что идеальной парой для нее был бы Володя Тынников из техотдела напротив. Я замечаю, что в этом месте она противоречит сама себе. Ведь по той же теории выходит явный абсурд, что она и единственный в мире Володя Тынников попали почему-то на один завод, на один этаж и в соседние отделы. Надюша резонно отвечает, что это не абсурд, а случайность. Тут с ней не поспоришь. Фатум!

Надюша очень верит в психологическую совместимость и в фатум. Но любовь решительно отвергает.

– Любовь есть, – вступает в разговор Ляля. Она всегда говорит о любви с видом взрослого многоопытного человека. Мы учились с ней в одном техникуме, и я знаю: никто никогда не провожал ее после лекций до дома и не угощал пирожным «трубочка» на переменках.

Как бы там ни было, Ляле предоставляется широкая возможность судить о любви со стороны. А со стороны, как известно, всегда виднее.

– Любовь есть. Миллионы протягивают руки и молят судьбу: «Хотим любить, дай любви». Это называется – стоять по горло в воде и умирать от жажды. Есть притча, в ней человек в морозную ночь сидит с вязанкой дров перед холодной печью и кричит: «Сначала согрей меня, а потом и я накормлю тебя дровами!» Сначала полюби меня, а потом я докажу, как умею любить.

– Лялька права, – закуривая, подтверждает Тося. Она очень хороша собой: статная, голос низкий и чувственный, как у Наны Брегвадзе. Волосы жесткие, иссиня-черные, блестящие и раскачиваются за спиной тяжело, как налитые ртутью.

Был случай, вызывающая Тосина красота послужила причиной бытового скандала.

Напротив нашего общежития находится высотный дом. И вот в один прекрасный день из этого дома является разгневанная гражданка средних лет и в кабинете заведующей орет, что здесь не какая-нибудь улица Красных фонарей, и что она не потерпит у себя под носом откровенного разврата.

Дело заключалось в том, что законный муж этой гражданки каждый вечер подозрительно долго курил на балконе. Гражданка догадалась присмотреться и такооое увидела. В освещенном окне женского общежития напротив было видно, как по комнате расхаживает прекрасно сложенная смуглотелая девица, наша Тоська. Абсолютно голая! Если в это время дверь стучат, она кричит: «Входи, если женского пола. Если мужского, тем более».

Гражданку отпоили валерьянкой. А мы с Лялей, во избежание нарушения общественного порядка, исправно каждый вечер задергиваем шторы.

Тося ищет спутника жизни, От него требуется всего ничего: чтобы он соответствовал ее представлениям об идеальном мужчине. По-видимому, эти представления немного завышены, потому что кандидатов на почетную роль спутника жизни нашей подруги пока не предвидится. Пока.

Я

Девчонки требовательно смотрят на меня: пришел мой черед. Я делаю вид, что сплю, повернувшись лицом к стене – и вспоминаю, вспоминаю.

Наша первая сессия. Январь, мороз – под сорок. Деревья седые, ажурные. Ничего не видно в сухом, обжигающем легкие тумане – прямо как в бане. Пар красивыми кудрявыми клубами вырывается из выхлопных труб автомобилей, из дверей магазинов, у прохожих из ртов, которые они тщательно прикрывают варежками. Люди стремительно бегут по улице.

Мы с Сережкой, взявшись за руки, тоже несемся, как торпеды, глаза у нас слезятся, ресницы слипаются. Мы успеваем заскочить на заднюю площадку автобуса. Здесь тоже холодно, резко пахнет нафталином от шуб. Протискиваемся в салон, дышим тяжело, как лошади, топчем мерзлыми каблуками о пол. Внезапно Сережка, всмотревшись в мое лицо, запрокидывает его, впивается холодными губами…

Вот на Восьмое марта Сережка сделал мне официальное предложение (неофициальные он делал несколько раз на дню) и подарил по этому поводу японского кукленка, привезенного из загранплавания старшим братом. Кукленок был голый, с огромной, сплюснутой, как Земной шар, лысой головой, с кривыми ножками и ручками. Он все не держался на своих полусогнутых ножках, и я усадила его в литровую банку. Такой младенец родится у нас с Сережкой.

Потом кукленок станет орудием мести. Повод для ссоры – ничтожен, стыдно говорить.

Я назло дуюсь и не мирюсь.

Назло, чтобы было больнее, швыряю нашего с Сережкой младенца на пол и топчу его каблуком.

Сережкины глаза: «Если человек способен изменить в малом…»

Уходит.

Назло, чтобы было больнее, ору вслед что-то дикое и бессмысленное.

Хлопает дверь. Все.

Это будет потом.

А пока…

Мама нашла, что кукленок похож на заспиртованного уродца, и сказала, что Сергей мог бы на этот случай подарить что-нибудь посолиднее. В принципе она не была против, чтобы я вышла замуж за Сережу. Когда закончу техникум, естественно.

«Самый близкий человек на свете – это твоя мама. Если мужчина в перспективе не может стать твоим мужем – он для тебя ничто, ноль, существо среднего рода».

Так говорила мама, тактично уведя меня подальше от Сережки на вокзале. Мы вместе уезжали по распределению. Мама ведь не знала, что ровно сутки назад мы с Сережкой прощались и никак не могли проститься в дверях его студенческой комнаты. Счастливый и возбужденный Сережка шептал мне, усталой и тоже счастливой, еще не пришедшей в себя, в промежутках между поцелуями: «Любимая, милая, люблю…».

Я плачу, благо никто не видит моего лица, отвернутого к стене.

Девчонки, не дождавшись от меня путного слова, стрекочут о своем.

– Проживем без любви. Независимые и гордые, – важно кивает Ляля, и очки съезжают от энергичного движения на кончик носа.

Тося подхватывает:

– А то некоторые женщины в куриц превращаются, возясь у плиты да с пеленками.

Ляля толкает локтем Тосю:

– Это, Гал, не о тебе вовсе. Мы так, абстрактно.

Но Галке не до нас.

– Девочки, я не пересолила? Попробуйте с краешка.

Раздается звонок, пришел с работы Галин муж – плановик.

– Девочки, бегу открывать. Лялечка, ты прикрой сковородку газетой – будто там нет ничего. Надюш, а ты, как войду – раз, сдерни!

Распределив роли, она уносится в прихожую, потом в ванну, где он моет руки. Проходит добрых три минуты, потом еще пять. Им совсем неплохо вдвоем, они явно не торопятся к нам.

И мы на цыпочках гуськом уходим от Гали и ее мужа-плановика.

– Вина припасенного ни у кого нет? – с наигранной веселостью вопрошает Тося. – Эх, душа винца просит.

Может, все-таки потому, что нам до сих пор некому готовить ужин и вот так же прикрывать его газетой?

ЗОТОВНА

Бутылочка вина, даже две притопали почти своими ножками. У нашей закрытой комнаты томится в своем обалденном кашемировом пальто Зотовна. Ах ты наша дорогая профсоюзная лидерша Диана Зотовна– ну не будем, не будем, не злись – просто Дианка!

– Где вы пропадаете? На отвальную позвали, а сами… – сердится она. – У меня в восемь встреча с цеховым активом.

– Дианка, чем это от тебя так потрясающе пахнет? «Climat», да? Ух ты, импортное вино, девчонки, гулять так гулять, режем салат! Зотовна, что бы мы без тебя делали?

Зотовна наша ровесница, она не так давно переехала из нашего общежития в однокомнатную квартиру. Все праздники мы теперь отмечаем у нее. Квартирка уютная, обставлена что надо. Просто нашу красавицу, спортсменку, комсомолку Дианку два года назад выбрали в председатели профкома. Как-то незаметно, не вдруг мы перестали называть ее нашей палочкой-выручалочкой… Как-то само собой начали в шутку величать ее по имени-отчеству. А потом отчество вообще съело имя. Дианка психовала, конечно, потом ничего, смирилась.

Времени на девчоночий треп у нее уже не хватает. Нужно одновременно поспеть в десятки мест. А в последнее время она зачастила в туристические поездки. Недавно ездила в Теберду, с группой то ли лыжников, то ли скалолазов. Вот, смеялась, где край непуганых мужиков, бери, не хочу голыми руками! Вернулась через месяц чернее тучи. На наши расспросы огрызнулась:

– Одна я такая умная, что ли?! Да там группа набралась из одних одиноких баб со всех уголков ЭСЭНГЭ. И все с теми же гадкими мыслями, что и я.

И не поймешь, расхохоталась или расплакалась.

Стол мы накрыли, распечатали черную, затянутую в серебряное сетчатое платьице бутылку. Вино сладкое, терпкое, будто настоянное на сливовых косточках. Знаете, чтобы выпить наше советское спиртное, нужно перестать дышать и подавить в себе позывы рвоты. Пить и уговаривать: вот перетерпишь мерзкий вкус, зато потом будет хорошо. Полчаса хорошо, не больше, потом– то будет ой как худо, но это потом.

А это, м– м… Напиток богов. Зотовна захмелела. Обняв Ляльку, что-то рассказывает. Мы все притихли, слушаем.

«…Отважилась я как-то, девки, подала в городскую службу знакомств объявление. Откликнулся солидный мужчина: работает в фирме, материально и жильем обеспечен. Правда, рост подкачал– 162 сантиметра. Ну да ведь и я могу туфли без каблуков носить, верно? И потом, девка, шепотом скажу: мужчины маленького роста бывают гиперсексуальными.

Договорились встретиться у фабричной проходной в семь вечера. Метель была, холодно, на автобусной остановке только две старушки топчутся. Потопталась я минут двадцать и, несолоно хлебавши, уехала. И уже в автобусе вспомнила: за углом стоял «козлик» с потушенными фарами, в нем попыхивали красные огонечки сигарет. Выходит, оценивал меня исподтишка мой мужчина, и оценка мне – единица.

Ладно, думаю, нужно уметь критично на себя со стороны взглянуть. Была я в тот вечер явно не в форме: после работы еле ноги волочила, лицо – как уксусу нанюхалась, авоськи руки оттягивали… На следующее утро набираю номер телефона в его фирме, щебечу: «Так и так, извините, я вчера была занята, придти не смогла, давайте встретимся у кинотеатра».

Марафет навела от и до, разоделась во все импортное, вытрясла на себя из флакона последние капли французских духов. Припархиваю на место свидания… опять никого. Только в вестибюле за стеклом чья-то тень отпрянула – и исчезла в мужском туалете. Нет, девчонки, избалованы, испорчены наши мужики, а кто их испортил? Да бабы сами и испортили. Смотреть противно: на работе за мужиков пашут, дом, огород, дети целиком на них. Контролируют каждый шаг мужа, как малого дитяти, иной раз и наподдадут прилюдно – что ему, бедному, остается делать? Только глядеть в бутылку.

Недавно вон «Вятку» купила, позвала соседа подключить куда следует. Через минуту, звонко стуча копытами, прискакала его дражайшая половина. И все время, пока муж с машиной возился, она стояла рядом, контролировала. Он не знал куда глаза от стыда девать. Уши пылали, как у первоклассника. И жалко и противно на них, женушек, глядеть. Неужели я в такую же фурию превращусь, когда замуж выйду? Если, конечно, выйду: сороковник на носу. Как думаете, выйду я замуж? (Ой, Зотовна, не напрашивайся на комплимент, первым сортом у нас пойдешь, не сомневайся. Ну давай, чего дальше-то было).

– А в службу знакомств я еще раз объявление давала. Служба знакомств, девчонки, это попытка обхитрить Бога. Такая дьявольская игра, и фишки в ней – живые мужчины и женщины. Женщины ломаются. А мужчины втягиваются и потом не могут без этого. Самая увлекательная ставка – живые люди. Повезет – не повезет. А если повезет, то ведь впереди может повезти еще больше.

Ну так про объявление. Откликнулся молодой человек из района. Внешность, характер, знак зодиака, душевная манера письма – все меня устраивало. Даже с тем, что он из мест лишения свободы, я смирилась. А может, думаю, «Калина красная– 2» у нас закрутится?

Полгода переписывались, прежде чем его к себе пригласила. Приехал, вместо цветов и конфет на стол водрузил бутылку, в одиночку напился и так быстро, так грязно опьянел. Стал кричать, что нечего нос воротить, его такие, как я, пачками везде дожидаются. Да не такие, не такие, а лет на двадцать помоложе и посимпатичнее. В общем, проболтался голубь, что тем и промышляет: ездит от одной отчаявшейся женщине к другой, а адреса вычитывает из газет, и письма пишет под копирку, только имя и адрес меняет. Такая, видите ли, нынче профессия: муж по объявлениям. Накормят, напоят, спать рядышком уложат, а кто-нибудь и свитерок мохеровый свяжет.

В общем, когда его уводила милиция, он орал на весь подъезд, что я его обворовала, и обещал со мной поквитаться, когда его отпустят. Ой, девки, сраму натерпелась!.. «Разборчивей нужно быть, женщина», – строго сказал веснушчатый милиционер, а сам по годам мне в сыновья годился. В общем, Любы Байкаловой из меня не получилось.

Той ночью я глаз не сомкнула, извертелась, изревелась. Да что толку, говорят же: слезами портянку и ту не постираешь. И поняла под утро: все. Надоело. Вынула из столика заветные упаковки снотворного – того, после которого, говорят, уж точно не проснешься, если передозируешь… Только пусть меня найдут не страшненькой, а красивой.

Утерла слезы, выкупалась в ванне, накрасилась. Надела самое красивое белье и любимое платье, белое, как снег. Посмотрела в зеркало – прелесть! Мордашка симпатичная(ведь правда, девки, не вру?!) Ноги стройные, талия – как у Гурченко… Вот только если платье слегка в пройме прихватить – еще лучше будет. Вдела нитку в иголку, уселась на пол – так до утра и провозилась, даже песенку замурлыкала. И на работу пошла в этом самом платье – встречные оборачивались. А снотворные таблетки высыпала по пути в мусорный контейнер…»

ЛЯЛЯ

Ночью я заскулила. Толстокожая Тоська спала как бревно. Зато Ляля, точно и не засыпала, легко поднялась, терпеливо стала гладить меня по плечу короткой твердой ладошкой.

– Лялька, – скулила я, – но если ЭТО так, то зачем тогда все на свете? Зачем жить, если самое главное на свете – ЭТО – и так?

Она долго не отвечала.

– Знаешь. Я тут недавно у остановки заводской… влетела в автобус, радуюсь, что долго ждать не пришлось. А потом и началось. Ни с того ни с сего вспомнила, как сотрудница именно на остановке с будущим мужем познакомилась. Подходит ОН, спрашивает маршрут. Она, разумеется, и не подозревала, что это – ОН. Слово за слово – разговорились. Дело до свидания дошло, а там и свадьба. И вот я почти поверила, что еще бы немножко, чуть-чуть постояла – и он, мой ОН подошел бы, непременно подошел. Обрадовалась, дурочка, автобусу, который в опостылевшую комнату повезет. И в следующий раз, понимаешь, нарочно уже стою, жду – ЕГО. Восемь автобусов пропустила. Замерзла, трясусь, как собачонка. Только в девятый автобус зашла. И, знаешь, о чем думала? Не о том, что бронхит наверняка схватила, а что он, мой ОН в третьем или в четвертом автобусе сидел. А я, значит, на остановке ждала. Мало ли случаев, когда он билетик попросит передать, руки соприкоснутся, взгляды встретятся и – на всю жизнь…

Ляля тискает подол сорочки.

– Или вот еще… Ездила в санаторий, там слух прошел, что в парке какой-то маньяк насилует женщин. Не бьет, не угрожает, пиджачок стелет, галантный такой маньяк. Главврач собирал, предупреждал. Все женщины выходить боялись. А я купила спортивный костюм и начала бегать. Нарочно, понимаешь? Где поукромнее, потемнее, побезлюднее.

Судорожно вздохнув, Ляля одними губами отвечает на мой немой вопрос:

– Не изнасиловал…

Вот гад, действительно. Я вижу все: душную южную ночь, белую под луной дорожку. Вижу криво, по– заячьи бегущую Лялину тень – короткую, с плоской, блинчиком, грудью, с ножками иксом. Ляля прислушивается к хрусту гравия, боязливо приседает, поблескивает стеклышками очков. Нету!

Маньяк называется.

Тут она заговорила умоляюще почти: «Знаешь, даже если я выйду замуж – ведь и в сорок лет выходят, правда?! – у меня в голове будет держаться такая беспристрастная, холодная арифметика. Сколько во мне умерло сотен ночей, холодных, пустых…»

Ляля трогательно, как на сцене, тянет шею, говорит нараспев, слабенький голос дрожит.

– Вот если бы на площади пытали человека, он бы корчился, кричал. А сколько женщин мучается, сколько сомкнутых губ готовы каждую минуту распахнуться в крике, сколько сухих глаз вмиг нальются слезами, сколько бровей горестно надломится и сколько рук взметнется в мольбе… Нет, не взметнутся, не распахнутся, не надломятся. Они ведь все модно одетые, в косметике, с сумочками, такие независимые, волевые, самодостаточные. А каждая корчится на Лобном месте внутри себя. Целуются влюбленные, старики внуков выгуливают, катятся коляски, пары под ручку мимо идут. Жизнь мимо идет…

Ну, спать пора. До завтра.

ТОСЯ

Назавтра меня будит грубый окрик:

– Смотрите на нее, дрыхнет, старая трелевочная лошадь. – Это Тоська, она у нас не выбирает выражений. Обитательниц женского общежития окрестила «старыми вешалками» и «девушками не первой свежести», ее и в профком, и на женсовет таскали «за оскорбление советской женщины– труженицы» – бесполезно. – Марш за хлебом, разоспалась. Суп есть не с чем.

– Ты чего, с левой ноги встала? Ей же ехать сегодня, – это вступилась за меня Ляля.

– За нее теперь муж побегает.

Тося отворачивается и, низко наклонив голову и шумно дыша носом, начинает чертить кальку. Она плачет.

Знаете, с Тосиной красотой жить в женском общежитии девять лет – рядом с кафе «Счастливая встреча», откуда каждую пятницу несутся крики «горько»… Тот поймет, кто услышит Тосино выстраданное: «Да когда же кончатся эти проклятые белые ночи?!» Нас вон, некрасавиц, замуж потихоньку поразбирали. А красавица Тося – как злой силой завороженная.

Утешать Тосю – только злить ее. Поэтому Ляля, сделав вид, что ничего не произошло, уходит за хлебом. А я встаю – доваривать Лялин суп. Одеваюсь тихо, как мышь. Мы слишком хорошо знаем Тосю в эти минуты затишья. По-видимому, я издаю шорох – Тося взрывается. Швыряет кальку и тащит меня к зеркалу:

– Смотри, не отворачивайся! И на меня посмотри. Ну, просто на полмизинца никакого сравнения! – Я отбрыкиваюсь, барахтаюсь, верчусь вьюном. Кому доставит удовольствие лицезреть в зеркале писаную красавицу, прекрасную даже в гневе, и рядом – себя?

Тося отталкивает меня:

– И у меня – никого! А эта не успела Серегу отшить – новый мужик на горизонте замаячил. А у меня – никого! Где на свете справедливость?

Она кричит ужасные слова:

– Ненавижу! Ненавижу сладкие фильмашки, где показывают, как жених ухаживает за невестой. Ой, держите меня, не могу, – Тося хохочет, прямо-таки покатывается с хохота, у меня мороз по коже идет от ее смеха. – Только не надо, а то не видела, как нынче бабы первыми прыгают в постель. А дуры вроде меня до пенсии ждут большой и чистой любви!

– Скажи, ты-то умеешь любить? – она снова принимается трясти меня. – Эх ты, серятина, курица! Таких клух и берут замуж. Мужик – трус. Его любишь яростно, в муке всю себя отдаешь, до донышка, досуха. А он трусит. Потом еще прихвастнет, какая у него любовница умница, красавица, бесподобная! Ну, где это видно: на бесподобных жениться? Женятся на удобных, надежных, спокойных. Главное, на удобных. Чтобы как скважина для ключа подходила. Пусть сырая и холодная, как кусок мяса, пусть недалекая и серая… Вот как ты! Холодная скважина для ключа! – кричит она мне в лицо.

Через минуту Тося плачет и просит у меня прощения. Еще через минуту мы сидим обнявшись, и Тося говорит, говорит взахлеб, не может остановиться:

– Мы тогда вместе с соседним отделом в лес за грибами поехали, за двести километров. Встали затемно, в четыре часа. Приезжаем, а там автобусов ведомственных – под каждым деревом. И все наши – точно грибниками родились – вдруг так подозрительно друг на дружку запоглядывали. Каждый бочком-бочком в сторону норовит, чтобы одному, значит, на грибное место наскочить. Ну, я к одному, я к другому – а они все от меня отделываются. Вот тебе и товарищи по работе.

Я рассердилась. Очень, думаю, нужно – и одна распрекрасно справлюсь. Через болото какое-то перебралась – и сразу шесть большущих белых отыскала – хватит и на жарево, и на суп. И – больше ни штуки, всю поляну исползала. Решила обратно вернуться. Но вот, убей, не помню, то ли слева из-за болота вышла, то ли справа, то ли вообще прямиком шла. Вот так, наверно, заблуждаются в лесах и теряются. Северные леса огромные, на сотни гектаров.

И, как я это подумала, мне не то чтобы жутко сделалось, а просто очень– очень не по себе! Все под ухом грибники аукались, а тут – как отрезало. Тишина до звона в ушах. Потом ветер поднялся, огромные ели верхушками закачали. И серенько стало, дождик накрапывает… У меня от великой жалости к себе слезы на глаза навернулись. Так в город захотелось, где людей много, автобусы бегают…

И тут технолог наш Борис Иваныч из далекого далека кричит: «Тося, где ты?» Я кричу радостно: «Здесь я, здесь», – и давай изо всех сил пробираться сквозь кусты. И у него голос обрадованным стал: «Тося» да «Тося». Я не перестаю голосить: «Здесь я, здесь, ау!»

Вылетаю на полянку, а там «Тосю» кричит никакой не Борис Иваныч, а совсем незнакомый мужчина. Высокий, сутулый, в штормовке, капюшон по самые глаза надвинут от дождя. Наверно, с чужого автобуса. А голос до чего похож на Борисиванычев! Он только свою «Тосю» начал кричать – и осекся, меня увидел. Мы так молча посмотрели друг на дружку, и оба, ни слова не говоря, опустились на корточки, дух переводим. Так оба устали, пока друг к другу пробирались. Он сказал:

– Я Тосю звал, жену.

– А я Бориса Иваныча. У вас голоса очень похожи.

Тут он, потирая исцарапанную в кровь щеку, так «ласково» на меня посмотрел, что я опустила глаза. Я уж много чего на свете позабыла, но вот хорошо помню – у него во взгляде досада, даже злость на меня была. Я его вон куда от жены увела.

Потом он меня долго вел туда, где, по его расчетам, должны были находиться автобусы. Идет, нет-нет, да и оглянется, и взгляд у него, значит, все заинтересованней становится. Ну, реагирует, как все мужики… А я уж совсем от усталости падала, он меня, как мешок, поднимал и тащил…Потом на часики посмотрела – мы два часа пятьдесят минут добирались до автобусов. Его жену – она сама выбралась – я плохо тогда рассмотрела.

Потом узнала, что он с женой восемь лет дружил, прежде чем они поженились – такой осторожный был. А со мной вот… Ровнехонько два часа пятьдесят минут.

И вот, значит, он оставил жену и двоих детей. Его друг уехал и оставил нам ключ от его комнаты.

…Тетя Лина с первого этажа, не поленилась подняться и, отдуваясь, сообщила, чтобы я со дня на день ждала «ее». То есть Тосю, его жену. Вздыхая, она долго кормила меня поговорками типа «на чужом несчастье счастья не построишь» и причитаниями «доча, у него ж дети, дети».

Я долго слушала ее, но потом меня прорвало, я стала кричать не своим голосом, так что тетя Лина замахала руками. Я кричала: «За что весь свет против меня? Я жить без него не могу ни минуты, я люблю его, люблю, понимаете, я умру без него. Он мой единственный, мы созданы для друга. Что за жестокость – заставлять жить с постылой, нелюбимой?»

Тетя Лина, отмахиваясь от меня обеими руками, с сомнением сказала: «Ну, кто знает. Может, тут кровь к крови». И, уходя, посоветовала: «Ты обувь спрячь и перчатки. А то жена их украдет и наворожит, без рук-ног оставит. Глаза и волосы береги – может кислотой плеснуть. Уж ты мои слова попомни: если жена решила за мужа драться – лютей бабы не найти».

И вот она позвонила и вошла в нашу комнату. Она была смугленькая, подвижная, похожая на итальянку. У нее был длинный носик – он неожиданно делал ее лицо симпатичненьким. Со мной она ни в какое сравнение не шла, я ее только в полтора раза крупнее была, ну, и лицо… И, главное, она была лет на десять меня старше, я была бесстыдно, вызывающе, победно юна!

Она мне ничего такого не сказала, к чему я готовилась. Вытягивая шею – я видела на ней морщины – она то и дело выглядывала беспричинно в окно, чтобы не останавливать взгляда на наших с ним общих предметах обихода. И даже раза два наивно улыбнулась мне.

Она невпопад говорила, что у них мальчики-близнецы с цветочными именами: Василек и Ромашка. Она уезжала в командировку в Свердловск – она инженер и часто уезжает в командировки. И вот, когда приехала (в этом месте она заговорила заметно труднее), когда она приехала, в квартире был кавардак. Папы долго не было с работы, и мальчики нашли занятие: рисовали на пыльной полировке домики и человечков. Полированная мебель была белая от пыли, и вся была в домиках и человечках, понимаете, в пыльных домиках и человечках?!

Он называл меня «Мой Мюнхаузен» – это за мой руль, – трогая себя за носик, вдруг призналась она. – Он любит меня, поверьте мне. И обязательно вернется в семью. Он увлекся вашей красотой. Оттого я не завидую красивым. Вам, наверное, очень сложно жить. Все время сомневаетесь и задаете себе вопрос: а бескорыстно ли вас любят? Может, любят вашу красоту, а вовсе не вас?

Я могла упереть руки в бока и сказать издевательски что-нибудь, что в таких случаях говорят счастливые соперницы оставленным женам и чему меня житейски учила тетя Лина. Но, ох как мне было тошно!

Я впервые подумала, что отрывать отца от детей, мужа от жены – такое же преступление, как – отрывать детей от матери, брата от сестры. Половинку от целого отрывать. Зареванная, я лежала на диване, но в это время по радио певица запела: «Я знаю, что любовь всегда права». Одна милая, добрая певица все понимала и была на моей стороне.

Я прожила с ним коротенькое время, но поняла, какое счастье – быть женой. Вечером возвращаешься домой усталая, блеклая. И платье, яркое и воздушное утром, уже не совсем свежо и точно выцвело, и туфельки, которых утром ноги не чувствовали, теперь нещадно жмут, и легонькие деревянные бусы к вечеру гнут бедную шею, как тяжеленный хомут.

И вот приходишь в комнату, пропитанную ЕГО присутствием, пропахшую ЕГО запахом, моешься в ванной, чтобы быть чистой и нежной к ЕГО приходу, и ходишь босиком по прохладным половицам и готовишь ЕМУ вкусный ужин, то и дело бегая в комнату к телевизору, чтобы не упустить интересный момент из фильма, и задергиваешь шторы в спальне, потому что еще возмутительно далеко до ночи…

Слышен поворот ключа в замке – пришел МУЖ. Он ужинает, плещется в ванной, раздевается, приходит в спальню. И я делаю все, чтобы хотя бы в эти минуты не помнил о них. Об оставленной семье. В остальное время он помнил о них всегда.

Я неожиданно для себя открыла это. Нам вдвоем стало невозможно находиться в одной комнате, нельзя было слушать радио, смотреть телевизор. Если в спектакле или фильме произносится имя «Тося», в комнате наступала гнетущая тишина. Как будто меня звали не Тося.

Если во дворе чужая мать звала заигравшегося малыша: «ВАСИЛЕК, ужинать», – мы оба вздрагивали. Если в передаче «Здоровье» говорили о лечебных свойствах РОМАШКИ, он мрачнел и курил, а я уходила на кухню. Точно третье лицо являлось в комнате.

Накануне Нового года он ушел. Всю ночь я, запорошенная снегом, задрав голову, глядела на окно на пятом этаже. Оно светилось уютным зеленым светом, а в полночь погасло. В глубине квартиры зажглась елка, и заплясали два маленьких человечка. Они бы не плясали, если его не было там.

Стыдно вспомнить, что я вытворяла. Я звонила к нему домой и просила Тосю, ею жену, позвать его к телефону. Я кричала ей «разлучница»! Я ворожила по книгам черной магии: булавкой выцарапывала ее глаза на украденной фотографии, рвала и топила ее бумажную фигурку в блюдце с водой. Я бегала к нему на работу и караулила у служебного входа. Я лгала, что я беременна от него и обещала отравиться, устраивала дикие сцены наедине и при посторонних… словом, вела себя безобразно.

И вот прошел этот год моей бесплодной борьбы за него.

Стояла поздняя осень, я ехала в пустом автобусе.

На остановке вошли и сели впереди мужчина и женщина. Судя по тому, что они не разговаривали и не выказывали ни малейшего волнения, что сидят близко – из этого я сделала вывод, что они уже давно муж и жена. Их спины показались мне отчужденными, неприязненными. И вдруг я чуть не вскрикнула: это был он со своей итальянкой! Они чужие друг другу, я снова могла надеяться. И выскочила вслед за ними, хотя мне было еще ехать да ехать. Я почти вплотную подошла к ним и во все глаза смотрела.

Они не видели меня. Они вообще никого вокруг себя не видели. Я ошиблась: они не разговаривали вовсе не из-за отчуждения, а просто потому, что не будет же человек разговаривать сам с собой!

Она была беременна, донашивала последние недели.

И он только крепко-крепко стискивал ей руку в варежке, глядя внимательно в ее сияющие глаза. Полуулыбаясь-полухмурясь, тянул ее руку к себе, заставляя ее приблизиться. Ему было достаточно даже этой близости на расстоянии. Ее огромный живот касался его, когда она неуклюже переступала с ноги на ногу. Он без надобности тщательно укутывал ее, поднимал и застегивал ворот. Она сняла варежку и взяла его руку. Я видела, как он опьянел, как закрылись его глаза. Она тихо поднесла его руку к губам под видом, что хочет согреть ее, а сама быстро-быстро, едва касаясь губами, целовала ее…

Да ведь я презлющая старая дева, вот кто, думала я.

Я

Ляля вернулась ни с чем – ближняя булочная закрыта на санитарный день. Они с Тосей торопятся на работу. Идти за хлебом придется мне.

Я быстренько привожу себя в порядок, второпях мажу губы Лялькиной помадой ядовито – алого цвета.

Автобус битком. Когда он тормозит у очередного светофора, я, не найдя точки опоры, растопыриваюсь, как лягушка, и падаю лицом на спину впереди стоящего мужчины. Со стороны смотреть – точно я в страстном поцелуе прильнула к его лопаткам. На мужчине белая, как снег, рубашка.

Я бормочу извинения. На его плече отпечатались два игривых ядовито-аленьких лепестка. Пассажиры хихикают и упражняются в остроумии насчет ревнивой жены. Мужчина оборачивается… Сережа. Сережка! Серёженька…

Вокруг шумно, но я глохну, трясу головой. В ушах звон.

Так странно близко его внимательные глаза. Звон стихает, и я слышу:

– Можешь в половине седьмого со мной встретиться?

В половине седьмого от вокзала отправляется мой рижский поезд.

– Конечно, могу!

ХРУСТАЛЬНЫЕ ЦЕПИ. ДНЕВНИК ОТЧУЖДЕНИЯ

Вот она, растрёпанная от частого перелистывания общая тетрадь в синем дерматине. Странное по нынешним временам желание поверять тайное бумаге. Заведи ты страничку в соцсетях – и хоть наизнанку выворачивайся. Вмиг налетят, как мотыльки, виртуальные подружки по несчастью. И советов надают, и вытрут слёзки, и посочувствуют, и отругают, и похохочут, и своих аналогичных историй на тебя ворох вывалят.

Но Олеся – моя родственница. У нас в роду – старомодная любовь к эпистолярному жанру. Я знаю её историю и принимала в ней непосредственное участие. В смысле, участливо выслушивала: не в моих правилах лезть в чужую семью.

Олеся не помнит, в какой книжке вычитала: «Мужчина – враг. Семейная жизнь – война. Не доверять ни на минуту. Выигрывает тот, кто хитрее и упрямее».

Кто-то «воюет» постелью. Кто-то – детьми. Кто-то подсаживает мужа на телевизор, диван и на вкусный борщ. Способы разные − а суть одна: победить (подавить) противника морально и сохранить за собой первенство всю оставшуюся совместную жизнь.

Ой-ой, что сейчас начнётся. Ну, разумеется, ваша семья – розовая и пушистая, и у вас равное партнёрство! Ваше сокровище не идеал: храпит по ночам, разбрасывает грязные носки и сосёт пивко, но даже испускаемые им ароматы отрыжки, пота и газиков вам сладки и приятны. Вот только не надо про равенство-братство-уважение – поддержку и «у нас с мужем любовь и полное взаимопонимание» – бла, бла, бла.

В день бракосочетания есть ответственный момент, определяющий, кто в доме станет хозяин. В старину это была минута, когда новобрачные, венчаясь в церкви, ступали на «ковёр» – кусок красной ткани. Кто первый на него встанет, тот в доме главный.

Нынче жених и невеста одновременно с двух сторон кусают каравай. Некоторые так торопятся и усердствуют, что с вывихом челюсти со свадьбы прямиком отправляются в травматологию.

Гости и родные, особенно тёща и свекровь, ревниво смотрят: ступят ли молодые на «ковёр» одновременно и откусят ли поровну каравай. Тогда 1:1, силы равны.

Да не бывает так! В любом союзе есть тот, кто любит, и кто позволяет себя любить. Есть всадник, который пришпоривает, и есть лошадь, которая везёт. Есть тот, кто катается, и кто возит саночки. Есть хозяин положения, а есть подчинённый.

Но пока жених и невеста о том не подозревают и смотрят друг на друга влюблёнными взорами. Для них каравай – элемент игры, смешная традиция и пережиток прошлого. Всё ещё впереди: прощупывание, зондирование почвы, нарезание вокруг да около акульих кругов, разминка, примерка, пробная игра мускулами.

Главное: не расслабляться ни на минуту, не прохлопать ушами, не упустить, не прокараулить перелом в расстановке сил. Самый Важный Момент, когда решится: кто кого. Кто возьмёт в руки бразды правления, а кто согласится на тайное или явное подчинение.

И вот тут я вам скажу: горе той семье, где главный окажется мужчина. В 90 процентах из 100 союз обречён на развал, на драму или даже трагедию. Потому что мужчина от природы – да, да! – заточен на повиновение, на подчинение, на щенячье заискивающее повизгивание, даже где-то на мазохизм.

Мужчина всегда подсознательно будет искать сильную половину, повелительницу с кнутом, дрессировщицу. Он растопчет, размажет по стенке слабую кроткую жену и не успокоится, пока не найдёт стерву по себе. И будет только тогда счастлив, когда его сожрут с потрошками (см. «Из жизни пауков и богомолов»).

Мужик – вообще существо по своей сути не семейное, несобранное, беспорядочное, полигамное. Его роль – оставить после себя больше потомства. Он – вечный бестолковый, бездумный, расточительный разбрасыватель камней (ну, или семени).

А жена – скупой собиратель. По камушку, по горсточке, по соломинке, по пушинке несёт в клюве, хлопотливо сооружает дом, гнездо, жилище. Хранительница очага, берегиня.

Впрочем, о чём я. Народная мудрость давно уже всё расставила по полочкам.

Хорошая жена дом в кучку соберёт, плохая – крылом разнесёт.

Жена в доме «большуха».

Муж – голова, жена – шея. Куда шея повернёт, туда голова и смотрит.

Муж – вода, жена – чаша. Какой формы чаша, так вода и ляжет.

Муж – капитан на корабле: бегает, суетится, отдаёт команды. Только кораблик этот игрушечный и весь, вместе с грозным капитаном, умещается на женской ладони.

То есть мужчина – это всегда немножко подкаблучник. Если жена умная – данный факт выпячивать не будет, никто о том не догадается. Если дура – зрелище будет отталкивающее, жалкое и унизительное для обоих.

Так о чём бишь я? Стало быть, ответственный, переломный момент, долженствующий расставить всё по своим местам… Кто есть кто.

Олеся свой момент позорно профукала. Как это случилось… Тогда уж давайте с самого начала. Встретились два одиночества, развели у дороги костёр. Костёр разгорелся легко, весело и жарко.

Дима – профессиональный художник, работает оформителем в дизайнерской студии. Вместе с ним необыкновенно интересно, хорошо и тепло. Порознь – неуютно, как на сквозняке, и даже дико и странно.

Как будто Олеся с Димой лежали в одной утробе валетиком однояйцовыми близнецами. Потом родились, судьба расшвыряла, а потом соединила. Ну, сами знаете: «Сроднясь в земле, сплетясь ветвями…»

Чувство было настоящее, сильное, большое. Но нелегко жить с творческим человеком. «Валетиком» пристроиться друг к другу становилось всё сложнее. Всюду торчали, мешали, вонзались локти, коленки, острые углы. На пустом месте возникали ссоры. Поводы ничтожные, даже стыдно.

Именно в те дни Олеся завела дневничок. На обложке так и вывела: «Дневник наших ссор». Разделила страницы на колонки, надписала слева «Дима», справа «Олеся».

«6 февраля. Я спросила (в шутку), какой у меня характер? Дима сказал, что характер у меня не золото. Я обиделась: в таком случае, пусть ищет того, у кого характер золото. Вспомнила ещё, что как-то поддразнил, что я полная. Я тогда вспыхнула: ах, ему нужна худая?! Да только никто, кроме меня: ни худая, ни толстая – на него не посмотрит!

Дима сказал, что так шутит».

«8 февраля. 16. 00. Я тушила картошку. Дима посмотрел и сказал, что в первый раз видит, чтобы клали вместе лук и чеснок. Я сказала, что это не по-мужски и мелочно: придираться, учить жену, как хозяйничать. Что и хлеб-то я режу неправильно. Помирились сразу».

«8 февраля. 18. 30. Я вышла расчистить снег (мы жили у родителей в частном доме). Дима температурил, сидел на больничном. Вышел постоять рядом, покурить, раскашлялся. Я ему сказала запальчиво: «Я с тобой три дня вожусь: травы, горчичники, ингаляции. А ты опять выполз на улицу расстёгнутый и с голой шеей». Дима обиделся, передразнил: «Выполз! Я что, змея?» Но у нас все так говорят, это местный диалект. И когда он, наконец, бросит курить?!»

«8 февраля. 21. 00. Да, ещё вспомнила про голую шею. Мы вышли из дома. Я скакнула (Дима у меня высокий), чтобы поднять ему воротник. Мороз порядочный, а он принципиально не носит шарф. Я так люблю его, хотела о нём позаботиться. Он буквально зарычал и оттолкнул меня. Оказывается, на воротнике лежал снег, и я ему весь стряхнула на шею».

«11 февраля. Шли в гости. Начала я. Попросила, чтобы он не сутулился при ходьбе. Походка некрасивая, распущенная, расхлябанная. Дима мрачно сказал, что это всё неспроста, что мне в нём ничего не нравится. Что я его зашпыняла, загнала в угол, слова не даю сказать. Мне стало его жаль, я ему позвонила с работы».

«12 февраля. Не помню, из-за чего поругались. Но я ему сразу опять позвонила с работы, так мне его жаль стало».

«13 февраля. 9. 00. Маленькая стычка. Дима сказал, что давно не устраивал праздник жизни и хочет выпить. Наверно, подготавливал, что Чазов (приятель и сотрудник) ему уже купил бутылку.

Я сказала, что Дима принёс аванс девятнадцать тысяч, а до этого мы ему купили куртку почти за восемнадцать тысяч. Значит, нам останется жить на тысячу рублей? Дима сказал, что я ему скоро дышать не дам».

«13 февраля. 12. 30. Дима пошёл проводить меня до работы. Почему-то был замкнутый, раздражённый, огрызался, что-то с проектом не так на работе.

У меня тоже бухгалтерская проверка, недостача. Настроение унылое, ужасное. Пожаловалась и услышала в ответ: «Что ты вечно ноешь?» Я заплакала, выпустила его руку. Сказала, чтобы не провожал меня, убежала на работу. Когда вечером вышла, он ждал меня, замёрзший до посинения, у конторы. Сказал, что ему стало жаль меня до слёз. Звонил, но у меня телефон был отключён. Позже насчитала 53 пропущенных звонка».

«14 февраля. Утром шли на работу вместе. Дима щеколду на калитке отодвинул раздражённо, резко. Я сказала (серьёзно, с сочувствием), что ему нужно лечить нервы. У людей с тонкой душевной организацией часто бывают подобные срывы.

Он ответил, что это мне давно пора лечиться. На что я сказала: «Дима, это становится невозможно. Тебе надо менять характер». Он зло сказал, что о да, о конечно! Ему всё в себе надо менять, только мне не надо ничего менять. При этом дурашливо, с издёвкой, как клоун, приседал, делал идиотские книксены и тряс полами пальто.

Я шла и думала, что бы мне ему сказать больнее. Придумала: «Не зря все удивляются, как это я с таким, как ты, уживаюсь. Ты же со всеми переругался».

В обед ждала его звонка, но не дождалась. Позвонила сама».

«15 февраля. Мелкая ссора, не помню из-за чего».

«17 февраля. Крупная ссора. Не разговаривали почти три дня, пока он не сказал, что этого больше не повторится».

«20–26 февраля. Ссоримся каждый день. Что за привычка надуться и молчать».

«4 апреля. Абсолютно не ласковый. В постели сразу лезет. Я говорю: «Я-то не хочу ещё». Ни слова не говоря, резко поворачивается к стене и всю ночь спит спиной ко мне.

Ужасно бабский характер: обидится – молчит, пока я первая не заговорю… Но вообще, стали меньше ссориться, наверно, притираемся. Ругаемся почему-то в воскресенья. Когда выходные у обоих…»

Для чего Олеся записывала, «копила» свои обиды? С одной целью: вместе садиться за дневник, разбираться, анализировать. Искать причины ссор, чтобы они не повторялись. Объяснять, что обидело её. Понять, что обидело его.

Дима небрежно перелистал тетрадку и отшвырнул.

– Ерунда. Не собираюсь в этом участвовать. Как будто в доме всюду понатыканы «жучки» и за мной шпионят. Я что, под колпаком у Мюллера?

Дима по характеру был лидер. Добытчик, всё в дом – этого у него не отнимешь. И квартиру купили на его деньги. Но разве это давало ему право мучить Олесю? И потом, есть многие семьи, где мужья имели ого какие должности и ого какие зарплаты – но дома ходили по половице и обожаемую жену целовали в ушко. Значит, не в этом дело.

Дело в том, что Олеся была не уверена в себе, от природы робка, покладиста и простодушна. Что на уме, то и на языке. Однако же бывают женщины мягкие и тихие, но мужа держат железной хваткой. Или они притворяются слабыми: элементарная тонкая бабья хитрость? На языке мёд, под языком лёд? Мужу-псу не кажи себя всю?

А жизнь продолжалась, с её праздниками и буднями, с радостями и горестями. Первое большое горе: потеря первенца. Предлежание плаценты, недосмотрели врачи.

«1 июня. Сегодня день защиты детей. А для меня померк белый свет. Плачу днём, плачу ночью, особенно ранним утром душат слёзы. Три дня Дима сонно обнимал, целовал в солёное лицо и утешал меня. А на четвёртое утро, проснувшись, полежал, прислушался к моим рыданиям и с раздражением сказал: «Слушай, ну сколько можно?!» Встал и ушёл на балкон, крепко хлопнув дверью.

Как у меня сжалось сердце. Я пищала жалобно и тоненько, как комар, свернувшись калачиком. А он стоял и курил, в эту минуту чужой до мозга костей человек. Я ещё надеялась, что он вернётся и обнимет. Но я так сразу его не прощу, потому что он предал меня, оставил один на один с материнским горем. Но он вернулся, лёг спиной и уснул».

Нет, это не было переломным моментом. Они ещё впереди – их, роковых, будет два. Первый – пробный, насторожённо-шкодливый. Второй – хамоватый, окончательный, уверенно и самодовольно закрепляющий порядок вещей.

«6 января. У нас родился здоровенький малыш, сегодня мы первый раз дома. Спешу записать, потом закручусь и надолго заброшу дневник. Дима сошёл с ума от радости. Так как родильницам ничего, кроме минералки, передавать было нельзя, завалил сестёр и нянечек цветами и тортами.

Спросила его, как назовём ребёнка. Он серьёзно сказал: «Ты столько вынесла, ты мать. Как назовёшь, так и будет». – «Хорошо, назову Перфилием. Перфишкой».

А если серьёзно… Мне очень нравится, когда сына называют в честь отца, а дочку – в честь мамы. Когда слышу, что девочку назвали, допустим, Алёна, и мама – Алёна, – со светлой грустью ей завидую. Муж её любит. Или встречаю Сан Саныча или Сергея Сергеича, или Михал Михалыча – таким теплом веет от этих имён. Значит, в семье были мир и лад.

Назвала Дима. Загадала желание: если моё наблюдение насчёт имён верно, значит, всё будет у нас хорошо. Муж тут же окрестил маленького «Димыч».

«6 июля. 17. 30. Димычу полгода, только отпраздновали «зубок». У меня, как всегда, стирка, готовка ужина, магазин. Надо кашку сварить, влажная уборка, ребёнка покормить и погулять с ним. С нетерпением ждала Диму с работы: придёт, поможет.

Дима поужинал, посюсюкал с ребёнком, «попрыгал» его за ручки в кроватке и засобирался в районный Дом культуры. Оказывается, они там с приятелями хлопочут о выставке живописи в стиле «нуар».

– Какой ещё нуар, какие выставки?! У нас маленький ребёнок! – возмутилась я. – Я с ног сбиваюсь, а от тебя никакой помощи…

– Но мы договорились, ребята специально собрались, ждут меня.

Димыч в кроватке соскучился, закапризничал, захныкал. Я нарочно не подходила: я стою у плитки, каша вот-вот пригорит, мне некогда. Ребёнок уже громко заплакал. Дима зло одевался, срывал в прихожей куртку.

Я побежала следом, крикнула:

– Ну и не приходи, оставайся ночевать на своей выставке!

– Не визжи! Развизжалась, – бросил он, уходя.

Я ахнула, зарыдала: он в первый раз так грубо оборвал меня. Да ещё подло, громко, чтобы все соседи слышали. Эхо разнесло коротенькое жёсткое, сверлящее слово по всему подъезду».

«6 июля. 19. 00. В дверях поворот ключа. Явился – не запылился. Буркнул, что не все ребята собрались, договорились в следующий раз. Но я-то видела: совесть в нём заговорила. Вышли гулять вместе, я дулась, не разговаривала.

Радио в парке, отдаваясь эхом в берёзах и тополях, задушевно пело про хрустальные цепи, которые мы так легко разбиваем и ценим, только когда теряем. Ну, как тут не помириться?!»

А слово: отрывистое, злое, унизительное, как окрик собаке, – было брошено. Оно на долгие годы определило место Олеси на арене их дальнейшей жизни. Для Димы же это был сигнал: прокатило, можно и дальше. Стерпит. Простит. Проглотит.

И был ещё один момент.

«28 августа. У Димы на работе празднуют выполнение очень крупного заказа. В нашем доме, в соседнем подъезде живёт Димина начальница: в годах, с мужем, с дочкой. Начальница предложила отметить событие в нашей просторной квартире. Да ради бога! Она пришла с дочкой, принесла продукты, выпивку, мы тоже кое-что выставили.

Я посидела с ними немного и ушла спать к ребёнку в спальню. Утром встала, пошла умываться: ужас! Прихожая затоптана сапогами. В ванной вонь, всё заблёвано, сливы раковины и ванны забиты полупереваренными кусочками ужина.

Ринулась в гостиную. Споткнулась о пустые бутылки, те с грохотом покатились. Дима спал на диване, пьяный в хлам. Я заорала, схватила бутылку и запустила – не в самого мужа, конечно, а просто в его направлении.

Раньше Дима иногда позволял себе это дело (выпивку) и на моё бурное недовольство обычно отмалчивался, только кулаки сжимал и желваки играли. Да и жили у моих родителей – не больно разойдёшься. А тут он довольно проворно для пьяного вскочил и… устремился на меня со сжатыми клаками: «Ах, ты!..»

У Олеси в их интеллигентной семье никогда не было физических разборок между родителями. Чтобы папа на маму руку поднял – ни в жизнь.

У Димы же, он сам рассказывал – отец был крутенёк и частенько поколачивал мать, так что та убегала и пряталась, даже ночевала у соседей. И всё на глазах у сына. Так что Диме было у кого «хороших» примеров в детстве нахвататься.

У них с Олесей оказался мезальянс, неравный брак. То есть таков он был изначально, но Дима до поры, до времени скрывал свои рабоче-крестьянские наклонности к рукоприкладству.

Пока сам не встал на ноги, не купил квартиру, пока не появился ребёнок – рук предусмотрительно не распускал. Дождался, когда Олеся стала зависимой от него от макушки до кончиков пальцев, когда оказалась связана ребёнком, отсутствием работы… Теперь было можно.

Что было делать Олесе? Драться? Не позволяло воспитание, да и характер не драчливый. Она в страхе убежала, заперлась с ребёнком в спальне…

Это была полная капитуляция. Трусливо, панически выброшенный Олесей белый флаг. Окончательный перелом, закрепивший расстановку сил. Нужно-то было схватить сковороду и крепко его треснуть по башке. Опуститься до его уровня, стать с ним на одну доску. Либо взять ребёнка и уйти навсегда. Или – или.

Но он грозил, что если Олеся уйдёт, то похитит ребёнка, хоть из яслей. Разве мало таких случаев по телевизору показывают?

Олеся прокрутила этот вариант в голове – и забрала заявление о разводе. Всё осталось по-прежнему. И продолжалось ещё несколько мучительных совместных лет жизни, после которых последовал не менее мучительный разрыв. А когда боль утихла, всплыл вопрос: «Зачем? Зачем терпели друг друга?»

«Март 2015. Перелистываю дневник. Перебираю совместно прожитые годы:

– Это было, когда мы были в ссоре…

– А это происходило, когда мы… тоже были в ссоре.

– А это случилось, когда мы не разговаривали, поссорились.

– А это произошло, когда наша молчанка длилась полтора месяца…

Да были ли просветы?! Я читала маленькому Димычу сказки дрожащим от слёз голосом. Почти всегда он дрожал от слёз.

Какая там любовь… Неправда, любовь была, жизни не представляла без него. Чего не было, так это внешних проявлений любви, умения и желания её проявлять.

Я всегда чувствовал себя усталой, не выспавшейся, была подавлена и сонно-равнодушна. Жизнь в тумане, в затмении. Иногда взрывалась и высказывала ему всё. Он по мере сил мстил – пьянками и придирками. Господи, как было разорвать круги непонимания, растущие, наслаивающиеся, как круги на воде?

Отец говорил мне: «Терпи, дочь». И сейчас часто слышу: главное в супружеской жизни – терпение. Да упаси бог вас терпеть в супружеской жизни. Не терпите, выговаривайте, выкрикивайте, пусть даже с битьём посуды. Невысказанное ляжет камнем на сердце. Или выплеснется на слабых и безответных (на детях и стареньких родителях). Либо обернётся болезнями…»

Олеся забирает у меня дневник, но не торопится уходить. Задумчиво складывает тетрадь в трубочку, разворачивает, тщательно разглаживает. Снова туго скручивает, прикладывает к прищуренному глазу и смотрит через него вдаль, как в подзорную трубу.

Что мы видим сквозь прожитые годы? И видим ли чего?

ХРУСТАЛЬНЫЕ ЦЕПИ. ДНЕВНИК ОТЧУЖДЕНИЯ-2

Несколько лет назад, когда попрошаек ещё не гнали нещадно из тёплых магазинов, на кафельном полу роскошного торгового центра, недалеко от стеклянных вращающихся дверей, сидел безногий паренёк. В шапке перед ним лежали несколько медяков и мятых мелких купюр. Закрыв глаза, он самозабвенно поматывал головой в такт музыке в наушниках.

Я бросила денежку в шапку – и скорее ушла, бежала от него – от острой жалости. Вот так двадцать лет назад в подземном переходе сидел и мой муж. Это сейчас он весь в шоколаде, купается в тёплом море: из грязного подземного царства нырнул в лазурное Средиземное.

В первый раз я увидела его на своей работе в центре соцзащиты. Гремя колёсиками, отталкиваясь деревянными колодками, въехал белокурый паренёк на дощечке – вроде скейта. У него не было ног – одна срезана под корень, другая по колено.

Посетителей в социальном центре было много. Входя, одни или с сопровождающими, они уверенно занимали очередь, привычно направлялись к окошкам и столам сотрудников. А этот, видно, упустил свою очередь и всё сидел у дверей на сквозняке, под чужими ногами, из упрямства и гордости не желавший подойти, вернее, подъехать.

Одет был в грязноватый, грубой вязки, свитер и в залатанные, подвёрнутые до бёдер джинсы. Разобравшись с посетителем, я подошла к пареньку, подвезла к своему столу, «руля» его плечами. Плечи были очень развитыми, спортивными: натренировал своими утюжками.

«Как ваша фамилия, молодой человек?» – «Снежко». Знала бы я тогда, что буду носить эту фамилию, а передо мной сидит мой будущий муж!

Поговорили – оказался умный, начитанный. Он был моложе меня на одиннадцать лет. Днём работал на предприятии по производству валенок. Вечерами «мафия» возила его по торговым точкам – попрошайничать с табличкой «ветеран афганской войны». Подавали щедро, особенно сердобольные женщины – такому-то красавчику. Выручкой он щедро делился с «мафией», получая взамен банку пива или чего покрепче. Всё это я узнала потом.

А сейчас, чем дальше, тем труднее мне было оторвать взгляд от его завораживающего, заливающегося нежным девичьим румянцем лица… Под предлогом ознакомиться с жилищными условиями, я побывала в его общежитии. Потом ещё раз, и мы впервые поцеловались… Я назвала его «мой Снежок».

Одновременно (женщины знают, что так бывает) за мной начал ухаживать и сделал предложение наш сотрудник: в годах, положительный, с квартирой, с мамой. А у меня в сумке, в боковом кармашке, который день лежало заявление на регистрацию брака и паспорт Снежка. Ему, по причине инвалидности, трудно было добраться в ЗАГС.

Я сделала пять кругов на кольцевом троллейбусе мимо ЗАГСа, не решаясь, кого из двоих выбрать. На шестом круге вышла и отдала заявление. Начиталась советских книжек о девичьем самопожертвовании, благородстве – девушкам вообще вредно читать романтические книжки.

Моя подруга кричала: «С безногим?! С попрошайкой?! Ты в своём уме? Себя не жалеешь – свою дочку пожалей! Ты соображаешь, что творишь? Сейчас побегу, возьму справку, что ты психически больна – недееспособных не расписывают!» И ведь побежала – никто ей справку, разумеется, не дал.

Не раз потом Снежок соглашался на мои упрёки:

– Да… Не появись ты тогда в моей жизни, кто знает, где бы гнили теперь мои косточки. Меня как раз в те дни заманивали в Молдавию. Значит, там бы нашёл упокоение».

Я пошла на предприятие «Валенки» за какой-то бумажкой. Кажется, о предоставлении полагающихся по закону трёх дней на свадьбу. Директор, узнав о моём решении, запрокинул бородатую голову и расхохотался, так что долго прыгала его борода.

– Замуж за Снежко? Ну-ну. А вы видели его трудовую книжку? Там каждые два месяца увольнения за пьяные прогулы. Статья 81 трудового кодекса РФ. Ваш Снежко полстраны исколесил на своей дощечке.

– Он дал слово не пить.

Задранная борода снова весело заскакала от смеха. Ах, как мне хотелось вцепиться в эту прыгающую бороду.

Как сговорились. В общежитии, куда я приехала за его вещами, вахтёрша покачала головой: «Драчун, дебошир. Чуть что не по нём, машет кулаками».

Вахтёрша не лгала. В качестве свадебного подарка жениху я достала по талону красивый яркий пуловер из чистой шерсти. Это был шикарный подарок: попробуй в то время раздобудь хорошую вещь.

Назавтра он, стуча своими утюжками, припрыгал в располосованном ножом пуловере: слава богу, тело не поцарапано. Объяснил: подрался из-за меня, защищал мою честь. Кто-то на мальчишнике обозвал меня старухой. Дескать, только старухи, да ещё с ребёнком, на тебя, калеку, и клюют. Давай, мол. Корми чужое семя. Пуловер мы отдали вахтёрше: она его распустила на варежки для внуков.

А на десерт перед свадьбой он впал в трёхдневный запой. Думаю, его специально подпоила «мафия» – мне назло. Ещё бы: такой лакомый кусок у них с крючка срывался. Не скрою: вот когда настоящий холод, да чего там, целый мороз пробрал сердце: что я делаю?! Поразмышляла и решила: в конце концов, если окажется невыносимо, разведусь. Лучше называться разведёнкой, чем старой девой.

Он лежал ничком на общежитской койке. «Я не выйду за тебя, – жёстко пообещала я. – Свадьба отменяется». Как он, вмиг протрезвев, цеплялся за меня, как исказилось его ангельское лицо! Как он размазывал по нему слёзы и то, что обильно текло из хлюпающего носа…

Перед регистрацией я обильно опрыскала его туалетной водой, чтобы перебить сивушный запах. А на скромной свадебной вечеринке он опрокинул одну рюмку, вторую. Пил жадно, как воду.

Я потянула его за рукав: «Хватит». Он выдернул руку: «Сам знаю! Надсмотрщица выискалась». Гости деликатно опустили глаза в тарелки.

Скажете, такого не бывает: чтобы здоровый человек добровольно связал жизнь с инвалидом, драчуном, пьяницей? Мужчины – да, на такое неспособны. А русские женщины – сплошь и рядом, если влюбятся и потеряют голову. Затмение какое-то находит, крышу сносит.

Нас, женщин, в первую очередь отталкивают мужские мелочность и скупердяйство. А он был щедр и не считал денег. Сколько есть в кармане – все твои. Если в кармане было пусто, всё равно вытаскивал, как фокусник, невесть откуда взявшуюся шоколадку.

Мою девочку сразу удочерил и полюбил, как свою собственную. Баловал, не жалел денег. Она и внешне была на него похожа.

А как он играл на гитаре, сочинял песни и пел! Какие у него были мускулистые, красивой аристократической формы руки – отталкиваясь своими утюжками, он легко взлетал на сильных руках ко мне на пятый этаж. Как он умел ими обнимать…

А ещё интуиция мне подсказывала: в нём ЕСТЬ. Есть тот стерженёк, который гнётся, да не ломается.

Не было такого, чтобы при неудачах он валялся на диване и ныл, как многие здоровые мужики. Снова и снова восставал как Феникс из пепла, обзванивал многочисленных знакомых и друзей и, гремя колёсиками, катился решать проблему. И решал!

…Откормить, остричь, отскрести, отмыть, купить кое-что из одежды. Заказать по квоте импортные протезы, точь-в-точь повторяющие движения ног. Научить его на них передвигаться – для меня это не было проблемой, я же соцработник. Гимнастика, многочасовые массажи, которые я делала собственноручно.

При этом – бесконечные кодирования, вшивания «торпед», лечения от запоев у врачей и гипнотизёров. Платные вызовы нарколога по ночам, если срывался, и становилось плохо с сердцем.

Зато когда был трезв… После женитьбы у него будто крылья выросли. На работе перевыполнял план на триста процентов. Плюс немалая пенсия по инвалидности. В первый же месяц принёс 370 рублей – огромные по тем временам деньги. Столько инженеры крупных предприятий тогда получали. Скоро мы купили дочке – самый дорогой кукольный домик, мне – пальто, ему – мощный магнитофон.

Нет, его сложный характер никуда не делся. Но постепенно, со скрипом мы притирались друг к другу. Были и ссоры, и обиды, и недельные молчанки – но это были волны, которые лизали наш домик счастья и не могли его разрушить.

Через некоторое время я подбросила ему идею поступить в областной институт. Там не было заочного и вечернего отделения – только дневное. После работы мы уходили в парк, и я его гоняла по экзаменационным билетам.

«Если не поедешь со мной – никуда не уеду, – предупредил он. – Ещё тут без меня замуж выскочишь». Ну что ж, куда иголочка – туда и ниточка. Уволилась, пять лет мы с ним снимали угол. Я работала, он после третьего курса тоже успешно подрабатывал.

На него положили глаз ещё во время учёбы и сразу пригласили на руководящую должность – пока небольшую, но перспективную. Мой Снежок уже хорошо самостоятельно передвигался. Кто не знал – ни за что бы не поверил, что на протезах.

Опираясь на красивую чёрную трость с белой резной костяной ручкой (мой подарок на розовую свадьбу), припадал на ногу при ходьбе. Но лёгкая хромота придавала ему мужской, «пиратский» шарм, от которого балдели окружающие женщины.

Одевала я его как игрушечку: в импозантные светлые костюмы – тройки, отбеливала и крахмалила ослепительные рубашки. Всё по этикету: чтобы из нагрудного кармашка высовывался уголок шёлкового платка, манжеты выглядывали из рукава на нужные полсантиметра. Отутюженные, как лезвия бритвы, брюки надламывались над сверкающими штиблетами: угол надлома ни миллиметром не больше и не меньше положенного.

Снежок был мой выпестованный, выношенный плод, плоть от плоти, моё дитя, моё любимое произведение. И когда он выходил из подъезда и садился в машину с личным шофёром – я с гордостью любовалась на него из окна.

Снежок, как я уже говорила, отлично ладил с людьми. У него была масса друзей, которые в нужное время в нужном месте молвили за него словечко. Он уверенно поднимался по карьерной лестнице. Совещания, командировки, корпоративы… Появились большие деньги, а вместе с ними заклубились женщины.

Да, я сделала большой промах, запустив себя. Я не работала – мы могли себе это позволить. С утра до вечера не снимала передник и косынку. Пласталась целыми днями на кухне, чтобы вечером муж снисходительно похлопал по спине: «Ужин у тебя удался».

Пил он меньше, но бывало. Тот случай, когда говорят: «Пьян да умён – два угодья в нём».

Однажды, будучи в запое, позвонил мне: перепутал балконную дверь с входной, разбил стекло и порезался, хлещет кровь. Лифт не работал. Я с тяжеленными сумками и дочкой на руках взлетела на четырнадцатый этаж… У мужа после того случая царапинки не найти – а у меня на всю жизнь опущение женских органов. Как следствие – постоянные мучительные боли в низу живота, проблемы в интимной жизни, страх близости.

Сколько я смотрела телешоу про то, как знаменитости на старости лет влюбляются в юных финтифлюшек и оставляют жён и детей безо всего, почти в нищете. Прямо всеобщее гормональное мужское помешательство.

Ну, уходишь ты из старой семьи, начинаешь жизнь с чистого листа – так и свою материальную жизнь начни с нуля, с чистого листа. Будь мужиком, не позорься. Уйди по-мужски с одной зубной щёткой, не собачься за чашки-ложки.

А-а, молодая жена не хочет тебя без финансов: без загородного особняка, крутой тачки и кругленького вклада на книжке? На кой ты ей без нажитого сдался, имей мужество взглянуть правде в глаза.

Вглядитесь в этих хищниц: ни одного простенького круглого, курносенького лица. Все с длинными носами крючком, глаза пустые, немигающие, круглые, змеиные. Жертва намечена, парализована, осталось сделать бросок и задушить в кольцах молодых беспощадных объятий.

…Стало быть, смотрела я телешоу и не знала, что сама без пяти минут их героиня. Начал Снежок ко мне придираться на ровном месте, спесиво задирать подбородок. И то ему не то, и это не эдак.

Скоро он ушёл к молодой любовнице. Не знаю, как она его зомбировала. Щедрый мой муж при разделе имущества остервенело, яростно, не на жизнь, а на смерть бился за каждую ложку. Какой-то в нём спортивный азарт обнаружился: побольнее меня куснуть.

В народе говорят: «Старый муж – молодая жена: жди детей. Старая жена – молодой муж: жди плетей». Она была беременна и вовсю выкладывала на своей страничке фото: Снежок слушает её животик, Снежок целует её животик, Снежок надевает на её животик наушники, чтобы младенец слушал классическую музыку…

А наша девочка для него перестала существовать. Не знаю, как его обработала хищница. Но, когда я получила алименты, выяснилось: у Снежка зарплата по ведомости… две тысячи рублей! Новыми деньгами!

Квартиру он у меня отсудил – недаром у него кругом друзья, и в судьях, и в адвокатах. Оказались мы с доченькой в бараке. Сколько я перенесла, сколько слёз выплакала. Кричала в исступлении: «Будьте вы прокляты! Пусть каждая слезинка упадёт на ваши головы!»

Всё давно перегорело, я на пенсии. Смотрю по телевизору шоу, наблюдаю одни и те же истории и думаю: какие мы дуры, в каком добровольном рабстве находимся у мужиков! Какая у нас страна бесправных женщин! Законы нас не защищают – потому что их принимают мужчины. В правительстве и Думе одни штаны кресла протирают. А если туда изредка затешутся юбки, то очень быстро либо омужичиваются, либо начинают плясать под мужскую дудку и забывают о своих сёстрах.

Дочка живёт в Америке, вышла замуж за гражданина США, русского по происхождению. Ездила я к ней недавно по гостевому вызову. И на каждом шагу: в парке, на пикниках, в гипермаркетах наблюдала типичные американские семейства.

Выводок разновозрастных детей, расплывшаяся, совершенно не следящая за собой жена-наседка. Рядом спортивный, подтянутый муж-мальчик. Вокруг полно тоненьких соблазнительных девушек, но ему в голову не придёт стрелять глазами и выбирать объект для вылазки налево.

– А если и придёт такая идея, – объяснила дочка, – то останется бедняга без штанов, с голой задницей, в прямом смысле слова. Практически всё нажитое отойдёт бывшей жене и детям, и будет он содержать бывшую до конца жизни.

На работе на него станут смотреть косо, замедлится карьерный рост. Потому что если ты изменил жене, то, как неблагонадёжный элемент, можешь изменить и родной фирме, и Соединённым Штатам. (Прямо по Чехову: если жена тебе изменила, радуйся, что она изменила тебе, а не Отечеству).

Да чего там: моей дочке 28 лет, а уже типичная американка. Заматерела, раздобрела, раздалась в покойной, безмятежной сытой бабьей полноте. Вальяжная, как сонный удав. «Смотри, Олька, – говорю, – скоро в дверь не пролезешь!» Она запрокинула голову, хохочет. Счастливая, уверенная, позволяющая себе быть такой, какая есть.

Не то, что наши женщины: вечный бой, покой нам только снится. Поджарые, как гончие собаки, вертимся волчком, держим ухо востро. Расслабишься, отвлечёшься, ослабишь внимание – тут же из-под носа уведут избранника молодые соперницы.

Нынче повальная мода: разводиться и жениться на молоденьких. Да женись ты хоть на четырёх молодых (виагра в помощь и инфаркт в перспективу). Но и старых жён содержи, и первых детей не забывай. Поэтому я обеими руками за многожёнство, как на востоке, прав Жириновский. Провисли русские бабоньки между Востоком и Западом, провалились в чёрную беспросветную дыру.

Вы думаете, американкам их блага на блюдечке поднесли? Думаете, сами собой американские мужья вышколились, выдрессировались? Как бы не так.

Вспомните историю 8 марта. Бедняжек из брандспойта ледяной грязной водой поливали, дубинками разгоняли, в тюрьмы швыряли – а они добились своего, накрутили американским мужикам хвосты. А у нас сунут на 8 марта, как подачку, жиденький букетик – мы радёхоньки, как дурочки с переулочка.

Вот я и обращаюсь к женщинам: довольно ублажать этих самцов, сидеть из-за них на диетах, худеть, ломать ноги на шпильках. Хватит семенить перед ними на цирлах. Обиженные женщины всей России, объединяйтесь! Нас – миллионы. Образуем партию брошенных жён. Проучим мужей, изменяющим нам с молодыми любовницами!»

ДЕВУШКА СУНДУК

– Ну-у, опять свой сундук притащила, – ворчала нянька, отпирая дверь приёмного покоя. Раз в два года, обычно осенью или зимой и почему-то в самую скверную погоду, на пороге роддома являлась смуглая худая женщина в чёрно-цветастом многослойном тряпье. Она слизывала с сизых – то ли от природы, то ли от холода – губ капельки дождя или снега. Страдальчески и виновато улыбаясь, одной рукой цеплялась за стену, другой поддерживала огромный живот.

Естественно, без документов – вон он, документ: лужа отошедших плодных вод в ногах. Тянула приготовленные раскисшие купюры – немного: ровно столько, чтобы не оскорбить обострённые классовые чувства младшего и среднего медицинского персонала.

– Айда на обработку, чего с тобой делать. Галь, грязный родзал свободен?… Ишь, пузо как сундук, а опростается вот такусеньким, – нянька показала половину мизинца. – Тех-то куда девает?

– Куда. С грудными – в переходе милостыню просит. А подрастут – продаст, – буркнула не столь добродушная акушерка. – Ну, давай, показывай свой… сундук.

– Сундук, сундук, – кивала плохо понимающая по-русски, на всё согласная роженица. Она, как прибившаяся доверчивая собака, знала, что сердитые женщины в белых шапочках и никабах не обидят её приплод. А её саму положат в чистую палату на твёрдые белые хрусткие, как сахар, простыни. Это в первый раз она не решалась к ним прикоснуться и всё пыталась отогнуть с полосатого матраца, пока на неё не прикрикнули.

Это в самый первый раз, родив в холодном чужом городе, где тускло светит флизелиновое северное солнышко, многое ей показалось удивительным. Что утром не растолкают, не напялят тяжёлый от грязи, толстый ватный халат и не пошлют убирать скотину или месить лепёшки, хотя ноет низ живота и ноги дрожат от слабости. Никто брезгливо не отведёт глаза: порченая, девять раз рожает – и все девочки. Раньше таким бросали обидные слова: «Лучше бы родила камень – пригодилось бы стену возвести».

…Родной кишлак: глинобитные кособокие плоские домики, редкие кривые смоковницы. В тени дувалов прячутся ослы и собаки, похожие на обтянутые шкурами скелеты… Белый воздух плавится и дрожит, как над раскалёнными углями. И только свежо и живительно булькает, шустрой девчонкой скачет по камням искристая ледяная речка. Она отделяет их выжженный солнцем, вытоптанный обжитой каменный пятачок от афганских гор.

Пить! Припасть жаркими обмётанными губами к той реке… Безымянная женщина дисциплинированно вытягивалась под капельницей в струну, и только тяжело дышала и ворочала сливовыми глазами.

– Я же говорю: пузо как сундук, а родит – в руки взять нечего, – ворчала нянька. Она принесла ребёнка на кормление, но врач дала знак унести обратно.

– Дочку как назовёшь? – крикнула врач, нагнувшись к невнятно шевельнувшимся губам женщины. Удивлённо обернулась к сестре:

– Сундук, говорит, что ли. Ни фига себе имечко. – Ещё раз, по слогам, раздельно повторила: – Дочку. Как. Назовёшь?

– Сундук… Сундук, – задыхалась женщина.

– Это у них обычай, я читала. Какое слово первое услышат – такое дают новорождённому, – невозмутимо и авторитетно пояснила молоденькая медсестра, подвигая каталку – везти родильницу в реанимацию. – От этого у ребёнка судьба зависит. И потом, может, на их языке сундук – какой-нибудь прекрасный цветок или звезды далёкой свет…

– Дикие какие люди, – с сомнением сказала врач. – А ребёнку всю жизнь жить.

В детской палате чмокала пухлым ротиком девочка-чернушка, наречённая матерью Сумруг – на языке её родины значило: жаркая, чувственная.

Лёвушка завтракал и смотрел утренние новости.

Завтрак готовился следующим образом. Лёвушка как-то всегда обнаруживал в холодильнике чёрствый, припахивающий пенициллином батон, резиновую корку сыра, колбасную попочку с поросячьим хвостиком – всё это рассматривал на предмет зелени и скупо срезал, если таковая отыскивалась. Зверски тряс бутылку с кетчупом и, как прилежная доярка, тщательно выдаивал из пакета последние капли майонеза. Через минуту микроволновка чудесным образом перевоплощала это сомнительное сооружение во вполне съедобный горячий бутерброд.

Банка с растворимым кофе и окаменевшая сахарница после ожесточённых, душераздирающих скребков ложкой, в очередной раз выдавали горстки ссохшихся крупинок. Залив их крутым кипятком, Лёвушка брал кружку с дымящимся кофе, тарелку с бутербродом и плюхался в продавленное кресло к телевизору, задрав ноги в сальных шлёпанцах на стол – блаженствовать. Он вздыхал, крутил головой, стучал кулаком по коленке – активно демонстрировал изумление и горькую иронию по поводу абсолютной профнепригодности коллег по цеху.

Собственно, новости лишь служили поводом для желчных Лёвушкиных комментариев. Из них явствовало, что коллеги бездари, а Лёвушка гений, а телестудия, видимо, объявляет конкурс на самых дебильных дебилов – и после строгого отбора зачисляет их в штат. Недавно Лёвушку с треском выгнали с телевидения за громкий провал авторской программы в прямом эфире.

Сегодня показывали рейд по торговым точкам города. Громадные румяные, увешанные оружием спецназовцы в бронежилетах топтались, позируя перед камерой на фоне продуктового ларька.

– Наряд явился по первому звонку! Только что была совершена контрольная закупка! Продана пачка сигарет лицу, не достигшему 18 лет! По новому закону, продавцу грозит штраф в сорок тысяч рублей!! – захлёбывался от ликования репортёр Димуля, Лёвушкин счастливый конкурент. Подражая столичным ведущим, он стоял на морозе с обнажённой головой, и велел оператору нацелиться так, чтобы была видна расстёгнутая австрийская дублёнка.

Димуля всегда был тупым оптимистом, и Лёвушка не отказал себе в удовольствии подытожить: «И-ди-от».

За добротно, тепло укутанными спецназовцами, оперативно и отважно обезвредившими опасную государственную преступницу, едва виднелась сама преступница. Похожая на затравленного зверка, она зябко куталась в жилетку и слабо, отрешённо, из вежливости улыбалась, видимо, плохо понимая, какая беда ей грозит.

Новостной блок завершал сюжет о торжественном, с высокими гостями из министерства культуры, открытии в центральном сквере памятника сосиске.

– Занимаются фуфлом, – возмущался Лёвушка, запихивая в рот остатки бутерброда. – Открывают памятники крокодилу, авоське, плавленому сырку, пельменю… Давно пора отлить из бронзы памятник забитой девчонке-продавцу, торгующей с ящиков фруктами: тощей, скуксившейся, с землистым личиком – вечной рабе Асланов, Гиви, Зурабов.

Кажется, осенью в криминальной хронике показывали ту же девчонку. Злостная рецидивистка вела торговлю в неположенном месте: продавала с грузовика яблоки (крупным планом – шмыгающий, красный от холода носик, задубевшие ручки-прутики крашеные, в потёках, сливовые глазёнки). Тогда вместо омоновцев топтался Роспотребнадзор: женщины с тяжёлыми лицами, в тяжёлых шубах.

Лёвушка превозмог гордость и позвонил Димуле. В процессе трёпа небрежно поинтересовался: что за ларёк зачищали омоновцы в утренних новостях, по какому адресу. Вскользь соврал:

– Мне тут любопытный проектик предлагают. Дашь камеру на вечерок?

Журналистская корочка (сто лет назад просроченная) у Лёвушки имелась. А похожая на огнемёт допотопная Димулина камера наперевес внушит доверие кому хочешь – не то, что запуганной продавщице. Черноволосая девчонка не шла из головы. А может, он даже в неё немножко влюбился.

– Ну, располагайся. Будь как дома, – Лёвушка суетился, в горле сохло от волнения. Точно, влюбился. Впервые в жизни порог его холостяцкого жилища переступала Женщина. Хотя чего там было женского – разве что вырезанные до висков длинные сливовые глаза да тяжёлые синие волосы, да смуглая кожа, полупрозрачная как у марсианки. Под ключицей, под нежной кожей голубые венки сплелись в паучка – этот паучок взволновал больше всего.

При встрече девчонка испуганно потащила из кармана паспорт – привыкла, что принимают за мигранта. Паспорт был российский, орлиный. Лёвушка из любопытства листнул страничку – и опупел.

– Умарова Сундук Умар кызы. Это ты – Сундук?

– Я. Но все зовут Соня, – торопливо и смущённо опустив глаза, будто извинилась девочка. Говорила она чисто, без акцента.

– Ну, Бог с этим, – Лёвушка страшно волновался, суетился. Со своей (то есть Димулиной) камерой и журналистской корочкой он возник в жизни девушки Сундук, как ангел-хранитель. Рассерженный хозяин ларька взял на себя выплату штрафа, но выгнал её с работы, не заплатив за полгода. И потребовал очистить полуподвальную комнатку, которую Соня-Сундук снимала с девятью девушками.

Лёвушка уступил гостье свою койку, сам спал в кухне. Всю ночь вертелся, глаза в темноте горели, разве что не чертили на потолке конусы света, как прожекторы. Наутро отправился искать для неё приличную работу: чтобы с трудовой книжкой, соцпакетом. Соню взяли мерчендайзером в соседний гипермаркет, потом обещали поставить на кассу.

Когда Лёвушка, побагровев от волнения, в тесном коридоре примерился чмокнуть паучка под ключицей, Соня сильно толкнула его и бросилась в комнату. Через минуту стояла у двери с опущенной головой, одетая, с собранной сумкой.

До половины второго ночи Лёвушка горячо убеждал Соню, что не думал ничего такого, в мыслях не имел – и даже вставал на колени. Соня осталась, но спала, не снимая куртки, с не разобранной сумкой в ногах. Лёвушка перенёс вторую бессонную ночь и к утру твёрдо решил: он женится на Соне! О чём и сообщил за завтраком. Девушка качала головой и смеялась, мило прикрывая ладошкой плотно нанизанные перламутровые зубки-бусинки.

Она работала два дня через два. В выходные отнесли заявление в загс – при Сонином условии, что до регистрации не будет никаких поползновений со стороны жениха. На обратной дороге Лёвушка (стрельнул у Димули до гонорара) купил жиденькие золотые кольца, причём на Сонин тонкий пальчик едва нашёлся пятнадцатый размер. Всю дорогу она недоверчиво любовалась кольцом.

Рассказывать о своей коротенькой жизни Соне было, в сущности, нечего. Тогда ещё не было моды на экзотических ребятишек, и Соня в доме малютки оставалась не востребованной до трёх лет. Потом над ней оформила опекунство бездетная пара пожилых обрусевших выходцев из Средней Азии. Когда опекун дядя Умар заболел, девочку вернули в детский дом.

В восемнадцать лет Соне, как круглой сироте и первоочереднице, вручили ключ от однокомнатной квартиры. Приезжало телевидение, мэр энергично тряс руку смущающейся Сони. Перерезали ленточку, впускали кошку, директор детского дома по-матерински утирала слёзы. Она потом не раз навестила воспитанницу, принося подписывать бумаги на квартиру.

Соня не успела глазом моргнуть, как очутилась на улице. От детдомовской няньки узнала, что в её квартире живёт директорская дочка. И Соне даже не стоит рыпаться, потому что у директора схвачено в отделе распределения жилья и в регистрационной палате.

Будущие молодые зажили просто замечательно. Соня с сияющим лицом, как за самую радостную работу, взялась скоблить и мыть заросшую Лёвушкину квартиру – и неожиданно запела слабым, нежным голоском. Её голос звенел, как позванивающие чистые, прозрачные оконные стёкла, как перекатывающая камешки далёкая искристая речка.

В доме завелись небольшие, но стабильные деньги. Потихоньку наполнился холодильник – гипермаркет премировал своих работников просроченными продуктами. Расплатились с Димулей и даже набросали скромный список гостей для крохотной свадебной вечеринки.

По вечерам, убрав со стола тихо и бесшумно, как всё она делала, Соня садилась слушать, что Лёвушка сотворил за день.

Несомненно, в будущих учебниках литературы в разделе «Классики начала XXI века» студенты и школяры будут читать под Лёвушкиным изрисованным (участь всех добропорядочных классиков) усами, бородой и очками портретом: «При жизни был гоним, не признан, не понят и затравлен. Умер в нищете и забвении». Такую же эпитафию выбьют золотом на гранитном памятнике на Новодевичьем или, на худой конец, Ваганьковском кладбище.

Издательства и редакции, которые Лёвушка коврово бомбардировал текстами в бумажном и электронном вариантах, дружно их отвергали. Что понятно: литературного корыта на всех не хватало. Пробившиеся, допущенные к корыту свинтусы громко чавкали, время от времени поднимая замурзанные довольные рыльца. Сытенькими блестящими глазками счастливчики равнодушно оглядывали менее удачливых собратьев – и снова самозабвенно погружали рыльца в литературное корыто.

Сначала Лёвушка сомневался, поймёт ли Соня его труды? Но она так ждала этого часа, так готовилась, тщательно мыла руки и с сияющим лицом садилась, как ученица, прилежно складывая руки на коленях: «Я вся внимание!»

По правде говоря, Соня мало, практически ничего не понимала из того, о чём завывал, каменея лицом и стекленея глазами, Лёвушка. И чем больше не понимала, тем с большим благоговением слушала. В тёмных лабиринтах её фантазий Лёвушкины слова и обороты замысловато распускались, сказочно расцветали диковинными цветами и порхали невиданными птицами, вспыхивали чудесными огнями, то разрастались до размеров джинна, то уменьшались, как мерцающие светила в ночном небе.

Лёвушка замёрз, ожидая Соню у гипермаркета. Вчера она тоже задержалась и весь вечер была молчалива и сосредоточена. Сквозь стеклянные раздвижные двери увидел хозяйски, вразвалку шагавшего впереди Сони смуглого горбоносого человека в кожаной куртке. Он перекинулся с девушкой парой слов на своём языке. Поверх поднятого воротника зацепил взглядом Лёвушку – будто поддел блеснувшим лезвием ножа – и стремительно, мягко ушёл.

Дома Лёвушка приступил к допросу.

– Кто это?

– Это человек из моей деревни, – тихо объяснила Соня. – Он сообщил, что меня давно разыскивает троюродный дядя. Он хочет помочь моей семье. Мои сёстры и племянники очень плохо живут, умирают от голода. Дядя очень богатый и уважаемый человек.

– Что?! А наша свадьба и обручение?! Ты у них будешь ниже плинтуса, какая-нибудь десятая жена в гареме этого старикашки… Будешь спать с ослами в сарае. Ты ведь родилась и жила среди русских, значит нечистая, грязная…

– Джалябка, – подсказала, грустно улыбнувшись, Соня. – «Джаляб» по-нашему – нехорошая женщина. Дядя обязательно хочет девушку, чтобы хорошо знала русский язык.

Напрасно Лёвушка кричал, что из неё сделают живой контейнер для перевозки наркотиков. Или шпионку, или, того хуже, зомбируют и наденут пояс шахидки… Она только мило, рассеянно улыбалась в ответ.

И всё-таки он уговорил и заставил поклясться, что Соня останется. А сёстрам они будут помогать, и даже (Лёвушка землю носом взроет – найдёт знакомых в миграционной службе) всех перевезут сюда и сделают российское гражданство.

Когда Лёвушка, выкричавшись, с мигренью лежал на диване, Соня меняла мокрые полотенца на его голове, гладила по лицу и говорила, какой он хороший. И разрешила ему тронуть губами голубоватого паучка под ключицей – как он и думал, кожа оказалась нежная и прохладная.

Утром Соня ушла на смену. Лёвушка позавтракал и стал раскладывать на столе рукописи. Что-то упало, покатилось по полу. Кольцо. Рванул к дверям, сдёрнул с вешалки пальто… И понуро вернулся. Он сидел на полу и то катал золотой ободок на ладони, то прикладывал к прищуренному глазу, будто пытался что-то разглядеть в сияющем золотистом оконце.

Задрав ноги в сальных шлёпанцах, Лёвушка поглощал свой универсальный утренний бутерброд. По телевизору показывали визит высоких гостей из соседнего южного государства. Шествовали государственные мужи и живые нефтяные качалки – пузатые, с жирными щёлочками глаз, с жёсткими голубоватыми бобриками волос. На фоне угольно-чёрных пиджаков и лаковых авто выделялась тонкая фигурка в белом костюме. Мелькнули крупным планом строгие сливовые глаза, тяжёлый узел синих волос, бриллиантовые «гвоздики» в маленьких ушках. Лёвушка чуть с продавленного кресла не свалился: «Соня! Сундук!»

Пузатый старик тронул пухлой жёлтой рукой лёгкий локоток – молодая женщина со сливовыми глазами, улыбаясь, на шатких шпильках последовала за ним и скрылась за зеркальными вращающимися дверями – навсегда.

Хотя Лёвушка мог обознаться.

ЦВЕТОЧНИЦА И ПОЭТ

Подвал – неподходящее место для цветов. Хозяйка цветочного магазина это отлично понимала и до осени торопилась перебраться в новое, спешно строящееся помещение. Участок – мечта: центр города, напротив загс, слева подземный переход, справа остановка. Как добывала участок, вспоминать не хочется. Жива осталась – уже удача.

Магазин будет в стиле модерн: стеклянный куб на бетонной изящной (насколько это возможно для бетона) подставке. Только вообразите: в трескучие морозы или в осеннюю слякоть, среди нахохленных прохожих – тёплый прозрачный, светящийся изнутри ларец. Буйство красок и цветов, в стекло упирается жирная тропическая зелень, витают свежие тонкие – тоньше французских – ароматы…

Ну а пока – арендованный за копейки подвал, цветы по бросовой цене – лишь бы в подвальных сумерках не зачахли, не потеряли товарный вид, быстрее раскупались. У Ани да не купят… Тьфу-тьфу, повезло с продавщицей, студенткой-заочницей биологического факультета. Это была ещё одна удача владелицы цветочного магазина, которую она держала в большой тайне: не дай бог, девчонка о себе возомнит. Приходилось держать в чёрном теле и хаять перед конкурентками, чтобы к себе не переманили.

Аня и не подозревала о кипящих вокруг неё подковёрных страстях. Никогда не увидеть её было праздной, зевающей за прилавком, вяжущей, читающей книжку – всё-то хлопотала как пчёлка. Клеила блестящие коробочки, плела подарочные корзины, мастерила кашпо, подбирала композиции: в букетах, на лозе, на багетах…

Предусмотрительная хозяйка цветочного магазина заказала к новоселью рекламу в газету:

– Продавец Анюта вам всё расскажет.

Я не сразу нашла Аню в её царстве: примостилась под разлапистым, опутанным воздушными корнями растением-монстром – маленькая бесцветная никакая блондиночка. Оставив работу – закручивала ленточки серпантина – предложила провести экскурсию. Я силой воображения из мрачного подвала должна была нарисовать будущий стеклянно-цветочный рай, напоённый эфиром и амброй, без которого непонятно как до сих пор прозябал город…

– Чёрная роза – эмблема печали, красная роза – эмблема любви… А жёлтые тюльпаны, как известно – вестники разлуки? («Что вы, жёлтый цвет оболган! Напротив, он символизирует солнце, тепло, добро. Чёрный цвет – это, скорее, сильная страсть…»)

– Как продлить коротенькую жизнь цветов? Ну, скажем, роз… («Роза, как и полагается царице цветов, – утончённое, капризное, нервное растение. Реагирует на тепло, холод, сквозняк, духоту, прямые солнечные лучи, соседство других цветов, на резкие запахи… И т. д.»)

Проводя ликбез по цветоводству, Аня успевала опрыскивать растения из пульверизатора, подбрасывать в горшки крупинки цветочного корма, прищипывать отростки, ворошить грабельками почву.

Всё это время не иссякал поток покупателей. Ушёл жених – почему-то на цыпочках, уносил в далеко вытянутой руке, точно боясь разбить, букет для невесты: воздушную гипсофилу, которая, как фатой, жемчужной россыпью окутывала невинно потупленные головки белых лилий. Юбиляршин муж выбрал похожий на пухлый снежный ком дельфиниум, в обрамлении тяжёлых георгинов. Мужчина средних лет долго нервно теребил кошелёк, потом попросил ровно 36 роз – к 36-летию любимой. Денег не хватило, пришлось разбавлять выбраковкой: стоящими в ведре с водой слегка увядшими цветами.

– Колька, паразит, – донёсся сверху, от двери женский голос, – где ты там провалился?!

Мужчина пробормотал:

– Спрячьте… Вечером заберу – это для другой.

– И любовь, видно, бывает ущербная. Бракованная – как эти розы, – предположила я.

– Мы не обсуждаем клиентов, – дипломатично сказала Аня. – Хотя, это правда, человек гораздо ближе к растениям, чем к животным… И когда говорят: прирос корнями к родной земле – это не преувеличение. Все мы немножко растения. Вот, – она подвела меня к густо разросшемуся тёмно-зелёному кусту, занимавшему целый угол, – это спатифиллум. Видите: один лист лёг на соседний, нежно обнял. И – заслонил от солнца, не даёт дышать. Разве не бывает так у людей? Вот я тебя, эгоист, – она приподняла тяжёлый, будто лакированный бороздчатый лист, подвязала «эгоиста» верёвочкой, чтобы освободить слабого соседа.

Крутую входную лесенку от торгового зальца отделяла стена. Аня по шагам различала шаги покупателей: значительные мужские, лёгкие женские, шаркающие старческие, неуверенные малышовые. Даже угадывала характер и настроение: у кого-то ноги летят, упруго перепрыгивая через ступеньки, у кого-то солидничают, эти осторожно, недоверчиво нащупывают спуск. Странно, что главные в своей жизни шаги прозевала, не расслышала: возилась с шуршащим целлофаном.

– Как ваши цветы живут в подвале без солнца? Хотя о чём я… Как такая девушка живёт в подвале без солнца? У цветов хотя бы есть шанс быть купленными, вырваться из темницы…

У него был чудный голос. Тёмные волосы вились ниже худых лопаток, и бледное лицо походило на прозрачную подтаявшую свечу. И глаза… Чёрные, но светлые, постоянно неуловимо меняющие выражение, будто струящиеся. Она подобрала сравнение: как угли на дне ручья. Похож на революционера с адской машинкой за пазухой или на поэта Серебряного века.

Поэт остановился перед стеллажом.

– Взгляните, в каких прелестных боязливых, покорных позах замерли цветы. Как невольницы на девичьем рынке… А ведь они умирают. Они начали умирать в ту минуту, как их срезали, и сейчас источают едва уловимый сладковатый запах тления. «Увядающая роза слаще всех благоухает…» Любите Руставели?

Аня встрепенулась для ответа, а Поэт продолжал:

– Японцы проводят аналогию между цветком и женским детородным органом (Анечка покраснела). Тугой девичий бутон томится и зреет, и однажды взрывается, широко распахивая изнывающее, истекающее соком лоно навстречу любви, навстречу оплодотворению, новой жизни… И тут хирургический лязг холодных ножниц. Это как убийство невесты в брачную ночь. Принесение в жертву девичьей чистоты и невинности.

– Не ножницами, – пролепетала Аня, чувствуя себя мясником. – Ножом, наискось… Ножницы сдавливают стебель.

Они проговорили с Поэтом до закрытия. Обычно от посетителей отбоя не было – а тут ни одного. Точно кто-то повесил на дверях табличку «Закрыто на обеденный перерыв». Или «Все ушли на базу».

Аня призналась, что, и правда, избегает лишний раз подходить к срезанным цветам. Какая-то там печальная аура… Другое дело горшечные растения. Она к ним привыкает, и они к ней тоже. И когда их уносят, ей передаётся их трепетная тревога. Она мысленно уговаривает их, что отдаёт в хорошие руки. Что здесь для них был лишь перевалочный пункт, зал ожидания, а вокзальная неустроенная жизнь даже для цветов не может длиться бесконечно. Да они просто счастливчики, обретают настоящий дом и постоянных хозяев… И неизвестно, кого больше уговаривает: их или себя.

Когда гости входили в Анину детскую, на пороге замирали и поражённо произносили одну и ту же фразу: «Ботанический сад!»

Удивлялись:

– Это ж сколько возни. Не лучше ли купить пластмассовые растения – вон их сколько в продаже – не отличить от настоящих. И никакого ухода, знай протирай тряпочкой пыль…

На что маленькая Аня серьёзно отвечала:

– А вы заведёте пластмассовую кошку или собаку? Они тоже как живые. И никакого ухода.

Зная её хобби, ей дарили только живые растения. Был один подарок – пальмочка, юкка. Несмотря на уход (даже ночью как к больной вставала), та всё хирела: и умирать не умирала, и жить не жила, и всё сбрасывала листики один за другим. Так что Аня однажды не выдержала и в отчаянии закричала: «Ты меня измучила, всё сердце изорвала!» Накинула пальто, выбежала, оставила горшок с юккой под ноябрьским снежком у мусорных мульд.

Через некоторое время ужаснулась, выскочила… К счастью, дрожащая от ветра и страха пальмочка стояла на месте. И что вы думаете? После стресса юкка ожила, расцвела, пошла в бурный рост.

А то ещё был случай – никто не верит. В Анину квартиру ночью забрался вор. Она слышала поворот ключа в замке, крадущиеся шаги. От ужаса у неё выпрыгивало из груди сердечко. Она готовилась выскочить из-под одеяла, будь что будет: лучше ужасный конец, чем ужас без конца.

Но из комнаты раздался ор, потом падение, грохот, звон и новый ор, который – спасибо тонким панельным стенкам – услышали соседи и вызвали милицию.

Включили свет: повсюду рассыпанная земля, под ногами хрустят черепки, а на полу, держась за ногу, корчится человек. Картину произошедшего восстановили со слов незадачливого вора: в темноте он задел подставку с цветами, удерживая её, сам потерял равновесие, схватился за «тёщин язык», взвыл. Отступился, попал ногой в узкий горшок с густым плющом, запутался, застрял, заскакал с горшком на ноге, рухнул на пол. Как выяснилось, сломал щиколотку, порвал сухожилие… Вот так комнатные цветы единым фронтом встали на защиту своей хозяйки. Кто после этого не поверит, что растения всё понимают?!

…Кто-то наверху посмотрел на часы, сказал: «Пора», – и снял табличку с двери. Появилась тётенька и заняла Анино внимание. Тётенька тоже любила горшечные растения и долго и нудно спрашивала советы об уходе. Аня терпеливо и обстоятельно объясняла, что поить цветы лучше с поддона – корням нужен воздух, а вода закупоривает поры земли. Что если на почве от перелива появились желтоватые комочки грибка, то следует посадить несколько луковиц – они будут раскислять почву и т. д.

Всё это время Поэт не отрывал от Анюты своего струящегося ручьистого взгляда.

Аня работала с десяти утра до десяти вечера – практически жила в подвале с цветами. И все их свидания проходили среди цветов. Иногда Поэт приходил не в духе, отсиживался в уголке. Но чаще, как в первую встречу, был говорлив, интересен, романтичен. Читал стихи, красиво встряхивая волосами, артистично водил длинными прозрачно-парафиновыми кистями.

Закрывал Анин рот губами:

– Т-с-с! Слышишь: тишина? Но какая это ЖИВАЯ тишина! Они (растения) нас слышат! Как ты думаешь, о чём они думают? Я знаю: они завидуют мне. Твои одежда, волосы, кожа – ты вся пропитана цветочным ароматом… Тебя на улице не спрашивают, где ты покупаешь такие изумительные, редкие, бесценные духи?

В своих стихах сравнивал растения с пленниками летом, когда они томятся, лишённые прикосновения тугого ветра и тёплых, как ладони, солнечных лучей. Зато зимой обитатели цветочного магазина пребывают в неге, тогда как их уличные собратья звенят, как железо, с обледенелой кровью в железных стволах.

Они, как всегда, в своём уголке целовались, целовались, целовались… И кто-то в это время унёс горшочки с узамбарскими фиалками. Не бог весть какие дорогие, но сам факт кражи, впервые в магазине, удивил и испугал Аню.

– Это из-за меня, – нахмурился Поэт. – Не переживай, что-нибудь придумаю.

И принёс вазу с пушистой, голубичной, дымчато-сизой туей.

– Это не моя, моей бабушки. Ей нужны деньги на какой-то разрекламированный чудо-препарат от всех болезней. Она хочет за ёлочку пять тысяч, только сразу. Остальное, когда продашь, возьмёшь себе, расплатишься с хозяйкой за фиалки.

Аня в сомнении гладила мягонькую хвою. Туя стоит не меньше десяти тысяч, к Новому году цена удвоится. Конечно, она вернёт бабушке Поэта «лишние» деньги. Но домашнее, не проверенное растение следует выдержать на карантине не меньше месяца… Хотя с виду деревце ухоженное, чистенькое.

– Только сразу пять тысяч. Бабушка, сама понимаешь, старый человек: боится обмана.

– Аня, что это?!

Два фикуса – подстриженных в виде ажурных шаров деревца с узкими, в крапинку – будто над ними мелко потрясли кистью с жёлтой краской – листьями, – почти облысели. Хозяйка тронула стоящую рядом шеффлеру – и с неё листья посыпались дождём… Ани неделю не было, провалялась с гриппом, и вот… Уже понимая, она осмотрела оголённые ветки на свет – всё заткано едва заметными нитями, усеянными точками. Паутинный клещик.

Хозяйка брезгливо вытащила из укромного уголка тую, превратившуюся в скелет.

– Откуда ты взяла эту мерзость?! Она заразила все цветы! Ты что, решила меня по свету пустить?! Ты понимаешь, что в жизнь со мной не расплатишься?! На хлеб и на воду посажу, девчонка! Я эти фикусы готовила на день рождения жене мэра!

Дождь лил – в двух шагов ничего не видно. Входя в «Пассаж», складывая зонт, я заметила в пелене дождя размытый силуэт девушки, она держала намокший плакатик. Что там обычно пишут: «Помогите погорельцам» или: «Собираю на операцию»? Что-то знакомое в девушке… Обернулась: никого, как померещилось. Но ещё несколько раз за вечер она возникала то у эскалатора, то у кофейни: с тщательно спрятанным, опущенным лицом, с неизменным плакатиком.

– Аня, ты?!

Она была такая продрогшая, жалкая, с бескровным личиком. Даже пить кофе не было сил, вымученно улыбалась и грела пальцы о керамический стаканчик. С волос на стол натекала лужица.

Спасибо, всё нормально. Цветы вылечила, урон хозяйке восполнила, правда, в должности понизили: теперь уборщица. А ещё они с Юрой (Поэтом) на днях расписались. Брать свадебное или вечернее платье напрокат выходило дорого. Пришлось пойти на маленький обман: присмотрела в обычном магазине нарядное платьице, взяла домой будто примерить – его в загс и надела. На грудь, чтобы спрятать этикетку, приколола белую фрезию. И венок из фрезии сплела – другие невесты ревниво оглядывались. В загсе думала только о том, чтобы платье не зацепить, не испортить, в фойе шампанским не облить… Потом обратно сдала, никто ничего и не заметил…

Вот только Юра залез в долги (у него же бабушка больна), кредиторы наседают, срочно нужны деньги. Она уже больше половины собрала…

Я вывернула из кошелька сколько было – не очень много. Аня озабоченно подсчитала купюры, быстро попрощалась и исчезла.

Спустя полгода из нового цветочного магазина – «стекляшки» в центре города – заказали новую рекламную статью.

Меня встретила знакомая хозяйка. С гордостью повела рукой вокруг: и впрямь чудо, тропический рай посреди зимы. В густой зелени кричали яркие разноцветные попугайчики. Казалось, вот-вот на лианах заскачут бандерлоги и мои ноги обовьёт старый мудрый удав.

Пока я бродила в джунглях, хозяйка учила новенькую продавщицу.

– Так при пересадке сохранять земляной ком? – спрашивала та.

– Ни в коем случае, милочка. Стряхните и даже корни промойте. Это субстрат – наркотик для растения, оно долго на нём не продержится.

– Типа растение-наркоман?… – уточнила ученица.

Хозяйка что-то вспомнила, обернулась ко мне и крикнула:

– А Анькин-то поэт наркоманом оказался. Тряс из девчонки последние гроши. В последний раз после него нагрянула милиция с собакой. Псина сразу – к горшку с бонсай (пятьдесят тысяч, между прочим – заказ в загородный дом).

Бонсай вверх корнями, горшок вдребезги – а в горшке, вообразите, свёрток с порошком. Это он, ширик, лучше не придумал, чтобы героин в землю спрятать. Хорошенькая репутация у нового цветочного магазина, верно? Ну, понятые, протокол, хранение, соучастие… Отделались оба условно. Аньку, разумеется, уволила с треском… Ну ладненько, я тут с ученицей закончу, а вы ещё погуляйте, наберитесь впечатлений…

Одно растение показалось мне знакомым. Спатифиллум, подвязанный верёвочкой, ещё Аней. Слабый лист так и не выправился, остался распластанным, будто недоумевая…

В последний раз я видела их на вокзале. Бледный, томный Юра полулежал, положив голову на Анины колени. Она запускала пальцы в его кудри, перебирала, и он ответно тоже гладил её свисающие прядки, заправлял за уши. Среди вокзальной суеты они напоминали печальных зябнущих обезьянок, ищущих друг у друга в шерсти.

– А мы уезжаем, – сообщила Аня, – в реабилитационный центр, в Екатеринбург. Слышали, «Город без наркотиков»? Целых полгода ждали, по записи… По крайней мере, буду с Юрой рядом. Устроюсь в цветочный магазин…

Прошло два года. Об Ане и Юре я ничего не слышала. Заходила в магазин взглянуть, не выровнялся ли листок. Но растение уже продали.

ТЫ ПЛЮС Я

Начальника отдела экспертиз Фенькина снова не оказалось на месте. Шеф рвал и метал. Наташа – между прочим, краснодипломник, специалист со стажем – переквалифицировалась в курьера. В девочку на побегушках. С появлением мобильной связи и интернета курьеры должны были сгинуть в небытие. Нет, однако ж, сохранились, видимо, для таких случаев. С раннего утра Фенькин отбывал в неизвестном направлении, не оставлял своих координат, отключал мобильник и безмолвствовал в ответ на электронные воззвания.

К счастью, на часах было шесть, и неправедный гнев шефа обрушится на неё только завтра утром. Сейчас бегом в брачную контору «Ты + я». Не очень-то туда и хотелось, вернее, очень не хотелось, но… Наташе перевалило за тридцать, и ей… В общем, Наташе очень-очень, страстно, до слез хотелось маленького. И не изображайте из себя оскорблённую добродетель: в конце концов, для женщины это самое естественное желание. Замечательно, если отец ребенка может стать мужем. Тогда в Наташиной маленькой квартирке разгорится семейный очаг, а тишину заполнят детские гули, топот маленьких ножонок и добродушное покашливание с балкона, куда Наташа прогонит мужа курить.

Как-то Наташа прочитала интервью с Инной Чуриковой. Великая актриса в девичестве тоже волновалась, что останется одна. «Не волнуйся, – сказала мама Наташе. – Читай книжку и жди: твой мужчина уже идёт к тебе по тропинке».

Да, идет, если тебе 16. А если тридцать с хвостиком, и мужчина где-то подзадержался в пути? Наташа объективно оценивала свои внешние данные и трезво смотрела на вещи. Знала статистику соотношения мужчин и женщин в их северном Иванове, как называла родной город подруга Ирка.

Диапазон поисков семейного счастья самой Ирки охватывал через интернет весь Земной Шар. Счастье пока ускользало. Пока. Но кое-какие выводы она уже сделала. Как философские:

– Служба знакомства – это попытка обойти судьбу. Такая дьявольская игра, и фишки в ней живые люди, мужчины и женщины. Женщины быстрее и чаще ломаются. А мужчины втягиваются, и игра продолжается всю жизнь. Повезет – не повезет? А если повезло, то ведь впереди может повезти еще больше. Это же мужское отребье. Ошметки, осколки, очистки, огарки, окурки (почему-то все на букву «о»).

Так и приватные:

– Наташка, ты насчет внешности не комплексуй. Одинокими остаются красавицы и дурнушки, добрые и злые, умные и дуры, работящие и лентяйки… Только хитрые никогда не остаются одинокими.

Девушка, принимающая объявления, наморщила лобик:

– Мы это у себя не поместим.

– Почему?

– Ваше объявление оскорбляет и унижает других клиентов. Что это такое: «До сих пор все во мне бурно протестовало против поисков судьбы через агентства. Подобный вид знакомств вызывал у меня почти энтомологический интерес, брезгливость, ужас…» Действительно, ужас. Вы как бы говорите: «Все вы тут букашки, а я звезда, упавшая в грязь». Перепишите, как у всех, – в качестве образца она дала последний номер газеты с брачными объявлениями. Наташа углубилась в чтение. Ничего себе. А сами-то печатают в десять раз откровеннее. «Тебе нужна порядочная женщина, не стерва? Их очень мало, и я одна из них…» Или: «Умница! Красавица! Чистюля! Я лучше всех, я единственная, ты убедишься в этом…»

Да и почему Наташа должна писать «как все»? Цель каждого объявления – отличиться от других, привлечь внимание, остановить взгляд, заинтересовать. В пяти коротеньких строчках суметь вместить судьбу, жизнь, характер. А то идут сплошь объявления – близнецы, будто на лошадиной выставке-продаже: рост, вес, возраст, масть – простите, цвет волос, имеет ли стойло – простите, квартиру.

Зато Наташе очень понравилась владелица брачной конторы Роза Альбертовна: чернявая, кругленькая, вся такая уютно-домашняя. И умница – когда Наташа вошла, она говорила по телефону:

– … напрасно, милочка. Никогда не полагайтесь на телефонное впечатление. Раскатистый бархатный бас может принадлежать пустышке в штанах, а неуверенное, как вы говорите, блеяние – золотому человеку.

Она положила трубку и вся расплылась в улыбке, засияла навстречу Наташе:

– О, ждём, ждём! У вас красный товар, у нас добрый купец! – и уже вынимала из стола толстые альбомы с фотографиями, и бойко щелкала клавишами в поисках «жениховской» базы данных… Над её креслом висел глянцевый плакатик: «НАШЕ КРЕДО: СВЕДИТЕ МУЖЧИНУ И ЖЕНЩИНУ, ОСТАЛЬНОЕ СДЕЛАЕТ ПРИРОДА».

Бывает же такая нелепая фамилия: Фенькин. И внешность у него, должно быть, соответствующая, бабская. С брюшком, безволосый, а глазки небось как буравчики. Неуловимый Фенькин – этот Фигаро здесь, Фигаро там – снова отсутствовал. Его секретарша воспринимала данный вопиющий факт равнодушно, как обыденное явление: «Девушка, у нас всегда так. Специалист такого профиля один на весь город». Наташа ершилась, наскакивала как молодой петушок, и все-таки вывела из себя невозмутимую секретаршу. «У него не десять голов и не двадцать рук, верно?! Ему что, разорваться? Он вам не резиновый. Совсем с ума сошли, требуют одновременно в десять мест».

По дороге на работу Наташа думала о будущем малыше. О нём она мечтала втайне и бессознательно давно, но всё недосуг (в том числе из-за таких вот дурацких Фенькиных) замедлить суматошный бег в колесе, чётко сформулировать смутное желание, обдумать способы претворения его в жизнь. Идею поиска биологического отца через службу знакомств подбросила подруга Ирка.

– Тоска, – признавалась она по телефону. – Не знаешь, в наших аптеках продают веселящий газ? Нюхнешь – и ржешь беспричинно, как лошадь.

– Коньячку хватанула? – догадывалась Наташа.

– Ага. Как, говоришь, называется это твоё долбанное брачное агентство? «Ты + я»? Честнее и оригинальнее звучало бы: «Здесь женщины ищут и находят лишь старость»… Ох, Наташка, когда мужики в службе знакомств узнают, что жениться не надо, они тебя порвут на кусочки и растащат между собой, как Тузики грелку. А если ещё и узнают, что ты старая дева, ой, то есть девственница…

С первым претендентом, вдовцом, Наташа встретилась в парке на скамейке. Несмотря на глубокую скорбь по поводу кончины любимой жены, шаловливые губы у него быстро сориентировались и попытались целовать, как поет Лайма Вайкуле, «куда целовать нельзя». Однако, в финальном броске, с современным женским поясом целомудрия (тугими джинсами) ему справиться не удалось. Наташа в ужасе и отвращении бежала.

Струсив, решила эту затею оставить. Но морально давили Ирка и внушительный взнос в брачную контору. Отправляясь на вторую встречу, оставила Ирке сведения о следующем визави: имя, профессия, сотовый и номер авто – теперь она остерегалась пустынных мест, и визави предложил отвезти её в кафе «Мороженое». Уже залезая в машину, похолодела: а вдруг сама лезет в лапы маньяка, извращенца?! Незаметно глянула за сиденья: не прячутся ли там наручники, плётки и прочие орудия истязаний?!

К счастью, садо-мазо здесь и не пахло. Отрекомендовавшийся по телефону как «оч-чень привлекательный мужчина», визави оказался пузанчиком в очках, с носиком-пуговкой, эдакий Вини-Пух.

Который вдруг горячо принялся доказывать, что влюбленных в него девушек вокруг как грязи. И даже предъявил густо исписанную карманную книжку: «Жанна: трехкомнатная квартира, мама стоматолог. Оля: банкир, «Lexus». Вера: коттедж, бабушка в Сочи…» Интересно, какая запись у него появится после свидания с ней? «Наташа: з/п 6 тысяч «деревянными», малогабаритная «однушка», дом панельный»? Негустой навар. Попрощалась. Винни Пух, наверно, до сих пор чахнет над записной книжкой, как Буриданова ослица.

Год назад у Розы Альбертовны не было: а) работы, б) денег, в) мужа. Сейчас она имела: а) интересное дело, которому не страшны никакие кризисы, б) стабильный доход, в) мужа – покладистого симпатягу, всё в дом… Три проблемы – внимание, дамы! – она решила одним махом, открыв брачное агентство «Ты + я». Муж был одним из первых её клиентов – просто удивительно, какие порой, окопавшись в своих благоустроенных норах, прячутся хорошо сохранившиеся холостяки: не мужики, а чистое золото.

При слове «холостяк» Роза Альбертовна делала стойку, как гончая собака. Всё так и закипало в ней, каждая мышца восторженно, звонко напрягалась и подрагивала в предвкушении борьбы. Холостяк – это был человек, бросивший вызов Всемогущей Женщине. Осмелившийся противостоять Ей, быть равным, поставивший себя на одну доску с Ней. Холостяка голыми руками не возьмёшь.

Для начала владелица брачного агентства расправилась с конкурирующими организациями: регулярно расклеивала на столбах объявления об интим– услугах, указывая в них телефонные номера конкурентов. Потом, кипя от возмущения, звонила в инстанции, поднимала общественность, подключал телевидение. Это позже, прочно встав на ноги, открыв собственную газету и заимев милицейскую крышу, она не брезговала брать под крыло ночных бабочек. Среди брачных объявлений запорхали игривые, с намеком: «Только ты способен погасить вулкан моей страсти. Твоя Полинка». «Свою палочку– выручалочку 24 в сутки ждет соблазнительная Агелина»…

У Розы Альбертовны было плотно схвачено на уровне паспортных столов, центров занятости, гостиниц – всюду, где фиксировались документы, удостоверяющие личность мужчин, в том числе графа со штампом или без. Роза Альбертовна была своя в отделах кадров, на короткой ноге с персоналом санаториев и домов отдыха. Дело оставалось за «случайной», на самом же деле искусно разработанной, спланированной встречей с дамой. Если клиент попадался особо упертый – следовал необременительный прощальный вечерок. Вино, легкие транквилизаторы, утреннее пробуждение в постели с хозяйкой, ну и как честный человек… А сколько беременностей, настоящих и ложных, устроилось при помощи Розы Альбертовны, сколько угроз выкидышей на почве стресса, сколько нужных анализов ДНК…

– Сусанночка, – ворковала она в трубку, – тут тебе дефицитного мужчика отложила – пальчики оближешь. Долго его под прилавком прятать не могу, с руками оторвут.

Все правильно, служба знакомств – бизнес, мужчина – товар. Взнос за полгода – для отвода глаз, для наивных дурочек вроде Наташи. Это надводная часть айсберга. О том, какие деньги крутились на больших глубинах, Роза Альбертовна предпочитала не распространяться. Если за норковое манто дамы готовы выложить сотни тысяч, то за хорошего мужа тем более. И выкладывали, как миленькие. Капитализация шла полным ходом не только в экономической жизни страны, но и в семейной. Мужчина – тот же капитал, денежный и сексуальный.

– Кто тебе внушил такую чушь, милочка, что нельзя знакомиться с женатыми? А чем чёрт не шутит. Умей добиваться, а я со своей стороны обещаю помощь. Что ты заладила: «Хочу неженатого»? Неженатый – значит, никому не нужный, забракованный другими женщинами. А тут – борьба, риск, накал страстей, драйв! – вдохновенно уверяла Роза Альбертовна. – Убедила? Ну и умница. А жена не стена, подвинется, – Роза Альбертовна бросила трубку, обмахнулась свёрнутой в трубку тетрадью – жарко. А что делать. У нас в стране один неженатый сорокалетний мужчина на семь одиноких ровесниц, на всех не напасёшься. Приходится идти на такие вот неблаговидные действия. Хотя почему неблаговидные – службы, отвечающие за демографию, должны ей в ножки поклониться.

На хозяйстве Розы Альбертовны – то есть в службе знакомств «Ты + я» – вся клиентура была условно классифицирована. Имелись свои завсегдатаи, или «висяк» – те, кто засиделся в девках и в вечных женихах. Чтобы не засвечиваться и не примелькаться, они маскировались: регулярно меняли имя, автобиографию и SIMки…

Какая-нибудь безнадежная «висячка» канючила по телефону: «Ну, Ро-озочка Альбертовна, такие деньги плочены, а мне никто не звони-ит…» Роза Альбертовна ласково уговаривала не терять надежду, а отключившись, раздраженно сообщала: «В зеркало на себя посмотри. Корова, а туда же».

Были еще такие виды клиентов, как «ходовой товар», «свежачок» (новенькие), доходяги. Последние – это, например, затюканные мужички метр с кепкой, без жилья, с низкооплачиваемой работой. Памятуя о предыдущих отказах, о нескрываемом ужасе и брезгливости на женских лицах, об откровенном бегстве дам со свиданий, они побаивались назначать новые. Но острое одиночество вынуждало их долго и безнадежно забрасывать виртуальных избранниц SMS-ками.

Доходяг Роза Альбертовна подразделяла на виды: на трудоголиков и синих чулок, которые работой яростно заменяли невостребованность чувств, на «монахов» и «монашек», ищущих утешения в смирении, на собственно доходяг. «Собственно доходяги», в свою очередь, делились на подвиды: начинающих алкоголиков, «голодных», которые вешались на кого ни попадя, абы в штанах или в юбке. И так далее.

И по всему выходило, Роза Альбертовна в своём деле была – бог. Бог вершил людские жизни, и Роза Альбертовна сидела по локоть, копалась в мужских и женских судьбах. Их у нее в руках были сконцентрированы сотни, она их бойко тасовала на свое усмотрение.

За день телефон раскалялся добела. И снова Роза Альбертовна неустанно кого-то убеждала, усовещивала, уговаривала:

– А чем тебе житель КНР не хорош?! Да если хочешь знать, за Китаем будущее! У них численность мужчин превышает женскую, у нас наоборот. Сделаем ему документы, временную регистрацию. Он до кончиков пальцев будет от тебя зависеть, в рот будет смотреть. У тебя дача сколько соток? Во-от. Считай, мини-трактор на дачу приобрела. Китайцы, они работают много, едят мало, жменю риса. Это тебе не наша пьянь и обжоры.

Потихоньку хозяйство Розы Альбертовны разрасталось до грандиозных, международных масштабов.

Глаза. С фотографии на Наташу смотрели серые глаза, которые она не могла забыть уже несколько дней. Их внимательный взгляд она поймала на себе в конторе «Ты + я». Она входила, мужчина выходил – и оба на секунду застыли в дверях. «Это ты?» – «А это ты?» И, разминувшись, одновременно оглянулись и засмеялись. Пароль был подтверждён: «Да, это ты».

И вот сероглазый мужчина смотрел на Наташу со снимка в альбоме. Лицо широкое, с квадратным подбородком – суровое, мрачноватое даже. Но когда он в дверях улыбнулся, от уголков его глубоко посаженных умных глаз протянулись к вискам ломкие сухие лучики морщинок, и стало видно, что это милейший парень. Под снимком анкета: Виталий, 32 года…

– Вот этот, сероглазый! Я знаю: это моё, – Наташа не могла поверить, что чудо свершилось так просто, так буднично. Чудо имеет 11-значный номер «сотика», который ей сейчас вручат.

– Минуточку. – Роза Альбертовна молниеносно выдернула альбом из Наташиных рук. Какая непростительная промашка: этот альбом не для простых смертных, как она оставила его на столе?! Девочка милая, «свежатинка», такие здесь уходят влёт, но…Этот парень из «серого» списка, а значит не про твою честь, глупышка.

– Дело в том, – приветливо пояснила Роза Альбертовна, – что Виталик на днях женится. Я просто не успела вынуть фото. Видели бы вы его невесту: Эванджелин Лилли и Пэрис Хилтон в одном флаконе. – Она смерила Наташу взглядом, чтобы та знала своё место.

Когда Наташа ушла, Роза Альбертовна ещё покачала головой, поражаясь своей неосмотрительности. Этот упрямец Виталий тоже хорош. Названивает каждое утро, донимает мольбами и угрозами: вынь да положь ему девушку, с которой он столкнулся в дверях конторы. Любовь у него, видите ли, с первого взгляда. Щас, разбежался. Ты приготовлен солидной даме, не чета этой нищей девчонке.

– Виталий, я вам сотый раз объясняю: у девушки свадьба на носу. Она беременна на четвертом месяце, вы что, хотите чужое счастье расстроить? Что? Зачем в брачную контору приходила? А… спасибо сказать приходила, за жениха.

Положила трубку. Снова взяла трубку.

– Налоговая? Нонночка, ты? Как прошла подтяжка? А диета помогла, скинула хотя бы килограмм десять? Ну, славно. Тут я придержала для тебя прелестного мужчинку: Виталий, 32 года и т. д.

Близняшки и спали, и не спали. Один сонно хмурился – другой таращил ясные серые глазёнки. А положишь врозь – оглушительный ор, не могут друг без дружки. А тут ещё телефон. Виталик, уходя, каждый раз напоминает: отключай звук, и каждый раз Наташа забывает.

На цыпочках убежала в кухню и – шёпотом: «Да! Да, это квартира Фенькиных. Перезвоните, пожалуйста, ему на службу…» Кладя трубку, мысленно доругивалась: «У него не десять голов и не двадцать рук, ему что, разорваться? Совсем с ума сошли, уже на квартиру звонят».

Близняшки, кажется, уснули. Выдалась свободная минутка, и Наташа, сорвав фартук, метнулась к компьютеру. Она активистка, возглавляет родительский комитет в школе, где во втором классе учится старшенькая, Наталья Витальевна. Школьный психолог раздал анкеты, Наташа просто обязана подать пример папам и мамам – заполнить анкету и принести первой.

Один из вопросов: какой самый счастливый день в вашей жизни? Наташа усмехнулась, вспоминая. Это когда она вышла из брачной конторы «Ты + я» и поплелась искать Фенькина – Фигаро.

На работе у Фенькина секретарша радостно известила: «Повезло вам, он у себя». В кабинете из-за стола, опрокидывая ноутбук, с грохотом роняя ещё что-то, навстречу ей поднимался Виталий.

КАСКАДЁР МИТЬКА И АНОРЕКСИЯ

– Минькя-я!

Голос у бабки Апраксии вредный, тонкий, да ещё эта противная привычка тянуть и смягчать в конце имя внука.

– Минькя, притворяешься ведь, не дрыхнешь. Ты вчера кому посулился вперёд огород пахать – Таисии али Евдоксии?

Бабка Тая и бабка Дуся у дверей перестали тихонько переругиваться. Вытянули цыплячьи шеи в сторону печи, ждут светлейшего решения. Митька сладко зевнул во всю пасть, утёр лицо загребистой, как лопата, ладонью. Если б он смотрел телевизор, то знал бы, что один в один похож на артиста Михаила Кокшенова, стриженного под горшок и переодетого в длинную рубаху.

– Надоели вы мне, бабки, – коротко сообщил в адрес давно не белённого потолка. – Припёрлись ни свет ни заря.

Это он не грубо сказал – для порядка. А то ведь такой народ: чуть почуют слабину – сядут на шею. Митя, крыша течёт, да Митя, картошку окучивать. Митя, у бани венцы поменять, сгнили…

– Зачем тебе, баба Настя, баня? Тряпочкой с себя пыль смахнула – и живи дальше.

– Правда, Митенька, правда, – бабка Анастасия прихлопывает ладошкой беззубую младенческую улыбку.

В староверской Зотовке их осталось восемь старух. Всем при рождении дадены редкие благозвучные имена, по святцам. Самой молодой – 79 годков. Все солдатские вдовы. Белобрысыми тонконогими девчонками, с убранными под платы косицами, пришли на ферму – и всю жизнь ломили тут. Все повыходили замуж, все получили на мужей похоронки. Все маются надсаженными спинами, застуженными ногами. А пуще всего зубовная боль ломит руки.

Обвернут руки лопухом, капустным листом с тёплой золой. Отлежатся на горячих кирпичах, поохают – и опять слезают с печей: бесплотные, иссохшие, лёгонькие. Видать, ноша не в тягость, не бремя для земли: забыла про них.

Многие бабки уже схоронили городских дочерей, зятьёв, да и внуков, чего там. Гнилое народилось послевоенное племя. Хотя вроде жизнь пошла лёгкая, жирная, сладкая – живи да радуйся. Врачи разные болячки ищут, о которых ране не слыхивали. Здоровое питание какое-то навыдумывали.

Из района девчонки в белых халатиках, с пробирками приезжали. Настрого велели бабкам воду из колодцев не брать. Да ту воду ещё родители и прародители пили – ничего. Кто 90 лет оттоптал землицу, а кто и 107.

Бабки ропщут: когда, мол, бог приберёт? Но это так, кокетничают друг перед другом: кому ж охота помирать? Хлеба вдосталь, лампочка светит. Ветхие стиральные машины крутят такое же ветхое старушечье бельецо. Телевизор кажет такую жись – только за табуретки держись. Старушки каждый вечер собираются на телесеансы у Анастасии.

Сын Виталик матенке привёз длинный плоский, как доска, телевизор – экран огромный, как в довоенном клубе. Зрительницы промокают платками слабые мокнущие глаза: глаза впали, ресницы выпали. Плюются на девок, вытворяющих такой срам, что старухи машут руками, хихикают, взвизгивают, прикрывая чёрные ямки ртов.

Смотрят далёкие города – как перевернувшееся в Зотовском пруду звёздное небо. Дома – как горы, автомобили – как дома… Подивятся на чужие планеты – и возвращаются на матушку-Землю.

Опираясь на батожки, разбредаются по избам. Тропки мягко заросли гусиной лапкой и подорожником. Из-за заборов свежо тянет политыми огурцами. Шаркают старушечьи тапки мимо покосившихся хлевков, где коротко мекнет признавшая хозяйкин шаг козочка, заполошно гоготнут гуси, сонно грюкнет подсвинок. А с июльских спящих полей тугими волнами наносит запах нагретого девственного, могучего разнотравья, давно забывшего стрекот колхозной жнейки.

В Зотовке брошенные избёнки тоже по крышу зарастают мощной травой. Проваливаются, потихоньку уходят в землю вслед за покидающими этот свет хозяйками. Поначалу Митька противостоял запустению: выкашивал бурьян, разбирал избы – на дрова старушкам.

Но приехал в отпуск Виталик, коршуном налетел на Митьку:

– Какое право имеешь?! Я, может, тётенкину избу продать хотел?

– Кому продать, лешему болотному, что ли? Других желающих здесь нету.

– Не твоё дело. Я, может, раскатать хотел и в райцентр перевести, вместо дачи.

– Лучше бы мати перевёз! Ей же на дрова та изба пошла! – осерчал Митька. И, как старухи ни уговаривали, больше к опустелым домам не прикасался.

Раньше он лес вывозил и старушечьи огороды пахал на мерине Рыжике – да цыгане свели, когда меринок пасся на дальних лугах. Вторая кобыла, тоже Рыжик, померла родами.

А её сына, рыженького жеребчика, задрали волки. Митька той порой в райцентр утопал на лыжах, с ванной-волокушей. За хлебом, селёдкой, крупой, чаем-сахаром – всё помножено на восемь. Среди бела дня, привлечённые тёплым конским духом волк с волчихой подкопали нижние брёвна. Старухи слышали лошадиный топот и храп, но сунуться в конюшню побоялись.

Митька, хоронясь в стайке, горько оплакивал по каждому Рыжику. Вредная Апраксия находила его зарывшегося с головой в сено, корила:

– Ты по мне так шибко горевать не будешь. А ведь я тебя заместо мати воспитала…

Митька утёр слезу и сурово приказал бабке:

– Изымай из сундука пенсию – мотоблок куплю.

Апраксия запричитала, но Митька пригрозил:

– Тогда пашите огороды на себе. А я в город подамся, в грузчики.

Это был самый весомый аргумент, после которого Апраксия становилась бессловесная и смирная, как коза Катька.

С покупкой мотоблока «Каскад» деревня ожила. Апраксия с внуком даже замахнулись купить двух коров. Городские перекупщики приезжали в Зотовку за молочными продуктами. Доставляли к столу самой губернаторши – она тоже была помешана на здоровом, экологически чистом питании.

Конечно, Митьке выгодней было торговать на рынке самому, только когда?! Зимой дрова на восемь печей заготовляй, весной паши-сей восемь огородов, латай худые старухины избы. Летом окучка картошки, сенокос, ягоды-грибы. Осенью поспевали рыжики и клюква – бочками сбывал тем же перекупщикам. Они и прозвали Митьку «каскадёром».

А невесту ему и искать не надо было, явилась с доставкой на дом. То есть это бабкины пенсии были с доставкой на дом, а принесла их новенькая почтальонка из райцентра Галя. У Митьки и мыслей не было, а уж его бойкие старушечьи языки записали в женихи – приходилось соответствовать.

К Галиному приходу умывался, менял жёсткую от пота рубаху. Ждал у околицы, ухмыляясь как дурак, с букетиком ромашки, потому что Галя обронила, что ужас как обожает ромашки. Потом провожал, потому что Галя ужас как боялась встретить рысь или волка.

– Здоро-овая девка, – хвасталась Апраксия перед старухами. – Сочная, мясная. Не ушшыпнёшь – пальцы вывихнешь…

До тех пор хвасталась, пока Галя не сказала, что ждёт маленького. Осенью надо свадьбу играть, а мама с папой им выделят комнату. Да и Дмитрию пора заводить трудовую книжку, зарабатывать стаж – хватит ходить в каскадёрах.

Обрадовалась Апраксия скорому появлению правнучка. А потом притихла. Уж на что махонькая была – а совсем в комочек ссохлась, ужалась. Понимала, что давно, ой давно пора внуку семьёй обзаводиться. А то в районе его, кроме как «каскадёром», уже и старушечьим угодником дразнят.

И бабки вслед за Апраксией приуныли и с ужасом ждали осени.

Митьки не было трое суток. Вернулся из леса искусанный комарами, грязный и голодный. За спиной лыковый короб, полный отборной ягодой, в сапоге – пачечка денег. У городских ходил проводником на дальние Зотовские голубичные болота.

Кое-кому из ягодников стало плохо, когда перед ними раскинулись уходящие за горизонт сизые, подёрнутые дымкой просторы. Собирали – пальцы тряслись, побелевшие губы шептали: «Такое богатство пропадает… Такое богатство пропадает…» Митька всерьёз беспокоился об их здоровье. Очень даже запросто могут от жадности умом тронуться, бывали случаи.

Бабка Апраксия, пока кормила, пока собирала внука в баню, рассказала интересную новость. Позавчера в Зотовку неведомо как по бездорожью пробрались диковинные, сверкающие огнями автомобили – такие только в телевизоре показывают.

Остановились в крайней избе покойной Ефросиньи. Купили у старух молоко, сметану, ранний овощ. Всю ночь бумкала дикая музыка, девки визжали. Ныряли голышом в озеро, запускали в небо огненные всполохи. Бабки боялись, что спалят, глаз не смыкали всю ночь.

А на утро сгинули, как нечистая сила. Но не все: оставили девушку. Старушечья разведка доложила: является Фросиной внучкой. Волосы распущены до подколенок, как у водяной девы, сама вылитый шкилет, в чём душа держится.

Бабка Таисия решила: «Помирать оставили, всё одно не выживет». С утра сбегала отнесла стряпни, варёных картошек, яички. Девушка прозрачными пальчиками брезгливо выбрала самый маленький пирожок и яички взяла. Дала пять тысяч рублей, сказала: меньше нету. И ещё попросила каждый вечер приносить кислое молоко и зелень.

С утра девушка брякается на солнышке, загорает. Или выплывет в середину пруда и лежит-покачивается, выставив из воды беленькое, как цветок кувшинки, личико. Иногда крутит обруч. Смотреть боязно: вот-вот обруч перепилит её пополам, развалится девка на два куска.

А то ещё диво: ползает приезжая по заросшему Фросиному огороду, собирает крапиву, сныть и мокрицу – то, что Зотовка после войны с голоду ела. Меленько крошит в миску, заправляет постным маслом – и этим ужинает! Смеётся: полезно, у сорняков мощная иммунная система.

Да, ещё бабка Тая передала: Фросина внучка просит «вашего каскадёра» выкосить бурьян у её избы. Митька наточил литовку и пошёл. Пока косил, девушка сидела на вросшем в землю крылечке и, подперев голову, смотрела на него. А когда протянула Митьке деньги, широкие рукава соскользнули с тонких рук – точно крылышками взмахнула. Митька денег не взял, подхватил литовку – и домой. Девушка смотрела вслед.

Вдруг ему стало серенько, зябко, даже плечи передёрнуло: словно сумерки опустились. Оглянулся: солнце жарит в зените. Это просто девушка повернулась и скрылась в избе.

На первом курсе, вернувшись из недельного похода, она услышала:

– Как ты похудела, похорошела!

Это мимоходом бросил парень, в которого она была влюблена, но который не обращал на неё внимания. А тут – сразу обратил. С этого дня она перестала есть, была сыта восхищёнными, удивлёнными мужскими взглядами на улицах: «Вот это фигурка!»

С утра – прекрасное настроение: ещё один день продержалась! Вскакивала с ощущением необъяснимой радости, лёгкости, чистоты в душе и теле. Кажется, подпрыгнешь – и зависнешь, как в невесомости.

Обмеривала талию – ура, юбку снова пора зауживать! И – на улицу: ловить восхищённые взгляды. Она, как без наркотика, уже не могла без них жить.

Хотя не всё так просто и легко было, конечно. Был голод. Вдруг среди ночи бросалась в кухню, трясущимися руками торопливо, раня ножом пальцы, начищала целую сковородку картошки, наспех жарила. Всхлипывая, руками запихивала в рот полусырые ломти.

И, бросив взгляд на опустошённую сковородку, осознав, что натворила, бросалась в туалет. Становилась на коленки перед унитазом, злобно давила пальцами на корень языка.

О, как она ненавидела процесс жевания и смачивания пищи слюной, и глотание, и её трудное движение по узкому пищеводу, и проваливание тяжким камнем в желудок, и – неизбежное превращение проглоченного в жир! В мерзкую бесформенную консистенцию, одеялом окутывающую тело.

«Есть» для неё стало синонимом «толстеть». У неё началась фобия еды, страх каждого проглоченного куска.

Со временем на смену ненависти к еде пришло полное равнодушие. Тела не ощущалось. О его существовании напоминали приятная слабость и головокружение. Всё время хотелось спать, и она радовалась сну: проснётся – а тело ещё худее, ещё совершеннее! О парне, который ей нравился, во имя которого решила худеть, она давно забыла.

Родители сговорились с врачами положить её в больницу. И она с помощью друзей тайно бежала в глухую деревню. Там до неё никому не будет дела, там ничто не помешает ей становиться Совершенством.

– Насмотрелась я на тебя в бане, ужас! Из концлагеря краше выходили!

«Ужас – это такая толстая, как ты. Завидуешь, так и скажи», – равнодушно подумала, но не сказала девушка. Она давно научилась не озвучивать свои мысли, как мудрый человек, живущий среди невменяемых.

Они с Галей отдыхали в предбаннике. Галя разносила по деревням не только газеты, но и книги. Сейчас воодушевлённо приводила примеры из того, что читала.

– Помнишь: «Только бы не похудеть. А то пропаду»? Это Катюша Маслова говорит перед каторгой. Или ещё повесть, не помню как называется. Молодые колхозницы на лугах попали под дождь, платья прилипли. Полненькие довольно себя оглаживают, чтобы мужики на их прелести любовались. А худые торопятся мокрые платьишки смущенно одёрнуть, чтобы скорее высохли. На кости-то даже собаки не бросаются.

– Ты ничего не понимаешь, – с досадой, чтобы отвязаться, сказала девушка. – Красота – это отточенные линии. Отсечение всего лишнего.

– Господи, где ты лишнее-то увидела? – искренне изумилась Нина, разглядывая девушку.

– А это?! Фу! – та с отвращением оттянула бледную складочку кожи на животе.

…Митька нёс девушку по цветущему лугу. Ноша была невесома, но от великого напряжения мышцы железными шарами вздулись под рубахой. Девушка тихо смеялась и гладила прохладными ладонями его лицо. Она то вспархивала и летала вокруг него, то снова доверчиво садилась на его руки, опахивая его крылышками.

У Митьки от нежности катились сердитые слёзы, но не мог их утереть – руки заняты. А так хотелось недоверчиво потрогать голубоватые впадинки под лопатками… С восторгом, жадно тычась губами и носом, обследовать её всю: от хрупких ключиц до поджатых жемчужинками крохотных пальчиков ног.

Вдруг накатывало бешеное желание стиснуть, сломать, причинить боль девушке – обнять так, чтобы хрустнули слабенькие позвонки. Конечно, он обнимал Галю и ещё, было дело, женщин из района. Но тела у них всех были по-крестьянски тяжёлые, крепко сбитые. Митькины руки с трудом смыкались за их широкими талиями. Никакой сладости: будто обнимаешь самого себя…

– Анорексия… Анорексия…

Митька проснулся от повторяющегося слова, похожего на женское имя из святцев: редкое, старинное, величавое.

– Болезнь называется – анорексия, сродни тихому помешательству. Больные медленно тают и однажды ложатся, чтобы уже никогда не проснуться, – всё это строго объясняла окружившим её старухам грамотная Галя, почерпнувшая сведения из медицинской энциклопедии.

Выяснилось, что она уже отыскала адрес родителей девушки и дала телеграмму. А также вызвала из района «скорую» и даже участкового, вот-вот должны прибыть.

– Вы представляете, если она тут помрёт? Всех же нас затаскают по судам. Статья в уголовном кодексе есть: неоказание помощи человеку, находящемуся в смертельной опасности.

Рёв стоит над Зотовкой – будто второй раз объявили всеобщую мобилизацию. Ревёт под ножом скотина, ревут старушки, прощаясь друг с другом: вряд ли уже свидятся. Четверых разбирают дети по городским квартирам. Там вместо печи – батарея центрального отопления, вместо улицы – застеклённая лоджия, с которой глянешь вниз – головушка кружится.

Бабку Таю, бабку Дусю и бабку Настю определили в дом престарелых. Апраксию берут в социальный приют.

– Временно, Митенька, временно! – уговаривает взбунтовавшегося мужа Галя. – Сам подумай, в комнате вдвоём не повернуться, а у нас малыш.

Митька, чтобы не слышать плача, забрался на подволоку: там у него лежал ящик с промасленными запчастями для «Каскада». Здесь морозно, тихо. На заросшей сухим снегом стене тут и там темнеют бугорки. Присмотрелся: изящно сложив крылья в пластинки, застыли бабочки.

Доживут ли они до весны, или молодой зелёный ветер бесследно разметает иссушенные в прах, в крошку хрупкие крылья?… Спят, и не разбудить спящих красавиц никаким страстным поцелуем.

Да и Митька мало похож на сказочного принца.

ДОСТАВКА САХАРА НАСЕЛЕНИЮ

Ольга Анатольевна не любила зеркал. Проходила мимо них стремительно, создавая за собой сквознячок. По ее мнению, зеркал в их квартире было больше необходимого раз в двадцать, хоть балет-классы открывай.

Без зеркал не могла представить свою жизнь дочь Ольги Анатольевны, девятнадцатилетняя Наташа. Зеркала каждую секунду напоминали Наташе, чтобы она ни на миг не расслаблялась, ходила натянутая как струнка.

С ее фигуркой, как у Венеры Боттичелли, этого не трудно было добиться: покатые, бессильно опущенные, как у подбитой птицы, плечики, фарфоровая чаша живота, выглядывающая из-за топика. Изумленно распахнутый взгляд прозрачно-виноградных глаз и припухшие, как от поцелуев взасос (а может, и от поцелуев, пора уже) верхней губки.

Свои длинные волосы после ванны на ночь она заплетала во множество косичек. А утром распускала и несла на голове упруго подрагивающее золотое чудо на обозрение смертным.

За волосами она ухаживала самозабвенно, за волосами – и ногтями. Выпадение волоса или поломка розового ноготка для нее равнялось вселенской катастрофе, становилось поводом для тихих глубоких слез. Ольга Анатольевна умилялась, но умиление маскировала под грубоватыми окриками. Сама она стриглась коротко, и даже после дорогой парикмахерской ее вихры выбивались из модельной стрижки, по-мальчишески своевольничали.

Ольга Анатольевна выросла в деревне. Рабочей силой в их маленькой семье были она да мать. Малолеткой таскала на себе навоз, картошку, дрова. Оттого, наверно, выросла коренастой, плечистой, по-мужски срубленной книзу: ни талии, ни бедер, ни попы. Вся ушла, втянулась в могучие плечи и бюст. И росту Бог не дал, но держалась прямо, подбородок вскидывала высоко, на собеседников смотрела с прищуром.

Ходила всегда на самом высоком каблуке, даже дома носила босоножки на огромной платформе. Вот и сейчас шла в струящемся шелковом халате, стреляла пробковыми подошвами, как гейша.

В коридоре домработница Люда тащила огромный красный чемодан: через два дня семья собиралась на Сейшелы. Люда тоже была похожа на Венеру, но похуже: тощенькая такая, пожившая Венерка. И хотя рассказывают всякое об отношениях домработниц с мужьями, Ольга Анатольевна в пику, демонстративно могла позволить себе молодую и интересную домработницу.

Хотя это еще вопрос, об интересности. Если в женщине важна изюминка, то в Ольге Анатольевна отборного, сочнейшего изюму был заложен пуд. Иначе разве предпочел бы в свое время толковый (и самый успешный, как позже выяснилось) парень на их экономическом факультете высокомерным городским студенткам маленькую деревенскую Олечку?

Олег сидел в постели, опираясь на подушки (он приболел), разговаривал по телефону. Когда закончил переговоры, жена пальчиком протолкнула таблетку в мохнатый мужнин рот, налила в чашку из термоса дымящееся какао.

В полутьме спальни работал телевизор с почти выключенным звуком. Шли новости: показывали бегущих людей, нагромождения бетонных плит и скрученной арматуры, крупным планом – перекошенное от плача лицо косматой женщины в сбившемся платке.

Хорошенькая дикторша была в продуманном трауре. Значит, очередной террористический акт.

– Колючий какой… Олег, вот тебе новость. Ты только не волнуйся, хорошо? У тебя сердце… Наташка замуж собралась. За грузчика, – добавила она поспешно.

– За кого, за кого?!

– За грузчика сахара. Доставка сахара населению.

Интересно, откуда в их доме взялся грузчик сахарного песка?! Да все эта вертихвостка Люда. На выходные отпросила шофера (с которым у домработницы давние шуры-муры), чтоб увезти матери в деревню мешок песку перед осенним подорожанием. Вышла какая-то не состыковка, она выпросила у Ольги разрешения постоять ее мешку в прихожей до вечера.

Ну вот. Сама, конечно, куда-то усвистала, и дверь молодому грузчику открыла Наташка. Они поболтали и вечером договорились встретиться. А утром она сообщила матери, что выходит замуж. Да, за грузчика. Нет, все обдумано, решено и обжалованию не подлежит. Если не сейчас, то никогда, на всю жизнь останется старой девой. Так и сказала. Ты же знаешь ее характер.

Их маленький кактусеныш Наташка… Светловолосая, с высоким чистым лбом, пушистая, колючая, как детеныш кактуса. Пугает, топорщится, а колючки мяконькие. Недотрога, мужененавистница, брезгуша…

– Бред какой, – сказал Олег. Его обычно непроницаемые глаза быстро мигали за стеклами. – Ты его видела?

– Представь себе, видела. И поняла Наташку.

– Бред какой. И ты туда же.

Да, туда же… Когда она открыла дверь на звонок, и громадного роста и сложения юноша учтиво сдернул кепку и прижал ее к груди, к коричневому вельвету старой куртки…

То ли вот этой штопаной вельветовой курточкой, то ли особенным старомодным манером зачесанными кзади волосами, то ли еще чем – он показался ей довоенным мальчиком: из тех, что ушли в июне 41-го и погибли в первой волне.

Ольга Анатольевна пригласила его в гостиную, поговорила. Он, запинаясь, рассказал, что живет с мамой-инвалидом. Поступил в институт на учителя-физика. Вечером учится, днем подрабатывает шофером и грузчиком в фирме «Доставка сахара населению». – Тяжело, наверно? – сочувствовала Ольга Анатольевна.

– Да нет, привык. В первое время здорово уставал, зато бицепсы накачал без дорогих тренажерных залов…

Слушая, она все больше укреплялась в мысли: Алеша будет ее сыном.

– Попомни мое слово, Олег, Наташка вытащила лотерейный билет. Это чудо, промысел Божий, что, вращаясь среди этих нынешних козлиных кругов – там даже у девушек голоса козлиные – она встретила Алешу.

Олег вел себя так, будто ничего не произошло. Но она-то видела, что произошло, еще как произошло.

Тяжеловес Олег и до этого по утрам мучился одышкой. Теперь у него в кармане завелись какие-то пилюли, он их то и дело незаметно забрасывал в рот и сосал, причмокивая. На расспросы жены отвечал, что это новейшие израильские витамины, подкормка для сердца.

Между прочим, недавно их приятель, тоже кряжистый, крупный, прямо на рабочем совещании, в кресле поник головой и на глазах у всего коллектива в одну минуту почернел. Сердце. Тьфу, тьфу…

Ольга Анатольевна взяла на себя все: загс, свадебную вечеринку, перерегистрацию авиабилетов.

Вечеринка задумывалась в загородном отеле, почти законспирированная: приглашались гости самые проверенные, близкие – немного, человек тридцать. Себе Ольга Анатольевна сказала: «Если все у молодых сложится хорошо, то ситцевую и все последующие свадьбы сыграем по-человечески».

Паршивка Наташка, сославшись на дела, даже платьем не интересовалась. Равнодушно сказала, лишь бы было по фигуре. Удачной оказалась фата: хрупкий венок из флердоранжей, с будто сгустившимся позади розовым шлейфом воздуха.

С хрустальными туфлями, завернутыми в бумагу, она вошла в спальню к дочери – и остолбенела. Наташка, которой через три часа в ЗАГС, сладко спала, обняв подушку, растянувшись длинным телом по диагонали кровати.

– Ой, перепонки лопнут, – сказало тело после трехминутного непрерывного Ольгиного ора. – Папа не хотел этого брака, пусть радуется: его не будет. Ну почему сразу «что случилось». Ничего не случилось.

Ольга Анатольевна начала перечислять, вернее выкрикивать имена приглашенных и суммы, потраченные на вечеринку. Один торт из засахаренных роз обошелся страшно сказать во сколько! А предполагаемая дорожка, усыпанная лепестками роз (на самом деле это будут лепестки уценённых увядших пионов, но неважно). Только после этого тело соизволило зашевелиться. Дочь буркнула: – Мам, ты бы хотела остаться без внуков? Чтобы твоя единственная дочурка вышла замуж за бесплодного?

По очереди выпростала из-под одеяла нескончаемые ноги, не торопясь влезла в халат. Неохотно рассказывала «про это».

Все было замечательно ровно до той поры, пока Наташке не надоело целоваться и обниматься (не детский сад), и она спокойно не расправила вот эту самую кровать. Это она была спокойной, чего не скажешь об Алеше: он краснел-бледнел, у него ходуном ходили руки, и просто буря в душе клокотала.

– Чего ты хочешь? Это ты у нас академии прошла, а мальчик, может, в первый раз… – Ольга Анатольевна раздражалась и говорила так грубо, как никогда до этого не позволяла себе говорить с дочерью.

– Мамуля, ты мне дашь договорить?!

Так вот, у него, как она и предполагала, в абсолютно раздетом виде оказалась потрясающая фигура. Причинное место – подходящего по размеру фигового листка не найдешь, просто Давид, садись и лепи скульптуру. Но вместо того чтобы совершать подвиги, доставлять девушке райское наслаждение, доказывать, так сказать, соответствие формы содержанию, он снова инфантильно тискается и целуется…

– Ну, правильно. У него воспитание, четкое представление, что можно, а что нельзя до свадьбы.

– Господи, даст мне эта женщина сказать до конца или нет?!

Итак, он доводит ее поцелуями до исступления, до точки кипения, после чего поворачивается спиной – и засыпает!! Она ему спину до крови коготками исцарапала – спит!!

– Да ведь у него работа адская! Человек еле ноги приволок, о подушке мечтал.

– Да нет же, мамуля.

Утром она поговорила с ним откровенно и подробно, как врач. Он признался, что у него давно с этим проблемы.

– Может, первая брачная ночь? Растерянность, такое часто бывает… – предполагала Ольга Анатольевна.

Нет, нет и нет. Он назвал болезнь, это у него на почве поднятия тяжестей с детского возраста. Слишком рано занялся доставкой сахара населению. Типа грыжи, но что-то хуже и серьезней. И хватит об этих мерзостях, фу. В общем, его поползновения пролезть в богатенькую семейку были вовремя пресечены. И слава Богу, и не будем об этом.

Ольге Анатольевне больше было незачем оставаться в спальне. Она посмотрела на торчащие из серой бумаги хрустальные туфли, выронила их на пол и вышла.

– Только, пожалуйста, без истерик, ладно? – успела крикнуть вслед паршивка.

В полутьме спальни мерцали два экрана: телевизора и ноутбука. Олег, посапывая, молниеносно стукал по клавишам.

По телевизору показывали горы, низко висящие тучи. На носилках тащили солдатика, который не кричал и не бился, а это плохой знак. Неподалеку, обнимая себя за плечи, сидел другой солдат: сущий цыпленок с измученно полуоткрытым клювиком-ртом.

Он прятал дырявый ботинок и взгляд от настырной кинокамеры, морщился, пытаясь скрыть слезы, потому что мужчины не плачут. И по тоскливым детским глазам видно было, что он хочет согреться, смертельно хочет спать и хочет жить, но знает, что ни первого, ни второго, ни тем более третьего государство ему не гарантирует.

– Олежка. Почему так? Почему одним все, а другим ничего?

Дождь забарабанил по жестяным сливам сильнее.

Скоро осень, призыв. Алексея заберут в армию. Студент вуза – не причина, министр обороны лично объявил охоту на студентов. Парализованная мать – не причина, сдадут в дом престарелых. Импотент – не причина, даже хорошо. Все помыслы не о девках, а о Родине. Не нужно подмешивать в кисель бром, или что они там подмешивают, чтобы солдаты не думали о девках? Она почему-то не сомневалась, что Алексей попадет в горы.

– Потому что каждому свое, – Олег неохотно оторвался от ноутбука. Понажимал кнопки пульта.

Серо-белые документальные кадры сменились мультяшно-ярким клипом. Море и небо были ультра-синими, пальмы – ядовито-зелеными, загорелые люди – как шоколадки фабрики «Рот Фронт». На палубе яхты возлежал в шезлонге некто из попсы мужского пола, облепленный десятком соблазнительных полуголых девочек. Они, быстро работая розовыми язычками, жадно и шаловливо облизывали белое безволосое тело поп-звезды.

Олег прокомментировал:

– И тому, и этому по девятнадцать. Скорее всего, этот – ничтожество, червь, а тот, в горах – Человек. Но так распорядилась судьба. Суд Божий.

…Откуда в городе вечно берется грязь? Ольга Анатольевна с тоской смотрела в окно. Завтра их лайнер взмоет, пробьет серебристым обтекаемым телом облака из грязной ваты, и зависнет над ослепительными арктическими снегами и торосами из чистых небесных облаков. Кондиционеры погонят почти альпийский воздух, отовсюду будет слышен негромкий английский и французский… Мрак, грязь, мелкие копошащиеся люди, снующие туда-сюда машинки с надписью «Перевозка сахара населению» останутся внизу. Каждому свое. Таков суд Божий.

…Через день весь мир обошли кадры с места авиакатастрофы, случившейся у Сейшельских островов. Показывали с высоты птичьего полета тяжелое радужное масляное, рванное по краям пятно. На ближних кадрах – обрывки пластиковых пакетов. Рядом плавали лодки с худощавыми туземцами, у которых были непривычно праздно уронены копченые руки, похожие на салями.

Возможно, они представляли себе женщину, чья босоножка на огромной пробковой подошве качалась и подпрыгивала в ультра-синих волнах. Кто-то пытался палкой с крюком выловить ее, но босоножка с ноги нежной белой женщины весело ныряла и удалялась в центр Тихого океана.

Семья Ольги Анатольевны и подружившаяся с ней в отеле американка-миллиардерша тоже смотрели телевизор. Было много шума, недоверчивых ахов, безумных вскрикиваний. Американка лопотала по-своему, Наташка бойко по-английски объясняла ей, что это был тот самый рейс, с которого они поменяли билеты. Поменяли из-за одной романтической истории, из-за влюбленного в нее юноши.

Американка таращила глаза и эмоционально кричала: «O my god!» На ней был страшненький свитер, похожий на грязный застиранный чулок. Ольга Анатольевна смотрела и не понимала этих миллиардеров.

– Если бы не Алеша, мы бы все погибли, – сказала она и заплакала. Но, вспомнив про куриный лапки над скулами, которые в первый же день выбелил загар, интенсивно, до самых висков стала наносить крем.

– В этом заключалась его миссия появления в нашей семье, – предположила Наташка.

– Не ожидала в тебе столько бессердечия.

– Пожалуйста, не ссорьтесь хотя бы здесь, девочки, – попросил Олег.

СМАЙЛИК ИЗ БУТЕРБРОДА

По пятницам, с семи вечера до полуночи, фирма арендовала лучшую в городе сауну «У озера».

Что делают в предбаннике розовые, омытые чистым потом и водой нагие разморённые богини? Возлежат на полотенцах, томно постанывают, оглаживаются, обмахиваются, мажутся давлеными ягодами, пьют чай. И разговаривают, разговаривают – о рецептах красоты, о детях и мужчинах, ну и о любви, конечно.

Например: что не бывает в природе любви, а имеется влюблённость – а влюблённость есть разновидность острого помешательства. Что если и существует на свете любовь, то родительская – к ребёнку или сестринская, братская – родственная любовь. А между мужчиной и женщиной – это секс и ещё раз секс. Плюс привычка.

Говорили, что на самом деле любовь – это одна из утрированных, изощрённых разновидностей эгоизма. Любишь того, кто ТЕБЯ устраивает, ТЕБЕ нравится, ТОБОЮ выбран, ТЕБЯ удовлетворяет. Слышите: «тебя», «тебе», «тобой»? Любовь – это, прежде всего, яростная, исступленная, готовая на всё любовь к самому себе…

– Позвольте не согласиться, – вступила в разговор молодая начальница Ольга Алексеевна. На этот раз она впервые снизошла до поездки в сауну с коллективом. Она не то чтобы не была демократична, а просто умно выдерживала ту необходимую дистанцию, при которой подчинённые тебя уважают: то есть в меру недолюбливают.

Женский коллектив объективно оценил физическое сложение Ольги Алексеевны, прихлопнув-приглушив ладошками единогласное ревнивое «ах», когда она скинула одежды. Маленькая, по-мальчишески коротко стриженая голова на круто взметнувшейся мраморной шее, венчала зрелую фигуру, могуче, женственно, округло налившуюся в плечах, в груди, в бёдрах. То-то любит муж такую красоту…

Ольга Алексеевна за самоваром беседовала с главбухшей о делах фирмы, но, оказывается, всё это время прислушивалась к разговору. Обвела слушательниц мокрыми, смытыми от туши, подводки и теней, а потому особенно сияющими, лучистыми ясными глазами.

– Позвольте не согласиться насчёт любви между женщиной и мужчиной. Далеко ходить не надо: у нас служил Пётр Ильич, мелкая должность, последняя дверь в коридоре… Сейчас он на пенсии, мы его уже не застали. Его история мне хорошо известна.

Когда у 58-го умерла жена, на календаре было первое апреля. Он обзванивал знакомых, и ему не верили. Говорили: «Это что, чёрный юмор?» Или: «Нисколько не смешно». Или: «Ну и шуточки у тебя, Петя».

Жена Шурочка – проказница и затейница, острая на язычок, обожающая всяческие сюрпризы и розыгрыши – и умерла весёлым солнечным, в сладких потягушечках после зимы, днём. Необходимые процедуры и обряды взяло на себя ритуальное бюро «Ангел»: всё здоровые, угрюмые мужики с бандитскими рожами. 58-й безропотно, как ребёнок, подписывал небритым ангелам какие-то бумаги, отдавал деньги комком, не считая – и отдал бы в этот момент квартиру, если бы попросили: он ничего не чувствовал, будто вкололи анестетик.

В больнице, где работала Шурочка, требовалось получить справку. В вестибюле крикнули: «Куда с грязными ногами?!» – и он покорно бросил монетку в автомат, оттуда выстрелило пакетиком с тугими голубыми шариками, с надписью «сверхпрочные». Он их расколупал – получились бахилы, которые тут же и порвались. После больницы 58-й ещё полдня шуршал рваными нежно-голубыми пакетами по городу, пока кто-то сердобольный не указал ему на ноги. А также заметил, что дождь два часа как закончился и светит солнышко, так что не удобнее ли гражданину сложить низко опущенный зонтик?

58-ым его прозвали, с лёгкой Шурочкиной руки, в его 58-й день рождения. На работе он сидел в кабинете номер 58, жил в 58-й квартире и даже одежду носил 58-го размера.

Они странно смотрелись вместе. Неуклюжий 58-й вполне мог рекламировать известное средство (в животе шум и гам). А миниатюрной Шурочке очень подошло бы порхать и пританцовывать в рекламе биокефира для похудения.

Шурочка сразу посадила его на жёсткую диету. Иногда, не вытерпев мук голода, он крадучись пробирался на кухню и черпал из сахарницы песок, сколько удастся, сухо и звонко сыпля песчинками на стол. И, застигнутый врасплох на месте преступления с ложкой во рту, вздрагивал и застывал от негодующего Шурочкиного возгласа за спиной:

– Пётр Ильич, сию минуту извольте закрыть сахарницу и покинуть кухню!

Как-то обеденный перерыв выдался на двоих, что редко бывало (Шурочка работала подменной медсестрой). Ненасытный после сорокалетнего холостяцкого воздержания, 58-й сразу потащил её в постель… Потом Шурочка дурачилась, нацепила на него свои ярко-красные клипсы: «Ути какая у нас холёсенькая девочка!» Клипсы были итальянские, хороши прочными мягкими зажимами – ухо не чувствовало.

Потом оба вздремнули. 58-й встал первым. Тихо встал, стараясь не разбудить жену, в ванной, не глядя в зеркало, бросил в лицо несколько горстей воды, наскоро пожевал чего-то на кухне. И пошёл на работу, в кокетливых красных пластмассовых клипсах, это два квартала – дивясь, чего люди вскидывают глаза, понимающе переглядываются и подавляют улыбки. Как встретили на работе – опустим, из-за скудости и бледности красок в цензурном словарном арсенале.

Бутерброды, которые она собирала ему с собой на завтрак, всегда выкладывались забавной рожицей. На бледном сырном лице – глаза: вылупленные половинки крутого яйца. Нос – крупная сизая маслина, осклабленный ветчинный розовый рот. Даже чубчик сооружался из листиков зелени. Разворачивая завтрак, он улыбался и думал о Шурочке. Когда скобочки ветчинного рта оказывались скорбно опущенными вниз, он звонил жене. И слышал грустное: «Это потому что я без тебя скучаю».

58-й – тогда его ещё звали просто Петром Ильичом – женился поздно. Боялся женского пола, вообще не имел понятия, как с ним обращаться. При знакомстве мог ляпнуть, например, про возраст дамы. И когда жеманно спрашивали: «А сколько дадите?» – он или сильно завышал годы – и на него обижались, или безбожно занижал, так что ему не верили – и снова обижались.

К нему заглядывал на огонёк друг-женатик, пили пиво перед телевизором. Однажды он спросил: каково это, быть женатым? Что при этом человек ощущает, и вообще?

Как раз показывали цирк на льду. Дрессировщик выкатил наряженного в цилиндр и балетную пачку медведя, с нелепой бабочкой на шее и в наморднике, и кружил его за кольцо в носу, с откляченным задом, одурелого, ошарашенного, под хохот и улюлюканье зрителей. Друг бутылкой ткнул в дрессированного, осклизающегося на коньках мишку и мрачно изрёк:

– А ты как думаешь: ЧТО он при этом чувствует?

А через месяц Пётр Иванович женился. Переход от зимы к весне был стремительный, вокруг победно шумело, таяло, текло, а он неуклюже топтался перед грязной канавкой. Худенькая женщина в пальто-разлетайке, в беретке, не задумываясь, пёрышком перелетела через канаву. Обернулась, протянула ладошку:

– Опирайтесь! Смелее, я выдержу!

Ладошка оказалась неожиданно крепкой.

Спроси 58-го, как он жил до Шурочки, чем занимался – вразумительно не ответит. Жил и жил, отрывал листочки календаря, просыпался по звонку будильника, брёл на работу, потом с работы, готовил что-то съедобное на электроплитке… И – точно из чулана распахнули дверь в солнечную комнату: шумящую сиренью в окнах, шумящую гостями за столом. Будто размотали душный шарф, вынули из ушей серую вату, промыли жидкостью для стёкол толстые линзы очков и, сияющие, прозрачные, водрузили обратно на нос: гляди, что вокруг!

Тихая 58-я квартира сразу превратилась в проходной двор. Не было вечера, чтобы не вваливалась компания, в основном неприкаянная молодёжь с Шурочкиной работы. На кухне срочно ставился чайник, отваривался картофель, сооружались винегреты из того, что обнаруживалось в холодильнике после вчерашних гостей.

58-й радовался внеплановому второму ужину, с готовностью бежал в круглосуточный магазин за пельменями и майонезом. В уголке кухни, обсасывая майонезные усы, слушал песни под гитару: надо же, по телевизору сплошную муть передают, а таких душевных песен не услышишь.

Что-то студенческое, необязательное, безалаберно-уютное было в этих вечеринках. Ближе к ночи пол в гостиной устилался истёртыми подушками с софы, старыми пальто – и те гости, которым было далеко или вообще некуда идти, укладывались спать валетом.

А часа в два-три снова звонок – Шурочка легко вставала, накидывала халатик, шлёпала, босая, к дверям. С кухни вновь доносились приглушённые восклицания, шёпот, кипение чайника, хлопанье холодильника, шипение поджариваемой колбасы. Полуночного гостя подтыкали сбоку к спящим в гостиной, озябшая Шурочка возвращалась, чмокала в нос или затылок 58-го – куда придётся.

– М-м… Кто это?

– Тётя Нина из Потяшево. Направили на обследование с почками – у них в райцентре медицина на первобытном уровне… Спи, Петруша.

Шурочка кидала в рот таблетку снотворного и затихала, а он боялся шевельнуться, чтобы её не потревожить, боялся поверить: за что ему такое счастье? Что она – быстрая, изящная, пикантная – нашла в нём, немолодом, толстом, нелепом, как залежавшаяся плюшевая игрушка? Встретила, подобрала в том безрадостном возрасте, когда ничего впереди не ждёт, кроме пухлой от нажитых недугов медицинской карты. И уже с собой, на всякий случай, дабы не оконфузиться, носишь ополовиненный, умещающийся в борсетке рулончик туалетной бумаги, и чай употребляется как жидкость для принятия лекарства, а танцы – не более чем разминка отёкших варикозных конечностей, а прогулка – процедура для нормализации перистальтики гладкой мускулатуры кишечника…

58-й заметил: в Шурочкиной живости и весёлости было что-то совсем невесёлое, надрыв какой-то. И окружала себя людьми она и бросалась помогать – с головой, отчаянно, исступленно, будто сама искала спасения. Что-то в этом было жалкое, собачье, виновато бьющее хвостом.

Кто бы поверил, что у Шурочки есть Тайна, от которой она кричит по ночам? Однажды он снова проснулся от её сдавленного мычания и хрипа и был в ужасе оттого, что никак не может вытащить её из ночного кошмара. Она била, разбрасывала руками в воздухе, высвобождаясь, выпутываясь, как выпутываются из душного тяжёлого одеяла. Отвела стакан с выплёскивающейся водой. И, вцепившись в руку 58-го, убеждённо сказала: «Петя, я великая грешница!»

Он узнал, что у Шурочки есть дочь.

Дочь подсадили на иглу на вечеринке, на которую она её сама же буквально силком выпихнула: сколько можно сидеть за книжками и компьютером? Домашняя девочка не была знакома с действием вина, тем более, если в нём растворена таблетка. Ну а там дело техники, на таких вечеринках нередко слоняются размытые вкрадчивые типы со своим профессиональным набором.

Дальше – наивное Шурочкино неведение, а когда прозрела – было поздно. Жизнь летела под откос. Проданная за долги вместе с дочкой (в прямом смысле: дочь застряла там прописанной, в качестве обременения) бабушкина квартира: слава Богу, померла старушка, не видела этого ужаса. Голые стены, даже нижнее Шурочкино бельё вынесено, дочкины друзья, страшные как ласковые убийцы, передышки и облегчение лишь, когда дочь получала очередной срок.

В последний раз дочь освободилась и, в честь этого события, с друзьями изготовляла на кухне своё дьявольское варево. Шурочка выскочила на кухню, дико крикнула, что с неё хватит, у неё больше нет дочери, она отрекается от неё. Что она продаёт квартиру (помахала собранными документами) – и уезжает, куда глаза глядят.

После чего от удара потеряла сознание и очнулась с неестественно свёрнутой, как у курёнка, головой, под несвежим джинсовым дочкиным задом. Придерживая, как отрубленную, Шурочкину голову за волосы, дочь объяснила, что у матери номер с продажей квартиры не проскочит, потому что – ой, ой, ой – не далее чем через пятнадцать минут произойдёт несчастный случай в виде самопроизвольного падения её, матери, с балкона девятого этажа. А квартира очень даже пригодится дочке как прямой и единственной наследнице. И документы готовы, спасибо, мамочка, похлопотала, даже в папку собрала и тесёмочкой перевязала.

Опухшее лицо родного ребёнка ухмылялось, и глаза… Это были глаза Зверя, скошенные, мертвенно затянутые плёнкой.

Шурочку, по всем правилам жанра, связали и криво залепили рот скотчем, заперли в туалете и удалились на кухню к электроплитке, потому что падение с балкона – штука, требующая эмоционального подъёма и не дрогнувшей руки. Узлы, связанные слабыми, неверными наркоманскими руками, быстро сползли. Наружный шпингалет был хлипкий, и если его мелко потрясти, легко выходил из гнезда. Шурочка, в чём была, бежала прочь из дома, из города, не зная и не желая знать, что будет с дочерью, с квартирой.

Несмотря на бормотание 58-го, что Шурочка сделала единственно верный шаг, она никла головой: «Я виновата, виновата». Шурочкин духовник тоже очень не одобрял этого поступка. По его мнению, мать должна была нести свой крест до конца вместе с ребёнком, попавшим в страшную беду. У Христа крест тяжелее был, но он терпел и нам велел. Тяжелее ли, думал 58-й.

Потом, как мы знаем, Шурочка умерла: осложнение после гриппа. Но после похорон что, вы думаете, отчебучил 58-й, у которого явно от горя понесло крышу? Он стал разыскивать Шурочкину дочь! Это совершенно чужое ему по крови, больное безумное существо, в котором не осталось ничего человеческого, тупое, безжалостное животное. Ну да, Шурочка в своё время профукала бабкину квартиру, свою квартиру, так он, видно, разыскивает эту тварь, чтобы сунуть в бездонную наркоманскую пасть ещё и своё жильё.

Бог снисходителен к блаженным: дочка сгинула бесследно. Но, час от часу не легче: 58-й узнал, что в областном детдоме подрастает Шурочкина внучка – тот ещё подарок, прости Господи. Прямая и безоговорочная (вопрос времени) кандидатка в колонию для малолеток, паршивая овца, портящая образцовый детдомовский коллектив и тянущая назад все педагогические показатели по области… Запросы, хождения, собирание справок – и 58-й становится опекуном девочки. То-то облегчённо вздохнул персонал детдома и по этому случаю, наверно, даже устроил шикарную складчину…

– Бедный 58-й! – резюмировали дамы в сауне. – Воображаете, какие там были гены? Отпрыск, зачатый под кайфом в свальном грехе, на грязном полу притона, наркоманами со стажем (там даже папашу не вычислишь) – это же гремучая смесь, это исчадие ада в квадрате! Гены, говорю, куда прикажем девать?

– Гены – страшная вещь, – дамы авторитетно кивали высокими чалмами из полотенец. Посыпались страшилки в тему: а вот знакомые удочерили малютку – купидончик, кудряшки, влажные глазки, какие рисуют на святочных и пасхальных дореволюционных открытках. В десять лет купидончика как подменяют: посылает родителей плохим текстом, тащит из дома, что плохо лежит (что хорошо лежит, тащит тоже), гуляет до утра как кошка, курит, пьёт.

А откуда было знать: подобрали ребёнка в мусорке, и родословной рядом не было, перевязанной розовой ленточкой. Приёмных родителей судили за ненадлежащее воспитание и заставили выплачивать штраф. А доче – алименты до достижения совершеннолетия. Сто пудов, что у 58-го та же история. Потому – гены…

– Ну почему же? – мягко улыбнулась начальница Ольга Алексеевна. – Мы с дедом Петром Ильичом на мои гены не жалуемся…

Когда шефиня уехала, пожелав всем лёгкого пара, секретарша Раечка затараторила:

– Я сразу догадалась, когда Ольга Алексеевна рассказала про смайлик из бутерброда, ясное дело. Обедает-то она всегда в ресторане, ну а завтрак, скромный такой, приносит с собой – ей дедушка с собой заворачивает. Всё, как она говорит: сыр, яйцо пополам, ветчина с зеленью, маслина… И, правда, на рожицу похоже.

– Что же ты молчала, Раечка? Ах, как неловко вышло.

Бросились выяснять, какой умник выдал про грязный пол, притон и свальный грех – но все дружно отреклись.

ТВОИ ГЛАЗА ЗЕЛЕНЫЕ

Поля – богатый человек.

Поля служит почтальонкой или, как по-старинному величают её деревенские старушки, письмоносицей. Её участок – пригород и две близлежащие деревеньки. Деревни эти причислены к городу, но никак с ним окончательно не сомкнутся, не сольются.

Прямо за высотками нового микрорайона, за кольцевой открывается поле. Летом там мягко гнутся-ходят травяные волны, зимой – с сухим звонким шорохом пересыпаются снежные барханы. Человек упрямо протаптывает тропку: в траве, в размокшей грязи, в снегу, утыкивая её вёшками.

Здесь всегда хозяйничает-посвистывает ровный тугой ветер. Зимой он бодрит, веселит, пощипывает выглядывающую из пухового платочка наливную румяную шанежку Полиного лица. С него никогда не сходит спрыснутая апрельским солнцем, червонная, золотистая девчоночья пыльца веснушек. Отправляясь на работу, она так и говорит: «Пойду конопухи свои солнышком покормлю».

Летний ветерок заигрывает, облепляет и треплет на загорелой Поле сарафан, как флажок. Весенний, прилетевший из-за тридевяти южных земель – заставляет вдруг запрокинуть голову, зажмуриться, в истоме раскрыть навстречу губы.

Вечером муж Дима встретит с деланным подозрением: «Губы опять заветренные! Признавайся, Полька, с кем целовалась? Опять шуры-муры со своим ветром? Сейчас проверим, колдунья моя зеленоглазая!» Ему лишь бы повод жену потискать, поцеловать.

Нет, всё-таки Поля очень богатый человек. Вот что видят люди в своих конторах-офисах? Сонные, притащатся в утренних сумерках, усталые, расползутся в сумерках вечерних… И не заметят, что день-то, роскошный щедрый денёк, – снова невозвратно прокатился колобком. Летний спелый, земляничный, весенний нежный, лиловый, зимний крепкий, хрустальный, осенний тихий, слезливый – ещё один день отзвенел, отшумел, навсегда пролетел мимо. А ведь не так много их, дней, отпущено. Жизнь зовёт, стучит в окно, колышет шторы, шевелит жалюзи: ау, люди! Не слышат.

А Поля натянет синюю форменную куртку или жилет с золотыми буквами «Почта России», сунет ноги в босоножки или резиновые сапоги, или в валенки – по погоде, перекинет сумку через плечо… Здравствуйте, ветер, солнце, тяжёлые травы, алмазные снега – вся Божья благодать её!

Ну, скажите: разве Поля не богаче всех?

…Шумно, смеясь над собственной неловкостью, наполнив салон сладким, душным запахом «Красной Москвы», ввалились у швейно-трикотажной фабрики две тётеньки. Не женщины, а именно тётеньки, по мысленному определению Димы. Обе с глянцевой «химией», головы увенчаны взъерошенными мохеровыми блинчиками. На обеих – лопающиеся по швам пальтишки, коротусенькие, открывающие бугристые колени. Толстые икры плотно вогнаны, вбиты в сапоги – разрезают они их, что ли, когда разуваются?

Крупная пассажирка, фыркая от разбиравшего её смеха, продолжала рассказывать подруге начатый на улице рассказ:

– Ты же знаешь, я часто в областной центр ездию… И говорила, говорила своему: «Встреть, Вась, ужас как боюсь идти вечером одна через «железку». Слухи нехорошие про неё ходят, а ну, не приведи бог, маньяк?!» Вылазию с поезда – нету моего паразита. Торчать до утра на вокзале неохота, перекрестилась, побежала. Бегу, слышу, снег сзади хрустит. Оглядываюсь: здоровый мужик в телогрейке за мной чешет. Я – шибче, он за мной, я – того шибче, и он не отстаёт.

А воздуху у меня уже в груди нету, где мне соревноваться в догонялки. Остановилась, жду. Знаю, что с маньяками нужно беседовать тихо, вразумительно. «Слушай, мужик, грю, давай по-хорошему. Так и так, грю, у меня дети в начальную школу ходят, не бери грех на душу. Если так припёрло, получи своё мужицкое удовольствие, но не потроши ножиком после. Я в милицию заявление не понесу, вот те крест. Только, грю, ты быстрее управляйся. Да подстели, ради бога, телогрейку. А то на снегу обморожусь, после по гинекологам замучаюсь ходить – тоже не дело».

– И ты, Верк… Ой, не могу, – пихая локтем товарку, задыхаясь от смеха, продолжала женщина, – ты, Верк, слушай, что дальше-то самое интересное было. Посмотрел-посмотрел на меня мужик дикими шарами да ка-ак плюнет: «Тю, баба, больно нужна. Я на смену опаздываю, тороплюсь. Очисти тропку, бесстыдница, развесила свои габариты… Мало, жена дома своими хотелками достаёт. Совсем, грит, бабы озверели, изголодались, уже на улице на мужиков кидаются!»

Такие истории Дима слушал несколько раз на дню. Когда развалился завод, на котором он проработал семнадцать лет, пришлось устроиться в таксомоторный парк. Чтобы расплачиваться с хозяином, крутил баранку по двадцать часов в день. Однажды уснул на ходу, чудом вывернул на обочину – к счастью, был без пассажира.

Подумал, плюнул, взял в кредит подержанную «семёрку» – ушёл на вольные хлеба. Официально оформляться не спешил: «Поль, ну буду я платить налог. Ну, купит себе мэр себе на эти деньги новое навороченное кресло, потому что, видите ли, его заднице в кресле меньше чем за тысячу баксов сидеть в падлу. А так я хоть мелкому обувку-одежонку справлю, садик оплачу».

…В центре у здания с колоннами, где находилось городское общество инвалидов, сели другие две женщины. Судя по знакам, которые они энергично делали Диме и друг другу, – глухонемые. Теперь в салоне резко пахло «Ландышем серебристым» и было очень тихо.

Но Дима в зеркало заднего вида видел, что они всю дорогу тоже «разговаривали». Как только одна прекращала оживлённую жестикуляцию, другая, буквально впитывающая каждое её «слово», в ответ быстро-быстро принималась шевелить губами, безмолвно вскрикивать, закатывать глаза и горячо прижимать руки к груди, складывать из пальцев таинственные шалашики и воротца.

Пожалуй, глухонемые пассажирки были гораздо болтливее первой пары.

– «Вкус сладкий и сочный, а-а-а… В Орбит Фруттини влюбилась я точно! А-а-а! Для нашей сладкой богини… Граци, бамбини!» Мам-пап! А что на яхте одна тётенька делает с тремя дядями?!

Поля метнулась к телевизору. Как вражескую амбразуру, заслонила собой экран: ну, можно же хоть в мультики не вставлять рекламу с групповухой!

– Дима, займи мелкого! У меня бельё докручивается.

У Димы шёл матч, и он придумал игру, не отрываясь от футбола. Лениво телом подпихивал Андрейку к краю, чтобы уронить с дивана. Андрейка не поддавался, пыхтел, барахтался таракашкой, цеплялся из последних силёнок, но упорно карабкался вверх, победно осёдлывал отца.

– Мам! – крикнул он запыхавшись. – Это мы играем в Спарту! Как будто я мальчик, и меня хочут сбросить со скалы в страшную глубокую пропасть на острые камни!

Тут отец и сын оба, запутавшись в подушках и пледе, рухнули на острые камни – на старый толстый ковёр. Успокоив, умыв и уложив Андрейку, Дима заглянул в ванную – там Поля выкладывала в таз бельё. Прорычал, сделав зверское лицо:

– Поль, а всё-таки: что на яхте делала одна тётенька с тремя мужиками?!

И щёлкнул задвижкой, несмотря на Полин панический шёпот, что у неё стирка, что Андрейка ещё не заснул…

С пассажирами негусто: в последнее время развелось таких же, как он, бедолаг-бомбил, как собак нерезаных. Заехать домой перекусить – Полька скинула СМС-ку: «Затеяла картофельный пирог с грибами и мясом, глотаем слюнки, ждём тебя».

Самое тяжкое время суток для водителей: вечер претворяется в ночь, все кошки серы. Сливаются в одну мутную пелену небо, воздух, земля, убегающее под колёса шоссе, редкие люди на обочине. В свете фар блеснул энергично машущий полосатый жезл, загорелись жестью светоотражательные полоски. Посреди дороги странно, под углом, стояла машина ДПС с выключенным проблесковым маячком.

Молодой, румяный от холода полицейский возбуждённо дохнул в окошко двойной жевательной мятой:

– На пешеходном сбит человек! Скорая застряла на объезде: кирпич, шоссе перерыто. Каждая минута дорога! Друган, подкинь до больницы.

Дима только успел выхватить из багажника кусок полиэтилена и бросить на новые велюровые чехлы. Заикнулся было: «Не надо бы в таком состоянии транспортировать…» На него грубо прикрикнул второй полицейский, постарше: «Кончай трындеть!»

Вместе, толкаясь и мешая друг другу, кое-как уместили на заднем сиденье тяжёлое, безвольно обвисшие тело, у которого будто рук-ног было в несколько раз больше положенного, которые болтались и за всё цеплялись. Как ни тёр Дима руки тряпками – они оставались липкими, будто вымоченными в крепком сахарном сиропе. В салоне металлически пахло кровью. Кровь – она и есть железо и сахар. Блин, испорчены новые чехлы.

Мятный полицейский сел рядом. Его напарник, запыхавшись, крикнул вслед:

– Гони в сто седьмую к Борисычу, я предупредил!

У приёмного покоя их уже ждали с носилками, стонущего человека куда-то унесли. Борисыч, заспанный взъерошенный доктор в мятом коротком халате, завёл Диму в кабинет. Померил давление:

– Зашкаливает! Гипертоник, что ли?

Дал таблетку, велел полежать на кушетке.

…Первое, что увидел Дима, выйдя во двор приёмного покоя: его белой «семёрки» не было. Не было «семёрки», как сквозь землю провалилась! И, пока он, морщась, недоумённо оглядывался – на запястьях звякнули наручники.

В зарешёченном «козлике» от того же молодого полицейского, открыто, просто и весело глядящего ему в глаза, Дима узнал следующую вещь: около часа назад в состоянии алкогольного опьянения он, Дима, превысил скорость и на красный свет совершил наезд на пешехода. Заметая следы, пытался вывезти пострадавшего в неизвестном направлении, но вовремя был задержан бдительными сотрудниками ДПС. В настоящее время его помятая машина, как вещдок, эвакуирована на штрафную стоянку.

Поля вот уже десять минут тщетно давила кнопку переговорного устройства у здания ОВД. Наконец, откликнулся голос:

– По повестке, к следователю? Пропуск есть? Так идите на КПП, там выпишут.

Поля дважды обогнула трёхметровую кирпичную, недавно возведённую стену, прежде чем обнаружила замаскировавшийся контрольно-пропускной пункт – вмурованную в стену каменную клеточку. Дежурный долго изучал повестку, потом Полин документ, удостоверяющий личность, заносил данные в журнал. Куда-то звонил, уточнял, заставлял Полю расписываться в журнале, выписывал бумажку. Только после этого заедающая вертушка долго, частями, больно ударяя по бокам и ногам, неохотно пропустила Полю в милицейский дворик.

– Господи, прямо в осаде сидите, – поразилась Поля. – От кого забаррикадировались-то?

– Угроза бандитизма и террористических актов, – буркнул дежурный.

– А людей, значит, один на один с бандитами и террористами?

Следователь оказалась соломенной блондинкой с жёстко начернёнными ресницами, в мини-юбке.

– Сразу скажу: влип ваш муж в историю. Пьянство за рулём, наезд на пешеходном переходе. Человеку нанесён тяжкий вред здоровью. Муж у вас давно занимается незаконным частным извозом? Пьёт?

– Кто, Дима?! В рот не берёт.

Следователь открыла дело:

– Медицинская экспертиза показала концентрацию алкоголя в крови 1, 7 промилле. В салоне обнаружена бутылка из-под водки и три пивных банки с отпечатками его пальцев… Из показаний потерпевшего Пыреева: помнит, что был сбит мчавшимся на высокой скорости автомобилем ВАЗ-2107 белого цвета. На следственном эксперименте сразу узнал сбившего его водителя. Да ваш муж и сам чистосердечно во всём признался.

Поле подписали пропуск и отпустили. Ей ещё много раз довелось ходить по этим узким нескончаемым коридорам, в конце которых смутно белели далёкие пятнышки окон. Влево и вправо отходило множество дверей в кабинетики, крошечные, на одного хозяина: с втиснутым столом, с двумя стульями, сейфом. По проекту, все кабинеты непременно отделялись друг от друга глухими толстыми стенами в три кирпича: криком кричи – никто не услышит. Идеальные кельи для отшельников, поклоны бить. Или инквизиторские пыточные камеры.

Хорошо бы, думала Поля, крепость эту освятить и отдать под монастырь. А полицейских-келейников переселить в большой прозрачный куб, ярко освещаемый по ночам, чтобы каждый прохожий шёл и видел как на ладони всё, что происходит внутри. И чтобы перегородки из лёгонького пластика, какие показывают в американских фильмах. Сразу видно, кто в прозрачных отсеках чем занят: кто анекдоты травит, кто на компьютере «косынку» раскладывает, кто шампанское пьёт и бутылки под стол складирует…

Телефон Пыреевой, жены пострадавшего, упорно сбрасывал звонки, а после вообще ушёл из зоны доступа. И всё же они встретились на узкой стёжке-дорожке. Поля шагала с отягощающей плечо сумкой. Пыреева несла навстречу порожние вёдра: она держала в деревне и откармливала поросят.

– Убийцы! – сходу заверещала Пыреева. – Мало вам? Ничего, в суде моральный и физический вред подсчитают, миллионом не отделаетесь! Откуда – не мои проблемы, хоть квартиру продавайте!

– Да вы же знаете, – худенькая Поля теснила большую Пырееву, храбро преграждая сумкой дорогу, – Дима никого не сбивал! Хоть здесь правду скажите, пока нас не слышат.

И Пыреева, оглянувшись, вплотную приблизила ожесточённое лицо, шёпотом зло выплюнула в отшатнувшееся лицо Поли:

– Пьяные менты сами его сбили. Да пригрозили нам, пригрозили: если, мол, жить хотите, держите язык за зубами. Не за себя – за детей страшно… – И уже громко: – У, колдунья! Не зря про тебя люди сказывают… И не жги, не жги своими болотными глазищами, не страшно!

– Стойте, – спохватившись, крикнула в энергично двигающую лопатками, удаляющуюся пыреевскую спину Поля. – У меня же к вам телеграмма! Я вас дома не застала!

Протянула грубый шероховатый бланк. Пыреева испуганно шила глазами по серым буквам, складывала в слова, тужилась понять. «Оля тяжело больна…»

Поздно вечером зазвонил мобильный.

– Ты, это… – сморкаясь, откашливаясь, глухим насморочным голосом попросила Пыреева. – Колдовство отведи, а? Твоих рук дело. Мужик мой все признания отзовёт: ошибся, мол, оговорил. Наша вина. Только сними проклятие, пожалуйста. Чтоб с дочкой Олей всё обошлось…

Поля не могла уснуть. Пришлёпали маленькие тупые ножки. Андрейка забрался под одеяло, мордочка мягкая, сопливая.

– Плакал?

– И вовсе нет. А папу скоро отпустят?

– Скоро. Хочешь, – предложила, чтобы его развеселить, – поиграем в Спарту, как с папой? Я буду тебя сталкивать в пропасть, а ты не давайся…

– Как ты не понимаешь, – вздохнул Андрейка. – В пропасть сбрасывали слабых мальчиков. А папа сказал, что я сильный и за тебя в ответе… Мам, а почему во дворе тебя называют ведьмой?

– А ты не слушай всякую ерунду. Ты же сильный.

Андрейка уснул. Поля перебирала губами, дышала в мягкие щекотные вихорки, смотрела поверх прикорнувшей лёгкой головёнки в чёрное ночное окно. Было видно торжественное, какое-то царственное падение первого чистого крупного снега.

И Дима в эту минуту не спал и через решётку смотрел на первый снег. Оба думали об одном и том же.

Content

Надежда Нелидова
ТЫ ПЛЮС Я

ШЕРИФ И ЮЛЬКА

ДЕВУШКИ НЕ ПЕРВОЙ СВЕЖЕСТИ

ХРУСТАЛЬНЫЕ ЦЕПИ. ДНЕВНИК ОТЧУЖДЕНИЯ

ХРУСТАЛЬНЫЕ ЦЕПИ. ДНЕВНИК ОТЧУЖДЕНИЯ-2

ДЕВУШКА СУНДУК

ЦВЕТОЧНИЦА И ПОЭТ

ТЫ ПЛЮС Я

КАСКАДЁР МИТЬКА И АНОРЕКСИЯ

ДОСТАВКА САХАРА НАСЕЛЕНИЮ

СМАЙЛИК ИЗ БУТЕРБРОДА

ТВОИ ГЛАЗА ЗЕЛЕНЫЕ