Надежда Нелидова

МАЧО

ГОСПОЖА ИЗ САН-ФРАНЦИСКО

Девушка, принимавшая заказы на междугородной телефонной станции, запомнила эту маленькую женщину в дорогой шубке, хрупкую, как статуэтка. Она была без головного убора, хотя еще стояли морозы. В пышных черных, сложно и небрежно причесанных волосах бриллиантовой крошкой блестели и дрожали капли растаявшего снега.

Лицо у нее было такое ухоженное, что казалось светящимся изнутри. В маленьких ушках покачивались сережки с невидными, прозрачными, как стекло, камешками. Но девушка, сидящая на заказах, знала, что эти камешки называются бриллиантами и стоят больше ее годовой зарплаты. После работы она иногда забегала в ювелирный магазин напротив и простаивала у прилавков, по очереди мысленно примеряя на себя сверкающие драгоценности с черного бархата под стеклом и привлекая суровые взгляды охранника.

Девушка на заказах не так давно занимала это место и не устала в свободное время разгадывать и сочинять разное про абонентов. Теперь ей думалось, что маленькая изящная женщина непременно запросит что-нибудь такое: Варшаву, Париж, или Сан-Франциско… Выдумка ей понравилась.

Женщина в шубке заказала уральский со смешным неразборчивым названием. Когда по микрофону объявили, споткнувшись на названии, поселок, она быстро пробежала, стуча каблуками, душисто опахивая сидящих полами шубки.

* * *

Женщину звали Елена Андреевна. Родилась и выросла она в том самом уральском поселке со смешным названием. Когда Леночка долго не засыпала, мама, не зная других историй, рассказывала одну и ту же, про день дочкиных крестин, очень похожую на сказку про принцессу и фей.

У матери Елены Андреевны было семь сестер, и все были пристроены в приличные места: кто в общепите, кто в торговле, кто на складе. Только младшая, рыжая Эмма, была позор семьи: непонятно на что, где и с кем жила. Съехавшиеся на крестины племянницы сестры не поскупились на богатые подарки: кроватку с тюлевым пологом, платьица в кружавчиках, пупсиков, мягкие игрушки, кукольную посудку, погремушки…

И тощая, как кошка, Эмма, которую никто вообще-то не звал, потому что даже точного адреса ее не знали, тоже приволоклась. Развернула газетный сверток, вынула маленькое бело-розовое махровое полотенчико. Конечно, барахло, мade in China, после первой же стирки расползется, полиняет, а все равно молодец. Полотенце было сплошь вышито иероглифами. Эмма у всех путалась под ногами, объясняя смысл надписи: дескать, если новорожденную утереть этим полотенцем, она станет писаной красавицей с личиком белым, как снег, щечками румяными, как заря. Но Эмма очень скоро вышла из строя, перебрав крепленого, и прикорнула на диване. Тем не менее, новорожденную уже без ее участия торжественно умыли и, несмотря на протесты и крики малышки, крепко, с ритуальными приговорами утерли полотенцем.

Дешевый подарок Эммы, как и следовало ожидать, быстро потеряло товарный вид. Им стали подтирать Леночкину попку, а вскоре и вовсе то ли разрезали на подгузники, то ли пустили на тряпки. А Эмма лет через пять вообще исчезла, говорили, уехала с очередным усатым ухажером, торговцем виноградом, куда-то в дикую горную республику, и больше не появлялась. Для порядка объявляли во всесоюзный розыск, да куда там. Кошка, она и есть кошка.

«Зато ты у нас теперь самая беленькая, самая славная девочка», – говорила мама, и это была правда. Леночка улыбалась, крепко закрывала глазки и не просыпалась до самого утра.

Мать Леночки работала закройщицей в районном быткомбинате. Не лишенная приятных внешних данных, в молодости она мечтала уехать в Москву и стать манекенщицей. Но, родив, остепенилась и посвятила себя целиком воспитанию ребенка. Она не читала педагогических книг и не слушала педагогических передач по радио. Просто она как умела готовила Леночку к семейной жизни.

Пока Леночкины одноклассницы, хорошистки и отличницы, грызли гранит науки, изучали виды и подвиды парнокопытных, зубрили спряжения и вычисляли интегралы, безжалостно снова и снова заставляя жюри на олимпиадах восхищаться их вундеркиндовскими способностями, серенькая троечница Леночка потихоньку училась вязать свитерочки и салфеточки, печь тающие во рту «муравейники» и «полосатики», танцевать в районном ДК бальные танцы и петь под гитару слабеньким, но приятным голоском.

Когда умницы-разумницы одноклассницы, получив под туш и аплодисменты свои медали и красные аттестаты, через полчаса на танцах подпирали сутулыми лопатками стены, Леночка со своими смоляными кудряшками, в миленьком, пошитом ею самой платьице, была просто нарасхват. Когда одноклассницы, студентки уже, корпели над учебниками и курили в университетских туалетах (кое с кем из сокурсников уже завязывались робкие романы, и даже была одна ожидающая ребенка пара, которая, не веря в собственное счастье, приняла от коменданта общежития ключ от комнаты в конце коридора у туалета), в это самое время Леночка прописалась у бездетной столичной тетки, устроилась в райвоенкомате делопроизводителем, где успела встретить(производил с целой свитой офицеров проверку), страстно влюбить и женить на себе бездетного вдовца сорока пяти лет, военнослужащего в чинах. Пройтись по улице Горького под руку с седовласым величественным мужем – это было не с курсантиком прошвырнуться по улочкам родного городка.

И поселилась Леночка в лучшем районе столицы, в квартире с паркетами и высокими потолками, в розовом доме с башенками, взметнувшимися под самое небо, как и полагается принцессе.

В один из своих приездов мать, под старость вновь игравшая в восторженную девочку, капризно пожаловалась, что у нее не все хорошо со здоровьем, районные врачи рекомендуют жить поближе к столичным профессорам.

На это Леночка, вернее, Елена Андреевна, отставив позолоченную ложечку, которой насыпала заварку в серебряный чайник, с таким изумлением взглянула на мать, что та живо осеклась.

* * *

Елена Андреевна нигде не работала. Муж был на девятнадцать лет старше ее. А чтобы старый муж, генерал, носящий Геройское звание, заставлял юную хорошенькую жену зарабатывать на хлеб – это, знаете, и слов нет, в это никто и не поверит.

Поэтому о работе и о тех, кто ею занимался, у Елены Андреевны было смутное представление, вроде как о некоей колеблющейся производственной массе, как о сером тумане.

Когда в одиннадцать часов утра она нежилась в просторной, на полспальни, кровати и дикторы радио из соседней комнаты свежими жизнерадостными голосами сообщали об успехах на заводах и фабриках страны, о тоннах высококачественной стали и километрах крепкой пряжи, ей неизменно рисовалось одно и то же: громадный гулкий зал, грохочущие машины и бедненькие человечки, все в комбинезонах, все на одно лицо, делающие что-то однообразное, непонятное и потому пугающее Елену Андреевну.

В эти минуты она особенно ощущала, как мягка и невесома пуховая перина, в которой утопало ее тело, как толсто и тепло верблюжье одеяло, каким тонким, свежим, душистым бельем она окутана. Елена Андреевна, балуясь, начинала энергично шевелить кончиками розовых пальчиков на ногах, блаженно сжимая и разжимая их, и тихонечко смеялась.

А ведь кто-то пять часов назад вставал по звонку будильника, выходил в черноту морозной ночи, садился в промерзший угарный автобус, а потом начинал работать – и это на весь день… Бр-р, с ума можно сойти!

Елена Андреевна была освобождена и от обязанностей домашней хозяйки. В доме мужа уже восемнадцать лет жила домработница – не какая-нибудь грубая деревенская тетка, а Лидия Михайловна, миниатюрная старушечка с сухими натруженными ручками, всегда в клеенчатом фартучке, в треснувших от старости, но начищенных лакированных туфлях, в капроновых чулках. Переделав утренние дела, она садилась с «Аргументами и фактами» в кресле в прихожей, ожидая хозяина, чтобы помочь ему снять шинель, расстегнуть китель, подать тапочки и горячий обед.

Но вы ошибаетесь, если думаете, что Елена Андреевна скучала. День ее был заполнен до отказа, и к вечеру она страшно уставала.

Все утро Елена Андреевна занималась гимнастикой. Каждое упражнение носило название: «гибкий позвоночник», «осиная талия», «упругая грудь»…

И эти часы были не только не утомительны, но, напротив, были ее любимым временем суток. После упражнений она с ало горящими от напряжения и холода щеками (балконные двери распахивались настежь даже зимой), с высоко подымающейся грудью, стояла, с наслаждением ощущая в себе каждую звонко поющую косточку, унимала и никак не могла унять дыхание.

К этому времени ее уже ждала ванна, которую готовила Лидия Михайловна, в воде нужной температуры были разведены шесть колпачков благоухающей французской пенки.

После ванны она запиралась в спальне, задергивала на окнах портьеры, включала бра – два розовых колокольчика, заливающих спальню мягким яблочным светом и становилась перед большим трюмо. Всего минуту стояла она перед ним, но этого было достаточно, чтобы зеркало в который раз было вынуждено признать:

Ты на свете всех милее,

Всех румяней и белее…

Нет, чем действительно могла гордиться Елена Андреевна – так это ухоженной, неправдоподобно, ослепительно белой, как свежевыпавший снег, кожей.

Бывая с мужем на вечерах, Елена Андреевна с жалостью и превосходством посматривала на окружающих ее красавиц: известных актрис, певиц, манекенщиц с лицами гладкими и неживыми, как маски.

Почти все эти женщины были давними пациентками института на Ольховке, где им периодически производились шлифовки и подтяжки (фу, какие противные слова), операции по удалению из одних мест и наращению в другие места жира и вшиванию под кожу силиконовых подушечек. Почти у всех у них хирургическим ножом были подправлены носы, уши, шеи и овалы лиц, так что натурального в писаных красавицах ничегошеньки и не оставалось.

Разговаривая, они с большой осторожностью разлепляли губы и никогда не улыбались. Ничего, кроме безусловного презрения, они не могли вызывать у Елены Андреевны, не собирающейся пошлыми уловками улучшать то, чем одарила ее природа. Улучшать было нечего.

Подруга Елены Андреевны, балерина, однажды увидела ее в спальне переодевающейся. Хотя и не любила, как все женщины, говорить комплименты другим женщинам, не удержалась и в своей полунасмешливой манере сравнила Елену Андреевну с роскошной жемчужиной, прячущейся в раковине. Раковиной она, по-видимому, называла спальню, из которой Елена Андреевна действительно редко выходила.

«И для кого же себя бережет Елена Прекрасная? Уж не для старичка ли? – она кивнула в сторону генеральского кабинета. – Дорогая, так нельзя, это неслыханный эгоизм с твоей стороны. Все мужское население столицы попадало бы к твоим ножкам, если бы тебя сейчас видело».

Елена Андреевна усмехнулась. Это было не для нее: суетность, ничтожность торопливых, краденых любовных утех, сомнительной чистоты постели в гостиничных номерах или на даче, дежурные стоны, изображающие страсть, мерзкие запахи, затем – сковывающий тело противный липкий страх, что муж узнает, не простит. Новые знакомства – новые страхи – а значит, новые морщины… Нет, нет, увольте. Превыше всего на свете были: Комфорт, Роскошь, Покой. И на все это Елена Андреевна имела безусловное право: она честно завоевала себе место под солнцем, купила его, время от времени продавая старому мужу молодое, ослепительное тело. И чтобы тело ценилось как можно дороже, его нужно было ежеминутно холить.

* * *

После завтрака (овощи, зелень, простокваша) приходило время масок из трав и ягод. Маски приготавливались отдельно для лица, для кожи под глазами, для шеи, рук, губ в специальных фарфоровых ступках. Елена Андреевна сама мыла и сушила ступки и марлечки.

Она лежала с маской на лице, опустив кончики пальцев в положенные с двух сторон у тахты на полу чашки с подсоленной, с добавлением лимонной кислоты водой – для укрепления ногтей. К большой досаде Елены Андреевны, ногти ее были не миндалевидной аристократической формы, а круглые и мягкие, как у ребенка, с белыми лунками.

Незаметно наступал полдень, а с ним и обязательный полуторачасовой сон. Так как Елена Андреевна привыкла держать уголки губ слегка приподнятыми, она не забывалась и на время сна и спала, приятно улыбаясь.

А ближе к вечеру – если муж был занят, а так оно почти всегда и бывало – можно было съездить к балерине. Или посвятить эти часы езде по магазинам, или встречам с косметичкой Людочкой, чье личико, возможно, единственное в Москве, могло соперничать белизной с лицом Елены Андреевны. Или повертеться у зеркала, примеряя очередной платье у портнихи Зои, с которой Елену Андреевну свела балерина, представив Зою как «гениальную женщину».

Зоя работала портнихой-надомницей, однако же по выдумке и мастерству исполнения могла дать сто очков вперед любому модельеру. Как все гениальные личности, Зоя потихоньку спивалась.

В последнее время при разговорах с портнихой Елена Андреевна незаметно отворачивалась и сдерживала дыхание. Ничего не поделаешь, ей приходилось выслушивать отдающее смрадом бормотание Зои об одном и том же: что, наконец, ею раскрыт страшный заговор: эти геи-модельеры имели тайную сатанинскую цель – уродовать, безобразить бессловесных бедняжек манекенщиц. Нет, что они вытворяли, как только не издевались над ними, а?!

Обертывали бедняжек в куски ткани, в которых на спине или ягодицах ножницами вырезали дырки, на голову надевали какое-нибудь украшенное перьями ведро. Потом сбежавшаяся кучка коллег нетрадиционного направления поднимала восторженные ахи и охи, щелкала фотоаппаратами, с умным видом обзывала эту пакость «произведением искусства», «элитарной модой» и «эксклюзивным вариантом» и везла за границу к таким же восторженным идиотам. Спрыгнув с подиума, девушки с удовольствием стягивали с себя «эксклюзивные варианты» и прочие плоды больного воображения и бежали одеваться у нее, у Зои. Появись они на улице в этих самых «эксклюзивных вариантах», их бы через пять минут увезли в психушку.

Зоя очень уважала Елену Андреевну – не за то, что та не скупилась и в срок оплачивала заказы, и не за то, что в трудные моменты жизни ссужала портнихе небольшие суммы денег, тут же деликатно забывая о них.

Нет, Зоя профессионально ценила в Елене Андреевне ее внешние данные, ее фигурку, на которую руки сами просились шить. Не то что прочие генеральские жены, к тридцати годам распускавшие себя донельзя. Да она (вдохновенно врала Зоя) ни за какие сокровища в мире не возьмется обшивать их, лучше чехлы на кадушки строчить. Другое дело Елена Андреевна. Все в ней выточено: тут талия, тут попка, а тут бюст – точь-в-точь разрезанный на половинки тугой, недозрелый еще персик. Ей-богу, уж она, Зоя, в персиках знает толк, все-таки южанка.

* * *

Елена Андреевна искусно избегала беременности до тех пор, пока муж не сказал: или-или. Он, в отличие от нее, детей хотел иметь очень (единственный сын от первой жены умер в детстве). И Елена Андреевна покорилась, зная, что ее мягкий уступчивый муж в определенных жизненных вопросах был непоколебим.

Елена Андреевна не хотела ребенка не столько оттого, что у нее могла испортиться фигура – а она, повторяем, любила и берегла в себе все, достойное внимания. Дело в том, что она боялась и не понимала маленьких детей. Их поведение было поведением маленьких человеческих зверьков, и никогда нельзя было угадать, что зверьки предпримут в следующую минуту: вцепятся в тщательно уложенные волосы или начнут целовать слюнявыми, липкими от конфет ртами. Они были опасны, опасны были их головки и лапки!

Однако муж требовал – она через семь лет совместной жизни забеременела. Но она негодовала из-за насилия, произведенного над ней, желала изо всех сил, чтобы беременность протекала трудно, с осложнениями, чтобы муж видел, как вредна для ее нежного организма такая нагрузка. Однако беременность была легкой, и живот у нее был незаметный, аккуратненький – не живот, а животик.

Понемногу она свыклась с предстоящим появлением третьего в их семье, только ей непременно хотелось мальчика. Елена Андреевна ко всему женскому полу, по годам моложе ее (это распространилось бы и на дочь) испытывала неприязнь. Все девочки были лживы, корыстны, непонятны.

Другое дело – мальчик. Она прекрасно воспитает его, отдаст в английскую школу, он будет называть ее милой мамочкой. А когда вырастет и превратится в интересного белолицего черноволосого юношу, и когда они будут танцевать на вечерах, все примутся ахать и удивляться: какая молодая мама! Или даже будут принимать их за брата и сестру, за жениха и невесту.

Роды были легкими. Разумеется, родилась девочка. А Елена Андреевна в роддоме делала маски из собственного молока, и цвет лица получался необыкновенным.

Муж возился с девочкой все свободное от службы и чтения время. Елена Андреевна немедленно возобновила капризы, заболела всяческими выдуманными болезнями. Она почти ничего не ела в последнее время, этим быстро добившись прежней миниатюрности. В первую же очередь по выходе из роддома она туго перевязала свою персиковую грудь и объявила, что у нее пропало молоко.

Ребенок не отнимал времени у Елены Андреевны: муж и домработница полностью освободили ее от этого. И она до поры до времени почти забыла о существовании дочери на свете.

Пока неожиданно ей не пришла в голову мысль сделать из девочки Совершенство, нечто сверх меры женственное, изящное, очаровавшее бы в будущем всех: Венеру XXI века. Она уже воображала ее, к примеру, фигуристкой на льду. Представляла, будто наяву, как дочь, в блестках, в коротеньком серебряном платьице, под оглушительный рев многотысячной международной публики упадет в объятия мужеподобной усатой тренерши в перстнях и мехах. И рядом крупным планом покажут Елену Андреевну в мехах и перстнях не хуже тренерши.

Она посоветовалась с балериной, и та одобрила ее замысел. Когда мужа не было дома, а Лидия Михайловна стирала в ванной белье, они обе раздели и внимательно осмотрели девочку. Нашли, что фигурка у нее вполне пропорциональна. Талия обещает быть короткой, но со временем можно будет удалить по два ребра, это нынче не проблема. А вот шейка широковата, такое впечатление, что головка растет прямо из плечиков.

Балерина почитала литературу, порасспросила знакомых, нашла адрес подмосковного умельца и заказала проволоку – наматывая ее плотно прилегающими витками на шейку, можно было постепенно добиться ее углубления за ключицы на пять-шесть сантиметров.

* * *

Скоро муж уехал в командировку, и Елена Андреевна решила, что час пробил. В тот же вечер она выбросила матрасик. Позвоночник ни в коем случае не должен прогибаться – об этом в первую очередь предупреждала балерина. Девочка осталась лежать почти на голых досках, и ей, наверно, было холодно, но она восприняла это стоически, как маленькая спартанка.

Девочка была очень пухленькая, ее с малых лет нужно было приучать к диете. Елена Андреевна предупредила домработницу, что сама займется кормлением дочки. Отмеривая, она давала ей примерно четверть положенной порции. Девочка и это недоедание изо дня в день приняла без плача.

Однажды Елена Андреевна отвернулась, чтобы поставить на стол бутылочку с кашкой (только что она мягко и настойчиво высвободила бутылочку из напрягшихся ручонок). А повернувшись, увидела, что девочка загадочно, как ей показалось, смотрит на нее черными глазами. Елене Андреевне стало не по себе: полчаса назад она с Лидией Михайловной на кухне кушала пончики, запивая водой с сахаром (чай и кофе она никогда не пила, чтобы не потемнела кожа). Дочь показалась ей мудрым взрослым человеком, понимающим, какие опыты производит над ней маленькая белолицая женщина, пользуясь ее спеленатым бессилием. Так показалось Елене Андреевне, и она на минутку пришла в ужас. Но опытов не прекратила – ей хотелось довести дело до конца.

На следующий день, когда балерина ушла, в очередной раз повыкручивав ручки и ножки девочки, Елена Андреевна снова поймала на себе пристальный взгляд черных глазок. И снова, ужаснувшись, подумала, что в ее дочери, по-видимому, живет старый мудрый человек, знающий то, чего не знала Елена Андреевна. Если множественность жизней и переселение душ были возможны, то Елена Андреевна и ее дочь, несомненно, встречались в предыдущей жизни, имели близкие отношения, и в той жизни они были ровесницами, или даже дочь была старше ее, и была свидетельницей какого-то преступления, совершенного Еленой Андреевной в той жизни, и была ее суровой судьей. А в этой жизни они были Елена Андреевна и дочь.

Их с балериной действия не могли остаться незамеченными для домработницы. Та донесла мужу, на днях вернувшемуся из командировки.

Вечером Елена Андреевна сидела в детской, натянутым махровым полотенцем, по очереди окунаемым в тазики с горячей и ледяной водой, похлопывала по шее. Она должна была произвести ровно сто хлопков.

За ширмой в кроватке лежала дочь. Елена Андреевна чувствовала, что та не спит. Муж, войдя в детскую, спросил спокойно:

– Ты кормила Люду?

– Разумеется, – она пожала плечами, продолжая массаж. Муж кивнул. Прошел за ширму и вынес оттуда девочку. Дочь, обняв его шею руками-прутиками, не отрывала темных, по-женски загадочных глаз от Елены Андреевны. Девочка была легонькая – рука у мужа казалась поддерживающей пустоту. Он крикнул в соседнюю комнату:

– Лидия Михайловна, возьмите девочку.

Затем запер дверь на ключ и ключ положил в карман. Елена Андреевна, трусливо втянув голову в плечи, смотрела на него снизу вверх.

Муж шагнул к кроватке, скатал тонкий, как листок, матрасик, с силой швырнул его на пол. Затем с грохотом рванул, выдвинул ящик туалетного стола и вынул поочередно: проволочный ошейник, разные выточенные из дерева и металла приспособления, станочки, принесенные балериной. Последними вытащил почти полную бутылку с еще неостывшей едой. И другие бутылки с прокисшими, холодными пюре и кашками, которые Елена Андреевна не успела вылить в унитаз. Он молча по очереди показал все это жене. Он шагнул к ней, выдернул мокрое полотенце и хлестко ударил полотенцем по щеке… Елена Андреевна закричала. Муж брезгливо сказал:

– Хоть сейчас не ври, тебе не больно.

Он размашисто походил по комнате, пытаясь успокоиться.

– Сегодня был доктор. Девочка истощена… Она уже плакать не может… понимаешь ты, плакать не может! Дрянь такая! Ты не отпирала двери патронажной сестре, наврала ей, что увезла Люду на дачу. Наврала, не отпирайся!

Челюсти у него прыгали, он всхлипывал, по его трясущимся щекам, по носу текли слезы, он морщился. Елена Андреевна сидела, втянув голову в плечи, и снизу вверх смотрела на мужа. Она никогда не видела мужчин плачущими, тем более его – сурового, седого, величественного. «Ты… Вы страшная, гнусная женщина!» – сказал он.

На следующее утро за завтраком, не глядя на жену (она решила выглядеть потерянной и жалкой, минимум косметики):

– Вероятно, вы понимаете, ваши дикие фантазии… а также ваши любовные похождения пятилетней давности на даче у Юрицких (Боже, откуда он узнал?! Или знал, но молчал?)… – у него дернулись бритые губы. – Дочь останется со мной, – сказал он после долгого молчания.

Елена Андреевна знала, какие слова должны были заполнить паузу. Она сидела помертвевшая – это была гибель для нее. Возвращаться к нищей матери в захолустный городок? Распрощаться с роскошной столичной жизнью, с косметичкой и портнихой, с тем, без чего она уже жить не могла: без постоянного, с утра до вечера, ухода за собой, без восхищенных, провожавших ее, недосягаемую за стеклом низкой блестящей машине, мужских взглядов? Боже, лучше смерть!

В спальне она зарыдала, ничком повалившись в подушки, вцепившись ногтями в пышные волосы. Теперь она лихорадочно соображала, полагается ли на этот случай какое-нибудь пособие, и горько сожалела, что, по совету балерины, не обзавелась знакомым адвокатом, не заключила брачный контракт. Но у нее еще оставалась надежда, что муж отойдет от гнева, одумается. Из-за такого пустяка разводиться, его за это на службе по головке не погладят.

Второй мыслью было: немедленно телеграфировать матери, умолять приехать, она поддержит. Но не сама ли Елена Андреевна не только отучила мать от ее восторженной мечты поселиться у дочки в столице, но и деликатно, постепенно дала понять, что ее гостеванье здесь нежелательно.

Оставалось одно: ждать.

Муж вместе с девочкой и домработницей временно поселился у сестры, одинокой пожилой женщины, перевез только личные вещи, детское белье, игрушки.

Скоро он позвонил, и они поговорили уже спокойно. Официального развода не будет, сказал он, по крайней мере до его выхода на пенсию. Но и жить по-прежнему в одних стенах с нею он считает невозможным. Денежную помощь по мере сил будет оказывать, но пусть Елена Андреевна начинает подыскивать потихоньку работу – вероятно, тогда дикие от безделья фантазии не полезут ей в голову.

Елена Андреевна, быстренько сориентировавшись, в свою очередь заявила, что хотя она была оскорблена напрасно (она выждала паузу; но на том конце провода молчали), она согласна не поднимать шум в высоких кабинетах при одном условии: на размен пятикомнатной квартиры она не пойдет никогда в жизни. Пусть муж сам рассудит: равных их квартире по планировке, по расположению дома в Москве раз-два и обчелся.

Скоро она совершенно успокоилась, узнав от знакомой подполковницы, что муж отделывает под жилой дом дачу в Мытищах.

А ровно через две недели Елена Андреевна получила деньги от мужа и возликовала: он переслал ровно треть зарплаты!

Но не могла же она убирать безраздельно отныне ей принадлежавшие пять комнат! Елена Андреевна переборола злость (из-за этой вредной доносчицы-старушонки заварилась каша) и позвонила Лидии Михайловне. Сначала строптивое дрянцо категорически отказало ей в просьбе и даже бросило трубку. Но через день все же она приехала, открыла дверь своим ключом и молча привычно и быстро произвела уборку.

Наверняка, муж заставил ее. И Елена Андреевна возликовала вторично: ну конечно, он одумается, вернется. Ютиться втроем в развалюхе, на урезанной зарплате… И потом ночные воспоминания о ее соблазнительно-покорном ослепительном теле сведут его с ума.

Наиболее досадным неудобством было то, что она совершенно не умела распорядиться деньгами, в этом вопросе была беспомощнее ребенка. Уроки экономии, в свое время преподанные матерью, давно выветрились из памяти, от хозяйственных забот ее освободили муж и Лидия Михайловна. Денег не хватало, и это было ужасно неприятно. Вероятно, поэтому в последнее время косметички Людочки все чаще не оказывалось дома, а пьяненькая Зоя в десятый раз лезла с поцелуями и божилась, что через неделю платье точно будет готово к примерке.

Однажды ей даже пришла в голову мысль: самой подать на развод и вторично выйти замуж, сделав еще более блестящую партию. Пусть ее избранником станет артист, писатель, еще лучше состоятельный иностранец. Но вспомнила, что она является не выездной как супруга военного чина – даже здесь муж сумел насолить ей. И потом новое замужество – это новые хлопоты. А новые хлопоты – новые морщины.

Волей-неволей пришлось Елене Андреевне подыскивать работу.

Окончить бухгалтерские курсы, устроиться куда-нибудь в учреждение, где в тесном кабинетике (да привыкшая к свежему воздуху Елена Андреевна сразу в обморок упадет!) шуршать пыльными бумажками, слушать, как хвастаются друг перед дружкой убогими двухсотрублевыми кофточками и духами-суррогатами, сплетничают, и пьют суррогатный чай десяток ученых московских дам – одна умнее, начитаннее и безобразнее другой – это было не для Елены Андреевны. Они будут злобно завидовать ее нарядам, туфлям, ее косметике, ее ослепительной коже, а за глаза станут называть «тупицей» и «генеральшей»… Ну, нет.

Выручила балерина. Она предложила устроиться во вневедомственной охране, в ее театре. Елена Андреевна расплакалась: Бог мой, до чего она дошла – работать сторожем, в фуфайке, с берданкой за плечами! Но потом поняла, что лучше места ей в жизни было не сыскать. Через две ночи на третью она подъезжала к театру, проходила в теплую комнатку под служебной лестницей, вынимала из потайного шкафа раскладушку, из сумки – атласную подушечку и, сделав массаж и наложив на лицо крем, засыпала на всю ночь младенческим сном. И во сне держала уголки рта приподнятыми.

* * *

С балериной они дружили с незапамятных времен – если можно считать дружбой совместные чаепития в столице и ежегодные умопомрачительные поездки на море, в военный санаторий по путевкам мужа – сам он предпочитал отдыхать у отца на Мещере.

Это была единственная близкая женщина из знакомых Елены Андреевны, и Елена Андреевна была единственной близкой знакомой балерины. Они как бы делали друг для друга исключение.

Они созванивались, Елена Андреевна подъезжала, звонила бронзовым колокольчиком. Дверь открывала высокая угрюмая домработница. Она проводила гостью через множество комнат с паркетными полами, с высокими сводчатыми потолками.

В кабинете хозяйки по углам стояли высокие, в рост человека антикварные вазы с искусственными, мертвыми пыльными цветами, на полках – дореволюционные костяные, в трещинках, пожелтевшие бюстики. Громоздился, на ножках в виде львиных лап, письменный стол, заваленный бумагами, раскрытыми томами книг. Все это, как водится, было покрыто слоем пыли. В такой обстановке было бы очень эффектно снимать мемуарный фильм о старейшей балерине отечественной сцены.

Они касались уголками накрашенных губ. Балерина выставляла на стол витую серебряную корзиночку с печеньем, шоколадными конфетами, коньяк, две серебряные чарочки. Домработница приходила, всегда чем-то рассерженная, со стуком опускала на стол крошечный серебряный подносик с дымящимся кофейником, чашку размером с ноготок. Перед Еленой Андреевной ставился высокий стакан с прохладной водой и вазочка с медом.

Балерина была старая, страшненькая: раздвигая плоские губы и показывая крупные плотные зубы, становилась похожей на улыбающуюся лошадь. Волосы она по привычке туго зачесывала кверху. Крупные желтые ушные раковины отягощались массивными серьгами, почти касающимися плеч. Шея у нее была худая, обвитая жилами, как веревками, ключицы широкие, сильные. И руки у нее тоже были сильные, жилистые, как у мужчины.

Но у нее еще со сцены сохранилась жеманная привычка скромной девочкой взглядывать на собеседника из-за опущенных тяжелых, будто наклеенных ресниц, пожиматься, точно ее щекотали. В середине разговора она сдвигала вперед большие плечи и вытягивала, как нежившаяся кошка, стройные сильные ноги.

Балерина по полчаса тянула коньяк из микроскопической чарки и говорила что-то о предстоящем сезоне в Гаграх (они намечали его зимой), о работе с тупыми толстоногими ученицами, о безмозглых мужчинках… Слушая ее, очень хотелось заплакать или заснуть.

– Всё молодеешь. Это у тебя который раз пластика? – вдруг просыпалась балерина.

Елена Андреевна делал вид, что не замечает бестактности. Вредная подруга гнула своё:

– С первого взгляда вижу, дамочек с подправленными хирургическим ножом носами и шеями. Маски, а не лица. Сидят, бедняжки, губы боятся разлепить.

На этот счет у Елены Андреевны было свое мнение. Красота и не должна суетиться: гримасничать, морщиться, подмигивать.

В последнее время темы разговоров приобретали направленность, которая и нравилась, и смущала Елену Андреевну.

«Он будет обязан тебе по гроб жизни, – убеждала балерина. – На всю жизнь станет твоим рабом. Читала про Клеопатру: смерть за одну ночь с царицей. Ты для него такая же царица.

Но чем ты его привяжешь? Квартира, и только квартира. Пять, ну десять лет еще твои. Кожа, грудь, шея – это предатели, враги номер один для женщины. Рано или поздно он уйдет к молодой, целлулоидной кукле… Квар-ти-ра. Он будет отрабатывать ее в поте лица.

Он – это Вовчик.

Елена Андреевна смутно помнила, в какой момент появилось такое судьбоносное явление, в ее жизни, как Вовчик. Осенним промозглым вечером сидели с балериной в уютном подвальчике, пили легкое, как лимонад, цвета расплавленного аметиста вино. Легкое-то легкое, но если за первой бутылкой просится вторая, потом третья…

К ним запросто подсел здоровенный, под два метра юноша с жиденьким хвостиком за плечами, с квадратным пикассовским торсом. «А вот и Вовчик, – нежно лаская его глазами, сказала балерина, – наша будущая гордость…» Она назвала какой-то вид спорта, кажется, плавание. Елена Андреевна, слегка под шофе, прищурившись смотрела на Вовчика и бесстыдно воображала его голым, мускулистым, масляно блестевшим от пота, совершающим извечный сладкий мужской труд над распростертым женским телом.

И тело это принадлежало Елене Андреевне.

Потом еще пили вино, танцевали, потом взяли такси и помчались на окраину города, где лимитчик из Белоруссии и будущая гордость отечественного плавания Вовчик снимал девятиметровую(как он там умещался?!) комнату. Балерина исчезла. Видение Елены Андреевны реализовалось в богатейших подробностях, и даже более того. Всю ночь она будто взмывала на гигантских качелях, с колотящимся, замирающим сердцем ухала вниз – и вновь взмывала – и так до самого утра, а Вовчик оставался свеж и полон сил, только душ принимал.

Запомнилось, что Вовчик был неслыханно для молодого человека экономен: под шлепанцы приспособил старые полуботинки 47-го размера, у которых были отрезаны задники. Тяжелые каблуки оглушительно стучали и хлопали по голому полу. Непонятно, как эту канонаду терпели нижние соседи.

Еще что-то малозначительное коробило Елену Андреевну потом при их встречах. Например, когда по телевизору показывали кадры разрушенной селевым потоком грузинской деревни(возможно, там рабски выращивала виноград несчастная тетя Эмма) и сообщали, сколько сотен тысяч долларов перечислил на ее восстановление международный гуманитарный фонд. Вовчик немедленно деловито брался за ручку, переводил по курсу доллары в рубли, рубли в евро, крутил головой, жмурился: «Эх… что бы им стоило отстегнуть нам на коттэджик. Для них это тьфу, нуль, они бы и не заметили». Он надолго задумывался, и Елена Андреевна неприязненно угадывала его ход мыслей: «они», несомненно, это старые грымзы-миллионерши из благотворительного Фонда, с шеями в мелких трещинках, как засохшее тесто – их в свою очередь, взялся бы ублаготворять небрезгливый Вовчик…

Или, расчувствовавшись, он принимался отчаянно сокрушаться, что в известные 31 мая во время народных гуляний был свидетелем давки в минском метро, а вот видеокамеру не сообразил включить: «Главное, она у меня с собой была, понимаешь?! Такие кадры, ты бы видела, там одну девушку по стенке размазали, как таракана. Это почем бы у меня купили пленку на телевидении, а, как ты думаешь?»

Он назойливо убеждал Елену Андреевну, что выбрасывать тубы из-под зубной пасты и кремов, тем более купленные по полсотне долларов – это страшное расточительство. Если разрезать использованный тюбик, то – практика показывает – зубной пасты там остается минимум на три дня, а крема вообще на неделю. И принудил-таки Елену Андреевну выколупывать остатки крема из пол-тюбика. Конечно, она сразу порезала об острый алюминиевый срез нежный пальчик, кровь долго не унималась…

Но в постели он был Бог, и еженощно взмывали и падали в пропасть качели, и за это можно было простить и занудность, и порезанный палец, и минское метро, и грымз из гуманитарного фонда.

…Она прокручивала в уме, как кадры эротического фильма, подробности очередной ночи…

Как властно и нежно он умел вскрывать ее розовые створки раковины. То вкрадчиво-нежно, как вор, то безжалостно-грубо проникал в узкое нежнейшее пространство, которое существует единственно для того, чтобы его заполняла мужская плоть, ради чего появляется на свет женщина. Как он тщательно, нестерпимо, мучительно-нежно исследовал, изучал, обживал сомкнувшуюся розовую раковичную полость. Искал, находил, приникал, насыщался, набухал и орошал, и долго еще не успокаивался, могуче ворочаясь и содрогаясь.

– Женщину нужно уметь вкусить, – посмеивался Вовчик. – Как конфетку.

Елена Андреевна на одной вечеринке видела, как он ел дорогие шоколадные конфеты. Как ели окружающие мужчины и как ел он. Другие не глядя хватали, разрушая, разоряя изысканно выложенную на подносе горку. Не в силах прервать интересный, с их точки зрения, разговор, они долго неумело мяли и тискали конфету в толстых коротких пальцах, грубо сдирая серебряную обертку. Раскорябав нежный шоколад, скомкав фантик, бросали в мохнатые рты размякшее липкое бесформенное месиво. Должно быть, вкус производил на них какое-то впечатление. Они на секунду умолкали, бессмысленно тупо, недоуменно уставившись в одну точку. Но, так ничего и не поняв, с трудом ворочая вязкими от шоколада черными языками, продолжали болтовню.

Вовчик разворачивал конфетку не сразу, не спеша. Перебирал, едва прикасаясь, пальцами невесомо и любовно, расстегивал серебряное платьице, аккуратно складывал в квадратик или треугольничек. Клал осыпанный орехами шоколадный шарик на кончик шаловливого, сложенного желобком языка. Прикрыв ресницы, играл, смаковал, бесконечно перекатывал уменьшающуюся, тающую во рту конфету, слегка сдавливал губами, будто целуя, всасывал, выталкивал, топил в глубокой ложбинке языка…

* * *

А Елена Андреевна все трусила, не могла решиться насчет квартиры…

Вовчик перестал появляться. Неделю, месяц, два. Она сначала держалась, потом начала ревновать, страдала чем дальше, тем ужаснее.

Как-то очень давно, в начале замужества, они разводили на даче костер для шашлыков. Муж занялся мясом, а юная Елена Андреевна в оранжевом югославском комбинезончике, укладывала в мангале чурки. Моросил дождь. Чурки были черные, ледяные и тяжелые, будто из железа. От огня они быстро обуглились, молочно задымились. Но огонь жил внутри их: то и дело выбивался, огненной струйкой пробегал, стреляя, то кровяным язычком лизал агатовую чурку – и с шипением исчезал. Потом вдруг вырывался из плена, охватывал все чурки разом, чтобы через минуту разочаровано увянуть.

То же самое происходило с Еленой Андреевной. От внутреннего жара обугливалось, чернело, запекалось ее сердце. Время от времени огонь оживал, адски отплясывал, заставляя ее корчиться, и снова прятался, чтобы продолжать тлеть и выжигать ее живые внутренности.

Настало время, когда Елена Андреевна сутками не выходила из спальни. Сидела безучастно в одной позе, не отрываясь смотрела в окно. На подоконнике пылилась папка с готовыми документами с дарственной, под которой она должна была и ни в какую не решалась поставить подпись. В Вовчик выдерживал характер. Приезжала балерина, явно бывшая в сговоре с Вовчиком, кормила подругу из кастрюльки чем-то подогретым, протертым, витаминным, повышающим иммунитет и гемоглобин.

– Хватит мучиться, – не выдержала она. – В Мельничном переулке сидит жутко засекреченная, гениальная пророчица. Между прочим, штатный сотрудник ФСБ. Клиенты у нее сама представляешь кто. Ее в мир не выпускают, держат исключительно для внутреннего употребления. Но я устрою.

Недалеко от грохочущего центра среди корявых старых лип прятался облупленный особнячок. При входе охранник, вооруженный как боевик, долго куда-то звонил, выяснял, прежде чем выписал пропуск.

Пророчица сидела в огромном пустом кабинете-зале, наверно, до революции хозяева закатывали здесь балы. Белые вертикальные жалюзи, мониторы, как в телестудии. Белый стеллаж с выдвижными ящичками-каталогами во всю стену. Строгий серый костюм обтягивал пряменькую спину и тощий зад гадалки. Елене Андреевне показались подозрительно знакомыми эти спина и зад. Она обошла крутящееся кресло и вытаращила глаза. Перед ней сидела без вести пропавшая сорок лет назад родная тетя Эмма!

– Эмилия, – строго поправила гадалка, нахмурив рыженькие выщипанные бровки. «Да, да, она же связана с ФСБ, – догадалась Елена Андреевна. – Там подписку дают. Ей родственников нельзя узнавать. Вообще никого нельзя узнавать. А то опять запросто исчезнет, у них это просто. Но как она прочитала мои мысли, я же молчала?»

Балерина деликатно удалилась. Клиентка села перед дисплеем, уложив папку на колени. Гадалка Эмилия(тетя Эмма) усмехнулась, мельком взглянула – будто прошила глазами толщу документов: до последнего простеплерованного листочка, и даже, честное слово, углядела где-то на дне фрагмент постельной сцены с Вовчиком. Елена Андреевна покраснела, стиснула коленки и крест-накрест прикрыла папку руками.

«Сделка? – привычно – равнодушно определила гадалка. – Подписывать-не подписывать? Ох, и жидкие вы, москвичи». Колючими холодными пальчиками ловко обмакнула в какую-то маслянистую жидкость, прикрепила к темени, вискам и запястьям Елены Андреевны присоски, от которых тянулись проводки к компьютеру. Елена Андреевна с любопытством ожидала увидеть пестрое мелькание картинок из ее жизни, начиная с младенчества. Вместо этого по экрану поползла нескончаемая абракадабра из букв и значков. Гадалка вся жадно с интересом подалась вперед, пальцы у нее, как взбесившиеся, носились, отстукивая, по клавиатуре.

Через полчаса Эмилия устало и довольно, как после хорошо выполненной работы, потянулась, потерла онемевшую спину.

– Итак, что мы имеем, если НЕ подписываем интересующий вас документ. Готовы? Смотрим, – она значительно ударила по клавише.

Елена Андреевна увидела на экране маленькую кухню и себя в ней. Она в клеенчатом фартучке, как у Лидии Михайловны, моет у раковины тарелки и складывает в сушилку. Она давно не видела таких кухонь и всем телом почувствовала, как давят на нее экранные низкие потолки и тесные стены. Стол, покрытый клеенкой, над ним привинчен бра-пластиковый стаканчик. На потрескавшемся подоконнике какие-то закатанные банки, кажется, с кабачками. Мойка эмалированная, отечественные подвесные шкафчики из ДСП. Вот и весь ее эквивалент. Столько стоит человек с такой кухней – ни больше и не меньше.

– А вторая перспектива? – ослабевшим голосом сказала Елена Андреевна. – Если подпишу?

Ей вдруг стало дурно. Она не отказалась бы от стакана воды, но никто ей воды не предложил. «Если подпишете…» – нечуткая гадалка подавила на следующую клавишу.

…Это был дворец, жилище падишаха, нефтяного шейха. Взорам обеих предстала спальня в розовых полупрозрачных тонах. Вьющаяся тропическая зелень и цветы, колонны, подпирающие сводчатые потолки. Мечта Елены Андреевны: стеклянные розовые пластины-ступени крутых винтовых лестниц, уносящиеся на верхние этажи, словно сами собой висящие в воздухе. За прозрачной стеной просматривается круглый бассейн с бирюзовой, в пузырьках, водой, его окружали мелодично журчащие каменистые ручьи и фонтанчики.

Какая кровать на полспальни под розовым балдахином! Какое зеркало, какой туалетный стол с небрежно разбросанными на нем драгоценностями! У кровати на полу розовый толстый пушистый ковер, на нем небрежно валяются атласные туфли с загнутыми концами, с крутыми золотыми каблуками. И сама Елена Андреевна в халатике сидит на краю кровати, пышные волосы кокетливо убраны ленточкой. Рассеянно смотрит за огромное, во всю стену, окно, где просматривается цветущий газон, белая беседка, кресла. Оттуда… оттуда доносится раскатистый жизнерадостный хохот Вовчика…

– Что выбираем? – костлявый пальчик навис над клавишей «мыши», чтобы щелкнуть «сохранить». Эмилия крутанулась в своем кресле, уставилась в глаза клиентки.

– Советую не торопиться. Подумайте. Решается ваша судьба. Как скажете, так и будет.

Вот когда она стала живым человеком, а не частью компьютерной машины, сомнения Елены Андреевны окончательно развеялись: это действительно была тетя Эмма, которая помнила, любила и искренне страдала о своей племяннице. Но не имела права подсказать, выйти из игры, нарушить ее жестокие правила.

– Боже мой, боже мой, – трясущимися руками Елена Андреевна выхватила загодя приготовленную ручку, уложенный сверху прочих документов плотный лист готовой дарственной. Как она могла сомневаться?! Размашисто, на четверть листа подписалась.

…Она не поняла, как все произошло. Зал с компьютерами и стеллажами растаял. В глазах почернело, точно притушили свет. Стены зыбко съехались, сдвинулись, заколыхались, порозовели. Из сгустившегося воздуха вырастали лестницы и колонны. Зеркало, бассейн, кровать стали приобретать явственные формы. Ноги Елены Андреевны по щиколотку тонули в мягчайшем ворсе.

…– Елена Андреевна! – послышался из сада раздраженный голос балерины. – Ковры пропылесосены безобразно. Оконные стекла в разводах! Честное слово, я вас рассчитаю.

Последовало одобрительное жизнерадостное ржание Вовчика.

Елена Андреевна посидела еще минутку, вздохнула. Потом встала с постели, привычно взяла в руки ведро с водой, швабру, средство для мытья окон – и пошла вон из спальни.

ЖЕНА НАЧЕРНО

Галина – значит «кроткая»

…Жила идеальная семья. Галина Яковлевна – медицинская сестра, а у медсестер зарплата, известно – кот наплакал. Основной добытчик – Олег Николаевич, глава семьи, занимающий крупную руководящую должность, про таких говорят: как за каменной стеной. Галина выносила, родила, выкормила и вынянчила трех прелестных девочек: Веру, Надежду, Любовь. Третьего ребенка не хотела, он уговорил: «Вдруг будет мальчик, наследник?»

Каждая женщина знает: рождение ребенка – это целая эпоха в ее жизни. «Я» полностью растворяется в процессе выхаживания крошечного беспомощного существа, буквально сливаясь с ним. Значит, у Галины были три такие эпохи. Нянчиться с малышками ей приходилось все чаще одной: у супруга командировки, учеба. Затем они плавно переросли в охоту без дичи, рыбалку без рыбы, в сауны, презентации, пьянки.

Счастливую женщину видно по блестящим глазам. Галина Яковлевна в последнее время глаза чаще прятала – возможно, потому, что характер у нее был скромный, безответный. Вполне соответствовал имени, которое в переводе звучит: «кроткая, милая, нежная». А может, просто не хотела показывать их покрасневшими, распухшими.

Зато коллеги-женщины продолжали завидовать новым кофточкам и платьям Галины Яковлевны. Тогда было время всеобщего дефицита, а Олег Николаевич был пробивной человек, должность, повторяю, занимал престижную, высокооплачиваемую. Потом было новоселье: семья получила прекрасную четырехкомнатную квартиру в центре города. Девочки росли, мама каждое утро расчесывала нежные локоны, вплетала в косички пышные банты, целовала мордашки, все еще пахнущие молоком. Гуляла с ними, играла, читала книжки.

МОРЩИНКИ НА ЛИЦЕ – ТРЕЩИНКИ В ЖИЗНИ.

Только – коллеги замечали – Галина день ото дня становится задумчивее. Между бровей пролегла и уже никогда больше не разглаживалась скорбная морщинка. Позже на работе стали замечать на нежном лице загримированные карандашиком ссадины, шрамы. Она скрывала их происхождение (сама виновата: головой нечаянно ударилась о рифленое дверное стекло, порезалась).

Однажды она срочно взяла отпуск за свой счет и уехала в соседнюю область, к маме. Прямо с поезда села в такси. В дороге ее несколько раз стошнило, она на глазах теряла сознание. Таксист, глядя на посиневшее лицо пассажирки, отвез ее, не спрашивая, в травмпункт. Там поставили диагноз: сотрясение головного мозга. Потом, после возвращения, будет второе, третье сотрясение мозга. Коллеги уговорили ее пройти судебную медэкспертизу.

После каждого избиения девочки приходили в больницу и умоляли: «Мама, не заявляй на папу в милицию. Его посадят, а с тобой мы умрем с голода».

Олег Николаевич тем временем не терял времени. Он как раз подавал на развод, встретив юную Судьбу, на двадцать лет младше его: тоненькую, длинную, миловидную – вылитую Барби. Когда шли рядом на улице или сидели в кафе за столиком – их принимали за отца и дочку. Есть, знаете, для сорока – пятидесятилетних мужчин в этом что-то эдакое… пушисто щекочущее самолюбие.

«МАМОЧКА, НЕ ОСТАВЛЯЙ НАС!»

Сейчас Олег Николаевич решал совсем другие вопросы. Квартира, которую он гордо называл «родовое имение», могла уплыть в руки жены. Ведь суд, как правило, оставляет детей (тем более девочек!) с матерью. Неужели ему с его Барби уготовано ютиться в убогой однушке?

А еще на карту была поставлена честь. Одно дело: друзья похотливо хохотнут: «Седина в бороду, бес в ребро, на молодятинку потянуло?» И совсем другое: выйти из игры почти героем, идеальным многодетным отцом.

Мне трудно объяснить, какие слова находил Олег Николаевич для психологического обрабатывания дочерей, какие аргументы приводил: мать недалекая, это бесплатная домработница, кухарка, нищая… Оставшись с ней, девочки погрузятся в такую же беспросветную нищету. Параллельно разворачивал перед очарованными девчушками великолепные картины будущего, если дочери останутся с ним. Как щедрый падишах, рассыпал у их ножек драгоценности: каждый год поездки за границу на море, «люксы» в отелях, ночное купание в море… Навороченные компьютеры, учеба в престижных вузах, золото-побрякушки, наряды, шубки и сапожки, которым обзавидуются одноклассницы.

Условие одно: на суде они твердо заявят, что желают жить с отцом, и только с отцом. Одна из судей потом призналась, что за тридцать лет практики впервые столкнулась с таким случаем. Какие жены, матери вырастут в последствие из этих девочек?! И хотя увещевания не входили в ее судейские обязанности, она не выдержала, воскликнула: «Одумайтесь! Дети из приютов разыскивают матерей-бомжих под забором, отмывают их от грязи и умоляют: «Мамочка, не оставляй нас!»

ЛЮБОВЬ = САПОГИ.

Ни одна инквизиция не могла бы придумать пытки более изощренной, чем часы, проведенные Галиной Яковлевной в зале суда. Это когда зацелованные, обласканные ею дочери вставали одна за другой и говорили, что не будут жить с ней.

Повторяю, условие щедрого отцовского спонсорства было единственное: прилюдное отречение от собственной матери. Навсегда. Потом кто-то из знакомых в коридоре остановил старшую: «За что же вы так с мамой?» Вера брезгливо пожала плечиком: «Да она у нас какая-то… не такая. К жизни не приспособленная». Младшая, Любочка на суде робко заикнулась о компромиссе: «А можно я один месяц с мамой буду жить, а другой – с папой?» Но, получив ощутимый отцовский толчок сзади, быстро села на скамью.

Когда маленькая вероотступница все же ослушалась и навестила маму, отец устроил грандиозный разнос: «А про сапоги-то забыла? За две тысячи, которые просила, а? Забыла, а?! А в университет в Москве тоже расхотела?» С тех пор Любочка, завидев маму, обегала ее за квартал, как прокаженную.

Зато средняя, вымуштрованная Надюшка в суде вела себя паинькой: «Ты (это она матери) не готовила нам еду, морила нас голодом. Ты не стирала, мы ходили грязные. Ты нас била». В тот же день отец подарил ей давно обещанное кожаное пальто за десять тысяч рублей. Однажды Галине Яковлевне в отчаянии удалось спросить одну из дочерей: «За что вы так со мной?!»-«Ну… Она (Барби) моложе тебя, красивее, – загибала пальчики дочь, перечисляя достоинства мачехи-ровесницы. – И потом, папе в постели с ней в тысячу раз лучше, чем с тобой». Галина Яковлевна задохнулась: «Вы обсуждаете с ним такие подробности?!!» – «Да, у папы от нас нет запретных тем… И вообще, мама, – раздраженно выкрикнула она, – оставь, наконец, нас в покое! Прекрати мучить! Мы давно похоронили тебя и поставили на тебе крест!».

Чайная ложечка из сервиза на 12 персон.

Шло время. Каким оно было для Галины Яковлевны? Кто-то из коллег говорит: «Она ходила черная». Кто-то: «Она была НИКАКАЯ». Старшая Вера вышла замуж, в ожидании ребенка лежала в роддоме. В положенный срок Олег Николаевич, не теряющий бдительности, нанял охранника, снабдив фотокарточкой бывшей жены, со строжайшим наказом: ни под каким видом не подпускать эту женщину под окна дочерней палаты. Складывалось впечатление, что у Олега Николаевича все перекрестки города напичканы камерами видеонаблюдения и на каждом углу стоят информаторы.

«Ты сдохнешь с голода на коврике моей квартиры!» – кричал он ей. Деловито справлялся через знакомых: «Она там еще не подохла?» В регистрационной палате размахивал ее сберкнижкой: «Будешь подыхать – квартиру перепишешь на младшую дочь!»

Честно говоря, у Галины Яковлевны никогда не имелось сберегательной книжки. Известие о разводе прозвучало для нее как гром среди ясного неба. Зато домовитый муж загодя все крупные покупки оформил на свою мать. Потом он обронит загадочную фразу: «Я готовился к разводу тридцать лет». То есть жил все это время начерно, готовясь к ожидающей его настоящей жизни. То, что полагалось Галине Яковлевне по разделу имущества, не хватило даже на скромную однокомнатную квартиру. Собирали по две, по три, по пять тысяч, несли родственники, знакомые, полузнакомые.

Писать ли о том, как почтенный отец семейства, не в силах расстаться с норковой шубой жены, в злобе выстриг и обезобразил ее, разрезал все ее платья и расколотил хрусталь? Пересчитывая в отвоеванном «родовом гнезде» трофеи, обнаружил: в собственном сервизе на 12 персон не хватает одной ложечки, и смерчем ворвался в квартирку жены, изъял вероломно присвоенную вещь. При этой непривычной для нее сцене присутствовала мама Галины Яковлевны, приехавшая поддержать дочь. С ней была истерика: «Отдай ему все, все!»

Но мама же и уговорила ее остаться, не уезжать из города: «Ты не преступница, чтобы бежать отсюда. Это будет его окончательная победа над тобой. Напротив: ходи с высоко поднятой головой: ты Личность, ты уважаемый и известный в городе Человек».

Стеля матери постель, она дала ей свою подушку. Мать легла и… разрыдалась: «У тебя подушка вся насквозь просоленная!»

ДЕСЯТЬ КРУГОВ АДА.

Третий суд (всего их было около десяти, и на все муж приводил дочерей) посвящался золотым часикам: когда-то он подарил их жене и теперь горько сожалел о столь безрассудном поступке.

Адвокат перед каждым заседанием учила Галину Яковлевну: «Наглотайтесь таблеток, не воспринимайте его слов». Но таблетки пили в перерывах судьи, приходя в себя от увиденного и услышанного. «Она прекратила готовить еду, морила девочек голодом. Она ненормальная, алкоголичка. Нет, она наркоманка! Почему нет следов иглы на руках? А она… она в ноги колола, вот! А с утра колес наестся, чтобы на ногах стоять – и на работу». А вот что о ней говорили коллеги: «Сама доброта, мухи не обидит». «Хохотушка, легкий, заводной, беспечный характер». «Бездна вкуса, как она за собой следила». Все это осталось в прошлом. Как и возможность дорого, стильно одеваться – почти все деньги уходят на выплату долга за квартиру.

Встречалась ли Галина Яковлевна с Барби? Конечно, девушку зовут не Барби, но уж очень идет это нарицательное имя охотницам за богатыми пожилыми мужьями: юным, длинноногим, с крошечными целлулоидными головками. Было дело: та сама заявилась, по-хозяйски требовательно и долго давила дверную кнопку. И, хмуря рисованные бровки, стала строго выговаривать ей, жене, какие они с Олегом Николаевичем две утонченные, созданные друг для друга души, что по ночам они читают стихи…

И вот тут я действительно убеждаюсь в неадекватности Галины Яковлевны (Помните: «Какая-то она у нас… не такая»?)

В подобной ситуации любая нормальная, адекватная женщина тяжкой праведной дланью ухватила бы шелковые барбины волосенки и спустила утонченную натуру на два-три лестничных пролета вниз. А Галина Яковлевна тихо, совсем не адекватно попросила: «Пожалуйста, уходите отсюда».

И я понимаю, что эта ее неадекватность – в редчайшей по нынешним временам, я бы даже сказала, наследственной аристократической интеллигентности. В хрупкой женственности, в очаровательной беспомощности и слабости, которые во все времена воспевали классики.

Которые способен разглядеть и оценить только настоящий мужчина.

МАЛЬЧИК ИЗ ДОМА ПОД СНОС

На город спускались лиловые весенние сумерки.

По городу шёл автобус. В салоне, держась за поручень худой бледной рукой, до локтя вылезшей из рукава старой курточки, стоял мальчик лет четырнадцати. В другой руке неприкаянно висел эмалированный бидончик. Всем своим видом мальчик игнорировал бидончик и его содержимое. Худые челюсти, не переставая, пережёвывали резинку. Прищурившись, он пристально смотрел в чёрное окно, будто мог видеть в нём что-то, кроме собственного отражения и отражения качающихся рядом пассажиров…

Его поза была вяла, он безвольно болтался под поручнем и мог вызвать вполне законное раздражение у какого-нибудь пожилого нетерпимого пассажира. Одна старушка заинтересовалась, не в ларьке ли за площадью куплено им разливное молоко? Говорят, молоко у них всегда самое свежее и жирное. Никчёмный вопрос покоробил мальчика. Какой-то пьяный дядя заорал, панибратски подталкивая его в бок:

– Почему автобус молчит?! Почему не слышно песен?

Мальчик брезгливо отстранился. Дядя не обиделся и обратился с тем же вопросом к соседке.

– Ты запой, а мы подхватим, – огрызнулась та.

Мальчик усмехнулся, представив, как все сидящие и стоящие пассажиры внимательно смотрят на дирижирующего пьяного дядю и дружно горланят развесёлую песню. И как Мрачный и Серьёзный троллейбус сразу превратится в Весёлый и Глупый троллейбус.

Улыбка делала его лицо хорошим, милым. От остановки ему ещё долго пришлось идти до дома, и бидончик жалобно позвякивал в такт его шагам. Дом давно предполагалось снести. И когда жители микрорайона объясняли заблудшим душам, как быстрее выплутаться из переулков, ориентировали: вот дойдёте до двухэтажного дома… Того, что под снос.

Перед дверью мальчик долго шарил в кармане: ключ провалился дырку в подкладке.

Квартира была поделена на большую комнату – она же кухня – и антресоли. Полы были чисто вымыты и застланы домоткаными половиками. На диване сидела белокурая женщина, склонившаяся над книгой. У неё было редко встречающееся кроткое милое лицо – без всякого сознания собственной красоты, и глаза тихие и серые, под пушистыми ресницами.

– Сынок пришел, – сказала она.

Мальчик, не снимая куртки, прошёл к кухонной полке, поставил кастрюлю под кран. Пока била сильная струя, исполняя гамму от высокого «ля» до низкого «ре», он стоял рядом, сунув руку в карман и жуя свою давно безвкусную резинку. На пенящуюся воду в кастрюле он смотрел с не меньшей отрешённостью, чем в окно троллейбуса.

Завернув кран и оборвав весёлую гамму, он присел перед кухонной тумбочкой. Ему пришлось вынуть вторую руку из кармана, что он и проделал крайне неохотно.

– Вермишель в банке, – тихо подсказала мать.

Мальчик поставил кастрюлю на электроплитку. Затем подошёл к столу и вывернул карман другой, недырявый, оттуда посыпалась мелочь.

– Тебе нужны деньги на батарейки, – сказала мать. – Возьми.

Мальчик молча загрёб монетки и ушёл наверх. На антресолях по одну сторону скрипучего платяного шкафа располагалась детская. Два пухлощёких светловолосых близнеца и черноглазая девочка, тихонько переговариваясь, играли за шкафом. Мальчик, не обращая на них внимания, прошёл к себе. У него была самая тёплая «комнатка». Тут находились: этажерка, забитая книгами и журналами, столик, раскладушка, приёмник с безобразной самодельной антенной. Над столом висели протёртые, белёсые на складках карты мира. Над раскладушкой – картинка с головкой Нефертити и птичья, длинноносая фотография Жака-Ив Кусто.

Мальчик вытряхнул на стол учебники из рюкзака, но тотчас отодвинул их в сторону. А вместо этого вытянул из стопы старый журнал и с наслаждением всем телом бросился на раскладушку. От безжалостного броска пискнули пружины. Малыши, передвигающие за шкафом свои игрушки, ему не мешали.

Мать после его ухода взяла с колен непонятный бело-серого цвета комок. Комком оказались матерчатые перчатки с грязноватыми пятернями. Натянув их, она спустилась на пол и поползла к плите, по очереди опираясь на быстро шагающие руки. Взобравшись на табурет у плиты, сняла перчатки и стала помешивать в кастрюле. Скоро в квартире аппетитно запахло кипячёным молоком и варёной вермишелью. На столе выстроились пять тарелок, за каждой по стакану молока.

– Дети, ужинать!

Младшие тотчас послушно гуськом спустились вниз и стали мыть руки, помогая друг другу поворачивать тугой кран. Спустился и старший сын. Сразу расположил за тарелкой книгу, и, никого не дожидаясь, быстро стал заглатывать пищу. Когда он, запрокинув бледную нежную шею с торчащим кадыком, пил молоко, мать сказала:

– Сынок, пора расписаться в дневнике…

Мальчик смерил взглядом мать и ушёл. Спустился по лесенке, быстро выкидывая тощие джинсовые колени, с дневником и ручкой. Ещё налил себе молока и стал независимо пить.

– Тебе трудно даются некоторые предметы? – осторожно спросила мать. – Хочешь, позвоню Клавдии, она подыщет дополнительный материал…

Она не договорила, сын бросился к лесенке. Одолев её до половины, свесился за перила и закричал отвратительным тонким злым голосом:

– А вы с Клавдией хотите, чтоб я пятёрочки таскал? Они на мне пашут, за млеком на другой конец города посылают, а я им пятёрочки, да?

Слышно было, как он у себя за шкафом упал на раскладушку и навзрыд заплакал. Малыши притихли, уткнув мордочки в тарелки.

– Ешьте, ешьте, – прошептала мать. – Ему много задают, оттого он нервничает.

А мальчик плакал, отчаянно худыми руками бил подушку. Сквозь визгливые всхлипывания пробивались фальшивые басовитые нотки. Эта была ужасная неправда, что он сейчас кричал. Он был освобождён от всех домашних обязанностей, кроме вот этой – покупать продукты и ездить за разливным деревенским молоком. Малыши сами себя водили в садик, благо он располагался рядом. И зная, что он не прав, он ещё больше злился и жалел себя.

– Когда я буду ходить в школу, я тоже буду готовить уроки, как Витя, да, мама? – с важностью спросила девочка.

– Обязательно.

– Мамуля, сегодня Мифкина очередь девулить по графику, – сказал один малыш.

– Сегодня, так и быть, я подежурю, – улыбнулась мать. – А потом почитаем про Копчема и Бельчонка, да?

Оставшись одна, мать закрыла лицо руками. Кто бы мог подумать, что мальчик, только что с ненавистью кричавший на неё, два года назад был её любимчиком, её ласковым старшеньким. Они вечно целовались, шептали друг другу на ушко нежные глупости, он носил её сумку, как верный паж. И всякий, кто видел, говорил: «А это, конечно мамин сын».

Она знала, кто испортил её ребенка. При этих произнесённых мысленно словах её милое лицо покривилось. Это был отец мальчика, её бывший муж. Мачо, как она насмешливо его называла. Он окончил столичный журфак, сменил множество редакций и студий – был чрезмерно обидчив и считал, что его недооценивают.

Он обожал вечеринки: чтобы были цветы и вино в хрустале, и чтобы друзья приводили хорошеньких жен. За столом, дабы привлечь их внимание, заводил разговоры на модные темы, щеголял сведениями, подцепленными понаслышке, мило сплетничал. Как бы между прочим, мог уронить: «На днях звонил Юрка из Москвы… Ну, да вы его каждый вечер по телику видите». «Ты смешон», – говорила она мужу.

Но за столом присутствовал маленький человек, который жадно внимал оратору и не сводил с него блестящих глаз. Мать настойчиво и тревожно вглядывалась в лицо сына, и он, как вор, отводил глаза.

Соседки ссорились из-за права первой открыть ей, дурочке, глаза на настоящее положение вещей. И когда она сама с брезгливостью заметила, что женщины в жизни мужа далеко не ограничиваются ролью застольных слушательниц, указала ему на дверь. Больные ноги отказали ей через год после развода.

А он уехал в Москву, женился. По слухам, собирался на ПМЖ в Австралию… А сын продолжал боготворить отца. А она его с ним разлучила. И он возненавидел её, разлучницу, и даже от одного прикосновения её руки увёртывался и передёргивал плечами.

На антресолях рыдания утихли… Она подумала, что её худющий сын, скорчившись, сейчас сидит у приёмника и крутит, вздыхая прерывистыми вздохами, ручку настройки. Из воротника свитера торчит тонкая и длинная, как у гусёнка, шея… У неё сжалось сердце.

Приёмник старый. Сквозь свист и гул, похожий одновременно на гул реактивного самолета и на шум из жерла гигантской раковины, он улавливал разноязычные, заглатывающие в спешке слова голоса. Они горячо и настойчиво что-то разъясняли, предлагали. Мелькали отрывки арий, органной музыки, тревожных новостей и умиротворённых проповедей. Затаив дыхание, забыв о своих маленьких невзгодах, он жадно слушал МИР. Слышал плеск ворочающегося в тесном ложе Тихого океана, видел висящие в воздухе сверкающие сказочные мосты, внезапно проваливающиеся под землю тоннели, где было светлее, чем днём на земле…

За шкафом маленький близнец рассказывал: «Однажды Марья-краса пошла в булочную за хлебом…» – «И вовсе Марья-краса не могла ходить в булочную за хлебом», – возмущённо возразила девочка. После минутного совещания маленькая делегация нерешительно столпилась у комнаты брата.

– Скажи, пожалуйста, Витя, – заговорила с уважением девочка, самая маленькая и самая храбрая. – Ведь Марья-краса не может ходить за хлебом?

– Брысь! – в ярости закричал брат. – Вам мать что наказала?

Малышей, хорошо изучивших характер брата, точно ветром сдуло. Мальчик снова осторожно стал поворачивать катушку, пытаясь найти утерянную волну.

Но вместо этого поймал трансляцию официального заседания. Выступающий читал по бумажке и сделал паузу, чтобы проглотить слюни. Его молчание зал истолковал по-своему и бурно и продолжительно зааплодировал. Но в бумажке не было указано в этом месте, что должны следовать бурные, продолжительные аплодисменты. Оратор заторопился, возвысил голос и добился того, чтобы аплодисменты угасли в самом начале.

Мальчик раздражённо лёг на раскладушку, лицом вниз…

Лобастый малыш, его любимец, снова упрямо и бесстрашно встал в проходе.

– Витя, – сказал он басом уважительно. – Танька нам загадала загадку и над нами смеётся, хитрая.

– Ну, давай свою загадку, – буркнул мальчик. Он не без удовольствия оторвался от учебника. Из-за шкафа, осмелев, вышли братишка с сестрёнкой.

– Вот слушай, Витя. Будто в лесу живут два волшебника-близняшки. И будто они подрались, и один волшебник погнался за другим! А первый увидел домик и спрятался туда! И дверь захлопнул! А другой говорит: «Я волшебник, чурики, дверь, открывайся!» – А который спрятался: «Я волшебник, чурики, дверь, не открывайся!» Что дверь сделает?

– У кого волшебства больше, того дверь и послушает, – подумав, сказал мальчик.

– Они близнецы. Значит, одинаковые, – напомнил лобастый малыш.

Мальчик усмехнулся. Ему тоже стало интересно: что же двери-то бедной делать? Хоть разорвись, вот попала в ситуацию. Он нервными штрихами набросал домик и драчливых волшебников – одного, подпирающего дверь изнутри, и другого, взламывающего её снаружи.

– Здорово, – восхищённо сказал малыш, следя за ручкой.

Старший брат сказал:

– Дверь откроется и этим угодит первому волшебнику. Но откроется ровно настолько, чтобы драчун не сумел проникнуть в домик. Так, что ли?

– Витя, ты, наверно, самый умный в школе.

Перед сном он читал «Золото бактрийских царей» из подшивки старого журнала-ежегодника. У них когда-то половина материной зарплаты уходила на периодику.

«…Под манжетами на запястьях рук мы обнаружили массивные золотые браслеты. Золотые, весом в полкилограмма, браслеты были надеты на щиколотки ног. Почти двухметровый гигант был облачен в богатые одеяния, сплошь затканные золотом».

Цветные фотографии демонстрировали царскую роскошь. Багряный фон эффектно оттенял тёплый тусклый блеск жёлтого металла. Мальчик вцепился в журнал так, что косточки пальцев у него побелели. От волнения он задыхался, то бледнел, то нежная розовая краска заливала его лицо и шею. С ним мог случиться припадок. Войди к нему кто-нибудь – он завизжал бы и набросился, колотя, куда попало. Именно в такие минуты, когда мать просила вынести мусорное ведро, он кричал в истерике:

– Отстань, отстань, отстань, ненавижу всех, сволочи! – обессилено падал на раскладушку и рыдал.

О, не нужно было ему это золото! Если хотя бы один человек в мире догадался, что творилось в его душе! Сумрачные гробницы, кровавая марсианская пыль, чёрная дыра Бермудского треугольника, илистое зелёное дно Лох-Несс и занесённые высокогорными снегами косолапые следы йети не давали ему покоя. Он не понимал, как можно сидеть у телевизора в кресле, вытянув ноги в шлёпанцах. Ему не терпелось стать пылинкой в поле магнитных вихрей, и изучать всасывающие в себя всё на пути алчные хоботы торнадо, и кануть в гигантскую воронку на дне океана. И, после месяцев бесплодных поисков и разочарований, найти и заглянуть под низкий косматый лоб в зелёные звериные глазки снежного человека. О, как многого ему хотелось!

Он видел себя членом экспедиции, расшифровывающим пиктограммы, оставленные НЛО на злаковых полях. Он спускался в холодные недра Марианской впадины, где высоко вверху оставались серебристые облака воздушных пузырьков, а внизу начиналось царство причудливых прозрачных, самых невероятных расцветок существ, могущих быть одновременно глубоководными рыбами и хищными растениями. Из батискафа наблюдал схватку огромного кальмара с кашалотом и выдерживал нападение белой акулы. А в северном море фотографировал гигантских полярных медуз, а на берегу Амазонки писал увлекательный дневник о пираньях.

В мире было столько белых пятен, а люди были так ленивы и инертны.

Материна подруга Клавдия работала в институтской библиотеке, и он имел доступ в святая святых, дальнюю комнатку. Там весь день горело электричество, библиотекарши пили чай с дешёвым печеньем, и там хранились редчайшие старинные экземпляры географических книг и журналов. Мальчик втискивался куда-нибудь в уголок и жадно читал записки путешественников-первооткрывателей.

Он уже не мог ограничиться тем, что на уроке их бегло знакомили с теорией Дарвина, он слишком много знал, чтобы доверять на слово. Ему непременно самому нужно было наблюдать все стадии превращения узконосой обезьяны в человека, и он фантазировал, с увлечением выстраивая в уме этот процесс. И тогда учитель делал замечание за рассеянное поведение и писал в дневнике.

Мальчик заставлял себя слушать урок, но не выдерживал и усмехался: как скудны были познания учителя, полученные им в его жалком институте! Когда он читал о бактрийских царях, он сам был богачом и безраздельно владел сокровищами Тилля-Тепе. Он надрывался в душе от хохота над одноклассницами, которые унизывали пальчики убогими граммовыми кольцами и вставляли в уши штампованные сережки. Он был богаче их в тысячу раз!

Но он стискивал зубы и дрожал, слушая рассказы одноклассника, вернувшегося с родителями из командировки в ЮАР. Многие его сверстники успели побывать за границей. Но он смотрел на них свысока: рослых, спортивных, дёргающихся и топчущихся на танцульках с красивыми глупыми одноклассницами.

Мальчик презирал танцы. Впрочем, изредка у себя за шкафом он делал телодвижения, напоминающие танцевальные па, и даже напевал под нос «ру-ри-ра». Но он бы умер от стыда, если бы кто-нибудь увидал его за этим занятием. Чем больше он презирал одноклассников, чувствуя свою исключительность, тем больше страдал, зная, как сутул, прыщав, бедно одет и одинок…

В эту ночь он читал «Жизнь среди слонов». Читал он очень быстро, но в отдельных местах, словно слепой, водил по строкам пальцем. Потом охватывал руками голову и задумывался.

«Мы могли мечтать, ставить на карту жизнью. Мы умели встречать трудности, удары судьбы, могли бросить вызов миру и смеяться над ним. Мы жили в гуще жизни. Со сладострастием умывались первым дождём. Ветер бросал нам в лицо пыль. Солнце палило нас от зари до зари. Но они несли нам музыку дикой жизни…»

Его поразило: как до сих пор такая простая, простейшая, как амёба, мысль не пришла в голову раньше?! Мальчик возбуждённо вскочил, начал ходить. И точно споткнулся, обвёл комнату взглядом. Ему пришло в голову, что последнюю ночь видит продавленную раскладушку, приёмник, этажерку. И он подошёл к платяному шкафу, отделяющему его комнату от детской, где посапывали малыши, и прижался к нему лбом, как маленький.

На антресолях было душно. Накинув куртку, мальчик сбежал вниз и вышел на тёмную холодную лестничную площадку. Такие площадки точно задолго предчувствуют гибель домов под снос.

Напротив пыльная соседняя дверь была заперта. Она была заперта почти всё время, сколько помнил мальчик. Здесь жил геолог, и приезжал он раз в год. Тогда лестничная площадка оживала. Приходило много шумных высоких мужчин и красивых душистых женщин, и даже во дворе пахло жареным мясом, апельсинами и мужественным дымом сигар.

Мальчишки во дворе хвастались друг перед другом выпрошенными у геолога штучками, компасами, волнистыми минералами. А мальчик стискивал зубы, отворачивался и уходил. Он ни за что в жизни не стал бы попрошайничать. И втайне мечтал, чтобы тот заметил кроткую красивую мать…

Мальчик вспомнил, как несколько лет назад, в сбитой набок шапке, размахивая ранцем, взлетал по лестнице, и на нетерпеливый стук открывала мать. Он радовался, что у неё сегодня отгул, и она не проводит в своей библиотеке нескончаемые читательские конференции, и дома вкусно пахнет ягодными киселями и компотами, которые она такая мастерица варить, и которые они так любят с отцом!

И та же площадка была свидетельницей совсем иных времен. Тогда он потерял ключ и упрямо стоял под дверью, чтобы только не идти в библиотеку и не чувствовать на себе отвратительного ласкового взгляда. Она всегда смотрела на него так, что он сам себе начинал казаться голеньким младенцем в ванночке. Он простоял тогда четыре часа, плача от жалости к себе и гнева на мать. И чем больше понимал, что мать не виновата, тем больше злился. И выколупывал в штукатурке большую дыру.

Мальчик присел на корточки, чтобы ощупью найти эту дыру. И сразу услышал из-за стены негромкий, несмотря на поздний час, звук работающего телевизора у соседей.

Это были молодые парень и девушка, поженившиеся не так давно. И больше всего на свете они боялись выглядеть немодными. Но так как в моде нынче было богатство, то им, бедняжкам, туго приходилось. Они питались картошкой, жаренной на маргарине, не заводили ребёнка.

Последним «писком» с их стороны была цифровая плазма, купленная в кредит. Они с головой влезли в долги, ахая, удивляясь собственному безрассудству и храбрости. Зато теперь включали в выходные телевизор на полную мощь, начиная с утренних передач и до ночи.

Они были жалки и достойны безусловного презрения, они были убоги и нищи, по сравнению с Иэном и Орией Дуглас-Гамильтонами. Слониха в лепёшку топтала их автомобиль, они в джунглях разбивали свой самолёт и жалели лишь потерянное время, в которое могли сделать новые открытия в тяжёлом слоновьем мире.

Мальчик ещё посидел на корточках, прислушиваясь. Скоро молодая пара поднатужится и купит подержанную иномарку. «Тужьтесь, тужьтесь, да не пукните», – пожелал добродушно соседям. Он встал и тщательно отряхнул брюки на коленях. Лирического настроения как не бывало!

В комнате его встретила кутавшаяся в пуховую шаль мать. Она сказала, виновато улыбаясь: «Вот… Не спится, сынок». Ещё вчера он, передёрнув плечами, обошел бы её, буркнув: «Шпионка. Всё бы ей шпионить». Но сейчас только нагнул голову, как бычок.

Мать, боясь поверить, протянула руку и нерешительно провела по стриженой макушке. Она едва справилась с желанием сильно охватить ладонями голову и зацеловать. Но, испугавшись, что спугнёт, дала ему уйти… Господи, какая у него старенькая штопаная курточка, рукава лоснятся. Как это, должно быть, мучает и унижает его, особенно его. Немедленно, завтра же занять денег у Клавдии (ах, сколько можно!) И мать озабоченно думала, как ей в очередной раз выкрутиться из положения.

Но эта озабоченность была ей приятна. Её старшенький будет снова с ней, он поворачивается к ней, она чувствует это. Он добрый мальчик, просто у него трудный возраст. Ведь он без напоминаний покупает, по мере истёртости, новые перчатки. И смастерил к табуретам ручки, чтобы было удобнее взбираться.

Утром он позавтракал, как обычно, с книгой, установленной за тарелкой с кашей. Вышел из дома и зашагал прочь, ни разу не оглянувшись. На его плече висел рюкзак, набитый плотнее обычного. А в комнате над раскладушкой, где висели фотопортрет Жака-Иа Кусто и картинка с головкой Нефертити, желтели четырехугольные пятнышки.

Он не сошёл у школы, а поехал дальше на железнодорожный вокзал. Впервые за последние годы ему было легко дышать. Мысль, постоянно тревожившая его и одновременно наполнявшая смыслом его существование, наконец, обещала превратиться в реальность.

«Человек настолько привыкает к жизненному расписанию, продиктованному ему другими людьми, что боится хотя бы в малом нарушить это расписание, выйти из графика, упаси Бог, оспорить или предложить взамен что-нибудь новенькое», – думал он, сжимая и разглаживая в кармане паспорт и конверт с московским адресом отца.

Светило солнце. Пронзительно кричали воробьи. Оттого, что мальчик не поехал в школу, небо на землю не упало, землетрясением и прочими катаклизмами не пахло. «Ничего страшного и необычного в том, что я делаю, нет. Только не стоит задумываться».

У вагона сонная проводница проверяла билеты. Мальчик испугался, что она не пустит его: билет был дорог, он купил его на украденные сегодня у матери деньги из чайной жестяной баночки. Он мысленно легко оправдал себя, и его совесть была спокойна. Проводница надорвала билет и равнодушно отвернулась. Всё было как обычно. Это покоробило его. Ему казалось, что всё, что теперь будет окружать его и входить с ним в контакт, должно быть совсем иным, иметь на себе особый отпечаток. Какой, мальчик и сам толком не знал.

В купе уже сидели два пассажира.

Долговязый, с веснушчатым лицом милиционер («с окружной конференции блюстителей порядка», – усмехнулся мальчик) только что сходил в туалет и вернулся с выстиранными носками, которые аккуратно развесил на горячей трубе. И теперь сидел, вытянув босые белые ноги, и с наслаждением шевелил пальцами. От сохнувших носков и от ног крепко пахло. Полный, корректного вида мужчина читал газету и с неудовольствием поводил носом.

«Это последнее, что я вижу в этом городе», – решил мальчик.

– Каникулы? – подмигнул мужчина и тут же углубился в газету.

Поезд дёрнулся и быстро стал набирать ход. За окном проплывали станционные здания, фигурки в жёлтых жилетах. На насыпи у путей были выложены выщербленные, заросшие жухлой травой каменные буквы полувековой давности: «КПСС НА ВСЕ ВРЕМЕНА!» Тётка в жилете грязной метлой выметала припорошённый углём снег с каменных букв.

Проводница принесла чаю. Мальчик подсчитал на ладони мелочь, прикинул и взял два стакана. Он сидел, глотая горячий горький чай, посматривал за окно и улыбался.

МАЧО

В последнее время с пунктуальной Викторией Евгеньевной стали твориться странные вещи. Подойдет к холодильнику, откроет и задумается. Долго стоит, вспоминает, махнет рукой и пойдет по делам дальше. Через некоторое время вспомнит: да за ветчиной же шла! Пообедает за книгой (выработалась от одинокой жизни такая привычка), завернет ветчину в бумажку и отнесет: книжку в холодильник, ветчину за стекло на книжную полку. И, конечно, наткнется через месяц на позеленевший скукоженный ветчинный кусок, когда в нем червячки заведутся.

Весной на мамину могилку вместо петуньи чуть не высадила семена брюквы кормовой. Бог не попустил: в последнюю минуту надела очки, прочитала на пакетике: «Брюква кормовая». И маме была бы обида, и от людей стыдно… А-то еще: варит суп с фрикадельками. Засмотрится на всплывающие, теряющие центр тяжести, переворачивающиеся, как айсберги, в бульоне розовые мясные кусочки, задумается и в доходящий уже суп вместо приправы возьмет и высыплет чайной заварки. Не раз приходилось выливать содержимое всей кастрюли в унитаз.

А ведь почти полвека пунктуальная Виктория Евгеньевна проработала в жэке с документами. В голове держала целую бухгалтерию с точностью до последней циферки, и вот на тебе.

А еще ее в последнее время в самых неподходящих местах: на людях, на улице, в общественном транспорте – стало обливать внезапным мощным жаром. Как если бы медсестра-распустеха горячий укол со всей силы всадила.

Виктория Евгеньевна собралась и пошла к бывшему районному невропатологу, а нынче широко известному в городе и области экстрасенсу, обладательнице Платинового Международного Медицинского Диплома и разных целительских золотых Орденов Ольге Вячеславовне.

Они были не то что бы близкие подруги, но давние, проверенные, надежные приятельницы. Даже внешне были похожи: обе гренадерского роста, тучные, с маленькими, по-мальчишечьи коротко стрижеными головками на мощных шеях, плавно перетекающих в объемистые торсы. Ольга Вячеславовна в своем медицинском халате была вылитая белая медведица из мультика про медвежонка Умку.

В свое время, когда еще была в силе, Виктория Евгеньевна задним числом приватизировала на имя Ольги Вячеславовны квартиру после смерти ее папы. Очень тогда помог товарищ Полюшкин из администрации. А так – не пито, не едено – досталось бы государству.

Ольга Вячеславовна не любила оставаться в долгу. Пользуясь связями в районной ВТЭК, вывела Викторию Евгеньевну на группу – это когда в системе ЖКХ начались смутные времена, и ЖЭКи стали обзывать монополистами и грабителями и писать статьи под рубрикой «Жэк-потрошитель».

В городе объявился конкурент в лице управляющей компании с грозным названием «Энергодивизион». Виктория Евгеньевна опомниться не успела, а «Дивизиону» – не без посредничества вероломного товарища Полюшкина – уже достались сплошь элитные новостройки. А ее-то ЖЭКам – старые районы с аварийным жилым фондом, со сгнившими подземными трубами – ровесницами самой Виктории Евгеньевны. Ничего не оставалось делать, как прибегнуть ко втэковским услугам Ольги Вячеславовны.

Очень было горько и обидно. Не так, не так представляла себе Виктория Евгеньевна собственный уход на пенсию: чтобы с вывешенными в актовом зале на плюшевом занавесе круглыми, вырезанными из золотой фольги юбилейными цифрами, с зачитываемыми под аплодисменты благодарственными письмами, с расписным электрическим самоваром на подносе и другими практичными подарками. С речами со сцены: что вот такие советские, с большой буквы начальницы ЖЭКа, как уважаемая юбилярша, уходят в Историю. И это была бы чистая правда.

Сколько, бывало, в разгар торжественной части очередного мероприятия извлекали Викторию Евгеньевну из глинистых траншей, из затопленных подвалов, с протекающих чердаков, привозили в нарядный зал. Извиняясь, неловко протискивала крупное тело к своему неизменному стульчику в президиуме. Среди надушенных, начесанных жилкомхозовских дам, она мохеровый берет (тоже неизменный) уже и не снимала: все равно под ним заботливо накрученные с вечера волосы свалялись. А по окончании вечера, батюшки, обнаруживала: берет-то весь в паутине, в бумажках, в подвально-чердачном соре. И все видели, и товарищ Полюшкин, конечно, видел…

Ну где вы нынче найдете начальницу ЖЭКа, которая, узнав, что нерадивый жилец снова не донес ведро до мусоропровода и вывернул его на лестничной площадке, кряхтя вылезала бы из-за стола, напяливала тесное пальто и ехала в старом «козлике» на окраину города?

Там, бормоча: «Разве ж это люди? Это ж скоты, а не люди», – самолично исследовала мусорную кучу и – по клоку газету с номером квартиры, по тетрадке отпрыска-школяра, по какой-нибудь скомканной справке, использованной в качестве туалетной бумаги – вычисляла злоумышленника. За глаза ее называли «наш Шерлок Холмс». «И страшна и скора на расправу была ее тяжелая длань».

Ольга Вячеславовна не дурила подруге голову: не вертела хрустальных шаров, не жгла благовония, не проделывала пассы над головой и прочие экстрасенские заморочки. Она перелистала ее пухлую медицинскую карту и вздохнула.

– Вам сколько лет? Пятьдесят? Конечно, я могу устроить койку. Могу назначить самые хорошие и качественные препараты. Но самое лучшее лекарство в нашем возрасте, матушка – это секс. Регулярный и качественный. Да, да. Эффективное, но, я вам скажу, оч-чень труднодоступное лекарство.

Виктория Евгеньевна не поверила своим ушам. Поерзала на стуле, поправила черную шерстяную юбку:

– Это вы мужчин имеете в виду? Тьфу, добра-то.

– Напрасно вы так говорите, Виктория Евгеньевна. Нынче попробуй встретить настоящего мужика – я постель имею в виду. Это – Счастье. Вы от жизни отстали. Нынче женщины за ЭТО на такие вещи способны, рассказать – волосы дыбом встанут, со стыда сгорите. Я практикую, мне ли не знать.

И она развернула перед ошеломленной, отставшей от жизни Викторией Евгеньевной страшную картину повсеместной жестокой и беспощадной охоты женского пола на мужской. Рыщущие в поисках ускользающей добычи особи, растянутые повсюду паутины невидимых сетей, расставленные, хитроумно замаскированные силки, красные флажки…

– Это мы с вами, Виктория Евгеньевна, воспитаны на тургеневских девушках. Вот и кукуем в одиночестве.

– Пакость какая. И не уговаривайте, Ольга Вячеславовна. Я их брезгую, мужиков-то.

Экстрасенсша по селектору сказала секретарше, что сегодня больше не принимает. Задернула бархатные шторы, включила тихую музыку из к\ ф «Эммануэль». Внимательно осмотрела клиентку сквозь поблескивающие в полумраке стекла очков.

– Не можете ли вы, Вероника Евгеньевна, вспомнить и описать первые волнующие мгновения зарождения Женщины в вас, девочке? В гадком утенке – прекрасного лебедя? Робкое распускание нежных лепестков из скромного бутона?

Вероника Евгеньевна убрала с черной юбки пушинку и задумалась. Она выросла в деревенской избе, состоящей из одной большой горницы, уставленной шестью койками: Вероникиной и ее пяти братьев. Родители спали за печью. С тринадцати лет – каждый месяц боли, стыда, страха быть обнаруженной врасплох, страха не успеть замести преступные следы девичьего взросления от хитрющих братишкиных глаз.

Теплого туалета в избе не было. О тампаксах и прокладках не слыхивали. Зато в аптеках продавалась вата: восемнадцать копеек рулон. Девочки лепили из ваты плоские «пирожки», подстилали – для герметичности – куски полиэтилена, прикалывали булавкой к трусикам. И все равно неуклюжее сооружение натирало бедра до мозолей. Все это мгновенно пропитывающееся скользкое хозяйство елозило и грозило вывалиться под ноги на всеобщее обозрение в самый неподходящий момент.

В первые месяцы Вероника по неопытности перепортила все трусики. Скрывать следы преступления отправилась на только вскрывшуюся речку. Вывалила из пакета холм окровавленного белья. Холм величаво поплыл по течению, завернул за ивняки и зацепился за полощущиеся в воде ветки. Вероника, зайдя по колено в ледяную воду, палкой долго отцепляла «холм». Наконец, отцепила, он тронулся, поплыл и навсегда скрылся из вида. И долго еще, должно быть, плыл, пугая рыболовов и заставляя строить самые жуткие предположения о его, холма, криминальном происхождении.

Какой уж там бутон, какой прекрасный лебедь…

– Вероника Евгеньевна, а у вас есть красивое нижнее белье? – вкрадчиво поинтересовалась экстрасенсша.

Есть, а как же. Недавно купила, и вот почему. Шла по улице, в очередной раз в жар бросило. Спасибо, добрые люди довели до ближайшей больницы. В приемном покое она чуть со стыда не сгорела перед молоденьким фельдшером: за обвислые застиранные рейтузы, за линялые хабэшные майку и трусы, за мешковидный бюстгальтер. После этого взяла за железное правило, выходя даже ненадолго на улицу, надевать купленное по этому случаю белье: узкое, скользкое, негреющее, неудобное, а кое в каких местах и откровенно похабное. Зато перед врачом будет не совестно.

– Скажите, только честно, – задала решающий вопрос Ольга Вячеславовна. – Вы когда-нибудь испытывали оргазм?

С этим словом у Вероники Евгеньевны были связаны неприятные воспоминания. Это когда однажды при коллективе, передавая только что состоявшийся разговор в администрации, она подбоченилась и сказала: «И тогда он мне с таким оргазмом говорит…».

Грянул хохот – штукатурка со стен посыпалась. «Вероника Евгеньевна, – задыхаясь от смеха, поправили ее, – не с оргазмом – с сарказмом!» Тогда она стала ходячим анекдотом для всего городского жилищно-коммунального хозяйства. До товарища Полюшкина, конечно, дошло…

– Вот видите, – ласково, как ребенку, объяснила Ольга Вячеславовна. – А ведь оргазм – это мощнейшая разрядка для организма. Без нее обеспечены застойные явления в органах малого таза. А застойные явления – это целый букет заболеваний. Это воспаления, кисты, опухоли, рак, не приведи господи.

Услышав о раке, Вероника Евгеньевна стушевалась.

– И потом, можно подумать, я вам мужчину на блюдечке принесу. Вспотеете, дорогуша, пока побегаем, найдем. Что же нам придумать? ЛКН, конечно, не подойдут…

– Кто это еще, господи?

– Лица кавказской национальности. С этим делом-то у них все в порядке, даже чересчур. В ведро с водой опустят – вода закипит. Но уж больно народ непредсказуемый, хлопот потом не оберешься. В санаторий послать, да ведь вы туда каждый год как инвалид ездите. Некоторые мужчины очень даже к крупным дамам неравнодушны. Не познакомились ни с кем? Ну ладно. В этом деле нам нужен не любитель, а профессионал. Мачо.

…От экстрасенсши она возвращалась поздно вечером в холодном, по-весеннему сыром трамвае. И надо же, на переднем кресле прямо перед ней расположился товарищ Полюшкин. Растопырил коротенькие колени, установил на них портфель, защищая им, как щитом, уязвимый мягкий животик. Он сидел под компостером, который хлопал не переставая, и усеял его плечи бумажными кругляшками, будто крупной перхотью.

Полюшкин кивком пригласил Веронику Евгеньевну сесть рядом. Хотя после его чудовищного вероломства она зареклась до смерти не замечать его, послушно села. Полюшкина точно непрестанно дергали за нитку, он дрыгал ногами, поправляя портфель, толкал Веронику Евгеньевну, подпрыгивал, усаживаясь удобнее, шмыгал носом, как простуженный сорванец. Явно был не в духе, всю дорогу бубнил о вопиющей бесхозяйственности в масштабах города и страны, о безнаказанном разбазариванье госимущества.

– Всюду бросается в глаза эта непростительная, вопиющая расточительность, это халатное отношение. Взгляните, – он раздраженно ткнул пальцем за окно на гигантскую растяжку, протянувшуюся вдоль линии почти на полтораста метров: «Нашему государственному университету – 200 лет!»

– Зачем это? – брюзжал Полюшкин. – Зачем так выспренно, так длинно, когда можно простенько: «Государственному университету – 200 лет!» Или еще проще: «Университету – 200 лет!» Лучше даже так: «Университет – 200». Всем все понятно, а город, таким образом, сэкономит 28 щитов с буквами, включая восклицательный знак – их можно употребить при составлении других плакатов. А экономия рабочего времени? Красок? Кистей?! А если ввести в государственный масштаб такую экономию – это ж просто Боже мой!

Вероника Евгеньевна помалкивала и думала, как, должно быть, тесно, душно человеку с таким государственным мышлением работать в администрации их маленького городка. В областной, в государственной Думе, в правительстве, да что там, в президентской команде, а может, и в президентском кресле – вот где место товарищу Полюшкину.

Судя по фотографии, мачо представлял из себя малорослого, с плешивой большой, как у лягушонка, головой, с уныло обвисшим угрястым носом-хоботом. Молодого человека звали Олег.

– Вот в таких неброских, невзрачных юношах скрываются уникальные сексуальные силы. Они в камне разбудят Женщину, – горячо и немножко фальшиво убеждала Ольга Вячеславовна, сама розовея от волнения. – Заметьте, Вероника Евгеньевна, опытные дамы всегда обращают внимание на густоту шевелюры у мужчины – чем ее меньше, тем больше тестостерона в крови. А нос! Вероника Евгеньевна, нос – это самая примечательная деталь в лице мужчины, вам любая дама подтвердит. Вы все думаете, что сексуальные гиганты – это Ален Делон и Джеймс Бонд. Да они по сравнению с такими, как Олег, в сексе – мышата. У них же вся сила в бицепцы да трицепсы уходит, на анаболиках держатся. Не сомневайтесь, все дамы потом только Олега заказывают.

Веронике Евгеньевне закралось в голову подозрение, что подруга, помимо целительства и ясновидения, параллельно ведет еще один бизнес.

Услуги мачо стоили столько, что не хватило наличности и пришлось отправляться в сберкассу. Пока стояла в маленькой очереди к окошку, старалась морально поддержать себя, вспоминая напористый голос Ольги Вячеславовны: «Здоровье, Вероника Евгеньевна, ни за какие деньги не купишь. А так – кисты, фибромы, кисты, злокачественные опухоли…» Вероника Евгеньевна без колебания сняла с книжки две пенсии.

В этот решающий, переломный для нее день она погуляла с утра, сходила в магазин. Хоть и заплачены бешеные деньги, а человека за пустой стол не посадишь. Купила бутылку водки, курочку, соленой капустки. В квартире делать нечего: все блестит, ни пылинки, повсюду расстелены вязаные салфеточки.

Но на сердце держалась пустота, и пустота эта провальная была хуже всего.

В восемь часов вечера в дверь позвонили. Олег, переложив в левую руку саквояж, поздоровался с хозяйкой: рука у него была вялая, влажная. От водки отказался: алкоголь и курение снижают потенцию. Прошел в ванну прямо с саквояжем, долго там постукивал, позвякивал какими-то своими профессиональными инструментами.

Вышел закутанный в простыню, как римлянин, с зачесанной поперек лба влажной жидкой прядью, свидетельствующей о наличии большого количества тестостерона в крови. Предложил глубоко задумавшейся за столом Веронике Евгеньевне последовать его примеру: сходить в ванну. Сам прошел в спальню, улегся в постель, натянув одеяло до носа, и притих.

Вероника Евгеньевна, с утра намывшаяся до резинового скрипа, долго бесцельно сидела на краю ванны. Неприятно, зябко поджималось, поднывало в низу живота, как перед приемом у гинеколога или как будто хотелось в туалет по-маленькому. Мертво, оцепенело было на душе – хоть бейся головой о ванну.

Она на цыпочках вышла на лестничную площадку, стукнулась к соседке Лене напротив. Соседка была одинокая женщина, жила с парализованной матерью и иногда водила к себе мужчин. Лена вышла сонная и злая. «Какого еще мачо выдумала… Васька только ушел. У меня казенная, что ли?» – «Лен, выручи. Мы с тобой одной комплекции, он в темноте не заметит. А я тебе бутылочку поставлю». В Лене боролись два сильнейших желания: выпить, свалиться и уснуть, но только завтра после работы – или свалиться и уснуть, но прямо сейчас и без выпивки. «Как что, сразу Лену вспоминают: отдувайся, Лена. Ну да ладно, – она зевнула, задумалась. – Ты пока там у матери бельишко в ванной простирни, опять обделалась. За неделю гора скопилось, все руки не доходят».

Только погрузив круглые руки в тазик с горячей потрескивающей разноцветной пеной, Вероника Евгеньевна почувствовала, как отходит, отогревается, возвращается к жизни ее душа. А уж когда развесила на веревке горячее еще, туго отжатое тяжелое старухино белье, попила под уютный старухин лепет чаю на Лениной кишащей тараканами кухне, окончательно успокоилась.

В первом часу ночи Вероника Евгеньевна вернулась в освободившуюся квартиру. Распахнула настежь балконную и входную двери, устроила сквозной ветер. Поменяла все постельное белье. С огромным облегчением скинула колючее, режущее под мышками и в паху кружевное белье, влезла в родную просторную сорочку. Устало рухнула, с наслаждением вытянулась под свежим пододеяльником. В окошко заглядывала круглая луна. Господи, как хорошо!

Под утро Вероника Евгеньевна сквозь сон почувствовала что-то эдакое. Кто-то большой, светлый и бесплотный приблизился и склонился низко, обволок ее всю собою. С ней ничего не делали, не прикасались даже, но она чувствовала, изнемогая, всю себя окруженной лаской и любовью. Без сомнения, этот кто-то любил ее больше всех на свете. От сладости и истомы спящая металась, стонала. Бесплотный и светлый окружал ее и набегал, как на берег, на широкую Веронику Евгеньевну новыми волнами любви.

«Товарищ Полюшкин?! – узнала она. – Това-арищ Полюшкин!»

И все парочки на Земном Шаре, прикрываясь ладошками от нестерпимого жара, боязливо раздались, освобождая площадку для чужой непостижимой ими титанической любви, понимая, что им тут близко делать нечего. Тут разламывались, сталкиваясь и содрогаясь, тектонические плиты, разверзались огнедышащие пропасти, били мощные гейзеры и сжигала все вокруг себя горячая вулканическая лава. И бесконечно продолжался полет, пробуждающий к Божественному возрождению новой жизни…

ДИКАЯ СПИРЕЯ, или 9 ½ МИНУТ

Каждый год 15 января Ирина прятала праздник в коробки до следующего года. Убирала гирлянды, отклеивала снежинки, осторожно снимала стеклянные игрушки, складывала искусственную ёлочку… И её посещали философские мысли. Вот и прошёл праздник. Как быстро проходят праздники. Как быстро проходит жизнь.

Давно уже нет той весёлой суматошной предпраздничной суеты, оживлённой беготни по магазинам, замирания сердца под бой курантов и тайного ожидания новогоднего чуда.

Пока Ирина сидела, скрестив ноги, на ковре и паковала коробки, даже стишок сочинила:

Без радости

Ставлю ёлочку,

Без грусти её

Убираю,

И равнодушно сматываю

В пушистых ежей – мишуру…

Вспомнилось, как накануне Нового года муж затащил её в мясной отдел. С восторгом тыкал в витрину: там под стеклянным куполом лежало на подносе замороженное поросячье дитя. Подогнутые ножки с крохотными копытцами, синие ушки. В предсмертном детском ужасе зажмуренные, в тёмных страдальческих пятнах глазки, скорбно сомкнутый ротик… И он смог бы это есть?! Ирина с внезапной ненавистью оглядела мужа: тепло одетый, закутанный в шарф, румяный, плотный, безмятежный – в сущности, совершенно чужой ей человек.

Интересно, остался бы он таким же безмятежным, узнай, что на днях Ирина подала объявление в газету? «Несвободная женщина ищет мужчину для нечастых, но стабильных романтических встреч. Ищу любви, любви ищу я!»

– Не свободная – это как понять? – тупо уточнила по телефону приёмщица объявлений. Ирина так и видела, как на том конце провода блюстительница чужих нравов погано осклабилась, ехидно ощерила тонкогубый – непременно тонкогубый – рот.

– Не свободная – это значит замужем, – отчеканила Ирина. «Не твоё бабское дело. Выполняй свою прямую обязанность, тыкай пальцем в клавиатуру – и помалкивай. Есть грымзы, которых замуж никто не берёт. А есть женщины, которых… которым нужен не штамп в паспорте, а Любовь». Это она подумала, но не сказала.

Не станешь же объяснять, как ужасны ночные просыпания, когда вглядываешься в плоский смутный, как будущее, потолок – и ощущаешь, как безвозвратно сочится, уходит единственная, неповторимая твоя жизнь. Состаришься – и нечего будет вспомнить. Не это же мирное похрапывание мужа, холмом вздымающегося рядом под одеялом.

Неземная страсть, от которой трудно дышать, всепожирающий огонь желания, единство душ, сладкий, сладчайший грех – о чём пишут романы, показывают фильмы… Ирина с тоской смотрела на соседний дом, на соседские окна. Шторы тонкие, сквозь них всё видно. Каждый вечер мужской и женский силуэты сливаются в поцелуях и объятиях. Гаснет свет. Надолго гаснет, почти на полтора часа – Ирина засекает время. Потом снова вспыхивает.

Свободно, раскованно двигаются стройные обнажённые тени, куда-то исчезают – в ванну, скорее всего. Иногда по очереди, иногда вместе. Когда вместе – снова очень надолго. Потом появляются уже одетые, оба садятся в разных углах комнаты за светящиеся голубые мониторы…

А Ирине с мужем и время засекать не нужно: девять с половиной минут, как роботы. Ни шёпота, ни прелюдий, ни любовных игр. Одно и то же: толчки, тяжёлое, со свистом, дыхание, едкий запах пота и приторный – туалетной воды (хоть бы сменил), свёрнутая набок, как у курёнка, Иринина голова на подушке и тяжесть в неизменные девяносто семь килограмм сверху…

Особенно тягостны выходные. В воспитательных целях нужно строить мужа и сыновей, они упираются, строиться не хотят. А красота уходит, маша ручкой: «Прощай, Ирина! Прощай, дурочка!»

– Ирина Геннадьевна! – строго окликнул её заглянувший начальник отдела. – В последнее время вы отвлекаетесь на посторонние мысли!

Он недавно к ним устроился: спортивный, худощавый, ровесник Ирине. Она проводила его взглядом. Интересно, как у них с женой? Те же 9 ½ минут, или как у тех за соседними шторами? Однажды – о, ужас! – новый начальник приснился Ирине в утреннем эротическом сне. Хотя у неё – вот ей-богу, вот голову на отсечение – и в мыслях близко ничего подобного не было…

У меня зазвонил телефон. Ирка в кои-то веки объявилась. Протараторила, задыхаясь, будто за ней гналась стая волков:

– Немедленнонужновстретиться, явлиплавжуткуюисторию!

– А что такое?

– Я попала в лапы извращенца!

Телефон чуть не выпал из моих рук. Мобильник достался мне в наследство от сына-рокера. То есть, конечно, я взяла его временно, на день-другой, пока не куплю себе новый. Не купила до сих пор.

С моим (сыновним) мобильником хорошо топиться: крупный и тяжёлый – чтобы не всплыть, наверняка. Им, без ущерба для внутреннего телефонного устройства, можно забить мелкий гвоздик. Или использовать вместо кастета, если на улице встретится бандит. Такой универсальный многофункциональный мобильник.

Я подхватила трубку.

– После работы встречаемся в нашей кафешке, всё расскажешь.

Я не звала Аглаю. Ирка говорит, тоже не звала. Но разве мимо Аглаи проскочит хоть одно событие – очередной сюжет для очередного романа? Наша писательница тут как тут. Эффектная складчатая коричневая юбка метёт пол, винтажная старушечья кофта подпоясана стильной грязной верёвочкой. Сальные, отросшие чернотой у корней волосы забраны в хвост аптекарской резинкой.

Аглая не моет их не потому, что лень или нет горячей воды, а из принципа. Чистые, пушистые, уложенные, тщательно прокрашенные волосы – это зависимость от чужого мнения, это мещанство, это пошло и мелочно, это быть как все. Аглая выше этого. Унизительно суетиться, мыть голову, бегать по парикмахерским – всё для того, чтобы нравиться человечеству и мужчинам, в частности, – этим самцам, этим ничтожествам в штанах – ещё чего! Грязные волосы – это вызов, это кредо, это реющее, вернее, засаленное знамя Аглаи.

Мы сидим за кофе со сливочным ликёром. Ирка с тех пор, как мы в последний раз виделись, похудела, осунулась, побледнела – ей это идёт. Мы сурово требуем, и она рассказывает всё с самого начала. Про зряшно прожитую пустую жизнь, про одиночество вдвоём. Про подсматриваемую чужую любовь за чужими шторами, которую она засекает по часам.

Рассказывает про то, что не бывает честных женщин – есть фригидные. Нет шлюх – есть темпераментные, и против природы не попрёшь. Целомудрие – это сокровище в ларце, которое только потому остаётся нетронутым, что на фиг никому не нужно.

Наконец, вздыхая, сообщает про роковое газетное объявление. Я с интересом рассматриваю Ирку, которой седина толкнулась в волосы, а бес – в ребро. В школе она краснела от слова «живот» и «пёрли». За своего Аркадия Петровича вышла невинной девушкой, ходили, взявшись за руки, как дети в малышовской группе. Когда у них родились сыновья, я всерьёз задумывалась: не методом ли опыления они их зачали?

В перестройку я затащила её на премьеру фильма «Маленькая Вера». И очень пожалела. Посередине фильма во время эротической сцены, когда голая Негода оседлала Соколова, во тьме зала раздался изумлённый, душераздирающий, полный муки женский крик. Кричала, как подбитая птица, Ирка. Это был крик прощания с советским девичьим стыдом. С заветной тайной двоих, с сокровенным актом, на всеобщее обозрение которого было наложено табу. С девизом «умри, но не дай поцелуя без любви». Отчаянный крик, вещающий наступление совсем другой, вывернутой наизнанку эпохи.

Я вывела из зала её в полуобморочном состоянии. У Ирки было меловое лицо, тусклый взор и блуждающая улыбка.

И вот сейчас эта Ирка смело рассуждает о темпераменте и фригидности. Ну, дела. Видно, правду говорят сексологи, что до женитьбы нужно хорошенько нагуляться обоим: и жениху, и невесте. Потому что тайное, не выгулянное когда-нибудь всё равно начнёт проявляться, сочиться изо всех пор. Потому что непременно захочется сравнить супруга (у) с кем-нибудь ещё.

– Так что с твоим сексуальным маньяком?

У Аглаи при слове «сексуальный маньяк» заблестели глазёнки. Ну, что, что… Сначала всё было именно так, как представляла Ирина. Квартира, скорее всего съёмная: красные обои, красный ковёр на полу, огромная кровать под красным шёлковым балдахином. На столике цветы, фрукты, вино. Рядом с кроватью напольная ваза с икебаной: голые вицы с засохшими шишечками. Похожи на дикую японскую спирею – у Ирины такая растёт на даче.

Хозяин вышел в туго обтягивающем эластичном комбинезоне. Но он по телефону предупредил её, что будет выглядеть экстравагантно, пусть не удивляется. Немного напрягло, что он сразу попросил называть его «господин». На лице у него была кожаная зубастая маска, напоминающая шлем на докторе Лекторе. Маска делала голос гулким и хриплым. Ирке очень-очень захотелось убежать, но западня была захлопнута, птичка попалась.

– Девочки, мне стыдно рассказывать, что он надо мной вытворял до самого утра, – прошептала, дрожа, мучаясь и краснея, Ирка. И, несмотря на неприлично жадные расспросы Аглаи поделиться, что именно вытворял это извращенец, типа, выговоришься – тебе же легче будет, Ирка в отчаянии мотала головой, опускала глаза и краснела как свёкла.

Разумеется, когда бежала домой, она выбросила проклятую симку. Так вообразите, этот озабоченный откуда-то раздобыл её постоянный номер. Который – о, ужас! – на правах законного супруга иногда инспектировал Аркадий Петрович! Ирина в резкой форме отказалась от встреч с «господином».

– Мы же не хотим, чтобы наш муж узнал о развлечениях горячей жёнушки на стороне? – ласково спросил её хриплый голос. – Диск в конверте, конверт в ячейке на почте. Стоит только сообщить номер ячейки мужу… Или мы предпочитаем ввести в курс происходящего почти взрослых сыновей?

Он был хорошо проинформирован. Мы с Аглаей ахнули, схватились за щёки и переглянулись.

– И сколько вы уже… встречаетесь?

– Полтора месяца. Девочки, я на грани, он меня измучил. С каждым разом он всё неистовее, изощрённее, ненасытнее. Гудит в свою маску, что аппетит приходит во время еды. Я ухожу на дрожащих, подламывающихся ногах…

– Но он гадостей по отношению к тебе никаких не позволял? Типа, из собачьей миски заставлять есть? На поводке водить? Или мочиться на тебя? Или хлыстом бить?

– Нет, слава богу…

– А Аркадий Петрович? Он ничего не заподозрил?

– Этот дундук? – Ирка горько и зло плачет. – Ему хоть кол на голове теши. Сказала ему, что у нас план горит, буду задерживаться по пятницам часика на три. Он похрюкал недовольно, не поверил. Позвонил на работу.

– И что?!

– Секретарша сказала, что так и есть, дескать, весь отдел затемно расходится. Я же её предупредила.

– А в плане секса – Аркадий Петрович ничего такого не заметил?

– Я же говорю: тюха, кисляй. Попыхтит свои девять с половиной минут – и спит-похрапывает. Хотя в последнее время что-то заподозрил. «Что-то не так, – говорит. – А что не так – понять не могу». Ревнует. У меня прямо душа в пятки скатилась.

– Ну, а этот… извращенец? Опиши, как он выглядит, – подпрыгивает от творческого нетерпения Ариадна. Ей необходимо знать колоритные черты будущего персонажа.

– А я откуда знаю? – огрызается Ирка. – Говорю же, он свой костюм не снимает. Выше мужа почти на голову. Поджарый, худенький такой.

– Ещё бы, если темпераментный, – вздыхает Ариадна. – Темпераментные толстыми не бывают… Слушай! – осеняет её. – Как же он свои дела делает, не снимая комбинезона?!

– Ну, там всё устроено, разрезы где надо, и всё такое, – краснеет Ирка. – Да эти костюмы во всех секс-шопах висят, поди да посмотри.

– Нечего было по секс-шопам шататься, – выношу я безжалостный приговор. – Сама виновата. Клубнички ей, блин, захотелось.

Волоча ноги, с жертвенным видом Ирка в очередной раз поднималась по ненавистной лестнице. Открыла ненавистную дверь ключом, которым заботливо снабдил её «господин».

– Ты ли явилась, о, моя покорная, нежная рабыня? – прогудел из комнаты ненавистный голос. – Я приготовил на сегодня новую штучку.

Отогнув красную бархатную портьеру, в двери появилась поблёскивающая чёрным латексом фигура «господина»… Но штучку показать не успел: в ту же секунду на него обрушилась яростная атака с трёх сторон. Мы с Аглаей, неслышно проскользнув вслед за Иркой, вспрыгнули, как кошки, повисли на извращенце с двух сторон и повалили его.

По пути мы предусмотрительно прихватили с собой: Аглая из дома – медную статуэтку, а я подобрала во дворе обломок кирпича. Когда шмыгнули вслед за Иркой, пакет с орудием, естественно, впопыхах забыли в прихожей, и теперь Аглая молотила по его башке кулачком, а я – своим телефоном.

Ирка скотчем с треском вязала, блокируя его руки, и в суматохе даже частично примотала нас к нему. Извращенец напоминал блестящий кокон – скотча она не пожалела, заклеила даже рот.

Затем мы сели передохнуть.

– Ужас, на кого ты похожа, – сказала мне Аглая. – Поди умойся в ванну.

Я пошла.

– Не туда! – крикнула Аглая. – Налево вторая дверь! Там полотенчико на двери!

– А ты откуда знаешь? – подозрительно спросила Ирка.

Аглая смутилась, забормотала что-то о стандартной планировке в этих домах, но мы уже взяли её в оборот:

– А полотенчики в этих домах тоже стандартно на двери висят? Колись, ты заодно с маньяком?!

Под нашим нажимом Аглая призналась, что, заинтригованная Иркиными рассказами, тайно от нас тоже побывала в этой квартире («Для достоверности сюжета, девочки, только для достоверности сюжета! Чтобы иметь представление о персонаже. И только один раз!»)

– И он тебя запросто отпустил? – не поверила Ирка.

– А кем ему меня шантажировать? Я не замужем.

– Ну и как тебе… Персонаж? – зло усмехнулась Ирка.

– Ну… Очень темпераментный, – пискнула, потупив глазки, Аглая. – Такого мужчины у меня никогда в жизни не было.

– Слушайте, мы его не убили?

Извращенец пошевелился и застонал. Ирка подскочила и от души пнула его в бок:

– Ну что, маньячок? Мы же не хотим, чтобы о твоих, в свободное от работы время, похождениях узнали твои сослуживцы? Сейчас у тебя всю подноготную вызнаем: где работаешь, кто друзья, кто начальник. Не удивлюсь, если у тебя жена и детишки в наличии имеются!

Извращенец энергично задёргался и замычал, вихляясь на полу, как гусеница.

– О, точно женат! Девочки, у кого есть ножик или маникюрные ножнички? Сейчас он нам всё, как миленький, расскажет!

– Пытать будем?

– Нет, голову от скотча освободим и маску стащим. Полюбуемся на нашего голубка.

Мокрую от пота маску стащили, и…

– А-ах!!

– Ой-ой-ой, – шептала Аглая и прижимала кулачок ко рту.

У Ирки в ужасе синхронно росли, ширились и округлялись глаза. И когда увеличиваться было уже реально некуда, они всё равно продолжали расти и увеличиваться. Перед нами сидел всклокоченный, измученный, в ссадинах и кровоподтёках, Аркадий Петрович, хватая ртом воздух.

Долго ли Ирка с мужем дома разбирались – о том неизвестно. Как она сумела оправдаться – тоже покрыто мраком. Не развелись – и слава богу. Сошлись на том, что оба виноваты.

– Как ты узнал, что это я подала объявление?

– «Ищу любви, любви ищу я», – процитировал Аркадий Петрович. – Ты даже не замечала, что вечно тихонько под нос это мурлычешь.

Его, в свою очередь, возмущало, как можно было не узнать собственного мужа?! Ну, что фигура показалась худой – понятно. Обтягивающий костюм садо-мазо брюшко и жирок упаковал, как корсет. А что ростом на голову выше – у страха глаза велики, но не настолько же?

– Слушай, – сказала Ирина после незабываемого, улётного супружеского примирения. – Факт остаётся фактом: я тебе ни с кем не изменила. А вот как тебе… Аглая?

– Ничего девочка, – хмыкнул Аркадий Петрович. – Попка у неё такая… Белая, пышная, аппетитная, как сдобная булочка. Даже не подумал бы: с виду ваша Аглая доска доской.

– Негодяй! – закричала Ирина, вскакивая и запуская в него подушкой.

– Да не было у нас ничего, ей-богу. Я ей юбку задрал и всыпал по мягкому месту. Удовлетворил по полной её творческое любопытство. Выдернул вицы из вазы – вполне сошли за розги. Охаживал, а она визжала, как поросёнок. Разве она вам не рассказала?

– Нет. Сказала, что ты ну оч-чень темпераментный мужчина. И что у неё такого секса никогда в жизни не было.

Но ведь она и не соврала, правда?

БРОШЕННАЯ

Ангелина ещё издали увидела на мужниной могилке женскую фигуру. Задохнулась от возмущения: когда же это кончится?! При жизни эта подлюка воду мутила, можно сказать, всю их с Анатолием жизнь под откос пустила – и сейчас в покое не оставляет. Ни стыда, ни совести!

К могиле последние метры бежала, по-утиному переваливаясь на полных ногах, задыхаясь, всё в ней от злости клокотало. Разлучнице бы, как нищенке, как воровке, стыдясь дневного света, хоронясь от людских глаз прокрадываться сюда, если совсем стыд потеряла. Так нет, в светлый, родительский день, когда весь народ на кладбище, припёрла напоказ при полном параде: в чёрном платье, волосы подхватила траурной косынкой. Хозяйски расселась, расстелилась на лавочке, всё чин по чину: вышитое полотенце, стряпня, четвертинка светленькой. Ах, подлюка!

Ангелина подлетела, размашистой рукой смела с лавки разложенную снедь. Зашвырнула далеко в кусты налитую до краёв чарку, поставленную на землю у пирамидки с фотографией Анатолия. Прошипела:

– Я тебя добром предупреждала?! А ну брысь отсюда! Живо, кому сказала?

Разлучница, кутаясь в кружевную чёрную косынку, вякала что-то о всепрощении, о том, что чтО уж теперь разборки на могиле устраивать, что все равны на том свете…

– Ах, равны?! – Ангелину затрясло. Не совладала с собой, вцепилась в косынку, пытаясь её содрать. Между пальцев запутались волосы соперницы, та заверещала. Мужики от соседних могил поспешили к месту потасовки, разняли:

– Э, э, женщины, уймитесь! Совсем ума решились? Нашли место…

Разлучница подобрала расшвырянную поминальную стряпню. Ушла, как побитая собака. А нечего тут. В следующий раз, небось, не сунешься. А то смотрите на неё: заяви-илась, рассе-елась, как законная.

Отвоевав мужнину могилу, оставшись одна, Ангелина сполоснула пунцово пылающее лицо водой из полторашки, села в тени вишни, скрестила руки. Голубоглазый Анатолий с фотографии смотрел, молодой, чубатый, усмехался. Смейся, смейся. Испоганил, перечеркнул жизнь двум бабам.

И погиб глупо, нелепо. Выпил, сел за руль – всё к ней рвался, к разлучнице. Вокруг на тридцать вёрст вымершие от зноя деревни, поля да перелески – откуда, думал, взяться милиции? А они тут как тут. Он дал дёру по пустынной полевой дороге. Испугался, что отнимут права: как же он к разлучнице-то каждый день будет ездить? ППС-ники сели на хвост. Он – шибче, они – того шибче. Стали стрелять по колёсам. Была у них в милиции одно время популярна стрельба по живым мишеням – надо не надо, – заканчивавшаяся трагедиями.

На полном ходу иномарка Анатолия, с простреленной шиной, полетела вверх тормашками. Дверцу открыли – вывалился мёртвый, с окровавленной головой. А машина, как ни странно, почти целенькая. Всё.

Ну, вот и случилось. Приехали. Вместо почтенной старости среди внучат, пирогов, огородных закруток – рисовать брови и глаза, будто тебе семнадцать лет. Взбивать волосы – Ангелина подстриглась и обесцветилась под блондинку, неудачно: сожглась. Вышла ржаная солома, как у дешёвой куклы. Ещё покрасить нос губной помадой – получится вылитый Олег Попов.

Вместо уютного вязания детских носочков – бесстыдно скакать в клубе для одиноких сердец и на «Вечере, кому за…» Когда включают «Ах, какая женщина!» – из-за столиков, одёргивая платья, на танцплощадку выплывают одинокие толстушки и худышки. Выпятив груди, старательно, неуклюже крутят неповоротливыми попами, исполняют подобие танца живота. Каждая изо всех сил показывает, что это про неё песня, это она ах какая женщина – и не видеть этого очевидного факта может только конченый дурак или слепой. Ах, какие женщины, какие женщины – ах, какие сплошь вокруг конченые дураки и слепые!

…В сорок пять лет – вместо того, чтобы уйти с головой в телевизионные мыльные любовные страсти – самой барахтаться в страстях. Чтобы «соответствовать» – вколачивать крем в морщины, махать отвыкшими непослушными руками и ногами, делать гимнастику: из приёмника брызжет музыка, из глаз – слёзы. Натягивать на ноги, привыкшие к мягким удобным шлёпанцам, узкие туфли на шпильках – бежать, как молоденькой, на поиски второй половинки. Которые (поиски) в 99, 9 процентах – безнадёжные.

В подавляющем большинстве претенденты на знакомство – жалкие, сломленные, обиженные, обжёгшиеся на молоке и дующие на воду – истерично-взвинченные или подавленно-сонные – мужчины. Они с тоской смотрят на Ангелину и сравнивают с Идеальной Женщиной. И Ангелина смотрит с тоской. А сравнить не с кем. Она висит в воздухе. Муж через стенку, ещё здесь. Но он с каждым часом, минутой усыхает, отмирает в Ангелининой душе, уходит всё дальше. Живой, а для неё – покойник, пусть даже развода не будет.

Развода не будет, да он сам это понимает. Слишком переплелись, срослись их жизни, прожитые годы, движимое и недвижимое – пилой не распилить. Главное: дочка («Папа, оставишь маму – не прощу!» Ну, да дочка уже взрослая). И – бизнес, фермерское хозяйство. В него Анатолий душу вложил. Ночей не досыпая, куска не доедая поднял на ноги, выпестовал, как малое дитя. Хозяйство только-только налилось силой, начало приносить хорошую прибыль. Бизнес записан на них двоих, как приобретённый во время супружества – он-то и намертво склеил владельцев до конца жизни. Это не телевизор, не холодильник, не дом, это – живое. Раскромсаешь на две половины – загубишь.

Ангелина пробежалась по десяткам адвокатов, и все подтвердили: не захочет муж терять своё дело – никуда не денется. Будет при ней до конца жизни, как та собака: не привязанная, а визжит.

Однажды Ангелина в суде дожидалась консультацию. Из-за двери доносилось: «холодильник», «софа», «холодильник», «холодильник»… Закрадывалось сомнение: а люди ли там разводятся? Или мебель с бытовой техникой? Всё же из кабинета вывалились не софа с холодильником, а муж и жена. Она явно готовилась: вызывающе, тщательно, продуманно наряжена и накрашена. Любуйся, мол, кого теряешь. Он – с работы, в спецовке, грязный, не ухоженный. У обоих окаменелые лица. Она резко пошла налево, он – направо.

«Бедные, бедные люди, – думала Вера. – За что им такое – резать по живому? Вместе – плохо, и друг без друга – плохо».

В 45 лет – предательство, одиночество, боль. Которую можно уравновесить только той же монетой. Поспешные жалкие, неумелые, лихорадочные, суетливые попытки немедленно ему, изменщику, изменить самой – найти любовника, как орудие мести. Всё равно счастливой стану, даже если без тебя.

В городе, в брачной газете Ангелине любезно дали образцы дамских объявлений для подобных щекотливых ситуаций.

«Ищу порядочного мужчину для нечастых, но стабильных встреч». Прозаично, технично – как будто подыскивается спутник для похода на рынок за картошкой. Картошка тоже требуется нечасто, но стабильно.

«Если вам от 35 до 55 л. и ваш рост от 175 см, если ваш вес не превышает 85 кг…» Фу, будто кусок мяса на рынке облюбовываешь.

«Если вы желаете завести тайную необременительную связь на стороне…» – кокетливо и старомодно.

«Мужчина, приятный во всех отношениях, не свободный, но не удовлетворённый, вы не будете разочарованы…» Ужас! Мерзость, грязь, грязь, пошлость!

Остановилась на сухом и лаконичном: «Замужняя женщина ищет мужчину для встреч». Но, господи, почему Ангелина чувствует себя развратницей?! На душе царапают кошки, тоска. Грех прелюбодеяния, разврата – настолько привыкла к статусу жены. В семейных неурядицах всегда виноваты оба. Ангелина не снимает с себя вины: суховата, в постели холодна, более того, при малейшей возможности увиливала от исполнения супружеского долга. В одном нельзя было упрекнуть её – в неверности: слишком для этого брезглива.

А он, оказывается, все эти двадцать лет ей изменял. А она прятала голову в песок. Допряталась. Все хвалили Ангелинину терпеливость. Имя Ангелина – оно же от слова «ангел». Дотерпелась. Долготерпение одного – приводит к вседозволенности другого. К оборзению, говоря по-русски. Он давно в открытую живёт на вторую семью.

Соперница, аптекарша, живёт в соседней деревне. Непропорционально коротенькие ножки. Как японка, шатко семенит на высоких платформах, зрительно удлиняющих фигуру. В поясе изо всех сил перетянута, пуговицы на медицинском халате едва не лопаются, чтобы подчеркнуть талию, которой нет. Вульгарная «мокрая» химия, кудряшки над узеньким лобиком, улыбочка не разжимая губ… Пока Ангелина раскидывала мозгами, соперница раскидывала ногами.

Гордая Геля улыбается, как ни в чём не бывало, хотя душат слёзы. Не пьёт валерьянку, чтобы муж по запаху не догадался, как она переживает. Ещё чего, много чести! Назло мужу и всему свету делает вид, что её не трогает происходящее, что она выше этого, что сильная. Хотя… Слабая, слабая, слабая! И, как выяснилось, до сих пор любит, любит, любит! И, как все любящие, ошибается, всё делает с точностью до наоборот, как не надо.

Она подбирает слова для мужа, которые должны его образумить. Первая жена Богом дана. Ещё: у умного мужа жена никогда не догадается об измене. И ещё. Мужа-то я всегда себе найду, а вот дочке – отца?

Она горячится, возмущается, суетится – и всё оборачивается против неё. А у той всё холодно, расчётливо, продумано, всё идёт по плану. Аптекарша притворяется слабенькой, нежной и нуждающейся в мужской защите. Рыдает на мужнином плече крокодиловыми слезами. Ту же валерьянку специально разольёт для запаха: пусть видит, как она, любовница, страдает, пусть пожалеет. А сама-то – холодная, расчётливая, хищная. Про таких говорят: ножом ткни – кровь не пойдёт. Ни крови, ни сердца, ни души. Вот таких мужики и любят.

Ангелина не может уснуть без снотворного. Счастливчики те, кому здоровье позволяет пить водку. Выпьешь, так хорошо отпускает, всех готова простить: «Господи, твоя воля». В любом случае, это лучше, чем в неврологическом отделении, обколотой, погружённой в тягучий искусственный сон, дрыхнуть сутками. Выписавшись, беседовать с психологом… Господи! Жизнь, Бог, судьба так распорядились – при чём тут психолог?!

Да будь это хотя бы седой, умудрённый опытом человек. А то зелёные девочки из тех, у которых за плечами пединститут плюс двухмесячные курсы при центре занятости. От старательности они таращат нарисованные глазки, глубокомысленно кивают и поддакивают на каждое слово. На каждую проблему у них заготовлен десяток общих круглых фраз и стандартных тестов.

А в это время, пока они суют свои беспомощные бумажки с рисунками и вопросиками, вокруг всё больше суицидов, жуткое количество разводов, повальных нервных расстройств… Выйдите на городскую улицу, посмотрите на замкнутые, опущенные, похоронные лица вокруг. Прокатитесь в городском автобусе в час пик, какая там взрывоопасная обстановка. Одно неосторожное слово – все готовы наброситься и друг друга покусать… Вот вам и оценка вашей работы, девочки-психологи.

Надо бы сходить в церковь к батюшке. Но в Ангелину с кровью, с мясом врос советский атеизм, не вырвать. Хорошо верующим – им есть на что опереться. Ангелине не на что опереться – парит в свободном падении продолжительностью в жизнь.

Верующие переложат боль и тяжесть на Бога – и живут себе дальше безмятежно, светло и покойно. Ангелина пьёт выписанные врачом таблетки и тоже светлеет лицом. В этот момент она любит и прощает всех (даже соперницу), ей тоже хочется быть лучше и чище. Таблетки утешают душу и утишают боль, дарят крепкий сон, они всесильны и милосердны. Для Ангелины Бог – таблетки.

– Куда собрался?

– Ты и так знаешь, зачем спрашивать?

Вот и пообщались муж с женой. Анатолий, как мальчишка, набрасывает на ходу кожаную куртку, выскакивает за дверь. Заводит своего нового «японца». Сдал на права, пригнал на днях – ну что ж, машина тоже в зачёт Ангелине. Куплено во время супружества – значит, Геля такая же хозяйка джипа. Такая у неё теперь арифметика в голове. Только никакой радости от той арифметики. Знает, куда глядя на ночь, поехал Анатолий: к своей зазнобе в соседнюю деревню.

Ангелина ложится в широкую двуспальную кровать, тянется за спасительными таблетками, пытается заснуть. Представляет, как в эту самую минуту её законный муж, опираясь на сильные, взбухшие от напряжения руки, бешено, ритмично, до седьмого пота любит чужую женщину. Как в сладком бабьем изнеможении на влажной подушке мечется, постанывая, взлохмаченная голова проклятой разлучницы.

Ангелинина голова тоже мечется-перекатывается на подушке, влажной от слёз. «Господи, покарай их! Пусть каждая слезинка моя опустится на ваши головы тяжким камнем!» Таблетки не помогают. Ангелина вскакивает и, большая, белая в полутьме, широкими шагами меряет комнату, мычит. Сунуть бы руку в огонь, чтобы отвлечься – так боли не почувствует. Какая рука, когда адским огнём пылает всё тело, вся душа. Будь проклята машина: раньше он два-три раза в неделю с оказией добирался до разлучницы, а сейчас каждую ночь, каждую ночь!

Надо что-то предпринять, так недолго с ума сойти. Ангелина находит в календаре заветный день. После работы накрывает богатый стол. Холодная окрошка с хреном, малосольные огурчики в прилипших укропинках, дымящиеся пельмени со сметаной. В центре стола на белой скатерти – блюдо с горкой ещё тёплого ржаного домашнего хлеба и – запотевшая, из морозилки, бутылка светленькой. Анатолий невольно с порога засмотрелся на стол. В последнее время Ангелина не готовит ужины – пускай зазноба тебе готовит. Видать, не шибко радует разносолами – исхудал, почернел Анатолий. Любовью сыт не будешь.

– Давай-ка, Анатолий Батькович, не шарахайся от меня. Посидим, как бывало. Сегодня ровно двадцать шесть годочков, как мы с тобой встретились, не помнишь? Где тебе, забыл. Забы-ыл, по глазам вижу.

Анатолий, опустив глаза, как нашкодивший мальчишка, присел на кончик стула – как в чужом доме. Налила ему щедро, до краёв глубокую тарелку ледяной окрошки, щедро посыпанной зеленью, с плавающими «кувшинками», вырезанными из половинок крутого яйца. Красиво, как в ресторане! Подвинула две высокие хрустальные рюмки. Анатолий, с жадно набитым ртом, качнул головой: «Нельзя, ГАИ».

– Какая в наших краях ГАИ! – Ангелина хохотнула, опрокинула в рот рюмку, вкусно выдохнула, занюхала ржаной горбушкой. Поддразнила, потрясла рюмку кверху донышком: ни капельки!

И Анатолий с голодухи, с долгого воздержания, сломался – дрогнули красивые резные, как у девушки, ноздри. Не поднимая глаз, выцедил рюмку. Ангелина тут же снова плеснула, не слушая протесты мужа (мужа?) Уже не уговаривала: водка-голубушка своё дело знает, сама уговорит. И точно: Анатолий расслабленно, виновато улыбнулся. Вторая пошла мягче.

– Ты закусывай, закусывай, как следует. Огурчиками похрусти, ароматные они какие нынче. Хмель-то и не возьмёт. А может, останешься… Толя?

Не остался. А останься, всё обернулось бы по-другому. Живой бы, невредимый был. Свадьбу бы серебряную сыграли. Едва за мужем хлопнула дверь, на улице заурчал мотор – Ангелина набрала в мобильнике 02.

– Дежурная часть слушает!

– Из Мартынихи звонят. У нас тут пьяный по улицам носится, как сумасшедший, кур-гусей давит. Машина «Судзуки-Джимни», белая (назвала номер). Боимся, как бы беды не натворил. Ребятишки на улице играют, мало ли что. Направился в деревню Вёшки.

В Вёшках жила разлучница. Ангелина отключила телефон, передохнула. Вот так, гулёна. Посиди-ка без прав с полгодика, дай отдохнуть жене…

Народу на кладбище почти не осталось. Она, раскачиваясь, всё сидела на лавочке. Всё так же улыбался с фотографии голубоглазый Анатолий. Господи, зачем ты вслепую, наобум сводишь чужих душой людей? Зачем заставляешь жить, привыкать, прикипать друг к другу, рожать детей? Зачем мучиться заставляешь, зачем, Господи?

ВЕСЕЛАЯ ВДОВА

– Не могу-у-у! – прибежавшая в неурочный час с фермы Аля пробежала за дощатую перегородку, упала на койку, сунув голову под подушку. – Не могу-у!

Всю зиму Аля ходила на ферму – сердце рвала. Бросала перед коровами по жидкой охапке: не сено – нечто черное, гнилое, склизкое, как морская капуста. Садилась надаивать суточные козьи два с половиной литра синеватого постного молока.

Коровы походили на узниц Освенцима: с обтянутыми ребрами и мослами, с непропорционально громадными мордами. Некоторые были подтянуты вожжами под брюхо к балкам. В полутьме фермы казалось: стоят ободранные коровьи остовы. Дольше держались старые жилистые коровы – первыми падали нежные большеглазые первотелки.

В детском отделении, как старички, натужно кашляли и стонали телята. Они лежали в навозной жиже на бетонном полу – утром лужи прихватывало ледком.

– В Страсбургский суд на них подам! – потрясала руками Аля. – Статья есть: за жестокое обращение с животными.

«На них» – это на молодого хозяина и его папашу. Молодой человек приехал из-за границы, где учился семь лет. По случаю окончания университета папа подарил ему «деревнишку со дворами, людишками и животами». В то время кооператив «Светлый путь» с центральной усадьбой Илюшонки окончательно развалился после всех слияний-разукрупнений и шел за гроши с молотка.

И только природа в Илюшонках еще оставалась величественной и роскошной. Глубокая чаша небесно-синего пруда, армия высоких елей, грозно наступающих со всех сторон, грозящих взять в окружение, не пощадить Илюшонки. Вековые деревья со скрипом шаркали лапами по крыше Алиной избенки. Можно было между дойками выскочить в халате и калошах и за 15 минут насобирать в фартук грибов на обед.

* * *

В перспективе папа с сыном задумывали организовать в Илюшонках новое экономическое чудо. Сотворить оазис, кусочек отдельно взятого процветающего капитализма посреди унылой российской действительности. Грезилось: яркие автобусы с телевизионщиками, японская делегация мелко трясет желтыми морщинистыми личиками, Путин жмет ручку и все такое…

В программе «Время» на первом канале: пасущиеся на изумрудных лугах тучные стада… Каменный дом на отшибе: с колоннами, парком, беседками, купальней, гостевой стоянкой для «Мерседесов» и «Тойот»… Маслобойня, колбасный цех, фабрика мороженого. Веселые, зажиточные, сытые поселяне. Утопающие в садах красные кирпичные коттеджи, у каждых ворот по двенадцатой вазовской модели.

В действительности были: нищета, грязь, дырявые фермы, ревущая от голода скотина. Коровы производили не столько молочную продукцию, сколько горы вонючего навоза. Колхозники, пьянь и ворье, глядели угрюмо: того и гляди ножиком пырнут шину у «мереседеса». Молодой хозяин стоял перед дилеммой: ухнуть десятки миллионов в черную дыру, именуемую Илюшонки, или на эти деньги купить самолет и слетать на тропические острова. Выбрал второе.

А уж грозно небо осенью дышало, реже солнышко блистало. Не было заготовлено ни грамма зерна, сена, силоса, комбикормов. Делегация доярок во главе с гневной Алей поехала в район. Там развели руками: помочь не можем. Купить вас купили, застолбили: «Не трожь, мое!» – но сделку отложили.

* * *

– Не могу-у! – мычала в подушку Аля. То, что произошло сегодня, было последней каплей, переполнившей сердце.

Река вскрылась, животных вывели на водопой. И еще – в слабой надежде – что отыщется зеленая былинка в жухлой прошлогодней траве.

Скотник сдуру загнал коров по брюхо в воду, те не справились с бурным течением. Одну за другой, тощих и обессиленных, их подхватывало и несло на глубину. По берегу с криком бегали Аля и напарница Раиса. Скотник вошел в воду, примерился и, вонзив вилы в коровий бок, пытался удержать уносимое стремниной животное.

– Ты что, нелюдь, делаешь?!

– Все равно не жилец…

* * *

Колька разогнал обступивших мамку ребятишек («Ты марш картошек накопай и почисть. Ты за Анькой в ясли дуй. Ты гусят загони…») Положил тяжелую горячую, как кирпич, ладонь на ее вздрагивающие плечи. И Аля потихоньку перестала вздрагивать. Вот она села, насухо, крепко утершись концами платка:

– Все, Колька. Я больше не могу. Помнишь, газету городскую Генка приносил? Смеялись еще…

Соседу Генке под восемьдесят, с женой Гурьяновной живут через дорогу. На днях ездил в город, привез газету бесплатных объявлений. Приходил с женой ее почитать, пообещав: «Кина не надо». Сразу нырнул, старый пакостник, в раздел знакомств.

– О, слушайте! «Хорошенький юный мальчик познакомится с женщиной не моложе 65 лет…» Гурьяновна, – обнимал жену, – а ты у меня в самый раз подходишь.

Гурьяновна отталкивала его, ругалась и плевалась.

– «Сорокалетняя красавица, с неудовлетворенной страстью, ищет молодую подругу». «Познакомлюсь с пикантным любовником. Андрей». «Муж и жена, кандидаты наук, филологи, разделят ночи любви с интеллектуальной супружеской парой».

Гурьяновна авторитетно заявила, что скоро будет конец света.

– «Вдова, веселая, полненькая, сексуальная, ищет мужа…» Одного в гроб загнала, другого ищет, – веселились мужики.

Аля прекратила веселье, ткнув мужа локтем в бок. Нашла в газете раздел «Вакансии». Генка частил:

– Смотрите, где вахта. Зарплата от 30 тысяч, полный соцпакет. Ты, Николай, с твоими золотыми руками нарасхват в городе будешь. В общежитии не поселяйся, дорого. Сними комнату. Вон шурин к одной такой веселой вдове подвалил. Она ему и стол накроет, и четушку поставит, – хохотнул. – Знай ночную смену в поте лица отрабатывай.

– Я вам покажу ночную смену, – Аля дала легкий подзатыльник мужу. И Генке: – А ты, балаболка, мне мужика не порти.

Соседи ушли поздно. Генка тщательно свернул газету – по истрепавшимся, ветхим сгибам было видно, что чтение городских объявлений пользуются в Илюшонках огромной популярностью.

А Аля с мужем в постели еще долго, в деталях обговаривали мероприятие. Старшая дочка училась в городе, снимала угол. Осенью только для нее забили двух поросят. Второй сын на подходе, тоже глядит в город. Трое младших учатся на «четверки» и «пятерки», чего они в Богом проклятых Илюшонках забыли?

Значит, так: Колька устраивается на завод, обживается, подыскивает домишко на окраине. Сначала поживут внаем, потом, дай Бог, выкупят. Аля тоже сложа руки сидеть не будет, устроится в организацию хоть уборщицей.

* * *

– Ник, мой милый Ник…

Вчера вечером они, по инициативе квартирной хозяйки Лидочки, выпили красного вина, закрепив сделку со сдачей квартиры. Потом она включила телевизор, показывали американский блокбастер. Главный герой, крутоплечий симпатяга Ник лихо успевал в перестрелках, в постели и в автомобильных погонях. Лидочка вскрикивала, зажмуривалась и прижималась к Николаю. Потом прошептала: «Можно, я буду звать тебя Ник?» – и в изнеможении положила легкую головку на его плечо.

Николай хотел бережно, целомудренно ее отстранить, но вместо этого почему-то обнял. Для этого пришлось неловко долго смыкать и укладывать громадные руки (привыкли к Алиным, другим габаритам) вокруг тонюсенькой, доверчиво приникающей Лидочкиной фигуркой.

Он честно, как советовал Генка, искал квартиру с хозяевами покладистее, постарше. Нашел: «Вдова, 80 лет, сдает комнату…» А оказалось – 30. Опечатка или, может, газетный шрифт размазался. Цифра «8» очень похожа на «3».

На звонок открыла миниатюрная большеглазая женщина, куда-то собирающаяся: в норковой шубке и шарфике. Она вскрикнула, увидев могучую, занимающую весь проем двери мужскую фигуру. Беспомощно заслонилась ладошками в узких перчатках. Потом узнала, что это насчет квартиры, засмеялась над своим испугом. И протянула ключ.

– Я тороплюсь, а вы располагайтесь: первая дверь от кухни ваша. Ванна в конце коридора, там же шампуни, крема, гели… Белье в шкафу. В холодильнике сыр, ветчина, фрукты. – Вот так человеку, которого видит в первый раз в жизни.

– А я поняла, что ты – НАСТОЯЩИЙ, – объяснила она потом. Николай обцеловывал, грел, дышал на прозрачные пальчики, покусывал нежные перламутровые ногти.

– Помнишь, как ты этой ручкой тогда в дверях от меня закрывалась? А вот никуда не делась…

* * *

– Вдова – тоже опечатка? – лукаво спрашивал он.

Насчет вдовы была чистая правда. Лидочка навсегда похоронила мужа в душе. Добросовестно мысленно зарыла – в соответствии с санитарными нормами – на глубину двух метров в сырую землю и – в соответствии с нормами моральными – воздвигла холмик. Водрузила венок, сыграв марш Шопена на губах (по-настоящему) и обведя в траурную рамочку его Иудино имя.

Отойдя от похоронных хлопот, оглянулась и трезво оценила обстановку. Судя по статистике убыли мужского населения, в стране шла опустошающая война. По выжженной земле ползали жалкие, чудом уцелевшие одиночные мужикашки. Более-менее приличных особей растащили по норам жены, плотно уселись на них могучими задницами: «Мое».

Как там пели лермонтовские джигиты:

…Конь же лихой не имеет цены,

Он и от ветра в степи не отстанет,

Он не изменит, он не обманет.

Конем, который не изменит и не обманет, для Лидочки стала работа. Бывает работа благодарная: перспективная, интересная и денежная – и неблагодарная. У нее была благодарная работа: служила банке, в кредитном отделе. И лихо у нее получалось джигитовать по карьерной лестнице, крепко сжимая уздечку в маленькой нежной руке. Вокруг одна за другой сходили с дистанции наездницы-соперницы. Завистливо цедили вслед: «Лидка чего железными лапками ухватит – не вырвешь».

* * *

Странная, слабая, милая… Чем больше он ее узнавал, тем острее сжималось сердце от удивления, нежности и жалости: таких не бывает. Его последыш, семилетний Пашка, стоял крепче на своих ножонках, казался более самостоятельным, приспособленным к жизни, чем эта женщина-ребенок.

В постели Лидочка из ангела преображалась в неистощимого на выдумки бесенка.

С Алей все было по-другому… Ну как, скажем, надо ведь раз в неделю в баню сходить? Хочешь не хочешь, а надо. Так и у них. Аля начинала непохоже на нее неестественно хихикать, отталкивать: «Ай, да ну тебя! Бесстыдник, дети увидят!»

Как-то Николай устроился на сезонные лесозаготовки к немцу-капиталисту. Наламывался так, что не то, что на жену – на еду смотреть не мог. Аля сама, первая, неестественно хихикая, грубо ткнула его в бок: «Ну давай, чо-ли… Зарастет ведь». Из чего он с большим изумлением сделал вывод, что и Але «это», оказывается, нужно.

…«Я опущусь на дно морское, я поднимусь под облака». Эту песню орали в каждый праздник в каждом Илюшонковском доме. Николай опускался в морские пропасти, задыхаясь от неиспытанного наслаждения, слизывая с губ соль, ртом хватал воздух, потому что бесплотная ненасытная Лидочка восторженно требовала, блестя глазенками: «Еще!» И возносился под душистое райское облако Лидочкиных волос.

* * *

– Мамка где? – спросила Раиса у маленькой девочки в телогрейке, с выглядывающими из-под нее голыми розовыми от холода ножками в галошах. Девочка с трудом обеими ручонками ворочала палкой в ведре с дымящимся варевом.

– В горнице, перед зеркалом вертится, – ворчливо, явно кому-то подражая, ответила девочка. Раиса подивилась такому поведению пребывающей в горе оставленной жены – эту новость уже досыта перетерли в Илюшонках – и вошла в избу.

Аля действительно стояла перед трюмо, делала себе прическу. Неловко вывернув голову, лязгала большими ножницами. Волосы неровными прядями падали на расстеленную газетку.

– Чо растущей луны не дождалась? – Раиса отобрала ножницы и сама залязгала вокруг покорной Алиной головы. – Чо меня не позвала? Самой себе волосы стричь – сама себе жизнь укоротишь.

– Что так, что эдак, – сказала Аля, пытаясь улыбнуться. – Так и так человек сам себе жизнь укорачивает.

– Ребята у тебя чистое золото, – скорее заговорила Раиса, чтобы не разреветься от жалкой Алиной улыбки. – Не то, что мои охламоны…

Не от матери – от соседей узнали Алины ребятишки про беду: папка бросил их, бросил мамку. Они притихли, забросили игры и детские ссоры, усердно делали все по дому. А старшая, десятилетняя Олька, сразу побелила печь, подсинила занавески и рьяно, по два раза в неделю, драила полы. И, действительно, от свежевымытых полов в избе вроде легче дышалось.

Раиса знала от деревенских, что Аля собралась в город – разумеется, рвать разлучнице волосы. Раиса предлагала посильную помощь.

* * *

В Илюшонках была зима, а в городе – лето. Сияло апрельское солнце, растопленное, тысячу раз размноженное в бензиновых лужицах, в стеклянных и зеркальных высотных домах, в полированных автомобилях. По асфальту разноголосо стучали шпильки и каблучки.

Письмо с адресом лежало в кармане. Но все не было нужного автобуса. Аля топталась в тяжелом демисезонном пальто, с маленькой, шерстяной от свежей химической завивки головой.

Вдруг засигналили сверкающие автомобили, негодуя на ползущую процессию облепленных грязью грузовиков. Борта грузовых машин были сверху обиты грубыми досками, и поперек протянуты веревки. Из веревок торчали пегие, черные и рыжие ребристые спины и рогатые головы, вытянутые в разных направлениях. Раздутые ноздри шевелились, кровянистые выпученные глаза озирались кругом. На повороте коровы стучали копытами в обильно обмоченное от страха дно грузовика, иногда скользили и грузно падали друг на дружку.

Выбракованных коров везли на мясокомбинат. Прохожие деликатно отводили глаза, делая вид, что не имеют к процессии никакого отношения. Настолько эти грузовики не вписывались в нарядную улицу – точно выехали сюда прямо из военных 40-х, а может, 20-х годов прошлого века.

Аля проводила взглядом грузовики. Прошел нужный автобус, потом второй. Она все стояла. Развернулась и пешком пошла обратно на вокзал.

В деревне она не отвечала ни на чьи расспросы. Раиса настрого наказала детям: «Присматривайте за мамкой, как бы чего над собой не сделала».

На ночь Аля осталась на ферме: стельная трехлетка Крупинка маялась: кряхтела, ложилась и вставала. По всем приметам, должна была опростаться с часу на час.

– Я с тобой, – сразу заподозрила Раиса. – Ты зачем это веревку?

Оказалось, веревка была нужна, чтобы принести с Алиного подворья чистой сухой соломы – подстелить Крупинке. Потом Аля затеяла помыть на ферме заросшие грязью окошки. К полночи Раиса, обещавшая не спускать с товарки глаз, спала-храпела на диванчике в красном уголке.

Аля посмотрела на нее, подхватила моток веревки с застрявшими соломинками и пошла в угол фермы.

* * *

К старенькому родительском дому Аля подбежала, как всегда, вприпрыжку. На улице не горели фонари, в доме тускло светила керосиновая лампа, на занавесках шевелились человеческие тени. Аля нетерпеливо застучала в калитку. Вышла мама с низко опущенным лицом. К Алиному изумлению и негодованию, встала так, что ей не пройти. Умом Аля понимала, что родители давно умерли, и их дома давно нет, но…

Она попыталась обойти мать и услышала холодное, вежливое, чужое, дикое:

– Покажите ВАШ паспорт, пожалуйста.

Ничего не понимая, Аля послушно протянула паспорт, и мама долго в него смотрела. И, пряча глаза, возвратила:

– Я не могу ВАС пропустить.

Аля разрыдалась от обиды. Родной низкий, жалостный голос произнес:

– Доченька моя, хорошая, красавица…

Аля зажмурилась от резкого солнечного света. Рядом за перегородкой стояла темная от пота Крупинка, облизывала фиолетового теленочка: еще парного, на подламывающихся ножках, с лежащей вкривь и вкось кудрявой шерсткой.

– Хорошая, красавица у нас доченька родилась, – приговаривала Раиса.

Захлопали двери: шли на дойку женщины. Подходили, хвалили новорожденную телочку. Горячо обсуждали новость: Илюшонки перекупил молокозаводчик Григорьев, уже поднявший в районе несколько хозяйств и сколотивший что-то вроде холдинга. В первую очередь распорядился насчет комбикормов, посевного материала, долгов по зарплате.

– Ой, девки, на улице дождик прошел – летний, теплый. Вмиг зазеленело. Травка полезла… Ты телочку принимала, Раиса? Как назовешь? – А давайте назовем: Травка, – попросила до сих пор отрешенно молчавшая Аля. – А что? Хорошее имя: Травка. Зеленое, летнее. Ну, девки, ожили!

ДЕРЕВЕНСКИЙ ТРЕУГОЛЬНИК

Извечный треугольник: он, она и… она. У любовного треугольника все углы острые, тем более, если он образовался в маленьком селе, где всё друг у друга на виду… Классический пример подобных отношений – роман «Любовь земная», по которому снят одноименный фильм. О треугольнике, который я имею в виду, роман не напишут…

– Ты еще не сдохла? – искренно удивился женский голос на другом конце провода. – Живучая… Ничего, недолго осталось.

– Ой, не могу! – веселился тот же телефонный голос на следующий день. – Видела, видела я тебя в обнове. Сама рыжая, и пальто рыжее – умора! Не высовывай нос из дома, не смеши людей, уродина.

На третий день невидимая собеседница откровенно делилась:

– Петя обещал меня кассиром к себе в хозяйство взять. Наконец, хоть одна красивая женщина в вашем колхозе появится. С тобой-то ему давно позорно показываться: сгорбленная, сморщенная, истеричка. Старуха старухой. Отправим тебя в психушку, заживем с Петей в новом доме…

Через слово – отборный мат. Трубка дребезжала – с того раза, когда Петя (муж) запустил аппаратом Алене в голову.

– Я и вправду на грани того, чтобы сойти с ума. Не могу себе найти места, мечусь из угла в угол и плачу, плачу… – Рассказывая, Алена кашляет: ранней весной, спасаясь от мужниных побоев, бежала в тапочках на босу ногу по снегу и отсиживалась, дрожа от холода, в сарае.

Она тенью слоняется по избе – просторной, новой, еще белой, сохраняющей запах душистых свежих бревен. Недавно газ провели, спасибо, Аленина мать с пенсии поднакопила на это дело 20 тысяч. Кто не знает близко эту семью, завидует. Дочь почти взрослая, тринадцать лет. Муж – председатель колхоза. Алена – уважаемый в деревне человек, бессменный председатель сельсовета, теперь вот глава сельского поселения. Оттого и поделиться – поплакаться, кроме городской сестры, некому – стыдно.

Хотя, скрывай не скрывай, в деревне всё на виду, все друг о дружке знают. Передают подробности: Петру пятьдесят лет стукнуло – жена два больших богатых стола накрывала. А про юбилей супруги муж и не вспомнил. Зато день рождения любовницы в городском ресторане справлял – стены дрожали. Жене сережки за триста рублей купил, любовнице – за девять тысяч…

В народе говорят: мужчина – вода, женщина – чаша. В квадратной чаше вода квадратная, в круглой – круглая. Плещется Петр в чужой, фигурной Алениной чаше.

Про горе Алены я знаю от ее младшей сестренки. Она, в отличие от Алены, боевая, бойкая. Бурно обещает расправиться с деверем-изменником.

– Они устроили травлю моей сестры. Поеду в деревню, убью кобеля, пускай меня посадят. Отсижу – выйду, зато Алена перестанет мучиться.

Она уже писала в райцентр по месту работы Петровой любовницы – той самой телефонной террористки. Добилась, что та вынуждена была уволиться и… тут же нашла новое непыльное место, в администрации.

Сестренка не опускает рук. Собирается ехать в министерство сельского хозяйства: «Пускай разберутся с таким горе – председателем. Он на колхозной машине к любовнице в район разъезжает. Деньги на подарки, небось, из колхозной кассы черпает, а хозяйство на ладан дышит».

Это раньше оскорбленные жены бежали в профком-местком-партком, где неверного мужа прижучивали по всем статьям. Сейчас юридически подкованная разлучница, подбоченившись, заявляет:

– Я сама на вас в суд подам. За грубое вмешательство в частную жизнь.

Она вообще, несмотря на телефонный мат, грамотная, образованная дама. Не скажет просто: «Я Петей верчу, как хочу» – а важно: «Я Петей манипулирую…»

– Ален, у тебя агрономическое образование. Тебя с руками оторвут в любом колхозе, помогут с жильем. Дочка почти взрослая, помощница…

Ее сухое, тонкое лицо вспыхивает нервным точечным румянцем.

– Я?! Это я должна срываться из родной деревни, с насиженного гнезда, как беженка?! За какую вину?! Чтобы он торжествовал, со своей бесстыжей ходил по деревне, взявшись под ручку?

Договорить Алене мешают рыдания. А она бы многое сказала: про то, как тяжело, невыносимо в пятьдесят лет начинать жизнь с нуля. Про то, что на новом месте она будет рядовым полунищим агрономом, а сейчас уважаемый человек с солидной, по деревенским меркам, зарплатой.

Там ее ждет дырявая развалюшка либо комнатенка в общежитии с дочкой-подростком на двоих. Здесь – просторный теплый дом, в который вложены деньги, время, силы. Душа вложена. Газ провели…

Но не работа, не газифицированный дом – вернее, не только это – удерживают ее от решительного шага. Когда муж, теплый от чужих женских объятий, возвращается за полночь, Алена стелет постель и… ложится рядом. Значит, любит? Любовь, похожая на отчаяние, на надрыв, на безумие. Любовь, которой принесены в жертву ее здоровье, да, в сущности, вся жизнь в жертву принесена.

Самая большая безвинная жертва – дочь. Они удочерили ее в шесть лет и, как выяснилось, удочерили на муку. С шести лет она оказалась втянутой в недетские отношения, стала заложницей трех взрослых людей, не сумевших разобраться в своих чувствах.

Вечно подавленная, плачущая, сходящая с ума мать. Вечно раздраженный грубый, распускающий руки отец. Деревенские шепотки за спиной, со смешком, с гадкими подробностями – про зазнобу на стороне. Была милым покладистым ребенком – стала подростком, предпочитающим подозрительные компании и улицу домашним стенам.

И все жертвы впустую. Она, Алена, в доме за служанку: стирает, готовит, убирает – а любовь (давняя, проверенная временем, а стало быть, настоящая, истинная) достается другой женщине. Алена протирает зеркало, всматривается в свое отражение. Лучшее зеркало для женщины – мужские глаза. Какой ее видит муж: рано постаревшей, скорбной, давно махнувшей на себя рукой? Не сравнить с разлучницей-щеголихой.

Но счастлива ли «разлучница»? Счастливая женщина не будет выплевывать в телефонную трубку шипящие, пропитанные злобой ругательства. Любимый мужчина в очередной раз поцеловал на прощание – а вернулся-то домой, к постылой. А ей, любовнице – снова оплакивать в холодной постели бабью неустроенность.

Говорят: женщина, как кошка, всегда падает на четыре лапы. Да сколько же можно падать, и не кошка же она, в конце концов! А годы идут, а морщины все грубее и откровеннее режут лицо. Неумолимая старость стоит за спиной. Еще пять, ну десять лет – годы возьмут свое, на нее как на женщину никто ни не взглянет. А Петр с годами остепенится и окончательно осядет возле жены. Недавно лежал в районной больнице – после выписки даже не заглянул, прямиком домой, к постылой жене.

Она вскакивает с постели, решительно вытирает слезы. Гордо вздергивает подбородок, напрягает шею, пудрит перед зеркалом лицо. Нет, нельзя киснуть: дашь чуток послабления – и ситуация мигом выйдет из-под контроля.

Пускай люди считают ее непутевой, агрессивной, хищницей – такая жизнь. Нынче женщине только зубами можно вырвать у судьбы кусок счастья. На десять миллионов больше в России неустроенных баб, чем холостых мужиков.

Чужую беду руками разведу.

Я пытаюсь понять: можно ли размотать этот клубок, туго и безжалостно сплетенный из четырех – одной мужской, двух женских и одной детской – нитей человеческих судеб?

Алена. Она нашла бы силы пережить уход мужа: и работа поддержит, и, известно, дома стены помогают. Но муж не уходит. И, слыша полуночный скрип заснеженного крылечка под его шагами, она каждый раз радостно вскидывается: «Вернулся!» И тут же роняет плечи, как подрезанные крылья: «Снова ад, ад!»

Разлучница. Нужен ли ей Петр без положения и всего, что это положение обеспечивает: без денег, без машины, без добротного жилья? Вспомните: «Будем с Петей в новом доме жить…» Либо это сказано в сердцах, либо ее жизненный девиз, как у красоток, рекламирующих ювелирные изделия: «Любишь – докажи»…

Петр. Считается: у умного мужа жена никогда не узнает об измене. Не хватило ума скрыть связь на стороне, не хватает и решимости разрубить узел, разом прекратив страдания свои собственные и двух близких женщин.

Что его держит? Жена, которую он бьет и в лицо называет постылой? Дочь? Но Алена говорит, что воспитанием дочери занималась практически она одна… Или причина – обыкновенная жадность: нежелание оставить жене и дочке новую избу? Газ недавно провели – живи и радуйся…

Так что же, в центре клубка – газифицированный дом? Или он – единственное и последнее оправдание, чтобы продолжать безвольно цепляться друг за друга и до последнего ничего не менять?

Вопросы зависают в воздухе. Одно ясно: про этот любовный треугольник-клубок никогда не напишут красивый, сильный, трогательно-щемящий роман. И кино про него не снимут.

7-Й БЕЗОТКАЗНЫЙ СПОСОБ УВЕСТИ ЧУЖОГО МУЖА

«Я фельдшер, работаю в кожно-венерологическом кабинете. Беру анализы, отношу девочкам в лабораторию. Народу у нас всегда полон закуток – не протолкнуться. Некогда бывает не то, что чаю попить – в туалет, извините, сбегать.

Люди сюда идут, прячась от знакомых и потупив глазки, как изгои. Хотя им, может, просто справку по месту работы нужно – всё равно не по себе. Не любят нас, ой, не любят.

И начальство не любит – задвинуло на задворки, в самый угол больничного городка под старые тополя. Не сразу найдёшь – разве что по указателям, прибитым к деревьям. Мы для начальства тоже вроде изгоев.

Отделение располагается в старом бревенчатом, почернелом доме – пятидесятых годов постройки. Зато в новых-то красивых зданиях крыши текут, штукатурка падает и из окон дует. А у нас сухо и тепло, зимой при открытых форточках работаем. Но это я так, об условиях работы: условия, мол, хорошие. Не забудьте надбавку за вредность, льготы, опять же пенсия по выслуге лет…

Кто ко мне приходит? Все! Мало кого миновала чаша сия. Мужчины и женщины, старики и юнцы, бизнесмены и дворники, доктора наук и бомжи, домохозяйки и трудоголики…

Вот в сто семнадцатый раз явилась кудрявая прехорошенькая девушка. Беру анализ и знаю заранее – снова будет положительный. В смысле, найдём какую-нибудь бяку. А ей хоть бы что.

Кто-то на мобильник позвонил – хахаль, небось. Гибко перегнулась, цапнула наманикюренной лапкой телефон – и хихикает в трубку. Голыми ножками в смотровом кресле побалтывает – чуть мне в нос не заехала и очки не сшибла.

– Ножки у тебя загляденье, – говорю. – Вот, девушка, в чём погибель твоя: в ножках! Не доведут тебя до добра, попомни слово. И не болтай, не болтай ими – работать мешаешь.

Хохочет, заливается, запрокидывает кудрявую голову.

Нам вообще-то разговоры запанибрата с пациентами вести не полагается – соблюдаем дистанцию. Ну, да мне простительно – старые дрожжи.

Вот женщина пришла за результатом. Не старая – не молодая, не красивая – ни некрасивая. Никакая. Жизнь начисто стёрла лицо. Просто измученная пожившая женщина. Её в городе многие знают. Занимает пост – не то чтобы высокий, но и не низенький. Тоже наша постоянная клиентка, тоже в 117-й раз пришла.

Я полезла в стеклянный стеллаж, где лежат бумажки с результатами анализов. Её попросила сесть на стульчик и сочувственно говорю: «Сволочи эти мужики». И наготове стаканчик с водой держу. Потому что тоже заранее знаю результат, и знаю её реакцию – вон уже в полуобморочном состоянии сидит, и готова заплакать.

Муж у неё – известный в городе человек, живёт на широкую ногу, ну и насчёт женского полу очень слаб на передок. Соответственно, постоянно приносит жене сюрпризы. И она ужасно мучается, бедняжка, но ему прощает и дальше с ним живёт. То ли из-за детей, то ли из-за достатка, то ли любит его, кобеля, то ли по привычке. То ли одна боится остаться – здесь у нас северное Иваново.

И – хватит, больше ни слова о больных – у нас врачебная этика, тайна. Истории болезней – ни-ни. Про пациентов нельзя – про себя, грешную, можно. Говорят: сапожник без сапог – это не про меня. Хотите верьте, хотите нет, я этих мерзких «сапог» за свою жизнь не упомню, сколько пар сносила.

Я – верная, честная, не гулящая. И муж у меня постоянный. Одна на всю жизнь жена – и любовница тоже одна, постоянная. Нам двум он никогда не изменял – упрекнуть не в чём.

…И вот смотрю я из окошка. Как бредёт эта сгорбленная тридцатисемилетняя старушка со стёртым лицом, загребая ногами осеннюю листву, и вспоминаю себя молодую.

Где, когда мой муж встретил запретную любовь – о том не ведомо. Она говорила: «Бог свёл», я считала: «Дьявол». Она с первого дня поставила задачу: увести, во что бы то ни стало, мужа из семьи. А я: во что бы то ни стало, семью и мужа отстоять. Не так много мужиков у нас в северном Иванове, чтобы ими разбрасываться. Вот такая война в мирной жизни: бьёмся за мужей не на жизнь, а на смерть. Женская борьбы без правил. С предательскими ударами ниже пояса, под дых, наотмашь.

Любовница начала с того, что известила о вспыхнувшей преступной страсти полгорода. Чтобы до меня дошли слухи – и я взметнулась, встала на дыбы, закатила истерику – и подала на развод.

А меня свекровь, царствие её небесное – подучила: «Ты молчи, девонька, делай вид, что ничего не знаешь. Ходи с гордо поднятой головой, сохраняй лицо. Пока не знаешь – ты в чистоте. А сорвёшься – будут за спиной смеяться и пальцами показывать». И я ходила с прямой спиной и сохраняла лицо.

Тогда соперница позвонила мне сама – ошалелая от собственной наглости. Чтобы я услышала всё из первых уст, возмутилась, закатила истерику – и подала на развод.

А я (тоже свекровь, мудрейшая женщина, научила) – в ответ в трубку расхохоталась. «Любовница для мужчины, – говорю, – это отхожее место. Сортир. Уборная. Нужду справит, штаны застегнёт, причиндалы подмоет – и домой. К жене, к детям».

Итак, первый способ – подавить психику жены – у соперницы не сработал. Один-ноль в мою пользу.

Второй метод – само собой, постель. Какая бы жена темпераментная ни была – всякими ночными штучками-дрючками мужа ублажать не будет. Пройденный этап, оба давно остепенились. Солидно, не торопясь исполнят супружеский долг, чмок в щёчку – и на боковую.

Кувыркалась соперница в кровати до изнеможения, до седьмого пота. Удивляла моего мужа ненасытностью и сексуальными фантазиями – бесполезно. Выдохлась.

Да и сердечко у мужа начало пошаливать – не мальчик. Вдарит инфаркт, помрёт на ней в самый ответственный момент – на похоронах не плакать, а хихикать будут.

Третий способ – влезть в душу. Тихо-тихо выгрызть там норку, поселиться, как мышка в хлебе. На рыбалку с ним ездила, про работу участливо расспрашивала, футбол вместе смотрела – хотя, небось, рот зевотой сводило. Опять мимо!

Да, спросите вы: откуда я такие подробности знаю? А скорешилась с её бывшей подругой, чего-то они меж собой не поделили. Знаете пословицу: враг моего врага – мой друг? Именно тот случай.

Путь № 4 – к сердцу через желудок. Чтоб ужин был красиво сервирован: свечи, сервировочный мельхиор, музыка, вино, экзотические салатики. Ну, он музыку послушает, винцо попьёт, в деликатес мельхиоровой вилочкой потычет, её поцелует – и домой. Дома от души три тарелки борща умнёт – и хлеба, хлеба больше.

Пятый известный способ отворота – ворожба. Бегала по гадалкам. Лепила из хлебного мякиша фигурку (меня, значит) и колола иголкой.

Подбрасывала под дверь обглоданные косточки и лезвия бритвы. Подливала в еду любовнику (мужу моему) сокровенную кровь (я с ним навсегда после этого перестала целоваться). Ещё всякий срам вытворяла… Скучно и противно про это говорить. Я в чертовщину не верю, а кто не верит – того чертовщина не берёт.

Другая бы на её месте давно плюнула и переключилась на кого-нибудь новенького. Но не на ту напали. Соперница оказалась упёртой бабой. Решилась на оговор и клевету.

То есть слегка настраивать его против меня – этим она занималась давно. То за пуговицу на пиджаке подёргает – «Ну и жена у тебя лентяйка: пуговицу пришить не может. Ходишь чучелом». То встретит его в магазине с авоськой – «Бедненький! Есть у тебя жена-то, нет?! Такого мужчину эксплуатируют. Я бы с тебя пылинки сдувала…»

Этот ход не сработал, и она зарядила тяжёлую артиллерию. Ревность.

– Дескать, твоя-то благоверная святошу из себя корчит – а тоже хороша, та ещё шлында. Не раз её (меня, то есть) замечали у 138-й квартиры в вашем доме. И что она там забыла?

А в той квартире, действительно, проживал актёр местного театра – известный холостяк, красавец, кутила и бабник.

До сих пор муж слушал свою зазнобу и посмеивался в усы. Раз он про 138-ю выслушал, другой… Помалкивал до поры, до времени – своё-то рыльце в пушку. Не в пушку, я вам скажу – а в целом пуховище – десяток перин и дюжину подушек туго набить хватит.

Однажды пришёл поддатый – я в ванной бельё стирала. Полез на меня медведем: «Рассказывай, жена, как честь семьи блюла, чего возле 138-й квартиры отиралась?» Ну, я на всю мощь кран открыла – и в него направила шланг душа с кипятком.

– Честь семьи, говоришь?! А не хочешь в кипяточек окунуться, в котором твоя семья последние годы варится?!

Всё высказала, вернее, выкричала. «Скорую» вызывать ему не стала – сама медик. Смазала мазью от ожогов, перебинтовала чистыми бинтами.

«А моё сердце, – говорю, – чем от ожогов перебинтовать?! Какими мазями смазать?» И оба плакали. Он просил меня потерпеть. Мол, сам всё понимает. «Ты не бросай меня, помоги, вместе справимся».

И, правда, полгода после этого мы жили как молодожёны. Не ходил он к ней, не ходил – кожей чувствовала. Вот в это время она, видно, от бабьего отчаяния пошла на грязное, изуверское дело. На способ номер 7.

Я сама медик, всякое повидала – но говорить об этом даже у меня язык не поворачивается… Гадость, мерзость! Как нормальному человеку могло такое на ум прийти?! Кто ей подсказал, кто шепнул: вот, мол, ещё выход есть. Когда ничто не помогает – самый верный, самый проверенный, чтобы разрушить семью.

Я почувствовала недомогание по-женски. Пошла к врачу. И – как гром среди ясного неба: ЗППП! Раньше «венерой» называли, сейчас деликатно: заболевание, передающееся половым путём. Не смертельно, лечится за десять дней вместе с партнёром. Не смертельно, говорите? Для семьи – не смертельно?!

Пришла домой, высыпала перед ним пачки таблеток, хлясь по щеке: «Ну что, партнёр? Допрыгался, доигрался, твою мать, седина в бороду – бес в ребро? Внуков нянчишь – а грязь в дом тащишь? Не забудь кралю свою пролечить. Поинтересуйся заодно, от кого она подхватила. По каким подворотням шляется».

Неделю с лишним лечились, половой жизнью не жили. Я ещё долго брезговала, не могла его до себя допустить, психологический барьер перешагнуть. А козлиная его сущность своего требовала. А соперница – вот она, пролеченная, чистенькая, поджидала в развёрстой постельке.

Месяца два прошло ли? Снова знакомые симптомы. Коллеги за спиной зашептались. Всё было: слёзы, скандалы, битьё посуды – и не только. Хотела подать на развод, он умолил не делать этого, стоял на коленях.

Свекровь на время переехала жить к нам – мирить. «Что ты, девушка, дело-то житейское. Знаешь, какие жёны через это проходили и проходят – не тебе чета. У олигархов, у высокого начальства, у знаменитостей! Терпят! А о детях ты подумала? А о внуках?!»

Снова на пару пролечились. И пошло-поехало. Каждые полгода – как по расписанию, любовница нас подарочком награждала. Меня в поликлинике отстранили от практики – посадили на бумажную работу в отдел статистики.

Ну, что сказать? Всю себя я протравила антибиотиками. Зубы потеряла – эта дрянная болезнь и их не щадит. Про нервы молчу: как оголённый провод. Когда он собирал чемодан, об одном жалела: что давно его поганой метлой не выгнала.

В дверях спросила: «Как ты не брезговал ложиться со своей шлюхой, с этой хронической венеричкой в одну постель?» Знаете, что он мне ответил:

– А это ещё неизвестно, кто из вас шлюха. Ты ведь тоже могла заразу подхватить – не в 138-й ли квартире?

Ну, что ж. Способ действительно оказался безотказный и удобный. Муж грешит на любовницу, любовница – на жену, жена на мужа… Тут концов не найти.

Вот и смена закончилась, в коридоре нянечка ведром бренчит. Народ рассосался, за окнами сумерки. Сдираю перчатки, тушу бестеневую лампу, закуриваю.

Эту пагубную привычку тоже благодаря бывшему муженьку приобрела. Кидаю взгляд на стеллаж, набитый бумажками. Стеллаж молчит, и только я слышу за его стёклами крики, плач, звон пощёчин, упрёки, оправдания, угрозы, стоны любви и страданий…

Я тихо гашу свет и ухожу со сцены. Я больше не играю в эти игры».

ЦАРИЦА ТАМАРА

«…Эй, чего не поддерживаешь компанию, подруга? Обижусь. Вино настоящее, розовое испанское, не какая-нибудь бормотуха.

Знаешь, чтобы выпить нашенское спиртное, нужно перестать дышать и подавить в себе рвотные позывы. Пить, как лекарство, по глоточку. И мысленно свой организм уговаривать: вот перетерпишь мерзкий вкус, зато потом будет хорошо. Полчаса хорошо, не больше, потом будет ой как худо, но это потом…

Обрати внимание, бутылка в форме женской фигурки. Плечики обтекаемые, талия, бёдра крутые. Смугленькая, как после солярия, в серебряное сетчатое платьице затянута. Похожа на меня, правда?

Знаешь, что я поняла? Что не бывает женщин гулящих, развратных – бывают темпераментные и страстные. Когда огонь в душе и теле полыхает – спасу нет, себя забываешь.

Соответственно, не бывает женщин порядочных – бывают фригидные, холодные, как лягушки… Бр-р. Физиологией, и только физиологией объясняются все эти якобы женские добродетели: чистота, нравственность, верность и прочие расхваленные качества. Очень даже просто. Своим умом дошла, так и напиши…

Вот про меня говорят, что я рестораны люблю. Есть такое дело. Как задёрнется бархат на окнах и зажгутся огни, как грянет эстрада, как встану я со своего места на шпильках, в серебряном платьице… Южная кровь во мне играет, на смуглом лице глаза сверкают, как у кошки.

Весь зал прекращает жевать, сотни взглядов скрещиваются на мне. От столика иду – ни одного не волнующегося, не танцующего места во мне в этот момент нет. Плечи, грудь, бёдра – манят, зовут, будто невидимые волны во мне ходят…

«Тамарочка, вы царица, богиня. У меня во рту пересохло, как вас увидел»…

Ещё говорят: мол, Томка в первую же ночь с мужчиной уезжает. Ну не в первую, допустим – да, уезжаю, но почему? А пускай, бедняга, убедится, какие женщины в постели бывают. Пускай сравнит со своей квёлой курицей и ужаснётся, сколько ночей в его бессмысленной жизни пропало. Приучу к молодому ухоженному телу – раз. К качественному полноценному сексу – два, так чтоб он без меня дышать не мог. И однажды дверь перед его носом захлопну – три!

– Сначала с курицей разведись, – скажу, – потом будет тебе постелька. Я ведь в ней ещё не все штучки показала, самые-самые приберегла. (А на мне, знаешь, при этом будет такой сексуальный пеньюар… Тут – прозрачно, тут вырез сердечком, тут стразики). Какие такие штучки? У, – погрожу пальчиком, – какой хитрый. Разведёшься – узнаешь.

А дальше… Дальше выстроенная мной логическая цепочка каждый раз рвётся и летит к чёрту. Всегда и со всеми. Потому что – не разводятся, козлы. И даже довольно легко – по крайней мере, легче меня – обходятся без моей жаркой постели. Либо без труда находят замену, либо довольствуется своими клухами.

Что дальше? А не выдерживаю – ведь столько в него, гада, было вложено. Звоню и слышу в ответ:

– Тамар… Совещание раньше закончится – может быть, заскочу.

Или:

– В пятницу не могу, мы семьёй на дачу.

Ну не козлы, а? И всё. И роли стремительно меняются. Я уже не царица. Я собачонка, я скулю и цепляюсь за брючину, и вымаливаю кусочек, и время от времени норовлю трусливо цапнуть («Вот расскажу всё жене…») Собачонка быстро надоедает, её отшвыривают бесцеремонным пинком.

Томка плачет и наливает себе вино из смуглой бутылки, похожей на женскую фигуру. И рассказывает, рассказывает.

– По мужикам я могу диссертацию защитить. Разобрать по запчастям, разложить по полочкам их примитивное устройство. И только однажды… До сих пор голову ломаю: ведь никто бы не узнал, ни одна живая душа…

Их звали Талант и Талгат. Соседи, братья-погодки, соответственно на три и на четыре года младше меня. В то лето на каникулы из Москвы приехал младший, Талант. Он и вправду талантливый был, уже в школе в математических конкурсах первые места брал. В выпускном классе московские вузы за него грызлись.

А у меня отпуск, я тоже в деревню, в отчий дом приехала. Иду за водой на колонку в девчачьем своём халатике. Давно из него выросла: под мышками лопнуло и на груди пуговки готовы брызнуть. В халате этом только по грядкам ползать – а там на половые тряпки. Утро-то раннее, я думала, никто не увидит.

Смотрю: с рейсового автобуса студентик с чемоданом идёт. «Эй, кричу, – чемоданчик-то у тебя как в дороге запылился, дай сполосну!»

Он, как телок послушный, подошёл. Я всем телом навалилась на ручку, чтобы вода мощнее била, да как направлю на него пустым ведром толстую ледяную струю. Его с ног до головы окатило, отпрыгнул как оленёнок. Я – хохотать, аж пополам перегнулась, он – дёру. А уж сама заметила: он волчонком смотрел, когда я грудью наваливалась – вырез у халатика глубокий, верхних пуговичек не хватает…

Вечером в клубе я его на белый танец пригласила: сам бы он не осмелился. Так бы и жёг меня глазищами из угла. У, волчонок.

И была ночь любви – скажем так, половинчатой. Ох, подруга, наигралась я. За всех своих мужиков на нём всласть душу отвела! Как он рыдал на моей груди. Вскочит: «Ненавижу тебя!» – а потом колени исступленно целует: «Скажи только слово, всё по-твоему будет! Скажешь: институт бросай – брошу. Скажешь: убей – убью».

Вообще-то у меня с самого начала и в голове не было совращать малолетку, ложиться с ним в постель. Это мать его, Галия-апа, всё испортила. С утра пришла к моей бабушке и ну крыть с порога:

– Твоя такая-сякая кобыла необъезженная… Вся деревня про её городские шашни знает (она другое слово вместо «шашни» сказала, покрепче)… Непутёвая, шамута, вскружила голову чистому мальчику… Высох, на себя не похож…Не для неё взращён и цветёт…

И это в благодарность за то, что я месяц её сыночку пальцем к себе прикоснуться не даю?! В тот же вечер с чистым мальчиком мы лежали в постели. И Талантик плакал, потому что ничего у него не получилось. А он прямо с ума сходил: подушку, простыни изгрыз зубами.

Утром я надела глухое, с длинными рукавами, платье: всё тело было в чёрных поцелуях. А губы-то искусанные не скроешь: вздулись на пол-лица и цветом синие: как черёмухи объелась. Так я и уехала в глухом платье и с черёмуховыми губами, под аккомпанемент страшных проклятий и причитаний Галии-апы.

Что гнать меня нужно из села, палками – как паршивую козу. Да чтоб опоганенное, грязное чрево моё иссохло, как пустыня. Да чтобы никогда оно не плодоносило и ни одно семя не завязалось в нём… Ну прямо «Песнь песней» Соломона. Ну и что? А то я без неё не знаю, что детей у меня не будет. Да и не больно рвусь в матери-героини.

Так о чём я?… Ага. Значит, потом до меня доходили слухи, что Талант институт бросил, уехал куда-то. Женился, детей родил. А старший его братец Талгат жил в городе и, по слухам, большой человек стал, но с женой не ладили, на развод подали. Ну да плевать: у них своя жизнь, у меня своя.

И вот звонким апрельским днём я сижу на скамейке в парке и оплакиваю очередную любовь. Само собой, такую, что сердце замирало и в груди было тесно – других я не признаю.

Вдруг подходит ко мне мой Талантик – только ростом повыше, в плечах пошире, заматерелый такой. Да это же его старший брат! Посидели мы, поговорили. Потом он, как маленькую, высморкал меня в свой носовой платок. Взял за руку, повёл гулять по парку. И мы ходили, ели мороженое, крутились на детской карусели.

Я нюхом чую, когда пустышка, а когда Настоящее, Моё. Это было моё, моё, моё – слышите, бабы, лапы прочь от моего Талгата! И я вдруг заробела и вела себя тихо и чинно, как маленькая девочка – инстинкт подсказывал, что я всё делаю правильно.

Вы не поверите: так мы встречались два месяца, без каких либо поползновений с его стороны! Хотя, кажется, что нам мешало? Я молода – он молод, я свободна – он тоже развязан с женой. Я Овен, огненная стихия – он по гороскопу Стрелец – Огонь. А он пушинки с меня сдувал, берёг меня как невесту – это меня-то, прошедшую огонь, воду и медную трубы.

Такое на меня в эти дни снизошло тихое, удивительное, благодарное чувство! Как хрупкое бабье лето. Как благодатная сухая звонкая осень: с позолотой, дымкой…

И вот у Талгата день рождения, и он приглашает меня в ресторан. Там я опрокидываю стопочку и пляшу свой коронный номер: цыганочку с выходом. И весь ресторан пожирает меня глазами: мужчины с восхищением, женщины с ненавистью.

Талгат из-за столика смотрит на меня, не отрываясь так… Как на царицу своего сердца. Он так смотрит, что моё сердце ёкает, как бы предупреждает: готовься. Сегодня или никогда.

Мы, не разнимая объятий, бухаемся на заднее сидение такси. Поцелуй не прерывается до самого дома – плевать на таксиста. Поднимаясь пешком, замираем на каждой лестничной площадке, не в силах разъединить губы.

Ключ пляшет и не попадает в скважину. Свет не включаем. Прихожая, спальня, ковёр, падает лампа. Плевать на лампу. Руки и ноги путаются в одежде, жар прожигает кожу… Сквозь разбросанные по подушке волосы он губами пробивается к моему уху и спрашивает:

– Что у тебя было с моим братом?

Меня будто обдаёт ледяной водой – той, которой я окатила у колонки Таланта. Я только сейчас обращаю внимание, что Талгат скинул куртку и рубашку, но не снял брюки. И, сколько я потом ни пытаюсь потянуть язычок «молнии», раздеть его, – он мягко и решительно отводит мои руки. И настойчиво спрашивает:

– Что у тебя было с моим братом?

– Ничего! – Но ведь, правда, ничего не было.

И снова поцелуй и объятия, от которых я горю. Да и ему нелегко: его торс блестит от пота, грудь вздымается холмом. Но он превозмогает себя:

– Что у тебя было с моим братом?

Так вот для чего он меня берёг. Его слова как пощёчины.

– Ничего не было! Ты ненормальный! Отстань от меня, отпусти!

Талгат закрывает мой рот губами так долго, что я от удушья верчусь вьюном…Он мучает меня, как я мучила его неумеху братца.

То и дело, голый по пояс, он поднимается, садится и курит на краю постели. Докурив, поворачивается, поворачивает меня и поцелуями и ласками доводит до исступления, до изнеможения. После чего грубо приводит меня в себя. Сильно встряхивает за плечи и спрашивает:

– Что. У тебя. Было. С моим. Братом.

…Мы отдыхаем от дикого бессмысленного поединка. Мы, перегоревшие, лежим голова к голове, он по-прежнему в брюках.

– Что? У тебя? Было? С моим? Братом?

Под утро он надел рубашку, заправил в брюки и ушёл, не взглянув на меня, растерзанную и раздавленную.

Вот я и думаю, подруга. Это что была, ревность? Вина перед братом? Или, наоборот, обида: стыдно подбирать объедки? Может быть, изощрённая месть? Но ведь и ему она нелегко далась, он в ту ночь прямо почернел весь.

Задал он мне задачку на всю жизнь. До сих пор голову ломаю: зачем, зачем?! Ведь ни одна живая душа бы не узнала…»

Content

Надежда Нелидова
МАЧО

ГОСПОЖА ИЗ САН-ФРАНЦИСКО

ЖЕНА НАЧЕРНО

МАЛЬЧИК ИЗ ДОМА ПОД СНОС

МАЧО

ДИКАЯ СПИРЕЯ, или 9 ½ МИНУТ

БРОШЕННАЯ

ВЕСЕЛАЯ ВДОВА

ДЕРЕВЕНСКИЙ ТРЕУГОЛЬНИК

7-Й БЕЗОТКАЗНЫЙ СПОСОБ УВЕСТИ ЧУЖОГО МУЖА

ЦАРИЦА ТАМАРА