Надежда Нелидова

АННА-ВАННА И ДРУГИЕ

ГОСПОЖА ГЕКСОГЕН

Есть два мудрых народных изречения, взаимоисключающих друг друга. «Бережёного Бог бережёт». И: «Кто чего боится, с тем то и случается». Бережётесь вы от того, чего боитесь. А раз боитесь, с вами именно это и приключается. Всё логично. Выходит, первым утверждением вы как бы притягиваете второе.

Я, например, жутко боюсь взрывов. У меня прямо фобия вспышек, грохота и взрывной волны. В детстве мама повела меня в кинотеатр на фильм «Война и мир». Яркие, красочные кадры боя, свист пушечных ядер, пламя, дым, кровь, стоны…

Ночью я переполошила всех криками. Мне казалось: это меня разрывает на тысячи кусочков, это я задыхаюсь и обливаюсь кровью. Папа сердито выговаривал маме: «Водишь ребёнка на взрослые фильмы».

В нынешнее время в теленовостях иногда показывают просевшие, обрушенные подъезды многоэтажных домов – то, что осталось после взрыва бытового газа. Фомы Неверующие скептически комментируют эти кадры: «Разве может утечка из обычной газовой плиты устроить такие разрушения?»

Ого, ещё как может – проверено на собственном опыте. Я тогда сидела в декрете с двухлетним сыном, по хозяйству мне помогала знакомая пенсионерка Римма Андреевна, милая, хлопотливая и общительная женщина.

Я пошла готовить обед, включила газ и сразу поняла, что совершила промашку. Под кастрюлей не заплясал весёлый голубой венчик, а невидимый газ свистел и шипел – казалось, сразу отовсюду.

Надо сказать, что мы только-только въехали в новостройку. Плита была новенькая, малознакомая, плохо освоенная, включатели располагались в непривычном для меня порядке.

Я растерялась, заметалась, засуетилась, принялась в панике вертеть все выключатели подряд, хлопать дверцей духовки, нюхать горелки и все конфорки по очереди. Газом уже пахло довольно сильно.

Как, по женской логике, следует искать источник утечки газа? Дураку ясно: зажжённой спичкой. Чего непонятно-то: где спичка вспыхнет – там и утечка. Странно, что нам, двум взрослым женщинам, не пришло в голову повернуть краник на трубе. Ну ладно Римма Андреевна – у неё всю жизнь электроплита, а я на днях прошла в горгазе инструктаж.

Я не предполагала ничего плохого: прошло всего с полминуты, как зашипело и засвистело. Зажгла спичку, поднесла по очереди к четырём конфоркам. Римма Андреевна с ребёнком на руках на всякий случай отступила в коридорчик и оттуда наблюдала за моими действиями.

Спичка потухла, пришлось чиркнуть новую, я нырнула с головой в духовку… Я ничего не успела понять.

«Ф-фу-ух!» Сильный горячий порыв ветра пронёсся над моей головой, зашевелились на макушке волосы. Что-то упало с подоконника и покатилось по полу, звонко лопнуло тройное стекло в форточке, посыпались осколки. Заплакал маленький сын…

Что я помню: совершенно белое лицо выглядывающей из коридорчика Риммы Андреевны. Довольно долго мы с ней, бессмысленно вытаращившись, смотрели друг на дружку… Потом, наконец – поворот газового краника, оханье-аханье, проветривание, подметанье стёкол.

Римма Андреевна рассказывала потом, как не удержалась и поведала о случившемся своему приятелю. И как тот слушал, ужасно нервничал и, чтобы успокоиться, опрокидывал стопку за стопкой. Молотил кулаком по столу, так что посуда прыгала, и шестиэтажно матерился:

– Ну, ладно, та – дура молодая. А ты-то, старая (трам-тарарам), каким (трам-тарарам) соображала, так твою (трам-тарарам)…

Римма Андреевна рдела девичьим румянцем, потупляла глазки и кокетливо признавалась: «Я такого мата в жизни не слышала».

Прямо в руках взорвался китайский термос. Он прослужил 28 лет, но я не знала, что термосы могут взорваться: от старости, от микроскопической трещинки, от усталости стекла.

Он был такой низенький, широкогорлый. В нём было удобно запаривать кашу: здоровое питание. С вечера засыпаешь крупу, заливаешь кипятком, сахар-соль по вкусу. И утром тебя встречает кашка нужной консистенции и температуры. С маслицем за милую душу.

Я отвинтила крышку и приготовилась вывалить дымящуюся кашу в тарелку. Короткий звучный хлопок. Сморгнула стеклянную пыль с ресниц. Веки будто припорошены серебряными тенями, да всё лицо в посверкивающей пудре. Пол в радиусе полутора метров усеян осколками. Некоторые, воткнувшиеся в половицы, пришлось выковыривать: так прочно застряли.

Вот это взрывчик! Только потом узнала, что стеклянные термосы – это непредсказуемые вакуумные бомбочки, в любой момент готовые сработать у вас в руках. Так что будьте осторожны!

«Фу! Чем так пахнет? Кто к нам приходил, какие-то дядьки-алкоголики?!» – «Не выдумывай, никого не было!»

Хотя, действительно… Стоял странный, крепкий, застарело кислый запах – такой бывает от грязных, засаленных, не знавших стирок мужицких телогреек. Будто в наше отсутствие нам в прихожую нагнали, не в обиду будь сказано, целую бригаду немытых, хорошо поддавших работяг.

Муж помрачнел: наверно, задумался о бригаде дядек, побывавших в его отсутствие. И пошёл перекурить это дело в подвал.

Наверху пахло значительно меньше. Сын сразу побежал в спальню к компьютеру. Я включила в кухне свет, зажгла газ, поставила разогревать ужин, мурлыча под нос и одновременно размышляя о природе странного запаха.

И вдруг почувствовала тянущий снизу сильный сквозняк. В кухне появился, с очень странным лицом, муж и сообщил – тоже странным голосом и почему-то шёпотом – чтобы я немедленно гасила плиту, отключала холодильник и вообще не врубала никакого электричества. Шёпотом: «Иначе! Мы! Взлетим! На воздух!»

– Выводи сына на улицу! Открой все окна и двери, – командовал он. – И не ходи в подвал – надышишься.

Разумеется, я тут же помчалась в подвал. Там слоисто плавал синий туман, плотный – хоть ножом режь. Прямо в глазах и в носу резало и щипало от кислятины. И это несмотря на то, что вентиль на трубе уже был перекрыт и окна распахнуты настежь.

Послали сына к соседям, а сами, закутанные в пальто, принялись искать причину аварии. И нашли довольно быстро, отвинтив большую круглую заглушку в дымоходе. Колено трубы было под завязку забито жирной сажей.

До сих пор весь нагар от дров и угля скапливался на стенках дымохода, не давая о себе знать. И вот под собственной тяжестью, набухший от весенней влаги, он рухнул вниз. Огонь в котле задохнулся, а газ продолжал поступать.

Это, несмотря на автоматизированную систему защиты и отключения в таких вот аварийных ситуациях – в их абсолютной надёжности уверял в паспорте производитель котлов.

Мы выгребли два ведра сажи. Профессии трубочистов отмёрли навсегда – по крайней мере, я не нашла таковых по объявлениям. Для профилактики каждую весну мы постукиваем по дымоходу, заглядываем внутрь и скребём совком. И только муж иногда сокрушается и ломает голову: «Ну почему, почему не сработала защита?!»

Все мы помним о череде террористических актов осенью 1999 года. Они убили и оставили без крова сотни невинных людей в Москве, Волгодонске, Буйнакске. Тревога в словах, тревога в глазах людей, тревогой буквально был пронизан воздух вокруг.

В нашем городе в ту тревожную осень организовали чрезвычайную комиссию и каждую неделю отчитывались о принятых мерах. Звучали предложения: по примеру москвичей, организовывать ночные дружины и охранять дома и дворы. Жэкам вменили повыгонять из чердаков и подвалов бомжей и подростков-нариков, повсюду развесить амбарные замки.

Мы жили на втором этаже длинного, загнутого буквой «Г», девятиэтажного дома. И вот однажды я выглянула в окно спальни, выходящее на улицу – и прямо под нами обнаружила невесть откуда взявшуюся машину. Старую, облезлую, с продавленной крышей, с разбитыми фарами.

Её приволокли по заснеженному газону (или сама на последнем издыхании приехала) и поставили вплотную к стене. В прямом смысле вплотную: машина упиралась ржавым «лбом» в кирпичную кладку.

Ну, стоит и стоит. Я занялась своими делами. И вдруг меня осенило… До меня дошло… Сколько живу в этом доме – такого странного способа парковки не припомню.

А что, если кто-то… Кто-то задумал взорвать наш дом?! Сколько взрывчатки в тротиловом эквиваленте поместится в машине? Это тебе не сумка, не рюкзак, не газетный свёрток в урне и даже не мешок с гексогеном. Рванёт так, что мало не покажется. И машина старая – не жалко. Всё продумали.

Позвонила мужу на работу, поделилась сомнениями. «Брось, не выдумывай. Насмотрелась новостей». Какая преступная халатность!

Я села обзванивать отделы и комиссии, так или иначе связанные с антитеррористической деятельностью. У них были разные длинные и сложные названия – дело давнее, теперь и не вспомнить.

Как и следует таким организациям, мне отвечали суровые красивые мужественные голоса. Но как только я заговаривала о своих подозрениях, суровые голоса на том конце провода – было слышно – теплели и улыбались. Переспрашивали: «Машина? Под окном?»

Подтексты читались самые разные. «Навыдумывала, дурашка!» «С фантазией у дамы точно, того!» «Господи, с кем только на службе не приходится иметь дело!» «Чёрт знает что, отвлекают от прямых обязанностей! А у нас, между прочим, серьёзная организация».

Но, несмотря на весь комизм ситуации, на хихоньки да хаханьки, они понимали, что от меня легко не отделаться. Нужно было как-то реагировать. Откашливались, возвращали голосам солидность, изгоняли легкомысленные ироничные нотки.

– Г-хм. А вы по соседям прошлись? (Прошлась). Не выяснили, чья машина? (Не выяснила). Г-хм. Понимаете, машину нельзя оставлять только под знаком «стоянка не запрещена». Под вашим окном, как мы понимаем, такой знак отсутствует. По закону мы не имеем права эвакуировать автомобиль. Это частная собственность.

Ничего себе дела. Всюду расклеивают инструкции и памятки. Граждан призывают быть бдительными и немедленно сигнализировать в органы о подозрительных предметах, оставленных сумках, забытых пакетах, подброшенных свёртках. А тут целую машину под окна огромного жилого дома «подбросили». Я шумела и возмущалась. Меня мягко и настойчиво, как невменяемую, увещевали:

– Вы всё-таки пройдитесь ещё раз по подъезду. Найдите хозяина, поговорите по-человечески, попросите убрать машину. Но если он откажется – закон на его стороне.

Я положила трубку и задумалась. Посмотрела на себя в зеркало, оттянула веки. Может, я действительно впала в острую стадию паранойи? Вон, соседи, по которым я пробежалась, вели себя вполне адекватно. Даже когда я подводила их к окну, тыкала пальцем вниз, махала руками и красочно описывала, что со всеми нами произойдёт, если, не дай Бог…

Они спокойно выслушивали, с интересом выглядывали в окно, пожимали плечами, отводили туманные взоры… Мне кажется, они все как-то странно на меня посматривали. Не исключено, когда за мной закрывалась дверь, в квартире происходил следующий диалог:

– Кто это ненормальная?

– Да жиличка из 53-й. Раньше за ней такое не замечала.

Машину густо припорошило ранним снегом, и она ещё больше приобрела подозрительный диверсионный, замаскированный вид. А самое главное – к ней вели свежие следы! Кто-то подходил, топтался вокруг. Возможно, проверял целостность упаковки, не отсырела ли взрывчатая начинка, не перекрутились ли провода, не заело ли часовой механизм.

– Поздравляю, – сказал муж. – Ты начала сходить с ума.

Когда ложились спать, я замялась и предложила мужу разложить в гостиной большой диван и лечь всем вместе: если что, так уж всем сразу. Муж тяжело вздохнул:

– Да почему ты решила, что именно в нашем городе, в нашем доме?! По теории вероятности…

– В Волгодонске тоже, наверно, рассчитывали на теорию вероятности.

С умалишёнными не стоит спорить: от этого они опасно возбуждаются и способны на непредсказуемые поступки. Легли спать втроём – к неописуемой радости сынишки.

Всю ночь я не сомкнула глаз и последними словами ругала себя, что не ушли спать к родственникам. В половине третьего ночи (утра?) не выдержала. Тихонько встала и ушла в кухню с телефонным аппаратом, таща за собой волочащийся провод. Прикрыла дверь и стала набирать «02».

Конечно, наряд не приедет, но телефонные переговоры записываются. Утром милицейские начальники придут и на летучке прослушают наш диалог. И что-нибудь предпримут… Возможно.

Я пыталась дозвониться в дежурную часть сорок минут! Сорок минут шли короткие гудки. Что бы это могло значить? Я с негодованием отвергла мысль, что дежурный в это время просто снял трубку и от души покемарил. Либо всласть поворковал с возлюбленной. Нет, я как раз наоборот думаю, он исповедал ночного кающегося правонарушителя и внушал заблудшей овце десять заповедей.

Наконец, телефон ответил. Подробно (который раз за сутки) я ввела дежурного в курс дела. Пообещала, что, если не будут приняты меры, завтра позвоню их начальству. А если оно не поможет – то в Москву. И, не дав вставить слова ошарашенному милиционеру, положила трубку.

На следующий день машина бесследно исчезла. То есть с момента моего обнаружения не прошло и суток. Службы сработали почти оперативно: умеют же, когда хотят.

Выяснилось вот что. Нижний, недавно поселившийся жилец по случаю, по дешёвке купил машину. А так как гаража у него не было, он решил уютно поставить её на зимовку под своим окошком. Он не мог предположить, что соседка сверху разовьёт такую бешеную деятельность.

Жилец не был злопамятен. И только при встречах почему-то невпопад называл меня «мадам террористка»(?!)

– Ну чё, мадам террористка? Ещё кого-нибудь разоблачила?

Хорошо, что к тому времени Проханов не издал свой знаменитый роман. А то быть бы мне «госпожой Гексоген».

Я еду в автобусе. На остановке на переднюю площадку вскакивает спортивный юноша. Типичное, яркое выраженное лицо кавказской национальности.

Он явно нервничает: подрагивающими пальцами беспрестанно тычет в кнопки мобильника, прячет в карман, снова вынимает. То и дело окидывает пассажиров раздражённым, диким, сверкающим взором южных очей. Горящих фанатичным, мрачным чёрным огнём.

На нём объёмная курточка-дутыш. Под такой удобно перевозить взрывное устройство. Куртка чёрного цвета, разумеется. Он весь в чёрном.

Вдруг замер и бессмысленно уставился в окно, бормоча что-то на своём языке под нос. Молится, возможно, своему Аллаху. Снова вынул мобильник и напряжённо вглядывается в экранчик, прямо ест его глазами. Ждёт команды.

Явно не адекватное поведение. Вскочить с криком: «Граждане-товарищи!»? Во-первых, юноша-смертник от неожиданности вздрогнет и непроизвольно нажмёт красную кнопку. Во-вторых, меня же и обвинят: что мешаю гражданам-товарищам доехать: кому на работу, кому в поликлинику, кому в ЖЭК, кому в магазин за хлебом.

Тихонько протиснуться к выходу и выпрыгнуть на остановке? Если успею, конечно.

Подло по отношению к другим пассажирам. Старушки едут, в больницах как раз приём начинается. Дети лепечут, их в садик везут. Протиснуться к водителю, шепнуть на ухо? «Ну и что, – скажет, – теперь из-за каждого кавказца тормозить? Не срывайте мне, гражданка, рейс, а то меня премиальных лишат».

Да и не очень протиснешься: народу битком. Террористы как раз такие часы выбирают, чтобы жертв было побольше. Блин, и сижу я, как назло, всех ближе к передней площадке. Соседка тётка придавила – не шевельнуться. С другой стороны, хорошо: по крайней мере, сразу… Ничего почувствовать не успею.

На очередной остановке в автобус впархивает светловолосая пухлая девушка. Смуглый юноша оборачивается к ней и сияет. Она протискивается к нему, они прижимаются друг к дружке. Она прячет голову ему под мышку, как цыплёнок – под крыло. Он нежно что-то ей говорит. И вовсе у него не страшное лицо, а очень даже симпатичное.

Через три остановки они выходят и проплывают мимо окошка, не размыкая объятий.

Итак, в очередной раз мышь родила гору страхов. Или гора страхов родила мышь.

Возвращаюсь к мудрым изречениям «Бережёного Бог бережёт» и «Кто чего боится, с тем то и случается». Знаете, я считаю: всё-таки перевешивает первое. Вот как-то так.

ГОСПОЖА РЕКЛАМА

…На рынке покупатель, выбирая бананы, бормочет под нос:

– Нанан, нанан…

– Это же абрикос! – с готовностью подхватывает продавец. Всё: контакт родственных душ установлен.

…– Я из Германия прибыть! – приятным тенором блеет на пороге гость, вынимая из-за пазухи бутылку сорокаградусной. – Целебный капсул привозить!

Наш человек!

Что в нашей жизни есть реклама?

Реклама учит нас, что потные подмышки и мохнатые ноги – это плохо, а красить глаза и рот в стиле «вамп» – хорошо. Плохо: быть не женщиной, а посудомойкой, терпеть головную боль и изжогу, таять в руках, а не во рту, ощущать дискомфорт в области желудка. Хорошо: худеть во сне, подзаряжаться полезным йогуртом, говорить, есть и улыбаться уверенно, мыть полы и окна без разводов…

Кстати, о разводах. Лично знаю молодых, которые в медовый месяц развелись из-за неё, родимой – из-за рекламы.

Помните ролик, где муж и жена готовятся к приёму гостей? А раковина засорилась, а гости уже ломятся в дверь… Супруга не придумала ничего лучшего, как с размаху эффектно зашвырнуть пучком зелени в лицо мужа.

Насмотревшись вредного ролика и взяв его за стереотип, юная жена – не экранная, а реальная – в момент мелкой бытовой ссоры так же красиво, с оттяжкой, хлестнула по лицу молодожёна то ли петрушкой, то ли сельдереем.

А он оказался парень не промах (а может, ролик не смотрел) и в ответ жене засандалил тем, что под руку подвернулось: то ли сырым яйцом, то ли перечницей. Одним словом, развелись – не успел даже осыпаться мел с надписи в невестином подъезде «Тили-тили-тесто»…

Нет, я ничего не имею против рекламы. Если сегодня и есть что на ТВ сработанного качественно, добротно и профессионально – так это реклама. Слоганы из неё запоминаются, мурлычутся под нос, разбираются на цитаты, становятся – как мы уже убедились – путеводителем на сложных жизненных дорогах.

Рекламную денежку заказчик заставляет отработать кровью и потом, до копеечки.

Сколько дублей нужно снять, чтобы получился отточенный трепетный взмах ресниц, манящее дрожание уголка губ, блеск жемчужных зубок, приоткрытых ровно на столько, сколько нужно – и ни на миллиметр больше? И упаси бог, если глицериновая слезинка отклонится от строго заданной траектории на бархатной щёчке… На наших глазах рождается эксклюзив, шедевр, произведение искусства.

И вот мы наблюдаем на экране улыбку (зубная паста) – лёгкой и ослепительной. Взгляд (тушь для ресниц) – страстным и сексуальным. Тревогу (сердечное средство) – неподдельной. Детское агу (памперсы) – таким утипусеньким, что зритель готов не только кидаться закупать детскую смесь, но и немедленно заделывать самого ребёнка.

Самые благодарные зрители – это дети. Они обожают рекламу, бросают игрушки и буквально прилипают к экранам. Потому что в рекламе жизнь, какая она должна быть.

В рекламных паузах всегда голубое небо и солнышко, а если дождик – то весёлый и быстрый. Там все белозубо улыбаются, там жир с плиты убирается лёгким движением руки, там разрешают валяться в грязных носках на белом пушистом ковре и ласково окликают: «Сыщик!», поймав на воровстве конфет. И разбуженная мама ночью спешит к малышу с воркующим: «Уже иду, малыш» —, а не с грязной бранью.

А ещё там молодые спортивные бабушка с дедушкой, и мама с папой не ругаются, а любят друг друга, детей целуют и называют «солнышко» и «принцесса». И всей дружной семьёй с лохматой собакой и кошкой в корзинке загружаются в блестящую машину и едут в горы, к морю…

А ещё печень в рекламе поблёскивает и переливается, как чистой воды бриллиант. Хотя, гм, дети пока не понимают про печень…

Лично у меня с рекламой не задались отношения самого начала. Шли перестроечные годы, мне заказали рекламный материал об одном промышленном предприятии. Я старалась, я расписывала белково-минеральные корма для хрюшек и бурёнок так, что потекли бы слюнки даже у знатока «Книги о вкусной и здоровой пище». Устало и гордо смахнув пот, сбросила шедевр по электронке, предвкушая лавры.

– Вы что, издеваетесь? – тихим, глубоким, дрожащим от обиды голосом сказал пресс-секретарь. Оказывается, пиарить нужно было не продукцию – а себя, любимых – руководство завода.

В следующие разы я уже была благоразумней и заранее уточняла: расхваливать ли качество выпускаемой продукции или мудрое руководство предприятия.

Хотя, ну вы можете представить, чтобы в привычной рекламе, скажем, шампуня или дезодоранта, звучало что-то вроде:

«Последние годы коллектив компании «Гигиена населения» испытывал трудности с доставкой сырья. Но благодаря директору Пронькиной вопрос с поставщиками решён. Проведена реконструкция, привлечены квалифицированные кадры. Для сравнения, в прошлом году было выпущено 10 тысяч флаконов, а в этом году уже 50. Новые разработки… опробованные технологии… передовой опыт… производственные достижения… Д-р Пронькина как высококлассный специалист… Под неусыпным контролем д-ра Пронькиной…»

Причём Пронькину полагалось упомянуть не менее 14 раз, а её зама – не менее 10 (и не дай бог перепутать!)

Я-то думала, покупателю нужен товар, а не нудное повествование о финансовых вложениях, капремонте, трудовой дисциплине и блестящих результатах. Блестящий результат – когда заботятся о том, чтобы сделать, а не о том, чтобы показать.

Впрочем, показать тоже нужно было уметь угодить.

– Как-то у вас простенько, легковесно написано. Ну что это: «люди» – не солидно звучит. Надо писать: «население». «Съели» – это любой дурак напишет. Нужно серьёзно, весомо: «потребили». Не «дело» – а «мероприятие». Не «вкусно» – а «имеют высокие пищевые показатели». Эх, учи вас, молодёжь!

Знали бы, что перед ними будущая звезда рекламного бизнеса! Именно в те дни мы со знакомым телеоператором отправили в столичное рекламное агентство плёнку с рекламой автомобиля. Не важно какого – кто больше заплатит – тому автопроизводителю и продадим. Мы были молоды, наивны и глупы до безобразия.

Оператор снимал собственный скачущий по ухабам старенький «форд», а я за кадром с томными нотками актёра Ивашова-Печорина декламировала:

– Много красавиц в аулах у нас,

Звёзды мерцают во мраке их глаз.

Сладко любить их, завидная доля.

Но веселей молодецкая воля.

Грациозную, робкую красавицу изображала девушка оператора. Ради такого случая она перекрасилась из блондинки в жгучую брюнетку, приклеила смоляные ресницы, отбрасывающие тени на щёки.

Вообще-то она играла роль не горянки, а девицы в автосалоне (гараже). Она была в чадре и длинной юбке, но с голым животиком. Она им бешено вращала и вообще вытворяла чёрт знает что, всячески охмуряя джигита-покупателя. И он, вроде, уже поддался её чарам…

Но тут, не отводя демонического взгляда от ее глаз, он сдёргивал покрывало с автомобиля (семь метров копеечной скользкой подкладочной ткани, стекающей с машины эффектными струями), усаживался за руль и лихо выезжал из салона (гаража). Грустная красавица оставалась с носом (грациозный силуэт на фоне заката, в клубах пыли).

И дальше:

– Золото купит четыре жены,

Конь же лихой не имеет цены.

Он и от вихря в степи не отстанет,

Он не изменит, он не обманет…

Гнедой конь с развевающейся гривой прядал ушами, косил огненным глазом, поводил крутыми, блестящими от пота боками… На самом деле это была перепуганная молодая колхозная кобылка, которую хорошенько нахлестали.

На экране конь перевоплощался в лакированный шоколадный автомобиль в шлейфе бензинового дыма и пыли… Автомобиль – обратно в коня…

Возбуждённый джигит в развевающейся бурке и сбитой набекрень папахе соответственно, становился импозантным, невозмутимым набриолиненным господином в строгом костюме. И тем и другим согласился быть конюх – и не за пошлые поллитра, а исключительно из любви к искусству. Это было что-то!

– А наследники Лермонтова нам иск не впарят? – беспокоился оператор. Он мысленно делил будущие бешеные гонорары на нас троих с девушкой (бессребреник конюх не в счёт). И глубоко сожалел, что не выторговал больше: мне-то только принадлежала идея и голос за кадром, девушка лишь крутила задком и строила глазки. А на нём лежали съёмки, монтаж, эффекты, компьютерная графика и прочие сложные операторские штуки.

– А они живы, наследники? – неуверенно отбивалась я.

Впрочем, это было неважно, потому что ответа из агентства мы так и не дождались.

Ещё, было дело, я писала о лазерной коррекции зрения. Тогда она была в новинку, я согласилась быть подопытным кроликом. Условие: мне делают операцию в полцены, а я делаю рекламу.

К тому времени быть близорукой мне порядком надоело. В мою сторону хмуро косился начальник. Ему казалось, что я не здороваюсь с ним не оттого, что стесняюсь носить очки, а из личного глубокого неуважения. В магазине я покупала изящную вещицу, которая дома при ближайшем рассмотрении оказывалась грубой, безвкусной и дефективной.

На дороге именно на меня мчался выросший точно из-под земли автомобиль. Перед моим носом падала с крыши метровая сосулька, я чудом не улетала в открытые люки… Итак, мне не светила служебная карьера, фатально не везло в бытовых мелочах, а мои здоровье и жизнь ежеминутно висели на волоске.

Да и хорошие очки стоили целое состояние, включая аксессуары: футляры, цепочки, замшу для протирания стёкол и пр. К тому же очки имели свойство теряться всюду, где только возможно, и обнаруживаться с печальным хрустом в кресле, в которое я садилась, или даже почему-то в тапке, который я утром надевала.

Потеря очков – это всегда была трагедия, катастрофа. Поэтому каждый очкарик со стажем (к которым я относилась) имел их в запасе штуки три, не меньше.

Да, была ещё эра контактных линз. В первое время, чтобы вставить их в глаза, я просыпалась за два часа до будильника. Усаживалась перед зеркалом, пыхтела, ойкала, постанывала, проклинала всё на свете, в изнеможении откидывалась на спинку стула… Отдыхала – и снова возобновляла экзекуцию.

Две прозрачные выпуклые (не дешёвые по тем временам, между прочим!) штучки благополучно почили на дне пузырька с физраствором. Впрочем, это было тоже давно: возможно, сегодня линзы можно снимать и надевать за секунды.

И вот – да здравствует оперативное вмешательство!

«Я беседую с доктором («Операция безболезненна, восстановительный период составляет 3–5 дней и протекает без болевых ощущений»). Мне закапывают в глаз обезболивающие капли (немножко жжёт), обрабатывают операционную область спиртом (немножко щиплет), фиксируют глаз (немножко неприятно). Всего понемножку.

Каждое действие доктор предваряет мягким разъяснением, что собирается делать. Лицо покрывают стерильной салфеткой, я должна смотреть на точку успокаивающе зелёного цвета – и не волноваться, когда она исчезнет.

Вот и всё. Я выхожу на улицу, несколько растерянно озираюсь… Мне предстоит заново знакомиться с миром, не заключённым в толстое стекло и не ограниченным овальными, круглыми и квадратными оправами. Но это такое приятное знакомство!

И ни один встречный человек не скажет, что я только встала с операционного стола…»

Так строчила я, и всё было правдой, кроме… Кроме того, что я умалчивала. Что через полчаса после операции, едва кончилось действие обезболивающего – пришла дикая, несусветная, невыносимая боль. Ощущение было, что в глаз попала не то что соринка, не стёклышко даже – а огромный кусок стекла, который ворочался и вонзался в зрачок всё глубже.

Рыдая, вслепую перебегая дорогу, я добралась до автовокзала. Изъясняясь знаками, нечленораздельно что-то лепеча, кое-как купила билет и ехала, всю дорогу, обливаясь слезами и подвывая в носовой платочек.

Не помню, как долетела до квартиры… Ворвалась, сметая по пути домашних, упала на кровать и дала волю слезам. Почти неделю жила в чёрных очках, как крот, с задёрнутыми шторами, с наброшенными поверх штор толстыми одеялами, не высовывая на белый свет носа…

Вы думаете, мне позволили живописать мои страдания в рекламном материале? Объяснили: «Всё зависит от индивидуальной переносимости: кто-то плачет при одном слове «лук», кто-то его тазик начистит – и ничего. Вы относитесь к первым». Единственно, я выторговала уступку на уточнение: «Два дня мои глаза боялись солнечного света, и мешало лёгкое (!!) ощущение соринки».

С тех пор прошло много лет. Надеюсь, сегодня пациенты не сталкиваются с подобной проблемой.

Ещё нарисовался заманчивый проект: бизнесмен построил на берегу речки базу отдыха. Гостиница – теремок из оцилиндрованного бруса с верандой, банька, купальня, лодки для ловли рыбы.

И как-то упустили из виду, что в непосредственной близости располагаются две гигантские птицефабрики и посёлок с давно вышедшими из строя канализационными очистными. Не учли и розу ветров: 300 дней в году ароматы отходов густо накрывали близлежащие территории, в том числе базу отдыха.

Приходилось ли вам бывать в деревенском сортире? Ну да, том самом: где стараешься не дышать, откуда выскакиваешь с вытаращенными глазами? От чьего запаха режет в носу и куда слетаются со всей округи большие зелёные мухи?

А теперь представьте уборную, куда ходит не одна человеческая семья, а тысячи? Добавьте к этому помётохранилище с отходами жизнедеятельности десятков тысяч кур – и вы получите фабричные очистные. Разница в том, что в деревенской уборной запах прихлопывается дверями. Здесь же невыносимая вонь разносилась километров на пять, а при хорошем ветре – на все 10 километров. Народ, как водится, матюкался, покряхтывал да терпел – он у нас и не такое терпит.

По слухам, на модернизацию очистных было отпущено то ли 45, то ли 450 миллионов рублей – не суть важно. После шоковых сердюковских миллиардов страна менее чем семизначные числа на слух не воспринимает.

Вот в таком милом уголке был построен из беленького душистого дерева гостиничный комплекс, что твоя игрушка.

Сам бизнесмен в этих местах не появлялся, доверив строительство управляющему. Управляющий, когда усёк промах, помалкивал, справедливо опасаясь хозяйского гнева и полагаясь на русское «авось».

Строителям тем более было по барабану. Да и вряд ли они замечали посторонние запахи сквозь щекочущий ноздри, дразнящий, упоительный аромат 95-процентного дешёвого аптечного спирта. Флакончики из-под него густо усеивали место вокруг стройки.

Долго сказка сказывается, быстро дело делается. Бизнесмен нашёл для рекламы своей гостиницы частную газетку, газетка нашла меня. Я расписала гостиничный комплекс, что твоя игрушка – как это нередко бывает, не отходя от письменного стола.

Все были довольны: я получала наличные, газетное начальство – возможность несколько раз безвозмездно отдохнуть в райском уголке, бизнесмен – бесплатную рекламу и наплыв отдыхающих.

Пришёл знаменательный день. Чем ближе к райскому уголку подъезжали автомобили с гостями, тем подозрительнее гости крутили носами. Роза ветров в эти дни расположилась аккурат таким образом, что добраться от машин до гостевого домика можно было только короткими перебежками, прикрывая ладошкой рот и нос, подавляя рвотные позывы… Говорят, велюрово-кожаные салоны машин потом сутки не могли проветрить.

Ну, что дальше… Дальше осталось подсчитывать убытки: управляющему – медицинские счета на лечение от нанесённых физических травм. Мне – не выплаченный гонорар. Газете – потраченные напрасно рекламные площади. Хуже всего пришлось бизнесмену: несмотря на всю его крутизну, спорить с гигантами птицеводческой отрасли и их сверхприбылями ему было слабо.

После чего я завязала с рекламой – навсегда.

АННА-ВАННА И ДРУГИЕ

Из дневника.

«Девочки на работе говорят:

– Анна Ивановна, вы влюбились!

Я ужасаюсь:

– Не выдумывайте, мне на пенсию скоро!

– Анна Ивановна, влюбленную женщину по глазам видно. В них поселяется по солнышку.

Неужели любовь – это тревога, когда его нет рядом? Ежечасные коротенькие телефонные переклички с одного конца города на другой:

– Как ты там?

– А ты?

Вечером в прихожей прижимаюсь к Ивану всем телом, руками, губами. Он бормочет:

– Аннушка, дождь на улице, ты в халатике… Простудишься.

После ужина у телевизора на диване свёртываюсь в комочек. Голову укладываю на его колени, чтобы ничто не мешало смотреть в его голубоватое от экранного свечения лицо, поблескивающее стеклышками очков. Знаю одно: умру в ту же минуту, если с Иваном что-нибудь случится.

Все пропало. Женя лежала в темноте с широко открытыми глазами. Светящиеся изумрудные стрелки на стенных часах издевательски показывали три часа ночи. Она не спала четвёртую ночь – с того дня, как получила от брата Ивана по почте приглашение на свадьбу. Два жирных голубка держали в клювах золотое обручальное кольцо в виде сердечка. В сердечке:

«Извещаем, что День бракосочетания состоится…»

Жене особо и справки не понадобилось наводить: у пожилой невесты по имени Анна не то, что квартиры, даже нормальной комнаты не было. Жила в бывшей коммунальной ванной. Хищница по имени Анна-Ванна.

Разумеется, приглашение было скомкано и раздавлено Жениным каблуком. Затем вторично развернуто, разорвано на мелкие кусочки и оплёвано. Сейчас оно лежало в мусорном ведре, погребённое под бытовыми отходами – там ему самое место.

– Все пропало, – громко сказала Женя.

Муж зашевелился, просыпаясь. Полежал, проникаясь Жениным состоянием. Нашарил в тумбочке пачку сигарет. Бросил раздражённо:

– Не ори, детей разбудишь.

Встал, привычно, ловко в тесной темноте огибая раскладушки и ширмы. У балконной двери попросил тоскливо:

– Хватит об этом. Психушкой ведь кончишь.

Все про-па-ло.

Из дневника.

«Какая жалость, что мы переехали в элитные хоромы Ивана. В моей ванной комнатке два на три метра мы даже физически не разлучались, постоянно нечаянно касаясь, задевая друг друга. Впервые зайдя ко мне, Иван изумился:

– Ты здесь живешь?! Без окна, без света, ног не вытянуть…

А зачем мне, одной, больше? Узкая софа, вязаный половичок на кафеле, столик складной, как в поезде.

Крошечное, уютное гнездышко, свитое в бывшей ванной в конце коридора коммунальной квартиры. А мир умещается в этих книгах на узких полочках и в подвесном миниатюрном телевизоре – разве этого мало? Иногда человек нуждается именно в таком узком крохотном убежище-норке среди шумного огромного, слишком огромного мира.

Все моё имущество уместилось в бауле на колёсиках, принадлежащем соседке, челоночихе Тоне. Теперь она будет складировать в моей ванной своё польско-китайское барахло. И на здоровье.

Все пропало. Последние месяцы, дни, часы Женина семья жила только этой надеждой. Что дочка Надюшка с семьей переедет к дяде. Все давно обговорено. Брат Иван – такой милый. Самоотверженно ухаживал за мамой. Сам после её смерти предложил перевезти к себе Надюшку с малышами – он их обожает.

Удивлялся: как вы все тут живете, в двух смежных комнатах в коммуналке?

Да вот так и живём. Женя, муж, взрослый сын, к которому за ширму приходит спать девушка с наметившимся животиком. Из-за ширмы всю ночь охи-вздохи, стоны. Между прочим, Женя с мужем тоже далеко не старики.

Через стенку в девятиметровой комнатке Надюшка с малышами, младшенькому полтора года. Муж приходящий: живёт у родителей, вроде как на время защиты кандидатской. Недавно его видели в кафе с девицей. Надюшка ревела, уткнувшись матери в колени: «Я теряю мужа!» Женя гладила своего выросшего ребенка, целовала в родные теплые волосы.

Потерпи, вот бабушка умрет – Господи, дай Бог бабушке лёгкой кончины – переедете к дяде Ивану. Будете ходить с мужем в кафе, в театр, к друзьям в гости. Дядя обожает твоих маленьких. Накормит, поиграет, на ночь книжку почитает: «Анна-Ванна, наш отряд…» Тьфу ты. Лучше «Теремок»: кто, кто в теремочке живет?

В коммунальном теремочке в угловой комнате ещё живет тихий алкаш: ходит мимо унитаза, ворует Женин суп из холодильника, черпает прямо из кастрюли.

Ещё в теремочке, в комнате напротив, живет нервная соседка: в коридоре срывает верёвки с сохнущим детским бельем – видите ли, у неё обои от влаги отстают. Шкаф и холодильник запирает на замок(!) Орёт, что Женина семья занимает всю плиту, кухню и ванну. На эту тему строчит письма в районный суд. А у самой мерзкий ротвейлер провонял всю квартиру, комья шерсти летают в воздухе. У Надюшкиного средненького началась аллергия, того и гляди перерастёт в астму.

На работе Женя каждые полчаса срывается к телефону:

– Надюшка, умоляю: не выпускай детей из комнаты. Эта чокнутая соседка нарочно забывает запирать пса. Он взрослому горло перекусит, не то что…

Ничего, девочка моя, ничего. Потерпи ещё немножко, бабушка совсем плохая. Папа на работе уже договорился с грузовым такси, увезут вас двумя рейсами. Всё образуется, слёзки высохнут, прояснится твоё измученное худенькое детское личико.

… И вот – омерзительные голубки с обручальным кольцом: «Приглашаем на свадьбу…»

Женя зарыдала громко, тяжело, безнадежно: так рыдают по покойнику. Вернувшийся с балкона муж гладил её растрепанные волосы, вздрагивающую спину.

– Мать, сбрендила, четвертый час утра?! Не квартира, а дурдом, – это сын из-за ширмы.

За стенкой проснулся, тоненько заплакал Надюшкин младшенький. В комнате соседки что-то полетело в дверь, с дребезгом разбилось. Завыла собака. Дурдом жил своей ночной жизнью.

Из дневника.

«Анна Ивановна, – говорят девочки на работе, – вы со своей привычкой помогать бомжам и пьяным когда-нибудь крупно влипнете.

…Мужчина сидел в дальней аллее на скамейке, скорчившись, обняв руками коленки, и мычал. Прохожие опасливо огибали его, шарахались. А Анна подошла. И узнала: у него только что умерла мама, с которой он прожил всю жизнь. Пятьдесят четыре года прожил».

…Когда врач сказал: «Скоро», – Иван взял административный отпуск. У мамы был всегда легкий, смешливый характер, который даже болезнь не изменила. Ну, и наркотики уже сильные давали. В ночной горшок ли ногой наступала и с грохотом скакала с горшком на ноге по всей квартире… Совала ли от слабости ложку с супом в ухо и обливалась – не удерживалась, так и покатывалась, тряслась от смеха. Иван тоже крупно, всем телом трясся, отворачиваясь, чтобы мама не видела его рыданий.

Стервозный тип подобных Анн-Ванн хорошо известен Жене.

Льстивая, расчетливая, холодная. На языке мёд – под языком лёд. В голосе – пряник, в руке – плётка. До сорока лет затаилась, выжидала. Копалась, отбраковывая, отбрасывая негодный товар. И дождалась мужчину – первый сорт. Одинокий, непьющий, с хорошей должностью, зарплатой, квартирой. Главное – телёнок, подкаблучник, вей из него верёвки.

Жене страшны и непонятны Анны-Ванны. Беспомощно уронив руки, смотрит она, как её ребенка, её Надюшку, внучат лишают жилья. Обрекают на жизнь с психопаткой, алкашом и натасканной бойцовой собакой. Женя бессильна против Анн-Ванн. Но страдания рождённого ею ребёнка придают силы.

Так. Иван… Ему 54, у него ишемическая болезнь сердца, мерцательная аритмия. С этим не живут долго. Об этом предупреждала участковая врачиха. Смерть мамы тоже здорово подкосила Ивана.

Так, дальше. Дети давно просились на природу, на речку. Детей отвлечь, увести куда-нибудь. Допустим, Иван нечаянно отступится, упадёт в глубоком месте, вода ледяная. Он плавать не умеет.

А Женя… Она замолит свой грех. Ей на работу каждый день ездить мимо церкви. Будет останавливаться, молиться, ставить свечку. Бог простит. А не простит, на том свете вечно мучиться ей, Жене. На этом пускай хоть Надюшка поживёт по-человечески.

Червячок обожала спать одна. Хочешь – ложись по диагонали, хочешь – растягивайся поперек, раскинув руки и ноги. Кровать широкая. Никто рядом не храпит, не воняет козлом, не лезет похотливой волосатой лапой и слюнявыми губами. Жаль, что такое счастье – спать одной – Червячку выпадало нечасто.

Поэтому она очень рассердилась на телефон, разбудивший её. Не очень вежливо прохрипела в трубку: «Алё…» И долго молча, раздирая тонкими смуглыми пальцами иссиня-чёрные лохматые волосы, слушала выговор с того конца провода. Сопела, яростно скребла ногтями голову. Потом, прижав трубку подбородком, принялась исследовать маленькую розовую ступню: сосредоточенно отколупывала старый лак с ногтя.

Звонила хозяйка, риэлтерша Иванова (Иванишна). Вступительная часть речи носила воспитательный характер. Она посвящалась чёрной неблагодарности Червячка, которая зря хлеб жрёт и бока отлеживает. И заслуживает единственное: собрать шмотки и в 24 часа пинком обратно в солнечный Туркменистан.

Вторая часть разговора отводилась собственно делу. С крючка срывалась однокомнатная квартира в центре города: приватизированная на одного, наследники первой очереди отсутствуют. Чистая: в завещание и в дар не подписанная, под судом и следствием не состоящая.

В районе у Иванишны всё было схвачено: нотариусы, собес, регпалата, ЗАГС, паспортный стол, морг, дом престарелых, приватизационный отдел и отдел социального найма в администрации и т. д. и т. п. Только что Иванишне поступил тревожный звонок из ЗАГСа: клиент, до которого всё как-то не доходили руки, подал заявление. Испытательный срок перед свадьбой, как водится, месяц.

Напрасно Иванишна наезжала на Червячка: та была её самой надёжной приманкой, наживкой, с которой ещё не срывалась ни одна крупная рыба. Её можно было бросить на самый ответственный участок, в горящую (как сейчас) ситуацию, в абсолютно безнадёжное, проигрышное, казалось бы, заведомо обречённое на провал дело. Червячок извивалась, буравила, ввинчивалась, вгрызалась – и, несколько потрёпанная, выползала на белый свет с ключами от вожделенной квартиры.

Сколько свадеб, разводов и супружеских похорон состоялось в её коротенькой жизни – скрывал её очередной новенький паспорт. Сколько числилось за ней подаренных, оставленных в наследство, приватизированных на её имя квартир и комнат – скрывала Иванишна. Ну и хрен с ней. Главное, Червячок честно зарабатывала на клёвые шмотки и несколько ночей отсыпания в одиночестве. До тех пор, пока не выдёргивал из сна очередной телефонный звонок.

Чем-то Червячок оправдывала своё прозвище: двигалась грациозной извивающейся походкой – бескостная, упругая, гибкая, смугло-розовая. Иванишна купила её на Киевском вокзале у старой туркменки за сто долларов. По-настоящему Червячка звали Гульшат, что по-туркменски обозначает: «Счастливый цветок». Так при рождении назвала её мама.

Аннушка летела на высоте шести тысяч метров и, должно быть, тихо безутешно плакала. Она начала плакать еще перед регистрационной стойкой. Что поделаешь, служебная командировка.

Невыносимая, отчаянная пустота до звона в ушах. От любви щемит сердце. Через два часа Аннушка приземлится и позвонит прямо из аэропорта. Как прожить эти два часа?! Иван встал у ступенек, круто ведущих к входу в кинотеатр. В сотый раз читал афишу, не понимая ни слова.

…– Скорее, скорее! – неизвестно откуда взявшаяся смуглая девочка налетела, в чёрных раскосых глазах нескрываемый ужас. Увлекла его за щит с афишей. Выглянула, тихо вскрикнула и потащила вверх по крутым ступенькам. Прикрываясь им, пристроилась в хвост очереди, приникла всем тельцем (атласный смуглый прохладный живот под короткой майкой, джинсы лопаются на попке). Шепнула в ухо:

– Там пьяный мужчина, видишь? Это отец. Маму избил, за мной гонится. У него нож в кармане. Он у нас уголовник… А ты такой большой, за тобой удобно прятаться. Ой, извини, – Червячок – это была она – смущённо отпрянула. – У тебя, наверно, свои дела…

– А как же ты?

– Не знаю, постою за колонной. Отцу надоест, он уйдёт.

– Так ты пересиди сеанс… У тебя денег нет? – догадался он и полез в карман. Попалась крупная бумажка. – На, мороженого поешь.

– Ой, спасибо. А… ты? Давай вместе. Боязно одной будет выходить. Тебя как зовут? Иван? А меня Гуля.

Вот они, обещающие пролететь незаметно два часа. Перед фильмом посидели в прохладном полутёмном баре. Он взял ей ведёрко с попкорном, эскимо. От мороженого смуглая мордашка у неё довольно, сытенько залоснилась. Она облизывала сладкие пальчики и губки.

Сели в бархатные широкие мягкие кресла в последнем ряду. У него вздрагивало в душе предчувствие чего-то, сердце билось сильнее обычного. Доверчивая мяконькая лапка сжимала его ладонь. Когда погасили свет, девочка вздохнула и зарылась мордочкой в его колени.

Он шумно, как бык, раздувая ноздри дышал.

– Да расслабься, Иван. Половина зала сейчас этим занимается.

Он тяжело дышал и только сжимал и разжимал одеревеневшие пальцы в её иссиня-черной гривке… Силуэты на экране, свет и тьма, день и ночь, земля и небо, рай и адская бездна перевернулись, завертелись, вспыхнули и провалились в его крепко зажмуренных глазах… Когда она села к нему на колени, мордашка у неё была сияющая и довольная, как после мороженого.

В конце рабочего дня секретарша сказала:

– Вас к телефону.

Иван от дверей бросился к аппарату так, что опрокинул стул и сдвинул с места массивный стол.

– Але-о… Твой Червячок лежит в постельке и ждёт папочку… Только из ванны, скинула халатик… Угу, совсем-совсем без ничего… Какой ты противный, папочка. Едешь завтра с родственниками на пикничок и не берешь с собой своего Червячка. А я для тебя приготовила сюрприз. Какой, какой…Ма-аленькую бутылочку французского коньячка – ровно на три глоточка…»

– Вам по межгороду женщина третий день звонит, – строго сказала секретарша.

Он, не попадая в рукава пиджака, пробормотал:

– Женщина?… Да, да…

Из дневника.

«Иван… Вот и нет больше на свете моего любимого. А сорокалетняя Джульетта продолжает жить, не сдержала слова. Как легко в сказках: жили счастливо и умерли в один день. Почему уйти за умершим любимым в семнадцать лет – красиво и печально, пьесы об этом напишут. А в пятьдесят – смешно и глупо? Девочки на работе говорят:

– Анна Ивановна, вы же вся высохли.

А что делать? Еда для меня как вата – и по вкусу, и по продолжительности жевания.

Мне кажется, Иван что-то чувствовал. Метался. После моего отъезда – несколько сумбурных, скомканных телефонных переговоров. При встрече вёл себя странно. Встал на колени, обнял мои ноги и долго говорил, что я его единственный близкий, понимающий человек. Что это чудо, что встретил меня. Что такие женщины встречаются раз в тысячу лет.

…Как всё было. Иван поехал с сестрой, её мужем и детьми на речку. Обычный уик-энд. Пошёл мыть котелок, отступился и камнем пошел ко дну. Пока обезумевшие родственники суетились, пока прибыли спасатели – всё было кончено. В кармане у Ивана обнаружили пятидесятиграммовую бутылочку с коньяком, чуть-чуть отпитую. Сдали на экспертизу: коктейль из смертельной дозы изопропилового спирта, сахара и растворимого кофе.

Вскрытие показало: Иван умер не от яда. И не оттого, что захлебнулся водой. Просто отказало сердце. Вот так.

Я уже собирала Тонин баул, когда над ухом пронёсся теплый выдох: «Не уходи…» Иван продолжает жить в квартире. Он никуда не ушел из этих стен, от этих книг. Здесь всё наполнено, пропитано им. Доживать с его незримым присутствием, с его запахом, его шёпотами – единственное, что мне осталось.

Завтра – вскрытие завещания…»

Я – ОБСЛУГА

Людмила Ивановна вот уже несколько лет возглавляет агентство по подбору домашнего персонала: гувернанток, нянь, помощниц по хозяйству. По её признанию, как коробочка, туго набита историями на тему «Я – обслуга». Буквально в первый же день, как приобрела бизнес – срочно понадобилась выручать из беды одну из бывших работниц. Назовём её Татьяной – женщина средних лет, опытная, бойкая.

РАБЫНЯ XXI ВЕКА

В своё время Татьяна успешно набила руку под крылом агентства и решила отправиться в свободное плавание. Устроилась домработницей в состоятельную семью в престижном районе Подмосковья.

Понадобилось постирать нижнее бельё хозяйки. Среди белья были изящные трусики с вкраплением – как ей показалось – страз, стекляшек. У Татьяны в голове не укладывалось, что нижнее бельё может быть украшено настоящими бриллиантами. Заложила нежнейшие шёлковые тряпочки в стиральную, супер-пупер навороченную машину, включила деликатную стирку…

На выстиранных трусиках хозяйка не досчиталась больше половины драгоценностей. Были истерики и угрозы, допросы с пристрастием, тщательный обыск как Татьяниной комнаты и её вещей, так и внутренностей стиральной машины.

Увы, бриллианты бесследно исчезли в недрах канализации. Последовали немедленное изъятие Татьяниного паспорта и перспектива «отрабатывать брюлики» бесплатно в течение всей жизни, а может, и жизней её детей и внуков.

Агентство помогло Татьяне связаться с московской общественной организацией. Та взялась вызволять бедняжку из пожизненного рабства – примерно так квалифицировал Уголовный Кодекс действия подмосковных хозяев.

Паспорт вернули, Татьяна приехала домой. Но она получила такую глубокую психологическую травму, что решительно порвала с работой в этой сфере услуг.

ПОД КОЛПАКОМ ПАПАШИ МЮЛЛЕРА

В семье родился ребёнка, срочно понадобилась няня. Подобрали женщину, устроили. Спустя четыре дня – звонок в агентство. На другом конце провода – полный ужаса, панический нянин крик: «Я во что-то вляпалась!» В прямом смысле вляпалась: вся в краске, бордовой, вроде марганцовки.

Дело в том, что некоторые хозяева, пока не установлено видеонаблюдение, расставляют хитроумные невидимые ловушки, «капканы». Проводят инструктаж обслуги: допустим, нельзя прикасаться вот к этим шкафчикам, секретерам, ящикам стола… На всякий случай метят их маркерами. А наша няня возьми и наследи своими «пальчиками».

Немедленно сообщили работодателю. Тот в гневе: «Вы кого к нам прислали?!»

– Давайте успокоимся, – попросила Людмила Ивановна, – и в деталях восстановим ход событий, как всё произошло.

А произошло следующее. Ребёнку два годика – самый любопытный возраст. Малыши – большие любители открывать шкафы и исследовать их содержимое. Открываются легко: дотронешься – створка отъезжает сама. Пока няня отлучалась на минутку, малыш забрался в шкаф. Няня сложила вещи обратно и, закрывая… дотронулась до запретной ручки.

После объяснения работодатель несколько поостыл. Понял, что не стоит гнать лошадей и менять их на переправе. Спустя несколько месяцев звонит:

– Огромное спасибо, что не дали сделать опрометчивого шага. У нас была нештатная ситуация (не уточнил, какая) – и ваша (наша!) няня повела себя на редкость порядочно. Раскрылась как кристальной честности человек.

Женщина работает у них до сих пор.

– Наблюдение за каждым шагом не напрягает, не задевает человеческое достоинство? – спрашиваю я.

– Напротив. Домашний персонал только рад видеокамерам. Исключаются всяческие подозрения, двусмысленности.

НЕ НЯНЯ – А МЕЧТА

Зажиточная семья, оба родителя работают, у ребёнка проблемы с логопедией. Условия, оплата хорошие. Нашлась не няня, а мечта. Молодая, с опытом работы, с педагогическим образованием. Улыбчивая, приветливая, с копной ярко-рыжих волос – солнечный человечек.

Спустя восемь месяцев мама поделилась сомнениями: «Что-то у няни с ребёнком не задалось. Не контакт».

Няню пригласили в агентство. Та удивилась: «У нас всё у нас хорошо». – «Покажите план работы». – «Я не пишу планы». Стали разбирать по косточкам, почему не развивается ребёнок. От семинара, который в агентстве регулярно проводят психотерапевт и психолог, девушка отказалась.

Разговор насторожил. В тот же день Людмила Ивановна позвонила знакомой – та живёт в одном дворе с семьёй работодателей. Та подтвердила опасения: рыжеволосая няня выводила малыша в песочницу – и сразу бралась за телефон. То болтала, то набирала СМС-ки, то играла. Девочка – сама по себе, няня – сама по себе. На фоне других – брошенный ребёнок.

Пришлось звонить работодателям: «Советуем с няней расстаться». После переподготовки девушку трудоустроили в другую семью. И снова уличили во лжи, на этот раз по отношению к агентству. «Я больше с вами не работаю», – подвела черту Людмила Ивановна.

Вскоре улыбчивая рыжеволосая няня ушла и из новой семьи: не ужилась. Вот тебе и опыт, и специальное образование, вот тебе солнечный человек.

Но бывают совершенно противоположные случаи. Девочке взяли няню с высшим торговым образованием. Никаких соприкосновений с детьми до этого не было, одинокая женщина.

А главное – возраст! 70 лет, это катастрофа! Но она вся такая подвижная, эдакий колобочек. По четыре часа в любую погоду проводит с подопечной на свежем воздухе. Подросла девочка – стала водить её в садик, на гимнастику. Вместе рисуют, лепят, учатся читать и считать. Находятся на одной эмоциональной волне. И так с четырёх месяцев до девяти лет!

Хозяева довольны: «Это наш член семьи». При этом никакого панибратства, только на «вы», по имени-отчеству. Мама смело родила второго ребенка: есть на кого оставить!

БОГАТЫЕ ТОЖЕ ПЛАЧУТ

Звонит работодатель, кричит в трубку нечто нечленораздельное, кипит и клокочет, как чайник. В агентстве ничего не могут понять: домработница служила в доме четыре года, на редкость добросовестная. Убирается строго по графику: в понедельник, допустим, в гостиной. Во вторник – в кухне. В среду – в спальне и т. д.

Семья: возрастной муж, молодая жена, оба успешные предприниматели. Однажды супруги уехали в командировку на два дня. И наша домработница позволила устроить себе лишний выходной, продвинув, так сказать, фронт работ. Вместо двух комнат – навести блеск в четырёх.

Вошла в «запретную» по календарю спальню поменять постельное бельё. А там под одеялом – интимный предмет. Домработница в жизни подобное не видела. Буквально остолбенела, близко поднесла к глазам, так и эдак изумлённо рассматривая находку.

Далее события развиваются, как в плохой мелодраме. Именно в этот момент хозяин, находящийся в другом городе, захотел убедиться, не оставил ли он нужную папку в спальне. Производит прямое включение – и видит немую сцену. Домработница пожимает плечами, тупо вертит, рассматривает, извините за выражение, мужской половой орган. Возможно, сообразив, прыскает со смеху, прижимая кулачок ко рту. Качает головой…

– Я всегда стараюсь быть объективной, – комментирует Людмила Ивановна. – Но тут сразу и безоговорочно встала на сторону работодателя. Семья – это настолько сложный, хрупкий организм, переплетение тончайших живых нитей. Деликатно вписаться, вжиться в него, ничего не нарушив – настоящее искусство. Я всегда объясняю персоналу: вы не просто уборщица, которая объёмом и усердием можете расположить к себе хозяев. Вам оказывают высшее доверие: вы становитесь вхожи в дом – в сердце семьи. Вы не только трудовой договор подписываете – но и негласный морально-этический.

Хозяин был в ярости, по приезде наорал на домработницу, натопал ногами. Та страшно расстроилась, плакала.

В агентстве, как могли, успокоили женщину. Убедили, что она неправа. «Кто дал вам право выходить в дни, не обозначенные в графике?!» Поговорили с хозяином: он согласился не увольнять женщину. Но доверительные отношения навсегда были потеряны. В глаза тяжело было смотреть друг другу. Она ушла сама: «Стыдно, не могу».

НЕНАВЯЗЧИВЫЙ СЕРВИС

Еще одна семья, её глава – руководитель крупного предприятия. Старшая девочка ходит в пятый класс, младшей три годика. Сразу по рождении малютки в дом взяли няню с высшим образованием, по имени Люда. Скоро мама стала обращать внимание, что девочка плохо развивается.

В агентстве поинтересовались: нагружена ли няня Люда другими делами? Оказывается, да: готовит, стирает, убирает. Квартира триста квадратов. «Может, – подсказывают, – раздвинуть обязанности, нанять домработницу? Высвободится время для ребёнка». – «Да мы и сами думали».

В доме появилась домработница. Неожиданно няня Люда среагировала резко отрицательно, хотя в зарплате потеряла немного. Восприняла новую работницу как конкурентку, как покушение на свою территорию. Как потерю некой своей значимости, необходимости в этом доме. Оказывается, её вполне устраивало, что она до сих пор отвечала за всё – и ни за что. Всегда наготове был обиженный ответ: «У меня не семь рук». Или: «Вас много, а я одна». Прямо советский ненавязчивый сервис на дому.

В агентстве в беседе няня Люда обмолвилась, что у неё не сложились отношения со старшей хозяйской дочерью. Нередко возникали конфликтные ситуации. Например, старшая приходила из школы. Маленькую в это время кормили – а школьнице демонстративно не предлагали обед. Дома одни, никто этого не видит.

Старшая пыталась жаловаться маме, но стыдилась роли «ябеды-корябеды». Она, сама ещё ребёнок, не могла сформулировать чувство несправедливости: что прежний уютный тёплый дом стал чужим и враждебным. Мама списывала слова дочери на ревность и подростковый эгоцентризм.

С появлением новой няни в жизни малышки появились и выставки, и книги, и танцы, и рисунки. Девочка буквально расцвела. Со старшенькой – полное взаимопонимание.

Прежней горе-няне было предложено поработать в другой семье, уже домработницей. Какие были отзывы в новой семье? Ответственная – да, работящая – да, чистюля – да. Что еще надо для домработницы? И все довольны. До поры до времени.

Потому что приходит однажды хозяйка раньше времени и застаёт следующую картину. Наша домработница Людмила сладко спит в кроватке ребёнка: не пьяная, просто устала. А маленькая дочка на кухне с соседской домработницей печёт пироги. Это они с соседкой так подменяли друг друга. Корпоративная поддержка.

– Но: лечь в детскую постель! – округляет глаза Людмила Ивановна. – Привести в дом чужого человека! На что это похоже! Как же была права девчурка-пятиклассница из прежней семьи, детским своим чутьём разгадавшая в домработнице Людмиле «что-то не то», понимание, что взрослая приходящая тётя ведёт себя «не так».

ЛЮБИТ ДЕТЕЙ – ПЕДОФИЛ?

«Однажды пришла отчаявшаяся мама двух мальчишек:

– Дайте мне мужчину. Не могу одна воспитывать моих сорвиголов, не справляюсь.

Это было новенькое в моей работе. Нашёлся молодой мужчина, приезжий. Оплата около 20 тысяч, его устроило.

Лиха беда начало. Проанализировала ситуацию. Такая острая нехватка мужского воспитания, твёрдой руки в семье! Начала собирать мужскую картотеку. Вокруг столько моложавых, здоровых пенсионеров, которые не знают, куда себя деть. Среди моих знакомых немало ветеранов милиции: я сама бывший человек в погонах – служила в органах.

И что вы думаете? Не пошло. Семьи боятся нанимать мужчин. Произошёл страшный перекос в общественном сознании. Своё дело сделала информационная атака. Клеймо: если мужчине нравится работать с детьми – значит извращенец. Прежде чем переломить ситуацию, нужно много положительных примеров – а откуда им взяться? Заколдованный круг».

ОЧАРОВАТЕЛЬНАЯ… «МУЖ НА ЧАС»

«На пороге агентства появилась молодая, до безобразия (!) красивая женщина. Просто модельной внешности. Не вульгарна, строго, со вкусом одета, причёсана. Пришла устраиваться в помощницы по хозяйству.

Я без обиняков спрашиваю: «Какой смысл?» Отвечает: «Нравится наводить чистоту. К тому же я технарь, у меня хобби чинить, возиться с бытовой техникой». «Это как «муж на час?» – уточняю. – «Можно и так сказать, – вздыхает девушка. – Но никто не хочет меня брать. А ведь я очень быстро и чисто убираюсь – в день по две квартиры. Езжу на своей машине – экономия времени. Заочно получаю высшее образование. Цель: построить собственный дом».

– Устроили красавицу? – спрашиваю я.

– Увы. Восстали жёны. Я и так, и так. Не получилось.

Или вот девочка с хорошим образованием, из другого края. Беженка. Молодая, красивая. Начинаю показывать в качестве помощницы по хозяйству. Реакция одинаковая: у мужчин играют глазки, женщины в ревнивую стойку.

Долго были в поиске. С трудом пристроили, сейчас девушка проходит испытательный срок. Если жена почувствует «преступный» интерес супруга – откажет… Но мы организовали рабочий день таким образом, чтоб они не виделись. Не пересекались. Ей нельзя появиться в доме раньше положенного времени или, упаси бог, на минутку задержаться».

Я предлагаю пристраивать красавиц к одиноким мужчинам.

– К сожалению, те частенько бывают занудами, патологически помешанными на чистоте. Скандал может разразиться, если на письменном столе или в ванной комнате какая-нибудь принадлежность смещена на миллиметр.

ДОМРАБОТНИЦА НА ПЕРЕДОВОЙ

Вот ещё большая семья: высокий социальный статус, три поколения. Бабушки-дедушки, мама-папа, дети-внуки. Возрастные родители живут отдельно, но часто собираются на одной территории.

И вот, пока молодых родителей нет дома, он становится незримым полем боя за сферы влияния, за внуков. В подковёрную борьбу вовлечены дети и взрослые. При этом старшее поколение – адекватные люди, обожают внуков. Домработница крутится в доме с утра до вечера и оказывается неизбежно втянутой в эту войну. Каждая из сторон перетягивает её на свою сторону.

Вот, пока она убирается, за моральной поддержкой подходит одна бабушка. Начинает изливать душу, жаловаться. Буквально вытягивает подтверждения признания своей правоты, поддакивания: «Ведь правда? Ведь я права, а они виноваты?» И журчит, и журчит в ухо как нескончаемый ручеёк.

Только отошла – за спиной возникает бабуля № 2 – и снова начинается обработка, капанье на мозги. При этом первая бабушка думает, что домработница – тайный агент второй. Вторая – что домработница потихоньку наушничает с первой. И обе подозревают, что та сплетничает про обеих.

Домработница молча слушает, переходит в третью комнату – а тут к ней дети со своими проблемами. Именно она оказывается на передовой, на перекрёстном огне, а в результате – на грани нервного срыва. Изматывается девушка наша, всё ложится на сердце. Психологи в агентстве посоветовали ей, как дистанцироваться от враждующих сторон, мягко нейтрализоваться.

Например: «Простите, пожалуйста, мне нужно у Серёженьки уроки проверить…» «Я бы с удовольствием вас выслушала, но Дашенька просила косички заплести». Внуки – объединяющее начало, и её переключение и ссылка на детей, которых все любят, будут всеми поняты и оценены.

Людмила Ивановна ещё раз напоминает: «Принцип работы агентства: защищать в первую очередь семью. Это сложный уникальный механизм, требующий корректного, сверхделикатного обращения. Здесь, как в медицине: главное – не навредить».

МОЯ ПОРТНИХА

Какой, на фиг, спрос?!

Считается, что женщине, отправляющейся на работу, нельзя больше двух дней подряд надевать одно платье или костюм. Считается – о позор! – что ей нечего надеть и она не следит за собой. Моя работа выгодно отличается тем, что не приходится ежедневно входить в кабинет, набитый сотрудницами, которым больше делать нечего, как бдительно подсчитывать, второй или третий день я, нищета, являюсь в одних и тех свитере и юбке.

Тем не менее проблема «что надеть?», особенно накануне праздника, особенно накануне 8 марта, живо интересует любую женщину. Шкаф забит, а выбрать не из чего. Магазины ломятся, а глазу зацепиться не за что. Такое ощущение, что торговля делает ставку исключительно на девочек пэтэушного возраста и вкуса. Коротусенькие маечки и юбки в блестках, бусинах, стекляшках, дырочках и перьях. Дубленки и пальтишки с драными воротниками, подолы будто собаки грызли – не догрызли. На женщинах после 37 как на безнадежных легкая промышленность и торговля ставят крест и предлагают квадратные робы и бесформенные чехлы 60-го размера. Не одежда, футляр. Кто-то сказал: наша одежда – это состояние души. Наши души запечатаны в футляры.

«Изучается ли нынче хоть каким-то образом покупательский спрос? – поинтересовалась я у знакомой, торгующей на рынке женской одеждой. – Доносите ли вы потребительские чаяния и пожелания до производителя?» Она ответила кратко и исчерпывающе: «Какое, на фиг, изучение спроса?! Все пасемся на Черкизовском. Носимся потными дикими ордами, чтобы на обратный поезд успеть, сметаем что дешевле и чтоб не очень страшненькое на вид. Если думаешь, что магазины на центральных улицах, чьи вывески начинаются с «евро», торгуют приличным, то глубоко ошибается. Там тот же Вьетнам – Китай. Отпарят, распялят на плечиках и продают на три тысячи дороже». И пообещала спокойно и уверенно: «Так что, подружка, будете носить, как миленькие, то, что мы привезем. Никуда не денетесь».

Итак, наш вкус формируют рыночные продавцы, китайцы и вьетнамцы, строчащие тряпки в какой-нибудь бамбуковой лачуге. Послушайте, но откуда, с каких заброшенных со времен второй мировой войны союзнических складов они берут для шитья эти гнилые нитки, которые расползаются на второй день носки?! Один из видов противостояния южно-азиатской одежной экспансии – это обходить на пушечный выстрел рынок и делать заказы в ателье.

«Вы не ширпотреб! Вы индпошив».

Лично у меня отношения с ателье с самого начала сложилось не очень. В доперестроечное время в магазинах было шаром покати, а очереди в ателье растягивались на полгода, конечно, если закройщица не приходилась вам хорошей знакомой. Как говорили в то время: если у вас с ней не было блата.

Мне, студентке, о столь заоблачном блате приходилось только мечтать. А мечталось о вечернем платье к 8 марта: черном, узком, как корсет (молния до копчика, рукав три четверти, низкий вырез, чтобы открывал костлявые, как у модели, ключицы…) Я как раз начала подрабатывать в небольшой газетке, вот и отправилась делать материал о самой лучшей закройщице самого лучшего в городе ателье. Оно находилось на центральной улице, и проезжающие в автобусах и проходящие мимо простые советские женщины с завистью поглядывали на важно вплывающих – выплывающих из его дверей разодетых клиенток, профсоюзных дам. Никто и не догадывался, какие грязные, черные мысли вынашивала я относительно этого ателье.

Я поговорила с молоденькой закройщицей, написала, помнится, нечто лирическое, сладкое до липкости: что-то о ровных стежках, выбегающих из-под бойкой швейной иглы. Проводила параллель со стежками, которые выводили по снегу бойкие, хоть и усталые ножки моей закройщицы, возвращающейся с ночной смены в спящем городе… Перед прощанием я самым наглым образом попросила закройщицу (между нами ведь уже завязался ма-аленький, худосочный такой блатик, ведь правда?) сшить платье: черное, узкое, воротник, рука три четверти… До 8 марта оставалось две недели.

Закройщица охотно приняла заказ, обмерила меня. Это было вечером. А наутро в редакции меня поджидала пылающая гневным румянцем заведующая отделом партийной жизни и буквально с порога пригвоздила меня к доске позора. «Звонила заведующая ателье. Возмущена до глубины души… Как ты могла: без году неделя… Мы тут по 25 лет и то себе позволить не можем… Репутация газеты… компрометируете… подумайте о будущем…» Будущего у такой особы, как у меня, не было и быть не могло. Я плелась домой, чувствуя себя распоследней сволочью, предателем, пропащим человеком, который втоптал в грязь репутацию бескорыстного советского журналиста.

Платье было готово в срок. Когда я его забирала, закройщица в кабинке шепотом объяснила, что в газету наябедничали коллеги по швейному цеху: они здесь давно работают, а про них не пишут…

Это было сто лет назад. Сегодня ателье сами гоняются за заказчиками. Если вы доплатите за срочность – ночь будут сидеть, но назавтра заказ будет готов. И, тем не менее, ателье не манят.

Во-первых, если вы начнете высказывать закройщице претензии типа «спереди тянет, сзади висит», на шум из-за стенки не замедлит явиться мощная группа поддержки, состоящая из коллег по цеху, и в один голос начнет убеждать вас, что обнова дивная, что сидит на вас как влитая, что вы в ней ну прямо Элизабет Тейлор. А если что и не так, так это недостатки вашей фигуры, и тут уж ничего не поделаешь.

Во-вторых, в ателье не повертишься от души, не осмотришь себя со всех сторон, не обсудишь вволю с закройщицей детали, потому что у единственной кабинки тихо и яростно томится маленькая женская очередь, ожидающая своей примерки. В-третьих, с закройщицей не посплетничаешь за чашечкой кофе, как со своей портнихой…

«Нет середины между двумя понятиями о портном: это или друг или смертельный враг» (О. Бальзак).

Свою портниху, чтобы «шила как богиня», я искала мучительно и долго. Первую, Наилю, мне очень рекомендовала знакомая работница культуры: «Она претворяет в жизнь мои самые сумасшедшие фантазии». Наиля с семьей жила в крошечной двухкомнатной «хрущевке» на пятом этаже. Когда бы я ни приходила, всегда наблюдала одну и ту же картину: прильнувших к экрану монитора двух великовозрастных сынов и безработного мужа в несвежих майке и трусах, растянувшегося на диване у телевизора. Он то и дело вскакивал, подтягивал трусы, возбужденно грозил экрану кулаком: «У, козлы, мазилы!» Высокая Наиля, сгорбленная от вечного сиденья за швейной машинкой, ввела меня в так называемую темную комнату, приспособленную под мастерскую: «Поставила стол, привинтила лампочку, шью по ночам и никому не мешаю. Очень удобно».

У Наили я сшила единственную блузку. Шила она быстро – это плюс. Минус: у Наили не было оверлока, и она обметывала швы вручную. Кроме того, мне не улыбалась перспектива и дальше каждый раз примеряться в непосредственной близости от валяющегося у телевизора полуодетого нечистоплотного мужика.

… Бывшая учительница домоводства Аня долго настороженно, как спецагент, выясняла, кто дал мне ее телефон. «Ну, приходите…» Аниным контингентом были педагоги и воспитатели детских садиков. Она обшивала их к балам – маскарадам, к выпускным вечерам и к 1 сентября и сразу предупредила, чтобы я старалась угадать с заказами в промежутки между этими глобальными школьными событиями. Это был большой минус. Плюс – Аня шила очень аккуратненько, любовно, особенно хороши у нее выходили пиджачки. Я сшила четыре пиджака и на этом остановилась. И продолжила поиски «своей» портнихи.

Лина специализировалась на пошиве верхней одежды и была полна и говорлива, как река. Она с порога утопила меня в потоке гостеприимных слов. На ее кухне можно было сидеть часами, и оттуда не хотелось уходить. Но не одна я была такая умная. Плыть в теплой Лининой реке нравилось всем клиенткам, а Лина была одна. Так что времени собственно на выполнение заказов у нее оставалось очень мало. На помощь приходил телефон с определителем номеров. Лина брала трубку только тогда, когда на табло высвечивался номер хозяйки готового к примерке заказа. Таким образом, мой плащ вместо обещанных трех недель шился пять с половиной месяцев. И телефоны с определителем у портних меня с тех пор настораживают.

Были еще Нина с Людой, снимающие квартиру, разведенная Катя… Что объединяло портних? Все они были совами: отсыпались до обеда, работали по ночам. Телевизор в их квартирах почти не выключался, и все они были в курсе событий сериалов и шоу. Всех их объединяли профессиональные провалы памяти. Они исправно забывали дни и часы примерок и оговоренную длину рукавов, а когда я их припирала к стенке, клялись и божились, что это я как раз все напутала.

В кривом зеркале.

У каждой из моих портних были свои маленькие секреты мастерства. У Ани, например, рядом со швейной машинкой стояла гладильная доска с вечно раскаленным утюгом. Сделав шов, она немедленно проглаживала его, следующий шов – снова глажение. Невольно вспомнилось посещение ателье пятнадцатилетней давности: меня пригласили в цех искать запропастившийся заказ. На длинных столах лежали груды чужой одежды. Долго искали и выкопали в залежах мое пальто, и долго потом закройщица чиркала мелком и стегала комканую, жеваную ткань. Можно вообразить, что из этого получилось…

У Кати было доставшееся ей по наследству от тетки, тоже портнихи, старинное, в завитушках, оплывшее книзу зеркало. Оно сплющивало клиенток, зрительно расширяло их фигуры. Клиенткам это не нравилось, они называли зеркало «каким-то неправильным», но Катя не собиралась его менять. «В этом зеркале недостатки видны как под лупой. Приходится возиться, конечно, оттачивать, доводить до ума. Добиваюсь, того, чтобы даже в моем кривом зеркале клиентка начинала сама себе в обновке нравиться. А уж дома перед своим правильным зеркалом наденет и приходит в восторг, звонит, спасибо говорит. Та же работающая «от противного» Катя отговаривала женщин примеряться на высоком каблуке. «Так они даже на цыпочках тянуться, так хочется вообразить себя с длинными ногами! Но ведь нужно исходить из того, что мы имеем, чтобы потом не разочаровываться».

Третью мастерицу, Люду, клиентки считали капризной, вздорной, стервозной, грубой, но… снова и снова предпочитали ее милым, на все согласным покладистым портнихам. «К женщине нужно прислушиваться, но не следует идти у нее на поводу, – говаривала она. И передразнивала тоненьким голоском: «А где моя талия?! Я же просила с талией. Нет-нет, заберите здесь и еще здесь… Видите (а сама едва дышит, так стянуло бедную), сколько еще места?!» Но как ни засупонивай дамочку, талия у нее от этого не появится, наоборот, будет подчеркнуто ее полное отсутствие… Вот вы спрашиваете, почему готовая, купленная в магазине вещь часто смотрится лучше, чем пошитая. Да потому, что никто в работе не лезет под руку с глупыми советами и поправками». Мечта Люды – разбогатеть и заиметь собственный магазин платьев-полуфабрикатов. «Подгонишь их по фигуре, и все. Будущее за такими магазинами», – утверждает она.

… Да, а такую портниху, чтобы шила как богиня, я так и не нашла. Да и глупости это: ведь богини не шьют.

ИЩУ ГАСТАРБАЙТЕРА!

Несомненно, слово «канализация» произошло от слова «каналья». Или наоборот.

Я и не подозревала, насколько, оказывается, до сих пор была счастлива и безмятежна. Моя жизнь разделилась на «до» и «после». До того воскресного дня, когда я задумала сварить борщ. И, мурлыча под нос, полезла в овощную яму. Там в глубокой чёрной воде плавали картошки, морковки, свёклы и прочие с любовью выращенные дары золотой осени. Мурлыканье перешло в душераздирающий вой.

Месяц шли проливные дожди, и ливневая канализация захлебнулась. Следовало: выловить корнеплоды, высушить. Вызвать специализированную службу, выкачать ил, промыть трубы. Я тогда ещё не знала, что мне предстоит пройти не семь – а семьдесят семь кругов ада.

– Это не к нам, это в тепловодоканал.

Тепловодоканал: «У вас не аварийная ситуация. И не в выходные же! Звоните в понедельник ребятам в цех».

В понедельник в ухо врывались милые производственные звуки: гул моторов, мужской гогот, весёлые матюги… Воображаю строй готовых ринуться мне на помощь жёлтеньких цистерн с хоботами наперевес. «Не-а! С физическими лицами работают ЖЭКи».

Жэк: «А у договор у вас есть?» – «Есть». – (Недовольно): «Когда это вы успели заключить? Ну, звоните диспетчеру, что ли…»

Диспетчер: «Нет водителей. Уволились. Да, вот так: машины есть, а водителей нет. Обратитесь в вывоз жидких бытовых отходов».

В ЖБО: «Звоните на сотовый Гюльджану Латыповичу. Если он не поможет – никто не поможет».

– Алло, Гюльджан Латыпович…

– У Гюльджана Латыповича гипертонический криз!

Ещё бы, ничего удивительного.

И всё-таки я нахожу одну ма-аленькую фирмочку. Такую малюпусенькую, что до неё ещё не добрались хищные руки чиновников… Милый, милый девичий голосок:

– Когда вам удобно? Сегодня после трёх? Пожалуйста.

Никто из соседей с подобной проблемой не сталкивался: у всех трубы благоразумно были пущены близко к поверхности. Только у нас залегали на глубину классических двух метров, ниже уровня промерзания. Вот там-то их (трубы), вопреки законам физики, внутренние земные пертурбации сдвинули, покорёжили, поломали.

Слава Интернету! Месяц упорного штудирования мелиорационных сайтов не прошёл даром. Если вам понадобится совет по водоотводу и осушению участка, устройству канализационных приёмников, отстойников и поворотных колодцев, чёткому планированию осушительных каналов, грамотному дренированию траншей – я к вашим услугам. Проверено на личном опыте.

Случались и проколы. Например, интернет в качестве вечного и бесплатного дренажа советовал использовать старые автопокрышки. Их следовало разрезать на четвертушки и плотненько, как шпроты в банке, уложить в траншеи кверху выемками.

И мы с энтузиазмом натаскали покрышек с местных шиномонтажей, и знакомые спрашивали, для чего нам столько шин, и мы уже без энтузиазма, а как раз наоборот очень мрачно отвечали, что собираемся, блин, Майдан устраивать. Потому что интернет-умельцы упустили из виду, что фиг эти металлизированные покрышки поперёк разрежешь: ни болгарка их не брала, ни электрический лобзик, ни острый кухонный нож.

Разбудите меня среди ночи – и я, до конца не проснувшись, сонно качаясь, отбарабаню: все пункты прайс-листов на гидроизоляционные материалы, а также плюсы и минусы асбестоцементных и пластиковых труб, а также виды геотекстиля, в который эти трубы надлежит заворачивать, как многослойные пирожные. А также преимущества «начинки» в виде щебня перед песчано-гравийной смесью, а также лучшую пропускную способность камней 70-миллиметровой фракции супротив 20-миллиметровой, и чем плох керамзит и битый кирпич…

Всё, всё, пожалуйста, не перелистывайте страницу. Дальше будет интересней, дальше пойдут характерные герои и человеческий фактор.

За последний год я узнала много нового о современном рабочем классе и искренне порадовалась за его резко выросшую самооценку.

Вот подъехала ассенизаторская цистерна. Из кабины выпрыгнул водитель в модном свитере, дорогих джинсах и новенькой кожаной куртке нараспашку. Пробираясь к колодцу, долго примеривался и выбирал место, где ступить, чтобы не запачкать щеголеватые лакированные штиблеты. На лице у него читалась брезгливость ко мне, виновато месящей глину резиновыми сапогами. Типа, натоптали тут, свиньи. Жестом дворецкого английской королевы были натянуты грязные белые перчатки.

Грациозно изогнувшись, он шуровал шлангом в колодце, стараясь не смотреть на всасываемое содержимое. Лицо его выражало высокомерное презрение к процессу. Подразумевалось, что вот сейчас он покончит с этим ненастоящим, случайным, досадным занятием и займётся своим прямым назначением. Поедет проводить великосветский приём в рублёвский особняк.

Но я не отпустила его на Рублёвку, потому что колодец оказался недостаточно чист, и его следовало промыть хорошенько минимум ещё раза два, иначе ассенизатор не получит свои 700 рублей. В ответ он снова раскрутил шланг и пообещал всё закачанное запустить обратно. Я с воплями повисла на шланге, одновременно названивая в фирму. Там с ним поговорили, и он с отвращением сообщил, что пошутил. Оказывается, шланг был с чистой водой, промывочный. «Мозги тебе промыть», – проворчала я.

А вот в случае, когда меня крупно надули с щебёнкой, была виновата только я. Их было трое, поставщиков щебня. У одного он был слишком дорог. Второй честно признался, что камень мелкий и много гранитной крошки. А третий, с акцентом, жизнерадостно прокричал, что щебень хотя и бэушный, но крупный и чистый, слушай, мамой клянусь!

Он ссыпал свои 12 тонн, и пока я в шоке наблюдала за растущей кучей мусора с редкими вкраплениями грязных камней, его напарник шустро выхватил из моей руки тёплый рулончик тысячерублёвок – и был таков. У меня всю жизнь задумчивая реакция.

Да, почему хозяйственными вопросами в нашем доме занимаюсь я, а не мужчина. Потому что я фрилансер – а значит, с точки зрения всех знакомых и родни, неисправимый лодырь. И чем мне ещё от скуки и безделья заняться, как не канализацией. Во-вторых, с моим мужем замечательно и легко жить, но от решения организационных задач он увиливает, как мышь от веника.

Первый муж меня к трубам и траншеям на пушечный выстрел не подпустил бы, и весело и играючи решил проблему. Но жить с ним было тяжеленько. «Нет в мире совершенства!» – грустно подметил Лис из «Маленького Принца».

Даже мини-экскаватор не мог пролезть в наш узкий дворик. Часть 40-метровой траншеи вырыли за лето муж и сын, а на глубинную копку желающих не находилось. Рекламирующие себя помощники по хозяйству, заслышав слово «лопата» и «канава», тут же скучнели и теряли ко мне всякий интерес. Предпочитали необременительную работу в тепле и сухоте: краник поменять, полочку повесить, шуруп ввинтить. Объявлений о таких услугах было пруд пруди. Предложение явно превышало спрос. А на земляные работы – дурных нема.

Но вот приехала иномарка, оттуда вылезли коротко стриженый молодой человек и двое рабочих. Молодой человек осмотрел фронт работ, оценил в две тысячи рублей за полдня (цены прошлой осени). Второго мужичка я не запомнила, а вот Санёк долго не выходил из головы. Что-то в нём было от горьковского Луки, толстовского Акима…

Был он щупл, проворен и по-птичьи взъерошен. Он стоял под ноябрьским ветром в надувшейся пузырём рубашонке, в яме с водой. Погружал худые руки по локоть в ледяную глинистую жижу, вычёрпывая её майонезным ведёрком, а когда и пригоршнями. Смотреть на это было жутко, а он беспрерывно шутил, всех подбадривал и беззубо улыбался.

На моё тайное предложение «пропустить для сугреву» – категорически отказался: «Это нам не следует». – «Да ведь никто не узнает». Чтобы избежать соблазна, он застенчиво опустил глаза и потряс головой. А вот от сладкого крепчайшего, горячего – почти кипяток – кофе, мужички не отказались. Пили, закрывая глаза от удовольствия – только успевай варить и подтаскивать в термосе свежий.

– Может, вам куртки потеплей принести? – Не стоит беспокойства. Мы привыкшие. А вот нельзя ли разжиться сигареткой – курить смерть хочется?

Было в Саньке что-то от зверька: будто всегда настороже, начеку, будто чего-то ожидал, втягивая голову в плечи.

Кивнул на нашу овчарку, которая за оградой вертелась вьюном, как дурной щенок: «А собачка у вас старенькая». На вполне себе здоровую вишню в ограде показал: «Помирает вишенка ваша, земляные воды точат». На следующую весну она высохла. «Давно домик построен (он обо всём говорил уменьшительно, ласково)? Лет двадцать будет?» Я поразилась его приметливости.

Когда хозяин считал деньги, Санёк, деликатно не глядя на нас, отошёл в сторону. Ловко и опрятно почистился, сапожонки тщательно вытер о траву и сложил в пакет, туда же отправил аккуратно сложенные рабочие куртку и брюки. Сел на заднее сиденье машины, предусмотрительно застелённое плёнкой, чтобы не запачкать велюровой обивки. И только осунувшееся лицо и запавшие глаза выдавали страшную усталость.

На следующий день я снова зафрахтовала работников и была рада увидеть говорливого, журчащего как ручеёк, Санька с напарником. Они управились раньше и сели ждать хозяина. На вопрос, какой процент им остаётся от заработанного, Санёк лишь потупился и улыбнулся.

«Где живёте? Есть ли семьи?» – «Да всяко, разно». Я предложила работать напрямую, без посредников. «Ну их, эксплуататоров. Выгодно и вам, и мне. Дайте ваши номера мобильных». – «Нам телефонов не положено». Сильно подозреваю, что и паспортов на руки им тоже было не положено.

– А я вас нынче летом видел, – поторопился свернуть со скользкой темы Санёк. – Стенку вам перевозили.

Я тоже вспомнила низенького щуплого грузчика, согнувшегося под неподъёмной секцией, как муравей под дубовым листом.

В последний момент выяснилось, что забыли отвинтить зеркала в мини-баре. Другие бы грузчики непременно заартачились, а он тут же запасливо вынул из кармашка отвёртку и уже искал глазами: «В тряпочку бы зеркальца завернуть – разобьются. Стеночка-то у вас ГОСТовская, советская, первых ещё выпусков. Фурнитурка вечная». И всё с улыбкой, с прибауткой.

Я поняла: улыбка, и вышучивание, и приветливость – это всё, что у Санька осталось. Потому что если при такой невыносимой жизни не улыбаться и не шутить – загнёшься. Это организм выработал такую защитную реакцию.

Я не знаю, как Санёк и его напарник угодили в такую ситуацию. Может, они когда-то сидели и считались обиженными. Зона повсюду раскинула свои невидимые щупальца. Из-за колючей проволоки плавно перетекла в зону на воле.

А может, это просто бомжи, алкоголики? И стриженый молодой человек исполняет роль санитара леса и функцию ЛТП (были в советское время лечебно-профилактические предприятия). Хотя, бог знает, куда заведёт меня буйная фантазия.

Год под знаком Канализации продолжался. Зиму мы кое-как протянули. В весенний паводок насос работал на пределе, на автомате. Летом грандиозные земляные работы продолжились.

Ближе к осени поняли, что своими силами не справимся. Вновь перешерстили объявления с предложением услуг на участке. И снова – полная апатия при словах «копка ям и траншей». Снова пришлось обращаться к хозяину Санька.

На этот раз из машины вышли трое нехилых ребят. Прокопать десять метров канавы глубиной полметра оценили в пять тысяч. Я подумала и отказалась.

Молодые люди на калькуляторе молниеносно подсчитали убыль, в которую я их ввела. Бензин и амортизация машины – раз. Время, потраченное на переговоры, на поездку туда – обратно – два. Далее, убытки, которые бригада понесла из-за меня в результате отказа от другого чрезвычайно выгодного предложения – три. Итого полторы тысячи.

Главный переговорщик смотрел на меня ясным приветливым взором и улыбался. Два его друга стояли рядом и скучающе пошевеливали могучими плечами под спортивными куртками.

Пока деловые ребята не поставили меня окончательно на счётчик, я торопливо согласилась. Работали в основном двое. Главный переговорщик извинился, сославшись на разыгравшуюся диарею, попросил нераспечатанный рулончик туалетной бумаги и удалился в туалет. Где и провёл основное время: у мужа там кипа кроссвордов и огрызок карандаша.

Мы расстались очень мило, вполне довольные друг другом. Они, рассовывая деньги по карманам – с горячими уверениями, что только свистни – они со своей помощью тут как тут. Я – с облегчением, что больше никогда не обращусь в эту фирму.

А заканчивать работу было нужно. И снова поиски, и снова бесплодные звонки. Впору было в отчаянии возопить: «Ищу гастарбайтера!» И вот в море отказов – тихий, как будто из далёкого далека, нерусский голос. В конце разговора торопливо добавил выученное: «Большое спасибо».

Когда каждый вечер в конце тяжелейшего восьмичасового рабочего дня я вручала гастарбайтеру Боре – так он себя попросил называть – тысячу рублей, он каждый раз благодарил и даже немножко кланялся: «Спасибо, хорошо, большое спасибо». Был он низкоросл и плотно сбит, выглядывал из ямы чумазый, с посверкивающими на круглом скуластом лице глазами – сам как вылепленный из глины, земляной человечек.

Обедал привезённой из дома сытной пищей: хлебом, мясом. Рассказал: сам из Киргизии, жена русская. В кармане у Бори постоянно пиликал телефон – чаще, чем у топ-менеджера продвинутого банка. Боря в трубку виновато объяснял, что занят, извините, пожалуйста. И сегодня занят, и завтра, и через неделю. Извините, большое спасибо, пожалуйста. Потом он телефон отключил – ну невозможно же работать.

Гастарбайтера Борю у меня не раз пытались вероломно переманить: предлагали по полторы тысячи в день. Он смущённо отказывал: договор есть договор. Я его спросила: повсюду висят объявления о наборе на стройку разнорабочих с оплатой даже в 40 тысяч. Не возникает желания устроиться на стройку на большие деньги?

– Стройка-мойка… Стройка-сойка, – улыбался он, прожёвывая хлеб и капающий соком крупный сахарный помидор. В душе он был поэт, склонен к рифме. Объяснил на ломаном языке: тут он сам себе хозяин, работает на себя. А там – непременные склоки между работягами, ругань, грызня, деление обязанностей, отлыниванье под шумок, вечные простои, тайное пьянство… Боря этого не любит. Налицо преимущество единоличного труда перед коллективным.

Пока осенняя погода к нам благоволит, Боря старательно копошится. Дай Бог, скоро управимся. «Управимся, дай Аллах». И мы оба через силу, вымученно улыбаемся. Потому что над нашим мирным, никому не мешающим союзом работодателя и работника нависла угроза.

Недавно моему безобидному, тихому гастарбайтеру Боре позвонили некие молодые люди. Предложили наняться к ним землекопом, за 250 рублей в день. И это ещё много – другие за хлеб и сигареты рады (я сразу вспомнила Санька).

Потому что внутригородская конкуренция в земляном бизнесе им на хрен не нужна. А если узкоглазый упрётся – то ведь можно и меры принять. Выйдет однажды Боря во двор – а у старенькой «пятёрки», на которой он ездит на работу, шины проколоты. Или на лобовое стекло кирпич нечаянно упал. А не хрен клиентуру отбивать.

Господи, с тоской думаю я. Ну и ну. Ну и страна. Хоть бы до зимы дотянуть.

ПОТЕРЯШКИ

Потеряшками сотрудники МЧС называют людей, которых приходится разыскивать.

– Не закоченели ночью? Огонёк был? Ну, говорите спасибо мужикам, что курят.

Это было первое, что сказали красногорские спасатели, когда они, четверо заблудившихся, чудом вышли из леса. Отец, мама, она – двадцатипятилетняя рассказчица, белокурая синеглазка Любаша и её муж Ваня.

Они с Ваней, как обычно, приехали на выходные к родителям в село Васильевское. Воскресенье 22 сентября – день осеннего равноденствия – выдалось пасмурным. С неба сыпалась морось – как будто весь воздух был пронизан мельчайшей, покалывающей лицо сеткой дождя.

В шесть часов вечера планировали ехать в Ижевск: завтра с утра на работу. И вдруг после обеда весело засуетились, засобирались за клюквой: «Побродим часика два-три». Взяли пластиковые 5, 7-литровые ведёрки, распихали по карманам пакетов.

Отъехали от села километров двадцать, машину оставили на тракте. Прошли ещё немного в сторону – болотце. Места знакомые. Она, Любаша, с детства здесь собирала грибы, клюкву, чернику с брусникой.

Обычно ходили без папы и всегда знали путь. А сейчас с нами был папа, прекрасно знавший эти места. Здесь его родина, окрестности исходил голоштанным мальцом вдоль и поперёк. Ему и доверились: пускай запоминает дорогу.

Ведёрки почти полны, пора выходить. Папа, лукаво улыбаясь, спрашивает меня: «Как думаешь, куда идти?» Я показала. Он: «Правильно говоришь». А мама: «Давайте ещё немножко соберём».

Клюква так просто не отпускает: на километры вокруг – изумрудно-зелёные мшаные кочки, оплетённые нитями: как будто рассыпались яркие бусины. Изумительно красиво! Подоили мокрые спелые ягодки ещё немного. Отец, кряхтя, разогнулся: «Ну что, идём на выход?» И… показывает совершенно другое направление!

– Пап, мы же договорились, что выход там.

– Нет, там.

Спорить не будешь. Пошли за ним, хотя мама тоже была против. На болоте деревья корявые, больные, редкие. Само же болото окружено густым лесом. Прошли немного – наткнулись на белые грибы. Море грибов. Давай нарезать – и все чистые, крепкие. Собирая, тихонько движемся к выходу. Чувствую: отец забирает не туда. Должна начаться заросшая просека – а её всё нет. Отец оторвался далеко вперёд – только мелькает ярким пятнышком его ведёрко.

– Папа, ты не туда идёшь!

Он нас не слушает. В конце концов, дорогу не находит и возвращается, слегка смущённый. Решено: идём обратно на клюквенное болото. Но, когда заходишь в болото с незнакомой стороны, уже всё непонятно: где вход, где выход? Все болота одинаковыми становятся. Наших следов не видно.

Мама внесла разумное предложение: давайте голосовать, куда идти. Проголосовали за одно направление. «Давайте рассыплемся цепью, в метрах двадцати друг от друга».

Но отца снова понесло – не остановить.

– Папа, куда бежишь?

– Яйца курицу не учат. Сейчас выйдем сразу на тракт. Я здесь с детства хожу. Не раз людей выводил – и вас выведу.

Что поделаешь, не отпустишь же одного. Не хватало ещё друг от друга отбиться. У меня были кое-какие смутные приметы, где выход. Но когда начался одинаковый лес – я одно понимаю, что я абсолютно не понимаю, откуда мы шли.

А времени около четырёх вечера, начало смеркаться. Прикидываем на глаз, потому что ни часов, ни мобильников ни у кого нет. Потому что выехали за клюквой на часок-другой, побаловаться. Побаловались. Продолжается противная колючая, опутывающая лицо морось, стелются низкие тучи, темнеет… И мы начинаем в панике бежать по лесу. А это не тот лес, в котором бывают прогалинки, вкрапления полянок – а дикий лесной сплошняк, бурелом. Начало тайги, граница с Кировской областью.

Спустя некоторое время Ваня обнаруживает, что потерял ключ от машины. Что любопытно: сколько он на болоте нагибался, приседал и ползал, собирая клюкву – ключ был. А тут – в вертикальном положении – выронил. Недавно, говорит, минуту назад проверял, чувствовал сквозь ткань – и вот, нету.

Где ощупывал карман? На полянке? Давайте вернёмся, поищем. Поворачиваемся – и не понимаем, откуда мы шли. Где полянка, на которой мы были всего в нескольких минутах и метрах отсюда? Ищем дерево с сучьями, чтобы на него залезть и осмотреться. Но в огромном лесу невозможно найти такое дерево – это настоящие северные джунгли. Все нижние ветви давно отмерли – живые далеко вверху.

Мы тогда не поняли, что это не просто ключ потерялся. Что это лес дал нам знак, что не выпустит нас. Надо было вывернуть на себе одежду, как советуют бывалые люди. Но почему-то про эту примету никто не вспомнил.

– Ты, с двумя красными дипломами о высшем образовании, верила в приметы?!

– В эти минуты мы верили во всё. Не важно, суеверие это или нет. Если ты веришь, так будет, – Любаша продолжает рассказ:

– «Ну, всё, ищем выход». И тут начинается чертовщина. Мама показывает одно место. Ваня – другое. Я – третье. Папа молчит. Его никто не упрекает: он и так удручён, подавлен.

Я кручу пальцем у виска:

– Вы, народ, окончательно сбрендили?

Они орут на меня. Я ору на них. У всех нервы на пределе… Ох, мы носились по лесу, как угорелые мыши. Как мокрые мыши: насквозь вымокли под дождём, вспотели. Начала мучить жажда. Нет, не так: НАЧАЛА МУЧИТЬ ЖАЖДА. Как назло, ни одной лужицы. Бежим в одну сторону. Через полчаса: давайте в другую.

А вокруг кромешная тьма. Находим старую незнакомую вырубку, которой не меньше полвека. Просека нас выведет! Но просека становится темнее, гуще, выше и непроходимее – заканчивается тупиком.

Повсюду сушняк, вывернутые с гигантскими корнями, с пластами земли величиной с одноэтажный дом, громадные ели и сосны. Их всё больше, и всё тяжелее их преодолеть. Для нас наступила ночь – хоть глаз выколи. Хотя на самом деле было часов семь вечера. Дальше ходить не имело смысла.

Грибы давно бросили, клюкву – нет. Это была и еда, и худо-бедно, питьё. Жевали кислые ягоды, немного утоляя жажду. Мобильников, как я сказала, у нас не было…

– В дремучем лесу всё равно не взяло бы, – замечаю я.

– Спасатели сказали: номер 112 ловит и в глухом лесу.

Температура +1. Мы насквозь промокшие, а впереди двенадцать часов ночного бдения. Морось не прекращалась. У папы в кармане лежали спички, завёрнутые в полиэтилен. Спички отсырели так, что хоть выжимай. На беду (!), Ваня недавно бросил курить. Но в лес он надел старую куртку, в которой – о счастье! – со времён курения завалялась зажигалка. Действующая! Мы чуть с ума не сошли от радости!

Приволокли сушняк, благо его вокруг было навалом. Развели не костёр – целое пожарище. Только тогда до меня дошло понимание, что мы будем ночевать в лесу. Дождь пошёл сильнее. То ли горевать, то ли радоваться: стволы деревьев напитаются влагой, мы станем их обсасывать. Как бедная мама при её полноте переносит нестерпимую жажду?

Она и отец – оба на таблетках. Утром приняли – а сейчас ночь. Почти двенадцать часов в лесу без таблеток – и ничего. А дома умирают, если из минуты в минуту не примут лекарство. Видимо, в таких случаях включаются внутренние силы, выбрасывается адреналин.

Развесили у костра одежду, немного просушили. Костёр перетащили в другое место. Выстлали пепелище лапником, легли на сухое и тёплое. Рот дерёт от терпкой клюквы. Пришло отчаяние: целую ночь, и завтра, возможно, не удастся попить. Даже по лосиным следам пытались найти водопой – напрасно. Да ещё мама жалостливо:

– Представляешь, Света (сестра) с мужем, что сейчас думают? Ночь, а нас нет.

Потом узнали, что в восемь вечера, измучившись ожиданием, они поехали нас искать. Наткнулись на тракте на пустую машину. Тут же позвонили в МЧС. Поисково-спасательный отряд ночью искал нас по периметру от машины, стреляя из ракетниц.

Я знаю, нас ищут. Раз мы не слышим выстрелов – мы далеко. И всё равно реву. Найдем ли мы источник воды завтра – неизвестно. Найдут ли нас – неизвестно. Где мы, в какой точке громадного лесного массива, который тянется на сотни километров до Ижевска – всё, всё, всё неизвестно.

Самое страшное – медведи. Они подкрадываются бесшумно, могут находиться в метре от тебя – не услышишь. Пока бежали, попадалось множество звериных лежанок. Повсюду медвежьи экскременты – как небольшие коровьи лепёшки.

В последнее время всё больше агрессивных мишек. Подранки или медведицы, у которых убили медвежат. Всё меньше мелкой дичи. А жир на зиму нагуливать надо. Недавно, по слухам, медведи в Воткинском районе растерзали грибников, мужа и жену. Дети успели спрятаться в машине.

В эту ночь никто не сомкнул глаз. И каждый думал о своём. Мама, как все мамы – о детях. Пока дежурили у костра, вздыхала:

– Мы-то знаем, что мы живы. А дома что думают? Им тяжелее, чем нам.

Отец больше всех переживает – винит себя во всех бедах. Потом скажет про себя: ну, я учудил… А я – всё о том же. Что – завтра? Бессмысленный бег по лесу. У родителей давление. Может разорвать зверь. Мысленно нарисовала картину, что осталась одна в лесу. Глупая, дурацкая смерть! Уткнулась мужу в плечо:

– Ваня, миленький, только не умирай раньше меня!

Какая длинная, нескончаемая ночь! Дождь пеленой. Я открыла рот: хоть напьюсь. Лежала, губами ловила дождевые капли и думала: какие мы все страшные дураки. Какие мы все на самом деле страшно счастливые люди – а не понимаем этого. У нас есть всё на свете. Еда, питьё. Крыша над головой. Дом. Берлога. Нора. Гнездо. Чтобы было сухо и тепло. В сущности, мы не так далеко ушли от животных.

Всю ночь слышались какие-то звуки Большой земли, гул, к которому мы с надеждой прислушивались. А вдруг неподалёку ферма, сушилка работает? Скорее всего, это были реактивные самолёты.

Проревелась, успокоилась. Мысленно развернула карту Удмуртии. У меня пятёрки в школьном аттестате были по всем предметам. Вспомнилась школа, туристические слёты.

С Ваней палками нарисовали на пепелище карту Красногорского района. Посёлок Кокман – на севере. Валамаз – на западе. Ура! Кажется, нашли путь: нам на северо-восток. Следующий вопрос: как найти стороны света?

Обошли ели: где гуще растёт мох – там север. Выяснили: чистое враньё. Мох на ёлках растёт равномерно со всех сторон. Обошли кучу берёз – у тех стволы с одной стороны мохнатее прочих. Примерно так определили север. Чуть легче на душе стало.

С утра, где раньше посветлеет – восток. Но… Утреннее небо – вернее, жалкий кусочек неба между верхушками деревьев – начало светлеть со всех сторон сразу. Светлого пятнышка вместо солнца не найти.

Едва стали видны очертания деревьев, пошли на север. И вот что выясняется. В буреломе преодолеваешь дерево – и тело тут же меняет положение. Разворачивается на 90, а то и на 120 градусов. И забываешь, откуда был совершён шаг и куда смотрели глаза.

– Ребята, мы ходим кругами. Сделаем так: разбиваемся на три метра друг от друга. Все смотрим вперёд и на человека, который преодолевает препятствие. Нужно, чтобы каждый друг друга поправлял. Один перелазит – другие его контролируют.

И тут отцу становится плохо. Он потом рассказывал: земля буквально пошла под ногами ходуном. Заиграли сосуды. Стало страшно. «Если я тут умру, как они меня потащат? Сколько времени потеряют из-за меня?» Отдышался, стало лучше. И – снова. «Ваня, ты идёшь не туда». Сели на землю, стали орать друг на друга. Переругались, куда идти.

– Давайте вернёмся обратно к костру.

– А смысл?

– А как найти это место? (Хотя только что отошли).

Поняли – главное: держать одно направление. 20 километров, 40 километров, 80 километров… Не важно сколько, главное – в одном направлении. Не сбиться с курса, не петлять, не ходить кругами. Не давать лесу себя кружить-водить.

Шли, жадно облизывая отсыревшую кору деревьев. В жухлых скукожившихся листьях на земле скапливалось немного воды. Стараясь не уронить драгоценной капельки, пили из них, как из хрупких чашечек. Больше 14 часов мы, вспотевшие, обезвоженные, бродили в лесу.

Идём очень долго. Начали встречаться молодые деревца. Отец приободрился. Нашёл где-то лосиные рога. И, несмотря на наши увещеванья, упрямо потащил с собой! Когда еще встретится такой трофей?!

А лес всё светлее и приветливее. Начали встречаться полянки. Но ни на одной берёзке нет мха! Оказывается, мы сбились с северного направления. В отчаянии, в изнеможении, уселись на землю. Апатия полная.

«Давайте левее». Через полчаса: «Давайте правее».

Выходим на незнакомое болото. В КОТОРОМ! ЕСТЬ! ВОДА! Жадно, жадно пьём грязную воду (заметьте, в последствие ни малейшего расстройства желудка). Это была самая большая радость. Найдя воду, мы продержимся ещё двое суток. Клюкву рассыпали по пакетам. Ведёрки наполнили водой. Обвернули пакетами, чтобы не насыпался мусор.

Болото подступало к речке – решили идти вдоль реки. Но её легко было потерять: болото слишком разрослось, под ногами подушками пружинила трясина. Можно запросто провалиться, как Лиза Бричкина.

Лес становится реже. Ещё час бродили, измождённые, грязные, таща вёдра с водой. Но – строго на расстоянии, следя друг за другом, чтобы не сбиться с курса.

И – выходим на вырубку, успевшую зарасти маленькими ёлочками. Несказанно обрадовались кусочку железа – междурельсовому сцеплению заброшенной узкоколейки. Ещё один признак цивилизации: яркий фантик, оказавшийся куском газового шара. И – натыкаемся на следы лесовоза «Урал»! С мамой на радостях обнялись.

Пошли по рисунку протекторов шин: куда последний раз прошёл лесовоз. Через час услышали лай собаки. Мужик идёт за клюквой. Объяснил нам, что мы вышли на Лаптево болото.

Недоверчиво выслушал наш рассказ, что сутки ходим и ночевали в лесу. Не впарил, короче. Сказал, что к лесорубам мы идём неправильно, нужно в обратную сторону. Это ещё двадцать километров! Протекторы нас подвели. Как мы плелись эти километры, едва волоча ноги…

Вышли на звук бензопилы. Шофёр лесовоза Геннадий тоже не сразу сообразил, в какой переделке мы побывали. А когда понял – тотчас бросил погрузку:

– Давайте подвезу! – Хотя ему было в другую сторону.

Уместились в кабине: у папы на коленях мама и рога, у Вани – я. Навстречу лесовозу попалась группа, человек десять. Мы уж поняли, что это за нами. Постучались в дверцу:

– Людей не встречал? Тут целая семья потерялась.

Второй вопрос, когда нас увидели:

– Все здоровы, раненых нет? Огонёк был? Мужики курящие? Ну, скажите спасибо мужикам, что курят (ответственно заявляю, что данная фраза не является рекламой курения). Тут же на траве накрыли стол: хлеб, сало (вкусно!!!) Сладкий крепкий дымящийся чай в термосах.

Довезли до дома. Вся деревня восторженно встречала, из Ижевска с работы приехали! Человек сорок – встревоженные родные, знакомые, друзья. Расспросы, объятия, слёзы, ахи-охи. Лица у нас чумазые, в золе, размазанной дождём – а нас фотографируют, берут интервью.

Оказывается, мы всё время уходили в Кировскую область. На поиски были подключены егеря, охотники. Лес условно разбили на квадраты, чтобы сподручней было искать нас «квадратно-гнездовым» способом. К вылету был готов вертолёт МЧС.

– Теперь, Любаша, в лес за клюквой тебя точно не заманишь?

– Что вы! Наоборот, ещё больше тянет! Чтобы самой себе доказать: больше никогда не заблужусь, не потеряю дороги. Вот я недавно была на Алтае и влюбилась в него. Мечтаю уехать в те края, профессионально заняться горным альпинизмом. Я, знаете, что поняла? Если с человеком случается беда, в нём происходит надлом. И человек сам себя хоронит. А нужно до последнего цепляться за жизнь. Ну и, конечно, идя в лес – не забывать про зажигалку, мобильник и компас.

МОЙ ПАРЕНЬ РАБОТАЕТ В МСУ

Отправляясь на встречу, я была уверена, что иду писать о проблемах малого бизнеса: встающего на ноги, неокрепшего и нуждающегося в защите от произвола местного чиновничества… и т. д.

Когда же узнала, с кем имею дело, первым желанием было негодующе, возмущённо отказаться. И вторым желанием – отказаться, и третьим – тоже. Потому как в начале разговора кое-что выяснилось. А именно: под рекламой молодого неокрепшего предпринимательства подразумевалось… раскручивание агентства по оказанию интим-услуг.

«Сформировалось крайне негативное, порицательное мнение к данному виду сервиса, – вкрадчиво, тихо и убедительно говорил мой собеседник. – Как преподносят журналисты эту актуальную, серьезнейшую проблему? Сразу начинаются пошлые двусмысленности, слюнявое смакование деталей, копание в грязном белье, хихиканье в ладошку, всякого рода насмешки, пугалки, нелепицы. Что ж, каждый мыслит в меру своей испорченности».

Освещение в печати «ремесла Розы» я отмела сразу и решительно из принципиальных соображений. Никто не разубедит меня, что торговля женским телом есть насилие, низость и мерзость. Другое дело, хотя бы из познавательных целей, писать о древнейшей профессии, освоенной мужчинами.

Мой визави был категорически против употребления вульгаризма «мальчики по вызову». Потому будем выражаться деловито и кратко: мужской профессиональный секс. Сокращённо МПС: не путать с министерством путей сообщения. Или мужские сексуальные услуги МСУ (не путать с монтажно-строительным управлением).

Собеседник обещал переломить закоснелое общественное мнение относительно малоизвестного, а потому обросшего безосновательными слухами подпольного сервиса. И с этим он, на мой взгляд, блестяще справился.

А вот вашу покорную слугу, к её стыду, то и дело тянуло на взбрыкивающие вопросики. На что каждый раз выслушивала от собеседника исполненное достоинства, тихое, укоризненное: «Не уподобляйтесь своим коллегам».

Итак, слово моему собеседнику. В первую очередь он развенчивает устаревшее и ошибочное мнение, что…

… Секс нужен мужчинам. А женщины без него прекрасно обходятся.

Лев Николаевич Толстой как-то сказал с усмешкой: «А я о женщинах всю правду перед смертью скажу. Скажу, прыгну в гроб и захлопнусь крышкой: достань меня тогда!»

Да ведь он уже тогда отлично понял истинную женскую суть. На самом деле они, женщины, испокон веку являются вдохновляющей, руководящей и направляющей сексуальной силой. Они – заядлые увлечённые охотницы, а мужчины – пассивные объекты охоты. Они придирчиво выбирают и безжалостно отметают негодящий товар, а мужчины покорно выстраиваются перед ними в невольничий ряд. Смир-рна! Р-разговорчики в строю!

А чтобы данный шокирующий факт не выглядел столь грубо и откровенно, женщины придумали всякие дамские штучки. Искусно обставили происходящее охами-вздохами, слёзками-истериками, милыми слабостями, таинственными недомоганиями, обольстительными капризами.

А что мужчины? Им остаётся из остатков жалкого мужского самолюбия поддерживать навязанные правила игры. Чтобы уж совсем не потерять лицо.

Миф № 2.

… Недостойно и противоестественно женщинам платить жигало и альфонсам.

Позвольте, а что мы имеем сегодня? Половина женского населения страны давно везёт на хрупких плечах своих благоверных. Те либо безработные, либо имеют смехотворные зарплаты, либо пропивают и прокуривают львиную долю семейного бюджета.

То же самое подтвердят свободные дамы в годах. Современного мужчину можно завлечь в постель разве что бутылочкой сорокаградусной, закусочкой, штопкой-постирушкой-глаженьем, подношениями в виде крема для бритья и туалетной воды, и иными унизительными приманками.

Разве это не скрытая плата за знаки мужского внимания? Причём знаки эти чаще всего бывают жалки, неумелы, грубы и скупы, и не оправдывают сотой доли затрат на них.

А возьмите врачей-неврологов. Как правило, их клиентки – одинокие женщины, а если замужние – значит, тоже одинокие, непонятые и страдающие.

Врач беседует с ними, выписывает таблетки и стыдливо прячет глаза и деньги. Потому что прекрасно знает: таблетки тут не помогут. Пациентка платит за иллюзию, за обман, за плацебо. Врачебный бизнес процветает на женском одиночестве и неудовлетворённости.

А рецепт на лекарство один, радикальный: «Хар-рошего бы тебе мужика, бабонька». Да где его возьмёшь, хорошего-то мужика?!

Миф № 3.

… Дама может обойтись без МСУ, решив проблему одиночества через службу знакомств и газету брачных объявлений.

Нам приходится общаться с десятками женщин, которые пытались устроить семейные (или хотя бы партнёрские) отношения именно таким образом. И остались страшно разочарованными. Если и попадались счастливицы – увы, это были исключения, подтверждающие правило.

Одинокий сорока-, пятидесятилетний мужчина – это, как правило, сэконд хэнд с явными и тайными дефектами. Уценённый товар, в прямом смысле пошедший по женским рукам. Заметьте, при этом-то он искренне почитает себя исключительно высшим сортом! А уж самое высокое самомнение у самих плохоньких.

Лично я знал некоторых женщин, которые отчаялись создать семью. Они возлагали надежды хотя бы на «романтические необременительные нечастые встречи», и даже «с несвободными мужчинами». Куда уж унизительней: это как пощёчина, плевок в лицо.

Бедняжки мечтали: ужин при свечах, благоухающие розы, изысканное вино, предупредительный кавалер…

Заявлялся всё тот же плюгавенький, полный амбиций мужской народец ростом 160 см, даже обручальное кольцо не удосуживался снять. Сыто раскидывался в постели: ну приступай, ублажай, люби меня по-французски. Раз сама звала – значит, есть что показать. А если случится пробуксовка по мужской части – значит, плохо старалась.

… Из-за МПС (МСУ) распространяются СПИД и другие «нехорошие» болезни.

На самом деле МПС есть гарантия безопасности на самом высоком уровне. Испытанные средства предохранения, еженедельный тщательный врачебный осмотр у специалистов высшей квалификации, платные исследования анализов в современных оснащённых лабораториях. При этом – профессиональный, аккуратный подход к исполнению обязанностей, в процессе которых нет места экспромту и суетливости.

Разве где-нибудь в купе поезда или после дискотеки в порыве вспыхнувшего влечения вы потребуете от партнёра (партнёрши) наличие презерватива и справку на предмет вензаболеваний? Пожалуй, в ответ дама расплачется и даст вам по морде, а ошалелого кавалера как ветром сдует. Тогда как требовать соблюдения правил гигиены от поставщика МСУ так же естественно, как требовать чистоты рук и стерильности инструментов у врача. Быстро, недорого, удобно, безопасно. И ни в какую Турцию ездить не нужно.

… В МСУ нуждаются только страстные женщины-вамп.

Среди наших постоянных клиенток я знаю несколько типичных «серых мышек». Тридцатишестилетняя бухгалтерша из райцентра, назовем ее Татьяна. Она долго откладывает из своей зарплаты, чтобы раз в квартал приехать к Алексею.

Если бы вы видели, какие у них нежные отношения. Он встречает её на автовокзале с цветами, они бросаются друг другу в объятия и замирают в позе Тристана и Изольды. Спешащие мимо люди с завистью, нежно и грустно любуются ими как выходцами с другой планеты.

Два дня Алексей и Татьяна не размыкают рук и не вылезают из постели. Расставаясь, они плачут. Его ждут другие клиентки, жена, двое маленьких детей. Она возвращается домой, посвежевшая, ожившая, буквально напоённая впрок любовными соками. И ни односельчане, ни коллеги из бухгалтерии, глядя на её сияющие глаза в тёмных полукружиях, не могут предположить, где же в эти дни пропадала их сутуленькая невзрачная «бухша».

Известно, что все женщины в любви делятся на кричуний и молчуний. Зато потом, едва отдышавшиеся, счастливые, усталые – они все говоруньи.

Никнут прелестными растрёпанными головками на горячее мускулистое плечо. Неумело затягиваясь, курят, попивают из бокалов лёгкое вино. Смеются, плачут и – и говорят, говорят, говорят: не могут наговориться, будто до этого тысячу лет жили на необитаемом острове.

В числе наших клиенток не редкость жёны новых русских и государственных мужей. От нервов, от сидячей малоподвижной работы, от неумеренных возлияний и потребления нездоровой пищи высокопоставленные мужья рано испытывают трудности в интимном плане. Их рабочий инструмент (вы понимаете, что я имею в виду) некорректно ведет себя по отношению к молодым и красивым жёнушкам.

Многие незамужние женщины и бездетные пары пытались с помощью нашей службы решить проблему рождения здорового красивого ребенка. Единственный раз мы пошли навстречу. Наш поставщик услуг работал с гарантией, плата шла отдельной строкой и на порядок выше.

И что вы думаете? Счастливая шустрая парочка фиктивно развелась и подала на алименты, предъявив результаты ДНК. После суда (не в нашу пользу) агентство отказалось от этой благородной идеи. А так же впредь решило не экономить на штатной юридической единице для защиты в возможных (тьфу, тьфу) предстоящих судебных заседаниях.

Встречается немало жён, мстящих мужьям за измену. Одна клиентка рассказывала: «Как узнала, что мой ходит налево, готова была убить. К счастью, на глаза попался нужный телефон. Дважды воспользовалась вашими услугами. Возвращалась за полночь, таинственно и беспечно улыбаясь, слегка пахла вином, дорогими сигаретами и изысканным мужским одеколоном. Муж было полез с кулаками, а я: «Ах, тебе можно, а мне нельзя?!» Что вы думаете? Забеспокоился, задумался, любовницу бросил, живём душа в душу…»

Обращаются в агентство бизнес-вумен, которым необходим эскорт: молчаливый мачо, присутствующий на деловых переговорах, фуршетах, раутах. Требования: брутальность, безукоризненные внешние данные, атлетическая фигура, костюм от кутюр, светская выправка. Умение при необходимости поддержать беседу, прекрасно танцевать, делать массаж, водить машину и др. Знание иностранных языков приветствуется.

А есть просто одинокие женщины, такие как серая мышка Татьяна, – они заслуживают сострадания. Моя воля, я бы делал им скидки, ввёл дисконтные карты, обслуживание в кредит…

Страшная штука – женское одиночество. Кого-то оно иссушает, высасывает, превращая в жёлчных старых дев. Кто-то с головой уходит в работу. Кто-то заводит кошечек-хомячков-попугайчиков.

«А вы, – спросил я у новенькой клиентки, тридцатидвухлетней банковской служащей, – как вы до сих пор выходили из положения, пока не обратились в наше агентство?». Она опустила глаза и призналась:

«Мне одна верующая дала бумажку с молитвой. Посоветовала: когда становится невыносимо, дьявол начинает вводить в грех, нужно повторять молитву вслух. Я читаю, и мне становится легче. Однажды ночью я прочитала молитву 342 раза…»

Мужчины, если вас ещё сколько-то осталось в огромном женском монастыре, именуемом Россия, сгорите со стыда, читая эти строки. Лично я сгорел до кучки пепла.

… запретив МСУ, общество покончит с пороком.

В советское время курортные деревянные скамейки изрезывались скабрёзными надписями: «У нас нет домов терпимости, зато есть дома отдыха». В Советском Союзе и секса, как известно, не было.

Зато у граждан была широкая возможность сколько угодно прижиматься животом, ягодицами, пахом и иными интимными частями тела друг к другу в общественном транспорте в час «пик». Привычно прятаться в кустах, автомобилях, гаражах, лифтах, учрежденческих туалетах… В совершенно, я вам скажу, в асоциальных и антисанитарных условиях…

Запрещая – предлагай. Запрещайте, господа, если вам есть что предложить взамен. Чем может заменить одинокой женщине праздник (пусть недолгий): объятия, цветы и любовь, – чиновник и депутат, запрещающий легализацию МПС? Бессонные ночи в холодной постели, крики в мокрую подушку, застывшую тоску в глазах?

Наши мужчины разучились знакомиться и красиво ухаживать за женщинами. Отсюда огромное количество одиноких, жаждущих мужской ласки женщин и при этом… возрастающее число изнасилований.

Клиентка рассказывала: с подругами ходили в ресторан. За соседним столиком веселилась чрезмерно возбуждённая компания парней. Пригласили танцевать, но не столько танцевали, сколько пытались тискать, лапать и утянуть в тёмный угол зала: «Ну чё, типа как не родные?» За грубостью и развязностью явно маскировалось полное отсутствие умения общаться с противоположным полом.

Когда испуганные девушки резко отказали, последовала озлоблённая реакция. Посыпались оскорбления: «А за каким вы сюда припёрли, если не за этим?! Нечего недотрог из себя разыгрывать», – и даже угрозы «после поквитаться».

К счастью, рядом за составленными буквой «П» столами праздновали какой-то юбилей семидесятилетние (!) ветераны. Они заступились за девушек, церемонно вальсировали и даже лихо рок-н-роллили с ними весь вечер. Любезно вызвались проводить до троллейбусной остановки – и очень кстати. За ресторанной автостоянкой мелькнули и скрылись тени давешних «ухажёров». Явно поджидали…

Миф № 7

… общество прекрасно обойдется без всяких МСУ.

На это хотелось бы привести статистические данные: «В России существует избыток невест. На одну тысячу молодых мужчин одиноких – 51, на тысячу женщин – 97, больше в два раза. Громадные половые диспропорции на брачном рынке губительно влияют на все любовно-брачно-семейные отношения. Из тысячи женщин до 85 лет доживает 232, мужчин – 76. Разница в продолжительности жизни между полами более 13 с половиной лет. В развитых странах эта разница составляет 5–6 лет…»

К сожалению, данные устарели. Сегодня картина ещё более удручающа.

За последние два века физиология мужчин и женщин претерпела изменения. Объем таза у мужчин увеличился на 8 сантиметров, а у женщин на столько же уменьшился. Вы обращали внимание, сколько вокруг грудастых и задастых мужчин? А усатых и бородатых женщин бальзаковского возраста?

Тому виной избыток мужского гормона тестостерона. Женщины превращаются в мужчин! Такое иногда происходит в природе: когда не хватает мужских особей, женские берут их функции на себя.

«Пора, наконец, эту проблему ставить в государственном масштабе. Вам, например, известно, сколько в стране одиноких людей? Это же угрожающая цифра, честное слово…

Ведь одинокий человек – это что такое? Всё это отражается на производительности труда. В конечном счёте, одинокий человек неполноценно трудится. У него голова забита совершенно другими проблемами».

Узнали взволнованный трогательный монолог Лии Ахеджаковой (руководителя районного клуба по интересам) из фильма «Москва слезам не верит»?

Сегодня рынок МСУ находится в забитом, зачаточном состоянии. Но, поверьте, придёт время – и эти услуги будут широко востребованы. Дать женщине почувствовать себя Женщиной – что может быть прекрасней и благородней…»

Одним словом, пора было присвоить моему собеседнику, этому благородному миссионеру, этому отечественному подвижнику и первопроходцу, звание «Заслуженный работник» или, на худой конец, вручить грамоту «За санацию общества».

А если серьезно… Думаю, читатели давно поняли: не было никакого интервью, не было тихого укоризненного собеседника, выступающего адвокатом МПС и МСУ. Не было сельской бухгалтерши Татьяны, откладывающей с нищенской получки на любвеобильного Алексея… (Хотя Татьяны-то как раз есть: взвинченные, дёрганые, срывающиеся по пустякам…)

А было желание предостеречь: мужики, одумайтесь! В первую очередь, откажитесь от зряшной трёпки нервов и вредных привычек. Ещё немного – и женская половина страны, потосковав на своём необитаемом острове, введёт для себя повсеместно эти самые МПС и МСУ.

Ввела же она услуги ателье, прачечной, косметического салона, быстрого питания… Быстро, недорого, удобно, безопасно.

И в Турцию ездить не надо.

ЧЕРТОВЩИНА

Я Фома неверующий. Не поверю ничему, пока не увижу собственными глазами.

В детстве в перекидном календаре видела карикатуру на американцев. Муж с женой в остроконечных колпаках и халатах, с картой звёздного неба колдуют у телескопа. И издевательская подпись: что в век космоса отдельные граждане США ударились в средневековье и на полном серьёзе угадывают человеческие судьбы по расположению звёзд.

«И тёмный же народ», – думала я с превосходством. Мне было десять лет. Календарь (тот самый, перекидной) показывал начало семидесятых. Кто бы знал, что спустя 30 лет наша страна пустится во все тяжкие и по телевизору там, где раньше освещали новости культуры и сводки с колхозных полей, будут со строгими лицами передавать астрологические прогнозы. И работодатели будут выбирать работников, а мужья – жён, – по знаку зодиака. То-то нынче разводов 80 процентов, спасибо гороскопам.

Случалось в моей жизни кое-что по мелочи, но эти курьёзные случаи только больше укрепляли меня в моём здоровом скептицизме.

Тем летом мы строили дом. Я спала в крошечном предбаннике, где одной трудно повернуться, муж в машине.

Среди ночи меня разбудил стук в банную дверь, к которой я спала головой. Кто-то запертый внутри бани негромко, но настойчиво барабанил в дверь маленькими мягкими кулачками. Стук был негромкий, но настолько неожиданный и страшный, что я, отбросив одеяло, пулей выскочила на улицу.

Кто это мог быть?! Так тихо и малосильно могли молотить только детские кулачки! В бане! Среди ночи! Откуда?!

Набравшись духу, я вернулась в предбанник, надеясь, что мне показалось. Приникла ухом к двери… Стук был хотя и слабенький, прерывающийся, но настолько явственный, жалобный.

В баню я не заглядывала со вчерашнего дня. С утра ездили за стройматериалами, потом за продуктами, потом ещё куда-то. Вернувшись, поужинали и сразу разошлись по своим спальным местам.

В голове пронеслись самые ужасные мысли. Строители-шабашники похитили ребёнка… Закрыли в бане, пока нас не было. Среди ночи он проснулся или очнулся, и теперь просит помощи.

Бросилась к машине, растолкала, вытащила сонного мужа. На ходу объяснила, что произошло.

– Что ты выдумываешь, в бане? Домовой, что ли?

Рывком открыл банную дверь, посветил фонариком. Никого, кроме тазика с веником в углу. Перевернул таз, потряс веником. Никого. Я попросила посидеть рядом минут десять. И тут… Мы оба услышали тихий нетерпеливый, очень частый и мелкий стук кулачком в дверь. Она, дверь, даже слегка подрагивала. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Казалось, сейчас раздастся тоненький детский плач.

– Чертовщина какая-то… Постой-ка. Слышишь?

Гудок электровоза. В двух километрах от нас проходит крупная ветка железной дороги, составы идут один за другим. Стук и дрожь неплотно притворённой двери совпадали с постукиванием далёких колёс. Да это же вибрация! Как хорошо, когда всё объясняется родными, понятными законами физики!

…Впервые спала одна в новом, ещё не обжитом доме. Было жутковато, но кое-как уснула.

Меня разбудила бьющая в глаза яркая полоска света. На часах три ночи. Свет пробивался из-за двери в гостиной. Но я точно помню: я выключала бра в гостиной, даже на кресло в темноте налетела, до сих пор коленка болит. И там, в гостиной кто-то крадучись двигался. Половицы поскрипывали под чьими-то тяжёлыми шагами.

Воры?! И телефон, как на грех, остался в гостиной: не позвонишь, не позовёшь на помощь. Но как они попали в дом, если все двери изнутри заперты на засовы?

Или начались какие-то мистические явления? Свет сам собой включился… Лестница ходит ходуном. Какие-то предметы гремят, шастают по дому… Если выбирать между мистикой и грабителями – лучше первое, оно добрее.

В первую минуту я закуталась с головой в одеяло, как маленькая. Сердце тарахтело швейной машинкой. Потом сообразила, на цыпочках подбежала к двери спальни, подтащила тумбочку. Потом открыла окно, выглянула. Высоковато, но лучше с подвёрнутой ногой доковылять до соседей, чем ждать грабителей.

Или связать две простыни – до земли хватит… Пока гоношилась, то да сё, начало светать. Воры не спешили ко мне подниматься. Осмелев, я отодвинула тумбочку, выглянула… Никого. Подождала и потихоньку начала спускаться. В гостиной пусто. На всякий случай обошла весь дом, проверила запоры. Все целы.

Значит, это был барабашка. Или, скорее всего, мне пора ремонтировать дырявую голову, из-за которой я не выключаю свет. Я повернула рычажок на переключателе бра, погасила его и пошла себе на кухню ставить чайник. Как за моей спиной снова сам собой вспыхнул свет!

Уже понимая, в чём дело, смеясь над собой и ночными страхами, осмотрела пластмассовую коробочку переключателя. Винтики на нём разболтались, ослабли, и рычажок произвольно двигался туда-сюда. Захотел – включился. Захотел – выключился.

За спиной громко, тяжело скрипнула-вздохнула лестница. Да это же просто дерево усыхает! Ах, как всё упрощается при свете дня!

Однажды во дворе ко мне подсела соседка, выгуливающая шерстяной комочек-комнатную собачку. Разговорились.

Как раз накануне весь наш пригород видел зависший над гаражами, переливающийся разноцветными огнями НЛО. Все видели, кроме меня, какая несправедливость, вечно так!

И тут соседка выдала:

– А ведь ко мне приходят инопланетяне. Четыре раза уже были. Я боюсь об этом рассказывать: заподозрят, что я психически больна. Я только вам сказала.

Видно было, что она давно и мучительно носит эту тайну внутри себя, и ей невыносим этот груз.

Как я отреагировала? Состроила сочувственно заинтересованную мину – а сама немножко отдвинулась. На всякий случай.

И всё бы ничего, но в это же самое время в нашем пятиэтажном пятиподъездном доме ещё два вполне здоровых до этого мужчины начали утверждать, что за ними следят, и они среди нас. Причём один стал буйным, пытался покончить с собой и лечился до конца своих дней.

Чем объяснить это одновременное массовое (три человека на один дом) помешательство? Может, действительно нас навещали инопланетяне? Или кто-то безжалостно испытывал на живых людях психотропное оружие?

Конец восьмидесятых. В разгаре мода на экстрасенсов. Мы с подружкой отправляемся на выступление модного гастролирующего мага и целителя Анатолия К.

Мы заранее скептично настроены. В зале на нас нападает неудержимый хохотунчик. Изнемогаем от смеха, трясёмся, зажимаем рты под укоризненными взглядами соседей.

Смешно всё: как взрослый человек машет руками и завывает на сцене. Смешно, как по его команде люди старательно «собирают ягоды», «играют на музыкальных инструментах» (ты – волынка, ты – пианино), раскачиваются как деревья на ветру. Тучные тётеньки бегают и подпрыгивают на сцене, воображая себя маленькими девочками, воздушными гимнастками или бабочками.

Мы с подружкой сучим ногами, задыхаемся, плачем, киснем от смеха, падаем друг дружке головами на плечи.

– Просьба к зрителям не пугаться и не паниковать! Сейчас ваши ноги окутает могильный холод!

Все поджимают ноги: действительно, по полу гуляет ледяной сквознячок. Мы находимся в Ледовом дворце: видимо, помощники мага открыли вентиляционные окна. Могли бы придумать трюк посложнее. Мы с подружкой утыкаемся друг в друга, рыдаем, хрюкаем, повизгиваем: наше поведение уже неприлично.

С возгласами: «Ой, не могу!» – вываливаемся из зала. Среди порхающих на сцене тётенек мы видели золотозубую продавщицу из нашего магазина. Бойкая, неприятная особа: без зазрения совести обсчитывает и обвешивает даже детей. По дороге оживлённо обсуждаем: отчего гипнозу в первую очередь, как ни странно, доверчиво поддаются холодные, циничные, расчётливые особы? Поп-звёзды, крупные бизнесмены и политики?

«Жестокие люди вообще бывают крайне сентиментальны и плаксивы», – говорит подружка. Подтекст: мы-то не такие, пусть нас безбожно обманывают в магазине и мы по жизни последние лохушки – зато нас гипноз не берёт.

То, что человек напридумывал и нагромоздил вокруг неопознанного – большей частью лживо. Оно было оболгано и опошлено в тот момент, когда человек, свойственно своей природе, начал делать на этом деньги.

Представьте: чистая цветущая полянка, бил звонкий прозрачный родничок. Сюда не ступала нога человека. Пришли люди, вытоптали цветы, замутили, загадили родничок. Вот и здесь так же.

Потому что на самом деле рядом с нами или среди нас всё же что-то есть. И иногда приоткрывает перед нами завесу, впрочем, не позволяя за неё заглянуть. Рано ещё. Успеете. Или: это не про вашу честь. Не для ваших слабеньких мозгов. Тронетесь умом, отвечай потом за вас.

Каждый может припомнить необъяснимые странности в своей жизни. Взять меня: возмездие за дурную мысль или дурной поступок раньше наступало через десятилетия. Потом – через годы. Сейчас – может дать по башке через час или даже через минуту после необдуманно сказанного или сделанного.

Как будто кто-то невидимый распорядился: некогда рассусоливать. Цигель, цигель, время поджимает. Истекает он, ваш жизненный урок, а вы так ничему и не научились, лоботрясы.

Так вот, про «всё же что-то есть». Оба случая связаны, к сожалению, со смертями.

Рядом с моим домом стоит кирпичный дворец. Его построил работящий парень по имени Костя, бывший детдомовец. На вопрос, зачем отгрохал для себя одного трёх – а с подвалом и четырёхэтажную домину – отвечал, что мечтает о большой семье. Сам горе мыкал, так пусть у него будет много детей, и они по-человечески поживут.

Но не нашёл женщину по себе. Приходили изредка подружки, но под утро и уходили.

Моё соседское отношение к нему было более чем прохладное. У Кости была закрытая форма туберкулёза. И он лечился жестоким народным средством. Не буду говорить каким, оно отвратительно. Потому и отношение к нему было соответственное.

И вот однажды – шла первая декада февраля – мне приснился сон. Из тех, от которого просыпаешься, в ужасе перевариваешь увиденное, снова засыпаешь и видишь продолжение, услужливо, ровно с прерванного места. Такой многосерийный сон.

Так вот, мне снится, что я сплю и под моё одеяло тянутся цепкие худые, могильно ледяные руки. И судорожно пытаются ухватить за мои тёпленькие ножки – кошмар!

Я знаю, чьи это руки. Я изо всех сил отбрыкиваюсь и кричу: «Костя, убирайся! Ты рехнулся, Костя?!» Как это бывает во сне, я задыхаюсь, кричу, но не слышу собственного голоса. И меня никто не слышит и не может прийти на помощь. Я просыпаюсь, засыпаю – и по новой, то же самое… Ужас.

Спустя два дня ближе к обеду в наш пустынный маленький переулок приехала машина. Оттуда вышли люди, направились к соседнему дворцу: это приехали с Костиной работы, где его потеряли… И тут же один человек развернулся и резво побежал обратно: вызывать скорую, милицию. Поздно.

Выяснилось: два дня назад вьюжным днём Костя выпил с соседом и пошёл домой. Не дошёл каких-то пять метров до входной двери, упал и уснул – навсегда. Может, выронил ключ, не сумел найти в сугробе. Была метель, его примело, никто в эти два дня и не хватился. Рядом мы гуляли с соседками, ребятишки катались с самодельной горки.

В выходные я мельком выглядывала в окно в Костин дворик и думала: какие эти мужики неряхи. Среди зимы выкинуть прямо на улицу перед домом неопрятную кучку чёрного тряпья, вон её уже и снегом запорошило. А это был Костя.

Теперь, внимание: он замёрз в ночь с пятницы на субботу, когда я видела сон. Вот как это назвать? Главное, мужу не расскажешь. Сразу подозрительно спросит: а чего это он именно к тебе под одеяло полез? Ни к одной из соседок, а именно к тебе, а?!

…Давно уже я потеряла очень близкого, родного человека. Такого близкого, что до сих пор в не верю в произошедшее. Не допускаю в сердце и в голову.

Это нетрудно сделать: мы жили в разных городах далеко друг от друга. Внушила себе: он не даёт о себе знать, потому что заработался, с головой ушёл в свою физику и кибернетику. Он большой учёный, профессор, у него научные труды, открытия, лекции, практика. А я ему просто не звоню, не мешаю, не отвлекаю, не хочу отрывать от физики и кибернетики. Так я думаю, и можно жить дальше.

Так вот, приехав с похорон, я прилегла на кровать. Я не спала и не дремала, чтобы вы не думали, что это мне примстилось. К сведению: успокоительных таблеток не пью, ничего такого и не такого не курю. Напротив, была какая-то особенно, совершенно ясная голова.

Я стала неприязненно думать о вдове, жене погибшего. Да, именно: я считала, что он погиб, и погиб по её вине. В трагический момент она не только не протянула ему руку, но подтолкнула к могиле. Можно сказать: убила своими руками.

Как он её обожал, придумывал нежные, уменьшительно-ласкательные смешные прозвища. Она была для него всем на свете, даже, может, главнее физики и кибернетики. А она его предала. Предательница. Так я думала, лёжа на кровати.

Вот теперь можете надо мной смеяться и ёрничать, и подначивать, и сколько угодно упражняться в остроумии: не крепко ли я закемарила, не употребила ли перед отдыхом чего крепенького, и не пользовалась ли я раньше услугами мозгоправа? Нет, нет и нет.

В ту минуту, когда я мысленно жёстко обвиняла его жену, конец кровати – там, где лежали мои укутанные пледом ноги, – приподнялся. Будто кто-то рукой резко, рывком играючи поднял кровать, и рука эта была нечеловечески сильна. В течение полуминуты этот конец кровати кто-то бешено, в ярости сотрясал, так что я вцепилась в края, чтобы не упасть. И отпустил. Потом запрыгала прикроватная тумбочка, с неё упала и покатилась баночка с кремом.

«Хватит, хватит! Я не буду больше плохо отзываться о твоей жене», – пообещала я. Рассказала мужу. Он выслушал недоверчиво, покачал головой и посоветовал хорошенько выспаться после поездки. Расскажи мне кто-то подобное – я бы сама выслушала недоверчиво и с жалостью, и посоветовала пойти выспаться.

Но баночка с кремом – как она оказалась под кроватью?

Вот такие два случая, которые пошатнули во мне упрямого Фому неверующего. Теперь я не закатываю глаза и не кручу выразительно пальцем у виска, когда слушаю подобные истории. Хотя не исключаю, что многие из них нафантазированы слишком живым чужим воображением.

Только не мои истории, разумеется. Они-то чистой воды правда.

ЗА ПЕЧЕНЬЕМ

Зашла соседка, пожилая учительница. Бесцветным, тусклым голосом сообщила:

– Ты знаешь, меня только что обыскали. Первый раз в жизни.

Она зашла в магазин самообслуживания в утренние часы, когда зал пустовал. Два охранника, три продавца и одна уборщица на трёх покупательниц. Когда уже забирала из шкафчика сумку, подошёл охранник и попросил выложить то, что лежит в её карманах. Она вынула перчатки. Охранник без лишних слов, привычно провёл тыльными сторонами ладоней по карманам. Сделал шмон. Убедился, что нет ничего.

Она хотела съязвить, не снять ли ей сапоги. Запоздало подумала, что ни в коем случае нельзя было дать прикасаться к себе чужим лапам. Но тогда их обладатель точно бы радостно воскликнул: «Ага!» Вызвал бы милицию… Учительница спросила парня в камуфляже:

– Скажите, я похожа на воровку?

– А что такого? – озадачился тот. – Это обычная проверка. Вчера вообще каждого второго обыскивали.

– Вам надо повесить у входа большое объявление. Предупреждение о том, что каждый входящий в ваш магазин человек может подвергнуться обыску. Тогда вы точно отпугнёте честных покупателей. А воры будут работать ещё более изощрённо, вот и всё.

Дома ей омерзительно было даже вынимать из сумки купленные в магазине продукты. Хотелось вернуться и со всей силы заехать буханкой хлеба и пакетом молока в охранника. В то, что… смотрело маленькими глазками и шевелило толстогубым ртом. Но она была интеллигентная женщина и никуда не пошла. Легла в постель, пила лекарство, понижающее давление. Через два дня её не стало – инсульт.

Вам не приходилось в супермаркетах наблюдать, как через зал кучка возбуждённых работников магазина быстро ведёт куда-то очередного взъерошенного человека с красным, несчастным от стыда лицом? И не приходилось при этом мысленно погладить себя по головке и умилённо – в свой адрес – подумать: «Ну, я-то хороший, честный человек. Честного так не поведут».

А не возникала у вас мысль, что и вас, хорошего, могут вот так: красного, взъерошенного – вести на глазах у всего торгового зала? Через множество взглядов: подозрительных, любопытных, укоризненных, злорадных, редко – сочувственных…

Не возникала? А напрасно.

Специально сделала крюк и вышла у супермаркета, чтобы купить печенье, которым угощала подруга.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что печенье привезено чуть ли не с Дальнего Востока. Значит консервантов там больше, чем прочих составляющих.

Отправилась в молочный ряд. Постояла, размышляя, брать сметану или не стоит: ехать на другой конец города, прокиснет по жаре… Решила: не стоит.

У выхода наперерез бросилась явно поджидавшая меня высокая худощавая охранница со словами:

– Можно заглянуть в вашу сумку?

Разумеется, я отклонила предложение.

Тогда охранница обернулась к закутку, где продают диски и где сидела и болтала с продавцом администратор, или кто там (мне она ни сначала, ни потом не представилась) – и громко, торжествующе призвала её на помощь. Та вылетела на подмогу в ту же минуту с заготовленной торопливой дежурной фразой:

– Да, да, я тоже на вас внимание обратила!

Мне вновь предложили фирменную супермаркетовскую услугу по осмотру моей сумки, и я вновь категорически отказалась.

Если бы я писала детективы, начала бы так: «Женщин охватил знакомый всем охотникам азарт. В глазах зажёгся хищный, возбуждённый огонёк…»

Конец скуке, попалась-таки добыча!

Добычу принято тащить в уединённое место и разделывать тайно от нескромного глаза.

– Пройдёмте в кабинет директора.

Я шла как можно быстрее, просто летела, так что мои конвоиры едва за мной поспевали. Я стремительно неслась, чтобы сократить секунды позора. Чтобы как можно меньше оказалось по пути любопытных глаз… Чтобы не дай бог знакомые не увидели…

Администратор привычно протянула руку к телефону:

– Или вы немедленно показываете, что у вас в сумке, или я вызываю милицию.

Дома из интернета (вам, любознательный покупатель, на заметку!) я узнала, что мне следовало соглашаться на милиционеров. Потом я попросила бы их подписать протокол о досмотре – для суда. Налицо причинение морального и физического страдания, публичное оскорбление и унижение, нанесение глубокой душевной травмы. Нужно только в тот же день обратиться к терапевту и зафиксировать факт ухудшения самочувствия. Сердце, давление, голова кружится, в ушах звенит…

Между тем «публичное оскорбление и унижение» (выражаясь языком Уголовного кодекса РФ, статья 130) набирало обороты. В кабинет подтягивались другие охранники. В открытую дверь заглядывали, вытягивая шеи, любопытные посетители. Сидеть и ждать милицию? Сколько: полчаса, час, два? Когда они приедут? Да и приедут ли – возможно, это просто отработанный психологический приём, чтобы вымотать жертву и заставить её расколоться?

Я раскололась сразу: раздёрнула плохо слушающимися руками «молнию» и вытрясла содержимое сумки.

Ах, забыла: перед этим я потребовала (также любознательному покупателю на заметку) присутствия двух свидетелей. И взяла у одного визитку, у другого – номер сотового.

Итак, кульминация: из перевёрнутой сумки вывалились: связка ключей, кошелёк, визитки и два пустых пакета. Всё это некрасиво разлетелось по столу и частично по полу.

Сокрушительное фиаско не обескуражило администратора, а даже, кажется, распалило ещё больше.

– Ой, ой, ой, как страшно! Напугали! Да жалуйтесь, пишите, пишите куда хотите! Да у нас, – неопределённый кивок куда-то за стену, – таких, как вы – знаете сколько? (Так и не поняла: таких, как я, воровок – или таких, как я, жалобщиков?) А вы знаете, что за украденное я плачу личные ДЕНЬГИ?!

И ещё не раз, пока я лихорадочно запихивала обратно в сумку свои вещи, в страстном и возмущённом монологе администратора звучало это слово: «ДЕНЬГИ». Оно произносилось таким трепетным, с придыханием, тоном, что я не осмеливаюсь набирать его обычным шрифтом. Всё остальное – мелочи: репутация, нервы, здоровье «воров», ловимых методом тыка. А в случае с соседкой-учительницей – и жизнь. Главное – ДЕНЬГИ!

– Скажите, я похожа на воровку?

– Да! Вы у нас ничего не купили! – в запале парировала администратор. Действительно, не поспоришь: это первый признак вора. Запал отчасти понять можно. По словам (вернее, по крику) администратора, покупатели у них – вор на воре и вором погоняет, тут поневоле озвереешь.

Что бы хотелось сказать владельцам и управляющим супермаркетов? Не прибедняйтесь, господа: при 25–30 – процентной накрутке на продукты питания ваш бизнес отнюдь не убыточен. Иначе не росли бы на каждом шагу, как грибы, продовольственные магазины.

Полагаю, что доходы позволяют установить в торговых залах камеры слежения и ловить за руку настоящих воров. Но зачем, если куда интереснее по старинке сэкономить на покупателях? И дешевле: охраннику с другого конца зала что-то там примстилось – и весь разговор, никаких камер не нужно.

Супермаркеты предполагают цивилизованную форму торговли. Неплохо бы хозяевам, оскорбившим посетителя, заглаживать свою вину. По громкой связи, чтобы слышал весь зал, сообщить, что администрация просит извинения у гражданина (гражданки) за только что нанесённое в стенах магазина оскорбление.

И подкрепить своё извинение вручением подарочной корзинки с продуктовым набором. Возьмёт ли обиженный покупатель ту корзинку или скажет, что ему та корзинка даром не нужна, и отныне он будет обходить их магазин за пушечный выстрел и всем знакомым то же посоветует – его личное дело.

Расстались мы в тот злополучный день, прямо скажу, без особых сожалений. Вообще я считаю себя сдержанным и спокойным человеком. Но тут (от перенесённых моральных страданий и глубокой душевной травмы) я с собой не совладала. Захлопывая директорскую дверь, вложила в удар всю силу переполнявших меня чувств. А выскочившей вслед хозяйке кабинета от души, от души, на весь зал – за неимением громкой связи – поделалась своим мнением насчёт магазина и её самой. И мне стало чуть-чуть легче. Это лучше, чем дома втихомолку горько плакать, пить корвалол и помирать от мигрени.

После супермаркета я продолжила маршрут в библиотеку. Всё ещё находясь под неслабым впечатлением, рассказала знакомой библиотекарше о происшедшем.

– Тоже обманули?! – не дослушав, весело-удивлённо воскликнула она. – Обвесили, обсчитали?

Оказалось, она нередко отваривается в этом же магазине самообслуживания, потому что живёт рядом. И нередко в чеке обнаруживает какой-нибудь дорогостоящий торт, которого не брала. Или, скажем, отбитые дорогие абрикосы вместо дешёвых огурцов.

Не говоря уж о несовпадении цифр на ценниках с теми, что высвечиваются на мониторе – это нынче в супермаркетах в порядке вещей.

Доктор на приёме сказал, что есть великолепный способ снять стресс. Просто сесть и изложить всё на бумаге. Бумагу можно спрятать в стол.

Зачем же в стол, подумала я. Поделюсь-ка этой историей с читателями. Возможно, кто-то возьмёт её на заметку.

МАЛЕНЬКИЕ КЛЕПТОМАНЫ И КЛЕПТОМАНКИ

Брать у чужих нельзя. А у своих можно? У мамы из кошелька, например? Мама, видимо, такое даже в виде гипотезы не рассматривала. Тем более от меня: самой маленькой, тихонькой и послушной дочки. А зря, между прочим. Не рассматривала-то.

Каждый долгий, полный разнообразных событий день заканчивался одинаково: вся большая семья благостно, умиротворённо усаживалась вечером на часок-другой у телевизора.

Я тоже усиленно смотрела в экран, но мало чего видела. С некоторых пор мысли мои крутились совсем в другом месте. В соседней полутёмной комнатке, в широкой родительской кровати под подушкой, где лежал мамин старенький кошелёк с кнопочкой – вот где метались мои мысли. Мама называла кошелёк важно и смешно: портмоне.

Мысли именно метались, сталкивались и путались, лицо горело, глаза порочно блестели. Потому что я знала: это очень плохо, что я замышляю. Это ужасно: за такое взрослых сажают в тюрьму, а маленьких – в колонию.

Но тяга к кошельку с его содержимым перевешивала страх и стыд. Улучив момент, я незаметно выскальзывала из большой комнаты. Мало ли зачем: может, водички в кухню попить. Может, в туалет. Пробиралась в спальню, прислушивалась, замирая у кровати: не войдёт ли кто? Ныряла рукой под подушку, ухватывала тяжёленький «партманет». Вслепую молниеносно нащупывала одну-две монеты, зажимала в ладошке…

Сердце колотилось и выпрыгивало, я задыхалась. Прошмыгнув в детскую, рассматривала добычу: самая оптимальная сумма была – двадцать копеек. Пять или десять копеек – маловато. Полтинник – много. Однажды выудила железный рубль – и меня обдало жарким ужасом. Это была громадная сумма. По моим меркам, то же самое, что ограбить целую сберкассу.

Я прятала деньги в надёжном месте на дне портфеля, приводила себя в порядок, насколько это было возможно – и чинно выходила к телевизору.

Мама внимательно (обо всём догадываясь, мне казалось) вглядывалась, прикладывала ладонь к моему лбу:

– Красная какая, ты не болеешь? Не температуришь?

– Нет, просто дома жарко.

Теперь – внимание: на что я тратила деньги. На котлету! На холодную плоскую, беловатую от сала котлету из школьного буфета! Я приходила в большую перемену, смирненько стояла в сторонке, пока утихнет буча у витрины.

И когда уже вот-вот должен был прозвенеть звонок на урок, протягивала буфетчице руку с зажатой мелочью. И взамен получала засаленную бумажку с вожделенной тяжёлой котлетой. И, пока бежала к классу, на ходу кусала и глотала, и снова задыхалась – уже от наслаждения. И во время урока то и дело нюхала волшебно пахнущую руку.

О, как бы я, тогдашняя, украсила собой сегодняшние телевизионные ток-шоу и первые полосы бумажных и электронных газет! Под какими бы душераздирающими заголовками печатали мою худенькую физиономию! Как били в набат и ломились бы в нашу семью омбудсмены, работницы органов опеки и ювенальной юстиции, чтобы лишить маму и папу за жестокое отношение к детям, родительских прав и забрать меня в приют!

Но – утрите слёзы сострадания к несчастному голодному ребёнку. Никакой он не был голодный. Мама вставала каждое утро в половине шестого и варила суп – большую кастрюлю на большую семью.

Очень сытный, густой и наваристый суп: с картошкой, морковкой, перловой крупой, мясо у нас было своё. В чулане с потолка свисали с крючьев чудовищные мороженые, завёрнутые в клеёнку (чтобы не обветрились) свиные полутуши. Там же болтались мелкие белые кроличьи и розовые гусиные тушки. Папа рубил их на порции там же на чурбачке.

Каждый день мы завтракали этим супом, щедро налитым до краёв в глубокие миски. Возможно, так с утра перед тяжёлым крестьянским трудом заправлялись наши бабушки и дедушки.

У нас утренним аппетитом мог похвастаться только папа. Наши же куски мяса оставались не тронутыми, недоеденный суп нередко выливался кошке и собаке. А папа с удовольствием подолгу возился с крупными костями и только что не урчал, выбивая и высасывая из них мозг.

Родители до вечера были в школе, мы приходили и разогревали себе тот же суп на электроплитке. На этот раз он съедался с удовольствием.

Вечером мама что-нибудь готовила: картошку там или макароны, молочный суп или кашу, обычно ячневую. Ещё, помню, часто тушили рыбу, минтай. Да, каждую субботу – пельмени, это уже традиция.

На особые изыски у мамы элементарно не хватало времени. Работа, семья, скотина, проверка тетрадей, лекции в деревенских клубах и красных уголках, педсоветы.

А я грезила покупной котлетой! Холодной, серой, твёрдой, плоской как тапок, с кисловатым хлебным вкусом, из школьной витрины. У меня даже от одного слова слюнки текли: «Коо-тлее-таа».

Меня заложила буфетчица, учуяв криминал. Всё у меня было написано на лице, когда я испуганно протягивала деньги. И она, толстая тётка с хитрыми глазками на круглом лице (сама-то, небось, одни котлеты лопает), наверно, сказала маме: а ваша младшая девочка тайно покупает себе котлеты.

Вечером у меня состоялся крупный неприятный разговор с мамой. Карманных денег у нас не водилось, откуда деньги на котлеты? А потом, не исключено, такой же неприятный разговор состоялся у мамы с папой.

И, возможно, папа сказал: «Про наших детей будут говорить, что они воруют от голода. Какой позор!» А мама, возможно, ответила в тон, что если бы папа помогал ей больше по дому, то никто бы и не говорил, что наши дети воруют от голода. И у неё бы оставалось время на готовку злополучных котлет.

Вот такими, возможно, обменялись они любезностями. Вот такой глубинный пласт внутрисемейных проблем я нечаянно сковырнула своим поступком.

И в нашем домашнем меню стали, не так чтобы часто, появляться котлеты. Из дважды прокрученного, чистого домашнего мяса – скворчащие, с поджаристой корочкой, с горячим взбитым воздушным картофельным пюре… Это сейчас я их с нежностью вспоминаю, а тогда… Убейте меня, но казённые котлеты из хлеба и жира, оставляющие на губах несвежую свечную липкость – всё равно влекли больше! Ей Богу, извращение какое-то.

На новогоднюю ёлку меня нарядили узбечкой. Бабушкина узорчатая юбка до пола, плюшевая зелёная жилетка, невесть откуда раздобытая тюбетейка. Сзади пришили вуаль до попы: тюлевую накидку для подушек. Спереди на лоб и на виски в два ряда свешивались, покачивались длинные зеленоватые гранёные мамины бусы. По мне – невиданной красоты и дороговизны.

Девчонки из класса потеряли дар речи. Гладили бусы, держали на весу, рассматривали. В тот самый момент, когда нас должны были вести на ёлку, мои бусы порвались и рассыпались по всему классу, звонко заскакали по полу. Все бросились их собирать, но потихоньку круг желающих рассосался. Ребята, один за другим, убегали в нарядный зал. Оттуда уже неслись звуки баяна, песни и топот пляшущих ног.

Остались только я и одна девочка, упорно ползающая на коленках рядом со мной. Кое-как мы собрали, нанизали на нитку, стянули в узелок – правда, бусы укоротились вдвое! Ну да, хоть так. Я горячо благодарила девочку, потому что она оказалась самой верной из одноклассниц. Друг познаётся в беде! И мы, взявшись за руки, помчались на ёлку.

А потом маленькие классные доброжелательницы сообщили мне, что ходили в гости домой к той девочке. И видели у неё, ну точь-в-точь как мои, зелёные гранёные бусы, только короче. И та девочка их торопливо спрятала и покраснела.

И ещё рассказали доброжелательницы, что эта девочка тогда в толчее и неразберихе специально сильно дёрнула бусы, чтобы они порвались. И что она известная воровка, все давно об этом говорят – «ты что, не знала?» Дура лопоухая, звучало в подтексте. Ах, как необъяснимо пусто и тяжело стало у меня на душе!

После уроков одноклассницы заперли класс и образовали вокруг нас тесный кружок. И, жадно подбадривая («Ну! Ну же!»), стали подталкивать меня к той девочке – чтобы я устроила допрос с пристрастием. А может, даже подралась.

Я побагровела так, будто это меня уличили в воровстве. Вырвалась и убежала, оставив одноклассниц глубоко разочарованными: типа, только с неё и было. Не из-за бус я переживала – хотя от мамы за них влетело.

Сейчас я понимаю: эта девочка была из бедной семьи. Как ей, наверно, хотелось подержать в руках невиданное украшение, наиграться им досыта, а ещё лучше – стать его полновластной хозяйкой. Вынимать из-под подушки, любоваться, пересыпать в руке приятную тяжесть постукивающих стекляшек, изображать перед зеркалом принцессу – и прятать своё сокровище, свою Тайну обратно. Она просто честно поделила бусы пополам: между собой и мной.

Между прочим, та девочка сегодня – вполне респектабельная, благополучная во всех отношениях, ценимая на работе, счастливая в замужестве дама. Надеюсь, она давно забыла тот случай.

Однажды в гостях у тёти, маминой сестры, я весь день играла игрушечным розовым автомобильчиком. И задалась резонным вопросом: а зачем тёте игрушка, если дети у неё взрослые? И почти не сомневалась, что на мою просьбу взять поиграть машинку домой – добрая тётя не откажет. А она взяла и отказала. От чего автомобильчик стал казаться во сто крат недосягаемее и прекраснее.

Чтобы насытиться автомобильчиком, я перед отъездом не выпускала его из рук. Когда меня одели и повели на автобус, он покоился у меня в надёжном месте на груди, под пальто. На остановке я вынула его и принялась, пыхтя, надувая щёки, изображать езду, играть им на скамейке. Пусть тётя увидит, как невыносима мне разлука с автомобильчиком. Который у них стоит в серванте без дела и пылится.

Тётя увидела и очень удивилась. «Я только поиграю, а когда буду садиться в автобус, сразу отдам вам», – объяснила хитрая я. Ах, как славно я всё придумала. Тётя только покачала головой и предсказуемо сказала: «Ну, что уж с тобой делать. Бери!»

Правда, дома мама не разделяла моих чувств и произносила разнообразные слова, из которых «попрошайка» и «вымогательница» были самые безобидные. Взять без спроса машинку – это и есть воровство. И обещала, что больше никогда меня не отпустят в гости к приличным людям – раз я такая.

Я слушала и тяжело вздыхала. Пыталась улизнуть – но мама сурово возвращала меня на место и продолжала воспитание.

А я сразу отдала розовый автомобильчик братьям – какое счастье было наблюдать, как они возятся и играют, и чувствовать, что это я для них расстаралась и несу незаслуженное наказание (у меня даже в носу от горя защипало). Что и скомпенсировало осадок от обидных маминых слов. Потому что с самого начала было понятно: зачем мне машинка? Я же не мальчик.

Ну, скажите, разве это воровство?! Просто наука педагогика ещё не подобрала для этого действия нужного определения!

Content

Надежда Нелидова
АННА-ВАННА И ДРУГИЕ

ГОСПОЖА ГЕКСОГЕН

ГОСПОЖА РЕКЛАМА

АННА-ВАННА И ДРУГИЕ

Я – ОБСЛУГА

МОЯ ПОРТНИХА

ИЩУ ГАСТАРБАЙТЕРА!

ПОТЕРЯШКИ

МОЙ ПАРЕНЬ РАБОТАЕТ В МСУ

ЧЕРТОВЩИНА

ЗА ПЕЧЕНЬЕМ

МАЛЕНЬКИЕ КЛЕПТОМАНЫ И КЛЕПТОМАНКИ