Ульяна Соболева, Вероника Орлова

Позови меня…

— Я буду искать тебя в тысяче миров и десяти тысячах жизней, пока не найду…

— Я буду ждать тебя в каждой из них.

из фильма(с) 47 Ронинов

Глава 1

Психиатрическая лечебница — это совсем не то место, где вам хотелось бы оказаться при любых жизненных обстоятельствах. Ни как гость, ни, уж точно, как постоялец. Чье-то безумие отталкивает. Вызывает ужас или жалость. Иногда и то и другое вместе. Это как уродливая изнанка человека, выставленная на обозрение.

Элис припарковала машину у серого здания с высоким забором и посмотрела на себя в зеркало. Поправила воротник блузки, автоматически повернула ключ в зажигании, заглушая двигатель. Какое мрачное место, даже на расстоянии ощущается некое давление безысходности. Примерно как на кладбище. Только на кладбище вас окружают останки мертвых тел, а здесь пристанище мертвых душ. Пустых, покалеченных, сожженных душ. Это по-настоящему страшно. Сейчас она уже не боялась этого места, так как побывала здесь несколько раз. А тогда… в самый первый… ее пробрало только от взгляда на стены, на забор с колючей проволокой, на каркающих над крышей ворон.

Элис всегда было страшно думать о том, что может довести человека до безумия. Что должно произойти в жизни, чтобы обычный банковский работник или тихая воспитательница детского сада вдруг превратились в кровожадных монстров? Или известная, популярная писательница вдруг решила сжечь себя прилюдно средь бела дня на глазах у сотен людей? До какой точки отчаяния нужно дойти и почему, чтобы принять такое решение или перестать контролировать себя и свои эмоции настолько? Что так ломает людей? Что превращает их в тело без души и без сердца?

Впрочем, рассуждать о нормальности можно до бесконечности. Есть общепринятые нормы поведения, навязанные обществом, и кто-то их нарушает, позволяя себе вывернуть наизнанку своих демонов, а кто-то удачно прячет их до самой смерти. Этим не повезло.

Элис вылезла из машины и поежилась от холода. Нужно было надеть плащ или куртку. Почему ей всегда кажется, что в этом месте так холодно? Намного холоднее, чем в городе.

Она помнила, как впервые приехала сюда. Вечно ей достается что-то, чего другие сотрудники делать бы не стали. Грязная работенка для Крафт — она не откажется. Еще бы Элис отказаться, когда она только начала работать в этом престижном журнале, когда на нее все еще смотрят как на чужую и она проходит стажировку после университета. Элис хваталась за любые статьи. Не важно, о чем, лишь бы оправдать ожидания. Работать по протекции не так просто, как кажется со стороны, особенно если ты бедная родственница жены главного редактора. В общем, она из кожи вон лезла. Естественно, когда Джоник (так называет тетя Элис своего мужа Джона Милтона) позвал ее в кабинет и попросил написать статью о некоей популярной писательнице любовных романчиков, она согласилась. Плевое дело. Так она подумала. Почитает рецензии к ее графоманству, полистает пару книженций по диагонали — и вуаля. Но Элис ошиблась. Они хотели не просто статью. Они хотели ее биографию, интервью с ней и также ее черновики, которые та так и не опубликовала в своем блоге. Естественно, Элис забыли рассказать, что писательница находится в психиатрической лечебнице. Эту информацию она получила тогда, когда уже дала согласие взяться за статью. А теперь ей предстояло встретиться с какой-то ненормальной, которая пыталась себя сжечь и была признана опасной для общества. Потому что интервью Элис решила взять первым делом. Она привыкла с детства делать вначале именно то, что ей не нравилось, «отстреляться», и с чистой совестью приступить к более приятной работе. Она еще не успела прочесть ни одной из книг этого автора. Только зашла в блог, набитый до отказа фанатами. Куча дифирамбов, восторгов и подхалимажа. Все сочувствуют и охают, как такое могло приключиться с их кумиром? Не верят или злорадствуют. Но блог кишит неравнодушными. Хотя Элис впервые услышала о ней. Мельком взглянула на ее фотографию, даже не запомнила, как выглядит. Да и, скорее всего, это какой-нибудь старый снимок, где автор получилась удачнее всего. Ну, или «фотошоп — наше все». Элис была уверена, что на самом деле увидит лицо сумасшедшей. Ей почему-то казалось, что это сразу заметно. Некая одержимость. Печать безумия во всем внешнем облике, как у чокнутой в романе «Джейн Эйр». Перспектива не прельщала, но работа есть работа. Раньше Элис писала статьи немного иного рода. Конечно, она мечтала, что когда-нибудь будет вести собственную колонку или даже раздел, но… до этого еще так далеко.

Журналистка ошиблась. Когда она впервые увидела Лию Милантэ, какой странный творческий псевдоним или имя, то невольно засмотрелась. Любопытство заставляло всматриваться иначе, чем смотришь на человека на улице. Перед встречей Элис предупредили, что пациентка неразговорчива и, возможно, она зря пришла. Но попробовать стоило. Элис уточнила, не опасна ли та для нее, и медсестра уверила, что нет. Что сейчас некая ремиссия в ее состоянии и Элис вполне может с ней встретиться. Она хотела уточнить, как часто бывают рецидивы, но не стала.

Лию привезла та самая медсестра, у которой Элис выспрашивала о своей безопасности. На инвалидном кресле. Журналистка смотрела как завороженная. Нет. Элис не нравились женщины, никогда не нравились. Ну точно не в том смысле, как мужчины. Но, несмотря на это, она все равно была под впечатлением. Эта женщина казалась Элис необычной, и дело не в ореоле тайны, не в ее популярности, но она даже в простом сером свитере, даже в этом инвалидном кресле была какой-то недоступно неизведанной. И дело не в красоте. Она бы не назвала ее красивой. Скорее, нечто неуловимое, то самое, что заставляет смотреть снова и снова. И она совсем не походила на сумасшедшую. Длинные черные волосы аккуратно уложены в узел на затылке, тонкие черты лица, аккуратные. Вот и разрушен стереотип — безумие не всегда имеет уродливый, страшный или отталкивающий облик. Журналистка не могла понять, что именно так привлекает, возможно, то самое нездоровое любопытство, присущее многим. Она видела достаточно красивых лиц в своей жизни и не всегда задерживала на них взгляд. Наверняка у этой женщины было достаточно поклонников, которые могли сходить по ней с ума, или она вполне могла сводить их с ума намеренно. Медсестра оставила их одних, и Крафт демонстративно откашлялась, чтобы привлечь внимание, но молчание не нарушала. Она все еще рассматривала пациентку. Почему-то рядом с ней показалась себе какой-то серой и обычной. Простушкой.

Странно, не правда ли? На Элис дорогая, элегантная одежда, а на пациентке скромный свитер, плед на коленях и ни одного украшения. Понимала, что это слишком нагло — так разглядывать, но не могла отвести взгляд. Наконец-то она решилась заговорить.

— Здравствуйте, меня зовут Элис Крафт. Я — журналистка, и я пишу о вас статью. Я хотела бы задать вам несколько вопросов.

Ее проигнорировали, женщина смотрела на зашторенное окно и не моргала. Элис видела ее аккуратный профиль и слегка подрагивающие длинные черные ресницы. Сколько ей лет? Кажется, тридцать, судя по имеющейся информации, но на первый взгляд Элис бы затруднилась ответить на этот вопрос. Иногда бывают люди без возраста. Пока не заговорят, ты реально не можешь понять: перед тобой умудренная опытом взрослая женщина или наивный ребенок.

— Лия, — Элис не сдавалась, — ваши преданные фанаты мечтают прочесть о вас, узнать, как вы, хоть одно слово от любимого автора.

И снова тишина. Черт. Кажется, медсестра была права — разговора не выйдет. И зачем она перлась в эту глушь, непонятно. Еще несколько попыток, и можно заканчивать эту работу не начиная. В первый раз Элис уехала ни с чем. Она так и не заговорила с ней, а Крафт втайне радовалась, что с чистой совестью может оставить эту статью. Ну, или отделаться очерком об отзывах и книгах.

Она влетела в кабинет Джонни и, с трудом скрывая свою радость, сообщила, что интервью не вышло и в течение нескольких дней Элис предоставит ему статью.

И вот тогда ее словно ледяной водой окатили. Милтон сказал, что эта статья не нужна ему в течение нескольких дней. Что она может взять сколько угодно времени, но разговорить Милантэ обязана, а самое главное — найти ее черновики, и что сейчас самое время показать себя, если Элис рассчитывает на постоянное место в журнале. Он то кричал, то переходил на умоляющий тон, то снова кричал, и она не понимала, какой дьявол в него вселился. Под конец он сказал, что Элис может считать это экзаменом и, если не добудет нужный материал, попрощается с этой работой.

В тот день она ушла с работы намного раньше. Сказать, что расстроилась, не сказать ничего. Вечером встретилась с Энни, она извинялась за вспыльчивость Джоника, а потом рассказала, что статью у него заказали. Дали огромный аванс и обещали заплатить еще больше, если она будет опубликована, но самое главное — этот кто-то хотел получить черновики писательницы.

В противном случае они или он, Элис так и не поняла, кто именно, угрожал закрыть журнал. Она спросила, «почему я?». В редакции полно талантливых журналистов со стажем, Энни пожала плечами и сказала, что Джон никому не доверяет. А она вроде как родная. Близкая. В общем, они уговорили. В тот вечер Элис начала читать книгу Милантэ. Приехала расстроенная домой, забралась на диван с ногами и, выкуривая сигарету за сигаретой, принялась за чтение, поглаживая кота за ухом. Выбрала наугад и открыла.

Когда закончила читать, уже было утро. Элис не поняла, что плачет, что выкурила пачку сигарет за несколько часов, что у нее красные глаза, словно в них насыпали песок, и она точно сегодня не уснет. Это была не просто книга. Не просто любовный роман. Она вывернула ей душу наизнанку, выпотрошила мозги, стерла все то, что она вообще когда-либо читала, из ее памяти. Ничего подобного с ней раньше не происходило. Элис не покидало ощущение, что это не вымысел и автор писала о том, что прочувствовала сама. Иначе она вообще ни черта не понимает в людях. Элис снова влезла в ее блог. В ранние записи. Она искала те самые признаки безумия, неадекватности и не находила. Лия казалась ей уравновешенной, рассудительной, интересной и очень простой. Без присущего популярным людям высокомерия. Оказывается, она замужем или была замужем. Так как в Интернете Элис нашла ее семейные фотографии. На них Милантэ выглядела счастливой, влюбленной женщиной. Интересно, это муж упек ее в психушку или все же она действительно настолько невменяема?

Вечером Элис снова поехала к ней. Ничего не добилась, та опять молчала, смотрела на зашторенное окно, не моргая, сжимая тонкими пальцами поручни кресла. Журналистка пыталась ее разговорить, задавала вопросы, а ее игнорировали, словно она пустое место. Элис не удавалось заинтересовать писательницу совершенно, казалось, она думает о чем-то своем.

Она даже ни разу не посмотрела на посетительницу, не проявила ни малейшего интереса. Когда журналистка вышла из комнаты для встреч, наткнулась на все ту же медсестру, и они разговорились, вышли на лестницу покурить. Тэсс рассказала ей, что ухаживает за Лией уже несколько месяцев, что именно ради нее и перевелась в эту клинику, она ее фанатка и готова присматривать за ней столько, сколько понадобится. Элис постепенно начинало казаться, что все, кто приближались к этой женщине, попадали под какой-то странный гипноз, под ее мощное влияние, которое чувствовалось даже в безмолвии. Это все ореол тайны. Извращенное человеческое любопытство. От Тэсс она узнала, что Милантэ попала в лечебницу больше чем полгода назад. Ее диагноз: маниакально-депрессивное расстройство психики, тяжелые галлюцинации и склонность к суициду. Попросту человек спутал реальность со своими книгами, периодически «уходил» в свой мир и почти не возвращался оттуда. На вопрос, почему она сожгла себя, та сказала, что не делала ничего подобного и это сделал кто-то другой. Кто? На этот вопрос женщина не ответила. Более того, это сама Лия считает, что ее ноги обгорели до кости, так же как и руки. На самом деле она получила незначительные ожоги, не имеющие ничего общего с ее невозможностью ходить.

— Она считает, что ее пальцы обгорели до мяса и что она не может ими шевелить, а тем более писать. Ее мучают дикие фантомные боли, и мы колем ей успокоительное. В остальное время она совершенно спокойна. Иногда… очень редко говорит мне несколько слов. Наверное, все талантливые люди немного сумасшедшие. Да и тонка грань между гениальностью и безумием. Талант сам по себе не норма, а отклонение от нее.

— То есть физически она совершенно здорова?

— Да. Полностью. У нее и шрамов почти не осталось.

— А где ее муж?

Тэсс пожала плечами.

— Не знаю. Говорят, она ушла от него год назад и переехала в другой город. Лия полячка по происхождению. Сюда переехала в юном возрасте, совсем девочкой. Я мало знаю о ее прошлом. Только то, что она сама рассказывала в блоге. Вы приходите почаще, я вижу, ей нравится ваше присутствие.

— А что говорят врачи? Возможно ли выздоровление?

— Этого никто не знает. Болезнь души — это не болезнь тела. Нет никаких прогнозов.

Иногда ей легче, иногда, наоборот, хуже.

— И как часто бывает хуже?

— Нет никакой закономерности. Иногда несколько недель она спокойна, а потом рецидивы.

— Рецидивы?

— Да. Она требует принести ей ноутбук или тетради. Дать ей возможность писать. Мы приносим, а она не может шевелить пальцами, кричит, плачет. Со стороны может показаться, что ей реально больно, словно эта дикая боль мешает ей прикасаться к клавиатуре или даже к шариковой ручке, но, тем не менее, она спокойно трогает другие предметы. Потом она зовет какого-то мужчину по имени. Громко зовет. Постоянно. Иногда пишет его имя на стенах.

— Она же не может писать.

— А вот это загадка для нас самих. Она пишет кровью. Прокусит палец и выводит на стенах. Жуткое зрелище.

— Вы знаете, кто это?

— Нет. Понятия не имею. Мне так ее жаль. Она такая нежная, беспомощная, хрупкая. Сердце разрывается от ее страданий, и никто ничем не может ей помочь. Только лекарства, которые колют насильно. Больше мы не ведемся на ее просьбы, потому что они провоцируют жесточайшие приступы.

— А кто оплачивает ее нахождение в клинике? Кто ее привез к вам?

— Не знаю. Я перевелась сюда, когда узнала об этом, спустя месяц после попытки суицида. Вся информация у Стэнли. Главврача. У меня нет к ней доступа.

— Ее кто-то навещает?

— Нет. Никто. За вас замолвили словечко и, видимо, приплатили. Официально все посещения запрещены.

— Почему? Она ведь не агрессивна.

Тэсс пожала плечами.

— Не знаю. Да и не мое это дело. Значит, есть причины. Вы тоже сильно не распространяйтесь. Узнает Стэнли — и вам запретят здесь появляться. В журнале прописывают, что вы навещаете другую пациентку.

Этой ночью Элис прочла еще один роман и снова уснула только под утро. Ее мучили кошмары. Она видела горящую живьем женщину, и та громко кричала, звала на помощь. Проснулась Элис в холодном поту. Хуже всего, что ей казалось, будто это она горит и громко кричит, у нее даже сел голос. Нужно найти эти чертовы черновики и завязывать с этой статьей. Но уже возник профессиональный интерес и дикое любопытство. Так бывает, когда вдруг появляется возможность заглянуть через окно в чужую жизнь, в чужие тайны, даже в чужую боль. У Элис было какое-то странное ощущение, что там, за этими равнодушными голубыми глазами, скрывается очень много тайн. И это не просто тайны, не какие-то жизненные неурядицы, сплетни и грязное белье… Нет. Там скрывается нечто, что заставило эту женщину облить себя бензином и чиркнуть зажигалкой, и Элис сомневалась, что причиной тому неудачная личная жизнь, развод с мужем, творческий кризис… Это иное. Что-то темное, непостижимое.

И она попыталась это постичь, думая, что найдет ответы в книгах. Элис прочла все, но, дочитав, вдруг поняла, что ничего особенного ей не открылось, кроме нового автора. Элис не могла с уверенностью сказать, что ей безумно понравились книги. Даже больше, она читала авторов намного талантливее Милантэ. Но… в ее книгах было нечто. Нечто завораживающее, заставляющее дочитать до конца, заставляющее покрываться мурашками или рыдать навзрыд. Некая игра слов. Самых обычных знакомых слов, которые в совокупности вдруг создавали картинки. Очень яркие. Словно окунали туда… прямо в пекло, прямо в ад. Моментами становилось не по себе, и Элис откладывала чтение. Перевести дух. Прийти в себя.

Это при первом прочтении. Она понимала, что со временем перечитает, чтобы вникнуть получше. На третью встречу она уже шла подготовленной и верила, что на этот раз не уйдет ни с чем. Но, видимо, ошиблась. Лия снова смотрела на зашторенное окно, и, что бы Элис ни говорила ей, она ее не слышала.

Точнее, она слышала. Элис видела, знала, что слышала, но всем своим видом показывала полное равнодушие. Собственное бессилие перед чужим упрямством дико нервировало. Высокомерная зарвавшаяся стерва. Вот кто она. Прекрасно понимает и видит, что Элис это нужно, что она не просто так приходит, не просто так выспрашивает, и все равно полное игнорирование. Где-то в глубине души возникло желание тряхнуть за плечи. Подойти и грубо тряхнуть. Недели изучения материала, потраченное время впустую. И в голове голос Милтона о том, что она лишится работы.

— Сегодня прекрасная погода, Лия. Вас вывозят на улицу? Морозный день и солнце светит. Ярко, ослепительно. Небо очень голубое. Вы сами в своих романах как-то сравнили глаза одного из героев с небесной лазурью. Именно такое сегодня небо — пронзительное, как его глаза.

Краем глаза Элис увидела, как женщина впилась в поручни коляски с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

— Вы хотели бы посмотреть на небо, Лия?

Элис подошла к окну и раздвинула шторы, яркий свет немного ослепил, и женщина прищурилась, но глаза не закрыла, и слегка подалась вперед.

— Когда вы писали о нем, вы смотрели именно на такое небо? Именно это вы представляли?

Элис прощупывала почву, что именно вызвало интерес, но это было очень сложно, особенно когда в ответ продолжают молчать. Интерес пропадал, вначале пальцы слегка разжались, потом и веки дрогнули, но от окна Лия взгляд не отвела. Это походило на игру «холодно» или «горячо». Но Элис казалось, что она постоянно ходит по холодной территории, всего на мгновение приблизившись к нужному направлению. Давай же, раскройся. Отреагируй хоть на что-то. Но все. Момент упущен. Крафт обессиленно поджала губы, но сделала еще одну попытку.

— Вы знаете, а я вам завидую. Когда-то я тоже писала. Ну так, на всяких форумах, блогах. Я мечтала хотя бы о десяти читателях. У вас их тысячи. Я была счастлива, когда мне писали хоть пару слов… а здесь… все они будут счастливы, если услышат хоть слово от вас. Жаль, что вы так ничего и не сказали.

Элис перекинула сумку через плечо, пошла к двери и вдруг услышала у себя за спиной низкий, чуть хрипловатый голос:

— О чем вы писали?

От неожиданности Крафт чуть не выронила сумочку.

— О любви. То, о чем обычно пишут… так же как и вы…

— Я не пишу о любви… — тихо ответила та, и Элис судорожно сглотнула.

— А о чем вы пишете?

— О безумии… болезни… одержимости… но не о любви.

Глава 2

Пишу тебя, не на бумаге и холсте

Пишу в строках, в мечтах, во сне…

Срываясь вниз, на дно, к тебе во тьму

Пишу тебя… остановиться… не могу…

Ульяна Соболева

Я не понимаю до сих пор, когда это началось. Нет, я точно помню то мгновение, но не могу отчетливо назвать, с какого именно все изменилось. Так бывает, когда вечером ты один человек, а просыпаешься совсем другим. И самое страшное, что я не знала этому названия. Я боялась саму себя и пряталась за жалкими отговорками, заезженными фразами, самоутешением и ложью… Бесконечной ложью. Нет, не кому-то. Можно лгать всему миру, но самое жалкое — это лгать самой себе. Но кто может признаться в собственном безумии, кто согласен открыть на это широко глаза и принять? Я не соглашалась так долго, как это было возможно. Я боролась и сопротивлялась. Я хотела оставаться нормальной.

Я не хочу рассказывать о своем прошлом, я достаточно о нем рассказала в блогах, и если вы не поленитесь, то и сами найдете. Да я уже и не знаю, кто я.

Заблудилась в себе, как в лабиринте. Нет ни одной двери, ни одного окна. Только извилистые пути, вымощенные битым стеклом, лезвиями, шипами, колючей проволокой, и все они ведут к нему. В его Ад. И я иду, с завязанными глазами, в кромешной темноте, мне слышны только удары моего сердца. Не могу остановиться. Истекаю кровью, режусь до мяса, натыкаюсь на стены, как слепой котенок, боюсь каждого шороха, но все равно иду, ползу, бегу. И это не он меня зовет… это я его позвала. Это я искала.

Вы когда-нибудь испытывали чувство дежавю? То самое ощущение, когда вы точно знаете — это уже было. Или человек, которого вы видите впервые, вдруг кажется вам знакомым, и вы сами не понимаете почему? Да, ведь это так просто. Каждый из нас хотя бы раз в жизни испытал это чувство, и в этом нет ничего ненормального. Верно, нет, но только если это что-то реальное: вещь, музыка, вкус, образ. Я испытала, когда впервые описывала ЕГО внешность.

Это таинство знакомства. То самое, когда, увидев мужчину, вы забываете, как дышать, как разговаривать. Вы чувствуете, как у вас пересохло в горле.

Я помню это покалывание… от затылка, вдоль позвоночника, до самого копчика. Маленькие электрические разряды и гулкое биение собственного сердца, словно увидела вживую.

Я не верю, что любовь приходит постепенно. Постепенно мы учимся приспосабливаться и понимать, привыкать, а любовь — она бьет вас по голове неожиданно и с первого взгляда. Сокрушительно и беспощадно. Сдирает все защитные покровы, оголяет вас до костей. В тот же момент становишься уязвимой, голой, беззащитной. Достаточно десятой доли секунды, чтобы вы были отравлены этим смертельным ядом, и я отравилась. «Увидела» и отравилась. Так отчетливо. Застыла, пораженная узнаванием. Я не придумывала его внешность, я не размышляла над ней, как над другими. Я просто знала, как он красив. Какие пронзительные у него синие глаза, какой ровный нос и непослушные черные волосы, какая смуглая кожа и как она пахнет. Какой порочный изгиб его чувственного рта. Соблазн… Нет, тогда еще не во плоти… хотя моя плоть отозвалась мгновенно невыносимым мучительным томлением, диким потоком крови в венах, сбитым дыханием, пересохшими губами и нервной дрожью по всему телу и болью внизу живота. Это и было начало. Только я так и не знаю, начало чего… У каждых чувств есть своя эволюция, свои этапы погружения под воду, свое время для того, чтобы полностью пойти на дно и, захлебнувшись, осознать, что вам никогда не выплыть, а потом, к своему ужасу, понять, что выплывать не хочется. Вы в лапах смерти, и вам там хорошо. Больно, страшно и до дикости хорошо. Вы в Аду… который создали сами, своими руками. Наедине с самым страшным убийцей и палачом, которого наваяло ваше собственное больное воображение.

И я погружалась в этот Ад постепенно. Я вымащивала его как одержимая, сбивая подушечки пальцев о клавиатуру, выкуривая бесконечное количество сигарет, выпивая кофе чашку за чашкой. Я не могла остановиться. Я хотела продолжать его видеть. Картинка за картинкой, кадр за кадром, строчка за строчкой. Он эгоистично вытеснял всех остальных, он словно пользовался своей властью надо мной. Я создавала чудовище. Монстра. Жуткое животное с инстинктами хищника и убийцы, и, не испытывая ни одной иллюзии насчет этого порождения зла, я все же сходила по нему с ума. Более того, я создала не человека, а нечто с неограниченной властью и способностями. Я считала это неким антуражем. Я еще не понимала, что лезу туда, куда лезть, скорее всего, не стоило. Единственное, что мне всегда казалось, что я точно знаю, какими бы они могли быть, если бы существовали на самом деле. И я опять ошибалась, потому что я понятия не имела, что это за исчадия ада, которые совершенно не подходили ни под одно определение, придуманное людьми.

Он выматывал меня морально, он вытягивал из меня все силы, слезы, ярость, гнев. Все самые сумасшедшие и невыносимые эмоции, но я видела за этими уродливыми масками звериного оскала нечто, что влекло меня глубоко в него, в его сущность. Куда-то за пределы того, что сама показывала всем остальным… на дно. И в тот же момент я создавала тот самый идеал, который сводит с ума. Прежде всего, меня саму. Ни одна сцена с ним не прошла без моего личного участия. Без полного погружения… это я дрожала от гнева, рвала волосы на голове, ломала ногти от отчаяния. Это я отдавалась ему, крича от дикого удовольствия, это я извивалась под его наглыми, жестокими ласками, умелым ртом, опытными пальцами. Это я рыдала от боли, утонченного, невозможного наслаждения. Это я ходила по краю и срывалась в пропасть запретной и извращенной страсти… настолько реальной, что, когда открывала глаза, затуманенные после сумасшедшего взрыва… с ужасом и стыдом понимала, что он был настоящим. И что мои трусики промокли насквозь, а возбужденные соски трутся о материю платья… я сжимаю дрожащую руку коленями и закатываю глаза от наслаждения.

Я отдалилась от реальности, я жила в своем Аду. Варилась в нем каждый день и каждую ночь. Не помню, когда первый раз, засыпая, я захотела увидеть его во сне. Увидеть, прикоснуться, почувствовать. Вдохнуть глоток его. Настоящего. А утром заплакать от отчаяния, что это всего лишь сон. Но он не приходил ко мне во сне. Очень долго.

А потом я все же выныривала на поверхность, оглядывалась по сторонам и понимала, что нужно что-то с этим делать. Что моя личная жизнь летит к чертям собачьим, что я теряю человека, который находится рядом со мной и любит меня, теряю себя. Да, все написанное о нем стало хитами продаж, да, у него появились бесчисленные фанатки, повернутые примерно так же, как и я. Когда-то один известный автор написал в своем блоге, что для того, чтобы все полюбили образ, созданный тобой, ты должна, прежде всего, любить его сама. Возможно, это и был тот самый фактор успеха… потому что я любила, желала, изнывала. И это чувствовалось на расстоянии, этим и была пропитана каждая строчка. Нет фальши. Хочется истерически расхохотаться над самой собой, но что в этом толку? Тогда я еще верила, что все управляемо, что все разделено толстой гранью. Я здесь, а он где-то там, в недрах созданного мною мира. Моя фантазия. Безобидная тайна. Я верила, что это я его создала. Наивная. Глупая… до истерического хохота.

Пришел момент, и я решила — все. Хватит. Нужно прекращать собственное безумие. И… не смогла. Я давала себе слово — это последняя строчка, последняя книга, последний раз. Немножко. Совсем чуть-чуть, а потом в другие омуты и другие фантазии. И снова возвращалась. Как собака возвращается к хозяину.

Ему даже не нужно ее звать, она идет сама.

Один раз у меня получилось, верила, что получилось. Я попрощалась. Можно подумать, что кто-то мне позволил, но иллюзия нереальности и что все под контролем тогда у меня была более чем сильной. Ведь оставалась та самая грань… Прошли месяцы. Мне казалось, что все налаживается. Моя карьера, личная жизнь, творчество. Выходят другие романы. Вот она — свобода… и какая-то тихая тоска. Ведь придет момент, когда моя ломка станет невыносимой… а вдруг я излечилась?

Это был самый долгий перерыв. Больше полугода. Я начала забывать… точнее, я в это верила.

Я перестала писать. У меня был своеобразный отпуск от творчества. Эдакое ничегонеделание. Я тупо листала страницы Интернета, читала статьи, завернувшись в плед. Просто я тогда еще не знала, что ящик Пандоры открыт и я уже не принадлежу себе.

В тот день набрела на интересный сайт. Как раз продумывала сюжет для новой книги. Собирала материал. Наткнулась на статью об уровнях Интернета. Меня всегда интересовало темное и неизведанное. Я надела наушники и выносила в отдельный файл найденные материалы.

В них говорилось о том, что это нам кажется, что Интернет создан людьми, а на самом деле там, в недрах информационных сгустков и потоков, таится темное и неизведанное Зло. Те самые Рай и Ад. Я прочла несколько статей, подискутировала в чатах с умниками, вообразившими себя знатоками мистики и Интернета. Немного повернутыми на данной тематике. Впрочем, мне это было нужно, и я усердно копала новый материал.

Наткнулась на ссылки, ведущие якобы в тот самый уровень. Любопытство всегда было моим пороком, и пусть кто угодно говорит, что это не так, но оно погубило достаточное количество тех, кто поддался соблазну его утолить. Разве я могла тогда осознать, что все мои решения — они далеко не мои? Что мною словно кто-то управляет, толкая к грани все ближе и ближе, в ожидании, когда я сама переступлю эту черту. Я углубилась в изучение, пока не нарвалась на статью о зеркалах. Кто не знает, что такое зеркала, кого не пугали в детстве, что в них ночью лучше не заглядывать?

Вот и здесь говорилось, что есть сайты-зеркала. Они отражают информацию самых простых сайтов и искажают ее, это как некие порталы, связывающие разные слои миров. Каким наивным бредом мне все это казалось. Хотя мурашки ползли по коже. Я верила, что вполне может существовать другой Интернет, где и происходят всякие онлайн-тотализаторы, торговля живым товаром и органами, правительственные сайты, детская порнография, убийства в прямом эфире, другая жуткая дрянь, в которую ни один нормальный человек не полезет.

Разве кто-то поверит в существование какой-то иной реальности? Созданной некими «избранными», которые, как там говорилось, продали душу Дьяволу за моменты познания истины. Я погружалась все дальше и дальше, поиски информации выводили меня на новые чаты, форумы, новые ссылки и видеоролики.

Если долго смотреть в бездну — бездна начнет всматриваться в тебя. Я смотрела в нее долгие годы… и она меня заметила.

С одного из таких ресурсов я попала на странный сайт. Полностью черная заставка. Никаких надписей. Только знаки, символы, геометрические фигуры и бегущие строки с непонятной ахинеей. Словно кто-то жмет просто так на буквы и знаки. Хаотично. Бессмысленно. И вдруг среди всего хаоса значков я отчетливо прочла: «Бойтесь ваших желаний — они могут исполниться». Затянувшись сигаретой, устроилась поудобнее на диване. На экране больше ничего не происходило, я несколько минут смотрела на монитор, потом вздохнула и хотела закрыть страницу. Вверху бежала все та же непонятная строка. Внезапно выскочило окошко. Мне нужно дать согласие на использование ресурса и перечень правил. Никогда не любила их читать. Везде одно и то же. Я поставила галочку, что ознакомилась, и нажала «сохранить».

Внезапно исчезли все символы, и осталась просто черная страница. Я несколько секунд смотрела на нее не моргая, пока вдруг посередине не появились буквы.

Похоже на латынь — evocato. От неожиданности я вздрогнула и пролила кофе.

Внезапно все страницы закрылись, и мой ноутбук перезагрузился. Когда он включился снова, я попыталась вернуться на сайт и именно тогда обнаружила, что не нахожу больше ни одной ссылки. Более того, я вообще не попадаю на тот чат с обсуждением и даже ни на одну из страниц со статьями. Я зашла в историю браузера, но и там ничего не сохранилось. Впрочем, скопированной в «ворд» информации тоже. Я расстроилась, около шести часов потрачено впустую. Конечно, я запомнила более половины, но мне хотелось перечитать, вдуматься.

Уснула только под утро. Это был первый раз, когда он мне приснился. Ничего более реального, чем этот сон, я не помню. Никакой абстракции. Все ясно и отчетливо. Но больше всего меня поразило, что в моем сне… В моем сне это было далеко не первой нашей встречей.

Полуразрушенное здание, карканье ворон и чувство опасности. Я поднимаюсь по разрушенной лестнице. Ступень за ступенью. Их ровно девять. Каждый шаг дается мне с трудом, словно на моих ногах висят свинцовые гири. Мне страшно. Так страшно, что по спине катится градом холодный пот. А еще я знаю, что они найдут меня… идут по моему следу, дышат мне в затылок. Они. В длинных черных плащах, с пластмассовыми лицами масок-анонима. Если догонят — убьют. Нет, не просто убьют, они будут методично пытать меня, они будут вспарывать мою кожу на лоскуты, сжигать мои волосы, отрежут мне язык, выколют глаза, они заставят меня молить о смерти. Я знаю — они могут. Они способны на все. И я упорно взбираюсь по высоким ступеням. Там, вверху, меня ждет избавление. По стенам расползаются трещины, и земля дрожит подо мной. Я вижу, как разваливаются стены и кирпичи летят хаотично вниз, раскалываясь на куски. Один из них, пролетая, вспарывает мне плечо, и я зажимаю рану ледяными пальцами. Взобралась на девятую ступень и остановилась над обрывом. Смотрю вниз, и голова кружится — снег и лед, макушки елей. На дне этой бездны я сломаю себе шею, а если не прыгну, то меня схватят ОНИ. Стены пылают огнем. Языки пламени лижут кирпичи, пол, расползаются волнами по стенам. Они обжигают мои босые ноги до волдырей. Боже! Я в Аду? Огонь приближается ко мне со всех сторон, и мне остается только прыгать вниз или сгореть заживо. И я сама не понимаю, что кричу его имя. Громко, гортанно, до боли в голосовых связках. Смотрю вниз и в ужасе закрываю глаза, делаю шаг вперед, и в этот момент меня подхватывают сильные руки, разворачивают лицом к себе и… я встречаюсь взглядом с темно-синими глазами того, кого отчаялась увидеть хотя бы даже во сне. Мое сердце готово вырваться из груди. Оно то бьется, причиняя боль, то не бьется совсем. Я цепляюсь за его плечи, и у меня подкашиваются ноги. А внутри… внутри противоестественное чувство — я была уверена, что он придет за мной. Найдет даже здесь. И нет ощущения, что я вижу его впервые… нет. Я его знаю… не просто знаю. А люблю. И это далеко не начало, а те самые отношения, где есть совместное прошлое. Из слез, боли… из самой изощренной мучительной боли и невероятного счастья, ослепительного, ощутимого на физическом уровне. Смотрю на него… задыхаюсь, и весь мир вращается вокруг нас на бешеной скорости. Я прячу заплаканное лицо у него на груди и вдыхаю запах… Внутри бьется только один вопрос, и он сводит с ума. «Как ты нашел меня? Как?…» и его ответ, разрывающий мой мозг: «Ты позвала меня…»

Я вскочила на постели. Взмокшая, дрожащая, с мокрыми от слез щеками, искусанными до крови губами, и взвыла от отчаяния. В ярости отшвырнула подушку и вскрикнула от боли. Замерла. Медленно подняла рукав тонкой ночнушки и почувствовала, как вся покрываюсь мурашками — на плече расползался багровый кровоподтек, окружающий глубокую царапину. О Боже! На секунду меня затошнило от ужаса. Потом постепенно пришло и логическое объяснение. Я, наверное, так металась по постели, что ударилась об острый край прикроватной тумбочки. Выдохнула и босиком пошла на кухню ставить чайник. Вытащила пакет со льдом и приложила к плечу.

Эту неделю я одна — Стеф уехал в командировку после очередного скандала. Сейчас мы даже не созванивались. Я закурила и села на край стола. Сердце все еще гулко билось. А внутри осталось послевкусие… его запаха. Я помнила его так отчетливо, что мне казалось, он остался на мне.

Мне нужно что-то с этим делать. Так не может продолжаться. Или у меня поедет крыша, если уже не поехала. Я напишу Карен. Она детский психолог. Может, что-то посоветует. Нужно заканчивать с этим сумасшествием. Но даже рассказать об этом кому-то страшно, понимаете? Выложить всю душу, вывернуться наизнанку, понимая, что вас сочтут за чокнутую. Не каждый на это способен.

Карен назначила мне встречу. Захотела увидеться. Очень обрадовалась мне, мы не общались несколько лет. Иногда есть друзья, с которыми не нужно видеться и общаться каждый день. Они есть, и все. У дружбы нет срока годности. У настоящей. Нет какого-то начала или конца. Она существует сама по себе, как и любовь. И ты всегда знаешь и чувствуешь это. Что человеку можно позвонить посреди ночи, и он придет тебе на помощь так же, как и ты. Спустя и десять, и пятнадцать лет молчания.

С Карен мы встретились вечером того же дня. Не в ее кабинете, а в нашем любимом кафе. Заказали себе мороженое, кофе и с наслаждением погрузились в воспоминания, в общее прошлое. Она совершенно не изменилась, и, глядя ей в глаза, я понимала, как сильно соскучилась, внутри защемило от сожаления, что так долго не общались. Стало стыдно, что не звонила и не писала.

Я не знала, с чего начать, а она не торопила, поправляла короткие каштановые волосы за уши, размешивала сахар в чашке. Что-то рассказывала. Мы даже смеялись, и я видела, как искрятся ее глаза. Пришло понимание, что она счастлива, что, возможно-таки, устроила свою личную жизнь, а я даже не интересовалась. И сейчас… сейчас обратилась лишь потому, что нужна ее помощь.

Потому что я запуталась, потому что мне кажется, я увязла в каком-то липком болоте и иду ко дну. Но самое страшное, что кроме меня это болото никто не видит… а что еще хуже — я тону в нем добровольно. Этот сайт, которого не существует, этот сон, после которого на теле остались синяки, мои проблемы с мужем, на работе. Везде. Я саморазрушаюсь, и это нужно остановить.

Внезапно Карен накрыла мою руку своей.

— Что с тобой? Расскажи мне. Ты сама не своя. Ты не со мной, а где-то там. Внутри себя. Расскажи. Ты ведь поэтому написала мне?

— Я не знаю, с чего начать, — сжала руку Карен, и та переплела пальцы с моими.

— Это же я. Просто начни с чего-то. Начни с самого важного. С того, что мучает больше всего.

И я рассказала ей. Рассказала все. Она задавала вопросы, помогала не сбиваться. Когда я закончила, Карен уже сжимала обе мои руки.

— Ты не сумасшедшая, Лия. Не сумасшедшая. Посмотри на меня. Ты мне веришь? С тобой все в порядке. Так бывает. Ты творческая личность. Ты отдаешь всю себя этому процессу. Это естественно, что ты настолько погрузилась в него, понимаешь? Это говорит о том, что ты не пишешь просто так. Ты выдумала свой идеал, он зажил на страницах твоих книг, и ты увлечена им. Ты воплощаешь свою фантазию. Я не вижу в этом ничего страшного. Начни постепенно из этого выходить. Покажи своему сознанию, что его на самом деле не существует. Для этого есть куча способов, Лия. Ты только скажи мне — ты сама хочешь от этого избавиться?

Я тяжело вздохнула, повертела в пальцах зажигалку, подаренную Стефом. Вспомнила его упреки… справедливые упреки. Подняла глаза на Карен:

— Да, хочу. Я хочу вернуться в реальность.

— Давай начнем тебя возвращать. Для начала напиши ему письмо. Выложи все на бумагу. Не так, как в романе, а напиши лично, адресно. Так ты избавишься от недосказанности. Скажешь ему то, что хотела, и попрощаешься. Начнем именно с этого. Я назначу тебе встречу на следующей неделе. Приедешь ко мне в офис, расскажешь, как ты себя с этим чувствуешь, хорошо?

Я кивнула и с облегчением выдохнула. Спокойный голос Карен внушал веру в собственные силы.

— Я сейчас выпишу тебе рецепт на снотворное и успокоительное. Начни принимать. Начни спать по ночам. Уезжай куда-нибудь. Отдохни. На пару дней, на неделю.

Карен достала сумочку и желтый блокнот с рецептами. Я закурила и откинулась на спинку плетеного кресла, отпила холодный кофе. Мысли постепенно успокаивались.

Я приехала домой. Приняла душ, переоделась и села напротив ноутбука. Я несколько минут смотрела на страницу со своей электронной почтой. И меня посетила идея. Да. Я знаю, как убедить свой собственный мозг, что это бред. Прекрасно знаю. Это проще простого. Написать письмо и оставить валяться в файлах… это то же самое, что написать главу и забросить в долгий ящик.

Я открыла второй браузер и зашла на регистрацию почтового ящика. Постучала костяшками пальцев по столу. Что-то сдерживало меня, какие-то внутренние сомнения. Но я все же решительно заполнила все пустые строчки с именем, фамилией. Даже загрузила фото профиля. Тот самый образ, который больше всего напоминал… Закончила регистрацию и вернулась в свой почтовый ящик.

Открыла чистое сообщение и медленно выдохнула. Ну, вот и все. Последнее письмо к тебе, о тебе, для тебя. Последние строки, которые упомянут твое имя. И все закончится. Внутри поднималась тоска. Та самая, навязчивая, пробирающаяся по венам, заставляющая сжимать пальцы в кулаки и судорожно сглатывать пересохшими губами. Готова ли я? Хочу ли я этого? Господи! Я должна этого хотеть. Это правильно. Нужно выныривать и плыть к берегу.

Можно, я скажу тебе «прощай»?

Не жалея, даже не страдая,

Только душу мне мою отдай —

Для тебя она теперь чужая.

Можно, я скажу тебе «прости»?

Зная, что прощать ты не умеешь.

Не прощай, а просто отпусти,

Даже если мне сейчас не веришь.

Можно, я скажу тебе «забудь»?

Не меня, а просто то, что было.

Я забуду тоже как-нибудь —

Не тебя, а то, как я любила…

Вытерла слезы тыльной стороной ладони. Подпись не поставила. Несколько секунд подождала и нажала «отправить». Внутри возникло чувство пустоты.

Отошла от ноутбука к окну, и в кармане зазвонил сотовый. Стеф. Я улыбнулась сквозь слезы. Ну вот. Все наладится. Все будет хорошо. Я ответила на звонок.

Мы долго говорили. Очень долго. Наверное, я больше года столько с ним не разговаривала. И сейчас, рисуя узоры на стекле указательным пальцем, я автоматически отвечала, старалась казаться милой, нежной. Такой, какой он знал меня всегда…

Когда нажала отбой, уже думала о том, как наконец-то уеду в Европу. Стеф устроил мне сюрприз — отдых. И обещал, что приедет ко мне в конце недели.

Все, как советовала Карен. Я уеду и сменю обстановку. Я буду гулять по улицам и наслаждаться свободой… Я буду счастлива и… я забуду о нем. Он ненастоящий. Несуществующий. Пойму это, и все станет на свои места.

Я распахнула окно настежь, впуская прохладный ночной воздух. Таблетки так и не купила. Завтра. Я начну принимать их завтра. Сегодня мысленно отпущу его и завтра же займусь собой. Внизу мелькали машины. Город жил своей жизнью. Реальной жизнью.

Мой сотовый возвестил о полученном сообщении. Нехотя потянулась за ним. На дисплее светилось уведомление о полученном мейле. Мои дрожащие пальцы разжались, по коже пошли мурашки, а сердце перестало биться совсем, и телефон упал на пол, продолжая мигать голубым экраном и белым квадратиком с изображением письма… с того самого аккаунта, который я зарегистрировала час назад.

Глава 3

Ищу тебя в ночном тумане,

В слезах дождя и в мрачном небе,

Ищу тебя в самообмане,

И нахожу, где бы ты ни был…

Ульяна Соболева

Не чувствуя ног, ощущая покалывание в пальцах и бешеное биение сердца, я открыла ноутбук. Меня трясло. Еще никогда в жизни меня так не лихорадило, как сейчас. Я понимала, что всему есть рациональное объяснение. Возможно, я указала свой адрес при регистрации, и просто пришло уведомление о новом аккаунте. Я открыла свою почту и шумно выдохнула, прочитав имя отправителя. Как удар кнута. Всего лишь имя. Придуманное мною. Я должна успокоиться. Дрожащими пальцами нажала курсором «открыть» и несколько секунд смотрела на экран. Дышать становилось все труднее, замерзли кончики пальцев. Я не помню, сколько раз перечитала. Возможно, десять или больше.

Я тебе забыть не позволял

И прощать тебя не собирался,

Ты ответила, когда я молча звал.

Позвала меня — я отозвался.

Внезапно, внизу, в правом углу появилось окошко чата, и возле имени отправителя замигала зеленая точка «онлайн». Мне стало нехорошо, до тошноты, до головокружения. Я открыла еще одну вкладку и вошла в тот аккаунт. Мое письмо светилось непрочитанным. Зашевелились волосы на затылке. Именно зашевелились. Мгновенная реакция организма на панику, на грани с истерикой. Проверила безопасность. Все ай-пи входа только мои. Я вернулась в свой мейл и бросила взгляд на окошко чата. Сглотнув и подкурив сигарету, решительно вбила в окошко:

Я:

— Кто это? Это шутка? Ты взломал мой аккаунт?

Замерла. Конечно, мне не ответят. Это был глюк системы. Я не могла получить мейл оттуда… Это просто невозможно. Тогда почему… почему это так походило на ответ? Внутри все сжалось, когда увидела, что собеседник пишет ответ. Пишет в тот момент, когда у меня открыты оба аккаунта, и это явно делаю не я.

Он:

— Когда-то я сломал тебе жизнь, а ты беспокоишься из-за аккаунта, малыш?

Я закрыла глаза, чувствуя, как сердце начало биться в горле и каждый нерв на теле натянут, как струна. Тихо… Тихо. Это может быть кто угодно. Кто угодно из твоей огромной аудитории. Какой-то невменяемый псих. Тебе иногда пишут такие, возможно, этот по совместительству хакер. Кто-то, кто отлично знает твои тексты и пытается тебя разыграть. Дыши, Лия, дыши.

Я:

— Это идиотская шутка. Совсем не смешно. Кем бы ты ни был. Как ты смеешь влезть в мое личное пространство, еще и иметь наглость писать мне!

Он:

— Было время, когда я писал своим языком по бархату твоей кожи… Помнишь, малыш?

По телу прошла волна дрожи, я отпрянула от монитора, стараясь успокоиться. Я слышала собственное сердцебиение и шумное дыхание в кромешной темноте и тишине. Жестокий розыгрыш, но, кроме меня, разве кто-то может предполагать, насколько жестокий? Ведь никто ничего не знает, кроме Карен.

Я:

— Кто ты? И почему я должна помнить то, чего никогда не было?

Он:

— А разве у тебя несколько вариантов того, кто это может быть, Лия?

Я:

— У меня вообще нет никаких вариантов, кроме того, что ты псих.

Внутри возникло странное чувство… совершенно необъяснимое… Он знает, что их нет. Точно. Стопроцентно знает. Я ждала ответ. Всматривалась в квадрат чата и внутри все то замирало, то вибрировал каждый нерв. За окном послышался раскат грома и шелест дождя, а я не могла оторвать взгляд от экрана ноутбука.

Это чья-то шутка, или меня взломали. Вот и все. Я сейчас сменю пароль, и этот бред закончится не начавшись. Вошла во второй аккаунт и поменяла пароль. С облегчением выдохнула, когда после закрытия вкладки точка «онлайн» напротив его имени погасла. Вот и все. Проклятье. Так можно и с ума сойти. Нервно закурила еще одну сигарету и откинулась на спинку кресла. Завтра куплю таблетки. Тело все еще продолжало дрожать. Если бы я сейчас встала со стула, то наверняка бы с трудом устояла на ногах.

И вдруг у меня на глазах точка «онлайн» снова стала зеленой. Я поперхнулась дымом и резко подалась вперед.

Он:

— Лия… расскажи мне о себе.

Я:

— Как ты это делаешь? Зачем? Кто ты, черт тебя подери, и что тебе нужно? Откуда ты вообще меня знаешь?

Мной начала овладевать паника. Мне казалось, я задыхаюсь, а кровь пульсирует у меня в висках. Я близка к истерике, и мне страшно… Нет, я не боюсь хакеров или взлома… мне страшно, что я схожу с ума.

Он:

— Я отвечу на один твой вопрос, Лия, если ты расскажешь мне о себе.

Это слишком. Это переходит все границы. Кто бы он ни был, но это не смешно. Потому что это не может быть ОН. Его не существует. Он — плод моей фантазии. А тот, кто пишет мне сейчас, явно из крови и плоти. И этот кто-то сводит меня с ума намеренно.

Я:

— Набери мое имя в поисковике и почитай. Не знаю, зачем тебе все это. Но шутка затянулась!

Он:

— Расскажи мне о себе, и я расскажу о мужчине, который снится тебе так часто.

Я:

— Всем женщинам снятся мужчины, и иногда очень часто. Мне это не интересно.

Он:

— Хорошо, Лия. Тогда ты не узнаешь, почему тебе так больно в каждом из этих снов.

Что он может знать о моей боли?… О ней знаю только я. И даже мне она непонятна, и я ее ненавижу, потому что она реальна… а тот, кто мне ее причиняет, нет.

Я:

— У каждого есть своя боль. Кто бы ты ни был, это не твое дело. Ты не можешь знать мои сны. Тебе не кажется, что пора прекратить этот фарс?

Он:

— До свидания, Лия. Но я жду тебя здесь, в это же время, через три дня, маленькая моя. И знаешь, почему ты придешь?

Я:

— Я не приду, я уничтожу этот мейл, но мне интересно, что ты мне скажешь. Почему?

Он:

— Ты придешь, Лия. Ты придешь. Хотя бы для того, чтобы спросить, что кричит мужчина из твоих снов.

Точка «онлайн» исчезла, а я, застыв, смотрела на монитор. У меня невыносимо пульсировало в висках и пересохло в горле. Появилось непреодолимое чувство дежавю, которого я так боялась. Все тело покрывалось мурашками, и меня бил озноб. Я должна успокоиться. Я должна дышать ровнее, взять себя в руки. Это не может быть он. Его не существует. Как не существует ничего и никого из всего, что я придумала. Господи, неужели я схожу с ума? Но открытая в чате переписка была более чем настоящей. Буквы плясали у меня перед глазами, и я несколько раз перечитала диалог. Знакомые интонации, напор, властность. Ведь я придумала этот характер… Ложь. Не придумывала. Он сам проявлялся, словно прописывался невидимой рукой. Кому, как не мне, знать, КАК он может разговаривать с другими. Значит, не только мне, а и кому-то, кто придумал поиграть со мной в какие-то идиотские игры. Я зашла в настройки аккаунта и замерла возле кнопки «удалить». И в эту секунду я вдруг поняла, что не могу этого сделать… нет, хуже — я не хочу этого делать.

* * *

Научный исследовательский центр.

Особо секретный сектор «А».

Вторник. 13 ноября. 02:15

Георг Орни, системный администратор сектора «А», почти окончил ночную смену.

Он сидел за полированным белым столом напротив десяти включенных мониторов, жевал сэндвич и кивал головой в такт музыке, орущей в наушниках. В пепельнице тлела сигарета. Его засаленные, неопределенного цвета волосы упали на полное лицо. Все мониторы показывали различные графики и мигали одинаково голубыми экранами. Белый халат Орни отливал голубизной, и на кармане отчетливо виднелось пятно от кока-колы. Он повернулся к одному из мониторов, на котором молодая блондинка в камеру онлайн танцевала стриптиз, поглаживая себя по пышной обнаженной груди. На дощечке между экранами предупреждение большими черными буквами: «Не есть, не пить, не курить на рабочем месте!»

— Да, детка! Давай! Потряси ими! Порадуй папочку!

В этот момент один из мониторов сменил цвет на фиолетовый, в углу загорелся красный квадрат с надписью:

«ВНИМАНИЕ! ВТОРЖЕНИЕ! СИСТЕМА БЕЗОПАСНОСТИ ВЗЛОМАНА».

Экран менял цвет на ярко-красный. Орни не слышал звука, он выстукивал мелодию по столу и жадно следил за танцующей блондинкой. И вдруг заметил, выронил сэндвич, смахнул пластиковый стакан с кока-колой.

— Твою мать!

Быстро набрал код доступа на центральном компьютере, запустил скан-программу. Сорвал трубку внутреннего телефона, набирая кого-то, но ему не отвечали. Он вскочил с круглого стула, наступая на лужицу под ногами, сминая с хрустом стакан. Вглядываясь в красный экран, на котором настойчиво мигала надпись с предупреждением.

— Ну, давай! Давай, сука, отвечай!

Наконец-то на том конце провода раздалось сонное «алло».

— Кто-то взломал систему. Есть прорыв! — закричал Георг в трубку, стуча по клавиатуре, запуская сканирование еще раз. Предыдущее выдало ноль обнаружений.

— Систему невозможно взломать. Это исключено. Защита имеет пять уровней. Доступа нет ни у кого. Проверь еще раз. Ложная тревога. Так бывает. Связь заблокирована. Код доступа отсутствует.

— Не бывает. Сработала система оповещения о вторжении. Впервые.

— Откуда вторжение? Это совершенно невозможно. Отследил сигнал?

— Я не нахожу ай-пи взломщика. Система слежения отсканировала всю сеть. Но датчик продолжает показывать прорыв.

— Вот и прекрати панику. Система сразу вычисляет, откуда было проникновение, и уничтожает возможность повтора автоматически, именно поэтому даже если была какая-то попытка, то она уже заблокирована и ликвидирована. Да и само вторжение невозможно. Стопроцентная защита. Не было ни одного проникновения с момента возникновения сети. Связь вообще отсутствует.

— Мы оба знаем, что это возможно в одном случае.

— Невозможно. Их не существует здесь. Иначе мы бы об этом знали. Исключено.

— Но теоретически это возможно, и ты знаешь об этом.

— Прекрати панику.

— Мы обязаны сообщить.

— Если ты это сделаешь, начнется зачистка и проверки. Они ничего не найдут, кроме твоих и моих косяков.

— А если моя теория верна? Ты понимаешь, что может быть? Граница открыта, и никто об этом не знает. Достаточно одного…

— Хватит! Не зли меня! Наблюдай. Это ошибочная тревога. Перезапусти систему, отключи предупреждение. Завтра трудный день. Только зря разбудил меня. Вали домой.

— Я сделаю запись в журнале.

— Сделай! Все! Отбой!

Орни отключил мигающий монитор и перезапустил систему. Красное окошко исчезло. Все заработало в штатном режиме. Только сейчас Георг заметил, что блондинка давно исчезла и на мониторе высветился счет. Сэндвич раскис в луже пролитой кока-колы.

— Сука! Твою ж мать! Гребаная смена!

Нажал кнопку «оплатить» и снова откинулся на спинку кресла, закурил.

— Давай, детка! Успокой меня! Станцуй еще раз!

Запись в журнале он так и не сделал.

Утром Георга обнаружила уборщица. Он был мертв. Орни убило током. Его тело обуглилось почти до кости. Разорванный провод, пролитая кока-кола, и его нога в луже пенящейся, коричневой жидкости. Замыкание вывело из строя весь сектор «А» на три часа.

Предварительная версия произошедшего — несчастный случай. Орни уснул на рабочем месте, сигарета прожгла провода, а опрокинутый стакан с кока-колой послужил причиной замыкания.

* * *

Под ногами вязкий песок, он забивается между пальцами, обжигает босые ноги.

В спину то и дело врезается приклад карабина. Точно между лопатками. Подгоняя, не давая ни секунды передышки. И я морщусь от боли. Моя спина исполосована кнутом с железными шипами, материя липнет к коже, каждый шаг причиняет мучительную боль. Руки заломаны назад, и веревка натирает затекшие запястья. Нас всего трое. Мы одеты в робы заключенных-смертников. Черные балахоны до колен. Двое мужчин и я. Мне страшно. Я знаю, что сегодня умру. Нас будут пытать: отрезать пальцы, выдергивать ногти, протыкать барабанные перепонки раскаленными спицами, а потом расстреляют в упор, а, скорее всего, отрубят голову и снимут это все на камеру, чтобы показывать остальным. Держать их в страхе и покорности, отбивая любое желание бежать с Острова. Порождая в них фанатический ужас перед наказанием, чтоб против системы не смели идти низшие твари, взращенные как материал, как правительственный эксперимент, предназначенный для использования в их целях.

Я иду вперед, и меня слепит солнце, волосы лезут в лицо и липнут к потной коже, покрасневшей от жары. Мне хочется пить, но мне скорее покажут, как поят шакалов, чем дадут хоть глоток.

Моя роба липнет к спине, причиняя невыносимую боль, и я понимаю, что раны не зажили. Там все разодрано до мяса после последней экзекуции. Я бросаю взгляды на мужчин, таких же приговоренных, как и я, и понимаю, что они смирились, сломались. Они хотят смерти. А я нет. Я хочу жить. Я хочу еще немного пожить, чтобы увидеть его последний раз. Увидеть, что он жив, и тогда можно умирать. Я спотыкаюсь и падаю, меня бьют ногами, и я закрываю лицо, сворачиваюсь клубком, чтобы избежать ударов, чувствую, как волоком тянут за волосы по раскаленному песку, а потом швыряют с такой силой, что я пролетаю несколько метров. В рот и в глаза набивается песок. Я кашляю и захлебываюсь. Мне больно. Мне страшно. Падаю плашмя у чьих-то ног, вижу перед глазами носки сапог, начищенные до зеркального блеска. На подошве выбит знак армии правительства Единого Континента и латинская буква «М». Приподнимаю голову и вижу железные пряжки, высокое голенище, черные брюки, заправлены в сапоги. Пытаюсь встать на локти, и в этот момент чьи-то руки рывком поднимают с песка, и мне кажется, я лечу в пропасть, меня раздирает на части, мое сердце колотится так громко и сильно, что вот-вот раздробит грудную клетку, потому что я вижу его глаза. Синие. Как небо. Холодные и горячие одновременно. Он что-то кричит мне, а я не могу разобрать ни слова.

* * *

Вскочила на постели, задыхаясь, истекая ледяным потом. Во рту все еще привкус песка, болят глаза, и горло пересохло от жажды. Несколько минут сижу в темноте, пытаясь успокоиться, чувствуя, как горит моя кожа, словно от долгого пребывания под солнцем. Закрываю глаза.

«Ты придешь, Лия. Ты придешь. Хотя бы для того, чтобы спросить, что кричит мужчина из твоих снов».

Глава 4

Тоска и голод жадный, дикий,

Тягучий, как необратимость.

Как зверь голодный и безликий

Мне душу гложет одержимость.

Вы думаете, что вы свободный человек. Вы видите мир таким, каким привыкли его видеть. В вас вложены все знания с рождения, и вы считаете, что это правильно. Так должно быть. Вы к этому привыкли. А у меня никогда не было этого ощущения правильности. Мне всегда казалось, что что-то не так. Внутреннее ощущение фальши. Мое идеально-стерильное окружение не больше чем бутафория.

Я любила взбираться на гору, подходить к самому краю обрыва и смотреть на Остров. Я это делала столько, сколько себя помню. Здесь, в одиночестве, я не боялась, что кто-то поймет, о чем я думаю, услышит мои мысли, подсмотрит за моими эмоциями. Ведь ни у кого из нас их не было. Ни у кого не возникало желания подняться сюда, чтобы побыть одному и подумать. Не об извечных тренировках, лекциях, сборах, уроках, экспериментах с проводами, подключенными к мозгу, а о том, кто я. Кто мы все? Люди, живущие на Острове, изолированные от Континента? Звереныши в одинаковой одежде, готовые сожрать друг друга, чтобы стать Избранными.

Мне исполнилось четырнадцать. Я нескладный подросток с длинной темной косой, перехваченной простой черной резинкой. У меня лицо с широкими скулами, раскосые светло-голубые глаза и противно-белая кожа, которая беспощадно сгорает на солнце до волдырей. Пару веснушек на переносице. Я только начинаю формироваться в девушку, и похожа на мешок с костями, торчащими ключицами, с почти отсутствующей грудью. На мне строгое темно-синие платье до колен, из жесткой материи, от которой зудит и краснеет кожа. Но я привыкла к покалыванию шерсти. Скоро зима, и на Острове уже довольно прохладно. Начнется сезон дождей. Но перед этим будет праздник. Мы, достигшие четырнадцатилетия, перейдем в новый сектор, на новый уровень. Нас вкусно накормят, мы будем стоять на площади, выстроенные в четыре шеренги, а поодаль пятая. Но нам нельзя на них смотреть.

Никто и никогда на них не смотрит. Мы знаем, что они есть, но они не такие, как мы. Они — Низшие. Они не прошли. Значит, не достойны быть в наших рядах. Низшие выполняют всю грязную работу. Им запрещено входить в наш сектор, разговаривать с нами и прикасаться, но их приводят, когда приезжает спецотряд с Континента для того, чтобы отобрать из Достигших тех, кто покинет Остров и станет достойным, чтобы жить вне Острова. Мы все с детства мечтали вырасти и быть избранными. Нас к этому вели. Но это страшное испытание, ведь после него можно стать Низшим, а не Избранным. Боялись все, но никто и никогда бы в этом не признался. Все верили в свою уникальность и исключительность. Нам внушали, вдалбливали, показывали, развивая вместе с зомбированием мозгов мысль о том, что мы должны гордиться своей участью и служить на благо Единой фракции Континента.

А они не на что не пригодны, а значит, они хуже подвальных крыс, они должны заслужить каждую крошку хлеба, которую им выдает наше великодушное правительство. Это ужасно, они же были одними из нас. Мы вместе ели в столовой, вместе учились, знали друг друга в лицо и по именам. А теперь их словно нет. Они как мертвые, но все еще живые. Почему всем все равно? Почему никто не заступается за них? Потому что так положено. Положено их презирать и сторониться, как прокаженных. Всем наплевать на них. Когда кто-нибудь из них умирал, а они умирали от голода, от побоев, зимой могли замерзнуть на улице, я видела, как охрана тащит за ноги очередной труп Низшего за овраг. Там их закапывали.

Я прибегала на «свою» гору и плакала. Мне было страшно за нас. Страшно, что мы никому не нужны. Сегодня друг, а завтра враг. Да и нет такого понятия «дружба». Только равнодушие и фанатизм. Я понимала, что со мной что-то не так. Если всем наплевать, то почему у меня внутри появляется щемящее чувство тоски, словно тисками сдавливает сердце, и становится больно дышать, когда я вижу, как кого-то из Низших бьют ногами, или швыряют им, как собакам, помои из столовой, или вот так тащат мертвых за овраг, как старую мебель на свалку? Кого-то, такого же, как мы. С руками, ногами, глазами. Почему мы выше их? И если мы выше, то, значит, есть и те, кто выше нас. Самое жуткое — это равнодушие и презрение к кому-то, только потому что так кто-то решил. Без вины виноватые лишь в том, что их не избрали. А по каким критериям выбирают? Меня знобило от этого осознания и от страха, что я это чувствую. Вдруг кто-то узнает об этом и меня точно так же сбросят за оврагом, предварительно избив до смерти или просто застрелив короткой очередью из карабина, а те, кто сегодня со мной сидит за одним столом и смеется шуткам или стучит вилками по тарелкам, равнодушно отвернутся, презрительно поджав губы.

Потом я пойму, что мы ничем не отличаемся от Низших для тех, кто живет вне Острова. Всем этим монстрам, им тоже наплевать на нас. Им наплевать, сколько трупов похоронено за оврагом. Все сторонились того места. Пустырь. Так мы его называли. Над пустырем обычно кружили вороны, и иногда мне было страшно подумать, что, возможно, тела выбрасывали, не закопав. И я старалась туда не оборачиваться даже сейчас, когда ветер трепал мои волосы и подол платья, который прилипал к ногам, затянутым в плотные черные колготки. Я смотрела на воду, окружающую Остров, на синие волны и яркое небо над ними. Меня всегда завораживало небо. Мне казалось, что там, в небе, моя свобода. Как у птиц. Они не привязаны ни к одному месту. Они могут взлететь ввысь и наслаждаться полетом, птицы не убивают друг друга, птицы летают стаями, у птиц есть детеныши… Я как-то нашла здесь на горе гнездо и наблюдала, как взрослые птицы приносят еду своим птенцам. Заботятся о них. Вначале я не понимала, что именно они делают, а когда поняла… внутри возникло гнетущее чувство тоски. А я? Я была чьим-то детенышем? Меня кто-то любил? Какое странное слово «любил». Можно любить горячий чай по утрам или шоколад. Можно любить теплое одеяло. Но… это нечто другое. Я чувствовала… это что-то, что никогда не будет дано нам — людям с Острова.

Тот, о ком никто не заботится — обделен. Он ничтожен и несчастен, потому что не знает полноты жизни. Нам необходимо быть нужными, чтобы быть людьми, а не роботами. Нам нужно, чтобы нас любили.

Посмотрела, как заходит солнце. Я должна вернуться в сектор и готовиться к празднику. Если кто-то обнаружит мое место или меня начнут искать, не останется даже этого одиночества, которое принадлежит мне. Единственное, что здесь принадлежит мне.

Это будет моя первая встреча с Едиными, и я ждала ее как самого невероятного события в своей жизни, к которому нас готовили несколько месяцев. Мы перейдем в сектор Достигших. На их место. И будем учиться четыре года, пока однажды не выстроимся в первую шеренгу.

А сейчас, за час до их прибытия, я смотрю на Остров и чувствую, как меня переполняет желание его покинуть. Вырваться из клетки, из рамок, стать такой, как те, кто живет на Континенте. Я считала, что они счастливчики.

* * *

Я бросала взгляды на спины третьей шеренги. Ровные, как струна, одинаковые синие спины. Некая безликость в этом однообразии, и издалека кажется, что все мы одинаковые, как братья и сестры-близнецы. Только цвет волос разный, цвет глаз. Но все мы, как детали одной конструкции, ровно выстроенные в ряды. Где-то внутри меня уже зарождался слабый, едва слышный голос протеста. Я еще не ощущала его, он был едва уловимым. Так не должно быть. Они неправильные. Они не настоящие… Или это я неправильная. Внезапно стихли все звуки, и я, как и все, повернула голову к воротам, которые разъехались в разные стороны, и я впервые увидела воинов армии Единых. Повело холодом. Дуновение Зла. Первобытного и истинного Зла. Его чувствуешь на расстоянии и покрываешься мурашками от осознания собственного ничтожества.

Высокие, в черных плащах, они пересекли черту, и следом за ними вспыхнули голубые лазерные лучи охраны сектора. Внутри возникло стойкое ощущение — они не люди.

Но я смотрела только на того, кто шел впереди всех, смотрела на него как завороженная. Сила и власть, абсолютная, внушающая ужас с первой же секунды. Нечто, чего я раньше никогда не чувствовала так явно. В этой тяжелой поступи, в пыли, выбиваемой из пересохшей земли массивными подошвами черных сапог. Я отчетливо видела, как ветер развевает его плащ, как сверкает пряжка ремня и пуговицы. Ощутила это расовое превосходство кожей, каждой порой на физическом уровне. Скорее, угадала в каждом жесте воинов, которые сопровождали его сзади. Внутри появилось жадное, необъяснимое желание увидеть ближе. От волнения у меня даже в горле пересохло. Они приближались, и все замерли в ожидании. Шеренги разделились на две части, образуя проход и пропуская отряд вперед. И я стою с края, а, значит, они пройдут мимо меня. Сердце билось все быстрее и быстрее в такт его шагам. Удар — шаг, удар — шаг, удар — шаг. Неотвратимо. Обреченно. Оно просто впитывало его в себя. Этот образ до мельчайших деталей. Запоминая, чтобы больше уже никогда не забыть. Приговор, не произнесенный вслух, высшая мера, не приведенная в исполнение, но уже запущенная, как чудовищный и неконтролируемый механизм. С первого взгляда, с первого шага. Прошел мимо, равняясь со мной, и именно в эту секунду сердце перестало биться. Замерло. Потому что я увидела его вблизи. Меня никогда не било током, но мне кажется, я почувствовала, как вздрогнула всем телом и по коже поползли мурашки, внизу живота вспорхнули бабочки и я вместе с ними — в небо, в космос. К эфемерной свободе. Наивная… полетела в самое пекло, в Ад, на безжалостное, жестокое пламя… гореть там добровольно. Вам не нужно знать, что такое красота, чтобы понять, когда вы ее видите. Красоту чувствуют. Она заложена в сознании. Реакция на физическую привлекательность. В четырнадцать еще не осознаешь до конца, что с тобой происходит… спустя время я поняла, что это и был тот самый момент, когда я перестала принадлежать себе. Не свобода, а рабство, наркотический кайф больной зависимости. Самое ее начало, когда еще можно излечиться, но ты еще просто не понимаешь, что уже больна. Первое чувственное волнение, самый первый взгляд на мужчину как женщина, а не как ребенок. А тогда я вообще не понимала даже самой сути этого слова «красота», но внутри появилось ощущение, что от взгляда на него я лечу с огромной высоты вниз, на такой скорости, что у меня захватило дух и обожгло глаза. Мрачная красота, завораживающая грация истинного зла, чудовищная, потому что безупречна. Идеальный профиль, ровный нос, презрительная линия чувственных губ, легкая щетина на широких скулах. Хищник. Опасный, страшный, осознающий всю силу своей власти. Небрежный и циничный хозяин вселенной по праву сильнейшего. Полоснул взглядом толпу, глядя на всех и в тот же момент сквозь всех, а меня забило дрожью, когда увидела его глаза, синие, как небо, холодные, как лед, и судорожно сглотнула, чувствуя, как становится нечем дышать, улавливая его запах. Терпкий мужской запах. Прошел мимо, а я сама не заметила, как стала на носочки, чтобы все еще смотреть, жадно, ненасытно, бессовестно, трепеща всем существом, а потом удивленный взгляд девчонки слева, и я опустилась обратно, стараясь увидеть сквозь спины. В эту секунду я вдруг с каким-то отчаянием подумала о том, что до момента, как я стану в первую шеренгу, мне нужно ждать еще четыре года… четыре года до того, как я смогу стоять настолько близко, чтобы смотреть ему в лицо.

— Кто это? — тихо спросила у соседки.

— Начальник армии Единого Континента. Князь Нейл Мортифер — наш Хозяин. Остров принадлежит ему, и мы тоже.

«И я тоже…» Рядом раздался свист хлыста, и мою руку обожгла резкая боль.

— Молчать! — зашипел на нас надсмотрщик, и мы вытянулись по струнке, опустив глаза в землю. Я видела, как из-под манжеты по кисти потекла тонкая струйка крови, капая в траву.

Хлыст с шипами вспорол материю платья и кожу под ним.

Нейл Мортифер… Нейл… Нейл… Я поднесла руку к губам и слизала кровь. На языке солоноватый привкус вместе с его именем. Вкус боли и восторга. Вкус маленькой искры, которая разгорится в неконтролируемое, опасное, пожирающее меня пламя дикой, больной, ненормальной страсти. И я не в силах ничего предотвратить. Я обречена именно с этой секунды. На руке останется тонкий шрам, как напоминание о том дне, когда я увидела его впервые.

Открыла глаза и почувствовала, как все еще тяжело дышу после этого очередного безумного сна, так похожего на реальность. Медленно села на диване, натягивая на плечи плед. Меня бил озноб. Какое привычное уже состояние с каждым пробуждением. Подняла левую руку и посмотрела на кисть — тоненький белый шрам через все запястье. Он был со мной столько, сколько я себя помню. Только почему я считала, что порезалась в детстве ножницами? Почему моя память оставила чем, но не оставила и следа, когда и при каких обстоятельствах, словно выбрала, что именно сохранить, а что стереть. Я посмотрела на часы и перевела взгляд на монитор ноутбука. Нет! Перетерпеть. Не прийти, и он исчезнет. Поймет, что я не намерена продолжать идиотские игры, и исчезнет. Снова посмотрела на шрам, провела по нему кончиками пальцев. Встала с дивана, плед упал на пол, и я поежилась от холода, в тоненьком халате на голое тело, шелк холодил кожу сильнее, чем если бы я была полностью раздета. Как прохладно сегодня. Подошла к ноутбуку и села в кресло, глядя на страницу электронной почты. Я могу просто смотреть. Ничего не писать ему. Ни слова. Он уйдет. А может, и вовсе не придет. Пальцы все еще гладили шрам на руке, а я смотрела на экран компьютера и вдруг почувствовала, как вдоль позвоночника прошла легкая волна дрожи, когда над именем собеседника зажглась точка «онлайн». Пунктуален, как сам Дьявол. Невольно усмехнулась и тут же одернула себя. Это не твой Дьявол, Лия, это кто-то, кто намеренно сводит тебя с ума, а ты поддаешься. Положи этому конец прямо сейчас.

— Здравствуй, Лия! Ты все же пришла.

Стиснула пальцы. Я не отвечу. Не отвечу, и он уйдет… а руки уже сами потянулись к клавиатуре. Пусть скажет мне, и все.

— Что он кричит в моих снах?

Игнорируя приветствие. Мне больше не хотелось играть, я хотела понять, кто он и что ему нужно.

— Расскажи мне о себе, Лия, и я отвечу на этот вопрос.

— Что ты хочешь знать? Я уверена, ты и так все знаешь, иначе не играл бы со мной в эти игры.

— РАССКАЖИ. МНЕ. О СЕБЕ. ВСЕ!

Вздрогнула, словно услышала, как он прорычал это мне в лицо. О Боже! Не ОН… и не прорычал! А кто-то… незнакомый, невменяемый самозванец написал это тебе в сообщении. «Держи себя в руках, Лия».

— Кто ты такой, чтоб я тебе все рассказывала, и что это значит ВСЕ?

— Я хочу знать о твоем муже. Почему ты вышла за него?

Спросил так, что я вдруг на уровне подсознания почувствовала себя виноватой. Ненужное и неправильное.

— А я хочу знать, зачем тебе все это и кто ты такой! — У меня снова начиналась истерика. Словно этот кто-то, по ту сторону экрана, лишал меня равновесия даже своим присутствием.

— Лия… А что ты хочешь знать больше? О мужчине из сна или обо мне?

Закрыла глаза и стиснула челюсти. Проклятое дежавю. Проклятое! Проклятое! Вопросом на вопрос! В тупик! В угол! Я хочу знать, ты и он — это одно лицо или это жестокий розыгрыш? Вот что я хочу знать, черт возьми… и я не знаю, что меня разочарует больше.

— Я хочу знать, какого черта ты взломал мой аккаунт, почему говоришь мне о моих снах? Ты не можешь знать, кто мне снится!

— Ответь на мои вопросы, и я отвечу на твой. Почему ты вышла за него, Лия?

— А почему люди женятся? Я его люблю.

Прошло не меньше пятнадцати минут, прежде чем он написал снова. Все это время я смотрела на экран и кусала губы, подводя курсор мышки к кнопке «закрыть чат», а потом к «выйти»… быстрее и быстрее. Прекратить безумие сейчас. Немедленно!

И вот он снова пишет. Останавливается и опять пишет…

— А что такое любовь в твоем понимании, малыш?

Зачем он так меня называет? Кто дал ему это право? Зачем намеренно показывает то, чего нет?… Зачем пытается быть ТАК похожим на него?

— Разве можно охарактеризовать, что такое любовь? Она есть или ее нет. Это потребность быть с человеком, общность интересов. Не знаю. Это какой-то экзамен? Зачем тебе все это? Смысл?

— Потребность быть с человеком? Общность интересов? А как же теория о притягивающихся противоположностях?

— Я не знаю никаких теорий, у любви не бывает теорий. Это мой выбор, я с ним счастлива. Что может быть важнее этого?

— А что такое счастье, маленькая?

Я теряла терпение, я превратилась в оголенный комок нервов.

— Перестань меня так называть. Мы не настолько близки для таких вольностей. Я даже не знаю, кто ты.

— Когда-то я был не просто близок к тебе, маленькая… Когда-то я был в тебе… пока ты кричала от наслаждения в моих объятиях. Это достаточная близость для «таких вольностей»?

Вспыхнули щеки… как это порочно… и образы… образы, от которых пересохло в горле, от которых глаза подернулись поволокой.

— Это бред! Кто ты? Просто ответь, черт возьми, КТО ТЫ?

— Позови меня, Лия. Позови, и сможешь задать все вопросы, глядя прямо в глаза.

Я нервно рассмеялась вслух.

— В глаза? Смеешься? Ты ненормальный, если думаешь, что я во все это поверю.

— Поверь, малыш, тебе будет не до смеха, когда ты посмотришь в них.

Если бы он знал, как я мечтаю посмотреть в его глаза… но не этого самозванца… а в настоящие. Посмотреть и пойти ко дну! Один-единственный раз… если бы это было возможно!

— Позвать тебя? А как мне тебя позвать? Я даже имени твоего не знаю.

— Знаешь! Не лги себе и мне! Ты прекрасно его знаешь! Закрой глаза. Представь ЕГО. Представь ясно. Таким, каким ты видела ЕГО, и просто позови по имени. Этого достаточно! Этого всегда было достаточно, Лия!

Так просто? Бред! Но я позову! Я это сделаю хотя бы чтобы убедиться, что ничего не произойдет, и тогда я пошлю тебя к чертям!

«Нейл… Нейл Мортифер, — стиснула челюсти и закрыла глаза, — это не можешь быть ты, потому что я тебя придумала. Это, дьявол тебя раздери, не можешь быть ты! Но если… о Боже! Я правда это делаю? Если это ты, то приди ко мне, Нейл, и докажи, что ты существуешь! Приди ко мне и скажи мне об этом сам! Приди ко мне, или я сойду с ума! Господи!»

Смотрю на экран и не могу дышать. Вижу, как гаснет точка «онлайн», как щелкают секунды на маленьком электронном циферблате в левом углу. Конечно, розыгрыш… Конечно, идиотская шутка, а ты, Лия… сумасшедшая… Нет ничего хуже уже знакомого разочарования, которое раздирает душу. То самое, с которым просыпалась по ночам, то самое, которое не покидало тебя, когда ты прощалась с ним мысленно каждый раз и не могла отпустить.

Как же холодно… как холодно… изо рта вырывается пар, и на глазах выступают слезы. Жестокая шутка!

— Здравствуй, Лия!

Внутри обожгло пламенем, до пепла, до полного опустошения, до замирания сердца, которое перестало биться, а потом снова… медленно. Удар за ударом.

От звука этого голоса задрожали руки и подогнулись колени. Резко встала с кресла и обернулась. Пошатнулась и схватилась за спинку. С губ сорвался стон, и мне показалось, я лечу в бездну.

Глава 5

Три года. Мне они казались вечностью. В этом месте никто не считал дни, никто не смотрел в календарь, не замечал перемен в погоде. Все дни похожи один на другой, как под копирку.

Я смотрела на лица тех, с кем проводила почти двадцать четыре часа в сутки, и не понимала, как они могут изо дня в день делать одно и то же, и при этом улыбаться, есть, спать, вставать в пять утра для утренней линейки и переклички, идти в столовую, расходиться по классам и не задумываться о том — а что дальше? Неужели у нас только одна цель — дойти до четвертой шеренги, пройти отбор и на этом все? Зачем мы? Кто я? Почему меня зовут НМ13, а не иначе? Кто придумал мне это имя? Почему я должна откликаться на него на перекличке? И это не имя. Это номер. Странный, непонятный номер. Имена есть только у наших руководителей, а мы безликие носители номера. У Низших нет даже этого. Нас пронумеровали, как шкафчики в раздевалке, как бездушные предметы. Я все чаще смотрела на себя в зеркало и задавала себе вопрос — что есть я?

А еще я меня мучил страх, ежедневный, непроходящий страх. Я приняла его. Если каждую ночь вам снятся кошмары — вы привыкаете к ним или не спите по ночам. Вся моя жизнь на Острове походила на дурной сон, и что значат какие-то страхи по сравнению с неизвестностью? Чем больше проходило времени, тем страшнее мне было попасть за границы Острова. Мне перестало казаться, что там нас ждет счастье. Нас там ничего не ждет и никто. Нужно смириться, как все остальные, иначе можно сойти с ума. Я старалась не думать. Не думать о том, что каждый день я вижу то, чего видеть не должна. Не только видеть, но и помнить о том, что видела.

* * *

Я стою в третьей шеренге, и мне очень холодно, пробирает до костей ледяной морской ветер, и доносится карканье ворон с пустыря. Вчера туда отволокли четыре тела. Я видела из окна, как охрана тянет по снегу черные мешки и сталкивает за овраг. Да, их никто не закапывал, бросали там, как мусор. Зимой, по ночам, никто не утруждал себя вколачивать лопаты в мерзлую землю ради Низших, даже их товарищи. В такой мороз руки примерзнут к черенку. Солнце еще не взошло, утренние сумерки почему-то страшнее вечерних. Все кажется мертвым. Словно за час до рассвета жизнь останавливалась, и именно этот час казался нескончаемым. Возникало странное сомнение, а вдруг солнце не взойдет сегодня. Потому что день принесет обжигающую жару. Все растает в считанные часы, высохнет… даже засохнет. Такова природа Острова зимой. Ночью земля покрывается льдом, а днем солнце выжигает все живое. Летом, к вечеру, льют дожди, а днем та же жара. Нечеловеческие условия. И только осенью и весной погода не имела таких диких перепадов.

Я подняла голову, посмотрела на небо, на то, как вороны кружат стаями на медленно светлеющем полотне, путаясь в макушках деревьев развернутыми крыльями.

Надзиратели проходили вдоль шеренги и хлесткими ударами заставляли нас выравнивать спины, кончиком плетки поднимали нам подбородки, чтобы мы смотрели четко вперед на господина Фира. Он внушал мне не ужас, не суеверный фанатичный страх, а злость. За то, что распоряжался нами, как вещами. Каждое утро кивком головы он показывал на кого-то, и тот неизменно получал удар хлыста. Не важно за что, даже просто за помятый воротник или несобранные волосы, за взгляд или лишнее слово. Он нас ненавидел. Я чувствовала это кожей, подкоркой мозга, буквально физически. Его ненависть развевалась в полах плаща, трепетала на кончиках жидких коричневых волос, собранных в хвост на затылке, пряталась за тонкими губами, но больше всего она сверкала в его глазах противного болотного цвета. Как трясина осенью, окружавшая мою гору. А еще он ненавидел нас именно за это — за то, что испытывал к нам эмоции.

— НМ13! — Он перекатывал мое имя на языке, и мне хотелось, чтобы он им поперхнулся, закашлялся и сдох прямо здесь на плацу. Я отзывалась, делая небольшую паузу, заставляя его найти меня взглядом и еще раз убедиться в том, что он нас ненавидит. Меня особенно, и мы оба знали за что.

Фир шел между рядами, останавливался напротив меня с тонкой металлической указкой, приподнимал мою голову за подбородок и долго смотрел мне в глаза. Я никогда не отводила взгляд, как другие, я упрямо вела с ним молчаливую войну, ему это не нравилось. Нет, я не пререкалась. Никто из нас не смел пререкаться, но я не опускала глаза, и его это злило. Я видела, как сужались его зрачки, как сжимался в тонкую полоску рот и во взгляде появлялась презрительная ярость. После второго года, проведенного в секторе Достигших, я поняла, что, пока не пройдем проверку, нас не могут убить или причинить серьезный вред, даже наказывать не имеют права. Мы собственность правительства, и каждый из нас на счету. И еще я теперь твердо знала, что со мной что-то не так. Никто из моего окружения никогда не помнил тех двух часов, которые мы проводили в здании без окон, куда нас всегда приводили после обеда с главного корпуса. Никто, кроме меня.

Я каждый день проходила через ад наяву и не могла рассказать об этом ни одному человеку, более того, мне становилось ясно, что я и не должна рассказывать, как нас привязывают к креслу в круглом стеклянном кабинете, чтобы можно было наблюдать, словно за подопытными крысами. Нам прикрепляют к голове провода с электродами, приматывая скотчем, и боль выламывает все тело, заставляя мозг работать иначе. Заставляя нас показывать, на что мы способны, открывать то, что не доступно никому из нас в обычном состоянии. В такие моменты мне казалось, что я не выйду отсюда живой, потому что я видела не только себя, но и других, в таких же прозрачных кабинетах.

Видела, как БТ45 взглядом сжигал предметы и горит сам, живьем, в этом пламени, как ТЛ72 разрывает тело одного из Низших на ошметки, не притронувшись пальцем, а ОН32 сдирает с себя кожу и обрастает новой, меняет ее, как рептилия.

Когда Фир поворачивал регулятор на компьютере в моей камере, я словно проходила сквозь стены, оказывалась в таких местах, о существовании которых не подозревала. На обшарпанных улицах с разбитыми фонарями, где в сумраке скользили жуткие, объемные тени в поисках плоти, как голодные хищники. Я слышала леденящие душу крики, видела море крови и истерзанные тела. Видела существ, совершенно не похожих на нас, настолько отвратительных, что кровь стыла в жилах, и я беззвучно кричала от ужаса. Шла через языки пламени, обжигая босые ноги, заглядывала в окна заброшенных домов, спотыкалась о кости на развороченном кладбище… а иногда… это было самым невыносимым — я видела живых людей. Так похожих на нас. Но они выглядели иначе, они держались за руки, прижимались друг к другу, и смеялись. Смех. Я никогда в жизни не смеялась. Мне хотелось понять, что делает их счастливыми, что заставляет светиться их глаза, иначе, чем мои или любого из нас. Оказывается, смотреть на чужое счастье невыносимо, когда ты сам одинок и никому не нужен. Счастье… я даже не знала, каким оно бывает. Я словно шла сквозь них, сквозь этих людей, слышала биение их сердец, чувствовала дыхание, видела мир их глазами — полный разных оттенков, запахов, звуков, и вдруг в это счастье врывались тени в черном, топтали цветы, убивали их детей, насиловали их женщин. Грязно, грубо, отвратительно, жутко. Уродливо до тошноты. Раздирали их плоть… и я видела, как разбивается счастье, рассыпается, превращаясь в пепел, насколько оно хрупкое. Видела, как смех на их лицах превращается в гримасы боли и ужаса, мне становилось страшно. Жутко. Лучше жить в боли, в одиночестве, быть никем, не знать, что значит потерять. Я кричала и рыдала, открывала глаза и находила себя на полу или у стеклянной стены, прижатой к ней заплаканным лицом. Неужели это то, что происходит вне Острова? Неужели это происходит на самом деле?

Что я вижу?… Куда меня отправляют каждый день, зачем меня мучают и заставляют переживать все это снова и снова?

А потом нас выводили на улицу, и я видела лица остальных — они были такими же безмятежными, как и утром, а у меня в ушах и перед глазами стояли жуткие крики, треск разрываемой плоти, плач младенцев и их матерей, черные сапоги, мнущие цветы, и запах смерти, который заглушает сладкий аромат счастья вонью разлагающейся плоти… Как там, за Оврагом в пустыре, где валяются кости непохороненных Низших.

Мне так хотелось верить, что это и есть кошмары, пусть все, что я вижу, не происходит наяву. Я умоляла об этом кого-то… не знаю кого. Нас не учили вере. Страх сковал мое тело, когда я впервые поняла — никто из наших не помнит, что вообще посещал корпус без окон. Безымянный блок, охраняемый псами и обнесенный высокими стенами с колючей проволокой.

Я смотрела на Фира и чувствовала, что он догадывается о том, что я не такая, и он жаждет, чтобы я выдала себя хотя бы чем-то. Но не может доказать… а еще я боялась, что это и есть тот самый брак, за который становятся Низшими, и, если кто-то узнает об этом — меня изгонят.

— Вечером состоится инициация. Всем быть готовыми. Нейл Мортифер посетит нас. Наш Хозяин.

Это всегда случалось неожиданно. Не было определенного дня, определенного часа, но именно в эту секунду я почувствовала, как сердцебиение изменилось. Каждый удар намного громче, сильнее, до невыносимости. Дыхание участилось. Мгновенная реакция просто на упоминание о нем. Вместо столовой бросилась к себе в комнату, отодвинула тумбу у кровати и лихорадочно сосчитала крестики на стене, выцарапанные шпилькой для волос — тринадцать. На месяц дольше, чем в прошлый раз. Придвинула тумбу обратно и замерла, пытаясь справиться с волнением. Ближе, ровно на пять шагов, и я смогу видеть его лицо. Пять шагов от моего безумия. Раз… два… три… четыре… пять. Как мало и бесконечно много. Пропасть, длиной в вечность, пропасть, длиной в «никогда».

Бросилась к зеркалу. Я почти не смотрелась в него, потому что ненавидела ту, кого видела там. Потому что она была никем — НМ13, бесконечно далекой от Нейла Мортифера, настолько далекой, что могла только надеяться увидеть его с расстояния пяти шагов, а не десяти, и ради этого можно прождать еще год. А еще я понимала, что и это противоестественно — дикое чувство, которое во мне вызывало просто его имя… Нейл… Н — е–й — л… Есть что-то красивее сочетания этих звуков? Нееейл. Как же мне хотелось научиться писать его, читать, выводить рядом с крестиками и проводить по буквам подушечками пальцев, словно прикасаясь к нему. Засмеялась, глядя на свое отражение, — ты можешь только мечтать увидеть его вблизи, а прикасаться такой, как ты, к нему не положено. За это тебе отрубят пальцы, как одному из Низших, когда посмел тронуть Фира… точнее, схватить за плащ.

Мне исполнилось семнадцать, и я уже отдавала себе отчет в том, что именно я чувствовала к нему. Нас учили тому, что значит секс и как можно его использовать против врага. Мы идеальные машины для исполнения чужих желаний, и секс — это средство достижения цели. Но нам всем запрещалось пробовать это на практике, только после того, как нас изберут, мы могли получить задание, где, возможно, пригодились бы все познания в этой области. Для этого наши тела должны быть целомудренными. Возможно, наши способности вообще несочетаемы с сексом, и какой-либо из индивидуумов может испытать возбуждение, а это навредит его возможностям, исказит их.

Я изучала свое тело и покрывалась мурашками от тех сумасшедших фантазий, которые взрывали мне мозг… в них я неизменно соблазняла только одного мужчину, и он хотел меня. Это так называется — хотеть. Только ни на одном из уроков не говорилось о том, что мы тоже можем желать кого-то, это даже не подразумевалось. Мы — Нихилы — не имеем возможности чувствовать, мы можем только играть для тех, кому предназначены наши способности. Если цель нужно достичь с помощью секса, мы обязаны использовать и этот метод. Научиться распознавать желание в глазах, дыхании, жестах и играть ответную реакцию до получения результата. Уметь удовлетворить любыми способами. Когда я смотрела на Нейла… когда вспоминала его синие глаза, идеально красивое лицо, четкие скулы, чувственный рот в слегка презрительной усмешке, я видела в себе признаки этого самого желания, дикой жажды на грани с одержимостью, и понимала, насколько я ненормальная, если могу ХОТЕТЬ не достижимое, не доступное никогда для жалкого Нихила, с номером вместо имени. Он не то что не прикоснется ко мне, он даже не посмотрит в мою сторону, а если и посмотрит, то это убьет меня на месте… мне так казалось. И самое дикое — я могла бы умереть за взгляд, подаренный лично мне.

Захотелось разбить зеркало, зачем мне видеть свое отражение, если там тоже ничто. Я пройду обряд посвящения, и меня отдадут кому-то? Ведь есть заказчик, есть мой прямой хозяин, тот, к кому я отправлюсь после того, как буду избрана.

И внутри поднималась волна отчаяния, дикая тоска… я не хотела покидать Остров, я уже не хотела быть Избранной.

Я отдала ТР17 свой ужин, шоколадный пудинг, чтобы поменяться местами в шеренге и стоять с краю. В прошлом году я сделала то же самое с АЛ23. И сейчас стояла с ровной спиной, вздернув подбородок, в ожидании, когда откроются ворота сектора и все повернут головы, чтобы встретить воинов армии Единых.

Мне казалось, что я ослепну. Но я готова была лишиться зрения. Возможно, даже на солнце не так больно смотреть, как на него. Солнце и на десятую долю не так красиво, но так же убийственно и опасно, если приблизиться слишком близко — можно сгореть, и я горела. Я пылала, как факел, как мотылек, который уже приблизился к огню настолько, что крылышки занялись пламенем. Каждый тяжелый шаг массивных сапог заставляет вздрагивать от нетерпения и в тот же момент отчаянно желать остановить время. Я падала, падала, падала. Вверх. В космос. В безграничную, бесконечную глубину. Мое падение напоминало полет на бешеной скорости… вверх… к солнцу… чтобы сгореть дотла. Его лицо… такое отрешенное, равнодушное, словно высечено из мрамора, его взгляд замораживает полным безразличием, и в тот же момент невозможно вынести его обжигающую, ледяную силу. Наверное, если он посмотрит мне в глаза, мое сердце остановится. Никогда не встречала такого цвета… напоминавшего мое любимое небо. Настолько синее, что чистота оттенка ослепляла. Только в его небе не было свободы, я видела там плен, бесконечное добровольное рабство. Словно ледяные наручники сковывали меня, впаивали в это небо невидимыми скобами, крюками, продырявливая мою плоть и намертво скрепляя с ним. А я не сопротивлялась.

В горле невыносимо пересохло, а сердце билось как бешеное в груди. Я вижу его всего лишь третий раз… а внутри такое чувство, что всю эту никчемную жизнь я ждала именно этого момента. Да, я понимала, что Нейл руководит всем этим жутким механизмом, что им прописаны законы для Нихилов и для Низших, что это по его приказу после инициации тех, кто не прошел отбор, вышвыривают, как собак, за пределы сектора, он и есть то самое Зло, которое владеет всеми нами безраздельно. Тот, кто несет ответственность за высохшие кости на пустыре, за то, что нас пытают в жутком корпусе без окон, и все равно я не могла ничего поделать с собой. Эмоции жили отдельно от сознания.

Нейл поравнялся со мной, и я на мгновение закрыла глаза, в изнеможении, снова впитывая этот сумасшедший запах, стараясь запомнить, чтобы смаковать потом в своей комнате. Пола его плаща задела рукав моего платья, и я судорожно сглотнула, провожая его взглядом. Такого высокого, на полторы головы выше меня самой, мощного, огромного, излучающего первобытную силу на расстоянии. Превосходство и неограниченную, порабощающую власть. Ветер развевал его длинные черные волосы, и я тронула непроизвольно свои… Если коснуться… хотя бы раз… сжала пальцы в кулак до хруста.

— Прекрати. — Я вздрогнула и увидела, как девчонка с первой шеренги обернулась ко мне. — Не смотри так… не смотри… почувствуют! Не думай так громко! Перестань!

Отвернулась, завидев надзирателя, сканирующего ряды. Я смотрела ей в спину — ДР24. Достигшая четвертого уровня. Почему она мне это сказала? Или она…

Снова обернулась и пристально посмотрела мне в глаза, я опустила взгляд.

Фир называл имена тех, кто ночью пройдет обряд, а я пыталась рассмотреть Нейла за их спинами. Он стоял рядом с Фиром, широко расставив длинные ноги в высоких сапогах, сложив руки, затянутые в перчатки, на груди. Весь в черном. И я внутренне понимала, что это его цвет. Я не могла себе представить на нем никакой другой, кроме черного.

Нейл смотрел на всех нас и в то же время сквозь нас. Я еще ни разу не слышала его. Всегда говорил только Фир. Но сегодня впервые заговорил он сам, и этот низкий тембр заставил меня закрыть глаза, чтобы не застонать вслух. Если голосом можно касаться, то именно сейчас мне казалось, что мое сердце и душа взяты в тиски и пальцы в перчатках сжимают их все сильнее, мешая мне дышать. На безымянном пальце блестела печатка с символами, и я изо всех сил пыталась ее рассмотреть.

Рассмотрела. Не сейчас, а спустя некоторое время, когда отряд покидал пределы сектора, чтобы отправиться в закрытый. В тот самый, где пройдет отбор. Нейл прошел мимо меня снова, и я впилась взглядом в его руку, рассматривая белый металл с гравировкой.

Я узнала эти буквы. Да, мы не умели читать, но я их узнала. Это те самые, которые выбиты на моей одежде вместе с номером.

Я не поняла, что улыбаюсь. Какое совпадение. Пока меня не задела локтем ДР24.

— Идем!

Я сглотнула слюну и засеменила следом за ней. Она шла в сторону жилых отсеков, а потом вдруг резко свернула за здание, а я, словно поняла ее, пошла следом. Внезапно она прижала меня к стене, буквально впечатала в нее за плечи так, что я ударилась больно затылком.

— Ты что? — зашипела я, глядя ей в глаза.

— Прекрати! Он — Смерть! Он — Зло! Монстр! Чудовище! Прекрати! Он — Деус!

Ее зеленые глаза сверкали, а у меня по коже расползались мурашки от ощущения, что она видит мои мысли, ковыряется в моей голове.

— Не могу! — прошептала и перехватила ее руку за запястье.

— Тогда молись, чтоб тебя не избрали. Лучше быть Низшей, чем принадлежать этому зверю, который вывернет тебя наизнанку, а потом сожрет твою душу, потому что у него нет души. Если есть в этом мире жуткое Зло — то он его начало, он его исток и сердцевина. Понимаешь?

Мое сердце колотилось в горле. Я понимала только одно, что мы говорим о чем-то, о чем говорить нельзя.

— И не ходи за мной!

Она отшвырнула меня от себя и скрылась по направлению к центральному входу в серое здание жилых отсеков.

Ночью я не могла уснуть, я знала, что он еще не уехал, он в том здании, которого я боялась больше всего в своей жизни, в том самом, где меня пытали и погружали в пучину боли и ужаса… скорее всего, по его приказу.

Я легла в постель и наконец-то, закрыв глаза, смогла смаковать каждое мгновение этого вечера. Перебирать по крупицам, отсеивать самое драгоценное, чтобы спрятать в шкатулку памяти и иногда вытаскивать, любоваться. В темноте, в тишине.

Но я так и не уснула. Внутри поднималось дикое желание увидеть его еще раз. Жадное, безумное. И я не могла сказать себе «нет».

Они уедут на рассвете, и, если я спрячусь, укроюсь в ночном мраке, никто меня не заметит. Никому нет дела. Низшие тоже снуют по Острову по ночам. Понимала, что это рискованно и опасно, но соблазн был настолько велик, что у меня сводило скулы. Мысль о том, что следующий раз будет только через год, придавала моему желанию окрас отчаяния.

Быстро оделась и юркнула по коридору вниз. Вылезла через окно на первом этаже и побежала в сторону безымянного корпуса, затаилась за кустами, дрожа от холода, пряча руки в натянутых по самые кончики пальцев рукавах пальто.

Лучше бы я этого не делала. Лучше бы лежала в постели и перебирала свои «драгоценные» воспоминания, потому что то, что я увидела, перевернуло все. Разделило мою жизнь на до и после.

Из корпуса выносили людей, их швыряли прямо на обледенелую землю в нескольких шагах от меня, и я с ужасом узнавала в них Достигших четвертого уровня. Хотя в них уже вряд ли можно было узнать людей. Истерзанные, избитые — они походили на куски мяса. Значит, вот как заканчивается для Низших инициация.

А потом надзиратели вытащили ту самую девчонку — ДР24, ее не бросили к остальным, ее потащили за волосы ко второму корпусу. Волоком по обледенелой земле, я видела, как она упирается ногами, слышала, как кричит и умоляет. Пригнувшись к земле, я юркнула в приоткрытые ворота, прокралась за ними и застыла, увидев наяву все то, что мне показывали в моих кошмарных видениях.

Ее насиловали надзиратели. Все шестеро. Они драли ее на части, били ногами, швыряли к стене, ставили на колени, каждый тянул на себя истерзанное женское тело. Я слышала их брань и ее крики, звуки ударов, ее захлебывающиеся стоны и, стиснув пальцы, зажмурив глаза, понимала, что оцепенела, что внутри меня зарождается сумасшедшая волна ярости и боли, что меня душат слезы.

Они оставили ее спустя час, а я все это время сидела в кустах, кусая губы до крови, чувствуя, как схожу с ума от ужаса и жалости. Они больше не были для меня безликими Низшими, на которых нельзя смотреть… у них появилось лицо. Ее лицо, искаженное от боли, опухшее, с кровоподтеками, разодранным ртом, заплаканное. И я никогда не забуду рычание надзирателей, глумящихся над ее телом. Вот и обратная сторона секса… грязная и уродливая.

— Соси, сука. Давай раздвинь ноги пошире! Никто! Ты, сука, никто! Ты сдохнешь, и всем на это наплевать! Твой грязный рот должен сосать, а не разговаривать, иначе тебе отрежут язык!

Мне хотелось закрыть уши руками и кричать до хрипоты, чтобы они остановились.

Ее вынесли за руки и за ноги, швырнули за территорию сектора.

С этого момента у нее больше нет даже номера.

Я пробралась обратно за ворота, увидела, как она встает с земли, как шатается, как ее скручивает пополам в страшном приступе тошноты и ее рвет в снег. А потом заметила меня и отрицательно качнула головой, пошла в сторону горы… моей горы, а я за ней, размазывая слезы, стараясь не упустить из вида голые ноги, залитые кровью. Я не знала, зачем шла следом… во мне возникло какое-то непреодолимое желание обнять ее. Вот так сжать двумя руками до хруста и не выпускать. Я чувствовала, что это необходимо.

ДР24 взобралась на вершину, к обрыву, остановилась на самом краю. И только тогда я поняла, что она хочет сделать, когда из-под ее ног мелкие камни полетели вниз, и она посмотрела на небо.

— Не надо! — прошептала я. — Не надо, пожалуйста!

ДР24 обернулась ко мне, балансируя на носочках, и я задохнулась, увидев в ее глазах отражение смерти. От нее веяло холодом, льдом… у меня появилось ощущение, что никто и ничто уже не держит ее здесь.

— Нет никакой жизни за Островом, НМ13! Только смерть! Все они мертвы! И ты умрешь! Я сегодня, а ты чуть позже! Мы все мертвецы! Все!

Я, тяжело дыша, смотрела на нее и чувствовала, как все тело покрывается ледяным потом, как он стекает между лопатками, как шевелятся мои волосы.

— Они убьют вас! После задания или до! Никто не выживает! Почти никто! Так какая разница, когда? Вы все у них в списках мертвых! Все!

Мне хотелось закричать, что она лжет! Вне Острова нас ждет иная жизнь, ДР24 ошибается, и… Но я не могла произнести ни слова.

— Все вы — мертвые! Запомни — все!

Распахнула руки и шагнула назад. Я закрыла рот обеими ладонями, чтобы не закричать. Услышала глухой звук падения тела на камни внизу пропасти и вздрогнула, чувствуя, как по щекам текут слезы. Утром ее найдут надзиратели и выкинут за Овраг.

Глава 6

Меня выворачивало наизнанку. Сознание подбрасывало проклятые, грязные картинки, одну похлеще другой. Бред наяву. Чистое безумие, бешенство, исступленная ярость, а я разносил свой дом в хлам, ломая стены кулаками, ломая костяшки пальцев, сбивая их до мяса, до костей. Хотелось орать, выть и… убивать. Драть на ошметки, на куски. За то, что не узнала. За то, что не поверила. За то, что забыла! Полюбила! Она, мать ее, полюбила другого! Я искал ее столько лет, я, к такой-то матери, перевернул эти проклятые законы, эти гребаные, разделяющие меня с ней границы, я ждал этой минуты с терпением одержимого ею психопата, чтобы найти и понять, что она не МОЯ!

Черта с два! Моя! Вся! Целиком моя!

Чувства способны преодолеть любое расстояние? Настоящая любовь выдержит любую разлуку? Она так говорила — грязная, человеческая ложь! Отдушина для слабохарактерных идиотов! Только находясь рядом с женщиной, ты можешь рассчитывать на ее чувства и верность. Стоит отдалиться, и она с легкостью найдет тебе замену. Другой вопрос, нужна ли тебе ТАКАЯ любовь. Да! Мне, мать ее, была нужна, как гребаный воздух, как глоток кислорода в этом вонючем мире серной кислоты, разъедающей каждого предательством, ложью, лицемерием, жадностью… мне была нужна ее любовь! Мне, зверю, не способному ранее ни на одну эмоцию, кроме жажды убивать и пожирать чью-то боль!

Пытался успокоить себя, напоминая, что это не ОНА. Это не моя Лия. Они изменили ее намеренно. Я сам изменил ее намеренно. И я ведь знал, к чему это может привести. Не мог не понимать, что перестану существовать для нее окончательно. Но я пошел на этот шаг. У меня, бл***, не было выбора!

И, возможно, сделал правильно, подарив ей возможность прожить вторую жизнь. Хотя нет. Не вторую — единственную. Жизнь, которой достойна такая женщина, как она. Женщина, а не жалкий Нихил, взращенный для достижения чьих-то целей! Вот только почему тогда внутри так пусто, будто все истлело к дьяволу, оставив после себя сжирающую, ледяную пустоту? Почему от мысли, что посмела принадлежать другому, хочется растерзать ее, убивать бесконечно долго, вырывая мягкую плоть клыками, наживую, доводя до мучительной агонии, и наслаждаться ее болью? Почему мне хочется видеть ее глаза и слезы в них? Она узнает меня! Я был уверен в этом. Если не узнает, то почувствует. Должна почувствовать, дьявол ее раздери!

Коснулся руками медальона в кармане брюк. Вытащил и усмехнулся, глядя на растрепанную испуганную девчонку на фотографии. Невзрачная, худая, с огромными голубыми глазами. Не человек. Ничто. Нихил. Она была создана по моему приказу. Она не имела никаких прав. Абсолютно никаких. Только обязанности. Слушать и беспрекословно выполнять любые задания. Она была одной из многочисленных, одинаковых деталей огромного механизма, призванного укрепить нашу власть, сделать ее безграничной. Смертная малышка, посмевшая пойти против системы, маленькая и хрупкая, на деле оказавшаяся сильнее самых влиятельных существ в обоих мирах.

Провел большим пальцем по изображению, вспоминая, как увидел впервые. Как ее приволокли ко мне избитую, в разорванной одежде, напуганную, но в то же время не сломленную. Она боялась. Ее практически колотило от страха и голода, но упрямая оборванка не отводила взгляда, гордо вздернув подбородок и тихим, но твердым голосом отвечая на все мои вопросы.

Гораздо позже она расскажет мне, что это была далеко не первая наша встреча. Что та состоялась на четыре года раньше. Маленькая девочка, не знавшая ни ласки, ни заботы, не имевшая права на эмоции и привязанности, влюбилась в единственного, кого нельзя полюбить. Кого нужно лишь бояться и ненавидеть.

Деус. Божество. Первобытное Зло, как оно есть в своем истинном облике. Глупые люди в паническом страхе называли нас именно так, преклоняясь перед нашей силой, ужасаясь беспощадности и кровожадности существ, несущих им смерть. Такова уж примитивная человеческая сущность. Слишком слабые по сравнение с нами, люди предпочли служить Деусам, чем открыто противостоять.

Да, у них и не было шансов выжить в таком случае. Что есть человеческая жизнь для нас? Не более чем удобный инструмент, призванный облегчить мою собственную. А после… после достаточно сделать всего лишь щелчок пальцами, и та самая пресловутая душа покинет хрупкое тело, и оно падет замертво к моим ногам тонкой пустой оболочкой. После того, как я сожру душу, если в тот момент мне не будет хотеться крови.

И она… она ведь тоже была такой. Всего лишь оболочкой, созданной по моему требованию. Моя собственность. Смертная. Не подобная нам. Не рожденная, не знавшая детства, не видевшая эмоций, лишенная права выбора и воли. Механическое создание. Маленькая частица из всей той серой массы, что обитала на Острове. Но, вашу мать, какая частица! Она выделялась даже на фоне своих. На приемах, где присутствовали Избранные, в тренировочных центрах, где Нихилы показывали свои способности, она выделялась даже среди них. Придурки смотрели на нее с презрением, отворачиваясь в сторону, игнорируя ее присутствие, потому что она так и не стала Избранной. А она была лучше их во всем, раз за разом доказывая, что они и в подметки ей не годятся!

Да, дьявол, да! Я так и не смог уничтожить ее. Не смог сам. И не смог отдать приказ сделать это другим. И, черта с два, дело было не только в ее способностях или в том, что мне позарез нужен был хороший проводник. И даже не в надвигавшемся перевороте. Причина была в ее ясных голубых глазах. Будь они прокляты! Посмотрел в них и увидел всю ее. Почувствовал кожей. Понял, что не отпущу. Гордая. Умная. Настоящая. Она, мать ее, всегда была настоящей. Даже сейчас, когда находилась в другой реальности. Когда я не мог слышать голоса, не видел лица, я ощущал ее через расстояние и гребаное время!

А в моем мире лжи и жестокости, в мире фальшивых эмоций и холодных взглядов, пропитанном кровью и болью, она словно пламя костра в беспроглядную ночь. Живая. Яркая. Обжигающая. Особенно на фоне тусклых смертных, сновавших в тот день по дому. Даже по сравнению со стражами, привезшими ее ко мне. Они казались пустым местом. Словно фон, оттеняющий на холсте художника центральную композицию картины, к которой невольно возвращаешься взглядом раз за разом. Они грубо сжимали ее руки, и я чувствовал, как поднимается волна злости за то, что причиняют ей боль. Это моя собственность. Моя вещь. Создана для меня. Причинять боль и не причинять — решаю только я. Убить, покалечить, пытать сутками — тоже только я. А затем вторая волна ярости, уже на себя. Какое мне дело до боли этой презренной, являющейся по сути никем?! Почему мне хочется разорвать этого жирного подонка, посмевшего коснуться ее? И какого дьявола я завидую его пальцам? Почему сам хочу почувствовать, какая на ощупь ее кожа? Демон ее раздери, она же ничто! НМ13. Без имени. Без фамилии. Помечена, как любая моя вещь, как униформа или зажигалка. Каждую ночь в моей постели были женщины в сотни раз красивее ее, изысканные, роскошные, опытные, способные соблазнить любого бессмертного, а мой взгляд то и дело соскальзывает к пухлым губам, тихо произносящим ответы на мои вопросы, и скулы начинает сводить от желания познать их вкус. Мягкие ли они или твердые. Испугается ли она поцелуя, подчинится ли молча моей воле, в страхе не угодить Хозяину?

Я видел ее впервые, всего лишь минуту, но я был уверен — ни за что не покорится. Скорее, оттолкнет, зашипит, возможно, даже посмеет ударить… или ответит. Страстно, жадно. Я был уверен, что она именно такая. Я упивался ее эмоциями, ее силой, завораживающей и необычной, скрытой в тоненьком теле девушки-ребенка.

Приказал отменить казнь и оставить ее мне, нарушая установленные собой же правила, а когда начальник стражей посмел нахмуриться, обдумывая мое требование, убил его на глазах остальных, остановив сердце одним взглядом. Это была моя первая жертва, принесенная во имя нее. Потом я потеряю им счет, перестану считать жизни, отнятые у смертных и бессмертных для того, чтобы билось ее сердце, для того, чтобы слушать ее дыхание, чтобы знать, что она со мной, принадлежит мне. И не только как носитель уникальных способностей, но и как женщина. Как моя женщина. Пусть даже она стала ею не сразу, а через несколько лет.

Несмотря на то, что приходила в мою спальню сама. Не просила, но предлагала. Не словами, но решительным взглядом, страстью, которой дышали ее глаза, робкими движениями рук, придерживающих завязки легкого платья. А я зло насмехался над ней, ощущая, как разрывает брюки эрекция, как ломит кости от желания схватить ее в объятия и сжимать, оставляя синяки на молочной коже, чувствовать хрупкое тело под своим, врываться в горячую плоть, заставляя кричать от наслаждения. И в тот же момент презирал ее за это. Она ничто, ей запрещено даже прикасаться ко мне. Иногда хотелось лично содрать с нее кожу живьем, избить до полусмерти или изуродовать, чтобы не хотеть. Смотрел на нее, наполняясь ненавистью и яростью, сжимая челюсти, кулаки до хруста, и понимал, что не могу этого сделать. Прогонял вон, к дьяволу, подальше с моих глаз, чтобы не сорваться.

И я бы взял ее в первую же ночь, когда вместо очередной сочной девицы, сладострастно извивавшейся на моих коленях, вдруг ясно увидел ее лицо, представил, что это она вцепилась в мои плечи, откинув голову назад, что это ее темные локоны касаются моего тела, что это ее упругую грудь ласкают мои руки. Но она была проводником. Очень сильным проводником, и взять ее девственность означало лишить ее львиной доли способностей. А этого позволить себе не мог даже я, не в том положении, в котором оказался на тот момент, не во время переворота, который мог перевернуть всю иерархию Единого континента. Лия нужна была мне, в первую очередь, для политических целей, а с тех пор моими любовницами становились только голубоглазые миниатюрные брюнетки, похожие на нее внешне, но не имевшие и половины той жизни, которой светилась она. И никто кроме меня не знал, каких усилий мне стоило подавлять тот адский огонь, который она во мне пробуждала одним только взглядом.

* * *

Я падаю быстро, так быстро, что меня тошнит от неожиданности… и от бешеного восторга… от ужаса и от первобытного чувства триумфа… Он был прав — я смотрела в ярко-синие глаза, и мне было не до смеха. Потому что я его узнала. Потому что это ОН. Потому что именно таким я его и представляла… или помнила… или… О Боже — знала? Мне хотелось рыдать и оседать на пол, сползать к его ногам в изнеможении и неверии… И из моей груди вырывалось не дыхание, а судорожные всхлипывания, которые я не могла контролировать.

Я смотрела на него и понимала, что должна закричать, чтобы проснуться. Только во сне я никогда не сомневалась в том, кто он, а сейчас мне казалось, что я брежу наяву. И одежда… он одет, как Нейл из моих снов… Взгляд на сапоги, на широкий ремень. Во всем черном, и его кожа отливает бронзой, контрастируя с иссиня-черными волосами и матовой материей рубашки, наглухо застегнутой на все пуговицы. Сделал шаг ко мне, и я впилась пальцами в спинку кресла, прижимаясь к ней спиной, с такой силой, что заболели кости, казалось, они раскрошатся. Это был он, и в тот же момент не он. Словно я долгое время смотрела на блеклый снимок, а сейчас передо мной сам оригинал. И ни одна фотография… ни одна фантазия или сон не могли передать и десятой доли того, что я видела сейчас наяву. Я писала, что он красив? Да, я писала об этом… Но это не верное слово. Этого недостаточно, потому что понятия красоты у всех растяжимы и не имеют границ, а я видела чудовищную безупречность. Настолько яркую и идеальную и в тот же момент мрачную, фатальную. Красоту, в которой нет чистоты — там тьма, там мрак ада, там дьявольская смесь всех пороков вселенной и осознание собственной абсолютной власти. Она манит, и в тот же момент пугает, не радует глаз, нет, а ослепляет до боли и понимания, что это адская бездна. Человек не может быть настолько красив. И это не человек… это некто, обладающий неограниченной силой, не только физической. И от осознания этого меня начало лихорадить. Потому что я чувствовала рядом с собой зверя, хищника, который пришел за своей добычей. Убить он может, не прикоснувшись и пальцем.

Нейл смотрел на меня так, словно я принадлежала ему… так не смотрят на незнакомку, так смотрят на свою собственность. Я бы не смогла описать его взгляд просто словами.

— Узнала! — В голосе нотки триумфа. — Не можешь поверить, Лия? А ведь это я. Поверь своим глазам, малыш.

Слышу его голос. Наяву он намного глубже, гортаннее. Хриплые нотки, низкий тембр, каждое слово выбивает почву из-под ног и лишает рассудка. Мне холодно и жарко одновременно. Мое сердце то бешено колотилось, то останавливалось. Я смотрела на Нейла так жадно, как, наверное, смотрит путник в пустыне на мираж, зная о том, что это всего лишь плод больного воображения, но давая глазам насладиться в полной мере. И в тот же момент мне страшно. Что бы это ни было, но какими-то силами Ада он все-таки передо мной. Во плоти.

Коснулся моей руки чуть ниже локтя, где заканчивался рукав шелкового халата, и я замерла. От прикосновения захватило дух, с трудом сдержалась, чтобы не закрыть глаза от наслаждения чувствовать его пальцы на своей коже. Я ощутила даже запах. Терпкий, с ума сводящий, настолько реально, что вздрогнула. По телу поползли мурашки. Я не могла ни пошевелиться, ни сказать ни слова. Нейл провел ладонью по моей шее, спускаясь чуть ниже, заставляя меня задыхаться от желания сбежать и одновременно закатить глаза в изнеможении. В каждом первом прикосновении есть новизна, всплеск незнакомых ощущений, и это пьянит, вызывает чувство эйфории… но я испытывала совсем иные эмоции. Никакой новизны — мое тело реагировало на него, как на наркотик спустя долгое время воздержания, как после затяжной болезненной ломки в диком голоде и исступленной жажде… узнавая уже испытанный кайф.

— Я не плод твоих фантазий. Я настоящий, малыш. Самый настоящий!

Резко выдохнула и закрыла лицо руками. Не смотреть. Это сумасшествие. Впилась пальцами в свои волосы, стараясь отрезвить себя болью.

— Бред! Тебя нет! Это не можешь быть ты! Я хочу проснуться. Сейчас. Немедленно!

Я говорила шепотом, бессвязно, надеялась, что, когда отниму руки от лица, его здесь не будет. Я тихо молилась про себя, чтобы он исчез. Призывала все свои внутренние силы избавиться от навязчивой галлюцинации. Справиться с этой фантазией. Только он слишком реален. Его ладонь на моей шее, а другая сжимает мой подбородок, а еще… я точно знаю, что если открою глаза, то встречусь с его взглядом, и самое дикое — я также знаю, каким будет этот взгляд. Чуть прищуренный, тяжелый, как свинец, невыносимый, невозможный.

Почувствовала, как Нейл сильно сжал мои руки за запястья и отвел от лица, в следующую секунду меня обдало жаром, словно все нервы оголились, потому что под своими ладонями я почувствовала его скулы. Нейл прижал мои ладони к своему лицу. Я ощущала его кожу и даже легкую небритость. Судорожно вздохнула, а потом зажмурилась до боли, до черных пятен перед глазами, потому что моих пальцев касались его губы. Мягкие, слегка влажные и очень горячие.

Он приказывал посмотреть на него… и этот голос проникал мне под кожу, так глубоко, что, казалось, сожжет меня изнутри, отравит несбыточностью иллюзии, сведет с ума окончательно. Потому что какая-то часть меня хотела поддаться этой галлюцинации, жадно гладить его лицо, проводить пальцами по губам и… разрыдаться. Мне казалось, я близка к истерике.

Нейл сжал мои руки с такой силой, что я поморщилась и тихо всхлипнула. Все тело сжалось в пружину, и внутри тикал часовой механизм до взрыва. Дыхание сбилось совершенно, и я слышала собственное сердцебиение.

— Посмотри на меня, Лия!

Я хочу убедиться, что я не сумасшедшая. Только не смотреть в глаза. Расстояние. Пусть такое ничтожное, но все же расстояние.

Медленно подняла веки и встретилась с ним взглядом. Слишком близко, так близко, что я чувствую его каждой клеточкой тела, каждым взмахом ресниц, каждым трепетом губ и дрожащим подбородком.

— Хорошо… — Голос сорвался, и я, тяжело дыша, попробовала высвободить руки. — Допустим… Допустим, это правда ты. Зачем ты пришел? Чего ты от меня хочешь?

Его пальцы стиснули мои запястья еще сильнее, и от его хищной улыбки снова замедлилось сердцебиение.

— Я пришел за тобой… — Так просто, мне показалось, внутри что-то оборвалось. Потому что в его голосе нет ни капли сомнения. Утверждение. Голый факт.

И сердце отбивает набатом в висках так громко, что мне кажется, я оглохну.

— Я тебя не знаю. Я скоро проснусь, и ты исчезнешь. Как всегда.

Какими дьявольскими силами мой разум так издевается надо мной, или я сошла с ума окончательно.

— Я не исчезну, Лия. Пусть я сон. Но тогда я — кошмар. Твой самый жуткий кошмар наяву. И ты пойдешь со мной. Ты потеряла право выбора, как только позвала меня.

«Бойтесь ваших желаний…»

Я с силой дернула руки, но его хватка была, как свинцовые кандалы, словно мог сломать мне руки легким движением. Это действительно кошмар. Немного иной… и он в нем иной. Смотрела ему в глаза и не могла произнести ни звука. Звать на помощь бесполезно. Отрицательно качнула головой. Мне казалось, что он словно ждет от меня чего-то, всматриваясь в мои глаза, его собственные начинали излучать холод, лед, менять выражение, и вдоль моего позвоночника прошла дрожь страха. Едва ощутимая волна паники… Ведь я знаю, что означает этот взгляд, я видела в нем затаившегося зверя, которого нельзя дразнить. Хищника, способного растерзать меня так быстро, что я не успею даже вскрикнуть. Водоворот чувств от восторга до страха, самого первобытного и бесконтрольного. И каждое острое, как лезвие бритвы, разум отказывается воспринимать происходящее.

— А сейчас… сейчас представь то место, которое ты так часто видишь во сне. Вернись… окажись снова там, Лия… Как в последнем твоем сне. В том, где ты так отчаянно меня звала. Скажи, что ты идешь за мной… Представь и скажи мне…

— Нет! — вырвалось, как вопль, а на самом деле прозвучало, как тихий хриплый шепот. Я не хотела снова окунаться в те кошмары. Мне было страшно… Я хотела проснуться. Чувство реальности оглушало своей остротой и пугало до истерики. — Нет! Уходи! Просто уходи!

Я снова дернула руки, чувствуя, как подгибаются колени.

— Смотри мне в глаза! — В голосе металлические нотки, заставляющие беспрекословно подчиняться. Пытаюсь разорвать зрительный контакт, дрожа всем телом, но он уже завладел моим взглядом и держит, ломая мое сознание. Я чувствую это вторжение всем существом. Мне больно, и это не физическая боль, меня выворачивает наизнанку, потому что он раздирает мой разум. Я вижу себя — я не здесь, растворяясь в его взгляде, все так же смотрю на него… но уже не в этой комнате. Меня окружает давящая пустота, высокий серый забор, шуршание ветра в листве деревьев. Ветер путается в моих волосах, треплет подол моего платья, а я смотрю в его глаза, и даже если вокруг поднимутся столпы пламени, никто и ничто не заставит его отпустить меня.

Там я иная… и его взгляд снова меняется, заставляя меня начать дрожать. И это другая дрожь… совсем другая. Он больше не держит меня за руки, но я знаю, что следы останутся на запястьях… Нет… теперь его пальцы гладят мое плечо, спускаясь ниже к груди, все откровеннее, сильно сжимая, заставляя сердце биться ему в ладонь, как пойманной в тиски птице, и мне нечем дышать, я обездвижена под этим взглядом. Нейл управляет мной, как марионеткой.

Вся в его власти. Я хочу сопротивляться, но он подавляет мою волю. Подавляет с такой силой, что у меня кружится голова, и каждое касание заставляет дышать все чаще… С ужасом осознаю, что я возбуждена. До предела. До тонкой звенящей струны, готовой порваться в любую секунду. От дикого желания закричать «нет» сводит скулы, но я не могу даже моргнуть… и чувствую, как тело живет отдельной жизнью… оно подчиняется ласке… как руке хозяина. Оно помнит эту ласку. Оно взбудоражено узнаванием, и я словно без кожи совсем, Нейл касается не только сердца, но и души. Возбуждает ее умелыми пальцами, гладит, заставляя трястись от ужаса и от вожделения.

— Ты видишь это, малыш? Ты чувствуешь?

«Да… чувствую… отпусти…» — Не могу сказать этого вслух, но, мне кажется, Нейл меня слышит, потому что радужка его глаз темнеет.

Нет. Ты его не знаешь… а если и знаешь, то совсем другим. От этого внутреннего голоса пульсировало в висках. Чувствую, как его ладонь касается моей ноги, поднимается выше, под подол платья, накрывая горящую плоть, и из груди вырывается стон.

— Больше никогда не отпущу. Скажи, Лия… Просто скажи это…

Сердце стучит все сильнее. Мне страшно, и в тот же момент яркой вспышкой дикая радость. Словно часть меня не принадлежит мне совсем, и он, как умелый музыкант, извлекает те звуки-эмоции, которые хочет получить… те самые аккорды, о существовании которых я и не подозревала. Где страх смешался с самым острым эротическим возбуждением. Контраст на контрасте. Нейл резко подался вперед и впился в мой рот губами, а я полетала в пропасть, быстро, до дикого головокружения, до полной потери контроля.

Я писала об этом тысячи раз. О том, как он целует других женщин. Я представляла себе, как это может быть, чувствовать его губы на своих губах, но я даже на сотую долю не приблизилась по своим ощущениям к настоящему поцелую. Все. Не могу больше. Не могу. Нет меня. Ничего нет. Силы воли нет. Я целовала его теперь уже сама, исступленно, с диким голодом, с надрывом, позволяя сминать мои губы, терзать их, отвечая ему со всей силой накопившегося желания именно по его губам. По этой невыносимой идеальной развратной похоти, замешанной на диких эмоциях. Почувствовала, как он сжал мою грудь сильнее, как его большие пальцы касаются напряженных сосков, и от этих прикосновений мне казалось, я сорвусь в наслаждение раньше, чем что-либо произойдет еще. Мое извращенное желание к нему копилось годами. И да, я боюсь его, я боюсь, что это больше чем просто фантазия… это реальность. Нет, не только он… а это место, где мы сейчас вместе. Это реальность. Нереальным был мой дом и моя жизнь вдали от него. Но отголоски разума навязчиво вдалеке пульсируют: «Он заставил тебя… это он думает, а не ты… он… он… он».

— Что сказать? — Губы сами ищут его губы… и я не знаю, что со мной происходит, я хочу, чтобы это прекратилось, и в тот же момент я пью его дыхание и схожу с ума от вкуса его губ. Это причиняет мне боль… той части меня… ей больно, и я готова сказать что угодно, чтобы это закончилось. Ведь если это сон… я ничего не потеряю. Я просто проснусь.

Прижалась к нему всем телом и потеряла остатки воли. От запаха, от звука голоса, от пальцев, путающихся в моих волосах, и от губ, сминающих мои губы, порабощая волю… стирая все желания, кроме одного — сделать так, как он хочет. Подчиниться. Эхом мое сознание пытается сопротивляться… но я уже не принадлежу себе. Нейл заставляет меня чувствовать принадлежность ему… и мне все так же больно. Мне хочется рыдать.

— Я, — оторвался от моих губ в ожидании и, не давая опомниться, снова безжалостно набросился на них, ломая сомнения, порабощая, — иду за тобой, — простонала ему в рот.

Обессиленно подогнулись колени… Полное опустошение. Сломал сопротивление и все оболочки сознания. Меня окутала темнота.

Глава 7

Нет страшнее врага, нет никого беспощаднее, хладнокровнее, изощреннее в способности поломать все, что есть, столкнуть за край, накинуть петлю на шею, изменить до неузнаваемости твою жизнь, чем ты сам. Я думала о том, что сказала ДР24 перед тем, как упасть с обрыва. Я прокручивала эти слова бессчетное количество раз и понимала, что хочу знать правду. Хочу понять, зачем это все, иначе сведу себя с ума. Я так жадно желала, чтобы она соврала, чтобы заблуждалась или оказалась чокнутой истеричкой… но у меня было то самое пресловутое чувство, когда точно знаешь, что самые худшие твои опасения — они верные. Знала на уровне подсознания. Мы не просто так изолированы от мира, нас не просто так держат за колючей проволокой под током, тренируют по двенадцать часов в день, проводят опыты и не зря сюда привозят на вертолетах новеньких, значит, есть спрос, а спроса не бывает на то, чего слишком много. Это как в столовой по пятницам дают пирог с ванильным кремом, зачем-то его готовят в ограниченных количествах, и достается он только тем, кто первым стал в очередь за едой. Все спешили успеть именно из-за ванильного пирога. Потому что его было мало, потому что он заканчивался… ЗАКАНЧИВАЛСЯ. Именно поэтому его выдавали по кусочку на квадратных тарелках, а не ставили на общий стол, чтобы каждый мог взять столько, сколько хочет. Так и мы — изолированы, потому что заканчиваемся. Будь нас много, никто бы не запирал нас на Острове, не стерег, не оберегал. Мы имеем ценность, но такую же, как у ванильного пирога — пока не съедят. От этих мыслей мороз шел по коже.

Избранных вывезли с Острова, и все превратилось в монотонную череду одинаковых дней и ночей, приправленных моим диким желанием знать больше. И я узнала. Тот, кто ищет, тот всегда находит. Кто знает, как сложилась бы моя жизнь, не сделай я этого, кто знает, может, все было бы иначе… и, может, стоило пустить все на самотек еще тогда. Нет, я не жалела. Ни об одном своем решении. Никогда. Сожаление — это непростительная слабость, признание собственной неполноценности, глупости, а я точно знала, что все свои ошибки я повторила бы снова, хотя бы потому, что они привели меня к НЕМУ. Я и так замечала больше, чем раньше. Мне открывалась изнанка нашей жизни, вся та грязь и похоть, что нас окружала, бесконечное насилие, смерть, издевательства. Я видела, как надзиратели уводят Низших в тот самый корпус и они больше не возвращаются оттуда прежними. Превращаются в тени, в подобие людей. Да, отвратительно и ужасно, но чужие пороки иногда играют на руку, а любопытство сводит в могилу. Я поняла, что пока надзиратели зверствуют в корпусе, ворота остаются открытыми и псы загнаны в клетки.

Я дождалась ночи, наблюдая, как они тащат очередную жертву, и, тяжело дыша, с каким-то странным упорством, с пониманием — лучше не лезть, я все же пошла туда. В закрытый корпус, за два часа до рассвета. Когда на Острове все вымирает, и под покровом ночи я могла незаметно проникнуть в закрытый сектор.

Я не знаю, что толкало меня нарушить правила, какой дьявол вселился. Во мне всегда жил этот дух сопротивления, я шла наперекор всему, что мешало мне достичь моих целей. Тогда я еще не понимала, что это и есть тот пресловутый брак. Я проникла в здание и по памяти нашла те самые комнаты, где над нами проводил опыты Фир. Конечно, не по собственной воле, хотя эта тварь наслаждалась нашей болью в прямом смысле этого слова, но приказы отдавали свыше, а он их выполнял. С изощренным удовольствием.

Со стороны отсека для отдыха доносились хриплые стоны, крики, сопение, рычание, и все мое тело снова покрылось мурашками. Я уже знала, что именно они там делают. То же самое, что и с ДР24. Возможно, когда-нибудь и мне придется пройти через это — мужскую похоть, насилие над плотью. Возможно. Не так ужасно и извращенно, как это делают надзиратели, но какая разница, как насиловать: вшестером или поодиночке, тело или душу, итог всегда один и неизменный — унизительное превосходство и утверждение этого превосходства над более слабыми. Ничто так не ломает человека, как ущемление его свободы и права выбора. Мы все — жертвы массового изнасилования правительственной системой Единого Континента. Рабы. Не люди. Никто. А точнее, ничто. Хотя мы, Нихилы, не разделялись по половому признаку. Среди нас были девочки физически намного сильнее мальчиков… и не только физически.

Пункт управления, с которого Фир отдавал приказы включить и повернуть рычаги управления электродами, оказался открыт. Видимо, охрана принимала участие в кровавом пиршестве извращенцев.

Я подошла к мониторам, осмотрелась по сторонам, и мои глаза расширились от ужаса. Я видела списки. Все они на экранах как на ладони. Цифры, зачеркнутые красными крестами, фотографии Нихилов, которые отбыли с Острова год назад. И наши. Их перечеркнутые, а наши обведенные в квадраты. Не нужно уметь читать, чтобы понять — ДР24 была права.

Никто из Избранных не выживает. Их ликвидируют после задания. Цифры обозначают количество выполненных миссий.

— Твою мать! Ах ты ж сука!

Я вздрогнула и резко обернулась. Увидела одного из надзирателей. Его лицо с блестящими глазами, покрытое пятнами крови, раскраснелось и покрылось капельками пота, он на ходу застегивал ширинку. Двинулся ко мне, и в меня вселился дьявол, сгорающий от ярости, разочарования и отчаянной злости. Обреченного понимания, что теперь все равно как, но я умру или от его руки, или потом, использованная и никому не нужная. Я отшвырнула его от себя с такой силой, что он отлетел в сторону, разбивая телом стеклянную стену и напарываясь спиной на один из осколков, пронзивший его насквозь.

— Су… ка! — С его рта, булькая, полилась кровь.

Я смотрела на него, застыв на месте, не в силах пошевелиться, пока мне не скрутили руки за спину и не толкнули на пол, лицом вниз, наступив на голову тяжелым ботинком, тыкая дулом карабина в спину.

— Чрезвычайная ситуация! Закрыть все отсеки, все сектора — Нихил убил надзирателя. Нихил проник в командный пункт. Комендантский час! Не впускать и не выпускать за периметр.

Меня заперли в той самой комнате вместе с трупом надзирателя. Тогда я еще не знала, что за убийство Нихила приговаривают к пыткам и смерти. Что он автоматически переходит в ранг Низших. Нихил с эмоциями — это брак.

А потом изнуряющие часы пыток, избиения под злорадным взглядом Фира, который с упоением выбивал из меня признания, а я упорно молчала. Мне нечего им сказать, кроме того, что я всех их ненавижу и желаю им смерти, а он читал это в моих глазах. Как самое очевидное. Только тогда я не осознавала, что ко мне не применили и десятой доли способов развязать язык — пытать Нихила, не Низшего, имел право только Хозяин.

* * *

Под ногами вязкий песок, он забивается между пальцами, обжигает босые ноги.

В спину то и дело врезается приклад карабина. Точно между лопатками… Подгоняя, не давая ни секунды передышки. И я морщусь от боли. Моя спина исполосована кнутом с железными шипами, материя липнет к коже, каждый шаг причиняет мучительную боль Руки заломаны назад, и веревка натирает затекшие запястья. Нас всего трое. Мы одеты в робы заключенных-смертников. Черные балахоны до колен. Двое мужчин и я. Мне страшно. Я знаю, что сегодня умру. Нас будут пытать: отрезать пальцы, выдергивать ногти, протыкать барабанные перепонки раскаленными спицами. Фир красочно описал, как развязывают языки Деусы, как опустошают мозг, как одним движением могут раздробить все кости, остановить жизненно важные органы, разорвать изнутри, а потом расстреляют в упор, а скорее всего, отрубят голову и снимут это все на камеру, чтобы показывать остальным. Держать их в страхе и покорности, отбивая любое желание бежать с Острова. Порождая в них фанатический ужас перед наказанием, чтоб не смели идти против системы низшие твари, взращенные как материал, как правительственный эксперимент, предназначенный для использования в их целях.

Я иду вперед, и меня слепит солнце, волосы лезут в лицо и липнут к потной коже, покрасневшей от жары. Мне хочется пить, но мне, скорее, покажут, как поят шакалов, чем дадут хоть глоток.

Моя роба липнет к спине, причиняя невыносимую боль, и я понимаю, что мои раны не зажили. Там все разодрано до мяса после последней экзекуции. Я бросаю взгляды на мужчин, таких же приговоренных, как и я, и понимаю, что они смирились, сломались. Они хотят смерти. А я нет. Я хочу жить. Я хочу еще немного пожить, чтобы увидеть его последний раз. Я спотыкаюсь и падаю, меня бьют ногами, и я закрываю лицо, сворачиваюсь клубком, чтобы избежать ударов, чувствую, как волоком тянут за волосы по раскаленному песку, а потом швыряют с такой силой, что я пролетаю несколько метров. В рот и в глаза набивается песок. Я кашляю и захлебываюсь. Мне больно. Мне страшно. Падаю плашмя у чьих-то ног, вижу перед глазами носки сапог, начищенные до зеркального блеска. На подошве выбит знак армии правительства Единого Континента и латинские буквы «НМ». Приподнимаю голову и вижу железные пряжки, высокое голенище, черные брюки, заправлены в сапоги. Пытаюсь встать на локти и в этот момент чьи-то руки рывком поднимают с песка, и мне кажется, я лечу в пропасть, меня раздирает на части, мое сердце колотится так громко и сильно, что вот-вот раздробит грудную клетку, потому что я вижу его глаза. Синие. Как небо. Холодные и горячие одновременно. В ту минуту я еще не понимала, что он и есть самый жуткий палач из всех, кто окружал меня ранее. Что я восхищаюсь ликом собственной смерти, самым жутким чудовищем и монстром, которому нет равных в извращенных издевательствах, в том, как вывернуть человека наизнанку, поставить на колени его душу, вымотав и физически и морально.

А потом меня куда-то везут с завязанными глазами, скованную по рукам и ногам. И я слышу его голос, он отдал приказ, чтобы меня доставили к нему, он лично выбьет признания с Нихила, чтобы понять масштабы нарушения правил безопасности информации на Острове. А еще помню, как отрубили головы тем двум надзирателям… по его приказу, но это потом, предварительно содрав с них кожу живьем, по полоскам, как свежуют тушу животного, выдрали ногти, выкололи глаза, раздробили кости, под дикие крики боли насадили, еще живых, на колы, разрывая им внутренности. Я с ужасом видела, как загораются удовольствием его синие глаза, как он питается, жрет их боль, как трепещут его тонкие ноздри и подрагивает чувственная нижняя губа, учащается дыхание. Тогда я впервые содрогнулась от осознания — он действительно не человек. Потом у меня не останется иллюзий: Нейл раздерет их в клочья, одну за другой, он никогда не будет скрывать от меня, кто он такой и на что способен. И это не благородная откровенность — это его сущность, которую скрывать нет ни малейшего смысла. Потому что Нейл Мортифер — один из самых сильных и влиятельных Деусов. Как говорила ДР24, он и есть сердцевина Зла, самое жуткое его порождение, мрак в чистом виде, кошмар с ослепительно красивой внешностью и черной дырой вместо сердца и души. Но кто сказал, что это изменит мою одержимость этим жестоким дьяволом? У страсти нет цвета кожи, возраста, пола, сущности, характера, наклонностей. Она живой организм, она самый страшный голодный зверь, и она жрет тебя живьем, не заботясь о том, что орет твой разум, потому что и он покоряется первобытной силе, противоречащей всем доводам рассудка. Любовь даже в непроглядной тьме находит луч света и превращает его в свое собственное солнце, вокруг которого вращается, корчась от боли и ожогов, но стараясь приблизиться как можно ближе… даже с риском превратиться в кучу пепла.

* * *

Это как первый вдох свежего воздуха после долгих лет, проведенных в затхлой, провонявшей дерьмом тюрьме. Как глоток живительной влаги после бесконечных, опустошивших тело дней пути под палящим солнцем, лучи которого со временем начинают разъедать кожу, оставляя ожоги. Когда ломит кости, когда ты ощущаешь, как они крошатся прямо в твоем теле от недостатка воды, от изнурительной пытки жарой, когда дерет забитое песком горло от сухости. Но ты сам выбрал именно эту дорогу смерти по пескам, и пусть тебя уже тошнит от однообразия величественных дюн, тебе некого обвинить в этом, только проклинать каждый день, каждый долбаный час и минуту себя и ее за то, что согласились на это испытание, поверили в то, что сможем жить в разных мирах. Я верил, что смогу. Ей оставалось принять мое решение. Я не мог предоставить ей право выбора — жить или умирать. Я сдох бы вместе с ней. Да, я тот, кто сеял столько смерти и боли вокруг себя, сдох бы, если бы остановилось ее сердце. Пока она жива, я знал, что найду, из-под земли достану, выдеру из любой реальности. Только в ее гребаном мире у меня не было столько времени. Она смертная, и там оно к людям неумолимо. Ее могло просто убить время. И меня вместе с ней.

Сейчас я смотрел на нее, впитывая в себя каждую черточку лица, распахнутые в немом ужасе глаза, дрожащие губы, соблазнительные изгибы тела, водопад темных локонов, струящихся по плечам. Красивая. Безупречная. Моя девочка. Это была она, и в то же время совершенно другая женщина. Я жадно упивался ее сбившимся дыханием, сдерживаясь от желания схватить ее в объятия, сжимая до хруста, прижимая к сердцу, которое, наконец, после долгих лет забилось. Да, будь оно неладно, я столетия не знал о его существовании. Я истово верил, что я не просто кровожадное чудовище, несущее смерть всему живому вокруг, а зверь без сердца и души, и принимал свою сущность, смакуя чужую боль, отбирая и ломая жизни. Пока не появилась она и не разбила вдребезги ко всем чертям величественное спокойствие моего мира. Она так просто заставила почувствовать, как начинает биться сердце, сначала тихо и размеренно, а после — уже набатом, при каждом взгляде на нее, от звуков тихого голоса, от нечаянных прикосновений. Постепенно, день за днем, я ощущал, как заполняется пустота внутри, там, где у смертных находится душа. И пусть моя была уродливая и черная, но и она извивалась в адских муках все то время, что Лия была вдали от меня. Она корчилась в агонии неизвестности, мрачного одиночества, выворачивая меня наизнанку, до боли, до трясучки, до стиснутых зубов, до разбитых кулаков, пока не утихла совсем, все так же постепенно сжимаясь в комочек, а после и исчезнув. И сейчас она снова возрождалась, расправляя свои кровавые крылья, вонзаясь кривыми когтями в кости, в сердце, она снова оживала рядом с ней, требуя приблизиться, требуя коснуться, завладеть, привязать к себе, чтобы больше никто, никакие силы не смогли разлучить, не смогли забрать мою женщину.

Но уже в следующее мгновение она начинает неверяще скалиться, когда Лия в страхе отходит назад, качая головой, узнавая, но отказываясь верить. А эта тварь внутри также отказывается верить в происходящее, нет, она даже не надеялась, что Лия кинется ко мне на шею… Хотя да! Будь она проклята, но эта сука-душа до последнего ждала, что она обрадуется, что она вспомнит, на подсознательном уровне, почувствует сердцем, кожей, черт подери, просто увидит в моих глазах…

А вместо этого — словно обухом по голове, смятение, непонимание и страх, мать ее! Страх! Она закрывает руками лицо, а в ответ — жуткое желание встряхнуть, обездвижить, вынуждая всматриваться в мои глаза, и показать ей всю ту тьму, что таится внутри. Позволить выплеснуться этому мраку наружу, на нее, причинить боль, такую, чтобы вспомнила, чтобы поняла, в какой агонии я прожил все это время, вдали, в неизвестности.

Повторять ее имя. Не в пустоту, не в пьяном бреду, не в наркотическом угаре, а глядя на нее, зная, что она, мать ее, слышит. Слышит! И содрогается от звуков моего голоса, а меня раздирает на части от желания обнять, успокоить, бессвязно шептать на ухо те самые слова, НАШИ слова, и она узнает их, я уверен. И в то же время я чувствую, как ярость накатывает… волна за волной, сметая все на своем пути. Потому что я… дьявол! Я ничего не забыл! Я помню каждую минуту, проведенную с ней, и каждое мгновение, растянувшееся на вечность, без нее!

А потом прикоснуться к бархату кожи и едва не сдохнуть от восторга, ощущая, как задрожали пальцы, когда сотни электрических разрядов пробежали по телу, взламывая сознание. Первое прикосновение за десятилетия. Наше. Первое. Прикосновение. Бл***! Разорвало пополам, вызывая желание еще большего, и я уступаю ему, набрасываясь на мягкие губы, едва не застонав, когда ощутил их вкус. Я его помнил. Я, черт тебя раздери, Лия Милантэ, помнил его все это время! Трахал сотни… тысячи безликих женщин, а чувствовал твой вкус на их губах, смотрел в пустые глаза и видел в них твои, наполненные голубым светом. Слышал твой голос в каждом стоне, в каждом всхлипе. И ни с одной из них я не почувствовал и десятой доли той эйфории, которая сейчас текла по моим венам сладким ядом только от взгляда на тебя, от одного прикосновения. Чистое удовольствие держать тебя в своих объятиях, зарываться в шелк волос, пить твои стоны. Словно изголодавшийся зверь накинуться на свою добычу, терзая губы, лаская грудь, стискивая до боли горячее тело.

И как ведро ледяной воды на голову, понимание, что я не чувствую отклика. Нет, твое тело отвечает мне. Неистово, жадно… по инерции? Но в глазах… плотный сизый туман отторжения, неузнавания и… боли? Она сопротивляется, мысленно, но сопротивляется. Она не верит своим ощущениям, не верит мне, в меня… И я слышу ее мысли, ее мысленную просьбу отпустить. Слышу и чувствую, как начинает биться заточенная между костями душа, уродливая, едва ожившая, она колотит кулаками по внутренностям в дикой агонии боли, она вгрызается острыми клыками в мясо, разрывая его и выплевывая на землю, требуя причинить точно такие же страдания женщине в моих руках. И неконтролируемая злость шквальным огнем накрывает с головой, выжигая дотла нежность, оставляя после себя едкий запах возрождающейся заново ненависти за собственную слабость. И вот уже дикая жажда показать ей изнанку этой реальности, воплотить в жизнь все ее сны, дать понять, что это не что иное, как воспоминания о другой жизни, настоящей, жизни в нашем мире… серым пеплом оседает внутри тела, прорываясь наружу через поры, с каждым выдохом, каждым словом. И злорадное удовольствие видеть, как расширяются ее зрачки в первобытном ужасе, как вырывается судорожное дыхание из дрожащих губ, смотреть, не отрываясь, подавляя ее волю, порабощая ее мысли, показывая те картины, что когда-то имели для нее значение. Пусть она не помнила этого, но это так. Она смотрит в мои глаза не мигая, не отворачиваясь. Она и не может отвернуться — я держу ее взгляд. Сейчас она не со мной. Она там. Дома. Она там, в легком платьице, на пустыре, обдуваемом ветрами, поеживаясь от холода и так же глядя на меня. Так же не отрываясь. Только там это ее решение, добровольное. Там ее желания, ее эмоции.

Настоящие, чистые, вкусные.

И уже плевать, что согласие вернуться вырвано этой своеобразной пыткой, плевать, что ее колотит крупной дрожью, что после перехода ее ноги подкашиваются и она едва не падает на землю. Подхватываю ее на руки, вдыхая ее запах, чувствуя, как всего на мгновение, но аромат волос кружит голову, и улыбаюсь, когда слышу ее крик. Да, малыш, кричи! Кричи, ведь ты узнала! И этот дом, наш дом, и эти стены, и эту комнату. Это я каждую ночь мучил тебя снами, отправляя воспоминания, свои, твои и наши общие. Это я разделил твою жизнь надвое, не позволяя забыть окончательно эту жизнь, отстраниться от прошлого. Это я вкладывал в твое сознание болезненные картины прошлого, получая удовольствие от осознания того, что хотя бы во сне, но ты будешь со мной. Пусть в кошмарах, но моя. И, как самый страшный кошмар, я постепенно выходил за рамки сновидений, заполняя твои мысли, выплескиваясь на страницы твоих книг… Все в мире материально, малыш. Ничто не возникает ниоткуда. Нет выдуманных героев, нет созданных воображением жизней. Каждая история выстрадана своим автором, каждый герой когда-либо существовал в реальности. Вопрос только в том, в какой…

Глава 8

Меня вывезли с Острова. Мечты сбываются. Сейчас это звучало довольно мрачно. Я понимала, что это не означает ничего хорошего. Но с другой стороны, у меня появилось время. Никто не понимает, насколько дорогим бывает время. Его не купишь за деньги, не подвинешь, не перенесешь, не проигнорируешь, оно неумолимо. Обычно каждую его секунду начинаешь ценить только тогда, когда осознаешь, насколько мало его у тебя осталось, или в те мгновения, когда хочется, чтобы оно остановилось.

Мое внутреннее любопытство и какой-то противоестественный восторг заставляли меня то и дело смотреть в иллюминатор на проплывающие облака, на слепящие лучи солнца. Поразительно, но я чувствовала себя свободной. Да, со связанными руками, изодранной спиной, голодная, напуганная, я чувствовала себя свободной от Острова. Где-то внутри я ясно понимала, что туда уже не вернусь никогда, а значит, я освободилась. Я больше не безликое существо в синей униформе, я та, кто разворошил это осиное гнездо, и меня запомнят. Надолго. А еще я искренне надеялась, что принесла неприятности Фиру. Пусть не такие как у меня, пусть незначительные, но я насолила этой твари.

Конвоирам было совершенно наплевать, что я делаю. Они о чем-то говорили между собой и смеялись. Обо мне забыли. Скорее всего, это плохой знак, но какое им дело до связанного Нихила в драной одежде, измазанной в грязи и вывалянной в песке. Нестерпимо болели раны на спине, но я старалась не думать о них. Вероятнее всего, там, за чертой Острова, меня ждут худшие испытания, чем пытки Фира. Я еще не понимала, почему меня оставили в живых. Но это давало слабую надежду на отсрочку казни. Вытерплю ли я все то, что вытерпели казненные надзиратели? Я не боялась боли. Нас учили ее не бояться, нас вообще приучали к ней как к естественному состоянию. Каждодневные опыты вырабатывали иммунитет к физическим страданиям. Особенно у меня — ведь я их помнила до мельчайших деталей, и, тем не менее, каждый день я должна была делать вид, что ничего не понимаю, и снова идти на эту пытку добровольно, иначе… иначе меня, скорее всего, ждала бы участь ДР24. Хотя, кто знает, может, ей повезло намного больше, чем мне.

Вертолет приземлился, и меня схватили за шкирку, как паршивого котенка, вытащили наружу, пиная и толкая, а когда я падала, за волосы ставили на ноги. Я даже не представляла, во что превратилась моя кожа — в сплошной синяк. Оглядывалась по сторонам, несмотря на весь ужас, на дрожащие колени, сбитые босые ноги, я все же жадно рассматривала тот мир, в который попала. Хотя рассматривать особо было нечего. Изолированный частный аэропорт на пустыре, окруженном голыми деревьями и высоковольтными столбами. И, тем не менее, это не Остров, здесь даже воздух иной, атмосфера. По-прежнему пахло свободой. Наивная идиотка. До свободы в полном смысле этого слова мне еще очень далеко. Если вообще возможно.

Меня забрал автомобиль. Я тогда впервые в жизни села в машину. Очень странно, если учесть, что теоретически я умела ею управлять, практику мы проходили на тренажерах. Я вполне могла сесть за руль с закрытыми глазами, даже за управление вертолетом или мотоциклом. Нас учили всему, кроме способности читать и писать. Хотя я все же старалась научиться сама и иногда на песке выводила те буквы, которые видела, или цифры и запоминала их.

Мы ехали довольно долго, я не могла рассмотреть ровным счетом ничего за тонированными стеклами автомобиля. С двух сторон от меня сидели конвоиры, продолжая беседовать и перекрикиваться с водителем.

— Зачем она ему?

— Не знаю. Понятия не имею. У Нейла какие-то свои критерии и запросы.

— НМ12 мы не возили к нему.

Конвоир бросил взгляд на меня, а потом на своего дружка.

— Плевать, ее все равно уничтожат после допроса.

— НМ12 тут же отправили на задание, которое она провалила и была ликвидирована.

— Тогда какого… зачем сейчас?

— Черт его знает, что у него на уме. Не лезь в это. Меньше знаешь — дольше жив.

Конвоир снова повернулся ко мне, окинул взглядом, словно лапая, словно касаясь, как мерзкими щупальцами, этими сальными глазками «ощупывая» мое тело.

— Красивая.

Второй фыркнул и засмеялся.

— Думаешь? Да у него женщин столько, сколько ты не видел за всю свою жизнь, плюс сто лет вперед. Нахрена ему Нихил, когда можно трахать любовницу Императора, или девку Сезара, или любую другую высокородную шлюху?

— А я бы оттрахал эту.

Он протянул руку и дернул мой локон, который упал мне на глаза. Я повела головой, и он сжал мои волосы пятерней.

— Не дергайся, сука! Когда тебя прикажут казнить, ты пройдешь через меня. Так что будь посговорчивей, и я отымею тебя более гуманно.

Второй фыркнул.

— Она зеленая. Не спелая. Не люблю таких. Несозревших. Кожа да кости.

Пальцы на моих волосах разжались и поползли по шее к груди. Я закусила губы, чтобы не закричать, к горлу подкатил приступ тошноты, когда ладонь накрыла мою грудь и сильно сжала.

— Еще как созрела. Я бы погрыз ее розовые соски, пожевал до крови.

Зажмурилась, мысленно отстраняясь от холодных пальцев ублюдка, которыми он шарил у меня за пазухой.

— Я знаю толк в маленьких, грязных куколках. Они часто проходят через меня перед тем, как отправляются на тот свет. Она многому научена, да, дрянь? Тебя же учили, как ублажать мужчин, маленькая шлюха?

Он сжал мой подбородок, заставляя поднять голову, но я снова повела ею, не поднимая глаз.

— После допроса Нейла от нее останется лишь жалкая тень. Он раздерет ей сознание, покалечит разум, и ты будешь трахать полуживой труп.

— В этом тоже есть своя прелесть. — Его холодные пальцы сжали сосок, и я мысленно раздробила ему все кости, освежевала и посадила на кол, как и тех двоих надзирателей. — Посмотри мне в глаза! Ну! Сука! Смотри мне в глаза!

Я посмотрела, вкладывая в свой взгляд все презрение, которое клокотало во мне.

— Наглая. Дерзкая. Бракованная! Хозяину не понравится твоя дерзость, и он велит выколоть тебе глаза. Так что лучше на него ТАК никогда не смотри.

* * *

Шпили башен здания возвышались над высокой серой стеной, обнесенной по периметру колючей проволокой. Массивные ворота поднялись наверх, пропуская автомобиль вовнутрь, и бесшумно опустились за нами. Тогда я не могла точно описать это строение, мне было не с чем сравнивать, разве что с нашими корпусами на Острове. Сейчас я бы сравнила это здание с замком. Но совершенно модернизированным изнутри. Здесь царила странная атмосфера глухой тишины. Никаких звуков, кроме карканья ворон и завывания ветра.

Я видела торчащие из потрескавшейся земли кустарники, голые деревья. Сухая листва хрустела под босыми ногами, клубы тумана путались между деревьями, как рваная вата. Посмотрела на окна здания за тонкими прутьями решеток. Или стекла затонированы, или там кромешная тьма. Если сравнить с секторами и корпусами Острова, то это здание казалось огромным и страшным живым организмом, словно пропитанным мрачностью и угрозой.

Я дрожала, как осиновый лист, мелкой и крупной дрожью, отбивая зубами барабанную дробь от холода, чувствуя, как меня одновременно и тошнит, и сосет под ложечкой от голода. На Острове нас трое суток не кормили. Меня не тащили, я шла следом за надзирателями и чувствовала, как меня переполняют противоречивые чувства: от ужаса до совершенно абсурдного предвкушения встречи. Тогда у меня не было понимания нормальности своих эмоций, мне было опять-таки не с чем сравнивать. Я просто плыла по течению, без права выбора. Но я свой выбор сделала в тот момент, когда нарушила законы Острова, и прекрасно понимала, что за это последует расплата. Мне не было страшно, я была готова умереть, потому что мне никогда не простят того, что я пошла против системы, сломала их размеренную, монотонную жизнь.

Рассмотреть здание изнутри я не успела, как только мы вошли за массивную широкую дверь, к нам навстречу вышел мужчина во всем черном. Он презрительно осмотрел меня с ног до головы, потом бросил яростный взгляд на конвоиров.

— Слишком долго заставили ждать! Поторопитесь! Хозяин в ярости!

Один из надзирателей, схватил меня снова за шкирку и потащил волоком за собой, заставляя цепляться руками за цепь на ошейнике, не давая опомниться, оглушая пинками и тычками, вырывая волосы. Мы спускались по узкой, крученой лестнице вниз, и никто не обращал внимания, что я спотыкаюсь, бьюсь о перила и о стены.

На меня давила тишина этого здания. Ни одного звука, кроме наших шагов, моих всхлипов, когда я получала очередной синяк от удара об острый край перил. Внизу перед нами распахнулась очередная автоматическая дверь, и мы оказались в огромной зале с каменным полом, очень высоким потолком, с которого в центр зала были направлены яркие прожекторы. Я с ужасом увидела на стенах цепи, ошейники, шесты над потолком, и мне стало не по себе, я буквально физически почувствовала, что именно происходит здесь, назначение этого жуткого места. Значит, меня ожидают пытки. По спине пробежал холодок страха, и я нервно сглотнула.

А потом я увидела Нейла. Словно появился из ниоткуда. Из столпа искусственного света, или меня настолько ослепляли прожекторы, что я не сразу его заметила. Мне снова стало нечем дышать в его присутствии, я забыла, как это делается, а сердце бешено заколотилось в груди. Сейчас он был без неизменного длинного плаща. В черной рубашке, наглухо застегнутой на все пуговицы, в таких же черных штанах и сапогах. Только волосы собраны в хвост на затылке.

Нейл тяжелой поступью подошел ко мне. Он не сказал ни слова. Просто оглядывал с ног до головы, а у меня не хватало смелости посмотреть ему в глаза, но я чувствовала его взгляд. Очень тяжелый, пронизывающий насквозь. Тогда я не понимала, что моя реакция на него совершенно отличается от таковой у любого другого Нихила. Потому что все, кто общался с Нейлом, смертельно его боялись. На уровне подсознания, это было вложено в их гены, в их ДНК, что Деус их Хозяин. Я же испытывала совершенно иные эмоции. Я наслаждалась его присутствием, о котором мечтала долгие три года. Я была в него влюблена. Не так, как об этом пишут сейчас в романах, не так как влюбляются подростки, увлекаясь то одним, то другим. Нет. Я им заболела. Этот вирус проник в мою кровь с первой встречи и прогрессировал все сильнее и сильнее, как моя личная затяжная эпидемия. Тяжело дыша, уставилась в пол, на свои разбитые в кровь пальцы ног. Как же жалко я выгляжу по сравнению с ним. Вообще по сравнению со всем, что меня здесь окружает. Все такое огромное, громоздкое, и я — маленькая, ободранная и грязная.

А еще это было не пять шагов, а два… всего два шага. Я так нервничала, что у меня пересохло в горле. Нет, не от страха, а от того, что он настолько близко ко мне, что я чувствую его запах… я вообще просто его чувствую. Физически ощущаю каждое движение, взгляд кожей, каждой порой на теле и не могу сама посмотреть на него. Пульс зашкаливал и набатом колотился в висках.

Надзиратель толкнул меня на колени и сдавил мне плечи с такой силой, что на глаза навернулись слезы. Теперь я смотрела на носки сапог Нейла… на латинские «НМ». Мне кажется, они впечатались мне в память, что они теперь выбиты на мне изнутри, как метка или клеймо. Моя принадлежность ему. Пока неосознанная. Не та, которой ему принадлежат все Нихилы с Острова. Иная принадлежность. Я пока не могла дать ей определения. Он продолжал молчать, а я знала, что он на меня смотрит. Это было бешеное ощущение взгляда каждой клеточкой тела, и я дрожала под этим взглядом, летала в пропасть. Чувствовала, как подрагивают пальцы конвоира. А вот он боится. Панически. До смерти боится. Даже вспотел, и я ощущаю этот запах пота, меня от него тошнит.

— Отпусти ее! — От звука голоса Нейла кожа покрылась мурашками.

Пальцы надзирателя разжались. А потом мне показалось, что я умираю, точнее, я взлетаю. Стремительно, так быстро, что горло перехватывает от адреналина. Нейл поднял мое лицо за подбородок резким движением, и я невольно зажмурилась. Меня обожгло прикосновение. Это было его первое прикосновение ко мне. Совсем не чувственное, скорее, грубое, властное, но для меня это было самое невероятное сексуальное потрясение. Потому что все мое тело прострелило током, разрядом в тысячу вольт.

— Смотри мне в глаза!

Пальцы на подбородке сжались сильнее, и я медленно подняла веки. Ничего подобного я никогда в своей жизни не испытывала, вздрогнула всем телом, когда наши взгляды встретились. Все, что я чувствовала до этого, стало вдруг таким серым, блеклым, незначительным. Бездна его взгляда затягивала, лишая возможности моргнуть, вздохнуть, а у меня дух захватило от восхищения. Кристально чистая синева, слишком яркая и ослепительная, я тонула в ней. Увидела недоумение в его глазах, не знаю, что именно он прочел в моих. Точнее, я догадывалась, я не умела скрывать эмоции, ни одной, и меня трясло от взгляда на него, от всплеска чувственного наслаждения ощущать его пальцы на своем подбородке. Пусть через перчатки, но мне они казались такими горячими… эти длинные пальцы, которые мне так хотелось увидеть не скрытыми под тонкой черной кожей.

Нейл завораживал, гипнотизировал, и я понимала, что в этот момент не принадлежу себе, потому что он проникал в мои мысли, в меня саму, через этот зрительный контакт, заставляя мою кровь вскипать и стыть в жилах. Контраст на контрасте. Почувствовала резкую боль в висках, словно приказ раскрыться, властное давление. Порабощение воли, не терпящее возражений, только подчинение. Беспрекословно и немедленно.

И я впустила, словно все мое сознание было готово принять его, оно жаждало впустить так далеко, как он захочет, так глубоко, как прикажет. Как если бы я приняла его в свое тело. От мыслей об этом сердце заколотилось еще быстрее. И от осознания, что никто не слышит этого внутреннего немого диалога и от той дикой эротической волны, которой меня обволакивало его присутствие внутри моей головы, я задрожала, чувствуя, как учащается снова мое дыхание, как пульсирует внизу живота, как затуманивается мой взгляд, все еще тонущий в ледяной синеве. Сейчас, спустя время, я понимаю, что тогда он не применил никаких усилий для того, чтобы я это почувствовала. Это был всего лишь первый приказ Хозяина своему Нихилу, и я покорилась… но не как Нихил. А как женщина. Маленькая женщина, которая уже тогда сходила по нему с ума. Это было зарождение чувств.

Первая любовь беспощадна. Она слишком чиста и наивна, чтобы прятаться где-то в глубине, она на поверхности, ее можно потрогать руками, увидеть. Ее невозможно скрывать, контролировать. Контроль приходит с опытом, у меня его тогда не было и в помине.

«Покажи мне все». — Голос ворвался в сознание, заставляя распахнуть шире глаза.

И я показала ему: насилие над Низшими, трупы за пустырем, смерть ДР24, наверное, и многое другое, от чего мои щеки зарделись, а его брови слегка приподнялись в удивлении, губы скривила усмешка, и мне показалось, я сойду с ума от стыда. Краска прилила к щекам, но отвести взгляд не смела.

«Дальше», — приказал, почувствовав мое смущение.

Показала закрытый корпус и все, что увидела там, и как погиб надзиратель. Все до этой самой секунды. Синева темнела, затягивая все глубже, как грозовое небо, которое вот-вот пронзит молния. А потом он отвел взгляд, и я резко выдохнула, почувствовав слабость во всем теле и разочарование… Да… Какое-то странное разочарование, словно его присутствие в моем сознании связывало меня с ним и сейчас эта ниточка оборвалась.

— Казнь отменяется. НМ13 останется здесь для выполнения задания.

Я вскинула голову, чувствуя, как начинаю задыхаться от волнения.

— Она не Избрана! И она преступница! Убийца! По всем законам…

Я не сразу поняла, что происходит, пока не услышала хриплый стон надзирателя и звук упавшего тела. Резко обернулась и содрогнулась от ужаса — тот был мертв. Его широко распахнутые глаза смотрели в потолок, и в них отражался один из прожекторов.

— Увести. Вымыть. Накормить. Определить в правом секторе до моих дальнейших указаний.

Я так и не узнала тогда, за что Нейл убил надзирателя, я даже не поняла, как он его убил. Чуть позже я узнаю, что Деус может остановить сердце смертного одним взглядом, может разорвать внутренности, заставить истекать кровью, поставить на колени, принудить рвать собственными кишками и ему для этого достаточно просто посмотреть. Он может причинять дикую боль не прикасаясь. Как физическую, так и моральную. А еще спустя время я пойму и за что он его убил.

Меня подняли с колен, а я смотрела ему вслед, на удаляющийся темный силуэт и понимала, что меня не казнят в ближайшее время. Я зачем — то все же понадобилась Нейлу Мортиферу. И какая разница, зачем, лишь бы это дало мне возможность видеть его снова.

* * *

Я стояла под горячими струями воды и наслаждалась запахом мыла, свежестью густой пены, стекающей по истерзанному телу. На Острове не было такой роскоши, как ванна и душ. Мы мылись в общей душевой. А здесь повсюду зеркала, мраморный пол, белоснежные полотенца. Ноздри трепетали, улавливая запах еды, видимо, пока я час сидела в ванной, слуги принесли ужин. Перед тем, как меня привели в мою комнату, я оказалась в странном помещении, похожем на кабинет врача. Я даже чувствовала запах лекарств и спирта. Молчаливая женщина в черной одежде, они все здесь одеты в черное, подвергла меня осмотру. Приказала раздеться, осмотрела мою спину, заглянула в рот, посветила в глаза, ощупала цепкими пальцами мое тело, волосы.

— Отличный экземпляр, Лисс, — кивнула своей помощнице, — один из самых идеальных за последнее время. Я не удивлена, что он оставил ее. Возьми кровь на проверку.

Через несколько секунд мне в руку впилась игла, и женщина, которую назвали Лисс, набрала в пробирку моей крови, приложила ватку, пахнущую спиртом, к моей вене на сгибе локтя.

— Когда началась первая менструация? — спросила вторая, ощупывая мой живот.

Это был первый вопрос, который она задала мне, и мои щеки запылали. Я не привыкла обсуждать себя с кем-либо. Да, нас осматривали на Острове, но там никто не задавал вопросов. И это происходило довольно редко.

— Тебе что-то не понятно в моем вопросе?

— В тринадцать, — ответила я.

— Регулярно? Есть сбои, задержки?

— Нет.

— Половые контакты?

Резко посмотрела мне в лицо. У нее черные глаза, совершенно без зрачка, они меня пугали.

— Нет.

Вторая что-то записывала в блокнот, делая пометки.

— Сексуальное возбуждение, петтинг, оргазмы, мастурбация?

Я сглотнула и отвела взгляд, женщина подняла на меня глаза снова.

— МН13, я задала тебе вопрос, и ты обязана на него ответить. Что-то из вышеперечисленного было? Ты должна отвечать честно. От этого зависит твое будущее.

— Нет. — Я ответила довольно уверенно и не отвела взгляд. Та кивнула и снова что-то отметила в блокноте. Потом грациозно встала, подошла к шкафчику, покрытому блестящей белой краской, достала оттуда голубой халат и подала мне.

— Надень и ложись на кровать.

Натянув на себя халат и затянув концы пояса, я села на краешек кровати. Женщина подошла ко мне, сжимая в руках нечто похожее на шприц, но в несколько раз больше.

— Это будет не совсем приятно, потерпи.

Приставила его к моей левой ноге, и через секунду меня ослепила вспышка боли, словно под кожу загнали нечто огромное, разъедающее плоть.

— Что это?

— Твой порядковый номер. НМ13. Он останется с тобой до самой смерти. Хозяин может активировать датчик слежения за твоим местонахождением. Если тебя посетит идея сбежать — может быть активирована ликвидация. В твою кровь попадет доза яда, которая начнет убивать тебя медленно или быстро. В зависимости от желания хозяина.

Она смазала рану на ноге какой-то мазью ярко-желтого цвета.

— Я буду проводить осмотры раз в месяц. Если ты почувствуешь какие-то изменения в состоянии здоровья, ты можешь прийти ко мне сама. Со временем ты начнешь ориентироваться в доме. Тебя проводят к себе. Прими душ, переоденься в чистую одежду и ложись спать. Завтра у тебя будет трудный день — проверка всех твоих возможностей. Я буду там присутствовать. И еще, НМ13, возьми — это заживит твои раны на спине. Мне приказано поставить тебя на ноги в течение нескольких дней. У Хозяина нет времени ждать.

Протянула мне пузырек. Я несколько секунд смотрела на ее пальцы с коротко остриженными ногтями. Протянула руку и взяла лекарство.

— Выпьешь перед сном.

Странная забота, если меня собирались убить.

Я еще раз с упоением намылила все тело и смыла мыло, вытерлась насухо полотенцем, высушивая волосы. Когда вернулась в комнату, меня ждал поднос с ужином, а на комоде стояло несколько картонных коробок.

Но как только я поела и выпила лекарство, я провалилась в сон. Уже утром я увидела, что в коробках была аккуратно сложена новая одежда, нижнее белье и обувь.

Это был первый день, проведенный мною в этом доме. Когда я вспоминаю о нем, я понимаю, каким нежным, открытым и честным ребенком я тогда была. Годы изменят меня, ОН изменит меня до неузнаваемости. Хотя, наверное, во мне всегда жила совсем другая личность, не подходящая для роли обычного проводника. Потому что я не отличалась покорностью и я знала и чувствовала то, что не должен чувствовать ни один Нихил.

Глава 9

Я открыла глаза и резко подскочила на постели, ладони заскользили по черным шелковым простыням, одернула их, сжав в кулаки. На секунду внутри взметнулась надежда, что я в своей спальне, что мне все это приснилось… но лишь на секунду, потому что то помещение, в котором я находилась, не было моей комнатой. Я сжала виски, чувствуя, как поднимается изнутри паника, как холодеют кончики пальцев. Тяжело дыша, снова обвела помещение взглядом.

Комната оказалась очень просторной для обычной спальни. Все в тяжелых темно-бордовых тонах. Стерильная чистота… а в зеркальных поверхностях предметов мебели, напоминающей готический антиквариат, отражается зарешеченное окно, из которого тусклые лучи солнца играют бликами на мраморном черном полу. Мне кажется, что это мрамор, но он слишком блестит, отражая все предметы мебели. Постепенно я успокаивалась, насколько это возможно в моем нынешнем положении, стараясь думать трезво, заглушая панические приступы лихорадки. Каким-то непостижимым образом ОН оказался реальным, и таким же невероятным образом я оказалась в этом доме. Это не просто страх — это лютый ужас от подозрения, что я сошла с ума. Ощущение депрессивной панической атаки от нереальности происходящего. Словно сбылись мои кошмары, и даже те сны, которые мне казались верхом моих безумных фантазий о НЕМ, тоже превращались в кошмар наяву. Нет ничего ужаснее, чем осознание, что твои демоны ожили и ты стоишь лицом к лицу с ними, ощущая полное бессилие перед собственной одержимостью.

Я совершенно не представляла, чем мне это может грозить и что этот… человек(?) хочет от меня. А вдруг в этот момент я вообще нахожусь в психиатрической лечебнице и у меня дикие, безумные галлюцинации? Я сильно ущипнула себя за руку. Безжалостно. На коже выступил синяк, а на глаза навернулись слезы — больно. Лучше бы было не больно, и я проснулась. Одно дело — мечтать в своих розово-прозрачных иллюзиях о черном загадочном принце, а совсем другое — оказаться в этих иллюзиях… где все далеко не розовое и принц вовсе не принц, а некто, обладающий властью способной парализовать волю и выворачивать мозг дикой болью, не прикасаясь.

Я медленно опустила босые ноги на пол и коснулась холодного мрамора кончиками пальцев. На мне все тот же халат, в котором я была дома. Запахнула его плотнее на себе и встала с постели. По телу разлилась слабость и задрожали колени, ухватилась за стену и вдохнула полной грудью. Медленно подошла к окну, распахнула шторы, открыла настежь окно и замерла — я на высоте не менее двадцати метров над землей. Перед глазами высокая ограда, голые деревья с высохшей листвой. Если смотреть на деревья, то можно предположить, что сейчас поздняя осень. Дернула решетку, но та даже не поддалась моему натиску, но я обожгла пальцы и резко отняла их. О Боже… они до такой степени нагрелись от солнца? По коже пошли мурашки от осознания, в какой крепости я нахожусь. Отсюда не сбежать. Я силой захлопнула окно, и стаи ворон взметнулись с дерева ввысь. Сделала несколько шагов назад, тяжело дыша. Мне стало страшно… посмотрела на свою руку, раскрыв ладонь, и снова на окно. Только потом поняла, что именно напугало — на окне не было ручки… и все же я его открыла с первого раза. Внизу на раме заметила нечто вроде рычага, опущенного вниз. Есть вещи, которые мы делаем на автомате… особенно когда раньше уже не раз это делали. Только я никогда в своей жизни не была в этой комнате. И не могла быть. Я — Лия Милантэ, родилась в семье эмигрантов, провела счастливое детство вместе с родителями и после автокатастрофы, в которой они погибли, а я чудом выжила, продала родительский дом и переехала на север страны.

Я не могла бывать в этом жутком месте… я не могла знать этого человека, если он вообще человек, и я не хочу, чтобы все это стало реальностью. В моих мечтах он казался мне родным и до боли знакомым. Я бредила им, я думала о нем, я продумывала каждую черту его лица, характер, поведение. Я любила в нем все. Его недостатки, его мрак, его дикую жестокость… но это был вымысел. Мой собственный. Часть меня самой. А наяву… Сейчас… я совершенно не знаю, кто это. Точнее, я предполагаю, что смогла наделить его в своем воображении лишь десятой долей тех возможностей, которые он имел, потому что этот Нейл взорвал мне мозг. Безжалостно и очень быстро заставил увидеть и почувствовать то, что хотел он. Этот Нейл и тот Нейл… Боже! Я схожу с ума!

Это сон. Я обязательно проснусь. Только внутри уже происходило то самое осознание, что я обманываю сама себя. В висках пульсировало «не желайте — ваши желания могут исполниться»… А я желала… звала… До абсурда… могла, закрыв глаза, представлять его запах, прикосновения пальцев… Карен сказала мне как-то, что запах представить невозможно. Только если хоть раз вдыхал его. Запах можно только запомнить, как и тактильные ощущения, как и звуки. Я тогда не придала этому значения.

Только кого я звала? Вымысел? Мираж? Собственные фантазии? И когда звала, насколько я хотела, чтобы это сбылось? Сейчас я и сама не знаю ответа на этот вопрос. Да, у него именно то лицо, которое я себе представляла. Да, у него именно те невероятные, ослепительные синие глаза, в которых можно захлебнуться, пойти на дно, и чувственные губы, которые обещают бездну порочных удовольствий. Длинные черные волосы и эта невероятная линия скул, легкая щетина, надменный властный взгляд и голос. Я никогда раньше не слышала его голос, но он именно такой… тот самый. И в тот же момент это не он. Вспомнила, как предательски тело реагировало на прикосновения, а губы саднили под его поцелуями, и нервно сглотнула. Реакция на первое прикосновение обычно иная. Скованность, смущение… некий барьер. Только я чувствовала себя с ним, словно уже знала эти прикосновения, эти губы, эти властные руки. Мое тело знало, потому что оно расплавилось, оно подчинилось, и мне стало страшно, как далеко все это может зайти. Тряхнула головой и медленно выдохнула.

Прошлась по комнате, рассматривая предметы мебели. Такое странное сочетание классики и современности. Точнее, все убранство помещения напоминает эпоху Ренессанса, и в тот же момент я вижу под потолком глазки камер наблюдения, вентиляцию, кондиционер.

Я подошла к комоду с зеркалом, потрогала поверхность кончиками пальцев. Ни намека на пыль. Открыла небольшую шкатулку и замерла — в ней дорогие украшения. Явно женские. Потянула за тонкую золотую цепочку и вытащила медальон. Покрутила в руках и безошибочно нашла тайную кнопку. Он раскрылся, и я вздрогнула — портрет. Его портрет. Захлопнула крышку, положила медальон обратно. Возникло чувство, что я роюсь в чужих вещах.

Подняла глаза и посмотрела на свое отражение — я все та же. Во мне ничего не изменилось. Это не успокаивало, а пугало еще больше. Подсознание искало хоть одну зацепку, чтобы ухватится и убедить себя, что все не происходит на самом деле. Потрогала губы кончиками пальцев — слегка припухшие, словно сохранили следы голодных поцелуев.

Подошла к шкафу и распахнула дверцы. Женская одежда. Долго смотрела на платья, юбки и блузки. Протянула руку и взяла один из нарядов. Сердце забилось в горле — это мой размер. Женщины определяют такие вещи на глаз. Уловила тонкий аромат и принюхалась — теперь по телу пошли мурашки. Это мой запах. Дело даже не в аромате парфюма, хотя он тоже мой — запах свежести, нет, иногда вы безошибочно чувствуете и иные запахи — узнаваемые, принадлежащие только вам. Запах вашего собственного тела, шампуня, мыла… и еще один запах. Этот уже незнакомый… но глаза невольно закрылись, и я шумно втянула аромат. Он мне нравился… с примесью моего собственного. Повесила платье на место и захлопнула шкаф. Тут же подпрыгнула от испуга — в зеркале отразился человек во всем черном. Я резко обернулась.

— Через час будет подан завтрак, госпожа. Вы предпочитаете, как всегда, спуститься в столовую или позавтракаете здесь?

Что значит, как всегда? Мне снова стало не по себе, даже ладони вспотели.

— Здесь, — еле выдавила из себя и отвела взгляд.

Он все еще стоял, переминаясь с ноги на ногу.

— Мне приказано передать вам, чтобы вы чувствовали себя как дома.

— Кем приказано? — Хотя ответ я и так знала.

— Господином Мортифером, конечно.

Я кивнула и растерянно посмотрела на свое отражение в створках шкафа.

— Он будет ближе к вечеру.

Слуга вышел, а я снова почувствовала головокружение. Какое-то чертово дежавю. Словно это уже где-то и когда-то было. Ощущение повтора. Как в фильме. Когда один и тот же кадр вам показывают в другом ракурсе и герои говорят то же самое, только иными словами.

Я прошлась по помещению в поисках ванны и уборной.

С наслаждением встала под струи горячей воды. Меня все еще трясло, как в лихорадке, и чувство страха сковывало все тело. Я намыливалась мылом, чувствуя все тот же знакомый запах, растирала кожу мочалкой, вымывала длинные волосы, глядя на темный кафель. Когда смывала мыло, заметила на лодыжке маленький шрам. Удивилась — раньше я его не видела, но на вид он совсем не свежий. Я потрогала его кончиком пальца и нахмурилась. Под кожей ощущалось уплотнение. И снова липкий ужас сковал сознание, я осмотрела всю себя.

На пальце блеснуло обручальное кольцо и внутри все сжалось — Стеф. Он наверняка уже ищет меня. Поднял всех на ноги, переживает, и Карен тоже.

Мне должны позволить с ними связаться. В конце концов, я не в тюрьме, и вообще все это похоже на идиотский розыгрыш в ролях. Иногда мне казалось, что сейчас откуда-то выскочит съемочная группа какой-нибудь идиотской передачи и я буду хохотать в припадке истерического смеха.

Вытерлась пушистым полотенцем. Завернулась в него и вышла из ванной. Несколько секунд раздумывала и потом все же решила надеть что-то из вещей, висящих в шкафу. Надеюсь, их хозяйка на меня не обидится. Я же не могу оставаться в полотенце или в халате. Черт, белье. Вернулась к комоду, выдвинула ящик. Несколько секунд смотрела на комплекты нижнего белья. Я не могла такое носить. Я очень практичный человек, а все эти черные кружева, подвязки, чулки явно не для меня и явно не на каждый день. Но выбора особо нет. Натянула трусики и лифчик и вернулась к шкафу. Нашла узкие брюки и блузку с воротником под горло. Быстро надела на влажное тело. Размер подошел идеально. Внизу стояли коробки с обувью. Если вещи еще и могли подойти, то обувь вряд ли. У меня идиотский размер ноги, довольно маленький для девушки моего роста. Достала одну из коробок, примерила туфли — тоже подходят. Впрочем, к моему приезду могли подготовиться. Утешила себя… но, тем не менее, я прекрасно видела, что и обувь, и одежда не новые. Их носили. Аккуратно, но носили.

Ужин принесли через несколько минут. Я смотрела на подносы, и внутри все холодело — ничего из того, что я бы не любила. Меню словно составлено мной самой. Вплоть до мелочей. Есть не хотелось, я выпила чай, откусила кусок вафли и положила снова на поднос. С опаской вышла из комнаты, прошлась по этажу, осматриваясь по сторонам, готовая в любую секунду бежать обратно к себе в комнату. У меня было такое ощущение, что дом совершенно пустой. Каждый мой тихий шаг отдавался эхом под высокими потолками.

Спустилась по лестнице вниз и застыла на одной из ступеней, любуясь красотой помещения.

Наконец-то решилась пройтись и по нижним этажам. Я блуждала по дому, как в бесконечном лабиринте зеркал, картин, дверей. Не решаясь открыть ни одну из них. Господи, сколько здесь этажей? Семь? Восемь? Зачем ему такой дом? Кто он вообще и где я?

Прошла по длинному коридору, пока не уткнулась в дверь, толкнула ее и оказалась на улице. Порыв горячего ветра тут же взметнул мои волосы и опалил лицо. Воздух показался иным, очень горячим, как из адского жерла, враждебным. Я переступила порог, и дверь за мной захлопнулась. Дернула ручку, но та не поддалась. Вот черт! Теперь я не смогу войти обратно? Оглядываясь по сторонам, снова почувствовала, как бешено колотится сердце. Там… в тех картинках, которыми ОН взрывал мне мозг, я видела это место… Этот забор и эти голые деревья. Я ходила по этому двору, и мое платье развевалось от порывов ветра… и он был рядом. В тех картинках я не боялась его и знала. Но сейчас я до паники испугалась этих картинок, от них в районе затылка появилась тупая боль.

Пошла вдоль стены, чувствуя, как от жары сохнет в горле, как выступают капли пота на теле. Очень жарко и дышать трудно. Это как приехать в иной климат и первое время остро реагировать на его перемену.

Обошла почти все здание. Однообразно, серо. Ни листика, ни травинки. Утопия. Красивая, величественная, но утопия. Словно в этом месте вымерло все живое.

С тоской посмотрела на высокий забор — отсюда нет выхода, только главные ворота. Интересно, в какой мы стране? Куда он меня привез? Если я правильно помню, то у нас поздняя осень, а здесь очень жарко. Как только я подумала об этом, направление ветра изменилось, он стал прохладнее. Притом очень быстро менялась температура воздуха. Все прохладней и прохладней. День заканчивался стремительно быстро… надвигались сумерки. От неожиданной смены температуры я вся покрылась мурашками. Небо затягивало тучами, и вдалеке виднелись яркие сполохи молний. Осмотрелась по сторонам в поисках укрытия, если польет дождь, и вдруг замерла в удивлении — возле беседки заметила несколько кустов белых роз. Это словно увидеть оазис в пустыне. Потрясает противоречивостью со всей окружающей обстановкой. Сделала несколько шагов вперед, с опаской оглянулась на дом и наклонилась к цветам, протянула руку и в ужасе одернула. Я наткнулась на невидимую преграду. Протянула снова, и ладонь легла на воздух, словно на стекло, но уже через секунду я упала вперед, не удержав равновесия, на колени. Преграда исчезла. Смотрела на цветы, чувствуя нежный аромат. Тронула пальцем лепестки. Очень нежные, безумно красивые. Словно вспышкой в сознании — эти цветы в вазе на подоконнике. И я точно так же дышу ими… или не я? Вспомнилось, что я всегда с каким-то восторженным благоговением смотрела на белые розы, но никогда не покупала. Они мне нравились. Безумно. Но почему-то я не хотела к ним прикасаться, они вызывали внутри странное чувство дискомфорта. Смятение. Чувство щемящей тоски. Как-то Стеф подарил мне их на один из семейных праздников, и я расплакалась. Всегда дарил красные или розовые, а в тот раз подарил белые. Не знаю почему, но мне было невыносимо смотреть на них. Он выбросил розы в окно, и мы потом несколько дней не разговаривали. С тех пор Стеф больше не дарил мне цветы. А я и не просила, и не хотела. Сейчас я трогала лепестки, проводя пальцами по тугому стеблю с острыми шипами. Слишком красивые, ослепительные. На них можно смотреть бесконечно.

Но вдруг, прямо на моих глазах, розы начали увядать, как в ускоренной съемке, лепестки отпадали, чернели стебли. Я в отчаянии пыталась закрыть их от ветра, но они завяли, иссохли, попадали как подкошенные на землю, которая покрылась трещинами. Я попятилась назад, чувствуя, как по всему телу ползут мурашки, как становится тяжело дышать от ужаса. Словно знамение. Словно так же завяну и я сама в этом жутком месте.

— Этот мир не предназначен для этих цветов. Они были скрыты под колпаком от пагубного воздействия нашего климата. Вы вскрыли защиту не в самое подходящее время года. Обычно этим занимается садовник.

Я вздрогнула от неожиданности, вскочила на ноги и увидела все того же слугу, который приносил мне ужин. Он протянул мне плащ.

— Наденьте и вернитесь в дом. Приближается ураган.

Набросила автоматически плащ. От холода или страха зуб на зуб не попадал.

Я пошла за ним, оглядываясь на высохшие цветы. Когда мы вернулись в дом, он забрал у меня плащ снова. А меня продолжало морозить.

— Как вас зовут? — спросила я.

— Лиам.

— Почему они завяли?

— Потому что им не место здесь.

— Тогда почему они здесь?

— Хозяин так захотел.

Логично… Наверное, по той же причине, что и я здесь, — ОН так захотел.

— Зачем ему цветы?

— Ему — незачем.

Он откланялся и исчез в одном из коридоров, ведущих в недра этого необъятного строения, в котором можно было заблудиться.

Я вернулась обратно к себе. Несколько минут смотрела на дверь, потом заперла ее на ключ, придвинула к ней комод и, сбросив одежду, забралась в постель, кутаясь в одеяло и вглядываясь в полумрак комнаты. Я не могла уснуть, прислушиваясь к ночной тишине, ожидая каждую секунду, что в доме раздадутся какие-то звуки… а точнее, ожидая, что, когда он вернется, я услышу. Но нет. Все та же тишина. Я не заметила, как уснула…

Утром, когда проснулась, то первое, что я увидела, — это несколько белых роз в вазе на подоконнике. Взгляд метнулся к двери — комод все там же, и ключ торчит из замочной скважины. Вот теперь стало не просто страшно, а жутко — мне дали понять, что все эти замки, ключи и баррикады просто видимость и насмешка надо мной. Я не в безопасности совершенно… но самое страшное — это все же понимание… Полное понимание того, что я не сплю. Сны во сне не снятся.

Я в кошмаре наяву… Потому что Нейл Мортифер больше не плод моего воображения. Он настоящий, и я понятия не имею, что он за чудовище, а в том, что он чудовище, я не сомневалась. Хватило бы и десятой доли тех качеств, что я описывала, но интуиция подсказывала мне, что десятой долей было именно то, что я придумала, а на самом деле я имею дело с первобытным злом во плоти.

Я слишком долго всматривалась в бездну… теперь она не просто посмотрела на меня в ответ, а целиком затянула в воронку, в свою оскаленную пасть.

Глава 10

У меня никогда не было таких вещей, я вообще не видела на себе ничего, кроме опостылевшего темно-синего цвета. Одинаковые юбки, свитера, футболки и штаны. Штампованные моим номером. Я не предполагала, что существуют другие цвета одежды, другой материал, покрой. Меня это даже не интересовало.

И сейчас, когда моя кожа пахла мылом, а мокрые волосы закрутились в непослушные кольца и спускались ниже поясницы, впервые не заплетенные в тугую прическу, я, завернутая в пушистое полотенце, с восторгом трогала новые вещи, которые достала из коробок. Дикий восторг — у Нихила появилось что-то свое.

Тонкие эластичные черные штаны, такой же тонкий свитер под горло, широкий кожаный пояс и высокие сапоги. Потом я пойму, что это форма Нихилов, в которой проходят тренировки. Бирка с номером вшита с изнанки. Я смотрела на заветные буквы и трогала их кончиком пальца. Наверное, я единственный Нихил, который любил свой номер — НМ13. И все же я думала иногда об НМ12 и 11. Где они? Что с ними стало? Это были парни или девушки?

В других коробках я нашла нижнее белье, довольно простое, но мне оно показалось королевским. Ничего подобного у меня никогда не было. Я могла лишь мечтать о кружевах… Точнее, я даже мечтать о них не могла. Я понятия не имела, как выглядит кружево, но интуитивно, на уровне подсознания, понимала, что это белье красивое. Какая я была простая, не испорченная корыстью, алчностью. Я не осознавала ценности денег, и меня не интересовало их количество, как и золото, драгоценности, красивые вещи и вообще все, что могло бы привести в восторг девушку моего возраста. Вот эта форма была для меня в тот момент чем-то сверхъестественно прекрасным после грубого сукна и колючих свитеров, от которых моя кожа краснела, а воротник неизменно натирал шею. Иногда до ран.

Я надела черное белье и смотрела в зеркало на свое отражение расширенными глазами, а потом с таким же восторгом натянула свитер и штаны, застегнула пояс на самое последнее отверстие, но даже сейчас он все равно был немного великоват. Обула сапоги. Они восхитительно пахли новой обувью. Еще раз посмотрела в зеркало. Сейчас я казалась старше и вообще не совсем походила на саму себя. Собрала волосы в хвост на затылке. Возможно, меня накажут за своеволие и несобранные волосы, но меня опьянял запах шампуня, некое ощущение эфемерной свободы выбора. Почему-то именно шампунь пах для меня свободой. Наверное, потому что запах отличался от того, что нам выдавали на Острове. Словно у меня появилась индивидуальность. Нечто свое.

Иногда незначительные перемены меняют человека полностью, словно перерождая в другую личность. Как будто перемена места, некие штрихи вдруг заставляют мировоззрение поменяться. В кого-то более значимого на ступени эволюции Единого континента. Впрочем, одна из иллюзий. Я по-прежнему НИКТО. Со временем я начну понимать, насколько никто. Встречаться с иными расами, с обычными людьми. Слышать их имена, видеть одежду, окружающую их роскошь и, несомненно, свободу, которой у меня никогда не было.

Я даже не представляла, что на Острове была намного свободнее, чем здесь. И не потому, что не могу сбежать или распоряжаться своей жизнью. Хотя и это тоже. Но моя неволя вовсе иная… Это зависимость от его присутствия. Это начиналось не постепенно, как бывает у других. Это было мгновенно. Еще на Острове, а сейчас, когда я видела его все чаще, вдыхала его запах, которым пропитался весь этот дом, чувствовала присутствие, она возрастала. Тогда я еще не понимала, что это и есть рабство. Добровольное. Необратимое. С этого рабства не сбежишь, не сбросишь ярмо, не избавишься. Не было никаких этапов для моего полного погружения в черную бездну его мрака, в жутких демонов, которые влекли меня на уровне подсознания. Мгновенно и навечно. Посмотрела на него, и внутри заполыхал огонь. Не мирный и тихий, не теплый и нежный — нет. Стихийное бедствие с необратимыми разрушениями, неуправляемое и опасное, не поддающееся контролю чудовище, разрастающееся внутри меня и пожирающее мою волю, мою душу… мое собственное Я.

Я никому не пожелаю такой любви. О такой страсти не слагают стихи, не пишут романы. Она страшная. В ней нет ничего возвышенного или прекрасного в обычном и нормальном понимании. Патология, порок, грязь, бешеное влечение на уровне инстинктов и одержимость. Но для меня она была самой прекрасной, волшебной, неземной, сумасшедшей — моя любовь к Нейлу, она же и мое самое страшное проклятие. Я видела красоту там, где ее никто не мог увидеть, я выискивала нежность там, где жестокость была нормой, я искала любовь там, где не было речи даже о ласке. И в то же время я осознавала, какое он чудовище.

Дело не только в том, что он красив, как не может быть красив ни один смертный… Я видела красоту в другом.

За мной пришел молчаливый слуга, я шла за ним по узким коридорам, и внутри все замирало от уже привычного мне волнения. Предвкушение встречи.

Мы спустились на лифте вниз, и слуга завел меня в небольшую комнату, которая по виду напоминала те самые комнаты в бункере на острове. Те комнаты, в которых нас пытал Фир.

По коже пошли мурашки от страха. Я должна держать себя в руках. Потому что я не должна помнить, что с нами там делали. Нужно подавить страх. Тогда я еще верила, что могу скрыть от него мои эмоции. Позже — да. Смогу. Но не тогда, когда я была вся как на ладони и он читал меня по глазам, по запаху, по взмаху ресниц.

Раздались шаги за спиной, и я резко обернулась. Сердце подпрыгнуло вверх и затрепетало где — то в горле. Забилось так быстро, что я мысленно прокляла его за эту дикую реакцию. Как же больно на него смотреть. Хотелось зажмуриться и в тот же момент никогда не отводить глаз.

Нейл вошел в комнату в сопровождении той женщины-доктора, которая осматривала меня, позже я узнаю, что ее зовут Клэр, и еще одного мужчины, с лицом, похожим на непроницаемую маску.

Я смотрела на Деуса, и мне снова было трудно дышать в его присутствии, а его проницательный взгляд холодных синих глаз, казалось, обездвиживал меня. Очень тяжелый взгляд, на физическом уровне, и я камнем падала на дно этой жестокой синевы, чтобы разбиться там о ледяные скалы полного безразличия и даже брезгливости. Снова почувствовала себя ничтожно жалкой в этой форме, без следа косметики. Блеклой и серой на фоне той же Клэр, утонченной и яркой.

У меня возникало странное чувство, что он видит меня насквозь. Видит все мои мысли и слышит, как бешено бьется мое сердце. Ему, наверное, противно, что я так нервничаю в его присутствии. Если бы он узнал истинную причину, его чувственный рот скривился бы в уничижительной улыбке.

— Ты знаешь, зачем ты здесь, НМ13?

Я кивнула и посмотрела ему в глаза, хотела отвести взгляд, но не смогла. Казалось, он удерживал его, не давая возможности даже моргнуть. И нет, мне не казалось — держал. Потом я уже буду разбираться, когда он делает это намеренно. Сейчас я была слишком растерянна.

— Тебе знакомо это кресло и приборы?

Я отрицательно качнула головой. Он прищурился, и в мой мозг ворвался его властный голос: «Никогда не лги мне! Если хочешь остаться в живых! Запомни — никогда! Это первое правило, которое ты должна выучить, находясь в моем доме, — не лгать!»

На глазах от боли выступили слезы, моя голова, словно стиснутая тугими кольцами, горела и полыхала.

— Повторяю свой вопрос — тебе знакомы эти предметы?

Я кивнула, и боль тут же отступила.

— Можете приступить к вашей работе.

Нейл продолжал смотреть на меня.

— Что еще ты помнишь?

— Все… — тихо ответила я, покрываясь легкой испариной от его близости.

Клэр провела меня к креслу, закрепила мои руки на поручнях сидения, так же зафиксировала и ноги. Надела мне на голову металлический обруч, цепляя на грудь и на горло датчики.

— Пульс 120 ударов в минуту. Сердцебиение хаотичное. Дыхание затруднено.

— Ты боишься?

Нет, я не боялась. Точнее, я знала примерно, что меня ждет, и нервничала, а еще я с ума сходила от того, что чувствовала его запах. Разве я должна его чувствовать, когда он в нескольких метрах от меня? Так не бывает.

— Не боюсь.

— Твой пульс показывает иное. Сегодня все будет не так, как там. Сегодня картинки тебе буду давать я, а не компьютер. От этого зависит, останешься ты здесь или нет.

А если нет? То меня казнят? Если я не подойду, то учинят расправу надо мной?

Вслух я этого не спросила.

— 135 ударов в минуту.

Нейл приблизился ко мне почти вплотную, и я с наслаждением вдохнула сумасшедший запах, исходящий от него. Не парфюм. А его собственный мужской запах. Потом он будет преследовать меня повсюду, сводя с ума.

— 140 ударов в минуту.

Он смотрел на меня все так же пристально. Потом отошел к стене и повернулся ко мне спиной. Я нервно сглотнула, глядя на широкую сильную спину, широко расставленные длинные ноги в неизменных сапогах.

— 130 ударов в минуту.

— НМ13, ты здесь не просто так, но, я думаю, ты это и сама прекрасно понимаешь. Сегодня, возможно, будет больнее и страшнее, чем там, на Острове. Ты окажешься в тех местах, о существовании которых не предполагала. Запомни: все, что тебе нужно, — это позвать меня. Твоя цель — чтобы я пришел к тебе, за тобой. Иначе ты, возможно, никогда не вернешься оттуда. Никто не вытащит тебя из другого мира.

Он резко обернулся и снова подошел ко мне.

— Ты поняла? Оказавшись там, ты должна меня позвать.

Я кивнула и увидела, как синие глаза скользнули по моему лицу, потом чуть ниже, к бурно вздымающейся груди. Взгляд оставался непроницаемым, и вдруг он прижал пальцы к моему горлу.

— 135 ударов в минуту.

Нейл наклонился ко мне, опираясь на ручки кресла, и мне показалось, что я лечу в пропасть.

— 145 ударов в минуту.

— Позови меня. Не обязательно вслух. Просто, где бы ни оказалась, представь, что я иду к тебе.

Я судорожно сглотнула, глядя не его сильную шею в вырезе рубашки, на пиктограммы и массивную цепочку. Его кожа на ощупь горячая или такая же холодная, как и эти дьявольские глаза? Пальцы все еще прижаты к моей шее, к яремной вене. Они жгут мне кожу, и мое дыхание становится прерывистым.

— 150 ударов в минуту.

— Ты боишься? — спросил Нейл снова и склонился к моему уху. Шумно вдохнул мой запах. — Или это не страх, НМ13?

Я снова отрицательно качнула головой. Наши взгляды встретились, и сейчас он больше всего походил на хищника. Его ноздри трепетали, а зрачки глаз сухо заблестели. Невыносимо смотреть ему в глаза… я тону… я захлебываюсь.

Нейл выпрямился и отошел к стене.

— 140 ударов в минуту. 135… 130…

Вдруг снова резко повернулся ко мне и нахмурился. В мгновение оказался рядом и навис надо мной, глядя мне в глаза:

— 145 ударов.

Взял меня за подбородок и заставил смотреть на него.

— 155 ударов в минуту.

И снова в его глазах удивление.

— Боишься не приборов, а меня, да?

От прикосновения к коже стало тяжело дышать.

— Нет.

А я его почти не слышала, я смотрела на светло-синюю радужку его глаз и видела там свое отражение, свои собственные глаза, расширенные от удивления.

«Тебя никто не тронет здесь, пока я не прикажу. Никто не посмеет наказать, кроме меня самого. Так что прекращай трястись, НМ13».

А я не могла прекратить… от его пальцев, сжимающих мой подбородок, по всему телу растекался огонь, и в горле пересохло.

— Расслабься.

Внезапно все исчезло, и я оказалась в каком-то жутком месте, похожем на подвал, с многочисленными тоннелями, как лабиринтами. Я озиралась по сторонам, смотрела на влажные стены, слышала стоны и крики где-то вдалеке, и кровь от них стыла в жилах. Я словно оказалась в каком-то вакууме, вне времени и пространства. Я слышала эхом собственные шаги. Не знаю, куда я шла, но меня толкало вперед в один из тоннелей. Ступая босыми ногами, я чувствовала, что под ними мокро, а когда опустила глаза, в ужасе закричала — мои ноги по щиколотку утопали в крови. Но я шла вперед, озираясь, вздрагивая от звука голосов и чувствуя, как от ужаса на теле шевелятся все волоски.

В тоннеле кромешная тьма, и я иду на ощупь, протягивая вперед дрожащие руки, и вдруг вижу ступени… точнее, одну ступень, и позади меня оглушительный взрыв. Затылок опалило жаром, и вот уже столпы огня лижут мне пятки, обугливая одежду, оставляя подпалины на свитере.

Я уже не иду, а бегу и резко останавливаюсь над обрывом. Огонь приближается сзади, а впереди пропасть, на дне которой плещется ярко-оранжевая магма. Запах серы забивается в ноздри, и мне нечем дышать.

Я громко кричу его имя. Так громко, что мой голос эхом разносится и словно ударяется о камни, теряется внизу, в бездне.

Я зову его… он ведь должен прийти, иначе зачем бы он просил звать его. Но мне страшно, и я понимаю, что сорву здесь голос, а он так и не придет. Кто я такая, чтобы Деус пришел ко мне. Мое место на дне этой бездны. Я должна шагнуть в нее и свернуть на ее дне шею. Сгореть живьем. Грязные, никчемные Нихилы не достойны жить.

«Прыгай… прыгай и умри! Прыгай, НМ13».

Голос врывается в сознание, и ломит виски оглушительной болью, меня охватывает чувство дикой безысходности и тоски.

«Нет! Он придет! Я позову, и придет! Он так сказал! Я ему верю!»

Если бы он пришел… Если бы вдруг появился здесь, среди столпов огня. Я бы тянула к нему руки, я бы почувствовала, как он прижимает меня к себе. Боже! Я ведь могу в этом Аду фантазировать об этом, как там на Острове… Перед смертью, наверное, бывают такие видения. Я сейчас так ясно вижу его, идущего ко мне сквозь огонь, и мое сердце отчаянно рвется в груди, стучит так громко и болезненно.

— Нейл!

Я тяну к нему руку и смотрю в синие глаза, когда наши пальцы переплетаются, и он рывком дергает меня к себе, подальше от обрыва. Все вокруг крутится на бешеной скорости. Я вскинула руки и прижалась к нему всем телом, как в моих снах и мечтах. Как же он пахнет дымом и страстью. Запретом и невозможностью. Он пахнет самым соблазнительным и обжигающим «никогда», которое будит внутри меня противоречивых демонов… и они шепчут мне, что здесь моя территория. Здесь это возможно, ведь я обнимаю его сейчас… я даже чувствую его сердцебиение.

Резко открываю глаза.

— Пульс 160 ударов в минуту.

Деус смотрит мне в глаза нахмурившись, а потом поворачивает голову к Клэр.

— Она это сделала. Я был там с ней! Дьявол раздери! Получилось! Все видеозаписи принести ко мне в кабинет.

Меня лихорадило после этого опыта, я вся покрылась испариной. Я слышала их голоса, как сквозь вату, невыносимо болела голова, так сильно, что из глаз текли слезы. Самое странное, что я все еще чувствовала его пальцы, переплетенные с моими.

— Вы видели себя рядом с ней?

— Не просто видел — я там был! Это впервые за все треклятые годы опытов.

— И как она это сделала? Что видела она?

— Не важно! Важен результат. Уводи ее. Дать отдых, накормить, ознакомьте ее с домом и расписанием тренировок. И еще, Клэр, обновите ей гардероб.

— Нейл! Что она представила? Как это оказалось настолько реальным, что ты смог перешагнуть рубеж?

— Я сказал — не важно. Важно, что я ее услышал и смог пройти границу. Ее зов был отчетлив и чист. Она смогла это сделать.

— Вы…

— Молчать! Я сказал, тебя это не касается — значит, не касается. Позаботься о ней и не смей ее допрашивать. Узнаю — сдеру кожу живьем.

Я встретилась с Клэр взглядом, и мне показалось, что в ее глазах сверкнула ненависть и в то же время страх. В этот момент я поняла, что Нейл не преувеличил ни на секунду — он способен выполнить свою угрозу, и Клэр знает об этом.

* * *

Прошло несколько недель моего пребывания в этом доме. Несколько раз в неделю меня приводили в эту комнату. Самое дикое, что, несмотря на то что знала о боли, я жаждала этих сеансов. Из-за него. Между нами появлялась какая-то странная связь, и с каждым опытом она становилась прочнее. Мне уже не нужно было так истошно кричать. Я уже могла звать его шепотом или мысленно. Он приходил. Всегда.

Вне опытов я почти его не видела. Нейл не бывал дома по несколько дней, и я часами бродила по огромному зданию, которое уже не казалось мне мертвым и страшным. Я знакомилась с ним, как оно со мной. Я изучала каждый его угол, заглядывая в просторные красивые комнаты. Любовалась картинами с изображением диковинных цветов или животных. Со временем я интуитивно поняла, в какой части здания живет Нейл. Я бродила по комнатам, кабинетам, по библиотеке.

Касалась выбитых инициалов на предметах мебели.

Раз в неделю он возвращался, и я чувствовала заранее его приезд. Бросалась к окну, смотрела, как поднимаются ворота, впуская его автомобиль, как он выходит, хлопнув дверцей, и с грацией хищника двигается в сторону дома. Это означало, что через несколько часов меня приведут в то помещение… Там, на моей территории, я даже имею право касаться его. И он не смотрит на меня с брезгливостью или высокомерием. Да, проходят доли секунд, мгновения, и он возвращает меня обратно в комнату, где я сползаю с кресла, и меня беспощадно тошнит, а иногда чуть ли не рвет внутренностями, по щекам от боли катятся слезы, и дрожит от слабости все тело. Клэр говорит, что я отдаю все ресурсы организма, когда зову его. Мой зов по силе превышает таковой у всех других проводников. Она замеряла его и не могла дать определения тому, каким образом у меня такой чистый сигнал.

Потом, в тишине своей комнаты, я сама касаюсь того места, где его пальцы скользили, когда я бросалась в его объятия. Иногда по плечам, иногда сильно сжимая за талию, а иногда переплетая пальцы с моими. Я так и не могла понять — это моя иллюзия или все же это происходит на самом деле.

Мне много раз говорили, что я не могу и не имею право приносить или забирать с собой что-то из тех миров, куда они меня отправляли. У меня никогда и не возникало такого желания, потому что обычно я оказывалась в невыносимых условиях, в которых даже нет времени оглядываться по сторонам, в которых у меня есть всего несколько секунд на то, чтобы позвать его.

Тогда я не понимала, что Нейл приходит не затем, чтобы спасти. Нет. Все гораздо прозаичнее. Это меня учат успеть позвать его, даже если я буду в смертельной опасности. Чтобы он успел оказаться там, где ему нужно, прежде чем я умру. Никого не волнует, как это закончится для меня. Главное — выполнить миссию. Моя жизнь — ничто по сравнению с нуждами и целями Единых. Но мне нравилось представлять, что он приходит именно за мной. Фантазировать потом долгими ночами о том, чего никогда не может быть у недостойной Нихил. Да и не Нихил я вовсе. Я вообще никто, и имени у меня нет.

В тот последний опыт, когда меня в последний раз переместили в иною реальность, я оказалась в странном мире. Он завораживал своей красотой. Никогда раньше я не видела ничего подобного. В этом мире все пахло жизнью. Он утопал в зелени и цветах. И мне впервые невыносимо захотелось прикоснуться к чему-то. Точнее меня заворожили только одни цветы. Они манили меня этим ослепительным белым цветом. Я так редко видела что-то по-настоящему белое. Мне вообще впервые что-то настолько понравилось, что даже дух захватило. Я тронула стебель цветка, очень нежного, белоснежного, с каплями росы на лепестках. Я сорвала его и сжала в ладони, он изранил мне пальцы, но я не выпустила его, даже когда появился Нейл.

Переход обратно, как всегда, опустошил меня, и я упала на колени, прижимая руки к животу, задыхаясь от приступа дикой головной боли до тошноты.

— Что у тебя в руках?! — Истерический голос Клэр вырвал меня из тошнотворного тумана. Я завела руку за спину, чувствуя, как шипы прокалывают кожу на ладони.

— Ничего.

Нейл сверкнул глазами и стиснул челюсти, но промолчал. Верно. Правило — не лгать ему, но мне никто не запрещал лгать кому-либо другому. Он выжидал, а я впервые была намерена сражаться до конца.

— Раскрой ладони, НМ13!

Клэр сделала шаг ко мне, и ее ярко накрашенный рот сжался в узкую полоску.

— Нет! — дерзко ответила я и попыталась подняться с колен, но меня мучила слабость, и кружилась голова.

Нейл рывком поднял меня на ноги, а я сделала шаг назад, упрямо вздернув подбородок.

— Покажи руки, я сказала! Что ты притащила оттуда, идиотка? Тебе говорили ничего не брать!

— Ничего!

Нейл схватил меня за руку и сжал мое запястье с такой силой, что у меня потемнело перед глазами, и я невольно разжала пальцы. На ладони лежал слегка потрепанный цветок, а с рваных ран по руке стекала кровь и капала на пол. Я подняла взгляд на Нейла и увидела, как расширились его зрачки, почти скрывая яркую радужку.

— Пожалуйста… это цветок. Он такой красивый. Пожалуйста. Он мой!

— У тебя нет ничего своего, и не может быть! Ты — никто!

Клэр схватила тонкий стебель и безжалостно смяла. Белые лепестки медленно падали на кафельный пол в капли моей крови. Я проследила за ними взглядом, и в этот момент от отчаяния запершило в горле, по щекам потекли слезы. От понимания, что ничего моего в этом мире быть не может. Никто не может владеть чем-то. Даже цветком.

Клэр безжалостно раздавила цветок ногами и вышла из комнаты, а я опустилась на колени, вытирая слезы рукавом и подбирая уцелевшие лепестки, которые на глазах скручивались, высыхали… умирали.

— Зачем? Такой красивый… зачем? — Я шептала и захлебывалась рыданиями. Это было мое первое лишение в жизни. Первое расставание с чем-то, что могло бы быть моим.

Увидела, как Нейл вышел за Клэр, отчеканивая каждый шаг.

* * *

Этой ночью я не уснула. Я проплакала почти до утра, уткнувшись в подушку лицом. А утром, принимая душ, долго смотрела на едва затянувшиеся раны от шипов… Это все, что осталось у меня от цветка. Наверное, вот так остаются шрамы от всего, что мы любим, когда оно нас покидает. Шрамы и есть воспоминания о любви.

Сквозь шум воды услышала, как повернулся ключ в замке моей комнаты, и выключила воду. Затаилась. До меня донеслись голоса слуг, они, видимо, убирались в пустом доме и забыли о моем присутствии.

— Вчера привозили пленных. Ты видел, что от них осталось? Хорошо, что я не дежурю в секторе № 6. Все блевали, когда вышли оттуда с пластиковыми пакетами.

— Можно подумать, это впервые.

— Давно такого не было. Обычно он наказывает иначе и пытает иначе. Без такого количества крови и грязи. Их освежевали, как скот, от них остались только куски мяса. Я всю ночь слышал эти дикие крики. Он зверь. Жуткий зверь. Я, когда смотрю на него, мне кажется, от него воняет смертью.

— Он и есть смерть. Занимайся своим делом и меньше об этом думай.

— А женщины… Его любовницы.

Я судорожно сглотнула и затаилась за дверью ванной.

— Сколько раз я видел, как их выносили из его спальни в синяках, залитых кровью, связанных веревками. Даже думать не хочу о том, что этот монстр вытворял с ними в постели, как калечил и мучил их.

— Они сами к нему приходят. Значит, им нравится.

— Насилие? Зверства? Он их заставляет. Этот дьявол внушает им, что угодно и превращает их в грязь, рабынь, кукол.

— Заткнись. Это не наше дело. Хочешь жить — держи язык за зубами. У нас прибыльное место. Мы в достатке и не голодные, еще и семьям перепадает. Попробуй, найди в Едином такое теплое местечко.

— Где хозяин сам Дьявол!

— Этот Дьявол сегодня утром приказал нанять садовника. На кой черт ему садовник, не понимаю. Здесь даже деревья дохнут, ни одной травинки.

Вечером, когда Нейл вернулся, за мной пришли и вывели на прогулку. Не сказали, куда ведут, а я с ужасом понимала, что не в комнату для опытов, а на улицу. Зачем? Я не знала.

Мне было сказано «хозяин велел».

Впервые я оказалась во дворе этого страшного строения, которое всегда казалось мне мертвым. И сейчас, ступая по потрескавшейся земле, я понимала, что оно действительно мертвое, как и земля, окружающая меня, как и сухие деревья. Все, что здесь было живым, — это вороны, которые кружили над высокой оградой.

А потом я увидела ИХ. Я не верила своим глазам — посреди черноты, серости, полного увядания они казались волшебными. Нереально прекрасными. Я опустилась на колени, задыхаясь, не понимая, что я улыбаюсь. Протянула руку и наткнулась на препятствие, одернула пальцы и услышала над собой надтреснутый голос.

— Это розы. Они не приспособлены для жизни в нашем мире, поэтому находятся в вакууме. Вы можете смотреть на них, но не можете тронуть.

Я посмотрела на мужчину в длинном противодождевом плаще. Его жидкие волосы развевались на ветру, а лицо казалось сморщенным, скукоженным, с тонкой, как папиросная бумага, кожей.

— Я садовник. Меня наняли ухаживать за этими растениями.

В эту секунду мне показалось, что на меня кто-то пристально смотрит, и я вскинула голову наверх. Пустые глазницы окон с железными витыми решетками. С этой стороны находятся покои Нейла.

— Мне приказано снять у вас отпечатки пальцев — вы сможете вскрывать защиту и прикасаться к цветам. Но у вас будет всего лишь три минуты, затем пагубное воздействие этого климата погубит цветы.

Я кивнула, и снова как зачарованная посмотрела на… розы. Белые розы. Никогда в своей жизни я не видела ничего красивее их.

Я так и не поняла, зачем он это сделал. Для меня оставалось долгое время загадкой.

На следующий день меня привели на очередной осмотр к Клэр, где она попыталась залечить шрамы на моей ладони, но я отказалась. Я хотела запомнить этот день. Не знаю почему, но очень хотела, и мне казалось, что именно тонкие шрамы будут мне о нем напоминать.

— Ты здорова, Лия. Следующий осмотр я проведу через месяц.

Я в удивлении посмотрела на Клэр, которая в этот раз сама что-то записывала в блокнот.

— НМ13, — поправила ее я.

— Нет! Он дал тебе имя. Хозяин хочет, чтобы тебя называли Лия Милантэ. Так что начинай привыкать.

И снова эти нотки в голосе. Нотки… ненависти.

Позже, когда я научусь читать и выучу самые разные языки мира, я узнаю, что Милантэ — это ночной цветок.

А глядя на тоненькие шрамы на ладони, я буду вспоминать этот день, когда у меня появилось имя. Он придумал его для меня.

Глава 11

Все, что касалось ее, всегда было СЛИШКОМ. Слишком много мыслей о ней. Слишком важно быть рядом. Слишком не хватает. Только с ней я мог быть слишком нежным для Деуса. И только к ней я был слишком жесток. Так жесток, как к никому другому. Глух к мольбам убить ее и не позволить им сотворить ЭТО с ней. Но и тогда я был слишком. Слишком эгоистичен, Лия.

Как же ты просила, умоляла лишить тебя жизни, но оставить с тобой все воспоминания. Клялась в любви и тут же кричала о жуткой ненависти из-за принятого мною решения, и я видел это дикое отчаяние в твоих глазах. Ты не понимала, почему я принял такое решение, а я так и не сказал тебе, что просто не смог. Знать, что ты жива, — это была проклятая, навязчивая одержимость. Пока ты дышишь — у меня есть шанс найти и вернуть, отобрать, выгрызть тебя у расстояния, у времени… Я не мог и не хотел отдать тебя в лапы смерти, только не тебя, а ты до истерики не хотела новую себя. Ты сама никогда не дорожила собой, Лия. Тебя уже не было в нашем мире, а я все не мог понять, почему воспоминания обо мне для тебя кажутся важнее, чем собственное существование. Пока сам не стал корчиться от тоски по тебе. По нам. Пока не стал вспоминать, Лия.

Просто, малыш, мне все же понадобилось больше времени, чтобы понять то, что чувствовала ты. Есть такие воспоминания, которые стоят сотни жизней. Ярких, радостных, жестоких, жутких, но, несомненно, бесценных. А разве может быть полноценной жизнь, на исходе которой ты не перебираешь самые дорогие ее мгновения? Даже если ты бессмертен. Даже когда всего лишь одна картинка в моей голове, но с твоим участием, стоит всех тех столетий, что я существую. И ведь даже воспоминания о тебе были слишком, Лия. Слишком больными, чтобы я мог их забыть. Чтобы я захотел их забыть.

Ты знаешь, сколько раз я, надрывая горло, хохотал в своей комнате, пока слуги едва не умирали от первобытного страха, ошарашенные этим истерическим смехом. Каждый из них считал меня обезумевшим. Я слышал их мысли на расстоянии. Но я и правда был настолько безумен, что даже не находил нужным убить их за подобное. И знаешь, что меня развеселило, мой ночной цветок? То, что ты подарила мне боль. Ты научила испытывать ее, а не только причинять, научила корчиться в дикой агонии… и наслаждаться ею. Я познал все ее оттенки, я резал пальцы, ломал и крошил их о мраморные стены… пытаясь заменить эту невыносимую пытку физической болью. Так легко обычная смертная разрушила миф о неуязвимости высших Деусов.

Так сладко, непередаваемо вкусно осознавать, что и ты от меня не просто согласна принять все, даже боль… Нет, любимая… Ты жаждала чувствовать ее так же, как я жаждал причинить ее. ТЕБЕ. И раз за разом проверять границы твоего доверия, упиваясь пониманием того, что оно практически безгранично…

Послевкусие победы, приправленной твоим наслаждением и слезами. Что может быть вкуснее?

Лия. Мой ночной цветок. Она внесла жизнь в этот дом. Казалось, он дышит в такт с ее дыханием. Огромный и мрачный, он расцветал более мягкими оттенками черного. Казалось, стены впитывали в себя ее тепло, прогревая все здание. Холод. Оказывается, здесь было холодно без нее. Впрочем, да, было. Я почувствовал эту леденящую душу пустоту, как только вернулся сюда тогда. Один. Мне казалось, что нельзя избавиться от этой стужи, пропитавшей собой все вокруг. Словно стены покрылись шрамами инея, как мои внутренности. Однако со временем я настолько привык к нему, что перестал замечать. Но сейчас… Черт ее задери, эта женщина не делала ничего сверхъестественного, но мы оба могли дышать. Я и этот, пустой до ее появления, особняк. Логово монстра, который яростно оберегал его от чужого вторжения тысячелетиями, где одиночество было второй натурой.

Она бродила по саду, и воздух вокруг, он словно, приобретал очертания. Я видел, как он искрится, еле заметным шлейфом следуя за ней. Наверное, именно так и выглядит Жизнь. У нее темные длинные волосы, водопадом ниспадающие на плечи, нежно обнимающие ее спину, светло-голубые глаза с затаенным страхом в самой глубине. Страхом, которого почти не видно за теми сполохами гнева, которые заиграли во взгляде, как только я зашел в ее спальню. Точнее, появился. Замок мог остановить кого угодно, но только не меня. Ни одни двери, ни одни стены. Ничего. Скоро она начнет осознавать, что я за тварь. Пока она полна иллюзий, что я схож с тем, кого придумали отголоски ее искореженной, стертой памяти.

— Здравствуй, Лия. Я смотрю, ты уже освоилась дома?

* * *

Резко обернулась и вздрогнула. Невольно метнула взгляд к закрытой на ключ двери. Он так и торчал в замочной скважине. Внутри все похолодело, и я отшатнулась назад, чувствуя, как вдоль позвоночника быстро пробежали искры панического ужаса. Сердце застучало оглушительно громко. Посмотрела на Нейла, и снова это смешанное чувство дикого восхищения, граничащего с сумасшедшим, животным страхом. Страхом перед хищником… не просто опасным, а смертельно опасным. Как же бесшумно и молниеносно он двигается, неуловимо для глаза.

Мои пальцы все еще судорожно сжимали увядший лепесток розы, как напоминание, что в этом доме царит смерть… Возможно, моя собственная.

— Это не мой дом, — посмотрела в синие глаза, больно дернулось сердце — ЕГО взгляд и в тот же момент чужой — и тут же отвернулась, я помнила, чем это чревато — смотреть ему в глаза. — Когда я смогу вернуться обратно? И зачем я здесь?

Я старалась говорить спокойно. Очень старалась не показать, насколько мне страшно.

* * *

Склонил голову набок, выхватив краем глаза тонкие пальцы, намертво вцепившиеся в лепесток. Она нашла их. Моя маленькая девочка, вдохнувшая жизнь в эту пустыню смерти и невольно убившая единственное живое, что здесь было.

— Ты не вернешься обратно, Лия. — Сделал шаг к ней навстречу. — Более того, у меня слишком мало времени и желания отвечать на твои вопросы. Так что, — вздернул бровь, заметив, как сжались ее ладони в кулаки. Злость. Вкусная эмоция. Злись. — Я бы посоветовал тебе определиться с тем кругом вопросов, ответы на которые тебе важны… малыш.

* * *

Он шагнул ко мне, и внутри поднялся ураган паники. Только не так близко. Я слишком не доверяю себе, потому что моя реакция на него непредсказуемая… Ложь! Предсказуема до абсурда. Сердце забилось в горле. Я чувствую его запах и не могу сравнить ни с одним мне знакомым запахом. Словно в воздухе витает соблазн, им пропитывается каждая трещина в стене, каждая складка моего платья, каждая пора моей кожи. Он опутывает меня паутиной, связывая, обездвиживая, проникая под одежду, к венам, чтобы потечь по ним, как опиум, обволакивая сознание. Только не смотреть в глаза, а тянет настолько невыносимо, что я кусаю губы и дико сопротивляюсь этому желанию. Столько лет я мечтала об этом, а сейчас изо всех сил стараюсь не поддаться безрассудному искушению. Смотрю в пол на носки его сапог, на буквы выбитые, как и везде здесь. Знакомые буквы. Разве не ими я исписала все страницы и выводила пальцем на запотевшем окне… Разве не рисовала их с ненормальной любовью к иллюзии… Иногда мне казалось, что его инициалы выбиты у меня изнутри на коже. Как татуировка, которую никто, кроме меня, не видит.

Вопросы? У меня их тысячи. Миллионы вопросов. И первый из них все тот же, ответ, на который я так и не получила.

— Кто ты? И зачем я здесь? Это важные вопросы для меня.

Голос дрожит, и я невольно отступаю к окну с тяжелыми шторами, пока не чувствую сжатыми за спиной пальцами бархат черной материи. Дальше бежать некуда.

* * *

Страх. Она боится меня. Я чувствую, как колотится ее сердце в приступе паники, и улыбаюсь, хотя хочется обратного. Хочется бесконечно долго встряхивать ее за плечи, заставляя смотреть мне в глаза, чтобы не смела отворачиваться. Чтобы как когда — то жадно искала мой взгляд. В вены сумасшедшим потоком врывается безумное желание вывернуть наизнанку ее сознание, вынудить вспомнить все, что осталось там, за блоком, поставленным много лет назад. Потому что, бл***, я обожал испуг. Я питался им. Это самое естественное чувство смертного перед Деусом… Но только не с ней! С Лией я любил совершенно другие эмоции. И страх… я любил видеть его на самом дне голубого океана ее глаз, только когда она извивалась на черных простынях, привязанная веревками к изголовью кровати, жадно наблюдавшая за каплями воска, стекавшими с моих пальцев на ее обнаженную кожу. Не страх передо мной, а страх перед неизвестностью… что я сделаю с ней дальше. От какой изощренной пытки она сорвет голос, в наслаждении выкрикивая мое имя или беззвучно рыдая от запрета произнести хоть одно слово, и как от немого экстаза закатятся ее глаза, заставляя меня сатанеть от желания и срывая все планки от возбуждения.

— Мне кажется, мы уже выяснили, кто я, Лия. — Провести пальцем по ее щеке, чтобы стиснуть челюсти от ощущения нежности ее кожи, чтобы на миг задержать дыхание, когда ее зрачки расширятся и потемнеют… вспоминай, малыш… вспоминай сама… пока я не решил помочь тебе сделать это. — Зачем ты здесь? Это твой дом, Лия. И ни о каком «обратно» речи быть не может!

* * *

От его улыбки электризуется кожа. Статика повсюду, раскаляя воздух до легкого потрескивания атомов вокруг нас, и мне кажется воспламенились кончики моих волос и даже ресницы. Меня жжет его взгляд. На чувственных губах усмешка, а в глазах — лед, и мне все труднее дышать. Прикосновение пальцев к щеке, и я уже задыхаюсь. От паники до бешеного безумного восторга. Изо льда в огонь… Начинаю гореть. Кусками кожи. В разных местах. Хочется прижать руки к ожогам.

— Ты не имеешь права, — выдохнула и дернула головой, избегая прикосновения, — я понятия не имею, кто я для тебя и кто ты для меня, и НЕ ХОЧУ знать. Не прикасайся ко мне!

Вжалась в окно. Собственные эмоции походили на торнадо, на вращающуюся воронку. Словно внутри меня огненный столп протеста и я пытаюсь прорваться сквозь огонь и дым. Я его не знаю. Не могу знать. Не хочу знать.

* * *

Крик отчаяния, и сознание взрывается напополам от желания прижать ее к себе, собирая губами с щек еле заметную дрожь… и разорвать ее, на хрен, за эти слова. За приказной тон. Никогда… Еще никогда я не видел Лию такой. Требовать? Приказывать? Этих слов априори не могло быть в ее лексиконе. А по отношению ко мне подобного не позволял себе даже Император. И сейчас я чувствовал, как моментально вспыхивает и разгорается диким пламенем злость внутри. Она сжигает на своем пути любые мысли и эмоции, оставляя только серый пепел. И, мне казалось, я даже чувствую его едкий запах.

Прищурился, глядя, как упорно она старается отстраниться от меня, и сжал ладонью ее подбородок.

— Смотри на меня, Лия! — Ледяным тоном. Пора показать ей, что Нейл Мортифер, стоявший перед ней сейчас, ничем не похож на героя ее романов. Я хуже. В десятки, сотни раз хуже любых ее фантазий о нем. — В этом доме. В этом мире. Я имею все права. На все, что назову своим. И, в первую очередь, — притянул ее к себе другой рукой, сжимая талию, — на тебя. И если я захочу, — положил руку на грудь и сильно сжал, усмехнувшись, когда ощутил затвердевший камушек соска, — я отымею тебя прямо здесь. И ты, Лия, не посмеешь даже пикнуть против… только надрывно выть, умоляя не останавливаться.

Впился в пухлые губя, чувствуя, как каменеет член, как желание взять ее немедленно, возле окна, патокой разливается по позвоночнику. Слишком долго я хотел этого. Слишком долго, мать ее, вспоминал об этом.

* * *

Нейл сжал пальцами мой подбородок, и у меня перехватило горло. Каждое прикосновение жалит, обнажает меня до мяса, делая беззащитной, жалкой. Зажмурилась. Прижал к себе резко и требовательно. Властно, без колебаний, без права на возражение. Как свою собственность. Сильно сжал грудь, и пол задрожал под ногами. Меня обволакивало запахом, близостью. От его слов по коже пошли мурашки. В висках пульсирует адреналин и… то самое неконтролируемое возбуждение. Словно я не принадлежу сама себе.

Я чувствовала, как какая — то часть меня сжалась внутри в пружину. Предвкушение? Чего именно?… Я не знала, но тело напряглось, как звенящая струна, или она порвется, или пружина отскочит и разнесет к чертям все мое притворное самообладание. Почувствовала его губы на своих губах и полетела… вниз… на бешеной скорости. В пропасть… в ту самую воронку, в огонь. Гореть живьем. Внизу живота все скрутило в узел, задрожал каждый нерв, в груди застряло рыдание. Словно мое тело, мое сознание обезумело от его губ, от жестокого рта, который терзал меня голодным, злым поцелуем. Стиснула пальцы, чтобы не поддаться исступленному порыву впиваться в его волосы, прижимаясь к нему. Под наглой ладонью бьется мое сердце и твердеет сосок от трения о материю.

Стиснула пальцы за спиной и нащупала кольцо. Увернулась от его губ, задыхаясь, посмотрела в синие глаза, всхлипнув от жара, который окатил всю с ног до головы. Сколько раз я описывала этот взгляд и даже не предполагала, что наяву он не просто невыносимый, под ним хочется расплавиться.

— Я не принадлежу тебе! По закону моего мира я принадлежу другому мужчине. — Увидела, как чернеет радужка, и почти выкрикнула ему в лицо:

— Никаких прав ты на меня не имеешь! Тебя нет! И никогда не было! Ты мне никто! Я не знаю тебя!

Почти в истерике, оглядываясь по сторонам и беспомощно понимая, насколько жалко сопротивляться. Меня лихорадило, и губы покалывало от поцелуя.

* * *

Злость уже вырывается наружу, облизывая шершавыми языками пламени кости, просачиваясь сквозь кожу. Знаешь ли ты, девочка, что стоит мне захотеть, и ты почувствуешь на себе, что значит гореть живьем?

Упоминание о другом мужчине не просто выбивает почву из — под ног, оно крошит сознание на мельчайшие части, оставляя после себя только черную бездну, оказаться на дне которой гораздо хуже, чем умереть. Поверь, малыш. Я это знаю. Я был там. И единственное, что смогло меня вытащить оттуда, — это твое слово. Твое обещание позвать.

А сейчас… сейчас ты без ножа наживую вырезаешь из меня внутренности, снова погружая туда, откуда я вылез только с одной целью — вернуть тебя.

Отступил назад, ощущая, как начинает меняться мой собственный облик, но не сдерживая себя. Пора тебе в очередной раз познакомиться с твоим Хозяином, Лия. Время настало.

Она обхватила себя руками, прикрываясь, отводя взгляд в лихорадочных поисках путей к отступлению. Смешная. Но мне не хотелось улыбаться. Мне хотелось разодрать ее на части за те картинки, что неожиданно возникли в моей голове. И в них Она. Прижатая спиной к стене. Громко стонущая, извивающаяся под мужчиной. Тонкие пальчики зарываются в его черные волосы, она притягивает его к своей груди, откидывая голову назад. Нет, Лия. Подними голову. Посмотри на его лицо. Ты чувствуешь, как его губы обхватили твой сосок? Чувствуешь, как прикусывает его? Как слизывает появившуюся капельку крови? Почему ты задрожала, Лия? Потому что видишь меня вместо него? Или потому что именно так ты себе представляла это? Сколько раз представляла? Что ты делала, когда желание становилось невыносимым, Лия? Оно ведь становилось. Не лги мне.

Я вижу, а ты ощущаешь, как я наматываю твои волосы на руку и оттягиваю твою голову в сторону, чтобы вонзиться клыками в шею.

По венам течет уже не кровь, там разливается кипяток, он сжигает дотла, оставляя только желание наказать. Сжимать ладони в кулаки от ощущения твоего вкуса на своем языке… Я не прикасаюсь, малыш. Но чувствовать тебя в своих руках… Это единственное, ради чего я выгрызал себе дорогу в твой мир. И сейчас я покажу тебе, как это бывало раньше. ЧТО я мог сделать с тобой.

* * *

Я не могу оторвать взгляда от его глаз, пытаюсь и уже не могу, зрачок Нейла затягивает в водоворот, в черную бездну порока, и все тело начинает дрожать. Я цепляюсь за мысли о доме… о Стефане. Я хочу думать о нем, и ни о ком больше. Я в жалкой надежде хватаюсь за воспоминания о том, как любила мужа, как стонала в его объятиях… и я даже вижу нас в моей квартире сцепившихся в объятия у стены, как притягиваю его к себе…

А под пальцами жесткие длинные волосы и меня… разрядом в тысячу вольт. Как же я мечтала впиться в эти волосы пальцами почувствовать, что значит извиваться в ЕГО объятиях… Нейл… Со мной Нейл… Ненавижу себя. Это повторяется уже наяву, как и в тот момент, когда меня брал Стефан, а я мечтала о другом и тихо презирала себя за это.

Я шепчу это имя вслух? Или оно взрывается у меня в мозгах на мелкие атомы? Взгляд тонет в синем взгляде. От возбуждения пересохло в горле. Мгновенного, яростного возбуждения, когда тело уже на грани взрыва. Без прелюдии, молча… от одного взгляда. На коже выступили бусинки пота, и я облизываю пересохшие губы, чувствуя, как наливается грудь, напрягаются соски до боли, потому что ЕГО язык ласкает их жадно и умело, губы обхватывают, скользя по напряженным кончикам, царапая их клыками, вызывая дикую порочную дрожь и бешеную пульсацию между ног… Сжала их вместе, слегка подавшись вперед, продолжая смотреть на него. Потрясенная, оглушенная полной капитуляцией. И в тот же момент Нейл не рядом… Я вижу его в нескольких шагах от себя… а с губ срывается стон, и я в исступлении сжимаю пальцами подоконник, запрокидывая голову… все еще глаза в глаза, сквозь влажные ресницы. По бедрам стекает влага. Он не прикасается ко мне… я вижу… и в тот же момент чувствую, как обожгла боль укуса сосок… как тянет из меня стон наслаждения каждым глотком, вгрызаясь в шею, в пульсирующую артерию, распространяя яд по всему телу. Глаза закрываются и открываются в потребности смотреть, потому что мое наслаждение зависит от этого взгляда. А я уже не хочу, чтобы он останавливался, я умру от разочарования, если это прекратится сейчас. Издалека неумолимо приближается оргазм, я чувствую его каждой дрожащей от нетерпения клеточкой тела. Запрокинула голову и всхлипнула, кусая губы до крови, впиваясь сильнее в подоконник, чувствуя воспаленной кожей материю платья, и даже ее прикосновения сводят с ума от возбуждения.

* * *

Обхватила стройными ногами, неистово потираясь лоном об мою эрекцию. Она причиняет боль. Животная похоть. Необходимость ворваться в нее со всей дури. И я отпускаю свои самые темные мысли бесноваться на ее теле призрачными прикосновениями. До синяков на нежной коже бедер. До запрокинутой головы и ее громких, неконтролируемых стонов, перемешавшихся с жалобными всхлипами, когда я отстраняюсь на миг, чтобы рывком наполнить ее. До конца. Ворваться до упора под ее хриплый крик. И застонать самому, когда она так тесно обхватит меня своими мышцами изнутри.

— Ты чувствуешь, Лия? ЭТО И ЕСТЬ МОИ ПРАВА НА ТЕБЯ!

Яростные толчки в податливое тело. И я ощущаю, как ногти вспарывают борозды на моей спине. Да, малыш, отмечай меня. Ты единственная в этом мире, кому позволено ТАК прикоснуться к Деусу. Совсем скоро я научу тебя снова ценить это.

Она распахивает затуманенные, словно пьяные глаза, и я знаю, что сейчас она видит не меня, а нас. И там, в ее голове, я продолжаю остервенело долбиться в нее, сжимая ладонями груди, проводя клыками по искусанным губам. И она с готовностью отвечает на поцелуи-укусы… Слезы текут по бархату щек. А меня скручивает в тугую пружину от приближающегося оргазма.

— Кричи мое имя, Лия…

* * *

Глаза закатываются… О Господи! Я так явно чувствую его пальцы на своей коже, а под своими его мускулистую спину, и мои ногти вспарывают кожу, пока я трусь об его эрекцию воспаленной плотью, запрокидывая голову, умоляя молча, только взглядом, захлебываясь стонами. Вместо дыхания судорожные всхлипы. По щекам слезы, не могу моргнуть, смотрю сквозь хрусталь приближающегося сумасшествия. Без единого прикосновения. А меня уже растягивает, разрывает его член. Глубоко, сильно, на дикой скорости, и я слышу яростное рычание вместе со своими криками, оплетаю его торс ногами, чувствуя, как голую спину натирает стена, как ломаются ногти и напряженные соски скользят по его груди, а на языке вкус моей крови, потому что я искусала до крови губы… Выныриваю на секунду из марева наваждения… все еще глаза в глаза, и зрачки Нейла слились с радужкой, в них первобытный, животный голод, и сознание разрывает его властный голос:

— Кричи мое имя, Лия…

Чувствую, как его пальцы ласкают пульсирующую плоть, растирая набухший клитор, как таранит меня с дикостью зверя, врываясь в мое тело, как сильно сжимает одной рукой грудь, кусая мои губы, слизывая с них кровь, врываясь глубоко в рот, переплетая язык с моим языком, повторяя безжалостные толчки внутри меня.

— Нейл! — криком… оглушительным, выгибаясь дугой, замерев на долю секунды перед взрывом, одновременно дрожа всем телом, закатив глаза, под пальцами ледяной мрамор подоконника, ногти сломаны до мяса, а меня трясет от ослепительного оргазма, сокращаются мышцы лона, рот открыт в немом крике, и я все равно вижу его глаза, через пелену слез. А потом медленно сползаю на пол, к его ногам, все еще дрожа, все еще глядя в темно-синие глаза, где плещется триумф победителя. Я задыхаюсь… с затихающими судорогами невыносимого наслаждения и с ощущением саднящей боли между ног… Издалека возвращается страх… Потрясенно смотрю на него затуманенным взглядом… Он Дьявол… Не человек… Нет! Не человек. Потому что Нейл так и не прикоснулся ко мне. Он даже не сдвинулся с места.

* * *

Закричала, выгнувшись дугой, и я зарычал, растворяясь в звуке собственного имени. Даааа, малыш. Со мной. МОЯ! Вгрызаясь в приоткрытый рот, выпивать ее дыхание, глотать крики, не насыщаясь ими, потому что понимаю, что все это иллюзия. Но иллюзия, которая более осязаема, чем сама реальность. И я сжимаю до боли в пальцах стройные бедра, кусая до крови ее губы и чувствуя, как разрывает на части адский оргазм. Молниеносно и безжалостно. Пока она сползает вниз к моим ногам. Обессиленная и потерянная. Она опустошена. Потому что наконец начинает понимать, с кем имеет дело. А я… я медленно начинаю оживать, выбираясь из того смердящего кокона отчаяния, в котором я жил все это время.

Потому что я, бл***, кончил впервые… впервые с того времени, как она ушла. Впервые, не убив женщину, которую трахал. Моя женщина! И теперь я ее не отдам никому. Даже ей самой.

Глава 12

Я долго смотрела остекленевшим взглядом на закрытую дверь. Появилось противное ощущение того, что и это не настоящее. Зыбкая неуверенность.

И разочарование. Какое-то идиотское разочарование… и оно-то как раз до боли знакомое. До боли ненавистное. Испитое столько раз, с привкусом горечи и соли на губах, с послевкусием самообмана и унизительного чувства собственного ничтожества. Потому что это ненормально. Все. Абсолютно все.

Иллюзии причиняют боль. Они безжалостны в своей реальной нереальности. Когда открываешь глаза и понимаешь — ничего не было. Ни одного прикосновения, ни одного слова. НИ — ЧЕ — ГО. Я одна. В пустой постели, или в остывшей ванной, или у стены… с закрытыми глазами и мокрыми от слез ресницами.

Не понимающая саму себя, шокированная сама собой, опустошенная попытками достать звезду с неба. Вот и сейчас… оно вернулось… это проклятое ощущение «ничего». Пустоты. Только картинки более яркие и оргазм намного ослепительней. А так все то же — НИЧЕГО. Но теперь это «ничего» он показал мне сам, дал попробовать, ощутить каждый оттенок и отобрал. А разве я хотела продолжения?

Чего я хотела? И в висках пульсирует ответ — большего, намного большего. Его кожи под пальцами, его поцелуев, запаха, много запаха. Так много, чтобы он оставался на мне постоянно, напоминая о каждой секунде НЕиллюзии. И в тот же момент страх — разве я действительно этого хочу?

Какое-то липкое сомнение, обволакивающее разум тонкой, черной паутиной вместе с отголосками ужаса. И я уже отлично понимала… где-то в подкорке мозга — Карен была права. Запах придумать невозможно. Запах можно только запомнить.

Я не была ханжой и всегда считала, что знаю и умею более чем достаточно.

Сочиняя любовные сцены, создавая атмосферу утонченной эротики или откровенной животной похоти, невозможно быть не фальшивой, не зная на собственном опыте, что именно чувствуешь от того или иного вида секса или эмоций.

Но ничего подобного со мной раньше никогда не происходило. Это был даже не секс в прямом смысле этого слова. Мне искусно поимели мозги. Их трахали грубо, быстро и безжалостно. И дело не в тех диких картинках бешеного, животного совокупления, в которых я выла и орала, как голодная самка, сходя с ума от адского наслаждения. Нет. Дело в том, что мое сознание оказалось беззащитным от насилия, самого настоящего вторжения и насилия над ним. Это страшно, когда негде укрыться, когда нельзя быть уверенной в собственных мыслях, в собственных фантазиях, что они принадлежат только тебе, а не нарисованы у тебя в голове рукой дьявольского психопата-художника с неограниченной властью над твоим разумом, где он, как на белом холсте, поставил свои первые автографы, заявляя авторское право на тебя. Когда кто-то может выбить ногой дверь в то самое сокровенное, куда, казалось бы, есть доступ только у тебя, — в твои мысли. И не просто выбить, а разломать и разворотить там все настолько, что я с ужасом думала о том, на что он способен, если бы хотел показать мне нечто иное — например, мою смерть. Я уже не сомневалась, что Нейл Мортифер способен и на это — убить меня в моем же сознании и показать мне все до мельчайших деталей. Теперь я не сомневалась ни в чем. Он настоящий. Он настолько настоящий, что от осознания этого мне хотелось вжаться в стену и слиться с ней, как хамелеону, спрятаться, испариться. А потом истерическим смехом голос внутри: «Никуда ты от него не спрячешься. Он найдет тебя везде. Найдет и вернет обратно. Ты не принадлежишь себе. Может, тебя и не было никогда».

Если он настоящий… то кто я? Почему я описывала его в своих книгах? Каким образом мой мозг выдавал настолько четкую картинку, тем не менее, искажая ее? И я, как истинно влюбленная женщина, дорисовывала красивые черты у уродливого портрета его сущности. Добавляла цвета, украшала, улучшала, чтобы желать не чудовище, а некое подобие падшего идеала. Так проще. Так легче любить и оправдать того, кто, по сути, истинное воплощение зла. Через призму иного восприятия. Через иллюзию.

Неужели он проникал в мой мозг и на расстоянии. Кого я позвала? Кому я открыла путь в наш мир? Кого я туда впустила? Какое исчадие Ада и откуда?

Как вообще допустила увязнуть в нем настолько, чтобы желать до сумасшествия, до абсурда, до невыносимости. Или это были не мои мысли… Тогда чьи? Ведь я когда-то была уверена в том, что мне хорошо со Стефом. Да и мой брак был счастливым. Очень счастливым. Я любила мужа, а он безумно любил меня… Любила… Почему я думаю о нем в прошедшем времени. Разве что-то изменилось? Разве сейчас я не люблю его?

Сейчас? Как глупо. Нет. Не сейчас. Кто, как не я, всегда был уверен, что любовь — это навечно. Любовь — это один раз и навсегда. А меня хватило на пару лет. С какого момента Стеф перестал быть для меня тем, кем был в самом начале нашего брака? С того самого, когда впервые яростно ласкала себя дрожащими пальцами, закатив глаза и шепча пересохшими губами совсем другое имя. И то, что ОН делал со мной в моих фантазиях, то, что я позволяла ЕМУ делать, Стеф не посмел бы даже предложить. Потому что не догадывался, насколько я порочна для другого. Не догадывался о том, что я охотнее стану на колени на холодном кафеле, голая, связная, дрожащая, рыдающая от унизительного желания, готовая принять от НЕГО что угодно, даже боль, вместо шелковых простыней, усыпанных лепестками роз и нежных ласк, которые мог подарить мне Стеф. И дарил. Когда я последний раз с ним кончала, именно с ним, но представляла на его месте?… Я думала об этом? Когда?

Или с того момента, как синий цвет начал нервировать и вызывать ассоциации, а может, с того момента, как я нарисовала шариковой ручкой инициалы на лодыжке, представляя на их месте татуировку? Или вывела эти проклятые две буквы на шее, думая о том, как они смотрятся на нежном шелке кожи чуть ниже уха и как бы я хотела носить их на себе. Или с того момента, когда я начала избегать Стефа, чтобы побыть с НИМ еще хоть десять, хоть пятнадцать минут на придуманных страницах, где мысли о нем были выбиты на десятках, сотнях мегабайтов. Прозой, стихами, черновиками… Я рисовала его глаза, силуэты… Вот он. Здесь. Пришел за мной. Утверждает, что я принадлежу ему. Этого я хотела? Или мои фантазии поглотили меня настолько, что я просто сошла с ума?

Обхватила себя руками и облокотилась о стену, закрывая глаза, вздрогнула. Больно. Лихорадочно стянула через голову платье, паническими движениями, как психопатка, всхлипывая и задыхаясь, отрывая пуговицы дрожащими руками. На предплечье четыре багровые полосы — следы от его пальцев. Вскочила на ноги, осматривая себя со всех сторон, на бедрах такие же отпечатки.

Судорожно сглотнула и снова посмотрела на дверь. Кто ты, Нейл Мортифер? Кем мы были друг для друга? Зачем я тебе? Зачем ты это делаешь со мной?

Я даже не предполагала, как быстро я получу ответы на эти вопросы. Как скоро я пойму и где я, и кто он. Иногда лучше ничего не знать. Иногда иллюзия — это спасение, это и есть то сокровенное, где можно спрятаться.

* * *

Прошло около недели. Однообразно-серой. Неделя ожидания, страха, скитаний по этому огромному и чужому дому. Враждебному, как вся и все в нем. Я начала замечать, что присутствие Нейла меняет и саму атмосферу здесь. Никогда раньше я не задумывалась о слове «Хозяин» в отношении человека, а не предмета. Так вот здесь в полной мере чувствовалось, что Нейл — Хозяин. Даже дом менялся в его присутствии, словно настороженно затихал. Исчезали все звуки. Я переставала слышать голоса слуг, шаги. Дом погружался в тишину, и тогда я точно знала, что он здесь. Где именно? Я надеялась, что подальше от меня.

Я тоже забивалась в комнату и смотрела на дверь, ожидая, когда мое пространство будет взломано. Не «если», а именно «когда».

Но нарушил его не Нейл. Ко мне пришел тот самый слуга — Лиам. Сказал, чтобы я переоделась и через несколько минут следовала за ним — Хозяин приказал.

— Это твой хозяин, не мой. Он может попросить меня, а не приказывать, — дерзко сказала я и увидела, как вытянулось лицо Лиама.

— Попросить? Деусам не знакомо это слово, госпожа.

— Деусам? Кто такие Деусы?

Лиам нахмурился, наверное, он раздумывал, как мне ответить.

— Они Хозяева всего, что вы видите вокруг. Господин Мортифер — верховный Деус, приближенный к императору, начальник армии Единого Континента. Даже воздух, которым мы дышим, принадлежит ему, госпожа. Нам же позволено им дышать за определенную плату.

Потрясенная, я не совсем понимала, о чем он говорит, ощущение нереальности возвращалось.

— За воздух? Платить? Чем? Деньгами?

Лиам смотрел на меня, как на ненормальную. Словно он искал что-то в моем лице и все больше убеждался, что там этого нет.

— Мы платим за него иными ценностями, госпожа. Совсем иными. Есть нечто более дорогое, чем деньги, но те, кто хочет жить, готовы заплатить чем угодно.

— Чем?

Я боялась услышать ответ, меня трясло от желания закричать, чтоб не говорил, и в то же время от желания узнать правду.

— Кровью, душами, свободой, жизнями других смертных… Мы и есть валюта, госпожа. Ходовая, самая распространенная валюта в этом мире. И в тот же момент мы низшие существа. Мы — еда, развлечение, разменная монета, рабы. Некоторым везет, как мне, например, я удостоился чести прислуживать самому Нейлу Мортиферу, как и вся моя семья, которая служила ему ранее. В отличие от нас, Деусы бессмертны. И я советую вам начать это понимать. Для вашего же блага, госпожа. Для вашего блага. Пока вас не начали ломать.

К горлу подступила тошнота. Я не до конца понимала, что он имеет в виду. Но я поняла позже, спустя час. Когда Лиам проводил меня вниз к ожидающему автомобилю. А в тот момент я смотрела на слугу и не понимала этого странного выражения лица, с которым он смотрел на меня. Неужели я вижу в его глазах жалость? Он жалеет меня?

— Я не поеду, — упрямо сжала губы.

— Вам придется. У меня приказ, и я не хотел бы выполнять его силой, госпожа. Только не по отношению к вам… но я принадлежу Господину Мортиферу, и его приказы для меня закон.

Почему не по отношению ко мне? Черт возьми, он говорит со мной так, будто мы давно знакомы, а я… Я ничего не понимаю, и мне ТАК страшно.

— А что будет, если ты не выполнишь приказ?

— Вариантов множество, госпожа. Самый гуманный из них — это мгновенная смерть, а худший вам лучше не знать.

На лице Лиама отразился страх, панический ужас, с которым смотрят на иконы фанатики в ожидании смертной кары. В тот момент я еще не понимала, чего он боится. Я пойму это спустя несколько часов.

— Хорошо… хорошо. Я поняла. Я поеду. Только ответь на несколько вопросов, и я поеду. Я бывала здесь раньше, да?

Он кивнул, и я кивнула вместе с ним. Несколько секунд подумала.

— В качестве кого? Кем я была для него? Рабыней?

Лиам молчал, а мне не нравилось его молчание. Оно сводило с ума. Я хотела немедленных ответов.

— Рабыней, слугой, как и ты?

— Собственностью Нейла Мортифера. НМ13.

У меня закружилась голова.

— Как ты сказал? НМ?

— Да, госпожа. Вначале было именно так.

— Что это значит НМ13?

— Инициалами Хозяина помечаются все его вещи, госпожа. И мы в том числе.

— Вещи?

Я была его вещью? Мой мозг отказывался это воспринимать. Мы, черт их всех раздери, не в пещерные времена живем.

— Да. На вас тоже есть подобная метка.

— Бред, на мне ничего нет.

Я обхватила себя руками, потому что снова начало знобить.

— Есть. Вшито под кожу.

Он посмотрел на часы.

— Мы должны ехать. Нельзя опаздывать.

Я не спросила, куда мы едем, это было бессмысленно. Я уже поняла, что это не мой мир. Что ни один ответ меня не удовлетворит, так зачем задавать бесполезные вопросы. Мне уже было не просто страшно, я находилась в какой-то прострации, в оцепенении. Я пыталась понять хоть что — то из того, что говорил мне Лиам, и не могла. Это не для меня на данный момент. Это слишком.

Наивная… я даже не представляла, что «слишком» прочувствую совсем не скоро.

Я одевалась и даже не видела во что именно, пока не поняла, что натягиваю на ноги чулки. Все эти дни мне неизменно приносили, что надеть. Как ребенку или кукле, которую одевает хозяин. Каждое утро меня ожидала аккуратно сложенная одежда, до мелочей продуманные аксессуары и даже шпильки для волос. Я одевалась, потому что выбора не оставалось. Мне нравились вещи, несомненно, шикарные, в моем вкусе. Утонченно сексуальные, подчеркивающие достоинства, наверняка безумно дорогие. Неизменные платья, юбки и блузки с вычурными разрезами, стразами. Черные, красные, темно-синие. Бархат, шелк, кружева. В первый раз я помню, что проигнорировала принесенный наряд и надела платье из шкафа. На следующий я обнаружила, что все шкафы пустые. Нет даже нижнего белья и резинки для волос. Помню, как разозлилась, как кричала, глядя на стены: «Какая, к черту, разница, во что я одета? Ты все равно не видишь меня? Какая разница?»

А потом я с ужасом думала — а вдруг видит? Может, вся эта проклятая комната-клетка напичкана камерами и прослушкой. Но нет, я все же была уверена, что меня просто наказали за то, что ослушалась. Показали мое место.

Вот и сейчас, натягивая на ногу черный чулок, я на секунду замерла, наклонилась к ноге и судорожно сглотнула. Заметила шрам. Раньше его не было, а сейчас я видела его так отчетливо. Над косточкой у щиколотки. Ровный маленький рубец. Потрогала пальцем и одернула руку — под кожей затвердение, как кусок металла. Осмотрелась по сторонам в поисках острого предмета. На подносе завтрак и маленький нож для нарезки фруктов. Бросилась к нему, но, когда сжала витую рукоять, услышала голос Лиама:

— Если вы заденете чип — запустите механизм уничтожения. Попытка бегства Нихила карается немедленной смертью, госпожа.

Я вскинула голову.

— Кого?

— Нихила.

— Что значит «Нихил», Лиам?

— Никто. Нихил на языке Деусов означает — НИКТО.

* * *

Я лихорадочно оглядывалась по сторонам. Никогда не видела ничего красивее этого здания. Оно напоминало шикарный дворец. Как снаружи, так и изнутри. Только красота заставляла все сжиматься внутри, потому что возникало ощущение ледяного холода, словно стены покрыты инеем и я выдыхаю пар. Да, все не настолько мрачное, как в доме Нейла, но мурашки по коже ничуть не меньше, если не больше. Внутри здание казалось еще более величественным, чем снаружи.

Я слышала звуки музыки, видела снующих туда-сюда слуг и официантов с подносами. Убегающих в глубь темных коридоров танцовщиц. И вдруг поняла, что Лиам исчез. Испарился, и я здесь одна. Точнее, не одна. Меня окружают люди… или нелюди. Их много. Они разговаривают, веселятся, орет музыка, сверкает неоновое освещение. На меня не обращают внимания, и я иду сквозь толпу. На первый взгляд — это просто вечеринка. Какая-то невероятная, феерическая, и сама зала разделена на несколько ярусов, я вижу танцующих, вижу блестящую одежду, развевающиеся волосы, мужские руки на женских спинах, плечах. Официант поднес мне поднос с напитками, и я взяла один из них, приветливо улыбнулась, поднесла бокал к губам, но в этот момент он треснул в моих руках.

«Ничего не пьешь! Ничего не трогаешь, пока я не разрешу! Только с моих рук!»

Знакомый голос взорвался в голове, и я испуганно осмотрелась по сторонам, но обладателя так и не увидела. Официант тут же подал мне салфетку, и я вытерла пальцы, продолжая всматриваться в толпу.

Мое внимание привлекла пара, точнее, мужчина, который прижал девушку к стене и задирал на ней платье, вначале я отвела взгляд, а потом резко обернулась и замерла — по ее шее тонкой струйкой стекала кровь, и я видела, как мужчина жадно слизывает ее длинным языком и снова вгрызается в ее шею, а она не сопротивляется. Может, это такое представление… игра… Я попятилась назад, не веря своим глазам, и наткнулась на кого-то, обернувшись, увидела, как один из танцующих схватил какую-то женщину за волосы и склонился к ее лицу. Несколько секунд я не могла понять, что происходит, пока не заметила, как застыл ее взгляд и из приоткрытого рта в рот мужчины перетекала тонкая струйка голубого смога, тот втягивает его, издавая утробное рычание, а женщина оседает на пол, пока ее не отбрасывают в сторону, как тряпичную игрушку, а мужчина не переводит на меня сверкающие глаза, и я вижу в них… Боже, там ничего человеческого… там кайф, какое-то первобытное, дикое наслаждение. Я хотела закричать и не смогла, только хватать губами воздух и пятиться назад, глядя обезумевшим взглядом на вакханалию ада. Нет. Они не танцевали. Это мне на первый взгляд так показалось. И они не разговаривали.

Это смерть выплясывала свой танец в этом адском зале, где по полу бежали ручейки крови, и я ступала туда ногами. Выхватывая из полумрака жуткие картины, от которых мороз шел по коже и шевелились волосы на затылке.

Но самое страшное, что я не слышала криков. Только всхлипы жертв… их покорное принятие смерти. Меня начало тошнить, я не могла пошевелиться, я вросла в этот мраморный пол и дрожала. Увидела, как одну из танцовщиц схватили трое мужчин, они порвали на ней одежду, издавали рык, как голодные хищники, дорвавшиеся до пиршества. Толкая ее из рук в руки, как мяч по кругу, они смеялись, а она не вымолвила и слова протеста. Ее бросили на пол, и пока один пристраивался сзади, расстегнув ширинку, другой склонился к ее лицу и вгрызся в ее шею клыками. Они трахали ее прямо на полу и драли на части. То меняясь, то одновременно. Она кричала и хрипела, а они громко смеялись. Я видела, как они полосуют ее тело, на куски, на ошметки, проникая в нее везде, членами, руками, клыками. Они слизывали с нее кровь, обсасывая собственные пальцы, наслаждаясь и довольно урча. Я хотела броситься к ней, растолкать их, не дать им ее мучить, но не могла. Меня что-то сдерживало, что-то невидимо управляло мною. Или кто-то.

Я вдруг поняла, что мне это напоминает ресторан. Шведский стол, где гостям вместо закусок предложены живые люди, которые прекрасно понимают, зачем их сюда привели, и не сопротивляются. Они смирились. Они знают, что они НИКТО. Только сейчас я осознала истинное значение этого слова, когда увидела пустоту в глазах той девушки. И затем в глазах других жертв. Я хотела броситься вон оттуда. Прочь. Я задыхалась и спотыкаясь пробиралась куда-то, падала на пол и в ужасе отползала в сторону, натыкаясь на тела или на совокупляющихся нелюдей, которые устроили пиршество секса, крови и смерти. Пока не поднялась с колен и не застыла в очередной раз, на секунду задохнувшись от радости, — я увидела Нейла и с ним еще двоих мужчин. С облегчением вздохнула.

Мне захотелось закричать и позвать его, но я словно потеряла голос. У меня была одна надежда, что он заберет меня отсюда. Какая-то глупая, идиотская надежда. Я ошибалась. В очередной раз. Зачем тому, кто намеренно меня сюда привез, забирать меня отсюда? Нет. Это не вкусно… Он ради этого привез. Чтоб показать, что он такое на самом деле.

Нейл бросил на меня мимолетный взгляд, без всякого интереса, а потом повернулся к танцующей позади него одной из стриптизерш и поманил ее пальцем. Она покорно подошла к нему, сверкая алебастровым телом, натертым блестками. Очень красивая, точеная, как кукла. Нейл резко опустил ее на колени, надавив на плечи, схватил за подбородок и заставил посмотреть на себя. Я судорожно хватала ртом воздух, чувствуя, как легкие раздирает от желания закричать. И в голове… там странное ощущение дежавю… только сейчас все иначе, потому что происходит на самом деле.

А потом я услышала другой крик. Первый крик жертвы. Она кричала так, что у меня закладывало уши. Девушка извивалась на полу и рыдала, хрипела, просила, но продолжала смотреть Нейлу в глаза. По ее щекам текли слезы, и я видела, как она, обезумев, раздирает свою кожу на лице ногтями. Я тихо всхлипывала и тряслась. Смотрела и понимала, что она сходит с ума от дикой боли, но не от физической. Нейл мучает ее мысленно. Я не хотела знать, что именно он делает с ней.

Он вдруг поднял на меня взгляд, удерживая девушку за светлые волосы, и я содрогнулась, когда увидела, как трепещут в наслаждении его ноздри и как сверкают глаза, в которых, плещется бездна — та самая бездна, которую я так звала. Он получает удовольствие от ее боли и не скрывает этого, он ее поедает. Это его блюдо на этот вечер. И ему вкусно вдвойне. Потому что жрет нас обеих. Ее боль и мой страх одновременно. Настоящий страх, теперь уже не состоящий из догадок, не эфемерный. Нейл снова перевел взгляд на девушку, и та громко закричала. Но в этот момент он сжал ее скулы, поглаживая щеку большим пальцем, и подал ей нож. Он улыбался… какой-то новой для меня улыбкой, а она рыдала и шептала «пожалуйста»… А потом я увидела то, чего никогда не забуду. Никогда в своей жизни. Девушка резала на себе что-то. Резала и истошно кричала, продолжая смотреть ему в глаза. Нейл развернул ее спиной и, дернув за волосы, что-то шепнул на ухо, а я остекленевшим взглядом смотрела на две вырезанные на голой груди буквы НМ, из которых сочилась кровь. Нейл держал ее за волосы и не прерывал зрительный контакт. Она уже не кричала, а скулила и тряслась всем телом. И я вдруг поняла, что он делает, — Нейл забирает последние мгновения ее жизни. Он ее убивает. При мне, извращенно, по-садистски, наслаждаясь моментом. Я заплакала от бессилия и от осознания. От жестокого, безжалостного осознания.

Я могла писать об этом сколько угодно… Как легко описывать ужасы и жесть, когда не видишь этого лично… Как легко быть отстраненно-жестокой, дабы порадовать публику кровавым зрелищем, но сейчас это не вымысел. Это реальность. И это по-настоящему жутко. Это настолько страшно, что мне кажется, я сойду с ума. Как я могла любить это чудовище?

И вдруг погрузилась в темноту. В тот самый момент, когда почувствовала, что от шока у меня отнимаются ноги. Я отключилась. Резко. Быстро.

Глава 13

Мои воспоминания начинались смертью. В этом не было ничего шокирующего, ничего безобразного или отталкивающего. Для таких, как я. Смерть не может пугать того, кто сам же ее и сеет, кто ею живет и питается в полном смысле этого слова. Тогда, правда, еще и не понимал, что я и есть смерть. Смотрел на тела родителей, на то, как их уносят, накрытых черными саванами, которые мгновенно пропитались кровью, потому что телами то, что от них осталось, было очень трудно назвать. И я чувствовал, как сжимаются и разжимаются пальцы моей левой руки. Быстро сжимаются и разжимаются. До хруста в костях и боли в фалангах. Этот признак ярости или сильных эмоций, которые я пытался контролировать, останется со мной навсегда. Потому что это было похоже на бред. Хорошо спланированный. Умело приведенный в действие, но бред, не поддававшийся пониманию. Учитывая то, на кого было совершено покушение. Это не просто убийство императорской семьи и всех возможных наследников. Это открытый вызов системе и тому, кто останется. Остался я.

Такие, как мы, не умирают своей смертью, более того, умирают очень редко. Кто и зачем? В тот момент не имело значения. Я знал только одно — за мной смотрят сотни любопытных глаз тех, кто рад, что я остался сиротой, и никто из них не должен знать, что ребенку с ледяными равнодушными глазами, внушавшими ужас даже слугам, которые его вырастили, больно. Это была моя первая и последняя боль, я похоронил ее глубоко и закопал, зашвырял комьями мерзлой земли проклятого, провонявшего предательством Континента. А точнее, я гораздо позже узнаю название тому чувству, что разворотило все внутренности, заставляя жадно вдыхать отравленный воздух, пропитавшийся запахом покойников. Улыбка Смерти особенно устрашающа, когда навечно замирает на губах тех, кто нам дорог. И пусть это всегда считалось отклонением от нормы, но я был привязан к родителям. Нонсенс. Зверь, истинное чудовище может существовать в стае, но навсегда остается одиночкой. Он не может испытывать никаких эмоций к соплеменникам. Даже если это те, кто дал ему жизнь. Даже они со временем становятся конкурентами в борьбе за еду, за место обитания, за положение в обществе. Сфера чистого, жесточайшего эгоизма, не признающая родственных связей, кроме тех, что несли выгоду.

Только не со мной. Правда, понял я это, лишь когда мысленно попрощался с душами родителей. Выработанные тысячелетиями правила поведения обречены становиться отличительными признаками отдельно взятого общества.

Деус не может чувствовать боль. Деус — высшее существо, не знающее эмоций. Деус императорской крови — хладнокровней втройне.

Я никогда их не откапывал — воспоминания. На протяжении многих лет даже не пытался. На них образовался нарост пыли, инея и кровавой корки, но они не истлели. Оказалось, воспоминания бессмертны. Особенно те, что причиняют боль. У меня их было слишком мало, тех ценных, которые стоило сохранить.

Я убивал бессчетное количество раз сам. Чужая жизнь имела для меня ничтожную цену, а когда собственноручно назначаешь стоимость, то она кажется смехотворной. Мне доставляло удовольствие отнимать жизнь. Это естественная потребность для Деуса, такая же естественная, как поесть, поспать или заняться сексом.

И я не скрывал получаемого наслаждения. Я позволил себе этот недостаток, потому что благодаря ему меня боялись в десятки раз больше, чем других Деусов, а я пожирал чувство паники и смаковал все грани дикого ужаса и боли. По кругу. Я игрался с едой в изощренные игры. И не только с едой. Мне нравился сам процесс, всегда и во всем. Не вкусно просто отобрать душу, не интересно осушить досуха и при этом не вобрать в себя каждую грань страха и боли. Я — гурман, ем не только для насыщения. Более того, я мог бы не питаться долгое время. Высшие Деусы могут достаточно длительное время находиться без еды. Но это не имело смысла. Смертные. Их жалкие жизни не стоят того, чтобы ограничивать себя в удовольствиях. А сам процесс охоты настолько притягателен, что не имеет смысла отказывать себе в нем ради тварей, существующих только для удовлетворения моих потребностей.

Я испытал это наслаждение, когда убил впервые не ради насыщения, а только потому, что мне не понравились воспоминания смертного подростка, который прислуживал в казармах. Я увидел то, чего сам никогда не знал, и во мне проснулась волна ненависти — жадно отобрал его душу, чтобы понять. Вбирал ее в себя, кусками, перед глазами проносились мысли жертвы, фантазии, желания. А я беззвучно хохотал. Нет, мне не было смешно, я, мать его, не понимал, почему у меня, у высшего существа, нет и четверти тех ярких красок в голове, которые я видел у смертного. Никто. Презренная еда, которая живет и дышит только для того, чтобы кормить меня, развлекать и умирать с моим именем на губах. Я с этим вырос, меня так воспитывали, и не только меня. Этот мир принадлежал нам. Никто не задается вопросом почему-то или иное звено пищевой цепочки стоит в определенной последовательности. Мы замыкали ее. Такова иерархия нашего мира, где все принадлежит нам. Парадокс, но все миры, которые я видел, пусть даже мельком, пусть всего пару минут, несмотря на различия в климате, в рельефах местности, в устоявшихся обычаях населявших их существ, все эти миры объединяла одна особенная черта. Жизни достойны лишь сильнейшие. Физически, духовно. Испокон веков. Тот, кто сильнее, тот и определяет устройство того или иного пространства, а также возможность жизни для других.

В тот день я впервые откопал воспоминания и сравнил. Я возненавидел смертных ничтожеств, у которых есть право на эмоции, на счастье, на слезы. Я пожирал их с наслаждением, бл***, с изощренным кайфом, растягивая агонию на недели и месяцы. Питаясь страхом, желаниями, мольбами. Это было вкуснее крови, вкуснее всего, что мне доводилось пробовать, — страх и боль. Тот самый страх, который я почувствовал, когда к носкам моих ботинок растекалась багровой лужей кровь, и я не отступал, а смотрел, как мои ноги утопают в ней, как белеет рука матери на фоне красного, как блестит на ее пальце кольцо. Я знал, что она мертва, и мне было страшно. Нет, меня не напугали, как человеческого ребенка, мертвые тела. Жалкие смертные могли визжать от ужаса, увидев мертвеца. Мне тоже хотелось орать, звать ее по имени, плакать. Да, мать вашу, я не имел право даже на это. Меня напугало, что я больше никогда не услышу ее голос, не увижу, как она смотрит на меня, и не почувствую, как прикасается ко мне.

Никто никогда не прикасался к Деусу императорской крови — не положено, а мать прикасалась. Я помнил, как отец смотрел на нее исподлобья и, отчеканивая каждое слово, говорил: «Это не смертный — это Деус. Он не нуждается в прикосновениях. И сам касается, чтобы отнять жизнь. Не приучай его к тому, что приравнивает его к низшей расе». Но я помнил ее прикосновения, и я возненавидел того, первого сметного, убитого мной за то, что в его воспоминаниях мать целовала и ласкала своего ребенка, а отец подбрасывал вверх на вытянутых руках и мальчик смеялся. Я слышал смех, я сам мог хохотать, но это иное, в нем звенят другие ноты. Незнакомые мне, непонятные, но вызвавшие черную зависть. Зависть, потому что он мог позволить себе быть слабым, а я нет. Эмоции и привязанности — это самая большая наша слабость. Они оттягивают нас назад, не позволяя хладнокровно мыслить на несколько шагов вперед. Но, вашу мать… есть такие эмоции, что стоят золота всех миров, вместе взятых. И это я пойму гораздо позже.

А тот парень, он плакал, я видел, как по его щекам текут слезы, когда я заставлял его вспоминать снова и снова самые болезненные моменты его никчемной жизни. Помню, как трогал кончиками пальцев щеки, а потом лизнул соленую каплю. Я не умел плакать, а он, ничтожество, умел и имел право. Я сожрал его душу, сожрал и еще несколько часов смаковал трапезу. Одичавший, пытающийся выжить и выгрызть себе место под солнцем, Деус вдруг понял, в чем его сила — в страхе, который он внушает и не только смертным. Легче всего в этом мире продать именно страх. Страх и надежду. Испуг заставляет подчиняться, склонять головы, падать на колени не только людей, а надежда держит в узде глупцов, готовых верить в лучшее.

Это единственный убитый мной смертный, которого я помнил, а дальше это стало столь неважно, как вспоминать, что ты ел год назад на завтрак.

Вот почему меня боялись даже Деусы — я был отмороженным ублюдком, который никогда не скрывал, насколько ему нравится процесс убийства. Мой дядя понял это сразу и именно поэтому поручил мне командование армией Континента. Кто, как не я, обожавший запах крови и смерти, мог контролировать самый ценный ресурс нашего мира — смертных. И, внушая ужас, держать в кулаке оппозиционеров, периодически поднимающих мятежи против императора. Империя самых сильных существ нашего мира. Умные понимали, что править ими означает править всем Континентом. Честолюбивые же идиоты периодически пытались свергнуть действующего императора и прибрать власть к своим рукам. Последний всплеск неудовольствия был жестоко подавлен мною тридцать лет назад. Виновники мятежа еще несколько месяцев украшали центральные улицы городов обезглавленными тушами, лишенными кожного покрова, развешанными на зданиях, как транспаранты. Распространяя вонь на несколько километров. Их семьи лишились всего и были согнаны в резервации, где подыхали с голоду наравне со смертными.

Я, как никто другой, понимал, что уменьшение нашего основного ресурса грозит крахом моему миру. Настанет постепенная деградация, в некоторых районах уже есть нехватка. Скоро это начнет ощущаться более остро.

Все, что меня волновало, спустя столетия командования армией императора, — это то, как правильно распределить ресурсы нашего мира, как предотвратить мятежи, держать под контролем торговлю живым товаром и запрещенными препаратами. Сотни веков эволюций, осознание своей абсолютной мощи над окружающим миром, развитые технологии, высочайший уровень интеллекта… Все это становится не нужным никому атавизмом, когда перестает хватать еды. Голод. Вот что на самом деле правит миром. Он единственный способен поставить на колени любого. Целые страны и расы. Истинный голод. Тот, что проникает в подкорку мозга, полностью меняя восприятие действительности. Тот, что превращает разумное существо в подобие дикого зверя, следующего основному своему инстинкту. Там где правит голод, нет места иным ценностям.

Резервации смертных, их размножение, контроль за смертностью. Так следят за размножением скота или псарнями. Я продолжил проект отца — выведение особой породы смертных, которых мы могли использовать в своих целях. Рабов от рождения, с различными уникальными способностями. Когда-то он заметил, что люди обладают удивительными талантами, которыми не наделены мы — Деусы. Несмотря на превосходство нашей расы, мы не умели рисовать, петь, танцевать, играть на музыкальных инструментах. Это было унизительное занятие для Деуса, но таланты ценились в смертных, потому что это развлекало нас.

А что может быть более ценным в мире, где даже жизнь не стоит гроша? Возможность скрасить однообразие. Когда в твоих руках неограниченная власть, ты подыхаешь от скуки и одиночества. Вседозволенность вызывает тоску, все приедается, теряет вкус. Женщины, еда, охота — одно и то же из столетия в столетие. Разношерстные шлюхи, раздвигающие передо мной ноги или скулящие у носков моих сапог так тошнотворно, что мне хотелось зашить им рот, чтоб заткнулись. Иногда я так и делал, а потом долбился в их распятые тела и, глядя в обезумевшие глаза, наконец — то наслаждался искренностью. Нет ничего вкуснее боли. Ее не сыграешь. Эта нота никогда не звучит фальшиво, потому что попадает в тональность с запахом, каплями пота и судорогами агонии. А я любил чистое звучание. Я ненавидел ложь. И боль — самая честная эмоция, как и ненависть. Она мне нравилась намного больше, чем лицемерные стоны наслаждения. Я кончал от ее искреннего звучания, но чаще всего после взятия самых высоких нот инструмент ломался и приходил в полную негодность, потому что, извлекая звуки, я обрывал на нем струны до мяса, слышал, как они лопались одна за другой, чтобы потом замолчать — навечно.

Отец обратил внимание на одного из смертных, который рисовал иной мир. После проведения опытов и взлома сознания он понял, что некоторые люди наделены способностью преодолевать временные пространства с другими мирами. Это происходит в их мозгах, в фантазиях, которые лишь кажутся им фантазиями. Отец создал первого Нихила. Секретный государственный проект, ради которого был выделен целый остров. Наш основной ресурс — смертные, уменьшались в численности с каждым годом, но высшие законы запрещали нам проникать в другие миры, где этого ресурса было более чем достаточно. Мы не имели права там находиться. Рубеж был нам не подвластен. Зато он мог быть подвластен смертному, и это то, что интересовало отца, а потом и меня. Мы должны получить проводника, способного проникать и вести за собой Хозяина в иные реальности, параллельные нашим. Создав таким образом коридор, мы можем начать поставку ресурса из других миров, и проблема голода разрешится сама собой.

Проект не приносил должных результатов, а точнее, приносил, но далеко не те, которые я хотел получить.

Каждый год мы отбирали самых лучших, но уже после первых заданий они дохли как мухи или ликвидировались за ненадобностью. И ни одного проводника. Ни одного, кто смог бы преодолеть границы и вывести за собой Деуса. Они либо сгорали при переходе, либо вообще теряли связь с Хозяином. То есть со мной. Время, потраченное впустую, бешеные деньги, уплаченные за каждый новый заказ — и после раскрытия непригодному Нихилу секретной информации нам приходилось его уничтожать.

Со временем проект разросся, и у нас появлялись Нихилы с разными способностями. Запрограммированные роботы, покорно выполняющие любые приказы. Дорогие игрушки. Это было престижно — иметь своего Нихила с теми или иными талантами. Их уничтожали, использовали, трахали, убивали, калечили, продавали, покупали и заказывали новых. Производство было поставлено на широкую ногу и приносило мне доход, помимо ежемесячной выплаты из казны Континента.

Сейчас я понимаю, что сразу заметил ее там, на острове, когда увидел впервые. Потому что она посмела ко мне прикоснуться. Уже тогда посмела пойти против системы, потому что ей так захотелось. Упрямая малышка, дерзкая.

Я слышал свист хлыста и почувствовал запах ее крови после удара. Вспышка дикого голода была моментальной, но я даже не посмотрел на нее, решил, что сделаю это позже. Я еще не понимал, что именно в этот момент все изменится и для меня, и для нее. Это первая реакция на ее запах, потом все станет намного острее.

Шеренги безликих одинаковых кусков мяса. Пронумерованных и более ценных, чем другие смертные, и в тот же момент еще более бесправных. Я заранее знал, кто из них пройдет отбор, а кто нет. Я лично просматривал видеозаписи с опытов, проводимых Фиром, и уже тогда видел пригодных и непригодных. Списки составляли заранее. Из тех, кто прошел первую селекцию, выбирали самых способных и в тот же момент самых бесхребетных, согласных идти на заклание ради Континента и во имя Императора. Это и были идеальные экземпляры, в которых за счет повышения иных возможностей полностью отсутствовали эмоции.

Она была в этих списках. Моя собственность — НМ13. Моя вещь, которую создали по моему заказу. Тринадцатый проект. Проводник. Я не знал, как она выглядит, и мне в принципе было наплевать и на нее в целом, и на ее внешность. Я получал результаты тестов и был ими более чем доволен. Ее показатели превышали таковые у предшественников.

Пока не оказалось, что вещь вышла из-под контроля и совершила то, за что подлежала немедленному уничтожению. Ярость. Она овладевает всегда неожиданно. Когда рушатся надежды и планы. Я помню, как корчились в агонии проклятые охранники, оставившие незапертым блок. Как я наслаждался вкусом их боли и ждал, когда приведут ее, чтобы лично разодрать на части за то, что испортила проект. Помню, как сгреб за волосы с песка и поднял на вытянутой руке.

Я не знаю, что со мной, бл***, произошло в этот момент. Я смотрел в ее голубые глаза и видел, как отражаюсь в расширенных зрачках, а ярость сходила на «нет». Потому что я был поражен тем, что светилось в них. Тогда я не мог объяснить сам себе, что именно, но это недоумение спасло ей жизнь, потому что я не заметил там то, что привык видеть, — в ее глазах не было страха. Она пожирала меня взглядом с наглостью, не присущей Нихилам, и еще… я видел в них восторг.

Чокнутая, упрямая смертная смотрела на меня ТАК, как никто и никогда не смотрел. Я ее взгляд кожей почувствовал, каждой порой. Пальцы разжались, и она шваркнулась на песок. Кивнул своим воинам, чтоб вывозили с острова на личный допрос. Под пытками все боятся, и она испугается… возможно, ее страх и боль будут одними из самых вкусных из всех, что я когда-либо пробовал.

Черт меня раздери, если я в тот момент понимал, насколько изысканным блюдом она окажется для меня, безумно, дико вкусной с ее яркими эмоциями, с ее непосредственностью и наивностью… Да, я привык к смерти, но НМ13 излучала жизнь. Неуправляемая, не такая как другие, резко выделяющаяся из всех.

Она настоящая. Искренняя.

Понятия красоты в моем мире слишком завышены. Деусы обладают идеальной внешностью, как и любые хищники в природе, внешностью, призванной соблазнить добычу. Смертных же сортировали по масти, цвету глаз, росту и весу. Самые красивые пополняли бордели Континента или дорогие «рестораны» для гурманов и ценителей красивой еды, которую можно было и трахать, и жрать. Удовольствие для искушенных — долбиться в покорное идеальное тело и в этот момент впитывать и поглощать воспоминания, эмоции, душу, а возможно, и кровь. Пока жертва, с разодранным сознанием, бьется в агонии боли под тобой, а ты берешь ее и одновременно смотришь на себя и на нее, заливая спермой тело, глотаешь последние вздохи.

А я не отрывал взгляда от НМ13 и чувствовал, как каменеет член и как от желания попробовать ее на вкус, во всех смыслах этого слова, сводит скулы. Ее боль должна быть изысканней, чем у других, ее страх желаннее, а ее красота требует, чтобы ее взломали, вскрыли, прорисовали кровавыми бороздками, расписали шрамами. Это было мгновенное и навязчивое желание, которое пришлось тут же подавить. Нихил может утратить способности, потеряв девственность, и чаша весов в пользу возможности успеха проекта перевешивала желание воспользоваться всем остальным, что я мог получить от смертной, принадлежавшей мне целиком и полностью. Это была моя первая эмоция по отношению к ней. Злость за то, что не могу взять то, что захотел. Впервые отказывая себе ради иных целей.

Смотрел, как она отвечает на вопросы, как при этом подрагивает ее полная нижняя губа, как она опускает взгляд, когда я смотрю на нее, как учащается ее сердцебиение и усиливается запах гладкой, молочной кожи, и не от страха, мать ее, не от страха.

НМ13 пахла самым чистым возбуждением, неприкрытым желанием.

Когда добровольно впустила в свое сознание, меня прострелило током в тысячу вольт. Я видел ее глазами, при этом не разрывая оболочки и преграды, — она показывала сама. Это озадачивало и сбивало с толку. Я привык вламываться в их сознание насильно, причиняя страдания, разрывая покров за покровом, выдергивать то, что они пытались от меня спрятать.

А еще мне нравилось находиться в ней, в ее голове, видеть мир ее восприятием.

Видеть себя ее глазами. Сколько раз за всю свою бесконечную жизнь я видел себя глазами жертв, но никогда таким, каким видела меня она. Я еще не знал этому названия, но со мной что-то творилось. Монстр, чудовище, зверь… так меня называли другие смертные… а она, даже про себя, называла меня Нейлом. Ее голос звучал очень тихо, а я содрогнулся от наслаждения, когда услышал свое имя в ее сознании впервые. Потом это станет для меня персональным наркотиком, запрещенным и ядовитым препаратом, диким кайфом — слышать, как она его произносит. Просто смотреть в ее глаза и понимать, что она видит только меня. И это не раболепное поклонение бесправного раба своему Господину. В огромном зале, наполненном десятками подобных мне, она видела только меня. И от осознания этого крышу сносило напрочь.

Иногда она его шептала, а иногда громко и восторженно кричала. И, черт побери, когда понял, что она делала в этот момент, меня скрутило от бешеного желания услышать вслух, увидеть своими глазами, выбить из нее свое имя оглушительно громко, со стонами. Прощупать, почувствовать еще и еще. Можно лгать словами, но мыслями лгать не научились даже Деусы. Вот эта оборванка, с огромными голубыми глазами, юная, неискушенная, принадлежавшая мне, исступленно ласкала себя, представляя меня. Ее самой желанной и дикой фантазией оказался я.

Не свобода, не слава, не деньги, не еда, а я, мать вашу. Я.

Тот первый раз, когда она проходила тест, я убедился в этом еще раз, и не только я.

И мне понравилось. Слышать, как сильно учащается ее пульс, как концентрируется запах тела, как зашкаливает сердцебиение. Не от страха, а от моей близости.

Тестовый переход мог ее убить. Меня предупредили об этом. Ушла, и я затаился, готовый к сообщению о потере или о том, что нет связи с объектом.

А потом я услышал ее. Это было так чисто, так оглушительно громко. Она кричала мое имя, а по моему телу проходили волны наслаждения. Мне не нужно было ее искать. НМ13 показывала мне, где она, манила, вымащивая своими фантазиями и желаниями дорогу к себе.

Я почувствовал, как ее пальцы переплелись с моими, и утонул в огромных глазах, где не существовало ничего, кроме моего отражения и дикого восторга, что я пришел. Преодолел барьер в доли секунд и сильно сжал ее пальцы. Да! Мать вашу, да! Это оно! Да! У нее получилось. У нас получилось, и маленькая Нихилка искренне улыбается мне, сжимает мою ладонь, льнет ко мне. Та, которую могут покарать смертью за прикосновение к Деусу без спроса, не просто касается, а лихорадочно тянет к себе… Она думает, что это ее фантазия, а у меня перед глазами точки, и меня трясет. Я впервые теряю над собой контроль в жажде почувствовать еще и еще. Слабость. Проклятая слабость. Но мы одни, в никому не известном месте, и рядом со мной слишком большой соблазн, чтобы не уступить ему.

Я ощущаю жар ее упругого тела, и сносит все планки на хрен, и мне до физической боли хочется слизать свое имя с ее губ, вдохнуть его, почувствовать вкус, сожрать не жизнь, а свое имя, которое она всхлипывает, глядя мне в глаза. Зарываюсь в густые волосы пятерней, перебирая пряди, и сам не понимаю, как жадно впиваюсь в ее губы. Начинает лихорадить от вкуса, от прикосновений языка к ее языку. Вгрызаюсь в нежный рот и слышу ее стон… И мои фантазии подбрасывают уже совсем иные картинки, от которых член встает дыбом, каменеет, причиняя физическую боль, тело сводит судорогой от бешеной похоти и навязчивого желания взять. Здесь и сейчас, пометить еще раз. Заявить права обладателя. Но тогда это был бы крах.

Стер ей память. Это лишнее. Попробовал, и хватит. К дьяволу! К такой-то матери!

Подальше от меня. Вместе с дикой злобой на нее. Забываться в телах шлюх, драть их со всей дури, полосуя когтями и клыками, кончать им в рот, представляя, что это она передо мной на коленях… Бля***, я в собственном аду. Неожиданно и быстро. Пока без осознания, что это надолго. Что это, мать ее, навечно. Ад, построенный своими руками, убивает гораздо изощреннее, потому что его архитектор — ты сам, построивший туда вход, но потерявший право на выход.

Переход обратно был еще легче, потому что она все еще держала меня за руку, а я позволил ей это. НМ13 не знает, что это происходит на самом деле. А я уже точно знаю, что проект удался.

Глава 14

Мои права мне объяснила Клэр, с нотками уже знакомого презрительного высокомерия она сообщила, что никаких прав в этом доме я не имею. Можно подумать, я не поняла этого сама. Впрочем, Клэр вряд ли интересовали мои умственные способности, если она вообще допускала мысль, что я разумное существо, а не вещь. В чем я сильно сомневаюсь. Нихилы и есть вещи. Только живые. До поры, до времени. Их срок годности определяет только Хозяин. Тогда я не имела представления, каким ничтожным он может быть. Иногда Нихил жил не больше одного дня. До первого тестового перехода. Я даже не подозревала, с какой легкостью миновала грань чудовищного механизма смерти. Перепрыгнула через тонкое, остро заточенное лезвие и даже не порезалась, но квест будет усложняться, а уровней в нем ровно столько, сколько я смогу пройти. Ни больше ни меньше. Тот, что убьет меня, и станет последним, а убить может любой, и никто не протянет мне руку помощи. Всем наплевать. Не прошла — значит, негодная. Негодная — значит, мертвая. Понимание полного цинизма по отношению к таким, как я, придет не сразу.

Клэр сказала, что мое пребывание здесь временное и лучше всего меньше совать нос куда не нужно и еще меньше попадаться на глаза Хозяину. Со слугами я могу не общаться — им все равно запрещено со мной разговаривать. Я хотела спросить, а что тогда можно, но не стала. Моя неприязнь к этой женщине росла все больше и больше с того дня, как она растоптала цветок. И я уверена, что она знала об этом, видела в моем взгляде, так же как и Фир в свое время. Ее это озадачивало, и в тот же момент за взгляд не накажешь, а то, что она мечтала найти повод меня наказать, я даже не сомневалась, с того дня, как там, внизу, на засохшей земле, появились кустарники роз. Это была моя маленькая победа… и я смаковала ее каждый день.

Я видела из окна, как Клэр остановилась напротив цветов и долго их рассматривала. Очень долго.

Очередной осмотр она превратила для меня в пытку, нарочно причиняя боль, я терпела, чтобы не доставить ей удовольствия понять, что мне действительно больно и что меня это унижает. Металлическим голосом Клэр диктовала результаты своей ассистентке, а я, стиснув зубы, ждала, когда это закончится. Когда ее длинные ледяные пальцы перестанут шарить по моему телу и проникать в меня с особой жестокостью. Если бы она могла — она бы разодрала меня на части. И только голос ассистентки заставлял ее сдерживаться.

Когда та комментировала показатели, Клэр намеренно старалась причинить больше дискомфорта, словно ненавидя меня за отсутствие недостатков или сбоев.

— НМ13 прибавила в весе. Объемы талии… груди… бедер. Идеальное соотношение.

— Все они идеальные, их такими создавали. Записывай размеры.

— Не все и не настолько. Это самые лучшие показатели. Она универсальна, вы же это видите. Она может быть не только проводником.

— Нам важен проводник. Все остальное никого не волнует. Не справится — найдем другое применение.

— Выберите зеркало поменьше. Ценность Нихила…

— Ты будешь меня учить?

— Господин придет в ярость, если что-то пойдет не так.

Ценность Нихила, чистота его возможностей — в девственности, и мы все об этом знали. Клэр, несомненно, тоже. Но при том осмотре у меня возникло впечатление, что она бы не отказала себе в удовольствии все испортить.

Со временем я поняла, что она находится в доме для того, чтобы присматривать за мной и за слугами. Клэр не только врач, который ведет за мной наблюдение, она также выполняет функции смотрителя и управляющей. И я не раз слышала, как Клэр отдавала приказы о наказании для кого-то из несчастных, кто, по ее мнению, не так на нее посмотрел или чем-то не угодил. Ей была дана полная свобода действий. Только я ее не боялась. Ненавидела, да, но не боялась, и она это чувствовала. Нас разделяла огромная пропасть: то, что пугало ее, не имело для меня никакого значения, а то, чего боялась я, не могло даже прийти ей в голову. Жизненные ценности определяют глубину страха. И они у нас с ней явно разные.

* * *

Нейла не было очень долго. Я еще не научилась определять временной промежуток, но я остро ощущала его отсутствие, на физическом уровне. Уже тогда это было болезненное ожидание возвращения. Я, как и раньше на острове, ставила тонкие полоски, в том же месте за кроватью, у изголовья. Когда ложилась спать под утро, выцарапывала шпилькой еще одну зарубку. По вечерам я подолгу смотрела на ворота, ожидая, что он вот-вот появится. Иногда мне даже становилось страшно — а вдруг не вернется, вдруг что-то могло произойти… Да, я была настолько наивна. Я еще не понимала, что Деусы бессмертные и мне стоит беспокоиться в его присутствии, а не из-за отсутствия.

По ночам, как любопытный зверек, я шастала по дому, изучая его. Невзирая на запреты, о которых говорила Клэр. Я была влюблена в это здание. Оно казалось мне идеальным и прекрасным. Величественным, мрачным, красивым, как и его Хозяин. Скорее всего, я просто любила все, что принадлежало ему, а еще мне хотелось знать о нем больше, намного больше, чем то «ничего», что я имела. И узнавала. Каждую ночь я выбирала отдельный участок дома и изучала, касалась пальцами стен, картин, тяжелых портьер и хрустальных подсвечников. Представляла себе, как он их касается. Постепенно мне начало казаться, что в этом доме ничего и никогда не меняется. Возможно, уже долгими веками.

Словно ему или все равно, или же наоборот — он не хочет никаких перемен. Я, конечно, не могла сравнивать. Мое познание мира замыкалось на острове и на этом доме, но я, как и любое разумное существо, умела анализировать. Со временем я обнаружила, что дом разделен на секторы. Нижние этажи пустуют, и в них обитает только прислуга, и то в правом крыле дома, а в левом царит тишина и пустота. Но, в отличие от незапертых помещений, где гулял сквозняк от раскрытых окон, в огромной зале были признаки жизни. Возможно, здесь иногда проходили какие-то празднества неожиданные для прислуги, так как стол был неизменно сервирован, словно вот-вот нагрянет толпа гостей, и на утро все убиралось, а вечером снова накрывали. Иногда, затаившись за дверью, я смотрела, как они расставляют столовые приборы, и завидовала им, потому что я сама ничего не могла делать и подыхала от скуки. Если на острове весь мой день постоянно был забит тренировками и исследованиями, то здесь я считала, как монотонно тикают на стене часы, или смотрела в окно на розы.

После осмотра я долго разглядывала себя в зеркале в ванной, и сама заметила, что немного изменилась, перестала быть бесформенным мешком с костями. На острове нас не кормили так, как меня кормили здесь, да и тренировки вместе с пытками не располагали к здоровому цвету лица и округлости форм. В тот момент я еще не особо присматривалась к тому, как я выглядела. Еще не осознавая, какую власть имеет женское тело над мужчинами, даже несмотря на то, что меня учили, какой оно может быть приманкой. Но я не понимала, как выпирающие ребра, маленькие груди, острые бедра могут кого-то соблазнить. Ведь те женщины, которых нам показывали на картинках, отличались от нас настолько, что мы рядом с ними казались серыми мышами. Моя чувственность если и просыпалась, то еще никак не была связана с собственным телом, скорее, я погружалась в фантазии, в которых видела не себя. Для осознания красоты нужны мужские глаза, горящие желанием, похотью. На меня пока еще никто так не смотрел. Женщина осознает свою власть в мужском голоде. Как бы она ни была красива, но ее самоуверенность должна быть отражением чьего-либо восхищения.

Мною на тот момент не то что не восхищались, а я вообще не понимала, какой меня видят другие.

* * *

На верхних этажах, где расположен кабинет Нейла, его спальня, библиотека, вообще почти никогда не было слышно голосов и шагов. Я даже не могла определить, когда именно там наводят порядок, если вообще наводят. Клэр говорила, что эта часть дома — запрещенная территория, туда допускаются только избранные, и никто не осмеливается нарушать правила этого дома. Но мною постоянно овладевало дьявольское желание что-либо нарушить. То ли я была какая-то неправильная, то ли во мне постоянно бушевал дух протеста, но я неизменно пробовала грани дозволенного и все больше убеждалась, что за мной не наблюдают. Они не привыкли к тому, что кто-то может быть настолько идиотом, чтобы так рисковать.

Однажды я появилась в столовой для слуг. Мне было интересно, какие они. Другие люди. Не вымуштрованные Нихилы, а просто смертные. О чем говорят, чем развлекаются, что едят на ужин и на обед. Когда я вошла, все они дружно замолчали. Я смотрела на их лица, и мне казалось, что я вижу в их глазах какое-то странное сочувствие, какое-то непонятное мне выражение жалости, и в тот же момент они не произнесли ни слова. Я уже знала, что им запрещено общаться с Нихилами, а еще позже узнаю, что все те Нихилы, которые побывали в этом доме, уже давно мертвы. Для них я была эпизодом, не достойным особого внимания. Так, наверное, смотрят на смертников, к которым испытывают жалость и в тот же момент избегают разглядывать, чтобы это самое чувство жалости не стало чем-то большим, чтобы не запомнить. Ведь то, что мы запоминаем, перестает быть эпизодом, а становится частью нас. Запуганные до смерти, они тряслись за свою шкуру и положение. Я их понимала, но эта трусость вызывала во мне чувство брезгливости. Примерно то же самое я испытывала к своим собратьям на острове. Их фанатизм вызывал во мне рвотный рефлекс.

Я помню, как подошла к столу и все взгляды устремились на меня, а я протянула руку к подносу с фруктами, и никто меня не одернул. Я демонстративно съела дольку апельсина, медленно разжевала, проглотила и вышла. Еще долго в столовой не раздавалось ни звука.

А потом кто-то тихо сказал:

— НМ13…

— Она ненадолго. Как и остальные. Через пару лет появится НМ14.

— Она здесь несколько месяцев — это уже долго. Ходит везде, смотрит на нас.

— Не наше дело.

Я остановилась, а потом решительно вернулась в столовую.

— Меня зовут Лия, а не НМ13.

Они застыли в изумлении, видимо, не ожидая, что я заговорю с ними, а я взяла еще одну дольку апельсина и теперь уже действительно ушла. Нам действительно не о чем говорить. Между мной и ими тоже пропасть. Я вообще себя чувствовала в каком-то замкнутом пространстве, на каком-то клочке земли, окруженном бездной, и вдалеке я видела такие же острова, но ни мне, ни их обитателям никогда не дотянуться друг до друга. Точнее, они-то могут, а я нет.

Этой ночью я так и не смогла уснуть. Я, как обычно, долго смотрела на ворота, и когда поняла, что и сегодня он уже не приедет, мною овладела тоска. Мне кажется, так собаки скучают по хозяину. Мне даже стало казаться, что в доме пропадает его запах, что чем дольше его нет, тем меньше я чувствую его. И возникла острая необходимость вдохнуть полной грудью. Словно дозу наркотика. И я знала, где этот запах скорей всего сохранился. Меня тянуло туда каждую ночь, но я не осмеливалась, а сегодня… сегодня это вышло из-под контроля. Все вышло из-под контроля именно с этого момента.

Дождалась, пока в доме погаснет свет и стихнут все звуки.

Сама не заметила, как оказалась в той части дома, где раньше никогда не бывала. Сердце колотилось от понимания, что я совершаю то, за что меня могут наказать, но любопытство оказалось сильнее, чем доводы рассудка. Было еще нечто, что развязывало мне руки. И это нечто — осознание, что я нужна. Пусть для каких-то пока не понятных мне целей, но все же нужна. Иначе меня убили бы еще тогда, вместе с охранниками закрытого блока. Завидная уверенность, неизвестно откуда появившаяся у бесправного Нихила. И дикое желание быть там, где бывает он. Где проводит много времени.

Я прошла на носочках по зеркальному полу, чуть приподняв подол длинной юбки.

Затаилась возле двойной двери, прислушиваясь, а затем отворила ее и зашла в комнату. Закрыла глаза, наконец-то чувствуя его запах намного явственней, чем во всем доме, с восторгом понимая, что мне это было нужно. Несколько секунд наслаждалась, а потом обвела спальню любопытным взглядом, сделала несколько шагов. Я трогала его вещи, проводила ладонями по рубашкам в шкафу, по запонкам на комоде. Я даже осмелилась упасть навзничь на широкую постель и смотреть на свое отражение в зеркале на потолке. Мое бледное лицо, черные пряди волос, раскиданные по бордовому шелку наволочек и покрывала, а в голове вспыхнули дикие фантазии о том, что я на этой постели вместе с ним. Это было очень интимно, это словно касаться его самого без спроса.

Потом я снова ходила по комнате почти физически ощущая его присутствие здесь, представляя, что именно он мог делать, когда оставался один. Подошла к окну и с удивлением обнаружила, что и эти окна выходят на ту сторону, где посажены розы, более того, из его окон видно мои собственные.

Я остановилась у стола, рассматривая бумаги. Как бы я хотела понимать, что там написано. Я бы отдала за это очень многое… не знаю что, но очень многое. Потрогала бумагу пальцами, в углу каждого листа выбито два слова, и я даже понимала какие именно, потому что видела уже знакомые мне заглавные буквы. Потянулась к карандашу, взяла дрожащими пальцами и попыталась вывести буквы у края бумаги. Я так увлеклась, что не услышала, как дверь распахнулась, и когда раздался голос Клэр на несколько тонов выше, чем обычно, я вздрогнула и уронила карандаш. Она буквально взвизгнула:

— Ты что делаешь здесь?

Я спрятала лист за спиной. Клэр смотрела на меня с нескрываемой ненавистью. Она словно сама испугалась. Не ожидала увидеть меня здесь… или сама не должна была находиться в этой комнате.

— А вы? — вырвалось само собой, и пальцы смяли лист.

— Что у тебя в руках? Ты что-то украла, дрянь?

Я сделала шаг назад, быстро оторвала кусок, на котором успела вывести имя, и смяла в пальцах другой руки.

— Протянула руки и показала, что там у тебя!

Я прищурилась и не сдвинулась с места. Пусть попробует отобрать. Всплеск ярости достигал того же уровня, как тогда в закрытом блоке, и, видимо, Клэр что-то увидела в моих глазах. Что-то такое, что останавливало ее от того, чтобы напасть на меня. Да, Нихилы могут быть очень опасны, ведь меня тоже учили убивать.

— Тварь, — процедила сквозь зубы, — я покажу тебе, где твое место.

Через несколько секунд в комнату ворвалась охрана, один из них уже был мне знаком. Лиам. Они набросились на меня, а я успела сунуть клочок бумаги в рот и проглотить, в тот момент пока яростно сопротивлялась им. Клэр подошла ко мне несколько секунд смотрела в глаза, и я видела, как расширились от злости ее зрачки.

— Ты умеешь писать? Что ты там написала?

— Не ваше дело, — огрызнулась я, понимая, что меня все равно накажут, а может, даже и убьют за эту вольность, но остановиться уже не могла. Иногда есть предел, за которым срывает все планки. Я своего достигла в отношении нее.

— Сука! — Звонкая пощечина заставила зажмуриться, и в ушах зазвенело? — Что ты там написала, дрянь? Кто учил тебя писать? Кто?

Я упорно молчала, а она ходила передо мной взад и вперед.

— Десять ударов. По рукам, по пальцам. И в карцер до приезда Господина. Он решит, что с ней делать.

— Клэр, я бы… — Я узнала голос.

Она метнула взгляд, полный ненависти, на Лиама.

— Ты бы лучше молчал и выполнял приказ.

— У меня приказ охранять, а не бить, — возразил тот.

— У тебя приказ во всем подчиняться мне во время отсутствия твоего Хозяина, и этот приказ важнее любого другого. Ты же не хочешь ослушаться и быть наказанным, Лиам?

— Мне приказано ее охранять, — упорно повторил тот.

— Вот и охраняй ее в карцере. Вломиться в комнату Хозяина, трогать его вещи, писать что-то на официальном бланке — этого достаточно, чтобы Нейл содрал с нее кожу живьем.

— Господин Нейл, но не вы.

— Десять ударов, я сказала. Все. Уведи ее отсюда.

* * *

Когда они били меня по запястьям, я зажмурилась и снова мысленно писала его имя. Выводила букву за буквой. Я ведь знала, что за это последует расплата. За все приходится платить… Я заплатила несколькими минутами боли, красными рубцами за возможность научиться писать его имя. Я считала, что оно того стоило. Я еще даже не предполагала, какую боль готова буду вытерпеть ради него.

А потом меня бросили в карцер где-то в недрах этого дома. В кромешную темноту, в запах сырости и ржавчины. Они не видели, что я улыбаюсь. Наверное, это привело бы их в состояние ужаса.

«Нейл, возвращайся домой… я хочу просто знать, что ты где-то рядом, вдыхать твой запах и слышать твой голос. Нейл… Нейл… Нейл…»

Я бы не сказала этого вслух, но про себя звала его, даже не осознавая этого. Любовь играет с нами злую шутку — мы хотим видеть хорошее там, где его нет и быть не может. Я все еще была полна своими детскими иллюзиями. Я видела его другим, не таким, каким видели другие. Почему? У меня нет на это ответов. Влюбленные смотрят сердцем, а не разумом. А мое сердце уже принадлежало ему. Вот так просто. Без причин и следствий, без какой-либо отдачи, без надежды на взаимность… Даже больше — я бы и не посмела на что-то надеяться. Где я, а где он? Небо и земля. Точнее, небо и грязь. Черное небо и черная грязь. Общий у них только цвет, но они далеки друг от друга.

Я заснула на каменном полу, свернувшись клубочком.

Меня разбудил лязг отпираемого замка… За мной пришли. Хозяин вернулся.

* * *

Увидела его и забыла, что, наверное, он и будет тем, кто меня приговорит за наглость, слышала голос Клэр, как она обвиняла меня в проникновении на запретную территорию дома, как высказывала предположение, что меня этому научили, как описывала мое сопротивление и то, что я проглотила бумагу, чтобы скрыть написанное. Нихил вышел из-под контроля и по закону должен быть уничтожен. Таковы правила. Это порченый товар, и его нужно ликвидировать до того, как будет поздно, до того, как Нихил предаст или не выполнит задание. Все это время Нейл смотрел мне в глаза. Он молчал. Я видела, как темнеют радужки синих глаз, как играют желваки на идеальных скулах, покрытых легкой щетиной, и моя кожа покрывалась мурашками. Не от страха, а от дикого восторга, что он вернулся. Наверное, я не могла сдержать эмоции, и на моем лице отражалось все, что я чувствую. Мне не мешал даже голос Клэр, которая не замолкала ни на секунду. Я любовалась его лицом, впитывая каждую черту, черточку, морщинку. Я дышала полной грудью и сходила с ума от радости.

Нейл вдруг сделал предостерегающий жест, и Клэр замолчала.

— Это правда? — Взгляд становится тяжелым и требовательным.

— Ты спрашиваешь у нее? У Нихила? Не веришь МНЕ?

Резкий взгляд в ее сторону, и тишина. Ни звука. Кроме моего бешеного сердцебиения и учащенного дыхания.

— Отвечай, Лия, это правда? Ты находилась в моей комнате и рылась в моих вещах?

Я кивнула и стиснула пальцы, чтобы унять дрожь.

— Зачем ты это сделала?

Я посмотрела на Клэр, потом перевела взгляд на него и не произнесла ни слова.

— Клэр, выйди. Подожди за дверью!

Когда мы остались одни, Нейл подошел ближе и резко поднял мое лицо за подбородок.

— Зачем ты это сделала?

Я не могла сказать, просто не могла сказать ни слова. Смотрела ему в глаза и понимала, что, если скажу это вслух — буду выглядеть ничтожной и жалкой идиоткой.

Пальцы сильнее сжали подбородок.

— Почему молчишь? Клэр сказала правду?

Отрицательно качнула головой.

— Говори, пока я не заставил. Лучше сделай это сама — СЕЙЧАС!

— Запах… — Я задержала дыхание. — Вас долго не было. Он пропал. А там… он все еще был.

Зрачки Нейла расширились, и пальцы ослабили хватку.

— Какой запах?

Я судорожно сглотнула.

— Какой запах, Лия?

— Ваш. — Голос дрогнул, и у меня пересохло в горле. Глаза Нейла сузились. Он мне не верил.

— Что ты написала на бумаге? Кто учил тебя писать?

— Никто. Я сама.

— Не лги мне.

— Я не лгу.

Нейл вдруг оказался возле стола. Быстро. Слишком быстро для человеческого зрения.

— Иди сюда.

Я послушно подошла, и он протянул мне шариковую ручку, а также лист бумаги.

— Напиши, что ты писала вчера.

Я склонилась к столу, чувствуя его взгляд затылком, всем телом, словно он проник под одежду и обжигал мне кожу. Старательно вывела все буквы его имени и протянула бумагу. Но он даже не посмотрел на лист, сжал мое запястье.

— Смотри мне в глаза.

Проникновение было мягким. Я впустила. Сразу, без сопротивления, позволяя увидеть все, что было вчера, дрожа всем телом от прикосновения его пальцев к коже и чувствуя, как он опутывает паутиной мое сознание, подчиняя и раскрывая, чтобы увидеть все, что там спрятано. Отпустил взгляд, и внутри возникла пустота. Почему-то, когда он был в моем сознании, я не испытывала дискомфорта. Это так естественно — позволять Нейлу видеть мои мысли. В тот момент я была настолько открыта и наивна, что даже не допускала возможности скрывать свои эмоции.

Я не умела играть в женские игры, в маскарад, в притворное равнодушие. Я даже не знала, что так возможно. Он усмехнулся краешком чувственных губ, и я почувствовала, как сердце забилось в горле, как захватило дух, и я полетела вниз, еще ниже, на одну высоту. От его красоты, от того, как сверкнули синие глаза еще незнакомым мне блеском, но таким притягательным… таким мужским. От него все тело наэлектризовалось, и я вдруг поняла, что Нейл держит мою руку за запястье. Забрал клочок бумаги и вдруг нахмурился. Я увидела, как он рассматривает длинный красный рубец, протянувшийся вдоль тыльной стороны моей ладони. Попыталась одернуть руку, но Нейл сжал сильнее. Откинул манжет, изучая след от хлыста. Мне казалось, что воспламенилась моя кожа, дышать стало еще труднее, и я медленно погружалась в кипяток диких ощущений. Пожалуй, я готова была вытерпеть еще столько же ударов, лишь бы это стало причиной прикосновений.

— Клэр!

Я вздрогнула от того, как сильно прозвучал его голос, нарушая тишину. Он вспорол ее нескрываемой яростью, от которой зазвенел воздух и запульсировало в висках.

А потом я с ужасом смотрела, как на тонкой коже Клэр вздуваются рубцы. На щеках, на подбородке. Как она закрывает лицо руками и кровь сочится через ее пальцы, как она падает на колени и вздрагивает, вздрагивает, словно на нее сыплется град ударов.

— Никогда не трогай то, что принадлежит мне! — Женский всхлип. — Никогда не смей прикасаться к тому, что я назвал своим! — Клэр стонет от боли, извивается на полу. — Никогда не делай больше, чем тебе позволено!

— Не надо!

Не знаю, как это вырвалось из пересохшего горла, но Нейл метнул на меня яростный взгляд.

— Пожалуйста. Не надо.

Он снова прищурился… словно плохо расслышал, что именно я говорю.

— Не надо, — повторила я и сглотнула, глядя ему в глаза.

Заметила, как, пошатываясь, Клэр встала с пола, утирая лицо рукавом.

— У меня ночью будут гости, важные гости, проследи, чтоб ее не видели, и прикажи сменить ей полностью гардероб, Клэр. Мы не на острове. И еще — чтоб сегодня на ней не было ни одного шрама. Мне плевать, как ты это сделаешь.

Нейл вышел из кабинета, а я посмотрела на Клэр и вздрогнула. Ее холеное лицо бороздили рваные рубцы, такие же, как на моих руках. А в глазах, с размазанной тушью и застывшими слезами, я прочла удивление, шок, полное непонимание и… еще более жгучую ненависть.

Она не сказала ни слова пока мазала мои руки какой-то вонючей мазью и прикладывала к ним повязки. Ни единого слова. Но в этот момент я поняла, что у меня появился личный враг и этот враг сделает все, чтобы меня не стало.

Глава 15

Я менялась с каждым днем, с каждым часом во мне происходили перемены.

Исчезала маленькая наивная девочка, которая не видела ничего, кроме синего цвета, номера на одежде и ежедневной шеренги, появлялась женщина. Еще не осознавшая собственного предназначения, но уже изнывающая от зарождающегося безумия. Я иногда ловлю себя на мысли, что никогда не чувствовала себя Нихилом, не испытывала фанатичного осознания своего предназначения. Да, я была превосходным проводником. Стала со временем, но не потому что это был талант. Я принадлежала Нейлу, и именно моя принадлежность ему и делала меня той, кого он хотел во мне видеть. Ни для кого другого я бы не стала ни проводником, ни кем бы то ни было другим.

Безумие овладевало мной не постепенно, а рывками, какими-то хаотичными спиралями, которые обматывались вокруг меня путами, и я не могла от них избавиться. Каждую секунду оно отвоевывало себе кусочек меня, по миллиметру, и отдавало ему. Иногда мне будет казаться, что я слышу, как щелкают острые ножницы, отрезая, кромсая, калеча ту меня, которая еще не знала, что такое любить Нейла. Любить того, кто никогда не ответил бы мне тем же.

Первые перемены произошли мгновенно, в ту же ночь, как он вернулся. Вечером я была одной, а утром стала совсем иной. Первые разочарования быстро заставляют взрослеть, первая боль меняет сознание. Не физическая. Моральная. Та, о которой я не подозревала и в которой потом буду захлебываться изо дня в день.

Он вернулся. Это единственное, о чем я думала, когда наконец-то оказалась в своей комнате и захлопнула дверь, прислонившись к ней спиной. После каждой нашей встречи я любила ее подолгу вспоминать, по минутам и по секундам. Словно трогать кончиками пальцев каждую эмоцию, каждое биение сердца, которое менялось со скоростью звука. Это как глоток кислорода, которого хватает на определенное время. С каждым днем эта потребность становилась сильнее, прогрессировала, как опасное, смертельное заболевание. После каждой встречи промежуток времени уменьшался. Я дышала его присутствием, а потом делала вдох и не могла выдохнуть… Я пыталась снова и снова в тщетной, бесполезной попытке дышать воздухом, в котором нет его запаха. Минута за минутой, час за часом. Только я пока не понимала, через какой промежуток времени больше не смогу терпеть и сдамся… Сдамся этой голодной, пожирающей мою силу воли тоске. Необратимость. Мне никогда не справиться с этим рубежом, не удлинить его, не забыть о нем. Это моя доза кислорода. Персональный запас. За чертой — агония. Со временем я начну задыхаться без него.

Оказывается, когда он так близко, этот промежуток еще меньше, чем, когда его рядом нет. Искушение настолько сильное, что я не в силах ему сопротивляться.

Не в силах, потому что еще не умею контролировать, не понимаю, что происходит, не осознаю, как сама ныряю в тот омут, из которого уже больше никогда не выбраться. Любить Нейла Мортифера — это самоубийство. Я уже полетела на огонь и буду гореть живьем и беззвучно орать от адской боли, молить о смерти того, кто по-садистски, эгоистично не даст мне избавления.

Сидя у себя в комнате на аккуратно застеленной постели, я слышала звуки музыки, голоса, и мне ужасно хотелось посмотреть, что там происходит. Просто издалека прикоснуться к той жизни, в которую меня никогда не пустят. Несколькими часами ранее мне принесли новую одежду. И сейчас я несколько раз обошла ее кругами, не решаясь надеть на себя то, что никогда в жизни не носила, а видела только на картинках. Это не были бесформенные вещи для Нихила — это было платье. Мне оно показалось очень красивым. Сравнивать особо не с чем, но я приложила его к себе. Долго трогала мягкие складки, проводила руками по застежкам и воротнику, а потом сбросила с себя блузку и юбку и все же надела его. Подошла к зеркалу. Мне захотелось зажмуриться. Я не привыкла видеть себя такой. Снова открыла глаза и застегнула змейку на спине. Черный материал обтянул кожу, спускаясь мягко по бедрам к коленям. Я поправила декольте, рукава до локтя. Сдернула повязки с запястий — рубцы исчезли. Остались тоненькие розовые полоски.

Я вытащила шпильки с прически и расплела косу. Волосы рассыпались по плечам, и сейчас мне казалось, что я даже немножко похожа на женщин с картинок. Отдаленно, но похожа. Повертелась перед зеркалом, поправляя волосы. А потом в голове промелькнула идиотская мысль, что в этом наряде меня никто не заметит среди его гостей и я могу немного понаблюдать. Просто увидеть. Издалека. В этом нет ничего такого. Если строгие вещи Нихила можно заметить за версту, то это шикарное (в моем представлении) платье точно не бросится в глаза. Впрочем, оно действительно было шикарным. Я еще не знала, что Нейл любит только эксклюзив, и не важно, что это — чайная ложка или пуговицы на блузке Нихила.

Я приоткрыла дверь и прислушалась — звуки доносились снизу, из той самой огромной залы. Оглушительно громко, а мне нравилось. Это всплеск яркости в черной повседневности, меня манило туда, как мотылька. Вспорхнуть и приблизиться к всполохам жизни. Наивная. Приблизиться к самой смерти. Еще один шаг за грань. Добровольно. Иногда я думаю, а что было бы, будь я просто Нихилом, идеально выполняющим свои задания, а не женщиной, повернутой на своем Хозяине, одержимой им одним и только для него…

Спустившись вниз по лестнице, я тут же остановилась, потрясенная увиденным. Никогда в своей жизни я не видела столько гостей, глаза слепил яркий свет, блестки на нарядах, сверкающие украшения на женщинах. Хотя мне казалось, что все они больше раздеты, чем одеты. На меня не обращали внимания. В их бокалах искрились ароматные напитки, и взгляды были устремлены на своеобразную сцену, где извивались танцовщицы и танцоры в каком — то странном, диком танце. Я шла возле стенки, стараясь привлекать меньше внимания. Впрочем, как мне казалось, это очень просто — в моем черном наряде затеряться среди радуги броских цветов и блеска.

Я искала взглядом Нейла. Ведь он должен быть здесь, с ними, и заметила его почти сразу, да и трудно было не заметить того, кто и так привлекал всеобщее внимание. Мое привлек моментально. Как хищник среди стаи себе подобных, но с более идеальным окрасом.

Деус сидел в кресле рядом с другими бессмертными, окруженный несколькими женщинами, одна из них обвила его шею тонкими руками, а другая сидела на коленях у его ног, и периодически он позволял ей отпить жидкость из бокала, а она целовала его руку, потираясь обнаженной грудью о голенище его сапога. На ее шее блестел ошейник, и конец поводка был намотан на запястье Нейла. Иногда он отталкивал ее, а иногда притягивал и смеялся, глядя, как она облизывает его сапоги. В этом было нечто отталкивающее и притягивающее одновременно. Неприкрытая похоть и порок, и в то же время ее раболепное преклонение перед ним.

Первые уколы ревности еще не причиняли явной боли, но они царапали внутри, вызывая щемящее болезненное чувство, которому я еще не знала названия.

В горле застрял ком, а пальцы сжались в кулаки. Я бы хотела быть там, на ее месте, у его ног. Иметь эту возможность пить из его бокала и тереться о его ноги. Но, наверное, я ничтожнее этой рабыни, которой позволено то, что никогда не будет позволено мне. Я жадно смотрела на Нейла и чувствовала, как мне становится нечем дышать, как исчезают все вокруг, а я не могу отвести взгляд от его идеального лица, от сильных пальцев с массивными кольцами, от бронзовой шеи в распахнутом вороте неизменно черной рубашки, от растрепанных волос и… от рук женщин, которые шарят по его телу, а он отмахивается от них, как от надоедливых мух, стряхивая с себя, но все же позволяет касаться. Я бы умерла за одно такое прикосновение.

Я настолько увлеклась, что не заметила, как приблизилась и как вокруг меня расступилась толпа, окидывая удивленными взглядами.

Кто-то взял меня под руку.

— Идем за мной. Немедленно. Тебе запрещено здесь находиться.

Подняла голову и увидела Лиама. Бесстрастного, как всегда. Я попыталась освободиться от его хватки, и нас все же заметили. Я даже не поняла, как это произошло, но меня уже вытащили на середину залы, и все взгляды теперь сосредоточились на мне.

— Так вот оно твое новое приобретение, Нейл? — Мужчина, сидящий рядом с Нейлом, рассмеялся и поманил меня пальцем. — Пусть подведут поближе. Посмотрю, что ты от нас прятал так долго.

Нейл отшвырнул от себя рабыню и полоснул по мне взглядом, от которого все внутри ухнуло вниз, оборвалось. Потом кивнул Лиаму, и тот подтащил меня к Нейлу и тем важным гостям, которые окружали его. Именно в эту секунду я поняла, что лучше бы оставалась у себя в комнате. Никогда раньше я не видела в его глазах такого сгустка ярости. Мне показалось, что если бы сейчас он мог, то проник бы мне в мозг и разодрал его на куски. Безжалостно и мучительно, за своеволие, на моей коже вздулись бы такие же рубцы, как на лице Клэр. Но это была секундная вспышка. Взгляд погас, и Нейл повернулся к гостю.

— Нихил не представляет интереса для столь важных гостей. Она вообще не представляет никакого интереса, как и другие, подобные ей. Впрочем, если мой Император хочет посмотреть на мою вещь, я с радостью исполню его каприз.

— Довольно забавная вещь, если осмелилась появиться среди гостей. — Тот, кого Нейл назвал Императором, не сводил с меня пронзительных серых глаз, слегка склонив голову набок. — Ты любишь окружать себя красивыми безделушками, Нейл.

Меня рассматривали, как новое приобретение, обсуждая вслух мои достоинства и недостатки, словно я предмет, выставленный на аукционе. Хвалили проект, говорили о том, насколько я отличаюсь от прошлых.

Постепенно меня начало трясти от унижения, Нейл больше не смотрел на меня, словно потерял всякий интерес, а Император рассматривал с нескрываемым интересом, потягивая из бокала темную жидкость.

— Несомненно очень любопытный экземпляр.

— Вы видели все мои приобретения до нее. Она ничем не отличается от них.

— Брось, племянник, она идеальна, и ты прекрасно об этом знаешь. Пусть подойдет к нам. Прикажи ей.

— Лия, подойди. — Вздрогнула от звука его голоса, различая иные нотки, еще не умея давать им определения.

Я сделала несколько шагов вперед.

— Лия? Даже так? — Гость усмехнулся, и я внутренне напряглась. Сейчас я бы назвала эту усмешку плотоядной, но тогда я еще не понимала ее значения. — Значит, тесты дали хорошие результаты, и она задержится, если теперь проект носит название, а не номер?

— Ошеломительные.

— Невероятно. Впрочем, ей можно было бы найти применение, даже если бы она не оправдала твоих ожиданий как проводник. Думаю, на рынке за нее заплатили бы огромную цену.

Нейл откинулся на спинку кресла, притянув к себе за ошейник рабыню, заставляя полностью допить содержимое бокала. Она вертела головой, захлебывалась, но пила, хватаясь за руку Деуса, пока он не отпихнул ее в сторону, и та, чуть пошатываясь, не растянулась у его ног, положив голову на носок сапога и обняв обеими руками голенище.

— Это не имеет значения. Лия оправдала наши ожидания и скоро пройдет спец обучение, а дальше будет понятно, насколько этот проект удачен.

Гость еще несколько секунд меня осматривал, заставляя ежиться от этого противного, липкого взгляда, который шарил по телу, словно на мне не было одежды, а потом повернулся к Нейлу.

— Пусть разденется. Покажи нам ее в полной красе. Девственность Нихила от этого не пострадает, а мы насладимся красотой твоего приобретения. Давай, прикажи ей снять с себя эти тряпки.

Воцарилась тишина. Нейл не смотрел на меня, он поглаживал голову рабыни, словно собаку, взял с подноса еще один бокал.

— У меня для вас есть развлечение поинтереснее, чем рассматривать непригодного для наслаждений Нихила. Подарок, который я приготовил на конец вечера, но вижу, что Император жаждет зрелищ, можно начать прямо сейчас.

Нейл бросил взгляд на Лиама, и через мгновение в залу, покачивая бедрами, вошли несколько полностью обнаженных женщин.

— Самый лучший товар, отборный, не имеющий учета… а значит…

Нейл выразительно посмотрел на гостя, но тот буравил меня взглядом небольших серых глаз, которые стали на несколько тонов темнее.

— Сначала хочу посмотреть на эту, а потом и на твой подарок, Нейл. Пусть разденется. Или ты откажешь своему императору?

Нейл повернулся ко мне. Я не могла определить, что именно вижу в его глазах, но исчез синий цвет, его заменил сизый, почти черный.

— Лиам, раздень ее.

Я замерла, чувствуя, как все холодеет внутри. Неужели с меня снимут одежду здесь, при всех? Впрочем, почему бы и нет. Вещь в обертке или без обертки, какая разница. Нет, я больше не видела в глазах Нейла ярости, они были холодными, ледяными. Словно сквозь меня. Презрительно и цинично.

Чувствовала, как с меня снимают платье, как шуршит змейка на спине, и материя ползет к моим ногам. Треск кружев, и обрывки нижнего белья лежат жалкими тряпками на полу. Адреналин зашкалил в крови, и запульсировало в висках. Невольно приняла позу, которой учили на острове. Не показать, что мне страшно, не показать, что внутри все клокочет от протеста, продолжая смотреть Нейлу в глаза, они стали полностью черными, непроницаемыми, жуткими.

— Хороша… Жаль, что ты не можешь затрахать ее до смерти, да, Нейл? Досадный недостаток Нихила — смотреть на идеальную красоту и не иметь возможности ее сожрать. Соблазн и вызов нашей звериной сущности. Утонченный мазохизм. В этом есть свое удовольствие. Не будь она проводником, я бы хотел получить такой подарок, Мортифер, в личное пользование.

Император, жестом подозвал к себе одну из рабынь, грубо опустил на колени и дернул за волосы к себе. Он не сводил с меня взгляда, пока девушка расстегивала на нем штаны, а потом ее голова начала ритмично двигаться, пока гость шарил взглядом по моему телу. Его пальцы сомкнулись на волосах рабыни, и он управлял ею, как марионеткой, не обращая внимание на то, что она конвульсивно дергается, хватается за его рубашку. Стиснул ее руки за спиной, толкаясь все быстрее в рот, сильно прижал к своему паху за затылок, не давая двигаться, его взгляд остекленел — это длилось несколько секунд, а потом Император отшвырнул девушку в сторону, и я в ужасе поняла, что она мертва… Она просто задохнулась, ублажая этого монстра, а его это нисколько не заботило. Я перевела взгляд на Нейла — он спокойно отпил из бокала, дернув к себе все ту же рабыню за ошейник с такой силой, что та захрипела, а я снова вздрогнула всем телом.

— Уведи. Ты знаешь куда.

Лиам вывел меня из залы. Я думала уйти обратно к себе, но ошиблась, меня заперли в комнате рядом. Перед тем, как оставить там одну, Лиам бросил на меня непроницаемый взгляд и вдруг тихо сказал:

— Соблазн и вызов нашей звериной сущности. Запомнишь — останешься жива.

Повернулся ключ в замке, а я вжалась в стену. Меня трясло от пережитого унижения, от того, что я все больше понимала, что со мной в любой момент могут поступить так же, как и с вещью, — вышвырнуть, разломать, подарить.

Я простояла там несколько часов в ожидании, глядя на дверь.

Нейл появился неожиданно, застыл на пороге и несколько секунд смотрел на меня, стоящую у стены, голую и дрожащую. Он шагнул ко мне, а я вжалась в стену, тяжело дыша, понимая, что настал час расплаты за своеволие. И в тот же момент внутри что-то обрывалось с каждым его шагом, и я еще не понимала, что именно, но кожа покрывалась мурашками, потому сейчас он осматривал меня с ног до головы, и я начала задыхаться под этим взглядом. Все такие же черные радужки, а я смотрю в них, осознавая, что стою перед ним полностью раздетая и… уже не чувствую себя униженной. Наоборот, внутри поднимается горячая волна, незнакомая, но разрушительно-сильная. От нее скручивает низ живота, обдает кипятком кожу. Словно все мои нервные окончания оголены, и его взгляд дразнит каждый из них, заставляя мучительно налиться грудь, сжаться в тугие узелки соски. Я невольно выпрямилась, прогнув спину, скорее неосознанно, как любая возбужденная до предела женщина, которая не в силах контролировать желание — мощное, сумасшедшее, дикое. Оно раздирает все тело изнутри, заставляет судорожно ловить губами воздух, глядя ему в глаза. Подошел вплотную, прищурился, а я невольно всхлипнула, заметив в его взгляде лихорадочный блеск и ту самую дикость, которая сжигала и меня саму. Такое чувствуешь кожей, подсознательно. И я почувствовала, в ответ в горле застрял стон безумия. И вдруг он ударил меня с такой силой, что голова откинулась набок и во рту появился привкус крови, волосы упали мне на лицо… Но я сама не поняла, как схватила его руку и прижала к щеке, которая вспыхнула огнем от пощечины, как заскользила по горячей ладони разбитыми губами. В тишине мое рваное дыхание и биение сердца. Так громко, что я слышу его сама.

Мгновение, и Нейл сжал мое горло второй рукой с такой силой, что я не смогла вздохнуть. В голове шум и секундная стрелка… глаза в глаза. И я окунаюсь в адский омут лихорадки своего отражения в расширенных зрачках Нейла. Все еще прижимаю ладонь к губам, пачкая кровью. Нагло. Непозволительно. Запретно. Но в сознании затмение. От бешеного наслаждения чувствовать прикосновение… совсем иное, пусть жестокое, сводит скулы и в изнеможении закатываются глаза. Под губами ЕГО кожа, и я скольжу жадно приоткрытым ртом по ладони, не сводя с него пьяного, затуманенного взгляда, с его губ… таких чувственных, манящих, порочных. Неосознанно всем телом к нему… прижаться, почувствовать жесткое касание рубашки к воспаленной груди. Животная потребность, жажда до сухости во рту. Первый безжалостный голод и осознание этого голода.

Меня раздирает боль. Нет, не от невозможности дышать и не потому, что ударил, а иная боль. Примитивная, сумасшедшая, извращенная. Она пульсирует в напряженных сосках, между сведенных ног, внизу живота. Взгляд плывет… а секундная стрелка участившимся пульсом по оголенным нервам и слезами по щекам.

И вдруг его пальцы разжались, рот скривила пренебрежительная усмешка:

— Попытка соблазнить? Смешно и глупо. — Он встряхнул рукой, будто сбрасывая с ладони прикосновение ко мне… Так унизительно… А в голове набатом его поставленный голос, полный ледяного равнодушия. — Ты — НИЧТО. Запомни это. — Окинул взглядом с ног до головы, окатив холодным презрением. — Меня не привлекает и не возбуждает твое тело. Забудь обо всем, чему тебя учили на гребаном острове. Единственное, что в тебе есть интересного, — это твои способности. Ты ничто. Пустышка, не достойная даже взгляда бессмертного. И больше никогда не зли меня и не пытайся соблазнить. Это скучно, жалко и не вкусно. Давай! Пошла к себе!

Отшвырнул к двери, и я едва удержалась на ногах. Лучше бы забил до смерти или разодрал мне сознание, втиснулся в него и убил, чем вот так…

— Пошла, я сказал!

Я выскочила из комнаты и столкнулась с той самой рабыней, она окинула меня презрительным взглядом и вошла в комнату царственной походкой. Я не удержалась, обернулась, а она опустилась на колени и, как кошка, поползла к Нейлу, который продолжал стоять посреди комнаты, расставив ноги.

Я не просто плакала. Я впервые рыдала навзрыд. Меня трясло, и я захлебывалась слезами самого первого разочарования, ревности, унижения, ненависти к себе за то, что посмела надеяться, за то, что вообще существую. Вспоминала его холодную усмешку и рабыню, которая оказалась намного интереснее, чем я, жалкая и ничтожная. Я мучилась от навязчивых мыслей, представляя, как он касается этой шлюхи, как она извивается под ним, как снова трется об него…

Я уснула почти на рассвете, точнее, забылась тревожным сном, все еще вздрагивая и всхлипывая, а утром отказалась от завтрака. Мне хотелось умереть. Сдохнуть, чтобы больше никогда не было так больно. Что я тогда понимала? Глупая. Но первую боль от невзаимной любви помнят все. Ее не забываешь даже с годами. От нее остается самый первый шрам на сердце. Пусть тонкий, незаметный, но запоминающийся навсегда.

В этот день Лиам вывел меня на прогулку и повел совсем в другое крыло дома, туда, куда я раньше никогда не ходила. Он остановился неподалеку от ворот, а я увидела, как из дома выносят тела, накрытые окровавленными простынями, как сбрасывают трупы в грузовик. От ужаса у меня перехватило горло и скрутило желудок, но Лиам стоял как вкопанный и не обращал внимание, что я согнулась пополам, исторгая содержимое желудка, глядя на растерзанных женщин, которых еще вчера видела среди гостей… а потом мне в глаза бросился тот самый ошейник с драгоценными камнями… я бы никогда не узнала в бесформенном теле ту самую рабыню с длинными блестящими волосами, которая вошла к Нейлу после меня…

Лиам подал мне платок и, пока я вытирала рот, тихо сказал:

— Они мертвы, а ты жива.

Я вскинула голову и посмотрела на него, но не увидела ни одной эмоции на лице, словно высеченном из камня. Тем не менее Лиам сделал то, что я от него не ожидала, — он показал мне, что я все же значу намного больше, чем та самая рабыня, которой я завидовала.

Когда мы вернулись с прогулки, я все же съела свой завтрак.

Изменилась не только я, но незаметно для себя я меняла и тех, кто меня окружал. После того, как Клэр не появлялась перед слугами и охраной, а когда появилась, на ее атласной коже все еще были видны следы наказания, я вдруг стала замечать, что в моей комнате убирают иначе, чем раньше, что мои вещи пахнут свежестью, а на подносе с завтраком всегда именно то, что я люблю. Все в этом мире относительно — я обрела лютого врага и в тот же момент, как бы абсурдно это ни звучало, симпатию тех, кто ненавидел Клэр.

А на следующее утро меня ожидал очередной удар — Нейл распорядился о моем отъезде в резервацию Нихилов, где мне предстояло пройти обучение. И никто не знал, вернусь ли я в этот дом снова… Увижу ли Нейла. Или только уже на задании, которое могу получить только через несколько лет.

Глава 16

Триста семьдесят восемь. Последний раз я видела Нейла больше года назад. Ровный штрих на бумаге. Не цифрами, а именно штрихом. Я так привыкла за почти пять лет ежедневного отсчета. Сейчас я могла проставить этот день цифрами, могла прописать, могла вести учет в дневнике, что я и делала, но перед сном… все равно ставила зарубку в изголовье кровати.

Я уже много чего могла. Меня научили. Я больше не была безликой НМ13: в картотеках Резервации РНЕК[1] — я числилась, как Лия Милантэ. У меня была проставлена дата рождения, место рождения и красовалась моя первая фотография.

Глядя в большое квадратное зеркало уборной в центральном корпусе РНЕК, я аккуратно подкрашивала губы бесцветным блеском. Минимум косметики, пару капель духов за ухом, распущенные волосы. Мой личный имиджмейкер сказала, что длинные волосы — это полностью мой стиль и я не должна их трогать. Довольно интересное заявление, так как эта экстравагантная особа всем изменила прически и даже цвет волос. Я же по-прежнему оставалась брюнеткой.

Я привыкла к своему новому облику, более того, я умела его изменять в зависимости от того, что требовали от меня в данный момент. От невинной нимфетки до стервы. От киберпанка до интеллигентной девушки.

Сейчас я должна была выглядеть как выпускница первого и самого основного уровня РНЕК: юная, миловидная, фанатичная и доброжелательная. Точно как на фотографии на моем бейджике, приколотом слева на черном трикотаже строгой кофты с треугольным вырезом.

Поправила за уши шелковистые волнистые пряди волос и улыбнулась своему отражению. Фальшиво, Лия. Улыбайся от души… Хотя тебя учат, что души у Нихила не бывает, что ее вообще не бывает, но все же отыщи ее в себе и улыбнись, если хочешь получить печать об окончании сегодня, а не через две недели. Склонила голову набок и снова улыбнулась. Уже лучше, но можно подумать ты просишь шоколадку в добавку на ужин у повара в академической столовой. И повар — это шестидесятилетняя, грузная женщина, которая должна сжалиться над твоей худосочной фигурой весом в сорок шесть килограммов при росте метр семьдесят.

Я растрепала волосы, взбила их пальцами, устроив на голове «творческий беспорядок», и улыбнулась, слегка прищурившись, провела кончиком языка по губам — вот теперь тебе выгорит три шоколадки и, может быть, даже жвачка, но не от повара, а от официанта.

Я решила, что три шоколадки и жвачка намного лучше, чем одна, поправила декольте обтягивающей кофты и вышла из дамской комнаты. Высокие каблуки громко стучали по блестящему стерильно-белому полу. Бросила взгляд на электронные огромные часы, встроенные над дверью кабинета выпускной комиссии. Они до тошноты пунктуальны, и у меня есть еще десять минут.

Идиотский фарс. Все улыбаются, мечутся по коридорам с папками, кто-то кого-то поздравляет. Лучше бы повесили траурные флаги и написали: «Поздравляем с успешным окончанием уровня, на следующий попадут далеко не все, и даже не половина. У вас будет время попрощаться с врагами (друзей у Нихилов быть не может, как и других привязанностей), написать завещание (если вам есть что и кому завещать), а потом вы перейдете на подуровень — практика. И упс — скорее всего, вы умрете на первом же задании, а если вам повезет — то на втором, а если очень повезет — вы доживете до второго уровня, и мы будем над вами издеваться еще год, а потом вы все равно умрете и на ваше место придут такие же новички, которых мы тоже будем поздравлять».

— Ждешь?

Вскинула голову и посмотрела на Риза, я слышала, как он подошел еще до того, как задал свой вопрос. Я даже знала о том, что он ждал, пока я выйду из уборной, и шел за мной до самого кабинета.

— Охраняешь?

Парень усмехнулся и уселся рядом. От него пахло сладковато-терпким запахом одеколона, который напрочь забивал запах его тела. Мне не нравилось. Точнее, сам запах парфюма — да, а то, что он настолько навязчив, нет. Это был мой дар — явно чувствовать все запахи, распознавать и запоминать их. Некая особенность, штрих к моим возможностям. Очередной генетический сбой. Все наши уникальные возможности — это результат мутации обычных генов.

Риза я узнала с первого дня, как приехала в Резервацию, и мы виделись на трех категориях ежедневно. Он был невысокого роста чуть выше меня самой, темноволосый, зеленоглазый с идеальным аристократическим лицом. Обложка мужского журнала. Мой ровесник. Я не помнила его на Острове, как и он меня, но, оказывается, мы стояли с ним в одной шеренге.

— После экзамена мне кажется, что охранять нужно не тебя, а от тебя. — Он усмехнулся и убрал невидимую пылинку с моих волос.

Подавила инстинктивное желание отбросить его руку и улыбнулась (у Риза нет шоколадки, Лия. Риз может предложить тебе шикарный петтинг, оральный секс или трахнет тебя, и ты сойдешь с дистанции, так и не увидев своего первого задания, как Фэнси, которую отчислили в первом полугодии и скорей всего от нее остались лишь записи в архивах СОЕК[2], а так ее и не было вовсе).

— И кого ты от меня охраняешь?

Риз мне нравился, если вообще это можно было так назвать. В моем мире, в моем окружении, не существовало дружбы, любви, отношений. Связи, взаимовыгода, работа в одной команде до выпуска, а затем возможные враги, которые будут должны устранить друг друга при задании. Но Риз несколько раз выручал меня, а я его, что равнялось самоубийству. Он отличался от других, и мне казалось, что мы похожи. Среди всех мутантов мы были еще и бракованными мутантами. С эмоциями. А еще я видела в его глазах тот самый блеск, который распознает любая женщина, почувствует интуитивно, на уровне инстинктов — Риз меня хочет. Не просто хочет, а хочет до трясучки и зубовного скрежета. Мне это нравилось и не нравилось одновременно. Нравилось, потому что я чувствовала себя иной, отличающейся от общей массы, особенной в его глазах. Спустя время я пойму, что подобный блеск будет у каждого второго, кто посмотрит на меня, и это нормально, учитывая мои внешние данные и предназначение — провести любыми способами и методами. Вернуться с задания.

У каждого первого — я буду обязана его добиться, если мне потребуется, и меня этому учили.

А не нравилось, потому что я не могла ответить ему взаимностью, не могла и не хотела. Ведь я каждую ночь ставила штрихи у изголовья своей кровати, а по ночам смотрела в потолок и разговаривала с НИМ. С тем, кто за все время нашего знакомства сказал мне не более нескольких фраз, с тем, кто презрительно унизил меня, и с тем, кто прикоснулся ко мне, чтобы ударить, а потом брезгливо отряхнуть пальцы, с тем, кто являлся моим Хозяином. И я знала, что после окончания уровня я вернусь в его дом. До первого задания. Таковы правила Резервации. Хозяин должен принять решение. И я каждый день вела обратный отсчет до той минуты, когда увижу его снова. Я жила этим моментом, я им дышала. Ради этого я старалась быть лучшей. Чтобы он знал, что я лучшая.

— Лия Милантэ.

— Удачи, мелкая!

Риз знал, что я за это могу и ударить, но лишь рассмеялся, когда увидел, как я нахмурилась. Я еще раз подумала, что он красивый. Впрочем, некрасивых Нихилов не бывало. Но даже самому идеальному, ослепительному Нихилу не сравниться с Нейлом. Не только в моих глазах. Сейчас я уже отчетливо понимала, что не только. Мне уже было с кем сравнивать.

Вошла в кабинет и посмотрела на двух женщин в строгих белых костюмах и на мужчину, сидящего посередине.

— Присаживайтесь. Я — директор выпускной комиссии господин Мейг, а это мои главные ассистентки Илайза и Китли.

Женщина слева — Илайза, указала мне на стул. Я улыбнулась и, поправив узкую юбку, присела на самый краешек.

— Лия, изучив ваши показатели и результаты, мы приняли решение, что не допустим вас к практическим занятиям.

Вот так быстро и сразу по голове. Я сглотнула и почувствовала, как улыбка сползает с лица.

Улыбайся, Лия, черт тебя раздери.

— Если комиссия РНЕКа приняла такое решение, то мне остается согласиться с ним.

В глазах мужчины посередине отразилось одобрение.

— Лия, это решение принято вовсе не потому, что вы не прошли уровень, а наоборот, у вас отличные показатели. Лучшие за последние несколько лет. Поэтому нами принято решение, что вы останетесь здесь и продолжите спецобучение. То есть вы минуете подуровень и будете приняты сразу на второй уровень.

Я продолжала улыбаться, но внутри начала подниматься незнакомая волна разочарования… понимала, что сейчас я услышу нечто, что выбьет у меня почву из-под ног. Проклятая интуиция никогда меня не подводила. Липкое предчувствие опасности.

— Мой Хозяин приедет и даст разрешение на продолжение обучения? Или заберет меня перед началом второго уровня?

— Нет, Лия. Нейл Мортифер уже подписал все необходимые документы. Он одобрил наше решение, и вам не придется покидать пределы РНЕКа в течение всего следующего года, а возможно, и трех лет. Это удивительная возможность, которая…

Я все еще улыбалась, а внутри все сжалось от понимания. Нейл просто отказался принимать меня в своем доме. Нет, хуже — ему совершенно наплевать, вещь проходит модернизацию, апгрейд, не более того. Разрешить можно и виртуально.

Вещь может не выдержать второго уровня и погибнуть прямо здесь, об этом он тоже знает. Но его это совершенно не волнует — я нужна ему для результатов, для переходов. Собственность Нейла Мортифера. Игрушка. Безделушка, так, кажется, меня назвал их гребаный император. Дорогая игрушка. В меня вкладывают бешеные деньги, и я вижу по физиономиям этих придурков, что они безумно довольны исходом. Получить свою оплату сейчас, а не спустя время. Продолжать делать из меня безропотную овцу на заклание, которая должна радоваться перспективе сдохнуть в ближайшее время и благодарить их за это вместе с Нейлом. Не просто больно — очень больно, невыносимо. Особенно после года ожидания, после проклятого года в течение которого я считала каждый день вдали от него, мечтала, как вернусь изменившаяся и… Что и? Ничего. Я для него НИКТО. Он сам мне сказал об этом.

— Лия!

Я посмотрела на мужчину и поправила волосы. Кажется, я все еще улыбаюсь.

— Мы поздравляем вас с переходом на новый этап. У вас будет три дня отдыха. Вы сможете выйти за пределы резервации, ваш чип дает вам возможность отдаляться на двадцать километров. Вы будете переведены в другой отсек, на ваше имя выписано удостоверение личности, сертификат профпригодности, и ваш Хозяин пополнил для вас карточку расходов — вы можете воспользоваться ею в магазинах Резервации и РНЕК. Мы рады сообщить вам, что вы прошли зачет по всем трем категориям — проводник, стрелок, адапт[3]. Все три категории сданы на отлично.

Я кивнула и перевела взгляд на женщину слева.

— Я думаю, мне не стоит напоминать вам о запрещенных для Нихила действиях, которые могут причинить вред вашему здоровью и вашим способностям.

Чип замеряет уровень адреналина, эндорфинов, серотонина и других факторов, показывающих состояние вашего организма. Я думаю, вы понимаете, что я имею в виду.

Я снова кивнула. Конечно, я понимала. Никакого секса. Хотя смотря что называть сексом, потому что Нихилы не отказывали себе в удовольствиях и довольно часто делились подробностями своих похождений. Пожалуй, это можно было назвать одним из основных развлечений в Резервации. Экстремальных развлечений, потому что тонкую грань, отделяющую полноценный секс от ласк, можно было преодолеть за один шаг, особенно под действием запрещенных препаратов, которые тайно распространялись на территории. Впрочем, распространение наркотиков наивно считать чем-то тайным. Кому-то это было выгодно. Токсичные порошки разных цветов, замаскированные под конфеты, сухие продукты рекруты могли купить у дилеров, заплатив картой своего хозяина или использовав бонусные деньги, которые мы получали в конце каждого квартала. Руководство знало об этом, но никого это не волновало. Главное — соблюдение видимости запрета. Иногда мне казалось, что им доставляет удовольствие смотреть на искушения, которые заставляют сделать выбор. Намного позже я узнаю, что были и другие причины, например, перевербовка Нихила другим Хозяином. Зависимый Нихил согласится на что угодно за определенную сумму денег или за дозу. Единственное, что нам запрещалось и каралось смертной казнью, — это лишение девственности Нихилов женского пола. Чистота талантов зависела именно от этого. Я понятия не имела, каким образом моя девственность может повлиять на мои способности, но они все поголовно считали именно так.

Мне подали папку, пожали руку. Я вышла за дверь. Несколько секунд стояла, глядя в никуда, а потом не спеша, неторопливо пошла к лифту. Очень медленно нажала на кнопку, поднялась на сто тринадцатый этаж. Толкнула дверь, ведущую на крышу.

А когда она захлопнулась за мной, сползла по ней на пол и разрыдалась.

Вот так все просто. Я ждала, я так сильно ждала окончания. Я считала каждую секунду до встречи с ним. Первое, что написала в своем дневнике… это было его имя и фамилия. Жалкая, ничтожная идиотка. Грязь засмотрелась на небо и высохла под беспощадным ураганом равнодушия. Ему нужен идеальный проводник? Он его не получит. Я не вещь. Я не НИКТО. Я человек. Я хочу… Да всем наплевать на то, что я хочу. По их мнению, я должна быть благодарна и им, и своему Хозяину за возможность использовать меня поизощренней. Я теперь хочу одного, только одного — испортить этот проклятый проект и показать им, что я не вещь. Доказать насколько они ошиблись, назвав самой лучшей — брак. Пусть рушатся, к дьяволу, их планы. Его планы.

Дверь содрогнулась от удара.

— Мелкая, я знаю, что ты здесь. Открой, не то вышибу и попаду в карцер.

Я не открыла, так и сидела на бетонном полу, глядя на синее небо. Проклятое синее небо. Сейчас я его впервые ненавидела. Сколько раз я буду ненавидеть и любить его позже… Ненавидеть люто и яростно и любить до умопомрачения.

— Тебя не перевели? Я не верю. Слышишь? Еще есть второй раунд. Через две недели. Я могу не пройти вместе с тобой. Завалить собеседование, и пойдем вместе. Лия!

Вытерла слезы тыльной стороной ладони.

— Иди домой, Риз.

— Эй! Открой мне. Я хочу поговорить с тобой. Они не должны видеть, что ты расстроена, Лия.

— Они и не видели.

— Вот и хорошо. Все отлично. Я слышал, что бывает и третий раунд. Не все потеряно.

Ничего и не было. Терять было нечего. Вообще. Я бы согласилась потерять. Тогда у меня бы остались воспоминания хоть о чем-то. А так…

— Открой. Что они тебе сказали?

— Что я прошла.

— ЧТО?

Сильный удар в дверь.

— Сучка ты, Милантэ. Пошла ты, знаешь куда?

Я резко открыла дверь и встретилась с ним взглядом. У Риза были очень красивые темно-зеленые глаза. И сейчас они стали еще темнее, когда он заметил на моих щеках слезы. Протянул руку и вытер их большим пальцем. Нахмурился. Не понимает.

Я наклонилась и прижалась губами к его губам, а потом резко отпрянула, увидела ошалелый взгляд.

— Увези меня куда-нибудь, Риз. Три дня отдыха… А еще — ты лжец, ты ведь тоже прошел.

Он усмехнулся и привлек к себе за затылок.

— Думала я сбегу, поэтому слезы?

— Да, я думала, ты сбежишь.

— Дура. Просто идиотка.

И он был прав. В какой-то мере… только идиотом был все же он. Глупым, влюбленным идиотом. А еще самоуверенным. Только что я протестировала себя сама, пусть на самом легком объекте, но оказалось, что обвести вокруг пальца Нихила не так-то трудно.

Молодого, неопытного, возбужденного Нихила. На губах застыл вкус его губ, и я с трудом удержалась, чтобы не вытереть рот ладонью.

— Увезти не увезу, а погулять можно.

Достал из кармана брюк маленький пакетик и покрутил им перед моими глазами.

— Немножко экшена и запрета? А, мелкая? Не забоишься нарушить правила?

* * *

Я не испытывала ровным счетом ничего, когда переодевалась в соблазнительное кружевное белье, красила глаза и губы, смазывала себя кремом для тела, а потом натянула шелковый халат и побрызгала водой в глаза, чтобы тушь размазалась, словно я снова плакала. Я приняла решение. Решение, которое приведет меня к пропасти, но оставит не вещью, а человеком с правом выбора. Я впервые сделала выбор, и это тоже победа. Над всеми: над режимом, над выпускной комиссией, которая построила в отношении меня корыстные планы, и над Нейлом.

В голове мелькнула мысль, что это ничего не изменит, что будет НМ14, а потом и НМ15, более идеальные, чем я. Но все же не такие. Все же он меня запомнит именно потому, что я пошла против системы и против него. Пусть так… но запомнит. Только свободный человек может выбирать, и я свободна, что бы они мне ни говорили и как бы меня не клеймили. Перед глазами была картинка с Острова — девушка с раскинутыми руками, падающая с обрыва. Она тоже сделала выбор. Сейчас я ей завидовала. Всего лишь год, а мое восприятие изменилось до неузнаваемости. Если другие Нихилы и проникались духом фанатичной преданности, то я, наоборот, все больше начинала ненавидеть систему.

Вышла из комнаты и на носочках прокралась к комнате Риза, тихо поскреблась в дверь. Он открыл мне не сразу — видимо, спал, но как только появился на пороге, я бросилась ему на шею. Я применила все, что умела на тот момент, я плакала, я жадно целовала его в губы и терлась об него всем телом, я плела какой-то бред насчет одного раза, о котором никто не узнает, когда Риз просил меня остановиться, шептал, чтоб я не смела, и в тот же момент мял мою грудь и проникал языком мне в рот. А я словно видела себя со стороны и… ничего не чувствовала, хотя сама стягивала с него рубашку, тащила к постели и, раздвинув ноги, исправно стонала, когда его пальцы накрыли мою плоть. Шептала ему в ухо о том, как хочу, чтобы он взял меня. Любопытство и упрямая решимость. Это мое тело, и я им распоряжаюсь. Нейл побрезговал прикоснуться, а этот мальчик с ума сходит, лаская меня. Контраст. Ледяной. В горле снова запершило от воспоминаний о последней ночи в доме Хозяина.

Мыслями я была очень далека от этой комнаты и этой постели. Я попрощалась с Ризом и уже представляла себе, каким способом меня уничтожат… Но я совершенно не представляла того, что произошло на самом деле.

Нависнув надо мной, сжимая дрожащими пальцами мои распахнутые ноги, Риз вдруг замер. По его телу прошла судорога, а глаза закатились. Вначале я подумала, что это реакция на желание… что это гримаса наслаждения… но, когда из его открытого рта пошла пена, а он сам скатился с меня и упал на пол, дергаясь в судорогах, я закричала. Риз умирал у меня на глазах, и я даже знала от чего — его чип привели в действие.

Нам показывали и рассказывали, как это работает. Риза ликвидировали. Он корчился в страшных мучениях, яд разъел его внутренности, и когда изо рта уже пошла кровь, я увидела в его глазах недоумение… упрек… непонимание и ненависть. В последние минуты своей жизни Риз думал о том, что я его обманула, что это я его убила. Его последними словами было: «Сука… за что?»

Я плакала, я пыталась сделать ему искусственное дыхание, я гладила его по волосам и пробовала снова и снова вызвать экстренную помощь, но кнопка вызова не срабатывала, а дверь наглухо заблокировалась.

А потом он замер, глядя в потолок. Страшный, с кожей, превратившейся в струпья, с вылезшими из орбит глазами и скрюченными конечностями. Я сжимала халат на груди и смотрела на его тело, задыхаясь от ужаса, от слез, когда дверь в комнату распахнулась и на пороге появилась Илайза в сопровождении охраны. Меня трясло, как в лихорадке.

Она констатировала смерть Риза, пока на меня надевали наручники, а потом, повернувшись ко мне, сказала:

— Вы разочаровали меня, НМ13. Вас сопроводят в камеру предварительного заключения до вынесения приговора о нарушении запрета. Чем вам это грозит, пока точно сказать не могу. Вы узнаете об этом после того, как ваш Хозяин прибудет в Резервацию и посмотрит доказательства преступления. Но я вам не завидую, Лия Милантэ. Вам никто здесь уже не позавидует — вы посягнули на собственность РНЕКа и собственность верховного Деуса. Вы не принадлежите сами себе и прекрасно знали, чем грозит нарушение запрета. Преднамеренная порча имущества — это серьезное преступление. Уведите.

Мне хотелось закричать, что я не имущество. Я живая. Я настоящая. Я не предмет, которым можно распоряжаться… но не могла вымолвить ни слова, я смотрела на тело парня, который был единственным моим другом в этом гребаном, проклятом месте, и понимала, что это я его убила.

Илайза переступила через Риза, как через бревно, брезгливо поморщилась и приложила к уху небольшую рацию:

— Заберите КИ67, зарегистрируйте время и дату смерти. Ликвидирован по правилу номер 678, как угроза проводнику. Да, запрещенные прикосновения к собственности верховного Деуса, статья номер 791, сработал механизм уничтожения. НМ13 будет доставлена в закрытый сектор для дальнейшего рассмотрения. Видео с камер наблюдения прикрепите к делу и отправьте куда следует. Нет, пока не разглашать. Ждите моих указаний.

Нет! Только не это! Я попыталась вырваться из рук охраны, но наручники впились в запястья так сильно, что от боли из глаз брызнули слезы, меня крепко держали за волосы и толкали к двери, а я оглядывалась на тело и чувствовала, как внутри все корчится от осознания вины. Рииииз!

Со мной больше не церемонились. Охранники презрительно кривили губы, отпуская пошлые шуточки насчет того, дадут ли им попользовать меня перед казнью. Умею ли я брать в рот и буду ли сглатывать, когда они распнут меня на белом полу камеры и по очереди оттрахают. Потом кто-то из них сказал, что самого акта не произошло, и, скорее всего, меня просто накажут, а потом вернут обратно к обучению. Возможно, сбросят снова на первый уровень и усложнят его, как для Нихилов, которые проходят принудительное перевоспитание.

«Ты вещь, Лия. Ты все же вещь. Ты собственность верховного Деуса, и каждый, кто к тебе прикоснется, — умрет. Никакого права выбора. Никогда. Никакой альтернативы. Никто и ничего не решает. Только он. Твой Хозяин. Ты даже умереть не можешь по собственному желанию».

Первый урок. Болезненный, жестокий, фатальный.

Урок, который я никогда не забуду. Как и глаза Риза, полные ненависти ко мне.

Глава 17

Лязгнул замок, и я резко встала с кровати, кутаясь в тонкий халат. Сердце забилось быстрее. Нет, не от страха. Скорее, от волнения. Потому что я знала — должен приехать Нейл. Инстинкт самосохранения полностью отсутствовал, возможно, это тоже какая-то часть брака, потому что нас учили бояться Деусов, бояться, потому что Деус — высшее существо и имеет право отобрать жизнь, имеет право пытать и истязать так, как решит и захочет. От нас не скрывали их возможностей, наоборот, мы знали, насколько ничтожны по сравнению с бессмертными.

Вместо охраны вошла Илайза, в этот раз во всем черном, со свертком в руках. Она посмотрела на меня, чуть прищурив аккуратно подведенные карие глаза, и подождала, пока за ней закроется автоматическая дверь.

— Вы покидаете Резервацию, НМ13… — сообщила совершенно спокойно, словно речь шла о поездке на отдых.

Я сглотнула и сцепила пальцы за спиной.

— Куда меня отправляют?

Женщина слегка поджала губы. Мне казалось, что она пристально меня изучает. Совсем иным взглядом, с нездоровым любопытством, которое пытается скрыть, но ей это плохо удается. Она положила сверток на стол и облокотилась на спинку стула руками, подавшись вперед всем корпусом.

— За вас уплатили залог и штраф. Разбирательства не будет. Вы возвращаетесь к Хозяину, НМ13.

Я почувствовала, как сердце забилось быстрее, от волнения вспотели ладони. Илайза не торопилась уходить, а продолжала смотреть на меня. Потом резко выпрямилась и подтолкнула ко мне сверток.

— Протяните руки, мне приказано снять с вас наручники.

Я протянула запястья, и замок толстых блестящих браслетов щелкнул. На коже остались легкие следы, и я инстинктивно потерла их. Женщина спрятала наручники в карман.

— Это ваши вещи, идемте за мной. Вы примете душ, переоденетесь, и охрана сопроводит вас из Резервации.

Я взяла сверток, но все еще не решалась выйти.

— Вас ждала отличная карьера, Лия, а теперь… я не завидую вам. Ваш Хозяин один из самых жестоких Деусов Континента. Вы чуть не загубили проект и стоили ему целого состояния.

Мне захотелось усмехнуться в ее холеное лицо. Да что она понимает? Ради этого и был устроен весь фарс. Или смерть, или вернуться к нему, чтобы знал — я не бесхребетная вещь. Пусть и его собственность. Это была вторая победа, да, абсурдная, да, совершенно не понятная никому, кроме меня, но все же победа.

Я еще несколько секунд смотрела на Илайзу, а потом спросила:

— Риз… он… Его похоронили?

— Кто такой Риз, Лия? Я первый раз о нем слышу. И вам советую забыть.

Всю дорогу я проспала, после суток бодрствования меня сморил сон. Мною овладело странное спокойствие. Я добилась того, чего хотела, — возвращения в дом Нейла. Возможно, уже очень скоро я пожалею об этом. Но еще тогда я поняла, что сожалеть о содеянном меня не научили, а, точнее, я сама не умела.

Да и как сожалеть о принятых решениях, если их настолько мало, что можно сосчитать по пальцам, за меня все решают другие. И я гордилась каждым поступком, который совершила сама, по своему желанию, в свободной воле. Ни о чем не жалея. Даже смерть Риза, я не смирилась с ней, но она была неизбежна. Иначе я бы не выбралась с Резервации, иначе я бы не победила. Пусть он простит меня за цинизм, но это наша общая победа — пойти против системы и показать им, что мы не боимся. Не все одинаковые, не все безликие. И если есть мы, то найдутся еще такие же. Может быть, когда-нибудь Нихилы выйдут из-под контроля.

Когда машина въехала на территорию особняка, меня встретил Лиам. И я почему-то была рада его видеть. Так странно, я не знала никого здесь, этот дом не был моим домом, скорее, тюрьмой, и все же я обрадовалась Лиаму. А он избегал смотреть мне в глаза. Я задавала вопросы, а он молчал, игнорируя каждый из них. Когда я хотела подняться по лестнице к себе, резко взял меня под локоть.

— Хозяин ждет тебя… — бесстрастно, холодно, как приговор.

Его непроницаемые глаза делали во мне дыру, словно он злился. Впервые мне казалось, что он злится. Я одернула руку и пошла следом за Лиамом в левое крыло дома. Очень тихо для этого времени суток. Обычно вечером суетятся слуги, но сейчас не слышно ни звука, все притаились, и я не могла понять почему. Я пойму это потом…

Лиам открыл передо мной дверь просторного кабинета, и я вздрогнула, когда увидела Нейла. В помещении царил полумрак и беспорядок. Сквозняк поднимал в воздух листы бумаги, и они плавно скользили по полу в замысловатом танце смерти… потому что их неумолимо несло к камину, несколько из них, попав в огонь, моментально съеживались. Деус стоял у распахнутого окна. Я видела его прямую, широкую спину и развевающиеся длинные волосы. В одной руке бокал, а в другой бутылка спиртного. Тогда я еще не разбиралась в алкоголе и даже не представляла, какой ядовитый напиток пьют Деусы. Меня бы убили несколько глотков.

— Свободен!

Голос чуть ниже обычного, и по телу прошла волна дрожи, приливом и отливом. Когда кровь вдруг бросается в лицо, а потом стынет в жилах. Лиам вышел, и щелкнул замок — дверь заблокировалась. Шли секунды, и мое сердце билось все быстрее и громче, а он молчал. Потом отшвырнул бутылку, и она со звоном покатилась по полу, нарушая тишину. Нейл повернулся ко мне, и я шумно выдохнула. Смотреть на него — это все равно что стоять в метре от солнца и понимать, как быстро воспламеняется все тело и слепит глаза. Бледный, слегка зарос, в отличие от того, каким я видела его год назад, и взгляд — тяжелый. Физически невыносимый. И я слышу собственный отклик, в голове звенят кандалы, сжимая сильнее сознание, впиваясь, сдавливая волю, сковывая, лишая возможности шевелиться. Слышу, как внутри разбивается уверенность, как трещит по швам, раскалывается на куски и обломками падает к моим ногам. Чувствую его запах и невольно вздыхаю глубже, задерживая дыхание, как под водой. Кожу покалывает мелкими иглами наслаждения, схожего с кайфом от запрещенного порошка.

* * *

Ярость. Бешенство. Злость. Всех оттенков. Они играют перед глазами только от мысли о ней. Маленькая сучка, едва не лишившая меня одного из самых успешных проектов. Услышал звук ее шагов уже давно, и первым желанием — пригвоздить ее к входной двери и смотреть, как медленно вытекает из нее жизнь. Хотя нет… Это слишком незначительное наказание для такого проступка. Ладони невольно сжались. Сейчас я бы мог драть ее на части, разрывать белоснежную плоть когтями и смотреть на чистую боль в ее глазах. Я помнил, что ЕЕ боль невероятно вкусная. Ее страх… я не знал, каков бывает он, испытывает ли она его вообще, но сегодня я заставлю эту ничтожную дрянь пожалеть о каждом прикосновении того ублюдка…

Черт подери! Почему при воспоминаниях о том, как зашкаливали чипы двоих Нихилов, мне хочется впиваться в ее тело когтями… хочется слушать, как она кричит от боли, как умоляет пощадить?

Почему приходится напоминать себе, что она едва не испортила проект? Напоминать, потому что я забывал. На доли секунды забывал об этом и думал, что она, что МОЯ вещь, позволила лапать себя какому-то ничтожеству?

Зашла. Ее дыхание сбилось. И я снова вспоминаю, что это такое — недоумение. Лия не столь глупа, чтобы не знать, к кому ее привели… Но эта ее постоянная реакция на меня, на мое присутствие… Она сбивает с толку. Каждый раз. Потому что, дьявол, эта девочка не боится. Более того, запах похоти… Нет, желания. Не похоти. Потому что я не вижу в ее глазах тех блудливых, откровенных обещаний, которые привык ловить во взглядах других женщин.

Нечто другое. И мне до боли в костях хотелось узнать, что, б****, это такое!

Развернулся к ней лицом и… стиснул челюсти. Чтобы не выдохнуть. Чтобы не показать удивление. Нет, не удивление. Вашу мать… маленькая, хрупкая Нихилка, которую я помнил. Которую вспоминал не раз и не два, вдалбливаясь в соблазнительные тела десятка — сотни женщин, смертных и Деусов… Она не исчезла, нет. Я видел ее в огромных голубых глазах той женщины, что стояла передо мной. Юной, свежей, но, несомненно, женщины. Чувственной, соблазнительной. С молочной кожей. Бледная… С лихорадочным блеском во взгляде. Перевел взгляд на упругую грудь в вырезе декольте и выругался про себя.

Не просто красива — ослепительна. Вот почему тот урод не устоял. Знал, что ему грозит, но все же сдался. Будь она проклята, если бы не ценность проекта… Если бы не эти чертовы слухи о прямой связи между способностями Нихилов и их девственностью…

Руки в карманах снова сжимаются в кулаки. От желания сомкнуть ладони на тонком горле. Усмехнулся, демонстративно оглядев ее.

— Теперь понятно, за какую цену решил продать свою жизнь тот идиот. Повернись, хочу посмотреть, не продешевил ли он.

* * *

Осмотрел с ног до головы, и я судорожно сглотнула. Заглянула Нейлу в глаза и не увидела в них ничего. Полная непроницаемость. Тогда я еще не понимала, что если он захочет, то я никогда не пойму, что он чувствует на самом деле. Чувствует?… Нет, он не умеет чувствовать. Это я чувствую. Я! А ему наплевать на мои чувства, на мои эмоции. Приказ заставил напрячься. Словно внутри натянулась невидимая струна. Но я повернулась. Медленно, вокруг себя, чуть сжимая кулаки от нарастающего напряжения.

— Слишком дорого заплатил… — тихо сказала я и снова посмотрела в глаза Деуса. Нет, мне не было страшно. Я хотела, чтобы он понял, что не боюсь его. Чтобы понял, что не такая, как другие. Я бракованная. Я не стану выполнять все, что от меня хотят. Я не только проект. Я живая. И Риз был живой.

* * *

Дерзкая. Как всегда, не дрожит от испуга, не раскаивается в содеянном. Но и не срывается на истерику. Пока. Держит себя в руках изо всех сил. Так уже было не раз. При первой встрече. При первом испытании. При первом удачном переходе в другой мир. Молчаливый вызов. Она не произносит его губами, но он светится голубым огнем в широко распахнутых глазах. Он читается во вздернутом кверху подбородке. И прямой, открытый взгляд. Прямо в глаза. МНЕ! Деусу! Никто не мог выдержать, никто не осмеливался, зная, что я могу сделать одним взглядом, а она смотрела. Всегда… в глаза.

— Каждый, кто смеет трогать МОИ вещи, — выразительно посмотрел на нее, не без удовольствия отметив, как она невольно поморщилась, — поплатится жизнью. — Подошел вплотную. — Тебе понравилось наблюдать его смерть, Лия?

* * *

Я не могла понять, что я чувствую. Где-то в глубине, на уровне интуиции, я понимала, что это его спокойствие намного страшнее, чем если бы меня прямо сейчас приказали казнить или пытать. Только я не могла определить, почему внутри вместо страха нарастает ярость. Поднимает голову какое-то безрассудное желание закричать, что я не вещь. Закричать в лицо, в глаза.

Нейл подошел ко мне так близко, что я невольно сделала шаг назад.

— Вы ничего не понимаете, вы и не можете понять. Мне не понравилось смотреть на его смерть. Мне было больно смотреть на его смерть. Вы знаете, что такое больно? Не другим, а вам?

Не знает. И никогда не узнает, потому что ему не дано. Голос дрожал… я чувствовала, что говорю не то и не так. Возможно, мне стоило вымаливать прощение и говорить совсем иные вещи. Но я не умела иначе. Точнее, умела, но не хотела и не могла это сделать сейчас.

* * *

Больно… Вот тогда ей было больно, мать ее! Когда тот ублюдок подыхал… Что-то непонятное, совершенно новое царапнуло когтями по легким. На миг, на короткое мгновение, поразило их острой… болью? Это она и есть? Только от одной мысли, что какой-то Нихил дорог ей? Моей смертной игрушке?

— Послушай, дрянь. — Шаг вперед, и она снова отступает. — Мне наплевать, кому и когда было больно. — И на очередную долю секунды предательская мысль, что ее мучений я бы не хотел видеть. По крайней мере, тех, которые причиню не я. — Единственное, что важно, — еще шаг, и она упирается спиной в стену, — это то, что ты забыла, кому принадлежишь. — Положил ладонь ей на горло, стиснув зубы, успокаиваясь, чтобы не сжать пальцы сильнее. — Ты забыла, что только я могу распоряжаться этим, — оглядел ее с ног до головы, — телом. Я, и никто больше! Ты понимаешь, Лия? — Сжать слегка пальцы на тонкой шее и едва не улыбнуться, когда ее зрачки расширились… Волнение. Для начала подойдет. — Ты, дешевая шлюшка, едва не загубила МОЙ проект! МОИ планы!

* * *

Адреналин взорвался в крови и растекся под кожей. Быстро, обжигая, замедляя реакцию.

Его пальцы на моем горле, и контрастом лавина от прикосновения, от страха и снова от ярости. Его глаза полностью почернели. Ни радужки, ни зрачка. Страшные глаза, но тон сменился, в нем зазвенели нотки металла. Замерла, чувствуя, как учащается пульс, как начинает биться в висках и в горле. Я поняла, что это конец. Я не отведу взгляд, даже не смогу моргнуть. Черные бездны пронзают сознание насквозь, парализуя и гипнотизируя. «Не смотрите в глаза Деусу — там ваша смерть, там тот коридор, по которому вас протащат за волосы прямиком в Ад. Во взгляде высших самая сокрушительная сила. Всегда отводите глаза и смотрите в пол. Это знак уважения и покорности». Все самые ценные и значимые советы мы вспоминаем в моменты, когда они уже излишни.

Я схватилась за его запястье, пытаясь инстинктивно сбросить, но хватка была железной. Секунда для вздоха, и снова короткое замыкание под жестокими пальцами.

— Я не только проект, — хрипом из пересохшего горла, — я живая. Вы, — попыталась сглотнуть и не смогла — пальцы сжались сильнее, — понимаете? Живая!

Он сказал, что принадлежу ему… Я бы хотела ему принадлежать, но не как проект, не как предмет мебели. Я хотела бы быть ЕГО в другом понимании. И сейчас, когда горячие пальцы давят на мою сонную артерию, вместе с яростью по телу пробегают тысячи электрических разрядов, и мне тяжело дышать не только потому, что он сжимает мое горло. Мне тяжело дышать, потому что он прикасается ко мне. Неужели он не чувствует?… Или ему и на это наплевать?… Он привык. Привык к тому, что женщины так на него реагируют, и я всего лишь одна из них. Притом самая жалкая, ничтожная и недостойная.

* * *

Засмеялся…

— Смешно, Лия… Лия… Даже твое имя принадлежит МНЕ! А жизнь, — когтем вспарывая фарфоровую кожу, — твоя жизнь настолько ничтожна, что мне достаточно только подумать, и ты будешь корчиться у моих ног в мучительной агонии, харкая кровью и умоляя отобрать у тебя эту самую жизнь и прекратить пытку!

Сердце… Ее сердце словно в моей ладони. Стучит. Прыгает. Неистовая пляска. И мне хочется сжать руку сильнее, чтобы поймать его. Чтобы не отпускать. ЕЕ частичка… И злость резким порывом ветра по сознанию. На нее. На себя. За эти эмоции. Моя бракованная вещь, которая пытается оживить чувства у бездушного. И самое хреновое, у нее начинает это, черт бы ее побрал, получаться.

* * *

Вздрогнула, когда почувствовала, как засаднило плечо под его когтями. Больно, но это ничто в сравнении с его словами. Потому что да — это так! Да, даже мое имя придумал он, а я безликая НМ13. Всего лишь порядковый номер в веренице таких же, как я, ничтожеств.

— Лучше харкать кровью и сдохнуть, — прохрипела я, глядя ему в глаза, — чем быть никем, чем быть вашей НИКЕМ! Их… тоже звали Лия8, Лия10, Лия12? Я хотела этого! Хотела, чтобы меня казнили… Чтобы не принадлежать вам! Чтобы не быть вашим НИКЕМ!

В горле запершило… Только не заплакать. Не хочу, чтоб он видел мои слезы.

* * *

Ударить наотмашь. Чтобы голова дернулась в сторону. Услышать ее вскрик. И увидеть тонкую полоску крови на подбородке из разбитой губы. Через пелену ярости. И злость за то, что она эту ярость видит. Еще одна пощечина, чтобы смаковать ее боль снова и снова. Ничтожество, которое слишком много о себе возомнило…

Рывком поднять ее за шею вверх по стене. Чтобы захрипела. Чтобы не смогла сделать даже вздоха. Невесомая. Бесправная. Никто. Никто, которая посмела дерзить мне. Нет, хуже. Покусилась на мою собственность. И эти слова… Не мне. Черта с два! Моя! Моя вещь!

Зарычать, когда затрепетали ноздри от запаха ее крови, от страха. Да, мать вашу! Наконец-то от страха! И я вдыхаю его полной грудью. Вкусно. С ней мне вкусно все. И мало. Гораздо позже я пойму, что с ней мне всегда мучительно мало. Всего.

— Послушай меня, сучка, — слезы на глазах, ее испуг, ее боль — мой чистый триумф, — то, что ты нужна мне… — глаза в глаза, и я слишком поздно понимаю, что бездна напротив засасывает без права на спасение. Судорожно сглотнуть, собираясь с мыслями, — пока нужна мне, не значит, что я не перегрызу твою красивую шею прямо сейчас. — Перевел взгляд на ее губы и полетел в ту самую долбаную пропасть. Полетел, чтобы разбиться, набрасываясь на ее рот, сминая пухлые губы с привкусом соли своими. Не выпуская горла. Прижался к ее телу и зарычал, почувствовав, какое оно упругое, горячее. От запаха, который кружит голову. Ее запах. Ее возбуждение. Для меня.

* * *

От пощечин зашумело в голове, и на глазах выступили слезы, во рту появился вкус собственной крови. Всхлипнула, глядя ему в глаза… они вспыхнули. Секундная молния, яркая, ослепительная и обжигающая ярость. Уже его ярость. Она ощутима на физическом уровне, как живая… страшная, рвется на волю из черных зрачков. Поднял выше за горло… Не могу вздохнуть, чувствуя, как по подбородку стекает кровь, а через секунду легкие разрывает от его дыхания. Оно врезается мне в грудную клетку и взрывает бешеным восторгом. За доли мгновений из боли в огонь острого безумия. Его губы на моих губах. Они такие мягкие, они горячие, они жестокие, они безжалостные и такие желанные, до боли в груди. С пересохшего, сжатого его пальцами горла громким стоном наслаждение, переплетаясь с шумным дыханием Нейла. Голод взорвал мозг, заглушая иные эмоции, затмевая все. Его язык у меня во рту, вкус моей крови на его губах. Ударяясь зубами о его зубы, отвечать инстинктивно, дико и чувствовать, как контрастом по телу: то слабость, то сумасшедшее напряжение… Неверие… непонимание… Но больше ничего нет. Время остановилось. Жизнь замерла вокруг, чтобы забиться внутри меня. Только его рот. И уже не чувствую пальцы на горле, и разбитые губы… я дышу голодом. Я впервые почувствовала его и поняла, что он нарастал годами, и сейчас он сильнее меня самой. Сильнее всего, что я когда-либо чувствовала. Голод по нему. Это мой собственный зверь, который жил внутри меня и обгладывал мои кости, пожирал меня каждый день, каждую секунду. Он получил первую порцию… первый кусок выдранного с болью мяса, свежего, ароматного, вкусного, и жадно проглотил…

* * *

Отвечает. Отвечает так дико, так страстно, так умело. Умело, б****! И второй волной злости схватить ее за волосы, оттягивая назад голову, наказывая, впиваясь в шею поцелуем-укусом. Потому что хочу чувствовать ее кровь на языке. Так же, как ощущаю упругую грудь в ладони, безжалостно сминая ее, оттянув вниз декольте платья и играя с твердым камушком соска. Оторваться на секунду, чтобы впитать в себя ее затуманенный взгляд и опухшие, искусанные губы, позволяя цепляться за мои плечи. Дьявол, разрываясь от удовольствия, когда она царапает их ногтями, когда впивается пальцами в ткань рубашки.

Склониться к вершинке груди, прикусывая, чувствуя, как мгновенно окаменел член в брюках, отзываясь на ее громкий стон. Как словно прострелило по позвоночнику волной дикой похоти. Потребности ворваться в нее прямо здесь, заставить кричать мое имя, признавая, что принадлежит мне.

И запах ее возбуждения… черт возьми… Я перетрахал тысячи… сотни тысяч женщин, но ни от одной не срывало планки так, как с ней. Извивается, словно красивая бабочка на оконном стекле, а я сатанею от каждого движения, от каждого ее полустона, полувздоха. И бешеное, нездоровое желание оторвать ей крылья и смотреть, как крошатся они под пальцами.

Закинуть на свое бедро стройную ногу и провести пальцами по мокрой ткани ее белья.

Такое поймет только мужчина. Настоящая мужская победа на ощупь обязательно мокрая. Когда твоя женщина хочет тебя… И словно обухом по голове. Не женщина. Не моя женщина. Мой Нихил. Моя собственность. Проект.

Проект, в который вложено слишком много, с которым связаны все мои надежды… И молнией в сознание, что она стоит того. Будь я проклят, одна ночь с ней стоит долгих лет испытаний. Хотя бы потому, что нельзя, мать ее! Потому что запрет — самое большое искушение. Слишком сладкое, чтобы противостоять.

Но молния исчезает с первыми проблесками в сознании, и я, стиснув зубы до скрежета, резко отпускаю ее, глядя, как она сползает вниз по стене. К моим ногам. Туда, где ей и место.

* * *

Я хотела его слишком долго, слишком безумно и безнадежно. Хотела всего, что он мог бы отобрать у меня. Отдавать ему безгранично много. Я хотела невозможного, хотела вырвать, выгрызть с яростью возбужденного, голодного животного, доведенного до отчаяния в ненормальной жажде, когда измученное оно само бросается в лапы охотнику. Все, что угодно, от него, все, что он мне позволит получить. Никаких иллюзий, я представляла его именно таким в страсти… Вот так властно, дико, жестоко, и боль в волосах, смятых безжалостными пальцами, и укус в шею нетерпеливый, алчный с рычанием. Так хищник набрасывается на добычу и, раздирая ее на куски, рычит от удовольствия, и его удовольствие впивается раскаленными иглами в сознание. Хочу глубже, хочу насквозь, стежками похоти. Резонансом по всему телу, лихорадкой, ознобом. Даже зубы стучат от нетерпения, от сумасшествия. Там, где он прикасается, обгорает кожа, дымится, плавится, стекает каплями испарины по груди, по животу, между бедер. Нейл терзает сосок пальцами, губами, прикусывая, а я вскрикиваю от остроты наслаждения, цепляясь за его плечи, чувствуя под ладонями металл его напряжения, срываясь на жалобный, безумный стон изнеможения, извиваясь, закатывая глаза, оплетая его бедро ногой, чувствуя скольжение требовательных пальцев по шелку трусиков, липнущих к пульсирующей плоти. Невольно тереться об его руку в первобытной жажде проникновения. Нет стыда, мне хочется раскрыться для него насколько это возможно, бессовестно подставляя зудящие соски под горячие, влажные губы. Мне нужно большего… намного большего. Хочу боли от его объятий, хочу знать, что это такое: быть под ним и смотреть на его лицо, когда он возьмет меня, хочу синяков, отметин, ссадин и следов от клыков, чтобы завтра быть уверенной, что это не сон и не фантазии.

И вдруг все прекратилось, от слабости подогнулись колени, сползла на пол к носкам его сапог. Дрожащая, пьяная, готовая зарыдать от разочарования. Подняла голову и увидела, как яростно сжаты его челюсти, как сверкают глаза и трепещут ноздри, как он дышит со свистом, сквозь стиснутые зубы, как быстро вздымается и опадает грудная клетка и дергается кадык. И я физически ощущаю его возбуждение. Оно дрожит в воздухе, раскалив его до предела, сжигая кислород.

Ударом в солнечное сплетение осознание — брезгует. Хочет… но не возьмет, потому что я ничтожество и замарать об меня руки недостойно верховного Деуса. Слезы застряли в горле и сорвались хриплым криком.

— Жаль, что я принадлежу вам… Вас жаль. Не меня, — проглотила ком в пересохшем горле и, пошатываясь, поднялась с пола, — нет ничего невозможного для Деуса? — усмехнулась болезненными губами и с вызовом посмотрела в горящие глаза. — Оказывается, есть.

* * *

Сучка… Маленькая сучка! Нагло дразнит. Дрожащая. Еле стоит, держась за стену… В глазах разочарование, смешанное с обидой. И злость. Очень вкусный коктейль. Острый настолько, что, кажется, может порезать язык, которым хочется слизывать мелкие бусинки испарины на ее коже.

Растрепанная, тяжело дышит, с нарочитой усмешкой на губах. Лихорадочный румянец, окрасивший щеки и спустившийся по шее вниз. Взгляд выцепил следы моих укусов на нежной коже, и странное удовольствие дрожью по телу. Видеть МОИ отметины на ней. Бешеное удовольствие инъекцией триумфа в кровь, со скоростью пятьсот километров в час. Впервые, мать вашу, за тысячелетие! И только потому, что женщина, простая смертная, носит мои знаки на себе. И это не сухие НМ13… Это не чип, введенный под кожу. Это ее стоны в виде синяков на бедрах, это мое рычание следами клыков на ее теле…

Это желание плюнуть на все и опрокинуть ее к чертям собачьим на пол и ворваться в нее. По-настоящему. Утолить жажду, которая охватила всю сущность. Жажду ее крови, жажду горячего тела подо мной, жажду ее страстных стонов. Б****, теперь я знал, какие они сладкие, пьянящие на вкус! Жажду эмоций. Ее. Чистых. Эмоций.

И в висках пульсацией: Мортифер, кажется, ты приобрел свою персональную слабость.

Засмеялся в ответ на ее реплику.

— Нет, смертная, для Деуса нет ничего невозможного. Если он действительно чего-то хочет, он это получает.

И острой стрелой в голове: ложь. Ты бы многое отдал за возможность трахнуть эту девочку.

* * *

— Нет… не получает. В отличие от жалкого Нихила, который захотел взять и взял бы, несмотря на угрозу смерти, готов был заплатить любую цену… Но для Деусов она, наверное, слишком высокая. Деусу не по карману.

Мне не было страшно. Я дошла до той степени отчаяния, когда ничего не пугает. Я злила его и провоцировала. Понимала, что убьет или измучает зверскими пытками. Но что мне терять? Жизнь? У меня ее и так нет. Я могу погибнуть в любую минуту ради его проекта. И он прекрасно об этом знает. Так какая разница: сегодня, или через неделю, или через год?.. Разница одна — если он убьет меня сегодня, то я победила. Да, по-идиотски, безрассудно, глупо, но победила. Проекта не будет. Или будет, но уже не со мной и не так скоро.

Глава 18

Темнота. Абсолютная. Исчезло все. Только она. Ярость. Неистовая. Тяжелая. Я чувствую, как ее щупальца оплетают все тело, лишая мыслей, лишая любых чувств. Только желание наказать за дерзость. Разодрать на части.

Посмела сравнить меня с ничтожеством. Со смертным. Унизить. И не только сравнением.

От мысли, что предпочла бы его, в голове взрыв на атомы злости. Чистейшей ненависти. С примесью дикой похоти.

Налетел на нее, не давая опомниться. Пригвоздил к стене, перехватив ладонью ее запястья, задирая руки вверх, впиваясь клыками в губы. Кусая, заставляя всхлипывать от боли, рыча, когда она начала отвечать, проникая языком в мякоть приоткрытого рта, сдерживая стоны, сходя ума от ее всхлипов, от ее запаха.

Спускаясь губами по шее к груди, кусая соски, ладонью сжимая бедра и потираясь членом о ее лоно. Чувствуешь, как сильно хочу тебя, малыш? Чувствуешь, как унесло крышу. От тебя. К дьяволу выдержка, контроль. Голые инстинкты. Обладать. Моя. Хочу!

* * *

От неожиданности захватило дух, сердце резко ухнуло вниз и подскочило к горлу. Всхлипнула, когда его клыки прокусили воспаленные губы, и лихорадка вернулась с бешеной силой. Пригвоздил к стене, задрав мои руки над головой, сжимая запястья до хруста костей. А мне плевать, потому что его язык у меня во рту, переплетается с моим языком, нападает, наказывает, утверждая свое право на обладание. Его дыхание наполняет мои легкие, вырывая стоны. Выгибаюсь навстречу жадному рту. И первое понимание — он не сдержался, и не может сдержаться, триумфом, адреналином, ядом. Чувствую, как в низ живота упирается его эрекция, то самое свидетельство моей власти над ним и в тот же момент моей слабости перед мужской похотью. И где-то в глубине пульсирует инстинктивный страх неизведанного и безрассудное желание узнать каково это почувствовать его в себе. Закричать от боли и от самого желанного проникновения, от полной принадлежности ему. Пусть потом я стану не нужна… пусть потом меня не останется… завтра… завтра я буду опять никем. Сейчас я хочу быть с ним.

— Нейл. — Его имя… оно растворяется эхом в воздухе, и искусанные губы ищут его губы в поиске новых укусов, в поиске его дыхания… потому что я задыхаюсь.

* * *

Вздрогнул, оторвавшись на мгновение. На бесконечное мгновение потерявшись в ее потемневшем взгляде. И болезненное, до трясучки, понимание, насколько правильно звучит мое имя на ее губах. Так и должно быть. Она выдыхает его… неосознанно, словно в бреду, а я качусь в пропасть от осознания, что хочу слышать его еще. Ее голосом. Хочу знать, что она дышит только им. И я готов вырвать его силой, я хочу впитать его вместе с ее дыханием. Впервые. Снова впервые. С ней.

Пройтись ладонью по стройной ноге вверх, к лону, надавить на него, утробно зарычав в ее искусанные губы. Одним движением сорвать мокрые трусики и сцепить зубы, прикоснувшись к горячей, влажной плоти. Чтобы не сорваться. Чтобы не причинить боль.

Именно сейчас я не хотел ее боли. Это безумие. И оно скачет между нами в поцелуях, оно передается в прикосновениях, срывается с губ бессвязными словами и тихими стонами.

Погладил пальцем влажные лепестки, чувствуя, как разрывает от желания войти в нее прямо сейчас, как пульсирует член от потребности оказаться в ней, ощутить, как она сжимает меня изнутри.

Языком очертить ракушку уха, прикусить мочку, выжидая, не проникая. Только кончиками пальцев. Уловил, как она напряглась, и тут же склонился к груди, ударил по соску языком и втянул его в рот. Отпустил ее руки. Чтобы схватила за плечи, чтобы зарылась пальцами в волосы.

Оторваться в очередной раз, чтобы приникнуть к губам, уже не кусая, но сплетая вместе языки, ощущая, как она расслабляется.

Трясет от ожидания. Тело колотит крупной дрожью. Мое тело. Впервые.

Скользнуть пальцем в тесную глубину и резко выдохнуть. Маленькая. Такая маленькая. Тугая девочка. В жадном поцелуе к губам, не позволяя думать, выскальзывая из ее лона, чтобы дразнить клитор, который пульсирует под кончиком пальца, и тут же проникая снова. Больно. Физически больно удерживать зверя на поводке, не позволить чудовищу вырваться и растерзать свою добычу.

* * *

Что-то меняется, и я не понимаю, что именно… Меняется все: и поцелуи, и его ласки. Отпустил запястья, и я зарываюсь в его волосы. Пронзительное удовольствие трогать их руками, иметь право трогать. Прикасаться к нему. Вздрагивая и чувствуя, как Нейл сам дрожит. Триумфом осознание власти. Такой эфемерной, недолговечной. От стонов саднит в горле, а мужские ладони скользят по бедрам, слышу треск материи и прикосновение к пульсирующей, ноющей плоти. Меня выгибает, как тетиву лука, я инстинктивно подставляю грудь ласкам, запрокидываю голову, сжимаюсь от напряжения, слышу его рычание. От осознания, что зверь замер, замерла сама. Задыхаясь, открывая пьяные глаза, притягивая Нейла за волосы к себе. Его губы, они настолько красивые… чувственные, порочные. От одной мысли, что они только что жадно впивались в мой рот, в мои напряженные соски, захватывает дух. Мне страшно и в тот же момент я на грани безумия, на грани сумасшествия. Мне больно… от желания получить больше, больно до такой степени, что хочется рыдать громко и оглушительно. И пальцы Нейла скользят там, где никто не касался, заставляя закусить губы и вздрогнуть от утонченного удовольствия, утонуть в черном взгляде обезумевших глаз. Пронзительное осознание его опыта и собственной неопытности… Улавливая контроль. Его полный контроль надо мной и над собой. Да, контроль там, где его уже нет. Точка невозврата пройдена. И мной и им. Легкое проникновение пальца, и я чувствую, как открывается мой рот в немом крике, как искажается мое лицо, как рвется дыхание, каждый вздох — мучительный стон.

Нейл отбирает его жадно, властно, и я впиваюсь сильнее в его длинные волосы, путаясь, наслаждаясь собственной вседозволенностью.

Слышу свой самый первый крик, еще слабый и жалобный, когда проникает в меня пальцем на всю длину, и тело начинает биться в лихорадке. Я чувствую изнутри каждую фалангу и от осознания, что это ОН так ласкает меня, сводит скулы и дрожат губы. Медленно. Мучительно медленно. Дразня и играя, заставляя изгибаться каждый раз, когда дотрагивается до ноющего узелка плоти и снова проникает вовнутрь. Неизведанное… сумасшедшее, невыносимое наслаждение. Я изнемогаю в его руках, и мне хочется умолять о чем-то, просить чего-то.

Но с губ только его имя и «пожалуйста»… это так естественно сейчас просить… «пожалуйста» бессчетное количество раз, в такт проникновению пальца, глаза в глаза и снова закрыть невыносимо тяжелые от кайфа веки. Внутри нарастает шквал, торнадо. Я хочу в эпицентр, я хочу в сам эпицентр, в водоворот, и я знаю, что Нейл ведет меня именно туда… в эту бездну дикого удовольствия.

Непроизвольно, подаваясь бедрами вперед, и я уже на краю. Я плачу… чувствую соль своих слез на щеках, и тело на мгновение замирает, чтобы взорваться с яростной силой, впервые под мужскими руками. Я кричу или рыдаю… Мне кажется, я умираю, меня трясет, и я чувствую, как сокращаюсь вокруг его пальца. Сжимая его волосы все сильнее, ударяясь головой о стену, закрывая глаза в изнеможении… с последним «пожалуйста» переходящим в протяжный стон облегчения.

* * *

Наблюдал. Жадно. Боясь упустить малейший миг ее взлета. Вдыхая в себя ее крик. Слизывая свое имя с ее губ. И понимая, что теряю контроль, что сошел с ума только от того, что она обмякла в моих руках, и запах ее оргазма. Терпкий. Остросладкий. Он кружит голову, он срывает все планки, и я дрожащими от нетерпения пальцами, расстегиваю ширинку, освобождая пульсирующий член.

Приподнял Лию, прижавшись к ее рту губами, дразня языком. Чувствуя, как сгорает заживо в пламени желания тело, когда коснулся ее лона членом.

Распахнула глаза, впиваясь пальцами в плечи. Невинная. Черта с два, невинная. Она скручивала внутренности своей чувственностью похлеще любой опытной шлюхи. Ее хотелось брать до исступления. Хотелось полностью отдаться тому огню, который тек по венам, разбавляя кровь, превращая в кислоту.

Резкое движение вперед бедрами, и тут же губами поймать ее вскрик, остановившись. Позволяя привыкнуть к себе. Дрожа от удовольствия. И адской боли от потребности двигаться в ней, поглотить в то же пекло, в котором подыхал сам.

Такая горячая моя девочка. Такая узкая. Маленькая.

— Тшшш… малыш… — вырывается невольно, скатываясь в тишину комнаты, разбивая ее вдребезги, на осколки, тут же впившиеся в тело.

Отстраниться от нее, удерживая взгляд, чтобы сделать первый толчок. Второй. И третий. И сорваться с цепи. Содрать ошейник запрета с горла и слышать, как он с лязгом падает на пол.

Приподняв Лию под колени долбиться в нее, не позволяя закрыть глаз, теряя ощущение реальности. Сжимая ладонью грудь, оттягивая соски, шумно выдыхая в ее губы.

* * *

Смотрю в его глаза, своими затуманенными от слез и понимаю… что ДО — это еще не было рабством. ДО еще была свобода. Свобода сердца, души. Больше я не свободна. Я зависима… потому что, глядя в его глаза, прочла свой приговор, и это не тот приговор, который читали Нихилы в глазах своих Хозяев, я прочла приговор своей воле. Рабство начинается не с метки на одежде и чипа под кожей, рабство начинается тогда, когда понимаешь, что готова сама стать на колени и склонить голову… когда твоя душа уже на коленях. Я поняла это, когда открыла глаза после своего первого оргазма с ним… осознавая, что теперь я буду подыхать от голода сильнее, чем раньше. Ведь я уже попробовала на вкус… что значит быть с НИМ, быть ЕГО и что он может мне дать.

Приподнял вверх, и я впиваюсь в его плечи, задыхаясь в ожидании. Боль и тихий крик, не отрывая взгляда, почувствовать всего в себе, такого твердого, разрывающего на части. В губы всхлипнуть его имя… в какой раз, притягивая к себе, чувствуя, как окаменели его мышцы, как его трясет.

— Тшшш… малыш, — заставляет обхватить его шею руками и самой ответить на поцелуй. Он чувствует, какие соленые мои губы? Чувствует, что это не слезы боли… это слезы первого счастья? Моего. Самого. Первого. Счастья.

Вместе с первым толчком сильнее впиться в плечи, сжимаясь. Необратимо. Уже не избежать. Уже полностью в его власти. Второй толчок — впиться зубами в его губы. Неосознанно, невольно поделиться болью. И я чувствую, как взорвался контроль, как выпущен зверь на волю. Я сама его выпустила. И теперь он сожрет… и от осознания этого противоестественный стон наслаждения, уже иного, незнакомого, яростного. Выше, впечатывая в стену, глубже и яростнее… и боль сменяет волна за волной. Накрывают всплесками новых диких ощущений. Я больше не я, а стонущее, воющее животное, которое отвечает зверю на рычание инстинктивно. В самом примитивном танце, в самом первобытном. Больно и сладко, и не хочется ни мгновения передышки… смотреть в его глаза и чувствовать, как он берет меня не только плотью, но и взглядом. Отдает звериную похоть и жажду, заражая, отравляя его собственной дикостью, сминая мою грудь ладонями, сжимая соски, заставляя кричать… громко, надсадно, захлебываться криками, чувствовать, как снова по краю, по лезвию. Снова на грани шквала и взрыва…

* * *

Оторвал ее рывком от стены и опрокинул на пол, распахивая в стороны длинные ноги и вонзаясь в нее резким движением. Впиваясь пальцами в белоснежные бедра, с удовольствием глядя, как появляются синяки на коже. Как она сама сгорает в тысячах оттенков разных эмоций. Такая яркая палитра, что от нее слепит глаза. И я не согласен делить их ни с кем. Мое! Ее эмоции для меня. Голос. Только мое тело. Юное тело подо мной. И дикое желание разорвать его на части. Уступить ему, нависая над ней, вгрызаясь в горло клыками. Первый глоток, и неистовое желание выпить ее всю. Досуха. Оплетает бедра ногами, вынуждая мысленно выругаться. Сумасшествие. Оно накатывает быстро и резко. Лизнул рану на шее, отстранившись. Чувствуя, как сжимается пружина внутри, кажется, еще чуть-чуть, и она выпрямится, вырвавшись из тела.

Провел языком по ее дрожащим губам и тихим приказом:

— Кричи, малыш…

* * *

Боль смешивается с эйфорией, переплетается вместе с дикостью. Быть под ним, смотреть на него, когда он врезается в меня, когда берет не только плотью, когда впивается клыками в шею, делая глотки моей крови, и я уже понимаю почему его жертвы закатывали глаза от удовольствия. Боль взрывается в венах наслаждением, тягучим, вместе с глотками и касаниями кончика языка. Удерживает взгляд и проникает еще глубже… в меня саму, туда, где моя душа, берет ее так же яростно, толчками, заражая хаосом вожделения. Лезвие граней перед падением остро, очень остро, погружаясь в черные зрачки, слыша властное:

— Кричи, малыш…

И я понимаю, что меня разрывает на части, я кричу… я слышу свой собственный крик, и от наслаждения сводит судорогой все тело, еще сильнее чувствовать его в себе, сжимая изнутри, до боли внизу живота, до оглушительно-чистого экстаза, который взрывается не только в теле, но и в голове. Потому что заполнил меня всю. Без остатка, просочился в каждую пору на теле, пробивая насквозь безумным оргазмом, от которого крошится сознание.

* * *

Громкий крик ее наслаждения отдается в моем теле первой судорогой наступающего оргазма. Лихорадочно сжимает член изнутри, а я в который раз сжимаю зубы, сдерживаясь. Тогда я впервые заставил ее кончить. Одна из приятных способностей Деусов. Почему-то стало невероятно важным, чтобы она испытала наслаждение. Увидеть это выражение ослепительного кайфа на ее лице снова, почувствовать его быстрыми сокращениями, сожрать на ментальном уровне каждую эмоцию… Слабость, в которой не смог себе отказать.

Закинул ее ноги на свои плечи, проникая еще глубже, понимая, что уже причиняю боль… Но чудовище скалится в требовании настоящего удовольствия, и я не хочу противостоять ему, позволяя, когтями вспарывать кожу, до боли сжимая упругую грудь.

Зверь рычит, все сильнее тараня податливое тело, он слишком долго шел за своей жертвой, чтобы отпустить ее так просто.

Но жертва не сжимается в ужасе, не хрипит от боли. Она раскрывается все больше, она охотно подставляется под клыки животного, не переставая то ласкать его, то неистово отвечать на его поцелуи. И это ломает психику покруче любого эксперимента. Это вынуждает все сильнее долбиться в нее, рыча, ругаясь сквозь зубы, чтобы вдруг ощутить, как проткнула ребра спираль стальной пружины, вспоров кожу, вырвавшись из тела, разорвав на части легкие. И уже невозможно дышать. И я выгибаюсь, изливаясь в нее, стискивая ладонями хрупкие бедра.

Безумие вылетело наружу, оставив после себя пустоту. Не освобождение, а затягивающую, засасывающую в глухую пропасть пустоту.

Проект полетел к чертям. Долгие годы опытов. Огромные финансовые средства. Но единственное имело значение сейчас — это то, что не хотелось сломать ее тут же. Как я делал это всегда. Игрушки. Зачем они, если знаешь, что больше не будешь играть в них? Отдать другим нельзя. Поэтому лучше разбить. Разодрать. И чем больше осколков получится, тем острее будет послевкусие.

Но с ней… я вдруг четко осознал, что не наигрался. Тогда я еще верил, что играю.

Глава 19

Холодная вода размеренно била по коже крупными каплями, а мне все еще казалось, что я горю и не остываю. Словно от капель шел пар, когда они касались воспаленной кожи. И там, где остались следы от нашей бешеной страсти, щипало и саднило. Я смотрела на жидкое мыло и думала о том, что смою с себя его запах… Мне кажется, я просидела там несколько часов, не решаясь намылиться, вымыть волосы и всю себя. На внутренней стороне бедер следы моей крови и его спермы. Принадлежность обрела четкие формы, объем. Перестала быть просто фактом, стала осознанной… я ее приняла, как принимала его в себя, извиваясь под жилистым, мускулистым телом, и впервые в жизни кричала от наслаждения.

Осталось послевкусие, терпкое, острое. Везде. Я все еще чувствовала прикосновения Нейла и жестокие, сумасшедшие ласки. Если бы не умирать так скоро, то я уверена, что мне этих воспоминаний хватило бы на несколько жизней вперед. Каждый стон, рычание, хриплый голос, неумолимые толчки плоти.

Я не спрашивала себя, почему он набросился на меня, как голодный зверь, почему наплевал на проект. Мне не хотелось думать ни о чем. Нейл хотел меня. И это самое безумное ощущение — быть желанной тем, кого сама хочешь до дикости.

Я думала о том, как ничтожно звучит слово «хочу» и как безлико слово «люблю». Неужели можно назвать желанием острую необходимость, жизненно важную потребность, которую можно сравнить с дыханием или сердцебиением? Когда прикосновение несет боль от жажды новых прикосновений. Никогда не думала, что жестокость может быть нежной, а нежность болезненной, но каждая ласка Нейла была одновременно и нежной, и грубой. Я знала, на что способны Деусы. Нас этому учили, я знала, ЧТО он мог сделать со мной, в какую пытку превратить каждое проникновение и касание — я бы выла в агонии дикой боли. Он мог разодрать меня части и трахнуть каждую из них изощренно, жестоко, получая свою основную пищу — чужую боль, самое вкусное ментальное лакомство таких, как он. Я же орала от наслаждения, от ненормального сумасшедшего наслаждения. Нейл был со мной нежен настолько, насколько мог бы быть нежным Деус. И это сводило меня с ума от непонимания… это связывало сильнее страха, сильнее фанатизма, сильнее поклонения.

Я не хотела ничего анализировать, ничего не хотела сейчас, кроме как закрывать глаза… и снова, и снова возвращаться в эти минуты и секунды бешеного счастья. И за каждое мгновение последует расплата, за каждый осколок эйфории — боль. Тогда я еще этого не понимала. Тогда я вообще ничего не понимала. Куда лезу и что хочу получить, в ком хочу разбудить чувства.

Вы когда-нибудь хотели дотронуться до солнца? Или сжать пальцами пламя?

Я сделала и то и другое. Обожглась, теперь вся покрыта ожогами изнутри и снаружи, но я трогала это солнце и сжимала в своих руках пламя, оно лизало мое тело, я могу потрогать каждую метку, оставленную им, в виде тонких царапин на бедрах, следов от клыков на плечах, на груди. Трогая кончиками пальцев губы, я улыбалась… они настолько чувствительны, настолько болезненны, истерзаны его жестокими поцелуями, опухшие, саднящие. Как и там, между ног, где все ноет и болит от его вторжения. Но я бы ни за что не согласилась, чтобы было иначе. Я готова драться за каждую метку на моем теле, если бы их захотели свести. Это лучшие украшения из всех, что я когда-либо видела в своей жизни.

Но ведь каждый, кто приблизится к солнцу, обязательно погибнет. Я не жалела ни о чем… даже хуже — я понимала, что это лучший выход. Жить дальше и больше никогда не прикоснуться к пламени — слишком мучительно и больно. Человек создан желать большего, чем он имеет. Стремиться дальше, иногда в полный крах, в болото, которое кажется ему раем, а на самом деле это замаскированный Ад. Я шла в свой Ад сама, добровольно, в руки самого жестокого палача. Это были всего лишь первые шаги.

Зависимость уже вошла под кожу, дальше жестокая ломка, ни с чем не сравнимое мучение. Я по-прежнему жалкий Нихил, а Нейл по-прежнему недостижимое солнце. Он ясно дал это понять, когда поднялся с пола, застегнул ширинку и, не глядя на меня, вышел из кабинета. Возможно, немедленно принять душ и смыть с себя прикосновения к недостойному ничтожеству. Я ни на что и не рассчитывала. Слишком хорошо понимала пропасть, которая нас разделяет, и свою собственную участь. Прошло полчаса после его ухода, а я все еще лежала на полу и смотрела в потолок, скрестив ноги, одернув подол платья. Я улыбалась. От улыбки болели губы, а я все равно улыбалась. Еще через несколько минут вошел Лиам. Я медленно повернула голову и… никогда не забуду выражение его лица. Обычно всегда бесстрастного. На нем было удивление и полное непонимание. Более того, я увидела на его руках латексные перчатки и маячивших за его спиной слуг. Потом, позже, когда я смогу все обдумывать, вспоминать, я пойму, что Лиам пришел «убрать» после развлечения хозяина. Убрать мой труп или то, что от него осталось. Он кивнул слугам и склонился ко мне, поднял на руки, очень бережно, и отнес в мою комнату, прямо в душ. Не сказал ни слова. Тихо прикрыл за собой дверь… И только посмотрев в зеркало, я поняла, что все еще улыбаюсь.

Как скоро меня заберут отсюда? Какой будет моя смерть? Это будет быстро и безболезненно?

Я была готова ко всему.

За мной не приходили, а в доме ничего не происходило, кроме привычной тихой суеты слуг, снующих, как призраки, по темным комнатам. Словно я и не уезжала отсюда. Более того, вечером мне принесли ужин. А потом пришла помощница Клэр. Я помню, как приготовилась к очередному унижению, но она принесла с собой несколько пластиковых баночек. Поставила на стол.

— Если помазать ссадины — завтра от них ничего не останется. Это особая мазь, она залечивает следы от когтей и клыков Деуса.

Я кивнула и снова увидела взгляд… так похожий на взгляд Илайзы и Лиама — недоумение. Они, видно, все недоумевают, почему я до сих пор жива. Ничего, их разочарование долго не продлится.

Поужинав, я легла в постель. К мазям так и не прикоснулась. Я хотела, чтобы на мне оставались его следы. Какая разница. Все равно никто не увидит, а завтра меня ликвидируют. Я закрыла глаза и провалилась в сон.

* * *

Вокруг темнота, кромешная тьма. Настоящая, без проблеска света, и я знаю, что должна идти вперед, не сворачивая, бежать. Очень быстро бежать, потому что позади меня крадется нечто готовое меня сожрать, нечто нематериальное и жуткое. Оно хочет наказать меня за то, что я нахожусь там, где мне быть не положено… но, если я успею, если я пойду быстрее, оно не успеет меня схватить.

Темнота и ни одного шороха. Так мне кажется в самом начале, а потом я начинаю различать звуки… потому что тишина умеет разговаривать… у тишины свой язык, и вы никогда не слышали ничего ужаснее. Она говорит вашими страхами и фантазиями, она воспроизводит то, чего вы больше всего боитесь. И я слышала дикие крики умирающих, завывание ветра, треск пламени, я даже чувствовала тошнотворный запах гари. Наконец-то впереди показался источник света, и я побежала к нему, побежала так быстро, что мои ступни стирались в кровь. Я падала и поднималась, не оглядываясь. Туда, где свет. Но кто сказал, что свет несет добро? Иногда темнота укрывает намного надежнее, обнимая и пряча от всего, что видно на свету. От грязи, от порока, от ужаса и от смерти. Разве Смерть прячется во мраке? Нет, иногда она блестит и сверкает лучами обжигающего света.

Нейла звать бесполезно… он больше не слышит свою испорченную игрушку, я здесь совсем одна. Может, это и есть та самая казнь? Может, вот так умирают Нихилы? Выбежала на пустырь, похожий на бескрайнюю равнину, испещренную зигзагами на потрескавшейся земле.

И вдруг с ужасом увидела, как по земле ко мне ползут страшные твари. Они лысые, безглазые и безротые, они перемещаются, как гигантские пауки с человеческими головами. И я слышу их шипение, отступаю назад, упираясь спиной в стену, глядя расширенными глазами на мерзкие создания, в горле дрожит вопль ужаса. И я точно знаю, что когда они доберутся до меня, то растерзают на ошметки.

От ужаса замирает сердце, и я не могу дышать. Закрываю глаза, чтобы не видеть, когда они подползут ко мне растерзать.

Я не понимаю, как тихо шепчу пересохшими губами только одно слово… только одно имя. Нет, я не зову. Я просто хочу умереть с его именем на губах. И я кричу. Громко, оглушительно. Так громко, что от звука моего голоса трещит земля и поднимаются смерчи из пыли и песка.

А потом меня сжимают горячие руки, и от запаха земля уходит из-под ног, кружится голова. Я открываю глаза и погружаюсь в синеву, быстро, на бешеной скорости. Дух захватывает от восторга. Услышал! Он меня услышал! Руки сжимают так сильно, что хрустят кости, и я рывком обнимаю Нейла за шею, пряча лицо у него на груди, всхлипывая от раздирающей меня радости.

— Я заберу тебя отсюда.

Зачем? Можно остаться и здесь, если он рядом мне уже не страшно. Я уверена, что каждая гадская тварь боится его унизительным липким, паническим ужасом, потому что он сильнее и страшнее, потому что он и есть источник самого зла. Потому что я тоже должна бояться, а не любить его… Должна…

* * *

Распахнула глаза и подскочила на постели, задыхаясь, сбрасывая с себя невидимую паутину. Оглядываясь по сторонам… Это был сон. Просто кошмар, Лия. Просто кошмар. Жуткий, очень реалистичный ночной кошмар, после которого все еще трясет в лихорадке. Прижимая руки к лицу, вытираю слезы и на секунду замираю — потому что чувствую на них его запах.

Встала с постели и подошла к окну, отодвинула шторы и вздрогнула, как раз в этот момент открылись ворота, впуская на территорию машину Нейла. Сердце подпрыгнуло внутри, задрожало вместе с ворохом ненормальных бабочек внизу живота, прижалась к стеклу, всматриваясь в его силуэт, в то, как вышел из автомобиля, как захлопнул дверцу и пошел к дому. Вдруг Нейл поднял голову и посмотрел прямо на меня. Стиснула на груди халат, поправляя волосы за ухо.

Вернулся. Мне осталось совсем немного… Как глупо, как безрассудно продолжать радоваться в тот момент, когда за тобой пришла твоя Смерть.

* * *

— Это рискованный переход, Господин. Слишком рискованный с плохо обученным Нихилом. Это не тест, а настоящий вход в портал.

Я смотрела то на Клэр, то на Нейла.

Сразу после его возвращения мне приказали переодеться в довольно странную одежду, больше похожую на военную форму, и вывезли с территории особняка. Около двух часов мы ехали в машине, а потом мне завязали глаза и куда-то отвели. Когда сняли повязку, я оказалась на пустыре очень похожем на тот, который видела во сне. Только этот пустырь окружали высокие деревья.

Я внутренне сжалась, готовая к тому, что сейчас меня приговорят и казнят прямо здесь. Наверное, так это происходит. Нихила вывозят за черту города и уничтожают. Никаких свидетелей, потому что здесь только Нейл, Клэр и Лиам, а также несколько людей из личной охраны Деуса, при полном вооружении. Меня расстреляют? Как казнят Нихилов?

— Это необходимо сделать сейчас. И мне некогда слушать о риске.

— Насколько мне известно, ваша игрушка потеряла свои уникальные способности! Почему она до сих пор жива, мне совершенно не понятно!

Клэр сказала это очень тихо, но услышали все. Кровь бросилась мне в лицо, и я медленно выдохнула, когда услышала ответ Нейла:

— Моя игрушка не касается тебя никоим образом, кроме стандартных проверок, которые я приказал проводить. Как и не касается, кого и когда я трахаю. Трахаю до смерти или оставляю в живых. Займись делом, Клэр. Готовьтесь к переходу.

— Мне не нужно готовиться. У меня все готово. Это риск. Не для нее, она и так всегда рискует. Риск для вас. Если зов будет тихим или ошибочным, ложным, фальшивым. Вы можете не вернуться!

Нейл сжал челюсти и посмотрел на Клэр.

— Сегодня я слышал ее более чем отчетливо. Она не утратила способностей. И у меня нет времени. Приступаем.

Он повернулся ко мне.

— Смотри мне в глаза, Лия, смотри, куда тебе нужно попасть и провести меня. Ты должна сосредоточиться и представить себя именно там. Я покажу тебе весь путь, покажу, где ты окажешься, когда нужно будет провести меня. Смотри и запоминай, потому что, если не запомнишь, я уже не подскажу тебе. Ты знаешь, что портал открывается и закрывается по времени. Ты узнаешь, сколько минут есть у тебя, с помощью секундомера. Стрелка изменит цвет на синий, когда появится возможность перехода, затем на оранжевый, когда останется несколько секунд до закрытия портала, и на красный в момент пик, а потом снова почернеет.

Нейл взял меня за руку и надел мне на запястье своеобразные часы с очень тонким ремешком и прямоугольным циферблатом. Потом вдруг повернул мою руку ладонью вверх, застегивая замок. Он смотрел на три тонкие полоски чуть ниже локтя.

«Почему не свела?»

Опустила ресницы, чувствуя, как его большой палец касается одной из царапин.

«На память».

Зрачки Деуса слегка расширились, и я судорожно сглотнула, перевела взгляд на его губы, и мои собственные начало покалывать… Снова эта едва уловимая улыбка, от которой прострелило все тело током. Мне казалось, мое сердце остановилось, потому что я поняла — это не казнь, это переход. Мой первый настоящий переход.

* * *

Все чужое, враждебное. Вокруг люди или существа, похожие на людей. Улицы залиты серым туманом и моросит дождь. На меня не обращают внимания, наверное, потому что я похожа на них самих. В такой же странной одежде, больше напоминающей некое подобие формы — юбка до колен, рубашка строгого покроя, застегнутая на все пуговицы, на плечах погоны, на поясе оружие. Военный город. Здесь все одеты так же, как и я. Волнение зашкаливает, но я стараюсь быть спокойной. Иду по улице, сворачивая в переулок между высоченными домами. Здесь меня должна ждать машина, и уже спустя несколько минут я сажусь за руль. Впервые по-настоящему, а не на тренажере.

Мне знакома система, и я автоматически вставляю ключ в зажигание. Срываюсь с места, придерживаясь определенной скорости. Я отчетливо знаю, как нужно себя вести в этом мире. На учениях делала это не раз.

Дождь бьет в лобовое стекло, и фары выхватывают покосившиеся указатели.

Быстрый взгляд на часы — стрелка по-прежнему черная. Уверенно жму на газ, сильнее сжимая руль. Впереди блок-пост и шлагбаум. Сбрасываю скорость, равняясь с охраной, вооруженной до зубов. Невозмутимо опускаю стекло, достаю из бардачка документы и протягиваю военному.

Мужчина с непроницаемым выражением лица смотрит на пластиковую карточку, потом на меня.

— Вы можете проехать!

Отдал мне честь, и шлагбаум поднялся. Медленно выдыхая, чувствуя, как от волнения потеют ладони, въехала на закрытую территорию, обнесенную колючей проволокой, выруливая к служебной стоянке.

Место напоминает военный полигон. Выхожу из машины, взгляд на часы — черная стрелка.

Подхожу к двери высокого здания и провожу карточкой по монитору дисплея справа от двери. Цвет монитора меняется с черного на зеленый. Щелчок — и я вхожу в здание. Каблуки стучат по зеркальному полу, отмечаю краем глаза несколько вооруженных охранников, они тоже меня видят, но их заинтересованность носит совсем иной характер. Нарочито виляя бедрами прохожу к лифту. Они не запомнят мое лицо, они запомнят ноги, туфли и мою задницу, а также волосы, собранные в конский хвост на затылке.

Спускаюсь вниз в первый закрытый сектор. Карточка открывает дверь за дверью, пока я не оказываюсь в помещении, где меня ожидают трое одетых в военную форму мужчин. Один из них кивает головой.

— Госпожа Милантэ. Мы ждали вас. Дождь прекратится через два часа. Надеемся, вы не промокли?

— Через два часа — это слишком долго. Я бы не отказалась от крепкого чая без сахара.

Пароль произнесен. Снова кивок — и я вхожу в помещение. Дверь за мной закрывается. Взгляд на часы — стрелка стала синего цвета.

Набрав в легкие побольше воздуха:

«Нейл! Я на месте!»

Доля секунды, и я вижу, как вытянулись лица мужчин, как они выпрямили спины.

А мое сердцебиение зашкалило, когда я услышала голос Нейла:

— Вот и состоялась встреча. К делу! Без имен!

— Она может обождать в смежной комнате, — сказал один из мужчин, но Нейл тут же возразил:

— Проводник остается со мной.

Он даже не посмотрел на меня, я оставалась за его спиной, ближе к двери.

Потом, позже, я все начну понимать, впитывать информацию, разбираться в ней. Сейчас я лишь видела, как на экране на стене проектор показывает солдат. Десятки выстроенных в шеренгу одинаковых машин смерти. Голос за кадром озвучивает их физические способности, меру выносливости. Мужчина в черном фраке указкой водит по экрану и вносит пояснения. Когда проектор погас и в помещении включился свет, он опустил указку и посмотрел на Нейла.

— Цена повышается, слишком большой риск и много времени. Перевозка по одному и покрытие исчезновения. Вы понимаете, как это накладно? Правительство заинтересовалось полигоном, скоро могу нагрянуть власти.

— Нет проблем в цене. Мне нужно знать, что к назначенному сроку я получу весь товар. Подготовленный и знающий свое предназначение.

— Нас поджимает время.

— Вам уплачено за любые неудобства.

Я немного расслабилась, позволяя себе рассматривать Нейла… Наверное, я впервые гордилась собой, это было необъяснимое чувство. Я никогда раньше его не испытывала. У меня получилось, и, я так понимаю, получилось то, что до этого ни у кого не получалось. Я также чувствовала запах страха, исходящий от троих мужчин, и понимала, что с Нейлом они встретились впервые. Эта встреча сковывает их и вызывает естественный панический ужас. В мире смертных не сталкивались с Деусами, и присутствие иной расы ментально связывает их. Вводит в ступор.

— Первую партию мы сможем доставить через месяц. Нам нужно обеспечение широкого коридора, но, насколько я понимаю, это пока вне ваших возможностей, господин…

— Без имен! Мы работаем над этим, и коридор будет в ближайшее время.

Внезапно раздался резкий звук, похожий на сирену, под потолками замигали красные лампочки. Все трое мужчин в панике схватились за оружие. А я, судорожно сглотнув, посмотрела на Нейла.

— Что это за дрянь?

Один из мужчин упал на колени, корчась от боли, двое других, остолбенев, застыли на месте.

— Что происходит, смертный? Что это за звук?

Мужчина, корчась от боли и сжимая голову ладонями, прохрипел:

— Сигнализация сработала на проникновение чужака! Кто-то донес или ваш проводник засветился на блок-посте. Уходите! Система охраны зафиксирует прорыв и портал. Спускайтесь вниз, в катакомбы. Там сигнал системы недоступен радарам, сможете покинуть это мир беспрепятственно.

В тот же момент стрелка на моих часах стала оранжевой. Нейл метнул на меня взгляд, потом перевел на мужчину, «отпуская» его, и тот закашлялся кровью, вытирая слезы с чисто выбритых щек.

— С вами выйдут на связь по обычным частотам. Если это ваша выходка — вы сами понимаете, как долго вам останется жить.

— Уходите, — прохрипел мужчина, нажимая на пульт управления.

Дверь слева открылась, и мы попали в длинный коридор. Ускоряя шаг, я смотрела на стрелку, она краснела, а мы даже не спустились вниз.

— Нейл!

Он остановился и посмотрел на меня, чуть прищурившись, и я почувствовала, как снова сердце пропускает удары.

— Уходите! Сейчас! Один вы сможете уйти!

— Думаешь, они справятся с Деусом? — ледяная усмешка, но глаза по-прежнему удерживают мой взгляд.

— Справятся, и мы с вами об этом знаем, а не справятся — то засекут появление портала.

Нейл резко вскинул голову, видимо, слыша то, что не слышала я. Схватил меня за руку, перемещаясь рывками по коридору, а у меня от этой скорости кружилась голова и замирало сердце. Слишком быстро, для человека — запредельно. Стрелка неумолимо краснела, пока не замигала ярко алым.

— Уходите!

— За нами погоня, Лия. Уйду — ты не выйдешь! И ты знаешь, что мне придется сделать.

— А так мы не выйдем оба.

Дыхание участилось с такой силой, что я слышала каждый свой выдох и вдох.

— Уходите!

— Портал откроется еще раз. Позови. Слышишь? Позови меня!

Вдруг сильно сжал пятерней мои скулы:

— Позови меня! Поняла?

Я кивнула, глядя ему в глаза, пока он растворялся в воздухе.

А через несколько минут уже и я услышала топот ног. Побежала по коридору, к лестнице, спускаясь вниз через ступеньку, сбросив туфли, спотыкаясь, прикидывая, сколько их там и скольких я смогу застрелить. Через какой промежуток времени мой чип меня уничтожит, чтобы избежать утечки?

В подвалах есть закрытый сектор, но это тупик, если мне не перекрыт доступ, я могу спрятаться там. Переждать. Я спустилась ниже еще на два сектора, и вдруг за мной с грохотом закрылась решетка, я побежала вперед, и вторая решетка затворилась прямо передо мной, преграждая путь, заставляя кинуться назад. Я поняла, что я в западне.

Вздрогнула, и по телу волной прошла дрожь — а вот и ликвидация диверсанта. Сейчас это проклятое место наполнится водой, и я захлебнусь.

Словно в ответ на мои мысли из торчащих в стене труб полилась вода, наполняя помещение. Посмотрела на стрелку — все… она черная. И пока не сменит цвет на синий, я не позову его — это бесполезно. Прислонилась к стене, чувствуя, как вода подступает к пальцам ног, как ползет к щиколоткам. Ледяная.

Как глупо… я не прошла даже первого перехода. И я умру здесь, в каком-то бункере, в чужом мире. Как быстро меняется восприятие, как резко появляется жажда жизни, когда есть смысл жить… Такой банальный, такой простой смысл — просто быть рядом с ним. Я, а не НМ14 или НМ15. Ведь я справилась. Он меня слышит, а значит, я могла бы стать его проводником. Надолго…

Вода поднялась до колен, а стрелка все еще черная. Осмотрела в отчаянии каменные стены. Как нелепо. Утонуть в вонючем помещении неизвестно где. Кануть в небытие. Исчезнуть. Так вот какая она участь проводника.

Закрыла глаза, вспоминая, как впервые увидела Нейла на острове. Вода уже достигла грудной клетки, и холод сковал все тело, заставляя дрожать в лихорадке, стуча зубами, чувствуя, как немеют конечности.

Если я буду думать о том, как он обнимает меня… я согреюсь? Обязательно согреюсь.

Когда его руки скользят по моему телу, я чувствую жар… мне так жарко, Нейл.

Когда ты просто смотришь на меня… когда ты рядом, мне так горячо. Это называют любовью? Разве этим словом можно описать все, что я чувствую к тебе?

Нейл… твое имя словно выбито во мне, внутри. Когда я мысленно произношу его, мне становится так горячо. Я сгораю по тебе, пылаю каждой клеточкой своего тела.

Вода достигла подбородка, и я судорожно глотнула воздух. Сколько еще вздохов у меня осталось? Не больше пятидесяти, потом вода заполнит мои легкие.

Ты бы вспоминал обо мне? Или забыл?

Ты никогда не узнаешь, что я люблю тебя, никто тебе об этом не скажет. Пусть это слово слишком ничтожно, чтобы описать то, что я чувствую… Нет, это не любовь. Это сумасшедший ураган, который пожирает меня с того самого первого момента, как я тебя увидела. Я принадлежу тебе. Ты прав. Я чувствую это. Словно знала тебя когда-то раньше. Словно всегда любила, еще до того, как встретила…

Я сделала последний вздох. И закричала его имя, прежде чем вода накрыла меня с головой.

В голове тикает секундная стрелка. Постепенно начинает болеть в груди… Это от недостатка кислорода, шум в голове. Скоро я сдамся и глотну воды.

И вдруг мои легкие взрываются от потока воздуха.

«Дыши, Лия! Дыши, малыш! Дыши со мной!»

Дикая радость, бешеная, неуправляемая. Его мокрые губы на моих губах, и ладони сжимают мое лицо. Я делаю выдох ему в рот, чувствуя, как в ответ он отдает мне свое дыхание, и такой любимый запах заполняет все тело. Обхватить его шею в безумном порыве, прижаться со всех сил… Какой сладкий бред перед смертью.

«Я люблю тебя, Нейл… я люблю тебя… ты слышишь меня?»

Легкие продолжают наполняться воздухом вместе с вкусом его поцелуя, вместе с ощущением пальцев в моих волосах.

«Слышу! Дыши, девочка!»

…Сквозь туман рваные голоса. То приближаются, то отдаляются.

— Открыть портал, когда вокруг система безопасности мира смертных, — это безумие! Идиотский риск! Одним Нихилом больше, одним меньше! Я не понимаю!

— Не было портала, Клэр! Она провела без портала! Ты понимаешь? Без портала!

— Связь, — голос Лиама, — та самая мифическая.

— Бред! Это сказки разработчиков проекта! За несколько столетий ни разу… Да и с чего бы ей взяться? Ни с того ни с сего!

Голоса стихли… я чувствую его присутствие, и мне так хорошо… Я хочу спать дальше. И не просыпаться, ведь это его пальцы гладят мою щеку. Я не спутаю это прикосновение ни с каким другим, моя кожа воспламеняется только под его ладонями. Медленно открыла глаза и судорожно вздохнула, потому что поняла, что я все еще в его руках и Нейл смотрит мне в глаза. Какой странный у него взгляд… иной. Никогда раньше он ТАК не смотрел на меня.

Его лицо мокрое, с волос стекает вода, по скулам и волевому подбородку. Мокрые ресницы и глаза пронзительно синие, нереально синие. И я вдруг понимаю, что это не бред — он забрал меня. Пришел в последнюю секунду… Пришел ЗА МНОЙ!

Непроизвольно обхватила его за шею, прижимаясь всем телом, всхлипнув от раздирающих эмоций. Замерев, сжавшись внутренне, ожидая, что оттолкнет. Ошалев от собственной дерзости. И вдруг сердце зашлось в бешеном ритме, в пропасть на скорости, полет вниз, без крыльев — почувствовала, как сильно меня сжали его ладони и пальцы зарылись в мои мокрые волосы, лаская, перебирая пряди, и вдруг сомкнулись на затылке, заставляя оторваться от его груди и, запрокинув голову, посмотреть ему в глаза.

«Что значит — «Я люблю тебя», Лия?»

Глава 20

Молчание — самый лучший способ развязать язык любому. Один из сильнейших психологических инструментов. Насилие в самом чистом виде. Одно из самых жестоких моральных издевательств. Хочешь заставить кого-то нервничать — просто молчи. Выжидай. Он заговорит сам. Не голосом, так взглядом, обеспокоенным, бегающим, или, наоборот, слишком напряженным. Ладонями, вспотевшими, судорожно сжимающими пальцы. И запахом волнения или страха. Он раздражает ноздри, вызывая четкое желание напугать сильнее, заставить испытывать ужас, почувствовать, как сворачиваются в тугой узел страха и непонимания все внутренности оппонента.

Император безмолвствовал уже больше получаса. Сидел в своем кресле, потягивая кровь из бокала, и намеренно разглядывал то огромный кабинет, то собственные ногти. Закинув ногу на ногу, он наслаждался пряным напитком, периодически бросая взгляды на бумаги, лежащие на столе. Он ждал. Такова своеобразная натура власть имущих — искать во всем возможность развлечься. Даже если это деловая встреча. Даже если понимаешь, что оппонент не слабее тебя и отлично разбирается в правилах этой игры.

Вот только и я не торопился начинать разговор. Почувствовал легкое прикосновение к сознанию и впустил Алерикса в свой разум. Не раскрылся перед ним. Ни в коем случае. Но позволил увидеть то, что его бы определенно удовлетворило. Свои чувства, мысли. Ее образ. Долго не пришлось думать, что именно показать императору, каким куском «неумышленно» поделиться с ним. Едва заметное подрагивание губ сказало о том, что ему понравилось увиденное, он определенно оценил ее дикий страх и истерику непонимания по возвращении. Император прикрывает глаза на мгновение, а я с облегчением ощущаю, как он выходит из моего сознания. Прямой взгляд и едва склоненная вбок голова, и Алерикс Мортифер наконец соизволит заговорить:

— Как опрометчиво, Нейл, вновь настолько открыто заявить о своей уязвимости… — Пригубил из бокала и цокнул языком, оценивая вкус напитка. — Или хищникам с некоторых пор жалкие эмоции смертных важнее инстинктов? Слабость одного зверя есть не что иное, как сила десятков других, готовых растерзать его… — Вздернутая бровь, и пальцы вдруг сильнее сжали ножку бокала. — Тебе ли не знать об этом?

Улыбнулся ему мысленно. Понимает, что увидел лишь то, что я счел нужным показать. Понимает, но не может доказать. Император, как один из сильнейших эмпатов, отлично различает эмоции. Но некоторые уроки я усвоил слишком давно. Они настолько прочно въелись в мозг, смешались с кровью, что со временем я перестал замечать их. Слишком часто в свое время я молча выл от дикой боли, пока он выворачивал наизнанку мое сознание, не просто проникая в мысли, а очищая их, безжалостно удаляя те, которые пришлись ему не по вкусу. Да, именно так. Не по вкусу. Мысли не просто материальны в своей сути. Они отличаются не только по содержанию, связанные с определенными эмоциями, они словно изысканные блюда для настоящего гурмана, которым и являлся император Единого Континента. А вы знаете, как это больно, когда безжалостно удаляют часть твоей сущности? Не просто стирают ее, словно ластиком, из памяти, а вырывают наживую, с корнями, и ты беззвучно кричишь, ощущая, как кровоточат огрызки твоих эмоций.

Но в любом случае я был признателен Алериксу. Именно благодаря ему я научился выстраивать стены в своей голове, прочные и в то же время невидимые для императора и его ближайшего окружения.

— Смотря что принимать за слабость, мой император.

— Твои чувства к этой жалкой смертной… — прищурился и подался вперед, — и прошлое, Нейл. Или ты думаешь, твои враги забыли, во что ты превратился тогда? Один из сильнейших Деусов, едва не ставший ничтожеством из-за… Нихила! Из-за нее!

Только единицам дана способность проявить участие близкому таким образом, что тому в полной мере удается ощутить на себе все краски унижения. Высший пилотаж. Особенно если мы говорим о мире Деусов, в котором забота о других сама по себе невозможна. И император понимает это так же, как и я. Но он один из лучших игроков на поле, и правила устанавливает он. А потому я откидываюсь на спинку кресла и отвечаю:

— Не имеют значения условия и способы решения задачи, мой император. Важно, чтобы итоговый результат был достаточен выгоден для… нас.

— Тогда зачем тебе эта девка? — Уже открыто… его терпение начинает иссякать. Синие глаза, почти отражение моих, удерживают будто на поводке, не давая отвернуться, отвести взгляд. И я позволяю ему утвердить свою власть надо мной. Побеждает не тот, кто выиграл все битвы на поле, а тот, кто остается на ногах и принимает решение уничтожить врага окончательно или оставить его живым, но на коленях. — Не натрахался еще? Что в ней такого, что сам Нейл Мортифер пересекает миры и возвращает ее… без портала… рискуя собственной жизнью спустя семнадцать лет? После им же утвержденного приговора? Или, — резко встал с кресла и, осушив одним глотком бокал, поставил его на стол, — ты преследуешь совершенно другие цели?

Одну цель. Я долбаное тысячелетие преследую только одну цель, Алерикс, и совсем скоро ты узнаешь, как горчит на губах вкус чужой победы. Очередная мысль, которая появляется по ту сторону стены, там, где ее не могут ни увидеть, ни выкорчевать. Но я готов был сойти с ума, разделив собственное сознание надвое. Корона на голове не всегда признак безумия, зато безумие — однозначно спутник любой коронованной особы. Дворцы и власть привлекают либо идиотов, ничтожно мечтающих о собственном возвышении над другими, либо тех, кто по праву обязан взять на себя ответственность за народ.

И у тех, и у других чувство самосохранения становится единственным важным из всех чувств, так как нет большего параноика, чем тот, кто окружен стражей.

— А что мешает мне добиваться своих целей и при этом трахать ее, Алерикс? Я думал, совмещать полезное с приятным — наша фамильная черта.

— Зачем тебе Нихил, Нейл? Я бы не хотел начать сомневаться в твоей преданности мне.

— Она нужна не мне, мой император. В ее голове слишком много информации, которая может вызвать твой интерес. Нам повезло, что она даже не подозревает об этом. Более того, смертная понятия не имеет ни о нашем мире, ни о нашей сущности, ни о своем происхождении.

Хочешь склонить мнение человека на свою сторону, чаще используй обобщающие местоимения. И вот уже император едва заметно, но все же расслабляется.

— Какой информацией, интересной императору Континента, может обладать простой Нихил, Нейл?

— А какую информацию хотел бы получить император Континента от сильного проводника в другие миры, Алерикс? Разве есть что-то, чего бы ты не хотел увидеть ее глазами?

Прикрыл глаза и тут же распахнул их, и отблески синего льда осколками впиваются под кожу. Он держит мою голову снова, на этот раз поглощая одну за другой картинки, которые вспыхивают в мозгу, словно кадры из фантастического фильма. И я перематываю их одну за другой, позволяя увидеть то, от чего по телу Алерикса проходит дрожь удовольствия. Миллионы людей, тысячи и тысячи смертных в десятках разных миров. Живая пища, готовая к употреблению, прекрасная в своем неведении. Эмоции смертных невероятно вкусные. Но, так или иначе, люди Континента рождаются с мыслью о том, что они не более чем еда для высших существ. Умирать страшно всегда. А умирать мучительной смертью — страшнее втройне. И к смерти нельзя приготовиться заранее. Даже когда подносишь нож к сердцу, даже ощущая, как стальное лезвие входит в тело, или нажимая на курок пистолета… всегда есть крошечное мгновение, когда ты боишься. Но ты уже приготовился отдать свою жизнь. И эта жизнь немного, но все же теряет во вкусе.

Но сотни тысяч живых, теплых смертных с десятками, с сотнями эмоций… Не желающие умирать. Более того, не представляющие, что у их Смерти до омерзения уродливый облик… Пожирать не только их плоть, но и голые чувства…

И поэтому император вскидывает голову, отпуская меня и посылая мысленный приказ своему распорядителю, чтобы уже через несколько минут приветствовать кровавой улыбкой визжащих от страха детей, которых привели двое его стражей.

— Всегда предпочитал детей, Нейл. У них изумительный вкус. — Указательный палец с длинным когтем прошелся по щеке побледневшей девочки, вспарывая тонкую кожу. — Они не играют в покорность, они не пытаются скрыть свои эмоции. Аромат невинности, — шумно втянул в себя запах девочки, другой рукой подтолкнув ко мне мальчика лет десяти, — он не сравним ни с чем другим, племянник. Для тебя только самое лучшее, Нейл.

Уже после трапезы, брезгливо вытирая кровь с пальцев салфеткой, Алерикс тонко намекнул, что желает присутствовать на допросе Лии.

* * *

Она пролежала в обморочном сне более суток. Именно во сне. Кошмарном и беспокойном. Я точно знал, что она видит, и не только потому, что она металась по кровати, всхлипывая и крича. Я сам посылал ей воспоминания о прошедшем вечере во дворце императора. Мне нужен был ее страх. Мне нужно было, чтобы она не просто боялась, чтобы она дрожала от ужаса при нашей следующей с ним встрече. Лия Милантэ до сих пор оставалась в памяти Алерикса могущественным проводником, дерзкой и гордой женщиной, которая бросила вызов ему самому и остальным сильным мира сего. Те, кто когда-либо пытался сломать систему, особенно почитаемы после своей смерти. Такими они остаются навсегда в памяти поколений. Самый лучший способ искоренить идею революции — не убить революционеров, а показать крайнюю степень их унижения и страха за свои жизни.

И теперь я хотел, чтобы Лию Милантэ, которую помнил император, заменила собой обыкновенная смертная женщина, которая будет испытывать животный ужас перед ним и ему подобными. Потому что для нее этот мир, ее мир, совершенно новый, незнакомый, а потому и чужой.

Моя девочка всегда была слишком гордой, чтобы бояться открыто, и потому представляла небольшую, но все же угрозу, открыто не признавая режим и исключительность Деусов. Что испытывали все смертные, находясь в одном помещении с нами? Страх, боязнь, ужас, свою ничтожность. Что испытывала прежняя Лия Милантэ? Враждебность! Враждебность, мать ее, с примесью страха.

Понимал ли я, что только усложняю себе задачу, когда отвез ее во дворец? Более чем. И пусть с Лией я давно перестал играть в любые игры, это был абсолютно необходимый акт в нашей пьесе.

Очередной ее крик, и слезы из-под прикрытых век.

— Тшшшш… малыш…

И я ложусь рядом, чтобы обнять ее и успокоить, улыбнуться, когда она неосознанно утыкается в мою грудь лицом и тихо шепчет мое имя. Она все еще спит, но словно чувствует именно мое присутствие. И это после того, что сама видела совсем недавно. Мы никогда не бываем более уязвимыми, чем в те моменты, когда даем нашим слабостям имена.

Закрываю глаза, растворяясь в запахе ее волос, в дыхании, посылая ей совершенно другие образы. В очередной раз делясь с ней теми воспоминаниями, что сжигали меня заживо на протяжении столетий.

«…Ее улыбка… Разве есть что-то более прекрасное? Более живое, чем ее смех? А когда она улыбается вот так, сквозь слезы, я чувствую, как странное тепло разливается в груди.

— Почему ты плачешь, Лия?

Еще одна несмелая улыбка, и она скрывает свое лицо у меня на груди.

— Я испугалась…

— Чего ты испугалась? Я же всегда рядом. Тебе стоит только позвать.

— Я испугалась за тебя, Нейл…

— И поэтому плакала?

— Да… — тихое, на выдохе.

Рассмеялся, прижав ее к себе.

— Глупая… Я же бессмертный. Я не хочу твоих слез.

Она вскидывает голову, ее взгляд такой серьезный. И чистые ручейки прозрачных слез.

— А я плачу не о твоей смерти, Нейл. А о твоей жизни…»

Это осознание, что она единственная в этом проклятом мире, кто может искренне заплакать обо мне. Не от страха, даже не от наслаждения, а обо мне. Кому больно за меня, для меня. Кто боится не меня, а за меня. Да, наивно, но осознание этого рвет мозг на клочки. Когда-то я спросил у нее, что значит любовь. Она показала мне. Она меня заразила и отравила ею, пустила мне под кожу это дикое чувство, и оно разрасталось, как опухоль, отвоевывая участок за участком, опутывая, пронизывая, пробивая и продираясь сквозь все ледяные стены векового равнодушия и полного безразличия. Она раскрашивала меня. Изнутри. Там, где было только черное и красное, появились иные цвета… их стало так много, что они ослепляли меня, они ломали мое восприятие. Без насилия, без давления… Непроизвольно. Отражением в ее глазах, нежностью в глубине ее сознания. Любовью. Меня никогда никто не любил. Я не знал, что это такое. Я не знал, насколько это, бл***, вкусно и какой бешеной необходимостью это может стать — желание быть любимым ею. Это не сравнить даже с голодом и ломкой от него.

Нежность. Как можно тосковать по нежности? А я тосковал. По искренней нежности. По ее нежности. А как можно тосковать по нежности той, кого хочется трахать самыми грязными и жестокими способами?

Ты вернулась ко мне, Лия Милантэ, и вместе с тобой ко мне вернулось недоумение. И дикая боязнь потерять тебя снова. Как тогда, много лет назад. Когда оставил одну в том чертовом мире и ушел. Ушел. Оставил тебя там, понимая, что ты можешь умереть. Потому что меня не должны были увидеть. Потому что слишком многое стояло на кону. Моя жизнь. И ведь это нормально, когда проводники не возвращаются с задания. Поэтому мы охотно создаем вас пачками. Это мои мысли на тот момент, малыш. Те мысли, которые показались слишком ничтожными, когда я вдруг понял, что должен вернуться за тобой. Когда почувствовал, как щупальца страха полностью окутали тело, меняя сознание, заставляя кричать на помощников, чтобы вернули меня обратно. Довести до слез Клэр, заставив ее упасть на колени от жуткой боли только за то, что тянула время. За то, что я мог не успеть и мне пришлось бы лично активировать твой чип на ликвидацию. Ты знаешь, Лия, а ведь именно тогда я понял, что такое счастье. Насколько оно хрупкое. Кажется, только дотронься, и оно разобьется вдребезги, оставшись лишь осколками воспоминаний в памяти. Тогда же и узнал, что счастье имеет твой запах и носит твое имя, у него твой цвет глаз и твой смех. В то мгновение я понял, что люблю даже его слезы, когда они катятся по твоим щекам.

Тогда, когда увидел твою жизнь. Она ускользала из пальцев, но мне удалось поймать сучку за тонкий, еле заметный шлейф и вернуть тебе ее со вздохом. НЕ ОТДАМ ЕЕ. Три слова, вспыхнувшие в мозгу кроваво-красным. И твердое решение переступить за грань. В другой мир. В НАШ мир.

После у нас будет так много подобных моментов, малыш. Слишком много для бездушного Деуса, но так мало для обычного смертного. Парадокс, да, Лия? Гребаный парадокс в том, что понимаешь, что был счастлив, только потеряв.

* * *

Три десятка тысяч солдат. Слишком маленькая сила в противостоянии с императором. И их слишком много для одного перехода. Для одного проводника. Перевод такого количества смертных в наш мир попросту убьет его. Даже учитывая нашу с Лией связь. Как бы я ни подпитывал ее своими силами, ей не сделать этого в одиночку. И именно поэтому все эти годы я не только создавал свою собственную армию, но и готовил других проводников. Живое мясо, предназначение которого — привести в наш мир как можно больше солдат, чтобы после сдохнуть. Либо от перенапряжения, либо от моих рук. Потому что свидетели мне не нужны. Но и рисковать Лией я не мог. А потому на Острове за последние годы, пока я готовился привести Лию сюда, вырастили около пяти проводников наряду с Нихилами других способностей. Подстраховка. Чтобы не бросалось в глаза.

Смертные, рожденные умереть в угоду высшим. Мне никогда не было их жаль. Как, впрочем, и Лию. Но моя девочка никогда и не просила о подобном. Жалость все же самое унизительное чувство, которое можно испытывать к живому существу. Не жалею, но боюсь ее потерять. Единственный страх всемогущего Деуса. Единственная слабость. Фатальная. Не жалею, но я бы убил каждого, кто посмел причинить ей боль, не жалею… я ее люблю.

Глава 21

Я рассматривала их в зеркале внимательно, сосредоточенно, с завистью к самой себе, что они есть — доказательства его страшной любви. Дикой, неправильной, ненормальной. Но я слишком хотела, жаждала с такой силой, что осознание ее существования заставляло меня захлебываться счастьем. Особенным, непостижимым. Может быть, я не знала иного, но сейчас, спустя столько лет, я понимаю, что иное не было бы для меня счастьем.

Сколько еще дней его не будет? Они успеют сойти с кожи?.. Мои особенные, самые дорогие украшения, помимо золота, бриллиантов, серебра. Всех тех совершенно не важных для меня побрякушек, которыми Нейл осыпал обычного Нихила. Иногда наряжая только в них, чтобы любоваться подарком часами… не прикасаясь ко мне, заставляя изнывать только под его взглядом. Голую, в очередном колье, сверкающем алмазами между грудей с напряженными до боли сосками, я бы отдала каждое из них за следы его пальцев на моих бедрах и за горячее семя внутри моего тела.

Я больше не чувствовала себя никем. Нейл поднял меня так высоко, как никогда не может подняться Нихил. Под яростными взглядами Клэр, удивленными — слуг, восхищенными — других мужчин, когда Нейл выводил меня в Свет и не скрывал наших отношений. За те месяцы, что я провела рядом с ним, став не только его проводником, но и его любовницей. Его женщиной. Женщиной, которая спала по ночам в его постели, в его комнате, на его груди, в его объятиях.

Осознавала ли я, как больно будет падать? Да, осознавала, но я научилась радоваться каждому мгновению. Впитывать «сейчас», наше «сейчас», потому что у меня никогда не было «завтра». У проводника их не бывает. Ни «завтра», ни «через месяц», ни «в будущем». Любой мой шаг за грань может быть последним, и я любила Нейла каждый раз, как последний, сходила с ума от того, что он позволял себя любить. Он вообще позволял мне так много, как, возможно, не позволено никому, и я это понимала. Но вместе с тем он и отбирал, отрывал от меня с мясом все, что хотел получить, все, что научил меня отдавать ему. Кормить зверя добровольно, насыщать его нескончаемый голод и упиваться этим. Своей властью над ним. Скоротечной, хрупкой, как хрусталь, но властью. Нейл показал мне… все оттенки боли. Утонченной, изящной, развратной и порочной. Грубой и чувственной. Двойное лезвие, режущее и мукой, и наслаждением. Он знакомил меня с ней то медленно, то окунал в нее, как в кипящее масло, и наблюдал, как я корчусь в агонии, кусая губы. Я отдавала ему каждый крик, слезы и тихие мольбы прекратить или хриплый шепот не останавливаться. Он учил меня наслаждаться ею. С того самого первого раза, когда я поняла, что меня сводит с ума звериный взгляд и трепещущие ноздри чудовища, которое сдерживается ради меня. Это бесценно. Собственная значимость для такого, как он.

Я всегда была рядом. Нейл больше не оставлял меня одну дожидаться его месяцами — он знакомил меня со своей жизнью, окружением. Знакомил меня с собой, переставая быть просто Хозяином. Для меня он значил теперь так много. Мой мир замыкался на нем, мое познание, взросление, становление как личности и как женщины. Его женщины.

Нейл утверждал свои права на меня постоянно. Требовательно. Жадно. Везде, где его настигало желание. А я научилась это желание провоцировать. В каждой женщине живет дьявольский провокатор, особенно если она знает, как отреагирует на нее мужчина. Разбудить его голод, возбудить зверя запахом новой погони, соблазнить взглядом, обещающим строптивую покорность, показывая, как сильно хочу его. Я знала и играла с ним в те игры, в которые он научил меня играть. Способная ученица впитывала все запреты, чтобы нарушать их и убеждаться, что ей это позволено, потому что нарушает их с ним, а у Нейла не было запретов. С ним можно все. С ним я запредельно высоко и далеко от всех.

Я видела, как, сморщив брезгливо носы, женщины-Деусы смотрят на меня, сидя за одним столом с Нихилом. Слышала, как шепчутся за моей спиной и замолкают, едва Нейл бросал на них тяжелый, как свинец, взгляд. Я на себе испытала силу этого взгляда. Когда, глядя из-под длинных ресниц, он молча приказывал опуститься на колени или раздеться.

Мне нравилось дразнить монстра, мне нравилось видеть, как он сатанеет от страсти и хочет МЕНЯ. Да, меня. Не многочисленных шлюх, доступных ему по щелчку пальцев, а меня. Иногда я все же дрожала от страха, потому что позволяла себе заиграться и видела, как сверкают в синих глазах тонкие зигзаги молний, отскакивая от поверхности металла, которым он будет наказывать мое тело изощренной лаской, оставляя на нем очередные автографы нашей страсти.

* * *

На глаза легла горячая ладонь, и я резко выдохнула. Вернулся! От радости сердце забилось о ребра, и я не сдерживала эту ненормальную пульсацию счастья. Я отдавала ее ему. Чтобы знал, насколько рада его возвращению. В мозг ворвался тихий вкрадчивый голос:

«Шрамы — не просто напоминания, Лия… Шрамы — это материальная форма боли. И каждый раз, прикасаясь к ним кончиками пальцев, ты не просто вспоминаешь, как я их наносил тебе… Балансируя на тонкой грани безумия, ты представляешь, где в следующий раз я захочу ласкать тебя острием металла…»

Откинуть голову ему на грудь, наслаждаясь запахом, который врывался в легкие толчками ядовитого кислорода.

«Представляю… нарушая твой запрет…»

Рывком развернул к себе и зарылся пятерней в мои волосы на затылке, шумно втянул мой запах и закрыл глаза, заставляя застонать от восторга, провел большим пальцем по нижней губе, оттягивая ее вниз.

«Ты же понимаешь, что теперь ты покажешь мне, КАК ты его нарушала… Радуйся тише, маленькая… Наказаний нужно бояться».

Улыбаюсь, жадно приникая к его губам и обнимая сильно за шею. Он не говорит, что скучал, а я читаю это в его глазах, вижу по пыльной одежде, которую не сменил, а сразу пришел ко мне.

«Я хочу бояться… заставь меня…»

«Можешь в этом не сомневаться…»

* * *

От звука хриплого голоса по телу прошла волна тока. Обостряя все чувства, заставляя моментально испытать дикую жажду, посмотрев в глаза Нейла, увидев там обещание… нет, не Рая. Он никогда не обещал мне Рай. Обещание адского наслаждения. Голодный. Принес этот голод мне, чтобы утолить со мной. Стало трудно дышать.

Запястья обвивает веревка, впиваясь в кожу. Беспомощная, и в то же время с той самой властью, отражающейся в его безумном взгляде. Он любуется произведением искусства, живым холстом, растянутым посредине спальни, все еще в обертке-одежде, едва доставая носками до пола, извиваясь на веревке, протянутой через ажурную, бронзовую балку под потолком.

Доверяю ли я ему настолько? Страшно ли мне? Но вопрос не в доверии, а в желании получить от него все и позволить забрать тоже все. Я зависима от того чувственного наслаждения, которое Нейл выбивал из моего тела, выжимал, вместе с болезненными оргазмами, стонами и криками. Он научил меня отзываться на призыв мгновенно. И, глядя сейчас в его черные зрачки, я знала, что буду кончать, и буду кончать от того, что он собрался сделать со мной. Скоро я не смогу дышать, только задыхаться.

Сделал несколько шагов ко мне и демонстративно втянул мой запах. По телу прошла дрожь возбуждения от того, как затрепетали его ноздри. Хищник… отлично знает, как на меня действует. Ущипнул за твердый сосок, и мне показалось, я уже готова взорваться. Наклонился к груди и прикусил другой, заставляя взвиться от возбуждения и сжать губы, чтобы не застонать. Скользнул рукой под подол юбки и сорвал трусики, сунул в карман. Я нервно сглотнула, вздернула подбородок. И это он знает… знает, как мне нравится его власть надо мной, как это сводит меня с ума.

Я тоже научила его, что боль может нравиться. Не только ему, а и мне тоже. Потому что Нейл никогда не отдавал только страдания, он смешивал адский коктейль из нежности, жестокости, грубости и утонченной, изысканной ласки. Иногда шептал на ухо слова, от которых закрывались глаза и дрожали ресницы, а потом вдруг резко грязные ругательства и снова нежно и ласково… Бешеный контраст.

— Моя сладкая малышка! — не сдержался, набросился на мой рот, зарывшись рукой в волосы, прижимая к себе и углубляя поцелуй, вторгаясь, проводя языком по зубам, дразня небо, кусая губы. Это уже секс, то, как он целует меня, намеренно совершая во рту толчки языком, вызывая острые ассоциации, заставляющие влагу стекать по внутренней стороне бедер.

Почувствовала властную руку на затылке и застонала, жадно отвечая на поцелуй изнывая от желания, чтобы он взял меня сейчас. Но понимала, что нет, не возьмет, эта пытка будет длиться так долго, пока Нейл не решит, что хватит. Он отпрянул от моих губ, и я разочарованно всхлипнула.

— Скучала по мне, девочка? Голодная?

Нет, не скучала, я с ума сходила, когда не чувствовала его присутствие хотя бы час. Несколько дней были пыткой, разбавленной мучительной бессонницей, когда уснуть можно только под биение его сердца под щекой.

— Да, — опуская ресницы, — очень скучала… очень голодная… — Щеки вспыхивают от собственной дерзкой откровенности.

Открыла глаза и смотрю на него затуманенным взглядом, уже пьяным от ожидания.

Веревки впиваются в запястья, распятая, задыхаюсь от нетерпения и сумасшедшего желания, чтобы прикоснулся. До боли налилась грудь, и напряглись соски. Запрет вламывается в сознание. Молчать. Только чувствовать и вдыхать его запах. Вздрогнула, когда снова ощутила прикосновение ладони, на груди, намеренно задевает напряженный сосок, а потом его горячий рот на самом кончике, через материю. Дернулась, выгнулась за лаской и почувствовала, как рука Нейла скользнула ниже по животу, к скрещенным ногам. От предвкушения пересохло в горле.

Коснулся ткани юбки и удовлетворенно усмехнулся:

— Моя девочка мокрая… Уже хочешь меня, Лия! — Погладил через ткань, с силой прижимая ладонь к складкам плоти. Другой рукой продолжая ласкать грудь. Разодрал блузку от горла до пояса, и кожи коснулась прохлада, заставляя соски сжаться еще сильнее, умоляя о ласке, и извиваться на веревках, без возможности просить не останавливаться, прикоснуться еще.

Звук чирканья зажигалки по оголенным от предвкушения нервам. Я уже начала задыхаться, покрылась испариной нетерпения, в горле саднит, я то сжимаю, то разжимаю пальцы и невыносимо хочу, чтобы он меня взял, разодрал на части.

В длинных пальцах свеча и Нейл проводит ладонью над огнем, лаская пламя, которое беснуется отражением в черных безднах его расширенных зрачков. Ожидание боли иногда сильнее и страшнее самой боли. Смотреть, как он играет с огнем, как воск стекает между его пальцами, а он даже не вздрагивает, а смотрит на меня, чуть прищурившись, выжидая, а потом медленно наклоняет свечу, и я дергаюсь от резкой боли, вижу его взгляд: горящий, голодный, темный, полный черного желания, ощутимого на физическом уровне насыщенного мрака. Капли воска застывают на моей коже, вызывая острое покалывание от ожога и в тот же момент дикое, извращенное наслаждение. Да, я полюбила боль от него. Само осознание этой безоговорочной, абсолютной власти и контроля сводили меня с ума.

Нейл врывается в мое лоно пальцами, растягивая, проникая резко и глубоко, и я хочу закричать, но не могу… Внутри нарастает жар, я плавлюсь, горю, изнываю и изнемогаю, как эта свеча в его руке. За каждое вторжение пальцами, несущее наслаждение, по капле воска на воспаленной коже. Ожог и ласка. Невыносимо хочется орать, но запрет не дает произнести ни звука, и рот открывается в немом крике. А он впитывает мою боль, он ее ест, глотает, и его дьявольский взгляд дымится от удовольствия. Нескончаемо долго, мучительно долго, не давая долгожданной развязки, остужая горячими каплями и снова лаская то нежно, то грубо.

Задул свечу, глядя в мои затуманенные слезами глаза, проводя кончиками пальцев по щекам и наклоняясь, чтобы слизать с них соленую влагу.

С горла сорвался жалобный стон с пониманием, что запрет снят, вместе с моими рыданием, мольбами и триумфом в синих глазах. Зверь получил свое лакомство… кусок вкусных эмоций, которые извлекал из моего тела так долго, как ему хотелось.

— Моя девочка на грани? — Хриплый голос… по обнаженным нервам. Провел ладонью по шее, опускаясь к груди, и сжал сосок. Стоном страдания от страха, что ласка прекратится, задыхаясь и погибая в синей бездне, на дне которой все еще трепещет пламя. — Хочешь разрядки, малыш?

Словно целая вечность между этим вопросом, на который он знает ответ, и между тем, как Нейл опускается на колени, обхватывая мои дрожащие бедра руками, демонстративно втягивая мой запах.

— Очень хочешь…

Проводит языком по горящей, пульсирующей плоти. Вздрагиваю, как от удара хлыста, и, запрокинув голову, закатываю глаза. От одной мысли, что он делает со мной это, что он точно знает, КАК довести меня так быстро, что я начну умолять его не останавливаться, а потом отбросить назад. Еще один оттенок боли. Пытка ласками без возможности получить завершение. Проникает в меня пальцем, и с моих пересохших губ срывается протяжный, жалобный стон, содрогаюсь всем телом, непроизвольно сжимая мышцы изнутри. Подаваясь навстречу, желая в себе его член. Глубоко, так глубоко, чтоб рыдала под его натиском. И я буду рыдать, я это точно знаю. Он заставит.

— Что ты представляла себе, Лия? — Обхватил губами клитор, ударяя по нему кончиком языка, вынуждая тихо всхлипывать от наслаждения и возбуждения, стучать зубами, еле сдерживая вопли. Сходить с ума, глядя на него сверху вниз, представляя его порочные, чувственные губы на своей плоти и желая одновременно чувствовать их и на своих губах, и внизу. Оторвался от меня. — Как я трахал тебя в твоих фантазиях? — Не дожидаясь ответа, снова проникает в меня пальцами, растягивая изнутри, лаская языком, целуя, облизывая, втягивая набухший клитор в рот, и я чувствую, как меня охватывает безумие. Непроизвольно двигая бедрами навстречу, инстинктивно приближая оргазм, ощущая болезненную пульсацию моей плоти под его губами.

— Даааа, — прошептала, — трахал меня, как животное… ласкал. — И снова задрожала, понимая, что еще немножко, — и я достигну точки невозврата, и снова трахал… и рычал и… О Боже! Не останавливайся… пожалуйста, Нейл… не могу больше… пожалуйста… Один раз… — Он и не останавливался. Просто мне казалась, что если прервется, если его губы не будут так нагло истязать и мучить меня — я действительно умру.

Я близка к самому сумасшедшему яркому наслаждению. Но балансирую на грани, пока не замираю на секунду, чтобы потом выгнуться дугой, закатывая глаза, сжимая коленями его голову, содрогаясь в бешеных спазмах экстаза, истекая потом и влагой. Оргазм накрыл огненной волной, заставляя мое тело биться от наслаждения, сжиматься вокруг его пальцев и все еще чувствовать, как его язык ласкает пульсирующую плоть, продлевая удовольствие до агонии.

Только возбуждение не спадает ни на градус, ни на мгновение. Все та же лихорадка нетерпения в обессиленном теле.

Поднялся с колен, и я слышу скрип змейки, от ожидания лихорадит. Подхватил меня под ягодицы, приподнимая вверх. Легкое облегчение замертвевшим рукам, растертым веревками.

Трется об меня членом, но не входит, и я закатываю глаза, хватая открытым ртом воздух и его поцелуи с моим собственным запахом и вкусом. Но они такие же ненасыщающие, как и то, что Нейл творит со мной, превращая в животное, слизывая капли пота с моей кожи, кусая соски, царапая тело ногтями. Сжимаю и разжимаю пальцы рук и ног, тихо постанывая.

Наконец-то вошел в меня, слегка растягивая, заставляя дрожать и шептать мольбы бессвязно, совершенно обезумев. Да. Мне нравилось. Все, что он делал со мной, даже эта изощренная пытка и его дикий взгляд, вырвавшиеся из десен клыки и играющие на скулах желваки. Ему тоже больно… Он хочет меня так же невыносимо, как и я его. Положил ладонь на мое горло, слегка сжимая. И я знаю, что как только он войдет в меня на всю длину — я умру. Он подарит мне эту сумасшедшую смерть, и во власти Нейла вернуть обратно или не возвращать вообще. И я хочу умирать в его руках от наслаждения. Я уже не прошу, смотрю ему в глаза, чувствуя, как слегка сокращаются мышцы внутри, растянутые горячей плотью, и как это мгновение до бешеного вторжения растянулось на бесконечность.

Дрожу в неконтролируемой срасти, в каком-то безумии на грани с истерикой. Так хотеть до невозможности, до необратимости, до дикой животной потребности и чувствовать его собственное сумасшествие, реакцию на себя, его реакцию на мое дикое желание. Да! Хочу! Да! Ему можно все! Разорвать на части, иметь до боли! Убивать наслаждением! Не жалеть! ЕМУ! МОЖНО! ВСЕ! И он знает об этом.

Сорвался. Проник резко, безжалостно, заставляя изогнуться, принимая, впуская в себя, закричать от разрывающей наполненности, от бешеного удовольствия, от животной одержимости им. Сумасшедший кайф без тормозов, с ним на самой грани, на лезвии. Когда зверь может сорваться совсем, но сдерживается ради меня. Врезается так глубоко, что я чувствую его проникновения стенками матки, всхлипывая от боли и удовольствия, кричу до хрипоты и слышу, как он рычит со мной. Полностью теряя над собой контроль. Рыдаю, глядя ему в лицо. Такое страшное в обнаженной сущности убийцы и хищника, и схожу с ума, потому что этот хищник со мной, во мне, двигается с бешеной яростью, и я уже не могу кричать, только ловить губами воздух, который он ограничивает жестокими пальцами, кусая мои губы. Волны экстаза накатывают медленно, изнуряя, доводя до агонии. Мне нечем дышать, и я хриплю, закатив глаза.

Почти… умерла… Выгнулась дугой, разрываясь на части от бешеного наслаждения. Оргазм оглушил, выбил сознание. Космос взорвался перед глазами, сжигая все тело. Бьюсь в его руках, сокращаясь сильно, до боли внизу живота. Наслаждение нескончаемо острое, такое же дикое, как и ожидание. Каждый толчок — взрыв. Я сжимаю его изнутри, беспрерывно содрогаясь, то отключаясь, то выныривая из магмы, чтобы погрузиться в нее снова. Новый уровень из пройденных… новая грань с ним, и я уже за этой гранью. Чувствую, как дрожит мое тело, как сильно сжимают его пальцы мое горло и как глубоко он врывается в меня, не останавливаясь ни на секунду, пока меня все еще ослепляет. Беспрерывно, до полного опустошения.

* * *

А потом лежать на постели в его объятиях и чувствовать, как горячие губы покрывают поцелуями мои руки, как он растирает занемевшие пальцы, а мое тело, невесомо-слабое, все еще дрожит после нереального наслаждения.

— Ты знаешь, малыш, — на ухо, проводя языком по чувствительной мочке, — боль может быть бесконечно красивой. Ею можно любоваться так долго, что со временем забываешь дышать. Потому что воздух вдруг теряет свою ценность. И я вдыхаю твою боль в себя. Когда ты прикусываешь губы до крови, а мои сводит судорогой желания слизать твои мучения. Следы от веревок на твоих тонких запястьях — это рисунок Боли, — легкие поцелуи вокруг запястья, — как верная моя спутница, она послушно выводит на тебе мои отметины, малыш. Моя любовь никогда не будет между нами двумя, Лия… Моя любовь не может существовать без твоей Боли».

Это был первый раз, когда Нейл сказал мне о любви. Он никогда не говорил о ней раньше, но я слышала, читала между строк… я верила — то, что происходит между нами, и есть любовь. Адская, звериная. Такой любви боятся, ее отторгают, не хотят, не понимают. Никто не хочет смертельно заболеть или стать сумасшедшим, никто не хочет остаться без контроля или отдать его кому-то. Я отдавала и взамен получала то, что никто другой никогда не смог бы получить от Деуса. Я получала его улыбки, его смех. Каким человеком он казался в такие моменты, когда смеялся вместе со мной или смотрел, как я ем, сплю, как злюсь, когда у меня что-то не получается, как грызу кончик ручки, если задумалась над листом бумаги в очередном уроке по языкам. Или восторженно рассказываю ему о том, что розы в саду расцвели и выросли новые, что теперь их у меня ровно тринадцать, как и в моем первом имени. Он смеется и называет меня дурочкой. Своей дурочкой. А через неделю я плачу на его груди, потому что три цветка завяли, а Нейл вытирает мои слезы большими пальцами и прижимает к себе. На следующий день роз стало в десять раз больше, я жадно целовала его в губы и шептала «спасибо», чувствуя, как он напряженно позволяет мне выплескивать свои глупые, человеческие эмоции. Ему, верховному Деусу, одному из самых сильных и свирепых. Наследнику императорской короны.

Как быстро место, где ты счастлив, становится твоим домом, меняя свой облик вместе с восприятием. Я больше не тренировалась в Резервации, меня всему учили здесь, дома. Под контролем Нейла. Когда я просыпалась ночью от очередного кошмара после тестовых переходов в иные миры, он мог носить меня на руках по комнате, пока я снова не засыпала в его объятиях. Да, Нейл умел быть нежным, иногда я видела, что он сам удивлен… особенно если я бросалась ему на шею с диким визгом восторга от нового подарка. Иногда он рассказывал мне об этом мире, о его становлении. Я никогда не думала, насколько интересным собеседником может быть он сам, насколько много знает, насколько старше и опытнее меня самой, и в тот же момент Нейл был ко мне слишком требовательным, жестоким учителем. Он хотел безупречности во всем, доводя до слез грубыми окриками на тренировках перед очередным тестовым переходом, которые часто проводил сам. Потом я пойму почему — никто не должен был знать, куда и зачем мы отправляемся. Нейл вел свою игру, в правилах которой я еще не разбиралась.

Он злился, когда я не слушалась его, приходил в ярость, заставляя корчиться от боли после очередной ошибки, которая могла стоить мне жизни, прожигая горящим взглядом, и у меня першило в горле. Хотелось заплакать от разочарования в самой себе и от того, что он разочарован во мне.

Бывало, я без страховки взбиралась по отвесной скале, а он рядом со мной, такой ничтожно слабой по сравнению с ним. Сильный, натренированный, легко брал любую высоту, возникая на вершине, как призрак, глядя на меня сверху вниз, выжидая. Я смотрела на него, зачарованная ослепительной темной красотой, развевающимися черными волосами, идеальной линией чувственного рта, скул, вспоминая, как ночью билась под ним, извивалась и царапалась, как дикая кошка, в тот момент, когда он остервенело врывался в мое тело, и не верила, что принадлежу ему настолько. Засмотрелась, оступилась и сорвалась с головокружительной высоты вниз, Нейл подхватил меня у самой земли, злой, разочарованный, схватив пятерней за скулы:

— Мать твою! Ты! Мертвый проводник! Кусок мяса, растертый по земле. На хрен мне такая?…

— Засмотрелась, — тихий вздох от ощущения, как сильнее сжались его пальцы на моей талии, — на тебя…

Быстрый взгляд на мои губы, и рука, сжимающе тело под ребрами, скользит выше, к бешено вздымающейся груди… Глаза из синего становятся цвета штормового океана, в котором поднялась первая волна моего персонального цунами. Нейл опускает меня в сухую траву, нависая надо мной, раздвигая мне ноги коленом, и мгновенно скручивает пульсацией низ живота от неконтролируемого желания.

— Я сейчас… — унизительно тихо, глаза в глаза, сквозь дрожащие ресницы и первые волны подступающего оргазма… от одного его понимающего, голодного взгляда…

Слова еще не сорвались с губ до конца, а наглые мужские пальцы уже скользнули под резинку обтягивающих тренировочных штанов, отодвигая кружево трусиков и рывком проникли внутрь, исторгая из меня громкий стон…

— Нет, маленькая… вот сейчас…

Мне казалось, что Нейл меня любит. Глупо и наивно. До абсурда. Вот в такие моменты я в это верила… Возможно, я ошибалась… даже, скорее всего, я ошибалась, и за каждую секунду своих заблуждений я буду платить по счетам. Я хотела, чтобы он любил меня. Пусть так, как умеет, а точнее, не умеет совсем, пусть жестоко и страшно, но любил. Когда-то, в самом начале наших отношений, он предупредил, что сказки не будет. Он дал мне право выбора. Один-единственный раз, перед тем, как я окунулась в пекло его страсти.

* * *

«Что значит «я люблю тебя», Лия?»

Взяла его ладонь и прижала к груди, смущаясь под вспыхнувшим, выжидающим взглядом. Несколько секунд смотрел мне в глаза, а потом отнял руку.

— Сердце. Обыкновенное, человеческое сердце, Лия. Реагирует на всплеск адреналина, страха, боли. Ничего больше.

— Оно реагирует на тебя.

Усмехнулся.

— Все смертные реагируют на меня, да и бессмертные тоже. Это и есть любовь?

Он не понимал, и внутри меня дрожало разочарование. Как можно объяснить кому-то, что такое любовь? У нее нет определения. Нет точного ответа, нет описания в учебниках, энциклопедиях. Я сама не могу ее объяснить. Долго смотрела на него, а потом спросила:

— Тебе бывает больно?

Резко посмотрел на меня и четко ответил:

— Нет.

— Ты мог бы причинить себе боль?

Пожал плечами, но в глазах мелькнуло любопытство.

— Если ты не боишься боли, не знаешь ее, значит, ты можешь разрезать себе руку и ничего не почувствовать?

Засмеялся раскатисто, громко.

— Я предпочту разрезать чью-то руку, Лия, и сожрать чужую боль, наслаждаясь ею. Например, твою. Хочешь любить такое чудовище?

— Я уже люблю, — дерзко пальцами по колючей щеке, по контуру подрагивающих губ, задыхаясь от наслаждения таких простых прикосновений.

Перехватил мою руку и резко дернул меня к себе, сжав до хруста запястье.

— Боишься меня?

— Нет, — очень тихо. — Я бы приняла боль от тебя.

Зрачки сильно расширились. Так, что я видела в них отражение своих глаз.

— Ты понятия не имеешь о боли, Лия. Ты понятия не имеешь о том, какой я и от чего получаю наслаждение.

— Покажи мне…

— Я могу убить тебя.

— Нет.

Сжал мой подбородок, заставляя смотреть на себя.

— Почему? Думаешь, меня остановят твои способности?

— Во мне твое дыхание… та жизнь, которую ты вдохнул в меня. Мне не страшно. Я хочу знать, какая она… твоя любовь.

— А я хочу, чтобы ты знала, что в последний раз сделала свой выбор. Потому что дальше всегда буду выбирать я.

Глава 22

Я открыла глаза и снова закрыла. Просыпаться не хотелось, постель все еще хранила тепло его тела и запах. Уткнулась лицом в подушку Нейла, обняв ее обеими руками, с наслаждением, шумно втянув любимый аромат.

Он ушел под утро, всегда делая это так тихо, чтобы я не проснулась, а я все равно просыпалась, потому что чувствовала момент, когда Нейл отдалялся хоть на миллиметр от меня. Тянулась за ним, и на сонных губах таяли поцелуи… горячими следами, а иногда, опрокинутая навзничь, расслабленная, я чувствовала эти следы по всему телу… пока, наконец, после бурного оргазма, не разжимала руки и не отпускала. Иногда уйдет, а я зову… едва за ним закрылась дверь… возвращается, наказывает укусами в шею, укрывая одеялом по самые уши.

«Спи! Иначе заставлю! Маленькая ведьма!»

Рычит, а в глазах веселье… я вижу языки пламени и миллиард беснующихся чертей. Как я могла его раньше бояться? Когда в черных зрачках всегда мое отражение?

Счастье меняет человека, но я даже не представляла, что оно может изменить такого, как он. Наверное, так поражает, когда опасный хищник, вдруг набрасывается на вас… и… тыкается носом вам в шею, позволяя себя гладить. Вы чувствуете, как зашкаливает адреналин в венах, как где-то в закоулках сознания мелькает правильная мысль, что всего лишь через секунду у зверя может измениться настроение и он переломает вам шейные позвонки с той же легкостью, с какой можно раздавить бабочку. Кончиком пальца. Не прилагая усилий. Но момент завораживает… и голос разума растворяется в извращенном удовольствии прикасаться к смертельно опасному убийце. В этом мире Нейл самый страшный хищник. Абсурдно, когда последнее звено пищевой цепочки замыкается с самым первым, образуя мертвую петлю.

«Заставь» — беззвучно, касаясь ладонями колючих скул, и кончики пальцев, покалывает от прикосновения. Я любила его так, как любят всего лишь единственный раз в жизни. Когда еще не умеют прятать свои чувства, когда от эмоций рвет на куски, когда восторг расплескивается вокруг разноцветной радугой нежности в попытках раскрасить его черный цвет сдержанности. Впрочем, считать Нейла сдержанным — огромное заблуждение. Он сгусток эмоций, там, под его кожей, клокочет бешеный огонь, дикое пламя, которым он научился управлять… но он показывает его мне и позволяет трогать, стараясь не сжечь дотла.

Я любила его сильно, безумно, отчаянно и самоотверженно. Иногда мне казалось, что я вся состою из любви, прошита ею маленькими стежками изнутри. Когда-то Нейл спросил меня, что это такое. Теперь я знала ответы.

Для меня любовь заключалась в его имени, в биении его сердца, в запахе, в повороте головы и взмахе ресниц, в твердой линии чувственных губ, в его вдохе и выдохе, голосе, шагах. В том, что он существует и дышит со мной одним воздухом.

Любовь — это он моими глазами.

Тем утром долго не могла отпустить, а он долго не хотел уходить. Нет, Нейл никогда не сказал бы мне об этом, но я проснулась от того, что он смотрел на меня. Полностью одетый, стоя у постели в расстегнутой черной рубашке, оттеняющей смуглую кожу. Взгляд из-под длинных ресниц. Нечитабельный. Иногда я могла понять, что он чувствует по взгляду, а иногда он закрывался от меня, и я не видела ничего, кроме холодной синевы. Никогда не привыкну к его красоте. Он всегда разный, меняется, как грани алмаза, играя на солнце. Под каждым углом свой ослепительный блеск. Хочется зажмуриться, тряхнуть головой, сбросить гипноз… и не получается.

Одернул руку, словно за секунду до моего пробуждения хотел дотронуться, а я перехватила запястье и покрыла его ладонь поцелуями, потянула к себе, спрятала лицо на широкой груди, перебирая шелковистые волосы на затылке. Как это сводит с ума — вот так просто взять его за руку и потянуть к себе. Иметь на это право, данное им самим. Мне. Жалкому Нихилу, которому запрещено прикасаться к Деусу.

Нейл отстранил меня и, сунув руку в карман брюк, достал синий бархатный футляр. Протянул мне.

— Открой.

Я сглотнула и осторожно открыла коробку — широкое украшение, похожее на бархотку, но не из материи, а из черного драгоценного сплава, с синими камнями посередине. Замерла, любуясь красотой, особенно цветом камней, так напоминающим цвет его глаз. Он дарил всегда неожиданно и неизменно любил смотреть на мою реакцию. А мне нравилось все, я не понимала материальной ценности его подарков, хотя сейчас могу только догадываться о том, насколько они дорогие. Но для меня было бесценным его внимание, именно то, что он думал обо мне в этот момент. Он — один из могущественных Деусов, командующий целой армией, занимающий самый высокий пост при императоре, недостижимый ни для кого из его окружения, далекий для таких, как я, словно звезда на небе. Думал обо мне. Думал в те моменты, когда меня не было рядом, и это сводило с ума.

Я представляла, как он, такой властный, сильный, холодный, равнодушный, дотрагивается до футляра кончиками длинных пальцев и видит меня. Именно видит, слышит, чувствует.

— Нравится?

Кивнула и жадно поцеловала в губы, Нейл увернулся, отбросил мои волосы с затылка и надел украшение мне на шею. Щелкнул замочек, и я слегка вздрогнула.

— Тебе идет, маленькая.

Опрокинул на подушки и сдернул одеяло, долго осматривал мое обнаженное тело. Провел по груди ладонью, касаясь напряженного соска, и я увидела, как он сглотнул, медленно отнял руку, сжимая пальцы в кулак, потом посмотрел мне в глаза:

— Утром Лиам отвезет тебя к порталу. Ты все помнишь, Лия?

Я кивнула и вернула его руку к груди, взгляд вспыхнул и тут же погас, а я разочарованно вздохнула. Не заметил, не ответил: ни горящим взглядом, ни скрытой в уголках чувственного рта улыбкой. Напряжен. Я чувствую это почти физически, но не осмеливаюсь спросить почему.

Нейл встал с постели, застегнул рубашку, не глядя на меня, а я смотрела на него и чувствовала, как хочется смотреть еще и еще. До бесконечности. Вцепиться пальцами в его рубашку и не отпускать.

Когда за Нейлом закрылась дверь, я метнулась к окну, внутри было странное чувство. Словно тревога, словно что-то не так.

Выхватила жадным взглядом силуэт в предрассветном мраке, освещенный несколькими одинокими фонарями. Идет по направлению к машине, походка хищника и в то же время тяжелая… Он делает шаг, а у меня внутри что-то обрывается. Как будто отдаляясь, рвутся нити, связывающие меня с ним. Рвутся больно, отдавая в груди гулкими ударами сердца.

«Нейл!»

Остановился и резко обернулся. Смотрит. Долго. Даже издалека вижу, как потемнел его взгляд. Я знаю, что он видит меня всю, до мельчайших деталей, освещенную мягким светом, совершенно голую. Отвернулся и пошел к воротам, слуга уже пригнал машину и услужливо распахнул дверцу. Выдохнула медленно и задернула шторы, прислонилась лбом к стеклу. Он вернется вечером. Уходить легче, чем отпускать. Тот, кто уходит, забирает наше сердце с собой, а тот, кто ждет — остается без сердца… пока оно не вернется обратно, биться в груди радостной пульсацией после разлуки, захлебываясь болезненными ударами счастья, или не вернется, заставляя рану кровоточить в тоскливом ожидании. Мне каждый раз казалось, что я осталась без крыльев и могу лишь смотреть на небо, ожидая, когда получится снова взлететь в синеву, падая в бесконечный космос его глаз, и мне страшно, безумно страшно, что уже никогда… Страх потери намного страшнее самой потери.

Легкий шорох позади, и на горле сомкнулась ладонь. Я закрыла глаза, резко выдохнув — вернулся. Погладил шею, подбородок, резко погрузил большой палец мне в рот и властно толкнул вперед, раздвигая мне ноги коленом, надавив второй рукой на поясницу, заставляя упереться раскрытыми ладонями в стекло и принять его в себя. Одним движением заполнил всю, резко, глубоко. Я вскрикнула в унисон его низкому стону, закатывая глаза, чувствуя, как мужская ладонь сильно сжимает грудь, как намотал мои волосы на кулак и дернул назад, вынуждая всхлипнуть и прикусить губу. Жестко, быстро, без подготовки, яростно. Вдалбливается с остервенением голодного зверя, словно ночью не брал меня несколько раз подряд. Слышу его рваное дыхание и хриплое рычание у самого уха, кусает за затылок, и дрожь возбуждения резонансом вдоль позвоночника, лихорадкой по всему телу.

Пришла в себя в его объятиях, все еще вздрагивая и задыхаясь после дикого, быстрого секса. Нейл развернул меня к себе лицом, придерживая за талию, и вдруг властно обхватил мои скулы пятерней. Долго смотрел в глаза. Прижался лбом к моему лбу.

«Скажи…»

«Люблю тебя».

Улыбнулась, но улыбка растаяла на губах, потому что Нейл не улыбался.

«Еще».

«Люблю».

«Скажи мое имя».

«Я безумно люблю тебя, Нейл Мортифер».

Прижал к себе до хруста в костях, зарываясь пальцами в волосы.

«Моя?» — выжидает.

«Твоя», — выдыхая и прижимаясь сильнее.

«Да! Моя! Всегда! Навечно!» — утверждение, которое сносит все планки, от которого хочется кричать, вопить.

Перед тем как ушел, провел тыльной стороной ладони по моей щеке и дернул к себе за украшение.

— Не снимай.

— Не сниму.

* * *

Обыск перед переходом — обычная процедура. Даже перед тестовым запуском портала меня обыскивали, и не только меня. Всех, кто попадал на стерильную территорию.

Я положила сумочку на высокий стол, сняла заколку, браслет, сережки.

— Колье тоже снимай.

Я отрицательно качнула головой.

— Это подарок, и я обещала, что не сниму.

— Бред. По инструкции ты должна снять все. Снимай.

— Нет, — упрямо посмотрела ей в глаза.

Клэр стиснула челюсти. Видимо, раздумывая, может ли она содрать его с меня насильно, но прошлый урок был усвоен. Она взяла в руки рацию.

— НМ13 отказывается снять предмет туалета. По инструкции это сопротивление системе. Я обязана применить силу.

Потом злорадно усмехнулась и посмотрела на меня.

— Тебе приказано подчиниться инструкции, НМ13.

— Пусть он сам мне об этом скажет.

Увидела, как вспыхнул ее взгляд. Да, я осмелилась перечить. Клэр нажала на громкую связь.

— Сними колье и отдай Клэр, Лия.

Клэр с триумфом смотрела, как я кладу украшение на поднос. Она вернулась не так давно, довольно долго ее не было. После того инцидента она исчезла, и я видела ее только при переходах. Иногда смотрела на Клэр и думала о том, что она неравнодушна к Нейлу. Мне все больше казалось, что между ними что-то было. Инстинктивным чутьем влюбленной женщины, ревнивым нюхом самки, которая помешана на своем самце, я улавливала это прошлое. Этот запах секса, который был между ними когда-то. Я смотрела на Клэр и гадала, как давно это было и что именно их связывало? Ревновала ли я Нейла? Я не знаю. Я не видела его с другими, но, когда представляла кого-то в его объятиях, я словно наливалась ядом, и он начинал травить меня изнутри. Эфемерный, пока еще не знакомый мне, но я была уверена, что не хочу узнавать. Это все равно что прикидывать, глядя на лезвие ножа, насколько глубоко он войдет в твою плоть и достаточно ли он острый, чтобы разрезать тебя на куски. Никогда не подозревала, что способна на это, пока не увидела однажды взгляд Клэр. Мимолетный, очень быстрый взгляд на Нейла, в котором читалась та самая вселенская тоска бывшей любовницы. Собачья преданность и жалкая жажда повторения… У брошенных женщин особенный взгляд: в нем есть примесь ненависти, обиды, горечи поражения и дикая надежда, что прошлое еще можно вернуть. Я бы лучше сдохла, чем стала такой, как она. Я бы не смогла стать никем для Нейла и смириться с этим или жалко ожидать подачки.

— Разденься.

Могла не приказывать, я знаю правила. Сняла с себя почти все, оставшись только в трусиках. Клэр осмотрела меня, слегка приподняв одну бровь. Презрительно долго, не упуская ни одну деталь, с брезгливой улыбочкой на тонких красных губах, вытянутых ниточкой и четко подведенных карандашом. Ее помощница поставила поднос с моими вещами под сканер.

— Почему не используешь мазь?

Бросила взгляд на царапины на моих бедрах и сжала челюсти.

— Она мне не нужна.

Ухмылка… и снова полный ненависти взгляд уже на ключицы, где остались следы от голодных поцелуев.

— Хозяин ненасытен, — сказала я и увидела, как она сжала челюсти сильнее, — а мне нравится носить его метки на теле до следующих, которые он мне поставит. Он любит меня помечать… оставлять на моем теле следы…

Извращенное удовольствие от первого удара, достигшего цели. Тот самый триумф, когда в броне врага вдруг прощупываешь брешь и попадаешь иголкой, но в самое сердце. Потом остается бить только в одно и то же место. До полного уничтожения.

— Хватит. Это ненужные подробности.

— Ну почему, Клэр? Разве вы не мой врач? Разве вам не приказано знать обо мне все? Я облегчаю вам работу, отвечаю на вопросы, которые вы не задали.

— Не задала, потому что знаю ответы.

— По себе?

Резко приблизилась ко мне и зашипела в лицо:

— Ты скоро ему надоешь. Рано или поздно. Это не продлится долго.

Ее потеря контроля, и я ментально взлетела, расправила крылья, стала выше на голову.

— А вы? Вы надоели ему очень быстро?

В эту минуту она явно была готова меня убить, я видела это в черных зрачках. Тот самый яд, только ее он уже разъел, она разлагалась изнутри, медленно подыхала и жарилась на своем костре ревности каждую секунду. Она желала мне смерти. Только я не думаю, что Клэр любила Нейла. Такие, как она, не умеют любить. Ее подтачивал сам факт, что я никто по сравнению с ней, что я недостойна… С этим она не могла смириться.

— Клэр! Посмотри! Что это?

Мы обе обернулись. Экран сканера мигал красной точкой посередине.

— Не знаю. Увеличь картинку.

Я начала одеваться, не сводя глаз с экрана, а Клэр наклонилась к монитору, ее спина нервно подрагивала.

— В колье. Там что-то есть. Что-то, что сканер расценивает как запрещенное содержимое, нечто, принадлежащее Единому Континенту под грифом «совершенно секретно». Сюда уже точно едет отряд инквизиции. Сирена прошла по всем частотам и каналам.

Клэр выпрямилась и бросила взгляд на помощницу:

— Убери все с подноса, оставь только колье, усиль фильтрацию. Пусть покажет нам, что это.

Я застегнула змейку на юбке и поправила волосы. Это какая-то ошибка. Ничего запрещенного на мне быть не может.

— О Дьявол! Твою мать! — выдохнула помощница. — Это микрофлэшка. Секретная. Господина Нейла. — Она запустила режим системы безопасности и заблокировала пространство до приезда инквизиции.

Это было последнее, что я услышала отчетливо, потому что завопила сирена, меня оглушило волной, видимо, активировался чип, пуская импульсы по всему телу, заставляя упасть на колени и скорчиться от боли. Так обездвиживают Нихилов, когда они представляют опасность. Мы это проходили, нужно перетерпеть. Тело свело судорогой и не отпускало, а голова разрывалась на части.

Пытка длилась ровно минуту, пока охрана не скрутила меня и не вывернула мне руки за спину, рывком поднимая с пола. Клэр говорила с кем-то по маленькой рации, и я, все еще оглушенная, шатаясь, чувствуя, как из ушей катятся струйки крови, наконец-то начала разбирать слова.

— Микрофлэшка с секретной информацией. У нее в колье. Нет, не вскрывали. Передала в руки охраны, готовы к вывозу под стражей в Ограниченный блок. У нее был доступ к вашему сейфу? Да, я понимаю.

Повернулась ко мне, и я увидела, как сверкают ее глаза, светятся, искрятся. Она счастлива. Она даже этого не скрывает, и почему-то именно в этот момент мне стало плохо, даже колени подогнулись, и я повисла на руках охранников, пытаясь отдышаться.

— Вот ты и попалась, маленькая сука. Я всегда знала, что ты мразь, говорила об этом Нейлу и ждала, когда ты оступишься. Это произошло быстрее, чем я рассчитывала.

Она наотмашь ударила меня по лицу, распоров кожу на щеке кольцом, потом по второй.

— Жаль, сука, я не смогу тебя пытать. Я бы снимала с тебя по квадратику кожи ложкой и записывала твои крики на пленку, чтобы засыпать под них каждую ночь… Потому что ты не заслужила быть рядом с ним… и не ценила… Ты — ничтожество!

Я ничего не понимала, меня трясло как в лихорадке, оглушительно бился пульс в висках. Это какое-то недоразумение. Это бред. На мне не было ничего запрещенного, все, что я надеваю, куплено им, не мной.

— Дай мне поговорить с Нейлом… — взмолилась, глядя ей в глаза, все еще не догадываясь… все еще надеясь на что-то.

— Зачем? О чем верховному Деусу говорить с преступницей, которая его обворовала и хотела предать? Но он поговорит с тобой… Обязательно. Я слишком хорошо его знаю, чтобы не представлять себе, КАК он с тобой поговорит… Я бы душу дьяволу продала, чтоб на это посмотреть! Он раздерет твой мозг на части. А я буду любоваться. Уводите. Приказано передать инквизиции, ее доставят в Ограниченный блок.

— За что? — Голос сорвался, по телу пошли мурашки. Я смотрела на Клэр, и мне казалось, что перед глазами пошли разноцветные круги.

— За что? — Она расхохоталась громко, истерично-счастливым смехом, словно только что сорвала джекпот. — Ты корчишь из себя идиотку, да? Хотя нет, ты и правда идиотка, если подумала, что кража ценной секретной информации с попыткой вынести ее за грань сойдет тебе с рук. На что ты рассчитывала? Что я не сниму с тебя эту побрякушку, подаренную Хозяином? Да он всем что-то дарил. Всем шлюхам, с которыми трахался. Кому-то больше, кому-то меньше.

У меня перехватило горло, и невыносимо захотелось заорать, впиться ей в лицо, плюнуть в нее кровью, которой набрался полный рот после ее пощечин.

Клэр больше не смотрела на меня, она надела резиновые перчатки и положила колье в пластиковый пакет.

— Черный металл не скроет микросхему, ты просчиталась! Идеальных Нихилов не бывает. Ты не просто брак, ты хуже брака — ты ничтожная, ненужная, лишняя деталь.

— Я хочу видеть Нейла! — истерически закричала, пытаясь вырваться, и меня ударили в солнечное сплетение, заставляя снова опуститься на колени, вызывая приступ тошноты.

— Увидишь. Обязательно. На допросе… — злорадно сказала Клэр и вышла из комнаты, а меня потащили следом за ней, за волосы, толкая и пиная в ноги и спину, протаскивая мешком по ступеням и не обращая внимания на мои крики и стоны.

«Нейл! Нейл! Что происходит? Куда они меня ведут? За что? Пожалуйста, ответь мне. Ты же слышишь меня! Скажи хоть слово! Нейл!»

Глава 23

Он не отвечал… и чуть позже я пойму, что уже никогда мне и не ответит.

Иногда жизнь выворачивается наизнанку по щелчку пальцев, и самое страшное, что щелкнули именно те пальцы, которые еще сегодня утром я исступленно целовала, пальцы, на которых оставался мой собственный запах падения в пропасть. Осознание далось мне не сразу, это словно разорваться изнутри, слышать, как трескается твоя душа, так быстро, что ты не успеваешь моргнуть, а мир перед глазами уже сменил краски. Словно я его начала видеть сквозь кровавые потеки и собственные слезы отчаяния. Невыплаканные слезы, те, которые застывают в сердце. Они капают… одна за другой, образуя корку, которая давит тяжестью понимания собственной ничтожности, мимолетности. Оказывается, с любимыми игрушками расстаются жестоко. Особенно когда играют в них последний раз, выжимая остатки эмоций, наслаждаясь агонией. Их ломают так, чтобы они никогда больше никому не принадлежали, их раздирают морально на части, поджигая под ними пьедестал, который на самом деле оказался картонным и теперь ярко полыхал вместе со всеми иллюзиями и эфемерным счастьем.

Я ведь еще так долго не верила самой себе, хотя ответы уже пульсировали в голове, разрывали виски, стискивали ледяными щупальцами и скребли когтями по затылку. Я не хотела верить.

Первые удары всегда выбивают почву из-под ног, когда они неожиданные, когда разбиваются розовые очки и осколки не просто попадают в глаза, они просачиваются через глазные яблоки в мозг и заставляют его начинать работать… Через адскую боль составлять из осколков кровавые пазлы.

Все тело окаменело. Каждый мускул застыл в судороге агонии. Вдребезги, на обрывки и ошметки, на лоскутки, на молекулы отчаянной боли. Вот она — настоящая боль. Злое чудовище, которое неумолимо убивает изнутри.

Нейл был прав, я действительно ничего о ней не знала. Я понятия не имела, что она существует. Иная. Страшная, уродливая, кровавая. Боль, от которой ломаешь ногти о стены и воешь, как дикое животное. Даже инквизиторы не смогли сломать меня так, как сломал он. Деусы низшего ранга, обученные самым изощренным пыткам. Они пытали меня сутками, меняя друг друга. Изматывая вопросами и издевательствами.

Я терпела, пока меня били ногами, выколачивая признания, пока меня окунали с головой в чан с ледяной водой, пока пропускали ток по телу и хлестали плетьми. Я терпела. Я отчаянно надеялась, что он вытащит меня, заберет отсюда, что это недоразумение. И я молчала, мне казалось, что, возможно, Нейл сам не знал, что так получится, может, ему нужно было вынести что-то секретное, что-то, о чем я не должна была знать. Он же не бросит меня здесь? Его малышку. Его ночной цветок.

Наивная. До абсурда, до идиотизма.

Из меня вытаскивали правду, из меня ее выбивали, выжигали, вытряхивали и выковыривали. Я не кричала, терпела молча. Только шептала пересохшими губами, что ничего не знаю, и когда меня в очередной раз бросали обратно в камеру, я тихо скулила там, исторгая содержимое желудка от дикой боли в истерзанном теле, и ждала. Я ждала, что он придет за мной. До последнего. До той минуты, пока не поняла, что это он меня подставил… чтобы избавиться. Нейлу Мортиферу надоело играться, и он придумал новое развлечение — любоваться, как я умираю. И не от пыток, а от того, что он сделал со мной. Осознание, что тебя использовали, заставили верить в то, чего никогда не было, и самое страшное — это и было частью игры, частью трапезы Деуса. Он пожирал все мои эмоции, и особенно вкусной оказалась моя любовь. Пока не надоела. Пока не стала мешать. Квест пройден, можно сжигать мосты и всех, кто на них остался… Точнее, меня, и я уже полыхаю, как факел, сгораю живьем.

* * *

Выныриваю из марева беспамятства и снова слышу надоевшие до тошноты голоса палачей.

— Молчит сука. Молчит падаль. Мы применили все методы… мы использовали все виды пыток. Она ничего не знает. Смертные не выносят такой боли — она бы раскололась. Пора с ней заканчивать.

— Она выносливее других! Продолжайте!

От звука этого голоса по телу прошла судорога, я подняла голову и с трудом открыла опухшие от побоев и слез глаза, обессиленная и голодная… Я смотрела на Нейла Мортифера, прикованная, в изодранной одежде… Снова никто, снова на другом краю пропасти, уже начиная понимать, что это он отшвырнул меня туда. Я уже упала и разбилась, а он возвышается над моими ошметками и смотрит, как жертва корчится перед тем, как окончательно затихнет.

— Даю вам два часа до приезда императора. Мне нужна информация. Кто передал ей флэшку, и кому она должна была ее доставить.

«Ты! Это ты мне ее передал! Тебе грозит опасность? Скажи, мне надо молчать? Я все вытерплю, Нейл, пожалуйста, скажи мне хоть что-то. Посмотри на меня. Это же я. Твоя малышка. Твоя Лия. Вечно твоя». Какая жалкая попытка, как тошнит от самой себя и от унижения. Зачем? Все и так понятно, прозрачно настолько, что только такая идиотка, как я, могла еще на что-то надеяться.

И он посмотрел. Мне в глаза. В душу. Впустила. Позволила войти. Мне хотелось закричать, но я не могла, сорвала голос. Я искала в этом взгляде хоть что-то, хоть какой-то намек, искала силы выдержать, искала надежду. Но там было пусто, очень пусто и холодно в его глазах. Словно никогда раньше он не смотрел на меня иначе. Словно я никто… еще большее никто, чем до того, как вообще его узнала.

— У нее в сознании блок, мы не можем его взломать без угрозы разрушить полностью мозг.

— Так узнайте, кто его поставил. Заставьте ее говорить, мать вашу. Иначе вы сами у меня заговорите. Вместо нее. Или заткнетесь навсегда, сожрав собственные языки.

— Она сдохнет от пыток.

— Сделайте так, чтобы не сдохла. Заговорила, но не сдохла. — Помедлил и добавил: — Императору она пока нужна живой.

Внутри что-то оборвалось и разбилось вдребезги… Та самая надежда. Я даже слышала ее предсмертные стоны и плач. Она рыдала, как ребенок, она истекала кровью от боли. Это ужасно: смотреть на того, кого любишь до безумия, и понимать, что умираешь от его руки, у него на глазах, а он отдает приказы, как поизощреннее тебя уничтожить. Отдает, глядя прямо на тебя… И ничего не остается, кроме как беспомощно наблюдать, как та самая надежда извивается в предсмертной агонии на холодном полу… у его ног… Все так, как он когда-то обещал. Он не солгал. Высший Деус сдержал свое слово. А я… я бракованная, но не потому, что умела чувствовать, чуждая этому миру бездушных созданий. Я позволила забыть себе уроки, которые нам вбивали в голову еще на Острове. Единственные уроки, которые имели значение на Едином Континенте. Я — никто. Меня не должно было быть. У меня нет чувств, желаний, целей и мыслей. Это по его приказу меня создали. Все возвращается на круги своя. Но как же больно… Как же больно засыпать мокрой землей собственную веру, глядя, как просачивается на ее труп сквозь окровавленные пальцы жизнь. Моя жизнь, которая тоже принадлежит ему.

* * *

Смотрела, как он выходит из моей камеры, а потом снова удары градом по спине, а я омертвела. Я больше не чувствовала ни одного. Словно тело перестало функционировать. Порог моей чувствительности превысил болевой, тот, который возможно вытерпеть на физическом уровне, и мне стало все равно. Полное равнодушие. Мне уже хотелось, чтобы они меня убили, и поскорее. Я слышала, как инквизиторы грязно ругаются, как говорят, что я сдохну и истеку кровью до приезда императора и с них спустят шкуру. Но я больше ничего не чувствовала, смотрела застывшим взглядом на дверь и все еще слышала, как жалко всхлипывает надежда. Она умерла тогда, когда послышался голос одного из палачей.

— Все. Я получил приказ Мортифера прекратить пытки, через пару часов состоится заседание, и ей вынесут приговор. Пусть уже убьют эту суку, и дело с концами.

— Он мог и сам ее пытать. У него бы она точно заговорила.

— Его Высочеству некогда, он готовится к свадьбе и сюда приехал только спустя сутки. Видать, заключали договор с императором, так что скоро будет крутая вечеринка с огромным количеством живого мяса, которое нам любезно предоставит отец невесты в качестве подарка.

* * *

Идиоты, они не понимали, что только что сами вынесли мне приговор. Самый страшный… Единственный, который я не смогла выдержать… Пазл выстроился полностью.

Нейл избавился не только от игрушки. Он избавился от любовницы перед тем, как привести в дом другую женщину. Нет, я ошибалась, когда думала, что ревность — это яд. Это не яд. Это живая тварь, она вгрызлась мне в сердце мгновенно и разорвала его на куски. Я сломалась.

* * *

Меня приволокли в круглую комнату, наполненную Деусами различных рангов, во главе с самим императором, восседающем на троне. Толпа хозяев жизни, решающих, кому, когда и как умирать. Они предвкушали зрелище, я видела, как горят их глаза и трепещут ноздри. Публичная казнь — это редкое пиршество. Как же я всех их ненавидела. Я не подарю им ни одной эмоции, кроме ненависти. Мне больше не нужно ее скрывать, и пусть знают, что я их не боюсь, боятся те, кому есть что терять.

Меня приковали к столбу посередине комнаты. Странно, но я все еще не чувствовала боль, хотя должна была орать от нее и корчиться в спазмах. Покрытая синяками, изодранная плетьми, без голоса совершенно, сломанная изнутри и снаружи, я смотрела на них и думала о том, что пиршества не будет.

Во мне образовался вакуум, в который я погрузилась несколько часов назад. Я ждала своей смерти, как избавления. Пусть зачитают приговор и приведут в исполнение.

И его зачитали… Огласил сам Император, предварительно отдав приказ заставить меня смотреть ему в глаза.

— НМ13 приговаривается к немедленному уничтожению памяти и изгнанию из нашего мира. Приговор будет приведен в исполнение сейчас Нейлом Мортифером лично.

Посмотрел на племянника и усмехнулся:

— Приятного аппетита, племянник. Надеюсь, тебе будет вкусно. Наслаждайся. Это непередаваемо — пожирать чью-то память вместе с дикой болью жертвы.

Я дернулась на цепях, чувствуя, как покрываюсь холодным потом, чувствуя, как от ужаса холодеют кончики пальцев. Перевела взгляд на Нейла. Такой чужой, такой недосягаемо жестокий. Сделал шаг по направлению ко мне, а у меня задрожали руки… Но физическая чувствительность так и не вернулась, меня скручивало изнутри. Ломало на кусочки…

«Убей меня! Не забирай память. Убей, Нейл! Лучше убей меня! Пожалуйста! Умоляю тебя! Я никогда и ни о чем не просила! Оставь мне хоть что-то. Не трогай… это слишком дорогое. Нейл! Пожалуйста! Это единственное, что у меня осталось!»

Неумолимо идет ко мне, смотрит в глаза… но я не вижу взгляд. Там снова пусто. Там бездна мрака. Последний раунд.

По щекам катятся слезы… Он не сжалится, Нейл хочет моей боли, и чем больше я умоляю, тем сильнее разжигаю эту жажду сожрать меня. Насладиться каждым оттенком отчаяния.

Я могла ненавидеть их всех, но я еще не научилась ненавидеть его… и я начала ненавидеть себя за то, что Нейл Мортифер свое пиршество все же получит.

Остановился в шаге от меня и поднял мое лицо за подбородок.

— Смотри мне в глаза, НМ13.

Впервые не хотела впускать, собралась из последних сил. Не получит легко. Не отдам. Пусть убьет. Лучше смерть, чем согласиться и безропотно отдать самое дорогое, что у меня есть. То самое, что является мною самой. Я сопротивлялась, как могла, изо всех сил старалась отвести взгляд и чувствовала, как он раздирает мое сознание, как вгрызается в каждую преграду, в каждую оболочку и срывает ее, погружаясь туда, где и так был только он. Неужели не видит, как много его там… во мне? И меня трясет, я плачу, рыдаю, чувствуя, как больше не остается сил сдерживать. Кто я и кто он?

Ведь это так просто отнять… слишком слабая по сравнению с ним, слишком бесправная.

Просто его очередная шлюха, как сказала Клэр.

«Впусти!»

Настойчиво, ударом по сознанию, заставляя выгнуться от боли, распахнув глаза.

«Нет! Ломай сам!»

И он взломал. Безжалостно и быстро, давая понять, что до этого у меня был шанс покориться. Ворвался в разум, и меня ослепило, по телу прошла судорога. Это больнее всех пыток, вместе взятых. Этого не выносят даже Деусы. Удерживает взгляд насильно и режет память, кромсает ее, и я истекаю кровью с изнанки. Я чувствую, как она стекает по каждой букве его имени, выбитом во мне… неужели и его он вырежет? Сил не осталось… я сдалась, обессиленно повиснув на цепях, уже не видя его глаз, ослепленная слезами.

«Больно… так больно. Мне так больно, Нейл. Я любила тебя… Я безумно любила тебя…» — очень тихо… где-то в темных уголках… еще живых, еще не разодранных… еще не тронутых.

И перед тем, как погрузиться в темноту… его голос… тоже тихий. Как кончиками пальцев по развороченным ранам… ласка, которая отзывается дикой болью…

«Я знаю, малыш… я знаю…»

Эпилог

Громкий крик, такой громкий, что меня подбрасывает на постели. Я кричу чье-то имя, только не знаю чье. Медленно открываю глаза. Очень медленно и снова закрываю, потому что слепит свет, режет, отдает глухой болью в голове. Что-то навязчиво пищит рядом. Раздражает монотонностью.

— Она пришла в себя. Позовите профессора Роджерса.

Прикосновения ко лбу, к щекам.

— Лия, Вы меня слышите? — женский голос, очень приятный.

Да, я ее слышу. Только не пойму ни кто она, ни где я… А самое страшное — я понятия не имею, кто я.

— Вы попали в аварию, Лия, пробыли в коме больше четырех суток…

Прислушалась к себе. Ничего не помню. Никакой аварии. Ничего совершенно. Внутри пустота.

— Сейчас придет профессор. Вам вкололи обезболивающее. Вы постоянно кричали, что вам больно.

Открываю и снова закрываю глаза. Вижу женское лицо, оно расплывается в ярком свете.

— Где я?

— В больнице. Вы попали в аварию. Не думайте сейчас ни о чем. Поспите. Все будет хорошо.

— Я ничего не помню.

— Не нервничайте, так бывает. Вы кричали имя, когда пришли в себя. Вы знаете, кто это? Мы можем с ним связаться.

— С ним? — открыла глаза окончательно и медленно выдохнула.

— Да… Вы звали какого-то мужчину. По имени. Кажется… его зовут Нейл. Вы помните, кто это?

Мучительно пульсирует в висках, так сильно, что я зажмурилась. Внутри появилось ощущение, что болит сердце. Сильно. Заходится в агонии. Даже стало нечем дышать.

— Нет… не помню.

* * *

Через несколько дней я узнала, что меня зовут Лия Милантэ, мне почти девятнадцать лет. Мы ехали вместе с родителями на старом «Фольксвагене», и попали в страшную аварию, в которой пострадали более двадцати человек. Грузовик въехал в пробку на мосту на бешеной скорости. Водитель скончался за рулем от внезапного инсульта, и неуправляемая фура врезалась в ряд машин. Мои родители погибли, а я выжила.

Мне обязательно помогут все вспомнить, ведь остались документы, архивы. Я скоро вернусь к нормальной жизни. Я ведь почти не пострадала, на мне нет ни одной царапины. Психиатр сказала, что потеря памяти — это последствие шока, и восстановление займет немного времени.

Потом я познакомилась с парнем, который потерял в той аварии сестру. Он пришел ко мне сам, сидел у моей постели и рассказывал о ней, а я смотрела в окно и с ужасом понимала, что не помню ничего, что не могу плакать, как он, не могу ничего рассказать. Внутри меня дыра. Просто черная воронка. Мне жаль моих родителей, но во мне нет опустошающего урагана боли, потому что не помню, как они выглядели. Я даже не помню, как выгляжу сама. Парень сказал, что я красивая. Конечно, я ему не поверила. В зеркало было страшно смотреть. Увидеть там чужое лицо, не узнать саму себя.

Моего нового знакомого выписали на неделю раньше, но он продолжил меня навещать. Он очень милый, старше меня на шесть лет, и у него своя компания по производству строительных материалов, которую тот получил в наследство от отца. Его зовут Стеф.

Как оказалось, кроме родителей у меня никого не было. Ни братьев, ни сестер, ни друзей. Никого, кто мог бы рассказать мне о себе самой. Странно, но мы совсем недавно переехали из другой страны, и родители все еще не устроились на работу. Когда меня выписали из больницы, я сиротливо стояла возле ворот и смотрела на клочок бумаги с собственным адресом. Старый район, съемная квартира, за которую не оплачивали уже несколько месяцев. Ужас от осознания, что мне даже не на что похоронить родителей, обуял меня чуть позже, когда я обнаружила, что хозяйка квартиры сменила замки.

Я заглянула в свою сумочку — только личные вещи. Ничего особенного. Паспорт, водительские права, колечко и странное колье с синими камнями.

За мной приехал Стеф. Я ужасно удивилась, когда увидела его в шикарном автомобиле, который затормозил у ворот клиники. Стефан сам отвез меня домой. Поднялся вместе со мной по обшарпанной лестнице, а когда я сунула ключ в дверь, он не подошел. Так я оказалась у Стефа.

Мы поженились через несколько месяцев. Мне тогда казалось, что это и есть моя судьба. Стеф создал для меня новую жизнь, окружил нежностью и заботой.

А еще через месяц, когда я решила закрыть в банке счета, свой и родителей, оказалось, что на моем лежит огромная сумма денег. Я спокойно могла похоронить родителей, даже купить дом и еще жить безбедно несколько лет. Как мне объяснили, скорее всего, это компенсация от страховой компании, но адреса и телефона не дали — вкладчик пожелал остаться анонимным. Число поступления денег совпало с днем аварии. Я обзвонила несколько человек из пострадавших, но никто из них не получал компенсации. Впрочем, какое это имело значение. Мы со Стефом решили, что эти деньги нам не нужны, и раздали их благотворительным фондам. Мой муж вполне располагал средствами содержать нас обоих, а также маленький домик в курортном городке. Его компания разрасталась, и через несколько лет мы смогли переехать в более просторный дом.

Я продолжала ходить к психологу каждую неделю, но так ничего и не вспомнила. Постепенно смирилась с мыслью, что прошлое для меня исчезло. Нужно жить настоящим, нужно приспосабливаться. Я не думала об аварии, исправно носила цветы на могилу родителей, ставила в каменную вазу, смотрела на их лица, понимая, что для меня они совершенно чужие. Так и жили втроем. Я, Стеф и опустошение. Я не знала, откуда взялась пустота. Но она слишком глубоко въелась в меня. Настолько глубоко, что я перестала ее замечать. Иногда она овладевала мною полностью. Я забивалась в угол постели и, раскачиваясь из стороны в сторону, плакала. Мне казалось, что у меня что-то отобрали, что-то очень ценное, словно вырезали важную часть и она фантомно болит внутри. В такие дни Стеф проводил дома, не хотел оставлять меня одну. Со временем, когда эти приступы прекратились, меня начали мучить странные сны, кошмары и мысли… очень много мыслей. Они взрывали мне мозг, они вплетались мне в голову голосами и событиями, которые я видела наяву. Карен — мой психолог, посоветовала их записать… Так я написала свой первый роман… Погрузилась в придуманный мир, заменяя им дыру в своем прошлом.

Примечания

1

РНЕК — Резервация Нихилов Единого Континента. — (Прим. авторов).

2

СОЕК — Секретная Организация Единого Континента. — (Прим. авторов).

3

Адапт — рекрут, умеющий адаптироваться к любой ситуации, менять стиль поведения, характер, жестикуляцию, тон голоса, внешность. Владеет десятками языков разных миров, способен к мгновенному усвоению материала и применению на практике. Универсальный Нихил. — . (Прим. авторов).

Content

Ульяна Соболева, Вероника Орлова
Позови меня…

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог

Примечания