Владимир Гой

Вкус жизни (сборник)

© В. Гой

© FLAI PALETE

© Сергей Козлов

© SIA BURTLICIS

* * *

Дрэйк

– Мистер Дрэйк, как вам удалось всего этого добиться, какая волшебная птица помогла вам взлететь на Олимп богатства и славы, и вообще, с чего вы начали? – прервал затянувшуюся паузу репортер из вечерней газеты, вызвав довольный шумок среди собратьев по перу из других изданий.

Дрэйк усмехнулся, достал из коробки толстую сигару, откусил кончик по давней привычке и прикурил, с любопытством разглядывая задавшего вопрос репортера. «Может, уже пронюхали эти газетные крысы, – мелькнула мысль. – Ну и плевать, пусть знают, может, поумнеют». Дрэйк сделал глубокую затяжку и обратился к собравшимся в его кабинете:

– Вообще-то это долгая история, но если у вас есть желание послушать…

Ему не дали договорить, все выразили бурное желание услышать исповедь самого богатого человека года. Дрэйк распорядился принести всем все, что они пожелают, подготавливая их к долгому рассказу, взял еще одну сигару, чуть задумался и начал:

– Мне тогда было двадцать четыре года…

Осенние листья, подобно луковичной шелухе, покрыли толстым слоем всю землю Гойдманского парка. Том бесцельно бродил по парку уже несколько часов. Ему доставляло удовольствие зарываться при ходьбе по щиколотку в опавшие листья и изредка подфутболивать их ногой, любуясь разноцветным веером.

Работы у него не было уже больше года, но отчаянию он не поддавался, считая, что обязательно должно когда-нибудь повезти. По вечерам он читал приключенческие романы, где главные герои всегда находили много денег, золота, изумрудов и начинали жить припеваючи. Как он любил об этом помечтать, и сейчас в Гойдманском парке мысленно откапывал где-то клад и пересчитывал найденные золотые монеты древней чеканки. Но, совершенно замечтавшись, зацепился ногой за скрытый под листьями корень и полетел головой вниз на пушистый с виду ковер. Приземление было удачным, он вовремя выбросил вперед руки, и весь удар пришелся на ладони.

Перед самым лицом из-под листьев выглядывала ручка саквояжа с привязанной к ней багажной биркой авиакомпании. Том, не поднимаясь, потянул за ручку и вытащил весь саквояж. Оглядевшись по сторонам, Том сел и попытался его открыть. Но сложный замок с шифром никак не поддавался. Тогда он достал из кармана нож и, прорезав сбоку кожу саквояжа, заглянул в него. Весь саквояж был набит плотными стопками зеленых купюр по сто долларов каждая. На лбу Тома выступила испарина, ему казалось, что из-за каждого куста на него пристально смотрят страждуще-любопытные глаза. Он зажал саквояж под мышкой и быстрым шагом пошел домой. Ноги так и пытались перейти на бег, но Том сдерживал в себе это желание. Не дай Бог остановит любопытный полицейский и поинтересуется, куда это он спешит и что у него с собой. В свою однокомнатную квартирку на третьем этаже он поднимался, затаив дыхание, – не хотелось повстречаться с любопытными соседями.

На столе перед ним возвышалась горка из пачек банкнот. Ему было радостно и страшно: а вдруг кто узнает? Всю ночь он провел в раздумьях, что с ними делать. Понимая, что если вот так, сразу, он начнет позволять себе все, им быстро могут заинтересоваться нежелательные люди и власти, те и другие знали его образ жизни, и малейшее изменение приведет к непредвиденным последствиям. В конце концов, перед самым рассветом, он нашел выход – решил занять денег у отца и заняться бизнесом, так, для виду, а хорошая жизнь чуть-чуть подождет.

Он сложил все деньги в толстый непромокаемый мешок, увез их далеко за город и закопал в лесу, в надежном месте.

Отец долго не хотел ссужать сыну деньги, не без оснований считая его большим разгильдяем. Но слезные заверения и удивительное желание сына что-нибудь провернуть убедили отца дать ему шанс. Он пообещал оплатить по счету покупку чего-либо для перепродажи. Но только в том случае, если посчитает это выгодным и получит свой процент от прибыли.

Том бросился в бой. Объездил всех своих знакомых, узнавая, нет ли чего интересного, на чем можно сделать деньги. Но они с сожалением пожимали плечами, мягко отказывали. Никто не хотел иметь с ним дела. Обида и злоба душили его, вызывая еще большее желание вылезти наверх и стать выше их всех.

Через две недели он завез в город редкий товар и заработал на нем первые три тысячи долларов. Потом пошли не менее выгодные сделки. Том с головой ушел в свое увлечение: это нельзя было назвать работой, для него это был своего рода спорт, где он хотел вырваться на финишную прямую, намного опередив своих соперников. Не каждый день приходили новые доллары, случалось и так, что они безвозвратно улетучивались – бизнес есть бизнес.

– И я стал не просто Том, а мистер Дрэйк, – закончил свой рассказ Том Дрэйк.

Репортеры, увлеченные рассказом, не заметили, как пролетели два часа. Мистер Дрэйк был замечательный рассказчик, он обворожил своих слушателей проникновенным голосом. Они сидели молча, удивляясь и немного завидуя его неиссякаемой энергии и, конечно же, тому заветному саквояжу. Когда Дрэйк поднялся из кресла, показывая, что прием окончен, все тот же молодой человек из вечерней газеты спросил:

– Извините, мистер Дрэйк, а что, тот миллион вы спустили, как хотели?

Дрэйк усмехнулся и после небольшой паузы ответил:

– Спустя два года, как я начал заниматься бизнесом, на моем банковском счете появилась шестизначная цифра. Решив, что пришла пора забрать свой гарантийный капитал, я откопал его.

– И что?! – спросил нетерпеливый репортер.

И что? Понес деньги в банк к своему отцу. Представьте же себе мое изумление, когда все эти деньги оказались фальшивыми! – на минорной ноте закончил свою историю самый богатый человек года Том Дрэйк.

Иероглиф

Ее лица я совсем не запомнил, но длинные стройные ноги, тонкая талия, зовущая грудь и странная татуировка на спине в виде какого-то иероглифа, напоминающего покривившийся забор, отпечатались в памяти надолго. Мы расстались так же быстро, как и встретились, все пронеслось в безумном веселье, заливаемом вином, в шумной толпе таких же прожигателей жизни, как и я. Под утро, стряхнув с себя остатки сна несколькими глотками пива, я еще раз окинул взглядом ее соблазнительные формы под одеялом, прогнал прочь интересные мысли и, быстро натянув джинсы и свитер, тихонько выскользнул из номера в коридор. Постояльцы отеля в это раннее утро спали безмятежным сном отдыхающих, и разбудить их мог только бесплатный завтрак или запланированная поездка по окрестностям курорта. Мне же пора было домой уже давным-давно, еще вчера.

Я брел по пляжу побитой собакой, изнуряемый моральным похмельем и разными дурацкими мыслями. Даже солнце, вылезшее из-за сосен, смотрело на меня громадным осуждающим красным глазом. Скинув одежду, я стал медленно заходить в море, радуясь еще теплой со вчерашнего дня воде. Пройдя первые три мели, я сделал глубокий глоток воздуха и нырнул в глубину, коснувшись животом ребристого от волн песка. Тут вода была как слоистый пирог – то холодная, то теплая, еще не успела перемешаться.

Я все плыл и плыл куда-то в глубину, и только когда в груди судорожно начали сжиматься мышцы от нехватки кислорода, вынырнул на поверхность и медленно поплыл вдоль буйков, понемногу приходя в себя.

Дочь профессора Тепличкина была для меня неплохой парой, только корчила из себя жуткую недотрогу, и когда я украдкой пытался потрогать ее за грудь, она хмурилась, отводила мою руку в сторону и почти таким же голосом, как у ее папаши, безапелляционно заявляла: «Все после свадьбы». Прошло уже три года, как я переехал из своего провинциального городка у моря в большой красивый город по приглашению одной известной компьютерной фирмы, а несколько месяцев назад познакомился на приеме в местном университете с необыкновенным созданием в женском обличье. Через знакомых я вскоре выяснил, что она дочь местного научного светилы и действительно абсолютно недоступная. Меня это не остановило, а только еще больше раззадорило, ведь известно, что самые вкусные плоды – запретные.

Целый месяц мы ходили с ней, держась за ручки, как в первом классе. На мои первые попытки сложить губы в трубочку она своим тонким указательным пальцем накладывала на них табу и, нахмурив брови, осуждающе покачивала головкой. Только через полтора месяца я наконец коснулся ее губ своими, после чего ловко увернулся от оплеухи. Она нравилась мне с каждым днем все больше и больше. Вечером я приходил в свою маленькую квартирку, ложился на диван и предавался сумасшедшим мечтам – она должна быть моей!

На свадьбе собралась вся профессура и мои новые друзья в этом городе. Родители приехать не смогли, но прислали поздравительную телеграмму и две тысячи долларов из своих скромных сбережений. Банкетный зал ресторана «Метрополь» трещал по швам от избытка гостей. Тосты произносились один за другим, и на каждое «горько» я с удовольствием отыгрывался на своей невесте за столь долгое воздержание затяжным страстным поцелуем, но мысленно я уже видел ее на своем двуспальном диванчике.

Гости все никак не хотели расходиться, и только в начале четвертого мы распрощались с родителями и отправились на заказном автомобиле в свое гнездышко.

Давно я так быстро не раздевался и не раздевал. Ее белоснежное платье было сорвано в одну секунду, чувства путались и страсть переполняли меня всего. Покрывая поцелуями ее тонкую шею, животик, грудь и ноги, я не мог насладиться быстро этими мгновениями и стал целовать ее красивые пальчики на ногах, перевернул ее к себе спиной и… замер. Между нежных лопаток красовался давно забытый мной странный иероглиф, похожий на перекошенный забор. Мгновение я пребывал в растерянности, а потом продолжил путешествие по ее телу своими губами.

Я никогда не спрашивал о ее прошлой жизни, только однажды спросил о странной татуировке на спине, и она скупо проронила: «Так, ошибки молодости», и все. Ну а я стал еще большим философом и вообще перестал удивляться превратностям судьбы.

Трус

Дик Кроус был страшный трус. Если обычный трусливый человек, почувствовав опасность, замирает от страха и все мысли его заняты только тем, куда бы побыстрей улизнуть, то у Дика это чувство проявлялось в совершенно иной форме и в эти довольно нередкие моменты его жизни доставляло немало хлопот ему самому и тем, кто его окружал. Но зато однажды он получил известность как удивительно смелый человек. Когда поздним вечером на него напали двое крепких молодцов, пытаясь «проверить» содержимое портфеля, Дик со страху отделал их так, что в ближайшем полицейском участке начали сомневаться, кто на кого напал.

А на следующий день в вечерних новостях передали о смелом поступке муниципального бухгалтера, который совместно с полицией помог задержать опасных преступников. И никто не догадывался, что бедный Дик несколько дней после этого не мог спокойно ходить по улицам, а как только начинало смеркаться, прислушивался к шагам на лестничной площадке, опасаясь ограбления или еще чего похуже.

Коллеги-мужчины после этого случая стали смотреть на него с уважением, а женщины начали обсуждать, на какие тайные поступки он мог быть способен, и посматривали на него дерзкими желающими глазами. Дику это нравилось, и иной раз ему и впрямь начинало казаться, что он этакий супермен. Но стоило ему лишь выйти за большие резные двери муниципалитета, как вся смелость оставалась там, в служебном кабинете, а выползавший откуда-то изнутри страх брал под руку. Так вдвоем со страхом они и добирались домой.

Когда его нервы были уже на пределе, Дик решил купить пистолет. Ну так, на всякий случай. Магазин огнестрельного оружия находился рядом со службой, и Дик стал захаживать туда почти ежедневно, разглядывая автоматы, пистолеты и другие занимательные штучки. Вскоре его выбор остановился на симпатичном шестнадцатизарядном автоматическом браунинге в кожаной подмышечной кобуре.

Дома Дик примерил на себя эту самую кобуру, сунул в нее пистолет и встал перед зеркалом. Да, теперь он явно себе нравился – в глазах появился какой-то металлический блеск под стать дулу браунинга, выражение лица стало уверенным и спокойным, как у героев американских боевиков. Поворачиваясь перед зеркалом, разглядывая себя со всех сторон, он все больше и больше убеждался, что это как раз то, чего ему не хватало всю жизнь.

Утром, собираясь на работу, он пристраивал под мышкой свою новую игрушку, несколько раз, как бы тренируясь, выдергивал пистолет из кобуры и нацеливал в зеркало на самого себя. Наигравшись, надевал пиджак, на него сверху плащ и отправлялся к своим бухгалтерским отчетам. По улице он теперь шел не спеша, уверенно поглядывая по сторонам. В кабинете он снимал с себя «сбрую» и засовывал ее поглубже в ящик стола, прикрывая сверху папкой с конторскими документами. А в течение дня обязательно по нескольку раз выдвигал ящик, любуясь предметом, который принес ему столько уверенности в себе. Так продолжалось изо дня в день.

Однажды второпях он забыл пистолет дома. У Дика появилось ощущение, будто каждый второй смотрит на него искоса, с какими-то тайными намерениями. Вечером, выскочив на остановке из автобуса, он стремглав, как в былые времена, бросился бежать к своему дому. Не успев отбежать и ста метров, он услышал позади грубый окрик:

– Эй, постой!

Но Дик припустил еще быстрее. Добравшись до подъезда, он оглянулся и увидел, что кто-то его нагоняет. Дик рванул дверь и, перепрыгивая через ступени, понесся к себе на третий этаж. Тот, бежавший сзади, через секунду был уже в подъезде и опять окликнул Дика:

– Эй! Эй!

Но Дик не отзывался. Торопясь, не попадая ключом в замок, он открывал дверь в квартиру, слыша быстро приближающиеся шаги. Захлопнув за собой дверь, Дик забежал в спальню и схватил со стула у кровати свой пистолет. Судорожно расстегивая кобуру, достал браунинг и тихо подошел к двери, весь покрытый каплями пота. В голове стучало: «Пусть только попробует войти. Пусть только…»

Когда раздался резкий звонок, Том вцепился в пистолет мертвой хваткой и его палец сам нажал на спусковой крючок. Выстрел прозвучал сухо и убедительно. Весь сжавшись от жуткого страха, он долго не открывал дверь. И только когда услышал на лестнице голоса соседей, выглянул.

У дверей на полу лежал незнакомый мужчина, сжимая в руке его портфель, забытый в автобусе.

Акулы

Она меняла цвет своих волос, как хамелеон меняет цвет своей кожи, но большую часть времени оставалась брюнеткой, что было ближе к ее естественному цвету. Природное умение приспособиться к окружающему миру делало ее удивительно похожей на этого замечательного гада, с той лишь разницей, что он меняется для того, чтобы спрятаться от своих врагов, а она – чтобы их заманить. Все зависело от того, какой цвет волос, манера поведения, одежда были по вкусу ее новой жертве – так она и облачалась.

Приметив на какой-нибудь вечеринке свой будущий кошелек, она обращала внимание на женщину, с которой он пришел, обязательно пыталась с ней познакомиться, и в компании, используя природное хвастовство представительниц своего пола, когда они трещат языками все одновременно, за вечер узнавала многое, что помогало ей завоевать разум друга ее новой разговорчивой знакомой. Конечно, нельзя сказать, что они начинали выкладывать про своих спутников все вплоть до исподнего, но кое-какие штрихи за целый вечер можно было почерпнуть, и этого иногда было вполне достаточно, чтобы начать охоту.

Мужчины обычно заглядывались на ее тонкие длинные ноги – их нельзя было назвать идеально правильными, в них присутствовал незаметный штрих кривизны, что делало их безумно сексуальными. Ее оттопыренная попка вызывающе круглилась под юбкой, как бы жалуясь всем окружающим, что ей здесь тесновато и что она была бы рада освободиться от этих сжимающих объятий; потом был правильный переход в тонкую талию, выше ей особенно похвастаться было нечем, это был единственный удручающий ее недостаток. Но многие, очень многие западали на эти небольшие холмики с нагло выпиравшими сосками, доказывавшие всему свету свое право на существование.

Он пришел в клуб «Вуду» один. Присел возле бара на неудобный квадратный стул и, заказав кампари с соком, начал незаметно шарить взглядом по столикам, разглядывая лица посетительниц, которые благодаря мягкому матовому свету, казались все очень ровными и приятными. Но это был просто эффект освещения, и он знал, что стоит их отсюда вывести на свет, и сказка может кончиться.

Он перевел взгляд на молоденьких официанток, отдельные места которых были прикрыты лоскутками бордовой ткани в стиле южноафриканских племен. Некоторые были довольно неплохи и могли потягаться своими формами с посетительницами, считающими себя особенными. Дамы пришли сюда со своими кавалерами и ревниво наблюдали, как те поедают взглядом девушек, снующих между столиками. Карен сам не раз ловил себя на мысли, что неплохо бы попробовать одну из них, но отлично осознавал, что стоит ему увлечься, и не без помощи множества нужных и ненужных знакомых в течение недели это может дойти до его жены.

Нет, он не боялся развода, ухода из дома – страшней всего были ее причитания по поводу сломанной жизни и всего остального. Вообще за последние четыре жены он должен был бы и привыкнуть, но его все равно пугало это нытье. Сам не зная почему, после работы он часто тащился в этот бар, пропускал пару кампари и отправлялся в свой загородный дом, где его ждали красивая, но вечно недовольная жена и четырехлетний сын.

С завидным постоянством раз в пять лет он заводил где-то на стороне легкий роман, который вскоре превращался в страстную любовь, и в доме снова менялась хозяйка. Вместе с ней менялась обстановка в спальне, на кухне и по новой пополнялась опустошенная предыдущей хозяйкой гардеробная, перевидавшая на своем веку множество разнообразного тряпья, и если бы она могла говорить, она бы поведала Карену о том, что все ее хозяйки любили это тряпье гораздо больше, чем его самого. Он, наверное, подсознательно понимал это и сам, поэтому ноги и приводили его в «Вуду», а не сразу домой, к очагу, где его, в общем-то, никто и не ждал, за исключением шустрого голубоглазого сынишки.

Когда в бар зашла она, Карен разглядывал официантку с выразительными формами, низко наклонившуюся грудью к обслуживаемому столику, что у него вызвало определенные фантазии, и ее он сначала даже не заметил. Она присела недалеко от него, рядом со стойкой, и что-то себе заказала, так же любопытно поглядывая по сторонам. Она быстро перехватила взгляд Карена, произнесла: «Неплохо» и отвернулась. Сначала ему показалось, что он ослышался, и он посмотрел непонимающим взглядом на свою соседку. Но она уже забыла про него и внимательно рассматривала интересную пару за столиком недалеко от входа.

Элегантная женщина лет сорока пяти держала за руку своего спутника, и они увлеченно болтали. На ее руке было удивительно красивое кольцо, отбрасывавшее разноцветные блики на белый потолок. Она даже немного позавидовала, нет, не кольцу, а тому, как они общались, хорошо проводя время и зная друг друга, по видимости, уже давно. Потом она почувствовала на себе любопытный взгляд своего соседа, но, что говорить, была сегодня не в духе. Повернувшись всем телом в его сторону, посмотрела нахально в его любопытные глаза и достаточно громко, чтоб это услышали девчонки за стойкой бара, спросила, как отрезала: «Ну что, пучеглазый, нравлюсь? Спи спокойно, дорогой друг, не возбуждайся, смотри, куда смотрел», – и кивнула в сторону столика, где еще минуту назад интересно стояла официантка.

Эта наглость его просто ошарашила, и он даже не успел ничего ответить, как она поднялась и вышла из зала, оставив на стойке свою маленькую сумочку от Версаче из крокодиловой кожи. В голове просто кипело: «Как могла эта сука себе позволить! Да кто она такая?! Да я ее…» и все в таком духе. Но когда она вновь появилась в проходе, он окинул ее взглядом, и мысли о страшной словесной мести не просто улетучились, а взяли и исчезли. И уже план предстоящего знакомства строился в его голове, он пытался выработать нужную стратегию за пятнадцать секунд, пока она шла через зал к стойке. Она спокойно уселась на свое место, словно и не она несколько минут назад окунула его с головой, вызвав скрытые улыбки официанток. Он так и не придумал, что ей сказать, с чего начать, и просто посасывал через трубочку свой напиток, изредка бросая косые взгляды в ее сторону.

А в баре понемногу начинала кипеть жизнь, на сцене несколько танцовщиц, изображая какой-то экзотический африканский танец, выплясывали под ритмичные удары барабана, поднимая настроение посетителей и возбуждая их своими обнаженными телами. Народу с каждой минутой становилось все больше и больше, возле бара было не протолкнуться, деньги передавали через головы сидящих и таким же путем получали назад коктейли, сигареты, орехи. Вокруг все шумело, смеялось, танцевало и спорило на английском, немецком, финском, русском. Он уже потерял ее в этой толпе и решил подняться из шумного подземелья на двадцать шестой этаж, в бар с панорамой ночного города. Желающих сделать то же самое было предостаточно, лифт скользил вдоль прозрачной стены вверх и вниз, меняя одну публику на другую, и так без конца.

В лифте они оказались с ней нос к носу, прижатые неугомонной толпой, вернее, ее нос утыкался ему прямо в узел галстука, он же поворачивал голову в сторону и осторожно выдыхал, опасаясь, что у него может быть неприятный запах изо рта. Ее, казалось, раздражало дурацкое соседство с этим лощеным нахалом, и она не могла дождаться, когда же они выйдут из лифта. Так они молча стояли и ждали. Звонок оповестил, что они уже на двадцать шестом, она отлепилась от него и снова исчезла в толпе.

На следующий день все его мысли были заняты только одним вопросом: кто она и где ее найти. Работа просто не шла, и он, раскидав все свои дела, вышел из банка, решив немного побродить по Старому городу. И неожиданно – вот удача! – он увидел ее в кафе на старой пощади с какой-то подругой. Он подошел поближе и узнал в этой подруге, сидевшей к нему спиной, свою жену Лору. Это его расстроило и даже насторожило – никогда прежде он не видел ее в окружении своей жены, и какое-то предчувствие, то ли плохое, то ли хорошее, возникло где-то внутри. Он быстро вернулся на работу, вызвал к себе начальника службы безопасности и, быстро изложив ему суть дела, занялся своей работой, зная, что тот ляжет костьми, но скоро ему все будет известно.

Через неделю у него на столе лежал отчет. Карен долго и скрупулезно изучал каждый лист, пытаясь поверить в то, что ему представил его подчиненный, приложив кассеты с записями телефонных разговоров его жены. Потом он снова вызвал к себе своего доверенного, они закрылись в кабинете и что-то очень долго обсуждали.

Когда в половине третьего ночи Лоре позвонили из полиции и сообщили, что ее муж задержан по обвинению в изнасиловании, она даже подпрыгнула. Но, сдерживая звенящий от радости голос, стала кричать в трубку: «Не может быть, вы там все сумасшедшие, позовите мне его к телефону!» К телефону его не позвали, предложив приехать на следующий день. От волнения она не могла заснуть, включила в столовой свет, закурила и, не вытерпев, набрала какой-то номер. К телефону долго не подходили, потом в трубке послышался заспанный мужской голос: «Алло!» Она, вся в возбуждении, чуть ли не прокричала в трубку: «У нас все получилось!»

Камера предварительного заключения здорово отличается от номера в пятизвездочном отеле. В углу скромно стоит параша (нет, это не женское имя, это приспособление наподобие чугунного ведра с крышкой для отправления естественных человеческих нужд), поэтому Карену здесь было немного неуютно, но в общем не так уж и страшно – в молодости, во время учебы на юридическом, ему приходилось посещать подобные заведения.

Лора смогла попасть к нему только на третий день, перед самой отправкой в тюрьму. Вопреки правилам, ее провели прямо к нему в камеру, а не в специальное помещение для свиданий. Он представлял собой неприятное зрелище – лицо в трехдневной щетине, сам немытый и какой-то жалкий. Она смотрела на него с нескрываемым презрением, повторяя одно и то же: «Как ты мог, у нас же семья! Ты просто свинья и никогда меня не любил!», – разразившись рыданиями, которые разносились по коридору, волнуя других заключенных. Он удивленно пытался коснуться ее руки, но она ее отдернула с возгласом: «Не дотрагивайся до меня, мразь», и вышла из камеры.

Когда они ночью проникли за ограду, не гавкнула ни одна собака, сторож, увидев хозяина, от удивления широко раскрыл глаза и был не в состоянии произнести хотя бы слово. Потом, собравшись, спросил: «Вы сбежали?» На что получил лаконечный ответ: «Нет». И сразу же хозяин спросил: «Она с ним?» Сторож кивнул.

В спальне ярко вспыхнул свет, она ошарашенно таращилась, не понимая, что происходит. Ее любовник натянул одеяло до подбородка и трясся мелкой нервной дрожью. Рядом с кроватью стояли Карен, его начальник службы безопасности, адвокат и двое полицейских, один из которых беспрерывно фотографировал.

Когда он снова встретил в том же баре ту интересную незнакомку, она уже не была столь агрессивна. Они провели неплохой вечер, ее звали, почти как его жену, нежным именем Лаура, и когда он предложил подняться вместе с ним в номер, чтобы прозвучал заключительный аккорд их знакомства, она с удовольствием согласилась. В номере их уже ждали служба безопасности и полицейские. Уговаривать ее долго не пришлось, она все быстро поняла и согласилась поиграть.

Она знала, что в случае расторжения брачного договора по вине мужа он обязан был выплатить своей бывшей супруге десять миллионов долларов плюс оплачивать содержание ребенка до его совершеннолетия. А если что-то нарушала супруга, то оставалась ни с чем. Поэтому, пообещав своей очень давней знакомой за сделку пятьдесят тысяч, она попыталась отхватить лакомый кусочек и разделить его со своим тайным милым другом.

На этом все и закончилось, если не считать того, что через год Карен снова женился, на той самой, из бара, с романтичным именем Лаура. Ведь после первой встречи с его женой она отказалась от сделки, и только после того, как об этом ее попросил сам Карен, она не смогла удержаться – уж очень это было заманчиво.

Особенное счастье

Если бы я не знал совершенно точно, что ее родители коренные латыши, я был бы уверен, что она уроженка монгольских степей или Ханты-Мансийского округа России. Ее округлое лицо, слегка раскосые темные глаза и пухлые губы были не лишены привлекательности. Манера одеваться – единственное, что выдавало в ней истинную латышку, в ее гардеробе всегда был сдержанный шарм, что так свойственно дамам этой нации.

Она курила только легкие сигареты, и ей это очень шло. Обычно она пила французский коньяк или ирландский виски, при этом она с таким изяществом прикладывалась к бокалу, что если кто-то оказывался рядом, то у него сразу же появлялось желание составить ей компанию.

У нее никогда не было привычки что-то из себя строить, хотя она имела на это полное право. Ее крестьянские корни сидели глубоко в земле Тукумсского района, и то, что она переселилась от родителей в город, совсем не значило, что она вот так сразу превратилась в заправскую горожанку. Послать подальше зарвавшегося городского мужчину ей не составляло особого труда, в свое время приходилось разбираться с куда более крупными деревенскими особями мужского полу.

Отец тысячу раз говорил ей: «Если твоим мужем станет русский, убью!» Судьба не без юмора вставила ему пистон в виде русского гражданского мужа, у которого к тому же были еще жена и двое детей в далеком нерусском Киеве.

С утра до вечера она работала в банке, занимаясь украинскими клиентами, и тут из Киева позвонил он. Вначале они просто решали по телефону рабочие проблемы, но за год в их отношениях все изменилось. Она не могла в него не влюбиться, как и многие другие. Его приятный голос по телефону просто сводил ее с ума, она еще даже не знала, как он выглядит, но внутри все уже трепетало. В нем чувствовались порода и необычайная власть над женщинами. Это было как раз то, чего ей больше всего не хватало. Вряд ли кто-нибудь другой смог бы ее подчинить, а этот окрутил невидимыми путами сладких речей – и все.

Когда он вышел из таможни аэропорта «Рига», она узнала его сразу: эти сумасшедше честные глаза сексуального разбойника из Киева смотрели на нее так, словно он ее муж и только что вернулся из долгой командировки.

В тот же вечер они уже были вместе, по-другому просто и быть не могло.

Если бы ее отец мог его убить и незаметно закопать где-нибудь на своем участке, он бы это сделал. Но он смотрел на свою дочь и понимал, что она вся живет им, этим приезжим. Зато отец стал чаще ходить на демонстрации против русской оккупации Латвии, где выплескивал накипевшее. Вообще-то он был добрый мужик, просто очень любил свою маленькую страну и переживал за все ее неудачи, переживал из-за своих крестьянских проблем, понимая, что если бы не его преуспевающая дочь, хозяйство бы рухнуло в один день.

На Лиго солнце скрывается всего на несколько минут и снова выплывает из-за горизонта. Витолд сидел за деревянным столом и смотрел, как его новый родственник потягивает из бокала рижское пиво.

– Ну что, может, русской водочки выпьем? – предложил Витолд дочкиному ухажеру. Он говорил по-русски без акцента, как и вся его семья.

– Можно попробовать, – согласился Андрей.

Под утро они уже допивали третью бутылку, и Витолд про себя дивился приезжему: «Ничего так, интересный мужик! И кто в наше время не делал ошибок, и кто знает, что в этой жизни правильно, а что нет».

Через год у Мары родилась дочь. В деревне не могли нарадоваться: первая внучка и такая красивая, складненькая, миленькая.

Она привыкла его ждать и не требовала от него никаких обязательств. Если он уезжал в Киев, она знала: у него там два сына, которым он нужен не меньше, чем им с дочкой. Он проводил там две недели и возвращался к ней, а потом снова уезжал, честно деля месяц на две половины.

Ей нравилось, как он сидит с удочкой на их деревенском пруду, как вкусно пьет пиво, как играет с дочкой, учит ее рисовать, как любит ее своей необычной любовью.

Иногда перед отъездом он пытался немножко повздорить с ней, чтобы как-то оправдаться, почему он уезжает.

Она смотрела, как самолет разбегается по взлетной полосе и уходит ввысь. Ей казалось, что однажды он вот так улетит от нее навсегда. «Ничего, со мной останется наша дочка, а в ней так много от него», – успокаивала она себя.

Но он всегда возвращался и приносил много радости в их дом.

Жизнь подкидывает нам всевозможные сюрпризы. Мы мечтаем об одном, а получаем иногда совершенно иное. Мы с осуждением смотрим на тех, у кого жизнь складывается как-то по-другому, не вписывается в рамки привычного и принятого. Но мы часто забываем, что каждый человек может быть счастлив каким-то своим, особенным счастьем.

Женитьба

Благодаря хорошей работе на фирме своего родственника он заслужил экскурсию в Стокгольм. И тут же судьба дополнительно премировала его будущей невестой, с которой он познакомился во время этого маленького путешествия. Это смело можно было назвать везением. Ему уже минул тридцать пятый год, а все его окружение женского полу представляло собой набор дешевых шлюх с большими амбициями и страшными рожами. Каких-нибудь намеков на женитьбу или хотя бы совместное проживание не было и в помине.

Но тут появилась она. Тонкая талия, довольно длинные ноги, небольшая грудь и интересное личико, которое нельзя было назвать красивым, но что-то в нем очень даже привлекало. Обычно первым пытается познакомиться мужчина, но в этом случае все было как раз наоборот. Она увидела его еще на пирсе возле причала и сразу отметила про себя, определив по его простому и улыбчивому лицу, что это неплохой человек, – а ей было с кем сравнить в ее тридцать лет. Нет, это не было запланированной охотой за женихами, просто все так удачно сложилось, тем более что жутко надоели постоянные упреки матери: «Ты так и останешься одна-одинешенька, если не предпримешь конкретных действий». Ну что тут скажешь – ее устами говорил женский опыт многих поколений.

Любовь бывает глупой по-разному: один ночи напролет пишет своей возлюбленной стихи, другой сочиняет песни, третий бьет рожи всем ее бывшим поклонникам, чтобы быстрей их отвадить, – он же был четвертым, и через неделю после знакомства начал ремонт в ее квартире, да что там ремонт – в армии он мог гусеницу у танка поменять. А после того как через месяц он ремонт закончил, она решила: пора.

Миша не знал ни ее матери, ни этого женского многовекового опыта, и поэтому, когда она к нему подошла, его радости просто не было предела. Нет, это была даже не радость, это было изумление: такая интересная, и именно к нему. Он пытался понравиться, как мог, и, удивляясь самому себе, ощущал, что он действительно нравится. Поездка длиной в три дня и две ночи пролетела как один час. Он был влюблен, а ей оставалось только скрутить свой невод – рыбка сама выскочила на берег.

Через два месяца состоялись смотрины жениха в деревне у матери. Миша понравился матери невесты на все сто, она была согласна. Свадьба не за горами.

Жениться в тридцать пять лет – это все равно что терять девственность. Мише казалось, что минутная стрелка отщелкивает последние мгновения свободы, но, несмотря на это, сила любви заставляла его носиться по городу, готовясь к наступающему торжеству.

Она была спокойна и уверена в себе. Такую, как она, он найти не сможет, поэтому она просто давала ему свои и материны распоряжения, которые безропотно выполнялись. Лучшим движителем всего этого был, конечно же, секс. Если Миша делал все как надо, то получал «сладкого», если нет, то сидел на «мякине». Поэтому приходилось стараться.

Иногда сила духа его оставляла, он усаживался в барное кресло у стойки и изливал душу своим сослуживцам. Все сострадательно кивали головами, не понимая, зачем он женится, если над ним заранее так измываются. Но они не понимали и другого – что он по своей натуре подкаблучник, а сейчас просто боится потерять свою «девственность».

Бурная активность тещи заставляла Мишу побаиваться первой официальной брачной ночи, и он втайне поинтересовался у староверов (невеста и будущие родственники были из них), нет ли в их обычаях права первой ночи у тещи. К счастью, все оказалось по-человечески, но усердие будущей «мамы» все равно пугало.

Иногда он приезжал в свою двухкомнатную квартиру, где прошло его детство со старшей сестрой и братом, садился на кухне возле окна и думал: «А на фига мне все это надо?» Но проходила пара часов, и он уже начинал скучать по своей возлюбленной, и мысли его были уже совсем другие. Миша собирался, садился в свой служебный грузовой пикап и через весь город отправлялся к ней.

Будущая теща приехала за пять дней до свадьбы, чтобы все точно расставить по своим местам. Невеста беспрекословно слушала мать, абсолютно во всем с ней соглашаясь, примерно так Миша слушался своего старшину, когда служил в армии. Ему начинало казаться, что если «мама» скажет его «будущей», что они после свадьбы будут спать раздельно и ни-ни, то так оно и будет, а если теща даст отмашку, то прямо хоть сейчас.

Родственники за него радовались: ишь какую себе отхватил, и удивлялись – ну чем же он ее охмурил, вот молодец!

Но он сам уже ничему особо не радовался, хотелось побыстрей со всем этим покончить и перейти к новой, неизведанной жизни. Это как разбежаться с моста и, закрыв глаза, сигануть вниз с сумасшедшей высоты, а там будь что будет, то ли вода, то ли асфальт.

Костюм и туфли покупались под зорким наблюдением невесты и тещи, и в этом не было виновато отсутствие у Михаила вкуса, просто так было надо. Список гостей прошел особую цензуру, и с преимуществом три к одному был утвержден список в пользу тещи.

Он был православным, она староверкой. Ни тот, ни другой веру менять не желали, поэтому обряд проходил возле «алтаря» в обычном загсе. Отзвучал марш Мендельсона, отерли слезы умиления близкие родственники, и, нагрузив молодых кипами цветов, все разошлись в ожидании вечернего застолья.

Дружное «горько!» поднимало молодых с почетных мест каждые пять минут. Все поочередно, как по заказу, шутили по поводу первой брачной ночи, и чем больше пили, тем проще и проще становились шутки. Деревенское пиво, смешанное с водкой, постепенно лишало разума всех окружающих, и после очередного возгласа «горько!» многие забывались и начинали взасос целовать своих соседей. Но свадьба есть свадьба, всем было хорошо и весело.

Утром он проснулся часов в семь, за окном уже вовсю светило солнце. В голове немного гудело от шампанского, но на сердце было как-то очень радостно. Он пошел на кухню и по старой холостяцкой привычке стал мыть оставшуюся с вечера посуду, рассуждая про себя, что во всем этом есть своя прелесть: «Ну и что, что раньше мыл посуду только за собой, а сейчас буду мыть за двоих, главное – это счастье».

Святой

Я, конечно, не частый ходок в церковь, но иногда, когда на душе становится муторно, ноги сами поворачивают в храм, постоять под образами и просто подумать. И сколько раз я туда ни заходил, всегда встречал одного и того же мужчину с благостным лицом, который стоял с правой стороны, недалеко от входа, рядом с иконой Иоанна Крестителя. Его горящие глаза во время службы выразительнее всего передавали непоколебимую веру и преданность Создателю. Когда он подпевал церковному хору, голос его неподдельно дрожал от волнения. Мне в такие моменты становилось стыдно за себя, за свою врожденную и приобретенную грешность, и самое главное, за то, что я так редко ощущал в себе это великое чувство раскаяния. И он, этот незнакомец, подталкивал меня к очищению, на глаза мои наворачивались слезы и комок подступал к горлу от собственного ничтожества и греховности. Я смотрел на его благообразный лик с великим уважением за его преданность вере.

Вскоре я стал ходить в церковь все чаще и уже вместе со всеми вытягивал «Господи, помилуй», испытывая от этого невероятное очищение всей своей сущности. Я перезнакомился со всеми местными бабками, торговавшими здесь свечами и иконками, они мне растолковали значение церковных праздников и разных других мероприятий. На вопрос: «Что это за такой интересный человек?» – они уважительно зашушукались и сказали только одно: «Ну очень верующий, просто святой, но ни с кем не разговаривает, молится и уходит». Я зауважал его еще больше – за сдержанность и ненавязчивость в общении с людьми, чего так не хватало мне самому. Что уж скрывать, поболтать о том о сем я любил всегда и со всеми. Он, сам того не зная, стал как бы моим учителем. Я подтянулся, совершенно бросил пить, стал более разборчив с женщинами и почти совсем перестал врать. Если с кем-нибудь приходилось общаться, я говорил ровно и степенно, обдумывая и взвешивая каждое слово. Мне почему-то казалось, что именно так общается он. Все мои знакомые обратили внимание на произошедшие со мной перемены, но не знали, с чем это связать, а я таинственно молчал.

Я продолжал встречать его в церкви, и тайно, с уважением и трепетом, наблюдал за ним. Но однажды в воскресенье он не пришел на службу, что сразу заметили добрые прихожане, и меня охватило страшное волнение: вдруг с ним что-то случилось, а мы даже не знаем, где он живет и как ему помочь. Не пришел он и на следующий день, и через неделю, что повергло нас в крайнее недоумение и расстройство.

А еще через неделю кто-то принес газету с фотографией моего кумира, где крупным шрифтом было напечатано: «После долгих поисков был задержан известный киллер по кличке Святой».

Я и сейчас продолжаю ходить в церковь, правда, не так часто.

Ориентация

Феликс пришел работать к нам на фирму два года тому назад, и за все это время он ничем особенным в коллективе не выделился, программист он был посредственный. Но когда в прошлом году его назначили старшим в группе, я просто задохнулся: я мечтал об этом месте последние три года, а этот выскочка просто размазал меня перед моими коллегами, которые тоже были уверены, что это место будет моим. Все выходные я провел в компании «Джека Дэниэлса», который разделил со мной мое горе и до последнего глотка был преданным другом, после чего выжатая до капли бутылка полетела в мусоропровод, громыхая на каждом пролете.

Где-то в половине одиннадцатого меня разбудил звонок нашей секретарши, «красотки» Мэй, прозванной так за кривые, как зигзаг молнии, ноги и длинный тонкий нос будто из комиксов про злую старуху. Из ее долгого, не очень связного разговора я понял, что она хорошо ко мне относится и желает мне только добра, но, похоже, я совсем ничего не вижу вокруг себя и совсем не разбираюсь в отношениях между мужчинами. В общем-то я всегда считал ее дурой, и интересы мужчин мне были предельно ясны: бутылка хорошего виски, доброго пива и, конечно же, девочки – беленькие, желтенькие, черненькие и любые другие.

В двенадцать тридцать, перед самым обедом, Феликс вызвал меня к себе в кабинет и, меряя его шагами, начал мне что-то нести про новый проект по созданию рекламной кампании в Интернете для фирмы N… То, что он медленно, нудно толковал, было мне известно сто лет тому назад, это все были мои же старые предложения. Но я героически сносил эту болтовню, наблюдая за его походкой. что-то в ней было необычное, но чертовски знакомое, и тут меня осенило: он вилял задом, как баба, а когда увидел сбоку на брюках белое пятнышко от мела, то стряхнул его, проведя рукой по бедру так, что я в изумлении даже сглотнул слюну. Он продолжал ходить по кругу, а я с широко раскрытыми глазами наблюдал за его странными повадками: при разговоре он иногда кокетливо складывал губы в трубочку, ну точь-в‑точь как моя жена Кэти, и другие необычные признаки начинали проявляться в его облике. Но тут зазвонил телефон, он поднял трубку и страшно засуетился:

– Да, да, скоро буду, ну конечно же, – и послал в трубку воздушный поцелуй. Потом перевел взгляд на меня и, страшно смущаясь, произнес: – Извините, мы с вами договорим в следующий раз, мне надо идти.

Я сидел в своем кабинете и ощущал себя полным идиотом: мной руководит пидер!. Через минуту приковыляла Мэй и сказала: «Ты ведь, пожалуй, один из последних могикан в нашей фирме, полноценный мужик, и, по всей вероятности, умрешь на своей должности, но зато под стенания многих женщин», и сразу же вышла, оставив меня наедине со своими предположениями по поводу карьеры.

На все на это Кэти сказала, что я полный дурак, мне просто надо лучше работать, а не строить предположения в отношении истинно талантливых людей. Она уже легла спать, а я еще долго дымил на балконе сигаретой, глядя на огоньки проезжавших далеко внизу машин.

Утром я поднялся как с похмелья, всю ночь мне снились «вещие» сны о моем повышении через «талант». И я даже не удивился, что перед выходом из дома мне позвонил Феликс и попросил, чтобы я захватил папку с моим проектом, который отвергли в прошлом году.

Полдня я провел у Феликса в кабинете, он искренне радовался за меня, блестя своими карими глазами. В голове мелькнула мысль: «Неплохой парень, жаль, что пидер».

Работа по продвижению моих предложений закипела так, что я просто не мог нарадоваться. Кэти заговорила со мной дома совсем другим тоном, она почувствовала во мне талант. Я стал ухожен, как майская роза. Грязных рубашек в доме просто не было. Вся моя одежда просто благоухала свежестью какого-то нового стирального порошка. В доме ждали повышения.

Красотка Мэй завалила ко мне в кабинет перед самым утверждением моего проекта и, строго посмотрев мне в глаза, сказала:

– Билл, не сдавайся!

На это я ей со смехом ответил:

– Ну что ты, Мэй, Боливар не выдержит двоих, к тому же ты меня знаешь.

Комиссия во главе с самим мистером Трэнксом утвердила мой проект, все – новая должность была у меня в кармане.

…Все уже разошлись, в баре остались только мы с Феликсом. Море выпитого виски приятно туманило глаза, и, как всегда бывает, начался разговор за жизнь. Меня так и подмывало сказать: «Ты такой классный парень, но вот жалко, что пидер, – но что-то меня удерживало, и вместо этого я говорил: – Давай еще по одной», на что он так безропотно соглашался, что становилось его как-то даже жаль, хотелось его обнять, а еще эти печальные глаза…

Веки с трудом разорвали слипшиеся ресницы, в глазах стояла муть, а во рту тяжелая горькая слюна и сухость. Чья-то рука нежно поглаживала меня по животу. Я боялся повернуть голову, мое сознание оборвалось, когда мы с ним целовались в машине взасос и клялись друг другу в вечной дружбе.

Рука продолжала меня ласково поглаживать, и мне начинало уже это нравиться, я повернул голову и – о боже! – это оказалась Кэт. Она, увидев в моих глазах вопрос, сказала: «Тебя вчера на машине Феликс подвез, а ты все с ним расставаться не хотел, еле уговорили, ну ты набрался, – и, чмокнув меня в щеку, добавила: – Ты у меня – талант».

Жажда крови

Стимс любил животных, у него дома жили маленькая собачка со странной кличкой Дура и большой красно-зеленый попугай Билл. Кто ему дал это мужское имя, Стимс не знал, но когда попугай вдруг ни с того ни с сего забеременел и начал нести пустые яйца, он понял: вкралась ошибка то ли природы, то ли человека, и Билл стал Беллой. Кроме всей этой живности на его подворье, как и положено любому лесничему, сидел на цепи огромный черный волкодав, и назван он был самим Стимсом – просто Волк.

До ближайшего жилья от его зимовья было дня три езды на джипе по ухабам и рытвинам лесной дороги, так что его ближайшими друзьями были эта троица, а также две коровы, шестнадцать овец, два петуха и множество несушек. Многие, кто добирался до его жилья, считали его сущим чудаком, потому что в свои сорок пять лет живет он бобылем здесь, в этом странном окружении. Некоторые даже советовали приобрести ему вместо жены козу, мол, хлопот меньше, да заодно и молоко давать будет. Но он не обижался, только посмеивался в свои густые седые усы и отмалчивался, – что этим пришлым объяснять, все равно не поймут. А им так бы хотелось узнать о нем побольше: как он тут оказался, почему поменял тот шумный мир на этот и почему так не любит охотников. Но Стимс молчал, подбрасывая в огонь колотые поленья, смотрел на языки пламени, и мысли его возвращались в прошлое, а треск огня напоминал ему хлесткие выстрелы из карабина в ночи.

В самом начале лета на краю огромного поля, покрытого миллионами цветов и благоухающих трав, появился на свет маленький олененок. Он был в восторге от окружающего его мира – яркое солнце, большие деревья, маленькие цветы, а рядом красавец олень-папа и изящная, как статуэтка, мама. Но тут Где-то недалеко в лесу раздался хруст ломающейся ветки, олени встрепенулись и бросились через поле к соседнему лесу. Олененок еле-еле поспевал за ними, неокрепшие ножки еще не научились держать слабое тельце, и, перепрыгивая через глубокую канаву, он споткнулся и кубарем полетел вниз. Он никак не мог выбраться из этой канавы, копытца соскальзывали по глине, и когда ему казалось, что еще немножко, и он выберется, он опять оказывался на самом дне.

Утром Стимс обходил свои лесные владения и вдруг услышал, как со дна Чертова оврага раздается какой-то странный плач – то ли ребенка, то ли животного. Он осторожно подошел к краю оврага и глянул вниз: там на самом дне лежал маленький олененок, перепачканный с головы до копыт, и по-своему плакал. Стимс спустился на дно оврага и подошел к этому чуду природы, которое дрожало от холода и голода. Стимс снял с плеч брезентовую куртку и укутал ею олененка, у которого от усталости не было даже сил сопротивляться. Но не простое это дело – выбраться из канавы с олененком на руках, у Стимса ноги так же соскальзывали по глине, и они уже вместе съезжали вниз. В конце концов он нашел выход – выбивая носками сапог подобие ступеней, медленно, шаг за шагом выбрался на поверхность. Олененок, увидев, что вокруг опять большое поле цветов, стал отчаянно сопротивляться, пытаясь вырваться, мотал головой и перебирал ногами, но Стимс крепко прижимал его к себе, понимая, что один, без защиты, он в этом лесу не жилец.

Эд Хардсон был невысокого роста и довольно щуплый человечек. Но, несмотря на это, он пользовался большим уважением в городе за хитроумные финансовые махинации, которые приносили ему хорошие дивиденды. Однако жизнь в провинциальном городке была ему до чертиков скучна, каждый знал тут друг про друга все: кто с кем переспал, у кого появилась новая любовница, кто сменил свою ориентацию, и так до бесконечности.

Его жена Лиззи, несмотря на свои двадцать семь лет, возглавила клуб деловых женщин, которые ни черта не смыслили в делах, но очень любили покрасоваться на каких-нибудь благотворительных балах, где создавали видимость высоких духовных порывов. Многие считали, что они с таким же, а может, и с еще большим удовольствием могли бы и поработать на благо бедных на панели и раздать заработанное нуждающимся. В общем, город жил своей жизнью, как простой человек, и все в нем было перемешано – и плохое, и хорошее.

Лиззи уже давно не интересовала Эда как женщина, так, иногда по пятницам он исполнял свои супружеские обязанности и возвращался в свою спальню без должной радости. Чего-то ему не хватало в этой жизни – нет, не женщин, не денег, а чего-то такого, чего он даже и не знал.

Жил Стимс в десяти милях от города, что позволяло ему иногда выезжать туда из заповедника и быстро возвращаться назад: все было под рукой – и бензоколонка, и магазин. Он привез своего маленького подопечного домой, долго и старательно отмывал его от сухой, слипшейся с шерстью коричневой глины, а потом внес в дом, укутал олененка в старое шерстяное одеяло, положил на плюшевый диван в коридоре, а сам поехал в магазин за молоком – у него тогда не было ни коровы, ни овец.

Стимс назвал олененка Подкидыш. Через три месяца он отзывался на эту кличку и, как собака, подбегал к Стимсу и лизал ему руки, ожидая сладкое печенье. В округе уже все знали о Подкидыше и с удовольствием заезжали поглазеть на него и показать детям, поэтому недостатка в сладком у него не было. Но больше всего Подкидышу нравилось выходить со Стимсом на прогулку в лес, правда, у него был ошейник, так, на всякий случай, чтоб не убежал – молодой еще, волки могут задрать. Сквозь густые ветви деревьев сияло солнце, и Подкидыш очень любил смотреть на него, такое яркое, красивое. А еще ему нравилось, когда Стимс клал на его спину свою тяжелую сильную руку и почесывал пока еще мягкую шерстку.

Шло время, на деревьях начали облетать листья, медленно подбиралась зима, шерсть олененка стала густой и жесткой, а на красивой, гордо посаженной голове обозначились маленькие наросты будущих рогов. Первый снег он встретил осторожно, поднимая вверх свой черный нос и принюхиваясь к падающим снежинкам, которые превращались на нем в воду и стекали каплями на землю, а он все стоял и завороженно смотрел на непонятное белое чудо.

Стимс ужасно разбаловал своего любимца свежей морковкой, капустой, не говоря уже о простом, но очень вкусном сене. Время летело быстро, и вскоре зима уже подходила к концу. Вначале под ярким апрельским солнцем снег начал стекать с крыши их дома, а через две недели по всему двору зажурчали быстрые ручьи, и Подкидыш ощутил в себе какую-то неясную тревогу – хотелось куда-то бежать, к чему-то стремиться, а далеко из леса раздавались трубные призывы оленей, которые его еще больше волновали.

Стимс очень привязался к своему воспитаннику, ведь он стал членом его семьи. Утром олененок провожал его на обход, а вечером встречал, и так целый год. Но Стимс понимал: для Подкидыша наступает пора самостоятельной лесной жизни, и в одно раннее утро он вывел его на ту самую поляну возле оврага, где в первый раз его нашел, снял с его шеи поводок и нежно подтолкнул в бок: «Удачи, Подкидыш». Казалось, он только этого и ждал – ринулся с места во всю прыть, но, отбежав метров на триста, остановился и оглянулся на Стимса, как бы приглашая: «Ну что же ты встал, побежали вместе!», и, немного подождав, опять рванул с места, наслаждаясь свободой. Стимс вообще-то был суровый мужик, но почему-то слеза все-таки затуманила ему глаза. Домой он вернулся с таким настроением, будто кого-то похоронил. Достал из холодильника бутылку виски, кинул в стакан пару кубиков льда и стал разводить свои мысли крепким напитком.

Эд Хардсон стал заниматься рыбной ловлей, чтобы как-то развлечься в этом скучном мире, но, поймав с тридцать форелей, полностью охладел к этому занятию. И снова скучные ужины в окружении одних и тех же лиц, дурацкие разговоры и много алкоголя, одна и та же бесконечная история. Но как-то во время одного из таких вечеров он услышал завораживающее мужчин слово «охота» и тут же представил себя в джунглях в походе на тигра или на волка.

Через неделю он собрал всю информацию про охотников и охотничье общество, а еще через неделю стал уже его членом. Рассказы о том, как они выслеживают оленей, а потом ветвистые головы украшают их кабинеты, раззадорили Эда и вскружили ему голову, но ждать открытия охотничьего сезона еще целое лето он просто не мог и через доверенных людей узнал, что можно попробовать и сейчас, правда, только ночью и с фарами.

Рано утром Стимс услышал на улице непонятный стук и выглянул в окно: у входа в загон стоял Подкидыш и стучал копытцем передней ноги по воротам. Стимс выскочил во двор в одних трусах – так он не радовался с тех пор, как развелся с женой, потом вернулся в дом, взял самую большую морковку и направился к Подкидышу. За две недели тот как-то возмужал и морковку взял из рук Стимса осторожно. Потом подставил ему свою спину – немного почесать, но стоило Стимсу дотронуться до него, он отскочил в сторону в три прыжка и встал, а потом повернулся и скрылся в лесу. Но Стимсу это все равно был просто бальзам на душу: все-таки пришел, не забывает.

Подкидыш любил разглядывать ночное небо: тысячи звезд приходили на смену солнцу, а потом они исчезали, растворяясь в свете дня, и так было все время. Но вот однажды ночью, когда весь лесной мир спит, недалеко от поляны, где паслись олени, раздался приглушенный шум мотора. Олени насторожились и отошли в лес. Вдруг зажглось яркое солнце, Подкидыш удивился, очень обрадовался и пошел ему навстречу, а через несколько секунд раздались громкие хлопки. Он уже ничего не чувствовал, когда ему ножом перерезали горло, выпуская из его жил молодую кровь, и трясущиеся от возбуждения руки вырывали из груди жаждущее жизни сердце как трофей победы.

В эту ночь Стимсу почему-то спать не хотелось, он вышел на улицу, сел на складной стул и стал смотреть в небо, и тут он услышал принесенные эхом хлопки выстрелов, и нехорошее предчувствие кольнуло его в сердце.

Джип летел в темноту, разрезая фарами ночную мглу, чутье подсказывало: ехать надо на поляну Подкидыша. Через четверть часа он уже был у поляны – недалеко от лесной дороги лежал обезглавленный труп оленя. Стимс подъехал к нему поближе, осветив все вокруг ярким светом фар, вышел из машины и замер: перед ним лежало то, что осталось от друга. «Глупенький, он принял их за солнце». Рядом с дорогой Стимс увидел какой-то блестящий предмет. Это оказалась глянцевая визитная карточка некоего Эда Хардсона, а рядом лежал носовой платок, мокрый от крови.

Эд был счастлив: этой ночью он осуществил свою мечту, он чувствовал себя просто суперменом. Ночь, выстрелы, кровь! Неуемная дрожь возбуждения была даже сильнее, чем оргазм, и потом расслабление – вот это жизнь! Напротив его стола над дверью было свободное от картин место. «Вот тут я и повешу свой первый трофей, – решил он».

В дверь тихонько постучала секретарша:

– Мистер Хардсон, к вам какой-то мистер Стимс, у него ваша визитка.

Эд удивленно приподнял брови:

– Ну, пусть войдет.

Стимс вошел в кабинет, закрыл за собой дверь и подошел прямо к столу. Он ожидал увидеть какого-то мастодонта из груды мышц, олицетворяющего само насилие, но перед ним сидело просто ничтожество. Стимс достал револьвер и приставил дуло к его голове. Хардсон хотел закричать, но вместо этого из его глотки вырвались неопределенные звуки, что-то среднее между мычанием и воем, ужас сковал все его члены, он понял, что сейчас умрет. Собрав остатки воли, он прошептал:

– Кто вы?

– Не бойтесь, мистер Хардсон, я просто охотник, у меня жажда крови.

А через минуту с кожаного кресла на паркет потекла тонкая струйка, но, правда, не крови – виной этому были слабый мочевой пузырь или страх.

Стимс вышел из тюрьмы через два года и сразу уехал куда глаза глядят.

Капитан

Яхты из красного дерева нынче большая редкость, поэтому Леон ее берег как родную. Каждая весна у него обычно начиналась с подготовки к летнему сезону. На яхте со странным названием «Курса» все приводилось в идеальное состояние, старенький, слабосильный моторчик «вольво-пента», уже давно отслуживший свой ресурс, полностью перебирался и опять тарахтел как новенький, наполняя жизнью яхту во время полного штиля. Для Леона жизнь без запаха моря и ветра была почти бессмысленной, всю зиму он слонялся по яхт-клубу в ожидании, когда здесь снова все закипит и ветер вдохнет жизнь в белоснежные паруса. Приходила весна, таял лед, и все начиналось.

В свои пятьдесят он не выглядел этаким старым морским волком, пропитанным солью и запахом рома и вечно ворчащим при виде непорядка; он был подтянут, аккуратен и очень вежлив. Начинающие любительницы парусного дела были не против, чтобы Леон их потренировал наедине где-нибудь далеко в заливе, но в общем-то он им и не отказывал – отказать женщине он всегда считал неприличным. Мужчины же с удовольствием приглашали его к себе на лодки на стаканчик виски в надежде услышать от него увлекательные морские байки, и он им в этом тоже не отказывал.

Во время штиля белоснежные яхты-лебеди стояли на приколе возле своих причалов, а их капитаны сидели в баре и лениво тянули светлое пиво, снисходительно наблюдая, как мимо проносятся с ревом моторные яхты, нарушая идиллию. Но стоило подняться ветру и разогнать волну, как мотористы причаливали к берегу. Наступало время настоящих мужчин, когда ты остаешься один на один с ветром и морем. Их яхты расправляли свои крылья-паруса и одна за другой выходили в море, на зависть тем, кто остался на берегу, – но это была уже не их стихия, и им оставалось только смотреть.

Леон загрузил на борт пассажиров с полными сумками еды и выпивки и, как всегда, повез на прогулку в залив. Публика, которой нравятся морские прогулки, бывает на удивление разнообразной: некоторых в первый же час укачивает, и они понемножку начинают «травить» за борт, другие в первые же минуты принимают на душу для храбрости, потом добавляют и «травить» начинают уже на обратном пути, оставляя на воде радужные круги. Но есть и такие «морские волки», которых, несмотря на то, что яхту они видели только в кино, возбуждают волны и ветер, и Леон знает наверняка: они обязательно приедут к нему еще.

Сегодняшние гости, две молодые пары, сидели, обнявшись, на носу и смотрели, как форштевень разрезает волны, обдавая их мелкими брызгами; их это очень забавляло, они радостно смеялись, болтая ногами над самой водой. Вот «Курса» прошла фарватерные буи, и волнение сразу усилилось, заставив путешественников перейти на корму и разместиться рядом с капитаном. Веселая, высокая девчонка долго смотрела на Леона, а потом, собравшись с духом, попросила:

– Вы не могли бы дать мне немножко порулить?

Капитан выдержал паузу:

– Ну что ж, попробуйте, но я буду немножко помогать.

Она подсела к нему и взялась обеими руками за штурвал. На ее лице был настоящий восторг – яхта летела по волнам, а она ею управляла. Этого восторга совсем не разделял ее спутник: его страшно мутило, и он то и дело перегибался через борт. Вскоре ему стало совсем худо, он спустился в кают-компанию и прилег на диван, время от времени прикладываясь к бутылке с минералкой. Потом начал моросить дождь, и вторая пара тоже спустилась вниз. Только эта заводная девчонка вцепилась в штурвал и просяще смотрела на Леона, чтоб он ее не прогонял. А он и не собирался, они сидели рядом, он правил парусами, ловя попутный ветер, и отдавал ей приказы, куда крутить штурвал.

Время на воде пролетает незаметно, и вскоре солнце вынырнуло из-за облаков и повисло над самым морем, предвещая закат. Яхта описала на воде большой полукруг и легла на обратный курс. Леон взялся за штурвал, когда они были уже недалеко от буев фарватера, девушка нехотя выпустила его из рук. Леон выровнял ход яхты по створам и точно прошел меж буев, и потом снова передал штурвал девушке, которая ни за что не хотела спускаться в кают-компанию, куда ее периодически звали друзья. Она сидела с капитаном, и ей, наверное, казалось, что она правит яхтой, бороздя бесконечные воды океана. Они с Леоном почти не разговаривали, только: «Руля налево, чуть правее, еще немного». Она представилась: «Меня зовут Инга», на что Леон кивнул и буркнул: «Угу», не называя своего имени, все и так знали, как его зовут.

Пока яхта плыла по реке к своему пирсу, солнце за кормой уже входило в море ярко-красным шаром, превратив облака из белых в бледно-розовые. Леон молча показал в сторону моря. Девушка от восторга закричала: «Ой, ребята, быстрей сюда, тут такая красота!» Снизу хором ответили: «Нам и тут хорошо», и засмеялись. Она виновато посмотрела на Леона, как бы говоря: ну извините. Но Леону было не впервой, он знал – каждый получает в море то, за чем он сюда едет и чего он сам хочет.

Яхта подошла к причалу на урчащем дизеле, матрос принял концы, и через минуту они накрепко пришвартовались. Ребята и их подруга неуверенной походкой прошли по трапу, спускаясь на причал, их укачало от моря и вина. С берега они помахали Леону, прокричав: «Спасибо, кэп». Леон тоже на прощанье махнул им рукой и уселся на рубку. Чем-то ему очень понравилась эта девчонка, но слишком уж она была молода, поэтому он даже не пытался как-то ее заинтересовать.

Он еще долго драил кают-компанию после нынешних гостей, хотя мусора было немного, он всегда доводил все до блеска, вымывая все внутри водой со специальным составом, чтобы назавтра яхта вся была как новенькая.

Утром в воскресенье он не торопился в клуб, дав себе как следует выспаться, хотя все остальные торчали там с восьми утра. Он приезжал не раньше двенадцати, конечно, если не было пассажиров. У причала он увидел ту худенькую девушку, она стояла и кого-то ждала. Ну вот, подумал он, решили еще попробовать. Он подошел к ней и увидел, что поблизости нет ее приятелей. «Вы что-то забыли?» Она почему-то покраснела и спросила: «А вы могли бы еще раз взять меня с собой в море?»

Вскоре яхта Леона, расправив свои белоснежные крылья, скользила по пенным гребням залива куда-то в новую сказочную даль, в новые мечты, оставляя за кормой пену прожитых лет.

Круг

Лиля смотрела через окно на сидящих у дома старух. Уже несколько часов подряд они перемывали кости всем соседям по дому, покидая насиженное место лишь на время обеда и ужина. Ее вдруг пронзила жуткая мысль, что вот так и она состарится, как эти бабки в этом доме, и будет точно так же сидеть на этой зеленой скамейке, судача о прожитом дне со своими кумушками, а потом придет черед ее дочки, а когда-то и ее внуков. Горло перехватило от безысходности этого круга: утро, кормежка, работа, ужин, постель – и опять все сначала.

Она вдруг задумалась, любит ли своего мужа. И сразу успокоила себя: «Ну конечно же, люблю, ну, как очень близкого родственника». Потом вспомнила: когда они познакомились, – а с тех пор пролетело уже шестнадцать лет, – стоило ему положить на ее коленку свою руку, как Лилю бросало то в холод, то в жар и желание кружило голову до безумия. А сейчас его прикосновения только мешали поскорей заснуть, но вообще-то она считала его очень милым и добрым. Когда на прошлой неделе ее, шутя, прижал к себе электромонтер Виктор, у нее внутри опять все полыхнуло тем забытым пламенем и вопреки здравому смыслу появились запретные, но очень манящие мысли, а потом, когда она вернулась с работы домой, стало почему-то неудобно перед мужем. В этот день даже в постели было почти так же, как много лет назад, и все благодаря какому-то электромонтеру. Муж удивлялся и радовался одновременно. Потом, через месяц, все опять встало на свои места. Ее все время мучили мысли: «А может, у него кто-то есть? Слишком уж он холоден ко мне, не ласкает совсем». И сразу успокаивала себя: если бы кто-то был, она бы сразу поняла. Иногда и чужой жар может разжечь затухающий костер.

Она любила своих детей самой обычной, бескорыстной материнской любовью. Утром кормила, одевала и отправляла сына в школу, а дочку в детский сад.

На работе, после трехлетнего сидения с детьми, ей сначала очень нравилось, но потом все это превратилось в рутину, и уже хотелось чего-то нового. А этого нового не было. Она работала барменом на автомойке – каждый день одни и те же клиенты, одни и те же пустые комплименты от мужчин и недовольные физиономии женщин оттого, что им приходится тратить время в задрипанном баре. Многие садились к ней поближе у барной стойки и любили поболтать о всякой всячине, наверное, это было для нее единственным развлечением, когда она узнавала о какой-то совершенно другой, неведомой жизни. Иногда ей казалось, что вся ее жизнь – это просто странный сон, и совсем не про нее, а ей надо куда-то в другую жизнь, о которой приходилось слышать сотни раз. Но каждый новый клиент с чеком за оплату мойки как бы говорил ей: ты не спишь. Втайне она мечтала: а вдруг случится что-нибудь такое и все изменится в один день, – но опять появлялся человек с чеком, перечеркивая ее фантазии.

Единственной отдушиной в своей жизни она считала поездку к маме в деревню, за семьдесят километров от дома. Там, в старом бревенчатом доме, она чувствовала запах детства, от которого кружится голова и возрождаются детские мечты. Мычание коровы по утрам, кружка парного молока с черным хлебом, запах хлева и что-то такое, что носится в воздухе и что помнит только твое детство. Первый поцелуй соседского мальчишки в стогу сена рядом с сараем, его паровозное дыхание, любопытные руки и все-все осталось Где-то очень далеко. Но каждый раз, когда она сюда приезжала, все это обязательно всплывало в памяти далеким маяком надежды.

Потом она ехала в автобусе домой в приподнятом настроении, и казалось, что все не так уж и страшно, живут люди и хуже.

День пролетел незаметно. Муж вернулся домой, пропитанный запахом лака и красок. Вскоре прибежали дети. На кухне застучали ложками.

А эти бабки под окном на зеленой скамейке все трещали и трещали, замыкая жизненный круг.

Молодожен

У них была не очень большая разница в возрасте – лет восемнадцать, ну, может, двадцать. Он подцепил ее в каком-то баре, угостив кружкой пива и жареной картошкой. Каролина выглядела довольно неплохо в свои семнадцать лет: толстый слой крем-пудры сглаживал ее покрытую угрями кожу, придавая ей здоровый розовый оттенок, широкие скулы и широко расставленные миндалевидные зеленые глаза сразу выдавали ее полуазиатское происхождение, а хорошо развитые плечи и узковатые по сравнению с ними бедра напоминали скорей мальчишечью, чем девичью, фигуру. Но все равно в ней было что-то такое, что его потянуло к ней, и, рассчитавшись за нее и за себя, он увел ее к себе домой, и, как оказалось, не на одну ночь.

Месяца через два он познакомился с ее отцом, конченым пройдохой-мечтателем, который смотрел на будущего зятя с одной мыслью: нельзя ли из него что-то выжать? А когда через некоторое время убедился, что это бесполезно, был рад хотя бы тому, что скинул с себя бремя отцовства, передав дочь в надежные руки счастливого жениха.

Его, конечно, нельзя было назвать мальчиком, в свои тридцать семь лет он кое-что повидал в жизни. Раз был женат на крепкой русской женщине, которая, родив ему дочь, запала на моряка дальнего плаванья в красивой форме и белой фуражке, а он вернулся в родные места к своей матери и брату, где его встретили с большой радостью. Дела у него шли неплохо, вскоре он купил себе двухкомнатную квартиру в престижном районе, старенькую немецкую машину, ну а потом он оказался в этом баре, где и встретил ее.

Для Каролины это был неплохой выход из положения, ей до ужаса надоело жить с родителями и сестренкой в однокомнатной квартире с печным отоплением на самом берегу реки, откуда летом все время несло сыростью, а зимой промозглым ветром. Ей казалось, что вырваться отсюда не будет никакой возможности. И она все время мечтала о принце на белом «мерседесе», который увезет ее в другой, красивый, мир. Но вместо принца появился он, что для начала было не так уж и плохо. Для своих лет он выглядел просто великолепно: атлетическая фигура, все тридцать два зуба (тридцать третий, абсолютно здоровый, был удален врачами, как лишний), таких и двадцатилетних днем с огнем не найдешь. Дома у него вся стена была увешана спортивными медалями, и это ее окончательно покорило.

Свадьба прошла в небольшом ресторанчике на берегу моря в окружении ее родственников и молодых друзей. Они смачно целовались под общее «горько», слушали прекрасные тосты о любви и вечной верности, кивали в знак согласия и снова целовались. На следующий день молодые переехали в дом новоиспеченного мужа, и начались будни.

Для него наступило новое время, его чувство к жене было чем-то средним между любовью к дочери и любовью к женщине. Он готовил для нее, стирал белье, убирал квартиру – в общем, забот прибавилось, а когда через два года она родила ему сына, заботы удвоились, но он был удивительно счастлив и вначале, поглощенный своими новыми заботами, даже не обращал внимания на то, что его молодая жена стала задерживаться. Постепенно эти задержки начали растягиваться и перешли в ночевки у подруг. Нельзя сказать, чтобы ему это нравилось, но приходилось мириться с ее прихотями, ведь ему уже перевалило за сорок три, а ей только исполнилось двадцать пять. Но мысль о принце на белом «мерседесе» не улетучилась с годами из ее головы, наоборот, эта навязчивая идея крепко засела в ее мозгу, и если где-нибудь мимо проезжала такая машина, сердце ее на мгновение сжималось: а вдруг это он, тот единственный?

И однажды ее рука взметнулась вверх, пытаясь остановить, быть может, свою мечту. Машина остановилась, дверь распахнулась. Домой она вернулась только под утро, в перемятой юбке, пахнущая дорогим коньяком и с двумястами долларами – щедрым подарком от нового «принца». Эта была ее первая и последняя встреча с ним, «принц» даже не попросив номера телефона, укатил вдаль, оставив ее на ближайшей автобусной остановке.

Она начинала ненавидеть своего мужа, ей казалось, что это из-за него она не может достичь своей заветной цели, стала в открытую обвинять его во всех мыслимых и не мыслимых бедах, и однажды даже призналась ему в своей несбывшейся мечте. Он внимательно выслушал ее и даже немного посочувствовал, но это никак не отразилось на его отношении к ней, он продолжал стирать пеленки, готовить еду и возобновил длительные пробежки по лесу по утрам.

Идея избавиться от него пришла к ней внезапно, когда он после бега жадно пил из бутылки минералку, – ее ужасно раздражал дергающийся кадык мужа и запах его пота. Нет, она не собиралась его убивать, вместо этого она решила его лучше посадить, освободив для себя квартиру, которая была переписана на нее любящим мужем, как и машина. Идея была проста: она приходит домой ночью, затевает скандал, рассказывает про своих любовников, он ее бьет, она вызывает полицию, а остальное – дело техники и экспертизы.

Лучшим днем для этого была, несомненно, пятница. Она явилась домой около трех часов ночи, предварительно выпив для храбрости изрядную дозу коньяка. Он, как всегда, не спал, сидел на кухне и терпеливо ожидал свою жену. Едва успев войти, на его вопрос: «Где ты была?» она понесла в ответ такое, что у любого другого мужчины не выдержали бы нервы и он обязательно остановил бы этот поток брани любым способом. Но он молчал, отчего она распалялась все больше и больше. Он продолжал молчать, стоя посреди комнаты, а ее ничто уже не могло удержать; злоба, которой коньяк отпустил тормоза, овладела им окончательно, она схватила с плиты чугунную сковородку и со всего маху ударила его по голове. Он рухнул как подкошенный, из рассеченной кожи стала струиться кровь, растекаясь по кафельной плитке.

Ее увидели соседи, когда она тащила за ноги своего мужа к мусоропроводу, и вызвали полицию. Он выжил, было тяжелое сотрясение мозга, трещина небольшая, а ей дали пять лет исправительных работ, говорят, она, дура, призналась в том, что задумала.

Ну а он вскоре встретил другую женщину, которая до сих пор считает, что он принц ее мечты.

Чистюля

Даже если была мерзопакостная погода, а на тротуаре расплывалась слякоть, его черные ботинки всегда блестели так, словно он секунду назад вышел из дому. Что греха таить, иногда мне просто хотелось как бы случайно наступить ему на носок туфли и посмотреть, выживет он после этого или нет. И не только туфли, весь его внешний вид был настолько прилизан, что его можно было запросто тут же вести в загс или хоронить. Но он уже был женат и еще довольно молод. Его машина блестела так же, как и он сам, поэтому у меня сложилось впечатление, что на мойку он тратит денег больше, чем на бензин.

Жена и две хорошенькие дочурки были у него так же идеально ухожены. Младшая была похожа на своего отца только лицом, все остальное, включая тонкие линии еще не совсем выраженной фигуры, было от матери. Старшая, наоборот, лицом была похожа на мать, но внутри нее сидел второй отец, слегка ворчливый и самовлюбленный.

И жена, и домработница в его двухэтажном особняке с утра до вечера занимались уборкой в ожидании каких-то нужных гостей или просто ждали возвращения хозяина. По большому счету, для него что жена, что домработница были по статусу одинаковы, только с женой их связывали брачные узы и двуспальная постель. Круг его друзей постоянно менялся в зависимости от благосостояния: если у кого-то из них наступали нелегкие времена, он в силу своей занятости переставал им звонить и постепенно отваживал от дома, а если кто-то вдруг начинал быстро обогащаться, двери его дома распахивались еще до того, как вновь обращенный хотел туда попасть.

Рур был его старинным приятелем еще с тех времен, когда они вместе учились на юридическом, но у Грега не хватило терпения закончить учебу, и он с удовольствием променял ее на работу рубщика мяса. Они не перестали общаться за стенами университета и с удовольствием проводили время вместе. Однажды благодаря какому-то чудесному стечению обстоятельств Грег провел удачную сделку, связанную с продажей нефти, и мгновенно разбогател. После этого он очень изменился, как внешне, так и в отношении к окружающим. В один прекрасный день он отшил Рура, заявив ему за кружкой пива, что они люди не одного круга. На что Рур коротким словом послал его подальше. Но так как городишко наш довольно маленький, им все равно часто приходилось видеться на улице, они проходили мимо друг друга, не здороваясь, как будто никогда и не были знакомы. И так продолжалось много лет.

Рур обращал внимание на его блестящие ботинки и дорогую прилизанную внешность, а Грег посматривал на его лычки на полицейской форме и со злорадством про себя отмечал, что продвижение по службе у Рура идет со скрипом. Рур же довольно часто видел его фамилию, мелькавшую на страницах газет во время депутатской предвыборной кампании, но не удивлялся успеху бывшего друга, зная его хватку.

…Когда Рур со спецгруппой явился в фешенебельный подпольный притон, с трудом получив ордер на обыск, там начался настоящий переполох. Хозяйка орала ему в лицо, обещая, что уже завтра он будет подметать улицы. Ему это было не впервой. Быстро распределив группу обыска по комнатам, сам он попытался открыть дверь в одну из них. Та не поддалась. Он ударил по ней пару раз кулаком. С другой стороны повернулась защелка, двери открыла хорошенькая голубоглазая блондинка с распущенными волосами и прощебетала наивным голоском: «Тут никого нет». Рур отодвинул ее в сторону и профессионально окинул взглядом все вокруг, заглянул под кровать и вдруг оттуда, снизу, увидел за занавеской удивительно знакомые блестящие ботинки, которые так часто с достоинством проходили мимо. Он встал, посмотрел на блондинку, потом медленно, что-то обдумывая, подошел к шторе и грязным каблуком спецназовских сапог с явным удовольствием наступил на блестящую штиблету, провернув каблуком, как будто гасил окурок. Раздался приглушенный стон. Рур слегка стукнул по занавеске кулаком, громко сказал: «Здесь никого нет» и вышел из комнаты.

На выборах Грег победил и стал депутатом, а четыре месяца спустя Рур получил новое звание и повышение по службе.

Добрый человек

В то время у меня было довольно напряженно с деньгами, и я решил продать свою любимую игрушку – шикарный мотоцикл «Роял Стар», нафаршированный разными прибамбасами, которые делали его неотразимым в глазах знатоков и прохожих. С покупателем было уже все решено по телефону, ему был знаком мой «конь», и дело было за малым – получить деньги и отдать мотоцикл. Позавтракав, мы с женой и сыном выехали на встречу.

Когда микроавтобус на предельной скорости выскочил мне лоб в лоб, мне ничего другого не оставалось, как резко повернуть вправо, и через мгновение я уже болтался на ремнях безопасности в лежащих на боку остатках автомобиля. Неизвестно откуда появившиеся люди помогли нам выбраться через окно. Ощупав друг друга, мы убедились, что все слава Богу, если не считать небольшой шишки на голове сына. Я остался ждать полицию, а жена с сыном отправились домой переживать.

Время тянулось бесконечно, вызванная два часа назад полиция моталась по всему городу, разбираясь с такими же «везунчиками», как и я. Продажа мотоцикла явно откладывалась, покупатель уплывал. Я набрал его номер, извинился и рассказал ему, что случилось. Он посочувствовал и сказал, что подъедет ко мне, может, надо чем-нибудь помочь, и, не дожидаясь моего согласия, повесил трубку.

Я сидел на пне у края дороги и смотрел на искореженную машину, верой и правдой отслужившую мне несколько лет. Черный лимузин подкатил ко мне почти бесшумно, и я заметил его, только когда он притормозил совсем рядом. Из него вышел мужчина невысокого роста, сложением явно напоминавший штангиста. Ежик светлых волос был настолько короток, что я сразу назвал его для себя: «лысый»; выражение лица у него могло бы быть и поприветливей – жесткое, не терпящее каких-либо возражений. Его тяжелые кулаки, как две гири, торчали из рукавов серого пиджака, напоминая окружающим, что не все в этом мире решается полюбовно. И мне вдруг показалось, что мотоцикл придется отдать бесплатно.

Полной противоположностью была его спутница, выше его на полголовы. Тонкие, но волевые черты ее привлекательного лица мне сразу понравились. Красивая спортивная фигура, без излишеств, когда мышцы не делают ее грубой, а изящно подчеркивают форму. Эти двое были одновременно и совершенно разными, и очень похожими.

Они подошли и с сожалением посмотрели на меня и на разбитую машину, лежавшую в кустах. Он протянул мне свою крепкую руку и представился, аккуратно, пожав мою мягкую ладонь, за ним поздоровалась и она. Выражение лица у меня было явно не праздничное, и они принялись меня утешать, рассказывая всякие страшные истории о том, что с кем и где произошло. Вскоре они мне уже не казались странной парой, это были нормальные ребята, но просто очень спортивные. Она, как оказалось, занималась пятиборьем и была довольно известной спортсменкой. Чем занимался он, это как-то умалчивалось, но меня это не слишком интересовало. Полиция все не ехала, а мои новые знакомые не уезжали и терпеливо ждали вместе со мной развязки этой скверной истории. За это время я рассказал им все про мотоцикл и кое-что про себя.

Уже темнело, и начал накрапывать мелкий дождь. И только когда мы сели в их лимузин, вдали наконец показались проблесковые маячки полицейской машины. «Лысый» отвез меня еще и на экспертизу, потом в полицию и уже поздно ночью вез домой. Его спутница спала, переутомленная ненужным приключением. Я сидел на заднем сидении, смотрел на пробегавшие огоньки автомобилей и думал: стал ли бы я вот так просто кому-то помогать, тратя свое время? И хотелось сказать себе: да, конечно, но более честный голос внутри говорил: навряд ли. Когда мы подъехали к дому, он вышел вместе со мной из машины и сунул мне в руку пачку денег за мотоцикл, сказав, что заберет его завтра. Я запротестовал, возвращая деньги, мол, когда мотоцикл, тогда и деньги. «Да бери ты, раз дают, – жестко сказал он и немного погодя добавил: – Вообще-то мы хотели его у тебя так увести, но парень ты оказался неплохой, так что давай, до встречи». Сел в свой лимузин и укатил в ночь. А я еще долго стоял и смотрел им вслед, пока машина не скрылась за поворотом.

Диагноз

Чтобы как-то ее занять, Стив подкинул ей заметку о том, что в их городе открылся филиал лондонского института психологии. Наживка сработала, она обсудила «свою» идею с подругами и уже через неделю безапелляционно заявила мужу: «Я иду учиться». Для видимости он вначале возмутился: что я буду вечерами делать дома, ведь ты будешь все время заниматься, и все остальное в том же духе. А через минуту она уже объясняла ему, какой он тупой, только и знает, что сидеть у телевизора или заниматься сексом, на большее его просто не хватает по причине убогости ума. Когда словесный заряд кончился, она хлопнула дверью своей спальни и повернула ключ.

Оставшись один, Стив чрезвычайно обрадовался. Он поднялся с кресла, тихонько открыл дверцу бара и налил в стакан немножко виски, разбавив его двумя кубиками льда. И не успел он вернуться обратно на диван, как дверь спальни снова распахнулась, она презрительно на него посмотрела и, как плюнув в него, прошипела: «Законченный алкоголик». Дверь снова захлопнулась, уже до утра.

Она начала подготавливаться к учебе еще за месяц: симпатичный портфельчик за полторы тысячи долларов из кожи какого-то экзотического животного, три пары новых туфель, два костюма, платье, четыре юбки, шесть блузок, вымученный у мужа новенький «мерседес» вместо старого трехлетнего BMW и две большие общие тетради в линейку без полей составляли снаряжение новой абитуриентки. Стив был готов еще и не на такие жертвы для своей половины, лишь бы она оставляла его на некоторое время в покое. Как ни странно, за ней потянулись жены всех его друзей, и в его мозгу мелькнуло сомнение: «Неужели и они тоже?»

Первые два года учебы промелькнули как миг. За это время Стив, благодаря знаниям, полученным его женой, узнавал в себе все новые и новые отклонения от психики. Она смотрела на него сверлящим взглядом и задавала какой-нибудь каверзный вопрос. Прежде чем ответить, он долго мучился в желании ответить правильней. И все равно она выносила ему безапелляционный, как приговор, диагноз, с умным видом покачивая головой: «Дебил».

Несмотря на это, дела в его фирме шли как нельзя лучше, оборот за последние два года увеличился в несколько раз. Его имя стало мелькать на страницах местных изданий. В общем, все шло в гору и так, как он хотел. Оставалось пережить еще год аллочкиной учебы, и он его пережил без особых проблем.

Она здорово изменилась. Своим пронизывающим взглядом она сверлила всех приходящих к ним знакомых и после того, как они уходили, ставила им диагнозы: «Все твои знакомые просто идиоты, среди них нет приличных людей со здоровой психикой». Он спокойно, как и подобает дебилу, проглатывал все, что она говорила, и молча шел в свою спальню. Вместе они не спали уже давно, это противоречило каким-то ее новым убеждениям о сексуальной жизни, а ему просто не хотелось.

В день, когда она получила диплом, Стив на радостях напился как свинья, ведь он так долго ждал этого часа. И сейчас, когда у нее на руках был диплом специалиста-психолога, он мог спокойно с ней развестись, безо всяких угрызений совести. Какой-никакой, а все-таки кусок хлеба ей будет обеспечен.

Пират

Пучок волос, как память о былой шевелюре, был равномерно и аккуратно распределен по предательской лысине, пускавшей блики на ярком солнце, как и его чисто вымытый черный «мерседес». Мясистое и добродушное на первый взгляд лицо излучало всем радостно-приветливую улыбку, но хитрющие, широко расставленные глаза, смотрящие на собеседника из глазниц подобно автомату из смотровой щели дота, сразу наводили на мысль, что их обладатель далеко не прост.

Это был довольно крупный мужчина, килограммов сто живого веса тут присутствовало без сомнения, и, несмотря на то, что он совершенно не употреблял горячительных напитков и даже не курил, внешний вид его мог бы быть гораздо лучше. Но и с такой внешностью в свои сорок восемь он умудрился настрогать пятерых детей от трех предыдущих и одной нынешней жены.

При первой встрече с ним немного смущали многочисленные шрамы на руках, лице, шее, но он так мог развлечь собеседника учтивой болтовней ни о чем, что вскоре никто уже не придавал этому большого значения.

Он всегда возникал как-то неожиданно и сразу начинал приглашать в какое-то открытое им новое казино, пытаясь обрисовать его в самых радужных тонах, будто там у него деньги раздают налево и направо. Искушенные и наученные горьким опытом обычно красиво его отшивали, а вновь приобретенные друзья как правило сразу попадались и становились его легкой добычей.

Он любил приглашать кого-нибудь из тех, кто побогаче, якобы по какому-то делу к себе в центральное казино. Когда приглашенный приходил, привратник смущенно извинялся за опоздание шефа, и сразу, откуда ни возьмись, появлялась сказочная фея с выдающейся грудью и бесплатными фишками, которые гость мог бы проиграть в ожидании хозяина. За игральным столом фишки улетали за пять минут, и вскоре гость распаковывал свое портмоне и начинал прощаться с купюрами. А наш хлебосольный хозяин тем временем сидел в своем кабинете и, попивая зеленый чай (он очень берег свое драгоценное здоровье), через монитор наблюдал за посетителем. И только когда ему снизу докладывали о том, что сумма уже оставлена предостаточная, он наконец спускался вниз, страшно извиняясь перед своим гостем.

Вот так же попал туда и несчастный Гера. В течение последних двух лет он пытался осуществить свою давнюю мечту – купить новый автомобиль, и чтобы собрать необходимые двадцать пять процентов для первого взноса, ему приходилось вкалывать с утра до вечера, иногда даже ночевать прямо у себя в кабинете, на кушетке для осмотра пациентов. И заветная мечта была уже в кармане в виде пяти тысяч латов, но тут на его пути встретился он, а все остальное произошло точно по заведенному сценарию.

Гера вышел из казино, весь измочаленный и потерянный, просто жить не хотелось. Радушный хозяин провожал его до дверей, без конца извиняясь за свое опоздание, ссылаясь на жуткую занятость и всяческие другие непредвиденные обстоятельства. Но Гере было глубоко плевать на его слащавые извинения, он проклинал себя за то, что вообще сюда вошел. Его мечта рухнула за какой-то час. Он медленно побрел по улице, сам не зная куда, в голове было пусто точно так же, как в кармане, и очень хотелось плакать.

В тридцать пять лет два дня тому назад защитил докторскую диссертацию по лечению клещевого энцефалита и как дурак попался на удочку этого «красавца». Нельзя сказать, что оправдания перед женой были вполне логичны, но в конце концов, пролив немало слез, она успокоилась, взяв с него клятву больше в казино не ходить. А через пару месяцев эта неприятная история стала понемногу забываться и, наверное, вскоре вообще канула бы в Лету, но одно происшествие снова напомнило о том событии.

В тот вечер Гера сидел дома перед телевизором и смотрел какую-то никчемную передачу, убивая время перед сном, и в это время позвонили из больницы, попросив срочно приехать на консультацию к вновь поступившему, очень тяжелому больному, и тихо добавили: «С большими связями».

Когда Гера зашел в палату и увидел это такое памятное ему омерзительное лицо, в нем пробежала какая-то дрожь, и от неожиданности он остановился и, вскинув брови, с сарказмом произнес: «Вай-вай, каких людей клещи кусают», чем очень удивил дежурного врача. Но через минуту уже приступил к своим обязанностям: осматривал пациента, изучал результаты анализов, пытаясь найти слабое место заразы и нанести ей как можно более чувствительный удар. И все былое сразу ушло, перед ним был такой же пациент, как и сотни других.

Спасать людей было его призванием, и он весь ему отдавался, борясь за жизнь каждого человека как за свою. Но прозвище в больнице ему дали совсем неподходящее – Пират, за белый платок на голове вместо привычной докторской шапочки.

Когда с пациентом было закончено, он направился к выходу и услышал за собой тихое: «Доктор, подождите». Он повернулся и подошел к больному. Тот попросил, чтобы доктор нагнулся к нему поближе, и что-то тихо произнес.

Еще не одну неделю они возвращали больного к жизни, он то проваливался в небытие, то так же внезапно приходил в себя, требовал к себе своего знакомого доктора и о чем-то с ним подолгу разговаривал. В конце концов болезнь понемногу отступила и дала еще один шанс начать жизнь. В день выписки жена в окружении пятерых счастливых детей приехала в больницу, они забрали своего выздоровевшего кормильца и укатили домой.

Прошел месяц, и коллега поинтересовался у Пирата: «О чем же ты говорил с этим своим подопечным?» – «Да он все время обещал, что вернет мне те деньги, даже, как на смертном одре, признался, что я у него не один такой и он обязательно всем все вернет». – «Ну и что, вернул?» – спросил коллега с любопытством. – «Да пока нет, будем ждать обострения».

Обычай

В экспедицию по изучению уклада жизни и традиций народа Тувы я напросился сам и сейчас с восторгом смотрел в иллюминатор на бесконечную разноцветную тайгу далеко внизу. Самолет сделал два круга над широким полем, разгоняя мирно пасущихся коров и дремавших рядом сторожевых собак, и зашел на посадку. Оправдывая свое название «муха», он, жужжа двумя пропеллерами, юрко пробежал по полю и подрулил к почерневшим от времени деревянным домам, стоящим у края поля. Через пять минут возле него уже собралась вся деревня поглазеть на вновь прилетевших и узнать последние новости с «большой земли». Самолет в этих краях был редким гостем, летом – только два раза в месяц, а зимой – и еще реже.

Мы вытащили свои плотно набитые рюкзаки и здоровенные чемоданы. Нам предстояло провести здесь целый месяц, и каждый из жителей этой деревни мечтал заполучить постояльца, на котором можно было бы немного заработать. Но нам уже заранее было известно, что жить мы будем у тувинца Трофимыча на самом краю деревни.

Он смотрел на нас своими любопытными раскосыми глазами и все время подливал зеленый чай из большого алюминиевого чайника, который паровозом дымил через изогнутый хоботок.

– Мой сын тоже студент будет, далеко, там, в Москве, – говорил хозяин и гордо улыбался.

Вдруг дверь заскрипела, и на пороге появился сосед Трофимыча, мужичок невысокого роста, в общем, как и все тувинцы, с лунообразным лицом и восточной бородкой в несколько волосинок. Он устроился рядом с нами на краю скамейки у стола. Сразу же перед ним была поставлена кружка с необычным для нас зеленым чаем, в который добавляется козье молоко и ложка сливочного масла, а вместо сахара – щепотка соли.

Мы тоже решили попробовать этот непривычный напиток. Мне он пришелся по вкусу, а трое моих сокурсников поморщились, отчего Трофимыч и его сосед вовсю смеялись, сощурив свои и без того узкие глаза. Мне показалось, что они забавляются, угощая впервые прибывших в эти края, и радуются реакции на их местную экзотику. Потом Трофимыч ушел по делам, оставив нас на попечение своего соседа Николая.

И вдруг я вспомнил о копченой колбасе салями и черном хлебе, что мы прихватили из дома, и достал из рюкзака наши «неприкосновенные запасы». Мы сами были уже сыты и хотели побаловать нового знакомого нашими деликатесами. Николай с удовольствием принялся за предложенное угощение.

Минут через двадцать нарезанная колбаса и хлеб исчезли в утробе соседа, я нарезал еще, правда, потоньше, вскоре он съел и это. Потом с колбасой было покончено, и ради интереса я стал нарезать просто хлеб – он съел и хлеб. Наконец сосед поднялся и, еле переставляя ноги, отправился к себе домой. Мы еще долго обсуждали прожорливого мужика.

Устав после дальней дороги, я не мог заснуть и вышел на улицу посмотреть на небо, как вдруг услышал приглушенные стоны из соседской будки-туалета, освещенной желтым светом луны. «Мается, сердечный, плохим стулом, – ехидно подумал я. – Не пошел хлебушек с колбаской». Вскоре оттуда вышел сосед и медленно побрел к дому, но, не дойдя до крыльца шагов пяти, развернулся и снова рванул к туалету. Я стоял на крыльце и наблюдал, как этот бедолага совершает прогулки от туалета до дома и, как привязанный к резинке, снова мчится к будке с сердечком. Как сказал бы бравый солдат Швейк, «наша колбаса в сортире».

Утром мы направились в небольшой чум, покрытый корой какого-то дерева. Там нас ожидал знаток местного фольклора. Мы уселись за импровизированный стол: на полу перед нами поставили кружки для чая, и хозяин начал:

– Первый закон уважения к хозяину запрещает отказываться от предложенного угощения, и ни один тувинец его никогда не нарушает.

Мы переглянулись, от всей души пожалев вчерашнего гостя и нашу колбасу.

Вонь

Трамвай номер три, поворачивая возле клуба «Аврора», противно скрипит рельсами, отчего начинают ныть зубы, как перед кабинетом зубного врача, когда слышишь звук бормашины. Перед самым этим поворотом каждое утро в восемь часов стоит маленькая старушка с котомками, из которых доносятся мяуканье, шипение и возня, отчего эти сумки шевелятся, приводя в недоумение народ на остановке. В некоторые трамваи эту странную пассажирку не пускает контролер потому, что от нее исходит неприятный запах и у нее не очень чистая одежда. Его обычно поддерживают пассажиры, и она терпеливо остается стоять в ожидании другого трамвая.

Я бежал со всех ног, опаздывая на работу, и еле-еле успел вскочить в отходивший трамвай. Женщина-контролер оторвала мне билет и ждала, когда я заплачу ей двадцать сантимов. И вдруг я обнаружил, что забыл свой кошелек на комоде возле зеркала в прихожей. Я стал судорожно рыться по карманам в надежде найти там какую-нибудь завалящую монетку, но, увы, – там были только какие-то бумажки и прочий мусор.

Контролерша сузила глаза и принялась меня просто уничтожать своим пронзительным взглядом. Совсем оробев, я начал оправдываться:

– Вы знаете, я на работу очень торопился, я вообще-то честный.

Вот после этой моей последней фразы весь притихший трамвай недоверчиво, как-то криво заулыбался, не сводя с меня глаз и, как в театре, ожидая развязки этой комедии.

Вдруг откуда-то сбоку появилась иссохшая, сморщенная ладонь, на которой лежали двадцать сантимов, я повернулся и увидел ту бабку с шевелящимися котомками.

– Возьми, сынок, потом отдашь.

– А где же я вас найду?

– На базаре, сынок, на базаре.

Никто уже не смотрел в мою сторону, все теперь разглядывали что-то там за окном. Я взял протянутую монетку и поблагодарил старушку. Контролерша с уважением смотрела на нее, и я теперь почему-то был уверен, что она всегда впустит ее в свой трамвай, независимо от желания пассажиров.

Когда я стал у дверей в ожидании своей остановки, ко мне вдруг опять подошла эта бабушка:

– Миленький, ты возьми еще пятьдесят сантимов, тебе ведь сегодня надо что-то кушать.

Я с благодарностью отказался и вскоре вышел.

Потом я встретил ее на базаре, она там продавала маленьких котят и еще какую-то живность. Я вернул ей свой долг в этот же день, через пару часов. И после этого еще очень долго думал о доброте, о пассажирах в трамвае и просто о жизни, в которой с каждым годом я разбирался все меньше и меньше.

Три стороны

Воровка

Она бережно хранила эти фотографии, напоминавшие ей о далеком и совсем близком прошлом. На одной они вместе в Италии, она стоит под кипарисом в клетчатой юбке и серой кофточке, а рядом, слева от нее, расположился Виталий, опершись о дерево. В его руке сигарета, он подносит ее ко рту и вот-вот затянется.

Она откладывает эту фотографию в сторону и смотрит уже на другую, где они лежат возле бассейна с голубой водой на удобных деревянных шезлонгах. Ее брови недовольно хмурятся, когда она видит свою фигуру на этом снимке: живот разделен несколькими жирными складками и слегка наползает на плавки, грудь стала совсем приплюснутой и расплылась, с любопытством поглядывая большими темными сосками в стороны. «Да, – пожалела она, – зря сняла тогда лифчик». Своим лицом она была довольна: после загара на нем не было видно щербинок от выдавленных прыщей. Ксюша еще раз посмотрела на фотографию и вздохнула: могла бы быть и чуть похудее.

На другом снимке они загорали Где-то на хуторе у Балтийского моря – Виталий, совершенно голый, лежал на шерстяной подстилке возле самой воды, а рядом с ним расположилась Ксюша в таком же виде. Их сфотографировала ее сестра, они брали ее с собой в это романтическое путешествие.

Она отложила фотографии в сторону, пошла на кухню, бросила в кружку две щепотки черного чая, залила его крутым кипятком и вернулась к своему занятию, осторожно потягивая напиток. Следующий снимок ее просто развеселил: она стояла в фас, за спиной у нее стоял Виталий, а из подмышек у нее выглядывали его ладони, которые нежно поддерживали ее грудь.

Новый снимок был совсем никакой: он стоял чуть в стороне, какой-то нахмуренный, и даже не смотрел в объектив. Она отложила его и стала рассматривать другие. Некоторые отбрасывала, а более ценные подолгу разглядывала, наслаждаясь воспоминаниями.

Потом она подошла к телефону и набрала номер. Ответил женский голос, и она повесила трубку. Через минуту зазвонил телефон у нее. Она подняла трубку:

– Алло!

Голос в телефоне спросил:

– Это ты звонила?

– Да, я соскучилась.

– Я же просил не звонить мне домой!

– Но я соскучилась, – настойчиво продолжала она.

Там бросили трубку. Она довольно улыбнулась, подумав про себя: если так боится, значит, никуда не денется. И снова вернулась к фотографиям.

Ей не нравилось, что на последних снимках его не было рядом с ней, он старался фотографироваться отдельно. Иногда она просила какого-нибудь прохожего сделать им снимок на память. Он спокойно стоял рядом, фотографировался, а потом, когда добровольный помощник удалялся, без объяснений открывал фотоаппарат и засвечивал пленку. И за последние два года у нее не было ни одного снимка вместе с ним. Но это ее не очень расстраивало: пока у нее есть те, старые, у нее будет все – и новая машина, и неплохие путешествия несколько раз в году вместе с ним, ну и все остальное…

Сладкий

Впервые она увидела его в гостях у своих друзей. Такой элегантный, предупредительный мужчина мог свести с ума кого угодно. В его двадцать шесть лет аккуратно подстриженные волосы у висков были слегка тронуты сединой, что придавало ему вид мужчины, который в этом мире уже кое-что повидал. А когда он после вечеринки предложил отвезти ее домой, у нее просто захватило дух. Даже небольшое недоразумение на правой руке в виде обручального кольца ее ничуть не смутило.

Он направился на стоянку, а она от нетерпения увидеть, на чем он приедет, высунулась за окно. Когда к подъезду подкатила его неотразимая «БМВ», она мысленно ему почти отдалась. Конечно, они не поехали сразу к ее дому, они выруливали по всему городу, растворяя между собой уже невидимый барьер приличия, и вскоре она убедилась, что заднее сидение ничуть не хуже переднего, а может, и лучше.

На следующий день ее глаза блестели, как у сиамской кошки, и мысли вертели хоровод в смышленой головке. «Позвонит, не позвонит… Может, позвонить самой? Нет, нельзя, лучше переждать. А что ждать?» – и все в таком духе. Она взяла в руки журнал, уселась в кресло и стала терпеливо ждать. Прошел не один час. И только ближе к вечеру, когда в голову приходили совсем не обнадеживающие мысли, телефон наконец захрюкал своим противным звонком.

– Алло, добрый вечер, я прошу прощения, можно Алену к телефону?

– Это я, а кто говорит? – спросила она, на все двести процентов зная, кто это.

И потом начался долгий разговор. Из телефонной трубки прямо в ухо Алене лился чистый мед, казалось, еще немного, и она вся растает и потечет куда-то вместе с этими сладкими речами. Она его уже почти любила, и когда он предложил ей немного побыть вместе, она чуть не согласилась сразу. Но она знала коварство этих непостоянных мужчин: за быстрым согласием обычно следует быстрая отставка. Несмотря на все свое желание встретиться, она изобразила деловой тон и отказалась от предложенного свидания, придумав какие-то срочные домашние дела. Он неподдельно расстроенным голосом просительно-нежно промурлыкал в трубку:

– Ну хотя бы на пять минут, я ведь в машине возле твоего подъезда.

Она выглянула в окно и увидела его темно-синюю машину.

Он приезжал каждый день, иногда по два-три раза. Она спускалась к нему вниз в машину, и они или гуда-то уезжали, или просто болтали. Роскошные ярко-красные розы менялись у нее в вазе каждый день. Ему почему-то нравилась цифра девятнадцать, поэтому в его букетах было всегда именно столько цветов. Может, это было потому, что ей было девятнадцать лет, – она этого не знала, но тешила себя надеждой.

И вдруг он не позвонил и не приехал. Она набрала его номер. Трубку подняла женщина. Алена попросила его к телефону. Он начал нести какую-то чушь:

– Да, конечно, завтра на работе увидимся и решим все проблемы.

Она никогда не обсуждала с ним тему его семейной жизни. Только однажды она взяла его за руку и вопросительно подергала за окольцованный палец. На это он отшутился, мол, связали и надели в загсе, и все…

Три месяца пролетели очень быстро, и ей казалось, что он принадлежит только ей, а сейчас она почувствовала, что от нее уплывает то, о чем она всегда так мечтала. Слезы подступали от бессилия, от того, что она ничего не может сделать. Потом приехал он и уже до омерзения просто, но нежным и успокоительным голосом объяснил ей ее нынешний статус. И если ее вдруг что-то не устраивает, они могут расстаться, но он будет от этого очень страдать. Они еще долго о чем-то говорили, она плакала, он ее утешал. Но взять и уйти от него она не могла, что-то ее удерживало. Может, букеты роз, может, воспоминания о его красивых признаниях, может, что-то еще…

Сука

Когда ему на мобильник пришло это лаконичное сообщение: «Сука, тебе скоро конец», он даже немного оторопел. Нет, конечно, он знал, что далек от совершенства, и многие свои недостатки хорошо знал, но тут почему-то даже слегка расстроился. Еще немного полюбовавшись этим посланием, он его стер и постарался забыть, как какую-то досадную ошибку компьютера.

Не прошло и трех дней, как ему снова поступило короткое послание. Единственное, чего этот дружелюбный «телеграфист» не указал, – обратный адрес и имя. Генри почувствовал, как у него от гнева начинает кружиться голова. Он позвонил на телефонную станцию, чтобы выяснить, откуда пришло послание, но приятный женский голос с сожалением сообщил, что оно поступило через интернет и имени пользователя они не знают. Но Генри был уже на тропе войны и решил во что бы то ни стало найти скрытого за сетью компьютеров анонимного обидчика и наказать его по полной программе…

Уже на следующее утро у него на столе лежало название фирмы, которая принадлежала, как выяснилось, его хорошему другу. От этого известия Генри пришел в крайнее удивление. Он уселся в кресло и стал отматывать в памяти время назад, прикидывая в уме, что же он ему такого сделал. За последние два месяца они раза три совместно выгуливали себя по городу, посещая питейные заведения, по пути заигрывая с хорошенькими женщинами. А Где-то около полуночи прощались и мирно разъезжались по домам, к своим семьям.

Офис этого друга находился в пятнадцати минутах езды от центра, но Генри преодолел это расстояние вдвое быстрее. И когда он поднялся на второй этаж, секретарша даже не успела поставить чашки на стол в приемной. Радостная улыбка на лице Рода сразу отмела даже возможность его причастности к этому делу. Они сидели, пили чай, баловались коньячком и просто болтали о всякой всячине. Генри надо было переходить к волновавшей его теме, но не очень хотелось.

Когда к ним в очередной раз зашла секретарша, чтобы что-то спросить, Генри как бы невзначай спросил:

– Род, а какой у тебя базовый номер Интернета?

И вдруг увидел, как лицо секретарши в одно мгновение стало пунцовым, и ему сразу стало ясно, от кого идут послания. Но почему?

Не поднимая глаз, она добавила чая в чашки и быстро скрылась за дверью. Генри пропустил ответ Рода мимо ушей и спросил:

– И давно она у тебя работает? – кивнув в сторону закрывшейся двери.

Род довольно ухмыльнулся:

– Да с тех пор, как иногда подменяет мою жену.

Они рассмеялись, и Род продолжил:

– Ты знаешь, в последнее время она мне поднадоела – требует к себе больше внимания по вечерам, так я ей все время вру, что провожу время с тобой в клубе или еще где-нибудь: сам знаешь, мне же и дома бывать тоже надо.

Генри понимающе кивнул, но говорить ничего не стал.

Они еще немного посидели, и Генри стал прощаться. У дверей он остановил хозяина жестом, мол, далеко провожать не надо, и так скоро встретимся.

Через приоткрытую дверь он увидел сидящую за столом секретаршу, которая что-то старательно писала на листке бумаги. Генри вошел:

– Вы знаете, кто я такой, и несомненно догадываетесь о цели моего визита. А я знаю, кто вы, по вашему посланию.

Пока он все это говорил, она даже не подняла головы, выводя каракули на листке дрожащей рукой. Генри вырвал у нее исписанный лист и предупредил:

– Думаю, вы наигрались предостаточно.

Уже на улице, у машины, он полез в карман за ключами, наткнулся на скомканный исписанный лист и из любопытства развернул его. На нем мелким неровным почерком повторялось одно и то же слово: «сука». Но он был полностью спокоен, так как знал: оно было адресовано совсем не ему.

Петля

Он долго натирал куском хозяйственного мыла тонкую бельевую веревку. Если бы вчера ему кто-нибудь сказал, что он повесится, он просто рассмеялся бы в ответ. Но сейчас ему было не до смеха.

С первой же попытки конец веревки перелетел через сук, попав ему точно в руки. «Ну и дела, как будто сам нечистый подсобляет в этом деле», – удивился он. Ему никогда не приходилось видеть, даже по телевизору, как происходит подготовка к этому невеселому мероприятию, но узел он завязал так, будто занимался этим всю жизнь. Продев через петлю свободный конец, потянул за него, и веревка мгновенно затянулась на высоком суку. Ему стало как-то не по себе, такая сноровка начинала пугать. И мысли о неудачах, заполнявшие его в последнее время, сменились удивлением и испугом. Но руки сами по себе уже вязали петлю для шеи, и он не мог ничего с ними поделать: руки не подчинялись его воле, ими управлял кто-то другой. Пальцы поправили петлю, примерили ее – проходит ли голова. Примерка удалась на славу, и глаза уже начали искать какую-нибудь подставочку для выполнения задуманного.

Но уже хотелось жить. Он пытался бороться с этим непонятным состоянием, напрягаясь, говорил вслух: «Нет, нет!» А глаза уже присмотрели метрах в тридцати небольшую чурку, и ноги направились к ней.

Птицы в лесу устроили настоящий гвалт, который бил по ушам. А жить хотелось все больше и больше. Руки подняли чурку и понесли ее к роковому месту. Он лихорадочно соображал, что делать, и случайно, никогда до этого не вспоминая о нем, произнес про себя: «Господи, Господи…» Почувствовал небольшое облегчение. «Вот оно что!» Попытался вспомнить хоть какие-то молитвы, но он их не знал, стал молиться как мог. И руки-ноги стали его слушаться. Отбросив от себя чурку, стремглав бросился из лесу.

Он выбежал на шоссе и медленно побрел в сторону города, понемногу приходя в себя. Уже через полчаса он подумал: «Вот дурак, от страха даже Господа вспомнил».

…А еще через полчаса его сбила машина, которую занесло на крутом повороте.

Повышение квалификации

Когда босс предложил ей пойти на курсы повышения квалификации за счет фирмы, вначале она очень обрадовалась, но потом в голову стали приходить разные мысли: ну почему именно ее, может быть, у него есть на ее счет какие-то виды в плане не только работы, а чего-то еще? В том, что она хороша, ей сомневаться не приходилось, первое место на конкурсе красоты она получила еще в школе, потом было такое же заслуженное признание в колледже, нескромные взгляды мужчин на улице, поэтому надо было быть начеку. Она стала исподтишка наблюдать за ним, не посылает ли он ей каких-то сигналов, чтобы вовремя их пресечь и на корню предотвратить любые попытки неслужебного характера. Он оставался с ней таким же любезным, как и ко всем служащим фирмы.

Изо дня в день он приходил в офис, приветливо общался со своими работниками, интересуясь их проблемами, и, конечно, не забывал и о ней, справляясь, как ее успехи на курсах. Она охотно рассказывала о новых разработках, предлагаемых в отрасли, незаметно наблюдая за ним, не выкажет ли он хотя бы каким-нибудь жестом своего особенного расположения к ней. Но он, только рассказывал ей о своих детях, о жене и других вещах, связанных с его семьей, а потом поднимался и отправлялся в кабинет к другому сотруднику, беседуя со всеми примерно об одном и том же. Это начинало ее раздражать, и даже появилась какая-то дурацкая ревность – почему он уделяет ей столько же времени, сколько и всем остальным.

На занятиях она пыталась вникнуть в каждую мелочь, чтобы потом заслужить похвалу своего босса, и даже сделала несколько предложений по введению новых технологий. Шеф ее внимательно выслушивал и просил разобраться во всем как можно глубже. Она корпела над бумагами до позднего вечера, высчитывая каждую мелочь; ей хотелось стать незаменимой.

Через три месяца курсы закончились, ей подняли зарплату на тридцать процентов и перевели в другой кабинет, более просторный, с окнами, выходящими на городской парк, с люстрой стиля модерн под высоким потолком и очень удобным рабочим столом с не менее удобным креслом. Но самое главное было то, что стены, разделявшие ее с сослуживцами, были не из прозрачного стекла, а из оштукатуренного кирпича, оклеенного белыми обоями в синюю полоску; тут можно было и зевнуть, и накрасить ресницы без опасения, что за тобой кто-то наблюдает, и даже просто съесть бутерброд.

Она сидела на своем рабочем месте или уткнувшись в бумаги, или ведя по телефону длинные, утомительные переговоры с клиентами. Босс стал заходить к ней не так часто, как раньше. Но когда раздавался предупредительный стук в двери, у нее внутри все сжималось. Она продолжала чего-то ждать. Он заходил, интересовался ходом дел и снова уходил. Вечером, лежа в постели, она размышляла о своем непонятном страхе и этом томительном ожидании какой-то развязки. что-то ей подсказывало, что не все так просто, но ничего не менялось.

Весь коллектив собрался в загородной резиденции фирмы, чтобы отметить двадцатилетие со дня ее создания. Море охлажденного французского шампанского разгорячило головы присутствующим, кто-то танцевал, кто-то гулял по парку, или удобно разместившись возле стола для фуршета, поглощал постоянно сменяющие друг друга изысканные закуски. Она пила шампанское и чего-то ждала, ища взглядом кого-то среди гостей.

Тот, кого она искала, стоял с бокалом возле бассейна, что-то рассматривая на дне. Изобретение французских монахов вскружило ей голову, она подошла к нему вплотную и выдохнула:

– Ну что ты от меня хочешь, скажи!

Он посмотрел на нее своими голубыми глазами и тихо произнес:

– Чтобы ты меня об этом спросила.

Воин

Когда ему исполнилось двадцать, ему казалось: все, жизнь уже прошла, скоро конец; в тридцать пять он чувствовал себе немного лучше, успокаиваясь тем, что до сорока еще далеко; в сорок пять он заявил, что этот возраст является промежутком между началом полового созревания и импотенцией, и впервые почувствовал, что жизнь только начинается.

Он не мазал лицо кремом, не ходил к косметологу – в общем, не старался казаться моложе, чем был на самом деле. Каждую морщинку на лице он считал шрамом, который ему нанесла соперница-судьба, и не пытался от них избавиться.

Каждый год он отправлялся в какое-нибудь путешествие: если были деньги, его можно было искать на другом конце света, если денег не было, то в радиусе сорока километров от дома.

За этот отрезок жизни его друзья уже по нескольку раз поменяли дома, машины, жен, лошадей, он же оставался верен старинным традициям и обязательствам, данным перед богом в церкви, спокойно жил с одной и той же женой и исправно плодил детей.

Но вот однажды в его город приехала на практику новоиспеченная медсестра. Вся мужская половина города стреляла в нее из глазниц пулями желания самого крупного калибра. Только Дин не обращал на нее особого внимания, так, глянет мельком, и все.

Городок побурлил немного желанием и затих.

Однажды Дина лягнула его серая кобыла, оставив отпечаток подковы на правом плече. Он ни за что не пошел бы к докторше, сделал бы себе сам спиртовой компресс, и все бы обошлось. Но жена, увидев распухшее плечо, запричитала и настояла, чтобы он показался врачу.

Дин принял душ (ему казалось, что от него несет потом за версту), сменил трусы, носки и отправился в медпункт.

Не любил он раздеваться перед посторонними людьми, чувствовал какую-то незащищенность, когда стягивал с себя свитер и его рассматривали, как лошадь на продажу.

Она долго ощупывала его руку и расширенными от удивления глазами разглядывала четыре округлых шрама на его теле:

– Откуда это у вас, вы воевали?

Чуть помедлив, он сказал:

– Можно сказать, да.

Ее глаза округлились: перед ней был герой, тело которого пробили пули врага.

– Вы знаете, нам с вами надо поехать в больницу и сделать рентген, иначе это может плохо кончиться.

Дин кивнул, соглашаясь:

– Надо – значит, надо.

До центра надо было ехать километров шестьдесят пять, и вызывать «неотложку» не стали.

У нее был неплохой старый «фордик», она села за руль, Дин рядом, и они попылили по проселочной дороге к автомагистрали.

Путь был неблизкий, и чтобы как-то скоротать время, она попросила его рассказать что-нибудь о себе. Он не особо любил распространяться о себе, но в ней было что-то такое, что захотелось произвести на нее впечатление.

Чем больше он рассказывал, тем больше ей нравился: «Какой мужчина! Воевал, путешествовал, – таких сейчас просто нет!» Она отрывала взгляд от дороги и смотрела на него восторженным взглядом.

Рентген и консультация врача заняли всего час. К счастью, перелома не было, руку просто крепко перевязали, и они покатили назад. Когда проезжли мимо кемпинга, Дин, сам не зная зачем, предложил выпить чашечку кофе.

…Она целовала его в губы, в шею и, осторожно прикасаясь к круглым шрамам на правой груди, называла его «мой воин». Он же как мог ласкал ее неперебинтованной рукой, называя «моя спасительница».

Они вернулись, когда уже стемнело. Дома не спали, волновались, что его положили в больницу. И как же они обрадовались, что он вернулся. Наскоро накрыли на стол, угостили чем могли и докторшу, извиняясь за причиненное беспокойство.

Старший сын пошел ее провожать, а отец погрозил ему вдогонку пальцем:

– Смотри у меня, без шуток, герой.

Потом Дин развязал руку и долго мылся в душе, с усмешкой рассматривал свои круглые шрамы, вспоминая, как по пьянке напоролся в стогу на вилы, но это была уже совсем другая история.

Жена

Где ее носило по свету, было известно только Богу. И когда он шел на встречу с ней, вернее, со старыми школьными друзьями, ему было невыносимо любопытно, как она сейчас выглядит, сильно ли ее изменили годы.

Марина тщательно собирала его на эту встречу, чтобы он выглядел как можно лучше и не ударил в грязь лицом перед своей первой женой. Она проводила его до самого лифта, а потом смотрела в окно, как отъезжает его машина. А когда он уехал, ей стало почему-то очень грустно и чуть-чуть захотелось плакать, она даже немножко поплакала, но об этом знала только она.

Сорокалетние однокашники почти не изменились за прошедшие двадцать пять лет, ну только совсем немного посеребрились волосы, и некоторые девчонки стали покрупнее, а глаза у всех остались те же: задорные, со смешинкой у бывших разгильдяев и серьезные, какими были уже с первого класса, у записных умников.

Игорь волновался, она немного запаздывала, и когда в дверь позвонили, внутри что-то екнуло.

Они не виделись уже много лет, с тех пор как с их ребенком случилось несчастье. После этого они больше не могли быть вместе, казалось, судьба развела их навсегда и они останутся в памяти друг друга такими, какими были много лет назад. Но эта встреча всколыхнула давно забытое, оставившее в сердцах двух людей непроходящую боль.

Ирена совсем не изменилась, она была такая же красивая, как будто они расстались вчера. Они обнялись как старые добрые друзья, и у обоих на глазах выступили слезы. Она отступила на шаг, окинула его взглядом и радостно сказала:

– Я так и думала, что ты выглядишь хоть куда. – Ну уж получше, чем твои американские «биг-маки», – вставил неисправимый юморист Колька, намекая но то, что она живет в Бостоне, и сразу полез целоваться.

Игорь отошел в сторону и ждал, пока она со всеми переобнимается и расцелуется, оставляя на щеках свою ярко-красную помаду. Он налил себе текилы в маленький стаканчик и одним махом опрокинул его, без лимона и соли.

По старой памяти за столом их посадили рядом, но поговорить о чем-то своем не удавалось – все время призносились какие-то тосты, школьные воспоминания лились рекой, звучал смех. Постепенно гомон притих, все разбились на небольшие компании, совсем как в школе, но говорили уже о насущном. Мужики – о проблемах на работе, о рыбалке и о женщинах, и, конечно же, чужих. Девчонки критиковали современную моду, чересчур короткие юбки и клешеные брюки, в которые они, к сожалению, уже не могли влезть.

На улице стало совсем темно. Игорь предложил ей выйти с ним на балкон покурить. Они закрыли за собой дверь. За стеклом было видно, как два красных уголька поочередно освещают то одно, то другое лицо. Им было что вспомнить и было о чем поговорить.

– Давно ты замужем?

– Была лет десять.

– Не понял.

– С ним произошло несчастье.

– Извини, я не знал.

– Как ты?

– У меня все хорошо.

– Я знаю, мне писали.

– Слышал, ты родила сына?

– Да.

В воздухе повисло молчание. Они еще немного постояли на балконе и зашли в комнату. Игорь почувствовал, что можно было бы уже ехать домой.

Вдруг кто-то снова позвонил в двери. На пороге стоял парень лет семнадцати, неловко переминаясь с ноги на ногу:

– Меня папа прислал маму проводить домой.

У Игоря сжалось сердце – мать этого парня, Лилька, рожала в один день с Иреной. И, чтобы не ошибиться, он спросил:

– Лиля, это твой?

Она молча кивнула. Игорь подошел к нему, обнял за плечи, посмотрел ему прямо в глаза и сказал:

– Какой ты уже большой вырос! – и чуть не добавил: «Сынок».

Он присел с ним за стол и долго расспрашивал, где он учится, как живет, где гуляет и о многом другом. Потом он со всеми попрощался, вышел на улицу и отправился домой. На глубоком черном небе ярко блестели августовские звезды, он поднял голову вверх и произнес вслух: «Я знаю, что ты Где-то там, у Него, и у тебя все хорошо».

Марина не могла сомкнуть глаз, лежала на боку, с головой накрывшись одеялом. И когда в дверях стал поворачиваться ключ, она не вскочила, как делала это обычно, а продолжала лежать с закрытыми глазами. Игорь, не разуваясь, прошел в спальню и сел на край кровати. Но она все равно не открывала глаза и показывала всем видом, что спит. Тогда он нежно погладил ее по голове и сказал:

– Не притворяйся, ты не спишь, я знаю.

Тогда она сразу открыла глаза и спросила:

– Ну как там было?

Они разговаривали всю ночь, переживая вместе то, что было, и еще раз почувствовали, что нет людей ближе на всем белом свете, а под утро, когда на небе появились первые всполохи, заснули, крепко обнявшись.

Проза

Он лапал своими пухлыми пальцами ее грудь, сжимая изо всех сил, потом его рука опустилась ниже, он стал тискать ее бедро, пытаясь себя этим хоть как-то распалить. Но его мужское достоинство болталось между ног подобно переваренной сосиске и не подавало никаких признаков любопытства. Убедившись полностью, что второго раза не получится, он позволил Клавдии надеть халат, а сам голым задом уселся на деревянный табурет и закурил.

Ему не хотелось уходить вот так сразу, в его далекой стране такая женщина, как Клавдия, стоила не каких-нибудь тридцать долларов, а несоизмеримо дороже. Поэтому он сидел голышом на табуретке и чего-то ждал, распространяя вокруг себя запах дорогих американских сигарет. Говорить ему с ней было не о чем, да если бы он и хотел с ней побеседовать, разговора бы не получилось. Она знала по-английски всего несколько фраз, которые, скорей всего, выучила совсем недавно, и повторяла их, как попугай, наверное, не понимая даже полностью их смысла. Но его это не волновало, для него главным в ней было красивое тело и хорошенькая мордашка, не тронутая косметикой.

Когда он увидел ее возле отеля, она совсем не напоминала проститутку. Вначале ему даже показалось, что она гид-переводчик, и он попытался у нее что-то спросить. Но услышал в ответ заученную фразу на английском: «Тридцать долларов». Он сразу ответил: «Извините», отошел в сторону и стал наблюдать. Хоуп заметил, что она страшно смущается, когда на нее кто-то пристально смотрит, и кажется, что ее щеки покрываются легким румянцем. Это ему понравилось и даже стало как-то возбуждать. Он снова подошел к ней и спросил, говорит ли она по-английски. Она отрицательно покачала головой, пряча глаза. Да, она ему определенно нравилась.

Впервые за всю жизнь ему пришлось ехать к проститутке, да притом еще на трамвае. Стиснутый со всех сторон не очень доброжелательными пассажирами, он с интересом поглядывал на них: люди как люди. Жена предупреждала его, что это страшная, жуткая страна и он может оттуда не вернуться, но Хоуп был любителем острых ощущений, поэтому решил свой отпуск провести здесь.

У Клавдии это был первый рабочий день. В трамвае она проклинала все на свете, в особенности свою школьную подругу, которая несколько последних месяцев помогала ей с дочкой деньгами и все время советовала по своему примеру немножко подзаработать на «любви» в свое удовольствие. Этот самоуверенный иностранец вызывал у нее отвращение и к нему, и к самой себе. Она пыталась не задумываться, что будет, когда они приедут к ней домой, просто стояла, прижатая к своему будущему партнеру, думая про себя: «Шлюха, шлюха, шлюха».

Трамвай катился медленно, изредка выплевывая пассажиров и вбирая в себя новых. Остановка была как раз напротив ее дома. Ей очень не хотелось встретиться в подъезде с кем-нибудь из соседей. Но по закону подлости, когда она стала открывать дверь в квартиру, соседка как раз вышла с мусорником и с любопытством уставилась на ее спутника.

Хоуп впервые переступил порог квартиры жителя этой страны. Его распирало любопытство: какая там обстановка, какие комнаты, что они едят. Там, дома, он наслушался разных небылиц и теперь мог сам проверить, сколько в этом правды. Все, что ему говорили дома, было полным враньем: квартира была обставлена со вкусом, под потолком висела небольшая хрустальная люстра, правда, габариты помещения были маловаты.

Клавдия сняла плащ, скрывавший ее аппетитные формы, и пошла на кухню, оставив Хоупа одного в прихожей. Он был удивлен – она вела себя с ним так, словно не она час назад зазывала его.

Она открыла холодильник, сама не зная зачем, а в голове копошилась мысль: «Что делать, как дальше себя вести?» Но эту проблему Хоуп разрешил сам: он зашел на кухню и прижался к ее спине. Так это и началось…

…А сейчас Хоуп подумывал, что пора собираться в отель. Он встал с табуретки, поднял разбросанные рядом с кроватью вещи и стал одеваться. Клавдия сидела на краю кровати, уставившись ничего не видящим взглядом за окно, ей уже не надо было никаких долларов, она не могла дождаться, когда уйдет этот похотливый кобель. Но Хоуп собирался медленно, обстоятельно. Когда он был полностью готов, из внутреннего кармана пиджака достал толстое кожаное портмоне, отсчитал тридцать долларов и положил их на кровать рядом с ней, поблагодарив по-английски:

– Thank you, my girl.

«Как в магазине», – промелькнуло в голове у Клавдии. Она поднялась и пошла проводить его до дверей.

У порога Хоуп скользнул взглядом по фигуре Клавдии, и у него мелькнула мысль: может, остаться еще? Но она, словно почувствовав его намерение, быстро открыла двери и вытолкала его, повторяя: «Гуд бай, гуд бай, гуд бай».

В отель Хоуп возвращался на такси. Он был очень доволен тем, как провел вечер и, совершенно раздобрившись от приятных воспоминаний, сунул таксисту пятьдесят долларов. Тот обалдел от привалившей удачи, жал на газ и крутил баранку, демонстрируя залихватскую езду.

Клавдия стояла под душем, стирая с себя запах чужого тела жесткой, как проволока, мочалкой. Стоило ей вспомнить, как он слюнявил, целуя ее в губы, тошнота сразу подступала к горлу. Она себя мылила, мылила, пытаясь смыть с тела то, что попало в душу.

А через час она ехала в трамвае к подруге, чтобы забрать свою дочку, с содроганием вспоминала сегодняшний день и успокаивала себя тем, что это было в первый и последний раз…

Паром

Ее муж ходил в море уже лет двадцать пять. Она подцепила его на одной вечеринке, отбив у коллеги, фотомодели по прозвищу тощая Ленка. Тогда он еще был женат и изредка накатывал в их город – попить водочки, потратить деньги на хорошеньких девчонок вдали от родных стен. Так он и барражировал между белорусской столицей и своим кораблем.

Вскоре брак его распался, но все его попытки узаконить свои отношения с ней натыкались на бетонную стену. Однажды она уже была замужем, и повторять опыт семейных отношений у нее не было никакого желания. Но он был настолько упертый мужик, что в конце концов взял измором эту неприступную крепость.

Ее первый муж практически не уделял внимания своему сыну, а Сергей был совсем другой человек: он то привезет малому (так называла его мать) какую-нибудь шмотку из-за границы, то подкинет несколько долларов для баловства, в общем, вел себя так, как подобает нормальному моряку. Конечно, такое отношение к ребенку ее подкупило, и вскоре они переехали жить к нему в город.

Он уходил в море, а она на несколько месяцев оставалась одна. Отвозила ребенка в частную школу и возвращалась домой, там что-нибудь шила и смотрела по телевизору все без разбору, а иногда звонила его брату Виктору и болтала часами с его женой.

Это начинало ее утомлять, она привыкла к более живой жизни там, у себя дома, а здесь все было чужим: и этот дом, и эти деревья, и люди, говорящие на другом языке, – абсолютно все.

В те недавние времена она работала в модельном агентстве, ее фотографии появлялись на первых страницах модных журналов, ее без конца беспокоили поклонники, приглашали на тусовки, в рестораны, вокруг нее все бурлило. А сейчас, в свои двадцать семь, она напоминала себе пенсионерку, и все стало ее раздражать. Она была уверена, что достойна большего.

Когда Сергей увидел ее впервые, он забыл свою подружку Ленку в одно мгновение.

Как он пытался ей понравиться, круги наматывал вокруг ее работы, чтобы «случайно» встретить, водил в рестораны, и только когда кончались деньги, исчезал на пару месяцев, а потом возвращался и все начинал сначала. Снова отбивал ее от подступавших со всех сторон кавалеров, пытаясь закружить ее в любовном танце.

Ему нравилось, что в его доме появились она и десятилетний малыш, сразу стало как-то теплей и уютней, и он уже знал, что кому-то нужен. Все самые свирепые шторма и ураганы нипочем, когда знаешь, что дома тебя ждут.

Когда он приходил с моря, ее настроение сразу менялось: рядом был он, такой сильный и добрый, с кучей подарков ей и ее сыну. Два месяца на берегу они жили настоящей полной семьей. Отпуск подходил к концу, к концу подходили и деньги, и он снова скрывался за горизонтом, а она снова начинала хандрить.

Однажды кто-то из его друзей сказал ему, что видел его жену на берегу в городе с каким-то мужчиной, они сидели в кафе и что-то пили. Он на это никак не отреагировал, но после этого рейса ничего ей не привез. Она этого даже не заметила, так была ему рада. А у него что-то засело внутри. Потом еще кто-то видел ее с этим неизвестным мужчиной.

Положительный тест на беременность и обрадовал ее, и обеспокоил – все-таки ему не тридцать. «Нет, никаких абортов, буду рожать», – решила она для себя.

Чтобы чаще бывать дома, он перешел работать на паром – два дня в море, одна ночь дома. Ревность буквально душила его: «Я в море, а она с кем-то по кабакам ходит! Может, и ребенок не от меня».

Если мужчина в сорок восемь лет становится отцом, это превращается в смесь отцовских чувств с чувствами, близкими дедушкам. Сергей очень изменился. Он почти перестал замечать ее. Приходил домой, вначале брал на руки сына, потом гладил кошку и только после этого приветствовал жену стандартным поцелуем. Ее это бесило, она начинала ревновать его и к кошке, и неизвестно к кому. Вскоре они стали спать в разных комнатах.

Жена его брата между прочим намекнула ей, что на его новом пароме ходит в море много женщин. И все в ней забурлило.

Они почти перестали разговаривать, так, о самом необходимом. Иногда ее нервы сдавали, она закрывала ладонями глаза и плакала.

Возвращаясь из рейса, он не сразу спешил домой, заходил в бар на морском вокзале и пропускал с коллегами пару-тройку стаканчиков виски. Он не мог больше так жить, надо было что-то менять.

В день святого Валентина все бегут поздравлять своих возлюбленных, а если их нет, то просто порадоваться за тех, кто влюблен, и опрокинуть рюмку-другую.

Он пришел домой без цветов, поиграл с кошкой, походил по комнате и, решившись, сказал ей:

– Пойдем посидим где-нибудь.

Она долго прихорашивалась у зеркала и когда убедилась, что все в идеале, вышла из своей комнаты.

Они смотрели друг на друга сквозь пламя свечи на столе и не знали, о чем говорить. Наконец Сергей собрался с духом и сказал:

– Долго мы с тобой никуда не выходили.

Она пожала плечами:

– Так ты меня никуда и не выводишь.

– Но кое-кто ведь тебя выводит, – напрямую врезал Сергей. – Мы должны во всем разобраться раз и навсегда.

Со стороны были видны ее растерянное лицо, удивленные глаза. Он жестикулировал и горячо что-то говорил. Внезапно их роли поменялись, его лицо приняло извиняющееся выражение, говорила что-то она. Она попыталась уйти, но он ее взял за руки и, оправдываясь, что-то объяснял.

Домой они возвращались на такси, у нее на коленях лежал большой букет роз, он держал ее за руку и боялся отпустить.

«Странные эти мужчины: два года молчал, выкручивал свою душу, чтобы потом узнать, как я с его братом несколько раз пила днем кофе», – думала она.

«Странные эти женщины: нет чтобы сказать, что пила с моим братом кофе, два года молчала, а может, не только кофе пила», – думал он.

И так продолжалось всю жизнь.

Соседи

Если у вас никогда не возникало желания плюнуть на балкон своему соседу снизу, если он терпеливый бедолага и спокойно сносит ваш слоновий топот по ночам, тихонько подпевает громогласным песням, которые вы затягиваете со своими друзьями после полуночи, болеет вместе с вами на спортивных телепередачах и с интересом прислушивается к игре ваших детей на фортепиано, радуясь за них, – значит, или вы лгун, или вам несказанно повезло.

Когда эта удивительная семья оказалась нашими соседями снизу, мне они очень понравились – доброжелательные и вроде приятные люди. Мы регулярно раскланивались, встречаясь в подъезде, справлялись о делах, погоде и прочей чепухе. Казалось, ничто не нарушит этих добрых отношений. Если бы не злополучная кровать… как-то его жена встретилась в подъезде с моей половиной. И, нахмурив свои выщипанные брови, с видом школьной учительницы объявила:

– Вы знаете, вы с мужем очень скрипите по ночам своей кроватью.

Моя Лорита оцепенела лишь на секунду, но тут же парировала:

– А вы не прислушивайтесь, скрипите тоже, – повернулась и пошла к лифту.

Так была объявлена война. Вначале мы еще говорили друг другу «Здрасьте» сквозь зубы и с кривой улыбкой. Но потом и это кончилось. Мой младший сын набил рожу их интеллигентному мальчику Петеньке, который был на три года его старше. Ну, как обычно бывает, к этому происшествию сразу подключились родители, и отец помог Петеньке надавать тумаков моему сыну.

…Моя жена распялась в проеме двери, не выпуская меня на разборки с «ихним папкой». Мои угрозы разлетались по всей квартире, ударялись о стены, потолок и, отскакивая, через пол проникали в уши наших соседей. От того, что я наобещал им сделать, мне самому потом стало страшно, но в тот момент я их уже просто засолил в бочке из-под капусты. Потом, как и положено любому горячему предмету, я остыл и лег спать.

Этой ночью я вел их на расстрел к волчьему оврагу. Они молили меня о пощаде. Его жена валялась у меня в ногах, обещая все что угодно за сохраненную жизнь. Он попросил не завязывать ему глаза. Я с легкостью это пообещал. Но в последний момент у меня дрогнула рука, и я поставил условие – переехать на другую квартиру. Он не согласился. А мне во сне так захотелось в туалет, что действие прервалось. Я соскочил с кровати и потрусил к горшку. Когда же снова провалился в сон, оказалось, что уже я стою на краю оврага, а он лыбится, убийца, заряжает винтовку и вот-вот выстрелит, гад. Но я, слава богу, перед сном напился воды, и снова с кровати скок – и был таков.

Утром мы столкнулись с ним в лифте. У него на голове была смешная узбекская тюбетейка. «У, душман», – подумал я про себя. Но головой в знак приветствия кивнул. Он мне тоже кивнул, и его тюбетейка соскользнула на нос. Я улыбнулся. Он улыбнулся тоже.

Мы снова стали здороваться, а наши дети бегать по улице вместе.

Джонни

Памяти друга моего друга

Я его совсем не знал, только из рассказов друзей пришел ко мне образ этого человека. Когда моя жена впервые увидела его в магазине с двумя тележками, до отказа заполненными продуктами, она была удивлена, насколько он велик по сравнению с окружающими людьми (в его горсти мог запросто поместиться трехмесячный котенок), и когда они познакомились, ее маленькая рука просто утонула в его большой и мягкой ладони.

У этого большого человека была добродушная, поистине детская улыбка и большие веселые глаза. Когда он произнес свое имя: «Джонни», слух неожиданно обрадовал мягкий грузинский акцент. Но имя его очень удивило, ей казалось, что в его южной стране оно должно быть каким-то другим. Старинный друг нашей семьи Бесо, который их познакомил, был троюродным братом Джонни. Когда они стояли рядом, они были удивительно похожи, просто Бесо был как бы сдутый Джонни, несмотря на то, что он тоже не маленький мужчина.

Каждые полгода Джонни приезжал в наш город и, как бы по традиции, уходил отсюда в море, предварительно пожив у своего друга и родственника, попев с ним теплые грузинские песни вперемежку с добрыми тостами, а потом опять навстречу штормам, ветрам и новым странам. Он не мог долго сидеть на одном месте, и его сердце всегда тянуло вдаль, к чему-то неизведанному, интересному, поэтому он и выбрал профессию моряка.

Они долго стояли посреди супермаркета, забыв про покупки, и болтали втроем, как будто были знакомы с Джонни целую вечность, и расстались добрыми друзьями. Потом они поехали домой с заполненным до отказа задним сиденьем, там они стали жарить шашлыки и пить милое их сердцу песенное грузинское вино. Больше им встретиться было не суждено. Через несколько месяцев я как-то позвонил Бесо, его голос был перехвачен болью, и он просто не мог говорить.

Когда в Стамбуле при сорокапятиградусной жаре нужно было чистить танк из-под нефти, боцман Джонни спустился туда вместе с молодым матросом. из-за жары испарения так сильны, что вскоре он почувствовал, как покруживается голова, и вдруг увидел, что матрос лежит лицом вниз на скользком от расплавленного битума полу нижней палубы. Джонни схватил его в охапку, как ребенка, и полез с ним вверх по трапу, быстрее к свежему воздуху. Они не добрались всего один пролет: матрос лежал недалеко от спасительного люка, а Джонни, потеряв сознание, соскользнул вниз.

Говорят, что в то время, когда его хоронили, корабль с командой, изменив курс, свернул в Поти, чтобы попрощаться со своим боцманом.

Вот такой был Джонни.

Заноза

Воздух в баре, возле пивной Джевера, всегда пропитан густым дымом и запахами десятков разнообразных французских духов от веселеньких посетительниц этого заведения. Я тысячу раз говорил Янке, чтобы тот поставил дополнительно пару кондиционеров, но он вечно ссылался на маленький профит и откладывал реконструкцию на более подходящие времена. Попросту он был ужасный скряга. Тысячу раз обращаясь ко мне с просьбой выручить деньгами, он ни разу не получил отказа. Но хоть раз угостил бы меня просто кофе, о капуччино даже мечтать неприлично, в тридцать восемь сказкам уже не верят. Мне не нравилось, что меня тут встречают как близкого родственника, правда, в надежде побыстрей красиво опустошить мои карманы.

Я никогда не был большим праведником, но к Богу относился с уважением и часто в компании любителей легкой жизни за кружкой хорошего грога разглагольствовал о наших смертных грехах и возможных способах их избежать, несмотря на их кажущуюся неотвратимость. В споре я был просто неудержим, и местные девчонки восторгались моими рассуждениями о женской добродетели, иногда на их глаза даже наворачивались слезы. Но как только в зале появлялись клиенты, слезы моментально высыхали, глаза становились томными, а на губах появлялась многообещающая улыбка, испепеляющая мои философские потуги.

В тот памятный для меня день я появился в баре часиков в семь вечера, народу было не густо, человек пять-шесть, точно не помню. Но зато как с этой старой лошадью Мартой в баре появилась она, я запомню навсегда. Меня как током пронзило от ее бесстыжих зеленых глаз и притягивающих, как магнитом, вызывающе накрашенных откровенно сексуальных губ. Голова моя пошла кругом.

Марта кивнула мне, и они уселись напротив, через столик. Я выдержал паузу, поднялся, подошел к ним и с присущей мне чертовской галантностью поинтересовался насчет сегодняшнего вечера, ляпнул еще какую-то чепуху и присел на край стула рядом с ними. И, постаравшись скрыть распиравшее меня желание познакомиться со спутницей Марты, как бы невзначай спросил:

– Да, кстати, как зовут твою подружку?

Эта секс-машина стоимостью Где-то сто пятьдесят долларов за ночь, прозванная Лошадью за свою удивительную работоспособность, как и за способность соображать, посмотрела куда-то мимо меня и процедила сквозь здоровенные зубы, обрамленные узкими губами с небольшим шрамом над верхней:

– Не мешай работать, сейчас сюда клиенты прибудут, – и с расстановкой добавила:

– Не смущай, новенькая она, ей впервой под зеленый ложиться, сделай доброе дело, отвали.

Упрашивать меня было не надо, и я снова устроился на стульчике возле стойки, бросая время от времени в их сторону косые взгляды. Нравилась мне эта девчонка до удивления, и как-то было муторно на душе оттого, что сегодня вечером ей кто-то сунет в руку измятую зеленую бумажку, под стать которой она выйдет из номера уже утром, после первой рабочей ночи. Лет десять тому назад я работал барменом в одном из престижных баров нашего портового города, но мне никогда не приходилось пользоваться услугами платных девчонок. Что ты за мужик, если не можешь найти себе бесплатную, любящую, которая встречает тебя в любое время суток с распростертыми объятиями?

В бар понемногу потек народ, шелестя вновь введенными латами и вечнозелеными долларами, при виде которых у многих потеет под мышками и приятно кружится голова. Любит народ денежки, и как его от этого ни отучали, всегда пытается заработать любыми путями. Гомонящая толпа в одно мгновение заполнила весь зал, и между столиками засновали официантки в фирменных майках с названием бара на выпирающей груди. Зазвенели бокалы, застучали, заскрипели с жалобным стоном о фарфоровые тарелки ножи и вилки, народ приступил к трапезе с нехилым количеством темного пива и светлой текилы, закусывая ее ярко-желтым лимоном.

Мне на них на всех было начихать, волновало только одно, верней, одна из этой толпы. Появилось желание каким-то образом выдернуть ее из этого общества и не дать произойти тому, к чему ее с таким усердием готовит Марта-лошадь. Народ гудел потревоженным ульем, выплескивая в атмосферу бара смех, веселую ругань заядлых спорщиков и клубы сигаретного дыма.

Время шло к «раздаче», самцы начинали зыркать по сторонам в поиске подруги на сегодняшнюю ночь. У меня засосало под ложечкой: в напарницу Марты вперлось сразу несколько взглядов. Нельзя было терять ни минуты, я быстро решился: поднялся и подошел к Марте, выпалив ей залпом:

– За девчонку плачу я, поэтому не выпендривайся и познакомь нас побыстрей – сама знаешь, меня дома жена ждет, опаздывать мне не с руки.

Марта просто обалдела от моего скоропалительного решения и, зная меня как морально устойчивого типа, спросила:

– А двести баксов дашь?

– Дам, – быстро ответил я, пребывая в эйфории гордости за самого себя и задуманного мной благородного поступка.

После того как я отсчитал прекрасной Леночке двести зеленых, она шла под руку со мной по улицам Старого города. Я пытался вести с ней какую-то учтивую беседу, вроде и не было между нами каких-то расчетов, просто так, приятное знакомство, и все. Напрягая всю свою память, пытался что-то рассказать об архитектуре, что когда было построено, кто где родился, ну и в таком духе. Половину врал, ну а вторую половину вроде бы говорил правду. А она как-то на меня странно смотрела и улыбалась. От этой улыбки мне становилось тепло и хотелось сказать, что я с ней спать не буду, просто необходимо было вырвать ее из этого дерьма. Но что-то меня удерживало, и я продолжал рассказывать о достоинствах нашей архитектуры.

Так незаметно мы подошли к большому серому зданию возле музея изделий из камня, она, ни слова не говоря, нежно потянула меня в открытую дверь подъезда. Все, решил я, надо прямо тут ей сказать, чтобы она не думала, что я способен опуститься до того, чтобы воспользоваться нуждой женщины и лечь с ней спать за деньги. Но она отпустила мою руку и быстро поднялась на первый этаж в квартиру номер два, через секунду открыла дверь и жестом пригласила войти.

Утром, когда я, проклиная все на свете, натягивал на себя штаны, в ужасе предвкушая семейный скандал, услышал из-под одеяла довольный Леночкин голос:

– Марта меня предупреждала, что на этой работе попадаются в основном свиньи, но мне кажется, она была не права.

До сегодняшнего дня мне тоже очень хочется в это верить.

Еще раз про любовь

Он бил ее раз в неделю, чтобы помнила, что она его жена. Ее высокий чистый голос разносился по всей округе, оповещая соседей, что у Дмитрича сегодня боевое настроение. Конечно, многие советовали ей обратиться за помощью в полицию. Но она от них отмахивалась, как от назойливых мух, мол, не лезьте не в свое дело.

Вообще-то Дмитрич был довольно мирный человек, но ее вечное ворчание могло вывести из себя кого угодно. А вот после «руковозложения» она на некоторое время успокаивалась и становилась просто золотой.

Ну конечно, что греха таить, любил он, родимый, выпить. Вот так соберутся с друзьями после работы, возьмут бутылочку красненького, усядутся на деревянной скамейке в сквере, что возле дома, и поведут долгие нудные разговоры за жизнь, кому как платят, кто с кем переспал и будет ли скоро война. Потом сбрасывались по копейкам еще на одну и посылали за ней гонца. Чем больше выпивали, тем становилось все интересней и интересней, выяснялись разные подробности из жизни окружающих соседей и про остальное. И это могло продолжаться до бесконечности, если бы не закрывался магазин или из дома не прибегали бы жены и не растаскивали по домам своих мужиков, решавших глобальные проблемы.

Она вела Дмитрича под руку, все время причитая над его беспутной жизнью, и требовала, чтобы он подумал хотя бы о детях и не подавал им такого примера. Он брякался посреди двуспальной кровати и засыпал. Она же аккуратно снимала с него тяжелые ботинки, носки, стягивала брюки и накрывала одеялом. А сама, пристроившись сбоку, прислушивалась, как он там, не плохо ли ему, а он что-то бормотал во сне, разметав руки в разные стороны, и только когда устанавливался его постоянный громкий храп, она спокойно засыпала.

Утро не сулило ничего хорошего, после ночных переживаний она набрасывалась на него с кучей упреков, и, может, он ничего и не предпринимал бы, но очень уж болела голова и так хотелось остановить поток этой брани. В обычные же дни он молча сносил ее бесконечную брань, лишь иногда бросая короткое: «Заткнись», и просто уходил на улицу подышать свежим воздухом. Его уже не было в квартире, он стоял под окном, затягиваясь крепкой сигаретой, и слушал, как она продолжает поносить его и свою жизнь, разговаривая с рукомойником.

В дни зарплаты он приходил домой с кучей шоколадных конфет, которые она так любила.

– Это тебе, солнышко, – говорил он, протягивая большой кулек со сладостями.

В ответ он слышал привычное уху:

– Деньги тебе девать некуда, лучше бы о детях подумал!

Но он знал, что она очень рада гостинцу. А она все ворчала и ворчала.

Как-то, выпивши, он возвращался домой и, споткнувшись на лестнице, со всего маху упал головой на ступеньки. Его нашли соседи лежащим у дверей и втащили в квартиру. Когда его привезли в больницу, помочь ему было уже нельзя.

Его похоронили через три дня. И она тоже без него жить больше не могла. Говорят, они очень друг друга любили.

Серый дом

Этот огромный бело-серый дом был скрыт окружавшими его со всех сторон деревьями с пышной зеленой листвой. Со стороны дороги его можно было и не заметить, если бы не кирпичная труба, возвышающаяся над красной черепичной крышей. Огромные дубы вперемежку с соснами стояли на охране этого жилища, образуя множество аллей. Здесь давно никто не подстригал траву, и она доставала до самых колен.

Оставив машину возле металлической ограды, как раз напротив того места, где не хватало нескольких прутьев, я пролез сквозь нее и вошел в парк. Когда я сюда ехал, мне казалось, что увижу несчастных людей, в одиночестве бродящих по бесконечно большому парку, и санитаров, издали следящих за ними. Но все оказалось не так, дубы шелестели листвой, а сосны, медленно покачиваясь, танцевали с ветром. Мне казалось, что это какой-то волшебный сад: дубы-великаны – это заколдованные богатыри с мощными ветвями-руками, а стройные сосны с шапками из иголок на самой вершине – прекрасные принцессы.

Вот так, предаваясь фантазиям, я медленно брел по парку, шелестя опавшими листьями, что попадались мне под ноги. Желтой листвы было еще мало, но осень готовилась вот-вот перекрасить весь мир вокруг по-своему.

На мгновение мне показалось, что за мной кто-то наблюдает. И я увидел далеко на краю сада девушку с собакой. Ее маленький пес высоко подпрыгивал, выпрашивая угощение, они крутились друг вокруг друга и были очень довольны игрой. Медленно, чтобы не помешать им и не напугать, я направился в их сторону. Но они заметили меня и убежали. Я повернул к серому дому в глубине сада.

Двери были старинные, дубовые, с прекрасной резьбой. Чувствовалось, что давным-давно этот дом принадлежал немецкому помещику с неплохим вкусом, и даже по прошествии долгого времени кованые дверные ручки продолжали исправно служить. Но дверь была заперта. Я огляделся и прямо над головой увидел колокольчик. Я позвонил два раза. Не прошло и нескольких секунд, как дверь отворилась, и предо мной предстал мужчина лет двадцати восьми, в белом халате, из-под которого были видны старательно отутюженные брюки и черные немодные сандалии. Я представился и кратко изложил цель своего визита.

Молодой человек работал в этом заведении старшим медбратом, он назвал себя, но имени его я, к сожалению, не запомнил. Это был очень приятный, отзывчивый человек. Он подробно рассказал мне, в каком состоянии находится моя родственница, навестить которую я приехал, что ей можно и что нельзя. И по моей просьбе провел небольшую экскурсию по заведению.

В комнатах, приспособленных под палаты для душевнобольных, стояло по нескольку металлических коек, некоторые постоянно прописанные пациенты лежали на них, практически не шевелясь, их взгляд был уперт в беленый потолок, в глазах других появился какой-то интерес – может, они думали, что я новенький. Здесь находились люди, которых сломала жизнь, их психика не смогла выдержать нагрузки там, за стенами этого дома. Они не буйствовали, ничего не требовали – они просто медленно умирали и не цеплялись за эту жизнь.

Женщина лет пятидесяти, прикованная к постели, находилась в одной палате с моей родственницей. У нее двигалась только одна рука, в пальцах она цепко держала дымящуюся сигарету, боясь уронить. Курева было мало, а что касается смерти, ей было плевать – лучше раньше, чем позже. Дым висел клубами под потолком палаты, как бы показывая, что она пока еще жива.

Другая женщина просто молчала, и все, и так продолжалось уже давно, то ли пять, то ли десять лет, никто уже этого не знал, а она молчала. Видно, отговорил человек свое и доживает.

Больше в палате никого не было, женщина, к которой я пришел, сидела на краю кровати и медленно качалась из стороны в сторону. Я попытался с ней заговорить, но она меня не узнала. Просто сказала:

– Я вас не знаю.

И это было произнесено голосом совершенно здорового человека. Меня это поразило, я вопросительно посмотрел на сопровождавшего меня санитара.

– Вы не удивляйтесь, они совершенно нормальные люди, просто живут в другом мире, недоступном для нас, и, может, они смотрят на нас так же, как мы смотрим на них, – сказал он.

Я снова и снова пытался вернуть ее в наш мир своими воспоминаниями, но она повторяла мне:

– Я вас не знаю, – и продолжала качаться из стороны в сторону.

Такая пытка по силам закаленному человеку, и я попросил санитара вывести меня оттуда.

Мы с ним присели на ступеньки перед входом, я угостил его сигаретой, и мы закурили. Я спросил его:

– Как ты можешь здесь работать, тут самому свихнуться можно.

Он ответил мне не сразу. Докурил сигарету до самых пальцев и ответил медленно и весомо:

– Понимаешь, у меня тут мать. Сам знаешь, ведь мать бывает одна.

Он поднялся со ступеней и, кивнув мне на прощанье, закрыл за собой дубовую дверь.

Я еще некоторое время сидел на ступенях и думал обо всем об этом, потом поднялся и побрел через парк обратно к машине. И этот лес мне больше не казался волшебным, в его шелесте слышались боль и страдания человеческой души. Мне казалось, что оттуда, из серого дома, эти люди смотрят мне в спину, провожая меня в реальный мир из мира своих иллюзий.

И вдруг перед самым забором меня окликнул девичий голос:

– Эй, эй, эй!

Я остановился и обернулся: передо мной стояла девушка лет двадцати с выражением лица пятилетнего ребенка. Она протянула ко мне руку и жалобно попросила:

– Дай конфетку!..

Я механически стал рыться в карманах, хотя знал, что там нет никаких конфет. С сожалением развел руками и направился к машине. Она опять окликнула меня:

– Эй, эй, ты сюда еще вернешься, привезешь конфет?

Я утвердительно кивнул и сел в машину. Через окно я видел, как она, ссутулив плечи от обиды, побрела со своей маленькой собачкой к серому дому. А я поехал навстречу сумасшедшему миру.

Счастье

Я мечтал жениться на ней, но ее привередливая мамаша все время ей твердила, что я остолоп и что из меня ничего путного не получится. Конечно, в ее словах была доля правды, но я все равно был с ней не согласен ни с мамашей, ни с ее правдой. Когда в их доме появился соседский умник Вилли, имевший репутацию подающего надежды молодого человека, мои шансы сделаться женихом прекрасной Бэллы стали равны нулю. Но предаваться унынию я не собирался и на ближайшей вечеринке, накачавшись пивом, выплясывал со всеми свободными от кавалеров девчонками, выбирая себе одну на сегодняшний вечер.

Утром солнечный луч пролез через дырку в крыше сарая и нахально устроился на моем лице, мешая спать, но заставляя голову, тяжелую от вчерашнего пива и громкой музыки понемногу соображать. Открыв глаза, я обнаружил рядом толстушку Эмми, которая прижималась ко мне большим теплым задом и сладко посапывала. Это никак не входило в мои вчерашние планы, но, по всей вероятности, пиво их слегка изменило и загнало меня в сенной сарай, принадлежащий Эмминому отцу. Как это случилось, одному Богу известно, сам же я ничего не помнил.

Когда мы с ней спустились с сеновала, возле дверей я увидел, к своей радости, ее отца, славившегося на всю округу непредсказуемостью характера и крутым нравом. Он пожелал нам счастья в совместной жизни, поправляя на плече хорошую двустволку немецкого производства. Вот так, нежданно-негаданно, и мне привалило девяностокилограммовое счастье.

Свадьбу мы сыграли через месяц, удивив всех моих и ее знакомых, а через восемь месяцев, на один раньше срока, появился на свет наш первенец. Толстячок выдался на славу: щеки круглые, как шарики от пинг-понга, ручки все в складочках, ну прямо живой колобок, и все время улыбается.

А сама Эмми после родов начала стремительно худеть и вскоре стала весить килограммов пятьдесят пять, стала стройной, прямо как модель из журналов. Ну я, конечно, не скажу, что женился по страстной любви, но тут на меня такое нахлынуло, глаз оторвать не могу, как увижу ее в ночной рубашке, и вскоре у нас родился еще один, а она от этого только хорошеет. Мужчины в нашем поселке, как пива напьются, только и чешут языки об этих переменах в Эмми, да и женщины удивляются, приписывая все заслуги в этих изменениях мне, будто бы мужчина такой особенный. Но все это ерунда, от других я мало чем отличаюсь, ну может, чуть ленивей.

Вскоре мы переехали в город, и Эмми пригласили работать на телевидение. У нас как-то проездом киношники были, и их главный Эмми приметил; поговорили о том о сем, ну, пару раз мы в город съездили, там ее попробовали, как она перед камерой держится, и пригласили. Правда, через год она снова родила, ну и сразу опять на телевидение. Все говорят, звезда она, ну и я тоже так считаю.

Талант

В полдень солнце стоит в зените и нещадно палит спины и животы отдыхающих. В это время даже мухи прячутся в тени, наблюдая оттуда за неразумными людьми.

Сергей не боялся жары, он лежал на спине возле самого моря, надвинув белую кепку с длинным козырьком на самые глаза. В свои пятьдесят два года четыре самых теплых месяца в году он проводил на пляже у моря. И сейчас он томно развалился на белом песке и погрузился в воспоминания далекой молодости. Ему вспоминался Театр юного зрителя, где он начинал учиться актерскому мастерству у корифеев сцены. Он вспоминал, как читал со сцены стихи Есенина и как дружно аплодировал ему зал, и он снова что-то читал на «бис». Уже тогда ему прочили славу актера, к тому же он неплохо играл на рояле, свободно аккомпанировал себе на гитаре и даже стучал на ударной установке. Все девушки были от него просто в восторге, он даже умудрился отбить красавицу Зою у своего друга Андрея. Правда, потом тому повезло гораздо больше: он женился на певичке из своего оркестра, где играл на бас-гитаре, а она со временем стала одной из популярнейших певиц в стране. А с Зоей он все равно развелся, уж очень у нее был мерзкий характер, правда, вкалывала она как вол на трех работах, но это ничего не значило.

Солнце припекало все сильнее и над белым песком стояло марево. Многие поднялись, вытряхнули свои подстилки и ушли, но он продолжал лежать, не двигаясь с места, погруженный в свои видения. Перед ним из тумана памяти вынырнула Москва, Вахтанговское училище, его друзья-собутыльники, покорившие многие сцены страны или ставшие популярными киноактерами, совместные вечеринки с будущими звездами, скоротечные романы. Ему казалось, что он участвует в каком-то спектакле, его запекшиеся от зноя губы шевелились, читая призрачные монологи перед призрачной публикой.

Вдруг он почувствовал, что кто-то тронул его за плечо. Он сразу открыл глаза и сел. Над ним стояла незнакомая бабулька с открытой бутылкой минеральной воды: «Милок, тебе не плохо, уж очень ты стонал?» – и протянула ему воду. Он сделал большой глоток, прокашлялся и чуть осипшим голосом сказал: «Спасибо, уже полегче». Еще немного посидел на берегу, посмотрел на воду, потом поднялся, отряхнул штаны, заправил в них клетчатую рубаху, поднял на плечо сумку с пустыми бутылками и побрел дальше по пляжу, заглядывая в каждый мусорник.

Сухарь

Если в прекрасном расположении духа встретить ее на улице и спросить из приличия: «Как дела?» – то она в ответ обломает любое радужное настроение в одну секунду: «Хуже не бывает». Ее трагическое выражение лица, с которым она смотрит на своего собеседника, заставляет того задуматься о своем здоровье, о тайных недоброжелателях или в крайнем случае о том, что же такого он натворил в последнее время. Но это было обычной женской маской, которую они надевают, придумывая себе некую роль. А вообще-то она была довольна своей жизнью: любимая работа, внимание мужчин, некоторым из которых даже нравился такой «трагизм», и они спешили ее пожалеть.

Когда их представили друг другу, он был слегка под хмельком, и первый вопрос, который он ей задал, шокировал Соню: «Почему такое выражение лица, у вас кто-то умер?» Если бы он ей не понравился, она бы его поставила на место так, что он бы запомнил их встречу надолго. Но она просто ответила: «Вы знаете, я просто очень устала после работы». – «Извините, глупая шутка».

Никому из ее знакомых не удавалось увидеть Соню в хорошем подпитии. Она ходила со своим фужером красного вина целый вечер и, казалось, просто обмакивала в него губы.

Новый знакомый был ее полной противоположностью: если он за что-то брался, то доводил это дело до конца. И прежде чем их представить, его старый друг и коллега Гарик предупредил: «Юра, учти, эта женщина отдает сухарем, и у тебя ничего не получится».

Набросок ее лица на бумажной салфетке приятно удивил Соню, а еще больше ей понравились его слова: «Я рисую только тех, к кому неравнодушен».

Они расположились в большом зале возле камина. Он предложил выпить за знакомство до дна, чуть поколебавшись, она согласилась. Танцор из Юрия был никудышный, но сейчас он потащил Соню танцевать и выписывал ногами замысловатые кренделя. Потом зазвучала тихая, спокойная музыка, и он топтался на месте, слегка прижимая ее к себе. Они еще много пили за знакомство, ее маска потихоньку сползла, и за ней оказалась очень даже милая женщина.

В уборной возле писсуаров под журчание бьющих струй Гарик с уверенностью повторил Юрию: «У тебя ничего не выйдет, она сухарь». Тот спорить не стал.

Вечер был близок к завершению, все были довольны, пьяны, и хотелось продолжения.

В час ночи в городе открыты в основном только дискотеки, где трясется наполовину обкуренная молодежь под звуки рока, хэви-метала и другой современной музыки. Юрию этого не надо было, и они закатились в какую-то ночную чайную.

На следующий день на собрании правления Юрий был, как всегда, вовремя, но помятое лицо слегка выдавало ночные приключения.

После собрания они сели за стол в кабинете у Юрия и секретарша принесла им две чашки чая и бутылку минералки – она понимала их состояние, потому что тоже была на вчерашней вечеринке.

«Ну что, обломал о сухарь зубы?» – съехидничал Гарик.

Юрий опять, как и вчера, промолчал, потом взял из вазы сухарик и размочил его в чае.

Затмение

Вечерняя газета своим интервью со знаменитым магом и звездочетом Бобой устроила в мире небывалый переполох. По его утверждению, через десять дней после затмения, которое произойдет десятого января тысяча девятьсот девяносто девятого года, наступит конец света, и посему он считает, что времени для покаяния осталось крайне мало и грешникам следует поторопиться.

Вначале, как это всегда и бывает, к этому отнеслись со всеобщим недоверием, избрав эту тему предметом насмешек и фельетонов в дешевых газетах. Но тут в вечерней газете появилась еще одна статья – профессора Коршунова, в которой со ссылками на предсказания великого провидца Нострадамуса рассказывалось о великих бедствиях, пришедших на землю после появления на небосклоне кометы; правда, это случится не сразу, а по прошествии нескольких лет. Все тут же вспомнили о комете Галлея, которая недавно пролетела около Земли, махнув на прощанье своим длинным хвостом. Ученые мужи в дураках остаться побоялись и в свете новых веяний заявили: «Все может быть».

Новоявленные предсказатели вовсе не хотели отстать от нового бума о конце света, и почти каждый второй так или иначе соглашался с теорией о подобном завершении земного существования, правда, со сроками его наступления многие были не согласны. Некоторые говорили: ровно через десять дней после затмения, другие считали: через девять дней и двенадцать часов. Но это были уже чисто профессиональные заморочки корифеев звездного неба и магов-самоучек.

Ефим Борисович никакого отношения к магии не имел, так, иногда почитывал на последней странице газеты свой гороскоп на следующую неделю, но независимо от прогноза звезд был всегда спокоен, потому что знал: если в одной газете следующая неделя для него не совсем удачная, то можно обязательно найти другую, в которой будет все наоборот – удача, деньги и большая любовь. Последнее волновало его меньше всего, пятьдесят восемь лет давали о себе знать. Но, в любом случае, это был цветущий мужчина в полном расцвете сил. Во времена развитого социализма он был настоящим строителем коммунистического общества и, работая прорабом в спецстрое № 26, все-таки сумел воплотить идею вождя в своей семье. У них с женой было все поровну и всего много.

Новый режим он встретил довольно осторожно, не был ни за, ни против, со всем соглашался, качая в знак согласия, но имея при этом свое четкое мнение. Вековые гонения на евреев выработали в его генах удивительное чувство осторожности; он знал одно: если у новой власти что-то не пойдет, есть старый проверенный метод – найти козлов отпущения.

Ларик евреем не был. В его жилах текла, а вернее сказать, бурлила кровь евро-азиатского континента, этакая гремучая смесь всех наций – от далекого Чингисхана до более близких соседей великой страны. Но в паспорте синим по белому было начертано: русский, и он, как и остальная Россия, был с этим вполне согласен. Когда в его родной Латвии появились статьи, хулящие русскоязычное население, он сразу направился в паспортный стол, пытаясь поменять надпись в паспорте в графе «национальность». Конечно, лучшим вариантом было бы стать вечно гонимым, но в связи со своей внешностью ну в лучшем случае можно было рассчитывать на смесь татарина с латышом. Через неделю у него на руках был паспорт, в котором горделиво было выведено: татлат.

Новое правительство приняло законодательство, согласно которому национальность устанавливается по национальности родителей и складывается из трех первых букв. На свет в огромном количестве стали появляться новые нации: русбел, беллат, латчеч, укрлат, моллат, чуклат, латрус. Первыми по закону ставились буквы в зависимости от того, кто кого покрывал. Народ веселился от души: если укрлатка выходила замуж за латыша, то у них рождался латукрлат. В России к этому отнеслись с должным пониманием вопроса, и через месяц у них появились в немалом количестве азррусы, русчуки, чечрусы и многие другие. Лондонская «Таймс» писала: «Вот она, истинная демократия – только в свободной стране могут рождаться новые нации!».

Ефим Борисович оставался евреем, его мало волновали чуклаты и русчуки, но сообщения прессы о возможном конце света все-таки дали о себе знать, и он стал понемногу нервничать. По ночам, вставая помочиться, нет-нет да и глянет в темноту за окном: все ли там спокойно? – постоит, посмотрит, подумает и пойдет ляжет. Но сон ни в какую не приходит, а мысли так и жужжат роем в голове: «Вот так собираешь латик к латику, а тут раз – и все, может, плюнуть на все, поехать на какой курорт да и повеселиться там до самого этого числа.» А внутренний голос ему напомнил: «В синагоге что-то давно не был». И, протянув руку, он потеребил Сарино плечо: «Сара, а не пойти ли мне завтра в синагогу?» Ее сон пропал в один миг, и она стала усиленно интересоваться, как он себя чувствует, и не пойти ли ему завтра вместо синагоги к врачу. Ефим Борисович посмотрел на нее с сожалением, повернулся на правый бок и, не сказав больше ни слова, заснул.

Ему снилась Рига, запруженная толпами народа возле коммерческих банков, а управляющие кипами выбрасывали в окна разноцветную валюту, ее подхватывал ветер и нес по улочкам старого города, а народ на это никак не реагировал – люди просто стояли и чего-то ждали. Его вдруг осенило: они ждут таких денег, которые можно будет использовать после конца света, там, за чертой, и он стал ждать вместе со всеми. На балконе центрального банка появился мужчина с птичьей фамилией и бросил вниз кипу денег с криком: «На драку собаку!» И заметался по улочкам народ, простирая поднятые руки, пытаясь поймать заветные бумажки. Ефим Борисович старался изо всех сил, он высоко подпрыгивал, пытаясь дотянуться до купюр, но они проскальзывали промеж пальцев, и ветер поднимал их высоко в небо. Так он и проснулся с поднятыми руками и растопыренными пальцами да взмокшим от усердия большим лбом. Он полежал, подумал, что сон этот неспроста, и решил что-нибудь предпринять – не пропадать же солидному капиталу.

У Ларика денег не было, сны ему давно не снились, так, иногда под утро секс какой приснится – и все. Но и на него подействовала всеобщая паника, а хотелось под конец жизни оторваться как следует, чтобы было что вспомнить. Он подумал и поехал к своим богатеньким приятелям – стрельнуть деньжат и укатить в теплые края, а там хоть потоп.

«Боинг» авиакомпании «Transeast Airlines», шустро разбежавшись по взлетной полосе, как-то лениво от нее оторвался и резко стал набирать высоту. Среди пассажиров, в основном руслатов, рус-укров и латрусов, удобно устроившись в бизнес-классе, плечом к плечу сидели один еврей и сомнительной наружности татлат, изъяснявшийся со стюардессой на чистом русском языке, безо всякого татарского или латышского акцента. Правда, стюардесса понимала его с трудом и с виноватым выражением лица щебетала что-то на английском, французском и немецком. «Вот немчура, не могут выучить ни латышского, ни русского, – возмущался татлат с улыбкой на лице и продолжил на пародии на английский: – Ван виски он зэ айс. – Посмотрел на сидящего рядом скучного еврея и добавил: – Ту».

Ефим Борисович не любил случайных знакомых, но в редких случаях давал себе возможность немного расслабиться и поболтать в дороге с попутчиком, коротая время. О себе он никогда ничего не рассказывал, так, слегка, – где был, что видел – и все. Но тут не знаю, что стряслось, то ли постоянная боязнь летать на самолетах, то ли последние статьи о конце света, то ли несколько стопок крепкого виски, но его прорвало. Он поделился всеми сомнениями и страхами, которые одолевали его в последнее время. В своем попутчике он увидел понимающего и сочувствующего земляка, который, как и он, отправился встречать конец на берег лазурного Средиземного моря – во Францию.

Последнее время представитель вечно гонимых и во всем виноватых стал удивительно набожен – кроме синагоги, он стал посещать христианские церкви и даже пару раз побывал у кришнаитов; адвентистов седьмого дня найти не смог, зато был у староверов. Его мучил вопрос: кто же из них всех прав, а кто нет, и он не мог найти ответа, но в одном они были все похожи – каждый хвалил себя и осуждал другого. Он подумал, поразмыслил и решил: раз в детстве обрезали, значит, быть посему.

Ларик замаливал свои грехи у всех, кто имел какое-то отношение к создателю. Он верил всем и никому, он любил всех и никого. Перепробовав десяток профессий – шофера, официанта, грузчика, матроса и несколько других, – он чувствовал себя социально непригодным элементом как для строительства социализма, так и капитализма, гордо называя себя огрызком лихолетий всех времен и народов. И поэтому он несказанно обрадовался своему новому знакомому, который разделяет его точку зрения и поддерживает всеобщую кончину.

Пересадка во Франкфурте-на-Майне в самолет на Ниццу прошла как в тумане. Новые приятели не расставались ни на секунду; держа друг дружку за локоток, прошли из одной самолетососки в другую, а через нее – в «Боинг‑747».

Негромкий стук в дверь разбудил Ефима Борисовича и напомнил о том, что он находится не Где-то на берегу Рижского залива, а в колыбели многих художников и поэтов, земле обетованной для тонких натур и толстых кошельков. Он поднялся с Огромной двуспальной кровати, обернул нижнюю часть тела простыней, подошел к дверям и поинтересовался на иврите, кто там и чего желают. За дверью приятный женский голос извинился за беспокойство и пообещал прийти убрать номер попозже.

Наш герой подошел к окну и был просто поражен панорамой, открывающейся из окна отеля «West End». Под самым балкончиком расположилась, подобно огромной зеленой ромашке, кокосовая пальма, за ней вдоль здания стояла вторая, третья, и так до бесконечности, куда ни упирался взгляд. Вдоль отелей эти вечнозеленые любители тепла охраняли под своими громадными листьями тень, которой так не хватает в жару. Рядом с отелем проходила трасса, разделенная живой изгородью из пальм, а за ней вниз к морю вели каменные лестницы с портиками. Каменный пляж был весь уставлен разноцветными зонтиками с названиями близлежащих солидных отелей, мягкие дорожки разделяли на квадратики пляж и спускались к изумрудному морю.

Ефим Борисович даже застонал от удовольствия и от души пожалел, что всего этого не видит Сара, но ничего не сделаешь, чрезмерная привязанность к внукам лишила ее возможности посмотреть на эту красоту. В груди у него что-то неприятно сжалось – и отпустило. «Да ладно, Бог с ней, я звал как мог», – успокоил себя Борисыч и принялся дальше рассматривать окрестности.

Сквозь стеклянную крышу ресторана, примыкающего к первому этажу отеля, он заметил вчерашнего попутчика с тарелкой в руке возле шведского стола. Ларик с усердием готовился к приему пищи, аккуратно раскладывая по блюду (чтобы больше влезло) всяческую снедь. Ефим Борисович еще немного посмотрел на подготовку к трапезе своего соотечественника, обильное выделение слюны и сосание под ложечкой заставили его оторваться от созерцания окрестностей, он оделся и стал спускаться к завтраку.

Кто-кто, а Ларик умел насладиться хорошей пищей. Он ел не торопясь, с усердием разжевывая каждый кусок, вникая во вкус каждого из блюд, не замечая вокруг никого и ничего. Но Ефима Борисовича он заметил сразу, приветливо махнул рукой, приглашая к себе за столик. В беспечной беседе во время завтрака они решили выйти на пляж и немного погреть свои кости.

Мало кто не знает знаменитого пляжа отеля «Негреско», и любой уважающий себя отдыхающий обязательно воспользуется гостеприимством его хозяина Руди, выходца с жаркого Мадагаскара. Дамы и господа любили предупредительность обслуживающего персонала и дремали в своих шезлонгах под шум накатывающейся волны в тепле мягкого майского солнца, изредка жестом приглашая официанта заменить пустой фужер из-под вина на полный, и опять продолжали дремать. Что может быть лучше красивого безделья под теплым солнышком? – и тысячу раз можно ответить самому себе: ничего.

Ларик вытянулся во весь рост на шезлонге и стал искоса из-под прищуренных глаз поглядывать на полуобнаженных женщин разного цвета кожи и разного цвета глаз. Они все ему определенно нравились. Когда он смотрел на негритянку, ему хотелось бить в тамтам и кружить вокруг нее сумасшедший сексуальный танец, когда он видел испанку, сердце разрывалось от желания научиться играть на гитаре, а при виде француженки ему хотелось остаться тут навсегда.

Ефим Борисович просто хотел спать. Солнечный зонтик прикрывал его большую умную голову от прямых лучей и, наверное, от дурных мыслей, которые так допекали его на родине. Через некоторое время он забылся приятным безмятежным сном. Ему снилось, что он стоит в очереди за гражданством, а очередь эта без начала и конца, а рядом стоит старый друг Баргин и говорит: «Фима, давай купим, и все; за деньги можно стать кем хочешь – хоть индейцем, хоть еще кем… Ну, решай!» Но он в ответ помотал головой: «Ну уж нет, я постою». И стоит, стоит, стоит…

Так бы и стоял еще неизвестно сколько, если бы Ларик не разбудил, протягивая бокал с холодным пивом. Ефим Борисович пиво не любил, но здесь, под шум прибоя, шло все; конечно, это не наш «алдарис» из бочки, но тоже ничего. Потягивая пиво, он посматривал на Ларика, думая про себя: «Бестолковая это личность, в голове только женщины да выпивка, ну да ничего, свой все-таки, татлат».

Постепенно отдыхающая публика начала подтягиваться к ресторану, наступал полдень. В это время профессиональные отдыхающие уже заканчивали принимать солнечные ванны и приступали к трапезе. А что такое покушать у Лазурного берега под зонтиком за столиком со сказочными яствами – это может понять только тот, кто это испытал, передать словами просто невозможно.

Новые приятели расположились за столиком поближе к шезлонгам, чтобы было удобней наблюдать за оставшимися загорать и смотреть, как производят посадку и взлетают «боинги» из разместившегося на полуострове аэропорта. Ефим Борисович заказал себе по давней привычке лососинки на гренках, а Ларику захотелось чего-нибудь экзотического типа скампи на углях с соусом «а‑ля Мадагаскар», за что он и был наказан, когда принесли счет. После сытного обеда они отправились в отель подремать в прохладных номерах.

Любовь. Это необъяснимое чувство, воспетое всеми поколениями мужчин на нашей грешной земле; оно подкарауливает всех нас независимо от пола, возраста, вероисповедания. Будь ты христианин, мусульманин или просто старый добрый еврей – ничто не убережет тебя от трепета чувств и плоти. Женщины часто пытаются скрыть свое безумное влечение, прикрываясь маской безразличия, но, как всегда, из-под маски видны глаза, в которых отражаются истинные страсти. Мужчины же, наоборот, выпячивают свои чувства так, что порой «слабым женщинам» приходится уступать бурному натиску, позже обвиняя мужчин, что они пользуются их «беспомощным» положением, даже если эти положения были самыми разнообразными.

Фима (простите за фамильярность) и думать забыл, что такое это трепетное чувство. Но, как пелось в одной песне, «любовь нечаянно нагрянет». Он увидел ее сидящей в фойе гостиницы. Первое, что бросилось ему в глаза, – ярко-красная юбка цвета «Феррари Ф‑40», длинные стройные шоколадные ноги, прижатые друг к дружке и слегка наклоненные вбок, что само по себе вызвало у Фимы какую-то внутреннюю дрожь. Густые, черные как смоль вьющиеся волосы, смуглая кожа выдавали в ней принадлежность к африканскому континенту, но черты лица говорили, что Где-то там, на ее родине, побывали европейцы. Он увлеченно ее разглядывал, восторгаясь про себя бесстыдными зовущими формами ее тела, но когда она встала из кресла, у нашего героя просто закружилась голова. Она была выше его на полголовы и такая, каких он видел только по телевизору, когда показывают моду.

В эту ночь Фиме ничего не снилось, он просто не спал. Стоило ему только закрыть глаза – и ему казалось, что она стоит рядом. Он сразу их открывал, но перед ним ее не оказывалось, и он опять их закрывал. Так пролетела ночь. Утром судьба сделала ему маленький подарок. В ресторане во время завтрака к нему за стол, на зависть всем мужикам, села она. У Фимы еда не лезла в рот, каждый кусок комом вставал в горле, так она ему нравилась. Когда она попросила передать ей соль, то солонка в руках его выплясывала нервный танец возбужденного мужчины. Она это заметила и наградила его таким нежным взглядом, что Фима сразу пришел в себя, ответив ей улыбкой. С этого все и началось. Он, пересилив свое смущение, пригласил Лолиту (так звали незнакомку) на вечерний променад, на что получил благосклонное согласие.

В предвкушении победы Фима не знал, куда себя деть. На пляж идти не хотелось – там этот земляк со своей бесконечной болтовней, и он отправился на знаменитый цветочный рынок скоротать время, любуясь красотой.

Ларик лежал на пляже, подставив солнцу свой живот. Поскольку он был далеко не безразличен к женскому полу, то сразу заметил шоколадную красотку в ярко-красной юбке. Она подошла к хозяину пляжа Руди, взяла махровое полотенце и расположилась на соседнем шезлонге. Не прошло и десяти минут, как Ларика прорвало: на смеси английских, русских и латышских слов он пытался рассказать прекрасной незнакомке о своей удивительной стране на берегах далекой Балтики. Она внимательно его слушала, одновременно натирая свое тело каким-то специальным кремом. Когда словесный поток иссяк, он понял всю беспомощность своих лингвистических потуг, откинулся на шезлонге и закрыл глаза. Незнакомка продолжала намазывать свое тело с таким видом, словно и не заметила, что Ларик перестал говорить.

Прошел час, может, два (под палящим солнцем трудно определить время), и вдруг он услышал до боли знакомый латышский язык. Вначале ему показалось – начинается солнечный удар, но потом он услышал опять на далеком родном: «Cik ir pulkstenis?» («Сколько времени?»).

Вначале он открыл один глаз, потом второй, а потом вытаращил оба, уставившись на темнокожую незнакомку, из уст которой лился государственный язык его родины. Как выяснилось позже, она тоже сбежала из Латвии на теплый бережок Средиземного моря в ожидании всеобщего конца, но здесь прикидывалась то француженкой, то уроженкой берегов далекой реки Меланкоре, то потомком древних путешественников с Балтики, ну, в общем, наш человек с богатой фантазией и маленькими возможностями. Ее предок был известным вождем племени из экзотического Сомали, а мать – уроженкой Мадонской волости, из деревни, что возле знаменитой горы Гайзинькалнс. Их пути пересеклись по воле всевышнего в университете имени Патриса Лумумбы в Москве, на пленуме молодых партийных работников, верных ленинским принципам. Но время бежало, бежало, и сейчас ее мама боролась за идеи бессмертного капитализма, а папа в Сомали продолжал управлять своими соплеменниками, вдохновляясь идеями великого вождя. Несмотря на это, они ладили между собой, изредка обмениваясь письмами, соглашаясь в главном: все равно кем быть, лишь бы руководить. Когда Лолита получала паспорт, они с отцом немного повздорили по поводу ее национальности, но разум взял верх, и она стала латсомка, но зато гражданка.

Ларик гражданином не был, его оставили товарищем, но он был на это не в обиде. Можно было бы пожаловаться на ущемление прав, ну и все такое, а если по-честному, ему это было безразлично: с граждан больше спрос, если вдруг в государстве все плохо.

Но отдыхающим абсолютно наплевать на национальные проблемы, и их волнуют только демографические вопросы всего населения Земли, а не каких-то отдельных наций. Новые знакомые оживленно болтали об удивительных пейзажах лазурного побережья, о последних местных новостях с трассы Монте-Карло, где проходили гонки «Формулы‑1», и с Каннского кино фестиваля, сверкающего мировыми звездами. Незаметно набежал вечер, и женщина в красном упорхнула, оставив нашего героя за столиком в ресторане возле пляжа, предварительно выпив три джин-тоника, плотно закусив скампи и пообещав быть на пляже завтра в десять. Ларик с самого начала понял, что его слегка раскручивают, но с ней было интересно, а за это можно немного и заплатить.

Он брел по вечерней Ницце, иногда заходил в какое-нибудь кафе, выпивал чего-нибудь освежающего и продолжал свой променад, рассматривая посетителей многочисленных открытых баров. Народ расслаблялся. Тихое жужжание двух десятков языков создавало удивительную атмосферу лазурного покоя.

И вдруг за двухместным столиком в баре, что сразу за пиццерией, Ларик увидел счастливого еврея с той самой «шоколадкой» в красной юбке: «Ах ты, старый пень, четыре часа говорил про плохое мочеиспускание, а тут, как молодой козел, застучал копытами». Но к ним не подошел, а сел за столик в пиццерии и стал за ними наблюдать.

Ефим Борисыч был в ударе: он рассказывал истории из своей молодости, шутил, смеялся, словом, вел себя так, как ведет себя любой мужчина, пытаясь добиться благосклонности женщины. И надо сказать, что мужской опыт давал о себе знать, и глаза прекрасной Лолиты, как ему начинало казаться, говорили: «Да, да, да!» Но Ларик не знал, что кажется его земляку, и думал, что надо что-то предпринимать. Но никаких дельльных идей в голову не приходило, он посидел еще немного, выпил джин-тоник и пошел в отель.

Фима не спал всю ночь, только под утро силуэт желанной женщины растворился в проеме дверей его номера, послав на прощанье воздушный поцелуй. Он ощущал себя героем этой удивительной ночи, будто скинул десятка два лет. Чувства просто переполняли его, несмотря даже на ту тысячу долларов Лолите на помаду, и Ефим Борисович заснул, как младенец, со счастливой улыбкой на устах. Этот утренний сон перенес его в грезах на берега родной Балтики. Там, далеко, шла распродажа воздуха; гражданам продавали, а негражданам нет, и последние брали его в аренду: вдохнут – выдохнут. А граждане могли вдыхать и не выдыхать. Демонстрации с транспарантами «Будем дышать по очереди!» заполонили всю Ригу. Перед собравшимися выступил сам президент, пообещав поднять вопрос в Сейме, так как во всей Европе все дышат как хотят, независимо от национальной принадлежности, вероисповедания и гражданства. Но в конце своей речи почему-то попросил лиц еврейской национальности после демонстрации собраться отдельно для обсуждения вопроса, чьи же деньги – их деньги. Фима знал точно: его деньги – это не их деньги, потихоньку выбрался из толпы и бегом пустился домой собирать чемоданы.

У Ларика не было тысячи долларов на «бескорыстную» любовь, но у него было то желание, пред которым тают женские сердца. Он встретил Лолиту возле дверей ее номера в шесть часов утра с огромным букетом роз. И какая женщина сможет прогнать в такую рань мужчину с цветами…

Ларик с Ефимом Борисовичем увиделись только через месяц в аэропорту, перед отлетом домой, оба вполне счастливые и весьма довольные удавшимся отдыхом, без всякого конца света. Лолиты с ними не было, она улетела неделей раньше к отцу в Африку, успев попрощаться с Фимой ночью, а с Лариком – под утро.

А Где-то через два года в аэропорт «Рига» из дальних краев прилетела темнокожая красотка с маленьким мальчиком на руках. Чертами лица он очень напоминал Ефима Борисовича, а голубые ясные глаза говорили, что и с Лариком тоже мы были знакомы.

Двое

Ее голос звучал нудно и успокоительно, как шум мотора, отчего Рему еще больше хотелось спать. Эти дурацкие разговорчики о совместной жизни на уединенном острове посреди океана понемногу начинали раздражать. Так и хотелось спросить, что она там будет делать без миллионов своего мужа и всех вытекающих из этого благ.

Его любовью она насыщалась за каких-то два часа, а все остальное получала от мужа. Но и Рема дома ждала семья. Поэтому через определенные промежутки времени он кивал головой и хорошо поставленным влюбленным голосом произносил:

– Об этом мы можем только мечтать, дорогая.

После чего клал руку чуть выше ее коленки и нежно сжимал, как бы в подтверждение своих слов.

Когда до города оставалось меньше десяти километров, с неба хлынул настоящий поток воды. Молнии сверкали и слева, и справа. Рем свернул на обочину и остановился, проклиная разыгравшуюся непогоду. Дома уже ждали, и эти постоянные задержки с женой шефа могли привести к нежелательным последствиям. Сара и так начинала ревновать, правда, не зная предмета своей ревности, но женское чутье подсказывало ей, что с мужем не все ладно. Но Рем был не лыком шит и всегда умел вывернуться так, что Саре становилось неудобно из-за своих необоснованных подозрений.

Марии было гораздо проще. Она была моложе своего мужа на двадцать пять лет, и все ее прихоти мужу казались просто детскими капризами. Поэтому он относился к ней более чем снисходительно.

Мария обняла Рема за шею и прощебетала:

– Как хорошо, что начался дождь, мы побудем еще вместе.

Ему так и хотелось сказать, что после этой задержки дома его может ждать «кастрация». Но он сдержался и произнес:

– Конечно, дорогая, сам Господь хочет, чтобы мы побыли вместе.

И закрепил слова поцелуем полного импотента. На что Мария с сожалением сказала:

– Милый, как мне тебя жаль, ты так устал.

В ответ он просто кивнул головой, соглашаясь. Но про себя подумал: «Тебе не меня жаль, а себя, а то бы проскакала на мне миль десять! Нет, приеду домой – и все, с ней надо заканчивать, а то вот так найдут в машине труп со спущенными штанами, и кто-то повеселится над трагическим исходом».

Мария откинулась на спинку сиденья и опять предалась мечтам о необитаемом острове посреди океана, где они вдвоем живут в маленькой хижине среди пальм, и больше ничего им не надо. После того как Рем в очередной раз утвердительно кивнул, раздался оглушительный грохот, сопровождаемый вспышкой в тысячу молний.

А когда с глаз спала ослепившая их пелена, они увидели, что машина стоит на самом берегу океана и волны докатываются почти до колес. Не осознавая, что случилось, Рем завел мотор, включил задний ход и отъехал подальше от воды, упершись бампером в высоченную кокосовую пальму. Они вышли из машины, пораженные и не понимающие, что произошло.

Первым в себя пришел Рем и голосом далеко не влюбленным констатировал вслух:

– Допрыгалась, сука.

На что в ответ последовало:

– Это ты во всем виноват! Да я мужу пожалуюсь, он тебя уволит!

И много всякой другой всячины вылилось из уст, мечтавших о большой любви на уединенном острове.

От мысли, пришедшей Рему в голову, им овладел истерический смех. Отсмеявшись, он сказал Марии:

– Хватит нюни разводить, давай быстро на пальму за кокосами, я есть хочу. Ты сюда просилась, ты и угощай.

В ответ он слышал не тираду наподобие предыдущей, а какое-то всхлипывание обиженного ребенка. Перед ним стояла не уверенная в себе супермодель салонов “La Ri”, а просто испуганная девчонка, которой очень хотелось домой. Рему было не до жалости, ему самому было страшно и вдруг потянуло к жене.

Оглядевшись по сторонам, ничего, кроме пальм да кое-какой растительности на склонах небольших гор, он не увидел.

Начало смеркаться. Рем открыл дверцу машины и принялся раскладывать сидения.

Всю ночь они пытались воспроизвести свой разговор в машине накануне этого сверхъестественного превращения, надеясь, что ими случайно было произнесено какое-то магическое слово и все это свершилось. Но все потуги были тщетны. Взаимные обвинения были забыты, их начинало объединять несчастье.

…Первые дни жизни на неизвестном острове в неизвестном океане, а может, и на неизвестной планете проходили как нельзя хуже. Рем в свои неполные сорок лет только и умел, что неплохо вести банковские дела, да немного разбирался в машине – его отец проработал всю жизнь водителем такси и иногда привлекал сына к ремонту автомобиля. А сейчас надо было учиться всему с самого начала.

Мария родилась в семье торговца недвижимостью и благодаря своей внешности стала блистательной супермоделью одного из лучших домов моды в Европе, что ей к тому же позволило выгодно выйти замуж. Но сейчас все прошлое казалось им сказочным сном, в который очень хотелось вернуться. А каждый проведенный на острове день как бы доказывал, что возврата не будет и надо что-то делать…

И они учились делать все: ловить рыбу, выкапывать коренья, сладкие на вкус, взбираться на головокружительную высоту за кокосовыми орехами и многое другое. Внешность их изменилась – они покрылись ровным тропическим загаром, предварительно по нескольку раз сильно обгорев. Но они не сдавались, они учились жить по-новому. Вскоре их объединяло уже не общее несчастье, а что-то другое, далекое от предыдущих отношений.

Прошло несколько лет. В глубине острова по ржавой машине лазали двое мальчишек, обнаженных и загорелых до черноты. Оба были копией своего отца, сидевшего рядом в вынутом из машины кресле. У входа в небольшое бунгало Мария разделывала рыбу, изредка поглядывая на расшалившихся сыновей.

Жизнь продолжалась. Рем и Мария уже редко вспоминали о том, как они сюда попали. Каждодневные трудности, забота о детях вычеркнули из памяти то прошлое, казавшееся сейчас каким-то праздным и беззаботным.

С самого утра Рем отправлялся на обход своих владений. Вынимал из силков пойманных птиц, проверял, не попалась ли какая рыба в замысловато сплетенные для ловли короба.

Перед самым заходом солнца они всей семьей выходили на берег и любовались погружением светила в бездонные воды океана. А когда возвращались, Мария укладывала детей спать, а Рем садился в автомобильное кресло и думал неведомо о чем. С ними на острове поселилось счастье.

…Тот день не был похож на другие. Ремом овладело чувство непонятного волнения, какой-то тоски, он вернулся раньше обычного, даже не проверив короба для рыб. Дети, как всегда, играли возле машины, а Мария возилась в бунгало. Рем поднял с земли кресло, вставил его в машину, потом сел в нее сам. Взялся руками за руль и, изображая рычание мотора, принялся рулить, к великому удовольствию детей.

Услышав непонятные звуки, Мария вышла из бунгало и весело рассмеялась. Рем шутливо предложил:

– Мадам, присаживайтесь, куда вас отвезти?

Мария поддержала его желание поиграть, села рядом и не успела ничего произнести, как их ослепила вспышка в тысячу молний…

Машина стояла на краю дороги. С неба сплошным потоком лил дождь. Они сидели в машине и молча смотрели друг другу в глаза, а вокруг вместо пальм и бесконечного океана миллионами огней сверкал город. Рем и Мария в ужасе выскочили из машины и замерли.

Дождь лил и лил. Мимо проносились автомобили, чуть притормаживая, чтобы посмотреть на двух чудаков, стоявших под проливным дождем.

Вскоре дождь кончился, а эти двое все стояли и стояли.

Изгои

Солнце ярко и торжественно проплыло по небосводу и скрылось за снежной вершиной Черной горы. Еще некоторое время его лучи переливались миллиардами бриллиантов, купаясь в снежной пыли, но скоро исчезли в ночи, лизнув на прощание облака, и ночной свечой на небе зажглась луна. Она скользила над остроконечными вершинами, проверяя, все ли спокойно в ее царстве. Лунный свет обволакивал все вокруг ровным и, казалось, пушистым желтым цветом. На мгновение ночная повелительница застыла над снежной вершиной Черной горы, осветив свинцово-серое облако, преданной собакой лежащее у ее подножья, и продолжила свой царственный путь.

Лучи солнца, вызванные пением тысячи соловьев, разбудили это царство покоя. Вокруг все зашуршало, зашевелилось и ожило. Над Черной горой таяло облако, нашедшее приют у ее подножья, а под ним на земле лежали два существа – он и она. Наступал день.

Первым зашевелился мужчина; он приподнял голову, удивленно оглядывая незнакомую местность. Потом, как будто что-то вспомнив, быстро вскочил и стал озираться по сторонам. По растерянному выражению его лица было видно: случилось непоправимое. Взгляд его поднялся к небу. Там исчезало некогда огромное свинцово-серое облако. Он простер к нему руки, начал что-то говорить. По щекам его текли слезы, но он не обращал на них внимания, просто говорил, говорил, говорил…

Облако стало менять свой цвет, необычайно ярко побелело и исчезло. Он еще долго смотрел в прозрачно-голубое небо, словно что-то ища. Потом взгляд его опустился на лежащую женщину. Несколько раз он осмотрел ее с головы до ног. С сожалением покачал головой, повернулся и пошел в сторону леса, где птицы, заливаясь в сладостном пении, славили наступивший день, а звери с удивлением и без боязни смотрели на человека, впервые ступившего в этот девственный лес.

Но человек шел, не слыша этого пения и не замечая зверей, весь погруженный в свои мысли. Только когда за спиной хрустнула сломанная ветка, он обернулся и увидел женщину. Вид у нее был испуганный и потерянный, всем своим существом она выражала полную преданность. Мужчина посмотрел на нее, ничего не сказав, и пошел дальше, а она побрела за ним. Шли они долго, не зная своего пути, ни его начала, ни его конца – он впереди, она за ним. И только когда наступил вечер, они вышли на поляну с другой стороны Черной горы. Сооружение, созданное природой или еще кем-то, стояло у края леса. Он подошел ко входу в него, заглянул внутрь. Там было сухо и тепло.

Женщина сидела снаружи, с надеждой ожидая, что он позовет ее. Но он, казалось, просто забыл о ней. Вскоре тяжелый сон сомкнул его веки. На его лице отражались переживания, иногда он счастливо улыбался, но тут же вновь хмурился, и его лицо искажала гримаса бесконечного страдания. Вдруг его глаза, покрытые пеленой сна, открылись. Он вскочил и бросился, не разбирая и не видя пути, в лесные заросли, сотрясая воздух пронзительным молящим криком: «Отец, прости!» Крик долетал до крутых горных вершин, разбивался о них и улетал в небо эхом: «Прости, прости, прости…»

Женщина нашла его только утром. Все его лицо было иссечено ветками ночного леса, тело покрыто кровоподтеками. Он лежал, не шевелясь, с открытыми глазами, лицом вверх, на том самом месте, где очнулся в первое утро. Она опустилась перед ним на колени, протянула руку, желая дотронуться до его плеча, но, чего-то испугавшись, закрыла лицо руками. Плечи ее содрогнулись в беззвучном плаче.

Когда мужчина очнулся, она еще продолжала стоять на коленях и плакать. На его лице промелькнуло выражение сострадания, он нагнулся к ней, взял за руки и отнял их от лица. Нежно провел пальцами по ее щеке, помог подняться, обнял за плечи, и они вместе пошли к своему убежищу.

Прошел год, а может, и два. На большом поле возле Черной горы колосились хлеба. Рядом с полем паслись прирученные животные.

Из небольшого домика раздался тоненький детский плач. На порог вышел мужчина, держа на руках маленький розовый комочек. Он поднял его высоко над головой и произнес: «Пусть имя твое будет Каин»…

Фарбус

Фарбус долго возился с палитрой, а потом в одно мгновение начертил посреди неба огромную и разноцветную, как хвост павлина, радугу, внимательно к ней присмотрелся, и что-то ему не понравилось. Тогда он рассердился и волшебной кистью стер свое произведение с небес, намалевав серо-черные тучи, под стать своему настроению. С неба закапал нудный дождь, и Фарбус улетел на берег моря помогать начинающему поэту сочинять стихи, незаметно нашептывая рифму в его оттопыренные уши. Слог и рифма были великолепны, но настроение стихов было плаксивое, как этот унылый дождь. Но поэт остался доволен собой и быстрей побежал домой, чтобы записать на бумаге то, что он «сочинил».

А Фарбус в это время уже помогал одному композитору в сочинении давно залежавшегося произведения. Всем своим знакомым композитор говорил, что не хватает времени его закончить, а на самом-то деле он просто надоел Ваятелю прекрасного своим постоянным нытьем на несложившуюся судьбу, и тот временно от него ушел, чтобы навестить более интересных субъектов. Как его только не называли люди на земле: писатели – Пегасом, поэты окрестили Музой, азартные людишки дали женское имя Фортуна, ваятели и музыканты назвали Вдохновением, а те, кто вообще ничего не делал, просто завидуя другим, говорили, что он – нечистый. Хотя на земле вряд ли можно было найти подобную чистюлю, ведь он был настолько прозрачен, что его никто никогда не видел. Но его слышали в звуках музыки, в поэзии и видели во многом-многом другом. Он творил на земле необыкновенные вещи – побуждал людей что-то создавать. Влюбленным он подсказывал такие слова, от которых разгорались их сердца и хотелось совершить что-то необыкновенное ради своей возлюбленной, а если люди расставались, он вселял в их сердца надежду.

В старые времена рыцари облачались в доспехи, седлали своих крепких коней и отправлялись на поиски злого дракона, чтобы победить его, а победу посвятить своей возлюбленной. Рыцарь скакал на коне через дремучие леса и обязательно находил какого-нибудь завалящего драконишку, одерживал над ним победу, а потом долгими вечерами в замке рассказывал об этой победе прекрасной даме. Правда, слова очень часто подсказывал сам Фарбус.

Когда все ложились спать, он отдыхал у берега океана и только изредка на мгновение прилетал к какому-нибудь полуночнику и подкидывал идейку – или хорошую, или так себе. Конечно же, больше всего на свете ему нравилось помогать влюбленным. Но однажды с ним произошел один случай, из-за которого он совершенно изменился.

Ему приходилось одновременно находиться сразу во многих местах. Он мотался по всему свету со своим неразлучным другом Амуром. Тот всегда имел при себе лук и колчан с отравленными любовью стрелами, которые летели точно в цель, не зная промаха, а те, в кого они попадали, навек оставались во власти этого чувства. И тогда наступало время Фарбуса – он помогал сочинять любовные сонеты и вкладывал в уста влюбленных незабываемые признания при луне.

Когда солнце окрасит на прощанье облака в неземные краски и уснет до утра в бескрайнем океане, приходит пора мерцающих звезд, желтой, как подсолнух, луны и, конечно же, влюбленных.

Амур с Фарбусом, никем не замеченные, летели над землей, разыскивая в укромных местах уединенные парочки, – они разглядывали на небесах падающие звезды и, как во все века, мечтали о любви.

Но в этот вечер во всем мире было удивительно спокойно, и они справились со своей работой в одно мгновение. Они расположились Где-то на облаках и до самого утра наблюдали сверху за нашим миром, а с рассветом Амур принялся изготавливать волшебные стрелы – они должны были быть сделаны только из первых лучей солнца. Но стоило ему хоть на минутку проспать, и стрелы были уже не такие жгучие и их огонь любви не мог пылать в сердцах вечно и, увы, очень часто просто угасал.

Утром его колчан был наполнен стрелами, пылающими девственным огнем любви, зато солнце недосчиталось нескольких первых лучей. На земле этого никто не заметил, все обычно спят в такую рань, но кому-то обязательно придется испытать на себе силу любовных стрел.

Но был в этом мире еще один известный стрелок, по имени Азур, и его колчан был наполнен стрелами, отравленными ревностью и завистью. Он ковал свои стрелы из лучей тьмы, и поражали они сердца людей так же часто, как и стрелы любви. Но ревность и ненависть все равно всегда проигрывали в борьбе со светлым чувством и таяли, как тьма в первых лучах солнца.

Азура всегда сопровождал мастер злой идеи, верный друг Рагон. Они летали как тень за Амуром и Фарбусом, пытаясь поразить сердца тех, к кому пришла любовь. Стрелы ревности больно ранили сердца влюбленных, обрекая их на душевные муки, но потом навсегда растворялись в светлом чувстве, они были не вечны.

Азура и Рагона нельзя было назвать просто злыми, в их деяниях был особый смысл – они проверяли на прочность стрелы Амура, и если в стрелах было что-то не так, то – прощай, любовь!

Стрелы зависти предназначались совсем другим. К сожалению, они часто били без промаха, и человек должен был сам бороться с этим недугом.

Старый город прощался с летом разноцветными листьями, они слетали с деревьев и плыли желтыми корабликами по городскому каналу. Солнце все реже выглядывало из-за облаков, освещая праздничный осенний пейзаж. Все наслаждались последними теплыми деньками, сидели на скамейках в парке или баловались пивом в еще открытых летних кафе. Женщины использовали последнюю возможность и оголяли свои прелести, прежде чем упаковать их в теплые кофты и шерстяные колготки. Мужчины же наслаждались бесплатным представлением и не пропускали мимо ни одной короткой и даже длинной юбки, если под ней было что-то достойное их внимания. Это, конечно, нельзя было назвать весенним марафоном любви, это был скорее осенний спринт.

Ну кто не мечтает о любви, таких людей просто нет! Мы влюбляемся весной, летом, зимой и, конечно же, осенью, ничто не может остановить это сумасшедшее чувство – ни возраст, ни погода, ничто. О любви мечтают даже уже влюбленные, конечно, если пропадает какая-то острота чувства, острота влюбленности.

Она медленно шла по парку, вороша ногами опавшие листья, и с удовольствием замечала на себе любопытно-восторженные взгляды мужчин. Но ей все равно было как-то грустно, эти желтые листья навевали осеннюю печаль и сожаление об ушедшем…

Он представился журналистом какой-то русской газеты, предложил вместе выпить кофе. Ей было скучно, и отказываться было глупо. Он без умолку рассказывал о своих журналистских подвигах, а она делала вид, что слушает, и думала о чем-то своем. Когда кофе был выпит, они пошли гулять по Старому городу, мужчина употреблял всю свою эрудицию, пытаясь произвести впечатление на прекрасную незнакомку.

Лора (так ее звали подруги и близкие) влюблялась раз в год и «на всю жизнь», настоящие же стрелы Амура ее еще никогда не беспокоили. Мужчины летели, как мухи на мед. Ей порядком надоела эта бесконечная история, кофе, словесный поток, цветы, еще что-то и в конце концов один и тот же финал. У него есть жена, которую он не любит, но никак не может бросить, больной ребенок, ради которого он должен терпеть все тяготы семейной жизни, или еще какая-нибудь страшная тайна, которую не может доверить даже ей. Мужчины попадались такие, что складывалось впечатление, что лучших давно уже разобрали, а ведь так хотелось этого безумия настоящего чувства.

Ее новый знакомый продолжал шепелявить, рассказывая про церковь Святого Петра. Она даже начала прислушиваться, приподнимая брови и удивляясь, где он такого начитался. Заметив ее интерес, он распалялся все больше и больше, рассказал про площадь Красных стрелков (или, как ее в народе прозвали, «на троих»), потом они добрались до Домского собора, а потом она с ним попрощалась, пообещав встретиться на неделе, и оставила свой номер телефона.

Он бы очень удивился, если бы узнал, что она работает экскурсоводом и ежедневно выгуливает немецких туристов, а окна ее мансардной квартиры выходят на башню церкви Петра…

Лора (буду ее так называть, втайне считая себя ее другом) вечерами любовалась сверху из своей квартирки крышами Старого города и о чем-то мечтала. Иногда луна располагалась точно над шпилем собора и ярко освещала золотого громадного петуха. Казалось, что он сейчас расправит свои крылья и полетит над Старым городом. Это было как-то очень волшебно.

В эту ночь Фарбус с Амуром очутились над старым, потертым, но очень симпатичным городом Ригой – кто тут бывал, вряд ли сможет его забыть. Амур к этому времени расстрелял почти весь запас стрел любви, а Фарбус напел в уши влюбленным множество прекрасных слов. Но еще одна отравленная стрела была вложена в натянутую тетиву. Они медленно парили над городом, высматривая полуночников. И вдруг, пролетая мимо шпиля одного из соборов, Амур зацепился за хвост огромного петуха, а стрела, сорвавшись с тетивы, в одно мгновение пробила сердце Фарбусу и, подобно молнии, влетела в чье-то открытое окно напротив.

Она долго смотрела, как звезды растворяются в свете яркой луны, как вдруг ее сердце почему-то сильно забилось, о чем-то предупреждая. Появилось ощущение, словно вся вселенная перевернулась, захотелось протянуть перед собой руки и обнять весь мир.

Но она не знала, что прямо перед ее окном в воздухе парил невидимый Фарбус, удивленный ее красотой, – раньше он никогда не замечал женской красоты, женщины были для него все прекрасны, а сейчас с ним что-то произошло.

А недалеко от него на золотом петухе сидел виноватый Амур и соображал, что делать дальше, ведь сегодняшние стрелы были самого отменного качества.

Что такое наше сердце? Это мотор, который гонит по жилам кровь, и когда мы влюбляемся, оно почему-то очень ноет или пытается выскочить от радости из груди. Наверное, там есть какой-то невидимый маленький кармашек, в котором живет любовь, превращая нас в самых последних романтиков, заставляя считать на небе звезды, писать стихи и мечтать, мечтать…

У Фарбуса в груди не было такого моторчика-сердца, как у обычных людей, он весь был соткан из эфира и был совсем не такой, как мы. Пораженный стрелой любви, он оказался весь в ее власти.

В глубине окна он видел силуэт той, о которой даже не мечтал тысячи лет, но в одно мгновение мир перевернулся, и ему хотелось сказать ей: «Здравствуй, я тебя искал целую вечность и все же нашел». И услышать в ответ то, что он слышал из уст влюбленных не одну тысячу раз…

Город давно уже спал, только редкие подгулявшие прохожие медленно брели по скользкому булыжнику мимо церкви Петра, не удосуживаясь посмотреть на купол. Там при свете предательской луны они бы явственно различили две прозрачные тени: одна (с луком) сидела верхом на золоченом петухе, а вторая парила возле открытого мансардного окна. Но это можно было увидеть только при свете луны, которая любит открывать тайны другого мира.

В эту ночь ей приснился Он, они о чем-то говорили, смеялись, бегали по зеленой траве, потом переносились еще Бог знает куда. Он ее звал с собой в неведомую даль, а утром она проснулась с этим удивительным новым чувством, пришедшим ниоткуда.

Туристы были просто в восторге от своего гида, им нравилось в ней все – чувство юмора, фигура и, конечно же, все, что она им рассказывала про свой город. На прощанье они сфотографировались возле Домского собора, обменялись рукопожатиями и расстались навсегда.

Когда она дома рассматривала ту фотографию, ей показалось, что возле нее виднеется какой-то прозрачный силуэт. Она не обратила на него внимания, связав это с плохим качеством снимка. Да-да, это был он, Фарбус, совсем потерявший свою эфирную голову от настигшей его любви.

Что стало твориться в нашем мире – поэты перестали писать стихи, кисти художников стали засыхать вместе с краской, а сами они сидели за стаканом вина и жаловались на отсутствие вдохновения. Нет, у тех, кто рисует по шаблону, на продажу, у тех ничего не изменилось – изменилось у настоящих творцов. Писатели не могли творить, только журналисты строчили, как всегда, о разной ерунде. Даже радуга перестала появляться после дождя, что сразу заметили бомжи и детвора, а остальные просто никогда не смотрят в небо. Но самое страшное было в том, что влюбленные, пораженные стрелой Амура, перестали признаваться в любви, к ним приходило чувство, но они не находили слов, чтобы сказать об этом друг другу.

У Рагона и Азура тоже пропала работа – нельзя было проверить на крепость стрелы любви. Старался один только Амур, а его сподвижник или витал возле петуха на церкви Святого Петра, или же странствовал по узким улицам вместе с туристами, но не из желания получше узнать достопримечательности Старого города – его заставляла это делать любовь.

Амур стоял перед троном Властелина вселенной с виновато опущенной головой и поникшими крыльями. Он прекрасно понимал, что та стрела не случайно сорвалась с тетивы, и в этом его вины нет, но ему было ужасно обидно, почему в этой сказке ему отвели такую роль – отравить ядом любви своего спутника. Властелин клубился на троне туманом Млечного пути и смотрел на Амура мириадами звезд.

– Что ты хочешь сказать мне, вестник любви? – подобно рокоту водопада, раздался голос Властелина. – Да можешь и не говорить, я и так знаю все, что было и что будет. Чего хочешь ты, почему покинул землю?

– Люди перестали говорить друг другу слова любви.

– Любовь не в словах. Что еще?

– Властелин, а мой друг Фарбус – что будет с ним?

– Тысячи лет он одаривал людей прекрасным, учил словам, открывающим влюбленное сердце, он должен познать все это на себе.

– Властелин, но она же его не видит!

– Он воплотится на земле, познает вкус жизни, путь к любви, а потом вернется к своим обязанностям.

– А как же люди?

– Будут учиться сами подыскивать походящие слова, чтобы выразить свои чувства.

– А……

– Лети на землю, тебе пора, – перебил его Властелин, и звезды рассеялись по вселенной.

Фарбус долго смотрел на окно, за которым скрывалась его возлюбленная, но потом его вдруг стало клонить ко сну, чего не случалось ни разу за эти тысячи лет. Веки смыкались помимо воли, и он полетел к берегу моря, преодолевая эту напасть. Не долетев до пляжа, он просто рухнул вниз под тяжестью сна на верхушки мягких, но очень колючих сосен. Это прикосновение чуть взбодрило, а потом он забылся долгим сном.

В полицейском участке Юрмалы народ веселился от души, причиной этого стала странная находка участкового Фогенбойма. Недалеко от старого маяка Лиелупе рано утром местными жителями был обнаружен абсолютно голый мужчина средних лет, разгуливающий по пляжу; изредка он подпрыгивал, взмахивая руками, как птица крыльями. После неудавшихся попыток взлететь он отчаянно пытался что-то доказать, разговаривая с пустотой перед собой. Этот мужчина не обращал никакого внимания на собравшихся местных жителей и вел себя так, словно они не должны были его видеть. Налюбовавшись на странного нудиста, они в конце концов вызвали наряд полиции, чтобы восстановить порядок. Когда к нему подошли стражи закона и взяли его под руки, он был крайне удивлен. В машине ему на плечи накинули брезентовый плащ, который он все время пытался скинуть, и только после затрещины от упомянутого участкового он прекратил свои попытки.

У отделения полиции их встречала целая толпа – всем было интересно посмотреть на человека, которому нипочем осенняя прохлада. На вопросы, кто он, откуда, есть ли у него жена, задержанный ответить не мог, на вопрос же, как его зовут, назвался Фарбусом. Дежурный, вскинув брови, поинтересовался:

– Это что, прозвище, кликуха?

Но ответа не получил. Всем было ясно: с этим «клиентом» не все ладно.

Мужа Зайги нельзя было назвать безответственным, однако выпить он все же любил и каждую пятницу устраивал день «русского стандарта», что в субботу сразу примечали соседи по брошенной поперек дороги машине и громкому голосу Зайги, читавшей супругу «наборную» проповедь из разных непечатных слов. Мужики сочувствовали Федору (так звали ее мужа), а женщины – ей, и так было всегда. У них была самая обычная счастливая жизнь, стрела Амура, пущенная в них десять лет назад, постепенно растаяла, и они жили подобно близким родственникам, исполняя по необходимости естественные желания, жили так, как бесчисленное множество других пар.

В эту пятницу день «русского стандарта» прошел просто на загляденье. Все кабачки Юрмалы были проверены на наличие спиртных напитков и на их крепость, а последний аккорд был поставлен в дюнах под кронами мохнатых сосен. Его новые «друзья», после того как он замертво повалился набок под воздействием хмельного, сняли с него всю одежду, включая трусы фабрики «Ригас апгербс».

Среди ночи холод заставил его на мгновение проснуться, но уже для того, чтобы уйти из этой жизни навсегда. Ледяная рука схватил его за сердце и в одно мгновение выдернула душу из посиневшего тела. С удивлением смотрел он на новый мир, открывшийся перед ним, на распростертое тело под соснами, на странного цвета звезды над головой, и хмеля у него в голове не стало – он остался там, внизу, в той буйной голове. Вдруг он увидел, что кто-то падает сквозь ветви сосен прямо на его бывшее тело и растворяется в нем. Он закричал что было мочи:

– Ты куда, это мое! – и попытался спуститься к земле.

Но неведомая сила потянула его вверх, и он растворился в ярком сиянии.

Отделение полиции продолжало бурлить, происшествий в этом городке было предостаточно: что-то украли, кого-то пырнули ножом, изнасиловали девственницу, ну, все как обычно, как везде. А это было что-то из ряда вон выходящее, почти мистическое. Ближе к полудню один из постовых заметил:

– Где-то я раньше уже встречал этого бедолагу, – и стал звонить по телефону.

Через два часа Фарбуса-Федора везли на стареньком «ситроене» к его постоянному месту жительства. За рулем сидела не в меру располневшая женщина, назвавшаяся его женой, сзади на неудобном сиденье расположился полицейский, что помог его опознать. Женщина не ленилась на эпитеты в адрес своего благоверного:

– Скотина ты ленивая, допился до соплей, не знаешь, кто ты и как тебя зовут, перед соседями стыдно, все живут люди как люди, а ты просто… – и так далее.

За тридцать минут поездки он понял, что в жизни ему не шибко повезло, работает он слесарем-сантехником с зарплатой, которой еле-еле хватает на содержание дома и на все остальное, у него есть ребенок женского полу и какие-то долги, пьет он только по пятницам, играет в карты на деньги, почти импотент и что-то еще, связанное с официанткой Катькой из кафе «Аэро», но ничего связанного со словами «театр», «поэзия», «музыка», «любовь» в его биографии замечено не было. Уже возле дверей дома полицейский дружески хлопнул его по плечу и сочувствующе пожелал:

– Держись.

Песочные куличи ложились один за другим на край деревянной песочницы.

– Девочка, можно с тобой поиграть? – рядом стоял вихрастый голубоглазый мальчишка с синим пластмассовым ведерком и ярко-желтым совком.

Она пристально на него посмотрела и спросила:

– А ты мои пирожки кушать будешь?

– Если они вкусные, буду, только понарошку.

Она пекла свои пирожки, а он рычал, изображая звук мотора, и ездил совком по песочнице.

– Тебя как зовут? – спросила девочка.

– Коля, а тебя?

– Меня зовут Елена, – ответила маленькая стряпуха и командным голосом, как обычно разговаривают дома мамы, протяжно позвала: – Ко-о-оля, быстро кушать!

И вот он безропотно берет в маленькую ручку песочный пирожок и, изображая удовольствие, делает вид, что ест.

Двадцать пять лет пролетели как один день, и вот тот вихрастый с голубыми глазами сидит за столом на кухне и давится пирожками с капустой, изображая на лице все то же удовольствие. А та милая Елена, но уже прибавим – Михайловна, носится по квартире, протирая пыль, хлопочет на кухне и ежедневно отправляет детей в школу, сунув каждому из двойняшек по кульку с пирожками или бутербродами. Вечерами Николай приходит с работы, садится возле телевизора, и жизнь в квартире замирает, можно только дышать, остальной шум запрещается. Но если кто-нибудь попытается нарушить равновесие в доме, раздается рык главы семейства:

– Полудурки, я в вашем возрасте уже на тракторе пахал, а вы тут балаган развели!..

Детям, правда, было всего по двенадцать, но это не имело значения, как и то, что на тракторе глава семейства проехал всего один раз, сидя на коленях у своего деда.

Эта жизнь для Николая была устоявшейся и, казалось, распланированной до самой пенсии уже лет с двадцати. Работа – дом, в пятницу несколько рюмок с соседом Федором, суббота – «день тяжелый» после пятницы, воскресенье – семейный день, и опять все сначала.

Его совершенно выбило из колеи известие о душевной болезни Федора. В последнюю пятницу Николай немного приболел, день «русского стандарта» прошел без него, и вот надо же, такая напасть – сосед никого не помнит, от жены открещивается, дочку не признает, не говоря уже о соседях. В голову закралась мысль: «А может, он косит, с семьи соскочить хочет? Да на него вроде не похоже, ясно – психическое заболевание на почве перепития», – поставил свой диагноз сварщик пятого разряда и с расстройства налил себе рюмку, решив: с этим надо заканчивать.

Фарбус-Федор с интересом рассматривал в зеркале свое лицо, вернее, лицо того, кому оно раньше принадлежало. Морщин на нем было немного – две складки протянулись от носа к уголкам губ, ямка на подбородке, морщинки у глаз, на голове ни единого седого волоска – не так все страшно, как показалось в первое мгновение, когда он увидел свое отражение в окне полицейской машины.

Он не мог вспомнить эту женщину, где и когда он помогал им обьясниться в любви, но по выражению ее глаз знал точно: все давно уже умерло, осталась только привычка к этому телу мужчины, которое много лет рядом сопит на двуспальной кровати, что-то ест за одним столом и изредка гладит по голове общую дочь.

Фарбус отлично знал, в каком мире живут смертные, знал про еду, деньги, секс – все для него было как факт: да, живут, рожают, стареют, умирают, но это его не касалось. А сейчас волосатые ноги, небольшой животик, который собирался в складки, когда приходилось садиться, вонь из подмышек, от которой начинала кружиться голова, и многое другое сводило с ума – уж лучше бы стать кем-то другим.

В дверь комнаты кто-то постучал. Фарбус-Федор осторожно взялся за ручку и открыл. Перед ним стояла маленькая девочка с испуганными глазами:

– Папа, а почему соседи говорят, что у тебя не все дома и у тебя крыша поехала, а? Я боюсь!

Фарбус посмотрел на нее своими небесными глазами и сказал:

– Не бойся, со мной все в порядке.

Девочка зашла в комнату и села на тот же стул возле трюмо, где Фарбус только что рассматривал свое отражение.

– А почему ты не спишь в одной постели с мамой?

Он не знал, что ответить. Правду сказать не мог – боялся напугать ребенка своим «умопомешательством», поэтому коротко сказал:

– Не хочу.

Девочка внимательно на него посмотрела и вдруг произнесла:

Па… у тебя другие глаза, – и закричала:

Мама, это не наш папа, у него не папины глаза! – и быстрей бросилась из комнаты.

Окулист долго через разные специальные приспособления рассматривал глаза Фарбуса-Федора и записал в его медицинской карте: «Изменений в радужной оболочке глаз, как и в слизистой, не обнаружено, пациент полностью здоров». Единственное, чего не могло учесть медицинское светило: глаза человека отражают его душу и, естественно, когда меняется душа, глаза тоже совершенно меняются, недаром говорят: «Глаза – зеркало души».

После постыдного разоблачения маленькой девочкой он стал признаваться жене Федора Зайге, что он вовсе не Федор, а Фарбус, и вскоре «неотложка» с двумя крепкими санитарами укатила в сумасшедший дом, где Фарбуса в течение двух недель тщательно проверяли на все известные медицине болезни. Диагноз в соответствии со всеми анализами коллегия врачей вынесла единогласно: «Физически здоров, но… присматривать за ним надо», и отдали его на поруки верной жене.

Амур наблюдал за всей этой историей и жалел своего доброго друга: у того пока было только два пути – или в дурдом, или в «семью».

Ближе к вечеру Зайга зашла к нему в комнату и тоном, не терпящим возражений, приказала:

– Сегодня спать будем вместе, я постелила в спальне на двоих, может, что и вспомнишь.

Фарбусу приходилось наблюдать спаривание со стороны, и это там, наверху, казалось комичным. А сейчас он понял, что ему предстоит это испытать на себе. Было любопытно и смешно.

Утром Зайга подошла к нему и посмотрела прямо в глаза:

– Это точно не ты, все как у Федора, но это не ты.

Фарбус ничего отвечать не стал, уж очень не хотелось опять ехать на клизмы, витамины и другое обслуживание в дом скорбных разумом.

Ее все жалели: такая молодая, в самом соку, а муж вроде и живой, а вроде и нет. Старые, проверенные подружки нашептывали на работе: «Брось его, на кой он тебе сдался? С работы выгнали, денег не приносит… Ты вон какая гарная, мужики так и тянутся тебя пощупать». Она краснела от удовольствия и говорила: «Но он такой добрый стал, глаза другие». А они хором завывали: «Конечно, поишь его, кормишь – вот и ластится, как собака», и она, соглашаясь, кивала головой.

Фарбус сидел на деревянной скамейке у берега моря и тихо, чтобы никто не заметил, разговаривал с прилетевшим к нему Амуром.

– Ты ее видел?

– Да.

– Она все так же прекрасна?

– Ты не сможешь ее узнать, сверху люди кажутся нам другими.

– А ты мне ее покажешь?

– Не могу, Он сказал, что вы должны найти друг друга сами.

Красное око солнца клонилось все ближе к воде, от него по ряби побежала тонкая солнечная дорожка вдаль за горизонт. Чайки черными точками скользили по небесам на фоне огромного светила. Наступил вечер, вскоре и ночь навалилась ему на плечи, раскинув над головой такие далекие сейчас от него звезды. Никогда он ни о чем не мечтал, все было предначертано Великим, а сейчас ему захотелось вернуться в эфир и воспарить к звездам или, еще лучше, к заветному окошку в доме возле собора.

Амур уже давно улетел по своим любовным делам, оставив друга в одиночестве. Фарбуса угнетала эта кожано-мясная оболочка, сковавшая его эфирное тело. Угнетали эти потребности в питье, еде и многом другом, совершенно ненужном в его прежнем мире. Он вспомнил прошлую ночь, когда названная «супруга» стала нежно поглаживать его по животу. Тело возбудилось, напряглось и, совершенно не поддаваясь контролю, залезло на половину «супружницы», а потом наступило большое облегчение. Сейчас же ему стало противно и это тело, и все остальное, как будто запачкал саму душу. Нет, наверное, он не сможет стать человеком, слишком для него это сложно.

Из ночи к скамейке вышел кто-то, присел рядом, достал из кармана бутылку темного, как сама ночь, португальского портвейна, вытащил пару пластмассовых белых стаканчиков и поставил на скамейку между собой и Фарбусом. Потом аккуратно расшнуровал лакированную туфлю, взял ее крепко в руку, в другую взял бутылку и в несколько сильных ударов по донышку выбил пробку. Вино радостно забулькало, наполняя посуду. Незнакомец протянул наполненный стакан Фарбусу:

– Давай за хорошую ночь.

Измотанный невероятными приключениями, тот протянул руку:

– Что ж, давай.

– Вот сволочь, ничего не помнит, а вот где собутыльников найти – у него просто в крови. Надоело мне все это, иди, откуда пришел! – сквозь полуоткрытую дверь на всю округу проревела, как недоеная корова, Зайга.

Фарбусу-Федору было все равно, на душе от выпитого портвейна стало ровно и спокойно, он развернулся и пошел к калитке. Тут дверь распахнулась, и Зайги рев вырвался на простор, поднимаясь вверх, пробивая стены домов соседей и разносясь далеко за пределы их улицы, отчего проснулись домашние птицы и захлопали крыльями, отгоняя невидимого врага.

– Скотина подлая, ты это куда? Вишь, обрадовался сразу! Домой давай, сволочь! – ей почему-то стало страшно, а вдруг и вправду уйдет, хотя еще задолго до его прихода она решила: «С этим дуриком надо рвать, сам нормально не живет и мне не дает. Вон монтер Мишка который год слюни пускает, и зарабатывает неплохо».

Но Фарбус молча закрыл за собой калитку и ушел в ночь.

* * *

Со студентами Академии художеств он познакомился, рисуя портреты прохожих в Старом городе, на площади Ливов. Парень лет восемнадцати стоял за его спиной и не мог налюбоваться, каак под его карандашом за несколько минут на бумаге буквально оживала девушка, которая за пару латов попросила ее увековечить. Юноша был поражен: их преподаватель, великий профессор Брастиньш, по сравнению с этим мастером был просто маляром. На следующий день он привел с собой друзей-студентов, и они уже все вместе наблюдали за его работой. Когда он сложил бумагу и взял под мышку складной стульчик, ребята спросили:

– Простите, а что вы заканчивали?

Художник на минуту задумался:

– Ничего.

– Но это невозможно, так, как вы, у нас не рисует никто! А маслом вы тоже можете?

Фарбус улыбнулся:

– Могу всем.

Так, слово за слово, он оказался в небольшой двухкомнатной квартире с печкой, принадлежавшей одному из студентов. Стены комнат были исписаны мелками, красками – каждый гость оставлял здесь автограф. Новое жилье было намного лучше обжитого им чердака, за который он платил дворнику десятку в месяц, чтобы тот его не прогнал.

Вскоре у всех студентов из этой коммуналки значительно повысился рейтинг в Академии художеств. Преподаватели не могли надивиться их успехам, но однажды секрет их вдохновителя в искусстве был открыт: они не могли сдержаться и рассказали про своего тайного учителя. Худсовет внимательно посмотрел работы загадочного самородка и вынес свой вердикт: «Талант, безусловно, имеется, но ему еще надо много работать над собой, чтобы получить художественное образование». С такими авторитетами Фарбус спорить не намеревался, – он и на самом деле неважно разбирался в современной живописи, и тем более в критике. Когда-то давно, еще в поднебесные времена, он помогал художнику Маревичу – однажды тот писал необычайно красивый пейзаж, но тут пробежавшая мимо кошка столкнула на холст банку с кистями, и на холсте образовалось большое жирное пятно. В сердцах художник взял кисть и черной краской замалевал все. Полотно он назвал «Черный круг» и выставил на торги. К его удивлению, оно было продано за громадные деньги, а он после этого бросил живопись.

Картины из-под кисти Фарбуса выходили в свет одна за другой, не залеживались в запасниках галерей, и поклонников его искусства было хоть отбавляй. Места в студенческой квартирке явно не хватало, он сердечно распрощался с замечательными ребятами и переместился поближе к небу, то есть снял небольшую мастерскую под крышей шестиэтажного дома на улице Художников – так ее назвали еще в четырнадцатом веке, потому что там жили семьи маляров.

Он искал ее каждый день и пытался найти в каждой женщине, которую рисовал на площади. Как вы догадались, Фарбус специально поселился в центре Старого города. Он не помнил, где находилось то маленькое заветное окно, ему не давали этого вспомнить, иначе все было бы слишком просто. Иногда он рисовал ее так, как помнил, а прохожие смотрели на рисунок и восторгались красотой незнакомки.

Наше время утекает, как вода сквозь сжатые пальцы, мы пытаемся сохранить, удержать его, но безуспешно – оно все капает и капает в никуда.

Машина, украшенная яркими летними цветами, а за ней небольшой автобус летели по шоссе с включенными фарами. Все встречные водители приветствовали свадьбу сигналами клаксонов, желая счастья молодоженам. Праздничный эскорт въехал в город, где в небольшом ресторанчике на улице Художников собрались гости, страстно желавшие побыстрей приступить к трапезе и возлияниям. Пришли довольно известные журналисты и писатели, некоторые даже приехали из Москвы поддержать своего зарубежного коллегу в этот ответственный день. Его многочисленные публикации об ущемлении прав тех или иных нацменьшинств (честно говоря, ему было плевать и на тех, и на других) принесли ему за рубежом некоторую известность и деньги.

Ее он встретил два года назад в парке возле Бастионной горки, она показалась ему необыкновенной и неприступной, но это только распалило его инстинкты и охотничий азарт. Как мартовский кот, он ходил за ней по пятам, встречал после работы, подвозил на своем стареньком «форде» и в конце концов через несколько месяцев получил ожидаемый результат.

На первые несколько попыток заговорить о свадьбе он получил один и тот же ответ: «Мне с тобой хорошо, ты милый, но пусть все будет так, как было, не усложняй наши отношения», – и он замолкал до следующего подходящего случая.

Она рассматривала первые тонкие морщинки у глаз, и ей стало ужасно грустно: неужели это все, потом появятся седые волосы, складки у рта, обвиснет упругая грудь, кожа станет дряблой, и она будет никому не нужна. «Нет, – сказала она сама себе вслух, – если он еще раз предложит, надо соглашаться, а то можно остаться у разбитого корыта – старой, но не девой».

Следующий раз был назавтра, с цветами, шампанским и предложением, и вскоре она превратилась из Малининой в Пантелееву, вернее, в Малинину-Пантелееву.

Уже после первых возгласов «горько» она начала немножко жалеть о своем поступке. Пантелеев, приняв шампанского, понял все свое величие в этом мире, глаза его разъезжались в разные стороны, он говорил что-то умное, понятное только ему одному, тыкал в нее пальцем и, надувая губы, говорил каждому, кто был рядом:

– Она моя, я ее сегодня купил в загсе, – и противно, пьяно разбрызгивая слюну, смеялся над своей шуткой.

Лора успокаивала себя и гостей:

– Он просто выпил лишнего, а так он же очень милый. Гости, соглашаясь, кивали головой, но, отойдя в сторону, криво улыбались.

Брачная ночь не получилась. Он дрых в кабинете на диване в полной свадебной экипировке, включая плащ и туфли. Утром раздался его командный голос:

– Жена, открой мне пиво по-быстрому!

Процедура бракосочетания занимала полчаса, а собрать вещи и одеться Лора смогла за десять минут. Пива он так и не дождался, только услышал на прощанье, как его счастье хлопнуло дверью. Это был один из самых краткосрочных браков в Риге – восемнадцать часов тридцать семь минут сорок секунд. Весь вечер «милый» звонил по телефону, клятвенно заверяя: «Это было в последний раз!» Она с ним соглашалась и желала удачи в личной жизни. Через два дня она снова стала просто Малининой, без приставки.

Браки бывают разные: часть совершается на небесах, а остальные сотворяются на земле. Люди у нас женятся по разным причинам: для получения вида на жительство, для улучшения благосостояния, для бесплатного сексуального удовлетворения, для того, чтобы уехать из страны, а иногда и по любви. Переворот в демографии пытаются устроить гомосексуалисты, добиваясь официального разрешения на брак, и статьи о первых прецедентах официальной женитьбы уже появились в прессе. Успешные опыты по клонированию показали всему миру, что у гомиков есть будущее, только вынашивать ребенка будет все равно женщина.

Фарбус писал свою новую картину. На ней яркими весенними красками зеленел лес, прозрачное озеро играло солнечными бликами, а на берегу с букетом ромашек стояла Она с туго заплетенной косой вокруг головы. Лица ее видно не было, она глядела куда-то вдаль, туда, где небо сливается с землей. Фарбус смотрел на картину, и ему показалось, что если он ее позовет, она обязательно обернется и скажет: «Здравствуй, наконец ты меня нашел».

В двери кто-то постучал. На пороге стоял его новый сосед Сергей, которого он знавал и раньше, несколько десятков лет назад. Небывалый успех на сцене, женщины, алкоголь, неудачная женитьба, опять алкоголь, медленное падение… Ему было жаль этого мужика, как и растерянного им дара. Пять латов решили все мировые проблемы Сергея, и через минуту его шаги гулко доносились по деревянной лестнице откуда-то снизу.

Заказы на портреты сыпались как из рога изобилия. Жены богатых дельцов хотели изобразить себя ню, но без жировых складок, целлюлита, морщин и всяких других недостатков, нажитых годами или преподнесенных природой. Упитанные выглядели на полотнах просто балеринами, плоскогрудые получали то, что хотели, без вмешательства хирурга, длинные становились короче, а малорослые получали дополнительные сантиметры. Он, конечно, многое мог бы им рассказать о человеческой красоте, о соблазнительных формах крупных женщин, о привлекательной беззащитности тонких, обо всем том, что люди принимают за недостатки, но никого не учил, просто давал им то, что они просили. На этих картинах они узнавали себя сразу, все остальные видели лишь отдаленное сходство и никак не могли связать его с хозяйкой того дома, где находилось полотно.

В холодные дни голуби залезали в вентиляционную трубу и пугали Лору своей возней и хлопаньем крыльев. А однажды весной она услышала оттуда писк маленьких птенцов и гортанное воркованье старших птиц. Она залезла на табуретку и сняла сетку: из глубины на нее испуганно смотрело пернатое семейство. Чтобы их не тревожить, она осторожно прикрыла отверстие и села напротив окна, рассматривая петуха на соборе Петра.

Ветер противно воет в ночи, хлопает оторвавшийся кусок крыши, пугая детей, словно великан проверяет на прочность дом, стуча по нему огромным кулаком, и бросает с размаху в окна капли дождя со снегом. Хочется спать, и немного страшновато, они перебегают в комнату к родителям и сладко засыпают под их теплым надежным боком. А ветер все равно страшно воет и не дает спать родителям, и они тихонько, вполголоса заводят беседу. Смоют ли волны песок с дюн, оставив пляж голым и ровным, как стол, или нет, и интересно, сколько деревьев повалит неугомонный ветер. Сон проходит сам собой, и они начинают рассказывать друг другу новости-рассказы.

В эту ночь ветер не давал спать и Фарбусу, воспоминания о прошлой бесконечной жизни и нынешнее положение его уже не расстраивали, здесь было чем-то интересно, каждый человек совершенно отличался от другого как внешностью, так и своей сутью. Оттуда, сверху, он многого не замечал, а сейчас многое не понимал.

На выставке, устроенной известным меценатом Аксеновым, семьдесят процентов заняли картины Фарбуса, остальные тридцать поделили между собой корифеи местной живописи. Новые латышские и новые русские разглядывали произведения, растопыривали пальцы и делились впечатлениями: класс, супер, обалдеть.

В каждой женщине, которую встречал Фарбус, он пытался найти Лору. Многие из них были прекрасны, но в них не хватало самого малого – быть ею, той единственной, ради которой можно спуститься в ад и вознестись до небес. Эти женщины восторгались им и говорили слова любви, но это были просто слова, наполненные обычной страстью.

Летом Домская площадь гудит голосами тысяч приезжих, они размещаются за столиками кафе, поглощая в неимоверных количествах пиво, минеральную воду и кока-колу. Вокруг витает ощущение праздника лета, с любопытством поглядывают по сторонам выпирающие из-под облегающих женских блузок соски, словно спрашивая: «Где ты, милый?» Но милые литрами жрут пиво, пускают в небо клубы сигаретного дыма и только изредка стрельнут глазами в ту или иную особу.

Фарбус медленно тянул из бокала холодное пиво и с интересом поглядывал по сторонам. Народ перемещался из одного заведения в другое, не потому, что Где-то лучше или хуже, – всем хотелось смены декораций. Вдруг ему показалось, что далеко в толпе мелькнуло знакомое лицо: «Может, она?»

Он выскочил из кафе и попытался ее разыскать, но в толчее это было невозможно. Он вернулся, к радости официантки, за свой столик и заказал еще пива. Вдруг раздался визгливо-радостный голос:

– Ой, Федор, радость-то какая, а я думала, что и не увижу тебя больше никогда!

И на стул напротив него села, верней, рухнула жена Федора.

– Я в газетах читала, ты теперь известный человек, а ведь был простой слесарюга… Дочка о тебе спрашивает. А одет-то как, ну просто художник!

Фарбус тоскливо на нее смотрел и кивал головой, уже зная, что последует дальше.

– Знаешь, нам деньжат не хватает… Нет, спасибо, алименты хорошие, но мы машину хотим новую купить, может, поможешь по старой любви?

Вот тут его совсем скрутило: о чем угодно, только не о старой любви, он сразу вспомнил свой сексуальный опыт с женой Федора. Фарбус достал из кармана смятые сто латов и молча протянул ей:

– Вот все, чем могу помочь, до свидания.

И она поплыла в толпу, качая своими крупными бедрами.

Может, уехать к чертовой матери из этой страны, куда-нибудь на край света, в поисках пускай маленького, вот такого крохотного, но счастья, чтобы тебя любили и понимали? Но кому она там будет нужна? Так, попользоваться все готовы за здорово живешь, только свистни, а хочется счастья.

Казалось, что этот белый огромный корабль перегородит собой всю реку, буксиры натужно пыхтели, разворачивая такую громадину, пытаясь аккуратно подвести к причалу. Любопытные пассажиры выглядывали из иллюминаторов, толпились на палубе, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, мечтая поскорей спуститься на берег. Вот, наконец, скинули швартовочные концы, крепко закрепили их на берегу, и вскоре пассажиры засеменили по трапу, мелькая разноцветными панамами и кепками с длинными козырьками, защищающими голову от жарких лучей солнца. Понемногу они все растеклись по Старому городу, глазея на исторические достопримечательности.

В выходные дни Лора любила прогуляться по пристани, мечтая, как поднимется по трапу вот на такой большой корабль и поплывет в дальние дали, и даже не подозревала, что совсем рядом, в кафе на улице, у здания морского вокзала, сидел тот, о ком она грезила все эти годы. Их пути пролегали совсем рядом, они покупали цветы у одной и той же цветочницы рядом с Пороховой башней, заходили в одно и то же кафе выпить чашечку кофе, но когда там была она, не было его… Иногда они даже ездили в одном трамвае, но она стояла у выхода, а он у входа.

Летом в жаркие дни переполненные электрички, автобусы и маршрутки мчались к берегу моря из раскаленного города. И только счастливчики удобно располагались на деревянных и кожаных сиденьях, остальные стояли, плотно прижавшись друг к другу, со взмокшими спинами. Для них эта пытка продолжалась минут двадцать-тридцать, потом толпа с сумками, рюкзаками вываливалась через открытые двери и быстрым шагом отправлялась к морю на солнечные ванны. Там места хватало всем.

В начале лета солнце нещадно палит спину, а вода обжигает холодом ноги, загорающие стадами ходят вдоль берега, смельчаки с воплями бросаются с разбегу в воду, но забежать могут только по колено и, как подкошенные, изображая ныряние, падают в воду, цепляясь животом за жесткий песок. Обратно они стараются идти медленно, изображая несусветную закаленность, и хотя тело покрылось миллионом пупырышек, приобрело фиолетовый оттенок, и все, что у них может сжаться, сжимается максимально, выглядят они почти героями.

Тут, на самой большой песчаной кровати, случаются романы, просто мимолетные знакомства, смотря кто и зачем сюда пришел. Большая часть просто подставляет свои животы солнцу и дремлет, прикрыв голову панамой или полотенцем, кто-то играет в пляжный футбол, оглашая окрестности непечатными фразами, интеллигенция занята шахматами, картами или бегает трусцой вдоль моря, тряся нетренированными телесами.

Ему показалось, что он немножко влюбился. Она так грациозно прогуливалась вдоль берега, что на ее точеную фигуру и приятное личико обратили внимание многие, очень многие мужчины. И уже несколько хорошо сложенных пляжных плейбоев крутились возле нее как бы невзначай.

Фарбус критично посмотрел на свое выступающее брюшко, на отсутствие какого-либо рельефа на руках и, правильно оценив свои шансы, зажмурился и надвинул на глаза бейсболку. Сон одолел его моментально и перенес далеко-далеко – в мечты, в телесериалы, кровавые боевики и эротические приключения. Там, где правит сон, все смешивается в коктейль, заставляя нас утром брать сонник или креститься, приговаривая: «Спаси и сохрани».

Солнце жарило все сильнее, в горле пересохло, и хотелось разбавить липкую слюну глотком воды или колы. Но лень уложила его на обе лопатки, нашептывая на ухо: «До кафе далеко». И тут спасительный выкрик: «Кому мороженого?» заставил встать.

Эта «конфетка» оказалась в очереди прямо за ним. Крутившиеся возле нее плейбои куда-то исчезли, и появился шанс. Уже возле продавщицы Фарбус ненавязчиво, так, как умел делать только он, спросил:

– Можно я вас угощу мороженым?

Она с удивлением и легкой улыбкой посмотрела на него:

– Можно.

Фарбус подтягивал свой живот изо всех сил, что удавалось ему с большим трудом, а в моменты, когда он забывался, увлеченный беседой, живот нагло распускался. Она его узнала, недавно ей попался на глаза литературный вестник, где была рубрика «Художественный обзор» с фотографиями тех, у кого брали интервью. И когда Фарбус сказал, что занимается живописью, она радостно произнесла:

– Так вот почему мне показалось знакомым ваше лицо! – и добавила: – А я немножко пишу.

Когда встречаются два увлеченных человека, тем более, если один из них Фарбус, для них перестает существовать окружающий мир.

Женщины, как подтверждает история, любят ушами (мы говорим об интеллектуалках). Если мужчина обладает только хорошим рельефом, он может подойти в краткосрочной роли «жеребца», его используют, поставят в стойло и забудут… до следующих скачек. Так же и женщина с хорошей внешностью часто оказывается, простите меня, дурой, но это не так страшно, как в случае с мужчиной. Женщины любят ушами, а некоторые мужчины – только глазами.

Уже через час «конфетка» не могла оторвать от него взгляд, он ей казался почти божественным. Так, как он разбирался в литературе, в ней не понимал никто. Он знал всех лучших писателей современности и древности, включая таких, о ком сейчас и слыхом не слыхивали, мог запросто пересказать любой отрывок из любого произведения. Она была им очарована, и этим же вечером они сидели на его балконе в Старом городе с бокалами вина, любуясь заходом солнца.

Фарбус знал, что это не Она, но ему было одиноко в этом мире, хотелось любви, ласки. Он любил только ту, одну, далекую, которую видел из другого мира, а сейчас просто кто-то должен был быть с ним рядом.

Она его не любила, но она перед ним преклонялась и готова была мыть ему ноги, исполнять каждую просьбу, все, что он только пожелает. Но он ничего не хотел, просто встречать вместе с кем-то рассвет и провожать солнце в ночь.

Ее рассказы стали печататься в лучших изданиях, все пытались заполучить нового талантливого автора. Когда она появлялась на презентациях очередной своей книги, мужчины при виде ее просто начинали пускать слюни, восторгаясь: «Такая красивая, молодая и талантливая». Но, к сожалению, она не знала, кому обязана этим талантом, и, возвращаясь к нему под крышу, стала понемногу меняться. Ей уже не так нравились его картины, она начинала их критиковать. Он смотрел на нее и не переставал удивляться всему человечеству, задавая себе вопрос: «Интересно, а Он про них все знает?» – и сам себе отвечал: «Конечно, все знает, просто дает им свободу выбора».

В короткий период она была увенчана всевозможными лаврами за литературные достижения и на какой-нибудь совет Фарбуса резко бросала: «Что ты понимаешь в литературе!» Он, соглашаясь, кивал головой: «Ну конечно же, ничего». И вскоре она ушла от него к известному литератору Пантелееву.

За один год она добилась всего, о чем только могла мечтать, и жить с человеком, который сам не написал ни строчки, больше просто не могла, сказав ему на прощанье: «Малюй свои картины». У Пантелеева она не смогла написать ничего, кроме нескольких заметок в газету и двух жалоб в домоуправление. Заключенные ранее договоры с издательствами приказали долго жить. Она садилась за стол и пыталась выдавить из себя хотя бы одну строчку, но все было тщетно. Вместе с Фарбусом от нее ушло вдохновение, которым он одаривал ее все это короткое время.

Вскоре в свет вышел роман под названием «Вкус жизни», автор которого намеренно прятался под псевдонимом. Но фурор, вызванный этим произведением, был подобен взрыву бомбы. Очереди в книжные магазины были нескончаемы, просьбы об экранизации поступали неизвестному автору со всех концов земли. В конце концов «Парамаунт пикчерс» сумела получить желанное разрешение, и вскоре весь мир покорил фильм «Сны наяву». Правда, режиссер фильма тоже пожелал остаться неизвестным, даже не приехал получать престижную премию Киноакадемии. Те, кто посмотрел этот фильм, обязательно читали книгу «Вкус жизни», и многие меняли свой взгляд на мир.

Когда Лора посмотрела фильм, ей показалось, что там есть и про нее, и так же подумало полпланеты. Она не знала, что это Фарбус пытается ее таким образом отыскать во Вселенной, потому что он знал: та, которая его не видела и полюбила, не зная его внешности, обязательно увидит его душу.

Он, как всегда, сидел с бокалом вина на своем балкончике и о чем-то думал. На земле он прожил всего несколько лет, а казалось, что прошла вечность. Человек напоминал ему зародыш, в котором созревает эфирное тело, потом – раз! – и он рождается в новом свете, а тут все считают, что он умер. Фарбус неотрывно смотрел на убывающее, не такое яркое, как днем, солнце и представлял, как утром Амур будет готовить свои стрелы высшего качества.

Сосед, живший этажом ниже, в свои пятьдесят лет ни с того ни с сего стал играть на рояле, да не просто играть, а так, что под окнами собирались слушатели, оглашая узкую улочку громкими аплодисментами. Первые концерты в местной филармонии были назначены на конец сентября. Другой сосед снизу увлекся скрипкой, этому было всего-то два года. Едва научившись стоять на ногах, он взял в руки инструмент в свой рост и вывел смычком та-а-а-кое, что его бабушку едва не хватил удар. Любопытствующие доктора и музыкальные критики стремились попасть на прием к удивительному малышу, впитавшему первые гаммы с молоком матери.

Все те, кто жил рядом с Фарбусом, так или иначе проявлялись в искусстве, их дом стал пользоваться необычайной славой, его прозвали «кузницей талантов». Квартиры поднялись в цене до небес, и некоторые неплохо нажились, воспользовавшись моментом, но когда они съезжали, их необычайные способности пропадали. «Ну и Бог с ним», – думали они, пересчитывая вырученные за продажу деньги.

И к Фарбусу заходили с подобным предложением, но его не интересовали деньги. Здесь не было слишком комфортно, зато было очень уютно и, как ему казалось, поближе к тому миру, откуда он пришел, и поближе к Нему.

Стук в дверь в такой поздний час его удивил. За дверью стояла «конфетка» со своим новоиспеченным мужем, заявив прямо с порога:

– Я знаю, кто ты, – и добавила: – Ты муз.

– Что ж, может, ты и права, думаю, тебе надо заявить об этом в полицию.

– Если не отдашь мой талант, заявлю на тебя и всем расскажу, кто написал «Вкус жизни», кто поставил «Сны наяву», все расскажу. Я узнала тебя по всему. Ты что думаешь, я с тобой год прожила, до тебя тут люди жили как люди, ни одного музыканта, писателя, художника, а как ты въехал, у всех так и поперло!

– Ты нашла своего «муза», пользуйся на здоровье, – и закрыл перед ними дверь, показывая, что разговор окончен.

Внизу на улице еще долго разносилось: «Сволочь, отдай талант!» – и только подъехавшая машина «скорой помощи» с серьезными ребятами отвезла пострадавшую на улицу Твайка, где находился центральный дурдом. Пантелеева отпустили, он тоже засомневался в здравии своей половины…

Фарбус расположил свой мольберт под Вантовым мостом и делал наброски Старого города. Им можно любоваться тысячи раз, и это никогда не надоест. Редкие пешеходы останавливались возле творца, некоторое время наблюдали за рождением отражения города на холсте, удивленно качая головами, и спешили дальше, думая про себя: «Здорово малюет, а ведь проще сфотографировать, и все». Но эти обыватели не знали, что в настоящей картине художник, как дань прекрасному, оставляет частицу своей души, и с последним мазком полотно оживает. А фотография – это просто мгновение, вырванное из жизни.

Он на секунду оторвался от холста, посмотрел на проезжавший мимо автобус и вдруг там, в глубине за окном, мельком увидел Ее. Ни секунды не раздумывая, он побежал за автобусом, но тот уже укатил прочь, обдав все вокруг синим вонючим дымом. В конце моста Фарбус остановился, переводя дух, сердце его стучало Где-то возле гортани, перед глазами плыли радужные круги, и он в первый раз пожалел, что не начал бегать по утрам. Единственное, что он успел заметить, это номер автобуса – тридцать семь.

Каждый день в это же время он стоял на остановке за мостом, пытаясь вновь увидеть Ее. Но откуда ему было знать, что в тот день она просто случайно ехала в том автобусе…

Она долго не могла дождаться такси, и чтобы не очень опаздывать на работу, села в автобус. Сжатая со всех сторон невеселыми людьми, погруженными в свои утренние мысли или еще не успевшими полностью проснуться, она медленно приближалась к центру города. Вдруг, проезжая через мост, она случайно встретилась глазами с человеком, стоящим у мольберта, и сердце в предчувствии сильно забилось. Не зная, зачем, она выскочила на остановке и быстрым шагом пошла к мосту, и чем ближе она подходила, тем больше в голову лезли разные мысли: «Куда я иду, что со мной происходит? Я вообще с ума сошла,» – и повернула обратно. Их разделяло всего двести метров.

Амур стоял перед троном Властелина Вселенной, сияя своими золотыми крыльями, издали он был похож на маленькую звездочку.

Со всех сторон на него смотрели глаза-звезды Владыки:

– Что скажешь, вестник любви, какую новость принес?

– Они не могут встретиться, Создатель.

– Никто не говорил, что они встретятся, было сказано, что он должен пройти путь любви.

– Великий, но пламя любви у них одно на двоих, и оно неделимо.

– Ты собираешься меня учить, златокрылый?

– Прости, о Великий, я хочу понять.

Когда приходит зима, холод и ветер обрушиваются на Старый город, все улицы заметены снегом, с крыш свисают огромные сосульки, пугая редких прохожих. Все идут, задрав вверх головы, и не смотрят под ноги, на обледеневший булыжник. Фарбус шел, укутав шею шерстяным шарфом, в короткой меховой куртке, а на голову не по погоде была натянута кепка. С опаской поглядывая вверх, он продвигался по узенькой улочке Художников к своему дому, а навстречу ему, так же с опаской, поглядывая вверх, куда-то шла Она.

* * *

Когда наступает ночь, я с трепетом поднимаю голову вверх и смотрю на бесконечное количество Его глаз во Вселенной. Только Ему одному известно, пересекутся ли наши пути в этом мире и сможем ли мы найти свою любовь.

– Я пойду поставлю чай.

– Подожди, не уходи, я тебя искал тысячи лет.

– Я всего на одну минутку.

– Не уходи…

Тропы Непала

Аннапурна

Ноги просто разъезжались на этой рыжей глине, и каждый встречающийся на пути камень казался маленьким надежным островком, на который можно без опаски поставить ногу. Но вот тут-то он и просчитался: один из камней буквально выпрыгнул из-под натруженной ноги и улетел куда-то в пропасть, а Сарин привалился к пологой стене, уткнувшись лицом в свисающие мокрые побеги каких-то растений. Сердце билось в груди пойманной птицей, еще немного – и не выдержит; казалось, что воздух весь куда-то исчез и он дышит просто вхолостую, открыв рот, как вытащенная из воды рыба. Через некоторое время Сарин заставил себя успокоиться и продолжил свой путь.

Узкая тропа виляла над самой пропастью, на дне которой бурлила горная гималайская река, брызги от нее превращались в мокрую пыль, поднимались на потоках воздуха на сотни метров вверх, из-за чего тропа была мокрой и скользкой, но впереди было еще три дня пути, и не самых простых. Иногда он начинал себя проклинать, зачем сюда приехал, но уже через мгновение, завороженный сказочным пейзажем, в восторге от которого замирает сердце, уже думал: какое счастье, что я это вижу.

Висячий мост, сделанный из металлических тросов и бамбука, ненадежно покачивался при каждом шаге, руки стискивали тросы перил с такой силой, что кровь отливала от пальцев. Вниз Сарин старался не смотреть – начинало сосать под ложечкой и хотелось ускорить шаг, но он сдерживал себя, стараясь быть более разумным, хотя оставшиеся метры он чуть ли не пролетел над мостом. Дальше тропа стала опять виться вверх, и грохот вечно разъяренной реки оставался Где-то далеко внизу.

Он не курил уже много лет, но тут, сам не зная зачем, «стрельнул» у шерпа сигарету непальского производства и, сидя на краю бездонного обрыва, жадно затянулся горьким дымом, от которого долго кашлял, и у него безумно закружилась голова, и только несколько глотков питьевой воды привели в порядок сознание и успокоили кашель. Еще несколько часов он заставлял себя идти к месту ночевки. Шерп с сочувствием поглядывал на своего ведомого и когда видел, что тот уже совсем выбился из сил, предлагал остановиться и передохнуть.

Что может быть вкуснее непальского чая с местным ромом? – только местный ром с непальским чаем, и Сарин убеждался в этом уже десятый день своего путешествия. Промокшая от пота одежда висела на веревке перед самым каменным сараем, который был местом ночевки, и надежды, что она высохнет, не было никакой, каждое вновь проплывающее облако оставляло в ней часть своей влаги и уплывало дальше, а солнечные лучи просто не успевали высушить одежду в короткие промежутки между облаками.

Сарин сидел на деревянной скамейке под навесом возле сарая и медленно потягивал из алюминиевой кружки горячий чай, который обжигал губы, согревая своим волшебным теплом не только тело, но и душу. Часы показывали четыре часа дня – времени было предостаточно, чтобы отдаться на волю своим мыслям и мечтам, что он и сделал.

А мимо по тропе то и дело проходили шерпы с корзинами, полными груза, на своих худых, но удивительно выносливых плечах. Каждому из них он кивал головой и с улыбкой здоровался: «Намастей», в ответ ему кивали и уходили все выше и выше за облака.

Ночью облака прятались Где-то в ущелье, и над головой свободное небо зажигалось миллиардами звезд. Спать не хотелось, казалось, что пропустишь что-то интересное, как в кино. Но часа в три ночи он втискивался в спальный мешок на три размера меньше и дремал до рассвета. От перенапряжения и нехватки кислорода тут мало кто мог крепко заснуть, конечно, кроме местных горцев, поэтому каждая ночь была просто пародией на сон.

Он заметил ее сразу, как только они вошли в горный приют с отметкой «2600 метров над уровнем моря». Она была удивительно хороша. Изящная фигура угадывалось под темно-красным платьем, перевязанным цветным платком, что подчеркивало ее тонкую талию. Длинные черные волосы, большие темно-карие глаза и сумасшедшие губы, от которых голова идет кругом. Он любовался ею как бесценной картиной, от которой веет чистотой, очищающей все вокруг. Ее улыбка была одновременно улыбкой сестры и улыбкой женщины-матери, что помогает мужчине быть настоящим мужчиной. Открытый чистый взгляд. Как давно он не видел таких глаз там, далеко внизу, где правит бал другой мир. В ее глазах жила любовь ко всему, что ее окружало. Она олицетворяла собой ту истинную любовь, о которой многие имеют весьма смутное представление.

Сарин попросил принести ему бутылку рома и чай. Через минуту он уже сделал большой глоток, запил чаем и погрузился в свою нирвану. А по тропе все время кто-то проходил мимо, то поднимаясь в заоблачную даль, то опускаясь далеко в ущелье. Но он никого не замечал, так же как не замечали и его под навесом на деревянной скамейке.

Баяни, так звали это удивительное создание, стояла недалеко от Сарина и с любопытством разглядывала его усталое небритое лицо. Он стащил с себя мокрую от пота майку, противно прилипающую к телу, и повесил ее на веревку под навесом. Она сразу подошла, что-то прощебетала, сняла его майку и унесла в дом, оставив его в недоумении, а через мгновение вернулась и показала пальцем на его мокрые от пота штаны. Сарин чего-то застеснялся, стал отказываться и благодарить: ничего, высохнут и так… Она настаивать не стала, улыбнулась ему и пошла в дом.

Вскоре ром закончился, и Сарин попросил еще. От рома стало хорошо и легко, сердцу хотелось праздника – петь, балагурить и веселиться. Он жестом пригласил Баяни и местных шерпов разделить с ним застолье. Она отказалась, а мужчины – они во всем мире остаются мужчинами – с радостью согласились. Одна бутылка сменяла другую, над ущельем лилась веселая непальская песня непонятно о чем, а Сарин качал в такт головой и что-то мычал.

Утро встретило его щебетаньем птиц и больной головой, над Гималаями вставало солнце. Проводник уже собирал свой рюкзак и сказал Сарину, кивнув в сторону двуглавой вершины: «Мачапучере» – и показал два пальца, что означало еще два дня пути.

И опять тропы, ущелья, пропасти и дикая жажда жизни вперемешку со страхом и мысли о Баяни, о жене далеко дома, о детях, и опять все с самого начала. Глаза упираются в тропу, просчитывая каждый шаг, а ноги все равно то и дело скользят, но сама поступь изменилась – не с пятки на носок, а наоборот. И снова мысли о Баяни, о том, сколько в ней чистоты, что впитала она в себя, наверное, из этих горных рек. А может, я зря иду туда, высоко, может, мне надо остаться там, где провел последнюю ночь? Но это все только мысли, безумные и смешные, надо идти вперед, увидеть красавицу Аннапурну.

О, эти неспокойные люди, не желающие уподобиться жвачным животным, вас мало в этом мире, но ваше присутствие делает его прекрасным. Вы рискуете жизнью, не ставя ее ни в грош, покоряете бесконечно высокие вершины, погружаетесь в бездны океана, летаете, как птицы, в голубых небесах и проникаете во мглу вселенной. Вы, сами того не осознавая, пытаетесь быть похожими на Отца своего небесного и хотите заставить свое бренное тело делать то, что пожелает ваша душа. Вы не пытаетесь найти смысл жизни в повседневном угаре мирской суеты, вас раздражает бездумная толпа, и ваше блаженство – это не объятия белокурой красавицы и не бокал вина, а объятие всем своим сознанием неизведанного пути и поиск его бесконечного смысла, смысла жизни.

Мы не знаем, откуда пришли, мы преклоняемся перед тем, кто нас создал, и в трудную минуту обращаем все мысли к нему, прося помощи и поддержки. Кто знает, может быть, мы ищем в этой жизни то, что здесь невозможно найти, но мы ощущаем всем своим существом, что это Где-то есть, быть может, даже только за чертой, и вы все равно стремитесь в путь, даже если в этих опасностях предстоит снова стать глиной. Вас не удержать.

Кто ты, неведомый носильщик на горной тропе, помогающий людям покорять горы, твоя шея чрезмерно натружена, и широкая лямка, облегающая твой лоб, удерживает немыслимый груз в плетеной корзине за спиной. Сколько ты спас людей, перенося их беспомощные тела на своей худой, но прочной, как сталь, спине! Благодаря тебе в этих горах теплится жизнь, и если бы не ты, ни одна из этих четырнадцати вершин, подпирающих небо, не была бы покорена. В твоем тяжелом, но благородном бытие заключается истинный смысл жизни – жить для других.

Базовый лагерь Мачапучере радостно раскрыл нам свои объятия, тут нашли приют испанцы и веселая пара из Польши. Вечером над ущельем разносились своеобразные непальские песни: что вижу, то пою. Чай с ромом, атомная семидесятиградусная водка, почему-то названная «русская», добавляла в кровь веселья и снимала усталость после трудного трекинга. Все оживленно беседуют между собой на сленге всех народов мира, неплохо понимая друг друга, как бы еще раз доказывая, что когда-то давно у нас был единый язык – язык сердца.

Веселая, смешная Диди, хозяйка местного горного приюта, без устали острила, развлекая постояльцев, предлагая замученным странникам купить непальского кислорода. Сарину и впрямь его не хватало, сказывалась недостаточная акклиматизация, немного подташнивало, и слегка кружилась голова, а впереди еще целый день пути. Сарин немного начинал раскисать, ему казалось, что не хватит сил еще на один рывок к поднебесью, и, может, плюнуть на все и закончить свой путь здесь. Но утром эти постыдные мысли испарились, как ранний туман, и он снова шагал вперед по скользкой и узкой тропе к намеченной цели.

И вот он, момент торжества: перед ним, как на ладони у Шивы, во всей своей красе блистала белоснежная Аннапурна, царица горного массива. Сарин, забыв всякую осторожность, стоял на краю стометровой пропасти и зачарованно смотрел на свою давнюю мечту, о которой столько грезил в своих мыслях и снах. А там, на далекой вершине, безумные ветры крутили снежный хоровод, переливавшийся радугой в солнечных лучах, и сердце кричало ему: ты сделал это!

Но мысли убегали вперед, и уже хотелось выше и выше. Он долго любовался вершиной, а когда ее скрыли облака, поправил на спине тяжелый рюкзак, еще раз бросил взгляд в заветную сторону и произнес с уверенностью: «Мы с тобой обязательно познакомимся поближе». Перед ним еще был долгий путь в долину, но в мыслях он уже снова возвращался сюда.

Вкус жизни

Пик «Намбер тен» уже давно привлекал внимание Фрэнсиса, его остроконечная семитысячная вершина начинала сниться ему по ночам, он обклеил в своей комнате все стены его фотографиями разных размеров. Восхождение на такой пик занимает приблизительно восемь-десять дней, но его это не устраивало, хотелось утереть нос всем – утром начать восхождение, а вечером уже быть внизу и желательно живым.

Фрэнсис выделялся среди своей альпинистской братии. Впервые он увидел горы только в сорок лет, его поразили Альпы своими ухоженными лыжными склонами и сказочными вершинами, покрытыми шапками снега. Тут он впервые встал на горные лыжи, медленно, но уверенно их освоил, и вскоре ему захотелось чего-то более экстремального, тогда он отправился в Гималаи – заняться трекингом. Месяц он бродил по горным склонам, поднимаясь за самые облака и спускаясь глубоко в горные ущелья, там-то он и увидел этот пик, который лишил его покоя, заставив заниматься альпинизмом.

Местный шерп рассказал ему историю о сумасшедшем швейцарце, который два года тому назад прибыл к подножию, с утра начал восхождение, а вечером уже был внизу с той стороны горы, и на следующий день утром отправился домой. Идея повторить это восхождение накрепко засела в его голове. Изнурительные каждодневные тренировки, хождение вдоль берега моря по пять километров в день с рюкзаком, доверху набитым кирпичами, вместо приятной вечерней прогулки – и все это в стране, где самая высокая гора – метров триста. Тот, кто увидел, что скрывается там, высоко за облаками, будет уже всегда стремиться туда хотя бы в мыслях.

А‑310 приземлился в аэропорту Катманду в десять тридцать по местному времени. Фрэнсис терпеть не мог эти длинные перелеты и поэтому всегда напивался и спал, чтобы не видеть ту пропасть, что разделяет маленький самолет и далекую землю, и просыпался только от легкого прикосновения стюардессы, просившей пристегнуть ремень.

И сейчас, спускаясь по трапу, он наслаждался окончанием полета и радостью прибытия. Вокруг жужжала толпа прилетевших с ним попутчиков, они крутили головами, пытаясь уже в аэропорту почувствовать экзотику затерянного мира. Через полчаса, получив в паспорт въездную визу, он растворился в толпе непальцев, предлагавших свои услуги по транспортировке к центру города на трехколесных такси или еще каких-то подобиях машин, огрызков современной техники.

Отель «Мананг» был ему знаком еще по прошлым приездам, поэтому привратник необычайно высокого для местного жителя роста, с кривым кинжалом на поясе поприветствовал его как старого знакомого, приложив руку к груди в знак уважения. Из окна номера на четвертом этаже открывалась тоскливая панорама трущоб, в которых ютились местные жители, но для них это считалось весьма престижным местом обитания. С улицы сквозь закрытое окно доносились непрекращающиеся автомобильные гудки, заменяющие местным водилам речь, что до невозможности раздражало Фрэнсиса еще в предыдущие приезды.

Приняв холодный душ, так как ждать, пока потечет теплая вода, надо было бы целую вечность, Фрэнсис спустился на лифте вниз и отправился потолкаться по узким улочкам туристического центра. Тут кипела жизнь, на каждом углу предлагали купить какую-нибудь дудку или огромный нож кукури, который является национальной гордостью. Лавки были забиты драгоценными и полудрагоценными камнями, которые будто кричали туристам со всего мира: купите нас! Доморощенные художники беспрерывно предлагали местные шедевры, и ласковый шепот: «Марихуана, марихуана» доносился из темных уголков гудящего, сигналящего и покрытого густым смогом города. Фрэнсису не нужна была марихуана, а вот сделать пару глотков местного рома было для него уже просто традицией.

В бар, принадлежащий то ли голландке, то ли итальянке, вела узкая лестница на второй этаж. Он запомнил его еще в свой первый приезд, когда разбил себе лоб о косяк дверного проема в туалет, рассчитанный на низкорослых местных. Ну а потом, после принятого на душу литра рома, изображая полет орла, он рухнул навзничь с высокого барного стула, вывихнув при этом кисть. Так что все ему тут было знакомо и дорого. Провода местной электропередачи свисали прямо под потолком бара и уходили через открытую веранду куда-то на улицу, столы и видавшая виды мягкая мебель не создавали приятного интерьера, но люди тут были классные: трекингисты, рафтингисты, альпинисты и разные другие искатели острых ощущений кайфовали от общения друг с другом, козыряя своими приключениями на горных тропах и бурлящих реках. Здесь никогда не накаляется обстановка и не бывает драк, это единый мир людей, ощущающих вкус жизни.

За столиком напротив него устроились ребята из далекой, такой же дикой страны Украины, они рассказывали о том, как побывали в базовом лагере на Аннапурне, их распирала гордость за проделанный путь, и Фрэнсис радовался вместе с ними, вспоминая о своих первых впечатлениях. На прощание они обменялись адресами, наверняка зная, что больше никогда не увидятся, и расстались уже внизу, при выходе из бара.

Один час перелета, и самолет приземлился в Похаре, окруженной массивом Аннапурны. Задерживаться тут Фрэнсис не стал, наняв толкового шерпа еще в Катманду, и, взвалив на него свой второй рюкзак, сразу двинулся в путь, к подножию массива, вначале на машине, а потом всю работу стали выполнять ноги. Через семь дней пути они уже были в базовом лагере, и пик Тен ярко вырисовывался на северной гряде, притягивая взгляд Фрэнсиса. В ногах появилась какая-то нервная, но очень приятная дрожь: завтра в бой со своими слабостями.

Ночью перед восхождением трудно заснуть, тем более что с кислородом тут не полный порядок, ну и, конечно, нервное возбуждение лихорадит сознание: как там будет, что, и все остальное, что только может прийти в голову. А за пару часов до рассвета глаза все-таки слипаются, давая отдохнуть нервам и голове. Как только наступает рассвет, все ночные страхи и сомнения рассеиваются, как утренние облака, и сердце рвется вперед.

Фрэнсис долго и аккуратно проверял все свое снаряжение, его было не так много, подъем должен пройти как по расписанию, и в случае задержки второй попытки не представится, времени – от восхода до захода.

Если кто-нибудь хвастает, что ничего не боится, ему срочно надо обращаться к психиатру: это или патология, или вранье.

Взгляд шерпа надежен и спокоен, он не идет сегодня с Фрэнсисом, но мысленно будет с ним там. Он устроился на скале на краю глетчера и наблюдает, как Фрэнсис преодолевает эту замершую реку из камня и льда. Шерп уже был на пике «Намбер тен» и знает всю сложность задачи, почти невыполнимой. И это «почти» он возлагает на Будду: если суждено, значит, пройдет, если нет, значит, нет.

Сайле (так звали шерпа) нравился этот ненормальный, он не загружал его самыми тяжелыми вещами, а поровну разделил весь груз, он все время пытался его чем-нибудь угостить и очень мало говорил. Вечерами на привалах Фрэнсис распечатывал маленькую бутылочку рома, выливал половину себе в металлическую кружку с лимонным чаем, а половину – в кружку Сайле. Они смаковали напиток, сидя на краю какого-нибудь обрыва, и просто молчали, любуясь сказочным пейзажем до самого захода солнца, потом каждый забирался в свой спальный мешок и дремал до рассвета.

В бинокль было видно, как Фрэнсис преодолел глетчер и черной точкой медленно-медленно стал подниматься вверх. Облака время от времени скрывают Фрэнсиса из виду, и Сайла изо всех сил напрягает зрение, чтобы снова найти его среди бесконечной громады гор. Отсюда, с края глетчера, слышно, как там, в вышине, периодически срываются лавины, заставляя сжиматься сердце: не задело ли его? Но Сайла знает: все во власти Будды, люди сюда едут не горы покорять, их покорить невозможно, – они покоряют сами себя.

Он уже не может разглядеть Фрэнсиса в бинокль, спускается с глетчера в базовый лагерь и ложится спать, чтобы быстрее прошло время.

До вершины оставалось еще метров триста, а силы из-за выбранного темпа быстро уходили. Фрэнсис устроился на карнизе и сделал несколько глотков кисло-сладкой смеси для поддержания сил, несколько минут на отдых – и снова за работу, и чем выше он поднимался, тем более становился уверенным, что цель недостижима, но что-то гнало его вперед, выше и выше.

С самой вершины пика открывается панорама всего массива Аннапурны, со всех сторон возвышаются горные вершины, освещенные ярким солнцем, отсюда, сверху, как на ладони виден базовый лагерь и путь вниз. Фрэнсис задерживаться на вершине не стал, посмотрел на часы, бросил взгляд на солнце и стал быстро спускаться вниз.

Солнце уже давно скрылось за верхушками гор, темнота наседала с каждой минутой все больше и больше. Фрэнсис был в пути уже четырнадцать часов, Сайла снова сидел на краю глетчера, пытаясь разглядеть в темноте знакомую фигуру, и только когда тьма съела остатки света, он вернулся в лагерь, решив наутро начать поиски с местными шерпами.

Далеко за полночь дверь в сарай для ночлега распахнулась, и на пороге появился Фрэнсис. Выглядел он ужасно: лицо в ссадинах, без теплой куртки, в порванном свитере и еле живой, он ввалился, скорее упал, чем сел, на топчан и произнес:

– Я это сделал.

Сайла помог ему снять ботинки, остатки одежды, напоил чаем с ромом и уложил спать.

Фрэнсис проспал двадцать часов подряд, а когда проснулся, потребовал острого непальского супа и риса. А на следующий день они двинулись в обратный путь. На вопрос Сайлы, как все прошло, Фрэнсис, не вдаваясь в подробности, ответил:

– Очень хотелось выжить.

И только гораздо позднее Фрэнсис узнал, что легенду о сумасшедшем швейцарце местные шерпы просто выдумали.

Мои Гималаи

Я смотрю на серо-белые пенные облака под ногами, и мне не верится, что я здесь и что там, далеко внизу, остались проблемы, бесконечные заботы и люди… Подо мной, расправив громадные крылья, как бы замер в воздухе горный орел, и на мгновение остановилось время, а потом поток воздуха снова пришел в движение, и заскользила по нему благородная птица над бездонной пропастью в окружении черных скал. Облака медленно подползают снизу к моим ногам преданной собакой и, превращаясь в обычный туман, закрывают сказочный пейзаж вокруг. Но проходит совсем немного времени, и снова открывается панорама горного ущелья, сияющих белоснежных вершин и тишины, которую изредка тревожит гул далеких лавин.

Здесь все замерло так, как было много тысяч лет назад, и тревожат это царство покоя только любопытные путешественники из далеких стран. Они идут сюда по скользким горным тропам, перебираются через пропасти и горные реки и стремятся все выше и выше, может быть, ищут какую-то горную тайну, сокрытую в далеких Гималаях, может, ищут самих себя. И все равно они идут сюда бесконечной вереницей, несмотря ни на какие препятствия.

Где-то на тропе горько плакала молодая женщина, она сломала ногу, ей было больно, но еще больше она плакала от обиды, что не сможет подняться выше, может быть, ей не откроется какая-то тайна, которую должна узнать только она одна. И каждому здесь откроется что-то сокровенное, то, что принадлежит только ему, кто-то это примет, а кто-то не поймет, не увидит. Это как красавица Аннапурна: на утренней заре откроется во всей своей красе, но не пройдет и часа, как ревнивые облака закроют ее всю, и никто ее больше не увидит до следующей зари, если только не налетит ветер и не сдернет это покрывало с ее белоснежных вершин.

Тут можно сидеть неподвижно на краю обрыва, смотреть куда-то вдаль и думать неизвестно о чем несколько часов, мысли будут течь ровно и плавно, и не надо ими руководить, а просто отпустить те поводья, что мы называем разумом, и пусть они плывут в бесконечность. А потом, когда придет время, ты встряхнешься, как ото сна, и что-то в тебе появится новое, ранее тебе неизвестное.

О Гималаях можно рассказывать вечно, как о любимой женщине, так и тянет похвастать, что ты был там, где родился сам Шива, где жил великий Будда и где бывал Сын Божий. Вот она, колыбель Мира.

Если спросить, какая самая великая гора в Гималаях, без сомнения, мы услышим: Джомолунгма. Но самая великая гора – это Мачапучере (или Fish tail), гора, на которой живет сам бог Шива, и не поднимется ни один альпинист к трону Шивы, не посмеет потревожить его покой.

Тут витает то, что невозможно увидеть глазами и пощупать руками, но это то, без чего невозможно жить, если ты это однажды почувствовал.

Мир полон прекрасных женщин, но тут они особенные. От них веет добротой, любовью и детской чистотой, и называют женщин диди, что в переводе значит «сестра», и когда с ней разговариваешь, то чувствуешь, что разговариваешь с сестрой. Вот они, заповеди Христа, живут и, к счастью, здравствуют.

В горах тебя поприветствует каждый встречный непалец мягким словом «намастей», и ты с удовольствием ответишь: «Намастей», в одно мгновение ощутив себя частью этого мира.

В далеком горном селении я держал на руках шестимесячного ребенка и испытывал удивительное чувство любви к этому маленькому мальчугану. Он смотрел на меня своими большими карими глазами и все время улыбался, и только когда пришло время кушать, он стал искать глазами свою мать, но при этом совершенно не плакал, а когда поел, заснул. А мать с любовью и надеждой смотрела на свое дитя – быть может, он станет новым Буддой и принесет всем людям счастье. И мы еще долго сидели под самыми звездами и говорили о Будде, обо всем мире, забывая о той далекой суете внизу, у подножья гор.

В пещеру, где жил Шива, спускаешься по скользким ступеням с трепетным волнением: здесь проповедовал Великий, чье ученье исповедуют миллионы людей, и ты прикоснулся к святыне. И наверх к свету ты поднимаешься с красной точкой посреди лба, как знак того, что на мгновение ты стал одним из его учеников.

Каменные изваяния Будды застыли как символ великой мудрости и бесконечной духовности. А ты идешь по кругу и крутишь правой рукой барабаны судьбы – молитвенные мельницы, на которых начертаны мантры, обращения к Богу. И просишь не что-то лично для себя, а чтобы всем людям на Земле было хорошо. И так делает каждый буддист. И сразу начинаешь задумываться.

Вопросы, кто я, откуда и зачем я на этой земле, рано или поздно начинают волновать всякого человека, но ответ найдут единицы. У гробницы просветленного в позе лотоса сидит индус, пытаясь постичь мудрость ушедшего в иные миры. Так проходят год за годом, у него отрастают волосы до земли, завитыми косами обвивая шею. За ничтожную плату он позволяет сфотографироваться рядом с ним, что и делают все любопытные. Но никто не спросит: что ты нашел тут, сидя на одном месте, что открылось тебе…

Девчушка с пачкой фотографий пристала ко мне, чтобы я купил хотя бы одну. На фото была изображена живая богиня, очень красивая девочка лет десяти с большими карими глазами. Она будет богиней до определенного возраста, а потом ее переизберут, и она даже сможет выйти замуж, но ей это будет сложно – по поверью, ее муж долго не проживет. Мой приятель с удовольствием купил себе ее фотографию, потому что у нее были такие же глаза, как у его дочки.

Гималаи, бесконечные пропасти, удивительной красоты водопады, рисующие в своих брызгах сказочные радуги, бурлящие со звериной злобой горные реки и тихие ручейки, как слезы вечных ледников, струятся по щекам скал, превращаясь в бурные потоки. Тут, как в сказке, по соседству расположились вечная зима с метелями и стужей и жаркое лето с жужжащими джунглями и ярким солнцем. Вряд ли на земле есть еще такое место.

Подошвы ботинок просто прилипают к каменным ступеням, и ты переступаешь с огромным усилием, кажется, так будет до бесконечности, и ты уже мысленно с мольбой смотришь в спину проводника, сверлишь ее взглядом: когда же будет привал? Но он словно создан из металла, медленно, но с постоянной скоростью то поднимается вверх, то спускается вниз. И вот наконец небольшая площадка с каменной подставкой для рюкзаков, мы наваливаемся на нее спиной, достаем бутылки с водой и пьем, пьем, пьем… А через десять минут раздается неумолимое: «Джём» («идём»), и мы снова начинаем мерить высоту ступеней то вверх, то вниз.

Керосиновая лампа ярким белым светом заливает горный приют. За большим столом, покрытым разноцветной клеенкой, собрались шерпы-проводники и путешественники из разных стран, и витает здесь дух земного братства. Горячий непальский чай с ромом в металлических кружках и блаженство вечернего привала.

Мананг

Тропа змеей вьется меж камней, набирая высоту, а до монастыря еще идти и идти. Поодаль от тропы лежит падаль, и над ней кружат орлы, готовясь к трапезе. С каждым шагом Мананг становится все меньше и вскоре превращается как бы в игрушечный городок с маленькими человечками, которые снуют по нему туда-сюда мелкими черными букашками. Вон кто-то проскакал, как блоха, это уже всадник на коне. из-за перевала открываются многочисленные белоснежные вершины Аннапурны, а совсем рядом громадой стоит Гангапурна. Все кажется нереальным, из какого-то другого мира, хочется ущипнуть себя за щеку и сказать: эй, пора просыпаться. Но ты не просыпаешься, и все остается на своих местах.

Не знаю почему, но когда я увидел его на фотографии, он напомнил мне степенных аксакалов пустыни. Его иссохшее лицо было такое же, как окружавшие его жилище скалы, – заостренное и непроницаемое. Рядом с ним перебирала четки его жена, а ее губы шептали молитву на непонятном языке. О чем она молится, что просит у Бога, мы можем только гадать.

Моему другу повязали на шею тонкую нитку, прочитали молитву, пожелав удачи в пути. Потом лама спросил:

– Закончилась ли война в Ираке?

Последний раз он смотрел телевизор два года назад в Катманду, и его очень волнует этот вопрос. Насколько мой друг смог, он проинформировал ламу. И вскоре, тепло попрощавшись, отправился в обратный путь.

Как незаметно для себя может поменяться человек. Еще совсем недавно он был циником в своем отношении к религии, а сейчас, после недолгого пути, что-то в нем изменилось, что-то в нем затронул этот седой лама, вроде они и не говорили, так, несколько слов, а его лицо и глаза стали совсем другие. Он уже не шутит на эту тему, а задумывается. Так что же получается – чтобы дать человеку веру, храмы надо разместить в труднодоступных местах, за тысячи километров от дома, и тогда потянутся люди к Всевышнему? Когда мы уже вернулись домой, я видел, как он бережет ту нить счастья, что ему повязал лама, и мне было от этого очень радостно: значит, не зря им был пройден этот путь, что-то осталось в нем более важное, чем просто горы.

Мимо меня с гигиканьем и свистом нагайки проскакал всадник, бросив на меня презрительный взгляд. Да, для него я простой «топтарь» местных троп, а он лихой наездник. Так за три часа он проскакал мимо меня из одного конца Мананга в другой несколько раз. Ну, куражится парень, как у нас на крутых машинах, ведь если ты будешь скакать Где-то по пустынной местности – что толку, все равно никто не увидит. А лошадка, честно говоря, была так себе, ниже среднего, видали и получше.

Торговцы сувенирами расположились вдоль тропы, проходящей через центр селения. С невозмутимым видом они пытаются продать простой металл за чистое серебро или красные стекляшки за настоящие рубины, а при большом желании тут можно приобрести такие же «качественные» сапфиры и другие драгоценности. Каждый будет убеждать тебя в магических свойствах своего товара. Интересоваться, когда были сделаны эти вещи, не имеет смысла, их делают сегодня так же, как и двести лет назад, и такого же качества. Создается впечатление, что приезжие для них просто бараны и дурить их можно сколько хочешь, что, кстати, у них иногда и получается.

Если кто-то думает, что у них тут царит благочестие, то он глубоко заблуждается. У каждого своя работа. Если ты торговец, то из этого вытекает и все остальное. Если ты лама, то ты лама. Если ты проводник, то ты жизнью своей будешь рисковать ради тех, кого ведешь. И так во всем. У каждого своя роль в этом мире, и каждый на своем месте.

Необыкновенный город Мананг, ни на один не похожий, как и все единственное в этом мире.

Ледник

Лодка медленно скользит по изумрудной поверхности озера Мананг. Зажатое со всех сторон пологими склонами глетчера, оно было единственным препятствием на пути к леднику Гангапурны, но мы только восторгались этой неземной красотой. Даже нависающие на склонах глыбы величиной с крупного яка, заставляющие с опаской поглядывать по сторонам, не могли испортить общего впечатления. Весла одновременно медленно опускались в воду, и лодка скользила по заснувшему озеру к противоположному берегу.

Даже на пятый день путешествия это место кажется каким-то сказочным, тут все застыло словно по велению волшебника, и стоит ему снова взмахнуть своей палочкой – горы сразу придут в движение, обрушатся вниз нависающие глыбы, вскипит эта спокойная вода и понесется вниз, сметая все на своем пути. Но пока здесь покой, даже облака окутали вершину Гангапурны и замерли неподвижно.

Проводник с опаской поглядывает по сторонам, вымеряя между камнями каждый шаг. Здесь спешить нельзя, на Востоке в горах все делают не торопясь. Спешить некуда и незачем. Горная река принесет свои воды к океану вечности гораздо быстрей, чем полноводная и спокойная – в этом мудрость жизни.

Мы говорим вполголоса, боясь потревожить замершую тишину, даже ручей от Гангапурны не шумит, он растекся по глетчеру и тихо стекает в нижнее озеро, там набирает мощь и уже дальше с шумом устремляется вниз бурной рекой, а тут он только рожден, и малыш еще тих и спокоен.

Где-то наверху сорвалась лавина, шум ее усиливается с каждой секундой и замирает. Снова тишина. Наверху, над ущельем, тонко вьется тропа, и отсюда на ней виден одинокий путник, который спускается откуда-то сверху, и вскоре он исчезает за скалами.

Мы перебираемся через нагромождения камней, с опаской проходим зыбкий песок, размытый ручьем ледника. Вдали перед нами показывается серо-белый ледник. Он лежит длинным языком, укрытый гигантским ущельем, а в конце резко обрывается, будто отсечен гигантским ножом «кукури», чтобы не выдал каких-то гималайских тайн. Мы поднимаемся на гранитный валун и видим огромную ледяную пещеру, уходящую глубоко под ледник, она напоминает сказочную пещеру Сим-Сим, в которой прятали свои сокровища разбойники. Но в этой пещере еще большая драгоценность, чем презренный металл и блестящие изумруды. Она не хранит эту драгоценность, она дарит ее людям и всему живому на земле.

Я дотрагиваюсь до этой девственной воды и сразу отдергиваю руку: она обжигает своим первозданным холодом. По ручью плывут отколовшиеся маленькие льдинки, но недолог их век в ручье – не пройдет и часа, как солнце превратит их в воду.

И вот мы стоим возле ледяного обрыва, и становится ясно, что ничто тут не спит, все находится в вечном движении. Огромные камни катятся по спине ледника до обрыва и каждую минуту с шумом соскальзывают вниз.

Мы еще некоторое время любуемся этим чудом и начинаем спускаться вниз. Опять шевелящиеся под ногами камни, обрывы, зыбучий песок, и мы снова стоим на берегу изумрудного озера и призывно машем руками. Вскоре на той стороне нас заметили. Резиновая лодка лениво отчалила от далекого берега и направилась к нам.

Тхорунг Ла

Ночью на горы опустились облака и покрыли их нереально белым снегом, который в темноте подчеркивает их остроконечные вершины. Звезды, разбросанные в черной бездне неба, кажутся нереальными, из какого-то другого мира. Они мерцают в прозрачно-холодном пространстве, как маяки далеких галактик, и кажется, что отсюда, с высоты Гималаев, если подняться еще чуть-чуть выше, до них можно будет достать рукой. Но это только так кажется, и ты стоишь, задрав голову вверх, в тысячный раз восторгаясь этим поразительным миром.

«Намастей», – неожиданно раздается в темноте, и я возвращаюсь на землю: пора в базовый лагерь.

Фонари, прикрепленные к голове, освещают ненадежный путь во тьме, выхватывая из нее неожиданные фрагменты скал, похожие на сказочных чудовищ. Далеко внизу, в ущелье, бесконечно ворчит горная река – видно, надоели ей непрошеные гости с разных концов земли, а они все идут и идут куда-то вверх в поисках чего-то неведомого.

Прошло уже часа полтора, а до рассвета еще далеко, солнце восходит около шести. Но все равно надо поторапливаться, чтобы успеть к восходу и увидеть торжество жизни. Неожиданно сверху посыпались камни, невольно заставив всех пригнуться, всматриваясь в темноту: а вдруг обвал? Но камни, просвистев, как пули, мимо, посыпались уже в другом месте. Вдруг проводник крикнул: «Волки!», указывая в кромешную тьму над нашими головами. И фонари взметнулись вверх, освещая десятки волчьих глаз, рассматривавших нас на бегу с вожделенным любопытством: добыча ускользала. Вскоре они скрылись в своем ночном черном мире, и мы снова и снова топтали тропу наверх.

А там, высоко, уже вырисовывались две черные горы-громады, охранявшие вход на перевал, слева – Кхатунгканг, а справа – Якауаканг. Они напоминали двух близнецов с белыми шапками на головах.

Промежуточный лагерь, высота около пяти тысяч. В лагере все носильщики-шерпы еще спят. Четыре часа ночи. Но с нашим появлением встают и они, разводят керосиновый примус, который с реактивным гудением за несколько минут заставляет кипеть воду, и вскоре она превращается в желанный чай с лимонным сиропом. Жестяные кружки неимоверно горячи, но замерзшие руки с радостью обхватывают их, поднося к пересохшим губам. Еще немного, и лагерь превращается в огромный улей, все о чем-то разговаривают, что-то спрашивают, едят, приходят и уходят. Чай выпит, пора в путь. Мы уходим наверх, а шерпы отправляются во тьму ущелья среди скал по единственной здесь тропе.

Чем выше мы поднимаемся, тем труднее становится дышать, рюкзак за плечами с каждым шагом становится все тяжелее и тяжелее, несмотря на то, что самые тяжелые вещи уже давно в больших рюкзаках у носильщиков-сирдаров, которые идут с ними просто играючи. Да, те, кто привык ходить по равнине, чувствуют себя тут неуютно, кислорода здесь в три раза меньше, чем там, внизу, и дыхание заметно учащается, как и сердцебиение. Но нам все равно, мы идем встречать рассвет на высоту пять с половиной тысяч метров, восемь дней, восемь ночей и еще немного. По пути встречаются могильные холмики, выложенные из камней, – это последнее прибежище тех, кто не смог пройти этот путь и остался здесь навсегда. Значит, и шли они сюда, сами того не зная, – чтобы остаться.

Последние метры – и мы у цели, возле ступы, выложенной сотнями рук людей, побывавших здесь и оставивших частичку самих себя, своей души. Дотрагиваюсь рукой до этой пирамиды из камней, и мне кажется, что меня поприветствовали все те, кто побывал тут до меня: «Мы с тобой одной крови, ты и мы». Положив на ступу еще один камень, я оставляю свое приветствие тому, кто придет сюда после меня: «Мы с тобой одной крови, ты и я».

Где-то далеко за горами проснулось рыжее-прерыжее солнце, и свет его прорезал темно-синее небо, осветив один из высочайших горных массивов мира – Аннапурну и огромную, прекрасную вершину Дхаулгири.

Через мгновение солнце просто выскочило из-за гор и повисло в небе. Все вокруг заиграло скупыми, но величественными горными красками.

В Гималаях наступало утро.

Тропа

Мы встречаемся на ней друг с другом и проходим мимо, через минуту забывая лицо того, кого встретили, кого поприветствовали. Меняются лица, меняется тропа – то становится узкой, убегая под облака, то спускается в глубокое ущелье и скользит вдоль бурной реки. Ты устал, присаживаешься на сложенные скамейкой каменные плиты, сбрасываешь с плеч рюкзак и с наслаждением расслабляешься. Но вот вдалеке появляется человек, он проходит медленной горной походкой мимо, кивает головой, приветствуя меня, и так же медленно скрывается за поворотом. Я знаю, что вскоре я нагоню его на привале и так же кивну ему, понимающе приветствуя.

Мулы, которые иногда попадаются навстречу, напоминают раскрашенные машины индусов, на головах у них ярко-красные высокие перья и еще какие-то замысловатые украшения. Их металлические намордники наводят на мысль, что эти животные не очень дружелюбны. Ты прижимаешься к скале, пропуская торжественную процессию, груженную мешками и ящиками, сопровождаемую резким свистом и криками погонщиков. На время тропа становится пустой и замирает. Но вот опять раздаются колокольчики каравана и голоса погонщиков.

Медленно-медленно тропа приводит тебя к убогому строению с надписью «Нирвана». Вначале становится смешно. Но, приземлившись, ты берешь в руки кружку с горячим лимонным чаем и, делая глоток за глотком, смотришь на бушующий невдалеке водопад, ущелье, небо, и мысли твои уносятся в неведомую даль. Чем не нирвана? Рядом с тобой расположился носильщик, хозяин этих мест. Он все тут знает, везде бывал, а здесь он тоже устремляет свой взгляд в бесконечную даль, которую видит лишь он один.

Тропа подводит тебя к узкому канатному мосту и осторожно проходит вместе с тобой на другой берег реки, покачиваясь из стороны в сторону. Ты привыкаешь к ней медленно, осторожно, как к капризной женщине, которую хочется бросить и уйти. Но потом ты начинаешь видеть в ней то, без чего жить просто не сможешь, и остаешься, петляя по ее непростому характеру.

Полностью она замирает только к вечеру, когда уже не видно ни зги. Вся братия тропы располагается на ночь в строениях вдоль нее, наполняя эти селения шумом и суетой. Но к полуночи все замирает и тут. Гималаи засыпают.

Скоро утро. Все небо еще усеяно звездами, и только громкое шипение примуса и знакомые колокольчики раннего каравана предупреждают о восходе.

Если не увидеть солнечный рассвет, значит, не узнать, что такое радость жизни. Значит, не знать ничего. Не увидеть сотни миллиардов лучей, в одно мгновение разрезающих тьму, несущих в себе торжество света, победу его над мраком. Не услышать, как тысячи птиц еще во тьме разными голосами начинают приветствовать грядущий день. Можно прожить и так, не встречать рассвет, не провожать закат и не любоваться в ночи гирляндами звезд. Взгляд твой уперт под ноги, и ты просто топчешь свою жизнь. Забыть на мгновение все, посмотреть в небо и подумать, что такое наши проблемы по сравнению с тем, что мы видим у себя над головой, – и тебе, наверное, станет смешно. Надо учиться жить и чувствовать праздник жизни всем своим существом, каждой своей клеткой, встречать рассвет и провожать его в надежде увидеть еще и еще.

Наша жизнь – это тропа, и мы не знаем, где ее начало и где ее конец.

Татопани

Никуда идти больше не надо, твои ноги стерты в кровь, и ты смотришь тупым безразличным взглядом на остатки своих полуобглоданных ногтей на ногах, которые уже давно поменяли розоватый оттенок на иссиня-черный, а ботинки при спуске безжалостно превратили их в то, что есть. Протягиваешь руку к среднему пальцу на правой ноге и без сожаленья выдираешь остатки ногтя, не обращая внимания на боль – тут жаловаться некому, поэтому и боль безразлична. От ног, как и от ботинок, исходит запах, недостойный пера, поэтому описывать его не стоит.

В этом отеле из камней и бревен хозяева умудрились создать некое подобие уюта, тем более что для замученного путешественника любая лежанка – предел всех желаний. Ты вытягиваешься на ней во весь рост и блаженно замираешь, затаив дыхание, от мгновения, когда все твои мышцы одновременно расслабляются. Все, пришел.

И вскоре твоя мысль начинает рисовать в воображении дальнейшие планы. Ты уже мысленно сидишь за столом на веранде, потягиваешь холодное пиво и смотришь куда-то вдаль. И вправду через некоторое время твои мечты воплощаются в жизнь. Подтягиваются и твои спутники с такими же уставшими, обреченными лицами. Здесь мы пробудем два дня, это как маленький праздник.

Это место известно на всю округу своим единственным горячим источником, представляющим собой квадратную ванну из камня четыре на четыре метра с камнем для сидения посередине, и находится он на берегу Кали Гандаки, бурлящей черной реки. Местные жители уже понемногу перенимают уроки Запада и пытаются облагородить местность вокруг примитивными скамейками и палаткой с холодным пивом. И сидит народ со всех сторон света, попивает холодненькое и смотрит по сторонам, не понимая сам, что его принесло в эту глушь, а не пройдет и месяца после возвращения домой, потянет какая-то неведомая сила сюда, назад, в эту чудную страну, к этим горам, рекам и людям – что-то мы, видимо, у себя потеряли, а у них это что-то, видно, еще осталось.

Вот этот господин прибыл сюда явно очень издалека. Судя по его животу и стертым пяткам, сразу видно: у себя дома самое большое расстояние он проходит от кровати до буфета и от дома до машины, но при всем его достатке и всем прочем он взял и рванул все-таки сюда от своей сладкой жизни, захотелось хлебнуть настоящего. И не зря он сюда пришел. Это видно по его глазам – они не подернуты поволокой безразличия, они живые, как окружающие его громадные горы и стремительные реки, он вдохнул в себя новую жизнь, которую когда-то потерял, оставил.

Мы расслабляемся. Юр треплется с местным населением, обсуждая политические проблемы, но это в его характере – после пинты пива он из художника превращается в политика, а после двух пинт происходит обратный процесс. Один из туристских законов гласит: запрещено обсуждать политику с местным населением. Но Юру все равно, он уже сам стал местным населением, судя по отношению к гигиене и всему прочему. Трех недель хватает не только для акклиматизации, но и для ассимиляции.

В этот день ближе к вечеру нам предложили найти себе в Непале спутниц жизни, и даже объявились сваты. Но сам процесс может занять не одну неделю, поскольку в день можно посмотреть не более трех кандидаток. Мы поблагодарили за оказанную честь и отказались, хотя мысли были. Однако наш третий спутник, женского пола, быстро нам напомнил, кто у нас дома и «скоко» всего остального.

Да, чуть не забыл о третьем спутнике, вернее, спутнице – Таниа (так ее называли непальцы). Тяжело в первый раз оказаться на трекинге, тем более тихой спокойной женщине, с двумя отвязными горными «гималайцами», которые нагло заявляют, что обижать ее имеют право только они, для других это будет опасно. На самом деле у них не было никакого желания сделать ей больно, но чтобы поднять ей силу духа, они пытались разбудить в ней злость, что, к сожалению или к счастью, не удавалось. Она все равно упорно шагала вверх, несмотря на усталость, чем вызывала у своих попутчиков большое уважение.

Три человека, три разные судьбы, пробыв вместе три недели в соответствующих условиях, незаметно для себя настолько сближаются, что уже начинают чувствовать малейшее изменение настроения друг друга, как-то сродняются, объединяясь на каком-то более высоком уровне, и уже становятся одним целым, и идут покорять горные вершины и спускаться по бурлящим рекам.

Вещи разбросаны по всей комнате, и с утра их собирать – настоящий кошмар, но никуда не денешься. Засовываешь нестиранные носки в боковые карманы рюкзака вместе с такими же трусами, откладывая стирку на следующий день. И так несколько дней подряд, но вот рюкзак переполнен. Ты стоишь, наклонившись над тазом с холодной водой, и безнадежно пытаешься смыть со своих вещей хозяйственное мыло. Но это бесполезно, оно все равно остается и с успехом натирает тебе во время ходьбы все что угодно. В следующий раз ты уже не стираешь мылом, а просто полощешь вещи долго в холодной воде, смывая запах пота. Времени много, у нас осталось два дня.

Но на следующий день ты понимаешь, что это ужасно много. Ты привык находиться в походе, проходя за день до сорока километров, а тут ты без движения, заперт в пространстве маленького селения, и твой взгляд уже не радуют постоянно меняющиеся пейзажи, только одно ущелье и часть реки. Становится скучно. Ноги и голова хотят вперед. Но мы остаемся еще на один день. Что очень радует, так это прекрасная Нильгири, покрытая на высоте семи с половиной тысяч вечными снегами, и ночью этот снег блестит под светом яркой луны, просто волшебство.

Новое утро, все вещи были собраны от безделья уже с вечера. И мы снова на тропе.

Пхева

Лодочник пристально посмотрел на меня и сразу определил цену: триста рупий за такой ранний извоз. Плоскодонка медленно скользила по черной поверхности озера, еще не тронутого солнечным светом. Ночные птицы бесшумными привидениями рассекали крыльями темное небо, в котором уже начинали растворяться звезды.

И вот лучи солнца заиграли всполохами на белоснежных гигантах. Первой из всех вспыхнула Мачапучере, потом зажглись Аннапурна и Дхаулгири, и вскоре весь горный массив, окружавший озеро Пхева, переливался ледяными бриллиантами снежных вершин. Вдоль берега с одной стороны озера, как оправа из драгоценных изумрудов, раскинулись джунгли, а на другой стороне стоял небольшой пестрый городок Похара.

На вершине близлежащего горного хребта большим белым куполом высился буддийский храм. Лодочник предложил мне подняться по крутым ступеням наверх полюбоваться храмом и в несколько гребков причалил к пирсу. Я посмотрел на эту бесконечную лестницу в небо и отказался – уж очень не хотелось опять работать ногами.

Мы подплыли к храму на небольшом острове, но выходить из лодки я тоже не стал. Мы описали вокруг острова дугу, рассматривая замысловатую резьбу с изображением мифических существ, и поплыли дальше.

Солнце за десять минут поднялось на небосвод и стало припекать с каждой минутой все сильнее и сильнее. Я предложил лодочнику причалить к берегу и чем-нибудь освежиться. Он чрезвычайно обрадовался и с удвоенной энергией принялся грести в обратную сторону.

В такую рань все еще закрыто. Но мой новый приятель Рай, потомственный лодочник, за пять минут нашел какую-то «подпольную точку», и я с удовольствием потягивал пиво. Рай же воспользовался тем, что его угощают, и пил какой-то дорогой местный напиток. Вскоре мы с ним расстались, и я пошел бродить по центральной улице города, что идет вдоль озера. Некоторые магазинчики были открыты, продавцы профессионально-радостно улыбались и приглашали посмотреть на товар. Я не отказывался и с любопытством разглядывал сколы камней с застывшими внутри них моллюсками. Стоя перед осколком зеркала, примерял разноцветные бусы из полудрагоценных камней, и что бы я ни надевал, продавец цокал языком и говорил: «Ну очень хорошо!» – что мне напомнило наши рижские магазины.

Напримерявшись в одном, перехожу в другой – здесь изобилие драгоценных камней и подделок под них. Продавец в рубашке и с затянутым галстуком – чтобы подчеркнуть солидность своего заведения. Долго рассматриваю разноцветные бирюльки, не собираясь ничего покупать. Потом из любопытства спрашиваю, есть ли у него золотой топаз, и через минуту он высыпает передо мной с десяток. Налюбовавшись ими и спросив о цене, собираюсь уходить. Но когда оказываюсь возле дверей, продавец скидывает цену втрое. Вроде этот камень мне и не нужен, но почему-то покупаю (вернувшись домой, узнал, что это простой топаз) и продолжаю свое шествие по магазинам. В следующем продают разноцветные майки с надписями – названиями высочайших вершин этого региона. Покупаю несколько штук в подарок и иду дальше. По пути встречаю Юра. Мы с ним сворачиваем в небольшое заведение на берегу озера, присаживаемся за столик под соломенной крышей, заказываем пива и погружаемся в прострацию – под тихий шелест пальм и шум набегающей воды.

Завтра рафтинг.

Нильгири

Мы поднимаемся по крутой скрипучей лестнице на второй этаж, слева и справа расположены комнаты-клети с деревянными лежаками, покрытыми ватными матрасами. Мы бросаем свои рюкзаки на пол и выходим на небольшую веранду, посередине которой стоят столик и два пластмассовых стула. С удовольствием приземляемся на них, вытягивая ноги.

Под нами внизу проходит тропа, по ней движется нескончаемая вереница паломников, возвращающихся с какого-то индуистского праздника. Тут идут молодежь, старухи и старики с посохами, а тех, кто не в силах преодолеть долгий путь, несут в специальных сиденьях носильщики на своих крепких плечах. Древняя бабка, сидя в этом сиденье на плечах какого-то парня, все время ворчит, подгоняя его длинной клюкой. Он останавливается и опускает ее на землю. Они долго о чем-то спорят, он опять устраивает ее к себе на спину и продолжает путь. Она уже сидит молча и не тычет в него своей палкой.

Мимо проходят йоги, они останавливаются у протекающего рядом ручья. Скидывают с себя одежду и, оставшись в набедренных повязках, намываются, сидя на корточках возле журчащей воды. Их тела напоминают скрученные жилистые канаты, ничего лишнего – кожа, немного мышц и кости. Они видят, как мы наблюдаем за ними с балкона, и приветливо улыбаются нам, кивая головами, и одновременно чистят свои белоснежные зубы, ярко выделяющиеся на их смуглых лицах. Я спустился на первый этаж и поинтересовался ужином и пивом. Вскоре перед нами на столе стояло теплое, но приятное на вкус пиво, которое так хорошо расслабляет после долгого тяжелого пути.

Постепенно на тропе поток людей затихает, все находят себе пристанище на быстро наступивший вечер. Внизу, возле входа, хозяин открывает тумбочку. К нашему удивлению, там стоит маленький телевизор, и в одно мгновение прихожая превращается в кинозал. Все взгляды устремлены на маленький экран, где происходит незнакомая многим жизнь.

В прихожей на стене висит шестиструнная гитара как память о каком-то забывчивом постояльце. Мы просим у хозяина разрешения немного поиграть и, получив согласие, уходим к себе на балкон. Многие любители телеящика перемещаются к нам и с удовольствием слушают непонятные песни.

Внизу, за селением, рычит неукротимый Кали Гандак, напоминая нам, кто здесь хозяин. Сразу за ним неприступной стеной возносится почти восьмитысячная Нильгири со снежными шапками на вершинах. В хороший бинокль видно, как клубы вьющегося снега на сотни метров поднимаются над ними, не оставляя шансов ничему живому. Закрываю глаза и на мгновение представляю себя там, и мурашки пробегают по коже. Потом снова открываю и не могу оторвать взгляд от ее грозных вершин, и только когда ночь задергивает свой занавес из тьмы и звезд, я освобождаюсь от безумных идей, которые навевает ее красота.

Наступила ночь, мы лежим в своих спальных мешках, и каждый думает о своем. Еще два дня, и наше странствие подойдет к концу, а может, это просто будет началом чего-то нового, ведь вся наша жизнь – это захватывающее путешествие.

Кали Гандак

Рулевой, надрывая голос, орал что было мочи, заставляя всех напрягаться из последних сил. Весла втыкались в мутную воду, помогая лодке перепрыгивать через пороги и нырять в бурлящее пространство. Вода накрывала всех с головой, пытаясь выдернуть людей из лодки и утащить в бездонные водовороты. Имя реки, Кали Гандак (Кали – богиня смерти), говорило о ее беспощадном характере, пороги с неласковыми названиями «Убийца мужчин», «Водяная виселица» не особо радовали при изучении карты, а сейчас просто пытались оправдать свое название, поливая холодным душем, не давая согреться, несмотря на яркое гималайское солнце.

Пройдя несколько порогов, лодка выскочила на относительно спокойный участок реки, но вдали уже слышалось рычание новых порогов. Там сливались две реки – одна серого цвета, другая бирюзового; некоторое время они текли бок о бок меж разноцветных берегов, а на порогах начинали бороться за первенство, поднимая невообразимый шум, а вскоре вода и вовсе поменяла свой цвет.

На этом перекрестке из двух рек, на скале у берега стояло небольшое деревянное строение с каменным помостом внизу, у самой воды. И дернул же его нечистый спросить: «Что это?» Проводник с сожалением посмотрел в туда и нехотя промолвил: «Это место, где одну ночь хранят умерших перед сожжением, но зря ты это спросил».

Влад уже знал, что с ним что-то случится, он покрепче сжал в руках весло и приготовился к неизвестному.

Следующий порог подбросил лодку вверх и поставил набок. Юр не удержался и соскользнул вниз, столкнув Влада веслом. На мгновение тот коснулся жилетом воды и попытался подняться, сильно напрягая мышцы живота и хорошо закрепленных в лодке ног. На тихой воде он бы это сделал запросто. Но тут Кали Гандак почувствовал свою новую жертву, и вода стала тащить его вниз, держа за жилет. Ему казалось, что души умерших тут людей тянут его в свое царство. Ноги оставались в лодке, а водовороты уже затянули голову и туловище, не выпуская за следующим глотком воздуха. Рафтингеры пытались вытащить его за руки, но жирная вода не давала. Они отпустили его и сели на место, чтобы лодка не перевернулась на порогах, которые Влад ощущал всем своим телом. Из-под воды он видел их испуганные и растерянные лица. Помощи оттуда не будет.

Напрягшись из последних сил, он дотянулся рукой до спасательного троса вдоль лодки, ухватился за него и освободил ноги из креплений. В одну секунду водоворот его развернул, на мгновение голова его оказалась у поверхности, и он судорожно глотнул спасительный воздух, прежде чем снова уйти в объятия водоворота, пытавшегося оторвать его от троса. К счастью, вскоре пороги закончились, и двадцать метров мертвого пространства спасли ему жизнь. Проводник-непалец подскочил к краю лодки, и когда Влад вынырнул, за жилет втащил его в лодку. Жизнь продолжалась.

И вот уже новые пороги, лодка скачет по ним то вверх, то вниз, и Влад уже понимает, как никто из его друзей, что это не просто игра с рекой – это борьба за жизнь, и каждый раз, вонзая весло в воду, он напрягался изо всех сил. Еще два часа они неслись вниз по этой кипящей воде, прежде чем пристать к берегу на ночевку.

Влад подошел к проводнику и попросил достать бутылочку рокси. Вскоре он сидел в одиночестве на берегу, заливая свои дневные приключения местным, не очень крепким домашним напитком. Он смотрел на водяные буруны и не мог себе представить, как завтра снова сядет в лодку. Мурашки от пережитого сегодня пробегали по спине, и появлялось желание плюнуть на все и прекратить этот рафт. Отдохнуть хотя бы один день, а вот потом можно начать все снова. Но он отлично понимал, что если завтра не сесть в лодку, значит, в нее не сядешь больше никогда. Иногда на него нападала злость на Юра из-за того, что тот столкнул его, но он делал глоток рокси и успокаивался: «Это могло произойти с каждым».

Стемнело быстро. Тысячи гималайских цикад запели свою бесконечную громкую песню, от которой невозможно заснуть. Когда слышишь ее впервые, это даже кажется романтичным, но вскоре начинает раздражать, и появляется желание заткнуть уши. А по прошествии нескольких недель ты привыкаешь к этому звуку, как к трамваю, который каждый день стучит по рельсам под твоим окном. Но сейчас Влад слушал это пение с наслаждением и радовался, что он все-таки его слышит.

Огромная луна выкатилась откуда-то из-за гор и повисла желтым шаром над головой. Ее света вполне хватало, чтобы не пользоваться свечой и фонарями. Стакан для рокси был виден, и, наливая в него, промахнуться было трудно. Непальцы затянули «Ресам фи-ри-ри», пытаясь перепеть цикад. Влад подсел к ним. Они охотно разделили с ним его напиток и пережитое им накануне. Чем больше он пил, тем больше успокаивался, происшедшее уходило куда-то далеко, вроде и было все это не с ним, и все ерунда.

Над Кали Гандаком по ущелью неслась веселая, бесшабашная песня «Ресам фи-ри-ри», и среди непальских голосов особенно выделялся один своим ужасным акцентом и каким-то воинственным настроем, как будто он поет свою новую боевую песню. Вскоре вокруг все заснуло, только река продолжала реветь и нестись куда-то вниз.

Чтобы жить

Откуда-то сверху, со скал, к реке опускаются лианы, обрываясь у самой воды, и тысячи ярких цветов украшают зажатую со всех сторон воду. Лодка скользит через небольшие пороги, стремительно несется вперед. Дружные крики «хоп-хоп-хоп» отдаются по ущелью, улетая к узкой полоске голубого неба над головой вместе с шумом реки. В некоторых местах река близко подходит к дороге. Любопытные пассажиры смотрят через окна автобуса далеко вниз, удивляясь этим сумасшедшим. «Зачем они сюда приехали, чтобы жить или чтобы умереть?» – спрашивают себя соотечественники Будды.

На какое-то мгновение река выскакивает из теснины и замирает, растекаясь в стороны. В лодке спадает напряжение, все с любопытством смотрят по сторонам. С берега приветливо машут полуголые дети, для них белые уже не в диковинку, но все равно посмотреть интересно.

Мы причаливаем к берегу. Проводник расстилает клеенку и начинает рубить капусту для салата, мелькая острым тесаком. Через десять минут «стол» накрыт. Мы принимаемся уплетать капусту с майонезом и какие-то консервы.

Дети подходят к нам ближе и вопросительно смотрят на свертки в полиэтиленовых мешках и на то, как мы едим.

– Они хотят есть, – объясняет нам Сайла. – Тут живут бедно, если что останется, мы им отдадим.

После его слов ничего в рот не лезет. Сайла собирает все, что осталось на «столе», и отдает детям. Я сразу вспоминаю своих детей, и становится не по себе.

Костер трещит, стреляя угольками, и отбрасывает блики на прибрежные скалы, они тенями танцуют в ночи, то приближаясь к нам, то убегая на ту сторону реки. Мы почти не говорим, каждый думает о своем.

«Зачем я здесь, что ищу в потоках бешеной воды? Может, я приехал сюда умереть?» – и отгоняешь эту мысль как можно дальше, здесь все может случиться, если так будешь думать. «А может, я пытаюсь спрятаться от нашего мира? Или все же хочу тут умереть?» – и снова гонишь навязчивую мысль прочь.

В этом ущелье остановился мир, только неспокойная река проносится мимо, горы смотрят на нее с высоты, не понимая, что ищет она, куда бежит, для чего.

Высоко в горах что-то загрохотало, может, сошла лавина и отзвуки пронеслись по ущелью вниз. И снова все замерло, только шелестит река, перекатываясь через камни.

Старшему сыну исполнилось одиннадцать, он любил ластиться к своей мамочке и замирал, когда она гладила его по голове нежной рукой. Отцу казалось, что не подобает будущему мужчине быть таким неженкой, он сердился и называл его маменькиным сынком. Но тот не обращал внимания – ну и что, что он маменькин. Младший был вертлявый, как юла, его погладить по голове было просто удачей. Он никогда не сидел на месте, его неспокойные ноги несли его по дому бог знает куда, и ко всем нежностям он относился довольно равнодушно.

Опять Где-то в горах раздался шум, проводник поднял руку вверх, к ярким белым вершинам, и, указав пальцем, сказал:

– Там всегда так.

Салюс, соглашаясь, кивнул головой.

Круглая луна вылезла из-за горы и осветила все ущелье, вода в реке превратилась из черно-белой в желто-бурую, растения на скалах стали ядовито-темно-зелеными. Через час небесный фонарь снова спрятался в ночи, и сразу, как всегда, раздалось пение цикад. Они громко трещали со всех сторон, это было не пение, а скорей какая-то какофония, перекрывающая шум воды. Салюс достал из рюкзака маленькую бутылочку рома, с наслаждением глотнул и протянул ее Сайле. Так бутылка путешествовала туда и обратно до тех пор, пока проводник не прилег на бок и не заснул под открытым небом.

В кустах у воды что-то тихо шуршало, отчего на ум стали приходить разные мысли: «Может, там кобра или еще какая-то ядовитая змея? Сидишь себе спокойно, ничего не ожидаешь, а она раз! – и…» Салюс посветил в кусты фонарем и увидел маленькое рыжее существо, что-то копавшее под кустами. Сразу стало спокойней. Он вытащил из палатки спальный мешок, постелил его возле затухающего костра и лег на него сверху, упершись взглядом в бездонное черное небо, посыпанное блестками звезд. Спать не давали громко шумевшая река и цикады. Перед глазами стали всплывать образы детей, потом жены.

Она пришла домой необычно грустная, села в кресло и обхватила голову руками. Диагноз был неутешительный. «Что сказали?» – спросил Салюс. Она могла бы не отвечать, он сразу все понял. Но она произнесла это страшное слово. Их старший сын Артур стоял в дверях комнаты и смотрел на мать большими испуганными глазами. Он не подбежал к ней, как всегда, и не попытался, как обычно, пристроиться рядом на кресле, просто стоял и смотрел, почему-то боясь подойти.

Громкое «Намастей» заставляет открыть глаза и откинуть капюшон спального мешка. Прямо над Салюсом стоит довольный проводник с двумя кружками горячего чая с лимоном.

Наутро после рома в горло ничего не лезет, кроме чая. Все сидят на камнях, смотрят на бурлящую воду в предвкушении борьбы с порогами, водоворотами и другими непредсказуемыми выходками реки.

Лодка перепрыгнула через порог со страшным названием «Убийца мужчин», нырнула под воду, оставив на поверхности только головы в желтых касках, и через секунду выскочила на поверхность. Все было в воде, и если бы не пластмассовые бочки, в которые были упакованы вещи, все промокло бы насквозь, включая фотоаппараты и другую технику.

Юр показал на берег:

– Там человек, давай причаливай, надо помочь!

У берега лежал человек, верней, половина человека уходила под воду, а на берегу оставались только ноги. Проводник посмотрел, куда указывал Юр:

– Ему не поможешь, он мертв.

Юр не мог успокоиться:

– Надо что-то делать, как он погиб?!

Проводник пожал плечами:

– Время пришло. Может, со скалы упал, может, убили дикие люди. Он сюда пришел умереть, – и продолжил: – Если приходит время, ты можешь попасть под машину, упасть со скалы, утонуть, где бы ты ни был, у себя далеко дома или тут, – и повторил: – Он сам пришел сюда, чтобы умереть, я часто несусь вниз по этой реке, думая: зачем я сел в лодку – чтобы жить или чтобы умереть?

В доме все изменилось, они были все вместе, они все любили друг друга так же, а может, и еще больше, чем раньше. Просто какая-то тень легла между ними, страх, что кто-то из них может уйти навсегда.

Младший ничего не знал и был таким же, как всегда. Артур стал совсем другим, он перестал, как раньше, без умолку рассказывать матери о своих делах, стал как-то ее сторониться. И только когда она стала собираться в больницу, он подошел к ней и обнял ее. Его маленькое тело все сотрясалось от рыданий. Она его успокаивала как могла, гладила по волосам: «Ну что ты, не плачь». Он поднял на нее полные слез глаза и прерывающимся голосом спросил: «Мама, ты умрешь?!» Она прижала его голову к груди и пообещала: «Нет, сынок, не умру, мы рождены, чтобы жить!»

Возле машины она обернулась и увидела, как Артур с младшим стоят возле окна и машут ей рукой. Она еще раз посмотрела через окно машины на ребят, без устали махавших ей, и к ней пришла абсолютная уверенность, что все будет хорошо.

Рафтинг закончился. Катманду встречает своих гостей сотнями гудящих клаксонов и клубами серой пыли, вьющейся за каждой машиной и за каждым рикшей.

Сквозь шум, врывающийся в телефонную будку с улицы, он слышал оттуда, издалека, голос жены:

– У тебя все хорошо?

И не отвечая, спрашивал ее:

– Как у тебя?

– Все хорошо… Мы рождены, чтобы жить.

Тоска

Утром через открытое окно в комнату вместе с прохладным, почти осенним воздухом приходит какое-то волнение, какая-то тоска. Я вдыхаю в себя этот волшебный аромат и закрываю глаза. Волны моей памяти уносят меня далеко-далеко.

Передо мной снова простираются белоснежные вершины, я снова слышу гул далеких и близких лавин и вдыхаю аромат девственных гималайских цветов, а ветер приносит с собой какие-то запахи ближайшего жилища. Под моими ногами снова тропа, которая, петляя над пропастью, ведет меня в неизвестность, а я иду и иду, впитывая в себя этот новый, неизведанный мир. Горная река с низвергающимися водопадами снова тревожит слух своим шумом и обдает меня с ног до головы миллиардами брызг, принося блаженство разгоряченному от долгой ходьбы телу. Я снова вижу радугу в падающих слезах водопада и наслаждаюсь пением птиц вперемежку со стрекотом насекомых в высокой горной траве. Облака на мгновение прикорнули у горной вершины, устав от вечного бега, и снова заскользили по небесам куда-то вдаль. И бессчетное количество звезд, рассыпанных по небу чьей-то рукой. А эти встречи в тесном каменном бунгало, примостившемся, подобно гнезду орла, над самой пропастью! Живительный напиток рокси, от которого приятно кружится голова и ты начинаешь затягивать непальскую песню, которую сразу подхватываю все, кто в этот момент с тобой рядом, а если кто не знает слов, то просто подпевает, как может. И утро с его прохладным воздухом и почти что осенним ароматом, который начинает так волновать.

Я открываю глаза и из мира грез переношусь в свою маленькую комнатку под скошенной крышей дома. За окном шумит ветер, раскачивая сосны, и гонит по небу вереницы сонных серых облаков. Я зарываюсь с головой под теплое одеяло в надежде снова заснуть, но воспоминания выталкивают меня с кровати, и я лезу на чердак.

В дальнем углу валяются мой здоровенный рюкзак, палатка, спальный мешок и множество разных других вещей. Я начинаю все это перебирать, поправлять, и вдруг за моей спиной раздается шорох. Я оборачиваюсь и вижу еще не совсем проснувшуюся жену. В ее глазах явное беспокойство: если я начал перебирать вещи, это неспроста.

Content

Владимир Гой
Вкус жизни (сборник)

Дрэйк

Иероглиф

Трус

Акулы

Особенное счастье

Женитьба

Святой

Ориентация

Жажда крови

Капитан

Круг

Молодожен

Чистюля

Добрый человек

Диагноз

Пират

Обычай

Вонь

Три стороны

Воровка

Сладкий

Сука

Петля

Повышение квалификации

Воин

Жена

Проза

Паром

Соседи

Джонни

Заноза

Еще раз про любовь

Серый дом

Счастье

Талант

Сухарь

Затмение

Двое

Изгои

Фарбус

Тропы Непала

Аннапурна

Вкус жизни

Мои Гималаи

Мананг

Ледник

Тхорунг Ла

Тропа

Татопани

Пхева

Нильгири

Кали Гандак

Чтобы жить

Тоска