Владимир Гой

Стёртые времена

Отпечатались следы в слякоть.

Было столько ерунды всякой…

Было столько горьких слов, Лана…

Ты за всё меня прости, ладно?

Вадим Егоров «Ланка»

Генрих тяжело поднялся с прибрежного валуна, не отрывая взгляда от моря. Потом повернулся и пошёл к машине, которая стояла за дюной. Сразу поехать не смог, глаза застилали слезы. Вскоре он опять вышел из машины и поднялся на дюну. Там долго стоял и вслух о чём-то разговаривал сам с собой.

С севера прилетел ветер и поднял на море волну, заодно высушив его слёзы. Небо затянуло тучами, солнце скрылось. Снова пошёл дождь. Генрих не уходил, а просто стоял и смотрел куда-то вдаль, словно пытался заглянуть за горизонт.

И только когда окончательно вымок и его стало трясти от холода, он вернулся к машине, завёл мотор и медленно поехал по узкой лесной дороге к шоссе, а там уже нажал на газ, и машина понеслась в город.

Домой возвращаться не хотелось, он чувствовал себя виноватым перед всем миром. Поэтому поставил машину возле своего подъезда и пошёл в бар у берега моря.

Ветер разгулялся ещё сильнее, заставляя морскую волну биться о берег и длинным языком дотягиваться почти до кустов цветущей вербы. На пляже никого не было, погода разогнала редких в это время отдыхающих по домам.

Застегнув куртку под самое горло, Генрих вышел на пляж и пошёл к бару, обдаваемый мелкими брызгами, которые ветер срывал с пенных бурунов.

В баре никого не было, кроме молоденькой официантки и бармена. Он заказал виски, какого-то сока и, сидя возле окна, улетел в своих воспоминаниях на многие годы назад. Лишь изредка возвращаясь в настоящее, он заказывал очередную порцию и снова погружался в прошлое. Перед глазами, как в кинематографе, беспорядочно всплывали картины из его жизни.

Глава 1

На улице почти над каждым домом развевались новые двухцветные флаги независимой Латвии, которая делала вторую попытку обрести независимость. Один из них гордо реял над дворцом президента. Андрей-хохол посмотрел куда-то вверх и задумчиво сказал:

– Да, мало нас щирых латышей осталось!

Вся компания залилась смехом.

За последнее время возникло ощущение, что всё вокруг менялось к лучшему, в жизни появилось что-то новое, не совсем понятное, но, казалось, наступит удивительно счастливое время. Андрей предложил:

– А не выпить ли нам по рюмочке пива?

Возражений не последовало, и вся компания быстрым, почти строевым, шагом отправилась к самому ближнему кафе под названием «Lasīte» – капелька. Здоровенный швейцар пробкой стоял в дверях, и обойти его можно было только за небольшую мзду из двух-трёх нововведённых латвийских рублей – «репшиков». Нам это было не в новинку, поэтому, без сожаления расставшись с входным налогом, мы прошли в один из укромных закутков ресторанчика.

Заказ был постоянный: водка физ и джин-тоник. Официантка посмотрела на нас с сожалением:

– Есть только бальзам и тминный ликёр.

Янка Имакс не выдержал и пошёл к бармену пошептаться. Вскоре он вернулся с оттопыренным внутренним карманом пиджака:

– Всё в порядке, слышите, как булькает?

Мы довольно заулыбались.

Когорта барменов и официантов всегда пользовалась привилегиями в питейных заведениях. Мы были своего рода советскими бизнесменами. И если кто-то из коллег приходил в бар, ты по возможности его потчевал чем-то редким, чего не было в меню.

Андрюха вместе со своим старшим братом, кроме работы официантом, уже лет пять подпольно шил джинсы под модными лейблами и приторговывал ими на Чиекуркалнском рынке по выходным, после которых его кошелёк раздувался от нововведённой валюты. Поэтому он покровительственно объявил:

– За мой счёт! – и не услышал в ответ ни одного возражения.

Бальзам мы пили из маленьких рюмок, а водку незаметно от посетителей разливали в кофейные чашки, запивая всё это кислым яблочным соком, которого в молодой республике было пока предостаточно.

Одноглазый Рамиль был весёлый выпивоха и мастер подраться. После нескольких рюмок он стал посматривать по сторонам своим зорким глазом, явно выискивая соперника. Второй его глаз, стеклянный, смотрел прямо на меня, и сделан он был настолько профессионально, что порой казалось, что Рамиль видит им тоже. Не удержавшись, я спросил:

– Что уставился?

Чёрный глаз горца повернулся ко мне:

– Да не на тебя я смотрю, видишь, в углу сидят, ну такие, душные.

Янка, наш постоянный арбитр, сразу вмешался:

– Не порти вечер, сиди и пей.

И Рамиль послушно осушил ещё одну чашечку импровизированного кофе.

Я сидел, пил и чувствовал, что наша бесшабашная молодость летит к чему-то непонятному, совершенно другому. И не знал, как мне к этому относиться – бояться или радоваться.

Вышли мы из ресторанчика уже ближе к полуночи в хорошем подпитии и великолепном настроении. Вот тут-то нас и ждали как раз те душные, на которых показывал Рамиль.

Я первым получил по физиономии резким, но непрофессиональным размашистым ударом, отчего сразу оказался на булыжной мостовой. Из глаз брызнули слёзы, и я даже не почувствовал, как тонкий твёрдый нос чьей-то туфли со всего маху врезался мне в бок. Такому же неожиданному нападению подверглась вся наша четвёрка. Второго удара не последовало – я успел перехватить ногу и дёрнуть её на себя. Незнакомец поскользнулся и рухнул на землю, крепко ударившись головой об оловянную водосточную трубу. Я вскочил и со всего маху добавил ногой ему по голове, как по футбольному мячу. Мой нежданный враг, не шевелясь, лежал под трубой, а сверху на него текла дождевая вода.

Рамиль в это время показывал своему противнику уроки карате, которое профессионально изучал в течение многих лет. Сейчас он применил один из своих любимых приёмов, и хулиган распластался посреди улицы. Остальные трое бросились бежать, крича нам:

– Русские свиньи, оккупанты!

Вначале захотелось их догнать и окончательно объяснить, что к чему. Но Янка нас удержал:

– Ребята, я таких повёрнутых знаю, у них с башкой не всё в порядке!

Мы победили, но это не принесло нам никакого удовлетворения – была бы эта драка из-за женщины, а так – чёрт знает из-за чего! Потом мы привели в чувство этих горе-вояк и поставили перед выбором: пойти с нами выпить или получить ещё «банок». Они согласились на выпивку.

Следующим пристанищем было легендарное кафе «13 стульев» на Домской площади. Наших побеждённых звали Вилнис и Юргис. Они сидели, тесно прижавшись друг к дружке, и смотрели на нас непонимающим взглядом, ожидая, что же будет дальше.

Перед ними поставили по целому стакану водки, и Рамиль в приказном порядке, сверля их своим чёрным жёстким глазом, объявил: пить до дна, словно это был не стакан, а рог для вина с его родного Кавказа.

Мне даже стало их немного жаль – они были моложе нас лет на десять, и только боль ушибленного ребра не давала возможности быстро их простить. В них чувствовалась закалка предков – морщась, не переводя дыхания, они одновременно выпили до дна. Рамиль на этом не остановился и заказал им ещё по стакану, а нам – по пятьдесят грамм водки. У парней была безвыходная ситуация, и они снова выпили до дна. Потом Рамиль негромко сказал:

– Вы понимаете, что мы могли бы вас просто закопать, но делать этого не будем, если вы скажете по-честному, зачем всё это было.

Вилнис, кучерявый блондин с осоловевшими, уже не голубыми, а серыми от темноты в баре глазами, почти торжественно произнёс:

– Мы из организации «Гром и Крест».

Мы удивленно вытаращили на них глаза, и Янка спросил:

– И чего, вы грабите прохожих?

От алкоголя у того развязался язык, и, наверное, показалось, что он среди своих:

– Мы хотим очистить Латвию от иноземцев!

Рамиль посмотрел на меня взглядом, в котором явно читалось: «Может, пойдём добьём?» Я отрицательно покачал головой и поинтересовался у борца за чистоту нации:

– А кто у тебя папа и мама?

Он честно признался:

– Мама – латышка, а папа – русский.

Тут мы все засмеялись. Янка грустно посмотрел на него и спросил:

– А папаню ты тоже того, бубенишь?

Тот насупился и ничего не ответил.

– Вот такая фигня, если у тебя один предок не латыш, то всю жизнь надо доказывать свою лояльность.

Потом я почему-то сказал:

– Знаете, ребята, идите-ка по-хорошему домой и прочистите себе мозги. На первый раз прощаем, а если ещё раз случайно пересечёмся – точно закопаем!

Национально озабоченные юнцы осторожно поднялись со своих мест и стали протискиваться к дверям между плотно стоявших столов.

Мы ещё выпили на прощание по рюмочке Рижского бальзама с кофе и стали собираться по домам. Завтра надо было на работу.

Глава 2

Ох, этот легендарный бар «Ленинград»! В нём собирались самые эффектные женщины города и будущие криминальные авторитеты. Каждый выход на работу в бар был всегда связан с новыми, не всегда приятными приключениями. Можно было подцепить на ночь классную девочку, а после работы получить нож в бок от ревнивого бандита.

Да мы и сами были не лыком шиты, но держались довольно осторожно. Под моей барной стойкой лежал добротный немецкий браунинг одной из последних моделей, который не было проблемой достать через нужных людей. Это было необходимой мерой предосторожности. Основная задача – чтобы он оставался «чистым» и из его ствола никого не отправили на тот свет.

Старый мир перевернулся, и на сцене дикого времени появились ранее невиданные персонажи. Поэтому и мы были готовы к любому повороту дел. Конечно, убивать никого не хотелось, но если бы пришлось защищаться, каждый из нас, возможно, нажал бы на этот чёрный воронёный курок.

Публика, которая приходила в последние дни старого режима, постепенно исчезала, и её место занимала другая, более наглая, денежная и продажная.

Мы становились точно такими же, им под стать, стараясь ободрать этих новоявленных нуворишей по полной программе. При заказе коктейлей в стакан вместе с соком шло ровно полпорции алкоголя, а они пили и бахвалились между собой, насколько они крепкие мужики, и делились своими подвигами на новом поприще: кто-то торговал уворованными где-то станками, а то и оружием, кто шил, а кто-то снимал дань и с тех, и с других.

Мы с лакейскими улыбками покачивали головами и делали им всё новые и новые коктейли. А они распалялись от собственного величия в новом мире и начинали нагло через стойку требовать ещё выпивки:

– Давай по-быстрому налей ещё!

Многие из них даже не подозревали, что иногда эта елейная улыбка может превратиться в нечто совершенно другое и придётся удаляться не через парадный выход на своих двоих, а волоком через чёрную лестницу. Поэтому те, кто уже хоть раз совершил такое небольшое путешествие, сдерживали своих начинавших зарываться товарищей.

Зал был забит до отказа, клубы дыма, подобно серым облакам, висели под самым потолком, вентиляция не могла справиться с этим смогом. В конце зала на танцевальной площадке народ отрывался от души, некоторые даже не выпускали бокалов из рук.

– Генрих, сделай мне ещё один физ, – симпатичная брюнетка продвинула в мою сторону по стойке мятую купюру. Было после двенадцати, и тряска шейкером уже сильно осточертела, но кто же отказывается от денег, да ещё от такой приятной особы.

Поставив перед ней коктейль, я налил себе рюмку водки как знак того, что неделя отработана и впереди семь выходных.

– Ну что, малышка, за хороший вечер!

По именам всех запомнить было просто невозможно, и они проходили под временными прозвищами, разными малышками, солнышками, заиньками.

Я опрокинул стопку водки, а она продолжала сидеть за стойкой в надежде на продолжение сегодняшнего вечера. Словно не знала моего прозвища среди местных клиенток – Генрих-динамист, которое по большей части соответствовало действительности.

Когда зал очистился от разгорячённой публики и Янка запер за последними посетителями дверь в бар, мы сдвинули столы, разложили закуску и вылили в большую фруктовую вазу несколько бутылок водки. Это была наша традиция – так заканчивать рабочую неделю и снимать накопившуюся усталость и стресс.

Я усадил поближе к себе эту новоиспечённую подругу, пока ещё даже не зная её имени, да и не слишком интересуясь – всё равно забыл бы ровно через десять минут.

Пили по старшинству: первым отхлебнул наш метрдотель Игорь, после него чаша перешла ко мне, я любезно протянул её новой знакомой, она пригубила и поперхнулась, напустив туда слюней. Янка злобно крякнул, взял у неё вазу и вышел на мойку, оттуда послышался плеск вылитой водки, а затем – звук открываемых пробок.

Вскоре ваза вернулась, но уже до краёв наполненная коньяком. Мы довольно заулыбались – нет худа без добра. Откуда-то появился нарезанный лимон с сахаром, и по кругу пошла гигантская «Николаевка», обходя только нашу новую слюнявую подружку, ей отдельно плеснули ароматной жидкости в фужер для воды.

Пока все окончательно не захмелели, Янка перебрался через высокую спинку мягкого кресла и стал раскладывать по стопкам заработанные за сегодняшний вечер деньги. К его рукам никогда не «прилипало» лишней купюры, мы были уверены в нём на все сто. Этот вопрос не касался метрдотеля, он делил свою выручку со швейцаром, но иногда и мы в удачные дни скидывались ему на премиальные.

Брюнетка, изрядно захмелев, уже перестала обращать на меня внимание и переключилась на официанта Андрея, время от времени призывно заглядывая ему в глаза. Меня это только радовало – не придётся смываться от неё или в крайнем случае платить за такси, чтобы её довезли до дома. «Пора сваливать», – подытожил Янка, одним мощным глотком осушив чашу до дна.

Поставив столы на место, более или менее прибрав, мы пошли к выходу, оставив небольшой бардак в зале на совести ночной судомойки и уборщицы.

После часа ночи город был почти пуст, только редкие такси с жёлтыми и зелёными огоньками сновали по дорогам, развозя подгулявший народ.

Мои приятели расселись по своим машинам, кивнули на прощание друг другу, расставаясь на целую неделю, и разъехались каждый в свою сторону.

Глава 3

Понедельник – самый приятный день после недельной смены у стойки бара. Ты лежишь в постели и наслаждаешься тем, что впереди ещё целых шесть выходных. За окном каждые пятнадцать минут проносятся электрички и скрипят тормозами у ближайшей станции. Если в другое время меня это жутко раздражало, то сейчас даже как-то нравилось. Стук на кухне, возле плиты, где хлопочет с завтраком моя жена, тихие шажки наших двоих малышей, с любопытством заглядывающих в комнату в надежде, что папа уже проснулся.

Я лежу с закрытыми глазами и не подаю виду, что не сплю. Тогда ко мне подходит младший, теребит за волосы.

– Паааап, ты не спишь?

Я открываю глаза, и через мгновение мальчишки оказываются под моим одеялом, обнимая с обеих сторон. И тут на меня наваливается прилив абсолютного счастья. Мы заново засыпаем втроём, но длится это недолго.

– Вставайте, лежебоки, пора кушать!

Я вскакиваю первым – запах жареной яичницы с луком и аромат горячего кофе меня просто подхлёстывают. А братишки продолжают тихонечко сопеть, согревшись под одеялом. Наступила выходная неделя.

Ресторан «Юрас перле» нависал над пляжем, словно корабль на стапелях, готовый в любую минуту сорваться и отчалить от берега в далёкие страны. Мне он напоминал наступившее время: ты ещё полностью привязан к старой жизни, и она удерживает тебя своими незримыми канатами. Но ты уже напрягся и готовишься их порвать, чтобы идти к чему-то новому. Неопределенность пугает, ты всё равно держишься одной рукой за этот воображаемый, но надёжный стапель, как я изо всех сил держался за барную стойку, которая благополучно кормила мою семью и даже позволяла жить относительно безбедно. А тут перед тобой открывается целый океан возможностей с губительными штормами и одинокими волнами-убийцами. Но и с такими же бесконечными возможностями заработать на развале великой империи.

Этого пса мне привезли из Москвы. Чёрный, с жёлтыми носками на лапах и пятном на груди, висячими, как у спаниеля, но более короткими ушами, это был один из первых ротвейлеров в Риге. Он напоминал мне заводную игрушку, которая всё время рычит и без передышки жрёт всё, что попадётся под его чуткий нос и крепкие зубы. Не очень долго думая, я назвал его Стреем, на это короткое и звучное имя он почти сразу стал отзываться.

Мы с ним бежали по пляжу вдоль берега моря. Щенок старался изо всех сил, поскуливая и поглядывая на меня снизу вверх – вдруг я смилостивлюсь и пойду шагом. А он будет путаться у меня в ногах, пытаясь подпрыгнуть повыше и лизнуть мне руку, выражая свою любовь.

Откуда-то с неба камнем свалился большой баклан, едва не задев моего маленького друга острыми цепкими когтями, но вовремя одумался, поняв, что поднять добычу ему будет уже не под силу. И промчался над ним, на секунду накрыв своей тенью, взвился вверх и полетел в сторону моря.

Баклан напомнил мне поговорку старого друга: есть кусок хлеба – отщипывай маленькими кусочками и не пихай целиком в рот, а то подавишься.

Как приятны эти минуты, когда ты можешь медленно бежать, подставив ветру лицо, о чём-то мечтать, ощущать, что жив, полон сил, словно в этом беге к чему-то стремишься!

За моей спиной послышались быстрые, ритмичные удары кроссовок по мокрому песку.

– Привет! Что сачкуешь, бежишь, как старая баба? Давай поднажмём!

Это меня поприветствовал один из работников нашего братства из ресторана «Йома» по прозвищу Кассир. Ему было уже под шестьдесят, но его здоровью и духу мог позавидовать и двадцатипятилетний, которых он часто раскладывал вдоль дверей своего заведения за неуважительное отношение к старшим, то бишь к самому себе. Поэтому он и тренировался изо дня в день: бегал, как лось, вдоль моря, потом стучал кулаками по мешку или висел, как попугай, вниз головой на перекладине, считая, что от прилива крови к голове улучшается работа мозга. В последнее я не верил.

Я поднапрягся и рванул за ним к неудовольствию Стрея, который уже совсем выбился из сил. Через пару километров почувствовал, что мне явно не хватает воздуха, и нашёл отличный повод прекратить это соревнование на выносливость.

– Не могу так быстро бежать – щенок сдохнет.

Кассир любил животных больше, чем людей, и бросил на бегу:

– Тогда не мучай собаку, я на обратном пути вас догоню! – и рванул в сторону устья реки Лиелупе, а я развернулся и перешёл на обычный темп, с благодарностью глядя в глаза своего маленького друга: «Вот ты и спас меня от поражения в беге на длинную дистанцию!»

Уже когда я подбегал обратно к «Юрас перле», за мной послышался знакомый стук кассировых кроссовок о сырой песок. Мы с ним остановились одновременно.

– Ну что, поговорим? – загадочно поинтересовался Кассир.

– Поговорим, – в тон ему ответил я.

– Недавно встретил тут Афганца-мясника, помнишь, что в Афганистане воевал? Предлагает бригаду создать для защиты интересов.

Афганца я знал давно, он был отличным и надёжным другом. Одышка после бега у меня уже прошла, и я наблюдал за своим питомцем, который норовил сожрать какую-то обёртку.

– Какие, на хрен, интересы?! Вы собираетесь трясти начинающих бизнесменов? – без обиняков в лоб спросил я. – Может, и меня трясти будете, если что начну?

Кассир поджал губы, и даже мышцы рук у него напряглись.

– Ну ты скажешь, ты же свой!

Я, чтобы не было никаких обид, по-дружески ответил:

– Ты же знаешь, что я ночами головы не поднимаю от пишущей машинки. Пишу свои рассказы. Ты что, хочешь, чтобы я стал летописцем ваших будущих славных дел? А за себя я и сам постоять могу, ты меня знаешь!

Кассир согласно кивнул головой и перед тем, как мы пожали на прощание руки, сказал:

– Всё равно ты с нами.

– В этом можешь даже не сомневаться, – подтвердил я, и мы пошли в разные стороны.

Я шёл и обдумывал предложение, которое мне было определенно не по душе, но ожидалось уже давно. Каждый из нас выбирал себе дорогу в этом, ставшем новым и старом мире.

Первые дни недели пролетели, как один день, и на носу уже снова была пятница. Ещё два дня, и надо будет снова возвращаться к стойке, трясти шейкером, полным льда, водки и лимонного сока с яичным белком.

В воскресенье уже начинался предстартовый мандраж, как перед выходом на ринг. Перед глазами то и дело представлялись нестандартные ситуации, которые возникали почти каждый день, и их приходилось решать разными способами. В семье я был мягкий и почти пушистый, а как только за мной захлопывалась входная дверь, весь собирался, оставив там, дома, всю свою доброту и человеколюбие.

В фойе ресторана рядом с метрдотелем как гарант безопасности нашего заведения стоял швейцар Марк. Его внешний вид был безупречен: прекрасно подогнанный костюм, накрахмаленная белая рубашка и элегантная бабочка. Женщинам он нравился безумно, как и они ему. Но это совершенно не значило, что кто-то из этих любвеобильных красавиц сможет пересечь линию входа без определённой платы. Заработок и флирт тут путать было нельзя, иначе можно остаться на бобах.

В прежние времена мы почти этой же командой работали на морском вокзале, где по вечерам приходилось успокаивать разбушевавшихся докеров и моряков с ледокола «Красный», на котором служили почти все штрафники Рижского пароходства. И это, как правило, удавалось на славу, только потом всегда оставались небольшие незаживающие ссадины от чьих-то зубов на костяшках кулаков.

Глава 4

Первый день новой смены начинался вполне прилично. По ступенькам, устланным бордовым с узорами ковром, на третий этаж, где находился ночной бар, поднимались первые посетители.

На столах стояла закуска, которая входила в стоимость входных билетов: обычно это был сырный салат, какие-то канапе и минеральная вода, в лучшем случае мандариновый сок, что в то время считалось очень даже приличным напитком. Он, конечно, немного отдавал горечью, его, наверное, давили вместе со шкурками, но запивать им водку было просто отлично. Потом, ближе к вечеру, каждому клиенту выносили по пицце, которые больше напоминали ватрушки, набитые нарезанной колбасой с луком, щедро политые кетчупом, а сверху лежала нашлёпка из обычного российского сыра. Народу это нравилось, тем более что других пицц тогда и не было.

– Три физа, – Андрей положил мне на стойку первые чеки.

Я быстро посмотрел в зал, чтобы видеть, кому он их несёт.

– Там всё о’кей, три местные, постоянные.

Я быстро заполнил шейкер льдом, залил туда ингредиенты и в такт звучащей из колонок музыке принялся взбивать холодную дурманящую жидкость. Уже через минуту я наполнил до краёв три бокала, украсил долькой апельсина и поставил на стойку.

Через час все свободные столики в зале были забиты до отказа, словно сегодня пятница. И только возле барной стойки сиротливо стояли высокие мягкие стулья в ожидании какой-нибудь аппетитной женской попки.

Но тут вместо приятной незнакомки в дверях показался известный местный авторитет. Он расхлябанно, вразвалочку подошёл к стойке и через губу, словно плюнув, процедил:

– Водочки, быстро!

Конечно, если бы это была женщина, я бы, без всяких сомнений, налил ей как можно быстрее, но в его словах было столько пренебрежения и уверенности в безнаказанности, а мне это было не по душе. Андрей стоял перед входом на кухню и краем глаза наблюдал, что будет дальше. Переборов себя, я улыбнулся ему, словно увидел родного брата:

– Извините, у нас обслуживают только у столиков.

Его глаза налились злобой.

– Ты чо, не понял, чмо? – он встал на медную трубу, обрамлявшую стойку и, харкнув, набрал полный рот своей вязкой пьяной слюны и плюнул, пытаясь попасть мне в лицо. Я резко отскочил в сторону, заряд пролетел мимо и повис на гобелене за моей спиной, и в следующую секунду я наградил этого наглеца резким боковым справа в челюсть, и мне показалось, что она должна была слететь у него с салазок – удар пришёлся чуть выше, чем надо. Быстро выскочив из-за стойки, я увидел, как он уже вполне мирно лежит на спине и слегка похрапывает.

– Нокаут, – прокомментировал Андрюха. – Но от этого мудака потом можно ждать проблем.

Взяв за руки эту расслабленную, еле подъёмную ношу, мы потащили его через запасную лестницу к центральному входу, чтобы не пугать его видом мирных посетителей.

– Ни хрена себе! Это кто Митяя так окучил? – спросил Марк.

Я как-то виновато пожал плечами.

– Марк, поверь, и не собирался! Наглый, гад, и ещё плюётся! – и в двух словах обрисовал ситуацию.

– Вони будет! Как от дерьма! Да ладно, разберёмся.

Конечно, я был уверен в своей правоте, но вот получить где-то из-за угла нож в спину уж очень не хотелось. И всё равно весь остаток дня я провёл как на иголках.

Уже под закрытие наверх поднялся метрдотель Игорь и немного меня успокоил:

– Этот, когда пришёл в себя, всё завалить тебя обещал, но Марк предупредил, что если на тебя случайно кирпич упадёт или ещё что, то пускай сразу покупает себе белую простынь и забивает место на кладбище! Ну и он сразу как-то сник.

Меня наконец отпустило.

– Спасибо, Игорь!

– Не за что, всё было по делу, быдло учить надо! Марку спасибо, так что не волнуйся!

В этот вечер я приехал домой около часа ночи, меня, как всегда, ждали, и свет лампы через окно на кухне светил мне уютным маяком. Удачно прожит ещё один день.

Я дома, жена идёт в спальню, ложится и спокойно засыпает, а я сажусь к своей допотопной печатной машинке и начинаю выстукивать первые строчки своего нового рассказа, который мне навеяли сегодняшние события.

Первые несколько предложений ложатся ровно, но потом мысли разбегаются. Я смотрю за окно, где в темноте дует ветер, раскачивая уличные лампы на деревянных столбах. Блики жёлтого света гуляют из стороны в сторону.

Сегодня не пишется, я оставляю это занятие и через минуту уже нежно обнимаю самую большую свою драгоценность в жизни.

Листы с текстами разных рассказов разбросаны по всей комнате, словно я так же плодовит, как Александр Дюма. Я собираю их, складываю, скрепляю и отправляюсь к своей приятельнице Эллочке, которая живёт через дорогу от меня. Её муж – известный журналист, а она просто очень добрый человек, которому нравится то, что я пытаюсь писать.

Пока она читает, я, как нерадивый школьник, поджимаю под стул скрещенные ноги и жду её честного приговора.

Она читает лёжа, она тяжело больна и без стона не может сделать и шага. Но я для неё как окошко в непонятный для неё мир, в котором я живу.

Когда она перевернула последний лист, раздался её надсадный от вечной боли голос, обращённый в соседнюю комнату:

– Сашка, иди почитай, как писать надо!

Я краснею до ушей: она осмелилась мою писанину ставить в пример своему мужу-профессионалу! Но Сашка выходит из комнаты, на его лице нет никакой реакции на эту колкость, он забирает моё творение и уходит его читать. Мне приходится опять сидеть в напряжении, словно я ожидаю вердикт Верховного суда. Слышу его кряхтенье за стеной и приглушённый смех, мне становится не по себе.

Он возвращается с довольной улыбкой:

– Очень неплохо, я поговорю, чтобы его напечатали в газете «Юрмала».

В порыве радости я обнимаю Эллочку и долго жму руку Саше оттого, что я, быть может, увижу в газете свой первый рассказ. Это рассказ о любви и смерти с диссидентским названием «Невозвращенец». До этого я видел только короткие заметки о себе на доске объявлений в управлении торговли, где всю нашу смену клеймили за драку с экипажем пассажирского судна.

По пути на работу я встретил друга детства Витьку Коршунова, который рассказал мне об увлекательной поездке в тайгу в поисках внеземных цивилизаций. Меня уже давно безумно интриговали многочисленные статьи о каких-то невероятных, фантастических встречах, и я спросил:

– Ну а ты что-то видел?

Он был немногословен:

– И даже больше!

В этот момент я понял, что мне это нужно больше всего на свете. Захотелось чего-то необычного, чистого, вселенского, появилось стремление к другой жизни. Не просто стачивать зубы, набивая живот, а жить во имя чего-то высшего. И, не особо рассчитывая на что-то, я спросил:

– А ты туда ещё поедешь? Можешь меня с собой взять?!

Витька посмотрел на меня сквозь стёкла очков и, улыбнувшись, сказал:

– Знал, что ты загоришься! Я не поеду, но тут собирается одна экспедиция, могу с ними поговорить!

К вечеру он позвонил мне и сказал:

– Они берут тебя с собой, вылетать послезавтра в Пермь. Тёплую одежду не забудь, там может быть холодно.

Глава 5

В этот вечер на работе с моих слов уже все знали, что перед ними почти новоиспечённый Сомерсет Моэм и что через день я уезжаю в экспедицию куда-то под Пермь. Я пообещал принести газету с моим произведением сразу после возвращения. Но так как ждать надо было ещё долго, я откупорил бутылочку водки и разлил её по рюмкам.

– За будущий успех!

После нескольких стопок я и в самом деле ощутил себя одним из столпов литературы. Игорь посмотрел строго:

– Смотри, Хемингуэй, тебе ещё работать! Не особо балуй тут!

Я приложил руку к сердцу в индейском приветствии:

– Хау, всё будет как надо!

Но уже через час не очень ясно мог разглядеть лица прибывавших клиентов.

Ваня Грузчиков, неоднократный чемпион Союза по боксу в наилегчайшем весе, заходил ко мне довольно редко и вряд ли видел меня когда-нибудь под кайфом. Но тут он появился кстати, мне не терпелось нахвастаться от души. С ним мы тоже опрокинули по стопке в честь моих будущих литературных успехов.

Как к нам подошёл бандит по кличке Лукавый со своими подручными, я даже не заметил. Он замахнулся кулаком, в котором явно было что-то зажато, и без всякой причины нанёс Ване сокрушительный удар по затылку.

В один миг я выскочил из-за своего барьера и набросился на обидчика. Тот, выхватив кривой нож, попытался снизу меня им поддеть. Я подставил левую руку, а через мгновение она была располосована до кости. Отскочив назад, я мгновенно схватил нож для резки хлеба сантиметров пятьдесят длиной, рассчитывая пригвоздить эту сволочь к барной стойке.

Но тут я почувствовал резкую боль, и нож выпал у меня из руки. Метрдотель Игорь спасал меня от тюрьмы. Он схватил меня за руку, пальцами попав в рану. Нестерпимая боль моментально меня протрезвила. И уже без ножа я бросился на Лукавого в приступе жуткой злобы, и мне было всё равно, пырнут меня ещё раз или нет. Но этот гад был тёртым калачом. Он скинул нож одному из подельников, и мы схватились в рукопашной. Гости визжали от страха, а мы дрались, переворачивая столы и забрызгивая моей кровью всё вокруг. В конце концов Лукавый вырвался от меня и, ковыляя, побежал прочь к дверям. Догонять его я не стал: силы были на исходе и становилось дурно.

Игорь перетягивал мне руку, чтобы остановить кровь, а здоровой рукой я наливал себе рюмку водки.

– Не пей, кровь плохо останавливается, – сказал Игорь.

На это мне было наплевать, просто было больно и ужасно обидно – ещё утром я мечтал о неземных цивилизациях и о чём-то возвышенном, а сейчас опустился ниже плинтуса, под которым живут такие тараканы, как я.

Свет в окне кухни горел – как всегда, меня ждали. Мысли, с чего начать, мучили меня от самой больницы, где мне по-уродски наложил швы какой-то пьяный ночной хирург.

– С чего начать, с плохого или с хорошего? – с глупой усмешкой спросил я.

Она и так уже видела по моему лицу в ссадинах, что не всё ладно.

– Давай с плохого.

Я раскрыл куртку, и перед ней предстала разорванная рабочая рубашка, но уже не белая, а кумачовая от крови, словно у защитника баррикад 1905 года. Её глаза стали большими от испуга и тревоги за меня, и чтобы не пугать ее больше, я продолжил:

– Сейчас всё хорошо, меня зашили. На работе бандиты на Грузчикова напали, пришлось заступиться, иначе они бы его прибили!

Она закрыла лицо руками и заплакала.

– Не плачь, ты же видишь, всё уже нормально! – и, не останавливаясь, продолжил: – И о хорошем: я ведь работать сейчас всё равно не смогу, поэтому поеду в экспедицию по поиску внеземных цивилизаций.

Она посмотрела на меня своими зелеными, самыми любимыми в мире глазами и просто сказала:

– Тогда мы разведемся.

* * *

С членами экспедиции мы познакомились на следующий день, когда они пришли в кафе, что находилось этажом ниже бара, где я работал. Тут был врач-нейрохирург, который пообещал без всяких проблем снять мне швы с руки прямо в тайге у костра, сказав, что там стерильность гораздо выше, чем в любом хирургическом кабинете. Ещё была одна девушка, тоже врач, терапевт, поэтому я за своё здоровье был полностью спокоен. Было также несколько других, совершенно незнакомых мне людей, которых любопытство влекло за тридевять земель.

С первого дня мы сдружились с нейрохирургом Сергеем, который посвящал меня в некоторые особенности своей профессии. Рассказывал, как сверлит кому-то черепушку, засовывает туда палец и для подтверждения диагноза ковыряется где-то там, в полушариях. Мне от этого становилось немного не по себе, но я продолжал увлеченно слушать, не зная точно, во что верить, а во что нет. Но ведь он был одним из лучших молодых специалистов в военно-морском госпитале.

Перед самым отъездом я зашёл в маленькую, но очень уютную церковь в Юрмале. Разыскал там священника и поведал ему о цели своей поездки, испросив благословления. Отец Иоанн посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

– Обязательно поезжай! Мне самому всё это очень интересно, а за тебя я молиться буду! С Богом, удачи!

Так что я чувствовал себя в относительной безопасности под покровительством самого Всевышнего.

Прилетев в Пермь, мы поселились на борту какого-то корабля, зажатого у берега льдинами до следующей навигации. Внутри было жарко натоплено и оттого было невозможно спать в маленькой каюте-каморке с закрытой дверью, приходилось краем глаза в полусне поглядывать за своими вещами. Мне надоел этот сон – не сон. Я толкнул Серёгу и предложил пойти в ресторан чего-нибудь перехватить на ночь. Пил он, полагаю, не хуже, чем делал трепанацию черепа, поэтому через пару часов мы спали с закрытой дверью, пропитав нашу каюту парами алкоголя, как хлороформом.

В шесть утра возле трапа стояли два новых джипа «Ниссан» и машина, выкрашенная под скорую помощь, – это она доставила сюда наши рюкзаки, палатки и другое нужное снаряжение, чтобы мы могли прожить в тайге пару недель.

После двух часов езды далеко за холмами появились удивительной красоты церковные позолоченные купола. У меня перехватило дыхание – вот она, красавица Русь, вот где истинная православная вера! Чем ближе мы подъезжали, тем больший трепет охватывал меня. Интересуясь историей своих предков, я знал, что обе мои бабушки по материнской линии служили где-то здесь монахинями и славились своим умением при помощи трав и молитвы исцелять больных.

Когда машины были уже совсем рядом, водитель, опередив мой вопрос, сказал:

– Прикольная у нас тюрьма с куполами и крестами! Вишь, сверху в три ряда колючка, говорят, по ней и ток пропущен! Она тут с тридцать седьмого года, а купола до сих пор золотят, видно, верят, что всё встанет на свои места! Да и для туристов издали красиво, пока ближе не подъедут.

Во мне что-то оборвалось. И мысли о том, как такое может быть, не давали покоя. Ещё полчаса назад я был полон воодушевления и преклонения, и тут в один миг всё рухнуло. Всё стало казаться серым и обманчивым. Сразу вспомнились случаи из армейской жизни, когда перед приездом командующего красили зелёной краской пожухлую траву. Так и тут с этими куполами – на всякий случай.

Добраться до этой деревеньки было не так-то и просто. Несмотря на то что мы были измучены долгой поездкой, взвалили на себя скарб и двинулись вдоль реки в глубь леса. С каждой минутой смеркалось всё быстрее и быстрее, и вскоре не было видно ни зги, только над головой в прохладном октябрьском небе ярко светили звёзды. Где-то далеко раздался рёв медведя, стало жутковато, у нас не было не только ружья, но даже самой обыкновенной рогатки. В голове появились тревожные мысли.

Мы разбили лагерь и на всякий случай окружили его ярким костром. Вскоре все успокоились и стали мечтать, подкидывая ветки в искрящийся круг костра.

– Вот представляешь, мы тут сейчас сидим, а они откуда-то из леса за нами наблюдают! – завёл разговор один из членов экспедиции, работник научно-вычислительного центра.

Ему стал вторить нейрохирург Серёга:

– И думают, есть ли у кого из нас шизофрения или нет!

Работник научного центра обиделся:

– Если не веришь, зачем тогда сюда приехал?

– А вдруг у вас что с головой? Тут только я помогу или психиатр, но я и с этим немного знаком, – парировал Серёга.

Ночь за разговорами прошла быстро. Утром мы двинулись дальше. К нашему счастью, в сторону места назначения через чащобу по глубокой колее ехал за дровами трактор с прицепом. Тракторист пожалел нас и разрешил забраться в кузов, и мы в относительном комфорте добрались до места, пообещав в будущем обязательно рассчитаться за извоз. На что он просто махнул рукой:

– Да будет с вас! Ничего не надо! Ищите своих пришельцев! – И, улыбнувшись, поехал куда-то дальше в тайгу.

Сразу по прибытии мы основательно принялись за дело. Ставили палатки, распределяя, кто, где и с кем будет спать. А мы с нейрохирургом пилили огромную ель, чтобы устроить таёжный костёр, который может гореть всю ночь. Прогнозы не обнадёживали – обещали похолодание с десяти градусов тепла на минус пятнадцать, что в этих местах было нередко.

Как и предсказывали метеорологи, в ночь ударили заморозки. В палатке высидеть было невозможно, примус, возле которого мы пытались согреться, прожёг её пол, а значит, по приезде нам нужно будет возвратить её полную стоимость. Мы вылезли наружу, разожгли костёр между трёх брёвен, сложенных пирамидой, огонь быстро взялся, и, натянув с подветренной стороны тент, мы разделись до нижнего белья, улеглись на еловые ветки, накрытые сверху ватным одеялом, и вскоре уснули.

Мне снились другие миры, какие-то высокие люди с необычайными глазами, которые пытались объяснить мне, зачем я живу и для чего сюда приехал. Утром сон ушёл и почти забылся, только какие-то отрывки из странного сна смутно сохранились у меня в памяти, но я не придал им никакого значения.

За две недели я стал похож на типичного рижского бомжа, от меня неприятно пахло, борода торчала в разные стороны. Но зато появилось много ясных и чистых мыслей. Наверное, для этого и стоило сюда ехать.

В последний день нашего пребывания, как мы и договаривались, за нами приехал всё тот же трактор с прицепом. Мы в нём с трудом разместились, и он повёз нас, качаясь на неровной колее. Из кузова я всё время фотографировал небо над лесом, речку и место, где могли сбываться мечты.

Лера открыла дверь ещё до того, как я успел нажать звонок. Мы смотрели друг на друга, а за её спиной как-то непривычно тихо стояли дети.

– У тебя стали совсем другие глаза! Ты изменился. Я так рада тебя видеть!

И она обняла меня за шею, а дети обхватили с двух сторон, не оставляя места скулящей от радости собаке. Я снова дома.

Глава 6

Боевые товарищи по бару встретили меня радостно, и сразу в рюмках забулькало великое химическое изобретение гения Менделеева. После первых трёх тостов я начал проповедовать о начале новой эры человеческих взаимоотношений. Меня слушали внимательно, кивали, соглашаясь, а уже под самый вечер кто-то предложил:

– А не поехать ли нам в ночной бар «Юрас перле» и немного там развлечься?

Мои проповеди в сочетании с водкой их так пробрали, что ни один не захотел отказаться.

За столик рядом со сценой пришлось выложить кругленькую сумму, но было не жаль – прямо перед нашими глазами мелькали обнажённые тела, извиваясь в такт музыке. Наша опора Марк наклонился ко мне:

– Ну, ты их там, в тайге, видел?

Мне не хотелось его разочаровывать.

– Потом расскажу, – тихо и загадочно ответил я.

Он молча кивнул.

Мне было не до рассказов, тут обуревали совсем другие страсти. Одна из танцовщиц так лихо крутила передо мной своими соблазнительными формами, что рука стала невольно тянуться в её сторону. И если бы не Игорь, то у меня мне бы явно грозили проблемы с двумя здоровенными детинами, которые по первому сигналу администратора могли выволочь любого из зала.

Его лёгкий шлепок по руке с комментарием «Не протягивай руки, а то протянешь ноги!» немного меня отрезвил, но мечты остались и идеи, как с ней познакомиться, тоже. После танца девушки удалились из зала, а я подозвал официанта.

– Передайте, пожалуйста, бутылочку шампанского той прекрасной даме, что танцевала рядом с нами, и, если можно, вон ту маленькую корзинку цветов, что с левой стороны от цветочницы, – я кивнул в сторону фойе, где всегда стояла, как на часах, тётя Инта с цветами.

Официант покорно прогнулся и отправился за подношениями. Игорь посмотрел на меня умными, почти еврейскими глазами:

– Ты мудак, братец! Лучше бы мы эти деньги пропили!

Её сценическое прозвище было Чиу-Риу. Программа уже закончилась, и танцовщица вышла в зал в короткой клетчатой юбочке, белой блузке и с цветами, которые я ей прислал. Я подтянулся, казалось, что она идёт к нашему столику, но она прошла мимо и уселась с каким-то здоровяком.

Игорь иронически улыбался:

– Этот парень – чемпион по биатлону, стакан на спор разгрызал! Канат может порвать! Тебе домой к жене надо! Ты же у нас теперь почти святой!

Внутри всё кипело, хотелось битвы, но домой хотелось ещё больше. Я расплатился за всю компанию, и мы стали собираться. Ощущение, что ты среди надёжных друзей, всегда придаёт уверенности в себе и своих силах. В ранней молодости это проявляется в невероятном бахвальстве и самонадеянности, а когда тебе под тридцать или чуть больше – в приятном спокойствии.

Игоря мы подвели к дверям и аккуратно поставили, заставив его собраться, чтобы он выглядел перед женой более трезвым, чем был на самом деле. Нажав на звонок, мы спрятались в проёме под лестницей. Из открывшейся двери в подъезд ярко брызнул свет – его ждали. В руках его жены Вики был здоровенный том старой «Советской энциклопедии». Он еле успел пролепетать: «Это я, дорогая», как на него сверху обрушился этот кладезь человеческих знаний за последние века.

Она была красивой женщиной, но очень горячей. Отбросив книгу в сторону, Вика схватила его за плечи и втянула обмякшее тело внутрь через порог. Дверь захлопнулась, а мы, давясь от смеха, вышли из подъезда на улицу.

– Круто! – сказал Янка, одной рукой почему-то держась за голову, словно это его сейчас любовно отоварили.

Не пьющий уже несколько лет Марк философски заметил:

– Сразу видно, интеллигентная семья, некоторых чугунными сковородками лупят.

И мы снова заржали, но уже на всю улицу. Время подходило к пяти, а расходиться не хотелось.

– Может, ещё куда? – с тайной надеждой подумал я вслух.

Андрей сразу отозвался:

– В аэропорту бар до шести работает, но там только коньяк.

Этим нас было не испугать.

Приезжать в аэропорт – в этом всегда есть что-то от несбывшейся мечты. Народ снуёт туда-сюда, перетаскивая свой багаж, а ты сидишь за стеклянной стеной бара, потягиваешь армянский коньяк, запивая его маленькими глотками кофе, и думаешь: «Вот взять бы и улететь куда-нибудь на край земли, посмотреть, как там живут люди!» Но до края земли было тогда как до Луны.

Часов в семь вечера к нам домой пришла Ирена, наша старинная подруга, и прямо с порога спросила меня:

– Ты читал в газете рассказ «Невозвращенец»?

С кухни раздался радостный голос жены:

– Это Генрих написал, там его псевдоним!

Ирена посмотрела на меня как на что-то особенное:

– Так это вы написали?!

Когда я услышал из её уст «вы», сразу понял – рассказ удался. Она долго не хотела уходить, сидела на диване в нашей гостиной, медленно потягивала из бокала красное грузинское «Киндзмараули» и всё время бросала взгляды в мою сторону, словно чего-то во мне раньше не замечала. Мне это льстило, и казалось, что впереди бесконечные литературные успехи и полное признание.

Газету «Юрмала» на русском языке вскоре закрыли. На латышском она ещё выходила какое-то время, а потом тоже заглохла, как старый испорченный рупор обессиленной империи. На дворе начинались девяностые.

Я всегда неплохо стрелял, конечно, не с двух рук по-македонски, как отец, но крысы, сновавшие среди груд мусора по внутреннему двору бара «Ленинград», редко могли избежать моей пули. Если я слегка мазал, из-под пустых ящиков ещё долго слышался писк раненой серой твари. Ненависть к ним у меня появилась уже давно.

После долгожданной покупки великолепных туфель фирмы «Саламандра» я переобулся на складе в подвале бара и со спокойной душой отправился наверх в зал. И каково же было моё негодование, когда, спустившись после смены обратно вниз, я увидел свои драгоценные туфли, безнадежно изгрызенные острыми зубами! Словно вокруг не было плиток шоколада, в которые крысы тоже иногда запускали зубы, пропиливая одну за другой целую пачку. Какое-то время я даже приносил им молоко, и мы мирно сосуществовали, но тронуть туфли – это уже был вызов. Всё вокруг было заставлено высококачественным ядом, которым можно было бы отравить пол-Риги, но они его не жрали, а вновь и вновь возвращались к моей многострадальной обуви.

Первую крысу я застрелил прямо на складе, и она повисла красным пятном между дверью и ящиками с водкой. Как ни странно, на какое-то время они исчезли, но потом появились снова. Битва шла нешуточная. Потом я заметил, что днём они прогуливаются по внутреннему двору, так сказать, выходят подышать свежим воздухом. Вот тут-то мы и нашли себе новое развлечение. В меткости я превосходил многих, только Марку иногда уступал – он каждый день ходил в тир.

Охотничьи забавы происходили во время перерыва, между пятью и шестью вечера. Мы делали ставки, и проигравший выставлял после смены количество проигранной водки или виски. Деньги в нашем соревновании не котировались.

Вечером у стойки объявились постоянные клиенты – типы с короткими стрижками. Один из них, под два метра ростом, заходил ко мне частенько и казался большим добрым увальнем с детскими глазами, двое других были помельче, но тоже не слабые детины. Он подошел к стойке, протянул через неё свою огромную руку:

– Здорово, Генрих! Налей нам водочки по сто. Мы только из России, заказ ездили делать. На душе как-то муторно, завтра надо в церковь сходить, в грехах покаяться!

Слово «заказ» звучало так, словно они занимаются сборкой мебели или доставляют пиццу на дом. То, что он киллер, а эти приятели – его подручные, я знал уже давно и всегда был с ним настороже. Непонятно, почему он выбрал меня своим психологом. Приходил каждый раз после своих заказов, не вдаваясь в подробности, пожаловаться на свои душевные переживания и каждый раз говорил, что пойдёт или уже сходил в церковь на отпущение грехов.

Не знаю, что на меня нашло, но в голове отключилось чувство самосохранения, и, разлив им по стаканам водку, я выложил:

– Ни хрена не понимаю, ты на самом деле такой тупой или прикидываешься? Ты что, думаешь, Бог – мудак какой-то? Ты будешь людей пачками валить, потом к нему приезжать, каяться, а он тебя прощать каждый раз будет? Я с тебя просто дурею!

Он смотрел на меня взглядом тупого барана, не понимая, чего это я разговорился.

– Батюшка сказал, что если человек от души раскаивается, ему всё прощается, а я от души раскаиваюсь!

– Да ты, наверное, батюшке этому зелёных заносишь немерено, вот он тебе и вешает лапшу на уши! Может, поп говорил, что ты мир от скверны очищаешь?

Достучаться до его мозга через толстую черепную коробку было невозможно – он отвоевал несколько лет в Афганистане, и отправить на тот свет человека для него было плёвым делом, как в магазин сходить.

– Жертвую на церковь, конечно! А ты, наверное, атеист?

Спорить было бесполезно. По фильмам я представлял себе людей его профессии – они всегда были жестокими и коварными, но не тупыми. Они допили водку, и он протянул мне руку:

– Прощай, братан! Ты неправ, сходи в церковь! Бог всемилостив!

Это было сказано снисходительным тоном, словно он меня наставляет на путь истинный. И медленно пошёл из зала своей медвежьей походкой, а за ним засеменили его подручные.

В этот вечер бар был полон народа. Из-за громкой музыки выстрела почти не было слышно, пуля прошла где-то в метре от меня, пробила барную стойку, окно и улетела в темноту. Страха не было, скорее какое-то удивление: «Ни фига себе!» Потом кто-то бросился кого-то искать, обещая разрезать нарушителя спокойствия на кусочки. Но тот словно испарился, и как его ни искали, облазив все укромные уголки бара и подсобные помещения, найти так и не смогли. Потом бритые головы собрались возле стойки и принялись обсуждать происшествие. Как я понял из их разговора, лучше ему было застрелиться самому, чем попасться им в руки.

Вечер подходил к завершению, дамы разобрали кавалеров, кавалеры – дам, и все начали потихоньку покидать бар. Лысые, как всегда, ушли гурьбой в сугубо мужской компании, у них были другие заботы.

Оставшись одни, мы налили для начала по пятьдесят грамм водочки и обсудили с напарником дебильного стрелка, рассматривая пробитую пулей стойку и треснувшее стекло.

– Вставить бы ему дуло в задницу, ковбою хренову, ведь убить мог кого! – покачивая головой, расстроенно ворчал Андрей. – Уходить надо с этой работы! Деньги деньгами, а жить хочется, у народа вообще крыша поехала.

Мы с ним выпили еще несколько раз по пятьдесят, он уже почти успокоился, и храбрости в нем явно прибавилось.

– Если я этого козла увижу, точно дерьмом накормлю, как миленького!

Мы выпили еще напоследок и попрощались до завтра. Он ушел, а я принялся перемеривать, что осталось в бутылках, готовясь к завтрашней сдаче смены.

– Не подходи, сука, убью! – противный, надрывно визгливый голос, который больше подошел бы истеричной бабе, чем мужику, раздался откуда-то из-за деревянных ящиков с пустыми бутылками возле моего склада, куда я спустился переодеться и посчитать нетронутые бутылки с алкоголем. – Руки покажи, сука, руки! – Я показал руки, лихорадочно соображая, что делать.

Пистолет был у меня за поясом, под пиджаком, вытащить его я бы не успел, да и убивать никого не собирался, он был у меня больше для поддержания уверенности: у всех есть – и у меня есть.

Спокойным голосом, насколько он мог быть спокойным, я сказал туда, в темноту:

– Я тут барменом работаю. Вот тут, рядом с ящиками, дверь – это мой склад.

Человек в темноте молчал, наверное, высматривал мое лицо, пытаясь определить, тот ли я, за кого себя выдаю.

– Точно, я тебя помню, – и чуть погодя спросил уже с другой, какой-то жалобной интонацией: – Эти там, наверху, меня ждут?

– Нет, все разошлись, ну, если только на улице.

– Они меня завалят, точно завалят! – его голос готов был вот-вот перейти в истерику. Мне стало его даже жалко и немного страшно – вдруг у него в голове что-то замкнет и в этой панике он пристрелит меня за просто так.

– Ты знаешь, – обратился я к ящикам. – У меня тут второй выход есть, могу тебя там выпустить.

– А они меня там случайно не ждут? Может, ты меня подставить хочешь?!

– Да что они мне, друзья? Просто помочь хочу! С кем не бывает!

– Помоги, братан, всю жизнь помнить буду!

Я включил свет и стал медленно подниматься по винтовой лестнице, ведущей из подвала к дверям пожарного выхода. За мной по пятам шел «стрелок», и я ощущал всем своим существом, как он судорожно сжимает пистолет, направляя его мне в спину.

За пожарным выходом никого не было, он осторожно выскользнул за дверь, потом повернулся в мою сторону, направив на меня пистолет, и криво ухмыльнулся:

– Ладно, живи, сука! – и исчез в подворотне.

После этих слов мне почему-то очень захотелось его догнать и выстрелить. Но что-то меня удержало, не хотелось равняться с этим дерьмом.

Я сидел на складе, внутри меня всё кипело от унижения, страха и других сильных эмоций, даже выпитая рюмка водки не могла меня успокоить. Мысли, что я с ним сделаю, когда встречу, рисовали одну садистскую картину за другой. В конце концов, мысленно уничтожив его множество раз, я переоделся и отправился домой.

В три часа ночи по улице только изредка проезжали такси с зелеными огоньками, город спал. Редкий гуляка, засидевшийся в ночном баре, покачиваясь, как маятник, из стороны в сторону, пытается добраться до дома.

Тут вдруг я увидел за углом возле трамвайной остановки несколько собравшихся человек. Рядом стояли «скорая помощь» и полицейская машина. Подойдя ближе, я увидел лежащего на тротуаре «стрелка». Точно посередине лба у него была маленькая, аккуратная дырочка, из которой медленно вытекала темная жидкость.

Глядя на него, я уже и забыл о своем унижении, мне опять стало его жалко. Все-таки его дождались.

Я постоял ещё немного и пошел на стоянку такси.

Глава 7

В посудомойке Инте произошла некая внутренняя подвижка. Вначале мы списали это на легкое повреждение её головного мозга после того, как крысы съели носки и слегка погрызли давно не стриженные ногти на ногах у её пьяного мужа, пока он спал в одной из ниш у столов в зале, напившись остатками коктейлей, которые она сливала для него в большой графин. Всё оказалось намного серьёзнее – почти каждый день она стала участвовать в каких-то мероприятиях местной националистической организации.

Она поносила на чём свет стоит коммунистов, которые испортили ей всю её проклятую жизнь. У нас она неплохо зарабатывала с её шестиклассным образованием – помимо более-менее постоянной зарплаты, каждый день получала часть от доли официантских чаевых. Когда ей приходилось писать какое-нибудь заявление, мы потешались над её безграмотностью в латышском, исправляя ошибки. А тут её стало просто плющить от своей значимости в этом мире, и в перерывах между мойкой посуды она стала нас убеждать в страшной эксплуатации латышей русскими в советское время.

Я долго её слушал, потом не выдержал:

– Слушай, ты хорошо живёшь? Тебе денег хватает?

Она чуть задумалась:

– Неплохо! Но хочу ещё лучше!

Я выдержал паузу и с раздражением сказал:

– Так вот, запомни, дура! Когда придёт то время, о котором ты мечтаешь, мы, – и указал на всю нашу команду рукой, – будем жить в тысячу раз лучше, мы и сейчас почти бизнесмены! А ты в тысячу раз хуже! Эта власть, при которой ты сейчас живёшь, для таких, как ты, а та, о которой ты мечтаешь, она будет наша!

Она посмотрела на меня неверящим взглядом, а потом нагло сплюнула на пол:

– Да вы все тут просто коммунисты! – и исчезла в посудомоечной комнате.

Мы переглянулись и впервые ощутили себя не отребьями трудового народа и халдеями, как нас называли за глаза, а гарантами справедливого общества. И по этому поводу мы налили себе по пятьдесят грамм и выпили за призрачное капиталистическое будущее, за которое так боролась наша посудомойка.

Толпа с новыми и старыми флагами собирался в центре города. Какие-то бывшие торговцы цветами и ещё бог весть откуда взявшиеся борцы за справедливость капиталистического мира ораторствовали с импровизированных трибун, обещая всему народу страны лучшую жизнь и благоденствие. Возле памятника Свободы толкали речь бывшие служаки СС, с дрожью в голосе они рассказывали, как боролись с русскими оккупантами и прочими евреями.

Проходя мимо этой возбуждённой толпы, я начинал ощущать, что и вправду в чём-то повинен перед этими людьми. Может, из-за того, что мои предки не сжигали синагоги с верующими и у них на латвийских полях не работали рабы из славянских стран, или ещё что-то было не так.

Нет приятнее места на земле, чем в маленькой уютной квартирке у своих родителей. Здесь тебе всегда рады, каким бы ты ни был разгильдяем, и вкусно пахнет твоим беззаботным детством.

На кухне сидел отец, перед ним на столе стояла початая бутылка водки, скромная закуска – несколько кусочков краковской колбасы и ломоть чёрного хлеба. По его щекам катились слёзы. От предчувствия, что произошло непоправимое, у меня перехватило горло.

– Папа, что случилось? Что с тобой?

Отец смахнул со щёк слёзы.

– Я их от фашизма спасал! Меня тут изранили всего, а сегодня меня назвали русской сволочью и оккупантом! За что? Мы же столько лет жили вместе! Суки!

Я налил себе рюмку, посмотрел отцу в его самые дорогие для меня глаза и сказал:

– Пап, а чего вы их не добили?

Отец не понял вопроса.

– Кого?

– Да их всех! Если вы оккупанты, то надо было их всех в расход пустить, чтобы потом не было таких проблем, а оставшихся рабами сделать.

От неожиданности мой отец даже поперхнулся.

– Да за кого ты меня принимаешь! – он рявкнул так, что мне показалось, будто в буфете зазвенели рюмки. – Я тебе что, фашист сучий?

Он встал из-за стола и в возмущении стал ходить по маленькой кухне из стороны в сторону, припадая на свою сухую, искалеченную разрывной пулей ногу.

– Как тебе такое только в голову прийти может?! Ты рассуждаешь, как, как… – и он не договорил ненавистное для него слово.

Потом он снова сел на табурет возле стола, его уже немного отпустило, он только изредка покачивал головой в такт своим грустным мыслям и говорил:

– Вот суки! Был бы чуть моложе – я бы им показал! Малолетки, и с ними гад какой-то моего возраста! Вот же суки!

Во время войны отец был весь изранен и теперь вряд ли смог бы противостоять каким-то ублюдкам. Но сила духа его никогда не оставляла. Мы с отцом ещё немного посидели, допили вместе остатки водки, что было необычно – он никогда не позволял мне употреблять спиртное при нём. Я рассказал ему о своих планах на будущее в красочных тонах, пообещав, что у них с матерью всё будет как при коммунизме.

Когда я вышел на улицу, от возмущения во мне всё кипело. В моих венах текла кровь немцев, поляков, белорусов и даже удмуртов. Ох, и как мне хотелось, чтобы кто-то попытался мне указать на мою национальную принадлежность! Но мимо проходили такие же, как я, латыши, русские, евреи, и всех волновало только одно: куда плывёт наша маленькая страна с её страхами и амбициями. И всем простым людям, кто зарабатывал на хлеб своим горбом, было всё равно, кто ты по национальности.

По пути на работу, в парке возле памятника Свободы, пришлось протискиваться сквозь несколько десятков безработных, которым платили какие-то организации. Они стояли с плакатами на русском и латышском языках «Оккупанты, домой в Россию!». С другой стороны стояла такая же толпа с другими плакатами – «Фашизм не пройдёт!».

К моему удивлению, среди национально настроенных стоял мой старый знакомый, который работал швейцаром в Юрмале и год назад вышел на пенсию, к тому же он был русским – наверное, у этих платили больше. Не удержавшись, я хотел к нему подойти. Увидев, что я приближаюсь, он дружески подмигнул и кивнул головой в сторону: мол, проходи, потом при встрече поговорим. Да мне и так было ясно – небольшая прибавка к пенсии ему не помешает, тем более что он не чурался никаких денег.

В баре пока ничего не менялось, наша команда была спаяна только одним желанием – зарабатывать деньги. И было абсолютно наплевать, кто твой клиент, лишь бы у него в кармане был туго набитый кошелек.

Когда эта дама зашла в зал, мне показалось, что какое-то высшее существо в прекрасном женском обличье спустилось с небес. Я распрямил спину, выпятил вперёд свою и без того широкую грудь и стал ждать, когда это чудное видение приблизится ко мне. Через несколько мгновений она стояла напротив меня, и мне казалось, что её необычайные тёмно-синие глаза излучают божественный свет.

И тут она открыла свой красивый чувственный рот:

– Налей-ка мне шампика, а то меня всю ночь дрючили, дрючили, всё внутри горит!

Если бы она ударила меня по голове дубиной, реакция бы отличалась не намного. Я застыл как вкопанный, не понимая, как из этих прекрасных уст может вылететь такое.

Неизвестно, сколько времени я мог бы стоять вот таким геркулесовым столбом, если бы в зале не появился Андрей.

– Танюха, Находка, сколько лет, сколько зим! Ты откуда появилась?

Потом Андрей, увидев, что я в ступоре, засмеялся и представил:

– Знакомься, Танька-Находка с Дальнего Востока, на приданое себе уже лет пять тут зарабатывает! Налей девчонке, а то помрёт с бодуна! – и схватил её обеими руками за упругий, манящий зад. – Ничего не изменилось, хороша как всегда!

Она, не отстраняясь, скосила на него глаза через плечо:

– Дорогой, тренироваться надо!

Пока они обменивались подколками и воспоминаниями, я стоял молча и переваривал в себе это противоречивое впечатление. Ко мне шла женщина, красотой сравнимая почти с ангелом, и в тот момент мне казалось, что ради неё можно было совершить что-то невозможное, чтобы не просто обладать ею, а хотя бы с ней познакомиться. Оказалось, всё было намного проще…

Я налил ей шампанского и смотрел, как она медленно цедит его через свои идеальные губы. Она рассчиталась, оставив хорошие чаевые, и медленно пошла к выходу, элегантная, подтянутая и безумно красивая. Андрей тоже смотрел ей вслед и комментировал:

– Денег она тут срубила уже немало, соберётся к себе в Находку, выйдет там замуж за капитана дальнего плавания и будет идеальной женой! И кто там узнает, чем она здесь промышляла!

Я его слушал и почему-то не верил.

Сегодня был хороший день, на посуде работала не новый рупор капиталистического строя, а бабушка Альбина, которая за свою долгую жизнь пережила не один строй. Родом она была откуда-то из-под Кракова. Как жизнь забросила её в эти края, мы не знали. И в своем преклонном возрасте она сумела сохранить невероятную трудоспособность, за что постоянно, не стесняясь нас, благодарила свою заступницу Матерь Божью. Как она умудрялась перемывать горы грязной посуды, да ещё и добродушно покрикивая на нас, было просто невероятно. А мы только несли и несли ей грязные тарелки и стаканы. Иногда кто-нибудь из нас снимал с шеи бабочку, засучивал рукава и пытался ей помочь. Она на нас только цыкала:

– Давай бегай по залу или бурду свою смешивай, а в моё дело не лезь! – а сама украдкой довольно улыбалась.

Иногда мы с ней говорили о Боге, тогда она вся преображалась, её лицо и так было всегда светлым, а тут просто начинало светиться. И вряд ли какой-нибудь настоящий священник смог бы дать мне столько, сколько дала она в простых, не высокопарных словах.

– Да как я могу управиться со своими мыслями, когда у меня за каждой хорошей по нескольку разной дряни стоит? – оправдываясь, спорил я с ней. – Вот сейчас я готов разорваться, чтобы лучше людям на земле было, а через полчаса я готов сам кого-то пополам разорвать – как с этим быть?

Она посмотрела на меня своими проницательными глазами, заглянув прямо куда-то в душу, словно видела там ведомое ей одной:

– Твоё тело – это осёл, на котором ездит душа. Если она отпустит поводья, он и дерьмо жрать будет, а за ослом, как за любым животным, присматривать надо!

Однажды во время перерыва, когда я, удобно устроившись в одной из мягких ниш зала, вновь перечитывал книгу об Иоанне Кронштадтском, ко мне подошла бабушка Альбина. Она протянула мне какую-то фигурку, завёрнутую в тряпицу:

– Возьми, сынок, мне кажется, это тебе больше всего в жизни нужно!

Не зная, что там, я почему-то с трепетом взял в руки эту вещицу и долго её не разворачивал. А потом аккуратно снял резинку, которая стягивала мягкую ткань, и раскрыл её. Там была статуэтка Божьей Матери. Мне на глаза навернулись слёзы, словно она мне этим подарком что-то открыла. В порыве я соскочил со своего стула, пошёл за ней на мойку и обнял её, как маму:

– Спасибо, бабушка Альбина!

Она улыбнулась:

– Это я из рук самого Юзефа Войтылы получила! Пусть она тебя сейчас бережёт и наставляет.

Кто такой Юзеф Войтыла, я тогда не знал, но знал, что она мне отдала что-то очень дорогое её сердцу.

Глава 8

Поздно ночью после смены я сидел у себя на кухне за столом возле окна и пытался как можно тише стучать клавишами печатной машинки. Моментами я увлекался сюжетом и барабанил пальцами по ней чуть ли не изо всех сил. Каждый день, проведённый на работе, заслуживал отдельного рассказа. Передо мной на столе стояла маленькая фигурка Божьей Матери, на которую я постоянно обращал свой взгляд, словно она могла мне что-то подсказать. Но она молчала, склонив голову и смиренно сложив руки в своём непередаваемом горе.

Ещё немного попечатав, я потеплее оделся и вышел на улицу. Небо было сплошь покрыто низкими облаками, и оттуда сверху не проглядывало ни одной звёздочки. Лишь иногда в проталинах между облаками появлялась круглая, как яблоко, красно-жёлтая луна. Я уже давно бросил курить, а тут у меня появилось непреодолимое желание набрать полный рот сигаретного дыма и вдохнуть его поглубже.

Я вспомнил, как на днях мой давнишний приятель, Петр Цанс, который всё время хвастал, что его отец откуда-то из Сибири и работает на золотых приисках, вдруг сказал:

– Вообще-то меня зовут Петерис, – хотя до этого лет двадцать представлялся всем Петром. Это было как-то по-плебейски, ведь раньше мы никогда не обращали внимания на национальность.

Вокруг все кричали о демократии, а всё попахивало мягким фашизмом. Кто-то разрезал народ на чистых и других. Мысль куда-нибудь уехать начинала волновать уже многих моих знакомых, но я знал точно – здесь моя родина, здесь моя земля, и на каком бы языке я ни говорил, я никуда отсюда не уеду.

За лесом шумело море, издали раздавалось эхо от стука по шпалам электрички, которая переезжала мост над рекой. Кто-то куда-то ехал в этой ночи со своими заботами и мечтами. Я ещё долго стоял под навесом у входа в дом, прислушивался к ночи и размышлял над вечной проблемой: для чего я живу в этом мире.

«Чёрные менты» стали приходить всё чаще, это была новая порода блюстителей порядка. Они были опытными следопытами, быстро вынюхивали воров или грабителей через стукачей, проводили обыски, а собрав драгоценные вещественные доказательства, отпускали тех восвояси: им свобода, а ментам улов.

Перед ними на столе горкой лежали золотые кольца, серьги с драгоценными камнями, какие-то ожерелья, дорогие заколки для галстуков и всякая другая не нужная мне мишура. Эти два мента наведывались к нам довольно часто и считали нас своими, даже не предполагая, насколько они нам были противны – иногда руки так и чесались проехаться по их дружелюбным рожам. Продавали они всё оптом, но никто из нас ничего этого не покупал – не хотелось пачкаться, быть может, в чьей-то крови. Из города приходило несколько человек, которые за относительно небольшие деньги забирали товар и исчезали. А менты отправлялись в свои семьи, как заботливые кормильцы.

– Грохнуть бы таких мудаков, Марк, и жалости бы никакой не было!

Швейцар посмотрел поверх меня и сказал в никуда:

– Обязательно грохнут, рано или поздно, не своим делом занимаются!

Ему я всегда верил.

Вопли о пощаде раздавались на всю округу, но Марк был непреклонен и всё новыми ударами ног загонял свою жертву под низкую легковую машину. Тот пытался пошустрее вылезти с другой стороны, но быстро это сделать ему не позволяла горячая выхлопная труба, которая тянулась от двигателя по всему днищу машины. И как только с другой стороны появлялась голова жертвы, на неё обрушивался очередной удар с возгласом:

– Откушай, крыса вонючая!

После многолетнего перерыва Марк с какого-то расстройства выпил, и тут приехал на новой машине этот мент с добычей. Из-под машины неслось:

– Я тебя засажу!

Отчего Марк ещё больше распалялся:

– Это я тебе засажу! – и пытался всеми силами выковырять свою жертву из-под транспорта.

Я подскочил к нему сзади и, обхватив руками, повис на нём, пытаясь предотвратить, как мне казалось, непоправимое, но он смахнул меня одним резким поворотом корпуса:

– Не лезь, лучше помоги его достать!

Тогда я подошёл с другой стороны машины и, встав на четвереньки, чтобы мне хорошо было видно этого мента-делягу, сказал:

– Ты же понимаешь, что у тебя шансов вылезти более-менее здоровым из-под машины немного! Его понесло! – я кивнул в сторону, где его караулил Марк с уже откуда-то появившейся метлой с длинной ручкой. – Видишь, парень не в себе! Мы тебя отпустим подобру-поздорову и всё забудем!

Моё предложение ему явно понравилось, из-под машины раздалось прерывающееся от страха:

– Богом клянусь!

После долгих уговоров Марк отступил, но для пущего страха несколько раз ткнул метлой под машину.

– У, мент поганый!

Но он уже чувствовал себя человеком, выполнившим свой долг, и мы отвели его в фойе бара.

Меня выпустили через два дня с формулировкой «За отсутствием состава преступления». Марк вышел через три с той же формулировкой, и обошлось это недёшево. Помог мой близкий друг, работавший в полиции.

И вот мы стояли на чёрной лестнице и поочерёдно вели прицельный огонь по серым тварям. Но если я целил просто в крысу, то у моего напарника было такое выражение лица, словно он метит в того мента под машиной.

– А здорово он визжал, как свинья на бойне! Ради одного этого стоило провести на нарах несколько дней! – подвёл я итог нашему неординарному приключению.

– Даааа! – протянул Марк. – Сейчас будет ходить и оглядываться! – И больше не сказал ни слова.

В церковь Святого Владимира я заходил только в тех случаях, когда там не было службы – мне всегда мешало пение хора. И лишь когда она была пуста, мне казалось, что в ней есть тайна, которая открывается только мне. Если там оказывался отец Иоанн, он всегда уделял мне время для беседы, и я выходил оттуда каким-то необыкновенно очищенным, словно мои злые мысли, да и помыслы были стерты его добрым словом.

Однажды решившись, я пришёл к нему на исповедь; это было впервые. Собравшись с духом, я сказал:

– Не могу я вслух произнести, что в моих мыслях и поступках творится.

Он посмотрел на меня своими добрыми, понимающими глазами:

– А ты мне ничего и не говори, ты с Богом в сердце разговаривай, а я за тебя молиться буду! – Он накрыл мою голову ризой и стал молиться.

Я стоял перед ним на коленях, в моей голове всё перепуталось, и я просто всё время про себя повторял: «Прости меня за всё, что я делаю не так! Прости!» – и комок раскаяния душил моё горло.

Я вышел из церкви с облегчением, словно избавился от какого-то тяжкого груза на душе. Ощущение, что я каким-то образом несколько мгновений общался с Всевышним, делало меня невероятно счастливым.

Кто затащил в этот вечер в бар Гунтиса Заляйса с его приятелем-сослуживцем и двумя девицами, было неизвестно. Мы были знакомы уже лет десять, иногда даже вместе проводили время и развлекались. Потом он оказался в каком-то военном ведомстве при госбезопасности, и наши пути разошлись.

Как и положено офицеру национальной безопасности, он выглядел как дешевая версия Джеймса Бонда. Фальшивая доброжелательная улыбка, пока ещё не вставные зубы, костюмчик чёрного цвета, в котором запросто можно было явиться и на официальный приём, и на похороны. Он был уже здорово пьян и чересчур заносчив. Метрдотель Игорь сделал мне знак рукой: «Осторожнее!» Но какая там могла быть осторожность, когда уже через минуту он полез со своими дурацкими вопросами:

– Ну что, сейчас в свою Белоруссию поедешь, картошку выращивать будешь? Самогонку в деревне пить? Ты же, кажется, белорус? И почему тебя Генрихом назвали? Может, ты немец?

И его приятель с подругами залились пьяным, наглым смехом.

Ещё утром добродетель переполняла меня, но подставлять вторую щеку я не собирался. Я аккуратно поставил на стойку шейкер, которым махал уже в течение нескольких часов, не торопясь вышел из-за барной стойки, размышляя, что бы такое мне с ним сделать. Он стоял передо мной, ещё не понимая, что переступил черту, и продолжал мерзко ухмыляться. Последние дни с постоянными упрёками в том, что ты русский и оккупант, дали о себе знать.

Игорь, увидев моё выражение лица, понял – беды не миновать, и ринулся вниз по лестнице за швейцаром Марком, чтобы тот меня остановил. Приблизившись к Гунтису вплотную, я как-то очень обыденно спросил:

– Говном тебя, что ли, накормить, козёл? – и, схватив его за широкий галстук возле самого горла, резко дёрнул на себя и потащил его в подсобное помещение, где находился туалет для персонала.

Его приятель живо кинулся ему на помощь, но кто-то из постоянных гостей перекрыл ему путь в мою сторону, посоветовав не вмешиваться, видно, слышал его намёки о моей этнической родине.

Гунтис болтался на своём галстуке, как рыба на леске, сопротивляясь изо всех сил, но узел на горле ему явно перекрывал кислород. Он что-то там сипел, а я упорно тащил его к своей цели.

– Войны, сука, хочешь? Ты её получишь!

Его оторвали от меня у самого унитаза, почти задушенного, в полуобморочном состоянии и, наверное, обрадованного, что мне не дали довести дело до конца.

– Лучше бы ты ему в морду дал, – с сожалением говорил Янка. – Может, всё и обойдётся, вы же на прощание друг другу руки пожали. Он сам признал, что ляпнул, не подумав. Да вы же старые приятели с ним были, всякое бывает!

А потом Янка спросил:

– Только без нервов! А правда, почему тебя Генрихом назвали?

У меня не было секретов по этому поводу.

– Моя мать немка, и назвали меня в честь великого поэта Генриха Гейне! А по отцу я белорус.

– Ну, теперь понятно, откуда у тебя поэтический дар! «Говном накормлю!» Нескладно, но звучит сильно!

Вокруг все заржали, и мне даже в какой-то момент стало казаться, что всё обойдётся.

Утром я стоял по стойке смирно в кабинете начальницы, а она зачитывала мне жалобу клиента Заляйса Гунтиса, в которой говорилось, что я обманул их как посетителей на крупную сумму, нахамил им и не отвечал на государственном языке.

Она долго смотрела на эту бумагу, потом бросила её на стол и сказала:

– Я всё знаю! Всё ты правильно сделал, но учти – это у нас только начало! Иди работай! Замнём!

Выйдя за порог кабинета, я не сразу понял, что значит «только начало», а уже вскоре стали работать специальные комиссии по проверке знания латышского языка, выдавливая нелатышей, чтобы освободить рабочие места для титульной нации.

Повариха Люба из ресторана со второго этажа собралась ехать в Россию, где, в общем-то, была только один раз в детстве – у бабушки под Свердловском. Сама же она родилась в Риге. Это было необычайным событием – несмотря на все призывы и запугивания местных националистов, никто никуда двигаться особо не собирался. Разве что на экскурсию, посмотреть музеи Петербурга или прогуляться по Москве, а потом назад, домой к Балтийскому морю. Прощание она устроила по полной программе – с хорошей закуской, выпивкой и воспоминаниями о былой жизни.

Я, конечно, рассказал ей, как моя тётка уезжала в Россию. Кляла латышей на чём свет стоит, говорила, что лучше, чем жить там, где все говорят по-русски, для нее ничего нет. Купила себе дом под Псковом, а уже через месяц со слезами на глазах целовала шлагбаум на границе, возвращаясь в Латвию. Бог её помиловал, она не отказалась от статуса постоянного жителя Латвии. И сейчас особо рот не открывает, так, бурчит себе недовольно, но в Россию больше не собирается. Люба пропустила мой рассказ мимо ушей, она уже всеми своими мыслями была гражданкой России, и то, что я говорил, не вписывалось в ее мечты.

Тут были и слёзы, горечь расставания и, конечно, надежды на будущее. Янка произнес тост от нашего бара:

– Жаль, конечно, что ты уезжаешь! Но каждый ищет своё место в этом мире. Счастья тебе и удачи!

Через пару месяцев она позвонила по телефону и срывающимся от слёз голосом рассказывала своей бывшей напарнице, как её принял Урал:

– Хоть мы вроде и русские, но в школе моих детей фашистами называют из-за того, что в Латвии родились. У мужа те же проблемы на работе – как узнают, откуда мы переехали, чуть ли не в спину плюют! Мол, приехали сюда, хлеб у них отбираем! В посольство ходила, пыталась обратно вернуться – не принимают! Всё бы отдала, чтобы дома оказаться!

Тут разговор прервался. Больше мы о ней никогда не слышали.

Глава 9

Когда, как и сколько раз может прийти любовь, какие она нам готовит испытания, возможно ли одновременно любить больше чем одну женщину? И можно ли их любить абсолютно по-разному: одну любить неугасимой страстью, другую – почти сыновней любовью или как родную сестру, которую просто хочется прижать к себе и ощутить единство душ, а может, любить, как прекрасный редкий цветок, аромат которого хочется вдыхать в себя полной грудью, или просто любить за то, что этот человек есть, а все животные страсти, которые разгораются в нас, они и остаются животными страстями, кого и как бы ты ни любил?

Я всегда боялся стоматологов, до сих пор испытываю к ним ужас и уважение одновременно. В полулежачем положении, с открытым ртом смотрю на молодую женщину-врача глазами испуганной собаки, у которой изо рта, как при виде вкусной косточки, всё время течёт слюна.

У нее на лице марлевая повязка, и видны только глаза, она внимательно следит, куда впивается бор в моём открытом рту. Иногда она берёт салфетку и аккуратно промокает с моего лба капли трусливого пота.

В это время я пытаюсь поймать ее взгляд, словно это что-то изменит и мне станет не так страшно. Укол давно снял всю чувствительность, но ощущение, что вот-вот что-то произойдёт, не покидает меня ни на секунду. Наши глаза на мгновение встречаются, и я замираю – никогда ещё мне не приходилось видеть такого доброго и нежного взгляда, в котором было и сочувствие, и желание меня успокоить. Ещё несколько минут – и из моего слюнявого рта она достаёт пинцетом тампоны и просит его прополоскать. Я это делаю с радостью и даже храбро улыбаюсь почти обездвиженными губами.

– Ну что, на сегодня мы закончили. Посмотрим, когда вас записать. – Она снимает свою марлевую маску, и я застываю в кресле от восхищения.

Передо мной воплощение женской красоты и чистоты, у неё светлое лицо, мягкая улыбка, а под белым халатом проглядывают идеальные линии.

– Тогда в следующий четверг в это же время. – Она оторвала свой взгляд от журнала для пациентов и посмотрела на меня.

Мне хотелось сказать: «А завтра нельзя?» Я уже позабыл все свои страхи. Но я покорно кивнул головой и почему-то сказал, как вышестоящему по званию в армии: «Слушаюсь!» В коридоре возле кабинета немного задержался и, только когда услышал сквозь закрытую дверь её голос: «Следующий!», вышел из клиники.

Ночью, около часа, я с двумя компаньонами выехал из Риги в Петербург, чтобы к восьми утра быть уже в офисе созданной мною фирмы. Этот бизнес был попыткой подстроиться к новому времени. Такое путешествие мне приходилось проделывать два, а то и три раза в неделю. Шестьсот километров – это не так уж и много, особенно если в машине ты не один; ночь за разговорами пролетает быстро, и с рассветом уже появляется знакомый силуэт мегаполиса.

Один из моих партнёров дремал на заднем сиденье, второй пытался развлечь меня разговорами, чтобы я не уснул. А мои мысли тем временем были о той женщине, с которой мне предстояло встретиться через неделю. «Что мне от неё надо? – спрашивал я сам себя. – Я женат, люблю, счастлив, у меня двое детей», – а мысли снова возвращались к ней. Я вспоминал её глаза, эту добрую улыбку, очертание её фигуры и ещё что-то неуловимое, что так влекло меня к ней.

Наш офис был очень удобно расположен – на Фонтанке, недалеко от Аничкова моста, и тут всё было рядом. А если хотелось добежать до Русского музея, это занимало не больше пятнадцати минут, что я и делал при каждой возможности.

Когда я рассматривал одну из картин Александра Иванова, мне вдруг показалось, что на холсте я вижу её лицо. Это было уже почти как наваждение. Я перешёл в следующий зал. Меня поразила реальность портрета старика со щербинкой на носу (видно, от полотна откололся кусочек краски), и я долго стоял возле него. Потом я поднялся на второй этаж и, посмотрев «Последний день Помпеи» Брюллова, не стал заходить в любимый зал, где висели работы Айвазовского, а вернулся назад к картине Иванова, где, как мне казалось, я увидел её лицо.

И вправду, это словно была она, я даже на секунду мысленно надел на неё марлевую повязку – сходство было невероятным. «Может быть, я опять влюбляюсь?»

Закончив все дела, уже часов в семь вечера мы выехали обратно в Ригу. Конечно, с закрытыми глазами я эту дорогу проехать не смог бы, слишком много тут было выбоин и просто ям, но я знал наизусть каждый поворот и каждый населённый пункт, где приходилось снижать скорость. Мой партнёр Ивар опять меня развлекал разговорами, и я пытался поддержать беседу, но думал о ней.

Уже глухой ночью мы въехали в Ригу. Я развёз своих спутников по домам, а сам отправился к себе в Юрмалу, и мне казалось, что эти тридцать километров намного длиннее всего пути, проделанного за ночь.

Моя жена никогда не спала, зная, что я где-то в пути, и молясь за моё благополучное возвращение. Она терпеливо ждала, когда в дверях раздастся звук открывающегося замка. Ничего не может быть приятнее вот такой встречи ночью с любимым человеком, который тебя ждёт. Эта кружка с чаем, несколько бутербродов, приготовленных для тебя заботливой рукой. Да что там эти бутерброды и чай! Я же знаю, что весь этот путь и туда, и обратно она была мысленно со мной и переживала каждую минуту, занимаясь нашими маленькими детьми.

Каким-то внутренним чутьём, ещё даже не видя её лица, я понял, что это она. Очередь в кафе «Старая Рига» была обычным явлением, и пусть здесь давно уже не пекли таких вкусных булочек, как в старые времена, но многолетняя привычка тянула сюда немало любителей выпить чашечку дешёвого кофе и побаловать себя сладкой выпечкой. И пусть вокруг открылось множество других заведений, получше, народ шёл сюда. В основном это были люди уже немолодые, для которых посетить кафе своей молодости было своеобразным ритуалом. Но здесь вдруг оказалась она, а ведь ей было всего около двадцати пяти, и никакие воспоминания её сюда привести не могли. «Может, она искала меня? Я же говорил, что работаю в Старом городе, – мелькнула в голове смешная надежда. – А может, она просто тоже любит булочки?»

Она взяла только кофе и села на диванчик недалеко от входа, всё ещё не замечая меня. «Если взяла только кофе, наверное, у неё здесь назначена встреча». Подойти и с кем-то заговорить, чтобы познакомиться и скоротать время, для меня никогда не было проблемой, а тут, держа в одной руке чашку с кофе, в другой – тарелку с двумя пирожными, я не решался подойти к её столику и сел за соседний. Тут она случайно подняла глаза, узнала меня и улыбнулась. Я сразу же встал, ещё не успев пригубить кофе, и подошёл к ней:

– Здравствуйте! Очень рад вас видеть! Могу я к вам присесть?

– Конечно, присаживайтесь! – её милая улыбка говорила, что это было искренне.

– Вообще-то меня зовут Генрих!

Она протянула руку.

– Лана! – представилась она.

– Очень приятно! У вас красивое и необычное имя!

– Ваше имя тоже редкость для этих мест! Вы, наверное, немец?

– По паспорту белорус, по матери немец, но внутреннее ощущение, что я немецкий еврей! Я продукт дружбы народов!

Она засмеялась:

– Чувство юмора у вас есть, а это уже очень много!

А в моей голове роились мысли – о чём говорить дальше? Тему зубов я отбросил сразу, театр тоже – последний раз я там был года два назад. И тут я сел на своего любимого конька – оперу, которую полюбил благодаря жене. Как раз на прошлой неделе я в очередной раз смотрел «Турандот».

– Как вы тут оказались? – полюбопытствовал я. И чуть не упал со стула, услышав её ответ:

– Вы говорили, что где-то тут недалеко работаете. У меня сегодня выходной, вот я и решила прогуляться по Старой Риге, а заодно и посмотреть, где вы обитаете!

От такого прямого ответа мне стало не по себе. Было видно, что эта женщина не виляет, пытаясь всё представить случайностью, как это сделал бы я. Я жутко покраснел, может быть, впервые за последние двадцать лет, то ли оттого, что меня смутила её откровенности, то ли оттого, что мне, как школьнику, ясно показали, что врать глупо.

И я тоже стал говорить прямо:

– Я и сам не знаю почему, но вспоминал вас все эти дни, и мне хотелось скорее вас увидеть.

– Наверное, у вас опять разболелся зуб! – в её словах прозвучала лёгкая ирония, и я её сразу поддержал.

– Боюсь, что сердце тоже!

Она улыбнулась:

– Такое бывает, зубы дают осложнение на сердце.

Потом я вспомнил про «Турандот», и меня понесло. Она слушала меня очень внимательно, словно никогда не бывала в опере. А я описывал ей одну сцену за другой и в кульминации рассказа даже затянул своим дребезжащим голосом «Бест Нормааааа», пытаясь подражать великому тенору. За всё время моего рассказа она не проронила ни слова, и только когда почувствовала, что я закончил, произнесла:

– Мы с другом тоже там были, мне понравилось.

Ощущение, что я полный дурак, появилось уже потом, когда мы расстались, а в тот момент мне показалось, что я поскользнулся и сел в лужу. Слова, сказанные на прощание, меня добили:

– Не зря я вас искала, вы интересный человек, мы ещё обязательно увидимся.

И она, поднявшись, протянула мне руку. Мне захотелось наклониться и поцеловать её запястье, но я боялся показаться ей ещё большим идиотом, чем оказался в момент моего рассказа и дурацкого пения, и я просто её легко пожал. Уже возвращаясь на работу, я клял на чём свет стоит свою дешёвую, показную эрудицию и… то, что у неё есть друг.

В четверг я пришёл на приём на полчаса раньше. К моему удивлению, возле кабинета на стульях никто не сидел. Я стал прислушиваться к звукам из кабинета – оттуда не раздавалось жужжания бормашины, не слышалось стонов нетерпеливых пациентов вроде меня, там стояла тишина. Я тихонько постучал, и раздался знакомый голос: «Войдите!»

Сегодня я был как никогда молчалив, сразу лёг в кресле и послушно открыл рот. На этот раз она недолго возилась с моими зубами, и минут через пятнадцать я мог отправляться на все четыре стороны. Просто так я уйти не мог, поэтому спросил у глаз над марлевой повязкой:

– А вы не хотите ещё раз в Старый город прийти на чашечку кофе?

Я не видел ее губ, но мне показалось, что глаза ее смеются.

– Мы, наверное, про оперу не договорили. Я подумаю над вашим предложением!

Я с глупой улыбкой кивнул и уже было взялся за ручку двери, приготовившись уйти и больше сюда никогда не возвращаться, а лекарство из зуба выковырять где-нибудь в другом месте, как вдруг услышал:

– Завтра я обязательно подойду туда же к часу дня. До встречи!

Сегодня я уже не корчил из себя эстета, а был самим собой. Она пришла ровно в час и сразу предупредила:

– У меня всего сорок минут, потом мне надо забежать к маме. Я живу по расписанию – работа, дом…

Самое удивительное, что я не пылал к ней какой-то дикой страстью, хотя она вполне могла ее вызвать. Мне нравилось с ней говорить, она излучала необыкновенную доброту, одновременно грустную и нежную. В этот раз не было никакой иронии, и мы просто разговаривали обо всём на свете. Я рассказывал ей о работе, о своей давнишней мечте стать писателем. Она мне говорила о своём ревнивом приятеле, о том, что у неё нет почти никакой возможности с кем-то общаться из-за его характера. Время пролетело быстро, мы попрощались, и она ушла, оставив мне номер телефона своей работы и предупредив, что, к сожалению, другого телефона дать не сможет.

– Сегодня я общался с очень интересной женщиной, – поделился я с женой. – Она мне лечит зубы, мы случайно встретились в кафе и долго болтали.

Другая жена сразу бы закатила жуткую истерику, напоминая о семейном долге и сопровождая это соответствующими словами. Лера же просто подошла ко мне, взъерошила рукой мои и без того торчащие волосы:

– Наверное, и в самом деле интересная женщина, раз ты с ней встретился, фантазёр ты мой! Не влюбись только! – и нежно меня поцеловала.

Я представил свою реакцию, если бы мы с женой поменялись местами. Конечно, мне хотелось бы думать, что я поступил бы точно так же. Но это навряд ли. И смогла ли бы вообще со мной жить какая-то другая женщина? Что-то подсказывало мне: «Никакая!»

Через неделю мы опять встретились у неё в кабинете, уже в последний раз.

– Надеюсь, что с вашими остатками зубов будет всё нормально!

В этот момент в кабинете не было медсестры, и я неожиданно для неё нежно коснулся губами её щеки, закрытой марлей:

– Спасибо, доктор!

Она не рассердилась, да это можно было назвать даже не поцелуем, а просто знаком благодарности. Тут вернулась медсестра, и я приготовился уйти, посылая глазами знаки, и приложил руку к уху, показывая, что позвоню. Она кивнула в ответ.

Позвонить я смог ей уже только на следующий день из Питера, извиняясь, что не получилось это сделать вчера. Она конспиративно отвечала:

– Да, да, конечно! Позвоните в следующий раз! Я буду ждать!

Вот это «Я буду ждать!» заставило моё сердце биться сильнее – меня будут ждать. Я спрашивал сам себя: «Что с тобой? Ты пытаешься закрутить новый роман? Хочешь с ней переспать? Или просто играешь в непонятную игру?» – и ответа найти не мог, просто очень хотелось услышать её голос и увидеть её.

После обеда я опять пошёл в Русский музей. Снова стоял возле картины Иванова и поражался сходству этих женщин – одна на холсте, написанная много лет назад, и другая, словно сошедшая с полотна в наше время. Потом я отправился прямо в зал Айвазовского к «Девятому валу», где я всегда ощущаю запах моря, сел напротив картины на скамейку и надолго погрузился мыслями в бушующие волны вместе с гибнущими моряками.

В этой картине я всегда видел отражение нашего мира. Яркое солнце, бьющее светом сквозь облака, и высокие, как горы, волны. И вроде всё это безумно прекрасно, если бы не девятый вал, который может в одно мгновение смыть тебя, оторвав от кажущейся тебе надёжной опоры, и ты окажешься один на один с бушующим морем и будешь медленно опускаться на дно. Но в этой картине была и надежда, что ты можешь и выжить, если крепко ухватишься за обломки мачты, вцепившись ногтями и впившись зубами в ее древко, и вал прокатится над тобой, даря надежду на спасение – до следующей губительной волны.

Глава 10

Этим вечером я ехал обратно в Ригу один, мои партнёры решили провести выходные в Петербурге. Сегодня мне особенно хотелось домой, к жене и детям. Дорога уже не была такой скользкой, было начало апреля, и не было даже заморозков по ночам. Только в некоторых местах, где зима уж никак не хотела отступать и в лесу ещё лежал снег, трасса покрывалась подлым белым инеем, на котором можно было запросто соскользнуть в глубокий кювет.

Когда я позвонил домой и сказал, что выезжаю, я знал, что там за меня уже мысленно молятся, чтобы я благополучно доехал, и ждут, сидя на кухне возле окна.

Ленивый таможенник берёт мои документы, заглядывает внутрь машины и просит открыть багажник. Рядом стоит пограничник и смотрит на меня неприветливым взглядом, в котором читаются его мысли: «И какого хрена ты по ночам ездишь? Вот сейчас раскрутим тебе машину по винтику!» Знаю точно, он этого делать не будет – служебная собака спокойно виляет хвостом, показывая, что в машине нет ничего, что могло бы их заинтересовать. Но по нему видно, что он не в духе и ко мне не расположен.

– Незадекларированная валюта с собой есть? – задаёт он дурацкий вопрос, на который заранее знает ответ.

К его удивлению, я соглашаюсь:

– Есть!

И у него, и у таможенника округляются глаза.

– Где?

Делаю паузу и признаюсь:

– На кредитной карточке!

Они разом разочарованно вздыхают, таможенник улыбается, видно, он не так хочет спать и не потерял чувство юмора, пограничник что-то бурчит, уходит в свою будку и вскоре выносит мой паспорт с отметкой о пересечении границы.

– Держи, умник!

Час еду по Эстонии, тут всё без проволочек на границе с Латвией, сравнивают мою физиономию с фотографией в паспорте и желают счастливого пути. До дома еще больше двухсот километров. Вжимаю педаль газа в пол, зная, что в это время полиция уже спит. Кажется, что свет фар мечется по лесу на поворотах или убегает далеко в поле, освещая там какие-то строения, потом длинные лучи снова ложатся на асфальт. Открываю окно, чтобы свежий ветер обдувал мне лицо и не дал заснуть, но это уже мало помогает, глаза начинают предательски закрываться. Я останавливаю машину и выхожу.

Вокруг меня поле, а над головой холодное звёздное небо. И вдруг я прихожу к поразительному выводу – на той стороне, в России, небо больше и выше! Я ощущал это не раз, но не придавал значения, а сейчас увидел это как-то очень ясно. Может, из-за того, что страна больше, и неба там больше?! А мы просто этого не замечаем! Несколько раз приседаю, размахиваю руками, пытаясь взбодриться, снова сажусь в машину и срываюсь с места.

Почему-то оставляю машину не возле дома, а на стоянке и иду по неосвещённой улице, на всякий случай сжимая в кармане рукоятку финского ножа. Сейчас неспокойное время. На кухне, как всегда, горит свет, и это самый светлый в мире маяк, ради которого я готов на любые испытания.

Ночью раздался щелчок, как от автоматически включающегося старого холодильника, а потом ахнул взрыв. Закрытые жалюзи подпрыгнули до самого потолка и потом обрушили на пол всё стекло, вылетевшее из разломавшихся оконных рам. Нас спасли жалюзи – если бы не они, стекло изрезало бы всё вокруг. На улице всё пылало. Мы вскочили с постели и бросились в детскую. Накинув на себя какую-то одежду и завернув детей в одеяла, выбежали на улицу. Недалеко от нашего окна в асфальте зияла глубокая воронка, вокруг пылали машины, а по двору летал бензобак, из которого вырывался сноп пламени. Из дома выбегали всё новые и новые люди, полуголые, с детьми, выводили стариков и собирались поодаль, с ужасом взирая на происходящее. Лера испуганно смотрела на меня, словно спрашивала: «Генрих, это тебя хотели взорвать?»

Пожарные приехали на удивление быстро, направили на пожарище свои пенные струи, и вскоре всё потухло. Спросонья я не сразу вспомнил, что свою машину оставил на стоянке, и мне казалось, что на воздух взлетела именно она; примерно так же думала большая часть нашего дома. Потом шок прошёл, и я вспомнил, что моя машина на стоянке. Сразу стало легче – значит, взрыв был адресован не мне.

Остаток ночи в доме уже никто не спал, у тех, у кого остались целыми лампочки, они горели до самого утра, просвечивая через натянутые в проёмах окон простыни или одеяла. И до нас докатились бандитские разборки. Лера уложила детей в отдалённой комнате на другой стороне дома, куда не донеслась взрывная волна и даже стёкла были целы. Старший обнял младшего, которого знобило от страха, и попытался с ним уснуть. Лера сидела рядом с ними, нежно поглаживая то одного, то другого, а я стоял рядом и просто смотрел, соображая, что делать дальше.

До самого утра мы не спали, полиция собирала разлетевшиеся осколки, а меня мучило любопытство, кого же хотели взорвать. И тут я вспомнил одного типа, который всегда вызывал во мне отвращение. Это был наш сосед этажом выше, который жил вдвоем с матерью. Когда он куда-то отправлялся, она вечно высовывалась из окна и верещала своим противным голосом: «Владичка, ты ничего не забыл? Я же тебе бутербродики на работу приготовила!» Знала бы, чем занимается её сынок, вряд ли делала ему бутерброды, он и так был вполне сыт, промышляя с одной из банд по всем окрестностям. Я подумал: «Просто так это не кончится!»

Мотаясь между Ригой и Питером, я совершенно не замечал, как тут всё делилось – я был занят другим. Латышей со славянами, в своё время считавших себя просто общим народом одной страны, разрезали, легко, как масло, разделив на две половины, и соединить уже вряд ли бы кто-то смог.

А вот у местной братвы царило полное национальное согласие, которому можно было поучиться, и они добивались успеха в своих делах именно и поэтому тоже. Конечно, были и беспредельщики, которых рано или поздно учили «летать», как моего соседа.

Следующей ночью я не спал, а просто лежал и ждал, когда раздастся щелчок, после которого последует взрыв. Громкий звук включающегося и выключающегося холодильника заставлял напрягаться в ожидании. Всё было тихо. Но я понял, что больше тут заснуть не смогу.

Утром в доме уже меняли рамы и вставляли стёкла, а на улице засыпали щебнем яму от взрыва и закатали сверху асфальтовой заплаткой. Жизнь продолжалась.

К вечеру я подъехал домой на машине, сложил туда самое необходимое, забрал жену, детей и уехал в пустовавший загородный дом одного из своих друзей. А уже на следующий день стал подыскивать для нас новую квартиру.

Я не звонил Лане больше двух недель и даже на какое-то время вообще забыл о её существовании. Но потом вдруг опять увидел её через витрину в том же кафе. Она показалась мне ещё более красивой, чем прежде, это была красота не живых вешалок для одежды, которые разгуливают с надменными лицами по подиуму, это было совсем другое. И я, словно загипнотизированный, пошёл к ней.

Она сидела за тем же столиком возле входа, мне даже показалось, что, наверное, кого-то ждёт.

– Опять неведомая сила занесла вас в Старый город?

Услышав мой голос, она подняла глаза и, как мне показалось, даже обрадовалась:

– Это была не неведомая сила, мне сегодня почему-то показалось, что я обязательно встречу здесь вас.

От такой откровенности мне стало как-то неловко, словно я в школе в очередной раз прогуливал урок и меня поймали с сигаретой в туалете. И, как всегда, почему-то хотелось что-то соврать, но всё-таки я сказал честно:

– У меня столько геморроя было – не передать! Соседскую машину взорвали возле дома!

И почему-то подробно рассказал, как всё происходило, как мы выскочили с женой и детьми на улицу. До этого я и словом не заикался о жене и детях, а сейчас мне не хотелось что-то от неё скрывать.

– Может, чего-нибудь выпьем? – сделал я робкое предложение, но она с сожалением отказалась.

– Я почти не пью и тем более по рабочим дням! К тому же мне уже пора!

Я смотрел ей вслед, решив для себя, что больше ей звонить не буду.

Глава 11

В больнице мне сразу указали, где лежит Марк, подозрительно окинув меня взглядом с ног до головы, словно я прячу под полой пиджака тротиловую шашку или пистолет, который на самом деле я спрятал под пассажирское сиденье перед тем, как выйти из машины. Возле палаты дежурили полицейский и пара крепких, коротко стриженных парней, которые, увидев мою стремительную походку, одновременно засунули руки под пиджаки, где явно вырисовывались контуры кобуры. Я миролюбиво поднял руки вверх, показывая, что чист в помыслах, как ангел.

В палате лежал Марк. Когда я сюда шёл, моё воображение рисовало страшные картины, а тут он лежит себе под одеялом, на лбу ссадина, слегка замазанная йодом, а так, в общем, совсем целый.

– Ни хрена себе! Ты откуда взялся? Я думал, ты в Питере и живёшь.

– Да как узнал, что ты на двери, как на ковре-самолёте, летаешь, зависть заела, решил срочно узнать, кто твой знакомый джинн, что взялся тебя обучать! – отшутился я и уже серьёзно спросил: – Ты как?

– Да повезло, дверь была старинная, дубовая, крепче стали, и когда они её заминировали с внутренней стороны, рассчитывали, что её разнесёт вместе со мной, но слегка просчитались. Она сорвалась с петель и улетела вместе со мной, заодно прикрыв от осколков. Старика вахтёра жалко, ему крепко досталось. Он бывший боксёр, в соседней палате лежит.

– И кто заказчик? Известно?

Марк посмотрел на дверь, обвёл взглядом потолок, словно проверял, не слышит ли нас ещё кто-нибудь, и тихонько, одними губами сказал:

– Уже никто! Всё решили сразу, на следующий день!

– Ну, в этом я не сомневался! Как ты, что сломано?

– Да ерунда, несколько рёбер, сильный ушиб позвоночника, контузия! Поживём ещё! Ты лучше расскажи, как ты там? Эх! – он мечтательно вздохнул, и его лицо исказилось от боли. – Там же, в Питере, такие женщины! Пустили козла в огород! – и он сделал круглые глаза, чтобы не засмеяться, иначе бы его рёбра начали тереться друг о друга в местах переломов, доставляя невыносимую боль.

– Не поверишь! – я сделал самое честное выражение лица. – Времени нет!

Зная меня, он опять сделал круглые глаза и выдохнул:

– Не поверю! – и всё-таки это сдержанное «гы, гы, гы», отдалённо напоминавшее смех, покатилось по палате. На его глазах от боли выс тупили слёзы. – Генрих, вали отсюда, ты меня убьёшь быстрее, чем эти мудаки!

Я встал с улыбкой до ушей, отчего его глаза стали ещё круглее.

– Не могу больше, Генрих! Вали! Быстрее!

Не выдержав, уже у самых дверей я обернулся и скорчил ему рожу с круглыми глазами. По палате опять понеслось еле сдержанное:

– Гы, гы, гы! Ну ты сука!

Я закрыл за собой дверь, довольный, что с ним всё более-менее в порядке. Но когда вышел на улицу из отделения, заметил, что возле окна прогуливается парень, внимательно поглядывая по сторонам, и с сожалением подумал: «Видимо, не совсем в порядке!»

Встреча со старым другом всколыхнула воспоминание, когда Марк сыграл в моей жизни не последнюю роль.

В яхт-клубе «Весна» яхты разного размера покачивались в ряд у причалов, как белоснежные лебеди. Зимой они одиноко стояли на стапелях в ангарах, накрытые огромными полотнищами, а как только наступала весна, всё сразу менялось. Хозяева драили их перед спуском на воду, где-то подкрашивали, что-то чинили. Больше всего доставалось владельцам парусных яхт с их сложнейшим оснащением, которое требовало постоянной заботы.

Моторные яхты после смены масла, свечей и обычного технического осмотра спускались на воду, и здесь практически наступало лето. Холодильники загружались свежими продуктами и напитками, настраивалась навигация, и глухой звук мощных двигателей раздавался уже до глубокой осени.

Стать членом клуба можно было только по рекомендации, но я был одним из его основателей, поэтому с радостью привёл сюда своего друга Марка, который на днях приобрёл новенький «Билайнер». Тут почти все друг друга знали, а если появлялся новенький, он обязательно устраивал небольшой банкет в честь своего вступления.

Кто привёл в клуб нового члена, Эдуарда, я точно не знал, да и меня это мало волновало. Вначале мы с ним почти не общались, так, «Привет» при встрече, и не более. Потом однажды он подошёл ко мне, что-то попросил, а после этого мы распили с ним у меня на яхте бутылочку «Шабли», что и стало началом наших приятельских отношений.

Каждый свой день рождения я старался отметить с размахом. И это был не выпендрёж перед друзьями – ещё со времён работы в баре я научился этому у одного очень мною уважаемого бармена, который всегда советовал отмечать этот день. Он говорил: «Праздновать надо как в первый и в последний раз, потому что тут ты слышишь тосты и что-то говоришь в ответ, а не лежишь молча в деревянном ящике на два метра ниже уровня земли, а кто-то в этот момент пьёт там наверху и хрен знает за что!» Мне его теория нравилась, и я пытался по возможности ей следовать.

Половину из того, что мне говорили гости, я практически не слышал, но со всеми радостно чокался и выпивал очередную рюмку.

Под самый конец вечера Эдик подсел ко мне и стал что-то толковать по поводу бизнеса и возможности хорошо заработать за короткое время. Я был уже пьян и предложил поговорить после выходных.

В понедельник мы опять встретились в клубе, он изложил мне суть дела и назвал сумму, нужную для его осуществления. Короткие деньги я мог получить в банке, но сумма была уж очень велика. Не знаю почему, но в тот момент он вызывал у меня доверие, тем более что мы состояли в одном клубе.

Через два дня я передал ему две пачки долларов с условием, что они будут возвращены мне через десять дней, как я договорился в банке.

На следующий день ко мне подошёл Марк:

– Генрих, разговор есть!

Его тон мне не понравился сразу, и я почувствовал что-то очень серьёзное. Мы пошли к нему на яхту, он не торопясь поставил на электрическую плиту чайник и только потом спросил:

– Ты Эдику деньги давал?

– Ну, давал.

И следующими словами он словно выбил из-под меня табуретку:

– Он тебя «заказал» за десятку! Должны были уже сегодня хлопнуть, хорошо, что вначале ко мне пришли поспрошать!

Я весь замер и просто слушал, не задавая вопросов. И он продолжил:

– Я сказал им, что эти деньги мои и что ты у меня их в долг взял, а не в банке! И предупредил, чтобы тебе их завтра же отдали, ну, или мне.

Я вспомнил улыбающееся дружелюбное лицо Эдика и просто не хотел верить, хотя знал точно, что это правда.

– Этот козёл тебе завтра обязательно позвонит, ты так же и говори, как я сказал! И ещё скажи: если деньги нужны – не проблема, лишь бы всё было, как вы договаривались, с прибылью. Посмотришь, завтра же отдаст, крыса подколодная!

На следующий день всё так и произошло – мне позвонил Эдик, и первое, что я услышал: «Ты почему не сказал, что это деньги Марка? Я с ним работать не хочу! Куда тебе деньги привезти?»

Я предложил отвезти прямо Марку, но он отказался – видно, боялся не вернуться от него, и привёз их мне.

После этого мне больше не хотелось приезжать в клуб, где тебя окружали люди с дружелюбными улыбками и, может быть, ядовитыми мыслями. Вскоре я продал свою яхту и больше там никогда не появлялся.

Глава 12

Уже около месяца мы с женой колесили по Европе на своём родстере, любуясь старинными городами, неприступными крепостями, которые раньше представляли в своих воображениях только по книгам Александра Дюма, наслаждались местными винами в маленьких загородных отелях под сенью деревьев. Май – это, наверное, лучшее время для путешествия по Европе на машине.

От Рижского залива, где по календарю уже тоже началась весна, но в тёмных углах леса и дворах, куда не добирается солнце, ещё запросто может лежать снег, ты постепенно попадаешь почти в лето. Вдоль дороги прямо у тебя на глазах, как в сказке, на кустах набухают почки, перед границей с Германией они уже начинают зеленеть, под Франкфуртом-на-Майне превращаются в сочные листочки, а во Франции всё вокруг уже покрыто яркой праздничной зеленью.

Желание уехать навсегда куда-то в эти края возникало у меня не раз, я даже стал присматривать какую-нибудь недвижимость на берегу Бискайского залива. Но меня еле отговорил мой хороший приятель, который поселился в Монако и, прожив там где-то лет десять, вернулся на родные латвийские берега.

Его формулировка была проста: «Хорошо там, где нас нет! Все, во всём мире или друг друга ненавидят, или просто не переносят на дух. Тут всё то же самое, что и у нас: французов, да и всех других европейцев, жёстко сдерживает только закон, а так бы они давно перерезали друг друга. Они тут мечтают о Варфоломеевской ночи! Даже если ты будешь глухонемым, к тебе всё равно будут относиться настороженно – а вдруг ты только прикидываешься своим. Вот улыбаться они научились приветливо, нам до них далеко, надо ещё тренироваться и тренироваться, чтобы оскал стал похож на улыбку. Просто там, где наша родные края, нам всё равно лучше».

Здесь об этом думать не хотелось. Просто хотелось какого-то счастья и спокойствия.

С Жоржем Полонским, немолодым элегантным французом мы познакомились на пляже в Ницце. Каждый год в мае он приезжал сюда и гостил у своей матери, девяностолетней дворянки, которую прибило к французскому первой волной эмиграции из России. С этого и началось моё настоящее знакомство с Францией.

Как и положено при нормальном мужском знакомстве, мы начали с бутылки вина. Потом в ход пошла другая, потом ещё, а вскоре у нас появилось ощущение, что мы знакомы уже сотню лет. Расстались мы далеко за полночь и договорились встретиться на следующий день на пляже отеля «Негреско», где и происходила эта увлекательная попойка.

Я сидел за столиком в летнем ресторане в одних пляжных трусах, отпивая из бокала охлаждённое «Шабли». На берег лениво накатывались мутные лазурные волны, дул лёгкий утренний бриз. Я был одним из первых, ранних, нежданных клиентов, и до открытия ресторана было ещё часа два. Но хозяин Руди, француз родом с Мадагаскара, помнил мою вчерашнюю пьяную щедрость, сам постелил мне скатерть и понимающе принёс бокал вина, показывая жестом, что это подарок.

Вдали на полуострове находился аэропорт, где постоянно взлетали и приземлялись самолёты, но звук их мощных двигателей сюда не долетал. Это казалось живой картинкой, которая занимала мой взгляд.

В мае на Лазурном побережье по утрам пахнет свежестью и прохладой, толпы потеющих туристов не забивают до отказа набережную с утра и до самого вечера. Здесь нет безумных очередей в известные на всю Европу рестораны, всё здесь ещё дремлет. И только когда наступает время Каннского кинофестиваля и «Формулы‑1» в Монако, всё начинает понемногу преображаться.

Но это ещё не туристы, это те, кого будоражат гонки болидов, и они все с возбужденными лицами сидят на трибунах или в «Кафе де Пари», наблюдая, как машины проносятся с безумным, надсадным рёвом двигателей на крутых виражах Монако и улетают дальше, скрываясь за следующим поворотом.

Другие в это время сюда приезжают с мечтой и проводят всё своё время в Каннах в надежде – вдруг их заметит какой-нибудь известный режиссёр и, как волшебник, подойдёт прямо на улице с невероятным предложением сняться в фильме. Любопытных тут тоже предостаточно, но их место обитания – это окрестности Канн, а не Ниццы.

– Бонжур, – раздалось приветствие за моей спиной. – Ты уже пьёшь вино? – удивлённо спросил Жорж.

Я шутливо поправил его:

– Не пью, а лечусь!

И увидел, как хозяин ресторана отделился от стойки бара, который находился в глубине под навесом, и уже шёл в нашу сторону с полным бокалом для Жоржа.

– Мерси боку! – ему ничего не оставалось, как поблагодарить Руди и присесть рядом со мной.

Вскоре пришла Лера. Увидев её, Жорж весь преобразился, быстро поднялся со стула, и они троекратно расцеловались, как старые друзья. Я видел, что ему безумно нравится Лера, да и кому она могла не понравиться!

Две недели мы провели вместе с ним в Ницце, днём загорали на пляже, удобно устроившись в мягких шезлонгах и попивая прохладное белое вино. В обед заказывали что-нибудь у Руди, чаще всего это были огромные креветки под соусом а‑ля Мадагаскар, коронное блюдо этого места.

Ближе к вечеру я переходил на джин с тоником, а Жорж с Валерией наслаждались всё тем же белым вином. На ужин мы отправлялись в ресторан «Миссисипи», где была приятная итальянская музыка и хорошая кухня. Потом Жорж обязательно провожал нас до отеля «West End», где мы останавливались уже второй год подряд, прощаясь, галантно целовал руку Валерии и дружески обнимал меня.

Уехал он на два дня раньше нас, и сразу возникло ощущение пустоты, словно с нами расстался близкий родственник, и сожаление, что мы не услышим по утрам его мягкое, протяжное «бонжууур».

В это утро мы не пошли на пляж, спали почти до обеда и потом ещё долго нежились в огромной кровати, любуясь изумительным видом из окна. Моим завтраком была маленькая бутылочка джина с тоником и кубиками льда из мини-бара, такой же завтрак достался и Лере.

– А не пойти ли нам на базар и устроить там праздник живота?

Это было отличной идеей, я спрыгнул с ложа и стал натягивать джинсы.

На длинных прилавках в изобилии лежала свежая майская клубника, которая появляется на наших рынках только в середине июня. Тут было всё, что у нас на берегах Балтики будет лишь через пару месяцев. Это было необычно и очень вкусно.

По окружности были расположены десятки маленьких ресторанчиков, где предлагали только что выловленную рыбу, кальмаров, креветки, во льду лежали устрицы, которые сюда доставляли самолётом из Нормандии, но доверчивые туристы, ослеплённые ярким солнцем, считали, что они пойманы тоже тут. Этот обман нравился всем, даже мне, и хотелось думать, что сегодня утром они ещё лежали где-то на дне моря.

Как заправские французы, благодаря урокам Жоржа, мы заказали вино одной из лучших марок, которые он нам рекомендовал и вместе с нами дегустировал. К вину заказали какую-то рыбу, которая била хвостом в куче льда. Гостей обслуживал сам хозяин, он ловко выхватил рыбину и скрылся на кухне, а через несколько мгновений уже стоял возле стола и откупоривал запотевшую бутылку белого французского.

Слегка поболтав вино в бокале, я отпил глоток, пытаясь почувствовать в нём что-то какой-нибудь изъян, но придраться было не к чему. Пока жарили рыбу, как-то незаметно кончилось вино, но вместе с тем пришло ощущение полного счастья – вокруг суетится народ, с прилавков доносятся тонкие запахи пряностей, клубники, свежих фруктов. И тут вдруг я понял:

– Лера, ты обратила внимание – кислой капустой не пахнет!

И мы одновременно залились смехом, вспоминая преследовавший нас запах капусты и разносолов на нашем знаменитом Рижском рынке, который радовал лишь с похмелья и не вызывал не только никаких иллюзий счастливой жизни, но даже намёков на неё.

Уезжать не хотелось, вот так бы сидеть изо дня в день за этим столиком и сидеть. Конечно, вскоре это надоело бы, как и всё постоянное в этом мире, и мы бы стали мечтать о какой-нибудь дряни вроде сала или той же кислой капусты, которая сидела в наших генах.

Мы заказали ещё бутылочку проверенного вина. Но сейчас мы растягивали удовольствие, отправляя в рот маленькие кусочки белого сочного рыбного филе и запивая вином. Мы просто молча наслаждались моментом, ведь послезавтра домой.

Как бы хотелось растянуть это время, взять и растянуть от восхода до заката, чтобы оно длилось долго-долго. Но время, как и вино в моём бокале, заканчивалось, и снова нужно было возвращаться к обыденной жизни. Работа – дом, дом – работа, и ещё обязательно снег, который лежит в глухих закутках.

Этим днём Лера умудрилась познакомиться с семидесятипятилетним поляком из Англии, который прожил большую часть жизни в ЮАР, где был счастлив благодаря услужливым чернокожим.

– Стоит достать сигарету, и тут со всех сторон щёлкают зажигалками или подносят спичку, и только потому, что ты белый! Вот была жизнь, не то, что там сейчас, убивают друг друга, одно слово – стадо негров! – делился он со мной самым лучшим временем в своей жизни. – А зачем ты сейчас сюда приехал? Все проститутки сюда в начале июня приезжают! – пожурил он меня по-отечески. – Ничего, потом во всё вникнешь!

Возле лифта, пытаясь познакомиться, он обратился к Валерии на французском, потом немецком, польском, английском, шведском и только потом на русском. И безумно обрадовался, когда узнал, что она русская:

– Я так русских люблю! Я в ссылке был в Казахстане в 41‑м году вместе с женой и только благодаря русским и выжил!

Она растерянно его слушала и не понимала, чему он радуется. Он пригласил её поужинать с ним и его женой, и ей ничего не оставалось, как согласиться.

Это была самая известная в Ницце пиццерия. Старик был на удивление привередлив – когда ему принесли пиццу с тунцом, он, отрезав кусок, подозвал официанта и грубо, тоном фельдфебеля приказал её заменить:

– Я у вас тут уже двадцать лет ем пиццу, но такое дерьмо вижу первый раз! Замените!

И официант с извинениями убрал этот итальянский блин с тунцом и убежал на кухню.

Старик, покрутив свой шляхетский ус, буркнул:

– У, негр!

И посмотрел на меня хитрым взглядом, проверяя, какое он произвёл впечатление. Я уважительно покачал головой, а про себя подумал: «Такому старому козлу ничем не угодишь, ни пиццей, ни чёрной икрой. Попадёт вожжа под хвост – и будет брыкаться просто ради того, чтобы брыкаться».

На таких клиентов я насмотрелся у себя в Риге, работая барменом, и с ними поступали проще. Бывало, приносят им кувшин с пивом, а они: «Да что вы нам принесли, это же кислятина! Замените!» Официант покорно склоняет голову, выбегает из зала и начинает переливать пиво из одного кувшина в другой, нагоняя в них пену. И когда пена переливается через край, быстро возвращается с этим же пивом в зал. «Попробуйте, как вам понравится это?» Гость смакует пиво, доброжелательно смотрит на официанта: «Вот это совсем другое дело!» – и все довольны.

А сейчас мне было интересно узнать, что будет делать официант с поваром в этом случае, прилепят кусок на место? Вижу через открытое окно печь для жарки пицц и рядом с ней повара, который в досаде машет руками, бросает пиццу в мусорное ведро и начинает готовить другую. «Да! – думаю я. – Плохо у них с этим делом поставлено!» Мы с Лерой делим одну пиццу на двоих, и нам вполне хватает, а этот дед уминает целую и запивает её большой кружкой пива.

Потом мы возвращаемся вместе в отель и любезно прощаемся. Они поднимаются на лифте в свой номер, а мы выходим на улицу, садимся за столик в ресторане нашего отеля, и я заказываю свой любимый джин с тоником. А голову тем временем свербит противная мысль: «Скоро домой!»

Последний день отдыха, мы валяемся на пляже до изнеможения, ловя лучи весеннего солнца, потом наедаемся в ресторане у Руди, я выпиваю две бутылки вина, третью мне в подарок приносит хозяин. У меня нет желания тащить её в Ригу, мы откупориваем её и тоже выпиваем. На прощание мы с Руди обнимаемся, и на его глаза наворачиваются слёзы – за эти две недели мы почти подружились.

Вечером мы избегаем встречи с поляками – эксплуататорами негров, и идём слушать итальянцев в тот же «Миссисипи», а потом долго гуляем по набережной, пытаясь как можно больше надышаться этим волшебным воздухом маленького счастья.

Глава 13

К вечеру жара спала, откуда-то со стороны Альп подул свежий ветерок, и сразу стало прохладно. Валерия зябко повела плечами, и Жорж укутал её своим летним свитером. Мне нравилась его забота о ней, он был истинным французом и для женщины, которая ему нравится, был готов на всё. Я даже начал немного ревновать, но с моей стороны это было глупо, потому что с таким же вниманием он относился и ко всем остальным женщинам.

Ресторан «У площади» находился в самом центре Страсбурга, на незаметной улочке, но кухня там была отличная. Во всех городах, есть места для туристов, а есть места, куда ходят по большей части местные гурманы или приятели хозяина, который не позволит себе накормить друзей какой-нибудь дрянью.

Когда мы пересекли порог этого заведения, зал был ещё пуст, напротив входа располагалась стойка, за которой важно восседал хозяин и вёл какие-то подсчёты. Увидев нас с Жоржем, он просто подпрыгнул со стула.

– Бонсуар, Жорж! Это и есть твои друзья из Риги? Я вас очень ждал!

Мы пожали друг другу руки, и я представился:

– Генрих, а это моя жена Валерия.

Он посмотрел Лере в глаза, улыбнулся:

– Мадам, из ваших зелёных глаз брызжет весна! Очень приятно! Меня зовут Жан, а это моя жена Луиза и сын Рафаэль, – он показал рукой в сторону, где у стойки стояли женщина лет шестидесяти и мужчина с длинными вьющимися волосами примерно моего возраста.

Он усадил нас за стол на возвышении в конце зала, откуда было можно наблюдать за всеми, кто сюда заходил, и устремился на кухню проследить, как будет выполняться заказ, который Жорж сделал ещё по телефону.

В это время года лучший напиток – розовое Анжуйское, по крайней мере, так утверждал хозяин. Когда его разлили по бокалам, я пригубил и ощутил ещё раз – наконец-то я снова во Франции.

Мне нравится приходить в подобные уютные кабачки, где собирается местная публика. Там можно посидеть с бокалом и понаблюдать за этой скрытой от туристов жизнью.

В зале появляется женщина в сопровождении двух кавалеров, она окидывает взглядом зал, и на секунду её глаза останавливаются на Жорже, она улыбается одними уголками губ и располагается за столиком недалеко от нас. Жорж не показывает виду, что знаком с ней, но я замечаю на его лице беспокойство.

Из кухни появляется Жан, и нам торжественно выносят его фирменное блюдо – утиную грудку в кальвадосе. Отрезаю кусочек и отправляю себе в рот, всем видом показывая, как мне нравится, на самом же деле я не считаю себя гурманом, и для меня нет ничего лучше, чем жаренная с луком картошка, которую я могу уплетать с утра до вечера. Но тут я в гостях и мне надо выразить своё восхищение: «Очень, очень вкусно!» И мне трудно не поверить – ещё в армии я научился есть невероятно быстро, чтобы оставалось время до построения выкурить сигарету. Поэтому через несколько минут, когда все успели съесть только четверть порции, моя тарелка была чистой, словно я голодал неделю. Лера смотрит на меня осуждающе, я выдерживаю её взгляд с милой улыбкой сытого человека. Жан предлагает мне добавку, я любезно отказываюсь, показывая жестом, что совершенно сыт.

– Как вы там поживаете, наконец избавившись от коммунистов? Я представляю, как это хорошо! – сказал хозяин.

Валерия смотрит на меня умоляюще, зная, что я могу наговорить. Но сегодня у меня другое расположение духа и я пою хвалу капитализму.

– Очень хорошо! Наконец медицина понемногу становится платной, безработица появилась, наркоманы, всего не перечесть! Не знаю, как другим, мне нравится, свободы навалом! Красота!

Он смотрит на меня непонимающе:

– Вам нравятся наркоманы?

Я делаю отрицательный жест рукой:

– Нет, что вы, конечно нет! И у нас с этим строго! Зато у людей есть возможность делать, что они хотят, даже если это запрещено. Хочу – работаю, если есть работа, хочу – не работаю, свобода выбора! Хочу – ем, если есть возможность, хочу – не ем. Есть деньги – лечусь, нет денег – не лечусь! Всё хорошо! Богатых много стало!

Жан посмотрел на меня, не поняв моего юмора – пропасть между нашими жизнями была слишком велика.

– А бедных много стало?

– Да кто его знает? Считают же среднюю заработную плату по стране и прожиточный минимум, а не количество людей, которым не на что жить.

Жан кивнул, хотя не до конца меня понял.

– А мы хотим отсюда в Америку уехать, там всё-таки, говорят, жизнь полегче, надоело. Тут мы заканчиваем работу за полночь, до дома ехать час, утром к шести на базар продукты закупать, и так каждый день, кроме понедельника, когда у нас единственный выходной! А чем занимаешься ты?

Я глубоко вздохнул и со свойственной мне прямотой, будучи уже подшофе, сказал:

– Граблю российский народ! Покупаю нефть, договариваюсь с заводами о переработке, а потом весь продукт им же и продаю!

– Но это не грабёж, это чистой воды бизнес! И хороший! – с уважением произнёс он.

– У нас сейчас тоже заменили слово «грабёж», когда раздевают народ, на слово «бизнес». Мне это больше нравится! Тогда я бизнесмен!

Мои слова о том, что я бизнесмен, ему были гораздо приятнее, чем грабитель. Валерия только вздохнула с сожалением – не то чтобы она во всём со мной была не согласна, а ей не нравилось, что я, как выпью, резал правду-матку.

Этому я научился у одного человека с типично русской фамилией Петров. Однажды мне сказочно повезло – через нужных людей я узнал о повышении цен на дизтопливо и договорился о возможности взять сто тысяч тонн с отсрочкой платежа и положить это топливо на ответственное хранение прямо на этом же заводе. Но для этого бумагу должны были подписать все начальники отделов.

Они все собрались в кабинете директора завода, и каждый безропотно поставил свою подпись, а последним должен был поставить этот самый Петров. Вместо этого он поднялся с места и сказал:

– Что вы делаете, суки! Вы не дизтопливо, вы Родину свою, Россию, распродаёте! – он швырнул поданную ему ручку на стол, сплюнул и вышел из кабинета. От меня уплывала по тем меркам куча денег, но его жест мне был по душе, я с уважением смотрел ему вслед. С неподписанной бумагой я вскоре тоже вышел из этого кабинета.

Меня переполняло двоякое чувство: из-за этого чистоплюя срывалась сделка моей мечты, а с другой стороны, меня впечатлило другое: «Пусть их мало, но всё же остались россияне-патриоты!» И я пошёл к нему в кабинет. Он сидел за столом, наклонив голову, что-то там разбирая, и, увидев меня, резко спросил:

– Что надо?

Я подошёл к столу, протянул ему руку:

– Спасибо вам! За то, что такие, как вы, есть! – и, пожав её, развернулся и пошёл к дверям, собираясь как можно скорее уехать в Ригу. Как вдруг услышал за спиной:

– Подожди! Давай подпишу! Они не тебе, так кому-нибудь другому всё равно продадут! – и расписался на этой бумаге, как в своём бессилии что-то изменить. Но я запомнил его на всю жизнь.

И вот я, не грабитель российского народа, а уважаемый французами бизнесмен, сижу в Страсбурге и попиваю розовое вино, вспоминая того единственного честного человека из всей толпы лизоблюдов, которые дали мне эту прекрасную возможность. Да, эта загадочная и порой продажная русская душа.

Пока я вспоминал о том случае, пришли музыканты, и расспросы прекратились, Валерию пригласил потанцевать Жан, а к Жоржу подошла та женщина, которую привели сюда два кавалера, и пригласила его на танец. Мне приглашать было некого, да и вообще я танцевать не любил, разве что в серьёзном подпитии и исключительно контактные танцы.

Жорж вернулся к столу расстроенный, я вопросительно на него посмотрел.

– Она просила меня провести с ней сегодня вечер! Но я сказал, что ко мне приехали друзья и я поведу их к Жану, и она назло мне пришла сюда с ними! Понимаешь, если бы я пришёл с ней, мне надо было бы ей уделять максимум внимания, а я хочу пообщаться с вами, с ней я всегда успею! – поделился он со мной.

В это время опять зазвучала музыка, и за Жоржем снова пришла дама, и он, вежливо улыбаясь, покорно пошёл за ней на танцевальную площадку.

Мне она была любопытна, и я принялся её более внимательно рассматривать. Обыкновенная стройная женщина, которых у нас в Риге хоть пруд пруди, красивые ноги и невыразительное лицо, на которое я бы и внимания не обратил, – в нём не было той изюминки, из-за которой можно потерять голову. Жорж опять усадил даму рядом с её кавалерами, что-то сказал, они все дружески заулыбались. Мне был непонятен такой подход, когда дело касается женщины; у нас бы все друг друга уже поубивали, а тут сплошная романтика. И что они в ней нашли? Она словно прочла мои мысли или, скорее всего, почувствовала чужой взгляд, обернулась в пол-оборота в мою сторону и посмотрела мне прямо в глаза.

Ощущение было такое, будто я полетел вниз по американской горке, у меня захватило дух – она взглядом сорвала с меня всю одежду. «Ни хрена себе, что там внутри кипит у этих француженок, даже через глаза выплёскивается и ошпаривает! Поэтому здесь выбирают женщины, а не мужчины, как у нас!»

Словно в подтверждение моих мыслей, подошёл Жорж и виновато сказал:

– Она предупредила – если я не поеду с ней, она поедет с одним из них!

– Странные у вас тут отношения. Если бы у нас кому-то так сказала его женщина, для неё это бы плохо кончилось!

– Как это – плохо кончилось? – не понял он.

Я не стал ему рассказывать о наших достаточно незатейливых нравах и упростил:

– Да послали бы её в задницу, и всё!

Жорж, потомок старинного дворянского рода, смеялся до слёз, видимо, представлял, как бы он смог это сделать. В конце вечера он всё же ушёл с ней, а её кавалеры на прощание дружески жали ему руку и улыбались, радуясь неизвестно чему.

Мы с Лерой шли пешком по городу, хмельные и счастливые, обсуждая сегодняшний вечер и то, как мы отличаемся друг от друга. Мы не стали брать такси, до отеля было недалеко.

Глава 14

Ночные бабочки со своими очередными поклонниками чаще всего прилетали к нам в бар. Одно время мне казалось, что, кроме филиппинцев, у них клиентов больше в городе нет. Несмотря на то что они всегда и безропотно платили по счёту, даже не вникая, что там написано непонятными каракулями, у нас они почему-то вызывали раздражение.

Может, оттого, что они спали с нашими женщинами, а потом, вернувшись на родину, хвастались, что поимели белую чуть ли не в два раза выше их ростом. Иногда случалось, что одна из них, трудолюбивая жрица любви Инга, приходила в сопровождении почти небольшого подразделения. Зажатая между ними в одной из ниш зала, она о чём-то с ними болтала, позволяя себя трогать со всех сторон, опрокидывая в себя один коктейль за другим и заставляя этих низкорослых самцов следовать её примеру.

Конечно, если бы я делал ей такие же смеси, как и им, она бы до конца вечера не дожила. В её стакане был безалкогольный физ, а у них обычный. Мне это было только на руку: каждый коктейль – лишняя денежка. Потом, когда эта стая была уже в почти невменяемом состоянии, она всегда подходила к стойке: «Генрих, пускай ребятам посчитают!» А сама обязательно на дорожку выпивала рюмку армянского коньяка.

Весь секрет заключался в том, что Инга брала деньги за обслуживание вперёд, ещё до начала пьянки, и большинство из них вряд ли доползёт с ней до постели и едва ли потом что-нибудь вспомнит.

Сегодня она опять пришла со своим очередным подразделением жаждущих платной любви, подошла к стойке и радостно объявила:

– А у меня сегодня день рождения!

– О! Поздравляю тебя, солнышко! И ты сегодня с гостями! – не смог я не съязвить.

Она проткнула меня взглядом:

– Генрих, это не гости, это подарок! – намекнув, что в последнее время работы стало всё меньше из-за конкуренции – те женщины, у которых раньше была возможность работать, сегодня вышли на панель. И если прежде жрицы любви были сами по себе, то теперь появились сутенёры, которые многих из них пытались заставить работать на себя. Они этому всячески противились и, прихватив где-то возле порта клиентов, сразу направлялись к нам. У нас они чувствовали себя в безопасности, зная, что тут эта мужская мразь, торгующая женским телом, появиться не могла, тут почитали любых женщин.

После Инги появилась Танька-Находка и без клиента. Во время моего знакомства с ней я просто ошалел от её красоты и впал в ступор, не ожидая, что это обычная проститутка – она больше была похожа на голливудскую кинозвезду.

Присев на стул возле бара, она мило попросила:

– Пожалуйста, фужер шампанского!

Шлюха не шлюха, а мне она всё равно нравилась. Сразу вспомнил какой-то фильм, где миллионер влюбился в путану, и вроде там всё счастливо закончилось. Пока я наливал ей шампанское, в голову лезли разные развратные мысли. Но тут появился официант Андрей, и всё сразу встало на свои места.

– Танюха, привет! Что такая унылая и одна?

Она криво усмехнулась:

– У врача была, застарелый триппер лечить с завтрашнего дня надо, вот решила сегодня немножко отдохнуть, потом будет нельзя! – её откровенность просто убивала.

Все киношные сказки про нереальную любовь со шлюхой смыло из головы её незатейливым признанием. Андрей успокоил жрицу любви:

– Не расстраивайся, я так понял, твоими стараниями его сейчас пол-Европы лечит и часть Азии.

– Болтун ты! Скажи спасибо, что не пошла с тобой, когда уговаривал! «Давай по дружбе, давай по дружбе, триста – это дорого!» Радуйся! Ведь чуть не уговорил! – напомнила она.

Он чуть задумался, видно, на мгновение представил свою жену и свои сказки про то, как его страшно изнасиловали.

– Танюха! Ты настоящий друг! Генрих, шампанское даме за мой счёт! Я сэкономил на лечении!

Её заметила коллега по цеху Инга и пригласила к себе за столик, где с горящими от страсти чёрными глазами сидели низкорослые моряки. Она думала с секунду: «А почему бы и нет!» – и отправилась к ним вместе с Ингой.

Я представил, как через три дня многие из них будут морщиться от боли возле писсуара, а потом стоять в очереди у корабельного врача. А ей было на это наплевать, за любовь надо платить.

После двенадцати в зале появился метрдотель Игорь и оставшихся гостей попросил своим коронным: «Дамен унд херрен, по домам, по кроваткам!» Это произносилось изо дня в день на протяжении многих лет, и постоянные клиенты всегда радостно предвкушали эту фразу, особенно она удавалась, когда он был уже навеселе.

Филиппинские любители клубнички уже не соображали, где они и зачем, мы по одному вытаскивали их из бархатных ниш и отправляли к выходу, они были дружелюбные и покладистые, не то что наши, местные.

– Ну что? Выгодных клиентов я вам вожу! В одну нишу десять человек влезает, а наших только шесть! – перед уходом зачем-то сказала Инга.

– Ты какую нишу имеешь в виду? – поинтересовался я, её реплику уже в мой адрес заглушил общий гогот, и она скрылась за дверью, сердито сверкнув на прощание глазами.

Ночью я опять стучал на машинке, печатая рассказ «Проститутка», где прототипом была одна из этих ночных бабочек, которая по пьянке с жалостью к себе и ненавистью к своему образу жизни поделилась со мной, как впервые переспала за деньги. Это была банальная история, которую с небольшими вариациями могла бы рассказать любая проститутка. Как только я слышал включающийся холодильник, на мгновение я напрягался, казалось, что за этим щелчком обязательно ухнет взрыв. Но всё было тихо, лишь издали через определённые промежутки раздавались звонки светофора возле переезда, и потом электричка простукивала по шпалам свой ритм и со скрипом тормозила у станции. С шипением открывались двери, кто-то выходил из неё в ночь и шёл по неосвещённым улицам к своему дому, с опаской вглядываясь в темноту.

Восемь метров кухни всегда казались мне самым уютным местом на земле. Передо мной стоит кружка крепкого чёрного чая, который меня бодрит и не даёт слипнуться глазам. Я весь там, в своём сюжете, машу кулаками или кого-то целую, и всё это видениями проносится у меня перед глазами. Мне не надо ничего выдумывать, как это делает большинство, мне просто остаётся срисовать то, что я видел своими глазами или услышал в правдивых историях от словоохотливых гостей бара. Недаром первая заповедь бармена гласит: «Бармен – это не хороший коньяк или вкусный коктейль, это в первую очередь доброе слово и сочувствующее ухо!»

Утром я шёл к своей соседке Элле, имевшей отношение к литературе, со своим новым рассказом. Она быстро бегала глазами по строчкам, потом отложила рукопись в сторону.

– Это правда всё было?

– Ещё вчера, свежее не бывает! Эти девчонки – мои подружки, мы общаемся каждый день!

Она смотрела на меня с удивлением. Мне сразу стало ясно, о чем она подумала.

– Эллочка, я же с ними просто общаюсь, у нас и быть ничего не может! Это как на заводе – цех один, но у каждого своя работа!

Она переваривала сказанное, наш образ жизни слишком отличался.

– А красивые среди них бывают?

– Вы даже представить себе не можете какие!

Она взяла в руки листы, снова всё перечитала.

– Странно! Молодые, красивые – и проститутки. В наше время такого не было! – задумчиво произнесла она.

Я возразил:

– Это было всегда, просто этого не было видно!

Для такой женщины, как она, да и для многих других это было более чем странно. Они согласны были на что угодно, но никогда не стали бы торговать своим телом – это как невидимое уродство, которое изначально сидит где-то внутри. Шлюхи работают по-разному: одна выходит замуж за деньги и корячится потом всю свою жизнь, другая отрабатывает свои деньги за одну ночь, но суть от этого не меняется.

Элла вернула мне рукопись.

– Пиши! Мне нравится!

Для меня это было высшей похвалой, и я, окрылённый, побежал домой – пора было на работу.

Глава 15

В страсбургском отеле «Хилтон» я бывал уже не раз. Тут меня прельщал изобильный и разнообразный завтрак и не менее замечательный ужин в его ресторане. Когда я побывал здесь впервые, тех вкусных продуктов, которыми тут потчевали, у нас не было и в помине, поэтому хотелось перепробовать всё. Сейчас всё изменилось, но сам ритуал завтрака мне нравился всегда. Да, вредно, да, холестерин, но как можно себе отказать в горячей яичнице с нежным обжаренным беконом, маленькими сосисками, тостом, намазанным тонким слоем альпийского масла, и всё это запить чашкой утреннего лёгкого кофе?!

Валерия останавливает меня взглядом: «Хватит, посмотри на себя!» Я опускаю глаза и смотрю на свой живот, он мне нравится, и я добавляю на тарелку ещё несколько кусочков бекона, две сосиски и пару поджаренных помидоров. Знаю точно, ей мой живот нравится тоже.

В дверях ресторана появляется Жорж и ищет нас взглядом, я машу ему рукой. «Бонжур», и мы по очереди прикладываемся к щекам, чмокаем губами в воздухе, изображая поцелуи.

Я заказываю для Жоржа чашку кофе эспрессо, от завтрака он отказывается. Мы болтаем о всяких пустяках, он вспоминает мой совет, как общаться с дамами, его это очень веселит.

– Почему вы остановились именно здесь? В таких отелях живут или американцы, или новые русские… У нас это считается плохим тоном.

Я удивлённо на него посмотрел:

– А где, ты считаешь, нам нужно жить?

– После завтрака покажу! – пообещал он.

В нескольких километрах от Страсбурга, по дороге в Нанси, мы сворачиваем на просёлочную асфальтированную дорогу и вскоре подъезжаем к старинному большому дому, окружённому вековыми деревьями и цветущим яблоневым садом. Через небольшой проточный пруд перекинут каменный мост, который видел не только французскую революцию, но и более древние времена. По воде скользили два белоснежных лебедя и с интересом поглядывали на нас, наверное, надеясь на какое-то угощение. Мы подъехали на стоянку возле дома, и к нам сразу же вышла сама хозяйка, приветливо улыбаясь.

На доме висела табличка с изображением маленькой птички и стояло всего две звезды. Если в «Хилтоне», где мы жили, мне предлагали ставить мою дорогую машину не на стоянке, а рядом со входом, что им явно было нужно для престижа, то тут стояли машины такого же класса. Напротив дома расположился известный на всю округу ресторан, отмеченный тремя мишленовскими звёздами, который принадлежал той же хозяйке. Я не очень соображал, что это такое, но Жорж, чмокнув губами, показал, что там невероятная кухня.

Она с сожалением развела руками и посетовала:

– К сожалению, свободный номер есть только на одну ночь, на завтра.

Я повернулся к Лере:

– Давай здесь, во французской деревне, проведём романтическую ночь. А потом вернёмся в Страсбург!

Я видел, ей тут понравится, и заранее знал ответ:

– С удовольствием!

Мне показалось, что больше всех обрадовался Жорж, и сразу попросил хозяйку зарезервировать для нас этот номер на завтра.

– Куда поедем дальше? – поинтересовался я.

– Тут поблизости есть интересное место, старинный монастырь, в который приезжал даже папа римский, и там же рядом маленький городок, где есть очень неплохой ресторан, – предложил Жорж. Мы сразу согласились.

Это было недалеко, километров двести, по местным дорогам сущий пустяк. На вершине горы стоял монастырь, где были захоронены останки каких-то святых, и при нём был музей, о котором наш спутник знал абсолютно всё, и меня это заинтриговало.

– Жорж, ты же вроде врач-геронтолог, откуда такие познания об истории этого монастыря?..

Он как-то грустно посмотрел на меня:

– Это история моей первой любви! Мы с ней любили сюда приезжать, я тогда ещё только учился в университете, а она была уже взрослой женщиной, и нам здесь нравилось. Её звали Мари… – он говорил об этом так грустно и в прошедшем времени, что я подумал о самом плохом.

– Она умерла?..

– Нет, что ты! – он засмеялся. – Дай бог ей здоровья, она хорошая женщина, мы просто расстались. Она была старше меня на двадцать лет, и я очень любил её, она помогла мне встать на ноги. Но потом я встретил другую, и мы расстались. А потом я расстался и с той, другой. Се ля ви! Вон видишь тот каменный гроб? – он указал на саркофаг в центре зала. – Он сделан точно по форме человеческой фигуры. Когда мы в первый раз сюда приехали, я забрался в него, и он был точно по моему размеру, даже место для головы было идеально под меня. А потом я попытался оттуда вылезти, и гроб меня не отпускал, камень зажимал мою шею, я не мог даже поднять голову. Меня охватил ужас, мне казалось, что меня держит кто-то с того света. Вытащили меня монахи, поднимая моё тело ровно вверх, по-другому выбраться оттуда было невозможно, так бы и остался лежать тут навсегда. Даже подходить к нему не хочу!

Мне же было любопытно, я подошел к последнему прибежищу какого-то почившего рыцаря и представил, как Жорж в ужасе бился там, пытаясь освободиться. Потом мы вышли из-под этих каменных сводов на огромный двор, с которого открывался грандиозный вид вниз на долину, казалось, что вдаль просматривается километров с тридцать, а то и больше. Я опустил пару монет в стационарный бинокль, и Валерия принялась рассматривать далёкие пейзажи, а я пытался прочесть надпись на металлической пластине возле обрыва. Жорж стоял рядом и смотрел куда-то вдаль.

– А больше ты никогда её не видел после расставания?..

Он удивлённо на меня посмотрел:

– Конечно, видел! На все праздники я посылаю ей цветы, вот завтра первое мая, и ей тоже обязательно принесут от меня букет!

Я в свою очередь не мог не удивить его нашими нравами.

– У нас всё по-другому, после развода женщина может получить цветы от своего бывшего только на кладбище, когда её провожают в последний путь, если, конечно, он её переживёт!..

Машина урчала своим мощным двигателем и плавно вписывалась в один поворот за другим, спускаясь в долину. Мне доставляла удовольствие такая езда, когда ты знаешь, что в случае надобности мощный мотор позволит ей сорваться с места и набрать за секунды триста километров в час, но это можно делать только на автобане в Германии, где нет ограничения, а тут это чревато большими неприятностями. Вскоре за одним из поворотов показались высокие каменные стены старинного замка.

– Вуаля, – сказал Жорж, – мы почти на месте.

Как только мы вышли из машины и отошли от неё метров на триста, с черного от туч неба хлынул проливной дождь, превратив дорогу к замку в сплошной поток воды. Пришлось взобраться на высокий край обочины, пытаясь спрятаться под кроной огромного дерева, но это не помогло, и вскоре нашу одежду можно было выжимать. Дождь прошёл так же внезапно, как и начался, но музей оказался закрыт на перерыв. Мы решили не ждать, пока он откроется, и так уже зуб на зуб не попадал. На память о месте, где мы промокли из-за любви к прошлому, я купил в сувенирной лавке копию старинного мушкета. Потом мы сели в машину и поехали в близлежащий городок выпить хорошего вина и отведать знаменитого местного сыра.

Хозяин маленького уютного ресторана, увидев, во что нас превратил дождь, растопил камин и посадил за столик рядом у огня. После бутылки Анжуйского мне захотелось побольше узнать об отношениях между женщиной и мужчиной тут, во Франции.

– Уфф, это очень сложно! И даже мы не можем предугадать, что они выкинут в следующий момент. Сегодня тебя ещё любят, а завтра могут дать отставку непонятно из-за чего. Эти переживания порой сводят с ума!

– А сейчас у тебя есть подруга?

– Да, мы вместе уже двадцать лет.

– Так почему ты её не взял с собой?

– Она сейчас не может, Лиззи живёт с мужем в Швейцарии, а каждые выходные на два дня приезжает ко мне, и так уже два десятка лет. Я для этого ей специально машину купил.

Я немножко растерялся.

– И муж до сих пор её не убил?..

Он посмотрел на меня с удивлением:

– За что? Она же от него не ушла, просто поставила условие, и он согласился.

От такой цивилизованной простоты отношений у меня просто начало сносить голову.

– А она не собиралась уйти к тебе навсегда?

– Я всё время её об этом просил, но у неё были маленькие дети.

– Она их до сих пор грудью кормит? – съязвил я.

Жорж засмеялся:

– Да нет, им обоим уже за двадцать.

«Значит, кормит его обещаниями и грудью! – думалось мне. – Честно отрабатывает купленную ей машину и наверняка с согласия мужа, по выходным её не надо кормить, куда-то водить, тратя на неё деньги из семейного бюджета, тут всё в семью. И приедет после выходных домой, как из маленького отпуска, счастливой и удовлетворённой, и всем хорошо».

В голове не укладывался такой порядок вещей, здесь явно доминировали женщины, а мужской пол был в роли вечного просителя. Настоящие подкаблучники, и это потомки Наполеона, который брал что хотел! А может, тоже выклянчивал, покупая в подарок экипажи? Я вспомнил, как на меня посмотрела подружка Жоржа там, в ресторане Страсбурга, и где-то в области солнечного сплетения появилось незнакомое мне ощущение свободного полёта.

«Может, они умеют что-то такое, что нам не известно, или просто мы там у себя были чересчур большими дикарями, и наша прекрасная половина не могла раскрыть свои тайные желания. Ну а если бы раскрыла…» – додумывать я не стал и с интересом посмотрел на Валерию, пытаясь разгадать, что там вертится у неё в голове. Но её лицо ничего не выражало.

Вечером уже в отеле я спросил у Валерии:

– Как тебе его любовная история? – и с любопытством ждал ее ответа.

– Она его не любит!

Глава 16

Запах сигаретного дыма, въевшегося в кресла, обивку стен, даже в потолок и стойку, выветрить отсюда было невозможно. Это был специфический запах любого бара, где курили, а курили тогда везде, кроме общественных столовых. И этим же запахом каждый день во время работы пропитывались мои волосы и одежда, спасал только душ после работы и утренний бег, когда я пытался провентилировать свои лёгкие. А на следующий день начиналось всё сначала.

Мне нравилась эта атмосфера праздника, в баре не проводят поминок и не льют слёз, это специфика банкетных залов и ресторанов. Тут только праздник. Даже случающиеся драки – это не что иное, как битва самцов за самку. Но чаще всего это уже происходит там, за стенами бара.

На улице уже вовсю запахло весной, на деревьях ещё не появилась листва, только кусты в парках первыми выстрелили зеленью, на углах предприимчивые бабули торговали букетиками подснежников. Я не могу удержаться и покупаю у одной из них сразу несколько на зависть её конкуренткам. Обожаю эти предвестники будущего лета, меня даже не смущает, что они в это время появляются не в садах и огородах, а на городских кладбищах, расцветая своими белыми колокольчиками на холмиках печали. Откуда те, что я купил, известно только этим бабкам. Конечно, я представляю, что их собрали на опушке леса, где они вылезли из-под земли на проталинах между остатками бурого снега.

Весеннее настроение прёт из меня вовсю, взгляд так и бегает по сторонам, отмечая красивые женские ноги, воображение нахально пытается представить себе все закрытые соблазны и заставляет мечтать. До работы осталось пройти всего квартал, но я не удерживаюсь, делаю крюк и прохожу через парк мимо оперного театра. Тут на скамейках под солнцем уже расселось старичьё, они напоминают мне воробьёв, которые после долгой зимы плещутся в лужах и подставляют крылья весеннему солнцу.

Студентки бегут в университет и так же, как и я, стреляют своими озорными глазками по сторонам, и я знаю – они чувствуют весну не меньше меня. Я замечаю симпатичную блондинку. Наши взгляды сталкиваются, мы улыбаемся друг другу и расходимся в разные стороны, подарив этим каждому из нас искру какой-то надежды. Я смотрю ей вслед и вижу, как она поворачивает голову в мою сторону, и мы опять улыбаемся друг другу. Весна.

Сегодня я опаздываю на работу, чтобы вдохнуть в себя этот возбуждающий аромат весны, стою перед входом в своё заведение и просто смотрю по сторонам. Мне жутко неохота спускаться в подвал к себе на склад, переодеваться, а потом наверх, в этот устоявшийся запах бара.

За спиной открывается дверь и появляется метрдотель Игорь.

– Надышаться не можешь? Хорошо сегодня, весна. Однако тебе пора к станку! – он рушит моё солнечное настроение.

Я иду не через фойе с высокой до потолка пальмой, а через внутренний двор, где спускаюсь по винтовой лестнице вниз и оказываюсь в огромном подвале, заставленном ящиками с пустыми бутылками. Снимаю замки с металлической двери и захожу в своё подземное логово с разным товаром для бара. Быстро переодеваюсь и иду по лестнице к себе на третий этаж.

Тут я раздариваю букетики цветов на кухне, не забывая и нашего нового политического деятеля – посудомойку Инту, которая меня раздражала своей тупостью изо дня в день.

Запыхавшись, прибегает Андрей, и тоже с маленькими букетиками, у него безнадёжный роман с нашей поварихой, но они оба в браке. И оба играют в эту дурацкую игру.

В какой-то момент после одной из наших посиделок они немного расслабились и сейчас расхлёбывают, никому из них этого по-настоящему и не надо, а на работе приходится встречаться. Рабочие романы ни к чему хорошему не приводят, и не только с работницами, но и с клиентками, знаю по собственному опыту.

Это было прошлой осенью. В нашем баре к незнакомой худенькой девушке приставал какой-то плюгавый подвыпивший тип, пытаясь пригласить её на танец. Она ему отказала уже несколько раз. Он не отступал и нагло потянул её за руку, когда зазвучала очередная мелодия. Мне пришлось вмешаться.

– Эй, парень! Эта девушка пришла ко мне!

Он недоверчиво на меня покосился и отпустил её, пробормотав какие-то угрозы, на которые я меньше всего обращал внимание, – чаще всего они не исполнялись. Она благодарно посмотрела на меня и села в кресло возле бара.

– Вы знаете, я пришла сюда одна и ждала подругу, мы хотели вместе провести вечер, а та не пришла. И мне страшно, вдруг он будет меня караулить на улице!

Я пообещал выйти из бара вместе с ней, чтобы она была спокойна, тем более что она была очень мила.

Занятый приготовлениями коктейлей, я уже забыл о своём обещании, которое давал не раз при подобных обстоятельствах. Эти дамы благополучно находили себе новых кавалеров и отправлялись с ними в ночь. И только около полуночи, когда народ постепенно начал рассасываться по домам, я увидел, что она всё ещё сидит за стойкой и ждет. Если бы я пообещал с ней провести остаток вечера, я бы без всяких колебаний спустился вниз на склад, переоделся, сел в машину и был таков. Но я пообещал ей защиту, и увиливать было неловко.

Мы вышли вместе под руку, и она как в воду глядела – недалеко от входа стоял тот плюгавенький и с ним основательный крепыш почти одного со мной роста. «Ну вот, сейчас начнется», – только и успел я подумать, как они разом направились к нам. Она же еще сильнее ко мне прижалась, сковывая мои движения.

– Руку отпусти! – жестко сказал я. Но мне в голову уже летел кулак, увернуться я не успел, и он меня зацепил, пройдясь недалеко от виска.

Их проблема была в одном: они были пьяны, а бить таких – одно удовольствие. Их удары были размашисты, но неточны, и челюсть так и говорила: «Вам сюда!» Крепыш рухнул первым прямо на клумбу возле входа. Плюгавенький, увидев потерю, пытался сбежать, но я догнал его и подсечкой сбил с ног. Он сжался на асфальте клубком, ожидая, что я буду бить его ногами. Мне было противно, этот был из гнилой породы, я представил, как бы он пинал меня, окажись я на его месте. Поэтому я не мог отказать себе в удовольствии, заставил его подняться и на прощание от всей души влепил ему пендель в район копчика.

– Ещё раз увижу – будет плохо!

Тот второй, крепыш, спокойно лежал на клумбе и мирно посапывал. Марк вместе с Игорем стояли рядом.

– Быстро управился! А кто такие?

– Залётные какие-то, просто искали причину подраться!

Девицы уже не было, видимо, когда началась драка, она быстро ретировалась. Игорь посмотрел на меня сочувственно:

– Причину мы видели, когда ты побежал за вторым, она рванула в другую сторону! И тебе это было надо?!

Он был прав, мне этого было не надо.

Та девушка пришла на следующий день сразу после открытия бара, и меня почему-то это совершенно не удивило. Она смотрела на меня глазами, полными восхищения:

– Спасибо вам! Я вчера так испугалась, что убежала! Извините!

Я стал её рассматривать уже более внимательно, и вправду, вчера я не ошибся, она была очень хороша собой.

– Кстати, как вас зовут?

Она почему-то покраснела, словно я увидел её в бане, а мне так нравится женское смущение, которое видишь крайне редко.

– Рита! – и протянула мне свою тонкую, изящную руку. Рукопожатие оказалось на удивление крепким.

– Кофе? – предложил я.

– Не откажусь. Я тут рядом учусь в университете.

И тут я её вспомнил: это мы с ней вчера так мило друг другу улыбались, радуясь весне.

– А я тебя узнал, мы вчера встретились на улице!

– А я вас узнала ещё вчера! – Она посмотрела на часы. – Ой, мне надо бежать, у меня начинается лекция. Но я ещё обязательно приду!

И, не дождавшись кофе, который медленно, с шипением вытекал из аппарата в чашку, поспешила к выходу. После её ухода наверх поднялся Игорь.

– Твой приз приходил? Очень даже хорошенькая!

Я поставил перед ним кофе, который готовил для неё.

– Это не приз! Это головная боль!

Вечером она пришла опять, но уже с подругой, та тоже уставилась на меня как на какое-то чудо, видно, так подействовала расписанная в ярких красках отвратительная полупьяная мужская драка за самку. Но для них я был героем.

После смены я предложил довезти их до дома, мне это было по пути. Её подружка вышла недалеко от центра сразу за мостом, а Риту я повёз дальше и задержался где-то часа на два…

Для меня это было небольшой интрижкой, но она стала приходить ко мне каждый день, садиться напротив и смотреть на меня влюблённым, умоляющим взором. И это продолжалось изо дня в день, а потом она пропала.

Я был счастлив, что затмение в её мозгу прошло, и моя жизнь будет продолжаться так же относительно спокойно. Но через две недели она появилась снова и опять буравила меня своим взглядом, от которого мне негде было спрятаться. Сидела, молчала, и по её щекам скатывались слёзы.

– Ты понимаешь, что у меня жена и трое детей? – еще одного ребёнка я прибавил для большего впечатления. Она кивала и продолжала плакать. Нервы сдавали, я обратился за помощью к Игорю. Он потрогал на носу свою небольшую родинку, словно она могла ему что-то подсказать.

– Скажи ей, что ты хочешь от неё ребёнка, посмотрим на реакцию!

Так я и сделал. Она сразу же исчезла из моей жизни, так же как и появилась. Тут я поставил крест на рабочих романах. А однажды я случайно встретил её на улице под руку с тем самым плюгавеньким, из-за которого это всё и началось. И хотя она сразу меня увидела, сделала вид, что мы никогда не были знакомы.

Глава 17

С наступлением новых времен я занялся другими делами, помимо смешивания коктейлей. Но я боялся сразу оторваться от барной стойки и лишиться средств к существованию, к тому же тут были надёжные друзья, а в новом для меня деле всё было нестабильно и расплывчато. Когда мне надо было уезжать, я вместо себя оставлял в баре своего ученика. Сейчас мне надо было ехать в Стокгольм.

В стране штамповали новые паспорта двух видов: одни предназначались для потомков тех, кто въехал на территорию Латвии или родился во времена Советского Союза, другие – для тех, кому выпало счастье иметь одного из обоих родителей латышской национальности. Я стоял в очереди за фиолетовым паспортом негражданина Латвии; это было странный термин, изобретенный властями, который к тому же на английском звучал как инопланетянин.

В очереди по этому поводу слышались недвусмысленные реплики:

– Вот козлы, за независимость вместе голосовали, а как отделились, кинули нас!

Другой голос спокойно, без раздражения констатировал:

– Это нормально, это у них в крови! В своё время царя предали, Ленина охраняли, да во всём так – то зад лижут, то его подставляют, то ножом в спину!

Молча стояли только те, кто получал красные паспорта граждан Латвии. Потом одна такая правильная гражданка не выдержала:

– Моего деда ваши в Сибирь выслали!

Мужичок со спокойным голосом ответил:

– А моего красные латышские стрелки живым в землю закопали! Так что нам сейчас, поубивать друг друга?

Она не успокоилась:

– Так ехали бы к себе!

Мужичок опять так же спокойно ответил:

– А я и есть у себя! А вот вы – не знаю!

И она замолчала, захлебнувшись в своих эмоциях.

Мои родители с детства внушали мне эти дурацкие убеждения, что все люди равны и все друг другу братья, а каждый день нового времени доказывал обратное.

Я долго смотрел на полученный документ со своим новым именем: из Генриха я стал Хенрихс. Это услужливое «с» в конце моего имени раздражало, оно мне напоминало речь приказчиков гоголевских времён: что-с, чего изволите-с. Но делать было нечего – наступило время лакеев.

На границе таможенник долго изучал мой паспорт, потом подозвал к себе ещё кого-то, и они рассматривали его уже вдвоём, недоумённо переглядываясь. Один из них указал на надпись и спросил меня:

– Что это такое – негражданин?

Я пожал плечами.

– Это новая порода людей – инопланетяне, у нас в Латвии вывели.

За моей спиной выстроилась целая очередь, всё это было унизительно. В конце концов они что-то выяснили, шлёпнули в мой сомнительный документ разрешение на въезд и пропустили в страну. Ощущение было отвратительное, словно ты неполноценный человек. Я успокоил себя мыслью, что те, кто это придумал, пытаются хоть как-то возвыситься в этом мире, и это их единственная возможность.

Напротив шведского банка стоял памятник Карлу XII, прямо у его подножия был залит каток с искусственным льдом, где во время обеденного перерыва банковские служащие рубились в хоккей. Человек, с которым мне надо было пообщаться, гонял шайбу с завидным темпераментом, недаром говорят, что шведы рождаются с клюшкой в руках.

Счёт мне открыли за двадцать минут, мы успели даже поболтать о хоккее, и, тепло попрощавшись с банкиром-хоккеистом, я пошёл бродить по центру города. Для меня это был другой мир.

Трёхзвёздочный отель «Ортшольд» находился в двух кварталах от банка на Нюброгатан, 10. Из окна моего номера открывался красивый вид. Одному всегда скучно приезжать в чужой город, поэтому я воспользовался испытанным методом и пошёл в рекомендованный мне ещё в Риге ресторан неподалёку от отеля.

Рыбный шведский стол меня поразил своим разнообразием. Положив себе в тарелку горку копчёных креветок, я взял кружку пива и присел за столик возле окна. Пиво я не любил никогда, мне больше нравятся крепкие напитки, поэтому после пива я заказал текилу, с небольшими промежутками повторял и смотрел через широкое окно на улицу, наблюдая за пешеходами, на удивление легко одетыми для этого времени года.

С каждым стаканчиком мне становилось всё теплее, и Стокгольм мне нравился всё больше. Потом я дошёл до кондиции, когда мне надо было кому-нибудь позвонить, пообщаться, и я, как всегда, набрал Леру.

– Привет! Как там вы?

– У нас всё хорошо! Как ты? – она явно почувствовала мой усталый голос и догадалась, что я уже принял.

– У меня деловая встреча! – соврал я, чтобы не последовало наводящих вопросов. – Всё, целую, пока!

И оттуда, из-за моря, услышал то, что всегда так ждал:

– Я тебя очень люблю! Береги себя!

Какое счастье иметь умную и понимающую жену!

Выпив несколько порций текилы, я отправился в отель, по пути пытаясь прикупить ещё бутылку, но это было невозможно – обойдя вокруг несколько кварталов, я не нашел даже подобия водочного магазина. Поэтому я зашёл в маленький ресторанчик под самым отелем и выпил парочку стаканчиков. А из отеля опять позвонил.

– Лера, я уже в номере, не волнуйся.

– Ну, слава богу! Отдыхай!

И я спокойно заснул.

Утром в номер постучали. Натянув штаны и накинув рубашку, я открыл. Мне принесли завтрак, который я заказал с вечера. Яйца всмятку и свежевыжатый апельсиновый сок – для меня это самое лучшее дело с похмелья, если нет под рукой банки с пивом. Я быстро с ним расправляюсь, одеваюсь и спускаюсь по узкой лестнице, ведущей к выходу из отеля, где меня ждёт такси. Надо ехать в аэропорт, пора домой.

На следующий день утром я уже был на работе в баре, протирал бутылки, стоящие на настенных полках, и рассказывал Игорю с Марком о своих впечатлениях от Стокгольма. Игорь подвёл итог:

– Они построили социалистический капитализм!

– И мы сейчас построим! – с иронией добавил Марк. – Наш, местечковый!

Потом, когда мы с Игорем остались наедине, он мне сказал:

– Ты должен определиться – или здесь работать, или там. Ученика за себя оставлять не дело, могут быть проблемы!

Я кивнул, но вопрос оставил открытым, на это надо было окончательно решиться.

Государственные предприятия закрывались одно за другим и переходили в руки дельцов от титульной нации, которые почти за бесценок их сразу перепродавали западным фирмам, а те в свою очередь разрушали их до основания, превращая страну в банановую республику. Оставшихся русскоязычных, включая уборщиц и мойщиков машин, заставляли сдавать на категории знания латышского языка, и как бы ты хорошо ни знал латышский, шансов остаться на работе было немного. Тут дело было не в языке. Многие почувствовали себя изгоями, как в своё время чувствовали себя евреи в Германии. Доктора наук уже торговали морковкой на Центральном рынке, те, кто был пошустрее, уехали за океан в поисках новой родины, где в паспорте могло быть гордо написано, что ты гражданин США, а не русский или латыш.

За океан я не собирался – до доктора наук мне было далеко, а барменов и официантов там и без меня хватало. Экзамен на первую категорию я бы не сдал, поэтому принял для себя окончательное решение и на следующий день написал заявление об увольнении. Ощущение было такое, словно ты оттолкнулся и прыгнул ласточкой с десятиметровой вышки и не знаешь, войдёшь в воду без брызг или что-то себе больно отобьёшь.

Последний день на работе прошёл более или менее спокойно. Ближе к вечеру мы накрыли стол, налили по традиции в вазу из-под фруктов несколько бутылок водки и пустили её по кругу. Со мной за столом сидели проверенные друзья, которые в нужный момент прикрывали мою спину, и я отвечал им тем же. Что меня ждало дальше, я не знал, там были не друзья, тех людей называли компаньонами, а это разные вещи. За столом сидели Игорь и Марк, с которыми мы отработали в разных местах не один год, и расставаться было тяжело. Другие ребята были не настолько близки, но и с ними прошла часть моей жизни. Когда ваза была пуста, мы разбили её на счастье и вышли на улицу.

– Деньги сейчас нужны будут больше, чем когда-либо. Те качества человека, которые ценились до этого времени, канут в прошлое, обо всех будут судить по наличию бабок. Есть деньги – тебе ноги будут лизать! Нет денег – ноги о тебя вытирать будут. Вот видел, сколько сейчас блядей развелось? А потом все такими будут! Будут деньги – тебя все бабы любить будут, и влюблённая будет с тобой считать не звёзды в ночи, а твоё бабло. Хоть дерьмо лопатой кидать, лишь бы на этом хорошо зарабатывать, но и самому чтобы дерьмом не стать. И запомни: дали буханку хлеба, не пихай целиком в рот – подавишься, ешь маленькими кусочками! Это мне ещё мой учитель Август говорил, когда я метрдотелем начал работать. Да что я тебя учу! Сам уже всё знаешь. Давай обниму тебя на прощание! – мы с Игорем обнялись.

Марк крепко пожал мне руку.

– Помни одно – мы всегда рядом! И осторожнее там, в России, это тебе не Рига!

– Ты же знаешь, в своё время я священником мечтал стать, о духовной чистоте мечтал, потом писателем и бог знает кем ещё, но для меня это нереально, что вышло из меня, то вышло, поэтому, как ты говоришь, буду ковырять лопатой дерьмо!

В голове от выпитого было мутно, а на душе грустно. Я сел в машину, завёл её и уехал в новую жизнь.

Глава 18

На следующий день мы решили рвануть в Люксембург, до него отсюда было недалеко.

Чемоданы были собраны уже с вечера. Приветливый швейцар помогает мне их донести и уложить в багажник, за что получает несколько евро. Мы садимся в «мерседес». Он салютует нам на прощание рукой, я нажимаю на газ и срываю машину с места.

Через три часа мы уже сидим в маленьком кафе над обрывом метров в сто высотой, там, внизу, как на ладони видны линии узких улиц, черепичные крыши домов, длинный тонкий шпиль церкви. Слева от нас возвышается старинный арочный мост, которым давно уже никто не пользуется. Я спрашиваю у хозяина кафе:

– Что это там за строение?

Он не прочь с нами поболтать и становится нашим временным гидом, объясняя нам, что отсюда видно и как туда добраться:

– А там, где арки, старая тюрьма!

Мы его благодарим. По взгляду, который он бросает на Валерию, понимаю причину его обходительности. Уходить из этого кафе не хочется, панорама тут великолепная, сомневаюсь, что из этой старой тюрьмы была такая же. Но мы всё-таки встаём и идём в эти казематы.

Смотрю наружу через толстые металлические решётки одной из камер, вид так же прекрасен, как из того кафе. Понимаю, сидеть здесь было не сладко – за окном такая красота, а ты, как птица в клетке, видишь, а взлететь не можешь.

Хочу быстрее отсюда выбраться, мне совершенно не интересны эти камеры, мне больше по вкусу пятизвёздочный отель. Выход и вход тут один по очень узкой винтовой лестнице. Стоим и ждём минут пятнадцать, а любопытные туристы снизу прут и прут, словно тут в одной из камер висит картина «Мона Лиза». Лица у них довольные – где ты ещё сможешь попасть в тюрьму за десять евро и свободно оттуда выйти?!

И тут я вспомнил, что сегодня первое мая, и Жорж обязательно пошлёт цветы своей бывшей жене. Я не хотел от него отставать и поэтому, как только мы освободились из этого каземата, сорвал для Леры с клумбы рядом с тюрьмой симпатичный жёлтый тюльпан и театральным жестом протянул его ей:

– Сударыня, с первым мая вас!

Она опасливо посмотрела по сторонам.

– Тебе этот тюльпан может дорого обойтись!

К счастью, полицейских рядом не было, да и кому в голову могло прийти сорвать тюльпан с городской клумбы, разве только какому-нибудь приезжему вроде меня, поэтому я был спокоен.

Мы дошли до городского парка, он располагался в низине, и к нему надо было спускаться по скользким ступеням, держась за перила. Там находились какие-то современные шедевры местных художников в виде огромных разноцветных шаров, стоявших вдоль тропинок, пересекавших этот парк вдоль и поперёк. Побродив между этими шарами, мы решили всё-таки выпить где-нибудь по бокалу вина и стали подниматься наверх.

Это было что-то наподобие большого внутреннего двора, в котором разместилось с десяток кафе. Эхо сотен голосов ударялось о стены и улетало вверх, пугая голубей, которые без устали кружили над ним.

На мой вопрос:

– Что вы нам посоветуете попробовать из вашей люксембургской кухни? – солидный официант лет шестидесяти на секунду задумался, вскинув глаза к небу.

– Грибы с вином в сметане!

– И тогда, пожалуйста, еще по бокалу домашнего вина!

Он кивнул и убежал к другому клиенту. Через несколько минут заказ был уже на нашем столе. «Вот это скорость!» – с уважением подумал я, но потом, посмотрев по сторонам, заметил, что у большей половины посетителей стояло на столах то же самое, что и у нас.

– Лера, посмотри, работают просто как на конвейере, у них там, наверное, здоровенная кастрюля, из неё они всем и насыпают!

Но грибы оказались очень вкусными, как и домашнее вино, и мы не были разочарованы. Потом мы ещё немного прогулялись по старому городу и отправились обратно под Страсбург, где решили провести сегодняшнюю ночь.

Я долго не мог найти нужный поворот и несколько раз проезжал мимо. В конце концов я всё же выехал на правильную дорогу и подъехал к отелю. Оставив Леру в машине, я зашёл в здание. Ощущение было такое, словно меня тут ждали всю жизнь. Хозяйка мне что-то щебетала по-французски, но я ничего не понимал и просто улыбался как идиот. Потом я сходил за Лерой, и нас проводили в номер. Он напоминал мне мышеловку: три на три метра и туалет вместе с душем метр на метр, зато большая кровать, на которую можно было забраться, только протиснувшись вдоль стены.

Шкафа не было, зато были вешалки, прибитые к стене. Моему возмущению не было предела, Лера гладила меня по руке.

– Зато посмотри, какая вокруг красота, и главное, что мы тут с тобой вдвоём!

Она на меня действовала лучше любого психотерапевта, и я уже почти спокойно предложил: пойдём проверим, что это за хвалёный трёхзвёздочный ресторан.

– Пошли! – сразу согласилась она, и мы спустились на лифте вниз. Но ресторан в честь праздника первого мая не работал. «Так вот почему в гостинице были свободные места!» – догадался я. Мое первое желание было сразу уехать отсюда обратно в «Хилтон», к моему любимому завтраку. Но тут Валерия опять взяла меня за руку, и мы остались.

Мы сидели в фойе и не знали, чем заняться, как вдруг появилась хозяйка. Она несла на подносе зелёный салат, полголовки сыра, какое-то варенье, большую белую булку и бутылку красного вина. Как же мы были ей благодарны и уже ничуть не жалели, что приехали сюда. Целый вечер мы пили вино, целовались и мечтали о будущих путешествиях.

Утром меня разбудил необычайный будильник – за окном одновременно запели сотни птиц, встречая рассвет. Это было не просто пение, это был какой-то птичий крик восторга, от которого сон улетучился в один миг. Тут я наконец догадался, почему на табличке с названием отеля была изображена птичка с открытым клювом. Глупо было думать, что, закрыв окно, мы сможем избежать дальнейшего прослушивания этой какофонии – пение прорывалось прямо сквозь стекло и даже стены. Мы лежали с открытыми глазами и смотрели в потолок, ожидая, когда всё это кончится. Потом, как по сигналу, всё затихло, словно невидимый дирижёр дал знак всем замолчать. Я открыл окно и выглянул на улицу, из соседнего окна высунулся ещё один любопытный, мы посмотрели друг на друга и улыбнулись. Его волновал тот же вопрос: будет ли продолжение концерта? Я прыгнул к Лере в кровать, и мы снова заснули в полной тишине.

Когда мы спустились к завтраку, на столе стояли огромные банки с вареньем, нарезанные батоны хлеба и багеты, разные сыры, в общем, почти всё то же, что и вчера вечером, только без красного вина, хотя при желании можно было заказать и его. Я намазывал хлеб деревенским французским маслом, сверху вареньем из ежевики и думал: «Какой, на фиг, “Хилтон!”» Отпивал из большой кружки кофе, заваренный прямо в ней, и мечтал, чтобы так начиналось каждое моё утро. Как я люблю такую Францию!

Глава 19

Я снова пошёл в Русский музей и опять увидел её лицо на картине Александр Иванова. Это было как наваждение – я сразу вспомнил её глаза, мягкую, нежную улыбку и решил ей тут же позвонить. Во всех залах был значок с перечёркнутым телефоном, чтобы ничто не отвлекало от созерцания творений великих мастеров, пришлось выйти из зала в фойе. Я набрал её номер и долго слышал только гудки, потом к телефону подошла она. Мы не виделись уже две недели после нашей случайной встречи в кафе в Старом городе.

– Доктор Бахмане у телефона!

Тут меня немножко застопорило, но я быстро собрался:

– Добрый день, доктор. Это ваш пациент Генрих, я звоню вам из Питера!

Она спросила как-то строго:

– У вас болит зуб?

– Нет, доктор, сердце! – мне показалось, что там, далеко у телефона, она улыбнулась.

– На какое число вас записать?

– Я приеду послезавтра и сразу вам позвоню!

– Не опаздывайте, а то я вас больше принимать не буду.

– Доктор, простите! Меня же не было в Риге! – как всегда, честно врал я. И как всегда, мне верили.

– До встречи! – и она положила трубку.

Мне захотелось сразу же сесть в машину и рвануть в Ригу, но это было невозможно – было ещё много дел. Я вернулся в зал и ещё раз посмотрел на эту удивительную картину, которая напомнила мне о ней, всколыхнув что-то внутри. Что со мной, почему меня к ней так тянет? Ведь я влюблён в свою жену не меньше, чем в самый первый раз, когда её увидел! Что со мной творится?

Это не было обычной тягой к самке с привлекательными формами, мне просто хотелось её увидеть. Я отбросил эти размышления, тем более что докопаться до правды всё равно бы не смог, да не очень-то и хотел.

После зала с картинами Иванова иду смотреть Куинджи и вдруг замечаю потрясший меня в прошлый раз портрет старика со сколом на носу, с большой окладистой бородой, который смотрит на меня через окно, опираясь правой рукой на раму. Останавливаюсь в проходе в зал и замираю – он просто живой, ощущение такое, что он чувствует, что у меня на душе, и хочет что-то сказать. «С ума сойти! Как можно такое написать кистью?» – я поражён. Смотрит прямо мне в глаза и словно говорит: «Ну ты, братец, даёшь! Распутством занимаешься! Ходишь тут по музею, а мысли всё об одном!»

Подхожу ближе к этой поразившей меня картине и удивляюсь, почему её до сих пор не отреставрировали – это же не так сложно в наше время. И вдруг понимаю, что это задумка художника. Ночью при правильном освещении он будет казаться реальным, даже если ты подойдёшь к нему на расстояние вытянутой руки, и только этот скол показывал, что это картина, а не замерший живой человек.

Наконец добираюсь до любимой «Ночи» Куинджи. Она напоминает мне путешествие по Днепру, когда в августе ты лежишь в шезлонге на верхней палубе и любуешься луной, освещающей эту чернильно-черную ночь и узкие далёкие берега. Тот, кто этого не видел, может подумать, что это фантазия художника, но нет, это и есть натура. Сразу вспоминаю сочные арбузы, которые раскалываются сами по себе, стоит лишь дотронуться до них остриём ножа; запах сохнущего сена, который приносит ветер с берега, и тихую, спокойную воду, в которой отражается высокое небо.

В кармане жужжит телефон, я снова выхожу в фойе.

– Привет! Это Алексей, у нас переговоры в шесть вечера в «Невском Паласе», где ты остановился, они будут нас там ждать!

– Понял! – отвечаю я и кладу трубку. Этот звонок возвращает меня к реальности, у меня сегодня очень тяжёлый день и мне надо собраться в кулак. Сделать это совсем непросто – те, кто пригласил меня в «Невский Палас», очень богатые люди, сидящие на нефтяной скважине, а у меня, кроме амбиций, в кармане шестьсот долларов, и должен я этим нефтяным магнатам три миллиона. Ощущение не из приятных. Пытаюсь сосредоточиться, сидя напротив картины Айвазовского, и у меня такое чувство, будто я один из тех утопающих, что изображены на полотне. Потом решаю: «Будь что будет, всё скажу как есть! Вариантов нет, и кидать я их не собираюсь!»

Выхожу из музея и дохожу до Спаса-на-Крови, незаметно крещусь, глядя на икону перед центральным входом, и прошу удачи в сегодняшних переговорах, но внутрь не захожу.

Время у меня есть, и я не торопясь иду по Невскому проспекту в сторону отеля. В это время тут всегда толпа народа, все спешат после работы домой или хотят успеть пробежаться по магазинам. Это количество людей меня всегда поражало, город напоминал огромный муравейник, каждый бежит в свою сторону, и никто никому не мешает. Только тут я понял, почему им так нравится Рига – у нас они отдыхают от этой суеты. Но их хватает лишь на несколько дней, потом они задыхаются от нашего спокойствия, как рыба, выброшенная на берег, и по возвращении с удовольствием ныряют в этот привычный для них водоворот жизни. Я тут не задыхаюсь, а просто тону. Может, ещё и поэтому мне так нравится бродить по музеям, где я прячусь от этой сутолоки.

Как я ни старался идти медленно, всё равно на встречу пришёл первым, прошёл в фойе и сел у стойки бара, поглядывая на входную дверь. Потом появились мои компаньоны – Алексей, сын одного из руководителей нефтеперерабатывающего завода, и мой соотечественник из Риги, Ивар. Оба они были взволнованны и с тревогой ожидали, когда появятся наши кредиторы, которых мы никогда не видели в лицо – все вопросы я решал по телефону через знакомых и под их гарантии. Я успел у бара выпить рюмку водки, и она подействовала успокаивающе.

Когда они вошли, я сразу понял, что это именно те ребята, и поднялся им навстречу.

– Генрих! А это мои компаньоны Ивар, Алексей!

– Очень приятно! Роман! А это Сергей, – ответил один из них.

Я представлял, что увижу двух дедов, а это оказались ребята всего лет на десять старше меня.

– Ну что, мы бросим в номера шмотки и через полчаса встречаемся в баре внизу! Договорились?

Я поднялся в номер с Иваром, Алексей остался в баре прогнать свою неуверенность водкой. Ивар тоже сильно волновался:

– Что будем говорить?

– Только правду! Тем более что я не сомневаюсь, они уже знают про наши проблемы с возвратом денег. Ты же понимаешь, это не простые ребята, там по лицам видно – бывшие кадровые офицеры и, наверное, из разведки. Я же опытный бармен, у меня на них нюх!

Мои слова его совсем не обрадовали, лицо стало ещё более тоскливым.

– Мы хоть домой вернёмся?

– Не будь придурком! Тех, кто должен, не убивают, из них выжимают деньги! – и чтобы его окончательно успокоить, пошутил: – Тебя вначале пытать будут, чтобы узнать, где они лежат!

Лучше бы я этого не говорил – с чувством юмора у него сегодня было туго, после моих слов он даже как-то посерел, да и мне было невесело, я лишь хотел немного приободрить и его, и себя. Мы достали из мини-бара по маленькой бутылочке какого-то заграничного пойла, одним махом их опорожнили. Пора было спускаться вниз.

Отель «Невский Палас» открылся недавно, и его бар славился дорогими напитками и дорогими женщинами. Мысленно я подсчитывал, хватит ли мне денег на этот разговор и как долго он будет продолжаться. У самого входа стоял длинный стол, рассчитанный человек на двенадцать, и мои кредиторы ждали нас почему-то именно за ним. Мы ещё раз поздоровались и сели напротив них. Только я приготовился оправдываться, открыв рот и начав с фразы:

– Ну, у нас получается такая ситуация… – Роман не дал мне закончить.

– Мужики, о делах завтра поговорим! Сегодня мы должны познакомиться, – и, подозвав официантку, сразу сделал заказ, словно знал меню наизусть. – Нам всем по сто грамм «Луи XIV» и несколько шоколадок!

Потом он обратил внимание на компанию очень привлекательных женщин возле барной стойки.

– Девушки, я бы хотел пригласить вас к себе за столик, конечно, если вы не обременены какими-нибудь делами!

Одна из них переспросила:

– Всех?

– Ну конечно, всех! Нельзя же кого-то обижать!

И подразделение местных ночных бабочек в количестве десяти особей расселись за нашим столом. В любой другой момент я бы, конечно, обрадовался, а сейчас меня мучил вопрос: «Кто за всё это будет платить?» А когда Роман заказал им всем тот же коньяк, мне стало любопытно, сколько же он стоит, слишком уж красивой была бутылка. В глазах зарябило: один грамм – один доллар. Чтобы себя больше не загружать этим идиотским положением, я поднял бокал:

– За знакомство со всеми присутствующими! – и чокнулся вначале с кредиторами, а потом с каждой из девиц, имя же запомнил только одной – её звали Вероника, она сидела рядом со мной.

Я выпил залпом до дна, мои новые знакомые тоже. Девицы же только пригубили, как и положено в приличном обществе. Роман сразу попросил принести ещё, и я уже не дёргался, мне было безразлично, кто должен платить.

В зале звучала классическая музыка, Роман прислушался.

– Это фортепьянная соната Бетховена.

Моя соседка за столом отозвалась:

– Да! Номер четырнадцать.

У меня округлились глаза: проститутка с таким интеллектом! Как только зазвучала следующая мелодия, она опередила Романа:

– Шопен, ноктюрн номер два ми-бемоль мажор.

А он дополнил:

– Опус девять.

И они стали ждать следующую и сказали почти одновременно:

– Эннио Морриконе!

Мне оставалось только спросить:

– Вы что, из одной в консерватории?

– Генрих, расслабься, это умные девочки, насколько я помню, они в театральном учились!

А моя соседка с улыбкой добавила:

– И хорошо учились!

– Если я не ошибаюсь, мы с вашей компанией встречались в прошлый раз в «Юбилейной»? – спросил у неё Рома.

Она ответила ему с улыбкой:

– Не со мной, с моей однокурсницей, – и показала глазами на девушку в конце стола.

Я знал эту гостиницу, она была самой фешенебельной в Питере, как раз недалеко от Русского музея.

Хотя я выпил уже достаточно, хмель меня не брал, наоборот, после их краткого диалога я почувствовал себя ущербным – эта женщина была гораздо образованнее меня, по крайней мере, в вопросах музыки. И меня уже не удивило бы, если бы она смогла рассказать, на какие фракции можно разложить нефть – как раз в последнее время я засел за учебники, которые бы мне помогли разобраться в её переработке. Классическая музыка меня не особенно увлекала, в моем баре каждый день звучал рок и поп, и от этого мне больше всего нравилась тишина. На какое-то время я ушёл мыслями в себя, одновременно делая вид, что слушаю непринуждённую болтовню, и если видел, что их губы растягиваются в улыбке, я тоже растягивал губы.

Потом, словно очнувшись, я услышал, что разговор зашёл о живописи, и я сел на своего конька, пытаясь хоть в этом показать некую осведомлённость. Мои же компаньоны пили молча, снедающий их страх начинал меня раздражать – всё равно за всё придётся отвечать мне. Они напоминали мне груз на воздушном шаре, из-за которого он не может взлететь. Я повернулся к Алексею и сказал:

– Не пора ли тебе домой, к жене?! Ты всё равно в картинах ничего не понимаешь! – Это прозвучало почти как приказ, и как же он обрадовался, его лицо просто засветилось, словно пришло помилование и казни не будет.

Он сразу же стал извиняться перед всеми за то, что ему надо уйти, и быстро скрылся за стеклянной дверью. Рома посмотрел на меня каким-то испытующим взглядом, он сразу понял, что я его отослал. Потом я так же отослал Ивара. И с сожалением вспомнил своих друзей по бару, которые стояли друг за друга горой, а не этих трусливых слизняков, с которыми приходилось заниматься новым для меня делом.

Роман словно видел меня насквозь.

– От ненужного балласта избавляешься? Правильно, нам такие грустные не нужны! – и понятливо усмехнулся.

Его компаньон, казалось, приехал сюда просто развлекаться, а не выбивать из меня три миллиона. По обе стороны от него сидели две симпатичные девочки, которых язык не поворачивался назвать шлюхами, любому было бы нестыдно появиться с ними на улице, мужики вслед обязательно оборачивались бы.

Рома спросил:

– А чем ты раньше занимался?

– Если сейчас я на заводе расщепляю нефть по фракциям и продаю, раньше делал всё наоборот – смешивал и продавал!

Он посмотрел вопросительно.

– Барменом я работал в Риге, есть там такой бар «Ленинград».

Компаньон Романа аж подскочил на месте и впервые заговорил:

– Был я там, классный бар, – он посмотрел на меня внимательно. – И тебя я вспомнил, вот, думаю, физиономия знакомая. Мы с тобой о летающих тарелках говорили, про инопланетян. У вас ещё швейцар там был чемпион по боксу, даже имя его помню – Марком звали, и метрдотель такой интеллигентный. Мы пока в Риге были, каждый вечер у вас сидели. Ну надо же как бывает, три года с тех пор прошло!

Сколько ни пытался я его вспомнить, у меня не получалось, просто с улыбкой покачал головой – таких, как он, с которыми мне приходилось болтать вечерами за стойкой, было слишком много.

Вскоре классическая музыка сменилась на популярную, и моя соседка-актриса потянула меня танцевать. Танцевать мне не нравилось никогда, но сидеть за столом уже тоже порядочно надоело. Я поднялся, она взяла меня под руку, и мы вышли на площадку, где уже топтались несколько пар. Ребята тоже поднялись из-за стола и присоединились к нам; со стороны можно было подумать, что мы влюблённые пары, если бы не оставшаяся орава нарядных красоток за столом. Эта музыка мне нравилась больше, чем та классика, по крайней мере, под неё можно было прижать к себе красивую женщину. Я чувствовал молодое тело Вероники сквозь тонкое платье, она не отстранялась, показывая этим, что сегодня хотела бы уйти со мной. Я тихонько сказал ей на ушко:

– У меня денег только на трамвайный билет!

– А денег и не надо! – так же тихо на ухо сказала она.

Я удивлённо посмотрел на неё: неужели я так ей понравился? Она сразу поняла мой немой вопрос.

– Рома за всё уже заплатил, на сегодняшний вечер я твоя!

Танец закончился, я отвёл её к столу, а сам подошёл к стойке бара:

– Можно водки, сто?

Роман тоже поднялся и подошёл ко мне:

– Ты, я вижу, не гурман, коньяк не понравился.

– Нет, что ты, коньяк великолепный, но от выдержанного утром башка болеть будет, по опыту знаю!

Он посмотрел на бармена:

– И мне сто водочки!

Выпендрёж кончился, началась нормальная русская пьянка.

Уже поздно ночью в окружении ночных бабочек мы вывалились из бара на улицу подышать свежим воздухом. Мне было на редкость комфортно, я уже забыл про какой-то долг, рядом были роскошные женщины, которые целый вечер посвящали меня в театральные интриги, плакались о своей неудавшейся карьере и проклятом времени, которое разрушило их мечты. Они были больше похожи на японских гейш, чем на наших рижских дешёвых шлюх.

Утром я проснулся от жуткой головной боли и шума льющейся воды из душа. Потом оттуда вышла обнажённая Вероника. Как она была хороша и, наверное, даже очень нужна в этот тяжёлый для меня момент! Но она не легла рядом со мной, а быстро оделась, посмотрелась на себя в зеркало, проверяя, всё ли в порядке у неё с лицом.

– Может, останешься? – еле ворочая сухим языком, попросил я.

– Не получится, мне нужно в театр на пробу! Вчера надо было думать, а не отрубаться. Скажи спасибо, что я тебя раздела!

Но у дверей остановилась, подошла к мини-бару, достала оттуда бутылку холодной минералки с газом и протянула мне:

– Пей, отпустит! Ты мне нравишься, стихи свои мне вчера читал, о жене рассказывал! Ты милый! – и быстро вышла из номера, оставив меня наедине с моральным похмельем.

Значит, точно был в хлам, если начал о жене рассказывать. Если бы я был дома в таком состоянии, то лежал бы до обеда и даже не думал подниматься, но тут надо было идти завтракать и попытаться прийти в себя как можно быстрее. Все мои вещи были аккуратно сложены на стуле, а не лежали кучей на полу, как это часто бывало со мной. С благодарностью думаю о Веронике: «Заботливая, как жена! Интересно, сколько ей заплатили?»

В лифте со мной едет толпа народу, все спешат к завтраку, словно он скоро закончится, а времени едва ли половина восьмого.

В ресторане на столе истинно русское изобилие, стоят даже вазочки с чёрной и красной икрой. В любое другое время я бы обязательно полакомился ею, а сейчас от одного вида еды меня чуть ли не тошнит. Я наливаю себе в бокал «Советского шампанского» и сажусь за столик у окна, чтобы можно было наблюдать, что там за окном. Весь Невский забит машинами, все давно уже куда-то едут, а я смотрю тупым взглядом через стекло, и мне больно даже думать. Я злюсь сам на себя: «Проклятый „Луи ХIV“, пил бы водку, голова бы так не раскалывалась!» Постепенно шампанское начинает действовать как хорошая таблетка, и всё вокруг обретает другие цвета. Понимаю, уехать придётся только завтра, и то, если вопрос с долгом как-то решится. Одна головная боль ушла, на смену ей пришла другая.

В зал зашёл Роман, профессионально окинул всех взглядом, сразу вычислил, где я сижу и пошёл в мою сторону.

– Привет! Ну, как здоровье?

Показываю на пустой фужер из-под шампанского:

– Уже лучше!

Он отправляется по проторенному мною пути и возвращается с двумя полными бокалами.

– Рома, в отношении нашего вопроса…

Он прерывает меня:

– Сегодня никаких дел, всё завтра!

Завтрашний день меня интригует, но почему-то не пугает. Мы выпиваем по нескольку фужеров шампанского, съедаем по омлету и отправляемся в свои номера досыпать, договорившись встретиться вечером в баре.

Только я успеваю закрыть глаза, как мне снизу звонит портье:

– Вы будете продлевать номер?

Отвечаю согласием и проваливаюсь в чёрную бездну сна, из которой выползают какие-то кошмары.

В середине дня меня опять будит телефонный звонок:

– Это я, Алексей, ну, как там? Мы тут с Иваром в конторе!

И Ивар втихую, даже не зайдя ко мне, смылся. Так и хочется спросить, как они там, не обделались ли от страха, но сдерживаю себя.

– Ждите и звоните, когда придет перечисление. Если что не так, дайте знать, я остаюсь ещё на один день! И привезите мне денег – я без копейки! – и вешаю трубку. И опять ложусь спать.

Около шести вечера вылезаю из-под одеяла и иду в душ. С наслаждением стою под ним, ощущая, как вода смывает с меня вчерашний вечер. Вся ванная заполняется паром от горячей воды, наконец я оттуда вылезаю, сушу феном волосы и ощущаю, что снова готов к бою.

Мои кредиторы уже порядком размялись и с улыбками встречают меня в баре. За их столом сидят три лучшие красотки из вчерашней компании женщин, одна из них – Вероника.

Повторяется вчерашний день в миниатюре, только уже все, кроме женщин, пьют водку, тех опять балуют дорогим коньяком. Никаких разговоров о наших делах, только Рома спросил:

– Говорят, вас там латыши прижимают?

– Да, в общем-то, особенно не прижимают, просто есть профессии, где негражданам работать нельзя, и если ты не знаешь в совершенстве латышский, тоже кой-куда все дороги закрыты.

– Ну, то, что надо знать язык страны, в которой ты проживаешь, это и ежу понятно! Но ведь, насколько мне известно, во многие места у вас, если ты не латыш, просто не попадёшь! Если хозяин титульной нации, то он набирает только себе подобных, не так ли? У вас, говорят, даже новая профессия появилась – латыш; открыл фирму русский и ищет себе директором подходящего латыша, чтобы проблем было меньше! – Тут я понял, что Роман знаком с нашей ситуацией дома не хуже, чем я. – А не проще взять и уехать оттуда?

Немного подумав, я сказал:

– Пусть я говорю и думаю по-русски, понимаешь, там мой дом, там моя родина, нас и тут будут считать чужими!

Он понимающе кивнул.

Тут вдруг Вероника подняла бокал:

– А у меня сегодня праздник, меня приняли на службу в театр!

И все потянулись к ней с бокалами, поздравляя и желая успеха на сцене. «Господи, – думал я, – как у человека может поменяться жизнь в один день – утром она ушла из моего номера ещё мечтающей о новой жизни путаной, а сейчас она уже актриса, и, может, через много лет я буду всем с гордостью рассказывать, что мы с ней были знакомы, конечно, умалчивая при каких обстоятельствах познакомились».

Сегодня долго засиживаться не стали, я попрощался с ребятами, договорившись встретиться утром в ресторане, а сам пошёл проводить Веронику до такси. На прощание она оставила мне свой телефон и нежно приложилась губами к моей щеке:

– Спасибо! Ты и вправду милый, если приедешь в Питер – позвони, я тебя приглашу на спектакль!

Утром я проснулся бодрый и свежий, меня мучил только один вопрос: почему они всё время откладывали этот главный разговор. Я долго смотрел на своё отражение в зеркале. Выглядел я для своих тридцати двух лет неважно – мешки под глазами, одутловатость от двухдневной пьянки и какое-то противное ощущение, словно вывалялся в грязи. «Приеду домой, с выпивкой надо завязывать», – в очередной раз ставлю перед собой совершенно нереалистичную цель.

Нефтяники были уже в ресторане. Я нервничал, и меня мучило любопытство, отчего они тянули эти два дня и не вступали ни в какие переговоры, развлекая себя девочками и бухлом. Они сидели за тем же столом, опять с шампанским и приветливо помахали мне, чтобы я подошел.

Мне было не до еды, я сразу направился к ним, мы пожали друг другу руки, и Роман, не дав мне даже открыть рта, сказал:

– В общем, всё в порядке, деньги отдашь как сможешь. Конечно, постарайся побыстрее! – и добавил, словно прочитал мои мысли: – Нам только сегодня всю информацию о тебе прислали, поэтому мы тут и кутили, а сегодня обратно в Нижневартовск летим, у нас же тоже семьи, как и у тебя, правда, дети намного старше. Родители у тебя хорошие… Так что не волнуйся, работай!

Меня сразу отпустила напряжённость, которую я загнал глубоко внутрь.

– Спасибо! Как только всё решу, сразу отдам!

И почему-то очень захотелось водки. Но эту мысль я тут же прогнал: сегодня надо было возвращаться домой. Мы ещё немного посидели, после чего тепло попрощались, я поднялся в номер и стал собирать вещи.

На трюмо под зеркалом лежал обрывок бумажки с номером телефона Вероники. Немного подумав, я позвонил:

– Здравствуйте! Веронику можно попросить к телефону?

И женский голос, по всей вероятности, её матери, с гордостью мне ответил:

– Она на репетиции в театре! Что ей передать?

И я положил трубку. «Не соврала!»

Все матери в этом мире одинаковы, их всегда волнует, где мы ходим, чем занимаемся, кто нам звонил, и, конечно, очень нами гордятся, когда у нас что-то в этой жизни получается. Потом звоню в офис и слышу счастливый голос Алексея:

– Деньги пришли! И мы их сразу же перечислили в Нижневартовск.

Вот сейчас я стал по-настоящему спокоен. Но ребятам не звоню, пусть это будет приятным сюрпризом, когда они прилетят к себе в Сибирь.

Безумно люблю Петербург, но ещё больше мне нравится моя маленькая уютная Рига, и не потому, что она красивее, просто там мой дом. Поэтому даже не захожу в офис, по пути на Фонтанке забираю Ивара и быстрее из города, хочется засветло успеть домой.

Восемь часов езды для молодого мужика – это простое дело, но когда ты два дня издевался над своей печенью, дорога утомляет и глаза начинают слипаться. Пока стоим на границе, начинаю дремать и уже почти вижу сон, но Ивар осторожно меня будит, показывая, что очередь из автомобилей движется вперёд. Проезжаю десять метров, останавливаюсь и снова начинаю клевать носом, смотрю по сторонам, где можно выпить кофе. На этой границе нет ни одной забегаловки. «Выпью на нашей, – успокаиваю себя, – иначе не доеду». Только через час мы проезжаем эту границу, на нашей тоже вереница машин, но тут всё равно быстрее – из нашей страны нечего вывозить, кроме древесины.

Уже через пятнадцать минут мы с Иваром пьём обжигающий кофе на нашей стороне, я выпиваю две чашки, и у меня появляется ощущение, как будто я сейчас взлечу. Снова садимся в машину, и я вжимаю педаль газа в пол. Через три часа мы дома.

Я моюсь в своём душе, и мне кажется, что вода смывает с меня всё, что во мне накопилось ненужного. Потом сажусь за стол и ем самую вкусную в мире еду, которую приготовила любимая женщина, а после этого растягиваюсь на нашей большой кровати во весь рост и засыпаю под крики своих дерущихся мальчишек, и это меня убаюкивает лучше, чем пение райских птиц. Наконец я дома.

Глава 20

К сожалению, продлить номер ещё хотя бы на один день было невозможно. Радовало только то, что Лере не надо собирать вещи, – вчера мы достали из чемодана только зубные щётки и пасту. Лифт был настолько маленький, что поместиться в нём вдвоём и с багажом было невозможно, я оставил Леру наверху, а сам отправился с ним вниз. Было как-то грустно отсюда уезжать, от этой любезной хозяйки, от этих больших банок с домашним вареньем и вкуснейших домашних булочек, которые пекли прямо здесь, и не из мороженого теста, а из самого что ни на есть ручного замеса (это я подглядел в окно кухни, как пекарь вечером работал с ним на большом столе, обваленном мукой), и доброго местного Эльзасского вина.

Валерия спустилась вслед за мной, по её глазам было видно, что она чувствует то же, что и я. Хозяйка вышла нас проводить и приглашала обязательно её навестить, хотя бы просто выпить с ней чашечку кофе. Это было очень трогательно, хотя я понимал, что это просто маркетинговый ход. И я отлично знаю, что мне тут будет хорошо только один день, потом мне станет скучно и будет всё раздражать, но сейчас мне было грустно отсюда уезжать.

Когда мы отъехали на несколько сот метров, я остановил машину и посмотрел на отель, пытаясь получше его запомнить, решив ещё раз обязательно в нём остановиться, а потом поехал дальше, вздымая клубы пыли на этом неасфальтированном участке дороги к трассе на Страсбург.

– Ты знаешь, мне кажется, что в прошлой жизни я жила во Франции, – задумчиво сказала Валерия.

– Не сомневаюсь, что ты была королевой, а я влюблённым в тебя пажом, но так как тогда у нас никаких шансов не было, нас опять спустили на землю, и я снова тебя нашёл!

Она улыбнулась:

– Может быть!

А я в этом почти не сомневался.

Страсбург мне очень нравился, но уже хотелось чего-то нового, мне становилось тут скучновато, тем более что Жорж был всё время занят на своей работе, где принимал жаждущих жить подольше. А профессия геронтолога обязывала его быть внимательным к пожилым людям, и эти дряхлые, цепляющиеся за жизнь старики, уже почти никому не нужные в этом мире, жили только благодаря своим большим накоплениям. В основном это были женщины. Те, кто мог передвигаться самостоятельно, приходили к нему в частный кабинет в центре города возле самой реки два раза в неделю, а тех, у кого ноги уже отказывали, он принимал в клинике геронтологии, которая становилась им домом до самой их смерти. И тут они его донимали с шести часов утра до позднего вечера, жалуясь:

– Доктор, вы знаете, я что-то не очень хорошо себя чувствую! – И это говорит древняя бабуся, которой перевалило за сто лет.

Жорж смотрит на неё удивлённо:

– Выглядите вы прекрасно! У вас что-то болит?

Она же уже забыла, зачем к нему прикатила на своей электрической коляске.

– Погода сегодня хорошая? Не правда ли?

И он вторит ей:

– Да! Просто великолепная, вы можете прогуляться.

И она уезжает обратно в свою комнату. Это продолжается изо дня в день, он практически живёт среди стариков, которые надоели всем, кроме него и тех, кто с ним работает.

– У меня в Ницце живёт мать, ей девяносто два, и она обслуживает себя сама, и когда я к ней раз в год, весной, приезжаю и пытаюсь дать ей какие-то советы, она мне отвечает: «Что ты можешь в этом понимать? Вот мой доктор, тот знает всё! Если мне что-то потребуется, я обращусь к нему!» И мне приходится покорно соглашаться, скрывая от неё, что он всегда звонит мне в клинику и советуется, что ей лучше прописать – ведь он проходил у меня практику и считает меня своим наставником, и ответственность за мою мать грузом лежит на его плечах. Для меня это, конечно, хорошо – я полностью спокоен, а вот ему не очень, – как-то поделился со мной Жорж.

Я набрал номер Жоржа, и он сразу ответил:

– Кабинет доктора Полонского.

– Жорж, это я! Мы хотим сегодня уехать, где-нибудь покататься, поближе к югу.

– Генрих, подождите до завтра, не уезжайте! Я сегодня буду пораньше!

– Конечно, Жорж, мы уедем завтра! Встретимся в «Хилтоне».

– Вуаля! – и он повесил трубку, продолжая любезно беседовать с какой-то старушкой.

– Мы остаёмся до завтра, – оповестил я Валерию, и она была рада провести ещё один вечер с нашим другом.

Этот летний ресторанчик находился на самом берегу канала, возле места, где перекрывались шлюзы. Попивая вино, можно было наблюдать за проплывающими мимо речными корабликами, полными туристов. Пока шлюз наполнялся водой, они с завистью смотрели, как мы с наслаждением потягиваем розовое вино, сидя в столь уютном месте. Они уплывали дальше, потом приплывали другие, и всё повторялось снова. Я даже не сомневался, что они обязательно потом будут искать этот ресторанчик, чтобы оказаться на нашем месте. Я позвонил Жоржу и сказал, где мы находимся. Он ответил, что ему знакомо это место и он скоро будет.

Ждать его пришлось недолго, но мне он показался очень возбуждённым, таким я его ещё не видел.

– У тебя что-то случилось? – осторожно поинтересовался я.

Он посмотрел на Валерию, словно сомневался, стоит ли говорить при ней. То, что она ему очень нравится ещё с первой нашей встречи, я видел всегда. Но всё-таки он начал рассказывать:

– Сегодня я встретил женщину, из-за которой ушёл от жены. Она пришла навещать свою мать, которая живёт у нас в клинике уже больше года. Раньше я её ни разу не видел – у нас же много пациентов и врачей тоже, а с её матерью работал один из моих коллег!

Он явно очень переживал.

– Она почти не изменилась с тех пор, такая же красивая!

Нам принесли ещё одну бутылку розового Анжуйского, официант откупорил ее и налил Жоржу, тот, побалтывая вино в бокале, сделал вид, что его попробовал, но я видел, что он был весь погружен в свои мысли.

– Хорошо! Разливайте! – для такого эстета, как он, это было нетипично.

– Мы с ней столько времени не виделись! Я даже думал, что с ней что-то случилось, а позвонить ей не мог. Я её так часто вспоминал!

И вот спустя столько лет он впервые нам открылся, это было как признание, что мы для него очень близкие люди.

– Мои родители были эмигрантами первой волны из России, они приехали сюда, бросив у себя на родине, в Западной Украине, всё. Поскольку они были дворянами, шансов остаться в живых у них практически не было, и отец решил – надо бежать. Они добрались до Чёрного моря, а оттуда на каком-то корабле вместе с такими же, как и они, приплыли в Ниццу. Моя мать тогда сказала отцу: «Я бы мечтала тут жить!»

Но кто же с ними считался, их всех отправили в шахтёрский городок Хомекоурт, где требовалась рабочая сила.

Так мой отец, потомственный дворянин, спустился под землю в забой. Через год родился я, и отец сразу же решил всё за меня, сказав матери: «Он станет врачом, мне в роду рабы не нужны, и я сделаю для этого всё!»

И он сдержал своё обещание – когда пришло время, меня отправил в Страсбург, в Университет Луи Пастера, где я с отличием сдал вступительные экзамены и был принят без оплаты за обучение. Мои родители были довольны, да и мне в этом городе нравилось. Это была не та глухая провинция, где мы с мальчишками гоняли мяч или дрались. Тут было всё по-другому: красивые женщины, дорогие машины, здесь был другой мир.

Правда, моя мать сделала всё, чтобы привить мне любовь к классической музыке, поэтому, когда мне было уже восемь, родители купили старенькое пианино, и она научила меня музицировать. Чтобы не ушёл родной язык, мы дома говорили только по-украински, это помогало осознавать, что ты славянин, что ты русский. Конечно, отец мечтал когда-нибудь вернуться на родину, но с каждым годом понимал, что это будет невозможно. Наверное, и поэтому, чем больше он это чувствовал, тем сильнее старел. Конечно, этому виной была и тяжёлая работа на шахте.

Его не стало, когда я был на третьем курсе. Вот тогда я по-настоящему осознал, что для меня значил отец и что он для меня сделал.

Тут Жорж замолчал, растрогавшись от воспоминаний, потом поднял бокал.

– За моего отца! Дай бог ему царствия небесного! – сказал он на своём красивом украинском языке и чуть погодя продолжил: – Учиться на медицинском – всегда трудно, времени на отдых практически нет, ты вгрызаешься в науку, понимая, что в этом и только в этом твоё будущее. И всё-таки у меня нашлось время, чтобы встретить её.

Был выходной день, она вышла из магазина женской одежды со множеством свёртков в бумажных пакетах. И тут один из пакетов лопнул, и все свёртки оказались на мостовой. А я как раз бесцельно гулял по городу, проветривая мозги, забитые учёбой. Но, увидев это, я быстро подошёл и стал ей помогать собирать свёртки. Через мгновение из магазина выскочил его владелец и с извинениями: «Мадам Мари, простите, это моя вина!» – тоже стал помогать. Так я впервые услышал её имя, ещё толком не разглядев её лица. А когда увидел, то просто замер и растерялся, как она была хороша. Хозяин магазина положил мне на руки часть свёртков, быстро сбегал за пакетами и, вернувшись, разложил всё, продолжая извиняться. Она не обращала на него внимания и изучающе смотрела на меня: «Спасибо вам за помощь!» Я кивнул и предложил помочь ей всё донести. Она согласилась. Я шёл рядом и не знал, как мне начать разговор, был в каком-то страшном смущении. Тогда начала она: «Мне кажется, вы студент?»

Как она этим меня обрадовала, ведь я мог вот так молча проводить её до дому и просто уйти, больше её никогда не увидев. «Да, я учусь на медицинском в университете!» – «Это очень достойно! Как вас зовут?» – «Простите, я не представился, Жорж».

Её речь и манера держаться говорили, что она не из простого сословия, в ней чувствовалась какая-то недоступность. «Можете называть меня Мари».

Мы остановились возле большого дома с массивной резной дубовой дверью и стеклом с ажурной решёткой. «Большое вам спасибо, Жорж! До свидания!» – нежно улыбнувшись на прощание и забрав свои пакеты, она скрылась за этой дверью, а я понимал, здесь – вход в другой мир и он мне недоступен.

Я шёл в свою крошечную квартирку и фантазировал: «Вот вдруг она заболеет, а я врач, придёт на приём – а там я!» Но так долго ждать я не мог и по возможности приезжал и гулял в окрестностях её дома, рассчитывая на случайную встречу. Почти так и получилось. Однажды она вышла из своего подъезда и направилась прямо ко мне: «Добрый день! Я уже две недели наблюдаю за вами через окно – вы, как часовой, приезжаете сюда в одно и то же время, у вас, наверное, как раз кончаются занятия. Вы случайно не меня караулите?»

Таким красным я не был, наверное, никогда в жизни, хотелось сказать: «Нет, нет, что вы, у меня тут дела!», но я собрался с духом и признался: «Вас!»

Она внимательно на меня посмотрела, словно пытаясь заглянуть в мои мысли: «Ну, пойдёмте тогда прогуляемся!»

Ох, и что я ей только тогда нёс, пытаясь понравиться, и мне это удалось. Я понимал, что она старше меня, но она была прекрасна, а я первый раз влюбился. И мне повезло, она была уже в разводе, и детей у неё не было. Каждый день после занятий я стоял солдатиком возле её подъезда и ждал, когда она выйдет, и она выходила. Прошло больше месяца, пока она не пригласила меня к себе и больше уже не отпустила. Она была первой и, наверное, лучшей женщиной в моей жизни и после окончания университета стала моей женой.

Это были очень счастливые годы, но, к сожалению, у нас не было детей. Хотя меня это не слишком огорчало, наша разница в двадцать лет делала ребёнком меня, и мне это нравилось – всё её внимание доставалось только мне.

Жорж замолчал, разглядывая пассажиров на проплывавшем кораблике, потом продолжил, словно вспоминая:

– Николь пришла ко мне на приём со своей дочкой. Когда она только зашла в кабинет, я почувствовал, что между нами словно проскочила искра. Это была красивая женщина с великолепной фигурой, и к тому же она была моей коллегой, правда, в области психотерапии. Я посмотрел тогда её ребёнка, сделал анализы и назначил новую встречу на следующий день. Она ушла, а я почему-то начал тогда думать о ней. Так всё и началось. Назавтра я предложил ей выпить вместе чашечку кофе, а через две недели мы уже сняли номер в загородном отеле, где провели весь день, вернувшись лишь вечером. Моя жена Мари уже с первого дня почувствовала, что со мной что-то не то. Мне-то казалось, что я самый умный и об этом никто не узнает. Но чем дальше, тем больше – нам уже было мало встречаться раз в неделю, и мы пытались ускользнуть из своих семей, чтобы почаще видеть друг друга. Если муж Николь не обращал на это внимания, а может, ничего и не чувствовал, то моя жена очень переживала и однажды сказала мне: «Жорж, ты подарил мне волшебное время любви, и я не хочу смотреть, как она уходит. Мне очень больно, но мы должны с тобой расстаться!»

Я обнимал её и слёзы ручьем текли из моих глаз, она мне была безумно дорога, но она была непреклонна. И я переехал от неё в этот дом, где сейчас моя квартира и мой кабинет. Всё, чего я достиг в этой жизни, – это её заслуга.

Николь стала приезжать ко мне сюда, теперь для нас всё стало проще, но меня начинали мучить сомнения, нужно ли мне всё это. Когда она сказала мне о своей беременности, я не мог быть уверен, что это ребёнок от меня – она же работала, как говорят, на два фронта, и… кто его знает. Я тогда предложил ей сделать аборт, она поняла мои мысли и сказала, что больше ко мне не придёт! Так за короткое время я потерял двух близких женщин. Наверное, меня Бог наказал за моё непостоянство, но тогда он должен был бы наказать почти всю Францию! – воскликнул он с возмущением.

– Потом я встретил Лиззи из Швейцарии, всё тот же сценарий: муж, дети, как наваждение какое-то в моей жизни.

Жорж разлил по бокалам вино и произнес тост:

– За прекрасных женщин, которые сводят нас с ума!

Мы выпили, и Жорж продолжил:

– И вчера я встречаю Николь в нашем заведении, она пришла навестить свою мать. Как увидел её, сразу всё вспомнилось. Мы договорились назавтра встретиться!

Меня уже давно удивляла французская любвеобильность, с которой я был знаком только по книгам, но после знакомства с Жоржем мне показалось, что я невнимательно читал, и их чувства переливаются через край подобно игристому шампанскому. Недаром его тут создали как символ их чувственности, хотя изобрел его монах.

– Как раз хорошо! Мы поедем дальше, а у тебя будет интересная встреча! – порадовался я за него.

– Несомненно, встреча будет интересной, но опять та же история – она живёт с мужем, – грустно сказал он.

Каждое расставание с Жоржем вызывает у меня печаль, мне почему-то кажется, что мы покидаем его в одиночестве. Мы прощаемся возле его дома, а сами идём вдоль набережной и любуемся красивыми подсвеченными фасадами домов на другой стороне реки и болтаем об удивительных поворотах нашей жизни.

Навстречу нам попадаются редкие парочки, тут можно ходить безбоязненно – появившиеся не так давно чернокожие промышляют по вечерам в самом центре города, недалеко от собора на площади. И всё-таки возле моста мы встречаем стайку этих ребят. Они стоят под мостом, и в темноте поблёскивают их белоснежные зубы, которым я всегда поражался, – есть там нечего, а зубы всем на зависть. На всякий случай засовываю руку в карман, где у меня лежит складной швейцарский нож, и зажимаю его в кулак – если что, так удар получится более жёсткий. Но они, услышав не французскую речь, нас не цепляют, и мы проходим мимо. Они молчат, и в темноте светятся только их зубы – похоже, они улыбаются. Валерия ослабляет руку, которой она в испуге схватилась за меня.

– Кажется, что Страсбург из французско-еврейского города через несколько лет превратится в нечто другое! – комментирую я встречу с темнокожими ребятами. – А ещё несколько лет назад их тут не было вообще!

Валерия мне напоминает:

– Ведь в Риге уже появился один арабский магазин.

И я понимаю – скоро и у нас будет то же самое, если будет европейское пособие по безработице, да ещё оправдается прогноз о глобальном потеплении и морозы отступят. «Пусть уж лучше будут морозы», – решаю я и закрываю для себя эту тему – всё-таки мы на отдыхе. До отеля идти ещё далеко, и я поддаюсь соблазну, увидев на стоянке свободное такси.

Через десять минут мы подъезжаем к ярко освещённому «Хилтону», и швейцар услужливо распахивает двери. Я провожаю Леру в номер, а сам спускаюсь в лобби-бар, мне хочется ещё выпить. Таких ночных любителей пропустить перед сном пару стаканчиков тут хоть отбавляй. Присаживаюсь в свободное кресло возле бара и заказываю двойной виски с содовой. Мне хочется общения, но тут перекинуться словом не с кем, быстро выпиваю и ухожу, все-таки завтра в путь.

Валерия удивлённо спрашивает:

– Почему так рано?

– Там скучно! – скидываю с себя одежду, ныряю под одеяло, обнимаю её и думаю: «Вот это женщина! Спрашивает, не где ты так долго шлялся, а почему так рано!» – и ещё раз понимаю, как мне повезло.

Глава 21

Весна в Риге – это для меня, наверное, самая лучшая пора, время надежд, ожидания любви и какого-то волшебства.

Я сижу за столиком возле маленькой кондитерской на площади напротив Театра русской драмы. Она открывается в десять, и я как раз в это время приезжаю в Старый город. Я люблю сюда приходить и наблюдать, как люди торопятся куда-то по своим делам и разбегаются с площади в разные стороны по узким улочкам. Солнца с каждым днём становится всё больше, сразу поднимается настроение, и на лицах прохожих появляются улыбки, которых не было видно этой длинной и серой зимой. Женские юбки становятся всё короче, что тоже радует.

Долго не решаюсь набрать номер красавицы доктора, спрашиваю себя, зачем мне это надо, но всё равно звоню.

– Здравствуйте, доктор, я только вчера вечером вернулся из Питера. И позвонить никак не мог, прошу прощения!

Чувствую по голосу, она рада моему звонку.

– Это не страшно, я всё равно была очень занята.

Потом зачем-то пообещал позвонить и встретиться завтра, хотя завтра суббота и я буду дома. И она меня выручает.

– Я не смогу, как и по всем другим выходным!

– Тогда позвоню на следующей неделе, – и кладу трубку.

Мысли о том, что я неисправимый любитель женского пола, посещали меня не раз, и я считал, что это не так уж и плохо в наше розово-голубое время. Моя мама каким-то непостижимым способом узнавала, что я где-то кутил с друзьями, звонила мне домой и строгим голосом просила Валерию позвать меня к телефону. Это были самые неприятные минуты – мама мне строго выговаривала, что я конченый бабник и она не знает, как меня терпит жена, после этого бросала трубку. А Валерия с сочувствием смотрела на меня: «Ну что, получил?» Я молча кивал головой и шёл досыпать. Потом опять звонил телефон, и мама договаривала то, что не успела в первый раз. Мне всегда было интересно узнать, что в это время думал мой отец, но он был немногословен и во всём поддерживал мать.

Не знаю, зачем я собираюсь ей звонить. Да, она чертовски привлекательна, но мысли о том, чтобы с ней переспать, у меня не было, и всё же что-то меня к ней неудержимо тянуло.

Недавно я познакомился с одним художником, это был солидный мужчина лет шестидесяти пяти, он курил сигары и пил исключительно виски, в отличие от меня. Звали его Нормундом. Мы встретились с ним в ресторанчике для художников, который он самолично торжественно открывал ещё в советское время, будучи профессором Академии художеств. Большинство интересных знакомств у мужчин происходит по пьянке. Он говорил по-русски с сильным акцентом, порой не мог вспомнить некоторые слова, я точно так же говорил по-латышски, поэтому мы друг друга отлично понимали.

Он сидел за стойкой бара и пускал клубы ненавистного мне сигарного дыма, от которого я сразу начинал кашлять, мне этот дым стоял поперек горла еще с тех времен, когда я работал в баре. В другой раз я бы просто ушёл, но не тогда – слишком интересным был человек. Профессор пил виски, остроумно шутил и понимал шутку, и это мне нравилось. К вечеру мы были уже крепко навеселе, и он пригласил меня посмотреть его мастерскую, где у него была припрятана бутылочка отличного виски. От такого предложения отказаться я не мог, к тому же это было недалеко. Была зима, булыжник Старого города покрывался тонким слоем невидимого льда, а если ты уже пьян, это намного усложняло задачу. Но мы взяли друг дружку под локоток и справились с ней неплохо, ни разу не упали и благополучно добрались до его дома. Старая винтовая лестница со скрипящими деревянными ступенями вела под самую крышу. Нормунд долго искал в кармане ключ, потом наконец вставил его в замочную скважину и открыл дверь. Через секунду я оказался в царстве его картин.

Для меня это был другой мир, в который я случайно попал. Нормунд пошёл в какой-то закуток своей огромной мансарды под скошенным потолком искать виски, усадив меня в большое мягкое кресло, видимо, предназначенное специально для гостей. С полотен, которые висели вдоль стен и стояли на мольбертах, на меня смотрел большой филин с лицом, очень напоминавшим Нормунда. На одной картине этот филин держал на крыле нежную юную девушку, на другой он закрывал её крылом, и она присутствовала почти на каждой работе. Этими полотнами можно было заполнить любую галерею.

Он вернулся с пузатой бутылкой «Чиваса» и плеснул в два гранёных, ещё советских стакана, в каких подавали газировку и соки в магазинах. Любопытство мучило меня, и я спросил:

– Прекрасные картины! Ты, наверное, к выставке готовишься?

Он отрицательно покачал головой:

– Не на выставку и не на продажу, – он немного задумался. – В этих картинах часть моей жизни!

Он добавил в стаканы солидную порцию виски, и я понял, что они несут в себе нечто сокровенное.

– Натурщицу я искал уже давно, и какие только ни приходили, но они все были мне неинтересны. И вдруг вошла эта девушка, у меня появилось ощущение, словно кто-то зажёг свет. Это было удивительное создание, на вид лет девятнадцати, на самом деле ей было двадцать три. Я сразу предложил ей солидную сумму, предупредив, что полностью обнажаться ей не надо будет. Девушка согласилась. На следующий день она пришла ровно в десять, как мы и договаривались. И чем дольше я её рисовал, тем больше понимал, что начинаю в неё влюбляться. А я ведь не так молод, как ты!

Мне показалось, что он сказал это с болью в голосе.

– Я тянул и писал первую картину очень долго, что мне совершенно не свойственно. Потом я принялся рисовать другую, затем третью, а через полгода я её отпустил. Она ушла, оставшись только здесь, на моих полотнах.

Мне стало его жаль, я поднял свой стакан.

– Давай выпьем за тех, кто помогает нам творить что-то прекрасное в этом мире!

– Давай! – и мы залпом выпили до дна. Я уже собирался уходить. Нормунд это почувствовал и опять налил огромную порцию, давая понять, что моё присутствие ему не в тягость.

– А у тебя с ней что-то было? – бестактно спросил я.

– Нет, что ты, ничего не было! Если бы было, я бы написал только одну картину, а тут получилось иначе!

– Но ты хотя бы ей позвонил? Пригласил бы, пообщался!

– А зачем? Это будет как недопетая песня. У этой истории не может быть продолжения!

Мне стало грустно – такой классный мужик, и надо же было ему так безнадежно влюбиться.

– Давай выпьем за несчастную любовь! – и мы снова осушили стаканы. На этот раз я сразу поднялся и стал прощаться.

На улице была уже полночь, и кто-то нам сверху включил мороз и рассыпал по небу звёзды. Я смотрел вверх и думал: «Господи, какое счастье, я ещё молодой!»

Вспоминая эту историю, решаю позвонить доктору Лане ещё раз. Она поднимает трубку, и я сразу спрашиваю:

– Может, встретимся сегодня?

– Я приеду в час туда же!

На моем лице расплылась улыбка.

Мимо проходят люди, смотрят на меня и тоже улыбаются. Я допиваю свой уже давно остывший чай и продолжаю сидеть на своём наблюдательном пункте. А они всё куда-то торопятся и торопятся.

Ближе к часу перемещаюсь в кафе, где мы с ней встретились в первый раз. Чтобы не сидеть за пустым столом, заказываю всё тот же чай, от которого меня уже просто мутит. Она пунктуальна как врач и приходит минута в минуту.

Как только её вижу, я теряю рассудок, она мне безумно нравится. Её мягкая улыбка, глубокие карие глаза, красивая волна темных волос, прикосновение её нежной руки… Я заказал ей кофе и предложил что-нибудь выпить, она отказалась.

– Только кофе. Мне же ещё на работу.

В первые минуты я немного растерялся и не знал, о чём с ней говорить, а потом принялся рассказывать о своих постоянных поездках в Стокгольм.

– В общем-то, я не трус, но ненавижу полёты на самолёте! Всё то, чем я не управляю сам, мне кажется ненадёжным!..

Она меня перебила:

– Ты умеешь управлять самолётом?

Я почему-то немного смутился:

– К сожалению, только велосипедом, лошадью и машиной!

– Ну, это тоже неплохо, я даже не умею ездить на велосипеде! – она явно меня поддержала, заметив моё смущение. – Я тебя перебила, так что там дальше?

– Скажу честно, что трезвым никогда не летаю, для смелости выпиваю перед самой посадкой, а потом, уже во время полёта, успеваю выпить за сорок минут четыре маленькие бутылочки виски.

– И это всё от страха? – с иронией поинтересовалась она.

– Признаюсь, в самолёте я просто добавляю, ради удовольствия, мне там уже всё равно!

– И что там, в этом Стокгольме, интересного?

Об этом городе я мог говорить долго.

– Обожаю Стокгольм, там доброжелательные люди, в ресторанах очень вкусно кормят, с алкоголем, правда, проблема – днём с огнём не найти!

– Ты, наверное, алкоголик?

Я чуть задумался.

– Учитывая, что я железно выпиваю каждую пятницу и в некоторые праздники, если это считать алкоголизмом, то да!

– Нет, это не алкоголизм, тут другая симптоматика.

– Какая?

Она улыбнулась:

– Назовём это пятничной зависимостью!

Я согласно кивнул и продолжил рассказ о Стокгольме, красочно расписывая каналы, королевский дворец (в котором, честно говоря, не было ничего особенного), огромный клуб недалеко от оперы, посвящённый известной шведской четвёрке музыкантов, ресторан, в котором я любил отведать копчёных креветок, громадные паромы, стоящие в порту.

Она меня завороженно слушала и молчала. Тут я вдруг понял, что она никуда ещё не выезжала из нашей маленькой страны, и показался себе страшным хвастуном, а спросить её об этом было неудобно. Она сама сказала:

– А я была только на Украине, под Киевом, несколько раз – ездила к бабушке в деревню, но это уже было давно!

Не знаю зачем, но я ляпнул:

– Здорово! Там тоже, наверное, интересно? – и сразу почувствовал себя полным идиотом.

– Когда ты маленький, конечно, там намного интереснее, чем в городе. В деревне у неё корова, поросята были. Но сейчас бы хотелось посмотреть уже что-то другое.

– У тебя ещё всё впереди!

– Надеюсь… – сказала она как-то неуверенно.

Я не спрашивал, кто её друг, а она не интересовалась моей женой. Мы просто общались. Потом она посмотрела на часы и заспешила на работу. Попрощавшись без всяких поцелуев, мы договорились встретиться на следующей неделе.

Я снова смотрел ей вслед и удивлялся тому, как мне хотелось увидеться с этой женщиной, чтобы просто поболтать, хотя её формы могли свести с ума любого мужчину. И только когда она скрылась из виду, я вернулся в кафе и заказал порцию коньяка. Может быть, она права и я всё же алкоголик, ведь сегодня только среда. Мне нравится коньяк с лимоном и сахаром. Заказываю ещё один, а потом звоню ей.

– Привет, это опять я! Ты потрясающая женщина!

Она недолго молчит.

– Спасибо! Мне очень приятно это слышать. До следующей недели! – и кладёт трубку.

В понедельник ночью я опять уезжаю в Петербург.

Глава 22

Встаю около шести, тихонько захожу в ванную, где долго бреюсь, соскабливая ночную щетину, принимаю душ и, натянув спортивный костюм, спускаюсь в фойе отеля.

Портье приветливо меня встречает возле стойки:

– Месье с мадам опять уезжают?

– Да, мы решили немного прокатиться в сторону юга.

На его лице появляется завистливое выражение.

– О, это хорошо! Там сейчас так красиво и не жарко. – И добавляет: – Мой дед был русским.

Я протягиваю ему руку. И у меня в голове возникает идея: а что если взять и сказать: «Моя мать была немкой, я наполовину бош!» – он бы так же обрадовался и тряс мне руку или нет, и вообще – что он может знать о современных напыщенных русских, которых развратили деньги и жажда их заработать. Но я просто вежливо улыбаюсь, рассчитываюсь и иду в номер разбудить Леру на завтрак.

Она, ещё полусонная, нежится в кровати, и у меня не поворачивается язык сказать ей: «Быстрее вставай! Нам пора в путь!» Солнце пробивается сквозь щель между плотными шторами и освещает её рыжие волосы, превращая их в золото. Она так красива. Я не могу её торопить и залезаю к ней под одеяло, ведь номер надо освобождать только в двенадцать.

Теперь уже она меня трясёт за плечо.

– Вставай давай, лежебока! Мы к завтраку опоздаем, нечего было ложиться! «Я только на минутку прилягу!» – иронизирует она, а я отлично понимаю, что это просто слова любящей женщины.

Через десять минут ресторан должен закрываться, а тут мы появляемся на его пороге к неудовольствию официантов. Но они вышколены отлично, и на их лицах любезные, но холодные улыбки. Жареный бекон с омлетом, кофе – и у меня отличное настроение на всё утро. Мы отправляемся в путь.

Сначала плутаю по городу, но в конце концов выезжаю из него на автобан, где нажимаю на газ. Нужно успеть проехать тысячу километров. Валерия следит за дорогой и за мной, чтобы я не превышал скорость. Но я, как всегда, заигрываю с мощной машиной и слышу: «Шу-шу-шу!» – этот звук она издаёт, вытянув губы трубочкой, предупреждая меня, как личный ограничитель скорости, я сбрасываю газ до следующего «шу-шу-шу». Она сама прекрасно водит машину, но когда мы за границей, ни за что не садится за руль, а если водитель-женщина в роли пассажира – это почти инструктор по вождению, ведь просто ехать рядом всегда страшнее.

Первую остановку делаю через триста километров под сердитыми взглядами Валерии – она ненавидит, когда я мчусь без передышки, словно на гонках. Бензозаправочная станция и рядом с ней кафе с изображением коровы на витринах. Когда мы выходим из машины, сразу понимаем почему – откуда-то несёт лёгким запахом навоза. Это знакомо ещё по Баварии, там этот запах вначале нравится, напоминая наши деревни, а потом везде преследует.

Мы наливаем себе кофе с молоком и садимся за столик возле окна, наблюдая, как мимо проносятся машины. Она уже не сердится на меня за мою слишком быструю езду, и мы, развернув карту, обсуждаем, где пройдёт наш путь и где нам лучше остановиться. В это время звонит мобильник, это Жорж.

– Бонжур! Как у вас дела? Где вы уже? Я для вас забронировал номер в превосходном отеле, мы там много лет останавливались с моей женой! Это там, где большая возвышенность, вам там понравится! Я вам ещё позвоню! – и он отключает телефон.

Мы склоняемся над картой и пытаемся разыскать это место. Наконец мы его находим, не доезжая до города Ним километров сто. Завожу машину, звук мощного мотора меня всегда радует и возбуждает не меньше, чем красивая женщина, и снова выезжаю на автобан. Сто пятьдесят для моего автомобиля – отличная крейсерская скорость, но чувствую, как из-под капота этот мощный зверь так и просит, чтобы я ещё немножко надавил педаль газа. На спидометре уже двести, и тут я замечаю на обочине полицейскую машину и двух стражей порядка. Сбрасывать скорость нет смысла, и я даже ещё немного добавляю, отчего мой зверь довольно рычит. Полицейские провожают нас взглядом, ничего не предпринимая, – то ли они были без радара, то ли у них просто хорошее настроение, но они даже не пытаются меня задержать. Вдруг опять слышу: «Шу-шу-шу!» – и сбрасываю скорость до ста пятидесяти – ощущение такое, словно машина ползёт.

Всё небо заволакивает тучами, и начинает накрапывать дождь, мы в пути уже больше трёх часов. Наконец замечаю поворот в нужном направлении, съезжаю с главной дороги и еду через какие-то маленькие селения неизвестно куда. Потом, заметив одинокого велосипедиста под дождём, всё же останавливаюсь и спрашиваю, как проехать к отелю «Клуб львов». Он плохо понимает по-английски, я ничего не понимаю по-французски, но мы каким-то образом находим общий язык, и он объясняет, куда мне ехать.

Вскоре дорога становится узкой и поднимается куда-то в гору, с одной стороны возвышаются скалы, с другой – пропасть. Я весь в напряжении, с неба хлещет дождь, внизу бурлит река, а под колесами скользкий асфальт. Хочется развернуться и поехать назад, но места для разворота здесь нет, остаётся только молиться, чтобы не появилась встречная машина – нам тут будет не разъехаться.

Валерия вся напряжена и не говорит ни слова. Вот дорога наконец пошла вниз, и мы съезжаем в долину. Я сразу же вижу указатель со стрелкой – там наш отель. Ещё немного, и мы въезжаем через арку ворот на большой двор, где находится стоянка. С неба все льёт и льёт, мы даже не знаем, как нам выйти из машины. И в это время рядом с дверцей Валерии как из-под земли появляется мужчина в ливрее с огромным зонтом и учтиво открывает дверцу машины.

– Бонжур, мадам, бонжур, месье! – и продолжает что-то говорить по-французски.

Валерия пожимает плечами и улыбается, показывая, что не понимает, и он переходит на английский:

– Ваш друг очень за вас волновался и звонил несколько раз, интересуясь, приехали вы или нет. Мы вас очень ждали!

Это так приятно, что тебя кто-то ждёт. Он провожает нас в двухэтажное старинное здание, где расположены стойка администратора и ресторан. Мы быстро регистрируемся, и нас под зонтом провожают до нашего номера, который оказывается коттеджем, увитым плющом, с небольшой верандой. Наш провожатый оставляет нас в большой комнате с окнами, в которых вместо стёкол яркие витражи, что создаёт впечатление, будто на улице солнце, а сам отправляется за нашими чемоданами.

Валерия прыгает на широкой кровати, как маленькая девочка.

– Как мне тут нравится! Как здесь здорово!

Стук в дверь – принесли наши чемоданы, я сую смятую купюру в руку швейцара, он благодарит и скрывается в темноте под дождём. Я уже очень хочу спать, дорога меня сильно утомила, но тут раздаётся телефонный звонок в номер. Звонит администратор ресторана:

– Мы для вас зарезервировали столик! Когда за вами прислать человека с зонтом?

Спрашиваю Леру:

– Что будем делать?

Я вижу, что она хочет идти.

– Пускай приходит через полчаса!

Начинаю лихорадочно соображать, что надеть – у меня с собой лишь несколько пар джинсов и куча рубашек, да ещё пара свитеров. Звоню в Ригу своему приятелю, для которого одежда – одна из главных целей в жизни:

– Женя, привет! У меня тут проблема – иду в великосветское общество, а набор шмоток ограничен! Нужен твой совет! – и перечисляю ему, что у меня имеется в гардеробе.

– Не густо! – говорит он и рекомендует надеть свежие джинсы, светлую рубашку и накинуть на плечи светлый свитер. У Валерии таких проблем нет, она быстро выбирает тёмно-розовое платье, подходящие украшения, и рядом с такой женщиной я могу надевать что угодно, всё равно на меня никто не будет обращать внимания, а только завидовать.

Метрдотель провожает нас к столику, накрытому на двоих, и приносит меню. Там всё написано по-французски, и я по-английски прошу его:

– Принесите нам какую-нибудь рыбу, даме вино, а мне виски!

– О мсье, у нас сегодня великолепная рыба! – и произносит непонятное французское название. Я соглашаюсь.

Он подкатывает к столику тележку с напитками.

– Какой бы вы хотели виски?

Останавливаю свой взгляд на бурбоне, показываю на бутылку и прошу со льдом. Он плещет мне в стакан смехотворную порцию. Я провожу пальцем по стакану, показывая, где должен быть уровень, он с удивлением смотрит на меня и послушно наливает. Второй официант тем временем наливает Валерии белое вино, которое порекомендовали к этой волшебно-вкусной рыбе. Пока повара занимаются нашим блюдом, мы потягиваем напитки и с любопытством поглядываем по сторонам.

За круглым столом в центре этого небольшого зала сидят две пары, они изгаляются над официантом как могут. Тот приносит им одно большое яблоко, нарезает его на дольки и раскладывает по тарелкам – это так они завершают свой ужин.

За одним двухместным столиком сидят двое – мужчине за шестьдесят, девушке чуть за двадцать, но это далеко не дочь. Она то гладит его по руке, то сжимает эту руку, демонстрируя свои чувства. Он же сидит как придорожный пень, на его лице никакой мимики – ни радости, ни сожаления, привёз, наверное, её из Парижа в эту глушь, чтобы никто из знакомых случайно не засёк, подальше от семьи, от детей и внуков насладиться молодой плотью. А она же, кажется, ещё немного и будет приплясывать перед ним – наверное, из наших, постсоветских, в погоне за деньгами, никакая француженка так раболепствовать не будет. С сожалением вспоминаю то время, когда наших женщин ценили и уважали за их преданность, сейчас большинство из них преданы лишь одному – деньгам. И за них готовы на всё.

Ещё дальше сидит пара, они похожи на нас, наверно, их тоже занесло откуда-то в эту часть Франции. Мужчина поглаживает свою спутницу по руке, но это уже совершенно другое, этого за деньги не купишь.

Виски как-то незаметно кончился, и я подзываю официанта. Он смотрит на меня с уважением, наверное, тоже не дурак выпить, и наливает мне даже больше, чем я его попросил в первый раз. После длинной, напряжённой дороги этот напиток ковбоев меня расслабил, глаза начинают слипаться, и я боюсь, что не дождусь рыбы и усну прямо за столом.

– Милый, только не засни! – предупреждает меня Валерия, замечая, что я пытаюсь подавить зевоту. Я делаю большой глоток виски, и он начинает гонять во мне кровь, сон понемногу отступает.

В зале наконец появляется официант с нашей рыбой. Мы начинаем смеяться к всеобщему удивлению: эта хвалёная рыба – обычный мелкий карась, из которого тщательно удалены все косточки, имеющие привычку застревать в горле. Приготовлен он на удивление вкусно – полагаю, что это благодаря хорошему сметанному соусу; мы быстро с ним расправляемся. Официант подкатывает к нам тележку с разными видами сыров и предлагает Валерии:

– Мадам желает десерт?

Она берёт на пробу несколько разных ломтиков, я тоже.

Все начинают расходиться. Мы уходим почти последними, остаётся только этот престарелый месье со своей молодой спутницей. Метрдотель всех любезно провожает до двери и выдаёт каждому по зонтику. Нас же провожает швейцар под своим большим зонтом, я, конечно, догадываюсь почему и в очередной раз сую ему в руку купюру.

Когда мы ложимся в большую теплую кровать, я просто проваливаюсь в глубокий сон до самого утра.

Глава 23

До границы с Россией ещё километров двадцать. Я сворачиваю на просёлочную дорогу, где может пройти только джип, и направляюсь к второстепенному пропускному пункту для легковых машин, там намного быстрее. Сегодня я еду прямо в Кириши на нефтеперерабатывающий завод для заключения нового контракта. Со мной в машине Ивар, последнее время я беру его с собой во все поездки, так мне намного веселее и в дороге меньше хочется спать.

За семь часов я обычно успеваю доехать до завода, и ровно в восемь я уже на месте, за день решаю все свои вопросы и вечером поскорее возвращаюсь назад – оставаться в гостинице на ночь небезопасно. Если я заключаю контракт на переработку, значит, лишаю такой возможности многих конкурентов. И, только устранив меня физически, кто-то получает шанс обогатиться. Но пока я жив, им на этой нефтепереработке делать нечего. Поэтому, когда я туда приеду, не знает никто, кроме меня, и даже на всякий случай я меняю свои маршруты, чтобы кто-нибудь не мог меня случайно вычислить. Сегодня я еду через другой пропускной пункт, здесь я ещё не примелькался, и они не знают номера моей машины. Об этих деталях я не говорю Ивару, иначе бы он со мной никуда не поехал.

Границу проходим как по маслу, быстро и без проблем, хотя у меня в бардачке лежит сто тысяч долларов в обычном целлофановом пакете.

Дорога из гравия и песка вьётся между убогими псковскими деревеньками, то и дело откуда-то на дорогу выбегают куры или степенно выходят гуси. Они чем-то напоминают мне рэкетиров-беспредельщиков восьмидесятых: наглые, идут, гогочут, как хозяева этих мест, пока кто-то не свернёт им шею и не отправит в суп. Я притормаживаю и пропускаю их. Потом снова срываю свой джип с места, поднимая облака пыли. Эта просёлочная дорога выводит меня на шоссе недалеко от поворота, который ведёт к Печорскому монастырю. «Может, заехать? Поставить свечу у иконы на святом месте?» – но я отбрасываю эту мысль, на заводе надо быть вовремя.

Псков я проезжал сотню раз, но толком там никогда и не был. И сейчас проезжаю мост в центре, любуюсь монастырем с левой стороны реки, поворачиваю направо и по прямой на трассу, ведущую на Петербург. Следующий поворот на Новгород, и, несмотря на то что ехать ещё долго, мне почему-то всегда кажется, что тут недалеко.

К гостинице в центре Кириши мы подъехали в половине восьмого утра. Я, как всегда, заказываю номер, оплачиваю его заранее, чтобы те, кому я могу быть нужен, думали, что я тут заночую. Пока мы с Иваром завтракаем в ресторане гостиницы, замечаю через окно подъехавший старый «мерседес», из него выходят бритоголовые ребята. Внутренним чутьём понимаю, это неспроста. Через стеклянную дверь вижу, как они о чём-то говорят с портье, и она кивает на ресторан. Я опускаю глаза в тарелку, чтобы случайно не встретиться с кем-то из них взглядом и они не поняли, что я их раскусил. Голова работает как компьютер; чётко понимаю, если они и впрямь по мою душу, тут расстреливать не будут, подождут, когда буду выезжать из города. Тогда решаю ехать на завод, чтобы быстро решить все дела, Ивара своими подозрениями не пугаю.

Мы спокойно выходим из гостиницы, я специально громко разговариваю, словно ничего не заметил, хотя на самом деле напряжён до предела – кто его знает, что там внутри этих бритых голов. Сажусь в джип, разворачиваюсь и молю бога, чтобы я ошибался, но «мерседес» чуть погодя делает тот же маневр и едет за мной на приличном расстоянии. Понимаю – я не ошибся.

На заводе перед кабинетом директора очередь человек тридцать, все в костюмах и при галстуках. Я сильно отличаюсь от этой толпы в своих джинсах, куртке и майке с портретом Боба Марли. И вроде я больше похож на какого-нибудь рабочего, но пока иду до секретарши, слышу за спиной: «Вот он, Генрих!» – и понимаю, что моя ненужная слава может меня погубить.

Секретарша, завидев меня, приветливо улыбается и извещает директора о моём прибытии. Я сразу вхожу к нему в кабинет. Он там один, мы с ним по-братски обнимаемся, и я передаю ему «подарок» в целлофановом пакете. И мы начинаем диалог для случайных ушей:

– Мы рассмотрели ваше предложение на давальческое сырьё и приняли решение подписать с вами годовой договор на миллион двести тысяч тонн!

– Большое вам спасибо! Не буду вас задерживать. До свидания!

Я забираю договор и на прощание ещё раз обнимаюсь со своим кормильцем. Дело сделано, осталось попробовать целыми вернуться домой.

Ивар сидит и терпеливо ждёт меня в машине, словно это самое безопасное место на земле, даже не подозревая, насколько он неправ. Мы едем опять к гостинице, по пути я показываю Ивару на преследующую нас машину. К моему удивлению, он не пугается, а только весь как-то собирается. Мы решаем сбить их с толку. Доезжаем до отеля, для видимости заходим в ресторан, выпиваем там по чашке кофе, потом выходим и опять едем на завод.

Я ухожу в управление заводом, а Ивар остаётся на всякий случай, чтобы нам что-нибудь не подложили под машину. В ресторане за чашкой кофе он рассказал, что служил в Афганистане, оказалось, я его недооценивал.

Через окно со второго этажа наблюдаю за «мерседесом», они просто в нём сидят и караулят нас, чтобы мы не ускользнули без них из города. Один из них выходит из машины на улицу, и мне его лицо кажется очень знакомым – я вспоминаю, что когда-то давно он заходил ко мне в бар и был подручным у одного верующего верзилы-киллера. Сомнений никаких больше нет. Через двадцать минут спускаюсь, и мы снова едем в гостиницу, они за нами по пятам. Мы опять заходим в отель и поднимаемся к себе в номер, отсюда отлично видно, где они нас поджидают.

– Может, позвоним кому-нибудь? – спрашивает Ивар.

Я звоню в Ригу своему надёжному старому другу Марку:

– Марк, у меня тут проблема, ты не можешь помочь её решить? – и излагаю суть дела.

В трубке как из-под земли слышу его голос:

– Генрих, так быстро невозможно, тем более, кажется, им уже заплатили! Мне бы пару дней! Но тебя там уже закопают! Постарайся как-то прорваться! Удачи тебе!

Мы с Иваром выходим, я забираю из машины чемодан, предварительно незаметно вывалив все вещи в багажник, и с ним отправляюсь в номер. Там его бросаю и возвращаюсь обратно, чтобы сбить с толку бритоголовых, надеясь, что они поверят в то, что я остаюсь. Громко говорю по мобильнику:

– Да, я вернусь через полчаса в гостиницу, приезжай!

Мы трогаемся по старому маршруту, они отпускают нас далеко, и на круговом движении, вместо того чтобы повернуть к заводу, я выскакиваю на дорогу, ведущую из города к мосту. Вижу, что они заметили наш маневр, но мне уже плевать, я выжимаю из нашего джипа всё, что могу, и на огромной скорости буквально вылетаю из города. Своим обманом мы получили небольшую фору, но их драндулет тоже кое-что может, и оторваться от них трудновато.

– У них хоть и старый, но шестисотый, я обратил внимание! – совсем расстраивает меня Ивар. Я понимаю, что у них есть шанс нас догнать. На удивление, мой джип повороты держит отлично, я не сбрасываю газ, и мы даже чуть отрываемся. Но стоит нам выйти на прямую дорогу, они неотвратимо приближаются.

Раздаются хлопки, как от открывающегося шампанского.

– Стреляют суки! Из Макарова! – как-то спокойно комментирует Ивар. – Стреляют только херово! – и нагибается ближе к торпеде, я делаю то же самое и смотрю в боковое зеркало, как они приближаются к нам. Впервые жалею, что у меня нет с собой моего любимого Вальтера, из которого я расстреливал крыс во дворе ресторана.

До Ленинградского шоссе остаётся километров десять, и я знаю уже точно – нам не оторваться. Они больше пока не стреляют, хотят сделать всё наверняка и болтаются почти у нас на хвосте, я даже могу через боковое зеркало разглядеть лицо одного из стрелков за рулём.

И тут от безысходности мне приходит в голову шальная мысль. Впереди очередной мост через реку, и когда до него остаётся рукой подать, на этой огромной скорости я резко бью по тормозам, и мы виснем на ремнях безопасности. «Мерседес» пытается уйти от столкновения влево, но не справляется с управлением и на полном ходу врезается в опору моста. Слышен жуткий удар.

Мы не останавливаясь несёмся дальше. Ивар оглядывается:

– Твою мать, они вылетели из машины метров на двадцать!

Я даже не смотрю назад и продолжаю гнать – вдруг там не одна машина. У Ленинградской трассы, даже не задумываясь, поворачиваю на Новгород, хотя нам надо было ещё заехать в Петербург.

– Поедем домой, только домой! – Скидываю скорость и еду, как все, но внутри всё колотится. – Ивар, ты как?

Он просто говорит:

– Больше в Россию не поеду. Я Афган прошёл, живым вернулся, не хватало, чтобы меня тут какая-то бандота шлёпнула!

До границы на душе было как-то неспокойно, мысли о том, что, может, нас ещё кто-то преследует, заставляли часто посматривать и меня, и Ивара назад. Через несколько часов мы проехали таможню в том же месте, где и по пути в Кириши. Остановились в ближайшем городке – нервы были на пределе и ехать дальше я просто не мог.

В маленьком отеле мы сняли два номера и пошли в местный бар. Оттуда я сразу звоню домой и слышу голос Леры:

– Как ты там? У тебя всё хорошо? Я видела очень плохой сон, будь осторожен!

– У меня всё отлично! Не волнуйся, завтра буду дома! – и думаю, вправду всё отлично, но почему-то не могу унять дрожь в ногах и признаюсь в этом Ивару. Он первый раз улыбается:

– У меня то же самое!

Мы заказываем водку и ничего не обсуждаем, просто пьём, пьём, пьём.

Глава 24

Просыпаюсь и смотрю в витражное окно, оно сияет своим ярким солнечным светом, сразу становится так радостно, я прыжком соскакиваю с кровати и открываю дверь на улицу. А там льёт беспросветный дождь.

Я смотрю на эти удивительные окна, которые умеют создать и подарить хоть на мгновение иллюзию прекрасной погоды. И в этих окнах вижу отражение нашей жизни – мы надеваем шоры и смотрим только на то, что приносит нам радость, стараясь не замечать ничего вокруг, и создаём себе в жизни иллюзию счастья. Даже сейчас, когда я разгадал обман этих стёкол, от их солнечного света мне хорошо, и я не хочу знать, что там за окном, это мой выдуманный мир, пусть мне кажется, что там солнце.

Валерия проснулась, она смотрит на меня сонными, счастливыми глазами:

– Ну что там, солнце?! – её тоже обманули эти стёкла.

Я не разочаровываю:

– Да, солнце!

Она улыбается:

– Я ещё немножко посплю, – и снова засыпает с улыбкой на губах. Мне ничего не остаётся, как тоже забраться под одеяло и заснуть. Торопиться некуда.

Дверной колокольчик зазвонил несколько раз, я открываю глаза, кто-то пытается нас разбудить. Медленно поднимаюсь с кровати, надеваю халат с эмблемой «Клуба Львов» и открываю. А оттуда через дверной проем ярким светом врывается настоящее солнце и вместе с ним заходит официантка. Она прикатила нам на тележке завтрак: «Бонжур, месье!» – и начинает что-то быстро говорить по-французски. Я ничего не понимаю, пожимаю плечами и виновато улыбаюсь. Она показывает жестами, что хотела бы накрыть нам стол в номере или на улице. Указываю на стол и два кресла на веранде. А сам иду бриться и ополоснуть лицо от сна. Валерия уже в халате и тоже выходит на веранду. Пока я привожу себя в порядок, стол уже накрыт и официантка убежала.

Мы садимся в старинные кресла из тикового дерева, с которых официантка предусмотрительно убрала капли недавнего дождя. Я наливаю из кофейника дымящийся кофе, откидываюсь на спинку и начинаю разглядывать окрестности.

Напротив нашего номера большой бассейн, вокруг которого какие-то незнакомые мне кусты с большими красными цветами. Такие же домики, как наш, стоят друг от друга на приличном расстоянии, чтобы гостям было спокойнее. Вся территория обнесена большим каменным забором, скрывая постояльцев от посторонних глаз. Вдали высятся горы, может, даже те, которые я вчера переезжал, и виднеется крепость на одном из холмов. Сразу решаю, что мы должны там побывать.

– Тебе нравится тут? – задаю я вопрос, на который заранее знаю ответ.

– Очень!

Мы наслаждаемся этим весенним утром, и вдруг я вспоминаю:

– А ведь у нас дома кое-где ещё снег лежит!

Она недовольно смотрит на меня:

– Не порти настроение! Не вспоминай, а наслаждайся! Смотри лучше, как здесь красиво!

А вокруг зелень, ароматы цветов, жужжание пчёл и пение птиц – для нас это уже настоящее лето.

В номере зазвонил телефон, вскакиваю с кресла и иду внутрь.

– Бонжур! Ну, как вы там устроились! – это Жорж.

– Спасибо, замечательно! А как там у тебя, ты встретился с Николь?

Его голос просто звенит:

– О да! Мы прекрасно провели время, как в наши самые лучшие времена. Когда вы вернётесь, я обязательно вас с ней познакомлю! Вуаля! До встречи! – и он положил трубку.

Меня начинает интересовать эта его таинственная любовь, хочется на неё взглянуть хотя бы одним глазом. Мы с Лерой начинаем представлять себе, как она выглядит; мне кажется, что она должна быть очень худенькая, почти без груди, так, еле заметные очертания, и брюнетка. Валерия согласна, что она брюнетка, но с нормальными женским формами, он же всё-таки этнический славянин. Не знаю, кто из нас прав, но я почему-то представляю её похожей на Эдит Пиаф.

– Спорим на бутылку шампанского? – предлагаю я.

– Согласна! – и мы бьём по рукам.

Казалось, что крепость совсем рядом, а мы всё идём и идём. Всё подножие холма, на котором она расположена, застроено такими же старинными домами, как и она сама. На первых этажах тут антикварные лавки, сувенирные магазинчики и кафе со столиками на пологих улицах. На вторых этажах живут сами хозяева. Туристов здесь просто тьма, десятки автобусов стоят перед воротами этого средневекового города. Тут шумно и весело. Почти все столики кафе заняты, и всё же мы успеваем занять только что освободившиеся два стула. Это маленькая удача. Через несколько минут нам приносят два больших бокала, в которых плещется розовое вино с местных виноградников. Вино нас расслабляет, приходится выпить по чашечке эспрессо, и мы продолжаем свой путь к крепости.

Это снизу она смотрелась такой неприступной, на самом же деле тут всё давно разрушено, вначале неприятелем, а потом природой и временем. Но отсюда открывается замечательная панорама, мы видим свой отель и даже домик, в котором остановились, поля для гольфа прямо на его огромной территории и бесконечные виноградники на склонах холмов.

Когда я приезжаю сюда, меня гложет одна и та же мысль: и угораздило же меня родиться в стране, где зимой холодно, осенью промозгло и сыро, весной одни надежды, а летом – как повезёт. И это бесконечно затянутое тёмно-серыми облаками небо. И люди улыбаются так редко, что кажется, эти маски скорби на лицах они снимают лишь в особых случаях. А как бы хотелось просыпаться в стране, где у людей не меньше проблем, но больше солнца и улыбок.

Мы прогуливаемся по внутреннему двору крепости, если его можно назвать внутренним – стен с одной стороны уже давно нет, и туристов от обрыва отделяет только металлическая ограда. Делаем несколько снимков на память и спускаемся в городок к розовому вину.

Там мы располагаемся уже в другом ресторанчике, недалеко от самой крепости, тоже с прекрасным видом, Валерия берёт себе бокал красного вина, а мне уже хочется чего-то покрепче. Хозяин предлагает мне выпить граппы собственного приготовления, я не отказываюсь, мне нравятся эксперименты. Он приносит мне её в маленькой рюмке с небольшим маринованным огурчиком и объясняет жестом, что пить её надо залпом. Такое чувство, что я проглотил огненный шар, осторожно вдыхаю в себя воздух, как после спирта, чтобы не обжечь гортань, и сверху заедаю огурчиком. Киваю ему: «Неплохо!» – но это зимний напиток, он не для весны, и заказываю виски с содовой.

Обратный путь мы проходим по другому маршруту и понимаем – всё, что можно было тут увидеть, мы уже увидели. Я предлагаю Валерии поехать посмотреть Пон-дю-Гар, водопровод, построенный в первом веке – я о нём прочитал, когда мы были ещё в Риге, как об одном из самых интересных мест для посещения в Европе. Она соглашается.

Но когда мы спускаемся и заходим в номер, я просто падаю на аккуратно заправленную кровать, и на меня наваливается невероятная лень, мне не то что до Пон-дю-Гара ехать, мне лень даже в туалет подняться. Я осторожно предлагаю отложить поездку на завтра. Мне кажется, что Валерия даже обрадовалась:

– Может, мы лучше сходим ближе к вечеру поужинать в тот милый ресторанчик у крепости?

Вот это по-моему!

– Конечно, сходим! – и зову её лечь со мной. Она скидывает кроссовки и ложится рядом, положив голову мне на плечо.

Когда мы просыпаемся, на улице уже темно, и мне идти никуда не хочется, слишком далеко, но Валерия уже собирается. Начинаю изобретать поводы, как избежать нового похода наверх, но ничего подходящего не придумываю, да и сидеть в номере будет скучно, и я начинаю переодеваться.

Дорога наверх кажется бесконечно долгой, а когда мы добираемся до ресторанчика, я ничуть не жалею, что сюда пришёл. В темноте, как с борта самолёта, внизу простирается долина с тысячами огоньков, за каждым из которых чья-то жизнь. Я представляю, как они сидят, уставшие после работы, у себя на верандах с неизменной бутылкой вина и о чём-то беседуют или целуются, а может, просто выпивают, погружённые в свои мысли. Каждый огонёк – это свой мир.

Мы опять сидим в ресторанчике, где меня угостили безумно крепкой виноградной водкой. Хозяин радуется нашему приходу – в это время туристов здесь уже нет, только редкие гости из долины поднимаются наверх, чтобы опрокинуть по стаканчику. Удивительно, мы во Франции, а в меню спагетти, макароны, пицца и несколько видов мяса. Наконец догадываюсь: хозяин – итальянец, так вот почему у него была своя граппа.

Он снова приносит мне рюмку с обжигающей жидкостью, не забывая и Валерию. Она показывает, что боится её пить, но хозяин жестами объясняет, что сейчас уже прохладно и ей от этого будет только лучше. Я горжусь ею, она мужественно опрокидывает стопку и сразу запивает несколькими глотками минеральной воды, которую тут же подал хозяин.

В знак одобрения она поднимает большой палец вверх, он довольно смеётся и скрывается за дверью жарить нам мясо. Валерия смотрит на меня и передёргивает плечами:

– Какая дрянь! Я такое пить больше не буду!

Я с ней согласен и прошу официанта принести вина и виски.

Снизу с долины легкий ветер приносит сюда ароматы, которые просто кружат голову – это запах весны. Наверное, так пахнет любовь, и мужчины теряют голову при виде женщин, в этом есть что-то волнующее и животное.

Если бы у мужчин был позыв трубить, как олени, они заглушили бы все звуки на свете. А они сдерживают себя, у них только горят глаза, рот же на замке – это ведь Франция, и право выбора не за ними. Они просто созерцают и ждут. Я не жду, я целую Леру. Это весна.

Утром мы отсюда уезжаем, с сожалением покидаем этот прекрасный уголок земли, который нас приютил на два дня. Теперь я нахожу более подходящую дорогу, и мы едем без всяких приключений. С неба светит яркое южное солнце, и с каждым километром мы всё ближе к морю.

Глава 25

Сразу после приезда из России в Ригу я позвонил своим надёжным друзьям – Марку, которому подробно рассказал, что случилось, а потом Игорю. Мы договорились встретиться.

С тех пор как я бросил работу в баре, прошло уже четыре года. Каждый из нас занялся своим бизнесом, иногда мы встречались и выпивали вместе, потом разбегались каждый по своим делам.

Мы встретились в клубе «Весна» на моей моторной яхте. Если Марк уже был в курсе, моих дел, то Игорь ещё толком ничего не знал. В середине дня в клубе народа нет, все у себя в офисах пытаются как можно больше заработать на развалинах бывшей империи.

Только после шести здесь всё начинает оживать, к воротам подкатывают одна за другой дорогие машины, водители оставляют их на стоянке и расходятся по своим яхтам. Те, кто не уходит в море, собираются маленькими компаниями и тихонечко выпивают, наслаждаясь плеском воды, красивым пейзажем и вином. О работе здесь не говорят, только о женщинах, политике и ещё о чём-нибудь постороннем.

Я взял с собой пару бутылок джина и тоник, хотя ещё не было так жарко, решил всё же сменить зимние напитки на что-то летнее.

– Ну слава богу, ты целый! Я уж думал, тебя хоть немного, но всё же продырявили! – встретил меня Марк, который приехал чуть раньше и возился на своей яхте – она была для него как дача, и там всегда был идеальный порядок, не то что у меня.

– Ну ты даёшь! Четверых завалил! Я через своих нашёл, откуда ноги растут, удивишься, наверное! Пойдём на воду, там всё расскажу!

Перед глазами, как на киноленте пронеслась эта погоня, адреналин, который тогда от смеси страха и гнева переполнял всё мое существо. От этого воспоминания меня даже передёрнуло. Зазвонил мобильник, это был Игорь.

– Генрих, я не могу вырваться с работы, к вечеру подъеду!

– Не страшно, мы тут с Марком пока посидим!

Мы спустились в каюту, я быстро открутил пробку с бутылки джина, плеснул по полстакана и добавил тоника.

– Ты что, забыл? Я же не пью!

– Может, тогда просто тоник?

– Ладно, оставь, от одного ничего не будет! – Удобно устроившись на диване, он продолжил: – У тебя есть такой партнёр – Зубов?

Я чуть не подавился своим коктейлем.

– Есть! Я его к себе взял по просьбе его отца, он там, на заводе, один из руководителей.

– Знаю! Мне нашептали. Понимаешь, уж очень он хочет без тебя работать!

Это было невероятное известие. От удивления и злости мне казалось, что ещё немного, и у меня из ушей пойдёт пар; я вспомнил этого невзрачный мальчишку, преданно глядевшего мне в глаза, когда я брал его на работу.

– Марк! Это просто улёт! Он со мной работает два года, сопляк! Я к нему, как к младшему брату, машину новую ему купил… В деле он ничто, так, шестёрка! Фунт!

– Успокойся! У этой шестёрки зубы, наверное, как у акулы, а может, сильный советчик за спиной стоит. Я скоро узнаю, а ты пока будь осторожнее! Хотя я там поговорил, обещали, что всё решат, а они обычно слово держат. Так как ты их завалил?

– Клянусь, никого я не заваливал! Просто спасался как мог, и когда вариантов не было – они уже сидели буквально на хвосте – я резко затормозил. А они, выворачивая, чтобы в меня не воткнуться, ушли в опору моста на скорости километров под двести! Там все и остались, а я по прямой сюда!

– Пора тебе с этой работой завязывать! Сейчас тебе крупно повезло, в следующий раз может так и не подфартить. Питерским я расскажу, что их ребята ушли по собственному желанию, чтобы они не дергались. Тебе туда надо сейчас ехать?

– Да ни за что! На фиг мне всё это надо! Вот Зубов сука! «У меня такой сын хороший, весь в меня!» – мне его отец так его рекомендовал! Ну, педераст!

– Да успокойся ты! Всё решим! Да, кстати, говорят, он тебя из фирмы вывел через своего нотариуса! Это возможно?

И тут я вспомнил, как оставлял на всякий случай в сейфе бланки со своей подписью и печатью.

– В России возможно всё.

– Помнишь, что тебе Игорь говорил много лет назад, перед тем, как ты всем этим занялся? Дали буханку хлеба – откусывай маленькими кусочками, не пихай целиком в рот, подавишься! Может, слишком большой кусок был, поэтому его и вырвать захотели?

– Понимаешь, вырвать его, конечно, можно, но без моих связей не съесть! Да и, наверное, заканчивать со всем этим надо, моя же цель другая была.

Марк посмотрел на меня с интересом:

– Какая другая цель? Цель у всех одна: сорвать побольше зелёных и полеживать себе на спине далеко-далеко, на берегу тёплого моря. Конечно, можно выдумать себе благородную цель, чтобы себя этим тешить, а потом о ней забыть!

Я не знал, что ответить.

– Тогда завязывай с этим делом! Целее будешь! Ну, давай накатим за всё, что хорошо кончается! – Марк чуть пригубил, а я опрокинул внутрь всё целиком.

Когда приехал Игорь, я был уже крепко навеселе, хотя весельем это назвать было трудно. Марк в двух словах рассказал ему, о моих проблемах. Игорь серьёзно на меня посмотрел:

– Всё, заканчивай там! Это первая ласточка, чем дальше, тем будет больше! Тут тебе не в баре кулаками махать, от пули не увернёшься, да и взорвать могут!

Я соглашался, меня такая перспектива отнюдь не радовала.

– Ты же вроде когда-то писателем стать хотел, вот как раз то самое время!

Мы ещё долго сидели, обсуждая эту тему, потом перешли на воспоминания о былых временах и о том, что будет впереди. Игорь меня поучал:

– Главное – не заниматься ростовщичеством, эти гондоны наживаются на мечтах и горе людей. Открывают там казино, бабами торгуют… Это всё связано или со слабостями человека, или с нуждой, а те, кто этим пользуется, – тоже дрянь порядочная!

Мы с Игорем уже опорожнили две бутылки, а стакан Марка так и остался почти нетронутым. Он несколько раз выходил из каюты и куда-то звонил, потом возвращался и слушал, улыбаясь, наш пьяный мужской разговор. Через пару часов позвонили ему, он снова вышел и долго с кем-то говорил. Мы уже успели допить остатки джина, и я полез в спальное отделение искать заначку, через минуту я появился оттуда с бутылкой виски, и мы продолжили свои возлияния.

Когда опять вернулся Марк, мы были уже сильно выпивши. Он посмотрел на меня внимательно, пытаясь угадать, соображаю ли я ещё хоть что-нибудь:

– Для тебя есть новости!

Я весь собрался:

– Какие?

– Думаю, что нормальные! Ребята сказали, что решат все проблемы и ты можешь не волноваться! Но с условием, что ты отдашь им этого Зубова вместе с фирмой! – и добавил: – У тебя вариантов нет! Ты же не будешь затевать войну?!

– Генрих, соглашайся! На хрена тебе эта война, ты нам живой нужен! – встрял Игорь. – Помни про буханку хлеба, а она у тебя уже есть! Не подавись!

А я и не собирался с кем-то затевать войну и вообще был далёк от этой мысли – жизнь дороже.

– Да пускай они его забирают, тем более что в фирме меня уже нет!

– Тогда я звоню и говорю им добро? – переспросил Марк.

Я кивнул.

Марк в очередной раз вышел из каюты на палубу, но на сей раз вернулся быстро.

– Можешь спать спокойно, мы договорились!

Кто такие «мы», я спрашивать не стал, зная, что раз он сказал, значит, так оно и будет.

Утром я проснулся в спальном отделении яхты с раскалывающейся головой, без фирмы в Петербурге, но в хорошем настроении, что всё уже позади, что я остался жив и что больше не будет этих безумных поездок туда, не зная, вернешься ли обратно. В жизни опять начиналось что-то новое.

Марк с Игорем уже уехали, и я тоже стал потихоньку собираться домой. Как всегда, меня ждали. Валерия меня поцеловала.

– Как у тебя дела?

– Всё хорошо, моя милая. Я дома!

Снова меня стали мучить сомнения, позвонить Лане или нет. Она не поднимала трубку, словно знала, какие мысли меня одолевают. Когда я позвонил в третий раз, решил – если не поднимет, больше ей звонить не буду. Она к телефону не подошла.

На следующий день я позвонил ей с утра, и она сразу взяла трубку.

– Привет! Я только вчера приехал и сразу тебе звоню! Мы можем сегодня встретиться? Ты меня ещё помнишь?

Она выдержала паузу.

– Завтра у меня будет выходной. Договорились?

От радости я чуть не подпрыгнул.

– Во сколько?

– Давай часиков в двенадцать в нашем кафе! – и положила трубку, словно заранее знала, что я соглашусь на любое её предложение.

Потом решаю сделать ещё один звонок – в Кириши, чтобы окончательно поставить точку на старом бизнесе.

– Добрый день! Будьте любезны, Виктора Мироновича к телефону!

Голос секретарши директора завода был одновременно любезным и строгим:

– Простите, а кто его спрашивает?

– Это Генрих.

И голос сразу становится сладким, почти шоколадным:

– Здравствуйте, Генрих! Я вас сейчас соединю!

Виктор поднимает трубку:

– Привет! У меня сейчас собрание. У тебя что-то срочное?

– Да!

– Тогда подожди минутку!

И я живо представляю, как он переходит в смежную комнату для приватных переговоров.

– Слушаю!

– Ты в курсе, что у вас там серьёзная авария случилась недалеко от Ленинградского шоссе?

– Да, знаю! У нас об этом тут все трубят, там в машине целый арсенал оружия был! Из них никто не выжил!

– Виктор! Они ведь были по мою душу. Так что я выхожу из игры, и спасибо тебе за всё! Это становится слишком опасно! Контракт разорви, меня больше в той фирме нет!

Он быстро соображает.

– Открой другую!

– Спасибо тебе! Другой не будет, хватит!

– Решено! Я всё понял! Удачи! – и положил трубку, ему объяснять ничего не надо. Все точки поставлены.

Вся жизнь в нашем городе, как и везде, кипит в центре. Зимой она замирает даже здесь, а вот сейчас, когда вокруг всё зеленеет и расцветает, вместе со всем этим расцветают и люди, на них уже не тёмные плащи и куртки, и у них не серое зимнее настроение, а яркие летние одежды и улыбки.

Прогуливаясь по городу, возле оперного театра встречаю нашу бывшую посудомойку Инту из бара, где я работал. На её лице не отражается радость от хорошей погоды, она идёт с озабоченным видом. Про себя решаю, что она работает где-то в госучреждении, как и большинство латышей. Первым желанием было отвести взгляд в сторону и сделать вид, что я её не заметил, но время у меня есть, и мне любопытно узнать, как сложилась её посудомоечно-политическая карьера.

– Привет, Инта! Как поживаешь?

Она смотрит на меня с такой злобой, словно я в чём-то виноват:

– Плохо! Всё плохо! Сижу без работы, сыну надо в школу на урок физкультуры, а денег нет даже кроссовки купить.

Ощущение, словно она меня подкараулила, чтобы испортить моё солнечное настроение.

Я не остаюсь в долгу.

– Помнишь, как ты кляла всех коммунистов, а я тебе говорил, что это власть простых людей, как раз для таких, как ты?! Так кого ты сейчас ненавидишь?

Она выпучила свои и без того круглые глаза и просто выплюнула:

– Я их всех ненавижу!

Я засмеялся, именно этого ответа я и ждал.

– Дура ты, дура! – и по старой памяти сунул ей в руку сто долларов. – Купи своему сыну кроссовки! – хотя желания дать ей пенделя было гораздо больше, но стало её жалко как человека, у которого не сбылись мечты. Оставив её стоять удивлённой неожиданному подарку, пошёл дальше – она для меня уже история. Когда я дошёл до мостика через городской канал, оглянулся: она всё ещё стояла и смотрела мне вслед.

По каналу плавали сотни уток, их кряканье создавало впечатление, что я нахожусь не в центре Риги, а где-то за городом, в хозяйстве по разведению водоплавающих птиц. В начале девяностых они почти все исчезли благодаря прожорливости бомжей и более приличного люда – кушать-то всем хотелось. В то же время пропали огромные стаи голубей, которые кружили над городом, нещадно гадили на памятники, нагло расхаживали по площадям, а потом в тяжёлое время кому-то пошли на диетический супчик или жаркое.

Со временем уток стало гораздо больше, а вот голубей намного меньше, зато в город стали прилетать большие бакланы, которых раньше тут никогда не было. Они пугали и уток, и даже дворовых котов, запросто отбирая еду, которую им выносили сердобольные старушки.

Мне уже за тридцать, но до сих пор мне нравится стоять на мостике через городской канал возле оперного тетра и плевать с него вниз, наблюдая, как расходятся маленькие круги. С этого самого места я делал то же, но лет двадцать пять назад, когда ещё не было никаких забот, и это казалось очень важным – у кого из твоих друзей будут больше расходиться круги или кто дальше доплюнет.

Сейчас у нас почти то же самое – у кого круче машина и кто больше заработает. Если раньше, мальчишками, мы украдкой приходили в церковь, стояли перед иконой и о чём-то просили, стараясь, чтобы никто не видел, то сейчас это напоминает первомай – в церкви толпа, все неистово крестятся и хором молятся, наверно, очень хочется в рай. Может, это и не плохо, но меня от этого мутит.

Наплевавшись вдоволь, ухожу, освободив место на середине моста для двух мальчишек, которые присоединились к моей игре, стоя с краю, – с моего места плевать лучше, тут выше. Они наперегонки бегут к середине и с интересом продолжают моё занятие; сейчас каникулы, а это гораздо увлекательнее, чем сидеть за учебниками.

Медленно иду к зданию, где раньше находился наш известный на весь город бар. Сейчас там расположилось очередное кафе. Захожу внутрь, тут всё изменилось так же, как изменились и мы.

Сажусь за столик у окна и прошу принести кофе с молоком. Пытаюсь разглядеть среди интерьера что-то мне родное, прокуренное, с запахом алкоголя. Тут этого нет, курить запрещено, вентиляция работает на зависть, народ поедает бутерброды, запивая их кофе, это всё другое. Появляется ощущение, что я стал безумно старым и вместе с недалёким прошлым ушли молодость и безумство чувств. Заказываю себе коньяк и медленно его потягиваю, смотрю на поток машин за окном, трамваи и вспоминаю прошедшее время, которое никогда не вернётся.

После коньяка моя меланхолия испаряется, и появляются совсем другие мысли, внутри что-то оживает, и я чувствую, что ещё молод и во мне всё бурлит. Я уже смотрю не на проезжающие мимо трамваи, а на женщин, выделяя самых привлекательных. Правда, я уже не вскакиваю из-за стола и не несусь им вслед, чтобы завязать знакомство, как это было совсем недавно, а просто занимаюсь статистикой. И тут я вспоминаю, что у меня завтра встреча с красавицей доктором, и моё настроение становится ещё лучше.

В двенадцать часов я уже сижу в кафе и в ожидании Ланы пью пережжённый кофе, который пришлось разбавить молоком. Начинаю сердиться и посматривать на настенные часы, словно этим я ускорю её приход, через двадцать минут начинаю чувствовать, что мне зря пришлось тащиться из дома. Набираю её номер, там долгие гудки, она не поднимает трубку. Больше злюсь на себя, на то, что мне в голову пришло закрутить роман, а не проводить побольше времени с семьёй.

Расплачиваюсь и выхожу из кафе, настроение как у собаки, у которой только что отняли кусок мяса. Минут пять стою на улице у входа и смотрю по сторонам с надеждой, вдруг она появится. Её нет, я сворачиваю на одну из узеньких улиц и медленно иду в сторону, где оставил свою машину, и чувствую себя полным идиотом.

Сажусь в машину, чтобы побыстрее вернуться домой и пойти куда-нибудь с женой и детьми. Но тут вижу, как возле гостиницы «Рига» останавливается такси, оттуда выходит Лана и быстрым шагом идёт в сторону кафе, где мы договорились встретиться. Я не бросаюсь ей вслед, просто смотрю, как она скрывается за углом, и медленно отъезжаю, направляясь в сторону дома.

Глава 26

Дорога идёт вдоль бурлящей реки и петляет из стороны в сторону, зажатая с двух сторон красными скалами. Река то проваливается на дно глубокого ущелья, то подбирается почти к самому краю дороги, а потом снова исчезает в глубине. Чем ближе к морю, тем ровнее она течёт, по её бегу можно определить, как долго нам осталось ехать. Моря ещё не видно, а через открытые окна уже врывается его запах, принесённый сюда лёгким дневным бризом.

За каждым поворотом мы с Лерой надеемся увидеть эту невероятную бирюзу прибоя, оправленную зёленой каемкой из пальм. И вот за одним из них открывается этот синий простор, к которому мы так стремились. Дорога, которую я выбираю, идёт вдоль моря, через маленькие посёлки, которые переходят в популярные курортные города. Мы быстро проехали Сен-Тропе, Канны и, наконец, въезжаем в Ниццу, в которой не были уже несколько лет.

Тут ничего не изменилось за это время, да, наверное, за последние сто лет. Всё тот же променад вдоль моря, отель «Негреско», отель «Вест-Энд», ресторан «Нептун» – тут всё словно замерло, а меняются лишь люди, на смену одному поколению приходит другое.

Валерия смотрит по сторонам и только восклицает:

– А помнишь, мы вот тут гуляли?! А вон ресторан «Миссисипи»! Как там было весело! Там тогда итальянцы пели! Помнишь?

Конечно, я всё это помню.

В отеле «Вест-Энд» нас приветствуют как старых постояльцев, знакомый администратор Поль предоставляет нам комнату с видом на море по цене простого номера. Пока мы поднимаемся на лифте, наш багаж оказывается уже в комнате. Валерия сразу принимается распаковывать чемоданы, а я проверяю мини-бар. Пока она развешивает наши вещи, я готовлю два джина с тоником, мне не нравится менять традиции.

За окном сияет солнце, я открываю дверь на балкон, и в комнату врывается приглушённый гул машин, шум моря и тёплый ветер. Места на балконе не так много, но для двоих вполне достаточно. Я достаю из своей спортивной сумки привезенную бутылку джина и тоник, зная заранее, что запаса мини-бара всё равно не хватит. Удобно устроившись в шезлонгах, мы пьём эту охлаждающую жидкость и ненадолго расслабляемся после утомительной поездки.

– Может, пойдём прогуляемся? Мне надо кое-что купить для пляжа! – предлагает Валерия.

Я не против, в стакане уже пусто, а бутылка из сумки нагрелась почти до температуры чая. Натягиваю джинсы, майку, пристраиваю в мини-баре джин и тоник, чтобы они охладились к нашему возвращению. Мы выбираемся на улицу и сразу идём на давно облюбованную нами пешеходную улицу Массена, где полно салонов и баров.

Ненавижу ходить по магазинам, что-то мерить, слушать фальшиво-восторженные возгласы продавцов: «Как вам это идёт!» – и потом уходить, ничего не купив, под их презрительные взгляды в спину. Но тут у меня совсем другое ощущение. Здесь в основном работают сами хозяева, и им доставляет удовольствие просто поболтать с приезжим, а между разговорами, может, что-то продать.

На витрине одного бутика замечаю женский манекен в потрясающем розово-морковном платье и чёрной летней шляпе с широкими полями и тут же представляю его на Валерии. Мне кажется, что она будет в нём великолепна. Через два дня начинается кинофестиваль в Каннах, и почему не пройтись там и не стать частью этого праздника?

Хозяйка раздевает манекен, это платье эксклюзив – существует только в одном экземпляре. Как я и предполагал, оно сидит на Лере идеально, а когда она надела шляпу, мне показалось, что эта женщина из другого мира. Хозяйка не говорила ни слова, просто помогала его примерять, подавала шляпу и молча смотрела на меня, пытаясь угадать, нравится мне или нет. А я глядел на Валерию как завороженный: «Какая рядом со мной женщина!» Ещё даже не узнав цену, я сказал: «Мы всё это берём!» Услышав стоимость, Валерия стала возражать, но я был непреклонен и заставил её мерить к этому наряду еще и туфли.

Я и хозяйка магазина были довольны, Валерия сердилась. А мне захотелось сделать ей ещё какой-нибудь подарок в память о нашем новом приезде в Ниццу.

На витрине ювелирного магазина я увидел изысканное бриллиантовое кольцо и зашёл туда. Валерия из принципа осталась на улице.

Эти брызги отражающегося света от бриллианта всегда завораживали меня, в них было какое-то волшебство, а за волшебство надо платить. Когда я выбрал то, что понравилось мне, я открыл дверь и поинтересовался у Леры, всё ещё стоявшей снаружи, показывая всем своим видом, что она против моих безумных трат:

– Ты будешь примерять? Или мне купить на свой страх и риск?

Кольцо ей было в самый раз. И я видел по её глазам, что оно ей очень нравится. Его упаковали в изящную бархатную коробочку с логотипом знаменитой ювелирной фирмы. За два часа я израсходовал денег больше, чем за всю поездку, и был этим ужасно доволен. Потом мы зашли ещё в несколько лавок, купили сувениров и отправились в отель, нагружённые пакетами, удивляясь, как тут мало людей в это время года.

И тут, словно в опровержение наших мыслей, откуда-то появилась толпа цыганок, многие с детьми на руках. Они в мгновение окружили нас плотным кольцом и, тарабаря на своём непонятном языке, принялись нас обшаривать руками, пытаясь залезть в карманы и пристально заглядывая в глаза.

Зная повадки этой воровской стаи, я бросил пакеты на землю и начал в разные стороны раздавать оплеухи, словно это были не женщины, а какие-нибудь мужики. Две из них вскоре уже сидели на асфальте и пытались прийти в себя. Валерия прижимала к себе сумочку, в которую нагло пытались засунуть руки две цыганки. Одна из них, с ребёнком на руках, была более настойчива и агрессивна. Вот ей я и зарядил от всей души правый боковой. Она рухнула как подкошенная головой вниз, не выпуская из рук малыша. Вторая в страхе отскочила. Они рассеялись в ужасе, не понимая, на кого же они напоролись.

Я по-английски пообещал всех поубивать, если они ещё раз к нам сунутся, после чего собрал с тротуара разбросанные пакеты, которые они в суматохе не успели подхватить, погрозил им кулаком, и мы быстрым шагом пошли в сторону отеля. Несколько раз я оглядывался назад и видел, как они подняли с асфальта свою отрубившуюся подругу и, жестикулируя, о чём-то громко спорили. Горячность схватки прошла, и теперь меня занимало одно – вызовут они полицию или нет. Думаю, что пару носов я этим наглым тварям сломал и как минимум одну челюсть. Всё случилось очень быстро, и сейчас фрагменты стычки всплывали как в тумане.

В отеле на всякий случай я сообщил администратору о нападении цыган на улице. Поль посетовал:

– В последнее время они совсем распоясались, полиция с ними сделать ничего не может! Они у вас что-нибудь украли?

– Нет, Поль, я не дал им такой возможности!

– Тогда я в полицию звонить не буду?

– Не надо, не звоните! – я избавил его от лишних хлопот и заодно на всякий случай получил себе косвенного свидетеля.

Когда мы поднялись в номер, Валерия обняла меня, её всю трясло.

– Генрих, как я испугалась!

– Успокойся, всё уже позади!

– Налей мне чего-нибудь выпить.

Я достал из мини-бара уже холодный джин, сделал два крепких коктейля, и мы сели на балконе.

– Первый раз в жизни женщин бил, и, что удивительно, никаких угрызений совести, даже кажется, что мало им досталось! Французов с их толерантностью они бы быстро распотрошили!

Валерия промолчала, а потом сказала:

– Это было ужасно! Так страшно и неприятно! Мне тут уже начинает не нравиться.

– Не переживай, завтра ты это будешь вспоминать как плохой сон! Мне самому до сих пор не по себе, что я ударил женщину, да ещё и с ребёнком. Поверь, они тоже сейчас не очень радуются нашей встрече!

И Валерия наконец улыбнулась:

– Я так боялась, что вытащат кольцо! Эта бестия с ребёнком даже умудрилась открыть внутри сумки молнию, ты вовремя подоспел!

Она поднялась и вышла с балкона, а вскоре вернулась с прекрасным кольцом на руке. Я нежно взял эту руку и прикоснулся к ней губами, а она взяла мою голову обеими руками и прижала к себе. После джина мне стало легче, и я стал отходить от того, что произошло. Рядом со мной была такая женщина – что мне до этих диких людей!

Солнце понемногу скрывалось за горами, снизу не переставая шумели машины, а далеко в море то и дело появлялись огоньки рыбацких судёнышек или огни пассажирских лайнеров, которые в ночи везут своих пассажиров к новому городу на побережье, где они утром разъедутся на автобусах по экскурсиям. Сюда с них не доносятся звуки музыки и гомон веселья, их по пути к берегу разрывает на части ветер и топит в шуме морских волн, чтобы мы им не завидовали. А я им и не завидую…

На полуострове в городке Вильфранш-сюр-Мер начался фейерверк. В тёмное небо взлетают ракеты, превращаясь в причудливые разноцветные фигуры.

Я обнимаю Леру.

– Этот салют в честь нашего приезда.

Она прижимается ко мне, я даже чувствую, как бьётся её сердце, и мы смотрим на этот бесконечно долгий, волшебный огненный дождь.

Глава 27

Для меня второй по веселью праздник после Нового года – день летнего солнцестояния, как его у нас называют – Янов день, или Лиго. Конечно, солнце скрывается в ночи, но ненадолго.

Мне этот праздник нравится, наверное, даже больше Нового года. Тут не надо заморачиваться подарками для близких, всё обходится шашлыком, парой бутылок водки и великим множеством пива. Лучше всего этот день праздновать вместе с латышами где-нибудь на берегу реки или в крайнем случае пруда. Тогда это не превращается в обычную пьянку с жареным мясом, тут звучат народные песни и все терпеливо ждут наступления утра, когда солнце полностью выйдет из-за горизонта, а не расползаются на четвереньках по палаткам сразу с наступлением сумерек, как это обычно получается со мной.

В этот Янов день я получил полную свободу выбора, где и с кем мне праздновать – Валерия уехала с детьми на Мальту, неосмотрительно оставив меня одного.

Предложений, где пересидеть ночь у костра, было множество, но меня что-то потянуло съездить в Энгуре, небольшой городок на берегу моря, где мой старый приятель, латышский рыбак Улдис, когда-то работавший со мной в баре вторым швейцаром, обещал красивый праздник. На машине я ехать не хотел, зная свою склонность выпившим садиться за руль, поэтому взял такси.

Зная заранее, что досидеть до утра всё равно не смогу, я решил попытаться найти место для ночёвки, чтобы никого не обременять. К моему удивлению, мне удалось заказать на одну ночь домик в кемпинге в лесу, у самого моря – видимо, кто-то в последний момент отказался.

На небольшой площади недалеко от моря горел главный костёр этого городка. Вокруг него с песнями водили хоровод женщины в латышских народных костюмах и отовсюду звучала музыка. Тут же, на площади, продавали пиво, горячие сухарики с чесноком, копчёную скумбрию, и по всей округе разносился запах аппетитный запах шашлыка. Те, кто хотел что-нибудь покрепче, шёл в кафе под натянутым тентом и мог там заказать все, что душа пожелает.

Пиво я никогда не любил, разве что иногда, за компанию, и то маленькую кружку. Пьёшь много, а толку мало, и чтобы как следует захмелеть, нужно выпить немереное количество, а эти хождения от барной стойки до туалета через каждые пять минут меня раздражали, поэтому я сразу направился к палатке с мужскими напитками. Таких любителей побаловаться крепким было много, как мужчин, так и женщин. И вдруг мне показалось, что я увидел знакомое лицо, у меня перехватило дыхание как перед прыжком с парашютом. Это была Лана.

Я наблюдал за ней, чтобы понять, с кем она сюда приехала. Рядом с ней стояли две девушки в праздничных венках из голубых васильков и бело-жёлтых ромашек, а Лана была в соломенной шляпке, украшенной несколькими яркими маками. Я думал, неужели они решились приехать сюда без надёжной мужской охраны, и смотрел по сторонам, сомневаясь, что они без кавалеров. Но девушки были одни. Они сели за один из длинных столов, специально сколоченных к этому дню.

Очередь двигалась чертовски медленно, народ набирал с запасом, два бармена разливали довольно быстро, и им всё равно было не успеть за страждущими выпить. Мне казалось, что прошла целая вечность, прежде чем я добрался до стойки. Я взял бутылку «Тулламора», местного игристого вина и кучу разных бутербродов, сложил всё это на большой поднос и направился в сторону их стола.

Она увидела меня издалека, за какие-то мгновения на её лице отразились изумление, радость и растерянность. Её подруги это заметили и стали смотреть в мою сторону, но совсем по-другому – они меня взвешивали, обмеряли и оценивали. Поставив свой поднос рядом с ними на этот бесконечно длинный стол, я произнёс короткую речь, которую готовил, стоя в очереди:

– Добрый вечер! Дорогие дамы, позвольте поздравить вас с нашим национальным праздником Лиго и преподнести вам скромный подарок в виде этого шипучего вина. Так как среди вас Яниса нет, а в этот день человека с таким именем надо иметь обязательно рядом в качестве талисмана, я согласен быть вашим Янисом, несмотря на то, что меня зовут Генрих! – и только после этого выступления протянул руку: – Привет, Лана! – и обратился к её спутницам: – Я вам не помешаю?

Как для большинства представительниц женского пола, для них это была какая-то интрига и возможность потом вдоволь почесать языками, и они, конечно, были не против. Лана представила меня:

– Это Генрих, мой пациент, а это мои подруги Лига и Яна. Так что у нас с талисманами всё в порядке! Но ты нам совершенно не помешаешь, у нас как раз нет сопровождающего!

Её подруги кокетливо улыбались. Я ещё издали, когда стоял в очереди, заметил, что они чувствовали себя как-то неуверенно. Где много пьяных мужиков, всегда можно нарваться на то, что совсем не ищешь.

Она смотрела на меня с любопытством:

– Как ты тут оказался? Мы с подругами решили укатить подальше от Риги, чтобы как-то по-особенному встретить эту ночь! И не видеть никаких старых знакомых.

– Я в эту категорию не вписываюсь! Я новый знакомый! – стал я шутливо оправдываться. – Или, может, вы приехали сюда искать цветок папоротника? По старому поверью, его в эту ночь надо искать обнажённой в лесу, а не на площади, тут вашим цветком могу быть только я!

Лига, симпатичная брюнетка с небесно-голубыми глазами, посмотрела на меня с улыбкой:

– Нам нужно три цветка, а не один!

Вдали возле пивной палатки, возвышаясь над всеми, стоял мой приятель рыбак с огромной деревянной кружкой пива в окружении своих местных друзей. Я указал в его сторону:

– Вон там стоит один двухметровый папоротник по имени Улдис. Могу с ним познакомить!

Лига, прищурившись, посмотрела в его сторону оценивающим взглядом:

– Почему бы и нет? Особенно если у него такие рекомендации!

Но на всякий случай я предупредил:

– Только учтите, он не манерный парень, не в банке работает, он в море рыбу ловит!

Лига, не сводившая с него глаз, улыбнувшись, сказала:

– Так это даже лучше! Значит, в нём ещё осталось что-то мужское, настоящее!

Я встал со скамейки и начал ему махать, пытаясь привлечь его внимание, но он был настолько увлечён беседой со своими собутыльниками, что не сразу заметил, как я ему семафорю руками. Когда он наконец увидел меня за столом с женщинами, сразу направился к нам со своим здоровенным жбаном пива. Вместе с ним за наш стол пришёл настоящий латышский праздник. Улдис явно пришёлся Лиге по вкусу, и уже через несколько минут он пустился с ней в танец возле костра. А вскоре он привёл к нам своего друга, который, в свою очередь, стал усердно ухаживать за Яной. Она немного стеснялась, пока как следует не отхлебнула самодельного деревенского пива из маленького двадцатилитрового бочонка, а потом тоже пошла танцевать вокруг костра со своим новым кавалером.

Всё это время Лана была какой-то настороженной. Пока мы с ней говорили, она избегала моего взгляда и смотрела куда-то в сторону. От неё веяло женским теплом, и мне очень хотелось её обнять, но я стеснялся её подруг, к тому же не хотел поставить себя в неловкое положение, боясь услышать: «Убери руки!» Поэтому я просто изображал из себя весельчака, всё время шутил и видел, что ей это нравится.

На ней было светлое платье с маленькими зелёными божьими коровками, оно обтягивало её грудь, сжималось на талии и расходилось вниз до колена широкой юбкой. Волосы были гладко зачесаны и стянуты в толстую косу до плеч. Она была удивительно летней, и желанной, и очень красивой.

– Я тогда приехала, но, к сожалению, опоздала! – будто оправдываясь, сказала Лана.

– Если бы я знал, что ты точно будешь, обязательно тебя дождался бы, – соврал я.

– Извини! Так получилось! – и неловко погладила меня по руке. У меня было одно желание: поскорее поцеловать её в эти манящие губы, но я сдерживал себя изо всех сил, не зная, как она отреагирует.

Прошла уже пара часов, небо стало понемногу темнеть, и только костры с разных сторон разгоняли тьму, вздымая к небу тысячи искр. Пары без устали танцевали, потом начинали водить хоровод, и все самозабвенно пели песни Лиго. Это было так по-настоящему, в больших городах так давно уже не празднуют, ведь тут поют и танцуют не нанятые ансамбли, а местные жители и развлекают сами себя и таких, как мы. Улдис вёл хоровод, он подвёл его к нашему столу, и нас просто оторвали от скамеек, включив в эту длинную цепь, и мы понеслись в весёлом бесшабашном танце.

Когда она решилась прыгнуть через костёр, как это делала вся молодёжь, да и старики тоже, я стал за неё волноваться. Она прыгнула, как лань, а я схватил её за руки с той стороны костра и притянул к себе, на мгновение прижав её упругую грудь, и попытался поймать её губы. Это был очень быстрый поцелуй, но я почувствовал, что эти губы меня ждали.

Ненадолго все расселись за столы, поднимали кружки, пили за Лиго, а потом снова пошли танцевать. Я всегда поражался любви латышей к народным танцам, может быть, это потому, что они не потеряли связи времён и пытаются сохранить в своей культуре то, что они унаследовали. А мы, славяне, беспечно разбазариваем то, что нам досталось от предков, и слепо перенимаем огрызки чужой культуры.

Танцевать я больше не мог, наступал момент, когда мне хотелось тихонько улизнуть и растянуться на кровати.

– Может, пойдём отсюда, прогуляемся по берегу моря? – осторожно предложил я Лане.

– Я сама хотела тебя об этом попросить, ещё один хоровод я просто не выдержу.

Как только все опять пустились в пляс, я забрал со стола полбутылки виски, два пластмассовых стаканчика, и мы незаметно ушли.

Дорога через лес вывела нас к морю. Тут не было ни души, далеко за горизонтом были видны похожие на северное сияние всполохи света от солнца, которое ненадолго спряталось за горизонтом. Я налил в стаканчики виски.

– Давай выпьем за нашу неожиданную встречу!

– Давай! И чтобы она не принесла нам ничего плохого! – согласилась она. Но эта последняя фраза мне очень не понравилась.

– Лучше уж тогда за всё самое хорошее! – предложил я.

– Тогда за всё самое лучшее!

Рядом с ней мне было удивительно легко и не было никаких угрызений совести из-за того, что я сейчас с другой женщиной.

Небо постепенно начинало светлеть, и я с удивлением обнаружил, что множество камней вдоль берега вдруг ожили. Это оказались спящие лебеди, которые с первыми лучами солнца проснулись и стали расправлять свои большие крылья. Мы подошли к самому берегу и смотрели на это чудо: они были белыми и чёрными с темно-красными клювами. Близко к берегу они не подплывали и безбоязненно держались в нескольких метрах от нас.

Я обнял Лану сзади за плечи и прижал к себе, вдыхая запах её волос, мои руки бесстыдно, но нежно стали ласкать её грудь, она повернулась ко мне, подставляя свои губы. Ничего не говоря, я взял её за руку и повел в кемпинг, где был мой арендованный домик. Возле самых дверей она спросила:

– Ты не будешь потом об этом жалеть?

– Главное, чтобы потом об этом не пожалела ты!

Она промолчала, и я открыл дверь…

Утром я проснулся от дождя, который настойчиво барабанил по крыше, как непрошеный гость. На Лиго он, как назло, обычно начинается уже вечером, но на сей раз сделал исключение и начался под утро. Серый свет проникал через окно и освещал наше убогое пристанище. Лана спала у меня на руке, доверчиво прижимаясь ко мне всем телом. Её тёмная коса растрепалась от вчерашних бурных ласк, и мне казалось, что так она стала ещё красивее. Я осторожно освободил свою руку и решил пойти искупаться под дождём, чтобы стать посвежее. Тихонько закрыв за собой дверь, в одних трусах дошёл до моря, попробовал воду ногой и медленно стал заходить.

Вдруг я услышал за спиной скрип песка – это Лана, полностью обнажённая, с разбегу бросилась в море, обдав меня брызгами, и поплыла. Я сразу нырнул вслед за ней и через несколько метров её нагнал.

– Ты за мной следила? – отплёвываясь от солёной воды, спросил я.

Она поплыла на спине, и её грудь казалась мне двумя маленькими островками, на которых я бы с удовольствием поселился.

– Дома я каждое утро принимаю холодный душ или бегу купаться на реку. И мне там стало страшно одной, я не люблю быть одна в незнакомом месте.

Я подплыл к ней и обнял её под водой, она прижалась ко мне, а потом резко меня оттолкнула и быстро поплыла к берегу. Я её почти догнал возле самого домика, но она, смеясь, захлопнула дверь перед моим носом. Так я никого не целовал уже давно – каждый поцелуй был вершиной наслаждения, словно я впитывал в себя какое-то волшебство. Мне казалось, что меня снова осчастливила своим присутствием любовь.

В полдень кто-то начал упорно стучать в двери, мне пришлось встать с кровати и открыть. Это была администратор кемпинга, толстая тётка с большим жёлтым зонтом.

– Вы должны были освободить номер до двенадцати, а сейчас уже половина первого! У нас этот домик ждут новые гости.

– А я не могу его продлить ещё на сутки?

– Нет! – прозвучало безапелляционно.

– Ладно, мы сейчас соберёмся!

Лана потягивалась на кровати, пытаясь проснуться.

– И хорошо, что мы уезжаем, мне завтра на работу! – и чуть погодя добавила: – А тебе ведь надо к семье!

Это было сказано без иронии, скорее, с заботой. Я не говорил ей, что моя семья сейчас на Мальте. И теперь не сказал.

– Да, конечно, лучше ехать! – и мы стали быстро собираться.

Огромный развесистый дуб стоял у края дороги, закрывая от проливного дождя своей могучей кроной целый мир птиц, которые расселись на его ветвях. Пока мы до него добежали, я вымок до нитки, а Лану спасла моя куртка на ее хрупких плечах – она замочила лишь ноги и подол. День выдался прохладный, я прижал её к себе и чувствовал, как она дрожит то ли от холода, то ли от моего прикосновения. Мне всё время хотелось её целовать в эти влажные губы, мокрое от дождя лицо, глубокие, как омут, глаза. Вдали показался рейсовый автобус, и мы бросились бежать что было сил к остановке, до которой было метров триста, и пока мы бежали, она не отпускала мою руку. Автобус был почти пустой, мы забрались на высокое переднее сиденье, я её обнял одной рукой и прижал к себе. Мы возвращались в Ригу. Я чувствовал себя очень счастливым, хотя отлично понимал, что никакого серьёзного продолжения этого романа быть не может. Это понимала и она.

Когда мы вышли на автовокзале, я сразу почувствовал в ней напряжённость, мне казалось, что она начинает волноваться, что нас могут увидеть или её, или мои знакомые. Между нами пролегла невидимая полоса, которая была стёрта там, далеко. Я проводил её до трамвая, и мы расстались. Когда я хотел поцеловать её на прощание, она отстранилась. Я смотрел, как она зашла в трамвай, пробила талончик и села возле окна; заметив, что я не ухожу и смотрю на неё, Лана приложила пальцы к губам, а потом приложила их к стеклу и грустно улыбнулась. Трамвай зазвенел и тронулся с места. Как мне не хотелось, чтобы она уезжала, но удерживать её я тоже не мог. Мне нечего было ей предложить.

Глава 28

На третий день мы стали собираться домой, надо было ещё пересечь всю Западную Европу, поэтому задерживаться мы не стали. В последний вечер перед отъездом мы пошли к Руди в «Нептун», решив полакомиться его потрясающими скампиями с соусом а‑ля «Мадагаскар», откуда он был родом.

Он встретил нас со слезами на глазах, как близких родственников, долго обнимал меня и расцеловывал Валерию, потом сбегал за своей женой, с которой мы тоже были немного знакомы. За эти четыре года они совсем не изменились. Мы сели за столик поближе к морю, и Руди сразу спросил:

– Как всегда, «Шабли» и скампии? – и ушёл на кухню распорядиться.

Валерия смотрела куда-то вдаль в сторону моря и, кажется, говорила не со мной, а сама с собой:

– Мне так нравятся эти два дня – день приезда и последний день перед отъездом. В первый день ты ощущаешь радость оттого, что ты снова здесь, а в последний к тебе приходит грусть оттого, что ты уезжаешь, и радость оттого, что ты пока ещё здесь. Этот бирюзовый цвет моря, эти запахи лета! Я бы мечтала тут жить! И знаю одно: пройдёт время, и я буду безумно скучать по дому, нашему холодному морю, и серому небу, и настоящей зиме. Но я бы себя пересилила и осталась тут! – и мы стали смеяться. – А ты бы хотел тут жить?

– Не знаю, наверное, заскучал бы. А может, и нет!

Руди принёс бутылку «Шабли» и сразу сказал:

– Я угощаю, мы ведь так давно не виделись! – и разлил по бокалам моё любимое вино. Мы выпили за встречу, и он спросил: – Как там Жорж? Он приедет в этом году навестить свою маму?

Я пожал плечами:

– Не знаю. У него сейчас очень много работы, он ведь главный врач в пансионате геронтологии.

– Ооо! – протянул Руди. – Тогда мне надо ему позвонить и пристроить свою тёщу, ей уже восемьдесят два. В его руки моя жена, наверное, согласится её отдать! – и он попросил у меня телефон Жоржа. Быстро записал его на обрывке от счёта и довольный побежал смотреть, как там наши скампии.

Я начинаю язвить:

– Он, наверное, думает, что мы приехали сюда только вчера и на две недели. И эта бутылка «Шабли» – как крючок во время рыбалки, чтобы мы завтра снова пришли! Ох и расстроится он, если узнает, что завтра мы уезжаем!

– Не суди по себе! Мне кажется, он это делает от души, просто человеку хочется выпить, жена не даёт, а мы хороший повод! – Её теория мне нравится, но я в неё не верю.

– Валерия, смотри, у всех одна проблема: быстрее избавиться от стариков. Придёт и наше время, если доживём! Правда, у нас нет таких хороших пансионатов, как у них, наши больше похожи на ночлежки для бомжей, по нескольку человек в одной комнате!..

Она меня перебила:

– Не надо о грустном! Смотри, какой прекрасный вид! И лучше умереть во время бега по берегу моря, чем в пансионате немощным и обложенным грелками!

Каждый раз я пытаюсь выведать у Руди рецепт соуса, но он в ответ только улыбается и ни за что не выдает секрет. Так и на этот раз – он мне рассказывает, как готовить лосось в шампанском, но про свой соус ни слова.

– Может, ещё вина? – спрашивает он.

От вина отказываюсь, завтра рано выезжать. Сегодня мы тут долго не задерживаемся, так же тепло прощаемся с Руди и поднимаемся от берега на променад.

Вечером тут, как всегда, людно, я замечаю издали пеструю группу цыганок, вышедших на промысел. Мне не хочется портить свой последний день отдыха, и я, ничего не говоря Валерии, предлагаю ей пойти в другую сторону. Минут через десять замечаю, что и там такая же небольшая стая этих хищных ворон поджидает зевак. Тогда я перевожу Леру на другую сторону дороги, и мы возвращаемся в отель. Тут мы задерживаемся на полчаса в баре, где выпиваем по коктейлю, и уходим в номер. Это был наш последний вечер в Ницце.

Дороги. Как я люблю это слово! В нём есть и романтика, и авантюризм, и мечты. Мне нравится, как за окном меняется пейзаж – вдруг вырастают горы, и ты поднимаешься по ним почти до самых небес. Потом спускаешься с них и едешь по сплошным равнинам, пересекая реки и озёра. Мне нравится пить кофе в придорожных кафе или на заправках, разминая усталую от долгого сидения спину и затёкшие ноги. Я люблю чувствовать скорость, слышать рык мотора и ощущать, как машина слушается руля. Мне не нравится летать самолётами, которыми управляет неизвестно кто, а ты должен вверять ему свою жизнь. Если ты прилетаешь за несколько часов в другую страну, неужели потом сможешь назвать себя путешественником? Навряд ли! Считай, что тебя просто кто-то переместил в пространстве, и ты вдруг очутился в другом месте, за сотни километров, а путешествие от слова «путь», а не «полёт». А путь надо пройти ногами или хотя бы проехать на машине, чтобы ощутить его.

Мы идём на завтрак к семи. Столы давно уже накрыты. Садимся возле окна, отсюда хорошо видно море, хочется ещё немного полюбоваться его лазурью. Быстро расправляемся с едой и скорее в путь. Я укладываю в машину чемоданы и сажусь за руль. Администратор Поль выходит на улицу и на прощание машет нам рукой. Мы едем вдоль набережной, и Валерия украдкой вытирает слёзы – ей всегда грустно расставаться с этим городом.

Когда мы въезжаем в Страсбург, на улице уже темно. Мы снова подъезжаем к «Хилтону», у нас тут забронирован номер. Из вещей берём только пакет с зубной щёткой, а чемоданы оставляем в машине, чтобы с ними с утра не возиться.

Набираю номер Жоржа.

– Бонсуар, Жорж!

Он очень рад меня слышать, но расстроен, что я его не предупредил о нашем приезде.

– Ничего страшного, Жорж! Мы всё равно сразу ложимся спать, а завтра в восемь утра выезжаем в Ригу.

Он желает нам спокойной ночи и обещает с утра позвонить. Мы моментально засыпаем.

В семь утра в моей голове срабатывает внутренний будильник и я открываю глаза. Валерия ещё спит и сопит, как ребёнок, с улыбкой смотрю на неё, но не бужу и иду в ванную, позволяя ей ещё наслаждаться сном. Усталость от вчерашнего пути ещё чувствуется, и я пытаюсь смыть её горячим душем, потом долго бреюсь и наконец выхожу из ванной. Она ещё спит. Начинаю легонько тормошить её за плечо, она улыбается во сне, но глаза не открывает.

– Ку-ку, Валерия! Нам пора ехать!

И только сейчас она открывает глаза и смотрит на меня удивлённым взглядом:

– Мы же только что легли!

Я её расстраиваю:

– Уже половина восьмого. Подъём, дорогая! – Последние слова говорю уже строго, иначе быстро нам не уехать. Через двадцать минут мы уже спускаемся вниз. Там нас ждёт приятный сюрприз – с нами приехал увидеться Жорж. Он, как всегда, галантен. У него в руках красивый букетик летних цветов для Валерии и пакет для меня. Я догадываюсь, что там, и не ошибаюсь – это бутылка кальвадоса.

У меня много друзей, но я ни с кем не испытываю такой радости от встречи, как с ним. У него есть немного времени, и я начинаю выспрашивать:

– Жорж, как твоя встреча с Николь?

Он довольно улыбается:

– Всё очень хорошо! Мы собираемся быть вместе, я очень хотел вас с ней познакомить!

Задерживаться ещё на день ни мне, ни Валерии не хочется, мы уже настроены на дорогу.

– Жорж, мы приедем в следующем году! Ну, может быть, в конце лета!

Он оживляется:

– Да, да! Приезжайте в конце лета, мы с ней будем по выходным жить в загородном доме её матери! – Он извиняется: – Я тороплюсь на работу. Как приедете, сразу позвоните, чтобы я не волновался!

Мы с ним прощаемся, и я вижу, что у него в глазах стоят слёзы. Он поворачивается и уходит, а я долго смотрю ему вслед и удивляюсь его статности и внутренней молодости – в свои шестьдесят семь он живёт весь в любви и страстях.

Мы садимся в машину и отправляемся в обратный путь.

Валерия держала в руках подаренный им букетик цветов, и вид у нее был задумчивый.

– Ты знаешь, мне кажется, что я смогла бы влюбиться в такого, как Жорж. Он такой необычный человек, и нас он очень любит, я это чувствую.

Меня это не удивляет.

– Да, это достойный человек, и думаю, что тебя он любит намного больше, чем меня! Хорошо, что мы живём не в Страсбурге.

Валерия загадочно улыбается. Вскоре мы выезжаем на автобан и я нажимаю на газ.

До дома оставалось минут десять езды, я клевал носом и лишь силой воли держал глаза открытыми, а они так и норовили сомкнуться. И вот наконец я въезжаю во двор нашего дома и вижу: в углу под домом лежит горка темно-серого снега. Я ещё не вышел из машины, а мне уже снова захотелось в Ниццу.

Глава 29

Ещё вечером я позвонил в клинику и узнал, во сколько у неё начинается приём, а утром сидел на скамейке недалеко от клиники и ждал, когда она появится. Её подвёз какой-то мужчина. Перед тем как она вышла из машины, он её поцеловал. И на меня волной накатила ревность. Я не знал, что мне делать – идти за ней или уехать. И всё-таки я поднялся и нагнал её возле самой клиники. Увидев меня, она растерялась и опасливо посмотрела в сторону дороги, где только что попрощалась со своим спутником, но там уже никого не было.

– Я без тебя соскучился! И ужасно захотел тебя увидеть!

Увидев, что машина уже уехала, она немного расслабилась:

– Так приезжать нельзя! Я ведь живу не одна, у меня есть друг, надо быть чуть посерьёзнее! Мог бы мне сегодня просто позвонить, и мы бы встретились в нашем кафе!

Я чувствовал себя мальчишкой, которого отчитывает учительница.

– Ты мне не говорила, что у тебя есть друг! – это у меня прозвучало как-то по-детски обиженно.

– Ты у меня об этом и не спрашивал! Какое это имеет для тебя значение?!

В её словах было слишком много правды, я вёл себя как дурак.

– Извини! Всё, я пошёл!

– Ты мне позвонишь? – спросила она уже примирительно.

Но теперь уже мне шлея попала под хвост:

– Не знаю.

– Я буду ждать! – сказала Лана и скрылась за дверью клиники.

Меня приводило в бешенство, что у неё кто-то есть и то, что я перед этим бессилен. Сев за руль, я попытался взять себя в руки и злился на себя за нелепость моих притязаний и за то, что меня к ней так тянуло.

Я бросил машину в Старом городе и пошёл в свой любимый бар художников, где можно было встретить старых друзей и вместе с ними выпить. И я не ошибся – за столом сидел Нормунд, профессор из Академии художеств, он тоже был не дурак выпить, и я помнил историю его любви к девушке-натурщице. Вот такой собутыльник мне как раз сейчас был и нужен, правда, для виски было рановато.

Мы были рады встретиться. Я заказал себе для приличия кофе и сел к нему за стол. Нормунд был намного старше меня, поэтому сразу заметил, что меня что-то волнует.

– Что у тебя случилось? Все живы-здоровы?

Мне не хотелось кому-то открываться, но я вспомнил, как он мне рассказывал о своей влюблённости, а он тогда тоже был женат, а это меня с ним сближало. И я ему подробно рассказал свою короткую историю. Он внимательно меня слушал и, казалось, полностью понимал.

– Завидую я тебе! Это так прекрасно – переживать, ревновать, страдать, ощущая, что у тебя бурлит кровь. Эх, как мне всего этого сейчас не хватает!

– Нормунд, завидовать тут нечему! Эта женщина никогда не будет со мной! Многожёнства у нас нет, а по углам прятаться, чтобы не расстраивать жену, я не хочу – она мне дороже всех баб на свете!

Нормунд посмотрел на меня скептически:

– Сможешь! Вчера-то ты смог?

– Сейчас другое дело, она с детьми уехала на Мальту. И я свободен, как птица в небе!

– Значит, у тебя будет краткосрочный роман, отпуск от семьи! Налюбишься от души и, поверь моему опыту, через две недели будешь необыкновенно рад видеть свою жену, гораздо больше, чем если бы ты сидел дома. К этому времени твой любовный пожар понемногу затухнет и останутся тлеть лишь приятные угольки воспоминаний! И дома будет даже ещё лучше, чем прежде. У меня это бывало не раз!

С моего языка сорвалось предложение:

– Может, немножко виски?

Нормунд понимающе улыбнулся:

– Почему бы и нет?! Только учти, это тебе не поможет! Если надерёшься, сразу звонить ей будешь! Я всегда так делал.

Нам принесли по пятьдесят грамм хорошего «Тулламора». Чем больше я пил, тем больше вспоминал, как я её целовал там, в море, как пахли её мокрые волосы, когда мы стояли под кроной огромного дуба, как я обнимал её в автобусе, когда мы возвращались домой. Нормунд был прав, мне не становилось легче, я ещё сильнее хотел её увидеть и от этого пил всё больше и больше.

Когда я в очередной раз захотел заказать виски, Нормунд закрыл рукой свой стакан.

– Всё, хватит! Дневная норма уже перевыполнена, да и вечерняя, наверное, тоже. Давай выпьем по чашке кофе и пойдём прогуляемся!

Народ выходил из офисов, расположенных в Старом городе, и растекался по кафе и ресторанам, где в середине дня были дешёвые обеды.

– Смотри, канцелярские крысы повылазили из своих нор! Наблюдаю за ними каждый день, напоминают мою жену: придёт из своей конторы, кофе там за целый день нажрётся, давление от этого вверх, а дома глаза к небу закатит: «Ах, как я устала!» Не люблю я этих сучек!

Нормунд закатил глаза, изображая свою супругу, потом остановился и предложил:

– Пойдём ко мне в мастерскую, ты оттуда ей позвонишь! Хороший предлог, картины ей мои покажем!

Мне понравилась его идея, и я прибавил шаг.

– Привет, это я. Извини за утро! У меня приятель художник, приглашает нас прямо сейчас посмотреть свои новые картины.

Она ответила не сразу:

– Ты, случайно, не выпил?

– Нет, что ты, приезжай! Я буду очень ждать! – и назвал ей адрес мастерской.

– Хорошо, буду через полчаса.

Я не стал ждать, когда пройдёт полчаса, и минут через десять уже спустился из мастерской вниз, а Нормунд стал готовиться к приёму гостьи.

Неподалёку был магазин, я успел туда забежать, купить какую-то замученную розу, бутылку шампанского и коробку конфет, потом быстро вернулся назад, где встал часовым возле дверей подъезда.

Лана пришла даже немного раньше. Я повёл её вверх по старой крутой деревянной лестнице. Она удивлённо и с опаской смотрела на меня, словно гадала, что я придумал в этот раз. Я постучал, дверь открылась, и на пороге показался Нормунд, а я от удивления чуть не скатился вниз.

Он был не в своём обычном растянутом свитере, который придавал ему особый богемный колорит, а в рубашке с элегантным галстуком-бабочкой и со своей неизменной сигарой, которую он вынимал, наверное, только перед сном. Было видно, что за это короткое время он основательно подготовился. Мой рассказ о Лане произвёл на него впечатление, и он хотел в свою очередь произвести впечатление на неё. И у него это получилось.

Она рассматривала его картины, развешенные по всем стенам, подолгу останавливаясь у каждой. А мы понемножку выпивали и наблюдали за её реакцией. Он показал мне взглядом, что моя подруга ему понравилась. Она стала задавать Нормунду вопросы о его живописи, он отвечал, а она не отходила от картин, словно пыталась в них что-то найти. А потом спросила:

– Вы, наверное, любили эту девушку?

Он вопросительно посмотрел на меня, не рассказывал ли я ей что-нибудь. Я отрицательно покачал головой.

– Вы очень проницательны! Она много для меня значила. Но сейчас это уже воспоминание, оставшееся только на полотнах и где-то глубоко во мне.

Лана наконец оторвалась от картин и присоединилась к нам.

Мы с Нормундом начали вспоминать Стокгольм, каждый из нас бывал там по многу раз – он ездил туда с мольбертом, а я по делам и заодно просто прогуляться по ресторанам и дискотекам. Мы вспоминали, как теплоход подплывает к городу, минуя небольшие красивые острова, какая в городе атмосфера в выходные вечером, отметив один серьёзный недостаток – вечером, кроме ресторанов, там выпивки не найти нигде. Она слушала нас с интересом и насмешливо улыбалась нашим мужским проблемам.

Через большое окно открывался изумительный вид на крыши Старого города и церковь Петра. Мне казалось, что это какая-то Северная Италия: кто-то сушил выстиранное бельё на натянутых между домами верёвках, из распахнутых окон выглядывали любопытные хозяйки, переговаривались между собой и заглядывали сверху вниз в чрево города, а ленивые загорали на крышах, чтобы не тащиться к морю через жаркий город, и попивали пиво.

Лана сидела в кресле у этого окна, в руке у неё был фужер с шампанским, но к нему она почти не прикасалась, Нормунд развлекал её рассказами о живописи, а я почти всё время молчал. Потом она извинилась и сказала, что ей пора. Нормунд поднялся и галантно поцеловал ей руку.

– Вы всегда будете желанной гостьей у меня в мастерской, заходите в любое время!

Попрощавшись с хозяином, мы вышли из мастерской. Когда за нами закрылась дверь, я притянул её к себе и захотел поцеловать. Но она отворачивала губы, а я не хотел её так отпускать и нашёл их своими губами. Сначала они были сжаты и тверды, как камень, потом становились всё мягче и мягче, и наконец она сама меня обняла за шею и долго не отпускала. И мы застряли на лестнице…

Внизу хлопнула входная дверь, кто-то поднимался, скрипя ступеньками, наверх. Лана быстро стала поправлять свою одежду, волосы, и мы замерли, как школьники, возле дверей мастерской, прислушиваясь к этим шагам. Потом этажом ниже зазвенели ключи, заскрипела открывающаяся дверь, и опять наступила тишина. Мы стали тихонько спускаться вниз, словно совершили какое-то преступление. Перед тем как выйти из подъезда, я снова поцеловал её в эти неудержимо манящие меня губы.

– Ты ненормальный! Я с тобой больше по подъездам ходить не буду! Как я смогу в таком виде прийти домой? Мне придётся заехать к маме!

Мы вышли из подъезда, я хотел её обнять за плечи, но она отстранилась:

– Генрих, мне правда очень хорошо с тобой, только давай не будем портить друг другу жизнь. Не надо всё это афишировать, а то я буду считать, что сделала большую ошибку!

Я сразу убрал руку и поклялся, что буду делать всё, как она скажет.

– Вот этого тоже не надо! Если ты будешь делать всё, что я тебе скажу, ты мне быстро станешь неинтересен. Просто выполни то, что я сейчас попросила!

– Конечно! – я согласен был пообещать всё что угодно.

Мы расстались сразу за углом дома – так захотела она. Я, как всегда, смотрел ей вслед, мне нравилась её упругая походка, лёгкое женственное покачивание бёдер, и я чувствовал, что она знает, что я смотрю, как она уходит, и думаю, неужели не обернётся. Она обернулась и на прощание махнула мне рукой.

Глава 30

На следующий день я опять ей позвонил:

– Лана, тут намечается классная тусовка, слёт рокеров, километров пятьдесят за городом. Твоих знакомых там точно не будет. Сможешь поехать? Тебе понравится, это на берегу моря, недалеко от того места, где мы с тобой были на Лиго!

Она сразу согласилась.

Я начищал свой боевой чоппер до блеска. Каждая его никелированная деталь могла запросто заменить зеркало. После долгих трудов я накрыл мотоцикл брезентом, чтобы ночью его не заляпал случайный дождь. Мне очень хотелось произвести на неё впечатление.

Она стояла в легком светлом платье в зелёный горошек, в руках спортивная сумка. Когда я подъехал на своем эффектном «харлее», ее взгляд стал испуганным. Мне хотелось её удивить, но не испугать. Я уже понял свою ошибку, что не предупредил её, – она была одета совершенно не для поездки на мотоцикле.

– Ты зря мне не сказал, что мы поедем таким образом, я бы надела джинсы. Мне так будет очень неудобно!

У меня моментально родился план:

– Сейчас всё исправим. Садись, тут недалеко!

Она осторожно села позади меня, и я медленно тронулся с места.

В фирменном магазине «Левис» работал мой старинный приятель, к тому же рокер Вилнис. Он быстро подобрал Лане симпатичные джинсы и куртку и на прощание тихонько мне сказал:

– Если шмотки будут в нормальном состоянии, возьму назад, если нет – придётся платить! Я тоже скоро туда выезжаю!

– Ты настоящий друг! – я крепко пожал ему руку.

В джинсовом прикиде она очень изменилась, в ней появилось что-то мальчишечье и слегка хулиганистое. Сейчас она соответствовала облику наездницы «харлея». Мы быстро пронеслись через весь город к месту встречи со всей кавалькадой, а оттуда, оглушая окрестности клокотом и рёвом мотоциклов, не торопясь поехали к месту проведения сборища. Большая часть рокеров по традиции была уже крепко под градусом, но это были опытные ребята и свои чопперы держали ровно.

Через пару часов мы уже въезжали на большую поляну, где стояло больше пяти сотен мотоциклов, это был своеобразный музей под открытым небом. Все ходили от одного мотоцикла к другому, рассматривали, пробовали на нём посидеть, завести, послушать его булькающий звук и потом перейти к другому. Мне нравилось смотреть на Лану, как она расспрашивала владельцев об их любимцах, словно сама этим увлекалась. А эти бородатые татуированные дядьки в кожаных куртках, для которых мотоцикл был смыслом жизни, были рады поболтать с такой красоткой.

Тут же, на поляне под тентом, продавали бутерброды и выпивку на розлив и, как всегда, жарили шашлык. Рядом горел костёр, над ним висел котёл с кипящей водой, и если кто-то хотел кофейку, продавец клал в металлическую кружку пару ложек кофе, черпал кипяток из котла, и напиток был готов. Но сегодня бизнес шёл слабо, у всех с собой была выпивка, а подседельные сумки были забиты едой. Единственный расчёт был на то, что выпить тут все были не дураки, скоро их запасы кончатся, и тогда настанет время торговцев.

Я расстелил рядом со своим «харлеем» кусок брезента, которым обычно накрывал мотоцикл, достал бутылку выдержанного «Тулламора», два пластмассовых стаканчика и купленные на бензоколонке бутерброды.

– Ты не забыл, что обещал отвезти меня домой? – напомнила Лана. Намёк на то, что я собираюсь пить виски, был очевиден.

– Если обещал, значит, отвезу! – сказал я, открыв бутылку, и налил только в её стакан, а сам начинал понемногу злиться. Вокруг как раз разогревалась атмосфера, а тут ощущение, словно я приехал с законной супругой и мной начинают руководить.

К своему стакану она даже не притронулась. Я принёс две кружки кофе под бутерброды. Рок-музыка, звучащая на поляне, просто била по ушам, и трезвым её слушать было невыносимо, но все, кто уже хорошо принял, устроили танцы в центре поляны.

Лане, похоже, это приключение нравилось. Для неё это было так же необычно, как если бы она высадилась на Луне. Тут был совершенно другой мир. Мы почти не говорили, это было невозможно – чтобы услышать друг друга, надо было кричать. Она показала мне глазами в сторону дороги, предлагая уехать. Я сразу согласился.

Покидав всё, что осталось от трапезы, в сумки, мы сели на моего «харлея» и выехали из леса на шоссе. До Риги было около семидесяти километров, я приготовился как следует рвануть, чтобы через минут сорок быть уже на месте. Но тут Лана попросила меня остановиться.

– Генрих, а до того кемпинга, где мы были на Янов день, далеко ехать?

– Да нет, это совсем рядом!

У меня начало появляться какое-то смутное, но радостное предчувствие.

– Мне нужно быть дома только завтра, сегодня я свободна!

Толстая тётка-администратор запомнила нас хорошо, в прошлый раз ей пришлось тащиться к нашему домику под дождём.

– У вас будет тот же самый домик. Но помните: выехать вы должны до двенадцати! – строгим голосом предупредила она. Но мне это показалось ласковым материнским увещеванием.

Был рабочий день, и в кемпинге было пусто. Мы подъехали к самому домику, и я заглушил двигатель. Стало необычайно тихо, слышалось только щебетание лесных птиц, и из-за высоких дюн раздавался шум моря. Лана соскочила с мотоцикла и сразу пошла в домик переодеваться, а через минуту вышла в своём платье. Всё-таки оно шло ей намного больше, чем джинсовый костюм – в платье она становилась невероятно желанной.

На маленькой веранде перед домом стоял стол и два плетёных кресла. Я разложил на столе оставшуюся после рокерской тусовки закуску и поставил почти целую бутылку виски.

Она сидела в кресле и смотрела с улыбкой, как я по-хозяйски раскладываю свои заготовки для сегодняшнего пикника:

– Похоже, что ты собрался сюда на неделю!

– Так оно и было! Вдруг ты захочешь тут пожить со мной подольше, а у меня – раз, и всё для этого есть!

Лана поднялась с кресла, подошла ко мне и обняла руками за шею:

– Я бы с тобой тут и две недели прожила, и три! Но ты же отлично понимаешь, что это невозможно. Поэтому нам так и хорошо, ведь мы ценим каждую минуту, зная, что следующего раза может не быть! Мы живём в параллельных мирах, а то, что мы испытываем сейчас, – это иллюзия счастья! Пройдет время, и это всё сотрется из памяти.

Я ничего не ответил, всё, что она говорила, было правдой, которая протрезвляла мой затуманенный чувствами разум.

Эта старинная кровать со скрипящими пружинами, со впадиной посередине словно была предназначена для влюблённых пар. Как ни засыпай, вскоре вы снова окажетесь друг у друга в объятиях. И нам нравилась эта кровать… Мы заснули, когда на небе стали появляться первые признаки рассвета.

Рано утром Лана разбудила меня поцелуем:

– Пойдём искупаемся и поедем в город! У меня в десять начинается приём!

Мне казалось, что я только что заснул, и ужасно не хотелось вставать. Ланина голова лежала у меня на плече, я её всю ощущал и чувствовал запах её тела, который сводил меня с ума…

Море было ровное, как стекло, над водой поднималась лёгкая дымка тумана. Мы заходили в него, стараясь не потревожить эту гладь. Вода после ночи была тёплой, как парное молоко. Чтобы не спугнуть эту тишину, мы без всплесков поплыли к большому чёрному камню, который издалека напоминал заснувшего недалеко от берега кита. Проплыв вокруг него, я несколько раз попытался на него взобраться, но он был покрыт водорослями и был очень скользкий, и тут вдруг я заметил, что Ланы рядом нет. Отплыв в сторону от камня, я еле разглядел в утренней дымке, как она уплывает всё дальше и дальше в море. Это мне совсем не понравилось и пришлось поплыть вслед за ней. Когда я её нагнал, берег уже казался узкой полоской.

– Ты куда, в Швецию собралась? Поплыли назад! Если потонешь, полгорода без зубов останется!

Я не любил уплывать так далеко, ощущение, что у тебя под ногами бездна, вселяло в меня неуверенность. Она повернула к берегу и улыбнулась:

– Иногда мне хочется вот так плыть и плыть куда-то далеко-далеко!

Когда мы поплыли назад, вода уже не казалась парным молоком, а зубы стали выбивать барабанную дробь. В домике я растирал её полотенцем, а она послушно стояла, разведя руки в стороны и зажмурив глаза. Потом я прижал к себе её прохладное тело и поцеловал её в полуоткрытые губы…

Мы проехали мимо нашего дуба, где мокли после Янова дня, и я услышал, как она крикнула мне, пытаясь перекричать рокот «харлея»:

– Ты помнишь? Это наш дуб!

– Конечно! Я запомню его на всю жизнь!

И почувствовал, как она обняла меня ещё крепче.

Глава 31

Наполнив ванну горячей водой, взбиваю мыльную пену, забираюсь в неё и, погрузившись до подбородка, отмокаю от дорожной пыли. У меня нет никаких угрызений совести из-за того, что я был с другой женщиной. Я не чувствовал себя испачканным, как это иногда бывает после мимолетных увлечений. Тут было всё иначе.

На работе меня совершенно не ждали, поэтому в офисе все расслабились и каждый занимался чем хотел. Моё появление было для всех как гром среди ясного неба. Все сразу стали создавать видимость работы, куда-то звонить, перекладывать бумажки с умным выражением лица. Я прошёл в свой кабинет и уселся за стол у монитора, пролистывая последние новости с таким видом, словно я занимаюсь серьёзным делом. Мы с ними были похожи, просто я был их начальником, а они моими подчинёнными.

От этой новой работы мне было смертельно скучно. Я купил в Одессе небольшое судно-рефрижератор, на котором перевозил мороженую рыбу из Норвегии в Россию. Вроде бы всё шло хорошо и успешно, но не было адреналина и авантюризма, всё расписано и понятно. То, что я пришел в офис, ничего не меняло, корабль плывёт себе и плывёт. Остаётся только его дождаться, быстро продать груз, посчитать прибыль и опять ждать, когда придёт корабль.

Моим заместителем работает Ивар, с которым мы пережили многое и которому я полностью доверяю. Вызываю его к себе в кабинет и опускаю жалюзи на окнах. Ивар заходит с отчётом по последней продаже, я его прерываю:

– Это потом! – и достаю оставшуюся после поездки какую-то незаканчивающуюся бутылку виски. – Давай по пятьдесят!

Он не отказывается.

– Как съездил? Как всегда, надрались? Драки были? – интересуется Ивар, отлично зная, чем обычно кончаются такие слёты рокеров.

Я его разочаровываю:

– Было всё отлично, я там побыл часа три и уехал!

– Так быстро? Там что, девчонок никаких не было? – не отставал он от меня.

– Я был не один, и нужды там задерживаться не было!

– И стоило тащиться в такую даль на три часа?! Ты просто ненормальный!

– Знаешь, когда мои куда-то уезжают, я не могу находиться дома в этих пустых стенах. Мне там уютно и одновременно тоскливо, не бегают по квартире дети, нет рядом жены, собака стала скучной и лежит у себя в углу возле миски с кормом, даже попугай совсем затих и не кричит своим визгливым голосом, пытаясь привлечь внимание. На эти две недели мой мир разрушен, и поэтому я его заполняю как могу! – я это говорил и сам понимал, что начинаю искать себе оправдание.

– Вот поэтому моя жена никогда не оставляет меня одного! Да и я её стараюсь надолго не покидать, так, на всякий случай, кто знает, что там у них на уме… – как-то не очень радостно сказал Ивар и отправился к себе в кабинет, где у него было кое-что припасено.

Вскоре он вернулся с бутылкой тминного ликёра. Я терпеть не мог этот местный напиток советского времени и даже не мог себе представить, где он его раскопал. Но в этот раз он мне почему-то понравился – то ли это была ностальгия по прошедшим временам, то ли просто хотелось выпить. Тут раздался телефонный звонок, это была Валерия:

– Привет, Генрих! Как ты там? Мы без тебя уже соскучились! Вчера звонили целый вечер, ты не отвечал! Я очень волновалась!

Когда я услышал её голос, сразу ощутил себя полным дерьмом и меня захлестнуло чувство вины – я же её бесконечно люблю, и мне, кроме неё, никто не нужен.

– Милая моя, не волнуйся! Я тут немного загулял, был на слёте рокеров!

– Ну слава богу! Я уж подумала, что с тобой что-то случилось! Я очень тебя люблю и скучаю!..

Тут связь внезапно оборвалась. Мы допили бутылку ликёра молча, после чего попрощались и я стал собираться домой.

За руль садиться было нельзя. Да и домой, в общем-то, не очень хотелось – меня там никто не ждал, кроме собаки и попугая. Я позвонил своему приятелю-художнику Нормунду, и в ответ на мой вопрос, чем он занят, он сразу меня пригласил:

– Приезжай! Только прихвати с собой что-нибудь!

Таксист попался толковый, по пути завез в супермаркет, где я нашёл любимый виски профессора и купил две упаковки льда. И уже через пятнадцать минут поднимался по скрипучей деревянной лестнице в его мастерскую.

Нормунд встретил меня в длинном шелковом халате и с неизменной сигарой во рту.

– Ты один? – спросил он удивлённо. – Почему без Ланы?

– Хорошего понемножку! Мы с ней только сегодня утром расстались!

– Жаль, что без неё, она мне очень симпатична! – посетовал этот эстет и любитель женщин. – Я тут немного поработаю, а ты посиди, подожди. Я скоро.

И лишь сейчас я заметил, что в кресле напротив мольберта сидела стройная обнажённая дама в широкополой шляпе с котом на руках. Нормунд наклонился к моему уху:

– Глаза не пяль, это не натурщица, я пишу на заказ!

Мне пришлось сесть спиной к обнажённой женщине, на лице которой не отразилось даже тени смущения. Взгляд мой упал через открытую дверь на кухню на покатый потолок и несколько картин, на которые раньше я не обращал внимания. И сейчас принялся их с усердием рассматривать, пытаясь понять, что там изображено. Это были какие-то квадраты, кубы, человеческие глаза, звёзды.

Мне уже порядком надоело сидеть к ним спиной, голова сама начинала поворачиваться назад, любопытство искушало. Я уже сел в пол-оборота и скашивал глаза в их сторону. Нормунд словно видел затылком и сказал мне по-латышски:

– Главное, шею не сверни!

Я понял – его заказчица не местная. От этого мне стало ещё любопытнее, но тут я услышал:

– На сегодня достаточно, можете одеваться!

Профессор сел напротив меня, по-хозяйски открыл бутылку, разлил по стаканам и поинтересовался у дамы, которая тем временем одевалась за расписной китайской ширмой:

– Вероника, не желаете глоточек виски?

– Не откажусь, я порядком замёрзла! Без льда и, если можно, с водой! – раздался приятный голос из-за ширмы.

– Я вас предупреждал, что можно было отлично написать и по фотографии, но вы сами захотели позировать!

Она закончила приводить себя в порядок, подошла к нам и протянула мне руку:

– Вероника!

Привстав с кресла, я её пожал:

– Генрих!

На вид ей было чуть за тридцать, она была хороша собой, правильные черты лица, чёрные вьющиеся волосы и умные голубые глаза. На ней был дорогой деловой костюм с белоснежной блузкой, она была похожа на владелицу крупной фирмы или на жену банкира. Она подняла бокал:

– Если писать с фотографии, картина будет мёртвой, а если с натуры, то она живая! Современные технологии зачастую упрощают и даже убивают искусство, то же я думаю и о современной музыке. Поэтому сейчас и ценится непонятно кто и что! – и она кивнула на картины с кругами и квадратами, которые я разглядывал, пока она позировала. – Такие, как эта американская звезда с его консервными банками и упрощенными изображениями знаменитостей, – для меня это не живопись от слова «живая», а модный бред! Поэтому я вам и позирую, дорогой профессор! Выпьем за настоящее искусство!

Мы сделали по глотку.

– К сожалению, вы правы! Я, конечно, мог бы начать заступаться за этих художников и разглагольствовать о современном искусстве, но сейчас не буду. То, что они делают, мне не по душе!

Я не встревал в их интеллектуальный разговор, но с интересом слушал. Вскоре она допила свой виски и стала собираться. Пожав мне на прощание руку, она пристально посмотрела мне в глаза:

– Мне кажется, что мы с вами уже встречались!

Я улыбнулся:

– Всё может быть! Мир настолько маленький! До следующей встречи!

Нормунд пошёл провожать её вниз, а я остался в одиночестве, вспоминая, где я мог её видеть.

Когда профессор вернулся, я полюбопытствовал:

– А что это за мадам? Очень хороша!

– Да, и в самом деле потрясающая женщина, она известная актриса из Петербурга!

И тут меня осенило. Это была та самая Вероника, с которой мне случайно пришлось познакомиться в отеле «Невский палас», когда она подрабатывала там «ночной бабочкой» и поразила меня своей эрудицией. Помню, она на прощание даже оставила мне свой номер телефона.

– Нормунд, а я ведь её, оказывается, знал! Правда, с того времени прошло уже много лет… – и я коротко рассказал ему о нашем пикантном знакомстве.

– Всякое бывает! Из шлюх становятся королевами, и из королев – шлюхами. Жизнь всё может поменять в одно мгновение. Никто никого не может осуждать, мы все и шлюхи, и короли одновременно. Она приехала сюда со своим мужем, неким магнатом из России, купили тут дом на всякий случай, чтобы было куда бежать, если что на родине не заладится. Для меня они – манна небесная, чем больше их приедет, тем больше у меня будет заказов!

Теперь мне стало понятно, почему она так пристально смотрела на меня – она пыталась прочитать в моих глазах, помню я её или нет. Да кто из нас запоминает такие мимолётные встречи, если о них случайно не напомнят…

Глава 32

Мы долго ездили по улочкам Нанси, прежде чем смогли найти верное направление к вилле нашего французского друга. Дорога шла вдоль живописных берегов реки Мозель, склоны холмов с двух сторон реки были покрыты лесом или высоким густым кустарником. И минут через сорок мы наконец увидели заветную надпись на вывеске маленькой, почти игрушечной станции, к которой вряд ли приходили поезда: «Вель-сюр-Мозель». А на следующем повороте дороги в воротах перед въездом в парк стоял Жорж с очень привлекательной женщиной.

Мы вышли из машины и сердечно с ним обнялись. Он представил нам свою подругу: «Николь!» Мне показалось, что она была нам очень рада, с ней мы тоже расцеловались. Она взяла Валерию под руку и повела её в дом, а мы пошли вслед за ними, приобняв друг друга за плечи.

Дом находился на склоне горы, он словно был вырублен в скале, к нему вела длинная каменная лестница. Вокруг благоухали клумбы с яркими цветами, которых раньше я даже не видел. Перед домом была большая терраса, выложенная старинной плиткой, а само строение было из скального камня, с большими окнами со ставнями, и даже входная застеклённая дверь имела свои ставни. Жорж пояснил:

– Этому дому больше трёхсот лет! У него интересная и романтичная история, потом расскажу. Мы тут проводим все выходные.

Первый этаж представлял собой огромный холл, уставленный резной дубовой мебелью, на втором этаже – спальни, столовая с большим каменным камином и выходом на балкон, который тянулся во всю длину дома. Наша комната была выше, туда вела крутая лестница. Мне она больше напоминала обыкновенный чердак, на каком я спал в детстве у бабушки на даче, только здесь было намного просторнее. Тут во всём чувствовалась старина, даже матрас, на котором нам предстояло спать, у меня вызывал подозрения: он был весь в громадных вмятинах, словно на нем были отпечатки нескольких поколений обитателей этого дома. Вдоль стен были аккуратно разложены какие-то слепки, каменные плиты, а в углу стояла античного вида статуя обнажённой женщины без головы. У меня создалось впечатление, словно здесь собирали всё, что могло иметь отношение к старине. Валерия с неменьшим любопытством разглядывала наше временное прибежище.

– Тут должны быть привидения! – пошутил я.

Её глаза расширились от страха.

– Перестань! Не шути так!

Но меня было уже не остановить:

– Представляешь, эта безголовая тётка ночью подходит и раздаётся откуда-то голос: «Голову отдай! Голову!»

– Ещё одно слово, и я уеду спать в гостиницу! – предупредила Валерия.

И я замолчал, но изредка поглядывал на неё круглыми глазами, будто я чего-то боюсь.

– Ты просто идиот! – поставила она мне диагноз, а сама со смешанным чувством поглядывала на статую.

Я всё-таки не выдержал:

– А статуя-то, наверное, с кладбища!

Она кинула в меня щёткой для волос, которая пролетела мимо прямо в открытое окно. Отсмеявшись, я стал спускаться вниз на её поиски. Внизу меня встретил Жорж, и я сказал ему, что у меня упала щетка. Мы нашли её в клумбе метрах в десяти от дома. Он с удивлением посмотрел на меня, не понимая, как она могла так далеко оказаться. И тогда я объяснил ему, как она сюда долетела. Он долго смеялся:

– Мы поселили вас в комнате дочери Николь, она художница, и некоторые из этих вещей – её работы, включая и ту скульптуру. Так что можете спать спокойно!

Когда я поднимался в нашу комнату, услышал, как внизу на кухне смеётся Николь – он рассказал ей о моих жестоких шутках.

Вечер наступил незаметно, очень быстро стемнело, и Жорж зажёг на втором этаже в столовой и на балконе свечи. Вокруг них сразу стали порхать маленькие серые мотыльки. Из парка через открытую дверь балкона в дом врывались ночные звуки: тут был и стрёкот кузнечиков, и какие-то шорохи и даже трубный голос оленя. Если днём слышалось только пение птиц, то с наступлением тьмы в парке начиналась другая жизнь.

Внизу по склону в темноте несла свои воды невидимая река, шум которой еле доносился до нас. И вокруг никакого света фонарей, словно мы находимся в глухом лесу.

Николь принесла большую тарелку с канапе, и Жорж открыл бутылку шампанского. Мы подняли фужеры и выпили за знакомство с Николь и за наш приезд. Потом Николь убежала на кухню готовить, а мы втроём сели на балконе и наслаждались чудесным вечером.

Жорж выглядел спокойным и бесконечно счастливым. Он поднял бокал:

– Наконец-то мы вместе с Николь! Случилось то, что должно было случиться уже много лет назад, и я этому очень рад. Она ушла от мужа, как хотела ещё давно. Жалею лишь об одном, что мы этого не сделали намного раньше, но это полностью моя вина!

– Жорж! Всё, что ни делается, всё к лучшему! – попытался я его поддержать.

– К сожалению, тут я с тобой не согласен! У меня мог быть ребёнок, который продолжил бы мой род и которого я мог бы воспитать, а теперь у меня нет никого, кроме Николь, которая когда-то носила моё дитя! И конечно, вы! Но то, что я с ней, – это большое счастье, и давайте за него выпьем! – и он пригубил свой бокал.

– Вы часто сюда приезжаете? – спросила Валерия.

– Каждые выходные. А в следующем году я продам свою практику, уйду из клиники, и всё будет по-другому. Летом мы будем жить здесь, а ближе к зиме переедем в мои апартаменты в Ницце, которые остались мне после смерти матери. Не могу этого дождаться, а впереди ещё почти целый год!

Я всегда завидовал людям, которые могут планировать свою жизнь надолго вперёд. У меня максимум получалось заглянуть в будущее на пару месяцев и построить какие-то планы, которые чаще всего потом рушились. А вот жить сегодняшним днём я был всегда мастак, и за пару дней собраться и уехать на край земли для меня не составляло проблемы.

На деревянной лестнице раздались шаги Николь, и в зале появился аппетитный запах жаркого. На красивом серебряном блюде она несла большой кусок запечённого мясного рулета. Она поставила своё произведение в центр стола, Жорж стал нарезать его на ломтики и раскладывать по тарелкам, а Николь поливала их каким-то особым соусом.

– Это блюдо Николь готовит только для очень дорогих гостей, – сказал он, подчёркивая наш статус, и сразу перевёл ей свои слова. Она мило улыбнулась. Я предложил тост:

– За прекрасную хозяйку и за исполнение всех ваших желаний!

На следующий день утром мы с Валерией и Жоржем отправились прокатиться в соседний городок, а Николь, сославшись на дела, осталась дома. Мы опять ехали вдоль быстрого Мозеля по извилистой дороге, которая вдоль изгибов реки поворачивала то влево, то вправо.

В субботний день в этом волшебном городке с незапоминающимся названием царил праздник. В парке звучал духовой оркестр, дети развлекались, играя с ряжеными клоунами, или катались на карусели. Рядом с парком в центре города, на площади, вымощенной белоснежным мрамором и окружённой со всех сторон дворцами, отдыхали за чашечкой кофе или бокалом вина родители детей, резвящихся в этом парке.

Солнце отражалось от этого белого камня и слепило глаза, вокруг всё казалось очень ярким. Мы расположились за столиком в кафе напротив входа в парк. Это место выбрала Валерия, ей понравился такой же белоснежный, как площадь, фонтан, расписанный золотом, прямо рядом с которым стояли столики. Жорж суетился вокруг стола и без передышки щёлкал фотоаппаратом, потом он взял мою камеру и стал нас снимать, чтобы мы могли дома насладиться воспоминаниями об этом месте. И только потом он сел за стол.

Я заказал себе кофе, а Валерия с Жоржем по бокалу розового вина.

– Мне нравится, что вы любите Францию! За ваш приезд! – и Жорж легонько стукнул фужером по моей чашке с кофе.

Я отпил глоток крепчайшего, горячего и до головокружения ароматного кофе и сказал:

– Для нас Франция – это не дворцы и замки, и даже не Париж, а прежде всего ты!

Валерия с улыбкой протянула свой бокал к Жоржу:

– За тебя, Жорж! Ты наша Франция!

На следующий день мы уезжали. В глазах у Жоржа стояли слёзы, а Николь грустно улыбалась. Через зеркало я видел, как он стоял и долго смотрел нам вслед, пока машина не скрылась за холмом.

Глава 33

В моей душе творился настоящий хаос. Я безумно скучал по Валерии, детям и одновременно очень хотел видеть Лану.

Я увидел её издалека. Она легко спрыгнула со ступеньки трамвая и быстро перебежала дорогу, словно боялась опоздать. Увидев меня, она пошла намного медленнее, показывая всем своим видом, что особенно никуда не торопится. Мне стало смешно – она вела себя как маленькая девочка.

Соблюдая конспирацию, мы поздоровались за руку, а мне так хотелось её поцеловать, что я и сделал через несколько минут на соседней узкой улочке.

– Нет! Ты точно сумасшедший! – сказала она, но вырываться из моих рук не стала и, обняв за шею, ответила мне долгим поцелуем.

Мы спрятались в маленькой чайной возле церкви Петра. Там, в глубоком подвале, куда вела узкая старинная лестница, в тёмных нишах едва можно было разглядеть лицо собеседника; любители скрыться от посторонних развалились на мягких подушках и, потягивая через мундштук дым кальяна, запивали его чаем. Вместо дневного света мерцали толстые свечи.

Вдруг неизвестно откуда появилась бабочка и стала кружить над огоньком свечи.

– Это бабочка Психея! Душа! – сказала Лана, отгоняя её от пламени. Я удивлённо на неё посмотрел. – Так их называли древние греки, – пояснила она. – Из гусеницы она превращается в бабочку и летит к солнцу, цветам, прекрасному миру. Мы тут тоже почти как гусеницы!

– Ты веришь в Бога?

– Как все – когда нам хорошо, мы о нём забываем, а когда плохо, просим его о помощи. А ты?

– Я? Верю.

– Твоя жена скоро возвращается? – вдруг спросила она и отвела взгляд в сторону.

Её вопрос был неожиданным, мы никогда не говорили о нашей личной, другой жизни, вне наших отношений. Откуда она могла это знать, я спрашивать не стал.

– Да, они прилетают через неделю!

– Тогда у нас с тобой осталось семь дней, и больше мы встречаться никогда не будем!

Я понял, что так оно и будет.

Этот маленький гостевой дом находился возле самого берега озера, тут пахло молоком и свежим навозом. Хозяйка смотрела на нас с любопытством, что нас могло привести сюда в начале рабочей недели – обычно в эти дни тут никого не было, и только в пятницу начинали приезжать отдыхающие. Документы она спрашивать не стала, ей было всё равно, кто мы и откуда. Показав мне комнатку с выходом прямо к берегу, она только как-то обыденно поинтересовалась:

– Вы ужинать будете или по-быстрому отдохнёте и уедете?

– Будем ужинать! Мы женаты! – уточнять, кто на ком, я не стал, но сразу почувствовал, как изменилось её отношение.

Ещё два часа назад мы сидели в тёмном подвале чайной, заполненной дымом кальянов, а сейчас вокруг было много света, пестрых полевых цветов, зелёных, шумящих листвой деревьев и какой-то чистоты.

Через час хозяйка принесла нам на большом подносе деревенский творожный сыр, салат из помидоров и нарезанную толстыми ломтями домашнюю колбасу со свежеиспечённым чёрным хлебом.

– Кушайте на здоровье! Я утром поднос с тарелками заберу, – и, улыбнувшись нам, ушла.

Поднос так и остался стоять на столе, а мы, заигравшись поцелуями, вскоре оказались под одеялом на широкой скрипучей кровати, которая своими пружинами извещала всю округу, что мы здесь не спим.

Лана лежала у меня на плече, а я вдыхал аромат её волос, он мне безумно нравился и возбуждал. Она гладила меня рукой по груди.

– Как ты думаешь, это любовь? Или просто увлечение?

Конечно, мне хотелось сказать, что это любовь, но я сдержался. Всё было сложнее. Она была для меня очень желанной, и мне с ней было легко. Но это были совсем не те глубокие чувства, которые я испытывал к своей жене.

– Не знаю. Но мне всё время хочется тебя видеть!

Она крепко ко мне прижалась.

– И у меня такое же чувство! – И чуть погодя добавила: – У нас с тобой осталось ещё всего шесть дней. Но я даже не хочу об этом думать!

Ночью, когда Лана, утомлённая моими ласками, заснула, я вышел из дома и сел на скамейку возле пруда. Над головой в чёрном небе переливались звёзды, а в моей душе творилось что-то невообразимое. Конечно, я понимал, что этот роман может зайти очень далеко и вряд ли он принесёт кому-то счастье. И несомненно, Лана права, через шесть дней это всё должно закончиться.

Мне очень захотелось закурить, хотя последний раз я затягивался много лет назад. Оглядевшись вокруг, я заметил недалеко от дома, как вспыхивает красный огонёк. Оказалось, это хозяин – иногда ночью он встаёт покурить, как он сказал, по старой армейской привычке. Он угостил меня сигаретой, и мы с ним молча постояли вместе, попыхивая дымом. Потом он ушёл, а я ещё немного посидел возле озера и отправился спать.

– От тебя пахнет табаком! Ты курил? – сквозь сон спросила Лана.

– Да так, немного побаловался!

– Не кури, зубы жёлтыми будут, отбеливать придётся! – и она снова заснула. А я не спал всю ночь, а под утро никак не мог дождаться рассвета.

Перед восходом хозяйские петухи начали соревноваться, кто первый разбудит солнце. Небо постепенно стало светлеть, и совсем скоро первые лучи солнца осветили нашу комнатку.

Лана сладко спала, подложив ладошку под щёку. Она была очень красива, её темные кудри разметались по подушке, губы были приоткрыты, и выглядела она по-детски беззащитной. Я нагнулся к ней и нежно поцеловал её в губы, она сразу проснулась.

– Сколько времени? Уже пора?

– Нет, ещё рано! Можешь ещё поспать, – и снова поцеловал её. А потом пружины старой кровати опять объявили миру, что мы уже проснулись.

Я высадил её из машины за пару кварталов от её работы, она не хотела, чтобы кто-нибудь увидел нас вместе. Она нежно меня поцеловала.

– До вечера! Мне в деревне понравилось! Можем опять туда поехать.

Она захлопнула дверцу и быстрым шагом пошла в сторону своей клиники, а я ещё долго смотрел ей вслед, потом развернул машину и поехал домой.

Два билета на паром до Стокгольма я решил купить, почти не надеясь, что она согласится отправиться со мной. Эта идея появилась, когда я проезжал мимо морского вокзала и увидел, как причаливает громадное пассажирское судно.

Мне хотелось напоследок провести с ней вместе три дня, прокатиться по морю вдали от любопытных глаз, а потом – как получится… Ведь я тоже понимал, что нам придется расстаться, но почему-то в это не верил. Самое главное, чтобы она согласилась.

– Я сделаю всё возможное и невозможное, чтобы поехать с тобой! – эти слова, произнесённые по телефону, для меня были почти признанием в любви. Бросив все дела, я стал готовиться к поездке.

Когда я запихивал вещи в дорожную сумку, во мне вдруг не вовремя пробудилась совесть, я сел в кресло и осмотрелся по сторонам, словно проснулся. Что же я делаю? Через четыре дня приезжает Валерия, а у меня приступ влюблённости, от которого могут возникнуть большие проблемы. Зачем мне всё это? Ещё немного поразмыслив, проклиная себя, я всё же принялся снова укладывать собираться.

Я стоял в хвосте длинной очереди у трапа и смотрел на её силуэт в светлом платье с зелёными крапинками, похожими на божьих коровок. Мы держались порознь, словно были незнакомы.

Через витрину бара на морском вокзале, куда я приехал намного раньше, я видел, как её на машине привёз мужчина, которого однажды заметил возле клиники, где она работала, видел, как она нежно поцеловала его, и я испытал чувство острой ревности и непонятной обиды. В конце концов, я же знал, что она не одна и это у нас просто короткий роман.

К кофе, который я цедил, убивая время, заказал ещё двойной виски, чтобы развеять досаду. Потом заказал ещё один, и мне уже казалось, что всё нормально, дёргаться не стоит и меня ждёт просто небольшое сексуальное приключение.

На паром я зашёл одним из последних, потому что вышел из очереди, чтобы утешить себя перед посадкой ещё одной порцией виски, а когда вернулся, мне пришлось снова встать в самый конец.

Это была большая двухкомнатная каюта с гостиной и спальней, одна из самых лучших на пароме. Я появился в ней, когда паром уже отошел от причала. Когда я открыл дверь, Лана сидела в кресле с испуганным выражением лица.

– Слава богу! Я испугалась, что ты опоздал или передумал! – Она встала и обняла меня…

Когда я почувствовал её тело и запах её волос, мне сразу стало всё равно, кто её привез, я стал её целовать в губы, шею, скинул тонкие лямки её платья в зелёную крапинку, стал целовать её небольшую нежную грудь, потом поднял на руки и унёс в спальню.

Из каюты мы вышли только на следующее утро, когда паром плыл между многочисленными островами всё ближе и ближе к Стокгольму. Я зашёл в ресторан первым, окинул взглядом всех вокруг, пытаясь заметить нежданных знакомых. Но это были все чужие лица. Вслед за мной зашла Лана. Сегодня она была в длинной черной юбке, которая скрывала её стройные ноги, и белой блузке, отчего казалась похожей на скромную учительницу и оттого еще более привлекательной.

Я смотрел на неё и не мог себе представить, что через пару дней между нами будет всё кончено и мы больше не увидимся.

Мы стояли на палубе, я обнимал её за плечи, защищая от холодного утреннего бриза. Корабль скользил по ровной водной глади среди множества островов. Почти у каждого острова был свой небольшой причал, возле которого покачивались яхты на волнах, поднятых паромом. Вскоре вдали показался Стокгольм. У нас были ровно сутки, прежде чем мы отправимся обратно.

Отель «Ортшольд» по улице Ньюброгатан, 10, был мне знаком уже давно. Это был недорогой, но уютный отель с очень широкими кроватями, к тому же в самом центре города. Хозяин отеля, симпатичный малый, сразу вспомнил меня и поселил в тот же номер, где я останавливался каждый раз, когда приезжал сюда по делам. Ему нравилось, что я постоянно опустошаю мини-бар, тем самым наполняя его карманы. Да и как ему было меня не запомнить, когда в свой последний приезд я застрял в душевой из-за сломанного замка в двери, которую мне пришлось выбить, сломав петли, чтобы не опоздать на самолёт.

Лане здесь понравилось. Она присела на край кровати и кокетливо спросила:

– И многих ты сюда привозил?

Закатив глаза, я сделал вид, что подсчитываю. Потом объявил:

– Здесь ты первая! И это честно!

Она облегчённо вздохнула:

– Это хорошо! Хоть где-то быть первой!

– Ты хочешь меня к кому-то приревновать?

– Нет! Я не ревнивая и не собственница. Я хочу в тебе разочароваться!

– Не получится, я специально буду казаться таким замечательным, чтобы ты страдала, вспоминая меня, – отшутился я, но что-то внутри у меня ёкнуло, и я умоляюще сказал: – Но мы же можем остаться просто друзьями?

Она откинулась на кровать и стала хохотать.

– С тобой – просто друзьями? Это невозможно! Да ты фантазёр, каких свет не видывал! Ты же меня по дружбе будешь пытаться затащить в постель!

Я хотел что-нибудь сказать в своё оправдание, но не стал – она была совершенно права, а дураком мне казаться не хотелось.

– Тебе бы психологом работать, а не стоматологом!

Во мне появилась непонятная злость, то ли на неё, то ли на самого себя за мои глупые, напрасные предложения – я был похож на ребёнка, который ни за что не хочет потерять любимую игрушку.

Лана посмотрела на меня очень внимательно, словно впервые увидела:

– Моя вторая специальность и есть психология. Ты не злись! – и, словно заглянув в мою душу, добавила: – Ты напоминаешь мне маленького мальчика. Наше небольшое любовное приключение закончится сразу, как только моя нога коснётся земли в Риге! И давай не будем об этом, у нас у каждого своя жизнь, и есть люди, которых мы не можем предавать. На чужом несчастье счастья не построишь, а пожнёшь только горе! Мы и так очень серьёзно заигрались. И мне от этого становится тяжело. Пожалуйста, не порти наш отдых!

Она снова превратилась в строгого доктора в белом халате, какой я её увидел впервые. В её голосе не было сентиментальности, мне казалось, что она собирается удалить зуб, который ей очень нравится, но его всё равно надо вырвать, иначе это плохо кончится. Да я и сам это отлично понимал.

Мы гуляли по городу до поздней ночи и болтали о всякой всячине, я дурачился, корчил рожи, изображая разнообразных персонажей, она смеялась. А я в душе обливался слезами.

Потом мы забрели в один клуб неподалеку от нашего отеля, к которому привела дорожка из факелов. В половине второго ночи в громадном многоярусном помещении народу было так много, словно тут собрались после демонстрации. Здесь пьянствовали, выплясывали, играли в рулетку, при виде которой у меня сразу загорелись глаза. В общем, веселились кто как мог.

Только минут через двадцать я смог добраться до барной стойки и взять сразу несколько порций виски с содовой, чтобы не продираться сюда ещё раз. Мы устроились просто на стульях в неосновном зале, где на стенах были развешены портреты известной всему миру шведской четвёрки музыкантов.

Это веселье было как-то не для нас. Допив виски, мы вернулись в отель. Между нами незаметно начала появляться какая-то отчужденность.

Перед тем как отдать швартовы, паром дал несколько продолжительных гудков, словно прощался с этим городом до следующего прибытия.

Как только мы взошли по трапу, я почувствовал, что мы стали отдаляться друг от друга. Когда мы раскладывали вещи в каюте, появилось ощущение, словно между нами вырастает невидимая стена. Мне казалось, ещё немного – и мы будем на «вы». Часов в девять вечера я предложил Лане пойти в ресторан, но она отказалась, сославшись на усталость.

В ресторан я не пошёл, мне достаточно было устроиться в баре и заказать что-нибудь покрепче. Так я и провёл возле стойки всю ночь, мороча голову бармену байками из своей жизни, одновременно заливая виски своё смурное настроение.

Совсем опьяневший, я уснул в одной из больших мягких бархатных ниш в баре под монотонное покачивание на волнах. Мне снилось, что мы опять гуляем по Стокгольму, потом мне казалось, что мы уже в деревеньке на берегу озера, и Лана меня нежно целует, и я, как наяву, слышу её голос: «Мой милый! Ты смешной, но я тебя люблю и не забуду никогда!»

Бармен тронул меня за плечо, и я открыл глаза.

– Мы уже скоро будем причаливать, вам пора. Приходила ваша жена, что-то вам говорила, наверное, пыталась вас разбудить, но не смогла!

В каюту я вернулся, когда паром уже плыл по Даугаве и до причала оставалось совсем немного. Лана посмотрела на меня с сожалением и очень нежно, словно поддерживала меня и не осуждала за то, что я пропал на всю ночь:

– Ну вот и всё, наше плавание подошло к концу! – и тихо добавила: – Я надеялась, что мы проведём этот день и ночь как-то по-другому!

В ответ я лишь пожал плечами, мой затуманенный ночными посиделками разум отказывался дать какое-то объяснение. Она взяла свой небольшой чемоданчик, подошла ко мне, ласково погладила меня по щеке, пристально посмотрела мне в глаза, повернулась и вышла из каюты.

Я наблюдал через иллюминатор, как её встретил мужчина, как он её поцеловал и как она кинула прощальный взгляд в сторону корабля, пытаясь разглядеть там меня. Больше я её никогда не видел.

Глава 34

Это была моя самая неудачная поездка во Францию. Я находился на горнолыжном курорте в Италии и только что вернулся в отель с гор, как вдруг раздался неожиданный звонок. Звонила Николь.

– Генрих, у нас беда… Андре умер!

В первые минуты нам с Лерой просто не хотелось в это верить, а потом, когда мы осознали эту страшную правду, не могли сдержать слёз. От нас ушёл самый близкий друг. Но приехать на его похороны мы никак не успевали, и поэтому мы отправились на сороковой день навестить могилу нашего друга на кладбище в городе Хомекоурт.

Когда я прежде приезжал в Страсбург, то всегда с огромным удовольствием бродил по его старинным улицам или сидел на скамейке в парке. Да и сейчас он в общем не изменился, только на улицах стало ещё больше темнокожих, которые стайками собирались в самом центре. Но в этом городе больше не было Жорж, и теперь он казался нам пустым и неинтересным.

С Николь мы встретились в ресторане на канале возле шлюзов, где мы часто бывали вместе с Жоржем. Её трудно было узнать: волосы подёрнула седина, глаза опухли от пролитых за эти дни слёз. Она держалась изо всех сил, рассказывая, как это произошло:

– За день до ухода на пенсию он велел мастеру снять с его двери табличку, на которой было написано «Главный врач д-р Жорж Полонский», и при этом сказал: «Ну вот, моя жизнь подошла к концу!» А на следующий день во время прощального банкета, где за столом сидели все наши врачи, он поднял бокал и поблагодарил всех за время, которое они вместе проработали. Он стоял, улыбался и вдруг внезапно обмяк и упал. Оказалось, у него был тромб в лёгком. Спасти его не удалось. Вот такая королевская смерть. И он опять ушёл от меня! А у нас было столько планов на жизнь!

По каналу приплыл кораблик, полный любопытных туристов. Он причалил к шлюзу и стал ждать, когда тот наполнится водой и он сможет отправиться дальше.

Всё как когда-то давно, только теперь мы оплакиваем тут нашего друга, с которым в своё время здесь радостно беседовали, пили вино и делились планами на будущее. И мне не верилось, что он намного старше нас, в нём всё кипело от любви к женщинам и жизни. И я снова остро ощутил – жить надо сегодня, сейчас, не рассчитывая на будущее, которого может и не быть. А если любить, то словно в последний раз.

В Хомекоурте, городке, куда когда-то прибыли беженцами из России его родители и где он родился, он и нашёл своё пристанище – человек, который гордился, что был славянином и в то же время французом.

Положив точно такой же маленький букетик, какие Жорж дарил своим любимым женщинам, на его каменную надгробную плиту, Валерия закрыла лицо руками.

Перед самым нашим отъездом Николь отдала мне на память часы Жоржа, которые были в его последний день у него на руке и остановились в момент его смерти. У меня комок подступил к горлу, но я сдержался.

– Спасибо, Николь! Спасибо за то, что согрела его одинокую душу за эти несколько лет!

Она с болью посмотрела куда-то поверх моей головы:

– Из меня словно вырвали мою половину, и я чувствую, как из оставшейся понемногу вытекает и моя душа!

Обнявшись на прощание, мы уехали в аэропорт.

В самолёте я не выпускал часы Жоржа из рук и смотрел на эти остановившиеся стрелки, думая о скоротечности жизни. Я вспомнил, как однажды, когда мы были наедине, я ему рассказал о своём романе с Ланой. Он тогда покачал головой и сказал: «Всех бриллиантов не соберёшь, а потерять можно запросто! Береги то, что у тебя есть, не будь похожим на меня!»

Прошло уже больше трёх лет, как мы с Ланой не виделись, но иногда, если случайно я замечал силуэт женщины, похожей на неё, у меня начинало сильнее биться сердце. Я стал вспоминать, что произошло со мной во время одной из моих поездок в аэропорту Мюнхена, где мне показалось, что в толпе я увидел её.

Рядом с кассами туристических фирм висел плакат с надписью на немецком «В последнюю минуту». И за какие-то небольшие деньги можно было улететь почти в любой конец мира, где светит яркое солнце и никогда не бывает осени.

В аэропорту Мюнхена я бывал уже не раз. Мне нравилось приезжать сюда из отеля в центре города за несколько часов до начала регистрации, побродить по залам аэропорта, посмотреть на непрекращающуюся здесь суету и обязательно посетить баварский ресторанчик с его традиционными сосисками, пивом и аппетитными официантками в национальных платьях с глубоким вырезом, а из него, подобно пивной пене из бокала, выпирала и в такт шагам колыхалась завлекающая нежная, белая грудь, которая вполне могла бы заменить и пиво, и сосиски.

Но этого в меню не было, поэтому я, как всегда, заказал большую кружку пшеничного пива и мюнхенские сосиски, упёршись глазами в декольте платья официантки, словно оттуда смогут порекомендовать что-нибудь ещё. Официантку это не смущало, она лишь ещё больше наклонилась к столу, словно плохо слышала, что я говорил. Это была её игра с клиентами в расчёте получить хорошие чаевые. Я это понимал и никогда не оставлял больше положенного.

Через пару минут пиво было уже на столе и я делал маленькие глотки, наблюдая, как официантка принимает заказ за соседним столом, так же любезно наклоняется ближе к клиенту, а тот то и дело переводит взгляд с её лица на пухлую, манящую грудь. «Да, видно, тоже недокормили парня в детстве грудным молоком, как и всех клиентов мужского пола в этом заведении», – пришел я к заключению и принялся рассматривать большой медный макет пивоваренного аппарата, стоящий в центре пивной. А народ всё валил сюда и валил, складывая чемоданы перед входом в пивную.

И тут я увидел её, внутри что-то ёкнуло, такого ощущения я не испытывал уже много лет. Она стояла у входа и окидывала взглядом зал в поисках свободного столика. К ней подошёл официант и отвёл её в глубь зала, усадив за стол почти за медным макетом.

На вид ей было лет тридцать, знакомый профиль, гладко причесанные волосы и что-то ещё неуловимо знакомое, что невозможно увидеть глазами. Мне показалось, что это Лана. Если бы это было лет десять назад, я бы вскочил со своего места, а сейчас я просто смотрел, не строил никаких планов и даже не мечтал.

Я смотрел, как ей принесли маленький бокал пива. Потом к ней вдруг подошёл молодой мужчина, совсем не тот, которого я видел с ней в последнюю нашу встречу перед посадкой на паром. Я почему-то расстроился, быстро допил свое пиво и, рассчитавшись, вышел из ресторана.

До вылета было ещё много времени, поэтому я отправился бесцельно бродить по магазинам, вызывая у продавцов надежду, что что-то куплю. Мысль об этой женщине не выходила из головы: «А может, это всё же она?»

Я вспомнил, как пытался её разыскать в Риге, как уговаривал встретиться, чтобы просто поговорить, и всегда натыкался на твёрдое «нет». Только после полугода я прекратил свои попытки, но в памяти моей она возникала очень часто.

На большом табло высвечивались рейсы самолётов; вычислив направление, в котором надо было двигаться, я встал на эскалатор, и он повёз меня к месту посадки.

До начала регистрации было еще полчаса, я зашёл в одну из множества маленьких предпосадочных кофеен и взял маленькую бутылочку вина. За окном моросил дождь, а холодный осенний ветер бился в стеклянные стены аэропорта. Мне было тоскливо – то ли из-за осени, то ли из-за того, что нужно возвращаться домой в Ригу, а может, оттого, что на меня нахлынули, как осенний дождь, воспоминания.

Процедура таможенного осмотра меня всегда раздражала, приходилось вытаскивать из брюк ремень и снимать ботинки, выуживать из карманов затерявшуюся мелочь и в одних носках проходить через металлодетектор. Раздавался звонок, аппарат реагировал на какую-то скрепку в кармане, и почти каждый раз меня обшаривали на наличие чего-то запрещенного. Потом приходилось снова вдевать ремень и искать свободное место, чтобы завязать шнурки.

В зале ожидания тоже были магазины с баварскими сувенирами, алкоголем, конфетами, духами и даже колбасой, без которой вполне можно обойтись или в крайнем случае купить уже дома. Но тут включался непонятный механизм в мозгу пассажиров, и они обязательно хотели что-нибудь купить. Может быть, они делали это от страха перед полётом, убеждая себя, что раз что-то купили на будущее, значит, ничего не случится.

Я уже давно ничего не покупал в этих магазинах, кроме немецкого шнапса, который нельзя было пронести в ручной клади, да и в городе на его покупку почему-то всегда не хватало времени. Ну а если когда-нибудь я и покупал шнапс заранее, то чаще всего в этот же день и распивал с друзьями.

Я пристроился возле столика у окна, официантка принесла уже знакомое вино. Отпивая маленькими глотками, через стекло, в которое били струи дождя, я рассматривал взлетающие самолёты. «Интересно, а куда она полетела? Может, она в одном из этих самолётов? Или ещё сидит там, в ресторанчике?»

Самолёты взлетали один за другим, другие шли на посадку. В каждом из них сидели такие же, как я, и куда-то стремились. У меня появилось ощущение, что я уже никуда не стремлюсь, а просто плыву по течению, и мне почти всё равно куда.

Я смотрел сквозь стекло и думал: «Да, таких внутренних всплесков при встрече с женщиной уже давно не было, или, может, я просто перестал на них обращать внимание, и голова постоянно занята чем-то другим. Или я уже старею?» Взглянув на часы, я заторопился, так можно было и опоздать на посадку.

Наклонив голову, чтобы не задеть, как мне казалось, невысокий вход в лайнер и ответив на приветствие стюардесс, я не торопясь пошёл вдоль кресел, высматривая своё место. На этот раз мне не повезло, мое кресло находилось возле прохода в самом хвосте самолёта. Я себя обнадежил мыслью: «Если будем падать носом вниз, есть шанс выжить!»

Обычно я делил полёт на три части: взлёт, лёгкий перекус в самолёте и посадка. Но в этот раз я нарушил всё. Самолёт ещё не успел взлететь, как я заснул под воздействием пива и вина, а открыл глаза, только когда стало закладывать уши при снижении на посадку.

Когда самолёт уже подруливал к терминалу, я через любопытные головы соседей, прильнувших к иллюминатору, разглядел за стеклом всё тот же непрекращающийся дождь и серость.

Все повскакивали со своих мест и поспешно стали вытаскивать из багажных отсеков пакеты, сумки, маленькие чемоданы. В такие моменты у меня появлялось ощущение, что все хотят побыстрее выбраться из самолёта в страхе, что он улетит с ними снова.

Во время прилёта я никогда не испытывал какой-то особой радости. Прилетел, жив – и хорошо. А вот когда улетал, в этом всегда была загадка и интерес к чему-то новому, неизведанному.

Я встал недалеко от ленты и вместе со всеми смотрел в чёрный проём в стене, из которого по ленте должен был выплыть их багаж. Стоять пришлось довольно долго. Когда, наконец, я стаскивал с ленты свою тяжелую сумку, случайно поднял глаза, и у меня замерло дыхание. С другой стороны ленты стояла она. На какую-то секунду наши глаза встретились, и я почувствовал, что она тоже смутилась. Она отвела глаза, разыскивая свой багаж. Это была не Лана.

Я отошёл в сторону и стал ждать неизвестно чего. Потом пошёл вслед за ней к выходу и просто смотрел на её силуэт, не зная, что делать.

Когда она отъезжала на такси, мне захотелось замахать руками, побежать за машиной и закричать: «Стой! Подожди! Остановись! Может, ты всё-таки Лана и просто притворяешься?»

Но я просто стоял и смотрел, а такси медленно проехало под шлагбаумом аэропорта, выехало на шоссе и зеленой точкой понеслось в сторону Риги.

Вечером, уже дома, я сидел с бокалом вина возле большого окна, смотрел, как по небу плывут тяжёлые тёмные облака, полные ненастья. Ветер срывает остатки жёлтых, уже совсем пожухлых листьев и уносит их в сторону шумящего моря.

Ещё несколько недель я не раз бесцельно приезжал в аэропорт, садился за столик в баре, брал чашку кофе, смотрел в окно и чего-то ждал.

Глава 35

На следующий день после возвращения из Франции я встал рано утром и отправился на пробежку вдоль берега моря. Насупившиеся облака висели почти над самой водой, казалось, что в любую минуту из них может хлынуть дождь. Так оно и случилось.

Я еле успел добежать до первого дерева, попытавшись укрыться под его кроной от этих небесных слёз. Но они пробивали хилые листочки, и я промокал с каждым мгновением всё больше и больше.

И тут в моей памяти всплыла картина, как мы с Ланой стоим под огромным дубом в проливной дождь, как я её целую, как она вздрагивает и прижимается ко мне при каждой вспышке молнии.

Я выбежал из своего ненадёжного укрытия и через несколько минут уже был дома. Валерия только ахнула, увидев меня насквозь мокрого. Пока я снимал одежду, она принесла мне полотенце и поставила кипятиться чайник.

Отпивая маленькими глотками горячий чай, я пытался разобраться в том, что со мной происходит. Я бесконечно люблю свою жену, детей, дом и в то же время так часто вспоминаю Лану, с которой нас ничего не связывало, кроме нескольких недель страстного романа. Но он сидит в моем сердце занозой.

Вместо того чтобы отправиться на работу, я развернул машину и поехал туда, где мы встретились с ней в тот далёкий праздник Лиго. Дождь уже кончился, только лужи блестели на асфальте, отражая солнце. Дорога вилась вдоль берега моря через множество маленьких рыбацких посёлков.

Когда вдали показалась табличка с указателем посёлка «Энгуре», я уже стал думать о том, как я глупо поступаю, пытаясь вернуться в прошлое. Но если я так сделал, значит, мне это было надо.

Оставив машину неподалеку от пирса, где швартовались рыболовецкие баркасы, я пошёл пешком вдоль дороги к кемпингу, где мы провели вместе свою первую ночь.

Вдали показался гигантский дуб, который тогда укрыл нас своей развесистой кроной от проливного дождя. Остановка, где мы без передышки целовались, ожидая автобуса. Воспоминания, от которых я всё время пытался прятаться, захлестнули меня с головой.

В кемпинге пока ещё никто не жил – был ещё только конец апреля. Я прошёл через его территорию к самому морю. Вдали над водой возвышался тот громадный валун, возле которого мы целовались в воде и где я так испугался, потеряв Лану из виду.

Потом я подошёл к домику, в котором мы ночевали. Он совсем не изменился, может, доски чуть прогнили, но были замазаны сверху свежей краской, здесь готовились к новому сезону. Весна с её ярким солнцем была ранней и давно растопила весь снег.

Всё вокруг было наполнено жизнью и моим старым болезненным чувством. Откуда-то из-за кустов выбежала небольшая собака, с подозрением уставилась на меня и несколько раз гавкнула. Потом появилась и её пожилая хозяйка.

Это была та самая тётка, которая когда-то заставляла нас поскорее освободить домик. Она сердито на меня посмотрела и спросила:

– Вы здесь что-то потеряли?

Задумавшись на секунду, я ответил:

– Да, я тут, кажется, что-то потерял! – и пошёл обратно к дороге, чтобы ещё раз пройти мимо нашего дуба.

Она непонимающе на меня посмотрела и проворчала вслед:

– Бродят тут бомжи всякие непонятно зачем!

Её фраза меня рассмешила, и грустные воспоминания стали отступать.

Прежде чем уехать, я решил пройтись по пирсу, к которому приставали баркасы после того, как рыбаки рано утром раскидали свои сети по заливу. И вдруг я услышал окрик:

– Генрих! Что ты тут делаешь?

На одном из баркасов я увидел Улдиса, с которым в то далёкое Лиго закрутила роман Ланина подружка.

– Я тут проездом, сейчас уже уезжаю!

– Да брось ты! Мы с тобой столько лет не виделись! Сейчас лодку поставлю и зайдём ко мне чайку выпьем, я тебе свежей рыбы на дорожку дам! – в его голосе было столько неподдельной радости, что отказать я не мог.

Это был самый настоящий дом рыбака, большой новый бревенчатый сруб с соломенной крышей. Ухоженный двор перед домом с уже посаженными цветами и первой пробивающейся травой. Улдис кивнул на дом и с гордостью сказал:

– Выстроил, как в старину у моих предков!

У порога нас встретила Лига. От неожиданности я вытаращил глаза и смутился. Они это заметили и заулыбались:

– Мы после той встречи через год поженились!

Я только удивлённо покачал головой:

– Здорово!

Настроение у меня поднялось и появилась надежда, что через нее я смогу разыскать Лану.

Лига по-хозяйски быстро накрыла на стол и достала припасенную бутылку водки.

– За встречу!

Я пить отказался, сославшись на то, что я за рулем, хотя опрокинуть рюмочку-другую был бы совсем не против. Зато Улдис успел плеснуть себе в стакан, прежде чем Лига после моих слов убрала бутылку со стола.

– Ладно, тогда в следующий раз!

– Ну, рассказывай, как ты там в городе крутишься? – спросил Улдис.

Я пожал плечами:

– Как все! Бегу по жизни неизвестно куда и непонятно зачем! Остановиться нельзя, сам знаешь – завязнешь! В общем, всё как всегда.

Он глубоко вздохнул:

– Да, как бы власть ни менялась, а вертеться надо!

Лига заварила чай, поставила на стол домашние булочки с маком и мёд. А у меня так и вертелось на языке спросить её о Лане.

И тут, словно прочитав мои мысли, она сказала:

– Лана к нам тоже несколько раз заезжала с твоим мальчуганом. Он тогда ещё совсем маленький был, года полтора!

От этих слов я окаменел:

– Как! С каким моим мальчуганом?! Я ничего не знаю! Она мне не говорила!

В моей голове просто всё взорвалось. Улдис с Лигой странно переглянулись. Когда я более или менее пришел в себя, принял какое-то ещё совсем смутное решение.

– Лига! Как мне её разыскать? Ты можешь помочь?

Они с Улдисом опять переглянулись, Лига встала и снова достала из буфета бутылку водки.

– Ты и вправду ничего не знаешь?

– Ничего! Уже много лет! Она просила, чтобы я не мешал ей жить. И я старался…

– Узнав, что беременна от тебя, она ушла от того парня, с которым они планировали пожениться. И хотя он просил её остаться с ним, обещая, что будет любить этого ребёнка как своего, она не согласилась. Мы с Улдисом были крёстными, когда ему было около годика. И я была уверена, что она тебе о нём расскажет, я её уговаривала. Да, видно, не хотела жизнь твою ломать. А потом она вдруг собралась с чего-то поехать в Стокгольм. И малыша с собой взяла… – Лига замолчала, и на её глаза навернулись слёзы. – И этот проклятый паром «Эстония» утонул… Ты же помнишь?! Тогда ведь столько народу погибло! И они спастись не смогли.

Я выпил налитую мне водку. Ещё немного молча посидел за столом, собираясь с мыслями, потом поднялся и, извинившись, пошёл к выходу. Улдис проводил меня до калитки.

– Старик, ты прости! Зря она, дура, тебе всё это рассказала!

* * *

На улице вовсю светило яркое солнце, дорога почти высохла после утреннего дождя. На берёзах вдоль обочин начинали появляться первые листочки. А высоко в небе курлыкал клин журавлей.

Уже совсем скоро всё полностью расцветёт, наполнится жизнью и запахи цветов окутают всю землю. Птицы будут оглашать всё вокруг своим пением как гимном любви.

В гнёздах появятся маленькие птенчики, которые будут с любопытством высовываться из гнёзд, пытаясь познать окружающий мир. Это ещё не лето, когда всё вокруг полно силы, в это время всё только стремится к жизни, делая свои первые шажки.

Генрих съехал с дороги и выехал почти к самому берегу. Оставив машину у крутых дюн, он вышел к морю. Там он сел на прибрежный валун и долго смотрел вдаль.

Сердце бьется под рукой ранкой.

Я не знаю никакой Ланки.

И двух ямочек у рта хмурых…

Это так я, наболтал сдуру…

Вадим Егоров «Ланка»

Content

Владимир Гой
Стёртые времена

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35