Влад Колчин

Музыка как шанс. Победить рассеянный склероз

Здравствуй, Человек!

В этой книжке 24 главы – эссэ. В аккурат по числу тональностей случайно совпало.

Но речь пойдет не о тональностях. Это сложно, особенно для человека далекого от музыки. А о том, что как раз все может быть проще, чем кажется. Да, пожалуй о том.

И еще – об этом…

Потому что без этого вообще ничего не бывает.

Ну-у-у, скажешь, напустил туману!

А я пропущу мимо ушей и продолжу: если без этого ничего не бывает, то и тумана без этого не бывает, и меня, и тебя, и сказать нечего. Да и некому.

Сколько себя в сознании помню, про это и в прозе, и в стихах, но особенно пошло в песнях, получается. А без этого ничего не получается вовсе.

Ну вот, собственно, ты и догадался о чем книжка. Да-да, об этом. Других-то тем нет.

А представь, что ты не нужен. Нет, не ты, как цельная, состоявшаяся личность, с большой буквы «Я», такое как раз часто бывает, тебе просто об этом не говорят. А ты, как тот, в смешной шапке, которая над школьным ранцем торчит, если твой вид сзади рассматривать. Представь, что он не нужен.

Он сегодня пятерку получил по предмету, по которому ему и тройка – праздник. Где-то выучил или узнал случайно и теперь домой спешит, рассказать, весь радостный – полностью! Еще и на «АБВГДейку» успевает по телевизору!

Вот он не нужен. Ему не так просто сказали, ему так сегодня сделали. И вчера. И после. И всегда.

Но книжка не о том, к счастью, а об этом.

Об этом уже романтичные подростки посопливили, мудрые женщины потерпели, молчаливые мужчины поделали, а значит, и мне это слово совсем не обязательно произносить.

А когда будешь уходить – закрой поплотнее дверь. Только свет за собой оставь, не выключай.

1. Не мы такие, жизнь такая, вертеться надо. (С)

«Все относительно… А. Эйнштейн?»

…И вырваться из этого состояния невозможно. Все как тогда, когда я шел из парка Гагарина, и слезы лились ручьем. Ужас произошедшего как будто сковал голосовые связки ребенка, и я, задыхаясь от понимания своего горя, в равнодушной тишине хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

Мне было шесть лет. Случилось то, о чем предостерегала моя бабушка:

– Владик, не ездий в парк, лисапет отымут.

Так и произошло. Этот кошмар еще долго по утрам посещал меня в момент пробуждения, до открытия глаз. В минуты пограничного состояния сознания – между сном и реальным миром. И теперь я знаю – где-то на метафизическом уровне болезнь началась тогда.

Мы жили в Стерлитамаке. В маленьком уютном, хоть и загазованном промышленном городке. Куда бы я ни попадал, я чувствовал любовь людей, которые были рядом. Много людей, и все меня любили: бабушка, пекущая блины и сладкие пирожки с морковкой, большая веселая семья, дед с пчелами, смешно разъясняющий физиологические отличия между мальчиками и девочками своему малолетнему внуку, собаки во дворе, охраняющие меня, – первые друзья. Сейчас это представляется таким трогательным…

Я рано научился кататься на двухколесном велике. Родственники подарили мне велосипед очень редкой модели – «Подросток». Он считался женским, поскольку у него не было перекладины посередине рамы, как у мужских «Подростков», и я мог на нем ездить, несмотря на мой маленький рост. Помню, как вскарабкиваясь на него, я часто бубнил себе под нос две какие-то выдуманные песенки. Первая – понятная всем окружающим, пионерская, патриотическая. Подобные песни звучали каждое утро по радио. А вторая – странная, совершенно не понятная никому и даже мне. Эта вторая, была заграничная, и она исполнялась на тарабарском языке. Такие песни наверняка пели в других, далеких, неизвестных мне странах, о существовании которых я мог только догадываться. С этим незамысловатым, но разнообразным репертуаром я использовал каждую свободную минуту, чтобы залезть на велосипед, и был этим счастлив.

Они были намного старше. Я сам отдал велосипед, когда попросили «покататься». Нет, испугаться не успел тогда. Какой-то мальчишка мелкий, чуть старше меня, крутился рядом, пытался помешать им, кричал: «Не давай, он угонит!» А его отталкивали взрослые. Где теперь 1 этот светлый мальчик?

По наивности и растерянности детской велосипед отдал им. Страха не знал тогда еще. Теперь знаю, но уже не страшно. Устал от него. Улыбаюсь. Кажется велосипед тот, отнятый, намного ценнее сейчас, чем жизнь. Потому что знаю – умереть – не самое страшное в жизни, а в страхах важен градус.

Что такое страх умереть перед страхом стать растением? Превратиться в биологический организм, из-под которого достают горшки, кормят из ложечки и выносят «гулять» на балкон как кактус…

Видеть, как от тебя уходят самые близкие, и совсем не по тому, что они черствые и равнодушные, а как раз наоборот – потому что в силу своей душевной близости к тебе, но невозможности помочь, от осознания своего бессилия в течение долгих лет, которое будет разрушать их, они предпочтут о тебе не думать.

И вот лежу я теперь в стеклянном боксе со шлангами в туловище и думаю себе: «А действительно ли от меня зависит принятие судьбоносных решений?» И «да», и «нет». Бояться бесполезно. Да – вчера я своей рукой подписал согласие на трансплантацию костного мозга. Вызов, который я принял? Пожалуй – нет.

Этим врачам, почему-то верил. Хотел верить. Несмотря на то, что уже насмотрелся на человеческие пороки в белых халатах. Больные тяжелыми заболеваниями – это такие же Владики с велосипедами, а продавцы от медицины представляются теперь обычными гопниками.

Что они продают под видом дорогих лекарств, которые не лечат? Свою душу? Забавно. За наш счет. Видно, важные мы люди, раз некоторые даже душу свою без нас продать не могут. «Жизнь такая, вертеться надо»? Расскажите мне, какая у вас «такая жизнь». Обиды нет у меня. Да и не о том моя история.

2. Уфа. (Am)

«Как только законщили нащить, сразу – встрещайте!»

Мы переехали из Стерлитамака в Уфу, когда мне было восемь. Отцу пришлось бросить музыку и поступить на государственную службу в МВД, поскольку на деньги, зарабатываемые игрой на баяне, прокормить семью было невозможно.

Жили мы рядом с его службой – больницей для заключенных, в коммунальном бараке с сумасшедшей соседкой преклонных лет, в двух комнатах площадью двадцать один квадратный метр с печкой, без горячей воды, на первом этаже, где вскоре родилась моя сестра.

Соседи наши были преимущественно люди хорошие, но в массе своей со слабостью к алкоголю.

Слабость эта была так сильна в них, что никак не давала нашему участковому капитану милиции забывать о существовании этой слабости у жильцов вверенного ему дома.

Не по этой причине он застрелился. Он застрелился, оттого что он, честный мент, не смог пережить позора, когда его сына посадили в тюрьму за торговлю наркотиками. Вообще, честные и порядочные люди в то время становились все больше не в чести.

Иногда, когда соседская слабость набирала предельную силу, отец, руководствуясь народной мудростью «С волками жить – по-волчьи выть», выпивал водки и выходил на тропу войны с человеческими слабостями и пороками, уча соседей хорошим манерам посредством выхода из себя. В гневе папа был не похож на Белоснежку в крайней степени.

Не то что бы беготня с топором по двору за соседями с целью прививания им хороших манер была доброй традицией, но необходимой профилактикой назойливости – несомненно.

Безумная соседка по коммунальной квартире писала на нас жалобы в милицию о том, как мы залазили в ее обвязанный веревками холодильник с целью похищать по сорок пачек чая за каждую вылазку, взамен подсыпая отраву в ее кефир. Бутылки из-под кефира бабушка по имени Мархаба периодически носила на экспертизы, что не препятствовало ей продолжать завязывать морские узлы на холодильном средстве, обеспечивая свою продовольственную безопасность. Мы часто встречались с нашим участковым на тем: «Для чего нам столько чая и чем нам помешала бабушка». Вскоре выяснилось, что Мархаба давно уже наблюдалась у районного психиатра, и мы вздохнули с облегчением.

Ничто не могло потревожить наш уютный, размеренный быт. Может только изредка я просыпался ночами, разбуженный унылым пением строевой песни курсантов школы младших сержантов, располагавшейся через дорогу от нашего дома. Самая громкая строчка их унылой песни звучала так: «Когда поют солдаты, спокойно дети спят». Я чувствовал себя счастливым, а благодаря сонному пению солдат, надежно защищенным.

Тогда я не понимал и не мог понимать, откуда у меня появилась тяга к лидерству, перемешанная с гипертрофированным чувством справедливости. Вокруг меня почти не было сверстников. Со взрослыми, как и всем детям, мне было всегда интереснее, чем с одногодками. Ну а младших я стремился защищать. Я был хорошим мальчиком с большими красивыми глазками, за которые учителя ставили мне отметки на балл выше, чем я заслуживал. То есть я был троечником.

Везде, где бы я ни появлялся, вокруг меня довольно быстро образовывался круг оберегаемых младших друзей и девочек. Одним из таких друзей был Владик Багин, с которым мы поделили двор на «нашу» территорию и весь остальной мир. Остальной мир периодически нарушал установленную нами границу. Мы с тезкой решительно выступали на защиту наших владений, и я дрался. Как и у всех детей подобного поведения, друзей у меня стало прибывать очень быстро. Их поток в наш дом не иссякал. У подъезда постоянно собирались малолетние компании. Мать ругалась, что наша дверь не закрывается благодаря визитерам, хотя в ее возмущении прослушивалось плохо скрываемое удовольствие от такого положения вещей.

Как и большинство подростков, я рос уличным балбесом без определенных занятий и хобби кроме, тех, которые для меня время от времени придумывал отец. После того, как окончилась крахом его попытка обучить меня игре на баяне, он провозгласил лозунг: «Все! Никаких музык!» Ибо я проявил завидную неспособность к обучению и лень. Он нашел для меня радиотехнический кружок, чтобы меня чем-то занять, кроме «самбо-дзюдо», которым я занимался так же без особого энтузиазма.

Апофеозом этого предприятия было торжественное включение светомузыки, которую я собирал в течение двух лет, приведшее к сгоранию электропроводки во всем доме моего одноклассника, где и демонстрировался триумф технической мысли. Примерно в тот же самый период отец сдал меня в библиотеку имени «Н.К.Крупской», и я начал периодически, что-то почитывать.

Все шло своим чередом, и папа уже мечтал о «нашем» поступлении в Суворовское училище, когда бы не появление у меня очередного друга. Его звали Димка Онин. Мы познакомились в пионерском лагере, куда я был сослан по причине летних каникул, предполагаемого оздоровления и необходимости родителей отдохнуть хотя бы от одного ребенка. Димка играл на гитаре и был очень компанейским парнем. Он был душой любой компании. После того, как мое умение танцевать нижний брейк, модный в то время, в тряпки разорвалось перед его игрой на гитаре, я пришел к выводу, что мой творческий путь завел меня в тупик.

Приехав из пионерского лагеря, я поведал матери о таком ударе судьбы и желании учиться музыке. После чего мы тайком от отца приобрели в уфимском универмаге под креативным названием «Уфа» музыкальный инструмент типа «Гитара», выпущенный Уфимской мебельной фабрикой по цене 18 рублей 50 копеек за штуку, с гарантией. И впоследствии небезуспешно прятали оную под кроватью несколько месяцев кряду, памятуя о провозглашенном отцом лозунге: «Никаких музык!». Когда наш заговор раскрылся, я уже знал несколько аккордов, текст песни «Я буду долго гнать велосипед», а деньги за гитару вернуть было невозможно. Другими словами – дело было сделано.

В этот год я бросил свое «самбо-дзюдо» и пошел на рукопашный бой в «Военно-патриотический клуб». Это был конец 80-х годов. Мало кто осознавал из тогда живущих в стране, что за словами «военный» и «патриотический» уже мало что стоит.

У Ришата, так звали тренера, я сразу оказался в числе любимчиков, поскольку пришел к нему более менее подготовленным, в отличие от основной массы мешков. К тому же у меня было кимоно и скудное знание ударов из карате, переданное мне отцом, который увлекался этим видом единоборств.

На первой тренировке Ришат произнес речь: «Пока вы будете вставать в стойки, вас десять раз убьют». Дальше, я думаю, об этом спорте догадливому читателю рассказывать ничего не надо, потому как это был такой же спорт, как из лягушачьего хвоста – хвост.

После занятий мы ходили в городскую баню толпой подростков во главе с тренером. Он был весь полосатый как зебра от шрамов, на руке была пересажена кожа. Все говорило в этом человеке о его причастности к множеству экстремальных ситуаций, и все мы хотели быть похожими на него. Он был для нас старшим другом, способным решать любые проблемы.

Ришат был на короткой ноге с криминальными авторитетами, группировками спортсменов, держащими в страхе рыночных коммерсантов, милицией и даже чиновников. Как выяснилось впоследствии, бывший морпех Ришат числился в резерве КГБ, имел награды, ранения и неафишируемое офицерское звание. Нас мало интересовало, было ли создание подросткового клуба его заданием, имеющее (как я сейчас догадываюсь) под собою цель – взять под контроль активную молодежь, или это было продиктовано его личным творческим порывом.

Он уезжал часто и неожиданно, так же как появлялись люди, заменявшие его на тренировках. По приезду Ришат ронял какие-то расплывчатые, многозначительные фразы о каком-то Карабахе, Прибалтике, о каких-то горячих точках и пропадал снова.

Я учился в восьмом классе средней школы, по-прежнему не выказывая никакой особенной заинтересованности к чему-либо, до тех пор пока не грянул очередной гром в моей жизни – я впервые влюбился.

3. Женский вопрос. (G)

«Все проблемы из-за безделья и баб, причем одно порождает другое…»

Прапорщик Хазиев

Оля Голубева обучалась в параллельном классе и была красивой девочкой, одновременно похожей на кавказскую пленницу из фильма «Кавказская пленница». Красную Шапочку из фильма «Красная Шапочка», гостью из будущего из фильма «Гостья из будущего» и Эмануэль из фильма… Ну, вы поняли… Как следствие, за Олей ухаживали парни из старших классов. Я в этой ситуации был объективным лузером, несмотря на активное участие в школьной самодеятельности в качестве гитариста.

Она не замечала меня! Частые подсылания к ней моих друзей с букетами не достигали ожидаемого успеха. Оля состояла в комсомольском комитете школы, и мне пришлось вступить в комсомол из-за нее. Все тщетно! Плодов мои усилия не приносили.

Оставалось одно – страдать. Либо второе – страдать и что-то делать.

В следующем году комсомол прекратил свое существование, а я и безответная любовь остались. И с этим нужно было как-то жить. До сих пор достоверно неизвестно – являлся ли я «всадником апокалипсиса» для комсомольского движения Союза Советских Социалистических Республик, или нет, но то, что первая, безответная, любовь пробудила во мне желание петь – это факт.

Сия сублимированная энергия не замедлила принести свои, несомненно, полезные дивиденды.

Во-первых, я начал сочинять песни, а во-вторых, я стал чаще драться. По поводу второго нужно сделать оговорку. Двухметрового роста я никогда не был и, надо признать, богатырского телосложения тоже. Обычно меня попросту били. Но поскольку амбиции защищать всех и каждого требовали реализации, «обиженных» я находил довольно быстро, вне зависимости от того, считали обиженные себя «обиженными», или нет. А там и до обидчиков добраться было можно. В этом месте повествование так же требует ремарочки.

Я был страстным поклонником Виктора Цоя и, посмотрев фильм «Игла», где он играл роль последнего героя, хотел быть похожим на него, и крушить злодеев оптом, опровергая расхожее мнение общественности о том, что «последний» герой Виктор, а не я. Местные злодеи были не в курсе моего мотива и крушиться не соглашались.

Я не отчаивался и находил себе все новые приключения. Донкихотство было вопиющее и осложнялось подростковой реактивностью, несмотря на то что порой было страшно, а потом зачастую больно.

Все это действо проходило на фоне разрушающегося СССР, со всеми последствиями краха прежних институтов власти. Комсомольские лозунги с легкостью заменялись воровскими понятиями. Стиль общения из «торжественно-истеричного» превращался в «бывало-усталый».

И пока государственная система разваливалась, будущее страны сидело на корточках во дворах, учась плевать через губу, ботать по фене, а также раскидывать и распутывать рамсы.

Среди моих друзей были музыканты, гопники и неопределившиеся балбесы.

В поисках своего места в новорожденном демократическом обществе, однажды я даже пошел на гоп-стоп со своими приятелями, которые иногда практиковали эту форму познания окружающего мира. Нас было трое, нам было весело, мы поймали ночью какого-то бедолагу, забрали у него часы и деньги. Я ничего из этого себе не взял. Впоследствии мне было стыдно об этом вспоминать. Если бы он стал защищаться, я бы упал сам сразу, причем от стыда. Доблести, а впоследствии и оправданий нашему поступку я не находил. Больше такого не повторялось никогда.

Уголовная романтика не была мне близка. И не потому что я какой-то особенный… А почему 1 это кстати, я не особенный? Конечно особенный!

Во-первых, я так сам считал. Во-вторых, так считали многие, кто меня знал, а знали многие. Как я этого добился? Внимание, рассказываю, как добыть славу в пятнадцать-семнадцать лет.

Я довольно быстро понял, что в ситуации, когда в моей компании выдающихся бойцов нет, да и сам я не Илья Муромец, необходимо что-то противопоставить кодлам себе подобных. Я решил вырубать всегда самого борзого. Такая тактика не безболезненно, но приносила свои плоды. А слухи, обрастаемые небылицами, мгновенно распространяются среди подростков сами собой.

Были, конечно, и негативные стороны, но мама уже знала названия необходимых медикаментов, способы их применения и дозы, а таз для ночного блевания после очередного сотрясения мозга всегда стоял под кроватью. Желтый.

Когда после провальных выпускных экзаменов в школе стало ясно, что ни в какое Суворовское училище я не попаду, отец устроил меня в радиотехнический колледж, откуда я в свою очередь был изгнан за систематические прогулы и поведение, недостойное гордого звания радиотехника. Вместо лекций я посещал актовый зал, где мы с друзьями почти каждый день что-то репетировали. У меня была дама сердца, пусть она была не со мной, но песни придумывались, и когда-нибудь она обязательно должна была обо мне узнать и, вырывая волосы со своей головы, воскликнуть: «Боже, как же я была слепа!» Да. Так я думал.

В этот пубертатный период меня начала буквально преследовать одна особа. Я мало интересовался девушками, за исключением той единственной, о которой я уже неоднократно упоминал.

И тем не менее…

Женька тренировалась у Ришата и была его любимицей. Когда я появился на тренировках, Ришат стал больше времени уделять мне, а не ей, как было прежде. Она стала ревновать и, разумеется, все больше интересоваться новеньким. Девушка была стройная, красивая и дерзкая. Женька была мастером провокации. Она везде была звездой с талией пятьдесят пять сантиметров, я же был к ней равнодушен. Мой прозорливый читатель может без труда выстроить причинно-следственную связь наших дальнейших отношений.

Да, да, она приходила ко мне с толпой поклонников и звала гулять, подружилась с моими родителями, очаровала их своей заботливостью и хозяйственностью, нашла общий язык с моими друзьями, когда было нужно, она картинно падала в обмороки, в общем, как все звезды, актрисой она была прекрасной. Через год мы стали встречаться, но шахматные партии ее темперамента на этом не закончились.

Одним солнечным утром она пришла ко мне с подругой и позвала гулять в парк Якутова, простирающийся сразу за пустырем, примыкающим к свалке на окраине нашего двора.

Что такое был парк Якутова, образца 1990 года? Парк Якутова – это было место, в которое стекалась вся подростковая шушера с прилегающих районов. Оттуда «правильные пацаны» выдвигались на рынок «шакалить» (вымогать деньги, пояснение для тех, у кого не было детства) и туда же возвращались с добычей и рассказами о своих подвигах. С Моряковки подтягивались учащиеся «…» школы, из которой можно было перевестись только в детскую колонию или интернат для недоразвитых. Нижегородка не уступала своих позиций в формировании туристических групп в парк. Виднейшие деятели гоп-стопа с Карлухи были делегированы на пикники, где мечтавшие уйти в зону устраивали банкеты для тех, кто только что из зоны пришел. Все эти партизанские отряды пили водку в кустах вокруг живописного озера. Особо успешные в этих кругах «торчали».

В общем, на планете Земля не существовало другого места, которое подходило бы как нельзя более кстати для прогулки юного Дон Кихота с двумя очаровательными особами, одна из которых была известная на всю округу вертихвостка и провокатор.

Наш беззаботный променад длился минуты три, когда Женька, увидев двух шпанят, коротко поведала мне историю о том, как именно они намедни обозвали подруг женщинами легкого поведения, причем сделали это в неприемлемо грубой форме. Мне ничего не оставалось, как следуя традициям донкихотства, крикнуть молодым людям: «Эй, фуфелы, оба сюда подошли!»

Джентльмены, заподозрив неладное, поспешно ретировались, но у меня осталось стойкое чувство, что в данный момент они не знали, что возразить и ненадолго отлучились, дабы узнать нужные слова у старших и многочисленных друзей. Предчувствие меня не обмануло.

В скором времени появились еще четверо. Дружной компанией мы отошли в сторону, и присели на спинку скамейки. Кулеш, так звали моего нового оппонента, демонстративно натянул перчатку с металлическими шипами на правую руку, что меня не могло не порадовать. Понт был, конечно, красивый, но одна рука у него теперь стала не рабочая. При ударе эти самые шипы разворотили бы ему кулак. Ждать было нечего, и я начал первым. Он сидел слева от меня, я ударил быстро с разворота, и он упал. Остальные вспорхнули со скамейки, как голуби, и застыли в замешательстве. Кулеш встал, и бросился выдергивать кол, к которому было подвязано недавно посаженное, молодое дерево, и, вырвав его, тоже почему-то замер в нерешительности. Мы так стояли недолго. Периферийным зрением я заметил, как к нам с разных сторон подтягивались их любопытные друзья. В общем, очень скоро я почувствовал себя гвоздем программы на веселом празднике молодецкой удали. Сейчас не помню, как началось второе отделение. Помню только, как умудрялся несколько раз выпрыгивать из толпы, чтобы зацепить ударом кого-нибудь из несущейся на меня человеческой массы. В чем-то драться с кучей друг другу мешающихся людей проще, чем один на один с кем-то. Все в суете, кто-то в растерянности. Каждый хочет отличиться, но ему обязательно мешает свой же. Одна проблема – долго это продолжаться не может. Я быстро оказался на земле, пытался язвить, выкрикивая: «Семеро одного не боятся!» когда внезапно наступила пауза. Меня подняли, и я увидел, как ко мне, ехидно пританцовывая на полусогнутых ногах, приближается мужчина неопределенного возраста, по пояс голый, с наколотыми на груди куполами и папиросой в зубах.

– Вий, епт… – пронеслось в голове. Изрядно шатаясь, я почувствовал облегчение, решив, что сейчас будет разбор, и мне предложат сойтись раз на раз с обидчиками, как это бывало. Все оказалось не так. Он подошел, широко жестикулируя растопыренными пальцами и повторяя громким шепотом: «Тихо, тихо, тихо!» – ударил меня лбом в нос.

Потом не помню. Пришел в себя, когда никого уже не было. Резко вставать было нельзя. Я немного полежал, потом посидел, потом поднялся и, шатаясь, поплелся домой.

Как мне рассказали позже, Женька бегала, в это время к Ришату, который жил поблизости, с целью получить решающее подкрепление. Но подкрепления не оказалось дома, а мобильных телефонов в ту далекую пору не существовало.

Это было очередное сотрясение мозга. Первое получил когда играли в «царь горы», и я ударился об лед головой, второе – когда я упал с велосипеда, потом мне «доставалось на орехи», потом я их считать перестал… Расхожее выражение: «Нашел на свою голову», – в моем случае нужно воспринимать буквально. Эта часть моего организма определенно пользовалась успехом у приключений.

Не прошло и трех дней, как я уже шел в парк вылавливать своих обидчиков. С одним из них получилось поквитаться, с другими ничего не выходило по простой причине: переловить их по одному не представлялось возможным, а соваться в те места, где они были в большой компании, было самоубийством.

Таким образом, финал истории повис в воздухе. И висел до тех пор, пока Женьке не захотелось погулять в парке снова. Отказаться от ее предложения идти в парк, означало выглядеть в своих и ее глазах трусом.

Я никогда не забуду этой сцены, как мы в задумчивости, наблюдали воодушевленный бег к нам на встречу толпы гопников человек в двадцать. Увидев нас на противоположном берегу озера, они бежали с угрожающим задором на лицах. Я пошел к ним навстречу с улыбкой и готовностью достойно погибнуть в недолгой потасовке. Может быть, за этой борзой улыбкой я прятал свой страх.

Закончив свой кросс, марафонцы равномерно рассредоточились вокруг меня. Но неожиданно, в момент, когда я искал, куда мне повернуться, чтобы за спиной никого не было, из общей массы выделился коренастый парень. По поведению окружающих я понял, что он в этой компании имеет авторитет.

– Зовут тебя как? – спросил он.

Я назвал свое имя. Он развернулся к своим и сказал:

– Кто с ним будет биться раз на раз?

Никто не вышел.

– У тебя какие к кому претензии?

– Никаких, – ответил я, не увидев среди парней тех, из-за которых завертелся весь сыр-бор.

– Я тебя с гитарой видел. Играешь?

– Да.

– Меня зовут Игорь. Какие будут проблемы здесь – мне скажи.

Через минуту в наш разговор вмешался его долговязый друг:

– Песню можешь подобрать?

Так я стал для них своим.

Друзьями мы с Игорем не стали, но приятелями, уважающими друг друга, бесспорно.

Впоследствии мне рассказывала Женька, что как-то случайно встретила Игоря. Он поздравил ее с тем, что у нее такой отчаянный парень, и «в уважуху» передал мне привет. В парк с тех пор я ходил, как к себе домой, а на женщин научился не обижаться.

4. Училище. (Em)

«Все продай, купи курай».

Настала осень. Ришат в очередной раз пропал, вместе с тренировками и баней. В колледже учиться не хотелось. Мы так же собирались в актовом зале вместо посещения лекций. Зимой я поругался с отцом и, взяв гитару, ушел из дома. Не долго думая, куда пойти, я отправился на другой конец города к своему другу Джонику.

Джоник славился своей веселостью, быстротой реакции, умением выносить ударом ноги дверь и обилием влюбленных в него девушек, несмотря на его внешний вид. На мачо Джоник был не похож. Но совершенно точно, что если бы любой заправский мачо был осведомлен о том, сколько было девушек у Джоника, то захотел бы стать Джоником. Помимо вышеперечисленных достоинств, Джоник был маленького роста, тощий, кудрявый, носил очки с толстыми линзами и умел обращаться с женщинами. Секрет его успеха был прост. Он их бил. Может быть, тогда мне следовало бы взять пару уроков его мастерства для упрощения дальнейшей жизни, но что-то меня останавливало. Возможно, недавнее комсомольское воспитание.

Потом я жил у своего приятеля по прозвищу Ленин, потом еще где-то… Бродяжничество продолжалось до тех пор, пока родители меня не выловили в актовом зале колледжа и не вернули домой.

Наконец, когда согретые первыми лучами мартовского солнца воробьи особенно громко призывали к обновлению все сущее, меня благополучно и окончательно изгнали из радиотехников, а у отца в очередной раз обновился вопрос: что со мной делать? Но поскольку человек он военный, думать долго ему было не свойственно…

Дело было поздним вечером. Точнее сказать ранней ночью, когда преподаватель по классу саксофона и по совместительству заведующий эстрадным отделением Уфимского училища искусств, Анатолий Богомолов, собираясь отойти к ежесуточному, оздоровительному сну, услышал звонок в свою дверь. Только его жене и Богу были ведомы комментарии преподавателя по поводу позднего, нежданного визита. Открыв дверь, Анатолий Николаевич чуть было не лишился дара речи, увидев на пороге своей квартиры заместителя министра культуры Башкортостана в сопровождении человека в погонах.

Все оказалось не так страшно, когда гости предложили хозяину в трусах выпить принесенной ими водки и успокоиться.

Через неделю я начал осваивать музыкальный инструмент под названием саксофон. Так, среди местной гопоты и праздно слоняющихся по улицам бездельников появился саксофонист.

Рвения, как и прежде, к обучению я не проявлял. Обычно уроки заканчивались следующим образом: дверь аудитории с грохотом распахивалась, затем с характерным шелестом страниц вылетала моя нотная тетрадь, далее раздавалась бранная, высокохудожественная в литературном смысле характеристика меня как индивида, и наконец в дверях появлялся я.

Так было до тех пор, пока мне не попалась запись американского саксофониста Бена Уэбстера. Я ничего не понял из услышанного, но звучание его саксофона меня заворожило. Это было странно и не похоже на то, что звучало вокруг меня. Я брал саксофон и пытался подражать ему, играя субтоном. Конечно же, все это было очень коряво и нелепо, но аппетит, как известно, приходит во время еды, и он пришел.

Несмотря на явное недоумение двух моих закадычных дружков – Длинного и Руслана – я начал заниматься. Через какое-то время преподаватель по джазовой гармонии и импровизации Анатолий Иващенко, поэт, художник и местный гений, дал мне послушать Джона Колтрейна. А поскольку Анатолий был человек увлекающийся, особенно когда видел внимательный, непонимающий взгляд своего студента, он не останавливаясь на «достигнутом», принимался с еще большим жаром разрушать мой девственный мозг сложными аккордами пианиста Маккой Тайнера.

Для моего эрудированного в музыкальном смысле читателя не составит труда догадаться, что подобная система образования должна была привести студента, не знавшего на тот момент элементарных азов музицирования, по меньшей мере к суициду.

Таким образом, за один учебный год в мою пустую голову было запихано столько непонятного, что я чувствовал себя улиткой на выставке полимеров. Но чувство сопричастности к чему-то недосягаемому для окружающих, а именно – Длинного и Руслана, уже прочно укоренилось в моем неокрепшем сознании. В сумме в моей голове все эти факторы являли собой полнейшую чушь, но она поднимала меня до уровня узкого круга «посвященных».

Наступил второй учебный год. Чуда не произошло. Ничего внятного сыграть на саксофоне мне не удавалось. Общественность в лице Длинного и Руслана активно противодействовала моему музыкальному росту футболом, картами, девочками и другими невинными шалостями.

Я продолжал придумывать песни в стиле, как мне тогда казалось, – «рок». Хотя в минуты творческих сомнений, закрадывалось подозрение, что русский рок мало чем отличается от русского шансона.

Несмотря на это, я смог склонить на сторону своего рока некоторое количество доселе не определившихся балбесов, имеющих гитары, и создать свою рок-группу.

Как бы все это не казалось смешным, концерты у нас бывали. Я испытывал волнение, выходя на сцену. Точно такое же, как тогда, когда я выходил на ковер или вставал в спарринг. Спортом я давно уже не занимался, а адреналин, приятно щекочущий нервы молодому и растущему организму, требовался. К тому же было приятно внимание девушек, а наличие и виртуозное владение саксофоном выдвигало меня на более выгодные позиции в женском вопросе, в отличие от позиций остальной общественности, а в частности – Длинного и Руслана.

Педагоги не ведали, что их подопечный уже являлся большим артистом малых сцен. И непременно выгнали бы меня из рядов студентов музыкального училища за неуспеваемость по Башкирскому языку и другим музыкальным дисциплинам, когда бы ни Родина, вспомнившая про мой гражданский долг и призвавшая меня в другие ряды.

5. Как я не подходил к воинской службе. (F)

«Никак».

В шестнадцать лет, по своей романтической глупости, я принес в военкомат наградные грамоты, свидетельствующие о завоевании мною призовых мест на соревнованиях. Вследствие чего Родина решила определить меня на службу далеко и надолго. Это было в шестнадцать. Теперь же, в восемнадцать, когда я познал славу подвальных сцен, служить в морской пехоте уже не хотелось. Несмотря на то что еще недавно это было одним из страстных желаний Ришата.

С подачи, как обычно, моего отца и преподавателей училища, я был определен на службу в военный оркестр в своем же городе. Я и саксофон сблизились на почве маршей, которые я терпеть не мог, так же как и службу. Надо отдать должное службе, неприязнь была взаимной.

Не прошло и нескольких дней, как мне стало совершенно ясно, что для службы в армии я не подхожу. Так же, как я не подходил ни к радиотехническому, ни к комсомольскому, ни к воровскому образу жизни. Но как ни парадоксально во всех этих «общественных движениях» я чувствовал себя достаточно комфортно. Скорость адаптации была прямо пропорциональна скорости возникновения вокруг меня новых компаний.

Дирижера нашего оркестра – бравого майора нельзя было назвать человеком уравновешенным. На протяжении всей моей службы он грозился перевести меня в Безенчук, про который ходили пугающие слухи, сажал на гауптвахту (губу), на которой я в итоге ни разу не сидел, тряс каким-то, невесть от куда взявшимся пистолетом с требованием немедленно меня разыскать, но так никого и не застрелил. Другими словами, я никак не монтировался с армейским социумом, как собственно и с любым другим, с которым сталкивала меня судьба. Сейчас я понимаю, что в этом не было и нет моей заслуги. Это не было ни хорошо, ни плохо.

Я не выучил толком ни одного марша. Когда дирижер проверял, как музыканты играют свои партии, зная ритмические акценты и слыша гармонию данного произведения, я подставлял интервалы так, как мне нравилось. То есть импровизировал по гармонии в ритме данного марша.

К моему счастью, дирижер не обладал абсолютным слухом, и поэтому подобные выходки, как и многие другие, мне сходили с рук.

Мало того, прослужив полгода, я два раза в неделю стал убегать в город, чтобы играть вечером в дорогом ресторане. За один самоход я зарабатывал больше месячной зарплаты среднестатистического профессора философии любого государственного университета моей родины, что позволяло приносить блок сигарет и бутылку водки старшине оркестра, прикрывавшего мои отлучки.

Оркестр проживал в одной казарме с четвертой ротой курсантов вертолетного училища.

Одной зимней ночью после отбоя в казарму позвонил наш майор с требованием построить оркестр и провести повторную проверку. Только на этот раз ее должен был провести не дежурный по оркестру, которым был мой друг Илюха Головченко, а дежурный по роте курсантов. В результате, о моем отсутствии было немедленно доложено в штаб.

Возвращаясь в часть по «самоходной» тропинке, я ощутил неподдельную гордость за своих друзей, видя, что лопатами они владеют ничуть не хуже, чем музыкальными инструментами. Прямо перед штабом на фоне снегоуборочного оркестра стоял мой друг Славик по стойке «смирно» перед дежурным по училищу подполковником и что-то ему объяснял. Что связывало трубача оркестра Славика и подполковника Вертолетного училища, я в скором времени узнал. Когда оркестр построился перед штабом, первым делом потребовалось предъявить дежурному меня. Меня предъявить дежурному не представлялось возможным, ввиду моего отсутствия. Поэтому сообразительные друзья решили вместо меня предъявить Славика, предварительно заверив подполковника в том, что документы Славика, то есть мои, находятся у старшины, который сейчас спит у себя дома, а Славик, то есть я, из части никуда не отлучался, а был в клубе с целью ремонта нотного стана и чистки реприз, перед новогодним концертом, который в свою очередь предстоял нам через два дня. На вопрос подполковника: почему ремонт и чистку нельзя было произвести днем, я, то есть Славик, ответил, что нотный стан очень большой, репризы очень грязные, а некоторые даже вообще заржавели, поэтому дня не хватило. Неискушенного в музыкальных терминах почти полковника ответ Славика, то есть мой, удовлетворил.

С утра дирижер заговор раскрыл, и меня повели сажать на «губу», а Илюха был «награжден» несколькими нарядами вне своей очереди. Остальным оркестрантам раздали лопаты и отправили чистить снег на плацу. Мои же творческие планы на ближайшее будущее с воинскими были диаметрально противоположны. Вечером я должен был звучать на «жирной халтуре» в городе.

Идя под дружеским конвоем на губу, в нарушении устава караульной службы, между конвойным и арестованным случился неуставной, дружеский разговор:

– Ну ты че. Волк, отмазать не смог?

– Не мой косяк. Настучал кто-то.

– У меня «елка» в городе седня жирная… А еще завтра и послезавтра… Придумывай…

– Ты охренел?! Че придумывать?!

– Застрели меня из лопаты при попытке к бегству. Ну, или напиши рапорт, что я пропал без вести по состоянию здоровья.

На этой минорной ноте мы вошли в ворота гауптвахты.

– Почему рядовой привел? Без офицера не посадим, – раздался спасительный вердикт встретившего нас прапорщика.

Наш майор уже из части уехал, и я остался вдыхать сладостный воздух свободы.

В ночь с 27 на 28 декабря 1994 года оконные стекла нашей казармы дрожали так, как будто проходил концерт оркестра тубистов под управлением африканского слона.

– Где он?! – ревел майор, передергивая затвор газового пистолета перед лицом побледневшего дежурного по оркестру.

– Ты у меня год на тумбочке стоять будешь! В Безенчук! Застрелю!..

Зима выдалась снежная. Возвращаясь из «самохода» в часть, я увидел знакомую картину – оркестр чистил снег. На этот раз вокруг столовой.

На следующий день, майор отвел меня на «губу» сам. Легкомысленно недооформив мою посадку, он покинул территорию гауптвахты, оставив меня на попечение пресловутого Илюхи и прапорщика, дежурившего в тот день на «губе». Когда с меня сняли ремень, шнурки и кокарду, прапор сел за стол и начал оформлять документы.

– Медкомиссию прошли? – изрыгнул военный. В воздухе послышались запах вечерних денег и звук открывающейся бутылки нашим дорогим старшиной.

Илюха повел меня в медсанчасть. Я предчувствовал, что сегодня уйду от ответственности в ресторан. И действительно. Нужного доктора на месте не оказалось, и как нам сказали – сегодня и не предвидится. «Посадка» перенеслась на завтра.

Когда я ночью вернулся в часть, оркестр устало шаркал лопатами по голому асфальту.

– Тебя щас как путного на «губу» поведут, а нас опять на снежные работы… – обреченно прокряхтел уже ставший бессменным дежурный по оркестру.

– Ну, расстреляйте меня снежками! Я вам сигарет принес и водки к празднику.

И опять Илюха повел меня на «губу».

– Лампочки есть? – спросил старший наряда по гауптвахте.

– Какие лампочки?! – не зная, чего уже ожидать, простонал дежурный по оркестру.

– Стеклянные. Которые, если в рот затолкать – потом не вытащишь. Они еще в камерах перегорают, и потом там света нет. Как сейчас. А в темноте у арестантов клаустрофобия развивается. Боязнь Клаусов – слышал про такую? Ну вот. А у нас Новый год на носу. Ты че, Музобоз, хочешь нам праздник испортить?

– Нету лампочек! – хором ответили мы.

– Лампочки принесете – посадим.

Лампочек, как на зло нигде не оказалось. Как мы ни искали. Даже в футляре из-под очков майора.

30 декабря состоялся традиционный новогодний концерт, с ожидаемым оглушительным успехом и праздничным ужином по этому поводу. Увидев меня в составе оркестра, дирижер снова очень удивился, но было уже не до меня.

31 декабря пришел приказ из штаба – обеспечить чьи-то похороны, и нас отправили «на хмура».

А там и праздник Новый год, имеющий обыкновение стирать прошлогодние грехи повальным пьянством.

По чести сказать – майор наш был хоть и вспыльчив, но отходчив и понятлив. И о солдатах, как умел, заботился, а эгоцентричность уставом не запрещена. По сравнению со многими другими формами службы, моя была легкой. Как в любой службе, ситуации были разные, но вспомнить что-то ужасное об этом времени я не могу, благодаря, в том числе, нашему дирижеру и старшине. Шла первая чеченская война. Из Башкирии солдат в Чечню не брали, так нам говорили офицеры, уверяя, что у них есть какой-то договор черта с бесами. Поэтому некоторых солдат, по разным причинам, переводили за пределы Башкирии (например в Безенчук), а уж только потом отправляли в Чечню.

Как-то раз оркестр пополнили молодыми призывниками. Старослужащие, то есть солдаты моего призыва, решили их «воспитать». Я напомнил одному из них, что над нами «дедов» не было, когда мы «духами» пришли в часть. Слово за слово. Получилась знатная, с трудом разнимаемая, веселая массовая драка, в которую были вовлечены и солдаты сверхсрочной службы (контрактники). Это осталось бы невинной забавой, когда бы ни дошло до штаба. По совокупности моих предыдущих подвигов и подвигов еще двоих тружеников скрипичного ключа, решено было перевести нас из Уфы в Безенчук.

Уже из штаба и приказ приносили о моем переводе, и постельное белье заставляли сдавать, но у Бога опять были свои планы по поводу меня.

Случилось так, что как раз накануне этих событий, по случайному совпадению умер некий полковник. На улице стоял мороз много ниже двадцати градусов. При такой температуре оркестр играть не мог. Но умерший герой был настолько геройский и уважаемый, что оркестру все же играть приказали. На морозе замерзали все духовые инструменты. Спирт, выдаваемый солдатам оркестра для заливки в инструменты в подобных условиях, до труб по понятным причинам не доходил.

У меня был саксофон сопрано. Он не замерзал и спирт ему был не нужен. В итоге – похороны прошли под аккомпанемент саксофона, двух барабанов и пары тарелок. Этот сомнительный шедевр музыкального искусства стал убойным аргументом нашего старшины перед вышестоящим начальством в пользу оставления меня в музыке.

Из нашего оркестра в Безенчук перевели только моего спарринг-партнера и другого проштрафившегося бойца. Про первого я впоследствии слышал, что он продолжил службу в похоронной команде, что позволило ему благополучно вернуться из армии и сойти сума. Про второго поговаривали, что он загремел в дизбат и больше ничего.

Незаметно пришла долгожданная весна моей демобилизации. Перед последним концертом оркестра с моим участием, когда музыканты уже сидели по группам и ждали начала, с характерной ему офицерской выправкой вошел наш майор. После команды старшины: «Оркестр смирно!» – майор обратился ко мне по имени-отчеству. Все замерли в оцепенении. Что-то вселенское читалось в повисшей тишине. Казалось, неосмотрительно рано проснувшиеся I армейские мухи, после долгой зимы, перестали жужжать. Чтобы меня на «Вы»! Все бы менее удивились, если бы он воткнул мне дирижерскую палочку в глаз на закате моей службы.

– Я Вам предлагаю контрактную службу, – чеканя слова, подчеркивая этим официальность предложения, произнес дирижер.

Мне показалось это таким же трогательным, как в детстве, когда дед, смешно задрав ногу, показывал мне под каким углом, в каком месте и что расположено у девочек.

Через несколько дней я получил свои документы в штабе с печатями и подписями о том, что родине на тот момент все долги мною были отданы.

6. Пруха. (Dm)

«Не стреляйте в пианиста, он играет, как умеет».

Я восстановился на эстрадном отделении Училища искусств и зажил гражданской жизнью.

Я был молод, привлекателен и в будущее смотрел бодро. Дальнейшее мое существование мне представлялось беззаботным и праздничным. И ведь так оно и было!

В Училище я был местечковой звездой. Лекции я практически не посещал, в совершенстве овладев приемами отлынивания в армии. Думаю, мой многоопытный служивый читатель не станет возражать против утверждения, что армейский «сачок» десяти гражданских стоит.

Мне все прощалось еще и за то, что я играл на всех отчетных концертах эстрадного отделения Училища искусств и делал это с легкостью и удовольствием.

Еще в бытность службы в оркестре нам с коллегой по ресторанной работе, пианистом Мишей, понадобилась в компанию певица. Не мудрствуя лукаво, я пришел в Училище и спросил у друзей, не поступил ли на отделение кто-нибудь интересный…

Девочка, которую мне рекомендовали, поступила в этом году на вокал, сразу на второй курс. Несмотря на очевидную талантливость, никто тогда не думал предполагать в ней певицу, которая совсем скоро будет собирать многотысячные стадионы. Кроме нее. Я же в тот момент видел перед собой волчонка, в джинсах, маленького роста, со всклоченными волосами.

На мой короткий простой вопрос: «Пойдешь работать в кабак?» – я получил не менее простой и короткий утвердительный ответ.

На скорую руку мы слепили программу и через некоторое время работали уже в трио.

Так певица Земфира вышла к первому своему микрофону на профессиональной сцене.

Напомню моему смутившемуся читателю: профессиональная музыкальная сцена – это то место, где работают профессиональные музыканты. Профессия подразумевает зарабатывание денег. Деньги мы там зарабатывали, в дипломах о получении специальности было написано «музыкант», поэтому я называю это профессиональной сценой.

В начале выступления мы с Мишей играли вдвоем. Во втором отделении появлялась Земфира и пела свои восемь песен. Позволю себе вспомнить еще одну трогательную сцену, которой я был неоднократным свидетелем и невольным участником. Когда она выходила петь песню, в которой я не играл, она просила меня просто выйти постоять с ней рядом.

Очень скоро наш репертуар расширился. Земфира самообучалась очень быстро и, повздорив с Мишей, вскоре сама села за клавиши. Так мы остались в оркестре вдвоем.

Я не пожалел, что позвал петь именно ее, хотя наши характеры были как будто специально подобраны по принципу несовместимости. И тем не менее мы проработали вместе, уже вдвоем, I четыре года. Она играла на клавишных и пела, я играл на саксофоне. Про нас говорили: «Нашла коса на камень». Лично у меня было устойчивое ощущение, что я отрабатываю с ней какую-то кармическую программу. Психиатр посредственного профессионального уровня мог бы с блеском защитить диссертацию на тему: «Антиподы в искусстве – правда или вымысел», на нашем дуэте.

Надо сказать, что рестораны, в которых мы работали, не являлись «кабаками» в прямом и понятном в постсоветское время смысле. Наш репертуар заметно отличался от того, который можно было слышать в других ресторанах. Блатных песен мы не исполняли. У нас звучали джазовые стандарты, соул и те отечественные песни, которые лично для нас представляли музыкальный интерес. Нам часто завидовали – мы играли в лучших, самых дорогих заведениях города и по тем временам неплохо зарабатывали.

Жулики разного сорта, бандиты, дети партийных начальников, начинающие, а часто, здесь же и заканчивающие коммерсанты – вот та публика, которая посещала рестораны в то время. Но как бы то ни казалось парадоксальным, мы в этой жизни как будто не участвовали. Мы просто приходили, играли то, что нам нравится, забирали деньги и уходили.

Много забавных людей и ситуаций можно было наблюдать на этом «празднике жизни», на котором мы оказались не лишними. Но я стал видеть… Одиночество.

«А какая она, «Ваша жизнь», если у нее такой праздник?» – стал задумываться я.

В память врезался мужчина преклонных лет и телосложения, приходящий в дорогой ресторан в костюме младшего инженера. Когда-то казавшийся ему модным, а теперь истлевший пиджак, стоптанные ботинки, не первой свежести рубашки, нелепый галстук с огромным узлом, вышедший из моды лет тридцать назад. Его внешний вид настолько выпадал из общей карусели образов, что пускали его в ресторан только благодаря его неслыханной щедрости.

В светском обществе, как известно, шила в мешке не утаить, а потому официанты быстро «раструбили», что банкеты у дедушки оплачивались из средств недавно проданной им собственной квартиры. Дедушке хотелось праздника, и он решил на старости лет выпустить пар.

Ресторан так и назывался – «Джеспар». Что означает несущественная приставка «Джее» до сих пор неизвестно, но слово «пар» дедушкой было воспринято как вызов судьбы. И теперь, дивясь и восторгаясь красотами интерьера в стиле хай-тек, под звуки непонятной, предположительно заграничной музыки запивая дорогим вином, купленным официантами в ларьке через дорогу, инженер щедро раздавал чаевые налево и направо.

А дивиться в ресторане было чему: это и дорогие явства, заботливо приносимые заглядывающими в глаза официантами, и интерьер из пластмассовых панелей по цене 53 рубля 37 копеек за штуку с гарантией, и столы из оргстекла, и огурцы-корнишоны, ворвавшиеся на постсоветское пространство из-за границы вместе с джазом и манящим таинственностью СПИДом, и владелец, ученый и гомосексуалист, по причине наклонностей которого Земфира на всякий случай, опасаясь за мою сексуальную безопасность, как могла, исполняла роль моей девушки.

А чего стоил один только стриптиз! Это слово тоже ворвалось вместе с джазом, СПИДом и огурцами, а вместе со словом ворвались и пионеры этого жанра. В случае с «Джеспаром», стриптизершами были две притягательные особы. Боже! Что они делали с публикой!

Одна из них, красивая, была сорока лет, высокая, тощая мать-одиночка, с маленькой грудью и «из Москвы». Она всегда была в романтическом образе: дамской шляпке из кино и курила сигареты с мундштуком, потому, что «без мундштука – вредно». А вторая, красивая, в противовес первой, была маленькая, с большой грудью, угрожающе активной, и неизвестно откуда. У них было боа и такая ткань, знаете, эротическая… Белая, как тюль, которая на окнах. Может это и была тюль. Они заворачивались в нее, разворачивались, эмоционально страдали и т. д. Весь их перфоманс был подсвечен лампочками. Большими лампочками, маленькими лампочками, разными лампочками, всякими лампочками, пол ресторана изнутри мерцал и искрился, и даже над входом в подвал, где затаился, словно тигр перед прыжком на серость бытия, ресторан «Джеспар», что-то всегда нервно подмигивало.

А когда от накала страстности и таинственности, воздух, казалось, начинал звенеть, стриптизерши принимались танцевать свой коронный заграничный танец – «лесбис». Это было словно удар в промежность. Ху! Недолгая пауза в два такта в балладном темпе, а потом… Свет приглушался, и даже работники кухни и разнорабочий Толик высовывали свои носы из подсобных помещений, чтобы тайком наблюдать этот акт развратного искусства.

Толику «лесбис» нравился. Толик был всегда подшофе и всегда один, за стеной праздника жизни. Мы звали его из каморки, когда заканчивали отделение и стриптизерши шли танцевать его любимый танец. Толик был в такой благодарности, что в подарок расточил мне газовый пистолет под «мелкашку»[1]. Я стал огнестрельно вооружен и казался себе очень опасным. Что поделаешь: «Бытие определяет сознание».

Да, в таких местах мы работали.

В этих заведениях можно было часто наблюдать некоторых активисток комсомольского движения моей школы, совсем недавно агитирующих четырнадцатилетнего меня за вступление в комсомол. Справедливости ради, надо сказать, что теперь, работая проститутками, в свои ряды они меня вступить не агитировали. Я встречал там Олиных бывших подруг. Но ни разу не видел саму Олю, что лишний раз подтверждало мою убежденность в том, что девушка, выбранная мною когда-то на роль музы, – правильная.

Время шло. Несмотря на наши с Земфирой несовместимые темпераменты, все наши попытки расстаться и работать каждому с другими музыкантами ни к чему не приводили. Меня никто не устраивал, ее никто не устраивал, а друг без друга скучали.

Параллельно с ресторанной работой она устроилась на местную радиостанцию записывать рекламные ролики, я же все больше увлекался околоджазовой местной жизнью.

К четвертому курсу вокруг меня собралась компания единомышленников, и мы открыли свой джаз-клуб.

Джаз-клуб наш не имел своих стен и дрейфовал в свободном плавании по городу от одного Дома культуры к другому. Думаю, что именно по причине молодости и энергоизбыточности дрейфующих участников проблема нехватки поклонников нам была неведома.

В то время как интерес населения к культурным домам падал, вследствие ужесточения условий так называемой «жизни», ряды поклонников джазовой музыки ширились. У нас стали завсегдатаями студенты театрального факультета Института искусств, хореографы, художники и другие «отбросы общества», плохо пригодные к любым видам социальной адаптации.

В стране набирал ход паровоз капитализма. В окнах отъезжающих вагонов то и дело мелькали лица недавних активистов комсомольского движения, предприимчивых «слуг народа» из бывшей партийной номенклатуры, бандитов разных мастей, проституток разных полов, внезапно возникших колдунов и экстрасенсов, спекулянтов, попов с крестами, в некоторых окнах можно было разглядеть НЛО. Элита отъехала, нас не взяли, машиниста в поезде не было.

– Не мы такие, жизнь такая, вертеться надо! – доносился из открытых окон новый лозунг.

Да, да, друзья, именно НЛО. Вы думаете это шутка? Ничего похожего, когда бы я с вами шутил! Разве вы забыли, что существует прямая связь между повышением цен в государственных магазинах на продукты и появлением НЛО? Не нужно недооценивать влияние неопознанных летающих объектов на экономику.

Все еще не поняли? Ну, хорошо.

Перед очередным повышением цен на продукты, всегда прилетает НЛО. Во всяком случае, так утверждает пресса. Если в понедельник выходит статья об инопланетном контакте с землянами в районе деревни «Тихая заводь», то к среде из магазинов исчезнет сахар, а в четверг, когда вы скупаете соль и спички, готовясь к концу света, вы наверняка обнаружите, что инфляция съела половину вашей зарплаты.

И не то чтобы мы были какой-то оппозицией, как, к примеру, идеологи рок движения, празднующие в ту пору победу над «поработительным» коммунистическим режимом. Мы вообще ничем не были. На фиг мы были не нужны ни кому, как и все отставшие от элитного паровоза учителя, пенсионеры, доктора, инженеры и прочие «лохи», не усвоившие новую национальную идею: «Жизнь такая, вертеться надо!»

Мы ничего не разрушали. Все было уже разрушено до нас. Мы ничего не создавали. Потому что все, что было создано до нас, было уже оплевано и обесценено теми, кто совсем недавно кричал с высоких трибун, что все, что создано до нас, – свято.

Может, еще и поэтому нам было не понятно, в какую сторону жить. А поскольку было ничего не понятно, мы просто играли музыку. И делали это так, как нам было на тот момент понятно.

И еще было понятно, что лица тех, кого мы видели в зале нашего клуба, разительно отличаются от лиц, вертящихся в «такой жизни». Так бывало, выйдешь после концерта, встретишь человека на улице, посмотришь на лицо его, видишь – нос. А только бывало моргнешь опрометчиво, а уже на том месте задница.

– Жизнь такая, вертеться надо, – говорят тебе.

А мне хотелось играть на дудке, вот и все. К тому же меня пригласили работать в «Сим-фо» – джаз-оркестр, создающийся при Башкирской государственной филармонии. У меня не оставалось времени на общение ни с гопо-той, ни с «вертящимися». Я был захвачен музыкой и всем тем, что с ней было связано.

Я жил на квартире у своего двоюрдного брата Шурика на улице Ленина, то есть в центре.

Ну нет, конечно, не того Ленина, который был моим приятелем, а того Ленина, которого жизнь провертела до состояния мумии.

Шурик часто влипал в разные криминальные истории и мои прежние знакомства с активной татуированной молодежью периодически пригождались.

Жили мы с братом весело и даже очень. В этот творческий период я познал, как умещаются на одном диване восемь разнополых пьяных друзей, при условии наличия четырех табуреток. Деньги у меня водились, компании тоже, девушки своим вниманием нас не обделяли. И не нужно искать подвоха в последнем предложении. Ох уж этот великий русский язык! Просто не обделяли. Ко всему прочему, у меня появился очередной музыкальный друг. Звали его Урал.

У Урала была студия рядом с нашим домом в огромном культурном доме под названием «Нефтяник». Это был самый большой и пафосный дом культуры Уфы.

К нефтяникам как к таковым я особого интереса не имел. Но к нефтяной студии – безусловно. Урал был уже тогда популярным Башкирским композитором, вхожим в высокие чиновничьи кабинеты, но его любознательная творческая натура жаждала покорения и других вершин. Я был его билетом в джаз. Мы оказались друг другу весьма полезны, и после нескольких репетиций наш джаз-клуб вновь открылся. На этот раз в доме культуры тепловозо-ремонтного завода под незамысловатой аббревиатурой – ТРЗ.

Итак. У нас была хорошая студия, свой клуб, обилие друзей, нужные знакомства, местечковая известность, но!..

Как-то раз мы зашли с приятелем в «Чайник». «Чайником» называлась «Чайхана», в которой собирались уфимские хиппи. И обнаружили там рыдающую девушку в дырявых джинсах и со всеми атрибутами, указывающими на принадлежность ее к хипповской тусовке. К ней вязались два агрессивных гоблина, в неудержимом любовном порыве пытающихся увести ее на «хату». Мы вмешались и отправили девочку домой.

Это не было никакой «последней каплей». Конечно же. Просто я воспринял это как очередной акт своего личностного регресса, интуитивно чувствуя, что если я не поменяю свою жизнь сейчас, то дальше мне светит лишь бег по кругу. Я не видел продолжения своей истории здесь.

Земфира паковала чемоданы в Москву. Я – в Питер.

Она небрежно бросила мне предложение поехать с ней, я знал, что у каждого из нас свой путь. Амурных отношений между нами никогда не было, сопливые нежности вообще не были присущи нам, несмотря на то что нас связывало немало откровений. Сложно было говорить об этом тогда и не легче теперь. Наверное, нас притягивала самодостаточность наших одиночеств и способность душ публично раздеваться. Именно от этого бегут мурашки по коже у публики, а душа получает успокоение. Возможно, только сейчас я подступился к пониманию природы творчества. В истоках его – врожденное одиночество.

Если мой читатель возмущенно одернет меня фразой: «А не много ли ты на себя берешь с подобными, безапелляционными выводами? А как же любовь?»

Я не возьмусь отстаивать свою позицию с пеной у рта и даже не огрызнусь вопросом: «А что такое любовь?» Но для себя нахожу единственное объяснение – одиночество. Оно может спать до поры, а потом – бац, любовь! И вот уже потянулся «страдалец-творец» к орудиям самовыражения: «Трынь-брынь» на гитаре, «ширк-ширк» по бумаге или на худой конец из пушки «Бабах»! Если артиллерист, но не влюбился, а творит от одного только одиночества.

Да-да, друзья. Когда человек находится один на один со своим одиночеством и в руках у него инструмент реализации оного – прорастают плоды работы души. А когда к этому добавляется неразделенная любовь, он вообще превращается в оголенный нерв.

Да вы спросите об этом любого, кто что-то играет, рифмует, лепит, рисует… Что он вам ответит? У артелериста не спрашивайте. Чтоб не тянулся к орудию творчества. Про то другие книжки писаны – патриотические.

В то время я, конечно же, не понимал всего этого, просто чувствовал интуитивно, как животное. А интуиция говорила о том, что это страница жизни перевернута. Дальше каждый должен был идти своим путем, давая звучать своему одиночеству. Не почему. Данность.

К тому же у каждого из нас были свои планы и взгляды на музыку, а против своей природы не попрешь, в лучшем случае мы бы разругались, но теперь уже навсегда.

Что нами движет, когда мы идем и покупаем билет на поезд в один конец? Да нет, вы не поняли. Не на тот поезд, в котором едет «элита» перестроечного общества. А на другой. Тот, который едет отсюда.

Туда, где не будет идиотского вопроса: стоит ли сейчас «скидывать ствол» или нет, потому что сейчас приедут «мусора», а ты заблаговременно не написал заявление о его добровольной сдаче с сегодняшней датой и подписью. Где стоящую на остановке трамвая девушку не затолкают в машину два отморозка на виду у целой толпы молчаливых зевак. И не увезут ее на дачу «потешиться пацанам», зная, что им за это ничего не будет, потому что у них везде «прихвачено». Где есть закон, который не дышло.

На тот поезд, который везет туда, где вообще всего этого жлобства не будет. Раз уж паровоз с «элитой» никак не заедет ни в «Чайник», ни хотя бы на ремонт.

Конечно же, я не знал, где то место. И я купил билет до Питера.

Меня провожало много друзей. Я грустно улыбался провожающим, и все знали, что я сюда не вернусь. И я знал. Даже когда я через несколько лет навещал, бывало, своих близких, в голове звучала фраза: «Уходя – уходи». Несмотря на то, что многие мои друзья оставались здесь. Город менялся, как менялось многое.

7. Питер.(D)

«Жители дождевого района»

1.

Все столицы – светские львицы,

Где даже сны стоят денег.

Вряд ли здесь место для любви.

В лихорадке силы теряя день за днем

Этот город лижет свои раны Под дождем.

Припев:

Жители дождевого района!

Чем ваш город дышит?

В воздухе свет не смелый и как будто,

Побледнело солнце.

Жмется под козырьки домов любовь,

В страхе простудиться.

Провинциальная душа на завтрак.

Хищнице столице.

2.

Стон утонет в звоне бокалов.

За стеклом,

Вам не слышен голос осипший.

Подождем

Новый день и свежих газет, где все о том —

От равнодушия не уберечься под зонте

Я вышел с вокзала с большой черной сумкой, саксофоном и иллюзиями по поводу радушного приема меня удивительным городом.

Когда мне было шестнадцать лет, я уже бывал здесь. Приезжал в компании хиппующих друзей. Мы ходили на могилу Виктора Цоя, знакомились с местной музыкальной рок-тусовкой, гуляли по городу. Выйдя с вокзала тогда, я был буквально ошарашен, увидев курящую папиросы, сгорбленную бабулю, пританцовывавшую под военный оркестр, играющий джаз на вокзальной площади. Ни в Уфе, ни в любом другом городе СССР тогда подобную картину увидеть было практически невозможно.

Теперь же прошло восемь лет. Многое изменилось здесь с тех пор, но воздух был тот же. Уверенности придавал лежащий в кармане ключ от квартиры, которая предположительно должна была стать моим пристанищем на несколько ближайших дней. Далее я планировал поступить учиться в Университет культуры и искусств.

Прибыв по указанному на клочке бумаге адресу, я начал открывать дверь. Дверь не открывалась. Я был настойчив. Дверь была непреклонна. Борьба продолжалась минут двадцать, когда ко мне подошли два работника милиции. На груди одного из них убедительно висел автомат, на лице второго я заметил не менее выразительное любопытство. Сначала они долго молчаливо наблюдали за процессом. Я делал вид, что не замечаю ничего странного в моем поведении, им же было интересно, насколько меня хватит.

– Не открывается?

– Пока нет.

– Ключ может не тот?

– Может и не тот.

– А может замок не тот? – продолжал иронизировать милиционер

– Может.

– Ну давай, поехали, ключ не забудь. У нас там замков много, подберем, – ободряюще закончил беседу старший лейтенант.

Питерское отделение милиции мало чем отличалось от уфимского. Практически ничем. Если не учитывать, что стражи порядка здесь говорили без характерного башкирского акцента.

После традиционного обыска и вытряхивания содержимого сумки на специально подготовленный для таких случаев стол, старший лейтенант привычно сел на привычный рабочий стул и, привычно посмотрев на меня утомленным взглядом, привычно произнес:

– Ну, рассказывай.

Я рассказал. Главными аргументами были предусмотрительно сохраненный билет и парализующий любую дедукцию встречный вопрос офицеру:

– Вы когда-нибудь видели домушника с личными документами и саксофоном?

– Нет, ты первый, – невозмутимо ответил милиционер.

В голосе явно прослушивалось отсутствие ко мне претензий. После нескольких телефонных звонков, все благополучно разрешилось. Выяснилось, что квартиру, которую я пытался открыть, три дня назад взломали. Кто-то сменил замок, а когда соседи увидели еще одного желающего туда попасть – позвонили в милицию. Так меня и «приняли».

Время было уже позднее, метро не работало, города я не знал.

– А куда ты сейчас пойдешь? – спросил старший лейтенант.

– Пока не знаю, – ответил я.

– У меня друзья здесь на сессии, заочники, в общежитии живут, вот и адрес есть. Может, к ним устроюсь на пару дней, а там посмотрим.

– Оставайся у нас до утра, один обезьянник свободный, там поспишь, дверь закрывать не будем. А как утром метро откроется – пойдешь своих искать, – гостеприимно предложил офицер.

Я согласился. Моя первая ночь в Петербурге прошла на нарах.

Утром я шел по указанному адресу и думал: «Не-е-е, менты другие здесь. Проще, что ли, интеллигентнее…»

Ну, или в Уфе по таким нелепым случайностям меня не забирали.

В Питере было все другое: люди, дома, воздух, выговор. Да все! Я никого не знал здесь, кроме двух моих, временно пребывающих на сессии, друзей – Сереги и Наташки.

Через пару часов я был устроен в общагу, а вечером мы уже вместе гуляли по городу.

Шли дни, меня мотало по разным ночлегам до тех пор, пока не начались вступительные экзамены в Университет культуры и искусств. Я подал документы, и на законных основаниях был поселен в общежитие. Ночлег был, оставалось найти работу, поскольку деньги заканчивались.

На случай поиска работы, у меня была припасена еще одна, последняя бумажка с телефоном.

Получил ее я вместе с преподавательскими наставлениями от дирижера оркестра Уфимского училища искусств, Георгия Павловича Маркорова.

Это был номер телефона Дмитрия Гайворонского, опрометчиво оставившего его кому-то из уфимских музыкантов в бытность пребывания на гастролях в Уфе.

Сняв трубку и выслушав, кто и зачем ему звонит.

Он сразу ответил: «Работы нет».

– А лично увидеться можем? – спросил я.

– Ну приходи вечером в казино «Премьер», найдешь меня там.

К вечеру я был готов к посещению самого дорогого на то время казино в Петербурге, имея в кармане сумму денег, сопоставимую с ценой стакана семечек.

Ну да. Зато я был собран, серьезен и поистине щегольски одет: на мне была белоснежная джинсовая рубашка с широкими рукавами и огромной синей мишенью на спине. Она была заправлена в узкие черные джинсы с кожаным ремнем, подаренным Земфирой на 23 февраля. На ногах красовались «казаки» с подковами, звонко цокающими по мраморной лестнице. В руках был саксофон.

В Уфе, где основная масса прогрессивной молодежи в то время предпочитала носить спортивные костюмы и кепки, такой внешний вид можно было бы счесть вызывающим, а там я так выглядел всегда, в холодное время года к этому наряду добавлялась ковбойская куртка с бахромой или черное кашемировое пальто до пят.

Здесь же, в просвещенном диссидентском городе, я не сомневался, что выгляжу жизнеутверждающе.

Всем должно было быть ясно, кто к ним пришел. И всем было ясно. Не обращая внимания на удивление швейцара, учтиво открывшего передо мной дверь, и опешевшей охраны казино, я небрежно бросил: «Я к Гайворонскому», и уверенно направился в игровой зал. Думаю, у них не открылись бы шире рты, если бы я сказал: «Я к директору Тихого океана».

Диму я застал за белым роялем. Он перестал играть. После недолгой паузы и пристального взгляда, выражающего удивление большой терции в минорном трезвучии, он спросил:

– Лошадь на парковке привязал?

Я оценил шутку.

– Сыграй что-нибудь.

Я открыл кофр, достал дудку, и мы сыграли.

– Работы здесь нет. Здесь играет Зуйков, но завтра нужна подмена, поскольку он в творческом запое. Придешь?

Я с радостью сказал: «Да».

Так я начал работать в Питере.

Поступив в Университет, я стал посещать местные джаз-клубы, один джем-сейшн сменял другой, появились новые знакомства, новые девушки продолжали интересоваться симпатичным саксофонистом не менее прежних. Город казался большим, а будущее интереснее прошлого.

Однажды я пришел на концерт, где играли очень хорошие местные музыканты, с целью познакомиться и по возможности поиграть с ними.

Услышав, как играет саксофонист Женя Стригалев, я не захотел играть. Я захотел слушать. Концерт закончился. Я шел домой в глубоких раздумьях. Моя «звездность» развеялась как пыль. Стало понятно, что завтра я проснусь очень рано и сразу отправлюсь с саксофоном на духовую кафедру Университета. Это было так же понятно, как понятно то, что этот подвал будет моим вторым домом на долгое время.

И так и вышло. Я просыпался обычно в восемь часов и шел заниматься. И возвращался в общежитие с закрытием Университета около одиннадцати вечера.

8. Дефолт. (Вm)

– А кто это там выбирает себе новенький спорткар в журнале?

– Как! Вы не знаете? Это же Тимофей Василич, наш преподаватель русского языка и литературы!

Одним дождливым утром месяца августа 1998 года, при полной секретности появления НЛО в небе деревни Тихая Заводь, финансовые сбережения отставших от элитного паровоза «отбросов» общества, превратились в еще более мелкую пыль, чем моя «звездность», услышавшая игру Жени Стригалева месяцем ранее.

Здесь я должен напомнить моему дорогому читателю, кто вошел в число «лохов»: пенсионеры, защитившие и поднявшие страну из руин после Великой Отечественной войны, учителя, врачи, ученые, деятели науки, культуры и другие. Мой отец, являясь офицером в отставке, хрестоматийным образом вписывался в эту категорию.

Офицер половину жизни копил деньги на улучшение жилищных условий и насколько я знал, перед дефолтом, уже подумывал: «Не поменять ли коммунальный барак с мышами, на не коммунальный барак без мышей».

Эта неимоверная куча денег хранилась в банке, где работала моя мать рядовым бухгалтером, рассчитывающим заработную плату сотрудникам банка.

Приблизительно в трех днях лета до Земли какой-то инопланетный разум пустил слух по банку, что рубли нужно срочно перевести в доллары.

Сообщение передавали друг другу, сомневаясь, в полголоса, в строжайшей тайне и надеясь, что все обойдется.

Если эти три дня еще можно было бы охарактеризовать как близкие к помешательству вкладчиков, то ночей у вкладчиков вообще не было.

Как выглядят доллары, отец плохо себе представлял.

Он сам и поведал мне эти тонкие подробности через пять дней после дефолта, сидя у меня в общежитии.

Я был удивлен его внезапному приезду. А более того – был удивлен его спокойствию.

«Неужто с потерей всех сбережений в нем проснулся философ», – подумал я в первые минуты нашей встречи.

– Я боялся, ты мать убьешь вместе со всем банком.

– А сколько тут комнаты стоят? – в полголоса ответил вопросом отец.

Я был без преувеличения шокирован. У него были доллары!

Следующий день начался для нас раньше обычного. Умирающая экономика страны билась в предсмертной агонии. Бешено скачущий то вверх, то вниз курс доллара, был олицетворением конвульсий финансовой системы, привычно преданной «вертящимися» родины. Люди бегали от одного пункта обмена валюты к другому, продавая рубли, покупая доллары, продавая доллары, покупая рубли, продавая рубли, покупая доллары… Это было похоже на суету умалишенных.

Офицер отважился сыграть в эту русскую рулетку. Ничего не понимая в экономических науках, он решил рискнуть, положившись на удачу и свою интуицию…

Мы стояли в комнате с огромным окном. Почти во всю стену. По Питерским мрачным меркам она была очень светлой. Свежий косметический ремонт добавлял ощущение тихого праздника, который, казалось, можно было спугнуть громким шепотом. Особенный уют пустой комнате придавал мелкий свежелакированный паркет.

Площадь комнаты была девять метров. Большего мы позволить себе не могли. Но были довольны и этим. В соседней комнате жил парень моего возраста по имени Коля.

Отец сказал: «Учись» – и уехал в Уфу. Я отправился в знакомый подвал духовой кафедры.

На следующий день, в моей комнате раздался телефонный звонок:

– Привет. Свободен вечером?

Это обычное многообещающее приветствие музыкантов.

– Да.

– Приходи в казино «Талион» к восьми. Сорок баксов. Пиджак, бабочка.

Сорок долларов – была серьезная сумма, которая обеспечила бы мне месяц беззаботной, студенческой жизни. В назначенный час я стоял на выходе из гримерки казино, в костюме и с саксофоном.

Ко мне подошел Зуйков и обозначил задачу.

– У них тут сегодня розыгрыш. Разыгрывают пять штук баксов. Хотя мне лично кажется, что не только. Мы выходим, поливаем по блюзу в фа мажоре пару минут вдвоем. Я – линию, ты – соло.

Потом наоборот, ты – линию, я – соло. По квадрату. Потом получаем бабки и сваливаем. Понятно?

– Куда уж понятнее… А что значит «не только»?

– Что не только?

– Ну ты сказал: «Разыгрывают пять тысяч баксов и не только».

– А-а, не только баксы. Ты в метро был сегодня?

– Только что от туда.

– Видел, сколько нищих стало?

Я промолчал.

– Вот их и разыгрывают.

– Они не такие, жизнь такая, им вертеться надо, иронично попробовал заступиться я за собравшихся обладателей дорогих украшений.

– А вот, смотри-ка, сейчас может и завертится кто…

По сценарной задумке дорогого праздника саксофонисты должны были раствориться в массе гостей и по условному сигналу неожиданно начать играть.

Выйдя из гримерки в игровой зал, Зуй вальяжно облокотился о колонну, стоявшую посреди зала.

Скрестив ноги, он закурил и взял бокал шампанского, который любезно предложил ему официант. Затем, поправив висящий на шее саксофон, театрально откинул полу расстегнутого пиджака и, выдыхая в потолок сигаретный дым, изрек в толпу буквально следующее:

– Россия гибнет, господа!

Далее он медленно глотнул из бокала и так же не спеша поставил его на поднос.

Почтенное собрание развернуло свои головы в его сторону.

Надо было видеть, как, с какой судорожной энергией замахал всеми частями тела режиссер развлекательной программы, вспомнив все условные знаки, которые ему были известны, и даже те, о существовании которых он никогда ранее не догадывался.

На другом конце зала я поперхнулся своим с трудом сдерживаемым смехом.

Я уверен, что если бы эту блистательно сыгранную театральную сцену видели члены жюри премии «Золотая маска», то Зуйков победил бы во всех номинациях.

Отыграв на саксофонах свою минуту, мы забрали честно заработанные деньги и удалились восвояси.

За эту ребяческую выходку пятидесятилетнего музыканта нас в это казино больше не приглашали.

9. Злата. (Gm)

«Так рождается песня…»

Продолжая практиковать сачкование, лекции я практически не посещал, стараясь больше времени проводить с саксофоном. Зато не пропускал уроки физкультуры, стоявшие в расписании два раза в неделю. Важные лекции всегда можно было раздобыть у Тани Долгополовой, с которой мы сдружились не на шутку, являясь однокурсниками.

С Таней мы были неразлучными друзьями. Высокая, огненно-рыжая статная особа, с легкостью превращающаяся из «Мисс достоинство» на концерте в озорного, шкодного чертенка сразу после него. Это рыжее чудо обладало пятью октавами диапазона и вследствие этого богатства состояло в Российской книге рекордов Гиннесса. Когда на сцене это удивительное существо раскрывало свой рот, по спине бежали мурашки, размером с нехилого американского таракана. А уж тембр ее голоса словами и описывать глупо.

На очередном уроке физкультуры, поднявшись из тренажерного зала, находящегося на первом этаже, по лестнице на этаж второй, где был расположен зал, в котором девушки занимались аэробикой, я присел на скамейку в ожидании своего рыжего друга.

Мой взгляд зацепился за точеную фигурку, изящно двигающуюся в первой линии танцующих девушек.

Когда урок закончился, изящная фигурка легко забежала в раздевалку, но, как выяснилось позже, заметила мой пристальный взгляд. Вдруг она на мгновенье появилась в дверном проеме и, игриво помахав мне рукой, смутилась от своего хулиганского поступка и снова исчезла в раздевалке.

Женщины…

Да-да, мой заинтригованный друг, я был заинтересован в продолжении этой истории не меньше твоего, уж поверь.

Красивая, стройная, идеально сложенная девушка. К тому времени у меня уже был богатый опыт общения с хореографами. Танцовщицу «классичку», я уж мог выделить среди остальных хороших фигур.

Она вышла из спорткомплекса с подругой.

У дверей их ждал я.

– Добрый день, сударыня, – обратился я к подруге. – Не могли бы Вы мне помочь? – и, увидя разрешающий взгляд в ответ, продолжил:

– Дело в том, что я с детства очень стеснителен, а особенно робею при виде красивых девушек.

Мне очень понравилась ваша подруга…

– А почему Вы обращаетесь ко мне, может сразу стоит обратиться к ней?

– Что Вы! Я не переживу отказа, или, по крайней мере, я потеряю сон на неопределенное время, что повлечет за собой потерю аппетита, а аппетит для творческого работника, согласитесь, – самое ценное ибо ведет его к признанию.

И бла-бла-бла, и что-то еще, сейчас уже не помню, но суть в том, что приглашение в театр состоялось и было принято с открытой датой.

На следующий день я познакомил их с моей голосистой подругой, после чего Рыжая, смотря Злате в след, спокойно прокомментировала свою позицию по отношению к ней:

– Она ничего, берем. Заверните.

Дальше в традиции: телефонные звонки, цветы, волнение, ожидания, разговоры…

У Златы был парень. И я, наверно, повел себя с ним грубо. Конечно грубо! А как еще?

– Подружите пока, я в очереди постою – что ли?

И все предыдущие девушки слились в один общий образ и отменились разом.

И осталась только одна Златкина ослепительно солнечная улыбка.

И мы пошли в театр.

А когда дошли с ней до дверей театра, стали целоваться. Да так страстно, что готовы были друг на друге одежду разорвать. Даром что холодная осень, и люди вокруг.

Злате, возвращаться домой к тетке нужно было на электричке. Была уже ночь. Мы ошиблись электричкой и сели не в ту, но были так увлечены друг другом, что поняв, что едем просто в ночь, – по-детски долго хохотали над собой, несмотря на то, что электричка была последней. Сойдя на ближайшей остановке, я попросил ее научить меня танцевать вальс. Я – неуклюжий Буратино, и она – сказочный лебедь из самой красивой сказки. Людей не было на железнодорожной платформе. И казалось, что их нет еще за тысячи километров от нее. Были только осень, пожелтевшие листья, ночь, луна, звезды и мы. Мы вальсировали одни на станции с метафоричным названием «Горелово», как будто говоря тем всему миру: «Да гори оно все, синим пламенем. Все то, что не касается нашей любви».

И еще несколько лет была какая-то наркотическая зависимость друг от друга. Животная страсть до изнеможения.

Мы были так молоды… Мы не знали тогда, что у любви не бывает одного лица. Нам и не нужно было этого знать. И даже если бы нам об этом сказали, мы не поверили бы, как не верят все молодые влюбленные. Нам нравилось то ее лицо, которое мы видели.

«Я выбираю любовь»

1.

Я сам себе шторм,

Сам себе капитан,

Как будто пустяк,

Но только что-то не как всегда…

Пустая постель,

И нет причин оставаться здесь.

Немного любви —

Вот, все, что нужно мне.

2.

Свобода и к ней,

В тон – равнодушие

Холодных огней —

Долгих ночей зрачки.

Цинично звеня,

Войдет ребром, вдруг,

Монета в снег.

В анкете чужим

Почерком прочерки.

Припев:

Я выбираю любовь себе на счастье,

Я забираю себе – тебя.

Сопротивляйся,

Если так угодно,

Можно все. Не сложно,

Жечь мосты,

И не бояться темноты.

10. Первый звонок. (Bb)

Одним ничем не примечательным утром, проснувшись после очередной бурной, музыкальной ночи, я обнаружил у себя сильную не характерную слабость. Перед глазами все плыло. Узоры на обоях стены то приближались, то удалялись сами собой. Я встал с постели, чтобы как обычно принять утренний душ, и понял, что ко всему прочему, меня еще и сильно шатает.

– Ого! – невесело подумал я. – Как весело…

Выйдя из ванной комнаты, мне показалось, что все стало в порядке. Не придав особого значения этому инциденту, я благополучно о нем забыл.

И не вспоминал до того времени, пока это не повторилось. Но теперь это состояние не уходило.

Так я начал привыкать к перманентному состоянию головокружения. Жизненной энергии было через край, и по началу такое состояние казалось временным пустяком, не заслуживающим серьезного внимания, даже по прошествии месяца жизни в нем.

Я считал тогда, что это связано с недостатком питания и витаминов в рационе. Энергии каждый день тратилось много. Многие клубы и рестораны в связи с дефолтом закрывались, и музыканты оставались без работы. Сосед предложил поработать грузчиком в ночное время, и я не отказался. Днем же нужно было идти в знакомый подвал и заниматься.

Денег не хватало. Я жил в крайней бедности, но у меня была крыша над головой, любовь и музыка. А это немало. Обычный рацион мой это то, что можно было «перехватить» в студенческом кафе днем, а поздним вечером – ужин дома. Ужин состоял обычно из моего фирменного блюда.

Записывайте:

1) Налить воды в кастрюлю.

2) Посолить.

3) Насыпать туда макарон.

4) Не забыть бросить в кастрюлю заменитель мяса, коим в моем случае являлся куриный кубик.

5) Почистить свежую луковицу и употребить ее в прикуску с приготовленным.

Что? Соли мало? Нет?

Ну, попробуйте исключить из меню макароны.

Ну, и как теперь? Опять не нравится? Ну, верните макароны.

Вот и я говорю – не дурно.

А когда утром ко мне приходила Злата от своей тетки, где она жила под пристальным надзором, мы порой, прогуливая лекции, жарили картошку. Это был дорогой деликатес, но любовь не приемлет бухгалтерии.

6 марта 1999 года ознаменовалось появлением песни Земфиры «Спид» на радио «Максимум». Вряд ли кто поверит количеству странных случайностей в моей жизни, но я об этом ни у кого и не прошу. Я запомнил эту дату. Мы сидели с друзьями за скромным студенческим застольем, когда на случайно пойманной радиоволне, ведущий произнес: «Премьера песни…» Он мог не продолжать. Я почему-то знал, что это Земфира. Снова метафизика? Как угодно.

За три месяца до этого события она приезжала в Питер. Каково же было мое удивление, когда мы столкнулись носами в коридоре университета. Мы не договаривались о встрече. Как ей могло прийти в голову искать меня в учебном заведении в девять часов вечера, когда в нем практически никого уже не было! Не понятно. Мне было неожиданно и радостно видеть ее. Потом мы болтали почти до утра. Теперь, когда я слышал ее в эфире, что-то доброе разлилось по телу, как и при нашей последней встрече. Я улыбался и молча смотрел в окно.

«Бродячая любовь»

1.

Какая сладостная боль —

Меня кусает твоя воля,

И сушит горло крик, ползущий,

Из расплавленного тела.

Моя бродячая любовь,

В потемках ищет выключатель,

И дергает в который раз,

Итак ободранные нервы.

2.

Исписан лист и снова смят,

И стынет полуночный кофе.

Быть может, был блажен поэт,

Что на стене, в подъезде, мелом,

Рождал стихами новый день,

А ночью убивал, стирая,

А после плакал как дитя,

И просыпался вновь великим.

Припев:

Окно открыто, пол засыпал иней,

Ты где то рядом, где то здесь.

Я жгу в костре паркет как первобытный.

Чего мы стоим? Кто бы знал!

Кому печаль, да кроме нас,

Бродячая любовь.

11. Неуправляемые финансовы потоки. (А)

«Заграница нам поможет».

Закончился первый курс. Злата уехала на каникулы к родителям в Пензу. Мои новые друзья предложили поехать с ними за границу «душить жабу». «Душить жабу» – это то же самое, что «работать на шляпу». В ситуации студенческого безденежья это было сказочное предложение.

Мы получили французскую визу и поехали по культурному обмену. Культурный обмен между двумя государствами был несомненно важен, но нас больше интересовал денежный.

Заехав по случаю к Земфире в Москву и записав два соло в песни ее нового альбома, я съездил к невесте в Пензу и через неделю с друзьями уже был на границе Польши с Германией.

Одно из правил пересечения государственной границы дружественной нам Германии гласило, что каждый пересекающий ее индивид должен иметь при себе сумму не менее пятиста долларов США. Или трехсот. Или может быть даже ста тридцати семи долларов двадцати четырех центов. Ну, или может быть хотя бы пятидесяти на нос.

Точно не помню, сколько было необходимо, но помню совершенно отчетливо, что как объяснил нам таможенник: «Ни в одном правиле, условии, поправке, положении, приложении к поправке, ни в одном международном документе о пересечении границы, соглашении, постановлении ООН и вообще нигде не фигурировала сумма в пятнадцать долларов». Нигде не было написано, что с пятнадцатью долларами на четверых музыканты из Питера, могут пересекать границу Германии по французской визе, особенно учитывая то обстоятельство, что ни до какой Франции билетов у них нет, а есть только до Берлина. Таким образом, мы были хладнокровно высажены из поезда где-то в Польше.

Возвращаться на Родину, в данной ситуации, было неприемлемо по двум причинам: во-первых, русские не сдаются, во-вторых, первого достаточно.

Возможно, поэтому невнятно пробормоченное предположение басиста Аркаши, что где-то поблизости находится автомобильная таможня, было воспринято нами как сигнал к действию.

Мы пересекли границу пешком. По счастливому стечению обстоятельств на автомобильной таможне о нашей платежеспособности не поинтересовались, и, следуя по стопам наших дедов, мы перешли мост через Одер, но с той только разницей, что в наших руках были не автоматы, а музыкальные инструменты. Добравшись с горем пополам до вокзальной площади Берлина, мы незамедлительно бросили на землю раскрытый кейс.

Первое уличное выступление нам принесло сытный ужин и билеты до Нюрнберга, где предположительно нас должны были встретить друзья.

Немного заработав в течение пары недель, Аркаша, заняв у нас в долг, приобрел себе подержанный «Пассат», и мы двинулись путешествовать по Европе.

Я смотрел из окна автомобиля, как проносятся мимо названия населенных пунктов, километры, аккуратно слаженные домики, подстриженные газоны, чистые машины, улыбающиеся люди.

Улыбающиеся не от того, что им сегодня не нахамили, а улыбающиеся, потому что они просто так привыкли – улыбаться.

В те времена было сложно получить иностранную визу, но чувства эйфории от того, что я за границей, не было. Напротив, было ощущение какого-то внутреннего душевного комфорта и успокоения.

Даже если у местных жителей улыбчивость – это всего лишь маска, думал я, то уж лучше такая маска, чем маска «урки», которую нужно надевать, прежде чем войдешь в чужой район родного города. А ее в моей юности нужно было надевать, чтобы сойти за «своего», потому что этим «своим» было не объяснить…

Ничего не объяснить. А если уж ты сказал, что ты музыкант, то тебе обязательно рано или поздно, сунули бы в руки гитару и попросили бы исполнить песню про то, как: я сидел на зоне, насадил на пику фрайера, что некая сука привела хвост, что эти купола в натуре, что доля моя воровская, что голуби летят именно над нашей зоной, что кентуха откинулся осенью, что «зеленый прокурор» – это весна, что Магадан – это волшебный сон, что женский половой орган – это «лохматый сейф». И от этого текста публика ввергалась в состояние крайней экзальтации.

Кто-то скажет, что я очерняю свою страну, возвожу на нее поклеп. Позволю себе не согласиться. Я как раз ее люблю. Просто выбираю не врать на эту тему, по одной простой причине: любовь и вранье – не совместимы. У меня нет другой родины. Просто для меня патриотизм начинается не тогда, когда очередной государственный жлоб отправляет детей на нефтяную войну, подчуя электорат дешевыми лозунгами, а тогда, когда люди знают, что они не одни. Когда граждане не меряются своим «патриотизмом» на площадях, а идут убирать свой дом и говорить: «Мы не позволим никому в нем мусорить».

Почему? Почему мне, как и всем моим соотечественникам в собственной стране, с детства въелась в память табличка с угрожающим предупреждением: «По газонам не ходить!» Почему нельзя? Для кого этот газон? А где можно мне ходить? По тротуару? Тогда почему асфальт проложен не там, где удобнее мне, а там, где сверху красиво смотреть на городской квартал начальнику, пролетающему мимо на вертолете? А как же я?

Почему в Германии асфальт кладется для того, чтобы было удобно ходить всем, а в России – для того, чтобы приятно было над асфальтом летать начальнику?

Почему в Европе начальники служат гражданам, а в России – граждане начальникам?

Вроде простые вопросы, а ответов нет.

А здесь, в Германии, я видел, как люди моют с мылом улицы своих городов. Как машины останавливаются, чтобы пропустить пешеходов вне зависимости от цвета светофора.

Как не видно полицейских, но они появляются, как будто из-под земли, когда гражданам нужна помощь. Как спешащие в свои офисы служащие, улыбаясь, приветствуют дорожных рабочих только за то, что те проснулись раньше и уже трудятся. Как люди открыты друг другу.

Я слышал, что если ты гражданин страны, то можешь прийти к властям и сказать: «Я пьяница, мне нужна помощь». И тебя не оставят и даже будут платить пособие по безработице, дадут психолога, а не в зубы.

Конечно, там есть свои проблемы. И полицейские зажимают, мешая орать по ночам и устраивать фейерверки перед окнами жилых домов, и машину поперек тротуара не припарковать.

Власти спокойно спиться не дают, и в морду прохожему дать безнаказанно – сложнее. А уж вырыть посреди дороги яму и, бросив туда лопату, уйти домой, потому что у тебя закончился рабочий день, – вообще не реально. В общем, есть трудности.

Но все относительно, ведь правда?

Днем мы звучали на улицах, вокруг нас быстро собиралась публика. Особо благодарные слушатели подходили и приглашали поиграть на вечеринках, юбилеях, свадьбах, презентациях… К нам всегда относились как к гостям на праздниках. Это было отличительной особенностью музицирования в Европе. Жить приходилось в разных местах: и в машине, и у появляющихся новых друзей, и в роскошном доме на берегу Рот-ам-Зее… Временами было трудновато, но это не особенно напрягало.

Однажды в Нюрнберге случилось так, что нам негде было ночевать. Так же, как и все остальные проблемы, эта нас не сильно тревожила, однако заботясь о ночлеге, мы повесили перед импровизированной сценой объявление о поиске квартиры на ночь. Очень скоро к нам подошла пожилая женщина и пригласила устроиться у нее. Оказалось, что она была родом из Питера.

Вечером она много суетилась на кухне, накрыла нам богатый стол и много рассказывала о сыне и внучке, которые остались у нее в России. Она не могла часто видеть их и нерастраченную материнскую любовь, накопившуюся в ней за годы разлуки с родными, теперь выплескивала на нас.

Потом я не мог заснуть. В просторной комнате мирно сопели спящие друзья, а я долго смотрел на нее через приоткрытую дверь в кухню. Уложив гостей, она сидела одна без движения в молчаливой задумчивости. Какое-то пронзительное одиночество обволакивало эту женщину. Я подумал тогда, что одиночество не имеет гражданства. Точно так же, как и музыка. Мне было жаль ее, и даже почему-то всех нас. Захотелось взять саксофон и играть. Но было поздно. Была глубокая ночь.

С утра были новые километры, музыка, улыбки, аплодисменты, приглашения…

Результатом поездки было мое триумфальное возвращение в Питер с тремя тысячами долларов. Для студента в 1999 году это были огромные деньги.

Даже болезнь на какое-то время отступила.

Я стал чувствовать себя лучше.

12. Джерри. (F#m)

– Что ты учишь, сынок?

– По сольфеджио задали выучить состав инструментов, которые в русском народном оркестре присутствуют.

– По сольфеджио?

– Да.

– Что за бред? Почему это учат на «сольфеджио»?

Если предмет называется «сольфеджио», вы и должны учить сольфеджио, а не инструментоведение.

– Не знаю, так задали.

– Давай-ка мы с тобой лучше интервалы попоем и разберем, как аккорды строятся.

А если время останется и силы, мы состав инструментов вместе поучим.

– Мне завтра двойку поставят. Алевтина Петровна и так ругается, что у меня успеваемость упала!

– А Алевтина Петровна не говорила, куда она хочет, чтобы ты «успел»? Ничего страшного.

Лишь бы «опоздаемость» не повысилась. Пусть по глупостям другие успевают. Много еще в твоей жизни будет «успешных». А ты у меня будешь знать, из чего музыка состоит, и играть ее. А двойку исправим.

А есть у вас знакомый принц? Ну, самый обычный принц, без особых претензий, с которым можно по душам поговорить. О женщинах, музыке, спросить на каком троллейбусе от Василеостровской до Дворцовой доехать можно… Ну, хорошо. Думаю, сему шедевральному литературному трактату не помешает присутствие принца по крови.

Имя ему – Джерри Ким.

В один традиционно дождливый Питерский вечер, когда я по обыкновению занимался на саксофоне, дверь в мою аудиторию открылась, и на пороге появился типичный представитель корейской королевской династии. На плече его висела гитара, на лице его были очки и озабоченность.

– Джерри, – протягивая мне руку, произнес принц.

– Влад, – согласился я.

– У нас концерт в среду, ищем свободную аудиторию, где можно было бы порепетировать.

Так мы познакомились и через несколько дней уже играли концерт вместе.

Этот мужчина средних лет и сложной судьбы приехал в Питер из Джамбула с женой, сыном, гитарой и стиральной машиной «Малютка».

В Джамбуле ему пришлось оставить свою прежнюю жизнь вместе с квартирой и всем остальным нажитым за эту жизнь имуществом. На протяжении всей его жизни он то и дело наживал, терял, наживал снова, женился, влюблялся, разводился, сидел в тюрьме, владел джаз-клубом, дорогой машиной с шофером, импортными туфлями, кинокамерой VHS. Жизнь его представляла собой горный слалом[2]. Земля то приближалась, то удалялась, мелькали флажки, изменялось все, неизменным оставались только любовь к музыке и желание ее играть.

И когда у жителей страны стоял вопрос: «Как выжить после дефолта?», – у Джерри, стоял вопрос: «Где выжить после дефолта?»

Будучи наследным принцем, а он знал об этом только из рассказов родителей, Джерри никогда в Корее не был, корейского языка не знал и вообще считал себя русским.

В Советское время Джерри, как любой русский джазовый гитарист, мечтал сбежать в Америку, чтобы открыть там маленький клуб и играть джаз. Как и многие хрустальные мечты джазменов в то время, мечты Джерри разбились о пресловутый не умеющий мечтать КГБ, инкриминирующий ему в начале восьмидесятых:

«Преобретение иностранной валюты, сопротивление властям и попытку изнасилования офицера милиции».

Валюта была. Сопротивление было. Попытки изнасилования офицера – не было!

А было так: Джерри культурно отдыхал в один из вечеров за бутылочкой горячительного с девушкой и другом, когда в типовую, ничем не примечательную квартиру по наводке злопыхателей вломились работники КГБ и начали заламывать руки отдыхающим. Друг Джерри был каратистом.

При захвате злодеев работники правоохранительных органов своих документов не показали, за что были жестоко избиты хозяином квартиры – мастером единоборств и хрупким джазменом Джерри. Когда разобрались, всем стало неловко. У Джерри нашли доллары. Особенно неловко было девушке, которая была на вечеринке с Джерри. А помимо того, что она была девушкой Джерри, по иронии судьбы она работала в милиции следователем. Да-да, даже у таких «железных леди» подкашивались ноги перед Джерри.

А если не подкашивались сразу, он брал гитару.

Насиловать необходимости, конечно же, не было, а уж тем более офицера милиции.

Этот пункт обвинения впоследствии сняли ввиду отсутствия состава преступления, просто нужно было на подольше посадить предателя социалистических идеалов, получив желаемые награды и премии, ведь скупку долларов родина простить не могла. Хотели было еще повесить на Джерри хранение оружия, которое до поры задержания спокойно висело на гвозде в виде нунчаков от каратиста, но там тоже у обвинения не срослось.

Нунчаки были не Джерри, а хозяина квартиры, неоспоримый факт присутствия которого был зафиксирован в виде побоев на лицах сотрудников КГБ. Помимо всего прочего у Джерри изъяли удостоверение офицера милиции от офицера милиции, по которому он бесплатно ездил на трамвае за вином для продолжения романтического ужина с офицером милиции и приобретал сей напиток без очереди, ввиду наличия удостоверения офицера милиции, ибо любовь не приемлет ожидания своей очереди. Так как в СССР секса не было, а моральный облик офицера милиции не мог быть запятнан, любовь Джерри и офицера милиции приравнивалась к изнасилованию офицера милиции.

Как видите сами, Джерри в этой истории было многовато.

Сейчас все это выглядит бредом, ведь Джерри не боролся ни с какой системой, ничего не разваливал, ничего не украл, он вообще ничего плохого не делал. Он просто хотел любви, что, согласитесь, не наказуемо, и уехать отсюда, чтобы там играть любимую музыку. Все его существо тихо просило у Советской системы этого.

– Нет! – сказала система. – Я знаю, как надо.

Ты, Джерри, и твое существо пусть просуществуют в тюрьме. Таланта системе на лучшее не хватило.

Так гитарист отхватил восьмилетний срок. Через четыре года статью о валюте отменили, и Джерри выпорхнул сизым голубем на свободу.

Много удивительного еще случалось в его жизни, одной книги не хватит описать все, и вот теперь он был в Питере.

Джерри был вдвое старше меня. Где-то на подсознательном уровне я сразу почувствовал, что эта встреча не случайна. А кроме того, мне быстро стало понятно, что Джерри, как и я, не вписывается ни в какую общепринятую модель социума.

Так мы стали делить наш черствый музыкантский хлеб.

Знакомство наше произошло до моей поездки за границу. Теперь же, когда я вернулся и был окрылен финансовой свободой, предложение записать в студии несколько его композиций, было горячо поддержано мной.

– Я только заплатить музыкантам не смогу, – извинился Джерри.

– Ну и ладно, – парировали музыканты.

И мы начали записывать альбом «Шелковый путь».

Джерри никогда не стремился играть похоже на кого-то. Он всегда играл по-своему. Материал был для меня сложный. В композициях менялись размеры, присутствовали восточные мелодические линии. Раньше я играл только джазовые стандарты, здесь же нужно было играть как-то по-другому, искать свое звучание. Работать было интересно.

Концерты в маленьких джазовых клубах, небольшие, но частые заработки, запись музыки, учеба, новые интересные знакомства, любимая девушка, что еще было нужно тогда!

Я уже перестал и замечать легкое головокружение, которое всегда меня сопровождало. Действительно, так уж устроен человек, что привыкает ко всему. Особенно если у него насыщенная интересными событиями жизнь.

Когда я ехал в Питер поступать в Университет, двумя годами ранее познакомиться с Геннадием Львовичем Гольштейном и взять у него несколько уроков было моей мечтой. Он не преподавал в Университете, где я учился, предпочитая работу в училище Мусоргского. А тут такая удача – услышав меня на конкурсе молодых исполнителей в Филармонии джазовой музыки, он предложил мне играть в его легендарном оркестре!

– Кто этот человек?! – воскликнет мой нетерпеливый читатель.

И будет совершенно прав. Потому как, выдержав недолгую паузу, я ему отвечу, задумчиво вздохнув: «Тебе же сказали – штейн». «Штейн» в переводе на русский, означает – «камень».

13. Бюст из мраморной крошки. (Eb)

– Мама, я хочу домой.

– Завтра выходной, в садик тебе не нужно. Спой нам лучше песенку. Помнишь, как с папой в машине мы слушали песню про тетю, которая любила вора, а ее саму в тюрьму посадили? Ты еще плакала.

– Помню… Мам, я все равно хочу домой.

– Доченька, не капризничай, давай еще попоем! Мы же наконец-то всей семьей выбрались в приличное место! Смотри, какой шикарный караоке-клуб!

Если когда-нибудь на улицах Петербурга вы встретите человека в стильном английском костюме и шляпе верхом на велосипеде, допустите в вашу голову, очевидный мне вопрос: «Не Геннадий Львович ли это?» Приглядитесь, а не пристегнут ли к багажнику велосипеда дипломат, в котором, очень похоже, что уложены рукописные, именно рукописные, ноты. Если похоже, то наверняка вы увидите семенящую за велосипедом, до смешного очаровательную маленькую дворняжку. И, конечно же, зонт. Непременно – зонт!

Даже если бы его не было, а было бы солнце, вы обязаны дорисовать в своем воображении зонт.

А если вы удосужитесь проследовать за этой парочкой, то войдя в Училище имени Мусоргского, вам наверняка доведется наблюдать умилительную картину, как Геннадий Львович, привязав своего четвероногого друга, раскрошит перед ним булочку свежего хлеба, и, отпустив собачке несколько простых наставлений, направится к своим студентам.

Вам говорили ранее, что Вы не в меру любопытны? Судя по тому, что Вы все еще это читаете – это так. А раз так, благоволите полюбопытствовать еще раз: «Зачем этот выскочка, недолитератор, хочет заострить всеобщее внимание на этом персонаже?» Пожалуйста, спросите, этим вы окажете мне неоценимую услугу.

И я отвечу Вам, самодовольно смакуя момент своего триумфа: «Осмелюсь утверждать, что в редкие минуты просветления и ясности ума я способен видеть красоту. Сделайте одолжение – не лишайте меня моих немногочисленных иллюзий».

Так вот: Геннадий Гольштейн – красивый человек. Почему? – По всему.

Потому что все может быть только у красивого человека.

А есть у него: любимое дело – музыка, признание, благодарность многочисленных учеников и публики в концертных залах, понимание – кто он, и еще много всего того, что невозможно переоценить.

И только у красивого человека может быть красивая любовь, когда музыкант, прожив с одной женщиной всю жизнь, на склоне лет, так же как и в молодости, посвящает ей со сцены свою музыку.

В один из дней я пришел к скромному мэтру на репетицию и хохотал, согнувшись в глубоком пополаме вместе со всем Училищем, над свернутыми набекрень мозгами «вертящихся».

Произошла эта история, когда что-то «вертящееся», заблаговременно урезав заработную плату педагогам приблизительно на треть, разослало по учебным заведениям указ с требованием преподавателей, внести предложения о повышении уровня обучения. Внести предложение о повышении в ситуации понижения требовалось и от Геннадия Львовича. К тому времени Геннадий Львович жил давно. Министерствами, постановлениями, органами, подорганами и другой бесовщиной его уже было не удивить.

– Ну, подумаешь, – даже не подумал Геннадий Львович, – вышла еще одна «инициатива» чиновников, заявляющая обычным, хамским, образом, что я преподавал не так хорошо, как следовало бы.

Он и не мог понимать – какие еще «предложения» он может внести. Вертеться Геннадий Львович не любил, резонно полагая, что при сильном вращении его может стошнить. А кроме того, в таком состоянии ни играть, ни преподавать совершенно не возможно.

Ученики Гольштейна блистали в концертных залах по всему миру. Игорь Бутман, Женя Стригалев, Дима Боевский и многие другие.

При ближайшем рассмотрении плодов деятельности Геннадия Львовича невольно закрадывается вопрос: «На каком основании это министерское лицо смело допустить себе мысль, что оно вообще смеет допускать мысли? А уж тем более о том, чтобы требовать от Геннадия Львовича повышения уровня?! И как оно вообще в это министерство попало?»

Хотя не утруждайтесь. Как раз это всем известно.

Когда на педсовете дошла очередь до предложения Геннадия Львовича, Геннадий Львович, встав за кафедру, с серьезным лицом достал из своего дипломата аккуратно сложенный вдвое листок и, развернув его, зачитал свое, подготовленное загодя, «предложение о повышении уровня»:

– В целях повышения образовательного уровня в стенах Училища имени Мусоргского предлагаю: в фойе Училища имени Мусоргского, поставить бюст Геннадия Львовича Гольштейна из мраморной крошки. Хотя бы по пояс.

На этом педсовет закончился.

Маэстро отправился на репетицию оркестра, состоящего из его учеников. Оркестр именовался «Саксофоны Санкт-Петербурга».

«Не мой вальс»

1.

Новые струны на гриф,

По щекам – звук слезой.

Слышишь, как воздух красив!

В такт дрожит со струной.

Непроходимый романтик,

Ты в зеркало смотришь,

Как в сердце свое —

Все одно, не твое.

2.

Тонкие пальцы на гриф!

Что о них? Но, когда,

«Сильные мира» смешны,

И слабы до ума,

Может на этих, мозолистых пальцах,

И держится наша земля.

Не твоя. Не моя.

Припев:

Доброго дня! Видишь свет?

– Догоняй, он ждать не будет.

Солнце за хвост – для меня,

И, в пригоршне – глупым людям.

Где взять лета,

Всем нам, бледным?

14. Обострение за обострением. (Cm)

«Мне казалось, что казалось,

оказалось – показалось…»

Я играл везде, всегда, по поводу и без повода расчехляя дудку. Меня приходили слушать местные саксофонисты и хорошо отзывались о моей игре. Это льстило. Я всегда хотел и готов был доказывать всем и каждому, что я лучший.

Казалось, жизнь моя вскоре станет еще интереснее.

И вскоре она стала интереснее. Бог пестро раскрасил этот мир.

Я проснулся приблизительно в обеденное время после обычного ночного джем-сейшена. Играли до утра. Пристрастием к алкоголю я никогда не отличался, и выпито было этой ночью не больше пятидесяти граммов коньяку с чашкой кофе. Не думаю, что это могло стать причиной того состояния, в котором я проснулся.

Я попытался встать с постели и тут же присел обратно, ощутив сильную слабость во всем теле. Моя голова как будто находилась в центрифуге, перед глазами все плыло. Возникло ощущение стянутости кожи. Грудь, ноги, руки словно были обернуты целлофаном. Я попытался объяснить это состояние Злате и увидел в ее глазах удивление и непонимание. Да и как это можно было понимать! Я и сам описать всего этого толком не мог.

Было ясно, что это то же самое, что со мной уже случалось ранее, но теперь это было в более тяжелой форме. Злата посочувствовала, как могла, и, посоветовав сходить к врачу, удалилась. Ее можно было понять. Вам часто говорят, что у ваших близких или друзей кружится голова? И что вы советуете? Вот и она не понимала. А объяснить было невозможно.

Полежав еще немного, я встал, принял душ и расходился. И мы продолжали жить дальше. Со временем я привык жить и с этим.

Прошел год, прежде чем нарастающая слабость заставила меня все же пойти к врачу.

На приеме у пожилой женщины-невропатолога при попытке объяснить причину, по которой я пришел, она попросту на меня накричала. По своей дремучести в медицине, я нечаянно назвал онемение конечностей анемией.

– Какая еще анемия!? – кричала доктор. – Все доктора, ну и лечитесь сами, если каждый диагност!

И раздраженно стуча мне по почкам, спрашивала таким же раздраженным голосом:

– Здесь больно? А здесь? А здесь?

И написав направление на рентген, уставилась в окно, погрузившись в свои несомненно тяжкие мысли.

Так начались походы по врачам. Они длились до тех пор, пока мне не надоело выслушивать постоянное хамство, платить работникам «бесплатной» медицины в «лапу» за анализы. Получая талон со временем приема, сидеть в очередях с ругающимися бабушками и так далее и тому подобное. Ну, наши больные знают: чтобы болеть, особенно нервными заболеваниями, нужны очень крепкие нервы.

Но были вещи, которые меня действительно поддерживали. Это музыка, тренажерный зал, который я не без труда, но все-же посещал и, конечно же, Злата.

Состояние медленно, но верно ухудшалось. Появилась быстрая утомляемость. По утрам мне хватало пятнадцати минут бодрствования, чтобы почувствовать себя уставшим, и я искал место, куда бы можно было прилечь.

Я то и дело обнаруживал у себя новые обострения неизвестной мне болезни. Время от времени возникали свежие зоны онемения на теле. У меня сводило мышцы шеи, рук, ног. Все это намазывалось разными мазями. Отпускало, но уже не до конца.

Со времен службы в военном оркестре я перестал писать песни. Но неожиданно такая потребность вернулась. Я не знаю, что послужило толчком к этому. Может мое физическое состояние, может любовь к девушке, которая теперь была моей женой. А может быть все вместе.

Как бы то ни было, я начал снова придумывать их.

Я писал буквально в захлеб. Иногда, за ночь по две. Сейчас я удивляюсь такой творческой плодовитости. Казалось, сочинительство песен берет реванш за несколько лет молчания.

Что? Вам не хватает секса? Ах, да! Я чуть было не забыл. Во времена триллеров, экшенов и блог-бастеров, в каждой подобной истории он должен присутствовать. Хм… Даже не знаю с чего начать…

Может… Когда она глубоко за полночь сонливо трет глазки, ты берешь гитару и идешь на кухню. И раскрывая чистую нотную тетрадь, знаешь – она будет засыпать под мягкие звуки нейлоновых струн, чуть слышно расплывающихся по вашему уютному дому. Когда ты чувствуешь, как со звучанием первого аккорда ее дыхание становиться ровным, входя в резонанс с вибрацией струн. А когда начинаешь записывать в ноты первую музыкальную фразу, шурша карандашом по чистой, пахнущей свежестью бумаге – она уже спит. Ты извлекаешь звуки тихо, чтобы не потревожить ее сон, но заканчивая работу, испытываешь возбуждение от желания скорее спеть ей новую песню. И сомневаясь – достойна ли эта песня пробуждения той, ради которой старался, ты крадешься в комнату, как кот. Бесшумно открываешь дверь и долго стоишь у кровати, любуясь спящей красавицей.

Что ей снилось, когда она слышала сквозь сон, как скользят по струнам пальцы человека, который любит ее?

И в этот момент она просыпается. Садится на кровати, закутавшись в одеяло, и молча устремляет на тебя внимательный, ясный взгляд, как будто говоря этим: «Ну, я готова это услышать». И ты поешь ей песню, зная, что между вами только музыка и одеяло. И это одеяло срывается с нее в тот самый момент, когда перестает звучать последний аккорд. А потом вы долго не можете насытиться друг другом, словно были в разлуке длинною в несколько жизней. И засыпаете под шум первых вышедших на свои маршруты троллейбусов.

Где они эти песни? Я писал и выбрасывал их на утро, чтобы через несколько дней, а точнее – ночей, сочинять снова.

Интерес к джазу не то что начал угасать, но отошел на второй план. Я загорелся своими песнями.

В состоянии болезни многие вещи, на которые прежде не обращал внимания, стали восприниматься острее. Время сжималось, я понимал: чтобы я ни делал теперь, а тем более, какую бы музыку я ни играл, в нее нужно верить. Ничего наполовину. Все до конца.

Не помню, когда и кому из музыкантов первому я показал одну из своих песен.

– Давай сыграем, – услышал я в ответ.

И мы сыграли. И потом еще. И начали собираться на репетиции и делать программу. Это был совсем не джаз, но в то же время джазовые интонации из моей музыки не уходили. Чем дальше, тем больше у меня просыпался азарт к этому.

Отныне джаз стал для меня возможностью заработать и доказать, но уже не другим, а себе, что я могу выходить на джем как полноценный человек. Что я могу играть темы Чарли Паркера, Джона Колтрейна и других великих музыкантов, как и раньше. Внешне никому не было видно, что мне тяжело, и я плохо себя чувствую. И даже более того, на джемах я улыбался и подтрунивал над теми музыкантами, которые вели себя не так. Да, это было вызывающе, но у меня не было возможности разбираться в чужих, как правило, надуманных проблемах.

Однажды я вернулся с полдороги домой, идя на джем-сейшн в джаз-клуб «Квадрат». В тот вечер мне было физически трудно дойти.

Такие дни были и еще. Много.

15. Диагноз. (Б)

– Ну, крякни что-нибудь великое в космос.

– Хрю…

И вот настало еще одно утро, принесшее очередной сюрприз. Открыв глаза, я обнаружил, что правый глаз не видит. Только тонкая полоска света по краям. Одноглазым дошел до больницы, где меня и госпитализировали.

В палате на шесть человек пахло так, как будто это палата на шесть человек. И все бы ничего, к ночному запаху из шести человек еще можно привыкнуть, особенно если ты спишь. Если бы не сосед – дед. У деда не было ноги, но был горшок. А на ужин в столовой была гороховая каша. Ну о чем здесь рассказывать…

На процедуры, а именно – на уколы в глаз, больные заходили по одному и рассаживались на кушетки, как воробьи на ветки. С виду это походило на приготовление к маленькому концерту-квартирнику.

Ничто не нарушало тишину трепетного ожидания, пока на авансцену не выходил врач в резиновых перчатках. Медсестра подавала ему шприцы, заботливо выложенные на железной тарелке, которую она держала в руке. Больных в процедурном кабинете было человек пятнадцать, и сама процедура напоминала собой конвейер. Быстро и умело, набитой рукой доктор втыкал иглы в глаза больным.

«Ну, теперь-то, обследуют и поставят диагноз» – думалось мне.

И через пару недель почти ежедневных обследований, разбавляемых процедурами, – поставили.

Меня попросили зайти в кабинет к заведующему отделением.

– У Вас подозрение на серьезное заболевание, – начал доктор. – Рассеянный склероз. Болезнь еще до конца не изучена. Пугаться не стоит, но учитывать, что заболевание серьезное, необходимо. Главное, не падать духом и не отчаиваться, с этим живут. Наука не стоит на месте, и то, что еще год назад звучало приговором, сегодня уже лечится. Если соблюдать некоторые необходимые правила…

И так далее и тому подобное…

В конце беседы он аккуратно подвел к тому, что болезнь на сегодняшний день неизлечима, но тормозить ее развитие, то есть поддерживать в состоянии ремиссии – реально. Что прожить с ней можно до ста лет, вопрос в качестве жизни. Функциональность организма можно поддерживать на высоком уровне, если соблюдать ряд правил.

– Мы переведем вас на отделение неврологии, дальше они Вас будут обследовать.

Временная, частичная потеря зрения – это частый симптом первой стадии заболевания.

«Ничего себе! – подумал я. – Я уже несколько лет как будто со штангой на плечах хожу. А какая же вторая стадия будет?»

Во рту пересохло. Помню, как зайдя к себе в палату после этого разговора, я практически залпом выпил литровую бутылку минеральной воды и, поставив ее на тумбочку, почувствовал жажду.

Чуть-чуть успокоившись, подумал: «А что собственно, случилось? Ты узнал имя своей проблемы? А когда не зал, было легче?»

Не прошло и пары часов, как ко мне подошла женщина в белом халате и предложила поговорить наедине.

Мы отошли в конец больничного коридора, и, усевшись поудобнее, она начала говорить практически шепотом. Мне показалось это странным, но вскоре я понял почему.

Она предлагала лечиться у ее знакомого доктора, аргументируя это тем, что ее доктор впереди всей планеты по лечению рассеянного склероза.

Мне было объяснено, что ее доктор имеет отношение к исследованиям одного из иностранных институтов и может мне помочь, если я соглашусь опробовать на себе некие новые лекарства. Что нужно пройти дополнительные обследования, и если я подойду им по показаниям, то так и быть, меня возьмут в программу этого института. По манере разговора я понял, что имею честь разговаривать с внучкой Штирлица. Мы обменялись номерами телефонов.

Прошло еще немного времени и ко мне подошел мужчина в белом халате, которого я так же как и внучку Штирлица, не видел раньше в отделении.

Я смиренно направился с ним в конец коридора, где он мне поведал историю о том, что лечиться нужно у его знакомого доктора. Мотивируя это тем, что его доктор впереди всей планеты по лечению рассеянного склероза.

Мне было объяснено, что его доктор имеет отношение к исследованиям одного из иностранных институтов и может мне помочь, если я соглашусь опробовать на себе некие новые лекарства. Что нужно пройти дополнительные обследования, и если я подойду им по показаниям, то так и быть, меня возьмут в программу этого института. По манере разговора я понял, что имею честь разговаривать с внуком Штирлица. Мы обменялись номерами телефонов.

На этом поток родственников знаменитого советского шпиона не иссяк.

В мою палату зашел еще один человек в белом халате. Он сел на мою кровать и начал молчать. На его лице лежала завывающая печаль второй половинной ноты в такте трехчетвертного размера.

Что произошло дальше, надеюсь, пересказывать не надо. Я люблю лес. Я итак переживаю, что на эту книжку уйдет много бумаги.

Злата. Нужно ей сказать. А что сказать? Расстаться, пока молодая? Еще успеет выйти замуж за здорового. Я сам так думаю? Дешево. Если даже она увидит сейчас в этом трагедию, то все равно не осознает до конца. Скажет: «Останусь с тобой», – а потом это «останусь с тобой» будет не давать ей уйти. Начнет врать. Ей придется врать. У нее выхода не будет. Я сам себе пытаюсь сейчас врать, что хочу ее отпустить, уберечь от страданий. Плохой театр. Пошло. А своим предложением расстаться я ей не дам возможности уйти.

Но озвучить это надо. Или нет? Сокрытие правды – тоже ложь.

Да и не получится.

И мне стало понятно, что диагноз умножается на два.

Я стал ждать ее прихода.

Она приходила каждый день. Меню в больничной столовой было преимущественно ориентировано на горох, и поэтому Злате приходилось каждый день привозить мне питание. Как бы я не говорил, что не нужно мотаться каждый день через весь город, мои кокетливые просьбы она игнорировала.

Я знал, что она приедет и сегодня.

Встретившись и уединившись, подальше от любопытных глаз (а в таких недостатка в больнице не было), я рассказал ей о нашем разговоре с доктором.

– Уходи, пока молодая, – выдавил я.

– Я не уйду, – просто ответила она.

Ах, как часто мы все встречали подобные сцены в книгах и фильмах.

Как часто, продолжая читать, ожидали счастливого конца и были удовлетворены.

Или, напротив, она бросала его, и мы негодовали в ожидании справедливости.

В жизни все бывает намного тривиальнее. Никто не виноват. Или виноваты все. Как кому нравится. Просто болезнь убивает любовь.

«Ангелы не спят»

1.

Остановите нам время. В тишине,

Ты слышишь – истина рядом.

От этих стен звонких, цвета крем брюле,

Металось эхо о главном.

2.

И никаких обещаний «навсегда»

Ты это только послушай,

Она сочится повсюду как вода,

Здесь собирается в лужи.

Припев:

До одной постели сжался мир,

И мы с тобой парим над ним.

Я слышу все: Как ты дрожишь,

Что шепчет мне твой взгляд,

Как наши ангелы не спят,

Крыльями о ночь стучат,

Охраняя нас.

16. Вовка и лес. (C#m)

«Нас здесь не было, мы здесь были,

нас здесь снова нет».

После выписки мне предложили работу арт-директора в новом открывающемся джаз-клубе.

За время пребывания в больнице я пропустил много предложений по работе. Такой уж крест у музыкантов – всегда быть в наличии. Как говорят – «в обойме».

На арт-директорство я согласился и через пару недель приступил к своим обязанностям.

Я работал с полудня до четырех-пяти часов утра. Ночью часто приходилось играть джем-сейшн.

Особенную ценность моя персона приобретала тогда, когда в клуб приезжали гастролеры из других городов и стран, поскольку хорошо играющий на саксофоне арт-директор – вкусная фишка для клуба.

Поначалу организм, напичканный витаминами, еще держался, но при таком режиме через пару месяцев оздоровительный эффект от лечения в больнице испарился. Друзьям было это видно, и по этой причине барабанщик и мой друг, Вовка Туник, приехав как-то раз в клуб и сочувственно посмотрев на меня, задумчиво протянул:

– О-о-о… А давай-ка я тебя в одно место отвезу на пару дней.

Не слушая моих возражений, он чуть не силой увез меня в лес.

Барабанщик Вовка Туник был олицетворением позитива. Даже нет. Он и был сам позитив. Если бы у позитива было человеческое лицо, это и было бы лицо Вовки Туника.

Вовка был хитрый. Но хитрость эта была настолько детская и добрая, что кроме умиления ничего к Вовке не добавляла.

– Нет, ну ты это видел? Че там у них было? Да ни фига у них там не было. Мы пришли, и все!

Они все обалдели, когда мы заиграли, мы им вечеруху спасли! Старик, мы порвали зал!!! Ты же сам видел! – азартно вспыхивал Вовка и тут же по-детски хитро заглядывал в лицо собеседника в ожидании подтверждения правильности своих слов.

«Круто!» и «Легко!» – два обычных восклицания после выступления вне зависимости от того, как все прошло в действительности. Попасть под Вовкин позитив было все равно, что попасть под асфальто-укладочный каток, а поэтому если пришел хитрый Вовка – разбегайся, кто успеет. Лично я несколько раз был готов выпрыгнуть на ходу из его машины, когда его позитивное настроение достигало своей наивысшей, критической точки.

А еще он очень любил своих друзей. Так любил, что готов был нянчиться с каждым.

Так любил, что когда у друзей возникали проблемы, хитрого Вовку просили помочь в последнюю очередь. И когда Вовка узнавал, что его не попросили, он обижался, как ребенок.

И еще Вовка любил спорт. Так, что говорил: «Если бы я не был музыкантом, я был бы спортсменом». Многие двадцатилетние парни позавидовали бы его мускулистому телосложению. Кросс, велосипед, лыжи, ныряние в открытый водоем, несмотря на любое время года были его слабостями.

Он привез меня на затерянную в лесах, заброшенную турбазу. Этому месту и суждено было поддерживать меня в течение нескольких лет.

Корабельные сосны, закрывающие своими кронами все небо, внезапно расступаются перед чистейшим родниковым озером, у которого нет берега, и говорят, что даже дна. Здесь, ступая босой ногой на теплый мох, становится понятно – кто ты в действительности и что тебе необходимо. И я стал приезжать в этот забытый цивилизацией уголок тишины каждое лето. Сюда, где скидывая с себя всю одежду и ныряя в ледяную воду, становиться ясно – ничего еще не ясно, кроме того, что вокруг на несколько километров – ни души, если не считать слоняющегося где-то в этих местах медведя и другой менее крупной и более мелкой живности.

Хозяином всего этого великолепия был Виталий Константинович. В советские времена он работал сторожем этой турбазы, потом он выстроил себе на территории базы дом и остался в нем жить. Дом он построил сам по книжке «Как построить дом», а заодно и баню.

Знакомьтесь – Виталий Константинович – настоящий мужчина. Почему? По всему. Не мужлан, не мачо, не Казанова и не самец. Он излучал силу, спокойствие, надежность и мудрость.

Константинычу на тот момент было чуть за шестьдесят, у него были стальные бицепсы, ружье, без которого в этой местности было нельзя, и пес немецкой породы по кличке Гранд.

Когда я познакомил с ним Злату, она сказала: «Я понимаю, почему к нему из города приезжают молодые женщины».

Как-то раз к его дому подъехал дорогой джип с «крутыми» внутри. Доброжелательный хозяин вышел встретить незваных гостей.

– Дед, мы видим у тебя тут баня без нас стынет. Слушай сюда. Мы к тебе будем с бабами отдыхать ездить, а ты нам будешь ее топить и ждать нас. Если все правильно будет, то и мы тебе все правильно сделаем.

Виталий Константинович раньше и не думал предполагать, что до этого дня у него в жизни все неправильно было, и очень тому удивился. Но I не до конца.

Попросив молодых людей подождать, он зашел в дом, но быстро вернулся. С карабином. Передернув затвор, он произнес, показывая пять растопыренных пальцев:

– Здесь пять патронов.

Сосчитав указательным пальцем присутствующих, продолжил:

– Вас четверо.

Кивнув в сторону леса, добавил фрагмент экскурсии по местности:

– Там озеро для вашего автомобиля.

И чуть наклонившись к открытому окну и наведя в сторону туристов ствол, добавил шепотом:

– И у меня еще один останется.

«Гости» уехали сразу, как только хозяин закончил говорить.

Этот случай ярко характеризует Виталия Константиновича, не считая умения выпивать огромное количество водки и при этом не пьянеть.

Именно к нему я приезжал после каждого очередного обострения, которые случались все чаще.

Он выходил ко мне на встречу после единичного, громогласного «гав», издаваемого Грандом, мы обнимались, и он говорил свое обычное: «Отдыхай».

Здесь не принято было расспрашивать и попусту говорить. Константиныч любил меня, а Гранд любил всех, кого любил хозяин.

Следующая атака болезни пришлась на второй глаз. Проснувшись в одно утро, я обнаружил, что левый глаз не видит. В больницу я не пошел. Что мне предстоит пройти в этом случае, я уже знал.

Часто бывает, что людям сложно найти свое место в жизни. Я в тот момент свое место знал. И собрав наскоро рюкзак, я направился на Финляндский вокзал.

С трудом разбирая дорогу поврежденным ранее, но оставшимся глазом, я все-таки добрался до спасительного леса. Каждое дерево, каждая травинка, каждый глоток чистого воздуха здесь мне давали ощущение дома.

Скинув рюкзак, я начал растягиваться. Нужно было разработать мышцы и продышаться.

Но в тот момент, когда я поднял руки вверх и начал вытягиваться – потерял сознание и плашмя упал на спину. Когда очнулся, обнаружил торчащий из земли в сантиметре от моей головы булыжник.

«Хранит Ангел», – прокомментировала первая возникшая в голове мысль. Ну, а может, это и был сам Ангел, точно я не понял.

Поднявшись, я помню, как улыбнулся от осознания того, что я не один, и направился к озеру.

Никогда ранее я не задумывался о том, что обрести ощущение абсолютного счастья, можно просто ныряя нагишом в лесное озеро. Счастье от понимания, что Бог рядом, вокруг, во всем. В него даже не требуется верить. Достаточно верить своим глазам, ушам, чувствам, вдыхая запахи земли, травы, деревьев. А здесь это так просто! Просыпаясь в фанерном вагончике, заросшем травой по самую крышу, отхлебнув из ковша колодезной воды и занимаясь йогой под первыми лучами солнца, я буквально воскресал.

Если у тебя такого места нет, дружище, то я не знаю, как ты спасаешься от болезней, проблем, досадных заблуждений, которые тебя окружают в повседневной городской жизни.

Не панацея, конечно… Кстати, почему нет? Как раз, возможно, что это она!

К этому времени сочувствующие родственники легендарного шпиона уже оставили мое бренное тело в покое. Это случилось сразу после того, как по результатам магнитно-резонансной томографии я им не подошел. Показания гласили о том, что заработать шпионам на мне, в данное время не придется, и все ушли в подполье, до лучших, а применительно ко мне – до худших времен.

Однажды мы с Вовкой ночевали у Виталия Константиновича в доме. Я проснулся ночью от Вовкиного бормотания.

– Сорок пять. Чего добился? Ну, детей вырастил, квартиру купил. И все? А как все начиналось…

«Ого, Влад, – подумал я, – да ты счастливый…»

Вскоре Вовка умер.

«Смерть всегда причину найдет», – говорил мой дед. Когда Вовку хоронили, аплодировали ему в последний раз. Друзей на похороны собралось много, и аплодисменты были бурными. А после на поминках в малом зале джазовой Филармонии долго обескуражено молчали. Никто не играл. В углу одиноко стояли барабаны, за которыми совсем недавно сидел мой друг, барабанщик Владимир Туник.

17. Одиночество. (Ab)

Зрение частично восстановилось.

Отношения со Златой заканчивались.

Каждая болезнь, помимо физической боли, воздействует на больного путем изменений в ментальности, психоэмоционального состояния и, конечно же, приоритетов. На это не достаточно часто обращают внимание, как больные, так и те, кто пытается им помочь. Может это хорошая отговорка для больных, в моменты нанесения обид близким, но как бы то ни было, это так.

Болезнь делала меня раздражительным, более нетерпимым, а местами просто злым от ощущения безысходности. Почти каждый день температура тела держалась на отметке 36,9 градусов.

Три десятых градуса и ожидание следующего обострения выматывали не только физически, но и эмоционально.

Да, это когда ваш близкий человек простудился, можно вместе с простывшим смеяться над его детскими капризами, пичкая его горькими микстурами. Но когда больной не выздоравливает в течение нескольких лет, и микстур, ведущих к выздоровлению, не существует – капризы перерастают в нечто другое. Иногда даже смех становится злым.

Я с сарказмом начал относиться к попыткам Златы мне помочь. Уже не говоря о недостатке внимания, которое так необходимо любой женщине. Я видел, что она старается, как может, но поделать с собой ничего не мог. И понимая, что теряю ее, наблюдал за происходящим как овощ.

Знакомая картина, мои суицидальные друзья?!

Хорошо, что среди вас таких нет.

Она стала чаще обижаться. Дошло до того, что она спросила:

– А ты вообще меня любишь?

Я не мог ей врать.

– Давай сейчас не будем, – отрицательно прозвучало ей в ответ. И это была горькая правда. Раньше и вопроса такого не возникало. На протяжении последнего года мы отдалялись друг от друга, и теперь были совсем далеко.

Еще после выписки меня из больницы, поняв, что болезнь на сегодняшний день неизлечима, Злата бросилась на поиски врачевательницы, занимающейся народной медициной. И нашла.

Женщину экстрасенса звали Аида.

– Я тебя маленьким вижу. Лет пять-шесть тебе.

Ты тогда заболел, а не сейчас.

Я никогда раньше не думал о том, что между болезнью и детской психологической травмой возможна связь. Но как будто пазлы начали складываться совершенно неожиданным образом.

Я начал ездить к ней и, что бы ни говорили скептики, после каждого сеанса мне становилось на какое-то, пусть короткое время, но легче.

Мне казалось, что после этого шага Злата сложила с себя участие в лечении моей болезни.

Я чувствовал себя один на один с моей проблемой.

Со временем, пропасть между нами увеличивалась.

И она ушла. Она не могла не уйти.

Я молчал. Я был не против. Я все понимал.

Впоследствии мы встречались несколько раз. Скучали друг по другу в разлуке, но быть вместе уже не могли.

«Разве не ясно?»

1.

Что сход лавины,

Щелчок замка за твоею спиной.

Как же не тает лед на твоем лице?

Притихло сердце,

В готовности разорвать мою грудь,

Будет прыгать по улице.

Крошится камень,

Горя за пазухою от стыда,

Что же могло остаться живого там!

И губы даром,

И к небу – словно гвоздями язык.

A-а! Без сердца странно так дышится.

2.

Из этой боли.

Родится новое сердце мое,

Вскоре, вырастет без труда,

Таким огромным,

Что ты услышишь биенье его,

Всюду, по всей земле, где бы ни была.

Припев:

Разве не ясно, что эти стихи не тебе?

Белых чернил не нашлось, были цвета бордо.

Разве не ясно, что эти цветы обо мне?

И не зову, просто нравится имя твое.

И в который раз мне помогала выживать музыка.

Я писал. Много. Писал и выбрасывал в мусорное ведро, оставляя одну песню из, наверное, десяти.

Но те песни, которые оставались, теперь я захотел услышать в своей аранжировке, качественно записанными в профессиональной студии. Мне было о чем сказать, и я решился писать альбом.

А дальше нужно было собирать музыкантов, репетировать, покупать студийное время и работать. На все это нужны были деньги. На заработанное джазом можно было кормиться, но чтобы записывать свою музыку… Сейчас я удивляюсь тому, как я выкручивался. Бог помогал. Другого объяснения я придумать не могу.

Мне сделали предложение играть четыре раза в неделю в одном из дорогих клубов за приличный гонорар. Эти деньги в основном и шли на оплату студийного времени.

Выходить на сцену было все труднее. Ноги были как ватные. Случалось и так, что сыграв свое соло, я уходил за ближайший столик и ждал, когда сыграют свои импровизации остальные музыканты и певица споет тему. Когда начиналась следующая композиция, я вставал и, стараясь делать непринужденное лицо, тайком придерживаясь за стену, поднимался по лестнице в четыре ступеньки на сцену. Никогда не забуду эти ступеньки.

Благо, что к тому времени, моя сестра Аня выросла в серьезную джазовую певицу и работала со мной. На нее всегда можно было положиться, если вдруг мне было необходимо посидеть за столиком подольше.

Облегчало жизнь еще и то, что музыканты, с которыми я играл, отвозили меня после работы домой.

Когда-то давно я слыл знатным рассказчиком анекдотов. Теперь я заметил, что давно перестал искрометно хохмить и гримасничать. Как-то так сложилось само собой. На фотографиях моя улыбка все больше напоминала мне оскал.

Я уходил в себя.

А жизнь продолжалась. Я позвонил одному из «потомков русского разведчика». По тону разговора я быстро понял, что мой звонок для разведки все еще актуален. В итоге после нашей беседы я был доставлен в некую загородную клинику, где мне сделали магнитно-резонансную томографию с контрастированием. Простыми словами – снимок головного мозга, по результатам которого должно было стать понятно, подхожу я для тестирования новых лекарств, или нет. Мне даже такси заказали, чтобы отвезти меня за город и привезти обратно.

Вследствие этого у меня страшно повысилась самооценка.

«Ничего себе, сколько заботы! – удивлялся я, – Наверное, даже раковым больным на обследование такси не заказывают. Видать – нужен я им».

Но когда обследование состоялось, про меня благополучно забыли, и самооценка пришла в норму.

Через месяц я позвонил доктору сам. Он ответил, что под эту программу я не подхожу.

Я решил позвонить по телефону другому предлагателю помощи, вследствие чего я попал на лекцию для больных рассеянным склерозом.

Там мне напомнили, что я имею все шансы оформить инвалидность. И тогда, при условии добровольного периодического унижения перед медицинскими чиновниками, мне будут платить смешные деньги, на которые я смогу есть. Есть иногда, конечно, хотелось, но мысль о том, что я буду именоваться «инвалид» – отбивала аппетит напрочь.

– Че-е-его?! – бунтовало потрепанное достоинство. – Я не инвалид!

Приятная женщина – невропатолог средних лет устало рассказывала собравшимся про эту болезнь и про медикаменты, которые предположительно, должны удерживать саму болезнь в состоянии ремиссии.

Потом она говорила про какие-то проценты каких-то вероятностей, про побочные действия препаратов, которые, возможно, будут сдерживать развитие болезни, про которую толком никто ничего не знает, сказать ничего не может, и, вообще, это не одна болезнь, а целый комплекс малоисследованных заболеваний, в которых она ведущий специалист, а теперь ей нужно срочно уходить, потому, что ей привезли ее пациента с обострением.

Я оделся и вышел тоже. Она стояла у машины с открытой дверью, в которой на пассажирском сиденье находился парень и говорил с ней. Рядом также стоял человек, который больного привез. Мне стало интересно, и я подошел ближе, чтобы слышать, о чем разговор, но не привлекать к себе их внимание.

Им было не до меня. У молодого парня утром отказали ноги.

У меня еще нет. Поэтому я пошел домой.

«Так рождается песня»

1.

Потешь свою гордость, швырни мне печаль,

Как кость для щенка. Сойдет.

Сдирай мою кожу, сцеди мою кровь.

Крути у виска. Пройдет.

2.

Расшей свое платье осколками счастья,

Поспорь в эту ночь с луной.

А я в колесе равнодушной сансары,

Продолжу свой путь с другой.

3.

Оставил на память перо белый голубь,

Сказав тем: «спасибо за хлеб»

А может быть, это был твой добрый ангел,

Сквозь ночь заглянувший на свет.

Припев:

Так рождается песня в кричащей душе

и пронзает иглой

Нежное и упругое сердце, и комом

из горла, долой.

18. Бремя чужой славы. (Fm)

«Ну почему? Лай-ла-ла…»

Итак от лечения я отказался. Все было просто и ясно: либо я покупаю «Капаксоны» с «Бета-феронами» и не имею финансовых возможностей работать над своей музыкой в студии, либо оформляю инвалидность и погружаюсь в тонкости лечения неизлечимой болезни с плохо прогнозируемыми побочными эффектами от непрогнозируемых возможных вероятностей. Ни в том, ни в другом случае серьезное занятие музыкой не предполагалось.

Уже полгода повторялся один и тот же сон: Я катаюсь на велосипеде по тем местам, где прошло мое детство. Малая родина не отпускала. Сон проходил, а ощущения после него оставались.

На одном из сеансов Аида сказала:

– Я тебя в самолете вижу. Лететь куда-то собираешься?

– И в планах нет.

Она многозначительно улыбнулась. На следующий день зазвонил телефон:

– Здравствуйте, Вас беспокоит телеканал… Мы снимаем фильм о Земфире, не могли ли бы Вы прилететь в Уфу, что бы дать интервью в каком-нибудь уфимском клубе, где вы играли, когда она еще не была известной?

Я не любил общаться с журналистами на эту тему. К тому времени я был научен горьким опытом, поскольку неоднократно я был обманут ими.

Работникам желтых газет не нужна правда. Им платят за скандал. А там, где его нет, они его выдумывают. Что делать, не они такие, «жизнь такая, вертеться надо».

Чтобы лучше понимать, кто такие «журналисты», считаю уместным рассмотреть этот вид хомо-сапиенс отдельно. Я постараюсь, так сказать, препарировать их сущность, чтобы, если так можно выразиться, рассмотреть их в разрезе.

То, что встречалось лично мне, в связи с моей звездной подругой, выглядело приблизительно так: в массе своей это юные барышни, отнюдь не с юными амбициями. Это люди с поверхностной логикой, большим количеством энергии и примитивной хитрости, в редких случаях – с достаточной эрудицией. Но умными лично мне их назвать сложно.

Обычно мое знакомство с ними происходило так:

А) В трубке телефона появляется нежный, учтивый, приятный женский голос:

– Здравствуйте, а не могли ли бы Вы…

Для меня, существует презумпция порядочности по отношению к незнакомому человеку, который мне звонит. Особенно если это женщина.

И я отвечаю:

– Это нужно Земфире?

– Это нужно ее поклонникам.

– Вы представляете поклонников?

– Я представляю… (В разных случаях, это разные телеканалы или печатные издания, главный офис которых расположен обычно в Москве.)

…И, конечно же, мы работаем для них!

– Приезжайте в Питер. Только я должен предупредить, что я расскажу то, что знаю сам, что связано со мной, и то, что было в действительности, а не то, что вы себе уже придумали и теперь хотите от меня услышать.

– Ну, конечно, нас интересует только правда!

Бэ) Далее появляется молодая особа и получает желаемое интервью.

Вэ) Еще через некоторое время я встречаю статью, в которой написана откровенная чушь с использованием моих вырванных из контекста фраз и искаженных фактов.

Все это полито толстым слоем выдуманных добавлений и комментариев автора. А еще чуть позже я встречаю схожее, дважды переработанное вранье в других изданиях.

Мэ) Вторичное вранье заставляет меня умозаключать, что это, с позволения сказать, «интервью», было перепродано в другие издания с еще более нескромными дополнениями «от себя».

Приступы активности у желтых человечков происходят обычно в канун дня рождения звезды. На этот раз их желание получить секретные сведения о кумире было настолько острым, что они предложили мне финансировать мой перелет в оба конца. В этом случае я подумал: «Если дверь открывается – ею нужно воспользоваться», – и я согласился полететь на родину.

«Пока я еще могу ходить, – думал я, – нужно успеть побывать в родных местах, которые я видел так часто в своих снах в последнее время.

Неизвестно что принесет следующее обострение. Неизвестно, в какое утро я превращусь в растение».

К тому времени, когда я оставался на ночь один дома, я клал рядом с собой телефон, чтобы, если что, позвонить друзьям, и они могли открыть дверь в мою квартиру. А просыпаясь, подходил к зеркалу и говорил своему отражению: «Не ссы, **я!»

Это стало своеобразным ритуалом почти каждого утра.

Прилетев в Уфу, я встретился с журналисткой и уже на следующий день я был в своем родном городе Стерлитамаке. Переночевав у родственников, я взял у них велосипед и отправился в путешествие по дорогим сердцу местам.

На велосипеде передвигаться было проще, чем пешком. Вот школа, где окончил первый класс, школьный двор, дорога к дому, а вот, наконец, и он! Маленький, вросший в землю одноэтажный домик.

Внимательно разглядывая все вокруг, я медленно вошел в ворота. На тесном дворе, казавшимся когда-то огромным, стоял молодой человек и вопросительно смотрел на меня.

– Привет, отец дома?

– Нет, на рыбалке, – недоверчиво ответил парень.

– Не смотри, Сережа, не узнаешь. Мы виделись, когда тебе еще пяти не было. Я твой двоюродный дядя.

С подозрением, но все же я был приглашен в дом. Разговор не особенно клеился, я не настаивал. Какая-то необъяснимая сила меня тянула в парк. Наскоро попрощавшись, я продолжил свой путь.

Вы верите в мистику? Это ваше право.

Проехав половину пути, у одного из моих ботинок странным образом отвалилась подошва.

Не сказать, что ботинки были новыми, но и особенных предпосылок к этому не было. Моросил дождь. Въехав в парк, я сразу направился к месту, где случилась моя первая в жизни потеря – велосипед.

Спешившись, мне захотелось сказать, но получилось только зарычать сквозь зубы:

– Ну, где ты, сука?! Загрыз бы тебя сейчас!

И постояв еще немного, разжал кулаки, успокоился и добавил:

– Я оставляю на этом месте свою прежнюю жизнь со всеми ее бедами и страданиями.

Обратную дорогу я разбирал с трудом, атаки болезни на глаза сделали свое дело – зрение сильно упало. Но еще стремительнее падал с велосипеда я, не заметив горизонтальной, металлической перекладины строительного забора, внезапно возникшего на пути моего следования. Именно в нее я врезался лбом так, что велосипед улетел далеко вперед, а я до конца вниз. Морщась, я смеялся, представляя себе, как мог выглядеть мой недолгий полет со стороны. Резко вставать после нокаута нельзя.

– Полежи, подыши воздухом, – ехидно подсказывал опыт.

Из разбитой головы лилась кровь. Через некоторое время я поднялся и направился к водонапорным колонкам, о местоположении которых я знал с детства. Умылся и поехал к родственникам.

Кровь не останавливалась. Я старался объезжать стороной изредка встречающихся прохожих, чтобы своим видом не шокировать их. Мелкий, моросящий дождь заходился ливнем.

19. «Собака лает, караван идет». (B)

«Этюд»

Мой дом на берегу взрывной

Но если окунуть ладонь,

Река меж пальцев пробежит ручьем,

Оставив нрав свой на потом»…

По возвращении в Питер, я сразу пошел к Аиде.

– О! А я думала – ты умер, – спокойно удивись она и как всегда улыбнулась.

– А я и умер, – в замешательстве ответил я.

– На том месте, где ты был, зло большое, – оуг нахмурилась Аида.

И все завертелось снова. Зарабатывание денег музыкой, вкладывание денег в музыку.

Мне необходимо было писать. Только это отвлекало меня от болезни. Находились силы даже на то, чтобы играть ночью. И мысль о том, что так жить невозможно, становилась все более сладостной и разжигала азарт. Никто, кроме сестры и пары друзей, не знал о моем состоянии. Внешне по мне было практически ничего не видно. Так же, как и прежде, я улыбался и старался бодриться.

Тем временем болезнь продолжала прогрессировать. Появилось жжение в ногах. Я прекратил посещение тренажерного зала, оставив только занятия йогой, без фанатизма, но каждый день по мере сил выполняя асаны.

На одном из выступлений я познакомился с совершенно очаровательной девушкой… С Лилей. Я узнал взгляд, которым она смотрела на меня. Да я узнал его. На меня так уже смотрели женщины раньше. Это самый дорогой взгляд, который бывает у людей. Многие бы мечтали ловить его на себе, но мне он приносил только боль. Понимая, что ничего не могу дать ей, кроме мучений, я прервал наши отношения через пару месяцев. Со стороны это выглядело как «поматросил и бросил». Это самый легкий путь понимания ситуации. На самом деле, мне необходимо было общение с женщинами, чтобы чувствовать себя дееспособным мужчиной.

Жестоко? Да, это мой грех, но никто не может меня в нем упрекнуть. По крайней мере, это более честно, чем использовать девушку как сиделку. А я знал, что она, будучи доброй и порядочной – не уйдет. А она еще так молода и красива…

Уж простите за аморальность. А если нет, идите к черту!

Я старался делать все, что могут делать здоровые люди.

Однажды, выходя с Лилей из дверей клуба, в котором я играл, меня догнал хамский комплимент, отпущенный в нашу сторону:

– Кайфовых сосок саксофонисты порят.

Комментарий был высказан не громко и адресован был своей компании, а не нам, но я услышал. Еще каких-нибудь лет пять назад, я бы с удовлетворением, спросил бы с правой – хорошо ли я слышу? И с не меньшим удовольствием переспросил бы с ноги – так ли он в этом уверен? Но теперь здоровья у меня оставалось только на то, чтобы, скрипнув зубами, поправить сползающий с плеча ремень от кейса и проследовать дальше, успокаивая себя тем, что моя спутница все равно этих слов не расслышала.

Следующее обострение мне принесло проблемы с дикцией. Язык онемел. Я не заговаривался, видимо на тот момент выручала мышечная память, но ощущения при проговаривании слов были странные. Как будто говорю не я. Сил подняться не было. Я провалялся в постели несколько дней. До туалета приходилось добираться, держась за стенку. Когда пришла Лиля, я спросил ее, не замечает ли она, что я странно разговариваю. Она ответила, что нет. Это ободряло, но слабо. Я старался не думать о том, что принесет новая атака болезни.

Через месяц это частично прошло, оставались онемевшими только губы, но еще через некоторое время случилось еще более печальное событие. Я перестал чувствовать мизинец на левой руке. Чего стоит музыкант без пальцев?

Да и что говорить о пальцах! Чтобы извлечь из саксофона звук, в него надо было сначала хотя бы дунуть. А для этого нужно прикладывать определенные усилия.

Прикладывать усилия всегда. Если по утрам, после пробуждения я не начинал делать дыхательную гимнастику, выполнять асаны, а после идти сразу в душ – я рисковал проваляться в постели весь день. Если вечером у меня была работа, я старался не занимать день больше ничем, сохраняя силы.

Надо сказать, что иногда по вечерам слабость на несколько часов отпускала. Становилось чуть легче до следующего утра.

Состояние вестибулярного аппарата не позволяло гулять на дальние расстояния. Тихим ходом я выходил на пристань перед своим домом и часами смотрел на Неву. Четыре ноты, вследствие онемения мизинца левой руки пообещали в скором времени помахать мне прощальным платочком. Я ничего не ждал. На ограде причала было написано: «То be free».

«Не спеши меня судить»

1.

Никто не смел.

Ломать этих стен,

А может никто не умел.

Уйти сейчас,

Пока тишина,

Не вынула души из тел.

2.

Ты не поймешь.

Но в нашем «сейчас»

Погибнешь, себя мне отдав.

В твоем «потом»,

Все будет светло,

Без этих безумных забав.

Припев:

И не спеши меня судить.

Прошу лишь не спеши,

На побережье выпал снег,

В душе моей дожди,

И чтоб не пачкать этот снег,

Забудь, но не суди,

Я вижу – жить длинною в снег,

Ты все же не спеши.

И тем не менее через пару недель после последнего обострения работа над записью альбома продолжилась снова. Я спешил. Студия «ДДТ», которую я выбрал для записи своих песен, в дневное время часто была занята, и мы работали преимущественно по ночам. По очередному «случайному совпадению», студия находилась рядом с моим домом.

Запись по ночам была удобна еще и тем, что музыканты после своих вечерних работ могли записываться, не «попадая на деньги». За работу я им не платил. Сейчас трудно сказать, почему они делали это бесплатно. Кто-то по дружбе. Некоторые из желания поучаствовать в проекте на перспективу возможного заработка, некоторые из уважения и желания помочь мне или из благодарности за какую-либо помощь с моей стороны. Для молодых музыкантов играть со мной было престижно. Но в основном, конечно же, за творческий интерес.

В любом случае я им благодарен до сих пор. Не будь этих людей и их участия, мне бы пришлось еще труднее. Мысль о том, что так, как я живу, жить невозможно, а я это делаю, создавая свою музыку, поддерживала меня и придавала сил.

В какой-то из сессионных дней, когда мы поднимались на второй этаж студии, мой друг, барабанщик Леша Шихов, идущий сзади, негромко спросил:

– Тебе идти тяжело?

У меня не было сил объяснять. Я поднес указательный палец к расплывающимся от сдавленной улыбки губам и ответил:

– Тс-с-с-с…

Что можно было рассказать? Какими словами? Для чего? Чтобы потратить последние силы на пустые разговоры и подбирание нужных слов? Меня все равно никто не смог бы понять.

А значит, это было не важно. Важно было одно – идти и записывать свои песни. У меня не было полноценной жизни, здоровья, любимой женщины, будущего. У меня был только настоящий момент. И в этом моменте стоял вопрос: «Что я успею?»

Я был в азарте и корчил «рожу» болезни. Кому и что можно было тогда объяснить? Что я так превращаюсь в «тамагочи», но «врагу не сдается наш гордый «Варяг» и всплакнуть?

Конечно же, нет. Я знал, что все происходящее сейчас для меня важно, и что бы ни произошло, будет важным всегда, я каждый день чувствовал себя победителем и дразнил болезнь по дерзости своей натуры.

Чем-то это было сродни той истории, когда в юности я «налетел на заточку».

Кстати, да. Любителям мистики…

Случилась эта забавная история, когда мне было семнадцать лет.

Мне приснился странный сон, который к утру, казалось, был забыт. А поздним вечером того же дня, так сложилось, что мы с друзьями припозднившись, несли по улице доски для какого-то строительства. Сейчас уже не помню, кто и что собирался строить. Помню только, что нас остановил крик сзади: «Стоять! Куда мои доски понесли?» Подвыпившей компании, которая шла позади нас, видимо показалось это смешным.

Доски были не столько тяжелые, сколько нести их было неудобно. Это раздражало. Ума было в голове совсем чуть, я был молод, еще более глуп, чем сейчас, и воспринял подобное обращение к себе оскорбительным.

Обернувшись, я поддержал беседу: «А ты че их пометил? Тобой не воняло».

Разумеется, такое любопытство обычно приводит к тривиальной драке. Тогда я был в хорошей спортивной форме. Сафа (так звали вопиющего) был пьян и агрессивен. Без особого труда уйдя от одного пьяного удара, потом от другого, во мне разыгрался азарт, но я лишь скорчил ему рожу – отвечать ему было нельзя. В моей компании были подростки младше меня и братишка, за его спиной – парни крупнее и старше. Когда комедия пошла на убыль, решили разойтись миром, без обоюдного урона.

– Все-все, спокойно, все выдохнули, – вмешались друзья Сафы, разглядевшие и узнавшие в потемках меня.

– Да все нормально, разошлись, – согласился Сафа.

Конфликт уже затухал, когда я заметил, что он полез в карман куртки. «Нож!» – промелькнуло в голове. Именно эту сцену я видел предыдущей ночью. В доли секунды я вспомнил свой сон. И рефлекторно, выбросив в сторону удара руку, выгнувшись, шагнул в право. Удар предназначался в живот, но пришелся в левый бок. Крови было много, но жизненно важные органы были не задеты.

Потом кто-то из его приятелей повис у него на руке, кто-то удерживал меня, в общем, нас растащили, и инцидент этой ночи был благополучно исчерпан.

По сути, это была всего лишь царапина, но она позволяла моему брату Шурику в течение месяца разносить по району историю, повышающую в его глазах собственный авторитет, призывая к всплеску пассионарного движения в среде себе подобных. «У меня братана порезали!» – возмущенно гордился братом Шурик.

– Стрелу им забить! Разбор по беспределу!

Смотрящего! – вторили ему отзывчивые пассионарии.

– Карету мне, карету! – требовал Чацкий….

– В Москву, в Москву! – вторили три сестры…

Ну или нет. Последних вроде не было. Шума и без них хватало.

Вскоре акт возмездия состоялся без моего участия. Когда об этом узнал Решат, Сафу поймали и, пристегнув к батарее, произвели внушения различной степени тяжести резиновой дубинкой, незатейливой системы, в простонародье именуемой как «аргумент».

Вот и теперь во мне торжествовала мальчишеская дерзость. Я корчил гримасу болезни, проживая свою жизнь не как больной, и чувствовал, что это для меня важно. Теперь я почему– то знал, что не лягу. В какой-то степени я испытывал самолюбование. Да, пожалуй. Странное животное – человек. Какая разница, что придает сил.

Я и не думал об этом.

Аида мне как-то сказала на одном из сеансов:

– Ну, уж не знаю, как там, но я тебя в инвалидном кресле не вижу.

Поздним вечером, придя в студию на очередную ночную сессию, я застал комичную картину:

Посреди комнаты отдыха, находящейся на первом этаже студии сидел Славик в компании двух насупившихся гоблинов и стоящей на столе бутылки водки.

Кто такой Славик? Славик – это персонаж, остро необходимый каждому творческому коллективу, способный осуществлять административные и охранные функции данного коллектива, всего того, что этому коллективу принадлежит, и даже того, что коллектив хотел бы, чтобы ему это принадлежало. Решать проблемы тесно сопряженные с искусством, а именно: доставка группы к месту концерта, размещение, сопровождение, вызволение из полицейского плена автомобильных прав трубача, при необходимости – самого трубача, поиск трубача вместе с правами после вызволения из плена, нахождение трубача, транспортировка к месту признания трубача. В общем-то, что не подвластно музам в группе «ДДТ» ложится на широкие плечи Славика. Способный сгрести в кучу восемь с половиной человек, Славик незаменим при сдерживании неадекватных поклонников и их намерений. Я думаю, справедливым будет определить Славика как домовой группы «ДДТ».

– Да ты не понял! – внушал гоблину Славик, убедительно нависая над ним в образе сверхгоблина. Мы все разные и в этом наша ценность.

Тон внушения не оставлял возможности возражать утверждению Славика и гоблин угрюмо кивал головой.

Я не присутствовал при открытии этой, очевидно не первой бутылки, но тема разговора и внешний образ присутствующих, расположили меня к Славику. Так мы подружились.

Окружающим было видно мое болезненное состояние. Его было уже трудно скрыть. Все чаще звучали вопросы. И наконец, мне пришлось рассказать.

Угрожающий на вид и добряк внутри – Славик, вдруг произнес:

– Моему Корешу тоже рассеянный склероз поставили. Полгода назад операцию в Москве сделали в клинике Пирогова. Пришлось в Челябе квартиру продать, но вроде улучшения есть.

С палкой ходил, теперь с парашютом прыгает.

Без особого энтузиазма для себя, но все-таки я отметил факт движения медицины в этом направлении. Когда-нибудь… Наверно… Когда у меня будет лишняя квартира в Челябинске… Половина квартиры в Питере… Ну, или одна шестнадцатая ванной комнаты от квартиры в Москве…

Все это представлялось весьма туманным, но сигнал был учтен.

Потом Славик дал мне номер телефона своего друга, по которому я впоследствии позвонил…

После того, как прекратились наши отношения с Лилей, женский вопрос стал для меня закрыт.

Врать и притворяться было противно. Эмоциональные силы на женщин кончились. А уж о решении женских проблем и говорить было нечего.

Только музыка.

Поскольку активничать в сфере постоянного поиска музыкантской работы энергии не хватало, деньги на запись быстро закончились. Просить взаймы я никогда не любил. И взяв за девиз отцовское гордое: «Штыком коли, прикладом бей!» – пошел в студию, намереваясь встретить там Шевчука.

Мне повезло. В этот день репетиция у музыкантов группы «ДДТ» была, и ее лидер Юрий Шевчук на ней присутствовал. Войдя в дверь, я сразу столкнулся с Пашей Борисовым. Мы были знакомы с ним давно. Неоднократно играли джаз вместе и, более того, испытывали обоюдную, душевную симпатию друг к другу.

– Ты чего здесь?

– Да вот пресмыкаться пришел.

– На тему?

– Время на студии нужно, альбом дописать.

Бесплатно.

– А-а, он на кухне, проходи.

Я прошел в комнату, где застал флагмана российского рок-движения в окружении своих музыкантов, которые в свою очередь были моими добрыми приятелями. Мы поздоровались. Я не стал тянуть кота за удовольствия и сразу перешел к своей теме:

– Юрий Юлианыч, мы альбом пишем на вашей студии. Деньги закончились, просьба простая: нужны пару смен бесплатно.

– Ну-у-у… – протянул певец. – Я же не могу через голову директора группы решить этот вопрос, – дипломатично перевел он стрелки на сидевшего рядом директора.

Повисшая пауза как будто устраивала обе стороны переговорщиков.

– Ну хорошо, я дисочек оставлю с уже записанным. Вы включите на досуге, посоветуйтесь.

Все молча покивали головами. Я положил диск на стол и попрощался, ни на что особенно не рассчитывая. На следующий день позвонил гитарист группы «ДДТ», Леха Федичев, который записывал звук на альбоме.

– Хотел после репы уехать сразу, но мы все навалились и заставили послушать, сказал: «Не пошлая музыка, надо дать парням время». Диск, кстати, с собой забрал.

Так мы продолжили работу.

Потом были долгие месяцы сведения уже на другой студии. Студия «Мелодия» была не менее дорогой для меня тогда. Как раз по этой причине альбом провисел в воздухе еще полгода.

Саксофонисты, как известно, играют стоя.

Я же на своих концертах сидел. Быстрая утомляемость не позволяла выстоять на ногах даже одно отделение. О двух – нечего было и мечтать.

Помню, как однажды, мой друг, контрабасист Сашка Бесчастный, привезя меня домой, после выступления на джазовом пароходе, предложил:

– Давай я тебе дудку домой занесу.

– Не, я сам.

А поднявшись в квартиру и падая на диван, подумал:

– Все, край.

А после – гомерически смеялся, вспоминая – сколько раз я уже думал, что этот самый «край» именно сейчас: когда приходил в студию и искал глазами – где бы можно было прилечь на пятнадцать минут, потому, что дорога отнимала все силы. А когда в таком состоянии подходишь к микрофону, с ужасом понимаешь, что голова не соображает, а в наушниках уже звучит фонограмма, и у тебя всего два дубля, потому что студийного времени остается час, а нужно записать еще гитариста. Когда выходил на сцену, натягивая на лице улыбку, излучая видимость счастья.

Или когда начинал играть второе отделение в дешевой забегаловке, а еще после первого, в перерыве выходил на улицу глотнуть свежего воздуха. И, держась за ограду набережной Фонтанки, не находил сил глубоко вдохнуть.

Когда прислонялся спиной к стенке в лобби баре дорогого отеля ночью, играя третье отделение. А метрдотель подходил и просил поиграть еще два часа, потому, что гостям понравилось.

Я зарабатывал деньги музыкой и тратил их на то, что бы создавать музыку.

И такое состояние – каждый день. Почти каждый день тихого, выматывающего, десятилетнего ада. Если не считать короткие передышки летом, у Константиныча в лесу.

Да где же последний край всем этим «краям», которые и не сосчитать уже?!

И теперь, лежа лицом вниз на диване, хохоча в голос, я саркастично резюмировал сам себе:

– Чувак, да ты бескрайний!

Потом была ночь. Потом утро. Потом я проснулся, и, открыв глаза, сказал сам себе вслух:

– Доброе утро, Влад. Прошло десять лет, как тебе плохо. Сегодня будет еще один день, в который тебе будет не легче.

Потом подняв глаза к небу:

– Ни о чем не прошу, ты все знаешь, че базарить…

Потом душ, и после, проходя мимо зеркала, традиционное:

– Не ссы, **я!

20. «Случайные совпадениия». (Gbm)

…Позвонил отец.

– Мы тут с матерью в Интернете сидели. Нашли клинику Максимова какую-то. Там написано, что они рассеянный склероз стволовыми клетками лечат. Может позвонить им?

– Ну вот тебе и еще одно «случайное совпадение», – попытался удивиться я.

Отец все это время, не осознавал до конца, что это за болезнь. Ему было известно о том, что сын чем-то болеет, но сути заболевания он не знал. Слышал от кого-то, что это что-то нервное, а мало ли их нервных! Вон, у Пашки соседа, тоже глаз дергается, ну и ничего, вчера пьяным видели.

Мы жили в разных городах, и приезжал я к ним раз в год, на недельку. О своем истинном состоянии я родителям никогда не рассказывал, а внешне по мне не было видно. Было заметно в периоды обострений, но в такие дни мы находились далеко друг от друга.

Сестра, живущая со мной в Питере, по нашей договоренности, об этой проблеме молчала, чтобы родителей не тревожить.

Материнское сердце раньше заподозрило неладное и забило тревогу. Когда масштаб трагедии был осознан родителями, отец, предпочитающий действие более углубленному изучению проблемы, провозгласил новый лозунг:

– Сносить старый иммунитет на хрен! Пусть новый устанавливают, если пишут, что могут.

Мать ходила консультироваться с невропатологами, и они сказали:

– Метод до конца не изучен, и какие могут быть последствия – неизвестно.

– Зато известно, что нас ждет в ближайшем будущем, если мы не будем ничего предпринимать, – парировала моя мать.

Процент выздоровления от тех препаратов, которые принято прописывать больным рассеянным склерозом, равен нулю. Болезнь с каждым годом молодеет, больных становиться больше, рынок сбыта растет, цены на медикаменты, рекомендованные, как сдерживающие развитие болезни, высокие. Все просто как мычание.

И ничего личного. «Жизнь такая, вертеться надо».

Сложно придумать более выгодный бизнес, чем неизлечимая болезнь.

Я не сомневался. Мне было не из чего выбирать.

У меня всегда плохо получалось «вертеться», а теперь я еще и ходил с трудом. Все во мне протестовало против игры по общепринятым правилам.

Если бы мне в тот момент предложили сыграть в рулетку, поставив на кон шанс прожить здоровым человеком, хотя бы год или умереть – я бы сказал «да», не раздумывая ни одной секунды.

О том, чем занимаются иммунологи в клинике Максимова, располагающейся на базе медицинского центра имени Пирогова, я уже слышал в студии группы «ДДТ», но возможности найти необходимую сумму на трансплантацию костного мозга не было.

Нужен был кредит.

В этот момент случился очередной финансовый кризис и банки кредиты выдавать перестали.

Но поскольку череда «случайных совпадений» не закончилась, в последний день кредит был одобрен банком.

Много удивительных совпадений случается в жизни. Лично я мало чему удивляюсь и давно знаю, что случайностей не бывает.

В Московской клинике я столкнулся с врачами из питерской военно-медицинской академии, которые и занимались здесь трансплантологией костного мозга. И опять ирония судьбы. У моего лечащего врача – Дениса Федоренко, во время учебы в Академии, психологию преподавал профессор, который играл со мной в оркестре Гольштейна. И уж совсем смешным выглядело то обстоятельство, что мой доктор был родом из тех мест, которые поддерживали меня до этого момента. Он знал мой спасительный лес.

Но главной персоной, мотором всего происходящего здесь был другой удивительный человек…

21. Трансплантация. (Ebm)

«Идем со мной, Андрей,

и я сделаю тебя ловцом человеков».

После недельного обследования, на беседу к себе в кабинет меня пригласил заведующий отделением гематологии и трансплантологии – Андрей Аркадьевич Новик.

Андрей Аркадьевич любил разговаривать со своими пациентами. Причем делал он это в простой, доступной для их понимания форме.

Я впервые почувствовал, что мне не нужно подбирать слова для того, чтобы описать свое состояние.

Профессор Новик был красивым человеком.

Он любил классическую музыку, театр, поэзию, науку, спасать людей… В общем – жизнь. И судя по глазам врачей, он прививал любовь к этой жизни всем, кто окружал его. Андрей Аркадьевич сам подбирал персонал в полуразрушенную клинику, параллельно занимаясь техническим оснащением, проектированием и ремонтом отделения гематологии и трансплантологии в медицинском центре Пирогова. Это он, офицер, врач-клиницист, ученый, изобретатель медицинских приборов, преподаватель, автор множества научных работ, начальник кафедры ВМА, главный гематолог медицинской службы Российской армии, достигнув всего того, о чем только может мечтать любой курсант военно-медицинской академии, принес в жертву науке размеренную жизнь и, написав рапорт об уходе в отставку, переехал в Москву из Питера, чтобы начать все заново.

Степень уважения подчиненных профессора была очень высока.

Не было ни страхов, ни сомнений. Я видел вокруг себя красивых людей, собранно, по военному, делающих свою работу. И почувствовал, что не был чужим для них. Узнав, сколько стоят препараты, используемые в процедуре трансплантации, я понял, что рассказывать о баснословных заработках врачей мне не придется.

К тому же мне сделали скидку. Ну, конечно же, не за счет фармацевтической компании. Разумеется. За их счет – за счет врачей. Своими деньгами они пожертвовали. Не знаю. Может просто потому, что счастье спасать людей стоит дороже.

С легкостью подписав документ о согласии на трансплантацию, шуточно называемый больными – «в моей смерти прошу никого не винить», я оказался на больничной койке клиники.

В тот год, когда у меня случилось первое обострение, Андрей Новик с коллегами, уже проводил первую трансплантацию стволовых клеток в России. Чем рисковал? Наверное – всем. Тогда принятие решения о трансплантации давалось не просто.

Теперь я был во второй сотне его пациентов, проходящих процедуру трансплантации. Меня поместили в стерильный изолированный бокс, где мою кровь дважды прогнали через специальный сепаратор, который делает забор кроветворных стволовых клеток. Предварительно мне был введен препарат, инициирующий выброс этих клеток из костного мозга в кровь.

Потом мне провели высокодозную иммуносупрессивную терапию (химиотерапию), целью которой является уничтожение больных иммунных клеток, разрушающих ткань центральной нервной системы.

Затем после очистки забранных ранее стволовых кроветворных клеток, их внутривенно вернули обратно. После всей этой процедуры началось восстановление иммунной системы. С нуля. Перезагрузка. Все это время я находился под пристальным вниманием врачей. Денис Федоренко был всегда рядом. Мне даже подумалось как-то раз:

«А когда же он спит? А личная жизнь?» Я вспоминаю его выходной. Выходным днем называется половина ненормированного рабочего дня. В этот день мой лечащий врач находился в клинике до обеда.

И лежа в боксе, у меня было время подумать – зачем это все мне? За что меня нужно было наказывать такой болезнью? А других? Наказывать ли? Совпадения? Хранит Ангел. Значит надо для чего-то. Для чего?

Никто до сих пор не может назвать наверняка причины возникновения у человека рассеянного склероза. Когда-то я видел ответ на этот вопрос в многочисленных травмах головы, которые случались в бытность моей горячей юности. Теперь же я знаю, что это заболевание иммунной системы. Не соврал окулист. Наука не стоит на месте.

Только за наукой, как и за всем, всегда стоит личность.

Суть заболевания заключается в том, что иммунитет, призванный защищать человека, разрушает его. Откуда берется сбой в иммунной системе? А может, для начала, стоит не побояться пойти дальше и продолжить цепочку вопросов?

Андрей Новик любил ставить перед собой вопросы, о которых многие не задумываются, и отвечать на них. Жаль, нам не довелось пообщаться подольше, и я не успел тогда ему задать тот вопрос, который задавал многим другим докторам.

Я спрашивал их: «Вы когда-нибудь, читали работы о метафизике болезней? Ведь давно уже известно, что любое заболевание, сначала возникает на тонком плане, а потом уже переносится на тело человека». Утвердительных ответов до сей поры я не слышал, а профессора Новика я об этом почему-то не спросил. Думал ли он об этом?

Ведь кому, как ни ему, было знать, что больных часто лечат по бумагам. Что написано, то и диагноз. Вот бумажную болезнь и лечат. И лечат так, как написано в других бумагах. Профессору Новику был интересен человек, он был верен девизу – «Лечить не болезнь, а больного». Именно это он прививал своим студентам. Когда-нибудь зерна, брошенные профессором Новиком в благодатную почву прорастут и дадут всходы.

Они уже прорастают.

Будучи глубоким профессионалом, Андрей Аркадьевич непрестанно учился сам и требовал этого от своих подчиненных. Он мог с легкостью прервать обход с формулировкой: «Врач к обходу не готов», – когда молодой доктор задавал, по мнению профессора, «не те вопросы» больному. Мог делать это публично, прямо в палате. У него было такое право, ведь только такими жесткими методами можно быстро расставить приоритеты молодому врачу, цена которых порой – жизнь. Для его младших коллег обход с профессором был всегда экзаменом, к которому нужно готовиться.

Да, с вопросами метафизики связано много сказок, домыслов и небылиц, но в моей голове укоренилась уверенность, что все происходящее со мной: ситуации, случайные встречи, совпадения, выстроены в цепь каким-то высшим разумом и разыграны, словно по нотам. Как бы то ни было, я верил, что смогу выбраться. Может еще и потому, что у меня была музыка. Мое дело, которое не дало мне погрязнуть в страданиях и опустить руки. Но для чего?

Последний снимок головного мозга (МРТ) перед трансплантацией показал количество очагов демиелинизации. Их было сорок. Для потери двигательных функций какой-либо части тела достаточно было бы двух атак болезни в одну область мозга. Что это? Просто повезло тридцать девять раз?

У меня была музыка, это она тащила меня за собой из болезни, словно из болота. Во время игры на саксофоне мозг активнее снабжался кислородом, и после игры мне становилось легче. Уверен, что это препятствовало быстрой инвалидизации, а желание играть именно свою музыку, то есть – звучать так, как звучу только я, и создавать то, что могу создать только я, привело меня в руки врачей, которые, я надеюсь, заслужил. Или это аванс? Мы все разные, в этом наша ценность друг для друга, ведь все в мире взаимосвязано и подчинено законам, о которых мы можем только догадываться. Может благодаря этой разности, мы являемся учителями друг для друга, помогая смотреть на мир под разными углами. Но думаю, что дело не только в этом.

Вряд ли человеку возможно в полной мере оценить чудодейственные свойства музицирования. Мы всего лишь люди и многого не знаем, но мы люди и способны чувствовать. А когда человек играет – он медитирует, а это тоже путь познания. И неспроста люди духовные, светлые души, приводящие нас в трепетный восторг, умеют ее слышать. Посмотрите хотя бы на то, как это делают дети.

Ну, да, мужчина так устроен, что ему нужна война. И даже если ее нет, он непременно ее себе выдумает. Ведь он, полый гордыни, знает, что умен, способен добиться успеха, победить.

Не все задумываются над тем, что эта война может быть направлена как на разрушение, так и на созидание, в первую очередь – себя.

У каждого она своя. Кто-то спасает больных в реанимациях. Встречается чудак, спешащий раздать себя другим по кусочкам, не понимая сам, куда торопиться. Кто-то выращивает ананасы в промышленных масштабах. Кто-то защищает других, ищет справедливости. Кто-то продает, не ведая, что такое покой и сон. Кто-то, благосклонно мирясь со своим статусом олигарха, взрывает людей в Московском метро, заботясь о благополучии своих детей. Кто-то занят карьерой парковщика. Некоторые метают копье на дальность, а некоторые его мечут.

Да мало ли чем еще занимаются мужчины!

А в современном мире все чаще на войну уходят женщины. Удивление. Для чего тебе ум? Он делает тебя лучше? Он делает мир вокруг тебя лучше? Он делает тебя счастливее? Зачем тебе твоя война? Ответь сам.

Мне повезло – я просто болел. Мне не нужно было заниматься нелюбимой работой, убивать, красть, обманывать, для того чтобы познавать себя. Мне нужно было только играть музыку, превозмогая физическую слабость, чудовищные головные боли, ознобы по ночам и страх будущего.

Для чего?

Мне сложно назвать себя сильным человеком.

Я видел атлета, весом под сотню килограммов, падающего в обморок от укола в глаз. И бабушек, вытирающих платочком слезы после той же процедуры и идущих дальше, как ни в чем не бывало по своим, бабушкиным, делам. Все относительно.

Но я уже вряд ли забуду картину, которую наблюдал в неврологическом отделении одной из больниц: по коридору шел парень, с внешними признаками ДЦП. Он вел под руку девушку с теми же нарушениями в опорно-двигательном аппарате. Было видно, что каждый шаг им дается с трудом. Они шли так медленно, что я даже разглядел как на безымянных пальцах их правых рук блестели обручальные кольца. Девушка была беременна.

Покажите мне самого сильного и крутого человека. Я хочу на него посмотреть. Покажите мне чемпиона вселенной по прыжкам на батуте в длину, разгрызающего на лету чугунные гири.

Я хочу увидеть титана с объемом бицепса в девяносто три с половиной сантиметра. Соберите властителей мира, вершителей судеб, успешных бизнесменов, гламурных светских львиц, львов.

Соберите. Я хочу видеть всех их в этом длинном, больничном коридоре, по которому с таким трудом идет эта молодая супружеская пара.

Кто, говорите, тут сильный?

Соберите философов-мыслителей, пару новомодных пророков прихватите для массовки.

Я хочу спросить их об относительности. Относительно чего это «все»? Я хочу спросить, чтобы улыбнувшись, отвернуться, не дожидаясь их ответа.

Потому что в этом боксе, где нет вредоносных микробов, я знаю – все в мире относительно лично меня. И никого другого. Все, что в нем существует: солнце, вода, люди, которых я встречал, котенок, забравшийся на дерево и мяукающий о помощи, прыщ на заднице Генриха XIV, все для того, чтобы я понял – в конце останусь только я. С тем, что я о себе понял.

Чтоб не быть многословным…

А действительно ли ты так торопишься, как тебе кажется? Иногда, когда лежишь в изолированном, стерильном боксе и из тебя торчат шланги, процесс погружения в «ничто» становится сутью существования. Нет лишних желаний, эмоций, мыслей, мир становится прозрачным, понятным и девственным.

А что есть?

Сдвиг сознания имеет осязаемые формы. Простое движение «почесать нос», – является осознанной целью, для достижения которой приходится прокручивать в голове каждое промежуточное действие. Это первый кубик в строительстве себя как «осознанного существа». Затем ты физически ощущаешь границу между сознанием и небытием. Это второй кубик. Сон – осознанное действие. Третий.

Вдруг ты вспоминаешь, что, вообще-то, еще была надежда, которая, как известно, умирает вместе с хозяином, просто было не до нее, потому что чесал нос и был занят. И тут ты слышишь, как в соседнем боксе такое же «человеческое ничто» жмет кнопку вызова медсестры, расположенную скорее всего так же, как и у тебя, над кроватью! И ты испытываешь эйфорию от внезапного понимания, что есть кнопка, медсестра, кровать, дверь, окно, мир, собака Павлова… Больше, больше хочется мчаться по ночной дороге, отпустив руль велосипеда, раскинув руки… А прошел месяц. И он прошел… даже не как день. Как один час. И ты понимаешь, что ты был занят… И выходя из клиники своими ногами, видишь елку… И уже снег… А действительно ли ты так торопишься, как тебе кажется? А действительно ли ты так торопишься? А действительно ли ты? А действительно? А?

22. Возвращение. (Gb)

«Музыканты играли прекрасно,

публика кушала борщ».

Я возвращаюсь к написанному по прошествии пяти лет после трансплантации. Думаю, моему читателю захочется узнать, чем же закончилась история.

После моего возвращения из Москвы в Питер, я какое-то время не играл. Но через месяц все-таки взял саксофон в руки и начал заниматься. Волос после химиотерапии на голове не было, и я ходил в кепке, развернутой козырьком назад. Все выглядело так, как будто артист просто сменил имидж.

А еще через месяц я, хоть и сидя, но уже играл джаз со своими друзьями в одном из клубов. После выступления музыканты как будто сконфужено, с выражением заговора на лицах, подошли ко мне. Вперед выдвинулся барабанщик Леха Денисов.

– Мы тут все подсуетились…

– Так плохо играл, что бить решили?

В ответ он достал из кармана увесистую пачку денег.

– Все собирали.

Я остолбенел от удивления. Что-то пытался возразить, но попытка выглядела нелепо. Эти деньги очень помогли в расчете по долгам.

Удивление еще состояло и в том, что в этом сборе средств, помимо близких друзей, принимали участие те, с кем я где-то, когда-то, однажды просто играл джаз. А были и такие музыканты, которые вообще были со мной знакомы заочно.

После выписки мне было рекомендовано прокапывать каждые три месяца, препарат под названием «Митоксантрон». Я пришел с направлением к местному доктору.

Прочитав выписной эпикриз, женщина в белом халате ответила:

– Вам нужно к заведующей нашей поликлиникой, если она даст направление на эту процедуру, мы прокапаем.

Так я попал к заведующей.

Заведующая долго пыхтела, раздувала щеки, доставала с полок книги, читала что-то в них, ставила обратно и, наконец, приняла свое непростое, заведующее решение:

– Вам нужно обратиться в … медицинский институт.

– Зачем мне в институт? У меня уже есть высшее образование. Музыкальное. Мне бы капельницу поставить. Вот и бумаги медицинские все есть, и препарат я сам купил в аптеке. Мне мой лечащий врач сказал, что это поликлиническая процедура. Я к вам и пришел по месту жительства. Вы же поликлиника?

– Я за вас ответственность на себя не возьму – это химиотерапия! Вот вам направление.

И пошел я, и пошел. И пришел я в очередную очередь.

– Я-то молодая, нога старая, – весело прокряхтела бабушка, сидящая в очереди справа.

Я ответил улыбкой. Так мы разговорились. Я коротко поведал о своей проблеме и посетовал, что устал ходить по врачам со смешной просьбой – поставить мне капельницу.

Очередь.

Вы напрасно недооцениваете полезность очередей в медицинских учреждениях.

– А Вы в Москве делали? А мы в Питере, – задавая вопросы и сама же отвечая на них, вмешалась в беседу пожилая женщина, сидящая слева.

В очереди жизнь ожила, и вскоре почти все ее участники были вовлечены в диспут.

Именно тогда я узнал, что на дорогостоящие операции государством выделяются квоты, позволяющие оплатить часть расходов на медикаменты и процедуры. И если встать на очередь в единственный специально оборудованный бокс, имеющийся на тот момент в городе Санкт-Петербурге, можно успеть провести аутологичную трансплантацию стволовых кроветворных клеток к финальному аккорду на своих похоронах в глубокой неподвижной старости. И то, это в случае, если какой-либо милосердный доктор возьмет на себя риск остаться без работы, проведя по документам это как, к примеру, лейкоз, на который выдача квот утверждена, поскольку получение квот на трансплантацию при рассеянном склерозе минздравом официально не предусмотрено. Взамен предусмотрено лечение медикаментами, которые от болезни не исцеляют, но зато дорого стоят.

– А как можно получить эту квоту? – опрометчиво поинтересовался я.

– Владислав Валерьевич! – взревели больничные мухи в повисшей тишине.

Жизнь в очереди умерла.

– Договариваться надо… – сложив губки бантиком и глядя в пол, негромко произнесла женщина слева.

Деньги государство выделит за «долю малую», которая уйдет на потребности чиновника от медицины, поставившего свою «вертящуюся» подпись на разрешающем документе.

Выхлопотать ее должен доктор милосердный, под свою бескорыстную ответственность.

А если об этой «афере» станет известно, то милосердного доктора – бескорыстного Бескорыса, линчуют за его милосердие, и проще ему будет найти работу диетологом в морге, чем терапевтом в сельской поликлинике за полярным кругом.

Это, если так можно выразиться, – на «нижнем этаже» проблемы. Если подняться на этаж выше, то выяснится, что заработать можно еще с многочисленных программ фармацевтических компаний, институтов и т. д. и т. п. И черта в ступе…

Как измерить градус цинизма людей, зарабатывающих на страданиях других?

Сколько нужно «откатить», чтобы хватило на их счастье?

Люди не меняются. Паровоз летит вперед, как и раньше. В окнах вагонов все также мелькают: бизнес-тренеры, предприимчивые «слуги народа», проповедники из ток-шоу, чиновники разных мастей, проститутки разных полов, депутаты разных мандатов. Только НЛО почти упразднили и сахар из магазинов теперь не исчезает.

Весь этот шумный паноптикум все также несется навстречу своему счастью со знакомым лозунгом: «Не мы такие – жизнь такая! Вертеться надо!»

Войдя в медицинский кабинет, я пробыл там недолго, увидев ту самую девушку бальзаковского возраста, к которой приходил несколько лет назад на лекцию о вреде рассеянного склероза.

В ответ на мой вопрос: поставят ли мне здесь капельницу? Она зачем-то начала мне рассказывать, что метод, практикуемый в клинике Пирогова, – дорог, неоднозначен, и снова про какие-то проценты каких-то вероятностей побочных эффектов и вообще…

– Вы что думаете, вы сделали это и все? Думаете – проблема решена?

И противореча всему сказанному ранее:

– А почему вы у нас это не сделали? У нас сейчас тоже есть возможность проводить трансплантации…

Тут я совсем растерялся и забыл, зачем пришел.

Я опять вспомнил своего деда, который смешно задрав ногу, еще тридцать лет назад, просто и понятно сумел объяснить суть происходящего теперь.

Выйдя из дверей кабинета врача с очередным направлением на консультацию к другому врачу, я направился к своим друзьям – Коле и Лизе Затолочным. Коля – контрабасист, Лиза – его жена и певица. Кроме вышеуказанных достоинств, у Лизы был медицинской диплом.

Я вышел на улицу со странным чувством. Как будто я в зрительном зале смотрю какой-то фильм про себя, а сам я где-то далеко от всего происходящего вокруг. Подходя к оживленной трассе, я заметил бабушку, в нерешительности переминающуюся с ноги на ногу на другой стороне дороги. И вдруг одна из мчащихся дорогих машин остановилась, перегородив дорогу остальным. Из нее вышел парень и медленно перевел бабушку на другую сторону. В этот момент мне захотелось поверить в то, что где-то в стоящей колонне автомобилей есть человек, пожалевший о том, что не он ехал в головной машине, и не он вспомнил первый, что у его транспортного средства есть тормоз. Ведь если такой человек есть, то общество в моей стране так же, как и я, – способно выздороветь. И мне стало интересно продолжить просмотр.

Затолочные уложили меня на диван, за неимением стойки под внутривенную систему закрепили на грифе контрабаса полиэтиленовый мешок, в котором находилась бутылка с «Митоксантроном», и Лиза мастерски воткнула иглу мне в вену.

Потом мы пили чай, а вечером был джаз. И много еще было хорошего, плохого, разного. Одним словом – жизнь.

23. Профессор Новик. (Bbm)

11 июля 2011 года светило медицины профессор Андрей Аркадьевич Новик ушел из земной жизни, оставив миру пример достоинства, мужественности и служения людям. Работая всегда, наставляя своих учеников, спасая обреченных, открывая новые методы лечения, выдвигая отечественную медицину на передовые позиции в лечении тяжелых заболеваний, он быстро сгорел сам.

Больные не могли знать в момент встреч с профессором, что их лечит умирающий человек. Даже самые близкие ему люди не знали, что у Андрея Аркадьевича рак желудка. Он работал на износ до самого конца. А когда после химиотерапии болезнь дала рецидив, и стало ясно, что ничего поделать уже нельзя, он ушел красиво и с достоинством. Прожив недолгую жизнь длинною в пятьдесят девять лет, он сумел, как истинный творец, украсить ее своими выдающимися достижениями.

Вот как пишут о его уходе в книге «Воспоминания о Андрее Аркадьевиче Новике» его близкие друзья, братья Константин и Сергей Жоголевы:

«16–17 июня состоялась юбилейная конференция, посвященная 175-летию кафедры факультетской терапии им. С П. Боткина. Андрей Аркадьевич приехал в Петербург, но из-за прогрессирующей болезни не смог принять участия в конференции, так как не хотел никому показываться больным, и отменил свой доклад. Жить ему оставалось считанные дни.

Поражает мужество этого человека и его поистине великий уход, который потряс всех знавших его людей. 10 июля он по телефону твердым голосом давал указания своим сотрудникам в московской клинике, как лечить поступивших в отделение тяжелых гематологических больных, а утром следующего дня его не стало.

Андрей оставил подробный сценарий траурной церемонии своих похорон. В соответствии с его волей, при открытии панихиды нами было оглашено его прощальное письмо «Вступительное слово виновника события», написанное Андреем незадолго до кончины.

В своей речи на собственных похоронах Андрей со свойственной ему тонкой иронией поблагодарил всех, кто, несмотря на разгар отпускного периода и дачного сезона, нашел время прийти попрощаться с ним, высказал слова благодарности своим близким, особенно маме и брату, друзьям, соратникам, коллегам, учителям, своей Альма-матер и родной кафедре и попрощался со всеми.

Поражают светлый ум, ясность и четкость мысли, сохраненные до последних мгновений существования, спокойствие и сила духа, выдержка и мужество человека, сознающего свой скорый уход!

В режущем слух прошедшем времени Андрей говорит о себе, что прожил «Счастливую жизнь» и подводит ее итоги. Главной своей заслугой он считает то, что ему удалось продлить жизнь и облегчить страдания другим людям.

Он отказался от положенных ему воинских почестей и оружейных салютов, – он был не просто полковником медицинской службы запаса, а прежде всего, врачом, ученым, ценителем прекрасного, и вместо ружейной пальбы у его гроба, по его просьбе, звучали вечные звуки классической музыки его любимых произведений в исполнении молодых музыкантов, выпускников и студентов консерватории».

«Давай помолчим о женщинах»

1.

Что на твоем лице?

Покой или ненависть?

Любовь или готовность?

Что на твоем лице?

Что в твоем сердце?

Ярость или преданность?

Воины ценят верность.

Воины ценят верность.

2.

И не дадим дорого,

Мы за любовь девушки.

Но за любовь женщины,

Жизнь – за любовь женщины.

Только бы сны вещие,

В них пусть снега вешние,

Просьбы то не грешные,

И ничего вечного.

3.

Что до женской жестокости —

Гнить без славы во поле нам,

Это ли путь воина?

Может и путь воина.

Будет трубить в трубы вам.

Бить в барабан надо ли?

Не хвалиться победами,

Мне без любви женщины.

Припев:

Давай помолчим о женщинах,

Мы так ценим молчание,

Ничто не случится нечаянно,

Давай помолчим о женщинах.

24. (Db)

– Так что же сейчас?! – Воскликнет мой нетерпеливый читатель!

И будет прав, потому что нельзя так бестактно затягивать интригу.

Через год после трансплантации, увидев трамвай с открытыми дверями, я поспешил запрыгнуть в него и побежал… Только подбегая к трамвайной остановке, я осознал, что бегу. И от этого осознания я был готов бежать дальше и дальше, мимо самого трамвая и еще дальше по дороге, туда, где она исчезает за линией горизонта и даже еще дальше, до самого того «крайнего края», который я много раз предполагал в своей жизни. Бежал, что бы обогнать его, и крикнуть, обернувшись: «Смотри и знай, ты не "Край" и тебе это не кажется!»

Я не могу себя назвать абсолютно здоровым, как было до болезни, но и больным не могу назвать себя тоже. Все относительно, вы же знаете. Где-то по моему телу бегают мои стволовые клеточки и ищут пораженные за время долгой болезни участки. Восстановление проходит медленно, но это и ожидалось. Очень многие симптомы болезни прошли, и в будущее я смотрю с оптимизмом, как смотрел в восемнадцать лет. Обострений больше нет, у меня не сводит мышцы, и работают все органы. Я играю двухчасовые концерты, а после сижу с друзьями в баре и глубоко за полночь возвращаюсь домой. Совсем недавно это показалось бы мне фантастикой. Я все также придумываю песни, но только без страха за то, что никогда не исполню их на сцене.

А еще я знаю, что жизнь наступает не завтра, а в этот самый момент. Сейчас. Что к людям нужно идти сегодня. Идти к ним по одной простой причине – всякое равнодушие к окружающим, является в первую очередь, равнодушием к себе. Знаю, что Бог не в церквях, что Он здесь, во мне. Что любовь не под одеялом с женщиной, не между мной и ней, а в нас, и в том, что мы можем делиться этим самым Богом. Что любовь не в успехе, а успех в любви. Как не музыка для нот, а ноты для музыки.

По-моему, неплохо для неизлечимого больного, не так ли?

Что сказать напоследок?

Думаю, уместной будет еще одна маленькая история, пропитанная банальностью, как и все в этой книжке…

Когда я в юности занимался у Ришата, иногда, в конце тренировки он давал забавное задание. На деревянном полу мелом чертился круг. Правила были простые. Один человек входил в него, трое становились по периметру. Задача троих была – выбить обороняющегося из круга. Задача обороняющегося – как можно дольше в этом круге продержаться.

Кто-то вылетал из круга через несколько секунд после начала боя. Некоторых вытаскивали за ноги под общий хохот присутствующих. А кто-то бился до самого крайнего края.

Что? Ты устал? Болен? Тебя предали? Не по правилам? Страшно?

Нет, дружище, это тебе кажется. Просто подошла твоя очередь входить в круг.

«Океан»

1.

Я пинг – понговый шар,

Прыгнул, за борт упал,

И сегодня узнал,

Как велик океан.

Кораблями играл,

Города ты смывал,

Континенты смещал,

Жизнь и смерть раздавал,

Я сильней не встречал,

Никого, Океан.

Я болван, я чудак,

Я есть сущий пустяк,

И тебе, вышло так —

Не соперник, не враг.

Утонуть не боюсь,

Никогда не сдаюсь.

2.

Я другим игрокам,

На забаву был дан,

Но увидел как ты

Одинок, Океан,

Одинок и суров,

Ты, мой друг, Океан.

Бурей не побороть,

Соль разъест мою плоть.

Вспоминай обо мне,

Танец мой на волне.

Хохотали киты

Улыбнись же и ты.

Припев:

Хей!

Удержать меня сумей,

И о скалы бей сильней,

Нет затеи веселей!

Хей!

Разгоняй волной своей,

Ни о чем не сожалей!

В южных водах обогрей!

Эпилог. Музыкантам

Тебя будет гнать одиночество.

Ты будешь менять города, людей, зубные щетки, но его поменять, ты не сможешь.

Оно будет смотреть в космос прямо из центра твоей души, где соединяется с одиночествами других людей, окружающих тебя. Ты не можешь этого объяснить словами, но чувствуешь их. Даже когда вокруг все смеются, ты видишь, как это смеются одиночества. И, улыбаясь тихой улыбкой в ответ, знаешь – ты избранный, ты можешь помочь им. Нужно только взять инструмент в руки и превратить все это в музыку, которую услышит сам Бог. И лучшие звуки, которые ты издашь, звуки, вызывающие благодарность в сердцах людей, будут рождаться на самом дне твоего одиночества. Потому, что только так они станут музыкой – твоей молитвой за всех.

Примечания

1

Мелкокалиберное ружье. – Прим. ред.

2

Скоростной спуск с гор на лыжах по заданному сложному маршруту. – Прим. ред.

Content

Влад Колчин
Музыка как шанс. Победить рассеянный склероз

Здравствуй, Человек!

1. Не мы такие, жизнь такая, вертеться надо. (С)

2. Уфа. (Am)

3. Женский вопрос. (G)

4. Училище. (Em)

5. Как я не подходил к воинской службе. (F)

6. Пруха. (Dm)

7. Питер.(D)

«Жители дождевого района»

8. Дефолт. (Вm)

9. Злата. (Gm)

«Я выбираю любовь»

10. Первый звонок. (Bb)

«Бродячая любовь»

11. Неуправляемые финансовы потоки. (А)

12. Джерри. (F#m)

13. Бюст из мраморной крошки. (Eb)

«Не мой вальс»

14. Обострение за обострением. (Cm)

15. Диагноз. (Б)

«Ангелы не спят»

16. Вовка и лес. (C#m)

17. Одиночество. (Ab)

«Разве не ясно?»

«Так рождается песня»

18. Бремя чужой славы. (Fm)

19. «Собака лает, караван идет». (B)

«Этюд»

«Не спеши меня судить»

20. «Случайные совпадениия». (Gbm)

21. Трансплантация. (Ebm)

22. Возвращение. (Gb)

23. Профессор Новик. (Bbm)

«Давай помолчим о женщинах»

24. (Db)

«Океан»

Эпилог. Музыкантам

Примечания