Светлана Багдерина

Весёлый лес

– К-кабуча…

– Ой…

– Грета! Немедленно перестань меня хватать – я щекотки боюсь! И не наступай на пятки!

– А я думала, это корни…

– Причем тут корни?! Какие корни, пень горелый?!

– Которые в земле растут, вот какие! Потому что я носом в ствол стою! Деревянный! Если ты только корой замшелой не покрылся! И больно мне надо тебя… щекотать!

– ОЙ… А кто тогда мне?…

– ОЙ. Это ты, что ли, фей? А я думал… Кхм… Э-э-э… И вовсе я никого… не трогал! Тебе… в темноте померещилось! И вообще – откуда ты тут взялся? А Изабелла где?… Изабелла? Изабелла! Стой у своего дерева, не двигайся! Сейчас я тебя спасу!

– К твоему драгоценному сведению, меня зовут Грета Анна Николь Жюли Шарман, если ты еще помнишь! И свои дурацкие спасения можешь оставить при себе!

Чего было больше в голосе дочки бондаря – ехидства или горечи – сказать не смогла бы даже она сама.

– Гре…та?… – пораженно выдавил дровосек. – А тебя-то еще… откуда… прине… Погодите, чего вы мне голову морочите?! Где мы?! И если это Грета, то… где Изабелла? Изабелла!

– Агафон?… Агафон?… – почудилось, или пролетавший мимо ветер принес глухой вскрик?

– Что? – грянул дружный дуэт.

– Изабелла?! Ты где?! – радостно выкликнул лесоруб.

– Я… не знаю, где я! – испуганный голос принцессы еле долетел откуда-то снизу, будто из глубокого погреба. – Тут темно… и стены кругом… и я… не могу найти выхода… И тут такое амбре!..

– Большое? – обеспокоенно уточнил дровосек. – Не заходи в него, вдруг там опасно! И продолжай говорить – мы тебя сейчас найдем!

– Не знаю, как у вас в стране Костей, а у всех остальных амбре – это… а-а-а-а-а-а-а!!!.. гадость!!!.. тьфу!!!

– Изабелла!!!

– Кабуча!!!

– Фей, свет давай, свет!!! – пришла светлая мысль в голову лесорубу.

– Сам знаю! – огрызнулся маг, и тут же светящаяся красным горошина вырвалась из его ладоней, фукнула, пшикнула, раздулась до размеров яблока… лопнула и погасла.

– Кабуча…

– Палочку используй! – выкрикнула Грета.

– Сейчас… найду… сейчас… сейчас… куда же я ее…

– Изабелла, как ты?! Где ты?! Здесь нет ничего страшного! – проорал дровосек, и тут же, точно для подтверждения его слов, вокруг что-то затрещало, захрустело, заскрипело, заухало…

– Пока вы там возитесь, меня уже сто раз могли бы сожрать какие-нибудь дикие звери или чудовища! – донесся уже не столько испуганный, сколько возмущенный голос принцессы.

– Подавились бы, – апокалиптическим эхом предрекла откуда-то справа Грета.

– А из амбара там… у тебя… никто не выходит? – сконфуженно попытался сменить тему светской беседы лесоруб.

– Из какого амбара?

– Большой который! С тобой рядом!

– Кроме вони – ничего! – гневно выкрикнула принцесса и закашлялась. – Так и скажи, что смерти моей хочешь и наследства! Но потерпи, уж немного мне, бедняжке, осталось…

– Да я!.. Да ты!.. Фей, какого дрына?!

– Погодите, я сейчас… – пробормотал студиозус, нащупал, наконец, и яростно вырвал из кармана вместе с куском ткани завалившуюся за подкладку волшебную палочку, и тут же тьма озарилась ярчайшим серебряным светом. Люди ойкнули, отшатнулись и, ослепленные, торопливо прикрыли лица руками.

– Да убери ты его – не видно ж ни кренделя! – прорычал лесоруб, неистово растирая кулаками глаза.

– Не нравится – зажигай свой! – хмуро заступился Агафон за палочку – не в последнюю очередь потому, что понятия не имел, как сделать ее огонь ярче или слабее. Через полминуты, впрочем, они смогли приоткрыть отчаянно слезящиеся очи и оглядеться – в поисках принцессы, но, главным образом, отыскивая себя.

Ни то, ни другое занятие успехом не увенчалось.

Возмущенный голос Изабеллы по-прежнему доносился из хтонических глубин, взывая к справедливости и жалуясь на непроглядный мрак, смрад и что-то мягкое, острое, колючее и жидкое под ногами и вокруг.

Вокруг же еле продравшей глаза троицы скорее предсказуемо, чем внезапно, оказался лес. Но не банальное собрание деревьев, кустарника, грибов и муравьев, так любимое художниками, влюбленными парочками и лесорубами, а то, чем по ночам мечтает стать любой городской парк, вытаптываемый, выламываемый и засоряемый безалаберными посетителями.

Покрытые лишайниками и мхами могучие стволы вековых деревьев – стоячих и уложенных на вечный покой ураганами, выбравшиеся на поверхность узловатые канаты и петли корней, спутанные, как волосы пьяницы, ветки кустов с шипами размером с мизинец, сучья, свисающие до земли, корявые, будто исковерканные подагрой пальцы, окружали притихших мгновенно людей. Высоко над головами, словно тягучий осиплый прибой, шумела крыша из не различимых снизу листьев. Светили ли сейчас звезды и луна, или ночь была темной, как в погребе, а, может, и вовсе уже настало ясное утро – определить возможности не было никакой: плотный и прочный купол черно-бурой листвы закрывал небосвод от взора людского надежно и стойко.

Это был не просто лес.

Это был…

– Веселый лес!!! Веселый лес… Веселый лес… Кабуча… Это же… это же… кабуча… полная… и многократная…

– Ну вытащит меня отсюда сегодня хоть кто-нибудь?!

– Вытащит ли нас отсюда хоть кто-нибудь хоть когда-нибудь? – болезненно скривилась физиономия школяра.

– Агафон… это правда… Веселый лес? – в состоянии, близком к тихому ужасу, прошептала Грета и отшатнулась от своего дерева, словно оно внезапно раскалилось добела.

– Веселый, веселый… ухихикаемся еще, не расстраивайся… – загробным голосом изрек чародей.

За спиной у нее что-то хрупнуло и послушно хихикнуло. Дочка бондаря ойкнула и прижалась спиной к только что покинутому стволу.

– Агафон… с-скажи, что ты… п-пошутил… ведь он… он же… д-далеко!.. Это… парк… или лес, что за городом…

– Вот именно! Выдумываете вы всё! Лес как лес! – буркнул дровосек, игнорируя бросающиеся в глаза, путающиеся под ногами и норовящие звездануть по макушке факты, подхватил с земли тяжелый сук и отважно двинулся на кусты, ощетинившиеся сухими ветками. – Изабелла! Крикни еще! Я к тебе иду!

– Да я тут кричать скоро охрипну, суженый мой! – донесся откуда-то справа и снизу голосок принцессы, приторный и едва различимый, как яд в какао.

Суженый вспыхнул растопочной берестой.

– Держись! Я уже близко! – гаркнул он и бросился напролом в густую тень между двумя замшелыми валежинами.

К его болезненному удивлению пролом оказался занят: там с комфортом расположилось целое семейство странного вида кустов. Судя по тому, как пригибались под его ударами и тут же снова вскакивали в контратаку их серебристые ветки, покрытые длинными полосатыми иглами – породнились семьи ивы и дикобраза.

Отважный Лесли закусил губу и, презрев раны, махал дубиной будто палицей, неистово круша непредвиденного противника. И едва шипастые ветки под напором в последний раз пригнулись к земле и не встали на счет «десять», он рванулся вперед, оставляя поверженному, но готовому вот-вот вскочить врагу клочья придворной одежды…

И пропал.

– Лес!!! – испуганно взвизгнула Грета.

– Идиот… под ноги поглядеть не может… – сквозь стиснутые зубы выругался Агафон и почувствовал, как палочка не хуже любого буксира потащила его вслед за крестником.

Следующим его ощущением было волшебное чувство полета. С не менее волшебным чувством приземления в полной темноте копчиком на что-то твердое, но податливое.

В ответ твердое, но податливое голосом лесоруба громко сообщило, что думает про всех магов, не способных отличить людей от батутов, в грубой форме посоветовало зажечь свет, и не очень вежливо стряхнуло наземь фея, слегка оглушенного падением и более чем слегка – тирадой.

– Изабелла! Ты где?! – закончив разговор с Агафоном, Лесли оттолкнулся от стены и сделал наугад шаг в темноту.

– Я всё еще здесь, никуда не ушла! – прозвучал уже громче и четче язвительный голос принцессы.

Студент поднялся, торопливо отер с лица жидкую вонючую грязь, снова взмахнул палочкой – и тонкий луч бледно-розового света ударил в угольную тьму над ними.

– Посветлее сделай, как наверху было, – бросил через плечо дровосек и, не дожидаясь ответа своего крестного, решительно шагнул вперед.

Чародей прошептал сначала пять шипящих фольклорных слов, потом три гортанных волшебных, и направил палочку в ту сторону, куда двинулся его подопечный.

Луч пропал совсем.

Послушался короткий стук лба, встречающегося со стеной, и не менее короткий вскрик.

– Кабуча… сейчас…

Снова быстрый шепоток, взмах…

На этот раз с кончика палочки слетела светящаяся зеленая бабочка размером с моль.

Попорхав вокруг носа студента, она перелетела на плечо лесоруба, нерешительно остановившегося у высокой стены, и с тихим смачным причавкиванием принялась поедать его шелковый дублет.

– Эй, эй!.. – ошарашенно махнул рукой дровосек – но то ли слишком голодный, то ли очень храбрый мотылек не повел и усиком. Физиономия Лесли, покрытая подсвеченной нежно-зеленым грязью, гневно перекосилась, он от души хлопнул по бабочке ладонью… Но тут же взвыл и отдернул руку, будто припечатал выпавший из костра уголек.

– Сейчас уберу… погоди… – смущенно пробормотал студиозус, прошептал, старательно артикулируя, еще несколько слов… И воздух мгновенно заполнился и заиграл десятками и сотнями родственников настырной моли. И у всех первым пунктом меню стоял дублет агафонова крестника.

– Какого лешего!!!..

– Какая прелесть…

В зыбкий круг призрачного изумрудного света вступила принцесса.

– Агафон, ты им определенно нравишься, – невозмутимо заметила она.

– Я?… – моргая, уставился на нее студент – но взгляд Изабеллы покоился на дровосеке.

– Я? – эхом повторил Лес и растерянно повернул к предмету страсти измазанную бурой жижей физиономию.

– Ну должен же ты нравиться хоть кому-то… – еле слышно пробормотала Изабелла, оглянулась по сторонам, со все возрастающим смятением осматривая высвечиваемые мотыльками стены с их обвалившейся кладкой, пронзенной кривыми корнями деревьев, пол, покрытый слоем зловонной грязи, из которой тут и там торчали то ли кости, то ли обломки архитектурных украшений…

– Это… не дворец, – нервно кусая губу, прошептала она, не веря своим глазам. – Может, это где-то в городе?

– В лесу, – быстро подсказал дровосек. – А это, наверное, какой-то…

Договорить он не успел: над их головами раздался утробный хохот, шум точно от внезапного ливня или ветра, и тут же за ними – треск веток и разрываемой ткани, словно кто-то ломился через ожившие после визита Лесли кусты. И в следующий миг на плечи лесоруба, распугивая в разные стороны мотыльков и Агафона с принцессой, низверглось нечто, при ближайшем рассмотрении, ощупывании и выслушивании оказавшееся Гретой.

– Там… что-то как загомонит… как загогочет… – трясущимся тонким голоском просипела она.

– Филин. И ветер.

Дровосек смерил односельчанку при свете единственного оставшегося мотылька уничижительным взглядом и отер рукавом заново покрывший его лицо слой вонькой грязи.

– Да что я – филина от ветра не отличу!

– Агафон, – взяв себя в руки, размеренным тоном, словно на светском рауте, а не в наполненной грязью яме, проговорила ее высочество. – Прежде чем мы пойдем искать тетушку Жаки, изволь представить мне этих людей. Я вижу, ты их знаешь. Они живут в этом лесу?

– Я… я… – растерянно открыл было рот чародей, но Лесли, привыкший за вечер к новому имени, быстро перехватил инициативу.

– Э-э-э… – глубокомысленным басом сообщил он.

– Мы… – сконфуженно пискнула Грета.

– Это… – закончил объяснение студиозус.

– А еще конкретней? – ласково вопросила Изабелла, с молоком матери впитавшая правило, что король должен оставаться королем даже в хлеву.

– Это… один добрый волшебник. Когда получается, – нашелся первым дровосек. – Он… тут…

– Живет, – саркастично подсказал маг.

– Да, точно! – с облегчением закивал жених принцессы. – Живет… неподалеку… и… и услышал… как мы переговаривались… с тобой…

– А девушка? Они вместе?

– Да! – выпалил дровосек. – Ты не подумай – я ее не знаю! Мы раньше никогда не встречались! Она… его… эта…

– Жена? – предположила Изабелла, подходя поближе к незнакомке.

Та презрительно фыркнула.

– Ученица! – сам не зная почему, брякнул Лесли.

– Как это, должно быть, интересно – быть ученицей лесного чародея, – вежливо проговорила принцесса.

– Уж-жасно… – выдавила Грета, – интересно.

За спиной королевской дочки раздался тяжелый вздох.

– Отчего такая грусть, волшебник? – подняла бровки домиком и повернулась вполоборота Изабелла. – Или она нерадива и неспособна?

– Какая грусть? – непонимающе нахмурился волшебник, повернулся в сторону вздоха, который тоже услышал…

И замер.

Глаза его, даже почти полностью выкатившись из орбит, не могли даже начать соперничать с размером тех глаз, со взглядом которых он встретился.

Огромные желтые очи моргнули, на мгновение исчезнув, а через секунду мрак шевельнулся и слепился в тупую, покрытую короткими толстыми шипами поверх роговых пластин морду. В следующий миг потерявшиеся было глаза появились вновь, а вместе с ним – комплект желтых, с палец, клыков, которых хватило бы на целое стадо крокодилов.

Агафон ойкнул и шарахнулся назад, столкнувшись с принцессой. Та оглянулась, прерывая одностороннюю беседу с насупленной Гретой…

Монстр пригнулся для прыжка и утробно зарычал.

И в то же мгновение дочь бондаря и дочь короля нашли единственный адекватный, хоть и не очень эквивалентный, ответ.

Они завизжали.

Ошеломленный хищник подавился собственным рыком, тряхнул башкой, непроизвольно отступил на шаг – и тут спохватился Агафон. Одним стремительным движением он выставил палочку вперед, выкрикивая короткое хлесткое слово, и из ее кончика вырвались и ударили зверю прямо в нос крошечные серебряные звездочки. В следующее мгновение целое их облако окутало коконом застигнутое врасплох чудище, и оно затрясло башкой, подвывая дурным голосом, метнулось направо, налево, сталкиваясь со стенами и, в конце концов, потеряв аппетит, кинулось обратно во тьму.

Сбитый с толку студент, тупо моргая и вспоминая верный триггер для парализующего заклинания, разочарованно смотрел ему вслед. Зато на других людей световое шоу с участием редких животных произвело совсем иное впечатление.

– П-потрясающе… – только и смогла просипеть ее высочество.

– Кто… это… был? – хрипло прошептала Грета.

– Хоть к-кто… П-повезло ему… что в-вовремя… уб-брался! – дровосек мужественно выглянул из-за ее плеча и выставил вперед челюсть.

Агафон скосил глаза. Челюсть в руках его подопечного явно принадлежала неизвестному натуралистам Белого Света животному и была размером с половину тележного колеса.

– Где ты это взял? – указал школяр на кость, часто усаженную зубками величиной со стакан.

Лес увидел, что он держит в руках, и моментально разжал пальцы.

– Н-на земле… в-валялось…

– Эта тварь их в лесу ловит и сюда кушать приносит, – резонно объяснила находку жениха принцесса, степенно кивнула в подтверждение своих слов и тихо упала в обморок.

– Изабелла!.. – бросился к ней Лесли.

– Р-раз…м-мазня г-городская! – гордо вскинула голову дочка бондаря и тяжело навалилась на стену ямы. – Ч-что т-теперь б-будет… со з-зверем?

– Превратится в мышь, – то ли снисходительно, то ли нервно двинул плечом его премудрие и вполголоса добавил: – Надеюсь.

– А-а… – успокоенно кивнула Грета и с чистой совестью медленно сползла по стене, выбивая зубами чечетку.

Агафон отважно сделал пару шагов в обжитый монстром тоннель, но не увидел и следов серебряного свечения. Прислушался – но было тихо. Может, зверюга и впрямь обернулась чем-нибудь до приторности сладким и милым, вроде котенка с бантом, или кролика, или морской свинки? Зная стиль палочки, он бы не удивился.

Для гарантии волшебник постоял, вслушиваясь и вглядываясь еще с минуту, но кроме шума ветра в листве над головой, нескладного причитания Лесли над медленно приходящей в чувства невестой и сердитого сопения в их сторону Греты других звуков не было.

Или было?… Почудилось ему в прибойном шорохе листьев, или кто-то действительно выкрикнул имя принцессы?

Дочка бондаря перестала пыхтеть и сверлить коварного изменщика взглядом и настороженно вскинула голову.

– Кто-то звал меня? – пробормотала Изабелла и попыталась встать.

– Да кому там?… – ревниво нахмурился Лесли.

– Нет, мне тоже показалось, что звали! – подтвердила Грета, из двух параллельных игр «уязви соперницу» и «насоли изменщику» выбирая пока вторую.

– Может, это тетушка?! – радостно подскочила дочь короля, поднялась на цыпочки, обратив лицо к невидимой листве, приложила ладони рупором ко рту и изо всех сил выкрикнула:

– Тетушка Жаки!!! Тетушка Жаки!!! Мы здесь!!!

– …ду!.. – донесло ветром.

– Что она сказала?

– Обозвать тебя хотела? – невинно закатив к небу глазки, предположила Грета.

– Как? – непонимающе воззрилась на новую знакомицу принцесса.

– Даже не могу предположить, – развела руками девушка. Зато одно предположение закралось в голову королевской дочери.

– Ты хотела сказать, что…

И тут за их спинами раздался низкий рокочущий звук – словно отдаленный камнепад прошел. Люди обернулись – и застыли. Из непроглядной тьмы подземного хода на них холодными желтыми глазами глядело существо. И что-то подсказывало интуиции Агафона, что он с ним недавно встречался.

То ли шелковистый розовый мех, покрывающий чудовище плотным волнистым ковром, наводил его на эту мысль. То ли золотые шипы на тупой морде, украшенной серебристой эмалью. То ли цветочный орнамент по краям длинных заячьих ушей. То ли атласный голубой бант на шее. То ли алмазные клыки.

И по глазам его, обведенным сердечками, выложенными из стразиков, видно было, что ретироваться иначе как с добычей на этот раз зверь не собирался.

Новая порция оглушительного визга вырвалась в ночь – но с изменением имиджа чудище то ли оглохло, то ли стало неуязвимо для женского вокала: оно растянуло окаймленные розовым блеском губы в подобии ухмылки и прыгнуло на Грету.

Но в то же мгновение сверху на зверя свалился еще один человек – с мечом в одной руке и кинжалом в другой. И, в отличие от Лесли и его ископаемой челюсти, он очень хорошо знал, как использовать свое оружие.

Через минуту с монстром было покончено: розовая туша обмякла и замерла с мечом, всаженным в шею почти по рукоятку, и их спаситель опустился на землю рядом, тяжело дыша и утирая со лба кровь. Люди, беспомощно прижавшиеся к стенам во время схватки, шагнули к незнакомцу, и тут при свете слетевшихся откуда ни возьмись на розовый шелк сияющих мотыльков Агафон и Лесли увидели его лицо и остановились.

– Ты?… – настороженно сузились глаза дровосека а руки невольно сжались в кулаки. – Откуда ты тут взялся?

– Мимо проходил, – усмехнулся герой вечера, поднялся на ноги и преклонил колено перед удивленной Изабеллой. – Ваше высочество, разрешите представиться. Шевалье Люсьен де Шене.

Ценой немалых усилий и спины лесоруба, безнадежно запачканной ногами дам, спасателям пропавших тетушек выбраться наружу удалось. Но на этом их успехи закончились: куда теперь идти, понятно не было всё равно.

– Если бы хоть было видно звезды или луну, можно было бы сориентироваться по сторонам света… – шевалье растерянно оглядел шелестящий невидимой листвой иссиня-черный мрак над их головами.

– Ну и узнал бы ты, где восток, а где нет, – неприязненно покосился на него Лесли. – И что дальше? Где нам искать тетушку Жаки?

– Для тебя она – герцогиня де Туазо, любезный Агафон, – прохладно осадила суженого принцесса. – Не думаю, что за столь короткий период вашего знакомства тебе был дан повод для неуместной фамильярности.

Даже при свете единственного верного мотылька было видно, как уязвленный лесоруб покраснел, а Грета удовлетворенно усмехнулась.

– Погодите, у нас же есть волшебник! – не показывая виду, что заметил хоть какие-то признаки почти семейной сцены, воскликнул де Шене. – Вы же говорили, что он здесь живет! А это значит, что ему известна здесь каждая… э-э-э… тропинка?…

Дворянин осекся и неуверенно осмотрелся по сторонам еще раз: то, что этому лесу было знакомо такое понятие, как тропинка, он сомневался с момента своего здесь появления.

– Кстати, волшебник, ты и твоя ученица мне не представились, – спохватилась принцесса, выпрямилась величественно, скрестила на груди исцарапанные руки и надменно задрала вымазанный бурой жижей подбородок.

– Ты нам с… ученицей… кстати, тоже, – не остался в долгу Агафон.

– Да как ты смеешь!.. – захлебнулась возмущением Изабелла.

– Нормально, – огрызнулся школяр и сжал губы.

Вдобавок к Веселому лесу, срабатывающей как попало магии, нападающим на него кровожадным монстрам, неизвестно откуда (и самое главное, неизвестно, зачем) взявшемуся де Шене и сплошным обидам и недомолвкам со всех сторон, эта патлатая коза в короне еще будет тут командовать!

Если бы принцесса надулась еще больше, она бы взлетела.

– Да будет тебе известно, что ты удостоился чести разговаривать с самой Изабеллой Пышноволосой, дочерью короля Луи Второго!

В ответ чародей хотел сделать удивленное лицо и спросить «Когда?», или уточнить «Изабеллой Лохматой, ты хотела сказать?», но нечаянно глянул на побагровевшую от гнева физиономию крестника и решил удачу не испытывать.

– Теперь известно, – нейтрально проговорил он.

– И обращаясь ко мне, извольте все называть меня «ваше высочество» и на вы! Тебя, Агафон, это тоже касается – ты мне пока никто!

Оба Агафона синхронно кивнули, хоть и с разными чувствами.

– Ну, и чего ты молчишь, маг? – нетерпеливо притопнула ногой ее высочество. – Представляйся!

– Представляете, ваше высочество, это у нас Грета! – студиозус мотнул головой в сторону девушки, чей замурзанный лик был мрачнее Веселого леса. – Будущая ведьма, кстати. Если всё пойдет как сейчас. И очень злая. А еще у нее память хорошая. Мое же имя непосвященному в таинства магии ничего не скажет, но я его не скрываю. Агафоникус Великолепный к вашим услугам, оплата почасовая, принцессам наценки. А живу я здесь, раз уж речь про это зашла, не так давно. Минут тридцать. Поэтому нечего на меня так смотреть. И единственная тропинка, местонахождение которой я желал бы узнать – это та, что ведет отсюда и как можно скорей. Вопросы имеются? Ваше высочество.

– Но почему – отсюда? – опережая принцессу, спросил Люсьен.

– Потому что это – Веселый лес, к твоему сведению, вот почему! – неожиданно для самого себя, растеряв напускную невозмутимость, в первый раз за весь вечер на лоне природы взорвался маг. – Если ты этого еще не понял! Слепоглухонемой идиот осознал бы, где находится, и был бы уже на полпути к выходу еще час назад!!! Почему!!! А он еще спрашивает – почему!!!..

– Веселый… – эхом повторил дворянин, ошеломленный всплеском эмоций человека, которого еще несколько минут назад считал столпом надежности и стабильности. – Но… это ведь сказка?… Предание?… Небыль?… Его же нет на самом деле? Вернее, он есть, конечно, но всех этих страшилок, что про него рассказывают…

Школяр скроил постную мину и возвел очи горе.

– Меня всегда интересовало, как правильно называется человек, который отрицает то, что лежит перед его носом. Оказывается – Люсьен де Шене.

– Если это был намек… – насупился юноша.

– Да нет, что ты, – скривились губы Агафона. – Почему же намек?

– Шевалье, волшебник, – сердито прикрикнула принцесса, – я требую, чтобы вы немедленно прекратили оскорблять мой слух своими препирательствами и принялись думать, где в этом омерзительном месте может находиться моя тетя! Иначе зачем вы все здесь нужны?!

– А чего тут думать? – покосившись на крестника, проглотил вертевшиеся на языке слова и усмехнулся студент. – Козе понятно, что герцогиня сейчас в замке Гавара.

– Гавара?…

– Гавара?!

– А разве он есть?…

– А разве он жив?…

– А разве…

– Но почему?…

– Но зачем?!

Агафон устало опустил плечи.

– Ну чего вы все ко мне привязались… Почему, зачем… Не знаю я, и знать не хочу ни почему, ни зачем! Объясняю на пальцах концепцию моих мыслеперемещений. В последний раз. Герцогиня и Гавар – в одной стороне. Значит всем нормальным людям – в строну противоположную. Меньше знаешь – дольше спишь, как говорит Шарлемань Семнадцатый.

– А, может… колдун… жениться захотел? – неуверенно предположил лесоруб.

– Но она замужем, – растерянно прошептала Изабелла, подавленная перспективой бедной тети Жаки породниться с самым легендарным магом королевства, именем которого пугали детей уже несколько поколений шантоньцев.

– Ну значит, она сообщит ему об этом, и он поищет себе кого-нибудь другого, – жизнерадостно ухватился студент за открывшийся факт. – А мы сейчас дружно соберемся и пойдем искать дорогу домой. Кто со мной?

– Я иду в замок, – нахмурился де Шене.

– Я тоже! – пылко воскликнула Изабелла.

– И я! – двинулся вперед Лесли с таким видом, будто ее высочество изъявила желание идти не в лапы колдуну, а под венец с соперником.

– И я в замок пойду, – хмуро процедила Грета, старательно не глядя на односельчанина.

– Что?… Да вы… Вы… вы… вы все… – начал было его премудрие, но умолк, не находя нужных слов.

Как объяснить, что вода мокрая, камень твердый, а огонь – горячий? Как объяснить людям в здравом уме, что идти к Гавару, к самому Гавару, которого боятся не только шантоньские дети, но и шантоньская профессура – идиотизм в последней степени, после которой уже не будет ничего по причине преждевременной кончины носителя сего страшного заболевания? Как рассказать, что ни один маг, по пьяной лавочке или по зову сердца[1] отважившийся войти в дебри Веселого леса, не вернулся? Как сообщить, что Веселый лес и Гавар – не сказки и не игрушки вздорным принцессам, ревнивым крестьянкам и тупым рыцарям – настоящим и самозваным?

Высшие силы, ну почему я всегда должен быть единственным нормальным человеком в любой компании, и всегда в меньшинстве?! Ну что тут такого головоломного и непостижимого – отправиться домой и спокойно подождать развития событий в безопасности привычного мира?!

А с другой стороны, кто их держит? Пусть идут. Если им так хочется. Куда угодно. Хоть к Гавару, хоть в замок, хоть к лешему в гости, да хоть к самому царю Костею! А я сейчас развернусь, и… и… и…

И?…

Агафон окинул тоскливым взглядом обступившие его кусты с шипами монстров, за которыми, наверняка, скрывались монстры с шипами кустов, и с зубами, разумеется, тоже; груды валежника высотой с забор, почти материальный мрак – не иначе как с человекоядными наклонностями, притаившийся в засаде за чахлым и дрожащим, как его коленки, кругом волшебного света…

И сдулся.

И сдался.

– Наивные, – хмуро и решительно сообщил он, хотя трясущаяся как осиновый лист душа его рвалась и стремилась прочь. – Без руководства дипломированного чародея вам не пройти тут и десяти метров. Слушайтесь меня – и всё будет хорошо.[2]

– И… что нам теперь делать? – пискнула бледная, как луна, Грета.

Агафон задумался на несколько мгновений, снова пришел к выводу, что других вариантов нет, и обреченно выдохнул:

– Спускаться обратно в яму.

– Но…

– Зачем?

– Но там же жил…

– А если их там еще…

– Обеспечение безопасности продвижения возложим на шевалье как на самого опытного борца с подземными монстрами, – с видом полководца во главе стотысячной армии студент сурово ткнул пальцем в грудь дворянину. – А Лес у нас будет позади…

Он прикусил язык, смешался, закашлялся под горящим взором крестника, но быстро нашелся и бодро продолжил:

– Лес у нас будет позади, неизвестно кто там и что, а самое главное, когда. Поэтому приглядывать за тылом будет царевич. Женщины как самые бестолковые… в смысле, от них там толку никакого не будет, – спешно поправился школяр под вспыхнувшими возмущением взглядами девиц, – держатся в середине. А в самом центре нахожусь я – как ценнейший член экспедиции. Всё понятно?

– Нет, не всё! – выпятила нижнюю губу и опасно прищурила глаза Изабелла. – Мне не понятно, на каком основании какой-то… Афанасиус…

– Агафоникус, – шелковым голоском поправил маг.

– Не имеет значения! – гордо фыркнула ее высочество. – Так вот, мне даже не интересно – мне любопытно, на каком основании он принялся указывать, что должна делать и где стоять я?

– На том… На том, ваше высочество… что через завалы и кусты мы не пройдем, а яма эта – не просто пещера или логово, а подземный ход, и вести он должен к замку, потому что больше ему вести некуда! – подался вперед маг.

– Перед тем, как распоряжаться, ты должен был доложить свои соображения мне, а уж я бы приняла решение… – встретила его нос к носу принцесса, и глаза ее свернули упрямым огнем.

– И какое же решение ты бы приняла?

– Да хоть какое, кроме твоего! И обращайся ко мне на «вы»!

– Это почему?!

– Что – почему?!

– И то, и другое – почему!

– А и то, и другое потому…

– Извините, что осмеливаюсь прервать вашу ученую дискуссию, – на молниеносно разгорающийся костер ссоры пролился вдруг поток учтивой речи, – но предложение волшебника разумно, ваше высочество. А дельная мысль голову не выбирает. В лесу королей нет, как любил говаривать мой отец.

Изабелла, пунцовая от ярости, хватанула ртом воздух, собирая запал для мегатонного взрыва, но вдруг осеклась, словно налетела на невидимую стену.

– Я… я… – прерывисто дыша, но уже не давая воли той буре эмоций, что захлестывали ее еще секунду назад, проговорила она и вдруг повернулась к примолкшему справа Лесли.

– Ты тоже думаешь, что это хороший план?

– Я… Да. Нет. То есть, я хотел сказать, что если бы при мне был мой любимый топор…

– Боевой топор и топор лесоруба – не одно и тоже, ваше высочество, – учтиво склонил голову де Шене. – Боюсь, в этом лесу пользы от него всё равно не было бы никакой.

– Да я как раз про такой топор и… и…

Дойдя до различий в топорах, дровосек вспомнил, с кем говорит и про что, и окончательно растерял те немногие слова, что удалось собрать под свои знамена.

Изабелла дернула губой, отвернулась и произнесла, обращаясь к Агафону:

– Я одобряю твой план действий, маг. Ну, разумеется, с поправкой на то, что самый ценный член экспедиции это не ты.

И она вскинула на студиозуса брызнувший ледяными искрами взгляд: попробуй, возрази. Его премудрие вздохнул, философски пожал плечами и согласно кивнул.

– Хорошо. А теперь, когда наиважнейший момент был так удачно выяснен, нам уже можно идти выручать герцогиню? Ваше высочество?

Путешествие по заброшенному подземному ходу четверки отважных и одного к ним примкнувшего продолжалось третий час.

Острый страх встречи с родственниками, конкурентами или соседями убиенного монстра постепенно сменился приглушенной настороженностью перед неизвестностью. Та, в свою очередь – тупым раздражением длинным тоннелем, в котором не происходило ничего интереснее эвакуации мокриц и пауков при приближении их компании. А закончилось всё на четвертом часу пути резким приступом клаустрофобии, осложненном желанием получить хлеба и зрелищ.

И первого – гораздо больше, чем второго.

– Подумать только… – печально пробормотала принцесса, нарушая молчание, длившееся едва ли не с момента их спуска в подземелье. – На обручальном пиру подавали столько всего аппетитного – пальчики проглотишь, как говорит Шарлемань Семнадцатый… а я съела всего три пирожных. Ну можно быть такой недальновидной дурой, а?

Унылая песнь страдающего пустотой желудка прозвучала подтверждением ее словам.

Агафон, у которого единственным блюдом в меню дня была бутылка красного, понимающе вздохнул, сглотнул голодную слюну и еще раз оглядел обстановку, открывавшуюся в свете мечущегося над их головами мотылька. Жадными щупальцами свисающие со сводов корни, рваные занавеси из паутины, заплесневелые потеки на щербатой темно-красной кладке, покрытые странной белой грязью широкие камни пола под ногами – и никакой еды. Даже мышей и крыс – неизбежных спутников подземелий – здесь отчего-то не было.[3]

– Хоть бы еще один монстр встретился, что ли… – вздохнул шевалье.

– Погеройствовать охота? – ревниво буркнул лесоруб.

– Нет, поесть, – чистосердечно признался де Шене.

Давно презрев выданную на-гора студиозусом диспозицию, Лесли важно шествовал рядом с принцессой в первом ряду, усиленно делая вид, что идет в полуметре от нее только потому, что сам так захотел.

– Ты тоже не поужинал? – сочувственно спросила Грета дворянина, показательно игнорируя принцессу и ее жениха.

– Добавь к этому «не позавтракал и не пообедал» – и будешь права как никогда, о прекрасная ведьмочка, – улыбнулся галантно де Шене.

– А кстати, шевалье, – встрепенулась Изабелла. – Тебе не кажется, что за тобой остался должок?

– За мной, ваше высочество? – удивленно переспросил Люсьен.

– Да. История о том, как ты здесь оказался. Я полагаю, она должна быть не менее любопытна, чем загадочна.

Де Шене стушевался, промычал что-то нечленораздельное себе под нос, и настороженно замолк.

– Я не расслышала! – повелительно возвысила голос дочь короля. – Говори громче! Если, конечно, от недоедания ты не растерял последние силы.

– Я попал сюда через дыру в воздухе, открытую тем… существом… в оранжерее, – сосредоточенно глядя перед собой, неохотно повторил Люсьен.

– Удивительно, как только вместе со мной туда не пролезла половина всех придворных. Вот был бы балаган тут сейчас… – криво усмехнулась Изабелла, подумала о чем-то с пару секунд, и недоуменно свела брови к переносице:

– А на пиру я тебя, кажется, не видела. Почему тебе не отвели место с остальными участниками, рядом с королевским столом?

– Потому что…

Де Шене осекся и зыркнул колюче на Лесли, до крови прикусив губу.

– Почему? – не унималась принцесса. – Я требую, чтобы ты отвечал на мои вопросы!

– Потому что… ваше высочество… – через несколько метров выдавил красный, как боевой рак, шевалье, – потому что меня не пригласили.

– Не может быть! – Изабелла высокомерно вскинула голову, незамедлительно зацепившись растрепанной, как стог сена в грозу, шевелюрой за сплетение сухих корней, и ойкнула.

Освободив окончательно раскосмаченную прическу и оставив при этом половину жемчужных нитей в плену скрюченных как пальцы подагрика корений, принцесса обвела спутников сердитым взглядом – «только попробуйте что-нибудь сказать!» – и величественно двинулась вперед, продолжая, как ни в чем не бывало:

– Насколько мне известно, шевалье, приглашены были все участники турнира.

– Кроме тех, кого обвинили в колдовстве против соперников и по правилам должны были повесить до заката солнца, ваше высочество, – еле слышно проговорил в ответ рыцарь.

– Что?…

Ошеломленная Изабелла снова остановилась и пораженно уставилась на Люсьена.

– Ты хочешь сказать, что ты… и ты тоже… колдун… как… – и взгляд ее невольно метнулся в сторону школяра.

– Нет!!! – с негодованием вскричал рыцарь, словно обвиненный в родстве с самим Гаваром. – Никогда де Шене не запятнывали родовую честь жульничеством на турнирах! Никогда!

– Но…

– Так заявили королевские герольды, – сквозь стиснутые зубы проговорил дворянин. – Потому что под моим ударом доспехи его высочества Агафона Непобедимого превратились… в некий овощ.

– И при чем тут ты?! – возмущенно воскликнула Грета.

– А при чем тут кто? – болезненно покривился де Шене. – Кому еще было выгодно, чтобы мой противник оказался передо мной беззащитным?

– Кому? – на всякий случай спросил Агафон, забеспокоившийся насчет пытающейся всплыть истины.

Шевалье сумрачно оглядел его, потом покосился на Грету, на Лесли… и уныло вздохнул.

– Не знаю… Получается, что мне.

– Но ведь тебя не повесили! – испуганным кроликом мелькнуло и пропало раскаяние в глазах дровосека.

– Потому что сбежал в суматохе, – понурился Люсьен. – Как трус… Вместо того, чтобы встретить обвинение лицом к лицу.

– И попал прямо на крышу нашей оранжереи? – язвительно усмехнулась королевская дочь.

– Нет, не прямо, – юноша сердито сверкнул глазами исподлобья. – За вечер я всё передумал… – повернул он взлохмаченную голову к чародею и его компаньонке. – Сначала я подозревал вас с Гретой, потому что вы – волшебники. Но потом рассудил, что если бы вы ему помогали, то он пригласил бы вас на пир в свою честь. И вы не лазили бы тайком по дворцовым крышам… Как я. Простите меня за недостойные дворянина мысли.

Шевалье склонил голову и не увидел три пары образцово-показательных румянцев стыда, окрасивших маковым цветом щеки искателей приключений и халявных принцесс и одной пары изумленно расширяющихся глаз.

– Как?… И они тоже попали сюда из?…

– …Подумав еще немного, я пришел к выводу, что кроме его высочества Агафона сделать это было некому, – не видя и не слыша ничего вокруг себя, продолжал тем временем тихо, но решительно шевалье, и мощные кулаки его судорожно сжимались и разжимались в такт словам. – Я слышал, его дед – великий маг… а значит, он тоже может быть знаком с магией… и… Откровенно говоря, иноземец не понравился мне с первого взгляда. А когда произошла эта нелепость с его доспехами… чтобы отвлечь меня, я теперь полагаю… и все странности на этом турнире происходили только во время его поединков и в его пользу… И мне пришло в голову… когда я еще подумал… немного… что ее высочеству может грозить от него опасность… что он замыслил недоброе… и я должен проследить за…

– Враньё!!! – не дослушав обвинения, взревел как огламуренный монстр лесоруб, набросился на соперника, повалив того на землю… Оба покатились вниз по ступенькам и дальше – по внезапно устремившемуся под уклон коридору.

Студент не успел ничего сообразить, как почувствовал, что рука его по своему хотенью рванула из кармана палочку и выметнулась вперед, попутно увлекая всего остального Агафона за собой. Раздался хлопок, сноп серебряных искр окутал дерущихся, а когда стал рассеиваться, то в отблесках исчезающих вспышек все увидели, что один из соперников оделся с головы до ног в сверкающие золотом доспехи. Но не успели зрители и ахнуть, как пол коридора внезапно закончился и оппоненты пропали из виду.

На влажные камни выплеснулась черная волна.

– Лесли!!!.. – взвизгнула Грета.

– Шевалье!!!.. – охнула принцесса.

– Кабуча!!! – воскликнул маг.

Палочка дернула его вперед так, что едва не оторвала руку, и поэтому на берег студиозус прибыл первым – и не пешком, как оказалось.

В нескольких метрах от пристани он ощутил, как каменный пол неожиданно сменился деревянным, в ту же секунду нога его запнулась обо что-то жесткое и предательски-низкое… Нос прогулочной плоскодонки и нос мага прибыли на темные воды подземного озера одновременно.

Разогнавшаяся по мокрым камням лодка с оглушительным плеском врезалась в воду, и если бы оглушенный чародей к тому моменту успел сообразить, что случилось и в какую сторону вверх, команда утопающих пополнилась бы еще одним человеком.

Может быть, его слегка контуженное о банку премудрие и готов был безмятежно полежать на дне лодки еще пару минут, но с волшебной палочкой, впавшей в истерику по поводу безопасности своего подопечного, такие трюки не проходили. Стрелой взмыла она ввысь, выдергивая оглушенного студента из состояния покоя в вертикальное положение, и подобно стрелке компаса закрутилась по сторонам, выискивая крестника. Долго стараться ей не пришлось, потому что из воды выметнулась сильная рука и судорожно ухватилась за розовые доски правого борта.

– Осторожно, перевернешь! – чародей окончательно пришел в себя от порции ледяной водички, доставленной прямо в лицо.

Быстро сунув палочку за голенище сапога, он упал на колени, перегнулся через бортик и ухватил подмышки закованную в золотые латы неподвижную фигуру. Голова в рогатом шлеме звучно бумкнулась о край.

– Подтолкни! – сердито рявкнул он спасителю.

– Тяжелый он… не затащишь… Ты держи… а я лучше вас… к пристани толкать стану… – хрипя и отплевываясь, просипел Лесли.

– Так это… не ты?… – едва не выпустил из рук утопающего волшебник.

– Я… это… Слепой ты, что ли… – лесоруб раздраженно выдохнул водяной пылью. – Ну, давай, держи его… а то сил больше нету…

Через пять минут под взорами потрясенных девушек Агафон и Лесли со скрежетом и звоном вытащили из воды на узкий причал неподвижного шевалье.

– Надо срочно сделать ему искусственное дыхание! – заявила Изабелла.

– Как? – захлопала глазами Грета.

– Ты давишь ему на грудь…

– Кувалдой? – уточнила дочка бондаря.

– Да снимите же вы кто-нибудь с него это железо!!!

Лесли послушно потянулся к пряжкам ремней. Агафон – к волшебной палочке. И оказался первым. Несколько взмахов, розовые искры, разлетевшиеся во все стороны и прилипшие крошечными лампочками к потолку – и доспехи с де Шене пропали так же неожиданно, как и появились.

– ОЙ!.. – дружно сказали девушки и молниеносно отвернулись, пряча вспыхнувшие румянцем лица в ладонях.

– Кабуча… – сказал школяр.

Еще несколько взмахов – и одежда вернулась.

И вернулась она, судя по всему, из далекого детства: узкая голубая рубашечка до пупа, вышитая веселыми толстенькими рыцарями, коротенькие штанишки с бантами…

– Может, еще раз попробуешь? – предложил дровосек, едва сдерживая нервный гогот.

Студиозус помялся, почесал в затылке палочкой и решился на третью попытку.

Пять минут сверхчеловеческих усилий чародея и с десяток экспериментов – один неудачнее другого – в конце концов принесли Люсьену красную рубаху с короткими рукавами, такие же штаны в желтую полоску и пару зеленых крокодиловых сапог.

– От добра добра не ищут, – строго вымолвил Агафон, предваряя дальнейшие вопросы и пожелания, и перевел оценивающий взгляд на истекающего озерной водицей крестника.

– Давай я тебя заодно подсушу, – предложил он Лесу.

Тот зябко поёжился – то ли от подземной прохлады, то ли от возможных последствий.

– А давай лучше не надо?

– Ну, как хочешь… – маг обиженно сложил губы подковкой и засунул орудие фейского труда в карман. – Потом не проси.

– Обещаю! – радостно поклялся дровосек.

– Ну, как? Всё? Глаза открывать можно? – донесся из тени в углу голос присевшей и устало задремавшей там принцессы.

– Н-ну, я бы, на его месте, конечно, не хотел, чтобы меня в таком виде кто-то увидел… – с сомнением протянул Лесли.

– Ну так можно или нет? – очи Изабеллы сверкнули нетерпеливым огоньком между разведенными потихоньку пальцами. Несостоявшийся утопленник, словно по сигналу, глухо застонал, разлепил глаза, обвел мутным взглядом окружавшие его фигуры, увидел одну – воплощение водяного на земле – и на лице его отразилось неподдельное изумление.

– П-почему… ты…

– Потом объясню, – набычился лесоруб и демонстративно сжал кулак. – Один на один.

– Д-договорились… – дрогнули в улыбке губы шевалье, он попытался встать, упал на колени, сложился пополам, и его вырвало водой. После этого он почувствовал себя лучше и смог, наконец, подняться, ошеломленно оглядывая свой разноцветный наряд.

– Откуда это… – начал было он, но договорить не дал звонкий крик Греты, стремительно приближавшийся вместе с топотом ее ног.

– Я нашла!!! Нашла, нашла, нашла!!!

– Что нашла? – выдохнули все как один.

– Его нашла!!!

И из темноты в сопровождении зеленого мотылька, радостная и запыхавшаяся, выскочила дочка бондаря.

– Да кого?!

– Там, сзади, когда мы бежали мимо, я еще подумала, что мне показалось, а мне и не показалось вовсе! Я еще на ходу голову повернула, и думаю: это тень такая, или не тень? Какая-то тень странная! Я еще подумала, что не бывает таких теней, что это неправильная тень, потому что она такой неправильной, то есть, правильной формы, то есть, для тени неправильной, в смысле, не для неправильной тени, что такое неправильная тень, тени неправильные вообще не бывают, тень она или есть, или ее нет, это как совесть, ну, так вот, а для тени у нее…

– ГРЕТА!!!

– Ну, если вам не интересно, как я его нашла…

– Кого – его?! Кого?! – воздел руци горе Агафон.

– А разве я не сказала?… – смущенно примолкла девушка.

– Нет, ты не сказала, – принцесса выдавила последнюю каплю вежливости и терпения из без того не богатых запасов.

– А-а… – растерянно протянула Грета, но тут же встрепенулась. – Конечно, выход! Я же нашла выход отсюда, вон там он, там в тени дверь была, только она сгнила вся, и под рукой у меня рассыпалась! А за ней – ход короткий, ну, метров тридцать, не больше, потом лесенка наверх – прямо в кусты – а за кустами луну видно!

За густыми, спутанными и растрепанными, как пряди прически Изабеллы, ветвями оккупировавшего пригорок кустарника и впрямь виднелись кусочки ночи. Когда ленивый ветерок вспоминал о своих обязанностях и обдувал лес, листочки вздрагивали, взволнованно перешептываясь, и открывали взорам истомившихся по натуральному освещению людей луну, утопающую в грязных тучах.

При первых же потоках свежего воздуха, потянувшихся в затхлую вонь подземного хода, зеленый мотылек Агафона пришел в неописуемый восторг и проворно дезертировал, оставив маленький отряд на ощупь пробираться последний десяток шагов до зарослей, смутно маячивших впереди.

Когда лицо дровосека уткнулось в стену из прохладной жесткой листвы, подпираемой снаружи гибкими веточками, он понял, что свобода близка как никогда. Лесли просунул руку между ветвей и попробовал отклонить густо переплетенные корявые стволики. Когда те, едва подавшись, упруго вернулись в исходное положение, дровосек с видом эксперта перед лицом особо сложного случая прицокнул языком:

– Н-да… Заросло – как у тещи в огороде…

– Выломаем! – самонадеянно, но опрометчиво проговорил шевалье, водя руками по зеленой преграде в поисках точки приложения силы.

Специалист по зеленым насаждениям не был так поспешен.

– А-ага… К-крес… э-э-э… чародей, – пометавшись между именем и должностью фея, остановился на нейтральном Лесли. – Топор бы нужен хороший.

– Два, – отказался от рукопашной с природой и поправил его Люсьен.

– У меня вам тут чего, топорный магазин? – Агафон кисло зыркнул на лесоруба и рыцаря, поиграл с идеей избавления от кустов магическим способом, пришел к выводу, что топоры – в любом количестве – практичнее и безопаснее для всех[4], и выудил из кармана волшебную палочку.

– Два топора для крестника Лесли! – пробормотал он под нос волшебные слова, и не успел дровосек отскочить, как под ноги – или, если быть совсем точным, на ноги ему упал заказ.

Хорошо, что топоры были тупые.

Хотя веса это их отнюдь не лишало.

Высказав всё, что думает, про некоторых знакомых колдунов, не будем тыкать топором, прихрамывающий на обе ноги парень поднял наугад один подарок крестного и взвесил в руке.

– Нормально, сойдет… – хмуро выдавил он и сделал шаг в сторону зеленого противника.

Оставшийся топор достался Люсьену.

Вернее, все – включая шевалье и его премудрие думали, что достался – вплоть до того момента, как пальцы де Шене сомкнулись на топорище. После чего топор исчез.

– Э-э-э…

– А-а-а?…

– Кхм…

Новый взмах палочки, новый топор, новая отдавленная нога – уже самого Агафона, новая попытка шевалье взять орудие лесорубского труда в руки…

– Это такая волшебная шутка, да?

Даже в почти полной тьме было видно, как рыцарь оскорбленно насупился.

– Это такой волшебник, – с отвращением скривился и выговорил студиозус в необъяснимом порыве самокритики. – Ладно, Люся. Не в топорах счастье. Давайте отойдем и предоставим поле боя профессионалу.

– Но мне нужен топор! – не унимался Люсьен. – И, кстати, меч тоже – мой остался на дне озера! И кинжал!

– А мне нужен замок на берегу моря и рябчики, фаршированные ананасами, на завтрак каждый день, – брюзгливо огрызнулся школяр.

– И что? – не поняла принцесса.

– А имею я койко-место в общей комнате и перловку с камбалой по утрам, вот что. Ваше высочество. Так что отнесись к вопросу философски, приятель, – волшебник сделал еще одну попытку исправить мировоззрение шевалье, ухватил его за рукав и оттянул от Лесли сосредоточенно взявшегося за привычную работу.

– Но мне не понятно, почему у него… его… высочества… топор не пропадает? – упрямо не желал ни философствовать, ни относиться юный рыцарь, хоть и отступил, дабы не словить впотьмах обухом по лбу.

– Много знаешь – вечно спишь, – сурово пресек Агафон уходящую не в ту сторону дискуссию, отвернулся, и с видом важным и таинственным скрестил руки на груди, что должно было дать понять собеседникам, что великий маг настроился размышлять о макрокосме.

Но и компаньоны его – тоже.

– Вот ведь как странно мир устроен… – задумчиво протянула принцесса под стук тупого топора о неподатливое дерево, изредка перемежающийся хрустом доламываемых руками веток и приглушенными профессиональными терминами из стиснутых уст суженого. – Когда ты колдуешь, на тебе вместо куртки появляется балахон очень элегантного покроя и приятного цвета. И крылышки смешные…

Агафон побагровел.

– …А я всегда была уверена, что волшебники страдают врожденным отсутствием вкуса, – не обращая внимания на реакцию чародея, если бы даже различила ее в темноте, продолжала меланхолично королевская дочь. – Постоянно носить черное могут только те, у кого ни на что иное фантазии не хватает. А ведь волшебник, лишенный воображения – всё равно, что птица без клюва!

– Без крыльев, вы хотели сказать, ваше высочество, – поправил де Шене.

– Я хотела сказать «без клюва», и сказала «без клюва», шевалье, и не надо, пожалуйста, думать, что ты здесь самый умный, – холодно проговорила Изабелла, а на лице ее крупным шрифтом было дописано окончание фразы: «потому что самая умная здесь – это я».

Де Шене прикусил губу и склонил голову – то ли выражая почтение, то ли скрывая его отсутствие.

– А сказала я так, – не моргнув и глазом, продолжила принцесса, – потому что птицы без крыльев бывают, а…

– Ой, птичка смешная! – Грета удивленно ткнула пальцем в клочок неба, освободившийся меж тем от зелени.

– Где? – недовольная тем, что ее прервали, но снедаемая любопытством более, чем раздражением, принцесса повернулась и задрала голову, пытаясь разглядеть смешную птичку.

– Вон там, на фоне луны только что видела! – проговорила дочка бондаря.

– Летучая мышь, наверное, – оторвавшись на пару секунд от работы, снисходительно предположил дровосек. – Или филин.

– Сам ты – филин, – сообщила ему Грета и показала, пока никто не видит, язык. – Мышь маленькая. Филин – он такой…

Дочка бондаря растопырила руки, втянула голову в плечи, надула щеки, вытянула губы и вытаращила глаза, любезно изображая филина для тех, кто на природе ночью в первый раз.

Принцесса приложила руку к сердцу и навалилась на стену, чтобы не упасть.

– А эта птичка… – исподтишка любуясь произведенным эффектом, продолжила Грета экскурс в орнитологию, – вот такая…

– Только не надо ее изображать, ведьма. Я девушка слабонервная. Как выяснилось. Я сама разгляжу, если она появится, – сухо предупредила Изабелла и снова уставилась в набрякшее невидимыми тучами небо.

– Вот эту ты имела в виду? – его премудрие ткнул пальцем в черный силуэт, зависший на несколько мгновений на фоне луны, совсем близко от них на этот раз.

Силуэт, с которого на ошеломленно открывшую рот принцессу глянули два круглых желтых ока.

Предположение Лесли о филине или даже о летучей мыши было бы подтверждено в эту же секунду, если бы не крылья загадочной птички. Вернее, полное их отсутствие. Там, где у мыши находились бы перепонки, у странного летающего существа были только обтянутые черной кожей кости рук, заканчивающиеся предлинными и претощими крючковатыми пальцами. Тело летуна больше всего напоминало огромное черное меховое яблоко с воткнутыми в него сучками.

Существо моргнуло янтарными плошками-глазищами размером с абрикосы, пискнуло пронзительно – словно гвоздем по стеклу чиркнули, метнулось в открытый лесорубом проход и исчезло во мраке за спинами людей, обдав их воздушной волной со слабым гнилостным запахом.

– Ч-что… эт…то? – слабо шепнула принцесса, сползая по стене.

– Я ж-же… г-говорю… н-не ф-филин… – победно прозаикалась в ответ дочка бондаря.

– Что это было, маг? – нервно нахмурился шевалье.

– Это… – Агафон порылся в анналах памяти и быстро извлек подходящую статью из прошлогоднего курса монстрологии. – Это грабастик. Эндемик Веселого леса.

– От слова «гроб»? – замогильным голосом уточнил Лесли, выставив перед собой топор и настороженно пожирая глазами плотный мрак подземного хода.

– Нет, что ты, – сделал вид, что весело улыбнулся чародей. – От слова «заграбастать». Или «грабить». Мнения монстрологов по поводу энтомологии ономастики этого топонима расходятся.

Уловив из всей речи только «мнения расходятся», дровосек сурово буркнул «Чего еще от них ждать» и с утроенной яростью накинулся на недобитый кустарник – только ветки полетели.

– Никогда таких не видел, – впечатленный мимолетным явлением, покачал головой де Шене и двинулся вперед – оттаскивать с пути нарубленную Лесли растительность.

– А они больше нигде и не живут, – поспешил успокоить его и дам – но большей частью себя – Агафон. – Их привлекают так называемые «места силы», мощные магические поля. Ведут ночной образ жизни. Вьют гнезда в дуплах высоких деревьев.[5] Линяют в ноябре и апреле. Питаются магией…

– Это радует… – пробормотала принцесса.

– …а также листьями, травой, цветами там всякими… тоже…

– Как кролики, что ли? – уточнила Грета.

– Н-ну, да. Кролики. Только воздушные, – с облегчением подхватил идею студиозус, скудные познания которого в области летающей фауны Веселого леса закончились еще четыре предложения назад. – В общем, опасаться тут совсем нечего. Летают – и пусть себе. Ерунда. Мухи. Только в шерсти. Отмахнуться и забыть. И вообще, не волнуйтесь. В этой части леса нет ничего страшнее сих безобидных зверюшек. Факт, доказанный науч… Фу!.. какая вонь…

Его премудрие раздраженно прервал популяризацию своих представлений о летучей фауне Веселого леса, полученных в прошлом году во время ночной заготовки шпаргалок к утреннему экзамену, и махнул рукой перед сморщенным, как прошлогодняя морковка, носом. Пальцы его ударились о нечто теплое и пушистое, примостившееся в районе плеча. Рука чародея замерла. Рот приоткрылся – кричать, или уже поздно?… Глаза выкатились из орбит и попытались заглянуть за ухо…

– Действительно, запахло очень скверно, – брезгливо изрекла ее высочество, бесплодно вглядываясь во тьму в поисках неожиданного источника смрада…

И тут над плечом Агафона вспыхнули желтым огнем две абрикосины.

При первых же нотах душераздирающего вокала двух женских голосов и одного мужского дровосек подскочил, выронил топор, метнулся в недорубленный кустарник, не прорвался, отброшенный спружинившими ветками качнулся назад, спотыкнулся о шевалье, повалился, увлекая за собой соперника.

Агафон шарахнулся вправо, влево, вопя, что было сил, на ходу вырвал из кармана волшебную палочку и яростно ткнул в то место, где только что сидела проклятая тварь… И где теперь каким-то чудом – или злым колдовством не иначе как самого Гавара – оказался лоб принцессы.

Заглядывать ей под косу, чтобы проверить, верно ли старинные стихи описывают сказочную деву – красоту ненаглядную, он так и не решился, да и попробовал бы он только… ибо ярче горящей во лбу звезды пылали только глаза Изабеллы – нездешним человекоубийственным огнем.

– Да как!!!.. Ты!!!.. Посмел!!!..

Его премудрие тихо заскулил, схватился за голову и попытался вжаться в стену.

Грабастик, сделавший свое черное дело и оставивший на прощанье три длинные царапины на щеке от своих когтей и еще пять коротких – от ногтей принцессиных, благополучно пропал. Но богатейшая подборка эпитетов в адрес всех идиотских колдунов и их не менее дурацких палочек уносились во тьму, освещаемую теперь золотистым светом, еще минут пять – пока злополучная звезда не вспыхнула радужными искрами, доведя принцессу до истерики,[6] и не погасла совсем.

А еще через пять минут последняя поросль, отделяющая их от воли и ночи, была вырублена под самый корешок, и люди сделали первые шаги наружу, полной грудью вдыхая ночной воздух, напоенный терпким предчувствием грядущего дождя. Тоскливый пронзительный вой, внезапно зародившийся где-то слева и словно прожигающий насквозь длинными ледяными иглами ужаса душу, приветствовал их возвращение на поверхность. Агафон вздрогнул, споткнулся об обрубок и повалился вперед, в последний миг ухватившись за руку Леса. Над головой его тут же свистнул топор и посыпались сбитые листья и мелкие прутики.

– Ты чего?!.. – возмущенно воскликнул маг.

– П-под н-ноги с-смотреть н-надо! – старательно делая вид, что не пытался только что убить неведомое чудище, прыгнувшее ему на спину, дровосек сконфуженно рявкнул через плечо. Его премудрие ответить не решился из опасения откусить себе язык тихо выстукивающими чечетку зубами.

– К-кто это? – пискнула за его спиной дочка бондаря.

– К-то-то большой и голодный, – довольно точно определил студиозус.

– Я… так и подумала… отчего-то… – сипло прошептала Грета.

– А чем он п-питается? – поинтересовалась Изабелла.

– Листьями, травой и цветами? – невинно предположил замыкающий процессию Люсьен. Молчание самых различных оттенков было ему ответом.

Поверженные ветви мягко пружинили под ногами, скалясь тут и там культяпками стволиков и распространяя аромат свежесрубленного дерева и мятых листьев. Густая зелень, нависавшая над их головами подобием низкого свода, шелестела и колыхалась под прикосновением отводящих ее в стороны рук. Осторожно ступая и придерживая ветки, мстительно норовящие хлестнуть по глазам, люди молча пробирались к выходу из живого тоннеля, и дыхание их сбивалось и рвалось, не попадая в такт бешено молотившимся сердцам.

Пройдя еще несколько шагов по коридору, вырубленному Лесли в кустарнике, спасатели неожиданно выступили на открытое пространство – и ахнули.

Перед ними, затопленная призрачно-матовым лунным светом, простиралась вытянутая веретеном долина, окруженная со всех сторон непроницаемой стеной леса. А в самом конце ее, облитая, как глазурью, холодным сиянием ночного светила, пугающая и давящая, возвышалась темная громада замка.

Уже с первого взгляда начинало мерещиться, будто обиталище колдуна подминало, угнетая и душа своим присутствием и пустое пространство долины, поросшее островами жесткой травы, и настороженно затаившуюся чащу, и даже луну. При виде него даже самый отважный и решительно настроенный человек начинал сомневаться в правильности своих планов, здравости намерений и полноценности умственных способностей, заведших его сюда. Заунывный же долгий вой, сопровождавший неотступно их первые шаги по равнине, рассеивал остатки сомнений, со скоростью распространяющегося звука переводя их в уверенность.

Это были владения Гавара, ни на мгновение не забывал Агафон, стоявший будто на раскаленных углях. Никто иной тут не ожидался и не приветствовался, а остаться мог исключительно в роли корма для того длинного списка чудовищ, что прилагался к старому школьному учебнику, и неизменно служил пищей не для одного ночного кошмара многих поколений второкурсников.

Подумать только: замок Гавара! И я туда иду! Сам! Добровольно! Своими ногами! Иду! К замку! Гавара!..

Я с ума сошел. Точно. Железно. Сошел. Спрыгнул. Спятил. Съехал. Грохнулся вверх тормашками головой о мостовую. Что я тут делаю?

Чародей, упрямо и отчаянно отказываясь верить себе и окружающей его действительности, напоминающей, скорее, один из тех кошмаров, сделал несколько шагов вперед, споткнулся о собственную ногу, ругнулся нервно и остановился, словно механический солдатик, исчерпавший завод своей пружинки.

Что.

Я.

Тут.

Делаю?!

Что мы все тут делаем? Они что, идиоты, не понимают, куда попали и куда идут? Они думают, это всё шутки с игрушками? Неужели они ничего не чувствуют – ведь этот замок, не говоря уже про хозяина, сожрет их, перемелет, разотрет и выкинет, и даже не заметит!.. Хотя, чего с них взять, если даже я до сих пор не верю, что это возможно, что это реально, что это происходит со мной, что Гавар…

Каждый ребенок в Шантони знал легенду о Веселом лесе. Раньше – лет сто двадцать или даже сто сорок назад – название леса описывало его с точностью: зеленый, солнечный, воздушный, напоенный пьянящим ягодно-грибным духом, самый обширный лес северо-запада королевства служил домом не только его крылатым и четвероногим обитателям, но и Лесному маркизу. Так прозвали Жермена дю Буа, его полновластного владельца.

Полновластного – пока в один далеко не прекрасный день крестьяне окрестных деревень не обнаружили над таким дружелюбным и милым лесом кружащую тучу из странных черных тварей. Тремя днями позже девочка, пошедшая за ягодами, наткнулась на опушке на умирающего старика с мутным безумным взглядом. Только по одежде – вернее, ее остаткам на плечах бедняги, изодранных страшными когтями неведомых зверей – сельчане сумели догадаться, что истекающий кровью сумасшедший и есть маркиз Жермен. Трех сыновей, двух дочерей его, жену и прислугу так никто и никогда больше не видел.

Да и не до них сельчанам было, если признаться. С того дня, как угасший от ран телесных и душевных дю Буа сошел в землю, в его лесных владениях начались события странные и пугающие: незнакомые завывания и рык, жуткие следы, исчезновение людей, ночные набеги неведомых тварей на дома и амбары… Старосты запросили помощи короля, но отряд пикинеров, вошедший в лес, обратно не вышел. Такая же судьба постигла и два десятка отважных рыцарей и егерей. После этого процесс массового исхода жителей деревень, обескровленных атаками чудовищ, стал необратимым: за две недели опустело пять из шести деревень, прилегавших к Веселому некогда лесу.

И тогда появился Гавар.

На дороге жителей последней деревни, собравших в телеги и тачки пожитки, какие можно было унести на себе или верной коняге и вышедших в путь в никуда, встал человек.

Кто-то говорил, что ему было лет пятьдесят, не больше. Кто-то спорил, что двадцать. Некоторые утверждали, что это был глубокий старик. Иные – что мужчина в расцвете сил. Но все, кто обсуждал произошедшее потом, сходились на одном: человек, преградивший им путь, вышел из леса. И рядом с ним, как друзья, как добрые соседи, шли четыре зеленых монстра с оружием и в одежде.

Окинув беженцев холодным взглядом, колдун заявил, что с этого дня бояться добрым жителям Бобровой Учи нечего, что они могут оставаться, где жили, и даже заходить как раньше на окраины леса, собирая грибы, ягоды и травы, и даже рубить деревья на дрова – но при условии, что ни соваться вглубь, ни охотиться они не будут. Нарушителя ждет смерть. Послушных – спокойная мирная жизнь. За доброту свою и защиту он, Гавар, теперь каждую неделю будет требовать дань – продуктами и припасами, самого лучшего качества. Которую добрые селяне будут оставлять на окраине деревни каждое воскресенье, если и впрямь хотят, чтобы жизнь их текла спокойно и мирно. Список необходимого к следующему разу они будут находить на том же месте.

С тех пор прошел век, а, может, и век с четвертью. Колдун не обманул: хоть холодящие кровь звуки и впредь долетали из Веселого леса, и пугающие следы то и дело появлялись у деревни, иногда вместе с теми, кто их оставляет, крестьян никто не трогал. Чего нельзя было сказать о пришлых искателях славы, репутации или возмездия – волшебниках, рыцарях, воинах, авантюристах и просто безумцах.

На этом страшная сказка Бобровой Учи заканчивалась, и начиналась иная.

На третьем рыцаре селяне опомнились, вдумались, что пропускают, и дружно взялись за дело: четвертый искатель приключений уже заплатил за право войти в их лес, выдал чаевые проводнику – естественно, авансом, и выложил денежки за то, чтобы имя его было увековечено на стеле Отваги.

Посмертно, если возникнет необходимость.

С уведомлением родственников.

За отдельную плату.

«Нет такой стелы? Так будет!» – отвергли его робкие возражения крестьяне, и слово сдержали: за две недели посреди деревни воздвиглась стела, выложилась плитами площадь, установилась ограда, скамейки и лавочки с сувенирами: глиняными фигурками монстров, шляпами, платками и рубахами с их изображениями и портретами Гавара и тех, кто решился бросить ему вызов, а заодно и шкурами подохших или убитых храбрецами чудовищ.

Для самых разумных из пришлецов оборотистые крестьяне проводили экскурсию по безопасной опушке с показом следов, прослушиванием жутчайших рыков и завываний[7] и запечатлением специально выписанным из Монплезира художником на фоне заранее нарисованного монстра по выбору.

После того, как об открывшемся аттракционе узнала широкая шантоньская публика, зеваки, жадные до острых ощущений, повалили в Бобровую Учу толпами – вытаптывать окраины леса, заказывать свои портреты с чудищами и покупать для спален коврики из шкур и кож семируков, змееконей, грабастиков и прочей живности, давно и надежно сменившей привычных и милых медведей, змей и лисиц. А поскольку желающих приобрести такую безделицу очень скоро стало гораздо больше, чем вожделенных кожных покровов, то в ход пошла и традиционная фауна – подстриженная, подкрашенная, утыканная шипами, перьями, оклеенная пластинами и награжденная когтями из коровьих рогов и прочими элементами чудовищного тюнинга. А поскольку человеческая фантазия скромную труженицу-природу всегда опережала, то и количество видов монстров, обитающих в Веселом лесу, стало увеличиваться с каждым новым шорником.

Больше видов – больше туристов, охотников и прочих исследователей.

Больше пришлых – больше потребность в сувенирах.

Больше потребность…

А уж когда еще кому-то пришла в голову мысль изображать в лицах и костюмах самые драматические сцены из истории овладения лесом монстрами и колдуном…

Конечно, время от времени правящая династия страны вспоминала про отбившийся от ее цепких рук лес, посылала экспедицию-другую на усмирение и устранение… и больше ее не видела. На том пыл возмездия короля охладевал – до следующего года. Но годы шли, сменяя друг друга, менялись крестьяне и короли, и лишь один Гавар оставался неизменным, как небо, как вода, как камни…

Как Веселый лес.

Через тридцать лет после пришествия чудовищ сельчане искренне не понимали, как они когда-то могли зарабатывать себе на жизнь гроши тяжким трудом дровосеков или хлеборобов, а между королями Шантони и Гаваром был достигнут негласный уговор: короли правят Шантонью, колдун правит лесом, и в дела друг друга обе стороны не лезут. И вдруг – да еще как! – всё переменилось… Зачем? Отчего? Почему?…

Ответов, увы, было гораздо меньше, чем вопросов, чтобы не сказать, что их не было совсем.

– Н-нам туда, – де Шене решил, наконец, прервать затянувшееся молчание и высказать очевидное.

– Ч-чего? – еле слышно выдавила Грета, словно ветерок в листве прошуршал, и шевалье смущенно понял, что и его сообщение прозвучало немногим громче.

Все перевели вопросительные взоры на чародея.

– Нам… туда?… – тихо-претихо шепнула принцесса, растерявшая годовые запасы спеси.

Понимая, что больше всего ему сейчас хочется сказать «Нет, обратно, и чем скорее, тем лучше, и ну ее к снытям болотным, эту тетку», чародей сглотнул пересохшим горлом, откашлялся – словно наждаком по кирпичу пошаркали, и целенаправленно не глядя на замок затаившийся, словно в засаде, угрюмо проговорил:

– Если хотите успеть до утра – то да.

Ни вопросов, ни обсуждений в кои-то веки не последовало, и весь отряд, кучно и безмолвно, двинулся вперед: Лесли в авангарде с топором наперевес, Люсьен рядом, глаза шныряют по земле в поисках хоть чего-нибудь, подходящего на роль оружия, дамы, позабыв на время классовую и прочую рознь, сгрудились подле Агафона, истерично зыркающего по сторонам, палочка наготове.

– Хорошо еще, что место ровное… – для ободрения соратников ли, себя ли[8] пробормотал дровосек.

– Из замка лучше видно… – Грета внесла свою долю бодрости в настроение команды.

– На таком расстоянии оттуда человека не разглядеть, – то ли спросил, то ли сообщил свое мнение чародей и, захваченный новой мыслью, снова замедлил шаг до минимума.

Одновременно, как по команде, свое вИдение проблемы попытался высказать и давешний источник унылого зычного воя – и, как почудилось магу, гораздо ближе, чем раньше.

– Если мы вообще доберемся до самого Гавара, – непроизвольно вырвалась у школяра мысль, последние несколько минут большой зеленой мухой зудевшая в его окованном страхом мозгу.

– Я чувствую, как на меня из темноты кто-то так и смотрит, так и смотрит, будто взглядом пожирает, – неуютно поежилась дочка бондаря, жалобно оглянулась по сторонам, и в скудном свете провалившейся в тучи луны ее лицо показалось белесым, как саван.

– Молись, чтобы только взглядом, – буркнул Лесли.

Студент остановился.

– Трусы! Никто на вас не смотрит! – прорычала принцесса и отважно бросилась вперед, обгоняя даже лесоруба. – Ни в одном окне даже свет не горит!

Оба рыцаря, отталкивая друг друга локтями и обжигая неприязненными взглядами как кислотой, кинулись за ней.

– Во-первых, из неосвещенного помещения лучше видно, что делается на улице. Во-вторых, магу такого уровня, как Гавар, чтобы видеть ночью, свечки не нужны, – исполненный дурных предчувствий школяр дотошно стал перечислять контраргументы, и ноги его как-то сами по себе из положения «стоя на месте» перешли в режим «задний ход с ускорением». – А в-третьих, при такой лунище да на ровном месте нас обнаружит даже слепой!

По мягкой земле глухо застучали уносящиеся прочь шаги.

– Эй, волшебник, ты куда?!

– Я не «куда», я – «откуда»! – выкрикнул через плечо Агафон, проворно ретируясь в сторону подземного тоннеля.

– Стой, ты не имеешь права!..

Де Шене бросил кипящий ревностью и темными подозрениями взгляд на дровосека и метнулся догонять их единственную, но быстро исчезающую надежду на магическую поддержку.[9]

– А ты не имеешь мозгов! Как вы все тут! – обезумевший от страха студент вырывался из стальной хватки шевалье, исступленно лягаясь и извиваясь, словно плотоядный змееконь – герой одной из иллюстраций из того самого учебника. – Вам что, жить всем надоело?! В виде человеков? Побыть слизнями захотели, пауками, поющей плесенью или ходячими трупами? Так это – воля ваша, идите, бегите, неситесь, задрав штаны! А я…

Озвучить вариант альтернативных действий его премудрию не дал испуганный женский вскрик, долетевший оттуда, где несколько минут назад бурлящая гневом и презрением Изабелла неслась навстречу судьбе.

– Началось… – провещал и обмяк Агафон.

– Ваше высочество!!! – Люсьен, выпустив из рук кулем осевшего на землю кудесника, кинулся на звук. Но расторопный и близкий Лесли у цели был первым: рискуя жизнью, здоровьем[10] и единственным оружием отряда[11] он уже доставал из затянутого ряской бочажка принцессу, провалившуюся по колено в грязную мутную воду.

– Здесь болото, – тонко, но несколько запоздало подметила дочь бондаря, переминаясь с ноги на ногу на мягко пружинящей и похлюпывающей почве. Налетевший порыв ветра всколыхнул и погнал по сонной долине волны высокой жесткой травы.

– Камыши и осока! – с отчаянием, граничащим с паникой, воскликнула принцесса. – Тут до самого замка кругом сплошная трясина!

– Не знал, что ваше высочество может отличить осоку от лебеды, – в ожидании благодарности за спасение Лесли смастерил из подручного материала комплимент.

– Не знала, что ваше высочество считает меня идиоткой, не способной даже на такую малость, – огрызнулась Изабелла, брезгливо вытирая ладони о подол бального платья, увидеть которому следующий бал уж если и было суждено, то только в роли половой тряпки.

Растерявшись от оскорбления там, где ожидалась признательность, дровосек обиженно вспыхнул, словно от публичной пощечины, и яростно прикусил губу, будто пытаясь удержать за зубами готовые сорваться слова возмущения. Агафон сочувственно поморщился, но тоже промолчал: ради трона люди и не такое каждый день переносят. Шевалье закаменел лицом.

– А я не знала, что ваше высочество не знает слова «спасибо»! – неожиданно для себя выпалила Грета.

– Не твое дело, ведьма! – надменно вскинула голову принцесса. – А из этой лужи я могла выбраться самостоятельно, не надо меня принимать за инвалида!

– В следующий раз, когда ваше высочество будет тонуть, не трогай ее, Лес… – дочка бондаря, хоть и в запале негодования, но вспомнила обещание, прикусила язык и поспешила вывернуться: – Не трогай ее, хоть в лесу, хоть на болоте, я хотела сказать!.. И если утопнет – значит, самостоятельно вылезти не могла, и надо было ее спасать!

– Грета… – смущенно пробормотал дровосек, и багровая краска стыда – за прилюдное унижение и за то, что принял защиту от той, кого предал, залила и исказила его простое и совсем еще недавно честное лицо. – Ну… зачем…

– И ты дурак тоже! – прошипела ему в ухо девушка и сердито отвернулась.

– Что нам теперь делать? – растерянно оглянулся де Шене.

– Это не лечится, если ты это имеешь в виду, дворянин, – фыркнула односельчанка царевича Лесли.

– Нет, я имею в виду…

– И ты что-то имеешь против меня, да? – вызывающе уткнула руки в бока Изабелла. – Тебе тоже мои манеры не по вкусу?

– Нет, – коротко ответил де Шене. – Ваша матушка так никогда бы себя не вела.

Принцесса хватанула воздух беззвучно открытым ртом, будто нужные и ненужные слова вдруг кончились во всем мире, и глаза ее вспыхнули неистовым огнем.

– Да что ты знаешь про мою маму!!! – выдохнула она яростно через несколько секунд. – Ты!!!.. Ты!!!.. Ты!!!.. Деревенщина!!!

– Я имел честь лицезреть ее величество, ваше высочество, – тихо и почтительно проговорил рыцарь. – Десять лет назад. Судьба распорядилась так, что произошло это как раз в тот месяц, когда она… скоропостижно покинула своих поданных и тех, кто был ей дорог. Это была великая королева.

– Ты… ты… ты… Ты ничего не понимаешь!!! – выкрикнула Изабелла и, снова лишившись дара речи, взмахнула стиснутыми кулаками.

Если бы ее спутники думали, что это возможно, они бы решили, будто на глазах принцессы блеснули слезы.

– Как скажете, ваше высочество, – послушно склонил голову Люсьен.

– Да, я скажу! Я всем вам скажу! Всем! Вы не имеете никакого права! Вы не можете! Я вам запрещаю! Вам, стервятникам, которым от королевской дочери нужно только…

Заунывный пронзительный вой, словно оплакивавший все невинные души, когда-либо побывавшие в Веселом лесу, донесся вдруг со стороны болота, заглушая последние слова Изабеллы. Люди вздрогнули и очнулись от морока дрязги, вспомнив, где они, зачем сюда пришли и почему собирались уходить.

– Д-да к-кто это там? – трясущимися губами пробормотал лесоруб, стискивая топорище до онемения пальцев.

– По-моему, земураг, – неожиданно донесся из-за спин усталый, полный обреченной покорности голос студента. – Или чекмарник. Хотя, не исключено, что тернохвост.

– К-какая разница? – нашел в себе силы и громкость де Шене.

– Принципиальная, – со спокойствием человека, уже распрощавшегося с жизнью, уточнил Агафон. – В способе поедания и продолжительности переваривания добычи.

– И… куда… нам теперь? – прошептала Грета.

– Обходить по кромке леса, куда еще… Я же говорил…

Оспаривать ни один из фактов спутники его премудрия не стали, и маленький отряд безмолвно взял курс на край зловещей, пропитанной до последнего корешка и листика подвижным угольно-черным мраком стены, по непонятному недоразумению носящей ласковое солнечное название «опушка».

По самой окраине леса пройти не получилось: чахлые корявые стволики деревьев и кустов, отбившихся от старших товарищей и чудом проросших на заболоченной земле, вставали на их пути непроходимой преградой. И путникам, чтобы обойти и трясину, и ее живую изгородь, пришлось углубиться в лес.

С первыми же шагами под густым навесом крон стало понятно, что без освещения путь продолжать было можно только очень медленно и на коленях, тщательно ощупывая всё, что подбрасывал им под ноги лес с самым развитым чувством юмора в мире. Бурелом и лианы, муравейники и норы, клубки змей и липкие ловчие сети шпагатных пауков, получивших такое название отнюдь не из-за своих гимнастических способностей… На девятом сюрпризе – зарослях лабиринтного шиповника – экспедиция остановилась и окружила чародея.

– Нам нужен свет, уважаемый Агафоникус, – вежливо, но решительно проговорил Люсьен.

– Да, точно, нужен, – подтвердила Грета, пытаясь высвободить зацепившийся за колючки подол с минимальным ущербом для наряда. Попытка, судя по тихому треску медленно разрываемой ткани, проходила с отвратительным успехом.

– А я что сделаю? – попытался вразумить соратников его премудрие. – У меня с собой даже спичек нет!

– Ты должен создать хоть один огонек! Хоть самый крошечный! При помощи своего волшебства! – сердито заявила принцесса. – Иначе мы проблуждаем тут в трех соснах до утра!

– Свет заметят из замка, – резонно возразил студент.

– Твой? – скептически хмыкнул Лесли. – Хорошо, если заметить его сможем мы.

Волшебник гордо поджал губы и окатил крестника презрительным молчанием, но с того подобные трюки скатывались как с гуся вода.

– Ладно, – оставил проигрышные позиции и вздохнул студиозус. – Но если через пять секунд после того, как я зажгу светильник… засвечу фонарь… запалю лес… сюда примчится Гавар…

– Мы скажем тебе «спасибо», что не пришлось тащиться за ним до самого логова, – куртуазно договорил шевалье.

– Я вас предупредил… – загробным голосом пробормотал чародей, не находя больше аргументов для отказа от исполнения крестнических обязанностей, вынул из кармана волшебную палочку и отвернулся.

– Небольшой фонарь, чтобы крестнику Лесли было видно, куда он свалится, – неразборчиво процедил он сквозь зубы волшебные слова, и в ту же секунду услышал, как дровосек ойкнул, а все остальные ахнули.

Потом хихикнули.

Потом загоготали.

Пронзенный странным предчувствием, школяр стремительно обернулся, ожидая увидеть что угодно…

Но только не это.

Не видимая ранее неровная поляна озарялась теперь неярким лазурным сиянием – как раз то, что надо… если бы не исходило оно из небольшого лилового синяка под левым глазом лесоруба, что делало его похожим на нелепый передвижной маяк-мутант.

Маг прыснул, и тут же поспешно, не дожидаясь комментариев и воздаяний по делам своим, взмахнул палочкой. Свет погас, заново погружая удивленную полянку во мрак.

Еще несколько страстных пассов и пожеланий – менее экспрессивных и более точных на этот раз – и заказываемый фонарь появился снова, теперь уже в руке дровосека.

Когда в далеком детстве бабушка рассказывала ему сказку про комарика с фонариком, спасшего муху от паука, светильник главного героя рисовался в его воображении именно таким – шестигранным, расширяющимся кверху и с медной крышечкой с колечком. Но самое главное сходство всё же было в размерах: отважный комарик мог унести штуки три таких фонарей в одной лапке, походя попинывая при этом отсеченную голову главного злодея и кокетничая напропалую с нареченной разносчицей инфекционных заболеваний.

– А где еще четыре сотни? – язвительно уточнила Изабелла, кончиками пальчиков с остатками маникюра поднимая с ладони суженого крошечную светящуюся точку.

– Сейчас будет… – обреченно вздохнул маг, взмахнул палочкой…

И для разнообразия сдержал свое обещание.

Дальнейший путь процессии возглавлял уже он, с полной пригоршней микроскопических фонарей, дружно испускавших неровный желтоватый свет. Фонарики были размером с маковое зернышко, и нести их быстрым шагом по неровной местности в сомкнутых накриво ладонях был так же просто и удобно, как пригоршню настоящего мака. То и дело отдельно взятые несознательные светильнички проскакивали сквозь пальцы, или сметались ветками с верхушки кучи, или просто ссыпались при неловком наклоне, но на их месте всегда самым необъяснимым образом появлялись новые, и торопливый путь отряда к замку Гавара продолжался без остановок.

Пока не прекращающие ни на секунду поиск глаза шевалье не вспыхнули радостным светом, затмевающим все четыреста фонарей, и он не вскричал:

– Смотрите!!!..

И все посмотрели.

Объект, вызвавший такую бурю восторга со стороны обычно сдержанного рыцаря, не привлек бы в иные времена даже мимолетного внимания.

Дубина. Простая дубина, отпиленный толстый кусок дерева, пронзенный в двух местах массивными железными шипами, зарывшаяся одним концом в кучу веток.

– Погоди, откуда она здесь? – настороженно перехватила нетерпеливую руку де Шене рассудительная дочка бондаря.

– Это-то как раз понятно, – снисходительно усмехнулся маг. – Такие дубины делают гугни.

– Кто?…

– Гуг-ни, – медленно и четко на этот раз повторил студент. – Такие зеленые уродцы. Живут в этих местах.

– А-а-а… они не будут возражать, если шевалье ее возьмет? – осторожно поинтересовалась Грета.

– Если узнают – может, и будут, – пожал плечами школяр. – Но где ты видишь поблизости хоть одного? Они – твари тупые и забывчивые. Постоянно теряют вещи, оружие, друг друга…

– Ну так я не поняла, чего мы стоим? – недовольно притопнула Изабелла. – Бери свою палку, де Шене, и пойдем!

Рыцаря, без оружия чувствующего себя раздетым, долго уговаривать было не надо. Едва получив одобрительный кивок от его премудрия, Люсьен нагнулся и еще раз смерил оценивающим взглядом новое оружие: коротковато, плохо сбалансировано, но чего ждать от такого малорослого народца, судя по длине дубинке, как эти… как их там…

Пальцы юноши уверенно сомкнулись на ее тонком[12] конце, и он поднял свою находку.

Вернее, попытался поднять.

Раздраженно поджав губы, он дернул изо всех сил раз, два…

Кажется, проклятая рукоятка была длиннее, чем он думал, и надежно застряла в той куче земли и листьев.

Да что ты будешь делать…

С третьего раза самодельная палица загадочных гугней поддалась, и изумленный де Шене оказался счастливым обладателем не дубинки – дубины: то, что он принял за конец потоньше, оказалось всего лишь ее серединой: настоящая рукоять, обмотанная широкими кожаными ремнями, начиналась сантиметрах в тридцати от того места, куда легли его пальцы.

Обрадованный рыцарь хотел было поделиться приятным сюрпризом со спутниками, как неожиданно его голову посетила мысль о том, что бы изменившиеся размеры оружия могли означать. Но и ее шевалье ни сформулировать, ни высказать не успел, потому что, в полное ее подтверждение, гора земли, листвы и веток внезапно зашевелилась, закряхтела сердито, и в тусклом свете агафоновой пригоршни из нее показалось сначала плечо, потом рука, а за ними и обрюзглая гнусная рожа цвета весенней жабы, с толстыми надбровьями, плоским носом, огромной пастью и маленькими мутно-желтыми глазками.

Путники ахнули, шарахнулись от ожившего холмика в разные стороны – и очень вовремя, потому что уже через полминуты на месте груды лесного мусора возвышалось огромное безволосое существо в набедренной повязке размером с наволочку. Медленно разевая кривой рот, усаженный десятками мелких острых зубов, оно утробно стенало и взывало к справедливости, простирая громадные лапы с железными наручами в сторону ночных похитителей частной собственности.

Потом, дождавшись, пока со всей лесной округи, заглушая громкий шелест дождя и далекие раскаты грома, стали доноситься такие же тягучие утробные вскрики, гугень неспешно, но целеустремленно двинулся вслед за уносящейся в ночь дубиной. Массивные челюсти его при этом методично задвигались, пережевывая то ли проглоченное оскорбление, то ли воображаемые кости неизвестных обидчиков.

Но такие подробности экспедиционный корпус Изабеллы разглядеть уже не смог. Людям, во весь опор улепетывающим по полосе препятствий, именуемой профанами лесом, при начинающейся грозе и освещении из горсти комариных фонариков, рассматривать оставшихся у них за спиной монстров иногда бывает не очень сподручно.

Спортивного запала кроссменов хватило аж до третьего завала из бурелома. Преодолев на остатках адреналина, но больше по инерции, и это препятствие, беглецы остановились, согнувшись пополам в поисках новых сил и второго – а лучше сразу третьего – дыхания. Грета страдальчески замычала и осела на землю.

– Отстал?… Нет?… – свистя и сипя измученными легкими, будто деревенский пьяница – изодранной гармошкой, школяр нервно навострил уши, стараясь уловить хоть что-нибудь за негромким, но всезаглушающим шумом дождя.

Ожидал ли маг услышать тяжкий топот, треск сучьев, ломаемых грузной туше, или рев ограбленного гугня у себя над головой, он и сам толком не определился, но как бы ни напрягал студиозус слух, кругом звучал только сосредоточенно хлещущий по кронам дождь, перемежаемый всхрапами и вспышками грозы.

– Я… всё… уже… Не могу… дальше… – хватая воздух ртом, словно вылавливая последние его на Белом Свете глотки, сообщила в пространство Изабелла и со стоном опустилась на самую нижнюю и самую толстую валежину из лесной баррикады – единственное посадочное место над постепенно намокающей землей.

– Предлагаю… сделать привал… минут на пять… десять… – не дав размышлениям мага углубиться слишком далеко, рвано выдохнул шевалье, навалившись всем телом на трофейную дубинку как дряхлый старик – на клюку.

Спорить никто не стал. Даже лесоруб, в иное время ни за что не упустивший бы шанса показать свое превосходство над соперником, только снисходительно хмыкнул, не находя дыхания на более осмысленное выражение презрения. Положив на землю топор в традиционно-осторожном полуметре от принцессы, он присел на него, тяжело дыша и подставляя дождю разгоряченное лицо.

Чародей, разжав кулак, с сожалением поглядел на оставшиеся сотни две зернышек-фонариков, заметно потускневших, погрустневших и отчего-то переставших размножаться, и с грустным мычанием водрузился на кучу сухих еще недавно веток.

– Дай… мне… фонарей… тоже… – повелительно протянула руку принцесса. – Не хочу… в темноте сидеть.

Школяр перестал стараться определить, в каком боку у него больше колет, а в каком – режет, выдохнул сквозь стиснутые зубы, встал, отсыпал в пригоршню ее высочеству половину, поймал суровый сверлящий взгляд, и молча отдал всё.

– Объявляю привал… на три минуты… – дождавшись, когда раскат приближающейся грозы уляжется, напыщенно объявила принцесса, будто восседала на троне в шелках и горностаях, а не на гнилом бревне в мокром изодранном платье.

– Но гугни… – начал было Агафон, нервно оглянувшись.

– Гугень… Единственное число… Остался далеко позади… И не надо меня пугать, маг. А еще… откровенно говоря… я не поняла… почему мы бежали от этого урода? И это с двумя вооруженными рыцарями и волшебником! И после этого мы рассчитываем вызвать на бой самого Гавара?

Если бы в лесу было достаточно светло, чтобы обменяться сконфуженными взглядами, два рыцаря и волшебник непременно бы это сделали.[13] А тем временем ее высочество надменно продолжала холодно-язвительным тоном:

– Надувать щеки и выпячивать грудь, когда поблизости нет зверя страшнее комара, кое-кто из здесь присутствующих готов хоть целый день подряд. Но стоит какой-то зеленой мартышке показаться из кустов, как все герои несутся наперегонки со всемогущим кудесником так, что ни один монстр их не догонит. Кто из самых отважных крикнул «дуем отсюда быстро»?

– Ну, я, – хмуро сообщил студент. – Если я не вспомнил сразу их размеров, это не значит, что всё остальное забыл тоже.

– Забыл – или не знал? – ехидно хмыкнула Изабелла.

– Гугни хоть и укладываются на ночевки порознь, но недалеко друг от друга, – целенаправленно не замечая издевки, угрюмо продолжил школяр, словно отвечал урок. – И стоит одному заорать, как самые ближние прибегают на зов за считанные секунды и начинают лупить без разбора по всему, что оказывается вокруг. Чуть позже прибегают те, которые были подальше, и добивают то, что ускользнуло от первых. Групповой инстинкт выживания. На гугня не рискует напасть даже шестиногий семирук. Ну если только очень голодный… И то только один раз.

– Двум воякам и одному колдуну уж можно было сделать так, чтобы он замолчал! – словно не слыша слов чародея, заявила принцесса.

– Вернуть ему дубину и спеть колыбельную? – раздраженно фыркнул чародей.

– Ну если у кое-кого из здесь присутствующих больше ни на что не хватает ни фантазии, ни храбрости, кроме как улепетывать от собственной тени… – презрительно воззрилась Изабелла на жениха.

– Я не улепетывал! – Лесли подскочил, словно сидел на Гаваре. – Я… прикрывал отступление!

– Ах, какая невиданная отвага! – язвительно скривились губы королевской дочери. – Я рада, что твой язык работает даже быстрее, чем твои ноги, царевич. Чего не скажешь о твоих руках с топором, которым ты так любишь потрясать!

Лесли открыл возмущенно рот, словно собираясь, наконец, высказать всё, накопившееся за полдня их знакомства, но вспомнил помолвку, представил грядущую свадьбу с дочерью самого короля, почти ощутил на макушке вес будущей короны…

Короны Шантони!

Елки-палки деревянные, разве всё это не стоит одного-двух бранных слов от нареченной?!

Трех-четырех?…

Пяти-шести?…

Семи-восьми?…

Десятков?…

Каждый день?…

Подумаешь, гордость…

Причем тут гордость, если речь идет о…

О чем?

Ах, да… о короне… Короне Шантони…

Ну, конечно же, она стОит всего этого, и даже больше!

Только чего уж больше, почему-то у лесоруба не представлялось, сколько он ни пытался…

А между тем, Изабелла, прекрасная и язвительная, со сладким ядом в вежливом голоске продолжала:

– …Ну, а ты, шевалье, скажи теперь, что это было не бегство вовсе, а перегруппировка из стратегических соображений!

– Из морально-этических, – тихо огрызнулся за сосредоточенно молчащего де Шене Агафон.

– Ага, понятно! Вы не хотели подвергать опасности мою драгоценную жизнь!

– Скорее, жизнь этого несчастного ограбленного существа, которое так удобно обозвать уродом и приказать убить, оттого что оно не пресмыкается… перед кое-кем из здесь присутствующих… только потому, что ее отец носит металлическую шапку с зазубринами… – еле слышно пробурчала Грета, угрюмо ощупывая свою ногу, лишившуюся порванного башмака, но приобретшую множество порезов и заноз.

Как оказалось, еле – но слышно.

– Что ты там сказала, ведьма? – подалась вперед и возмущенно прищурилась Изабелла.

– Погода, говорю, хорошая, – развела губы в деревянной улыбке дочка бондаря.

– Нет, ты что-то про меня сказала! И про моего отца!

– Повторить? – оторвалась от изучения ноги и ответила прищуром на прищур Грета.

– Что бы она ни сказала, вам послышалось, ваше высочество, – метнув на нее быстрый предупреждающий взгляд, галантно заверил принцессу Люсьен. – Ученица волшебника считает, что это существо было очень безобразным.

– Нет, эта хамоватая деревенщина сказала что-то другое! Агафон, что? Ты ведь слышал!

Оба Агафона синхронно закачали головами.

Настоящий, вовремя спохватившись, спешно изобразил рабочий момент производственной гимнастики молодого мага – три качания, три кивания и интенсивное вращение головой по часовой стрелке.

– Ничего не слышал. Дождь шумел, ваше высочество, – безуспешно пытаясь подавить почти неприличное злорадство, проговорил фальшивый, исподтишка показывая бывшей пассии кулак.

– А, кстати, что у тебя с ногой, мадемуазель Грета? – переводя светскую беседу в более спокойное русло, вытянул шею Люсьен в сторону дочки бондаря, напряженно сжавшей губы в ожидании схватки.

– Посветить? – живо присоединился к нему студент и, не дожидаясь ответа, вытянул из кармана палочку и взмахнул.

На кончике ее появилась и повисла крошечная капля, сияющая нежным медовым светом.

– Для прогулки по лесу надо выбирать обувь понадежнее, мадемуазель ведьма, – озабоченно прищелкнул языком шевалье, обозревая открывшуюся картину не тяжких, но очень болезненных телесных повреждений.

– Она и была надежной, – хмуро буркнула наследница бондаря. – Пока была.

Лесли глянул на изодранную сучьями ступню землячки и болезненно сморщился.

– Дальше так идти нельзя. Агафоникус, как у тебя с сапогами?

– Не отдам! – испугался чародей.

– Да нет… наколдовать если?… Можешь?

– А-а, это… – протянул школяр, размышляя, не проще ли и безопаснее для его реноме будет всё-таки отдать свои.

– Да, это, – не ведая про неразрешимую дилемму своего фея, подтвердил лесоруб.

– Н-ну… Конечно, могу.[14]

И тут же в один миг вокруг Гретиной ноги развернулась бестолковая суета со спецэффектами – самый первый результат, достигаемый любым заклинанием Агафона-фея ли, Агафона-мага.

Изабелла, величаво восседающая в гордом одиночестве на своем трухлявом престоле, позабытая и позаброшенная даже Лесли, взирала на суматоху, усиленно пытаясь сохранять на лице выражением стоического равнодушия. Поджав надменно губы, чтобы не кусать их от досады, она беспрестанно твердила иное заклятье, словно от этого зависела сама ее жизнь: «Король должен оставаться королем даже в хлеву. Король должен оставаться королем даже в хлеву. Король должен оставаться королем даже в хлеву…»

Но, в отличие от агафоновых, ее заклинание не помогало никак и ни от чего – ни на муравьиный шажок.

«Они это специально делают», – уязвленная Изабелла не заметила, как со своей мантры королевского спокойствия соскользнула в глубокое наклонное русло обиды и злости. – «Сговориться успели. Толкутся вокруг этой крестьянки только чтобы из себя меня вывести. А сами – трусы! Оба! Вместо того чтобы показать, что способны встретить любую опасность лицом к лицу, как подобает настоящим рыцарям, бросились бежать, стоило третьему трусу открыть рот! И еще хватает наглости оправдываться! Полагают, что если человек принцесса, то обязательно дура набитая, пустышка расфуфыренная, слюнтяйка и размазня! Что можно ей крутить и вертеть как тряпичной куклой! Что стоит наговорить ей пошлостей, которые они именуют комплиментами – и она перестанет видеть, чего им всем на самом деле от нее хочется! Ну почему, если у тебя в приданом не сундук с половиками, а королевство, то всем вдруг становится глубоко безразлично, что у тебя в душе?! Ты можешь быть какой угодно сварливой и уродливой дурой, но пока твой отец – король, все они буду петь о том, какой ты гений чистой красоты и доброты и покорно глотать любые унижения! Трусы, подхалимы и лицемеры – вот пусть и получают то, чего…»

Отчаянная мысль принцессы оборвалась внезапно, потому что пальцев ее бережно коснулось что-то маленькое, мягкое и теплое. Только предыдущий сеанс самовнушения о правилах поведения королей в местах, для них не предназначенных, не дал ей взвизгнуть и подскочить.

Изабелла медленно, затаив перепугано сбившееся дыхание, перевела взгляд на свою руку, вернее, туда, где кончалась она и начиналось нечто, и сердце ее пропустило такт. Возле холеных некогда ногтей, украшенных теперь насыщенной каемкой из травы и грязи, стояло… или сидело?… оно: розовое, гладкое, больше всего напоминающее согнутую под прямым углом сосиску. Если, конечно, на Белом Свете водились бы сосиски, снабженные тремя десятками коротеньких тонких ножек, двумя парами крошечных ручек, и одной парой огромных, проникающих в самую душу меланхоличным мечтательным взором синих глаз, опушенных такими же ультрамариновыми ресничками.

Существо бережно притронулось к указательному пальцу принцессы нижней правой ручкой, конфузливо отдернуло ее, будто поразившись собственной смелости, попятилось и виновато потупило взгляд. Как завороженная, ее высочество приподняла руку с валежины и медленно и плавно, чтобы не напугать таинственную зверюшку, дотронулась кончиками пальцев ее спинки. Существо не испугалось, но отступило на шаг – или, если умножить на количество принимавших участие в процессе ног, на тридцать шагов – и снова умоляюще воззрилось на девушку, прижав к грудке миниатюрные ручки. Принцесса сделала большие глаза, вопросительно подняла брови и вдруг почувствовала, что краснеет. Еще не хватало начать разговаривать с экзотическими животными или, что еще хуже, задавать им вопросы…

А вдруг они ответят?

Загадочный ночной гость снова шагнул к ее пальцам, протянул было к ним ручки, но снова отдернул и грустно моргнул пушистыми ресничками. Изабелла улыбнулась, и неожиданное понимание озарило ее разум: деликатный зверек спрашивал разрешения прикоснуться! Отбросив все сомнения насчет здравости рассудка и прочих недоразумений, принцесса ласково улыбнулась лесному чуду, ободряюще кивнула и протянула ему раскрытую ладонь. Аквамариновые глаза зверюшки наполнились слезами благодарности. Дрожащими, похожими на кукольные, ручками она аккуратно взяла протянутые ей пальцы, прижала к груди, словно в порыве переполняющих ее высоких чувств…

Оглянувшись на истошный вопль принцессы, Агафон успел заметить только как нечто, похожее на упитанный бумеранг, описало дугу и пропало в кустах.

– Она укусила меня!!! Укусила!!! Укусила!!!.. – возмущенная и растерянная Изабелла ткнула залитый кровью палец под нос студенту, словно предъявляла тело на опознание.

– Кто? – одним движением сгреб с земли топор Лесли.

– Что? – подхватил дубину де Шене.

– Где? – подоспела Грета, обутая в розовые валенки с калошами.

– Что это было? – всё еще осмысляя увиденное, вопросил маг.

– Это я тебя хочу спросить, что это было!!! – неуклюже балансируя на тонкой грани истерики, вскричало ее погрызенное высочество.

Несколько слов в описании портрета злоумышленника – любителя чужих пальцев, и его премудрие понимающе кивнул, поставив диагноз.

– Рукоед.

– Кто?…

– Что?…

– Рукоед, – наслаждаясь произведенным эффектом, отчетливо повторил он. – Коренной обитатель Веселого леса. Бывает двух видов – большой и малый. Этот какой величины был?

– Большой! – Изабелла снова предъявила для опознания покусанную конечность. – Еще чуть-чуть – и…

– А, по-моему, это был малый… – задумчивым голосом произнесла дочка бондаря.

– А я говорю тебе!.. – разгневанно вскричала ее высочество…

И тут ее взгляд упал туда, куда, не отрываясь, смотрела Грета. На нечто, напоминающее согнутую под прямым углом сосиску. Если, конечно, на Белом Свете водились бы сосиски, снабженные тремя десятками коротеньких ножек, двумя парами маленьких ручек, и одной парой огромных, проникающих в самую душу меланхоличным мечтательным взором синих глаз, опушенных такими же ультрамариновыми ресницами.

Ах, да.

И размером с большое бревно.

Существо просительно приложило ручки к груди и устремило туманный васильковый взор на нервно дернувшиеся руки Изабеллы.

Топор Лесли и дубина шевалье взметнулись и опустились на лысую голову рукоеда одновременно – и с одинаковым успехом. На ровной гладкой коже застенчивой твари не осталось и следа. Ничуть не смущенные, рыцари успели нанести еще по два удара, прежде чем крохотные ручки монстра выметнулись и мертвой хваткой уцепились в раздражавшее его оружие. В следующую секунду на том месте, где только что была ровная блестящая кожа груди, разверзлось огромное алое отверстие, усеянное голубыми клыками. И не успели защитники руки и, как следствие, прочих органов ее высочества опомниться, как половина топора и дубины со смачным хрустом исчезли в пасти, оставив в судорожно сжатых кулаках людей самую неинтересную половину топорища и безвредный огрызок трофея. И тут, в довершение эффекта, кусты справа от опешившего отряда зашуршали, и над черной зубчатой листвой показались три макушки, розовые и гладкие, как коленка младенца.

Кто из отряда первым бросил самый популярный боевой клич дня – «дуем отсюда быстро» – так и осталось невыясненным, хотя четыре пятых экспедиционного корпуса потом клялись и божились, что голос был, во-первых, женский, а во-вторых, не Греты. Но, так или иначе, уже через несколько секунд даже самый легкоатлетически одаренный рукоед не мог и надеяться догнать скрывшуюся во тьме добычу.

Лес кончился неожиданно.

Еще полминуты назад под ногами путников разверзались наполненные чем-то зеленым и склизким ямы, по лицам хлестали, метя попасть по глазам, упругие ветки; цепкие не то лианы, не то змеи норовили ухватить за руки, туловища и шею, а плотная как матрас темнота, ворча и поскуливая, следила за незваными гостями зелеными и желтыми глазами всех размеров и разрезов… И вдруг в один момент Веселый лес вместе с его жизнерадостными сюрпризами, загадками и тайнами остался позади, будто топором отрубило, а спасатели королевских тетушек, хрипя и задыхаясь от переизбытка новых впечатлений и физических упражнений, обнаружили себя вновь под открытым небом.

То, что за их спинами остался еще и непроницаемый и надежный, как бабушкин зонт, полог из листьев, люди поняли всего секундой позже, когда на разгоряченные гонкой головы обрушились декалитры и децибелы грозы.

– Как это мы вовремя!.. – едва перекрывая ровный мощный шум вколачивающихся в землю струй, с отвращением возгласил школяр и тоскливо втянул моментально промокшую голову в не менее сырые плечи. – Может, вернемся?

– В какой стороне замок? – не обращая внимания на самого отважного и стойкого члена их отряда, выкрикнул де Шене. – Кто-нибудь видит?

– В такую погоду мы увидим его только когда уткнемся носами в стену! – разочарованно воскликнула принцесса.

«Если нос задирать не слишком, стену можно заметить даже сейчас», – откуда ни возьмись, всплыла в мозгу Лесли непрошенная мысль, и он, испуганный неожиданным ее появлением, торопливо прихлопнул рот рукой: вдруг вылетит – не объяснишь, что на самом деле имел в виду! Но самое смешное, еще более неожиданно почувствовал дровосек, что на самом деле имел он в виду именно это. И объяснять что-либо кому-либо по сему поводу, и меньше всего – ее вздорному высочеству, он не хотел. Не потому что не мог бы исхитриться, или извернуться, или замять для ясности – а исключительно из медленно просыпающегося под бесчисленными пинками, тычками и уколами непреклонного крестьянского упрямства.

«Не хочу и не буду. Что сказал, то сказал. Имею право. Пусть обращается со мной как с человеком – и я про нее хорошо думать стану.»

– Ну и дождина, – промычала рядом Грета, безуспешно загораживаясь согнутой рукой от заливающих лицо струй. – В такую погоду хорошая собака хозяина из дому не выведет…

– Волшебник! Эй, волшебник! – лесоруб дернул за рукав Агафона, уныло обхватившего себя за плечи. – Как нам найти замок, отвечай!

– Думаешь, я – рыба, и вижу в темноте и под водой? – огрызнулся студент. – Еще минута – и я тут сам себя не най…

Небо над их головами взорвалось с ушераздирающим треском, пучок белых молний резанул по привыкшим ко тьме глазам, и его премудрие тихо пискнул и прикусил язык. Метрах в двадцати от них, театрально подсвеченная болезненно-белой вспышкой изломанных разрядов небесного электричества, возвышалась цитадель Гавара. А под самыми их ногами плескалась и пенилась, пронзаемая тысячами стрел обезумевшего дождя, мутная, как колдовское варево, вода рва.

– Где-то должен быть мост! – уверенно заявил Люсьен.

– Кому? – кисло уточнил Агафон.

– Что – кому? – не понял рыцарь.

– Кому должен? Насколько нам известно, Гавар вообще может не выходить из замка. Или, если приспичит, он может вылетать из него. Сквозь трубу. Или окошко. Что необходимости мосту не добавляет, – брюзгливо проговорил студент.

– Ну давай тогда будем тут стоять, пока он нас не заметит и не прилетит! – сердито выкрикнула принцесса. И словно чтобы подчеркнуть ее слова, над их головами сверкнула молния, высвечивая нечто громоздкое и крылатое. Вдогонку ей грохнул-покатился гром, выжимая из успокоившейся было тучи новую порцию ледяной воды, которой среднестатистическому водопаду хватило бы на день ударной работы.

– Я совсем не это имел в виду, – с безнадежным влажным вздохом сдался маг, опасливо косясь в потемневшее снова небо. – В конце концов, лучше быть превращенным в лягушу, чем утонуть на ровном… пока… месте.

– Идем налево, – махнул рукой де Шене.

– Это почему налево?! – из успевшего глубоко въесться чувства противоречия возразил Лесли, воинственно взмахнув новым топором, сотворенным заботливым крестным на бегу.[15] – Направо!

Не дожидаясь, пока ее высочество внесет еще больше разнообразия в назревающую войну направлений, сказав «прямо и через стену», чародей дернул за рукав шевалье:

– Пошли, Люся… Если ему так охота, пусть идет хоть по дну. А мои магические чувства подсказывают мне, что мост должен быть слева.

И снова магические чувства не обманули его премудрие: мост оказался именно там, где он и предполагал, слева от них.[16]

После сорока минут пути, когда все, включая притихшего школяра, начали подумывать, что в стене оплота Гавара ворота не были даже спроектированы, при очередной вспышке грозы на темном фоне куртины вырисовался чернильно-черный провал. А к нему, через кипящую от дождевых струй воду пополам с грязью, как манна небесная, как розовая греза хрустального майского дня, как сбывшаяся мечта идиота, простирался мост. Поперек которого лежало массивной грудой, тяжко вздыхая, нечто бугристо-бесформенное.

Девушки как по команде замедлили шаг и как бы невзначай переместились за спины юношей.

– Ч-что это? – боязливо прозаикалась Грета в ухо мага.

– К-кто-нибудь успел разглядеть, как оно выглядит? – обвел тот вопросительным взглядом лица товарищей, едва различимые в свете восхода, безуспешно пробивающегося сквозь грязное одеяло грозы.

– Большое?… – неуверенно предположила Изабелла.

– С жеребенка?… – наморщил лоб Люсьен.

– Теленка? – возразила Грета.

– Годовалого? – уточнил Лесли.

– С быка племенного! – возразила принцесса.

– А… конечности у него были? Какие-нибудь? – продолжил опрос школяр, словно заполняя анкету.

– Были?

– Не было?

– Не знаю?

Агафон разочарованно вздохнул и полез в карман за палочкой.

– Стойте здесь, не сходите с места. Я сейчас посвечу.

И храбро отступил на несколько шагов назад.

– Эй, ты куда? Мост же там! – удивленно обернулся де Шене.

– Дальность действия заклинания закритична… – невразумительно пробормотал чародей, вытянул вперед руку с палочкой и потребовал света. Пучок традиционных розовых искр вылетел из кончика палочки и осыпал прикорнувшее на их пути существо веселой мерцающей пылью. Агафон расхохотался.

– Так бы сразу и говорили! Пошли вперед, ребята. Время не ждет!

– К-как это – пошли? – принцесса уставилась на тушу, недовольно заворочавшуюся в назойливом освещении. – А как же монстр?

– А-а-а, это… Это не монстр, – со снисходительной усмешкой проговорил студент.

Словно в ответ на его слова сине-зеленое чудище с моста приподняло три из своих многочисленных конечностей и неопределенно помахало ими – то ли грозя, то ли предупреждая, то ли приветствуя.

– Д-да? – недоверчиво промычал Лесли, чьи личные определения монстра в настоящий момент подвергались срочному уточнению.

– Но он…

– Но у него…

– Но он может…

– Не обращайте внимания, – выспренно отмахнулся от всеобщих страхов его премудрие. – Пойдем. Будет приставать – просто пните.

– Тогда ты первый, – распорядилась умудренная опытом принцесса, бережно прикрывая от дождя едва не оттяпанный рукоедом палец.

– Да легко, – усмехнулся Агафон и гордо ступил на мост.

Как просто быть героем, когда степень опасности равна нулю!

– А кто… это… собственно? – с пугливым любопытством вытянула шею Грета из-за плеча студента.

– Шестиногий семирук, – довольный своей эрудицией, в кои-то веки оказавшейся на высоте, сообщил маг. – Живет в трясинах и в прочей стоячей воде. Питается болотной травой, илом, пиявками и лягушками. Безвреднее кролика и неповоротливей индюка. Кстати, единственное безопасное существо Веселого леса. Так что спешите видеть.

– А может они питаются пиявками только потому, что принцесс не пробовали? – не удержалась дочка бондаря.

– Только потому, что пиявки вкуснее, – авторитетно просветил ее студиозус и уверенно зашагал вперед, не обращая внимания на возмущенно ахнувшую Изабеллу, не знавшую, огорчаться ей сему прискорбному факту или радоваться. Товарищи его по оружию – а, вернее, его отсутствию – осторожно ступая, двинулись за ним.

Демонстративно не глядя на вальяжно развалившееся чудище, его премудрие гордо прошествовал мимо, а когда то гостеприимно ухватило его за штанину двумя рукощупальцами, отбросил их прочь презрительным пинком и погрозил светящейся палочкой:

– Руки прочь от великого мага!

Упитанное, но невоспитанное создание, словно устыдившись своих манер, тут же спрятало за жирную спину шаловливые конечности и даже чуть сдвинулось к противоположному краю.

– Учитесь! – снисходительно кинул через плечо студиозус, и бодрым пружинистым шагом прошествовал к отверстому зеву ворот.

Ступая опасливо по самой кромке моста, спасатели – один за другим – миновали обиженно притихшего семирука. Строй замыкала Изабелла, недоверчиво косившаяся на чудовище.

Когда голова колонны уже почти достигла ворот, мимо нее вдруг даже не пробежал – пронесся ее хвост.

– Он ущипнул меня! – сквозь зубы прорычала Агафону принцесса, юрко занимая лидирующую позицию. – Это ты нарочно подстроил!

Чародей закусил губу и торопливо скроил суровую мину.

– Я же сказал, распустит руки – дай ему пинка, – строго произнес он.

– За что он вас ущипнул, ваше высочество? – сочувственно спросил Лесли.

– Не твое дело!

– Тебе об этом только мечтать, – хихикнула Грета на ухо односельчанину.

– Он должен получить за это по заслугам! – гневно прошипела багровая Изабелла.

– Хотите, ваше высочество, я вернусь и ущипну его тоже? – доблестно предложил де Шене.

На экспедиционный корпус почти в полном составе напала эпидемия кашля. Принцесса яростно скрежетнула зубами и, не оглядываясь, даже не вошла – вбежала в обитель Гавара так, словно это был самый комфортный постоялый двор на Белом Свете. Вбежала, опомнилась и остановилась – испуганно и растерянно.

– И… куда сейчас? – обернулась на спутников она и как бы невзначай попятилась, стараясь забиться в самую середину немногочисленного отряда.

«Куда сейчас теперь?…» – застрял у них на языках невысказанным тот же самый вопрос.

Трудно сказать, чего ожидали увидеть спасатели тетушек, добравшись, наконец, до вожделенного замка. Судя по выражениям их физиономий – как минимум столбик с двумя приколоченными к нему указателями: «Герцогиня Жаклин там» и «К Гавару – в противоположную сторону».

Вот так и разбиваются надежды. Потому что ни столбика, ни справочного бюро, ни робкой, но говорливой прислуги, готовой выложить, где, куда и к кому, а равно часы приема по личным вопросам, на всем замковом дворе не наблюдалось, и появление их, похоже, даже не планировалось.

В утреннем свете, слабо сочащемся вместе с дождем сквозь набрякшие ливнями тучи, перед ними раскинулся двор, ровно залитый одной исполинской нечистой лужей. Маленькие окна замка взирали на мир мутными темными стеклами, забранными декоративными, но ржавыми решетками. Верхние этажи и крыши терялись в рваных клочьях ночной тьмы, зацепившихся, казалось, за острые шпили и смиренно прикорнувших средь флюгеров и гербов до следующего вечера. Слева и впереди, у центрального крыла, расстилалась парадная лестница. У начала перил ее стояли два огромных кашпо, доверху заваленных человеческими черепами. Мрачная громада цитадели Гавара – ни огонька, ни тени живой – нависала над нежданными и незванными пришельцами гигантским могильным камнем. Добро пожаловать, гости дорогие…

Люди притихли, словно почувствовав на своих лицах вместе с холодным дождем ледяное дыхание ужаса, затаившегося в темной утробе замка, и сбились в плотную кучу у самых ворот, позабыв и раздоры, и рознь.

– Я думаю… – прошептал де Шене, судорожно сжимая в кулаке огрызок дубины гугеня, – черный ход искать… не стоит… рассветет совсем скоро… Войдем через парадное… и начнем искать… с первого этажа…

Спорить никто не стал. Настороженно озираясь по сторонам и беспрестанно ощупывая отчаянными взглядами зияющие слепой чернотой окна, великолепная пятерка стремглав форсировала лужу и прижалась к стене замка, дрожа от возбуждения и задыхаясь, будто ожидая в любой момент окрика или удара магической молнии.

Никого. Ничего. Тишина…

Шевалье, невзначай оказавшийся в голове штурмового отряда, безмолвно сделал округлый жест согнутой в локте рукой: нам за угол.

Вперед.

Повинуясь сигналу, люди медленно двинулись к углу, отделяющему их от лестницы, гостеприимно манившей своими черепохранилищами.

План рыцаря был понятен. Успеть проникнуть в замок до рассвета. Потом успеть покинуть его до… Нет. Просто: успеть покинуть.

Пригибаясь и стараясь вжаться в камень, словно это могло помочь, выскочи кто-нибудь внезапно из-за угла, крошечный отряд спешно продвигался вперед, лихорадочно вслушиваясь во всё скрывающий шум дождя. Люсьен дошел уже до самого угла, как вдруг чародей истеричным шепотом выкрикнул «Стой!» – и все застыли в тех позах, что были – нелепый горельеф безумного мастера.

– Что слу… – недовольно начала было принцесса, и прикусила язык.

Тяжелое хлопанье крыльев теперь услышали все, а секунду спустя из-за стены, из предрассветного полумрака, залитого дождем, вылетела огромная странная птица и плавно скрылась за углом. Послышался скрежет – словно железа о камень, звук падения чего-то большого и мягкого, и голос – гнусавый, ворчливый, хриплый голос, то ли бранящий кого-то, то ли жалующийся. В ответ на тираду, к изумлению шевалье, раздалась мелодичная низкая трель, словно певчая птичка размером с овечку толковала с хрипатым. Еще пара слов – и с той, и с другой стороны – и снова о камень скрежетнуло протяжно, захлопали тяжко крылья, будто матрас выбивали, и загадочный летун взмыл в мокрое темное небо и пропал за стеной.

– Путь свободен, – обернулся Люсьен спустя полминуты.

– Что… кто… это было? – нервно сверкая глазами, спросила принцесса.

– Не знаю, – передернул плечами шевалье. – Что-то большое, зеленое и безобразное. Если бы не крылья. Шипастая жаба с крыльями доброго духа, вот на что это было похоже.

– Жаборонок, – с первой ноты угадал Агафон. – А второго сумел разглядеть?

– Тоже большой, зеленый и уродливый, – не стал утруждать себя разнообразиями описаний де Шене.

– Еще один жаборонок? – удивилась Грета.

– Нет, на двух ногах, в одежде и без крыльев. Этот… жаборонок… принес ему какого-то зверя, бросил, почирикал и улетел.

– Так этот, второй, был гугень? – насторожился Лесли.

– Д-да кто его в темноте да за дождем разберет… – неуверенно пожал плечами Люсьен. – Может, и гугень. Хотя одежды на нем, кажется, было побольше, чем на том.

– Это слуга Гавара! – озарило принцессу.

– Повар? – предположил чародей, и желудок его отозвался с голодным энтузиазмом, едва не заглушая слова своего хозяина.

– Может, и повар, – согласно кивнул шевалье, снова выглянул из-за угла – осторожно и медленно – и снова подал разрешающий знак: – Пойдем, тихо всё!

И вновь, прижимаясь к стене, компания потекла – плавно, но спешно – к зияющей черепами лестнице, по выщербленным гранитным ступеням вверх, согнувшись прокралась вдоль стенки под окнами, прислушалась у двери – никого… и юркнула внутрь, снова прижавшись к стене.

Дверь, распахнутая настежь, может, десятилетия назад, покосилась, врезаясь углами резных дубовых створок в мягкий мрамор пола, и петли ее заржавели, покрывшись буро-красными бугристыми наростами коррозии словно коростой. На белом когда-то полу у входа в пугающий своей невидимой огромностью приемный зал собралась изрядная лужа, то и дело вздрагивающая рябью от врывающегося в пустое гулкое помещение гуляки-ветра. Агафон взял наизготовку палочку и прислушался до звона в ушах, до боли, до галлюцинаций… Никого.

– К-куда теп-перь? – испуганной мышкой пискнула Грета.

Де Шене сделал ей знак молчать, крадучись вышел из миниатюрного пруда, исполняющего обязанности придверного коврика, и опустился на колени.

– Посветить? – шепотом, едва слышным из-за отдаленного громыхания удаляющейся на покой грозы, предложил маг.

– Угу, – буркнул рыцарь.

Агафон вывел в воздухе нужный узор, и палочка замерцала матовым розовым светом по всей длине. Шевалье устремил на палочку встревоженный взгляд, хотел что-то сказать, но подумал получше, махнул рукой, и тихо и проворно стал перемещаться вокруг берега лужи. Студиозус, поняв всё без слов, поспешно засунул предательски мигающий светильник в рукав так, что наружу выставлялись только последние сантиметров пять. Рыцарь оторвался на секунду от своего занятия и благодарно кивнул.

– Что он делает? – насторожился дровосек.

– Ищет следы зеленого, – не задумываясь, проговорила принцесса. – Везде сухо, а там, где он прошел, должна быть вода.

– Откуда вы знаете… ваше высочество? – не вспомнив вовремя о прецедентах и последствиях, неосторожно спросил Лесли, и тут же испуганно прикусил язык и сжался, ожидая взрыва. Но вместо обычной издевки Изабелла промолчала, и едва проникающий свет зарождающегося восхода пробежал по ее осунувшемуся грязному лицу, таинственно играя и меняя оттенки выражения.

– Неважно, – наконец, прошептала она и отвернулась, давая понять, что разговор окончен.

Тем временем волшебник и Люсьен, исчезавшие ненадолго во тьме, вернулись, и шевалье, торопя арьергард, резко взмахнул рукой:

– Пойдем! Мы нашли кухню!

– Ведите, – решительно мотнула головой Изабелла.

Но де Шене, будто не слыша, подошел к необычно притихшей дочке бондаря и заботливо поинтересовался:

– Как твои ноги?

Грета скрипнула зубами.

Давно промокшие волшебные валенки приобрели вес и комфорт колодок каторжника. Розовая краска неспешно стекала с них, собираясь под ногами в лужи цвета жизнерадостного поросенка. Калоши, почувствовав себя в родной стихии, незаметно отрастили рыбий хвост и плавники, пытались пуститься в самостоятельное плавание, а когда снова и снова не получалось – открывали розовый рот и раздраженно лязгали железными зубами.

– Босиком было бы еще хуже?… – неуверенно предположила девушка.

Потом подумала еще раз, со смачным хлюпаньем выбралась на относительно сухое место и решительно стянула своевольную обувь. Освобожденные валенки неловкой утиной походкой тут же затопали наружу, спрыгнули с крыльца и, плеща хвостами и прихрюкивая, довольно погрузились в мутную лужу.

– А, может, и не хуже, – проговорила Грета, страдальчески морщась и шевеля ярко-розовыми пальцами исцарапанной ноги.

– Не болит? – вытянул шею и неуклюже поинтересовался Лесли.

– Болит! – хмуро отрезала девушка – словно пощечину дала, потом спохватилась, взгляд ее помягчал, метнулся в поисках лица неверного друга… но было поздно. Получивший суровую отповедь дровосек уже пристыженно отвернулся к принцессе, старательно притворяясь, что ничего ни у кого не спрашивал и не слышал никакого ответа. Та же не менее старательно показывала всем своим видом, что слышала и видела всё, и даже больше. И за это «больше» милому другу еще придется ответить – не раз и не два.

Люсьен меж тем снял рубаху, разорвал надвое и протянул крестьянке:

– Перемотай свои ноги, мадемуазель ведьма. Я отдал бы тебе сапоги, но они размеров на семь больше.

– Валенки были бы удобнее, – усмехнулась Грета, поблагодарила рыцаря кивком, и торопливо принялась за многострадальные ступни.

– Держи куртку, – Агафон сунул свою одежку оставшемуся полуголым шевалье.

– Благодарю, – с достоинством склонил голову Люсьен, неловко натянул печально треснувшую в плечах поношенную суконную куртку и быстрым шепотом принялся вводить в курс дела соперника, принцессу и дочку бондаря:

– Путь пока свободен. На кухню мы не заглядывали, но по звукам там не больше двоих. Одного устраняем, второго допрашиваем. Агафон, будь готов. Женщины остаются снаружи.

Агафон который Лесли прорычал себе под нос нечто неразборчиво-воинственное, что могло быть интерпретировано и как «всегда готов», и как «без болотных знаем». Агафон который Агафон трусовато поежился, озираясь по темным углам приемного зала.

– А может ну их, на кухне?… Пусть болтают? А мы тетку поищем так, сами? Потихоньку?

– Рискованно, – коротко мотнул головой Люсьен.

– А на слуг Гавара нападать с голыми руками – не рискованно?

– И это рискованно, – без пререканий согласился шевалье. – Но без проводника в этом замке человека можно искать сутки, если не больше. Да еще если украдкой…

Студиозус в ответ лишь промычал что-то кисло, но возражать больше не стал.

Через три минуты импровизированные портянки были надежно намотаны, и девушка выпрямилась.

– Я всё.

– Тогда пойдем, – тихо прошептал шевалье.

– Пойдемте, ваше высочество, – галантно продублировал лесоруб, получил предсказуемое «Я не глухая», и экспедиционный корпус устремился за лидерами: Лесли с топором наготове, Грета – сжимая подобранный во дворе камень, принцесса – отчаянно желая, чтобы мысль подобрать во дворе камень пришла в голову и ей.

Его премудрие шел первым, с поднятой над головой стремительно тускнеющей палочкой, каждую секунду ожидая, что из-за погруженного во мрак поворота, или ниши, или лестницы на него навалится если не сам хозяин замка, то дюжина его прихлебателей – всенепременнейше, и тогда…

«И зачем я в это ввязался, и зачем я на это согласился, и зачем… зачем… зачем…»

Пока отряд подбирался к цели, Лесли не уставал гадать, как в почти кромешной тьме разведка смогла определить, что нашла именно кухню. В его представлении, как никогда не виденный им театр – с вешалки, поварня начиналась с ароматов: свежеиспеченного хлеба по утрам, луковой похлебки – в обед, тушеных свиных или бараньих ребрышек с кашей – вечером, когда мужчины возвращались с поля или из леса… Сейчас же, сколько бы они ни продвигались вперед, какое бы количество дверей, лестниц и арок не миновали – запах везде оставался один: затхлой сырости, слежавшейся пыли, приволья мышей и гниющего дерева.

Запах запустения. Запах уныния. Запах старого дома, оставшегося умирать в одиночестве.

Потом, в свете тускло переливающейся палочки крестного, он заметил на беломраморном полу неровную ржавую дорожку, поверх которой через каждые несколько шагов мутно поблескивали круглые красные пятна. Которые могли остаться только от свежей крови, накапавшей совсем недавно поверх такой же крови, проливавшейся по этому маршруту долгое время и постоянно.

Кухня.

Завернув за очередной угол, отряд вдруг остался в темноте: то ли мерцающая чахоточным бледным светом палочка, наконец, испустила дух, то ли места ее хозяину показались небезопасными. Уточнить никто не успел: глаза адаптировались к тьме и неожиданно различили тусклую серую полосу полуоткрытой двери. Из щели ощутимо пахнУло дымной горечью безнадежно подгорающего мяса, и до слуха застывших у стены людей донеслись приглушенные расстоянием и дубовыми створками голоса. Один из них был, похоже, тот самый, брюзгливый, разговаривавший с жаборонком. Второй – грубее и ниже.

Люди, как один, бесшумно приникли к дубовым резным доскам дверей и замерли, прислушиваясь.

– …вонять… – кислым утробным басом цедил грубый голос.

– Горелое мясо всегда вонять, – в порядке объяснения отвечал их старый знакомец, очевидно, заслуженный шеф-повар замка.

– Гнусь, – с отвращением изрек грубый.

– Гнусь, – тут же согласился повар. – Жечь мясо на огне – портить.

– Бугни есть когда?

– Гдддр отнести горелое мясо человеку женщине – и тушу рубить.

– Какая туша?

Послышалось неопределенное мычание, звук шагов и протяжный разочарованный вздох, больше похожий на стон.

– Опя-я-ять змееконь…

– Хороший, – сурово пресек недовольство кулинар.

– Тощий. Маленький, – не сдавался бас.

– Грррм хочет толстого – ест семирука.

– Гнусь! – еще более быстро и решительно, чем говоря о предыдущем пункте меню, выпалил бас.

– Заелся…

– Скажи леталу – пусть рукоеда приносить!

– Летало рукоедов не любить, змееконей любить.

– Грррм змееконей не любить!

– Сам охоться.

– Гнусь! Гугни охотиться! Гугни – гнусь! Бугням летало еду приносить! Рукоед вкусно… С травой, которую люди из деревни хозяину давать. С их плодами желтыми. И красными. И с хлебом. И с мокром.

– С чем?

– Ну, с влажном.

– С чем?…

– С… с сыром! Тоже вкусно?

– Не знаю.

– Ты пробовать?

– Нет. Хозяин узнать.

– Давай чуть-чуть?

– Узнать!

– А если вкусно?…

Осторожно-преосторожно, словно змееконь в засаде, Агафон просунул сначала нос, потом голову в приоткрытую створку и одним жадным испуганным взглядом ухватил открывавшуюся картину.

Длинная, утонувшая в грозовом предрассветном полумраке кухня зияла холодной чернотой огромных, как норы гиперпотамов, каминов. Перевернутые столы, бочки, чаны, корзины, скамьи и прочая мебель пополам с утварью слагались в горы и горные массивы вдоль прохода, прямого как стрела. Единственное озерцо света, озарявшее невидимых доселе собеседников, исходило от камина в самом дальнем конце.

Один из них наклонился и, похоже, потыкал в огонь кочергой, разбивая не прогоревшие поленья. Задремавшее было пламя встрепенулось, подскочило, подсвечивая стоявшую вполоборота фигуру, и тут же метнулись пучками разноцветные искры драгоценных камней – словно шатт-аль-шейхский калиф в вывернутом наизнанку плаще Гаруна аль-Маруна заглянул на огонек – озаряя зеленую кожу, безволосое лицо и голову, уши, похожие на рога, и колючие черные гребни вдоль рук и ног.

Чародей вздрогнул и юркнул назад.

– Что там? – нетерпеливо прошептал рвущийся в бой де Шене.

– Двое бугней, – загробным голосом ответил маг.

– Кого?…

– Чего?…

– Бугней. Тех зеленых уродов из легенды. Телохранителей Гавара. Родственники гугней – только поумнее, позеленее, и любят всё блестящее и красивое.

– А ты не путаешь? – прищурилась принцесса.

– Рост за два метра, усыпанные самоцветами словно елка в калифском дворце, зеленые… Угадай с трех раз, кто это?

– Оружие есть? – ничуть не обескураженный новостью, требовательно уточнил Люсьен.

– Наверное…

– Тс-с-с-с! – сердито шепнула Изабелла. – Они снова заговорили!

И люди опять прильнули к щели.

– …Давай человека женщину? – спрашивал тем временем бас.

– Хозяин тебя самого потом!..

– Давай?… – не отставал хрипатый. – Вкусно!

– Уйди, – был неизменным непреклонный ответ.

Тогда гурман сменил тактику.

– Гдддр, зачем хозяину человек женщина? Не нужна! Бугни ее есть – хозяин спасибо сказать!

– Зачем? Тебя не спросить, Грррм!

– Давай! Не заметить хозяин!

– Уйди.

– Кусочек? Маленький?

– Молчи! – яростно рявкнул кулинар, но в голосе его дрогнули и зазвенели на всю кухню басовитые струны сомнения.

– Давай ногу? – услышал вожделенную музыку и усилил атаку хрипатый.

– Скоро…вородкой… кинуть? – пригрозил искусителю[17] повар.

– Не нужно человеку женщине ногу! Убежать с ногой! – отыскал еще один убойный аргумент настырный – или измученный змееконной диетой – Грррм. – А бугень – ловить как дурак!

– Убежать, точно…

– Да в болоте утонуть, с ногами вместе… Добро пропадать!

– Пропадать… – задумчивым эхом вздохнул повар.

Изабелла гневно дернулась, и только проворное вмешательство шевалье не позволило переключить зеленым гурманам внимание с ножек герцогини на голову ее племянницы.

– Я требую немедленно разделаться с этими мерзкими людоедами! – прошипела принцесса, вырываясь из крепкой хватки Люсьена. – И как ты смеешь прикасаться ко мне, нахал!

Агафон сжался: казалось, звук пощечины мог быть слышен на другом конце кухни даже за дверью и на фоне кулинарных дебатов бугней.

– Если так называемые рыцари и великий маг сию секунду не вылезут из своей норы, то я пойду сама и…

– Расцарапаете им морды? Выскажете всё, что про них думаете? Дадите пощечину – если допрыгнете? С которого начнете? – ушатом холодной воды пролились на пылающий гнев королевской дочери слова недрогнувшего шевалье. – А если кричать еще громче, то они придут сами, и вам не придется утруждать себя дорогой через кухню, ваше высочество.

Принцесса глухо рыкнула, закусила губу, сжалась, словно пружина арбалета, и замолчала – то ли осознав всю нелепость своего порыва, то ли собирая новые аргументы и силы.

– Как ты посмел притронуться к ее высочеству? – сообразив, что может, наконец, сказать что-то, за что не будет обруган или высмеян, Лесли набычился и свел брови на переносице.

– Если это был вызов… – сверкнули в ответ недобрым огоньком очи де Шене.

– Тихо! – шикнула вдруг за плечо не отрывавшаяся на очередное представление Грета. – Они выходят!

– За тетушкой?! – снова взвилась Изабелла.

– Не знаю! Пока вы там… развлекались… заглядывал еще один бугень, позвал этих, и они выходят… вышли! Без еды!

– К тетушке?!..

– Заходим быстро! – выпустил из рук принцессу и рванул тяжелую створку на себя шевалье.

Петли коротко скрипнули.

– Никого? Точно? – замешкался, не желая покидать относительную безопасность, Агафон.

В дальнем конце коридора за их спинами, словно в ответ, послышались медленные шаркающие шаги, и отряд моментально и дружно, оставив сомнения, юркнул в образовавшуюся щель.

Вприпрыжку, не отрывая взглядов от двери в дальнем конце кухни, готовые при первом же признаке возвращения бугней шмыгнуть во тьму пустого камина, спасатели тетушек за полминуты домчались до противоположного конца поварни. Рядом с горящим камином – скорее, в качестве сиденья для повара, нежели как кухонная утварь – лежал перевернутый котел. Над огнем обреченно обугливался на вертеле огромный бесформенный кусок мяса. У стены в тени разделочного стола, растянувшись во всю длину, лежал со сломанной шеей небольшой змееконь – добыча, принесенная дрессированным – или дружественным – жаборонком бугням на завтрак. Чуть поодаль расположился объемный ларь.

Шестым чувством не евшего почти сутки человека его премудрие понял, что и где ему сейчас больше всего надо, подобно самонаводящейся стреле устремился к ларю и без раздумья распахнул крышку. Компания радостно охнула, на мгновение позабыв и про томившуюся где-то в сердце вражеской цитадели герцогиню, и про бугней, и даже про Гавара.

– Колбаса!..

– Сыр!..

– Репа!..

– Хлеб!..

– Набираем и прячемся! – скомандовал Люсьен, осторожно выглянул из полуоткрытых дверей, осмотрелся и выскользнул в опустевший коридор.

По первому пункту блиц-плана шевалье уговаривать не надо было никого.

Даже если бы повар разрешил своему обжоре-приятелю приобщиться к кулинарным благам человечества, вряд ли он причинил бы припасам колдуна больший ущерб, чем четверо голодных, как сто рукоедов, людей. Сыр, колбаса, репа, хлеб, зелень, редиска – все пошло если не сразу в рот, то в карманы, за пазуху или в подол. В считанные секунды недельные запасы Гавара уменьшились едва ли не в половину, и только тогда экспедиционный корпус, превратившийся в отряд фуражиров, вспомнил, зачем он здесь, и заметался: куда?…

И где де Шене?

Дверь глухо скрипнула, заставляя людей подскочить, роняя экспроприированное, и в кухню просунулась голова Люсьена.

– Дальше по коридору есть комната – чулан, наверное. Похоже, заброшенная, – торопливо заговорил он, пропал из виду, снова появился – бледный и взволнованный:

– Скорей туда! Кто-то идет!!!..

Девушки в сопровождении лесоруба метнулись в открытую рыцарем дверь. Агафон, с заполненными до отказа руками, подцепил носком сапога откинутую крышку опустошенного сундука, виртуозно принял ее на колено другой ноги – чтобы не хлопнула, поглядел, не обронено ли чего, зафутболил в пустой камин две репы и полкруга копченой колбасы, и только потом со всей прыти рванул туда, куда указывал шевалье.

Де Шене успел заскочить в облюбованный чулан последним – и вовремя: из-за угла, вместе со светом факела, бормоча вполголоса что-то несвязно-сердитое, показался бугень. Тиская в зеленых гребнистых лапах нечто большое и, не исключено, когда-то белое, вошел он в кухню и пропал из виду.

– Захватим? – дрожащим от возбуждения и страха шепотом спросил Лесли и пригнулся, сжимая топор, готовый выскочить вслед зеленому монстру – и будь, что будет.

– Погоди. Если он пойдет с едой и один, я за ним лучше прослежу, – быстро отозвался рыцарь.

Лесли, скорее почувствовав, чем сообразив, что сказала бы сейчас принцесса, так же импульсивно бросил, вложив в еле слышный шепот оглушительную дозу презрения:

– Трусишь?

И тут же внутренне охнул, смутился и сжался от стыда и отвращения к себе, словно в ожидании заслуженной пощечины. Оскорбить неплохого, в общем-то, парня, только потому, что так пожелала бы Изабелла?… Даже не думая? Походя? Как она с ним, так и он – со всеми? Нате, получайте?… Но… Но я же не такой!!!

Вернее, был не такой. Еще позавчера утром.

Господи… что со мной… зачем это всё?… отчего я согласился?… что я делаю?

Каким я стал?!..

Было почти физически ощутимо, как в ответ на обиду шевалье напрягся, сжимая огрызок дубины, застыл на грани взрыва… но сдержался.

– Просто у него ума больше, чем кое у кого из здесь присутствующих, – язвительно пробормотала Грета.

– Послушай… – набравшись духа, начало было Лесли, но принцесса шикнула на спорщиков.

Дверной проем, озаренный смешанным оранжево-серым светом догорающего огня и разгорающегося утра, заполнился тенью, и в коридор шагнула громадная мускулистая фигура, обмотанная вокруг талии той самой белой когда-то тканью, с корзиной в одной руке и с факелом – в другой.

– Лакей?! – нервно хихикнула Изабелла.

В корзине, распространяя на все стороны запах фатально горелого мяса, лежал так и не снятый с вертела кус. Меж прутьев, ручками вниз, торчали три ложки, две из них, наверняка, вместо вилки и ножа. Слева от мяса лежало нечто напоминающее скомканную половую тряпку – салфетка, если следовать логике. Справа приткнулась литровая деревянная кружка с шарнирной крышкой. Что было налито в нее, оставалось только догадываться. Довершали сервировку три репы, эстетично и симметрично разложенные кверху хвостиками по краям корзины. Одна из них даже была помыта. Сразу было видно, что Гавар заказал для своей пленницы обслуживание по высшему классу.

Не переставая ворчать и не оглядываясь по сторонам, кашевар ссутулился и широким сердитым шагом существа, которого помимо своих прямых обязанностей заставляют заниматься ерундой, направился в ту сторону, откуда появился несколько минут назад.

– Догоним? – неуверенно вопросил лесоруб у темного, звенящего нервным напряжением и дурными предчувствиями пространства чулана.

Де Шене настороженно выглянул, прислушался, затаив дыхание – никого. Сонную, чтобы не сказать, мертвую тишину замка нарушала лишь мерная поступь удаляющегося бугня и его затихающее бормотание. И не успел никто возразить или предложить иной план, как де Шене выскользнул за дверь и неслышной тенью пропал во тьме погруженного в остатки ночи коридора. Оставшимся в относительной безопасности заброшенного чулана людям не оставалось теперь ничего иного, как только сидеть, молчать и ждать.[18]

Первая ласточка тревоги прилетела, как всегда, неожиданно: в дальнем конце коридора, в стороне, противоположной той, куда ушли кашевар и Люсьен, зародился и стал расти в громкости тяжелый топот нескольких пар ног и голоса – низкие, сиплые, грубые.

Бугни!

Они приближались к укрытию людей, оживленно обсуждая что-то, но отрывистые коверканные фразы то и дело тонули в звуке шагов, звоне снаряжения и оружия. Маленький отряд затаил дыхание, прижался к стенам и замер. Грета взвесила в руке свой камень и взяла на прицел дверной проем. Изабелла ухватила покрепче похищенную на кухне кочергу. Лесли встал у двери с топором наперевес. Агафон притаился с другой стороны от входа, взял наизготовку палочку, словно меч, и даже перестал жевать.

Дойдя до полуоткрытой двери их убежища, слуги Гавара остановились, обменялись настороженными восклицаниями и принялись принюхиваться.

– Мясо…

– Гореть…

– Опять…

– Гнусь…

– Горелое мясо хозяин есть!

– Я и говорить… Хозяин – а есть всякую гадость.

– Тебя не спросить!

– А жалко. Я бы ему сказать.

– Гдддр говорить, хозяин человека женщину привести. Еще и ее горелым мясом кормить теперь, – прохрипел знакомый уже бас.

– Гдддр врать! Хозяин никуда не ходить, бугни никуда не ходить, как он человека женщину привести?

– Гмммр сам дурак! Хозяину привести – ходить не надо! Грррм видеть. Хороший человек женщина. Мягкий. Свежий.

– У хозяина вкус проснуться! – последовало одобрительное восклицание.

– Бугней угостить? – оживился другой.

– А если это любовь? – предположил Грррм.

Товарищи его завяли.

– Если любовь – то не угостить… Только когда поссориться…

– Бугни немного подождать! – нашелся оптимист – знаток семейной психологии, и гурманы воспрянули духом.

– Пойти смотреть!

– Нога моя! – торопливо оповестил знакомый бас, и три пары сапог тяжело зашаркали, неуклюже перемещаясь от чулана дальше по коридору и вверх по лестнице.

– Омерзительные твари… Бедная тетушка Жаки! – дрожащим то ли от ненависти, то ли от жалости голосом тихо пробормотала Изабелла.

– Бедные мы… если поймают, – пробормотал студент.

– Типун тебе на язык! – шикнула Грета.

– А лучше им, – предложил лесоруб.

– Думаешь, это отобьет у них аппетит? – мрачно изрек Агафон и снова затих, прислушиваясь – настороженно и мучительно – к приглушенным, но звенящим скрытой опасностью звукам вражьего замка.

Где-то вдалеке за окнами кухни вяло догромыхивала остатками грома уходящая гроза. Дождь со всей дури лупил по крышам и ржавым железным подоконникам. Ветер с веселым посвистом гулял по коридорам и переходам. Вернулся, помахивая корзиной и ворча под нос что-то унылое, повар. Ревматически поскрипывали старые балки и перекрытия. Лениво скреблась под полом мышь. Этажом или двумя выше кто-то уронил что-то большое и звонкое…

Кто-то закричал.

– Это же… – моментально захолодело в груди Агафона.

– Люсьен! – потрясенным шепотом договорила за него Грета.

– Кабуча!!!..

Лесли молча скрипнул зубами и метнулся к выходу, но маг, угадав в темноте движение, вцепился и отчаянно повис у него на рукаве.

– Не вылазь! Всё равно не поможем!

– Они сожрут его!!!

– Так ты же только об этом и мечтал! – желчным шепотом выкрикнула Грета.

– Дура!!! – рявкнул Лес, стряхнул с себя крестного как сухой лист, ухватился за ручку двери…

– Стой! Шум приближается! – вцепилась в другой его рукав дочь бондаря.

– Они возвращаются! Тащат его сюда! – догадался студент.

– Затаимся и ударим им в тыл! – азартно прошептала принцесса, сжимая кочергу.

Агафон представил ее напыщенное высочество, выскакивающее из кладовки и ударяющее кочергой в тыл двухметровому вооруженному до зубов чудовищу, чудовище, хватающееся обеими руками за тыл и обнаруживающее там кочергу… Если бы всё это не грозило произойти с ним и поблизости от него, хохотал бы он до вечера как минимум. Но теперь только мысленно простонал. А вслух, как крестный, не желающий прибавления своего подопечного – и самого себя – к быстро богатеющему рациону зеленых монстров, поспешно воскликнул:

– Все тихо – мы в засаде!

Дровосек, хоть и не особенно разбиравшийся в тонкостях стратегии и тактики освобождения заложников, согласился с предложением волшебника и принцессы и послушно замер у самых дверей с занесенным над головой топором. Радостный сиплый гомон, шарканье ног и звон оружия быстро приближались – теперь уже оглашая первый этаж. Надо ли говорить, что все разговоры гаварова воинства крутились вокруг органолептических свойств нового кандидата в меню.

Чародей усиленно навострил уши и раз за разом пытался проникнуть сквозь возбужденный бугнев галдеж и уловить хоть какие-то признаки того, что они не ошибаются, что де Шене действительно попался и сейчас находится с ними… Но ни голоса, ни звуков сопротивления шевалье слышно не было: если он и находился в плену у гаваровых приспешников, то или был без сознания, или затаился, выжидая удобный момент… для чего? Побега? Но, судя по коротко мелькнувшим за приоткрытой створкой заломленным за спину и скрученным кожаным ремнем человеческим рукам, такой момент мог не наступить никогда. А само «никогда» могло завершиться на разделочном столе бугней уже через десять минут.

Содрогаясь от отвращения и гнева, товарищи рыцаря застыли вдоль стен чулана, стиснув зубы и сжимая немудрящее оружие. Казалось, еще одно слово, один удар, один взрыв самодовольного гогота, больше похожего на рыгание – и они выскочат из безопасности своего укрытия и набросятся на мерзких тварей очертя голову, и провались тогда земля и небо…

И пополнят меню бугней еще на четыре блюда.

– Ну, сделайте, сделайте же вы хоть что-нибудь!!!.. – бессильно сжимая свое бесполезное оружие, принцесса шипела сквозь сведенные яростью зубы. – Вы, трусы, бахвалы, ничтожества, бабы!!!.. Надутые индюки! Крысы, зарывшиеся в свои норы…

Она говорила «вы», но Лес превосходно понимал, кого Изабелла имела в виду. Ядовитые слова принцессы в своей несправедливой запальчивости хлестали и жгли почище любой плети, углубляя и без того воспаленные и кровоточащие раны, в изобилии покрывающие смятенную, растерянную, сконфуженную душу Лесли уже почти полдня.

Казавшиеся ему половиной жизни.

Самой ужасной ее половиной.

Лесоруб, вздрогнув и сморщившись, тихо застонал, словно от физической боли. Может, он и впрямь был трусом, бахвалом, ничтожеством и бабой – после десятого повторения этой песни в свой адрес он уже ни в чем не был уверен. Но даже такое никчемное и забитое существо иногда понимает, что если вывалиться наобум в самую гущу приспешников Гавара с тупым топором, кочергой и булыжником, то к своре кусачих и рвущих эпитетов, горстями швыряемых ему в затылок, можно будет прибавить еще один.

«Полный дурак».

Если они потащат шевалье на убой, то пропади всё пропадом, стратегия и тактика, он выбежит и погибнет – с чистой совестью. Но вот если бы только у них был шанс, всего лишь один, маленький, пусть даже самый крошечный шанс на победу…

Дверь кухни заскрипела, отворяясь.

– Они ведут его резать!..

Агафон положил руку на изогнутую ручку двери, выставляя другой волшебную палочку прямо перед собой, подобно копью,[19] вдохнул рвано, бросил крестнику «Выскакиваем на счет «три»…

– И чего это глупые бугни тут делать? – донесся из глубины кухни знакомый голос брюзгливого повара, и шестое чувство чародея дало подножку всем остальным, ухватило стоп-кран и рвануло, что было сил: «Стоять!!!»

– Стой!!! – рука волшебника слетела с ручки двери и, что было сил, вцепилась в плечо крестника, взбугрившееся напряженными мускулами. – Погодим!

– Чего годить? – нетерпеливо прорычал дровосек, но потная от волнения ладонь чародея прикрыла ему рот.

– Тс-с-с… Сейчас увидишь.

– Гдддр, смотреть, человек мужик поймать! – возбужденно и радостно похвастался тем временем хрипатый бас.

– Вкусный!

– С поющей плесенью!

– Со слизью семирука!

– С желчью змееконя!

– Вку-усно, – одобрительно промычал кулинар, но тут же спохватился: – Хозяин видеть?

Градус энтузиазма в рядах зеленых гурманов упал.

– Хозяину не надо…

– Хозяину неинтересно…

– Хозяин человек мужик не есть!

– Дурень Гмммр! Хозяин должен знать! А если хозяин человек мужик призвать?

– Кому человек мужик, кроме нас, нужен?! Хозяину не нужен!

– У хозяина человек женщина есть!

– Да и ту он не есть…

– Не твоего брюха дело, Грррм! – повар сурово пресек попытку бунта на корабле. – Хозяину лучше знать!

Бугни, сознавая правоту кашевара, поникли.

– И чего теперь? Человек мужик не есть?

– К хозяину отвести. Хозяин сказать есть – бугни есть.

– Вести к хозяину!!!

– Хозяин сейчас делами заниматься, в раболатори, – кулинар сурово оборвал высунувшиеся было ростки оптимизма. – Не беспокоить. Не отрывать.

– Но человек мужик…

– Гнннр хотеть семируком стать? Иди к хозяину, когда хозяин некогда!

Конечно, Гнннр хотел этим утром многого, но стать семируком не входило даже в первую тысячу его немудрящих желаний. Поэтому обиженный бугень насупился и отступил.

– Куда человек мужик девать? – рассеянно пнув пленника, с горьким недоумением вопросил Гнннр.

– На кухню! – радостно предложил Грррм.

– Еще не хватать! – пресек покушение на свою законную территорию кашевар. – Вон кладовка, туда и девать.

Агафон мгновенно и с ужасом понял, какую кладовку имеет в виду повар и сдавленно охнул.

– Живым не дамся… – прошипел лесоруб и схватился за ручку двери…

Но тут Грррм уперся.

– Кладовка темно, человек мужик не видно, – капризно пробасил обжора.

– Комната есть с окном, там! – обрадованно воскликнул тот, кого называли Гмммром. – Бугни сидеть, кости играть, на человек мужик смотреть, аппетит нагонять!

– Гнннр аппетит нагонять не надо – надо аппетит разгонять… Скоро Гнннр семирука есть…

– Гнннр семирука есть – Грррм человек мужик кушать! – радостно провозгласил бас и довольный своим остроумием загоготал.

Два голоса скрипуче поддержали его, а один просто пробормотал:

– Грррм опять сострить, опять удачно…

– Ладно. Валить отсюда, дармоеды, – отсмеявшись, сурово провещал кулинар. – А у Гдддр нет времени – тушу разделывать надо, соус готовить. Или семирука принести?

Под возобновившийся скрежещущий гогот дверь кухни скрипнула, открываясь и закрываясь, а топот трех пар нечеловеческих ног стал медленно откатываться вправо по коридору, и вдруг пропал.

– Зашли, злыдни зеленые, – прошептала Грета.

Его премудрие с тихим стоном выдохнул, прикрыл глаза и медленно осел по стенке.

– Испугался? – снисходительно пробормотал лесоруб.

– Это ты про себя? – огрызнулся маг.

Лесли по обретенной за полдня нервозной инерции хотел сказать в ответ что-нибудь язвительное или выспренное, чтобы произвести впечатление на избранницу, но призадумался на секунду, опустил глаза и смущенно хмыкнул:

– И про себя тоже.

– Снаружи бугни, внутри зайцы… – пробормотала с отвращением еле – но слышно – принцесса, словно хлестнула кнутом, и во мраке чулана повисла напряженная колючая тишина. Лес вздрогнул, покачнулся, как будто настоящая плеть наотмашь стегнула его по лицу, и замер.

Кто-кто, а уж он-то знал, что при поединке человека даже с самым могучим деревом рано или поздно настает момент для решительного удара, после которого столетний дуб или упрямая лиственница рухнут, заламывая ветки как руки и панически шумя поверженными кронами. Как лесоруб, он знал и чувствовал, когда и какой удар станет для дерева последним.

Как человек, он знал и чувствовал, какой удар станет последним для него, и когда простой деревенский парень, вдруг возомнивший себя будущим королем, упадет и больше не встанет.

Было дерево – и нет дерева. Есть ветки, кора, корни где-то в земле, живая еще и зеленая листва, куча щепы и кремовая, с темными кольцами лет, сердцевина… А дерево умерло.

Был лесоруб – душа-парень, рассудительный, добрый, надежный – и нет его. Останется только согнувшийся под каблуком сварливой королевской дочери альфонс и лизоблюд, забывший собственные корни и собственное имя. Она же права, принцесса! Как же она права! Я – заяц! Трусливый дурак, опасающийся и слово поперек ей сказать! Пустоголовый, надутый болван, замороченный россказнями про какую-то куму Уню, собственную необычайность и эту идиотскую корону, которая не на мою голову была выкована! И которая мне не нужна, если хорошо-то дурным котелком подумать! Зачем?! Зачем дровосеку и сыну дровосека королевство, роскошь и придворные?! Дома, в своей деревне, я был по-настоящему счастлив – хоть и понял это только теперь, когда до трона осталась всего пара шагов. Как же, оказывается, всё просто! Каждый должен заниматься своим делом: короли – править, а не хамить, волшебники – колдовать, а не сводничать, а дровосеки…

Дровосеки для начала должны расставить всё по местам.

И всех.

Начиная с себя.

– Я не заяц, ваше высочество, – неожиданно серьезно и сухо прошептал лесоруб, – не индюк и не крыса. Я – человек.

Изабелла презрительно фыркнула:

– Человек бы был уже на полпути к логову этих тварей с топором наперевес! Но, похоже, твой топор, принц Агафон, гораздо больше твоей отваги, как бы ты ни пыжился. У тебя только слова льва – а сердце мыши!

– Это еще ничего, – прошептала Грета. – У одной моей знакомой слова соловья, а мозги курицы.

– Что?… – Изабелла ахнула от столь неслыханной дерзости.

– Кума Уня. Из дома напротив. С пионами в палисаднике. Я про нее говорю. Помнишь ее… а-а-а… э-э-э… Агафоникус?

– Конечно, – уверенным шепотом сообщил студиозус. – Кума Уня. Кто же еще. Как же ее не помнить… заразу… А ваше высочество, если не секрет, про кого подумало?

Холодная, кипящая льдом тишина была ему ответом.

– Ну, так что делать будем? – нарушила молчание дочка бондаря минуту спустя.

– Надо поглядеть, куда они его забросили, – не задумываясь, словно ожидал этого вопроса, выдохнул Лесли. – Я пойду.

– Куда ты пойдешь в своих бахилах! – тут же вскинулся маг. – Неслышнее тебя ступает только пьяный медведь на протезах! А там же красться надо! Пойду я!

– У вас у всех обувь на ногах, а у меня – портянки, – ни с того, ни с сего сообщила вдруг Грета, и не успел никто ничего понять, как она приоткрыла дверь и ловко выскользнула наружу, как злополучный Люсьен за полчаса до нее.

– Грета!!! – рванулся за ней Лесли.

– Тихо!!! – рыкнул на него маг, вцепляясь в запястье обеими руками. – Не ее услышат, так тебя!

– Грета…

– Тихо, парень… тихо… Она молодец. У нее получится, – успокаивая не находящего себе места лесоруба, говорил чародей, но так мало, так катастрофически мало верил своим же словам…

Озадаченная новым, непонятным для нее раскладом Изабелла хмыкнула, нахмурилась, но тут же дернула дровосека за рукав:

– А тебе не кажется, принц Агафон, суженый мой-ряженый, что ты не в ту сторону поглядывать начал? И это еще до свадьбы.

Еще час… да что там – час, полчаса назад вид ревнующей его принцессы пролился бы сладчайшим бальзамом на измученную душу Лесли, и он возрадовался бы, воспрянул духом и с готовностью бы повинился во всех грехах – мыслимых и немыслимых, даже если бы ни в чем и не был виноват… Но не теперь. Сейчас выбор его был сделан. И пусть оскорбленная и преданная Грета никогда не взглянет в его сторону, и плеваться будет при виде своего бывшего приятеля каждый раз, но и игрушкой он больше не будет – ни для вздорной королевской дочери, ни для непутевого фея.

– Я… – отважно собравшись с духом, проговорил Лес. – Я…

И тут в коридоре послышались тяжелые шаркающие шаги. Они приближались со стороны, противоположной той, куда ушла Грета – неспешно, вразвалочку, вальяжно шествуя по гладкому камню холодного пола, и с каждым неторопливым шагом напряжение в затихшем чуланчике росло и умножалось, кристаллизуясь в страх, отчаяние и слепую отвагу.

Топ-топ-шварк-топ-шварк…

Топ-топ-шварк…

Топ…

Стоп.

Шаги остановились прямо напротив их двери.

Агафон побледнел как полотно и выставил палочку перед собой.

Лесли, не издав ни звука, занес над головой топор и отступил на полшага, чтобы сподручнее было бить.

Принцесса замахнулась кочергой.

Дверь скрипнула, приоткрываясь…

Топор, кочерга и палочка просвистели в воздухе одновременно.[20]

Если бы у розовых валенок с рыбными калошами была голова, шея или хотя бы туловище…

– Ч-что это?… – пискнула ее высочество, потрясенно разглядывая остановившееся в проходе чудо современной магии. На случай, если принцесса от переживаний ослабела зрением, студиозус любезно проинформировал:

– Обувь Греты накупалась.

Непонятно как, но у всех троих создалось впечатление, что довольные, истекающие розовой водицей валенки близоруко оглядывали темноту чулана, выискивая хозяйку.

– Она… э-э-э… вышла, – едва понимая, что и, самое главное, зачем он делает, вежливо прошептал Агафон. – Скоро будет.

Валенки, причавкивая налитыми грязной водой калошами, неуверенно потоптались на месте.

– Вошли бы вы, что ли? – ворчливо пробормотал лесоруб. – Или топали бы отсюда. А то понабежит сейчас всякой твари по две пары…

Его премудрие мог бы поклясться, что в ответ на эти слова сотворенная им в лесу обувка грустно вздохнула и пожала отсутствующими вместе с головой, шеей и туловищем плечами. После чего аккуратно протиснулась в расширенную ей же щель и скромно встала у дальней стены.

Стоять в ожидании им долго не пришлось: совершенно неожиданно для застывших в молчаливом и сконфуженном удивлении людей дверь приотворилась снова, и на этот раз в чулан вбежала та, кого все ждали.

– Грета!..

– За тобой не гонятся?

– Тебя видели?

– Ты видела?…

– Да, видела, – дрожащим голоском шепнула крестьянка. – Там, направо, есть комнатка… вроде подсобки… на одно окно… дверь на той стороне… Так вот они в ней пристроились… Сидят за столом, в кости играют… а Люсьен у окна лежит… связанный… И руки, и ноги…

– Оружие далеко у них? – спросил Лесли.

– На ремнях висит… на них же самих… ножи… рядом топоры лежат… и мечи… доспехи… тоже есть… хоть и на груди только…

– Шлемы?

– Нет…

– Значит, если всадить им в спину топор, или огреть по голове… – задумчиво проговорила принцесса.

– Угу… господа бугни, не толпитесь… поворачивайтесь… всаживание топоров в спины – дело индивидуальное… ждите своей очереди… подходите по одному… – тут же оптимистично пробормотал школяр.

– А что? – откликнулся дровосек. – Если бы по одному – так я бы, поди, и тупым топором с ними справился.

– По одному-то мы их вызывать будем, что ли? – волшебник взорвался, как целый склад сарказма. – Или номерки выдадим?

– Н-да… – почесал в затылке перед лицом неразрешимой проблемы Лесли. – А хорошо бы было…

– А если… – хватая воздух ртом, чтобы восстановить нервно сбивающееся дыхание, прошептала Грета. – Если мы их сможем по одному выманить?

– Как? – угрюмо процедил маг.

– Ну… двое спинами к двери сидят, один мордой. И вот если бы нам сначала того, что мордой к нам, выманить… а потом тех двух… по очереди…

– Женщина!!! Не надо объяснять мне, в каком порядке мы должны выманивать бугней, когда я спросил, как мы их должны выманить!!!

– Не ори на Грету! – сурово прицыкнул Лес.

– Я не ору, я выражаюсь, – хмуро оправдался маг.

– И не выражайся! – не прошла отговорка.

– А слушай, Агафон…никус, – было слышно, как дыхание крестьянки снова прервалось, но уже не от волнения, а озарения. – А если бы выманивали его не мы… а, скажем, повар?

– Повар? – не понял идеи студент. – Ты хочешь перетянуть его на нашу сторону?

– Да нет же!!! – дочка бондаря нетерпеливо притопнула замотанной в тряпку ногой. – Никого я перетягивать не хочу! Тем более, его. Просто… помнишь, ты же смог наложить на нас чары этой… илюси… когда все на нас смотрели, а видели кого-то другого?

– Н-ну? – настороженно протянул волшебник, косясь с подозрением в сторону принцессы – не сообразила ли дамочка, когда и по какому конкретно поводу такие чары накладывались.

– Ну так вот! – радостно продолжила Грета. – Ты наложил бы снова на кого-нибудь такие чары, будто это повар, и он подошел бы тихонько к двери той комнаты и поманил одного! А Лес… То есть, как только бы тот вылез, я хотела сказать… принц дал бы ему топором по башке!

– М-м-да?… – задумался Агафон, и почти физически ощутил на себе нетерпеливые вопросительные взгляды троих товарищей и одной пары обуви.

– Ну?… – не выдержал затянувшегося молчания лесоруб.

– Пожалуй… я смогу. Попробовать, – торопливо договорил маг, пока у его аудитории не сложилось неверного впечатления. – На тебе.

– На мне?… – смешалась дочка бондаря. – Н-ну, я готова… конечно… но рост…

– Для магии иллюзии ни рост, ни вес, ни отпечатки пальцев значения не имеют, – выспренно фыркнул студиозус, засунул палочку в карман и в предвкушении возвращения к истокам профессионального мастерства потер руки. – А тебя я выбрал потому, что с момента последнего наложения такого заклинания суток еще не прошло, поэтому процесс по накатанной колее должен пойти скорее. Ну а теперь стой смирно и молчи…

Заклинание на этот раз и впрямь сработало раза в три быстрее, чем в городе, и через несколько минут довольный плодами трудов своих Агафон утомленно вздохнул и опустил руки.

– Готово.

– Точно готово? – въедливо поинтересовалась крестьянка, ощупывая себя со всех сторон и даже похлопывая по макушке и ушам. – А я ничего не…

– Грета, а чем, по твоему мнению, иллюзия отличается от трансформации? – усталым скучным голосом вопросил маг.

– И…люся… от… трасфомации?… – озадаченно повторила дочка бондаря.

– Ты ей зубы-то не заговаривай, ведун, – строго прозвучал в темноте голос крестника. – А то сначала Уня, потом Люся…

– А ты не лезь туда, в чем ничего не смыслишь, – брюзгливо посоветовал маг и решительно потянул створку двери на себя. – Все разуваемся, чтобы не топать, и идем!

Розовые валенки, с энтузиазмом рванувшиеся было вослед хозяйке, остановились, словно налетев на стену, и жалобно чавкнули накопившейся водой.

– А кто разуться не может, остается здесь – прикрывать тылы, – строго проговорил маг.

Вздохнув калошами, верная обувь Греты печально потопталась на месте и замерла, покорная слову создателя и неказистой судьбинушке. Успокоенный отряд осторожно выглянул наружу.

Мутный серый свет слабо освещенного коридора пролился на выступившую первой дочку бондаря, и спутники ее ахнули. Всё – начиная от двухметрового роста и заканчивая бесчисленными кольцами, бусами, браслетами, серьгами и диадемами, нашитыми на кожаную куртку, было точь-в-точь как у настоящего повара. Близнецы-братья. Поставь их рядом – не отличить.

Было бы.

Если бы не цвет кожи.

Белый, как у самой избалованной королевской дочери.

– Бугень-альбинос? – скривилась презрительно Изабелла.

– Кабуча!.. – схватился за голову маг, сделал несколько шагов назад, потом снова вперед, ожидая, что вот-вот поля их срезонируют, как во дворце, и окраска иллюзии станет такой, какой надо – не мытьем, так катаньем…

И вспомнил.

Сам-то он личины теперь не носит!

– Заходим обратно! – торопливо прошипел он.

– Не получилось? – разочарованно протянула Грета, не способная увидеть ни результат, ни его отсутствие.

– Получилось… почти… – угрюмо прорычал чародей. – Заходим, говорю!!!

– Может, в полутьме-то они цвет не разберут? – неуверенно предположил Лесли. – Подумают, что заболел?…

– А, кстати, с чего это вы вообще придумали, что при виде повара бугень выйдет к нему, ничего не сказав другим? – саркастично проговорила вдруг принцесса.

Даже если бы план Греты и волшебника был безупречным, причины для упреков она всё равно бы нашла: слишком много важных решений в последние пятнадцать минут проплыли мимо ее носа. А тут – такой провал!

Ответа студента она не удостоилась – торопливо и нервно его премудрие накладывал чары иллюзии на себя, медленно превращаясь – не мудрствуя лукаво – еще в одного белого бугеньского кулинара.

Но зато Грета отозвалась тут же и с воодушевлением:

– Точно! А вот если бы повар показывал ему что-то, чего никто другой видеть не должен…

– Колбасу? – пришло в голову Лесли.

– Сыр? – с сомнением предположила Изабелла.

– Что-то вроде этого… – осенило школяра, и рука его зависла на половине пасса. – Приблизительно…

Гмммр сидел на скамье спиной к окошку, с каждой секундой всё больше и больше наливаясь раздражением и злостью, пока ему самому не начало казаться, что еще немного – и лопнет его терпение, и тогда – берегитесь все, и спасайтесь, кто может.

Мало того, что жрать хотелось уже так, что съел бы уж без особых мук даже семирука – так еще и эти два грыма, словно сговорившись, выигрывали у него одну игру за другой!

Две кучки драгоценностей и бижутерии, отодранной нервно подрагивающей рукой от его кожаного дублета и сложенной перед товарищами, неуклонно росли с каждым коном. Нахально-довольные ухмылки партнеров росли и ширились прямо пропорционально.

– Ну, не спать! – пихнул в бок Гнннра Грррм.

Тот, хитро подмигнув зачем-то приятелю (уж не сговаривались ли они о чем?!), потряс стаканчик, бодро защелкавший костями, и выметнул его содержимое на заскорузлую столешницу.

– Считать! – загорелись отсветами нового выигрыша маленькие глазки Грррма.

– А чего считать… – кисло протянул Гнннр и состроил унылую рожу, разглядывая тонкие косточки человеческих пальцев, желтоватой россыпью разметавшиеся по столу. – Ты выиграть. Три касания, два перекрестья, один тройной. Гнннр – то же самое было, тройной нет. Гмммр – одно касание…

Удовлетворенно кивнув, Грррм подгреб к себе кольцо Гнннра, перекочевывавшее от одного игрока к другому уже раз седьмой, и сережку Гмммра, оторванную взбешенной лапой хозяина от плеча дублета едва ли не с куском кожи.

– Гнннр не везти сегодня как семируку, – самодовольно заметил Грррм, мысленно прикидывая, куда он такое богатство после завтрака будет нашивать.

Злосчастный бугень в ответ только прорычал что-то, потянулся оторвать от рукава рубахи вторую серьгу… и замер. Из-за полуоткрытой двери, мигая так, словно у него начался нервный тик, выглянул повар Гдддр. Одна его лапа, с пальцем, загадочно приложенным к губам, застыла у лица.

Но не успел Гмммр даже начать соображать, что бы этот непонятный жест мог означать, как вторая рука их кашевара украдкой вытянула из-за дубовой створки на обозрение его, Гмммра, чудо. Мечту всего утра. Человека женщину. С торчащими из ушей пучками зелени, кругом колбасы на голове и репой в зубах.

Неужели хозяин поссорился, наконец-то, со своей добычей и отдал ее Гдддру? А тот – хороший, добрый, славный Гдддр, я всегда думал, что он ко мне относится лучше, чем к другим – решил разделить ее тихонечко со мной?!.. Нет, не пропало утро зря. Пусть эти грымы сидят тут со своими блестюшками, пыжатся, как семируки над жабой. А мы с Гдддром…

Гмммр позабыл про сережку, про игру, про подозрительно везучих партнеров, медленно поднялся, как загипнотизированный и, не глядя по сторонам, устремился в обход стола туда, где только что узрел диво дивное аппетитное.

– Гмммр куда пойти? – недовольный прерванной на самом доходном месте игрой, сердито спросил Грррм.

– Живот болеть, – рассеянно буркнул бугень и, не обращая более внимания на загоготавших приятелей, проворно выскочил в коридор.

Чтобы не позволить моментально обмякшему телу упасть и наделать шума, девушки и волшебник спешно подхватили тяжеленного бугня и бережно опустили на пол. В следующую секунду Лесли засунул топор за пояс и взвалил монстра на плечи. Остальные, действуя по заранее обговоренному плану, захватили болтающиеся ноги в грубых земураговых сапогах, и первая жертва своего гурманства была затащена в чуланчик.

«Так держать!» – показал большой палец крестнику Агафон, и Лесли довольно улыбнулся и скромно потупился.

«Хорошо еще, что не пришлось с ним драться – а то неизвестно, кто бы сейчас стоял тут и улыбался», – с мысленным вздохом подумал он, ободряюще похлопал лжегерцогиню по плечу, и истребители людоедов, не говоря больше ни слова, спешно выдвинулись на позицию для выполнения второй части операции.

Оставшиеся вдвоем бугни положения не сменили и игру не прервали – дробный тонкий стукоток костей по столешнице был слышен даже в коридоре.

Как и было обговорено ранее, Грета снова обхватила Агафона рукой за шею, Лесли замер за косяком с поднятым топором, и теперь настал черед принцессы вступать в активные боевые действия.

Она вызвалась на это сама. Она сказала, что сможет. Значит, она должна.

Взвесив в руке кусочек репы размером с лесной орех, Изабелла прищурилась, прицелилась в спину того бугня, что справа…

Недолет.

С чувством промолвив про себя[21] слова, которые принцессам знать не полагалось, она оторвала зубами от репы второй кусок, чуть покрупнее, выплюнула, примерилась, прицелилась… Снаряд ушел вбок по замысловатой крученой траектории, едва не задев по макушке левого бугня.

Еще кусок, новый прицел…

Если бы ее задачей было попасть в де Шене, на этот раз ее высочество справилась бы великолепно.

От мягкого удара в ухо глаза шевалье, залитые кровью из раны на лбу, приоткрылись чуть-чуть… и тут же распахнулись – шире некуда: в нескольких шагах от него, в дверном проеме стоял людоед и держал герцогиню Туазо, да еще в таком виде!..

И тут же другая пара глаз – черных, хищных, пытливых – вперилась в его лицо.

– Человек мужик… – начал было высказывать недоумение Гнннр по поводу выражения физиономии своей жертвы, повернулся, чтобы проследить за ее взглядом – и замер.

– Что Гнннр говорить? – рассеянно оторвался от подсчитывания выигрыша Грррм.

– Гнннр говорить, Грррм человек-мужик покараулить, Гнннр… на двор пойти.

– А-а-а… – снисходительно хмыкнул бугень. – Прорвать вас сегодня, что ли… Семирука съесть?

– Сам семирук вонючий, – походя вернул любезность товарищ, торопливо выкарабкиваясь из-за скамьи.

– Кто семирук вонючий?… – зависла лапа Грррма над россыпью вновь обретенных украшений. Партнер его, не обращая внимания на провокационный вопрос, шагнул к двери.

– Грррм говорить, кто тут семирук вонючий?! – разгневанно рявкнул бугень, давая понять, что вопрос из риторического быстро превращался в экзистенциальный.

Не дожидаясь ответа, он ловко перебросил ноги через скамейку, кинулся за удаляющимся приятелем и яростно рванул его за плечо, разворачивая к себе вполоборота, когда тот уже переступал порог.

– Кто семирук?…

Опустившийся подобно гильотине топор Лесли просвистел у самого уха людоеда и ударил его по не захваченному Грррмом плечу. Люди содрогнулись от звука стали, встретившейся с плотью, бугень охнул…[22] И здоровая рука его, на лету сжимаясь в кулак, моментально выметнулась к лицу дровосека, с честью опровергая первый постулат небрежного наблюдения. Отброшенный зубодробительным ударом, Лесли кубарем отлетел на несколько метров вместе с топором, впечатался головой в стену и обмяк.

Что было дальше – понять не успели не только его ошеломленные товарищи, но и сам бугень вместе со своей прославленной молниеносной реакцией.

Рука Агафона, словно зажив отдельной от всего остального студента жизнью, вырвала из кармана вместе с куском ткани палочку и яростно ткнула взбешенного Гнннра прямо в морду. Раздался мелодичный перезвон серебряных колокольчиков; розовая пыль, разметаемая радужными крыльями, клубами взлетела к потолку, пугая и окрашивая застигнутых врасплох пауков… А когда пропала – будто в воздухе растворилась – то поперек дверного проема вместо разъяренного бугня лежала большущая сине-зеленая склизкая туша, украшенная беспорядочным сплетеньем толстых руко– и ногощупалец, среди которых, подобно одуванчикам на свалке, выглядывали на волосатых ниточках желтые глаза.

И воняла.

– Гнусь! – с отвращением скривился оставшийся бугень и, в подтверждение тезиса второго, обвел сверлящим взором застывших по ту сторону семирука людей, после всплеска магии фей растерявших все личины. – Кто гнусь в дом притащить? Человек мужик?

Взгляд его задержался на бледной физиономии школяра, и осознание несколько иного рода медленно озарило перекошенную гневом зеленую морду.

– А кто человек мужик в дом притащить? – сладким голоском пчелы над неучтенной бочкой меда вопросил Грррм. После того же, как до мозга бугня дошла и остальная информация, передаваемая восторженно не верящими себе глазами, злобная еще секунду назад рожа осветилась умильной радостью.

– …и человек женщина, две штуки?…

И, брезгливо подвинув ногой тушу слабо шевелящегося семирука, Грррм вытянул из ножен кинжал, похожий больше на короткий меч, и повелительно ткнул им в сторону кухни:

– Все туда идти. К завтраку успеть.

К чьему завтраку должны были успевать люди, двоетолков ни у кого не возникло.

– Бегите!!! – выкрикнул Агафон девушкам, вскинул палочку, лихорадочно вспоминая хоть какое-нибудь заклинание, которое можно было бы применить в подобном случае, и даже почти вспомнил, но легкий презрительный удар могучего зеленого кулака сбил его с ног и отправил кувырком по коридору.

– Не злить Грррм! Чучело! – оскалив клыки, двинулся к нему бугень.

– От чучела слышу… – сквозь стиснутые зубы прошипел чародей, вскинул палочку и выпалил короткое фейское заклинание на трансформацию мыши в лошадь.

Струя серебряных искр попала людоеду в голову с расстояния в полметра. После этого спасения быть не могло. Для Агафона. От зеленого чудовища на двух копытах, ростом с гарцующего жеребца и с головой и хвостом исполинской мыши.

Исступленно пропищав и хлестнув себя метровым хвостом, монстр отшвырнул кинжал и обрушился на студента. Волшебник кинулся вбок, но огромная зеленая туша шмякнулась ему на ноги так, что кости, казалось, захрустели, и когтистая лапа вцепилась в плечо, заставляя завыть от боли и выронить палочку. Агафон дернулся вправо, влево, пытаясь вырваться, вывернуться, выскользнуть из яростной хватки, но могучие пальцы чудовища не давали ему сдвинуться и на десяток сантиметров без того, чтобы не лишиться руки. Еще один мощный рывок – теперь уже бугня – и белое от отчаяния и ужаса лицо чародея оказалось перед оскаленной пастью новоиспеченной конемыши. Полный ненависти взгляд – и удар головой об каменный пол, такой, что искры серебристые из глаз посыпались – без всякого фейства…

Краем заполошно зазвеневшего уха маг слышал, как будто кто-то где-то то ли закричал, то ли зарычал… И то ли чудилось ему, то ли виделось сверкающее над головой людоеда лезвие длинного кинжала, похожего, скорее, на короткий меч… И утробный смех монстра отдавался хтоническим эхом в гудящей голове – кто же в здравом уме надеется пробить куртку из земураговой шкуры ножом…

Горячее смрадное дыхание чудища в районе горла обволокло школяра зловонным коконом, приводя в сознание, и снова едва не лишая чувств…[23] и вдруг ослабло. Голова бугня мотнулась в сторону, будто от удара, и на секунду в поле отчаянно расфокусированного зрения мага оказалось багровое от ярости лицо Лесли – и его топор.

– Бей его, бей!!!

– Бей!!!

– Мага задену…

Скользящий удар по широкой, как лодка, обтянутой курткой спине монстра – и неистово рыкнув, бугень отшвырнул Агафона, вскочил и накинулся на нового обидчика.

Сцепившись в смертельной схватке, противники покатились по полу.

Чародей попытался подняться на ноги или хотя бы отыскать выроненную палочку, но все поплыло перед глазами, закуролесилось, закружилось, и он с глухим стоном снова обрушился на пол, схватился за голову и потерял сознание.

Тем временем принцесса, подобно разъяренной осе, металась с кинжалом вокруг перекатывающихся противников, то уворачиваясь и отскакивая, то вприпрыжку догоняя, и стремилась ткнуть бугня, но все усилия ее заканчивались то новой царапиной на куртке монстра, то отдергиванием в последнюю минуту клинка от спины дровосека.

– Освободи Люсьена! – осенило вдруг Грету. – Скорей!

Изабелла метнулась назад по коридору, в оставленную на милость семирука подсобку, перескочила через завозившееся сине-зеленое чудище и бросилась к рыцарю.

Через полминуты де Шене с подобранным на скамье мечом выбежал в коридор и понесся на помощь товарищу. Принцесса с кинжалом – за ним.

И в пылу драки и бега никто не услышал, как тихо скрипнув, распахнулась дверь кухни, и в коридор вышел, раздраженно скрестив руки на груди, повар.

– Какого еще грыма глупые бугни так шу…

Открывшуюся изумленному взору картину он осознал мгновенно, метнулся назад, и через несколько секунд выбежал обратно, сжимая в руках огромный разделочно-боевой топор.[24] Впившись в спину шевалье загоревшимся жаждой крови, битвы и деликатесов взглядом, он ринулся вперед… и не заметил, как из приоткрытой двери чулана наперерез ему вышмыгнуло и бросилось под ноги нечто мокро-розовое, и сразу же за ним – еще одно.

Оставшуюся часть пути до поворота кулинар проделал с той же скоростью, что и бежал – только на животе и отдельно от топора. Встреча его головы и стены состоялась строго по расписанию, и неожиданностей не принесла: вслед за коротким замыканием в мозгу, сопровождающемся искрами и беспорядочными вспышками яркого света, темнота наступила вполне предсказуемо. А спустя еще полминуты затих, успокоенный своим же мечом, Грррм.

Лесли, кряхтя и постанывая, выполз из-под неподвижного тела людоеда и поднялся.

– Он… точно… всё? – утирая ладонью кровь с разбитых губ, сдавленно проговорил он.

– Точнее не бывает, – подтвердил Люсьен, вытирая клинок о рукав земураговой куртки.

– Ты узнал, где держат герцогиню? – вспомнила Грета о цели их экспедиции.

Рыцарь кивнул.

– Надо спешить! – требовательно притопнула Изабелла. – Поднимаем мага – и вперед!

– Пока остальные не набежали, – поддержал ее шевалье.

– А… здесь еще и остальные есть? – встревоженно оглянулся дровосек.

– Должны быть, – склоняясь над приглушенно застонавшим феем, проговорил де Шене. – Когда я там лежал, бугни говорили про других. Эти – ночной караул. А те сейчас должны быть где-то в казарме, или как там у них это называется…

– Как только до сих пор не набежали на наш-то гвалт, – Грета опасливо втянула голову в плечи.

– Вставай, кудесник, вставай! – потряс за плечо беспокойно мычащего школяра Лесли, но, не дождавшись иного ответа, махнул рукой, сгреб и забросил себе на плечо.

– Палочка где у него? – спохватилась Изабелла.

– Вот! – бросилась в дальний конец коридора на блеск розового великолепия дочка бондаря.

– Куда идем? – заозирался лесоруб.

– За мной, – коротко бросил де Шене и едва ли не вприпрыжку помчался по коридору – туда, куда уходил тайком всего лишь час назад.

– Молодцы, спасибо! – Грета улыбнулась и кивнула на бегу валенкам, скромно пристроившимся на спине поверженного бугня. Гламурная обувка галантно расшаркалась, лихо подпрыгнула, прихлюпнув подошвой о подошву, и торопливо прыснула вслед за хозяйкой.

Комната, где томилась в неведении, смятении и пыли тетушка принцессы, располагалась на третьем этаже, в средней части замка. Как и сообщил шевалье, охраны у дверей не было – обязанности ее выполнял толстый дубовый брус, подпирающий дверь одним концом, и уткнувшийся в стену напротив другим.

Люсьен нежно приобнял деревяшку, подналег плечом, и та с натужным скрежетом поддалась, оставляя широкую царапину на потемневшей от времени панели двери – одну из многих.

– Прошу, ваше высочество, – куртуазно указал он бревном на освобожденный проход.

– И поскорее, – обеспокоенно насторожилась Грета. – Кажется, они своих нашли…

Кто и чьих нашел, в пояснениях ни для кого не нуждалось. Отряд моментально замер, прислушиваясь… И верно, где-то вдали, приглушенные многометровой толщей камня и лабиринтами переходов и лестниц, но не менее от этого жуткие, разносились яростные вопли бугней. Как прорываться обратно и, если уж речь об этом зашла, где это самое «обратно» находится, думать даже не хотелось.

– Быстрее, быстрее! – Агафон пришел в себя на плече крестника и сразу включился в процесс нагнетания всеобщей нервозности.

– Тетушка Жаки?…

Принцесса рванула дверь на себя, вбежала в комнату… и оказалась в объятьях герцогини.

– О, Белочка!.. – разрыдалась пленница. – И ты!.. И тебя!.. Но как?… Бедная девочка!..

– Тетушка, слезы потом, мы пришли за тобой, бежим отсюда! – не теряя времени, ее высочество ухватила за руку герцогиню и поволокла к выходу.

– Но как?… Но куда?… Но разве?… Но с кем?… Но кто?… Но откуда?…

Десятки вопросов зарождались на губах ошеломленной дамы и умирали, чтобы уступить дорогу новому десятку… ни один из которых, впрочем, так и не получил ответа.

– Тетушка, бегом!!! – буксир по имени Изабелла вылетел из комнаты, где ее поджидали, тревожно уставясь по разным сторонам длинного гулкого коридора, товарищи. И взволнованно притопывающие валенки Греты. При виде их герцогиня Туазо встала как вкопанная, и уже никакая сила не могла снова сдвинуть ее с места.

– Куда теперь? – остановилась перевести дух и принцесса.

Дровосек метнулся было в ту сторону, откуда они пришли, но лестничная клетка как по команде озарилась неровным оранжевым светом факелов.

– Туда! – ткнул де Шене мечом в погруженный во тьму противоположный конец коридора, но не успели они пробежать и пяти метров, как хрупкая тишина за поворотом взорвалась какофонией чужих голосов.

– Кабуча!!! – испуганно взвыл маг, кинулся назад, увлекая за собой остальных – и был встречен торжествующим ревом выскакивающих с лестницы бугней.

– В комнату!!! – проорал шевалье. – Возвращаемся!!!

И экспедиционный корпус в полном составе влетел в так поспешно и так ненадолго покинутую герцогиней тюрьму со всеми удобствами.

Лесли, вбежавший последним, проворно развернулся, захлопнул за собой дверь, вогнал в каменный паз в стене стальной шпингалет и, тяжело дыша, навалился на створку сам. Секундой позже сплошная дубовая доска, выбранная неизвестным, но предусмотрительным строителем на роль двери, содрогнулась под тяжелыми ударами.

– Они ее высадят! – испуганно пискнула герцогиня.

– Обязательно, – кивнул рыцарь со спокойствием взведенного арбалета. – Но не сразу. Она открывается наружу, петли и запор надежные, а это значит, что выбить они ее не смогут. Только сломать. А ломать мореную дубовую доску толщиной в пятнадцать сантиметров непросто даже бугню.

– Одному – да, но там же их не меньше десятка! – нервно воскликнула Грета.

– Но подойти-то к двери за раз может только один – дверь утоплена в толще стены, а проем узкий, – рассеянно сообщил де Шене, оглядывая небольшую комнатушку – едва ли больше укрывавшего их чулана – с сосредоточенным видом генерала перед главным сражением войны. – И брусом ее не выбить – коридор узок тоже. Места для разбега и размаха нет. Строил этот замок не дурак…

– Какая разница – дурак или не дурак?! Выйти-то отсюда мы всё равно не сможем!!! – на грани истерики выкрикнула принцесса в лицо Люсьену, словно это была исключительно его вина. – Мы в ловушке! И протянем ровно столько, сколько продержится эта доска!

– Или пока не подойдет Гавар, раздраженный всем этим стуком и криком, – замогильным голосом добавил чародей.

– Гавар…

Впервые за несколько часов вспомнив, кому они обязаны своим появлением в Веселом лесу, люди притихли. Гавар… Для окончательного завершения всех их бед и злоключений именно его пришествия и не хватало.

– Если бы у нас была веревка, можно было б сбежать. Мы прямо над парадным крыльцом, – грустно проговорила крестьянка, выглядывая наружу из распахнутого окна. – Но веревки у нас нет…

– Простыни! – оживилась Изабелла.

– Деточка, ты не у себя дома, – печально вздохнула ее тетя. – Тут нет даже наматрасника, не то, что простыней.

– Да и сколько их нужно, чтобы с третьего этажа достать хотя бы до первого… – скептически протянул дровосек.

– Меньше, чем ты думаешь, – невольно хмыкнула герцогиня и скосила глаза на скромно потупившуюся племянницу.

– Я тогда была маленькой девочкой, тетя… и весила раз в пять меньше любого из наших рыцарей.

– Тогда… может… может… – глаза крестьянки пытливо оббежали всю комнатку в поисках штор, гобеленов, ковров, балдахинов, или хотя бы платяного шкафа, где могла храниться старая одежда – и остались ни с чем.

Платяной шкаф, конечно, в номере «герцогский люкс» имелся, хоть и использовался сейчас вместе со столом, стульями и кроватью в качестве составляющих баррикады поперек двери. Но кроме трех плечиков на перекладине, пяти полок, килограмма пыли на них и нескольких квадратных метров паутины, он был абсолютно пуст.

– А, может, мой к… кудесник что-нибудь соорудит? – пришла свежая мысль в голову Лесли.

– Он?!..

Уныло притулившиеся у окна валенки радостно подпрыгнули. Вместе с герцогиней Жаклин, ее сердцем и давлением.

Грета скептически хмыкнула, шевалье поджал губы, а отважную еще минуту назад Изабеллу заставила побледнеть одна лишь мысль о том, что спускаться придется по чему-то, вышедшему из-под очумелых ручек их волшебника.

Дверь под натиском снаружи вздрогнула. Раздался тихий треск.

– А что? – с жизнерадостностью трехнедельного утопленника улыбнулся маг. – Хуже-то ведь уже не будет!

– Будет, обязательно будет, – оптимистично заверила всех сомневающихся крестьянка и преподнесла ему палочку.

Но других вариантов, кроме как сразу открыть дверь или дожидаться подхода хозяина замка, всё равно не было, и его премудрию было разрешено послужить на благо общества еще раз.

– Веревка, веревка… – забормотал он торопливо, перетрясая память, заваленную хламом почище чердака скупердяя, на предмет единственного нужного заклинания. – Веревка…

– Или веревочная лестница, – с каменным лицом посоветовал дровосек, словно не слыша беспорядочных остервенелых ударов по старой усталой доске двери.

– …или веревочная лестница, или веревочная лестница, или…

– Может, для этого что-нибудь надо? – сочувственно склонила голову герцогиня.

– Точно!!! – просиял Агафон. – Пеньку!

– И веревочных дел мастера с подмастерьем, – любезно подсказала Изабелла.

Студиозус демонстративно сделал вид, что из-за грохота в коридоре ничего не расслышал.

– Или… или… – задумчиво теребя замызганный ворот рубахи, продолжил он, – или… волосы! Чем длиннее, тем лучше!

– Даже не думай, – сурово мотнула головой королевская дочка. – Мы тебе не Рапунцели! Того, что есть у всех троих, не наберется и на шнурок до второго этажа!

– Да вы меня неверно поняли! – возмутился студент. – Один волос! Для синтеза, экстраполяции и мультипликации!

– И для всего… этого… тебе хватит одного волоса? – с благоговейным изумлением поднялись брови тетушки принцессы.

– Двух – точно, – словно в выходные на базаре тут же повысил ставку чародей. – А лучше трех. Или четырех. Но не меньше десятка.

– А, может, тогда уж нитки? – дотронулась до своего модного рукава «три четверти»[25] ее высочество.

– Нитки?… – призадумался на мгновение маг, и тут же просветлел лицом: – Даже лучше! Про нитки я хоть учил! Когда-то…

Принцесса помяла пальцами ощетинившийся шелковинками край, вытянула две куцые ниточки сантиметров по пять и протянула школяру.

– Хватит?

– Премного благодарен, – официально проговорил тот, осторожно взял предлагаемый материал для мультипликации экстраполяции – но, главным образом, для синтеза импровизации – и едва не выронил, когда под исступленным напором снаружи дверь снова предупреждающе хрустнула. И то, о чем она предупреждала спрятавшихся за ее пятнадцатисантиметровой спиной людей, не понравилось никому.

– Маг, давай бегом! – Грета нервно стиснула пальцы на рукояти трофейного кинжала.

– А кто будет тут командовать, станет превращать нитки в веревки сам, – ворчливо промычал студиозус, бережно, словно спящую гадюку, положил розовые волокна на сидение единственной не призванной в ополчение табуретки и сделал шаг назад, закатывая рукава. – На всякий случай отойдите, ладно?

Наблюдатели пренебрежительно хмыкнули: знаем мы эти ваши чародейские трюки для отвода глаз – «слабонервных просим покинуть помещение»!

И напрасно. Потому что после никто из них не смог пожаловаться, что его не предупреждали.

Скривившись и прищурившись так, будто пытался выиграть приз ежегодной ярмарки за самую страшную рожу, его премудрие торопливо сквозь зубы затараторил описание заклинания, заученного в прошлом семестре к дифзачету по прикладной трансформации текстильных материалов, который, если останется в живых, пересдавать четвертый раз придется уже этой осенью:

– Лестница веревочная… Одна штука… Количество текстильного материала – от одной единицы до плюс бесконечности… Есть. Минимальная длина – четыре и семьдесят восемь сотых сантиметра… Есть. Зафиксировать прочно на противоположных концах строго горизонтального деревянного штыря… Угу. У меня тут столярная мастерская, куда не плюнь – попадешь в строго горизонтальный… Стоп. А если ее на бок перевернуть?

Табуретка была спешно обращена толстыми прямыми ножками к стене, и сбивчивый речитатив продолжился с новой скоростью:

– Заготовки зафиксировать прочно… Щаз. Пять сантиметров. На этих слоновьих ногах. Прочно зафиксирую, морским узлом завяжу два раза, и сбоку бантик организую. Вообще не думают, чего сочиняют, теоретики, через пень их да в коромысло!.. Ладно, так сойдет… главное, чтобы не упали…

Под это рационализаторское решение студиозус положил по ниточке на оба конца ближней к нему ножки, напряженно сморщился, словно считывая нечто с одного ему видимой шпаргалки, и забубнил дальше:

– Вокруг получившейся конструкции очистить пространство в радиусе одного метра от хромых на левые ноги старше семидесяти семи, беременных лысых и астрологов… – испытующий взгляд на сгрудившихся вокруг зрителей… – Для шерсти коэффициент Вишнера равен пяти, для льна – семи, для хлопка – тридцати трем, для базальтового волокна – пятнадцать… для шелка… среднее арифметическое… Для получения времени выдержки вторичного пасса в секундах умножаем на код времени суток… утро… девять и две…

– Но, по-моему, сейчас уже ближе к полудню… – неуверенно начал было де Шене, но тут чересчур мощный – и чересчур результативный – удар в дверь заставил содрогнуться доску, баррикаду и экспедиционный корпус в полном составе. Последние слова школяр договаривал уже сплошной скороговоркой, не различимой даже для специалиста, не говоря уже о простых болельщиках и случайных жертвах.

Последний залп торопливых сбивчивых слов – текста заклинания; завершающий пасс – словно ликующего тореадора перед поверженным быком – и проворный отскок назад, в объятья и на ногу принцессы…

– Смотри, куда идешь!!!

…торопливый маневр, рывок к окну, оглянуться недоуменно:

– А я не понял: чего вы все там стои…

Договорить студент не успел: оттуда, где мгновение назад мирно и скромно лежала украшенная двумя крохотными шелковинками табуретка, к высокому сводчатому потолку подобно фонтану взметнулось воздушное розовое облако чего-то легкого, почти прозрачного, больше всего напоминающего разматываемую на волокна сахарную вату. И не успели изумленные зрители охнуть, отойти или понять, что произошло, как летучая субстанция нежно опустилась на пол и стремительно принялась увеличиваться в объеме.

Уже через пару секунд невесомая с виду масса доходила им до пояса.

Застигнутая врасплох аудитория несколько запоздало попробовала эвакуироваться – но тщетно: все попытки стронуться с места заканчивались теперь в лучшем случае в полушаге от исходного места, на четвереньках и со слоем непрерывно размножающейся паутины над головой – клейкой как гудрон, прочной как проволока и запутанной, словно понятия Агафона о магии.

– К-кабуча… – схватился за голову и простонал волшебник. – Опять…

– Сделай что-нибудь!!! – проорал из стремительно разрастающихся шелковых дебрей Лесли. – Эта штука с места сдвинуться не дает! Как сквозь цемент идешь!

– Она… в нос лезет… и в рот… – в панике прокричала, силясь подняться с коленок, Грета. – Вдохнуть боязно!..

– И липнет ко всему! – пожаловалась тетушка принцессы. – Я чувствую себя мухой в тенетах паука!

– Ой… а паука тут нет? – раздался испуганный голос дочки бондаря. – Я пауков боюсь!

– Прекрати… это… немедленно!!! – донесся сердитый выкрик Изабеллы, адресованный то ли крестьянке, то ли студенту.

– Но вы сами… Но я не знаю… Но я же предупреждал… Но всегда так получалось… – попытался то ли оправдаться, то ли усугубить ситуацию Агафон. – То есть, не так… не совсем так… не всегда… Меньше… намного… Может, это зависит от количества присутствующих?… Наверняка должна быть какая-то формула…

– Высвободи нас! – придушенно и жалобно выкрикнула герцогиня.

– Но я не знаю, что де…

– Пожалуйста! – беспомощно взмолилась она, и студент, не привыкший слышать такое волшебное слово от представителя королевской семьи, от неожиданности согласился:

– Конечно, я попробую!

Он с сомнением вытянул из кармана палочку, подумал с секунду, повертел в руках, крякнул раздраженно, засунул бесполезный сейчас артефакт обратно, сосредоточился, наморщил лоб, взмахнул руками в серии энергичных пассов…

Паутина окрасилась в приятный сиреневый цвет, приобрела прозрачность первосортного осеннего тумана, и запутавшихся в ней людей стало не различить совсем.

– Оттенок… нас вполне… устраивал! – кипя от возмущения и ехидства, воскликнула принцесса.

– К-кабуча!.. – потерянно повторил единственное волшебное слово, которое его никогда не подводило, чародей. – Кабуча…

– Немедленно… убери эту… гадость… маг! – сипло потребовал шевалье. – Она точно… нас не пускает!.. И пытается… придушить!..

Кто-то из женщин натужно закашлялся.

– Но я только что пробовал!!! Я не могу!!! – отчаянно взвыл его премудрие и прижался задом к подоконнику. – Что-то при наложении заклинания пошло наперекосяк!!!

От него до стремительно увеличивающейся сиреневой горы несостоявшегося альпинистского снаряжения оставалось не больше полуметра. Розовые валенки, испуганно переминаясь с калоши на калошу и то и дело наступая ему на ноги, пугливо жались к стенке. В отчаянии волшебник бросил взгляд наружу: метров двадцать отвесной стены, выщербленное каменное парадное крыльцо, за ним – двор, погруженный в мутную лужу… Ни карнизов, ни лестниц, ни уступов…

– Что пошло наперекосяк?! – неистово взревел Люсьен за его спиной.

– Не знаю!!! – с жалким и отчаянным выражением лица обернулся студент, будто на строгого экзаменатора, увидел, что неудержимая паутина исподволь подступила едва не вплотную, и запрыгнул на подоконник. – Я не знаю!!!..

– Думай!!!

– Я… Я правда не знаю!!!

– Время суток… наврал?

– Нет!.. Да!.. Может быть…

– Что еще?…

– Не знаю!!!

– Вспомни… с начала!!!

– Длина… материал… коэффициент…

Яростный удар в испуганно задребезжавшую всеми трещинами дверь заставил студента подпрыгнуть, едва не выскакивая из распахнутого окна… а заодно выбил из головы новую мысль.

– Крепление!!! – что было сил, выкрикнул он. – Нитки надо было закрепить, но они были короткие, а ножка толстая… Они, наверное, упали!

– Что надо… делать? – хрипя и задыхаясь, перебил его дровосек.

– Найти концы и привязать их к ножке с двух сторон!

– Какие концы?!

– Мы тут сами… концы отдадим скоро… – со свистом и хрипом хватая ртом воздух пополам со всюду проникающей шелковой паутиной, просипел невидимый де Шене.

– Сам наковырял… сам и привязывай! – донесся мстительный голос принцессы.

– Но я к табуретке не пробьюсь! – тоскливо простонал чародей. – А иначе ничего не выйдет!

То, что ничего может не выйти и при нахождении всех концов, студиозус благоразумно утаил от и без того перевозбужденной публики. И она ему поверила.

– Я… кажется… вижу табуретку! – донесся из сиреневых дебрей голос Лесли. – Она… шагах в двух от меня!.. Как… найти концы?

– Они… они должны быть в районе ножек! Которые ближе к окну! Куда я их клал!

– А если не найду… где их искать?

Голос крестника зазвучал еще более приглушенно – значит, он сумел развернуться и сейчас пробивался к источнику неприятностей.

– Если не найдешь… – начал Агафон, подумал, что не стоит натуралистическими подробностями пересеивать и без того замечательно проросшую панику, и вымученно-жизнерадостным голосом проорал: – Они на месте! Я знаю! Они должны там быть!

– Ты до нее… доберешься? – обеспокоенно воскликнула Грета.

– Д-доберусь… дай только топор поднять… – прохрипел дровосек.

– Только не переверни еще и табуретку! Только не переверни ее, кабуча ты деревенская!!! – подскочил на своем командном пункте школяр, но крестник его уже не слышал.

Сиреневый туман облетело яростно «пригнитесь!», паутина покачнулась, как желе, еле ощутимо дрогнула – похоже, Лес сумел дотянуться до топора. Спутанные волокна цвета незабудки, задумчиво извиваясь, словно пробуя на вкус воздух подобно языку кобры, теперь подбирались и к самому волшебнику, но он точно не замечал их.

– Ну?… Ну?… Ну?… – напряженно стиснув кулаки, выкрикивал он каждые две-три секунды.

– Не вижу… где… не вижу… проклятая… не вижу…

Под чудовищным ударом подзабытых из-за суеты с паутиной бугней дверь и баррикада вдруг содрогнулись, и чистый воздух комнаты стремительно наполнился горьким запахом дыма от факелов.

– Они ее сломали!!! – взвизгнула герцогиня.

Словно в подтверждение предположения смутные ранее рык и вопли зеленых монстров увеличились в четкости и громкости в несколько раз.

– Кабуча… – исступленно схватился за голову студент. – Кабуча…

Безнадежный и скорбный стон его перекрыл грохот еще одного удара – и треск сокрушаемого дерева, равно как и ликующие вопли врага, на этот раз показались оглушительными. С прощальным скрежетом расколовшаяся на половинки дверь была сорвана людоедами с петель, и с веселыми завываниями размахивая мечами и топорами, бросились они на штурм мебельного завала…

И тут обнаружилось, что кроме них повод для торжества нашелся и у еще одного участника событий. Сиреневая паутина, мелко задрожав, словно от нежданной радости, еле слышно вздохнула и с нежной целеустремленностью утекающего в дыру сиропа устремилась на освоение нового, закрытого доселе пространства. Было слышно, как бугни сначала недоуменно отмахнулись, через несколько секунд попробовали драться, а еще через полминуты откатились в коридор, да там и застряли.

– Хоть какая-то… от тебя польза… колдун… – просипела принцесса.

– Надолго ли? – угрюмо прогудел Лесли, словно через подушку говорил.

– До прихода Гавара-то просидим… поди… – оптимистично предположила и закашлялась где-то слева Грета.

– Ну, как?… Ну, как?… Дошел?… Нашел?… – нервно выкрикивал то и дело чародей, отодвигаясь по мере здравого смысла и ширины подоконника от паутины, замедлившей свой ход у свежего воздуха.

– Дошел… – наконец-то выдохнул приглушенно крестник. – Где искать?

– Первую ищи там, откуда ножка растет! А вторую – где кончается! – взволнованно подскочил Агафон, едва не отправившись в полет на волю вверх тормашками.

Но такая мелочь не могла умерить его полного новой надежды пыла.

– Нашел?… Нашел?…

Тишина в ответ.

– Нашел?!.. – уже тоном и накалом выше.

– Да тут всё так запутано… – растеряно и неохотно отозвался, наконец, Лес.

Паутина задрожала как желе: волны ударов шли с того направления, где должна была находиться дверь. Похоже, бугни тоже времени зря не теряли.

– На самых концах!!! Ножки!!! Ищи!!! – почти истерично вскричал Агафон.

– Да не глухой я, чего орешь?! – раздраженно рявкнул в ответ дровосек, и студент обиженно примолк. Ровно на пять секунд.

– Ну?… Ну?… Ну?… Как?…

– Да не могу я!!! Не могу найти!!! – отчаяние и растерянность звенели на этот раз надтреснутым набатом в каждом слове лесоруба. – Ничего не видно! Мало того, что все перепутано, так еще и темно!

– Ищи еще!..

– Ищи хорошо!..

– Маг сказал – по концам!..

– Наклонись!..

– Присмотрись!..

– Пощупай!.. – посыпались подсказки со всех сторон.

– Да я и при свете солнца тоньше гвоздя своими лапами нащупать ничего не могу! – оправдываясь, жалобно возгласил лесоруб. – А тут – нитки!..

– К-кабуча… – простонал сквозь сведенные страхом зубы школяр. – Погоди! Я попробую тебе посветить!

Трясущаяся рука волшебника быстро извлекла из кармана палочку, едва не выронив за окошко, уперла конец в упругую массу, направив в ту сторону, где вроде бы должен был находиться дровосек…

– Большой, толстый и яркий луч для крестника Лесли – чтобы ему всё было видно! – дал вводную фей, выговорил слова нужного заклинания…

И для разнообразия всё получилось именно так, как заказывал.

Ослепительный луч света толщиной с его руку ударил в шелковую сиреневую мешанину… Запахло горелым шелком… Деревом… Мясом… И перед расширившимися как юбилейные десять копеек лукоморской чеканки очами студента образовался круглый тоннель диаметром с полметра.

То, что напуганные вусмерть чувства его не обманывали, в ту же секунду подтвердила отдаленная какофония завываний – похоже, в коридоре. Но, к ужасу крестного, почти моментально ее перекрыл еще один возмущенный вопль – гораздо ближе:

– Предупреждать надо!!! Шептун недоделанный!!! Живодер!!!

Показалось Агафону или нет, но в образовавшемся просвете мелькнуло мускулистое плечо неопределенного цвета в обрамлении из горелой рубахи и почти лысая половина головы.

– Концы!!! Ищи концы!!! – оставил извинения и раскаяния на потом и проорал дурным голосом маг.

– Какие, в дрын корявый, концы?!?!?! Их тут теперь сотни!!!

– С-сотни?… – растерянно промямлил его премудрие.

Про сотни свободных концов и последствиях такого отклонения от канона в его учебнике не говорилось ничего. Возможно, те, у кого подобное случалось, до написания мемуаров просто не доживали…

Паутина же наоборот, будто оправившись от шока, сердито заворочалась. Волоконца зашевелились и устремились друг к другу подобно давно потерянным родственникам. Проход стал быстро затягиваться.

– Да бери тогда любые два, вытягивай и привязывай!!! – спохватился и провопил что было мочи в исчезающую дыру студиозус. – Хуже не будет!!!

– И это радует… – загробным голосом простонала где-то в царстве шелкового мрака принцесса.

– А-а-а, да чтоб тебя!!!.. – взревел лесоруб, и паутинная масса дернулась, словно кто-то рванул ее за живое.

И через несколько мгновений – еще раз.

– Привязал!!! – раздался, наконец, долгожданный выкрик.

– Все будьте готовы!!!

– К чему? – где-то слабо пискнула герцогиня.

Пока его премудрие колебался между двумя вариантами ответа – оптимистичным «ко всему» и реалистичным «к самому худшему», с шелковой путаницей началось твориться нечто странное. Вся масса затрепетала, расширилась, чуть не выбросив чародея из окна, точно вздыхая, и в тот же миг подалась назад, вибрируя в судорожных конвульсиях. И на глазах у изумленного волшебника из отдельных, невидимых простым взглядом шелковых нитей стали свиваться змеи, которые пытались удушить нечто… нечто… нечто похожее на…

– К-кабуча!.. – сорвавшимся вдруг шепотом выдохнул студент. – Кабуча, кабуча три раза!.. У меня получилось!!!

Потому что при внимательном рассмотрении змеи оказались толстыми сиреневыми веревками, обвивающими поразительное количество… табуреток. Веревочная лестница невероятной длины и спутанности с табуретками вместо перекладин – вот что заполняло сейчас комнату!

Не теряя времени, его премудрие ухватил первую попавшуюся табуретину, надежно перевитую крепчайшим шелковым канатом, и вышвырнул в окно. Потом другую, третью…

Когда маг оглянулся – рядом уже стояла наготове вся опергруппа.

Лесли выглянул наружу.

– До земли дошло!

– Вылазим!..

– Бугни?…

– Кто-то должен их задержать!

Агафон бросил беглый взгляд на комнату, заполненную спутанными веревками и табуретками почти до четверти своей высоты, на мебельное заграждение, заваленное и обмотанное ими же, представил, сколько этого добра сейчас в узком, забитом людоедами коридоре… и уверенно махнул рукой:

– И так не пройдут.

Крестьянка хотела что-то сказать,[26] но за баррикадой послышалась разъяренная возня и проклятия, и она лишь дернула головой, подхватила валенки, сбросила вниз и первой перевалила через подоконник.

Второй была герцогиня. Третьей – принцесса.

Заграждение дрогнуло.

Агафон нетерпеливо прикрикнул – и Лесли с обожженным плечом, шеей и затылком бросил изображать из себя камикадзе и молча скрылся внизу. За ним – по новому окрику мага – Люсьен.

Тяжеленный шкаф, составлявший основу баррикады, со скрежетом поехал, неспешно, но равномерно двигая впереди себя и кровать, и водруженный на нее стол, и стулья, и путаницу из шелка и дерева…

Агафон хотел было последовать за соратниками, но представил, как спустя считанные секунды им на головы вывалится вся зеленая гаварова рать, застыл с занесенной на подоконник ногой, развернулся и метнулся назад, спотыкаясь и падая, к медленно сдающей свои позиции преграде. Путаясь в сиреневых канатах, лихорадочно раскидал он размноженные заклинанием табуретки, трясущимися руками ухватил за ножку одну, ту самую – определить ее было очень просто по интенсивному багровому свечению – и швырнул с размаху в первую показавшуюся над шкафом зеленую рожу.

Если бы на его месте сейчас был Лесли или даже Люсьен – возможно, на этом история для них и закончилась бы… Но не для его премудрия.[27] Долгие годы опыта уклонения от последствий недоученных заклинаний не прошли для школяра даром. Не глядя, достиг ли его снаряд цели, он отскочил в сторону, кинулся к окошку, споткнулся, растянулся, попытался встать… И остался на месте. Сильная рука вцепилась ему в голень так, словно собиралась раздробить кость.

Агафон взвыл, лягнул проворного бугня свободной ногой, не попал, лягнул снова – каблук сапога встретился с чем-то неподатливым, может, со лбом, маг дернулся еще раз неистово, пытаясь вырваться, вывернуться, выскочить из безжалостных объятий…

Баррикада за его спиной скрежетнула снова, загрохотала переворачиваемой мебелью, расширяя проход основным силам и без того превосходящего противника… Бугень, захвативший его, завозился, пытаясь подняться, но шелковые веревки под огромными ногами скользили и разъезжались, заставляя злобно рычащее чудовище спотыкаться и падать снова и снова под панические, но бесполезные пинки человека. Со стороны их потуги подняться смотрелись как какая-то нелепая пародия на скоростной заплыв.

А еще чародей вспомнил о перевернутой табуретке и побледнел. То, что пока ничего не загорелось и не взорвалось, было хорошим признаком. Для него. Но что-то ведь всё равно должно было случиться, пойти не так, вразнос, наперекосяк – ведь даром такие штуки, как разрушение основы магической конструкции в процессе ее действия, никогда еще не проходили!..

А, может, сейчас?…

Слева от него, одновременно с торжествующим ревом еще одного бугня, протиснувшегося среди смешения мебели и веревок, почти на грани слышимости, настроенное на катастрофу ухо волшебника уловило низкое шипение – будто воздух выходил из кузнечного меха. Волшебник молниеносно повернул голову на звук – и сердце, молотящее до сего момента как крестьянская артель в жатву перед грозой, замерло и пропустило такт. Ибо глаза встретились с другой парой глаз: спокойных, зеленых, с узким вертикальным зрачком.

К носу волшебника из приоткрытой сиреневой пасти, между двумя клыками длиной сантиметров пять, выметнулся раздвоенный черный язычок.

Студент закаменел.

Лучше бы был взрыв…

Сиреневая змея – бывшая паутина – бывшая веревка – приподнялась над своими неподвижными еще, но уже покрывающимися чешуёй товарками, примериваясь для броска. Справа от нее вознесла большую, квадратную, как сиденье табуретки, голову змея другая, рядом с ней зашевелилась третья…

– Кыш, гнусь! – поймавший студента монстр сердито махнул на готовую к атаке рептилию. – Гфффд поймать человек му…

Закончить он не успел: что ни говори, а реакция бугня с реакцией змеи сравнится еще не скоро.

Хватка сразу разжалась. Агафон, почуяв шанс, не стал тратить время на попытки встать на предательски неустойчивой – а теперь еще и ядовитой – поверхности, и ринулся к заветному финишу уже на четвереньках, с замирающим сердцем ощущая тут и там под ладонями не гладкую шелковистость канатов, но шершавую чешуйчатость змей.

– Человек мужик стоять! – прогремел за его спиной крик выбирающихся из завалов бугней, как будто они и впрямь рассчитывали, что услышав их призыв человек мужик, чувствующий себя больше всего сейчас человеком-котом, остановится, и даже развернется и пойдет им навстречу.

– Попасться! – раздался рык у него за спиной – совсем рядом, и новая цепкая лапа обрушилась на его плечо, роняя, переворачивая… Студиозус дернулся и взвыл отчаянно: ведь до вершины его мечтаний – до подоконника со всё еще веревочной лестницей – оставалось всего метра два!..

И тут, словно ангел мщения, из-за края окна поднялась человеческая фигура в прожженной рубахе. В руке ее сверкнул топор, свистнул стальной стрекозой у чародея над головой…

Захват бугня ослаб. Школяр, как нашкодивший кот, одним прыжком вскочил на подоконник. Не бросив ни единого взгляда во взорвавшуюся за его спиной дикими воплями комнату, он развернулся, вцепился в веревки, нащупывая ногами ближайшую табуретовую перекладину, и с ловкостью человека, первый раз спускающегося по веревочной лестнице, но очень хотящего жить, устремился вниз.

Прошедшие по цепочке изменения, вызванные неверно разрушенным заклинанием нагнали, едва маг миновал второй этаж. И поэтому, когда обнаружилось, что держится он руками уже не за канаты, а за гибкие чешуйчатые тела сиреневых змей, а под ногами больше не клон мирной мебели покойного маркиза, а их переплетенные шеи с отверстыми пастями на плоских квадратных головах, падать было не слишком высоко.

Поджидавшие внизу юноши подхватили низвергающегося волшебника на сплетенные сетью руки и, не тратя время на возвращение его на землю, тут же бросились бежать. Мгновение спустя дождь из чрезвычайно недовольных и исключительно ядовитых сиреневых змей обрушился на то место, где они только что стояли.

Женщины и валенки, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, поджидали их, забившись в нишу привратной башенки.

– Бугни?… – герцогиня глянула на подозрительно пустое окно своей недавней темницы.

– Я с ними разделался, – расплылось в самодовольной, хоть и слегка кособокой улыбке лицо Агафона.

– Слазь, приехали, – ворчливо буркнул Лесли, сгружая крестного в общую лужу.

– Куда сейчас? – огляделся студент в поисках выхода.

И побледнел. Потому что в темном проеме парадного в лучах тусклого солнца, затянутого муаром облаков, вдруг блеснули разноцветные искры драгоценных камней.

– Бугни!!! – проорал он. – Бежим!!!

А на крыльцо уже выскакивали зеленые громилы с мечами наголо.

Беглецов уговаривать было не надо: Люсьен ринулся к распахнутым воротам, волоча за руки Изабеллу и Грету, за ним – дровосек с тетушкой Жаклин на буксире, последним – его премудрие и бесстыдно наступавшие ему на пятки розовые валенки.

– В лес!!! Через болото не пройдем!!! – прокричал шевалье, устремляясь вперед.

Набрякшие влагой доски моста глухо застучали под ногами, и апатичная сине-зеленая груда плоти и щупалец, так, похоже, и не покидавшая облюбованное ночью место, недовольно заворочалась. Герцогиня взвизгнула, уперлась ногами в настил и, едва не вывернувшись из хватки Лесли, метнулась назад – то ли рефлекторно, то ли сочтя, что простые зеленые бугни о двух ногах и руках ближе и понятнее жуткой руконогой туши цвета морской волны.

– Это семирук, он безвредный! – лесоруб рванул де Туазо за руку, едва не оторвав.

Словно в подтверждение его слов чудовище чуть сменило положение и снова успокоилось. Позади раздался плеск воды, взбаламучиваемой бегущими ногами.

– Быстрее!!! – панически взвыл маг, стрелой проносясь мимо флегматично замершего под слабыми утренними лучами монстра.

– Бегите, я их задержу! – выкрикнул де Шене, выпуская своих подопечных и останавливаясь у края моста с обнаженным мечом наготове.

Чародей, сверкая пятками, соскочил на землю, подхватил брошенных рыцарем девушек и поволок их к лесу, не оглядываясь. Неизвестно, как у шевалье, а его запасы героизма были исчерпаны не только на сегодня, но и на десять лет вперед.

В проеме ворот показалась гвардия Гавара. И тут валенки Греты, отчего-то приотставшие на середине моста, подскочили к сине-зеленой туше и дали ей увесистого пинка с одной ноги, потом с другой, потом еще раз – и бросились наутек.

Чудовище возмущенно взревело всей своей пятисоткилограммовой утробой, в воздух выметнулся веер щупалец, и каждое нашло себе цель. Застигнутые врасплох шестеро бугней, обвитые склизкими конечностями толщиной с туловище человека, взмыли ввысь, неистово вопя и размахивая мечами, но почти моментально затихли, обмякли, и были с презрением брошены монстром в набегавший арьергард. Тут же превратившийся в арьергард отступающий.

На кончиках торжествующе поднятых ногощупалец Люсьен, вместо присосок, к изумлению своему разглядел крючья жал. Те, кто один раз впопыхах или по незнанию путал шестиногого семирука с его таким же терпеливым и покладистым, но обидчивым и ядовитым родственником – семируким шестиногом, второй попытки разобраться, как правило, не имели.

Задыхаясь и увязая в грязи, беглецы в полном составе добрались до края леса и, словно в спасительное убежище, нырнули под его выжидательно притихшие, как земураг в засаде, мокрые своды. Мог ли подумать хоть кто-то из них еще несколько часов назад, что они будут так радоваться возвращению в Веселый лес?

Подобный нелепый парадокс мелькнул в мозгу школяра, но тут же пропал перед лицом более насущной проблемы, обдумать раньше которую ему было не то, чтобы некогда – скорее не предполагал, что до нее вообще когда-нибудь дойдут руки, ноги, а вместе с ними – и весь остальной Агафон.

И формулировка у ней была предельно простая.

Куда теперь?

Едва болото и замок пропали из виду, скрытые плотной стеной из деревьев, лиан и кустов, выбившиеся из сил люди будто по команде, один за другим, стали замедлять шаги. Еще несколько метров, усеянных оторванными ночной грозой сучьями – и отряд остановился. Кто согнувшись пополам, кто обессиленно навалившись на шершавые от мха и лишайников стволы деревьев, кто просто опустившись на мокрую землю, хватали они судорожно разевающимися ртами воздух. Но коварная субстанция отчего-то приобрела вдруг плотность ваты и упорно не желала идти в измученные, агонизирующие легкие.

– Надо… бежать… дальше… – измученно опираясь на воткнутый в землю меч, настойчиво прохрипел шевалье.

– Куда… дальше? – студент решил не скупиться и обрушить мучавший его уже с полчаса вопрос и на головы товарищей.

– Куда?… – просипел крестник. – В дыру… конечно…

– А потом? – не отставал чародей.

– Потом?… Потом?… Потом?… – озадаченно переглянулись юноши.

– Потом… будет потом… – раздраженно отмахнулась Изабелла. – Сначала… до подземного хода… добраться бы…

– А… эти… зеленые… могут нас… догнать? – герцогиня устремила нервный взгляд на лес, сомкнувшийся за ними деревянным занавесом.

– Могут, – оптимистично заверил ее школяр. – Сбросят… семирука… шестинога… в ров… освободят проход… и вперед.

– Тогда… надо бежать! – забеспокоилась теперь, немного отдышавшись, и Грета.

– Не надо, – не столько озвучил, сколько изобразил исступленным мотанием головы студент.

– П-почему? – изумилась де Туазо.

– Спокойно ходить… надо… Потому что… еще один… такой забег… и одним великим магом… на Белом Свете… станет меньше… – выдохнул, сипя натруженной грудной клеткой, Агафон.

– Какая… жалость… – демонстративно-лицемерно посочувствовала принцесса, прижимаясь ладонями и щекой к теплому, похожему на ажурные замшевые цветы, лишайнику.

– Агафоникус… показал себя… великолеп… замеча… хор… неплохим… иногда… чародеем… – вступился де Шене за студента, так и не нарвавшегося на комплимент. – Если бы не он…

– …жизнь была бы… намного более предсказуемой, – ехидно поморщилась ее высочество.

– Профанам… недоступно скрытое величие, – гордо фыркнул школяр, изгоняя из легких с таким трудом загнанные туда миллилитры холодного влажного воздуха, пропитанного прелью, и надсадно закашлялся.

Усилием воли он заставил подняться на ноги тело, возмущенно требующее отдыха, обеда и сна, и ткнул рукой в сторону барьера из валежника, неприступной крепостной стеной возвышающегося впереди и чуть левее: – Нам… в ту сторону.

– Откуда… ты знаешь? – натужно отдуваясь, встала и Грета.

– Фонарики… – усмехнулся маг. – Видишь?

Все поглядели туда, куда указывал волшебник, и заметили еле различимо светящуюся точку между корней молодого бука. А ближе к завалу – еще одну, среди куцей редкой травы.

Принцесса оценивающе оглядела находку и согласно кивнула в сторону бурелома:

– Хорошо… Туда… Только… может… сейчас мы его обойдем?

– Настоящие герои… не ищут легких путей… – выспренно возгласил волшебник, из чувства противоречия готовый сейчас не то, что кабаркаться через кучу валежника, но и забраться на самое высокое дерево леса.

– Хорошо… что я герой… не настоящий, – усмехнулся Люсьен, выдернул из земли меч и галантно помог подняться герцогине. – Идем.

– А когда отдышимся… всё равно бежим! – упрямо повторила Грета.

Будто в поддержку ее слов где-то вдалеке раздался и заходил тугими волнами по-над кронами Веселого леса заунывный многоголосый вой. По утихании которого спорить с предложением дочки бондаря не стал даже Агафон. Безмолвно, опасливо косясь по сторонам в поисках зеленой ли рожи, розовой ли макушки, или иного знака приближения местной фауны, люди заспешили прочь.

Стиснув зубы и прикрывая лица от веток, лиан и комаров, торопливо пробирались они сквозь заросли и бурелом. И чем больше завалов, буераков, коряг и ям, подсвечиваемых редким пунктиром из миниатюрных фонариков, доставалось им обходить, тем больше, выше, шире и глубже становилось их изумление. Потому что при свете дня мысль о том, что эту полосу препятствий можно штурмовать впотьмах и с разбегу казалась им попеременно то откровенно нелепой, то просто самоубийственной.

Валенки крестьянки, старательно маневрируя так, чтобы путь их всегда пролегал через самые большие лужи, неотвязно тащились за ними. Время от времени то тут, то там, путники замечали крохотные светящиеся крупинки – фонарики Агафона – и с новой долей уверенности продолжали путь.

Веселый лес вокруг них теперь отстраненно звенел комарами, сдержанно вздыхал кронами и молчал, словно жалел издерганных людей и не желал пугать.[28]

– Послушай, кудесник, – нарушил молчание Люсьен. – А я так и не понял насчет этого зверя на мосту. Почему этот… семирук, ты его назвал?… не бросился на нас ни ночью, ни теперь, а на бугней напал? Да еще как… Ты же утверждал, что он безвредный!

– Безвредный… – тихо гыгыкнул Лесли. – Эти твари в его когтях не успели и по разу дернуться!

– Если бы я знала, что он настолько безвредный, я бы лучше через стену полезла, – язвительно пробормотала Грета.

– Тебе не привыкать, – не остался в долгу студент, и, повернув голову к шевалье, несколько сконфуженно отозвался: – А явление сие криптозоологическое объясняется очень просто тем, что… э-э-э… существо это оказалось… э-э-э… не шестиногим семируком… а семируким шестиногом… если ты улавливаешь разницу. Потому и цапнуло… их.

– Оно решило, что это бугни надавали ему пинков! – озарило Грету, и она с новым уважением глянула в сторону своей предприимчивой обувки. Та расшаркалась, давя румяные поганки.

– Спасибо большое, – искренне сказала им дочка бондаря.

В ответ валенки по-военному стукнули пяткой о пятку, неуклюже наступая себе на рыбьи хвосты.

– А если бы мы его пнули… ночью, к примеру… как кое-то советовал… оно цапнуло бы нас? – демонстративно не обращая внимания на крестьянку и ее обувь, дотошно прищурилась в сторону мага Изабелла.

– Н-ну… – стушевался школяр еще больше. – Может, промахнулось бы… в темноте-то…

– Силы небесные… Волшебничек на нашу голову… – картинно закатила глаза и простонала ее высочество. – До семи считать не умеет… руки от ног отличить не в состоянии… а туда же…

– К сведению некоторых здесь присутствующих анатомически-математических гениев, внешне между ними вообще никакой разницы нет, – уязвленно насупился чародей. – Пока не нападет – не различишь. И если бы не их сходство, рохлю семирука давно бы уже извели!

– А откуда тогда известно, что это – два разных животных? – первый раз за полдня перестала трястись и хоть чем-то заинтересовалась и герцогиня Жаклин.

– Семирук при передвижении преимущественно пользуется ногами, а еду собирает руками. И то, и другое у него с присосками, – уверенно и авторитетно, как будто сроду не принимал одного за другого, пояснил волшебник. – А шестиног ногами с ядовитыми крючьями не только перемещается, но и защищается.

– И что? – в ожидании развития математическо-зоологической темы, уставился на него Лесли.

– Что – что? – недовольно уточнил студент, многозначительно косясь на чересчур любознательного лесоруба.

– Почему они так называются, вот что? – увлекшийся магическим естествознанием, крестник не хотел ни отступать, ни понимать намеков.

– Спроси у того болвана, который их так поименовывал, – брюзгливее, чем хотел, отозвался маг, на прошлогодней зимней сессии как раз срезавшийся на таком вопросе, а еще на количестве и применении конечностей у сине-зеленых монстров.

– А, кстати, в самом деле, кто их так… – начал было дровосек задавать третий вопрос, приведший его крестного к весенней, а потом и осенней переэкзаменовке, и осекся, точно вдруг забыл, что хотел сказать, или одна мысль, более важная, перебила другую. Но идея, ни с того, ни с сего посетившая его разум возмущенный, уже была высказана задумчиво ее высочеством:

– А давайте… свернем здесь… н-направо?…

– Это еще в честь чего? – удивился Агафон, но уже в следующую секунду сморгнул и наморщил лоб, гадая, как он мог усомниться в таком здравом предложении.

– П-потому что… тут… полянка… какая-то… п-подозрительная… – заикаясь и спотыкаясь на каждом слове, словно переводя с листа с малознакомого языка, проговорила принцесса. – Значит… надо идти направо…

– Да, деточка… – с каким-то сонным изумлением почти сразу поддержала ее тетушка. – Действительно… У меня тоже создалось впечатление… что надо срочно свернуть направо…

– Да зачем? – растерянно оглядел странно притихших дам де Шене, но почти сразу же пожал плечами, свел озадаченно брови над переносицей, и вздохнул: – Да, кажется, действительно надо свернуть.

– Ну, надо, так надо… – развела руками Грета и послушно устремилась вслед за остальными.

– Странно, как мы раньше в эту сторону не пошли! – возбужденно жестикулируя, говорила она странно притихшим товарищам. – И зачем надо было тащиться в самую глубь леса, когда можно было пройти по опушке? Это ведь и легче, и проще, и быстрее, и светлее, и удобнее, и деревьев там меньше, и чудовищ тоже, а если и есть, то и размерами они там должны быть меньше, потому что на ровном месте не спрячешься, и засаду не устроишь, тебя же добыча видеть будет, и убегать, и голодным можно только так остаться, или вовсе удохнешь и вымрешь, а значит, все крупные монстры будут скрываться в лесу, ну и пусть они там скрываются, потому что они там, и лес там, а мы тут теперь, и вообще не знаю, чего мы раньше тут не пошли, а все мелкие монстрики нам не страшны, потому что у нас и меч, и топор если надо крестный Агафон наколдует, и палочка у него есть, и сам он волшебник, только не знает еще как, но ведь когда-нибудь же всё равно узнает, а еще там птички поют так красиво, так душевно, так проникновенно, а здесь никто не поет, и не пел, а, может, и пел, но я сколько иду, и сейчас, и ночью, и ни разу не слы…

– Грета… ты можешь помолчать?… – словно очнувшись от транса, с выражением неописуемой муки на лице взмолился Агафон.

– Ну, вот… – личико крестьянки сделалось жалким и несчастным. – Всегда вы, мужики, так… Никакого понимания… Стоит только бедной девушке рот на секундочку приоткрыть – и сразу орать…

– Хоть немного?… Грета? Пожалуйста?… – просительно глянул на нее Люсьен.

– Ради тебя – постараюсь… – испустила тяжкий вздох девушка и закусила губу, мужественно запирая не успевшие еще вырваться слова на замок.

– Птички у нее распелись… «В роще калина, темно – не видно…» – бросив кислый взгляд на крестьянку, пренебрежительно фыркнула Изабелла и продолжила сосредоточенно продираться сквозь сплетение ветвей и лиан к замаячившему сквозь медленно редеющий подлесок болоту.

Но и вправду – чем ближе к трясине подходили люди, тем явственней слышалось нежное пение какой-то птицы. Она то возвышала тонкий хрустальный голосок в переливчатых трелях, обволакивающих душу мягкой теплой лапой сонного счастья, то пускалась выводить простую, но такую проникновенную мелодию, что слезы наворачивались на глаза, а в горле щипало, и хотелось улыбаться и плакать от чистой и светлой грусти, что навевала безыскусная песенка неведомой певуньи.

Еще несколько метров, и последние молодые деревца – форпост леса у границы топи – расступились, открывая умиротворенно остановившимся путникам вид на широкую полосу цвета хаки, поросшую камышом и осокой от края до края унылой долины. Справа, километрах в двух-трех от них, маячила громада замка. От нее, смешно размахивая руками с чем-то блестящим, бежали в их сторону по кромке леса с десяток громоздких фигур. А прямо перед беглецами…

Агафон ахнул.

Прямо перед ними, вцепившись в полусгнившую коряжину кривыми когтями размером с рожок для мороженого, сидело нечто. С виду оно больше всего напоминало жабу размером с человека – если бы жабы даже такой величины имели короткие рога, беспорядочно произраставшие на покрытой бурыми пластинами морде, когти – и крылья, огромные, опушенные снежно-белыми перьями, словно какой-то непоседливый волшебник начал превращать мерзкое чудище в доброго духа, но бросил на половине и забыл.

– Жаборонок… – отстраненно улыбнулся сладкоголосому монстру шевалье.

– Это он и есть? – с тихим любопытством глянула на явление Изабелла. – Который приносил бугням дичь?

– Ну, может, и не тот же самый… – неуверенно пожал плечами Люсьен и, склонив голову набок, влюбленными глазами впился в щебечущее самозабвенно чудо. – Но похож… Особенно крылья… Сказка, а не крылья… Поглядите…

– Красота неописуемая… – прошептала Грета.

– Крылья у него действительно восхитительные… – умильно проворковала герцогиня. – Так бы стояла и любовалась…

– И слушала… – мечтательно полуприкрыла глаза принцесса. – Какой голос… Какое пение…

– Музыка небес… – промурлыкала в экстазе тетушка. – Нирвана…

– Точно… мир ванны… самый… – с видом знатока кивнул Лесли и запрокинул голову, будто вдыхая неземные звуки.

Над замершим в созерцании певучего дива отрядом воцарились мир и безмятежность. И только Агафон нерешительно нахмурился, будто какая-то заноза глубоко в подсознании не давала ему покоя, пожевал губами и растерянно пробормотал:

– Бугни бегут сюда… Скоро будут здесь…

– Ну и что? – туманно улыбнулась Изабелла, ритмично покачиваясь в такт чарующей мелодии песни. – Пусть будут…

– Погоди… – физиономия де Шене растеряла чуток своей экзальтированности и омрачилась тенью заботы. – Какие… бугни?

– Зачем бугни? – тоже вспомнила кое-что и зябко поежилась герцогиня.

– Откуда? – встревожилась, наконец, и принцесса.

– Оттуда, – мотнул в сторону замка головой волшебник. – Бугни. Те самые. Гавара.

– Но… – потерянно заозирался теперь и Лесли, словно только что свалился с облака. – Но… а чего мы тогда?… Разве мы… разве нам, то есть…

– Не надо бежать? – робко договорила за него герцогиня.

– Бежать?!.. Бежать?!.. Бежать?!.. – патетически возопил маг. – Да именно это в последние несколько минут я и пытаюсь сделать, в отличие от вас, музыкальных маньяков!

Крестьянка поморщилась, будто такое нелепое заявление в подобную дивную минуту было по меньшей мере святотатством, но в следующую секунду слова школяра дошли и до ее замутненного руладами чудовища сознания.

– Я не маньяк… я просто музыку люблю… и песни всякие… хорошие… А он так свищет… так заливается… всю жизнь бы слушала…

– Надо бежать, а она рот разинув стоит! – возмущенно вскричал Лесли.

– Чего вы все тут выстроились как на параде?! – горячо поддержала его принцесса. – Бежим!

– Беги, беги… – с неприязнью уставился на нее волшебник. – Ну, чего стоишь?

– Я… я… я… – побледнела Изабелла, не сделав ни единого движения. – Я… я… не могу!

– И я… даже пальцем шевельнуть… – сообщил шевалье после непродолжительной борьбы с самим собой, растерянно взирая то на выроненный трофейный меч посреди жесткой болотной травы, то на торопливо перескакивающих с кочки на кочку по одной им ведомой тропинке людоедов. – Даже нагнуться не получается!

– Что с нами? – с испугом воскликнул лесоруб, сколь отчаянно, столь и бесплодно пытаясь пошевелить хоть рукой, хоть ногой. С таким же успехом он мог пытаться силой мысли заставить пойти дерево.

– Песня жаборонка, – угрюмо процедил чародей, словно параграф учебника пересказывал, – имеет психотропно-парализующий эффект. Попав в радиус поражения и подвергшись ее воздействию на протяжении критического интервала времени, жертва теряет способность к самостоятельному перемещению, а в некоторых случаях, и ясность сознания. Но если второе можно преодолеть, то от первого средств не найдено. Так эта гадина и охотится, кстати. Выбирает себе меню на день, садится на опушке и начинает высвистывать нужного зверя. Заказ выходит как дурак – и приятного аппетита…

– А я-то думал, как он с такими огромными крыльями в лесу промышляет? – Люсьен оставил бесполезные старания пошевелиться и удивленно покачал головой.

– Ты еще про всякую чушь думать будешь в такой момент!!! – на грани истерики вскричала принцесса. – Ты бы лучше подумал, как нам от него сбежать! От него и его дружков!

– Я же сказал – никак! – отвечая на вопрос вместо сконфузившегося рыцаря, подавленно огрызнулся студент. – Пока жаборонок сам не отпустит…

– А когда он нас отпустит? – нервно вытянула шею в сторону резво приближающихся людоедов герцогиня.

– Когда эти прискачут – тогда и отпустит, – убито сообщил Агафон и повесил голову. – Палочку отдам – это они его на нас науськали…

Потому что перед завораживающей песней крылатой твари бессильна была не только блокируемая монстром человеческая магия, но и орудие фейского труда, оттягивающее карман школяра мертвым грузом. Такая же безжизненная тишина повисла свинцовым гнетом над обездвиженным, беспомощным, а потому обреченным отрядом. Розовые валенки, еще недавно такие энергичные, вяло плескались в бочажке за оседланной жаборонком корягой. Надежды ни на помощь, ни на спасение не было.

– Страхолюдина, конечно… чего спорить… Но зато как заливается, шельмец… Как заливается… – блаженно улыбаясь, словно не грозил им скорый плен, а то и чего похуже, проговорила неожиданно ни в лад, ни впопад крестьянка. – Ровно покойная теща Жана Колёсника на день Последнего Колоса… Ох, голосистая бабка была… а какие песни знала… старинные сплошь… да еще какие сердечные… Так слезу и вышибало… за душу аж хватало… до печеночек пробирало…

Сочувственно вздохнув, товарищи ее потупили взоры, не в силах смотреть ни на самодовольно разливающуюся соловьем буро-зеленую тварь, ни на приближающихся врагов, ни на цепко захваченную колдовскими чарами жаборонка Грету.

– Ой, а вот это он сейчас выводит… вот это… – благоговейным шепотом сообщила дочка бондаря, остекленевшим взором глядя куда-то в подпространство. – Похоже на мою любимую… про землянику…

И, к смущению и почти ощутимой неловкости людей, крестьянка прикрыла глаза, склонила голову набок, и прочувствованно, с придыханием затянула:

Жила в одной деревне Эмма,

Красою знатная была —

Лицом прекрасней орхидеи —

Цветами юности цвела…

После первого куплета смущение слушателей сменилось смятением.

После второго – нехорошим предчувствием.

Которое переросло в полную тихого ужаса обреченность после третьего.

Больше всего люди сейчас жалели, что не в состоянии поднять руки – если не кинуть в певицу хоть чем-нибудь, то хотя бы просто зажать уши – потому что такие приемы, как свист, завывания и просто исступленные призывы немедленно прекратить дополнительную пытку поймавшая кураж артистка игнорировала как шум ветра в кронах.

…Но вот однажды рыцарь важный

По той деревне проезжал

И деву стройную как лебедь

Он у сарая увидал…

По мере того, как разворачивалась история взаимоотношений бестолковой девы с лицом растения-паразита и сластолюбивого проезжего, все и каждое по отдельности предчувствия сбывались по полной программе, с каждым душераздирающим куплетом достигая всё новых и новых высот.

…Сказал ей рыцарь подбоченясь

И заиграли чувства в нем:

Пойдем со мною в лес зеленый —

Мы землянику там найдем…

Оказывается, познал экспедиционный корпус почти в полном составе, на Белом Свете имеются вещи пострашнее людоедов, лесных чудищ и злых колдунов.

…А поутру, лишь солнце встало,

Уехал рыцарь молодой —

Лишь пыль дорожная осталась —

Да на руке горит кольцо…

Не замечая реакции аудитории, Грета выводила деревенские страдания проникновенным, как пение циркулярной пилы, наткнувшейся на сучок, голосом, и искренние слезы сочувствия горькой судьбинушке бессчастной девицы выступали на ее прикрытых в исполнительском экстазе глазах.

…И люди в той деревне стали

Пенять девице без конца.

Эммануэлью ее звали,

Исторья правдой та была.

Когда последний тоскливый звук песни Греты затих, тетушка принцессы расплакалась, сама Изабелла выглядела так, словно выпила три стакана рыбьего жира, в глазах Люсьена застыло болезненное недоумение: «За что?…», физиономия Лесли отражала всеохватывающее блаженное облегчение, а Агафон…

Агафон готов был взлететь от мимолетного прикосновения крыла удачи.

– Жаборонок!!! – звенящим от радости голосом выкрикнул он прежде, чем набравшая в груди воздуха аудитория смогла начать высказывать мнения по поводу сольного номера дочки бондаря. – Жаборонку плохо!!!

Четыре пары глаз устремились мгновенно на певучего монстра[29] и тоже вспыхнули надеждой: самодовольная еще недавно морда чудовища была теперь перекошена словно от немыслимой душевной муки, круглые желтые глаза подернуты полупрозрачной пленкой, когти судорожно сжимались и разжимались. Казалось, еще немного – и тварь, наплевав на обязательства и дружбу, взмахнет своими ангельскими крыльями и рванет отсюда очертя голову и затыкая уши лапами…

На озвучивание вывода его премудрие времени терять не стал.

На горе поет петух,

Под горою лошади!

Милка, косо не гляди —

Давай гулять по площади!..

Если бы Грета могла петь на октаву ниже, это прозвучало бы именно так, но, в отличие от крестьянки, волшебник знал поражающую силу своего вокала и теперь пользовался этим беззастенчиво. На войне как на войне.

Принцесса и ее тетушка, не сообразив сразу, что происходит, вздрогнули и жалостно застонали, подобно душам, поджариваемым на плутониевых сковородках. Шевалье же уловил замысел мага моментально.

«Нам пеняют за деяния фривольные,

Называют нас «ворами» и «дубьём»…

А мы сами тоже люди подневольные:

Мы походной жизни тяготы несем!..»[30]

– заорал он во всю рыцарскую глотку любимые военные куплеты деда.

Жаборонок позеленел, забыв, что он не хамелеон.

Лесоруб при виде дрогнувшего чудовища встрепенулся, крякнул, разинул рот и загорланил игривую кабацкую песню так, что над лесом поднялась и закуролесилась, сталкиваясь и рассыпаясь перьями, стая испуганных ворон:

Одну простую сагу,

А может быть балладу,

А может даже притчу

Желаю я пропеть!

Её я вспомню сразу

А может и не сразу,

А может быть припомню

На четверть иль на треть!..

Чудовище покачнулось, и обнадеженные люди азартно усилили натиск:

«…Оторвался лист зеленый

Над сараем полетел.

Парень девке в сени лазил —

Познакомиться хотел!..»

– вопил чародей.

«А походы – развлечение ведь то ещё…

На коне в жару скакать такая жесть:

Отобьёшь себе дворянское достоинство,

Родословная пылает – аж не сесть!..»

– вторил ему де Шене.

«Одной простой служанке,

А может быть дворянке,

А может быть купчихе

Нежданно повезло:

Послал король ей мужа —

Богатого виконта,

А в нём на центнер жира

И мозгу на кило!..»

– соловьем-разбойником заливался сипло лесоруб, не сводя горящего взора с нервно передергивающего крыльями жаборонка.

Наконец-то идею поняли и женщины.

«Ночною мглой укрылся сад,

И звезды с неба не глядят,

И, словно бы утомлена,

Свой лик укрыла тьмой луна.

Один лишь рыцарь молодой

В ту ночь не смог найти покой:

Отважен, нежен и влюблён

По саду тихо ходит он!..»[31]

– слаженный королевский дуэт окрасил и притушил разухабистую какофонию.

Жаборонок неожиданно ожил, глаза его умильно сверкнули, и сладкая, опутывающая не хуже паутины мелодия полилась из широкой пасти с новой силой.

– Цыц вы!!! – страшным голосом гаркнул на дам Агафон и, не останавливаясь ни на секунду, чтобы объясниться или извиниться, взревел не своим голосом:

На яру растет калина,

На калине – колбаса!

Милка вечером не вышла —

В ногу цапнула оса!..

Но королевские родственницы и так уже поняли свою промашку и сконфуженно замолкли, давая полную силу и волю сводному мужскому хору.

И тот старался.

…Но по жизни так внезапно всё меняется,

Ведь геральдика намешана хитро —

На главе моей корона засияется,

А не это шлемовидное ведро!..

…В альков она взлетела,

А может не взлетела,

А может быть к подругам

Стрелою понеслась,

И всем им рассказала,

А может быть поведала,

Что чудная помолвка

Волшебно задалась!..

«…Но появился рыцарь бедный

На тощем чахлом жеребце.

Собою сумрачный и бледный,

Следы порока на лице…»[32]

– Грета решила, что негоже такой замечательной спевке проходить без участия примы и поддержала хор очередной любимой песней.

То ли тембр ее голоса был уникальным, то ли отсутствие слуха, голоса и вкуса носило особо неповторимое сочетание, то ли даже у монстров имеется предел выносливости, но выступление дочери бондаря оказалось решающим. Из пасти жаборонока вместо околдовывающего пения вырвался тонкий жалостный вой, огромные крылья хлопнули, окатывая вокалистов стеной брызг грязи, болотной воды и лягушачьего потомства, заливая им лица… А когда грязные руки людей прочистили глаза, то от посланца бугней не осталось иного следа, кроме содранной гнилой коры на коряжине.

Несколько секунд спустя, подхватив меч и Грету, отряд рванулся бежать, маневрируя по частому худосочному подлеску. Крестьянка, вцепившись в руку Люсьена и резво перебирая ногами, всё же вид имела более чем слегка озадаченный, и время от времени недоуменно мотала головой, словно норовя вытряхнуть через уши что-то ненужное, но привязчивое.

Похоже было, что отважные осинки и буки, некогда выступившие на завоевание трясины по поручению своего родителя-леса, медленно, но верно проигрывали эту битву. Тут и там валялись, погрузившись наполовину в топкую почву, подгнившие у корней или задушенные болотным вьюнком стволики, образуя между мелкими, но неожиданными бочагами барьеры и завалы. Объеденные неизвестным любителем молодой древесины, торчали среди них сторожевым частоколом огрызки высотой не более полуметра. То и дело попадались изогнутые дугами деревца, притянутые за кроны и превращенные в ловушки для всего, что мельче волка, трясинными паукрабами…

Но что команде, тренированной на преодоление метровых стен из валежника и ям от вывороченных с корнями столетних лесных великанов, несколько луж и жалких корявых палок! И люди неслись по пружинящей прихлюпывающей земле подобно скаковым лошадям на конкурном поле, не теряя времени на то, чтобы оглянуться. Тем более что в этом не было особого смысла: дикий ор и гиканье настигающих преследователей недвусмысленно информировал об их местонахождении, скорости и неспешно, но непреклонно сокращающемся расстоянии. И люди бежали, падая и вставая, поднимая друг друга, задыхаясь, загибаясь от боли в боках и груди, не видя перед глазами ничего, кроме отрывочно вспыхивающих серым оловянным светом картин бесконечной трясины и леса. Но ближе, живее и реальнее всего происходившего с ними были выкрики нагоняющих бугней.

«Да кончится ли это проклятое болото когда-нибудь, или сам Гавар водит их кругами, ухихикиваясь до колотья в печеночках?…»

Агафон, сипя и хрипя измученной грудной клеткой и сжимая в потной руке до судорог чье-то опутанное браслетами запястье, споткнулся о выступающий корень и полетел плашмя, едва успев выпустить из сведенных пальцев худую руку. Падая, он зарылся лицом в грязь, но тут же поднялся, лихорадочно отплевываясь, размазывая по щекам и со слезами выковыривая из глаз тину, едкую, не хуже хозяйственного мыла…

И вдруг понял, что подниматься-то он еще не закончил.

Медленно проплыло перед ним белое лицо застывшей безмолвно герцогини, тощие кривые стволы чахлого леска с чудом проросшими между ними баобабами, спины налетающих на них – будто тоже поголовно натолкали себе кусачей ряски в глаза – товарищей…

Неведомая сила, поднимавшая студента, развернула его неожиданно, и прямо перед единственным освобожденным от грязи глазом пленника очутился плаксиво перекошенный рот, усаженный острыми, как иглы, кривыми желтыми зубами.

– Чуваек? – вопросительно проговорил рот, обдав все еще по инерции пытающегося бежать школяра зловонием отродясь не чищенных зубов.

– Чего? – уточнил волшебник скорее по инерции, чем из желания понять или завязать разговор со схватившим его за шкирку существом.

– Чуваек? Дуйбина? Ноча? – повторил монстр, и маленькие бурые глазки его недобро блеснули.

Рука его премудрия рванулась к карману за палочкой, но вторая могучая лапища монстра перехватила ее и дернула. Палочка вместе с карманом отправилась в свободный полет к земле. Чародей не удивился бы, если бы узнал, что за ней последовала и его кисть: после рывка чудовища руку он больше не чувствовал, если не считать сплошного пульсирующего очага пронзительной боли там, где еще недавно начиналась ладонь. Жалобно взвыв, маг прижал бедную конечность к груди, схватил другой рукой, чуть выдохнул облегченно – кисть не отваливалась, по крайней мере, пока.

И тут он – опять же сам по себе – развернулся в пол-оборота. Откуда ни возьмись, в паре сантиметров от его носа появилась и зависла на несколько мгновений огромная дубина с пробитыми сквозь ее конец двумя заостренными железными штырями.

– Хряп! – то ли представился, то ли пригрозил монстр.

Дубина пропала из поля зрения, и Агафон снова поплыл – но теперь уже не только вверх, но и вперед.

Слоном к слону – слона не увидать. А вот с расстояния вытянутой руки…

Гугень?!..

Один отчаянный мазок рукавом по замазанной тиной физиономии – и картина новой катастрофы открылась его застывшему в ужасе взору: прогуливающиеся вокруг баобабы… товарищи, дергающиеся беспомощно в их ветвях…

То есть, руках…

ГУГНИ?!..

Мозг школяра, сидевший на голодном кислородном пайке последний час, сложил, наконец-то, два и два, и взорвался истеричными, но ох как запоздалыми предупреждениями.

Те самые?!?!?!

Ждали нас?!..

Кабуча!!!..

Какие заклинания… какие заклинания… какие заклинания…

Какие тут в пень горелый заклинания с одной рукой!!! Бежать, бежать и бежать!!!..

Новый безнадежный рывок студиозуса, сопровождающийся пинком куда-то в район отвислого голого брюха привел лишь к тому, что волшебника развернуло спиной к гнусной зеленой роже. И полный растерянности и ужаса взгляд упал на другую зеленую рожу – едва ли не в десятке метров от него, и вряд ли хоть сколько-нибудь менее гнусную, чем только что виденная.

Бугень…

БУГЕНЬ?!?!?!

Его премудрие снова было дернулся, но тщетно: в огромных лапах невозмутимого гугня он чувствовал себя приговоренным к утоплению котенком.

Вспомнить бы хоть одно заклинание, которое можно сотворить, будучи зажатым вниз головой под мышкой великана как сверток с бужениной…

Используя очищенный глаз на двести процентов, его придавленное, но не подавленное премудрие произвел быстрый подсчет претендентов на его анатомию.

Бугней было двенадцать, гугней раза в три больше, и каждый из них был выше самого рослого гаварова людоеда как минимум на три головы. Значит, и прав на настороженно притихших в их сокрушительных тисках пленников у лесных обитателей было больше ровно в три раза. По крайней мере, так эту задачку решили сами гугни, презрительно искривили большие капризные рты и стали вальяжно разворачиваться, чтобы уйти под покров леса.

Мнение же бугней – то ли не столь искушенных в сложной науке арифметике, то ли более истосковавшихся по деликатесам на змееконной диете – было прямо противоположным. О чем они и дали незамедлительно знать.

Бугень в дублете, сплошь расшитом кольцами и серьгами, вырвался вперед и, вскинув меч, с оскорбленным ревом кинулся на уносящего Лесли конкурента по пищевой цепочке. Если бы не своевременная подножка предводителя, племя гугней уже в следующее мгновение уменьшилось бы на одну лысую шишковатую голову. Насколько меньше бы стал отряд преследователей, Агафон сказать затруднялся: острые мечи, легкие доспехи и подвижность против тяжелых дубин и преимущества в численности и росте – уравнение, скорее, для рыцаря, нежели волшебника. Однако, по-видимому, составлять подобные примеры мог не только он.

Дав драчуну остервенелого пинка, командир охраны замка быстро шагнул к самому огромному и откормленному противнику, зажимавшему в объятьях чародея и, угрожающе набычившись, но предусмотрительно не поднимая оружия, прорычал:

– Гугни отдать человек-мужик и человек-женщина, три порции каждого!

Агафон узнал в нем приснопамятного кулинара и сморщился как моченое яблоко. Интересно, какие рецепты шеф-повар Гавара и его гарнизона держит в запасе для тех, кто выставил его посмешищем перед всеми приятелями? А для тех, кто слопал недельные запасы так бережно хранимых продуктов его хозяина?… Школяр нервически сглотнул пересохшим горлом и понял, что узнать об этом ему вовсе не хотелось. Но мнения его, увы, никто не спрашивал, и переговоры уже шли полным ходом.

– Гуги мног! – угрожающе сообщил главный гугень.

– Бугни меч иметь! – не остался в долгу Гдддр, и для демонстрации одним взмахом меча рассек надвое ствол осины толщиной в человеческую руку.

Неуемный драчун, уже пришедший в себя и почуявший новый простор для применения своей энергии и способностей, тут же скосил еще один ствол, затем второй, третий[33] – и торжествующе уставился на дальних родичей, оскалив зубы:

– Гугни хрясь!

Лесные жители остановились – впечатленные, но не запуганные – демонстративно взвешивая в не занятых продуктами руках фирменные дубины. Носитель Агафона – судя по всему, тоже вождь, начальник, верховод, или как это называлось у не слишком разговорчивых с исследователями великанов,[34] шагнул вперед, угрюмо крякнул, замахиваясь – и торчавший из земли обрубок разлетелся в щепы по самый комель.

Проделать то же самое с остальными тремя свидетельствами бугневской удали не дал Гдддр: молниеносный выпад – и в кулаке ошарашенного гугня осталось не больше четверти его оружия.

– Гугни отдать еду! – вызывающе прорычал генерал-повар-шеф.

Тупо глядя на обмотанную кожаными полосками кочерыжку в своей руке, главный гугень попятился, и гордый собой кулинар самодовольно закинул голову и расхохотался.

Предводитель противника скривился с отвращением, коротко рявкнул нечто неразличимо-яростное, и орда его двинулась неожиданно проворно, рассыпаясь полукругом. И не успели замковые людоеды понять, что происходит и чем это чревато, как обнаружили, что от леса теперь их отделяет почти три с половиной десятка вооруженных и чрезвычайно недружелюбных великанов.

По новому сигналу вождя гугни шагнули вперед. Потом еще раз. И еще. Полукруг заметно сузился. Единственный открытый сейчас для незваных гостей путь был в трясину.

– Буги топь! – прорычал гугеньцоллерн, злобно прищурив маленькие глазки, вырвал из лап товарища дубину и неистово взмахнул ей перед самым носом Гдддра. – Гуги мног!

– Бугни меч иметь! – свистнула перед глазами вождя синеватая сталь. – Дубины рубить, и гугни рубить!

В ответ гугни издали низкий монотонный звук, похожий на эхо отдаленного камнепада, и двинулись на не понимавшего намеков и предупреждений противника. Полукруг сузился, но бугни остались на занятых позициях, потрясая мечами и щеря тонкогубые рты в воинственных оскалах. Их противники ответили похожим представлением, но к открытым боевым действиям переходить тоже не спешили.

– Гуги мног! – снова повторил, грозно играя желваками, главный гугень.

– Бугни меч иметь! – уже привычно отозвался повар и замолк, сконфуженный ощущением дежа вю.

Ситуация зашла в пат, да там и осталась.

Гдддр заскрежетал зубами, бросил горящий голодом, унижением и местью взор на беглецов, стиснутых в стальных объятьях презренных родичей… И тут в его зеленую безволосую голову пришла мысль, после которой иной дороги ему в памяти потомков, кроме как в Гдддры Высокоинтеллектуальные Миротворцы, не стало.

– Гугни и бугни еду делить! – сияя очами и лицом, будто зеленый ангел вечного мира, дружбы и жвачки, проговорил он. – Пополам! Гугни – два, бугни – остатки!

– Буги – отстат-ки? – старательным эхом повторил за ним гугеньцоллерн с таким видом, будто решал в уме систему дифференциальных уравнений.[35]

– Да! – радостно закивал кулинар-дипломат. – Всё честно! Делить – и домой! Кушать!

– Кушать?… – сосредоточенно произнес шеф гугней, поглядел на соперников, на соратников, на мечи, дубины и добычу…

– Кушать! – довольно подтвердил задира, проворно выныривая из-под локтя командира. – Гбббд любить человек женщина! Особенно под маринадом!

Гугеньцоллерн перекосился брезгливо, давая всем видом понять, что он думает о таком нелепом виде приготовления доброкачественных человеков женщинов, наморщил узкий лоб, искривил физиономию – не иначе как в помощь мыслительным процессам, со скоростью беговой улитки протекавшим в затерянном под черепной коробкой мозгу…

И Агафон с холодящей душу уверенностью осознал вдруг, что сейчас, с секунды на секунду… с минуты на минуту… с получаса на получас… но точно сегодня… это вот зеленое рыло разинет свой косой рот и согласится на раздел продпайка… и тогда… и тогда… Да если и не тогда… Если и не согласится… Какая разница, кто их скушает… и под маринадом или без… Но вот если бы они… если бы гугни… и бугни… Если бы они… они… если бы…

– Ну, чего гугни думать долго? – скроив зверскую рожу, скандалист нетерпеливо поиграл сосископодобными пальцами на рукояти меча. – Уснуть на ходу, как семирук?

Гдддр бросил на бесшабашного бойца яростный взгляд, предупреждающий о более тщательном выборе эпитетов… И тут его премудрие осенила идея. Предельно простая и невероятно тупая, но единственная, которая вообще озаботилась осенить бедную студенческую голову в критический момент, и поэтому заслуживающая если не доверия, то благодарности за дерзость и отвагу.

Чародей напыжился, напряг голосовые связки, набрал полную грудь воздуха, и самым низким и гнусавым голосом, какой только смог извлечь из стиснутой между локтем и боком гугеньцоллерна грудной клетки, пробасил, изображая гугня:

– Буги сам семирук маринованный… И сын семирука… И семирука ему сегодня куша…

Договорить маг не успел.

– Гнусь!!! – неистово взревел Гбббд и бросился на так и не вышедшего из состояния глубокой задумчивости гугеньцоллерна. Под исступленными ударами его меча пал еще один лесной обитатель, двинувшийся на помощь предводителю, прежде чем сам нарушитель продуктового перемирия рухнул рядом с ними с вколоченной в плечи головой… Но Агафон уже этого не видел. Выроненный главным гугнем, он подхватил волшебную палочку, жизнерадостно искрившуюся розовым в траве неподалеку и, проорав несколько раз «Чешем отсюда!!!», поспешил выполнить собственное распоряжение.

Товарищи по отряду, оброненные или выброшенные в порыве боевого неистовства, совету его последовали, не раздумывая, и уже через полминуты доблестный экспедиционный корпус улепетывал во все лопатки к уже видимому и близкому подземному ходу. Розовые валенки резво замыкали процессию.

Когда остатки человеколюбов остановились передохнуть, посчитать своих и оглядеться, то первое, что они увидели, дойдя до третьего пункта – стремительно удаляющиеся человеческие фигуры в нескольких сотнях метров от черной дыры в склоне низкого холма в конце долины. Взревев, как обойденные шестиноги в брачный сезон, все пятеро бугней и полтора десятка их родичей, забыв про раздор, рванули за уносящимся прочь обедом. И даже почти догнали.

Один за другим ныряли в спасительную тьму провала беглецы… и тут же катились кубарем по ступенькам, о существовании которых за полдня злоключений благополучно забылось. Но не успели первые пожелания в адрес всех, имеющих хоть какое-нибудь отношение к рытью этого хода, сорваться с губ свалившихся в кучу-малу людей, как озаренный солнцем проход заслонила массивная тень. По подземелью прокатилось удивленное гнусавое восклицание, мгновением позже подхваченное еще несколькими хриплыми голосами:

– Подземельный параход!

– Подземляной поход!

– Подземчатый подоход!

– Буги грить, подземка ход?…

– Чуваек подземь!

– Бугни вперед!

– Ней, гуги впередь!..

Приостановленные было организационным моментом людоеды дернулись, протискиваясь одновременно в узкий проход. Не раздумывая больше ни секунды, маг вскинул палочку на звук, но вместо так и не вспомненных заклинаний с губ его сорвался лишь отчаянный крик души: «Да чтоб вы провалились!!!..»

Розовые искры брызнули ослепительным фейерверком, земля зарокотала, будто желудок оголодавшего великана, задрожала, заходила ходуном, швыряя на пол едва поднявшихся людей, и вдруг подпрыгнула, взметая под самый потолок шестерых беглецов вперемешку с тоннами камней, векового мусора и пыли. А когда все утихло и спасатели, оглушенные и потерявшие всякое представление о том, где находятся, когда и зачем, продрали запорошенные сором глаза, то их ожидало два сюрприза – один средней паршивости, другой просто неприятный.

Первым была пропажа выхода наверх: где бы он ни был несколько минут назад, сейчас коридор подземелья был погружен до самого дальнего своего уголочка в невидимую, но всепроникающую пыль и кромешную тьму.

Вторым сюрпризом был запах.

Точнее, вонь.

Омерзительное амбре сырости, гнили, падали и еще чего-то неидентифицируемого, но не менее от этого отвратительного, наполняло теперь их ноздри, глотки и легкие, заставляя прикрывать носы и рты руками и натужно кашлять, словно была надежда хоть когда-нибудь исторгнуть из себя этот тошнотворный смрад.

А еще перед глазами его премудрия вдруг заплясали искры. И не простые светящиеся точки в абстрактном или конкретном пространстве, а качественные, крупные, ярко-желтые, и в таком количестве, что Агафон сперва решил, что мини-землетрясение приложило его головой обо что-то неподатливое гораздо сильнее, чем он думал. Но уже через несколько секунд школяр желал всем сердцем, чтобы то, что случилось с ним, и впрямь было простым[36] сотрясением, потому что странные овальные искры стремительно выросли в размерах и обрушились на него – вместе с прилагающимися в комплекте зубами и когтями.

Нечто зловонное и яростное ударило его в лоб, и щеки тут же вспыхнули острой болью – словно по ним мазнули зубцами раскаленной вилки.

– Кабуча!!!.. – взвыл студент, отмахиваясь что было мочи от ароматизированной напасти. Он почувствовал, как ладонь его раненой руки шлепнула по чему-то податливому и лохматому, будто шерстяной помидор, и в тот же миг невидимые когти ли, зубы впились в кончики почти потерявших чувствительность пальцев. Почти сразу же новый обладатель подарочного набора для любителей подземных променадов обрушился на плечи волшебника со своим амбре, когтями и клыками, и еще один – на макушку, и еще – на спину…

Судя по визгам и воплям, варьирующимся от испуганных до разъяренных, его товарищи по отряду столкнулись с таким же энергичным приемом неизвестных тварей.[37]

Неизвестных?…

Но это же…

Да это же…

Кабуча!!!

Это же грабастики!!!..

Но откуда?… Но почему?… Но когда?… Но…

Но что-то в школярском разуме, задыхаясь от страха и вони, и не зная, куда укрыться от сыплющихся на него, словно яблоки в грозу, тварей, истерично взвыло, что единственный правильный вопрос, на который нужно получить единственно правильный ответ – это «Но как».

«Но как их отогнать?!»

Но?…

Страницы зачитанного библиотечного фолианта, иллюстрированного раскрашенными литографиями, мелькнули перед мысленным взором стремительно разрываемого на порционные кусочки мага: грабастики, Веселый лес, темнота…

Огонь!!!

И тут же – тоскливо-неистовое: «да откуда я вам тут огонь возьму?!»

Вопрос не мальчика, но мужа, ожидающего осеннюю переэкзаменовку по пиромагии…

Последняя надежда – палочка – прыгнула с земли в здоровую руку, едва голос крестника проорал взбешенно: «Да сделай же ты что-нибудь, фей!!!», словно ожидала именно этого сигнала. Облако серебристых искр разнеслось вокруг студиозуса несколькими взмахами радужных крыльев, а из кончика палочки выметнулась ревущая огненная струя и ударила туда, куда символ фейского ремесла и был направлен.

В потолок.

И тут же крики растерянности, ярости и боли сменились всеобщим выдохом изумления, ибо непроницаемая подземная тьма в мгновение ока озарилась интенсивно-розовым огнем, заставляя шарахнуться от жара и ослепительного света как грабастиков, так и людей. Надо ли говорить, что языки пламени, страстные и гибкие, как все шатт-аль-шейхские танцовщицы вместе взятые, были направлены сверху вниз, а вся картина, скорее, наводила на мысль о прорвавшемся этажом выше трубопроводе огненной воды.

Маленькие, но кровожадные, а еще больше – духовитые монстры подземелья с паническими криками устремились во мрак и были таковы, а их надкусанные, но не доеденные жертвы остались приходить в себя и подсчитывать раны у психоделического костра. И едва возмущенный визг маленьких чудовищ стих, уши его премудрия резанул не менее возмущенный глас Изабеллы, потрясающей перед спутниками исполосованными руками как обвинительным приговором:

– И откуда эта гнусь… то есть, гадость… тут взялась, маг?!

Агафон вздохнул угрюмо, словно на экзамене ему выпал вопрос на засыпку, и кисло проговорил, глядя куда-то вбок:

– Откуда, откуда… Живут они здесь…

– Как – здесь? – не понял дровосек. – Ты же говорил, что они на деревьях гнезда вьют!

– В дуплах! – обвиняюще уточнил Люсьен.

Его премудрие вспомнил замеченную ночью по пути сюда странную белую грязь, покрывающую пол подземного хода, норы в потолке, вонь, и втянул голову в плечи еще более пристыженно.[38] Если бы кое-то был занят не изображением из себя великого мага, а глазами смотрел и головой думал…

– Это другой вид на деревьях гнезда вьет, – тем не менее, защищая остатки реноме, хмуро буркнул студент.

– Который питаются травой и цветами? – невинно поинтересовалась Грета, промакивая изорванным рукавом кровь с расцарапанного лба.

– Профанам не понять всех тонкостей и различий! – прибег загнанный не только в подземелье, но и в угол школяр к последнему неубиваемому аргументу, гордо вскинул голову, и тут же ойкнул от резкой боли в разодранной сзади шее.

Крестьянка скептически хихикнула, осторожно тронула глубокие порезы на предплечье, и решительно направилась под уклон, туда, где отблескивала слабыми розовыми бликами черная вода подземного озера. Зоологические дискуссии, конечно, великая вещь, но и раны промыть еще никому не мешало. Остальные беглецы, то и дело опасливо оглядываясь – не гаснет ли костер – дружно двинулись за ней.

– А, по-моему… – всё еще дрожащим голосом проговорила герцогиня, разбирая на ходу растрепанную, как стог в грозу, прическу, – что бы юный волшебник ни говорил про этих монстров ранее… реальное место их обитания и привычки от этого бы не изменились.

– Изменилось бы место нашего обитания и привычки, тетушка! – жарко возразила принцесса.

– И куда бы оно изменилось? – насмешливо вопросила дочка бондаря. – Ваше высочество бежало бы по лесу, пока он не кончится? Да еще до самого Монплезира, поди? Да мы спасибо ему должны говорить, что он всё перепутал, а то бы я, к примеру, от бугней-гугней так прытко сюда не чесала!

– Говорить спасибо всяким клоунам и шарлатанам за их бредни – дело темных крестьянок, которые сами не знают, чего несут! – ощетинилась в ответ принцесса.

– А я думаю, Грета права, – сухо, но вежливо заметил лесоруб. – Если бы мы и впрямь знали, что…

– Что-то для будущего королевского зятя ты не ту сторону защищаешь! – ядовито фыркнула давно проигравшая этот нелепый и ненужный спор, и оттого еще более раздраженная Изабелла. – И если это до свадьбы так, то воображаю я, что будет после! Назойливых простолюдинок вокруг тебя придется поганой метлой разгонять, да, мой принц?

– Да я!.. – возмущенно вскинулась дочка бондаря, и на глаза ее навернулись непрошенные и неизбежные, как осенний дождь, слезы несправедливой обиды. – Я… никакая не… Больно мне нужно…

– Грубость девушку не украшает, ваше высочество, – осуждающе нахмурился и покачал головой Лесли.

– Если я захочу узнать твое мнение…

– Белочка! – не вытерпела теперь и герцогиня. – Как ты можешь?!..

– Как я могу – что? Стать женой ограниченного и самовлюбленного ходока по женской части?! – язвительно воткнула руки в боки принцесса. – Сама не понимаю!

– Девочка, ты несправедлива к его высочеству, – укоризненно дотронулась до локтя племянницы герцогиня. – Принц Агафон показал себя надежным и доблестным воином, верным товарищем и человеком слова. Если бы не он… и шевалье де Шене, безусловно… нам бы ни за что не избежать нашей жуткой участи.

– Спасибо, ваше сиятельство… Но я… я… – пробормотал лесоруб, и сконфуженно смолк, точно заступничество с неожиданной стороны сбило его с какой-то важной мысли или поколебало решимость. Смешанные эмоции непонятной внутренней борьбы отразились на его простом открытом лице, и принцесса подумала, что победила снова.

– Показал – потому что больше показать ему нечего! – высокомерно хмыкнула она, умывая лицо и демонстративно обращая внимания на суженого не больше, чем на трещину в стене. – И сказать тоже! Хотя, когда не надо, слова у него находятся всегда. Послал Бог женишка – за грехи мои тяжкие неизвестные, не иначе…

– Я… – снова выдохнул Лесли, и вид у него был человека, готового броситься в бой с десятком противников одновременно.

Со скованными за спиной руками и завязанными глазами.

– Ну чего ты заладил – «я» да «я»! – надменно сощурилась принцесса. – Для разнообразия про невесту свою хоть что-нибудь бы сказал, ваше костейское высочество!

– Я… и хотел сказать…

– Что же? – нетерпеливо дернула плечиком Изабелла.

– Что я… не женюсь на тебе, – напряженно глядя на играющую тусклыми отблесками поверхность воды, выговорил, наконец, Лес.

– Что?!

Если бы волна изумления всех пятерых спутников, накрывшая его, была материальной, всё подземелье – и, не исключено, что долина тоже – были бы затоплены вмиг.

– Что ты сказал?!..

– То есть, – быстро поправился дровосек, – на вас… ваше высочество…

– Что?…

– Я… принцесса Изабелла… ваше высочество… – принялся старательно собирать неуклюже растекшуюся по древу мысль лесоруб, словно и впрямь полагал, что королевская дочь была глуховата, и с первого раза не расслышала. – Я тут подумал… чем надо… спокойно… пока бежал… и принял решение… Извините… Но я решил.

– Но, ваше высочество… – растерянно опустила расцарапанные, искусанные руки де Туазо, и набранная в пригоршни для умывания вода просочилась сквозь пальцы на платье. – Вы ведь… подразумевали… что-то другое? Это была… шутка?

– Нет, – хмуро ответил Лесли, не поднимая взгляда.

– Но ты не можешь!!!.. Ты обязан!!! – забыв про раны и травмы, возопил Агафон так, словно вся воздушная армада грабастиков обрушилась на его бессчастную головушку.

– Нет, – изучая теперь уже покрытый гуано пол под ногами, лесоруб непреклонно покачал головой. – Извини, крестный. Спасибо тебе, конечно… за помощь там… за доспехи… и за всё такое прочее… Ты хорошо постарался. Даже со страусом… и с тыквой… хоть и меня чуть не убил… и… но… Может, ты действительно хотел, чтобы всё было как можно лучше… только для кого – не понятно. И я тебе благодарен, само собой… и всё такое прочее… Но не обязан. Если я был идиотом, послушав тебя раз… это не значит, что таким дураком я должен оставаться и дальше.

– Но ты не имеешь права!!! Так нечестно!!! – отчаянно сжимая кулаки, взвыл студент, едва не бросаясь на упершегося, как бык на мосту, крестника. – Своим ослиным упрямством ты подводишь всех!!! Меня!!! Нас!!!..

– Послушай, Агафон, – уже чуть раздраженно глянул исподлобья на фея Лес. – Тебе надо – ты на ней и женись. На высочестве, то есть. На ее. А нормальным людям голову больше…

– Погодите, погодите… – прищурившись цепко, бросил умывание и поднялся на ноги шевалье, бесцеремонно прерывая почти семейную ссору. – Что означает «хорошо постарался со страусом и тыквой»?

– А отчего ты назвал волшебника «крестным», принц? – недоуменно сдвинула брови тетушка Жаки. – Он же тебе в братья годится!

– И разве крестные и крестники – это не обычай фей – покровительниц небогатых девушек? – недоуменно припомнил рыцарь.

– И я думала, что Агафон – это имя его высочества, а тебя звать Агафоникус, – перевела вопросительный взгляд на мага герцогиня.

– И что это значит – «тебе надо, ты и женись»?! – щеки принцессы под недосмытым слоем крови и грязи горели ярче костра, а глаза метали в пристыженно умолкших сообщников всё, что попадалось в поле зрения.

Чародей тоскливо выдохнул и уныло втянул голову в плечи, понимая, что и уворачиваться, и изворачиваться теперь бесполезно. Тупоголовый болван… Дубина стоеросовая… Олух деревенский… Хотя… если бы ему, Агафону, светило жениться на такой выдре, как эта коза…

Его премудрие сильно сомневался, что продержался бы в женихах дольше своего злополучного крестника.

– Я требую объяснений! – приказала принцесса звенящим то ли от гнева, то ли от нежданного оскорбления голосом – словно перчаткой по лицу хлестнула.[39]

– Да. Объясните, пожалуйста, молодые люди, насчет брака, – сухо глянула на дровосека герцогиня.

– И насчет брака – тоже, – похолодел и потяжелел взгляд де Шене, а пальцы непроизвольно сомкнулись в кулаки.

– Объяснить… – пришибленным эхом выдавил студиозус.

– «Объяснить, ваше высочество»! – брызжущим ядом тоном внесла поправку Изабелла, и печальный школяр скукожился еще больше.

– Объяснить…

А почему бы и нет? Что ему было терять? Какая, в пень горелый, разница, кто еще, кроме факультета фей, узнает эту идиотскую историю про Норму Дюшале и ее предприимчивую подружку? Всё равно из Школы его теперь попрут…

– Объяснить… – убито повторил студент, словно не помнил иных слов, вздохнул еще раз, и скучным-прескучным голосом начал: – Однажды самая старая фея, мадам Дюшале, была призвана своей давнишней приятельницей – деревенской молочницей – на родины к внучатой племяннице…

Когда Агафон завершил краткий пересказ предыдущих семнадцати лет и двух дней, колючие разящие вопросы посыпались на их с крестником головы, как залп целой армии лучников-снайперов:

– Значит, ты не принц?

– И даже не дворянин?

– И злонамеренно обманул герольдов?

– И меня?

– И нас всех?

– Оба обманули?

– И ты отдал ему свой титул?

– Отказался от своего рода?

– Ради чего?

– Чтобы тебя не выгнали из какой-то презренной Школы?

– Чтобы заморочить всем головы?

– Да я скажу отцу, и он разгонит ваш притон полоумных шептунов за пять минут!

– Вы часто хихикали за нашими спинами, молодые люди?

– Воображали, что вы – самые умные, да?

– А еще вы мошенничали на турнире при помощи магии!

– И свалили всё на другого!

– У этого другого есть имя, деточка.

– А мне глубоко безразлично, что у него есть, и чего у него нет, потому что ты видишь, тетушка, видишь – они все одинаковые!!! – взъярилась Изабелла и шагнула к снедаемому стыдом и раскаянием Лесли, исступленно сжимая кулаки, словно хотела ударить, излупить, измолотить нахального самозванца, мужлана, хама, да как он смел!..

Одно дело, когда отказываешься ты. Но когда отказывают тебе… да еще тот, кого считала карманной игрушкой, заводным солдатиком, чем-то раздражающим, но пожизненным и невыводимым, вроде родимого пятна…

Негодяй! Он за это поплатится!..

Лесоруб понурил голову, но не отступил.[40] Да если бы даже и было куда отступать – сейчас, когда с души у него впервые за два дня словно замок Гавара свалился, он был готов принять любое возмездие, претерпеть любое наказание, смириться с какой угодно карой. Обнаруженная вина – словно вскрытый нарыв: один раз больно, но заживет скорее, любила говаривать его бабка. Был самовлюбленным ослом – получай за это. «По мощам и елей», – еще одно любимое ее присловье.

Лесоруб глянул искоса, отыскал украдкой Грету – осунувшуюся, бледную, будто раненую, сверлящую взглядом загаженный грабастиками пол под ногами, вспыхнул, и торопливо опустил глаза.

По-хорошему, надо бы ей сказать, что он сожалеет, что виноват, что был дураком и подлецом, что своего ума нет – чужого не прибавишь… Но что из этого она еще не знала? По-хорошему, конечно, надо бы все равно… Пусть не простит. Пусть обругает. Пусть ударит. Он бы на ее месте, если бы после эдакого фортеля кто-то полез к нему извиняться и дружбы снова искать, так этому гаду врезал – через полдеревни бы летел кубарем… Надо бы, само собой, извиниться… Но стыдно ему было так мучительно, так больно, что даже посмотреть, не то, что приблизиться или заговорить, не мог найти он в себе силы.

Бедная Грета… Сколько она из-за меня перетерпела… Я бы на ее месте… я бы… я бы… Да и по отношению к Агафону я вел себя как последняя свинья… А он ко мне – как предпоследняя. Потому что последняя – всё-таки я…

– …Один распинался, что озабочен моим благоденствием и только поэтому залез к нам, подкарауливал у дворца, выслеживал, когда я пошла прогуляться, – меж тем звенящим от ярости ли, по иной ли причине, тихим ядовитым голосом принцесса выговаривала хлесткие слова, – в то время, как единственное, что его волновало – это его накрывшееся тыквой жениховство!

Полумрак подземелья притих, разнося над темной водой и под низкими сводами ее обиду и злость.

– Второй пыжился, изображая царского внука, бросил невесту… трех… глотал мои издевки и унижения… улыбался… пресмыкался… Ради чего? Ради моих красивых глаз? Ради моих добродетелей и успехов в вышивании и игре на флейте?

– Но ты так и не научилась толком ни…

– Да если бы даже и научилась!!! Тетушка, миленькая, ну как ты не видишь, что это не имеет никакого значения – умей я хоть ходить по потолку и превращать золото в алюминий – это! Ничего бы! Не изменило! Им не нужна я – им нужен мой отец! Его корона! Если бы они могли – они женились бы сразу на нем, да и дело с концом!

– Боюсь, ваше высочество ошибается, – почтительно, но твердо произнес Люсьен.

– Мое высочество не ошибается, потому что мое высочество не ошибается никогда!!! – рявкнула в ответ Изабелла, и под неистовым напором ее гнева, горечи и обиды де Шене отступил, словно от удара.

– Нет нужды так горячиться, Белочка, – успокаивающе взяла за локоть племянницу герцогиня, но та будто не слышала.

– А этот… сводник! Негодяй! Подлец! Горе-маг! Внук царя! Ничтожество, не достойное своего славного имени! – окатив ледяным презрением несостоявшегося жениха, двинулась принцесса на опасливо отступившего Агафона. В руке ее блеснул невесть откуда взявшийся бугнев кинжал.

– Ради того, чтобы его не вышвырнули из этой школы клоунов и фокусников, он презрел и опозорил честь своего дома! Выставил на посмешище свой род! Да знаешь ли ты, что по закону Жиля Седьмого за намеренный обман герольдов во время официального мероприятия полагается лишение всех титулов и имущества и десять лет каторги?! А что мошенничество на турнире при помощи волшебства карается смертью через повешение для дворянина и четвертованием – для простолюдина, как постановил еще Франсуа Пятый?! Ну, кем ты у нас сейчас будешь, царевич Агафон? Что выберешь – ты и твой крестничек?…

Студиозус автоматически пробормотал: «Лишение титулов, конечно, сдачи не надо», но прикусил язык и снова отступил под взглядом Изабеллы, излучающим мегаватты отвращения и презрения. Неожиданно спина его уперлась во влажную, покрытую зеленоватой плесенью стену и школяр растерянно замер и заозирался в поисках заступничества. Но всё, к чему притягивался его бегающий взор – это огромные, суженные в ненависти и презрении глаза обманутой, униженной принцессы.

– Тебе еще смешно? – процедила сквозь стиснутые зубы она, костяшки пальцев, стиснутых вокруг деревянной рукояти, побелели, словно лишь крайним напряжением воли удерживалась она, чтобы не воткнуть свой трофей в опального студента. Если бы желания были материальны, у горла злосчастного школяра сейчас бы застыл не кусок отточенного железа длиной в пару десятков сантиметров, а двуручный меч палача.

Чародей дернулся нервно, словно действительно ощутив прикосновение ледяной острой стали, физиономия его вытянулась, глаза умоляюще распахнулись. Когда его посылали на практику, никто не упомянул ни о чем подобном! Это нечестно! Это неправильно! Он думал, это игра, и феи на задании не должны беспокоиться о нарушении каких-то замшелых законов и уложений, не говоря уже о чокнутых принцессах с острыми ножиками! Они должны творить добро, нести чудеса людям, исполнять желания крестников, а если желаний нет – то придумывать вместо них, и тогда уже исполнять!

Хотят этого крестники, или нет…

Если бы кто-то придумал для него желание жениться на Изабелле Пышноволосой… или стать принцем… еще раз… Убил бы этого мерзавца. Или женил на принцессе.

Хотя, вообще-то, бесцельная жестокость никогда не была ему свойственна.

– Но… я не виноват!.. Я не хотел!.. Меня заставили!.. Другой принцессы у нас ведь нет!.. – боком по сырой стене заскользил чародей, кося на возбужденно дрожащий в руке Изабеллы кинжал. – Я же всё рассказал! Как было! Я раскаиваюсь и признаю! Искуплю и исправлюсь! Я не хотел!..

– Если ты и вправду не хотел, ты должен был отказаться! – суровым духом правосудия и справедливости шагнул к нему де Шене.

– Но я… Но как?… Они не слушали!.. Они выдали мне палочку! Насильно! Это всё из-за нее! И из-за феи Дюшале! И из-за мадам Фейримом! И из-за ректора Уллокрафта! И из-за…

– Ты должен был ее выбросить, если уж так тебе не хотелось быть крестным Лесли, а не виноватых искать! – сурово процедила Грета.

– Или жалко? – издевательски усмехнулась принцесса.

– Да я… Да мне… Да хоть сейчас!!!

Не задумываясь ни на мгновение, его премудрие вырвал из-за голенища упрятанную туда палочку, размахнулся неуклюже – левой рукой он ничего толком делать не умел никогда – и орудие фейского труда, кувыркаясь в воздухе и сверкая стразами и пайетками, с легким сухим стуком упало на пол шагах в пятнадцати от него, покатилось и уткнулось в грязный мокрый угол.

– Я не хочу быть феем! Я ненавижу быть феем! Я никогда им больше не буду! И провались синим огнем все крестники Белого Света, как говорит Шарлемань Семнадцатый!..

Было ли это последствием или совпадением, но знакомое и жуткое ощущение раскаленного отравленного кинжала, прижатого к горлу, подступило почти сразу же, как только отчаянный крик души сорвался с губ чародея. Агафон замер, охваченный внезапно головокружительным приступом обездвиживающего, иррационального, лишающего воли и разума ужаса, и сердце заскакало, заколотилось, замолотило в груди, словно пойманный барабашка.

Бежать, бежать, бежать…

Куда?…

Бежать…

Не могу…

Стоять…

Бежать…

Стоять… стоять… стоять…

Бежать…

Стоять…

С изменившимися лицами застыли и все, кто был рядом с ним.

Все, кроме одного человека.

С выражением высшей степени безразличия на апатично вытянутой физиономии, прошествовал мимо них Лесли. А за руку его вела, обхватив худыми длинными пальцами за запястье, высокая и тощая, будто наряженная в плащ вешалка, сутулая фигура. Метрах в пяти перед неспешно перемещающейся парой воздух неожиданно пошел мелкой рябью, замерцал сочными сиреневыми искрами…

«Па…лоч…ка…» – проползла засыпающей черепахой в мозгу чародея единственная мысль. Но палочка, если не отогнавшая уведуна, то сбившая его с толку в прошлый раз, лежала за открывающимся перед ними порталом.

«Па…лоч…ка… Лес…ли…» – снова отчаянно-медленно выкрикнул Агафон. Или подумал, что выкрикнул?

Разлившаяся по подземелью полная, всепроникающая тишина нарушалась лишь тихим потрескиванием изливающегося с потолка огня.

«Па…лоч…ка… по…мо…ги… Лес…ли… крест…ник…»

Что-то розовое шевельнулось там, где стена встречалась с полом, развернулось и, сердито сверкая, покатилось к тоскливо заскулившему магу…

Шаг – и уведун со своей жертвой вступили в радостно встретивший их аквамариновыми молниями портал.

Еще секунда – и палочка взлетела в руку так несвоевременно отбросившего ее владельца, густая струя серебристых искр вырвалась из ее кончика… и безвредно рассеялась по темноте за костром, распугивая задремавших грабастиков. Потому что в этот же миг молнии, искры и рябь, дрогнув в последний раз, пропали, испарились, рассеялись, как страшный сон, как липкий морок, как наваждение.

Пропали и дровосек с уведуном.

– Кабуча… – сипло простонал и сполз по стене волшебник, едва смог пошевелиться. – Опять…

Орудие труда и обороны, запоздалое и ненужное, выпало из его пальцев и покатилось по полу под уклон, пока не застряло в щели между камнями.

– Ч-что… опять?… – пристукивая зубами, проговорила Грета, не думая и не вспоминая, лишь бы не молчать, лишь бы говорить, лишь бы отогнать страх и жуткое видение…

– Опять его… забрал… – обреченно выдавил студент.

– Почему опять? – тетушка Жаки побледнела и непроизвольно передернула плечами, припоминая события прошлой ночи, но взяла себя в руки и мужественно, хоть и натужно улыбнулась. – Что-то я не припоминаю, чтобы в первый раз этот… призрак… кадавр… вурдалак… или кто он по своей сущности… прихватил с собой вашего дровосека.

– Он хотел, ваше сиятельство, – хмуро сообщил де Шене. – Но маг ему помешал. Своей палочкой. Я сам видел.

– И ничего нам об этом не сказал?! – возмущенно прищурилась Изабелла.

– Если бы мы рассказали вам обо всем, что не рассказали… – рассеянно и слегка спотыкаясь, будто говорил об одном, а думал о другом, произнес Агафон.

– Но зачем он ему? Зачем?! – дочка бондаря возмущенно воздела руки к проросшим сквозь потолок корням и обвиняюще уставилась на школяра, словно это он, а не Гавар был виновен в похищении блудного жениха. – Он же никакой не царевич и не рыцарь, он – всего лишь лесоруб из Лиственки!

– Но Гавар-то этого не знает… – с отсутствующим видом пробормотал студент.

– Погоди, волшебник, – наморщил лоб шевалье, складывая, вычитая, деля и умножая в уме превращения, переодевания и переименования незадачливых сообщников. – Если Гавар не знает, что он – это не ты… то получается… что на самом деле ему нужен не царе… прин… Агаф…

– Лесли, – сухо подсказала Грета.

– Да, точно, – благодарно кивнул Люсьен и договорил: – …и не ее сиятельство… а ты?

– Получается… – скривил губы в деревянной усмешке маг.

– Потому что ты – настоящий внук царя Костея? Или потому что волшебник?

– Волшебников в стране много, причем самой разной квалификации… не хочу никого из присутствующих обидеть… но я не слышала, чтобы хоть кого-нибудь из них похищали таким экзотическим способом, – задумчиво покачала головой тетушка Жаклин.

Агафон нахмурился, перебирая в уме возможные варианты, медленно угукнул, и снова погрузился в сосредоточенное молчание.

– И… что теперь делать? – комкая в грязных тонких пальцах обрывки кружева с корсажа, растерянно оглядела спутников де Туазо.

– Ответ на это вопрос был ясен с того момента, как уведун уволок самозванца, тетушка, – брезгливо поджав губы, проговорила принцесса. – Если Гавар взял его и не тронул нас, это значит, что он нас отпускает. И поэтому надо всего лишь дождаться ночи, когда эти мерзкие твари вылетят наружу, дойти до ямы, через которую мы попали сюда, снова подождать – на этот раз наступления утра, и отправиться домой. Мы прорвемся – ведь с нами будут рыцарь и маг. Какой бы он ни был… но если он захочет хотя бы частично загладить свою вину… он постарается.

– Прошу прощения, ваше высочество, но я не согласен.

При первых словах плана Изабеллы студент поднял голову и сосредоточенно нахмурился. При последних – болезненно скривился, словно выслушивая смертный приговор, потупил взгляд и поднялся, бережно придерживая пострадавшую руку здоровой.

– Тебе слова не давали, – неприязненно уставилась на него принцесса.

– Хорошо, – пожал плечами чародей. – Если не давали – уйду молча.

– Куда? – растерялась герцогиня.

– К Гавару.

– Глупая шутка! – фыркнула дочь короля.

– Ты хочешь с ним сразиться? – благоговейно прошептала Грета.

– С Гаваром? – не понял де Шене.

– Ты?! – расхохоталась Изабелла.

– Ты это серьезно говоришь? – округлились глаза герцогини.

– Я что – похож на идиота, который хочет получить билет на тот свет из рук самого Гавара?! – покрасневший и разозленный беспочвенными подозрениями, раздраженно рявкнул Агафон, и поток вопросов испуганно иссяк, уступив место безмолвному недоумению.

– Нет, я не хочу с ним сражаться, – смущенный произведенным эффектом, сконфуженно поморщился школяр. – Абсолютно. И сделаю всё, чтобы обойтись без этого… и даже без того, чтобы увидеть этого Гавара. Но если придется… если он не отпустит Леса…

– Это… очень отважный и мужественный поступок, – уважительно покачала головой тетушка Жаклин.

– Ха! Отважный! – с легким презрением усмехнулась Грета, отбрасывая с лица спутанные каштановые волосы, и уверенно заявила: – Он собрался идти за Лесли только потому, что он – его фей, и отвага тут ни при чем! Он просто по-другому не может! Они так устроены!

Агафон замер вдруг потерянно, точно прислушиваясь к чему-то внутри себя и не находя, и смутное недоумение отразилось на его исцарапанной чумазой физиономии.

– Но я… не чувствую связи между нами… теперь. Может, это магия уведуна ее прервала? Или Гавара?

– Если бы это и впрямь был всего лишь зов палочки, – задумчиво разглядывая студента, проговорил Люсьен, – думаю, наш добрый фей, розовея и трепыхая крыльями, уже разбирал бы кладку, чтобы бежать в замок.

– Боюсь, что да, – усмехнулся тонкому наблюдению волшебник. – Но я об этом не подумал как-то даже… Просто… когда Гавар разберется, что Лесли – это не я…

– Он отдаст его своим бугням, а уж они… – с далеко не тайным злорадством предположила принцесса, но тут же осеклась под холодными взглядами спутников.

– Изабелла! – возмущенно проговорила герцогиня де Туазо.

– Но тетушка! Он же этого заслуживает! – жарко встала на свою защиту племянница. – Оба они! И крестьянка тоже! Потому что знала всё, и не доложила! Подхихикивала за моей спиной, да?! Они изменники короны, все трое! И их все равно повесят сразу же…

– А я в наивности своей полагал, что власть судить и миловать в нашем государстве принадлежит пока королю, а не вздорной избалованной девочке, узурпатору-колдуну или его зверям, – зеленые, как кусочки моря, глаза шевалье превратились в лед.

И встретились со сталью взгляда принцессы.

– Ах, так значит, я уже для тебя не «ваше высочество, соизвольте, прикажите, соблаговолите», а вздорная дура? – опасно сузились карие глаза королевской дочери.

– Я этого не говорил и сказать не мог никогда, ваше высочество, – не дрогнув ни единым мускулом, почтительно склонил голову де Шене.

Но Изабелла его словно не слышала.

– Вот ты и показал свою истинную сущность, болотный дворянин! Ах, мы озабочены моим благополучием! Ах, этот коварный злой колдун-дровосек! Ах, она не переживет этой ночи! Ты считаешь меня ничтожной изнеженной пустышкой, безмозглой и бессердечной, и всё же пробрался вчера шпионить за мной, изображая заботу и благородство! Или не за мной? За своей ускользнувшей короной? Ну, чего ты молчишь?! Трусишь?! Потому что я – дочь короля, а кто ты?!

Лицо де Шене дрогнуло и напряглось, словно от внезапной невыносимой боли, он отступил на шаг – губы сжаты в белые ниточки, ноздри раздуты, желваки на скулах заходили и замерли… Но через несколько секунд он совладал с обуревавшими его эмоциями, ровно выдохнул и проговорил спокойно и тихо, будто на вечерней прогулке по саду:

– Ваше высочество очень часто напоминает мне боевой топор: всегда наготове к сражению и всегда одинока.

– Одинока?! У меня есть отец и родные! Придворные! Подданные! – возмущенно воскликнула Изабелла, замолкла на секунду, и с отвращением добавила: – И, подумать только… сравнить меня с топором… Если бы ты был поэтом, я бы всё-таки приказала скормить тебя бугням.

– Как хорошо, что я – воин, – скривились губы де Шене, и он продолжил, серьезно и строго: – Одиночество в толпе – тоже одиночество, ваше высочество. Очень жаль, что вы никогда никого не любили, и у вас не было друзей.

– У королей не бывает друзей – только враги и союзники, – угрюмо сообщила принцесса.

– У всех бывают друзья, ваше высочество, – почтительно возразил шевалье. – Но дружбу, как и корону, нужно заслужить. Нельзя унижать человека и ждать, что он будет твой на века. Чтобы получать, надо отдавать. Отдавать то, что вам дорого. Что бы вы хотели получить сами. Заботу. Внимание. Участие. Поддержку. Сострадание. Улыбку. А что отдаете вы тем, кто рядом с вами? Тем, от кого вы ожидаете дружбы или любви?

– Дружбы нет! И любви тоже! – мрачно огрызнулась принцесса. – Это всё ложь и лицемерие! Поиск выгоды и преимуществ! Сладкие слова в лицо и интриги за спиной! При дворе друзей используют, а потом бросают ради новых, более престижных и нужных!

– Вы так в этом уверены только потому, что у вашего высочества никогда не было настоящих друзей, – печально качнул головой рыцарь. – Наверное, вы глубоко несчастный человек.

– Несчастный?… Несчастный?… Я?… – не ожидая такого вывода, слегка растерянно моргнула Изабелла, словно при неожиданном маневре казавшегося предсказуемым противника, вспыхнула возмущенно, хотела было ответить что-то резкое и язвительное, но вдруг взгляд ее смягчился, и что-то похожее на тепло мелькнуло в разъяренных еще несколько секунд назад карих глазах.

– Нет… Я знаю, что такое настоящая дружба… Я могу казаться тебе чудовищем, шевалье… вроде бугня… или рукоеда… или самого Гавара… – медленно и с расстановкой проговорила она, словно считывая слова с далекой, размытой дождями афиши, – и ты не поверишь, наверное, хотя мне на это… всё равно. Но у меня был один друг… когда-то… давно… очень.

– Настоящий?

– Наверное, да… Да. Настоящий. Но только потому, что не знал, кто я такая.

– Как можно этого не знать, ваше высочество? – в легком удивлении приподнял брови Люсьен.

Изабелла усмехнулась – но не колко и жестко, как всегда, а застенчиво и, как показалось рыцарю, чуть смущенно.

– Когда мы отдыхали в летней резиденции… в тот год, когда матушка… погибла… мне было девять лет… – почти шепотом заговорила она, глядя куда-то вглубь времен рассеянным, отсутствующим взглядом. – И однажды, когда мне стало слишком скучно в окружении назойливых и болтливых нянек и фрейлин, я сказала, что хочу погулять по саду одна, а сама пролезла сквозь дыру в заборе и ушла в лес. И заблудилась. Мне стало страшно… но я не кричала. Боялась, что меня найдут и накажут… не столько за то, что сбежала, сколько за то, что потерялась… Смешно, да?… Смешно… Но не мне тогда. Я долго шла вперед… или по кругу… как, говорят, ходят по лесу те, кто заблудился… потом наткнулась на ручей и пошла по течению… потом снова углубилась в лес – по звериной тропе… и вдруг увидела мальчишку. Может, чуть старше меня. Может, такого же возраста. Он развешивал над тропинкой какие-то петли. Ставил силки на зайцев, сказал он… потом спросил, умею ли я… и предложил научить. Ты будешь смеяться, но я согласилась… А потом мы прошли звериными тропами… казалось, через весь лес… и он вывел меня на дорогу к летнему дворцу. Я сказала, что моя мать – фрейлина королевы.

– Почему?

– Потому что кто же в здравом уме согласился бы играть со сбежавшей принцессой, которую разыскивал к тому времени уже весь двор? – слабо хмыкнула Изабелла. – Тем более, когда я предложила встретиться на следующий день в лесу за дворцовым садом? Ведь я еще не научилась различать птичьи голоса, искать грибы, приманивать белок…

– И он пришел? – еле слышно, будто опасаясь спугнуть робкую птичку, присевшую невзначай на ее плечо, прошептала герцогиня Жаки.

– Да, – отстраненно проговорила принцесса. – И на следующий после этого день. И на послеследующий тоже… Так началась наша дружба. Хотя я так и не узнала его имени… И кто он… И откуда… Сам он не сказал, а я не спрашивала. Зачем? Это была наша тайна… наша игра… Наша сказка. А подробности – смерть для нее. Но по его одежде и лесной сноровке я поняла, что это мог быть сын лесника… или егеря… и поэтому я его прозвала… Впрочем, неважно.

Изабелла мотнула головой, точно отгоняя наваждение, но, увлеченная воспоминаниями, будто стремительным лесным потоком, продолжила, не в силах больше сдерживать себя, и слова слетали с ее искусанных, обветренных губ одно за другим, словно долгие годы томились, копились, саднили, бурлили подспудно в ожидании именно этого момента.

– На мне было простое белое летнее платье изо льна, какие носили тогда все девочки – от наследниц местных рыцарей до дочек трактирщиков, и он тоже так и не узнал, кто я на самом деле… И я этому очень радовалась. Он был единственным, с кем я забывала, что я будущая королева, что должна подавать пример, быть благонравной, аккуратной и чинной, ходить плавно и степенно, не повышать голос, не смеяться громко, выбирать друзей по титулу, что от меня ожидается то и не приветствуется это… Я была с ним сама собой. Такой, какая я есть, а не такой, какой меня хотел видеть кто-то еще… пусть даже этими «кем-то» были мои любимые близкие. В следующие наши встречи он показывал мне грибные и ягодные места, гнезда, учил различать травы и деревья, ставить силки на птицу и зайцев, читать следы… Через неделю фрейлины заметили и доложили родителям, что я постоянно пропадаю из сада, и меня в наказание стали запирать в замке, в моей комнате на третьем этаже. Но на второй день заключения я разорвала портьеры и простыни на полосы, связала, спустилась и снова удрала… И тогда матушка решила, что лучше дочь хоть и беглая, но живая. В последний день перед отъездом я хотела подарить этому мальчику на память что-нибудь такое… что удивило бы его и обрадовало… и украла у отца охотничий нож в серебряных ножнах. Но на этот раз сбежать не смогла – родители взяли меня на охоту. И я своими глазами видела, как лошадь матушки споткнулась о валежину и упала, и… и…

Принцесса напряглась, сжалась в комок нервов и скрытых слез, заново переживая чувствами маленькой девочки тот ужасающий день, с которым не сравниться даже сотне путешествий по Веселому лесу.

Рука шевалье потянулась было к ее плечу, но нерешительно остановилась на полпути и, дрогнув, опустилась. Не замечая этого, Изабелла продолжала сиплым рваным шепотом, всё еще глядя куда-то внутрь себя:

– После… этого… я боялась ездить верхом еще очень долго… Хотя новая жена отца постоянно заставляла меня и осмеивала, когда я отказывалась – если отец не слышал, конечно… Может, потому, что знала о моем страхе и надеялась, что когда-нибудь и я, как мама… Потому что она не любила меня… Нет, «не любила» – неправильное выражение. Она меня ненавидела, всем сердцем, всей душой, я ей мешала, она хотела, чтобы престол унаследовал ее ребенок, а не дочь Корделии!!!.. Но, к счастью… хотя грех так говорить… она умерла во время весенней эпидемии волдырной лихорадки, не прожив королевой и года и не оставив детей. Едва полгода траура подошли к концу, к папе в доверие стала втираться еще одна… охотница… за короной… Комплименты мне щебетала, подарки дарила, сластями закармливала, по голове гладила… а глаза – змеиные. Но отец больше не женился. Я его попросила. Потому что поняла, что там, где замешана власть, дружба и любовь кончаются. Если они вообще там бывают… Используй ты, или тебя используют другие. Если кто-то слишком рьяно набивается в друзья, значит, ему от тебя слишком много всего надо. Вот и весь урок. Наивная девочка в белом платьице, верящая в такую сентиментальную ерунду, как любовь и дружба, выросла. Сказка кончилась. Если когда-то вообще была. Вы считаете меня циничной и злой? Нет. Я просто знаю, кто я, и чего я стою…

– И чего же? – выдавила сквозь зубы Грета.

– Я – дочь короля. И стою я королевство, – надменно вскинула голову Изабелла. – И все герцогские и графские сынки, принцы, маркизы, эрлы, бароны, которые сватались ко мне, хотели лишь этого. Им была нужна принцесса. Что бы они ни плели с умильными рожами, Изабелла никому была не интересна. Им не было дела до моих надежд, мечтаний, переживаний и мыслей. Если бы я была из бедной дворянской семьи, или дочерью купца, или какого-нибудь ремесленника, пусть даже очень преуспевающего, интересно мне знать, сколькие из них хотя бы повернули голову в мою сторону, проезжая мимо! Просить руки и сердца в первый день знакомства, уверяя, что до беспамятства влюбились по портрету с первого взгляда… До безмозглости, тогда уж, скорее… Боже милосердный, ну хоть бы один из них придумал что-нибудь другое для разнообразия! Никто из них даже паршивой серенады мне под балконом не спел!.. Влюбленные…

Принцесса метнула вызывающе-колючий взгляд на сосредоточенного Люсьена, приняла его молчание за признание поражения и вины, и язвительно усмехнулась, не ожидая получить ответа:

– А теперь еще раз расскажи мне, наш рыцарь без страха и упрека, если уж я такое воплощение всех недостатков и пороков в нашей стране, зачем ты приехал на турнир, зачем сражался за мою руку, зачем пробирался ночью ко мне во дворец? Ну и, естественно, начни с того, где ты впервые увидел мой портрет, по которому полюбил меня больше… Ну, больше чего – подсказывать не стану, сам придумаешь, да? Вообще-то, у меня еще много вопросов, так найди же мне ответ хотя бы на один из них, о великолепный и блистательный сын болотного дворянина.

Де Шене опустил голову и тихо проговорил:

– Извините… Но… я никогда не видел вашего портрета. И, кажется… я приехал не к вам, ваше высочество.

– А к кому?!.. – моментально растеряв ехидство, ошеломленно уставилась на него Изабелла.

– К той маленькой девочке, которая не побрезговала дружить с неизвестным мальчишкой, не спрашивая о его титуле или отсутствии оного, – тихо проговорил Люсьен, устало опустив глаза. – И, может, это был даже не я, а все еще он, тот мальчишка из леса… который слишком стыдился своего положения, стеснялся своей одежды, которую донашивал за тремя братьями, сгорал от стыда за свое родовое гнездо – одноэтажный дом под крышей из дранки, совестился своего занятия – охоты не для удовольствия, как настоящий вельможа, но для прокормления себя и семьи… И, как кульминация позора, и последний способ избежать позора еще большего, стало его предпочтение называться Лешим, а не Люсьеном де Шене, седьмым сыном нищего рыцаря из захудалой деревни в пятнадцать дворов неподалеку от летней резиденции блистательного короля Шантони. «В лесу королей нет», – любил говаривать мой отец. Но, увы, он никогда не предупреждал меня, что там могут водиться принцессы…

Изабелла ахнула, отступила, но шевалье не умолкал.

– …Теперь, зная мой маленький секрет, вы можете назвать и меня предателем родового имени… и будете правы. И может быть, ваше осуждение заставит снова заныть старые раны, нанесенные тем детским стыдом, да так и не зажившие… Слухи называли ваше высочество надменной и нетерпимой, заносчивой и жестокосердной, капризной и бранчливой, но я никогда не верил в это. Потому что перед глазами моими всегда стояла та озорная веселая девчонка, что появлялась из ниоткуда за королевским садом каждый день. А я никогда не следил за ней, чтобы узнать наверняка, откуда она приходила, потому что дал слово. Слово егеря… слово лесника… Слово Лешего.

– Так ты… все-таки знал… что Белочка?… – осторожно, с расстановкой задала зудящий не на одном языке вопрос герцогиня Жаки.

– Догадывался, не более… – словно извиняясь, повел плечом Люсьен и, не глядя ни на кого, снова заговорил, торопливо и сбивчиво, словно опасаясь, что его сейчас прервут, или заставят замолчать, или осмеют.

– …Но в самый последний день… Я был в толпе… сидел на дереве, если быть совсем точным… когда его величество и ее высочество уезжали в столицу… после того, как… как… Катафалк с ее величеством выехал раньше, до восхода еще… Маленькая принцесса выглянула из окна кареты, и я узнал в ней мою подругу по играм… Она… вид у нее был такой… будто что-то умерло в ее душе вместе с ее величеством Корделией… будто она не плакала только потому, что слезы кончились… Ей было так плохо… так больно… так… И мне словно ножом по сердцу резануло… Я едва не кувырком спустился с дерева, сам не знаю, зачем, что бы я стал делать, если бы догнал кавалькаду, хоть и не догнал бы, конечно, это глупо, спорить даже не о чем, они ехали очень быстро…

Рыцарь стушевался, словно очнулся ото сна, сконфуженный своим неуместным откровением, смущенно усмехнулся и поклонился – галантно, но официально.

– Впрочем, как говорится, это было давно и неправда. Простите, ваше высочество… ваше сиятельство… скромного захолустного дворянина, забывшего свое место, за наивную глупость. У королей нет друзей. Только враги и союзники. Я понял. И когда мы выберемся отсюда, я не стану боле докучать вам своим присутствием.

Глаза принцессы, затуманенные старыми, но отнюдь не потерявшими ни остроты, ни силы воспоминаниями и болью распахнулись, словно она хотела что-то сказать, крикнуть или сделать, рука поднялась к лицу…

Но тут за ее плечом прозвучал загробный голос Агафона.

– Не «когда», а «если», господа фантазеры. Хотя желаю вам успехов.

– Эй, ты куда?! – выкрикнула Грета в спину удаляющегося волшебника, разбивая остатки хрупкого и звенящего, как лотранский хрусталь, быстротечного момента истины, подобрала в кулаки юбку и галопом бросилась вдогонку. – Я с тобой!!!

Буря сомнений разразилась на лице де Шене. Раздираемый противоречивыми чувствами, он подался вслед за магом, отшатнулся к принцессе, снова шагнул прочь…

– На твоем месте, шевалье, я бы поспешила с выбором, – остановил его метания сухой и язвительный голос Изабеллы. – Если ты и в самом деле хочешь, чтобы преступники были доставлены для свершения правосудия к моему отцу, а не к Гавару и его зоопарку, надо бежать за этим… престидижитатором… и его сообщницей.

– Ваше высочество?… – растерянно глянул на нее рыцарь. – Но ваше высочество… и ваше сиятельство остаются…

– Наше высочество и ее сиятельство не остаются нигде, потому что ни за какие коврижки не пропустят момент ареста этого самозваного царевича. Ну, же! Быстрее! И заодно нужно спросить у нашего фокусника, каким таким волшебным образом он собирается выбираться отсюда!

Де Шене поклонился и зашагал вслед волшебнику. Герцогиня поспешила за ним.

Принцесса замешкалась: чуть вытянув шею и устремив нетерпеливый взгляд в спину удаляющемуся рыцарю, она ждала, что он оглянется, улыбнется, скажет что-нибудь ободряющее и теплое, позовет за собой… Ведь теперь, когда невероятное произошло, когда оказалось, что очередной назойливый искатель короны оказался Лешим, ее Лешим, с которым она провела столько чудесных дней, едва ли не самых лучших дней за всю эту дюжину проклятых лет, всё наверняка должно было измениться, стать как тогда – легко, непринужденно и радостно!

Должно было стать, но… отчего-то не становилось.

Не поворачивая головы, Люсьен подошел к магу и Грете, и они принялись что-то горячо, но тихо обсуждать. Подоспела тетушка с гримаской настороженного неодобрения на грязном усталом лице, и тоже с ходу погрузилась в дискуссию, то и дело переводя взгляд с озера на школяра, и наоборот. Будто у ее брата отродясь не было никаких дочерей…

И Леший… Смотрит на этого знахаря, словно других людей в округе нет!

Словно ее нет.

Ну разве не может он просто оглянуться, подойти, протянуть ей руку, как тогда, улыбнуться, подмигнуть, заверить, что все теперь будет хорошо и еще лучше?… Почему, ну почему он – он, изо всех людей! – ведет себя как чужой?! Ведь она же видит – он остался точно таким же Лешим – надежным, уверенным, добрым, сильным, заботливым… И сама она не изменилась ничуть! Ведь ее надменность, капризность и язвительность – всего лишь защита от боли и злобы окружающего мира, ее доспехи, ее маска! Но в душе-то она – всё еще та самая веселая озорная девчонка, с которой он целыми днями пропадал в лесу, уча ее удить рыбу, лазать по деревьям, мастерить свистульки из камыша и бузины…

Да, она виновата перед ним – столько язвительности и ехидства за такой короткий промежуток времени ей не удавалось еще вывалить ни на одного жениха, ну, кроме лесоруба, но тому-то так и надо, да еще и мало, королевский палач добавит, но что касается Лешего… Люсьена… она ведь сожалеет об этом! И разве ее разрешение и готовность пойти за их белобрысым клоуном-волшебником, по которому тоже веревка плачет – не доказательство того, что она совершенно искренне рада видеть…

Но в памяти вспыхнули холодным грязным огнем последние ее слова, обращенные к шевалье и, самое главное, то, как она их произнесла, и краска стыда залила щеки, полное десятилитровое ведро на каждую. Ведь она же предполагала сказать совершенно, совершенно другое, и не так, не так, не так!!!.. Она ведь хотела подать ему руку, обнять, попросить прощения за все, что ему пришлось претерпеть от нее, рассказать, как она счастлива, что обрела его снова, что помнила его еще очень долго, и даже сейчас иногда вспоминает и улыбается тому, как, оказывается, счастлива была она тогда, двенадцать лет назад, пока смерть матушки не перевернула в ее коротенькой жизни всё…

Но будто проклятье какое-то сковало ей язык, вывернуло наизнанку чувства, заморочило разум, и вместо приветствия вырвалась издевка, вместо улыбки – ухмылка, вместо объятий – повелевающий жест, точно… точно… точно…

Голова Изабеллы закружилась от внезапного осознания катастрофы.

Точно незаметно, исподволь, постепенно, маска, надетая когда-то для защиты, срослась с лицом и стала частью ее существа, и теперь, сколько бы ни пыталась, она уже не может стать другой, той, настоящей Изабеллой, порывистой, упрямой, но искренней и доброй… Изабеллой, к которой через года вернулся Леший.

Ее Леший.

И которую не нашел.

Нет, что за чушь, конечно, она может в любой момент сорвать свою личину, отбросить, показать всем, какая она на самом деле! Вот сейчас она подойдет к нему, возьмет за руку и скажет… скажет… скажет…

А он скажет…

А что скажет он? А вдруг он ответит, что слишком поздно? Что всё прошло? Что он пошутил? Что ничем не отличается от прочих охотников за престолом? Вдруг он усмехнется, изречет колкость, выговорит что-нибудь обидно-вежливое и холодно отвернется? Как сейчас?… И тогда она…

Что тогда сказать – и сделать ей?…

Ответ прыгнул на язык с пугающей готовностью. Защищаться. Нападать. Бить. Разить.

А если кто-то из остальных произнесет хоть слово на эту тему?

Решение пришло еще скорее. Унижать. Издеваться. Высмеивать. Сделать больно. Добить. Растоптать.

Боже всемогущий… Боже милостивый… Мамочка!.. Кем я стала… Какой я стала…

Но когда?… Но как же я?… Но… Но что мне делать?

ЧТО МНЕ ТЕПЕРЬ С СОБОЙ ТАКОЙ ДЕЛАТЬ?!.. ЧТО?!..

Решение проблемы пришло на ум будто из ниоткуда, словно дуновение ветерка в полуденную жару, и на душе, почувствовавшей единственно верный выход, сразу стало спокойно и светло.

Конечно, я сделаю это.

– Белочка, ну где же ты? – удивленно оглянулась тетушка Жаки, и принцесса, очнувшись от полузабытья, тряхнула головой и поспешила к пристани, где военный совет шел – без нее! – полным ходом.

– …Нет, так не пойдет, – хмуро, но решительно втолковывал Агафон собравшимся вокруг него спутникам. – Обвал, который провал, раскапывать не станем, потому что по поверхности для нас путь теперь закрыт. Других ходов-выходов тут нет…

При этих словах все посмотрели в сторону Греты – очевидно, как крупнейшего эксперта экспедиции по поиску и нахождению не замеченных остальными дверей. Та моргнула сконфуженно и пожала плечами: я не видела.

– Я же говорю! – поддержанный общепризнанным авторитетом, продолжил Агафон. – Значит, остается озеро. На другом его берегу – под замком – должна быть такая же пристань, или что-то вроде этого.

– Почему? – не понял специалист по потерянным дверям.

– Потому что иначе какой смысл во всем этом сооружении? – обвел он широким жестом тоннель, озаренный розовым светом неугасимого пока костра. – Если оно ведет из ниоткуда в никуда?

– Это ты так думаешь, – скептически прищурилась крестьянка.

– Подземный ход призван стать последним путем спасения обитателей замка в случае проигранной осады, или способом скрытного подвоза припасов и оружия, – поддержал студента шевалье. – И если других ходов, ведущих к замку, тут нет, то значит, озеро и есть часть этого потайного хода.

Такой аргумент убедил всех. Но не во всём.

– И на чем мы поплывем до замка? На тебе? – ехидно поинтересовалась Изабелла у чародея, и отчего-то смутилась, будто сказала не то, что хотела. Не обращая внимания на принцессины эмоции, студиозус поморщился, так как именно здесь в основании стройной конструкции его плана лежал надувной камень.

– Я… предлагаю поплыть… ну… хоть на чем-нибудь… – промямлил он, разглядывая неподвижные темные воды с видом первоклассника, оделенного синхрофазотроном на лабораторной работе по природоведению.

На всякий случай маг оглянулся по сторонам – вдруг со времени последнего подобного осмотра местности полминуты назад где-нибудь чудесным образом появилась лодка, или плот, или хотя бы материалы для их изготовления, желательно вместе с артелью мастеров… Но нет. Чудеса в подземелье без его прямого участия происходить не спешили.

Школяр вздохнул и продолжил, так как никто не торопился предлагать альтернативных способов передвижения по воде:

– Например, на том, что я… сотворю…

– А, может, лучше по земле? – в нехорошем предчувствии поежилась герцогиня.

– Но там ведь бугни, гугни, рукоеды, жаборонки и прочая тварь!

– Вот тетушка Жаки и имела в виду, что там безопаснее, – с невинным видом проговорила принцесса.

– Спасибо, – скорбно ответствовал Агафон, воплощение великомученического долготерпения на Белом Свете.

– Всегда пожалуйста, – премило улыбнулась Изабелла – и прикусила губу, отчего-то покраснев.

– Ну так что ты предлагаешь конкретно, маг? – отсекая препирательства, серьезно перешел к делу де Шене.

– Ладью? Шлюпку? Гичку? – перечислил студент первые пришедшие на ум средства водоплавания, способные вместить шесть человек, вытянул перед собой левую руку с палочкой и сосредоточился.

– Шлюпку для крестника Лесли… – пробормотал он, добавил слова заклинания, сотворил нужные пассы…[41]

Розовые валенки подпрыгнули от радости: на пристани, рядом с ошарашенным школяром, из ниоткуда материализовались тапочки сто пятидесятого размера.

– Ч-что… это? – недоверчиво разглядывая два весьма отдаленно похожих на плавсредства предмета, наклонилась тетушка Жаклин.

– Ш-шлёпки? – нерешительно предположила Грета, изучая две каучуковые подошвы, запутавшиеся в полудюжине разноцветных матерчатых ремешков.

– Шлёпки?… Шлёпки? Шлёпки?!… – возмущенно возопил маг. – Но я заказывал шлюпку! Одну штуку!

– Может, ты не достаточно четко выговорил это слово? – с видом «а чего от тебя еще следовало ожидать», предположила принцесса.

– И заклинание, по-вашему, я тоже перепутал? – оскорбленно надулся студент.

– Как будто тебе есть в этом необходимость… – пробормотала ее высочество, снова вспомнила о чем-то, закусила губу, метнула странный взгляд в сторону Люсьена – но тот не заметил.

– Ничего, маг, попытайся еще, с чем-нибудь, не требующим выдающейся дикции, – примирительно предложил он. – Вот, первое судно, которое ты назвал… Лукоморское, вроде? Или лесогорское?

– Ладья? – не столько припомнил, сколько разгадал загадку чародей.

Де Шене успокоенно кивнул: пожалуй, даже его премудрию было не под силу переврать такие простые пять букв. И был абсолютно прав.

Потому что через три минуты группа всё никак не состоящихся покорителей водных просторов уже взирала на деревянную цилиндрическую фигурку размером с бобину для ниток, весьма детально изображающую шантоньскую крепостную башню.

– Тонкая работа… – только и нашлось слов у шевалье.

– Попытайся еще! – не давая школяру погрузиться в глубины самобичевания, торопливо потребовала крестьянка.

– Мне всегда хотелось иметь оригинальный шахматный набор, – с готовностью поддержала ее принцесса, и снова впилась зубами в нижнюю губу, будто та провинилась перед ней в чем-то жестоко. Студент одарил королевскую дочку убийственным взглядом, но за отсутствием иных вариантов стиснул зубы, прикусывая рвущиеся на волю ответные слова, и предпринял еще одну попытку, и еще, и еще…

Новые старания школяра принесли им детскую распашонку, кику, отчего-то одеяло, экзотическую девицу фривольного поведения, проворно ухватившую ладью и растаявшую с ней в воздухе, стайку плотвичек, которую пришлось экстренно сбрасывать в воду, чтобы не задохнулись, кучку разноцветных тряпочек всевозможных размеров…

На неизвестном доселе науке Белого Света ящере плоскодонте Агафон сдался. Розовокожая скотина размером с корову, прической престарелой фрейлины и пастью бегемота улыбнулась шарахнувшейся в стороны аудитории во все сто тридцать два плоских зуба, тремя передними ластами забросила в рот-чемодан накопившееся на пристани добро, нырнула и растаяла в черной воде подобно рафинаду.

Его премудрие нервно отер пот со лба и навалился плечом на стену.

– К-карета была в сто раз п-проще… – выдавил, заикаясь, он, не глядя на застывших в вопросительном ожидании спутников.

– Может, это потому, что ты держишь палочку левой рукой? – предположила Грета.

– Такое впечатление, что она надо мной издевается! – прорычал чародей.

– Я над тобой не издеваюсь! – возмущенно распахнула очи девушка.

– Да не ты… – волшебник торопливо отмахнулся от обвинения. – Палочка, я имею в виду… ее магия…

– Может, это потому, что твой крестник далеко от тебя? – пришло на ум герцогине.

Агафон неуверенно пожал плечами.

– По идее, расстояние не должно быть препятствием для настоящей феи… если только… если только…

«Ну тебе, как настоящей фее, конечно, виднее», – открыла было рот, чтобы подколоть горе-чародея принцесса, но на этот раз вовремя поймала себя, и плотно стиснула губы, так и зудящие выпустить язвительную шутку.

– А может стать причиной неудач то, что ты… отрекся от своего фейства? – чуть подумав, вместо этого проговорила она.

– Это? Причиной? – словно оглушенный связкой подушек из-за угла, посмотрел Агафон на ее высочество жалким недоумевающим взором.

– Да, маг, – нахмурился в размышлении шевалье. – Может, в этом и есть проблема?

– Но… Как раз тогда, когда ее сила нужна Лесу больше всего… – растерянно прошептал чародей. – Это нечестно! Ведь это был односторонний процесс! Я от него отказался, а он-то от меня – нет! И, кроме того… для отречения существует определенный ритуал… Не может быть, чтобы она… только потому, что я…

– Ты о чем? – обеспокоенно нахмурилась и заглянула ему в лицо дочка бондаря.

– Я… – его премудрие жалобно поднял брови и обвел страдальчески озабоченно окруживших его спутников. – Я… выбросил палочку… и отказался от фейства при свидетелях… и поэтому… теперь, когда они пропали… я понял, что они были… хоть раньше я и не чувствовал ничего…

– Что было? Чего не чувствовал? Кто пропал? – не понимая ни слова, переспросила принцесса. – Свидетели?

– Связи. С палочкой. И с Лесли, – подавленно объяснил Агафон.

– При каких свидетелях? – быстро смекнув, изобразила удивление Грета, многозначительно глядя при этом на волшебную палочку. – Я так, например, ничего не слышала и не видела!

– И я!

– И я не слышала!

– А слова дровосека о том, чтобы ты ему голову больше не морочил, за отказ от крестного могли ей посчитаться? – не вписался в нестройный, но дружный хор лжесвидетелей де Шене.

– Не представляю даже… – понуро дернул плечом студент. – Кто его знает, как эта магия работает…

– Ты? – не удержалась от колкости принцесса.

Агафон скривился и развел руками.

Возразить было нечего.

– А может, ты без палочки что-нибудь плавающее наколдовать сможешь, маг? – посетило озарение герцогиню, но студиозус снова поспешил разочаровать ее и всех остальных:

– Без палочки я ноль…

– Но погодите… молодые люди… что-то я ничего не понимаю, – недовольно поджала губы тетушка Жаклин. – Ведь наш волшебник только что насотворял кучу разных вещей. Значит, магия палочки все еще действует!

– Ну действует… – согласился кисло школяр. – А что толку-то? Ведь теперь она не палочка феи, а сама по себе палочка…

– И в чем разница? – недоуменно уточнил рыцарь.

– В том, – с душераздирающим вздохом сообщил чародей, – что если о функционировании палочки феи я имел хоть какое-то представление…

– А, по-моему, разницы нет никакой, – задумчиво проговорила Грета, заслуживая себе звание эксперта в еще одной области знаний. – Во всех сказках и историях говорится, что волшебные палочки существуют для того, чтобы творить добро, вершить справедливость, помогать людям…

– …переправиться через озеро, – договорила принцесса.

– Ну так ведь не помогает!!! – неожиданно[42] и яростно набросился на ее высочество затравленный, отчаявшийся студент.

– Да как ты посмел!!!.. – вскинулась было в ответ Изабелла, но внезапно взяла себя в руки и тихо, с достоинством произнесла: – Не повышай на меня, пожалуйста, голос, маг. Во-первых, это невежливо. А во-вторых, я не думаю, что заслужила такое обращение. Сейчас.

Если бы в это мгновение у пристани явилась и закачалась на волнах галера с полной командой, вряд ли ее заметил бы хоть кто-нибудь: все взгляды, недоверчивые, изумленные, вопросительные были прикованы только к принцессе. А та, словно не видя и не понимая внезапного внимания спутников, с выражением спокойствия и задумчивости на покрытом разводами недосмытой грязи лице, продолжала говорить:

– У меня создалось такое впечатление, что мы плохо ее убеждаем в том, что нам нужна помощь…

Розовые валенки Греты пристроились у стены в обществе зеленых крокодиловых сапог Люсьена, то ли общаясь какими-то своими неведомыми обувными способами с новыми приятелями, то ли просто наблюдая за происходящим в воде.

А понаблюдать там было за чем. Ибо хозяин крокодиловой обуви тонул.

Он то пропадал под черными водами озера, то всплывал, отфыркиваясь, как кит, и жалобно крича:

– …Помогите! Помогите! Помогите!..

Взмах палочки – и пузатый желто-розовый спасательный круг материализовался перед носом утопающего.

– Не верю, – сурово притопнула ногой принцесса, и де Шене, выдохнув остатками набранной в рот воды, погреб к берегу, толкая перед собой средство первичного спасения на водах.

– Третий, – кисло проинформировала всех заинтересованных лиц крестьянка, приняла из руки де Шене разноцветный надувной бублик и положила рядом с сапогами на грязный камень пристани.

Кроме парочки таких же кругов, там уже лежал синий надувной матрас, обломок мачты с куском флага неизвестной державы, небольшое бревно, зеленый облезлый буй, моток веревкообразных водорослей, шесть бутылок с записками на разных языках[43] и прочий водный хлам, часто выбрасываемый на берега чистоплотными морями и реками после генеральной уборки акватории.

– Еще один, – с картонной жизнерадостностью сообщил Агафон, поддев круг носком сапога, – и мы будем готовы отправиться на тот берег!

– Спасательная экспедиция на спасательных кругах – все по протоколу, – усмехнулась Изабелла, вздохнула тяжело, и заговорила, обращаясь теперь уже к шевалье:

– Ну кто так кричит, Люсьен, кто? Где вера в себя? Где огонек? Где пассионарность?

– Н-да… – Грета задумчиво помяла пальцами подбородок. – По сивой нарности тут и впрямь провал… Может, тебе, кроме «помогите», еще что-нибудь кричать? Убедительное?

– Что? – чуть обиженно вопросил посиневшими от холода губами шевалье.

– «Ой, мамочки»? – неуверенно предложила герцогиня.

Выражение глубокого сомнения мутной волной захлестнуло физиономию рыцаря, представившего себя в амплуа утопающей девицы, но других вариантов было немного, и слова для следующего выступления перед проклятым куском дерева, именуемым волшебной палочкой, он всё же запомнил.

– А еще некоторые еще добавляют при этом «тону»… и «спасите»… а еще руки вверх вытягивают… с пальцами растопыренными… – нерешительно сообщил чародей.

– А ты много утопающих видел? – деловито уточнила принцесса.

– Одного, – нехотя признался маг. – На плакате в Школе, на складе учебных пособий, когда там прибираться… пришлось…

Компания помолчала, обдумывая услышанное. Учебное пособие для утопающих, да еще на стене такого уважаемого заведения, как ВыШиМыШи – источник авторитетный, ничего не скажешь.[44]

– Так, значит, что мне еще кричать? – поставил локоть на пристань и принялся методично загибать пальцы де Шене. – «Ой, мамочки» – раз…

– Лучше три раза, – поправила тетушка Жаки.

– …Три раза… – послушно повторил шевалье. – «Спасите»… сколько раз?

– Слушай, Люсьен, ты что, сам тонуть не умеешь? – не выдержала принцесса.

– Нет… – юноша сконфуженно развел руками на воде. – Может, и умею, конечно, но никогда не пробовал. Я ж плаваю с трех лет…

При этих словах новая мысль посетила лохматую голову ее высочества, и пассионарный огонек блеснул теперь уж в ее глазах.

– Кто из нас плавать не умеет? – обвела она суровым взглядом спутников.

– Я, – обуреваемая нехорошими предчувствиями и опасениями, призналась, тем не менее, герцогиня. – Но ведь ты не собираешься заставить меня полезть в воду?…

Изабелла прикусила губу, преграждая дорогу рвущимся с языка словам, выдохнула, собралась с допущенными к выходу в свет мыслями, и проговорила:

– Конечно, нет, дорогая тетушка. Но этот дровосек… Лесли, то есть… хоть и является нарушителем стольких законов сразу… и наглым вруном… и самозванцем… но он рисковал своей жизнью… много раз… чтобы спасти тебя. Так неужели ты не сможешь ради него всего лишь один раз притвориться, что тонешь? Ну, или два? На самый крайний случай – три-четыре-пять-шесть, не больше? Сколько нашему магу понадобится, чтобы сотворить какую-нибудь калошу с веслами? Ну? Ты попробуешь? Пожалуйста?

Если бы мимо пролетала стая грабастиков, четверо из них всенепременнейше бы закончили свой путь в раскрытых ртах шевалье, Греты, герцогини и студента.

– Думаешь, мне понадобится притворяться? – брюзгливо пробормотала, наконец, герцогиня де Туазо,[45] присела на корточки, осторожно погрузила кончики пальцев в воду, тут же отдернула, и сокрушенно закачала головой.

– А студеная-то какая!.. Может, мне тонуть одетой, чтобы было не так холодно?

– Нет, ваше сиятельство, не делайте этого! – замотал головой де Шене, разбрызгивая холодные капли с кончиков облепивших скальп волос. – Не надо! Я сам… еще раз попробую… понатуральнее. И со словами новыми.

– Ну если ты полагаешь, что у тебя получится… – быстро дала себя уговорить герцогиня Жаки.

– В худшем случае у нас появится еще один круг, и мы наконец-то сможем двинуться в путь, – кривовато улыбнулась крестьянка.

Герцогиня пробормотала что-то про ревматизм и матрас, но Люсьен ее уже не слушал: несколькими сильными гребками отплыл он подальше от пристани, набрал полную грудь воздуха и нырнул. Его премудрие взял опостылевшую палочку наизготовку и прицелился в предполагаемое место выныривания тест-объекта, перекатывая на языке заключительную пару слов заготовленного заранее заклинания.

Хоть бы сейчас еще один матрас получился… На кой пень нам эти круги… На матрасе хоть можно лежа грести. А на кругах – это ж половина тебя под водой болтается… Бр-р-р-р-р!!! Удивительно, как только Люсик сидит в таком холодильнике, как это дурацкое озеро, уже полчаса? У него мать, наверное, моржихой была… Ну где он там? Три-пятнадцать-десять-двад…

Но не успел студиозус досчитать, как поверхность воды лопнула – метров на двадцать пять дальше, чем ожидала аудитория – и из нее выскочил едва не до пояса, как утопающий на той картинке, Люсьен. Но, вместо того, чтобы кричать, или хотя бы тянуть вверх руки и растопыривать пальцы, как всякому кандидату в утопленники полагалось, он хватанул судорожно разинутым ртом воздух и молча, саженками, рванул к пристани.

– То-ну! По-мо-ги-те! Ма-моч… – возмущенная забывчивостью шевалье, начала было суфлировать Грета, дирижируя обеими руками, как вдруг вода за его спиной вздохнула, забурлила и стала подниматься, будто гигантский водяной гриб рвался к потолку пещеры.

И Агафон, с кислым видом занесший было палочку для финального взмаха,[46] с ужасом осознал, что размеры вырастающего гриба и размеры остервенело гребущего к берегу человека не то, чтобы не соответствовали – они соотносились приблизительно как надувной матрас и транспортная галера.

В следующую секунду гриб с шумом низвергающегося водопада лопнул, и на поверхности показалась исполинская рыбья башка с огромными, тупо вылупленными очами и неспешно разевающимся губастым ртом. Также неспешно превращающимся при этом в зубастую пасть. Габаритами больше смахивающую на отворяющиеся ворота замка.

Вода перед отверзающейся клыкастой прорвой вспенилась, забурлила, ринулась бешеным потоком в образующееся пустое пространство, и шевалье к ужасу своему почувствовал, как бурное течение поволокло его назад, словно щепку. Отчаянно работая руками и ногами, боролся он с ополоумевшей водой, но так же бумажный кораблик мог пытаться одолеть стремительный весенний поток.

– Леший!!!.. – дико взвизгнула и закрыла лицо руками принцесса.

– Кабуча!!! – опомнился и взревел чародей, выбросил вперед руку с палочкой, разинул и закрыл несколько раз рот, ища и не находя подходящее заклинание.

Неодолимая, как отлив, обратная волна почти затащила неистово сопротивляющегося юношу в отверстую пасть. Женщины заголосили – истерично, тонко, пронзительно, и Агафон, не отдавая себе отчет в том, что делает, выкрикнул заключительные слова единственного готового к применению заклинания – ненавистного, неработающего заклинания материализации лодки.

Рассчитывал ли он, что в случае успешного срабатывания утлое суденышко может встать монстру поперек горла, или что рыцарь ухватится за него и сможет продержаться на плаву, и рассчитывал ли он хоть что-нибудь вообще, когда проорал два завершительных слога – узнать уже вряд ли удастся, потому что с самодовольным донельзя видом его премудрие каждый раз теперь отвечает, что именно так всё и было задумано…

Но так, иначе, или вовсе никак – струя аквамариновых брызг выметнулась из кончика палочки подобно салюту в честь морского бога и ударила громадное чудовище в желтый, как начищенный самовар, лоб. Сомкнувшиеся зубы гулко клацнули, словно решетку на воротах уронили, отсекая злополучного шевалье от внешнего мира, и в тот же миг паутина молний, слепя привыкшие к полумраку глаза, окутала прожорливую тварь неистовой плотной сетью…

А когда пропала – люди ахнули.

Вместо башки на волнах черного озера мирно покачивалась, погрузившись до половины, вся исполинская рыбища. В отсветах далекого костра тусклые блики играли на ее чешуйчатом боку, отливавшем лимонной медью. Отверстая еще несколько секунд назад пасть была плотно сомкнута, выпуклые глазища темны, плавники неподвижны.

– Сдохла?… – сипло предположила крестьянка.

– А Леший?… – на грани рыдания прошептала Изабелла.

– Она… успела его проглотить, деточка… – легла на ее плечо тонкая, покрытая царапинами и грязью рука тетушки. – Мужайся, Белочка…

– Леший, Леший, Люсьен!!!.. – грань обломилась, и горькие, бессильные слезы полились рекой, промывая дорожки в бурой грязи на щеках принцессы. – Проклятая тварь! Маг, сделай что-нибудь, сделай, сделай же!!!..

– Ну… что я сделаю… – неловко отводя глаза, болезненно покривился и выдавил студент. – Если бы хоть чуть-чуть пораньше… на несколько секунд…

Если он думал таким образом успокоить ее высочество, то сильно ошибался: до того, как необдуманные слова слетели с его губ, она жаждала крови только рыбы…

– Но я же… Я же ничего не мог поделать!.. Это не я!.. Это она сама!.. Форс мажор!.. Фата моргана!.. Переплетуум нобиле!.. – лихорадочно пытался изобрести оправдание школяр, сжимая перед собой палочку будто очень маленький и очень не предназначенный для этого щит и отступая к стене под кипучим напором гнева Изабеллы. – И это была ваша идея… макать его в воду!.. Не моя!.. И я же сделал, что мог!.. Героически!.. Почти!.. Хоть и не мог ничего!..

С таким же успехом он мог попытаться уговорить лавину остановиться на крутом горном склоне и спокойно вернуться на покинутое место.

Но что не вышло сделать у одного волшебника, получилось у двух женщин.

– Боже всемилостивый!.. – ахнули хором герцогиня и Грета за спиной принцессы.

Агафон уперся лопатками во влажный камень арки и заметался тоскливым взглядом по подземелью в поисках новой угрозы, Изабелла сбилась с шага, оглядываясь…

– Боже милосердный!..

Глаза гигантской рыбы, почти не видные в анфас, неожиданно ожили и загорелись призрачным белым огнем. Полоса такого же света вырвалась иллюзорным гребнем из ее головы и спины. Плавники шевельнулись. Голова повернулась тяжелым горбоносым профилем…

В огромном, величиной с колесо от шатт-аль-шейхской арбы, оке монстра стоял Люсьен и махал им рукой.

– И рыцари кровавые в глазах… – процитировал забытого классика невпопад чародей и выронил палочку из дрогнувших не вовремя пальцев прямо в валенок.

Тот засеребрился, покрылся курчавой шерстью, потом чешуей, после – черепаховым панцирем, колючками, затем перьями, и снова помягчал и порозовел…

Но никто этого не видел.

– Из-за-бел-ла… – медленно прозаикалась почтенная герцогиня, не отрывая остановившегося взора от плавучего явления, и приложила ладони к сердцу. – Скажи мне… пожалуйста… только не утаивай… всю правду… Что я… сейчас… вижу?…

Пять минут спустя гигантская рыба покачивалась на поднятой ее же плавниками волне у причала. Пасть ее была раскрыта, и верхняя челюсть нависала над головами сгрудившихся на пристани людей жутковатой аркой, усаженной широким ассортиментом зубов, зубищ и зубильников на любой вкус и каприз. Внутри нее что-то одышливо пыхтело и вздыхало, словно слон, взбежавший на двенадцатый этаж. Непередаваемый аромат подгорелого рыбьего жира, по сравнению с которым запах грабастиков казался изысканными духами, проворно заполнял подземелье.

Там, где челюсти смыкались, подсвеченный белесым сиянием, исходящим откуда-то из таинственных дебрей рыбьей утробы, стоял Люсьен, глупо – или нервно – улыбаясь во весь рот.

Из неглубоких, но длинных ран на плечах и груди его сочилась кровь, сквозь разорванные штаны сверкали исполосованные о зубы чудовища коленки, но если не обращать внимания на подобные мелочи, то для человека, только что проглоченного громадной рыбой, он выглядел неплохо.

– Добро пожаловать на борт моего корвета! – склонился он в полусерьезном поклоне перед застывшими в радостном изумлении спутниками.[47]

Глаза его, недоверчиво, вопросительно, но как бы невзначай, скользнули по заплаканному лицу Изабеллы.

Ее высочество, несколько минут назад едва не прыгавшая в воду в истерике, сейчас стояла бесстрастная, точно при виде рыцаря все эмоции и чувства, обуревавшие ее, необъяснимым образом пропали, растаяли и испарились.

– Ты заставил нас поволноваться, шевалье, – ровным голосом королевской особы, дающей аудиенцию вассалу, проговорила она, и чародей снова подивился, да тот ли это человек, который только что вопил как сумасшедший, метался по берегу и волосы готов был рвать[48] при виде неотвратимой гибели Люсьена.

Де Шене устремил на нее из-под опущенных ресниц осторожный выжидающий взгляд, но принцесса была холодна и спокойна, словно памятник. Точно устыдившись своих переживаний, или испугавшись вдруг их неожиданного накала, в тот самый момент, когда можно было сделать шаг вперед – и увидеть идущего навстречу любимого друга, она растерялась, как девчонка, стушевалась, оробела и спряталась, подобно улитке, в ставший привычным за долгие годы тесный, но надежный домик из невозмутимой сдержанности. И вместо того, чтобы восторженно завизжать и кинуться выжившему на шею, как просила изо всех сил ее смятенная, но счастливая душа, она стояла, обняв чуть дрожащими руками себя за плечи, прямая и неподвижная, как фонарный столб.

Сиявшее мгновенья назад лицо рыцаря потускнело, как целое поле одуванчиков перед дождем.

– Следующей твари, которая признает меня достаточно аппетитным, чтобы сожрать, я позволю это сделать сразу же, без сопротивления, дабы не заставлять прекрасных дам напрасно нервничать, – галантно, но официально склонил он еще ниже мокрую голову.[49]

– Да что ты такое говоришь!!! – презрев звенящее тревожными боевыми нотами напряжение между спутниками, всплеснула руками Грета, рванулась было к шевалье – выплескивать накопившиеся эмоции за себя и за ту девчонку, но на самом краю пристани перед частоколом зубов невольно затормозила. Страх, отвращение и любопытство боролись на ее лице за господство, когда она осторожно наклонилась и одним пальчиком дотронулась до острия желтоватого кривого клыка размером с кинжал.

– Фу, какая гадость… страх небесный… – покоробило крестьянку, и пальцы ее поспешно отдернулись и боязливо сжались в кулак. – Люсьен, не стой там, выходи скорее, пока она не ожила или не утонула!

Де Шене улыбнулся ей тепло, но несколько вымученно, ступил было вперед… но передумал и остановился.

– Вообще-то, я и вправду за вами приплыл, – обвел он товарищей глазами, играющими шальными искорками дерзкой идеи. – Я не знаю, что Агафон или его магия сделала с этим… существом… но теперь оно не живое, а металлическое, как стиральное корыто.

В доказательство он постучал костяшками пальцев по желтому нёбу. Оно отозвалась раскатистым гулом медного купола с двойным дном.

– Тем более, выходи скорее, пока эта железяка не утонула! – взволнованно воскликнула герцогиня.

– Не утонула до сих пор, ваше сиятельство – не должна и сейчас, – спокойно и ободряюще проговорил шевалье. – Тем более что я нашел способ ей управлять.

– Управлять? Ей? – недоуменно нахмурилась дочка бондаря, будто только что не стала свидетелем прибытия «корвета» к причалу. – Но… она же дохлая! Вон, как воняет!

– Запах – это, конечно, то еще испытание… хотя я уже принюхался, откровенно говоря… Но дохлой я бы ее не назвал. Скорее, превращенной в подобие механической игрушки, – поправил ее шевалье.

– Или лодки, – с новым, изумленным, но все еще недоверчивым пониманием выдохнул маг.

– Корабля, тогда уж, судя по размерам, – уточнила принцесса с косоватой нервной улыбкой. – Корвет «Золотая рыбка».

– Ваше высочество абсолютно правы, – любезно склонил в ее сторону голову де Шене, тщательно избегая встречаться глазами. – И поэтому, пока наша золотая рыбка не передумала быть корветом и не пошла ко дну – милости прошу на борт.

– Чтобы, когда передумает и пойдет, мы оказались внутри нее? – крестьянка снова впилась опасливым взглядом в загородку из зубов.

– Н-нет… увольте, юноши… я лучше на матрасе… – неуютно поежилась и отступила на шаг герцогиня.

– А я на круге… или уж вплавь… как-нибудь… – передернула плечами и попятилась Грета.

Отступление женщин грозило стать массовым… если бы не наткнулось на стену. И имя ей было Изабелла.

– Тетушка Жаки, Грета, – непререкаемо проговорила она, строго сдвинув брови, вздернув подбородок и скрестив воинственно руки на груди. – Сожалею, но мы обсуждаем здесь не условия морского круиза. Шевалье де Шене прав: если она не потонула до сих пор, то не потонет и до тех пор, пока мы не найдем эту несчастную вторую пристань. В конце концов, это же рыба. И утонуть она не может по определению.

– Но… – встретив сопротивление там, где не ожидала, потерянно пискнула крестьянка.

– Но, вообще-то, я не поняла: чьего жениха мы собираемся вызволять? – ехидно напомнила ее высочество. – И время, кстати, идет!

Грету больше не надо было уговаривать. С таким видом, словно будь эта рыба всё еще живой – и это не остановило бы ее, крестьянка подобрала юбку и решительно перескочила через выставляющиеся над краем причала страшные зубы. Де Туазо, влекомая племянницей как буксиром, неохотно последовала за ней. Последним – с чувствами многими и смешанными,[50] на борт «Золотой рыбки» вступил его премудрие. И сразу с видом ведущего эксперта Белого Света по управлению механическими рыбами устремился к шевалье.

– Ну и что ты делаешь, чтобы заставить мою рыбу плыть? – словно суровый экзаменатор, вопросил маг. Вместо ответа де Шене отступил с похожего на резиновый коврик языка под лобную кость и протянул руку туда, где у нормальных рыб находился бы мозг. Агафон, следуя взглядом за указующим перстом, задрал голову и присвистнул.

Над головами их, вместо ожидаемой гладкой – или не очень – меди, зияла низкими сводами озерной пещеры пустота: верхняя часть спины у рыбы отсутствовала, что делало ее и впрямь похожей на лодку. А там, где условно кончалась верхняя челюсть и начинался лоб, висело нечто, больше всего напоминающее поверхность рабочего стола из мастерской какого-нибудь эксцентричного мага. Светящиеся зеленым и красным крупные плоские пуговицы расположились в странном узоре, маленькие толстые железные колеса с четырьмя не менее упитанными спицами выросли тут и там как нелепые грибы, круглые окошечки, напоминающие циферблаты курантов – тоже с одной стрелкой, но циферок где-то больше, чем двенадцать, где-то меньше – таращились на их макушки немигающими стеклянными очами… Посреди столешницы из двух параллельных длинных прорезей торчала верхняя половина костыля.

Под каждым из предметов кем-то заботливым была прикреплена черная прямоугольная табличка с мелкими белыми буковками.

– И чего? – перевел требовательный взор с озадачивающего ассортимента на рыцаря студент.

– Гляди, маг, – торопливо заговорил шевалье, будто дожидался только этого вопроса, и руки его потянулись к причудливому потолку, – вот эта штука открывает и закрывает ее рот – тут написано… только вверх ногами… «опустить сходни» и «поднять сходни».

Деловито и спешно он закрутил по часовой стрелке диковинное колесо, оказавшееся способным вращаться, и пассажиры нервно подпрыгнули: в рыбьей утробе что-то вздохнуло печально, пристукнуло, причавкнуло, и клыкастая пасть стала быстро смыкаться.

Герцогиня испуганно айкнула – но было поздно: последние отблески далекого костра пропали из виду, и просторное помещение черепа освещалось теперь лишь загадочным бледным светом, исходившим от стен, да подмигивающими зелеными и красными пуговичками на потолке.

Сосредоточенно наморщив лоб, не опуская головы и иллюстрируя сказанное делом, Люсьен продолжал:

– А если потянуть костыль в ту сторону, где написано «полный назад»…

Словно иллюстрируя слова капитана, судно их дрогнуло, забурчало, застучало невидимыми из головы внутренностями, и попятилось, почти не качаясь на поднимаемых массивной тушей волнах.

– …покрутить это колесо, самое большое – будет поворачивать направо и налево… – продолжал шевалье священнодействовать над столешницей, и новоявленный корвет, бурча кишочками, послушно выполнял все его команды.

– Теперь «малый вперед»… – Люсьен чуть подвинул костыль, и остановившаяся было рыба неспешно двинулась вдоль скалистой стены озера. – Там еще много чего понаписано, но очень уж мелко… Да и ничего важного, наверное: ведь самое основное я уже выискал.

Грета подумала, стоит ли попросить рыцаря пустить корабль быстрее, решила, что тише едешь – дольше будешь, и вместо этого просто задрала голову и принялась наблюдать за перемигивающимися созвездиями из разноцветных пуговичек.

– Чудеса… – восхищенно протянула она.

– Ага! – довольно подтвердил де Шене и просительно глянул на крестьянку: – Ты не могла бы подойти к иллюминатору… левому… и говорить нам, что там? Темно, мне отсюда толком ничего не видно… Боюсь, мимо причала проплывем – и не заметим. Я решил по озеру не метаться, а идти вдоль берега. Когда-нибудь на эту пристань мы наткнемся обязательно.

Дочка бондаря с готовностью встала там, где смыкались челюсти, и старательно протерла рукавом мутноватое стекло иллюминатора.

– Главное – наткнуться на пристань, а не на стену, – высказала всеобщее опасение герцогиня.

– Да если даже и на стену наткнется – чего ей станется, железной-то, – небрежно отмахнулся студент, задрал голову, вытянул руку вверх и, тыкая указательным пальцем поочередно во все таблички, принялся изучать надписи под пуговицами, часами и колесами.

С напряженным нетерпением Грета прислонилась лбом к толстому выпуклому стеклу глаза, пытаясь рассмотреть при льющемся из-за ее спины слабом свете проплывающий мимо ландшафт. Пальцы ее автоматически сомкнулись на крайнем клыке и принялись нервно теребить его. Время от времени она выкликала «Правее!» или «Левее!», и тогда шевалье торопливо крутил рулевое колесо, задавая своему корвету новый курс. Герцогиня Жаки пристроилась наблюдателем у противоположного иллюминатора – так, на всякий случай: кто знает, где у этого Гавара может быть второй причал?… Розовые валенки, неуверенно потоптавшись в глотке, шаг за маленьким шажком направились на разведку в брюхо. Изабелла, подумав недолго, не присоединиться ли и ей к экспедиции, решила, что нет, и встала рядом с тетушкой.

– Всё равно не понимаю – как она не тонет… железная… – пробормотала крестьянка, не отрывая жадного ищущего взгляда от однообразно неровных серых стен во тьме за стеклом.

– В молодости… – прозвучал неожиданно под ухом Люсьена мечтательный голос герцогини, – я читала роман… про одного гениального человека… загадочного, бородатого и темноволосого, с печатью гнетущей тайны и суровых испытаний на смуглом челе… который сделал большую лодку в виде бочки – и из железа…

– Бочки? – сделала вид, что чрезвычайно заинтересована, и переместилась поближе к пульту управления[51] принцесса.

– Из железа? – рассеянно подивилась крестьянка.

– Что за нелепая идея! – Агафон остановил палец над одной из пуговичек и повернул голову к очагу разгорающейся дискуссии. – Она же утонет в тот же миг, как окажется на воде! Если это была не волшебная лодка, конечно.

– Нет, абсолютно не волшебная, – одарила школяра укоризненным взором де Туазо.

– И она не затонула при спуске со стапелей? – удивился тот.

– Конечно, затонула! – торжествующе хмыкнула герцогиня. – У самого причала! И все стали смеяться над ним, а он гордо вскинул голову и сказал, что так и было задумано, потому что это – подводная лодка!

– Подводная? – тупо сморгнул школяр, но придумать иного аргумента против такой несуразной идеи, кроме как «она же нальется водой и снова утонет», больше не смог.

– Да, подводная, – горячо встала на защиту романтичного смуглого изобретателя герцогиня, словно это был ее родственник. – И потом он и его команда путешествовали на ней по морям…

– Под водой? – выказывая еще большую степень сообразительности, уточнил чародей.

– Ну естественно! – картинно закатила глаза тетушка Жаклин. – А как же еще? Они плотно залудили щели, чтобы вода не попадала, и плавали по дну.

– Как плавали?

– Веслами. Гребли, отталкивались от дна – и плыли.

– Ползли, вы хотите сказать, – скептически прищурился студент, презрительно отверг саму идею как ничему не сообразную и снова погрузился в чтение шильдиков.

– Какая разница! – возмущенно тряхнула остатками куафюра герцогиня. – Зато под водой! А когда попадали в попутное течение, то поднимали паруса – и неслись вперед как дельфин, меж развесистых кораллов и голотурий! Это было так восхитительно, прекрасно и романтично!.. Кстати, их корабль так и назывался – «Дельфин». Только не припомню, как звали капитана… Маг, ты читал эту книжку? Как его звали?

– Никак, – процедил через плечо его премудрие, недовольный тем, что его самообразование прервали, и палец его, на мгновение оставшись без контроля глаз, заходил, описывая круги, вокруг большой красной пуговицы.

– Точно! – просияла вдруг принцесса. – Я читала! Вспомнила теперь! Его звали капитан Никак! Или Нигде?… Или Незачем?…

– На кой пень, – на этот раз добровольно оторвался от кратких курсов кораблевождения и любезно подсказал волшебник.

– Думаешь? – с сомнением устремила на него взгляд Изабелла.

– Практически уверен, – торжествующе усмехнулся маг, – как и в том, что по своей воле я под воду на запаянной железяке не сунулся бы ни за какие коврижки. Если швы потекут, или весла сломаются об камень, или она наткнется на что-нибудь и получит пробоину, или просто застрянет, или… Да причин того, что такая подводная, с позволения сказать, лодка, в один прекрасный день под водой и останется – сотни, если не тысячи!

– И я тоже так думаю… – пробормотала Грета, нервно раскачивая рыбий зуб и не отрывая ни на мгновение взгляд от окна.

– Самоубийство чистой воды, – убежденно кивнул шевалье, не отрываясь от штурвала.

– Читать подобные выдумки, безусловно, интересно… – начала было Изабелла, но взволнованный выкрик крестьянки заглушил ее последние слова:

– Пристань!!! Пристань там!!! Впереди!!! Скорее!!!

Все, кроме Люсьена, кинулись к ее иллюминатору в предвкушении, страхе и возбуждении от совсем близкой встречи с Гаваром… И верно: метрах в семи и приближаясь, в черной неровности скальной стены вырисовалось еще более темное пятно хода.

– Причал!!!..

По команде шевалье рыба прибавила ход, и через минуту остановилась, легонько ткнувшись металлическим носом в тусклый камень у края прохода. Белесый свет из рыбьего ока озарил открывшуюся картину, и коллективный выдох разочарования и отчаяния вырвался из грудей мореходов.

От того, что когда-то, несомненно, было причалом, остался лишь узкий, с полметра, карниз, обрывающийся в воду осклизлыми бревнами подпорок. Остальное пространство надежно и бесповоротно поглотил обвал.

– Ка-абу-у-у-уча… – тоскливо простонал чародей, не находя иных слов для описания того, что явилось его растерянному взору и яростно боднул лбом медную стену их судна. – Кабу-у-у-уча-а-а-а…

– Но… может… где-нибудь есть еще один?… – тихо пискнула Грета, потрясенная мгновенным крушением всех упований и планов на спасение Лесли. Разобрать груду камней и земли, преграждающую тоннель на Бог знает сколько метров вглубь, не предложила даже она.

– Иногда в замках бывает больше одного подземного хода! – уцепился за последнюю хлипкую надежду Люсьен.

– Ну так чего же мы ждем? – нетерпеливо прикрикнула принцесса. – Веди свою рыбу скорей! И можно как-нибудь сделать свет поярче – чтобы наверняка не проскочить мимо?

– Думаю, да… – пробурчал студент и прикоснулся к большой красной пуговице с подходящей подписью. Кругляш, к его изумлению, плавно утонул в столешнице, и в ту же секунду свет в рубке-голове вспыхнул ярко, словно десять тонн фосфора.

– Замечательно! – с достоинством проговорила герцогиня и пристроилась рядом с крестьянкой у иллюминатора. – Теперь следующую пристань мы точно не пропустим!

– Тогда полный вперед! – азартно оглянулась на де Шене ее высочество, раздосадованная неудачей, словно личным оскорблением, недовольная, но не побежденная.

– Не расстраивайся, девочка. Новый причал обязательно окажется доступным, – де Туазо утешающе приобняла Грету за ссутулившиеся дрожащие плечи. – Мы непременно отыщем твоего жениха. Вот увидишь.

– С-спасибо… ваше сиятельство… – смущенно кивнула дочка бондаря, отерла невесть откуда навернувшиеся слезы, и впилась сердитым решительным взором в проплывающую мимо тьму. – Мы обязательно отыщем. Всё. И причал, и Леса.

Как и предсказывала герцогиня, следующий причал, встретившийся им почти через час неспешного придирчивого обхода озера по периметру, был открыт и доступен.

Единственным его недостатком, слишком хорошо заметным при свете недалекого розового костра, была загаженность пометом грабастиков.

Откуда отправились, туда и пришли…

«Золотая рыбка» со скрежетом и тяжелым вздохом перестала бить плавниками и остановилась, не доходя до берега. Команда ее поджала губы, нахмурилась и растерянно переглянулась.

– Куда теперь? – Люсьен первым озвучил крутившийся у всех на языках вопрос.

– По тоннелю – и к тому месту, где мы в этот проход провалились? – нерешительно предложила принцесса.

– А потом куда? – угрюмо зыркнула в ее сторону дочка бондаря, памятуя предыдущий план Изабеллы.

– Потом… Может, попытаться найти замок оттуда? – без особого убеждения пожала плечами ее высочество, не глядя на Грету. – Или выйти из леса и вернуться с отрядом солдат?…

– Да если бы из леса можно было вернуться, или отряду солдат пройти до замка, Гаварова духа там давно бы уже не было! – отчаянно сжимая кулаки, выкрикнула крестьянка.

– А ты что предлагаешь, раз вся такая… – повинуясь выпестованным годами инстинктам, вскинулась в ответ Изабелла, но, будто вспомнив о чем-то, моментально сжала губы и прикусила язык.

– Если у тебя есть другие предложения – мы тебя слушаем, – собравшись с эмоциями, через несколько секунд скупо проговорила она. – У меня – нет.

Грета покраснела как сортовая свекла и опустила глаза.

– И у меня нет… ваше высочество… простите…

– Ничего, с кем не бывает, – криво усмехнулась принцесса.

– Ну так значит, идем к провалу? – обвел потухшим взглядом товарищей де Шене.

– Погодите… – нерешительно, будто сомневаясь, стоило ли вообще открывать сейчас рот, произнес маг. – Пока мы плыли… я тут всё думал… и думал… и думал…

– И что же ты придумал? – суховато прервала заикания студента герцогиня.

– И придумал, – собравшись с мыслями, подытожил школяр, – что это озеро гораздо больше, чем хочет казаться.

– Почему? – изумленно уставились на него спутники.

– Потому что рыба… – развел руками волшебник, будто бы это объясняло всё и сразу, но когда увидел, что скорее наоборот, то спешно пустился в сбивчивые путаные объяснения:

– Бессмертной рыбы ведь не бывает… Она рождается, спаривается, мечет икру, выводит мальков… Вот и эта…

– А как она называется? – заинтересовалась тетушка Жаклин.

– А-а-а… э-э-э… это… рыба… юй!

– Юй у меня в аквариуме живет! – возмущенно сообщила принцесса. – Целый десяток их! А сам аквариум размером с арбуз!

– Это малая, – с видом ведущего ихтиолога Белого Света, вынужденного отвечать на вопросы первоклассника, отмахнулся студент. – А эта – большая… она же – императорская… по-научному… водится в… в Вамаяссьском море.

– А ты откуда знаешь? – не поверила герцогиня.

– Это был риторический вопрос или экзистенциальный? – насупился школяр.

Вопрос де Туазо поняла не очень, или настроение было у нее не философское, но предпочла она ответить вопросом своим:

– И как эта ой… ай… уй… юй… сюда попала?

– Науке пока неизвестно, – чуть раздраженно отмахнулся чародей и снова заговорил быстро и сосредоточенно, то и дело жестикулируя здоровой рукой.

– Если здраво помыслить, рыбе такой величины, как бы она ни называлась, нужен, как минимум, один партнер. И кормовая база. И куда мальки деваться будут – тоже. Хотя, в принципе, они их могут съедать…

– Маг, твоя лекция по ихтиологии Вамаяси очень познавательна, спору нет… – с вежливым намеком произнес Люсьен, но Агафон снова упрямо дернул головой, точно отгоняя чужие слова, и заговорил еще торопливее:

– Короче, я поразмыслил и пришел к выводу, что внизу озеро гораздо больше, чем его поверхность, которую мы видим… то есть, не видим… потому что темно… но если бы видели… Ну, так вот: там, как минимум, должна помещаться и жить припеваючи еще одна такая же рыбища, а если их несколько, то и места должно быть соответственно! То есть, я что хочу сказать…

– Что? – без особой надежды на получение конкретного ответа, эхом выдохнул рыцарь.

– Что где-нибудь в замке может быть колодец… или провал… ведущий в это озеро… в смысле, ту его часть, которая совсем под землей, и не имеет выхода сюда! – закончил, наконец, его премудрие.

– Но как мы его найдем? – недоуменно нахмурилась Изабелла.

Побледнел ли маг, или это была лишь игра снова притухшего освещения рубки, было непонятно. Но, нахмурив брови и набычившись, точно готовя себя к долгой и жаркой дискуссии, он решительно проговорил:

– Мы должны погрузиться под воду.

– Под воду?!

– Как капитан Никуда?…

– Никак?…

– На Кой Пень?…

– Агафон, ты чего, книжек обчитался, или головой стукнулся?!

– Это ведь даже не бочка!!!

– Будет, – уверенно заявил его премудрие, протянул руку к пульту управления и нажал одновременно две соседние красные кнопки. Вокруг что-то зашуршало медно, заскребло, заскрежетало, и на глазах у пораженных и испуганных людей бока рыбы стали расти и изгибаться, пока не сомкнулись над их головами сплошным медным сводом.

В закрытом помещении запах горелого рыбьего жира сразу стал резким и почти непереносимым, но люди лишь сморщились и промолчали.

– Пуговка «Погрузиться» – вот, – школяр ткнул пальцем в зеленую кнопку размером с оладью. – Если вы готовы – я нажимаю. Если нет – спасибо за компанию, до свидания, хотя не думаю, что оно когда-нибудь…

– Как много ты всегда говоришь, маг, – поморщилась ее высочество. – Пока ты тут встаешь в позы и надуваешь щеки, уже бы плыли давно!

– Я согласна, – сурово поддержала ее крестьянка, почти успешно пряча страх.

– Поехали, – нервно нахмурился шевалье.

– И, кстати, чтобы увидеть, что у нас над головами, нам придется плыть боком, – предупредил волшебник, задержав на миг протянутую руку над кнопкой.

– Совсем некстати, – буркнул Люсьен.

– Ну хоть не вверх ногами… – с видом великомученицы вздохнула герцогиня, и обреченно махнула зажатым в пальцах платочком. – Нажимай.

– Главное – не просмотреть этот твой колодец… или провал… – сосредоточенно прошептала Грета, занимая позицию у иллюминатора и вцепляясь обеими руками в многострадальный зуб.

– А еще интересно мне знать, как мы в него попадем… – пробормотала герцогиня, хватаясь покрепче за племянницу.

И тут мир перевернулся.

Фосфорный свет мигнул и пропал на несколько секунд, а когда появился снова, став из яркого болезненно-чахлым, то экипаж «Золотой рыбки» обнаружил себя лежащим беспорядочной грудой на правой челюсти чудища. Лишь вовремя схватившаяся за многострадальный зуб Грета чрезвычайно испуганным дамокловым мечом висела над принцессиной головой.

Рыба плыла теперь перевернувшись на бок, одним выпуклым колесоподобным оком взирая на чернильную толщу воды внизу, а другим равнодушно таращась вверх.

Или не вверх?…

– Мы идем в глубину!!! – подскочил, точно укушенный, Агафон, но, споткнувшись о чьи-то ноги, тут же повалился и покатился вниз, пересчитывая ребрами сплетение разнокалиберных, но одинаково жестких зубов своего корвета. – Люся, крути!!!..

Однако и без понукания тот уже перевернулся на живот, сбросив на пол заполошно топтавшиеся по его груди розовые валенки, вскочил… Но тут рыбу тряхнуло и подбросило несколько раз, точно плыла она не в воде, а по стиральной доске, и де Шене рухнул на колени, прикусив вместе с языком неподобающие рыцарю слова.

– Отправьте ее наверх, пока мы не налетели на дно! – выпутываясь из юбки племянницы, отчаянно проверещала герцогиня, будто Люсьен нуждался в советах, а не в чем-нибудь, за что можно было ухватиться.

– Такое впечатление, что уже налетели, и пролетели, и несемся теперь в преисподнюю… – горестно простонал маг, прижимая к животу придавленную вывихнутую руку.

Отбросив амбиции и цепляясь за зубы, язык и прочие составляющие ротового аппарата подводного монстра, шевалье на четвереньках, как по трапу, докарабкался до возлежащей на боку панели управления, изогнул шею, спешно ориентируясь в новых координатах, и резво крутанул одно из колес. Результат почувствовался моментально: экипаж отбросило в одну кучу, прижало к языку и шмякнуло сверху оторвавшейся, наконец, и вернувшейся в коллектив Гретой.

– Дорогой де Шене… а ты точно уверен, что после твоих… манипуляций… мы плывем именно вверх?

Только килотонны придворного этикета, въевшиеся в плоть и кровь герцогини, позволили ей сформулировать свою мысль сейчас именно таким образом.

– По-моему, мы теперь крутимся по кругу, как козы на привязи! – притиснутая центробежной силой к особо кривому и острому клыку, принцесса была более детальна в своих претензиях.

– Но… я же вверх ее повернул!.. – юноша растерянно уставился на маховики и кнопки.

– Вверх, это когда стоя, а когда лежа… – его премудрие умолк и задумался, блуждая мыслью по предательски сместившимся измерениям. Но, получив подсказку, дальше Люсьен сообразил уже сам, и через минуту положение их судна было выправлено, яркость освещения установлена на максимальную, а впередсмотрящие[52] усажены под глазом-иллюминатором подальше от кривых зубов.

– Ну так чего мы выглядываем, молодые люди? – почти не дрожащим голосом уточнила ее сиятельство, вопросительно воззрившись на студиозуса.

– Какое-нибудь светлое пятно, – без колебания отозвался тот. – Это будет означать, что мы находимся под колодцем или провалом.

– Логично, – согласилась Изабелла, осторожно потирая бедро, зашибленное мягкой посадкой Греты. – Остается лишь выяснить, где мы находимся сейчас.

– Э-э-э… в озере? – растянул губы в резиновой улыбке школяр.

Ответного веселья его попытка пошутить отчего-то не вызвала.

– Нам бы снова пещеру с причалами отыскать… – смутно предчувствуя полную невозможность желаемого, вздохнула дочка бондаря и вытянула шею, силясь разглядеть в темной, как вакса, воде над головой пусть не заветное светлое пятно, но хоть что-нибудь.

– Не думаю, что мы от нее настолько уж далеко удалились… – без особой уверенности пробормотал рыцарь и, сосредоточенно морща лоб, снова взялся за колеса. – Сейчас я заставлю рыбу подняться наверх… и мы поглядим…

– Только осторожно! – испуганно вцепилась в ближайший клык как в поручень герцогиня.

– Уг-гу… – отозвался шевалье и медленно повернул маховик на треть оборота.

Реакцией на его действие был такой же медленный скрежет камня о металл и гораздо более быстрый вопль женской половины экипажа.[53] Люсьен бешено крутанул колесо в обратную сторону, и рыба снова устремилась в пучину, а комок человеческих тел – в район смыкания передних зубов.

– Наверх правь, чтоб тебя кобыла съела!.. – проорал из-под кучи-малы Агафон, и к его пожеланию горячо присоединилось еще три человека и одна пара обуви.

– Сейчас… – стиснул зубы Люсьен, проворно вскарабкался по зубам к покинутому так поспешно пульту,[54] и осторожно закрутил маховик на подъем…

Методом проб и ошибок, оставляющих подчас на медном корпусе судна слишком заметные вмятины, шевалье определил оптимальную глубину погружения, при которой в проливающемся из иллюминатора свете был различим скальный потолок пещеры.

Розовые валенки, чем-то недовольные, упрямо топтались у передних зубов, время от времени яростно их пиная то с пятки, то с носка. Для остального же экипажа последующие десять минут подводной одиссеи желтой лодки прошли интересно и даже познавательно.

Бледная как тесто каракатица попыталась сначала завязать с ними знакомство, а потом драку. И то, и другое закончилось неудачей, и разочарованная зверюшка, фукнув в нижний иллюминатор мутным облаком чернил, гордо удалилась в пучину.

Семейство светящихся рыбок, похожих на стайку метеоритов, прошмыгнули мимо завороженных наблюдателей пару десятков раз с показным безразличием.

Колония толстых черно-белых змей, прицепившихся хвостами к потолку пещеры, попробовали обмотать их судно своими длинными полосатыми телами, а когда не получилось, принялись колошматить ими по корпусу точно дубинками.

Загадочная рыба в синеватой шерсти подплыла к медленно перемещающейся вдоль скального потолка подлодке и долгим внимательным взором изучала сквозь нижний иллюминатор команду, пока другая рыба, толстая как шар, в перьях и с клювом, не ущипнула ее за хвост…

Озерные чудеса отвлекали и манили команду так, что временами они забывали, что тут делают, и лишь сердитое многозначительно покашливание упрямой и верной Греты возвращало зазевавшихся спутников из подводной сказки в реальность.

– Д-да, да, я помню, колодец… – бормотали они, сконфуженно переводя восхищенные взоры с очередного обитателя подземного озера, заявившегося с визитом вежливости к нижнему иллюминатору, на иллюминатор верхний. Скучный, темный и угрюмый, упорно не желающий показывать им никаких светлых пятен на темной карте неровного камня.

А потом экипаж – сначала принцесса, за ней тетушка, а после и все остальные завозились встревоженно, шумно и часто втягивая в себя зловонный воздух их корабля и вопросительно запереглядывались.

– Дышать трудно… – словно извиняясь, смущенно улыбнулась Изабелла в ответ на обеспокоенный взгляд шевалье.

– Атмосфера кончается, – глаза Агафона расширились, щеки побледнели – не то от недостатка кончающейся атмосферы, не то от предчувствия последствий.

– Надо всплывать и напускать новой! – предложила единственно возможное решение крестьянка.

– Куда?… – растерянно глянула в верхний иллюминатор, потом на товарищей тетушка Жаки.

– Или вернуться… – слабо выдавил чародей.

Герцогиня повторила свой вопрос.

В напоенном смрадом подгорающего рыбьего жира воздухе повисла угрюмая тишина, нарушаемая лишь неутомимым натиском валенок на резцы рыбы.

– Крысы с тонущего корабля бегут… – оделила их осуждающим взором принцесса.

Де Шене нахмурился, что-то припоминая.

– Они с самого начала там топчутся, – проговорил он.

– Может, им с самого начала атмосферы уже не хватало? – сочувственно произнесла дочка бондаря.

– Им-то? – с сомнением поджал губы школяр. Воздуходышащие водоплавающие валенки плохо укладывались даже в его представление о теории спонтанных артефактов.

– Вообще-то, они мне больше напоминают не крыс, Белочка, а собак – как те просятся у дверей дома на улицу, – задумчиво склонила голову герцогиня.

– Ага, сейчас откроем… – мрачно кивнула ее высочество.

И тут его премудрие с остановившимся потусторонним взглядом подошел к пульту и взялся за маховик опускания сходней.

– Ты чего?! – ухватил его за запястье Люсьен.

– Надо попробовать… – чуть заметно пожал плечами студент, не отводя сосредоточенного взгляда с валенок, бешено приплясывающих у передних зубов. – Если открыть чуть-чуть и быстро, воды много не нальется… наверное…

– Да ты с ума сошел, маг! – забыв и про цель их наблюдения, и про недостаток кислорода, резво подскочила к ним принцесса и, на всякий случай, ухватила за больную руку.

– Они нам помогли на мосту с шестиногом, – попытался развести руками школяр, понял, что в его ситуации это было равносильно попытке развести Изабеллой и Люсьеном, и поэтому ограничился поднятием бровей. – Может, и теперь стоит им довериться.

– Ты хочешь утопить нас всех тут как котят?! – оказалась рядом уже и Грета, и, не найдя у школяра свободных рук, уткнула свои в бока.

– Я хочу… – устало начал было он, и вдруг замер, глаза его выпучились, впившись недоверчиво во что-то за их спинами и выше, а грязная заросшая физиономия озарилась радостью:

– Смотрите, смотрите, колодец!!! Мимо проплывает!!!

– Где?!.. – кинулись к иллюминатору женщины, и даже Люсьен выпустил его запястье на секунду и подался вперед.

А больше волшебнику было и не надо: резкий поворот маховика – и жуткие зубы чудовища разомкнулись, впуская в пасть кубометры[55] ледяной воды. Настырные валенки, точно стремившиеся на нерест лососи, моментально преодолели мощный поток, выскользнули наружу и пропали, прежде чем возмущенный шевалье успел крутануть колесо в обратную сторону.

– Волшебник, у тебя с головой все в порядке?! – возмущенно проорала крестьянка, иллюстрируя наглядно свое предположение энергичными жестами. – Мало того, что атмосфера кончается, так ты нас еще и утопить решил?!

Налившаяся до колена ледяная вода медленно убывала, распределяясь по всей рыбе, но остудить пыл взволнованного экипажа ей было не под силу.

– А если бы там чего-нибудь заело? – ткнул пальцем в направление челюстей де Шене.

– Агафон, я полагаю, что тебе надо отнестись более ответственно… – строго заговорила герцогиня, но студиозус не слушал.

– Смотрите, смотрите! – снова устремился его восторженный взгляд за спины товарищей.

– Два раза не обманешь! – сурово прищурилась принцесса.

– Да не обманываю я! – возмутился его премудрие, воплощая оскорбленную невинность. – Вы сами гляньте! Валенки!

Люди недоверчиво скосили глаза на верхний иллюминатор: и правда, обувка Греты, зажившая самостоятельной жизнью, проплыла мимо, весело бултыхая калошами. Походя дав пинка не в меру любопытной черно-красной рыбе, валенки пристукнули пятками, словно отдавая на прощание по-солдатски честь, и скрылись из виду.

– И что? – загробным голосом изрекла Изабелла.

– Ну… – поник и сдулся Агафон. – Просто… Хоть кому-то из нас теперь хорошо… вот что я хотел сказать.

Принцесса хмыкнула сурово и демонстративно вернулась под иллюминатор.

– Если мы проглядели колодец, пока ты нам тут фокусы устраивал… – холодно проронила она, и чародей скукожился еще больше, понимая в первый раз всю опрометчивость своего поступка и самоубийственную нелепость идеи погрузиться под воду. Но, как бы то ни было, и о том, и о другом жалеть было уже поздно.

Уныло обнимая больную руку, он послушно встал рядом с Изабеллой, задрал голову…

Испуганный вскрик шевалье так и не позволил ему погрузиться в наблюдения.

– Что происходит, маг?!..

– Я ничего не делаю! – постарался ответить школяр как можно язвительней, но даже он понимал, что вышло не едко, а виновато и жалко.

– Я не про тебя! Я про доску с колесами и пуговицами!

– А что?…

В несколько шагов чародей оказался рядом с Люсьеном, кинул взгляд на медную столешницу, и сердце его пропустило такт.

– К-кабу-уча-а… – только и смог выдавить он. – К-кабу-у-у-уча-а-а-а…

Медная и ровная еще несколько секунд назад доска на глазах у потрясенного экипажа теряла свой блеск. Гладкий желтый металл превращался в подобие фиолетового киселя с комочками. Маховики из колес становились похожими на морских звезд с длинными тонкими лучами, убегающими в недра киселя и вызывающие теперь в студенческой памяти непонятное слово «ганглии». Кнопки медленно трансформировались в разноцветные склизковатые на вид ягоды.

– Что… происходит?… – прошептала герцогиня, в глубине своей испуганной души уже зная ответ.

– Заклинание… теряет силу… – выдавил Агафон.

– Ну так подкрепи его! – потребовала принцесса.

– Я… не знаю, как… но попробую… – потянулась рука за палочкой.

– Или не надо? – метнула жалобный взор на мага Грета.

– Хуже не будет, – обреченно вздохнул рыцарь.

– Оптимист… – скривились губы принцессы в нервной усмешке.

И тут в верхний иллюминатор постучали.

* * *

Гавар оббежал испытующим взглядом разложенные по краям сенота черепа и довольно выдохнул. Ядовито-зеленое свечение в глазницах, хоть и не так быстро, как хотелось бы, достигало нужной интенсивности. Еще несколько секунд…

Есть!

Еле заметные линии брызнули от черепа к черепу нерешительными зеленоватыми пылинками, и уже через минуту дрожащие, но почти сплошные дуги пробуждающимися кошками выгнулись между медленно формирующимися точками силы, сплетаясь в единую призрачную паутину.

Колдун прислушался, сторожко склонив голову, и на лицо его соскользнули жидкие пряди темных волос. Раздраженно откинув их назад, он снова насторожился: наступал критический момент в самонастройке системы, процессе, на который он не мог ни повлиять, ни управлять. Если до этого все этапы прошли как надо, то…

Стоп!

Показалось ему, или?… или… или…

Нет. То есть, да. Всё хорошо. Всё идет по плану.

Воздух теперь пронизывало монотонное басовитое гудение, будто рой мышершней вылетел на ночную охоту, такое, что зубы чесались, и руки невольно тянулись провести по покрывшейся мурашками коже.

Вода сенота, подернутая рябью еще несколько секунд назад, замерла, точно зеркало, отражая черными глубинами обретающие толщину малахитовые линии сети и высокий, теряющийся в темноте купол лаборатории.

Когда-то, в порыве давно забытого каприза, он превратил сырые угрюмые подземелья доставшегося ему замка в подобие парадного зала приемов: округлые арки, ярус за ярусом поднимающиеся к потолку, галереи, ведущие в лаборатории, мастерские и кладовые, но чаще – в никуда, негасимые факелы в украшенных причудливой лепниной простенках, кованая многоярусная люстра на тысячу свечей…

Прихоть прошла, мимолетное желание чего-то необычного улетело из головы, словно прошлогодний ветер, а искусная имитация настоящего зала приемов, многие годы назад встречавшего гостей покойного маркиза музыкой, огнями и угощениями, осталась, украшенная теперь еще и самой богатой на Белом Свете коллекцией чучел экзотических животных, развешанной под потолком.

Зал, застенки, лабиринт, музей или что-то иное… Какое это имело значение? Какое это всё будет иметь значение к завтрашнему дню или даже к сегодняшнему вечеру?

Сейчас же под сводами одной из арок, там, где хозяин замка мог их видеть, безмолвно и неподвижно стояло пять фигур. Четверо зеленокожих громил в дублетах, расшитых беспорядочно, но плотно самыми разнообразными ювелирными изделиями, навалились на стены и, полуприкрыв глаза, то ли дремали в полумраке, то ли исподволь наблюдали за назревающим действом. Между ними, угрюмо понурив голову и ссутулив широкие плечи, застыл с видом приговоренного к казни молодой человек. Спутанные и грязные до невозможности волосы, нависая, закрывали осунувшееся чумазое лицо. Заведенные за спину руки не несли оков, но бежать сломленный духом пленник отнюдь не спешил, безошибочно зная, что отсюда ему хода нет.

В одном из декоративных проемов-тупиков, перемежающих входы в отдельные лаборатории и хранилища, в глубокой тени, почти не заметное стороннему наблюдателю, стояло, чуть покачиваясь, точно от неощутимого другими ветра, еще одно существо. Высокое и тощее, оно больше напоминало вешалку в прихожей с плащом, забытым на ней подгулявшим гостем. В отличие от бугней или их подопечного, ему не было ни горестно, ни скучно. Вне времени, выше беспокойства, чуждое эмоциям и чувствам, оно просто стояло и ждало приказа вызвавшего его или истечения срока своего пребывания в этом мире. Ничто иное его не касалось и не томило.

Гавар усмехнулся с холодным удовлетворением, охватывающим его каждый раз, когда славно проделанная работа близилась к благополучному концу, быстро сотворил заключительные пассы и дотронулся до ближайшего черепа. Сеть полыхнула травяным пламенем, заставляя на миг прищуриться, набухшие было нити превратились в тончайшие волоски и замерли упруго, будто светящийся проволочный каркас. Всё было готово. Можно начинать.

Закатав рукава темно-синего бархатного балахона по локоть, хозяин замка отступил на несколько шагов, прищурился, и с узких бесцветных губ его сорвалось финальное слово начатого еще полчаса назад заклинания.

Зеркало сенота помутнело, потом подернулось инеем, точно ударил мороз, и вдруг – неожиданно и сразу – просветлело, отражая… отражая…

Нет, не сумрачные своды и покрытую патиной и пылью люстру – пристанище полутора десятков толстых свечей, зажженных в день преобразования подвалов в изысканный зал, да так и горящих до сих пор высоким неровным пламенем. С поверхности зеркала во тьму подземелья брызнул яркий солнечный свет, обдал теплым дыханием ветерок, принося ароматы разнежившегося летнего леса, дорожной пыли, человеческого и конского пота…

– Кто здесь? – прозвучал настороженно сиплый голос, и в глади провала на фоне зеленой кипени роскошной листвы и солнечных бликов обрисовался темный силуэт всадника.

Гавар повел перед собой руками, словно стирая пыль, картинка прояснилась, и теперь с неподвижной поверхности воды на него взирал неприязненно единственным глазом лысый щуплый человек в запыленном черном костюме. Первым и последним украшением его камзола, не столько строгого, сколько безнадежно старомодного покроя, был алый камень размером с яблоко, свисающий с шеи на толстой золотой цепи.

– Ваше величество Костей Первый? – то ли не слишком удачно изображая почтение, то ли тая до поры до времени усмешку превосходства, склонился колдун. Немногочисленные, но непослушные волосы снова упали на лицо, скрывая взгляд, хищно вспыхнувший желанием получить заветную вещь.

Не отвечая, Костей резко дернул поводья, и конь поднялся на дыбы, злобно скаля зубы и храпя. Свита, озадаченная неожиданным маневром повелителя, разразилась было вопросами, но увидев прозрачного человека, материализовавшегося из воздуха перед носом царского скакуна, замялась и попятилась.[56]

– Я вижу, что угадал, – Гавар выпрямился и растянул губы в приторной, как бочка меда с ведром цианистого калия, улыбке. – Прошу прощения, что прерываю вашу полную удовольствия прогулку по пустяковому поводу…

– Кто ты такой и чего тебе надо? – раздраженно дернулась щека царя, око гневно сощурилось, сверля и кромсая непрошеное явление, а руки легли на моментально засветившийся вишневым пламенем самоцвет.

– Гавар, просто Гавар, ваше ослепительное величество, – снова сломался колдун в издевательском поклоне, разводя руками и чуть пришаркнув ногой как какой-нибудь придворный пижон. – Конечно, иногда имя говорит больше, чем титул, но в нашем случае мое скромное прозванье не претендует на…

– Я знаю, кто такой Гавар, – неприязненно оборвал клоунаду собеседника Костей. – Что дальше?

Маг хмыкнул, словно только что получил самый изысканный комплимент в своей жизни, выпрямился горделиво, отбрасывая нелепую личину придворного лизоблюда, и покривил уголки губ в деревянной усмешке.

– А дальше, о великий царь, обмен любезностями заканчивается, и перед вами встает очень простой выбор, – заговорил он размеренно и вдумчиво, словно отсчитывал сдачу в лавке, и с первыми же словами длинное узкое лицо колдуна приобрело надменный вид и чуть брезгливый. – У меня в замке гостит сейчас ваш внук Агафон. Сам по себе личность он скучная и бесполезная, мне не нужная. Но зато мне необходим Камень Силы, что висит в настоящий момент у вас на шее. Так что смысл моего предложения прост: меняю то, что мне не нужно, на то, что мне нужно. Внука на камень. Ну или камень на внука: смотря с какой стороны подойти к нашей сделке.

– Что?!.. – единственное око Костея выпучилось и налилось кровью.

– Если я недостаточно громко или ясно высказался, могу повторить, – с учтивостью голодной акулы улыбнулся колдун. – Меняю внука на камень. Если же вашему величеству кажется, что камень дороже вашей крови, то я не настаиваю. Не хотите – что делать… Но я все равно пришлю вам вашего отпрыска. По частям. Которые останутся от него после того как мои слуги им пообедают. Ведь он мне для других целей тоже ни к чему.

– Ты… ты… ты… – физиономия царя побагровела, а сквозь стиснутые на Камне пальцы неровными вспышками запульсировал сочный багряный свет.

Поверхность сенота колыхнулась, засеребрилась, и изображение Костея на ней неожиданно стало ярче и объемней, словно собиралось вышагнуть со своего плоского фона прямо в зал. Прочерчивавшие воздух линии болезненно пожелтели и побледнели, дзенькнули как надорванные струны и начали распадаться. Черная равнодушная вода вскипела и загорелась, выметнув столб огня на высоту в три человеческих роста.

Пораженный Гавар, вмиг растеряв высокомерие, отшатнулся, хотел отступить, но вместо этого безотчетно шагнул вперед, потом еще и еще, точно неведомая, но настойчивая рука толкала его в спину. Когда до края сенота оставалось не больше десятка сантиметров, полупрозрачная фигура одноглазого царя, мерцающая каплями воды, поднялась над его краями подобно призраку мщения. Жестоко улыбаясь сквозь напряженно стиснутые зубы, Костей сосредоточенно и медленно, словно сквозь жидкий бетон, потянул к шантажисту худую руку. В другой был накрепко зажат вожделенный и недоступный Камень.

При виде приближающейся к его горлу растопыренной пятерни с играющими на ладони и вокруг пальцев крупными лиловыми искрами Гавар точно очнулся от гипноза. Отпрянув, он вскинул ладони в контрзаклинании, подготовленном в последний момент на всякий случай, хоть и в твердой уверенности, что оно не понадобится. Миг – и столб голубого света обрушился с потолка на голову явления, зеленые линии мгновенно вспыхнули с новой силой, и полупрозрачная фигура Костея разлетелась на мелкие осколки. Два из них задели щеку колдуна, и из порезов брызнула кровь.

Не подавая виду, что заметил царапины и то, как близок он был к фатальному завершению своего эксперимента, маг вскинул голову и презрительно скривился:

– И это всё… на что способна… твоя безделушка?…

Дыхание его было прерывистым и неровным, словно только что пробежал по всем этажам замка. Если бы не сознание того, что в этот момент за ним наблюдал не только противник, но и бугни, слабость никому не прощающие даже короткую, Гавар дал бы волю трясущимся от напряжения ногам и опустился на пол. Костей, бледный как саван – только алые пятна возбуждения ли, отсветов ли артефакта пылали на скулах – скрипнул зубами и спешно отвел взгляд, как тигр перед броском.

– Ну так что скажете, ваше величество? – надменно и сухо процедил хозяин замка, поймал себя на том, что затаил дыхание в ожидании ответа, и шумно выдохнул, еле удерживаясь от смеха торжества.

Если Костей согласится сейчас на обмен… Получить такой артефакт было б пределом самых необузданных его мечтаний. Такая мощь, такая сила!.. Этот надутый одноглазый болван сам не понимает, что он создал! Столько возможностей – наяву!.. Да дай ему только руки наложить на самоцвет – а уж применение ему он отыщет получше, чем захолустный царек! Завтра… нет, сегодня же!..

– Покажи внука, Гавар, – процедил отброшенный вглубь колодца царь, усилием воли обуздав бурлящие гейзером эмоции.

– Ты мне не веришь? – словно сама мысль об это забавляла его безмерно, приподнял брови домиком колдун, и брезгливо поджатые губы его дрогнули в усмешке превосходства. – Напрасно.

Не выпуская непобежденного, но загнанного в угол противника из виду, он чуть повернул голову в сторону притихшей под аркой пятерки.

– Эй, вы! Подведите сюда его высо…

* * *

Запах уже не горелого жира – сырой рыбы стал почти удушающим. Медные недавно стены на глазах покрывались рыхлой серой оболочкой живой плоти. Яркий еще пятнадцать минут назад фосфорный свет стал болезненно-тусклым и желтушным, точно смрад, пронизывающий воздух, впитывал его, как песок воду. Если что-то и находилось сейчас за помутневшими иллюминаторами, кроме сумрачной толщи холодной воды, увидеть это было уже невозможно. Проплывай они мимо хоть десятка колодцев – вряд ли даже самый внимательный или отчаянный взор уловил бы теперь даже слабый их признак. Всё, что было различимо за огромным иллюминатором с прозрачностью низкосортного бычьего пузыря – это вода, вода, вода…

И розовый валенок.

Нетерпеливо притопывая, прохаживался он по медленно терявшему жесткость стеклу, иногда меняя направление прогулки. И тогда Агафон одышливо, но торопливо выкрикивал: «Правее!», «Еще правее!» или «Левее!», и де Шене так же спешно тыкал пальцами в упругие серые звезды, бывшие маховики.

Женщины, сбившись в тесную кучку, уже не стояли – сидели на полу, там, где кончалась челюсть, понурив головы и часто и тяжело дыша.

– Тетушка… – полуприкрыв глаза, прошептала Изабелла. – Прости меня… Я… не всегда была почтительной и примерной племянницей… И ты, Грета… прости… Я… сожалею… что дурно относилась к тебе…

– Ты… Вы чего, ваше высочество?… – дочка бондаря испуганно вскинула на нее отчего-то влажные глаза.

– Белочка… ты зачем так… говоришь?

– Они думают… я… мы… не понимаем… – безрадостно усмехнулась принцесса. – Думают… что дают нам надежду… и весь этот спектакль с валенками…

– Но… может быть… они действительно?… – скорее по инерции, нежели от убежденности в своей правоте, пробормотала крестьянка.

– Я не знаю, что они ищут теперь… – хватанула истощенный зловонный воздух ртом Изабелла. – Если вообще ищут… Но если они это не найдут… очень скоро… то мы все… превратимся в рыбий обед… если раньше не задохнемся…

– Но после вмешательства Агафона… превращение замедлилось… кажется… – неуверенно проговорила герцогиня.

– Но не остановилось.

– Сейчас я проверю…

Грета вытянула из кармана платья нечто похожее на кинжал, повернулась и легонько ткнула в резиновый коврик языка у них за спиной.

Тот слабо дернулся.

Дочь бондаря страдальчески сморщилась.

– Когда я так делала минут двадцать… назад… он не пошевелился.

– Что это… у тебя? – заинтересованно прищурилась и вытянула шею тетушка Жаклин.

Крестьянка невольно улыбнулась, показывая на ладони заинтересовавший герцогиню предмет:

– Рыбий зуб. Я его дергала-дергала… а потом еще и повисела на нем…

– Хороший сувенир… на память о наших приключениях…

– Угу… – моментально погрустнела Грета и, не глядя, сунула клык обратно.

Потом помолчала несколько секунд, опустив глаза, и едва слышно проговорила:

– И… ваше высочество… простите меня… пожалуйста… что плохо про вас думала… и говорила тоже…

– У тебя уважительная причина… – усмехнулась принцесса. – Хоть я и не могла понять тогда… с чего ты меня так ненавидишь.

– Все равно… я не права была… Вы же… не виноваты… что он… что они… – еще тише проговорила крестьянка, и бледные щеки ее покрылись алым румянцем раскаяния.

Кивнув в знак того, что извинения принимаются, Изабелла обессиленно откинулась на еле ощутимо дрогнувший язык и замолчала. Примолкли, утомленно закрыв глаза и навалившись друг на друга, и остальные женщины.

«Правее… Еще правее… Левее… Так держать…» – доносилось до них то и дело сквозь мутную пелену забытья, но они не реагировали. Лежать, не двигаться, не говорить, дышать, тщетно стараясь выжать из зловонного воздуха последние запасы кислорода – вот и все, что оставалось им, запертым между трех смертей в медленно, но неуклонно превращающейся в настоящую, рыбе.

– Еще правее… Левее… Правее…

Дробный стук в верхний иллюминатор заставил вздрогнуть не только Агафона, но и их.

– Что… там?… – вяло выдохнула герцогиня.

То ли расслышав ее вопрос, то ли сообщая Люсьену, его премудрие прохрипел:

– Второй валенок вернулся…

– Благой вестник… – непроизвольно фыркнула принцесса и тут же снова закрыла глаза: голова отчаянно кружилась даже при малейшем усилии ее приподнять.

– К-кабуча… Они там джигу отплясывают, что ли?

– А, может, они нашли выход наверх? – сипло откашлялся за пультом управления де Шене.

– Ничего не разобрать… – с мучительной досадой промычал маг, бесплодно вглядываясь в мутную мембрану рыбьего глаза.

– Они наверняка что-то отыскали! – оживилась Изабелла.

– Но как мы это увидим? – растерянно распахнулись глаза герцогини.

– Всплываем? – жадно вытянул шею волшебник в сторону рыцаря.

Не говоря в ответ ни слова, тот протянул руку и надавил большим и указательным пальцами на две зеленые ягоды, уже почти утонувшие в извилинах рыбьего мозга.

Их судно затрепетало сердито, изогнулось, скрежетнуло зубами, противясь команде, женщины испуганно подскочили, хватаясь друг за друга… Но магия, хоть ослабевшая и рассеянная, еще удерживала завоеванные позиции, и чудищу пришлось повиноваться. Голова его ударилась о потолок пещеры уже не со звоном, но с мясистым шмяком, и тут искры полетели из ее глаз, странная дрожь прошла по исполинскому телу, а хвост шевельнулся без команды.

– Она оживает!!! – в панике проорал Агафон и метнулся к пульту. Не дожидаясь вмешательства студента, шевалье выбросил руку к ганглию, отвечавшему за погружение, но рыба дернулась, и пальцы его ткнулись мимо.

Жуткая пасть открылась спазматически, и темные ледяные воды озера хлынули вовнутрь, снося и роняя всех на своем пути.

Женщины завизжали и вцепились друг в друга, точно рассчитывая таким образом удержаться… но напрасно. Холодная как сердце Гавара волна беспощадно швырнула их на мужчин и поволокла дальше – уже всех вместе.

– Каабу-у-у-уча!!!.. – отчаянный крик прорезал шум вливающейся воды, ослепительная вспышка серебра озарила готовую поглотить их темноту.

Темная арка глотки уже нависала над их головами, когда вырвавшийся из глубины рыбьей утробы смрадный воздух вытолкнул уже распрощавшийся с жизнью экипаж «Золотой рыбки» прямо в воду. Герцогиня забилась испуганно, захлебываясь и отталкивая вцепившуюся в нее мертвой хваткой племянницу, Грета ухватила за талию принцессу, Агафон впился судорожно скрюченными пальцами здоровой руки в лодыжку Греты, Люсьен – в плечо Агафона, исступленно работая другой рукой, чтобы всплыть…

Только когда в конвульсивно разевающиеся рты перестала попадать вода, люди поняли, что выскочили на поверхность.

Поддерживая друг друга и жадно глотая такой, оказывается, восхитительно-сладкий воздух, товарищи по несчастьям немного успокоились и огляделись.

И огляделись еще раз.

И снова.

С таким же успехом они могли вовсе не беспокоиться открывать глаза, потому что непроглядная тьма царила вокруг, и только гулкое эхо, разносящееся по поверхности воды, говорило о том, что всплыли они в воздушном кармане под потолком пещеры. Вытянув вверх руку, де Шене убедился в этом еще раз: осторожные пальцы его коснулись шершавого камня почти над самой головой.

– Как холодно! – жалобно простонала герцогиня.

– И темно… – протянула крестьянка.

– Светящиеся рыбки бы сейчас не помешали… – прокашлялась Изабелла.

– И греющие… – добавил шевалье.

И тут пальцы его коснулись чего-то мягкого и шершавого.

Первое, о чем он подумал – объявилась та антипатичная рыба в шерсти, изучавшая их через нижний иллюминатор, как повар на рынке рассматривает продукты, но вдруг, слепя привыкшие ко мраку глаза, вспыхнул неяркий сиреневый свет.

– Агафон?… – заслонила глаза рукой Грета.

– Нет, рыба-удильщик, – брюзгливо пробормотал школяр, из последних сил пытаясь удержаться на плаву при помощи только одной больной руки.

Люсьен бросил быстрый настороженный взгляд на то, что толкало его под локоть, и радостно ахнул:

– Валенки вернулись!

– Их двое, а ног у нас пять пар – на всех утеплиться не хватит, – быстро подсчитала принцесса.

– Не думаю, что они вернулись за этим… – пробормотал волшебник.

Перехватив палочку в зубы и поменяв тем самым свет на голубой с золотистыми проблесками, он взялся здоровой рукой за подплывший к нему валенок, и едва не ушел под воду.

– Он хочет тебя утопить! – возмущенная коварством собственной обуви, воскликнула Грета.

– Нет, – уверенно качнул головой маг, и прохладный переливистый свет задрожал в такт. – Они нашли отсюда выход.

– Но мы здесь и так… – начал было тетушка Жаклин, и умолкла.

«Здесь» вокруг них имелось. Но никаким «и так» не пахло и близко. Темные своды серого камня нависали над их головой как плотно закрытая крышка котелка, а найденное ими пространство размерами вряд ли превышало чашу не самого большого фонтана в дворцовом саду. С точно таким же количеством удобств.

– Здесь мы долго не продержимся, – угрюмо вздохнул де Шене.

– Но что нам делать?!

– Нырнуть и плыть за ними, – кивнул он подбородком в сторону выжидательно застывшего у его локтя валенка. – Куда зовут.

– Но мы не знаем, куда они нас зовут! – нервно шлепнула ладонью по воде Изабелла. – Это они могут плавать хоть целый день, а мы-то не рыбы!

– Они это понимают, – промычал сквозь стиснутые на палочке зубы студент, выдавая, скорее, желаемое за действительное, чем высказывая убеждение. – И могут провести нас от воздушного кармана до воздушного кармана. Наверное.

– Они понимают?!.. – возопила герцогиня.

– Мы должны им довериться, ваше сиятельство, – мягко проговорил шевалье.

– Довериться обуви?!

– У вас есть другие идеи?

Как ни странно, но других идей не оказалось не только у тетушки Жаклин, но и у остальных членов спасательной экспедиции, незаметно превратившейся в экспедицию спасаемую.

И они нырнули.

* * *

Вспышка ослепительного света, вырвавшегося из сенота, утопила всё вокруг на несколько мгновений в изумрудном сиянии и заставила померкнуть волшебные свечи и факелы. Линии силы, не успев даже вспыхнуть в последний раз, растворились и пропали, как волокна сахарной ваты в кипятке. Люди и бугни, застигнутые врасплох, отпрянули, вскидывая руки к глазам, но и сквозь сомкнутые веки и пальцы режущее зеленой косой пронзительное свечение пробивалось, как трава сквозь мостовую.

Гавар тоже рефлекторно втянул голову в плечи и загородился локтем, хоть и знал всю тщетность сих жалких попыток: от световой волны прерванного не по правилам заклинания первого порядка, каковым и являлось заклинание дальней связи, спасения не было, и мальчики зеленые в глазах еще часа на два ему были обеспечены с гарантией.

Но вздрогнуть и задохнуться от внезапно накатившего страха заставила его другая мысль, вернее, слово, походя промелькнувшее в голове.

ПРЕРВАННОГО.

Но как?!

Кем?!

Неужели Костей?!..

Не дожидаясь, пока отчаянная пляска зеленых человечков на обожженной сетчатке поутихнет, маг крутанулся к провалу, открывая в воинственном прищуре слезящиеся глаза и готовый к чему угодно: сражению, отступлению, катастрофе…

– Нет… не думаю, что мы… под открытым небом… оказались…

– Но какой… неприятный… свет был…

– Что это?…

– Э-э-э… северное… сияние!..

Только теперь Гавар осознал, что всё это время в сеноте, увеличенный и размноженный каменными стенами, раздавался отчаянный плеск и полузадушенные неразборчивые человеческие голоса.

– Так мы… на север заплыли?!..

– То-то я ч-чувствую… в-вода… л-ледяная…

– А пингвины… тут есть?…

– Разве только… перелетные…

Пингвины?

Какие пингвины?

Причем тут пингвины?!..

Колдун поднял руки в начальном пассе, универсальном для нескольких заклинаний атаки и обороны, и тихонько шагнул к краю колодца: левое плечо и рука впереди, голова опущена, вес распределен на обе ноги, свербящие, точно засыпанные песком глаза ощупывают настороженно каждый сантиметр открывающегося с продвижением пространства. То, что противник до сих пор не напал и несет всякую чушь, может означать лишь, что он усыпляет бди…

– Так как вы думаете… где мы? – перекрывая каскад беспорядочных всплесков, нервно вопросил высокий женский голос.

– Надеюсь, не в замке… – отозвался другой женский.

– Надеюсь, в замке… – возразил мужской.

– Надеюсь, нам можно рассчитывать на лестницу… хотя бы веревочную?… – капризный женский.

– Табуреток нет… Но я попробую… – пробормотал второй мужской.

Табуреток?…

Лицо Гавара непонимающе вытянулось, шаг замедлился, кончики пальцев начало покалывать передержанное и скисающее заклинание: что они имели в виду под странным словом «табуретка»?…

Плеск, плеск… бульк… хлюп…

Плеск, плеск, плеск…

Извержение белых искр, шапкой поднявшихся над краями провала – точно великан на муку дунул – и лаборатория огласилась грохотом переворачиваемой мебели и взрывом эмоций, усиленными десятикратно стенами провала.

– Ты с ума сошел!!!

– Прямо на головы!!!..

– У меня синяк на всю шею будет черный!..

– Убери это немедленно!!!

– Не поймешь вас… то надо табуретки… то не надо табуретки…

– Не надо нам табуретки!

– Лестницу надо!

– Пока мы тут все не окоченели!

– К вашему сведению, их можно поставить одну на другую… и получится лестница…

– А другую на что?

– Что?…

– Другую. Ту, на которую одну. Ее на что будешь ставить?

– Н-ну…

– На дно, наверное. Их тут с запасом хватит.

– Не смешно!..

– Не переживай, попробуй еще раз!

Плеск, плеск… хлюп… бульк…

Плюх.

Плеск, плеск, плеск…

Магия?!

Несуразная какая-то, но магия тем не менее…

Неужели это всё-таки Костей?!

Сжал при помощи Камня расстояние и материализовался… материализовался…

В его колодце? Вместе с придворными? И чтобы из него выбраться и напасть внезапно, собираются построить лестницу из табуреток?

Сама нелепость подобной мысли заставила колдуна скривиться в подобии улыбки и успокоиться. А со спокойствием пришла уверенность, подогреваемая любопытством. Если это был не Костей, то вариантов решения всплывшей в его сеноте бредовой задачки оставалось немного: мальчишка, студент ВыШиМыШи, не иначе, с компанией оборванцев, похитивших сестру короля. И хоть подобное допущение казалось несуразным, потому что еще несколько часов назад эта пародия на волшебника сидела в подземелье, отгородившись от забавных безобидных грабастиков своим дурацким перевернутым костром, других объяснений не было и быть не могло.

Значит, они зачем-то… и, самое главное, как-то… ухитрились доплыть до замка и сорвать переговоры, к которым готовился со вчерашнего вечера… Этот паяц… двоечник… ничтожество… молокосос… недоученное недоразумение… не пригодное ни на что, кроме прокорма бугней… осмелился заявиться сюда…

Ну сейчас я ему покажу, что такое настоящий маг.

Гавар скрипнул зубами, точно сам собирался перегрызть молодому наглецу горло, и вытянул руки вперед, опрокидывая ладони к потолку. Не прислушиваясь больше к перебранке и беспорядочному стуку дерева о конечности и головы, доносящемуся из провала, он сделал поднимающий жест и быстро произнес слова чар дистанционной левитации.

Дальнейшие события обрушились на голову мага почти одновременно.

Вместо пятерки наглецов к потолку выметнулся сначала новый фонтан белых искр. Но не успел колдун подивиться странному побочному эффекту своего заклинания и тому, куда же задевались поднимаемые гости, как безобидный фонтан превратился в извержение табуреточного вулкана.

Гавар, ожидавший любого развития действия, кроме такого, едва успел вскинуть руки в защитном пассе, как достигшая потолка мешанина из мебели и людей устремилась со стуком и криком вниз, увлекая за собой люстру с куском штукатурки и все так любовно развешанные чучела экзотических монстров.

Задержка, вызванная резонансом одновременно наложенных заклинаний двух магов, краткий миг неуверенности, – и инстинкт самосохранения сработал в колдуне, поправ все условности: в три прыжка очутился он под крепким рабочим столом и съежился, прикрывая голову руками как последний лишенный магии профан.

К чести Гавара, защитный купол в последний момент все же вспыхнул к жизни, накрывая золотистым колпаком сенот и несколько метров пространства вокруг него, и почти вся низвергающаяся мебель разлетелась в воздухе розовыми опилками с запахом корицы и ванили. Люди и чучела, отброшенные спружинившим колпаком как мячики, раскатились по залу вверх тормашками, круша и ломая на своем тормозном пути столы, приборы, агрегаты, приспособления и припасы…

К сожалению Гавара, несколько защищенных метров заканчивались как раз перед его табуретоубежищем, которое и было с безжалостной точностью поражено пятью дубовыми оттоманками, половиной чекмарника, парочкой рукоедов без большей части ног и одной чрезвычайно мокрой и оборванной девушкой.

Последнее добавление для верно прослужившего почти век стола оказалось уже слишком. Четвероногий друг, не выдержав нагрузки, грустно треснул посредине и сложился пополам, любезно ссыпая весь приземлившийся на него ассортимент вместе с тем, что уже было на нем наставлено, прямо на спину скрючившегося колдуна. Тот растянулся под весом обрушившейся тяжести, и на несколько секунд единственными волшебными словами, приходившими ему на ум, были выученные в далекой молодости чародейские ругательства, изредка заглушаемые стонами низверженных подводников и гнусным хихиканьем бугней.

Последнее оказало на мага самое отрезвляющее воздействие: едва придавленное чучелом ухо уловило звуки, напоминающие бряканье оловянных кружек в мешке, долетающие из арки, под которой скрывалась его гвардия, ошеломление в душе Гавара уступило поле боя совместному натиску ярости и гнева. Скрипя зубами, перевернулся он на бок, выбросил руку над головой с готовым сорваться с тонких длинных пальцев испепеляющим заклинанием…

– Извините… вы не могли бы… так не крутиться… – промычал сверху неразборчиво женский голос.

Но не успел Гавар ответить, или решить, что отвечать он не станет, или выпустить задержавшееся заклинание, наказывая развеселившихся не в меру стражей, как обладательница голоса, контуженная падением, тоже повернулась. Остатки его вечного устройства для левитации чучел посыпались за пазуху чародея струей осколков и обломков, а флотационный порошок присыпал черные волосы не хуже любой пудры.

– Я… кажется, сломала… что-то…

– Если это не шея… – злобно зарычал облондиненный колдун, сделал попытку выдернуть себя из-под завала, и почувствовал, как его ухватили за воротник.

– Значит, если это просто ноготь… то будем считать это поводом для оставления бедной девушки… в беспомощном состоянии… да, маг?

– Э-э-э… да? – ответил растерявшийся от неожиданной фамильярности Гавар.

– Грета?… Ваше высочество?… Люсьен?…

Развалины лаборатории зашевелились над приходящими в себя людьми. Со всех сторон, перемежаемые стонами, охами и чиханьем, зазвучали слабые невнятные голоса, выкликая имена потерянных товарищей.

– Ваше сиятельство?… Агафон?… Изабелла?… Шевалье?…

При звуке одного из них принцесса ахнула и побелела как штукатурка.

– Агафон?… – сдавленно пискнула она, и рука ее, удерживавшая колдуна за ворот, медленно, будто во сне, потянулась к груди хозяйки. – А…гафон?…

– Я… тут… – отозвался школяр с другого конца зала. – Только… не знаю… где… и зачем… но это уже… философия…

– А…га…фон?… – тихо, как лист сухой упал, прошептала Изабелла. – Ты… т…там?… А… э…то… кто?…

– Ты правильно догадалась, моя девочка, – выглядеть в положении «лежа косо на боку» величественно и важно было не под силу даже такому магу, как Гавар, но неплохая попытка в этом направлении сделана была. – Принцесса Изабелла Пышноволосая, единственная дочь короля Шантони Луи Второго, если не ошибаюсь? Что ж… Не предусматривал я такой поворот в моих планах, но коль возможность сама свалилась мне на голову… значит, это судьба.

– Гавар!!!.. – отчаянно взвизгнула Изабелла, пытаясь отскочить, убежать, уползти…

По всему залу над кучами мусора в панике взметнулись головы друзей, пытающихся, наконец-то, понять, куда они попали и, самое главное, куда отсюда бежать… Но было поздно. Вспышка заклинания, сорвавшегося с пальцев колдуна, выдернула незваных гостей из завалов и подвесила в метре от пола подобно марионеткам на стене бутафорской – оборванных, мокрых, босых, беспомощно застывших в нелепых позах.

– Посмотрим, посмотрим, что у меня в колодце сегодня клюет…

Если бы великий волшебник не кряхтел, вставая, слова бы его, наверняка, произвели большее впечатление. Но и того, что было произведено лицезрением высокой фигуры с жидкими черными волосенками, обвисшими по узким плечам, длинным худым лицом и прищуренными злобно глазами, оказалось достаточно: Агафон охнул, Грета ойкнула, Люсьен безуспешно попытался протянуть руку к отсутствующему мечу, а герцогиня упала бы в обморок прямо на осколки перегонного куба, если бы чары ей позволили двинуться хоть на миллиметр.[57]

Презрительно хмыкнув, колдун закончил осмотр улова, скользнул снисходительным взором по неприкаянно бродящим вдоль стен розовым валенкам, скрестил руки на груди и протянул брезгливо:

– Так-так-так… молодежь… столь же горячие, сколь глупые головы… искатели острых ощущений…

Затем перевел взгляд на притихшую как мышь под веником де Туазо и с издевательской укоризной продолжил, четко и медленно проговаривая каждое слово:

– И ваше сиятельство с ними… Не ожидал, не ожидал от вас такого афронта… Решили променять мое скромное, но искреннее гостеприимство на прогулку по лесу в сомнительном обществе. Туповатый студент, крикливая крестьянка и захолустный рыцаришка…

– Они… они…

На лице герцогини отразилась схватка двух конфликтующих реакций. Сказать, что они ее похитили – и отвести гнев Гавара от себя. Сказать, что ей в лесу с жаборонками и гугнями было лучше, чем под его так называемым покровительством – и… и… и…

К счастью для душевного спокойствия сестры короля, взор хозяина замка, пронзительный, как удар отравленного копья, снова перешел на ее спасателей. Прощупав обездвиженные магией фигуры пленников, колдун изобразил сокрушенный вздох.

– Да… мельчают герои… с каждым годом мельчают… Даже помешать толком разговору двух великих магов не в состоянии…

– Двух? – глаза ее высочества панически забегали по сторонам в поисках второго.[58]

– Пока вы не заявились, мы с его величеством Костеем очень продуктивно беседовали о его внуке. Вернее, о том, чего стоит его жизнь.

– Он тут?! – вытаращил глаза школяр, не зная, радоваться ему или ужасаться.

– О, нет, к счастью… для него, – быстро поправился колдун, и продолжил: – Он у себя в берлоге. Я вызывал его через сенот. Заклинание первого порядка. Тебе не постигнуть.

– Я способный, – угрюмо буркнул студент, втянув голову в плечи, снова не понимая, радоваться ему или сожалеть об отсутствующем деде.

– Если бы я думал, что ты способный… хоть к чему-нибудь… я бы вручил тебе в руки метлу, а остальным – лопаты и тачки, и заставил убрать весь этот кавардак, что вы устроили в моем замке. Но поскольку…

– Это не твой замок! Это замок покойного маркиза дю Буа! – вызывающе воскликнула Изабелла и безрезультатно попыталась если не притопнуть ногой, то хотя бы упереть руки в бока.

Улыбкой Гавара можно было замораживать ртуть.

– Замок покойного маркиза дю Буа – мой замок по праву, милая.

– По праву убийцы! – не дрогнув, гневно выкрикнул шевалье.

– По праву наследования, – маг ожег рыцаря льдом угрюмого взгляда. – Если не ошибаюсь, переход имущества от отца к старшему сыну в Уложении о дворянстве называется именно так.

– К старшему сыну?… – растерянно пробормотала герцогиня. – Но все наследники дю Буа погибли…

– Да, мадам, к старшему, – издевательски поклонился Гавар. – И нет, мадам, не все. Ибо вы имеете удовольствие беседовать с Гастоном дю Буа, прозванным соучениками в Высшей Школе Магии Шантони Гаваром. Старшим сыном маркиза Жермена Дю Буа.

– Так вы… – пискнула Грета, – настоящий маг?…

Колдун открыл и закрыл рот, в который раз за несколько минут лишившись дара речи перед недоуменно насупленным личиком женской логики.

Ходить в иные миры как к себе домой, захватить и удерживать самый огромный лес в стране на протяжении века, приручить и заставить служить себе свирепых, ужасных и просто отвратительных монстров – и начать считаться настоящим магом только после предъявления свидетельства о неполном высшем образовании?!..

Если бы это не было так смешно, он бы разозлился.

– Я полагаю, да, – хозяин замка издал странный звук, похожий то ли на кашель, то ли на придушенное квохтанье, и пленники не сразу поняли, что это был смех. Смех человека, попробовавшего смеяться впервые за долгие и долгие годы, если не десятилетия.

– Не думаю, что это дело твоего деревенского ума, дорогуша, – жутковатые звуки прервались так же неожиданно, как начались, вытянутая физиономия Гавара со впавшими щеками стала еще более надменной и бездушной, и он продолжил:

– Да, я родился с даром. Но если бы не мать, меня никогда не отдали бы учиться. Мне прочили блестящую карьеру в десятках областей магии. Великие открытия ждали меня и славные свершения. Дальние страны и еще более дальние миры… Впрочем, когда до окончания Школы оставалось всего полгода, мать заболела, и отец вызвал меня домой. Как выяснилось очень скоро, только за тем, чтобы никогда больше не отпустить не только в Мильпардон, в Школу, но и из замка. Он, честный дворянин, как он именовал себя, полагал несмываемым позором рождение сына-мага. Старшего сына. Наследника. Бесчестьем, которое надо скрыть ото всех, и если не в могиле, то методами максимально приближенными. Не знаю, надоумил ли кто, или придумал сам, но после моего приезда старик разрешил мучавший его вопрос изящно. Он лишил меня всех прав под предлогом моего внезапного слабоумия, запер в замке, в этом самом подземелье, отведя несколько казематов под лабораторию по настоянию матери, и был настолько же счастлив не видеть меня больше, насколько я – его.

– Но лаборатория без припасов и оборудования – чулан… – не удержавшись, с сомнением пробормотал Агафон.

– Добрая матушка, хоть и не вставала с постели, через кастеляна обеспечивала меня всем необходимым. Кроме воли, – пренебрежительно скривился Гавар. – А не менее добросердечный батюшка согласился не лишать меня последней утехи. Старик думал, что выиграв в главном, в мелочах он может позабавиться со мной в поддавки. Ах, как поздно он узнал, что обстояло всё совсем иначе…

– И что же произошло на самом деле? – не сдержала боязливого любопытства тетушка Жаклин.

– В один прекрасный день я достиг того, над чем работал, – равнодушно пожал плечами колдун, словно всё, о чем он сейчас рассказывал, было всего лишь описанием старого скучного эксперимента. – Для профанов и дилетантов свое достижение могу объяснить кратко: я открыл Врата. И случилось так, что из них вышли обитатели Захддда, того мира, и заселили замок, его окрестности и лес. Скорее, чем я полагал.

Памятуя печальную историю семьи маркиза, Изабелла обвиняюще прищурилась:

– Или скорее, чем надеялись?

Колдун снова растянул узкие губы в ненатуральной улыбке.

– Мне не нравится, когда моя будущая жена задает слишком много вопросов.

– Жена?! Я тебе…

– Ты не имеешь права!!!..

– Да как ты посмел!!!..

– Да как тебе…

– Следующий, кто разинет без разрешения свой глупый рот, отправится к бугням в суп! – холодно рявкнул Гавар, и остатки штукатурки на потолке испуганно содрогнулись и отправились на пол искать спокойной жизни.

Пленники вздрогнули и прикусили языки.

– Они не едят суп… – дотошный натуралист до глубины души даже в таких обстоятельствах, выдавил с омерзением и притих Агафон. Маг удовлетворенно кивнул.

– Значит, вы и так всё знаете, и мне не надо утомлять вас подробностями.

– М-мы… б-будем м-молчать, – затравленно сжавшись, пообещала герцогиня.

– Мудрое решение, ваше сиятельство, – рассеянно пробормотал Гавар, задумчивым взором обводя нестройные ряды умолкших незваных гостей. – Хотя вам, как сестре моего будущего тестя, и так ничего не грозило… чего не могу сказать об остальном сброде.

– Хозяин человек мужик и человек женщина бугни отдать! – не дожидаясь, пока к нему обратятся, выступил из-под арки с рацпредложением зеленокожий верзила.

– Я так и хотел сделать, Гдддр, – с едва заметным неодобрением покосился на него колдун. – Уносите вот этих двоих мужланов и девку. Вдвоем царевича удержите, надеюсь?

– По башка надавать – тогда удержать, – уверенно сообщил шеф-повар, хоть и не уточняя, кто и кому именно должен надавать по башке, чтобы пленник не убежал.

– Исполняйте, – коротко кивнул хозяин замка.

Зеленая морда с лиловым синяком на три ее четверти расплылась в умильной улыбке, и повар, нетерпеливо потирая руки, сделал шаг к тетушке Жаки.

– Да не эту, вон ту! – рыкнул Гавар.

Бугень нерешительно остановился.

– Эта толще, – обиженно насупившись, сообщил он.

– Я не толстая! – оскорбленно воскликнула герцогиня, словно выбирали ее не на ужин монстрам, а на конкурс красоты.

– Толстая, – недоуменно, словно не понимая, отчего крикливый человек женщина отказывается от такого изысканного комплимента, повторил кулинар и для убедительности несколько раз показал на себе руками, где и как именно.

Тетушка побагровела, задохнулась от возмущения, и только наведенная магией неподвижность оставила бугня без пощечины.[59]

– Гдддр, бери, что дают, пока я не передумал, – сурово сдвинул брови Гавар.

– Хозяин один столько не съесть, – хитро прищурился людоед, вздохнул картинно и тяжко, и снова многозначительно посмотрел на мага. Но колдун намеков понимать не хотел, на уговоры гурмана поддаваться не собирался, и шеф-повар ограниченного контингента Захддда сдался.

Деловито потерев ладонь о ладонь, махнул он своим соотечественникам, насторожившимся под аркой точно крысы при виде окорока:

– Хвввр, Грррк, нести на кухню! И без меня не кусать!

– На кухню?! – возмущенный голос принцессы заглушил даже радостное урчание бугней. – Но они… ты не можешь это сделать!..

– Почему? – сухо поинтересовался Гавар.

– Потому что… потому что… – Изабелла остановиться на полуслове, лихорадочно отыскивая причину, достаточно убедительную для колдуна, и ухватилась за первое, что пришло в голову. – Потому что они тоже – родственники моего отца!

– Они?! – глаза мага сделали попытку покинуть орбиты и упасть на землю.

– Да! – уже уверенней возгласила принцесса: врать так врать. – Погляди внимательно на эту девушку! Видишь, у нее почти такой же цвет волос, как у меня? И форма лица? И… мочки ушей?

– У половины женщин Шантони форма волос, мочки лица и цвет ушей… или как ты там выразилась… точно такая же! – раздраженно рявкнул колдун.

– Но это не значит, что они мне сестры! – пылко возразила принцесса.

– Сестры?… – изумление Гавара могло посоперничать лишь с ошеломлением новой родственницы ее высочества.

– Да, сестры! – энергично закивала дочь короля. – Однажды мой отец проезжал по деревне, и у сарая увидел девушку… по имени Эмма… и они до утра гуляли по лесу, собирали землянику… а через девять месяцев… когда он снова проезжал по той деревне… узнал, что у него родилась дочь!

– Кхм… – озадаченно поджал губы колдун, еще раз оглядел вытянувшуюся физиономию Греты, что делало ее больше похожей на него, чем на Луи Второго, не говоря уже о его дочери, и раздраженно махнул рукой, отгоняя от нее своих слуг.

Грррк кисло пожал плечами, протянул руки к Люсьену…

– Нет, брата тоже не дам!!! – вскрикнула Изабелла.

– Брата?… – маленькие злобные глазки Гавара снова забегали с лица на лицо, отыскивая, как на загадочной картинке в детской книжке, десять различий между напряженно кусающим губы дворянином и принцессой. И в первые же секунды находя раз в пять больше.

Но ее вдохновенное высочество такая ерунда, как отсутствие какого-то дурацкого сходства, не остановила.

– Однажды мой отец проезжал по деревне… другой! – не дожидаясь вопросов, быстро заговорила она, – и у забора увидел девушку… по имени Марта! И они до утра гуляли по полю, собирали… э-э-э… картошку, а через девять месяцев, когда он снова проезжал по той деревне, узнал, что у него родился сын!

– И вот этот олух – сын нашего короля?… – недоверчиво нахмурился маг.

«Да, конечно!» принцессы и «Семирук ему сын» встревоженного ускользающим обедом повара прозвучали одновременно.

Гавар скривился подозрительно, сощурился, точно пытался насквозь пробуравить взором шевалье, но тот внешне оставался невозмутим и безучастен.[60] Прорычав под нос что-то неразборчивое в адрес непотребного поведения монарха, маг перевел взгляд на кулинара и бросил отрывисто, тыкая пальцем в Агафона:

– Забирай этого. На раз хватит.

– Но… – возмущенно начала было принцесса.

– Или это еще один сын короля? – ехидно оскалил желтые зубы колдун.

Глаза Изабеллы беспомощно-растерянно метнулись на студента, потом на колдуна, и снова на Агафона…

– Нет… он точно не сын короля… – сипло проговорила вдруг тетушка. – Он… мой сын!

– Ваш?!

Подумать только, минуту назад он считал, что больше удивить его уже нельзя.

– Д-да, мой! – быстро заговорила, сбиваясь и заикаясь, герцогиня. – Однажды… я… проезжала по деревне… третьей… и у колодца… увидела де… парня… по имени Марта… то есть… Мартын… и мы… пошли с ним гулять на речку… потом в поле… потом в лес… потом на луг… потом на болото… потом на холм… потом в низину… потом на заводь… потом по оврагам… после – в пойму… и снова в поле… а через девять месяцев…

– Вы вернулись? – раздраженно предположил колдун.

– Д-да… то есть, н-нет… – пристукивая от страха и волнения зубами, выдавила де Туазо, – то есть, я хочу с-сказать… что через девять м-месяцев… когда я снова проезжала по той д-деревне… я узнала… что у меня родился… с-сын…

– Что?!.. – яростно перекосилась физиономия Гавара. – Вы меня что, за идиота принимаете?!

– Д-да… то есть, н-нет… – испуганно прошептала тетушка Жаки, чувствуя, что сказала что-то не то, но в растерянности и ужасе будучи не в силах сообразить, что именно.

– Гдддр!!! – проревел колдун.

Повар, чуя благоприятную перемену настроения хозяина, оживленно встрепенулся и с готовностью вытянул шею.

– Забирай всех троих к семируку драному, и чтоб глаза мои их больше не видели!

– Не увидеть, – поспешил он успокоить мага.

– Нет!!! – донесся отчаянный крик из ниши за спинами незваных гостей. – Нет!!! Отпустите меня, вы, уроды зеленые!!! Он не простой!!! Берите меня!!! Он – настоящий внук Косте…

Смачный удар оборвал его крик, и пленники едва не вывернули шеи, пытаясь увидеть, что произошло.

Все, кроме Агафона.

Он вспыхнул вдруг, побледнел и снова покраснел, точно час просидел в парильне. Глаза его вытаращились, моргнули ошарашенно, и странная улыбка успела скользнуть по искусанным губам, прежде чем студент согнал ее прочь.

– Лесли, Лесли!!! – закричала пронзительно Грета, изворачиваясь в тисках магии, точно бугень ударил ее, а не дровосека. – Лесли!!!..

– Чего опять – «Лесли»?! Что я сделаю-то, дура?! – неожиданно проорал в ответ Агафон. – Я вишу тут же, как цветок в проруби, и не могу ничего!!! И незачем так вопить!!!

Глаза их встретились, и крестьянка, изумленно прошептав по инерции «Лес…ли…», замолкла – только слезы бежали по щекам горячими ручейками и никак не могли остановиться.

– Что он сказал? – колдун метнул злобный взгляд на ударившего пленника бугня и требовательно уставился на школяра. – Что он имел в виду?

– Мой друг… царевич Агафон… – опустил глаза студент точно в сильном сомнении и волнении, – дураком был… дураком и помрет. Он думает… что самопожертвование – это именно то, чем все благородные занимаются каждый день по нескольку раз. Но я… хоть и из простой семьи… тоже кой-чего понимаю в благородстве… и не могу принять от него эту жертву… напрасную.

– Почему напрасную? – подозрительно зыркнул маг.

– Потому что когда ты снова дотянешься до царя Костея… и он не узнает своего внука… а настоящий уже будет съеден…

Агафон усмехнулся кисло, разглядывая свои босые ноги, расставшиеся с сапогами еще в подводной пещере.

– Знаешь… мне кажется… почему-то… что мне бы тогда захотелось, чтобы меня к этому времени уже сожрали.

– Сообразительный мальчик, – скривились в улыбке, похожей на оскал, губы Гавара.

Он обернулся к бугням и мотнул головой в сторону пленников, притихших в отчаянии, страхе, но еще больше – в недоумении от поведения Агафона:

– Забирайте. Поделите по справедливости.

– А мага как? – примерился к его премудрию Хвввр, ухватил поперек талии и перекинул через плечо, точно мешок.

– Каждому по ломтю! – одарил товарища хмурым взглядом Грррк, уже забросивший за спину Люсьена.

– Нести как? – бугень постучал костяшками пальцев себя по лбу. – Маг колдовать, бугень в семирук превращать!

– По башка дать – не колдовать, – принял единственно верное решение Гдддр и, прежде чем Гавар мог предложить что-нибудь иное, а сам виновник обсуждения – воспротивиться, размахнулся и въехал кулаком студенту в ухо.

Мир Агафона расцветился на долю секунды радужными искрами и погас.

Пришел в себя школяр от того, что совсем рядом кто-то тихо-тихо плакал.

Он моргнул осторожно, не открывая глаз. Скривился от моментально включившейся головной боли, точно кто-то вредный подстерегал его с дубиной над макушкой, поджидая, когда он очнется. Прислушался к звукам и иным ощущениям…

Ритмичный звук шагов гулко отдавался от стен. Иногда на темном фоне век вспыхивало, проплывало мимо и пропадало светлое пятно – не иначе, факелы или светильники. Что-то мощное и неподатливое, вроде удава, пережало его посредине туловища, придавив руки к телу. Ехал он ногами вперед на чем-то вроде толстого забора: ступни его болтались с противоположной стороны от головы, периодически стукаясь о что-то податливое. Его покачивало и тошнило. В висках играл народный ансамбль молотобойцев. Хотелось забыться снова… Но рядом кто-то плакал.

Агафон собрал в кулак остатки мужества, с усилием разлепил точно сросшиеся веки… И увидел напротив женское лицо.

– Агафон!.. – почти беззвучно прошевелило оно губами, и чародей с облегчением понял, что плач прекратился. В следующую секунду он вспомнил всё: заплыв, Гавара, его сортировку, ожидающую их судьбу, и…

– Гре…та… – расплылся он в нелепой улыбке. – Я… фей…

– Я – дочка бондаря… – прошептала она, и вид у нее был такой, будто от очередного приступа рыданий ее отделяли считанные мгновения.[61]

Их нес один бугень, но, в отличие от мага, руки у нее свисали с той же стороны, что и голова, и поэтому время от времени[62] она могла краем обрысканного мокрого рукава утирать глаза и смахивать волосы с лица.

– Нас съедят! – уловил школяр новое движение губ в игре черно-оранжевых теней. – Сделай что-нибудь!

Ах, да… сделать…

Он шевельнул плечами, пытаясь ослабить хватку бугня и вытянуть руку, но в ответ тот стиснул студента так, что кости захрустели, и попытка вывернуться закончилась телодвижениями, больше похожими на предсмертные судороги.

– Кабуча… – только и смог хрипло выдохнуть он.

Грета сочувственно поморщилась.

– Мне бы только руки освободить… – простонал сквозь зубы школяр.

– Маг болтать – башка стена бить! – рыкнул в спину студента бугень и угрожающе качнулся в строну разукрашенных потеками камней.

Его премудрие, не желая превращения своей головы в обстенубитное орудие, захлопнул рот и отчаянно выкатил глаза.

– Отпусти! Отпусти меня… нас… немедленно, ты, крокодил зеленый! – гневно выкрикнула крестьянка и исступленно замолотила кулаками по широкой, как деревенские ворота, спине, но зеленый крокодил лишь гыгыкнул что-то невнятное кулинарной направленности.

– Не отпустит, – обреченно помотал головой студент.

Грета упрямо сжала губы, лихорадочно заоглядывалась, закрутила головой, заворочалась под новый взрыв веселья бугня, и вдруг замерла, увидев нечто, взору Агафона недоступное. И тут же левая рука ее, точно подкрадывающаяся кошка, мягко скользнула в сторону и пропала из виду за боком людоеда. Единственное, что видел маг еще несколько секунд – затылок и растрепанные мокрые волосы девушки под съехавшим чепцом. Обжигающее любопытство пополам с желанием поторопить так и свербели на языке чародея, но он молчал, замерев как мешок, опасаясь случайным движением потревожить их монстра и привлечь его внимание к операции Греты.

Что бы она ни делала.

Наконец, бродившая где-то рука крестьянки медленно подтянулась к подбородку и застыла. Добычи видно не было.

– Ну?… – на грани слышимости выдохнул чародей, встречаясь глазами с плавно повернувшей голову Гретой. – Ну?…

– Не выходит… – злые слезы навернулись на глаза девушки, и она снова смахнула их рукавом – резко и сердито, точно личного врага.

– А что ты хочешь?

Но дочка бондаря не дослушала и не ответила, снова повернулась и извернулась так, что студент испугался за ее позвоночник, и потянулась, потянулась, потянулась…

– Человек-женщина возиться – Хвввр бросить на пол! – свирепо рявкнул их бугень, дернул плечом так, что руки, ноги и голова крестьянки взметнулись, словно у тряпичной куклы, а зубы клацнули, едва не отхватывая язык. Она взвизгнула испуганно и, что было сил, ухватилась за куртку людоеда, точно он и вправду мог ее уронить. Агафон попытался ударить монстра коленками в грудь, тут же в качестве возмездия был шмякнут головой о стену, и застонал – не столько от боли, сколько от бессильной ярости.

– Болит? – сочувственно округлила глаза Грета, встретившись с ним взглядом.

– Н…н…нормаль…но…

– А у меня получилось!

Рука девушки поднялась, прикрывавший ее почти до кончиков пальцев рукав спал, и глаза Агафона вспыхнули сначала надеждой, и тут же – разочарованием: то, что он сперва принял за кинжал, оказалось всего-навсего обломком зуба юй.

– У меня отобрал… из кармана торчало… – прошевелила бледными трясущимися губами дочка бондаря. Лицо чародея вытянулось.

– Нож не достать никак… я старалась… – едва не плача, шепнула она.

Маг только вздохнул, признавая еще одно поражение. Не исключено, что последнее в своей жизни.

– Я всё равно попробую!

Грета, сама сознавая всю нелепость своего оружия и попытки, подняла жалобно брови, будто извиняясь, извернулась, не теряя времени, замахнулась, метя в шею.

Неловкий удар, не достигнув цели, скользнул по расшитой браслетами куртке, но зацепился и поднырнул под один, заканчивая путь. Чародей, вспомнив, как отскакивали от таких одежек стальные клинки, взвыл от досады, рванулся снова… И тут бугень покачнулся. Лапы его, стискивающие продукты к обеду, неожиданно разжались, колени подкосились, и студиозус вместе с крестьянкой и тяжелой тушей людоеда рухнули на ступеньки и покатились вниз в куче тел и конечностей.

На шум, едва не смахнув головой рыцаря факел со стены, обернулся первый монстр и захохотал над неуклюжим соплеменником, хлопая себя свободной рукой по ляжке.

– Хвввр мало есть, ноги не держать!

Но, вместо того, чтобы вскочить и по-дружески врезать шутнику в лоб, Хвввр завозился беспомощно, придавливая оглушенных людей, и зарычал.

– Хвввр вставать! – обеспокоенно развернулся Грррк, сбежал к концу пролета, склонился над тихо подвывающим соплеменником… И тут Люсьен решил, что пришло его время. Бросив всю тяжесть своего тела на чуть ослабевшую хватку бугня, он вывернулся, в падении выбивая из-под него ноги, и к куче-мале на площадке в полтора квадратных метра присоединились еще два тела, одно из которых отчаянно пыталось придушить другое.

Грете удалось выкарабкаться вверх по лестнице, и теперь она пыталась улучить момент, чтобы вытащить и студента: с одной здоровой рукой все его потуги выбраться из свалки заканчивались лишь новым комплектом кровоподтеков и ссадин.

Схватившаяся в рукопашной пара и просто беспорядочно катающийся бугень то впечатывали поднимающегося чародея в стену, то налетали друг на друга, и тогда из глотки уроненного ими монстра вырывалось странное утробное завывание.

– К-кабуча… – простонал Агафон, сбитый в очередной раз. И тут же Хвввр, мечущийся, как вытащенная из воды акула, огрел сапогом по больной руке.

Все четверо покатились вниз, пересчитывая ступеньки.

– Агафон!.. – метнулась за ними Грета. – Люсьен! Держись!..

Наступило ли от сокрушительной боли просветление в мозгу, или какая-то реакция среди нейронов и ганглиев пришла к логическому завершению, но маг увидел вдруг единственно возможное решение.

С третьей или четвертой попытки оказался он на краю площадки, извернулся и, отталкиваясь от неистово колошматящих друг друга поединщиков, покатился вниз – уже сам. Один. Молясь всем богам, богиням и добрым и не очень духам, чтобы ниже была еще одна лестничная площадка, а не лаборатория Гавара.

Падение его прервала стена.

Взвыв сквозь стиснутые зубы, Агафон вскочил на ноги, хоть и не был на сто процентов уверен, где они теперь у него, и где тут пол, вырвал из-за пазухи палочку, взмахнул крыльями, выбросил руку вперед и выкрикнул короткое заклинание, само собой пришедшее на ум.

Струя зеленых звездочек обогнула Люсьена и ударила молотящего его людоеда точно в лоб. Немедленно последовавшая за ней вторая безошибочно отыскала извивающегося рядом другого монстра. Свалка окуталась на несколько мгновений облаком цвета весенней травы, а когда оно рассеялось, то люди ахнули: Люсьен лежал, вцепившись мертвой хваткой в горло придавившего его огромного плюшевого крокодила. Второй такой же валялся рядом, разинув бархатную розовую пасть с зубами из простеганной фланели.

– Агафон!!!.. – взвизгнула в восторге Грета и, больше не сдерживая эмоций, бросилась на шею рыцарю, рыдая и смеясь. – Агафон!.. Люсьен!..

Отшвырнув ногой игрушку, метнулась она, перескакивая через три ступеньки, вниз, к студенту, бессильно сползшему по стене, но улыбающемуся блаженно, как городской дурачок.

– Агафон, Агафон, ты живой, ты смог, у тебя получилось!..

– Ага… – только и смог проговорить чародей, тряхнул пересчитавшей не один десяток ступеней головой и, держась за склизкие от вечной сырости камни, стал подниматься туда, где ждал их уже шевалье.

В руках у него был обломок клыка юй.

– Что это? – недоуменно сведя брови над переносицей, вертел он в руках длинный острый конус величиной с большой кинжал.

– Это мой зуб! – просияла крестьянка, и пальцы ее радостно сомкнулись на теплой матовой поверхности сувенира.

– Твой?! – ошеломленно уставился ей в рот рыцарь.

– Да, мой! Он от рыбы отломился, а я его сберегла!

Шевалье с облегчением выдохнул.

– Где ты его нашел?

– В спине второго, – немногословно пояснил де Шене, с усилием шевеля разбитыми губами. – Почти полностью вошел. Сантиметра два наружу торчало.

– Это Грета ему… удружила… – припомнил маг. – Сквозь куртку прошел как сквозь бумагу.

– А вот не надо было его у меня отбирать! – словно защищаясь, уставила руки в бока крестьянка. – Он у меня его отнял и в карман сунул, а мне его жалко было, зуб-то, потому что я решила, что это мой талисман будет на всю жизнь, а тут он его просто так вот взял, как будто это его вещь, а не моя, и как будто я ему разрешила, и как будто он ему нужен, хотя не нужен ведь он ему нисколечко был, зачем он ему, он ведь даже не блестит, это они ведь все блестящее любят и тянут, как сороки, вот у меня однажды сорока с подоконника прямо на глазах чайную ложку бабушкину серебряную из стакана вытащила, так я потом… – взахлеб тарахтела Грета, но в кои-то веки мужчины не возражали.

– Хорошие у тебя зубки, – с трудом улыбнулся шевалье.

– А ведь талисманом он твоим так и оказался! – осенило Агафона.

– Ой, чего это я… – смутилась вдруг дочка бондаря и сконфужено прикрыла щеки руками. – Надо ведь как-то Леса освобождать… и Изабеллу… ее высочество, то есть… и герцогиню… и с Гаваром что-то делать…

– С Гаваром… Гаваром… – наморщил лоб вдруг студент. – Гавар, Гавар…

– Это колдун, который тебя похитить хотел, – сочувственно глядя на большущую шишку на лбу студента, мягко подсказала дочка бондаря. – Помнишь?

– А… – оторвался от своих странных мыслей школяр и вернулся к реальности. – Конечно. Да. Гавар. Гавар… К-кабуча! Где-то это я уже слышал!

– Так это… Грета тебе правильно говорит… – заволновался уже и Люсьен, бережно приобнял мага за плечи, заглянул в лицо и медленно заговорил: – Гавар. Такой маг. Злой и антипатичный. Хозяин людоедов. Не ест людей сам, наверное, только потому, что у него на них аллергия. Мы сейчас находимся у него…

– Да помню я, помню, вы чего? – несколько вымученно хохотнул Агафон. – Просто… Сейчас, когда он сказал, что Гавар – это его школьная кличка, я не могу избавиться от мысли, что я это слово уже слышал… или читал… там, где его не касалось… где про что-то другое говорилось…

– Это очень важно? – забеспокоилась Грета.

Его премудрие задумался и растерянно пожал плечами, сдаваясь.

– Наверное, нет.

– Ну так что будем делать? – нахмурился Люсьен, и эйфория от нежданного спасения рассеялась, как зеленое облако Агафона.

– Драться, конечно, – угрюмо хмыкнул студент и вдруг ухмыльнулся. – Вы заметили? Я теперь настоящий фей. Так что мы еще посмотрим, кто кого, Гавар он там или не Гавар.

– Да, кстати… твоя палочка… – спохватилась Грета.

– Ты же говорил… она же, вроде, после того, как вы… то есть, как Лесли от тебя?…

– Не знаю, что там случилось, – чародей отмахнулся от теорий как от надоедливых мух, – может, она рассыхалась и в воде помокла… но сейчас я снова чувствую связь с Лесом. Хоть и не такую, как раньше… Не знаю даже, как объяснить. Раньше она… ну, как нитка была, что ли… дешевая… а теперь – как канат. Дурацкое сравнение, да?… Сам знаю. Но, самое главное, что палочка меня слушается. Ну почти…

– Почти? – осторожно округлил глаза рыцарь.

– Почти, – чуть стушевался школяр. – И это хорошо. Потому что я их в настоящих крокодилов сгоряча превратить хотел. Понравилось, как Грета обозвала.

– Забота о друзьях и дальновидность всегда были твоими сильными сторонами, – косовато улыбнулся Люсьен.

– Обращайтесь, если что, – ответил ему похожей улыбкой волшебник.

И тут физиономия его застыла. По лестнице, осторожно ступая, кто-то поднимался легкими шагами. Де Шене услышал тоже. Не теряя ни секунды, он подхватил с пола меч, приложил палец к губам, тенью скользнул к углу, замахнулся…

– Валенки! – удивленно воскликнула крестьянка секундой раньше, чем острый клинок обрушился на незваного прохожего, и бросилась навстречу. – Это же мои валенки идут!

Розовое чудо в рыбьих калошах радостно зашлепало по полу, подпрыгнуло и приземлилось в объятьях дочки бондаря, колошматя ее по рукам и лицу хвостами и плавниками от переизбытка чувств.

– Ну, нашего полку прибыло! – улыбнулся Люсьен, опуская оружие и осторожно выглядывая за угол, чтобы удостовериться, не следует ли за первой вторая партия нежданных визитеров. – Теперь Гавар держись.

– А что мы делать будем? – снова помрачнела Грета и, точно чуя изменившееся настроение хозяйки, приутихли и валенки.

– Для начала мы будем думать… – вздохнул Агафон.

Изабелла и тетушка сидели на короткой скамье, прижавшись друг к другу, как две птички на ветке в морозную ночь. Под ногами у них, как остров спасения посреди океана обломков камня, металла, дерева, битого стекла и керамики, расстилался небольшой зеленый ковер. На нем, всё еще без памяти и всё еще под надзором угрюмых бугней распластался Лесли. Перед живописной группой, безмолвием и неподвижностью своей напоминающей, скорее, скульптурную, стоял Гавар.

Спина его была обращена к притихшей публике, голова склонена, в руках, поднятых на уровень глаз – замысловатый прибор из выгнутых серебряных планок, медных обручей и золотых полусфер с делениями и мистическими знаками. Сквозь просвет между двумя самыми маленькими планками колдун рассматривал черепа на бортике сенота, каждый по очереди, долго и тщательно. Наконец, когда принцесса утвердилась во мнении, что осмотр пошел если не по третьему кругу, то по второму – точно, маг опустил устройство на сохранившийся под защитным колпаком столик и повернулся к другому выжившему под бомбардировкой табуретками счастливцу.

Взгляд его наткнулся на женщин. Легкое облачко недоумения пробежало по его лицу, но уже через мгновение он вспомнил, кто это, и что им надо, вернее, что ему от них надо, и голова его еле заметно качнулась – то ли в тени поклона, то ли в раздумье.

– Надеюсь, мои приготовления не слишком вас утомили? – проговорил он бесстрастно, не поднимая глаз.

– Это был риторический вопрос или экзистенциальный? – автоматически повторила любимую фразу Агафона ее высочество, прочитала на высокомерной физиономии мага ответ, вспыхнула и стиснула зубы: отольются еще мышке кошкины слезки, как говорит Шарлемань Семнадцатый…

– Разрешите поинтересоваться, ваше премудрие… – нервно откашливаясь, торопливо заговорила герцогиня, чтобы скрыть неловкость ситуации. – Что вы сейчас собираетесь делать?

– Довести начатое до конца, – отстраненно отозвался он. – Сейчас я вызову деда этого олуха, получу Камень Силы, и стану самым завидным женихом Шантони и всего Забугорья.

До слуха женщин донесся непонятный звук, точно пустые жестянки встряхивали в мешке. Они не сразу поняли, что это смех.

– Но… ваше премудрие… разве и так… не завидный жених? – почти успешно скрывая отвращение, дрожащим голосом проговорила де Туазо.

– Наша маленькая принцесса отчего-то пока так не думает, – жесткий взгляд черных глаз резанул сжавшуюся девушку точно ножом.

– Она… это было… ваше предложение… несколько неожиданно… – вступилась тетушка Жаклин за племянницу. – Изабелла… не успела осознать… привыкнуть к мысли…

– Ей стоит привыкать побыстрее, если хочет стать моей женой, а не блюдом в их меню, – кивнул он на бугней, и те радостно оживились.

Угадав мысль племянницы, готовую сорваться с языка: «Лучше их обедом, чем твоей женой», герцогиня стиснула ей руку до боли и поспешно заговорила снова, громко и почти уверенно, чтобы заглушить слова племянницы, доведись им все-таки выскользнуть на свободу:

– Она привыкнет, привыкнет, ваше премудрие, не беспокойтесь, она чрезвычайно послушная девочка и покорная дочь своего отца.

– И это радует, – без тени улыбки кивнул колдун. – Не хотелось бы начинать правление страной с устранения последнего монарха.

– Мой отец способен постоять за себя! – Изабелла подскочила, как пружиной подброшенная. Бугни схватили ее за плечи и рывком усадили обратно на скамейку.

Если бы взгляды могли убивать, род дю Буа прервался бы в это же мгновение.

– Не сомневаюсь, – так же ровно и бесстрастно, точно ни принцесса, ни его гвардия не двигались с места, проговорил Гавар – то ли отвечая на предыдущее высказывание ее высочества, то ли подтверждая понимание ее эмоций.

– Ваше премудрие, не могли бы вы сказать своим… чудовищам… чтобы они держали свои кривые лапы подальше от моей племянницы? – заалели гневно щеки герцогини.

– Мог бы, – согласно кивнул колдун и продолжил, как ни в чем не бывало: – Луи Второй при поддержке ВыШиМыШи был бы в состоянии постоять за себя и за свое королевство, как его отец, дед и прадед… если бы не вчерашнее утро. Когда, обозревая в сеноте подготовку к турниру, я к восторгу своему увидел среди участников внука Костея.

Изабелла представила подпрыгивающего на одной ножке и улюлюкающего от счастья Гавара, и невольно прыснула.

Одарив ее подозрительным взором, хозяин замка тем не менее продолжил:

– И сейчас, после небольшого сбоя, план мой – заполучить царевича Агафона и обменять его на Камень Силы царя Костея – близится к завершению.

– Зачем вам Камень Силы? – спросила тетушка Жаклин.

– Зачем?… – прерванный на полуслове, Гавар тупо захлопал глазами, переводя недоумевающий взгляд с одной женщины на другую и, наконец, вспомнил. – Зачем самому выдающемуся магу Белого Света Камень Силы? Это был ритори… Кхм. Ах, да. Я же вам не рассказал самого главного… Будьте же снисходительны, всё дела и дела…

В несколько широких шагов, хрустя колючим мусором и поднимая тучи пыли, обошел он ковер, встал справа от скамьи и протянул руку, указывая в почти непроницаемую тень, где, черное на черном, смутно зияли провалы арок. И не успели зрители вопросить, что же там такого есть интересного, как комок ярчайшего желтого света вылетел из раскрытой ладони Гавара, устремился во мрак, завис в метре от пола и стены и вдруг вспыхнул ярче сотни свечей.

Взорам испуганно отпрянувших женщин открылась арка – не такая, как ее соседки, но необычно широкая, высотой в два человеческих роста. По краям ее, закрепленные на медных полках, в полуметре друг за другом располагались синие стальные шары величиной с человеческую голову. Соединяла их странная веревка, сплетенная из перьев, трав, паутины, золотых цепочек, пергамента, хвостов каких-то животных и иных самых непригодных для этой цели, казалось бы, предметов, происхождение которых людям знать даже не хотелось.

Яркий, почти ослепительный свет волшебного светильника заставлял отпрянуть и попрятаться по углам тени в соседних арках, но не в этой: вся тьма, господствовавшая в лаборатории, похоже, нашла себе убежище именно там, и так просто сдавать его не собиралась. А свет… Она питалась светом, исторгая в ответ из своих затаившихся, как хищник в засаде, глубин всепроникающие волны угрюмого ужаса.

– Что… это… – прошептала, невольно прижавшись к тетушке, принцесса.

– Врата, – торжественно сообщил колдун. – Те самые. В Захххд.

Бугни за их спинами радостно зашептались, то и дело перемежая речь не произносимым человеческим языком названием своей родины. Гавар же, не обращая на возникшее оживление внимания, невозмутимо продолжал:

– Запертый… или заживо похороненный, если вам угодно, здесь, я долго искал мир, подходящий для своего плана мщения. Очень долго. Дольше, чем живут надежды. Дольше, чем живут иные люди. И когда мне начинало уже казаться, что все усилия мои бессмысленны, наткнулся на этот. Добрый и гостеприимный. Как мои заботливые родители. Его обитатели стали моими слугами, моей охраной, гарантией невмешательства в мои дела. Они с удовольствием заселили Веселый лес, и даже озеро, что у нас под ногами. Я стал для них богом. Я собрал огромную армию. Они были готовы выполнять мои приказы, угадывать мои пожелания, умирать за меня, убивать за меня, и будьте уверены, дражайшие дамы, я непременно дал бы им повод… если бы не одно «но». Маленькое, но большое. Артефакт, созданный мной для того, чтобы открыть портал в первый раз, по неопытности моей и горячности был разрушен во время закрытия. А так как уникальные компоненты, необходимые для его воссоздания, отсутствуют теперь на Белом Свете, то я вынужден ограничивать себя открытием Врат на очень короткое время, и могу принимать из Захххда очень ограниченное число живых существ – и только в обмен на кого-то, посылаемого туда…

За их спинами раздался хруст стекла, раздавливаемого о битую штукатурку, Гавар молниеносно обернулся, разящее заклинание наготове – и криво хмыкнул.

Розовые валенки потерянно бродили между обломков мебели и волшебной механики, то останавливаясь, то пускаясь в бесцельный извилистый путь опять.

– Ваши зверюшки… – проговорил колдун, встречаясь холодным взором с горящими ненавистью глазами принцессы. – Хотите, я их испепелю? Рассею? Превращу во что-нибудь более пристойное?

У Изабеллы хватило выдержки промолчать, но взгляд ее говорил красноречивее слов, кто в этом замке, по ее мнению, был первым кандидатом на испепеление, рассеивание, превращение во что-нибудь менее непристойное, или как минимум – на отправку в Захххд с билетом в один конец.

– Моя будущая жена уже может начать стараться быть полюбезнее, – неприязненно сузил глаза и скривился Гавар. – Как это пристало супруге величайшего мага Белого Света.

Под их ногами завозился со стоном Лесли, и Изабелла, демонстративно не обращая внимания на колдуна, склонилась над ним, прикасаясь к его лбу и шепча – то ли слова ободрения, то ли пересказывая упущенные события и ожидающую гостей участь.

– Так значит, – торопливо заговорила герцогиня, стремясь спасти ситуацию,[63] – с тех пор вы никогда не открывали свои ворота?

– Иногда мне становится жаль, ваше сиятельство, что дочь Луи – не вы, – растянулись тонкие губы Гавара в сомнительном комплименте. – И, спеша удовлетворить ваше любопытство, отвечу. Да, открывал.

– Но без артефакта…

– Я собрал систему малых артефактов, способных на короткое время заменять отсутствующий… пока… настроил их на Захххд – найти даже нужный, пусть и прекрасно известный тебе мир среди мириадов прочих практически невозможно даже такому магу как я… и каждый раз после использования приходится восстанавливать их и заряжать своей силой… Но ради вас, мои дорогие гостьи, я готов продемонстрировать вам всю прелесть мира, из которого придет наше спасение.

– От чего?

Колдун улыбнулся с обаянием мороженой рыбы.

– Было бы что спасать, а от чего – найдется всегда.

Не углубляясь более в дискуссии, он повернулся, пробормотал какое-то слово, вскинул руки над головой – и между пальцами, подобно перепонкам, проскочили зеленые молнии.

– Благодарю, не надо, мы вам верим… – нервно зазаикалась, прижимая ладони к побелевшим щекам, тетушка Жаклин, но хозяин замка ее не слышал, или не хотел слышать.

Торжествующая ухмылка пробежала по его физиономии, и в первый раз за все их знакомство женщины увидели в его взгляде нечто близкое к настоящей теплоте.

Повинуясь воле создателя, связанные причудливой веревкой шары затеплились синевой, точно пробуждаясь ото сна. В глубине их что-то замигало лениво, заворочалось, колыша сапфировое сияние, будто огонек внутри был живой, а сами шары – не из стали, а из прозрачного стекла. Черный провал портала вздохнул мраком и заходил волнами.

Маг читал заклинание медленно и ровно, четко проговаривая намертво врезавшиеся в память слова, возможно, им же и изобретенные, и тьма в гигантской арке так же неспешно светлела, приобретая прозрачность. И вот уже смутные контуры черно-оранжевых то ли скал, то ли деревьев стали проступать на месте темноты, непроглядной еще минуты назад. Розово-серое низкое небо повисло над странным пейзажем, а на его фоне метались как вспугнутые птицы бескрылые грязно-зеленые существа.

Довольно улыбаясь и не переставая выплетать, словно кружево, заклятье, Гавар шагнул вперед, все еще не опуская рук, и картинка в портале прояснилась больше, став ярче и объемней. Еще шаг – и словно пелена спала с арки Врат, и буйство неистовых красок не знающего полутонов мира резануло по привыкшим к сумраку глазам, точно ножом. То, что они принимали за деревья и скалы, приняло очертания массивных портиков и колоннад под открытым небом, украшенных статуями, подозрительно похожими на хозяина замка, а поодаль, точно еще десяток статуй, только не оранжевых, а зеленых, замер почетный караул…

И вдруг мутная завеса упала снова.

Колдун, не прекращая речитатива, обернулся недоуменно – и увидел, как сеть артефактов дрожит, словно кто-то – или что-то пытается ее разорвать.

Настороженным взглядом молниеносно пробежал он по ее длине и замер, едва не заместив произносимые слова заклинания лексикой иной категории: шар, расположенный в полутора метрах от пола, подпрыгивал и метался, точно старался соскочить со своей подставки.

Ошеломленный маг двинулся к своевольному артефакту, и тот, будто почуяв гнев хозяина, замер, но зато теперь веревка, ведущая к шару повыше, задергалась, пытаясь порваться надвое. Колдун опешил, зыркнул непонимающе кругом – и нахмурился. У стенки под выделывающими фортели артефактами, скромно переминаясь с ноги на ногу, стояли розовые валенки.

Не замолкая ни на секунду – ибо последствия неожиданного разрушения заклинания высшего порядка не оставили бы от замка камня на камне, Гавар подошел к увлеченно топчущейся на обломках его лаборатории обуви, занес ногу и яростно опустил ее на носок правой калоши. Которая, к его и зрителей изумлению, дернулась вместе с валенком и тихо сказала «ой». Причем «ой» прозвучал на высоте человеческого роста.

Роста человека по имени Агафон, как выяснилось уже через долю секунды.

Глаза хозяина замка вспыхнули яростью, и в то же мгновение локоть его метнулся к лицу студента. Тот отпрянул, и удар вместо виска пришелся в скулу. Школяр охнул, потерял равновесие, повалился, не выпуская веревку, которую пытался перерезать трофейным кинжалом при помощи полутора доступных ему рук[64] последнюю пару минут, повис на ней всей тяжестью…

И тут же откуда-то сверху с сухим треском медленно посыпались искры, а на краю своей полки застыл перед падением самый верхний шар, блистающий грозовой синевой.

Колдун и сердце его сбились с ритма, знакомые, ставшие частью крови и плоти стройные звучные слова внезапно спутались, смешались в бесформенную кучу, вылетели из головы, он рванулся, чтобы перехватить готовый рухнуть артефакт – и мир вокруг них покачнулся.

Заклинание высшего порядка не получило продолжения, нити флуктуации силы затрепетали, брошенные без завершения узора, и реальность дрогнула перед лицом первичной магии, оказавшейся вдруг без узды. Глаза колдуна расширились в ужасе, встретились с такими же вытаращенными очами студента… И в ту же долю секунды в забубенной головушке вечного второгодника вспыхнуло ярким светом одно-единственное слово, способное спасти их.

Скорее всего.

– Гавар!!!!!!!! – выкрикнул исступленно Агафон. – ГАВАР!!!..

Его злополучное премудрие недаром мучил мозги и мучился сам, вспоминая, где он слышал слово «Гавар» не применительно к одному из самых могучих волшебников современности.

Три года назад, моя пол в библиотеке в качестве наказания за прожженные на уроке пиромагии учебники всей группы, он впервые в жизни попал в закрытую от студентов секцию. Взгляд его, боязливый, но любопытный, случайно остановился на самом толстом фолианте с потемневшим от времени золоченым корешком.

Если бы этот том нужно было прочесть, школяр отыскал бы сотню причин, чтобы не делать этого. Но украденные знания интересней втройне и, отставив швабру, первокурсник Мельников втихомолку гримуар снял с полки.

Те несколько строчек, что он успел прочитать, прежде чем бдительный библиотекарь ухватил его за ухо и отконвоировал к декану, касались именно этого слова. Вернее, заклинания. Заклинания-джокера, как именовалось оно в регистре.

«…Если вербальное заклинание высшего, первого или второго порядка было произнесено более чем на пять шестых, но менее чем на восемь девятых, то другой человек, нежели его накладывающий, может обратить таковое заклинание в иное, завершенное, путем произнесения универсального шифровального/дешифровального ключа «гавар». Следует, однако, признать чрезвычайную его вредоносность по той необъяснимой причине, что чувство юмора у накладывающего вербальное заклинание и чувство юмора у произносящего так называемый «джокер», как правило, отличаются. Иногда с летальным исходом. Каковое же заклинание заступит на место смещенного, известно не бывает, ибо все попытки проследить закономерность заканчивались…»

Чем закончилось это для него, Агафон вспоминать не любил: в библиотеке полы были гораздо чище, чем в стойлах. А поскольку выучить заклинания не то, что высшего, но и третьего порядка студенту даже выпускного курса было непросто, то и забавное слово за отсутствием применения было забыто, а студиозус еще очень долго считал себя пострадавшим безвинно.

До этой секунды.

Пронзительный женский визг, рев бугней, крики друзей – всё смешалось для школяра в головокружительную какофонию, а налетевший ветер сшиб его с ног и отправил кувырком под уклон, заставляя пересчитать боками все камни и колючки по пути. По сравнению с дорогой торможение о груду камней величиной с яблоко было почти мягким.

– К-кабуча… – застонал студент, попробовал пошевелиться, и все тело тут же отозвалось болью, точно шайка бандитов избивала его долго и упорно.[65]

Его премудрие замер, подумал, не пришла ли ему пора тихо расстаться с жизнью во избежание усугубления телесных мук, но вспомнил про Гавара и снова зашевелился, силясь встать.

– Кабуча… что за люди… Помереть не дадут спокойно…

Едва студенту удалось приподняться на четвереньки, как каменная осыпь тихо поползла под ним, он покачнулся, выбросил вперед здоровую руку и взвыл: камушки, встретившиеся с его ладонью, были горячи, как вытащенная из костра картошка.

Картошка?… Осыпь?… Камни?… Горный склон?!..

Кстати, откуда всё это? И где замок?

И где Гавар?

Агафон, шатаясь, встал, подождал с полминуты, пока пройдет головокружение и в глазах перестанет двоиться, и осторожно огляделся.

Черные горы. Зеленовато-белесое небо. Редкие кустики буроватой приземистой растительности, сплошь сучья и колючки, высушенные, казалось, столетия назад. Склон, усыпанный камнями размером от воробьиного яйца до купеческого дома. Горячая, как крышка котла, земля. Дырявая крышка, сделал мысленно поправку Агафон, как только заметил кое-где вырывающиеся из-под валунов струйки то ли пара, то ли дыма. Воздух был сух и пропитан запахом серы и еще какой-то смрадной гадости так, что трудно дышать.

«Ни черепицы, ни отесанных камней, ни мебели. Отлично. Значит, замок всё же уцелел», – Агафон попытался найти в своем положении хоть какой-нибудь плюс. – «Осталось только найти, в каком конкретно мире он уцелел…»

Лиловая молния ударила в метре от него, осыпая искрами и осколками гравия. Студент, забыв, что секунду назад мог только ковылять, отпрыгнул, споткнулся о веревкообразные корни ближайшего куста, закатился под него, и тут же вторая молния шарахнула с грохотом в то место, где он только что был. Он метнулся прочь, оказался на старом месте, и тут же новый разряд поразил только что покинутое им убежище, разбрызгивая раскаленную каменную пыль и горящие опилки.

Или грозы в этом мире были настойчивы и злопамятны, или местные боги не любили пришельцев, или…

Откровенно говоря, студиозус предпочел бы любой из двух вариантов третьему.

Не раздумывая и не полагаясь на теорию вероятности,[66] он вскочил и, отчаянно прихрамывая, кинулся вверх по склону, то и дело падая на четвереньки и обдирая о камни руки и колени.

– Не уйдешь!!! – прогрохотал слева, с одного из валунов-великанов голос – кандидат в его ночные кошмары до конца жизни. Но спорить школяру было некогда – стиснув зубы, во всю возможную на сыпучем откосе прыть он карабкался вверх. Туда, откуда только что свалился. Туда, откуда доносился звон стали и хрипение схватившихся насмерть противников. Туда, где, может быть, еще был открыт портал.

Об альтернативах ему думать не хотелось.

Еще несколько метров остались позади – и сердце Агафона радостно екнуло: над гребнем штурмуемой им горы вместо жутковатого неба цвета плесени показалось темное пятно с далекими точками желтых огоньков.

Лаборатория!

А перед рваной сумрачной раной в бледном подбрюшьи неба самозабвенно рубились бугни, охранявшие колдуна в подземелье, и его друзья. Вернее, рубились только Люсьен с противником: Лес со своим, отбросив или потеряв оружие, перешли в рукопашную, и если схватка шевалье и его врага больше напоминала урок фехтования, то бой лесоруба со своим – уличную драку. Где-то в темном провале портала кричали женщины, но, не прислушиваясь, в буре эмоций и отчаянных взвизгов маг разобрал лишь два слова: «быстрей» и «уменьшается».

«Быстрей – это мы всегда рады…»

Если успеть до закрытия, если колдун застрянет там, где он сейчас, если не прилетит по кумполу молнией, если стряхнуть бугней…

Агафон бросил поспешный взгляд направо, увидел на фоне бесцветного неба черную тощую фигуру, неистово размахивающую руками, и с новым энтузиазмом рванул наверх, хватаясь за колючие ветки как за поручни и хватая ртом колючий от жара и пыли воздух.

Молний в его адрес больше не следовало: то ли Гавару надоело промахиваться, то ли они у него кончились.

Студент предпочитал второй вариант.

Колдун же, как оказалось, первый, потому что земля вокруг убегающего вскипела вдруг широким кольцом раскаленной багровой пены, и школяр, чтобы не угодить в нее и не покатиться обратно вниз, торопливо распластался на обжигающей земле. Но едва он вскочил на ноги, как яркая вспышка ударила по глазам, ослепила, и Агафон, предвкушая вдогонку молнию или чего похуже, снова проворно зарылся лицом в землю. Досчитав до пяти и не дождавшись ничего опаснее приближающегося теплового удара, он обругал себя тупым трусом, опять вскочил, на всякий случай бросил спешный взгляд направо, туда, где минуту назад на глыбе видел Гавара…

Камень был свободен.

А секунду спустя шипящий фиолетовым огнем дротик просвистел у его щеки, ударился о землю в трех шагах от него и взорвался. Из образовавшейся воронки сверкнуло оранжевым, а к небу ударил столб зловонного дыма.

– Кабуча!.. – только и успел пискнуть маг, как другой дротик упал почти у его ног.

Взрывом студента отшвырнуло на пару метров, но не успел он подняться, как за первыми двумя последовали третий, четвертый, пятый…

Как ошалелый, метался он по склону между разрывами, перестав понимать, где право, лево, верх и низ, и играет ли с ним сейчас Гавар, или и впрямь никак не может прикончить.

Портал…

В какой стороне теперь находился портал, студент не смог бы сказать, если бы даже от этого зависела жизнь не только его, но и всего Белого Света.

Проклятый колдун!.. Если бы я знал хоть одно заклинание, чтобы врезать той каменюкой, с которой ты свалился, тебе по башке…

Новый фиолетовый взрыв с оранжевым отливом – и его загнанное премудрие шарахнулся и свалился бы в старую воронку, наполнившуюся до краев багряной лавой, но чья-то сильная рука ухватила его за шкирку и дернула так, что воротник затрещал.

– Бежим туда!!! – проорал его спаситель под ухо, перекрывая неистовый свист дыма и пара, вырывавшихся сквозь разбежавшиеся по земле трещины, и поволок его вверх по склону.

– Где Люсик? – не уточняя, куда именно нужно бежать, а просто доверившись дровосеку, прохрипел Агафон.

– Там, наверху… дерется… – крикнул Лесли, перехватывая мага за рукав для удобства буксировки. – Моего на себя оттянул тоже… Меня сюда послал…

– Почему тебя? – метнулся в сторону школяр, перескакивая через дымящуюся трещину, отползшую от воронки диаметром с полметра.

– Я больше подхожу, – с неожиданным хитрым самодовольством ухмыльнулся Лесли.

– Почему? – не понял студент.

Лесоруб опрокинул друга на землю. Фиолетовый шар пронесся там, где только что была его грудь, и хлопнулся, разбрызгивая шипящие огненные капли в полуметре от них.

Одна из них попала на плечо лесоруба, прожгла рубаху и испарилась, оставляя багрово-черное пятно ожога.

Что с ним произошло, Агафон сообразить не успел, лишь с упоенным восторгом почувствовал, как за спиной вырастают крылья. В следующую долю секунды волшебная палочка сама вылетела из-за пазухи и прыгнула в здоровую руку.

– А-а-а-а-а!!!.. – исступленно завопил чародей, рассекая воздух перед собой бесполезным еще секунду назад инструментом фея, и следующий шар взорвался облаком сиреневых снежинок на подлете. – А-а-а-а-а!!!..

Палочка, точно самонаводящаяся ракета, развернула студента в нужную сторону и указала точно на злодея, покусившегося на жизнь крестника. На кончике ее вспыхнула красная точка. Вторая точка заскользила по лбу колдуна.

Черная фигура, самоуверенно вырисовывающаяся на склоне слева и выше метрах в семидесяти от них, подняла руку, прицеливаясь в так удобно остановившихся на открытом месте противников…

Сказать, что его ожидал сюрприз, значило скромно промолчать. Покинувший его пальцы фиолетовый шар, пролетев несколько шагов, встретился со стремительным роем серебристых искр, вылетевших из палочки мага, и лопнул миллионами синих хлопьев, которые тут же взметнулись в воздух и опустились невесомой грудой на опешившего Гавара, погребая его с головой.

– Что это было?… – разинул рот Лес.

– Д-думаю, анютины глазки… и васильки… – нервно гыгыкнул Агафон.

– Ну теперь ты понял, почему за тобой пришел я? – лукаво, но чуть нервно отозвался Лес и, не дожидаясь, пока взбешенный враг выберется из цветочного кургана, дернул крестного за руку: – Бежим!

Но далеко убраться они не успели. Рассвирепевший колдун, облепленный нежными соцветиями, вырвался из стога цветов как призрак цветочного магазина, рыча нечто нечленораздельное. И не успел студиозус подумать, стоит ли крикнуть «гавар», как стена зеленого огня выросла как из-под земли и понеслась на них со скоростью степного пожара. Взмах палочки, словно меча, рассек в налетевшем пламени узкий коридор лишь в последнее мгновение.

– Бежим!!! – рванул его за рукав крестник. – Скорей!!!

– К-кабуча… – проскрипел зубами школяр, хромая изо всех сил и морщась теперь еще и от запаха паленых волос. – Какую-нибудь бы защи…

И едва не пропустил момент новой атаки.

Стадо буйволов, серо-прозрачное, полилось с соединенных вместе ладоней Гавара, с каждым шагом набирая цвет, массу, ярость и – что не самое маловажное – скорость. Неспешным, но везде успевающим селевым потоком надвигались они по выжженному, изрытому воронками и покрытому камнями склону, словно по паркету, и земля дрожала под их копытами.

– Они… настоящие?… – споткнулся, засмотревшись, Лесли.

– Добегут – узнаем.

Агафон взмахнул палочкой крест-накрест, и три или четыре передних быка пропали, будто вычеркнутые, но остальные, лишь подстегнутые исчезновением товарищей, злобно взревели и прибавили ходу.

Школяр бормотал под нос заклинание за заклинанием и махал палочкой уже не как мечом – как дубиной, быки исчезали один за другим, но проще, наверное, было вычерпать море по капле…

– Их не остановишь! Быстрей к воротам! – заорал дровосек, перекрикивая грохот уже бегущего стада, но оно точно услышало, и ровно надвигавшийся доселе фронт стал выгибаться дугой, чтобы отрезать им путь.

– Да чтоб они… – безнадежно взвыл маг, осекся, озаренный внезапной идеей, остановился, уперся ногами, точно готовился встретиться с ними в поединке, и принялся выписывать палочкой в горьком от поднятой пыли воздухе замысловатые вензеля.

– Пошли, говорю!!! – Лесли отчаянно потянул студента за рубаху, встретился с ним глазами и прикусил язык. Последние слова заклинания утонули в грохоте сотен и тысяч копыт. Лес в ужасе присел, не желая бежать один и не решаясь оторвать чародея от его задачи, готовый к самому худшему…

Искрящийся белый свет вдруг ударил из палочки, и где касался он буйволов, они застывали, превращаясь в неподвижные глыбы серого льда.

Сощурившись, с перекошенной от напряжения физиономией, точно удержать палочку – и то составляло для него огромный труд, Агафон водил непрестанно бьющей белой струей по головам зверей, с тупым упорством налезавших на замерзших товарищей, словно поливал смешавшееся стадо из брандспойта, и напор их замедлялся, пока не остановился совсем.

Когда студент в изнеможении опустился на землю, в десяти шагах от них возвышалась ощетинившаяся рогами и острыми копытами стена серо-зеленого льда, из-за которой Гавара не было видно и следа.

Лесли окинул благоговеющим взглядом гору замороженной воды, присвистнул, и тут же деловито дернул крестного за рукав.

– Поднимайся. Надо уносить ноги, пока его нет.

– Уг-гу… – помотал головой маг, точно пьяный, позволил поднять себя, сделал несколько нетвердых шагов в гору. Черное пятно портала висело в трех десятках метров от них и колебалось, словно марево над раскаленной плитой. То и дело оглядываясь, друзья бросились направо, огибая ледяной отрог, преградивший прямой путь наверх. Под ногами на раскаленной земле, превращая песок в грязь, словно закипающее на сковородке масло, шипела растекающаяся из-под айсберга вода.

Агафон, неуклюже перепрыгивая мелкие, но горячие лужи, оглянулся на гребень горы: портал на гребне, поначалу величиной со всю лабораторию Гавара, сжался теперь до размеров самой большой арки.

– Успеть должны… – облегченно выдохнул он и прибавил шагу, как мог, хромая на обе ноги.

– Не видно мерзавца, – прохрипел дровосек, выходя, наконец, на финишную прямую.

– Надеюсь, он там примерз своей паршив… – начал высказывать желание всей души Агафон… И тут лиловая молния ударила справа, обдав фонтаном из рассеченного камня.

– Кабуча!!!.. – взвыл студент, рванулся вперед, едва не обгоняя крестника – и повалился, уткнувшись в невидимую преграду.

– Далеко ли направились, молодые люди? – издевательски прозвучал наверху голос холодный, как весь лед Агафона. Школяр развернулся, взмахнул палочкой, изо всех сил пытаясь сообразить, сыплются ли серебряные искры из нее или у него из глаз – и на черную на фоне бледного неба фигуру упала розовая сеть.

Тут же испарившаяся во вспышке желтого пламени.

– Агафон, отойди! – раздраженно выкрикнул Гавар. – Что бы ни случилось, я не причиню тебе вреда, бояться нечего!

Его премудрие, довольный неожиданным разрешением, попятился, но непроницаемая стена была на месте. Более того, между ним и Лесли появилась точно такая же, и крестник его, отчаянно молотя кулаками в пустое, но неподдающееся пространство, метался по застенку из затвердевшего воздуха.

– А ты куда? – усмехнулся колдун, почти ласково глядя на Агафона. – С тобой, маленькая феечка, мы еще разговор не закончили.

Он разрубил воздух ребром ладони, и невидимый кнут хлестнул школяра по лицу. Тот вскинул палочку, выкрикнул заклятье…

Ничего. Гавар не угрожал его крестнику, и палочка бездействовала.

«Основы фейского дела, часть первая, глава вторая «Ограничения и оговорки»… Невозможно применить палочку против не угрожающих безопасности крестника живых существ…»

В замке на лестнице он считал, что Лес в опасности, и поэтому смог трансформировать бугней во что хотел. Теперь же… Проклятый Гавар! Нужно же было ему сказать именно так!..

– Задумался, малыш? – ощерился колдун, презрительно взирая на него со своей ледяной скалы. – Думать надо было раньше. Когда совался в мои дела.

Руки мага снова вскинулись, рассекая воздух, и град ударов посыпался на голову, спину и плечи школяра, оглушая, ослепляя и сбивая с ног. Колдун не говорил больше ни слова, но по физиономии его, яростно-багровой и перекошенной злобой, было видно, что проделать то же самое своими собственными руками ему не позволяла только брезгливость.

Теряя сознание и ориентацию, все еще сжимая в кулаке ставшую бесполезной палочку, Агафон упал ободранными коленями и локтями в грязь и вздрогнул от боли: черная жижа обжигала будто кипяток.

«Такого количества воды эта гора не знала, наверное, за всю историю существования…» – проплыла в ускользающем сознании нелепая мысль. И вдруг волосы его встали дыбом: белесое, как брюхо дохлой рыбы, небо не затемнилось, но все его испуганные, загнанные в угол чувства разом вскричали, что над головой его нависло нечто огромное и тяжелое.

– Ну, хватит, порезвились, – словно подтверждая догадку, проскрипел откуда-то издалека голос колдуна. – Портал скоро закроется. И нам пора.

Что-то подсказывало студенту, что в этом «нам» места ему не было.

Мотая, что оставалось сил, головой, чтобы сбить с пути норовящее предательски спрятаться сознание, он приподнялся на локте, тщась увидеть Гавара. Но все, что маячило, расплываясь и троясь в поле его зрения – это подтаивающая глыба льда над старой воронкой от взрыва.

Воронка…

Глыба…

Лед…

Гавар… где…

– Приятно было познакомиться, – хмыкнул сверху надменный голос.

Нечто, висевшее над ним, шевельнулось, медленно опускаясь… И точно вспышка пришло озарение.

Рука студента с палочкой вытянулась вперед, и пара слов слетела с разбитых губ. Розовая, как хвост марципанового поросенка, и такая же искривленная молния вырвалась из палочки и вгрызлась в ледяной постамент колдуна. Тонны замороженной воды дрогнули, точно желе, и вдруг нижняя часть айсберга брызнула во все стороны приливной волной, сбивая Агафона с ног, впечатывая в стену, роняя на голову ему сорвавшуюся громадину…

Если бы его голова все еще была там. Ибо стена, непоколебимая еще секунду назад, исчезла, словно снесенная несущимся со скоростью цунами студентом, и тот пролетел на волне еще с десяток метров, прежде чем встретиться с очередным камнем – но камнем размером не больше овцы, и спокойно стоящим на месте, а не пытающимся превратить его в лепешку.

Других камней вслед ему не летело, и новых стен не росло. Как видно, у Гавара появились иные развлечения, кроме его премудрия.

Застигнутый врасплох, колдун потерял равновесие, хлопнулся на внезапно просевший лед, но в падении успел вскинуть ладони, пытаясь нейтрализовать заклинание противника. Ледяная скала, точно устыдившись своего легкомысленного поведения, таять прекратила и окуталась до самой верхушки и выше густым паром – точно на каменку из ушата плеснули.

– Врешь, не уйдешь!!!.. – прохрипел студент и снова вскинул палочку, целясь сразу в лед, быстро твердеющий за клубами испаряющейся воды.

Розовая молния встретилась с зеленой стеной защитного заклинания колдуна и пропала.

– К-кабуча… – прошипел Агафон, снова выкрикнул нужные слова, зажмурился, вкладывая в них все свои немногочисленные оставшиеся силы…

Где-то рядом вскричал Лесли:

– Есть!.. Тает! Только не отпускай!..

Школяр лишь промычал в ответ – даже открыть рот сейчас для него означало отдать крошечку силы, необходимой для схватки.

То, что заклинание работало, он теперь мог чувствовать и с закрытыми глазами: энергия, исходящая из его солнечного сплетения, натужными рывками перетекала в палочку, выходила на свет неровным розовым разрядом, раскаленным, как недра этой горы… и тонула в холодной бездонной прорве защитной стены Гавара. Которая, постояв на месте, двинулась теперь вперед.

К ним.

– Бежим!!! – испуганно проорал дровосек.

Агафон мотнул головой отчаянно и простонал сквозь стиснутые зубы: «Беги…». Что-то подсказывало ему, возможно, чутье мага, которым он теперь мог и не стать никогда – что если побежит он, то фронт заклятья Гавара настигнет его через несколько шагов. Он должен был сдержать его здесь.

Но как чародей ни старался, панически выжимая из себя последние, самые незначительные запасы сил, проклятая стена ползла вверх по склону, замораживая все на своем пути. Палочка, словно и ее последняя энергия истекала вместе с затухающей молнией, дрожала в его руке и вырывалась, и остатки молнии то зарывались в землю, то били в небо. Или и это было делом рук Гавара?… Даже на расстоянии десятка метров он мог чувствовать его злорадство, презрение и ненависть.

– Не выпускай ее!!! – прозвучал голос Леса совсем рядом, и на сжатые до судороги пальцы его вдруг легли мозолистые руки крестника. – Держись, крестный, семируки тебя раздери, держись!!!..

И тут в мире Агафона, удушающем, черном, сумбурном и холодном, готовом сжаться в точку – последнюю точку – словно вспыхнула сверхновая.

Внезапный прилив сил изумил их, захлестнул, подбросил в головокружительном восторге, и розовая молния, напоминавшая последние секунды ветхую нитку, вылезшую из застиранного платья, засветилась с поразительной силой, выпрямилась и ударила в самое сердце холодной стены, разбивая ее, разнося в осколки, клочья, щепки – и снова впиваясь в лед.

Но магия Гавара, хоть и отброшенная и посрамленная, была не побеждена – и ответный удар не заставил себя ждать.

Зеленое льдистое марево и раскаленный розовый луч встретились над стремительно тающей льдиной и сошлись в неистовой битве, вытягивая, словно в трубу, все силы противников до последней капли: для решающего удара Гавар не пожалел ни злости, ни желания отыграться за унижение.

Палочка в их руках снова задрожала, рванулась… и переломилась.

Колдун торжествующе захохотал, друзья вскрикнули, падая без сил в обжигающую жидкую грязь… И вдруг земля под ними затряслась, зарокотала, в лицо ударила волна нестерпимого жара. Смех хозяина замка дю Буа перешел в истошный вопль.

Агафон разлепил глаза и в ужасе увидел, что там, где только что был ровный склон, быстро разверзалась огненная бездна, взметая к белесому небу столбы и фонтаны раскаленной лавы.

Не говоря ни слова, юноши бросились вверх по склону, едва понимая, куда бегут, задыхаясь, спотыкаясь и падая, и с ужасом ощущая, как с каждой проносящейся секундой всё сжигающий жар провала приближается к их спинам все ближе и ближе, как тлеют рубахи на их спинах…

Сильные руки ухватили их за запястья и потащили, повлекли, поволокли вперед и вверх… Еще мгновение – и мощный рывок поднял их в воздух, одного за другим, и швырнул на холодный ровный камень – не горы, но пола.

– Люсьен!!!.. – исступленный женский крик резанул слух оглушенного падением чародея. Он поднял голову, с трудом раскрывая глаза, и увидел, как в полыхающую оранжевым дыру размером с окошко в бедной крестьянской избе протискивается шевалье, как тянут его за руки три женщины, как падают все вместе, точно инсценировщики сказки про репку, как в неровное отверстие в воздухе величиной уже с лисью нору врывается длинный язык пламени…

И пропадает вместе с порталом.

– Лесли, Лесли, с тобой все в порядке, не молчи, пожалуйста, Лесли!..

Дочка бондаря выпустила из рук запястье рыцаря и кинулась к дровосеку, неподвижно лежащему там, куда шевалье его зашвырнул.

– Люсьен, Люсьен, ты жив, скажи мне, ты жив?… – забросив в дальний угол подсознания все страхи, комплексы и предрассудки, кинулась к рыцарю Изабелла, с ужасом взирая на пульсирующую свежей кровью сквозную рану на плече – след бугнева меча. – Леший?… Леший!!!..

Стиснув губы, она неистово рванула подол платья, отдирая полосу за полосой от многочисленных юбок, гневно обернулась к герцогине: воды! – но ту не надо было упрашивать: прихватив с уцелевшего стола ступу величиной с котелок, она уже бежала к сеноту.

Позабытый всеми Агафон, чувствуя необъяснимое сожаление, что он не был ранен и даже не угорел, со стоном приподнялся на локтях и сел, прислонившись к обломкам этажерки. На этом его силы закончились, и школяр, откинувшись в изнеможении на вставшую дыбом полку, мог лишь пассивно наблюдать за происходящим вокруг.

– Лесли, Лес, миленький, очнись!..

Несколько нежных, но энергичных пощечин сделали работу пузырька нашатыря, и дровосек замычал сипло, приоткрыл глаза… и тут же снова закрыл, мученически скривившись и отвернув голову.

– Грета… прости… я… не сказал тогда… не попросил… но я знаю… я понял… я гад… скотина… недостойная…

– Гад, мерзавец, негодяй, подлец… – обливаясь слезами, приподняла голову непутевого возлюбленного крестьянка и гладила, гладила, гладила его по опаленным, грязным до черноты волосам, не отрывая глаз от чумазого заросшего лица, словно не могла наглядеться.

– Прости, Грета… я дурак… был… ведь… я только сейчас… понял…

– Что дурак?…

– Нет… то есть, да… и это тоже… А еще… что люблю тебя… оказывается… Но поздно… Ведь после того… что было… ты никогда не сможешь… меня простить…

– Ты и вправду дурак…

– Грета?…

– Лес…

– Грета…

Скромность поборола любопытство, мутный взор Агафона переполз на другую пару, и беспокойство шевельнулось в его груди. Может, им надо помочь?… Но целительство – это даже не другой факультет, а другой колледж! Вот если бы палочка не сломалась…

Но символ фейского дела погиб в неизвестном мире вместе с Гаваром, освобождая его от принятой клятвы и от магической связи с бывшим теперь крестником. Неожиданно для себя студент почувствовал что-то похожее на искреннее сожаление и подивился. Мечтать об этом целый семестр и еще три дня, и жалеть, когда чаяния его сбылись? Точно, перегрелся. И последние несколько десятков ударов по голове явно были лишними.

Рассеянный взор чародея заскользил по простенкам с неугасимыми факелами, по легкой воздушной галерее второго этажа, по затейливой лепнине, темным провалам арок… и вдруг остановился: в глубине одной из них, в самой тьме, что-то пошевелилось еле заметно и снова замерло. Что-то тихое, зловещее, затаившееся и выжидающее.

Позвать Люсьена и Лесли?… Но один подвергался неумелой, но пристрастной перевязке, второй был занят делами несколько более приятными… Подойти посмотреть самому?

Нет, мне, конечно, неоднократно прилетало сегодня по голове, но не до такой же степени… А если это бугень? Или шестиног какой-нибудь? Или еще какая тварь? И сейчас бросится? Или позовет других?

Маг побледнел, лихорадочно зашарил глазами по сторонам в поисках чего-нибудь, что могло сойти ему за оружие, представил себя барабанящим по головам и щупальцам обломком люстры… и вздохнул.

Осторожно, чтобы не спугнуть притаившегося, он приподнял здоровую руку, прошептал одними губами нужное заклинание… В кои-то веки светящийся шар, хоть и размером с грецкий орех, слепился из воздуха на его ладони и, покорный создателю, медленно направился в сторону подозрительной ниши.

Через несколько секунд его премудрие облегченно выдохнул и поздравил себя с тем, что не успел переполошить товарищей. В нише, опустив голову и замерев, точно неживой, стоял уведун. Покачиваться он перестал, и плащ его, пронзительно-черный недавно, приобрел цвет больной мыши. Значит, через несколько минут пропадет сам. Хотя даже если бы он и был еще полон сил, бояться все равно было нечего. Да уж… Пуганая ворона на молоко дует, как говорит Шарлемань Семнадцатый…

Агафону стало стыдно, и он снова устремил взгляд на друзей.

– Изабелла… помочь чем?… – прохрипел он, собрал в кулак волю и обломок стойки покойной этажерки и, шатаясь, поднялся на ноги. – Сейчас подойду…

Принцесса его не слышала.

– Леший… лежи смирно… – приговаривала она, наматывая разноцветные полосы ткани на мокрое плечо шевалье как старательная швея – нитки на бобину. – Сначала будет больно, но ты терпи… Я ее промыла… Мы тебя сейчас перевяжем… и будешь ты… как новенький…

– Ваше высочество, благодарю за заботу… но она меня не беспокоит… сильно… очень… и я вполне могу встать… – попытался приподняться де Шене. Однако из неумелых, но цепких рук ее высочества, решившей, что ее призвание на ближайшие полчаса – медицина, вырваться было не проще, чем из хватки взбешенного шестинога.

– Конечно, можешь, – проворковала она, неуклюже, но проворно наматывая остатки запасов на сконфуженного де Шене. – Но не раньше, чем я тебе разрешу.

– Потерпи, дорогой шевалье, – успокаивающе проговорила герцогиня. – Ничего страшного. Шрамы украшают мужчин. Мой Жером однажды на турнире получил удар и похуже – но к нашему обручению как раз все прошло, будто и не бывало. И у тебя до свадьбы заживет.

– Не особо обнадеживает… – косовато улыбнулся Люсьен. – Ведь у меня даже невесты нет.

– Вот и прекрасно, – завязала на бантик последнюю полосу Изабелла, и критически оглядела дело рук своих.

Подол ее и тетушкиного платья укоротился до минимально приличной в самом фривольном кабаре длины, повязка на плече рыцаря больше всего напоминала тряпичный арбуз, но крови видно не было – и это она считала своей победой на нетоптанном еще целительском поприще.

Первой, но не главной.

– Почему ты находишь это прекрасным, Белочка? – задумалась тем временем и недоуменно подняла брови домиком де Туазо.

– Потому что… потому что… потому…

Принцесса, собиравшаяся произнести что-нибудь остроумное и изящное в духе модных рыцарских романов, и даже уже придумавшая, что и как именно, к удивлению своему вдруг замялась, стушевалась и залилась горячей краской смущения.

– Потому что… в таком случае… может быть… его светлость… простит глупую вздорную девчонку… и… может быть… когда-нибудь… когда-нибудь…

Последние слова она произнесла еле слышным шепотом, замолкла, мучительно прикусив губу, опустила глаза и сложила перед собой стиснутые в замке руки. Не буря – цунами чувств прокатилось по ее осунувшемуся личику: сожаление о поспешных словах, стыд, боязнь непонимания, трепет перед возможной насмешкой или отказом… Одно покровительственное слово, снисходительный взгляд – и старые доспехи из высокомерия и колкости вернутся из небытия и останутся вокруг ее бешено стучащего сейчас сердца навсегда…

Большая, покрытая черной грязью рука осторожно легла на маленькие, и прерывистый и хриплый – но не от боли, а от переполняющих чувств голос тихо проговорил:

– Это я должен просить… у вас прощения… за свою несдержанность… потому что вас я простил… уже давно… Невозможно обижаться на того, кого любишь… И если ваше высочество… будет так терпелива и милосердна… что позволит бедному рыцарю просить ее руки и сердца…

– То… что? – чуть слышный шепот сорвался с искусанных губ Изабеллы.

– То бедный рыцарь их попросит, – едва ли громче проговорил Люсьен.

– Да вы ведь взяли руку уже… без спросу… – холодные пальцы Изабеллы шевельнулись под защитой ладони шевалье.

– Тогда… остается сердце…

– А вот сердце я не отдаю, – чуть заметно качнула головой принцесса, не поднимая глаз. – Свое сердце я только меняю.

– Но мне нечего предложить взамен… кроме сердца своего…

– А ничего другого мне и не надо…

«И тут целуются…» – с почти серьезной брюзгливостью поморщился и отвернулся Агафон. – «И никого, кроме меня, не волнует, что нам еще отсюда выбираться через орду бугней и всякой прочей твари, которой здесь отнюдь не по паре».

– Кхм… ваше премудрие… – деликатно оставив племянницу и ее суженого усугублять только что выясненные отношения, покашляла рядом герцогиня. – То, что вы… и мы… все спаслись – просто замечательно… но… у меня есть вопрос… который больше никого не тревожит… по какой-то причине…

Чувствуя товарища по заброшенности и неприкаянности, чародей приветливо глянул на подошедшую даму.

– Как мы будем отсюда выходить?

Тетушка Жаклин вздрогнула и, помолчав несколько секунд, кивнула.

– Теперь и этот тоже.

– А какой еще?

– Что случилось с Гаваром, и не заявится ли он обратно? – нервно озираясь, проговорила герцогиня.

– Не заявится, – хмыкнул и многозначительно усмехнулся студент, подразумевая, что это объясняет всё.

– Но что у вас там произошло? – спохватилась Грета и уставилась вопросительно и взволнованно на Агафона. – Пар, дым, трам-тарарам, огонь, молнии… Мы думали, с ума тут сойдем от страха за вас!

– Не знаю точно, – пожал плечами маг. – Трам-тарарам, молнии и дым – это он нас гонял… А огонь и пар… Там, в горе, под тонкой коркой была лава, но на поверхность не выходила… А когда Гавар издырявил всё своими заклинаниями… я подумал, что если полить ее холодной водой…

– Я поняла! – оживленно воскликнула крестьянка, просветлев лицом. – Один раз я тоже чайник поставила на плиту, а воды налила чуть, и она выкипела почти, а когда я налила туда холодной, у него отвалился носик, так мать меня, знаете, как ругала, потому что чайник был совсем новый, на ярмарке купили, тогда ярмарка была большая, больше, чем прежде, и потом тоже, а я ни одной ярмарки не пропускала, как мне семь лет исполнилось, это в том году было, когда у кривого сапожника корова околела, да не та корова, что рыжая, он ее раньше дядьке колесника продал, когда у нас еще старый чайник был, а уже у него ее волки задрали, а он ее неделю ходил искал, а та корова…

Свет волшебных факелов на стенах разгромленной лаборатории вдруг померк, воздух у ближней стены замерцал, заходил рябью, точно поверхность пруда под налетевшим ветерком, потянуло сыростью, плесенью и холодной жутью… И на фоне арки-тупика медленно вырисовалось худое жестокое лицо, подсвеченное снизу ровным кровавым светом.

– Где это ничтожество? – сверкнул ненавистью единственный глаз, оббегая руины мастерской колдуна.

– Я здесь… ваше величество… – еле слышно пискнул Агафон и съежился, будто ожидая удара.

– Сейчас я Гавара имею в виду! – остановился на школяре сверлящий взор визитера.

– А-а-а… э-э-э… – замычал студент, лихорадочно оглядываясь по сторонам и соображая, осмысляя, просчитывая…

– Ну?! – рявкнуло явление, и на заднем плане за плечами колдуна заискрилось нечто пурпурно-черное.

Агафон побелел, как не бледнел и перед лицом хозяина замка, подавился вдохом, закашлялся, сипя, отчаянно вытаращил глаза и выпалил:

– А н-не было никакого Гавара, ваше в-величество!

– Что значит – не было? – Костей нахмурился и забегал хищным взором по разгромленному залу, подмечая разбитую мебель, раздавленные приборы, осколки реторт и перегонных кубов повсюду…

– А-а-а… ну, н-не было… то есть… н-не было… значит… и… э-э-э… это он виноват! – осененный спасительно идеей Агафон спешно ткнул пальцем в сидящего среди обломков шкафов Лесли. – Виконт дю Буа! Это у нас вечеринка! У однокурсника! У него, то есть, у виконта! По поводу окончания учебного года и сдачи экзаменов! И он задумал пошутить… ну, разыграть кого-нибудь… он с детства был дурак… но у него очень влиятельный дед-колдун… и родителей дома часто не бывает… поэтому мы его все очень любим…

Дед Агафона подозрительно прищурился, обводя притихших людей пронзительным взглядом, и снова уставился на внука. Который впервые пожалел, что под землю в неизвестном мире провалился Гавар, а не он.

– Значит, тебя никто не похищал? – взгляд Костея мог заморозить даже подземное озеро лавы.

– Нет, ваше величество! – торопливо заверил его студиозус и для убедительности замотал головой так, будто хотел устроить себе сотрясение мозга.

– Твое счастье, – с отвращением выдавил царь, и искры за его спиной стали бледнеть и пропадать. – А на ногах у тебя что?

Студент опустил глаза и только теперь заметил, что розовые валенки Греты до сих пор с ним.

– Э-э-э… тапочки… – пробормотал он. – Чтобы ноги… не мерзли… тут… холодно… бывает… вечером…

– Клоун, – презрительно процедил дед и пропал.

– И в-вам… до с-свидания… – нервно кивнула в опустевшее вмиг пространство Изабелла.

– Это и был монарх страны Костей? – с сочувствием посмотрела на волшебника де Туазо.

– Угу… – пришибленно кивнул маг.

– А почему ты не называешь его дедушкой? – спросила Грета.

– Это был риторический вопрос или экзистенциальный? – огрызнулся студент.

– То есть?… – растерялась она.

– То есть, спроси лучше, кого я больше боюсь – Гавара или его… – пробурчал школяр, сосредоточенно глядя в пол. – Дедушка… Да у меня язык к небу скорее прирастет… Дед…

Он передернул плечами.

– Тебе обязательно портить мне настроение?

– Нет, что ты, совсем не обязательно! – спешно закачала головой крестьянка, – но мне просто интересно, почему ты не сказал ему, что Гавар…

– Потому что пришлось бы все выложить с самого начала, а если он узнает, что я вместо факультатива по боевой магии попал в феи… – втянул голову в плечи студент и воровато оглянулся, точно Костей мог спрятаться где-нибудь за колонной и подслушивать. – Лучше Гавар.

– Но ты мог и не говорить про фей, как-нибудь выкрутился бы, меня-то, ни с того, ни с сего, вон как обозвал – я чуть второй раз в обморок не хлопнулся! – возразил Лесли.

– Когда он берет тебя своими костлявыми пальцами за подбородок и заглядывает в глаза, не выкрутится даже смазанный салом винт… – кисло вздохнул Агафон.

– Но он же там, а ты со своим подбородком – тут, – резонно заметила Изабелла.

– Угу… это он сейчас там… а через секунду – тоже тут… оглянуться не успели бы… Видели искры за его спиной? Заклинание мгновенной телепортации на однажды виденное место. Было раскочегарено почти наполовину. Если бы больше половины – искры бы были черными полностью. И свалился бы милый дедушка нам на головы, как пить дать.

– Но, может, это было бы не так плохо? – осторожно предположила герцогиня. – Его величество мог вывести нас отсюда. Если бы передо мной стоял выбор: быть выбраненной за неудачу или съеденной монстрами Гавара…

Агафон почувствовал на себе вопросительные взгляды пяти пар глаз и пристыженно закусил губу. Об этом он и не подумал… Но у него была уважительная причина – это поймет каждый, перед кем встанет выбор: быть съеденным монстрами Гавара или навлечь на себя неудовольствие Костея… в пятый раз… за полгода… а всего за время обучения в ВыШиМыШи…

Цифры такого порядка в бедной студенческой голове не укладывались.

– Ну, что ж… будем пробираться пешком, – дочка бондаря поняла, что экспресса «замок-Монплезир» не будет, и удрученно вздохнула.

– Пробиваться, ты хотела сказать, – мрачно усмехнулся шевалье и встал, медленно, но почти уверенно. – Надо поглядеть, не осталось ли тут чего-нибудь вроде запасных мечей, топоров, пик…

– В нишах посмотрим! – чувствуя на себе влюбленный взгляд Греты, дровосек отважно выкатил грудь колесом. – Ничего, девушки! Мы с Люсьеном вдвоем еще и не через такие передряги проходили!

Решительно и твердо направился он к ближней арке… и замер.

– Там… кто-то… что-то… – дико оглянувшись, прошипел он.

Но не успели друзья как следует задуматься над вопросом, кто или что там могло притаиться, как Агафон поспешил разрядить напряжение. Он подпрыгнул, отшвыривая бренные останки этажерки в общую кучу мусора, подхватил герцогиню за рукав, здоровой рукой уцепился за запястье крестьянки и заорал, что было сил:

– Бежи-и-и-и-им!!!..

Мгновенно повинуясь команде такого авторитета, как он, женщины рванулись в противоположную от подозрительной ниши сторону, увлекая за собой его премудрие подобно лихой упряжке.

– Да не сюда!!! – он взбрыкнул, поднимая в воздух тучу пыли, и завопил истерично. От чего дамы, особы нервные и нежные и в лучшие из времен, прыснули в разные стороны, пытаясь разорвать внезапно ополоумевшего мага напополам.

– Не туда!!! Не сюда!!! – неистово ревел студент, и постучать себя по лбу для иллюстрации всей глубины охвативших его чувств мешало только отсутствие свободных рук. – Вперед!!! Туда, в нишу!!!..

– В нишу?…

Женщины остановились, повернулись, и волшебник, лишившись сразу обеих опор, шлепнулся тылом на кучу штукатурки. Но вместо того, чтобы сказать все, что думает про такое обращение, он вскочил, снова сцапал опешивших дам, мотнул головой принцессе и юношам, призывая следовать за ним и, маневрируя меж обломков штаб-квартиры Гавара, помчался туда, где пребывал на Белом Свете последние секунды уведун.

Время неспешно приближалось к вечеру.

Толстый Хансен, владелец самого популярного в центральной части Монплезира трактира, как полководец перед сражением, надел белую куртку и перчатки, насупился превентивно, и в ожидании ранних посетителей отправился с инспекцией по общему залу. За ним, ловя каждое слово хозяина и вздрагивая от малейшего шевеления бровей, покорно двинулись четыре служанки и поваренок – его свита.

Ресторатор неспешно обошел ближние к стойке столы, то наклоняясь, то проводя ладонью по столешнице, то твердой рукой покачивая стулья – не хватало еще, чтобы какой-нибудь перепивший дворянин или толстый негоциант загремел под стол, низвергая заодно репутацию заведения – и время от времени удовлетворенно бурчал себе под нос: «Угу… Угу… Ладно… Терпит…»

Прислуга облегченно переглядывалась, и осмотр продолжался.

Вдруг хозяин остановился, сощурился…

У свиты перехватило дыхание.

– А тут кто из вас убирался? – грозно вопросил он, тыча пальцем в темный угол.

Там, почти не видные в полумраке, как свидетельство халатности и легкомыслия персонала лежали – о ужас! – несколько хлебных крошек.

– Э-э-э… – служанки попятились, пытаясь спрятаться одна за другую. – Они… нечаянно… вытряхнулись… стряхнулись… я мела… мы мели… они мели… она мела!..

– Я спрашиваю вас, какая косорукая растрёпа, – Хансен прервал незапланированный урок спряжения глаголов и грозно повернулся к девушкам, – решила опозорить мой трактир, превратив его из места отдохновения благородной публики в грязный свинар…

И тут перед его брюзгливо наморщенным носом ткань пространства от пола до потолка пошла мелкой рябью, замерцала крошечными искорками, налилась чернильной тьмой, образуя провал… и из дыры показалась тощая до невероятности фигура в тускло-сером плаще с опущенным даже не на лицо – на грудь капюшоном. Шла она, наклонившись вперед, точно из последних сил преодолевая порывы встречного шквала. Руки ее были отведены назад.

Хансен прикусил язык и стал белее своего наряда. Он дернулся было повернуться и отступить, а лучше – развернуться и побежать, но ноги точно приклеились к полу. И поэтому неведомое существо протаранило его, роняя на стулья, споткнулось о путаницу ножек и ног, повалилось… А сверху, вырванная из тьмы за его спиной, рухнула, но не отцепилась от костлявых рук целая толпа грязных оборванных людей. Сверху приземлился светловолосый громила в рубище,[67] драном, как полотенце ежика.

Подняв голову, настороженным, хоть и слегка мутным взором обвел он аккуратную обстановку трактира, в ужасе прижавшуюся к ближайшему столу прислугу, и недовольно пробурчал:

– Ну и кто нам обещал, что мы попадем в будуар принцессы?

– Это… и есть… «Б-будуар п-п-принцессы»… – пропищал поваренок, лихорадочно раздумывая, стоит ли уже бежать, или грядет самое интересное.

– Д-да?… – лицо здоровяка вытянулось, и он начал торопливо, но неуклюже подниматься. – Никогда не думал, что ее высочество спит в кабаке.

– В кабаке?… В кабаке?!.. – возвысился из недр кучи-малы возмущенный девичий голос. – Да что ты понимаешь в коллекционной лесогорской мебе…

Груда человеческих тел зашевелилась, разбирая себя на составляющие, и ошарашенным взглядам прислуги предстали шестеро нищих.

– Кабуча!!! Кабак!!!.. – вытаращила глаза одна из попрошаек, и принялась с жадным любопытством оглядывать интерьер и его обитателей. – Всегда мечтала побывать в настоящем притоне!..

– «Будуар принцессы» – не притон… – неуверенно возразила пухленькая светловолосая служанка. – То есть не был им… до вашего появления…

– Д-да?… – разочарованно протянула девица и стала подниматься, опираясь о хозяина, куртка которого после соприкосновения с лохмотьями ранних гостей если и напоминала парадный мундир главнокомандующего – то только бегущей армии.

Странной и жуткой фигуры пропал и след.

Женщины и парнишка поморгали, помотали головами, осеняя себя знаками-оберегами, с боязливым любопытством заглянули под столы и даже стулья…

Никого. Померещилось?… Или колдовство?…

Чур нас, чур, перечур…

А нищие?…

Презрев энергичные жесты, ограждающие честных людей от морока и злых чар, нищие исчезать не собирались. Они просто собирались – вставали с пола и хозяина, оглядывались, то ли сердито, то ли шутливо переговариваясь…

Толстый Хансен же сидел среди обломков мебели и посуды на затоптанной имитации паркета, имитирующем заодно теперь уличную грязь и следы капитального ремонта, и физиономия его быстро наливалась багрянцем, как огурец на экспериментальном поле растениеборцев ВыШиМыШи.

– Кто?… Кто? Кто?!.. – прохрипел он в предобморочном состоянии, не в силах найти иных слов.

Пока.

– Что – кто? – нервно уточнила одна из служанок.

– Кто пустил в мой трактир этих?!.. Кто посмел?! Кто позволил?! Кто мне за это всё заплатит?!

Последняя фраза прозвучала наиболее душераздирающе.

При этих словах нищенка в бесстыдно-коротком платье величественно повернулась в сторону закипающего, как переполненный чайник, трактирщика и небрежно кивнула:

– Пришлите счет моему отцу.

– В какую подворотню?! – взорвался ресторатор.

– Не вижу причин для истерики! – выспренно проговорил Агафон и с видом ведущего престидижитатора захолустного цирка принялся закатывать драный рукав здоровой рукой. – Если пара перевернутых стульев и разбитая тарелка вас так раздражают…

– Пара?!.. Перевернутых?!.. Тарелка?!.. – возопил Хансен.

– … то я готов исправить все при помощи магии, – невозмутимо договорил школяр.

– Только не это!!! – проворно ухватила его за руку принцесса. – Если придется платить не за пять стульев и посуду, а за весь трактир, отец будет сердиться!

– А если за весь квартал… – с сомнением покачала головой тетушка Жаклин.

– Да наговорите тоже сейчас – квартал! – пренебрежительно отмахнулся студент. – В худшем случае стену вынесет! Но я почти совершенно уверен, что вспомнил именно то заклинание, которое нужно!

До трактирщика дошел смысл дискуссии, и он побелел.

– Не надо! – взлетели и выставились щитом пухлые ладошки. – Не надо заклинание! Не надо при помощи магии! Ваше премудрие! Пожалейте! Два старых жалких стула и разбитая к счастью тарелка – лучше, чем…

– Нет, я, как честный человек, не могу это так оставить! – не унимался раззадоренный студиозус.

Звякнул входной колокольчик: появились первые посетители вечера. Прислуга за их спинами засуетилась. Трактирщик схватился за сердце. Клиенты!.. Пришли!.. А у него!.. В зале!..

УЖАС!!!

– … Всё за счет заведения! – трактирщик вспомнил свои волшебные слова. – И проваливайте отсюда! Да через черный ход!

– Это очень великодушно с вашей стороны, любезнейший, – невозмутимо сделала книксен в его сторону пожилая попрошайка. – Но я обещаю сразу же, как только доберусь до дворца, прислать лакея с нужной суммой.

– Очень мило… – выдавил деревянную улыбку Толстый Хансен.[68]

Ровный, чуть сиплый голос раздался сзади, перекрывая доносящийся с улицы шум и заставляя оглянуться:

– Не стоит беспокоиться, Жаки. Пусть этот добрый человек скажет, сколько мы ему должны, и казначей заплатит прямо сейчас.

– Луи?!

– Папа!.. Папочка!!!

– В-ваше… в-величество?!.. – ноги изменили едва поднявшемуся трактирщику, и одним сломанным стулом в его заведении стало больше.

– Папка-а-а-а-а!!!.. – взвизгнула принцесса, рванулась к коренастому черноволосому человеку, остановившемуся у самого входа и, словно маленькая девочка, повисла у него на шее. – Папочка!..

И тут напускная невозмутимость оставила короля…

После бурной семейной сцены с объятьями, поцелуями и несвязными словами увещевания и объяснения в «Будуаре принцессы» воцарился относительный покой.

– Но как вы тут оказались, Луи? – всё всплескивала руками герцогиня, переводя влюбленный взгляд с брата на мужа, прибывшего в свите вместе с десятком других придворных.

– Благодарите его премудрие Инкассандра, так кстати прибывшего в столицу накануне, – из-за лохматой макушки прижавшейся к нему дочери король кивнул на человека в сиреневом балахоне. – Хоть он и не смог определить, куда вы подевались, но место, где вы появитесь, и время он вычислил с невероятной точностью.

– Всегда рад служить вашему величеству, – скромно пристроившийся у косяка волшебник под восхищенными взглядами аудитории галантно склонил голову. Агафон тоже послушно отыскал героя дня глазами, и нервно сглотнул. Завкафедрой техники прорицания и гадания ВыШиМыШи узнал его тоже. Кривоватая улыбка поползла по его физиономии.

– Ты был с ее высочеством? А я-то думал, отчего ни одно предсказание не шло, как положено… Мне следовало бы догадаться, – только и смог произнести он.

– А, кстати, кто эти люди, Белочка? – Луи только сейчас заметил некоторую общность в нарядах сестры, дочери и еще четырех человек.

– Папочка, все в порядке, все замечательно! – просияла Изабелла. – Ты просто не представляешь! Это мой жених, это его друг с невестой… Нет, ты не туда смотришь! Это мой жених, а не наоборот!

Король недоуменно наморщил лоб.

– Но Белочка, я же помню принца Агафона…

– Папа, я тебе потом все объясню, но свадьба состоится у нас с Люсьеном де Шене! И я еще не закончила представлять моих друзей!

– Надеюсь, больше неожиданностей для нас ты не приберегла, – покачал головой монарх, сдаваясь перед напором бури сюрпризов.

– Конечно, нет! Познакомься: Это – Лесли из Лиственки, дровосек, и его невеста Грета Анна Николь Жюли Шарман, дочь бондаря!

– Лесли?! Из Лиственки?! Но… или он настолько похож на принца Агафона… или… Но где, в таком случае принц Агафон?

– Папа, успокойся, все так, как должно быть!

– Это называется – без сюрпризов, – спрятал улыбку в усы муж тетушки Жаклин.

– Ты про настоящие сюрпризы еще не слышал, дядюшка Жером, – ответила племянница с лукавым взглядом и продолжила, указывая на студента: – А вот этот молодой человек – самый выдающийся маг современности Агафоникус Великий!

Инкассандр прыснул, великий Агафоникус попытался провалиться сквозь землю,[69] принцесса сердито зарделась.

– Вы можете хихикать сколько вам угодно, ваше прорицательное премудрие, но Гавара одной левой победил он, а не вы!

Ошеломленная, изумленная тишина на несколько секунд повисла в «Будуаре», а после вельмож словно прорвало:

– Гавара?!..

– Он?!..

– Чур меня, чур!..

– Вы были у Гавара?!..

– И как он вас отпустил?!..

– Как вы туда попали?!..

– Да, вы совершенно правы, я бы сейчас с удовольствием умылась, переоделась и чего-нибудь съела, – наслаждаясь вниманием, произнесла Изабелла.

– Да что это мы! Немедленно едем во дворец! Кареты ждут! – вскочил король, и придворные заторопились к выходу.

– Погодите, ваше величество, ваше высочество! Это вам на дорожку! – в обнимку с наполненной угощениями корзиной, с поклоном приблизился Толстый Хансен.

– А это тебе – за беспокойство, – казначей в обмен вручил туго набитый кошелек.[70]

Во дворце, откружив и откаруселив, потихоньку улеглась суета, вызванная возвращением пропавшей принцессы. Теплые сумерки мягко опустились на землю, огни погасли в окнах и зажглись вдоль дорожек, ночной патруль задержался с выходом, выспрашивая у дневного все известные и неизвестные им подробности о невероятных событиях прошлых дней, случившихся в веселом лесу… Сонная ночная тишина, убаюкивающе звеня цикадами и соловьями, окутала дворец и его сады, парки, дорожки и беседки.

Но где-то невдалеке от дворца… совсем рядом… чу!.. звякнула струна… другая… третья… точно кто-то робкий или неумелый касался лютни.

Под балконом твоим,

Ожиданьем томим,

Я стою полуночной порой.

Стих мой робок и нем,

Не герой я совсем —

Но тебе и не нужен герой…

Так и есть!

Преклонив колено, неловко поддерживая гриф инструмента перевязанной рукой с локтем, положенным на край скамейки, под миниатюрным балкончиком, больше похожим на широкий карниз, стоит юноша – темноволосый и статный и тщательно, но ох как неловко перебирает правой рукой струны.

Для чего я пою?

Время юность мою

Заряжает, как камень в пращу.

Лишь порою в ночи

В час мерцанья свечи

Вновь и вновь твою тень я ищу.

Ты сильна и горда.

Но меня, как тогда,

За любовь и за память прости:

Ведь не в силах и ты

Сквозь чужие мечты

Словно призрак, беззвучно уйти.

Занавеси балконной двери дрогнули неуверенно – то ли тронутые боязливой рукой, то ли ночным ветерком – и снова замерли.

Ты светла, как луна,

И вольна, как волна,

И нежна, как июльская ночь.

Как тебя не любить?!

Если только забыть

То, что ты королевская дочь.

Для тебя для одной

Сам я буду волной,

И звездою, и ветром в ночи.

Больше лжи и оков

Я боюсь твоих слов,

Но прошу: не молчи, не молчи!..[71]

Но вот с последним словом-мольбой, слетевшем с обветренных губ юноши, портьера распахнулась, дверь открылась нараспашку, на балкон выступила Изабелла с чем-то длинным и белым в руках, замешкалась на несколько секунд…

И вдруг перед самым носом влюбленного рыцаря, разматываясь, как пожарный рукав, возникла веревка из разорванных и связанных вместе простыней. Но не успел Люсьен даже подумать, сможет ли он взобраться на второй этаж с одной рукой, как его невеста перекинула ногу через перила, уцепилась за привязанную простыню и принялась спускаться.

Веревка оборвалась метрах в двух от земли, но Изабелла, не успев и вскрикнуть, оказалась в неуклюжих, но надежных объятьях шевалье.

– А десять лет назад она меня выдержала… – задыхаясь от пережитого испуга, но больше – от смеха, шепотом проговорила принцесса, обхватывая его за шею.

– Наверное, ты немного выросла с тех пор, – уткнулся рыцарь носом ей в ухо.

– Ничего подобного! – горячо возразила она.

– Хотя ты права, – улыбнулся де Шене. – Ты точно такая же маленькая разбойница, какой была тогда.

– И чтобы доказать тебе это, держи! – Изабелла вывернулась из рук Люсьена и, к изумлению того, вытащил из-за пояса охотничий нож в серебряных ножнах.

– У тебя в комнате – коллекция ножей? – удивился рыцарь.

– Нет, – потупила взгляд Изабелла. – Не коллекция. Только один. Был. Вот этот. Тот самый, который тогда…

Договаривать было не нужно. Дыхание юноши перехватило, и он нежно взял в свою руку ее маленькую ручку, сжимавшую украшенные рельефами ножны.

– И ты?… – только выдохнул он.

– Да, – почти беззвучно кивнула она, и глаза их встретились. – Я берегла его с того самого дня, как… как не смогла к тебе прийти…

Теплая ночь, вздыхая цикадами, незаметно превратилась в раннее утро, огни фонарей устало мерцали за узорчатыми ламповыми стеклами, ночной патруль неспешно обходил дорожки, без устали обсуждая, померещилось им или нет, когда увидели, как два розовых валенка пролезли в подворотню и торопливо зашагали куда-то по дороге… А Изабелла и Люсьен все сидели у балкона на скамеечке и говорили, говорили, говорили…

Ведь им так много надо было друг другу сказать за потерянные десять лет.

ЭПИЛОГ

Возвращения Агафона ждали.

Как ни уговаривал он возницу королевской кареты ехать помедленнее, как ни гипнотизировал небесное светило, чтобы то уходило на покой побыстрее, растянуть дорогу от Монплезира до Мильпардона до бесконечности было невозможно. И в шесть часов вечера, когда светло было еще как днем, а народу во дворе ВыШиМыШи гораздо больше, чем днем, выделенная Луи Вторым карета, роскошнее и богаче, чем что-либо, созданное им за семестр обучения на фею, подкатила с шиком и блеском к воротам Школы.

Любезный кучер помог донести саквояж до крыльца, раскланялся и поспешил к своему экипажу, уже окруженному любопытными студентами и преподавательницами факультета крестных фей – с карандашами и альбомами для набросков.

«Теперь задразнят – к бабке не ходи…» – тоскливо оглянулся студент на шкодно улыбающиеся физиономии товарищей, состроил в ответ зверскую рожу и потянул ручку входной двери.

В холле его премудрие встретил дежурный и молча, с сочувственной миной, препроводил в кабинет ректора.

Первым, что войдя, увидел Агафон, был его дорожный мешок на середине ковра.

Вторым – сам ректор Уллокрафт, мадам Фейримом, его премудрие Инкассандр и сеньора Вапороне.

И улыбки их были на порядок шире и веселее, чем у соучеников на улице.

– Студент Мельников, – не дожидаясь, пока застигнутый врасплох школяр выдавит приветствие, торжественно и радостно произнес Уллокрафт. – Как наша многоуважаемая декан факультета крестных фей тебя предупреждала, если твой крестник не женится на принцессе, с практики можно не возвращаться. Поэтому…

– Но ваше премудрие!.. – брови Агафона взлетели удивленно и обиженно, – Лесли из Лиственки на принцессе женился!

– Вот только не надо врать, молодой человек! – осуждающе поджала губы декан. – Мы смотрели всю церемонию в волшебный кристалл уважаемого Инкассандра, и прекрасно видели, за кого вышла замуж Изабелла!

– А в задании на практику вы мне не говорили, что он должен жениться непременно на Изабелле! – возмущенно прищурился школяр, сунул руку во внутренний карман куртки, и вытащил сложенный вшестеро лист пергамента.

– Ну, и на какой же принцессе женился твой крестник, Мельников? – ехидная улыбочка скользнула по губам мадам Фейримом.

– Вот, пожалуйста! – игнорируя усмешку, Агафон подошел к ректору и протянул пергамент ему. – Читайте!

– Изволь… – пожал недоуменно плечами Уллокрафт, надел очки, и начал: – «Копия свидетельства о браке… Лесли из Лиственки, дровосека, сына…»

– Дальше, дальше, ваше премудрие, – нетерпеливо вытянула шею сеньора Вапороне.

– «…и Греты Анны Николь Жюли Принцессы Шарман, дочери бон…да…ря…»

– Дочери бондаря! – не признавая – или не желая признавать очевидное, ликующе воскликнула главная фея.

– Извините, декан… – развела руками ее заместитель, кинула искоса смеющийся взгляд на скромно притихшего Агафона и продолжила: – …но формально ваше задание студент Мельников выполнил.

– Да что вы такое говорите, милочка?! – раздраженно, но больше испуганно, точно пол начал разверзаться под его ногами, выпалил ректор.

– Да, ваше премудрие. Весь факультет слышал, как мадам Фейримом сказала, что Агафон может не возвращаться, если его подопечный не женится…

– На дочери короля!!! – воскликнул Уллокрафт.

– Нет. На принцессе, – покачала головой сеньора Вапороне.

– Но я имела в виду… – покрылось красными пятнами конфуза и гнева личико старушки.

– Что если он женится на принцессе, то Мельников сможет продолжить обучение на мужской половине Школы вплоть до выпуска, – вкрадчиво проговорила молодая фея и подмигнула.

Буря непонимания, изумления, и затем восторга, окрашенного, к смущению мадам Фейримом, более чем легким злорадством, пролетела по ее физиономии, оставив после себя лучистую улыбку неподдельного счастья.

– Да, конечно, дорогая Жюли, – с достоинством кивнула она и перевела невинный взгляд голубых глазок на побагровевшего Уллокрафта. – Благодарю, что напомнила. Именно это я и имела в виду. Ведь выполнив с честью наше поручение, он волен возвращаться к привычным преподавателям и программе.

– Ну так я пошел в общагу? – не дожидаясь, пока гроза разразится громом и молниями, лучезарно ухмыльнулся Агафон, подхватил с ковра так любезно собранный деканом мешок и заторопился к поджидавшим его под окнами товарищам.

Идея Изабеллы о добавлении еще одного имени к коллекции Греты сработала на все сто.

Примечания

1

Мозги вообще и трезвый рассудок в частности к такой авантюре, как правило, никакого отношения не имели.

2

Или, по крайней мере, не хуже, чем сейчас. Может быть. Вероятно. Если очень повезет. В чем я сомневаюсь.

3

«Не то, чтобы я согласился съесть кого-либо из этой братии даже от голодной смерти», – торопливо додумал про себя чародей. А потом пораскинул мозгами, и мысль закончил: «Хотя часа через три задайте мне этот же вопрос еще раз, пожалуйста».

4

И, в первую очередь, для него.

5

«Или не гнезда?… Или не вьют?…» – засомневался было на предмет так и не дочитанного параграфа студиозус, но мысленно махнул рукой: думать о каких-то нелепых летающих шариках перед визитом в замок Гавара всё равно, что беспокоиться о комарах при встрече с медведем.

6

И Грету. И Лесли. И Люсьена. И даже Агафона – хоть и много, много позже, когда вспоминать об этом эпизоде и ржать в полный голос он мог без опасения за свою физиономию и глаза.

7

Причем, если настоящие чудовища в этот момент своими обязанностями манкировали, то в дело вступал сводный хор деревни, надежно спрятанный в близлежащих кустах.

8

Последнее – наиболее вероятно.

9

Какого бы качества она ни была.

10

Как намекал он потом принцессе.

11

Как открытым текстом сообщила ему тут же Грета.

12

Относительно толстого.

13

Причем Агафон совсем по иному поводу, нежели его боевые товарищи: думать, что он собирался вызвать Гавара не то, что на бой или даже во двор – поговорить как волшебник с волшебником, но и хотя бы в коридор, чтобы огреть из-за угла новой дубиной, мог только человек, отчаянно не знакомый с его премудрием.

14

«…попробовать», – договорил он про себя.

15

Не столько в порыве вдохновения, сколько при мысли о том, кого они еще могут встретить.

16

И то, что для этого пришлось дать почти полный круг, обходя в темноте под ливнем по грязи огромный замок, практически ничего не меняло.

17

Или искусателю?

18

Ну и, конечно, подъедать конфискованные у Гавара припасы, хоть сие действо и снижало значительно драматизм момента.

19

Будто полагаясь больше на ее колюще-тычущие свойства, нежели волшебные. Впрочем, именно так оно и было.

20

Впрочем, если было прислушаться, свист у палочки получился гораздо более продолжительным и мелодичным. Вступление к балладе Луня Баяна о сильномогучем богатыре Лосине Ершеевиче, если быть совсем точным.

21

Во всех смыслах этого слова.

22

На неискушенный сторонний взгляд бугни легко могли показаться туповатыми и медлительными созданиями – но только до тех пор, пока успокоенный, исполненный пренебрежения наблюдатель не осмеливался встретиться с ними лицом к лицу. Тогда тезис о неповоротливости зеленой гвардии Гавара подвергался окончательному и бесповоротному уточнению. Тезис о сообразительности бугней, как правило, подтверждения или опровержения уже не получал. По очень уважительной причине.

23

Обоняния – в первую очередь.

24

Одно другому не мешает. Скорее, наоборот.

25

Недостающая четверть осталась на какой-то валежине, еще когда убегали от гугня.

26

Наверняка, что-нибудь лестное и душевное.

27

Удерживаемое им на протяжении трех лет звание худшего студента в истории Школы давалось не напрасно. Потому что, как правило, худшие студенты после начала практических занятий во второй половине первого семестра если не успевали отсеяться и покинуть Школу по академическим показателям, то не успевали покинуть Школу совсем.

28

Не желал пугать раньше времени, чтобы не испортить эффект, был всецело убежден его премудрие.

29

Нет, не на Грету.

30

Стихи Дмитрия Казанцева.

31

Стихи Дмитрия Казанцева.

32

Стихи Дмитрия Казанцева.

33

Правда, поменьше – но это лишь потому, что другого такого вокруг было не найти.

34

Обычно все их разговоры сводились к монологу: «Чуваек? Вкусь.» Поэтому монстрологам и криптозоологам ВыШиМыШи и прочих волшебных учебных заведений Белого Света, в то или иное время предпринимавших экспедиции в Веселый лес, так и не удалось выяснить, что главный гугень носил гордое звание гугеньцоллерна. А отличался от соплеменников не только размерами и толщиной черепных костей, но и изящной брошью из половины бугневской кости, носимой в носу. Должность эта была самовыборная – то есть, каждый сам выбирал, хочется ли ему стать гугеньцоллерном, или жить долго и счастливо в толпе. После придирчивого рассмотрения со всех сторон сначала советом сильнейшин, потом советом главнейшин, кандидат получал разрешение участвовать в выборах. Мероприятие сие проходило, в основном, в один этап, в форме общей рукопашной. По окончанию ее претендент, способный удержаться в вертикальном положении достаточно долго для проведения процедуры инаугурации главнейшинами племени, получал из их рук кость и заветный пост – ровно на полгода.

35

Или просто пытался понять, что такое дифференциал. Или уравнение. Или система.

36

Или сколь угодно осложненным, если уж на то дело пошло.

37

Кроме звуков, похожих на удары веселых футболистов по мячу – встреча, надолго отбивающая аппетит.

38

Если это вообще было возможно.

39

И хлестнула бы – если бы под руками оказались перчатки. Или что-либо иное, для хлестания подходящее. Или хоть что-нибудь, при отрывании чего от еще остававшегося на ней наряда всё остальное не развалилось бы тоже.

40

Всё же тихо радуясь, что в кулаках, кроме не смытой грязи, у ее высочества ничего не было. Хотя по-настоящему радоваться ему надо было тому, что ослепленная яростью и обидой, она забыла про позаимствованный у бугней кинжал.

41

По крайней мере, в таком виде, в каком они запомнились, и в каком он смог воспроизвести их левой рукой.

42

Для самого себя, в первую очередь.

43

Каждая из которых заканчивалась: «…закупорьте в бутылки и отправьте по двадцати адресам. А через пять дней будет вам счастье».

44

Что веселые и изобретательные студенты прошлых выпусков приписали к губам выпрыгивающего по пояс из воды человечка, его премудрие рассказывать не стал, единолично рассудив, что буде настоящему утопающему выкрикивать такое во всеуслышание, его, скорее, бросятся дотапливать, чем спасать.

45

За двенадцать лет воспитания племянницы привыкшая не удивляться ничему.

46

Кабуча… на кой пень, спрашивается, полчаса репетировали… Ладно, если хоть коряга какая-нибудь получится, какой уж там матрас…

47

Одно дело – видеть его мельтешащим внутри рыбы и гадать, не являются ли глаза у этого конкретного вида озерных обитателей продолжением желудка. И совсем другое – лицезреть чудесным образом спасшегося товарища нос к носу. Пусть даже один из этих носов – рыбий.

48

На Агафоне, главным образом.

49

Он попытался бы сделать это сухо, но в его положении некоторые достижения были просто вряд ли возможны.

50

Ни одно из которых и на километр не приближалось к тем мегаваттам уверенности и оптимизма, что он пытался излучать.

51

Ну не к капитану ведь!..

52

Или вбок? Или вверх?

53

По крайней мере, Агафон потом клялся и божился, что вопль был исключительно женский.

54

Мастерство приходит с опытом, опыт с практикой, практика – с необходимостью, как сказал Сизиф.

55

Или бочколитры?

56

Одним из условий благополучной жизни при дворе царя Костея было умение отличать дела, касающиеся простых людей, от касающихся только волшебников. А самым первым и главным условием не только благополучной, но и долгой жизни было тотальное и безоговорочное невмешательство во вторые.

57

Что лишний раз подтвердило поговорку «Нет худа без добра». Хотя от такого добра добра не ищут…

58

Ведь не Агафона же имел в виду Гавар!

59

Или, скорее, если судить по направлению ее взгляда, без серии ударов большим и тяжелым фрагментом люстры по голове.

60

А во внутренний его мир сейчас поостерегся бы лезть даже Гавар.

61

Когда единственная надежда на спасение приходит в себя и не помнит в какое именно себя она пришла, что еще бедной девушке остается?

62

Очень короткое время от очень короткого времени, если быть точным. А если еще точнее, то практически непрерывно.

63

А заодно племянницу, валенки, Лесли, и все, что еще поддавалось спасению с ее более чем скромными возможностями.

64

Раненная упорно исполнять свои обязанности в полном объеме отказывалась и, в лучшем случае, сходила за половину руки.

65

Хотя сейчас, поинтересуйся кто-нибудь его мнением, скоростному спуску по лестнице и слалому вверх тормашками по горному склону он предпочел бы бандитов – была надежда, что те убили бы сразу.

66

Как известно, крайне неприязненно относящуюся к молниям, попадающим два раза в одну точку.

67

Вероятность процентов в двадцать, что в предыдущей жизни оно было рубахой. И процента два – что белой.

68

Он имел в виду: «Очень мило… Шайка сумасшедших нищих-гипнотизеров с манией величия во главе с темным магом… И ЗА ЧТО МНЕ ВСЕ ЭТО ПЕРЕД САМЫМ ОТКРЫТИЕМ?!»

69

Безуспешно, естественно: дальше прожженных отпечатков подметок дело не пошло.

70

Надо ли говорить, что одна из монет уже через десять минут пошла на оплату переписывания вывески. И к следующему вечеру под названием трактира «Будуар принцессы» крупными золотыми буквами появилась приписка: «Завсегдатаи – Его величество Луи Второй и принц-консорт Люсьен де Шене».

71

Стихи Дмитрия Казанцева.

Content

Светлана Багдерина
Весёлый лес

Примечания