Enoch Alana

Под маской Джокера

Алана Инош

ПОД МАСКОЙ ДЖОКЕРА

мини-повесть

Аннотация:

Она — слишком «бегущая по волнам», чтобы быть замужем; единственный представитель категории мужского рода, заслуживший её благосклонность — кофе. Ценой горького опыта она узнала, что бывает, если идти против самой себя, а благодаря одной судьбоносной встрече открыла для себя иную реальность — реальность сна. Поверит ли она, что пушистый мурчащий клубочек под боком может быть защитником от кошмаров? Удастся ли ей сорвать маску Джокера, чтобы узнать, что за враг прячется под ней?

От автора: Это история с мистическим флёром, вплетённым в канву реализма; в ней сочетается горечь утраты и оптимистичный свет нового дня — терпкий коктейль, который я так ценю в литературе и который мне доводилось пить в жизни. Сюжет раскрылся в моей голове с молниеносностью парашюта от одной прочитанной в дебрях интернета фразы о кошках и кошмарах. Муза примотала автора скотчем к креслу и сказала: «Не отпущу, пока не допишешь».

Ссылка на творчество Аланы Инош здесь — своеобразный прикол автора, которой вздумалось запульнуть реальную себя в вымышленный мир текста этаким «камео». Героиня никак не могла объясниться со своим коллегой, и автор подумала: а почему бы ей не помочь?))

Посвящение: мудрым детям, видящим свет истины яснее нас, взрослых; тем счастливым, кто научился жить в ладу со своей Душой.

1

Мёрзлая земля отзывалась гулким стоном на каждый толчок бегущих ног, туманное пространство леса запускало сырые щупальца страха в душу. Сердце превратилось в маленький жалкий комочек и трепыхалось в груди, как раненый птенец. Узел волос Нелли распустился на бегу, и вся эта светло-русая грива реяла за нею, почти как флаг на ветру. Слишком длинные — он схватит её за них! Его руки способны дотянуться до чего угодно…

«..ли!» — донеслось до её слуха, и сердце пронзила нежная боль, светлая, как клинок.

Из-за стволов показалась знакомая фигура в джинсах и толстовке. Сколько раз Нелли стирала эти вещи, не счесть! Лицо бескровное — то ли выбелено этим странным туманом, то ли покрыто слоем пудры, как у Пьеро. Но Влада не пользовалась косметикой — значит, эта мертвенно-молочная бледность могла быть только по одной причине…

Против них было всё: и этот страшный лес с живыми, дышащими и стонущими деревьями, и эта холодная земля, и даже воздух, тоже стылый, режущий лёгкие. Нет, им не убежать от летящей на чёрных крыльях плаща бледноликой маски с навеки застывшим оскалом улыбки. Преследователь нагонял, протягивал руки, и они неправдоподобно удлинялись, будто резиновые. Ещё чуть-чуть — и его белые перчатки коснутся волос Нелли, омерзительно защекочут ей плечи, словно паучьи лапы…

Голос Влады раздался гневно и хлёстко, как удар кнута; она прыгнула масконосцу на спину и сцепилась с ним в схватке, а ноги Нелли утонули в противной слабости и будто вросли по колено в густой, как кисель, отнимающий жизненную энергию туман. Бессилие сомкнуло свои ледяные объятия вокруг её тела, в то время как руки преследователя в клоунских перчатках смертоносной хваткой сдавливали шею Влады — эту родную шею, каждый сантиметр которой Нелли изучила в поцелуях…

Желтоглазая молния вдруг вторглась в это мертвящее туманное безвременье, и устоявшийся сценарий разлетелся острыми осколками. Большая короткошёрстная кошка, серая с полосками, вцепилась когтями в плащ человека в маске, и ткань слизисто поползла клочьями и дырами… Сверкнули острые кошачьи зубы, и лес огласился воплем.

Могильный туман был тоже, видимо, удивлён происходящим, а потому отпустил ноги Нелли, и она, окрылённая свободой, кинулась на помощь к Владе. Укушенный кошкой преследователь разжал руки, и Нелли обняла, укутала любимую собой, защищая её невидимыми крыльями, а масконосец оторвал зверя от себя и швырнул о дерево. Кошка удивительным образом успела сгруппироваться, пружинисто оттолкнулась от ствола и — Нелли видела всё как при замедленном показе — сбила своего противника с ног ударом всех четырёх лап в грудь. От этих спецэффектов Нелли обмерла, зарываясь пальцами в мягкую, густую шапочку волос Влады. Их спасительница была чуть меньше леопарда и крупнее оцелота, стройная, изящная и длинноногая, текучая, как ртуть. Большие уши — как чуткие локаторы, а глаза — будто капли медового янтаря.

Человек в маске, зажимая окровавленной перчаткой рану на шее, издал холодящее душу змеиное шипение и летучей мышью растворился в тумане за стволами, а в следующее мгновение зачарованный лес как сквозь землю провалился. Вокруг колыхалось залитое косыми вечерними лучами солнца цветущее разнотравье, в чистом закатном небе сиял покой, зажигая в глазах Влады тёплые искорки. Ветер трепал её короткие волосы, солнце зажигало на них осеннюю рыжинку, и обрадованная Нелли хотела повиснуть у неё на шее, но поймала только воздух… Цветущее пространство вечернего луга разлучало их, унося Владу прочь, в розовеющий складками перистых облаков закат, и сердце Нелли зашлось в тоскливом крике. Тёплая и пушистая преграда в виде сильного тела кошки обвилась вокруг её ног, не давая догнать уходящую Владу.

«Не держи её», — раздался голос.

Изумление накрыло Нелли с головой, и она осела в звенящую кузнечиками траву. Пасть кошки оставалась сомкнутой — слова будто раздавались у Нелли в мозгу. В этих янтарных глазах светился отнюдь не звериный разум.

«Это сон, — сказала, а точнее, телепатировала кошка. — Ты можешь научиться контролировать его, если захочешь. Тогда ты получишь власть над своими кошмарами. Всё хорошо, ничего не бойся».

Поющая вечернюю песню трава обернулась постелью, и в тёплом сумраке комнаты Нелли увидела у себя под боком свою избавительницу. С тягучим ласковым «мрр» та устроила голову у неё на груди, как раз напротив сердца, и ватно-слабая рука молодой женщины приподнялась, чтобы почесать кошке за ухом…

— Мама, мама, проснись! Тебе опять снится плохой сон!

Свет лампы на тумбочке больно прорезал веки. К окну лип холодный мрак — то ли ещё ночь, то ли уже утро? Не поймёшь: зима.

— Ну всё, всё, мама проснулась, — простонала Нелли, мягко отстраняя от себя тормошащие её руки дочки. — Не тряси меня…

Леська исправно выполнила наказ: как только мама начнёт стонать и разговаривать во сне — немедленно будить, потому что ей в это время снится что-то страшное. Забравшись в постель и прижавшись в пододеяльном тепле к Нелли, девочка спросила:

— Тебе опять Влада снилась?

Погладив светлую дочкину косичку, Нелли уткнулась в подушку, чтобы задавить на корню колкие солёные зародыши слёз. Ощупью нашла телефон, разблокировала экран: семь утра, первое января.

В углу моргала разноцветными огоньками искусственная ёлочка, блестя мишурой и хрупкими стеклянными шарами, а на разложенном диване смогли бы устроиться двое… Но место справа пустовало.

Холодное умывание прогнало слезливость и остатки сна из глаз, на плите исходил ароматной пеной кофе в турке, а в дочкину кружку с мордочкой львёнка Симбы лилась струйка горячего молока. Леська громко зазвенела ложечкой, размешивая быстрорастворимое какао — свой любимый «Несквик». Зимний утренний мрак созерцал из-за стекла тихий семейный завтрак: булочки с маслом, яйца всмятку, кофе — непременно мужского рода! — и расцвеченное гирляндой одиночества сердце. Жуткая пустота в постели справа, к которой Нелли никак не могла привыкнуть, сегодня, кажется, немного сдала свои позиции благодаря мягколапому и желтоглазому чуду, вторгшемуся в привычное течение кошмара и прогнавшему Джокера-душителя. Леська даже заметила, что мама встала не в таком плохом настроении, как обычно после подобных снов.

2

Зубастое чудовище по имени «развод» откусило половину семейной жизни Нелли, когда Леське исполнился годик. Впрочем, этот зверь оказался санитаром: «любовная лодка» и так трещала по швам, раскачиваемая Вадимом. Сперва Нелли была склонна винить себя: заботы о малышке отнимали всё её время, и муж оказался обделённым. Помогать Нелли с дочкой он не горел желанием, а недостаток женского внимания стал искать на стороне… и таки нашёл. И Нелли не стала его удерживать.

Мать убеждала: «Погуляет и вернётся». Нелли стискивала зубы и ожесточённо молчала.

— Не руби сплеча, ребёнку нужен отец, — осенней мухой жужжал голос матери, а Нелли, уставившись в одну точку, слушала в своём сердце жёсткого, непреклонного невидимого обвинителя: «Вот что бывает с теми, кто идёт против себя самого».

А под рубиново тлеющим, как остывающая лава, слоем этой боли горело странное, почти мазохистское удовлетворение: «Я знала, что так будет. Что и требовалось доказать».

Мать уговаривала сохранить семью, подсовывала статьи на тему «почему мужчина не готов стать папой и как с этим бороться», всё твердя:

— Ты почитай, умные же люди пишут!

Нелли отложила эти статьи, не осилив и абзаца тошнотворных рассуждений умных, многоопытных женщин, безусловно, съевших собаку на теме семейных отношений.

— Мама… Я честно пыталась сделать так, чтобы у меня всё было «как у всех», — с горьким спокойствием подытожила она, захлопнув журнал. — И вот что из этого вышло. Это всё равно что переучивать левшу. Левшой он быть не перестанет, только почерк правой рукой будет корявый.

— Опять ты за своё, — морщилась мать. — К чему тебе этот геморрой вместо жизни? Ну как ты себе это представляешь? На Западе с его толерастией всё может быть, но только не у нас! У нас этот номер не пройдёт. Уголовную статью отменили, да, но жить нормально тебе не дадут. Даже не думай об этом.

— Я взрослый человек, — тихо проронила Нелли. — Позволь мне самой решать, о чём думать. Ты боишься, «что станет говорить княгиня Марья Алексевна», а мне… ты знаешь, мне уже всё равно. И то, что ты зовёшь «геморроем» — моя суть. Моя душа. Знаешь, я устала отрицать саму себя, ненавидеть саму себя. Всё, что мне остаётся — это принять себя.

— Доченька, ну ты же у нас такая умница, такая красавица, — молитвенно заламывая руки, простонала мать. — На тебя на улице все мужики оборачиваются, когда ты идёшь мимо! Да любой будет счастлив, если ты обратишь на него благосклонный взгляд!

— Я не хочу, чтобы они оборачивались. Не нужны они мне, мама. Не-нуж-ны, понимаешь?! — глядя в пустоту и зацикленно покачиваясь, отчеканила Нелли. Проплыла отчуждённая мысль: «Наверно, со стороны я выгляжу сейчас, как дебилка или как больная аутизмом». — Я сыта по горло притворством.

Отшвырнув все журналы, Нелли хлопнула дверью ванной и включила воду. Журчание струйки, разбивавшейся о холодную белизну ванны, успокаивало.

Отец неожиданно поддержал решение Нелли подать на развод:

— Пока мы с матерью живы, Леська не пропадёт. А там, может, и найдёшь хорошего человека, который и тебя не обидит, и девчонку полюбит, как родную. Порядочного найдёшь, а не такого, как этот козлина… Ты только верь. Квартира — не совместно нажитая, а твоя, от бабки тебе досталась ещё до свадьбы, так что отсудить у тебя он её не сможет.

Не знал отец, что мужа Нелли и не любила по-настоящему. Не пело сердце, не раскрывались за спиной невидимые крылья… Пытаясь пожарче раздуть едва тлеющие угольки симпатии к Вадиму, она не ожидала от самой себя, что сможет зайти с ним так далеко, но только дойдя в отрицании собственной природы до предела, она поняла: хватит. Это было всё равно что смотреть на чёрный квадрат и твердить: «Он белый, белый, белый… Белый, мать его!» В какой-то момент забитое, задавленное, искорёженное, как мученик на дыбе, восприятие увидит воображаемую картинку с белым квадратом, но прозрение будет горьким.

Она почти убедила себя, что гетеросексуальна.

Жить «нормально», как жила мама, бабушка, прабабушка — спокойнее. Но душа при этом мёртвом покое — словно перегоревшая лампочка. Сердце — птица с подрезанными крыльями.

Нелли не собиралась сидеть у родителей на шее — вышла из декрета досрочно и вернулась на родную кафедру английского языка в своей альма матер, куда её приняли на работу сразу после окончания учёбы как одну из самых талантливых выпускниц и многообещающих молодых специалистов. Кого попало, конечно, на кафедре не оставляли, и вопрос этот был практически решён у Нелли с её научным руководителем ещё до защиты диплома. Пока она работала, Леська оставалась с бабушкой, а в три года пошла в детский сад, и Нелли задумалась о том, что на одну зарплату преподавателя им с дочкой не прожить, а потому стала подыскивать источник дополнительного дохода: «Хочешь жить — умей вертеться». Удалённая работа переводчиком съедала приличную часть свободного времени, зато денег стало хватать не только на хлеб с маслом. Старшие коллеги намекали, впрочем, что рано или поздно встанет вопрос об аспирантуре; словосочетание «доцент кафедры, кандидат филологических наук Нелли Вячеславовна Ратникова», конечно, грело душу, но, что называется, «потянет» ли она сейчас аспирантуру — с малышкой-то на руках? «Вот Леська подрастёт, пойдёт в школу — можно будет и о профессиональном росте подумать», — решила Нелли.

Проведя свои пары и вернувшись домой, она вынимала шпильки из тяжёлого узла волос, и они солнечными волнами струились ей до самого пояса, превращая её из Нелли Вячеславовны в просто маму. Мама готовила обед, работала за компьютером до полседьмого вечера, а потом бежала в садик — благо, он был в пятнадцати минутах ходьбы от дома. С семи до десяти вечера мама безраздельно принадлежала дочке, а в десять, когда Леська уже видела сны, она возвращалась к компьютеру и продолжала тихонько постукивать по клавиатуре… Работа завершалась глубоко за полночь: пятичасовой сон давно стал для мамы-труженицы нормой. А потом — будильник-палач, холодный душ, кофе натощак, Леську — в садик, а сама с зябким головокружением от недосыпа — в родной «универ». Голод просыпался только к большой перемене после второй пары, и тогда Нелли Вячеславовна пила чай на кафедре вместе с другими преподавателями.

Вадим уехал из города и не платил алименты. Родители негодовали, а Нелли… просто пожелала ему счастья с другой женщиной — той, которая действительно его полюбит. Она не хотела требовать у него ничего — ни одной копейки. Напротив, она считала, что сама ему должна за ту обойдённую молчанием и глубоко задавленную неискренность, которую он не мог не чувствовать, пусть и бессознательно. А на детский вопрос «где мой папа?» Нелли ответила честно:

— Папа уехал, зайка… Далеко. И я не знаю, когда он приедет или позвонит.

В четыре года у Леськи начала стремительно развиваться близорукость, и в пять с половиной ей уже требовались очки на минус пять диоптрий. Дабы остановить дальнейшее падение зрения, ей назначили склеропластику. Предупредили: ребёнок растёт, глазное яблоко — тоже, а значит, близорукость может ещё некоторое время прогрессировать, но уже не так сильно. Возможно, в подростковом возрасте потребуется повторная операция для закрепления эффекта. Мать Нелли тут же принялась искать информацию для доводов «против», запугивала дочь страшилками:

— Вот, вот, смотри, что тут пишет одна женщина, у которой ребёнку делали такое, — суетилась она, раскладывая перед Нелли распечатки из интернета. — Эта операция делается на авось — может, поможет, а может, и нет. В Европе медики её вообще признают нецелесообразной и небезопасной. Может развиться астигматизм! Ты хочешь, чтоб Леська до конца своей жизни видела, как сквозь мутное стекло? Или вот ещё… — Послюнявив палец, она перевернула лист. — Вот тут: «Операция считается технически несложной и выполняется за пятнадцать минут, поэтому к ней допускаются врачи-стажёры». Ага! Мол, надо же им тренироваться и набираться опыта… На наших детях, конечно же. Угу. Хочешь, чтоб Леську резал какой-нибудь практикант?

— Ох… «Одна женщина пишет», — устало покачала головой Нелли, разгребая кипу листов с подчёркнутыми маркером строчками. — Это, конечно, веский аргумент. Более веский — только «мамой клянусь». А медицинскую литературу по этой теме ты не удосужилась поискать?

— Как же, напишут они тебе в этой литературе, — хмыкнула мать, не собираясь сдавать позиций. — Всё распишут красиво и замечательно, да только всё это — на бумаге! А на практике…

— И что ты предлагаешь делать? — вздохнула Нелли.

— А ничего, — был ответ. — Просто в очочках пока пусть ходит. А когда перестанет расти классу к девятому, миопия сама стабилизируется.

— Может, и… стабилизируется, — сказала Нелли, вставая из-за стола и ловя падающие листы бумаги. — Но только к этому времени зрение у ребёнка будет… минус двадцать! Лучше остановить его падение сейчас, чем пускать всё на самотёк.

— Да не будет минус двадцать, не выдумывай! — упрямилась мать. — Максимум — минус семь-восемь. Можно ЛАСИК сделать.

— А у тебя есть деньги на эту ЛАСИК? У меня — нет, — отрезала Нелли.

— Ладно, ты подумай ещё, почитай, что я принесла, и сама не поленись, в Сети посмотри информацию. — Мать, сложив стопочкой распечатки, взяла настольное зеркало и принялась поправлять пряди в своём аккуратном каре. — Слушай, я уже пожалела, что в этот красный оттенок покрасилась! Сначала понравилось, но теперь что-то кажется, что он такой неестественный… Ну его, этот «рубин»! Думаю, каштановый лучше будет. Как считаешь?

Устало хмурясь, Нелли забралась с ногами в кресло и нахохлилась. Голова пухла, в ней муравьями кишели мысли, одна тревожнее другой… Матери удалось заронить ей в душу зерно сомнения, но червячок беспокойства грыз изнутри, не позволяя сидеть сложа руки и равнодушно смотреть, как падает зрение Леськи. Напившись чаю с принесённым ею же самой печеньем, мать ушла, а Нелли принялась шерстить интернет в поисках более или менее достоверных сведений. Она игнорировала форумы и блоги — мало ли, что люди наговорят! — а предпочтение отдавала научным статьям, даже нашла автореферат докторской диссертации по этой теме. Почитав, она несколько успокоилась, да и женщина-офтальмолог, осматривавшая Леську, внушала ей больше доверия, нежели ворох противоречивых мнений с форумов, на которые, взбудораженно вытаращив глаза, ссылалась мать.

Леське сначала прооперировали один глаз, через месяц — второй. Нелли до трясучки в руках и ногах боялась, что дочке будет больно, и настояла на общем внутривенном наркозе; опасения, к счастью, оказались напрасными. Чудесный летний день шелестел тополиными аплодисментами, когда Нелли с Леськой вышли на крыльцо больницы. Дочка была вялой, морщилась от солнечного света, и Нелли надела ей заблаговременно купленные детские тёмные очки.

— Мамочка, я уста-а-ала, — хныкала Леська.

Минувшей ночью беспокойные соседки по палате не давали ей спать, и сейчас девочка тяжело висла на руке матери, норовя где-нибудь свернуться калачиком — да вот хотя бы прямо на этой скамейке в уютном скверике, пропитанном сладким дурманом цветущих лип. Нелли и сама ощущала гнетущую власть недосыпа… Целый час в душной маршрутке по жаре — нет уж, увольте. Как раз под её ногами на тротуаре белел телефонный номер такси с шашечками сверху; в кои-то веки Нелли сочла рекламу вполне своевременной и не задумываясь набрала с мобильного заветные цифры.

— Серебристый «Рено Логан» сейчас подъедет, ждите, — сказала девушка-диспетчер.

Названная машина не заставила себя долго ожидать. Впрочем, к этому времени Леська всё-таки сомлела на скамейке в тени липы, и пришлось нести её к такси на руках. Дверца открылась, и из салона вышел не мужчина-водитель, а коротко подстриженная девушка в потёртых джинсах, футболке, бейсболке и кроссовках. На поясе у неё красовалась барсетка — «набрюшник». Протянув к Леське загорелые руки, покрытые золотистым пушком, она сказала:

— Давайте-ка, помогу. — Усаживая девочку на заднее сиденье, оснащённое, к удивлению Нелли, детским креслом, она ласково приговаривала: — А кто это у нас такой крутой? Кто это у нас такой моднявый, в очках?

Проснувшаяся Леська ответила:

— Меня Леся зовут! А мне операцию сделали!

— Да ты что! — нахмурилась девушка.

Простая одежда сидела на её изящном, упругом теле ловко и красиво, при этом совсем не выглядя дёшево; впрочем, на такой складной фигурке и мешок из-под картошки смотрелся бы этакой сумасшедшей дизайнерской фишкой. Эта тугая свежесть сияла тёплой силой и насыщенной лучистой энергией, персиковая нежность загорелых щёк говорила о молодости, но в то же время лисья хитринка в уголках озорных светло-серых глаз с тёмными ресницами выдавала опыт. О таких говорят: «Стреляный воробей».

— А мою маму зовут Нелли, — продолжала болтать девочка. Спать ей, видимо, уже расхотелось, чему способствовал леденец на палочке, который ей протянула, подмигнув, девушка-водитель. — Она так боялась, что мне будет больно, а мне совсем не больно было!.. Мне сделали укольчик, и я уснула.

Нелли, смутившись под взглядом таксистки, села рядом с дочкой и назвала адрес. Девушка вела машину уверенно и аккуратно, тяжеловесные мужские часы серебристо блестели на её тонком запястье. Леденцов у неё в бардачке оказался целый пакет, и один из них она тут же развернула и сунула себе за щеку, время от времени гоняя белую палочку из одного уголка рта в другой.

— Это я так курить бросаю, — с усмешкой пояснила она; сосательная конфета постукивала о её зубы. — Всё время чего-то не хватает, так и тянет что-нибудь в рот сунуть.

— А пластыри какие-нибудь не пробовали? — не зная, что сказать ещё, спросила Нелли.

— Пластыри — это фигня, — махнув рукой и небрежно уронив её запястьем на руль, хмыкнула таксистка. — Костыль, так сказать. Сила воли рулит!

— А леденцы — разве не «костыль»? — усмехнулась Нелли. — От них кариес, опять же.

— Это на первое время, потом и их брошу, — уверенно кивнула девушка. — Меня, кстати, Влада зовут. А ваше имя вот эта находка для шпиона уже выдала. — Скосив глаза в сторону Леськи, водительница снова ласково подмигнула.

Залитый солнцем город таял в пыльном мареве, струя густого и тёплого, как свежесваренный компот, воздуха врывалась в салон, свистя над опущенным стеклом, а Нелли не могла отвести взгляда от Влады. Самые обычные русые волосы, смешно топорщившиеся на мальчишеском затылке из-под бейсболки, гладкие девичьи плечи, округлое бедро… Наверно, какая-то летняя магия приковывала её взгляд, заставляя любоваться линиями рук, так уверенно, по-хозяйски лежавших на руле, и гадать, какую марку сигарет Влада предпочитала до того, как бросила курить.

— Необычно встретить девушку-таксиста… Не боитесь, что какие-нибудь отморозки нападут?

Разговор прекращать не хотелось, внутри засел пушистый щекотный комочек беспокойства: а что дальше? Вот свернёт машина под мост, проедет мимо старых тополей, окажется во дворе дома и… всё.

— Мама, а кто такие отморозки? — непоседливо вклинилась в беседу Леська. — Это люди, которые замёрзли?

— Почти. Это дяди, которые отморозили себе мозги, — вместо Нелли ответила Влада. И добавила, внушительно продемонстрировав электрошокер: — Если какой-нибудь… гм, дяденька с замороженным мозгом сунется, у меня — вот. Доводилось пару раз его применять… Разряд в рёбра — и сразу паинькой станет.

Любопытная Леська тут же потянулась к электрошокеру, но Влада убрала его подальше.

— Э, нет, дорогуша! Не игрушка. Эта штуковина умеет делать очень больно.

Знакомые розовые мальвы у подъезда возвестили конец поездки. Выйдя из машины на странно неустойчивый асфальт, Нелли помогла выбраться дочке; небо густо загудело колоколами, жаркая пелена дурноты наползла на глаза и пролилась в грудь, варя сердце вкрутую. Если бы не дверца, Нелли растянулась бы возле колеса, глядя в этот безжалостный, выцветший от зноя, безоблачный купол — совсем как князь Андрей под Аустерлицем…

Крепкое плечо, обтянутое тканью футболки, оказалось надёжной опорой. Бессильно ткнувшись в него носом, Нелли ощутила запах свежевыстиранного трикотажа; несмотря на жаркий день, от Влады совсем не разило за версту потом. Эта чистоплотность приятно пощекотала эстетическую струнку в глубине души Нелли. Больше всего она не выносила две вещи: запах пота и когда кто-то говорил о кофе в среднем роде.

— Мама что-то устала, — обращаясь к Леське, сказала Влада. — Давай-ка её доведём до квартиры, а то она на ногах плохо держится.

Она просто закинула руку Нелли себе на плечи и довела её до двери, не особенно спрашивая разрешения на это. Леська в своём жёлтом платьице маячила впереди, показывая дорогу:

— Сюда! Сюда!

Ключи несколько раз падали с громким звяканьем на лестничную площадку, прежде чем Нелли смогла отпереть замки.

— Вы сколько часов в сутки спите? — спросила Влада, озабоченно заглядывая ей в глаза в прихожей.

— Пять… Как говорил Бонапарт: «Наполеон спит четыре часа, старики — пять, солдаты — шесть, мужчины — семь, женщины — восемь, а девять — только больные», — пробормотала Нелли, чувствуя, как жаркая дурнота сменяется потоком знобких мурашек. — По его классификации выходит, что я старуха…

— Бонапарт, — хмыкнула Влада. — Потому-то он и проиграл при Ватерлоо — спать надо было больше.

Обязательно ли таксистам знать такие слова, как «Ватерлоо»? Раньше Нелли полагала, что нет, но если уж в этой стране кандидат наук мог работать дворником, то почему бы таксисту не помнить хотя бы школьный курс мировой истории?

— Если уж на то пошло, то существует мнение, что он не мог сосредоточиться из-за геморроя. — Губы плохо слушались и казались резиновыми, и усмешка у Нелли получилась страдальческой. Занятная тема для беседы вырисовалась, однако.

— Ладно, Бог с ним, с Наполеоном… Вы бы водичкой холодной умылись, — посоветовала Влада. — Жарища сегодня… Может, вам голову напекло?

Наверно, и правда эта пьянящая летняя магия была виновата в том, что Нелли ни о чём не жалела, впустив к себе незнакомую девушку, более того — даже хотела, чтобы она осталась. Задорный свет этих внимательных, зорких серых глаз, лукавые стрелки кокетливо загнутых кверху ресниц, массивные часы на хрупком запястье — она и дальше хотела бы играть в чувственные ассоциации с этой цепочкой образов, насаживая их на светлый и сильный стержень характера… Плеснув себе в лицо водой, Нелли спохватилась, что размазала тушь, но было слишком поздно.

— Так, Леся! Мыть ручки — и на кухню. Сейчас обедать будем, — деловито сказала она, промокая чёрные потёки на веках. Дурнота огромной амёбой сползала прочь, силы возвращались. Наверно, и вправду перегрелась…

— Я не хочу кушать, мам, — заявила девочка.

— Мда, не надо было, наверно, ей сладкое давать, — усмехнулась Влада. — А можно мне тоже умыться? А то и правда жарковато.

Нелли задумчиво кивнула и достала из шкафчика чистое полотенце для неё. Сняв бейсболку, Влада пробежала мокрыми пальцами по короткой, но густой шевелюре, лежавшей дерзкими волнами. Капельки воды повисли на её аккуратных тёмных бровях, кончике правильного, чуть заострённого носа и подбородке с ямочкой; что-то задиристо-мальчишеское было в её облике, и сквозь отступающий звон в голове пробилось иррациональное желание — накормить гостью обедом.

Через минуту Влада уплетала борщ со сметаной и рубленой зеленью, да с таким аппетитом, что Леська, глядя на неё, передумала отказываться от еды. Нелли плеснула полпорции и себе, а в висок ей любопытной синицей стукнула мысль: как же давно за этим столом не обедали втроём… Ложка сметаны айсбергом белела посреди тарелки, на тёмно-бордовой поверхности супа золотились капельки жира, а мелко нарезанные петрушка с укропом пахли свежестью и дождём.

— Уф, я объелась, — объявила Леська, сыто поглаживая себя по животу. — Спасибо, мам!

— На здоровье, зайка, — улыбнулась Нелли. — Ты же вроде спать хотела? Может, пойдёшь, приляжешь? Ночка-то беспокойная выдалась…

Решив, что прикорнуть было бы действительно неплохо, дочка соскользнула со стула и ушла в комнату.

— А кофейку можно? — отодвигая опустевшую тарелку, попросила Влада. — Сливок не надо, я чёрный люблю.

Она сказала «чёрный кофе», и филолог-консерватор в душе Нелли сомлел от удовольствия. Она заварила в турке двойную порцию и достала маленькие изящные чашечки — белоснежные с золотым ободком, пить из которых было особым удовольствием. Ничего, кроме полпакетика крекеров, к кофе не нашлось.

— Как говорится, чем богаты…

Тёплый, рыже-лисий взгляд Влады озарился улыбкой.

— Нормально. Если кофе сам по себе отличный, можно пить и так, без всего. А он отличный.

О чём говорить двум незнакомым людям? Из душного, зашторенного тюлем пространства Нелли выловила обратно тему сна.

— Цезарь, к слову, спал ещё меньше Наполеона — три часа. А Леонардо да Винчи — урывками: пятнадцать-двадцать минут каждые четыре часа. А Маргарет Тэтчер говорила, что лучше пожертвует сном, чем появится на людях с плохой причёской. Правда, на острове Святой Елены тот же Наполеон уже дрых до полудня — отсыпался за всю жизнь.

— Не, я считаю, спать надо как следует, — сказала Влада, с удовольствием вдыхая запах кофе. — Конечно, иногда приходится работать сутками, но отсыпаюсь потом часов по девять-десять… Как там Наполеон сказал? Девять часов спят только больные?

— Ага. — Нелли уронила крекер в чашку и выловила его ложечкой. — Я бы тоже с радостью спала по восемь часов и больше, но для меня это непозволительная роскошь. С двумя работами в постели не поваляешься.

— А где вы работаете? — поинтересовалась Влада.

— На «ин-язе» преподавателем. Ну, и перевожу на дому.

На волнах кофейного аромата слово цеплялось за слово — Нелли рассказала о себе, Влада — о себе.

— Мы ведь с вами коллегами могли бы быть, если б не моё раздолбайство… Поступила я на «ин-яз», причём сама, без денег и блата, да только со второго курса отчислили. Вижу в ваших глазах вопрос… Ну, распиз… шалопайка была потому что.

— Бунтарка? — улыбнулась Нелли.

— «Бунтарка»! — хмыкнула Влада. — Это слишком красивое название. Да не, обыкновенная долбо**ка. Пришлось работать пойти. Живу сейчас одна. Родители развелись: батя бухал сильно. А маман-то моя… сама вскорости на скользкую дорожку вступила. Восемь лет назад в гостеприимном казённом доме прописалась, а как откинулась — домой не стала возвращаться. Сошлась там с каким-то чуваком, живут сейчас в Кандалакше. Она не всегда такой была, просто жизнь тряхнула на виражах… Как говорится, от сумы да тюрьмы не зарекайся. Ну, у нас трёшка была, так я обменяла на однушку с доплатой и тачку прикупила. По молодости паркуром увлекалась — скакали с ребятами, аки горные козлы… А потом наеб… кхм. — Влада снова на лету поймала матерного «воробушка», с усмешкой подобрала более культурное выражение: — Навернулась с пятнадцатиметровой высоты. Полгода в гипсах, короче, провалялась. Назад в паркур вернуться не вышло — не могу уже прыгать, как раньше, спину сводит. А скорость уважаю — так, чтоб ветер в ушах свистел и сердце заходилось… Вот на тачку и пересела.

— Адреналин, значит, любишь… Ой, то есть, любите? — Нелли смутилась от непрошенного «ты», вырвавшегося у неё исподволь, легко и естественно, как вздох или икота.

— Да лан… К чему эти церемонии? — улыбнулась Влада, ласково стрельнув плутовски-кокетливым взглядом из-под ресниц. — Ага, типа того. Это, знаешь, как приправа к еде. Без неё — пресно. А муженёк-то твой бывший, значит, того — с концами?

Нелли кивнула, стиснув края блюдечка и чувствуя, как внутри сжимается горький комок.

— Козёл, что тут скажешь. — Губы Влады затвердели, взгляд остыл и посуровел. — Такую дочуру-лапочку бросить мог только полный урод.

— Да нет, я его не виню. — Нелли осеклась и закончила скомканно: — Я сама… В общем, это была изначально плохая идея.

Продолжать не хотелось: тягучая досада, противная, как резина, стянула сердце. Пожалев, что разоткровенничалась, Нелли встала и принялась ополаскивать чашки.

— Ладно, если тебе неприятно об этом говорить — не надо. Да и мне, в общем-то, пора уже… Засиделась я что-то. — Влада тоже поднялась из-за стола, зачем-то потёрла ладонью о ладонь, выдохнула. — Спасибо за обед. Я днём обычно в кафешках перекусываю, а сегодня — по-домашнему…

Прощание дохнуло грустным холодком, и Нелли вдруг стало невыносимо тошно — хоть перекидывайся в волчицу и вой на луну… Она будто вышла из кинозала под холодный дождь, оставив сказку недосмотренной. А Влада достала из своей барсетки ручку и визитку и принялась что-то писать поверх логотипа такси с номерами телефонов.

— Вот, — протянула она Нелли картонный прямоугольничек. — Если понадобится, звони сразу мне, а не в диспетчерскую. Постараюсь приехать быстро.

Лисьи смешинки молчаливо соскочили с её ресниц и пушистыми тёплыми шариками угодили Нелли в сердце.

3

Осенью она курировала педпрактику у пятикурсников. Вышла непредвиденная накладка с расписанием уроков, и ей пришлось срочно мчаться из одной школы в другую. Глянула на часы: нет, на общественном транспорте не успеть, школа на другом конце города… Хоть такси вызывай.

Визитка выглядывала уголком из кармашка в бумажнике, словно намекая. Поперёк логотипа был шариковой ручкой написан номер мобильного — размашисто, чётко, с нажимом. «Влада» — это имя скакало по крышам домов, лёгкое, крылатое и властное. Оно пахло мальвами у подъезда, чистой футболкой, кофе и леденцами «Чупа-чупс».

— Влада, здравствуйте… Это Нелли. Помните, пару месяцев назад вы обедали у меня? Мы ещё про Наполеона разговаривали…

— Привет. Мы же вроде на «ты» были, или нет?

Знакомый голос обдал её летним зноем, и Нелли обнаружила себя глупо улыбающейся под моросящим дождём. Как будто неожиданный подарок сделали.

— Вы… то есть, ты меня помнишь! Приятно, — сказала она. Дурацкое беспокойство: не слишком ли радостно это прозвучало?

— Ну… Разве такую девушку забудешь, — усмехнулись на том конце линии.

В глубине живота у Нелли мощно и тепло ёкнуло. «Это то, о чём я подумала, или…»

— В смысле, такое редкое имя… запоминающееся, — тут же поправилась Влада.

Однако невидимый крючочек засел где-то под диафрагмой, и стоило только подсечь…

— А… ну… гм, я… Ты сказала, что я могу звонить, если мне понадобится такси, — отчаянно выпутываясь из смущения, скороговоркой выдала Нелли.

— Тебе повезло, я сейчас как раз пустая, могу с руки* взять… Куда подъехать?

— К сто двадцатой школе, я во дворе стою, у здания. Мне надо срочно попасть в пятьдесят седьмую гимназию. Спасибо…

— Не благодари заранее — примета плохая.

Дождик влажной паутинкой лип к плащу и царапался крошечными коготками в зонтик, светофоры празднично подмигивали, а студентка Надя Хохлова со своим уроком в десятом «Б» ушла за завесу рассеянности цвета «мокрый асфальт».

— Силь ву пле, мадемуазель… Или, может, уже снова мадам? — И опять «эффект Ватерлоо».

Вместо куртки — тёмно-синяя утеплённая жилетка «аляска», те же джинсы и кроссовки, та же бейсболка… Только стрижка, кажется, стала короче. В животе снова ёкнуло: стало жаль летней шевелюры, которая шла Владе больше.

— В пятьдесят седьмую, говоришь? Легко. Я там училась, кстати.

Выпускница гимназии с углублённым изучением иностранных языков работала таксисткой, потому что любила дороги и машины. Теперь Нелли знала, что в городе, оказывается, есть услуга «женское такси» и «автоняня» — вот почему машина Влады была снабжена детским креслом; впрочем, возить ей приходилось не только женщин с детьми, но и любых других пассажиров.

— Приёмы самообороны? А как же… Клиент-то разный бывает. Я, конечно, предпочитаю дело с дамами иметь, но иногда и мужиков возить случается. Один чудак на букву «м» решил, что раз я женщина, то мне можно не платить, хе-хе… Пришлось вспомнить бурную молодость и паркур. Догнала я его в два счёта — и мордой об асфальт. Заплатил как миленький.

— Интересная у тебя работа, — усмехнулась Нелли.

— Да уж, не соскучишься, — в тон ей ответила Влада.

Светофоры вовсю отмечали Новый год, в лужах отражалось серое небо, в голове у Нелли крутилось «Пусть бегут неуклюже…», а новая стрижка Влады, похоже, лишила её покоя. Более длинные волосы смотрелись хоть и слегка неряшливо, но романтично, а сейчас голова девушки-таксистки выглядела аккуратно, но заурядно. Сей факт впился неудобной занозой где-то под седьмым позвонком, заставляя Нелли то и дело коситься на выстриженный висок Влады.

— Да я летом под машинку оболванилась, это отросли уж, — пояснила та. — Жарища стояла — капец просто, вот я и не выдержала. Зато сразу легче стало.

— Тебе полудлинная стрижка больше идёт, — осторожно заметила Нелли. — Хорошие волосы, вообще-то.

— Да ну… — Влада притормозила на светофоре, не сводя внимательного взгляда с дороги. — Я никогда их не отращивала, так что не знаю, хорошие они или плохие. А вот у тебя — да…

Сегодня Нелли захотелось отдохнуть от шпилек, и она только прихватила верхнюю часть волос сзади заколкой. От неуклюжего комплимента внутри разлилось хмельное тепло: как всё-таки мало нужно, чтобы её расчувствовать…

— А вот и моя альма, мать её за ногу, матер! — развязно объявила между тем Влада. — Заборчик другой, а крыльцо всё такое же… Хоть козырёк бы, что ли, отремонтировали! — Машину качнуло на выбоинах в асфальте, и Влада фыркнула. — И даже все ямы старые остались. Прямо выпускной вспомнился, когда я впотьмах себе чуть ноги не переломала вот тут… Домой с ободранными коленками пришла, а маман испугалась — уж не изнасиловали ли меня, хех! Изнасилуешь меня, как же…

Взгляд Нелли бесстрастно скользил по типовому и скучному, серому зданию гимназии, а сердце читало тайный шифр в словах Влады… Или, может, она просто хотела видеть везде знаки?

— Сколько с меня? — спросила она.

— Подарок фирмы, — усмехнулась Влада.

— Да ну тебя, — нахмурилась Нелли. Щепетильность в денежных вопросах всегда заставляла её напрягаться при слове «бесплатно». Да и пословица про сыр… — Думаешь, если я преподаватель, то не могу заплатить за такси?

— Зарплата у преподов, конечно, не ахти, но это тут ни при чём. — Глаза Влады прищурились плутовски-ласково. — Мне не даёт покоя тот вкусный борщ, которым ты меня накормила в прошлый раз… Не люблю оставаться в долгу. Но учти, кулинар из меня — как из слона балерина, так что… Я знаю одно местечко, где подают хороший кофе.

Шагая к крыльцу и проклиная несовместимость двух «к» — каблуков и колдобин, Нелли заранее нащупывала в сумочке паспорт, чтобы предъявить охраннику. В висках жарко стучало: «Гей-радар, или?..» Однако, если к двум «к» добавить третье — кофе, то… Почему бы нет?

Свалившееся как снег на голову приглашение ворвалось в привычный распорядок её дня непрошеным гостем. Чтобы выкроить пару свободных часов, пришлось перестраивать, переносить, напрягаться, разгребать, суетиться… Лёгкий кавардак в делах и мыслях был, впрочем, приятен и согревающ. Расчистив «окно» с половины третьего примерно до шести, Нелли позвонила Владе.

— Отлично, я заеду за тобой. Куда прикажете подать экипаж, миледи? К крыльцу университета?

— Нет, только не к крыльцу, — засмеялась Нелли. — У нас не кафедра, а настоящий женсовет. Сплетницы ещё те… Ещё во взятках меня заподозрят, если увидят, что я с общественного транспорта пересела на такси!

— Ладно, буду ждать за оградой. — В голосе Влады тоже слышалась улыбка.

На следующий день, выходя из университета, Нелли чувствовала себя героиней шпионского детектива. Убедившись в отсутствии досужих наблюдателей за её отбытием с работы, она вышла за ограду. За чугунными прутьями, напротив молодых голубых елей стоял знакомый «Рено Логан», весь покрытый капельками дождя. Влада сегодня была при параде: вместо жилетки — чёрный кожаный пиджак и белая блузка, надетая навыпуск поверх чёрных джинсов.

Кафе располагалось в центре города, и цены там, конечно, не радовали особой демократичностью, но ароматный, мягкий капучино оказался выше всяческих похвал, а обстановка располагала к расслаблению. Отделанные под каменную кладку стены были увешаны картинами, в нише красовался подсвеченный аквариум с яркими рыбами, с потолка свисали лампы с плетёными абажурами, а вместо стульев стояли кожаные диванчики. Лёгкий, ажурный флёр живой джазовой музыки сразу окутал Нелли своими сливочными чарами. Лосося с грибным соусом они, конечно, заказывать не стали, ограничились кофе и десертом; насладившись маленьким шедевром в чашке, Нелли щёлкнула пальцами:

— Эх, ладно… Гулять так гулять!

Она заказала бокал вина, а Влада, разумеется, пить не стала: ей ещё предстояло садиться за руль. Десятилетнее вино гнало по жилам жаркий эликсир сердечности и благодушия, приятная музыка колыхалась и струилась, пропитывая всё собой, как шелковисто-вязкий и сладкий ванильно-яичный ликёр, и Нелли не убрала руку, когда их с Владой пальцы как бы случайно соприкоснулись на столике. Случайно ли? Это касание прозвучало пронзительным аккордом, каплей, падающей в подземное озеро в глухой пещерной тишине… Нет, ничего «такого» сразу вслед за этим не произошло. Тетива ожидания обмякла, и Нелли вышла из машины под защиту зонтика, чтобы вдохнуть промозглый запах осенней реки. Бетонная набережная, облетающие ивы, тусклое золото церковного купола вдали — и ошеломительное нахальство поцелуя, накрывшего ей рот и мягко перехватившего дыхание. Перчатки упали, и стайка скрюченных, как морские коньки, листьев тут же обступила их, дивясь такой компании.

Лисье лукавство куда-то улетучилось, глаза Влады смотрели серьёзно и вопросительно, а Нелли боролась с вихрем в груди, мешавшим дышать.

— Извини… Наверно, не надо было вот так, сразу?

Эта неповторимая смешливая хитринка не позволила гневу даже зародиться, на пушистых рыжих шельм в глубине глаз Влады невозможно было держать обиду. Скорее, Нелли испугалась самой себя — той быстроты воспламенения, которую показало её сердце и тело в этот серый дождливый день. Ни один мужчина не смог бы завести её с одного поцелуя — ни Вадим, ни кто-то другой. Да и не осталось больше места «другому» в её жизни. Единственным представителем категории мужского рода, заслужившим её благосклонность, был кофе.

Она подобрала перчатки и освободила волосы от тянущей, надоевшей заколки.

— Да нет, ты всё правильно сделала… Я не натуралка, никогда ею не была. Замужество — ошибка, дань общественному мнению. Я обещала родителям «исправиться»… Хотя какое, к чёрту, «исправление»?! Всё, что у меня осталось хорошего от этой полосы мрака — это Леська. Наверно, мне надо было пройти через это, чтобы понять, что нельзя ломать себя.

Ветер вздохнул, заиграл прядями её волос и сказал: «Да. Наконец-то».

Машина остановилась у цветочного магазина, и Влада сказала:

— Я сейчас.

Нелли осталась наедине с моросящей реальностью светофоров, с асфальтовым мороком улиц и лёгким хвойным запахом автомобильного освежителя воздуха. А потом на колени ей легла красная роза в зябко шуршащей обёртке, покрытой капельками дождя, — роза цвета «стой»… К лучшему, наверно, потому что зелёная — слишком странная, а от вечного «ждите» чайной розы Нелли устала. Почему бы не пойти по перекрёстку жизни на запрещающий свет?

Она окинула город взглядом из кабинки колеса обозрения, съела сосиску в тесте — ужас с точки зрения здорового питания, зато как вкусно на свежем воздухе! Горячая сосиска и холодный ветер. Обжигающий плохой кофе из пакетиков тоже казался вполне сносным, если пить его под пышной сливочной шапкой смеха — уж в чём в чём, а в этом недостатка не было. Нелли Вячеславовна ни за что не позволила бы себе хохотать над пошлыми анекдотами, но сегодня лоск чопорности остался за чугунной оградой университета.

Спохватилась она только в половине седьмого:

— Мне же в садик пора, за Леськой!

— Ну так поехали, чего ж ты молчала? — Влада так рванула в сторону машины, что Нелли сразу отстала.

— Ой, — пропыхтела она на бегу, захлёбываясь хохотом. — Погоди, не так быстро… Слишком много впечатлений на сегодня! Боюсь расплескать…

Да уж, достойное это было завершение свидания — в синей кабинке уличного туалета, под звуки квакающего эха музыки и крики птиц под пологом туч…

Леська узнала тётю Владу, которая подвозила их с мамой летом из больницы. С детской непосредственностью она тут же открыла бардачок, но леденцов там уже не было: бесповоротно бросив курить, Влада выкинула и «костыль», помогавший ей в первое время справиться с ощущением пустоты.

— Леся, ты что делаешь! — спохватилась Нелли, изо всех сил изображая строгость. — Разве можно шариться в чужой машине?

— А где конфетки? — спросила девочка, подняв на Владу невинные, как летнее небушко, глаза. — Тут конфетки были на палочках!

— Были, да сплыли, — засмеялась Влада. — На вот, держи. Чем богаты…

Она угостила Леську жвачкой, и та, удовольствовавшись этим, сама забралась в детское кресло.

__________

* с руки (жарг.) — подобрать пассажира на дороге, а не через диспетчера

4

Память — услужливый кинопроектор, способный на полотне облаков прокрутить кадры жизни. Услуга «автоняня» очень пригодилась Нелли: теперь она могла работать не спеша и не бежать сломя голову в садик, ведь Влада всегда исправно заезжала за Леськой и доставляла её туда по утрам, а вечером привозила домой. Это не стоило Нелли ни копейки. Сперва она испытывала из-за этого неловкость и то и дело норовила раскошелиться, но нахмуренные брови Влады заставляли её стыдливо прятать деньги обратно в бумажник. Мать, зайдя к Нелли в гости и мельком встретившись с Владой, сказала:

— Приятная девушка. А она хорошо водит машину?

— А ты думаешь, я доверила бы возить ребёнка плохому водителю? — усмехнулась Нелли.

— Не знаю, не знаю… А во сколько это тебе обходится? — тут же пожелала знать мать.

— Недорого, не беспокойся, — уклончиво ответила Нелли.

Признаться в том, что это ничего ей не стоит, она не решилась, равно как и в том, что Влада стала для неё больше, чем просто «автоняня». Стена молчания укрыла за собой исступлённые поцелуи, которыми Нелли жадно насыщалась, наконец распробовав их чувственную многогранность; открыла она для себя заново и секс — совсем иной, яркий и невыносимо сладкий. Она узнала, что он может приносить радость, а не быть тягостной повинностью и поводом для притворства — это в тридцать-то лет! Однако Нелли не ожидала, что и у матери развился своего рода «гей-радар».

— А она, часом, не из этих?.. — насторожилась та вдруг.

— Тебе везде «эти» мерещатся, — вздрогнув, но совладав с собой, досадливо проговорила Нелли. — Если девушка носит брюки, короткую стрижку и почти не пользуется косметикой — значит, она стопроцентная лесбиянка? Мам, это даже не смешно.

— Я тоже не вижу причин для смеха. — В голосе матери звенел предостерегающий ледок. — Если бы я увидела её при иных обстоятельствах, то, может быть, даже не обратила бы внимания: сейчас многие так ходят, парня от девушки не отличишь. Но, зная тебя и твои проблемы…

В комнату очкастым колобком вкатилась Леська, догоняя мячик.

— Мама, а кто такие лесбиянки?

Повисла леденящая пауза. Мать начала:

— Лесбиянки, Лесенька, это такие тёти…

— Лесь, иди к себе, — сгруппировавшись и вернув себе контроль над ситуацией, перебила Нелли. — Я тебе потом сама расскажу.

Догадка матери просвистела в опасной близости от её счастья. Как морской бой: «Е-четыре! — Ранила». Лишь бы не дошло до «убила».

Закрыв дверь комнаты, мать прошипела:

— Ох, Нелька, смотри у меня! Узнаю, что ты опять вернулась к своим старым тараканам… получишь у меня!

Может быть, эта угроза возымела бы действие, будь Нелли лет пятнадцать, но теперь это прозвучало беспомощно. Что родители могли сделать ей, взрослой самостоятельной женщине? Выпороть ремнём? Определённо, нет, но вот нервов попортить… Это — да. Особенно в этом преуспевала мать, а отец даже в детстве Нелли вмешивался в «воспитательный процесс» лишь в крайних случаях. Он всегда считал, что его задача как мужчины — работать и обеспечивать семью материально, а когда между матерью и дочерью возникали споры, часто принимал сторону Нелли. Однажды, подвыпив на Новый год, он сказал: «Твоя мама… она хорошая, но с закидонами — что есть, то есть. Она считает, что всегда должна всё контролировать, всех опекать. Это её беда. И это подтачивает её нервы. Я всегда ей говорил: ты не можешь прожить жизнь за других людей, поэтому дай им жить самим — так будет лучше и для них, и для тебя».

Даже живя отдельно, Нелли не могла не чувствовать на своей жизни эту контролирующую руку, эту удушающую дартвейдеровскую хватку; всему виной были, конечно, благие намерения. Понимая это, а также помня неоценимую помощь, которую мать ей оказала, нянчась с Леськой, Нелли боялась слишком круто проявлять решительность. Она вздрагивала от громких слов, натянутых нервов и визга, на который мать могла сорваться в приступе истерики. Правда, после курса успокоительных, прописанных ей невропатологом, она стала несколько сдержаннее, но Нелли всё равно не могла избавиться от привычки вжимать голову в плечи, когда та повышала голос. Отчасти из-за этого она долго не могла решиться заговорить с Владой о переходе их отношений на новый этап. Встречи тайком приносили короткую радость с примесью горечи, а Нелли хотелось семейного счастья — долгожданного, выстраданного, заслуженного. Леська с Владой стали закадычными друзьями, и беспокоиться о том, как дочка примет её, не приходилось; когда Леська стала первоклассницей, Влада продолжила быть её «автоняней», и у учителей не возникало никаких подозрений.

По субботам и воскресеньям они часто ходили втроём в парк аттракционов, в кино, в кафе-мороженое, а также просто за покупками в ближайший торгово-развлекательный центр «Радуга». В этом здании под одной крышей собралось множество различных заведений: огромный продуктовый супермаркет, множество магазинов одежды и обуви, ремонтные мастерские, кафе и блинные, японский ресторан, детский игровой зал, бильярд, боулинг и кинотеатр. Выходило очень удобно: после мультиков или фильма можно было посидеть в кафе или пройтись по магазинам, и они стали завсегдатаями этого центра.

Однажды, когда Нелли готовила ужин, девочка подошла и, глядя на неё сквозь сильные линзы очков и склонив головку набок, спросила:

— Мам, а ты знаешь, что такое реинкарнация?

Нелли изумилась такому «умному» слову из уст семилетней дочки, но не подала виду.

— Кажется, что-то слышала… А ты откуда узнала про это?

— По телевизору показывали, — ответила Леська. — Там рассказывали про одну девочку, которая помнила свои прошлые жизни… Мам, а может, во Владу вселилась папина душа?

Нелли положила нож, которым резала лук, и утёрла едкие слёзы. Она не знала, как поступить с этим хрупким сплавом детских фантазий, замешанных на обрывках научно-популярной передачи; что-то из неё Леська усвоила верно, а что-то истолковала по-своему и в итоге придумала свою теорию. Прохладное лезвие печали скользнуло по сердцу Нелли.

— Солнышко, чтобы душа человека в кого-то вселилась, нужно, чтобы он сначала умер. А папа жив, просто живёт далеко от нас.

Склонив голову в другую сторону и глядя на Нелли пронзительно-нездешними, недетскими глазами, Леська спросила:

— Откуда ты знаешь? Может, он сначала был жив, а потом… умер.

А ведь и правда, от Вадима в последнее время не было ни слуху ни духу. Он не звонил, не писал, Нелли не знала даже его нового адреса. Откуда ей, в самом деле, знать, жив ли он вообще?

— Я всё-таки думаю, он жив, — сказала Нелли, присаживаясь на корточки, чтобы смотреть на дочку прямо, а не сверху вниз. — Мне так кажется. Но даже если нет, то его душа не смогла бы вселиться во взрослого человека, потому что у взрослого уже есть своя. Душа выбрала бы ребёнка, который ещё у мамы в животе.

Леська подумала, многозначительно поправила на переносице очки… Ни дать ни взять — маленький вундеркинд, решающий в уме дифференциальные уравнения.

— А откуда ты знаешь, кого бы его душа выбрала? Ты сама помнишь, как это бывает? Ты помнишь, что было до того, как ты родилась?

Фантазии фантазиями, однако в логике этой девочке нельзя было отказать.

— Доча, это хорошо, что ты учишься думать своей головой, — усмехнулась Нелли. — Взрослых, конечно, надо слушать, потому что они всё-таки знают больше тебя, но… они не знают всего на свете, тут ты права. Я не помню, что было до моего рождения, и всё, что я знаю про реинкарнацию, было мной прочитано в книжках. Просто… так пишут умные люди, которые думают, что знают правду.

А Леська заявила:

— Я хочу, чтобы Влада жила с нами. Всегда, а не только гуляла с нами по субботам и воскресеньям.

Наверно, не один лишь лук был виноват в том, что глаза Нелли оказались на мокром месте.

В воскресенье, как обычно, они сходили втроём в «Радугу»: посмотрели «Короля Льва», объелись мороженого и блинчиков с клубничным вареньем и творогом; Нелли выбрала себе сумочку, а Леське купили краски и альбом для рисования. Девочка не отпускала Владу, отнимала у неё куртку и шарф в прихожей:

— Ну останься… Порисуй со мной!

— Когда так просят, надо оставаться, — улыбнулась Нелли.

— Да уж, видно, придётся. — Подхватив Леську на руки, Влада отправилась обратно в комнату. — Ну, кого рисовать будем? Бегемота? А может, маму?

— Бегемотью… бегемотиную… нет, бегемотячью семью, — решила Леська.

Альбомные листы один за другим начали покрываться акварельной мазнёй, а Леськины пальцы — пятнами всех цветов. Творческий процесс был в самом разгаре, когда настойчиво и требовательно тренькнул дверной звонок. Струнка беспокойства натянулась и зазвенела в пространстве, потревожив идиллический уют, воцарившийся вокруг двух художников-любителей.

— Рисуйте, я посмотрю, кто там, — сказала Нелли, снимая кухонный фартук и вытирая руки полотенцем.

Кто бы это мог быть? Предвыборные агитаторы? Кто-то из управляющей компании? Социологический опрос? Продавцы чудо-пылесосов? Сектанты? Эти ребята были способны просочиться куда угодно, никакие домофоны их не останавливали.

— Привет, мама…

Лучше бы это были иеговисты: перед их носом, по крайней мере, можно захлопнуть дверь, а родную мать просто так не выставишь — особенно, если она явилась с булочками собственноручной выпечки, банкой крыжовникового джема и стопкой старых детских книжек, «потому что сейчас уже такого не издают, а детей надо воспитывать на советской классике». Электронный замок на двери подъезда она открыла, конечно, своим ключом.

— Мам, ты бы хоть позвонила, предупредила, что придёшь, — пробормотала Нелли, принимая у неё пальто и пакет с «бабушкиным набором».

Мать подняла бровь.

— С каких пор мне нужно заранее просить об аудиенции, чтобы повидать родную дочь и внучку? — хмыкнула она, разуваясь. — А где мои тапочки?

Тапочки были на ногах Влады, чей голос вместе с Леськиным смехом доносился из комнаты.

— А, у тебя гости? — насторожилась мать.

Холодок пробежал по сердцу Нелли, но на плечи словно легли невидимые тёплые руки: сейчас или никогда. Час настал.

— Здравствуйте, Анна Марковна, — сказала Влада. — Я, кажется, ваши тапочки присвоила? Простите, что так вышло… Вот, возьмите.

Она сняла стоптанные шлёпанцы и аккуратно поставила их перед матерью Нелли, но та с каменным лицом прошла к столу и села. Леська соскочила со своего места, чтобы обнять бабушку, и, конечно, заинтересовалась гостинцами. Банка с янтарным джемом привлекла её пристальное внимание.

— Бабуля, здорово, что ты пришла! Давайте пить чай с вареньем!

Пространство буквально звенело от напряжения. Нелли заварила чай и крикнула в комнату:

— Лесь, Влада! Убирайте-ка там со стола, потом дорисуете!

Невидимое тепло на плечах наполняло её уверенностью в себе, а вся нервозность схлынула. В самом деле, сколько можно трястись? Впервые за долгое время Нелли чувствовала себя хозяйкой дома, а не вечно настороженной, подавленной, бесхребетной маминой дочкой, и эта сила струилась и сквозила в каждом её движении, пружинисто оплетала пряди волос и теплилась тихим светом в глазах. Восхищённый и ласковый взгляд Влады поддерживал её, а вот мать сидела за столом, как на похоронах.

— Прямо «Каменный гость», — пошутила Влада. — Анна Марковна, да вы расслабьтесь, чувствуйте себя как дома.

Матери кусок не лез в горло, а губы вытянулись в нитку, будто склеенные капелькой джема, которую она через силу попробовала.

— А вы… судя по всему, здесь уже давно освоились? — проговорила она, глядя как бы сквозь Владу.

— Она будет с нами жить, — ляпнула Леська. — Правда же, Влада?

Это было даже не масло в огонь, а самый настоящий напалм. Полыхнуло, правда, беззвучно, но от взгляда матери прокатилась такая взрывная волна, что на теле Нелли встали дыбом все волосы.

— А ты знаешь, Лесенька, что когда две тёти живут вместе — это плохо? — Прищур матери не предвещал ничего доброго, голос был подчёркнуто сдержан, но в нём уже перезванивались ампулы с успокоительным. — Мама не рассказывала тебе, что детей, у которых такая семья, дразнят в школе? Ты хочешь, чтоб тебя гнобили, показывали на тебя пальцем? Хочешь стать изгоем?

— Почему, бабуля? — Брови Леськи поползли вверх.

— Потому что семья должна быть нормальной! Мать, отец, ребёнок! Если нет отца — то одна мать! Но никак не две! — Нет, это было не змеиное шипение. Это шипел шланг баллона с анестезией — только это средство и годилось, чтобы купировать назревающий, звенящий в воздухе приступ. Щелчки лопающихся струн-нервов, визг пенопласта по стеклу… Сладкая спиртовая вонь, игла, ватка на локтевом сгибе — ещё не реальность, но уже стоящая у порога угроза.

— Семья — это не кто кого родил, бабуля, — сказала Леська. — Это когда вот тут, — она показала на сердце, — есть тепло. И эти тёплые ниточки тянутся к сердцам тех, кого любишь.

— Устами младенца глаголет истина, — задумчиво проговорила Влада, обнимая девочку и притягивая к себе. — Это тебе мама сказала, Лесь?

— Нет, я сама так думаю, — ответила та.

— Убери свои руки от неё, извращенка!

Голос матери сорвался, из горла слышалось только сипение наподобие звука мехов порванной гармошки, а лицо побагровело. Был ли в том промысел высших сил или просто связки перенапряглись, но все её попытки заговорить заканчивались приступами удушающего кашля.

— Мама, выпей воды, — пробормотала Нелли, протягивая стакан.

Та лишь трясла головой и кашляла. Её лицо приобрело апоплексический оттенок, на лбу вздулись жилы.

— Может, скорую? — нерешительно предложила Влада. — А то как бы маман удар не хватил.

Обошлось, впрочем, без скорой. Вытряхнув в стакан с водой полфлакончика корвалола, мать кое-как проглотила мутновато-белёсую жидкость, резко пахнувшую валерьянкой. Говорить по-прежнему не получалось, не помогла даже чашка горячего чая с мятой. Махнув рукой, мать стала собираться домой. Надевая в прихожей пальто, она упрямо пыталась изъясняться знаками — не сдавалась на милость своей временной немоты.

— «Айл би бэк», хочет Анна Марковна сказать, наверно, — «перевела» Влада с усмешкой. — Конечно, мама, приходите ещё обязательно. Доскажете всё, что не смогли сегодня.

Холодный апрельский воздух с ноткой весенней неустроенности струился в форточку, газ синим живым цветком лизал дно чайника, на кухонном столе ждали три чашки. Вечерние огни плыли за дождливой ширмой окна, а руки Леськи обнимали шею Влады.

5

Мать не возвращалась ещё долго — попала в неврологическое отделение: как выяснилось, со связками было всё в порядке, а голос пропал на нервной почве. Нелли грызло чувство вины, но одновременно её сердце согревалось при виде Леськи и Влады, по воскресеньям сидевших в обнимку на диване и смотревших мультики. Их Влада обожала по-ребячьи, и в такие минуты к её лисьим лукавинкам в уголках глаз добавлялся восторженный детский свет. Нелли не отрывала двух своих самых любимых людей от просмотра, только подносила им то кисточку винограда, то сухарики, то фрукты. Всю неделю Влада работала, Нелли тоже не сидела без дела, но выходные они чтили свято и отмечали совместным походом в музей, в парк или в «Радугу».

Отец не изменил своей политике невмешательства, заглянул в гости только один раз. У Влады откуда-то взялась бутылка коньяка, и они вместе распили её на кухне.

— Я в ваши дела совать нос не буду, — гудел чуть надтреснутый басок отца. — Это ваша личная жизнь. Конечно, Нельке я бы хотел обычного бабьего счастья, но если она видит свою долю так — что ж… — Глоток коньяка, кашель, кружок лимона. — С кем бы дитё ни тешилось — лишь бы не вешалось. Она девка взрослая, у самой уж дитё есть. Мать, конечно, того… Психанула. Ничего, успокоится, в больничке её лекарствами поднакачают — глядишь, нервишки опять на место встанут. Вы к ней пока не приходите, пусть остынет.

Нелли не вмешивалась в их «мужской» разговор, но в ней всё сильнее поднималось тёплое, грустноватое желание обнять отца. Войдя на кухню, она поцеловала его в седые, начавшие редеть волосы на макушке.

— Пап, спасибо тебе.

От посещений матери в больнице они пока воздерживались, но SMS Нелли ей всё-таки отправила: «Мам, не переживай. Мы с Леськой счастливы — это главное».

Переехав к Нелли, свою однушку Влада сдала жильцам: и квартира не пустует, и доход идёт. В стаканчике в ванной появилась третья зубная щётка, на крючке повисло третье полотенце, а в шкафу стало больше вещей. Теперь обувь Нелли уютно соседствовала с обувью Влады, а её плечи после вечернего душа блаженствовали под разминающим нажимом любимых рук. На работе она, впрочем, о событиях в личной жизни не распространялась, но коллеги заметили, что Нелли прямо-таки расцвела и «светится изнутри». На расспросы «женсовета» кафедры она отвечала уклончиво, отшучивалась; единственным человеком, которому она могла открыться без опаски, был, как ни странно, мужчина — молодой преподаватель истории языка Андрей Викторович. Странным, впрочем, это могло показаться только на первый взгляд. Напрасно девушки-студентки вздыхали и строили глазки красивому молодому человеку с густой светло-русой шевелюрой и большими голубыми глазами: женский пол не интересовал Андрея совсем. Лишь глаз Нелли, знавшей о нём правду, мог подметить, что с парнями Андрей общался охотнее, весь таял и смягчался, если с ним заговаривал симпатичный студент. Однажды, зайдя в университетскую библиотеку, она стала свидетельницей забавной картины: Андрей, обложившись стопкой книг, в окружении сразу четырёх студентов мурлыкал на тему великого сдвига гласных, и невооружённым глазом было видно, как приятно ему мужское общество. В коридоре Нелли дружески поймала его под руку и шепнула:

— Андрюша, палишься. Ты среди этих ребят так щебетал, так щебетал… только что стриптиз не исполнил. Про дифтонги им вещаешь, а сам глазками — и так, и эдак. Ты бы, того… поосторожнее. Молодёжь нынче просвещённая, живо про твою ориентацию просекут.

Андрей выкатил и возвёл глаза к потолку, на его щеках вспрыгнули смешливые ямочки.

— Блин, в натуре, что ли, чуть не спалился? Кошмар…

Впрочем, Нелли заметила ему это, скорее, шутки ради: не очень-то он и «шифровался», просто старался не подчёркивать своих предпочтений. Работа — отдельно, личная жизнь — отдельно. Тот же принцип соблюдала и Нелли, хотя очаровательных студенток на факультете было как цветов в цветнике. Встречались, впрочем, среди них и девушки, придерживавшиеся стиля унисекс, а несколько — даже подчёркнуто неженственных, этаких юных бучей. Одна из них, Ира Скороходова, училась на втором курсе, в подгруппе, где Нелли вела практику устной и письменной речи. Носить она предпочитала брюки военного фасона, чёрные либо камуфляжной расцветки, щеголяла пирсингом на брови и в нижней губе, а её мальчишеская стрижка пестрела мелированными прядями вперемешку с красными, что в сочетании с тёмными корнями смотрелось слегка безумно. Ира была счастливой обладательницей утончённых черт лица, которых не портила даже обильная россыпь веснушек, и косметика ей, в общем-то, даже и не требовалась: юность и цветущая свежесть не нуждалась в слое «штукатурки». Разговаривала она всегда чуть насмешливо, с иронической кислинкой в голосе, за словом в карман не лезла, и её острого языка побаивались не только девочки, но и парни. Училась Ира неровно и не слишком прилежно: при своих незаурядных способностях к языку нередко прогуливала пары, письменные домашние задания делала на переменах — что называется, на коленке, а устные ответы успешно давала без особой подготовки. Когда остальные студенты пыхтели над зубрёжкой и поглощали пачками глицин, она с лёгкостью запоминала материал, пробежав его глазами единожды, и это помогало ей учиться не напрягаясь.

Уже с первых пар «гей-радар» Нелли пискнул по направлению к Ире, и, присматриваясь к мелочам в дальнейшем, она убеждалась в своей правоте всё больше, а потом стала то и дело замечать на себе жгуче-пристальный, странный взгляд девушки. Улыбалась Ира редко, а когда смотрела на свою преподавательницу, её лицо и вовсе каменело. Каждый устный ответ этой студентки был для Нелли чреват острыми ощущениями: не сводя с неё мрачноватой, пожирающей тьмы своих зрачков, Ира безупречно чеканила английские слова и, как Нелли казалось, нарочно налегала на американский вариант произношения, хотя в преподавании делался упор на британский.

Погожим майским днём, проведя все свои пары, Нелли вышла за чугунную ограду, но не пошла на остановку автобуса, а неторопливо зашагала по тротуару, щурясь от тёплых игольчатых лучей солнца. В городе царила сушь, ветер поднимал клубы пыли, гнал по асфальту мусор и трепал полы расстёгнутого плаща Нелли; дойдя до первого светофора, она услышала знакомый ироничный голос:

— Что-то вы сегодня одиннадцатым маршрутом, Нелли Вячеславовна.

С ней поравнялась Ира, небрежно неся рюкзак на одном плече. Нелли с натугой извлекла из своих разморённых солнцем извилин значение этого выражения — «одиннадцатый маршрут».

— Да, пешочком решила прогуляться… В пару магазинов по дороге заскочить надо, — ответила она.

К блеску пирсинга присоединились прохладные искорки в глубине тёмных глаз Иры.

— Давайте, поднесу ваш портфель, — предложила девушка.

— Что вы, не стоит, — вежливо отказалась Нелли, хотя вес книг, взятых из библиотеки, оттягивал ей руку.

— Да ладно, мне всё равно делать нечего — гулять идти собиралась, — усмехнулась Ира.

Портфель стал легче — это рука девушки крепко взялась за его ручку и подняла.

— Спасибо, — улыбнулась Нелли. И, чтобы отыграться за своё смущение, спросила: — Ирина, почему вас не было на предыдущих моих парах, во вторник и четверг?

Но эту студентку смутить было не так-то просто. Щурясь в сторону, она со своей обычной насмешливостью проронила:

— Ну… болела, типа.

— Справки от врача, конечно, нет? — Вопрос прозвучал риторически, ответа Нелли и не ждала.

— Да так, сама отлежалась, — хмыкнула Ира.

Солнце припекало, и Нелли диву давалась, как ногам девушки не жарко в этих тяжёлых ботинках.

— Во времена моей учёбы был у нас преподаватель, Владимир Тимофеевич Кушнарёв, — вспомнила она. — Ух и строгий был дяденька!.. Мы все перед ним трепетали. Ваш курс его, конечно, не застал: сейчас он уже старенький совсем, болеет. Не преподаёт больше, но работает — статьи, монографии, учебники пишет. Кстати, в этом году его учебник по стилистике к нам в библиотеку привезли. Стилистику он тогда у нас и вёл — и лекции, и практические, а в нашей подгруппе ещё и ПУиПР на первом курсе. Мы к нему свеженькими, непугаными попали, бывшими школьниками желторотыми. Вот попали так попали! — Нелли засмеялась своим воспоминаниям. — Так вот, он говорил: «Единственная уважительная причина для пропуска занятия — смерть!» О как. Так что все ваши отмазки «типа болел» с ним бы не прокатили. Всё пропущенное в персональном порядке до пар сдавать пришлось бы. К семи утра приходить и сдавать. Пока все хвосты не сдашь, к экзамену не допустит. Ежедневничек даже вёл, где у него все наши «грехи» были записаны…

— Фигасе, — фыркнула Ира. — Ему делать, что ли, нечего было — в такую рань в универ переться?

— Одинокий он был — супруга умерла, дети и внуки выросли… Можно сказать, жил на работе до недавнего времени. Сейчас уже не может — как-никак, девяносто лет человеку. Я вас ещё жалею, а дедушка Кушнарёв три шкуры спустил бы! — Посмеиваясь, Нелли искоса глянула на Иру: кажется, рассказ о суровом преподе произвёл на девушку впечатление.

— Нда, ну и дедок, хе-хе!.. — Ира переложила портфель в другую руку, а свободной встряхнула. На пальцах отпечатались бело-розовые полоски.

— Не знаю, как мои однокурсники, а я по прошествии лет ему благодарна, — сказала Нелли. — Жёсткий, конечно, был, но умел знания в головы на всю жизнь вкладывать. Это тогда мы его боялись, исподтишка бухтели и жаловались на свою судьбу, а теперь уже с каким-то теплом всё это вспоминаешь… Смешно даже. А знания в голове как на каменных скрижалях высечены. Сейчас у нас на факультете уже нет таких, как он…

— И слава Богу, наверно, — крякнула Ира, снова меняя руку: тяжеловатым оказался груз науки в портфеле.

— Ну почему «слава Богу»? Мне кажется, жаль. — Нелли поправила сползающий со вспотевшего плеча плащ, расстегнула вторую верхнюю пуговицу блузки. — Так что не бурчите, если вас преподаватели прижимают — впоследствии ещё оцените качество своих знаний.

— А мне нравится, как вы нас учите, — прямолинейно заявила Ира, колко блестя глазами. — Я бы другого препода не хотела. Уфф… Как вы каждый день такие кирпичи таскаете, Нелли Вячеславовна?!

— Без муки нет науки, — засмеялась Нелли. — Нет, не каждый день, конечно. Это я сегодня из библиотеки много всего набрала, чтоб дома поработать.

— Сейчас же все учебники можно в интернете найти, — заметила девушка. — Ни к чему тяжести таскать.

— Почти все, — уточнила Нелли. — Кое-чего я там не нашла, вот и пришлось пользоваться услугами старой доброй «бумажной» библиотеки.

Некоторое время они шагали молча. Уютный скверик с лавочками манил присесть в ещё совсем прозрачной тени деревьев, покрытых первым зелёным пухом, уличное кафе под тентом предлагало пиво в ассортименте и скверный растворимый кофе из пакетиков «три в одном»…

— Я слышала что-то про языковой лагерь в Америке, в который от нашего универа можно поехать, — нарушила молчание студентка. — Как там с этим дело обстоит?

— Да, на каникулах после четвёртого курса ребята ездят, — кивнула Нелли. — Работают там кем-то типа вожатых. И языковая практика, и подработка.

— Только после четвёртого? А раньше нельзя? Просто мне хотелось бы съездить.

Нелли задумалась.

— Не знаю… Обычно берут только студентов старших курсов, но ты у нас девушка одарённая. Я попробую разузнать, Ир, но не гарантирую положительного ответа.

— Было бы здорово съездить. Я туда вообще на ПМЖ хотела бы.

— А что тебя привлекает в Америке?

— Ну… там общество толерантнее. Да и вообще всё как-то цивилизованнее, что ли.

«Гей-радар» снова подал сигнал — теперь уже несомненный. Они так увлеклись беседой о трудностях эмиграции, об американском образе жизни и различиях в менталитете народов, что Нелли чуть не прошла мимо магазина, где она по своей привычке к бережливости обычно покупала недорогой отечественный трикотаж.

— Ну, вот сюда мне и надо зайти. Не хочу заставлять тебя ждать… Спасибо, что поднесла мою «авоську».

Улыбка Нелли отразилась в глазах Иры задумчивым отблеском.

— Да не за что… Могу и с вами зайти — может, и себе что-нибудь присмотрю. Какой-нибудь топик там или майку.

Две продавщицы постбальзаковского возраста стали похожи на крабов с глазами на стебельках, когда в их царство хлопковых трусов пятьдесят четвёртого размера и халатов пятьдесят шестого вошла девушка… нет, по их мнению, не девушка, а непонятное существо с железяками в брови и нижней губе, с разноцветными волосами, в мешковатых штанах и ужасных солдафонских ботинках. Их пальцы так и подёргивались — видимо, от желания начать креститься и бормотать: «Свят! Свят! Свят!» Нелли, с их точки зрения, куда больше соответствовала классическому облику нормальной женщины: сияющие светло-русые волосы, уложенные в аккуратную причёску, длинный бежевый тренч, под ним — строгая белая блуза с маленьким шёлковым шейным платком и чёрная юбка-карандаш, на ногах — туфли-лодочки цвета nude. К её образу очень подошёл бы объёмистый интеллигентский портфель, от которого так и веяло старой доброй советской эпохой, в которую эти дамы родились и выросли… А вот и он, только почему-то в руках у несуразного создания с пирсингом, которое расхаживало по их респектабельному магазину и насмешливо рассматривало вышеупомянутые огромные женские трусы и халаты.

Нелли остановилась у витрины с детскими вещами. На Леське всё словно горело: там дырка, там затяжка, там пузырь или невыводимое пятно…

— Покажите, пожалуйста, вот эти маечки и колготки.

Продавщицы услужливо разложили на стеклянной поверхности витрины всё требуемое, норовя подсказать, посоветовать, помочь. Нелли скосила взгляд в сторону Иры: та равнодушно трогала края футболок. Выбрав Леське две майки, три пары колготок и комплект симпатичных плавок с кармашками и вышитыми названиями дней недели, Нелли озаботилась покупкой трикотажных вещей и для Влады. Та была неприхотлива в одежде и доверяла вкусу своей возлюбленной.

— Мужчине своему что-нибудь подобрать не хотите? — проявляя чудеса современного сервиса, наложенного на совковый менталитет, предложили дамы. — Носки, майки, футболки, трусы…

Оставив слово «мужчина» без внимания, Нелли попросила показать футболки размера сорок два — сорок четыре.

— Худенький он у вас, что ли? — удивились продавщицы.

— Нет, мне надо женские.

— А, вы на себя берёте? Вот здесь весь ассортимент, смотрите…

Ассортимент между тем был уже весь просмотрен Ирой. Нелли подошла:

— Ну как, приглянулось что-нибудь?

— Да не… Какое-то всё тут беспонтовое, — хмыкнула та.

— А всегда ли нужны понты? — Пальцы Нелли пробежали по футболкам, листая их, как разноцветные страницы. — Вот, смотри. Чем тебе не маечка?

— Не… Девочковая слишком, — привередливо поморщилась Ира.

— А ты у нас кто — мальчик? — Нелли сняла майку с вешалки и вручила девушке. — Иди в примерочную.

После коротких препирательств Ира всё-таки отправилась примерять майку. Пока она возилась в кабинке, Нелли выбрала пару футболок для Влады, ей упаковали все отложенные вещи, и она расплатилась. Занавеска отдёрнулась, и показалась Ира со своим обычным каменным выражением на лице.

— Не, не моё.

— Мала?

— Размер-то мой. Стиль не мой.

— А по-моему, майка как майка. Нейтральная…

— Вот именно. Я не люблю нейтральное. Одежда должна подчёркивать индивидуальность.

Они вышли из магазина на пыльную сухую брусчатку улицы. Молодые липки блестели клейкими ладошками листьев, ветер надувал парусом рекламную растяжку; у весны пересохло в горле, но город дышал ей в лицо только выхлопными газами и кормил муравьиной суетой.

— Я почему-то думала, что вы не замужем. — Голос Иры прозвучал тихо и грустно.

— Почему ты так думала? — Сердце Нелли шептало: «Признайся ей! Уж кому тебя понять, как не ей?» — а осторожность куковала свою песню: «Никому не верь. Всех последствий не просчитать, всех узлов и пересечений судеб не прощупать — неизвестно, чем обернётся любое брошенное слово. Лучше промолчать, чем потом каяться».

— Ну… Вы слишком красивая и… вся какая-то невесомая, что ли. Летящая. Свежая. Бегущая по волнам.

Смех согрел горло Нелли.

— А почему только страшные, старые и усталые тётки должны быть замужними?

Ира пожала плечами, и Нелли отчего-то захотелось ласково взъерошить ей пёстрые вихры. Не успели они сделать и нескольких шагов, как позади взревел автомобильный сигнал — словно гневный окрик. С ними поравнялся «Рено Логан», из которого выглянула Влада.

— Мадам, не желаете ли прокатиться с ветерком? — Рыжие чёртики в её глазах были приветливо-шутливы, но при взгляде на Иру стали прохладными.

Ира вдруг ощетинилась, как рассерженный ёжик, и огрызнулась:

— А не прогуляться ли тебе лесом?

— А я не с тобой разговариваю, — спокойно ответила Влада.

— Да мне пох**, с кем ты разговариваешь. Просто отвали. — Ноздри Иры дрогнули, губы сжались в нитку.

— Ир, всё нормально, — вмешалась Нелли. — Это моя подруга. Влада, не обращай внимания.

На сконфуженную Иру нельзя было смотреть без смеха и сочувствия. Влада тем временем вышла из машины, небрежно зацепив большими пальцами карманы своих джинсов, и в мягкости её движений сквозила сдержанная угроза уверенного в себе хищного зверя.

— Я, конечно, могу не обращать внимания, — сказала она, холодно прищурившись. — Просто не люблю, когда мне хамят на ровном месте.

— Ира просто неверно истолковала твои намерения, — примирительно и вкрадчиво беря её под руку, объяснила Нелли. — Ир, спасибо, что проводила… Мне пора. Увидимся в университете.

— До свидания, — буркнула девушка, отдавая ей портфель.

Утомлённые, жарко гудящие ноги Нелли отдыхали на автомобильном коврике, портфель с книгами и пакет с купленными вещами стояли на заднем сиденье.

— А, так она твоя студентка? — Холодные демоны в глазах Влады снова превратились в пушистых лисят. — А я-то думаю: что это за школьная романтика — портфельчик поднести и всё такое?

— А тебе в школе никто сумку не подносил? — Нелли нежно почесала Владу за ухом.

— Мне — нет. А вот я одной девчонке таскала… — Влада томно двинула плечом и головой: казалось, она вот-вот замурлычет. — Нравилась она мне — просто страсть, а вот как в этом признаться? Я и слов-то таких не знала тогда.

Весна устало брела по улицам, дыша пылью и заглядывая в окна квартир, воробьи прыгали по расчерченному мелом асфальту, а Нелли ловила устало смежёнными ресницами солнечный покой неба.

— Я вам с Леськой там всяких трусов-маек накупила.

— Это хорошо.

6

Нелли уложила Леську спать, а сама села работать: она переводила тогда небольшую книжку с советами по воспитанию детей. «Тик-так», — умиротворяюще тикали настенные часы на кухне; «тук-тук-тук», — вторила им в уютном полумраке комнаты клавиатура. Недопитый зелёный чай стыл в кружке.

Влада позвонила в девять вечера: «Солнц, тут двум дамам в аэропорт срочно нужно… Я только этот заказик отбомблю — и харэ на сегодня. Скоро буду дома, жди». Погрузившись в работу, Нелли забыла о времени, а оно тикало, тикало и натикало час ночи… Где же Влада?

«Абонент временно недоступен…»

Холодные крылья тревоги подняли её с места. Она не могла ни присесть, ни прилечь от этой невидимой пружины, слоняясь из угла в угол, подходя к окну и пытаясь в мокром осеннем мраке разглядеть среди уличных огней знакомую машину. Поздно вечером и ночью Влада предпочитала не работать, но изредка такое случалось, и все упования Нелли устремились к такой возможности — пусть и маловероятной, но всё же имеющей право на существование.

Она смотрела в ночь бессонными глазами, словно выдула пару больших кружек крепчайшего кофе. Желая извлечь из своего бодрствования хоть какую-то пользу, Нелли попыталась продолжить работу, но слова и строчки сплетались в какое-то адское макраме, а внимание бешеной антилопой скакало с одной мысли на другую. «Нет, похоже, бесполезно». Окончательно отчаявшись сосредоточиться, она выключила компьютер.

— Мам…

Леська в своей светлой пижамке выплыла из полумрака комнаты, как маленькое привидение.

— Ты чего вскочила? — Шёпот Нелли прозвучал громко и беспокойно. Она сама не знала, зачем так разговаривает, ведь разбудить она уже никого не могла.

— Пить хочу, — тоже перейдя на шёпот, ответила дочка. И спросила, заметив не раздвинутый диван: — А где Влада?

— Наверно, всё ещё работает, — вздохнула Нелли. — Зачем тебе пить? Попьёшь, а через час в туалет захочешь… Ночью спать надо, а не бродить туда-сюда. Кого потом утром в школу не добудишься?

— Ну ма-ам… Ну можно мне сока? — всё так же вполголоса принялась канючить Леська.

Она так смешно изобразила на лице мольбу, что Нелли не удержалась от улыбки.

— Ладно, иди, возьми. Но только полстаканчика.

Леська выпила яблочного сока и снова улеглась, а Нелли, не выключая настольной лампы и сунув под бок подушку, устроилась полулёжа на диване.

От поворота ключа в замке она радостно вздрогнула и подскочила, будто подброшенная пружинами. Облегчение холодной лавиной сорвалось с души, и Нелли устремилась в прихожую. Влада стряхивала с ног кроссовки, одной рукой опираясь о стену, а в другой держа букет в шуршащей обёртке.

— Откуда цветы ночью? — Удивление накрыло Нелли странным, щекочущим и шершавым куполом. — Все магазины ведь уже закрыты…

— Есть там один круглосуточный ларёк, — шепнула Влада, и лисята-бесенята из её глаз пушистыми шариками опять прыгнули к Нелли в сердце. — Специально для припозднившихся романтиков.

— Романтик ты мой, — вздохнула Нелли. — А я жду, жду… У тебя телефон недоступен. Я уже беспокоиться начала… Ну ладно. Давай спать, поздно уже.

Она поставила букет в банку с водой и хотела разложить диван, но Влада, прислонившись к дверному косяку, сказала тихо:

— Не надо. Я ненадолго зашла — только тебя с Леськой повидать.

От такого поворота Нелли застыла, будто погружённая в жидкий азот, а потом вдруг раздалась мелодия телефонного звонка. Незнакомый номер на дисплее…

— Да…

— Ратникова Нелли Вячеславовна? — спросил женский голос.

— Да, это я. — Собственный голос Нелли слышала, как сквозь толщу воды. Телефон примёрз к уху ледышкой.

— **ший лейтенант полиции К***ова вас беспокоит… Вы кем Владиславе Игоревне Неупокоевой приходитесь?

— Я… мы… живём вместе, — пробормотала Нелли.

— Вы родственница?

— Нет…

— А у вас есть контакты её родных? Телефоны, адреса не подскажете?

— Да что случилось-то?! — От крика Нелли вздрогнул полог ночи за окном, завыли тревожные сирены: к кому-то мчалась скорая, сверкая мигалками.

Влада, отделившись от косяка, неслышно прошла в комнату, где спала Леська. Склонив бледное в свете ночника лицо над девочкой, она задумчиво погладила её по волосам и тихонько приложилась губами ко лбу.

— Произошло ДТП с участием автомобиля «Рено Логан», — устало сообщила женщина-полицейский. — По водительскому удостоверению личность водителя установлена — это ваша знакомая. Её тело сейчас в морге, мы разыскиваем родственников. Ваш номер был в контактах её мобильного телефона.

Слушая этот служебно-сухой голос, Нелли в мёртвом ступоре наблюдала, как Влада, поцеловав Леську, выпрямилась. Абсурдность происходящего чёрным спрутом оплетала мозг, рвала его на части и пожирала.

— Что вы несёте? Это что, розыгрыш какой-то дурацкий? — хрипло крикнула Нелли. — Какое ДТП? Какой морг, когда Влада — вот она, передо мной?! Она дома, живая!

А абсурдный спрут, превратившись в огромный динамик, вибрировал композицией Savage Garden «Truly Madly Deeply».

— Мама! Телефон звонит! Ма-ам! Ты что, не слышишь?

Нелли лежала на диване с подушкой под боком, на столе всё так же горела лампа, а монитор компьютера чернел погасшим прямоугольником. За окном расплылась чернильная жидкость спрута, а Леська трясла перед лицом Нелли её мобильным, из которого доносилось: «I’ll be your dream, I’ll be your wish, I’ll be your fantasy…»

Кухонные часы показывали половину седьмого утра, всё так же уютно тикая. В прихожей стояли тапочки Влады, в ванной висело её полотенце, пропитанное её запахом…

— Здравствуйте. Извините, что так рано беспокою… — Женский голос, вежливый и усталый. — Ратникова Нелли Вячеславовна?

Дежавю. Чёрное и скользкое, как спрут, дежавю.

— Да… Кто это?

— Младший лейтенант полиции Климова. — А вот во сне фамилию и звание Нелли не расслышала толком.

ДТП с участием «Рено Логан», мокрая дорога, лобовое столкновение. Водительское удостоверение, морг, родственники. Слушая это, Нелли смотрела на сложенный диван, на котором не было Влады. Ледяное ошеломление осталось там, во сне, а сейчас была только сковывающая по рукам и ногам, тянущая на дно обречённость на правду. Не шутка. Не розыгрыш.

— Значит, не можете подсказать? Очень жаль… Значит, сами будем выяснять. А может, всё-таки поищете? Вдруг где-то в записной книжке есть какой-нибудь телефон?

— Хорошо, я поищу и перезвоню. — Рука Нелли с телефоном повисла, аппарат тихо выскользнул и упал на ковёр. Задняя крышка отскочила.

Сигнал домофона ударил её в сердце, как кистень.

— Доставка цветов! Нелли Вячеславовна? Это для вас, получите, распишитесь.

Шаги на лестнице, звонок. Выпуклое пространство дверного глазка закрывал букет — такой же, как во сне… Дверь курьеру открыла Леська: Нелли сидела на полу у стены.

— Ой, вам плохо? — Молодой человек в бейсболке склонился над ней. — Может, скорую вызвать?

Из букета выпала карточка.

«Самой лучшей преподавательнице Нелли Вячеславовне от благодарной студентки Ирины С.».

*

— …Вот так, значит, и вышло в житухе моей непутёвой. Людка-то моя — ну, вторая жена — померла в прошлом году. Помыкался я там, сям… Кое-как электриком в ЖЭК устроился. Пенсионеров-то не очень на работу берут. Зарплата — кошачьи слёзы, с хлеба на воду, можно сказать, перебиваюсь. Ну, пенсия ещё выручает малёхо. А коммунальщики за свои услуги как дерут! За свет, за газ, за воду — всё им отдай. Как липку обдирают! Половина денег и уходит на ихние счета. А кушать-то надо! Выпить тоже надо… Как припрёт — к дочке ходил, сотню-другую на выпивон клянчил… Не всегда отдавал, каюсь. А как съехала она, так и прекратилась у нас связь. Квартиранты, правда, телефон её дали, но Владька сказала, как отрезала… Всё, мол, батя, я тебе не банк, чтоб ссуды выдавать. Не получишь больше на пропой.

В день похорон ударил мороз, могильная земля схватилась инеем. Отец Влады, сутулый и щуплый, небритый мужичок с жалобными кустиками полуседых бровей, смолил одну сигарету за другой, прикуривая от бычков. Его старое драповое пальто было потрёпано жизнью, как и он сам, жиденький засаленный шарф почти не прикрывал шею с дряблым кадыком, а нижняя губа плаксиво подрагивала бесформенным пельменем. Могильщики кидали землю, а он бормотал и бормотал, жалуясь на судьбу и уставившись пустым взглядом вдаль, за стволы голых берёз.

По другую сторону могилы ёжилась в потёртом пуховике и пёстрой вязаной шапочке с длинными клапанами его бывшая жена и мать Влады. Жизненные перипетии прописались глубокими следами на её лице, особенно досталось ярко-синим глазам: если бы не тяжёлые мешки, они бы казались совсем девичьими, озорными. Рядом с ней смиренно и респектабельно стоял мужчина неопределённого возраста, с мясистым лицом и маленькими глазками, одетый небогато, но опрятно. «Наверно, тот самый чувак из Кандалакши», — проплыло в голове Нелли.

Выйдя на крыльцо столовой, где проходил поминальный обед, Нелли прогнала подступающие слёзы пронзительным осенним воздухом, в котором звенела предзимняя стынь. Летела мелкая снежная крупа, а под козырьком крыльца разговаривали двое. Третий присутствовал при беседе, но не вмешивался, делая вид, что рассматривает едущие по коричневой слякоти машины.

— Ну что, профукала Владька родительскую трёшку… — Подвижные брови-кустики приподнялись, потом нависли над усталыми, как у старого больного пса, глазами. — Машина — всмятку, что с неё теперь… Ну, хоть однушка осталась, и то ладно. Как делить будем, мать? Мы ж наследники первой очереди.

— Ну ясно, как… Продадим, деньги — пополам. — Синеглазая женщина курила, ветер стремительно сносил струйки дыма в сторону дверей. — Не жить же в ней. Людка твоя тебя хатой обеспечила, у нас с Витей тоже есть своя жилплощадь…

— Видно, так и придётся сделать. — Нижняя губа по-верблюжьи выпятилась, почти докуренная сигарета прилипла и висела на ней. — Эх, Владька, Владька… Зачем ей эта машина понадобилась? На беду свою её купила. И квартиру трёхкомнатную в унитаз спустила, и себя угробила… Как думаешь, мать, за сколько удастся однушку-то загнать?

— А тебе какая разница? — Худые пальцы с острыми, жёлтыми от никотина ногтями щёлкнули по сигарете, стряхивая пепел. — Всё равно потратить всё не успеешь. Ну, сам посуди: много ли тебе жить-то осталось, алкаш старый? Продажей я займусь, а то тебя, пентюха, чего доброго, обжулят.

— Делай как знаешь… Ты баба хваткая, а у меня и вправду торгашеской жилки нет. Не знаю, куда и сунуться. — Ноги в стоптанных, забрызганных грязью ботинках прошаркали обратно в столовую.

Как только шаги стихли, синеглазая женщина подманила своего молчаливого спутника пальцем, намекая, чтоб тот нагнулся поближе.

— Ну что, Витёк, провернём дельце? Есть у меня схемка, как этого старого лоха кинуть… К чему ему деньги? Он уж одной ногой в могиле, а туда же! Его халупу тоже в оборот можно пустить — двушка, как-никак, чего ей зря пропадать… Все бабки наши будут — глядишь, Настёнке с Серёгой на приличную жилплощадь и наскребётся. Заживут своим домом да своей семьёй, как белые люди, не век же по съёмным хатам мотаться.

Витёк изобразил на лице мыслительный процесс и задумчиво покивал — мол, дело говоришь, подруга. Холодное омерзение удержало Нелли от шага вперёд, и она осталась вне поля зрения этой парочки.

Чисто убранная квартира встретила её оглушительным тиканьем часов и запахом свежей выпечки. На зеркале в прихожей висела старая пелёнка. Из кухни навстречу Нелли вышла мать в длинной чёрной юбке и чёрном джемпере с блёстками.

— Всё уже, да? Людские поминки кончились — давай помянем промеж собой…

На кухонном столе стояла кутья, ещё тёплые сахарные булочки и пол-литровая бутылка какой-то ягодной настойки.

— Ох, ужас-то какой… — Тёмно-бордовое зелье наполнило собой хрусталь, липкая кутья темнела глазками изюма. — Хоть я и против ваших отношений была, но всё равно жалко… Молодых всегда жалко.

Рубиновый хмель горько пролился в нутро, мир подёрнулся прозрачным маревом, и только часы отстукивали секунды. Пустые секунды, лишённые озорного осенне-лисьего отблеска глаз Влады.

Леська старательно выводила в тетрадке буквы, а чёрные бантики в её аккуратно заплетённых «дракончиком» косичках пышно топорщились, как две траурных розы. За выполнением домашнего задания наблюдал белый плюшевый котёнок — подарок Влады. Хоть он и был игрушечным, но его огромные тёмные глаза с голубыми ободками смотрели так осознанно, что казалось — он вот-вот мяукнет и соскользнёт с письменного стола. Подобрав с нижнего века слезу, Нелли обняла плечики дочки и уткнулась лбом в её голову.

— Не плачь, мамочка… Смерти нет, — сказала та, гладя тёплыми ладошками щёки Нелли. Её глаза светились незамутнённым спокойствием, а губы сложились в мудрую улыбку — ни дать ни взять юный буддийский монашек. — Влада просто перешла жить в другой мир. Она сейчас здесь, прощается с нами.

Зябкое веяние невидимой шалью окутало плечи Нелли. Не то чтобы она верила в призраков, но сердце зашлось в молчаливом крике, а пальцы похолодели. Пустое пространство казалось не таким уж пустым, и хотелось верить в чьё-то незримое присутствие в комнате.

— Ты только не бойся, мама. Она очень нас любит и просит не плакать. Она обязательно пришлёт нам рыцаря с кошачьими глазами.

Детская сказка? Или, быть может, из этих подслеповатых глаз смотрела душа, способная лавировать по запутанным тропинкам вселенной, качаясь маятником между мирами?

*

— Нель, обрати внимание во-он на того симпатичного молодого человека в очках. Интеллигентный, не пьёт, инженер, кандидат наук. Характер — просто золото, покладистый, ты из него верёвки будешь вить. А главное — холостой! Зовут Святославом.

Мать, выпив несколько рюмок, сама чуть ли не облизывалась, как кошка, при виде этого кандидата. «Молодой человек» оказался на самом деле уже не первой молодости, и его шевелюра была на пороге вступления в неравный бой с лысиной. Худой и длинный, как аист, в солидных очках в тёмной оправе, в светло-бежевом костюме с тщательно повязанным галстуком, он чувствовал себя на шумном свадебном застолье неловко и мало общался с остальными гостями. Из груди Нелли вырвался усталый вздох.

— Так вот зачем это всё! Ах ты, сводня…

Бракосочетание троюродной сестры Натальи не казалась Нелли мероприятием, на котором её присутствие было обязательным: они и виделись-то редко, в основном — на похоронах или свадьбах. Теперь ей стала ясна причина настойчивости, с которой мать зазывала её на это семейное торжество: её решили опять выдать замуж.

— Мам, ну какой же это молодой человек? — усмехнулась она. — Сорокед этому Славику уже точно есть.

— Ну, во-первых, не сорок, а только тридцать семь, — с многозначительным видом поправила мать. — А во-вторых… Нель, давай смотреть на вещи реально: свободных мужчин в твоей возрастной категории почти нет, если не считать разведённых, так что привередничать особо не приходится. Шансы тают с каждым годом после тридцати. Разведённые нам ни к чему, а чтобы брать мужа моложе себя, надо быть как минимум Пугачёвой. А Слава и женат ещё ни разу не был.

— М-м, тридцатисемилетний нетронутый бутон! Я так понимаю, мне выпала редкая удача. — Нелли опрокинула в себя стопку водки. «Хоть напьюсь, что ли».

— Вот только не надо сарказма, — обиделась мать. — Я, как могу, пытаюсь тебе помочь устроить личную жизнь, а ты…

Хлопнув пару рюмок, Славик слегка раскрепостился и даже пустился в пляс. Он выкидывал коленца с невозмутимо серьёзным видом, создавая впечатление танцующего усатого циркуля, и Нелли, сдержанно двигаясь неподалёку, не удержалась от комплимента:

— Боже мой, Слава, где вы научились так отвязно танцевать?

Слава, продолжая вычерчивать на полу окружности и вписывать в них квадраты, глубокомысленно изрёк:

— Танец — это проявление души, этому нельзя научиться.

Банкетная круговерть плыла тошнотворным калейдоскопом, и Нелли, чувствуя потребность отдохнуть от угара, вышла на крыльцо кафе. Летний вечер шёлково шелестел кронами клёнов, солнце лениво плавилось в окнах домов, и в янтарном воздухе Нелли мерещился запах дыма от жарящихся шашлыков.

— Эм-м… Нелли?

Слава, в чуть съехавшем набок галстуке, на ходу приглаживая карманной расчёской встрёпанные вихры, измерил аистиными шагами крыльцо и остановился.

— Я… э-э… много наслышан о ваших… гм… достоинствах, — начал он, нервно подбирая слова и помогая себе жестами мягких холеных рук. — Но все заочные описания меркнут перед оригиналом! Я… хмм… осмелюсь заметить, что вы прекрасны, Нелли.

Шашлычный флёр янтарной дымки пронзительно рассёк низкий и певучий, как виолончель, женский голос:

— Славочка! Ну что ты себе позволяешь!

Слава, вошедший во вкус комплиментов и уже начавший распускать невидимый павлиний хвост, тут же испуганно сник.

— Что?.. Что такое, мама? Что не так?

К ним подплыла обладательница не только виолончельного голоса, но и подобной же фигуры — дама более чем пышных форм, весьма нелепо подчёркнутых чересчур облегающим бледно-фисташковым брючным костюмом и крупными белыми бусами. Её волосы интенсивно-каштанового цвета были тщательно уложены феном и сбрызнуты лаком с блёстками, а накрашенный малиновой помадой рот утопал в складках щёк и покоился на пьедестале из трёх подбородков.

— Славик, ну как ты выглядишь? Ты же разговариваешь с девушкой… Будь добр выказывать к ней уважение и следить за собой. — Пухлые, как сосиски, пальцы с бордовым маникюром ловко поправили подгулявший галстук. Сладко улыбнувшись, дама поплыла в обратном направлении: — Всё, не буду мешать вашему общению!

— Мама, — растерянно и смущённо улыбнулся Слава, пожимая вешалкообразными плечами.

— Боюсь, я такой конкуренции не выдержу, — усмехнулась Нелли. — Пойдёмте-ка, хлопнем ещё по коктейльчику.

Под конец вечера Слава, растеряв свой интеллигентный лоск, сидел на стуле и расхлябанно дирижировал в такт музыке. Его голова моталась на кадыкастой шее, очки перекосились, на усах висели икринки с бутербродов; через несколько минут таких испытаний вестибулярный аппарат сдался, и Слава начал бледнеть. Зажав себе рот, он беспомощно озирался. На его счастье, подскочила бдительная мама и увела сына в туалет.

— Нель, ну так нельзя! Куда ты? — Мать пыталась преградить Нелли дорогу, цеплялась за её рукава. — Отец! Нелька сбегает!

— Я бы тоже отсюда свалил, — сыто отрыгивая, отозвался тот. — Молодых поздравили? Поздравили. Подарок подарили? Подарили. Ну и всё, что тут ещё делать? Айда домой, мне завтра на работу.

На крыльце Нелли достала мобильный, чтобы вызвать такси.

«Данный номер заблокирован».

Она набирала номер Влады.

7

В первый раз Джокер приснился ей после того, как Леська уговорила её сходить в «Радугу» на фильм о Бэтмене. Весь вечер у Нелли перед глазами стояло лицо Джека Николсона в этом жутком гриме, а ночью она провалилась в ледяную бесконечность лесного тумана, преследуемая человеком в маске. Она запиналась о корни деревьев, падала, обдирая в кровь колени и ладони, вскакивала и снова бежала… За ней на чёрных крыльях плаща нёсся её персональный маньяк, то настигая, то давая уйти — играл с ней, как кошка с мышью. В конце сна он догнал её и вцепился ледяными руками в белых перчатках ей в шею. Она, задыхаясь, из последних сил царапала его маску, пытаясь сорвать её и напоследок увидеть истинное лицо злодея…

И тут зазвучала сороковая симфония Моцарта. Если до этой ночи Нелли любила просыпаться под неё, то сейчас этот шедевр показался ей трубой Апокалипсиса, раздирающей её душу и рвущей нервы, как струны живой арфы. Выключив будильник, она ещё несколько минут пребывала где-то меж небом и землёй, в сером междумирье.

На кафедру пришёл новый сотрудник — Кирилл Павлович. Всё женское большинство преподавательского состава умилённо вздохнуло и растаяло: хорош, чертяка! Высокий, плечистый — аж пиджак по швам трещит на мускулистой, мужественной фигуре. Ходил Кирилл Павлович по университетским коридорам стремительно, так что пряди его ухоженных, всегда чистых и стильно подстриженных тёмных волос откидывались со лба под встречным потоком воздуха. Когда он нёсся с кейсом в руке, лучше было прижаться к стенке: не ровен час, случится «ДТП». Лия Георгиевна, степенная дама весьма солидных габаритов, не всегда успевала отскочить; она привыкла передвигаться неспешно, переставляя свои отёчные ноги с черепашьей обстоятельной вдумчивостью, и когда мимо неё проносилось торнадо с чёрным чемоданчиком, весьма ловко огибая её, восклицала:

— Ох, батюшки-светы! Кирилл Павлович, вы меня когда-нибудь сшибёте…

— Простите ради Бога, Лия Георгиевна! — со смехом извинялся тот и бежал дальше…

С самых первых дней работы новый преподаватель стал пользоваться бешеной популярностью у студенток. Пары в его подгруппах проходили весело и непринуждённо, и частенько из аудитории, где он вёл очередное занятие, доносился дружный хохот. Первым делом перед началом пары Кирилл Павлович снимал свои наручные часы и клал перед собой, потом вешал пиджак на спинку стула; совершив этот неизменный ритуал, он принимался раскладывать на столе книги и ксерокопии учебных материалов из своего кейса, при этом попутно перебрасывался с девушками шутливыми репликами на английском. Тот факт, что он пока не женат, поднимал ещё большее волнение в девичьих сердцах.

На кафедре Кирилл Павлович стал всеобщим любимчиком. Все дамы считали своим святым долгом побаловать его домашними вкусностями; на чаепития с шарлотками, тортиками и вареньем повадились заглядывать также коллеги с других кафедр. Преподавательница истории французского языка и латыни Ольга Петровна, томная обладательница копны золотых аристократических кудрей, прозванная студентами «Афиной Петровной» за древнегреческий профиль, поражала всех своими кулинарными шедеврами и неизменно приветливо улыбалась Кириллу Павловичу.

Так совпало, что Нелли ездила с новым коллегой одним маршрутом — с тем лишь отличием, что он выходил на три остановки раньше. Стоя в ожидании автобуса, они беседовали на разнообразные темы — от политики до нетрадиционной медицины. Своей личной жизни они в разговорах не касались. Собеседником Кирилл Павлович был интересным, широко эрудированным и начитанным; свой второй иностранный язык, немецкий, не слишком любил, но занимался переводами с него — в основном, техническими. Знал латынь и читал в оригинале римских авторов; самостоятельно изучил французский и итальянский и шутил, что в прошлой жизни, наверное, жил где-то в Средиземноморье.

— Судьба так распорядилась, что в школе я учил немецкий и английский, поэтому и поступать пришлось на германское отделение. Но германцы и англосаксы не близки мне по духу. Их рационализм даже в языке отражён… Мне больше по душе романская напевность и лёгкая такая… безалаберность, что ли. Мечтаю ещё изучить греческий: это безумно красивый язык.

Восьмого марта преподаватели-мужчины, которых можно было на факультете по пальцам пересчитать, ждали с трепетом: приходилось скидываться на цветы и подарки для прекрасной намного-более-чем-половины коллектива. В особо тяжёлом положении был заведующий французской кафедрой: на своей «территории» он пребывал в полностью дамском окружении. О нём шутили: «Как султан в гареме». Гарем гаремом, но в преддверии этого праздника Алексей Степанович, вечно сутулый и тревожно нахохленный, хватался за голову и нервно дёргал волоски из своей седеющей бородки: если вручить каждой даме хотя бы по одной розе — это уже ползарплаты, а если ещё и на подарки замахнуться — никаких денег не напасёшься. Знойные «француженки», впрочем, щадили и берегли своего единственного мужчину и требовали от него только одного — безоговорочного присутствия на банкете, а к замене роз гвоздиками относились снисходительно. По окончании праздника Алексей Степанович сутулился сильнее обычного и ещё долго ходил по коридорам с несчастным и угрюмым видом, как бы говорившим: «Отстаньте от меня все, умоляю…»

Банкет на английской кафедре закончился около семи вечера; Кирилл Павлович галантно подал Нелли пальто, и они, как всегда, вместе отправились на остановку. Шагая, коллега беспечно покачивал пакетом весьма легкомысленной расцветки — розовым с салатовым лиственным рисунком.

— Нелли Вячеславовна, позвольте мне ещё раз, уже лично от себя, поздравить вас с этим замечательным праздником и вручить вам… Вот. — В пакете, который показался Нелли таким странным для мужчины, оказался френч-пресс.

— О, спасибо, Кирилл Павлович… Весьма кстати: я очень люблю кофе.

— Я заметил это, — засиял тот голливудской улыбкой. — Мне хотелось подарить вам что-нибудь особенное, под ваш характер и вкусы.

Мартовский лёд на сердце Нелли под действием трёх бокалов вина подтаял и треснул от лучиков света, просившихся наружу, но ничего, кроме приятных дружеских чувств, неотразимый Кирюша (так студентки звали Кирилла Павловича за глаза) не вызывал. Не хотелось ей в этот тихий и сырой, озарённый зябкой весенней нежностью вечер читать вторые и третьи смыслы в словах, слышать особые обертоны в голосе, гадать о значении глубинных искорок в зрачках.

— Вам удалось сделать мне приятное, — сдержанно улыбнулась она.

Энергично втянув вечерний воздух ноздрями и вдохнув полной грудью, Кирилл Павлович задумчиво прищурился вдаль, поверх колыхавшихся на фоне темнеющего неба троллейбусных проводов.

— Чудный вечер, не находите? И вы, Нелли Вячеславовна, — следует отдать вам должное — сегодня по-особому очаровательны.

— А вы сегодня как-то подозрительно сентиментальны, — усмехнулась Нелли.

— В присутствии прекрасной женщины невозможно не поддаться чувствам, — вперив в неё пристальный взгляд и пряча в уголках губ улыбку, ответил Кирилл Павлович. — Вы разрешите звать вас просто Нелли? Конечно, в отсутствие коллег и студентов.

— «Ах, разрешите звать вас просто Анна», — шутливо напела Нелли песню кардинала Ришелье из «Трёх мушкетёров». — К чему вы это клоните?

— Я это к тому, что звук вашего имени тянется, как мёд. Вы только вслушайтесь: Нел-ли… Отчество кажется неуместным, потому что перебивает его вкус, — витиевато выразился любимец студенток.

— По-моему, последняя пара бокалов была для вас лишней, — заметила Нелли.

— Согласен; возможно, я несу чушь. Но весна, знаете ли, располагает к романтике. Более того… Возможно, завтра я буду жалеть о сказанном, но вы — самая красивая женщина на нашей кафедре да и, пожалуй, на всём факультете!

— Кирилл Павлович, это уже слишком.

— Простите, Нелли… Я не удержался. На самом деле я давно хотел вам это сказать, но решился только сегодня.

«Что-то сердечных осложнений на работе многовато стало», — подумалось Нелли. С неё хватало и молчаливой пытки взглядами от Иры и её провокационных выходок: то примеры употребления грамматических форм придумает до того неприличные, что вся подгруппа ржёт и краснеет; то затеет спор и уведёт обсуждение не в ту степь, так что план занятия летит к чертям… В последний раз она сдала такое сочинение по теме «Каким учителем я хотел(а) бы быть», что пришлось оставлять её после пары для беседы. Основная мысль в этом опусе была: «Я вообще не хочу быть школьным учителем английского, потому что ненавижу детей», — с подробным, попунктным обоснованием того, какие дети отвратительные создания. Возможно, прочитай Нелли это сочинение в иное время и в иных обстоятельствах, она нашла бы в нём даже своеобразный юмор, но сейчас ей было не до смеха.

«Ира, ну что это такое? Нет, с точки зрения грамматики и логического построения текста придраться не к чему, ошибок нет, но содержание — извините… Я даже не хочу это оценивать». — Нелли, повертев в руках листок, исписанный чёрной гелевой ручкой, отложила его в сторону.

Виновница её огорчения сидела напротив неё, небрежно откинувшись на стуле и жуя жвачку. Во всей её позе сквозил вызов, и Нелли, не в силах совладать с глухим ропотом раздражения, не сдержалась:

«Скороходова, выньте жвачку изо рта. Вы что, жвачное животное? И сядьте на стуле нормальным образом. У себя дома на диване будете так разваливаться».

Ира прилепила жвачку под крышку стола и сменила позу на более приличную, но с таким видом, будто делала этим Нелли величайшее одолжение.

«Ира, вы назло мне всё это делаете? Что за детский сад? Может, вас обратно в школу отправить, класс этак в седьмой? Судя по поведению, ваше место — там, а не в высшем учебном заведении».

Усталость и горечь неуместным колючим комом встали в горле. Хотелось домой: сначала тёплый душ, потом чашка кофе и ласка самых нужных на свете рук… Чтобы Леська рисовала акварельными красками, а Влада сидела рядом и подсказывала ей, иногда берясь за кисточку и помогая.

Нелли вздрогнула от прикосновения и только тогда почувствовала, что её глаза стали мокрыми. Ладони Иры накрыли её руку, а вид у девушки был уже не вызывающе-насмешливый, а виноватый и грустный.

«Нелли Вячеславовна… Нелли. Простите, если я вас расстроила. Я не хотела вас довести… Согласна, это дурацкий способ привлечь внимание, но… Вы мне нравитесь… как женщина. Очень. Я, наверно, вас люблю».

Нелли изо всех сил старалась обуздать так некстати нахлынувшую тоску, придавить её, не поить её больше своими слезами. Придвинув к Ире её работу, она сказала:

«Ладно. Как попытка стёба — зачётно, но проявите, пожалуйста, серьёзный подход. Принесёте новый вариант сочинения к следующему занятию».

Что делать со всем этим? Выйдя из автобуса, Нелли брела по ледяной корке, пряча усталые глаза от отблеска фонарей в лужах. Пожалуй, утром можно опробовать френч-пресс — приготовить капучино… Но как быть с чужими чувствами, в которых Нелли нуждалась далеко не так, как в чувствах той, с кем её разделяла невидимая грань иного мира? Впрочем, уже этим летом Ире предстояло ехать в американский языковой лагерь, и Нелли надеялась, что новые впечатления и новые знакомства развеют и победят эти любовные страдания.

Леська росла и стремилась к самостоятельности. Если проводить себя в школу утром она ещё позволяла Нелли, то от встречающей её после уроков бабушки норовила хитро ускользнуть. Однажды мать позвонила, чуть не плача:

— Леська пропала! Искала её, искала, всю школу обегала — нет нигде! Звони в мили… то есть, в полицию! Ребёнок как сквозь землю провалился!

Комплект ключей от квартиры у Леськи был, и она уже достаточно выросла, чтобы открывать замки; всполошённая бабушка обнаружила её дома, спокойно учившую уроки, а к приходу мамы с работы девочка ещё и разогрела еду.

— Бабуль, я уже не маленькая. Это только первоклашек встречают, а я сама домой дойду. А плохих людей я не боюсь: я когда из дома выхожу, представляю себя в таком белом большом яйце. И люди, которые хотели бы сделать мне зло, меня просто не замечают и идут мимо, а ещё до меня не могут добраться невидимые чудовища, которые питаются нашими силами.

Бабуля никак не могла с этим согласиться: мир вокруг кишел маньяками и педофилами, а сообщения в новостях о пропаже детей не прибавляли ей спокойствия. Историю про защитное «яйцо» она восприняла, конечно же, как детскую выдумку и по-прежнему стремилась водить внучку за руку везде и всюду.

А тут ещё эти кошмары. Джокер гонялся за Нелли не каждую ночь, иногда она проваливалась в тёплую черноту сна, а выныривала в явь уже утром, чувствуя себя, как выжившая в авиакатастрофе. Таких счастливых пробуждений поначалу было больше, чем отмеченных туманным ужасом, выпивающим душу; однако чем дальше, тем чаще ей являлся преследователь в маске, и даже Леська стала чувствовать мамину угнетённость.

— Мам… Ты ночью иногда так страшно стонешь и разговариваешь на непонятном языке, — рассказывала дочка. — Я просыпаюсь, а потом очень боюсь снова уснуть.

Нелли задумалась. Она полагала, что страдает одна, но, кажется, мертвящая туманная субстанция из сна просачивалась наружу…

— Лесь, ты не бойся, а подойди и разбуди меня, если услышишь такое снова, — сказала она. — Ты прервёшь плохой сон и этим окажешь мне очень добрую услугу.

А потом в снах начала появляться Влада. Нелли чувствовала, что та пытается что-то ей сказать, но вместо слов слышала непонятное бормотание, словно они разговаривали на разных языках. Что-то знакомое слышалось в звуках речи Влады, но смысла Нелли не могла понять, как будто слова звучали в обратной прокрутке. Лишь собственное имя она угадывала сердцем в этом странном звукоряде…

Списав романтично-возвышенные заигрывания Кирилла на винные пары и праздничный ореол Женского Дня, Нелли поспешила с выводами. В беседах он стал всё чаще склоняться к личным темам и нередко ставил её в тупик. Он искусно подбирался к её сокровенным мыслям, грамотно и улыбчиво расставляя ловушки, а потом пригласил её на чашечку кофе. Нащупав в Нелли эту кофейную слабость, он эксплуатировал её, и небезуспешно.

В ни к чему не обязывающем походе в кофейню Нелли не усмотрела ничего преступного и согласилась. Переступать рамки дружеского общения она не собиралась, даже если Кириллу и хотелось большего. Снова май вьюжил черёмуховым и яблоневым цветом, светлые вечера сами томно и многообещающе звали на улицу, а над парками колыхалось эхо музыки. Культурная программа кофейни оказалась нескучной, Нелли с удовольствием слушала живые выступления музыкантов, а потом начался творческий вечер местной поэтессы Эльмиры Кушнир-Никольской — дамы с экстравагантными манерами и своеобразным представлением о декламации стихов: по её убеждению, поэзию непременно следовало читать гайморитным голосом и сквозь зубы. Нелли думала, что «демонические женщины» — те, чьи черты описала Тэффи в одноимённом рассказе, канули в лету, ан нет: одна из них — слегка осовремененная, но в основе своей всё та же — одаривала слушателей лучами своего вдохновения. Казалось, её очки вот-вот расплавятся на лице от пламенной экзальтации, которой бурлили строчки; Нелли заблудилась в загадочных, прихотливых метафорах и глубоких философских аллегориях, изливающихся из взволнованно дышащей груди автора. И, конечно, всё это — с истинно французским гайморитом и сквозь зубы. В обыденной прозаической речи сей носовой недуг бесследно излечивался, а при переходе на стихи снова одолевал поэтессу.

— Ну, и что за идею вы вложили в дискурс сегодняшнего вечера? — усмехнулась Нелли в ответ на задумчиво-испытующий взгляд Кирилла. — Что вы хотите этим сказать?

А тот, подперев щёку, созерцал её с лукавым вожделением кота, мечтающего о сметане.

— Нелли, вы — самый таинственный и глубокий из текстов, какие мне только доводилось интерпретировать. Вы — поэма, которую я пытаюсь перевести на доступный для понимания язык, но не могу ухватить суть… Простите, быть может, я слишком пафосен, но эта горечь, которая прячется в ваших глазах, для меня непостижима. Мне хотелось бы, чтобы вы больше улыбались.

— Мне трудно исполнить ваше желание. — От капучино остался только пенный налёт, и Нелли чертила пальцем по краю чашки, словно бы надеясь извлечь из неё хрустальное пение.

Ладонь Кирилла мягко накрыла её руку.

— Почему?

Как уснуть, если дождь бьёт тихонько по листьям?

Как забыть белоснежность твоих рукавов?

Ты придёшь, чтоб в груди моей светом разлиться —

Ясный лик меж бредовых теней моих снов.

Серый шорох небесной живительной влаги,

Тихий мир на душе от тепла твоих рук…

Это просто — смеяться от тьмы в полушаге,

Оборвав надоевший под рёбрами стук.

Расскажи, как тебе в новом мире живётся,

Что за сказки бормочет твой дремлющий сад?

Выпьем чай со смородиной, летом и солнцем:

За глоток — на земле десять лет прошуршат.

Десять лет — как куплет: песня-жизнь скоротечна,

Серебром вдоль висков пролетает, звеня.

А когда мои губы умолкнут навечно,

Рукавами, мой ангел, укроешь меня.

Приглушённое освещение медленно меняло оттенки, то проливая на лица фисташковое северное сияние, то румяня их розовой летней зарёй.

— Хм… Это ваши стихи? — Кирилл придвинулся чуть ближе, и на его лице отобразилась приличествующая моменту грустная задумчивость.

— Нет. Одного сетевого автора, Аланы Инош. — Нелли заказала себе ещё кофе, а к нему — творожный десерт в шоколадной глазури. — Её творчество очень созвучно моему нынешнему состоянию. Особенно в романе «Ты» много точек совпадения с моей ситуацией. Гляньте на досуге… Может быть, тогда вы поймёте, почему я не могу выйти с вами за рамки дружбы.

— Загадочно и интригующе. Намёк с дальним прицелом, — усмехнулся Кирилл. — Ладно. Если это поможет мне понять вас, то я готов перечитать всё, что она написала.

Она могла бы выдумать любой предлог, чтобы остановить эту полудружбу-полуфлирт между ними; в конце концов, могла даже просто отказать без каких-либо оправданий. Но умалчиваемая правда давно давила ей на плечи, не давая гордо поднять голову и вздохнуть легко и свободно, и Нелли выбрала такой замысловатый способ объяснения. Вместо двух слов «я лесбиянка» — десятки тысяч строк художественного текста, после которых Кирилл мог отвернуться от неё, а мог и отнестись с уважением. Нелли надеялась на последнее.

А тем временем у неё появилась своя страница в интернете. Из-за малой коммерческой востребованности поэтических переводов она сначала переводила «в стол», а потом решила опубликоваться на каком-нибудь литературном портале. Зарегистрировавшись на «Стихи.ру», она выложила свои варианты перевода Байрона, Шелли, Китса, Вордсворта, Блейка, Бёрнса, Теннисона, Уайлда; «замахнулась» она и «на Вильяма нашего Шекспира», а точнее, на его сонеты. Также она увлеклась поиском ранее не переводившихся поэтических текстов. Это было хобби, приносившее ей не доход, но творческое удовольствие. В школе и университете она сама пробовала писать стихи, потом забросила это занятие, но поэтическое мироощущение оставалось с ней всегда, пронизывая собой воздух, застилая небо, шелестя в кронах деревьев и блестя на воде. Его горечь и сладость были на изнанке реальности. Однажды под одним из её переводов появился комментарий от пользователя под ником Рыцарь Кот:

«А у вас есть своё творчество? Я думаю, переводить стихи способен только поэт… Почему-то мне кажется, что вы сами пишете».

Прежде чем ответить, Нелли заглянула на личную страничку комментатора. Небольшое фото с золотисто-янтарным кошачьим глазом на тёмном фоне словно выпрыгнуло на неё с экрана, ударив по её восприятию, как чёрная боксёрская перчатка. Рыцарь Кот… Что-то знакомое — до тёплых мурашек по плечам, до ломоты в висках, до солёного пощипывания в глазах. На странице на суд читателей было представлено несколько стихотворений в прозе с очень странными сюжетами, похожими на картины Дали — сюрреалистическими, гипнотизирующими своей фантасмагорической зрелищностью. С горьким привкусом ночных кошмаров…

«Здравствуйте. Да, баловалась стихоплётством в юности, сейчас забросила». — Набрав текст, Нелли отправила его.

Скоро появился ответ:

«Жаль. Я вот не поэт ни разу, просто читаю тут, на сайте».

«Ну почему… У вас весьма интересные образные тексты. Этакий сюрреализм», — напечатала Нелли.

«Сюрреализм… Красивое название для бредятины))» — ответил Рыцарь Кот.

Решив, что любопытство — не порок, Нелли просмотрела написанные и полученные рецензии своего виртуального визави. «Скажи мне, что ты читаешь, и я скажу, кто ты». Судя по стихам, похваленным Рыцарем Котом, литературный вкус у него присутствовал; несколько раз среди написанных им рецензий встретились критические замечания: «Судя по всему, автор — начинающий. Стихи довольно наивные». «Образы красивые и смысл мне близок по духу, но ритм хромает». «Простите, но штампов многовато. Заезженные эпитеты. Автор поленился поискать что-то свежее и незаурядное». Только в двух случаях авторы ответили вежливо, а в остальных — обижались и грубили.

Нелли с волнением ожидала реакции Кирилла. Зябкие мурашки осыпали её плечи, когда она встретилась с ним в коридоре: в его взгляде ей почудилась холодность. Поздоровался он с ней без своей обычной солнечной улыбки, и холодная пружина тревоги сжалась у неё внутри. В порядочности его она не сомневалась и была уверена: сплетничать он не станет, но утратить его дружеское расположение ей было бы жаль. Впечатление гомофоба он не производил, хотя… Эту тему они не обсуждали.

К концу рабочего дня напряжение Нелли достигло своего пика. На остановке Кирилла не было: наверно, уже уехал. С одной стороны, Нелли испытала малодушное облегчение оттого, что непростой момент отодвинулся, а с другой… Ей хотелось поскорее покончить с этим.

— Нелли…

Солнце покачивалось на проводах, как озорной воробей, народ трамбовался в переполненный троллейбус, а за плечом у Нелли выросла знакомая мужественная фигура коллеги.

— А я думала, вы уже уехали. — Озябшими пальцами она нервно стиснула ручку портфеля, но улыбку изобразила вполне сносно.

— Задержался на кафедре немного. — Кирилл был серьёзен, но призрак холода, который померещился Нелли, оказался лишь плодом её воображения. — Нелли… Правильно ли я вас понял — вы… нетрадиционной ориентации?

— Да, вы всё поняли верно. Простите за эти околичности, мне нелегко было сказать это. — Только тёплая ладонь солнца подбадривала Нелли, гладя её по щеке. Глядя вслед отъезжающему троллейбусу, она ощущала на плечах тяжесть плаща, вдруг превратившегося в стальные доспехи.

— Я представляю, что вы чувствуете… Спешу вас успокоить: я лояльно отношусь к… гм, нестандартным отношениям. Один мой хороший знакомый — он преподаёт на машиностроительном — гей. Его ориентация нисколько не умаляет в моих глазах его человеческих и профессиональных качеств, а уж кого любить и с кем, извините, спать — это его сугубо личное дело. А нашему обществу толерантности действительно не хватает, увы.

— Мне приятно, что я работаю рядом с широко и цивилизованно мыслящим человеком. Я рада, что не ошиблась в вас. — Невидимые доспехи исчезли с плеч Нелли, каменная скованность спины отступила, словно с рёбер сняли стягивающие их скобы.

— Вы можете доверять мне, Нелли. Если вы предпочитаете не афишировать это, от меня никто ничего не узнает. Но, — Кирилл наконец улыбнулся, и в его глазах замерцали шутливые искорки, — признаться, я даже несколько завидую вашему любимому человеку. То, чем я могу восхищаться только на расстоянии, она созерцает каждый день!

— Мою девушку звали Владой. Она разбилась на машине.

Горечь снова разлилась в горле. Эти слова — «Влада» и «смерть» — были чужды друг другу, как взаимно чужды весёлые рыжие чертенята в её взгляде и застывший оскал Джокера.

— О… простите, я должен был сразу догадаться, — вздохнул Кирилл. — Примите мои соболезнования.

Едва зайдя домой, Нелли учуяла: на кухне что-то готовилось. Сняв сапоги и пальто, она остановилась в дверях. На плите в кастрюле булькал суповой набор из морозилки, а Леська, высунув от усердия язык, чистила свёклу. Руки, майка и даже щёки дочки были перемазаны свекольным соком.

— Это что у нас тут такое? — улыбнулась Нелли.

— Это борщ… будет, — ответила Леська, не сводя сосредоточенного взгляда со скользкого и блестящего корнеплода, уже наполовину освобождённого от кожуры.

— Кажется, кое-кого после этого будущего борща придётся засовывать в стиральную машинку!

Включив компьютер и открыв страницу со своими переводами стихов, чтобы быстренько глянуть, нет ли чего-нибудь новенького, Нелли увидела комментарий от Рыцаря Кота — продолжение разговора под рецензией.

«Привет) Как спалось?»

Холодок настороженности скользнул по лопаткам, и Нелли закрыла вкладку. Зачем совсем незнакомому человеку интересоваться её сном? И почему — в контексте кошмаров — именно сном? Может быть, она стала слишком мнительной в последнее время, но что-то ей во всём этом не нравилось.

Незаметно проскользнуло лето, подкатился сентябрь, а с ним и новый учебный год. Новых лиц в аудиториях было как осенних листьев; Нелли приняла под своё крыло две подгруппы первокурсников, взялась преподавать английский как второй язык у «немцев» и «французов» со второго по пятый курс; решила, что ей хватит сил вести практикум по стилистике, а также интерпретации текста… Она загружала себя работой «под завязку», чтобы не было времени на тоску. Её академические пути с Ирой Скороходовой разошлись, и она видела девушку лишь иногда в коридорах. Та вернулась из Америки с обновлённой причёской — выбритыми висками и затылком, а также парочкой новых пирсингов — в языке и ноздре.

— Скороходова, что это такое?! — пришла в ужас Наталья Борисовна, профессор и главный педагог-методист на кафедре, женщина во всех отношениях элегантная — и по возрасту, и в одежде. — Что за украшения диких племён? Спорить не стану — всё это, должно быть, очень модно, но… Вы как со всеми этими, извините меня, прибамбасами на педпрактику пойдёте?!

— А мне кажется, ребята были бы в восторге от такого учителя, — со смехом заметила Нелли, проходя в этот момент мимо. — Яркое пятно среди скучных училок в деловых костюмах.

Каменная невозмутимость индейского вождя на лице Иры дрогнула, и Нелли почудилась в её взгляде тень былого восхищения.

— Пятно-то пятном, но дресс-код никто не отменял, — не согласилась Наталья Борисовна. — Нет, нет, Ирина, всё это придётся снимать, если не хотите оскандалиться. В таком виде вас в школу просто не пустят!

Воплотить затею с эмиграцией Ире, конечно, пока не удалось, но серьёзности у неё, кажется, прибавилось. Неформальный внешний вид был обманчив: в плане учёбы она стала одной из лидеров в своей группе. А увидев её смело спускающейся с крыльца за руку с длинноволосой блондинкой, Нелли в некоторой степени успокоилась и в отношении её сердечных дел…

8

Медовое сияние, напоминающее блеск тигрового глаза, ещё долго не отпускало Нелли: кошачий взгляд завораживал своей человеческой осмысленностью. Вспышка памяти высветила вдруг: «Она обязательно пришлёт нам рыцаря с кошачьими глазами». Нелли застыла над чашкой кофе: уж не тот ли это обещанный рыцарь-спаситель?

Рыцарь Кот…

Звенья одной цепи.

Первое января — сонный, мятый день. Ещё мигают гирлянды, блестит мишура, пахнет мандаринами, по телевизору — салат из развлекательной чепухи, и так хочется взбодриться!

— Как насчёт большого экрана? — предложила Нелли.

— Хорошая мысль! — одобрила дочка.

Они оделись и вышли на скрипучий снег, подрумяненный косыми янтарно-розовыми лучами восхода. В кинозале «Радуги» сегодня был день мультфильмов — без перерыва крутились диснеевские полнометражки, сборники «Том и Джерри», «Кунг-Фу Панда». В перерыве Нелли с Леськой вышли в кафе, чтобы перекусить. Для дочки — какао с блинчиками, себе — кофе и пиццу. Кольнуло сердце. «Многовато кофе в последнее время».

За соседним столиком сидела девушка в короткой тёмной куртке и чёрных джинсах. Взъерошенная шапочка дымчато-русых волос с мелированными прядями, светло-карие глаза с дерзким кошачьим разрезом — как медовые топазы. Чем-то она напоминала C.C.Catch в молодости. Пухлому ротику очень пошла бы улыбка, но губы были сомкнуты серьёзно, а их уголки — опущены. Перед незнакомкой стояла бутылочка газировки.

От мультиков уже гудела голова, а каток, залитый вокруг ёлки на центральной площади, так и манил надеть коньки и звучно чертить на глянцевом льду узоры. Леська ещё не умела кататься, и приходилось её держать, но и это не спасло от падения. У Нелли тоже вдруг неуклюже разъехались ноги, и она хлопнулась рядом.

— Ладно, пошли домой, — потирая ушибленные места, предложила она.

Но Леська не сдавалась так легко. Она решила во что бы то ни стало научиться кататься на коньках не хуже Ирины Слуцкой и отказалась уходить.

— Давай, помогу. — К ним подкатилась, эффектно затормозив «завитушкой», девушка из кафе — та самая, с золотистыми кошачьими глазами. Нелли угадала: улыбка и зимний румянец и в самом деле добавляли ей очарования.

Каталась она уверенно, почти по-чемпионски, и вскоре с таким инструктором у Леськи начало получаться весьма сносно, хоть и всё ещё немного неуклюже. Иногда, правда, её ноги начинали трястись, и она теряла равновесие.

— А-а, я падаю! — вопила девочка, изо всех сил балансируя руками.

Незнакомка всегда молниеносно оказывалась рядом и ловила незадачливую фигуристку. Нелли так увлеклась, что даже забыла спросить имя этой девушки, да и некогда было: она залюбовалась стройными ногами в облегающих джинсах и смелым кошачьим блеском медово-янтарных глаз.

— У бортика, у бортика держись, — подсказывала девушка Леське.

Вроде бы, голос как голос, ничего необычного, но отчего-то Нелли мерещился горячий костёр на снегу, стреляющий искрами из своего лохматого пламени в январскую бездну ночного неба.

— Я в «Радуге» киномехаником работаю, — сказала незнакомка. — Сегодня у меня выходной.

— Я вас там, в «Радуге», в кафе видела. — Нелли описала вокруг девушки и Леськи неширокий круг, пошатнулась при торможении, но устояла. — Киномеханик — необычная для женщины профессия.

«Как и таксист», — проплыла мысль, от которой грустно вздрогнуло сердце. А вслух Нелли спросила:

— А можно узнать, как вас зовут?

— Простите, забыла представиться, — усмехнулась девушка. — Меня зовут Кира. А вас?

— Нелли.

Через час, разрумяненные и приятно уставшие, они пили кофе с круассанами в ближайшем к катку кафе. Чем больше Нелли смотрела на Киру, тем крепче затягивало её янтарное очарование этих кошачьих глаз, а Леська прилипла к новой знакомой так, будто они были закадычными подругами уже давно.

— Мама, ну можно, Кира придёт к нам в гости? — принялась она упрашивать, подняв брови умоляющим «домиком».

— Не знаю, Лесь… Мы её, по правде говоря, ещё не очень хорошо знаем, — неуверенно проговорила Нелли. — Но можно как-нибудь на днях ещё покататься на коньках, а дальше посмотрим. Простите, — добавила она, обращаясь к Кире, — я просто не привыкла приглашать гостей с бухты-барахты, без подготовки. Сегодня у нас и попотчевать вас нечем, да и не прибрано дома…

На самом деле два года траура давали о себе знать внутренним сопротивлением новым знакомствам. Даже, скорее, инерция траура. Слишком тяжело было сдвинуть эту огромную и холодную глыбу тоски и впустить в тихие комнаты, где ещё жила память о Владе, малознакомого человека — пусть даже на правах «просто друга». Даже проникшись почти с первого взгляда симпатией к Кире, Нелли осторожно, чтобы не разбередить старые раны, прощупывала свою душу, как бы спрашивая разрешения: допустимо ли? Не будет ли это кощунством? Окоченевшая душа не торопилась откликаться, ворочаясь в теле, словно в гробу; она была скована анабиозом, как залёгший в берлогу медведь, вот только по весне забыла проснуться…

— Я работаю сутки через двое, — сказала Кира. — Завтра рабочий день, а вот послезавтра можно и на каток. Только лучше во второй половине дня: после смены надо будет отоспаться.

— Хорошо, в три часа устроит?

— В три? Нормально.

— Ну, тогда встречаемся послезавтра на катке.

Леська радостно заёрзала на стуле, хлопая в ладоши:

— Ура!

Нелли долго не спалось: вроде бы кофе она выпила не больше обычного, но в крови бесчинствовала настоящая кофеиновая лихорадка. Пытаясь использовать эту энергию во благо, Нелли села за перевод, но не смогла сделать и пары страниц. Мысли беспокойными птахами мчались к Кире. Да, пожалуй, она понимала Леську: её собственное сердце тоже согрелось чувством, будто она знала эту девушку давно.

Ночью Нелли проснулась от зудящего беспокойства: уж не забыла ли она выключить газ? Нет, как оказалось, не газ, а компьютер. Светящийся прямоугольник монитора бросал на одеяло голубоватый свет, а гирлянда на елке мерцала в режиме медленного перетекания одного цвета в другой. Странно… Нелли казалось, что она выключила и то, и другое перед сном.

— Всё страньше и страньше, как сказала бы Алиса, — вырвалось у неё, когда она села в рабочее кресло.

Она уже давно не заглядывала на «Стихи.ру», но в браузере был открыт её авторский кабинет, и в поле ответов других авторов чернела единичка. Нелли привычно потянулась к мыши, но не нашла её на коврике. «Это ещё что за новости?» — удивилась она. Сам кабинет тоже выглядел непривычно: логотип сайта из строгого красно-серого прямоугольника превратился в переливающийся разноцветными огнями звездолёт, на борту которого было написано: «Стихирушечка».

— Не поняла юмора, — фыркнула Нелли. — Это что за новшества дизайна?

«А тот ли это сайт?» — осенило её. Может, подставная ссылка, фишинг? Вскинув глаза в поисках адресной строки, Нелли обнаружила, что и внешний вид браузера сменился. Может, Леська что-то нахимичила? Строка нашлась сбоку, и адрес в ней не стоял на месте, а бежал снизу вверх.

— Что за дела? — Нелли начала раздражаться. — Да где эта мышь?..

На коврике, свернувшись клубочком, посапывала живая пушистая крыса. Нелли с визгом отдёрнула руку, а крыса открыла чёрные глаза-бусинки и сказала «мультяшным» голосом:

— Ну чё орать-то, блин? А если бы тебе кто-нибудь посреди ночи в ухо заорал — приятно бы было?

— Это глюк, — откатившись назад на кресле, пробормотала Нелли.

— Сама ты Глюк, — хмыкнула крыса. — Кристоф Виллибальд, тысяча семьсот четырнадцатого года рождения.

Из колонок зазвучала печальная мелодия из «Орфея и Эвридики», как бы иллюстрируя слова крысы.

— Это чтоб ты вспомнила, кто такой Глюк, хе-хе, — пояснила незваная гостья. Разговаривала она голосом Масяни.

— Я поняла, — прошептала Нелли. — «Алиса в стране чудес». Я сама сказала: «Всё страньше и страньше». Слушай, а Сумасшедшего Шляпника тут поблизости нет? Или Мартовского Зайца?

— Нет, — отрезала крыса сердито. — А вот Кот уже несколько месяцев ждёт твоего ответа!

— Какой К-кот? — заикнулась Нелли. А про себя подумала: «Кажется, грибов мы в кафе не ели. Вроде не с чего быть такому приходу».

Крыса захихикала, глядя ей куда-то за плечо. Нелли обернулась с опаской, ожидая увидеть очередного непрошеного гостя, но там на всю стену — а точнее, это была уже не стена, а огромный экран — растянулась светящейся надписью её мысль о «чудесатых» грибочках.

— Хех, ты думай-то потише, — ехидно посоветовала крыса. — А то ведь, эт-самое… в целях повышения качества обслуживания всё записывается! Какой Кот, спрашиваешь? Тот, который Рыцарь. Ты такой блок поставила, что хрен пробьёшься… Кто тебя так блокироваться-то учил? Прям Великий китайский файрвол, блин… Кликни на единичку-то уже, ну!

— Чем я её кликну? — недоумевала Нелли. — Мыши-то нет!

— А руки у тебя из какого места растут?

А единичка уже вся дрожала, извиваясь и тоненько пища:

— Кликни меня! Кликни меня! Я вся горю!

Не оставалось ничего иного, как только дотронуться до бедняжки пальцем. Та издала сладострастный выдох и пропищала:

— Оо… Дас ист фантастиш!

Монитор распахнулся, как окно, и из него повеяло настоящим свежим ветром, полным запаха трав и цветов. Ночная тьма звала шёпотом звёзд, и Нелли безумно захотелось оказаться по ту сторону… Не успела она подумать об этом, как монитор-окно начал увеличиваться, засасывая её в свою гипнотическую глубину.

Под ногами оказалась крыша, а впереди до самого горизонта раскинулся мерцающий океан городских огней. Неправдоподобно огромная, похожая на головку адыгейского сыра луна висела в тёмном небе, и в её свете серебрилась шерсть большой кошки, сидевшей на парапете — той самой, от чьего укуса в последнем кошмаре Джокер отступил. Знакомые янтарные глаза смотрели с прохладной задумчивой грустью.

— Так это ты, — вырвалось у Нелли.

— Ты так и не ответила мне. Забросила свою страницу… Что тебя спугнуло?

Луна вливала в кровь сыворотку правды, и Нелли листала дни, недели и месяцы назад. Вот он, этот день. Леська чистит свёклу, чтобы заправить борщ.

— Я тогда подумала: зачем незнакомому человеку интересоваться, как мне спалось?

— Тебя напугал этот вопрос? — Кошачьи глаза излучали мягкую, успокаивающую мудрость. — Это у нас с ребятами что-то вроде позывного. Вместо «как дела». А отзыв, если всё спокойно — «спал, как бревно», а если не обошлось без приключений — «видел во сне покойную бабушку».

— Ребятами?

Пейзаж тем временем сменился: они находились на крыше огромного небоскрёба в футуристическом городе с летающими машинами.

— Ну да. Мы зовём себя Рыцарями Снов. Я — Рыцарь Кот. Есть ещё другие — Рыцарь Медведь, Рыцарь Волк, Рыцарь Ворон. А с Рыцарем Крысом ты уже познакомилась. В реале его зовут Илья, он программист и фанат «Масяни». Животные — это наши здешние аватары. Мы помогаем людям бороться с кошмарами.

— То есть… — Нелли, задыхаясь, обвела изумлённым взглядом пейзаж, похожий на декорации к фантастическому фильму о далёком будущем, — вот это всё — сон?

— Ну наконец-то, — усмехнулся Рыцарь Кот. — А ты думала, крысы или кошки в обычной реальности умеют разговаривать? Сон — это тоже реальность, просто с другой плотностью и частотой вибрации, к ней подключается душа уснувшего человека. Иногда здесь можно поговорить с теми, кто покинул физический мир… Мне оставили послание с просьбой найти тебя и помочь. С умершими общаться трудно, в получаемой от них информации много искажений. Мне не сразу удалось выйти на тебя. А потом ты испугалась и закрылась от меня. Спасибо Крысу: он нашёл способ обойти твой «файрвол».

«Рыцарь с кошачьими глазами…» Нелли стирала со своих щёк, как ей казалось, слёзы, но нет — это были жидкие алмазы, которые пульсирующими шариками улетали в невесомость. Влада…

— А я могу… Можно её как-то найти здесь? — Безумная надежда щемящим криком пронзила грудь.

— Не стоит тревожить тех, кто ушёл. Ты должна её отпустить, чтобы её душа могла двигаться дальше, но ты своей тоской приковала её к этому миру. Ты и сама страдаешь, и её заставляешь мучиться. А дочка у тебя необычная. Её душа очень старая и мудрая — из тех, кого зовут Учителями. Они приходят на Землю, чтобы помогать ближним.

— Так что мне делать? — Горстка невесомых слёз Нелли разлетелась, вознеслась в небо и влилась в Млечный Путь.

— Учиться, — был ответ.

Рыцарь Кот прыгнул с крыши. Нелли вскрикнула, но напрасно: тот взлетел и описал над её головой круг, загребая лапами воздух.

— Ты тоже так сможешь, если захочешь.

Млечный Путь пел, усыпляюще звеня, и Нелли захотелось вознестись к нему, чтобы покачаться на нём, как в гамаке. Стоило ей подумать о полёте, как её ноги оторвались от крыши. Возможность невозможного стала тетивой, запустившей её в полёт, и звёздная колыбель приняла её.

А открыв глаза, Нелли увидела свой кабинет на «Стихи.ру» — обычный, без «приколов». Мышь тоже была на месте, ёлка мигала в углу, а отброшенное в сторону одеяло возвышалось бесформенной кучей на постели.

«Я что, за компом уснула?»

Леська посапывала в своей комнате, и Нелли со вздохом облегчения прикрыла дверь. Открыв форточку, она подставила лицо морозному ночному воздуху. Сказочный, тонкий аромат не то ванильного мороженого, не то персикового джема чудился ей в январском дыхании.

— Забавный Крыс, — вспомнила она с усмешкой.

Присев за кухонный стол со стаканом молока и овсяным печеньем, она утонула в раздумьях. Наверно, реплика Рыцаря Кота, оставленная ею когда-то без ответа, подспудно беспокоила её, и это беспокойство приняло такую форму. Рыцари Снов… Прямо сюжет для какого-нибудь мистического триллера.

Сердце ёкнуло родным именем, и по щекам покатились уже не алмазные, а обычные слёзы.

Струя воды устремилась в отверстие стока раковины. Нелли подставила под неё сложенные ладони, чтобы умыться, как вдруг из стока потянуло канализационной вонью и зябкой сыростью. В этом дыхании слышался жуткий шёпот на каком-то адском языке, каждое слово которого вонзалось в душу ледяным шипом.

Из зеркала на неё смотрели чёрные глазницы Джокера. Парализованное страхом горло не издало и писка, Нелли просто осела на холодный кафель пола, а преследователь в маске высунулся из зазеркалья, склоняясь над ней, до ужаса реальный: каждую складочку его плаща Нелли могла рассмотреть, каждую нить в ленте на тулье шляпы…

— Ой, я тя умоляю, — раздался знакомый мультяшный голос. — Ну это же до дыр заюзанный киношный штамп! Просто штампище! Приятель, ты б хоть как-нибудь пооригинальнее обставил своё появление! Ну, например, такая рука из унитаза — представляешь себе эту шизанутую картинку? — тянется и хватает героиню за жопу, хе-хе-хе!.. Или из духовки — такой весь обугленный, страшный, как Фредди Крюгер, с пирожком в зубах: «На начинку поскупилась, сука, умри-и!» Или вот ещё вариант: открывает главгероиня упаковку прокладок, а ты ей оттуда: «Я впитаю всю твою влагу!» А зеркало — жуткая банальщина. Сорри, чувак.

На раковину вскочил Крыс с нахально-насмешливым выражением на мордочке и хитрым блеском глаз-бусинок.

— Кстати, мой ход сейчас — тоже штамп, — добавил он. — Правда, не так сильно заюзанный, как твой. Вот такой я самокритичный, гы-гы. Ну, чего расселась? — моргнул он Нелли. — Я задал тему — подхватывай. Мочи этого мудака!

От смешного крысиного голоска Джокера передёргивало, словно от скрипа пенопласта по стеклу, и он втянулся обратно в зеркало. Ледяные оковы ужаса таяли, тёплый ток крови по жилам разбудил в Нелли лёгкую пьянящую сумасшедшинку. «Вспоминай, вспоминай…»

— Встречаются двое, — начала она с пола, с каждым словом распрямляясь всё увереннее. — Один говорит: «Я вчера такую красотку в постель уложил!» А второй: «А мне не везёт. Всё либо малолетки, либо старухи попадаются». И два вируса гриппа полетели дальше.

— Неплохо для начала, — одобрил Крыс, ловко перебираясь на край ванны, а оттуда — на корзину для белья.

Джокер отступил в зеркальную глубину, корчась в конвульсиях. В голове свистела пустота — все годные анекдоты остались за звенящей полосой забвения, и Нелли продолжила, сочиняя на ходу:

— Придавило червяка книжной обложкой. «Попал я в переплёт», — думает червяк. А Штирлиц, стряхивая его на пол, досадливо поморщился: «Там в Центре уже совсем, что ли, людей не хватает?»

Зеркало пошло трещинами, Джокер за ними блевал сквозь маску, а из ушей у него текла болотно-зелёная жижа.

— До-о-а, детка, больше креатива! Сделай ему вынос мозга! — подбадривал Крыс.

— Летит стая медных тазиков, на них смотрят снизу два ёжика, — добивала своего врага Нелли, изображая всё в лицах для пущего эффекта. — Один тазик спрашивает: «Где тут конкурс красоты среди тазиков проводится?» «Там», — показал один ёжик. Тазики полетели дальше, а второй ёжик говорит первому: «Ты чё, там же конкурс для жареных напильников в маринаде, а для тазиков — в другой стороне!» А первый усмехается: «Наконец-то вся эта хренотень медным тазом накроется!»

Зеркало со звоном осыпалось на пол, и из-под осколков растеклась вонючая дрянь, чёрная, как нефть.

— Йес! — торжествующе пропищал Крыс. — Ты его уработала! Абсурд рулит!

— И что? Он больше не придёт? — с надеждой спросила Нелли, переводя дух. Сердце бухало, отдаваясь эхом в каждой клеточке.

Крыс, умываясь лапками, изрёк:

— Это только начальный левел, мать. А когда ты сдерёшь с него маску — вот это и будет фаталити.

Подметая осколки, Нелли порезалась, но вместо крови из раны потекла ртуть. Голова отяжелела, словно отлитая из свинца, перевесила и утянула Нелли в чёрный тоннель с шёлковыми стенами.

Перед ней белела вордовская страница. Сфокусировав взгляд, Нелли узнала свой перевод, а спасительное и такое знакомое, такое настоящее гудение системного блока наконец-то возвестило о возвращении в реальность. Гирлянда не горела — всё верно, она её выключила.

Но и компьютер она тоже выключила, ложась спать. Опять…

Метнувшись в комнату к дочке, Нелли в отчаянии осела на пол возле кровати и, гладя Леську по волосам, взмолилась:

— Ты мудрее меня, мудрее мамы, мудрее нас всех… Скажи, что мне делать, чтобы проснуться?

Леська, открыв глаза, улыбнулась.

— Ложись в постель и засыпай.

Спотыкаясь и ударяясь обо все косяки, Нелли без сил поплелась к дивану. Эта череда безумных снов, это проклятое зазеркалье компьютерного монитора казалось бесконечной ловушкой, из которой ей никогда не выбраться. Устроившись под тёплым облаком одеяла, она мысленно сказала: «Я проснусь утром. Компьютер будет выключен. И ёлка — тоже». На волнах размеренного дыхания она мягко нырнула в тьму сомкнутых век.

Синий сумрак зимнего утра проглядывал в щель между занавесками, а из кухни доносились звуки чьей-то возни: наверно, Леська уже встала. Монитор компьютера тёмный — слава Богу. Мишура и ёлочные игрушки тускло поблёскивали на чёрных ветках, гирлянда не горела. Зеркало в ванной оказалось целёхонько. Не без опасливого содрогания глянув в него, Нелли увидела только себя — бледную со сна, с голубыми тенями в подглазьях. Впрочем, она уже ни в чём не была уверена — реальность это или очередной сон? Ущипнув себя, Нелли ойкнула.

Леська хозяйничала на кухне: сварила свои любимые яйца всмятку, намазала маслом разрезанные пополам булочки и уже размешивала в горячем молоке «Несквик».

— Завтрак готов, мам. Два яйца тебе, два мне. А кофе ты сама себе сваришь.

— Молодец… Ты моя помощница. — Чмокнув дочку в макушку, Нелли потянулась за туркой.

Больше никаких летающих котов и говорящих крыс не появлялось: похоже, она вышла из этого лабиринта снов. Здесь прошло всего несколько часов, а там… Нелли казалось, там она прожила несколько жизней.

9

— Разделение труда: ты вытираешь пыль, я готовлю.

К встрече гостьи Нелли готовилась обстоятельно: иначе она просто не умела. Картошка со сметаной в горшочке, мясо по-домашнему с баклажанами, блинчики с рыбой — не на пределе её кулинарных способностей, конечно, но вполне прилично и вкусно. Пока Леська бегала с тряпкой, наводя глянец всюду, куда могла дотянуться, Нелли кашеварила на кухне. Потом, проверив качество уборки, она сочла его отменным: Леська даже почистила зеркала. Оставалось только пропылесосить напоследок мебель и ковры. Составив все готовые угощения в духовку, Нелли включила режим «keep warm», чтобы к их возвращению еда не остыла.

— Так, уже полтретьего! — озаботилась она, глянув на часы. — Собираемся живо, по-военному!

— Я уже одеваюсь! — крикнула из своей комнаты Леська.

Мороз выбелил сахарным кружевом деревья и чугунные прутья оград, снежный накат звонко скрипел под ногами. Примчавшись на каток без пяти три, они озирались в поисках Киры, но её пока не было и в помине. Леське не терпелось скорее сменить сапожки на коньки, и она прыгала от распиравшей её энергии.

Рокот мотора заставил Нелли обернуться. К ним подкатил великолепный мотоцикл, сверкающий и огромный, мощный гул которого отдавался у Нелли в груди. Мотоциклист снял шлем и оказался Кирой. Сегодня вместо куртки на ней была короткая, до бёдер, дублёнка: день выдался морозный.

— Ух ты! — восхищённо закричала Леська, прыгая вокруг роскошной машины. — Вот это байк! Бли-и-ин… Я такой же хочу!

— Не знала, что вы байкер, — улыбнулась Нелли.

— Да не то чтобы байкер… — Встряхнув освобождёнными из-под шлема волосами, Кира слезла с седла. — Вот братан мой — да, он был фанат этого дела… От него мне этот железный конь и достался.

— Был? — насторожилась Нелли. В морозном воздухе зазвенела тревожная струнка.

— Да, разбился четыре года назад, — вздохнула Кира. — Нет, не на этом байке, у него их два было. Тот мы продали по дешёвке, а этот я себе взяла.

— Простите… Насмерть разбился? — чувствуя плечом леденящее дыхание горя, осторожно переспросила Нелли.

— Жив, но травмы такие, что больше ни о каких байках и речи быть не может. В инвалидной коляске теперь. Он с родителями остался, а я сюда к девушке переехала. Четыреста километров на вот этом «коне» с минимумом вещей отмахала… А через год расстались. У меня тут троюродная тётя живёт — седьмая вода на киселе, конечно, но пустила к себе в двушку жить. Она инвалид-гипертоник, одинокая. Лекарства и половину платы за коммунальные мне пришлось на себя взять, а за проживание она с меня нисколько не берёт. А работа… Закончила я машиностроительный, где училась танки да БТРы проектировать, а теперь вот киношки людям кручу. Вот такая история.

Притихшая Леська прижалась к байку, задумчиво поглаживая его по кожаной седельной подушке. Люди весело катались вокруг огромной, мерцающей гирляндами ёлки; у всех были свои истории, а объединяли их Новый год и радость сверкающего, гладкого льда.

— Ладно… Что-то нам взгрустнулось, да? — Кира ласково ущипнула Леську за покрасневший на морозе носик. — Мы же кататься пришли? Ну, так давайте кататься! Кто тут у нас хотел стать второй Слуцкой? Айда за коньками!

— Айда, — обрадовалась Леська. — Мам, пошли!

Кира галантно зашнуровала ей коньки, а когда перешла к Нелли, её кошачьи глаза блеснули озорными янтарными огоньками.

— Как спалось?

Зазеркальные чары сна снова охватили Нелли. Головоломка сложилась, у кошачьей аватарки появилось живое, приятное человеческое лицо и тёплый, как костёр в ночи, голос — оставалось только ахнуть. Рот Нелли сам собой открылся.

— П-покойная б-бабуля приходила во сне, — пробормотала она, заикаясь от восторга и ошеломления. — Связала длинный шарф… Я думала, не выпутаюсь из него.

Кира с улыбкой кивнула, а Леська многозначительно щурилась с таким видом, будто знала, о чём шла речь.

Зимний день короток, и к четырём часам над катком сгустились сумерки. В свете фонарей и мигающей ёлки Кира и Леська кружились на льду: девочка пыталась научиться скользить на одной ноге, но пока у неё не выходило, а вот Кира весьма преуспела в поддержках. Леська весело взвизгивала, подхватываемая её руками, и душа Нелли лучилась разноцветными огнями: всё было как в лучшие времена с Владой… Нет, пожалуй, не так, как с ней. По-своему, но не менее прекрасно. С прохладной мятной горечью, но легко и светло.

В полшестого Нелли спросила:

— Никто не проголодался? Дома, вообще-то, ждёт обед. Или теперь уже, скорее, ужин.

— М-м, а что у нас на ужин? — заинтересовалась Кира, подъезжая к бортику.

— Ничего особенного… Картошка в горшочке, мясо с баклажанами, блины с рыбой, — опустив ресницы, ответила Нелли.

— И это называется «ничего особенного»?! — засмеялась Кира. — Леди скромничает! Не знаю, как Леся, а я хочу есть просто зверски! А учитывая то, что из «топлива» у меня сегодня была только кружка какао, я от одних названий уже захлёбываюсь слюной!

Леське ещё не хотелось покидать каток, но желание прокатиться на байке перевесило. Нелли засомневалась сперва, можно ли втиснуться на него втроём, но опыт показал — можно. Машина была оснащена удобной пассажирской спинкой, которая давала ощущение устойчивости; Нелли расположилась сзади, а Леська оказалась зажатой посередине.

— А второго шлема нет? — осведомилась Нелли.

— Есть, — отозвалась Кира. — Кому?

Конечно, шлем напялили на Леську, а Нелли испытала своим лицом все прелести зимнего катания с ветерком. Но, несмотря на обжигающе ледяной поток воздуха, ощущения от поездки стоили того, чтобы потерпеть. Свобода, риск, открытость, объятия ветра, острый восторг от скорости — всего этого нельзя было испытать в салоне автомобиля.

Ступив на твёрдую землю, Нелли засмеялась над собственной неустойчивостью: её словно прокрутили в центрифуге.

— С непривычки, наверно… Я же впервые в жизни на мотоцикле прокатилась.

Знакомый домашний уют встретил их вкусными запахами. Выставив на стол всё, чем она была богата сегодня, Нелли не сводила взгляда с Киры и Леськи, которые за обе щеки уплетали и ароматную картошку в горшочке, и запечённое с баклажанами мясо, а потом ещё «заполировали» всё блинами с сёмгой.

— Тётя Маша у меня тоже мастерица готовить, — сказала Кира. — Когда получше себя чувствует, может столько вкусностей настряпать — праздник живота прямо… Но вот такой картошки я ещё не пробовала. Вкус совсем не такой, как у варёной или жареной. А как её готовить?

— Нужен только горшочек из жаропрочной глины. А так — ничего сложного: картошку посолить, добавить обжаренный лук, залить всё это дело сметаной, посыпать сухой зеленью — и в духовку минут на сорок-пятьдесят.

Нелли не терпелось поговорить о снах, но ей не хватало духу оторвать от Киры Леську. Целый час ушёл на просмотр фотографий и Леськиного живописного творчества, коего дома накопилось уже с десяток альбомов.

— Здорово рисуешь, — похвалила Кира. — Ты, наверно, в художественной школе учишься?

— Не, я так… Сама рисую, — засмущалась Леська.

— Слушай, тебе надо серьёзно этим заниматься! — Кира с задумчивой улыбкой перебирала рисунки, среди которых были и портреты — мамы, бабушки и дедушки, Влады. — Из тебя может выйти очень хороший художник, если ты будешь уделять этому внимание. Знаешь, а у меня есть одна идея. — Тёплый янтарь её глаз с намёком блеснул в сторону Нелли. — Проверим, как у тебя развита зрительная память. Посмотри на меня внимательно и попробуй нарисовать мой портрет, а мы с твоей мамой пока на кухне чайку попьём. Как тебе?

— М-м, я попытаюсь, — неуверенно согласилась Леська. Впрочем, по искоркам энтузиазма в её глазах видно было, что затея ей пришлась по душе. Пробовать новое и испытывать себя она любила, а потому тут же загорелась идеей выяснить, сможет ли она нарисовать портрет по памяти.

Несколько минут она дотошно изучала внешность Киры, а потом достала чистый альбом и карандаши.

— Всё, можете выходить!

На плите шумел чайник, за окном разгоняли уличный сумрак фонари, а Нелли мяла и катала между пальцев сухой листик мелиссы, задумчиво поднося его к носу и вдыхая тонкий, лимонно-свежий аромат, полный мёда солнечных лучей и летней беззаботности. Кира с улыбкой поймала её взгляд, заглянув ей в глаза.

— Пока Леся рисует, у нас есть время поговорить. Я догадываюсь, о чём ты хочешь меня спросить. Да, ты всё верно поняла: Рыцарь Кот — это я.

— Ты действительно получила послание от Влады? — Чувствуя предательское пощипывание в глазах от близких слёз, Нелли старалась сдержаться — усиленно нюхала мелиссу.

— Да, это было два года назад. Всего несколько слов: «Нелли скорбь кошмары помоги» — вот всё, что мне удалось понять. Найти тебя оказалось задачкой не из лёгких, учитывая скудность информации… Ключевым словом стали «кошмары»: мы с ребятами специализируемся на них.

Леська сказала о «рыцаре с кошачьими глазами» сразу же после похорон. Выходит, там, за гранью физического мира, Владе уже было известно будущее — то, что Нелли начнут сниться эти кошмары? Или, быть может, в том мире категория времени отличается от привычной?

— То есть, вы можете проникать в чужие сны?

— Не совсем так… Реальность, к которой подключена душа спящего — общая, просто у каждого человека там свой уголок, да и тот — весьма условный. Во время сна душа становится особенно уязвимой для… скажем так, не очень добрых сущностей. У них нет или слишком мало своей энергии, поэтому они пользуются чужой, как паразиты. Больше всего они любят наши негативные эмоции — страх, боль, гнев, обиду.

— Джокер — это… одна из таких сущностей? — Нелли поёжилась от туманного веяния, тронувшего ледяными пальцами её плечи.

— Нет, это просто образ из твоего подсознания. От него тебя охватывает ужас… Вот тут-то паразиты и подкарауливают момент, чтобы подпитаться твоим страхом.

— А кто они вообще такие, эти паразиты?

— У них разное происхождение… Но зачастую ими становятся души с низким уровнем энергии, по каким-либо причинам застрявшие в не своём пространстве-времени. У них не хватает сил вернуться в свой мир, и поэтому они обречены вести такое паразитическое существование, чтобы выживать. Вот на таких мы и ведём охоту — отлавливаем и отправляем домой, расходуя на это собственные душевные силы. Потом, конечно, приходится восстанавливаться. «Кормятся» они, как правило, в местах скопления негативных эмоций. Одними из таких источников становятся человеческие кошмары.

Струя кипятка, залив чайные листья с щепоткой мелиссы, высвободила лимонно-терпкий дух, который аурой тёплого пара окутал заварочный чайник.

— Тебе надо разобраться с твоим Джокером самой, Нелли. Его можно отгонять на время, но это не решит проблему. Это всё равно что бороться с симптомами, а не с самой болезнью. Рано или поздно тебе придётся взглянуть ему в лицо.

— Ну, допустим, взгляну я ему в лицо… И что дальше? Он исчезнет навсегда? — Нелли укутала чайник кухонным полотенцем.

— А это ты сама должна понять. Универсального рецепта не существует. Твоя проблема в том, что страх парализует тебя, и ты превращаешься в бессильную жертву. Пока ты боишься Джокера, он будет сильнее тебя. Крыс подсказал тебе один из способов побороть страх — это смех. Запасайся анекдотами, причём чем бредовее они будут, тем лучше. Страх — чувство иррациональное, логикой его не победить. Нужно вышибать клин клином.

Струйка душистого чая журчала, распространяя вокруг себя облачко уюта. С коротким «спасибо» Кира взяла свою чашку. Налив чая и себе, Нелли вспомнила о лимоне и достала его из холодильника.

— О, это кстати. — Кира взяла ломтик. — Люблю с лимончиком.

— А давно, если не секрет, ты всем этим… гм, занимаешься? — Нелли грела холодные от взволновавшего её разговора пальцы о горячую чашку.

— Всё началось ещё в старших классах. Сначала осознанные сновидения, потом разные виды транса… Духовные практики. С ребятами познакомилась в интернете: общие интересы свели нас. С Илюхой — ну, который Крыс — забавно вышло: мы с ним почти соседи, через улицу живём. А вот остальные — в разных городах нашей необъятной родины. Впрочем, расстояние в нашем деле не имеет значения.

— А твоя девушка? Она поддерживала тебя?

Кира вздохнула, низко склонившись над чашкой, сделала маленький осторожный глоток.

— Сначала поддерживала, интересовалась… Ей это казалось необычным. Но… Понимаешь, Рыцари Снов — большая и важная часть моей жизни, от которой я не могу отказаться. Это даже не хобби, а как вторая работа, за которую, правда, мне никто не платит и зачастую даже не говорит «спасибо». И это стало мешать… Точнее, мне-то это совсем не мешало быть счастливой с Юлей, а вот она сказала, что я не принадлежу ей целиком. — Кира выловила в чашке ломтик лимона, съела вместе с кожурой, передёрнулась от кислоты. — Знаешь, мне кажется, принадлежность — это не совсем та основа, на которой должна держаться любовь. Это уже не любовь, а собственничество какое-то. В общем… Она поставила меня перед выбором: «Или я, или эти твои Рыцари». Пойми меня верно: я не хотела отказываться ни от моего дела, ни от Юли. Мне казалось, одно другому не мешает. А вот ей, видимо, было мало того, что я ей даю. Сложно всё это…

— А нельзя было поговорить с ней, как-то объяснить? — Грустный холодок коснулся сердца Нелли, а по её нервам пробежал отголосок боли. Бросить всё, уехать в другой город к любимому человеку — а взамен: «Ты мне не принадлежишь».

— Сложно объяснить что-то человеку, который просто не желает ни слушать, ни понимать. — Сквозь маску задумчивой сдержанности на лице Киры сквозила печаль. — Потом выяснилось, что у неё уже завязались другие отношения, которые её устраивали больше… Короче, Рыцарю Коту дали понять, что он свободен. Домой возвращаться было как-то глупо: уже более-менее устроилась и осела тут, работу нашла и жильё. Тётя Маша в курсе моей ориентации, но… знаешь, она мудрая женщина, хоть и старой, так сказать, закалки. Не скажу, что одобряет, но относится легко. Она вообще не из тех, кто лезет в чужую жизнь и наставляет на «путь истинный» любой ценой.

— Тебе повезло с тётей, — улыбнулась Нелли. — Мне с моей мамой в этом плане — не очень. А вот папа — как твоя тётя, как ни странно.

На дне чашек уже давным-давно остыли последние капли чая, когда на кухню проскользнула Леська с альбомом в руках. Интригующе скрывая у себя на груди сторону с рисунком, она подошла к столу с таким взволнованным видом, будто сдавала вступительный экзамен в художественную школу. Кира улыбнулась, и в уголках её молодых глаз проступили лучики мудрых морщинок.

— Уже готово? Ну, показывай, что там.

Леська положила альбом рисунком вверх. Кира была нарисована в полный рост на мотоцикле; хоть лицо получилось не очень крупным, но его черты носили выраженное сходство с оригиналом. Леська живо и естественно передала небрежную спутанность волос и не забыла ничего, даже маленькую родинку у самого уголка губ, а мотоцикл изобразила вполне достоверно, в мельчайших деталях.

— Ух ты! — искренне восхитилась Кира. — Это я, точно! И лицо похоже, и пропорции тела соблюдены, а уж как ты байк нарисовала…

— Правильно? — с беспокойством осведомилась Леська. — Я ничего не напутала?

— Правильно — не то слово. Такое ощущение, будто ты прямо с натуры рисовала. Все детали на своих местах. Не ожидала, честно. Зрительная память у тебя как у настоящего художника. Я бы даже сказала — фотографическая.

Леська перевела вопросительный взгляд на Нелли. Та, чувствуя сердцем тёплую волну гордости за дочь, не поскупилась на похвалу:

— Просто здорово, Лесь. Кира получилась очень похоже, да и мотоцикл… — И шутливо поинтересовалась: — Ты точно его по памяти рисовала? На улицу не бегала, пока мы тут чай пили?

— Ага, с балкона на крылышках спустилась, срисовала, а потом взлетела обратно, — в тон ей съязвила Леська.

— Ого, сколько у тебя талантов! Ещё и летать умеешь, — засмеялась Кира.

Звонок мобильного ворвался в тёплую тишину квартиры настойчиво и тревожно. Идя к разливающемуся трелями аппарату, Нелли не могла отделаться от комариного писка в ушах, который у неё в последнее время всегда был дурным предзнаменованием. По нему она почти безошибочно могла угадать, что разговор будет неприятным; особенно это касалось долгих и утомительных «воспитательных» бесед матери, всё ещё не терявшей надежды образумить Нелли и «выправить» ей ориентацию.

Так и есть… На дисплее высвечивалось: «Мама». Нелли боролась с соблазном не отвечать: к чему портить такой приятный вечер, рушить его морозно-сумрачное очарование и уют? Хоть она уже и взяла в привычку внимательно выслушивать, кивать и говорить: «Да, мама. Ты, безусловно, права, мама. Абсолютно с тобой согласна», — при этом поступая по-своему, но эти разговоры стоили ей немалых душевных сил, и после них Нелли чувствовала опустошённость и слабость, вплоть до какого-то гриппозного недомогания.

И всё-таки она нажала зелёную кнопку.

— Да, мама.

На том конце линии слышались всхлипы, и Нелли ощутила ледяной укол тревоги.

— Нелечка… Я просто не знаю, как быть… Приезжай… Отца сбила машина. Он сейчас в первой городской, в отделении экстренной хирургии! — Голос матери сорвался в поток рыданий, и прошло несколько мучительных, как чёрный колпак удушья, мгновений, прежде чем она снова смогла говорить связно. — Ему срочно нужна кровь… У них проблемы с четвёртой отрицательной, есть только половина необходимого объёма. Наша с тобой не подойдёт: у меня вторая группа, у тебя — третья… Я… у меня руки-ноги трясутся, я просто ничего не соображаю сейчас!

— Мама, ты где сейчас? — чуть ли не закричала Нелли, плохо слыша себя саму из-за звона в ушах. — Дома или в больнице?

— В больнице… Возле операционной… Приезжай скорее…

Мобильный чуть не выпал из похолодевшей руки Нелли. Стук пульса в висках, вой метели в сердце.

— Что случилось? — Кира, подойдя, заглянула Нелли в глаза.

— Папу… сбила машина… ему нужна кровь, — глухо повторила Нелли угасающим эхом слова матери. — Четвёртая отрицательная… У них только половина того, что требуется.

— У меня и у Крыса четвёртая минус. — Голос Киры прозвучал спокойно и твёрдо, и Нелли поймала ртом возвращающуюся в её грудь жизнь…

А Кира тем временем уже обувалась в прихожей. Леська, стискивая в руках альбом, смотрела на Нелли своими всезнающими, недетскими глазами.

— С дедушкой всё будет хорошо, — сказала она.

— Да, Лесь, всё обязательно будет хорошо, — кивнула Кира. — Так, я на байке — за Крысом, а вы уж как-нибудь сами доберётесь. Лучше на такси. — И спросила: — В какой отец больнице?

— Первая городская, отделение экстренной хирургии, — пролепетала Нелли.

10

Холодная земля хрипела, пульсируя корнями-сосудами, древесные кроны сплелись в сплошной шатёр. Живой, разумный туман струился между стволами, в каждой его капельке кричала одна из растворённых в нём душ.

Длинный, сырой подземный тоннель кончился, и Нелли выползла из его чёрной пасти, чтобы припасть грудью к этим шершавым, похожим на удавов корням. Дыра за её спиной дышала и стонала: «Ом-м-м…» Глубинное пение отзывалось под рёбрами вибрацией.

Рука в белой перчатке высунулась из подземного мрака, щупая землю совсем рядом с ногой Нелли. Подброшенная пружиной собственного безгласного крика, Нелли окунулась в леденящую безнадёжность бегства.

Сколько раз она так убегала — не счесть. Сколько раз Джокер её догонял? Да всегда! Можно и не считать. В ней мгновенно разрывалась желатиновая капсула решения: бежать. Только так и никак иначе. Иных выходов она не успевала увидеть — она, вечная Алиса, ползающая по тоннелям следом за белым кроликом из одного Зазеркалья в другое.

И все Зазеркалья оказывались одинаково беспросветными, куда ни сунься.

Позади неё развевались крылья чёрного плаща — упыриные крылья, только больших ушей и клыков не хватало её преследователю, чтобы выглядеть как Дракула. Застывший клоунский оскал маски, шляпа с бритвенно-острыми полями, способными перерезать горло и — пустота вместо души. Эту дыру у себя под сердцем Джокер хотел заполнить за счёт Нелли.

Это был не смех: монстры без души не умеют смеяться. Это был полурык-полустон, доносившийся из-за частокола неправдоподобно длинных зубов из папье-маше. Джокер звал Нелли, тянул руки к ней, а стволы мелькали, уносясь в туман прошлого.

Было ли бегство единственным выбором? От кошмара к кошмару она даже не успевала задуматься над этим — просто неслась прочь настолько быстро, насколько ей это позволяли подкашивающиеся ноги. Но сейчас Нелли была на новой ступени: она осознавала, что нужны перемены.

Обняв холодный ствол дерева, она переводила дух и с содроганием терпела щекотные прикосновения рук в белых перчатках. Мягкие, ласкающие, они совсем не походили на прелюдию к убийству. Она подпустила Джокера к себе, чтобы узнать: а есть ли вообще в этой игре другие варианты? Нелли всё время играла по одному сценарию и была до скуки предсказуемой — настало время шагнуть в сторону с проторенной тропинки, неминуемо ведущей в пропасть.

Дыхание Джокера пахло слежавшейся осенней листвой, тухлой стоячей водой и канализационной слизью. В его звуке шуршали несбывшиеся надежды, мёртвые мечты, несостоявшиеся радости. Лишь мудрое дерево с живой душой знало, чего Нелли стоило не завопить и не сбросить со своего плеча эту тряпичную руку — такую неживую, кукольную и мягкую, как у Страшилы из «Волшебника Изумрудного города», но в любой момент способную стать твёрже камня.

— Сколько стоит килограмм жареных гвоздей? — процедила Нелли сквозь стучащие от страха зубы.

Джокер замер с вопросительным рыком, а в руке Нелли материализовалась раскалённая сковородка, полная шипящих в масле гвоздей. Дальше всё происходило как в фильме со спецэффектами: взмах сковородкой — и Джокер гибко откинулся назад, уворачиваясь от летевшей в него тучи гвоздей.

— По-моему, ты глотнул не ту пилюлю, Нео, — хмыкнула Нелли. — Наши забили пять голов, чехи — один. Угадай, кто выиграл?

Взвесив на ладони футбольный мяч, она подожгла у него фитиль и метнула в Джокера. Тот принял мяч на грудь, поддал коленом, перебросил на другое… Бабах! Когда облако нарисованного взрыва рассеялось, незадачливый футболист в маске стоял в комичной позе, далеко отставив зад и скрючив пальцы, торчавшие из обгоревших перчаток. Вся маска покрылась копотью, но, по мультяшным законам, её обладатель остался жив и почти невредим.

— Отгадай загадку: с луком и яйцами, но не пирожок. — Страх съёжился в маленький комочек, и Нелли просто вынула его у себя из груди и выкинула прочь.

Достав из колчана стрелу, она натянула лук. «Пиу!» — пропела стрела и пронзила яблоко на шляпе Джокера.

— Ответ: Робин Гуд, — усмехнулась Нелли.

Стоило ей перестать бояться, как Джокер потерял свою силу и власть над ней. Он медленно осел, как тающий сугроб, его маска подёрнулась сеткой трещин, а звук при этом был такой, словно кто-то давит яичную скорлупу. Нелли замерла в ожидании…

Хлопья осыпающейся, как извёстка, маски открыли под собой лицо старухи. Каждая трещина на улыбающейся личине соответствовала глубокой отметине времени на дряблой коже, и только глаза выделялись своей пронзительностью и ясной молодостью. Узнавание медленно пускало ростки из изумлённой души Нелли… Седые космы колыхались в тихих струях живого тумана, слёзы катились по морщинистым щекам, а иссушенные старостью губы шевелились в скорбном шёпоте.

— Я боюсь, что люди меня осудят… Что они будут плевать в меня, потому что я люблю не мужчин, а женщин. Я боюсь, что потеряю работу. Я боюсь, что останусь одинокой навсегда. Мне не вырастить дочь, это так трудно… Я боюсь, что она станет в классе изгоем из-за меня. Дети так жестоки… И взрослые тоже. Я боюсь введения ювенальной юстиции. Я боюсь органов соцопеки. Я боюсь, что что-нибудь случится с папой. Я боюсь смерти, потому что тогда Леська останется одна… Я так боюсь, Нелли! Я вся — олицетворение страхов. Они отнимают у меня силы, здоровье, пьют мою молодость. Что мне делать? Может быть, ты знаешь?

Если бы существовало зеркало, показывающее лица людей через много лет, Нелли увидела бы в нём эту женщину. Комочек страха, выброшенный из груди, мяукал у подножья дерева, и Нелли, подобрав пушистого зверька, присела рядом со своим коленопреклонённым двойником.

— Просто пожалей его и отпусти.

Старческие узловатые руки приняли жалобно пищащее создание, а глаза озарились улыбкой.

— Это — мой страх? — удивилась семидесятилетняя Нелли. — Такой маленький… И совсем не страшный.

Зверёк рассыпался в её руках песком и утёк сквозь пальцы.

А на плите шумел чайник. Набор прихваток на стене, ножи, упаковка чая, блюдо мандаринов — это была кухня её детства, а сама Нелли, словно переев молодильных яблок, стиснула своими детскими ручками руку отца — большую, сильную, с порослью жёстких волосков. Дух Нового года горчил предчувствием чего-то печального, Нелли томилась от непонятного груза на сердце. Под ёлкой она нашла куклу, обрадовалась, но счастье звенело грустными нотками.

— Ну, чего ты? — Отец подхватил её, усадил на своё колено и ласково подёргал за бантики.

— Папа, я не хочу, чтобы ты уходил, — осознав свою тоску и глотая тёплые слёзы, пролепетала Нелли.

— Все мы уходим, доченька. Нет вечных людей. — Отец чистил мандарин, и тот источал свежее благоухание, прочно сплетённое с Новым годом. — Ты ведь уже совсем взрослая у меня. Даже если я уйду, у тебя всё будет хорошо. Растение даёт семена и засыхает, а из семян растут его потомки. Так уж устроено в природе.

К очищенному мандарину протянулась детская рука, но не Нелли, а её дочери. Действие «молодильных яблок» повернулось вспять и для Нелли, и для отца: она превратилась во взрослую женщину, а волосы отца выбелило сединой.

— Папа… Ну пусть у Леськи ещё долго будет дедушка. Сделай ей к Новому году такой подарок!

Отец устало поднялся и пошёл в прихожую. Там он, задумчиво покряхтывая и сопя, надел дублёнку, шарф, шапку, обулся и вышел на лестничную площадку. Нелли устремилась следом, поддерживая его под руку: отец прихрамывал.

— Не надо, дочка, уж как-нибудь сам доковыляю, — улыбнулся он.

У подъезда их ждал знакомый «Рено Логан» — целёхонький, будто и не побывал в страшной аварии, а на руле лежали родные и любимые руки, столько раз ласкавшие Нелли.

— Такси заказывали? — Родные глаза улыбались с нездешним светом, но шею Влады охватывал железный обруч, от которого тянулась цепь. Другой конец этой цепи Нелли обнаружила прикованным к своей руке.

Очень усталая таксистка потягивала кофе из пластикового стаканчика. Ночная стоянка затянулась, потому что единственная пассажирка уже два года повторяла по телефону: «Ждите, я сейчас выйду. Не уезжайте, вы мне нужны». И таксистка ждала, прикованная цепью к этому заказу без возможности сдвинуться с мёртвой точки и продолжить свою дорогу. Двухгодичная ночь без восхода, нескончаемый кофе в стаканчике, не тающий снег под колёсами.

— Влада, я люблю тебя… Я очень хочу тебя отпустить, — прошептала наконец пассажирка, стоя у подъезда рядом со своим отцом. — Только я не знаю, как это сделать.

— Ключ у тебя в руках, — ответила таксистка.

Маленький золотой ключик, совсем как из сказки, сиял у Нелли на ладони. Он идеально подошёл к замку кандалов, и цепь растворилась в воздухе.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, родная. — Уверенная рука распахнула дверцу перед отцом Нелли. — Ну что, Вячеслав Фёдорович, едем? Или повремените ещё?

Нелли так и не узнала, что ответил отец: реальность завертелась водоворотом, и воронка выплюнула её на обтянутый дерматином диванчик в больничном коридоре. Плечо Киры служило ей подушкой, а рядом сидел почти двухметровый добрый молодец с короткой стрижкой. Его обтянутые голубыми джинсами колени растопырились в стороны, руки расслабленно повисли между ними, голова сонно запрокинулась, и на шее торчал щетинистый кадык. Услышав тихое похрапывание, Нелли улыбнулась. Длинные наивные ресницы, пухлый рот, красивые густые брови — сон разгладил лицо Ильи и освободил в его облике мальчишку, который сидит в каждом мужчине. Нелли ожидала увидеть щуплого и нескладного парня в очках, с засаленной шевелюрой и в безразмерном свитере, но когда они с Леськой приехали в больницу, на диванчике сидел вот этот разрушитель стереотипов, прижимая к локтевому сгибу ватку. Даже язык не поворачивался назвать его Крысом.

Леська дремала на другом плече Киры. Альбом выскользнул из её рук и лежал на полу, открывая взгляду Нелли новый рисунок дочки: крысу с банкой пива в лапке. Рыцарь Крыс собирался приятно провести вечер, когда за ним примчалась Кира, но из трёх банок, которые он собирался «приговорить», успел осушить только одну. Врач пошутил: «Ничего, будет кровь с противошоковым компонентом».

Дверь палаты открылась, вышла медсестра. Нелли встрепенулась: может, сейчас удастся узнать концовку сна? Сел отец к Владе в машину или нет?

— Ваш отец очнулся, можете зайти на пять минут. Но только кто-то один!

Кровать, окружённая аппаратурой, выглядела не как постель, а как часть какого-то футуристического медицинского отсека — неуютно и холодно. Нелли с трудом узнала в забинтованном человеке своего отца, и горло предательски сжалось.

— Пап… Ты как?

Сухие губы разомкнулись, с них слетело:

— А кто эти ребята, которые сдали кровь? Один… высокий, а другой… маленький?

Отец был без сознания и не мог видеть Киру с Ильёй. Впрочем, теперь Нелли было трудно чем-либо удивить.

— Это мои друзья, папа. — Солёная пелена мешала видеть, и Нелли стёрла тёплые капельки с ресниц. На пальцах остались чёрные пятнышки туши. — Рыцарь Кот и Рыцарь Крыс. А «в миру» — Кира и Илья.

— О как… А кто из них кто?

— Высокий — Крыс. А маленький… то есть, маленькая — Кот. По идее, должно быть наоборот, но так уж вышло. — Нелли тихонько засмеялась сквозь слёзы: до неё только сейчас дошёл весь комизм этой перестановки.

*

Млечный Путь превратился в реку, и кошка с янтарными глазами лакала из неё молоко с берега. Нелли растянулась на голубой траве и любовалась сиреневым закатом. Тихая бесконечность неба нашёптывала сны, которые вкладывались друг в друга, как расписные матрёшки — замысловатые головоломки, слишком длинные для вечности, но вполне способные уложиться в одну ночь. Нелли протянула руку к кошке, и та сама подставилась под ласку — тёрлась пушистым ухом о ладонь, жмурилась и мурлыкала, а потом улеглась у Нелли под боком. Лежать с ней в обнимку и считать звёзды — что могло быть лучше?

С берега молочной реки в явь её вернула любопытная пушистая морда с несмышлёными голубыми глазками-пуговками. Серый комочек пуха по кличке Джокер почти ничего не весил, но щекотка от его усов будила не хуже Сороковой симфонии. Этого маленького егозу принесла домой Леська и, подняв брови домиком, попросила: «Мам, ну можно, он будет жить с нами?» — точно так же, как она когда-то просила пригласить в гости Киру. Нелли задумалась: точь-в-точь таким же существом стал побеждённый ею страх. «Ладно, но только ухаживать за ним сама будешь», — согласилась она. Пока Леська исправно исполняла взятые на себя обязанности, и рядом с Нелли поселился совсем другой Джокер — не страшный, а маленький и смешной.

Склонившись над спящей дочкой, Нелли пощекотала её под подбородком.

— Вставай-ка, кошатница. Кто обещал, что сам будет кормить своего зверя?

Леська крутанулась в постели и хихикнула от щекотки, после чего, продирая глаза и душераздирающе зевая, выбралась из-под одеяла и пошла за «Вискасом».

— Джокер, кис-кис-кис! Охо-хо… Кушать!

Слово «кушать» озорник уже хорошо знал и пушистой молнией прошмыгнул под ногами у Нелли в сторону миски.

Весеннее утро, одетое в тонкий ледок, румянило оконную раму и наполняло кухню запахом кофе. С хрустом откусив от намазанного маслом и крыжовниковым джемом тоста, Нелли отпускала, как птиц из клетки, со своих ресниц последние крупинки волшебного сна, в котором она чесала за ушами и обнимала смелого Рыцаря Кота.

Звонок мобильного прервал плавное течение романтической полудрёмы с кофейным флёром.

— Привет, папа.

— Здравствуй, Нель, с праздничком тебя! Не сильно рано звоню, не разбудил?

— Да нет, котяра уже давно нас поднял… С таким будильником при всём желании не поспишь! Спасибо, пап. — Нелли едва машинально не добавила «и тебя с праздником», но вовремя опомнилась и фыркнула от смеха. Всё-таки Восьмое марта — женский день. — Как ты себя чувствуешь?

— Да более-менее… Мать вот сегодня ужин праздничный устроить собирается. Как вы с Леськой на это смотрите? Придёте, может?

Отец передвигался ещё с костылями, но с каждым днём у Нелли крепла уверенность, что скоро они станут не нужны.

— М-м… Посмотрим. Очень может быть, что придём. Я ещё перезвоню днём. Ну ладно, мне на работу собираться надо… Пока, пап.

— Хорошо, Нель, будем ждать…

Ледяная глазурь ломко хрустела под каблуками, а зябкий и тонкий, подснежниковый дух весны было не под силу забить никаким выхлопным газам и прочему городскому смраду. Весна стучалась в каждое окно и бросала букеты солнечных зайчиков, вышивая золотом покрывало сновидений. Нелли не стала оставаться на традиционный банкет, лишь выпила с коллегами символический бокал вина. Её путь лежал в торговый центр — за подарком для матери. Но не успела она покинуть университетскую ограду и дойти до первого светофора, как дорогу ей преградил сверкающий байк. Одна рука мотоциклиста, обтянутая чёрной кожаной перчаткой, протянула ей букетик свернутых в тугие бутоны белых тюльпанов, а другая подняла забрало шлема.

— Это мне? — засмеялась Нелли.

— Так точно, леди, вам.

Тёплый мёд кошачьих глаз ласково искрился солнечными блёстками, отогревая сердце. Наверно, она была обречена на эти глаза и во сне, и наяву.

*

29 августа — 8 сентября 2014 г.

Content

Enoch Alana Под маской Джокера