Игорь Буторин

Афоня

или путешествие тверского купца Никитина к Древу желаний

Книга первая

Афоня

Тверь и в шестнадцатом веке была не самым лучшим русским городом. Поэтому в тендере на столицу Руси и выиграла Москва, хотя тоже слыла в народе тем еще местом. А Тверь, даром, что была в средневековые времена торговым центром, перевалочной купеческой базой, одним словом, была своеобразной оптовкой, но во всем остальном — темень тьмущая и полная антисанитария.

Жил в Твери купец, звали его Афанасий Никитин, а попросту Афоня. Дело купеческое досталось ему по наследству от отца. Батя его недавно преставился и кроме своего торгового дела оставил сыну заботу о своем втором совсем больном отпрыске Емельяне, да еще и всякий хлам на чердаке большого родового дома.

Афоня сразу после похорон родителя, взялся было за торговлю, да вот с ней-то у него все никак не ладилось. То купит, какого овоща-фрукта заморского, а тот сгниет на складе, потому что наш народ русский вначале не очень-то падок на экзотику. Ну, например, сколько понадобилось времени царю Петру I насильно кормить русака картошкой, чтобы он — народ российский, расчухал сей овощ и превратил его в национальное достояние, а потом и вторым хлебом назначил? А Афоня, конечно же, до Петра не дотягивал ни по широте натуры, ни по происхождению своему далеко нецарскому. Потому его экзотика и гнила на складах, вводя молодого купца в пустые растраты.

От этих всех коммерческих неудач, Афоня сильно пить начал. Понятно дело, при нашей успеши в питие, никаких денег не хватит, а потому наследство начало медленно, но верно таять. А купцы-конкуренты, они, что волки лютые, только и ждут, когда чужое дело можно будет у спившегося коллеги отобрать, да к своему присовокупить.

Вот и у нашего Афонии был такой визави. Скотина отменная, даром что бывший компаньон афониного отца, да, его же единоутробный брат, а нашему герою, соответственно родной дядя — Калистрат. Он-то и наливал Афоне с самого раннего утра хмельного напитку, якобы для поправки пошатнувшегося здоровья, а сам — хитрющий гад, к своей выгоде стремился.

Он, Калистрат этот, был младше афониного отца, а значит, по тогдашним правилам все дело досталось в наследство старшему из братьев, а младшему вообще не светили никакие родовые наследства. Быть может, поэтому мучил Калистрата комплекс неполноценности младшего брата, да так мучил, что он постоянно придумывал всякие каверзы, чтобы наследное дело у старшого, то есть у отца Афони получается, отобрать. Напридумывал целую кучу подлостей, если их собрать вместе, то, пожалуй, целый бы учебник по пакостям получился. Ну, до учебника дело не дошло, да и решительности тож не хватило, одним словом, пока Калистрат придумывал гадости и портил себе карму, афонин батя и сыновей нарожал и вырастил их, да и помер себе. Однако на планы коварного Калистрата это никак не повлияло, а лишь больше раззадорило, ведь это не брата в могилу сводить, а всего-то племяша объегорить, две большие разницы получается, если измерять подлость в муках и укорах совести.

Так однажды стал Калистрат приставать к наследнику никитинской торговой империи, мол, племяш, вижу, совсем ты с торговлей запарился, пора тебе немного отвлечься и проветрить свои мозги. Вон, говорит: «И батя твой, покойничек, успокой Господь его душу грешную, брат мой однокровный, оставил тебе неиспользованную путевку с открытой датой в круиз по Волге-матушке через море Иранское до Дербента, на дегустацию тамошних коньяков и вин». Обещался при этих словах дядя Афоне, что за торговлишкой во время его отсутствия, присмотрит, так что дело родительское не пропадет и не загнется.

Понятное дело, что Калистрат не о здоровье племянниковом заботился, а новую подлянку готовил. Но понятно это только нам, а не простодырому Афоне.

Путевка в круиз и впрямь была и даже стояла в серванте на видном месте в рамочке. Как оказалось, с обратной стороны той путевки был конвертик прикреплен тайный. Не знал о его существовании никто, ни сыновья, ни Калистрат, ни судебные приставы.

Раскрыл конвертик Афоня и увидел там старинную карту с маршрутом не только до дербентских винных погребов, а гораздо дальше — за три моря в сказочную страну Индостан.

И записочка к карте приложена, написанная на старославянском языке неизвестной рукой с напутствием потомкам. А в напутствии том такие слова: «Потомки! Если вы открыли этот конверт, то читайте мой наказ. А он таков — отправляйтесь за три моря в сказочный Индостан. Там растет волшебное Древо желаний. Оно выполнит сокровенное ваше желание и тогда будет вам счастье. Никита, сын храброго берсерка Ингваря и красавицы Ульяны Путятичны из кривлян».

Была еще и приписочка уже рукой афониного отца: «Афонька, если записку читаешь, то я уверен, что ты уже за три моря лыжи свои навострил. Любишь ты по свету шляться, лишь бы дома ничего не делать. Не осуждаю, раз ты таким уродился, только тогда завещаю тебе обязательно спросить у Древа, выздоровления для твоего младшего брата Емельяна, который мается слабостью членов и кривостью скелета. Однако дело наше торговое не бросай, а то, знаю я тебя, малахольного… Карту запомни, а, то отберут лиходеи и тебя умертвят из-за нее, а так хоть живым останешься, а когда вернешься домой, то по памяти нарисуешь новую схему маршрута и потомкам нашим оставь, пусть и у них в будущем все хорошо будет и счастливо. Целую, тятя».

Оно и действительно младший брат Афанасия — Емеля, был малый болезный и слабый во всех членах. Скрутил его еще в младенческом возрасте недуг людям неизвестный. Будь на месте афониного отца грек какой македонский, он бы Емелю с обрыва на камни бросил, есть у них у греков такой порядок, чтобы уродов не растить и генофонд не портить. Но тож греки-македоны. А Емеле повезло родиться на Руси Великой, где совсем другие нравы. Добрые что ли. Никого тут, вот так просто, с обрыва не бросают, а тем более дитя малое. Кому ж охота потом всю жизнь маяться с клеймом детоубийцы? Не по-божески как-то. Это традиция царская — сыновей за предательство кончать во гневе, а простой народ он добрый и скорее простит, чем отомстит. И если уж родился ребеночек уродцем, значит, на то была воля Божья — и только он — Всевышний и решает, кому жить, а кому помереть. Вот такой национальный эгрегор.

Любил Афоня своего брата, и как узнал, что у Древа желаний можно здоровье для брательника спросить, так сразу засобирался в дорогу, карту запомнил во всех подробностях, затем свернул ее аккуратненько и спрятал манускрипт в подполье, а потом уж и выправил себе путевку в круиз по Волге до Дербентских берегов.

Ну, и чтобы, значит, не скучно было совершать путешествие к винным погребам Кавказа, а далее в Индостан, купил Афоня на ярмарке и с собой взял медвежонка со странным именем Зигмунд. Откуда у русского медведя такое иноземное имя никто точно не знал, но мишка был толковый и даже философствующий, потому ни размягчения мозгов и уж тем более томления духа, ни у кого его странное имя не вызывало. Терпелив русский человек к чужим недостаткам.

Карла

Не терял времени даром и дядя нашего героя. Понятное дело отправлял он племянничка за тридевять земель не из соображений заботы о родственнике. Нужны были Калистрату активы никитинского торгового дела. Когда затея с поездкой сладилась, стал он думать, как бы сделать так, чтобы Афоня из странствий не воротился.

По тем хоть и темным временам, а все ж порядок уголовный и наказания за душегубства, какие-никакие уже были, то есть могли и на плаху свесть, и кости переломать, и даже башку отрубить нафиг.

Опять же с другой стороны, размышлял Калистрат, вот так просто, за здорово живешь, лишнего попутчика на торговое судно не пристроишь, там все места заранее уже куплены. А с третьей стороны, имелся у Калистрата человечишко специальный для таких деликатных поручений. Был у него в доме холоп, уродец, карла. Карла, как карла — ростом невелик, весь какой-то сморщенный, бороденка густая и злой на весь белый свет, как Черномор. Это ж и понятно, если уродился человек лилипутом, то жизнь ущербная из тебя из-за твоего роста малого сама сделает человеконенавистника.

Однако у нашего карлы, кстати, имени его никто не знал и все окружающие, так и называли его — Карла, история была не так проста, как может показаться на первый взгляд. К Калистрату он пришел сам и буквально упросил его взять себя холопом в хозяйский дом. Калистрат тогда подумал, что просто мелкий человечишко ищет к какому надежному хозяину присоседиться, чтобы не обижали. Да и Карла оказался на удивление проворным малым — на ярмарке тырил деньги у зазевавшейся публики, вынюхивал и высматривал все, что могло пригодиться или угрожать хозяину, и потом ему же все разведанные аккуратно докладывал. Одним словом прижился он.

Со временем стал Калистрат давать ему разные поручения. Узнает, что какой купец собирается приобрести партию товару, так наш Карла наведается к нему в дом накануне сделки и украдет всю наличность, как бы она не была надежно спрятана, и кто бы ни был на ее охрану поставлен. Карла всегда находил неохраняемые тропки и умел разгадывать любые нычки. Сколько пакостей для прибытку своему хозяину наделал Карла никто не знал. Хоть и подозревали люди, что то или иное преступление не обошлось без его участия, но доказать никогда ничего не получалось. Через это стали опасаться, как самого Калистрата, так в еще большей степени его верного Карлу.

Видели Карлу и накануне смерти афониного отца, крутился он в доме. Что хотел или что искал было непонятно. Да и не до него было, когда хозяин при смерти. Хотя некоторые даже поговаривали, что имел он прямое отношение к вдруг пошатнувшемуся здоровью брата своего хозяина и его скоропостижной смерти.

Вот его-то и решил отправить Калистрат вдогонку Афоне для того, чтобы тот придумал, как извести молодого путешественника, чтобы потом его дядя, принял уже без всяких оговорок все торговое дело Никитиных под свое единоличное крыло.

Не ожидал Калистрат, что новое поручение — извести Афоню вызовет у Карлы такое воодушевление и, даже можно сказать, творческий подъем. Только услышал, сразу схватил свой саквояжик и устремился на пристань, даже денег на проездные билеты не взял, не говоря уже о командировочных.

Ну, оставим пока до поры до времени подлых людишек. Про них рассказ будет впереди. Нам интереснее рассказывать о нашем главном герое Афанасии.

Начало путешествия

Как положено на заре погрузились на судно. Афоня с Зигмундом на носу присели, чтобы вдаль светлую смотреть и вести философские разговоры за жизнь. Так и отчалили по Волге-матушке на юг.

Вначале путешествие шло ровно. Наши герои осматривали попадающиеся достопримечательности. На зеленых стоянках, пикники устраивали, песни пели. Зигмунд оказался не по годам приятным собеседником, но большим спорщиком и афонины постулаты подвергал всяческим сомнениям. Попытался, было Афоня рассказать про Ивана Грозного и его покорение Казани, так Зигмунд сразу заметил, что война та была гражданская, так как русский и татарин, что близнецы-братья, триста лет жили рядом и в зависимости от батальной удачи женами менялись. И так за время войн и набегов кровушка двух этнических групп перемешалась, что сей коктейль и есть единая общность — российский народ.

— А вера наша православная, как же? — ехидно возражал Афоня.

— Это все игры проповедников, — замечал Зигмунд. — Бог то он един, а слово его на землю принесли разные посланники: Иоанн, Иисус, Магомет и Будда. И каждый из них слово Господне передавал в устной форме, вот и закрались разночтения из-за вольностей в интерпретациях и переводах. Тем более что посты, монашество и прочие культовые ритуалы есть во всех религиях и если разнятся эти веры, то не очень-то принципиально.

Так за разговорами друзья-попутчики миновали спорную тысячелетнюю Казань с ее нефтяными качалками, бандитским Тольятти, где испокон веку делали никчемные тачки-телеги. Как и миновали вечные татарские угрозы про отделение, самоопределение и суверенитет.

Пограничники

Встали, как-то на зеленую стоянку около рва глубокого, что рядом с берегом великой русской реки проходил. Ну, как положено, то да сё, разложились, кто рыбачить пошел, кто по грибы-ягоды. А Афоня со своим другом косолапым достопримечательности отправились осматривать. Тут Зигмунд и спрашивает: «А какого, собственно, рядна, здесь кто-то ирригационные работы затеял, эвон какой рвище прокопал и вообще интересно — когда, воду в сей канал запускать намечено и куда та вода волжская пойдет, к какому городу, али народу? Уж не очередной ли великий проект по развороту рек наметился?» Жутко любопытный медведь попался.

Только было, Афоня рот открыл, пояснения дать, как вдали послышался конский топот, и по рву пыль заклубилась. А вскоре и три всадника различимы стали. Мерно так и чинно двигались они по дну этого канала. Лица у всех серьезные, озабоченные. Брови в кучку к переносице, спины ровные. Ни дать, ни взять — едет рать!

Афоня заулыбался, шапкой машет — сразу видно радуется.

— Здорово, — орет. — Братья пограничники! Айда к нам хлебосолить!

Старшой из витязей ладонью от солнца закрылся, обстановку оценил и скомандовал: «Привал».

И даже Зигмунду от всего увиденного стало понятно, что это первые русские пограничники: Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович.

Илья оказался не сильно казистым мужичком, этакий кубик ходячий. Откуда ни глянь — со всех сторон квадрат получается, да и ростом невелик. Никитич тот посимпатичнее, но, судя по лицу, большой любитель пображничать. Леша же, был молод, гламурен, и сразу поинтересовался, обнажая свои жизненные приоритеты:

— А что, девки на судне есть?

На что Зигмунд тут же ответил, что бабы на корабле к несчастью, а у Леши его увлечения безудержным сексом берут свои истоки из его босоногого детства, где он явно подсматривал за девками в бане, для чего делал дырочку меж бревен помывочной.

Леха, от таких непрозрачных намеков на ранний онанизм, обиделся и начал грозно натягивать тетиву своего лука, да в медведя целиться, намереваясь попасть тому явно не в бровь.

Спас положение Афоня, который достал четверть самогона выгнанного перед путешествием из свеклы урожая позапрошлого года. И только после первой стопки промеж знакомцев потек неторопливый дружеский разговор.

— Я за девками, — заметил Леша, — не подглядывал. Просто, я, как есть человек молодой и неженатый, по штатному расписанию противоположным полом интересоваться должон. Это вон Ильюхе, бабы не к чему, у него вся мужеская сила в силу физическую ушла, потому что нефиг анаболики без меры жрать.

— Во-первых, — добродушно заметил Муромец. — Анаболики я не жрал, а потреблял согласно схеме наращивания мышечной массы. Нужна она мне была не для выступлений на ярмарочном подиуме, а для достойного отпора супостатам. Вот, к примеру, будь я, как ты щуплый и астеничный, то от одного лишь посвиста Соловья-разбойника улетел бы в тридесятое царство. А так, он хоть засвистись, мне его буря в пустыне, что вечерний ветерок. Подошел и в глаз дал безобразнику, отчего тот упал, вместе с забором и заткнулся… навсегда. Потом сказывали, что наш Соловушка сначала к турмалайцам подался шороху на Севере наводить, но ему там холодно стало, а может, и накостылял кто-то болезному. Щас, поговаривают, этот пенсионер беззубый, стал русским доном Корлеоном и осел где-то в низовьях Волги, если встретите от меня ему привет. А что до мужеской силы, так это из-за застоя крови в тазу, у меня это от долгого сидения приключилось. Ведь за тридцать лет и три года не один гемморой высидеть можно. Вот и сконфузилась сия обидная патология у моего, говоря по-научному, нефритового стержня.

— А скажите, господа, — ввязался в разговор Зигмунд. — А что здесь за канал такой организовался, и кто ведет ирригацию?

— Вот тундра, — ответствовал Добрыня, хватив чарку первача. — Ну, какой ирригатор будет копать канал вокруг отечества. Мы что немчура, али хохлы какие, вокруг замков рвы копать. Нет, брат, это считай у нас, как трудовая книжка или послужной список пограничника. Мы втроем не первое столетие рубежи отечества охраняем, вот сей ров, копыта наших коней и вытоптали.

— А расширяться не пробовали, в смысле там маршрут изменить, да отполовинить для родины часть степей, али гор каких у сопредельных басурман и викингов?

— Ну, во-первых, мы мирные люди, но наш…

— Илья! Надоели твои аллегории про паровоз. Если ты себя и считаешь бронепоездом, то для меня это обидное сравнение, — оттопырил губу Алеша Попович.

— Алеша, ты не бронепоезд, ты скорее на швейную машинки фирмы «Зингер» похож. Вдоль границы наплодил Алексеевичей. А мои левые политические пристрастия я никогда не скрывал, и скрывать не буду, так как остановка у нас в коммуне.

К этому моменту, изрядно ослабевший от частого употребления медовухи организм Никитича размяк, и он в полголоса сам с собой вел рассказ, не обращая ровным счетом никакого внимания на то, слушают его или он рассказывает свои истории в безграничный космос. И действительно, кроме, космоса, четверти с самогоном и интеллигентного слушателя — медведя Зигмунда, на богатыря никто внимания и не обращал.

— Да какой там отполовинить. Лень нам. А тут колея уже набитая и державе спокойно. Царь-то он специально отлучил нас от столичных центров. Ведь от нашего неуемного характера и удали молодецкой натерпелась земля русская. Я бывалыча бочонок медовухи или сбитня с утра скушаю, да и пошел гонять печенегов. Ну, а потом, после баталии, на поле брани лет десять ничего не растет. Народ ропщет, говорит, что моя защита хуже набегов басурман, от них разорение на один сезон, а от моих маневров на десятилетия.

— Где ступил сапог солдата, — поддержал откровения мишка. — Там десять лет ничего расти не сможет — дембельская народная мудрость.

— Ага. А Лешка, тоже молодец, начал засматриваться сначала на цареву дочку, а апосля того, как случился с ней, так и на царицу позариться не преминул. А Илюху, так того вообще, легче убить, чем прокормить. Жрет то он не только анаболики. Такое, как он, национальное достояние своим неуемным аппетитом может разорить любую процветающую державу, даже с самой устойчивой экономикой. Вот царь и принял судьбоносное решение, назначил Илюшу прапорщиком пограничных войск. Вручил ему именную булаву, ну а нас произвел в боевые единицы его погранотряда.

— Теперь Илюха, очень вери импотэнт, — решил поумничать Попович.

— Я тебе Лешка, за то, что дразнишься импотентом, башку когда-нибудь именной булавой прошибу! — добродушно парировал Илья.

Алеша, продолжая обрабатывать ногти пилкой, заметил, что «импотэнт», никакого отношения к его Ильюшиной половой слабости не имеет, и в переводе с аглицкого означает «очень важный».

— Вот сколько лет ты, Илюша, пограничишь, а так ни одного иностранного языка не изучил, — резюмировал богатырь-любовник. — Бестолочь, ты. Это же надо, каким чувством юмора обладать, чтобы тебя из-за фамилии к хазарскому племени отнести. Ведь среди хазар таких тугодумов отродясь не бывало. Хотя, быть может, и в хазарской семье не без урода…

— А позвольте поинтересоваться, — не унимался Зигмунд, которому явно импонировал разговорчивый сержант погранвойск Добрыня Никитич. — А почему вашего отряда не было, когда крымский хан войною пошел?

— Ты понимаешь, косматый, тут какая коллизия приключается. Мы же, как Мельмот-скиталец, хотя, глядя на Илюшу и его фамилию, уместнее было бы сравнить нас с Вечным жидом — все время в движении. А басурмане, они же только с виду лоховитые, а на самом деле с мозгами у них все в полном порядке. Вот пока мы на Севере грозим шведу, они, падлы, нас с юга жмут.

— Так бросили бы кулачищами махать да материться на остров Буян и прямиком бы на юг, хану задницу надирать.

— Не-ет, брат. Нельзя нам через державу сломя голову нестися. Ежелив наших коней да в полный аллюр пустить, да еще и наискосок через державу, а не по рву пограничному, то все, пиши — пропало, отечество. Все сметем на своем пути, потому как ворога не любим и в войне мы очень азартные, причем считаем, что в баталии все методы хороши. Но от такого массированного наступления, ясное дело, пострадает не одна пара-тройка русских городов. Потому как в наступлении, мы не останавливаемся перед преградами, а мужественно их преодолеваем, то есть, на пролом значиться прём. Было дело, даже мальчишка немецкий нашу тактику изучал, все в тетрадочку записывал, но потом в свое отечество умотал. Гудерианом мальца звали. Обещал вернуться, но, что-то не нравится мне его намерения. Но царь-батюшка разумеет все по-своему, он ведь экономист и привык все считать на логарифмической линейке. Так вот от нашего такого напора, по его ведомости получается, гораздо больший урон, чем от локальных конфликтов. А ведь мы, если бы разогнались от северного моря-океяна, то уже бы через месяц в Индийском безбрежном море сапоги мыли, да персиянок щупали.

— А что, хорошо там, в Индиях-то? — вдруг заинтересовался беседой Афоня.

— А кто ее знает? Мы там не бывали, не дает царь-батюшка плечо развернуть, да форсаж включить. Вот и крутим вдоль границы эту карусель. Надоело. А ты, куда медведЯ повез?

— Да, я до Дербента. У меня круиз с дегустацией в тех краях, все согласно турпутевки. А медведь, это типа товарищ и совесть моя косолапая.

— Слушай, привези мне дагестанского коньячку, — загоношился Добрыня.

— А мне шемаханскую девицу, — подхватил Попович. — Если окажется, хороша собой, может и женюсь на неруси, остепенюся, детей чернявеньких нарожаю цельный взвод…

— А мне, цветочек аленький, — сказал сентиментальный Илья Муромец и густо покраснел. — Для гербария надо.

— Не, мужики, давайте на берегу договоримся. Ну, пойла ихнего дербентского положим мне не трудно прихватить в качестве сувенира. Цветочек аленький с какой-нибудь клумбы для Муромца сорвать тоже большого труда не составит. А вот бабу эту шемаханскую, извините, как я ее силком через все кордоны гнать буду?

Но Алеша, даром, что поповий сын, айда канючить. Одним словом, сошлись на том, что девицу Афоня должен будет выменять по бартерной сделке на жеребца, что от кобылы Алешкиной. На том и порешили.

На жеребчике, во избежание проблем с таможней, краской написали «карго» и распрощались по-дружески. Илья даже всплакнул скупой мужской слезой. Правда, истерику закатывать не стал и в вой не пустился, видать постеснялся боевых единиц своего погранотряда, сентиментальный он.

А та скупая слеза, запутавшись в бороде богатыря, еще долго блестела на солнце, и блики эти не одну версту маячили Афоне с Зигмундом, бодро удалявшимся на быстрых волнах Волги-матушки в южном направлении.

Друзья степей калмыки

Ближе к Каспию Волга разлилась немеренно. Путешественники набраконьерили осетров, наелись икры и прочих растягаев и пирожков с визигой. У какого-то крестьянина отобрали тонну арбузов. В общем, шли весело и не скучали, безобразили в меру и по-черному не куражились. Зигмунд от жаркого южного климата сильно маялся, и постоянно обливался забортной водой. Афоня бражничал с караванными купцами и блевал в реку, так как в жару безвозвратно потреблять крепкие напитки не совсем комильфо, даже и для закаленного в тверских кабаках организма.

Тем временем по левому берегу изредка проносилась конница степняков. Калмыкские кавалеристы грязно матерились, метали стрелы, открыто гадили в воду и не скупились на другие обидные жесты в адрес путешественников.

Из этих наблюдений Зигмунд сделал вывод, что калмыки народ дикий и неинтеллигентный. И, если им даже Тамерлан не смог мозги вправить, то из этой тупиковой национальной проблемы остается, лишь один выход — научить их играть в шахматы или попытаться создать в степях второй Объединенный буддистский эмират — богатый и беспечный. Что, по слухам, их предводитель Илюмжин и пытался сделать, объявив калмыкские степи шахматным пупом земного шара.

Однако, несмотря на шахматное вправление мозгов, отголоски традиционного жизнеукладства все же еще проявлялись. Оттого и рэкетиров в калмыцких степях было много. По нашим меркам, примерно, как говна за деревенской баней. Что касается Объединенного буддистского эмирата, то с ним, судя по агрессивности степняков, пришлось повременить, пока сия агрессия сама не затухнет в бескрайних степях и башках калмыков. В разгильдяйстве и обормотости рэкетирствующих степняков пришлось убедиться всему каравану, причем буквально ближайшей ночью.

Как эти друзья степей переправились ночью через волжские плавни, до сих пор остается большой исторической загадкой. Ночью разбойники напали на торговую эскадру, да так начали куражиться над сонными путешественниками и купцами, что каждый из них сотню раз успел пожалеть, что не вступил в ганзейский союз и соответственно не может рассчитывать на мощную защиту своих торговых караванов, коей во всем средневековом мире славилась Ганза. Хотя какой ганзейский союз может спасти от разбоя на бескрайних просторах России? Да, никакой. Видали мы в российских степях ту Ганзу…

Афоня с Зигмундом и жеребцом, которого, по старинной русской традиции, сначала окрестили коньком, потом — горбуньком, а в оконцове Квазимодою, бежали с места разбоя в степь. Оно и правильно, что с этих степных разгильдяев взять, им никакой закон не писан, могут запросто зашибить, а потом живи калекой весь век, кому ты на фиг будешь нужен.

Дон Корлеон

После того, как беглецы отдышались, стали думать, как дальше совершать свой анабазис в сторону дербентских винных погребов. Афоня сдури, было пытался вернуться и за хулиганство и разбой накостылять калмыкам, но мудрый Зигмунд, не пустил гоношню, придавив его к земле своим телом. Так, в конце концов, и уснули.

Поутру афонин отряд вновь выбрался к реке. Не найдя ничего от разоренного каравана, путешественники пеше, по тихой грусти, пустился вдоль волжского уреза на юг. Не успели они пройти и версты, как вдруг, тишину астраханского утра резанула ментовская интонация: «Стоять, ля-нах!».

Путники покрутили головами и… никого не заметили. Еще ведь подумали, откуда в разбойных местах может взяться блюститель порядка, как-то не по-русски это.

— Чорти носят в эту пору по моим пределам шастать! А ну, стоять, кому грю! — не унимался невидимый командир.

— Я щас кому-то в лоб остановлюсь, — интеллигентно возразил Афоня.

— Вот я свистану во всю пятерню, вы у меня махом в землю так впечатаетесь, что легче будет закрасить, чем выковырять! — Наглел дальше голос.

После такого нахрапа даже Зигмунд не смог сдержаться и заявил:

— Если Вы для посвиста засовываете в рот всю пятерню, то остается вас только пожалеть, потому что эти ваши жесты обнажают латентную нетрадиционную половую ориентацию. Иными словами вы сударь — обычный пидор, только боитесь в этом признаться! А пидоров на Руси не любят и бьют! Так что выходи в чисто поле, будем биться, а в оконцове на кол тебя посадим, раз ты жизнь свою и судьбу через жопу привык устраивать!

В ближайших кустах послышались всхлипывания. Раздвинув ветки, путники увидели плачущего беззубого старика. Это был русский дон Корлеон или по отечественному — Соловей-разбойник.

— Ну, ты чего разревелся-то, гей? — миролюбиво спросил Зигмунд.

— А что сразу пидором обзывать…, — продолжил хныкать Соловей.

— Да ладно, мы народ толерантный, если ты так нетрадиционно привык свои половые потребности утолять, то нам без разницы. Вот только из одной рюмки с тобой пить мы не будем, уж извини, — резюмировал Афоня.

— Да не пидор я, не пидор, — вновь завыл старик.

Друзья успокоили престарелого разбойника, и он поведал им историю своей жизни.

История жизни Соловья-разбойника, записанная с его рассказа

Детство у меня было, не приведи Господи. Я был первым ребенком в княжеской семье, но незаконнорожденным. Это видно и сыграло свою роль в моей судьбе. Понятно, что всю жизнь со мной случались всякие неприятности. Батяня мой — князь, отослал меня подальше — на дальний кордон, чтобы я ему родословную не портил. Статью, как вы видите, я не удался — макроцефал, ноги кривые, одним словом всю жизнь надо мной издевались все без исключения: и братья с сестрами, и ребятня в деревне. Даже взрослые пьяные мужики не пропускали возможности дать мне подзатыльник или крикнуть в след обидное — урод в жопе ноги. Из всех детских умений мне на славу удавался лишь художественный свист, за что я и получил прозвище — Соловей. Меня даже на свадьбы приглашать стали, для музыкального сопровождения торжества.

Понятно, что такой расклад в детстве повлиял на мое мировоззрение и характер. То, что всем детям легко доставалось из родительской любви и умиления, мне приходилось воровать или брать самому силой. Меня ловили на этом самом воровстве и нещадно били. Каждому приятно навтыкать воришке, а если он еще и «урод-в-жопе-ноги», так это становится любимым занятием для нормального человека, который, таким образом, пусть исподволь, но пытается исправить ошибку природы и сжить со свету эстетический позор рода человеческого.

Одним словом, били меня часто и сильно. От этого я становился лишь изобретательнее в своих воровских делах, а характер менялся далеко не в самую лучшую сторону. Как это часто бывает у уродов, когда природа обделяет в одном, то дарует в другом. Так и меня, наградив слабыми ногами, природа, не без моей помощи, помогла накачать мышцы грудной клетки. Да, у меня и сейчас бицепс шестьдесят сантиметров в обхвате, терминатор Шварценеггер отдыхает. Повзрослев, я уже спокойно мог гнуть пальцами пятаки, руками кочерги, а свистом останавливал стадо коров или табун лошадей.

С такими-то умениями, я вскоре стал давать сдачи своим обидчикам. Сначала ровесникам, а потом и парням постарше. Вскоре я держал в страхе всю деревню и мне выросшему в нелюбви, никого на этом свете не было жалко. Я уже не воровал, я просто отбирал то, что мне нравилось, девок и баб насиловал, а парней и мужиков просто калечил. Когда я шел по деревне, то все прятались. Но и такая безраздельная власть над отдельно взятой деревней приедается, и я пошел в люди, а вернее на большую дорогу. Там познакомился с князем Олегом. Он как раз собирался Аскольду накостылять и Киев отвоевать. Но и с ним сотрудничество не заладилось. На фиг мне его имперские замашки, да войны с хазарами! И решил я стать русским Робин Гудом, то есть снова пошел на большую дорогу, что проходит из варяг в греки.

Куражился я долго, перебираясь с одного торгового пути на другой, грабил караваны. Так я создавал собственную империю в рамках отдельного государства. Села и города обкладывал данью, причем брал только провиант и девственниц. Надо заметить, что природа наградила меня еще и огромным мужским достоинством и неутомимостью в постели. Словом, редкая девица выживала со мной дольше месяца. Потом чуть живую, я отпускал ее на все четыре стороны. Да вот только не уходили они от меня. Бывало, какая оклемается после моих половых извращений, раны на причинном месте затянутся, попытается выйти замуж. Ан, нет! Не может ей счастья принести ласковый муженек с детородным органом классических параметров. Бабе побывавшей у меня, уже начинает не хватать моего напора и безумного, а зачастую извращенного звериннного секса. Вот они и убегали от благоверных обратно ко мне. Так и скопилась у меня целая армия наложниц. Любая за счастье считала, когда призывал ее провести ночь.

Слыхал я, что в Индии, есть такая книга про трах между мужчиной и женщиной, «Кама — сутра» называется. Вот любопытно было бы посмотреть. Думаю у меня за всю мою половую историю, нашлось бы немало, чего добавить в сей трактат о любви.

В общем, жил я, не тужил не одно десятилетие. Детей вот только не народил, видно деревня наша находилась в местах радиоактивной аномалии или, просто, я такой мутант сам по себе, то есть от природы.

А надо заметить, что разбойничал я, не применяя свою буйволинную силу, а обходясь одним лишь посвистом. Сильно, то есть, я преуспел в деле сногсшибательного художественного свиста. Бывало, едет караван, а я на дубе сижу, курю. Потом как свистану во всю пятерню — всадники и возницы на земле, барабанные перепонки лопнули, из ушей кровь, кони с ног валятся. В общем: сопли, кровь, говно и пыль. Ну, а дальше все по обычной схеме рэкетирского ремесла — таксу за проезд установил, все ценное отобрал, мужикам по мусалам, баб на цугундер и следуйте далее на все четыре стороны.

Все бы так и шло, если бы Илья из Мурома не пришел. Ой, видели бы вы его в возрасте Христа. Кулачища с коровью голову, шея под сорок пять градусов в плечи переходит. Бицепс — не обхватишь, а спиняра, что баржа для перевозки леса. Удалец, одним словом! Я поначалу думал так себе, очередной культурист пожаловал. Нет, оказалось, настоящий русский богатырь.

А мне в ту пору сильно нездоровилось. Захватил я намедни цыганский табор. И была в нем красавица — цыганка Изергиль. Ясное дело в первую очередь она у меня в постели оказалась. Уж я ее и так и эдак, а она знай, твердит: «давай еще». Впервые мне такая ненасытная любовница попалась. Даже размеры моего члена на нее никакого впечатления не произвели. Знай себе только во все свои мыслимые и немыслимые места его пристраивает и требует продолжения полового банкета. Впервые я тогда под утро выдохся. Раздосадованный развратностью Изергиль и ее ненасытностью, прогнал я ее, проститутку этакую, вон. А напоследок сказал, чтобы моей дорогой боле не шлялась, нечего шлюхам делать на дороге, где порядочные люди ездят, а другие порядочные люди их грабят. И как оказалось, прав был в своем решении. На третий день такие рези и боли в члене стали приключаться, что аж в глазах темнело. Наградила меня эта потаскуха триппером, да таким, что ни в сказке сказать, ни пером в медицинской энциклопедии описать. История, таким образом, подтвердила правильность моего запрета на присутствие шлюх на торговых путях, нечего заразу распространять и дурные болезни сеять.

Вот тут то, и Илюха подрулил и права качать начал. Теперь представьте, с каким настроением я на баталию вышел. Деморализован был фактически полностью. Муромец же об отсрочке поединка ничего слушать не захотел, размахнулся и со всей своей дури вышиб мне все зубы. Но, как оказалось, это было только начало. Метелил он меня три дня и три ночи. От стресса у меня даже триппер прошел, но зато могучий понос открылся. Удристал я тогда всю округу, думал дизентерия, но, оказалось, от нервов, потому что все болезни от нервов.

Сначала, Илья меня по всей Руси возил, народу показывал, свистеть я уже с былой удалью не мог, так как милостью Муромца лишился всех зубов. Поэтому во время демонстрации насвистывал «Соловья» Алябьева, «Танец с саблями» Хачатуряна и уже начал разучивать «Боже царя храни» с импровизациями.

И снова народ смеялся и обзывал меня «уродом-в-жопе-ноги», как будто у них самих из жопы руки растут. Так история, сделав свой виток, вернулась в то же самое место. Снова я был, как маленький ребенок-уродец, а вокруг здоровые и жестокие люди. Илья, выпустив за время нашей битвы боевой пар и пыл, меня больше не поколачивал, но на душе от такого неприязненного ко мне отношения окружающих все равно было очень муторно. Помню, в Смоленске привязался к Муромцу один итальянец, звали его Давинча. Продай, говорит, мне своего голема, я его формалином от вшей обработаю и в кунсткамеру определю, да портрет его напишу, чтобы остался в науке и искусстве великолепный экспонат-экземпляр — Уродавжопеноги.

Но Илья-то мужик хоть и суровый, но моментами сердобольным бывает. Аккурат во время приступа его сердобольства отпустил он меня на все четыре стороны, истребовав предварительно, клятвы не рэкетирствовать более в российских пределах. Если нарушу клятву, то по уговору, он должен будет вырвать мне яйца. Хотя они мне уже и не к чему вовсе, так как после такого позора и нервных переживаний, стал я импотентом, причем окончательным и бесповоротным.

Мои наложницы, всей своей ордой устремились на юга. Слышал о них, что образовали амазонское государство в горах Кавказа. Набеги совершают, мужиков воруют, один раз в год трахаются с ними до полного изнеможения, а потом бритвой по горлу и в озеро. И называется сия традиционная ежегодная процедура — агапевесса. Пацанов народившихся после этого полового беспредела, ясное дело, убивают, а девчонок воспитывают в своих традициях матриархата и мужененавистничества.

Я же отпущенный, не путать с опущенным, Ильей Муромцем пошел на Север к чухонцам и турмалайцам, как к народам темным и верящим в сказки и былины про мою былую мощь и силу. Однако и в тех пределах не было мне счастья. Местные шаманы заподозрили во мне конкурента, так как сильно я смахивал на местных божков вырезанных неумелой рукой северного охотника из моржового хера. Да и холодно там сильно. Местных баб мне в постель подкладывали, но они мне были уже не интересны, потому и не было у меня никакой популярности в тех краях. И понял я, что среди вечных снегов жить мне никак нельзя.

Мое положение усугублялось еще и тем, что водку поморские купцы, привозили по Северному морскому пути лишь один раз в год, когда сходил лед. А кончалась она в первый же вечер, так как все малые народы Севера сильно охотчи до нашей огненной воды и пьют ее самозабвенно до полного вымирания этнической группы. А без водки в тех краях, повторюсь, уж очень холодно.

Таким образом, однажды собравшись с духом и своровав мешок сушеной трески, я отправился на юг. Шел я, имея слабую надежду, что за былые сексуальные заслуги мои наложницы, а ныне жестокие амазонки выпишут мне маленькую пенсию и поселят где-нибудь на берегу горной речки век доживать в мечтах, меланхолии и философских думах про все сущее. Однако подагра внесла свои коррективы, вот и пришлось мне здесь приостановиться — буквально в двух бросках томагавка от Кавказа. Тем более что здесь есть лечебная грязь, которая, говорят, помогает от суставов. Вот подлечусь маленько и подамся к амазонкам на пенсион.

* * *

— Да-а, — резюмировал Зигмунд. — Остросюжетная биография у вас господин Соловей-разбойник. Кстати, Илья Муромец служит теперь командиром погранотряда и велел передать тебе его пламенный привет и сказать, что он тебя помнит и даже, наверное, немного любит… как боевого товарища.

— А вы все: пидор, да пидор… — растрогано проговорил русский Дон Корлеон и чувственно прослезился. — Я Илюшу тоже век не забуду…

— Ладно, дед не обижайся, — вступил в разговор Афоня. — Мы не по злобе. Просто пидоров не любим. Да и за что их любить, мы же не голландцы какие, а русские люди — великая нация…

— Попер великодержавный шовинизм, — закатил глаза косолапый. — А скажи, как местный рэкетир, правильно ли мы движемся в сторону Дербента?

— Аккурат, — молствовал Соловей. — Дойдете до моря Иранского, и вдоль побережья шуруйте, а там не промахнетесь. А куда после Дербенту пойдете?

— Да есть, одна мыслишка, — стал нагонять тумана Афоня. — Думаю оттельдова еще до Индии прошвырнуться.

— Во, классно, — преобразился пенсионер разбойной деятельности. — Привези мне Афоня «Камасутру», а?

— Я вам всем чё, транспортная компания что ли? — забузил Афоня.

— Ну, тебе что тяжело, у тебя есть медведь и вон конек Квазимода. А книжка она места много не займет, а мне старику будет радости, глядишь, напишу сексологический труд для будущих покорителей женских сердец и прочих рабов собственных гениталий.

— Нет, быть может, это раритет какой индийский, а мне проблемы с таможней не нужны.

— Афоня-друг, я тебе дам живой виагровой воды, каплю капнешь себе в кубок, и все — любая красотка твоей будет, а ночи наполнятся неутомимым и разнообразным сексом.

— Ладно, хрен с тобой, давай свою воду, пошукаю в Индиях твою книгу и отправлю с оказией наложенным платежом, — согласился путешественник.

А Зигмунд усмехнулся и подумал, вот ведь старый онанист, на погост понесут, а все дрочить собирается в расчете на утреннюю эрекцию.

Засим и распрощались. Друзья подались на юг, а Соловей-разбойник направился к луже своей лечебной грязи, которая на поверку оказалась обычным коровьим навозом. Доверчивыми с годами становятся пожилые люди. Кто-то посмеялся над стариком, а он, простая душа, и поверил, что коровье говно вылечит его от подагры и прочих старческих недугов. Эх, старость — не радость. Ведь, зачастую только из-за того, что пожилого человека каждый мудак обидеть, не только может, но и всегда норовит, потому и живут они, бедолаги, как дворняжки, ожидая все новых жизненных ударов. Причем глумления над беззащитным всегда происходит, хоть и не по злобе, но с непременным циничным удовольствием. Как будто чаша сия — немощи старческой, минует самого обидчика. И вся жизнь русского дона Карлеона — Соловья-разбойника, яркое тому подтверждение. Покуражился в молодости, теперь отвечай, и основательно подорванным здоровьем, и моральной униженностью, и обидами от окружающих тебя более молодых и здоровых.

Иезуит

Настало нам время поближе познакомиться с Карлой, который должен был обеспечить невозвращение Афони Никитина в родные края. Его шлюпка отбыла по Волге вскорости после торгового каравана, увозившего наших путешественников к дербентским берегам. Карла хоть и выглядел неказисто, но был мужичком жилистым и споро налег на весла и в течение дня не терял караван из виду. Зато когда торговая флотилия остановилась на первый ночной привал, Карла не мешкая, греб всю ночь вниз по великой реке и обошел путешественников на много верст.

Он первым попал в волжские плавни, и быстро договорился с калмыцким Сангаджи-ханом, чтобы тот направил своих безобразников разобраться с торговым караваном из Твери. Сангаджи, быть может, и не стал бы ввязываться в это предприятие, тем более Илюмжин-шах не одобрял разбоев, но подходило время верблюжьих бегов и ему срочно нужно было прикупить парочку дромадеров, а свободных денег, как обычно не хватало. Хотя у него уже паслось в бескрайних степях огромное стадо своих арабианов, но, как звучит арабская пословица — лишний верблюд в стаде никогда не бывает лишним.

Когда же караван был разграблен лихими калмыками Сангаджи, Карла не нашел, как рассчитывал, среди разоренного флота ни Афони, ни его медведя. Иной бы впал в отчаяние, но Карла был непрост, и впадать в отчаяние было не в его правилах, а иначе, какой бы он был иезуит, да, никакой и вообще был бы и не иезуит вовсе.

Мы уже упоминали о его загадочном появлении в Твери — пришел Бог знает откуда, зачем-то по собственной воле напросился в холопы к Калистрату. Да никто, собственно, об этом не задумывался, мало ли людишек бродит по свету, каждый своего счастья мытарит…

На самом же деле Карлу интересовала карта, которая была присовокуплена к путевке в дербентские края, которую почивший в бозе тверской купец Никитин, завещал своему старшему сыну Афоне. А сам Карла был никто иной, как посланный орденом иезуитов разведчик с заданием — завладеть этой картой.

Дело в том, что это была единственная версия старинного путеводителя, составленного стратегами Александра Македонского во время индийского похода этого великого полководца древнего мира. И только на ней, и об этом доподлинно знали иезуиты, был начертан путь к Древу желаний. Как известно Македонскому не удалось достичь этого волшебного дерева и он вернулся из того похода так и не исполнив главной цели своей кампании — не испросив у Древа желаний еще большего могущества, чем он смог взять своим мечом.

Как эта карта попала к Никитиным? Да все очень просто. Никитины вели свой род от отчаянного берсерка Ингваря, пришедшего на Русь вместе с Рюриком. Осел и остепенился Ингварь на новой родине, после того, как влюбился в красавицу кривлянку Ульяну Путятичну. Вот от их брака и пошел весь род Никитиных. Известно еще, что спустя сотни лет потомок Никитиных бой-баба НикитА, заслужила всеобщий интерес своими убийственными приключениями, где проявились безбашенность берсерка Ингваря из варягов-разбойников и красота Ульяны Путятичны из кривичей. Однако эти сведения к нашему повествованию отношения не имеют и появились здесь просто так, для расширения кругозора.

Но вернемся к иезуитскому разведчику — Карле. Карло, а именно такое имя он получил после рождения, появился на этом свете в италийском Милане в семье герцога династии Сфорцо. Нравы в средневековой Европе царили дикие и после рождения сына коротышки, стало ясно, что выжить ему в жесточайшей борьбе за престолы будет практически не реально. Поэтому папаша уродливого младенца — Лодовико Сфорцо отдал сына маломерка в орден иезуитов к основателю этого Общества Иисуса, Игнатию Лойоло[1], который и воспитал из маленького уродца хитрого и двуличного человека, призванного беспрекословно исполнять волю «чёрного папы» — генерала ордена. Сам же этот генерал Лойоло имевший доступ в библиотеки Ватикана, где, как известно, хранится огромное количество всякого интересного и таинственного из истории человечества. Там он однажды раскопал манускрипт, по которому выходило, что где-то бродит по свету такая карта, ведущая к волшебному Древу желаний.

Удалось Игнатию выяснить и тот факт, что этот путеводитель древних стратегов был захвачен одним из воинов росского князя Олега во время его похода на Царьград. То есть пока Олег после баталии дизайнерски украшал ворота второго Рима — пышного Царьграда своим воинским атрибутом, его рубаки-бойцы времени зря не теряли и грабили все подряд, включая публичные библиотеки. Имя воина тоже сохранили анналы истории, на них его занес местный евнух и по совместительству библиотекарь Аристарх, который под страхом смерти все же завел на дикого русского безобразника библиотечную карточку. В ней означалось, что «карту Великого Александра Македонского взял во временное пользование тиун росского князя Олега — Никита, сын берсерка Рюрикова Ингваря».

Вот и решил тогда генерал ордена отправить на Русь своего ученика — коротышку Карло. Так иезуитский разведчик после долгих мытарств все же вышел на след именно тех Никитиных, у которых могла храниться карта с маршрутом до Древа желаний в Индостане.

Карло бы сто раз выкрал эту самую карту, да вот только не знал он, где искать ее: толи у младшего Никитина — Калистрата, толи у старшего — отца нашего героя Афанасия. Прилепился он к младшему, потому что увидел в нем человека корыстного и завистливого, а именно такого всегда можно сделать своим союзником, осведомителем или просто средством для достижения цели. Однако тут новая накладочка вышла. Не успел он толком вызнать про карту, как старший брат помер и все унаследовал его сын Афоня, а тот вообще про сей путеводитель был не в курсе.

Карла во время тризны перерыл весь дом, но плана так и не нашел, хотя и был он, как мы уже знаем, на самом видном месте — в серванте в рамочке, да вот только заложен был за современную путевку в дербентские винные погреба. Ну, не сообразил опытный иезуит, что такая ценная вещь может находиться на самом видном месте. У этих русских всегда так — не знают, чем владеют, потому и не ценят…

Про карту уже перед самым отплытием Афони из Твери проговорился Калистрат, который видел как Афоня разбирал отцовый наказ, вот и подхватился Карла со всех лопаток вниз по Волге-матушке, чтобы Афоню догнать, извести, а карту забрать и своему иезуитскому «чёрному папе» на именины подарить. Вот обрадуется старик!

Так нет же — снова нелады — караван калмыки разграбили, да Афоня с медведем сбежал. Все надо начинать сначала. Взял тогда Карла свою волшебную рамку (учили его в иезуитском училище, как колдовать, как заговоры устраивать и вообще всякой другой экстрасенсорике) и загадал, чтобы сей несложный колдовской атрибут указал направление, в каком скрылся тверской путешественник. Покрутилась, покрутилась проволочная рамка и прямиком на предгорья Кавказа указала. Туда марафонской трусцой и направился сын итальянского герцога Сфорцо, а ныне иезуитский разведчик — Карло.

Дербент

Долго ли, коротко ли бродил Афоня со своим отрядом, однако все же добрались они до отрогов Кавказских гор. Квазимодо возмужал и уже начал превращаться из стригунка в нормального и красивого коня. И вот, где-то уже в горах встретил наших туристов джигитский патруль.

Дербентские пограничники оказались не в пример нашим трем богатырям, были они сильно злыми. Один из них самый лютый по имени Базай все норовил, как бы невзначай отрубить Афоне голову, а Зигмунда рассматривал исключительно как будущий ковер для своей сакли. Однако старший в отряде по имени Дурай не разрешил своему подчиненному портить захваченный трофей, сразу было видно, что он очень дорожит своим служебным положением.

Опять же зная продажность своих джигитов, которые, рубани они афонькину башку и подели все имущество, включая Квазимоду и ковер из Зигмунда, тут же сами же и донесут об этом эмиру. И тогда командир погранцов Дурай точно лишится головы за самоуправство, грабеж и посягательства на собственность эмира. Тем более что эмир, как и другие горцы по давней кавказской традиции, сначала вершил суд, то есть рубил головы, а потом с пристрастием расспрашивал свидетелей, которых, в свою очередь, ждала та же участь, что и у подозреваемого, но уже заранее обезглавленного. Одним словом, как это всегда было на Востоке, в выигрыше оказывался лишь доносчик, который и получал часть имущества казненных и лишь тогда, когда оставалась целой его собственная голова, а это в тех диких краях и по сей день считается большой удачей.

Так что, как правильно решил командир джигитского погранотряда, пусть судьбу трофеев и плененного жеребца решает сам эмир, а грабить на большую кавказскую дорогу он отправится в одиночку, когда придет время его заслуженного ежегодного отпуска. А отпуск у кавказских пограничников был хороший, не такой как у других служивых — 24 рабочих дня. За особые условия службы погранцам полагались 33 дня и 33 ночи, которые все они без исключения и испокон веков посвящали разбою и грабежам на большой кавказской дороге.

Дикие люди, что с них возьмешь, работать никак не хотели, не хотят, и хотеть не будут. Зато грабить и саблей махать, все как один — мастера. Ментальность. Хотя, какая на фиг, ментальность. Во все времена и среди разных народов находилось племя обормотов, которым в этом мире ничего не надоть, только дай пограбить, повоевать и помародерничать. Были такие и среди скандинавов, и среди азиатов, и среди других национальных групп. Так что, судя по всему ментальность тут не причем.

Причем здесь особый косинус в мозгах, который случается где-то на генном уровне и ничем его оттуда не вытравить. Остается только одно — подчинить эту зверскую силу, другой более жесткой силе. Но далеко не факт, что эти звереныши покорятся. Нет, они будут временно покорны, но не преминут ждать удобного случая, чтобы всадить своему повелителю нож в спину и вновь вернуться на большую дорогу разбоя. Так что терроризм это скорее диагноз и состояние души, а не ментальность.

Именно к таким людям попали путешественники в предгорьях Кавказа и сразу поняли, с кем имеют дело. Потому, даже обычно разговорчивый Зигмунд предпочитал помалкивать, так как было неизвестно, какую реакцию в тупой разбойничьей башке может вызвать простая или случайная фраза.

Джабраил-оглы — эмир Дербентский

Так понукаемые джигитами-пограничниками наши герои добрались до Дербента — города великого эмира.

Эмир Дербента Джабраил-оглы в принципе был мужик хороший, но горячая кровь и обычаи горцев сделали из него тирана и самодура. На людях и при подчиненных он таковым и был, однако по ночам превращался в сентиментального старика, который самолично кормит канареек, разводит кошек и лелеял черепах.

Последние ему нравились больше других тварей. Этих тортилл в комнатах эмира было несчетное количество, он их постоянно потчевал капустой, отчего во всех залах дворца витал стойкий дух овощехранилища.

А ценил эмир черепах за их беспросветную заколоченность и флегматичность, то есть за все то, чего сам он был лишен напрочь.

Когда пленники предстали перед эмиром, тот внимательно осмотрел путешественников и их путевку в дербентские винные погреба, задержал прищуренный глаз на жеребце, потом произнес коротко: «Казнить, нах!»

И уже было увлекся в свои покои, как вдруг передумал. И в тот момент, когда Базай уже занес над головой тверского купца свою саблю, властитель обернулся, вновь прищурился и молвил:

— Вах, зачэм над ковром башка рубить собрался? Какой ты все же не чистоплотный Базай! Оставь мальца, я пошутил…, — и позвал толмача, чтобы выслушать уже было погрустневшего Афоню. Однако визирь ему непрозрачно намекнул, что толмач, давеча наступил на одну из любимых черепах и, упав, разбил голову о край бассейна.

— И что? — поинтересовался Джабраил.

— Издох сразу же, гяур! Но мы ему на всякий случай, голову все же отрубили. Вон висит перед воротами дворца, — отрапортовал верный помощник.

— Я тебя про черепаху спрашиваю, придурок! — возопил правитель Дербента.

— А она и не заметила, просто от стресса до сих пор жрет уже третий вилок капусты, — доложил визирь.

— Ну что за люди?! — разворчался, было, эмир. — Уроды какие-то. А я теперь сам себе должен переводить чужестранную речь. За что люди деньги получают, не известно. Ладно, пошли Афоня ко мне в кабинет, расскажешь, какая пурга тебя в мои пределы задула.

Перво-наперво, тверской путешественник поинтересовался, где во дворце находятся удобства, так как после эмировой шутки на счет казни, он перенес сильное потрясение и стресс и поэтому сейчас ему не помешает высморкаться, причем из всех имеющихся в организме отверстий. Визирь подобострастно проводил купца в туалет и подежурил у дверей, охраняя афонины процедуры и отгоняя саблей любопытствующих царедворцев от оккупированной уборной.

В своем кабинете Джабраил-оглы превратился в радушного хозяина, угостил путешественников шербетом, инжиром и виноградом. А те поведали ему о своем путешествии.

Живописный рассказ Афони произвел на эмира благоприятное впечатление. Особенно он заинтересовался судьбой Соловья-разбойника. В конце же изрек: «Да-а, были люди в наше время, а сейчас молодежь, вся какая-то чиканутая… Эх, переводятся богатыри на свете…»

Коньяк

— А что Джабраил-оглы, — насмелился отвлечься от основной темы Афоня. — Говорят у тебя коньяк хороший? Дал бы пробу снять, а то от шербета боюсь, слипнется у Зигмунда одно место.

— А что можно и по коньячку врезать, — отозвался властелин Дербента. — Только ты сам будешь его дегустировать, а то мне вера и подагра не позволяют спиртное принимать.

— А в чем секрет такой выдержки напитка? — живо заинтересовался Зигмунд.

— А вот в вере и есть весь секрет, — пояснил Джабраил. — Мы мусульмане народ не пьющий, а виноградного вина у нас на Кавказе, хоть одним местом пей. Выливать жалко, вот оно и томиться в подвалах. Помню, прикупил я невольника из хранцузской волости. Так он, неверный, носом учуял, что все подвалы вином завалены, и айда канючить, мол, назначь меня в подземелье полы подметать, да паутину из углов снимать? Даже аргумент привел в свою пользу, дескать, мать его родила прямо в винном погребе, отсюда он сделался большим ценителем спиртного и вообще, одно время даже батрачил сомелье у какого-то барона. Ну, я человек добрый по своей натуре, возьми да и назначь. Тот полгода там что-то торкался-химичил, а потом говорит: «Было, мне знамение, что из твоих вин можно путний напиток готовить, дозволь попробовать?» Попробовал, вот и получился коньяк. Название напитку я сам придумал, так как первую бочку везли в телеге сначала кони, а потом тянули яки, вот и получился «коньяк». Хранцуз тот мне наладил торговлю этим зельем, и отправлял напиток с шелковыми караванами в Европы.

Ну, за такие заслуги перед дербентским отечеством и пополнение казны, я ему вольную дал. Слышал потом, что он раскрутился у себя на родине на моем коньяке. Правда умалчивает, что рецепт с Кавказа привез, выдает за чисто, конкретно хранцузское изобретение. Пускай, мне не жалко. Однажды привезли мне бутылочку ихнего «Камю», я пробу снял, фигня по сравнению с нашим дербентским.

Афоня между тем все дегустировал огненный напиток кавказских гор. Однако после первой рюмки намекнул эмиру, что напиток всем хорош, вот только клопами от него наносит.

— Афоня, какими такими клопами он может пахнуть, — возмутился Джабраил-оглы. — Сам посуди, кто бы клопов в дубовую бочку насмелится без моего ведома натолкать? Даже если и найдется такой говнюк, так я потом эту контру все равно вычислю, запытаю смертными пытками, а потом самого раздавлю как клопа. Так что ошибаешься ты насчет кровопийцев, Афоня. А дух этот, скорее всего от мореного дуба из которого бочки делают.

Афоня меж тем, как водится, захмелел и вспомнил про наших, про русских пограничников: Илью, Алешу и Добрыню, да, как заголосит (ну, ясное дело, уже пьяный стал, потому децибелы и не контролировал):

— Джабраил, друг, нацеди мне коньячку в жбанчик, пожалуйста. Меня Добрыня просил — пограничник наш рассейский. Уж больно ему бражнику отведать хочется твоего напитку великолепного! А?

— Нет, — заартачился эмир. — Хочешь дам баржу нефти, для растопки печек, а коньяк не проси, это почитай мое национальное достояние. Да и где гарантии, что ты, как тот хранцуз, не стибришь рецептец напитка. Начнешь серийный выпуск контрафакта, а мне от этого убыток будет. Нет, лучше нефтью возьми, у меня ее навалом.

— Да ты мне в глаза посмотри или форму носа оцени, разве, я похож на хранцуза, или еще на какое жулье, не приучены мы чужое тибрить. Корчага коньячку мне нужна исключительно для друга Добрыни, он, парень добрый, это и в имени его упомянуто, а потому сам все выпьет, ни с кем не поделится. Я в этом на двести процентов уверен. Не жидься, Джабраил.

— Ладно, — смягчился эмир. — Тогда давай меняться. Я тебе коньяк, а ты мне своего жеребца Квазимодо-Карго.

— Э-э, нет, Квазимоду мне дал Алеша Попович, для обмена на шемаханскую царицу. Кстати, не знаешь, где она прописана?

— Известное дело в Шемахани…

— А Шемахань эта где?

— А хрен его знает. Может в Индии. Ты у шелковых купцов спроси, они через недельку здесь столоваться будут, быть может, и подскажут. Значит, не хочешь коньяк на коника менять?

— Не могу, Джабраил, я слово дал…

— Аллах тебе судья. Живи пока здесь во дворце, шелковый караван транзитом на Персию придет, я тебе протекцию составлю, чтобы безвизово в Индию тебе идти. Парень ты хороший, скажу, чтобы башку тебе больше не рубили, а так оставили, потому что я добрый и справедливый эмир всея Дербента и нефтяных скважин персидского моря и прочая, прочая, прочая…

Так Афоня с друзьями поселился во дворце, где сытно ели, крепко пили и сладко спали. А Эмир, выйдя от Афони, призвал визиря к себе и коротко приказал: «Жеребца Карго у Афонии украсть и списать сей разбой на диких горцев, то есть на Дурая и Базая».

Шелковый путь

Шелковый путь в те времена был очень популярным маршрутом. Популярнее даже знаменитого пути из варягов в греки или морские разбойные фрахты из святой земли в Европу и обратно. С Востока по шелковому шляху везли ко дворам европейских графьев и королей пряности и шелка.

Конечно, главным товаром был шелк, так как спрос на него в немытой Европе был очень актуальным. Это и понятно, с гигиеной в те времена было, мягко говоря, не все слава богу. И спрос на шелка всегда превышал предложение. Основная причина той популярности была не в фактуре этой легкой, красивой и прохладной ткани, а в том, что в ней не водились блохи и вши, буквально заедавшие дворян, обывателей и прочую артельную сволочь Европы, не говоря уже о простых крестьянах. Так что шелк в те времена можно было, смело назвать товаром стратегическим и определяющим здоровье наций. Именно с этим караваном Джабраил и вознамерился отправить Афоню сотоварищи в дальнейшее путешествие.

Приход шелкового каравана в Дербент всегда был большим праздником. И даже не потому, что он привозил какой-нибудь европейский дефицит. Нет. Просто с караваном на Кавказ приходили последние новости со всего Старого Света.

Купцов по традиции приглашал к себе эмир, а погонщики и прочая караванная и пилигримская перхоть, которая неминуемо прибивается к путешественникам евроазиатского каравана, располагалась на центральном базаре. Именно эти любители анабазиса носили по свету легенды, сказки и прочие россказни о жизни в иных странах, их народах, традициях и обычаях.

Так было и на этот раз. Купцы с неизменными подарками явились пред светлые очи Джабраила. Тот великодушно принял все подношения и прослушал политинформацию о последних европейских событиях. После этого, вальяжно развалясь, и ковыряя в носу, резюмировал:

— Да, беспокоят меня разрозненные германские феодалы… Доиграются эти милитаристы, надерет им кто-нить задницу. Зато хранцузы порадовали. Особливо потомки Гуго Капета, правильно свою политику строят. Но ведь, подлецы, загубят своими интригами древний род. Точно сядут на престол Валуа, вот попомните мои слова. А те уже и устроят сучью свадьбу и Варфоломеевскую ночь и революцию, да такую, что тамплиерам и не снилась.

Афоня с Зигмундом были здесь же, и немало удивился осведомленностью дербентского эмира в европейских делах. Медведь даже заметил, что эти европейцы всегда были и будут вшивыми интеллигентами, а потому, как географическая область, состарятся рано. Афоня же увлеченный рассказами купцов, резко осадил косолапого: «Ты мне еще о пассионарности этносов начни вещать!» После этой эскапады медведь обиделся и больше не умничал.

— Купцы, — обратился Джабраил к торговцам. — У меня к вам просьба имеется. Вы один фиг транзитом через Персию идете, прихватите с собой моего мальца с мишкой. Уж очень ему в Индию нахрена-то надоть.

— Оно мальца взять нетрудно, — призадумались караванщики. — Токмо вот с медведем как быть? Наши корабли пустынь, сиречь — верблюды, духа медвежьего не переносят и пугаются. Могут даже в панику впасть, али того хуже в ступор. Товар то хоть и не скоропортящий везем, но все одно, не охота из графика выбиваться. Суетно это будет.

— Не извольте беспокоиться, господа, — бросился на защиту корефана Афоня. — Он у меня смирный, чистоплотный и интеллигентный медведь. Плюс, скотина эта, не лишена философического отношения к жизни и отягощена разнообразными знаниями. Потому способен всякое нудное путешествие превратить в приятную беседу или познавательное времяпрепровождение… Так что не извольте беспокоиться ни за дух его звериный, ни за прочие предрассудки и стереотипы. Все у нас с вами будет абгемахт!

Такому неожиданному финалу афониной адвокатской тирады немало удивились не только купцы и Джабраил, но и сам Афоня, а Зигмунд прочувствованно полез обниматься с другом, чтобы тот не заметил скупой медвежьей слезы, предательски скопившейся на кончике носа.

На том и порешили. Да и купцы тоже оказались не полными идиотами, чтобы отказывать в просьбе влиятельному эмиру. А с другой стороны дикий русский медведь своим свирепым видом мог пригодиться в случае разбойного нападения в путешествии.

Когда же наши путешественники стали собираться в путь, то, вдруг, обнаружилось, что их жеребца Квазимоды в эмирской конюшне нет. На вопрос: «Куда пропал коник?», Джабраил ничего не смог ответить и сразу же стал учинять дознание. Дознание длилось долго и сопровождалось битьем посуды, мордобоем, пинками визирю и всем дворцовым слугам и внеплановым посещением гарема.

Последнее событие устроенное разгневанным эмиром несколько затянулось. С женской половины дворца слышались стоны и крики наложниц. Святая простота — Афоня, подумал, что ни в чем не повинным женщинам эмирского гнева досталось незаслуженно больше чем конюхам. Более догадливый Зигмунд не стал просвещать Афоню, почему из гарема несутся женские крики и стоны и что они никак не связаны с наказанием баб за чужое воровство.

Когда же Джабраил без чалмы и весь в помаде, подтягивая шальвары, куда он зачем-то заправил свой халат покинул женскую половину, то тверской купец подумал, уж не убил ли кого во время своего дознания разъяренный дербентский эмир.

— Ну что за люди? — устало, посетовал Джабраил. — В моем дворце прижились одни воры и деклассированные элементы. Евнухи играют в карты на раздевание, наложницы — лесбиянки, визирь — казнокрад, слуги плюют в мою еду и травят моих черепах, а дети вообще — дебилы! Ну, как тут жить! Каторга, а не родовое гнездо! Вот, уедешь ты, Афоня, половину подданных казню на хрен, а вторую половину засеку насмерть. А третью половину сгною в каземате. И ничего мне за это не будет.

— Извините, — не удержался Зигмунд. — А сколько в Дербенте бывает половин?

— Зиг-ага, пошел в жопу! — огрызнулся Джабраил. — Афоня, извини друг, что Квазика твоего не уберег. Украли, видно его какие-то сволочи! Есть у меня подозрения, что это дело рук Базая и Дурая. Поезжай спокойно в свою Индию, а я их изловлю, свершу над этими разбойниками самосуд страшный и беспощадный. А, когда ты возвертаться станешь, то увидишь на дербентскими воротами головы этих двух наглых воров и тогда же своего Квазимоду заберешь. Ну, а в качестве моральной компенсации я тебе дам для твоего друга Добрыни бурдюк самого лучшего коньяка. Одним словом, извини друг, больше такого никогда не повторится.

Делать было нечего и Афоня, взвалив огромный бурдюк с коньяком на верблюда, горюя об алешипоповичевом выкупе за шемаханскую царицу, отбыл из Дербента на юг в Персию.

Квазимодо

Похищение жеребца Квазимодо было спланировано еще накануне прихода шелкового каравана.

Джабраил призвал к себе наемников Базая и Дурая.

— Ну, что — душегубы, разбойники и мародеры! — молвил эмир. — Хотите премию от меня получить? Можете не отвечать. Знаю — хотите. Так вот, афонькиного жеребца необходимо стибрить в самый короткий срок и надежно спрятать. А самого этого Афоню вместе с его зверем, я шохом-мохом отправлю в Персию, пущай там ищет свою шемаханскую царицу или еще какого черта лысого, пока не сгинет вовсе. Когда он уедет, коника вернуть мне, а вам сразу идти в кассу за премией. Кругом! Исполняйте, разбойное отродье, глаза бы мои на вас всех не смотрели.

С кем приходиться работать, подумал эмир. На какие только пакости порой приходиться идти, чтобы получить желаемое. Но иначе ведь и цели не достигнуть, а она, как гласит восточная мудрость, всегда оправдывает средства. С другой стороны, продолжил фрустрировать Джабраил: «Ведь, должен же глава государства обладать целеустремленностью в достижении своих государственных интересов. Да и с богопомазанников какой спрос? Мы над ним, над спросом, и все свои желания подчиняем только одному — государственной необходимости. Сегодня у нас в Дербенте главная госнеобходимость — новый жеребец! Выеду потом на нем в люди и всякой верноподданной швали сразу будет видно, вот едет эмир на самом лучшем в мире мерине шестисотой серии».

Так думал о своем подленьком поступке Джабраил-оглы — эмир Дербента, коньячных погребов и нефтяных скважин, пока не уснул крепким сном праведника.

Тем временем, эмирские бандюганы-пограничники отвели Квазимодо на свою дальнюю заставу, достали малую толику опия, покурили и стали чистить оружие. Ведь это только кот, когда ему делать нечего занимается гигиеной, а джигит — чистит оружие. Разговаривать было не о чем, потому что под папахами этих джигитов мысли появлялись крайне редко. Если же вдруг, какая и заглядывала под нахмуренные брови, то была она посвящена только устройству коварных засад или дележу добычи. Вся же остальная жизнь кавказских погранцов была основана на инстинктах.

Однако сегодня был совершенно иной случай. Уж больно хорош был жеребец Квазимодо. Такого ладного и быстроногого коня хотел бы иметь каждый джигит. И вот теперь, что Дурай, что Базай сидели молча и каждый пыжился над придумыванием способа, как заполучить жеребца в собственность. Первым заговорил Базай:

— Дуда, брат! Хороший у нашего эмира жеребец будет?

— Да, уж…

— Мне бы такого…

— Угу. И что бы ты с ним делал?

— Надел бы белую бурку, и как белый орел носился по кавказским горам.

— А зачем?

— Страх бы наводил.

— На кого?

— А, на всех. Люди бы говорили: «Вот, Базай пролетел, всем кирдык пришел!»

— И что дальше?

— А дальше я не успел придумать. А ты бы хотел иметь такого жеребца?

— Хотел бы.

— Пограничить ездить?

— Нет. Я бы бодигуардом к Аравийскому эмиру устроился на службу. Слыхал я, что он очень вайнахов уважает и на службу в свое охранное агентство берет без испытательного срока.

— Ты бы не матерился по-гяурски! Что еще за гуарды?

— Тупой ты, Базай! Бодигуард — это телохранитель по-аглицки!

— А ты, когда по ихнему толмачить стал?

— Я, в отличие от некоторых, кальян тупо не курю, а расширяю кругозор. Потому что цель имею.

— Это как?

— С купцами шелковыми общаюсь. Полезно это общение и к тому же языки новые узнаю.

Повисла пауза. Не понравилось Базаю, что Дурай его тупым назвал. Ой, как не понравилось. А Дурай про себя подумал: «Тупой он, этот Базай. Никакого полета мысли и фантазии. Летчик-налетчик, хренов! Но ухо с ним надо держать востро. Того и гляди, кинжал в спину воткнет, молотилка кровавая!»

«Ох, и командир у меня, — внутренне закипая, напряг свои извилины Базай. — Не патриот и космополит! В Аравию он поедет в гуарды наниматься. На тот свет ты у меня поедешь! Вот отвернись только, сразу глотку твою паршивую перережу, как куршивому барану!»

Так, мысленно себя распаляя, джигиты начали играть в «кавказские гляделки», которые здесь всегда предвещают готовящуюся поножовщину. Уже с обеих сторон метались угрожающие взгляды, как бы прощупывая противника, выискивая уязвимые места перед решающим выпадом.

Взрыв произошел неожиданно и одновременно. Квазимодо, испугавшись возни бурундуков, заржал, и оба джигита устремились в атаку друг на друга. Два кинжала достигли своих целей и одномоментно вошли в горячие сердца, проткнув аорты Дурая и Базая. Так они и остались лежать в пограничной сакле с воткнутыми в грудь кинжалами — бестолковый белый орел кавказских гор Базай и несостоявшийся телохранитель аравийского эмира Дурай. Время превратило их одежды в тлен, а тела в безобразные скелеты, которые однажды нашли археологи с родины Афони. «Дикий народ, констатировал, рассматривая находку, старенький профессор. — Горцы, ни ума, ни фантазии, мля!»

Наш же замечательный жеребец Квазимодо, вокруг которого кипели все страсти, ничего этого не видел, хотя его конских мозгов и не хватило бы понять этих человеческих страстей, как не было ему дано понять и то, зачем его так нагло украли у классного парня Афони. Так он и стоял, в тоске и меланхолии, изредка разгоняя ржанием наглых бурундуков.

Однако скоро коню захотелось пить, но на водопой его никто выводить не спешил. Такое невнимание сильно разозлило Квазимодо. Да и кому понравится, когда тебя кусают блохи и оводы, в стойле воняет и очень хочется пить. Одним словом, доведенный таким обращением до крайней степени возмущения, жеребец ударил копытом по двери сарая, и та разлетелась в щепки, давая мерину свободу.

Оказавшись на воле, Квазимодо подумал, что настала пора найти своих друзей Афоню и Зигмунда. Понятно, что конь не кошка и даже не собака и дорогу к хозяину ищет совсем другими методами, но они, хвала создателю, у лошадей тоже есть. Поэтому, для начала жеребец вернулся к конюшне дербентского эмира, и, не почуяв там русского духа, поскакал, куда глаза глядят. На лошадиное счастье глаза Квазимодо глядели в ту же сторону, куда ушел караван. И через два дня наши путешественники встретились. К сожалению, конь не умел разговаривать по-русски, поэтому и не смог поведать друзьям всю описанную выше историю.

Бакы

Квазимодо нагнал караван в местечке Губустан. Купцы остановились на привал около каменных нагромождений, которые своей свалкой образовали причудливые гроты, арки и пещеры. Когда развели костер и приготовили шашлык, из темноты южной ночи появилась конская голова. Эта голова увидела Афоню и Зигмунда и радостно заржала.

— Квазимодо! — бросились к жеребцу путешественники. Когда же встречные лобзания начали угасать, то друзья увидели, что позади коня шкерится еще одна, уже человеческая фигура. Медведь скрылся в темноте и через секунду своим пузом вытолкнул в круг света от костра субтильную фигуру паренька скандинавской внешности.

— Чей будешь? Как звать? Какого рожна шкеришься в темноте? — заинтересовались караванщики. — Уж не засланец ли бандитский?

— Сами вы говнюки, — парировал нападки паренек. — Ученый я! И звать меня Туром Хейердалом.

— А среди камней чего мышкуешь? — офонарел Зигмунд.

— Наскальные рисунки изучаю.

— И что наизучал?

— Да здесь лет с десяток тысяч назад, что-то типа Лувра было. Такое количество картин высечено. Я такого другого места еще не встречал.

— Ага, значит, ты бездельник-искусствовед? — Зашумели караванщики. — Лучше бы треску из Скандинавии в южные пределы возил. А то всю рыбку в Португалию гоните, а мы, как дураки, живем, не ведая вкуса тресковой печени.

— Нет, не торговый я агент и никогда им не буду, — обиделся юноша. — Я вот тут уже месяц тосаюсь и понял — все мои предки — викинги, пришли в Скандинавию именно отсюда…

— Да подь ты на фиг, — возмутился Зигмунд. — Ну, вот скажи, какого хрена люди по собственной воле подались бы с теплых Югов на холодный Север? Ну, там, последователей Заратустры — огнепоклонников, их понять можно. Они из Индии сюда пришли, потому что здесь горы горят, газ нефтяной через щели в породе выходит, нагревается и горит, как вечный огонь. Вот они и превратили Губустан в свою огнепоклонскую Мекку. Но ненадолго, мусульманы со своей верой подоспели и выперли этих пироманов обратно в Индию. Огнепоклонники могли, конечно, и накостылять мусульманам и остаться здеся у огненных гор, но им драться Заратустра не велит. Но ты объясни, местные-то, за каким таким делом на Севера бы подались. Может за длинным рублем, али из-за каких конфессиональных противоречий?

— Нет, это еще до межконфессиональных разборок было. То есть до рождества Христа, Пророка и Будды. Все дело в пассионарном толчке! — невозмутимо молвил молодой ученый. — Великое переселение началось со щелчка из космоса и… народы двинулись в путь. Это было, что-то похожее на удар невидимого бича и на веки вечные есть в этом переселении великая загадка мироздания. Если б тогда народ спросили, мол, какого хрена, как вы говорите? Они бы ничего вразумительного не ответили. Потому что и сами не ведали, зачем сорвались с насиженных мест и подались на Север. А далее все сдвинулось и пошло по спирали с центром в Восточной Европе. Этакий коловорот завертелся. Вот этот край спирали всеобщего движения народов аккурат Кавказ и зацепил. Так что лодки особого образца — драккары, судя по наскальным рисункам, стали делать именно на Каспии, а после переселения местные корабелы оказались в Скандинавии и по традиции и заветам предков начали строить их на севере Европы, а себя стали называть викингами — великим мореходами.

Не будь этой исторической коллизии, великими мореходами мои предки никогда бы не стали, и Америку не открыли бы задолго до Колумба. Потому что на Каспии особо не развернешься — озеро оно и есть озеро, хоть и соленое, как море.

Все, слушавшие молодого потомка варягов, вошли в ступор, и вышли из него, лишь после того, как Зигмунд, который от этого, на его взгляд бреда, впал в сон, вдруг неожиданно громко всхрапнул.

— И куда дальше ты сам намерен двигаться? — поинтересовались караванщики.

— Ай, поеду сначала в Европу, потом в Африку. Одним словом, плот хочу построить в Америке, да по Тихому океану поплавать. Это меня один мореход, которого в эти места нелегкая занесла, надоумил. Звали его Марко Поло. Тоже великий мореплаватель.

— А то давай с нами в Индию или Китай. Там тоже до хрена интересного, — загалдели караванщики.

— Погодите, мужики, — встрепенулся Афоня. — У меня есть важный вопрос. Ты вот мотыляешься по свету, может, знаешь, где находится Шемахань?

— Не-а, — заявил Тур Хейердал. — Но могу точно сказать, что расположена твоя Шемахань не на берегу моря или океана, потому что все береговые линии я знаю очень хорошо.

— Жаль…

— Кстати, — подал голос один из караванщиков. — Так ты, брат, ее уже прошел. Она же рядом с Дербентом.

— Вот, едрён-батон!

— А чего тебе там нать? — не унимался караванщик.

— Да обещался я одному нашему богатырю оттудова ихнюю царицу в жены привести. Ну, да ладно, на обратной дороге посватаю, а то мне бабу с собой в Индию тягать очень несподручно.

— Да и не денется она никуда, пока ты путешествуешь, — успокоил караванщик. — На фиг она кому нужна, эта отъявленная стерва и меркантильная нимфоманка.

Так за разговорами все улеглись спать…

А по утру умного юноши родом из викингов-варягов в лагере уже не оказалось. Наверное, в Африку пошел. Афоня же на всякий случай проверил свои пожитки — не спер ли чего этот ночной гость. А то всякое бывает, вроде приличный с виду парень, а на самом деле, проснешься, а у тебя кошелька нет и фингал под глазом. Да, и наследственность у этих викингов разбойная. Никому верить нельзя. Особенно за границей. Однако вещи все оказались на месте, даже никто не тронул бурдюк с коньком от Джабраила-оглы и склянкой любовной жидкости от Соловья-разбойника.

А караван тем временем двинулся в Персию.

Шамахы

А тем временем Карла весь оборванный и уставший достиг одного из красивейших городов восточного Кавказа — города Шамахы, столицы Ширванского царства, резиденции Ширван-шахов. Над всем великолепием этого богатого центра восточной культуры, места жительства знаменитых поэтов, писателей и сказителей, славящегося своими шелковыми коврами величественно возвышалась крепость Гюлистан, где и жил местный шах со своей строптивой и прекрасной дочерью Гузель — шамаханской царевной.

Конечно, Карла сюда не стремился, он старался догнать Афоню, но запутанные горные дороги вывели его именно сюда. Вот, где Афанасий должен был сосватать красавицу для Алеши Поповича, но, видно не пришло ему еще время выполнить просьбу русского богатыря.

Карла покрутился на местном базаре, стырил пару лепешек, новый халат и чалму (а это он умел делать виртуозно), после чего, умывшись в горном ручье, появился на пороге местного элитарного литературного хостела «Луноокая Гузель».

Он быстро сообразил, что здесь на халяву живут разного рода бездельники, выдающие себя за литераторов. Хостел организовала дочка шаха, а ее папаша щедро финансировал это предприятие, потакая всем увлечениям своей девочки.

Карла обладал необходимыми знаниями общения на фарси, и потому понял, что именно сегодня начинаются Дни сказателей — литературное соревнование среди поэтов и прозаиков. Победителю светил приз в виде холеного скакуна, мешка золотых монет и еще много чего по мелочи в виде: расписанного звездами халата, шелковой чалмы, кинжала дамасской стали, четок из красного дерева, сафьяновых чувяков и посещения на одну ночь лагеря ассассинов, где, как было сказано в программке, победителя ждут неземные — райские удовольствия.

Местные и пришлые литераторы слонялись по двору хостела и, закатывая глаза, бубнили себе под нос разные рифмы, что-то записывали на пергаментах, а многие просто с аппетитом жрали яства с расставленных здесь же столов. А пожрать было чего: и мясное, и мучное, и овощное, и рыбное, и всякое другое, чем была богата Шамаханская земля.

Карла подобрался к одному молодому человеку, одетому в греческую тогу и с распущенными по плечам черными кудрями. Паренька звали Софокл. С ним почти, как с земляком, Карла быстро нашел общий язык, и грек занес имя своего нового товарища в список участников литературного марафона. Суть творческого состязания заключалась в том, что победителем становился тот, чье повествование вызовет слезы у шамаханской девицы — дочери шаха.

Вот ведь разница какая, на Руси все царевны — несмеяны, их добрым молодцам рассмешить надо, а на Востоке, подишь ты, заставь красотку заплакать… Вот, разбери, почему? Толи у них на Востоке повседневная жизнь такая развеселая, что для полноты и гармонии жизни им слез не хватает, то ли у нас на Руси народ постоянно по колено в слезах ходит и однажды посмеяться от души за великое счастье считает. Загадка, однако… русской души.

К вечеру в хостел стали съезжаться местные вельможи с семьями. А потом и сам шах шамаханский с дочкой заявились. Литераторы начали выходить на сцену и читать свои душещипательные произведения.

В качестве рефери выступал сам шах, который ради чистоты соревнования прилепил дочке под глазами по кусочку туалетной бумаги и, если вдруг растроганная слезинка выкатится из прекрасных глаз царевны, то, стало быть, проняло красавицу, да так, что теперь не отвертишься. Сама же Гюзель Шамаханская на сентиментальную особу не сильно смахивала. Это была скорее язвительная и ироничная девица, которая в процессе состязания отпускала колкие резюме в адрес сюжета читаемого произведения, а зачастую и самого литератора. Пикантности этому литературному ристалищу придавало то обстоятельство, что все проигравшие писатели на год поступали в рабство к шаху и как говорили вокруг, еще никто после этого года из неволи не воротился.

После того, как Карла услышал, какую пургу несут местные инженеры человеческих душ, он понял, что сегодня армия рабов шаха изрядно пополнится.

Тем временем на сцену вышел Софокл. Со свойственной грекам пафосностью он сразу начал нагонять на слушателей героическую тоску. История была про двух братьев Полиника и Этеокла. Один защищал город Фивы, а другой наоборот всех предал и перешел на сторону агрессора. Предатель Полиник был убит и царь Фив Креонт запретил хоронить коллаборациониста. На это не смогла пойтить его сестрица Антигона. Креонт снова рассердился, теперь уже на непослушную девицу, да так сильно расстроился из-за этих непутевых детей, что велел замуровать девку в скале. Но Антигона поразмыслила и решила, что ей нет никакого фарта париться среди камней. Кому понравится света белого не видеть, да еще и без косметики со смены белья? И решила она свести счеты с жизнью, и тем самым (вот дурра!) насолить жестокому Креонту. А ее аккурат любил сын царя Гемон, который тоже заколол себя, так как без Антигонушки все тот же свет белый ему показался серым. Очень из-за этого расстроилась его мать — царевна Фив Эвридика и тоже наложила на себя руки.

Одним словом все умерли кроме царя, у которого от такого всеобщего суицида случился поморок и он понял, что есть он тварь дражащая перед Богами, а не человек, как он раньше о себе думал.

Рассказывал эту историю Софокл путано и долго. Гузель вся изъерзалась на своем троне и в конце повествования спросила:

— Так я не поняла, чего они все счеты с жизнью-то сводить начали?

Обескураженный таким поворотом Софокл пояснил:

— Как же — трагедия, конфликт между родовыми законами и законами государственными, вот в чем проблема вопроса…

Гузель зевнула и бросила отцу:

— Папа забирай еще одного раба, на пустом месте трагедию создает, сильно умный. А я таких умников не очень-то люблю, от них одни метания в народе и, не дай Бог, революции случаются. Зачем нам в Шамахини революция, пусть уже побатрачит, вместо того чтобы смуту в умах шамаханских сеять. Следующий!

А следующим в списке соискателей шамаханской литературной премии значился «Карло из Милана», о чем и сообщил евнух-конферансье. Карла уже понял, что царевну надо брать особой жестокостью иначе ничего не выйдет. А что может быть жестче, чем средневековые европейские сказки? Ничего, кроме инквизиции, которая эти сказки воплощала в жизнь. Карла полез на сцену.

Решил он вспомнить все истории, какие ему рассказывали в детстве. Не те, которые потом разные деликатные Перро и братья Гриммы обтесали в угоду общепринятой морали, а те, которые родились в народе во времена дремучего средневековья, когда царили голод, чума и дикие нравы народов населявших Старый свет.

Попурри на европейские народные сказки,

объединенные изощренным умом иезуитского шпиона Карло Сфорци, рассказанные им для Шамаханской царицы на литературном конкурсе ее же имени

«Однажды послала одна деревенская фрау свою дочь в соседнюю деревню к бабушке. Это и понятно, самой-то идти было лень. Нарядила ее в красный шаперон и перекрестила на дорогу. Девочку в лесу заметил волк, а кто бы ее не заметил в красном плаще, и стал привязываться к ней с разными пространными разговорами, как если бы он был не волк, а полицейский, а перед ним не девочка в красной накидке, а уличный драг-дилер. Куда, мол, идешь и зачем, дайте на Ваш мандат поглядеть, вдруг, он просроченный? Ну, девочка все про бабулю свою одинокую и выложила. А волк сообразил тогда, что пока красный шаперон бродит лесными тропами, он успеет навестить пенсионерку и приготовить из нее вкусное жаркое, а домик ее приватизировать и потом сдавать его под офис местным фарцовщикам. Так и сделал.

А Девочка — Красный шаперон пошла дальше петлять между пней и болот. Навстречу ей попались два малыша: Грензель и Гретель, и они рассказали девочке свою историю. Как оказалось, малыши подслушали однажды разговор своих матери и отца, которые помирая от голода, решили съесть своих детей. Испугались дети и убежали в лесу. Потом вернулись, однако настроение у их родителей, как и их намерения, не изменились. Они снова убежали в лес, где заблудившись, набрели на домик из хлеба. В том домике жила лесная колдунья. Брат с сестрой обманули ведьму и зажарили ее в печке и вот теперь идут домой к родителям, чтобы угостить их жарким из колдуньи и хлебом из ее домика. Красный шаперон сняла пробу с варева из колдуньи, одобрила кулинарные способности брата и сестры, и пожелав им счастья в семейной жизни, пошла дальше.

Шла она, шла, и вспоминала историю про другую девочку из соседних земель. Та вообще была принцессой, но злая мачеха решила ее убить и съесть за обедом. Однако принцессе удалось убежать в лес, где она поселилась у семи духов. Но злая мачеха все же подсунула ей отравленное яблоко. Духи сильно расстроились и выставили хрустальный гроб с принцессой на горе для всеобщего горевания. Мимо как-то ехал один королевич, и так ему глянулась мертвая девушка в гробу, что он решил взять ее в свой замок. Пока он торговался с духами о цене покупки, гроб упал и разбился. От удара об камни у принцессы из горла выпал кусок отравленного яблока и она ожила. Про то понравилась ли королевичу уже живая принцесса, Красный шаперон подумать не успела, вспомнила только, что царице, которая хотела съесть принцессу, на ноги надели раскаленные железные башмаки и заставили плясать на горящей жаровне, пока та не умерла.

Когда девочка представляла, как пляшет на жаровне коварная царица, и в этот момент у нее произошла еще одна встреча.

Навстречу из кустов к ей выползли две девицы с отрубленными ступнями. „Что за фигня с вами приключилась?“ — спросила Красный шаперон. И девицы ей поведали свою историю. Они жили в довольно состоятельном доме с матерью и отчимом. Еще в доме жила их сводная сестра — дочь отчима от первого брака — Ашенпутель. Сестры постоянно ездили на бал к королю, однако Ашенпутель с собой не брали, так как девушки сильно проигрывали ей по сексуальным параметрам, а чтобы еще больше над ней покуражиться заставляли ее работать по дому: мыть туалет, сортировать семена и давить блох у цепного пса. Кому нужна конкурентка на дискотеке?

Однажды Ашенпутель пошла на могилу своей матери и пожаловалась на сводных сестер. Из могилы вышла ее мать-зомби и вручила своей несчастной дочке красивое платье и туфельки, в которых та тайно пошла на бал во дворец. Перед ее сексуальностью не устоял тамошний принц, да так стал недвусмысленно ее домогаться, что в первый раз Ашенпунтель пришлось спасаться от его гиперсексуальности на груше, а во второй раз на голубятне. Однако принц изрубил сначала дерево, а потом и голубятню.

Такими выходками Ашенпунтель так распалила принца, что тот решил, во что бы то ни стало, изловить ее и для этого смазал дворцовую лестницу смолой. Девица, в общем-то, была не против приставаний принца, да вот только мама-зомби давала ей наряды не насовсем, а только во временное пользование, а срок аренды бального платья и белья истекал в полночь, и ей обязательно надо было вернуть весь гардероб на кладбище. Именно поэтому в самый неподходящий момент убегала, когда домогания царственного юнца должны были уже переходить к физическому контакту. Она была вынуждена убегать, чтобы принц не увидел на ней после двенадцати ночи не кружевные стринги, а некрасивые сатиновые трусы, от вида которых может пропасть эрекция даже у Джакомо Казановы.

Когда девица в очередной раз вырвалась из объятий принца и бросилась наутек, тут-то ее башмачки и прилипли к смоле. Девка убежала босая, а у принца осталась ее обувь, с которой и были устроены поиски прелестницы.

Понятно, что принц — это всегда очень хорошая партия для деревенских дур, поэтому сестрицы Ашенпунтель сделали все, чтобы эти башмаки налезли на их растоптанные ступни. Старшая — отрезает себе пальцы на ногах, но туфельки все равно сваливались с ее култых. Младшая дура пошла еще дальше и отрезала себе пятки и понятно, что тоже не прошла кастинга.

Наблюдая за всем этим Ашенпунтель сделал вывод, что у принца довольно серьезные намерения, и они простираются дальше единственной постельной сцены на траве в саду или сеновале и вышла в примерочную. Там она вытряхнула кровь водных сестер из туфелек, и они пришлись ей впору. Принц обезумел от счастья и срочно повез Ашинпунтель жениться, пока та снова куда-нибудь не сбежала. А ее мама-зомби наслала на сестер белых голубей, которые выклевали им глаза и теперь они ползают по земле с окровавленными ногами и просят милостыню, а Ашенпунтель смотрит на них и счастливо смеется. Такую историю поведали Красному шапирону две лесные калеки — сестры счастливой Ашинпунцель».

* * *

Пока Карло рассказывал все эти мерзости шамаханские придворные падали в обмороки, их рвало на обеденные столы, а доблестные нукеры играли желваками и мужественно бледнели. Зато Гузель словно подменили. Она вся подалась вперед, внимая каждой подробности, и постоянно облизывала пересыхающие губы, было видно, что девица получает огромное удовольствие от всей той дичи, которой были наполнены сказки просвещенной Европы. Карло видя такую реакцию царственной девицы, понял, что перед ним обычная садистка и инквизиторскими изуверствами слезы из нее не вышибешь, тогда он предпринял последнюю попытку и продолжил рассказ про девочку — Красный шаперон, идущую к бабушке:

* * *

«Когда Красный шапирон добралась до дома своей бабушки, там уже вовсю похозяйничал волк. Он убил пенсионерку и сварил из нее суп. Девочка ничего не заметила и села ужинать с волком, которого она приняла за бабушку. Когда они с лесным хищником с аппетитом ели суп из бабки, то местный котенок ходил вокруг и пел песенку:

Девочка бабушку жует,

Бабушки своей косточки грызет.

Волк понял, что близок к провалу и, схватив деревянный башмак, убил котейку…»

* * *

До описания постельной зоофилической сцены Карло не было суждено добраться. Как только Гузель услышала, что волчара деревянным башмаком убивает котика, так из ее прелестных глаз брызнули слезы.

Да, именно так всегда и бывает, самым отъявленным садистам, чьи руки по локоть в крови невинных человеческих жертв, жалко бывает только каких-нибудь птичек, кошечек или собачек. Для них жизнь человеческая ничто, зато страдания маленького животного вдруг пробуждает в их заскорузлых душах добрые и жалостливые чувства, которые неизвестно почему и откуда приблудились в этих звериных существах с человеческим обличием. И иезуитский разведчик Карло Сфорци очень хорошо знал о такой натуре изуверов и этим сейчас воспользовался. Не прошли даром годы изучения человеческих страстей в закрытой школе разведчиков Игнасия Лойолы.

Весь двор Ширванского ханства вздохнул с облегчением — царевна заплакала, а значит, конец душегубским историям этого низкорослого чужестранца.

Ночь в лагере ассассинов

После всех страстей и мерзостей, о которых в своем повествовании рассказал Карло из Милана никто из придворных не остался на пир посвященный победителю литературного ристалища. Народ разъехался, борясь с тошнотой и отвращением.

Зато осталась Гузель, чей папаша шах, тоже решил пропустить банкет. Ширванский шах не без отвращения вручил Карло обещанные призы и представил затянутого в черные одежды угрюмого великана, как проводника в лагерь ассассинов, куда и должен был попасть победитель после банкета.

Во время трапезы экзальтированная Гузель периодически просила Карла ущипнуть ее посильнее, от чего ее глаза становились томными, а губы алчно влажнели. Иезуит щипал ее от всей души, не жалея своих немалых сил, от этого к концу торжественного обеда все руки и ноги царственной прелестницы были сплошь усеяны разноцветными синяками. Собственно весь этот банкет разведчику чёрного папы был не нужен, ему, куда было интереснее, поскорее попасть на базу средневековым азиатским террористам, слава о которых простиралась в те времена от Ламанша до Китая. Еще два века назад слово «ассасин» приобрело в итальянском и других европейских языках устойчивое значение — «убийца». Поэтому обмен опытом между двумя тайными службами азиатской и европейской для Карло был очень интересен.

Когда же иезуит собрался отправиться в лагерь убийц, то Гузель было засобиралась проводить этого миланского карлу, который так сексуально щиплется, но угрюмый проводник в черном неинтеллигентно отстранил царевну и через секунду пропал в темноте вместе с экскурсантом из Милана.

Понятно, что Карло не повели в священную горную крепость Аламут. Опять же с какого такого перепугу влиятельная школа Ибн Саббаха вот так за здорово живешь, будет раскрывать свои секреты. В нее вообще попасть очень непросто. К примеру, из двухсот абитуриентов пройти все испытания удавалось всего пяти соискателям. Ну, а уж если ты попал в школу ордена, то обратной дороги не было ни у кого. Так было создано несколько лагерей, где готовили разведчиков и диверсантов-террористов Средних веков. Вот на одну из этих баз и привели иезуита.

Карло знал, что одна из легенд гласит о том, что основатель школы ассасинов Ибн Саббах, был человеком разносторонним, и имел разного рода знания. Не отвергал он и чужого опыта, почитая его как желанное приобретение. Так, при отборе будущих террористов, он вовсю пользовался методикой древних китайских[2] школ боевых искусств[3]. И только перед достойными начинали открывать «врата иной жизни».

Эти самые достойные потом выполняли самые деликатные поручения, а их исполнение заносились на специальную бронзовую табличку. Во время ознакомительной экскурсии по лагерю Карло показали эту табличку, и он нашел на ней много знакомых имен князей, мулл, маркизов, падишахов, герцогов и королей, кого достала рука выпускников школы Старца Горы.

Карло прекрасно знал иерархию ассасинов. Так в самом низу находились рядовые члены — фидаины, в их обязанности входило исполнение смертных приговоров, то есть это были хитрые убийцы. Если фадаину сопутствовала удача, и он выживал после нескольких заданий, то его статус повышался до следующего звания — старшего рядового — рафика. Следующим в иерархической пирамиде было звание даи. Именно через даи передавалась воля Старца Горы. Как было указано в иезуитских учебниках по оперативному шпионажу, ассасин теоретически мог подняться и до статуса дай аль-кирбаль, который подчиняется только, скрытому от посторонних глаз, таинственному Шейху аль-Джабалю, то есть самому Старцу Горы — Великому Владыке ордена хашшашинов и главе исмаилитского государства Аламут — шейху [4] Хассану I ибн Саббаху. Но до такого верха чужеземного победителя литературного конкурса естественно никто не собирался пускать. Столы в шатре, где принимали экскурсанта, ломились от сочных фруктов, вина и прочих восточных сластей. Однако, зная шпионские правила и технологии, Карло не торопился вкушать этот, явно отравленный, гастрономический разврат.

На правах хозяина или ротного командира ассасинов на беседу вышел рафик Аль Самаум.

Когда Карло увидел перед собой огромную фигуру рафика и его исчерченное шрамами суровое лицо, которому вообще не были свойственны мимические метаморфозы, он понял, что, скорее всего, покинуть лагерь после райских наслаждений ему не удастся, поэтому он решил честно открыть этому азиатскому террористу свои карты.

Ведь он тоже разведчик, а у служителей плаща и кинжала, как известно, все же есть своя этика. Опять же слабо брезжила обнадеживающая мысль, что ворон ворону глаз не выклюет. Иезуит рассказал рафику о своем задании, полученном от чёрного папы Игнасио Лойоло, и о том у кого сейчас находится карта с маршрутом к Древу желаний. За свою жизнь он теперь не волновался, ведь как выглядит Афоня, знал только он, отчего цена его головы возрастала многократно.

Аль Самаум внимательно выслушал Карло и, не говоря ни слова, исчез из шатра, где по программе победителя должны были ждать эти самые райские утехи. В конце концов, размышлял иезуитский разведчик, если предложат перевербовку, лучше согласиться, потому что это единственная возможность выйти отсюда со своей головой на плечах, а не в виде куска мяса для бродячих собак. Уж если ты занялся шпионской деятельностью, значит надо быть всегда готовым к предательству. Ведь еще в иезуитской школе их учили следить за своими товарищами и друзьями, а потом все свои наблюдения четко излагать в рапортах Чёрному папе. Потом Карло следил за своим отцом герцогом Сфорци. Помнится, Игнатий Лойола очень обрадовался, когда он принес ему четкий план родительской крепости. План то этот был нужен только для того, чтобы понять, как устроен московский Кремль, построенный по образу и подобию миланского замка Сфорци. Потом на этой схеме разрабатывались планы подкопов и закладки взрывчатки под главную твердыню московитских царей. Нет, это не было подготовкой военной операцией, но это были курсовые и дипломные работы иезуитов, которые когда-нибудь могли кому-либо пригодиться.

Например, соберется какой европейский король воевать Русь, а иезуиты ему раз — планчик подкопов и минирования, со всеми подземными коммуникациями цитадели. Утром деньги — в обед схема. Все очень просто.

А на предательство должен быть готов любой шпион. Это издержки профессии, все дело только в цене. Плохо, если не покупают, а если предложили, торгуйся, но не зарывайся. Такие мысли бродили в голове Карло Сфорци, пока он ждал решения командиров террористического ордена ассасинов.

Время шло, а Карло все так же сидел один в шатре перед заставленными яствами столами. Он прекрасно знал, что сейчас за ним тайно наблюдают, поэтому сидел ровно, демонстрируя выдержку, и ничем не показывая своего беспокойства. Так прошли сутки.

О том, что дело движется к развязке, иезуит догадался, когда в шатер вошли несколько ассасинов и унесли столы с едой. Вместо них появился стол с кувшином вина и два бокала.

«Все готово для сделки с совестью. Главное не продешевить», — подумал Карло.

Персия

Персия во все времена была богатой страной. Все торговые пути, за исключением разве что из варяг в греки, проходили через нее. Богатейшие караваны сновали здесь в Европу и обратно. Персидский залив был тесен — торговые суда, словно мухи по кухне в осеннюю пору, шныряли по его глади вдоль и поперек. В общем, и в то время это была благополучная и богатая страна.

Жизнь здесь бурлила, как в мартене металл. Базарная суета царила буквально на каждом шагу. Все продавали, покупали и неистово торговались.

В первом же городе у Афони попытались сторговать Зигмунда. Причем торговцу из посудной лавки, а это именно ему приглянулся русский медведь, косолапый был не нужен. Ему просто было скучно, и он решил развлечься, то есть поторговаться. В его лавку с утра еще не зашел ни один покупатель, а тут — турист с медведём.

Афоня хлопал глазами и не особенно-то понимал, что хочет от него этот немытый перс. А торговец выносил и показывал путешественнику золото, самоцветы, выводил восточных красоток и даже старого ишака. В конце концов, приволок за хвост дохлую змею.

Зигмунд же, в отличие от простодырого Афонии, сразу понял, почему этот человек тычет в него пальцем, цокает языком и таращит глаза. Косолапый сразу сообразил, что его пытаются банально купить. После того, как медведь объяснил Афоне, в чем смысл этого вернисажа и демонстрации прелестей наложниц, русский купец в начале решил было зарядить назойливому персу в ухо, мол, друзей не продаем. Но миролюбивый по своей сущности мишка, выволок закипающего друга на улицу.

Другой персидский продавец, уже с невольничьего рынка, предлагал обменять весь свой бизнес на коня. Он тоже получил отворот поворот… Намыкавшись по торговым рядам, и устав от неприличных предложений друзья наконец-то вернулись в свой караван-сарай и спокойно выдохнули.

Караван-сарай, в котором остановился шелковый караван, держал старый перс Мустафа. Это был пузатый человек, с жидкой бородкой и с умиротворенностью старого сытого кота.

Мустафа пригласил своих необычных постояльцев к себе в комнату и долго расспрашивал русских путешественников о том, где они уже побывали и что видели. Рассказы он тщательно записывал. Когда же досужий Зигмунд поинтересовался, зачем это он все записывает и не строчит ли он донос, тот ответил, что собирается потом издать книжку о великих путешественниках, а одну их глав посвятит Афоне и его друзьям.

Узнав об этом, Афоня спросил — не знает ли тот, где находится Шамахань?

— Ай, дарагой, сиди и слушай, что я тебе расскажу, начал свое повествование Мустафа. — Живет в богатейшем и красивейшем городе Востока Багдаде замечательный мореход Синдбад. Много путешествовал этот авантюрист и беспутник. И во всяком путешествии он совершал какой-нибудь подвиг. То золота где-нибудь натырит, то красотку соблазнит. Одним словом настоящий такой моряк. Детей наплодил, почитай в каждом порту по дюжине наберется. После своих странствий, он всегда приходил к старому Мустафе и, сидя на твоем месте, все рассказывал, а Мустафа все аккуратно записывал. Так вот я ни разу от него, а он, поверь, избороздил весь свет, не слышал о такой стране, как Шамахань. А тебе, какой интерес с этой твоей Шамахани?

— Да, за ихей царевной я туда тулюсь. Пообещал по-пьянке Алеше Поповичу, привезть эту царицу ему в невесты.

— В мире всего две замечательные страны, где есть все. Кроме красивейшего и богатейшего города Багдада, это — Индия и Греция. Если ты собрался в Грецию, то туда надо ехать через Швецию. Именно так гласит старинная восточная мудрость. Причем считается, что это самая короткая дорога. Если же, свет моих очей, Афоня-ибн-Никитин ага, ты идешь в Индию, то ты на правильном пути. Я с тобой пошлю своего внука Маленького Мука, он и проводит тебя в порт к моему другу Синдбаду. Уж он-то тебя быстро домчит по морским волнам прямо в Индию.

На том и порешили.

Маленький Мук

Внук Мустафы Маленький Мук, оказался откровенным раздолбаем и вором. По дороге в порт он пинал всех встречных кошек, воровал с лотков фрукты и постоянно, не понятно зачем, примерял на свои грязные ноги туфли с загнутыми носами. После того, как путешественники уже в двадцатый раз остановились у очередного обувного бутика, Зигмунд не выдержал и интеллигентно поинтересовался у маленького хулигана:

— Молодой человек, а какого, собственно, рожна, вы не пропускаете ни одной обувной лавки?

— Вай, гяурский зверь, вчера мне приснился сон. Пришел ко мне джинн. Такой мерзкий с лица, противный, серой воняет, из носа волосы точат, как раз на тебя похож…

— У меня из носа волосы не точат, — было возмутился косолапый, но малец, не обращая на него никакого внимания, продолжал.

— В общем, урод безрогий. Вот он мне и говорит: «Хочешь стать богатым и уважаемым? Тогда найди среди обуви на базаре пару чувяков, по-вашему, по-гяурски, башмаков значит. Так вот эту волшебную пару ты сразу узнаешь, как только наденешь. И именно они сделают, тебя — недоноска, первейшим в мире скороходом. В них тебе будет суждено стать первейшим в мире почтальоном. Тебе тогда покрыть пару-тройку тысяч миль, будет, что в кустах поссать. Если найдешь, то бонусом от меня получишь еще и ковер-самолет для доставки верблюдов и прочего карго-негабарита. Короче откроешь свой бизнес и сможешь легко подняться на поставках товара из Арабских эмиратов на Север». Вот я и решил, что не надо откладывать дело в долгий ящик, все равно идем через базар, заодно и чувяки поищу. А за Синдбада не переживайте, успеем мы к нему на корабль до отплытия, он ведь вечно долго грузится, да и команда вся с бодуна маяться, так что они не сильно торопятся.

— Вот смотрю я на тебя, — закатив глаза, изрек Зигмунд. — Хоть ты и нерусь, а мыслишь, как самый настоящий русский мужик — чтобы делать, лишь бы ничего не делать, но всех наколоть. Весь расчет на ожидание какого-нибудь волшебного счастья, которое вот так неожиданно обрушится на голову, как птичье говно. Так многие и ждут всю жизнь этого счастья небесного, нихера не делают, лишь в лотереях участвуют, да в финансовых пирамидах счастья ловят, а в промежутках водку глыкают и от лени пухнут.

В этот момент Маленький Мук громко пукнул и исчез, только пыль заклубилась на повороте улицы.

— Ишь ты, говнюк, — обалдел мишка. — Нашел-таки свои башмаки-скороходы. А нам-то, где теперь искать этого Синдбада?

Однако наши путешественники все же нашли морской порт. Да и искать особенно не пришлось, где воняет тухлой рыбой, слышны удары бичей и противно скрипит такелаж вперемежку с матом, там и есть порт.

А Маленького Мука вообще никто больше не видел. Одни утверждали, что он стал со временем вечным Жидом, и до сих пор, как неприкаянный, бродит в своих башмаках-скороходах по белу свету. Другие говорят, что восточный малец прокладывает лыжню для зимних олимпийских игр в городе Сочи, чем и зарабатывает на жизнь, так как стал в этом деле непревзойденным профессионалом. А третьи поговаривали, будто амбиции у пацана были настолько велики, что он вознамерился открыть Америку и лично познакомиться с тамошним царем Кесаткоатлем. Но толи не справился с управлением башмаками, толи, еще по каким таинственным обстоятельствам, но он точно сгинул в районе Бермудских островов. Именно последняя версия выглядит наиболее достоверной, потому что в те времена люди еще не знали, что на Бермудах находится мировая жопа, где может сгинуть не только шустрый мальчонка, но и более крупные летательные и плавательные объекты.

Баба на корабле к п…децу

Синдбад стоял на корме корабля, щурил свои и без того узкие китайские глаза и грязно матерился, когда боцман доложил капитану, что его спрашивает какой-то гяур с медведем и жеребцом. Кэп по привычке переспросил:

— Кто, кто, нах?

— Гяур, медведь, жеребец, — отрапортовал боцман.

— Гяура в трюм к рабам, шкуру медведя ко мне в каюту на пол, жеребца продать по сходной цене, нах!

Афоня и его друзья уже знакомые с кавказским гостеприимством Базая и Дурая, на предложение матросов сдаться без боя не согласились и устроили на пирсе кровавую драку. В самый разгул мордобоя, когда половина команды уже валялась со свернутыми носами и выбитыми челюстями и всеобщее мочилово стало приближаться к логической в таких ситуациях поножовщине, до слуха Синдбада долетел обрывок фразы «…да, разе…ь мустафарову и маленькогомукову мать во все промежутки…». Капитан напряг мозговые извилины и гаркнул:

— Стоять, нах! Всем, ля!

— Ты, чью это, гярская морда, мать собрался обесчестить в извращенной форме?

— Мустафы, друга твоего, — бесстрашно закатился Афоня.

— За что это, ишачья ты какашка?

— За то, что к тебе извергу направил, а ты оказался не великий мореход, а китайская морда и авторитарное мудило! Зигмунд, прикрывай спину, я щас этому мореману череп проламывать буду!

— Стоять, сказал, нах! А за каким циклопом он тебя ко мне направил?

— Сказал, что ты до Индостана подбросишь, так как все одно порожняком по морю гоняешь, переключатель на свою жопу ищешь. Внука своего в провожатые дал, но тот ртуть беспринципная, слинял в неизвестном направлении в своих башмаках-скороходах.

— Маладец, Маленький Мук! Давно пора было свинтить из отчего дома. А то так никогда мужчиной не стал бы. А вы заходите, гости дарагие. Друг моего друга Мустафы — мой друг!

— Да у вас тут на Востоке любой гость, хоть даже и с охранной визой или дипломатическим паспортом, все одно, хуже татарина.

— Кто такой татарина? Не знаю. Мустафу знаю. Маленького Мука, тоже знаю — говнистый пацан. Заходи в каюту, не хвылюйся, никто тебя теперь не обидит, я сказал, нах! Знаешь сколько в Багдаде воров и прочих деклассированных элементов? А в порту их в тысячу раз больше. Если эту шушеру не продавать в рабство и не убивать, то любой город может превратиться в воровскую столицу мира. Вот я и прореживаю воровскую прослойку общества. Все отребье вывожу за море и продаю в рабство. Пусть безобразят в других державах. Так что я в определенном смысле не только этнический, но и нравственный санитар и ассенизатор Персии.

— Известный санитарный принцип, — отдышавшись после драки, снова начал умничать медведь. — Сгребать все говно со свое улицы, и вываливать на соседнюю или всех деклассированных элементов за сто первую версту вывозить, чтобы глаза не мозолили.

Во время этой дружеской беседы в каюту поскребся боцман. После потасовки с нашими путешественниками, выглядел он уже не очень браво. Оба глаза заплыли, ухо было надорвано медвежьим когтем, а нога в колене и вовсе не сгибалась.

— Кэп, там эта… твоя Гюльчатай приперл…, извиняюсь, пришла. Орет дурниной, что ты ее вчерась обещал на корабле покатать.

— Баба на борту к несчастью, — снова встрял Зигмунд.

— Пошли ее нах! — отмахнулся мореход.

— Это кого послать нах?! — прозвучал не предвещающий ничего хорошего женский голос. В каюту вошла восточная красавица. Синдбад сразу опрокинулся лицом. Теперь весь его вид, а особенно глаза напоминали собачьи, причем именно так обычно выглядит взгляд четвероногого друга человека в момент, когда он гадит на дорогой ковер, причем в присутствии хозяина.

Позади разгневанной красотки, держась за пах, и с расцарапанным в кровь лицом, со следами зубов на носу стоял матрос с совершенно тупым от вероломства красотки выражением лица. Синдбад промямлил:

— Нет, нет, дорогая, это мы про другое…

— Отдать швартовы, нах! — голосом, не терпящим возражений, скомандовала Гюльчатай. — Мой сундук с нарядами и парфюмерией поставить сюда! Где моя собачка, нах! Всех на рее за яйца подвешу!

Боцман обреченно засвистел в свою дудку.

Морское путешествие

Афанасия вместе с Зигмундом поселили в кубрик, а жеребца отправили в трюм, чтобы не маялся морской болезнью и не мешал матросам. Гюльчатай скрылась с капитаном в его каюте. О том, что им есть чем заняться наедине, было слышно в течение всего выхода в открытое море — из капитанова отсека по переменке были слышны то синдбадов рев, то гюльчатаевы стоны.

Когда же морской ветер наполнил паруса, на палубе в весьма потрепанном виде появился присмиревший и уставший Синдбад. Он сел на корме, спиной к ходу и, покачивая головой и тихо матерясь, что-то долго рассматривал у себя между ног. Потом приказал принести ему чудодейственный бальзам и еще полчаса тщательно смазывал себе промежность. Только после всех этих гигиенических манипуляций, капитан пришел в себя и приступил к выполнению своих капитанских обязанностей.

Медведь Зигмунд с большим состраданием наблюдавший поведение Синдбада, чтобы хоть как-то поддержать мужчину изнахраченного любвеобильной нимфоманкой, выцарапал когтем на бизань-мачте сакраментальное: «все бабы — суки», после чего отправился поделиться своими мыслями с Афоней.

— Скажи, друг Афоня, — начал беседу медведь. — Вот я что-то не припомню, чтобы ты, когда-нибудь рассказывал про девок или про любовь свою первую. Ты что же это противоположным полом вообще не интересуешься?

— Почему же, — возразил путешественник. — Как и все нормальные пацаны дрочу иногда.

— А бабы у тебя живой никогда не было?

— А может, я за нею в Индию и подался, — устыдился своей девственности путешественник.

— Ну, тогда тебе крупно повезло, потому что я самый главный для тебя в этом деле советчик. И проницательность моя границ не знает, так что я тебе быстро вторую половину среди бесерменских красоток подберу. Ты только обещай, что будешь моего совета слушаться.

— Заметано.

В это момент, слегка покачиваясь, на палубу выпросталась Гюльчатай. На ней кроме газа были надеты лишь трусики, аккуратно заправленные между ягодиц, толи заботливой рукой самой модницы, толи бесстыжей дланью Синдбада.

— А ничего девка у капитана, — констатировал Зигмунд.

— Ага, только сильно визгливая, видно давно ей в репу никто не въезжал, — неожиданно огрызнулся Афоня, из чего медведь сделал вывод, что его товарищу Гюльчатай очень даже понравилась.

Гюльчатай, словно услышала разговор наших друзей, аппетитно оттопырив попку, начала плевать за борт в резвящихся дельфинов. День клонился к закату. От красного цвета солнца или от округлых ягодиц прелестницы команда с высоким напряжением в штанах драила палубу.

Не до красот было только капитану, его одинаково тошнило, как от моря с закатным солнцем, так и от попки Гюльчатай. Друзья подошли к Синдбаду и, прочувствовав его настроение, постарались рассказом развеять его тоску.

* * *

Сказка Зигмунда для разгона тоски у Синдбада — морехода.

Жил на Дону один шалопай. Звали его Стенька Разин. Авантюрист, каких еще поискать. Он хоть и шалопай, но казак-то был добрый. То войска ведет крымского хана тиранить, то объявит войну османам. Погулял он по Дону всласть. Потом решил на Волгу податься, с калмыками силой померяться.

И не то чтобы ему калмыки были на лицо неприятны, или пахло от них дурно, просто скучно ему стало, да и дорога на Персию через калмыков ему показалась короче. А тут боярин один возьми да с его старшим братом полайся. Не понравилась боярину Долгорукому казачья вольница. Да так поссорился, что взял да казнил Стенькиного брата Ивана.

Очень такое боярское поведение не понравилось Степану. Жутко он рассердился на всех бояр, что ни с кем не разговаривал три дня и три ночи. Потом тризну по брату три недели справлял и сильно бражничал. Допился до чертей, вернее до того, что однажды поутру вдруг почувствовал себя спасителем отечества. Тут же объявил, что все дьяки и воеводы — враги отечества и главное враги царя. Запустил слух, что с ним вместе супротиву бояр и дьяков выступают: цесаревич Алексей Алексеевич и патриарх Никон, которого он вызволил из ссылки. Оно откудова же неграмотному донскому казаку знать, что цесаревич давно, как помре и нету его уже на белом свете.

И пошел он устраивать кровавый пир на Волге. Всех воевод и дьяков вешал, а торговые караваны нещадно грабил.

Голытьба местная его, что характерно, одобрила. А что ей, голытьбе, ей лишь бы не работать. В одном месте стенькиной дружиной даже баба руководила — беглая монашка Аленка Арзамасская. Та вообще лютая была. Когда Долгоруков, наслышавшийся об европейской инквизиции, все же захватил ее в плен, то объявил ведьмой и спалил на костре. Но к тому времени вся приволжская перхоть — марийцы, чуваши, мордва и прочая переметнулась к Стеньке. Не прошло и месяца, как гуживанила вся Волга.

В ту пору, рубака Стенька Разин побратался с калмыками и предпринял рейд в Персию. Там он полонил персидскую княжну, а папашу ее, предварительно изрубил в гуляш. Княжна эта была девка, надо тебе сказать, очень красивая. Ну, к примеру, что твоя Гюльчатай. Но больно визгливая и вздорная оказалась, как если б у нее климакс приближался.

Ну, Стенька ей все прихоти попервости прощал, так как в постели той восточной красавице не было равных на всем белом свете. Даже говаривали, что ведет она свой род от известной фольклористки Шехеризады. Ну, да это не важно, важно, что баба она была по характеру своему очень противная.

Плыли они однажды со Стенькой по Волге. Все чин-чинарем, то зеленую стоянку устроят с песнями, выпивкой и танцами, то какого дьяка четвертуют. Одним словом, весело путешествовали.

А, надо заметить, что у Разина вместо огнива была зажигалка «Зиппо», ее ему подарил один заезжий индеец. Звали того индейца, толи Монтигомо Ясен Перец, толи Чингачгук Кокакол. Как попал он к нам на Волгу, никто не знает, только прослужил он у Сеньки пару-тройку месяцев военным наблюдателем и поехал к себе в Америку отстаивать независимость тамошних местных жителей. А на память о себе подарил нашему казаку зажигалку.

Очень эта зажигалка нравилась Стеньке, он даже спать с ней ложился. Бывало, зажжет ее ночью и любуется на пламя. Или посередь сечи на поле боя достанет зажигалочку, чиркнет ею на ветру, а она, шельма, раз и зажжется, никакой ураган ей не страшен. Все сразу бросают убивать друг друга и, айда, приставать к Стеньке, кто дай прикурить, а кто дай посмотреть. Но он ее никому в руки не давал. «Зажигалка, — говорит. — Одного хозяина должна знать. А вы своими ручищами ее запоганите, она обидится и перестанет гореть». Одним словом, очень Стенька ценил этот подарок. Даже более того, стал атаман считать эту зажигалку талисманом своих побед и вольной жизни.

Так вот, плывут они с персидской княжной по Волге. Решил Стенька после утех с княжной перекурить. Шасть по карманам — нету «Зиппы». Он аж в лице переминимши. «Где, — говорит, — моя зажигалка „Зиппо“?» Обыскали всю ладью — нету индейского подарка-талисмана.

И вдруг, эта княжна, таким тихим и нежным голосочком говорит: «Это такая блестящая коробочка? Так я ей орехи колола, а потом в речку вместе со скорлупками и выкинула, не эфесом же мне твой сабли орехи колоть, да и тяжелая она, сабля эта, а коробочка в аккурат в руку ложится».

Что тут было!

В оконцове Степан взял девку за тулово и швырнул вслед за дорогой его сердцу зажигалкой. Княжна, как водится, нормы ГТО не сдавала, и плавать, соответственно не умела, значит, потонула быстро, как и американская зажигалка «Зиппо».

После этого случая дела с войной у Стеньки пошли очень плохо. Плюнул он, в конце концов, на эту войну и ушел к себе на Дон. А там с горя от утраты индейского подарка-талисмана сильно запил. И так надоел станичникам своими пьянками и драками, что сдали его местные атаманы царскому карателю Долгорукому. Тот отвез Разина и второго его брата Фрола в Москву, где их и четвертовали за любовь к американской свободе и отсутствие патриотизма.

Только и успел Стенька перед смертью сказать: «Простите люди добрые, но без зажигалки „Зиппо“ мне тут делать нечего».

Мораль сей сказки в том, что — неча иностранный опыт бездумно пересаживать на русскую землю. Все одно найдется бесермен или бесерменка, которая этот опыт выбросит или потеряет к едреней фене и все пойдет по старому, потому как у русских есть собственная гордость.

* * *

— Ну, за зажигалку иностранного производства, — призадумавшись, молвил Синдбад. — Я, быть может, Гулю тоже в море вышвырнул бы, не задумываясь. Так ведь, нету у меня ценного подарка, да и Гуля пока еще по моим нычкам не лазит.

— А я тебе, — парировал мишка, — не как инструкцию эту сказку предлагаю. А так просто, для развития кругозора и в качестве обмена культурным наследием.

По ту пору над морем уже зажглись звезды, пахло йодом и давно не стираными шальварами моряков. Гульчатай вновь вышла на палубу, и вдруг, ласково обняла Синдбада, затем, осмотрев помутневшим взглядом всю компанию, предложила: — А давайте сыграем в наперстки… на раздевание.

Синдбад, сослался на то, что ему заступать на капитанскую вахту, нервно встал и побежал на мостик. Зигмунд, сказал, что не играет в азартные игры с незнакомыми барышнями, тем более что снимать ему кроме шкуры нечего. И только один Афанасий навскидку не смог придумать для собственной персоны отмазочной причины, поэтому был вынужден отправиться с царевной в кубрик капитана играть в пока еще неизвестную на Руси игру — наперстки.

Первый половой опыт Афони

Когда Афоня с красоткой оказались в каюте капитана, Гюля, сразу скинула с себя газовую накидку и осталась в одних лишь стрингах. От такого поворота дела, наш герой сильно разволновался и начал нервно ерзать, пряча глаза. Девица же наоборот развалилась на синдбадовой кровати и томно прикрыла глазки.

— А какие, я извиняюсь, правила в этой игре? — решил исправить неловкость Афанасий.

— Все очень просто: вот три наперстка, и всего один шарик. — Гульчатай начала ловко вращать наперстки и перекатывать между ними шарик. — Кручу верчу, запутать хочу… Под каким наперстком шарик?

— Под этим, — наугад выпалил Афоня.

— Оба-на, — кафтан долой. Шарик вот здесь. — Гюльчатай ловко сдернула зипун с обалдевшего Афанасия.

— Кручу, верчу… — Одним словом буквально через пять минут наш герой уже сидел в одних портках, скукожившись, как птица на дожде.

— А сейчас, под каким наперстком шарик? — соблазнительно изогнулась обольстительница. — Ух, ты, угадал. Снимать мне кроме плавок нечего, но игра есть игра. — Гуля подняла ноги вверх, одно ловкое и явно отработанное движение и трусики спикировали в дальний угол каюты.

Наш герой закрыл глаза рукой. В это время его портки предательски оттопырились. Афоня молниеносно прикрыл причинное место руками. Девица же наоборот, впилась своим взглядом в бугорок на афонином исподнем, однако руки ее все также ловко накручивали наперстки, перекатывая шарик из одного в другой, голос стал прерывистым и томным.

— Кручу, ох, верчу… Где, где мой шарик? Афонюшка, ну же, ну… Не угадал. Снимай же порки, мой родной… мой богатырь… я проиграла…

— А как же Синд…

— Будет твоим братом… молочным.

Афоня вышел на палубу, когда горизонт уже полыхал пламенем зари. Таким же пламенем пылали щеки молодца и не только щеки. Не меньший пожар с непривычки буйствовал в штанах, однако это уже был уверенный пожар утомившегося от любви мужчины.

— Оприходовал? — раздался с капитанского мостика голос Синдбада. — Да не переживай, я не ревную. Надоела она мне, поверишь, уже пятый угол от нее ищу. А она прицепилась, а как отвадить, ума не приложу. Вот думаю, может сейчас ворваться да сцену ревности закатить, мол, я все видел, изменщица коварная, и как ваш Стенька за борт ее швырануть, вот и весь развод. Как тебе планчик? А?

Афоня смущенно пожал плечами.

— А с другой стороны, — продолжил соображать вслух капитан. — Она же царских кровей, стерва. И папашка ее очень влиятельный на Востоке политик, визирь по-нашему. Она же явно ему сказала, что со мной в круиз по морю ушла. Да и корабль этот я у ее отца в аренду взял, чтобы подвиги совершать. Вернись я без нее, мне допрос с пристрастием и башку долой, за киднепинг. Афоня, да расслабься ты! Даже не представляешь, как ты мне облегчишь жизнь, если примешь на себя половой удар этой похотливой сучки. Я не в обиде, я даже очень этому рад, так как затрахала она меня, чувствую последние мужские силы она из меня выпьет. А тебе, как туристу, эта экзотика очень даже путешествие украсит и будет о чем поведать в отчете за командировку.

— Да-а, чудно как-то все у вас. У нас бы за такое обоим бошки срубили за прелюбодеяние и разврат.

— Не хвылюйся, у нас на Востоке давние половые традиции и никаких предрассудков. Причем чем дальше на Восток, тем свободнее нравы. Вот ты в Индию идешь, ух, а там, все двадцать четыре часа одна камасутра, причем на каждом повороте и под каждым кустом. Оттого и плодятся, эти индусы, как кролики. Да так расплодились, что уже самим жрать нечего и население больше миллиарду. Так что твои с Гулей половые маневры воспринимай, как репетицию или тренировку перед большим индийским сексуальным приключением.

В этот момент на палубу вышел Зигмунд. Выглядел мишка, скажем прямо, так себе. Весь какой-то помятый, постоянно зевающий и, что самое подозрительное, неразговорчивый. Когда же его начали расспрашивать, из-за чего его так заколбасило, тот просто и твердо ответил: «Все! Пора на боковую. На Руси зима наступила, медведям спать пора… аривидерчи, до весны». И гордо покинул палубу.

На третий день путешествия медведь вообще не вышел на палубу, он мирно спал в трюме, по-детски причмокивая, пуская слюни и подскуливая.

Гульчатай, была без ума от нового русского любовника, и при всяком удобном и неудобном случае затягивала Афанасия в постель, вернее туда, где ее неуемная похоть требовала дьявольского соития, которого ей хотелось постоянно. Половые упражнения любовники-затейники проделывали, и на грот-мачте в корзине впередсмотрящего, и на камбузе среди посуды и пищевых отходов, и распластавшись на штурвале во время ночной вахты. Афоня не сопротивлялся, даже наоборот, оказался хорошим учеником и быстро освоил все премудрости любовных утех и даже придумывал все новые и новые оригинальные идеи для половых маневров. Сохранять же его боевую готовность помогала чудодейственная микстура Соловья-разбойника.

Синдбад же, избавившийся от обязанности услаждать ненасытную красавицу, немного прибавил в весе, повеселел, всерьез занялся, заброшенной было службой и даже начал устраивать учения для команды.

Через неделю морского путешествия на горизонте показался парус. Парус, как парус — плотная ткань на реях, вот только, он как-то сразу не понравился ни Синдбаду, ни его команде. Если бы его увидел Афоня, быть может, и ему бы не понравился этот самый парус, да и у Зигмунда на счет этого паруса могло бы быть свое очень даже оригинальное или энциклопедическое мнение.

Но медведь впал в спячку и ничего не видел и не слышал. Афоня же был занят Гульчатай, которой было глубоко наплевать на все паруса вместе взятые, так как она вообще выбрала себе другой, половой, а не морской образ жизни, поэтому для нее парус был простой тряпкой, появившейся на горизонте. Да и как вообще она могла что-то увидеть на горизонте, когда она постоянно смотрела только в потолок и по углам кубрика, где придавалась любовным утехам с распечатавшим свой половой талант бывшим девственником Афоней. Кроме этого она вдруг начала что-то чувствовать (кроме половой привязанности и страсти) к этому неутомимому русскому путешественнику из далекой Рассеи. Даже более того, она собиралась в ближайшее время серьезно поговорить с Афанасием о своих нежданно обрушившихся на ее красивую головку чувствах.

Пираты Персидского моря

А тем временем парус стремительно приближался к кораблю наших путешественников. Синдбад, на всякий случай, достал свой верный ятаган, матросы тоже вытянули из рундуков ножи, топоры и прочие пистоли. На Аллаха надейся, а порох держи сухим, так примерно гласит старинная восточная морская мудрость.

Предчувствия моряков начали оправдываться после того, как стали просматриваться все части догонявшего их корабля. Настроение у путешественников и вовсе испортилось, когда на грот-мачте в корзине впередсмотрящего они увидели не матроса, а его голую жопу.

— Если бы Зигмунд сейчас не спал, — заметил Афоня, вышедший на палубу подышать свежим воздухом, — то он бы мигом разгадал, что означает эта жопа на мачте. — Интересно, кому это понадобилось срать с такой высоты на голову команде?

— Жопа на мачте, — сурово парировал Синдбад. — То и означает, что она всем нам недвусмысленно угрожает. Это и без твоего ученого медведя ясно.

Только успел капитан промолвить эти слова, как рядом с бортом звонко шипя, в воду плюхнулось раскаленное ядро.

— Ё ханы-бады! — вдруг донеслось с нападающей шхуны и всем стало ясно, что корабль Синдбада атакован пиратами Персидского моря.

— К повороту, нах! — опомнился капитан Синдбад. — Левый борт основной калибр заряжай, ля!

На корабле началась предбоевая суета. Матросы ругались матом, сталкивались лбами, спотыкались о канаты и готовились отбивать абордаж. Комендоры уже успели перепачкаться больше обычного и с грохотом катали ядра на своей палубе. Боцман покраснел от натуги, насвистывая в свою дудку новую песню «Наверх вы товарищи, все по местам…».

Синдбад разминался на мостике со своим ятаганом. Гульчатай, свесившись через борт, плевала в сторону пиратской шхуны и грозила пиратам своим кулачком, а Афоня вытянул из трюма огромную кувалду и теперь усиленно плевал на свои ладони.

— Синдбад, — вдруг позвал капитана русский путешественник. — Ты сразу-то их не бей, сначала надо что-нибудь обидное сказать, потолкаться, а уж потом можно и в лоб заеперить.

— Афоня, — огрызнулся капитан. — Отвянь ты, нах, со своими правилами честной драки! Видишь же, какая сучья свадьба намечается. Я им потом что-нибудь обидное скажу и потолкаюсь, мля! Орудие, товсь! Пли, нах!

Из-под палубы шваркнуло, и в сторону пиратов устремилось ответное ядро. И… О чудо! Снаряд мягко влетел на палубу шхуны и с той же скоростью устремился в обратном направлении, клонясь на пороховую палубу синдбадова корабля.

— Поворачивай! Поворачивай, нах! — заголосила вся команда, ошарашенная таким поведением снаряда. Рулевой так закрутил руль, что корабль круто лег на скулу.

— Откренивай! — командовал Синдбад, и матросы, поползли на вздыбившийся борт. Гульчатай от такого поворота событий, пролетев через палубу, запросто могла бы разбить свою прелестную головку о грот-мачту, но там расшаперив ноги, в полном недоумении сидел Афоня. Его пах и смягчил скольжение девушки. Увидев у себя между ног голову любовницы, Афоня, морщась и с трудом поднимаясь, сухо и по-деловому произнес:

— Апосля с тобой миньетить будем, родная. Вот выполним боевую задачу, и сделаешь миньет по полной программе.

Сказал и пошел в гальюн…, видно, как-то по-особому готовиться к бою. В голове же девушки, так и остался без ответа вопрос: какое отношение имеет миньет к выполнению боевой задачи? А, быть может, и не было в гулиной головке такого вопроса, а просто случилось сотрясения мозга. Кто теперь это узнает…

Когда, облегчившись, Афоня вышел на палубу, бой был уже в самом разгаре. Кроме мата и крови в воздухе витал запах рукопашной, то есть откровенно воняло говном. Сначала Афоня подумал, что наносит именно от него, но потом понял, что воняет от всех участников баталии. Оценив ситуацию, наш путешественник увидел, что три пирата уже прижали Синдбада к румпелю и вот-вот, пригвоздят его китайское желтое тулово к штурвалу, как кичевую репродукцию в деревенской хате.

Наш русский путешественник не любил, когда даже фирменные офорты висят на стенах, уж, не говоря о румпеле, поэтому он маханул своей кувалдой и… все трое супостата упали вместе с перилами капитанского мостика в воду.

— Брэк! — вдруг гаркнули одновременно Синдбад и капитан пиратов. Бой сразу прекратился, каждый достал по коврику и углубился в молитву, сопровождая ее поклонами и обращениями ко Всевышнему. Муэдзин тоже нашелся. На синдбадовом корабле его функции выполнял кок, а у пиратов, из корзины на грот-мачте голосил какой-то кудесник в колпаке и халате со звездами. Афоня за компанию, тоже сложил пальцы щепотью и троекратно наложил на себя крестное знамение.

Пока матросы и пираты молились, Афоня услышал шепот Гульчатай, которая его тихо звала из капитанской каюты.

— Я же тебе сказал, — огрызнулся было путешественник. — Апосля с тобой Гуля…

— Нет, милый, я не про это, — сделав круглые глаза, продолжала увлекать любовника девушка. — Вон видишь здоровяка на баке? Так вот, я его узнала. Это злой джинн Каура. Это он развернул наше ядро и пустил его обратно. Если одолеем его, то кирдык пиратам.

— Ща я ему башку проломлю, — с пол оборота разгорячился Афоня.

— Сейчас нельзя. Молитва — дело святое.

— Это для кого как! Хотя я человек толерантный, пущай перед смертью помолится.

— У него башка не главное! Ему надо яйцо разбить.

— Какое?

— В смысле?

— У мужиков обычно два яйца. Одно левое, второе — правое. Вот я и спрашиваю, ему какое яйцо расхреначить?

— А-а, ты в этом смысле. Не переживай, долго метиться не придется. Он однояйцевый. Какой ты все-таки у меня неграмотный… Джинны рождаются парами, то есть однояйцевыми близнецами. Причем один из них злой демон, а второй — добрый ангел. Это для мировой гармонии добра и зла. Когда зло вселяется в мужскую сущность, а джинн, она как раз и есть, то эта сущность становится злодеем. Если же зло входит в женщину, то получается — злоба и нет ничего хуже женской злобы, потому что у злодея все зло в яйце, которое можно отнять, то злобу у женщины отнять невозможно, она или есть или ее нет и это на всю женскую жизнь. Ну, не придумали еще способа борьбы с женской злобой. А с джиннами и того проще — однояйцевые они… близнецы.

— Понял. Жили такие два близнеца в Англии. Одного звали доктор Джекилл, а второго мистер Хайд. Ох, и накуролесили эти оба-двое. Да и у нас на Руси одно время Гога с Магогой сильно барагозили.

— Не перебивай, а то намаз скоро кончится. От людей джинны отличаются не только повышенной тупостью и живучестью, но и тем, что у каждого джина близнеца только по одному яйцу. Вот именно в этих яйцах вся их сила. Если одного из братьев убьют, в смысле кастрируют, то по закону второго заточают в кувшин и бросают на морское дно, для сохранения мирового паритета добра и зла. Одним словом, надо тебе, когда очередное месилово начнется, разбить Кауре яйцо, а то мы так до вечернего намаза баталию не закончим. Понял?

— Ты меня на понял-понял не бери, понял…а! — огрызнулся Афоня и стал бочком пробираться к джинну Кауре.

Молитва закончилась так же неожиданно, как дорога в пропасть. Наш герой к этому времени уже пробрался на бак и теперь стоял перед джинном, опершись на свою кувалду.

— Я тебя ни о чем больше спрашивать не буду, — по старинной русской традиции, начинать драку с разговоров, растягивая сомнительное удовольствие мордобоя, загундосил Афоня. — Ты, нахрена наше же ядро в нас же и пульнул, джинновская свинячия собака? У вас, что своих ядер нет что ли? Зачем нашим же в нас припечатал?

— Их нихт фиршнейн… — обалдел от переговоров джинн.

— Вставай с колен, ферфлюхте швайне хунд, сразу поймешь. Щас я из тебя Робертино Лоретти буду делать.

Джин опомнился довольно быстро. Он понял главное — на него залупился гяур, не принимавший участие в первой части боя. Апологет зла взвился свечей. И в тот момент, когда он уже занес над афониной головой свой огромный ятаган, тот вдруг схватил его за мошонку, оттянул ее на полметра и, перекрутив, намотал на руку. Джин с открытым ртом и выпученными глазами безмолвно замер на полувздохе.

— Гуля, принеси-ка мне что-нибудь острое, — скомандовал Афоня. Девушка ужом прошмыгнула через гущу боя и подала любовнику маникюрный набор. — А ничего по-уверенней нету?

— Режь ими, я их недавно наточила.

— …издец!!! — пронесся сорвавшийся на фальцет крик, и в ладони Афони оказалась мошонка джинна с одним яйцом.

После этого бой закончился быстро и, как-то сам собой. Пираты, увидев, что их идеологический вождь деморализован и корчится на палубе, вдруг поняли весь сакральный смысл произнесенного им клича «издец!» и от безысходности они в панике стали бросаться в море, еще раз, на деле демонстрируя, что может в истории значить одна единственная личность, пусть даже и потусторонняя. Тем более что капитан пиратов был всего лишь зиц-лидером, а настоящим их вождем или попросту серым кардиналом был сам Каура. Оскопленный джинн как-то весь сдулся. Гуля загнала его ногтем в кувшин из-под оливкового масла и брезгливо швырнула на борт. Одним злодеем в мире стало меньше и вселенная вздохнула попутным ветром.

Через пять минут два корабля уже мирно качались на волнах борт-в-борт, а о баталии напоминали лишь матерящиеся матросы синдбадового экипажа.

— Не хило ты его уделал, — кивнул на джинна капитан. — Научишь приемчику.

— Легко, — гордо ответил Афоня. — Что с пиратской шхуной делать будем?

— Грабить будем, — пожал плечами Синдбад. — Матросы, становись! Отдаю шхуну на разграбление. Звездочета-муэдзина ко мне в каюту на допрос. Женщины грабить проходят первыми, далее согласно штатному расписанию. Кока не обижать, помните — он вас кормит. Меня тоже обижать не советую — я вас кормлю и дрючу, потому, уважение должно быть и ко мне! Мою долю, по трудовому договору сдавать боцману, у него же будет приемочная ведомость и акт выполненных работ, не забыть расписаться и означить кто и сколько супостатов угондошил в честном поединке. А сейчас оправиться и можно приступать к грабежу.

В каюте капитана собрались Синдбад, Афоня, Гульчатай и пленный звездочет — муэдзин.

— Ну, рассказывай! — начал допрос капитан. — Кто ты, откуда и какую бурсу кудесников закончил? Короче твое чародейское звание, если имеется?

— Я, второй магистр восьмого круга магов Ближнего и Дальнего Востока, имею черный пояс по каратэ до, шестой разряд колдовства на кофейной гуще и ученик великого графа Калиостро по части черной магии, мастер спорта международного класса по шахматам и в подкидного дурака. Член профсоюза магов и колдунов с пятого года от Рождества Христова.

— Как попал на пиратский корабль?

— Был нанят для купли-продажи души капитана в пользу диавола, причем по их обоюдному на то пожеланию. Короче, должен был выступить в роли нотариуса или по-простому — стряпчего.

— Афонь, из всего того, что тут наворотил этот колдун, я думаю надо его скормить акулам. Все согласны или будем голосовать? Тем более что развелось этих нотариусов, что вшей у дворового пса.

— Я согласная на все! — томно молвила Гульчатай, похотливо прижимаясь к Афанасию и вспоминая о его обещании на счет миньета после боевого задания.

— Откуда у вас на Востоке столько жестокости к ближнему? Нотариус, конечно, как и адвокат, профессия таксебешная, спорить не буду, но ведь не от хорошей же жизни порядочные люди идут защищать права всякой нечисти и прочего криминалитета.

— Ой, Афонюшка, — закатила глаза Гюльчатай. — Ну, ты как вчерась народился. Ага, прям все они с голодухи и нищеты в адвокаты записываются. Ясен пень, за длинной таньгой они в юристы подаются. Очень выгодная по финансовой части эта вся юриспруденция. Опять же самые большие взятки берут именно адвокаты-нотариусы, тем более что с них всегда взятки-гладки. Так что не жалей ты этого горемыку. Это он прибедняется, а на самом деле пираты его наняли на случай, если попадутся на крупном гоп-стопе, да уйти вовремя не смогут. Вот тогда, на суде этот лицемер должен был их права отстаивать, а по-простому от тюряги или вышки отмазать.

— Да он, вроде, с виду смирный, может, оставим болезного? Пусть плывет с нами, человек он, судя по всему, ученый. А что за длинной деньгой подался, так ведь слаб человек до денежек. Опять же, когда Зигмунд проснется, будет ему с кем за жизнь потолковать.

— Все эти колдуны и маги, большие затейники на счет сыпануть в борщ какого-нибудь яду, — заметила Гуля. — Никто не разберет, что у них на уме, даже сами они не знают, когда говорят правду, а когда врут. Так что имейте в виду, я с ним столоваться не буду.

— Издержки профессии, — выдохнул пленник, почувствовавший, что гнев победителей уже миновал и ему оставят жизнь, а значит надежду… на побег.

— Ладно, запрем его пока в трюме, пусть с медведем поотдыхает. Зигмунда он все равно не сможет отравить — тот во сне ничего не жрет и не пьет, а в ближайшем порту под видом талисмана загоним его по спекцене какому-нибудь купцу.

— Спасибо, брат-Синдбад! Уважил! — расчувствовался Афоня. — А я тебе за это хочешь яйцо Кауры подарю, будешь всем показывать, да к автобиографии будет, что приложить в качестве доказательства очередного подвига.

— За подарок отдельное мерси! — зарделся капитан-герой. — Лучше я джиннову мошонку на шее вместо амулета носить буду, типа медали или ордена.

На том и порешили, а на горизонте уже маячил индийский берег.

Конец первой части

Книга вторая

Прощание

Афоня стоял вместе с Синдбадом на баке и всматривался в приближающийся индийский берег. У обоих на душе было как-то скверно. Быть может, сплин навалился от вдруг осознанной усталости морского путешествия. Хотя, нет, похоже, их тяготило скорое расставание. Синдбад успел полюбить своего русского друга, такого, как ему казалось, не приспособленного для жизни на Востоке. Афоня же грустил от того, что сейчас оборвется последняя нить, которая еще связывала его с родиной — ведь посуху до Руси не доберешься, а хороший парень — Синдбад, которого он тоже по-дружески полюбил, засобирался домой, вокруг Индостана в свой любимый Китай.

— Афонь, — спросил мореход, — а на кой тебя в Индию-то потянуло?

— Спроси меня об этом кто другой, так я бы ответил, что по торговой части, — разоткровенничался тверчанин. — Но тебе скажу честно. Досталась мне в наследство фамильная карта с маршрутом до Древа желаний. А произрастает то дерево исключительно в Индостане.

— И что ты у него хочешь попросить?

— Есть у меня братан в Твери, калека он, инвалид детства. С малолетства его точит недуг неизвестный. Весь скособоченный и болезный. Почитай после смерти нашего батюшки никого роднее его у меня на белом свете и не осталось. Вот я и решил, что это волшебное дерево сможет вернуть ему здоровье.

— Благородно, — задумчиво промолвил Синдбад.

— Хочешь, я и для тебя чего попрошу? — совсем поплыл Афоня.

— Вот если б лет несколько назад, до того времени, как я сбежал из Китая, я бы попросил дерево это маленько подправило внешность моей законной китайской жены Джиао. А сейчас, когда я уже, невзирая ни на какие внешние данные, и так собрался домой к супруге, так думаю, ничего мне и не надо от волшебного растения.

И мореход рассказал Афоне, что сам он не местный, то есть не перс и не индус. Да это и без разъяснений было понятно, достаточно было взглянуть на его косоглазую физиономию и желтушечный цвет лица.

Синдбад был родом из Китая. Если верить его рассказам, то там, в далеком Китае его ждет жена Джиао и пятеро ребятишек — два мальчика и две девочки, а вот какого пола был пятый ребенок, он не знал — ушел в море, когда дитя было еще в чреве матери. Капитан в приливе дружеских чувств, откровенно поведал русскому путешественнику, как он стал Синдбадом-мореходом.

Как Синдбад стал морским скитальцем

Здесь надо заметить, что настоящее имя морехода было Синь Бод Жигин. Это уже шастая по морю для простоты транскрипции китайский вариант имени усох до сокращенного — Синдбад.

В начале своей карьеры Синдбад служил матросом на торговой джонке купца Юань Джо. Ишачил на парусах, потом на кормиле и дослужился до боцмана. Должности и корабельные обязанности у него менялись, зато неизменной была, любовь к морю, выпивке и женщинам.

Когда в порту он сходил на берег, то отправлялся прямиком в самый развеселый квартал города и там педантично и самозабвенно куражился, пока не кончались все заработанные деньги. Потом оборванный опустошенный и побитый он возвращался на борт и уже с чувством выполненного на берегу долга, ждал отплытия судна. В это время он походил на больную собаку, которая чутко прислушивается к своему организму, чтобы понять — пора помирать или еще нет. Помирать явно было еще не пора.

После выхода в море он преображался. Порой складывалось впечатление, что море лечило его от всех сухопутных страстей. Именно среди волн ему было хорошо, и он твердо знал, что, когда и как надо делать. И если вся команда при приближении шторма прощалась с жизнью, то Синдбад стоял на мостике уверенный в себе, твердо понимая, что еще нет такой бури, которой он не смог бы противостоять.

Его будущий тесть был знатным вельможей, при дворе императора из рода Цзун. Кроме этого он был первостатейная сволочь и главный придворный интриган. От этой природной его гнусности характера и от количества подлян, коих он намастрячил разным людям, Бог наказал его дочкой. Дочка его, если быть честным до конца, была еще та красавица. Ну, не удалась она ликом… да и фигуркой тоже, мягко говоря, не удалась. Это и понятно, Бог наказывает подлецов через из потомство.

Слегка была его дочь кривоватая и ногу одну подволакивала. Как по иронии судьбы родители дали ей при рождении имя Джиао, что означает — изящная и прекрасная. Так вот, она была полной противоположностью своего имени. Когда же пришло время искать жениха, то таковых не обнаружилось. То есть они были, но вот только свататься к ней, ни по доброй воле, ни по принуждению, никто не хотел.

И вот однажды, отважный мореплаватель и боцман, в ту пору еще носивший имя Синь Бод Жигин, а не Синдбад, как сейчас, барагозил в одном из портов на берегах Желтого моря. Деньги у него уже кончились и, когда сей факт, стал очевиден даже владельцу заведения, то два шаолиньских монаха, за еду служившие здесь вышибалами, выкинули пропойцу на мостовую.

Вообще-то слово «мостовая» никак не подходит к названию уличного покрытия китайского портового городка. Оно, покрытие это, уж никак не было чем-то вымощено, скорее земля на улице была щедро унавожена и после дождя, который прошел не так давно, напоминало обычную болотину.

В момент, когда бесчувственное тело Синь Боржигина совершало свой полет с подвывертом, а иначе шаолиньские монахи бросить тело не могли (авторитет монастыря не позволял швыряться телами просто так, то есть банально), мимо как раз проплывал паланкин местного вельможи, отца Джиао. Брызги дорожной жижи, рожденные приземлением юноши мордой в грязь, пушечной картечью пробуравили ночной воздух и, отбросив шелк занавесок на носилках, крупными оспинами облепили мясистое лицо царедворца.

— Ну, вот какого черта, — возмутился будущий тесть и выглянул наружу.

Разглядывая стройное тело юноши, и, хотя и пьяную, но довольно симпатичную рожу моряка, у него сразу же родился план. Он велел схватить пропойцу, и отнести его к себе во дворец. Там Синь Бод Жигина раздели донага, обмыли и уложили в кровать к косорылой Джиао. При дворе, так решил вельможа, он скажет, что нашел заморского принца на берегу, куда его вынес шторм, в котором погиб его богатый корабль. А ехал этот самый чудом спасшийся принц, исключительно свататься к его дочке.

Когда поутру наш мореплаватель открыл глаза, то первое, что подумал, было: «я умер с перепою». Мысли эти были неслучайны. Максимум, что он рассчитывал увидеть поутру, это трюм своего судна, кишащего самодовольными крысами, а здесь вокруг были легкие шелка и пахло не тухлятиной, а благовонными палочками. При более тонком фокусировании взгляда он заметил на краю постели — девичью фигуру со вздрагивающими плечами. Девица сидела спиной к юноше и горько плакала. Он тронул юную Джиао за плечо и та обернулась. Синь Бод Жигин взглянул на ее лицо и лишился сознания. Последняя мысль, которая кометой промелькнула в похмельной голове парня, была полная уверенность, что он действительно помер, попал в ад и заглянул в глаза черта.

Далее все было то же, как в аду или во сне. Страшном сне. Папаша девицы объяснил моряку, что тот по-пьяне надругался над его дочкой-инвалидом детства, и теперь у него есть два выхода: или под венец, или на плаху. Бедный юноша хотел было сбежать, но к нему уже был приставлен взвод шаолиньских гуардов. Да и пьянице непрозрачно дали понять, что далеко он не убежит, так как его судно уже покинуло порт — об этом заранее, еще с вечера, позаботился будущий тесть.

Авантюрный характер подсказал Синь Бод Жигину, что поход под венец все же лучше, чем тур на плаху. Так он стал зятем вельможи, подтвердив версию тестя о своем королевском происхождении и кораблекрушении в водах Желтого моря из которых его спас отец его невесты Джиао, чтобы он обрел счастье в объятиях дочери спасителя. Уф…

Но отец Джиао недаром, что был интриган, поэтому понимал, что молодой муж его дочки все равно совершено спокойно может сделать ноги из его дворца. Поэтому к зятю был приставлен неусыпный конвой, а дочери из-за моря с японских островов срочно выписали знаменитую гейшу, чтобы обучала некрасивую дщерь всем премудростям интимной жизни. То ли навыки гейши Аюки Куродзавы, коими тщательно овладела Джиао, были столь действенны, то ли молодецкая гиперсексуальность периодически застила глаза молодому человеку, а, быть может, виной тому была спиртовая настойка на волшебном корне шеньшень, но каждый год молодая жена рожала ему по ребенку.

Когда же по покоям дворца уже ползали и носились четверо сорванцов, а их кривобокая мать была беременна пятым, конвой был снят. И, как оказалось, напрасно.

Давно известно, сколько моряка сексом не корми, он все равно в море смотрит. Так было и с Синь Бод Жигином. После снятия караула он сразу же заглянул в сокровищницу тестя, там отсчитал свое жалование за пять лет из расчета, как если бы он все это время служил боцманом. Еще молодец приплюсовал туда небольшую премию за долготерпение и добавил большую денежную компенсацию за тяжелые сексуальные работы, связанные с растратой жизненной энергии янь на некрасивую инь. После всех этих финансовых расчетов он отправился в порт, где купил судно, на котором и покинул китайские берега. Иди теперь, ищи ветра, в смысле Синь Бода в море.

Так Синь Бод Жигин стал морским скитальцем. Не желая платить алименты оставленной супруге и, опасаясь в связи с этим преследований со стороны судебных приставов, Синь Бод Жигин сменил свое имя на звучный псевдоним — Синдбад. С этим именем он и вошел в историю средневекового Востока, как главный морской авантюрист, вечный искатель переключателя на свою задницу и неутомимый бабник.

Свои приключения Синдбад нумеровал, и так, под номерами, они и стали достояние широкой публики. Главный же промоушн его приключениям сделала внучка багдадского торговца и спекулянта Джафара, Шехерезада, которая издала хроники жизни Синдбада отдельной книжкой, благодаря которой он и стал восточно-европейским суперменом. Но, сейчас не об этом, а совсем о другом. О настоящем, а не голливудском Синдбаде.

Справедливости ради, надо заметить, что ребятишки у Синдбада получились симпатичные, все в отца, а не в мать. Да и полюбил он сыновей-дочек, а потому тосковал по их шалостям и забавным физиономиям. Однако, как только вспоминал свою жену и как от первого взгляда на нее упал в обморок, так поворачивал свой корабль подальше от родных китайских берегов.

Однако время стирает краски. Стерлись краски и с воспоминаний о внешности его гоблиноподобной жены. С другой стороны, он уже порядком порезвился с различными красотками Востока, причем, были среди них исключительно писаные красавицы. Быть может, именно таким образом, уводя чужих жен, совращая девиц и прочих половых выкрутасов в портовых борделях, Синдбад пытался компенсировать недостаток красоты собственной супруги и побороть ностальгию? Как знать…

Опять же и красавицы эти были не без изъянов, потому что чаще являли собой или откровенных стерв, или тихих падлюк, или сексуально озабоченных нимфоманок. Чего стоит одна только красотка Гульчатай — вся в своего папашу персидского падишаха — своенравного душегуба и тирана.

Жена же его законная, хоть и была страшной наружности, но уродилась доброй внутри — характер имела кроткий, да, и любила своего капитана без памяти, прощая ему вечные пьянки, побои и прочий барагоз. Одним словом, соскучился он по дому, и по супруге тоже, надо заметить, соскучился.

Ведь каждому мужчине, будь он хоть чемпионом мира по промискуитету, самым распоследним пьяницей или барагозой, всегда нужно знать, нет, не знать, а быть уверенным, что где-то его любят и ждут. Ведь это только красоткам и Голливуду нужны герои — колючие, вонючие и злоебучие, а женам зачастую хватает обычного мужика — в постели храпящего, за столом чавкающего и постоянно развешивающего свои вещи исключительно по полу и во всех комнатах сразу. Поэтому и ждут они домой своих благоверных и готовы принять их в любом виде: и пьяных, и сраных, и побитых, то есть далеко не героев…

Правда, потом, когда проспится, он уж расскажет, какой был вчера… герой. Обязательно поведает и обязательно покажет себя именно суперменом-удальцом. Потому что даже, если жена точно знает, что ее-то мужик далеко не капитан Америка, но всегда выслушает мужицкие враки, и сделает вид, что поверила. А ведь не будь этой женской веры в эти россказни, как и веры мужской, что тебя где-то ждут и выслушают, у мужика сразу пропадает всякий интерес к приключениям, будь то хождение за три моря или пьянка на конюшне. Не остается куража, когда нет уверенности, что дома тебя хоть и треснут скалкой по забубенной твоей башке, но тут же и пожалеют. Теряется всякая цель. А цель у искателя любых приключений всегда одна — возвращение домой, в тихую гавань, где сытно, тепло, уютно и жена всегда рядом, если вдруг чего захочется.

Именно так все чаще думал Синдбад-мореход, а по метрике — простой китайский моряк Синь Бод Жигин. Такое течение мыслей и тягу к родным китайским берегам еще провоцировали и его колени, которые от сырого морского воздуха стали часто и невыносимо ныть. А дома тебе, и иголки для акупунктуры, и баня, и мази всякие на змеином яде, да, в конце концов, настойка женьшеневая на спирту завсегда припасена заботливой супругой для внутреннего потребления и фиксации инь-яньского баланса.

От суммы всех этих обстоятельств и решил Синь Бод Жигин, по возвращению домой, остепениться, заняться хозяйством и детьми, а в море выходить разве, что на рыбалку.

* * *

Со стороны порта в нос ударил стойкий запах гнилых морепродуктов. На пирсе среди гниющих рыбьих потрохов уютно спали местные докеры. Их смуглые тела, издали похожие на внутренности выпотрошенного кита возлегали в теньке от хижины таможни.

Когда корабль Синдбада отдал швартовы, а матросы бросили сходни, по ним бодро вбежал главный таможенник гавани. Это был сухонький индус, как и подобает человеку с положением, его голова была перебинтована чалмой, а на теле кроме набедренной повязки болтался форменный китель с замусляканными аксельбантами. Капитан, знакомый с традициями, быстро проводил чиновника к себе в каюту и через несколько минут, таможенник уже отягощенный взяткой в виде узелка с золотыми монетами, дал добро на «все, что хочешь».

Синдбад протянул Афоне папирус, сообщив, что это теперь его — афонин, зарубежный паспорт или охранная грамота, по которой он волен передвигаться по Индостану в любом направлении. Матросы тем временем, погрузили на спину Квазимодо спящего Зигмунда, привязали к узде пленного звездочета и спустили всех на пирс.

В это время из каюты выплыла Гульчатай. Ее было не узнать. От вздорной царской дочки не осталось и следа. Если раньше ее отмечали порывистость движений и категоричность оценок, то теперь перед нами была юная леди с плавной походкой и ласковыми интонациями. Ее носик слегка распух и покраснел, было видно, что она недавно плакала. Когда она подошла к Афоне, то Синдбад деликатно отвалил в сторону, давая возможность любовникам проститься наедине.

Русский путешественник явно маялся, не зная, как себя вести в этой ситуации, ведь у него это было впервые, чтобы вот так, раз и прощай навек. Чувствуя эту неловкость, инициативу взяла Гульчатай:

— Ладно, Афанасий, не переживай, я все понимаю… тебе надо идти дальше. Не зря же ты забрался в такую даль, чтобы потом вот так развернуться назад.

— А ты-то теперь как? — выдавил из себя Афоня.

— Я? А что я? Пересяду вон на тот корабль, он завтра уходит в Персию. Вернусь к отцу… Ты, главное, береги себя.

— И ты тоже, — добавил юноша, которому, вдруг стало трудно дышать.

— Да ладно, мне-то оно, наверное, легче. Вернусь домой, буду жить в сытости и любви…

Произнеся последнее слово, девушка не смогла сдерживать дольше эмоции, которые рвались наружу и расплакалась. Афоня обнял ее и глупо стал гладить Гульчатай по ее вздрагивающей спине. Красотку прорвало, путаясь в слезах, она шептала:

— Афонюшка, родной, я не знаю, что со мной. У меня это в первый раз. Прям сердце все разрывается. Люблю я тебя миленького моего. Не могу я без тебя совсем… ты хоть пообещай мне, что на обратной дороге заедешь… хоть ненадолго… повидаться. А?

Афоня и сам маялся. За два месяца плавания он по-настоящему привязался к этой взбалмошной девчонке. Она стала ему ближе верных друзей — Зигмунда, Синдбада и Квазимодо. Ему было хорошо рядом с ней глазеть на закат, играть в карты на раздевания или рассуждать об устройстве или несовершенстве мира. Он любил слушать ее восточные сказки и песни, которыми она развлекала его во время морского путешествия. Про постель и говорить нечего. Сейчас путешественник стоял растерянный и вдыхал запах ее ставших родными волос, непроизвольно пытаясь напитаться этим трепетным и эфемерным ароматом любимой женщины.

— Ладно, иди уже, а то сейчас опять расплачусь, — прошептала Гульчатай и порывисто скрылась в своей каюте.

У противоположного борта матросы судна старательно размазывали предательские слезы по своим небритым морским рожам. А Синдбад смотрел на Восток и вспоминал свою жену Джиао, в воображении, которого она теперь, после стольких лет разлуки, рисовалась наипервейшей красавицей.

Старый боцман, провожая фигурку Гульчатай замутненным слезами, но все же опытным взглядом, как бы невзначай заметил: «А девка-то беременная, а Афоня-то и не знает…»

Чтобы не было недосказанности

Здесь, чтобы уж больше не возвращаться, надо рассказать о дальнейшей судьбе Синдбада. Он благополучно прошел по морям и океанам и вернулся в свой родной Китай. На берегу его встретили жена и пятеро ребятишек, которые уже стали далеко не ребятишками, а настоящими хунвейбинами.

Пятой у него родилась девочка, и о ее существовании он узнал только по возвращении. Девочка получилась красивая и ей дали такое же имя, как и у ее кривобокой матери — Джиао. Только теперь имя полностью соответствовало образу юной прелестницы. Она действительно была изящная и прекрасная. Ее, по возвращении на родину, больше всех своих детей и полюбил Синдбад, снова став Синь Бод Жигином, ей и подарил на удачу, другом Афанасием отсеченную во время морской баталии мошонку джинна.

Как и собирался Синь Бод Жигин стал примерным семьянином. Жили они в достатке — во-первых, тесть оставил нехилое наследство, а во-вторых, сам морской скиталец сумел скопить немалую сумму. В море он выходил, но только на рыбалку и всегда брал с собой свою младшую дочь Джиао. Так девочка научилась управляться с парусами и познала премудрости навигации. Когда подошло время, Синь Бод Жигин отправился к праотцам, так, к своему сожалению, и, не успев выдать замуж свою любимую дочь.

После смерти отца девушка все же вышла замуж, причем, что не мудрено при таком наследственном наборе, выбрала в мужья моряка. Да и выбирала юная Джиао именно такого мужа, какой бы напоминал ей любимого отца — Синдбада-морехода.

Мужем прекрасной девушки стал мореплаватель Чанг. Он был широко известен в Китае. Однако в мировую историю было суждено войти не ему, а его жене — дочери Синдбада-морехода — Джиао. Причем вошла она в историю, как самая знаменита и удачливая китайская пиратка по имени — вдова Чанга.

Китайские судовладельцы назначили мужа Джиао Чанга адмиралом пиратской эскадры, которая занималась грабежами и морскими разбоями в южных китайских и сиамских морях, не брезговали они и Бенгальским морем. Одним словом известными были людьми — китайские пираты.

Это-то и тяготило Чанга, так как человек он в принципе был хороший, можно сказать, даже добрый. Тяготили его разбои. Поэтому он однажды принял тайное предложение китайского императора о переходе к нему на службу. Ясное дело, что такая подляна сильно не понравилась судовладельцам. В Китае в таких случаях, как и вообще на Востоке, не сильно церемонятся с предателями. И не мудрствуя лукаво, Чанга попросту отравили.

Джиао сильно расстроил такой коварный поступок судовладельцев. Да и кому понравится, когда семью оставляют без кормильца. Здесь в женщине всплыли и проявились все черты ее родственников: папы — Синдбада и деда — злопамятного китайского царедворца.

Вдова Чанга, а теперь ее звали исключительно так, собрала пиратов и призвала их порвать с убийцами их адмирала, не принимая при этом и предложения императора. Пираты были поражены такими недюжинными организаторскими способностями вдовы, избрали ее новым адмиралом и увели свои суда в море. И всегда и во все предприятиях вдова Чанга брала с собой талисман, подаренный ей ее отцом — отважным мореходом Синдбадом — джиннову мумифицированную мошенку. И всегда этот странный оберег помогал пиратке.

В течение тринадцати лет пиратская эскадра вдовы Чанга контролировала моря у китайского побережья. И только окончательно разуверовавшись в других методах призвать пиратов к хоть какому-то порядку (до этого он все пытался в письмах отговорить их заниматься разбоем), император Цзяцин решился на открытое противостояние, направив против джентельменов удачи китайских морей адмирала Кво-Ланя.

Кво-лань был очень талантливым морским офицером, но не менее талантливой была дочь Синдбада-морехода — вдова Чанга. В решающей битве, длившейся несколько дней, в которой принимало участие около тысячи судов — войска императора были разбиты, а Кво-Лань от стыда, что проиграл баталию бабе, покончил с собой.

После победы вдова Чанга уверовала в свои не только тактические, но и стратегические таланты, предприняла дерзкий набег на континентальный Китай. Более шестисот пиратских джонок прошли вверх по реке Синьцзян, разоряя деревни и угоняя в рабство местных жителей.

Однако и император Цзяцин был тоже не лыком шит. Воспользовавшись тем, что войска вдовы слишком далеко удалились от моря, он послал новую эскадру, которая заблокировала дельту Синьцзяна. Развращенные грабежами и легкой добычей пираты уже не были готовы к серьезному сопротивлению. После долгого противостояния, тщательно, как это умеют мудрые женщины, взвесив все «за» и «против», вдова Чанга все же сдалась на милость императора.

После капитуляции пиратская флотилия была распущена, а сама легендарная пиратка получила высочайшее прощение и, согласно запискам китайских историков, успешно занималась торговлей опиумом до конца своей жизни.

Завязав с морским разбоем, вдова Чанга дала зарок — не выходить больше в море, и чтобы исключить любую борьбу с искушением, выбросила в Желтое море свой талисман — тистикулу джинна.

Что стало дальше с наследниками славного Синдбада-морехода и его дочери отважной пиратки вдовы Чанга, нам не известно. Но скорее всего, как это часто бывает, они были не слишком достойны славы своих предков — немалое наследное состояние промотали, да и предков своих забыли. Ну, тут ничего нового, уж так водится на этой планете. Должна же природа хоть когда-то и на ком-то отдыхать.

Яйцо же джинна Кауры лежит на дне Желтого моря. Если кто найдет кувшин с самим Каурой, и, не дай Бог, выпустит этого злодея, то он обязательно направится на поиски своего тистикулярного достоинства и жди тогда беды, которая начнется не где-нибудь, а именно в водах Желтого и Китайского морей.

Но не надо о грустном. Будем надеяться, что в мире хороших людей в миллиарды раз больше, чем тех, кто готов выпустить джинна из бутылки, Бог даст, у них никогда не будет возможности дотянуться до узилища потустороннего злодея.

Индостан

Вот уже сутки шел Афоня по дорогам Индостана. За ним плелся уставший Квазимодо, из последних сил тащивший на своем горбу спящего Зигмунда. Следом за жеребцом, привязанный к седлу веревкой, плелся пленный звездочет.

Афоне было очень паскудно на душе. Именно сейчас, среди дорожной пыли и в одиночестве, ему стало, ну совсем грустно.

Зачем он отправился за тридевять земель? Что ему нужно в этих очень жарких странах? Быть может надо было в родных пределах поискать какую-нибудь бабку-целебницу, глядишь и подняла бы на ноги брата. А это Древо желаний? И может, его вообще нет на свете и все рассказы о его волшебных свойствах, лишь только сказки.

Ведь, как бы сейчас было хорошо дома. В Твери. Там уже весна. Дороги расквасились, почки на деревьях набухли и того гляди вот-вот взорвутся первой зеленью. Здесь оно тоже зелено, но не той, не нашей любимой юной зеленью, которая всякий раз по весне тревожит душу, когда нет возможности надышаться этим густым пропитанным коктейлем из ароматов: давленных тополиных почек, сырых березовых дров, прелой, отдохнувшей за зиму и уже набухшей соками земли.

Здесь тоже воздух был густой, но замешан он был на других, тропических запахах. Они не хуже и не лучше родных тверских ароматов, они просто другие и… неродные.

Хотел ли он что-то кому-то доказать? Наверное, да. Но это было лишь в самом начале путешествия. Тогда он прежде всего хотел доказать самому себе, что пришел в этот мир не просто так, небо покоптить. И все те неурядицы и неспособность стать купцом, как все в его роду Никитиных, ровным счетом ничего не значат и ни в коем случае не характеризуют его, как человека никчемного. Просто у него есть своя, не купеческая миссия в этом мире. Да и не все на этом свете существует для того чтобы это покупать, а потом продавать дороже.

Себе он все уже доказал, забравшись туда, куда ни один русский купец еще не забирался. И пошел дальше, чтобы увидеть мир в его многообразии. Нет, прошла уже у Афанасия пора, что-либо и кому-либо доказывать, а значит вошел он уже в пору зрелости. Ведь это только в молодости, когда мы еще слабы духом, то чего-то пытаемся доказать, а зрелость духа наступает тогда, когда у человека полностью исчезает эта самая потребность — что-то кому-то доказывать.

А с другой стороны цель ведь у него святая — помочь брату, вылечить его недуг, а для этого можно и на край света сходить. Так что все правильно он сделал. Теперь у брата есть надежда. Вот ведь как обрадуется, родной, если однажды утром проснется, а он уже совсем здоровый и бегать, и прыгать может. Поймет в тот миг, что брат его Афанасий свое обещание выполнил, дошел до Древа желаний и вылечил родного человека.

Эти философско-ностальгические мысли путались с воспоминаниями о Гюльчатай. Эта маленькая персиянка запала в душу нашего путешественника. Запала глубоко, как порой казалось, куда-то в район селезенки. Воспоминания о ее милом личике, грациозном стане и чуткой, отзывчивой сексуальности, не давали покоя днем, не говоря уже о ночи. Отрок, познавший таинство плотских утех, стал мужчиной и теперь это уже мужское естество, отзывалось какими-то неизвестными доселе чувствами, которые перекатывались внутри, начинаясь в горле в виде непроглотного комка и заканчивая свой путь обжигающим низ живота и уды нестерпимым жаром желания.

Афоня шел, мужественно борясь с плотскими желаниями и искушением, плюнуть на все и развернувшись, без оглядки броситься домой в Рассею… или в Персию к Гуле? Куда нужнее и желаннее, путешественник для себя решать не хотел, поэтому просто продолжал брести вперед, не разбирая дороги и не обращая внимания на встречные пейзажи и достопримечательности. Перспектива — вылечить немощного брата, как магнит манила его и пугала одновременно, отчего становилась привлекательной и была куда интереснее мимолетной слабости. Ведь и у сильных духом тоже бывают минуты слабости, но у них они не превращаются во всепоглощающую депрессию, а становятся лишь эпизодом. Эпизодом мимолетным и кратковременным.

Справедливости ради надо заметить, что особых достопримечательностей на его пути пока не попадалось. Кругом царила гипертрофированная нищета. То тут, то там прямо на дороге вповалку спали или просто лениво возлегали замызганные индусы. Эти чучмеки даже при большой человеческой нужде, не особенно себя утруждали всякими условностями, поэтому гадили прямо здесь же, где и лежали. Над всем этим физиологическим безобразием роились огромные мухи, так же лениво кочуя с отходов человеческой жизнедеятельности на сами жизнедеятельные тела эти же отходы породившие.

Все это Афоня увидел, когда затхлый воздух, прорезал резкий звук, похожий на клацанье затвора стрелецкой пищали или капкана.

— Нихера себе, — услышал Афанасий знакомый голос друга и оглянулся.

Верхом на Квазимодо, подбоченясь, гордо восседал, только что проснувшийся, Зигмунд. Медведь обводил округу еще мутным со сна взглядом и, судя по всему, пока не мог сфокусировать свое сознание на переменах пейзажа.

— Где это мы?

— В Индостане, Зига, в Индостане! Боже мой, как же я рад, что ты проснулся! — запричитал путешественник, суетесь вокруг друга, наконец отпущенного из объятий Морфея.

— А это что за черт? — Зига показал когтем на звездочета.

— Это так, пленник, захваченный нами во время морской баталии с пиратами.

— Я, наверное, что-то важное пропустил? — изумился мишка. — Тогда привал. Давай, Афоня, рассказывай, где Синдбад, где Гуля? И вообще, какая сейчас обстановка на мировой арене?

Друзья обнялись и, примостившись на чистом месте, где еще не было насрано местными жителями, сделали привал. Афоня рассказал другу о своих приключениях, добавил о своих переживаниях и страданиях морального и душевного свойства, после чего они нарвали бананов и пообедали.

— Во-первых, — начал свой разбор умный медведь, — ты, друг Афанасий, стал мужчиной. А так как, раньше ты не был знаком с женщинами, подглядывание за девками в бане и онанизм не считаются, то тобой впервые овладело чувство любви. Это, брат, бывает. Всякий муж через это проходит и всякий страдает. Это нормально — первая любовь она на то и первая, чтобы настрадавшись, мужик начал свои чувства воспитывать. Не пройдет и тройки веков, как тему воспитания чувств подробно исследует один француз — Гюстав Флобер, поэтому не будем забегать вперед этого исследователя, а то ему потом неинтересно писать будет, если я тебе все сейчас расскажу.

Во-вторых, то, что ностальгия мозг выносит, так это тоже нормальное положение вещей. Тем более, судя по пейзажу, мы попали в какую-то страну засранцев, вишь, как они свою землю унавозили. У нас то, на Руси тоже грязюки много и дороги — говно полное. Однако у нас слово «говно» — понятие образное, используемое при обсуждении государственных правителей, суровой российской природной действительности и дорожных строителей. И это эпитет, как нельзя лучше живописует наше ко всему этому отношение. Зато у них, у индостанцев, это не образ, вернее, для них это образ, но уже образ жизни, а не аллегория. Суть их — гадить, где попало и потом жить в говне. И ведь, что характерно, как я успел заметить, они особенно по этому поводу не парятся, они все счастливы. А вот этот феномен местных жителей, нам, я предполагаю, придется изучить основательно. Конкретизирую вопрос: как можно жить в говне, но строить великолепные дворцы и быть счастливым? Этим предлагаю заняться в ближайшее время. Теперь давай разберемся с агрессором, которого вы с Синдбадом в ходе баталии в плен взяли. Эй, чернокнижник, иди, давай, сюда, разговор есть.

Судя по всему, пробуждение медведя ободряюще подействовало и на звездочета. Тот внимательно слушал зигмундовы речи, соглашательски кивал своей лысой башкой и вообще, насколько это позволяла веревка, которой он был связан, пытался попасть в поле зрение медведя-философа. Для этого колдун, как будто без цели маячил около бивуака, громко чихал, что-то пытался напевать, одним словом вел себя не очень интеллигентно, но зато искренне обрадовался, когда его пригласили присесть рядом с друзьями-путешественниками.

— Я, второй магистр восьмого круга магов Ближнего и Дальнего Востока, имею черный пояс по каратэ до, шестой разряд колдовства на кофейной гуще и ученик великого графа Калиостро по части черной магии, мастер спорта международного класса по шахматам и в подкидного дурака. Член профсоюза магов и колдунов с пятого года от Рождества Христова.

— Иными словами — Вечный Жид, — резюмировал Зигмунд. — То бишь, Агасфер собственной персоной. Хотя, что-то мне твоя морда кажется знакомой. Вон у афониного дядьки Калистрата в Твери есть карла, так ты с ним вообще одно лицо, только тот не лысый и без бороды.

— Очень мне приятно встретить образованного человека, — залебезил кудесник. — А что до схожести с каким-то карлой, так про него мне ничего неизвестно, быть может, просто такой природный феномен. Хотя, как утверждают некоторые мистики, у каждого человека на планете есть свой двойник, причем схожесть до такой степени поразительная, что мать родная не отличит.

— Откуда ты, божий человек? — поинтересовался медведь.

— Вообще-то я происхожу из иудеев ашкеназов, — обрадовался беседе кудесник. — Так что ваша аллегория на счет вечного жида отчасти имеет под собой почву. Как известно наше племя ушло на восток из ближней Азии, а иудеи сефарды подались на запад и, пройдя через север Африки перешли через Испанию в Европу. Более пятисот лет мы — ашкеназы бродили по Азии. Были у нас вздеты, тогда нам удалось создать великий Каганат, были и голод, и войны. Великий мор практически уничтожил ашкеназов. Из всего рода выжили всего четыре женщины: Юдифь, что переводится как иудейка, Рахель — овца, Опра — летящая в тишине и моя мать Пнина, что означает жемчужина. И фактически именно с этих четырех женщин и началось возрождение ашкеназов. Мы — ашкеназы, образно говоря, пролезли сквозь генетическое «бутылочное горлышко». Мои братья и сестры сейчас живут по всему свету и в Бухаре, и в Варшаве, и на Кавказе, ну, а я, как первенец своей матери, во славу Яхве был отдан в обучение и вот стал кудесником.

— Познавательная история, — задумался Зигмунд.

— Извините, — вдруг встрепенулся Афоня. — А от кого же тогда ваши четыре женщины детей-то рожали, если мужиков ашкеназов не осталось?

— У нас род передается через женщин, так что кровь отца не является определяющей национальную принадлежность. Ведь только женщина может точно знать, что она мать ребенка, тогда как отец никогда не может быть уверенным на сто процентов, что у его жены родился ребенок именно от него. А позвольте, господа полюбопытствовать, куда вы держите путь и долго ли собираетесь меня при себе держать и унизительным положением пленника морально тиранить?

— Мы мытарим… — было начал объяснять цель путешествия Афоня, как его перебил Зигмунд.

— А это не так важно! По торговой части мы — купцы из славного рассейского города Тверь, — резюмировал медведь и сделал страшные глаза Афанасию, мол, негоже болтать лишнего, еще неизвестно, что у этого ашкеназы на уме.

Старец Горы

На самом же деле кудесник не был никаким ашкеназом. Это был наш Карло — иезуитский разведчик, которого мы оставили в лагере ассассинов.

Когда из его палатки вместо столов с яствами появился один столик с бумагой и кувшином вина, тогда стало ясно разведчику, что сейчас его будут перевербовывать. Однако он ошибся. На него захотел взглянуть сам Старец Горы — глава террористической организации наемных убийц Ближнего Востока. Его лицо было скрыто большим капюшоном, плащ скрывал фигуру и даже его руки были сокрыты от глаз любопытных черными перчатками. Старец Горы был высок ростом и прям спиной, Карло даже показалось, что он и не старец вовсе, тем более, когда главный ассассинский идеолог заговорил, то и его голос никак не соответствовал старческим тембрам-интонациям и был упруг и хлесток.

— Так ты утверждаешь, что являешься учеником Игнасио Лойоло? — поинтересовался закутанный в плащ человек.

— Да, так оно и есть, — молвил Карло и вновь ощутил почти забытое благоговение, которое он всегда испытывал, когда Чёрный папа удостаивал его аудиенции. Было в самой манере говорить что-то общее у этих двух персонажей, что-то властное и в то же время покровительственное. Когда говорил великий учитель иезуитов, то у его адептов всегда начинали подрагивать колени и к горлу подкатывал комок необъяснимой вины. Вроде и не накосячил, а все равно чувствуешь себя виноватым. А этот голос… лишь только воспоминание о нем вселяло в иезуитов необъяснимый ужас. То же самое было и сейчас, когда визави сидел Старец Горы.

— На сколько мне известно, — продолжал главный ассассин, — Лойоло всегда метит своих учеников. Есть ли его печать на твоем теле?

Есть, есть, как же не быть. Каждый разведчик проходил через это посвящение. Только и успел подумать Карло, как четыре мощных руки схватили его маленькое тело, сорвали одежды и поставили «домиком». Маленькая выжженная восьмерка пряталась под тестикулами любого шпиона иезуита, ее и разглядывал Старец.

— Теперь верю, — снова подал голос плащ. — Молодец Лойоло, не забыл нашего уговора метить своих учеников в таком потайном и скрытом от посторонних глаз месте. И никаких паролей не надо: есть знак бесконечности под яйцами — наш человек, нету — провокатор или масон.

Карло вернули на место и бросили ему одежду, чтобы срам прикрыл. А вождь террористов продолжал свои речи.

— Оно ведь давно известно, что пароль можно выведать под пыткой, слаба человеческая плоть, а боль всесильна. А тут, безделица, но о ней знают только посвященные, среди которых не было и не будет предателей. Ой, помню, одно дело мы с Игнасио провернули в германских землях, — разговорился старец, и стало понятно, раз любит повспоминать былое, значит, уже немолод. — Поступил заказ убрать одного германского князя. А тот, ну такой осторожный и подозрительный был, страсть. Никак к нему не подобраться, кругом гуарды верные, всю еду перед князем всегда повар пробует, а параллельно специальный дворянин-дегустатор, причем едят только перед его очами. Эх, но ничего, пришлось двум моим молодцам веру принять католическую, в монахи записаться. С этим-то мне как раз Игнасио и помог. А уж потом во время молитвы оба этих монаха смогли-таки подобраться вплотную к жертве. Первый, правда, промазал, зато второй вонзил свой кинжал прямо в сердце, еще и контрольный порез горла успел сотворить, перед тем, как его гуарды князя мечами порубили. Зато заказ был выполнен.

— Эта история у нас в учебниках иезуитских подробно описана, — пролепетал Карло, а Старец удовлетворенно подхихикнул. — Только для служебного пользования и как пример творческого подхода к выполнению задания.

Плащ хитро усмехнулся и у Карло от этой усмешки по спине пробежал табун термитов.

— Ну, а теперь рассказывай, какое Лойола для тебя задание придумал, — уже сурово спросил Старец Горы.

Карло выложил все, как на духу. И про Афоню, и про медведя его, и про калмыков, и, главное, про план Искандера с маршрутом до Древа желаний. Смысла что-то утаивать у Карло не было никакого, да и разве ж утаишь что от этого могучего лидера террористов. Хотя его глаз за башлыком и не видно, однако все равно чувствуешь себя, как перед рентгеном каким или апостолом Павлом.

— Значит, слушай сюда, иезуит, — наконец подал голос плащ. — Дам я тебе пару явочных адресов в Индии. Народец, конечно, еще тот: убийцы, злодеи и просто садисты, но передашь им от меня слово тайное, и они тебе во всем помогут. Карту раздобудешь, и дашь знать через моего индийского резидента, выход на него тоже получишь. Сейчас он обитается, где-то в бангладешских горах или в джунглях Мьянмы у местных повстанцев-разбойников, потому как находится во всеазиатском розыске. А дальше он подскажет, что и как делать. Главное взять карту. Понял?

Да, куда уж тут не понять. Встал Карло навытяжку, и поклонился по католическому образцу, потом приложил руки ко лбу, губам и сердцу — на восточный манер, в конце зачем-то присел в книксене. Со страху все и от высшей степени благоговения и почитания великого человека, хоть и бандита по своей сути, но великого.

Помог Старец Горы и с транспортом. Через пару дней вернулись голуби, неизвестно в какие края отправленные местным почтальоном. Из донесений стало известно, что человек славянской внешности с жеребцом и ученым медведем погрузился на корабль и отбыл в сторону Индии. Тогда из специального саркофага был извлечен злой шайтан Каура, который вмиг и доставил Карло на пиратскую шхуну, промышлявшую в Арабском море.

Еще над внешностью Карло поработал местный гример и превратил оборванца-иезуита в восточного кудесника, а шифровальщики придумали ему легенду, чтобы, в случае чего, можно было бы от пограничников-таможенников отмазаться. Оно же давно известно, что сии государственные люди пристально смотрят только на тех, кто мзду может дать. А все остальные для них так — перхоть нищебродская, потому они с высоты своего положения и не замечают всяких там паломников, дервишей и прочих кудесников-бездельников, которые от нечего делать по миру бродят и им — таможенникам и пограничникам только спокойно жить мешают. Для таких одно отношение — пинка под зад, и пусть дальше катятся.

Так Карло с Каурой попали на пиратскую шхуну и там восточные корсары, ведомые джинном напали на корабль Синдбада. На этом корабле инициатор баталии Каура и был оскоплен русским путешественником Афоней и отправлен его бабой Гульчатай в кувшиновое узилище и далее в море на волю волн, а Карло был захвачен в плен и подарен опять же Афанасию.

И даже теперь, после стольких неожиданностей и проколов, все для шпиона складывалось как нельзя хорошо. Главное правило для разведчика — стань другом для того кого ты хочешь извести, вотрись в доверие, а дальше делай свое темное дело и никто тебя в этом не заподозрит. В его лице медведь Зигмунд нашел приятного собеседника, а сам Афоня не узнал в звездочете раба своего дяди Калистрата — карлу. Теперь можно было приступать к выполнению своей миссии.

Йог твою мать

Путешественники двигались по тропинке через джунгли, как за поворотом им представился тощий оборванец. Заморыш стоял прислонясь к пальме лбом и спал. Человек пребывал в явно неудобной позе, но спал совершенно искренне, иной раз даже похрапывал. Вокруг его немытого тела вился рой мух, но, судя по всему, даже они не могли прервать сон утомленного путника.

Друзья прошли кругом этого живого храпящего монумента и немало удивлялись, как это ж надо было устать человеку, чтобы вот так взять и уснуть в неудобной позе. Вообще складывалось впечатление, что индус задремал еще во время движения и остановился лишь тогда, когда его лоб уперся в ствол дерева. Такое впечатление складывалось не зря, потому что ноги продолжали свое движение, но уже на месте, двигаться вперед мешала пальма, вот горемыка и буксовал, а его дремлющий мозг не мог дать команду членам обогнуть препятствие.

Тут вперед выступил кудесник и на чистейшем суахили свистанул пешеходу прямо в ухо и тот открыл глаза. Хотя лучше бы не открывал. Взор путника был направлен куда-то внутрь себя. Причем, он даже не вздрогнул, а просто, медленно и печально разомкнул свои веки.

— Товарищ, — ласково спросил Зигмунд. — Вы уснули и уперлись прямо в дерево, вам необходимо сделать поправку на препятствие и ветер, чтобы двигаться дальше, а то Вы уже вона какую яму под собой вырыли.

Индус, наконец, хоть и стал фокусировать взгляд, но продолжал все так же отрешенно смотреть на путешественников.

— Болезный, — так же ласково поинтересовался Афоня, — может тормознетесь немного, а то у нас есть несколько вопросов.

— Бесполезно, это, судя по всему, джайн — монах-аскет, — проявил эрудицию кудесник Карло.

— Поясни, — заинтересовался охочий до любых знаний медведь.

— Рассказываю, — начал свою лекцию пленник. — Основателем джайнизма считается кшатрий Вардхамана, живший в VI веке до рождества Христова. До 30 лет он вел жизнь мирянина, а затем ушел из мира и долгие годы странствовал. Достигнув высшего знания и получив титул Махавира Джина, что в переводе означает «великий герой», он долгие годы проповедовал новую веру, обратив в нее много учеников. На вседжайнском соборе в городе Паталипура джайны попытались создать свои каноны. Это что-то типа вашей Библии или Корана. Но договориться не смогли и джайны раскололись на две группы: дигамбаров (одетых светом) и шветамбаров (одетых в белое). Расхождения этих школ были лишь в обрядах и условиях жизни, но по основным вопросам им удалось сохранить согласие.

Стержнем вероучения джайнов есть самосовершенствование души — дживы для достижения мокши. Этого может добиться представитель любой касты, а не только брахман, если будет соблюдать определенные условия. Про то, кто же такие брахманы, я вам потом расскажу.

Так вот, задача каждого стремящегося к освобождению джайна сводится к избавлению от кармы, как липкой основы, вместе с которой исчезает и вся прилипшая к ней грубая материя, склонная к постоянному круговороту бытия. Для выполнения этой задачи необходимы следующие условия: верить в истинность доктрины, совершенное знание и праведная жизнь.

Вот с последним пунктом и началась вся эта чехарда. Осуществляя его, члены общины джайнов принимали на себя пять основных обетов: не причинять вреда живому (так называемый принцип ахимсы, которого придерживаются все индусы, но джайны следуют ему особенно строго), не прелюбодействовать, не стяжать, быть искренним и благочестивым в речах.

— Слушай, Зигмунд, все про тебя. Быть может ты и есть джайн, а мы и не знали? — подколол товарища Афоня.

— Погодь дружище, интересно же что дальше будет? — отмахнулся медведь, а звездочет с энциклопедическими знаниями продолжил свою лекцию.

— Это еще не все. К этим обязательным условиям, чтобы джайну вообще жизнь медом не казалась, добавлялись дополнительные обеты и ограничения. Особенно в этом преуспели монахи-аскеты, полностью порывающие с нормальной жизнью и как бы становящиеся эталоном для всех других. В монахи мог пойти любой джайн, но не все выдерживали тягот этого пути. У монахов нет имущества, они не имеют права пребывать на одном месте более 3–4 недель, кроме сезона дождей, конечно, когда тут вообще не пройти, не проехать. Монах внимательно следит за тем, чтобы не раздавить невзначай какое-либо мелкое животное, он ограничен в еде и ест не более двух раз в сутки, живет милостыней. Есть вообще упоротые монахи, которые вообще отказываются от пищи и принимают голодную смерть.

Джайны вообще задорные ребята, у них дополнительные обеты очень изощренные. Ну вот, к примеру: абсолютное молчание на протяжении долгих лет, пребывание на холоде или на солнце, многолетнее нахождение на ногах. У дигамбаров вообще религиозный мрак — они должны были употреблять пишу через день, ходить абсолютно нагими (а нафига им одежда, ведь они одетые светом). А иные из них передвигаясь, подметают опахалом землю и прикрывают рот тряпкой, чтобы ненароком не раздавить на тропинке какую букашку и не проглотить летающий гнус.

— Они что все здесь такие джайны? — забеспокоился Афоня.

— Не-е, только интеллигенция и финансисты становятся правоверными джайнами. А таких здесь немного.

— Ты, глянь-ка, и тут ничего нового, — всплеснул лапами мишка. — Интеллигенция во всем мире, как я погляжу, одинаковая — придумают себе головную боль в виде каких-то постулатов и маются всю жизнь этой дурью, типа мы — праведники, мы рядом с Богом. Все это от пресыщенности и безделья. Вот взять, к примеру, моду работников искусств к гомосятине. Если ты пидорас, значит талант, а если натурал, то так себе человечишко и пошел вон из нашей творческой элиты. Тоже сродни этим джайнам только по пидорской части. А финансисты? Тоже еще те сибариты. Сначала жрут в три горла деликатесы, оргии с бабами всех мастей устраивают, а потом когда уже на баб не стоит и икра в глотку не лезет, так срочно в аскезу и мальчиков в постель. Тьфу ты, пакость. А наши рассейские интеллигенты, те вообще завсегда против власти, типа миссию себе придумали, «Любая власть — говно» называется. Я вот думаю, все равно они смотрятся примерно так же, как и этот индус монах-джайн, то есть шизофренически, так они бы лучше с энтих джайнов и брали пример, ходили бы и высматривали, чтобы на букашку не наступить, или рот тряпицей заклеили б, чтобы мухи туда не залетали, все меньше вредности от них было, а то вечно несут свякую околесицу и еще паству им подавай для идейного говноскладирования всякого.

— Ом-м-м, — прервал медвежью тираду монах-джайн.

Звездочет, который сидел поодаль от друзей, при этом возгласе, вдруг, напрягся и как-то странно посмотрел на монаха. По всему его виду было понятно, что, произнесенные джайном звуки напрягли кудесника. Однако этого напряжения не заметили спорщики и только обрадовались реанимации монаха.

— Во, проснулся наконец, давай что ли, болезный, погутарим, ты хоть нам чего расскажешь, а то мы тут плутанули чёй-то, — обрадовался Афоня, тем более что глаза индуса просветлели окончательно и он, похоже, вернулся в действительность. — Ну, к примеру, расскажи, где тут на ночлег можно устроиться? А то в джунглях спать как-то не комильфо — кобры ползают, и тигры без присмотру бродят.

Но монах снова сказам свое «Ом-м», и побрел дальше по дороге. Звездочет облегченно вздохнул, но все же, не теряя внимания, продолжал следить за движениями индийского аскета, всем своим видом, показывая, что ему эта встреча почему-то не очень нравится.

— Зигмунд, а ты что это на аристократов взъелся? — то же глядя вслед джайну, спросил Афоня.

— А чорт его знат, — сам себе удивился ученый медведь. — Наверное, бесконтрольный выплеск дурной энергии случился. Не обращай внимания.

— Я, честно говоря, впервые тебя таким возмущенным увидел…

— Лучше послушай одну историю про лесную жизнь и дикие нравы кроликов.

История про дикие нравы кроликов и лесную жизнь

В одном большом лесу жили-были звери. И все у них шло своим давно заведенным природой чередом. Тот, кому положено убегал, а кому на роду написано жрать, тот догонял убегающего и жрал его. И такое равновесие в лесу было испокон веку. За всем этим строго следил главный зверь леса — медведь.

Вдруг, однажды, в дальнем пределе этого леса завелись дикие кролики. Они не сразу были дикие. Сначала их просто развелось большое количество. Потом они стали насиловать лис, которые по традиции пытались их жрать. Лисам это не очень понравилось и они ушли из того предела в другой, лес-то большой, всем места хватит.

Когда кроли сожрали всю кору с деревьев в своем районе, то стали зариться на другие деляны. Тут было, волки с рысями возмутились. Но кролей уже было так много, что они отлупили волков позорных и рысей коварных и прогнали их скопом с насиженных мест.

Собрались тогда все звери, и пошли к медведю. Так, мол, и так, совсем оборзели кролики, говорят звери, нету на них никакой управы, пора тебе, медведь, в лесу порядок наводить. Мишка видит, что зверье уже на грани отчаяния, и понял, что пора возрождать заведенный эволюцией уклад. Вызвал он к себе главного крола. Объяснил что к чему, рассказал, что надо в лесу жить по уставу, а не устраивать анархию. В конце политзанятия, чтобы крол лучше усвоил, медведь дал ему в зубы, завязал уши беседочным морским узлом и отправил восвояси.

Вернулся главный кролик к своим соплеменникам. Продемонстрировал шатающиеся резцы и уши, свернувшиеся беседочным узлом. «Медведяку на гиляку!» — стали скандировать кроли, распаляя себя пуще прежнего. Оно конечно можно было с той гилякой прийти к медведю, но не факт, что сей хищник испугается. Скорее наоборот, нанизает на нее всех кролей и сожрет, как банальный шашлык.

Сыскалась у них в стае одна крольчиха. А была она противная, как, к примеру, Гитлер или Чемберлен, и не любила она пуще смерти медведей, волков, лосей, лис и вообще всех других зверей вместе взятых. Ну, стерва, что поделаешь? Говорит она главному кролю, иди за море в Африку, там живет царь зверей — лев. Рассказала еще противная крольчиха, что она в молодости бывала в Африке и там лев, хоть и царь зверей, но решают все гиены, которые, если что не по их желанию, могут и навалять льву по первое число, так что лев их слушается. Вот такие порядки африканские и надобно перенять и перенести в родной лес. Пусть медведь остается главным, но решать все будем мы — кролики. А, если начнет косолапый кочевряжиться, так и ему толпой можно накостылять, как гиены льву. И тогда наступит в лесу великое африканское счастье!

Попроси, говорит она, главному кролю, у льва защиты. Скажи, что мы хотим жить, как в Африке, но про гиен не говори, это будет наша с тобой стратегическая тайна, да и для царя зверей оскорбительно это, так что, говорит, дипломатию прояви при переговорах.

«Ага, — говорит главный кролик. — Будет он меня слушать». «Не хвылюйся, — отвечает крольчиха. — А ты ему пообещай взамен весь наш лес во владения и намекни, что у нас медведь очень слабый и недальновидный руководитель, и вообще ретроград какой-то, а мы — кролики и есть самые главные здесь правители и движители прогрессивных идей, которые хотят жить под его львиной лапой и по его львиным законам. А в качестве подарка мы сейчас выберем ему на обед сотню кролей помясистей. Он когда пообедает, то сразу станет добрее и тогда поможет нам здесь в лесу свои порядки навести». Вот такую тираду выдала крольчиха-гитлер.

«Как же это так, кто ж из нас согласится стать обедом для льва», — недоумевал предводитель грызунов. «Не хвылюйся, я тебе говорю, — гнет свою линию провокаторша. — От нас не убудет, мы же кролики, а значит, и размножаемся, как кролики и стремительно возместим потерю генофонда, а с жертвами я сама поговорю, намекну там про свободу и подвиг ради этой свободы, а дураков среди нас много, они сами еще начнут проситься на обед ко льву, вот увидишь».

Так и произошло. Дураков среди кролей оказалось не просто много, а очень много, так что стать трапезой для льва вызвалась не сотня, а целая тыща кроликов-придурков.

Пришли они в Африку. Лев выслушал предложение кроля, пообедал его соплеменниками и говорит: «Ладно, ушастый. Согласен я. Скажи медведю, что ты под моей защитой, чтобы он тебя больше не забижал и во всем слушался, иначе я ему покажу кузькину мать». «Так, этого нам мало. Нам жрать нечего, остальные звери нас не пускают на новые деляны», — намекнул крол. «Ну, брат, тогда возьми навоза, у нас его антилопы много производят, всю саванну засрали, так что бери сколько хошь. Он хоть с виду неказист и пахнет говном, но для вас подойдет, жрать можно. Считай это моя вам гуманитарная революционная помощь. Будет плохо, еще пришлю, мне для вас борцов с медвежьей тиранией никакого говна не жалко», — молвил царь зверей и лег спать, потому что обожрался кроликами.

Никому он не собирался помогать. Зачем, когда его и здесь хорошо кормят и опять же тут тепло, а в лесу зимы бывают снежные и вообще — не родина.

Притаранил главный крол в родной лес кучу антилопьего говна. Обрадовались грызуны такой посылке от царя зверей, а их предводитель пошел к медведю права качать. Остальные понюхали гуманитарную помощь из саванны, кое-кто даже попробовал, и говорят ушастые: «Так это ж говно!» Но, как известно, дареному коню в зубы не смотрят, а гуманитарную помощь не выбирают. Жрать антилопий помет не стали, но лес все равно провонялся испражнениями африканских быстроногих антилоп так, что житья не стало совсем. Начали кролы роптать, а кое-кто даже пошел воровать кору с делянки главного крола. Понятно, что, когда он стал главным, то сразу же отделил свои деревья с сочной корой от остальных стволов, сухих и горьких, которыми питались все остальные его соплеменники.

А тем временем медведь выслушал главного кроля про его львиную защиту. Попытался, было, медведь урезонить кролика, мол, не борзейте, жили нормально и нечего выпендриваться. Но куда там… Главный грызун стоит перед ним, лапку отставил, другую в бок кренделем выставил, и условия всякие диктует, мол, столько-то нам надо леса на прокорм, будем гулять, где захотим, норы будем рыть только на холмах, откуда надо выгнать всех лис и прочих енотов с барсуками. А волков и лис вообще выслать требуется из леса, так как они кроличьи враги. И в конце добавил, что медведь теперь будет во всем слушать кроликов, а потом передавать их волю всем остальным зверям.

Когда слушал мишка предводителя ушастых, понял, что кролики видно от природы придурки. А раз так, то с ними бесполезно разговаривать на общедоступном лесном языке, так как они его не поймут. Взял он главного грызуна, как тюбик с зубной пастой пожомкал и пошел в кроличьи пределы. Идет, злобу накапливает, а в лапе держит главного крола, у которого от медвежьего лапопожатия глаза уже вываливаться начали.

Собрались кролики смотрят, а их предводитель в медвежьих лапах, и как-то не очень браво он выглядит, если не сказать, что совсем хреновый вид имеет. Медведь взял крола и надул его через заднее отверстие, а потом положил на одну лапу, а второй на глазах у соплеменников и прихлопнул так, что аж брызги полетели во все стороны. Вот, говорит, мой ответ на ваши африканские правила лесного общежития.

Поняли тогда кролики, что провалил их вождь весь переговорный процесс и надо убираться отсюда, пока и всех остальных не постигла участь вождя. Так припустили кроли, что вмиг опустел лес, только куча антилопьего говна и осталась, а под ней дрожащая крольчиха, это та, которая, как Чемберлен. У нее от страха лапы отнялись, а потом она и вовсе померла… от злобы бессильной, потому что не любила никого на свете.

С той поры не водятся в лесу кролики. Все сбежали в Англию, потому что она остров. Там на них охотятся с ружьями и собаками — это такая английская национальная забава. А у нас остались только зайцы.

Царь зверей лев про этот эпизод иногда вспоминает, но редко и только по-пьяни в компании с другими львами, чтобы посмеяться над глупыми кроликами, возомнившими себя главными зверями в лесу и готовыми за кучу говна продать свою Родину.

А в лесу с той поры все нормально, как будто и не было бузотеров никогда. А кучу гуманитарного антилопьего дерьма, в конце концов, размыли дожди и реки унесли его в мировой океан, и там где его скопилось много, теперь не водится даже сайра.

* * *

— И к какой морали ты мне все это рассказал? — поинтересовался Афоня.

— А к такой, что никогда не надо борзеть не по делу, — почему-то опять зло ответил Зигмунд. Может, не выспался что ли? А, может, кроликов не любит по жизни? — И никогда не надо сравнивать возможности гиены с возможностями кролика, потому как гиены живут по африканским законам, а кролики по лесным и никогда эти законы не сравняются — разный менталитет — закончил свое выступление косолапый и удовлетворенный засопел. А что? Выговорился и успокоился.

Как раз в этот момент в стороне от дороги, по которой во время рассказа двигались путешественники, показался дацан — буддийский монастырь. И так как уже начало смеркаться, а значит, в любой момент на джунгли могла грохнуться южная непроглядная ночь, путешественники поспешили к его воротам. Позади всех, постоянно оглядываясь и всматриваясь в густеющие сумерки, плелся звездочет.

Али-баба

Монастырь был, как монастырь — ничего особенного. Только не такой, как на Руси. Нет тебе высоких стен и башен, а так себе, низкая загородка, вымощенная площадка в центре, парочка храмов, да общежитие для монахов. Наши друзья уже успели насмотреться на эти многочисленные обители местных богомольцев. Правда ни в один они не заходили, так чтобы осмотреться и наблюдали их лишь со стороны. А здесь глухая ночь заставила заглянуть внутрь, в надежде скрыться от бродячих диких животных и змей.

Просто они еще не знали, что представители здешней фауны не делают особенной разницы между джунглями и монастырями, а потому прекрасно себя чувствуют, как среди бамбуков и лиан, так и среди храмов и монастырей. Тем более что их никто не прогоняет из здешних культовых заведений. В этой, первой попавшей на ночь глядя обители, людей не оказалось, похоже ее давным-давно покинули местные иноки. Все вокруг выглядело заброшенным и ветхим. Сквозь плитку, которой был вымощен плац перед главным храмом, уже пробилась дикая зеленя. Мох покрывал стены всех сооружений и даже скульптуру Будды, который возлегал внутри главного святилища. А над изваянием, далеко не самым обнадеживающим намеком, возвышалась скульптура расплащеванной кобры.

Как только вошли во двор, Квазимодо наступил на спящую макаку, и та потревоженная копытом коня, устроила истерику, на которую откликнулись ее собраться. Когда же гвалт постепенно поутих и путешественники развели костер, то из кустов стало доноситься подозрительное шипение, а над травой поднялись кувшинки потревоженных кобр. Эти гады окончательно испортили настроение всей компании, и друзья уже было начали подумывать о круговой обороне и караулах вокруг своего лагеря, как из темноты показалась странная фигура человека. Человек как-то по особенному зашипел, и мерзкие головы аспидов скрылись в траве.

Вышедший из сумрака мужичок не был похож на монаха. На нем был, в общем-то, добротный наряд местного вельможи. Правда халат хоть и дорогой — шелковый, выглядел не очень презентабельно, и был, мягко говоря, далеко не первой свежести. Нет, не застиранный, а заношенный до невообразимости. Чалма тоже была изрядно замызганная.

Человек изящно поклонился путниками. Грация и непринужденность, с какой он это проделал, говорила о том, что дворцовый этикет ему знаком не понаслышке.

— Рад представиться, — с достоинством молвил человек. — Али-баба ибн Раджив-сингх.

— Очень приятно, — промямлили путники и продолжили разглядывать неожиданную фигуру. — Кушать будете? Вон есть бананы и кусок курицы.

— Благодарю, — ответствовал бывший аристократ. — Вы, я вижу, не местные, разрешите поинтересоваться: какими судьбами в наших краях?

— Мы по туристической визе, — вперед прочих ответил Зигмунд. — Осматриваем достопримечательности и культурное наследие Индостана.

— Можно полюбопытствовать: из каких краев путь держите? — продолжил беседу человек из темноты.

— Ох-хо-хо, из Руси Святой чалимся, — устало добавил Афоня. — А это вот мой друг — русский медведь, философ и энциклопедист, звать Зигмунд. Конь Квазимодо, даден русским богатырем для обмена на шемаханскую царевну и кудесник вот еще прибился, он из ашкеназов родом.

— Далеко вас задуло… — закатил глаза человек.

— А Вы, я извиняюсь, монахом местным будете? — вопросил в ответ мишка.

— Нет, я не монах, но живу отшельником уже много лет. Добровольно расстался я со светской жизнью, так сказать, олигарх на покое — я.

История Али-бабы и сорока разбойников,

рассказанная им русским путешественникам душной тропической ночью где-то посередине Индостана

История моей активной общественной жизни началась во времена царствования Насир-уд-дин Мухаммад Хумаюна, второго падишаха Империи Великих Моголов, сына Бабура и отца Акбара, посвятившего свою жизнь борьбе с Суридами за власть над Северной Индией. Родился он в Кабуле. И в 1530 Хумаюн унаследовал индийские владения своего отца.

А я в ту пору слыл простым кабульским сиротой. Был, правда, у меня дядя — брат покойного отца моего, но тот издалека наблюдал за моей жизнью, как наблюдают за ростом полевого цветка — поливать не надо, землю рыхлить не обязательно, сам растет, да и ладно. Так и я рос: ел, что подадут на базаре или, что сам украдешь, спал, где ночь застанет. Да вы, наверное, уже видели, что здесь так многие живут. Справедливости ради замечу, что господь наградил меня великим талантом переговорщика. Мне, порой, и воровать не надо было, подхожу к торговцу и так ему, я извиняюсь, могу мозги затуманить, что он сам мне все что хочешь, отдаст.

А тут пришел к власти Насир Хамаюн. Забурлила общественная жизнь. Революционные ветры стали веять над империей Великих Моголов. Падишах реформы разные стал проводить. «Берите, — говорит, — всего, сколько хотите и делайте, что хотите и будет всем счастье». Мои товарищи, с которыми я в подворотне вырос все, придурки, за чистую монету приняли и айда с ятаганами деревни и города шерстить. Кого завалят, у кого просто так все отберут. Куражились, одним словом.

Только понял я, что их веревочка долго виться не будет. Да так оно и вышло. Падишах и сам понял, что его слова не совсем так народ понял, раз безобразничать начал. Да так разбезобразничался простой люд без всяких тормозов, что империя Моголов под угрозой развала оказалась. Стал Насир посылать своих нукеров бандитские шайки, которых расплодилось в ту пору огромное количество, вылавливать и руки им отрубать, а кому и вовсе бошки от тела отделять.

А я же вновь воспользовался своим божьим даром и втерся в доверие к одному могущественному визирю, с руки которого падишах ел и пил, так как доверял во всем без остатка. Визирь тот, Бальтазар-баба, был очень оборотистый мужичок. Ему ни сколько богатства нужны были, сколько нравилась ему сама власть в своем идеальном воплощении. Он, буквально, упивался ей.

Часто бывал я в его дворце. Так вот у него в главном зале была установлена огромная шахматная доска. А на ее поле вместо фигур стояли маленькие скульптурки реальных и очень влиятельных особ нашей империи. А таких в ту пору уже набралось сорок нуворишей. И вот, Бальтазар, бывало, расставит фигуры по полю, в одной ему известной конфигурации, сидит, смотрит и что-то кумекает. Потом начинает ходы делать. Смотрю, а он свои фигуры, что рангом помельче, типа — пешки, под бой ставит. Удивляюсь я поначалу, а потом раз — а у супостатной стороны слон или ладья с доски срубленные исчезают. Я по первости думал, что это он, быть может, так к шахматному турниру готовится, а фигурки с реальными персонажами, это бзик богатого человека. Но потом смотрю, а те персоналии, которых он в своей партии срубил, уже и в яви на плаху поднимаются и их уже некукольные бошки взаправду летят в корзину палача.

В минуты лирики делился Бальтазар своей мудростью. Многое из того я и сейчас помню, уж очень афористичным был визирь. Вот, например, его некоторые перлы: «Всегда вытаскивай змею из норы чужими руками», «Дурак тот, кто не может спрятать свою мудрость», «Можно ли простить врага? Его Бог простит! А наша задача организовать их встречу», «Рыбу убивает открытый рот», «Орёл не охотится на мух». Или вот еще — «Время от времени терпи дураков — можешь узнать что-то стоящее. Но никогда не спорь с ними».

А про меня он любил говаривать так: «Я отдам три десятка своих головорезов за одного человека, умеющего решать вопросы, разговаривая», потому что именно таким я был — я умел решать вопросы.

И стало мне понятно, что визирь на этой шахматной доске разыгрывает политические партии, то есть просчитывает все ходы своих конкурентов, коих огромное количество завсегда имеется при дворе любого сюзерена. Очень башковитый был визирь и влияние на падишаха имел фантастическое, а уж богатство у него было вообще сказочное.

Понравился я визирю своей сообразительностью и ловкостью речей. Приблизил он меня к себе. Научил политические партии разыгрывать и как сделать так, чтобы богатство к рукам прилипало, тоже рассказал. Можно сказать, был он моим главным учителем.

Но допустил он все же одну ошибку и, пожалуй, самую главную в своей жизни. Воспользовался я однажды его же максимой: «Некоторые осторожничают, чтобы не проиграть. Играя осторожно, ты однозначно проиграешь».

Никогда он не ставил на шахматное поле мою фигуру, а зря. Так в жизни часто бывает, когда ученик перерастает своего учителя. Вот и я однажды понял, что вошел в силу интриганства и коммерческой сметки. Предложил я падишаху Насиру один проект — отдать мне все имперские опийные и кунжутовые плантации в Афганистане. На листочке нарисовал ему схему, по которой опий-сырец буду за кордон отправлять, какие барыши буду с этого предприятия иметь и сколько в его казну складывать намерен, тоже нарисовал. И вспомнил я в тот момент фразу визиря «Нет ничего легче обещания», так и оказалось. Алмазом заблистал глаз падишаховый, как только он увидел цифру с множеством нулей, но все ж спросил, сколько же я за это аферу буду брать себе? Назвал я ему один всего процентишко в свою пользу. Слаб в математике был наш Насир, не умел он оффшорные схемы просчитывать, не знал полезности залоговых манипуляций и согласился на мое предприятие, которое я не мудрствуя лукаво, назвал ООО «Сезам».

Когда же об этом узнал Бальтазар-баба, то было поздно, я при дворе Великих Моголов имел уже просто непревзойденный вес и уважуху на всех уровнях власти. Ширилось мое предприятие. В горах Гиндукуша я открыл алмазные копи, стал торговать самоцветными каменьями со всем светом, и побежало несчетное богатство в мои хранилища.

Мне потом рассказывал один бальтазаров нукер, что на шахматной доске визиря появилась-таки фигура с моим лицом, да вот только партии теперь складывались не в пользу его хозяина. Я оказался лучшим гроссмейстером, чем мой учитель, который в оконцове, уехал в Бирму, а там наложил на себя руки — удавился на шелковом шнурке в купальне. Только это так — легенда, помогли ему ласты склеить. Не таким он был человеком, чтобы самому себя умертвить. А потом и сам Насир-уд-дин Мухаммад Хумаюн был убит заговорщиками и на трон возвели его среднего самого блеклого из наследников, сына — Акбара Первого.

Этот парень, хоть с виду и был блеклый и царствовать не особенно рвался, но уболтали его на трон взгромоздиться сорок нуворишей. И оказался Акбар Первый куда решительнее своего отца и быстро прибрал к своим могольским рукам великий и богатейший султанат Гуджарат. Потом приструнил голландских морских разбойников в местном океане, которые после открытия Васко да Гамой морского пути в Индию нещадно грабили гурджаратские торговые караваны.

Да и во внутренней политике начал молодой падишах проводить свою политику — прибыльные предприятия стал у нуворишей империи отбирать и своим товарищам раздавать. Из сорока богатейших людей империи, прослывших в народе, как сорок разбойников или сорокоразбойщина, Акбар за короткий срок кого-то просто разорил, кого-то в кандалы нарядил, а кого-то из страны выпер. Так и меня однажды вызвал к себе и напрямки спросил, мол, не хочешь ли Али-баба продать свои опийный и самоцветный бизнесы? Я бы, быть может, еще и покобенился, цену бы понабивал, но вдруг из уст Акбара прозвучало любимая поговорка Бальтазара: «Не обижайся Али-баба, нет здесь ничего личного, есть только бизнес». И стало мне понятно, что не стоит игнорировать это обращение и кобениться тоже не стоит, потому что мне поступило предложение, от которого в принципе отказаться невозможно.

Со мной Акбар обошелся по-божески, не просто забрал бизнес, а купил. Денег много не бывает, но все равно их у меня получилось очень много. Помыкался я по Востоку, купил стадо беговых слонов, ну, дворец построил классный, какого ни у одного падишаха нет. Открыл станцию по спасению пингвинов от обморожения в зимнее время года в Антарктиде. Все равно скучно и понял я тогда, почему же Бальтазару, когда я его переиграл, жизнь стала неинтересной. Не стало в его жизни, ни власти, ни куражу, который она дает. Вот и у меня не стало этого куражу. Скука одна, вот тогда и решил я удалиться от мира. Нашел этот заброшенный в глубине джунглей монастырь и поселился здесь. Теперь целыми днями смотрю внутрь себя и медитирую, пытаюсь понять, почему денег есть много, а счастья нет, как нет.

* * *

Такую поведал путешественникам историю своей жизни индийский олигарх на покое Али-баба. Друзья призадумались над этими превратностями, и у каждого этот рассказ вызвал свои мысли.

Афоня — святая простота, даже пожалел Али-бабу, вот ведь, как у человека все в жизни кувырком получилось. И семьи не нажил и деньги есть, а счастья нет, и не предвидится, потому как сидеть отшельником это ведь не счастье. Быть может, это путь к познанию главной философии и смысла жизни, а, быть может, просто большая жизненная трагедия. И еще неизвестно, что лучше, вот так прожить свой век, как этот олигарх, или вкушать трудные, но простые радости жизни, пусть нуждаться в деньгах, когда-то не доедать, но растить детей, любить жену и радоваться каждому новому дню, как утренняя птаха?

В голове у Зигмунда роились совсем другого накала мысли. «Это потому что, как был ты — босота кабульская, так ей и остался, — размышлял ученый медведь. — Не можешь ты придумать ничего умнее, чем дворец отгрохать или стадо слонов по полю наперегонки гонять. Пользы от тебя нет никакой, а значит и счастья никому ты не дал, и оно тебе назад не вернулось от людской благодарности. Уж лучше бы ты, как вон тот джайн рот себе залепил, чтобы мухи туда не залетали, и то больше было бы пользы окружающему миру, чем в мечтах и ипохондрии сидеть в глуши и изучать змеиный язык».

Надо заметить, что после своего пробуждения стали посещать мишку, какие-то неправильные настроения. Стал он категоричен в оценках, порой даже злым казался. Чего стоит его рассказ про кролей или реакция про пути индийской интеллигенции… Откуда в философствующем медведе, появились эти злобные настроения, он сам понять не мог. Толи местный жаркий и влажный климат так раздражающе действовал на царя северных лесов, толи змеи, кои кишели под ногами, портили ему настроение, али просто не выспался сердешный? Кто его разберет? Пусть время подскажет, а не подскажет, так спишем на дикость этой лесной твари, которая матереет со временем и выпячивает в каждом, а не только в душе дикого животного, всю свою природную гниловатую сущность. Кто-то умеет ее загонять обратно, а кто-то не может с этой задачей справиться, оттого в мире много всяких моральных уродов.

Кудесник Карло тоже микитил себе в сторонке. Его иезуитский ум диктовал совсем другие планы. Он видел, какие настроения и богатства крутятся в этой загадочной стране и понимал, что для их ордена здесь просто целина непаханая. Казалось Карло, что можно здесь нарастить адептов веры Лойоло и уж они принесут Черному папе неограниченную власть над этими землями. Только причем тут Черный папа? Он там, далеко, в Италии. А он — Карло Сфорци здесь один, ни один шпион иезуитов еще не забирался так далеко на Восток. Он — первый и единственный. Это шанс! И им надо воспользоваться. Только действовать надо с умом, иезуитским умом. И именно этот русский путешественник со своим медведем, может помочь ему в достижении этой фантастической цели — завладеть умами и душами индийцев. Сплести в мелкую ячею шпионскую и диверсантскую сеть. Посеять в душах людишек страх, отобрать самых верных и заставить местных правителей считаться с собой, стать здесь единоличным Черным папой, Старцем горы или лучше, зачем нам чужие названия, стать Сыном песка и камня, распространив свою власть от песков Афганистана и Аравии до гор Тибета, морей Таиланда и островов Мальдивских и Мадагаскарских. Вот это цель! Реальная цель!.. и предназначение или миссия маленького Карло.

И только жеребец Квазимодо, осторожно ступая меж змеиных гнездовий, щипал себе сочную траву и ни о чем не думал. Скотина, что с нее возьмешь.

Так обуреваемый каждый своими мыслями путешественники повалились, кто куда и уснули. Лишь Али-баба возвышался над всеми, сидя в позе лотоса, и медитируя, разговаривал с индифферентным космосом.

Гурмух — содержатель хостела

По утру, когда друзья собрались двигаться дальше, Али-баба отозвал Афоню в сторону для разговора.

— Вчера ночью мне было видение, — сказал олигарх на покое. — Космос открыл мне тайну твоего путешествия в Индию. Ты держишь свой путь к Древу желаний.

Афоня только и смог, что открыть рот от такой прозорливости индуса. А тот продолжал, глядя куда-то поверх головы путешественника. Быть может, смотрел все в тот же космос и читал там предначертания судьбы Афанасия Никитина.

— Древо то растет на Тибете, рядом со священной горой Кайлас, что скрывает путь в Шамбалу. Был я в тех местах и должен тебя предупредить, что не всех Шамбала пускает к Древу. Но цели твои благородны — здоровье брата, может, оно тебя и пустит. Только помни, о чем бы ты около дерева не подумал, все сразу же исполнится, поэтому гони страхи и дурные мысли, от которых у дерева немало людей полегло. И второе. Дорогу к горе охраняет мир хунзакутов. Боится он, что какой-нибудь мирянин может пожелать что-либо ему во вред или его народу. Но он человек сложный, но и не без сердобольства, так что потребуется тебе убедить его, что ты за здоровьем для своего брата пришел, а не расшатывать устои его государства. Убедишь — даст он тебе пропуск через все кордоны, а не убедишь, так тебе прямо во дворце башку срубят или дракону скормят. Пусть тебя не расстраивает, что путь твой получается извилистым. Ты на Востоке, а здесь важна не цель, а на путь к ней — важен не результат, а процесс. И путь здесь никогда не бывает прямым. По прямым дорожкам, как говорят китайцы, ходят только злые духи — гуи. Запомни — это тебе пригодится, и сейчас, и особенно на обратной дороге домой.

Сказав это, Али-баба пошел себе зигзагами своей мягкой сомнамбулической походкой в самые густые джунгли. Видно тоже не хотел встречаться с духами — гуи.

Через два дня пути Афоня с компанией достиг дворца падишаха Акбара Первого. Это было величественное сооружение из розового мрамора, обнесенное каменной стеной с башнями. Среди зубцов стены и на башнях дежурили бдительные воины, да и в самом стольном граде, который раскинулся вокруг замка, было полно военных патрулей. Пожалуй, больше чем патрульных в городе было только нищебродов. Вся столица состояла из диаметрально противоположных величин — блистающего роскошества и гипертрофированной нищеты.

— Вот она, — молвил, окинув взором город, Зигмунд. — Живописная в своей обезоруживающей реальности иллюстрация философского закона о единстве и борьбе противоположностей.

Афоня на это высказывание друга не обратил внимания, а Карло глянул на медведя с немалым удивлением — русский медведь, а философию, похоже, знает.

Куда идти дальше было не понятно. Сразу переться во дворец, скорее всего не стоит, надо для начала осмотреться и поискать знающих людей или каких-нибудь царедворцев, чтобы могли представить путешественников из далекой России индийскому падишаху. С другой стороны, где и как в этом круговороте бесчисленных потных тел вообще можно хоть кого-нибудь найти?

— Во, смотри, — толкнул в бок Афоню медведь, — кажись, наш джайн шпарит.

И действительно сквозь толпу брел джайн, которого они не так давно встретили на тропе в джунглях. Он все так же имел отстраненный вид и, что уж было совсем неожиданно, здесь в столице все перед ним расступались, уступая дорогу. Афоня бросился к аскету.

— Здорово, мил человек, — засеменил рядом путешественник. — Слушай, как хорошо, что мы тебя встретили! А то мы тут никого вообще не знаем, а ты я вижу, местный и уважаемый. Помоги нам на ночлег определиться, а?

Зигмунд, Карло и Квазимодо стояли и безнадежно наблюдали за действиями Афони. Однако, джайн неожиданно сфокусировал взгляд на русском купце и не останавливаясь ни на секунду, призывающее махнул рукой. Друзья устремились за джайном, тем более что перед ним, как ряска в пруду перед стремительной ладьей, расступалась вся местная босота и школота. Так в фарватере индийского аскета джайна наши путешественники дошли до большого караван-сарая. И здесь, произошел неожиданный случай.

Перед тем, как махнуть на прощание рукой монах вдруг одернул ногу и остановился. Из его ступни, которая от постоянного хождения была похожа на кусок дубовой коры, торчал шип от колючего кустарника, росшего неподалеку. Джайн невозмутимо уселся в дорожную пыл, завернул ногу и стал извлекать колючку из ступни. В этот момент его набедренная повязка распахнулась, и кудесник Карло от увиденного опрокинулся лицом.

Поза монаха была такой откровенной, что обнаружилось все его причинное место и иезуитский разведчик, своим наметанным внимательным взглядом увидел прямо под монашьими тестикулами тайный знак средневековых шпионов и террористов — арабскую восьмерку или знак бесконечности.

Сомнений не было, это был шпион, посланный Старцем горы вслед за иезуитом. Понял Карло, что все это время за ними была слежка, что четкая шпионская система и сеть, созданные главным ассасином не позволит вырваться никому, кто попал в поле интересов тайного ордена. Ему стало страшно, ведь он не знал, с каким задание этот разведчик следует за ними по пятам, и какие в ближайшее время следует ожидать шаги или провокации от этого ассасина, мимикрировавшего под индийского джайна.

Однако бледности, которая охватила лицо кудесника, никто не заметил, за исключением цепкого стремительного взгляда самого джайна-ассасина, который поспешно одернул свои лохмотья и, как ни в чем небывало снова продолжил свой путь к ведаемой только ему… и Старцу горы цели.

Между тем Зигмунд с Афоней уже сговорились о постое. Им отвели одну комнату, а квазимодо отправили в стойло к верблюдам и другим парнокопытным. Владельцем столичного караван-сарая был Гурмух Сингх. Человек нравственный и благочинный. Его предки приехали их пакистанской деревни в столицу сто лет назад и так как все они были такими же благочинными и высоконравственными постепенно разбогатели и открыли караван-сарай, который пользовался популярностью, как у средних, так и у очень богатых купцов, которые приезжали сюда по делам торговым.

Останавливались здесь и военные, которым тоже нравилось здешняя чистота и обходительность персонала. Обслугу, по давно сложившейся семейной традиции, Гурмух набирал из деревенских девушек. Здесь их обучали всем премудростям разнообразного гостиничного сервиса, а самых красивых еще и таинствам любви. Последние уже меньше работали по хозяйству, а все больше использовались для любовных утех все тех же торговых людей и офицеров армии падишаха. Нравственность самого хозяина от этого интимного сервиса не страдала, так как в его семье однажды было решено, что на все воля Вишну и если уж кому-то уготована роль куртизанки в этом мире, так значит, так тому и быть.

Почему он брал девушек именно из пакистанских деревень? Да потому что в самой Индии была замута с кастами, и не каждый кшатрии или вайшьи согласится скоротать вечерок с девушкой шудры, уж не говоря, о неприкасаемых. А пакистанские прелестницы давно славятся своей ненасытностью в делах любви и не обременены всякими кастовыми условностями. Тем более что Гурмух платил всем справно и щедро и многие отсылали деньги своим небогатым родственникам в пенджабские села.

Когда Гурмух увидел довольно странных постояльцев, в виде иноземного Афони, говорящего медведя и кудесника, то первое желание было прогнать их со двора. Но потом, когда он узнал, что это купцы из Руси (заметим, что Сингх даже и не догадывался о существовании такой страны), то название этого северного государства так ему показалось благозвучно, а манеры путешественников так обходительны, что он помягчел сердцем. А когда ему стало известно, что путники намерены добиться аудиенции у самого падишаха, то вопрос с размещением иностранцев был решен моментально.

Иностранцы еще ни разу не останавливались в его караван-сарае, а вдруг это окажутся дипломаты, тогда статус заведения может достигнуть просто неведомых величин. Спросит падишах, а, где вы путники остановились на ночлег? А ему ответят: «У Гурмуха Сингха». Все! Это засветка! О нем узнает падишах! О тех выгодах и значении, которые может принести известность в высших кругах, владелец индийского хостела даже побоялся подумать, зато сразу распорядился, чтобы новым постояльцам был оказан самый лучший прием и все их желания исполнялись моментально и на высшем уровне. Опять же конь путешественников… Таких жеребцов у простых людей не бывает, животину видно по стати, а статью Квазимодо вышел хоть куда. Царская стать была у коника.

Вечером, когда путешественники уже успели смыть дорожную пыль, вкусно пообедать и даже вздремнуть, в их комнату постучался хозяин заведения. По случаю встречи с великими постояльцами Гурмух накрутил у себя на голове тюрбан высотой в полтора метра. Надо заметить, что сингхи вообще любят у себя на голове строить вавилоны из ткани, ну, а уж по великому случаю, каким хозяину караван-сарая представлялся визит русских путешественников, он вообще превзошел все пенджабские традиции и возвел на своей голове огромнейшую кучу из шелка небесного цвета. Наряд дополняли кинжал и сабля дамасской работы, с усыпанными драгоценными каменьями ножнами и рукоятями.

— О свет моих очей Афоня-ибн-Никита, — медово начал хозяин. — Разреши потревожить твой покой и выслушать замечательную историю твоих путешествий из Русистана в наши оберегаемые Аллахом места.

— Заходи Гурмуха, гостем будешь, — по-свойски отреагировал Афанасий, а Зигмунд насупил свои медвежьи брови, ему такое панибратство друга было не очень приятно. — А что, можно и рассказать. Только потом ты тоже нам расскажи, какия в Индостане политическия обстановки, какия культурныя новости столицы и на какия достопримечательности нам следует обратить особое внимание?

Так и разговорились. Афоня рассказал о своих путешествиях и о тех, кого удалось встретить на долгом пути за три моря. Зигмунд помогал другу, добавляя красок в его повествование. Лишь только Карло молча, сидел в своем углу, и казалось, вообще никого не слушал. На самом деле в его голове шла нешуточная работа. Шпион разрабатывал планы, как ему уйти от хвоста в виде джайна, посланного Старцем горы для слежки, а возможно и диверсий.

Когда же Афоня спросил у Гурмуха, как путешественникам попасть на прием к падишаху, то владелец хостела, как будто он ждал этого вопроса, с готовностью стал предлагать разные варианты.

Оказалось, что вот так за здорово живешь, к падишаху не пустят. Поэтому стоит подождать пару дней и в караван-сарай приедет на постой один генерал, который едет к Акбару Первому с докладом о беспорядках в Мьянме, где он командует карательной операцией. Вот этот полководец, скорее всего и составит протекцию путешественникам. На том и порешили. Гурмух пообещал, что поутру приставит к делегации из Русистана шустрого паренька из Термеза по имени Уткир, который покажет гостям столицу, поможет с шопингом и вообще решит все вопросы. Если же у постояльцев возникнут какие-либо желания, то их моментально выполнит очаровательная Фатима. Когда прозвучало это имя, дверь распахнулась и на пороге вся укутанная в газ появилась Гульчатай…

Афоня потерял дар речи. Его сердце зашлось, а на глаза навернулись слезы неожиданного счастья.

— Гуля!

— Нет, уважаемый, это Фатима — племянница моего троюродного брата Рабиндраната из Пенджаба, да продлит его годы Всевышний.

Зигмунд и сам был поражен таким сходством с персидской принцессой, но быстро догадался, что это всего лишь похожесть двух разных девушек, толкнул Афоню в бок и зашептал в ухо другу:

— Не она это, просто очень похожая, но не она, успокойся.

Тем временем хозяин караван-сарая уже гнулся в прощальном поклоне, явно довольный, что угодил гостям племянницей-красавицей, а значит, к утру он будет знать обо всех истинных планах путешественников, которые они явно утаили. Уж Фатима на ложе сумеет выведать все тайны.

И действительно девушка, несмотря на свой довольно юный возраст, обладала многими умениями. Так после ночи с каким-либо приезжим купцом она рассказывала Гурмуху о тайнах торговых махинаций. И тот умудрялся пользоваться ими, выгодно прикупая или продавая тот или иной товар, цена на который должна была или резко взлететь, или наоборот упасть в ближайший базарный день. Эти сделки приносили немалый доход. Генералы рассказывали ласковой девушке о тайных военных операциях и дворцовых интригах. Чем тоже иногда пользовался Гурмух, чтобы заводить выгодные знакомства. Умела Фатима развязывать языки лучше всякого вина.

Одного только не знал Гурмух, что девушка эта с первого своего дня в столице состояла на тайной службе визиря падишаха и делилась с хозяином гостиницы только минимумом информации. Самая же важная и ценная еще до рассвета поступала к Чандре — визирю падишаха Акбара Первого. Пройдет еще много времени и один отставной русский солдат, возвращаясь домой через пески Кара-Кумов, выведет основополагающую для Азии максиму: «Восток — дело тонкое!»

Три шпиона в одной комнате

Воспоминания о Гульчатай с новой силой обрушились на Афанасия. Поразительная схожесть двух девушек вновь растревожила любовь в сердце путешественника. Он снова и снова вспоминал о вечерах и ночах проведенных с персидской принцессой на борту корабля Синдбада. В памяти всплывали ее последние слова при прощании в порту, и они рвали сердце молодого человека. Да еще эта Фатима постоянно крутилась в комнате, принося то шербет, то орехи, то фрукты. Когда она начала стелить постель и ее попка аппетитно оттопырилась точь-в-точь, как у Гули, Афоня совсем потерял голову…

Через мгновение они уже лежали в кровати, с которой в разные стороны с первой космической скоростью летели: афонины сапоги, рубаха, портки и шальвары Фатимы.

Зигмунд и Карло не видели этой половой истерики. Они решили прогуляться перед сном по городу. Сопровождать их в экскурсии устремился приставленный хозяином гостиницы пронырливый мальчик Уткир. Если ученым медведем двигало любопытство и интерес исследователя, то Карло решил лишний раз проверить, где находится следивший за ними шпион-джайн. Медведь беспечно глазел по сторонам, разглядывая пеструю толпу индийской столицы, и задавал различные вопросы Уткиру. Карло, казалось, проделывал тоже самое, но с другой целью… Джайна нигде не было видно. Иезуит по всем правилам петлял по улочкам, резко останавливался и оглядывался, делая вид, что поправляет башмаки, но хвоста так и не заметил.

Да, и не мог он его заметить. Потому что опытный шпион Старца горы, понял, что засветился. Ему понадобилось всего несколько минут, чтобы из странствующего джайна, превратиться в странствующего дервиша. Теперь на нем были широченные шальвары, чувяки с загнутыми носами и замызганный халат. Голову и лицо полностью скрывал башлык. Он не следил за Карло, он просто прикорнул у колодца в караван-сарае, как и подобает восточному бродяге. Да и его целью не был Карло, его объектом был Афоня. И то, что иезуит ушел бродить по городу, ассасину было на руку.

Тем временем, когда Афоня насытил свою плоть и утомленный лежал в объятиях девушки, так похожей на Гульчатай, он рассказал этой прелестнице обо всех своих приключениях, рассказал и о цели своего путешествия. Фатима не понимала этот странный язык, на котором беспрестанно говорил этот турист, но одно слово она поняла — Кайлас. Ей стало ясно, что русские направляются к священной горе. Она подала пиалу разнеженному Афоне и тот с удовольствием выпил сладкий шербет. Он не знал, что в напиток уже добавлено сонное снадобье. И как только путник уснул, девица подхватилась и выскочила вон. Она торопилась доложить визирю Чандре о странных визитерах и цели их путешествия.

Здесь надо заметить, что Фатима занималась шпионской деятельностью не по принуждению, а из любви. Но не из любви к разведке, а из высокого чувства к визирю Чандре, который был ее первым мужчиной, в чью постель она попала в первый же вечер своего пребывания в столице. К нему попадали все прелестницы, которых зорко высматривал в городских воротах начальник службы охраны города. И как только красавица оказывалась перед его опытным взором, ее без лишних слов провожали в тайные покои визиря.

Там Чандра с помощью магических упражнений за три дня превращал восточных красавиц в верных ему шпионок и лазутчиц. С легкой руки, вернее пениса визиря, а через его постель проходили все девушки, соитие с мастером тоже обставлялось, как магическое посвящение, столица была наводнена шпионками разного калибра. Таким образом, Чандра знал буквально все обо всех и все. Ничего не поделаешь, должность такая. Кто же, как не визирь должен знать истинное дыхание мегаполиса.

Когда Фатима выпорхнула из гостевой комнаты, туда наведался дервиш-ассасин. Убедившись, что Афоня спит беспробудным сном после выполненного полового подвига, он раскурил трубочку с опием и стал вдувать дурман в его ноздри. Когда уже можно было не опасаться неожиданного пробуждения, шпион Старца горы тщательным образом проверил все вещи путешественников, прощупал каждый шов на афониной одежде. Безрезультатно. Он искал карту с маршрутом к Древу желаний. Но ее не было. Он так же тщательно обследовал опьяненное наркотиком тело русского купца, заглянул во все складки и промежности. Ничего. Нашлась лишь бумага индийского таможенника, которая разрешала путешественнику Афанасию Никитину с медведем, жеребцом и кудесником перемещаться по территории Индостана.

Тут тонкий нюх и интуиции ассасина затрепетали, и он почувствовал или унюхал, что с прогулки возвращаются медведь и иезуит. Ловко подпрыгнув, он раскорячился под потолком, уперевшись руками и ногами в свод над дверью. И в тот момент, когда она за Зигмундом и Карло должна была захлопнуться дверь, с поспешностью выпущенной на волю гильотины, ассасин, спасибо тренировкам, незаметно соскользнул с потолка и оказался в коридоре, и створка лишь слегка подтолкнула его под зад.

— Умаялся, сердешный, — прокомментировал растрепанную постель и не менее растрепанную Фатимой и ассасином фигуру друга Зигмунд.

Пока медведь подталкивал под бока Афони простыни, Карло незаметно плеснул в зигмундовскую пиалу с медом сонного зелья и сам завалился на свой топчан. Уж что-что, а мимо меда медведь никак не пройдет. Так и случилось. Мишка залпом осушил пиалу и через пять минут сладко спал посередь комнаты.

Теперь настала очередь Карло шмонать бедного Афоню. Он проделал ровно все то же, что несколько минут назад сделал ассасин. Не брезгуя никаким уголками тела, методично на свет и на ощупь просмотрел одежду и вещи, рентгеном прошелся по телу. Ничего. Сбегал в конюшню и исследовал жеребца, даже под хвост заглянул. Нельзя сказать, что Квазимодо был стеснительным, но, когда тебе задирают хвост и грубо лезут в жопу, это подавляющему большинству не нравится. Быть может, у них там, в Европах, это уже в порядке вещей, но русскому жеребцу эти проктологические манипуляции явно не доставляли удовольствия, и он нервно отмахнулся от иезуита копытом.

Иезуит после неудачи с жеребцом пробовал держать Афоню за мизинец, есть такой способ выведывания информации у спящего человека. Пробовал шпион вводить его в транс и гипноз. Бесполезно, ничего кроме Гульчатай, и еще каких-то трудно произносимых русских имен, Афоня так и не назвал. Из всех документов, только таможенная декларация, благодаря которой Карло совершенно на легальных условиях мог пребывать в Индии. В общем-то и этого немало, решил иезуит: «Буду рядом, даже если прогонять начнут. Буду канючить, что мне некуда деться в чужой стране без паспорта. Надавлю на жалость, а у русских, как показывает история, сердца добрые. Так что Афоня сам меня к Древу желаний и приведет. А уж там посмотрим, кто ловчее окажется и кто первым свое желание волшебному дереву назначит».

«Вот гады, эти русские, — думал про себя итальянец Карло Сфорци, ощупывая вспухающую на лбу шишку от копыта жеребца. — Без карты прутся за три моря. Или, наоборот, хитрованы мощные, маршрут в голове держат. Очень непростой народ, пожалуй, хуже венецианских мавров».

Тем временем Фатима уже успела сбегать в неприметный домишко на окраине города, где и встретилась с начальником тайной стражи столицы. Когда тот услышал, что какие-то путешественники из далекой северной страны мытарят священную гору Кайлас, он прекратил ежедневный прием доносов от шпионов и филеров и помчался во дворец к визирю Чандре.

— Оба-на! — это все, что сказал Чандра, выслушав доклад о путешественниках. После этого он надолго задумался, пытаясь сопоставить факты и версии.

О странных путниках ему доложили сразу же, как только они миновали городские ворота. Бумаги у них были в порядке и все персоны задекларированы. Оружия при них нет, зато есть: непонятный говорящий медведь, подозрительный кудесник-бродяга с замашками лазутчика и возглавляет весь отряд простодырый турист-иностранец, по лицу которого не скажешь, что он пришел в Индию с камнем за пазухой.

Ах да, еще есть при них отличный жеребец неизвестной породы. Красавец конь! Он уже распорядился, чтобы верные нукеры попробовали сторговать жеребца, а если не получится, чтоб украли и делу конец. На таком скакуне он, пожалуй, и самого падишаха обскачет. Правда, ни в каких скачках он не собирался участвовать. Жеребцу была уготована участь великолепного подарка все для того же падишаха, большого любителя этих прекрасных животных. За такой подарок визирь мог рассчитывать на многие привилегии от властителя, хотя он уже и обладал всеми мыслимыми и немыслимыми дарами и властью, но, как известно, ни того, ни другого много не бывает. Давно известно, лишняя привилегия никогда не бывает лишней. Вон в Мьянме скоро закончится карательная операция, повстанцев изрубят, надо бы туда своего человека на должность наместника посадить, личная флотилия уже два года не пополнялась новыми судами или вон давно хотел дворец новый на побережье построить. Да мало ли желаний у просвещенного человека…

С другой стороны шпионы сообщали, что в город под видом джайна проник еще один подозрительный персонаж. Вездесущие люди визиря успели заметить, как тот заходил в священную реку Ганг в облачении монаха, а вышел уже дервишем. Так быстро веру не меняют. Не связаны ли эти два события? Джайн-дервиш и компания путешественников, ищущих дорогу к Кайласу. Пока одни вопросы… И Чанга распорядился привести к нему на аудиенцию хозяина караван-сарая.

Когда среди ночи раздался стук в дверь, Гурмух понял, что ничего хорошего это ему не сулит. Так и оказалось. В дом ввалилось порядка десяти гвардейцев визиря и, даже не дав накрутить на голове хотя бы полуметровую чалму, прямо так, с непокрытой головой поволокли его в темноту спящего города. Куда? Зачем? Спрашивать было не принято, да и невозможно, задавать вопросы мешал кляп во рту и мешок на голове.

Гурмух обнаружил себя через полчаса. Он сидел на стуле в окружности из горящих лампад. Что происходит за этим светлым кругом ему не было видно, потому что больше источников огня в комнате не было. Однако старый пакистанец все равно чувствовал, что он здесь не один и за ним внимательно наблюдают.

Чандра сидевший визави с Гурмухом, молчал. Только что ему поступили новые сведения о путешественниках. Пока кудесник с медведем осматривали достопримечательности столицы, а путешественник Афоня спал, утомленный прелестями Фатимы, джайн-дервиш проник в комнату и тщательно прошмонал все вещи туристов и обмацал тело Афанасия. Ничего не найдя дервиш буквально растворился. В последний раз его видели, когда он ужом выполз из комнаты путников и пропал…

Дальше — больше. Все тоже самое проделал кудесник-оборванец. Эти данные были получены от мальца Уткира, тоже состоявшего в тайной канцелярии визиря на должности стажера. Этот оборванец даже позарился на скакуна, за что получил копытом в лоб. Тот тоже ничего не нашел и теперь спит.

Тягостное молчание уже начало раздражать Гурмуха. Раздражение пробудило в нем давно уснувший отважный и вольнолюбивый пуштунский характер, его бабка была родом из Афганистана, оттуда в качестве трофея и была увезена его дедом. Одним словом кровь бабки заиграла, Гурмух зарычал и бросился вон из круга света. Однако ловкий удар в лоб вернул его на место, пуштунская кровь угомонилась. Владелец караван-сарая начал готовиться к воссоединению с Природой.

«Бог создал Природу с её законами, — думал Гурмух, готовясь к смерти. — Можно сознательно следовать или не следовать им. Как рыба, которая может плыть по течению, а может плыть и против течения. Иногда даже рыбе требуется преодолевать огромные расстояния против течения, чтобы отложить икру в верховьях рек. Но рыба не может выйти из реки. Так же и мы не можем выйти за пределы воли Божьей, обладая своей собственной волей. Течение показывает природные законы, созданные Богом, а взаимодействие с ними — это уже дело собственной воли человека. Злодеяния, скупость, ненависть, жадность — это противоестественно и невыгодно, действуя так, человек встречает сопротивление Природы. Любовь следует проявлять в любом повседневном деянии, включая самые простые и обыденные вещи — и в этом выражается природа Бога. Сикхи всегда живут в оптимизме, радости и надежде. С такими настроениями и я иду навстречу с Природой…»

— Слушай меня внимательно, — услышал Гурмух голос визиря, а не Природы и он с радостью, оптимизмом и надеждой начал внимать ему. — Вопросы не задавай, все запоминай и знай, за твоими действиями будут наблюдать сотни моих глаз, твои разговоры будут слышать сотни моих ушей, твои мысли будут читать тысячи моих сознаний…

Алладин без лампы

Афоня проснулся от того, что почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Пялился Гурмух, заранее склонившись в подобострастном поклоне.

— Доброе утро, — запел сингх. — Как спалось, о ясный взор моей зари.

— А где Гуль… Фатима? — сразу поинтересовался путешественник.

— Заболел Фатима, — вздохнул Гурмух. — Вся лежит пораженная вчерашней ночью. Видать душевная рана у нее открылась от любви и нежности, — и хитро подмигнул Афоне.

«Вот зараза, — подумал Афанасий. — Уже растрезвонила».

А хозяин караван-сарая меж тем продолжал петь.

— Ой, счастье тебе выпало чужеземец, ой счастье, — суетился вокруг сингх. — Должен был ты ждать генерала, когда он приедет на доклад, но видно родился ты под счастливой звездой, все устроилось гораздо лучше. Прибыл в столицу знатный вельможа, как узнал про тебя, так сразу послал с приглашением в гости. Идти надо, Афанасий-ага, надо. Очень влиятельный господин. Уж он то, если сговоритесь, возьмет тебя за ручку и самолично прямо во дворец к падишаху проводит пред его ясные очи, да продлит Аллах его светлые дни. Этот вельможа запросто вхож в высокие чертоги. Очень тебе повезло, никогда так не везло, как сегодня повезло. Мне бы такое везение, ой, где бы я сейчас был, уж и не могу представить. Пойдем Афоня, пойдем, велено тебя одного привести, без твоих попутчиков, пошли скоренько.

Так сопровождаемый сладкими причитаниями Гурмуха Афоня оказался у ворот дворца всесильного визиря Чандры.

Ворота открылись, и чьи-то сильные руки схватили русского путешественника и довольно грубо затащили его внутрь. С той же проворностью уже другие руки развернули сингха Гермуха спиной к воротам и, чья-то нога придала ему ускорение, от которого хозяин караван-сарая отлетел на другую сторону улицы и чуть не врезался головой в забор. Давно известно, что нигде в мире и ни с кем тайная полиция особо не церемонится.

Афоню проволокли по бесконечным коридорам и втолкнули в комнату без окон, после чего он остался один. Обследования помещения ясности не добавили. Да и какая ясность? Одни шероховатые стены, темнота и тишина.

Сколько просидел в застенке Афоня не знал, только жрать ему уже хотелось не на шутку. Он уже пробовал стучать в дверь, призывал смилостивиться, но ответом была только тишина.

Зигмунд и Карло уже успели сходить на местный привоз и вернулись отягощенные разной экзотической снедью. Понятно, что местных денег у них не было, поэтому мишка пел русские народные песни, за что слушатели благодарили его монетами мелкого достоинства. В это же время Карло очищал карманы и гомонки местных зевак, слушающих концертную программу говорящего медведя. Монет хватило не только чтобы набрать вкусностей, но еще и остались на потом. Однако, вернувшись в гостиницу артисты не обнаружили там, ни хозяина заведения, ни Афанасия, да вообще никого там не было.

— Квазимоды тоже нет, — заявил Карло после контрольного обхода караван-сарая. — Конюшня пуста, все как вымерли.

— Видно что-то важное мы пропустили, — только и успел, резюмировал умный медведь. Как-то со всех сторон на товарищей обрушились бесчисленные люди в черных одеждах с закрытыми лицами и через несколько секунд на полу лежали два аккуратных свертка — это были плотно спеленатые Зигмунд и Карло.

Наконец в каземате, где томился Афоня, послышались шаги, скрипнула соседняя дверь, и раздался звук, как будто два мешка с картошкой грубо, не особо заботясь о целостности корнеплодов, бросили на пол. После это дверь в камеру путешественника вновь раскрылась, и люди в черном, напоминающие призраков, которых в темноте застенка практически не возможно было различить, накинули на голову Афанасию мешок и потащили вон.

Он сидел на стуле в окружности из горящих лампад, на том же месте, где некоторое время назад, обмирая от страха, трясся Гурмух. Афоня не видел, что происходит за этим светлым кругом.

— Откуда ты, чужестранец, — голос доносился из-за круга света и не сулил ничего хорошего.

Уже в который раз пришлось путешественнику рассказывать свою историю, но ничего не поделаешь, раз спрашивают, надо отвечать, тем более в таком зависимом положении. Да и особых тайн в его путешествии не было, так что же тогда скрывать?

Голос периодически задавал наводящие вопросы: про Персию, про медведя, про Синдбада и Карло. Неподдельный интерес вызвала история про морскую баталию с пиратами. Вернее интерес вызвал джин Каура.

— Каура, говоришь, — загадочно произнес это имя голос. — Опять, говоришь, в бутылке оказался? Вот урод! В лампе ему было тесно, на вольные хлеба потянуло… Вот и накушался воли, пусть теперь тысячи лет парится в кувшине на морском дне, — с сарказмом проговорил собеседник. Судя по всему, рассказ про джинна ему понравился.

— А Вы, я вижу, с ним были знакомы? — Осмелел Афанасий.

— Да, уж… знакомы, почти родственники были, соратниками, — включился в беседу голос, да и интонации стали уже более мягкие. — Я того Кауру, как облупленного знал. Он был моим рабом! Вернее, он был рабом лампы, а лампа принадлежала мне. Жаль сбежал он от меня не вовремя, не успел я сделать все, как задумывал. Спер волшебную лампу с джинном один евнух-скотина продажная! Вот и пусть теперь поживет в окружении рыб. А сейчас расскажи-ка мне, что тебе понадобилось от священной горы Кайлас? — голос вновь приобрел стальные нотки.

Афоня рассказал про своего больного брата и про тяготы и лишения, которые выпали на его долю, в мытарствах здоровья для своего родственника. Разве что про карту, которая стала причиной этого путешествия, и которую он в мельчайших подробностях вогнал в свою память, русский путешественник рассказывать не стал. Кто их знает, этих сатрапов индийских, что у них на уме?

— Я вижу, парень ты простой, и, наверное, цель твоя истинная, если не врешь, конечно, — снова помягчел голос. — Только вот мало ты что знаешь про гору Кайлас. Не так все с ней просто, не всякого она к себе подпускает. Многие люди пытались подойти к ней, но подпустила к себе она лишь единицы, и те уж не вернулись. Так там и пропали навсегда.

В этот момент ставни на окнах открылись, и Афоня увидел своего собеседника. Им оказался всесильный визирь Чандра. Почему шеф тайной индийской полиции решился открыться узнику, было не понятно. Быть может, проникся его рассказом о больном брате, но скорее всего его опытный наметанный на шпионские ухищрения и легенды глаз определил, что от этого чужеземца особой опасности не исходит, уж очень он неподдельно искренний и открытый. Таких людей практически уже и нет на всем Ближнем, Среднем и Дальнем Востоке, а так же нет их, и в Китае, и в Индии. Говорят, такие искренние люди еще сохранились в Океании, но там живут непуганые папуасы и маори, а у них жизнь простая: если ты не успел кого-то съесть, значит, он успел съесть тебя. Все просто, без затей и прочих дворцовых интриг. Был один испорченный цивилизацией капитан Кук, так они его съели, чтобы он им своими цивильными закидонами карму не портил.

Опять же понравился Афоня грозному визирю еще и за то, что кастрировал джинна Кауру и отправил в запечатанном кувшине под воду. Чувствовалось, что есть между этими двумя персонажами Чандрой и Каурой какая-то связь, какие-то непростые отношения. Но какие?

Об этом скоро узнал русский путешественник. Как только гнев визиря сменился на милость, они перебрались из мрачной комнаты для допросов в большой зал устланный коврами и заполненный столами с разнообразными деликатесами. Здесь их беседа и продолжилась.

История о том, как бездельник Алладин

стал могущественным визирем Чандрой, но не стал индийским раджой

Алладин был простым багдадским гопником. Понятно, что у гопника, будь то в Багдаде или там в каком тебе Витебске, жизнь несладкая. Все к тебе неприязнь испытывают, опять же запах от тебя соответствующий. Гопота она во всем мире одинаковая.

Вот и Алладин был таким же. Перебивался разными заработками: то клозет кому вычистит, то на скотном дворе арыки пробьет от навоза. Но вообще-то работы не было. Поэтому так же, как и остальная багдадская гопота он промышлял на базаре, где, если с головой, то всегда можно, или что-нибудь стырить, или верблюда покараулить, пока хозяин в чайхане шербет кушает и чай пьет, или еще какую оказать мелкую услугу. А за это тебе монетку или лепешку дадут.

Однажды появился на багдадском базаре высокий статный старик. Хоть и чернявый по масти, но видно, что не местный. Чай не пил, ничего не продавал, а просто приходил каждое утро на базар и сидел в тенечке — наблюдал жизнь торговую. Решил тогда Алладин со своими подельничками взять туриста на гоп-стоп. Двое сбивают бедолагу с ног, а Алладин бросается его поднимать и отряхивать, а сам в этот момент инспектирует его карманы. Вначале все шло, как по маслу. Однако, как только дело дошло до ревизии карманов, руку гопника, как тисками сдавило. Это старик цепко впился своими сухими пальцами в запястье неудачного воришки. Потемнело от боли в глазах Алладина. А старик, молча и, не отпуская руки, поволок мальца за городские ворота. Что делать? Из цепких лап старика вырваться нет никакой возможности, а боль такая, что воля отключается.

Вот уже и поля хлопчатника закончились, а старик знай, идет себе и идет. Потом остановился и в глаза Алладину посмотрел. Что это был за взгляд. Не взгляд, а пламень какой-то. Прожег он этим пламенем гопника всего насквозь. Заплакал тогда Алладин, потому что понял, что попал в руки к самому Альшайтану Альахмару.

И молвил тогда Альшайтан: «Не бойся меня. Не гоже мне великому Старцу горы пачкать свои руки об какого-то багдадского гопника. Отпущу тебя, но сначала, ты выполнишь одно мое поручение».

Поручение оказалось не очень сложным. В одном разрушенном и занесенном песком городе посреди пустыни надо было всего-то пролезть в дырку, найти там старую лампу и передать ее этому чужеземному шайтану. Когда Алладин спустился в подвал, который ему указал Старец горы, то сразу же нашел тайную комнату, где лежали несметные сокровища. Нашел он и лампу. Честно говоря, лампа была очень затрапезная, вот и решил тогда Алладин ее немного почистить. Просто, чисто машинально потер ее о свой халат. Раскалилась лампа и из нее появился джинн Каура.

Когда Алладин оправился от такого поворота событий, то состоялась у него с Каурой беседа. Сначала багдадский гопник не верил словам джинна, что тот может исполнить любое его желание. Решил проверить. Говорит: «Давай в качестве учений исполни вот такую мою волю. От твоего появления, я очень разнервничался. Да так, что мне срочно надо стирать штаны. Вот ты мне это и сделай».

Не успел договорить, как оказался Алладин в новых шальварах — чистых и невонючих. Дальше — больше. Джинн уже и накормил его от пуза, и сладким шербетом напоил, и девки полуголые во время трапезы танцевали, и даже одной изловчился наш герой овладеть под заунывное пение зурны. Обалдел от такого счастья гопник, хотя, какой он теперь гопник. Теперь нет. Теперь он никогда уже не будет гопником, при таком то волшебном помощнике, как Каура.

Правда, в эти минуты счастья вспомнил Алладин про своего главного багдадского дружбана Музафара. Хороший парень, много они вместе повидали, много пережили, не раз выручал Музафар Алладина при базарных разборках с другими гопниками. Вспомнил про друга Алладин, когда нежился среди восточных красоток, и вкусно ел и пил. Вспомнил и отогнал эти воспоминания подальше. Хороший друг Музафар, вот только лампа одна и джинн в ней тоже один. А один, как известно, на два, если и делится, то как-то не очень ровно и хорошо. Так что, извиняй дружище, удача улыбнулась только одному из нас, значит, и радоваться ей предстоит только Алладину. Выкинул своего друга из своей памяти, осчастливленный Каурой багдадский гопник. Выкинул навсегда, чтобы больше и не вспоминать.

Однако так не бывает. Всплывают периодически наши старые знакомства, друзья-товарищи, а порой и обязательства перед ними. Так называемая — плата за дружбу. Не все любят за это платить, но приходится, и как показывает история, всплывает наша прошлая жизнь в самый неподходящий момент, когда не отвернуть, не спрятаться и не заметить ее невозможно.

Плюс ко всему наверху ждал Алладина страшный старик с руками, как клещи, который и посылал его за этой лампой, а значит и за джинном, с которым расставаться у багдадского гопника уже не было никакой охоты. Успел Каура рассказать своему избавителю, что он раб лампы и раб того, кто станет хозяином этой лампы. Если уж улыбнулась тебе удача, так не упускай ее, держи всеми руками, ногами, зубами. Иначе снова гопотой станешь. Вот и приказал тогда Алладин Кауре, чтоб отправил он странного старикана, что сидит посередь пустыни на развалинах туда, откуда он пришел. Джинн исполнил приказ хозяина и запульнул Старца горы в горы… Кавказа, да еще и визу невыездную соорудил, на всякий случай.

Вот так. Даже основатель школы диверсантов Старец горы может опростоволоситься. Ведь давно же известно, что бомжам доверять нельзя. Сколько не посули за маленькую услугу, все равно деклассированный элемент будет искать пути, как тебя объегорить, и работу не выполнить, а гонорар получить.

Так началась у Алладина новая жизнь. Сначала он просто бражничал и развратничал. Но этим мужики быстро пресыщаются. Начал он подумывать, на что более основательное использовать талант Кауры. Да и тот сам, тоже оказался неплохим советчиком. Говорит Каура Алладину: «А ты возьми и женись на дочери местного падишаха». Сказано сделано. Красавица Жасмин-Будур — дочь падишаха стала законной женой багдадского гопника, а тесть сразу же после свадьбы засобирался на пенсию, мол, забирайте мое ханство и правьте, а мне внуков нарожайте, и будет мне простое пенсионерское счастье.

Но не для того Алладин эксплуатировал джинновы способности, чтобы сесть на престол маленького азиатского княжества. Стал он интересоваться геополитикой и понял тогда, что в мире есть одна богатая страна — Индия и та расположена неподалеку, то есть, это значит, что климат менять не надо.

Поговорил он с джинном Каурой о своих планах. Загрустил помощник. Говорит, что там, в Индостане своих джиннов и прочей местной нечестии хватает, и его способностей не достаточно, чтобы на астральном уровне их побороть и усадить Алладина на трон Великих Моголов. Однако все же есть один способ. Может джинн его, Алладина, сделать лучшим другом и соратником тамошнего наследника Акбара, а дальше все будет в руках самого бывшего гопника. То есть дальше, если с умом и не торопясь, с помощью наращивания своего влияния и богатства можно интригами и политесом свергнуть кого угодно и откуда угодно, да так, что ни один местный джинн ничего уже поделать не сможет. На том и порешили.

Однажды на охоте в джунглях на спину слона, на котором охотился Акбар, тогда еще наследный принц, запрыгнул разъяренный тигр. Все, казалось, нет спасения наследнику, все гуарды были порезаны хищником, настала очередь Акбара. В этот самый момент выскочил, как джинн из лампы, наш Алладин и пронзил своим копьем коварного зверя.

После этого случая на охоте началось восхождение Алладина к вершинам власти в Индостане. Наследник никуда его от себя не отпускал, а его папаша — падишах индийский Насир-уд-дин Мухаммад Хумаюн благоволил к спасителю сына-наследника и осыпал его всякими почестями. Не хотел ждать передачи власти Алладин, быстренько организовал покушение на Хумаюна и на престол взошел Акбар Первый. А рядом с ним поднялся и Алладин — великий визирь. Для большей идиистости сменил он свое имя на местное и звучное — Чандра.

Прошло совсем немного времени, как бывший багдадский гопник стал богаче своего падишаха. Ширилась и росла армия его соратников, которых он подкупал, шантажировал или просто запугивал и брал на понт (пригодился тут опыт багдадской гопоты). Оставался один, последний бросок и Акбара Первого должен был сменить Алладин-Чандра Первый.

Чем выше поднимался Алладин, тем подозрительнее он становился. Никому не доверял, всех подозревал, а неугодных и мутных отправлял на строительство рокады в Бангладеш. А оттуда уж никто не возвращался — дикие звери, ядовитые змеи, малярия и прочие прелести строительства в джунглях сопровождали горемыку в могилу.

Лампу заветную теперь Алладин-Чандра хранил не у себя в покоях, куда могли проникнуть недруги, а в гареме своем, в покоях у главной жены Жасмин-Будур. Во-первых, чужие там не ходят, такова традиция. Во-вторых, никто не знал тайны лампы, а запрятал он ее саморучно в основание супружеского ложа, на которое главная и очень ревнивая жена никого вообще не подпускает — сама стелила, сама и убирала ложе плотских утех. И еще одно у нее свойство было. После постельных радостей по методике древнеиндийского трактата Кама-сутры, вырубалась Будур на целые сутки. Спала так крепко, что хоть из пушки пали. Вот такая у нее физиологическая особенность приключилась. Откуда? Кто его знает… Быть может, папаня ее падишах лишнего выпил перед ночью зачатья или обкурился гашиша через меру? Для гулящего и подозрительного мужа такое свойство, очень удобной вещью оказалось. Ты после семейного ложа можешь совершенно спокойно куражиться с кем угодно целые сутки, главное к пробуждению вернуться и жена ничегошеньки не заметит и не узнает.

Получилось так, что ничего не знал про Старца горы Алладин. Он уж и забыл о нем, вот только основатель школы ассасинов никогда ничего не забывает. Не одна сотня шпионов была направлена Старцем на поиски вора лампы. Неусыпно следили за его жизнью тысячи разведчиков. Порой подбирались к нему на расстояние удара кинжалом, но не в этом была их цель. Целью была волшебная лампа.

Больше всех повезло одному шпиону, который был оскоплен и внедрен в гарем Алладина. Ему то и удалось однажды увидеть, где прячет лампу бывший багдадский гопник. Жасмин после секса лежала в отрубоне, а сам визирь в это время отвинтил резную ножку кровати, достал лампу и вызвал джинна. Обсуждали они вопрос, когда и как произвести рокировку на престоле Великих Моголов. Было решено, что Каура организует восстание в Мьянме. Акбар пойдет туда войной — усмирять вассалов. Там во время баталии стрела, которая с помощью колдовства Кауры, обойдя все доспехи и гуардов, и пронзит сердце индостанского правителя. Опять же наследников Акбар нарожать еще не успел, что тоже немаленький плюс для злодейства.

Дальше Каура должен был начать разжигать восстания в других волостях империи. Когда запылает вся Индия, тогда, по планам Кауры, придворные и прочая аристократическая сволочь сами должны будут, приди и позвать Чандру на царствование, так как усмирить восставшие волости сможет только железная рука Чандры-Алладина Великого — собирателя земель Индийских.

Восстание в Мьянме уже полыхало вовсю. Акбар собирался лично вести армию для усмирения бунтовщиков и сепаратистов. Чандра-Алладин пришел чтобы уточнить с Каурой окончательный план покушения на падищаха Индии и… не нашел на месте своей волшебной лампы. Все рухнуло.

А евнух-ассасин уже, которые сутки трясся на горбу дромадера, который с каждым днем путешествия шелкового каравана приближал его к Шемахани, а значит к хозяину всех восточных диверсантов — Старцу горы.

Что было дальше мы уже знаем. Первым заданием Кауры, полученным от главного ассасина было доставить Карло-иезуита на корабль пиратов и, совместно напав на судно Синдбада, захватить в плен русского путешественника Афоню — обладателя знаний маршрута до Древа желаний. Лампа-лампой, но в мире еще есть немало мест и предметов силы, которые и вознамерился собрать великий Старец горы.

Но, как это часто бывает, даже самая тщательно разработанная диверсионная операция, зачастую срывается из-за всяких случайностей. Так Каура потерял свою силу вместе с единственным яйцом, которое отрезал маникюрными ножницами этот самый Афоня, и джинн вновь оказался заточенным в сосуд, а тот в свою очередь отправлен на дно морское. И Чандра-Алладин уже окончательно лишился своего тайного помощника в темных делах и претензиях на трон Великих Моголов. А без помощи волшебной лампы с джинном, он снова превращался в багдадского гопника, взлетевшего на небывалую высоту. Правда, с нее, с этой высоты, сбросить его теперь не так уж просто, не зря же он опутал всю страну тайной полицией, но все равно, уверенности в силах, основанных на волшебстве Кауры, поубавилось значительно. А без уверенности в собственных силах никогда ничего не получится. Остается только одно — сеять страх в душах людей. Без джинна это можно сделать только одним способом — хватать всех подряд, сажать в тюрьму и отправлять на стройки в джунгли — звери, змеи, малярия, могила.

* * *

Такую историю своей жизни, неожиданно для себя самого, поведал всемогущий визирь Чандра случайному туристу из Руси Афанасию Никитину. Раньше такие разговоры он мог вести только с Каурой, тот все слушал, как и подобает верному рабу и давал дельные советы, уже как верный товарищ. После пропажи лампы с Каурой в жизни Чандры разверзлась огромная дыра, которую нечем было заполнить. Ведь он потерял не только волшебника, но и друга.

Видно поэтому он и раскрыл душу случайному человеку. Так делают многие, ведь именно случайный попутчик выслушает твои признания, интеллигентно посочувствует и забудет при расставании. Вот и Чандра-Алладин пока сам не понимал, зачем излил душу, но то что она, душа, искала русло, куда можно было бы вылиться горьким потоком, это можно сказать определенно. Да, и разнервничался визирь, видно. А и излить душу некому было, а тут вот тебе внимательный собеседник, тем более небельмеса не понимает на хинди. Что ж в такой ситуации не пожалиться. Опять же много во время этого рассказа гашиша выкурил визирь, а он порой язык развязывает лучше всякой дыбы.

Афоня же все внимательно прослушал. Что-то явно не понимая, а с чем-то соглашаясь, он пытался, как мог, успокоить второго человека в Индии, говоря, что все со временем образуется и еще будет Чандре счастье. Уж такое свойство русского человека, даже если перед ним последний падлец и душегуб, а все равно, уж если он раскрыл тебе душу, поплакался на свою злую судьбину, сначала надо пожалеть горемыку, подбодрить его добрым словом, и пусть даже если на плаху, но идет себе с надеждой. А уж осознание того, что человечишко по своей сути говном полным является, так оно придет позже, но жалости к поддонку все равно не исключит. Всех жалко русскому человеку, только себя никогда не жалко. Вот такие есть загагулины у души русского человека.

Чандра очнулся от гашишного дурмана, когда его кто тщательно укрывал одеялами и подкладывал подушки. Это был сердобольный Афоня. Когда же сознание окончательно вернулось в коварную голову визиря, то он понял, что сболтнул много лишнего.

— Ну, как ты? — участливо молвил Афанасий. — Выговорился, вот и, слава Богу. Полегчало?

«Точно, наговорил лишнего, — пронеслось в голове у Чандры. — Сам виноват Афанасий Никитин, тверской купец, нефиг слушать, что тебя не касается».

Так решилась дальнейшая судьба русского путешественника. Чандра сделал неуловимый жест и на пороге выросли две фигуры тупых, но преданных нукеров, которых он специально выписывал с севера Средней Азии и ценил их именно за эти два качества.

— Ну, все, Афанасий, собирайся, — суровым голосом сказал Чандра-Алладин. — Сейчас эти два воина тебя проводят к горе Кайлас.

— Благодарю тебя, Великий визирь Чандра! — обалдел от такой удачи Афоня. — Только мне надо еще двух друзей своих прихватить и коника Квазимоду.

— Спокуха, — уже властно ответил бывший багдадский гопник. — Они тебя догонят у городских ворот. Я прикажу, чтобы туда доставили твоих подельников, в смысле, товарищей. Иди с богом, — и подсел к столу что-то писать.

Когда довольный Афоня вышел, Чандра быстро выправил протокол допроса русского шпиона Афанасия Никитина, соорудил еще протокол дознания и вынес постановление, по которому шпионско-деверсионная группа, прибывшая из далекой страны с целью покушения на индийского падишаха Акбара Первого, в составе: Афанасия Никитина, ручного говорящего медведя и кудесника лилипута, была вовремя задержана и обезврежена. После всех следственных действий и дознания лазутчики сознались в своих планах, за что исключительная мера им была заменена на пожизненное строительство военной дороги — рокады в лесах Бангладеш. Приговор окончательный и пр.

После этого он свистнул в открытую дверь, и оттуда появились три судебных заседателя, судья, прокурор и адвокат, которые без слов поставили свои подписи на документах, получили гонорар — по гомонку с золотыми, и с чувством выполненного на сегодняшний день долга пошли в соседнюю чайхану расслабиться после трудовых бдений.

А Чандра переложил все выправленные бумаги в папку с надписью «На подпись Акбару Первому» и пошел снимать стресс в гарем.

На его душе было легко и спокойно. Индия, а главное он сам, теперь могут спать спокойно. Враги обезврежены. Однако в этом, как показало время, он сильно ошибался.

Книга третья

Древо желаний

Милость великого визиря

Как только Афоня спустился к парадному дворца, нукеры визиря, без лишних слов, заковали его в колодки. Путешественник, даже и глазом не успел моргнуть, как на его запястьях, щиколотках и шее замкнулись деревянные колодки, и он в виде большого нэцкэ был заброшен в высокую арбу.

Потом нукеры направились в подвал, чтобы тоже самое проделать с друзьями Афони и… не обнаружили в камере, ни медведя, ни карлы.

Когда Зигмунда и иезуитского шпиона, спеленатых в парусину закинули в каземат, то товарищи поняли, что хорошим эта история уж никак обернуться не может. Медведь подцепил своим когтем путы, и они распоролись, как тонкий батист под дамасским кинжалом. Так же был освобожден и Карло Сфорци.

Теперь настала очередь иезуита. Не зря же его учили в шпионской школе уходить от преследования, вести скрытное наблюдение и прочим премудростям героев плаща и кинжала. Были у иезуитов и занятия по способам побегам из мест заточения. К слову эту дисциплину на экзамене Карло сдал на «отлично». Вот и теперь он быстро обследовал камеру и обнаружил-таки неплотную кладку стен в самом углу камеры. Дальше пошло проще. Вдвоем они отколупали огромный кирпич, и медведь не хуже землеройной машины забурился в землю. Не прошло и пары часов, как товарищи уже глотнули свежего воздуха за стенами дворца визиря.

Подкоп их вывел на берег главной реки Индии — Ганга. Пейзажец оказался не самым радостным, как, собственно и все последние события. Именно в том месте, где из-под земли появились беглецы, индусы прощались со своими усопшими. Правда, прощание это выглядело очень странно. Труп укладывали на кучи хвороста и поджигали. Родственники и друзья умершего сидели здесь же неподалеку и мирно беседовали. Когда же костер уже начинал затухать, похоронная процессия сталкивала обгорелые останки в реку и все отправлялись по домам. Вот и вся тризна.

Понятно, что смрад здесь стоял просто невыносимый. Однако гонимые мыслями о преследовании наши беглецы бросились в роду и, разгребая обгоревшие части тел руками и лапами, устремились на другой берег реки, где их бы уже не смогли достать нукеры и шпионы визиря. Медведь все же порывался сразу же отправиться на поиски Афони, но искушенный в тайных делах Карло убедил его не торопиться, а на время спрятаться и разработать план спасения друга, но только уже на другом берегу великой индийской реки. На том и порешили.

Во дворце визиря случился переполох. Когда Чандре доложили, что медведь и карлик сбежали, он был вне себя от бешенства. Тут же был вызван прораб, который руководил строительством дворца и ему во дворе без объяснения причин отрубили голову. На Востоке вообще не церемонятся со смертной казнью, так что уж говорить про объяснение причин. Вжик и башка с плеч.

Далее во все концы города были разосланы сотни филеров, которым было поручено узнать, где скрываются беглецы.

«Эх, был бы Каура со мной, — думал раздосадованный Алладин-Чандра. — Он бы в миг всех нашел. Но нету-ти… теперь все самому приходится делать».

Тайные механизмы сыска работали четко. Уже спустя полчаса визирь знал, что медведь и карлик переплыли через Ганг, их опознали сразу несколько похоронных процессий паливших своих мертвецов на берегу. А там, на левом берегу реки искать практически невозможно. Там уже джунгли, дикие звери, ядовитые змеи и малярия. А главное, именно там бесчинствовали ракшасы — племя злых кошачьеголовых демонов.

Однако не такой был человек Чандра. Если бы на его месте оказался еще простой багдадский гопник Алладин, тот бы махнул рукой. Но перед нами находился уже поднаторевший во многих государственных и тайных делах великий визирь Чандра, который не привык отступать. Тем более, что он уже успел доложит падишаху Акбару Первому о героическом задержании диверсионного отряда. Лучше бы не торопился…

Опять же в свите падишаха еще немало знатных вельмож, которые только и ждут, когда визирь проколется или накосячит, чтобы быстренько доложить об этом суверену. Одним словом, опасаться было чего, тем более что вокруг все только и говорили, что Чанра низшего происхождения, то есть не брахман и даже не кшатрии или вайшьи. И если недруги докажут, что он простой шудры или того хуже — неприкасаемый, то тут уж не помогут никакие деньги, связи или былые подвиги. Тем более что Чандра поднаторевший в кастовости индийского общества знал, что он никто иной по своему безродству, как неприкасаемый — самая низшая и презираемая прослойка индийского общества.

Если бы он родился здесь в Индии то никогда, никогда бы не лез наверх, а смирился, как тому учит брахмаизм со своим положением. Но он не был индусом, поэтому и рискнул взлететь в самые выси местной элиты. Если же это раскроется и станет достоянием общественности, то полет на самое дно будет еще стремительней, чем взлет, обеспеченный колдовством Кауры. Тут будет не только конец карьеры, но и вообще жизни. Ох, и непростое это дело — выживание в коридорах власти, очень непростое.

И все же Чандра придумал, как ему быть в этой ситуации. Глашатаи разнесут весть о раскрытии и поимке шпионского подполья. Расскажут они так же и про то, что все члены диверсионного отряда отправлены на строительство дорог в Бангладеш. Однако туда будет отправлен только Афанасий, который все еще ждет своей участи на дне арестантской арбы. Рано или поздно эта информация попадет к беглецам, и они попытаются освободить своего товарища и вот тут-то верные нукеры визиря схватят хитрых и изворотливых подельников тверского купца.

Глашатаи понесли в народ вести тайной службы, а арестантский кортеж тем временем направился в сторону переправы через Ганг и дальше через джунгли в Бангладеш.

Рядом с Афоней в арестантской арбе так же заключенный в колодки сидел один оборванец. Дорога была дальняя, и делать было нечего, попутчики разговорились. Коллегой по несчастью тверского купца оказался восточный бродяга Музафар. Люди визиря схватили его на местном базаре. Как это произошло, и рассказал кандальник Афанасию.

Музафар спокойно, никого не обижая, бродил по торжищу. Когда на рынке появился визирь Чандра. Все упали ниц. Традиция у них такая, не должны простолюдины пачкать своими взглядами великих людей. Только Музафар все же скосил свои глаза, чтобы взглянуть на великого визиря, когда еще доведется увидеть. Все интересно иностранцу. Визирь Чандра восседал на великолепном жеребце, по описанию которого Афоня понял, что это был его Квазимодо. Не меньше тогда поразился и сам Музафар. Однако его поразила не красота жеребца, а сам визирь. В нем бродяга узнал своего давнего друга по багдадскому бомжеванию — гопника Алладина. Вскинулся тогда давний товарищ, хотел окликнуть забуревшего друга, но тут же налетели нукеры и схватили беднягу за то, что посмел поднять взгляд на великого визиря. Оно давно известно, сначала ты поднимаешь на правителя взгляд, потом повышаешь голос, а в конце и руку с кинжалом занесешь. Ну, а дальше все случилось очень быстро. Обстряпали дело оперативно, инкриминировали попытку подрыва государственных устоев, и… кандалы и арба на всеиндийскую стройку в джунглях. Признался Афоне Музафар, что хватило ему ума не говорить на следствии о знакомстве с Алладином, а то бы не миновать ему плахи, а так еще можно попытаться сбежать.

Здесь надо заметить, что когда Чандре принесли для ознакомления дела всех преступников, коих по этапу отправили в джунгли, и он, просматривая бумаги и доносы, открыл дело Музафара, в тот момент в его душу холодной змейкой заполз страх. Заподозрил он, что этот бродяга может оказаться его давним знакомцем по Багдаду. Вызвал следователя и по описаниям задержанного гопника понял, что предчувствия его не обманывают. Тут же вслед арестантскому этапу был направлен отряд воинов с заданием вернуть Музафара в столицу, а лучше всего сделать это предварительно, отделив его голову от туловища, чтобы не болтал по дороге.

А между тем Музафар продолжал рассказывать Афоне об устройстве жизни в Индии и о тонкостях местной индуисткой веры. Грамотный был бродяга. Афоня слушал и дивился, как разнообразна фантазия людская в теологических вопросах.

Оказалось, что индусы верят в то, что все люди произошли от первочеловека Пурушу. Именно о нем здесь ходят легенды, и именно он затеял здешнее мироустройство. Пуруша этот пришел из сонма звездного и принес себя в жертву, в результате этого жертвоприношения возник весь мир. Из разных частей тела Пурушу произошли люди, относящиеся к разным кастам — сословиям. Эти сословия изолированы и не должны вступать в общение друг с другом. Из уст Пурушу возникла высшая каста — брахманы, то есть жрецы и знатоки священных текстов. Из плеч — кшатрии — воины и правители, из бедер — вайшьи: земледельцы и торговцы, из ступней — шудры, которые стали слугами и зависимыми людьми. Есть еще самая низшая прослойка, которая называется «неприкасаемыми», эти, скорее всего, получились из пыли по которой ступали ноги Пурушу.

Члены первых трех каст, считаются высшими и, достигнув зрелости, проходят обряд посвящения, после чего называются «дваждырожденными».

Пояснил Музафар туристу с Севера, что по индуистской вере есть учение об обязанностях человека в разные периоды жизни. В детском возрасте человек ведет жизнь ученика, потом должен вступить в брак и стать примерным домохозяином. Вырастив детей, он должен покинуть дом и вести жизнь монаха, отшельника-санньясина.

Все устройство местной веры основано на идее о круговращении бытия — сансаре, о перерождениях — инкарнациях индивидуальной души во все новые телесные оболочки, о карме — законе, определяющем следующее рождение и о мокше — идеале, к которому должна стремиться каждая душа, заключающемся в избавлении от перерождений и воплощений.

Но и это еще не все. Появилось в этих землях и другие направления, вышедшие из брахманизма. Это джайнизм и буддизм.

Когда Афоня услышал знакомое слово, то встрепенулся. Как же, он помнит своего попутчика джайна, который никогда не наступит на букашку, залепит рот, чтобы туда не залетела муха, и будет, не останавливаясь, бродить по миру, как вечный жид.

Добродушный Музафар пояснил, что джайнисты вообще народ странный, но очень уж влиятельный. Их здесь побаиваются даже брахманы. А вот буддисты подались из Индии на восток, чтобы не конкурировать с брахманизмом. Вера у буддистов терпеливая и мягкая, им проще уйти, чем с кем бы то ни было воевать.

Под эту нудную, но интересную лекцию бродяги Музафара Афоня и уснул.

Тем временем Зигмунд и Карло успели отдохнуть и было решено, что карлик отправится в ближайшую деревню, что находилась рядом с пристанью парома через Ганг, разузнать последние новости. Медведь немало удивился, когда из пожилого, в общем-то, карлика, Карло, вдруг преобразился в мальчика подростка. Под замызганным халатом кудесника у лилипута оказалось довольно молодое тело с хорошо развитой мускулатурой. Свою жидкую бороденку он сбрил раковиной речной мидии и предстал в виде чумазого индийского пацаненка, разве что нос тонкий и крючковатый, а не широкий и мясистый, как у местной ребятни.

Пока Карло ходил на разведку, медведь наловил речной рыбы и, обмазав глиной, бросил в угли костра, а часть улова принялся коптить на нехитрой коптильне, которую он соорудил на речном обрыве. За этими приготовлениями время пролетело незаметно, и с разведки вернулся Карло.

Иезуит узнал много чего интересного. И то, что их повсюду ищет целая армия шпионов, и то, что Афоню вместе с другими преступниками режима Чандры увезли в джунгли, и то, что об этом уж очень настойчиво трезвонили глашатаи на всех поворотах города. Из этого хитрый Карло сделал вывод, что их с Зигмундом собираются ловить «на живца», то есть на Афоню, иначе не зачем было бы включать на полную катушку всю местную пропагандистскую машину. Опять же, в школе иезуитских шпионов, на занятиях по психологии, им рассказывали про различные типы людей. По той классификации Чандра был одним из самых опасных типов, подозрительного и безродного тирана, который панически боится потерять свою власть, а значит, сделает все, чтобы ее сохранить, сколько бы для этого не потребовалось угробить человеческих душ.

С другой стороны в информационных сообщениях говорилось, что пойман весь диверсионный отряд: и медведь, и карла. Значит, они с Зигмундом проходят по тайным ведомостям, как уже пойманные преступники, что означает, что их жизнь теперь не стоит ничего. Итог — их продолжают ловить, постараются устроить засаду, когда они пойдут освобождать Афоню и, самое печальное, их жизнь никому не нужна, поэтому при первом удобном случае их просто угондошат.

Зигмунд и Карло ели молча. Каждый был погружен в свои не очень веселые мысли.

— Ас-саляйм-алейкуму!

Товарищи обернулись и увидели, дервиша, который выпростался на полянку из цепких береговых кустов.

— А ты, кто такой? — вскочил на ноги Карло и принял боевую стойку.

— Бедный дервиша мой, — запищал странник, как будто испугавшись. — Ходима туда, ходима сюда, во славу Аллаха. Видима костер горит, люди добрые сидят, думана, дай подойду погреться-мана…

— Иди уже погрейся, божий человек, — позвал Зигмунд. Он ведь был русский медведь, хоть и имя носил иноземное, но по русской традиции никому не мог отказать в приюте.

Однако Карло этот визитер не очень понравился. Что-то в его облике было не то, что-то напрягало иезуита в фигуре дервиша, манере держаться, а скрытое за капюшоном лицо так вообще вызывало массу подозрений. Вот, что он физиономию прячет?

А Зигмунд тем временем уже протянул копченую рыбину странствующему мусульманскому монаху.

— Ешь, на здоровье, — пригласил он бродягу к костру. — Чем, как говорится, богаты, тем и рады.

Дервиш жадно схватил кусок окуня и, не открывая лица, принялся за еду. Его жилистая рука заносила щепоть в раструб капюшона и возвращалась уже пустой за новым куском. Пусть поест человек, раз голоден, не жалко.

Поужинав, компания разместилась вокруг костра и скоро уже все трое храпели, завершая этот день, который принес столько неожиданных поворотов.

Поспать удалось недолго. Как только на Ганг опустились сумерки, так в джунглях начался какой-то переполох. Складывалось такое впечатление, что в кущах схлестнулись две армии обезьян и теперь рвут друг друга, издавая при этом жуткие крики. Причем крики эти становились все ближе и ближе.

Зигмунд, Карло и дервиш только и успели вскочить на ноги, как оказались окруженными странными существами. Это были синие фигуры с головами тигров. У каждого супостата в мощных руках блестел меч. Хищные глаза по-кошачьи светились в темноте.

— Ракшасы, — молвил дервиш.

Ракшасы

Два кольца крутились в противоположных направлениях. Малое, образованное Зигмундом, Карло и дервишем переступало по часовой стрелке, а круг побольше из ракшасов, крутился в против хода времени сторону.

Кто-то должен был первым устремиться в атаку. И им оказался дервиш. Он скинул свой огромный халат, под которым оказался облегающий тело черный наряд, подпоясанных ремнем с мечом в ножнах. И тут до Карло дошло, что это был вовсе не дервиш, а посланник Старца горы — ассасин, который раньше представал перед ними в образе джайна, а теперь вот и дервиша.

Ассасин закрутился волчком размахивая своим посохом в одной руке, и ятаганом в другой. Эта смертоносная юла влетела в боевой порядок ракшасов и там образовалась свалка.

Зигмунд бросился на помощь отважному дервишу, но его оттащил Карло, который решил воспользоваться тем, что все ракшасы рубятся с ассасином, а значит — самое время делать ноги.

Они неслись сквозь джунгли, не разбирая дороги. Впереди напролом шел медведь, а за ним скакал иезуит… как вдруг им дорогу перегородил маленький ракшас. Он был такой же синий, с тигриной мордой, и так же держал в руке меч. Только был он ростом с Карло. Зигмунд зарычал, что случилось с ним впервые и, отбив лапой меч, схватив зубами ракшаса за загривок, бросился в джунгли.

Сколько бежали, трудно определить. Но когда остановились, то понадобилось не меньше получаса, чтобы прийти в себя. Все это время Зигмунд своей лапой прижимал к земле плененного ракшаса. Когда дыхание восстановилось, медведь решил взглянуть на затихшее маленькое чудовище.

Под лапой лежал почти задохнувшийся пацан. Во время бега с его головы слетела маска тигра и куда-то выпал меч. Товарищи с интересом разглядывали мальчика, пока он не открыл глаза.

Теперь настало время испугаться ему. На него смотрели четыре недобрых глаза: два черных медвежьих и два не менее черных итальянца. Мальчуган зашмыгал носом и разревелся.

— Едрёна корень — так это ж люди, — сказал Зигмунд.

— Ага, — подхватил Карло, — только в карнавальных костюмах и немного не в себе, видимо. Папуасы какие-то. Но зарубить могли по-взрослому.

— Паренек, ты, чей будешь? — поинтересовался Зигмунд.

Пацан успокоился и о недавнем реве напоминали только синие разводы краски, разбавленные обильными слезами. Как и все маленькие дети, он почувствовал, что его не собираются наказывать, поэтому осмелел и ответил с немалой долей дерзости в словах:

— Мы — дравиры!

— Кто, кто? — настало время Карло уточнить национальную принадлежность отрока.

— Дравиры, — паренек даже выпятил вперед нижнюю челюсть. — Древнейший народ, который всегда жил здесь, еще до всяких там индусов.

— Давай поподробнее, — поддержал мальца медведь.

— Дравиры всегда жили в джунглях, а потом пришли эти — арийцы-индусы и начали нас вытеснять, поэтому дело чести каждого дравира — вредить индусам, нагонять на них страх и не пускать в наши джунгли.

— А маска тигра зачем?

— Так арийцы трусы, они тигра, как огня боятся. И вообще, все наше племя произошло от хозяина джунглей — тигра. Мы, как и он — мощные, сильные, умные, выносливые, бесстрашные, изящные и безжалостные в бою.

— Кирдык, в таком случае, нашему дервишу, — констатировал Карло.

— Понятно, озадачился Зигмунд. — И что нам теперь с тобой, тигром, делать? Дорогу домой найдешь?

В это время карлик начал делать товарищу мимические знаки, отзывая в сторонку. Когда же они отошли, Карло зашипел медведю в ухо:

— Ты что? Нельзя его отпускать. Нам без заложника с такими нравами местных племен не выжить. Надо идти на переговоры с их племенем, пусть обеспечат нам безопасный проход через свои джунгли.

Юный дравир-ракшас тем временем безучастно сидел поодаль и что-то насвистывал, подражая пению местных птах.

— Ладно, парень, — вернулись после переговоров товарищи. — Веди нас к своему вождю на переговоры.

— Пошли, — индифферентно согласился малолетний воин.

Идти пришлось долго. Причем дравир-ракшас скакал не хуже обезьяны или того же тигра по веткам деревьев и лианам, а медведь с Карлой продирались сквозь заросли по земле. При успеши паренька он мог совершенно спокойно удрать от пленителей, но он терпеливо дожидался, пока эти неуклюжие персонажи, обливаясь потом, переползали через нагромождение лиан, кореньев огромных деревьев и колючие кустарники.

Наконец вся компания оказалась на берегу небольшой речушки, откуда открывался вид на деревню дравиров. Деревня, как деревня: несколько домов из пальмовых листьев, посередине капище и костер рядом.

В тот момент, когда все трое должны были выйти на песчаный берег речки, из окружавших их кустов вдруг материализовались все те же свирепые фигуры с тигриными мордами. Они именно материализовались, потому что ни хруста веток, не скрипа песка под ногами этого отряда не было слышно. Как тигры.

Паренек спрыгнул с ветки и подошел к Карло и Зигмунду:

— Тигр, он не только безжалостен, он еще и коварен, — молвил дравир-ракшас недоросток, и уже обращаясь к обладателю самой свирепой маски, заявил. — Вот, отец, я взял в плен этих двух…

Налет на арестантский караван

— Ну, нихрена себе, — возмутился Зигмунд. — Это ж мы тебя в плен взяли и на переговоры пришли…

— Молчи животное, — дерзко оборвал медведя сын вождя.

От такой наглости и особенно от того, что Зигмунда назвали животным, он вообще потерял дар речи.

— Господа, минуточку, — вступил в разговор Карло. — Мы же интеллигентные люди. Тем более что мы не претендуем на ваши джунгли, и находимся здесь транзитом, так сказать. Маэстро вождь, мы вернули вам мальчика, и теперь можем идти дальше, не так ли?

Вождь дравиров надолго задумался. Уже даже начало складываться впечатление, что, если повнимательней прислушаться, то можно будет услышать, как в голове этого жителя тропических лесов шевелятся мозги.

— Я только не совсем понял, — наконец разродился главный дравир. — А какого духа вы по нашим владениям блукаете?

— Вот я вам и говорю, — начал объяснять карлик. — Мы здесь транзитом, спешим на помощь своему другу Афоне, которого отряд нукеров визиря везет в ваши же джунгли строить дорогу.

— Чего строить? — свирепо провозгласил вождь. — В наших джунглях!

— Так точно, — отрапортовал иезуит. — Надо этому помешать, вот мы и бросились в погоню за арестантским караваном, чтобы остановить его и… не дать этим варварам разрушать вашу среду обитания.

Карло соображал на ходу, оперативно прикидывая в голове, как превратить свирепого воина джунглей в союзника. Его буквально несло и он не без гордости, похвалил себя за сообразительность.

Вождь был вне себя от злости. Опять эти арии собираются портить их джунгли, теперь вот еще какую-то дорогу затеяли строить.

— Много ли воинов в караване? — промолвил главный дравир-ракшас, тело которого от злости стало аж фиолетовым.

— Да, не очень. Вместе с вашими воинами мы их быстро одолеем, — сообразил Карло. — Я могу и дорогу показать.

— Пошли, покажешь.

Воины и медведь с итальянцем направились в деревню. Там на песке он начертил по памяти карту, как он ее помнил. А помнил он только то, что есть река Ганг с недожаренными мертвецами, столичный город и джунгли на другом берегу. Но блефовать, так блефовать. Он деловито обозначил крестиком предположительное место нахождения племени дравиров, произвольно нарисовал дорогу, которая уходила в джунгли. Вождь в свою очередь дополнил карту горами, мелкими речушками, озерами и продолжил линию дороги. Отошел подальше и, сощурив глаз, что-то стал прикидывать. Его воины сидели и с восхищением наблюдали за своим лидером.

— Нападать будем тут, — вождь воткнул копье в начертанную полоску дороги.

Его сын между тем присел рядом с Зигмундом.

— Имей в виду, животное, при первой же возможности я тебя порешу, — процедил он сквозь зубы. Зигмунда аж затошнило от такой наглости подростка.

Судя по всему этот юный ракшас-дравир так и не смог смириться с тем, что его, походя, одолел какой-то медведь. Ведь известно каждому малолетнему дравиру, что тигр всегда заломает медведя. Так что порешить Зигмунда стало для сына вождя, делом чести.

Сборы были недолгими и отряд вместе с нашими путешественниками, отправился в погоню за арестантским караваном. Дравиры скакали по веткам с ловкостью диких котов, а наши путешественники продирались сквозь чащобу. Они могли запросто потеряться, но сын вождя жителей индийских джунглей был рядом и показывал дорогу, не сводя своих коварных глаз с Зигмунда. Наконец весь отряд выбрался на берег небольшого озера, где и было решено устроить засаду.

Арестантский этап двигался не спеша. И когда из леса открылся вид на озеро, то командир нукеров дал команду становиться лагерем и расставлять дозор.

Карло подошел к вождю дравиров и о чем-то с ним побеседовал. Вернувшись, он сказал Зигмунду, что у них будет пять минут, чтобы освободить своего друга Афоню перед началом нападения на арестантский караван. «Не успеете, пеняйте на себя, в запале битвы изрубим и вас», дословно передал резюме главного ракшаса-дравира иезуит.

Решено было, что Карло сходит на разведку и узнает, где Афоня. Зигмунду было строго запрещено подходить к бивуаку, так как его звериный дух учуют кони, и может начаться переполох. Мишке хоть и было обидно слышать про его звериный дух, но свобода друга сейчас была важней, и он согласился с доводами Карло.

Итальянский разведчик идеально провел вылазку в лагерь врага. Он прошел все посты незамеченным и нашел Афоню около пальмы, где тот лежал прикованный к какому-то оборванцу. После рекогносцировки было решено, что они зайдут с подветренной стороны (опять же, чтобы не выдал звериный дух!) И когда услышат начало баталии, закинут на спину к Зигмунду скованных парой пленников и уйдут в джунгли. Правда Карло очень хотел посмотреть на тактические приемы партизанской войны дравиров, ну, там опыт перенять, мало ли, может пригодиться в многотрудной службе иезуита, но задание есть задание, и сейчас важно выкрасть носителя знания дороги к Древу желаний, то есть Афоню.

Как только в лагере арестантского караула начался шухер, Карло с Зигмундом молниеносно выскочили из кустов и, сметя караул, схватили скованных одной цепью Афоню и оборванца, бросились наутек. В это самый момент дорогу Зигмунду перегородил сын вождя дравиров.

— Все, животное, твой черед настал, — малолетний и отважный ракшас-дравир бросился в атаку.

В тот самый момент, когда копье юного воина должно было мягко войти в грудь Зигмунда, оно волшебным образом, переломилось, не дойдя до медвежьей плоти на какой-нибудь вершок. Все в недоумении замерли. Из кустов вышел давешний дервиш, и ранешный джайн, а на самом деле лазутчик Старца горы — ассасин. Это он ловко метнул кинжал, который перубил твердое древко копья. Диверсант подошел к сыну вождя, схватил его за пояс и метнул в сторону озера. Когда раздался всплеск от воды, принявшей тщедушное тело юного воина, беглецы уже уносили ноги.

А пацан, после своего полета в озеро, выжил, но на всю жизнь возненавидел медведей, карликов и вообще иностранцев.

Змей горыныч

Вот уже неделю брели путешественники по бескрайним джунглям. Шли, практически не разговаривая. Каждый думал о своем.

Афоня брел в одних портках, обливаясь потом. В его голове проносились воспоминания о всех приключениях, которые ему пришлось пережить в этом длинном путешествии к Древу желаний. Вспоминал своего брата. Как он там, болезный… Укорял себя, зачем бросил калеку, поди ж, будь он рядом, помогал бы близкому родственнику и, глядишь облегчил бы его страдания и неловкости в жизни уродской. Вдвоем-то оно всегда легче… Частенько вспоминал Гульчатай. Вот теперь и о ней душа болит. А она как? Как добралась до родительского дома. Вон оно море-то — место очень неспокойное, пираты и прочая шваль. Порой ему мнилось, что Гуля вышла замуж за какого-нибудь восточного принца. Оно, конечно, правильно. Что же ей — красавице, Афоню ждать что ли? Да она легко составит счастье любому принцу, уж не говоря о нем — тверском купце. Правда, эти грустные мысли он старательно прогонял. Все же гораздо приятней думать о том, что Гульчатай ждет его и смотрит в окошко своего дворца, когда он вернется из своих странствий, возмужавший, красивый, богатый (у Древа то желаний можно и для себя чего-нибудь попросить, там денег что ли). Вот, сидит его Гуля, платочком слезинки вытирает, с выгоревших от постоянного догляду за дорогой, глаз. Чу, что-то там, на горизонте пыль заклубилась. Эх, опять, поди, караван бредет. А клубы все ближе и ближе. И вдруг, из дорожной пыли вырывается прекрасный всадник, весь в белом кафтане, шапка заломлена, сапоги сафьяновые, а конь так и пляшет под лишим всадником… Эх, конь… Где-то сейчас Квазимодо? В какой конюшне стоит, чем его там кормят, кто на нем выезжает? Одни вопросы без ответов. О чем не подумай, все грусть одна. Вот и Зигмунд присмирел что-то, слова от него не услышишь, все молча, дичится. Да, и перед ним неудобно как-то вышло. Друг он верный и умный, а Афоня его даже и не посвятил в свои планы. Так мыкается медведь с ним без причины и ясных целей.

Зигмунд действительно изменился. И причиной тому стали не тяготы и лишения их путешествия, а встреча с маленьким сыном вождя дравиров. До этого времени Зигмунд, как существо разумное и философствующее не обращал внимания на свою внешность, да и окружающие тоже не делали на этом акцентов. Главными его качествами, которые ценились и признавались буквально всеми, были его знания, его ум, его отношение к людям, для которых он был добрым другом, советчиком и даже психотерапевтом. А это маленький злобный мальчуган назвал его животным, а значит существом подверженным только плотским потребностям и инстинктам. Как так? Неужели его облик важней всех его разумных качеств и знаний? Какое же он животное? С его-то кругозором и следованию правилам этикета, деликатностью, культурой, да, в конце концов, его умением дружить и любить своего друга Афоню до самопожертвования. Или все же он медведь, то есть животное, хоть и ученое, но животное. Ну, скажем такое, как хорошая и верная собака для хозяина. То есть не он сам выбирает себе судьбу, а его судьбу определяет настроение хозяина? Тогда и, получается — ешь, медведь, попа и барина, оба не надобны. Даже в этой русской поговорке медведь — зверь людоедский, а не друг. Эх, суета все это, но очень грустная суета, вызывающая только болезненное томление духа. Кстати, даже вон Карло, этот не очень понятный субъект, и тот относится к нему с уважением и вниманием, как к равному, без кичливости или неприязни.

Карло шел рядом, и, казалось, не чувствовал усталости. Он, как и положено кудеснику и эзотерику шел вперед, размышляя о своей миссии на этом свете. Ведь все в мире неслучайно. Неслучайно он появился на свет лилипутом, неслучайно оказался у иезуитов, неслучайно был отправлен с тайным заданием на Русь, чтобы найти маршрут к Древу желаний. В этом смысл его жизни, дойти и найти. Этого маршрута алкали многие сильные мира сего, но найти дорогу до этого волшебного растения предстоит именно ему — маленькому Карло… И что тогда? Какая-то банальная миссия получается — дойти до Древа желаний, потом вернуться к Черному папе и нарисовать ему маршрут путешествия. Это не миссия, а просто опасное задание. Нет, судьба выделила его, чтобы он… пройдя через все препятствия, набрался знаний и опыта и сам… СТАЛ ЧЕРНЫМ ПАПОЙ! Вот, вот! Это миссия маленького Карло. Он и только он должен возглавить тайный орден иезуитов и развить его до самой могущественной организации в мире на веки вечные, чтобы вершить судьбы мира. Так и будет. Ведь глупо дойти до Древа и не спросить исполнения своего заветного желания. А оно вот какое — стать Черным папой. Одна только есть закавыка — ассасин, посланный Старцем горы. Это опасный, даже смертельно опасный попутчик, у которого есть свое задание и которое он будет стремиться выполнить, во что бы то ни стало.

В голове ассасина не было никаких мыслей. Он просто шел по дороге, не обращая внимания на колючие кусты, камни и прочие препятствия. Хватать карлика или Афоню не было никакой нужды. Старцу горы нужен путь до какого-то дерева и он узнает маршрут до этой лесины. Карта есть, и ее нет. Она в голове этого русского путешественника. А это значит, надо просто быть с ним рядом и помочь добраться до заветного места, после чего он всех убьет, чтобы уничтожить все знания о Древе, а сам вернется к хозяину, а тот, как и обещал, отправит его в рай. Он уже там был — в этом прекрасном цветущем раю. После нескольких опасных предприятий, когда он пробирался в осажденные крепости и убивал королей, или выкрадывал для заказчиков великие атрибуты власти, как копье судьбы или чаши Грааля, он знал, что по возвращении его ждет пусть короткое, но такое сладостное путешествие в рай. Он принимал из рук Старца горы кубок с виноградным вином, засыпал и просыпался в прекрасном саду в окружении девственниц, которые ублажали его плоть, услаждали слух пением, а столы ломились от фантастических яств. После этого задания, и он был уверен в этом, его ждет длительный отпуск в этом раю. Если же в путешествии ему суждено погибнуть, что чуть было не произошло во время нападения дравиров, то при таком исходе предприятия его тоже ждала дорога в рай, но только на вечное блаженство. Так говорит Старец горы. Значит так и будет.

Они двигались на Север, погруженные каждый в свои мысли. Так и дошли до красивейшего водопада. С огромной горы вниз срывался полноводный поток, образовывая непроглядную стену. Радужный туман скрывал низ водопада, выпуская на равнину небольшое озеро, которое уже мирно истекало прозрачной речкой, теснимой огромными валунами.

В тот момент, когда путники наклонились над гладью воды, чтобы напиться, солнце закрыла огромная и стремительная тень. Компания только и успела поднять головы, чтобы посмотреть, что застит белый свет. Но ничего не заметили, кроме тени, скрывшейся в водной взвеси и звука, напоминающего стук дождя по туго натянутой парусине шатра или паруса.

— Что-то не очень мне нравится это место, — сказал Карло.

Но его никто не услышал. Во-первых, громко шумел водопад. А во-вторых, всем очень хотелось напиться чистой воды и опустить в свежие струи натруженные ноги.

Афанасий разделся и подставил свое тело под живительную влагу. Когда же стена воды омыла и расслабила уставшего путника, он двинулся к берегу. Его соратники сидели на берегу, открыв рот, и лишь Зигмунд по неизвестной причине потерявший дар речи, в ступоре показывал своей лапой куда-то за спину Афони. Тот обернулся и… на него тоже напал столбняк.

Из-за струй водопада на друзей смотрела свирепая морда Змея Горыныча…

Это была зеленая морда с огромной пастью, окаймленная огромными клыками. Зеленоватые глаза со щелочками зрачков и чешуйчатая шея, уходящая куда-то вглубь за струи воды. Монстр с любопытством разглядывал всю компанию, превратившуюся в коллекцию истуканов.

Наконец Змей набрал в пасть воды и выпустил ее тонкой струйкой прямо в лицо Афоне. Этого хватило, чтобы он вышел из оцепенения и с диким криком бросился прочь из реки. Его товарищи устремились за ним в чащу джунглей. Когда они остановились на полянке и попытались перевести дух из-за ближайшего ствола, увитого плющом выглянула морда еще одного Змея Горыныча, не менее первой свирепая и такая же зеленая. Пришлось продолжить бегство.

То же самое повторилось еще несколько раз. Стоило только беглецам остановиться, как из кустов на них выползал очередной монстр. В конце концов, обессиленные товарищи повалились на траву, решив, что попали в какое-то гнездо или вообще на съезд Змеев Горынычей и толку от бегства нет никакого. Все равно монстры догонят и сожрут.

Однако на том месте, где чуть дыша, упали беглецы, никто не вылез из кустов и не спустился с дерева, и компания наконец-то смогла отдышаться. Когда удалось унять сорванное дыхание, то в этот самый момент откуда-то сверху прогремел низкий голос:

— Господа, не бздеть! Я имею к вам несколько вопросов, которые меня волнуют. Не бойтесь.

С самой вершины ближайшей секвойи на них смотрела все та же свирепая морда Змея Горыныча.

— А ты один? — быстрее остальных пришел в себя Зигмунд.

— Я? Один? А что такое? Вы здесь еще кого-то встретили, сэр? — Длинное тело Змея обвило мощный ствол дерева и, как береговой канат в бухте, уютно свернулось, у самой вершины.

— Так это ты нас по джунглям гонял? — уточнил Афоня. — Один?

— Да я вообще по жизни один, — горестно заметило чудище.

— Тьфу, блин, — вмешался в разговор Карло. — А что раньше-то не сказал, обязательно надо было нас загонять, как марафонцев каких до полусмерти?

— Ладно, пошли к водопаду, а то мы там вещички свои с переляку побросали, а веры тут никому нет, того и гляди, обезьяны ваши их потырят.

Змей перелетал с одного дерева на другое и показывал дорогу к водопаду. Путники, как овцы, брели по указанному им пути. Их мозги отключились. Ну, сожрет, так сожрет, все равно от него не убежать, вон он какой быстрокрылый. На все воля Божья. Так и добрались до водопада. Здесь змей нырнул в воду, прошелся волнами своего извилистого тела по глади озера, смыл под струями пыльцу тропических цветов со своих перепончатых крыльев и только после этого подплыл к путешественникам, которые тихо наблюдали за его плесканиями.

Когда Змей уложил свою свирепую морду на прибрежный валун и прикрыл лупатые глазки, то Зигмунд спросил:

— Ну, рассказывай, что тебя интересует?

— Международная обстановка, господа, меня волнует международная обстановка, — молвило чудище.

— В каком смысле? — немало удивился Афоня.

— Ну, что в Европе нового? Кто там сейчас заправляет политикумом. Кто в Англии король? Как там рыцари поживают, — говоря о последних Горыныч, как-то неприязненно дернулся всем телом.

Эта реакция не осталась незамеченной внимательным иезуитом.

— Что-то мне подсказывает, что у тебя какая-то есть неприязнь к благородному рыцарству?

— Да, есть самую малость… — вздохнул змей и первым рассказал свою историю. Чувствовалось, что у Горыныча накипело и ему давно надо выговориться.

Рассказ Змея Горыныча о своей судьбе и причинах иммиграции на Восток.

— Мы — драконы ведем свою родословную с Юрского периода и по праву можем считаться самыми древними обитателями этой планеты. В Юре нас было очень много, ну примерно столько же сколько сейчас на Земле национальностей и этнических групп, плюс динозавры не очень высокого интеллекта. Этих было еще больше чем нас — динозавров мыслящих. Чтобы было совсем понятно — недоразвитые динозавры, это, как у вас стада обезьян — смотреть на них любопытно, но ухо нужно держать востро, чтобы что-нибудь не украли или не съели.

Не буду, господа, рассказывать про наше тогдашнее мироустройство, тем более, что в ту светлую пору я не жил. Однако предания хранят историю про страшный взрыв, который и стер с лица, так сказать, Земли нашу цивилизацию. Не всю, конечно. Некоторые виды остались, но они, скорее похожи на ваших сегодняшних крыс, тараканов и прочую мелкоту. Так до сих пор на планете живут различные приспособленцы: вараны, ящерицы, драконы комодо, крокодилы и черепахи. Но все это твари неразумные.

Разумные тоже сохранились, но в малом количестве. Части нашей цивилизации удалось спастись в океане. И что бы было с вашим человечеством, если бы не мои предки? Вы, скорее всего, и не знаете о том, что истоки цивилизации и первые знания в ваш мир принесли мои прародители — рептилоиды. Часть из них, предчувствуя неблагоприятные последствия для жизни, была вынуждена выходить из океана и делиться своими знаниями с шумерами и прочими протоцивилизациями людей. Человек их воспринимал, как богов, не зная, что эра этих самых богов заканчивается, и рептилоидам нужно было успеть засеять зерна разума и цивилизованного мироустройства в ваши головы. Дать импульс, после которого вы бы смогли развиваться и строить уже свою цивилизацию. Эх, диалектика…

Мы — драконы тоже выжили в том страшном катаклизме. Это произошло благодаря уникальной способности откладывать яйца, скорлупа которых крепче гранита и ее практически невозможно повредить. Оплодотворенное яйцо может пролежать огромное количество лет, и начать развиваться лишь при особый условиях. Так и произошло. Первые драконы появились на Земле в эпоху, когда ледники стали отступать к полюсам и нагревшаяся планета активно сдабривалась вулканическим пеплом. Люди в ту пору были еще малоразвиты и не представляли никакой опасности для возрождения драконов. Да и драконы не лезли со своими советами и помощью.

Но с годами людей становилось все больше и больше. Они стали появляться даже в тех местах, где, казалось бы, им и выжить-то невозможно. Однако человек заселял все новые пространства и, в конце концов, оказался рядом с нашим ареалом.

Мы довольно вольготно жили среди фьордов Скандинавии, на островах бриттов, на бескрайних северных лесных просторах восточной Европы.

Я не знаю, что произошло в головах людей, быть может, это ваша суть, но когда наши пути стали пересекаться с дорогами человека, он сразу увидел в нас воплощение зла и угрозы. Вскоре дракон, великий змей, змей горыныч стали именами нарицательным. Появились даже образы типа — убить в себе дракона. Мы же по своей сути существа миролюбивые, но когда на нас стали охотиться и когда люди стали считать особой доблестью, убийство дракона, для нас наступили трудные по своей фатальности времена.

Особенно не повезло драконам в Англии. Если викинги нас почитали и боялись, то саксы почему-то решил, что на их острове нет место никому кроме них самих. Так открылась охота на нашего брата. Бесконечные лоботрясы-рыцари отправлялись в поход на добычу дракона. Это у них считалось верхом доблести, именно через нашу смерть они пытались добиться расположения своей дамы сердца. А эти кровожадные дамы сердца, почему-то не могли отдаться соискателю их руки и сердца без подарка в виде головы и когтей моих соплеменников.

И такая картина нарисовалась по всей Европе. Причем эти самые рыцари оказывались зачастую очень подлыми людьми. Наши легенды хранят немало случаев, когда рыцарь знакомился с тем или иным драконом, втирался к нему в доверии, более того, становился другом человека, защищая от нападков его врагов — других рыцарей. А потом в один прекрасный момент, когда рыцарь встречал дамочку, которая начинала сильно волновать некоторые его места, расположенные ниже пояса его меча, он менялся кардинально. Доблестный витязь брал тот самый меч и отсекал голову своему другу дракону.

Дальше — больше. На нас стали охотиться целыми армиями, справедливости ради, замечу, что и мы в долгу не оставались — изрыгали пламя и жгли замки, уничтожали города и целые области. А что нам было делать, когда никто не хотел договариваться, все хотели нашей смерти.

В результате такой дискриминации многие мои братья погибли. Их кости и сейчас удобряют землю от островного Альбина до уральских гор. А те, кто выжил, перебрались сюда на Восток.

Здешний народ менее агрессивен. Некоторые даже обожествили нас и стали рисовать на своих картинах и вырезать наши изображения из дерева и камня, украшая этими скульптурами свои храмы. Нас и здесь осталось немного. Судя по всему, пришло и наше время покинуть этот эмир, и остаться в истории человечества, лишь как драконы или змеи горынычи в легендах и сказках людей. Одна надежда, что где-то в пещерах уже спрятаны яйца нашего потомства, которые ждут своего часа, в который они начнут развиваться и на этом свете вновь появится наши дети, которым будет суждено снова стать неотъемлемой частью жизни на Земле, быть может, сменив вашу цивилизацию, на свою — рептилоидную.

* * *

— То-то я смотрю твоя морд… в смысле голова мне очень знакомой показалась, — прищурился Карло. — Читал я в древних манускриптах, все — правда, что он нам тут рассказал. И дружба бывала между человеком и драконом и жертвы в виде головы и когтей, непробиваемые щиты из их кожи и чудодейственная кровь, дарующая неуязвимость в бою. Помню, помню, это про вождя нибелунгов Зигфрида есть такая легенда.

— Да и в наших сказках часто поминают Змея Горыныча, — подхватил тему Афоня. — Только у нас вы сильно кровожадными рисуетесь и похотливыми, все выкуп требовали, причем девственницами.

— Ну, это я, господа, объяснить могу, — взялся оправдываться Змей. — Девственницы нужны были для разговоров и из чисто гигиенических соображений. С разговорами понятно, через них мы пытались передать людям свою мудрость. А девственницы, потому что прелестница, не испытавшая сладости любви, не так рьяно стремиться на волю, а принимает покорно свою участь по уборке пещеры, чистки чешуи от плесени и прочих заноз. Замечу сразу — ни один Змей не сожрал ни одну девицу. После нескольких лет службы, мы обычно уносили наложницу в дальние края — ведь в своем царстве-государстве она бы уже жить не смогла, кому она после рептилоида нужна будет — ни замуж не выйти, ни товарок завести, и тут никакие аргументы не помогут. А на новом месте жительства она сразу становилась Василисой Премудрой, так как уже постигала в разговорах с моими собратьями жизненную философию и различные умения и знания. Сразу замечу, что расставались мы не без сожаления. Да и девицы очень переживали эти расставания. За годы, что они проводили вместе с драконом, успевали они проникнуться не только дружественными чувствами. Да-а, бывали случаи любви искренней и верной. Оно конечно, рыцарь на белом коне очень романтично. Но с другой стороны — приезжает этот витязь весь завшивленный, месяцами не мывшийся, доспехи ржавчиной покрылись от от дождей и его же естественных надобностей, оно ведь если до ветру, то доспех, как портки быстро не сбросишь. Одним словом, видок у этого рыцаря на белом коне еще тот, уж не говоря о запахе. Тут никаким романтизмом даже и не пахнет, а скорее совсем наоборот смердит за несколько верст. Полное разочарование для нежной девичьей души. Зато у дракона в пещере — чистота и порядок, да и сам рептилоид помыт, когти и чешуя надраены. Многие девы отвергали притязания таких рыцарей и оставались с драконом. Придет такой жених к пещере щитом бренчит, матом ругается — на бой вызывает. А девица не пускает дракона на бой и все шепчет: «Не ходи, Дракоша, пусть он подумает, что нас нет дома, побузит, побузит, да и уедет».

Но мы свою миссию бдили, все равно возвращали юных дев в общество людей. Потом на новом месте жительства, эта девица удачно выходила замуж, причем обычно за очень знатных людей: царей, баронов, королей и принцев. Да, если вашу историю разобрать, то ее анналы хранят повести об этих замечательных женщинах. Много говорить не буду, чтобы вы не подумали, что хвастаюсь, но достаточно вспомнить Клеопатру, княжну Ольгу, да много имен могу назвать. Из последних своих наложниц помню Зинаиду, она сейчас во Франции в Орлеане живет под именем Жанна. Очень боевитая девушка. Она еще себя всем покажет… А принесли ее мне в жертву в одном славянском селе из-под Смоленска, это уж потом по традиции я ей место жительства поменял, после обучения и передачи опыта ведения боевых действий.

— А почему у тебя одна голова? — уточнил Афанасий. — В наших сказках у тебя их три должно быть. Быть может, у нас на Руси мутанты какие-то ваши жили?

— Я скажу честно — ни у одного дракона, никогда не было больше одной головы. А в сказках… тут, я думаю, у страха глаза велики, кто нас видел, мог с перепугу кое-что и приврать.

— А что ж пацанов уму-разуму не учили? — встал на гендерную защиту Карло. — Чай не дурнее синьорит-то?

— Все дело в физиологии, — пояснил Змей. — У пацанов, как только в штанах шевеления начинаются, так они разум теряют. Никакие знания в эту сексуально озабоченную башку не вобьешь. Все мысли только об этом, плюс повальный онанизм.

Очень эта беседа заняла Афоню и Карло, стали они разные наводящие вопросы задавать, не исключая неудобные, но на все у дракона-змея находились логичные ответы. В разговоре не принимали участие только ассасин, Зигмунд и оборванец, вырученный из плена вместе с Афоней. Каждый из них был погружен в свои мысли. Так наемник думал о крови дракона, которая дает неуязвимость в бою. Очень ему глянулись такие свойства. Если бы не его желание поскорее попасть в рай, то он бы, пожалуй, заколол бы этого разговорчивого дракона и как этот Зигфрид, про которого говорил коротышка, искупался бы в его крови.

А Зигмунда потрясла история о цивилизации рептилоидов и ее угасании. Думал ученый медведь и о превратностях человеческих отношений. Вот ведь как бывает — сегодня дружба, а завтра взял меч и убил корефана ради девушки, да еще и в подарок голову товарища ей же и притаранил. Да и вообще в глубине души мишки клубилась обида за всякие человеческие вероломства — взяли и выселили драконов со своих земель, вместо того чтобы жить рядом, не докучая друг другу. Нет, люди сделали все, чтобы вынудить вот этого ученого и мудрого дракона к эмиграции. Теперь он, болезный, вынужден мыкаться здесь среди душных тропических джунглей с их нездоровым климатом. Ох, не ценят люди фауну… и где гарантии, что завтра та же участь не постигнет и его — Зигмунда? Вон молодой дикарь не увидел в нем равного, а узрел зверя, которого непременно надо убить, чтобы потом записать на свой счет очередную победу и гордиться ею перед соплеменниками. И ведь никто не скажет потом, что не надо было его убивать, пусть бы жил себе, места на земле хватит на всех, да и вообще какая разница, как животина выглядит? А ты в душу ему заглядывал, быть может, там чуткое сердце, верная и благородная душа, а в мохнатой голове кладезь знаний, которые тебе же и пригодятся. Нет, проще метнуть копье в сердце, чем протянуть руку для знакомства и дружбы.

Случайный новый попутчик Музафар, которого прикованного к Афанасию, друзья вынесли из пленного обоза, вообще ни о чем не думал. О просто вспоминал, о своей беззаботной жизни в главном городе Востока Багдаде. Там было очень хорошо и верный друг его Алладин, тогда был рядом, еще не забуревший, а простой базарный гопник. Эх, отличные были времена. Вернуть бы их, а не шляться по этим душным джунглям.

— Ну, теперь вы рассказывайте, каким ветром вас сюда занесло? — поинтересовался дракон.

Повисла пауза. Все смотрели на Афоню, тем более что, как ему наивно казалось, ни Зигмунд, ни ассасин, ни Карло истинных причин его устремлений не знали. Тверской купец почувствовал, что десять глаз устремлены на него с агрессивным интересом и ему придется именно сейчас рассказать, куда и зачем он идет. Ему было ясно, что версия с затянувшимся туром до дербентским винных погребов и ошибок с навигацией будет неубедительной.

Набрал Афоня полные легкие воздуха и рассказал все, как на духу: и про братца своего несчастного, про его хворь, про грамотку за путевкой в круиз спрятанную и про завет предка древнего, да завещание отца покойного — дойти до Древа желаний.

Все слушали молча. Лишь один раз, когда Афоня рассказывал, где грамотка берсеркова была спрятана, Карло вдруг досадливо хлопнул себя по лбу.

Снова повисла пауза. Первым заговорил Змей:

— Миссия у тебя благородная, Афоня. Единокровным братьям помогать надо, тем более, если хворь приключилась. И тут я вам помогу. Видел я, где это Древо растет, и место запомнил и маршрут знаю. Только вот пешими вы туда еще лет пять добираться будете. Далеко оно растет — в долине Хунза в месте горной встречи, окруженном самыми высокими горами на Земле. Люди там живут больше ста лет и вечно остаются молодыми. Поговаривают, что этот народ ведет свой род от воинов Александра Македонского. Живут эти люди, прямо скажу, по-военному, даже спят с мечами и щитами. Кстати очень они на тебя Афанасий похожи внешне — такие же светлокожие и голубоглазые. Быть может они вообще выходцы из твоей страны русской.

— А почему долина называется местом «горной встречи»? — поинтересовался любознательный Зигмунд, которому, конечно же стало обидно, что Афоня не посвятил его в цели путешествия, но любопытство взяло верх над обидой.

— Там встречаются три самые высокие горы: Джомолунгма, Нанга-Парбат и еще одна, название которой я забыл. Да и немудрено, ведь тамошний народ говорит на языке бурушасхи, который не имеет ничего общего ни с одним мне известным наречием, а я вообще-то полиглот. Правит этим княжеством мир, то есть князь. Так они и живут с миром ко всему окружающему. Они считают, что их миссия — охранять путь в верхний мир. Я же считаю, что их прародители были бактрийцами, от которых так же произошли русские люди.

— Родня, значится, тогда договоримся, — сказал сам себе Афоня.

— Ну, быть может, и так. Кстати, хунзы, как я их называю, — продолжил лекцию Змей, — купаются в ледяной воде даже при пятнадцатиградусном морозе, до ста лет играют в различные догонялки, а сорокалетние женщины у них выглядят как девушки, в шестьдесят лет они сохраняют стройность и изящество фигуры, а в 65 лет ещё рожают детей. Летом они едят сырые фрукты и овощи, а зимой — высушенными на солнце абрикосами и пророщенные зерна с овечьей брынзой. А во время «голодной весны», которая продолжается от двух до четырех месяцев, они вообще почти ничего не едят и лишь раз в день пьют напиток из этих же сушеных абрикосов. Такой пост очень строго соблюдается.

— Точно родня, — вновь уточнил Афоня. — У нас на Руси весной тоже есть пост — пасхальный. Стоп! А ты как понял, что я русский?

— А ты поживи с мое, и сам будешь разбираться, — пояснил Горыныч. — Ты — русак и твоя национальность издалека видна по твоим сняголовости, шлындости и хобятости, да и буслаитости тоже. Этот вот чернявенький ерпыль явно итальянец. Дервиш, хотя, какой он дервиш, он, скорее воин и ерохвост — из афганских пуштунов будет. Оборванец-анашист тортыга и мухоблуд — этот перс. А медведь, он и есть медведь, хоть и ученый. Однако от учености этой, как я успел заметить, у него началось жуткое томление духа.

— Оба-на, — зантересовался Зигмунд и повернулся к Карло. — Слушай, а ты же нам говорил, что из ашкеназов происходишь, а он говорит, что итальянец…

— Парни, парни, — засекотил Карло, тем более что ему не очень понравилась та правда-матка, которую вдруг начал резать дракон. — Давайте ближе к делу. И как нам добраться в эту волшебную страну? Это я так, из чисто познавательных соображений спрашиваю.

— А никак,… — подвел черту Змей Горыныч.

Долина Хунзы

В той точке, где сходятся Гималаи, Гиндукуш и Каракорум под огромным ледником, который стекает вниз в долину Хунза, живет очень маленький, но очень удивительный народ — хунзакуты. На многочисленных террасных полях они выращивают картофель, овощи и коноплю, которую здесь не сколько курят, сколько добавляют в качестве приправы к мясным блюдам и супам.

В ту пору, а в прочем, как и всегда, хунзакуты были в состоянии войны со своими соседями, живущими на другой стороне реки, вытекающей из ледника — княжеством Нагар. Что делили хунзакуты и нагарцы неизвестно, только традиция воевать между собой сохранялась в веках. Это примерно, как русские и татары. Вроде уже кровь перемешалась и лицами похожи, но повоевать между собой — хлебом не корми. Результатами войн чаще всего становилась добыча пленников, в основном это были женщины и дети, которых победитель продавал в рабство. На невольничьих рынках, что хунзакутов, что нагарцев, которые друг от друга практически не отличались, покупали всегда охотно, так как высоко ценились их вечная молодость и невероятная трудолюбие. Сейчас военная удача сопутствовала миру, то есть князю, хунзакутов и в тронном зале в специальном подполье уже ожидали своей рабской участи несколько десятков захваченных в плен нагарцев.

Мир хунзакутов Сафдар Али пребывал в отличным расположении духа, и уже пятый час неутомимо играл в догонялки со своими многочисленными женами. У них, у хунзакутов, вообще любимые игры, это когда надо бегать, прыгать, отжиматься, приседать, короче, все игры у них были спортивные. Да и как иначе. Живут в горной местности, от поселка до поселка надо мантулить несколько десятков верст, причем исключительно по крутым горным склонам, так что поддерживать себя в спортивной форме это не хобби, а жизненная необходимость.

Миру хунзакутов в тот год уже исполнилось восемьдесят лет, и он ждал очередного пополнения своего семейства от любимой жены шестидесятилетней Гиры. Здесь не надо удивляться. Видели бы вы эту шестидесятилетнюю женщину, вы бы подумали, что перед вами двадцатилетняя девица с гибким станом, искристыми голубыми глазами, смешливым лицом, неизрезанным морщинами. Нет, они — морщинки, конечно, были, но заметить их можно было с большим трудом и только по краешкам глаз, обычно такая сеточка намечается у очень смешливых людей. Такими и были хунзакуты — вечно молодые, скорые, ловкие, улыбчивые люди, чей век обычный длился больше ста двадцати лет. Поэтому шестидесятилетние здесь продолжали рожать детей, а мужчины под сотню лет, каждый день посещали женскую половину дома, чтобы предаваться плотским утехам. Уникальные люди вечной молодости и счастья.

Суть игры в догонялки заключалась в том, что какую из жен Сафдар Али догонял, той и овладевал тут же прямо в тронном зале, и уже после этого проигравшая выходила из соревнования. Его жены не были обделены его половым вниманием — все жены были удовлетворены и счастливы, поэтому игра носила чисто спортивный характер — девицы честно убегали, мир честно догонял. И цель была не поддаваться, а наоборот суметь убежать, тем более что на кону стояла прекрасная диадема, недавно захваченная во время набега на Нагар, и именно ее должна была получить та из жен, которую не сможет поймать быстроногий мир. Играли уже несколько часов и многие жены, которые выбыли из игры, теперь просто плескались в холодной воде горного ручья, а по тронному залу все еще носились две княгини, которых мир еще не догнал. Причем верткими и быстрыми оказались: самая юная из жен — княгиня Нур и самая любимая, и беременная княгиня Гира. Они обе ловко пробегали по отвесным стенам, взбирались по колоннам зала, прыгали с высоты балкона, и скользили по перилам лестниц.

В тот самый момент, когда рука Сафдар Али должна уже была схватить Нур, которая зацепилась поясом за балясину, дворец накрыла мгла. Вдруг стало темно, как ночью. Затмение длилось несколько секунд и когда оно прошло, девица уже маячила в другом конце зала. В этот же момент со стороны ручья Сафдар услышал истошные крики своего гарема. Спустя мгновение он уже мчался в сторону купален с копьем в одной руке и мечем в другой.

Когда он оказался около ручья, то увидел ужас в глазах своих жен. Все они указывали в сторону утеса на берегу реки. Туда и бросился неутомимый и отважный мир, которого уже нагнали его верные воины, готовые не просто защитить своего суверена, но и отразить натиск целой армии неприятеля.

За утесом на берегу реки они увидели огромного дракона в окружении компании людей. Чужестранцы сидели кружком и о чем-то разговаривали. Вся компания обернулась на шум приближающейся толпы хунзакутов.

— Началось в колхозе утро, — грустно заметил Карло, но в этот момент Змей заклекотал что-то на непонятном наречии и хунзакуты опустили оружие.

— Я им сказал, что мы с миром, короче, свои значит, — пояснил путникам дракон.

Хунзакуты услышав, что гости с миром, поняли все по-своему, ведь их князь и был миром. Сафдар Али же толком сам ничего не понял, только догадался, что драки не намечается и то слава Всевышнему. Оно давно известно, что лучше мир да пир, чем война, а пировать местные жители любили, ну, точно с русскими из одного корня род ведут. Мир Сафар Али поманил гостей к себе во дворец.

На столы мировы жены спроворили быстро. Про кулинарные пристрастия местных жителей мы уже знаем, поэтому угощаться предложили все те же разнообразные каши, абрикосы во всех видах и медовуху. Сидели хорошо, разговаривали на разные темы, Змей Горыныч выступал в роли толмача. Прислуживали гостям жены мира. Самая младшая Нур не сводила глаз с Карло. Да и он тоже на нее посматривал с интересом. Нет, не пялился во все глаза, а там исподтишка блестел своими черными глазами в ее сторону. Когда же его южному взгляду доводилось пересекаться с молнией нуровых голубых глаз, оба они смущались, а итальянец, даже краснел что ли.

Когда Сафар Али узнал конечную точку путешествия гостей и причину, побудившую этого парня из далекой северной страны, который уж очень сильно внешне был похож на хунзакута, отправиться в дальнее путешествие, то проникся к Афоне уважением.

Надо заметить, что дорогу до заветного растения знали только миры, это была тайна, которую свято хранили все княжеские династии долины Хунза. Понятно, что кого попало они бы не повели в это священное место. Существовало тайное слово, пароль и только знающий его мог рассчитывать на помощь владык «Места встречи» самых высоких гор на планете. Именно его и попросил произнести Сафар Али. Змей перевел требование мира Афоне.

О каком слове идет речь, тверской купец не имел ни малейшего понятия. Все его друзья смотрели на растерянное лицо Афанасия и, казалось, слышали, как в его голове ворочаются мысли, ковыряясь в потаенных уголках его памяти.

— Не помню я никакого слова, — безнадежно сознался Афоня. — Карта там была, названия городов, морей и гор были, а вот слова спецательного не было.

Лицо мира Сафара Али стало жестким, и он что-то холодно чирикнул Змею.

— Вспоминай, друг, — проговорил дракон. — Иначе нам всем карачун придет, извините за неджентельменское слово. Просто по их правилам, если пароль не назван, значит пришли враги и их надо уничтожить.

Друзья посмотрели вокруг, так как почувствовали, что дружеская атмосфера, царившая до этого в княжеских покоях, в один момент изменилась. Повеяло холодком, который всегда предвещает не самые лучшие перспективы. И как в доказательство этих ощущений в окнах дворца замаячили лучники и копейщики.

— Так, Афоня, давай пошагово будем вспоминать, — вмешался в дело мудрый медведь. — Рассказывай вслух, как дело было.

— Раскрыл я карту, — начал было Афоня, но его перебил Зигмунд.

— Начинай издалека, с самого начала.

— Батюшка преставился третьего дня, марта месяца, — пошел от печки тверчанин.

— Да ты про карту говори, — не выдержал Карло.

— Не мешай, — оборвал его медведь. — Так, преставился, похоронили, дальше, что было.

— Пришел я домой и начал молиться за упокой его души. Помолился, поплакал, потом тятины вещи стал разбирать. А они все на воспоминания наталкивают, все про детство, про то, как на рыбалку на Волгу ходили. Бывало, выйдем с отцом на стремнину, сетушку поставим, тонь запустим, а потом на берег, там костерок разожжем, дымком так вкусно тянет, песню затянем, тятя водовки выпьет — хорошо так. Я снасти достал по избе разложил…

— Ты еще про то, как срать в кусты ходили расскажи, давай про карту, — вновь не выдержал Карло.

— Потом гляжу, а в серванте путевка на круиз до дербентских винных погребов стоит. Вспомнил я тогда, как отец говорил мне: «Вот вырастешь большой Афоня, отправлю тебя в путешествие дальнее, а когда ты из него вернешься, то перепишу все наше дело купеческое на тебя, а сам на пенсию пойду и буду с мужиками каждый день на рыбалку ездить и в тверском хоре пенсионеров песни петь». Вспомнил я это и решил ту путевочку рассмотреть, раньше-то он меня к ней не допускал, помню, залез я по малолетству в сервант, так выпорол меня за это тятя нещадно, потом неделю сидеть не мог. А он говорит: «Рано тебе еще к этой путевке прикасаться».

— Ну, ё-моё, — снова заерзал итальянский лилипут.

— Взял я путевку в руки, — продолжал Афоня, не обращая внимания на карлика. — А тут, слезы, как брызнут из глаз, снова подумалось, что вот теперь мы с братом и осиротели окончательно, помре наш батя…

— Да разъетишь твою мать, — не унимался нетерпеливый иезуит.

Теперь его одернул Музафар, у которого от такого проникновенного рассказа даже слезы на глаза навернулись.

— Не, ну, если тебе не интересно, ты не слушай, иди вон, водички пока попей или абрикосину съешь. Прямо до самого сердца эти сыновние терзания пробирают. Ну, и дальше что было?

— А дальше выпала грамотка у меня из ослабших от горя рук, рамка в которую путевка была обрамлена и развалилась. Смотрю, а там сзади письмецо в конвертике со словами напутственными. В завете тятином говорилось про карту, и чтоб я ее запомнил, а с собой не таскал, а то, знаете, как у нас в Твери, только за околицу выехал, до ближайшей рощицы добрался, так, на тебе — здасьте, пожалуйста — тать на тате едет и татем погоняет. Ох, много лихих людишек развелось в последнее время и куда власти смотрят, не понятно, — ударился в воспоминания о родине Афоня.

Карло уже весь извелся от этого подробнейшего воспоминания. Музафар смахивал слезы умиления, уж очень его — сироту багдадского, трогал этот рассказ про сыновнюю любовь. Зигмунд мужественно и внимательно слушал, потому что в деле дознания важны все детали, даже самые незначительные. Змей смотрел на все это действо философски и прикидывал, что, если эти туристы не вспомнят пароль, то придется драпать. Этих путников лучники порешат в одно мгновение, но он сам помирать не собирался и прикидывал, какие виражи придется заложить, уворачиваясь от стрел и дротиков хунзакутов. Крылья, конечно, продырявят, но шансов спастись все равно много, кожа-то у него непробиваемая, главное, чтобы в глаз не попали, а то с одним-то глазом потом во время полетов жди больших трудностей с навигацией.

— Рисуй карту, — скомандовал Зигмунд и высыпал пудру кари на стол.

Афоня стал наносить запомнившиеся названия плана. Он нарисовал Волгу-матушку, Дербентское море, Кавказские горы, Персидское море с реками Тигр и Евфрат, дальше пошла Индия.

— Афоня, ты все делай, как на карте было нарисовано, со всеми словами и знаками препинания, — подсказывал мишка своему другу.

Так на плане появились названия: река Ганг, королевство Бангладеш, бирманские разбойники, горы Гималаи, Гиндукуш и Каракорум, шрих-пунктир через эту триаду и немного в стороне точка с название — Кайлас.

— Зачем на карте эта точка Кайлас, если маршрут идет в сторону, я не знаю, — признался Афанасий.

Сафар Али что-то чирикнул дракону.

— Мир переспрашивает, какое слово, ты только что сказал? — перевел вопрос Змей.

— Я сказал, Кайлас, — повторил Афоня.

Из окон дворца сразу же пропали лучники и копейщики, а мировы жены вновь понеси кувшины с абрикосовой настойкой. Обстановка разрядилась.

— Все, молодец, брат! Всех спас, — констатировал дракон.

— В смысле? — не понял Афоня.

— Пароль, это — Кайлас. И теперь Сафар Али поможет нам добраться до Древа желаний, — выдохнул Змей Горыныч, а все остальные облегченно заёрзали на своих местах, и настойка полилась рекой.

Еще во время пира мир распорядился снарядить экспедицию до древа желаний. Сопровождать компанию должна будет младшая жена Сафара Али, потому что только ей, как близкой родственнице он мог доверить карту с маршрутом через горы и перевалы до места, где и должны быть исполнены все желания путников.

Да и шутка ли пройти между четырнадцатью высочайших гор, включая «вершину-убийцу» Нанга-Парбат. Пройти этой тропой не под силу никому, если нет рядом опытного хунзакута, да и он не поможет, если сам не знает дороги. Очень коварное это «Место горных встреч».

Собирая в дорогу свою красавицу жену Нур, мир снял со стены старинные кинжал и меч, которые самолично прицепил к ее поясу и сказал: «Как доведешь их до Древа, так сразу у него для себя спроси немедленного возвращения ко мне. А они уж пусть сами со своими желаниями разбираются. Запомни, медлить нельзя, первая подошла и первая спросила. Если замешкаешься, эти мытари, чего доброго тебя и затоптать могут, когда устремятся к своим потаенным мечтам. Непредсказуемы люди, когда до счастья можно рукой дотянуться, да и меняются они в этот момент и не всегда в лучшую сторону. И помни главное — держи в голове только одно желание — попасть домой, потому что Древо исполняет только то, о чем ты в данный момент больше всего думаешь».

Жена покорно склонила свою прелестную голубоглазую головку, метнув бирюзовые искры в сторону Карло.

Древо желаний

Стартовать было решено на рассвете. Когда путешественники завтракали, Карло подсел к Змею.

— Слушай, Рептилоидыч, — начал иезуит. — Я вот думаю, что по воздуху мы быстрее доберемся до Древа. Ты сколько человек сможешь поднять?

— А кто тебе сказал, что я туда собираюсь? — Удивился Горыныч. — Это ваша история, а я сейчас поем и на Восток полечу к китайцам. Мне у них комфортно, да и отношение к нам в Поднебесной уважительное. Опять же климат хороший.

— Не, погоди, — не унимался лилипут. — Давай с нами, ведь есть и у тебя резоны туда сгонять, крюк небольшой, зато спросишь у Древа возрождения своей рептилоидной популяции.

— Вот смотрю я на тебя, весь ты какой-то загадочный и очень непростой малый. Но одного не понимаешь, что в этом мире все должно идти, так как должно идти, без скачков и перепрыгиваний. Если мы исчезли — значит, так было надо. И возродимся мы тоже, когда придет наше время. Нельзя нарушать движение жизни, иначе не миновать больших неприятностей. Вот, предположим, спрошу я у волшебного дерева возрождение нашей цивилизации, а ты уверен, что вы — люди не начнете нам мешать на этой планете? Что не захотим ли мы сделать вас элементом своего рациона и не будем ли разводить вас для своего стола, как вы курей? Или не начнем травить, как клопов надоедливых? Вот, то-то и оно… Не всегда исполнение самых сокровенных желаний происходит так, чтобы не затронуть чьих-то чужих интересов, а зачастую и жизни окружающих тебя персонажей. Так что ты там поаккуратней со своими желаниями.

Попрощались мытари счастья со Змеем Горынычем душевно. Хороший он, хоть и выглядит страшно. А тот сделал над долиной кружок, закрутил мертвую петлю на радость хунзакутским ребятишкам, прошелся на бреющем над головами собравшейся публики и, ловко маневрируя и ловя восходящие потоки воздуха, взял курс на восток.

После этого экспедиция во главе с красавицей Нур потянулась к ближайшему ущелью. За девушкой следовал иезуит Карло, который галантно (итальянец, чего уж говорить) поддерживал девушку на крутой тропинке, и та благосклонно принимала это участие, хотя в нем и не нуждалась. Далее шел Афанасий, за ним ковылял Зигмунд, далее Музафар и ассасин-пуштун.

Так шли уже неделю. Афоня вдруг обнаружил, что понимает красавицу Нур. Было что-то общее между ее родным наречием и русским языком, и они на привалах даже вели беседы. Такое общение не очень нравилось Карло. Он тоже понимал девушку, так как говорил по-русски хорошо, но вот так запросто заговорить с Нур он стеснялся.

Первый раз за всю свою трудную и порой опасную жизнь, он робел перед этой ясноглазой красавицей. Даже когда она обращалась к нему, он не мог ничего связно ответить — мысли путались, он стремился отвести свои жгучие глаза в сторону, что-то мычал или вообще отходил в сторону.

Зигмунд был все задумчивее и задумчивее. Ну, никак не шел из медвежьей головы сын вождя рокшасов, обозвавший его звериной. Томился он этими мыслями все больше и больше, обижаясь на род человеческий за такое отношение. Вот и Афоня, ведь не поведал другу о цели путешествия, а, знай, он — Зигмунд, куда и зачем они идут, обязательно бы придумал какой-нибудь короткий путь до цели. Да и вообще с друзьями так не поступают. Их не используют, друзей этих самых. А он считал Афанасия своим другом. А получается, что тот его за друга не держал, а, быть может, так же как и этот маленький дикарь считал его лесным животным…

Музафар в пути раздумывал, чего бы ему попросить у Древа желаний? Вон оно, как жизнь повернулась. Значит, надо попросить такого, такого… Но ничего в его нищебродскую голову не шло, кроме шербета и огромных лепешек, чтобы лежа отщипывать от них по кусочку и медленно складывать себе в рот. И чтобы эти лепешки не кончались, а были всегда и везде, куда руку не протяни.

В скрипучем мозгу ассасина тоже блукали подобные мысли. Вернее одна мысль — хочу в рай! Чтобы красавицы вокруг, музыка, яства. А что еще надо для счастья он и не знал. Он хотел в свой рай.

Афоня стойко переносил все тяготы и лишения путешествия и единственное, что тревожило его душу были воспоминания о Твери, о брате и о Гульчатай. В Твери была вся жизнь его беззаботного детства, и тоска по Родине жгла сердце. Брата Емельяна — надо безоговорочно спасти и эта мысль гнала вперед к Древу желания. А Гуля — это первая и единственная любовь, тут ничего не убавить и не прибавить.

Красавица Нур, младшая жена мира, ловко прыгая по камням, боролась с искушением — загадать ли скорейшее возвращение к мужу или желание стать женой… Карло. Этот ловкий и подвижный кавалер сразу понравился юной княгине долины Хунза. Она бы никогда не смогла сформулировать, чем же он привлек ее внимание, зато любой, даже мимолетный взгляд на этого невысокого итальянца томно отзывался у нее где-то внизу живота, растекаясь потом теплой волной по всему телу. Чего ей не хватало в мужнином доме? Да всего хватало, даже любви и той было вдоволь. Но видно так устроены женщины, что когда все есть, то все равно хочется еще чего-нибудь такого… запретного что ли?

На второй неделе пути по левую руку от путешественников заблистала снегами великая и таинственная гора Кайлас. Много о ней ходит легенд. Говорят, что не каждого она к себе подпускает, а кого допустит в свои гроты и пещеры, тот уж и не возвращается. Однако путь лежал не к самой горе, а немного наискосок в маленькую долину, скованную высокими горами.

Снега здесь отступали, хотя погода оставалась все такой же неприютной, как на множестве перевалов, которые преодолели путники. Дул ветер. На склонах долины теснились малорослые деревца, а по дну блистал синевой полноводный ручей.

Избитые об острые камни ноги путников уже спотыкались чаще, чем обычно. Усталость, как это всегда бывает в конце трудного пути, уже нагло навалилась всем своим неподъемным весом. Однако Древа желаний видно все не было.

Решили остановиться на привал. Разговоров не было. Да и какие могут быть разговоры, когда каждый уже тысячу раз пожалел о своей авантюре с поиском исполнения заветного желания. Загрустил даже двужильный ассасин, в голову которого даже стала забредать мысль, что в этой жизни, наверное, можно обойтись и без рая, главное, чтобы эти горы и ходьба по ним уже закончились.

Не унывала одна лишь Нур. Она привычная к дальним переходам по горной местности, казалось, и не устала вовсе и все так же оставалась веселой и смешливой девушкой. Когда ее попутчики окончательно расклеились, она сама разжигала костер, ловила в ручьях рыбу или добывала косуль и кроликов и готовила харчи.

Вот и сейчас, она мигом наловила рыбы, ловко выхватывая ее голыми руками из ледяной воды ручья. Развела костер, соорудила из лапника навес от ветра и приготовила уху. Молча поели. Карло, уже по традиции, которую завела и соблюдала Нур, достались самые лучшие куски рыбы.

После еды Нур прочирикала, что завтра они выйдут к Древу желаний и всем необходимо выспаться. Все кроме молодой княгини рухнули в сон.

Солнце еще не показалось из-за гор, а только выкрасила их лиловой краской. Нур подсела к Карло и тронула его за плечо. Иезуит проснулся моментально. Юная княгиня хунзакутов приложила палец к губам, призывая итальянца вести себя тихо. Потом поднялась и поманила его в гору.

Перед тем как покинуть лагерь хунзакутка выложила на полянке из веток стрелку, и потянула Карло вверх по склону. Когда они отошли на достаточное расстояние от спящих путешественников, она прошептала своему визави:

— Карло, время пришло загадывать желание. Мы пришли. Вот эта сосенка и есть райское Древо. Не тяни, желание исполнится мгновенно.

«Papa», только и успел подумать иезуит и… исчез.

«Быть рядом с Карло», подумала Нур и тоже растворилась в утренней прохладе.

Первым проснулся Зигмунд. Он обнаружил отсутствие двух компаньонов — лилипута и девушки. Он же обнаружил и стрелку из разложенных веток, указывающую направление и лишь после этого поднял всех остальных.

— Идти надо по стрелке, — коротко сказал он. — Карло с Нур, наверное, уже у Древа.

Вся компания подалась вверх по склону. Звериный нюх не в пример человеческому, он гораздо чувствительней к запахам. Поэтому медведь быстро нашел место, где обрывалась эфемерная память о Нур и Карло.

— Все пришли, — сказал медведь.

— А тут никого и нет, — развел руками Афоня. — Только вон елочка чахлая.

— Дальше запаха беглецов тоже нет, — констатировал Зигмунд, а про себя подумал: «Господи, как я устал от этих скрытных, коварных, неверных и глуповатых людей. Хочу свободы… Свободы».

Медведь оглянулся. Неподалеку стояли три человека. Вроде бы никакой агрессии и опасности от них не исходило, так ему подсказывал его звериный инстинкт. Он не был голоден, потому и сам не проявлял агрессии. Однако на всякий случай все же зарычал, встал угрожающе на задние лапы, как бы показывая, кто здесь в лесу хозяин, и зарычал еще грознее и лишь после этого, когда расставил все точки над «i», посеменил в сторону леса.

Эти незнакомцы, неизвестно как оказавшиеся в его владениях, еще что-то кричали, но он не понимал этих звуков. Бурый медведь, ведомый звериными инстинктами, шел к своей свободе и подальше от этих шумных и непонятных существ, от которых можно ожидать всего, не исключая даже опасности. Дикие звери должны жить на свободе и подальше от людей.

Больше всех от поведения Зигмунда обалдел Афоня. Он звал своего друга, попытался даже броситься за ним в чащу, однако его остановил ассасин, который почувствовал, что перед ними уже не ученый медведь, а дикий властелин лесов. Он бесцеремонно наступил коленкой на спину Афанасию, прижимая того к земле. Так, глядя вслед медведю, он подумал: «Да-а, хочу в рай» и исчез.

Афоня, почувствовавший, что теперь ему ничто не мешает, и спину уже не жмет коленка ассасина, бросился в лес на поиски друга. Ему надо было поговорить с ним, выяснить, на что тот обиделся и ушел. Однако медведя нигде не было.

Пока этот тверской парень носился по кустам, бездельник Музафар прилег у сосенки. Он всегда ложился, когда была такая возможность. Лежа он снова вспомнил, как ему было хорошо в Багдаде вместе с его другом Алладином. «Эх, как бы я хотел вернуть это время», — подумал базарный вор и попрошайка… У сосны осталась лишь примятая его телом трава.

Афоня вернулся к сосне весь исцарапанный. Друга он искал самозабвенно и потому не обращал внимания ни на острые шипы, ни на ветки деревьев. Он бегал, он звал, он просил, он умолял, но никто не отозвался на его голос. Зигмунда он не нашел, как и не нашел около дерева своих товарищей.

«Был бы здоров брат Емеля, и ничего бы этого не было. Ни этих скитаний по Индостану, ни опасностей, ни любви к Гуле, ни потери друга Зигмунда. Эх, Емеля, Емеля, дай Бог тебе здоровья…»

Эпилог

Вдоль моря шел старик. Поступь его была тяжела и устала. Борода спуталась, ветер трепал на голове остатки давно не мытых седых волос. Одежда на грязном теле местами истлела.

Ласковое море облизывало его ноги, заигрывая солнечными бликами с потухшим взглядом странника. Впереди уже было видно небольшое кавказское село, входить в которое было небезопасно. В последнее время обходил путник населенные пункты и сторонился их.

Обходил, потому что знал, что даже если местные жители и не обратят внимания на нищеброда, то дети не пропустят такого развлечение, как покидать камни в калику. Соревнуясь с товарищами пацаны, будут стараться ударить его палкой, метясь исключительно по голове. Жестоки дети во всем мире, потому что не ведают они, что творят, не знают меру боли, которую причинят другим.

Старик стал забирать прочь от побережья, углубляясь в горы, чтобы обойти селение стороной. Тяжело идти по склонам, но ничего уж не поделаешь, это лучше, чем побои и издевательства малолетних тиранов. Но старик их не ненавидел. За годы своих странствий он хорошо усвоил буддийскую истину — если ненавидишь, значит проиграл. А ему проигрывать нельзя и сдаваться тоже нельзя. Народ, из которого он происходил, никогда не сдавался и он не сдастся.

Странник шел к ведомой только ему цели, и пока он к ней стремится, значит, не в проигрыше, значит, еще жив и морально, и физически. Хотя физически он был истощен неимоверно. Вперед вел только дух.

На берегу горной речушки стояла избушка. Судя по виду, здесь кто-то жил в стороне от суеты прибрежной деревни. Двор был ухожен, около крыльца подметено, а в тени платана виднелась гирлянда из вялящейся речной рыбы.

— Чё надоть, нах? — проскрипел голос откуда-то из дома.

— Попить дашь? — ответил странник.

— Вон река рядом, пей сколько хошь, — проскрипело в ответ.

— Что же я, как олень буду с колен пить?

— Там на берегу ведро есть, — на крыльцо на маленькой тележке выкатился сморщенный, как обгорелая головешка, старичок.

— И на том спасибо, — путник поковылял к речке.

Пока странник пил у реки до его слуха долетел свист. Кто-то мастерски насвистывал «Танец с саблями» из «Бахчисарайского фонтана». Напившись, путник поднялся к хижине старика.

— Ловко это у тебя получается, — попробовал завязать разговор с хозяином. — Я знавал одного такого маэстро по части художественного свиста. Соловьем его звали.

— И куда он потом делся? — прищурился старичок.

— На Кавказ шел, а дошел ли, мне неизвестно, — обрадовался беседе странник.

— Как, говоришь, его звали?

— Соловей-разбойник. Только вот в мою пору он уже не разбойничал, а шел на покой в горы Кавказские к амазонкам… говорил, что они его знают и обещали выправить пенсион, — разъяснил хозяину пришелец.

— Так это я и есть, — старичок смахнул слезинку с близоруких глаз. — А, вот тебя я что-то не признаю.

— Быть может, помнишь, встречал ты в низовьях Волги-реки путешественников?

— Это того, что с медведем умным и с коником мытарился?

— Ага. Так это я и есть. Афоней меня зовут, Никитина купца тверского сын старшой, я.

— Ну, и что? Привез ты мне книжку индийскую Камасутру?

— Помнишь… — сказал растрогано Афоня. — Нет, книгу не привез. Она у них на камне написана, с целый храм размером брошюра получается. Такую за день не усмотреть, уж, не говоря о конспектировании. А тебе она до сих пор нужна?

— Да, нет. Это я просто так, вспомнил, — хихикнул старичок. — Заходи Афоня в дом.

Долго сидели старые знакомцы. Уж рассвет начал красить горы, а они все разговаривали и разговаривали.

— И куда нынче ты свой путь держишь? — Спросил Соловей.

— До Твери иду. На Родину пора, — устало сказал Афоня. — Да, вот боюсь, не хватит мне времени, чувствую, смерть за мной плетется и скоро догонит. Эх, мне бы еще немного сил, чтобы на братца своего глянуть, да на Тверь родную, а там и помирать можно. И гештальт, кстати, исполненным будет.

Бывший разбойник призадумался, видно что-то соображая. — А оставайся со мной. Вдвоем всяко веселей. И, кстати, здешние места смерть стороной обходит, на Кавказе люди долго живут. Хотя бы на меня посмотри…

— Не могу я, Соловушка, остаться. Братик у меня в Твери остался калечный. Как-то он там… без меня и заботы?

— Ладно, есть у меня для тебя совет-помощь. Дорогу я тебе укажу, через горы. Там живет моя старая знакомица Изергиль. Она тебе может помочь, смерть отогнать живой водой. Все ее бабой Ягой кличут, но это так, из-за невежества. Никому не верь, если будут рассказывать про то, что ее охраняют очокочи, это такие местные злые духи. Не верь и тому, что в доме ее живет драконообразная птица паскунджи…

— Ну, с рептилоидами у меня опыт общения есть.

— Да, сказки это все, — махнул рукой старичок. — Изергиль-Яга — в молодости своей всегда бабой противной была, а сейчас в старости так вообще карга каргой. Но я тебе записочку дам, а мне она не откажет.

Соловей накорябал на берестянке какие-то каракули и указал путь до ближайших дольменов.

— Вот, как дойдешь до каменных глыб с дырками, так, считай, что пришел.

— А разве Яга не в избушке на курьих ножках живет?

— Посмотрел бы я на тебя, как бы ты жил в таком неустойчивом доме. Это ж какой вестибулярный аппарат надо иметь, чтобы в доме на курьих ногах жить? Иди, с Богом. В самом большом дольмене и живет Изергиль.

Обнялись на дорожку. Соловей, даже всхлипнул. И Афоня побрел в указанном направлении.

Шел долго. Уже и горы стали положе и на дороге уже стали попадаться указатели на Тмутаракань, тут-то и увидел тверской странник эти самые дольмены — глыбы каменные с дырками по бокам и с помещениями внутри. А там и главный дольмен с Изергиль-Ягой. Его Афоня узнал сразу, по занавескам на окнах, по грибам на просушке и пучкам целебных трав.

Заглянул он в дырку-окно-дверь.

— Здравствуйте, — начал издалека, как и положено. — Как ваше здоровьице?

Однако ответа не последовало. Внутри не было никого. Обстановочка в каменной избушке была бедная, однако чисто все и аккуратно. На столе вазочка с эдельвейсами. На полатях одеяло пэчворковое и подушки горкой тюлем прикрытые.

Взобрался Афоня внутрь, к стеночке шершавой прислонился и… уснул, а устал, потому что.

Баба Яга появилась незаметно, как будто материализовавшись из сумерек. Увидев незваного гостя, ловко обшманала его лохмотья и нашла грамотку от Соловья. В этот момент и Афоня раскрыл свои глаза и чуть не потерял сознания.

Выглядела Изергиль не очень. Видно, жизнь прожила она трудную, много подлостей людям делала, а, быть может, и того хуже — и смертоубийствами в молодости не гнушалась. От всего этого в старости она стала карга каргой. Ноги кривые, буквально, колесом. Лицо изъедено морщинами так, как будто его вырезали из дерева бензопилой. Бородавки колосились черными волосами, а вислая грудь маятником болталась на уровне пояса.

— Черти носят в эту пору всякую рвань! — проскрипела Яга и замахнулась на Афоню посохом.

— Ты, прежде чем ругаться, накормила бы, баньку истопила бы, а потом уже и спрашивала, зачем я к тебе пришел, — нашелся странник. Вроде бы так близко к сказочному тексту молвить надо было, чтобы урезонить злобных старух и баб Яг.

— Тебя накорми и помой, так ты еще и в трусы полезешь! — не унималась старая.

— Не полезу, — Афоня живо себе представил эту сцену и чуть вновь не потерял сознание. — По делу я к тебе, твой старинный друг — Соловей-разбойник, меня к тебе отправил, говорил, что поможешь мне.

— Ходют, ходют… всем помогать — поломается кровать, — сострила старуха и сама же рассмеялась своей дремучей шуточке. После этого Яга помягчела, сметала на стол и позвала гостя.

Пока ели, молчали оба. Потом уже, когда пиво пить начали, поделился с Ягой Афоня своей проблемой — спросил дать ему шкалик живой воды, чтобы до родины дойти и брата увидеть, на могилы родителей посмотреть, смерть обогнать свою, иными словами.

— Если бы тебя ко мне направил кто-то другой, а не Соловей, — подала голос Яга, — я бы продала бы ему живой воды. Но ты пришел от моего друга и я не стану тебя обманывать и продавать тебе иллюзию, то есть, то чего нет. Вообще в жизни все устроено гораздо проще, чем это себе представляет человек. Люди живут эмоциями, а не умом и я не могу сказать, что они поступают правильно. Если бы человек задумался, то он бы понял, что прагматичней не тащиться за тридевять земель за эфемерными мечтами, которые он нарисовал в своей голове, а просто жить, осознавая истинные причины того, что происходит вокруг него. Размышляя, а для этого нам дан ум, люди бы истинные механизмы происходящего. Они бы легко вычислили, что движет теми или иными персонажами, какие они преследуют цели и, осознав это, смогли бы гармоничней вписаться в события, не подвергая свою жизнь опасности. Вот, ты, Афоня, пошел черти куда гонимый эмоциями. Дошел ты, претерпев многие страдания до неизвестного дерева. Причем по пути потерял ты всех своих друзей и даже любимую, и ее ты потерял. Но ты так и не знаешь — выполнила ли эта лесина твое желание. То есть получается, что ты прожил жизнь под действием иллюзии. И что в конце? Дряхлый старик, жалеющий приобрести новую иллюзию в виде живой воды.

— Так, ты утверждаешь, что Древо желаний, это иллюзия? — Офонарел от таких речей Бабы Яги Афанасий.

— Все возможно. Но я знаю одно, если человек чего-то очень сильно хочет, и не просто хочет, а знает, что он испытает, когда достигнет своей цели, то он обязательно добьется исполнения своего желания и никакое дерево ему не нужно. Так что не ищи того, кто продаст или подарит тебе очередную иллюзию. Просто сам очень сильно захоти и иди к своей цели. И не просто сформулируй свое желание, а представь, какие чувства ты испытаешь, получив свою мечту, и ты увидишь, что она — цель в тот же миг начнет приближаться, а пути к ней приобретут явные очертания.

«Я хочу в Тверь, на родину, там мне наконец-то станет хорошо и спокойно…»

* * *

Музафар лежал в тени и пыли на багдадском базаре. Ему было очень хорошо. Вокруг все было знакомое и родное. А как еще могло быть иначе, ведь он вырос на этом рынке. Здесь приобрел все необходимые навыки попрошайки и рыночного вора. Именно эти занятия научили его быстро бегать, стоически переносить побои и наслаждаться каждым днем. Пусть он не был богат, и порой за день ему не удавалось нашкулять денег даже на пригорелую лепешку, но все равно, он освоил главное — он умел радоваться жизни.

Вот и сейчас, когда солнце еще только карабкалось на небосвод, он радовался новому дню, утренней прохладе и беззаботности своей жизни. Иногда он вспоминал свое путешествие на восток, в Индию. Много пришлось претерпеть, особенно ему тяжело дался горный переход до Древа желаний. Зато он дошел до него, и оно выполнило его желание. Одно, что осталось неисполненным — это нескончаемая лепешка. Ну, да Бог с ней с лепешкой, главное, что друг всегда рядом.

Рядом послышалось чавканье. Это просыпался его лучший друг. Эх, что еще надо человеку? Вот птичка запела и он — Музафар уже счастлив. Если удастся украсть монету у зазевавшегося покупателя — еще больше счастья. А на монету можно купить большую лепешку и если есть ее медленно, то хватит на весь день и не только ему, но и его другу.

Одного только не мог понять Музафар — за что обижается его друг? Бред какой-то несет, что он якобы был всемогущим визирем в Индии, что должен был занять трон, а он — Музафар ему помешал. Эх, не иначе как Алладин обдолбасился гашиша и все ему это привиделось в наркотическом дурмане. Не понимает Алладин своего счастья. А оно именно здесь — на базаре богатейшего в мире города Багдада. Он ткнул своего друга в бок.

— Алладин, вставай, солнце уже высоко, пора идти на дело, — сказал Музафар.

Алладин сел, огляделся по сторонам и заплакал. Он теперь часто плакал, после того, как однажды неведомая сила перенесла его из дворца визиря в пыль багдадского базара, он порою тоже думал, что ему пригрезилась его всемогущая жизнь при дворе правителя Индостана. Однако не могло это все присниться. Вон и халат на нем, хоть и изодранный, но все еще местами сохранивший золотое шитье лучших мастеров востока, да и чалма из тончайшего шелка, тоже не могла взяться из ниоткуда. Значит, все это не было сном, значит, был он могущественным визирем.

Вот только одного Алладин не мог понять — что он сделал не так, после чего Аллах скинул его с вершины власти на самое дно? Ведь нельзя же всерьез воспринимать бред Музафара про какое-то Древо желаний…

* * *

Франциско Борджа по многолетней привычке проснулся до рассвета. Рядом в тот же миг из-под одеяла вспыхнули небесноголубые глаза.

— Пора вставать, — сказал Франциско, поцеловал улыбающееся, слегка лукавые очи девушки и соскользнул с высокого ложа. Обладательница небесных глаз следом выпрыгнула из теплой постели.

Они оба оделись. Франциско облачился в сутану с пелериной, белые чулки, белую колларе, белую же шелковую шапочку — пилеолус, белый шелковый пояс с золотыми кистями, украшенный вышитым папским гербом.

— Нур, помоги — позвал он и из-за занавеси вышел монах, который еще пять минут назад был милой девушкой.

— Не Нур, а Николе, — мягко поправила девушка своего возлюбленного. Потом прижалась к его лицу и, прикрыв свои блистательные глазки, втянула носом такой родной запах своего любимого. — Ты же сам настоял на предельной осторожности.

В строгой сутане монаха и головой накрытой большим капюшоном невозможно было понять половую принадлежность самого близкого и верного помощника падре, которого здесь в Италии все знали, как Николе Хунзатти.

Она-он, поддержал Франциско, пока тот надевал башмаки с толстой платформой и высокими каблуками. Папская сутана надежно скрывала это ухищрение, которое должно было сохранить от окружающих в тайне маленький рост главы ордена иезуитов, четвертого герцога Гандиа, Франциско Борджа, некогда откликавшегося на имя Карло Сфорци.

* * *

Орзу было хорошо.

Ведь, видишь, как в этой жизни все взаимосвязано: двадцать пять лет назад мать дала ему имя Орзу, что переводится, как — мечта. Неизвестно, какой она вкладывала смысл, когда так назвала своего сына.

Мальчик вырос. Однако жизнь афганского дехканина всегда была нелегкой. Когда клочок земли, где можно выращивать овощи и немного пшеницы остается неизменным, то с каждыми новым ребенком нищета все нахальней вползает в дом. А детей в семье уже было десять человек. Поэтому, когда заезжий караванщик предложил родителям сделку, то они с облегчением продали своего первенца — Орзу.

Потом караванщик на базаре одного из прибрежного города Иранского моря перепродал мальчишку какому-то дервишу, и у Орзу началась совсем другая, некрестьянская жизнь. Жизнь полная лишений и ежечасных тренировок. Это было в лагере ассасинов Старца горы.

После того, как Орзу превратился в ловкого и умелого воина его стали отправлять на задания. Задания были кровавые, но юноша не задумывался об этом. Главным для него стало — выполнить волю Старца горы и остаться живым. А, если вернулся живой, то в награду тебя ждет один день в раю.

И вот теперь, когда он побывал у Древа желаний, его мечта исполнилась, ведь не зря же ему при рождении дали имя Орзу. Теперь смертоносных и опасных заданий больше нет, есть только жизнь в раю.

Теперь рядом с ним постоянно находились красавицы. Да, еще какие красавицы — это были лучшие девушки со всего света. Были здесь гибкие персиянки, чернокожие эфиопки, белокурые русинки, миниатюрные китаянки, любвеобильные индианки и еще, и еще, и еще всяких мастей и нравов, но все неизменно красавицы.

Куда не кинь взгляд — всюду была красота и великолепие. Окружал весь этот цветник роскошный сад и богатые палаты. И там, и тут стояли столы с яствами и вином. От всего этого гастрономического изобилия Орзу даже поправился. Теперь не стало лишений, здесь он вкусно ел и сладко спал.

Одно только омрачало его пребывание в раю. Этим темным пятном была любимая жена шаха Мансура — Гюльчатай. Она с первого дня не взлюбила бывшего бесстрашного ассасина, сына таджикского дехканина из Афганистана, а теперь главного евнуха гарема Орзу.

* * *

Гюльчатай вернулась к своему отцу и тот, узнав, что дочь нагуляла в своих морских приключениях внеплановую беременность, быстро выдал ее замуж за разорившегося шаха из соседнего княжества — Мансура ибн Ахмета.

Да, это была сделка, на которую пошел обедневший князь, чтобы поправить свои финансовые дела. Когда подошел срок, главная жена Мансура Гюльчатай разродилась белокурым мальчиком, которому дали имя Анвар, что значит — лучезарный. Придворным и подданным разъяснили, что при рождении наследника поцеловал всевышний отсюда и цвет его глаз отливающий синевой неба, и льняная масть волос, красиво оттеняющая смуглую кожу.

С годами мальчик превратился в красивого витязя. И хотя у Мансура и Гюльчатай были еще дети, но Анвар был любимцем обоих родителей.

Всякий раз, когда Гюльчатай смотрела на своего сына, у нее перехватывало дыхание, и к горлу подкатывал комок из любви и воспоминаний, о мимолетной встрече и страсти к русскому путешественнику Афанасию ибн Никитину из северной страны — Руси, которую она пронесла через всю свою жизнь.

Причин, почему Гюльчатай настороженно относилась к Орзо, сформулировать она не могла. Однако женская интуиции не давала покоя, но и не могла шепнуть понятным языком, что незримо связывает ее — княгиню, статного главного евнуха и ее искреннюю любовь — Афоню.

* * *

Однажды Емельян Никитин проснулся от того, что все его суставы затрещали. Треск был такой силы, что из соседней горницы прибежала бабка ключница. Когда же треск прекратился, то Емельян сел на полатях. Сел, не то слово. Он сел прямо. Его позвоночник больше не кривился, ноги были ровные, с края рта уже не стекала слюна.

Сначала осторожно, а потом все увереннее он спустился на пол и прошел по избе ровной походкой здорового человека. Бабка, которая наблюдала за этими метаморфозами болезного младшего сына Никитина, сначала истово крестилась, а потом и вовсе бухнулась в обморок.

Местные — тверичи, причину такого волшебного выздоровления Емельяна приписывали появлению храма. Есть в тверской волости озеро, а в нем в разные времена посередине воды вдруг церковь православная из вод выходит и стоит себе на острове, а потом снова в воду опускается. Вот чудо, а чудо со старославянского — дело дар господний. Так и выздоровление Емельки знать тоже и есть — дело дар господний.

С того дня жизнь Емельяна изменилась. Он быстро понял суть торгового дела, оставленного отцом. Бесцеремонно отодвинул от коммерции своего алчного дядю Калистрата. В короткий срок усилиями младшего Никитина торговля вышла на новый уровень, и купец Емельян уже славился своими торговыми предприятиями не только в пределах отечества, но и в европейских странах.

* * *

«Эх, время… Что это такое? Фикция. Нету его, времени, — размышлял медведь, укладываясь на зимовье в новенькой берлоге. — Что такое будущее? Ведь, если разобраться, будущее ирреально, оно не существует в реальности, это всего лишь образ. Или вот — настоящее? Оно тоже условно, и может находиться где-то на стыке между будущим и прошлым, с нулевыми, так сказать, координатами.

Прошлое — это то, чего уже нет, это, наверное, тоже просто символ, то есть тот же образ. Все эти понятия не имеют смысла, и это уже ставит под сомнение само понятие времени как формы существования материи.

Ведь, как в песне поется: „…Есть только миг, между прошлым и будущим…“ А что такое миг? Это ничто. Настоящего, получается, тоже нет, оно не существует. Есть только будущее постоянно перетекающее в прошлое. В настоящем, в этом миге, в этом ничто и находится время, точнее его иллюзия.

Можно подумать, что время это то, что охватывает прошлое и будущее, тогда оно само состоит из прошлого, которого уже нет и будущего, которого еще нет. В этом случае время состоит из двух понятий, которых нет. А это значит, что нет и целого, то есть, самого времени».

Медведь проделал огромный путь. Он шел долго, миновал горы, переплывал широкие реки. Бывал в краях медовых, где пчел, как песка на берегу. Ан, нет, все равно неведомая сила тянула его в родные края, где родился, вырос.

Медведь, шел, как лосось к месту своего рождения, чтобы там встретить свою медведицу, дать жизнь медвежатам и умереть, или быть затравленным и убитым охотниками в густых лесах России. Такова жизнь.

И он дошел. Вот теперь накануне зимы обустроил удобную берлогу, нагулял на родных просторах жир, вволю поел овсов на нивах, ягод в рямах, встретил свою медведицу, а теперь можно и на покой.

«Вот я, ходил за три моря. Между рождением, а затем продажей какому-то человеку на тверской ярмарке и путешествием в далекие края, как принято говорить, прошло время? — продолжил маяться дремотными мыслями мишка. — Именно так все и думают. Пока ты шел за тридевять земель — прошло какое-то время. Но, получается, что это ты сам придумал это время своего путешествия. Твоя жизнь текла непрерывно и дробилась на разные события и происшествия. А ты эти промежутки между этими моментами ты для удобства воспринимал, как время. Все процессы, происходящие в жизни от мелкого до глобального, принято воспринимать, как промежуток между ними, как время и тем самым и все, впадают в главную иллюзию — иллюзию существования времени.

А его то и нет…»

Медведь сладко засопел. Ему было хорошо. Для него время перестало существовать, и к этому выводу он пришел путем несложных, в общем-то, размышлений. Однако поделиться своими думами он не мог, потому что разучился формулировать свои мысли словами. Давно уже разучился. Да и умел ли когда, неизвестно, потому что времени у природы нет. Тем более, что слова: «давно» и «когда» имеют временное значение, а времени, как сам себе доказал бывший философствующий медведь Зигмунд, не существует.

* * *

Тучки в этот момент разошлись, и яркий луч солнца коснулся своей светлой десницей глаза Емельяна Никитина.

Емельян вдруг вспомнил своего брата Афанасия, который так и не увидел его волшебного излечения от недуга и того, как торговая империя Никитиных ширится и растет.

Помнил лишь одно Емельян, смешливую физиономию своего брата Афони, который отправляясь в свое путешествие, поцеловал тогда болезного и сказал: «Потерпи, Емелюшка, уж недолго осталось. Вот выполню волю тяти нашего, доберусь до Древа желаний и мы с тобой скоро вдвоем будем бегать на рыбалку, и будешь ты здоровый и быстроногий. И счастливым тоже будешь, это я тебе обещаю».

Сказал и сгинул… навсегда.

* * *

Тридцатилетний нищий старик вошел в город Тверь. Он достиг цели своего путешествия, и ему стало хорошо и спокойно. Его дух поднялся над суетой древнего русского города и воспарил…

Конец

Примечания

1

http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%98%D0%B3%D0%BD%D0%B0%D1%82%D0%B8%D0%B9_%D0%B4%D0%B5_%D0%9B%D0%BE%D0%B9%D0%BE%D0%BB%D0%B0

2

http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D0%B8%D1%82%D0%B0%D0%B9

3

http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%91%D0%BE%D0%B5%D0%B2%D1%8B%D0%B5_%D0%B8%D1%81%D0%BA%D1%83%D1%81%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%B0

4

http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A8%D0%B5%D0%B9%D1%85

Content

Игорь Буторин
Афоня
или путешествие тверского купца Никитина к Древу желаний

Книга первая Афоня

Карла

Начало путешествия

Пограничники

Друзья степей калмыки

Дон Корлеон

История жизни Соловья-разбойника, записанная с его рассказа

Иезуит

Дербент

Джабраил-оглы — эмир Дербентский

Коньяк

Шелковый путь

Квазимодо

Бакы

Шамахы

Попурри на европейские народные сказки, объединенные изощренным умом иезуитского шпиона Карло Сфорци, рассказанные им для Шамаханской царицы на литературном конкурсе ее же имени

Ночь в лагере ассассинов

Персия

Маленький Мук

Баба на корабле к п…децу

Морское путешествие

Первый половой опыт Афони

Пираты Персидского моря

Книга вторая Прощание

Как Синдбад стал морским скитальцем

Чтобы не было недосказанности

Индостан

Старец Горы

Йог твою мать

История про дикие нравы кроликов и лесную жизнь

Али-баба

История Али-бабы и сорока разбойников, рассказанная им русским путешественникам душной тропической ночью где-то посередине Индостана

Гурмух — содержатель хостела

Три шпиона в одной комнате

Алладин без лампы

История о том, как бездельник Алладин стал могущественным визирем Чандрой, но не стал индийским раджой

Книга третья Древо желаний

Милость великого визиря

Ракшасы

Налет на арестантский караван

Змей горыныч

Долина Хунзы

Древо желаний

Эпилог

Примечания