Екатерина Лесина

Н'гаи-Кутуми

Н'гаи-Кутуми: история первая

С Н'гаи-Кутуми мы познакомились осенью. Шел дождь, мелкий и холодный, ветер забирался под куртку, а в сапогах чавкала вода. Я бежала домой, перепрыгивая через лужи, и думала лишь о том, как бы поскорее оказаться на теплой кухне и попить чаю. Холодным осенним вечером нет ничего лучше горячего чая.

Я живу в большом пятиэтажном доме, сложенном из красного кирпича, а во дворе растет большой красивый дуб. Под дубом она и сидела, мокрая, дрожащая от холода и совершенно несчастная.

Н'гаи-Кутуми.

Тогда я не знала, что ее зовут Н'гаи-Кутуми и она особенная, тогда я видела перед собой очень-очень худую кошку.

— Мяу. — Сказала кошка, и я остановилась.

— Здравствуй.

— Здравствуй, — ответила она, отряхиваясь. Или это мне послышалось? Кошки ведь не умеют разговаривать.

— Ну чего смотришь? Лучше в гости пригласи. Нет, я конечно не напрашиваюсь, мне и здесь неплохо, но если вдруг на кухне отыщется теплое местечко, то я бы заглянула… Кстати, меня зовут Н'гаи-Кутуми, для друзей — просто Н'гаи, на кошачьем Н'гаи означает «охотница». У тебя мыши дома есть?

Кошка, склонив треугольную мордочку на бок, уставилась на меня. Мокрая шерсть выглядела страшно неопрятной, по длинным усам стекали капли дождя, а зеленые глаза смотрели с надеждой. Н'гаи выглядела такой несчастной, а мне было одиноко…

Спустя десять минут мы сидели на кухне, я пила чай, а Н'гаи-Кутуми мурлыкала, прижимаясь тощим боком к батарее.

— У тебя хорошо, — сказала она.

— Оставайся.

— Ну, если ты настаиваешь… — Н'гаи-Кутуми была очень независимой кошкой, и очень-очень умной, а еще она умела рассказывать сказки.

После появления Н'гаи-Кутуми жить стало интереснее. Теперь, возвращаясь домой, я была уверена, что меня ждут. Н'гаи-Кутуми выходила в коридор и, забравшись на подставку для обуви, терпеливо ждала, пока я разуюсь.

— Как дела? — Спрашивала она потом.

— Нормально, — отвечала я. И мы вместе шли на кухню, пить горячее молоко с медом и есть печенье. Потом я мыла посуду, а Н'гаи, устроившись на подоконнике, смотрела в окно. Однажды я спросила:

— Н'гаи, а почему ты так любишь смотреть в окно?

— Это интересно, — ответила она и устроилась поудобнее, — на улице постоянно что-то происходит. Иди сюда.

Я подошла. На улице уныло моросил дождь, мелкие капли скользили по стеклу, и я видела только грустные серо-бурые пятна. Одно пятно — небо, затянутое тучами, второе — двор с пожухлой травой и лужами, третье — дом. В нашем дворе три дома. Я живу в доме номер один, а из окна виден дом номер три, большой, как скала, грустный и серый.

Когда-то очень давно я ходила в зоопарк смотреть на слона. В зоопарке было много зверей: шустрые попугаи с яркими перьями и громкими голосами, забавные обезьяны, сонные львы и суетливые утки, которых можно было кормить семечками. Но я ходила смотреть на слона. Он казался таким огромным, таким печальным, таким одиноким…

— Видишь? — Спросила Н'гаи.

— Что?

— На третьем этаже в окне свет горит.

Теперь и я разглядела оранжевое пятнышко на бескрайнем сером поле дождя.

— Там живет мальчик, — продолжала Н'гаи. — Вообще-то я мальчишек не люблю, вечно они то камнем запустят, то собаку натравят, то еще что-нибудь придумают, но этот мальчик — особенный. Он добрый и вежливый, всегда со мной здоровался, а однажды колбасой угостил.

Я попыталась вглядеться в пятно, но оно дрожало и расплывалось вместе с дождевыми каплями. Н'гаи встала на задние лапы и царапнула стекло.

— А еще он очень одинокий мальчик. Он почти все время сидит дома. Один. Ему не разрешают играть с другими детьми и подходить к животным. Его родители считают, что все животные разносят заразу… Взрослые люди вообще поразительно слепы. Они запирают детенышей в клетки, и удивляются, что те несчастны. Иногда клетка есть даже когда ее не видно.

— Я тебя не понимаю.

— Ты же человек, — Н'гаи-Кутуми нервно дернула хвостом и едва не опрокинула горшок с фиалкой. — Вы, люди, очень многого не понимаете и не видите. Хочешь, я расскажу тебе одну историю? Она про мальчика, который сидел в клетке, и единорога. Знаешь, кто такие единороги?

— Конечно.

— Тогда слушай…

История первая.

Желтый лист крошечным кусочком осени опустился на землю. Единорог фыркнул: этот мир менялся слишком стремительно, чтобы можно было жить спокойно. Казалось, только вчера Река поднатужилась и взломала ледяное покрывало, под которым обитатели вод прятались от зимних морозов, только вчера лопались зеленью тугие почки, звенели цикады, и сводил с ума аромат цветущей липы, только вчера началась жизнь, и вот, пожалуйте, снова осень.

Единорог хорошо знал, что вслед за красно-желтыми листьями приходят дожди, холод и белое кружево снега. Попав сюда случайно, он так и не сумел привыкнуть к зиме, наверное, слишком мало времени провел в этом странном мире.

— Эй, привет! — Мальчик приоткрыл окно. Здесь люди запирали себя в коробках из мертвого камня, почти такого же холодного, как зимние ночи. Камень вытягивал жизнь, но люди упорно не замечали этого, они гордились своими жилищами и норовили заполнить коробки ненужными вещами. А дети болели, совсем как маленький друг. Единорог тряхнул гривой и приблизился к дому.

— Я испугался, что ты не придешь. Видишь, — ребенок продемонстрировал сухой кленовый лист, — осень пришла. А потом зима будет. Ты снова исчезнешь. Почему ты уходишь зимой? Тебе холодно, да? Я тоже не люблю зиму, сидишь целый день взаперти… Лешка на санках катается, а мне нельзя, мама говорит, что, может быть, в следующий раз, только, знаешь, что я думаю?

Единорог мотнул головой, ему приятно было слушать Мальчика, Который Жил На Опушке Леса в коробке из белого камня. Зверь даже не отказался бы от совместной прогулки, но маленький друг никогда не покидал своего жилища. Маленький друг болел — забывший о существовании волшебства мир вынес уже свой приговор. Даже сказочное существо, случайно забредшее извне, было не в силах отменить его. Единственное, что он мог — это подарить отсрочку. День. Два. Неделя. Год. Единорог приходил сюда на протяжении пяти лет не ради беседы, ласковых слов и горбушки хлеба, на которой плавились белые кристаллики соли — хлеб с солью едят лошади — единорог приходил просто потому, что мог.

— Ты меня не слушаешь, — обиделся мальчик, — меня никто не слушает. Думают, что, раз я болен, то глупый. Я ведь умру, да? Сам знаю, что умру. И они знают, что я знаю, но не говорят, делают вид, будто все в порядке… Как ты думаешь, им станет легче, когда я умру? Может, мама тогда перестанет плакать, а папа хмурится? Алиска опять же… Они ведь не замечают ее, это плохо. Скажи, умирать страшно?

Вместо ответа единорог осторожно коснулся носом холодной руки человека, существо, обреченное на вечную жизнь, ничего не знало о смерти. Ничего, кроме запаха гниющих лилий, что пожирает все другие ароматы, и серебристых звездочек в глазах. Звездочки — верный признак смерти. Друг скоро уйдет, сгинет, как лед, тугие почки, аромат цветущей липы и желтый лист на тропинке.

— Я очень боюсь умирать. А еще… Ты только не сердись, ладно? Я бы… Я бы все отдал, чтобы прокатиться хотя бы раз… Один-единственный разочек… Но мне не разрешат. На лошади не разрешили, а в тебя родители вообще не верят.

Единорог положил голову на подоконник. Он был бы рад прокатить своего друга по осеннему лесу, где звенит очищенный первым морозом воздух, ветер срывает красно-желтое убранство, обнажая склизкие серые ветви, и капельки запоздалой росы из последних сил цепляются за серые канатики паутины… Единорог охотно подарил бы все это и даже больше, но человек никогда не покидал своего жилища, а зверь боялся войти внутрь.

— Ты придешь завтра?

Единорог кивнул. Он придет. И завтра, и послезавтра, и будет приходить до тех пор, пока будет нужен маленькому другу, и, как знать, возможно, однажды Мальчик решиться выйти наружу и тогда… Некоторые мечты очень просто исполнить, всего-то и нужно, что убрать стену из мертвого камня.

— Ты приходи, ладно? Я ждать буду! — ребенок протянул половинку зеленого яблока. — Бери, бери, я завтра еще дам, ты только приди.

— Какая грустная сказка! — Теперь мокрая чернота за окном обрела привкус чужого одиночества. Н'гаи-Кутуми лежала, свернувшись пушистым клубком, и зевала. Она казалась совершенно равнодушной, будто не имела ровным счетом никакого отношения к сказке.

— Тот мальчик, он выздоровел? И прокатился верхом на единороге?

— Не знаю.

— Знаешь. Это ведь твоя сказка, значит, ты обязана знать, чем она закончится.

— А если она не закончится? — Н'гаи заглянула мне в глаза. Два зеленых уголька и две узкие вертикальные черты. У кошек зрачки похожи на черточки, а еще в них ничего не отражается. Это очень странно: видеть глаза, в которых ничего не отражается.

— Давай подумаем вместе: ты не способна представить, что мальчик умрет. Ты любишь сказки со счастливым концом…

— А кто их не любит?

Н'гаи-Кутуми не ответила на вопрос, она его попросту не услышала.

— Теперь представь, что мальчик выздоровеет. Это счастливый конец?

— Да.

Я сидела на кровати, закутавшись в плед, и беседовала с кошкой. Наверное, это очень странно. Впрочем, не более странно, чем наш разговор.

— Мальчик выздоровеет, вырастет, выйдет на улицу, найдет себе друзей, настоящих друзей, таких, которых можно пригласить в дом. Или играть в футбол, или лазить по деревьям, купаться в реке, ходить в школу и назад, со школы, курить сигареты тайком от родителей, и обсуждать у кого из девчонок юбка короче. Будет ли в этой жизни место для единорога?

— Будет, — не слишком уверенно ответила я, — они ведь друзья.

— Они были друзьями: одинокий зверь и одинокий мальчик. Именно одиночество держит их вместе. А теперь представь взрослого Мальчика, у которого есть работа, машина — не понимаю, почему люди так носятся с этими холодными железяками — дети и целая куча проблем. Разве вспомнит он о том, как когда-то прятал яблоко для странного зверя, которого никто больше не видел? Но единорог умрет гораздо раньше, в тот момент, когда перестанет быть нужен. Так не лучше ли оставить сказку одинаково счастливой для обоих? Год, два, три, десять. Мальчик будет ждать единорога, а единорог будет приходить к мальчику. Они нужны друг другу и оба счастливы. Зачем же делать выбор в пользу кого-то одного?

— Ты жестокая.

Н'гаи-Кутуми зажмурилась и зеленые угольки глаз погасли.

Ночью мне снился единорог: снежно-белый зверь с ласковым взглядом лиловых глаз. Ночью я поняла, что стала немножечко другой. Немножечко более сумасшедшей, чем раньше.

Н'гаи-Кутуми: история вторая

В кошачьих глазах отражается осень. Желто-зеленая радужка — листья и ослепительно-яркий, солнечный свет, прощальный подарок сентября — и узкий черный зрачок, в котором непостижимым образом умещаются ночи, холод и ожидание весны.

Я рисую. Сегодня впервые за долгое время достала альбом, кисти и краски. Они пахнут льняным маслом и еще немножко растворителем. Н'гаи-Кутуми наблюдает, а я рисую розовую кошку на желтой луне. Смешное занятие для взрослого человека. Вот если бы у меня был талант и специальное образование… а так… бесполезная трата времени.

Но мне нравится.

— Расскажи что-нибудь, — попросила я Н'гаи.

— Сказку?

— Можно и сказку.

— О чем?

— О чем угодно, — рисованная кошка жмурилась и выглядела совершенно счастливой. Совсем как я.

— Розовых кошек не бывает, — уверенно заявила Н'гаи, — вы, люди, вечно стремитесь к тому, чего нет. Взять хотя бы одного моего знакомого…

Сколько он себя помнил, он всегда мечтал о полете. В детстве родители улыбались и шутили: дескать, вырастет, непременно станет летчиком. А он не хотел летчиком, ему казалось, будто самолеты уродуют небо железными крыльями, рвут облака лопастями пропеллеров и травят их бензиновой гарью. Мама говорила:

— Посмотри, вон там, высоко, видишь, самолет летит?

Он не видел самолет, он видел белый уродливый шрам на чистом лице неба. Правда, следы-шрамы исчезали быстро, но ему все равно казалось, что небо не любит самолеты.

Другое дело полететь самому. Оседлав ветер, подняться высоко-высоко, нарвать букет звезд и рухнуть вниз, ощущая, как сладко замирает сердце от страха и восторга… Он даже чувствовал, как дрожат от натуги невидимые крылья, и поет воздух.

Но родители лишь смеялись. И сверстники смеялись тоже. Сверстники мечтали о космосе и десанте, чуть позже — о престижном ВУЗе, компе и мобильнике круче, чем у соседа. Еще позже — о деньгах, особняках на Рублевке и о том, как обойти коллегу по работе или съездить в отпуск за счет фирмы.

А он по-прежнему мечтал о небе.

Он пробовал летать, так, как летают все люди — в железной коробке, оснащенной двигателем и кучей приборов — но быстро устал. Приборы требовали постоянного внимания, а стены кабины мешали чувствовать небо, и тогда он ушел.

— Сумасшедший, — сказали родители.

— Идиот, — сказала жена и тоже ушла.

Тогда он решил исправиться и начал мечтать о деньгах и том, как построить на Рублевке дом и вернуть жену. Но эти мечты были какие-то неудобные, точно украденные башмаки, а небо, небо возвращалось во снах, манило полетом, ветром и букетами из звезд.

Однажды он их нарисовал, звезды, собранные в колючий букет, тонкие стебельки, хрупкие, как первый октябрьский лед, и длинные, острые лепестки. Простой карандашный рисунок занял целый тетрадный лист и очень понравился Анечке, соседской девчонке, которая иногда приходила послушать «про небо». Анечка принесла альбом и краски…

Спустя неделю он купил несколько готовых холстов, краски, палитру и много-много кисточек — он не знал, какие понадобятся, и на всякий случай приобрел штук двадцать. Он рисовал все, что помнил: тучные стада кучевых облаков и тонкие седые нити перистых, букеты звезд и жестокие самолеты, рвущие нежное полотно небосвода, оседланный ветер и крылья, которых у него никогда не было.

Он не помнил, кто и когда впервые купил его картину. Он не понимал, что люди вообще находят в этих картинах, ибо ему самому они казались несовершенными, тусклыми, лишенными жизни подобиями настоящего неба, и всякий раз, дописывая очередное полотно, он остро осознавал собственную беспомощность, но продолжал надеяться. Когда-нибудь он смешает краски так, что на холсте поселится теплая, полупрозрачная синева с легкими пушинками облаков, рыжее солнце и тающий цветок последней звезды…

Когда-нибудь…

Невидимые крылья за спиной с готовностью тянулись к небу.

Н'гаи-Кутуми замолчала. Странная история, непонятная и загадочная, как недописанная картина.

— И чем все закончилось? — Я подарила желтой луне подружку, теперь над белыми горами плыли две луны и одна розовая кошка. Симпатично получилось. — Он стал богатым, знаменитым и умер в почете и славе?

— Стал. Богатым и знаменитым. А однажды он забрался на крышу двенадцатиэтажного дома и прыгнул вниз.

— Наверное, решил, что та самая, заветная, картина написана и у него получится полететь… — Нет. Он понял, что никогда ее не напишет, и решил не мучится. Наверное, все-таки он был немного сумасшедшим. Все мечтатели немного сумасшедшие.

Н'гаи-Кутуми: история третья

Осень сменилась зимой. В городе зима неправильная, раздавленная черными шинами автомобилей, растоптанная острыми каблуками женских сапожек и ребристыми подошвами мужских туфель. В городе зима пахнет бензином и духами, а напуганный светом фонарей снег робко блестит, тянется к звездам и грезит о том, что однажды завоюет все это дикое, полное света, тепла и грязи, пространство.

Н'гаи-Кутуми понравилось сидеть на балконе, наблюдая за тем, как редкие снежинки борются с ветром, не желая падать на грязную землю. Н'гаи-Кутуми часами могла наблюдать за диковинным танцем и думать о чем-то своем, кошачьем. У кошек вообще очень странные мысли.

Зимой тоскливо, и однажды, долгим черным вечером, я снова попросила:

— Расскажи мне сказку.

Н'гаи лишь улыбнулась:

— Потом снова скажешь, что я жестока.

— Все равно, расскажи.

— Хорошо, но помни, ты сама попросила.

Принцесса была такой, как и положено сказочной принцессе — милой и доброй, немножко вздорной и самую капельку самоуверенной.

— Ах, какое у нее платье, — шептались фрейлины, и Принцесса замедляла шаг, чтобы они смогли вдосталь полюбоваться невесомым кружевом, привезенным с Севера, розовым жемчугом, похожим на капельки росы, и изящной вышивкой по подолу. Сто белошвеек трудились ночь напролет, чтобы порадовать юную госпожу удивительным узором из златокрылых бабочек и серебряных цветов…

— Ах, какой у нее шаг! — восхищенно выдохнул Придворный Поэт и, пользуясь случаем, зачитал очередную оду в честь Принцессы. Ода была длинная и скучная, но девушка слушала ее внимательно, а придворные тут же отметили замечательные манеры юной правительницы. И лишь старый Астролог укоризненно покачал головой, ибо считал, что незаслуженная похвала портит не только детей, но и взрослых, а Принцесса ведь еще ребенок, только-только пятнадцать исполнилось. Но мнение заносчивого и нелюдимого Астролога давным-давно никого не интересовало.

— Ваше высочество, — мажордом почтительно поклонился, — к вам гости!

— Мама? Отец? — Поинтересовалась Принцесса. В ее дворец так редко приезжали гости. Король был слишком занят государственными делами, а мама не смела приезжать одна. Принцесса же никогда в жизни не покидала стен Замка. Так было заведено с самого ее рождения, и Принцесса не смела нарушить установленный распорядок. Она была очень послушной девочкой.

— Ваш жених, принц Вильгельм!

— Ох… — дружный вздох прокатился по залу. Фрейлины бестолково заметались, Придворный поэт, чья тонкая натура не выдерживала подобных потрясений, воспользовался удобным случаем, чтобы упасть в обморок, и лишь Астролог задумчиво покачал головой. Он не любил суматохи и неожиданных визитов.

— Ваше высочество, вам срочно нужно переодеться…

— Ваше высочество, вам срочно нужно сделать новую прическу…

— Ваше высочество, вам срочно нужно…

— Ваше высочество… — Передразнил старшую фрейлину зеленый попугай, разбуженный суетой.

— Тихо! — придворные замолчали, даже попугай захлопнул желтый крючковатый клюв, хотя утихомирить буйную птицу было очень непросто. — Скажите принцу, что я с удовольствием приму его спустя… Час… В Розовом зале…

— Ну, разве она не чудо? — восхитилась Матильда, и остальные придворные дамы не замедлили согласиться, в своем новом платье из белого шелка Принцесса выглядела прелестно. Крошечные звездочки алмазов, украшавших чудесный наряд, загадочно мерцали, из-за этого девушка казалась неестественно-хрупкой, почти невесомой…

— Я понравлюсь ему? — спросила Принцесса сама себя, и сама же себе ответила, — Обязательно понравлюсь. Я всем нравлюсь.

Правда, в ее маленьком дворце было не так много людей, но все как один уверяли, что Принцесса — прекрасна, а Придворный так и вовсе сравнивал ее с солнцем и звездами.

Она немножко волновалась, Вильгельм на портрете выглядел таким мужественным и пугающе-суровым. Принц с картины хмурился и с воистину королевским достоинством восседал на спине огромного черного коня, а за его спиной кипела битва… Наверное, он очень храбрый. И красивый. Хорошо, что отец выбрал в женихи именно Вильгельма.

— Я обязательно понравлюсь ему! — уже увереннее повторила Принцесса. Мажордом распахнул дверь и объявил… Девушка почти не слышала слов, она не могла оторвать взгляд от человека, уверенно ступившего на бледно-розовый ковер, который разослали специально в честь высокого гостя.

А он и в самом деле был высок. И красив. Почти как на портрете. Даже лучше, решила Принцесса. В голубых глазах Вильгельма ей чудилось суровое северное небо, в желтых, точно солнечный луч, волосах — напоминание о Родине, которую ей предстоит покинуть. Он ведь приехал, чтобы забрать ее в свою далекую чудесную страну… Они обязательно полюбят друг друга… Она уже его любит.

На полпути к трону — а принцессам положено принимать гостей, сидя на троне, — Вильгельм остановился. По залу пронесся приглушенный шепот, и Придворный поэт громко ахнул, поскольку еще не решил, как поступить — потерять сознание или сочинить новую поэму в честь влюбленных.

— Добрый день, милый Вильгельм, ваш визит переполняет наше сердце радостью. — Принцесса поднялась, решив, что не слишком нарушит этикет, если сделает несколько шагов навстречу гостю. Должно быть, принц взволнован встречей, или восхищен красотой нареченной, потому и смотрит так… Странно… В этом взгляде не было ни капли нежности, но девушка заставила себя улыбнуться: просто Вильгельм, как все воины, прячет чувства. Принцесса протянула руку для поцелуя, но жених не шелохнулся.

— Что с вами? Неужели, красота этого места заставила вас потерять дар речи? — Шутка, столкнувшись с враждебным молчанием принца, разлетелась на куски. Девушка растерянно оглянулась, но придворные, словно сговорившись, прятали глаза, а одна фрейлина даже веером закрылась, лишь бы не смотреть на повелительницу.

— Уберите от меня это чудовище. — Голос Вильгельма ударил, а слова убили, даже дамы на старинных гобеленах испуганно встрепенулись, будто опасаясь, что гнев чужеземца падет на их головы.

— Вы о ком? — Чтобы не заплакать, Принцесса вцепилась в нежную ткань платья, и тут же оцарапала палец об один из алмазов.

— Я привез тебе подходящий подарок, — с легким поклоном принц протянул деревянную шкатулку. Внутри лежало маленькое озеро, совсем как то, что раскинулось под окнами ее опочивальни. Но Принцессе строго запрещалось даже близко подходить к тому озеру, а это, выглядело маленьким и безопасным. Девушка осторожно взяла странный предмет в руки.

— Это зеркало, — подсказал Вильгельм.

— Зачем оно?

— Чтобы видеть себя.

— Какая удивительная вещь! — Принцесса поднесла озеро по имени Зеркало к своему лицу… Из серебряной глубины на нее печально смотрело черноволосое чудовище…

— Ужасно! — Заорал зеленый попугай, гневно хлопая крыльями.

Вильгельм отвернулся, а девушка почувствовала, как где-то глубоко внутри рождается боль.

Она не помнила, как принц уехал, не помнила, как заботливые фрейлины отвели ее в покои, как седовласый мудрый Астролог приготовил горький напиток из одному ему известных трав и как огонь, сжигавший ее тело, отступил перед волшебным зельем. Девушка просто узнала, что проболела десять дней, и Вильгельм, воспользовавшись отговоркой о слабом здоровье невесты, расторг помолвку.

— Почему так? — Принцесса теперь часто плакала, и даже карлик-шут, придворный любимец, не мог рассмешить ее.

— Вы болели, ваше высочество, — вежливо ответил Астролог. — Оспа украла ваше лицо, но оставила жизнь.

— Я уродлива…

— Не вы уродливы, — Старый Астролог был печален, — это Вильгельм — слеп.

За окном слабыми бабочками трепетали звезды.

— Почему у тебя такие печальные сказки?

— Потому что жизнь такая, — ответила Н'гаи-Кутуми.

— Мне жаль принцессу.

— Почему?

— Ее сердце разбито.

— Подумаешь, — фыркнула Н'гаи, — избавилась от гордого самовлюбленного дурака, который к тому же плохо воспитан. Сказать бедной девушке, что она уродлива… Да, потерю такого жениха стоит оплакивать. Скорее стоит пожалеть именно его. Он всю жизнь бродит среди условностей и принципов. Если принцесса — то обязательно красивая. Если кошка — то породистая. Правильная. Если неправильная — тогда прочь. Такие люди не умеют быть счастливыми, они всю жизнь мучаются, пытаясь понять: достойны ли те, кто рядом, их любви. Оценивают, сравнивают и меняют… Тяжело так жить.

— Все равно. — Мне упорно не хотелось жалеть принца. — Слишком печальная сказка.

— Вот именно, что сказка, — Н'гаи-Кутуми мурлыкнула, — в жизни все было бы иначе. Принц, невзирая на все недостатки, женился бы на принцессе из политических соображений. Принцесса всю жизнь страдала бы, сравнивая себя с любовницами принца, а он, став королем, совершенно перестал бы стесняться своих похождений, но тоже страдал бы, потому что внешность супруги не соответствовала бы высокому статусу королевы. Вы, люди, слишком сложно живете. Пожалуй, в чем-то Н'гаи-Кутуми была права, только засыпала я на этот раз с трудом.

Н'гаи-Кутуми: история четвертая

Дождь. Капли прилипли к стеклу, и держатся, и дрожат в редких прикосновеньях ветра, и я живо ощущаю страх их, иррациональный, но все же существующий.

Он тает запахом ромашки, рассыпается белыми кристаллами соли по скатерти, оседает осенней желтизной в глазах Н'гаи.

— Расскажи, — впервые, поддавшись чужому страху и чужому же одиночеству, умоляю ее. — Расскажи!

— О чем?

— Не важно, просто…

Просто я не хочу быть одна.

И Н'гаи-Кутуми, растягиваясь поверх рассыпанной соли, заваливаясь на бок, щурится.

— Однажды, — начинает она, подергивая хвостом и отворачиваясь от окна, — однажды давным-давно…

…и далеко-далеко отсюда, где-то на грани неба и земли, на той линии, которую стыдливо называют горизонтом, опасаясь, что кто-нибудь и вправду решит проверить — и вправду ли земля прорастает небом или же наоборот, небо пускает корни вниз. Так вот, там, далеко-далеко жила девушка.

Может быть, ее звали Ассоль. Может быть, у нее вообще не было имени, ведь у народа ее не принято было делить имена с чужаками, но как бы там ни было, она жила.

И каждое утро выходила на пристань, садилась на влажные, хранящие холод ночи доски, почти касаясь пальцами моря, и ждала. Нет, она не сидела, вглядываясь в ровное полукружие моря, что мешалось синевой с небом, сплетаясь в нечто невозможное, но в то же время существующее, и не щурилась, прикрывая глаза ладонью в тщетной попытке различить цвет парусов — в конечном итоге он не так и важен. Она даже не бегала в дощатый домик под черепичной крышей, где обитал хозяин пристани, который точно знал и названья кораблей, и имена стран, из которых те прибыли, и сколько народу приплыло на край света… она могла, ей бы не отказали, более того, вероятно, многие из пришлых обрадовались бы, решись она заговорить с ними, но…

Она ждала.

Кого? Чего? Юркую каракку? Крутобокую каравеллу, отяжелевшую от ракушек и водорослей, но все еще поблескивающую остатками позолоты? Фрегат, хищный и узкий, породистый и скалящийся многофунтовыми пушками? Хилый ялик? Строгую бригантину?

Пожалуй, она сама не ответила бы, просто ей нравилось ожидание, равно как и мысль, что оно — не бесконечно. Когда-нибудь — сегодня ли, завтра ли, но на горизонте, разрезая ватнюю белизну облаков, что чуть ниже смешивалась с ватней же белизной морской пены, появится черная точка…

Муха-призрак-лодочка-корабль… скрип ворота, плеск воды, принимающей якорь, хлопанье парусов, что опадали, собирались, скатывались валиками ткани. Голоса. Мерный скрежет уключин и толстый нос шлюпки, взрезающей песок. Сапоги или босиком, хруст раковин и смех веселый. Голос…

Она слышала его много-много раз, и вскакивала в надежде, что вот сегодня, вот сейчас…

— Эй, красавица, неужели скучаешь?

Смех. Теплое прикосновение, кожа о кожу, скрепленные солью морской, почти как обет, только лучше.

— Пойдем со мной!

Идет. С ним, бородатым-безбородым, всегда смуглокожим, обласканным ветром, пропитанным солью, веселым и жадным.

Лживым.

— Держи.

Монета в руке, кусочек металла, который что-то значит, но вот что именно — ускользает. У нее уже целая шкатулка, до верху и даже вывалилось несколько, но это не так важно. Важнее то, что он уходит. Прощальный поцелуй, касанье губ к губам в бесполезной попытке выпить до капли, бездумные глаза… она не специально, ей просто хочется, чтобы вернулся. Хотя бы он… один из многих, убегающих за горизонт.

— Бывай, красавица…

И снова пристань. Шлюпка-скрежет-раковины, уцелевшие, не раздавленные сапогами, и ржавый гвоздь из песка, а там, у горизонта, где небо равно земле, растворяется черная муха-корабль. Если смотреть на солнце, то паруса кажутся алыми.

Но сегодня у нее кусок стекла. Зеленого. И мир меняет краски, вот только черная точка на горизонте по-прежнему черна, но это новый корабль. И новая монетка. И снова что-то, отличное от ожидания.

Н'гаи-Кутуми облизнулась. Ждет вопроса? Сегодня не задам, потому как нет нужды, кажется, я начала понимать ее сказки.

Сажусь у окна, за которым серыми нитями тянется дождь. Смотрю. А где-то далеко, этажом ниже или выше скрипят половица. Или это уключины? И стоит закрыть глаза, как кованый нос шлюпки взрежет влажный песок?

Не хочу. Не сегодня. Н'гаи мурлычет на коленях.

Content

Екатерина Лесина
Н'гаи-Кутуми

Н'гаи-Кутуми: история первая

Н'гаи-Кутуми: история вторая

Н'гаи-Кутуми: история третья

Н'гаи-Кутуми: история четвертая