Сергей Другаль

ПЕРВЫЙ КОНТАКТ

Реабилитация

Задать первый вопрос при первом контакте — это, знаете, много мозгов иметь надо. Теперь, конечно, нашего капитана цитируют в учебниках, инструкциях и даже романах, а тогда… Нет, и тогда он был известен, но так, между своими, в узком галактическом кругу. А вот когда он реабилитировал нас, землян, тогда да… Ну вы же знаете, сколько писали о первом контакте, пока он не состоялся. Сколько тогда специалистов по контактам было! Линкос разработали, группы по изучению инопланетян создавали, конференции проводили, космос слушали, всяческие возможные варианты контакта перебирали. А получилось все не так… Вы извините, я, когда говорю, всегда волнуюсь. Это вот наш капитан — он в любой аудитории был как у себя в кают-компании. Абсолютное, знаете, владение ситуацией и речью… История эта, как и многое другое, уже забываться стала. Так я тут написал, как это было… как запомнил, значит. Не все, конечно, равнозначно по уровню достоверности, кое-что пришлось и с чужих слов писать. Но дух событий я старался сохранить. Так вы уж лучше прочтите, а то я, когда много народу присутствует, теряюсь, знаете. Да и память уже слабеет, а когда пишу, то все выплывает, как было. Вот он, мой рассказ.

— …Год назад мы наконец-то получили ответ от братьев по разуму. — Председатель обвел взглядом взволнованные лица и морды членов комиссии по контактам, как непосредственно присутствующих, так и присутствующих дистанционно в голографических изображениях на многочисленных экранах, обрамляющих полукруглый зал заседаний.

— Вам известно, — продолжал председатель, — что уже двести лет мы непрерывно шлем в космос сигналы, надеясь на отклик. И вот после года напряженной работы Сабом наконец закончил расшифровку ответа. Проникнутые сознанием величия момента, мы через несколько секунд узнаем текст первого сообщения.

В зале торжественно и мощно зазвучали полные скрытого и до сих пор неразгаданного смысла аккорды симфонии «Контакт-1». Все пятнадцать миллиардов жителей Земли и ее окрестностей, включая разумных обитателей морей и океанов и не считая грудных младенцев, замерли у экранов телевизоров. Ибо это заседание транслировалось по всем каналам связи.

Музыка стихла, и вот послышался хорошо знакомый голос Самого Большого Мозга, сокращенно — Сабома. Биоэлектронный, он размещался в сейсмостойком хранилище и, имея гравилазерную связь [сейчас установлено, что гравилазерная связь нисколько не хуже мезонной, тахионной и кварковой] с окружающей действительностью, был запрограммирован на подачу советов всем желающим. Свою работу Сабом считал синекурой и пребывал в состоянии перманентного удивления. Зная практически все обо всем, он не мог понять, почему земляне, имея возможность связаться с ним в любой момент, предпочитают пользоваться собственными мозгами, а много ль их. С его точки зрения, это глупо и нерационально. Имея массу свободного времени, Сабом добровольно и с энтузиазмом засел (здесь, видимо, «залег» более подошло бы, но интеллектуальную работу делают сидя, почему я и воспользовался этим термином) за расшифровку.

Итак, в зале послышался хорошо знакомый голос Сабома.

— Я закончил дешифровку послания, — скромно сказал он. — И выдаю результаты на дисплей.

Темный экран над столом председателя осветился, и на нем возникла огненная надпись:

«Или вы нас считаете за мироблей, или вы сами миробли».

В полной тишине председатель зачем-то дважды прочитал эту надпись вслух, забыв выключить транслятор.

— Я произвел структурный и семантический анализ текста, — сказал Сабом. — Слово «миробль» означает…

— Дальше не надо! — вышел из транса председатель и ударом кулака по кнопке выключил Самый Большой Мозг. — Дальше мы и сами догадались.

Он сел и подавленно спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

— За что они нас так, а?

И снова потянулась ничем не нарушаемая тишина, а потом на одном из экранов что-то забулькало, и дешифратор выдал в динамик голос Си Многомудрого:

— Я хотел бы знать содержание наших сигналов, транслируемых в космос. — На морде Многомудрого блуждала задумчивая улыбка.

— Разве это важно? — сказал председатель и, махнув рукой, включил Сабома. — Извините, я тут вас сгоряча выключил…

— О чем говорить, — ответил Сабом. — Пустое.

— Си Многомудрый интересуется содержанием информации, передаваемой нами в космос. Вы знаете ее?

— Естественно. Мы, вернее, вы передаете таблицу умножения, ряд простых чисел и теорему Пифагора.

— А закон Архимеда насчет тела, погруженного в воду, вы не передавали? — спросил Многомудрый, и, как показалось председателю, в улыбке его возникло что-то двусмысленное. — У нас, дельфинов, говорят: каков вопрос — таков ответ. В общем, мне все ясно.

— Что вам ясно, Многомудрый? — прошептал председатель и, ухватив себя за челюсть, стал раскачиваться.

— Видите ли, с точки зрения высокоразумных загромождать эфир сообщениями о том, что пятью пять — двадцать пять, могут только эти, как их, миробли…

— Да, — помолчав, сказал председатель. — Действительно… Теперь и я вижу… — Он вздохнул. — И что нам теперь делать, а?

От безнадежности этого вопроса вздрогнули все пятнадцать миллиардов жителей Земли и ее окрестностей.

— Только одно — реабилитироваться! — твердо пробулькал Си Многомудрый. — А то в космосе о нас, землянах, сложится превратное мнение. О нас черт-те что могут подумать.

— Реабилитироваться. Легко сказать, — буркнул председатель и пустил в ход машину голосования. Через пару-другую секунд Сабом обработал информацию, поступившую по его гравилазерным каналам, и выдал итог.

— Значит, так, — сказал он. — Против выступили трое, мотивировав свою позицию словами: «А нам на это наплевать». Воздержались тринадцать, в том числе пять головоногих моллюсков…

— Это что ж получается?.. — Председатель перестал раскачиваться. — Это значит большинство за реабилитацию?

— Само собой, — сказал Сабом и почему-то отключился сам.

Дальше, как всем известно, выбрали и послали нас. Мы полетели. Было все, что положено. Ускорения, приключения, непреодолимые трудности. Трижды мы впадали в анабиоз, дважды входили в подпространство, попадали в гравитационные ловушки, сражались с фантомами, которые где-то населили наш корабль, пытаясь свернуть нас с правильного пути. Сходил с ума и вновь брался за ум наш киберштурман. Но мы и в пути готовились к реабилитации, ибо надо было доказать, что земляне не глупее остальных обитателей космоса. Сейчас, после контакта, это стало ясно, а тогда даже многие земляне сомневались. Напомню: эти сомнения вылились в оскорбительную для нас гипотезу о том, что с нами никто не хочет иметь дела, поскольку из-за низкого уровня интеллектуального развития земляне будто бы не представляют интереса для жителей других миров, которые, дескать, привыкли говорить на равных с равными. Дескать, мы еще не созрели для контакта. Но мы-то созрели. Просто из-за этих непродуманных передач (на что тратят энергию?) нас избегали. Спасибо ломерейцам, надоумили. Да, я забыл сказать о цели нашего полета. Сабом вычислил координаты источника первого сообщения, ну того самого, в котором говорилось о мироблях… Планета Ломерея — вот была наша цель…

Так мы летели и готовились. Занимались спортом, изучали науки, открыли несколько ранее не открытых открытий. Экипаж был что надо: весельчаки (кроме Невсоса), остряки, сплоченные, психически устойчивые, все за одного — один за всех! Каждый из нас мог подменить другого (кроме, естественно, Невсоса и Си Многомудрого). Я, например, освоил нейрохирургию, и с тех пор мое хобби — это удалять опухоли с мозгов. Наш ремонтник Вася Рамодин разгадал загадку телекинеза. Полагаю, не без помощи Невсоса, с которым он сильно подружился. Сейчас это известный метод Рамодина. Вася вообще предпочитает иметь дело с головоногими. Моллюски ему нравятся своим хладнокровием: они способны подолгу выдерживать общение с Васей. Знаете, пока мы летели туда, на Земле прошло сто лет, а за этот срок можно овладеть любой профессией, и не одной. А когда мы летели обратно, то это время скомпенсировалось, и по земному исчислению мы были в отлучке всего-то месяц с небольшим. Нам еще повезло, что мы не прилетели раньше, чем вылетели. Так или иначе, а знания, приобретенные за сто лет интеллектуально-спортивной жизни, остались. Такова логика парадоксов пространства-времени. Такова логика туданазадного эффекта. Сейчас это каждый ребенок знает, а в первое время после возвращения наш интеллектуальный гигантизм поражал окружающих. Все думали, что это мы выросли от общения с ломерейцами, а в действительности — это труд и учеба, учеба и труд в течение ста лет с малыми перерывами на анабиоз. Кстати, об анабиозе: никто из нас не знает, впадал ли в спячку Невсос, или это его нормальное состояние.

Наконец мы прилетели. Ломерея, кислородная планета земного типа, вращалась вокруг своего желтого солнца, а мы вращались вокруг Ломереи с аполомереем в сто двадцать километров и периломереем в восемьдесят.

Вся наша приемная и регистрирующая аппаратура была настроена на изучение планеты. Уже через месяц мы овладели всеми двунадесятые ломерейскими языками и тремя диалектами. Из радио- и телепередач было ясно, что ломерейцы по внешнему виду и образу мышления мало отличаются от нас, и на первый взгляд казалось, что их одолевают те же заботы, что и нас, землян. После внимательного изучения мы убедились, что так оно и есть.

А еще через месяц как-то за обедом капитан задумчиво оглядел наши здоровые выразительные лица и сказал:

— Ой вы гой еси, добры молодцы, не созрели ль мы на контакт идти? — Тут он перешел с былинного на современный и добавил: — Но не с первым встречным. Хватать и тащить кого попало запрещаю. Это дурной тон. Надо подыскать подходящего интеллектуала, способного к адаптации и не миробля… Ясно?

— Ясно, капитан, — ответили мы. — Чего там неясного.

Только ремонтник Вася Рамодин отодвинул взглядом от себя тарелку с недоеденным борщом и пробормотал вроде бы про себя, но так, чтобы капитан слышал:

— Можно подумать, что мы уже хватали кого попало.

— Я ничего обидного не сказал, — капитан пожал плечами. — Да, не хватали. Да, не тащили. Но ведь могли бы?

— При необходимости почему бы и нет! — молвил Рамодин и принялся за вареники со сметаной, применяя известный способ Пацюка.

Еще через семь витков мы закончили уборку корабля, дезинтегрировали накопившийся мусор, побрились и надели праздничные брюки. А вечером, когда все свободные от вахты собрались в кают-компании и, чтоб изнутри было лучше видно, выключили подсветку в аквариуме, Вася Рамодин вкатил кресло. В нем сидел ломереец, и глаза его были закрыты, а голова склонена набок.

— Хорош, а? — Рамодин отошел в сторонку и долго любовался аборигеном. — Тот самый, которого мы так тщательно выбирали. Он мчался куда-то на своем лакированном драндулете, озабоченный как пес, который не знает, куда спрятать украденную говяжью кость. — Академик Рамодин в свои сто двадцать два года еще не избавился от юношеской привычки украшать речь сравнениями, не относящимися к делу. — Я силой воли заткнул ему выхлопную трубу, и драндулет заглох. Он вылез и копался в моторе, меня смех душит, как вспомню. Потом я подошел к нему и сказал: «Пойдем», а сам показываю на катер, я его в лесочке неподалеку оставил. Он посмотрел на меня и говорит: «С чего бы это я пошел, когда я спешу по своим делам». — «У всех, — говорю, — дела, а когда зовут, надо идти». А он отвечает: «Иди ты, знаешь куда…» Ну, тут я его, конечно, усыпил… Взглядом.

Капитан осмотрел ломерейца:

— Что-то он у тебя, Вася, смурной. Что-то он у тебя долго не просыпается. Ты его действительно взглядом?..

— Капитан!!!

Ломереец открыл глаза и… встал. Рослый, отлично сложенный, он спокойно смотрел на нас, а мы смотрели на него. Этот парень действительно адаптировался мгновенно. Уже через секунду он все понял, подмигнул капитану и заявил:

— Контакт состоялся, не так ли? Не сомневаюсь, что вы вполне понимаете мой язык. Можете рассматривать меня как типичного представителя ломерейской цивилизации, о пришельцы с далекой звезды. Правильнее сказать — с планеты. Но контакт — он, знаете, требует высокого стиля. Сознавая важность выпавшей на мою долю миссии, я готов ответить на ваши вопросы. Валяйте, ребята.

Могу признаться, что тут мне пришла мысль: а не были ли мы чересчур привередливы в своем выборе? Очень уж свободно чувствовал себя абориген на чужом звездолете. Позднее Си Многомудрый признался, что он подумал о том же… и включил подсветку у себя в аквариуме.

Всю невозмутимость с ломерейца как рукой сняло. Он подбежал к стеклу и уставился на Многомудрого. Так они с минуту созерцали друг друга мордой к лицу. А Невсос присосался к стеклу и, пощелкивая клювом, тоже таращился на гостя. Надо вам сказать — глядеть в глаза осьминогу без озноба не каждый может. Это уж потом начинаешь понимать, что за жуткой внешностью Невсоса скрывается доброе отзывчивое сердце. А ломереец, увидев Невсоса вплотную, вообще окостенел.

— Мозгов-то, — пробормотал он, придя немного в себя. — Не меньше ведра наберется. Никак не меньше.

Истолковав это как комплимент, Невсос смущенно порозовел. Ломереец, покачиваясь, вернулся в свое кресло на колесиках и с трудом отвел взгляд от аквариума.

— Ладно. — Он перевел дыхание. — Смешанный экипаж, пусть. Но что меня больше всего интересует, так это первый вопрос, который вы мне зададите. Жду.

— М-да, — сказал капитан по-русски. — Что ж, как это он говорит? «Валяйте, ребята». Но имейте в виду: наши предки уже один раз сваляли… с таблицей умножения… И потому того, кто спросит, какой у них сегодня день недели или как его зовут, я спишу с корабля как миробля и без права обжалования.

Ломереец уже улыбался, прислушиваясь к звукам незнакомого языка. Я — полагаю, как и остальные члены экипажа, — мысленно листал страницы инструкций и книг по контактам, но подобная ситуация предусмотрена не была. Во всех без исключения случаях внеземляне рассматривались авторами инструкций и романов как существа крайне и безнадежно серьезные. Независимо от внешности, способа существования, агрессивности или, наоборот, доброты, готовности или безразличия к контактам, но всегда не склонные к шуткам. Даже, я бы сказал, без повода скорбящие, нудные в своей несокрушимой серьезности. А тут перед нами развалился веселый самоуверенный тип и явно наслаждается нашим замешательством, только что вслух не хихикает. И в самом деле, у такого о чем ни спроси, все будет не к месту.

Они, конечно, в космос пока не летают, но связи с другими мыслящими давно установили, и от первого вопроса зависит галактическая репутация Земли. Можно представить веселенькую ломерейскую сплетню вселенского масштаба: «Прилетели тридевять световых лет зпт спросили тире что новенького физике зпт генетике зпт косметике зпт как поживает наш уважаемый скот зпт…» Кошмар! Мироблизм!

…А капитан тоже улыбался, приветливо так и не без иронии. Мы же молчали и уже ни о чем не думали. Невсос отлепился от стекла и глянцевой кучей валялся на песке, Многомудрый совсем скис и потерял присущий дельфинам апломб.

— Я вижу, никто не спешит. Тогда, с вашего разрешения, я сам попробую. — Капитан подошел к гостю вплотную и близко заглянул в глаза.

— Но-но, — сказал ломереец. — С меня хватит ваших гипнотических штучек.

— Извините. — Капитан перешел на ломерейский, и абориген понимающе поднял бровь. — Мы не хотели беспокоить вас при доставке. Вот он, наш первый вопрос. Знаете ли вы, что такое сказка?

Ломереец откинулся в кресле, зрачки его расширились.

— Отлично, — прошептал он. — Вопрос, достойный истинного гуманоида. Действительно, в наших передачах есть все, кроме сказок… А что, у вас сказки транслируют, да? У нас их рассказывают, но только в узком семейном кругу.

Он вскочил, обнял капитана:

— Я рад видеть вас, ребята. Наконец-то вы прилетели. Спасибо.

— Мы тоже, ломереец ты этакий. Здравствуй!

Возвращение в колыбель

НТР, НТР… Триста лет слышу о научно-технической революции, а что изменилось? Нет, я понимаю, не слепой. Техника меняет и стиль, и образ жизни. Но техника — это техника. Я лично полагаю, что любую машину в конце концов кто-нибудь сделает. В одиночку или коллективом. Но вот это:

В небесах торжественно и чудно!

Спит земля в сиянье голубом.

Это, прошу простить, ни один самый слаженный коллектив не придумает…

Сейчас многие лепсируют, а я предпочитаю книгу. Листаешь страницы, думаешь, вспоминаешь. Бараньи дрожжи полезны, не спорю. Но хлорелла — это вещь, что бы там ни говорили. Сменный пейзаж за окном? Зачем мне сменный, пусть за окном будет то, что есть. Управляемая погода? А вы под неожиданный дождик не попадали? Придется — не уклоняйтесь. Ну, да, силовые мостовые и туфли на магнитной подушке, но кто сейчас обувь носит?

НТР, а последние сто лет как был радикулит, так и остался. Мучает. Периодически. Не утешайте, разве это здоровье? Ну, завязал дубок узлом, так ведь двумя руками.

Дистанционные сборища друзей, каждый маячит в своем сфероиде? А я вот предпочитаю непосредственное общение, как у нас с Васей. Чтобы руку на плечо положить можно было.

Безэкранное объемное телевидение? Моя Клемма недавно заявила: «Или я, или енотовидная собака. У меня, — говорит, — от животного запаха тиристоры пробивает». Хотел я ей загрубить запаховые сенсоры — обиделась. «Ты, — говорит, — хочешь мои восприятия обеднить. Я, — говорит, — лучше вообще замкнусь накоротко». Э, да что там, у каждого своя Клемма…

С этой собакой вообще неприятно получилось. Она застряла у меня в кабинете после передачи «В мире животных», далеко пахла и гнусно скалилась на Клемму. Спасибо, в тот раз Вася Рамодин остался у меня ночевать — у него роза завяла. Я как прихворну, он меня проведывает. Так он дематериализовал собаку. Вася что сделал: он уменьшил масштаб собаки вдвое, потом еще вдвое и так далее, а потом переключил программу, и все. Кстати, этот случай описан в его статье «Остаточные явления при трансляции голографических изображений. Действительность и мифы». Не читали? Странно. В благодарность мой впечатленец вырастил для Васи черную розу: ему непривычно без цветка на людях появляться. Видели бы вы, как он утром бежал от меня, шлепая по лужам и с розой в зубах. Как всегда, опаздывал на заседание президиума Академии наук, но положенной по рангу леталкой не воспользовался из принципа. За ним, помню, увязался наш домовый гепард. Видимо, чуял хорошего человека. Клемма задумчиво смотрела им вслед из окна, а потом сказала: «Нет, все-таки хвост — это красиво».

Мы с Васей иногда ходим смотреть на памятник нам. Ну, не нам двоим, всей ломерейской звездной. Впечатляет это — игла, уходящая в небо, пронзает причудливо изогнутые плоскости, символизирующие пространство. Наивный такой символ, очевидный. А потом Вася обнаружил, что скульптор то ли по наитию, то ли из любви к топологии изобразил эти плоскости в виде одной поверхности Мебиуса. Следуй вдоль нее — и в ту же точку вернешься. А это уже символ с подтекстом. Нет, гитару у подножия монумента уже потом положили, когда мы с Теоры вернулись…

Летели мы туда в прежнем составе, только осьминог Невсос не поладил с Васей из-за шахмат, вспылил и остался на Земле. В этом, я полагаю, сразу раскаялся, ибо, когда мы были уже на орбите, он в последний момент вышел на видеосвязь и долго таращился на всех нас, непрерывно меняя расцветку. Вася говорил, что он при этом плакал, но вряд ли. Невсос очень волевое существо. Ссора у них вышла какая-то несерьезная. В турнире на первенство звездолета — это уж по возвращении с Ломереи — Невсос занял пятое место, обозлился и заявил, что плоские шахматы изжили себя, как игра сухопутная. Дескать, пора выйти в объем и будущее за объемными шахматами, а от плоских останется только поверхностная фигура — ладья. Король, по его представлениям, должен быть один, не иметь четких очертаний и располагаться в центре объема в виде некой суспензии.

Вася, помню, назвал эту игру ахинеей, чем несказанно обидел Невсоса. Вообще, психика головоногих моллюсков крайне уязвима, и они остро реагируют на резкие выражения.

— Обойдемся, — сказал тогда Си Многомудрый. — С него толку как с козла молока. Все равно спит всю дорогу.

В полете на Теору трудностей не было. Стартовав с околоземной орбиты, наш звездолет словно растворился в пространстве, для земного, естественно, наблюдателя.

Все было как должно быть. Ни одной ошибки в расчетах наших ученых, ни одного сбоя в работе систем навигации, регенерации и жизнеобеспечения. Задолго, еще когда до цели оставались месяцы полета, автоматы включили трансляторы, и корабль стал непрерывно излучать в космос специально подготовленные сообщения. Полагали, что, если есть на планете развитая цивилизация, поймут. И хотя вероятность не превышала тысячной доли процента — даже это предположение оправдалось.

Вскоре мы уловили сначала неясные, а потом все более четкие сигналы. Настал день, когда мы услышали сказанное на великолепном линкосе:

— Привет вам, разумные. Мы ждем вас на орбите пятой от звезды планеты. Ваш путь свободен, пространство перед вами чисто. Не бойтесь ошибки. Если понадобится — мы примем вас в колыбель.

Эта самая колыбель на наших экранах схематически изображалась в виде гигантского сгустка вихревых электромагнитных полей: наш звездолет должен был завязнуть в них, как муха в паутине.

— Мы как-нибудь сами, — пробормотал капитан.

На меня, космобиолога, эта схема впечатления не произвела, но бортинженер впал в этакий экстатический восторг.

— Нет, каков уровень техники! — разглагольствовал он в кают-компании. — Источники энергии на внешних планетах, видимо, необитаемых. Излучения взаимодействуют, создавая нечто вроде колоссального соленоида. Чудо инженерного искусства. Мы на Земле не знаем ничего подобного! Уже ради этого стоило лететь!

Между нами — лететь всегда стоит. Хотя и в нашей Солнечной системе дел полно. Не решен, в частности, давно назревший вопрос о перемещении Марса на Фаэтонскую орбиту, а без этого его обводнение не имеет смысла. Затянулось дело с изменением климата и атмосферы Венеры. Да мало ли в системе найдется работ по мелочам и по-крупному…

Нас, постаревших на год, хотя на Земле прошло три десятка лет, встретили на Теоре великолепно: оркестры, речи, приемы, карнавалы. Особенно запомнилась первая встреча.

Мы прибыли на катере, оставив корабль на орбите. Едва мы сошли по трапу и поднялись на возвышение, как из толпы встречающих, затопившей необозримое поле теорианского космодрома, вышел седобородый старец. По белой ковровой дорожке он подошел к микрофону и… запел. Запел, аккомпанируя себе на странном инструменте, помеси тамтама и баяна.

Мы стояли и улыбались, хотя нам было не до улыбок: свои приветствия мы заготовили в прозе. Естественно, мы тут же поняли, что все публичные выступления на Теоре не зачитываются, а поются. Теориане утверждают, что такая манера сокращает время совещаний, планерок, пятиминуток и симпозиумов. Я иногда склонен думать, что они правы…

Пока дед — а был он ученым секретарем теорианского совета космонавтики — приятным баритоном на добротном линкосе выпевал приветственную речь, нам все более становилось не по себе, поскольку никто из нас петь не умел ни с микрофоном, ни без.

— Что будем делать, капитан? — спросил побледневший Вася Рамодин.

А дед между тем заливался соловьем, выводя странную, непривычную земному слуху мелодию. Отдельные музыкальные фразы миллионноголосым хором повторяла толпа встречающих.

Капитан поправил воротник куртки — там была вшита миниатюрная рация.

— Лев, — сказал он вполголоса. — Ты слышишь?

— Слышу, капитан, — ответил дежурный, оставшийся на катере. — Такой ор — и не услышать.

— Немедленно разыщи в багаже подарочную гитару и беги сюда. Петь будешь.

Это был выход. Лев Матюшин, известный на Земле специалист по теории вероятностей, а в экипаже корабельный статистик, в свое время лечился от заикания пением. Только он и мог выручить нас.

— Как петь? — спросил Лев. — Не б-буду я петь.

— Б-будешь, — шепотом закричал капитан. — Еще как будешь! Это приказ.

— Есть, капитан!

Здесь мне хочется прерваться. Хочется сказать, что каждый член нашей экспедиции обладал высокоразвитым чувством долга и заслуживает отдельного описания. Но это уже сделано в серии «Жизнь замечательных людей».

Короче, когда старец закруглился, Лев уже стоял с гитарой и единолично владел микрофоном. Речь его, пропетая на мотив древней частушки «Подружка моя», произвела на теорианцев неизгладимое впечатление. На нас тоже. В дальнейшем местные композиторы аранжировали ее для сводных симфонических оркестров, и, транслируемая по всем каналам, эта окаянная мелодия преследовала нас все время нашего пребывания на Теоре. Вообще, Теора заселена меломанами.

После торжественной встречи начался всепланетный праздник. Еще бы, ведь мы были первыми людьми, посетившими Теору. Ранее сюда прилетали какие-то пушистые многоглазы, но общего языка с ними теорианцы не нашли. С нами — да, с нами нашли.

Праздник длился больше месяца и продолжался бы до сих пор, когда б не капитан. Однажды он созвал нас по тревоге в свой дворец на берегу голубой лагуны. В самой лагуне поселился Си Многомудрый. Усадил нас капитан на террасе в кружок, окинул взором наши позеленевшие от банкетов лица и сказал:

— Мы что, сюда пить-есть прилетели?

— Капитан, — говорю я после надлежащей паузы. — Неужто мы дисциплины не знаем? Люди приглашают — как откажешься? Но мы ж на фруктовые соки налегаем. В основном.

Капитан придавил пальцем левую бровь — она у него дергаться начала.

— Соки, они тоже разные бывают. А мы, между прочим, сюда работать прилетели, а не лезгинку плясать и не на гитаре вытребенькивать. Ставлю в известность: я просил правительство Теоры с завтрашнего дня праздники упразднить. Переходим к рабочим будням. Жить будем у меня, здесь всем места хватит. Ваши персональные дворцы освободить. Что, спрашиваю, за это время сделано? Молчите?

Тут с преобразователем речи, надетым на голову, высунулся из лагуны Си Многомудрый и разрядил обстановку.

— Я исследовал прибрежные воды, — заявил он.

— Вот, — обрадовался капитан. — Вот с кого берите пример! Я всегда говорил, что дельфины нас не подведут. Сейчас Многомудрый расскажет нам, что он обнаружил.

— Ни черта интересного, капитан. Море как море…

Прозорливость нашего капитана общеизвестна — он первым понял, что в нас клокочет энергия, накопленная за время вынужденного безделья в этом благополучном, безаварийном рейсе.

Разве смог бы я трое суток подряд плясать на карнавале? Не смог бы, но энергия рвалась наружу. Разве прорезался бы у Левы лирический тенор? Не прорезался бы, но энергия выпирала из нас. Разве смог бы Вася, будучи вратарем нашей футбольной команды, забить гол ударом головой от своих ворот через все поле во время товарищеской встречи со сборной Теоры? Впрочем, Вася смог бы. Еще при нас этот стадион был объявлен заповедным. Отлитая из темно-вишневой сорзы фигура Васи, небрежно, со скрещенными на груди руками опирающегося спиной о стойку ворот, будет вечно украшать это священное для болельщиков место…

Мы принялись за работу с весельем и неутомимостью, так поразившей народ Теоры во время праздников. Теорианцы тут же организовали НИИ по передаче информации нам, землянам. Их радушие было ни с чем не сравнимым, а комиссия по предупреждению желаний землян была в ту пору наиболее авторитетным органом власти на Теоре. Стоило, например, мне обмолвиться о моем интересе к теории старения наследственного вещества, как через час энергичные парни уже укладывали у трапа катера горы ящиков с информкристаллами. Мы набивали корабль чертежами и действующими моделями машин. Мы привезли тонны семян молочных кактусов и мясных деревьев с корой в виде пушистой шкуры под норку. Разве под соболя? Что вы меня путаете — под норку.

А криогенный луч с температурой всего на два градуса выше абсолютного нуля — идеальная линия передачи электроэнергии? Мы радовались, как дети, предвкушая невиданный расцвет земной науки и техники. А способы образования вихревых полей в пространстве? Не перечислить и тысячной доли всего, что мы везли с Теоры…

Когда мы отправились обратно, наш перегруженный звездолет разогнали теориане. Три их корабля буксировали нас чуть не половину пути. Никаких запасов горючего не хватило бы, чтобы придать должное ускорение нашему кораблю, масса которого увеличилась вдвое. Восемь тысяч тонн одних только документов везли мы с собой, восемь тысяч тонн спрессованной информации! Мы с трудом передвигались по тесным проходам между стеллажами и ящиками. Даже в аквариуме Си Многомудрого вместо песка были насыпаны информкристаллы.

Перед стартом нас завалили подарками, но брать их уже было некуда. Лишь по просьбе всего экипажа капитан взял себе теорианского двухголосого поющего котенка (Клемма их терпеть не может), который действительно видит в темноте: одним глазом освещает, а другим смотрит. Я его иногда вместо фонарика использовал, для создания уюта. Напевает себе тихонько дуэтом и светит на страницу, а за стенкой приборы пощелкивают, а ты лежишь у себя в каюте на ящиках, на надувном матрасе, крытом норковым покрывалом, и спускается на тебя покой от сознания выполненного долга…

Так о чем это я? Ах да, о подарках. Лева Матюшин заслужил репутацию великого композитора (упомянутая «Подружка моя», а также «Эй, ухнем», «Ревела буря», «Распрягайте, хлопцы, коней» — это все «его»), так ему пришлось взять — как откажешься? — сборник мелодий Теоры, напетых различными ораторами на встречах, симпозиумах и семинарах. Кто сейчас не знает эту поразительную по эмоциональному воздействию музыку!

Настал день, когда мы поднялись на трап катера, — все было погружено, уложено и упаковано. Это был последний рейс. И снова поле космодрома затоплено народом. Не было только детей до шестнадцати лет: они могли не выдержать скорби расставания.

Прощальный доклад исполнил хор сотрудников комиссии по предупреждению желаний. Дедуля прибыть не мог и дирижировал хором заочно. Мы держались.

Потом микрофон взял наш капитан. Он не стал петь. Он сказал:

— Спасибо вам, люди. За радушие, за доверие, за вашу доброту. Мы не говорим прощайте. Мы говорим — до свидания. Прилетайте к нам тоже за песнями…

Ах, уж этот капитан! Он всегда знал, что сказать и о чем промолчать, провидец. Он поднял руки — и над космодромом зазвучала «Лунная соната», наш прощальный подарок Теоре.

Мы постарели еще на год, а на Земле прошло еще тридцать лет. Задолго, когда до Солнца оставались месяцы полета, автоматы включили трансляторы, и наш звездолет стал непрерывно излучать в пространство два слова: «Мы возвращаемся. Мы возвращаемся». И вскоре мы услышали земное:

— Привет вам, родные наши! Мы ждем вас на орбите Плутона. Ваш путь свободен, пространство перед вами чисто. Не бойтесь ошибки. Если понадобится — мы примем вас в колыбель.

Эта самая колыбель на наших экранах схематически изображалась в виде гигантского сгустка вихревых электромагнитных полей…

— Мы как-нибудь сами, — пробормотал капитан.

А Лева Матюшин расчехлил гитару и раскрыл сборник теорианских мелодий, с которым не расставался.

Особая форма

Капитан — он и есть капитан. О нем если писать, то только на нотной бумаге в мажорных тонах. Но и не только он, каждый член нашего экипажа имеет заслуги перед человечеством. Вообще, это нетрудно: помог ты кому-нибудь, накормил голодного, посадил дерево или выручил из беды — вот ты и заслужил перед человечеством. Оно очень доброту ценит. И не важно, сколько народу о твоем добром деле знают, хоть бы и ты один. Ты ведь тоже из человечества…

Это я все к тому, что в тот раз мой друг, физически сильный и очень волевой Вася Рамодин, спас экипаж. Именно на Сирене — так мы назвали планету — в полной мере проявились Васины способности. Если бы не он, то не знаю, что делал бы и сам капитан. Даже капитан, попавший там под чуждое нам влияние.

Надо сказать, что Сирена вращалась в стороне от нашего пути, но когда мы вынырнули из подпространства, как пес из подворотни, и огляделись, то обнаружили, что не туда прибыли. Это случается. Не то что один человек, но и целый коллектив может не туда заехать. Выяснилось, что отдельные неполадки были в системе ориентации звездолета и один двигатель не тянул, а другой самопроизвольно впадал в форсированный режим. На всякий случай капитан подвел корабль к ближайшей планете — это и оказалась Сирена, — вывел его в инерционный полет на круговую орбиту и послал нас в обычную разведку. Капитан же, навигатор, оба механика и ремонтник Вася остались на корабле наводить порядок. Мы высадились на планету, поставили, как положено, защиту вокруг катера и приступили было к работе… Тут для того, чтобы дальше было понятно, я прервусь и воспользуюсь записями в памятных браслетах. Такой браслет, фиксирующий звук, а при необходимости и изображение, есть у каждого разведчика. В него можно наговорить свои впечатления от увиденного. У Васи в коробочке лежат эти розоватые, подобные аметистам кристаллики, и он иногда перебирает их. При этом на его выразительном лице возникает странная улыбка и видно, что его обуревают сложные, вряд ли поддающиеся расшифровке чувства. Вася знает, что я пишу эти заметки в назидание грядущим поколениям, он кое-что читал, ибо я всегда дарю ему опубликованное. По моей просьбе он принес кристаллы, а воспроизводящий аппарат у меня свой. Я не стал прослушивать при нем, и Вася вскоре ушел, поскольку беседа в тот вечер у нас не клеилась. Вася очень уважает меня, но все же смотрел с сомнением, словно хотел сказать: как-то ты из этого сюжета выпутаешься, хватит ли у тебя мужества быть беспощадным к самому себе, как того требует истина? Сомнения его имели почву, но если самокритика — наше оружие, то пусть не скажут потомки, что мы не умели им пользоваться. Мне было трудно писать о событиях на Сирене, но я преодолел себя, как это сделал бы на моем месте каждый член нашего экипажа… Итак, Вася ушел, а я вложил кристаллик в гнездо, нажал кнопку и услышал собственный голос. Меня легко узнать: «эль» я вообще не произношу, а вместо «эр» издаю глухое рычание. Это была примерно середина нашего разговора с капитаном.

* * *

— Я вчера по очереди вызывал каждого из вас. Все здоровы — это видно на пульте охраны, но несут сплошную околесицу. В чем дело?

— Капитан, — раздается мой голос, — за других не отвечаю и, о чем это вы, понять не могу. Лично я очень почитаю вас и, как бывшему вожаку стаи (в этом месте отчетливо прослушивается скрежет зубов капитана), скажу откровенно: я счастлив. Мне разрешили чесать живот и шею возле нижней губы. И я чешу. Вот и сейчас… Ах, капитан, я не хочу ни с кем делиться, но прилетайте, может быть, и вам разрешат чесать, пусть даже в другом месте.

— В другом у меня не чешется, — закричал капитан. — Ты слышишь, Василий, они там все с ума посходили. Требую немедленно вернуться на катер. Всем вернуться. Объявляю общий сбор. У себя в каюте можете чесаться где угодно и сколько угодно. Хоть до крови!

— Капитан, разве я стал бы говорить об этом, если бы я себя чесал…

— Корабельный биолог, космогенетик, и кого-то там чешет…

— Не кого-то. Это мой пухленький джигит. Или, как говорит Лев, пуджик. Красиво звучит, а?

— Стыжусь! Галактически стыдно! — Капитан отключился.

И снова мой воркующий голос:

— Глупенький, сердится по пустякам. Видимо, завидует. Мне сейчас многие завидуют. Вон Льва Матюшина еще только до созерцания допустили, а я уже чешу. Лев с утра сидит на пенечке с гитарой и смотрит, любуется. Я его понимаю, как не смотреть. Но мой пуджик лучше, таких пуджиков больше нет ни у кого…

Я выключил аппарат, перенес этот бред на бумагу и заставил себя отложить на потом воспоминания. Чтобы не было хаоса в изложении. В конце концов, на Сирене я был не один. Со мной одним и возни-то для Васи никакой не было бы… Я достал из коробочки Левин кристалл и просто заслушался:

— …А биолог все чешет. (Напоминаю: биолог — это я, автор этих записок.) Что ж, наверное, и такая, плотская форма служения красоте может давать удовлетворение. Каждому свое. Прикосновение, верю, тоже приятно, но ведь главное — это голос! Нет, гармония облика и голоса. Поразительная чистота голоса, глубина звука, нежнейший тембр при такой внешности — это ошеломляет, в хорошем смысле ошеломления. От этого я балдею. В хорошем смысле. Великий космос! Я и не подозревал в себе столько музыкальности, столько тяги к прекрасному. Хочется жить и петь. (Тут Лев непередаваемо поет «Ой, цветет калина»… и без паузы переходит на «Ой, не ходи, Грицю».)

Я пропустил суточную дозу записи и снова форсировал звук. Лев пел «Ой на горі та й женці жнутьь»… Снова суетливый писк динамика — это я увеличиваю скорость воспроизведения и пропускаю примерно трое суток. Лев поет «Ой ты, Галю, Галю молодая»… Я обалдеваю. В плохом смысле. Пропускаю еще сутки и словно на замедленном экране вижу, как ломается пополам журнальный столик. Радуюсь: у меня реакции, несмотря на возраст, полностью сохранились, ибо я успел выдернуть воспроизводящий аппарат буквально из-под железного кулака Клеммы.

— Еще одну на «ой», и все! — Помешанная на порядке в квартире, Клемма даже не взглянула на обломки столика.

Я не понял, что этим хотела сказать Клемма, решил было уменьшить громкость, но вспомнил, что Клемма одинаково хорошо воспринимает и звуковые, и радиоволны. Пришлось Льва выключить. С ним и так все было ясно. Лев пел до потери памяти в кристалле, я потом проверял. Две недели пел, пока его не украли. (Голодный Лев попался на земляничном муссе. Но об этом позже.)

Я прослушал памятные кристаллы всех, кто был со мной на Сирене, и забытые голоса моих товарищей целый месяц будили воспоминания о прошедшей молодости. И мне захотелось отдать всю свою известность, стереть свое имя с многочисленных монументов и пьедесталов, лишь бы помолодеть хоть на десять… нет, я хочу сказать — на двадцать, нет, лучше на двести лет… О чем это я? Ах да, выслушал, значит, я каждого, сделал выписки, сгруппировал и систематизировал все как положено и напросился в гости к капитану. Капитан заведовал кафедрой групповой зоопсихологии в жлобинской школе первооткрывателей, куда мы и прибыли с Васей на леталке, которая положена ему как вице-президенту Академии наук.

В связи с нашим приездом капитан послал первооткрывателей — у каждого в рюкзаке шестьдесят кеге щебенки — на прогулку по сильно пересеченным окрестностям, прочитал мои предварительные заметки и нашел, что по-крупному я нигде не погрешил против истины. Но отдельные моменты нуждаются в уточнениях. Потом капитан устремил светлый взор в прошлое:

— Молодость, она всегда прекрасна. Я и не заметил, как она прошла. Вася, ты помнишь матч — мы против сборной Теоры? Ты был тогда в форме. Мы все тогда на высоте были. А наши выступления на ломерейском кулинарном празднике?..

— А Лев Матюшин, — встреваю я, — сдал в типографию свою монографию «Статистические методы в условиях изобилия и дефицита» и сейчас руководит хором мальчиков в Кривом Роге.

Капитан усмехнулся моей наивной попытке управлять ходом беседы:

— На Сирене Лев пел, другие пуджикам живот чесали. А космофизик (вообще, это был астрофизик, но за сверхъестественную бороду его звали космофизиком), помнишь, самый дисциплинированный и фотогеничный из нас, тот дворец строил. Ты в своих записках пропустил, а мне он, помню, заявил по рации: «Пока дворец не кончу, никуда не уйду. Мой пуджик должен жить — и будет жить во дворце».

Вася, привыкший в научных дискуссиях резать правду-матку в глаза и потому чуждый всяческой дипломатии, вдруг почувствовал обиду за меня.

— Дворец еще так-сяк. Некоторые перед пуджиками вприсядку плясали.

Капитан окаменел лицом, и целую нескончаемую минуту тянулась пауза. Наконец он овладел собой.

— Я буду последним, кто забудет об этом. О том, что ты, Вася, для меня сделал. Да, я, можно сказать, плясал под чужую дудку, и ты остановил меня. Спасибо! — Капитан и Вася обнялись, чего раньше в принципе быть не могло: рукопожатие перед уходом в опасный поиск — вот все, что позволял в экипаже капитан. Это не от суровости, просто он таким был.

Мы долго сидели втроем, уже охрип от мурлыканья и смежил очи двухголосый теорианский котенок, уже ушли спать маячившие неподалеку прапраправнуки капитана, которые еще днем прикатили для нас арбуз и принесли цветы, а мы все беседовали в беседке и вспоминали.

Капитан был демократичен от природы и не относился к тем руководителям, которые любят говорить последними. Он начал первым.

— Помню, сначала все было как заведено. Я поддерживал непрерывную связь с вами все время рейса на Сирену и первые три часа после выхода на планету. Все было в порядке, система охраны действовала нормально, и мы занялись ремонтными делами. Потом я иногда выходил на связь с кем-нибудь из десантников, и причин для беспокойства не было. Знаете, как это бывает: дел много, то одно, то другое, пока прозванивали с навигатором цепи системы ориентации, и то по земному времени не менее суток прошло. Впервые заметил странность, когда проходил мимо рубки связи и услышал Васин голос. Он вслух читал перед микрофоном «Справочник гиппопотамовода-любителя», раздел «Заготовка кормов». На мой вопрос Вася ответил, что выполняет личную просьбу Льва Матюшина. Естественно, я тут же вызвал Льва. И столкнулся со второй странностью — Лев нес какую-то околесицу, говорил, что планетолога похлопали по плечу и тот перестроил программу киберов-андроидов на косовицу, а инструмента нет, но это не проблема, поскольку инструмент описан в справочнике, соответствующий раздел которого ему сейчас любезно прочитал Вася Рамодин, и что лично он, Лев, пока только созерцает…

Вот тут-то я встревожился и начал поименный опрос, в результате которого установил, что физически все здоровы, но о выполнении программы никто не думает, поскольку у каждого десантника появился некий бзик, этакий пунктик. Вообще, бзик — это неплохо, если он не мешает дело делать. Но ведь мешает. Занимаются какой-то непонятной ерундой. Я потребовал, чтобы все вернулись на катер и пока установили двойную защиту. А завтра разберемся.

Утром я вызвал катер, но мне никто не ответил. Я похолодел и, не поверите, растерялся. Второй раз в жизни.

— Вася, — говорю. — Они все погибли!

Он стал желтым, но нашел в себе силы утешить меня.

— Ну уж, — сказал он. — Наши парни не из тех, кто гибнет ни с того ни с сего. Да и откуда это известно?

— Как откуда, — отвечаю я ему. — Я ведь вчера приказал всем прибыть на катер. А там никого нет. Значит, они все… того. Надо нам о коллективном памятнике думать!

— О каком памятнике! — Вася уперся растопыренными пальцами в зеленые огоньки пульта защиты. — О каком памятнике, если все живы!

Действительно, каждый зеленый глазок свидетельствовал, что данный член экипажа жив, а я просто не обратил внимания на пульт, ошеломленный отсутствием разведчиков на катере.

— Но ведь приказ не выполнен, а этого в моем экипаже еще не бывало. Значит…

— С этим согласен, капитан, — перебивает меня Вася. — Значит, они психически больны. Не может умственно здоровый десантник не выполнить приказ. Видимо, заболели все сразу. Рехнулись всем коллективом. Это бывает, — главное, чтобы кто-нибудь начал. Надо лечить. А как? Ведь второго катера у нас нет.

Я невольно залюбовался Васей, его мощью, его статью. И прислушался к его здравым суждениям.

— Ремонтник Рамодин! — говорю ему с любовью. — Готовы ли вы лететь со мной на планету в индивидуальной аварийной капсуле?

На такие вопросы надо отвечать по уставу, и Вася ответил как положено:

— Обижаете, капитан!

Навигатор помог нам надеть скафандры и усадил каждого в капсуле, маленьком таком кораблике, у которого дюзы сзади, дюзы спереди и дюзы по бокам. Управлять им проще простого, если умеешь. Я сейчас в связи с возрастом уже ни на что не способен и потому ушел на преподавательскую работу, так вот, своим первооткрывателям я часто говорю, что если ты умеешь что-то делать, то это дело всегда кажется простым… После выброса в пространство мы с Васей сориентировались по пеленгу на катер и словно два метеорита рванулись к Сирене.

Катер, если помните, стоял на уютном пригорке, и мы, оставив капсулы неподалеку, пошли к нему и шли, пока не уперлись в упругое силовое поле защиты. Тут Вася, откинув шлем за спину, снял перчатки, расставил руки и вдавился всем телом в защитный слой. Слой сам не виден, но зато видно было, как Васина фигура стоит под углом в сорок пять градусов, ни на что не опираясь. Нет, Вася знал, что инородное тело не может пройти через силовое поле, но нам надо было попасть на катер, и это можно было сделать, подключив к силовому полю собственное психополе. При этом появлялись местные возмущения и в защитном слое образовывался канал, достаточный для прохода человека. Мы пользовались этим способом крайне редко и только в аварийных ситуациях. Как правило, для образования прохода нужно было суммарное психическое воздействие как минимум четырех десантников… Вася не обратился ко мне за помощью, Вася сосредоточился и справился один и даже не взопрел. Он стал легендарным уже при жизни, наш Вася. Он силой своей несгибаемой воли гнул подковы, которые мы доставали для него, когда удавалось…

На катере я тотчас кинулся к пульту защиты, увидел все шесть, включая уже и свой собственный, зеленых огоньков и вздохнул с облегчением: похоже, мы с Васей успели. Мы вылезли из громоздких скафандров, поскольку на Сирене человек не нуждался ни в газовой, ни в биологической, ни в температурной, ни в радиационной защите. Планета была добра к живому.

На голографической рельефной карте, занимающей почти весь круглый стол в кают-компании, хорошо были видны прилегающие окрестности, до которых напрямую бил луч лазерного локатора. Мы увидели четыре огонька в одной кучке неподалеку от катера.

— Идем туда, — говорю я Васе. — Смотрим, но пока ни во что не вмешиваемся.

Сняли защиту, чтобы Вася по возвращении больше не напрягался, и пошли. Кругом раздолье, красота несусветная. Кущи райские растут, и всего в меру: и пейзажа, и фауны — тютелька в тютельку. Цветы разноцветные цветут, пташки изящные летают, и каждая в клюве пушинку тащит.

Глядим: луг заливной, а на лугу — великий Космос! — киберы наши идут четверо в ряд и траву косами косят. И каждый в такт взмаху хэкает этак, будто выдыхает. Постояли мы с Васей прищурившись, в бинокль окрестности обозрели и видим: космофизик наш, который фотогеничный, голый по пояс и в глине от пяток до бороды своей рыжей, какой-то непотребный кособокий сарай, вроде хлева, глиной обмазывает. Мастерок у него в руке так и мелькает, а у ног ведро с этой самой жидкой глиной стоит.

Мы с Васей разом упали, а дальше все ползком и перебежками. Туда, где за кустами Лев голосил: «Ой, да зазнобило». Подползли. Лева стоит этаким бардом, гитара через плечо на муаровой ленте, одна нога на пенек поставлена. На свежий, между прочим, пенек, не спиленный, а срезанный лазерным резаком, что видно по отсутствию опилок. С тех пор как на Земле от заготовки зеленого друга отказались, повреждать растения на других планетах без особой на то нужды в среде десантников считается неэтичным. Полагаю, у них дерево на постройку сарая пошло… А памятный браслет у Левы на левой руке драгоценно поблескивает, неподалеку же в тенечке довольно жмурятся три незнакомые животинки. Двое лежат в фривольных позах на ковриках из мягкого пуха, третья — Льву по плечо — стоит и шевелит усами, в беспорядке растущими на жирной морде. Глазки этак благодушно поблескивают. Птички разноцветные над ними летают, случайных мошек ловят. Идиллическая, черт побери, картина, радость миробля…

Капитан надолго замолчал. В сумерках мы не видели его лица, а свет зажигать не хотелось. Я уж было подумал, что он заснул, но тут капитан ясным и грустным голосом сказал, что о том, что было дальше, лучше может рассказать Вася Рамодин, которому он в интересах истины и передает слово. И пусть Вася не стесняется, словно его, капитана, здесь нет. Я от себя добавил, что Вася может настолько не стесняться, словно и меня здесь тоже нет. Тему о том, что Вася может ну совершенно не стесняться, мы с капитаном жевали до тех пор, пока Вася не стал от злости светиться в темноте. Тогда мы замолкли, а Вася начал в привычной для нас мужественной тональности. Надо отдать должное, он быстро овладел собой.

— Я никому не давал оснований, — Вася засопел, — сомневаться в моей деликатности. Но из песни слова не выкинуть. Как было, так оно и было. Лежим мы с капитаном, смотрим. И чем больше смотрим, тем меньше понимаем. Киберы, которые должны собранные образцы сортировать, косовицу устроили, планетолог с чего-то залез на дерево и ветки ножом срубает, у космофизика уже и брови в желтой глине от усердия. А тут вдруг Лев грянул плясовую, весьма темпераментно выкрикивая междометия: «Эх! Эх!»

Я, конечно, удивился: с какой бы стати? Хочу поделиться с капитаном, а он ритмично так задергался весь, вскочил — и вприсядку. У меня, верите, волосы дыбом стали. Более идиотского зрелища я не видел, извините. Капитан до Льва доплясал и такое вокруг пузатых начал выделывать, что и вообразить невозможно. Те, которые лежали на ковриках, сели, на капитана голубыми глазками сонно моргают и хоботками поводят. Хобот так себе, если в два кулака впритык взять, то собаке на один укус останется, не более. Я еще лапки верхние рассмотреть успел. Они их крест-накрест на пузе сложили. Маленькие лапки, но, видать, загребущие… Лев и ухом не повел, увидев капитана, и даже еще наподдал на гитаре.

Я, помню, засуетился, закричал что-то, стал у Льва гитару отбирать и вообще потерял лицо. А капитан мне с придыханием: «Ремонтник Рамодин, займитесь делом! Вы своим поведением беспокоите господ. Если вы не в состоянии удовлетворять их духовные запросы, то помогите своему товарищу строить дворец!» — и на этот сарай широким жестом показывает.

Сроду мне выговоров не устраивали, но я на это и внимания не обратил. Только застряло в мозгу непривычное слово «господа». Действительно, думаю, почему бы и не помочь? Словно во сне подошел я к сараю и на стенке, на мокрой глине, пальцем написал: «Здесь был Вася». Отошел в сторонку, прочитал, и такая жуть меня взяла, такая тоска неуемная, что заплакал я и поплелся на катер в одиночку, спотыкаясь о задники собственных башмаков. И никто меня не окликнул.

На катере побрел я в камбуз, налил в блюдечко масло подсолнечное, разрезал луковицу на четыре дольки, посолил кусок ржаного хлеба и съел его с луковицей, макая в масло. Съел и обрел способность рассуждать. Сначала о пустяках, вроде того, что все мы господа своей судьбы и в этом смысле я не против слова «господа». Но оно имеет и другой, какой-то поганый смысл. Думаю, что капитан не шутил и даже был зол на меня. С другой стороны… почему с другой, я не знаю, но, с другой стороны, Лев пел с радостью. Биолог, я заметил краем глаза, тоже не без удовольствия чесал живот байбаку. Все трудились вроде по собственной воле. Тут я кстати вспомнил о птичках — у каждой в клюве пушинка — и о ковриках, мягких даже на взгляд… А на Земле есть такие птички — ткачики. Целое семейство…

Ну а дальше не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы понять: мы столкнулись с неизвестной нам особой формой паразитизма. Оговариваюсь: неизвестной в животном мире. Каждый пуджик был ласковым паразитом. Вокруг него, скотины, возникало некое гипнотическое поле. Поскольку пуджики жили стадом, поле оказалось настолько мощным, что подчинило наших ни о чем не подозревающих десантников, превратило их в покорных слуг, находящих удовольствие в служении своему господину. Я понимал, что пока не разбираюсь в сути дела, что все не так примитивно. Но мне на том этапе было важно выделить главное, пусть в самом первом приближении. Ведь только я один оказался неподвластен гипнозу, и потому только я мог спасти экипаж. Если это еще было возможно. Но, действительно, настолько ли, я устойчив? А неожиданное слюнтяйство возле сарая? Ой нет, видимо, и мне надо будет беречься…

Значит, лежи себе на пуху, другими добытом, мухи тебя не кусают, ибо их отгоняют заботливые добровольцы, сена тебе киберы накосят, а веточный корм планетолог обеспечит. Биолог пузо твое сытое почешет, Лев слух пением усладит, а капитан — сам капитан! — для забавы твоей спляшет… Славненько! Дождик пойдет, можно во дворце… тьфу… спрятаться. Интересно, сами до сарая доплетутся или их Лев на руках отнесет, мужик здоровый…

Уяснив ситуацию, полез я в кладовку, где наряду с прочим ненужным барахлом висели на стенке разные излучатели, бластеры и деструкторы, которыми мы до этого никогда не пользовались. Отыскал некую помесь мегафона с пистолетом под названием джефердар, взялся за рукоять, она, как тут и была, сама в ладонь легла. Надел на лоб очки ночного видения, комбинезон натянул блестящий — защита от колючек, глянул на себя в зеркало. Ну, супермен! И даже мужественные желваки на морде так и ходят! Явись я в таком виде на тридевять предыдущих планет, ни о каком контакте и речи бы не было: дрожите, люди и звери, я иду! Противно конечно, однако терплю. Сижу, карту изучаю, ночи жду и огоньки разглядываю, мерцающие в такт дыханию моих товарищей.

Дождался, вышел. Восемь лун разных размеров в беспорядке по небосводу ходят, ночь темно-голубая с серебром, тени окрест шевелятся, птаха скворчит в перелеске, словно спросонья. В такую ночь хорошо с друзьями у костра сидеть… Вообще, славная планета, вполне для людей пригодная. Думаю я так, а сам через кусты по прямой туда, к пуджикам. Очки на глаза — и вижу: лежат носатики рядком, штук десять. Длинным пушистым одеялом, с боков подоткнутым, укрыты. Хоботки поверх одеяла, и верхние лапы тоже. А с четырех сторон киберы с косами недреманно в темноту таращатся, бдят. Ну, эти мне не страшны, ибо не интересуют меня носатики. Где, думаю, наши? Капитан, думаю, где?

Поднял я свое оружие, направил раструб на сарай и нажал на спусковой крючок. Рисковал, поскольку параметры гипноизлучения пуджиков мне известны не были. Я мог войти в противофазу и погасить гипнополе этих хоботоносцев, но с большей вероятностью мог и усилить это поле. В первом случае мы бы посмеялись над происшествием и всей гурьбой пошли на катер. Что будет во втором случае, я не знал. И мне интересно было.

Сначала я услышал, как кто-то в сарае загремел опрокинутым ведром, а потом Лев заорал в ночи «Ой да ты не стой, не стой!», и послышался голос капитана: «Возьми гитару!»

Лев выбежал еще в плавках, но уже с гитарой. Рядом в медленном танго двигался капитан. Мимо них с ведром в руке и босиком побежал к ручью космофизик. Когда с тесаком в руке появился планетолог и, неловкий спросонья, сделал попытку залезть на дерево, мне стало тяжело глядеть на все это, и я выключил джефердар.

Капитан остановился и говорит Льву: «Не одобряю я вашей привычки петь среди ночи. Конечно, каждый вправе в свободное время вести себя как найдет нужным, если он не мешает окружающим. Но ведь вы разбудили господ! А это нехорошо».

Лев оглядел себя, вроде как смутился и молча удалился в сарай, наверное, досыпать.

Биолог укрывал пуджиков и что-то шептал успокаивающее.

С ведром, полным песка, вернулся космофизик, потом туда же, в сарай, ушел капитан, и вскоре все затихло. А я сел на пенек и снова стал думать.

Без анализатора излучений здесь было не обойтись, поскольку угадать частоту гипнополя мне, видимо, не удастся. Анализатор, если он у нас вообще есть, валяется где-нибудь, пойди найди, когда не знаешь даже, каков он с виду.

Перебить носатых? Но способен ли я на это? Да и как я потом перед самим собой оправдаюсь? Виноват ли зверь, если он иным способом, кроме как паразитируя, пропитание себе добыть не в состоянии? А если хочется, но ничего с собой не поделаешь? А ведь жить охота, по себе знаю. Да и не кровь пуджик пьет, я бы сказал, не лимфу. Так, мелкие услуги: кто пушинку на матрац, кто сенца клок, да и пузо почесать не велик труд… Тут заметил я, что не столь ищу выход, сколь задаю дидактические вопросы и даже вроде как оправдываю паразитов. Испугался я, поняв, что и сам слегка подвержен, ретировался в сторонку и сразу рассуждать стал по-иному, бескомпромиссно.

Ладно, думаю, гипноизлучатель непригоден, и черт с ним. Но сам-то я еще на что-то годен или нет? Или воля моя иссякла, или подмок этот, как его, порох в этих, как их, пороховницах? Я почувствовал, что порох сух, что я еще способен мобилизовать свои внутренние резервы.

Первым решил вызволить капитана. Соображаю: если его смогу, то остальных и подавно. Ибо капитан в команде имел самую сильную волю. После меня, естественно. Стал я так и этак прикидывать, на чем капитана взять можно, чтобы вышел он из сарая, чтобы на катер вернулся. Долго думал и уж под утро понял: а на чем угодно, на любой заботе. На то он и капитан, чтобы за все душой болеть.

Подошел я к сараю поближе, стряхнул с себя некоторую сонливость, сосредоточился и послал гипнограмму: «Ремонтник Рамодин болен, ему в кладовой бластер с гвоздя на затылок свалился. Дулом вниз».

Никакого результата, только кто-то захрапел с посвистом. Поднатужился я, дальше картину мысленно рисую: «Упал Вася, в глазах темно, и сосуд с жидким азотом опрокинул. В кладовке иней выпал, а Вася лежит в луже азота и уже дрожать перестал, поскольку спиной к полу примерз».

Если кто думает, что гипнотизеру эти сеансы ничего не стоят, пусть сам попробует. Мне и взаправду холодно стало, а в сарае настороженная тишина, вроде прислушиваются.

Совсем напружинился я, представив себя с проломленной головой на морозном полу распростертого. И стал я как из-за угла мешком пришибленный, все безразлично, только лечь побыстрее хочется и голова трещит. Повернулся я и пошел. Не помню, как до катера добрался. И очнулся в лазарете, лежу на боку, голова перевязана, спина болит, а рядом капитан с выражением заботы на лице.

— Ага, — говорит, — очухался. Это хорошо. Ну, джефердар ты еще мог на место сгоряча повесить, не знаю, чего тебе в кладовке понадобилось. А с азотом ничего понять не могу, сосуд-то полон, не мог же ты разлитый с пола собрать… Я нашел тебя на трапе, на голове шишка с кулак, комбинезон сзади порван, спина белая…

— Все в порядке, капитан, — говорю я. А сам тоже не все понимаю. Гематома на голове, обморожение — это я мог силой воли над собой учинить. Но комбинезон порвать, не желая того… И поныне это для меня загадка.

— Давно я так?

— Да уж час, не меньше, — отвечает капитан, сооружая мне оздоровительный коктейль, гоголем-моголем именуемый.

Лежу я, мобилизовался на выздоровление. Понимаю, что пострадал за други своя, и возгордился в сердце своем. И правильно сделал, что возгордился, капитан-то мне недешево достался. Далее рассуждаю, что капитан может выйти из катера и снова попасть под гипноизлучение и потому надо его запереть, пока я остальных вызволять буду. Шевельнулся я, пока капитан с миксером возился, чувствую, спина болит, но терпимо. И встать, чувствую, могу. Выпил коктейль, таблетку проглотил и говорю:

— Капитан, я там притащил в виварий какого-то зверя пушистого и с хоботом. Правда, хобот так себе, если в два кулака впритык взять…

Последние слова я говорил зря, так как капитана в лазарете уже не было, он бегом бежал в виварий, чтобы пуджика обслужить. Это мне не понравилось: значит, капитан не забыл, значит, и здесь он о них думает, значит, наличествуют остаточные явления гипноза. Плохо. Это потребует от меня принятия экстравагантных и нежелательных мер… Я услышал, как капитан хлопнул дверью вивария. И я защелкнул снаружи задвижку. Для этого мне даже вставать не пришлось: зная конструкцию, телекинетически управиться с замком — пара пустяков. Естественно, в виварии никого не было, но там была вода и еда…

Травмы мои были кстати не только с точки зрения спасения капитана от рабства. В нашей галактике каждому известно, что ничто так не было развито в нашем экипаже, как чувство товарищества, и исходя из этого я решил использовать шишку на голове, чтобы заманить на катер и биолога. Он был у нас вместо корабельного врача — это раз. И у него хобби — нейрохирургия — это два. Шишка, хоть и не более чем плод моего воображения (а укажите мне болезнь, в которой воображение не играет роли), выглядела убедительно, и биолог не мог не заняться ею, чтобы уменьшить мои отнюдь не мнимые страдания. В крайнем случае, думаю, дам согласие на трепанацию черепа, якобы для устранения последствий сотрясения мозгов. А какой любитель устоит перед такой возможностью?

…Биолог долго рассматривал устрашающую чалму из бинтов, которую я сварганил у себя на голове. К тому же я был бледен от боли в спине (уж лучше бы я вызвал ожог, как-то привычнее). Он даже перестал почесывать шею возле нижней губы своего пуджика. Очень мне захотелось дать ему по хоботу, но я понимал, что пока еще не время.

— Джефердар на затылок упал, — скривился я. — Дулом вниз. И перевязать некому.

— Дай посмотреть, — страстно выдохнул биолог.

— На, гляди! — Я сел, сдернул с головы чалму и застонал. Биолог почтительно уставился на мою гулю. — Тошнило. И сейчас голова болит. И озноб…

— Сотрясение. Точно тебе говорю — сотрясение. Но куда ты? Тебе покой нужен.

— На катер. Ты чеши, не отвлекайся. А я пойду, лед на голову положу, может, поможет.

— Лед — это в самый раз…»

Биолог догнал меня, когда я поднимался на катер. Он взял меня под руку и повел в лазарет, но не довел. Я буквально вдавил его в дверь вивария и закрыл створку, не слушая громких высказываний капитана.

Все! На сегодня с меня хватит. Памятуя, что сон — лучшее лекарство, я завалился у себя в каюте и проспал весь день и всю ночь. Зато встал здоровее, чем был. Брился на ощупь, чтобы лишний раз не глядеть на себя в зеркало: берег хорошее настроение.

Пошел к лагерю, или колонии, — не знаю, как назвать. А может, правильнее — к лежбищу пуджиков. Спина почти не болела, шишка помягчала и спала, что сильно утешило меня. К поясу у меня был привязан видикортиновый линь, который ни перерезать, ни даже перегрызть нельзя. Я занял позицию в кустах возле ручья и ждал недолго. Космофизик закончил отделку сарая и, сидя на днище опрокинутого ведра, любовался содеянным безобразием. Надпись о том, что здесь был я, он замазал, и это почему-то показалось мне обидным. Я сосредоточил взгляд и легко отвалил от стенки большой кусок штукатурки. Песок с глиной — с этим и ребенок справится.

Космофизик заволновался, собрал в кучку штукатурку, схватил ведро и побежал к ручью. Этого мне и надо было. Я дал ему набрать воды и, когда он разогнулся, обездвижил его. Космофизик стоял как памятник самому себе, пока я опутывал его линем. Потом я передохнул немного, перекинул его через плечо и отнес на катер. Всю дорогу ведро с водой, зажатое в его руке, болталось и било меня по бедру. Я уложил космофизика на стол в лазарете, убедился, что линь не мешает кровообращению, и вернул телу подвижность. Вернулась и способность скрежетать зубами.

— Ну Вася!

— Лежи, — говорю я. — Развяжу потом, а сейчас у меня планетолог на очереди.

— Чего я тебе сделал, а?

— Мне ничего. Но ты пошел против естества, ты презрел естественное стремление всего живого к красоте.

— Не шел я против естества.

— Шел. Ты на планете сарай построил.

— Дворец! — закричал космофизик.

— Сарай! — говорю я, а сам в эпидиаскоп для воспроизведения рентгеновских снимков голографическую пленку вкладываю. Включил аппарат, и во всю стену возник оскорбляющий взоры сарай, снятый мною в разных ракурсах.

Увидел это и сник мой космофизик и даже барахтаться перестал, только зашептал что-то детское и трогательное.

…Я долго не знал, как подступиться к планетологу. Он с утра сидел на дереве и срубал ветки, которые собирали в кучу киберы. Выключить киберов я не решался, так как это могло насторожить и планетолога, и Льва Матюшина, и без того, наверное, обеспокоенных долгим отсутствием капитана и двух десантников. А невыключенные киберы — как там у них программа перестроена, не знаю — могли, чего доброго, помешать мне скрутить здорового планетолога. Здорового? Ну а если больного? Если я понесу на катер больного планетолога, то ни киберы, ни Лев вмешиваться не станут. Значит, и надо нести больного.

…Это было божественное зрелище, когда планетолог принялся за сук, на котором сидел. Сук у ствола был толст, но он старался и только щепки летели. При этом планетолог затравленно озирался, видимо чувствуя, что делает что-то не то. Я дождался, пока он тюкнулся копчиком о планету, и принял его в свои объятия.

Когда я нес его напрямик через лагерь, Лев перестал терзать гитару и, покачивая плечами, двинулся на меня.

— Он у вас больной, — объясняю. — С дерева свалился и ни на что больше не годен. А я его выхожу, и он снова сможет веточный корм заготавливать. Понятно?

— А капитан что? Тоже болен? — Лев облизал губы. Голос его был хриплым. — Это все твои штучки, Василий. Но со мной у тебя ничего не выйдет. Я буду петь, пока могу.

— Левушка, — взмолился я. — Пойдем домой, а? Умоешься, покушаешь, спать ляжешь в нормальных условиях. А завтра споешь всем нам, а мы тебе аплодировать станем. Ну что тебе здесь? Зачем тебе эти носатые?

Лев топтался передо мной, тоска застыла в его карих очах, от вздохов склонился ближайший кустарник. Конечно, ему очень хотелось домой, на катер.

— Каждому свое, — всхлипнул Лев. — Видно, судьба у меня такая. Буду петь…

— Ну если судьба, тогда конечно.

— Еда кончилась. Ты б принес чего-нибудь поесть, а?

Естественно, на голодный желудок не поется, думал я, растирая в лазарете заживляющей мазью спину планетологу. Само собой, я отнесу тебе чего-нибудь поесть, вот только в аптеке малость покопаюсь… Под эти мысли уложил я болезного на носилках-тележке, рядом разместил космофизика, который лежал покорно, закрыв глаза, и только бормотал:

— Ты выброси пленку, Вася. Прошу тебя.

— Считай, ее уже нет, — ответил я, вкатывая носилки в виварий с черного хода, через переходной бокс. И зря капитан с биологом поджидали меня у главного входа, ничего у них не вышло. Да и не могло выйти — пощупайте бицепс — с двоими-то я запросто справлюсь, не прибегая к волевым приемам.

Из холодильника достал я тубу с земляничным муссом — любимая еда Льва Матюшина — и углубился в изучение справочника по лекарственным средствам. Потом нашел подходящее снотворное в аптеке, набрал из ампулы в шприц и вколол в тубу с задней стороны. Капелька мусса вышла через дырочку, но я не стал ее стирать, пусть подсохнет. Не будет же голодный Лев проверять целостность тубы.

Лев, весь в грустях, сидел на пенечке. Петь он уже не мог, но еще пытался что-то набренчать на гитаре. Пуджики сидели кружком неподалеку и хрустели корнеплодами, доставая их из ведра. Похоже, лафа для них кончилась. Я так понял, что Лев с самого начала был вроде как запрограммирован на пение и добытчик из него не получился. Киберы наши бездельничали, и, вообще, не было прежней целенаправленности во всей картине стойбища. Только ткачики старались над ковриками, самозабвенно подправляя пушинки и перышки. Птички, что с них возьмешь.

Лев выхватил у меня тубу, откусил кончик. Я глядел, как он глотал содержимое, и жалел его, беднягу.

— Я за тобой пришел.

Пуджики перестали чавкать, раздался гнусавый переписк-перехрюкивание. Примерно такие звуки мог издавать поросенок.

Лев сполз с пенька. Я подобрал гитару и кликнул киберов. Повинуясь команде, они подобрали спящего Льва. Один спереди нес его за ноги, двое держали Льва за плечи, а последний поддерживал голову. Я замыкал шествие, снимая на пленку все подряд и крупным планом пуджика, пытавшегося выдавить из тубы остатки мусса. Они полукругом шли следом за мной, вытягивая лапы с растопыренными пальцами. Такие милые, подумалось мне, беззащитные, певучие пуджики. Их бы покормить, погладить, им бы спеть, сплясать бы для них! Вертятся эти мысли у меня в сознании, а подсознание мое человеческое борется, и понимаю я, что идет на меня массированная гипнотическая атака, а ничего поделать не могу. Так и тянет меня все бросить и пойти в услужение к пуджикам, и начинаю я в этом видеть высший долг свой, и начинаю понимать всю муку десантников, которых лишил я возможности служения пуджикам. Хрюканье их гунявое музыкой мне кажется, а морды хоботастые благородные очертания приобретают. Согрелось сердце мое в этакой сюсюкающей, нерассуждающей доброте, и только ни рожи, ни фантазии в желаниях, сибаритствующий байбак с паразитскими наклонностями. К тому же хобот с одной стороны и хвост такой плоский — с другой. Нет, ему, гаду, и в виварии не место. А пуджики тем временем собрались в кучку, перехрюкиваются, но никто не делает попытки освободить соплеменника: к тому же еще и трусы.

Вспомнил я футбольный мяч на Теоре, поставил пуджика в удобное для меня положение и разбежался…

Вот, по сути, и все. Но, поскольку конец всему делу венец, то в заключение скажу, что взлететь мы сразу не могли, так как в виварии противоперегрузочных устройств, пригодных для людей, не было. Открывать же виварий я не решался и потому почел за благо выдержать паузу, чтобы остаточные явления гипнотического воздействия выветрились из сознания десантников. Я поднял трап, дождался, пока пуджики уберутся подальше, и поставил защиту. Потом связался с виварием.

Капитан выслушал меня, не перебивая и не задавая вопросов. Когда я кончил, он сказал:

— Я одобряю ваши действия, и в этом отношении пусть вас не гложут сомнения. Объективно оценивая ситуацию, должен сказать, что мне еще иногда хочется плясать… Биолога мы посадили в клетку: он визжит и царапается: требует, чтобы его отпустили чесать пуджиков. Космофизик практически здоров, но сам считает, что пока ему место в виварии. Планетолог плачет и все рассказывает, как он рубил сук, на котором сидел. После вашего доклада я понял, что это у него не бред. Принимая команду на себя, предлагаю вам, ремонтник Рамодин, продлить карантин на трое земных суток, из вивария никого, включая и меня, не выпускать, из катера не выходить.

* * *

Выслушали мы с капитаном Васю и согласились, что он рассказал все так, как оно и было. Капитан даже добавил, что ему особенно импонирует критический настрой Васи в отношении его, капитана. И ему непонятно, чего это Вася раньше сдерживался — мог бы и высказаться. Ему вообще никогда не нравилось, что все в экипаже смотрели на него, как на непогрешимого и не знающего сомнений руководителя. Это несправедливо. Ведь чем выше пост, тем больше решений приходится принимать и, естественно, тем больше ошибок делать. Масштаб руководителя прямо пропорционален величине и количеству совершенных ошибок: знать все невозможно, а вид приходится делать… И еще капитан сказал, что ему теперь понятно, почему Вася оказался невосприимчивым к гипнозу, но говорить он об этом не станет, чтобы не обидеть Васю, который вполне заслужил похвалы.

Мы, дающие

— Это ты правильно делаешь, что обо мне пишешь, — сказал Вася Рамодин, прочитав мой последний рассказ-воспоминание. — Обо мне надо писать. О капитане и Льве Матюшине тоже можно, заслуживают. Но события у тебя в записках какие-то незначительные, что ли. Нет, на Ломерее мы себя неплохо показали… на Теоре тоже, но в твоем изложении мы вроде как не главные. И похоже, кроме пространства, ничего не преодолеваем. А ведь это не так, ведь не зря нам памятники и, я бы сказал, монументы понавоздвигали.

Я Васю понял и решил написать о том, как мы жили и работали на Эколе. На мой взгляд, это интересно тем, что мы там активно насаждали добро и поэтому нам пришлось драться. Просто даже удивительно, что без драки добра не получается. О том же, как мы возвращались оттуда, как Вася уговаривал дракончика лечь в специально сконструированную анабиозную камеру, но ничего у него не вышло, и дракончик угнездился вместе с Васей, положив ему на грудь одноглазую голову, о том, как капитан в одиночку вел звездолет почти без горючего, как, маневрируя между гравитационными полями, довел его до орбиты Плутона и единственный раз в истории нашего экипажа послал просьбу о помощи, я писать не буду. Чего не видел, того не видел, спал всю дорогу. И все! А начну я вот с чего.

— Посмотри, что-то моя колючка приболела! — Лев держал в раскрытых ладонях колючку, которую сам выбрал. Все ее четыре глаза были мокрыми, и горестные морщинки покрывали промежутки между антрацитово поблескивающими выступами по бокам.

Я осмотрел животное. Я помнил колючку веселой, и это определялось тем, что улыбались непроизвольно все, кто ее видел. А сейчас мне было грустно. Отсюда следовал вывод, что колючка нездорова, но и только. Что с ней, я не знал, да и ни один земной врач не взялся бы лечить инопланетное животное.

— Здесь нужен местный ветеринар, — сказал я. — Но откуда он возьмется, если и людей-то лечить некому.

— Богатые и могучие чем-то обеспокоены? — К нам подошел из милости живущий, как минимум, один из них постоянно маячил в поле нашего зрения. Он был согнут дважды, в шее и спине. Сначала эта манера выражать почтение бросала нас в дрожь, но постепенно мы смирились с ней, хотя так и не смогли привыкнуть.

— Вот, колючка у меня, думаю, нездорова, — пожаловался Лев. — Нужно вылечить. И разогнитесь, пожалуйста, а?

— Как можно мне, из милости живущему. — Он изловчился так вывернуть шею, что почти показал лицо: треугольные, вершинкой вниз, щелочки глаз, преданно дрожащие губы. — Ваш хранитель, — он покосился на колючку, — долго не проживет. Хранитель умрет в тот день, когда вы покинете нас.

— Ну да! — Лев заморгал растерянно. Мой змей вылез из-за пазухи и мягко терся возле уха. Лев указал на него взглядом.

— И этот тоже, богатые и могучие. И все остальные хранители.

— Ничего себе порядочки. — Лев подышал на колючку. — Почему сразу не сказали? Я бы, может, не стал брать.

Из милости живущий не ответил. Он, не разгибаясь, боком-боком удалялся по аллее. Мы со Львом, привычно нарушив этикет, уселись на ступеньку обшарпанной дворцовой лестницы. Лев положил колючку в сумку, я поглаживал своего змея по белой шерсти.

— Эх, лежал бы я сейчас под пальмами где-нибудь в излучине Чусовой или выступал с концертами на Теоре, они меня давно приглашают, — сказал мне Лев, почесывая заживающий шрам на затылке. — А теперь неизвестно, когда и домой вернемся. Думаешь, приятно из себя резидента изображать, у меня Битый вот где сидит. Хорошо, хоть ребята навещают.

— Да уж… — согласился я.

Вот такое у нас было настроение.

А ведь сначала все шло нормально. Вывели мы звездолет на круговую орбиту Эколы, единственной в системе обитаемой планеты. Глядим сверху: суша есть, речки текут, водоемы имеются, и даже города просматриваются. Только эфир молчит, нет радиоволн над планетой. Но само по себе это еще ни о чем не говорит, связь может быть проводной или лазерной, или вообще технической связи может не быть, а просто тридцать тысяч курьеров… Подвели мы итоги наблюдений, и капитан сказал:

— Ладно, завтра утром будем высаживаться.

Наш катер опустился неподалеку от города. Пока ставили защиту и выводили свой вездеход — здоровенную колымагу о восьми колесах, что в огне не горит, в воде не тонет, а при нужде и летать, и нырять может, — все не переставали удивляться крепкому сну местных жителей, которых не разбудил даже рев посадочных двигателей. Никто не бежал из города с хлебом-солью на рушнике, не тащил микрофоны и телекамеры. Вообще в окрестностях ни зверя, ни птицы, ни тем более человека не наблюдалось. В воздухе пахло незнакомой дрянью, и мы были вынуждены перейти на автономное дыхание.

Ступая по ноздреватой, похожей на пемзу почве, мы залезли в колымагу, вывели ее на шоссе и потихоньку, маневрируя между ржавевшими всюду машинами, двинулись в город. Плиты шоссе давно разошлись и вздыбились, серо-бурые голые холмы тянулись по обе стороны, а город возникал сразу без пригородов коробками многоэтажных зданий. Странный город. Пустой. Дома глядели на нас черными квадратами окон, нижние этажи просматривались насквозь через распахнутые двери и оконные проемы. Под колесами, когда мы объезжали кучи лома и мусора, что-то хрустело. Местами виднелись развалины. И ни травинки, и всюду полусгнившая техника.

— В основном автотранспорт и землеройные машины, — сказал Вася Рамодин, который, как ремонтник, разбирался в технике не хуже любого из нас. — Но хотел бы я знать, что случилось с людьми. Куда они все подевались?

На площади, судя по всему, бывшем административном центре, вдруг ожила одна из машин. Скрипя ржавыми гусеницами, эта помесь кентавра с экскаватором подъехала и робко остановилась рядом с нашим бравым вездеходом.

— Смазки просит, — возвеселился Вася.

Мы вылезли наружу, и сразу из-за обшарпанных колонн появился абориген. В рваных штанах и сношенных сабо, воплощенная дистрофия, он в упор рассматривал нас без любопытства и без страха. На два треугольных глаза одна густая бровь, пересекающая лицо, круглые, как блюдечки, уши — это было непривычно для нас, но смотрелось неплохо. Он протянул к нам высохшие руки и закричал что-то тонким голосом. Кибертолмач молчал, но перевода не требовалось. Я достал из кабины наши запасы — хлеб, колбасу, консервы. Однако абориген даже не взглянул на еду. Он выхватил откуда-то нож и с неожиданной энергией метнул в капитана.

Где там попасть! Вася искривил траекторию, и нож впился в гнилую доску ящика, каких много валялось на площади.

Мы стали реагировать.

— А вот и человек, — сказал капитан.

— М-можно подумать, что он чем-то недоволен, — добавил Лев Матюшин.

— И всю кротость его… — непонятно молвил Вася.

— Я так думаю, он хотел прикончить капитана, — сказал я, и все долго дивились моей проницательности.

Это была последняя наша разминка на Эколе. Беда, чужая беда уже обступала нас со всех сторон…

Абориген упал лицом вниз и завыл, забился, царапая бетон черными пальцами. Мы положили возле него еду и тихо ушли, почему-то избегая смотреть друг на друга.

Капитан поднял вездеход над площадью. Мы видели сверху маленькую фигурку. Держа под мышкой буханку, абориген грозил нам вслед кулаком.

На высоте километра дышалось легче. Внизу тянулась бесконечная коричневая равнина без единого деревца, прорезанная пустыми лентами дорог, занесенных во многих местах песком и пылью. Тлен и запустение царили в маленьких, совершенно безжизненных поселках.

Наконец на горизонте показались горы с покрытыми снегом вершинами и темно-зелеными подножиями. Скорее лес, чем сад, но явно искусственного происхождения, гнездился на склонах. Мы опустились в стороне от насаждений: обзор лучше, а то кто его знает…

Многослойное ограждение из колючей проволоки тянулось вдоль кромки леса. С вышек глядели на нас прожекторы. Захрипел, затрясся раструб громкоговорителя рядом с одним из них, и нас оглушили немелодичные вопли. Капитан двинул машину по малоезженой дороге вдоль ограды, и, судя по тому, что на нас больше не кричали, мы ехали в нужную сторону, пересекая зловонные ручьи и переваливаясь на кучах мусора. Потом мы увидели в ограде бетонный куб с амбразурами вместо окон, и капитан замедлил ход.

— Это вам не Ломерея, — сказал он. — И тем более не Теора. И вряд ли пойдет речь о культурном обмене. А потому, Вася, садись за пульт, бери в руки джефердар. Будешь в случае чего прикрывать нас.

— Прикрывать я могу. — Вася поменялся с капитаном местами. — Но лучше б вы меня прикрыли, в разведке мне привычней.

— Знаю, Вася. — Капитан с любовью оглядел Рамодина. — Но разведочная тренировка нужна всем, а то некоторые уже и животы отращивать начали. Космопроходцы…

Ну, до животов нам тогда еще далеко было — это капитан преувеличивал, но втягивать живот до хребта могли уже только Вася и сам капитан. Мы, остальные, нет, не могли.

В бетонном кубе была большая дыра, перекрытая шлагбаумом, а перед ним, расставив ноги, стоял мужик в каске, в руках толстое ружье, на ногах сандалии. В штанах, естественно, и в куртке. Мы вышли из вездехода, а Вася откинул прозрачный колпак кабины и взял в руку джефердар. Из дыры появился второй мужик, оглядел нас и что-то закричал. Ну и реакция у нашего Васи: еще и кибертолмач не успел откашляться, как вокруг нас уже заиграли знакомые синеватые блики силовой защиты.

— Вы, незаконники, стоять! Проходить по одному! — Сбоку в кубе открылась бронированная дверь. — По одному!

— Разве можно кричать на незнакомых? — Капитан поморщился.

— А может, здесь так принято… — Вася не договорил, в нас уже палили из двух стволов длинными очередями. Непривычное зрелище: из ничего, как маленькие призраки, возникают конусики пуль, на мгновение вязнут в защитном слое и ссыпаются на грязный песок дороги. Из-под касок на нас таращились треугольные глаза, наливающиеся ужасом. Внезапно пальба смолкла, мужики исчезли, взревел репродуктор, и наш кибертолмач перевел:

— Богатые и могучие пусть простят нас, из милости живущих! — Шлагбаум поднялся.

— Поедем? — спросил я капитана. — Лес все же, хоть подышим.

— Подождем, — ответил капитан. — Вася, разверни машину поперек дороги. Разбиваем лагерь и ждем начальство, а оно есть, коли есть стреляющие. Кто-то же этими командует… Хорошо бы язык усвоить, но вряд ли киберлингвист может начать обучение, словарный запас мал — ругань и команды… О, смотрите!

Из дыры вышел мужик в каске, но уже без ружья. Поглядывая на нас, он установил неподалеку треногу с белым шаром на конце и, пятки врозь, замер рядом с ней. То ли микрофон установил, то ли еще что.

Тут может возникнуть законный вопрос: на нас с ружьями, а мы? Отвечаю: сила дана для добрых дел, а стрельба во всех случаях самый последний аргумент. Больше всего боялись мы могущества — основы вседозволенности. И всегда старались действовать на равных. А это, знаете, трудно на равных, когда у него пулемет, а у тебя, скажем, импульсный лазерный резак. И потому мы не брали с собой оружия, кроме гипноизлучателя… О чем это я? Ах, да, о лагере.

Лагерь мы разбить не успели. Вздымая тучи пыли, подъехал открытый многосуставчатый экипаж, многочисленные педали которого крутили солдаты в касках. Они быстренько окружили нас за пределами защиты. Потом величаво вылез начальник. Вася пропустил его через защиту и, ухмыляясь, провел раструбом джефердара по кругу. Эффект сказался сразу: солдаты опустили ружья, расслабились, некоторые расселись в вольных позах. Я видел, как у начальника полезла на лоб единственная бровь, заморгало ушное веко. Он закричал, затопал ногами на солдат.

— Зря это ты, Вася, — сказал капитан. — Опять ругань, а нам надо набирать лексикон.

Вася выключил излучатель, солдаты снова встали смирно, то есть согнувшись, ружья на руку. Начальник слегка согнулся тоже. В шее.

— Кто вы? И почему о вас не знает Веющий Свежо? Кто позволил пользоваться механическим экипажем вам, незаконно живущим? — Наш кибертолмач переводил уже почти синхронно.

Капитан молчал, ибо текста для обмена мыслями еще не хватало — нельзя ведь ругань считать обменом. По мере разговора начальник распрямлялся и вскоре стоял нормально. Синий мундир, сдвинутая на плечо полумаска, на другом плече плоский, на час дыхания, баллончик. Начальник пошел прямо на нас в открытую дверцу вездехода. Капитан хмыкнул, посторонился. Мы вошли следом. Нет, внутренность вездехода не поражала ничем. Привычно на плоских экранах дисплеев бегали кривульки режимов работы реакторов, турбин, системы защиты, связи с катером и звездолетом, маячила в кажущейся глубине голографическая карта пройденной местности.

Начальник приоткрыл толстогубую пасть, странно изогнулась бровь. Он шумно вдохнул озонированный воздух и застыл, озираясь. Вася от пульта повернулся вместе с креслом, заулыбался.

— Встать! — неожиданно заорал начальник. — Незаконно живущие должны стоять в присутствии тех, кого прислал Веющий свежо!

Улыбка сползла с Васиного лица. Как начальник успел выхватить пистолет, мы с капитаном и не заметили. Только Лев метнулся вперед, прикрывая собой Васю. В тесноте салона выстрел хлопнул оглушительно, и Лев согнулся, хватаясь за Васино плечо. Дальше, помню, мы кинулись ко Льву, а начальник опять орал что-то у дверей, пытаясь справиться с запорами. На нас он даже не смотрел, уверенный в безнаказанности. Зря он был уверен. Оставив Льва Матюшина на моем попечении, Вася выдернул пистолет из рук начальника, открыв дверцу, вышиб его наружу и на глазах изумленных солдат долго бил ему морду. Мне этого видеть не довелось, только слышал, как опять орал начальник, но уже не своим голосом.

Я давно мечтал сделать Льву трепанацию черепа, но разве в таких примитивных условиях? Однако выбора не было. С помощью капитана я привел Льва в чувство, усадил в кресло лицом к спинке, как всегда сажал своего муляжного мужика, и достал из бокса стерильные хирургические инструменты. Предоперационный обезболивающий укол с веселящим снадобьем привел раненого Льва в состояние легкой эйфории. Как раз то, что надо: не имея спецаппаратуры, я должен был контролировать состояние оперируемого, непрерывно разговаривая с ним. Мой ультразвуковой скальпель вызывал сужение сосудов, и рана не кровоточила, когда я круговым движением надрезал кожу в районе подзатыльника. Волосы я не сбривал, чтобы рана была скрыта Левиной гривой, и отодвинул в сторону кожу вместе с упомянутой гривой. Пуля прошла скользом, образовав в кости длинный канал с рыхлым дном в мелких костных осколках. Случай нетривиальный, хочешь не хочешь, а череп надо вскрывать.

— Лева, — говорю, — надо вскрывать. Пули в тебе нет, а кость раздроблена.

— Вот ведь гад. Убить мог. Поправлюсь, я из него барельеф сделаю! — взалкал Лев мести.

— Уже, — молвил капитан. — Вася.

— Ну тогда я спокоен, вскрывай! — это Лев мне сказал.

— Уже, — отвечаю.

— Ага, и как там с извилинами, интересно?

— Не хочу тебя огорчать, — занимаю я Льва разговором, а сам смываю осколки с поверхности мозга. — Не хочу огорчать, но видывал и поболее.

— Где это ты видывал, когда впервые операцию делаешь?

— У муляжного мужика…

Капитан, он мне ассистировал, скис от смеха и уронил электрод регенератора, который он прилаживал к Левиной черепной кости, уложенной в сосуд с восстанавливающим раствором. Пришлось мне вмешаться. Конечно, можно было нарастить кость и после постановки крышки на место, но изнутри мог образоваться костный рубец. Последствия известны — зуд в затылке при умственном напряжении. Вообще, я сомневаюсь, чтобы это обстоятельство стало сильно мучить Льва, но капитан не мог терпеть, когда кто-нибудь чесал что бы то ни было. И имел на то основания. Я отрегулировал ток на электродах, увеличил частоту. Кость восстанавливалась на глазах, и вскоре рубца заметно не было. С той стороны, с изнанки, тоже все было в порядке.

Вошел озабоченный Вася, стал отмывать над раковиной руки:

— Ну как ты, Лев?

— Он говорит, у меня извилин мало, — Лев от возмущения прикрыл глаза. — Ты посмотри, Вася. А?

Вася покосился на операционное поле, хмыкнул.

— Ничего, зато они у тебя толстые, — он обсушил руки, уселся за пульт. — У всех добрых людей извилины толстые, потому что они мыслят по-крупному.

Тем временем я приладил черепную крышку на место, натянул и подклеил кожу, и все убедились, что дело я знаю, хоть и любитель…

После операции Лев выглядел как новый, но я, взяв его под белы руки, уложил в постель, у нас в вездеходе есть такая, изолированная практически от любой качки. Я вкатил Льву в зад пятьдесят кубиков унициллина, ибо кто знает, какая микрофлора на этой планете. Растер кулаком желвак, а потом Вася, сверкнув очами, приказал:

— Спи!

Лев вынул из наплечного кармана коробочку киберлингвиста, настроил на обучение, положил себе под ухо и заснул, не побоюсь избитого сравнения, сном праведника, каковым он и был.

Снаружи суетился начальник с мегафоном. В дальнейшем с тяжелой Васиной руки мы между собой звали его Битый. Мы прислушались.

— Вам оказана милость. Веющий… — Тут наш толмач сделал паузу в поисках земного эквивалента и нашел-таки: свежий ветер по-гречески — «эвдианем». — Эвдианем желает видеть вас.

— Предстанем? — спросил нас капитан.

Мы согласились, а куда денешься, за тем и прибыли. Вася снял защиту, открыл двери. Битый приближался осторожно, косясь на пистолет, брошенный Васей на песок. Не спуская с нас взгляда, он быстро поднял пистолет, сунул себе за пазуху.

— Пусть берет. — Вася отвернулся. — Он теперь годен разве что для раскалывания орехов.

Битый посмотрел на Льва, бледного, с перевязанной головой, и мы не заметили в нем раскаяния. Твердый был мужчина.

— Куда ехать? — спросил капитан через толмача.

— Эвдианем сейчас в столице.

— Где это?

Битый зарычал, рука его потянулась за пистолетом.

— Мы действительно не знаем дороги в столицу, — сказал капитан на чистом эколианском. — Забыли по причине, которую объясним лично Эвдианему.

— Э, — сказал Вася, настраивая джефердар. — Сейчас он нам все покажет.

И действительно, гипноволна пробудила в Битом изначально дремавшее человеколюбие и общительность. Присев рядом с Васей, он любезно показывал нам дорогу и весь лучился радушием.

Я не буду описывать гнусный пейзаж, который открылся нам с высоты птичьего полета: эти горы, сотворенные из мусора и отходов, развалины городов и заводов, свалки ненужного барахла, черные от гнили озера и машины на дорогах и обочинах — все это многократно показывалось в передачах и фильмах, посвященных Эколе. Нет, не буду… Пока мы летим, у меня есть время сказать, что дотошный читатель, видимо, заметил: никто из нас не похвалил Льва за героизм. А по-хорошему грубоватый Вася Рамодин, так тот даже вроде как прикрикнул: «Спи!», — хотя Лев спас его, Васю, от пули, прикрыв собой. А все отчего? Оттого, что геройское поведение было органично присуще нам, по-другому вести себя мы просто не умели.

Мы пролетели над изреженным зеленым массивом, в центре которого и располагалась столица Эколы. Вездеход опустился на зеленой лужайке, приятно контрастирующей со всем, что мы до этого видели. Не знаю, что успел сообщить сопровождавший нас Битый, но солдат поблизости пока видно не было. Это нас порадовало, поскольку Лев после операции для дела был непригоден. Хуже того, за ним глаз да глаз был нужен. Оставив для бдения Васю, мы с капитаном вышли на лужайку. Дворец из белого камня, нуждающийся в ремонте, но еще вполне приличный, вытянул нам навстречу пологую лестницу, зеленоватые ступени которой по краям украшали фигуры неизвестных нам животных. Красивые фигуры, так как некрасивых животных не бывает. Нет, описывать дворец я тоже не буду. Привычные колонны, пилястры, бранзеля и вензелябры. Все это сильно напоминало здание овощной базы в Ханты-Мансийске. Даже удивительно. В целом это нам понравилось, и мы с капитаном даже как-то отмякли. Дышалось здесь легко, и воздух был влажен и чист. Битый шел чуть впереди, положив руку за пазуху, — щупал пистолет, наверное. Выйдя из-под Васиного влияния, приветливость он сразу потерял, гуля под глазом и ошмотья жестких усов в коросте придавали ему какой-то бандитский вид. По мере подъема по лестнице он сгибался все ниже и злобно шипел на нас. Мой кибертолмач молчал, и только из вшитой в воротник рации доносилось приглушенное сопение Васи. На верхней площадке нам велено было стоять, после чего Битый исчез.

— Эвдианем повеял! — проникновенно зазвучало сверху, и мы внезапно увидели, что вокруг, пригибаясь, рассредоточились солдаты. Они таращились на нас через прорези прицелов.

— Не дергайся, — задышал под ухом Вася. — Ты мне смотреть мешаешь. Если будут стрелять, сматывайтесь, я вас прикрою. Не дергайся, я говорю, и поправь медальон, ничего не видно.

Эвдианем, пухлый мужчина в новом хлопчатобумажном комбинезоне и с короной на голове, появился из-за колонны, видимо, уже рассмотрев нас во всех подробностях. Мы с капитаном приветствовали его, склонив на секунду головы. На секунду, не более. Внешность наша не очень поразила Эвдианема, но поведение не понравилось.

— Мутанты, да? Подвальники? Я приказал пока не рубить ваши деревья, Эвдианем милостив. Где был найден экипаж? Я забираю его. Вы, незаконно живущие, будете служить мне и со временем получите звания из милости живущих. Если научитесь сгибаться. — Он щелкнул пальцами, и в отдалении возник Битый. — Кто из вас ударил из моей милости живущего?

— Эвдианем, — ответил капитан, — твой человек стрелял в нашего товарища, хотя мы ему ничем не угрожали.

— Вы — незаконно живущие…

— Нет! — теряя терпение, перебил капитан. — Нет, Эвдианем, всякая жизнь законна, тем более жизнь человека!

Мертвая пауза после этих слов, казалось, не имела конца. Капитан же и нарушил молчание, пожалев Эвдианема, который пытался и не мог сделать выдоха, только синел.

— Впрочем, у вас свои законы, у нас свои. Но мы в людей не стреляем, и нет у нас из милости живущих.

— Свои законы… — прошептал наконец Эвдианем, искажаясь в лице. — Что значит «свои законы»? Как это?

— Если Эвдианем помолчит, — совсем потерял почтительность капитан, — то мы расскажем ему…

И так как нас больше не перебивали, капитан коротко, но ясно изложил, почему и как мы сюда попали. Сказать, что Эвдианем был сущим дубом, я не могу. Главное он-таки уразумел, но убедили его не столько слова, сколько, думаю, манера нашего поведения. Непостижимая для него независимость, за которой, конечно же, должна была стоять и непобедимая сила. Впрочем, так оно и было.

— Значит, оттуда? — Он ткнул пальцем в небо.

— Естественно, откуда же еще?

— М-да, теперь мне все понятно… — И Эвдианем согнулся. К чести его замечу: один раз, в спине. — И вода везде чистая? И воздух? И еды всем хватает? Как, вы говорите, планета называется?

— Наша? Земля.

— А мы вот, — Эвдианем хихикнул, — за каких-то сто лет половину лесов извели на газеты, в которых доказывали, что леса наши неистощимы. А вторую половину — тоже на газеты, в которых призывали беречь лес. Ну и еще на упаковку. Значит, оттуда? Ну, тогда приветствую вас на Эколе, богатые и могучие. Будьте моими гостями, и завтра мы посадим в вашу честь восемь, нет, шестнадцать деревьев. Я прощаю вас, нет, что я говорю, это вы простите из моей милости живущего, он принял вас за незаконников и исполнял закон.

И мы стали гостями Эвдианема. И стали жить во дворце, где нам отвели самые шикарные апартаменты и уже на второй день стали кормить отравленной пищей, поскольку Эвдианем мечтал захватить наш вездеход. Яд мы распознавали сразу, и я почти тут же синтезировал противоядие, смешивая лечебные коктейли в приносимой с собой посуде. Глупо это все было, и как-то за завтраком, на который пригласил нас Эвдианем, капитан, разглядывая медленно краснеющий кристалл индикатора ядов на перстне, так и сказал:

— Глупо это, Эвдианем. Разве тебе не ясно, что яды нас не берут? И за нами сила, понять которую ты не можешь. Я не говорю уже о звездолете, который всегда на орбите… Не принимай доброту за слабость.

Эвдианем смотрел сквозь капитана. Он успел привыкнуть к нам и больше не обращался со словами «богатые и могучие».

— Хорошо, травить мы вас не будем — это действительно глупо. Вы все равно в моей власти. Ну хотя бы сейчас. Подай я маленький знак, совсем маленький, — и ваши деревья будут срублены. — Он отодвинул бокал с синим вином. — Поэтому вам следует научиться сгибаться, глядишь, и деревья будут целы. Пока.

Мы уже знали, что «срубить дерево» означает убить. На Эколе было множество законов, но главный гласил: каждый живущий должен иметь свое дерево. Из милости живущие пользовались деревьями, принадлежащими Эвдианему. Незаконники деревьев не имели, и, следовательно, им нечем было дышать. Они, конечно, дышали, но, так сказать, контрабандно. Поэтому и подлежали уничтожению на законном, по мнению Эвдианема, основании.

— Вася, нам не верят, — шепнул капитан. — Мобилизуйся!

Вася нахмурился, сосредоточился и, лишенный румянца, бросил телекинетический взгляд окрест.

Это было подобно вихрю. Свободно стоящие предметы — вазы с цветами и плоские тазы с прозрачной водой, символ богатства, и светильники с пахучим маслом, расставленные на высоко подвешенных полках, — все это, разом опрокинутое, сметенное со своих мест, с грохотом посыпалось на пол. Сверкнув очами, Вася сбил корону с головы Эвдианема и под конец скрутил штопором карабин в руках вбежавшего телохранителя.

Бледный Эвдианем черными, без белков, глазами смотрел на закипевшее в бокале вино.

— Могу ли я заслужить прощение, о богатые и воистину могучие?

— Не понимаю, — жестко сказал капитан. — Разве только сила может вызывать уважение? Только сила?

— А что еще? Ответь, могучий.

— Многое. Мастерство, красота, доброта.

— Не понимаю.

— Представь, я очищу воду на планете. Всю.

— Зачем?

— Для всех. Чтоб пили чистую.

— Все? И незаконники?

Мы посмотрели друг на друга. У капитана дернулось веко, а Вася прикрыл глаза, боялся за себя. Лева медленно поднял руку и почесал-таки затылок. Оглядев наши лица, Эвдианем встал.

— Я покупаю прощение, богатые и могучие.

Мы молчали.

— Пусть каждый выберет себе хранителя. Пойдемте.

И мы пошли за ним, потому что он был нам противен и интересен, этот наследный владелец леса, высаженного у подножия гор с заснеженными вершинами и ледниками, от которых бежали сравнительно чистые ручьи, омывая редкие сады и огороды. Владелец леса, а следовательно, и жизней людских, ибо без леса, рождающего кислород, дышать на Эколе было бы почти нечем… Мы шли за ним по длинным переходам, плохо освещенным через отверстия в потолках. Насколько нам удалось узнать, электроэнергия, которую давала крохотная гидростанция, использовалась только для связи и охраны леса… Внезапно перед нами открылся внутренний двор, заросший травой, уставленный большими и малыми клетками и застекленными ящиками. Из них самые удивительные звери смотрели на нас ждущими глазами.

— Эвдианем щедр. Это последние на планете хранители. Пусть каждый из вас возьмет себе хранителя по желанию.

Кто из нас мог отказаться от такого подарка? Я поднял крышку террариума, протянул руку и закрыл глаза. Кто-то мягко тронул мои пальцы, я почувствовал, как руку мою оплел и сразу прополз до плеча змей. Я открыл глаза и увидел, что змей пушист и добр, и глаза его как два рубина, и он ждет, чтобы я взял его к себе.

Капитану показалась зверушка-малышка, усатая и полосатая. Капитан молча раскрыл клапан нагрудного кармана, и зверушка мгновенно угнездилась в нем.

Самого большого, с овчарку, зверя на толстых лапах с гребнем вдоль спины, очень смахивающего на дракона, позвал Вася. Он любит все солидное и обстоятельное. Зверь сильно обрадовался и пошел к Васе, помахивая раздвоенным на конце хвостом. Он облизал Васе руки, и терся о его ноги, и сразу возлюбил Васю всем своим драконьим сердцем. А Вася, наоборот, его.

Лев долго ходил по этому зверинцу и наконец выбрал колючку. Самую неприглядную из всех зверей.

— А кто ее возьмет? У нее и надежды-то никакой не было, — объяснил нам Лев. — У меня ей будет хорошо.

Ладно, отношения пока были налажены, но спать мы ушли в вездеход, который больше всего восхищал Эвдианема тем, что не требовал горючего, — о ядерной энергетике на Эколе и понятия не имели. В вездеходе не так просторно, но зато безопасно. Капитан долго ворочался, не в силах уснуть. Потом сел на койке по-турецки.

— Как это они умудрились настолько изгадить свою планету, что жить невозможно стало? Это ж и подумать страшно… Разберемся. Вообще, во многом надо разобраться, и потому завтра утром мы уходим, Эвдианем нас боится и на открытый конфликт не пойдет. А сейчас я вызову вторую группу и дисколет. Начнем работать.

И мы начали. Мы разделились на группы по двое и вели разведку в вымерших городах и поселках. Вскоре у нас уже была довольно подробная карта планеты, составленная по данным двух наших картографических спутников. Везде было одно и то же. Процветающих населенных пунктов обнаружить не удалось.

Мы с Васей бродили по пустынным улицам, прислушиваясь к шорохам, и иногда слышали осторожные шаги или одиночные выстрелы: стреляли в нас. Тогда мы обыскивали окрестные дома и всегда находили входы в подземелья, как правило, замаскированные камнями. Мы спускались ниже по длинным лестницам и часто обнаруживали плантации грибов, растущих на мокром песке. Находили странные конструкции из резервуаров и ржавых труб, в которых что-то шелестело и булькало. А однажды, подойдя тихо, застали у большого и низкого открытого чана с десяток незаконников. Они стояли вокруг него на коленях, доставали что-то клейкое и ели, не поднимая голов. Остро пахло дрожжами. Мы ушли незамеченные.

Вообще, улицы, хоть и заваленные обломками и ржавой техникой, были безопаснее задворок, но именно на задворках сохранялась какая-то жизнь. Там чаще стреляли, но с этим приходилось мириться: у незаконников, видимо, были свои законы, а мы, сытые и одетые в свои защитные комбинезоны с кислородными баллонами на плечах, одним своим видом провоцировали нападения. Как правило, мы не реагировали на выстрелы, безопасные для нас, но когда однажды попали под пулеметный обстрел, Вася разозлился. Стреляли из узкого окна бетонного сооружения, стоявшего в квадрате из колючей проволоки. Мы, собственно, к нему и направлялись: сравнительно целые постройки были редкостью. Наша индивидуальная защита была надежной, но немного сковывала движения, почему Вася и разозлился, — он никак не мог привыкнуть к этой войне всех против всех. Расстреливаемые в упор, мы подошли к запертым изнутри массивным железным дверям, и Вася высадил их, срезав скобы.

Незаконник дико глядел на нас, пытаясь развернуть от окна тяжелый пулемет. Вася повел в его сторону раструбом джефердара, и мы прошли мимо, не дожидаясь, пока он уснет.

Внутри были светящиеся стены, уводящие вниз переходы, часто перекрытые самодельными дотами более поздней постройки. Пройдя по ним, мы вошли в хранилище. Ну да, склад еды, разложенной на полках в мешках, бутылях и ящиках. Здесь обитало упитанное племя незаконников, и здесь мы впервые увидели детей. И мужчины, и женщины были увешаны оружием, они уставились на нас и на стрелка, который, быстро очнувшись от гипноза, успел догнать нас и волок еще за собой пулемет. Он кричал, чтобы в нас не стреляли и, не дай бог, не бросали гранат бесполезно, и лучше отдать нам все, что мы захотим, чтоб мы убрались отсюда.

— Уйдем, — сказал Вася.

И мы ушли, и за нами никто не гнался.

В некогда миллионном городе мы сумели обнаружить едва тысячу людей, обитающих в подземельях маленькими коммунами. Одному там было не уцелеть, а трое-четверо могли и раздобыть какую-нибудь еду, и защитить себя от соседей. Группы, как правило, перемещались в поисках кладов — случайно не обнаруженных ранее хранилищ продуктов и одежды. Занятие почти безнадежное, но все же занятие…

— А этот стрелок мне понравился, — вспомнил Вася, — быстро он пришел в себя. Изымем?

— Берем, — согласился я. И мы вернулись за стрелком.

Брали мы немногих, стараясь выбирать помоложе, но не из числа вожаков, тех мы совсем не трогали, чтобы не ослаблять групп выживших. А всех брать тоже смысла не было. На все нас просто не хватало: всего-то два десятка разведчиков на всю планету. Ну, обучим мы сотню незаконников и что? Капля в море. Но и уйти от чужой беды мы не могли. Нужно было помочь уцелевшим продержаться до прибытия с Земли надлежащим образом подготовленной спасательной экспедиции. Вопрос помочь не помочь даже не обсуждался, просто капитан как-то за завтраком сказал, словно между прочим:

— Если хочешь делать добро, долго не раздумывай, корми, лечи, учи…

— Научить недолго, а потом что? Второй виток спирали? — Вася осторожно гладил бархатные ноздри дракончика, сунул ему в розовую пасть бутерброд с говядиной, дракончик деликатно зажевал. — Неконтролируемый рост населения и возникновение неоправданных потребностей, основанное на ложном представлении, что потребности эти должны непрерывно возрастать и удовлетворяться. И что? И снова войны за сырье, теперь уже радиоактивное? За сырье и территории. И эпидемии от скученности… Если первая — электробензиновая — фаза развития на Эколе длилась две сотни лет и в итоге от миллиарда населения едва остался миллион на всю планету, то сколько будет длиться вторая фаза, ядерная, толчок к которой дадим мы? Ведь без ядерной энергетики о восстановлении среды и думать нечего.

— Это точно, без ядерной не обойтись. Ну а насчет второго витка… Может, они поумнеют после такого урока. У нас ведь тоже некоторые думали, что коммунизм — это когда всего невпроворот и ковры в шесть слоев… Мы ведь тоже не сразу поняли, что высшая цель — неограниченное удовлетворение растущих духовных запросов при разумном ограничении потребностей материальных. — Капитан, щурясь, любовался сиянием гранатового сока в хрустальном бокале. — Самоограничение — вот что оказалось наиболее трудно воспитуемым. А ежели как у них на Эколе и дышать нечем… думаю, они себя ограничивать легко научатся: разве сложно подсчитать, сколько населения может безбедно содержать планета, и не превышать это число.

Я слушал этот спор, гладил своего змея и думал, что, какова бы ни была линия последующего развития цивилизации Эколы, нам отступать некуда, все равно в беде мы их оставить не можем. А потом, что за манера рассуждать: я его накормлю, а вдруг он меня потом укусит? Ну и укусит, может, ты его не так погладил, не в ту сторону… Космос велик, а каждая планета такая маленькая. И каждую израсходовать на пустяки можно за сотню-другую лет, а это мгновение в жизни планеты. О человек, зачем дан тебе разум! И я радовался, что у нас на Земле ничего подобного и не могло случиться, что предки наши были умны и благородны, и сберегли для нас чистыми воды и леса, и не дали эрозии сожрать те шестьдесят сантиметров почвенного слоя, которые кормят человечество.

— Мало нас, — вздохнул капитан. — Не хочется, но вынужден расформировать группы. Будем работать в одиночку, ну и каждый берет себе одного-двух незаконников. Мера вынужденная. И что-то я обеспокоен… Лев, придется тебе пожить во дворце, будешь пока на связи, вроде диспетчера. И приглядывать, чтобы Эвдианем какую-нибудь пакость не учинил…

А через несколько дней, помню, проводили мы Васю в дальний поиск. Нагруженный едой и водой, приборами и баллонами, Вася тяжело шел по камням, рядом, почти налегке, семенил согнутый незаконник из подшефных, и бежал следом дракончик. Мы с капитаном стояли на краю кратера потухшего вулкана. Внизу, у лазерных резаков, суетились наши незаконники, и скользили мимо ковши скипов, уносящие из кратера дробленую породу. Планетолог утверждал, что в ней содержится достаточно исходных материалов, чтобы сделать рентабельной добычу ядерного горючего. На склоне, неподалеку от лаборатории, разместившейся в надувной полусфере, киберы уже монтировали установку для вторичной переработки руды. Два кибера — это совсем немного, и потому возле них группировались незаконники, слушатели ускоренных курсов, отобранные нами. Учились они с энтузиазмом, но и ели как не в себе: оранжереи, раскинутые нами вблизи места посадки катера, работали с предельной нагрузкой. В них незаконники трудились с особой охотой.

— Дел тут — жизни не хватит. — Струйка воздуха из-под щитка, наполовину прикрывавшего лицо капитана, шевелила волосы у него на висках. — Мы, конечно, подготовим грамотных механиков и электриков, склонность к технике у них в крови, но боюсь за руководство. Если здесь у всех психология, как у Эвдианема…

— Хорошие люди есть везде.

— Спасибо, напомнил. Пойди найди! — Капитан приблизился к группе незаконников, и те, побросав работу, почтительно скорчились. Капитан крякнул и неумело согнулся. — Единственный способ поговорить как мужчина с мужчиной. Они бы совсем легли, да боятся повредить баллоны.

Я понимал капитана. Читая им курс по агротехнике, я тоже сгибался, и, полагаю, именно с тех пор у меня болит поясница… А капитан тем временем перешел на эколианский:

— Мы не нашли у вас источников чистой воды. Где они?

— Мы не знаем, спаситель, — прошелестели незаконники.

— Вот. — Капитан выпрямился. — Они не знают. Но ведь пьют же. Правда, предпочитают наш соленый дистиллят. — Он похлопал незаконника по плечу, тот испуганно качнулся на тонких ножках.

Мы уже демонтировали на звездолете три из четырех ядерных реакторов и первый из смонтированных на Эколе использовали для очистки воды. Но ее едва хватало для промывки отравленной почвы на первой открытой плантации, где мы намеревались высадить картошку… Великий космос! Чем мы только не занимались на Эколе! И кто это сказал, что человеку мало нужно, — ему ой как много нужно! А где взять?

…К вечеру мы, задавленные заботами и делами, которых переделать не успевали, съезжались в лагерь, переодевались, проверяли порядок в общежитиях, где на надувном полу спали курсанты-незаконники, и тоже укладывались у себя в вездеходе. У капитана еще хватало сил для вечерней связи с разведочными группами. Обычно на вопрос «Что нового?» ему отвечали «Порядок». Это означало, что программа выполняется, разведчик и приданные ему незаконники здоровы. Но вчера Вася Рамодин не вышел на связь… Едва мы успели осознать этот факт, как на экране возник Лев Матюшин. Он был уже без повязки на голове и маячил на шикарном фоне облупленных дворцовых колонн, перевитых кое-где колючей лианой.

— Капитан, докладываю. Все не так и кое-что не этак!

— Вас понял. — Капитан, которому было не до шуток, придавил пальцем левое веко. — Что мне всегда нравилось в экипаже, так это умение говорить афоризмами. У вас все?

— Ни боже мой. Я трижды пытался связаться с Василием. Он вам не ответил, а? Можно, я им займусь? Беспокоюсь я. Битый куда-то исчез… А чего, голова у меня зажила, а послать-то ведь некого.

Лев говорил правду: на аварийную ситуацию мы не рассчитывали, будучи уверенными в своей защищенности, и потому спасательную группу не формировали.

— Васин маршрут знаешь?

— Капитан! Да я знаю, где находится каждая из тринадцати групп, а Васю я вообще пеленговал каждые полчаса.

— Ладно, слетай. — Капитан сосредоточенно рассматривал пульт безопасности, где Васин огонек то разгорался в такт вдоху, то притухал в такт выдоху. Нехорошие это были периоды, словно Васе не хватало дыхания…

Мы оставили включенным автомат громкого вызова и успели еще вздремнуть часа четыре. Как ни странно, рассветы над несчастной Эколой вставали чистые, окрашивая в розовый цвет отравленное небо и вселяя в наши души надежды на то, что не зря мы трудимся. Незаконники любили смотреть на свое белое солнце, и это были редкие моменты, когда они стояли выпрямившись. Когда мы с капитаном вышли из вездехода, двое незаконников пили воду из умывальников, хотя в спальнях стояли графины с водой, всегда полные. Но скоро до нас дошло, что они не в силах были видеть, как убывает вода в графине, и потому предпочитали пить из непрозрачной посуды… Завидев нас, они отошли и молча смотрели, как умываются двое богатых и могучих и как уходит в песок мыльная вода. Утром, если стояла тихая погода, можно было дышать без маски, и мы ценили эти часы. Киберы в алюминиевом котле готовили завтрак из одного блюда. Это были местные дрожжи, облагороженные в синтезаторе до уровня манной каши. А что делать, если количество едоков возросло в десятки раз?

Мы с капитаном тоже поели со всеми вместе, ибо только разведчики, уходящие в поиск, брали с собой корабельные продукты. К сожалению, говяжье дерево не принялось на местной почве. А впечатленец, доставленный с корабля, отказался работать в оранжерее и оскорбленно усох. Это означало, что на планете совсем ничего хорошего не было и даже для маленького впечатленца не хватило ни красоты, ни радости… Все это наводило на мысль, что, кроме картошки, ржи и кукурузы, которые здесь могли расти, мы вряд ли оставим после себя еще что-нибудь съедобное. А о деликатесах вроде черничного арбуза и говорить не приходится…

Тут нас вызвал Лев, и голос его вздрагивал, когда он сообщил, что долетел до конца запеленгованного маршрута и Васи не обнаружил. Исчезли также его подшефный незаконник и дракончик.

— Кругом каменный хаос — и как только на такую высоту Вася забрался, да еще с грузом на спине? Похоже, ледник, засыпанный камнями и щебнем. Чуть в стороне какие-то сооружения, неплохо сохранившиеся, вроде обогатительной фабрики, что ли. Башни, горизонтальные барабаны на бетонных козлах, эстакады и галереи. В помещениях даже кое-где приборы сохранились. Думаю, здесь давно никто не бывал… Что там на пульте, капитан?

Мы глянули — и в глазах у нас потемнело. Нет, Васин огонек не погас, он горел… но ровным светом. Это могло означать только одно: Вася жив, но не дышит. В глубине души каждый из нас ждал чего угодно, только не этого.

— Дай пеленг, Лев!

Капитан сказал это через пять секунд, которые ему понадобились, чтобы бросить вездеход в воздух по какой-то немыслимой касательной. Потом он передал управление автоштурману и помог мне задраить люк — нелегкая работа при скорости реактивного самолета… Нам едва хватило времени натянуть защитные полускафандры, когда послышался голос Льва:

— Вижу вас.

Капитан снова взял управление на себя, и отрицательное ускорение вдавило меня носом в панель, когда включились тормозные дюзы.

Лев, оставив свою леталку, уже бежал нам навстречу.

— Вася где-то здесь, я чувствую. Надо искать… Огонек-то горит, а? Это он выключился, точно вам говорю.

Капитан слушал Льва и озирал окрестности. Действительно, каменный хаос. Не земные горы с их величавой упорядоченностью и чистотой, а гнусное нагромождение пропыленных булыжников и убогие строения, воздвигнутые без выдумки и порядка. Даже здесь, в горах, ветер нес запахи железного тлена и, казалось, выл в какой-то дальней трубе. Капитан прислушался.

— Давно ветер? — спросил он у Льва.

— Все время дует.

— И воет?

— Не замечал. — Лев тоже прислушался. — Наверное, в тросах канатной дороги, там обрывки висят.

Лев ошибся. Выл дракончик. Услышав наши голоса, он вылез из какой-то щели в развалинах и медленно подковылял к нам. Гребень вдоль спины был окровавлен и свисал набок, светился один желтый глаз, а вместо второго зияла пустая глазница.

— Великий космос! — прошептал капитан. — Что же тогда они сделали с Васей?

Я наспех промыл раны заживляющим раствором и помог дракончику одолеть шоковое состояние. Вскоре он уже вел нас через пыльные переходы и подвалы, каким-то образом ориентируясь в темноте. Васю мы нашли в квадратной комнате с большим окном, мелкие, похожие на витражные стекла в нем были целы.

Вася лежал на столе, скрестив руки. Лицо его было белым, и он не дышал. У стены сидел подшефный незаконник. Он был мертв.

Первое, что я сделал, — натянул на Васю кислородную маску. Я лег ухом ему на грудь и через десять секунд уловил слабый удар сердца. Ввел в вену стимулирующую смесь, и сжатая в кулак Васина рука раскрылась.

— Эвдианем за это заплатит! — сказал капитан. — Взгляни сюда.

На Васиной ладони лежал бурый ошметок, можно было разглядеть крашенные в зеленый цвет щетинки усов. А такие усы носил битый Васей начальник и более никто на всей планете.

Вася наконец вздохнул со стоном. Он выходил из каталептического состояния, но был нетранспортабелен. Капитан вылез наружу, чтобы связаться с группами, подогнать поближе вездеход и принести еду и медикаменты. А пока мы со Львом накормили дракончика и вынесли из помещения тело незаконника. Понять происшедшее мы все равно не могли и ждали, пока Вася придет в себя. Победить Васю с его гипноспособностями и телевозможностями — это не укладывалось в голове, это выходило за рамки здравого смысла. Обыск в комнате ничего не дал, а памятный браслет с Васиной руки был сорван.

— Держу пари, — сказал Лев, — сейчас он очухается и спросит: «Где я?» Я читал, что так всегда бывает. А иногда еще просят пить.

На этот раз Лев угадал дважды. Неожиданно Вася сел.

— Где это я? — глядя перед собой, спросил он и, не дожидаясь ответа, добавил: — Пить!

Он, не двигая кадыком, вылил в себя содержимое фляги, которую подал капитан, и, по-прежнему глядя прямо перед собой, зашевелил пальцами вытянутой руки.

— Закусить просит, — вздохнул капитан, пристегивая к поясу порожнюю флягу.

Закусить мы дали. Что было.

До сих пор я жалею, что не записал на браслет Васин рассказ, и даже не помню, что помешало мне это сделать. Поэтому я передам его своими словами, понимая, как много на этом теряю.

Вася начал с того, что махолет, конечно, полезная штука, когда ты один. Но ежели с тобой незаконник и дракончик, то пешком сподручнее. И потом, он в минералах, как Лев в телекинезе, ничего не смыслит и вынужден каждый камень сравнивать с определителем. Да еще незаконник попался то ли ленивый, то ли больной, ничего нести не мог, а кислороду потреблял что ни вдох, то пять литров. И если бы не дракончик, который незаметно для Васи иногда покусывал незаконника за штаны, тот не прочь был бы и Васю оседлать. Очень уж жалобно стонал, особенно за завтраком и ужином. Кончалось тем, что Вася отдавал ему свою порцию. Но тогда объявлял забастовку дракончик и отказывался от еды. Вася пошел на обман и кормил дракончика раньше, чем незаконника. Это, конечно, ерунда, пять-шесть дней без пищи Вася мог обходиться, не теряя работоспособности. Дело не в этом, дело в том, что Вася находился в состоянии перманентного изумления: как это незаконник мог съедать чужую еду, ведь понимал же, что Вася остается голодным.

— Единственное, что он освоил, — это управление защитой, ставить и снимать мог не хуже меня. А в других делах совсем бесполезным был. Ну, да что теперь осуждать покойника…

Как это все в натуре получилось, Вася и сказать не мог. Видимо, незаконник ночью снял защиту, что ли. А только проснулся Вася под утро связанный по рукам и ногам, рядом валялся дракончик, а подшефный незаконник то хихикал, сгибаясь над Васей, то почтительно шипел в сторону Битого. Ну, того, что в Леву стрелял. Солдаты Васин груз между собой распределяли молча и сосредоточенно. Вася голову набок, а воротник комбинезона, в который рация вшита, оторван, его Битый в руке держит вместе с Васиной маской и от нее баллончик отвинчивает, маленький такой, не нашего изготовления… Вася попробовал путы, понял — под силу, но рвать пока не стал, решил подождать, посмотреть, что дальше будет. Битый достал пистолет и выстрелил в дракончика. И тут же Васю подняли и понесли. Солдаты не имели масок и плохо дышали здесь, а Битый воспользовался Васиной маской, подключил к ней новый баллон и шел, покачиваясь от непривычного переизбытка кислорода. Васин браслет Битый отдал незаконнику, и тот тщательно расколотил его камнем. В квадратной комнате Васю грубо шваркнули об пол, Битый сел на стол и, поигрывая пистолетом, заговорил, а незаконник довольно связно переводил. Впрочем, Вася понимал и без перевода.

Оказывается, Эвдианем следит за всеми нашими группами, и все мы будем уничтожены в одночасье, но с пользой. Васино дерево пока рубить не будут, ибо Эвдианем хочет знать секрет телекинеза, и он его узнает. Большинству наших незаконников обещаны звания из милости живущих, и Васиному подшефному тоже. Именно поэтому они так хорошо учатся… И Вася может говорить, если имеет что сказать. Вася имел и сказал:

— Эвдианем говорил, что имеющий хранителя на Эколе неприкосновенен. Нанести вред хранителю — преступление. Если это так, то ты дважды нарушил закон. Я не стану рубить твое дерево, но сучья пообломаю.

Битый не спеша слез со стола, солдаты подошли поближе. Вася видел их стоптанные башмаки на деревянной подошве, дряблые икры и уныло свисающие зады. Потом усатое мурло Битого надвинулось вплотную. Он кривился и дергался.

— Сейчас тебе будет плохо!

Вася ощутил удар ногой и сильно обиделся.

— Это тебе, мерзавцу, будет плохо! — сказал он.

А дальше все было, как должно быть. Естественно, обошлось вручную. Без волевых приемов, которых Вася в ближнем бою не применяет… После всего Вася долго вправлял солдатам вывихнутые мослы и челюсти и щедро расходовал на них дефицитный кислород. Подшефный незаконник, избежавший свалки и потому нетравмированный, помогал Васе.

— Конечно, я несколько погорячился, — рассказывал Вася. — Спешил, пока они не открыли стрельбу. Могли ведь поубивать друг друга. А Битый все норовил пистолетом по голове… Ну, его потом унесли. Жить, полагаю, будет. А когда все они уползли и ухромали, я говорю своему незаконнику: «Как же это ты? Ай-яй-яй!»

Стыдно ему стало, и он умер.

От всего этого я себя плохо почувствовал. С одной стороны, не ел четыре дня, с другой — дышать нечем, связи нет, покойник на полу сидит, ободрыши на голове зудят. Ощупал себя, вроде цел и пояс безопасности на мне, сигналит, значит, у вас на пульте. Решил — буду ждать. Лег на стол и вырубился, отключил дыхание и сердце. Знал, что вы меня спасете, и особенно за себя не переживал. Но не во мне дело. Я все думаю, что, может, зря так грубо обошелся с Битым. Каков он внутри, ведь никто не знает. А может, у него детство было тяжелым? Любой осатанеет, ежели каждый день с Эвдианемом общаться. И с другой стороны, кто я для моего незаконника? Чужак. Пришел — уйду! А Эвдианем останется, он как ни плох, а свой… Дышать-то хочется. Потому здесь высшее благо — быть из милости живущим. Мы, конечно, благодетели, еду даем, подышать даем. Но когда и где любили благодетелей — вот вопрос.

— Так что, пусть вымирают? — сказал я.

— Нет, пусть живут. Но надо менять психологию незаконно живущих. На чем держится власть Эвдианема? На том, что единственный источник кислорода на Эколе — лес. Но лес и Эвдианем воспринимаются как священное целое. Ну и конечно — полиция… святость и полиция всегда рядом.

— Мы здесь уже год, — сказал капитан. — Еще год пробудем, на большее нас не хватит, а психологию менять — на это десятки лет нужны, нет, на поколения надо исчислять… Кормим, учим, строим — это все, что мы можем дать.

— А улетим? — спросил Вася.

— Останутся регенераторы воздуха и воды, оранжереи останутся, участки восстановленного плодородия. Природа постепенно обновится, а мы ускорим этот процесс. Разве мало? Что ты, собственно, хочешь?

— Конечно, еда и воздух — это главное… — согласился Вася. — Но спасибо эколианцам, что в этой грязи и свинстве они еще и выжить умудрились. Я представляю, как постепенно исчезали энергия и еда, и стало невозможно пить воду, и вымирали города, темные по ночам…

Вот такой бессвязный разговор протекал. Вася, весь в пластырях, на столе сидит, жестикулирует, капитан этак задумчиво реплики подает и вроде Васю не очень слушает, дракоша кряхтит — я ему гребень подклеиваю, а обезболить боюсь, кто его знает, как дракошин организм на понтаин реагирует. Лев к стенке привалился в позе покойного незаконника, а поскольку он не из тех, кто считает молчание золотом, то тоже молвил слово:

— Намедни приснился мне двойной квазар. Я еще подумал: ох, не к добру это. И вот пожалуйста… Но я не о том, Вася заживет, мне вопросы морали покоя не дают. Вот, допустим, незаконник. Он что? Сразу помер от угрызений. А Битый вовсе совести не имеет, а каково жить без совести, а?

— Ты это к чему?

— А к тому: Вася зря надеется, что Битый может подобреть.

— А под гипнозом, под гипнозом-то он какой хороший был, помнишь? — возразил Вася. — Значит, дело только в том, чтобы задатки разбудить.

— Ну давай буди. Только без джефердара к нему подходить не советую, укусит. Я часто с ним во дворце встречаюсь, его даже Эвдианем вроде как побаивается…

Тут капитан мягко вмешался, заметив, что ему бы наши заботы о Битом и что какая разница, одним мерзавцем больше, одним меньше.

— Э, не скажите. — Вася сделал неудачную попытку слезть со стола. — Один хороший человек в любом месте — мало, один мерзавец на всю планету — уже много. — И Вася с приятным удивлением добавил: — Что ли, я тоже афоризмами говорить начал?

Для Эколы этот наш разговор у одра страждущего Васи имел весьма существенное значение, и буквально на следующий день программа работ претерпела изменения. Но если вы думаете, что мы кинулись перевоспитывать Битого, так нет. Хотя начальник полиции напакостить может много, все равно в масштабе планеты он исчезающе малая величина. Поэтому сначала мы приняли меры, обеспечивающие безусловную безопасность всех наших разведывательных групп, а через месяц вообще свернули разведку и занялись строительными делами.

Вася, поправившись, больше не лазал по горам, он переключился на восстановление эколианской землеройной техники и достиг в этом деле больших успехов. Из сотни ни на что не годных он со своей бригадой незаконников собирал одну способную к работе машину, и мы перегоняли ее в положенное место. Пробные бурения увенчались обнаружением глубинных морей, вода в которых была непригодной для питья, но пригодной для разложения на водород и кислород. Да, примитивно, да, прямой электролиз, — мы понимали это и шли сознательно на упрощение процесса, не желая создавать химическое производство. Электролиз безотходен, а это на Эколе сейчас главное: не увеличивать массу отходов. Конечно, без химии не обошлось, но в меру, в малую меру.

Интересно проследить, как мы попали в круг обусловленности, где логика развития была уже вне нас и диктовала нам линию поведения.

Воздух, вода и еда — вот главное, что нужно было эколианцам. И это мы старались им дать. Мы подсчитали, что три наших ядерных реактора обеспечат работу очистных сооружений и электролиз воды в объеме, практически гарантирующем восстановление водной и воздушной среды до приемлемого уровня примерно за сто лет. А реакторам нужно горючее, отсюда вытекала необходимость поиска руд и сооружения обогатительных установок. Мы смонтировали такую установку, а когда все было готово, когда свинцовые контейнеры с горючим были уложены красивой горкой, демонтировали и утопили разобранную центрифугу в океане. Мы никак не хотели брать на себя грех передачи ядерной технологии эколианцам и потому пошли на сооружение архаичных реакторов распада, не требующих обслуживания. И не стали делать установки ядерного синтеза, пожертвовав эффективностью ради будущей безопасности.

Реакторы мы закладывали на глубине двух-трех километров, создавали систему изоляции и защиты, практически исключающую туда доступ. Именно для сооружения глубинных тоннелей нам понадобилась землеройная техника — Васина забота. А для нее нужно было горючее, и мы сварганили мастерские по изготовлению литых баллонов для сжатого водорода, который поступал от титанических медных электродов по каналам, выходящим на поверхность. Понадобились и мастерские по переделке местных двигателей под водородное горючее, по заправке баллонов водородом, по ремонту техники и так далее. Возникло целое хозяйство, с учебными комбинатами, строительными подразделениями и десятками заведений, о необходимости которых мы даже не подозревали, начиная все это дело. Под конец у нас трудились уже четыре тысячи незаконников, и гидропонные террасы на кое-как расчищенных холмах и парники под прозрачными куполами работали с полной нагрузкой. Все равно продуктов не хватало, и пришлось остеклять лазерами стенки и днища выработанных котлованов, чтобы выращивать в них местные пищевые дрожжи. Это позволило как-то решить продовольственную проблему, и тогда мы передали управление всеми делами выборному совету уполномоченных. У совета было много дел: распределение работы и продуктов и не в последнюю очередь защита от посягательств Эвдианема. Дня не проходило без диверсий, и мы с удивлением разглядывали из милости живущих и даже незаконников, пойманных на месте преступления.

— Мы ж для вас стараемся, — говорил Лев. — Чтоб вам было чем дышать. А ты с бомбой. Как же так?

Проведя такую беседу, мы отпускали диверсанта, не скальп же с него снимать.

Когда пустили первую кислородную станцию, Эвдианем напросился в гости. Он долго ходил пешком по камням и щебенке, осматривал сооружения, косился на пробегающие мимо экипажи, не дающие выхлопов, и милостиво кивал незаконникам, которые корчились, завидев нашу экскурсионную группу. Битый улыбался всякий раз, когда ловил на себе Васин взгляд, при этом у него дергалась плохо зажившая губа.

— Все это уже было, — резюмировал Эвдианем, когда они остались с капитаном вдвоем. — И много еды, и экипажи. И много незаконно живущих. Зачем? Это не нужно.

— Эвдианем опасен. Опасен тем, что никогда не сомневается в себе. — Капитан улыбался. — Тебе не нужны люди, верю. Но каждый вправе спросить: а нужен ли ты людям?

Эвдианем долго смотрел в переносицу капитану, потом сказал тускло, без выражения:

— Не спросят.

Он задержался у сопла, из которого со свистом выходил чистый кислород. Заглядывал в его трехметровое жерло, прикрытое частой сеткой.

— Ваши люди уже дважды пытались взорвать это сооружение, полагаю, одно из самых полезных на планете, — проговорил капитан. — Зачем?

Любой деспот, будь он трижды кретин, отлично разбирается во всем, что может угрожать его власти.

— Мой лес, — сказал Эвдианем, — был единственным источником дыхания на Эколе.

— Наши установки уже сейчас дают кислорода больше, чем все леса планеты. И мы не дадим их уничтожить. Ты ведь это хорошо понимаешь, Эвдианем.

Капитан знал, что говорил: мы уже заканчивали монтаж генераторов защиты и в любой момент могли накрыть кислородные станции непроницаемым силовым полем. Мы думали, что это решит проблему сохранности, — и ошиблись.

Эвдианем понял, что станции лишь увеличивают процент кислорода в атмосфере Эколы, главное же — воздушные фильтры, не обогащающие атмосферу, а делающие ее чище, здоровей. Фильтр — это цилиндрический резервуар диаметром десять и высотой пятьдесят метров, наполненный дистиллированной водой с растворенными в ней смолами. В нижнюю часть резервуара по трубам от заборника поступает воздух и, пройдя, распыленный, через столб воды, уже сравнительно чистый собирается в верхней части. Отсюда компрессоры гонят его в следующий резервуар, и так далее. После пятой очистки это уже вполне пригодный для дыхания воздух. Каждый из десятка смонтированных нами фильтров представлял собой комплекс сооружений, работающих в полностью автоматическом режиме. Мы почему-то были уверены, что такие комплексы, разбросанные по самым пустынным местам планеты, останутся вне внимания Эвдианема. И — ошиблись.

Вскоре после визита Эвдианема ночью нас по тревоге поднял диспетчер из незаконников: разом половина фильтров вышла из строя. Технически этого быть не могло, система обладала максимальной надежностью…

До сих пор у меня перед глазами стоит эта картина разрушения и смерти.

Судя по всему, взорваны были перегонные устройства. И когда тысячи кубометров кипятка, находившегося под давлением, разом были выпущены наружу, они испарились почти мгновенно. Не берусь оценивать силу этого пароводяного взрыва, скажу только, что от сооружений практически ничего не осталось. По периметру зоны разрушения мы находили обваренных диверсантов. Спасти никого не удалось…

А потом мы приземлились на знакомой лужайке у дворца и пошли в покои Эвдианема, чтобы раз и навсегда покончить с диверсиями и убийствами. Нас пытались не пустить, и я помню остановившийся взгляд капитана, когда мы прокладывали себе дорогу через беспорядочную толпу солдат и слуг. Они не поднимали упавших… Ударом ноги капитан вышиб двери в парадный зал, где царил разгром и хаос. Повсюду валялись свитские, и, ушибленный дверьми, стонал на полу Битый. Увидев Васю, он слабо задергался. Посередине зала, вытянувшись в струнку, стоял Эвдианем. Руки его были привязаны к туловищу, а шею опоясывала удавка из тонкого троса, перекинутого через крюк сорванной люстры. Другой конец троса был закручен вокруг талии Льва Матюшина, который, черный от злости, сидел на узкой банкетке, поставленной на обеденный стол. Трос был натянут. Дико оглядевшись, Лев прикрыл сливовидные глаза и произнес:

— Я не могу сказать, что не хотел этого скандала. В глубине души я его хотел и был рад, когда они скопом навалились на меня, едва я предложил Эвдианему подождать вас. Он надумал сбежать. А теперь, если я раненый или убитый свалюсь со стола, этот миробль повиснет. Но он ценит свою жизнь и потому запретил стрелять в меня. — Лев слегка наклонился назад и посмотрел, как Эвдианем встал на цыпочки. — Я болен ненавистью, капитан. Я заразился здесь, во дворце, от общения с ним и с Битым. Как же я теперь буду жить? Мне ж еще на Землю надо!

Он отвязал от пояса тросик, и Эвдианем плашмя свалился у наших ног. Лев слез, поднял с пола сумку, достал из нее сплющенную колючку и стал разглаживать.

— И вовсе они не хранители, — бормотал он. — Их самих охранять надо, кто ж это на нее наступил…

— Это не болезнь. — Капитан смотрел на колючку, оживающую под пальцами Льва. — Доброта к живому и ненависть к тому, что мешает жить, неразделимы. — Он перевернул ногой Эвдианема, тот приоткрыл налитые кровью глаза. — Поди ж ты, какой невзрачный поганец, а готов всю планету задушить, только б власть не потерять. Я шел сюда, чтоб его убить. — Капитан посмотрел на нас, и никто не опустил глаз. — Но мы поступим по-другому.

И мы погнали перед собой Эвдианема и Битого, и слышали, как шарахались в закоулки дворца слуги и солдаты. Больше никто не пытался остановить нас. После часа лета мы высадили их у взорванной станции-фильтра, дали в руки лопаты и заставили похоронить погибших. Пусть осудят меня потомки за то, что я такой, какой есть, но скажу, что с незнакомым чувством злорадства я прислушивался к хриплому дыханию Эвдианема, неумело работающего лопатой.

— Великие и могучие пусть будут милостивы ко мне. На Эколе мало людей, зачем вам рубить мое дерево, — бормотал он. — Будут милостивы…

— Будут, еще как будут. Мы не станем рубить твое дерево. Но ты разделишь судьбу незаконно живущих. — Капитан поднялся на трап дисколета, он непривычно для нас сутулился. — Отсюда до столицы десять дней пути пешком. Воды здесь с избытком, а дышать будете, чем все дышат. Тебе ведь не нужны люди, Эвдианем, так мы позаботились, чтобы никто вам не встретился.

А Вася, оглядев мускулистого Битого и рыхлую, с пузом фигуру диктатора, молвил:

— Пустыня не дворец. Полагаю, Битый его в два счета наизнанку вывернет.

И мы отправились к себе в лагерь. Мы больше никого из них не видели и, что сталось с диктатором и его главным прихлебателем, понятия не имеем. Да и не до них нам было. Приближалось время отлета, а дел оставалось невпроворот. Мы восстановили регенераторы воздуха, бросив на сварочные работы и киберов, и доставленные со звездолета специальные автоматы. Потом накрыли их защитным полем, а кислородные станции защищать не стали, поскольку именно возле них и располагались наши главные центры и поселки незаконников.

— Мы сделали что смогли. Для этого поколения фильтры будут недоступны, а следующее умнее будет… — так говорил Вася, когда мы с ним делали последние облеты планеты и разбрасывали над городами маленькие елки, готовые к посадке. Для этого нам пришлось почти опустошить питомник. Мы разбрасывали саженцы, сотрясая окрестности призывом:

— Люди! Пусть каждый посадит дерево! И да не будет больше незаконно живущих!

Это, наверно, было здорово, когда с неба сыпались тысячи маленьких елок и у каждой в мешочке с землей корни…

Потом мы всем коллективом переключились на реализацию Васиного предложения. Помните, я говорил, что после покушения на Васю мы скорректировали, вернее, дополнили программу. Пожалуй, это была для нас самая приятная работа на Эколе, хотя мы и израсходовали все корабельные запасы стимуляторов роста растений, весь семенной фонд, все яйца, взятые с Земли, и всех насекомых, обитающих в корабельной оранжерее. Не на подарках же экономить, в самом деле…

Это была небольшая, так, километра на два, долина, расположенная среди гор. А в долину в тумане и радугах спадал водопад, и текла из него извилистая речка, омывая замшелые валуны, разливаясь широкими и тихими заводями. Ивы смотрелись в воду, и под их ветвями плавали утки с выводками утят. Холмистые берега были зелены, а там, где подальше на скалах почвенный слой был тонок, тянулись к небу красные сосны в серебряных иголках, а у подножий холмов были высажены вишни, и Вася так устроил, чтобы они зацвели в день отлета.

— Хочу успеть посозерцать, а то еще когда придется.

Мы их подняли в конце ночи, своих незаконников. Мы просили тех, кто захочет, поехать с нами или пойти пешком. И почти все захотели, и, когда пришли на холмы, взошло раннее солнце и осветило долину, и речку в прозрачном тумане утра, и вишни, которые цвели.

Мы тоже смотрели со всеми вместе, а потом тихо, не привлекая внимания, отошли в сторону, где лежал наш с вечера доставленный дисколет.

Тишкин синдром

— Ничто так не сплачивает космический коллектив, как единство этических и эстетических представлений.

Выдав этот афоризм, Вася изогнул седую бровь и поглядел на меня. Тут даже Клемма и та поняла, чего от меня хотят. Дохнув озоном, она принялась за дело, символически расчищая место для дискуссии: убрала чайный прибор, сняла со стола впечатленца пустотелого, который заправлялся из вазы родниковой водой, и посадила его на окно. Клемма — мой домовый кибер — следит, чтобы в квартире было чисто и красиво, и поэтому впечатленец у меня всегда толстенький такой, гладкий и бодрый… Сегодня Вася опять навестил меня и заодно принес групповой портрет, вроде как на неофициальную экспертизу. Впечатленец, чуя халтуру, обфыркал то место, где Вася третий с конца, и мы оба приняли это как должное. Ничего не поделаешь, мнение впечатленца о произведении искусства, как говорят, обжалованию не подлежит. Для меня разговор, который начал Вася упомянутым выше афоризмом, не был неожиданным: в присутствии впечатленца люди всегда почему-то говорят об искусстве. А лично я ценю эту зверушку как огородника, не более того. И уж как-нибудь сам сумею отличить хороший этюд от плохого…

— Насчет этики я согласен, — ответил я, потирая поясницу. — Этика регламентирует отношения в коллективе и тем полезна. Когда же говорят про эстетику, я всегда вспоминаю Тишку.

Вася не спросил меня о связи между эстетикой и собакой, Вася поморщился. Как и все члены нашего экипажа, он не любил вспоминать об экспедиции на Цедну. Это понятно. Выглядели мы тогда не лучшим образом или, как говорил капитан, вели себя неадекватно.

Я уже рассказывал о наших великолепных по результатам экспедициях на Ломерею, на Теору и другие планеты. Но и мы, прославленные, не были застрахованы от неудач. Что ж, пусть и об этом узнают потомки, пока не поздно… Если бы с нами тогда был Си Многомудрый или Невсос, этого бы не случилось. Но на Земле тогда начались работы по реконструкции днища Тихого океана и была большая нужда в специалистах по донным ландшафтам, а лучше дельфина и осьминога в этом никто не разбирается.

Цедна, рядовая планета, освещаемая своим оранжевым солнцем, была обитаема, и, готовя свой разведочный рейс, мы учитывали это обстоятельство. Если вы помните, тогда с нашей легкой руки началась эпоха открытия обитаемых планет, и многие из них десятилетиями дожидались своей очереди на исследование. Разведочных кораблей не хватало, как, впрочем, не хватает и сейчас…

Мы высадились на Цедне, как всегда, оставив звездолет на орбите. Отличная, скажу вам, планета. Зеленая, обильная холодными речками и теплыми морями. Мы летали над ней на махолетах, неспешно разглядывая окружающую красоту. Махолет — он на глюкозе и не заглушает запахов, а планета пахла черемухой. Леса и воды были населены зверьем, в воздухе порхали птицы, в траве звенели насекомые. К вечеру мы неохотно возвращались в свой третий уже по счету лагерь. Ну да, третий. Первый мы разбили на опушке хвойного леса, накрыли территорию защитным полем и лишний раз убедились в мудрости составителей предписывающих инструкций. Наш капитан, к слову, делит все инструкции на полезные — предписывающие и вредные — запретительные. Первые он знает назубок, а что касается запретительных, то, помню, перед стартом пришли мы к нему домой в гости, он вышел к нам, толкая перед собой тележку, и на нем лица не было. «Ну вот, — решили мы. — Капитан никак заболел».

— Ребята, как по-вашему, я человек дисциплинированный? — в голосе капитана звучал непривычный для нас надрыв.

— Он еще спрашивает! — воскликнул Вася Рамодин.

— Тогда все! — сказал капитан. — Отлетались. Старта больше не будет! Вот это, — он кивнул на книжки, грудой уложенные на тележке, — это запретительные инструкции. Мне с чего-то взбрело в голову их прочесть, затмение нашло. По точному их смыслу нам не то что летать, нам и ходить-то нельзя.

— А ты их забудь! — посоветовал случившийся здесь председатель Государственной комиссии. Старый космический волк знавал составителей инструкций, из которых никто, странным образом, сам в космосе не бывал. Сейчас-то я уже понимаю: тот, кто сам взлететь не может, тот лезет других учить и проверять. Но это так, заметки на полях. Короче, капитан последовал совету умного человека с тем результатом, что мы благополучно стартовали и прибыли на Цедну…

Накрыли мы, значит, лагерь защитным полем и хорошо сделали, ибо утром проснулись от звуков (поле пропускает звук), по сравнению с которыми мартовский вопль гланлиста-микрофонщика, как капитан называет эстрадников, казался колыбельным мурлыканьем. Продрав глаза, мы увидели у кромки поля четырех зверей. Представьте себе покрытую пенистой слизью свинью на шести длинных суставчатых ногах, и вы будете иметь то, что надо. То, что будет отдаленно похоже на эту богомерзкую тварь. Умывались и завтракали мы, не глядя по сторонам: какофонию слегка приглушили звукопоглотители, но аппетит уже одним своим видом портили скользкие скоты. Потом мы свернули лагерь, погрузили оборудование в дисколет, и капитан после часа полета выбрал в горах сравнительно ровную площадку, которую мы полдня очищали от камней. У леса, конечно, лучше, но мы были на все готовы, лишь бы не видеть больше этих свиноподобных. Напрасны оказались наши труды: утром двое из них суетились и орали у лагеря. Мы могли вернуться на катер, под его защиту радиусом две мегайоты, и тем самым избавиться от этих страшилищ, но капитан решил попробовать еще раз. Третий лагерь мы разбили у глубокой бухты, в окаймлении живописных скал на берегу моря. И что вы думаете, целое стадо вызверилось на нас со скал. Орали они вроде уже потише и не все сразу, но все равно смотреть на них без озноба никто из нас не мог.

— Однако, — сказал утром капитан, — они здесь живут, а мы только гости. Будем так: они сами по себе, а мы сами по себе. Не станут же они нас кусать?

Мы долго смеялись капитановой шутке, понимая, что никто из нас не даст повода быть укушенным. Потом каждый занялся своим делом: программу надо было выполнять, и не родилось еще во вселенной зверя, который помешал бы нам это сделать. Короче, мы стали работать как положено и заставили себя не то чтобы не замечать, но не обращать внимания на этих зверюг, которые в общем-то оказались безвредными. Они попадались нам в самых неожиданных местах, кричали, но работать не мешали.

А дел было много, как и в любой экспедиции. Пробное бурение, отбор образцов пород, семян, вод и растений, фотоохота за зверьем и насекомыми — это еще не самое сложное. Вася Рамодин выслеживал хищников и силой внушения вынуждал отдавать недоеденную добычу: мы хотели привезти на Землю шкуры для чучел, но не убивать же нам было местных жителей…

Периодически кто-нибудь из нас по очереди отвозил все это на катер, чтобы не очень накапливать в лагере. И тогда приходилось выслушивать громкие жалобы Льва Матюшина на общую несправедливость. Все, дескать, заняты делом, один он сидит у катера, как привязанный, хотя ни в чем не провинился и тоже хочет. В конце концов капитан сжалился над ним и посадил дежурить меня.

Я не скучал. Катер — это он только так называется, а вообще это корабль для межпланетных перелетов, вполне внушительный и солидный, с точки зрения того, кто не видел звездолета. С утра я делал обход, передавал на звездолет материалы предварительных анализов, мы с Тишкой завтракали, я консервировал в жидком азоте шкурки, чтобы сохранить клетки для будущих генетических реставраций. После обеда мы вдвоем гуляли по окрестностям.

Тишка была ничейная корабельная собака. Ничейная — совсем не значит нелюбимая. Мы любили ее, маленькую, в космах, веселую и ласковую со всеми. Тишка была не из тех собак, что очертя голову бросаются навстречу опасности. Почуяв угрозу, она сначала убегала, а потом раздумывала, а стоило ли бежать. И всегда приходила к выводу: бежать стоило. Чувство опасности у нее было развито необыкновенно, и она очень дорожила своей шкуркой. Я это написал потому, что мы в экипаже как-то долго спорили: а можно ли собственную шкуру считать имуществом? Мнения, как всегда, разделились фифти-фифти. Но тут пришел капитан и сказал:

— Каждый может подарить свое имущество другому лицу. Подарить собственную шкуру нельзя. Следовательно, шкура неотчуждаема и с личностью нераздельна. Отсюда шкура не есть имущество. Сберегая шкурку, Тишка бережет себя. Для нас! И за то ей спасибо.

Мы привычно подивились капитановой мудрости и заспорили о чем-то другом, а о чем, я не помню.

Если быть справедливым, трусила Тишка, только когда оставалась в одиночестве. При нас это была смелая, во всяком случае, весьма громкоголосая собака, всем своим поведением доказывающая, что на миру и смерть красна. Каждая собака не прочь при хозяине смелость показать.

Когда мы гуляли, она активно интересовалась мелким местным зверьем, оставшимся под куполом защитного поля. Это были в основном голова да крылья — увимчики без присосок, соскачиллы бедрастые и впечатленцы пустотелые, способные не одно киломгновение просидеть в созерцании какого-нибудь невзрачного цветка. Я уже говорил, что планета была густо населена, а к тому времени человечество уже понимало, что население важно само по себе независимо от того, обладает оно, с нашей точки зрения, разумом или нет. На мой взгляд, у Тишки это понятие — уважение к живущему — было врожденным. Во всяком случае, на Цедне она никого не кусала, а так… баловалась. То облает, то усядется на чью-нибудь временно пустующую нору, благо густоты неимоверной штаны ее были непрокусимы, и со стороны хвоста она за себя не опасалась. Сядет и не пускает в нору взволнованного хозяина. Подозреваю, Тишка старалась для меня, чтобы я успел сфотографировать зверушку. Тишка, как и все мы, после полетных будней радовалась возможности бегать по траве. А уж радоваться она умела всем телом, от носа до хвоста, и по любому подходящему поводу. Естественно, не сильнее Льва Матюшина в том случае, когда капитан освободил его от обязанностей вахтера. Лев после этого мог заняться своей любимой статистикой, дабы, как он говорил, не забыть, чем критерий Пирсона отличается от критерия Колмогорова.

Мы с Тишкой наслаждались тишиной и безлюдьем. Свиноподобные, что бродили возле базы, больше не кричали, и Тишка без боязни подбегала к ним в те редкие моменты, когда мы оставались без силовой защиты. Но вскоре настало время сборов в обратную дорогу. Наш дисколет делал по два груженых рейса в день, курсируя между лагерем и катером. Мое дело было снять защиту на время разгрузки, а потом мы с Васей, как самые жадные до работы, компактно укладывали образцы в ящики и размещали их в грузовых отсеках. Механики демонтировали оборудование, картограф и планетолог последний раз прокручивали пленки, капитан, как положено, поспевал всюду.

Мы спешили, ибо приближался момент старта нашего звездолета, рассчитанный корабельным навигатором, который и Цедны-то, бедняга, посмотреть не успел. Это только кажется, что звездолет может лететь в любое время, когда капитану угодно будет. Такая махина, снявшись с орбиты, всегда летит только по прямой (разумеется, с учетом кривизны пространства), и всякие маневры исключаются. А так как наша родная звезда Солнце тоже движется вместе с планетами, то курс звездолета рассчитывается с опережением. Там, куда сейчас нацелен наш звездолет, ни Солнца, ни Земли еще нет. Они в эту точку подоспеют как раз к моменту нашего прилета. Стоит опоздать со стартом, и снова придется навигатору вести многомесячные дискуссии с корабельным компьютером. Это я говорю для тех, кто случайно подзабыл школьные основы космонавигации.

Все имеет свой конец, даже, говорят, Вселенная, хотя я лично в это не верю, как не верю в ее начало. Природа логична, и смешно настаивать на том, что Вселенная возникла в результате взрыва протояйца, в котором якобы было упаковано все вещество всех галактик. И расширяется сейчас, чтобы потом снова ужаться до яйца. Конечность Вселенной, во времени или в пространстве, извините, даже в моей голове не укладывается…

Так о чем это я? Ах да, об отдыхе. Настал день, когда капитан объявил давно заслуженный нами выходной.

Вечером, помню, собрались мы в кают-компании. Я вывел муляжного мужика, усадил на стул лицом к спинке, обклеил датчиками шею, уголки глаз, виски, подключил энцефалограф и вставил куда следует кассету с записями биотоков мозга кого-то из членов экипажа. Кассету я достал наугад и ввинтил не глядя. Потом подошел Лев Матюшин и, садистски хэкнув, ударил мужика кулаком по темечку. Мужик ткнулся лицом в спинку стула, приняв наиболее удобную для операции позу, а Лев взглянул на экран энцефалографа и увидел знакомый всплеск.

— Никак я сам себе по мозгам дал, а? — сказал он, ни к кому не обращаясь.

Точно, муляжному мужику в этот раз досталась Левина кассета. Случайно, конечно, как и в прошлый раз…

Я уже говорил как-то, что мое хобби — операции на мозге. И я всегда вожу с собой муляжного парня, на котором можно имитировать любые повреждения любого органа. Очень, знаете, удобно. А был случай, когда этот муляж добрую службу всему человечеству сослужил. Но об этом в другой раз… Ну, вожусь это я с инструментами, сдвинул скальп с помощью скальпеля, обнажил черепную кость, короче, занимаюсь любимым делом. А капитан впечатленца пустотелого рассматривает, который улегся возле горшка с засохшим кактусом. Сам впечатленец маленький, поменьше кошки будет, а глаз у него на стебле большой, и он этак им на кактус воззрился, а сам когтем землю вокруг рыхлит. Взрыхлил, лапу поливочную вытянул и зафыркал из нее мелким дождичком. Я десятки раз все это видел, но вздрогнул, когда из кактуса цветок полез. Капитан тронул впечатленца пальцем, а тот вытащил из нутра стебель с запасным глазом, уставился на капитана и помаргивает изредка.

— Меня никто не поливал, — задумчиво сказал капитан. — Но когда он так смотрит, мне тоже, гм, распуститься охота.

Капитан первым понял, что впечатленцы пустотелые — телепаты. Интуитивно понял. Уже на Земле было установлено, что это особый вид телепатии, избирательно действующий только на растения. Впечатленец проникает в душу цветка, и она раскрывается ему навстречу. Если бы не моя врожденная и широко известная скромность, то мог бы заметить, что к акклиматизации этих животненьких на Земле и я руку приложил. На корабле я отвечал не только за здоровье членов экипажа, но и за корабельную оранжерею. А мы везли на Землю в числе прочих и десяток впечатленцев. И хоть Вася предупреждал меня, что мы можем остаться без огурцов (особенно любит он иногда по утрам малосольные), я под свою ответственность поселил впечатленцев в оранжерее. И что? А то, что на обратном пути мы отказались от анабиоза, чтобы не проспать ту редкостную еду, которая начала вызревать в нашей оранжерее. И притом в огромных количествах. Впечатленцы все делали сами: пололи, удобряли, поливали…

Нет, много я повидал диковин, больших и маленьких, на голограммах, в чучелах и живьем, но впечатленцы до сих пор поражают меня. Мы были потрясены, узнав, что у них нет желудка и вообще всего того, что мы называем ливером. Но зато невероятно развитая нервная система. И именно это натолкнуло меня на мысль, которая впоследствии подтвердилась, что питаются они пищей духовной, чистым созерцанием красоты. Так сказать, хорошими впечатлениями, за что и название свое получили…

Ну так вот, каждый, значит, занимается своим делом. Вася, знаток телекинеза, сам с собой за двоих в пинг-понг играет, Лев Матюшин читает справочник гиппопотамовода-любителя и хихикает в наиболее скабрезных местах, картограф рисует портрет три на четыре метра, а я удаляю из мозга осколки черепной кости. Капитану же все неймется: налюбовавшись впечатлением, он уставился на портрет.

— Любимая девушка, твердокопченую колбасу в руках держащая. Так я это назвал, — застенчиво объяснил картограф. И добавил: — По памяти рисую. Генетической.

— Сильная вещь, — одобрил капитан. — Ярко и в то же время ненавязчиво уловлена связь между едой и красотой. Кстати, о красоте: ты куда собаку дел? — это он уже у меня спросил.

Я к тому времени срастил осколки, залил мозг биораствором и приладил на череп заплатку. Думаю, посажу скальп на место, заклею раневые края и проверю реакцию. Вроде все правильно сделал, а мужик сильно косит. Отвлекаться мне во время операции нельзя, и я по-уставному не задумываясь ответил:

— Куда б я ее дел? Не девал я ее.

— Я спрашиваю, где Тишка?

Тут только до меня дошло, что капитан спрашивает, где Тишка. Где она может быть? Ну, сидит, как обычно, в кресле, чтобы ее мог видеть каждый и она видела всех нас. Каждая собака любит, чтобы на нее смотрели… Увы, в кресле ее не было. В результате судорожного аврала, возникшего стихийно, было установлено, что Тишки нет ни на катере, ни в его окрестностях. Ничего себе сюрпризик!

Когда мы отдышались от беготни и криков, капитан никого не упрекнул.

— Собаки нет, — констатировал он. — А с орбиты мы должны стартовать через три оборота. Значит, Цедну мы должны покинуть завтра в это же время, чтобы за оставшиеся два оборота подготовиться к старту. Спрашиваю всех: что будем делать?

Наш капитан не терпел совещаний, а равно заседаний и планерок, называя эти мероприятия толчением воды в ступе. И если он сказал «спрашиваю всех», то, значит, положение было из ряда вон. Надо было что-то делать.

Тут я поступил так, как поступил бы каждый член нашего экипажа. Сделал шаг вперед и сказал:

— Капитан, это я проворонил Тишку. И если мы все улетим, то она может плохо о нас подумать. Но и оставаться всем не имеет смысла. Останусь я один. И если Тишка пока еще не съедена, я найду ее. Цедна — хорошая планета, ее так и так будут осваивать. Мы с Тишкой здесь подождем.

Я видел, как потупился Лев Матюшин, конечно, потому, что не успел шагнуть раньше меня. Я видел, как дернулся кадык у Васи Рамодина, — это он гордился мной. А капитан долго смотрел на меня в упор, потом затряс головой и сказал:

— Да, непросто командовать такими людьми. Нет, непросто. — Он замолчал, и в тишине было слышно, как сучит ногами муляжный мужик, видно, я что-то напутал с двигательными центрами. Капитан выключил мужика и добавил ни к селу ни к городу: — Что пеньком об сову, что совой о пенек…

И он закрыл совещание, не сообщив о своем решении.

Назавтра мы не улетели. Капитан поговорил со звездолетом и счел достаточным и одного оборота на орбите для удовлетворительной подготовки к старту. Мы рыскали по окрестностям, далеко обходя свиноподобных, заглядывали в колдобины, кричали у каждой заросли — и все напрасно. Потом я по привычке заглянул в виварий и увидел на экранчике, что светлый фефел объелся груш. Пришлось ставить ему клизму, — это нетрудно, когда весь экипаж в сборе. Тут кто-то вспомнил, что последним видел Тишку все-таки я, и меня попросили поделиться.

— Все, — говорю, — было как обычно. Когда я позавчера утром умывался, Тишка обрычала меня за то, что я долго копаюсь. Потом мы с ней ели приварок — утром считаю горячее необходимым, — и я рассказывал ей, какая она у нас красивая, похожая на сфинкса, когда сидит, сложив лапы, и смотрит перед собой. Что она имеет блестящие глаза и холодный нос, окруженный белым подшерстком, а из черных точек топорщатся усинки…

— Усинки, — вздохнул в этом месте Вася.

— …Что на нее нужно любоваться, так как шерсть ее желтенькая на пузе переходит в коричневую на боках и почти черную на спине. И пусть ходит Тишка всегда лохматой, тот, кто хоть раз увидел ее, тот остаток дней проживет в радости, и ему будут все завидовать, потому что он видел самую красивую из собак. Тишка поощрительно подскуливала в самых теплых местах, не догадываясь, что я нарочно преувеличивал ее достоинства.

— Ничего ты не преувеличивал, — прервал меня капитан. — Она такая и была.

— Капитан! Она и есть. И будет!!! — Вася трахнул себя кулаком в грудь, и мы долго прислушивались, как гаснет в ближнем лесу эмоциональное эхо.

Э, что там говорить! Закончили мы погрузку, увязку и утряску, не глядя друг на друга. В должный момент заняли места по вахтенному расписанию, и капитан включил Маком.

— Начнем штатную проверку систем, — сказал он нарочито буднично.

— По какому поводу? — спросил Маком ребячьим своим голосом. В те времена все корабельные мозги имели детские голоса, говорят, с целью предотвращения развития комплекса неполноценности. Это у космонавтов-то комплекс!

— По поводу предстоящего старта. — Капитан был печален, как недоглаженный кот.

— А вот и нет, — говорит Маком. — А вот и не полетим!

Мы все замерли. Если бы наш капитан, не к ночи будь сказано, вдруг запел арию мадам Баттерфляй из одноименной, между прочим, оперы, мы бы так не удивились. Малый корабельный мозг — не более чем навигационный компьютер.

И вот поди ж ты! А капитан вроде и не заметил нарушения устава.

— Это в связи с чем не полетим?

— Одного едока в экипаже не хватает, — говорит Маком.

— Это ты Тишку имеешь в виду?

— Хотя бы, а что?

Капитан убрал с клавиш руки, прикрыл глаза. На виске его мелко пульсировала жилка.

Тут я должен сказать, что каждый из нас мог позволить себе скорбеть по Тишке. И скорбел! Но капитан думал сразу о всех нас, скорбящих, и держал себя в руках. Преодолев минутную слабость, наш капитан выключил компьютер и взял управление на себя.

Предстартовый порядок известен, и в нем главное — это забор воздуха в резервуары и сжатие его. При старте с обитаемых планет двигатели сначала работают на сжатом воздухе, и уже потом, на высоте десятка километров, начинается подача горючего. Это для того, чтобы не обжечь планету.

Сидим мы, значит, слушаем, как воют компрессоры, и смотрим на пустующее Тишкино кресло: в нем при взлете образовывалась противоперегрузочная ямка точно по Тишкиной фигуре. А капитан угрюмо разглядывает на пульте эргономическую фигуру в виде красного кукиша, и тот кукиш означает, что стартовый комплекс заблокирован, так как трап — он же крышка люка — не поднят.

И вот пошли оставшиеся до старта секунды, смолкли компрессоры, капитан навесил над пультом указательный палец, и тут мы вдруг услышали усиленное динамиками Тишкино тявканье.

— Капитан! — всхлипнул кто-то из нас, и палец опустился на клавишу кругового обзора. Вспыхнули экраны. От ближних кустов к нам неслась никем не съеденная Тишка, и встречный ветер сдувал в сторону ее рыжие бакенбарды. Тишка вспрыгнула на поднимающийся трап, сопя и взлаивая, взбежала в рубку по винтовой лестнице и с маху кинулась в свою ямку.

Мы стартовали!

Подобной суматохи я за всю свою летно-космическую жизнь не видел. Каждый спешил, как голый купаться, ибо по времени на звездолет мы прибыли впритирку. Мы кинулись по местам, едва в ангаре уравновесилось давление. Только я на секунду задержался, чтобы прижать Тишку сверху пневмоподушкой, чтобы она не выскочила из ямки: помещать ее в компенсан уже не было времени. Буквально на ходу я всадил Тишке под шкурку укол снотворного и еще успел улечься в свою противоперегрузочную ванну, в упруго-податливый гранулированный кисель компенсана.

Ускорение в пять «же» действует ошеломляюще, и я только помню, как ритмически сдавливал мое тело компенсан, помогая сердцу гнать по сосудам тяжелую кровь. Казалось, что перегрузка никогда не кончится. Магнитное поле ворочало нас в компенсане без малого шесть часов, и это был максимум, который мог выдержать самый слабый из нас. Обычно стартовое ускорение не превышает двух «же», но мы расплачивались за задержку на Цедне… Наконец смолкли двигатели и наступила блаженная невесомость. Мы достигли скорости тысяча километров в секунду, и этого было достаточно для того, чтобы уйти в подпространство в любой удобный для нас момент. Мы теперь могли отдохнуть в инерционном полете. Капитан выплыл из ванны, стряхивая с костюма намагниченные гранулы компенсана, и сел за пульт. Предстоял сложный маневр по выбросу в пространство буера, в качестве которого мы использовали многотонный бак с запасами воды. Наконец бак удалился и натянулись тросы, связывающие его с кораблем. Капитан включил ненадолго боковые двигатели, и мы стали медленно вращаться вокруг буера. Появилась тяжесть в одну десятую земной, мы стали различать, где верх, где низ, я вылез из ванны и бросился на катер посмотреть, что делается в виварии. Светлый фефел лежал хлебалом на полу, обрамленный редкими усами овальный экранчик у него под ноздрями едва светился, непонятное изображение на нем мерцало и расплывалось. Чувствовалось, что пятикратная сила тяжести плохо повлияла на скотинку.

— Ничего, оклемается. — Рядом возник Вася и дал фефелу пить. Вася в свободное от ремонтов время помогал мне в уходе за животными и растениями. Они его любили.

Тишка спала в своей ямке и даже похрапывала. Судя по ее цветущему виду, ускорение она перенесла отлично. Мы разбудили ее.

В оранжерее дел оказалось не на один день: вьющиеся растения не очень пострадали, разве что размазались в кашу арбузы, но древовидные требовали большого лечения. На полу блестели лужицы воды, выжатой из впечатленцев пустотелых, а сами впечатленцы, непривычно плоские и вялые, подчищали лужицы, втягивая в себя воду. Мы с Васей засучили рукава, унесли в холодильник сломанный ствол говяжьего дерева и хрящевые сучья и вообще стали наводить порядок. Ну а кто наведет порядок, если не мы с вами?

Ужинали мы — столик на двоих — на кухне, что возле оранжереи. Все были усталые и потому молчаливые. И хотя наедаться перед сном не рекомендуется, мы пренебрегли и ели сначала холодец с чесноком, потом борщ с говядиной и кашу гречневую с хрустящими шкварками. Запивали квасом. Капитан вдруг стал рассказывать, как в древности фантасты представляли себе межзвездные полеты.

— На звездолете бассейн с подсветкой и вышкой — это обязательно. Парк для прогулок и, знаете, пейзаж, уходящий вдаль. Вечером ты в смокинге с дамой. Ресторан: шашлык, семга и глясе, везде хрусталь и золотые вилки. Приглушенная музыка. Дама хорошо пахнет. А мы едим, и беседуем, и в бассейне соревнуемся.

— Кто это мы?

— Мы! О нас так писали, — ответил капитан.

— Шашлык к празднику — это хорошо, — сказал Вася. — Но парк зачем?

— А чтобы ты с ума не сошел. Считалось, что в космос летят неврастеники, которых надо изящной жизнью отвлечь от мыслей о пустоте за бортом.

— Ага, — сказали мы на это. А что еще можно было сказать?

Тишка тем временем наелась каши и забралась в свое кресло слева от капитана. Он положил ей руку на голову, погладил. Каждая собака любит, чтобы ее гладили. Вопрос прозвучал неожиданно:

— Кто на собаку ошейник надел? — Капитан сдвинул в сторону тарелки и посадил перед собой Тишку.

Мы уставились на Тишку. Действительно, шею ее опоясывала повязка из белой под горностая шкурки с бантиком снизу. Капитан оглядел наши честные недоумевающие лица и стал белым, как сметана. Вася развязал бантик, пустил повязку по рукам. Шкурка была мягкой и сшита чулочком, а вместо нитки жилка тоненькая и вышит рисунок: Тишка со свиноподобным в обнимку сидит. Тут нам совсем не по себе стало: получалось, что мы три земных месяца околачивались на Цедне, а главного не заметили. Главное же всегда и во веки веков — разум.

— Эстеты. — Капитан гладил Тишку, речь его была отрывистой. — А вот для собаки все равны, что павиан, что свинья на паучьих ножках. Для Тишки тот, кто не несет угрозы, тот и хорош. А нам еще красоту подавай. В нашем понятии. А может, здесь слюни на пузе — самая красота и есть? И зря мы их своим пренебрежением обидели. Тех, кто так хорошо шкурки выделывает. Они ведь просто напрашивались на контакт. Для них-то мы, хоть и двуногие, хороши были… А вот Тишка с ними общий язык нашла. — Капитан вывернул чулочек, оглядел аккуратный шов. — Тишке подарок сделали. Бантиком повязали… Это я не столько вас, это я себя больше казню.

— Капитан, а может, это не они, не эти… скользкие?

— Ну, мы ведь только с ними и избегали общения. Немелодично, видишь ли, кричат. Грубые, понимаешь ли, голоса у них. А ко всем остальным… — Капитан ухватил за крыло увимчика, пролетающего над столом, оглядел его и пожал плечами. — Ко всем остальным со всей душой. Аж припадали. Радовались многообразию животных форм…

О том, чтобы вернуться, не могло быть и речи. Мы знали, что на Цедну теперь полетят другие, свободные от эстетических предрассудков. Полетят обязательно, ведь разум так редок и всегда неповторим.

По возвращении на Землю наш отрицательный опыт на Цедне был всесторонне изучен. Проявление коллективного отвращения к непривычным для нас формам живого получило название Тишкин синдром, хотя Тишка как раз и не испытывала ни к кому отвращения или просто неприязни.

Я обрадую вас, сказав в заключение, что Тишка жила долго, пользуясь всеобщей любовью. В ней, как и в каждой благополучной собаке, мягко сочетались красота с добротой. Это так естественно — быть добрым, если ты не на привязи.

Чужие обычаи

— Пути эволюции неисповедимы. Вот так. А хочешь выполнить программу — уважай чужие обычаи. — Сказав это, Вася выпил стакан соку, хрупнул огурцом и ретроспективно передернулся. Вообще, после нашего возвращения с Нимзы Вася часто говорил об уважении чужих обычаев, это у него конек такой появился, у нашего коренастого Васи. Надо сказать, у него были основания. Еще бы, каждый будет рад, если его недостаток, скажу сильнее, порок вдруг обернется достоинством. Но мало ли что может случиться в дальнем космосе… Мы, конечно, знали, что если Вася в конце концов помрет, то не от скромности. Однако и полагать не могли, что в экипаже взрастет — с чего бы? — столь нескромный член. Мы терпели, а куда денешься? И до сих пор терпим.

Сегодня Вася вернулся с еженедельного обзора памятников, понавоздвигнутых ему, и нам заодно, в разных краях Земли. Вася пришел ко мне, когда мы все были в сборе, и доложил, что результатами ревизии он доволен, облагодетельствованные земляне монументы содержат в порядке. В этот раз Вася даже на голубей не жаловался, хотя по мне монумент без живого голубя на голове — это и не монумент вовсе, а так, сооружение…

— Я вот думаю: посмотрит прохожий на монумент, — сказал Вася, — и потеплеет у него на душе, ибо он подумает: а вот и Вася Рамодин!

— Возьмем, к примеру, кота, — ни с того ни с сего сказал Лев Матюшин.

— Н-да. Сейчас редко услышишь связное высказывание. Особенно от человека, ушибленного яйцом по голове.

— А чего. — Капитан словно и не заметил Васиной шпильки. — Действительно, возьмем, к примеру, кота. Хитрое, говорю, животное. И мы осуждаем его.

— Все кошачьи хитрости, — стал развивать тему Лев, — направлены на то, чтобы в доме ничего не делать, а вот так лежать, вывернувшись пузом вбок.

Теорианский кот светло глянул на Льва и снова смежил очи свои. Этот подаренный экипажу двухголосый кот жил не тужил по очереди у каждого из нас, и не было заметно, чтобы он скучал по родной Теоре. Во всяком случае, лапы он по этому поводу не заламывал.

— Бибинела токата, — пробормотал Вася.

— А чего ему, — вступился я за кота. — За все в доме отвечают Клемма и впечатленец.

Действительно, впечатленец возился в горшке на полу, похоже, задался целью, чтобы розы круглый год цвели. Клемма гремела на кухне посудой.

— Если быть объективным, то надо признать, что кот несет определенную нагрузку, которая многим из нас не под силу. Он собой дом украшает, — примирительно сказал капитан.

Коренастый Вася засопел.

Мы готовы были говорить о котах весь вечер непрерывно, ибо, прервись мы, Вася снова начнет о своих похождениях на Нимзе и об уважении к чужим обычаям…

По моему колену впечатленец залез на стол, обмакнул коготь в вазочку с медом и заспешил на подоконник. Мы замолчали и следили, что дальше будет. Впечатленец постучал лапой, и тут приползла козявка, поела меду и снова уползла за подоконник. Мы вздохнули и по-другому взглянули на Васю. А что, Вася вообще всегда отличался деликатностью и тонкостью обхождения — этого у него не отнимешь, правда, в последние годы он раздался в животе, именуемом грудью, но никто из нас с годами не похудел, кроме капитана, который утверждает, что если полгода побегать за рюкзаком, то станешь тощим навсегда. Я вам скажу, наесть брюхо легко и просто, а вот согнать его… Но Васю полнота не портит, а после Нимзы мы вообще не знаем, что нашего Васю может испортить.

Поскольку Вася все равно найдет случай сказать длинное слово, то я уж лучше сам перескажу, как оно было на Нимзе. В моем распоряжении записи событий и диалогов на памятных кристаллах. Всего и обо всех рассказать — бумаги не хватит. Я только о Льве и Васе, по одному эпизоду…

Нимза — одна из планет голубого солнца. Координаты я не сообщаю, поскольку никто из вас туда не собирается. В свое время я открыл закон, согласно которому каждая звезда имеет систему планет и в ней хотя бы одна планета пригодна для жизни и потому заселена. Этот закон сразу облегчил поиски братьев по разуму: главное — добраться до незнакомой звезды, а уж там…

Нам везло. На Нимзе, несмотря на наличие разума, войн пока не было. А было социальное благорастворение, поскольку местные жители находились в диком состоянии, в состоянии первобытного коммунизма. Волосатенькие, в передничках из плохо выделанных шкур, немногочисленные жители пещер и высоких деревьев, крепенькие такие мужички. О женщинах я не говорю — это Васина область. Но в целом женщины как женщины, они что на Нимзе, что на Земле — одна природа. Я этим ничего плохого сказать не хочу, скорее, наоборот.

* * *

Когда высаживаешься на незнакомую планету, то первое дело — поставить базовый лагерь, чтоб было где передохнуть и привести себя в порядок после блужданий по планете. И в первую же ночь нашу базу осадили какие-то ужасные хищники. Они пытались преодолеть защиту, дико ревели, сверкали глазами и скрипели то ли зубами, то ли суставами. Хорошо, капитан догадался включить светильники. Мы видели, как эти огромные хвостатые твари метнулись в лесную тень, подальше от нашей сияющей поляны.

— Надо бы разбудить Василия, — сказал капитан, заглядывая каждому в глаза. Вася в своем боксе с тройной звукоизоляцией давил сурка и животных воплей слышать не мог.

Возникла заполненная инопланетным ревом пауза.

— Ладно, пусть спит, — вздохнул капитан. — В данном случае я приказывать не могу.

— Тэк-с, — сказал корабельный биолог, то есть я. — Хищники боятся света, следовательно, они ведут ночной образ жизни. Днем спят, и вот тут-то мы их и прищучим.

Я ошибся, что в общем меня не порочит как специалиста, ибо вся биология состоит из сплошных ошибок: мы думаем, что знаем что-то о жизни, а мы ни черта не знаем.

Утром мы сняли защиту, умылись, поели. Вдруг капитан говорит:

— Где мой рюкзак? Он вот тут с вечера лежал! Из непрокусимой кожи.

Нет рюкзака. Ну нет, и все!

Тут видим, на краю поляны хищник стоит, в зубах рюкзак держит. Не из тех, что ночью были, но зубов несчетно, глаза красным огнем горят, на боках мозолистые наросты, и сам с теленка. Серый, как волк. Имя ему карчикалой — это я так назвал.

Капитан — а какой хищник его устрашит? — кинулся забрать рюкзак. Карчикалой подождал маленько и неспешной рысью двинулся по периметру поляны. Капитан наподдал, хищник тоже, держа расстояние метров пять.

— Не, — сказал Вася, доедая оранжерейный огурец. — Не догонит.

— Это капитан-то, да он еще даже не разогрелся.

— Натощак еще, может, и догнал бы. — Вася хрупнул огурцом. — А поевши — ни в жизнь. Ставлю банку малосольных против твоего справочника нейрохирурга-любителя.

На пятом круге капитан сделал неожиданный бросок, в падении ухватился за лямку рюкзака и еще проволокся немного по мокрой от росы траве. Карчикалой бросил рюкзак и залез в ближние кусты. Оттуда он рычал и сверкал глазами. Справочник остался у меня. И осознание моей ошибки: дневные хищники тоже есть, причем упитанные и зубастые.

Капитан, сосредотачиваясь перед началом дня и выполняя через нос дыхательные упражнения, сидел в позе чурчхелы, а напротив карчикалой облизывал себя, где мог достать. Потом он растирал когтистыми лапами за ушами, мурлы и вокруг носа. При его размерах и внешности картина эта была дико смешной, и мы радостно ржали.

Обсудив план действий, мы решили не забывать про джефердар. Хищник, даже если ночной, а вдруг днем проснется… Если ведь и Васю неурочно разбудить… тоже не всякий решится. И, кроме того, ночью среди зверья мне померещился тираннозавр.

Дисколет удобен всем: безавариен, устойчив, вместителен. Но главное — бесшумность. Холмистая долина простиралась под нами, а в холмах и скалах темнели входы в пещеры, и, как мы потом убедились, достаточно широкие, чтобы Вася пролез. У горизонта голубели сглаженные далью горы, порывы легкого ветра шевелили нетронутые ботинком травы. Приятный пейзаж, навевающий ностальгические воспоминания. Небольшое синее солнце не обжигало, а лишь ласкало наши полуобнаженные тела. Хорошо было. Не поиск, а сплошное удовольствие. Короче, такое сочетание факторов, которое делает работу приятной. А к этому должен стремиться всякий разумный.

Мы зависли над холмом и увидели внизу массивную тушу какого-то зверя. Размеры скрадывались расстоянием, но зверь прыжками двигался в нашу сторону и, мы поняли, не по своей воле: его с воплями и воем гнали волосатые мужички. А в сторонке трусили карчикалои и другие хищники. Чуть повыше дисколета планировали пернатые и перепончатокрылые стервятники.

— Травоядный, — сказал Лев. — Похоже, они его на пастбище гонят. Видишь, туловище округлое, хвоста нет, так, поросячье подобие. Шеи вроде тоже нет, но рога ветвистые, в развилке гнездо из травы плетеное и принадлежащее, видать, вон той пичуге, что сидит на спине и укоризненно орет, дескать, я тебя предупреждала, надо было раньше сматываться. Чувствую, животное дойное и на бифштекс пригодное. А имя ему будет — ренелопа.

Тут Лева крякнул и замолчал. Внизу мужички махали копьями и метали их в зверя, подбегая совсем близко. И ведь не боялись, хотя эта громадина совсем не желала умирать. Зверь ревел душераздирающе и бросался с намерением подмять под себя преследователей. Нас в пылу сражения никто не замечал, и мы записали всю сцену охоты.

Когда наконец ренелопа испустила дух, охотники повыдергали копья, всаженные чуть ли не на половину длины, и, распевая местный шлягер, в котором последняя фраза повторялась бесконечно, ушли вдаль к холмам.

— С ума сойти, — сказал Вася. — Сколько трудов, сколько риска — и ради чего? Хоть бы вырезку забрали.

— А может, ренелопа невкусная.

— С такой внешностью! Где это вы невкусную свинью видели?

— Ну, на свинью она похожа, как чайник на репу. А убивают, допустим, из ритуальных соображений. В доказательство достижения членами данной банды, допустим, воинской или иной зрелости, а? Читал, на Земле в древности был такой обычай. Скажем, какой-нибудь Змеиный Зоб, накачав мышцы в прыжках по деревьям, шел тет-а-тет на крокодила. Ежели он приносил крокодилью шкуру, то все племя видело: теперь рисковый Зоб может взять себе жену. Семья, спаянная осознанием общего преступления, убийством реликтового животного, была прочной… — Капитан, который обычно выражался кратко, смущенно замолчал.

Внизу на поверженного зверя набросились хищники разных размеров и обличий. Они некрасиво чавкали и ссорились по пустякам.

— Вы как хотите, — сказал Вася, — а я лопаточную часть заберу. Ибо за ветеринаром бежать поздно.

С криком: «Переедание смерти подобно!» — Вася отогнал недовольных хищников и забрал вырезку. И правильно сделал: вечером мы убедились, что это было нежнейшее мясо, проросшее тающим во рту хрящом. Из него отбивные или, я вам скажу, шашлык под холодное цинандали — передать невозможно. Они не просто сочетались, эта инопланетная вырезка и чисто земное цинандали, — они дополняли друг друга, и это обстоятельство являлось неопровержимым свидетельством единства всего хорошего во Вселенной.

Тут к нам на холм забрался пухленький теленочек на толстых упругих ножках ростом метра полтора, морда наивная, но привлекательная. Вообще-то все бычки отлично смотрятся, а этого не портили даже роговые щитки над глазами, даже длинные когти на лапах. Бычок облизал капитану руку, и тут мы увидели редкое зрелище — неудержимую улыбку, украсившую медальный лик нашего капитана, который и по делу-то редко смеялся.

— Если бы я был капитаном, может, ко мне тоже бы… приставали всякие звери. — Вася вздохнул, вспомнив ломерейского дракончика, оставленного дома.

— Вот в этом ты весь, — сказал Лев Матюшин.

И мы снова полетели над обширной равниной с рощами и степью. Живность внизу кишмя кишела, в небе реяли гигантские рукокрылые. Попадались и ренелопы, тела их колыхались, и мы уже знали, почему копья входили так глубоко: отнюдь не сила аборигенов была тому причиной, а мягкая консистенция звериного тела. Ночных хищников мы не нашли. Думать, что они попрятались в норах и пещерах, не приходилось: это ж не нора должна быть, а метро.

Рассуждая о капризах природы, необузданной в своем творчестве, мы разглядывали птеродактилей, парящих бок о бок с дисколетом. Один, оскалив пасть с дуплистыми, в беспорядке растущими зубами, все пытался укусить кромку диска, и Лев Матюшин загорелся было взять один зуб на счастье: «Я его на шнурке подвешу». Конечно, Лев с полуметровым клыком смотрелся бы неплохо, но мы отговорили его — все-таки уже не мальчик, чтобы таскать на шее двадцатикилограммовую кость. Да и лишить птеродактиля зуба — хорошо ли это, на чужой беде свое счастье строить… Надо полагать, здесь должны быть гигантские болота и озера, а в них брахиозавры и диплодоки, если к этим пресмыкающимся применима земная классификация.

Мы избегали пока говорить о главном, мы словно забыли о волосатеньких нимзиянах, о бескорыстных охотниках на ренелопу. Мы говорили о пейзаже с тремя дымящимися вулканами, о зверях и странном сосуществовании ящеров и развитых млекопитающих, о том, что надо запустить автоматы для картографической съемки, что пора вплотную разобраться с микрофлорой, что завтра надо лететь к горам. Обо всем говорили, а в мыслях таилось одно: на планете — люди…

Конечно, у природы нет предпочтений: ей что Лев Матюшин, что черепаха — все едино. Можно спорить: является ли человек венцом творения? Можно привести веские аргументы, из которых следует: нет, не является. Но это не для меня, я в таких кощунственных спорах не участвую, я антропоцентрист, и пусть меня осудят. Человек прежде всего. Нет такого зверя, чтоб, например, сравнился с нашим Васей. Ни по уму, ни по другим каким качествам: все соображает, где что лежит, куда бежать в случае чего. И в ремонте силен. Когда Васе было всего два годика, он уже читал букварь. Но, рассказывая об этом, всегда добавлял: «Правда, со словарем».

Мы, не сговариваясь, решили местным человечеством заняться вплотную немного погодя и предварительно обезопасив себя от возможного съедения. Ночные гиганты потрясли наше воображение. Сплошная броня, рога, зубы и когти…

Рассказ Льва Матюшина

…А жили они на деревьях. Такие толстые, высокие, скажем, баодубы, растущие купами. Три поколения на каждом дереве размещались без тесноты. Ну и гости, что с вечера остались. Детишки на пятнадцатиметровой высоте без страха посапывали в гамачках, взрослые — на развилках.

Когда я к вечеру явился в такую рощу, все баодубы были заняты. Жители неприветливо глядели на меня с ветвей, не проявляя стремления к знакомству, и длинно, с подвываниями зевали. Я пожал плечами и разжег на поляне костер. Нимзияне что-то закричали, заговорили, вроде как выражали недовольство: поздно уже костры жечь, спать пора. Но у меня было чем их пронять. Я достал из мешка заготовленный полуфабрикат, приспособил его над углями. С деревьев послышалось густое сопение, нимзияне внюхивались в шашлык… Но тут на поляну вспрыгнул, иначе не скажешь, кошмарный хищник и чуть было все не испортил. Он был весь в броне и колючках. Встав на цыпочки, я мог бы дотянуться до его пупка, только мне это и в голову не пришло, а возникла мысль залезть на дерево повыше. Но я справился с собой, надо было держать марку: не мог землянин принять срам от инопланетного занюханного хищника. Ящер втянул в ноздри воздух для повторного рычания, но у меня в руках уже обозначился джефердар. Хищник поднял лапу, каждый коготь с капитанову ногу, и застыл памятником самому себе.

Гляжу, аборигены зевать перестали, ибо наверняка впервые видели человека, не драпанувшего за горизонт при контакте с тираннозавром. Теперь я смог его обмерить. Действительно, до пупка достаю, но чтобы достать до ноздрей, пришлось залезть на дерево. Оттуда я, хватаясь за роговые выступы, прошел по туловищу до кончика хвоста. На меня таращились нимзияне, не понимая, что это я обмеряю ящера, что это я науке служу. Они, надо полагать, думали, что я исполняю какой-то странный обряд, а скорее всего рехнулся от радости, что хищник вдруг по непонятной причине окостенел. Чтобы не разочаровывать публику, пришлось дать вприсядку круг у ног ящера, но без музыки, сами понимаете, много не напляшешься. Для них это было понятно, и они по одному стали слезать с деревьев. Железная, скажу вам, психика. На поляне страшный хищник без видимых повреждений, какой-то явно ненормальный тип в странных шкурах мечется вокруг него. Идиотская картина, а им хоть бы что… Последним слез вождь. Я узнал его по голове, у вождей место, которым он ест, сильно развито, ибо главная прерогатива власти — есть больше и слаще других. Это обобщение касается, естественно, и вождей инопланетных.

Не обращая внимания ни на меня, ни на обездвиженного зверя, вождь ринулся к шашлыку и, жуя, заговорил по-земному:

— Угу-м. Ого!

Чтя демократические порядки, рядовые нимзияне стояли в сторонке, надеясь доесть остатки. Видать, у них в организмах тоже шашлыков не хватало. Я не мог перенести зрелища, когда один ест, а другие смотрят, и, достав домашние заготовки, стал нанизывать шашлыки на шампуры. Вождь на минуту перестал жевать и недоуменно уставился на меня. Но я сделал понятный всем жест: налегайте — и аборигены разместились у костра и принялись за шашлык. Это среди ночи!

Я уселся на шершавой лапе зверя — он теперь будет до утра стоять — и задумался. Представь, что ты землянин, думал я. И вот перед тобой шашлык с солью и перцем, зажаренный вперемежку с лучком и помидорами, а с другой стороны — инопланетянин. Вопрос: что ты предпочтешь? Вот то-то и оно. Иначе кто тебя за разумного примет.

Положительные результаты испытаний на шашлык с тех пор являются основным критерием разумности при контактах с инопланетянами. Надо сказать, что тест по Матюшину выдерживают большинство из тех, с кем мы встречались в своих скитаниях по космосу. Это говорит о широком распространении разума во Вселенной.

Судя по всему, нимзияне были поголовно разумными. И с ними можно было договариваться, только вот о чем? О чем вообще можно договориться с инопланетянином? И к тому же ели они молча, и для кибертолмача исходного материала не было. Поев, они так же молча, разве что отрыгиваясь, полезли на ветки что повыше, чтобы хищник снизу не достал. И «спасибо» никто не сказал. Видок у них был дубоватый, в смысле, следов интеллекта на лицах не было. И я подумал, что, может быть, склонность к шашлыку — это еще не показатель разумности… Такая вот крамольная мысль. Н-да!

До утра я не сомкнул глаз. Интересно было наблюдать, как приходит в себя ящер. Сначала он осторожно поставил ногу, поклацал челюстями, оглянувшись, проверил, действует ли хвост. И потихоньку, припадая животом к планете, убрался восвояси в ближайшую папоротниковую чащу. Больше ничего зверь проверять не стал, хвост шевелится и ладно. На хвосте сидели колючки, ну прямо буйволовы рога. С моей точки зрения, это ни к чему, излишек вооружения делает скотину агрессивной, возрастает степень риска нарваться на такого же оруженосца. А это сокращает жизнь не токмо индивида, но и всего вида. И мне стало ясно, что более ста миллионов лет эти ящеры не протянут — вымрут. Жалко конечно, но против законов эволюции не попрешь.

Потом на становище прокрались разнокалиберные санитары-трупоеды. Они шныряли, подбирая все, на их взгляд, съедобное. Пришлось защищать рюкзак, но их было много, а я один и вынужден был долго от них отмахиваться. Потом с гнусавыми воплями заявились птеродактили, расселись на вершинах баодубов и разбудили нимзиян. Кто-то спросонок свалился с ветки, и я не успел подбежать, чтобы помочь, как из кустов вытянулось то ли щупальце, то ли лапа — и уволокло бедолагу. Вокруг становища, полагаю, дежурили хищники. Никто сверху не кинулся спасать, только послышался женский вопль. Остальные, похоже, не обратили внимания на гибель соплеменника, и отсюда я сделал вывод, что это для них дело житейское и каждого съеденного оплакивать — слез не хватит.

Зазевавшись, я и не заметил, как такое же щупальце обернулось вокруг моей ноги и сильно дернуло. Я упал на правый бок, придавив ножны с тесаком, и, пока я извивался, вытаскивая нож, меня уже почти доволокли до кустов. Разве это не смешно, меня, Льва Матюшина, выпускника Жмеринской школы космопроходцев, намеревается сожрать нимзиянский слизень, а может, червь или змей. Я замахнулся ножом, но рука моя была перехвачена вторым щупальцем, а третье обвило меня вокруг талии, и обе руки оказались связанными. Я перестал барахтаться и подумал о вас, каково будет всем вам, когда мой огонек на пульте безопасности погаснет. И тут, полагаю, если мой огонек и не погас, то часто-часто замигал, ибо меня квалифицированно трахнули головой о камень и я потерял сознание. Это при наличии шлема на голове…

Очнулся я в какой-то тесной и скользкой кишке, по которой наклонно двигался вниз, руки были свободны и подняты над головой, опустить их я не мог. Вскоре движение прекратилось, и я мягко вывалился в серую полумглу на кучу травы. В голове звенело и болело, а так я вроде был цел. Ощупав себя, убедился: нож в ножнах, рация и кибертолмач по-прежнему в воротнике. Уже хорошо. Включил фонарь, вделанный в шлем, и увидел себя в пещере, уходящей вдаль, и услышал неразборчивое бормотание и писк. Повыше меня темнела круглая дыра, из которой я и выпал. С минуту я сидел без мыслей, тупо глядя перед собой, и тут впервые возрадовался своей дисциплинированности: на чужой планете шлем не снимать. Он спас меня… дважды. Ибо меня снова стукнули по голове тяжелым предметом, круглым и пятнистым, причем предмет вылетел из той же дыры. Естественно, я огорчился. Им, или ему, мало, что меня уже били по голове, что бросили в подземелье, им еще понадобилось швырнуть вслед каменюку. А это уже садизм. Не успел я слезть с травяной кучи, как из серого тумана, вроде как заволакивающего пещеру, явился кривоногий и волосатый нимзиянин. Не глядя на меня, он подобрал эту самую каменюку, похожую на пушечное ядро, и удалился, прижимая ее к животу обеими руками. Что оставалось делать? Я двинулся следом по полутемным переходам-туннелям. Это не были искусственные сооружения, мне казалось, что их промыли подземные потоки, а пещера имела карстовое происхождение. Свет проникал через отверстия в сводах, но их не было видно, серый теплый туман скрывал верх пещеры.

Нимзиянин свернул в ответвление, и, пройдя следом, я увидел зал с неровными стенами и озерцом горячей, судя по испарениям, воды. В этой пещере было жарко и влажно. А вдоль стен лежали одинаковые, словно калиброванные, круглые ядра, и мой нимзиянин аккуратно уложил принесенное ядро рядышком с остальными. Нечто вроде арсенала, подумал я, разглядывая второго аборигена, возникшего в пещере. Второй наклонялся к ядрам, прикладываясь к ним волосатым ухом. Потом он выбрал одно, откатил в сторону и, крякнув, поднял себе на живот. Он скрылся в колышущемся мареве, не сказав ни слова. Конечно, в многоглаголании несть истины, но есть ли она в молчании? Для толмача материал отсутствует, и я словно немой.

— Здравствуй, — сказал я нимзиянину. — Зачем вы таскаете эти… э… штуковины с места на место?

— Тунга яс, — ответил он. И ушел.

В одиночестве я пробыл недолго. Снова явился нимзиянин, выбрал ядро и понес. Я пошел рядом, напрашиваясь на контакт.

— Тунга яс, — сказал я.

Абориген одарил меня сразу тремя фразами, сунул мне в руки ядро и повернул назад. Тяжелое, черт возьми, килограммов двадцать, и как это моя голова выдержала? Я ждал, разглядывая неровности стены, пока он не вернулся с новым ядром. В той пещере, куда он меня привел, было тепло, почти светло и сухо. И лежали ядра в один слой. Он положил свое, я свое. Мне это стало надоедать.

— Слушай, мужик, здесь перерыв на обед положен? Хочу ням-ням! — Я похлопал себя по животу и по зубам.

Абориген разглядывал меня из-под нависших кустами бровей.

— Ням-ням? — повторил он и задумался. — Ням-ням туки ныпишь дак синх.

Он, загребая кривыми ногами песок, двинулся по переходам. Я за ним. В боковых ответвлениях мелькали чьи-то силуэты, слышались стук и перепискивание — звуки какой-то деятельности. Мы вошли в почти круглое помещение. Уходящий свод заканчивался на десятиметровой высоте широким отверстием, в конусе света из него на полу лежала большая куча сырой — исключительно вегетарианской — еды. А возле кучи сидели мужики-нимзияне, выбирали что посъедобнее и мрачно жевали. Иногда они задирали головы на коротких шеях. И дождались манны небесной в виде веток, усыпанных фруктами. Манна падала из отверстия в своде. Я взял фрукт в руку. Индикатор на перстне светился «съедобно». На вкус это была помесь моркови с яблоком, есть можно, но я почему-то вспомнил, как мы с Васей и капитаном ходили на турнепс.

Я жевал фрукт и смотрел, как, пригладив редкие усишки, разбредались нимзияне, а кое-кто, не отходя от кучи, заваливался спать. Мой кибертолмач сигналил, что готов к работе и дает мне возможность для примитивного диалога.

— Чего дальше делать будем? — спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Тунга яс, — ответил уходящий мужик, и толмач тут же перевел: «Работать надо». Я пошел рядом, и в моей голове постепенно зарождалось понимание. Ясно, что эти кругляки отнюдь не ядра — на Нимзе, слава богу, то ли пока не стреляют, то ли уже дострелялись. Мне эти хождения стали надоедать, и я допытывался: куда это мы идем и зачем? Мужик бормотал что-то непонятное.

В переходе посветлело, в ноздри шибанула жуткая, ни с чем не сравнимая вонь, и сразу открылась пещера. Я застыл потрясенный. Ручаюсь, ни один землянин ничего подобного и представить не мог в самом горячечном бреду. Тысячи пищащих и щелкающих тварей кишели на полу необозримой пещеры, а ближайшие тянулись к нам, раскрывая зубастые пасти детенышей с желтой окантовкой. Детский сад в аду. И ничего не менялось от того, что самый большой детеныш с толстым метровым хвостом был мне по пояс, а самый маленький и еще беззубый — по колено. Все равно — это был динозаврий инкубатор, совмещенный с детским садом. Вон мужики — ходят среди детенышей и бросают им в пасти куски притухшего мяса. Кучи небрежно рваных громадных кусков лежали в беспорядке по всей пещере. Такой кусок в горло детенышу не пролезет, и мой ведущий, кряхтя, отрывал от полутуши мелкие куски и все совал, совал их в отверстые пасти. Меня подташнивало не только от гнусного запаха, но и от вида слизи на руках и животе нимзиянина.

— Тунга яс, — пробурчал он, тыкая перстом в плохо ободранную тушу неизвестного зверя. — Согута тунга ци ням-ням.

«Кто не работает, тот не ест», — перевел толмач. Я задумался. Где-то я уже слышал это звонкое изречение. А может, в свете этого высказывания таскать чужие яйца и кормить чужих детенышей — это и есть работа. В гробу я ее такую видал. Работа на себя не требует лозунгового оформления. И, при всем моем гуманизме, динозавры — большие и маленькие — никаких симпатий у меня не вызывали. Нет, против я ничего не имел, пусть живут, но способствовать размножению… И мне почему-то вспомнились находки динозавровых яиц в пустыне Гоби. Одиночных яиц не находили, только коллективные, так сказать, кладки. Причем яйца лежали так густо, что человеку между ними не пройти, не то что динозавру. Поневоле призадумаешься.

Надо полагать, я никогда не узнаю, кто меня похитил, но технология процесса мне стала ясна. Кто-то несет, точнее, откладывает яйцо прямо в ту самую дыру, в трубу, по которой меня спустили скользом в пещеру. Представляю очередь динозавров и скандалы — кому сейчас нести. Яйцо шлепается на подстилку, здесь его подхватывает нимзиянин — человек, между прочим, хотя, на мой взгляд, излишне волосатый. Подхватывает и уносит в теплую пещеру, собственно инкубатор, где оно доходит до кондиции. А когда птенец — или как там его назвать, не знаю — начинает изнутри подавать сигналы, яйцо перемещают теперь уже в, гм, операционную, где ему помогают разломать толстенную скорлупу; обломки такой скорлупы, пригодные для мощения площадей, усыпали полы пещер и переходов. Новорожденного динозавра относят в детскую, куда сверху сбрасывают мясо для кормежки. Понятно, сам динозавр — скотина грубая, колючая, в броне и зубах, ему повредить младенца ничего не стоит. Есть ли кто более подходящий на роль няньки, чем человек? И динозавры, в заботе о благополучии потомства, приспособили нимзиянина к этому делу. Чтобы додуматься до такой простой мысли, много ума не надо. Сумели же земные коты поставить себе на службу так называемого хозяина. Человека, между прочим, маловолосатого и большелобого.

— Тунга яс! — Нимзиянин толкал меня в плечо немытой ладонью.

— Усохни, яйценосец! — ответил я и пошел вдоль пещеры, переступая через малышей и наступая на чьи-то хвосты. Мне надо было найти выход из пещеры, ведь как-то выходят подросшие ящеры! Фильтр на шлеме немного скрадывал запах, но все равно меня мутило.

Приглядевшись, я заметил, что по мере моего продвижения возраст и размеры детенышей увеличивались. Я встретил целую бригаду нимзиян, отгонявших тех, кто постарше, к другому концу пещеры. Там молодые ящеры уже кормились сами, разрывали туши на куски и заглатывали их не жуя. Людей, правда, вооруженных палками, они почему-то слушались. Выхода я не нашел, обнаружил только большие отверстия в своде на пятиметровой высоте. Видимо, для вентиляции, но через них и солнце заглядывало. Ничего, разберусь помаленьку.

В шлеме послышался озабоченный голос капитана:

— Лев, уже сутки от тебя ни слова.

— Не поверите, капитан, меня трахнули головой о камень, и я сижу в пещере, где меня обратили в рабство в динозавровом инкубаторе.

— Инкубаторе, — мурлыкнул капитан. — Какая прелесть.

— С познавательной точки зрения…

— Только с нее, конечно. Я вижу, ты оклемался. Давай дальше познавай…

— Капитан, как там Вася?

— Васю тоже в плен взяли.

— Динозавры?

— Если бы, — непонятно сказал капитан и отключился.

В общем, причин для тревоги не было. Ну украли, ну взяли в плен, может, на Нимзе так принято, может, здесь такие обычаи… И нечего горячку пороть, на то и поиск, чтобы попадать в дурацкие положения. Так думал я, исследуя цепочку пещер в поисках выхода или общежития, что ли. Места, где мужики отдыхают, спят, смывают с себя жир и пот. Выхода не нашел, а сравнительно населенное место обнаружил. С костром из сухих веток и с нимзиянами, сидящими на корточках вокруг него. Числом пятнадцать. На палках у них были насажены куски мяса, и каждый держал свой кусок над костром. Мясо, собственно, не жарилось, а обугливалось в коптящем пламени. И тут неожиданно разрешился давно мучающий меня вопрос: а кто этим всем командует? Кто следит, чтобы яйца вовремя перемещались, чтобы динозаврьи дети были накормлены и чтобы, наконец, детская пещера не переполнялась воспитанниками? От костра поднялся мужик и, неся перед собой прут с куском, подал его начальнику, а лежал он в сторонке на боку, и я его сначала не заметил. Начальник взял прут вместе с куском. Другой рукой он чесал чресла, и это расположило меня к нему: мог бы и приказать, а ведь чесал сам!

Я подошел поближе, и между нами состоялся разговор; нимзиянскую сторону представлял мой кибертолмач, и если что не так, то это на его совести.

— Мне сказали, ты отказываешься работать? — Зубы у него были желтые, широкие и росли наружу. Кусал он, не сняв куска с прута.

— Я отказываюсь яйца носить. И мне здесь не нравится.

— Не будешь носить — не дадим ням-ням. И вообще, обнажи голову, сними с себя шкуру и отдай ее мне. Видимо, ты не здешний, да?

Он страшно удивился, что я не снял шлема и скафандра, с виду напоминающего куртку и штаны. Но мне без них нельзя. Повторять начальник не стал. Он просто велел меня раздеть. Позже я узнал, что и Васю тоже пытались оголить.

Мне стало смешно, когда на мне повисли четыре нимзиянина. Они безуспешно тормошили меня и кряхтели. Ну не заниматься же мне перевоспитанием взрослых мужиков. Я стряхнул их.

— Где здесь выход, я спрашиваю?

Сзади меня стукнули палкой по шлему, но после удара яйцом я уже больше ничего не боялся. Я вроде не спешил, но успел перехватить руку с занесенной вторично палкой, поднял нимзиянина и положил рядом с начальником. Оба со страхом смотрели на меня, неуязвимого.

— Отсюда нет выхода.

— Как это? Яйца все прибывают, а количество детенышей не возрастает. Ты же видишь, со мной вам не справиться. Говори правду.

— Выхода нет. А детеныши выкарабкиваются… — так перевел толмач. Ладно, это увижу — как и куда они выкарабкиваются. Я отошел в сторонку, нашел местечко почище и лег, включив малую защиту. Начальник меня больше не интересовал — тоже мне, философ пещерный: «не дам ням-ням»!

Когда проснулся, в пещеру сверху уже проникал утренний свет. Не мешкая, я прошел в детскую, туда, где скапливались старшие. Я присел между ними, и они вскоре перестали обращать на меня внимание. И я увидел, как потемнела дыра в своде пещеры и оттуда спустился к нам… хвост динозавра. Не знаю, что за порода, но хвост был удобен для выкарабкивания: по нему поднимались наверх и исчезали в свете дыры детеныши, что постарше. Некоторые падали вниз, — значит, еще не дозрели для выхода во взрослый мир.

Цепляясь за роговые выступы, я вылез на поверхность. И стало мне светло и просторно, и хватило ума немедленно смотаться в сторону, чтобы не увидел меня чадолюбивый зверь, что сидел на холме, опустив хвост в дыру. Детеныши тоже не задерживались рядом с ним — уж больно страшен был, а детская психика уязвима.

Я оказался в совершенно незнакомой местности. Плато, усеянное скалами, обломками скал и утыканное невысокими холмами, какие-то похожие на воронки провалы, наверняка те самые дыры в сводах пещеры, в которые проникает свет и куда сбрасывают еду. А в пределах видимости болото необозримое, заросшее древовидными хвощами, гнездилище ихтиозавров и земноводных ящеров. Интересно, есть ли в пещере их детеныши, или ее монополизировали тираннозавры? Далеко меня утащили, оглушенного. Совсем рядом кошмарные гиганты скандалили за право присесть возле дыры и снести в нее яйцо. Стоял громоподобный с раскатами рык, от топота дрожали скалы, десятки динозавров толпились на сравнительно небольшой площадке между холмов. Они не имели понятия об очереди, царило право сильного. Но, как я заметил, того, кто уже угнездился над дырой, не трогали, ждали, пока сам, или сама, слезет.

Я ухватился за этот факт как за главное звено, потянул всю цепь на себя и ужаснулся результату. Не пройдет и десятка миллионов лет, и они научатся соблюдать очередь — что явится началом цивилизации. В очереди возникнет счет, ибо каждому интересно знать, сколько ему еще осталось ждать. А там, в силу необходимости вести запись очередников, изобретут письменность. После и десятка тысяч лет не пройдет, появятся города, промышленность, энергетика, электронная вычислительная техника — сначала для учета очередников, а потом и для расчета орбит спутников. А там и неизбежный выход в космос. Трудно представить автобус, заполненный игуанодонами, а уж космический корабль длиной в сотню километров… А людям на Нимзе делать будет нечего, только в инкубаторах вкалывать.

Я восхитился мощью своего анализа. Из пустякового наблюдения — сидит динозавриха, тужится, и в спину ее не толкают — я сделал вселенского масштаба вывод о грядущем выходе динозавров в космос и рабском будущем человечества Нимзы.

А все почему? Я за главное звено ухватился. Правда, каждое звено в любой цепи — главное, иначе цепь распадется. Так что в принципе при диалектическом подходе не имеет значения, за что хвататься.

И тут мне стало стыдно. Я, значит, на воле, свободный, а они в подземелье; я смотрю на солнце, а они в смраде и гнуси динозавровы яйца таскают и будут таскать до конца дней своих. А выхода из пещеры нет, а чтоб выкарабкаться — до этого они не додумаются… Надо спасать мужиков.

Залез я в расщелину, стал ждать. Действительно, к ночи динозавры разошлись, я подобрался к дыре, нырнул в нее ногами вперед и выпал в пещере на знакомую кучу. Было темно, я отполз в сторонку и прилег, дожидаясь утра. А то вздумается кому-нибудь снести яйцо среди ночи, пришибет ненароком.

Едва, по моим часам, начался восход солнца, я встал и возопил:

Выйду д’я на улицу, пойду д’на село —

Девки гуляют, и мне весело!

С этим романсом — а он, вы сами знаете, мне всегда удавался — я пошел по переходам и поклялся: если не соберу их — брошу петь. Разбуженные нимзияне, недоуменно зевая, присоединялись ко мне, и к тому времени, как я добрался до логова начальника и успел закончить три первых куплета, за мной шли не менее тридцати мужиков. Да в логове еще с десяток набралось. Это, наверное, был весь штат инкубатора. Они молча таращились на меня, ошеломленные мощью и мелодичностью моего голоса. Когда они столпились вокруг, я закончил куплет и сказал:

— Благородные нимзияне! — Тут я вспомнил, что они еще не знают названия своей планеты. Пришлось перестраиваться: — Мужики! Э-э… благородные мужики! Мир ваш уныл и страшен. Мгла в вашей норе, и вы здесь сталкиваетесь лбами. Ваши голоса как вопли похоронные среди косных стен проклятой пещеры, где и дня не видно. Когда вы смотрели на небо, когда последний раз видели звезды, слышали голос птицы, жужжание пчелы над цветком, дышали запахом ягод? Тоска — вот ваш удел здесь. Доколе вам служить врагам, гнусным ящерам, покрытым броней, колючками и слизью? Вас губит зловоние, исходящее от их детенышей, которых вы кормите несвежим мясом, открывая куски своими могучими руками, руками мужей и отцов. По вам плачут дети, а вы здесь, содрогаясь от унижения, таскаете чужие яйца. Доколе, я спрашиваю!

Я перевел дыхание. Аплодисментов не было. Начальник чесал спину изогнутым сучком, нимзияне тоже скреблись и, похоже, стали терять ко мне интерес, видимо, им больше нравилось, когда я пел. Мой пафос, похоже, не затронул их заскорузлых душ. Вы помните, мы вместе анализировали мою речь. И даже Вася согласился, что она была нетривиальна и убедительна, что экспромтом такую даже он, Вася, произнести не смог бы. Увы, она убедительна для землянина, но кому из нас знакома психология неандертальца? И речь моя была гласом вопиющего в пустыне. Однако молодец не тот, кто начал, а тот, кто кончил. Пришлось кончать:

— Разве для такой жизни, о благородные мужики, вы родились на свет? На свет, а не на тьму. Нет и еще раз нет! Так восстаньте, и я поведу вас к солнцу, туда, на поверхность, где росяные травы, где светло и просто, где воды ручьев сладки, а вечера сини. Идемте со мной. Я знаю выход!

Нимзияне переглядывались, и больше никакой реакции. Нет, может, их лица что-то выражали, но для меня они все были на одно лицо: скошенные подбородки, головы, заросшие колтунным волосом так, что ушей не видно. Потом вождь отложил палку и произнес:

— Ты много слов сказал, о прикрывший голову и не снявший шкуру, глупых и лишних слов, не имеющих к нам отношения. Здесь всегда тепло, а ты говоришь, пойдем отсюда наверх, где дождь и ветер, где мы мерзнем и мокнем ночами, держась за непрочные ветви. Ты говоришь, пойдем отсюда, чтобы не служить врагам нашим. А разве велик труд перенести яйцо с места на место и накормить детеныша? Здесь мы всегда сыты и нас никто не ест. Мы не понимаем, что такое содрогаться от унижения, но мы знаем, как это дрожать от страха, когда на тебя смотрит зверь. Ты дурак, прикрывший голову и не снявший шкуру. Ты не хочешь тунга, хочешь ням-ням. Но согута тунга ци ням-ням. Уходи!

— Вас ждут загорелые жены! — жалким голосом закричал я, уходя и еще надеясь, что хоть кто-нибудь последует за мной. Тщетно, — видимо, институт брака был им еще неизвестен… И материальные прелести рабства перевесили все мои доводы. Буду самокритичен: меня не устраивал эволюционный путь развития человечества Нимзы. Мне захотелось революции, и волосатый, покрытый насекомыми вождь, не напрягаясь, ткнул меня мордой в стол. И правильно сделал. Может, у них каждый с детства мечтает в рабство попасть…

Вася Рамодин

Васю мы высадили на холмистой равнине километрах в двухстах от лагеря и в стороне от динозавровых болот. Он сказал, что будет вести бродячий образ жизни. Ходить, смотреть… Но из этого ничего не вышло. День он действительно проходил, разглядывая окружающую красоту, а на ночь расположился на вершинке холма, рюкзак под голову — и проснулся только под утро. Уже не один: вокруг сидели и лежали и осторожно, стараясь не шуметь, что-то свое делали местные жители, скорее, жительницы. Детишки тихо играли неподалеку. Те, которые сидели рядом, смотрели не мигая на Васю с восторженным выражением на лицах. Вася застеснялся.

— Если б это на Земле, — говорил потом Вася, — тогда понятно. Известность, слава первопроходца, то-се. Вполне естественно. Но они с меня буквально глаз не сводили. Когда я пошел к ручью умыться, они всей толпой пошли за мной. А уж когда я стал зубы чистить, вообще скисли от восторга. Надев рюкзак, я, не прощаясь, сбежал. Они гнались за мной по пересеченной местности, и я долго слышал, как угасали вдали их взволнованные вопли. С горестным оттенком. Я так и не понял, какого черта им от меня надо было. Конечно, внешность у меня что надо. И фигурой бог не обидел. — Тут Вася постучал себя по гулкой груди. — Но это не повод гнаться за мужиком таким большим коллективом. Короче, сбежал я от них навсегда.

Местность мне очень нравилась, я вообще люблю, когда тихие озера, и рыба плещется, и что-то вроде камышей на берегах. Это вам не вредное болото с лежащими стволами хвощей и гадами, кишащими в жиже. Хорошо! Только крабы беспокоили, выходили на берег и все норовили в рюкзак залезть. А рыба была очень даже съедобная, я ее зажарил. И пока ел, все думал, что вот сбежал от людей, рыбу ем, крабов отгоняю, а за этим ли я на Нимзу явился? Счастливый случай послал мне возможность прямого контакта с местными жителями, вернее, жительницами, ну да где женщины с детьми, там и без мужиков не обойдется. А я сбежал, как последний миробль. И чего испугался, сам не знаю… Ел и слышал, как кто-то невидимый в кустах шебуршит и тихо сопит. Поев, нарвал я травы для гербария, краба в ящичек посадил, думаю, отдам Льву, пусть классифицирует. В ручье зеленой гальки набрал, потом оказалось — изумрудная галька. Мешок потяжелел, и я отнес его на полянку, положил рядом маячок и инфразвуковую пищалку, чтобы отпугивать всех от чужого добра. От пищалки у меня пошли мурашки по телу, и я поспешил уйти, выискивая приключения на свою голову. Хищники иногда высовывались из кустов или зыркали глазами с деревьев. Жвачные маячили вдалеке, и тут я неожиданно решил давно беспокоящий меня вопрос: почему хищник, как правило, ходит один, а жвачные стадом? В стаде каждый надеется, что если задерут, то не его. А хищник думает: я рискую получить копытом по морде, да чтоб я стал с кем делиться, все сам съем… Потом до меня донесся запах дыма, и я пошел на него, решив, что больше от людей прятаться не стану и будь что будет.

Пещера в скале и костер у входа были видны издали. Что-то жарилось на костре, двигались женщины, бегали ребятишки. Старики, каждому лет под тридцать, сидели у огня, а мужички помоложе маячили неподалеку, опираясь на копья с каменными наконечниками. Я хорошо рассмотрел все это в бинокль, одновременно фиксируя виденное. Ну что сказать? Самый высокий — под метр семьдесят. А если среднего поставить возле капитана, то он будет последнему в пуп дышать. Крепкие, кривоногие, весьма волосатые, в длинных передниках. Почти все стояли на одной ноге, почесывая другую широкими ногтями. Ступни — дай бог сорок восьмого размера. Босиком, но мозоли на подошвах непробиваемые. Головы и лица заросшие, от рождения не знали ни расчески, ни бритвы. Я долго лежал неподалеку, часовые сменились, устроились у костра, ели. И вдруг, я даже не успел глазом моргнуть, с неба свалилась напасть, вся в зубах, когтях и перепончатых крыльях. Упала неподалеку от костра прямо на молодую… э… деву. Мужики у костра вскочили, похватали копья, но было поздно. Летучий ящер, подняв ветер, только искры от костра, поволок добычу, летя низко над землей, почти надо мной. Ну, реакцию мою вы знаете. Я вскочил, джефердар к бедру. Всего один импульс. Хищник скуксился, трахнулся челюстями о баодуб — ну, такое толстое дерево — и застыл в неестественной позе. Дева лежала рядом, и, пока мужики подбегали к нам, я ее мельком рассмотрел. Блондинкой я ее бы не назвал, и вытаращенные от ужаса глаза не были голубыми. Нос так себе, скорее курносый, чем с горбинкой. Рот раскрыт, и зубы не выбиты. Бюст… э… наводил на мысль, что лифчика они не носят. Подбородок с ямочкой, м-да! Бедра произвели на меня глубокое впечатление. Коленки в мозолях и выступают, но икры хорошей формы, вроде моих. А ступни на тридцать восьмой размер — по их меркам миниатюрная нога. Талия тонкая, а пупок глубокий и, как говорили древние индийцы, вмещающий две чашки розового масла. Кожа коричневая, расчесы только на ягодицах, но струпьев нет. Вот все, что я успел рассмотреть, не то чтобы в деталях, а так, в общем. Короче, если бы ее откислить пару часов в горячей воде, то совсем ничего была бы.

Мужички подбежали не очень озабоченные, на меня уставились, на деву ноль внимания, полагаю, раньше на нее уже насмотрелись. Птеродактиль лежит, женщина, значит, лежит, а они на меня копья наставили. Нехорошо. Я им знаками показываю: птеродактиля я уложил, деву спас. Смотрят: следов насилия на ящере нет, и я, выходит, к этому не причастен, а насчет девы… стоило ли? Э, думаю, сейчас я вам покажу. Переключил джефердар на пробуждающую иглу, пальнул с грохотом и дымом — и ящер задвигался, защелкал зубами. Обо мне забыли, кинулись колоть животное копьями. Закололи и на меня с почтением поглядывать стали, ибо убить — ума не надо, а вот оживить…

А дева лежит, живая, но обездвиженная. Взяли ее на закорки, пошли в лагерь и меня пригласили.

Мое появление особенного переполоха не вызвало. Подходили, оглаживали скафандр, трогали вещи, не делая попыток присвоения. Я бы сказал, дружелюбно-равнодушные люди. Когда я пошел за оставленным рюкзаком, меня легко отпустили. Я принес барахлишко и решил пожить здесь немного. Тем более что спасенная дева пригласила меня осматривать пещеру.

Как они тут живут? — подумал я. Лежат охапки плохо просушенной травы, шкуры со свалявшейся шерстью, пахнет какой-то дрянью, сыро и гнусно. Чадят маленькие костры, не для обогрева, для освещения, ибо вход в пещеру — только одному протиснуться. И с потолка капает. Но, видимо, живут: заходили женщины, забегали пузатые детишки, подкладывали ветки в костерики, а у меня для них ничего с собой не было… Впрочем, в самые темные закоулки пещеры никто не заходил.

Когда кончили осмотр, снаружи меня уже ждали. Спасенная дева ушла к костру, сильно жестикулируя, что-то говорила, а вокруг сидели нимзияне-мужики, цокали языками, ахали в нужных местах и хлопали себя по животам. Спасенная буквально разорялась, тыча в меня растопыренной дланью. Видимо, совместный осмотр пещеры никак не улучшил ее характера. Женщины толпились в отдалении и, судя по их загнанному виду, были весьма далеки от мыслей об эмансипации. Ничего, подумал я, дождутся матриархата — свое возьмут. А спасенная корила мужиков, что они прошляпили птеродактиля, дескать, меньше в носу ковырять надо, а больше следить за небом и лесом. А то от этих мужиков никакого толку, а женщина и за детьми смотрит, и еду готовит, да еще в деле спасения должна полагаться на какого-то подозрительного типа, и откуда он взялся, и почему весь в тонких шкурах неизвестного зверя? И неплохо, дескать, было бы его раздеть, а шкуру ей отдать. Мужики стали хмурыми: раздеть — это правильно, но с какой стати шкуру ей? Пусть спасибо скажет, что жива осталась, а то еще и шкуру.

Они пасмурно поглядывали на меня, потом вождь (самый пузатый — всегда вождь) сделал попытку стянуть с меня куртку. Гм… Его так быстро вытащили из костра, что он по-настоящему и обгореть не успел, только задымилась шерсть в районе копчика. А я с корнем выдрал ближайшую осину или, может, местный дубок и издал вопль, усиленный мегафоном, тоже скрытым в воротнике. Вопль получился — ого! Они так и полегли, а в кустах кто-то охнул от неожиданности. Вообще, когда тайно сидишь в кустах, надо быть ко всему готовым. Спасенная дева иссякла. Все долго молчали, и тут включился мой кибертолмач, работающий также в диалоговом режиме.

— Если меня не трогать и не давить на самолюбие, то со мной можно ладить, — сказал я, и толмач перевел это тремя словами. — Птеродактиля и других кусачих я не боюсь. А вон там, в кустах, лежит зверюга, так это я ее уложил голосом…

А что? Объяснять им про звездолет, что я с другой планеты? Не поймут. При контактах контактирующий должен приспосабливаться к уровню контактируемого, а не переть на рожон со своей эрудицией. Говорить доступно, словно ты на ученом симпозиуме разъясняешь ведущим дубарям, чем шпонка от втулки отличается.

Я пошел в кусты, и, представьте, там, закатив глаза и крестом сложивши когтистые лапы, в глубоком обмороке лежал бычок. Его-то я и обозвал зверюгой. Покрытые толстой мозолистой кожей и редкой шерстью бока его слегка вздымались. Я смочил бычку ноздри жидкостью из фляги и оставил лежать. А аборигенам сказал, что это моя личная добыча, неприкосновенная для других. Если подумать, то действительно, он целый день втихую топал за мной, на что-то надеялся, чего-то хотел, а теперь я его отдам на съедение? Кто бы меня понял? Зато теперь не только капитан, теперь и я бычка удостоился.

У костра в кругу мужчин все еще сидела как равная спасенная мною дева, грызла лакомый кус и негромко шпыняла мужиков за отсутствие мужественности, за нерешительность, за неумение прижать к ногтю безволосого мозгляка в тонко выделанной шкуре. Это все мне на ухо наговорил толмач. Безволосый мозгляк — это, значит, я. Они отмалчивались. Вождь изредка потирал нижнюю часть поясницы, на коей созревал синий инфильтрат. Тут спасенная дева, сказав, что ее зовут Нуи, позвала меня осматривать пещеру. После осмотра я подсел к костру, отрезал самый смачный кус мяса, посолил и на кончике ножа в знак примирения протянул вождю. Вождь взял мясо, попробовал и расплылся в невозможной улыбке. Но мой нож ему еще больше понравился. Ладно, думаю, отдам, у меня запасной есть. Он так и впился в рукоятку двумя руками и сказал:

— Ешечит бзон усыгуса твенти!

Кибертолмач мне перевел: «О, великий воин, разлука с которым непереносима, красота которого неописуема, сила которого неодолима, а живот благоухает, который ногой может переломить хребет большого санрака, а криком через ноздрю сокрушить любого зверя и сразить неведомо как летучего рымла…»

Вот это да, подумал я, вот это язык. Всего четыре слова, а сколько смысла! И какого смысла!

Видимо, язык действительно емкий, ибо толмач просто изошел комплиментами: «О превосходный, о владелец большого мешка с добром, не считая круглой пустотелой палки, которая делает „бум“ и извергает огонь с дымом!»

— Снопа! — закончил вождь, а толмач после секундной заминки перевел: «Дай пострелять!»

— Скиса хи! — ни с того ни с сего ответил я. — Мазел са кропи!

Вождь потемнел лицом.

Я погладил воротник:

— Как ты ему перевел?

— Сейчас разуюсь, — ответил Толмач.

— Им это непонятно, они обувь не носят.

— У меня глаз нету, я ориентировался на тональность беседы. А если так ставишь вопрос, то ищи синонимы сам.

Кибертолмач замолк. Известно, что автоматы создавались для дипломатических переговоров, отсюда и некая цветистость в выражениях. До сих пор нам это не мешало. И я решил терпеть.

— Ладно, скажи им «спокойной ночи» и что я собираюсь спать у костра.

Кибер перевел — и вождь заплакал, и остальные пригорюнились.

— Ешечит бзон, — сквозь слезы высказал вождь. — Са зелих кропи.

Толмач сказал: они говорят — нехорошо смеяться над чужими бедами, здесь спокойных ночей не бывает, а снаружи, несмотря на костер, меня съедят.

Я вроде их ничем не оскорбил, но кто знает эти инопланетные обычаи, хочешь как лучше… Я молча надувал матрац, аборигены молча дивились. Дева, которую, оказывается, звали Нуи, снова позвала меня осматривать пещеру, но в нее уже плотно набились нимзияне, унося с собой высушенные за день на солнце шкуры.

Я улегся, и надо мной мерцали незнакомые звезды, складываясь в незнакомые созвездия. Я нашел наш орбитальный спутник связи и, успокоенный, заснул. Надо сказать, я как лег, так и встал, свежий и бодрый. Я вообще сплю как младенец, ибо ежели совесть чиста, то и сон крепок.

Утром, не успел глаза продрать — святая троица! — лежу, а вокруг сидят, как в тот раз, когда я сбежал. На меня глядят. У женщин слезы текут, с чего бы это? Мужики смотрят завистливыми глазами. Вождь совсем скуксился — и нож его не утешает. Сажусь к костру, вокруг тишина, мне лучшие куски подкладывают и глядят, как я ем. Неприятно. Пошел бычка навестить, уже сидит, глазами хлопает, задвигался, руку мне облизал…

И удивляюсь я, что ночью меня никто не тронул, ведь вокруг хищники кишмя кишели, и костер в середине ночи погас. Тут подошла Нуи и повлекла меня осматривать пещеру. Там она выразила надежду, что я и впредь буду спать снаружи.

Я вызвал лагерь, рассказал обо всем, навьючил на себя рюкзак и дальше пошел, я передумал оставаться здесь. Вокруг как в зоопарке, только без клеток, и пасутся, и дерутся, и друг друга едят. Разнообразие жизни поразительное. Как и должно быть на планете, где враг всего живого человек еще не пришел к власти. Иду я, снимки делаю, звуки записываю, минералы собираю, пробы вод беру. К полудню устал, прилег, а рядом карчикалой уже сидит, скалится. Махнул я рукой, черт с тобой, сиди, не станешь же ты меня сонного кусать! Но тут меня как ударило: а где, думаю, бычок, а может, он бычка уже съел? Пробежал я по окрестностям, всякую живность распугал — нет бычка. И останков нет. Тут я врезал карчикалою в переносицу, говорю:

— Бибинела токата, мазел цукен!

А толмач из-под воротника орет: «Мир вам!»

Дал это я ему по сусалам, только руку отбил, а он еще успел мне кулак лизнуть. Я притих. А что, чем виноват карчикалой, он, может, с детства бычками питается и съедает целиком, с кисточкой от хвоста. Не в один присест, конечно. За что же ему морду бить?

В кустах, вижу, уже угнездились женщины и дети. Выследили. Возникла из ничего Нуи и поволокла меня осматривать пещеру.

А потом я опять надел рюкзак и все равно пошел дальше. За мной трусил карчикалой, а в пределах видимости, не далеко, не близко, короткими перебежками двигались женщины с детьми и без. Чертовщина какая-то. Живность разбегалась передо мной, а гигантские ящеры делали вид, что не замечают нас.

День прошел бездарно, а к ночи карчикалой завалил зазевавшееся жвачное, я разделал его, разжег костер, подождал, пока прогорит, и на углях стал жарить мясо. Поев, я отошел в сторону и лег. Смотрю, на запах придвинулись женщины и неведомо откуда взявшиеся мужики, расселись у костра и бойко доели барана. Даже на завтрак ничего не оставили. Это у них привычка такая, съедать все сегодня, а завтра если бог даст день, то даст и пищу. Я разбирал собранное за день, потом наговаривал по рации впечатления, может, думаю, вы в лагере лучше меня разберетесь, может, и другие разведчики в таком же положении, что и я, и за ними ходят всем племенем девы, дети и волосатые кривоногие мужчины. Нуи пыталась угнать меня осматривать пещеру, но я отговорился, что пещеры поблизости нет, что уже темнеет, а я темноты боюсь.

Я заснул прямо на траве, и сон был мощностью в два сурка. Проснулся оттого, что кто-то мне в ухо дышит. Слава богу, бычок, целый, невредимый. Обнял я его на радостях, руку дал, пусть всласть налижется. А вокруг снова сидели женщины, глядели, как бычок мне слюнявит ладонь, и, показалось, завидовали ему. Такие вот дела. Только спасенная Нуи отвернувшись сидела и скорбела, что не довелось с меня шкуру спустить. А может, по другому поводу, кто их, дев, разберет…

Я чувствовал, что пора собираться в лагерь, коллекция подобралась славная, я все уложил горкой, поставил защиту и маячок. И, отклонив попытку Нуи уволочь меня осматривать пещеру, поплелся в лагерь, а за мной женская половина племени. Ничего себе эскорт. Я, бычок и свита из визжащих детишек и сомлевших дев. Немыслимое дело.

И я свернул в сторону от нашего лагеря. Выбрал бугорок повыше и сел. Может, залетный птеродактиль съест, хоть кому-то польза будет, сопротивляться не стану. Решил впредь мяса не жарить, костра не разжигать, может, отстанут? Бычок пасся поблизости, а потом куда-то ушел. Женщины развязали узлы и расселись вокруг, глядя на меня.

На поляну вышел карчикалой, неся перед собой барана. А может, не барана, но что-то рогатое и в кудрях по всему телу. Без видимых усилий он взошел ко мне на вершину, положил барана у моих ног и уставился на меня взглядом, полным надежды. Поняв, чего ему хочется, я протянул ладонь, которую он с жадностью облизал. Н-да! И вся недолга, расплатился за услугу. Аборигены на карчикалоя глядели с опаской, но барана отнесли в сторону и принялись разделывать.

Мне все стало безразличным. Я отвернулся. Они думали, что я сам с собой разговариваю, когда я стал советоваться с капитаном.

— Смотри сам, — сказал капитан. — Конечно, тащить за собой эту ораву… гм… гм…

— А как бы вы на моем месте поступили?

— Ну, прежде всего я не стал бы осматривать все пещеры подряд. Другие разведчики нормально работают, никто за ними стадом не ходит. Хотя возле меня тоже карчикалой мелькает. Но чтобы женщины, и в таком количестве… Мы себя в руках держать умеем.

— Капитан! — возопил я. — Тогда я остаюсь, я должен разобраться, в чем тут дело. Я не в пещерах сплю, снаружи!

— Снаружи? Ладно, разбирайся. Может, твой опыт совместной жизни с нимзиянами будет… э… наиболее информативным.

Капитан отключился, и я его понял: у нас в экипаже не принято было навязывать свое мнение разведчику, ему на месте виднее. А что мне виднее? Почему они ходят за мной и даже про пещеру, свое безопасное логово, забыли? Здесь страшно и для вооруженного, в воздухе свист крыльев и драки птеродактилей, внизу странная смесь развитых млекопитающих и не менее развитых динозавров, и, похоже, ни одна форма жизни не господствует. На Земле, насколько мне помнится из курса палеонтологии, все было не так, там было все по очереди. И где слово этого лгуна вождя, что вне пещеры меня съедят. Никто и не пытался. Вон неподалеку в кустах кто-то большой ест кого-то маленького, а тот невыразительно пищит. Но это везде так… Мои размышления перебил вождь. Он подошел и сказал:

— Цайдин жунахи?

Я не стал ждать перевода и ответил:

— Ежухи книмс.

И пусть меня забодает этот самый книмс, если я знаю, что это значит, но вождь от меня отстал. Может, им все равно, что услышать. А Нуи от костра орет:

— Уги ца тай?

— Са кропи битал! — ответил я, имея в виду, что этими пещерами сыт по горло.

Карчикалой сидел рядом по-собачьи, и на его бородатой морде было написано: не бойся, я с тобой. Ну и хорошо, а я спать буду.

* * *

— Главное, сейчас его не трогать, — сказал капитан, посматривая на Льва Матюшина. — Для Льва сомнение в себе даже полезно. Да и любому из нас…

Лев бродил по лагерю между куполами надувных зданий станции. С тех пор как он вернулся в лагерь, прервав свои исследования, он часто прохаживался вот так в одиночестве. Нет, он не отказывался от текущей работы, дежурил за пультом безопасности и связи, наговаривал текст дневника, он не отказывался и от контактов, но говорил об одном и страшно бичевал себя.

— Чтобы мало-мальски изучить планету, — говорил Лев, — надо потратить тысячу лет, а я полез со своими призывами. Стыдно мне. Не поняв чужих обычаев, не зная жизни нимзиян, неприлично суетился, изображал супермена. А они… Впрочем, у них все впереди. И, надо сказать, они умеют беречь самое ценное — свою жизнь. На деревьях вот укрываются, в пещере… н-да, неизвестно, кто кого использует: то ли ящеры их, то ли они ящеров. Во всяком случае, фруктами и мясом динозавры этих мужиков снабжают. А может, это симбиоз равных? Не заметил я у них этакой коровьей обреченности. А заметил собственную непригодность для контакта с нимзиянами. Я уж лучше здесь буду — больше пользы принесу.

— Ну что ты так убиваешься, Лев! Помнишь, на Сирене все мы плясали под дудку пуджиков. Что ж, нам потом всем удавиться надо было? Неудача с каждым может случиться. Возьми Васю, его тоже вроде как украли.

— Вася нас спас на Сирене, — ответил Лев, поглаживая карчикалоя. — А об этом мы склонны забывать. И здесь, я думаю, он себя уже неплохо проявляет. Судя по материалам, которые он оставляет в маячках. А почему? Вася уважает чужие обычаи, вписался в коллектив. Он, можно сказать, стал членом племени. Ибо Вася лишен высокомерия.

Если бы Вася слышал этот панегирик, он ни за что не позволил бы себе намекать, что Лев был трахнут яйцом по голове. Но Вася не слышал. Мы вчера видели Васю, пролетая над плато в дисколете уже на закате дня. Вася, непохожий на себя и почему-то без скафандра, брел по перелеску, а за ним бодро вышагивали женщины с узлами и детишками. Наш космофизик неприлично захихикал, но мы не разделили его веселья. Если не считать мужчин, крадущихся в отдалении, мы насчитали двадцать взрослых особей. А это уже не смешно, это жутко.

— Я все жду, когда Василий завершит свои исследования. Здесь он вроде все изучил, пора и честь знать, — сказал капитан.

Последние две недели Вася на связь не выходил и на вызовы не отвечал, хотя, судя по огоньку на пульте безопасности, был в добром здравии.

После двух месяцев работы наши разведчики помаленьку возвращались в лагерь, в нем стало людно и весело. Особенно по утрам, когда капитан спозаранку бегал за своим рюкзаком и всегда догонял карчикалоя. Эти пробежки стали почти ритуальными. И нас уже перестало удивлять, что куда бы ни шел капитан, рядом всегда находился карчикалой. Зверь привязался к нему, как собака, каковой он, надо думать, и являлся. Мы в отсутствие капитана обсуждали вопрос, следует ли забрать с собой этого карчикалоя. Нам предстояло лететь дальше познавать Вселенную, хотя мы понимали, что это безнадежное дело, ибо процесс познания бесконечен. Но лучше хоть что-то знать, чем совсем ничего… А на чужой планете верный и зубастый карчикалой вполне мог пригодиться. Брали же мы когда-то с собой Тишку. Хотя та, конечно, калибром на порядок мельче, ну да еды на всех хватит, говяжье дерево в оранжерее разрослось невпрожор.

— Вот бы нимзиянам отросточек подарить, то-то радости было бы, — сказал случившийся тут Лев и задумался. — Хотя на этой стадии развития им вроде рановато переходить к земледелию… — И он добавил с раздражением: — Не знаю, ничего не знаю! Я вот все время думаю, думаю. Эволюция — это безбрежное море равнозначимых событий. Кинь камень маленький — будут маленькие, быстро гаснущие волны; кинь большой — будут большие волны, которые угаснут чуть позже. И снова поверхность моря сглажена. Большой камень, маленький — один черт. Так что если им передать говяжье дерево, это вряд ли повлияет на эволюцию вида… вряд ли.

Капитан выслушал Льва и сказал:

— Тут у тебя получается не эволюция, а стоячее болото.

— Стоячих болот не бывает, — ответил Лев. — А вообще, болото — это весьма удачный образ эволюционного процесса, оно медленно зарастает…

Вот так неудача в пещере повлияла на нашего Льва. Он стал гораздо умнее, он ударился в философию. Я не испытываю пиетета к философии — на мой взгляд, она всегда плод досужего претенциозного ума, но, на худой конец, лучше уж впасть в философию, чем рехнуться на почве самоугрызений.

Настал день, когда капитан сказал с утра:

— Пора. Осталось забрать Василия.

Мы взошли на дисколет и взяли пеленг. Вася пребывал в получасе лета. Мы оставили в стороне страну динозавровых болот и озер, миновали скалистые отроги — гнездилища птеродактилей. Наш бесшумный полет мало кого беспокоил, даже когда мы снизились над папоротниковыми зарослями. Снизу слышались вопли и визги, шла нормальная жизнь, к которой мы стали уже привыкать. Наконец в поле зрения на сухом безлесом холме появилось становище, и мы опустились неподалеку. Бегали детишки, возились женщины и сидели вокруг костра мужики, что-то жарили на вертеле и прутьях. И никаких часовых вокруг, и ближе полукилометра ни одного хищного зверя, если не считать карчикалоя, сидящего чуть не в центре становища. На нас ноль внимания. Мы огляделись, Васи поблизости не было. Капитан, держа в руках небольшой ящичек, подошел к костру и сказал, ни к кому в особенности не обращаясь:

— Где здесь Василий Рамодин?

На него без выражения смотрели дико заросшие физиономии, все одинаковые, неотличимые одна от другой. Кто-то с треском расчесывал волосатую грудь, кто-то обсасывал мозговой мосол.

— Я спрашиваю, где ремонтник Рамодин?

Мужик швырнул мосол в костер, обтер ладонью бороду:

— Ну а чего надо?

Капитан наклонился и, затаив дыхание, долго вглядывался, выискивая знакомые черты:

— Вася! Это ты?

— Ну а чего надо? — без выражения повторил мужик по-русски.

— Ничего себе, — шепотом сказал капитан, оглядываясь на нас. — Вот как надо ставить исследования. Вот она, безупречная методика Васи Рамодина. Он не вживается в образ, он трансформируется в него! Кто еще на такое способен?! — Глаза капитана сияли гордостью за нашего Васю.

Лев вздохнул и потупился, ибо он не сумел стать членом коллектива трудящихся инкубатора, а какая возможность была!

— Пошли, Вася. Мы за тобой, пора. — Капитан мягко смотрел Васе в глаза. Вася встал, и мы впервые увидели, сколь он волосат от макушки до щиколоток, сколь кряжист и могуч. Он был гол и бос, и короткий передник не прикрывал пряжку пояса безопасности на животе. И мы благодарно подумали, что вот, пояс он сохранил и, конечно, не ради себя, ради нас. Вася пожевал губами:

— Не могу я уйти. Их без меня съедят.

— Не съедят, — сказал капитан, постукивая пальцами по ящичку. — Здесь две кнопочки: включил и выключил. И питание на десять лет. Кто здесь самый умный? Впрочем, зови сюда всех, пусть это будет общим достоянием. И переведи им то, что я скажу.

Вася долго рассматривал ящичек, похоже, он действительно не хотел уходить. Но, подчинившись дисциплине, пробурчал что-то негромко, и тотчас вокруг нас столпилось все племя.

— Люди! — Капитану не пришлось становиться на камень, он на голову возвышался над толпой. — Вася покидает вас. — И, перекрывая горестные вопли, он закричал: — Но вас не съедят! Мы оставляем вам Васин голос. — Капитан поднял над головой ящичек. — Когда станет темно или вас преследует зверь, надо ткнуть пальцем сюда!

Капитан нажал кнопку, и поляну сотряс жуткий вой и рык. Карчикалой подпрыгнул как ужаленный и длинными прыжками сбежал, мы пригнулись. Нимзияне слушали этот звук, как дитя колыбельную, неумело улыбаясь.

— Что это? — Бледность на Васином лице проступала сквозь бороду. — Откуда этот ужас?

— Это, Вася, твое храпение во сне. Мы записали еще на корабле. То самое, которым ты здесь хищников по ночам разгоняешь. Без усилителя.

— Не может быть… А как же вы?

— У тебя каюта с тройной звукоизоляцией, мы практически ничего не слышим. Ну ладно, Вася, ладно. Нимзияне тебя не только за это любят.

— Ну да, — вмешался космофизик. — Любят всегда ни за что и не по заслугам. Иначе что это за любовь.

— Давай прощайся.

— Чего там. — Вася был дико удручен. Он постоял с опущенной головой, потом махнул рукой, поглядел на нимзиян, столпившихся вокруг ящичка, и негромко сказал: — Рейвали клянс — в смысле, прощайте.

Мы сделали круг над становищем, и, когда были уже в километре от него, до нас снизу донесся вой карчикалоя, который потом был перекрыт храпением Васи. Нимзияне развлекались.

Закон равновесия

Мы привыкли собираться у меня. Может быть, потому, что Клемма, мой домовый кибер, без устали наводит чистоту и уют в квартире. А уют все любят: и теорианский кот, и капитан, и сам Вася. А этот вечер был осенний, с запланированным моросящим дождем, и кот тихонько пел в два голоса, и Вася щурился на пламя камина, и моя умная Клемма приглушила светильники.

— Если говорить об искусстве, то я предпочитаю ваяние, — сказал Вася. — Живописец — он хоть расшибись, а из плоскости выйти не может. Объем передает только скульптура. Вообще, члены нашего экипажа — благодатный материал для скульптора. В Жмеринке на территории школы космопроходцев отличная скульптура Льва, ну где он бронзовый, десятиметровый и с гитарой.

— Что это ты обо мне говоришь, будто я уже помер? — сказал Лев. — А я, чтоб ты знал, жив!

Нам было ясно, к чему в конце концов Вася сведет разговор, но как-то было лень вмешиваться, пусть, думаем, доскажет. Вася повернулся ко мне:

— И ты тоже хорош, приятно смотреть. В позе роденовского «Мыслителя», в одной руке чья-то голова с обнаженным мозгом, в другой — скальпель, а ты этак задумчиво скальпелем в мозг тычешь. А у левой ноги учебник нейрохирурга-любителя. Мне нравится, хотя фигура несколько статична. Жаль, что цвет и фактуру волос не передает. — Это он подпустил шпильку в мой адрес.

Ну все, думаем мы, сейчас Вася перейдет к динамике и на том иссякнет. Вася продолжал:

— Будем справедливы. Хоть и не совсем скромно говорить, но самая динамичная из всех виденных мной скульптур — это та, на Теоре. Я там, если помните, стою у ворот в бутсах и футболке со скрещенными на груди руками и отведенной для удара головой.

Васе было чем гордиться: удар головой от своих ворот через все поле увенчался победным голом. Аборигены на Теоре о Васе слагали саги.

— Мы помним, Вася, — ласково сказал капитан. — Мы все помним. И как ты спас нас на Сирене, и как достойно вел себя на Эколе. И что, несмотря на спелеологические увлечения, собрал наиболее впечатляющий материал о быте туземцев на Нимзе. Но что касается Афсати, то, конечно…

— А что Афсати? — Наш коренастый Вася обиделся. — На Афсати не только меня сбили с толку эти совпадения. Хотя я согласен: то, что для Льва, скажем, простительно, то для меня недопустимо. Но я хотя бы не стал загадкой природы. — Он покосился на мою шевелюру. — Было бы негуманно предъявлять к вам такие же требования, какие я предъявляю к самому себе…

* * *

Действительно, планета Афсати поначалу не предвещала никаких сюрпризов. Человека здесь мы не обнаружили, а были леса, в которых еще ни разу не раздавался топор дровосека, обремененного большой семьей. Разноцветные леса были густы и вездесущи, и мы были вынуждены устраивать наш лагерь на склоне потухшего вулкана. Рядом, у его подножия, плескалось безбрежное пресное озеро с редкими скалистыми островами. Сверху оно казалось почти круглым. Человеку, ежели он куда-то уходит, надо куда-то вернуться. Для этого и базу вокруг катера мы соорудили. А устроившись, разбрелись кто куда для предварительной разведки окрестностей. Мы полагали — дня на три. В лагере дежурил на связи я, да подзадержались капитан и Лев Матюшин.

Но уже к полудню Вася затребовал дисколет, и мы полетели за ним. Он ждал нас на берегу озера с исказившимся лицом.

— Взгляните, что я наделал!

Зверь лежал снежным холмиком на опушке леса: белый мех с муаровыми разводами.

— Это я его убил. Заряд джефердара был рассчитан на десять минут обездвиживания, и сначала он стоял как положено. Я снял его. Вот голограммы, смотрите. — Вася протянул кассету, рука его дрожала. — Он стоял, стоял… А потом вдруг упал и перестал дышать… Я — в лагерь — надо проверить все джефердары… Я этого себе никогда не прощу!

Мы удрученно молчали. Джефердар был абсолютно безопасен. Это не оружие, это прибор для обездвиживания — одним и тем же зарядом обездвиживается и мышь, и динозавр. Мощность заряда влияет только на продолжительность обездвиживания. Применение джефердара ни в одном случае не имело вредных последствий, а уж летальных тем более. Вы знаете, этические нормы не позволяют землянину убивать… и Вася был в сильнейшем эмоциональном шоке. Законы этики он всосал с молоком матери. Нам стало не по себе. После длинной паузы капитан сказал:

— Зверя мы забираем в лагерь. Ты, Вася, иди на дисколет, мы погрузим без тебя. И не забудь джефердар.

Джефердар торчал в развилке, длинный шнур тянулся от его спускового крючка. Мы перестали смотреть на зверя, мы уставились на Васю.

— Ну да. — Вася сделал попытку улыбнуться. — Видите, жив остался. Только рука затекла, я, дернув шнур, не успел ее опустить и целый час стоял с протянутой рукой. Кстати, импульс не лишает сознания… Да. А вот хочешь убежать и не можешь. Жуткое состояние для зверя, которого мы изучать взялись. Не знаю, как вы, а я впредь палить в кого ни попадя поостерегусь.

Вот таков наш Вася. Богатырь не только физически. Он и нравственно недостижим. По нему даже равняться не стоит — не получится. А ведь это мысль, хотя и не новая: все проверять на себе. И новое лекарство — зарази себя и вылечи. И правило для судьи — отсиди пару лет в тюряге, потом других сажай. Узнай на себе, каково это — драпать на исходе дыхания по степи ночью от машины в свете фар, может, не станешь за сайгаком и зайцем гоняться. Я нейрохирург-любитель и, увы, не могу сам себе сделать трепанацию черепа, а то бы, конечно, не преминул.

Васю и зверя мы доставили в лагерь. Зверь действительно не дышал и был холодный. Мне как биологу пришлось анатомировать его. Природа любит многообразие форм, сравните кошку и пчелу — ничего похожего. Но она, природа, экономна по сути своей и однажды найденное удачное решение использует несчетное число раз. Я это к тому, что и корова, и хек серебристый имеют кишки, глаза, ливер и мозги, хотя бывают и исключения, недалеко ходить.

Инопланетный зверь имел все, что зверю положено. Жвачное животное, но с одним желудком. Удивило мощное сердце и клыки — как у хищника. Мышцы странно пластичные, тягучие, что ли. Причину смерти я установить не смог. Внутренних кровоизлияний не обнаружил, следовательно, ни инфаркта, ни инсульта у зверя не было. Когда я доложил результаты вскрытия, все задумались.

— Значит, не от испуга? — сказал Лев, почесав затылок, и стал утешать Васю, он его всегда утешает. — А может, этому зверю всего час жизни оставался, может, он с минуты на минуту должен был умереть от старости. А тут ты со своим джефердаром.

— Так что? — спросил капитан. — Зверь инопланетный, а анатомия, значит, земная?

— Не совсем, — сказал я. — Есть и отличия. Вдоль хребта тянется странное образование, мне не ясны его функции, но, судя по тому, что оно сплошь пронизано нервами, без него организму не обойтись. И еще. Вся поверхность шкуры покрыта порами. Я было подумал, что это выходы потовых желез, но отказался от этой мысли: не могут потовые каналы иметь диаметр чуть ли не миллиметр. У него, если так можно сказать, ситоподобная шкура на тончайшей сплошной подложке. Правда, под мехом дырки не видны.

— Я ж говорю — от страха, иначе с чего б мелкодырчатая?

Вася усматривал связь между страхом и дырками в шкуре, мы — нет. Мы сильно задумались, но ничего вразумительного придумать не смогли. Наш опыт показывал, что, несмотря на многочисленные общие с земными черты инопланетного зверья, ну там наличие голов, зубов, скелета, хвостов и прочего, всего не перечислить, всегда имелись какие-то особенности. Зачастую они ставили нас в тупик, и мы улетали, оставляя загадки неразгаданными. Думать, что зверь дышал шкурой, не приходилось, слишком уж могучие легкие были у него. Так чего ж он, голубчик, откинул копыта, с какой причины? Эту загадку разгадать мы были обязаны, хотя бы из-за Васи.

Следовало продолжить наблюдения и по возможности не пользоваться джефердаром. Во-первых, мы решили построить вольер для не слишком крупных жвачных и, во-вторых, подвесить с десяток летяг. Это такое надувное устройство с моторчиком и аппаратурой. Летяга на небольшой высоте следует за объектом наблюдения, как привязанная, и все записывает, а кроме того, все, что видит и слышит, транслирует на пульт управления-наблюдения в лагерь. Мы разбрелись в окрестностях лагеря в поисках животных, пригодных для отлова и для наблюдения летягой.

Вася, мрачный, как Мамай на поле Куликовом, ушел, не взяв с собой джефердара. Капитан закрыл глаза на это нарушение, но зато подвесил над ним летягу. За все годы космических скитаний мы не потеряли ни одного человека и не собирались терять…

* * *

Каменистые отроги гор спускались к озеру, образуя ущелья. Речки-ручьи вытекали из ущелий. По песчаному неглубокому устью такой речки бродил Вася Рамодин, разглядывая животных, собравшихся на водопой. Здесь, на пляже, им было удобней, чем в каменной теснине, где речка бурлила в недоступной глубине ущелья.

Васе приглянулось нечто ушастое и глазастое: ростом Васе по пояс, на тонких ножках и вдобавок с симпатичным детенышем. Не знаю, правильно ли это, но при контактах с инопланетными животными мы в первую очередь руководствовались критериями земной эстетики. Сколько ни твердили себе, что красивое — по нашим меркам — это не обязательно хорошее на чужой планете, но одолеть Тишкин синдром не могли… Не один Вася положил глаз на симпатичного жвачного ушастика, на него опасно щурился хищник. Той же расцветки, что и ушастики, то есть зеленый в черную полоску — под цвет зарослей, из которых выполз на брюхе. Зверь, нервно скалясь, бил хвостом по песку и уже собирался прыгнуть на детеныша. Но здесь был Вася. Вася трахнул его каменюкой между глаз. Хищник лег на бок, в голове у него все перемешалось, он потерял вкус к жизни и забыл, зачем сюда пришел.

Вася нагнулся над поверженным хищником, давая возможность вмонтированной в скафандр электронике зафиксировать облик зверя крупным планом. Зеленый и полосатый привстал на неверные лапы, помутневшими глазами посмотрел на Васю и бросился в озеро.

Наш Вася был настолько потрясен, что чуть не рехнулся, — это уже вторая смерть на его совести. Он поднял руки кверху и возопил:

— За что караешь, господи?!

Мы забрали с пляжа близкого к нервному срыву Васю. Он что-то мычал всю дорогу и изредка тряс головой.

— Это он на меня обиделся, — пробормотал Вася, выходя из вездехода. — Я нехорошо обошелся с этим зебрером. Нельзя так. Видать, у него очень ранимая психика, тонкая нервная организация.

— Ты это брось! — грубо сказал я. — Нет у него никакой психики. У него одна мысль: кого б задрать на обед. А если ты кого-то ешь, но и сам внутренне готов к тому, что тебя съедят. Не знаю, с какой стати он утопился, но уверен: с тобой это не связано.

Капитан протянул стакан с соком черничного арбуза и разжал пальцы. Вася взглядом остановил падение стакана. Капитан улыбнулся:

— Тебя никто не винит, ты вел себя как надо. Пусть они там едят кого хотят, но не при нас. У тебя не было выбора — или отдать на съедение чужого дитятю, или вступиться за него, Вася!

В некоторых случаях имя «Вася» звучало у капитана примерно так же, как последнее слово в предложении: «Ваша кошка проглотила заводную мышь, она больше не будет царапать мебель, сэр».

— Можно было хворостиной отогнать, а я сразу булыжником в переносицу.

— Какой хворостиной, где ты хворостину нашел? У этого, как ты сказал, зебрера шестьдесят зубов, из них восемь клыков с твою ладонь длиной, в нем росту метр двадцать, в нем три метра длины — и это без хвоста! Да он бы тебя в бублик свернул — и без дырочки. Короче, ремонтник Рамодин, без джефердара из лагеря выходить запрещаю. И летягу придется терпеть. Хворостиной… кишка тонка.

Вася всхлипнул и ушел к себе в каюту с тройной звукоизоляцией, откуда не показывался сутки. Лев сказал, что он там переживал в одиночестве, а я так думаю, спал. Иначе он выходил бы к обеду: Вася любил радовать нас своим аппетитом.

Вася ушел, а мы стали раскидывать мозгами. Капитан высказал мнение, что мы уже своим присутствием вносим новый биотический фактор в жизнь животных, с которыми соприкасаемся, и этот фактор может иметь роковое влияние. Я заметил, что устойчивость биоценоза весьма велика и на случайные помехи он практически не реагирует. Капитан на это сказал: но, но, а ежели землетрясение, разве не случайный фактор? Тут капитан смутился и признал, что равнять нашего Васю по силе воздействия с землетрясением не совсем корректно.

— Разве с небольшим, — сказал Лев, выручая капитана.

* * *

Третьего дня я пригнал в вольеру округлое животное вроде черепахи, но с мягким пушистым панцирем. Я с ним долго возился, подталкивая сзади в нужную сторону, оно не сопротивлялось, но и не спешило. Белые пятна на красноватой шерсти подсказали название — божья коровка. В конце концов мы с космофизиком, взявшись за края, понесли ее на себе. Эта тварь меланхолично поглядывала на нас, расслабленно свесив лапы с толстыми плоскими ногтями. В вольере мы поставили ее в углу, принесли травы и убедились, что шоковое по сути событие — ну как же, тебя куда-то тащат, толкают в зад — не повлияло на аппетит.

Неплохо чувствовал себя в неволе и бугорчатый арнольд. Он до пупа закопался в почву и очень напоминал поясной намогильный памятник. Питался зверь насекомыми, которые сами во множестве садились ему на сладкие душистые усы.

Нелегко было из множества прыгающих, бегающих, вообще суетящихся вблизи лагеря животных выбрать наиболее уравновешенных по темпераменту и подходящих по габаритам для нашей вольеры. Божья коровка, флегматик по натуре, подошла вполне, интересовалась она едой и питьем, а этого было вдоволь. Бугорчатый арнольд за трое суток с места не сдвинулся и, похоже, благоденствовал. Прижился сумчатый твашенька. Только в сумках по бокам носил он не детенышей, а продукты. Ту еду, что мы ему давали, тваша сушил на бугорке и складывал в сумки. В вольере мы соорудили что-то вроде пластиковой ванны, маленького бассейна с низкими бортами, твашенька размачивал в воде ржаные сухари, которые предпочитал всякой другой пище. Был еще мырда-губошлеп, но о нем и сказать-то нечего.

Хищников мы не брали, ибо не хотели строить вторую вольеру. Лень было. А лень — явление настолько естественное и распространенное, что не требует оправданий. Лентяй делает только самое необходимое и ничего лишнего, жизнь его отличается отсутствием суеты. Лентяю присуща внутренняя удовлетворенность, он сознает, что, оставив что-то несделанным, способствует уменьшению энтропии. Он живет в ладу с самим собой. Возьмем, например, кота… Впрочем, я отвлекся. Лентяй живет сам и дает жить другим, не затрудняя их работой. Лентяй всегда ищет и находит пути экономии времени и сил. Идеальный начальник — это ленивый начальник, хотя, конечно, еще лучше начальник отсутствующий. Естественно, к нашему капитану это не относится. Мы принимаем его, когда он здесь и когда отсюда ушел.

* * *

Если говорить о красоте, то болонка, конечно, смотрится лучше. У нее нет надглазных роговых щитков, узких ноздрей под ушами, у болонки нет колючек и ее можно гладить в любую сторону, а карчикалоя только вдоль. Болонка субтильна от природы, от карчикалоя субтильностью и не пахнет. Ежели болонка скалится — народу смешно. Если скалится карчикалой, людям становится грустно, а некоторые начинают плакать. У болонки углы сглажены, чего не скажешь о карчикалое. При радикулите чисто выстиранную болонку полезно на ночь прибинтовать к пояснице, а попробуйте прибинтовать карчикалоя.

Зачем, спрашивается, мне понадобились эти идиотские противопоставления? Дело в том, что внешность этого зверя неописуема и, говоря о нем, от чего-то надо отталкиваться. Ну а болонку я здесь присобачил потому, что карчикалой в глубине своей является добрейшей души псом. Привязчивым и нежным. Видели бы вы, как он замирает под ладонью капитана, когда тот поглаживает ему гланды. Предчувствуя наш скорый отлет с Нимзы, карчикалой так убивался и горевал, что мы поняли: разлуку с капитаном он не переживет. И тогда мы всем экипажем собрались тайком от капитана и решили взять карчикалоя с собой. Не объест же он нас! Говяжьего дерева на всех хватит. Самое трудное было спрятать карчикалоя на корабле так, чтобы капитан не обнаружил его до отлета. Зверь не очень чтобы велик, с теленка, но таил в себе мощь носорога. Помню, капитан был в отлучке с проверкой разведочных групп, а мы обездвижили карчикалоя, предварительно заманив его на трап нашего катера. Потом долго кантовали его по переходам в дальний бокс, в Васину каюту, Васи не было, он пещеры изучал. Позже, когда мы, уже на орбите, пристыковались к кораблю и карчикалой впервые возник в кают-компании, капитан поперхнулся обедом, и мне пришлось долго стучать кулаком по его мослатой спине.

— Недосмотрели, — соврал от имени коллектива Лев. — Как-то просочился, где-то прятался. Чего уж теперь.

Наблюдать за этим зверем — одно удовольствие. Спервоначалу в экипаже он был главным жрецом, но потом вошел в тело и кушал ну никак не больше Васи, специализируясь в основном на холодце из хрящевых сучьев говяжьего дерева. А бараньи дрожжи ему и не показывай — осерчать может. Такой вот зверь.

Карчикалой нас всех любил, но более всего капитана. Когда капитана не было, карчикалоем пользовался Вася. Он смотрел на него, а карчикалой на Васю, при этом колючки на его загривке приглаживались. Карчикалой сильно переживал, когда капитан уходил без него. Он хотел сопровождать и мечтал в случае чего помочь.

Но мы нашли ему занятие в лагере — присматривать за животными. Капитану достаточно было дважды обойти вольеру, и карчикалой все понял, дальше он дежурил сам неотлучно. Страхолюдина, а до чего интеллектуальный зверь. По мне, все звери красивы. Недаром боги не чурались принимать животную внешность. К примеру, Зевс. Европу-то он похитил, находясь в обличье быка. И женщины… скажем, Леда и Лебедь.

* * *

Примерно через неделю собрались мы в кают-компании за двумя длинными столами. Назрела необходимость отметить отдельные дни рождения, мы их обычно группируем по три-четыре зараз. Были теплые слова, были подарки. Космофизику, например, вручили бритву — неплохой подарок для человека, который с раннего детства ни разу не брился. Лев, аккомпанируя себе на гитаре, спел ряд песен, по поводу чего деликатный Вася сказал, что вполне, вполне, во всяком случае, звучит громко.

Когда было достаточно выпито и закусано, капитан попросил тишины и подал на большой экран материалы, собранные летягами.

Наблюдалась картина из Васи, неумело раскрашенного зверя, озера и прибрежных деталей пейзажа. Это статика. А в динамике Вася, находясь под углом в сорок градусов, обеими руками удерживал за хвост упомянутого зверя, желающего, надо полагать, сигануть в озеро. Зверь оглядывался на Васю, не по-доброму скалился и ревел грубым голосом.

— Вот, — говорил Вася. — Держу и не пущу. И не допущу!

Вася у нас ухватистый, хвост был прочен, а зверь могуч. Натужившись, он скользом добуксировал Васю до воды, опустил в нее морду, напился и повернул назад к зарослям. Только тут Вася выпустил чужой хвост. Летяга как-то изловчилась показать Васин фас, и на нем читалось: «Как же это я так сбузнел, а?» Наморщив чело, Вася рассматривал оставленные им на песке две глубокие борозды.

События на экране между тем развивались совсем невесело. Летяга показала, как с обрыва бросились в озеро никем не пуганные звери. Они ныряли и не выныривали.

— На массовый заплыв непохоже, — сказал остроумный Лев.

Я не стал досматривать остальное, отодвинул столовый прибор и пошел собирать акваланг. Мне не хотелось возиться с баллонами, тащить на заправку, подключать их к компрессору. Я достал из ящика дыхательный блок и убедился, что жаберные цилиндры покрыты пылью еще, наверное, земного происхождения. Пришлось отсасывать пыль. Потом я отнес жабры в вольеру и бросил их в бассейн. Твашенька со своим сухарем оскалился с наружной стороны заграждения. Бугорчатый арнольд снял с уса нечто похожее на большого шмеля и, держа его в лапе возле уха, уставился на меня. Отдыхая душой в этой компании, я думал о предстоящем погружении в озеро. Кто, кроме меня, корабельного биолога, мог разобраться в ситуации? Я не был сторонником теории группового суицида, хотя примеры тому на Земле известны: самоубийства китов, массовая гибель леммингов в водах тундровых рек. Во-первых, группового не было, звери бросались в воду по одному, и к тому же разновидные звери. Хотя их было в районе озера великое множество, о перенаселении говорить не приходилось. Следовательно, причиной самоубийств была отнюдь не забота о поддержании экологического равновесия. И самое главное, на что пока никто не обратил внимания, в озере не только тонули, в нем еще и купались, и я сам видел, как на берег выходили и обсыхали на пляже многие четвероногие.

Жабры, похоже, заработали — из загубника пошли крупные пузыри. Я вернулся на катер, переключил на себя одну летягу, взял маску и ласты, вывел на дисплей сообщение, что так, мол, и так, пошел нырять, а в случае чего на Землю мое туловище везти не надо, закопайте в Афсати.

Пологое дно озера быстро спускалось от берега. Я плыл параллельно ему, раздвигая дрожащие водоросли, разглядывая пестрых моллюсков, рыб непривычных форм и резвящихся стремительных ластоногих. Я неспешно погружался, ожидая увидеть чуть ли не кладбище непогребенных зверей, уж во всяком случае — обглоданные обитателями озера кости. Но скелетов не было, вообще не было ничего такого, что вызывало бы нервный озноб, только белый туман клубился у самого дна.

В тумане бродили разные звери, иногда выглядывая поверх белой пелены. И непохоже было, что им нечем дышать или что их беспокоит отсутствие атмосферы.

Ничтоже сумняшеся я нырнул в этот туман: опрометчивый поступок. Но разве я мог предполагать, что это отразится на мне самым неожиданным образом, вплоть до искажения внешности. Тени зверей то резко очерчивались по мере приближения, то расплывались в тумане, теряя очертания. Я подплывал вплотную, заглядывал в звериные глаза, трогал носы и усы. Никакой реакции, меня не замечали. Я провел рукой по чьему-то ребристому боку. Зверь не повернул головы, то ли тот самый зверь, которого Вася держал за хвост, то ли на него похожий. Я лег на дно, но кроме неразличимых сверху мелких зверушек, почти плавающих в тумане, ничего не обнаружил. Я порадовался за Васю. Выясним мы тут, в чем, собственно, дело или нет, главное, что звери живы, просто они перешли в другую среду обитания. Для них, видимо, не менее естественную, чем суша.

Что-то мне стало трудно дышать. Действительно, жаберные щели осветились красным — признак загрязнения. Поднявшись выше, в светлые воды, я увидел, как из тумана в сторону берега выходили большие и маленькие животные, медленно одолевая подъем. Я всплыл и заметил в стороне овальный баллон летяги, оба ее глаза растерянно вращались. Потом я попал в поле ее зрения, и летяга зависла надо мной. Рядом показался из воды некто рогатый и зубастый, явно хищник, он со свистом втянул воздух и засопел, как Пенелопа, в пятый раз распускающая безобразно связанный ковер. Меня передернуло, и летяга наверняка зафиксировала мой зряшный неоправданный испуг. Выходя на берег, я услышал тревожный крик карчикалоя и, едва стянув амуницию, кинулся к лагерю, обегая почему-то встречных хищников, хотя раньше всегда двигался по прямой и они уступали мне дорогу.

Карчикалой метался вокруг ограждения, а в бассейне недвижим лежал твашенька. Раздумывать было некогда, я вытащил твашеньку, он не дышал, перекинул его через плечо и опять бегом к озеру. Может быть, жизнь здесь подчиняется неким циклическим законам — месяц здесь, месяц там? Может, я еще успею! Карчикалой бежал впереди, разгоняя по пути зверье. От него шарахались, только пятки и хвосты мелькали.

Я не мог бросить твашеньку вблизи берега, надо было доплыть до зоны белого тумана, а это метрах в пятидесяти, и затопить его там. Я плыл спиной вперед, буксируя зверя за собой, а он тяжелехонек — я только потом вспомнил, что обе сумки у него были полны продуктов, — и никак мне не помогал, вроде совсем неживой. Когда я выбрался обратно на берег, у меня разболелся седалищный нерв, захотелось лечь на канапе и принять сеанс иглотерапии в район поясницы с выходом на копчик. Но меня гнало беспокойство за оставшихся в вольере зверей.

С трудом взобравшись по трапу, я возник в дверях кают-компании. Сначала на меня не обратили внимания; все, одобрительно гудя, смотрели на громадный поднос, на котором покоились две жареные индейки. Поднос без натуги держал наш повар и ждал похвалы. Сквозь восторги прорезался голос космофизика:

— Ноги именинникам!

— Ну молодец, Ламель! — сказал капитан. — Ну мастер!

— А пупки Васе! — закричал Лев. — Оба!

Хромированная физиономия Ламеля сияла, он покачивался с пяток на носки, демонстрируя великолепную работу вестибулярного блока. Железный, а любит, чтобы хвалили, чего тогда от Васи требовать. Объективно говоря, повар — молодец, но меня от вида индейки вдруг замутило. Подумалось: и чего это они все едят и едят, и в основном мясное, хотя в оранжерее и ягод, и фруктов, и овощей невпрожор? Зря, что ли, впечатленцы суетятся!

И вдруг настала тишина. Все воззрились на меня. Лев прожевал лангет и надрывно спросил:

— Ты зачем это сделал?

— Он не нарочно, — после паузы сказал капитан.

— А я раньше думал, что хуже уже не будет! — сказал Вася.

— О чем это вы? Вы что, рехнулись? Там твашенька чуть в бассейне не утоп, я его в озеро пустил. Надо всех отпустить… Что-то меня мутит… Пойду в лабораторию, лягу. Туману наглотался. В озере жабры не применять…

Я отклонил протянутые руки, сам дошел до лаборатории, сам взял из вены кровь, поставил пробирку в анализатор, вложил в гнездо емкость с туманной водой, включил автомат на синтез вакцины и стал умываться. Словно во сне, я видел, что из зеркала на меня смотрит странный тип без шевелюры, бровей и ресниц. Я тоже посмотрел на него без интереса и, не помню как, лег на кушетку и отключился. Последняя мысль была: а череп у него отличной формы. Естественная реакция нейрохирурга-любителя.

Много дней провалялся я в постели в полудремотном-полубессознательном состоянии. Иногда просматривались знакомые озабоченные лица, кто-то переворачивал меня, кто-то колол в ягодицу. И голоса, обрывки фраз:

— …Соки ничего, а как бульон — сразу назад.

— …Это ж натурально какой-то коктейль из ферментов и гормонов. Тут и памятник облысеет…

— …Заправь капельницу… Принеси судно…

— …Заметил? В ушах уже растет!

— …Сколько раз повторять: смазывай наконечник!

Не знаю, о чем в других местах говорят грубые мужики, выхаживающие своего приболевшего товарища, мои говорили так, и я не хочу из песни слова выбрасывать. Скажу: для меня они элегию Масне не исполняли. За что я им признателен.

И хороший уход, и вакцина плохо излечивали мой отравленный организм, но я, когда не спал, мог уже связно рассуждать. Мозгом. И явилась мысль: в этом белом тумане с животными что-то происходило — очень оригинальная мысль! Они зачем-то там околачивались, дыша через мелкодырчатую шкуру с подложкой мембранного типа. Вроде как я дышал с помощью жаберного аппарата. Ну а зачем? Им что, на суше хуже? И шерсть терялась. На мне-то вся вылезла. Правда, сейчас, если верить зеркалу, на голове вроде заколосился какой-то цыплячий пух. Но это ж не то! Была, ох, была брюнетная шевелюра. И даже без залысин. Где она? И что удивительно, не могу смотреть на мясное. И вообще, вот сейчас дожую яблоко — и спать…

Эта нудьга тянулась бы до сих пор, когда б не капитан. Презрев медицинские каноны, он напоил меня горячей малиной и хотел влить стакан водки. Смешно — влить силком. Я сдержанно улыбнулся — я всегда сдержанно улыбаюсь — и выпил без принуждения и кряка. Результат: ночью я дико потел, а на следующий день Лев, чеша тот самый затылок, который я ему заштопал на Эколе, и сказав: «Ты смотри, а ведь оклемался!» — вывел меня наружу. Голова кружилась, и я присел на трапе. Вольеру уже убрали, карчикалой бегал внутри защитного купола, чутко улавливая его невидимую границу. Он укоризненно позванивал, ибо капитан улетел по делам, а его, сердешного, не взял. Я непроизвольно вздрагивал всякий раз, когда этот зверь пробегал мимо. Хотелось уйти к себе, хотелось в оранжерею, где мирные, ничего не едящие впечатленцы, где кроткие пчелы и красивые птички, собранные на разных планетах и спевшиеся в единый хор.

— Ты чего это? — спросил недоумевающий Лев.

— Так ведь он хищный. Наверное, кусается!

— Тебе-то что?

— Ну как же.

— А ведь действительно, — протянул Лев, разглядывая меня.

Такой содержательный разговор.

— И вообще, вот сейчас дожую яблоко — и спать…

Проснулся, смотрю, по одиночке приходят ко мне члены экипажа, говорят всякую ерунду, заглядывают в глаза. В общем, тревожатся. А чего? Я уже начал входить в силу, уже бегал на тренажере с тяжело набитым рюкзаком за плечами, число подтягивании на перекладине довел до привычных двадцати, а приседаний — до ста. Сам собой доволен был.

Капитан не разделял моего оптимизма. Раным-рано он входил, держа в одной руке инъектор, а в другой приятно пахнущую ватку.

— Может, хватит? — сказал я как-то. — У меня уже задница перекосилась, показать стыдно.

— Не о том забота. Поразмысли, почему шашлык не ешь? Я не видел человека, чтобы шашлыка не хотел.

— Организм не принимает.

— Вот то-то и оно. Нам вегетарианца в экипаже не хватало!

Вася нашел меня в оранжерее. Подковкой расположились впечатленцы, а в центре рос куст невероятной красоты, усыпанный разноцветными розами всех мыслимых цветов от снежно-белого до непроницаемо-черного. На катере оранжерея была в десятки раз меньше, чем на маточном корабле, оставленном на орбите, но впечатленцы умели использовать каждый квадратный сантиметр площади и нашли место для роз. И вот они собрались всем своим коллективом, чтобы насытить взор видом красоты, ибо живут впечатленцы созерцанием совершенного. А что может быть совершеннее розы?

— Икебана! — шепотом воскликнул Вася, присаживаясь рядом.

Мы долго молчали. Иногда кто-нибудь из впечатленцев протягивал к кусту поливочную лапу, и было видно, как сжимались до точек дырочки на ладошке и цветок окутывало маленькое облачко тумана. Эти создания — назвать их животными ну никак невозможно — абсолютно точно улавливают должное мгновение полива и необходимую дозу. Впечатленец телепатически настроен на растение, полагаю, что и трухлявый пень зазеленеет под его взглядом. Мне было хорошо в оранжерее, но из-за Васи я вынужден был вернуться в каюту.

— Конечно, вакцина восстанавливает волосы, — осторожно сказал Вася, не желая меня травмировать. — Но ты должен согласиться, что не токмо внешность, но и личность твоя изменилась.

— Моя?

— Твоя. И не в лучшую сторону. Раньше ты был весел и алертен, в каждую дырку затычкой лез. Мы к тебе такому привыкли, что было нелегко. А сейчас в тебе появилась злонамеренная кротость, и мы встревожены. И как ты в таком состоянии рассказы обо мне писать будешь, ума не приложу. В тебе есть что-то жвачное. Тут Пасха на носу, будет большой кус-кус, что ж, для тебя отдельно готовить? Это, конечно, следствие того, что ты через жаберный аппарат дыхнул той туманной мути. Но я полагаю, что она не только на шерсть действует, а?

Назвать эту догадку гениальной не могу, но для Васи уже прогресс. Вася силен не этим. Он силен своими душевными качествами, своей непосредственностью и телепатическими способностями. Однако суть не в этой очевидности. Природа ничего зря не делает, и если у меня вылезли волосы, если появились травоядные устремления, то для этого должна быть глубинная причина, пока нами не постигнутый смысл. Кстати, о волосах: они восстановились. Я бы даже сказал, с избытком, ибо, будучи брюнетом от рождения, я сменил масть. Вырос новый волос, не желтый, не рыжий, не коричневый, а цвета шерсти эрдель-терьера и той же густоты. Но не это ставит всех в тупик. Забегая вперед, скажу, что, когда мы вернулись на Землю, у меня стали рождаться внуки с такой же собачьей шерстью. Поскольку никто из моих детей, их жен и мужей отродясь в космосе не бывал, возник вопрос: с чего бы это? При попытках найти ответ не у одного десятка земных ученых поехала крыша. А я привык, зато зимой хожу без шапки, подшерсток греет. Одно неудобство: как весна, так линяю, приходится выщипывать волос.

Через пару дней я, преодолев с помощью карчикалоя и Васи ощущение страха от вида фланирующих неподалеку хищников, добрался до озера и ушел под воду. На мне был костюм с полной гидроизоляцией, двухбаллонный акваланг и маска без загубника: мы сделали все, чтобы меня больше не коснулся донный туман.

Я улавливал сигналы от божьей коровки, которую мы снабдили маячком еще на берегу, когда она только собиралась нырять. Объект очень удобный для наблюдения из-за малой подвижности.

Эта животинка висела в полуметре от дна и ничем не интересовалась — воплощенная флегма. Я похлопал ее по спине и разместил на якорях фиксирующую аппаратуру. Теперь она окружена телекамерами, и все, что с нею случится, мы будем знать. На всякий случай я побыл с полчаса рядом, убедился, что охоты к перемене мест божья коровка не проявляет, соседи, мирно плавающие в тумане, нелюбопытны, каждый вроде как углублен в собственные переживания.

Я всплыл, залез на плотик и прилег отдохнуть. На берегу суетился карчикалой, и я лишний раз подивился несоответствию его внешнего облика и внутренней сути. Положив подбородок на колени, о чем-то размышлял Вася. Ничего, подумал я, это ему полезно, размышлять. Летяга снизилась надо мной, один ее глаз был неестественно свернут в сторону, я оглянулся: два поплавка с камерами, сорванные с якорей, плавали неподалеку.

Пришлось снова натягивать маску и нырять. Божьей коровки на месте не оказалось, слабый писк маячка доносился откуда-то издалека, оставшиеся камеры смотрели на пустое место. Ладно. Я отцепил их от якорей, пусть всплывают, включил водометный движок, размещенный на спине между баллонами, настроил автопилот на поиск маячка и двинулся в сторону писка.

Это меня чуть не угробило, ибо не успел я промчаться и километр, радуясь усилению сигнала, как меня дернуло, перевернуло и поволокло зигзагами то вверх, то вниз, то в стороны. Ну да, я же на автопилоте, а этот лихой зверь, всуе названный божьей коровкой, непрерывно менял курс, и я метался за ним, как привязанный, ибо автомату одна забота — держать зуммер на усиливающемся звуковом уровне. Но какова прыть! Это продолжалось довольно долго, но нет такого живого сердца, чтобы выдержало гонку с железным мотором: я догнал зверя.

…Ничего похожего на божью коровку: крытый мехом удлиненный эллипсоид с ластами и усатой мордой. Ни дать ни взять земной тюлень. А на продырявленном ухе болтается серьга — тот самый маячок, который я самолично прицепил на ухо божьей коровке, когда она с присущей, ей неспешностью двигалась по песку к воде. Нужно ли обладать изощренной проницательностью нашего капитана или разухабистым интеллектом Льва Матюшина, чтобы понять происходящее? Не нужно. Вывод очевиден: в этом тумане, в бульоне из ферментов, гормонов, бесхозных хромосом, вирусов, фагов, осколков органических кислот и, конечно, неизвестных нам мощных катализаторов органических реакций, с животными происходят удивительные метаморфозы. Вообще говоря, ничего нового. На Земле это рутинное явление: гусеница превращается в куколку, куколка в бабочку… На Афсати, надо полагать, метаморфозам подвержены не только насекомые, но и другие формы жизни…

Я размышлял, лежа на поверхности озера, а рядом шумно дышало, не могло отдышаться то, что было опрометчиво названо божьей коровкой. Неподалеку на воде образовался бугор, и из него вылетела здоровенная мокрая птица с голой шеей, тяжелым клювом и жуткими когтями. Она, явно не водоплавающая, зависла надо мной, уставилась орлиным взором. Стервятник! Но я-то здесь при чем? А вдруг укусит или даже клюнет — меня, беззащитного… Хищный такой!

Я тихо ушел под воду, собрал за свисающие тросики камеры и потащил их к берегу.

Свои планерки мы традиционно совмещаем с ужином. Очень хорошо подводить итоги дня за гречневой кашей со шкварками, а намечать дела на день грядущий за фруктовым десертом. Десерт — это когда в прозрачную вазочку кладутся дольки мандаринов, кусочки абрикосов и груш и все заливается полусладким шампанским или, на худой конец, яблочным сидром. Потреблять надо, уже будучи сытым.

Ламель еще не закончил сервировку стола, как Вася сказал, ни к кому не обращаясь:

— Пусть мне кто-нибудь объяснит. Я, как поем, сразу тяжелею. Раньше этого не было.

— Когда раньше?

— Ну, лет сто назад.

— Вася! Тогда ты был на сто лет моложе. И твой растущий организм утилизировал все, что ты в него вводил.

— Так что ж, мне теперь меньше есть? — Вася хмуро задумался. — Нет, я на это не пойду. Аппетит на то и дан, чтобы его удовлетворять. — И он принялся за черепаховый суп. Лично я эту баланду терпеть не могу.

Еда беседе не помеха, а вот зрелища отвлекают. Особенно такое, где божья коровка, очнувшись от долгой неподвижности, стала, теряя шерсть, сворачивать свой панцирь, на глазах превращаясь в нечто похожее на выпрямленный банан. Дикое зрелище. Плоские ногтевые пластины на лапах отпадали — и уже у нее не ноги, а длинные упругие ласты. Еще с другого конца превращение не завершилось, а это кроткое травоядное ощерило зубастую пасть и, не теряя времени, хапнуло проплывающую мимо рыбку. А ведь в виварии даже бугорчатый арнольд по сравнению с божьей коровкой казался лютым хищником. Вот когда раскрылся зверский характер этой скотины: едва оформившись, коровка поглощала все, что плавало самостоятельно, — и рыб, и голых моллюсков, и полупрозрачных ракообразных. Никем не гнушалась. И все эти злодейства совершала, практически не трогаясь с места, в окружении телекамер. Потом эта божья напасть дернулась всем телом, взбрыкнула и исчезла, подняв со дна непроницаемую муть. Что она там делала на чистой воде, можно только предполагать. А ела б водоросли, слова бы не сказал в осуждение.

…Капитан выключил дисплей, оглядел нас, жующих.

Космофизик почесал свою стреляющую искрами бороду:

— Морж, к примеру, практически живет в воде, а вот размножается на суше. Аналогия.

— Про моржа это ты хорошо сказал, — заметил Вася. — К месту.

Остальные сотрапезники промычали что-то невразумительное, и капитан вынужден был подвести итог дискуссии:

— Ну-с! Мы уже здесь чуть не сто дней, а все не у шубы рукав. Смотрите! — На дисплее возникла таблица. — Это обработка наблюдений, выполненных летягами. Сколько животных в фиксированный период вошло в озеро, столько и вышло из него. Теперь по группам: число жвачных входящих равно числу хищников выходящих. Какой отсюда вывод? Не делайте задумчивых лиц — отсюда никакого вывода не следует, кроме одного: они не тонут, они все остаются живыми. Но зачем тогда это Афсати?

Капитан одушевлял планету. Мы тоже. Афсати, как и Земля, как и другие населенные планеты, заботилась о детях своих, давая им все нужное для жизни и подчиняя их своим законам, следуя которым равно благоденствуют все живущие и нарушение которых приводит к трагедиям. Здесь не было человека и, следовательно, некому было нарушать великий вселенский закон жизни: живи и не мешай жить другим. Осторожное отношение любой планеты к жизни проявляется, в частности, и в отсутствии революционных преобразований. Все происходящие изменения — результат эволюции, бережной и для обитателей незаметной. Но как говорит капитан: зачем это Афсати?

Так рассуждал я, ковыряясь в своем вегетарианском винегрете. Проницательный читатель уже, видимо, понял суть дела, тем более что здесь я даю концентрат относящегося к данному вопросу. Но мы пока не понимали ведь наша жизнь состояла из великого множества больших и мелких событий. В экипаже каждый был занят своим делом и мало интересовался делами чужими. Планетолог, например, и его верный кибер бурили планету в разных местах, изучая недра. Мне до сих пор кажется: запрети ему бурить — и он завянет, как незабудка. Космофизика интересовало магнитное поле Афсати и, как он говорил, места, где пересекаются планетные параллели с меридианами: там пучности всех видов излучений. Интересно ему было и отсутствие слоя Хевисайда, что вынудило нас с целью обеспечения связи подвесить над планетой восемь трансляционных суточных спутников. Астроном составлял графики возмущений в движении трех лун Афсати и тем был счастлив. Океанолог ушел в сине море, одно из десяти, украшающих лицо Афсати. Появлялся на базе раз в три дня, озабоченный и пахнущий свежестью. Ну, я биолог, корабельный врач — и этим все сказано.

В науке тысячи специализаций, но всякий экипаж численно ограничен, и потому мы совмещаем специальности, и потому же среди астронавтов всегда вынужденно ценилась не столь глубина, сколь широта знаний — кроме, естественно, своего предмета. Результаты наблюдений поступали в разных видах на предварительную обработку к Леве Матюшину — корабельному статистику. А уже потом в земных институтах над ними трудились те, кто, собственно, и делал открытия, обобщая добытые нами материалы.

Вася у нас ремонтник, механик широкого профиля, то есть иногда заменяет изношенную деталь на новую, и делом не измучен. Потому помогает мне: общение с животными его радует. Их с ним тоже. Свою доброту Вася оттачивает именно на животных, а уж затем распространяет на нас.

— …Да, конечно, метаморфозы, — продолжал капитан. — Меченный Васей зебрер вылез из озера в облике ушастика. Сменил амплуа: был хищником, стал травоядным. А? Каково?

— Согласен, — добавил Вася, — дело не в обличье, а токмо в том, кто что ест. Хотя, с другой стороны, жвачность требует и внешнего оформления. Кто в тигровом обличье полезет на газон центрального парка резеду кушать? С ума сойти.

Вася нет-нет да и скажет что-нибудь такое-этакое. В еде он дока. А что, если это так и есть: обличье — вторичный фактор, а главное — кто чем питается… Но зачем это Афсати? Вот я был всеядным с мясным уклоном, а сейчас в Пасху, когда у нормальных людей большая еда, я жую салатики, харчуюсь, как какой-нибудь длинноухий кролик, хотя шерсть на мне почти собачья…

— А сколько летяг у нас на складе? — неожиданно вырвалось у меня. Капитан посмотрел на Васю.

— Десяток в работе, — отвечал тот. — Каждая закреплена за одним зверем. Следит, пока тот не бросится в озеро, после чего прикрепляется к другому объекту. На складе еще штук двадцать наберем.

— А в чем дело? — спросил капитан. — Может, мысль появилась, а?

— Так, — ответил я. — Мыслишка. Стоит просканировать площадь и сосчитать всех зверей. И по отдельности — хищников и травоядных.

— Ежели учитывать и в лесах, то только в инфракрасном диапазоне, а в нем кто хищник, кто наоборот — понять невозможно. Будем на открытых местах по видам, а в зарослях всех чохом. Хотя я не знаю, зачем это надо. — Вася опять впал в задумчивость, что у него было одним из признаков насыщения.

— Если что учитывать — то это моя стезя! — На выразительном удлиненном лице Льва Матюшина читалась готовность статистически обработать предстоящие результаты наблюдений.

— Вот и ладненько, завтра с утра запустим остальных летяг. Пусть считают.

— Да, и итоги на каждые сутки. По видам…

* * *

Летяги ежесуточно питали Льва данными наблюдений. Лев обобщал. Получалось, что за неделю количество жвачных, выходящих из озера, не изменилось, как и число хищников, ныряющих в озеро.

— Но общее поголовье, фиксируемое в лесах, — докладывал Лев, — имеет слабо выраженную тенденцию к снижению. Экстраполируя, придем к выводу, что лет через десять зверей на Афсати не останется.

— Ну сколько там леса мы сканируем, сто квадратных километров. Разве можно за всю планету говорить.

— Я понимаю, но факты… — Чувствовалось, Льву чем-то близка мысль о предстоящем обеззверивании планеты.

Прошла еще неделя. В кают-компании все мощно ели после трудового дня, а я робко закусывал компот бутербродом с говядиной и чувствовал, что это начинает мне нравиться. Мне даже захотелось погладить карчикалоя, но я воздерживался — вдруг уколюсь. Все, конечно, улавливали слабые признаки моего выздоровления, но вида никто не подавал. Душевная деликатность в высшей мере присуща членам нашего экипажа, капитан за этим строго следит.

Интересно, что пока я не стал вегетарианцем, то ходил вне лагеря свободно, никого не боялся, и все мне уступали дорогу. А теперь, я заметил, даже мелкие всеядные на меня зубы скалили. И стервятник, постоянно висящий над базой, пару раз пикировал на меня, гад. Не в том смысле гад, что на пузе ползает, а в смысле намерений. Пикировал — свистя, выпучив глаза и выставив когти. И хотя он промахивался, из лагеря я выходил только в сопровождении карчикалоя. Он небрежно позванивал, не то чтобы охранял меня, достаточно было его присутствия…

Впрочем, один раз на меня кинулся было зебрер саблеусый Рамодина (так по энциклопедии) и нарвался на карчикалоя. Было на что посмотреть, мы потом много раз прокручивали эту запись, сделанную летягой. Карчикалой гонял зебрера, как Сидорову козу, по ближним холмам и перелескам, трепал его за шиворот и филей и вернулся, геройски держа в зубах зеленый откушенный хвост в поперечную черную полоску. После такой взбучки у зебрера от нервного и физического потрясения сдвинулся генетический аппарат. Мне говорят: не может такого быть, чтобы хромосомы перепутались. Я и сам знаю, но чем иначе объяснить появление популяции бесхвостых зебреров, которую обнаружили последующие экспедиции?

Лев доел вырезку, отложил серебряную вилку.

— Я тут подсчитал, капитан, картина та же. Сколько в озеро хищных вошло, столько травоядных вышло. А общее поголовье продолжает уменьшаться. Выводы делайте сами.

— А я, — сказал океанолог, — в море недалеко от берега обнаружил зону тумана. Очень похожа на нашу озерную. И животные там обитают. Думаю, такие зоны по всей планете разбросаны.

— Это можно было предвидеть. А выводы делать рано, продолжим наблюдения. — Авторитет нашего капитана был настолько высок, что мы даже не обсуждали его распоряжения. — Получается, что в лесах хищники поедают травоядных с такой скоростью, что численность последних не успевает восстанавливаться. Вот о чем надо думать.

Утром я услышал, как карчикалой процокал когтями до моей каюты и зазвонил у двери. Зверь уже научился открывать створчатые двери, но у меня дверь откатывалась в стену, и это ставило его в тупик. Я вышел навстречу уже одетый, и мы пошли на привычную прогулку. Карчикалой остался на трапе, наблюдая за мной. А я уже научился преодолевать робость, я уже с помощью палки внушил стервятнику уважение к себе, а мелких хищников практически не замечал. Крупные же после скандального происшествия с зебрером вблизи базы не появлялись. Могу утверждать, что на хищников, кои ведут себя нагло, палка действует умиротворяюще. Понимаю, что данное обобщение не украшает меня…

Странное это состояние: все заняты делом, а я, видишь ли, гуляю налегке и, может, зря отвлекаю карчикалоя на охрану своей персоны. Он, может, с большим удовольствием сопровождал бы Васю, который каждый день уходил в лес, пытаясь самостоятельно разрешить загадку уменьшения численности животных. Если принять точку зрения Льва, то все бегающее уже давно должно было вымереть. Но ведь не вымирает. Напротив, жизнь на Афсати процветает. Вон на чистом — после недавнего ливня — пляже выплясывают чьи-то носатые малыши, или, может, то взрослые звери? Чтобы хоть немного разобраться в животном мире планеты, нужны большие коллективы специалистов и годы работы. А мы что можем: прибыл, увидел, улетел? Все с поверхности, все скользом.

…Лев не дождался вечера. Он выбежал ко мне, и длинная бумажная лента волочилась за ним по траве.

— Сравни. — Он тыкал пальцем в график. — Общее поголовье зверей за эту неделю не изменилось, а? Значит, я был не прав, численность стабилизировалась!

Лев радовался своей ошибке с непосредственностью пуделя, встретившего хозяина. Я мог бы здесь порассуждать о порядочности, изначально присущей всем членам экипажа, но не стану. Вот и Лев — хороший человек, хотя не без отдельных недостатков, что говорить. Он был доволен, что Афсати не грозит одиночество.

Через несколько дней нашего непосредственного Льва стала снова грызть тревога: Афсати теперь угрожало перенаселение и исчезновение растительности. Численность травоядных стала возрастать, а хищников — продолжала уменьшаться, они прежними темпами сигали в озеро и через малое время выходили оттуда преображенными кроткими вегетарианцами.

Открытие назревало, оно уже наполнилось фактами, как младенец криком. Лев давно мог бы сформулировать суть дела, но еще чего-то ждал, перепроверял, очень он у нас добросовестный. Но день настал, точнее — вечер. Ламель любовался, как я отъедаюсь пловом, а Лев был в цветном саронге, лосинах и слаксах, на переднем зубе желтела фикса, и Лев проникновенно скалился, чтоб всем видно было. Бледный, со взором горящим, он вывел на дисплей некую пологую синусоиду и торжественно сказал:

— Собратья!

Мы все вздрогнули, а капитан постучал ложечкой по чашечке:

— Лев имеет что-то сказать. И да не заглушим мы его речь своим чавканьем.

Лев заговорил, и нам стало не до еды, ибо пища духовная для нас важнее телесной, у сытого человека всегда так. Лев сообщил, что долго воздерживался, но уже можно. Эволюция на Афсати, говорил Лев, ни одному виду не отдала предпочтения. Это вам не Земля, допускающая засилье то динозавров, то человеков. Здесь за миллионы лет установилось некое равновесие трех стихий жизни: растительности, травоядных и хищников. Эволюция — этот разум Вселенной — нашла и способ поддержания равновесия.

Если фитомир терпит чрезмерный ущерб, а хищники не справляются с ролью регулятора, включается некий механизм, назовите его инстинктом, и гонит в озеро жвачных и грызунов. Выбора нет: переродиться или умереть! И жвачный обретает клыки и плотоядность. Пошатнувшееся равновесие — Лев провел пальцем по пику синусоиды — восстанавливается. Но тут вступает в силу фактор инерционности процесса, и мы наблюдаем падение численности жвачных, обусловленное ростом поголовья хищников, в основном за счет метаморфоз. Пройдет немного времени — и теперь хищник полезет в озеро, как это сделал зебрер Рамодина.

Тут Лев остановился, чтобы передохнуть, и закончил:

— Цикл правит жизнью!

* * *

Осень — время не менее прекрасное, чем весна, — кончилась. И закончилась моя работа над этими записками. Приглашенные для обсуждения долго пили коньяк, поданный Клеммой, и закусывали мандаринами. Был случай, когда, увлекшись воспоминаниями, мы совсем забыли про Клемму, и от огорчения у нее задымились подмышки. Поэтому первый тост подняли за здоровье экипажа — чтоб он был еще здоровей — и за Клемму, чтобы не было у нее короткого замыкания! Подняли и больше к этому не возвращались. Потом мы пили за тех, кто в космосе, потом за зверей отдельно каждой из известных нам планет — Земли, Цедны, Нимзы, Афсати… Пили за птичек Сирены, а за пуджиков не пили. Далее космофизик произнес, наливая по полной:

— Чего мелочиться! Выпьем за всех зверей Вселенной, чтоб им хорошо было.

Мы поддержали этот редчайший тост, а потом Лев, разглядывая порожний сосуд, почесал затылок и сказал:

— Если говорить о рассказе, то важнейшие события отобраны верно, изображены выпукло. Но у тебя все это как-то несерьезно, с каким-то легкомысленным оттенком…

— Именно, именно, — вмешался Вася. — Неужто я действительно выглядел так, что Лев содрогнулся. Ты содрогался, Лева? И почему это у меня ноздри книзу выразительные? Где такое видано! Я тебе скажу: не ожидал. Ерничество это, понятно? Да, я коренаст, — Вася засопел, — но стоит ли это подчеркивать. И какое отношение это имеет к открытому Львом закону равновесия?

Я молчал, хотя мог бы сказать о праве автора на детали, которые, будучи краткими, наиболее полно характеризуют героев произведения. А Васина коренастость присуща ему не только внешне, но и внутренне… А мог бы сказать: пишите сами!

Точку в дискуссии поставил капитан:

— Автор не выпячивает собственной значимости и не отделяет себя от коллектива. Это факт. Следовательно, говоря о нас, он говорит о себе. А нормальный мужик, если он не зануда, о самом себе может писать только с иронией. И никак иначе.

Content

Сергей Другаль
ПЕРВЫЙ КОНТАКТ

Реабилитация

Возвращение в колыбель

Особая форма

Мы, дающие

Тишкин синдром

Чужие обычаи

Закон равновесия