Вильгельм Прюллер

Солдат на войне

Фронтовые хроники обер-лейтенанта вермахта

Об этой книге

Этот дневник написан во время Второй мировой войны солдатом вермахта, нацистом по убеждениям, воевавшим на передовой. Документ представляет собой один из самых поразительных частных воспоминаний, сохранившихся с военных времен. Более чем какая-либо другая книга, он раскрывает то, насколько обычный немец был причастен ко всем тем зверствам, что были связаны с учением нацизма. Он в новом свете показывает все те противоречия, которые характерны для вопроса о вине немцев, что сегодня обсуждается по всему миру. Книга является поразительным неопровержимым свидетельством того, что в военно-бюрократической тоталитарной машине такие люди, как Вильгельм Прюллер и Адольф Эйхман, не были просто мелкими бездумными механизмами. Их самоотверженность и верность питали эту машину и заставляли ее функционировать в течение более чем десятилетия.

Но если Вильгельм Прюллер не является просто невинным посторонним, как многие немцы сейчас утверждают о себе в период с 1939 по 1945 г., то он не принадлежит и к числу тех карикатурных персонажей, что рисовала наша собственная военная пропаганда. Напротив, это умный, обаятельный, высоконравственный молодой человек, добрый католик, преданный и храбрый солдат, верный супруг и любящий отец. И все это, разумеется, делает дневник еще более страшным. То есть читатель становится свидетелем процесса, который переворачивает с ног на голову любую нравственность и мораль после того, как человек принимает расистское мировоззрение, процесса, когда все, что является характерным для человека, превращается в свою противоположность, становится в высшей степени бесчеловечным.

Помимо того что документ имеет огромное значение с моральной и общественной точки зрения, его можно рассматривать и с совершенно другой позиции. Для военных историков он так же интересен, как и «Дневник тихоокеанской войны» Джеймса Фейхи.

Однако читатель, скорее всего, с содроганием и ужасом воспримет те страницы дневника, где описывается, как добропорядочный и богобоязненный представитель рода человеческого охотно и даже с энтузиазмом воспринимает самые худшие эксцессы в идеологии и ее реализации на практике, характерные для нацизма. Одновременно с интимными посланиями жене и детям самого нежного свойства, что не может не трогать, Прюллер не моргнув глазом может записать, как, когда он случайно столкнулся с двумя немецкими солдатами, на которых напали взбунтовавшиеся военнопленные-негры, «мы отсчитали двадцать негров и расстреляли их на месте».

Публикация дневника Вильгельма Прюллера является жизненно важным событием в свете того, что он подробно затрагивает не только менталитет наци, но и психику немца как такового.

Предисловие

На памяти каждого немецкого мужчины старшего возраста этот народ дважды был сокрушен союзом самых мощных в мире держав, хотя дважды находился почти на пороге победы. Во время второй попытки, при Адольфе Гитлере, нацистская Германия не только шагнула дальше в своих завоеваниях и приблизилась к окончательной победе, чем это было при Германской империи кайзера Вильгельма II, но и обрушила на мир зверства, по сравнению с которыми даже тусклые шпоры кайзера сверкают во всем рыцарском блеске.

Как это могло произойти? – спрашиваем мы себя.

И почему случилось именно так?

Некоторые из ответов на это можно найти в данной книге. Это не значит, что в дневнике германского солдата читатель найдет карикатурный образ немца, каким его рисует наша пропаганда, – напыщенного, грубого тевтона с садистскими и одновременно рабскими наклонностями. Напротив, здесь он откроет для себя как раз те человеческие качества, которые при чересчур усердной службе в интересах нацистского зверя превращаются в свою противоположность.

Здесь представлен дневник Вильгельма Прюллера, прирожденного писателя, способного с покоряющей ясностью изложить свои впечатления от того, что с ним происходило после того, как он перешел польскую границу в первый день войны, о том, как он позже участвовал в битве за Францию, в войне на Балканском полуострове и, наконец, в России со дня вторжения и до самого ее кровавого конца. Здесь же перед нами предстает молодой новобранец из Вены, пылкий и убежденный нацист. В этом качестве он позволяет понять, насколько полно нацистские лозунги сумели завладеть умами и сердцами самых обычных людей, ставших последователями Гитлера. Создается впечатление, что Вильгельм Прюллер и ему подобные жаждали нацизма до того, как он пришел, будто, если бы этого не произошло, им самим пришлось бы изобрести его. Для сердца Прюллера вся жестокость и все предметы гордости нацизма – восторг и восхищение. В своем дневнике он, как попугай, повторяет речи своего Der Führer. Он пытается прямо поучать Черчилля и Даладье, угрожает карами заблудшим народам, не принявшим идеи нацизма, втаптывает «низшие народы» в грязь под своими ногами, пытается замазать разбитые сердца военных вдов клейкой массой сверхпатриотизма. В конце, когда армии «низших народов» буквально разрывают немецкий вермахт в клочья, он продолжает крутить заезженную пластинку расового превосходства. Он похож на человека, который, падая после удара своего противника, вопит: «Я одержал верх над тобой!»

И вместе с тем наци-автомат, каким предстает перед нами Вильгельм Прюллер, является превосходным солдатом. Он явился настолько же типичным представителем германского вермахта, как персонажи карикатуриста Билла Молдина Вилли и Джо являлись типичными представителями американских вооруженных сил.

И в то же время он отличается от них.

В этом заключается привлекательность данной книги. Вильгельм Прюллер ни капли не похож на американских солдат. Разумеется, он так же переживает все лишения войны, он так же и сам страдает. Любой из тех, кому довелось побывать в бою, почувствует такую же сухость в глотке, лежа в окопе и наблюдая за приближающимся чудовищем – советским танком. Но Прюллер никогда не думает и не действует так же, как они.

Прежде всего, Вильгельм Прюллер и большинство из его «камераден» все происходящее всегда воспринимают очень серьезно. Прюллер так часто повторяет в своем дневнике словосочетание «Der Führer, Volk und Vaterland» («Фюрер, народ и отечество». – Пер.), что заставляет легкомысленного американского солдата-пехотинца краснеть, когда тот читает это. Прюллер и сам, скорее всего, пришел бы в бешенство, если бы услышал, как старый добрый девиз корпуса морской пехоты США Semper Fidelis («Всегда верный») ее представители шутливо переиначивают: «Я попал в яму, а ты как выбрался?» В этом и разница. Еще будучи призывниками, Прюллер и его товарищи уже мыслили как кадровые солдаты. Более того, у них уже была цель. Они верили в славное предназначение Германии, в данном случае – нацистской Германии, – и готовы были идти на жертвы ради этого. Они даже считали смерть всего лишь одним из факторов солдатской жизни. Такая цель, особенно если она обманчива и в основе ее лежат идеологические заблуждения, чаще всего приводит к тому, что называется «слепым фанатизмом». К сожалению, американец, который видит, как ктото, движимый этой целью, нацелился ему в грудь штыком, не в состоянии переубедить оппонента силой ярких эпитетов.

Военный профессионализм, когда он сочетается с романтической целью, пусть и зловещей, является самой мощной силой. Наблюдая одним глазом за некоторыми нашими новыми врагами, мы должны сделать для себя выводы из этого дневника: мы должны понять, как самое лучшее, что есть в человеке, может быть брошено на службу самому худшему.

Часть первая

Польская кампания

30 августа 1939 г

В этом дневнике я попытаюсь описать, моя дорогая любимая Хенни, все то, что происходит со мной и с моим подразделением. Я расскажу тебе и обо всем том, что ты должна знать обо мне.

Лично я думаю, что польская проблема разрешится мирным путем: возможно, Даладье в последний момент возьмет на себя функции посредника. Но если все и в самом деле идет к войне, я уверен, что она не продлится долго. Ведь поляки не смогут противостоять нашему натиску.

А как Англия и Франция смогут выполнить свои обязательства оказать помощь Польше? Западный вал[1] непреодолим. Франция там лишь напрасно будет приносить в жертву своих сыновей. А Англия может лишь ринуться помогать полякам морем. Балтика нами надежно перекрыта. Гибралтар запрут с моря Италия и Испания. Единственной державой, способной помочь полякам, является Советский Союз. Но блестящий стратегический ход разбил и эту надежду поляков.

Возможно, Советский Союз направит Польше ультиматум и потребует от нее то, на что [Россия] имеет права вот уже несколько столетий.

Не важно. Ситуация для нас в высшей степени благоприятная, и теперь уже представляется немыслимым, что мы, великая европейская держава, станем просто сидеть и наблюдать, ничего не предпринимая, за тем, как преследуют фольксдойче. Наш долг – исправить эту несправедливость, о чем взывают к небесам. Но тем не менее все мы знаем, что фюрер сделает все, чтобы избежать войны.

1 сентября 1939 г

Сейчас 4 часа утра. Мы находимся примерно в трех километрах от границы и уже готовы выступить.

Поляки не удовлетворили наши справедливые требования. Планируется, что мы перейдем границу в 5.45.

Наша часть находится в резерве. Примерно в сотне метров от нас располагается большое предприятие по переработке нефти, получению бензина или производству вооружений. Одна граната… и оно будет в наших руках.

Еще всего лишь четверть часа. Скорее бы окончилось это ожидание. Только бы что-то начало происходить. Тем или иным образом.

На неделю нас разместили в пустующем здании школы. Ожидание, ожидание. Мы не спали ночами. А самым худшим было то, что нам не разрешали писать домой. Ужасно. Мы не сможем писать до 4 сентября.

Нам только что заплатили. Сто чешских крон. Шутка. Через два часа нас, может быть, вообще не будет на этом свете. Но имея 100 крон в карманах. И не имея возможности послать домой последнюю весточку, в то время как наши любимые ждут от нас новостей.

В голове по кругу ходят одни и те же мысли, как будто там вращаются огромные жернова. Все висит на волоске.

И чувство, что мы испытываем на этом месте – боль, когда начинаешь думать о доме. И в то же время самые прекрасные мысли о том, что нужно честно выполнить свой долг, как надлежит настоящему мужчине!

Моя дорогая Хенни! Я не знаю, как долго все это продлится. Я хотел бы сказать тебе что-нибудь красивое: ты была единственной женщиной, которую я любил. И если позволит Бог и я вернусь домой, то знаю одну вещь: пока я жив, ты будешь единственной, кого я люблю. До того, как я увидел тебя, – да, были и другие, но это не было любовью. Ты заставила меня это понять. Я мог бы начать с Бюргерхалле, я мог бы говорить о твоем первом отпуске, о моем отъезде из Берлина и о моем возвращении. Я мог бы вспомнить нашу свадьбу и мой призыв… но все это было бы неполным, если бы я не думал о нашей Лоре. Позаботься о ней получше, об этом маленьком создании. Сделай ее сильной, чтобы однажды она сумела обойти все пропасти в своей жизни. И рассказывай ей иногда обо мне, если случится так, что…

Вы обе вселяете в меня надежду, сейчас и в ближайшие часы.

И передай мой сердечный привет своей матери. Она была для меня идеалом, эта чудесная женщина. И моим родителям, особенно отцу. И всем остальным, для кого это что-то значит. Конечно, твоему отцу тоже.

И еще кое-что для тебя: будь мне такой же женой, какой была всегда, верь, что я люблю только тебя, что я живу только для тебя. Я не прошу тебя ни о чем. Только о том, что ты станешь думать обо мне почаще. И знай, что в своей жизни я только исполнял свой долг и ничего, кроме моего долга. И будь счастлива, даже если случится несчастье и мне придется умирать.

6.20. Первая новость: наши войска продвинулись в глубь Польши на 5 км. Взяли первый населенный пункт. С польской стороны не последовало ни одного выстрела.

6.45. Мы идем вперед.

7.30. Поляки попытались контратаковать с использованием танков. Они были разгромлены и вынуждены спасаться бегством. Отступая, они сожгли шесть деревень.

Наша часть пока не пересекла границу, в то время как многие наши соединения уже углубились на территорию Польши на 6 км. Только что начался дождь. Я завернул свой MG в шерстяное одеяло; это может спасти наши жизни. Справа находятся горы Татры, а впереди нас – горящая деревня.

Мы вышли к границе.

Это просто чудесное чувство – в наши дни быть немцем. За нами наступают артиллерия, танки, разведывательные бронемашины, сотни боевых машин. Все это прикрывают зенитки.

Мы все еще на границе. Колонне танков не видно конца. Вот уже четверть часа – танки, танки, танки… Дождь прекратился. Все, кто едет в нашей машине, возбуждены. Семь солдат и унтер-офицер, все мы хотим быть в Польше… 9 часов. Идем вперед прогулочным шагом. Пройдешь несколько метров, а потом – ждать и снова ждать… Только что узнал, что мы заняли Данциг.

9.45. Мы перешли границу. Мы в Польше. «Дойчланд, дойчланд юбер аллес!» («Германия превыше всего!»)

До Кракова 103 км. Повсюду видны развороченные дороги, поспешно оставленные противником окопы, противотанковые заграждения. Из-за взорванных мостов нам приходится совершать долгие маневры в обход через поля. Мы проехали через первый населенный пункт. Люди протягивают нам в машину цветы. Они радостно тянут руки в нашу сторону. Взорванные мосты и завалы на улицах, как и прежде, замедляют наше продвижение вперед. Но как оказалось, все усилия поляков были напрасны. Германский вермахт на марше! Если посмотреть обратно или перед собой, направо или налево, повсюду движутся моторизованные части вермахта!

Неожиданная остановка! Противник впереди нас. Мне приказано захватить свое отделение с пулеметом и действовать в передовом дозоре. Примерно полтора километра вверх по холму. Ха! В нас стреляют справа. Впервые! Пулеметные очереди, которые не достали нас. Затем – тишина. Наша машина взбирается на холм. Мы возвращаемся в эскадрон (роту) и покидаем грузовики.

Мы идем в атаку. Сейчас ужасно жарко. Боевая экипировка. Пулемет MG весом 13,5 кг на спине. Один, три, пять километров, еще, еще… Больше мы не можем идти. Но километры преодолены. Никто не может идти дальше. Нет ни воды, ни кофе, ни чая. Вперед пешком, потом бегом, снова бегом. Хальт! Мы дошли до противотанкового орудия (Pak) и остановились отдохнуть перед группой из нескольких домов. У дверей сидит семья. Все они плачут. Но мы же никому не причиняем вреда! Почему польское правительство не объявляет о сдаче? Мы ничего не имеем против самих этих людей. Но где наши права? Нам предлагают воду и молоко. Мы отказались, потому что так надо. Но эта жажда просто невыносима!

Наша артиллерия снова открывает огонь. При каждом выстреле поляки вздрагивают. Мы продолжаем идти вперед под звуки артиллерийской стрельбы. Сейчас 16.45. Мы шли всего три часа и прошли 10 км. Я надеюсь, что мы останемся здесь. Это всего лишь деревушка. Но здесь должна быть пивная. А там мы найдем что-нибудь попить. Мимо проходит Бланк, который уже успел где-то раздобыть бутылку пива. Это последняя. Он бросает ее мне. Но это пиво невозможно пить. Как будто его специально нагревали.

Время 17.30. Я так устал, что вот-вот свалюсь с ног. Ноги ноют. С самого утра я на ногах. И только одно поддерживало меня сегодня – мысль о том, когда мы снова увидимся. Я все еще жив, и у меня есть ты и Лоре. Мы вместе!

2 сентября 1939 г

Вчера в 9 вечера все прекратилось. Мы остановились на ночлег под открытым небом. На ужин был суп из свинины и чай. Я так устал, что сразу же заснул. А потом нас разбудили и отправили в дозор. Где-то идет стрельба. Нам приказали узнать, что происходит. В течение полутора часов мы рыскали по окрестностям. Ничего. Я думаю, что все это проделки гражданского населения. В 1 час ночи мне снова удалось заснуть. В 5 часов утра нас разбудили, и мы снова оказались на марше. Пешком. Мы не можем двигаться на грузовиках, так как ожидаем появления противника.

7.30. Мы на отдыхе. Совсем нет воды: ни попить, ни умыться. Кончились сигареты, и, конечно, купить их негде. Может быть, завтра подвезут. В 3.00 ночи наша артиллерия начала стрелять, и этот грохот раздавался в течение полных четырех часов.

14.00. Мы поднялись на большой холм. Это заняло несколько часов. Впереди гремят орудия, раздаются пулеметные очереди. Последние часы они находятся под огнем нашей артиллерии и полевых минометов, но и не собираются сдаваться.

Мы лежим в лесу в готовности. Перестук винтовочных выстрелов. Нам сказали, что сзади по нам стреляют пятеро гражданских. Я и еще двое пошли туда, и через несколько минут те пятеро получили свое.

14.30. Первый польский разведывательный самолет. Он сделал по нам несколько выстрелов и исчез. Наши зенитчики видели его, стреляли по нему и, надеюсь, попали. Похоже, поляки хорошо окопались, но наша артиллерия расчищает нам дорогу. Через деревни и холмы, через горящие поселки мы продолжаем наступать. Мы захватили с собой несколько гражданских, которые переносят для нас тяжести. Пушки все еще грохочут. 5.00. Убит первый наш солдат, он служил в 7-м эскадроне. Мы идем вперед, бой продолжается. Сегодня мы свернулись рано. Мы лежим на земле. Естественно. До 11.30 ночи не было никакой еды. Только чай и сигареты! Пятнадцать штук! А потом спать, спать. Сегодня я все еще жив, как и вы с Лоре! Все мы!

3 сентября 1939 г

Мы поднялись в 6 утра, еще более уставшие, чем вчера. Сегодня первая годовщина нашей свадьбы! Как отпраздновать ее? Я – в лесу, в готовности атаковать. Ты – думаешь обо мне, не знаешь, где я. Печально, не правда ли? Но с этим ничего не поделаешь, ведь так? Это война! А что такое война? Это – совокупность жертв и лишений, жажды и даже голода, жары и холода. Надеюсь, скоро это закончится.

В моих мыслях я возвращаюсь на год назад. И думаю и думаю… Надеюсь, атака закончится для меня благополучно.

Атаку отменили: что случилось?

11.00. Говорят, что фюрер предъявил полякам ультиматум, предложив им уступить нам земли, которые мы заняли. Если от них не последует положительного ответа, в 12.00 в воздух поднимутся 2000 наших самолетов, которые в 12.01 уничтожат их города и поселки. Это будет означать практически конец Польши. Поляки должны согласиться.

11.15. Царит оживление. Появились польские самолеты, которые начали нас обстреливать, вступили в бой наши зенитки. Один, два, три самолета – все они были сбиты. В 11.30 мы готовимся совершить марш на Краков. Предполагается, что это будет форсированный марш. Возможно, это связано с ультиматумом. Возможно, уже сегодня с Польшей будет покончено.[2]

Мы захватили с собой свинью.[3] Чертовски трудно было ее загрузить. Возможно, есть ее мы будем уже в Кракове.

12.45. Выезд. В 13.00 нас атаковали пять польских самолетов. Три из них были сбиты. 13.30. Выстрелы из кустов. Полчаса ожидания. В 18.00 мы выгрузились из грузовиков и приготовились к бою. Не думаю, что сегодня на самом деле будет бой. Вероятно, мы останемся на этих позициях, а завтра с утра будем атаковать.

Услышали еще одну новость. К полуночи, если война не закончится, в наступление перейдут Россия и Латвия.[4] Это станет решительным шагом. Атаку отменили. Сегодня с самого утра я ничего не ел и не пил. Но сегодня я все еще жив, и ты с Лоре тоже. Все мы!

4 сентября 1939 г

В 5.00 вслед за ночным дозором мы продолжили движение в сторону Кракова. Вчера некоторые из нас погибли, многие были ранены. Огонь вражеской артиллерии против нас. Мы уничтожили ее. Одним словом, я очень верю в наше оружие. Вчера вот уже в который раз поляки готовились биться. Сегодня они продолжают отступать. Они должны встретить нас лицом к лицу и сразить, как это подобает настоящим мужчинам. Но они и не думают делать это![5]

Наша дорога на Краков запомнилась горящими селениями, которые подожгла наша артиллерия или мы сами, если встречали там сопротивление. Вчера вечером все окрестности были объяты огнем.

7.00 утра. С 2.30 вчерашней ночи мы ничего не ели. Обычно нам дают на завтрак черный кофе, а на ужин чай и что-нибудь горячее. И на этом все, потому что смалец и ливерная колбаса кончились, и в течение дня мы держимся на свекле, фруктах и т. д. В 9.15 мы наконец получаем кофе. Какой прекрасный у него вкус!

12.30 – 1.00. Очень важный бой против очень хорошо укрепленной польской пулеметной позиции. Наконец нам удалось выбить их оттуда. Я и Штупаритц подобрались вплотную, однако подносчики боеприпасов не смогли пробиться к нам. Бой был упорным. Но мы вышли из него победителями. В 7 часов вечера нам сообщили, что нас отправляют куда-то еще. Наши боевые порядки теперь пополнились. Три дивизии соединились. Дорога на Краков открыта, и мы находимся в 50 км от города. Но мы продолжаем идти вперед. Куда? Остановились в 20.00. Всего четыре дня войны! Но полных опасностей и чудесных новых впечатлений! Сегодня я все еще жив, и ты с Лоре тоже. Все мы!

5 сентября 1939 г

Вчера мы не слишком продвинулись вперед. Может быть, там, на дороге, было слишком много транспорта с войсками, а может быть, у нас пока нет такого приказа. Мы наступали всего полчаса, а потом остановились, на всю ночь встали вместе с грузовиками прямо на дороге. После полуночи прямо через нас в сторону сердца Польши вели плотный артиллерийский огонь. Дорога почти дрожала. Сегодня утром мне снова удалось принять настоящую ванну. Несмотря на то что ночью холодно, как зимой, сегодня выдался чудесный день.

Маркель заколол свинью, приготовил и зажарил ее, приготовил сливовый соус. Потом мы расселись вокруг и начали есть. Но наши мысли были у всех одинаковы. Каждый мысленно был у себя дома. Когда мы снова будем есть дома?

Ах да, я забыл тебе сказать: вчера днем у нас был настоящий пир: куры, гуси, поросята, кролики были забиты и зажарены на деревянных колышках, как на вертелах, и мы жадно и быстро все это поглощали. Но сегодня вечером нам пришлось продолжить наш путь.

11.30. Мы снова в пути. Говорят, что русские уже вошли в Польшу.[6] Думаю, что война закончится через пару недель. Сегодня нам раздали сигареты – по четырнадцать штук плюс четыре сигары!

Сегодня мы движемся на Добраву. Третьего числа, после того как отменили атаку, мы видели польское противотанковое орудие, польский танк и мотоцикл с водителем. Все это было уничтожено огнем нашей противотанковой артиллерии. Водитель мотоцикла выглядел ужасно. Сегодня опасность снова нас миновала. На обочине дороги – небольшой холмик, на нем – простой крест и цветы. Здесь похоронили одного из поляков. Он выполнил свой долг.

Мы ехали всю ночь. Этой ночью до нас дошли еще два слуха: (1) что англичане вроде бы бомбили Кельн и Кенигсберг; (2) что поляки атаковали одну из колонн Красного Креста. Все погибли. Если это правда и я встречу поляка, виновного в этом, то, кто бы он ни был, он за это ответит. Убивать беззащитных раненых, лишившихся всего людей, которым, по международным законам, никто не должен причинять вреда! Не может быть ничего более варварского. Сегодня я все еще жив, как и ты с Лоре!

6 сентября 1939 г

В 4.00 утра мы снова выступили в путь. Сначала мы вернулись в Рабку, а теперь снова едем на восток. На Лемберг.[7] Ночь была холодной, но короткой. Мы провели ее в машинах. Думаю, что сегодня нам позволят написать письма. Тогда, быть может, я растянусь на траве и буду писать своей любимой жене…

12.00. Остановка. Нас обстреляли. Мы как раз проезжали через Ной-Сандец (Новы-Сонч. – Ред.). Маленький городок, который этой ночью все еще находился в руках поляков. Здесь, в Липнице, мы встретили польскую семью, у которой было с избытком разного имущества. Когда они увидели, что никто не собирается причинять им вреда, они захотели подарить нам гору шоколада. Мы поблагодарили и отказались, помогли им и дали хороший совет. Эти люди были полны радости, и теперь они, конечно, больше не верят, что немцы варвары.

Отделение, которое нас обстреляло, мы взяли в плен. Потом мы захватили в плен еще шестерых, которые сдались сами. Они рассказали, что не ели уже три дня. И что другие польские солдаты, которых мы преследуем, ушли 8 часов назад. Все это создает у меня впечатление, что польская армия поспешно спасается бегством, оставляя на позициях лишь немногих, задачей которых является слегка обстрелять нас и тем самым задержать. И эту задачу они выполнили на сто процентов. На рассвете мы были уже в Галиции, на земле, где в 1914 г. шли яростные бои.

14.00–16.00. Перестрелка с польскими пулеметами и противотанковыми орудиями. Много пленных, многие бежали. До города Тарнува, нашей цели, осталось 50 км. Преследуем спасающихся бегством поляков и загоняем их в ловушку на следующем холме. Открываем ураганный огонь. Когда мы уже собирались штурмовать высоту, к нам пришел поляк с белым флагом. Он сдался. Все остальные уже успели уйти. Оказалось, что этот солдат – фольксдойче. Он показал нам свою винтовку, из которой не стрелял. А должен был. Что за судьба! Немец, которого заставили стрелять в немцев. На время мы взяли его к себе в машину.

Вечером поездка продолжилась. Нам пришлось проехать через несколько селений, и мы готовы к тому, что сбежавшие от нас поляки будут в это время в нас стрелять. Мы, все наше подразделение вместе, проехали примерно 30 км. Я со своими людьми ехал в третьей машине. Одна деревня, вторая, третья. Ничего не произошло.

23.30. Вдруг на нас обрушивается целый град пуль. Водители и остальные выпрыгнули из машин и бросились в канавы. Мы все замерли на месте. Выстрелы, выстрелы. Две передние машины переехали мост – снаряды, пулеметные очереди, выстрелы винтовок… в течение десяти минут над нами свистели пули. Потом наконец с нашей стороны тоже открыли огонь. Похоже, пришло спасение. За нами шли двести машин, каждая из которых была полна нашими товарищами, и все они стреляли. Пятнадцать минут. Затем – короткая пауза. Я схватил свой MG и одним броском оказался в канаве, после чего открыл бешеный огонь. Думаю, что даже вся польская армия не смогла бы захватить мою машину.

Прошло довольно много времени, прежде чем огонь стих. Потом я пошел обратно к своим. Я должен был обеспечивать их безопасность всю оставшуюся ночь. Поляки долго беспорядочно отстреливались. До утра… Сегодня я узнал нечто такое, от чего бросило в дрожь. Представьте себе, нам стало известно от пленных, что, если бы мы продолжили ночную езду, нас должны были атаковать. И вот, несмотря на это… Я уже успел попрощаться с этим миром, но меня спасла ты, любимая Хенни, цветы нашего свадебного букета, или фотографии, а может быть, твои письма, которые я вожу с собой. В любом случае я все еще жив, как и ты и Лоре. Мы все!

7 сентября 1939 г

Сегодня наконец нас снова вернули в резерв. Утро мы посвятили чистке оружия и помывке. Сегодня по автомобильному радиоприемнику до нас дошла новость о взятии Кракова. Неужели это правда? Я бы написал тебе прямо сейчас, но нам нужно идти вперед. На Тарнув (сейчас 10 утра).

В 12.00 мы сделали остановку. Я со своим пулеметным отделением получил приказ идти вперед. Докладываю в штабе эскадрона, докладываю в штабе батальона, потом в штабе полка, где меня ждал заместитель командира эскадрона.[8]

Нам доверено действовать в качестве передового дозора дивизии. Мы должны выяснять, куда отходит противник и т. д. Необходимо разведать 12 км перед основными силами. Если учитывать путь вперед и назад на местности, следует добавить сюда еще 30 км. И мы все еще не ели. Тарнув должен быть взят завтра утром. В любом случае нам доверили очень важную работу.

Это было ужасно, мы преодолели около 20 км, но на всем этом пути почти ничего не обнаружили. Большая часть главных сил противника отступила. Мы хотели узнать, по какой дороге они отошли и в каком направлении отступают. Мы держимся в пределах 10 м от дороги. Впереди идет Штупаритц, который должен понаблюдать за колонной, что следует по дороге. Вот он, сбивая дыханье, бежит назад. Это поляки! Судя по карте, они следуют на север, а потом – на восток или на запад. Если они свернут на запад, то прямиком наткнутся на наш наступающий 1-й батальон пехотного полка. Это было бы ужасно! Мы должны узнать, куда поляки намерены свернуть. Вверх на холм. Лейтенант Вакерман предложил нам вернуться и точно узнать, действительно ли следующая по дороге колонна является польской. Мы держались вдоль придорожных канав. Мимо с ревом проносились машины. Никакого освещения. Пыль, пыль. Никак не могли ничего опознать. Потом мы услышали, как неподалеку в нашу сторону ехал мотоцикл. Мы решили остановить его. Если это поляк, мы пристрелим его, а если это один из наших, значит, все хорошо. Мотоцикл приближался. Но оказалось, что мотоциклов целых три. Один из нас остановился на дороге и подал сигнал красным светом. Остальные тоже остановились. С пистолетами и винтовками мы бросились к ним. Это немцы!

Наша задача была выполнена. Теперь нужно передать сведения в дивизию. Как бы нам поскорее добраться туда? Мы останавливали одну машину за другой. Наконец нам попалась машина инженерно-саперного подразделения 9-го разведывательного полка.[9] Это необычно высокие грузовики, очень мощные. Разумеется, мы едем, не включая фар. Штупаритц и я на одном из грузовиков, остальные – на других машинах. Осторожно! Прямо в мою сторону переворачивается один из грузовиков… он выкатился за насыпь и упал с десяти метров. Я с трудом выбрался из образовавшейся каши. Мои ноги сулили мне ад. Где Штупаритц? Я криком подзываю его и слышу: «Сюда, сюда!» Я отшвырнул все, что оказалось поверх него, расстегнул его ремень, потом шинель. Похоже, у него было сломано несколько ребер. Я сам еле мог идти. Мне будто кто-то выкрутил обе лодыжки. В 3 часа утра мы добрались до штаба дивизии, а в 4.30 – до нашего эскадрона. Хотелось есть, пить, спать… и как же нам холодно! Я все еще жив сегодня, как и ты, и Лоре. Все мы!

8 сентября 1939 г

Мы стоим на дороге и приводим себя в порядок. Тарнув был взят еще ночью. Что теперь?

Говорят, что польское правительство бежало в Финляндию.[10] Краков, Бромберг (Быдгощ), Грауденц (Грудзендз) и я не знаю, что еще, – находятся в руках немцев. Сегодня я написал тебе. Немного, но на большее не было времени.

В полдень мы отбываем. Через Пильзно, Дембицу. Я не знаю, куда мы теперь едем. По дороге встречаем много пленных, видим разбитые в куски и разорванные тела солдат, технику и оружие всех видов. Мы движемся в Жешув. Почти на каждом перекрестке мы натыкаемся на трупы солдат и лошадей, которые лежат там ровными рядами прямо под открытым небом – результат налетов наших бомбардировщиков. В другой раз перед нами прошла огромная толпа поляков: пленные. Где-то посреди дороги мы делаем остановку и ночуем прямо в машинах. Я должен оставить свой MG и принять на себя обязанности командира, поскольку Штупаритц лежит в госпитале с переломанными ребрами. Сегодня я жив, как и ты, и Лоре. Все мы!

10 сентября 1939 г

Мы продвигаемся вперед ужасно медленно. Дороги не поддаются никакому описанию. И трупы поляков на каждом шагу. Пыль глубиной как минимум по колено. Нашему грузовику это совсем не по нраву. Эскадрон продолжает двигаться вперед. Когда мы снова садимся в машину, то целыми часами безуспешно ищем свой эскадрон.

Напарник нашего водителя Хофер вновь доказал свой полный идиотизм. Мы ехали через большой город, который вчера утюжили наши бомбардировщики. Несколько часов назад наше подразделение захватило тысячу пленных. Тысячи беженцев. Гражданские. Мы едем через город. На железнодорожной насыпи все еще можно было видеть польских солдат, удиравших по направлению к Пшемыслю (Перемышлю).[11] Для обеспечения обороны на насыпь установили пулеметы и посадили наблюдателей. В вагоне перед нами также установили MG. Хофер попрежнему хотел ехать в сторону Пшемысля. Сначала его не пропускали. Но в конце концов он прорвался, но после того, как мы проехали километров восемь, Хофер убедился, что это не принесет нам ничего хорошего. Наконец он развернулся.

Несколько часов назад наши солдаты ушли дальше, но Хофер обратился к нескольким полякам, чтобы выяснить, куда ушло наше подразделение. Идиот! Наконец он последовал моему совету и навел справки в штабе полка, который мы обнаружили где-то по пути. Там мы узнали, что наше подразделение еще не прибыло, но это произошло оттого, что оно проехало мимо. Это стоило нам три лишних часа езды в клубах пыли.

Хотелось пить и умыться. Мы вошли в один из домов, где нам удалось раздобыть молока, которое надоили от коровы прямо на наших глазах. Чудесно! У этой женщины совсем не оказалось хлеба. Мы поделились с ней тем, что был у нас, так как как раз хлеба у нас было больше, чем нужно. Она не хотела его брать, так как поляки и евреи внушили этим простым людям, что вся еда, полученная от нас, немцев, может быть отравлена. Пришлось есть хлеб у нее на глазах, чтобы развеять ее опасения.

Я только что узнал, что вчера в час пополудни выступал с речью Геринг. Он, как пересказывали, заявил, что эта война закончится через три-четыре дня.

В четыре часа дня прибывает наш эскадрон. Мы присоединяемся к нему и едем в следующий поселок. В Радымно прибыли несколько поездов с беженцами. В товарных вагонах засели польские солдаты, которые открыли по нам огонь. У нас насчитывается уже двадцать раненых.

Затем прилетели наши самолеты, которые отработали по поездам и по железнодорожной насыпи. Все рванулись из вагонов прямо к нам в руки.

Мы глубоко гордимся нашей авиацией. Я думаю, что самое прекрасное чувство, которое может испытывать человек, – это любовь и гордость. Я ставлю оба эти чувства на один уровень, и это правильно. Потому что для того, чтобы чем-то гордиться, нужно это любить. Нельзя гордиться чем-то – вещью, человеком или животным и т. д., если ты не любишь это. И мы любим свое люфтваффе и гордимся им.

Сегодня я пока жив, как и ты с Лоре! Все мы!

11 сентября 1939 г

Рано утром появились польские разведывательные самолеты, но они летели так высоко, что нашим зениткам их не достать. Мы все еще лежали в поле. Я спал. И увидел такой глупый сон.

Война идет около Вены. В Мауэре. В полдень я иду к тебе, желая взять тебя с собой и все тебе показать.

Потом я проснулся: в сотне метров передо мной, на высоте не больше 50 м, летит польский разведывательный самолет. Я схватил винтовку и выпустил в него одну, две, три, пять пуль. Все без толку. Потом прилетели два немецких самолета-преследователя, навязали ему бой, и через пару минут с ним было покончено.

В 4.00 нас подняли и перебросили на другую позицию. Естественно, нам пришлось заново окапываться. Сегодня был взят Ярослав.[12] Враг отступает большими массами и, вероятно, прибежит прямо к нам в руки. Вечером нам наконец удалось поесть. Я пошел и получил свою порцию, которую сам налил себе из котла. Рядом стоял наш лейтенант, который сказал:

– Прюллер, не вылавливай лучшие кусочки, как будто ты у себя дома.

– Дома мне не приходится делать это. Лучшее достается мне автоматически.

– Она так вас любит?

– Разумеется, герр обер-лейтенант.

Разве нет, Хенни? Ведь ты действительно очень меня любишь?

Ночь мы провели, окопавшись в поле. До сих пор нам везло: все еще не было настоящих дождей. Сегодня я все еще жив, и вы с Лоре тоже. Все мы!

12 сентября 1939 г

Нас подняли в четыре часа пополудни. Потом нам позволили разойтись, и мы начали двигаться на Лемберг [Львов]. После неудобного ночлега у меня так болит спина, что я едва могу стоять прямо. Зато мне удалось помыться. Впервые за пять дней! Утром нам пришлось обогнуть поселок (Краковец[13]), потому что он до сих пор находился под обстрелом нашей артиллерии.

1.00. Нас обстреляли два польских самолета. Наши зенитчики взяли их на прицел, и вскоре один из самолетов был сбит. Неожиданно появились два немецких истребителя, навязали бой оставшемуся поляку, и через минуту он упал, объятый пламенем. Короткое, но прекрасное зрелище!

В 16.00 мы сделали привал после того, как преодолели ровно 20 км. Мы расположились вокруг поселка, в котором до сих пор идет бой. Только что узнал о новом слухе: предполагается, что в Германии объявят всеобщую мобилизацию. Англия и ее доминионы, по слухам, объявили нам войну.[14]

Я считаю, что это нонсенс. Потому что от Польши мало что осталось. И перед кем Англия и Франция должны будут выполнять свои обязательства? Уже слишком поздно для этого. С этой войной одна сложность: ты никогда не можешь услышать о чем-либо точно, поэтому вынужден зависеть от слухов. Однажды здесь появилась солдатская газета, специально для нас… но такое было всего один раз!

Одного из наших товарищей, который заблудился на своей машине, застрелили поляки.

Пассажирам машины, у которых не было оружия, удалось бежать. Маркля и его машину искали целую неделю. Он отправился в дивизию и после этого не возвращался. От другой машины, которая сломалась в дороге и была обнаружена несколько дней назад, остался один скелет. Гражданский, которого мы арестовали, был отпущен после того, как его тщательно допросили. Но, выйдя на свободу, он отправился в ближайший лес, откуда снова открыл по нам стрельбу. Водитель мотоцикла, чинивший свою машину, был зверски подло убит прямо на дороге. Его тело было совершенно изуродовано. На семерых солдат, ожидавших команды продолжить путь на своей машине, напали целой деревней. Им выкололи глаза и кастрировали. Колонна Красного Креста, врачи и ассистенты, а также раненые – всего 180 человек, из которых ни один не был вооружен, – были убиты. И слова «убиты» явно недостаточно, чтобы описать то, что с ними сделали!

И это единственные «подвиги», которыми могут гордиться поляки.

Трусы, трусы – вот кто они! Невозможно заставить их принять настоящий бой.[15] Но зато они хороши в убийствах! Если на моем пути попадется хоть один вооруженный гражданский, я собственными руками оторву ему голову. Клянусь, что я сделаю это!

Мы уже успели проехать через множество поселков и повсюду видели одну и ту же картину: дома, которые подверглись огню нашей артиллерии и были охвачены огнем. Бездомные семьи, плачущие женщины и дети, которых ничего не ждет в будущем. Не думаю, что ответственные господа в польском правительстве, которые в своем безумии навлекли несчастья и беды на польский народ, смогут когда-нибудь в полной мере ответить за свои действия.

Я виню министра Рыдз-Смиглы[16] в совершении бессовестного мошенничества самым безответственным образом. Я хотел бы еще сказать вот что: мы воюем не только за наши собственные права. На самом деле мы воюем и за бедный польский народ, который правящая клика лишила любого намека на цивилизацию и культуру. Представьте себе город с населением 30 тысяч жителей, где нет даже гранитных или каменных мостовых, не говоря уже об асфальтовых дорогах. Грязь. И ничего, кроме грязи. Вам стоит только взглянуть на дома польского крестьянского населения, в которых оно вынуждено жить, подумать о сотнях тысяч неграмотных здесь, в Польше. И вполне естественно, что «общественный прогресс» проходит здесь именно точно такими же темпами. Мужчина получает 70 грошей за целый день тяжелых работ на ферме. А это даже меньше, чем 40 пфеннигов!

Таким образом, теперь нашим долгом является освобождение польского народа от всего этого свинства, чтобы под нашим руководством он превратился в одну из самых счастливых наций на земле.[17]

Вечером мы продолжили наш путь. До трех часов ночи. Но и тогда мы успели проехать не так уж много. С учетом постоянных объездов, плохих дорог и дорожных происшествий, что происходят каждые десять минут. Грузовик с боеприпасами для колонны машин подразделения тяжелых пулеметов упал с четырехметрового склона. Сегодня я все еще жив, как и ты, и Лоре. Все мы!

13 сентября 1939 г

Мы ушли не очень далеко. Застряли в следующем поселке. Несколько часов назад подразделение польских саперов снялось со своих позиций, оставив понтоны, свои тяжелые пулеметы, боевую технику и даже радиостанцию. Никогда еще нам не доставалась радиостанция в рабочем состоянии. Мы слушаем новости из Лемберга (Львова). Возможно, это единственная польская радиостанция, которая еще работает. Там говорят, что немецкие войска выбиты из пригородов Варшавы, что английские бомбардировщики бомбят Берлин каждый день, что французское зенитное орудие у границы сбило множество немецких бомбардировщиков, что немецкие войска находятся в 260 км от Лемберга, что они окружены польскими частями…

Все ложь и клевета. Например, мы находимся ровно в 65 км от Лемберга. Так говорит надпись на дорожном знаке прямо перед нами. Затем мы слушаем танцевальную музыку. Это полезно во время войны!

Утром мы занимаем свои позиции, потому что не уверены в том, не вернутся ли поляки. Мы покупаем молоко и яйца. В 14.00 мы отправляемся на Лемберг… В 16.00 делаем остановку. Здесь нас догоняет Маркль. Слава богу! Приходит наш лейтенант с новостями о том, что Лемберг только что пал.[18] Теперь мы, конечно, поедем еще куданибудь.

Ночью у нас была возможность получить прекрасный опыт: в 21.00 наш эскадрон получил приказ спешиться. Наша дивизия заняла позиции в Раве-Русской. В окрестностях, наверное, находится некоторое количество нежелающих сдаться поляков. Вероятно, кавалерия. Кто-то из местных показывает нам дорогу. Мы углубляемся в лес, но там не находим ничего. Тогда начинается совещание. Конечно, прочесывать лес в полной темноте опасно. Полчаса спора проходит в приведении доводов за и против. Мы прочесываем лес. Ничего. На возвышенности подразделения собираются друг с другом вместе, и мы переходим в следующий лес. Впереди нас слышатся многочисленные крики. Кучка поляков поднимается и широкими жестами просит нас не причинять им вреда. Они сдаются. Здесь восемь польских солдат, которые давно уже выбросили свое оружие. Они мирно спали в сене и совсем не слышали нашего приближения; их разбудил лишь звук разрыва ручной гранаты.

Весь наш эскадрон, около 250 человек, может гордиться тем, что пленил восемь безоружных солдат! Конечно, все мы были раздражены.

В 23.30 мы возвращаемся к машинам и устраиваемся спать, кто как может. Сегодня я все еще жив, как и ты, как и Лоре! Все трое!

15 сентября 1939 г

Вчера, когда мы входили в город (Хрубещув), я заметил, что население выстраивается на улицах и поднимает руки в знак того, что сдается. Сегодня я узнал, что они ожидали прибытия польских войск. Можешь себе представить, какими перекошенными были их лица!

В 11.30 мы продолжаем движение, теперь в сторону Хелма. В поселке по дороге нас обстреляли. Мы берем поселок штурмом. Противник отступил через реку на другую окраину поселка. Я со своими людьми преследую его, пока остальные прочесывают дома. В течение двух полных часов я со своими солдатами лежу и веду бой с противником.

Через несколько часов ко мне подходит обер-лейтенант; в 18.00 меня сменили. Во второй половине дня заставили открыть все еврейские магазины, и теперь гражданское население грабит их. Нигде невозможно достать шоколад и сигареты.

Вечером мы отправились дальше. До того как мы заняли позиции, по нам открыли убийственный перекрестный огонь: поляки с большим шумом попытались устроить tour de force, решив отбить поселок штурмом. Их атаку, разумеется, отразили. Нам пришлось провести ночь под открытым небом. Сегодня я все еще жив, как и ты и Лоре! Все мы!

16 сентября 1939 г.

В 3.00 наша артиллерия открыла огонь. Я сомневаюсь, что от соседнего поселка остался хоть один целый камень. Польские бомбардировщики попытались атаковать нас, но наше зенитное орудие вовремя открыло по ним огонь, и поляки сразу же исчезли.

Утром мы немного вернулись назад и свернули на другую дорогу, лучшую из тех, по которым мы ездили, начиная с 1 сентября. Хорошо мощенную и, что самое главное, совершенно без пыли. Наша одежда и тела обычно покрыты толстым слоем пыли уже через несколько минут после того, как мы начинаем свой путь.

Этой ночью произошло действительно нечто. Только свистели пули! Это очень любопытное ощущение – слышать пули над тобой и рядом с тобой, не знаю даже, попадут ли они в тебя. Когда ты слышишь это, то бросаешься ничком на землю, по крайней мере после первых выстрелов. Или взять минометный и артиллерийский огонь: ты слышишь его задолго до того, как он тебя настигнет. И никогда не знаешь, где приземлятся снаряды. Если ты находишься на открытом пространстве, то у тебя действительно нет никакого надежного укрытия. Что ж, тем не менее все будет так, как решит судьба. Ничего не поделаешь, остается только скрестить пальцы. Если Господь позволит, я вернусь домой раненым или даже целым и здоровым или… не стоит об этом. Увидим.

14.30. Мы прибыли в довольно большой город Замосць. Въезд туда был опоясан линиями брошенных поляками окопов. Первые дома были полностью разрушены нашей артиллерией: ужасное зрелище.

Уже полночь. Сегодня я все еще жив, как и ты с Лоре. Все мы!

17 сентября 1939 г

В 1.00 ночи мы наконец получили вечернюю горячую пищу: черный кофе! В 4.00 мы снова были на ногах и переносили наши позиции вперед. Я так хочу спать, что не думаю, что смогу выдержать. Вряд ли мы за всю последнюю неделю спали больше 15 часов. Теперь уже мне днем очень трудно даже просто стоять прямо, так как последние три недели стали для меня невероятно изматывающими. А когда мы сидим в машинах, наши задницы уже через полчаса начинают так ныть, что приходится снова вставать. Как хорошо было бы пройти пешком хоть несколько километров.

Я почти забыл рассказать, что с нами вместе сражаются два польских солдата-фольксдойче, предки которых были немцами. Они добровольно присоединились к нам, и трудно себе вообразить лучших товарищей.

Сегодня воскресенье. Хенни, ты помнишь, как часто по воскресным дням я хотел послушать Hafenkonzert,[19] но настолько уставал, что не мог не заснуть снова?

Теперь я три воскресенья подряд лежу в грязи, и как я был бы счастлив снова оказаться дома, лежать в постели и слушать радио. Во время войны приходится пройти через многое, но многое делать трудно или даже невозможно. А те, кому не пришлось сражаться на фронте, не знают, что такое война. Правда, есть такое, что все равно должно быть сделано, и должны быть люди, которые должны делать это. Но фронт есть фронт. Здесь нет вопросов, и здесь совсем нелегко. Я и мои товарищи лично видим это все время.

Двое наших офицеров реквизировали частный автомобиль и теперь колесят на нем туда-сюда. Каждый из них прибавил по 15 кг. А мы? Штаны, в которые мы прежде не могли даже влезть, теперь нам велики. Но несмотря на это, я не хочу уезжать с фронта – ни при каких обстоятельствах. И если бы мне довелось получить ранение и вылечиться, я первым делом поспешил бы сюда снова, и сделал бы это с удовольствием.

Сегодня я все еще жив, как и вы с Лоре. Все мы!

18 сентября 1939 г

Ночью шел проливной дождь. Неприятно, когда тебе приходится лежать в чистом поле и быть начеку, не имея над собой никакого укрытия от дождя. А ведь вчера нас должны были сменить.

Так нам теперь приходится принимать пищу – в самое неподходящее время. Черный кофе на завтрак, хотя обычно мы не получаем его совсем. На обед – горячий Eintopf,[20] который обычно привозят на закате или ночью.

На ужин – чай, который мы получаем в час или два ночи. Можешь себе представить, как сытно нас кормят! Однако это не просто ошибка со стороны командования вермахта, поскольку данное упущение имеет место повсюду, начиная с самого мелкого подразделения, как в данном случае с нашим эскадроном.

Нам рассказали, что солдаты Советского Союза оккупировали территорию Польши вплоть до реки Буг.[21] Их аэропланы в качестве опознавательного знака носят советские звезды, а на грузовом транспорте должна быть нарисована перевернутая свастика. Это означает конец Польши. По слухам, Варшава еще не взята, но город полностью окружен. Говорят, что фюрер дал полякам на эвакуацию Варшавы 12 часов и по истечении этого времени город будет атакован при поддержке артиллерии и бомбардировщиков.

Такие ходят слухи. Большинство из них похожи на правду, и многие потом подхватывают наши машинырадиостанции. Мы несколько раз меняли позиции. Это подразумевает много работы, потому что нам снова и снова приходится окапываться. Глубокие норы, в которых можно лечь, а при необходимости и переночевать. Если повезет, то рядом можно найти немного сена, которое можно уложить на дно ямы. Тогда не так холодно лежать.

Я уже сильно замерз. Сейчас буду спать. Сегодня я все еще жив, как и вы с Лоре! Все мы!

19 сентября 1939 г

В 6.00 утра каждый сантиметр моего тела содрогался от холода. Всю ночь моросил дождь, и все заволокло туманом. Сено и наши шинели промокли насквозь, и к тому же пропало мое одеяло. Моих людей забыли покормить со вчерашнего утра. С субботы нам не удавалось помыться. И что самое худшее, сломались мои часы.

Похоже, мы окружили семь польских дивизий, которые скрывались в окрестных поселках и лесах и которые подвергались обстрелу нашей тяжелой артиллерии. Они должны сдаться, потому что в продолжении того, что происходит, нет никакого смысла.[22]

Наши летчики сбросили над поляками листовки, в которых говорится, что русские уже продвинулись на территорию Польши на 70 км, что демаркационной линией между Советским Союзом и Германией является река Буг, что полякам следует прекратить сопротивление, сложить оружие и выйти к нам. С ними ничего не случится, ничего и ни при каких обстоятельствах.

Большая часть поляков не осмеливается сдаться, потому что их офицеры говорят им, что они будут расстреляны нами, их будут пытать и т. д., что, конечно, является совершенным вздором. Совсем наоборот: с ними будут обращаться особенно хорошо. Ни с кем из них ничего не случится, им даже не скажут ни одного грубого слова, хотя эти поляки проделывают с нашими солдатами омерзительные вещи. Я удивлен тем, что польские офицеры, которые должны быть людьми с сильным характером, позволяют творить такое. Но если знать, что польские офицеры просто бросают своих солдат, когда складывается сложное положение, когда становится опасно, то все это становится понятно. Позавчера, когда мы захватили более сотни пленных, они сами рассказывали нам о том, что происходит: когда наши танки ворвались в лес, офицеры исчезли, бросив солдат, и тогда некоторые из солдат пришли к нам.

Наша артиллерия начинает грохотать где-то вдали с трех часов утра. Поляки полностью окружены, и у них нет выхода. Но какой нам от этого толк? Эти части сдадутся, и нам сразу же поступает новый приказ. Для нас как для мобильной дивизии не будет мира, пока война полностью не закончится. А сколько она продлится? Дорогая Хенни, надеюсь, что это будет недолго. Две недели? Месяц? Или дольше?

Это в природе вещей, что по мере того, как осень будет продолжаться дальше, нам будет все труднее, так как будет все более холодно и сыро. До сих пор ночи были позимнему холодными, а днем стояла жара, как в кипящем котле, но теперь и в дневное время солнце больше не появляется. И нам приходится целый день ходить в шинелях. Мне остается только удивляться, что никто до сих пор серьезно не заболел.

Как часто я думаю о доме! В пять утра в воскресенье днем у меня был такой приступ икоты, что я твердо решил, что это ты думаешь обо мне. И мысленно я представил, как ты сидишь дома за кофе и думаешь о своем Манки.[23]

Можешь ли ты представить, как часто я думаю об отпуске домой? Удивление! Безумная радость! Праздник! А потом ванна и сон. Сон! Потому что я так устал. В качестве первого обеда я хотел бы цыпленка с паприкой. А потом рассказать тебе обо всем – это ведь займет какое-то время?

Каждый день мы берем новых пленных, которые по собственной инициативе выходят из лесов. Некоторых из солдат бросили в беде их собственные офицеры, и теперь они бродят по лесу. Некоторых из них держат под дулом пистолета свои офицеры, по большей части евреи, и заставляют сражаться! До наступления вечера я захватил 26 пленных, некоторые из которых хорошо говорят по-немецки. Я разговаривал с ними по дороге в лагерь для военнопленных и узнал много интересных вещей, в основном подтверждавших то, что мы уже узнали от поляков. В лагере для военнопленных я слышал речь фюрера – всего несколько фраз, адресованных англичанам. Позже я узнал от многих, что фюрер заявил, что победное окончание польской войны – вопрос всего лишь нескольких дней.

Сегодня я все еще жив, как и вы с Лоре. Все мы!

20 сентября 1939 г

Я так жду дня, когда смогу напечатать эти «заметки для дневника»,[24] и думаю, как бы их лучше сохранить.

В дневнике интересно то, что он писался, когда мы были на позициях, часто под ураганным вражеским огнем. Поэтому в случае, если что-нибудь случится, я хотел бы, чтобы ты смогла прочитать его, моя милая Хенни, и узнать из него, что со мной происходило вплоть до последней минуты…

13.00. Я наблюдаю за окрестностями в бинокль. Не сдались ли поляки?

13.30. В течение двух часов не было ни одного выстрела. А затем – можно ли поверить в это! Польские солдаты бесконечными рядами выходили из леса! Они волокли за собой польские тяжелые артиллерийские орудия. В леса уже двинулись наши грузовые машины, чтобы вывезти оттуда пленных.

21 сентября 1939 г

Меня захватили в плен поляки! Я не знаю, что будет дальше. Я и мои солдаты лежим и под польским, и под немецким огнем. Один из поляков только что был тяжело ранен.

Наше подразделение подняли рано утром. Вчера вечером появился польский всадник, который заявил, что примерно в 10 км отсюда находятся 400 или 500 солдат, которые хотят сдаться. Нас в это время отвели в городок, который называется Лащув. Наш обер-лейтенант приказал Штупарису[25] послать мою группу за этими солдатами.

Нам выделили один двухколесный мотоцикл и один мотоцикл с коляской. Мы выехали в пять часов утра.

Польский всадник поехал с нами в коляске. В указанном месте мы высадили его и стали ждать появления польских солдат. Прошла четверть часа или больше. Наша мотогруппа проехала вперед, чтобы посмотреть, что происходит. Туман был настолько плотным, что невозможно было разглядеть, что происходит в 30 м перед тобой.

Неожиданно водитель мотоцикла с коляской и переводчик, который ехал с ним, увидели, что в нашу сторону движутся вооруженные поляки. Когда он доложил об этом, мы сели на мотоциклы и немного сдали назад. Через пару минут действительно появилось несколько поляков, которые сдались нам. Мы повели их рядом с нашими машинами,[26] и на обратном пути нам все время приходилось тратить время на то, чтобы захватить с собой новых пленных поляков.

Когда мы добрались до перекрестка, примерно в 4 км от расположения наших войск, мы услышали рядом с нами пулеметную стрельбу. Пришлось остановиться. Когда мы решили двигаться дальше, двигатель не заводился. Наверное, он получил попадание. Пулемет стрелял как сумасшедший. Мы зашли за холм и стали ждать. Слева от нас лежал город, а справа растянулись обширные болота. Затем с того направления, откуда мы ожидали появления новых пленных, появились польские солдаты, все при оружии. Не успели мы понять, что происходит, как поляки появились и со стороны города. Намеревались ли они сдаться? На всякий случай я подготовил свой MG к стрельбе, но обнаружил, что могу стрелять только в одном направлении. В такой стрельбе не было никакого смысла, потому что поляки кишели со всех сторон. В общем, нас окружили и… разоружили.

Нас заставили двигаться за ними направо, в болото. Поляков было примерно около роты. Пятерых солдат назначили стеречь нас. Потом с направления, где располагается город, по полякам открыли огонь наши пулеметы. Шум стоял просто оглушительный, мимо нас и над нашими головами засвистели пули. Мы по грудь погрузились в болото, и на то, чтобы пройти несколько сот метров, нам пришлось затратить довольно много времени. И все это время в нас стреляли с нашей же стороны.

Нас провели куда-то через высокие камыши. На другой стороне – невысокая стена, за которой мы нашли укрытие. Поляки зашли за стену и там попали под ураганный огонь. А в это время наши, в свою очередь, стреляли в нас с нашей стороны. Затем вступили в дело немецкие минометы. Выпущенные из них мины падали повсюду вокруг нас, некоторые всего лишь в десяти метрах. Ужасное ощущение – понимать, что тебя могут разнести на куски собственные товарищи.

Командовавший нашими охранниками молодой парень полез на стену. С другой стороны к нам подбирались солдаты. Их бесчисленное множество. Не было видно, поляки это или немцы. Как бы то ни было, они в нас стреляли. Поляк, который первым забрался на стену, получил целую пулеметную очередь. Одна пуля попала в пах, еще две – в ноги. Он истекал кровью, как зарезанная свинья, бился в страшной агонии. Мы перевязали его. Другие поляки надеялись, что на нас наступают наши солдаты. Они хотели попасть в плен. Но оказалось, что перед нами появилась польская кавалерия.

По мере приближения конники попали под фронтальный огонь с наших позиций в городе: минометов, артиллерии, пулеметов. Мы беспомощно лежали под этим натиском с двух сторон. Это длилось часами. Наконец польские кавалеристы оказались совсем рядом с нами. Мы потащили раненого поляка назад. Он испытывал ужасные страдания, и думаю, что с ним все было кончено. Он рассказывал о своей невесте, жительнице Вены. Мы обещали, что как только вернемся, расскажем ей о том, что с ним случилось. А может быть, он выживет. Мы понесли его обратно через болото, снова по грудь в воде. По дороге у нас появился еще один раненый: грудь, живот, голова… Пожалуй, я избавлю тебя от подробностей. Тот, кто не видел этого, не сможет даже представить себе, насколько ужасными бывают такие раны.

Потом нас отвели к польскому командиру. Странно, но не всех из нас обыскали. У нас забрали все, что поляки сумели у нас найти.[27]

В том числе деньги. Офицер заставил нас построиться. Множество польских солдат промаршировали в нашу сторону и встали напротив нас. Нас заставили развернуться. Я подумал, что мне конец, потом… я мысленно попрощался с тобой и с Лоре… в душе я уже попрощался с жизнью… и это продолжалось примерно две минуты, а казалось, что прошло двадцать лет. Потом… новый поворот кругом. Нам объяснили, что мы являемся военнопленными. Если попытаемся бежать, нас расстреляют. Ясно и доходчиво.

Затем нас посадили в грузовик и отвезли туда, где уже находилась другая группа наших. Теперь нас было пятнадцать человек. Нам дали немного кофе с молоком, а потом отправили спать на соломе. Это был худший из дней в моей жизни. Я мог бы рассказать тебе о нем более подробно, когда мы увидимся. Фактически я был мертв и только по случайности все еще жив. Как живы и вы с Лоре! Все мы!

22 сентября 1939 г

Утром нас снова куда-то отправили. Должен сказать, что многие польские офицеры, с которыми нам приходилось контактировать, вели себя в высшей степени корректно. Нам обещали, что с нашей головы не упадет даже волосок, а если кто-то будет плохо с нами обращаться, мы должны были пожаловаться любому польскому офицеру.

Многие из них и вправду являются людьми!

Сейчас нам дали немного еды. Проблема в том, что никто не знал, что с нами делать. Мы бредем то с юга на север, то с востока на запад. На дорогах к нам то и дело приставали польские солдаты. Но с кем бы мы ни говорили, все они надеялись, что война скоро закончится. Вечером нам ничего не дали поесть. Сегодня я все еще жив, как и вы с Лоре. Все мы!

23 сентября 1939 г

Нам приходилось продолжать путь без еды. Мы прошли примерно 6 км. Шли на север. Пришлось сделать поворот. Потом – на восток. Потом – на запад. Все больше и больше нами овладевало чувство, что поляки не знали, что с нами делать.

Поведение поляков, как и прежде, было безукоризненным. Как думаешь, чем это объясняется? Целый день нам не давали ничего из еды. Ближе к вечеру мы прибыли на большую ферму, где тоже стояли польские солдаты. Нас принял капитан, который вел себя чрезвычайно дружелюбно. Но что с едой? Оказывается, у них самих ничего нет. Ни муки. Ни соли. Ни хлеба. Ни сала. Ничего. Они довольно давно оказались отрезанными от своих частей. Для нас приготовили суп из пшена и картофеля. На вкус он был отвратителен. Но зато горячий. Затем нам отвели отдельное помещение на двадцать два пленника. (Я забыл рассказать тебе, что на днях нас стало больше еще на семь человек.) Нам выдали сено, чтобы мы постелили его себе в нашем помещении. И наконец, там была крыша над головой.

Вечером пришел и присел рядом с нами тот польский капитан. Он был с нами откровенен. Польский офицер перед двадцатью двумя немецкими военнопленными! Он рассказал нам свою историю. Этот человек родился в Граце, у него есть жена и ребенок. Во время мировой войны он воевал за Австрию (Австро-Венгрию), был ранен. Теперь он живет в Лемберге (Львове). Его зовут Альфред Тойер. Разговор перешел на тему нынешней войны. Которую Польша, как признал Тойер, проиграла. О разгромленной и рассеченной армии. О вине Англии. О чувствах офицеров. Он хорошо знал сложившуюся обстановку. Он был в курсе всех событий. Он считал, что если для Польши война закончилась, то для Германии она будет продолжаться. И он прав.

Война будет продолжаться, пока не сокрушат господство Англии. Потом этот офицер обещал дать нам сопровождение и отправить назад, к нашим позициям. Он даже предложил нам освободить нас прямо этим же вечером, но, поблагодарив его, мы отказались, так как решили, что это будет слишком опасно. Он не мог выдать нам документа, который мы просили, где говорилось бы, что мы свободны и можем возвращаться назад к своим. Но мы поверили этому человеку хотя бы потому, что нам уже говорил то же самое другой офицер в чине майора. И мы уже предвкушали перспективу снова быть с нашими товарищами. Сегодня я все еще жив, как и вы с Лоре. Все мы!

24 сентября 1939 г

Утром, когда мы проснулись, обнаружили, что остались одни. Капитан и его солдаты исчезли. То есть «марша назад к своим» для нас не будет! Однако вскоре сюда подошли другие польские солдаты. Все те, с кем нам довелось говорить и чей кругозор не был слишком ограничен, понимали, что война для них проиграна. И это несмотря на то, что вокруг ходили разные слухи: различна лишь интерпретация. Все они устали и по горло сыты войной, все ждали только того, когда настанет конец Польши. И немцев тоже. Нам сказали, что сегодня были разгромлены три польские дивизии.

К нам подошли несколько гражданских. Мы купили хлеб, попросили сварить картофельный суп, а еще купили гуся, которого для нас обещали приготовить: в конце концов, сегодня воскресенье.

Ах да, забыл рассказать, что один из наших унтеров, когда его брали в плен, лишился 180 злотых. Капитан Тойер вчера вернул ему эти деньги – я уверен, что из своего кармана. Все мы были поражены. До последнего дня нам было нечего курить. Мы купили и нарезали табачные листья.

С пригорка кто-то из польских солдат заметил шесть немецких танков. Если бы только сюда подошли наши солдаты! Наш передний край находится в 7 км отсюда. Мы болтаем с польскими солдатами, многие из которых, в основном евреи, говорят по-немецки. Вечером польский лейтенант сообщил нам, что мы должны будем двигаться вместе с его подразделением.

В 5.30 мы построились, а в 7.00 выдвинулись в путь. Через сто метров все остановились и оставались на месте в течение полутора часов. Под пронизывающим холодным ветром. Затем нас отправили обратно в наше помещение. Но едва мы успели разжечь там огонь, как нам снова приказали выходить. И на этот раз тревога была ложной. Мы вернулись, а потом еще через добрых полтора часа отправились в путь.

Я спросил лейтенанта, как он намерен с нами поступить. Он объяснил саркастическим тоном, что мы придем вовремя и куда надо. И что график на марше будет скрупулезно соблюдаться. Что бы это значило? Я посоветовал всем нашим быть настороже. Быть пленником, настоящим пленным, в самом деле очень тяжело, особенно при таких обстоятельствах. Они, вероятно, собираются отправить нас на общий сборный пункт: в конце концов, мы не можем быть единственными немецкими пленными. Или что-то другое? И мы практически ничего не ели уже бог знает сколько времени. И разумеется, не приходится даже мечтать о сигаретах.

Сегодня я все еще жив, как и вы с Лоре. Все мы трое!

25 сентября 1939 г

Сегодняшний день снова был наполнен изматывающими нервы событиями, причем сюда можно отнести и ночь тоже. Одно походило на другое. Нам пришлось вместе с поляками двигаться маршем всю ночь, несмотря на проливной дождь.

Куда бы мы ни кинули взгляд, повсюду огни фонарей и прожекторов немецких войск. Немцы. Мы идем и идем. Для поляков практически не осталось ни одной лазейки. Я уже решил, что, если завтра польский лейтенант не освободит нас, я потребую соблюдения своих прав военнопленного. Нас должны доставить в лагерь, за линию фронта. И если понятия «тыл» больше не существует, тогда нам должны гарантировать личную безопасность, которая тоже является правом военнопленного, которым мы должны обладать и которым обладать больше не можем. Нам должны обеспечить защиту от мести польских солдат.

С наступлением рассвета мы убедились, что поляки сумели прорваться через кольцо окружения; ведь иначе мы бы уже перебежали к немцам. Я надеялся на подход наших танков. Но сейчас, похоже, было слишком поздно для этого. Мы свернули в лес, где, скорее всего, останемся до вечера. Без еды. У ста сорока поляков тоже нет никаких продуктов.

Дождь все еще шел. Я заполз за дерево, пока поляки затаскивали в лес своих лошадей и повозки. Потом я увидел, как из леса с поднятыми руками вышел какой-то гражданский. Еще один поляк! Потом еще один! Я даже не знаю, сколько всего их было! Откуда здесь столько!

Мы, двадцать два военнопленных, бросились бежать. Это была наша единственная надежда. Подходили немцы? Или украинцы? В любом случае этот отряд состоял из иностранцев. Выглянув из леса, я узнал их: это наши русские союзники!

Не могу описать, что я испытывал в этот момент. Я не чувствовал радости. Я не смеялся. Не кричал, не рыдал.

Меня все это совсем не тронуло. Только тот, кому удалось воскреснуть из мертвых, знает эти ощущения.

Там было трое русских, которые захватили в плен поляков, одного офицера и двух унтеров. Они увидели, что поляки бегут и прячутся в кустах, и, когда поляки были в лесу, русские начали стрелять. Никто и не думал оказывать сопротивление. Польские офицеры сразу же сделали руки по швам, а солдаты, все как один, вышли из леса. Русский капитан сразу же вручил нам оружие. Теперь мы снова стали полноценными солдатами! Многочисленные повозки были разгружены, а имущество рассортировано. Мы прозанимались этим до 14.00. Затем мы помогали капитану снова загрузить вещи в телеги. Мы поедем в Томашув-Любельски, этот город в наших руках.

Вечером нас покормили прекрасным супом, в котором плавали куски дичи и птицы. После еды мы поспешили отправиться в путь. Я совсем не спал со вчерашнего утра. Но, возможно, мне удастся сделать это сегодня?

26 сентября 1939 г

Мы ехали всю ночь. Когда русские устраивали привал, они делали это не так, как мы. Они останавливались на возвышенности, откуда можно было наблюдать за окружающей местностью. Мы же всегда останавливаемся в поселке или в лесу, чтобы не стать объектом наблюдения для вражеских самолетов. Или: когда русские проходили через селение или через лес, они сначала всегда давали вперед несколько коротких пулеметных очередей в качестве меры предосторожности, чтобы не попасть под огонь одинокого стрелка. Мы так не поступаем. Нам пришлось ехать на польских повозках. Можешь себе представить, каково это – управлять лошадьми, когда не имеешь (как я) ни малейшего представления о том, как это делается. Кормить лошадей, запрягать и распрягать их – это было ужасно.

То, как русские с нами обращались, нам не очень нравилось. Но главное – это то, что мы спасены. Пища теперь была прекрасная, но несколько необычная для нас. Просто они совершенно другие люди, не такие, как мы. И очень бережливые.

Сегодня вечером мы должны были продолжить наш путь. Так мы и поступили на самом деле. Утром начался дождь, который не прекращается до сих пор.

27 сентября 1939 г

Под проливным дождем мы всю ночь продолжали наше путешествие. Сегодня утром мы должны прибыть в Замосць. Там русский капитан должен получить новые распоряжения. Больше всего нам хотелось бы, чтобы они оставили нас в том или другом городе, а потом отправили оттуда домой. Но сейчас все идет совершенно по-другому. До сих пор идет дождь. Мы поехали в сторону Люблина. Позже свернули и сделали остановку в какой-то деревне. Там капитан отвел нас в штаб. До этого момента он умудрялся ходить вокруг да около по любому поводу, а когда ему задавали прямой вопрос, то всегда находил способ снова надуть нас. Новый капитан, которого звали Коваленко, оказался совсем другим. Он объяснил, что мы не пленные, а гости в русской армии. И дальше мы пойдем вместе с русскими, пока они не встретятся с немецкими войсками. Наконец правдивое объяснение! Все это не может продлиться больше двух или трех дней, ну, или недели. Этот человек был настроен очень дружелюбно. Нам сразу же принесли еду, а капитан отдал нам свой собственный табак. Позже нам принесли обед.

Мы остались в деревне. Наконец-то я смогу как следует поспать ночью. Мы все просто выбились из сил.

28 сентября 1939 г

Поднялись в 6.30. Слава богу, дождь наконец-то кончился. Утром каждый из нас получил по пачке табака. Эта трава просто ужасна, но зато теперь у нас есть хоть что-то курить. Наша одежда и белье, вернее, то, что от них сохранилось, совершенно промокли. Только бы мне не заболеть! Только не это!

Русские снова пошли вперед. Немцы оставляют эту территорию. Я просто не могу этого понять. Зачем же тогда мы сражались за Томашув-Любельски? Эти бои стоили нам многочисленных потерь; и вот теперь это русская территория. Было бы любопытно увидеть, где пройдет русско-германская граница.[28]

Вчера нам сказали, что война практически закончилась. Обе армии лишь вели зачистку территорий. Мы видим это на дорогах. Тысячи польских солдат, сдав оружие, возвращаются домой.

Это является типичной картиной для данной войны: люди, которые фактически являются пленными, бродят туда-сюда свободно, как птицы. Может быть, они просто припрятали оружие или отослали его домой? Или это все же сделали русские?

На самом деле, как я думаю, для польского народа совсем не важно, кому он теперь принадлежит. Для их правительства было безумием начинать эту войну. Теперь Польша прекратила существование. А ее разгромленная армия, тысячи и тысячи солдат, брела вдоль дороги.[29]

Все это, как я говорил, произошло оттого, что, к сожалению для поляков, их офицеры бежали в решающий момент. Именно поэтому они проиграли войну, едва она началась. Благодаря такому менталитету!

Ночью перед нашим домом поставили часового, но нам объяснили, что он находится здесь не для того, чтобы сторожить нас, а в качестве почетного караула и для охраны от местного гражданского населения. Это что-то!

Русское оружие в основном довольно хорошего качества и просто отличное. Но доросли ли они до современных технических стандартов? Ведь по большей части их войска являются моторизованными. В общем, как я думаю, здесь можно сказать: разумеется, никакого сравнения с нами. Самой лучшей и самой современной, самой дисциплинированной и лучше всего подготовленной является армия великой Германии. Я боюсь лишь одного, моя любимая Хенни: когда наш полк вернется в Вену, а меня с ним не будет, ты испугаешься, решив, что меня убили. Я очень сожалею об этом. О твоей скорби и беспокойстве. Не хочется даже думать об этом. Надеюсь, что русские сообщат тебе все через немецкие власти. Иначе, пока мы не вернемся домой, нас будут считать пропавшими без вести.

Русские – очень гостеприимные хозяева. Они изо всех сил стараются угодить нам.

29 сентября 1939 г

Наше питание напоминало о Гаргантюа. По утрам – какой-нибудь суп и чай. Днем – суп с мясом и что-нибудь к нему. По вечерам – мясной суп и чай. Пища намного лучше, чем у нас. Один только суп сам по себе достаточно хорош и так же питателен, как весь наш рацион. Но мы не смогли бы долго выдержать такого питания. Каждый день одно и то же. Сахар к чаю мы получаем отдельно. Русские кладут сахар в рот и таким образом пьют чай.

Единственной проблемой являются сигареты. Правда, у каждого из нас есть по пачке табака. Но нет папиросной бумаги. Мы делаем самокрутки из газет. Но табак настолько плох, что я не выкуриваю в день больше двух-трех таких сигарет.

Вчера мы прошли маршем 26 км, и мои ноги везде болят. Сегодня ближе к полудню мы снова отправимся в путь, и нам придется пройти еще 26 км.

30 сентября 1939 г

Сегодня утром я чувствовал себя ужасно больным. Думаю, что это произошло оттого, что давно отвык от регулярного полноценного питания.

Говорят, что нам осталось преодолеть всего 20 км до реки Висла. Там нас встретят немецкие солдаты, а завтра утром мы уже будем в своем подразделении.

Риббентроп собирается встретиться со Сталиным. Советский Союз и Германия должны подписать какое-то соглашение по вооружениям. Я думаю, что русские хорошо с нами обращаются в пропагандистских целях, чтобы мы сказали потом, как хорошо нам было у русских. Войска впереди нас, должно быть, уже установили контакт с нашей армией и рассказали там о нас.

Сегодня мы слушали по радио последние новости. Говорили, что Франция снова атаковала немецкие города, а французские войска вторглись на немецкую территорию. Эти войска, численностью примерно тысяча солдат, были выдворены обратно. В остальном все спокойно. Наверное, теперь Россия будет работать с нами рука об руку и, наверное, объявит войну Франции и Англии и выступит на нашей стороне, если они нападут на Германию. Это соглашение накладывает обязательства и на Германию. И как я думаю, господа во Франции и в Англии должны будут хорошо подумать, прежде чем решатся на какую-нибудь глупость. К тому же в Париже сейчас должен находиться Папен. И его деятельность, разумеется, должна дать результаты.

1 октября 1939 г

Рыдз-Смиглы объявил, что польская армия к этому моменту разгромлена. Он мог бы сделать это глупое заявление еще 1 сентября! Ведь это было просто глупо – выйти воевать против нас на повозках с лошадьми. Я заметил в польской армии очень мало танков и грузовиков, а самолеты появлялись там только в начале войны.[30] И все это оружие не идет ни в какое сравнение с нашим. Если раздать весь их запас ручных гранат по армии, то по две гранаты получил бы лишь каждый из тридцати двух солдат! Или взять ту роту, что взяла нас в плен: там был всего один пулемет! Это просто смешно!

Наши летчики внушали им ужас. И этот ужас был оправданным! Когда было нужно, они заставляли поляков бросаться в разные стороны врассыпную. Когда мы были в плену, нас много раз упрекали за то, что наши летчики бомбили мирное население в городах и беженцев. Это могло быть правдой, но этому тоже есть оправдание: разведывательная авиация делала фотографии городов, в которых размещались военные объекты, железнодорожные парки и т. д. Потом по данным с этих фотографий отправлялись в полет бомбардировщики, которые сбрасывали бомбы на назначенные им цели. И в данном случае пилотам не было нужды узнавать, что творится там внизу. Если там случалось оказаться гражданскому населению, то это не вина летчика.

Когда поляки видели наши самолеты даже на большом расстоянии, они бросались во все стороны, не обращая никакого внимания на нас, пленных. Но мы, все двадцать два человека, даже не думали пытаться спастись бегством. Куда мы могли направиться?

Вчера я разговаривал с русским солдатом, который знал немецкий. По поводу условий в России. Даже если картина, которую мы себе нарисовали, или, скорее, которую нарисовали для нас другие, была неверной, я тем не менее думаю, что коммунизм для России на тот момент был спасением, в то время как для Европы, и для Германии в особенности, он был бы чем-то немыслимым. По мере того как будет идти время, коммунизм тоже забудет о своих идеях интернационализма и переродится в национальное самосознание. Даже теперь каждый из русских говорит о своих братьях на Украине. Возможно, однажды придет день, когда в России тоже победит фашизм – русский фашизм.

12.00. К русским в штаб на совещание прибыли немецкие офицеры. Они из 27-й дивизии. Русские предоставили нам грузовик, и наши офицеры забрали нас с собой. Как нам сказали, нашу дивизию отвели довольно далеко.

Нас доставили в Красник. Но там, к нашему сожалению, мы узнали, что никто не знает местонахождения нашей дивизии, и поэтому нас придадут 63-му пехотному полку. Нас снова хорошо накормили, а вечером мы часами сидели в компании своих товарищей из 63-го полка у горящего огня и рассказывали о своих приключениях.

2 октября 1939 г

Сегодня нас должны отправить. Мне любопытно, куда нас пошлют и останемся ли мы вместе и дальше. В полдень нас наконец накормили настоящей немецкой едой: говяжий суп, картофельный гуляш и черный кофе. Как все это было вкусно! После обеда нам дали время собраться, а потом отправили по разным подразделениям.

Нам пришлось поискать и найти новые казармы – помещения в каменном здании, в каждом из которых была своя печь. В комнате одиннадцать коек. Вечером мы часами разговариваем, лежа в кроватях, описываем друг другу свою прошлую жизнь. Я должен еще раз подчеркнуть: есть что-то прекрасное в этом чувстве товарищества в своем подразделении. Мы держимся и будем и впредь держаться вместе во что бы то ни стало. Мы засыпаем поздно, и каждый из нас хочет поскорее оказаться среди своих родных.

3 октября 1939 г

Мы привели в порядок свое скромное жилище, затопили печь, а потом отправились мыться. Когда русские брали в плен поляков, я организовал[31] себе пижамные брюки и рубашку, так что, по крайней мере, теперь имею возможность сменить одежду.

Потом я отправился в город, чтобы постричься. Теперь я снова стал выглядеть как человек. Еще бы достойную одежду, и какое-то время можно будет жить!

Вчера солдаты из легкой пехоты получили почту. Почти каждому из них вручили целую стопку писем и посылки. Можешь ли ты представить, Хенни, как тяжело было у меня на сердце? Это нелегко, можно это выразить примерно так.

Я не мог этого вынести, и мне пришлось выйти вон. Но я рад, что, по крайней мере, сам могу отправить тебе весточку, тебе, которая думает, что я пропал без вести. Я хотел бы писать тебе по несколько раз в день, но здесь невозможно найти ни клочка писчей бумаги, не говоря уже о конвертах. Единственное, что работает, – это парикмахерская. Ничего нельзя купить: ни фруктов, ни шоколада, ни сигарет, ни одежды – совсем ничего.

4 октября 1939 г

Говорят, что нам не придется никуда идти маршем, потому что 1-й батальон прибудет сюда. Затем он направится в Люблин. Дивизия остается в качестве оккупационных войск в Польше. Это звучит для нас ужасно. Во второй половине дня нас передают в 1-й батальон. Мы идем к командиру, чтобы просить разрешения остаться в своем подразделении. Но у нас нет ни снаряжения, ни приличной одежды. У меня есть пижамные штаны и рубашка charmeuse,[32] но нет носков, на ногах вместо сапог развалившиеся туфли, нет фуражки, полевой фляжки, принадлежностей и т. д. И у каждого из нас дела с этим обстоят примерно одинаково.

Командир обещал перевести нас сразу же по прибытии в Люблин. Это баварский полк, и, конечно, мы очень хорошо понимали друг друга. Я успел здорово простыть и теперь надеюсь, что это не грипп. Только этого мне не хватало.

В 9.00 я направился к командиру роты, которой мы были приданы. Он объяснил, что мы находимся здесь всего лишь в качестве гостей, что нам совсем не придется ходить в наряды и что через несколько дней мы, возможно, уже будем среди своих сослуживцев. Будем на это надеяться.

5 октября 1939 г

Нам приказали быть готовыми выступить в 9.00 утра. Из роты мы отправились в батальон, погрузились в грузовики и выехали в Люблин. Там мы переночевали, сорок человек в одном помещении на заводе. Завтра нас посадят на поезд, и мы, возможно, отправимся в Вену. Это было бы чем-то невообразимым! Наконец-то настал этот день. Мой бог! Снова ванна. Белое постельное белье. И ты… ты… ты!

6 октября 1939 г

В 6 часов утра мы выехали в Радом. Там слушали речь фюрера. Ее окончание было воистину великолепным. Народы Европы, в первую очередь Франции и Англии, должны наконец прийти в себя, иначе может всякое случиться… в конце концов, Польша тоже была государством.

8 октября 1939 г

В 18.00 мы пересекли прежнюю границу с Германией. В Оппельне (ныне польский Ополе) пересели на поезд на Бреслау (ныне польский Вроцлав). Сестры из Красного Креста ухаживали за нами, как за королями, угостив кофе и бутербродами из хлеба с маслом. Когда люди на станциях узнавали, что мы были в плену, они через окна угощали нас яблоками, шоколадом и пирожными. В Бреслау представители Красного Креста снова устроили для нас настоящий пир. Нас накормили вкусным супом и кофе, а также хлебом с маслом. Насколько меньше повезло нашим отцам в 1918 г.[33]

В 13.30 D-Zug[34] повез нас в сторону нашей любимой Вены. К женам и детям. К родителям.

Во всех городах рейха окна были украшены государственными флагами – явное свидетельство того, что война с Польшей доведена до победного конца. Это победа, важность которой не поддается описанию. Это победа героизма, победа права. Это победа святой веры в вечную Германию, победа национал-социализма, то есть личная победа Гитлера.

Ведь это Адольф Гитлер отменил для всех нас позорные обязательства Версаля, отменил таким образом, что поначалу никто не верил, что это возможно.

Он повел немецкий народ на эту войну против Польши, на суровейшее испытание, которое нам пришлось пройти после мировой войны. И теперь 82 миллиона немцев склонились перед фюрером со словами: «Адольф Гитлер! Немецкий народ выдержал это испытание!»

Моя самая дорогая любимая Хенни!

Этот дневник был начат с мыслью о тебе. Его цель – показать тебе весь путь, трудности, фактически все, что случилось со мной на войне. Предполагалось, что эти страницы отошлют тебе, когда меня уже не будет на свете. Я уверен, что эти каждодневные, если не ежечасные, мысли о тебе, как и твой талисман,[35] спасли меня от смерти.

Не знаю почему, но я всегда был убежден, что я был заговорен от вражеского огня.

В часы, когда я мысленно видел тебя перед глазами, я разрывался от боли. Это были тяжелые часы. Теперь с этим покончено. Мы должны быть счастливы. Так хотел Бог. Давай же возблагодарим его.

Примечание.

Конечно, было много такого, о чем я не смог бы написать так, как мне этого хотелось, особенно в тот период, когда я был в плену. Мне приходилось быть готовым к новому обыску со стороны поляков. Или когда я был с русскими фактически в новом плену. А еще есть многие вещи, которые не попали в эти заметки, потому что они предназначены только тебе.

8 октября 1939 г. По дороге из Бреслау в Вену.

6 ноября 1939 г

Двадцать четыре прекрасных счастливых дня отпуска уже подошли к концу. Что они дали нам обоим? Тебе – несколько вечеров, когда ты была одна, и это плохая сторона того, что было. И несколько прекрасных, думаю, что в самом деле прекрасных часов. Как и мне.

За это время мы слышали много новостей – на самом деле одну по-настоящему плохую новость о том, как много моих товарищей пало на войне. Это ужасно. Просто подумать, что Вальнера, Кольчека, Хофера, Мохора, Лорда и бог знает скольких еще больше нет. Товарищи, которые делили с нами все, которые бросались напролом для того, чтобы спасти остальных. Что ж, такова судьба. Тот, кто знает, как всегда выйти сухим из воды, как избежать любой ответственности, всегда находится где-то далеко, в безопасности. А другой отдает ради своего народа самое большее, что может отдать человек, – свою жизнь. Как это было ужасно, когда к нам сюда приходили родители Хофера. И когда я купил четверть кило яблок у родителей Кольчека, смотрел в глаза его матери и не сказал им, кто я.

Да, такова война. Что там еще уготовано нам? Мы не знаем.

Часть вторая

Война на западе, война на Балканском полуострове

Краткое изложение и отрывки из дневника с ноября 1939 г. по июнь 1941 г

После трехнедельного отпуска Прюллера отправили в Нижнюю Австрию, в тот же эскадрон, где он служил прежде. В начале декабря его часть направили в учебный центр в Хаммельбург, неподалеку от Ашаффенбурга. Там 19 декабря он узнал, что накануне люфтваффе одержало победу над 48 английскими бомбардировщиками и истребителями у Вильгельмсхафена.[36] По официальной немецкой версии, потери британской стороны составили 34 машины. (В таких случаях обе стороны склонны преувеличивать потери противника; особенно сильными стали такие преувеличения во время Битвы за Англию.)

Лежа в кровати, в 22.40 я услышал передачу по радио в соседней комнате. Диктор говорил таким взволнованным голосом, что я подумал, что речь идет о какой-то важной новости. В одной пижаме я ринулся в соседнюю комнату и стал слушать доклад нашего летчика-истребителя… Это было прекрасной демонстрацией мощи нашего оружия! Немецкая энергия в сочетании с прочими достоинствами нашего народа стали причиной этой славной победы. И они же проложат нам путь и к окончательной победе! И еще к этому следует добавить: другие воюют за неправое дело, воюют за то, чтобы не дать нам жить, перекрыть нам доступ к радостям этого щедрого мира. Мы воюем за свои права, за свои жизни.[37]

А тот, кто прав, тот всегда побеждает.

А сегодня наша Германия очень отличается от той, что была прежде! Это национал-социалистическая Германия. И мы знаем, как бороться за свои права и жизни. И господа в Лондоне и в Париже могут забить это в свои трубки и выкурить это!..

В январе 1940 г. подразделение Прюллера снова перевели, на этот раз в селение в район Саарпфальц (земля Саар), примерно в 30–40 км от границы с Францией. В марте их перебросили на немецко-голландскую границу. 21 марта ушел в отставку Даладье, и формирование нового правительства было доверено Полю Рейно. В апреле Германия оккупировала Норвегию и Данию. Прюллер пишет:

9 апреля 1940 г

Во второй половине дня слухи (об оккупации Дании и начале высадки в Норвегии) подтвердились… Это поворотный момент в войне… Наши парни вызывают настоящее восхищение. Господь всемогущий на небесах, мы благодарим тебя за то, что мы немцы, и за то, что ты позволил нам жить в эту великую эпоху…

18 апреля Прюллера спросили о том, не хочет ли он перевестись в штаб полка. Прюллер согласился. Он пишет:

С одной стороны, я не очень рад, что мне придется оставить своих товарищей, с которыми мы были вместе в течение полутора лет. Особенно тяжело расставаться с нашим уважаемым герром гауптманом (капитаном). Но с другой стороны, в полку передо мной открываются новые перспективы, а это мне всегда в жизни было необходимо. Поэтому я ухватился за эту возможность.

Последние несколько месяцев были не лучшими для военной карьеры Прюллера: он оказался замешан в драке, в результате был арестован и «брошен в камеру» на несколько дней.

9 мая полк был поднят по тревоге. «Вот оно! – пишет Прюллер. – Ура!» На следующий день началась кампания в Бельгии, Франции и Голландии. Прюллер был произведен в чин ефрейтора и был назначен писарем в штабе 11-го пехотного полка (Schutzenregiment) (под командованием оберст-лейтенанта Рейниша) 9-й танковой дивизии (командир Риттер фон Хубицки). Дивизия входила в состав танковой группы под командованием генерала (с 1943 г. фельдмаршала) Эвальда фон Клейста.[38]

Во время кампании во Франции Прюллер не принимал активного участия в боях: его Schutzenregiment оставался в резерве, в тылу. Поэтому совсем нет необходимости включать сюда эту часть дневника, поскольку знание Прюллера о том, что происходило, доходило до него через вторые и третьи руки. Сюда вошли лишь несколько комментариев, представляющих интерес с точки зрения политики и социологии.

Вторник, 16 мая 1940 г

Насколько я в курсе того, что происходит в Голландии, в Бельгии, говорят, гораздо хуже, не говоря уже о Франции и Англии – понятно, что западные державы боятся нас. Возможно, не из-за нашего национал-социалистического строя и не только потому, что мы немцы. Нет, они боятся присущей нашей нации аккуратности и методичности, нашего чувства справедливости, эффективности нашей экономики, наших праздников, таких как 1 мая, которых они не знают. Они боятся нашего германского таланта к организации, боятся немецкой пропаганды; боятся, что их собственные народы сами восстанут ото сна и палками погонят прочь своих правителей или перетопят их, как собак. Вот чего боятся господа в Лондоне, Париже, Брюсселе и т. д. Но не волнуйтесь, джентльмены! Ваш час быстро приближается, и в любую минуту вы можете оказаться на дистанции соприкосновения с нами. С Германией все в порядке, у нее есть вермахт, во главе которого стоит наш дорогой любимый Адольф Гитлер! Мы найдем вас, я верю в это…

Суббота, 18 мая 1940 г

14.30. Огромная колонна солдат [пленных] приближается к нам с противоположного направления: бельгийцы и французы, около пятисот человек, держат путь в Берлин… О да, герр Даладье и Ко, мы представим вам наш небольшой счет. Жители Остмарка (то есть австрийцы), которых вы так жалели! Возможно, вы сможете лично выразить свои симпатии; я и мои товарищи будем рады принять их. Или, возможно, вы на всякий случай перебрались в Лондон? Ну, если вы только немного подождете, мы скоро будем и там…

…Я просто не могу объяснить, как возможно, что два народа, которые живут друг от друга на расстоянии всего нескольких миль, демонстрируют такие различия в культуре, образовании, организации и т. д. В Голландии все стало для нас очень приятным сюрпризом; в Бельгии все просто, как в Польше!

Воскресенье, 19 мая 1940 г

В лучах прекрасного весеннего солнца и в громе битвы на Западе ты, моя самая дорогая Хенни, празднуешь первую годовщину своего материнства. Я уверен, что в этот день ты подойдешь к кроватке нашей малышки и другими глазами посмотришь на нашу плоть и кровь, а дитя будет радостно и счастливо тебе улыбаться. Это мама. Сегодня она ничего не понимает, но позже поймет, что является частью тебя, узнает, что сможет обратиться к тебе с любой своей проблемой.

Так бывает с каждым. Даже когда человек уже стар и сед, он всегда с любовью относится к своей матери. Как много товарищей, которые отдали свои жизни в этой гигантской решающей битве (Entscheidungsschlaht), погибли со словом «Mutter» на губах… Я знаю и то, что на вас, матерях, в этой войне лежит особенная ответственность… Будьте непоколебимы в святой вере в правоту нашего дела, никогда не теряйте веры в нашего дорогого любимого фюрера, гордитесь тем, что ваши сыновья могут участвовать в этой величайшей в истории войне. Будьте счастливы, если вам будет позволено пожертвовать ими для Народа, Рейха и Фюрера. Будьте честны и правдивы, немецкие матери!

Вторник, 28 мая 1940 г

11.30. По радио мы услышали, что бельгийская армия сдается без всяких условий. Мои глаза наполнены влагой от радости и гордости за свершения нашего вермахта, от чувства уважения и благодарности к тем, кто пал. Теперь пришла очередь тех, кто больше всего виновен (французов и англичан). Мы идем к вам…

Понедельник, 10 июня 1940 г

По дороге нам встретилась машина, рядом с которой стоит одно из наших артиллерийских подразделений. В стороне лежит один из солдат, мертвый, с ножом в груди. Другой тяжело ранен, но пока жив. Он рассказал нам, что на них напали и нанесли удары ножами поднявшие мятеж пленные негры. В качестве возмездия мы отсчитали двадцать негров и расстреляли их на месте… Вечером мы узнали, что Италия объявила войну Франции и Англии…

Понедельник, 17 июня 1940 г

В городе Сен-Сож[39] к нам на очень хорошем немецком обратилась женщина, вероятно, еврейка! Она выразила восхищение тем, что мы совершили за последние три недели. Это действительно невероятно! Мы сами едва верим в то, что это сделали мы… В субботу 18 мая я уже написал тебе в письме свой совет, герр Даладье, которым может воспользоваться и сменивший тебя Рейно… Я не знал тогда, что пройдет едва пять недель, как в наших руках будет Париж, а твои армии будут полностью разгромлены. Но я твердо знал одно: в момент, когда твои армии будут сдаваться, тебе придется бежать далеко-далеко. Это я знал. Герр Рейно, вы получили сомнительную награду возглавить свой народ в этот самый исторический момент; вам принадлежит сомнительная заслуга ввергнуть два народа в состояние полного хаоса. Вам принадлежит сомнительная заслуга позорно предать свой народ и бежать.

Вы не сможете повернуть назад колесо истории, герр Рейно, но придет время, когда история поступит с вами по справедливости, так, как вы того заслуживаете… Пока мы шли вперед, до нас довели специальное обращение из ставки фюрера: маршал Петен ведет переговоры о перемирии. Он спрашивает у фюрера, какими будут наши условия. Мой бог! Мы не можем в это поверить… Я так безумно счастлив…

Понедельник, 24 июня 1940 г

В 23.50 я услышал специальное обращение (по радио) о том, что в 1.35 ночи (25 июня) все боевые действия должны быть прекращены. Война на Западе завершилась. Одержана одна из славнейших побед в истории Германии! Мы совершили это!

Вторник, 25 июня 1940 г

Первый день мира на Западе. Сегодня, скорее всего, продолжения наступления не будет. Машины, оружие, технику нужно привести в порядок… У меня до сих пор только одно желание: добраться до Англии… Мне вернули посылку для унтер-офицера Враза из 6-й роты (погибшего). Она хорошо упакована и прочно перевязана несколько раз шпагатом. Довольно тяжелая. Я долго внимательно рассматривал посылку, прежде чем написать на ней красным карандашом: «Пал за Великую Германию» (Gefallen für Grossdeutschland). Потом отправил посылку обратно его вдове. Что могло быть внутри ее? Может быть, печенье с изюмом, которое он любил. Может быть, яблоки. Несколько открыток из его прекрасной Штирии. Возможно, хорошие сигареты. Враз курил только по воскресеньям. А может, письмо, где она пишет, что беременна. Враз только недавно женился. Бедняга Враз. Бедняга? Нет, брат. Ты богат, сказочно богат. Ты отдал самое лучшее, прекрасное, драгоценное за свою Родину. Ты «пал за Великую Германию».

Далее следует рассказ об обратной дороге домой через Люксембург и долину реки Мозель в Штутгарт, Мюнхен, Браунау, Амштеттен в Нижней Австрии, куда Прюллер и другие прибыли 6 июля.

Пятница, 19 июля 1940 г

21.00. В моих ушах все еще стоит раскатистое «Хайль!». Я только что вышел из комнаты командира, где слушал речь фюрера.

Перед глазами я видел мундиры делегатов рейхстага цвета фельдграу, видел толпы из тысяч и тысяч человек, собравшихся перед зданием Кролль-оперы в Берлине, чтобы выразить свою горячую любовь фюреру и его окружению. Даже теперь я слышал слова, вылетавшие из каждых уст. Я сидел за столом, погрузившись в собственные мысли.

Речь увлекла меня, как и большинство немецкого народа… Если вспомнить о том, как прошли последние десять месяцев войны: разгром Польши, героическая битва за Нарвик, капитуляция Голландии и Бельгии, сокрушительное поражение Франции, то во все это просто невозможно поверить. Здесь имело место сочетание блестящей военной стратегии с самым мощным государственным умом. Нашему чудесному вермахту, выступившему как единое целое, была обеспечена абсолютная поддержка промышленности страны. Но превыше всего то, что теперь уже представляется очевидным: Всемогущий благословил нас в этой борьбе!

Мы знаем свою силу! Мы знаем, что на завершающем этапе этой борьбы нас ждет самая славная победа в истории. Мы ничего и никого не боимся. Ведь, в конце концов, фюрер объявил, что наша готовность к этому последнему этапу борьбы ни с чем не сравнима, запасы оружия и боеприпасов неизмеримы, наш тыл, бензин и другое горючее, неистощимые запасы сырья…

Но несмотря на это: фюрер вновь воззвал к разуму. Как солдат, как человек, как победитель! Он вновь дал Англии и миру возможность закончить эту бессмысленную битву. Что за человек!

Тем не менее я знаю, что будет дальше. Вы, мистер Черчилль, вновь отнесете это к слабости рейха. Вы проигнорируете последнее предложение или отмахнетесь от него жестом идиота. Возможно, вы даже не почувствуете результатов последних усилий; при последнем рассмотрении лишь английский народ прочувствует их, потому что они ощущаются только людьми, а не преступными руководителями.

Мы солдаты, и мы, как сказал фюрер, рождены для борьбы с Англией, нашим лукавым врагом! Это видно по всему, что я уже писал прежде. Мы намерены отомстить за все оскорбления и беды, которые она (Англия) обрушила на немецкий народ, особенно на наших солдат. Мы хотим отомстить за те насмешки, которыми она осыпала нашего фюрера, отомстить за убийства наших женщин и детей. Наконец, мы хотим добиться от нее признания нашего права на существование!

Дайте нам жить согласно нашей собственной свободной воле, мистер Черчилль, и тем самым вы спасете жизни миллионов людей. Вы убережете английский народ от бессмысленных гор трупов; вы спасете свою землю от еще большего опустошения, чем это случилось с Францией.

Герр Черчилль! Вот рука доброй воли, протянутая фюрером, сознающим всю глубину своей ответственности. Она подразумевает свободу начинать работать и восстанавливать разрушенное. Либо разрушение, нищету, нужду и разрушенную империю.

Однако в обоих случаях отныне и на все времена великий рейх станет еще крепче!

Выбирайте, мистер Черчилль!

Вскоре после этого Прюллер побывал в отпуске. Его часть в дальнейшем перевели в Вену, и Прюллер получил возможность ночевать дома. Следующие месяцы стали периодом отдыха. И это продолжалось вплоть до конца октября, когда он получил приказ оставить Вену и ехать за тем, чтобы «освежить» свою подготовку, в учебный центр в городе Брюкк. В это же время Прюллеру было присвоено звание унтер-офицера. В январе 1941 г. он узнал, что следующим местом дислокации его части станет Румыния. Далее следуют отрывки из дневника Прюллера, посвященные кампании на Балканском полуострове.

Письмо к Хенни, записанное в дневнике:

Суббота, 1 февраля 1941 г

Завтра в 19.30 мы отправляемся из Вены с вокзала Банхоф-Штадлау. Уже в четвертый раз с тех пор, как началась моя армейская жизнь, я должен расстаться с тобой, не зная, когда я вернусь и вернусь ли… на этот раз все подругому, ведь ты ждешь нашего второго ребенка (Хайнц Петер родится 30 апреля 1941 г.).

Боже мой! Как я горжусь тобой. Как прекрасно знать, что я могу называть одну из лучших, храбрую и дорогую мне женщину своей. И как я счастлив и рад, что с нами наша малышка, наше маленькое солнышко…

Я оставляю тебя и Лорли, и все, что мне дорого, но мне не тяжело уезжать. Меня зовет мой долг, мой фюрер. Я рад и горд – не устаю это повторять, – что могу быть там, где немецкий мужчина может по-настоящему продемонстрировать свои истинные черты. И я знаю, что в этот период будет решаться наша судьба на ближайшие столетия. Я вверяю тебя Богу!

Суббота, 8 февраля 1941 г

Венгерское население настроено очень дружелюбно. В городе Темешвар (Тимишоара)[40] мне удалось купить салями, 8 марок за килограмм… По прибытии в Румынию сразу можно было почувствовать разницу в людях – неимоверно грязные, вонючие типы…

Воскресенье, 9 февраля 1941 г

Нам строго запрещено покупать товары и тому подобное и приходится быть настороже… В этом нет ничего страшного, потому что здесь по-настоящему дешево стоит только еда, а все остальное очень дорого. Венский шницель стоит 32 лея, яичница из одного яйца с ветчиной – 28 леев, пара сосисок с горчицей – 24 лея, бутылка вина – 50 леев и т. д. А костюм стоит от 6 до 8 тысяч леев… Здесь для нас просто сказочный курс обмена денег: за одну марку дают 80 леев (по официальному курсу – всего 50 леев).

Среда, 12 февраля 1941 г

Достаточно бросить лишь один взгляд на румынских солдат, чтобы сразу же вспомнить, как выглядели польские, бельгийские или французские солдаты. Очень-очень важно… Румынский солдат получает 60 леев в месяц…

Понедельник, 24 февраля 1941 г

В субботу наконец-то я неожиданно побывал в Бухаресте. Мы выехали на мотоцикле в 2 часа дня и были там к 5.00. Вскоре стемнело – Бухарест полностью затемнен, – но я успел заметить кое-что: огромный контраст между богатыми и бедными; красивейшие высотные здания рядом со старыми историческими постройками; шум и движение транспорта, какого я никогда и нигде больше не видел; недисциплинированные пешеходы, не обращающие ни малейшего внимания ни на многочисленных полицейских, изо всех сил дующих в свои свистки, ни на красный свет светофоров… Вечером я поел в прекрасном ресторане и заплатил 70 леев за свиную котлету с картошкой…

Вторник, 26 февраля 1941 г

Нам предстоит походным порядком выдвинуться в Болгарию…

Воскресенье, 2 марта 1941 г

В 12.00 мы проехали через мост на Дунае между Джурджу и Русе. В самом Русе, который расположен прямо на Дунае и является нашим первым болгарским городом, нас встретили очень сердечно. Болгарские солдаты энергично салютовали нам. Здесь очень хорошо видна разница между румынскими и болгарскими солдатами. Нам бросали цветы и сигареты, а люди постоянно кричали: «Хайль Гитлер!», «Ауф видерзеен», «Гуте райзе» и так далее. Дома украшали немецкие и болгарские флаги… И снова мы, солдаты, ощутили гордость и радость за то, что мы немцы. Это прекрасное чувство – быть немецким солдатом, видеть, как тебя вот так приветствуют. Пусть каждый из нас поймет, что мы можем по праву гордиться собой, гордиться тем, что весь мир смотрит на нас с восхищением. Камераден! Это то, как следует жить!

Понедельник, 3 марта 1941 г

10.00. Мы только что проехали Габрово. Никто не думал, что здешнее население будет настроено к нам настолько доброжелательно. Сигареты, книги, фрукты, дружеские крики «Зиг хайль», «Гуте райзе» и т. д. звучат здесь и там. Под Габрово находится завод, построенный в полном соответствии с нашим принципом «красоты в работе». Сияющие высокие окна, рабочие кварталы для рабочих, прекрасный парк и т. д. Безошибочно чувствуется наше влияние.

Вплоть до этого момента я могу заметить лишь то, что Румыния не идет ни в какое сравнение с Болгарией…

13 марта 1941 г

Некоторые, пусть и немногие, из солдат успели заразиться венерическими заболеваниями. Это, конечно, отвратительно не только для семейного мужчины, но и для холостяка. Как может тот, кто называет себя немецким солдатом, связываться с этими старыми созданиями в юбках, подметающими хвостом улицы, которые попадаются им по дороге? Ясно же, что вряд ли достойная женщина будет так себя вести. Очевидно, те, кто заработал себе болезнь, не осознают себя немцами, не думают о последствиях, которые они могут иметь для людей и, разумеется, для них самих. Противно!

15 марта 1941 г

Теперь нам предстоит наступление. Мы собираемся войти в Грецию…

Вторник, 1 апреля 1941 г

Условия для фольксдойче в Югославии становятся невыносимыми. Сегодня в Грац должны прибыть два поезда с немецкими беженцами. Рассказывают о людях, которых, как раньше в Польше, подвергают гонениям и т. д. Но, мои дорогие сербы, пару дней терпения, и мы придем…

4 апреля 1941 г

Сегодня днем мы получили приказ атаковать Югославию. Мы не сложим оружия до тех пор, пока югославское правительство в его нынешнем виде не будет сокрушено, пока об этом стаде убийц, положившем начало рекам крови, каких до этого не знала история, во время мировой войны, «не позаботятся»…

Пасха, воскресенье 13 апреля 1941 г

Нам только что сообщили о падении Белграда. Это означает конец правительства Югославии…

Понедельник, 14 апреля 1941 г

В 3.00 мы пересекли границу между Югославией и Грецией… К моему удивлению, я не видел [греческих] солдат сдающимися в плен, бредущими по оккупированной нами территории без оружия, как это было в Польше, Голландии, Бельгии, Франции и Югославии. Может быть, они более хорошие солдаты, чем все остальные?

18 апреля 1941 г

Мы обнаружили несколько тяжелораненых солдат. Они пролежали под дождем четыре дня. Англичане не перевязали никого из них; напротив, они положили их прямо там, где падали снаряды нашей артиллерии. Нашим умирающим товарищам давали воду пополам с бензином. Этот скандальный факт поведения англичан под Стена-Портас никогда не будет забыт.[41]

Подробности участия Прюллера в боевых действиях здесь не приводятся, поскольку они более или менее повторяли его опыт в Польше. Его комментарии относительно Греции, когда он покинул эту страну, были такими.

8 мая 1941 г

В 3.00 мы вновь пересекли границу между Грецией и Югославией. Я уезжаю из страны, которая не произвела на меня абсолютно никакого впечатления. Я был так разочарован. Мы так и не смогли увидеть из того, что в Европе считается старой Kulturland. Грязный и жирный народ и невозможно бедные глиняные домишки и здания повыше… Мы не были в настоящей Греции, в ее исторической части, но, наверное, и там не лучше.

Насколько я могу судить, за спиной этой нации не меньше чем две тысячи лет,[42] и она жива только своими вековыми (если не эпохальными) культурными традициями.

И вновь еще одна страна пала из-за вас, герр Черчилль, потому что вы ее выбрали в качестве плацдарма против непобедимого рейха. И так же, как вы поступили и с другими, вы бессовестно предали ее. Хорошо еще, что греки не решились устроить такую же кровавую бойню, как это произошло во Франции amp; Co. Но даже этих немногих вы обрекли на смерть, герр Черчилль. Когда однажды будет написана история величайших в мире военных преступников, вы, несомненно, будете иметь сомнительную честь занять среди них первое место.

После того как Прюллер проехал обратно через Румынию и Венгрию, где, как он писал в своих записях, немецкую армию «повсюду встречали с энтузиазмом», особенно в Будапеште, его пехотный полк вернулся в Австрию, где население приветствовало его цветами и слезами радости. Когда танки ехали вокруг Гюртеля в Вене, одна старая женщина вручила солдатам целую горсть монет по одному пфеннигу. С непередаваемым венским акцентом она воскликнула: «Купите себе пива, мальчики! Вы, солдаты, постоянно испытываете жажду». Прюллеру удалось выпросить себе маленький отпуск, прежде чем 17 мая 1941 г. его часть отправилась к следующему месту дислокации в Фридланд (ныне польский Корфантув) в Верхней Силезии, где в обстановке строжайшей секретности готовилась к вторжению в Советскую Россию. Затем ему дали более продолжительный отпуск, после которого в дневнике появилась следующая запись, которая приводится далее с несколькими минимальными пропусками.

Часть третья

Война против Советского Союза

Фридланд, Верхняя Силезия, 21 июня 1941 г

Сегодня мы выдвигаемся, несмотря на то что не успели получить все наши машины. Мы получили целую партию новых, а те, что еще не пришли, ожидаются сегодня. Я сомневаюсь в этом, но это должно сработать, ведь так бывает всегда.

Я еще не знаю, что происходит. Но чуть позже нам предстоит отправиться на Восток и, вполне вероятно, в Россию. Но для чего? Я не верю, что фюрер мог подписать пакт о ненападении только затем, чтобы два года спустя нарушить его. С другой стороны, нам приказали быть готовыми к атакам с воздуха, постоянно твердят о концентрации войск. И если Молотов действительно был удален и Сталин входит в сделку с Англией,[43] тогда, конечно, ясно, что нам придется его раздавить. Лично я думаю, что произойдет вот что: нам просто добровольно разрешат проделать наш марш. В любом случае мы узнаем об этом завтра или в течение пары дней.

Я пытался позвонить тебе вечером, но тебя не было дома.

22 июня 1941 г

Пришлось работать до без пяти минут 4.00 утра, и у меня едва хватило времени добежать до машины командира до нашего отъезда. Несколько жителей городка шли рядом с нами и стояли на улице, пока мы не выехали за его пределы. Многие наши товарищи получили цветы и даже любовные послания, и под огромное море вздымающихся рук в 4.15 мы покинули Фридланд.

Сегодня чудесный день, и легко убедиться в том, насколько полезно для здоровья выезжать с утра пораньше. Пока я пытался понять, что же происходит, в 6.00 мы узнали, что Германия, Румыния и Финляндия[44] с сегодняшнего дня находятся в состоянии войны с Россией.

Некоторые из нас просто раскрыли рты от изумления, некоторые восприняли новость невозмутимо, кто-то ужаснулся. Последних переполняли зловещие предчувствия, что это не может кончиться хорошо. Лично я считаю, что это хорошо, что мы идем на битву с врагом лицом к лицу, а не предпочитаем предоставить это нашим детям. И вот почему: в долгосрочной перспективе невозможно, чтобы два великих народа, проживающие рядом друг с другом, имеющие настолько различное мировоззрение, продолжали жить в мире и взаимопонимании.

Битва между коммунизмом, разложившим так много народов, и национал-социализмом должна произойти. И если сейчас мы способны победить, то лучше начать эту битву, чем отложить на потом. И фюрер знает, что делает. И наконец, я уверен, что все закончится хорошо.

Прямо в начале нашего пути радиатор машины запачкал воробей, и майор распорядился, чтобы мы не трогали эти пятна. Но если машину придется помыть, то придется смыть и птичье дерьмо. Как мы смеялись над ним! Он часто и громко рычит, наш шеф, но делает это беззлобно. И адъютант тоже широко известен своим резким характером, и только водитель, мокрый до самых ушей унтер-офицер из Штирии, испуганный и робкий, – он думает, что майор не человек! Но я все же расскажу ему, что к чему!

В Ченстохове и других крупных городах евреев собрали вместе в особых местах – как в нашем Юденгассе в Вене. Когда они выходят оттуда, то, независимо от того, мужчина это или женщина, они должны носить белую нарукавную повязку с синей звездой Давида на ней. И так должно быть во всем мире!

Насколько нам было видно из наших грузовиков, народ находился в основном в очень подавленном состоянии. По крайней мере, таким было общее впечатление при взгляде со стороны. Все ходили с поникшей головой. Огромные очереди за хлебом и молоком. Для поляков кончились хорошие времена![45]

В 13.45 мы прибыли в район Дембулина, примерно в 12 км от Козенице, и стали лагерем в лесу. Целый день было очень жарко, и нам уже очень хотелось пить. Здесь нет питьевой воды, только небольшой пруд, в котором нет желания даже помыться. Мы не получили никаких карт на сегодняшний дневной переход и на завтрашний тоже, поэтому нам пришлось подготовить карты с маршрутами для рот. Поздно вечером я получил полный набор карт территории России, десять огромных пакетов. Сколько работы! Что ж, я совсем не спал прошлой ночью, и этой ночью мне тоже не придется сомкнуть глаз.

Во второй половине дня мы получили маршруты движения на завтра. Нам придется встать рано утром и ускоренным маршем двигаться к точке рандеву с дивизией в Краснике. Начиная с этого момента нам придется двигаться с полным соблюдением мер светомаскировки. Красник находится недалеко от границы.

Среда, 25 июня 1941 г

Проводятся широкомасштабные приготовления к газовым атакам. Считается, в том числе и в высших эшелонах, что русские применят газы. Надеюсь, что фюрер не будет на этот раз настолько гуманным, чтобы не отдать приказ о немедленном возмездии. Я хорошо могу себе представить, что теперь, когда большевистский режим вот-вот будет сокрушен, они прибегнут к любым средствам, чтобы спасти себя.

Мы все еще ждем приказа на марш. Нас вовсе не радуют эти мирные (для нас) дни, во-первых, потому, что у нас нет злотых, а во-вторых, потому, что здесь все равно нечего купить – ни хлеба, ни вина, ни сигарет. Единственный способ достать сигареты – это обменять на них куриные яйца.

Пятница, 27 июня 1941 г

Наконец пришло наше время. Сегодня в 18.00 нам следует быть готовыми продолжить движение: в приказе говорится, что мы должны выступить в 21.00 и прибыть в район Замосць. Теперь эти чертовы ночные марши начнутся снова!

Два дня назад мы узнали, что был взят Минск,[46] а теперь пал и Дубно.[47] В самые первые дни было сбито более тысячи советских самолетов,[48] то есть четверть всего их боеспособного парка. Разве странно, что мы едва можем дождаться дня, когда вступим в бой? В конце концов, мы тоже хотим совершить что-нибудь значительное в этой нашей величайшей и важнейшей битве.

Наш отъезд был отложен, потому что движение по всем дорогам впереди нас застопорилось, но в 23.30 мы выступили и очень медленно движемся вперед. В городах и селениях все еще оставались следы боев 1939 г. Проезжая через Билгорай, мы убедились, что от него осталось лишь то, что когда-то называлось Билгораем.

Воскресенье, 29 июня 1941 г

В 9.30 мы получили приказ продолжить движение в 16.00. Вероятно, мы пересечем границу между Германией и Россией перед Равой-Русской.

В 17.45 мы проехали через Замосць. Почти два года назад я проезжал здесь вместе с русскими. Какие любопытные вещи несет с собой наша судьба. Теперь мы держим путь к Раве-Русской, и это только первый этап. Я помню, что (в 1939 г.) заметил, что это была единственная хорошая дорога, по которой я ехал, прежде чем попал в плен к полякам. Следующей нашей целью станет Жолква.

Ко второй половине дня до нас дошли новости о наших выдающихся успехах: 40 тысяч пленных, 4107 уничтоженных самолетов противника, 600 захваченных тяжелых артиллерийских орудий. Но грядущие дни сулят еще большие цифры, так как в окружение попали две русские армии.

В 21.30 мы пересекаем границу Германии [генерал-губернаторства] с Россией и оказываемся на другой стороне, в районе города Белз. Уже темно, но можно увидеть примитивные пограничные укрепления русских. Однако, чем дальше мы наступаем, тем совершеннее выглядит система их обороны. Вон там, например, находится глубокий противотанковый ров, и когда вы преодолеваете его, то на другой стороне находится ровная площадка той же длины. Затем она вдруг резко уходит вниз на много метров на сторону русских. Эта ловушка проходит левее и правее от дороги на несколько сот метров и упирается в ДОТ, который господствует над всей местностью; налево она простирается всего метров на 50 – далее русские ничего не придумали.

Две первые деревни выглядят так, будто там только что случились очень сильные пожары – обычная картина. Вот мимо идет колонна русских пленных. Они, конечно, не могли и предположить, что война закончится для них таким вот образом. Они даже не смотрят в нашу сторону.

Мы тащимся буквально по метру. Дорога разбита, особенно там, где она проходит через Раву-Русскую. В 2.30 ночи, когда мы находились в Раве-Русской, нам сообщили по радио, что дорога впереди непроходима, и нам следует сделать остановку для отдыха. Я не мог уйти спать к себе в машину до 3.00 утра.

Понедельник, 30 июня 1941 г

В 5.45 мы снова были на ногах. Наш майор должен доложить в штаб полка. Дорога такая, что хуже просто невозможно себе вообразить: глубокий песок и огромные воронки вдоль всей дороги. И так километр за километром. Я пишу приказы прямо на ходу.

Мои глаза болят оттого, что приходится наблюдать за таким количеством машин, которые едут одна за другой насколько хватает взгляда. Мы прибываем на место примерно в 15.00 после путешествия по этим невыносимым дорогам – в городок Буск, где все еще идет бой. На западном въезде в город невозможно проехать из-за скопившихся здесь наших машин, и из-за пыли ничего невозможно разглядеть. Но в это время с восточной окраины все еще доносится лай русских пушек. На противоположной стороне моста горит разведывательная бронемашина, и шум моторов нашей колонны заглушается хлопками разрывов боеприпасов внутри ее.

Из домов выгоняют несколько русских. Наш полковник сидит за столом и совершенно спокойным тоном отдает приказы. Среди толпы русских, которые сдаются в плен, взгляд задерживается на раненой женщине в форме. Это первый военный мундир с юбкой, который нам до сих пор пришлось видеть в России. И это не медсестра, ни еще кто-то, а настоящий солдат!

Вторник, 1 июля 1941 г

Долой из постели в 2.00 ночи. На самом деле, выражение «без отдыха до истощения» относится к нам. Наступление назначено на 6.00 утра, и после того, как я напишу все, что хотел, у меня еще останется время умыться и побриться перед тем, как первые машины устремятся к точке рандеву в 5.15.

Это поразительное зрелище – наблюдать, как наши танки, примерно 40 единиц, выдвигаются на позиции. На самом деле мы начинаем выдвижение в 7.30. На каждом новом рубеже атаки мы делаем остановку, противотанковые орудия занимают позиции в укрытиях, солдаты спешиваются, и вперед устремляются танки. На втором рубеже мы наткнулись на сильную противотанковую оборону, но русским нечего было противопоставить ни нашим противотанковым орудиям, ни нашим танкам. Позже, когда мы возобновили движение, на обочине дороги сгрудились подбитые танки противника.

Внутри танков открывается ужасный вид: кто-то без головы, другого разорвало пополам, повсюду на стенках человеческие мозги – омерзительно. Русские танки не меньше наших по размеру, да и кто скажет такое о танке, который весит 72 т.[49] Но несмотря на это, наши сокрушающие танки орудия уверенно поражают эти машины-колоссы.[50] И наши танки всегда быстрее при маневрировании и при стрельбе, даже если речь идет о долях секунды. Я успел насчитать уже пятнадцать русских танков,[51] с которыми было покончено. И вот так происходит всегда: нас постоянно атакуют танки противника. Эти атаки постоянно отбиваются, а затем мы выходим к третьему рубежу.

Противотанковые пушки и наши танки выдвигаются вперед и занимают позиции. Проходит какое-то время, прежде чем нам удается продолжить движение. Потом очередной танковый бой. Объятый огнем вражеский танк без экипажа движется сам по себе, сносит один из домов и застревает во втором. Прочие стоят на перекрестке. Внутри их взрывается боезапас, то есть они, даже уничтоженные, несут в себе опасность.

Мы наступаем на Сасов. Танки противника устремляются на нас со всех направлений, но эти атаки отражаются. Мы планируем добиться прорыва от Колтова до Подкамня.

Мне приказано вернуться и привести резервы. Мы мчимся по дороге со скоростью 80 км в час. Перед небольшим поселком наша главная дорога, примерно в 50 м от нас, соединяется с второстепенной. В последний момент я успеваю заметить, как русский танк свернул на основную дорогу и теперь направляется в нашу сторону.

Что я могу сделать? У нас нет с собой ручных гранат, нет даже карабина. И если танк обнаружит нас, с нами все будет кончено. Решение пришло в долю секунды: я сворачиваю в придорожную канаву. Машина перевернулась в канаве, и все мы распластались по земле. Как бы нам хотелось провалиться сквозь эту землю. Трава прохладная, и ее прикосновение очень приятно. Если только танк не съедет с дороги и не размажет нас на куски. Хенни! Карли! Лорли! Матерь Божья, что происходит в моей голове в эти несколько секунд!

Медленно и осторожно я поднимаю голову над придорожной канавой и вижу танк прямо перед собой. Но он спокойно катит дальше.

Мы вздохнули с облегчением, а теперь нам следует отправиться к восточному въезду в поселок и рассказать обо всем в 7-й роте; отсюда отчетливо видны их машины.

Попытки выкатить нашу машину обратно на дорогу провалились; пришлось оставить ее там, где она была. Не лучшей мыслью для нас было бы и продолжить движение вдоль дороги по рву, так как русский танк, конечно, будет атаковать грузовики 7-й роты. Слишком опасно. Итак – вперед через поле.

Мы впрыгнули в машину и уже собирались мчаться вперед, когда увидели, как русский танк прямо по полю катится прямо на нас. Не важно. Тогда – обратно к обочине, а оттуда – сумасшедший бросок к 7-й роте. Над нашими головами уже засвистели снаряды из танковых орудий. Мы видим, как они ложатся среди машин 7-й роты. Стоит ужасный грохот. Согнувшись, а иногда ползком мы продвигаемся дальше. Слишком медленно, ведь я хочу попасть в роту прежде, чем танк выкатится на дорогу. Он уже совсем близко. Две или три минуты, так нужные нам, тянутся, как часы. И вот мы добрались до стоявшей лагерем роты.

Здесь царит полная неразбериха, каждый беспорядочно куда-то бежит, никто не знает, что делать. Наконец они выкатили на позицию противотанковое орудие и открыли огонь. Через несколько минут с паникой покончено, а русские танки скрылись из вида. Слава тебе, господи!

Я передал приказ командиру роты, потом мы, не спросив никого, взяли со стоянки мотоцикл и на всей скорости помчались в другие роты. По своей инициативе я попросил каждого из командиров приготовить тяжелое вооружение и сделать это как можно скорее. Мы видели, как тыловой транспорт направляется в сторону фронта. Не обращая внимания на плотную завесу пыли, сквозь которую ничего невозможно было разглядеть, мы бросились на перехват. Бросив мотоцикл на стоянке, мы поехали дальше на машине. Через 1000 м над моей головой засвистели пули. Ползком вдоль обочины я добрался до своего майора и доложил ему об успешном выполнении задания. Некоторые из подразделений, которые я предупредил, уже успели прибыть сюда.

Мне сказали, что на этот раз мы чуть было не потерпели жестокое поражение. 8-я рота вошла в лесок перед нами, примерно в 100 м, и попала под плотный огонь русской пехоты; его вели как снайперы в деревьях, так и отлично замаскированные пулеметы. Рота потеряла восемьдесят солдат. Командир был тяжело ранен. Вернувшиеся назад рассказывали самые леденящие кровь истории, которые только можно себе представить. Наших раненых товарищей русские добивали насмерть стволами винтовок. Многие видели это собственными глазами.

Только русские могут творить такие зверства. Они и сами по своей сути звери! Никакой другой народ на земле, никакой другой солдат в нашем огромном мире не может действовать так, как эти звери. К сожалению, немецкая ментальность такова, что не позволяет нам даже творить возмездие. Я никогда не видел, чтобы кто-либо из наших хотя бы пальцем тронул захваченного в плен или раненого солдата противника.[52]

Новая атака в лесистую местность назначена на 19.30. На некотором удалении от идущей впереди 7-й роты следует 6-я при поддержке танков. У танков на левом фланге закончились боеприпасы, но это не важно, они идут с нами в качестве моральной поддержки. В 19.00 начинается подготовка атаки – артиллерия, зенитные орудия, минометы, пулеметы и все остальные виды оружия. Среди деревьев дождем летят пули. Трассеры застревают в деревьях и подлеске, повсюду стоит пронзительный рев. Это отталкивающе прекрасно, ужасно! Можно подумать, что сейчас в этом лесу погибнет все живое.

В 19.30 ровно мы идем в атаку. Командир, адъютант и я впереди 7-й роты. Казалось бы, все должно быть не так, но разве офицер штаба нашего батальона не должен оставаться со своими письменными принадлежностями за линией огня?! Но сейчас мое оружие – винтовка, а чернила – боеприпасы к ней!

Главный принцип нашего командира состоит в следующем: солдаты в ротах должны быть уверены в том, что их командиры ничего не боятся и идут в атаку впереди своих рот. Я боюсь лишь одного: бой в лесу – это худшее из того, что можно представить для атакующей стороны. Более того, скоро стемнеет. Будем надеяться, что все закончится хорошо. А ты, дорогая Хенни, скрести пальцы за меня, чтобы со мной не произошло ничего плохого.

Танки идут с нами до опушки леса, расположенного на склоне. Они дают по несколько выстрелов в глубь леса, после чего нам приходится идти дальше в одиночестве. Слева – одна рота, справа – другая, небольшой резерв – чуть ниже по дороге. А мы трое идем впереди всех.

Никакого движения. С самого начала у меня создалось впечатление, что противник отошел. На дороге осталось несколько подбитых танков; очевидно, их уничтожила наша артиллерия. Машины всех размеров: совсем маленькие, средние, большие вплоть до совсем огромных, весом 72 (52. – Ред.) т, стальных колоссов. Некоторые из них горят, в некоторых до сих пор взрывается боекомплект. Другие выглядят невредимыми, и я думаю, что у них, должно быть, кончилось горючее.

Мы идем между деревьями. Здесь все еще никакого движения. Через пятачок открытой земли. Снова ничего. Потом – другой лес, на восточной окраине которого у нас назначена остановка, а роты должны будут занять исходные позиции. Когда мы подошли к восточной окраине, было уже совсем темно. Треснули несколько выстрелов. Мы открыли ответную стрельбу. Пробиваясь вперед, мы заметили в канаве у дороги нескольких русских. Мы мгновенно бросили туда несколько ручных гранат, и они скрылись из вида. Нам удалось захватить двоих из них в плен. Они рассказали, что их оставалось только шестеро.

Подошел полковник, который поблагодарил батальон за то, как он показал себя сегодня в жестоком бою. Мы с трудом залезли в наш автомобиль, уставшие после дневных событий, измотанные от голода и жажды, готовые заснуть сидя. И тут пришел приказ завтра в 5.30 утра продолжить марш. Нам предстояло двигаться на Тарнополь (после 1944 г. – Тернополь. – Пер.).

Среда, 2 июля 1941 г

Вчера одна только наша часть уничтожила 270 танков противника.

Около полудня мы прибыли в Тарнополь. На высотах вокруг города уже заняли позиции зенитные орудия и другая артиллерия. Сначала мы с адъютантом остановились за каким-то домом на въезде в город и наблюдали за следами попаданий зенитной и полевой артиллерии, покрывших город сумасшедшим ковром разрывов,[53] перед тем как мы атаковали город.

Ты просто не можешь себе представить, Хенни, что значит сосредоточенный огонь усиленного моторизованного батальона: при этом создается впечатление, будто наступил конец света. Повсюду гром и грохот орудий, разрывы снарядов, ложащихся на землю, трассеры[54] снарядов нашей артиллерии.

Это страшно и прекрасно одновременно. Будет вполне понятно, если выяснится, что русские в Тарнополе сегодня сошли с ума.[55]

Артиллерийский огонь стих, и рота входит в город. А впереди мы на нашем вездеходе. Слева и справа наши солдаты, впереди – несколько танков, и командир, стоящий в своей машине во весь рост, бросающий ободряющие слова каждому из наших непревзойденных солдат. Цурн сидит слева, а я справа с карабином на коленях. По соображениям безопасности мы даем несколько выстрелов в чердачные окна, но невозможно сказать, ведет ли кто-либо огонь в нас: слишком шумно. Мы дошли примерно до центра города, и командир распорядился сделать остановку. 6-я рота поспешно прочесывает некоторые улицы, затем мы движемся дальше. Следующая цель – железнодорожный мост.

Когда наши первые солдаты вышли к мосту, из-за железнодорожных путей по нас открыли сосредоточенный огонь. Мы огляделись вокруг и определили, что происходит: готовится отправиться в путь русский бронепоезд, где на железнодорожные платформы установили примерно сорок танков.[56] 7-я рота, которая двигалась за нами, получила задачу атаковать станцию, а два следующих впереди самоходных артиллерийских орудия движутся к мосту и начинают атаку на эшелон. Они поднимаются вверх, стреляют в платформу с танком, затем возвращаются, перезаряжают орудия и выбивают следующую цель. И так до тех пор, пока весь бронепоезд не был разнесен на куски и не загорелся.[57]

Потом через мост один за другим бросаются солдаты. Мы обгоняем их на скорости 100 км в час (преувеличение. – Ред.). Штупаритц находится на мосту, стреляя из своего пистолета-пулемета. Кто-то из русских попадает в живот Бланку, а затем убивает Штупаритца. Ты можешь себе представить, как мне жаль их обоих. Они оба были со мной всегда, начиная со времени, когда я был новобранцем. Всегда в первую очередь достается лучшим.

Тарнополь в наших руках. Мы должны и дальше развивать успех. Итак, вперед, за отступающим противником! Две разведывательные бронемашины послали вперед, чтобы срочно разведать дорогу перед нами, остальные потянулись за ними, и теперь мы следуем на машинах в составе батальона, минуем аэродром, на котором до сих пор в готовности взлететь стояли самолеты. Двигаемся в сторону села Смыковцы.

Наша машина идет впереди остальных, когда мы вдруг оказываемся в гуще танкового боя. Естественно, мы выпрыгиваем из автомобиля в поисках укрытия. Снаряды артиллерии противника ложатся повсюду вокруг нас, что само по себе достаточно, чтобы свести с ума.

Сначала, когда ты слышишь вой снаряда, ты ничком бросаешься на землю, не сознавая, что снаряд уже пролетел вперед. Так случается в большинстве случаев. Но есть и другой тип этого воя, который сразу же переходит в грохот взрыва рядом. Это означает падение снаряда рядом с тобой. Старым солдатам все это знакомо. Таким образом, здесь все на самом деле зависит от удачи.

Если тебе досталось прямое попадание, то в любом случае это означает конец. Если снаряд падает рядом или ты слышишь его тоскливый вой – бросайся ничком на землю всем телом и надейся, что осколки не достанут тебя. Почти то же самое и с танковыми снарядами. Ты слышишь звук выстрела, но в следующий момент снаряд приземляется, и ты практически не успеваешь услышать его вой.

О чем ты думаешь в такие моменты? Насколько позволяет мне мой разум, я думаю обо всем – о тебе, о детях, о доме, о наших родителях, о будущем, о моей профессии – все это мгновенно проносится в голове, и тогда я сразу же начинаю думать всегда об одном и том же: только бы мне остаться живым.

Ко всему прочему, начался дождь. Это худшее и самое неприятное из того, что может произойти! А потом наш командир, адъютант, водитель и я сидели в машине, а роты увязли в грязи на дороге. Поэтому мы ждали наступления утра, в надежде, что следующий вечер не принесет столь же неприятных сюрпризов.

Четверг, 3 июля 1941 г

Сегодня мы будем продвигаться дальше в составе главных сил. Вчера и позавчера мы шли в составе авангарда и успели внести свой вклад в дело. Особенно поразительно проявил себя наш командир. То, как он ехал вместе с фронтовыми подразделениями и даже впереди наступающих рот, стоя во весь рост в своем автомобиле и подгоняя солдат, было прекрасно. Разумеется, это облегчило и ускорило нам путь к успеху.

Вся война, почти всегда, идет вдоль дорог. Не зачистив территорию справа и слева от дороги, мы идем вперед и достигаем намеченных целей. Как много русских, должно быть, до сих пор бродит вокруг! Как много танков противника находится вне дорог, прячется на защищенных позициях; они ждут удобного случая, чтобы атаковать наши тылы и создать там ад. Эта война идет довольно странным способом. Но это единственный способ. И наши успехи доказывают это.

Мы выступаем около 7.00 утра. Снова начался дождь, какая неудача! Мы остановились перед селом Каменки. Слева заняли позиции несколько зениток с задачей прикрыть нас с севера. В лощине мы обнаружили русскую кавалерию, и зенитные орудия открыли по ней огонь. В бинокль можно было ясно видеть, какое опустошение вносили снаряды зениток в ряды русских. Люди и лошади падали здесь и там в диком хаосе. Видно, как кто-то из русских пытался вскочить, но лишился сил и свалился навзничь, как мешок. Это страшно.

Днем мы услышали крик у полевого штаба полка: «Танки противника! Противотанковые орудия на позиции!» Наш батальон все еще теснил противника, 1-й батальон продвигается к Каменкам, но нигде не было ни одной противотанковой пушки. Я бросился к мотоциклу и помчался в тыл, как ракета, чтобы вызвать сюда несколько противотанковых пушек. Дорога была довольно сильно забита подразделениями, идущими к фронту, а также, что еще хуже, разбитыми русскими танками, которые стояли повсюду. Путь, чтобы добраться в тыл и отдать распоряжение подтянуть орудия, занял у меня много времени. Успело пройти добрых три четверти часа, и, когда я вернулся в штаб полка, орудия были уже не нужны. Русский танк двигался с севера на Каменки и выкатился прямо на полевой штаб с открытой башней. На броне танка сидели с десяток русских солдат, включая женщин. У каждого в руке был пистолет. Они хотели прорваться через Каменки на восток – самоубийственное решение!

Один из русских выстрелом из пистолета убил офицера-снабженца. Что мы могли сделать нашим орудием против этого огромного танка? Эта громадина практически невредимой проскочила через Каменки и помчалась прямо через мост на восток, прежде чем попала на прицел одной из наших зениток. Позже, когда мы проезжали мимо уничтоженного танка, он почти полностью сгорел. Рядом с танком лежали полностью нагие обгоревшие тела женщин. Ужасно. Вдоль всей дороги были видны трупы русских, превращенные в месиво нашими тяжелыми машинами или танками. Глядя на них, невозможно было сказать, что это когда-то было человеком. Там рука, тут голова, половина ноги где-нибудь в другом месте, растекшиеся мозги, сломанные и смятые ребра. Страшно.

Мы провели ночь под открытым небом, пока 1-й батальон организовывал плацдарм у городка Волочиск [на левом, восточном берегу реки Збруч], куда мы должны были двигаться завтра утром. Снова идет дождь. Дождь особенно неприятен для нас, танковой дивизии, потому что мы с трудом продвигаемся по бездонным трясинам грязи в России. Прежде во всех кампаниях погода была за нас. Но в этот раз святой Петр, по-видимому, перешел на сторону русских.

Пятница, 4 июля 1941 г

С утренним рассветом мы несколько отошли назад, так как местность, где мы стояли лагерем, могла со всех сторон просматриваться русскими. Дождь идет без остановок. Водитель нашего мотоцикла нашел место в одном из домов. Я не пошел туда, потому что внутри стояла ужасная вонь. Мне достаточно было посмотреть на живших там людей.

Здесь мы провели весь день, и наступление возобновилось только в 19.00. Вскоре мы достигли Одочишки, где был организован полевой полковой штаб. Короткое совещание, после которого все готовы были сразу же упасть с ног. Я должен определить походный порядок для нашего подразделения. В свою флягу я налил немного спиртного. Это мой постоянный спутник, и я предпочитаю его воде, чаю или кофе, поскольку оно лучше утоляет жажду. У нашего полковника тоже при себе небольшая бутылка водки, которую он носит в кармане. Во многих случаях большой глоток помогает укрепить силы.

К наступлению вечера мы во главе дозора 6-й роты вышли к Фридриховке. В поселке командир приказал сделать остановку. Я иду с передовым дозором и жду на главном перекрестке прибытия остальных. Тяжелое вооружение не поспевает за нами, поэтому мне приходится отправиться назад и поторопить их, особенно 88-мм зенитное орудие. Мы проехали мимо горящего дома. В любой момент на наши головы может обрушиться один из его углов, и тогда загорятся снаряды. Но ничего такого не происходит. В это время адъютанту удалось подобрать дом, который будет использоваться в качестве полевого штаба. Командир передового дозора лейтенант Бауэр, с которым я выходил к перекрестку, погиб, как и ветеран роты капрал Штокен.

До нас доходят самые ужасные слухи относительно того, как русские поступают с нашими пленными. Кроме того, у нас есть и доказательства того, что это не просто истории-страшилки, после того, что они сделали с солдатами нашей 8-й роты 1 июля. И мы не только не даем упасть пяди волос с головы русских, но наши дурни настолько мягкосердечны, что чуть ли не в следующую минуту уже готовы угощать этих преступников сигаретами![58]

Суббота, 5 июля 1941 г

Среди мертвых русских много азиатских лиц. Попадаются и трупы женщин в военной форме.

Мы развернули полевой штаб полка в бывшем русском военном госпитале. Внутри он выглядел ужасно. В одном из помещений десять трупов русских. Наверное, они умерли от ран. Нам сказали, что нас сменит подразделение СС. Приятно будет провести несколько дней в спокойной обстановке, но в конце концов кампания только началась. Думаю, что все это – лишь желанные мечты.

Сегодня выдался прекрасный теплый день. Я не мог уснуть среди запахов переполненного госпиталя, поэтому лег под открытым небом. Но мне удалось отойти ко сну лишь после того, как в 22.30 прибыл приказ на завтрашнее выдвижение. Сейчас мне хочется хотя бы раз как следует выспаться ночью. Когда я все подготовил, было уже 2.00 ночи. А в 6.00 – подъем, и надо быть в готовности выступить в 8.00 утра.

Воскресенье, 6 июля 1941 г

В восемь часов мы выступили на Проскуров.[59] 1-й батальон следует в авангарде, а мы сегодня идем с главными силами. Авангард движется очень медленно. Путь постоянно замедляют множество препятствий по дороге. Впрочем, можно с большой натяжкой сказать, что мы движемся именно по дороге. Даже в самой крошечной глухой деревушке в Германии дороги лучше, чем здесь. Обочины полны грязью, образовавшейся во время прошлых дождей, и ты тонешь в ней по колено, а посередине дороги уже клубится пыль. Тенты грузовиков свернуты, солдаты сидят в касках, с карабинами на коленях. Вокруг каждой машины клубится непроницаемое облако пыли.

Нам снова было приказано спешиться и идти пешком через огромные пшеничные поля, где никогда нельзя быть уверенным в том, что не встретишь на пути целый батальон русских. Мы медленно, крадучись продвигались вперед под прикрытием минометов, артиллерии и тяжелых пулеметов.

Когда наши солдаты подошли достаточно близко к укрытиям противника, они бросились вперед с воинственными криками и с ручными гранатами. Многие большевики погибают на месте, однако большинство из них попыталось спастись бегством.

Понедельник, 7 июля 1941 г

В 5.15 начинается большое наступление, участвуют две наши роты при поддержке 33-го танкового полка. На местности, что идет вверх, и на высотах полно русских, все они успели окопаться. Это южное ответвление от линии Сталина.

Обе роты были готовы к 5.00. Мы выкатили наш вездеход на позиции; командир лично поведет на нем роты в атаку. Земля вокруг превратилась в грязь после дождя. Танки медленно поползли к позициям русских, малые, средние, тяжелые.[60] Каждого охватило лихорадочное возбуждение, как это всегда бывает перед атакой. Щеки пылали, глаза горели, сердца бились чаще, а мысли были сосредоточены на одном: добраться до них, уничтожить их! Совершенно случайно я вспомнил, что сегодня день рождения Лорли. Но у меня нет времени, чтобы думать об этом. Отданы приказы, атака начиналась, и я брошен в самую гущу боя.

Когда на часах было 5.15, вперед выдвинулись стальные гиганты – целых сто сорок танков! Скоро с русскими будет покончено ко всем чертям. К сожалению, нам на нашем вездеходе удалось пройти не слишком далеко. Мы безнадежно застряли в какой-то канаве, поэтому пришлось продолжить путь пешком. Я на всякий случай захватил с собой несколько посыльных. Один из них нес флаг батальона, который мы везем с собой в каждом бою: так легче определить, где находится командир. Едва мы успели достичь укрытия, попав под защиту высокого и густого пшеничного поля, и получить известие о том, что танки вышли к дороге, из леса слева, с открытых позиций прямо в поле перед нами и из строений по нас был открыт плотный огонь. Нам пришлось двигаться по полю ползком. Оставалось на виду только знамя, чтобы роты, которые шли за нами, не теряли нас из вида, и это было большим недостатком для нас, так как русские постоянно обстреливали эту точку на местности.

Мы не могли отдать приказ танкам отойти назад, так как у нас не было с ними связи. Водитель вездехода, который ехал за нами, вызвался вернуться и привести танки, но его машина снова застряла. Пока водитель пытался найти решение, как снова заставить машину ехать, он заметил, что его вездеход застрял над норой, из которой торчал ствол вражеского миномета. Ему пришлось срочно выбираться из машины и пускаться наутек, подобно дикому кабану, минуя многочисленные укрытия, в которых было полно хорошо замаскировавшихся русских.

Одна из рот уже направилась вокруг леса; она же должна зачистить строения рядом. Командир пожелал отправиться с ними, захватив с собой свой маленький штаб. Он поведет людей через деревья, а затем остановится со штабом на небольшой высотке справа, тем самым оказавшись между двумя ротами и обеспечив себе обзор с высоты птичьего полета.

С пистолетами и карабинами наготове мы шли через лес. Но там было всего несколько русских, и после короткого боя мы зачистили от них территорию. Майер был рядом с командиром с поднятым вверх боевым штандартом. Когда мы подошли к высотке, русские снова открыли по нас стрельбу. Пули свистели над головой; повидимому, мы оказались именно там, где русские сосредоточили самый убийственный огонь. Забраться на холм не было возможности: мы не имели пулеметов, только карабины, пистолеты-пулеметы и ручные гранаты. Но именно потому, что все выглядело невозможным, мы должны были продолжить идти вперед. Должны сбросить русских оттуда.

Медленно мы крались ползком вдоль холма: было бы просто сумасшествием высовывать головы. Русские сидели в своих хорошо замаскированных окопчиках, и их не было видно. Наконец возвратились несколько наших танков, которые, похоже, искали командира. Я сразу же побежал через лес назад и передал танкистам задание помочь нам выкурить противника из его нор. Все вздохнули с облегчением, когда я возвратился назад с танками и дал им направление на высоту. Машины двинулись вперед, а мы следовали за ними, стреляя в укрытия и бросая туда гранаты. Оттуда шел дым, но в большинстве случаев цель не была достигнута: русские не осмеливались высунуть головы из своих нор. Они просто высовывают наружу свои винтовки и жали на спусковые крючки или бросали ручные гранаты, даже не посмотрев, куда те полетят.

Над русскими укрытиями уже катились танки, утюжа их туда-сюда по несколько раз; можно себе представить, что люди в этих норах превратились в месиво, однако это было не так. Русские все еще были повсюду, стреляли из своих нор и бросали гранаты.

Рядом со мной упал лейтенант Кляйне-Херцбах. Попадание в живот. Лейтенант Цирн остается рядом, чтобы побыть с ним последние минуты. Офицер умирает у него на руках, не приходя в сознание.

Нам приходится проверять каждую щель, забрасывать внутрь гранату, а затем приканчивать русских огнем из пистолетов и винтовок. Никаких криков о сдаче: русские предпочитали быть раскатанными в своих норах.

Однако то здесь, то там появлялись стальной шлем и две поднятых грязных руки. Но мы не признаем права на пощаду после гибели Шульца: после того как он был перевязан, русские его расстреляли заново. А мы все его любили, это был прекрасный парень. Теперь уже мы здесь не просто ведем бой, он превратился в массовую бойню!

Зачистка отняла у нас довольно много времени: нора за норой, пока, наконец, выстрелы не прекращаются.

Мы пересчитали мертвые тела русских. Их было сто тридцать пять. Мы потеряли одиннадцать человек.[61] Над одной из таких нор [окопов] мы ненадолго остановились, чтобы восстановить дыхание и выкурить сигарету. Мы действительно заслужили это.

Командир хотел организовать штаб где-нибудь рядом. Когда мы двинулись дальше, на нас обрушились осколочные снаряды вражеского противотанкового орудия. Я шел между лейтенантом Куном и лейтенантом Цурном, и оба они упали. У лейтенанта Куна изо рта потекла кровь. Через секунду его голова свесилась на левую сторону – он был мертв. Лейтенант Цурн получил осколок в верхнюю часть руки. Слава богу, ранение легкое, но все же ему пришлось отправиться в пункт оказания первой помощи.

Рядом с пунктом первой медицинской помощи я обнаружил прежний полевой штаб полка. Здесь находился обер-лейтенант Бауэр, и я должен был рассказать ему о том, что произошло утром. Перед уходом мне сказали, что у лейтенанта Цурна лишь легкое ранение и он скоро вернется назад.

На обратном пути я шел по обочине дороги, и, прежде чем вышел на позиции 3-й роты, мне в очередной раз пришлось уткнуться носом в грязь. Грохот и взрыв были такой силы, будто всему миру пришел конец, вихрь воздуха бросил меня ничком на землю и осыпал сверху комьями земли.

Прямо рядом со мной разорвался осколочный снаряд. Я выждал несколько секунд. Потом я почувствовал каждую свою косточку от головы до пят (а что, у солдата на фронте их нет?) и понял, что у меня все цело, что нигде на теле не течет тонкая струйка, после чего стремительным броском бросился прочь. Я рывком поднялся и побежал к полевому штабу так быстро, как только могли нести меня мои ноги. И это тоже помогло, так как я неосознанно проделал все это во время паузы между залпами вражеских орудий.

Пока мы лежали на позициях, глядя на русских перед нами, которые закрепились на ферме, а теперь окапывались и получали подкрепления, нам сказали, что наш 1-й батальон, II/10[62] и танки должны снова атаковать в 16.30.

И действительно, ровно в 16.30 появились танки с сидящими на них солдатами. Мы издали дружный вопль одобрения, когда увидели, что русские пустились в бегство сразу же, когда обнаружили подход наших танков! Русская артиллерия прекратила огонь. Возможно, она снялась с места, почувствовав опасность. А может быть, русские просто бежали и не сумели спасти свои пушки. Сейчас очень пригодились бы немецкие бомбардировщики! Они усиливают панику и облегчают нам работу. Но они не могут одновременно находиться повсюду.

Пока мы производили зачистку пшеничного поля, обнаружили там несколько русских, которые не пожелали сдаться. Не оставалось ничего другого, кроме как скосить их огнем.

Вторник, 8 июля 1941 г

Ночь провели под открытым небом. Мы рыли себе укрытия и укрывались брезентом. После полуночи начался дождь, и мы больше не могли выдерживать нахождение в таких норах. Мокрые, дрожащие от холода, мы ждали наступления утра. Оно принесло с собой яркие солнечные лучи!

Около 8.00 мы двинулись в сторону Проскурова. Этот населенный пункт является городом, скорее, по названию. Или по тому, как он обозначен на карте. На деле же это все то же нагромождение маленьких хат и нескольких чуть более крупных зданий из камня высотой в три этажа, которые должны придавать поселению городской вид. Еще несколько городских зданий разрушены, сожжены или уничтожены другим способом. Стоят лишь их остовы.

На главной площади, через которую проходил наш путь, в самой середине за ограждением из покрытого изоляцией провода стояла статуя Ленина. Такие же плохо сделанные памятники попадались нам повсюду. Роты находят себе места для постоя в боковых улочках. Никто не знает, как долго нам придется оставаться здесь. Я натянул нашу палатку, поскольку не могу работать под открытым небом. Снова начался дождь. Командира назначили комендантом Проскурова, поэтому пришлось готовить самые разнообразные данные, представления к наградам и т. д.

Не знаю даже, насколько поздно мне, наконец, удалось улечься на свою милую полевую койку. Сейчас так много работы, Хенни, что мне не удается найти время даже для того, чтобы написать тебе. Но такова моя доля: быть всегда впереди во время боев, писать донесения для генерала и вести всю эту бумажную работу, в которой я почти тону. И это как раз то, что мне нравится!

Пятница, 11 июля 1941 г

Когда я даже в это время года вижу, как наши машины после того, как пройдет небольшой дождь, едва способны двигаться, я просто не могу себе представить, что же будет осенью, когда придет настоящее время дождей. Мы сражаемся в плотной массе грязи. Снаружи и внутри.

Миновав Староконстантинов, мы впервые поехали по настоящей первоклассной асфальтовой дороге. Жаль, что она внезапно закончилась, как будто отрубило, и превратилась в обычную ухабистую пыльную дорогу. Все продолжалось всего 35 км, но все равно, это означало для нас облегчение. В 3.00 утра мы прибыли в село Судилков, остановились там и стали искать жилье. Все еще стояла темень хоть глаз выколи. Мы нашли место в саду. Я же остался в машине и спал прямо на сиденье, как я часто делаю.

Суббота, 12 июля 1941 г

Наконец, наступил великолепный летний день, единственным недостатком которого было то, что это место бомбит авиация противника. Но как часто случается, мы все слышим вой падающих бомб, их разрывы и даже потоки воздуха от них, но ничего не происходит.

В школе явно останавливались красноармейцы, так как на стенах повсюду развешаны плакаты, посвященные войне, цитаты Сталина и Ленина на красных полотнищах на стене. Большинство окон выбито.

Воскресенье, 13 июля 1941 г

В 6.30, когда мы выступили дальше, было прохладно, серо и дождливо. Недружелюбное утро. Наступление идет медленно, с частыми паузами. Мы ехали вперед с опущенным верхом. Даже когда дождь становился особенно сильным, командир не приказывал останавливаться. Вода текла по нашим сиденьям, но у майора совсем нет жалости. Слава богу, что через час дождь прекратился.

Перед городком Полонное справа на дорогу свернул пехотный полк, который какое-то время шел по дороге вместе с нами. Это был бывший 134-й Венский полк. На его эмблеме Штеффель,[63] парящий над волнами Дуная.

Мои мысли сами по себе свернули к моей любимой Вене, к тому, как сильно я соскучился по дому, по тебе и детям. Я думал о наших прекрасных зданиях – замке Шёнбрунн, о Пратере, о Кольце, о наших чистых площадях. И вот мы здесь, совершаем марши по самым немыслимым в мире дорогам и гоним перед собой этих бестий! Узкая грязная дорога… и повозки на конной тяге с немецкой пехотой, а на бортах повозок – изображение Штеффеля. Два мира… и худший из них должен быть уничтожен!

В 16.30 – мы все еще движемся вперед на большой скорости – над нами появились двенадцать русских бомбардировщиков. Самое лучшее в таком случае – продолжать движение вперед, и мы не останавливались. Я приподнялся на секунду и увидел справа, примерно в 500 м, аэродром. Подумав, я понял, что русские хотят разбомбить свою авиабазу, а мы окажемся как раз под дождем вражеских бомб. Я доложил об этом командиру, и весь батальон остановился. И действительно, самолеты несколько снизились, и вот начали падать первые бомбы. Но русским не дали выполнять свою работу слишком долгое время, и вскоре появились преследовавшие их наши самолеты. Это грандиозное зрелище, когда видишь, как сбивают два бомбардировщика, и они падают вниз, объятые пламенем. Мы приветствовали это громкими криками одобрения. Откуда-то с тыла подошел Шобер. Он смотрел на эту драму и с удовольствием прислушивался к нашим воплям, а потом заявил:

– Парни, это похоже на футбольный матч на спортивной арене.

Вторник, 15 июля 1941 г

В 7.00 мы снова выступили и за 4 часа преодолели 15 км. Затем отдыхали до 12.30, а потом снова вперед – прямо к Сквире, которая была уже захвачена другим полком нашей дивизии (10-м пехотным). Мы поехали на вездеходе в город к командиру дивизии.

То, что происходило в городе, невозможно было описать словами. Невозможно представить себе то, насколько местное население склонно к воровству, грабежам и мародерству!

Все, что не было приколочено гвоздями, они тащили прочь на своих тощих спинах: столы, стулья, кровати, шкафы, простыни, посуду, шторы, ткани, то есть все, что им попадало под руку…

В штабе дивизии мы увидели, что на совещании присутствует генерал СС. Вскоре нас должны были сменить в авангарде солдаты СС. Несмотря на то что все выглядит так, что ближайшие несколько дней мы проведем в мире и покое, я уверен, что завтра нас все равно бросят в наступление. Сейчас никакой речи не идет об отдыхе: путь к победе, к разгрому врага, к полному уничтожению большевиков все еще длинен!

16 июля 1941 г

В моем дневнике потерялись записи от 5 июля и до настоящего дня.[64]

Как раз сейчас, во время тяжелейших боев, у меня все равно не было бы времени записывать все, что со мной происходит, и все мои впечатления. Я это понимаю, но все равно зол. Поэтому мне пришлось записать в сокращенной форме то, что происходило во внешнем мире. Вот для начала.

Россия поражает нищетой населения, полным отсутствием цивилизации во всех ее жизненных проявлениях, в убогом качестве одежды. Хуже этого нам еще не приходилось видеть.

18 июля 1941 г

В 14.30 в наш полк прибыл герр оберст (полковник) граф Шпонек, чтобы вручить нам награды – Железные кресты 1-го и 2-го класса. Первым из награжденных был я.

И вот за что: «Унтер-офицер Прюллер, писарь батальона, действуя в боевой обстановке смело и решительно при выполнении своих обязанностей посыльного, своевременно передавал приказы командования по назначению. Тем самым, когда возникла угроза контратаки противника, своими действиями он способствовал успешному отражению прорыва. При выполнении задачи действовал храбро, несмотря на то что, управляя в первом случае мотоциклом, а во втором – легковым автомобилем, на городских улицах и на открытой местности он в обоих случаях столкнулся с русскими танками. Прежде он уже дважды за проявленную храбрость представлялся к награждению Железным крестом 2-го класса».

Вечером я направился ненадолго к транспортникам, где отпраздновал свое награждение Железным крестом несколькими бутылками шампанского.

21 июля 1941 г

Вчера перед нашим отъездом появился еще один русский пленный. Но постарайся уяснить это, Хенни: парню было тринадцать, повторяю, тринадцать лет. Никто просто не знал, что сказать. Что за народ!

Россия! Над этой страной царей лежит завеса тайны. Может быть, причина в ее размерах? Или в ее народе? Все, что доходит до нас, пройдя через эту непреодолимую завесу, это знание о здешнем угнетении и рабстве. Мы мало что знали об этих нищих, угнетаемых людях. Только то, что они нищие, действительно нищие во всех смыслах этого слова. А потом началась мировая война, сепаратный мир, революция, большевизм. А завесу так и не сняли. Наоборот! За границей ты очень мало слышишь о Советской России, а в Советском Союзе – совсем ничего о загранице. Народ оказался отгороженным стеной, книги и периодическая печать из-за границы оказались под запретом, поездки отменили. Когда приезжали гости из-за рубежа, им показывали образцовые заводы, образцовые тюрьмы, образцовые дома, фермы и т. д. А теперь у нас перед глазами – реальность: наше наступление завело нас на территорию этой страны на сотни километров. И завеса над неизвестной Россией оказалась сорванной.

Крестьянские домики под соломенной крышей. Дороги, которые больше похожи на насыпи из песка или, скорее даже, поскольку здесь постоянно идут дожди, на грязевые болота; города, худшие, чем самые глухие провинциальные задворки у нас дома. И несмотря на все это, эта земля невероятно богата. Повсюду, насколько хватает взгляда, пшеничные и картофельные поля без конца и края. А что там дальше?

Пленные дали нам объяснение всему этому. Они перебежали к нам, опасаясь кнута Советского государства. Даже политические комиссары, расстреливающие всё вокруг себя, не смогли их остановить. Почему? Рай для рабочих – не что иное, как ложь и обман. Рай для рабочих обернулся не чем иным, кроме как голодом и нищетой, массовыми убийствами и тюрьмами, рабством и пытками. Мы должны сокрушить все это.[65] Так помоги нам Бог!

24 июля 1941 г

Утром, когда я пришел в штаб полка, полковник как раз объяснял генералу положение России. По нашему мнению, оно таково: здесь, в близлежащей местности, у нас в боях задействовано шесть дивизий.[66] Мы завершаем окружение русских войск на Украине. Кроме того, в ближайшие несколько дней одной из двух русских армий придется капитулировать или она будет уничтожена.

На сегодняшний день русские уже потеряли более ста дивизий. Это означает, что русские, несмотря на все их намерения и попытки, уже проиграли битву.[67] Им пришлось пожертвовать лучшими своими войсками в приграничных сражениях у Белостока и Минска. Их потери в вооружении и материальной части гигантские и невосполнимые. Все, что они могут сейчас посылать в бой, – это просто массы людей, плохо оснащенных и почти безоружных. Понятно, что они не смогут оказать нам никакого или почти никакого сопротивления.

Я считаю, что Русская кампания закончится к середине сентября.[68]

27 июля 1941 г

Вчера начался дождь, который не прекращается до сих пор. Этого достаточно, чтобы привести тебя в отчаяние. Никто и не думал об этом, пока кто-то не сказал это вслух: сегодня воскресенье! Удивительно, как мало это здесь значит. Здесь совершенно теряешь любое чувство времени. В машине рядом с моей палаткой кто-то включил радиоприемник. Сейчас как раз играют «Hörst du mein heimliches Rufen».[69]

Мой бог! Как должно быть приятно этим воскресным утром дома. Как я сказал? Этим? Нет, не только этим – каждое воскресное утро! Нам бы иметь побольше времени между Грецией и следующей нашей «командировкой», по крайней мере, больше, чем те четыре дня, что нам удалось выкроить. Тогда бы эта острая тоска по дому пришла не так рано.

28 июля 1941 г

В 8.15 утра я встал как раз вовремя, чтобы застать Цурна с приказом, согласно которому батальон должен немедленно сняться с места и наступать на Лысянку. В эту ночь, верно для разнообразия, не было дождя, как нет его и сейчас, а это значит, что, возможно, мы сможем заставить наши машины ехать.

Состояние дорог в России просто неописуемое. Если у нас вызывали удивление и раздражение дороги в Балканских странах, то здесь с этим дела обстоят гораздо хуже. Короче говоря, я бы рекомендовал притащить всех немецких коммунистов в Россию, чтобы они смогли увидеть, как именно выглядит рай для рабочих. Мне здесь совершенно ничего не понравилось, за исключением одного: на своих так называемых дорогах они установили знаки крутого поворота, из которых видно, как именно извивается дорога. Думаю, что это лучше, чем наши знаки в виде латинской буквы S.

Мы добрались до села Смильченцы, где ожидали подхода батальона. Местные жители несли нам яйца, молоко, яблоки и вишню и не брали за это ни гроша. Они приходили с картами России и спрашивали, как далеко успел пройти вермахт. Никто из них не говорил по-немецки, но «Geben Sie mir eine Zigarette» может сказать каждый.

Сегодня мне наконец удалось узнать, сколько зарабатывает в России рабочий. Взять, к примеру, подмастерье у пекаря. Здесь он зарабатывает в месяц от 250 до 300 рублей. Основные цены таковы: стрижка – 4 рубля, один брусочек мыла для бритья – 4 рубля, пара брюк, которые в Германии стоили бы 6 марок, – 100 рублей. И так далее.

Нашей целью является Звенигородка.[70] У меня предчувствие, что противник успел уже покинуть это место или, по крайней мере, у него там не слишком много сил.

31 июля 1941 г

Существует разница между этим дневником и теми, что я вел в Польше, Франции и Греции. В моих польских заметках говорит молодой солдат, еще не испытанный в бою. Ему еще предстоит пройти испытание огнем. Кроме того, я был первым номером в пулеметном расчете, и все, что мне приходилось делать, сводилось к уходу за моим MG. Если во время атаки мы лежали в поле или ждали на дороге, я имел возможность там же излагать на бумаге свои мысли, надежды, желания и просьбы к тебе. Кроме того, я мог описывать отдельные этапы боев, в которых участвовал.

Теперь же произошли важные изменения: я назначен на должность, находясь на которой могу видеть, что происходит с батальоном, а часто и с полком. Ты, конечно, поймешь меня. И хотя все мои мысли прежде всего о тебе, теперь у меня нет времени излагать здесь свои впечатления о боях, в которых мне приходится участвовать. Другим фактором является то, что мне теперь здесь очень мало времени уделяется описанию лично моих действий. Но дневник, как и прежде, пишется только для тебя, главным образом чтобы рассказать тебе, что я вижу, делаю, о чем думаю; все это на случай, если со мной что-нибудь случится.

Проехав 15 км, я обнаружил, что мой портфель для депеш со всем содержимым, должно быть, свалился с мотоцикла где-то по дороге. Больше всего мне было жалко дневник.

Я развернулся и собирался вернуться назад по собственным следам. Подошел лейтенант Цурн, и я рассказал ему о случившемся. Он вспомнил, что видел, как кто-то из 10-й роты (шедшей в конце колонны) читал книгу, похожую на мой дневник. Я пробежал по невозможной дороге весь путь до 10-й роты и обнаружил – о чудо из чудес! – что мой портфель оказался у одного из унтер-офицеров. Можешь себе представить, насколько я был счастлив. Мне совершенно не улыбалась мысль начинать дневник заново.

Снова я двигаюсь по разбитой дороге вперед, впереди всей нашей колонны, в Тишковку. Там 10-й танковый полк захватил целую кучу пленных, в том числе несколько женщин. Некоторые из них ранены. Могли бы придумать себе занятие получше, чем отправляться на войну!

В Тишковке на окраине поселка расположился полевой штаб нашего батальона. Роты уже заняли позиции. Нашей задачей является захватывать окруженных русских – кольцо вокруг них становится все уже и уже.

Я всегда вижу что-то такое, о чем не хочу упускать возможность рассказать в своем дневнике. Окна всех домов, точнее, лачуг, встроены в стены так крепко, что их невозможно открыть. Русские, если им понадобится свежий воздух, должно быть, таскают его внутрь в мешках.

Интересно наблюдать за полями подсолнечника. Вечером, когда солнце садится, подсолнухи смотрят на запад. А по утрам все они уже указывают на восток, а потом весь день следуют за солнцем.

Ты просто не можешь представить себе, какое радостное чувство испытываешь, глядя на такую местность, Хенни! Повсюду насколько хватает взгляда – поля зерновых, одно за другим. Эту огромную страну мы захватываем для наших детей. Эту землю! Это богатство! Это простое великолепие![71]

4 августа 1941 г

Вчера несколько раз шел проливной дождь. Вечером мы получили приказ атаковать противника сегодня. Спра ва от нас расположился усиленный батальон из состава 11-й дивизии, который пойдет вместе с нами. На Терновку. Хенни, скрести свои пальцы, чтобы все было нормально, чтобы русские здесь не оказались слишком сильны.

Мы вышли к Терновке в 19.00. Это был для нас ужасный день, такой же, как четыре недели назад день на высотах вокруг Крживацинце. Но и результаты были грандиозны. Только наш батальон сам по себе захватил 3000 пленных. Трофеи в виде машин, орудий и многого другого имущества так огромны, что мы даже не знаем точно, сколько здесь всего.

В 8.15 утра мы перешли в наступление. Не успели выйти к нашей цели, как двигавшаяся по дороге справа 7-я рота попала под убийственный огонь. Расчетам противотанковых пушек, которые ушли вперед, пришлось спешиваться и тоже принимать участие в бою вместе со всеми. Мы на нашем вездеходе находились вместе с 6-й ротой, слева от дороги, и потихоньку ехали к одной из высоток. Полевой штаб развернулся левее, за холмом. Невозможно было высунуть голову так, чтобы над ней не просвистела пуля. Русские хорошо окопались в полях пшеницы и подсолнечника, где мы не могли их достать. К сожалению, танки ушли вперед, и их пришлось оттягивать обратно. Вперед выдвинули зенитный расчет, чтобы выковыривать русских из земли. Мы ввели в бой все, что имели: легкие пушки, крупнокалиберные пулеметы и т. д. И все без толку.

Я стоял за стогом сена и пытался разглядеть, где спрятались русские. Никакого результата. Я едва успел отойти от этого места и перейти на другую сторону, как капитан Сарториус, оказавшийся там, где только что стоял я, упал, получив попадание в голову. Наверное, если бы я остался на том месте, та пуля досталась бы мне. Огонь противника с правого фланга становился все интенсивнее, когда слева, примерно с 2000 м, в нашу сторону направилась колонна русских. Когда я и Сарториус видели их примерно час назад, то подумали, что это наш 10-й танковый полк! В большой спешке нам пришлось перебрасывать на левый фланг большую часть нашей артиллерии и открыть стрельбу в том направлении.

Мне пришлось отправляться к расчету 88-мм зенитного орудия, выдвинутого далеко вперед, чтобы они переключили огонь на колонну. Вокруг меня повсюду свистели пули, когда я бегал туда и обратно, но со мной ничего не случилось. Вот там начали приземляться наши первые снаряды, и сразу же загорелось несколько машин, начали метаться лошади без всадников, и навстречу нам потянулись первые русские с поднятыми над головой руками. Это было грандиозно! А в это время вернулись несколько наших танков и сразу же покатились направо от дороги. Там тоже было много русских, которые также стали сдаваться. Но когда они увидели танки, то многие из них остались в своих норах-укрытиях и даже швыряли в танки ручные гранаты. Так продолжалось до тех пор, пока наши солдаты не пошли в атаку вместе с танками и не выковыряли из укрытий большинство русских.

Перед этим 6-я рота прошла мимо, за холм, а затем атаковала с того направления. Однако им удалось добиться немногого. Зато через несколько минут пришел доклад, что погиб Виммер. Какой прекрасный человек! Мне так жаль его жену, особенно потому, что в октябре она должна родить. И, странная вещь, Виммер был уверен, что с ним ничего не может случиться. И вот какая-то пуля вдруг просвистит, а потом… с тобой кончено.

Атака проходила успешно, и русские один за другим выходили с поля и сдавались. Вот это нам было по душе. Все это время мы ехали на машине среди солдат, впереди солдат, между танками, однако для нашего командира и этого оказалось недостаточно: нам пришлось ехать даже перед танками! Нам часто приходилось спешиваться из-за града пуль, но удача была с нами.

На первой высоте перед главной целью – Терновкой – мы снова сделали остановку: там находился наш генерал. Затем мы отправились дальше, посадив солдат на танки. Когда мы проехали за холм, на нас посыпались артиллерийские снаряды, поэтому пришлось искать укрытие. Но каким был вид впереди! Повсюду, насколько хватало глаз, русские машины, им явно не было конца! Через свою стереотрубу я вполне отчетливо видел русскую колонну, как ее головной танк выкатывается из Терновки. Командир приказал мне сразу же отправляться и доложить об этом командиру 33-го танкового полка. Пока я его искал, убили Шобера – как раз на том же месте, где я только что стоял. Судьба?

В 6 м от полевого штаба разорвался осколочный снаряд. Были ранены осколками два водителя мотоциклов, а Шобер получил осколок прямо в лоб, между левым и правым глазом. Он был убит на месте. Это любопытно. Неужели удача действительно на моей стороне?

Ближе к вечеру мы пробились к Терновке. Я бросился вперед и реквизировал себе для работы первоклассную машину. На месте все еще было полно русских, и пленные рассказали нам, что среди них должно быть два генерала. В 22.00 я лег на охапку соломы, уставший как собака. Это был ужасный день. Но снова удача была со мной. Как долго это продлится?

6 августа 1941 г

Снова вокруг ходят самые дикие слухи. Кто-то говорит, что мы должны отправиться в Румынию, другие утверждают, что мы останемся здесь на зиму, а кто-то думает, что нас скоро отправят домой. Для нас было бы неплохо поехать домой, ведь наш батальон потерял 350 человек. Только 4 августа стоило нам 14 человек погибших, 47 – раненых, 2 пропали без вести. Погиб 1 офицер, 3 были ранены.

В 21.00 пришел приказ сниматься с места. Нас отводят отсюда. Сначала нам, скорее всего, дадут пять дней отдыха. Это будет прекрасно!

10 августа 1941 г

Мне постирали все мое грязное белье. Люди здесь решительно отказываются брать какие-нибудь деньги. Поэтому я вручил им горсть сигарет. Муж женщины, которая стирала для меня, во время массовых арестов в 1937 г. был отправлен в Сибирь. Она понятия не имеет, где он сейчас: за четыре года от него не было никаких известий. Вот такая она, Советская Россия!

В 22.00 мы получили приказ на завтра: отправляемся дальше на восток.

11 августа 1941 г

Мы начали движение в 8.15. Снова стоит чудесная погода, хотя ветер и наполняет наши рты ужасающим количеством пыли. Кажется, что чем дальше ты углубляешься на восток, тем лучше становятся дороги; но они все равно не выдерживают никакой критики, и их невозможно ставить в один ряд с любой из дорог Европы. Но все равно, теперь они стали лучше, чем с самого начала.

В 11.30 прибыли в Новую Прагу. Это название подразумевает под собой небольшой уютный город. Но наш самый грязный, забытый богом промышленный центр, если такие у нас все еще сохранились, по сравнению с Новой Прагой можно было бы назвать маленькой жемчужиной. Я просто не могу себе представить, как русские могли терпеть большевистский режим в течение полувека. Куда ни кинешь взгляд, повсюду разруха в ее самом худшем проявлении.

12 августа 1941 г

Вчера вечером мы сидели за конфискованным круглым столом, тесно сдвинув стулья, и обменивались мнениями по поводу будущего положения России. Водитель командира Рейшиц, водитель лейтенанта Октабеца, Штиглер и я. В самый разгар нашего яростного спора наши мысли вдруг переключились на дом, как это всегда бывает в моменты затишья.

Интересно, чем ты сейчас занимаешься? А дети? А твоя мать? Как у всех вас дела? Что ты думаешь о наших гигантских успехах, о победах, которым нет равных?

Боже милостивый! Как прекрасно было бы снова оказаться дома. Никаких мыслей о войне, о смерти и разрушениях, о наступлениях, атаках, огне вражеской артиллерии и винтовок, о смерти и ранениях. Нет! Не хочу ничего этого, только покоя. Удобно сидеть на диване со стаканом пива и сигаретой и слушать музыку… или твою игру на пианино… или пойти с тобой в театр… или поиграть с детьми… или просто говорить с тобой, все равно где… или поспать на настоящей белой мягкой постели… или сидеть за столом, сидеть, как положено, есть ножом и вилкой… или почитать хорошую книгу… или… или…

На этой неделе, как говорит Р, мы переправимся через Днепр; однако Ш[72] думает по-другому.

Как не хватает Шобера; этого прекрасного товарища мы потеряли 4-го числа. Наш разговор скачет с одной темы на другую.

Постепенно темнеет. Небо над нами густо-синего цвета, небо, усыпанное звездами. Мягко дует легкий прохладный ветерок. Почти все наши товарищи спят в своих палатках или в машинах. Только посыльные и несгибаемый Пишек сидят все вместе в одном из углов парка. Они копаются в прошлом, выбираясь оттуда в настоящее и далее в будущее.

Командир играет в карты со своими закадычными друзьями. «Доппелькопф» – игра, которая действует нам на нервы.

Посреди всех этих мыслей в этой ночной тишине нашего слуха вдруг коснулась музыка. Чудесная музыка. Играет балалайка. Гитара. Это не граммофон, это не радио. Нет: к нам пришли украинцы, они сидят в парке и играют для нас свои песни. Мы слушаем их часами, а они играют и поют о своем доме. Мысленно мы представляем, что слушаем почти венские мелодии. Может быть, в этой песне поется о Каленберге, а вот здесь – о Дунае. А эта песня разве не о Штеффле? Или о Лихтентале? Но нет, все ускоряющийся ритм балалайки, постоянно бешеный темп, напоминает о том, что мы сейчас в глубине России, что мы слушаем русские песни.

Мы продолжаем слушать очень долго. До тех пор, пока не звучит приятная народная песня, все глуше и глуше, пока мы не засыпаем. А на сердцах у нас так тяжело.

13 августа 1941 г

«Унтер-офицер Прюллер, уже 2.30 утра!» – так меня подняли, первым во всем батальоне. А лечь спать мне пришлось только в 12.00 ночи.

Я потер глаза, но они не хотят открываться. Два с половиной часа сна – это не очень много. Но все равно придется проснуться. Быстрый взгляд из машины наружу – дождя нет. Прекрасно. Я умылся дождевой водой, оделся, потом – чай и бутерброд, который уже готов, несмотря на ранний час, а потом, насколько я понимаю, мы можем отправляться.

Становится ясно, что мой ранний подъем был напрасен, так как командир лежал в своем спальном мешке четверть часа после того, как его начали будить. Однако такое с ним было не в первый раз. Тем временем снаружи становилось светло. В 4.15 мы отправились. Когда добрались до полкового полевого штаба, то, как оказалось, там никого уже не было: все уехали за реку Ингулец.

Если наблюдаешь за ходом наступления, то понимаешь, какое это величественное зрелище. Слева и справа идут роты 1-го батальона в глубоко эшелонированном порядке, затем идет артиллерия. Шестьдесят танков вырвались вперед. Сейчас 6.15. Несколько похолодало, это чувствуется даже в прорезиненном плаще, но вот медленно появляется солнце. Значит, будет чудесный день. Наступление продвигается успешно, несмотря на то что противник атакует на фланге. Танки доказали свою полезность.

В 500 м за стогом сена Цурн обнаружил русского. Я еду в ту сторону с Пишеком с пистолетом-пулеметом в руках. Роняю его, и случайно происходит выстрел. Когда мы подошли к стогу, то оказалось, что русский ранен. Неужели я случайно попал в него?

Сегодня должны привезти почту. Надеюсь, что там будет что-нибудь и для меня тоже: письмо, а еще лучше – сигареты.

Мы движемся вперед в основном через поля: пшеница, картофель, свекла и т. д. Хочется надеяться, что наши машины выдержат это. Пока мы ехали на машине командира, я заметил за соседним холмом много русских. Мы двигались вперед с передовым разведывательным дозором. Не успели мы обсудить, как нам поступить, как в нашу сторону направился гражданский легковой автомобиль. Он остановился примерно в двухстах метрах от нашей машины. Русские оставались внутри. Мы махали им кусками белой материи, предлагая сдаться. Вот кто-то вышел из той машины, потом снова сел внутрь, затем вновь вышел. Все выглядело так, будто он хотел приготовить небольшой флажок, но, к несчастью, по машине дважды выстрелила наша противотанковая пушка, и этот человек побежал прочь. У всех нас создалось полное впечатление, что русские собирались сдаться, но теперь процесс оказался сорван. Это выглядело как намеренный обман – поднять белый флаг, а потом открыть стрельбу. Но с нашей стороны это было не намеренно. И здесь не было чьей-либо вины. Всегда встречаются нервные типы, пальцы которых лежат на спусковом крючке.

И что теперь нам толку доставать большую карту и махать перед русскими ее обратной белой стороной? Они больше не подойдут. В общем, я решил взять с собой несколько человек и пойти за ними самому.

Мы прошли мимо машины. За рулем сидела женщина, и наша пушка выстрелила настолько точно, что у нее отсутствовала половина лица. Не успели мы миновать низину, отделявшую нас от русских, как я увидел еще один русский легковой автомобиль, который ехал по дороге в нашу сторону. Я так быстро, как только смог, побежал к дороге с белым флагом в руке. Машина остановилась в 50 м от нас. Внутри сидели двое офицеров, которые решили пренебречь нашим предложением, быстро развернулись и пустились наутек. Я не стал в них стрелять, иначе мы никогда не заставим их прийти к нам.

Мы прошли в сторону низины еще несколько сот метров. Но русские вдруг дали в нашу сторону две пулеметные очереди. В течение секунды мы все оказались на брюхе. Очевидно, они не хотят сдаваться даже сейчас, когда на них наступают и с другой стороны тоже. А может быть, это месть за выстрелы противотанковой пушки. В любом случае мы повернули обратно, предоставляя русских нашей артиллерии и тяжелым пулеметам…

14 августа 1941 г

Мы снова едем через открытые просторы и перепаханные поля, и машина нашего командира заняла место среди танков. Люди стоят перед домами и с любопытством наблюдают за нами. Они, наверное, не могут понять, что немецкие танки уже здесь в этот ранний час.

В 7.00 мы находимся около Кривого Рога, который, как говорят, является седьмым по величине городом России.[73] Некоторые из гражданских, которых мы опрашивали, говорили, что русские ночью ушли. Длинная колонна движется из города на восток, но мы не беспокоимся об этом: нам нужно захватить город.

После того как мы услышали там несколько взрывов, наш командир решил (и получил на это разрешение в штабе полка) захватывать город без предварительной артиллерийской подготовки, чтобы сберечь то, что можно. Танки пошли вперед, мы – посередине, а за нами следовали роты на машинах.

Город производил хорошее впечатление, и он не пострадал. Ряды фабричных труб в пригородах, а также много заводов говорили о том, что здесь имеется значительная промышленность. На въезде нас приветствовали цветами, взмахами рук, криками «хайль!» и «ура!». Ну разве это не сумасшедший мир? В самом городе нас очень по-дружески встречало население.[74] Этот теплый прием был нарушен лишь несколькими выстрелами партизан.

Большая часть города имеет мощеные улицы, и это первый случай, когда мы видели такое в России! Есть несколько больших зданий, гостиниц, крупных магазинов и т. д. Но сейчас нам не до этого: в первую очередь, нам необходимо овладеть мостом через реку Ингулец и железнодорожными мостами. Один мост из бетона был полностью подготовлен к взрыву, уже повсюду горели запалы, но, к несчастью для русских, мы появились слишком рано, и лейтенант Франкенфельд из 6-й роты вырвал запалы.

Наш полевой штаб мы установили на главной улице, в здании большой гостиницы. Когда я прошелся по зданию, то обнаружил, что оно совершенно пусто, и только какой-то гражданский лихорадочно срывал со стен все эти портреты Сталина, Ворошилова и т. д. и уничтожал их.

Горожане волокли куда-то огромные тюки с ворованными товарами; это выглядело настолько отвратительно, что нам пришлось через переводчика запретить им делать это. Не думаю, что от этого приказа будет какой-то прок. Один из заключенных местной тюрьмы (которых русские освободили) бродил по улицам пьяный и орал. Я приказал арестовать его, но днем он снова был здесь, а вечером, когда он стал вести себя слишком шумно, его пристрелили.

Вечером мы с радостью и гордостью прослушали специальное объявление по радио о захвате города. И даже если у нас не было особых сложностей с его захватом, все равно было приятно, что это сделали мы. Мы потеряли одного человека убитым и четверых ранеными – ничто по сравнению с важностью совершенного.

15 августа 1941 г

С утра мы заняли безопасные позиции на юго-восточной стороне города, там, где располагались три больших завода. Здесь же мы обнаружили парк, и сразу же, как будто русские ждали этого, получили воздушный налет.

Рядом с нами находился небольшой пруд. Отличная возможность помыться и постирать. Было любопытно увидеть, как русские женщины бесстыдно раздевались прямо перед нами и расхаживали туда-сюда голыми. Некоторые из них выглядели довольно аппетитно, особенно их грудь… Большинство из нас были бы совсем не против… но потом снова видишь перед собой старух и не чувствуешь уже ничего, кроме тошноты. Здесь совсем нет правил морали! Отвратительно![75]

17 августа 1941 г

Сегодня мы собирались войти в Запорожье, первый город по ту сторону Днепра. До него было 190 км. То, что мы вытворяли сегодня, заставит померкнуть даже Дикий Запад: на полной скорости въехали в русскую колонну на марше, дали по ним несколько пулеметных очередей с фронта и с фланга, чтобы напугать, а затем достали белый флаг и стали размахивать им. Мы врезались в колонну русских солдат, которые тянули тысячи сельскохозяйственных машин через Днепр, разоружили их и стрелой полетели к Днепру; мы рвались вперед мимо солдат, гражданских, мимо женщин и детей.

Едва мы успели вылезти из машины, достать и помахать перед ними нашим белым полотнищем, как сразу же собрали сотни и сотни пленных. Трофеи в виде машин, оружия, повозок на конной тяге и лошадей просто огромны. Во время этого сумасшедшего рывка вперед все мы были одержимы одной лишь мыслью: овладеть мостом через Днепр в Запорожье. Слева и справа мы оставляли нетронутыми множество колонн солдат противника, мы даже не думали о них.

Ближе к вечеру мы вышли на довольно пристойную дорогу, но примерно в 20 км от Днепра наткнулись на жесткое сопротивление. Особенно плохо то, что начинало темнеть, и нам пришлось остановиться и занять позиции на ночь.

18 августа 1941 г

В этот день впервые за последние три дня я хорошо выспался ночью. До вчерашнего вечера я проспал в общей сложности лишь три с половиной часа. Утром по нас открыли огонь полевые минометы противника, и мы потеряли несколько человек. Однако, поскольку мы мало внимания обращали на минометный огонь, наши потери росли, а заставить замолчать русский миномет мы не могли. И все почувствовали, что в такой ситуации решение может быть только одно – атаковать.

Мы продвинулись вперед примерно на один километр, захватив несколько пленных, но остановились перед противотанковым рвом. Короткая пауза на отдых, затем – приказы тяжелым артиллерийским орудиям и снова вперед: атака назначена на 10.45. Она началась точно в назначенное время. Замеченных русских мы либо выкуривали из их лисьих нор, либо они сами вылезали оттуда, либо мы скашивали их огнем. Большинство русских в своей грязно-коричневой летней форме вылезали добровольно. Они медленно шли мимо нас, и на лице каждого из них был написан смертельный ужас. Все они старались жестами расспросить, откуда это на них обрушился смертельный свинцовый ливень. Они никогда не смогут остановить нас, эти русские! Мы с каждым разом видим это снова и снова.

Снова судьба была добра ко мне, милая Хенни. Она спасла меня для тебя и детей! Давай же возблагодарим за это Господа!

Медленно мы въехали в селение и организовали в каком-то бараке полевой штаб.

Русские все еще время от времени ведут по нас огонь. Потом они начинают стрелять в нас минами из полевых минометов и трижды попадали в строение, где мы находились. Поскольку это были всего лишь [легкие] минометы, не произошло ничего страшного – эти мины взрываются мгновенно, встретив малейшее препятствие. На наши головы посыпалось то, что осталось от крыши. Этот случайный огонь становился все сильнее, в основном на участке 8-й роты. Здесь русские перешли в контратаку, солдаты роты занервничали и отошли.

На въезде в селение все еще стояло несколько наших танков. Я побежал туда. Башня каждого была закрыта, и мне пришлось потратить некоторое время, прежде чем меня поняли. Потом я забрался на один из танков; металл так нагрелся на солнце, что я едва терпел этот жар. Башня все еще была закрыта, поэтому я тратил время на то, чтобы указывать танкистам нужное направление. Но в конце концов у меня все получилось.

Танки и два зенитных орудия дали нам возможность отбросить противника назад. Было не очень приятно, особенно для меня, сидеть сверху на танке без всякого прикрытия, но главное то, что все закончилось удачно.

Поскольку мы хотели любой ценой сегодня выйти к Запорожью, всем было ясно, что нам снова придется атаковать. Атака была назначена на 17.00, и я надеялся, что на сегодня она будет последней. Русские продолжали обстреливать нас из минометов и из артиллерийских орудий, а потом и из пулеметов и винтовок. Мы продвинулись, оставив позади последние дома, за которыми проходит железная дорога, далее – большой противотанковый ров и парк позади него. За всем этим лежала наша цель: Днепр с его высокой, крупнейшей в Европе плотиной и далее на юг – железнодорожный мост.

Под прикрытием огня танковых пушек мы вошли в парк. Здесь были расположены многочисленные одиночные стрелковые ячейки – окопы, большая часть которых была выкопана только что, перед самым началом нашего наступления. Это говорит о том, что русские создавали здесь свой оборонительный рубеж в страшной спешке. А когда парк остался позади, мы увидели перед собой серую ленту. Это Днепр (ах, если бы это был Дунай!), железнодорожный мост и плотина. В это время начало смеркаться, поэтому для нас уже не было вопроса в том, занимать ли плотину или идти через нее дальше. Пока наши роты собирались в точке рандеву, случилось то, чего ждал каждый из нас и на что даже надеялся в самой глубине души: с оглушительным грохотом прогремел взрыв, и плотина взлетела на воздух. Для нас дорога через Днепр оказалась отрезанной.[76] Слава богу! Наверное, так же думало большинство из нас.

20 августа 1941 г

В 8.00 мы едем дальше, в Чумаки. Весь наш батальон, а также штаб полка занимает позиции в селении. Мы едва успели разместиться, как поступил приказ сегодня же сниматься с места. Целый день мы сидели и ждали более подробных указаний, которые никак не поступали.

Вечером я и несколько водителей улеглись спать в соломе. Вечер выдался чудесным и каким-то уютным. Небо было полно звезд, а наши «эфирные парни» включили радио и наполнили воздух музыкой.

Как тут не понять, что, прежде чем пойти спать, всем нам во всей своей радужности пришла мысль о том, что хорошо было бы поехать домой? Разве не понятно, как я скучаю по тебе и по детям? Жизнь может быть такой прекрасной, такой драгоценной. Война не является прямой противоположностью этому, просто у нас был такой короткий отпуск. В этом все и дело. И кроме того, мы прошли уже четыре кампании. Кто может винить нас в том, что мы мечтаем о доме, о мире и покое?

Но несмотря на это: если завтра придет приказ наступать, мы выполним его с присущим нам энтузиазмом, демонстрируя традиционный боевой дух, обычную для нас храбрость. Вот в чем чудо немецкого солдата!

25 августа 1941 г

В 12.05 мы сначала вышли к мосту, о чем с гордостью доложили в полк. Чуть позже 60-я пехотная дивизия прошла через город (Днепропетровск) в четком строю, с песнями, как они это обычно делают. Город производит прекрасное впечатление: какая-то часть зданий новые и высотные – в основном это институты и школы; возможно, здесь ходят и трамваи.

Мы организуем полевой штаб в усадьбе у моста, но поскольку здесь мы постоянно находимся под огнем противника, то перемещаемся ближе к полковому полевому штабу на другом конце города.

Теперь мы подали им свою руку помощи и надеемся, что нам, наконец, предоставят давно заслуженный отдых. Но какое там! Нас не отводят: приказано выдвинуться и закрепиться на западном берегу Днепра.

28 августа 1941 г

Пришлось менять расположение несколько раз. Как только разместимся, сразу же нас преследует огонь вражеской артиллерии. Ночью прилетело большое число бомбардировщиков противника, которые начали свою работу над городом. Может быть, это англичане?[77] Это грязное сборище, которое теперь стало союзниками русским, несмотря на то что еще два месяца назад они в самых напыщенных выражениях открещивались от большевиков!

Погода чудесная. Можно сказать, даже жарко. Еда просто отличная. Каждый день свинина. Я ем за троих, а когда речь идет о мясе, то и за пятерых. И поскольку вчера я стал фельдфебелем, получив это звание задним числом с 1 августа, следующие несколько дней буду чувствовать себя абсолютно счастливым.

Несколько удивлен своим продвижением по службе, так как не прослужил даже трех положенных полных лет, в то время как другие получают это звание через пять и даже больше лет. Но главное состоит в том, что наш командир мной доволен. Лейтенант Цурн ничего не имеет против этого: он и сам хотел бы, чтобы я продлил время своего призыва на более долгий срок.[78]

Но я всегда успею сделать это, если война действительно затянется на более долгий срок. И наконец, ведь это ты получаешь мое жалованье, и теперь оно будет существенно больше, чем предыдущая сумма, поступавшая в наш семейный бюджет; и мы, разумеется, воспользуемся этим.

1 сентября 1941 г

Сегодня, в первый день начавшегося третьего года войны, все надежды отправиться домой окончательно были похоронены. Как, впрочем, и надежды отправиться на отдых в Кривой Рог, куда мы даже успели заранее направить нашего квартирмейстера – с этим тоже кончено. Нам придется остаться на какое-то время и играть роль прикрытия на другой стороне Днепра. Думаю, что все, что может двигаться на колесах, уже наступает в сторону Кавказа.

Мы встречаем третий военный год в твердой вере и непоколебимой воле к победе. Давай надеяться, что эта победа станет последней в этой войне. Однако мы все же считаем, что она будет гораздо более значительной, чем две предыдущие и славные наши победы и прошлые успехи. Пусть Господь будет милостив ко мне и благословит меня в новом военном году. И тогда все закончится хорошо. Да свершится воля Божья! Вперед к новым подвигам! Да здравствует наш дорогой любимый фюрер!

2 сентября 1941 г

Когда я осознал, что наша машина снова находится в Свиском, то с трудом мог поверить, что нам удалось пережить этот тяжелый день. За последние шесть дней нам несколько раз пришлось менять позиции из-за вражеского огня, но все равно сегодняшний день был худшим. Он начался фейерверком с самого утра. Я работал в машине, когда во дворе перед нашим зданием упали первые снаряды; некоторые прямо за машиной. В результате вражеского огня находившийся рядом маленький дом оказался объятым пламенем. Тогда я отогнал машину за дом. В самом здании, где прежде, должно быть, располагалась техническая школа или что-нибудь подобное, проживали команда водителей, несколько радиотехников и операторов телефонной связи, адъютант командира и подчиненные мне водители. Остальная часть штаба уже снялась и отправилась в село Сурское.

Артиллерийский огонь с каждой минутой становился все более плотным, грохот вокруг извещал о том, что снаряды рвутся рядом с нами. Окна вскоре были выбиты, хотя их и так оставалось не так уж много, – пыль и дым проникали во все щели. Вскоре в окна стало видно, что клубы от разрывов повсюду. Но мы не были особенно обеспокоены этим. На самом деле нас взбесило и вывело из себя то, что когда мы прибыли на место, то обнаружили лежавшего рядом с дверью русского артиллерийского наблюдателя-корректировщика.[79] Ему тоже досталось несколько осколков. Он был мертв.

В полдень установилась короткая пауза, но не успел я приготовиться и начать писать приказы о замене подразделений мотоциклистов батальона «Герман Геринг», как огонь возобновился. Он явно был нацелен на нас. Командир приказал всем нам спуститься в подвал. И там нам снова повезло: в нашем распоряжении было два подвала, и в один из них, именно тот, которым мы не воспользовались, угодили два снаряда, превратив помещение в груду развалин.

В это время случилось самое невероятное.

Некоторые из наших солдат, и среди них «неуязвимый» Пишек, стояли на лестнице в момент, когда на первом этаже в юго-восточной части здания разорвался снаряд, в помещении прямо рядом с лестницей. Несущие балки и черепица с крыши обрушились, похоронив Пепи (Пишека) под слоем мусора. Когда мы вытащили его, он был без сознания. Сердце и пульс были в порядке, но все равно я хотел лично отвезти его в наш главный перевязочный пункт. Я уже сидел за рулем, когда пришел старший фельдфебель и вызвал для него санитарную машину. Через час Пишек умер в пункте оказания первой помощи. Один из лучших, самых храбрых и умелых солдат больше не с нами. Я не могу в это поверить!

Русская артиллерия ненадолго прекратила стрелять. Мы все приготовились уходить; денщики командира и адъютанта укладывали вещи в машину, когда во дворе разорвался еще один снаряд. Единственным, кто в это время находился там, был наш переводчик, русский еврей, которого мы уже некоторое время возили с собой. С ним не случилось ничего.

Во второй половине дня один из снарядов разорвался над моей машиной. Сверху на автомобиль обрушились стены, и теперь он похож на пропущенный через мельницу хлам. Я надеюсь, что машину можно будет использовать дальше или, по крайней мере, ее можно отремонтировать.

4 сентября 1941 г

Сегодня я разговаривал с командиром 6-й роты обер-лейтенантом Эйхертом. Мне приказано вернуться в свою старую роту, я там срочно нужен. Я отправлюсь туда с великим удовольствием. Командир хочет избавиться от меня, я и сам хотел бы уйти – словом, все будут довольны. Тебе не стоит беспокоиться, моя дорогая Хенни, в роте не может быть более опасно, чем здесь, где я теперь нахожусь, в штабе батальона. Напротив. В роте я буду на передовой только тогда, когда она идет в бой, а здесь я бываю в бою всегда, когда в бой идет какое-нибудь из подразделений батальона. Все мои старые друзья из роты, которые там еще остались, довольны моим возвращением.

5 сентября 1941 г

Сегодня я ехал не в лоханке командира, а в нашем штабном грузовике. В 15.00 мы прибыли в хвосте колонны в Покровское. Здесь есть электричество и водопровод. Нас разместили в здании школы. Здесь нам предстоит пробыть четыре или пять дней, пока все наши машины не приведут в порядок.

7 сентября 1941 г

Когда полевая кухня раздает еду в наши котелки, к нам всегда пристраивается очередь из женщин и детей, чтобы наполнили и их посуду. Наш второй повар, детина великанского роста и с необъятным животом, но с сердцем маленького ребенка, всегда наполняет посуду этих людей до краев.

«Пока мы можем это обеспечить, вы можете есть досыта», – любит он повторять и всегда наливает полный черпак.

10 сентября 1941 г

Позавчера я распрощался со штабом. В небольшом кругу. Это длилось до 4.00. Сегодня я распрощался с ним официально и окончательно. В 1940 г. я перешел в штаб с радостью и охотно и так же охотно, как тогда пришел, теперь ухожу отсюда. Это дело не по мне. Я официально поблагодарил обер-фельдфебеля Мараковица: это благодаря ему я умею то, что умею сегодня. Затем я попрощался с командиром, а днем вернулся обратно в роту.

Здесь осталось лишь несколько человек из моих старых друзей. Девяносто процентов состава – новички. Я занял должность командира отделения управления роты, то есть буду постоянно состоять при командире. Больше я не хожу в комнату для посыльных; с меня хватит.

Четверг, 11 сентября 1941 г

У нас грандиозные планы на то время, когда наша дивизия вернется домой насовсем. Мы хотели бы воздвигнуть прекрасный большой памятник в честь наших погибших товарищей где-нибудь в пригороде Вены. Постоянное благодарное напоминание об этих героях, память для всех тех, кто был им дорог. А для родных дома следует собрать в урны землю с полей всех великих сражений, в особые книги памяти записать имена всех павших отдельно по театрам войны. Деньги на сооружение следует собрать из средств каждого подразделения нашей дивизии, а также из наших личных средств. Разве не прекрасную идею выдвинул командир нашей дивизии?[80]

В 16.30 мы, как и было запланировано, отправились дальше, но сумели отъехать совсем недалеко – едва лишь на 20 км. С короткими остановками. Потом начался проливной дождь. Мы постояли, потом проехали несколько километров, потом снова стояли и снова ехали – и так всю ночь. Спали мы прямо сидя в машинах.

Во всем этом было одно-единственное удобство: мы все еще могли слушать «Вахтпостен» из Белграда.[81]

Эта песня по-настоящему завоевала сердце каждого солдата. Несмотря на проливной дождь, мы все столпились вокруг легковой машины с радиостанцией и вслушивались в музыку, которая легко ласкала наш слух. А какие чудесные слова! Лично я слушал эту песню ежедневно в течение двух недель. И я не был бы самим собой, если бы не слушал ее.

Пятница, 12 сентября 1941 г

После еще нескольких остановок и небольших отрезков пути мы наконец прибыли в Петрово, где заночевали. Уже 12.15 ночи, и на то, чтобы преодолеть 60 км, нам потребовалось 20 часов! В это почти невозможно поверить!

Нам назначили квартиры в одном из зданий, но мы все еще не въезжаем туда, так как не уверены, что нам не придется вечером отправиться дальше. Получив приказ выступать рано утром, мы остановились на ночь в очередной вонючей дыре. Как и во всех крестьянских домах, здесь нет ни одного окна, которое можно было бы открыть. Мы выбили стекла в двух небольших окнах. Наверное, кто-то назвал бы это варварством, но попробовал бы он сам выдержать такое!

Электричество отсутствует, нет туалета, нет водопровода и т. д., но есть громкоговоритель. На целый поселок всего одно радио, откуда каждый может услышать слова о том, как процветает его рай. Однако я подозреваю, что главная причина состоит в том, что люди не должны слушать иностранные радиопередачи.

Если бы у меня был выбор, то затащить в Россию меня можно было бы лишь с помощью диких лошадей: настолько отталкивающими я нахожу здешние места.

Понедельник, 15 сентября 1941 г

Во второй половине дня к нам в гости приезжал кто-то из хороших друзей обер-лейтенанта Эйхерта из 16-й танковой дивизии, который разъяснил нам общую картину: соединения [2-й] танковой группы Гудериана, наступающие с севера, и [1-й] танковой группы Клейста, наступающие с юга, встретились в районе городка Лубны,[82] примерно в 30 км к северу отсюда. Таким образом, противник оказался заперт в ловушке далеко за линией его фронта, что проходила у Киева. Пятьдесят русских дивизий ждет капитуляция или уничтожение! А с ними и их главнокомандующего маршала Буденного![83]

Ложный маневр был выполнен блестяще. Русские ожидали, что танковые группы станут переправляться через Днепр в районе Запорожья или Днепропетровска. Однако главные силы форсировали реку у Кременчуга; некоторые соединения устремились на восток, однако большая часть совершила рывок на север. Таким образом, мы встретились с Гудерианом. И разумеется, теперь мы не станем ожидать подхода русских, а просто замкнем кольцо. Это еще один грандиозный подвиг в исполнении Гудериана, который способен на него даже в том случае, если ему придется иметь дело с плавающими танками, воздушными торпедами и огнеметными танками.

Мои подчиненные в ротном клубе заняты стряпней. Мы едим сливовый компот и яблочные оладьи. Их вкус чудесен. У меня сейчас сплошной отдых. На самом деле. Я расслаблен и совсем не нервничаю. Мне очень приятно снова оказаться в роте.

Пятница, 19 сентября 1941 г

Ночью было ужасно холодно; под открытым небом теперь ночевать невозможно. То и дело идет дождь, отчего все становится еще хуже.

Утром я сопровождаю командира в город (Пирятин); и, несмотря на то что въезд туда запрещен и контролируется постами военной полиции, нам удалось попасть туда. Я не могу описать, как смотрятся вражеские автомобили в городе и как их много – не меньше 2000 штук. Они стоят неровной дугой по четыре штуки в ряд, выбитые нашими бомбардировщиками «Штука». Сотни скелетов машин, сожженных до состояния железных остовов.

Я выбрал один из невредимых легковых автомобилей и попытался отогнать его к нам в роту. Но военная полиция не выпустила меня из города на машине, поэтому мне пришлось выбираться отсюда тайком по извилистым улочкам. Наконец, нам разрешили войти в город и встать здесь на постой. С нас достаточно вчерашней холодной ночи. Самое время, пока не стемнело, умыться и побриться. Если мы задержимся в городе днем, то на кухне собираются приготовить нам венский шницель. Я, естественно, полностью согласен с этим! Все хранится в секрете до 7.30, но все равно нам придется подниматься с рассветом.

Суббота, 20 сентября 1941 г

Рано утром мы снова выдвигаемся в обратную сторону через Лубны в направлении на село Тишки. Стоит прекрасный день, будто вернулось лето. Насколько мне удалось узнать, нам предстоит выполнить работу по зачистке территории между тремя реками – Удай, Сулица и Сула.

Установлено, что на юг пытается спастись бегством какой-то русский полк. По показаниям пленных, которых мы захватили, в районе этих трех рек оказались несколько групп штабных офицеров. Предполагается, что они бегут туда после битвы за Киев. Это для нас, конечно, очень соблазнительно. Командир нашего батальона решил дать бой сразу всем силам противника.

После того как была пройдена первая деревня, мы рассыпались по полю. Мы заранее направили сюда несколько танков и теперь вместе с танками и другими боевыми машинами широким строем наступаем на бегущих русских. Боевые порядки рот и других подразделений несколько смешались в пылу этого великолепного боя,[84] но как приятно видеть впереди себя машины. Как не хватает здесь репортеров кинохроники: это был бы ни с чем не сравнимый видеоматериал! Танки и бронированные машины, солдаты, сидящие на них, покрытые слоем грязи. Все с восторгом устремляются в атаку; стога сена, горящие под огнем танковых пушек, бегущие русские, пытающиеся спрятаться, сдающиеся в плен! Это смотрелось просто великолепно!

Мы захватили некоторое количество пленных. Большую часть из них выволокли из стогов сена или выковыряли из складок местности. Они шли робко, неуверенно, напуганно. Многим из большевиков пришлось положить здесь свою жизнь – им пришлось смертью заплатить за свое тупое упрямство и за свой страх (успевший въесться в них).

Понедельник, 22 сентября 1941 г

Утром командир сообщил мне, что, возможно, меня снова отправят в батальон в качестве военного писаря. Я немедленно с жаром попытался на корню убить эту идею, но все мои доводы не принесли мне успеха. Вплоть до дальнейших указаний мне надлежит состоять при батальоне. А у меня совершенно нет никакого желания отправляться туда.

Среда, 24 сентября 1941 г

В 4.00 подошел выделенный мне в роте мотоцикл, который забрал меня. Сегодня все затянуто тучами и довольно холодно. В Ромнах мы сделали короткую остановку, и там же я узнал, что нам предстоит сменить 3-ю или 4-ю танковую дивизию.

До наступления темноты мы прибыли в Галатчин Яр: как раз вовремя, чтобы разместиться. Однако для этого было не так много возможностей – лишь несколько переполненных завшивленных лачуг. Если бы тебе, Хенни, пришлось хоть однажды ночью испытать то, что мы выдерживаем столь часто по ночам, ты просто не сможешь поверить, что люди в состоянии это вынести. А здешний народ никогда не знал в своей жизни ничего другого. Но этих русских просто нельзя больше считать людьми, иначе создается впечатление, что у них полностью отсутствуют какие бы то ни было чувства. Ведь как может быть возможно, чтобы 180 миллионов человек позволили бы так поступать с собой.

Пятница, 26 сентября 1941 г

Из-за шедших последние несколько дней дождей дороги и тропы совершенно раскисли до такой степени, что машины часто соскальзывают с обочины.

Со вчерашнего вечера у меня настолько разболелся зуб, что я готов биться головой о стену. Никакие порошки не помогают. Лучше всего было бы его удалить. Я ворочался в своей койке с боку на бок.

Посмотрела бы ты на то, как ведут себя эти гражданские, когда мы ясно сообщаем им, что намерены использовать похожие на хлев жилища, в которых они обитают, для ночлега. Начинаются плач и вопли, будто им режут горло, пока мы не выгоняем их прочь. И стар и млад, мужчины и женщины растягиваются на кучах тряпья на пороге, и ничто не может выгнать их оттуда к соседям или в пустующие дома.

Когда же, наконец, их берут на прицел пистолетов, они исчезают на несколько минут, чтобы тут же вернуться назад с еще более громкими воплями.

Воскресенье, 28 сентября 1941 г

Мы продвигаемся вперед очень медленно. Несколько раз начинался дождь. Ветер сильный, как в самый разгар осени. Мы уже не в первый раз спим прямо в машинах, но теперь это становится очень неприятно. Ужасно холодно. Нельзя накинуть на себя слишком много одеял. Когда я возвращаюсь мыслями в июльские и августовские дни, когда мы проводили ночи просто на голой земле в поле или на траве, то мне приходится лишь сожалеть об уже закончившемся лете. И кто знает, что там еще готовит нам впереди погода?

Мне пришлось обуться и завернуть ноги в одеяло, и после этого ночь прошла не так уж плохо. Ветер продувает тенты грузовиков, как будто мы находимся в птичьей клетке, внутрь задувает дождь. Стоит пронизывающий холод. Несмотря на это, в 22.00 с помощью нашей армейской радиостанции мы снова слушаем нашу любимую «Лили Марлен».

Понедельник, 29 сентября 1941 г

Ранним утром разводим из стогов сена костер, но он греет только ту часть тела, которая повернута к огню, в то время как все остальное продолжает мерзнуть. Лето закончилось по-настоящему. Дождь идет с изматывающей душу регулярностью. Дороги, которые и так были покрыты грязью, становятся совсем непроходимыми. А что это значит для танковой дивизии, знает каждый. Если бы на всех машинах были гусеницы, как на танках, или, по крайней мере, они имели бы полный привод, дела пошли бы лучше. Но если оставить все так, как есть, то колеса будут продолжать вязнуть в глубокой грязи и невозможно будет даже сдвинуть машины с места.

Вторник, 30 сентября 1941 г

Несмотря на непрекращающийся дождь, большинство наших машин прошлой ночью нагнали нас. Это просто чудо! Я только начал писать тебе письмо, когда мы получили из полка приказ начать отход к Конличке. Но ничего невозможно сдвинуть с места!

Мы с командиром поехали вперед, чтобы найти хоть какие-то признаки проходимой дороги. Но ничего похожего там не оказалось. Самое лучшее, что можно сделать, – это ехать прямо через поля. А это означает постоянно иметь в виду вероятность того, что мы собьемся с пути. Кухни могут двигаться лишь в составе рот, и при этом постоянно приходится их выталкивать.

Четверг, 2 октября 1941 г

Во всей России повсюду одно и то же: бесконечная однообразная равнина, здесь и там изрезанная низинами и долинами, через которые, как правило, текут небольшие речки или ручьи. В этих низинах располагаются небольшие селения, построенные из глины и навоза либо, в лучшем случае, из дерева, крытого соломенной крышей.

Время застыло в этой стране минимум на 500 лет. Уже тогда были глина, дерево и солома, а также лошади и коровы, а также животный жир, который здесь до сих пор используют в качестве топлива.[85] И дерьмо можно было найти повсюду с незапамятных времен. Вот так обстоят здешние дела. Возможно, исключением из всего этого служат несколько крупных промышленных городов, но и они в любом случае являются лишь чисто внешней стороной.

В 18.00 мы прибываем в Чернацкое, и после долгих дискуссий нам наконец удается найти жилье в этом невозможном нагромождении свинарников. Владелец со всех ног бежит к нам. Немедленно появляется вода для умывания: мы сами не можем себя узнать под толстым слоем грязи. Поэтому я даю ему несколько сигарет. Думаешь, ему когдато в его прежней жизни приходилось курить что-то настолько же хорошее?

Пятница, 3 октября 1941 г

Сейчас можно ясно заметить, что осень пунктуально обозначила свое присутствие. Отсюда возникает вопрос, что будет лучше: двигаться дальше в шинели и потеть, а затем корчиться от холода, когда находишься в спокойной обстановке, или идти вперед без нее, как это мы сейчас делаем? Командир считает, что в шинелях мы не сможем двигаться так же хорошо. Прав ли он? Что ж, у него здесь самый большой заработок, поэтому никаких шинелей для нас!

Когда ночью мы устраиваемся на ночлег, то обычно сразу же настраиваем наше радио, что, как правило, занимает всего пару минут. Мы падаем ничком в койки, когда понимаем, что сейчас будет говорить фюрер. Я уже довольно долго солдат, к тому же солдат-фронтовик. И я прекрасно понимаю, что выберут наши парни, если у них будет такая возможность: почту из дома, письма или посылки, просто спокойную ночь без всяких тревог или возможность прослушать одну из речей фюрера.

Никто не поймет, что значит для нас этот любимый голос, как пылают наши щеки, горят наши глаза, когда фюрер начинает обличать военных преступников. Какое воодушевление вызывают у нас эти слова, когда мы толпимся вокруг радиостанции, не желая пропустить ни одного слова! Можно ли представить себе более дорогую награду после дня боя, чем слушать фюрера? Никогда! Все мы благодарны ему!

Суббота, 4 октября 1941 г

Едва ли можно достойно оценить спокойную беззаветную храбрость посыльного, который бросается вперед под градом пуль, под убийственным минометным огнем, не обращая внимания на разрывы снарядов противника. Или труд медицинского санитара, который ползет к раненым солдатам, а потом снова ползет обратно и перед тем, как прыгнуть назад в наш окоп, сам получает ранение, но перед тем, как произнести «теперь – моя очередь», успевает позаботиться о троих раненых, спускает штаны и штопает довольно глубокое [касательное] пулевое ранение 15 дюймов длиной [38 сантиметров]. Что здесь можно сказать? Может ли кто-то понять, представить себе, что совершили в этой войне самые прекрасные немецкие юноши?

Понедельник, 6 октября 1941 г

В 8.30 мы снова выступаем в качестве замыкающей роты. Всю ночь бушевал дождь. Как обычно, здесь нет дороги как таковой, а только тропинка через поля. Сегодня нам, возможно, приходится даже хуже, чем на обратном пути в Конличку. Поля совершенно раскисли, и дорогу нам лишь изредка указывают оставленные нашими войсками на земле вешки. Если бы мы не видели эти знаки, то обязательно заблудились бы.

Ночью становится по-настоящему холодно, и все мы думаем, что так дальше продолжаться не может. В такой трясине мы скоро совсем не сможем двигаться. Наш обоз сегодня совсем не сумел продвинуться вперед. Что же будет здесь в период дождей?

Вторник, 7 октября 1941 г

Сегодня ночью нам пришлось впервые испытать настоящую русскую снежную бурю. Снег не задерживался на земле, но ветер свистел в каждом углу, в каждой трещине нашей избушки, и мы ожидали, что соломенная крыша готова вот-вот оторваться. Неплохое испытание на себе, какой будет приближающаяся зима. Это будет настоящим кошмаром! (Лично я думаю, что этот месяц нам придется выкинуть из боев.) У нас больше нет бензина, и на какое-то время никто к нам не доберется, потому что наши бензовозы находятся на пути назад, и им потребуется много времени на то, чтобы пробиться сквозь всю эту грязь.

Завтра нам предстоит штурмовать городок Дмитриев,[86] что находится в пяти километрах перед нами. Все говорят, что это станет нашей последней задачей и что вся дивизия соберется в Д. Это тоже стало бы самой лучшей новостью, потому что все наши роты изрядно потрепаны, а многие машины уже выбиты. Если так будет продолжаться и дальше, будет лучше свести наш полк в один батальон. Тогда он будет должным образом укомплектован личным составом и оснащен техникой и окажется боеспособным.

Дождь все еще не прекращался. Стоит посмотреть на то, как наши машины прокладывают себе дорогу через грязь. «Штайр»[87] уже просто ничем невозможно убить.

Среда, 8 октября 1941 г

Несколько позиций противника все еще блокируют восточный въезд в Дмитриев, но с помощью пистолетов [пулеметов] и ручных гранат нам удалось выбить русских из их окопов и лисьих нор. Они, должно быть, были под полным впечатлением от нашего огня: в глазах плескался страх, и конечно же они не могли взять в толк, почему мы не прикончили всех их на месте. «Сталин капут» – с такими словами их погнали в лагерь для военнопленных. Здесь их жизнь станет лучше, чем под бичами комиссаров.[88] Для них война закончена.

Во время прочесывания городка нас несколько раз обстреливали замаскировавшиеся русские, но в целом город был практически пуст. Гражданских лиц мы увидели не раньше, чем ринулись через мост [через реку Свапа] на другую сторону города, где должны были закрепиться. Мы с командиром побежали изо всех сил, насколько позволяли наши ноги, но не успели обогнуть последний угол, как мост взлетел на воздух после оглушительного взрыва. На другой стороне все еще можно было видеть убегающего русского; мы стали стрелять в него, но было слишком поздно. Очевидно, он готовил взрывы и поджигал запалы, потому что через несколько секунд взорвался и второй мост.

На улице стоит подбитый русский разведывательный бронеавтомобиль, и, когда мы заглянули внутрь, оттуда полез русский. Это был водитель, который с беспокойством ждал нашего прибытия, так как опасался, что мы расстреляем его. Но чувство здравого смысла у этого человека победило. Кто-то объяснил ему на русском языке, что с ним ничего не случится. И вот он уже был готов обнять каждого из нас и жаждал поделиться с нами любой информацией.

Когда мы поставили боевое охранение, мы пошли, чтобы подыскать себе дом около моста. То, что мы нашли, было лучшим, что мне довелось до сих пор видеть в России. С настоящей мебелью, удобными комнатами – настоящее сокровище для нас. Люди в этом доме сначала были очень напуганы. Особенно их пугало то, что мы можем расстрелять их 17-летнего сына. Но когда нам удалось убедить их в том, что ничего подобного не произойдет, они сразу же стали дружелюбными, принесли нам молоко, сливочное масло, мед, теплую воду, стали прислуживать нам изо всех сил. Что это – уважение с их стороны или просто страх перед немецким солдатом?

Когда днем мне пришлось отправиться в батальон, я как следует разглядел город Д. Как обычно, омерзительное место. Единственное достойное здание – это казармы, и для защиты от воздушных налетов здесь уже было установлено наше 88-мм зенитное орудие. А во всем остальном – все те же нищие маленькие грязные избушки. Вечером мы узнали, что нам на какое-то время придется здесь остаться. День или два покоя – какое великолепие!

Пятница, 10 октября 1941 г

Бог знает, как давно мы не видели никакого жалованья, но это на самом деле ничего не значит, потому что на этих землях обетованных нечего купить, но теперь у каждого из нас в кармане лежит по несколько сот марок.

Неприятным фактором быстрого наступления являлось то, что наши обозы не поспевали за нами, так как не могли пробиться через грязь. До нас уже целую вечность не доходила почта, и, что хуже всего, мы сами тоже не могли отправлять письма. Потому что, несмотря на то что дома с вами почти ничего не может случиться и у вас все идет как обычно, вам приходится волноваться за нас, и это очень всех расстраивает.

Понедельник, 13 октября 1941 г

Снег и дождь постоянно сменяют друг друга, а земля явно не желает становиться твердой. Она успевает замерзнуть за ночь, когда холодно, но в 7.00 утра все снова тает. У нас больше совсем нет бензина. Время от времени нам удается достать в Дмитриеве [-Льговском] канистру или две. Мы здесь не можем понять, что же здесь будет дальше, когда думаем о дорогах и погоде.

Никаких новостей о подвозе продовольствия. Здесь, в Д., мы печем хлеб из муки с захваченных складов. Теперь нам пришлось узнать еще об одной неприятной стороне войны. Но это, естественно, не слишком нас расстраивает. Пока здесь еще можно отыскать кур, гусей и картошку, все будет в порядке. Эти продукты входят в наш здешний ежедневный рацион. Кроме того, вокруг во множестве бродят свиньи, так что, если учесть еще яйца и молоко, живем мы достаточно хорошо.

Как стало известно, обоз был отправлен, но его захватили русские. Мы все этим очень расстроены, и я – в особенности, потому что там, в обозе, находился и мой чемодан. Было бы любопытно посмотреть, как русские лезут туда и выбрасывают прямо на улицу мою бумагу для записей, книги и дневники. Наверное, и со мной тоже произойдет то, что случилось с нашим майором у селения Жданы: это будет мне платой за то, что я тогда за его счет развлекся.

На этой войне мы редко вспоминаем о воскресных днях. Все дни одинаковы, и у нас нет никаких благ цивилизации; и если бы у нас не было нашей чудесной военной радиостанции, мы на самом деле оказались бы оторванными от мира. Но так мы, по крайней мере, можем слушать новости, музыку, речи, а в конце каждого дня – «Лили Марлен».

Вторник, 14 октября 1941 г

Сегодня нам поступил приказ, согласно которому нас придают 1-му батальону и ночью нам придется отправиться в Фатеж. Нет никакого смысла пытаться двигаться днем, так как грязь на дороге не позволит сделать это. Можно рассчитывать только на ночь, когда дорога замерзает и становится твердой.

Все еще ничего не известно о нашем обозе. Наш ротный «шписс» – фельдфебель отправился назад, чтобы попробовать доставить сюда хотя бы машину с продовольствием.

Среда, 15 октября 1941 г

В 11.15 мы приехали в село Линец. Все еще не хватает многих машин, которые отстали, застряв в грязи. Пробиться сквозь нее становится настоящей удачей.

Что я могу сказать об этом селе? Все та же унылая русская серость, нищета людей, бардак, грязь и откровенное убожество всех строений – исключения встречаются крайне редко. Ничего, совсем ничего, что радовало бы глаз. Если только представить себе для сравнения хоть один цветочный сад в Голландии, аккуратные улицы и аккуратные небольшие домики вдоль них, людей, то разница будет, как между небом и адом. Это просто невозможно описать; нужно самому увидеть, чтобы поверить в это.

Понедельник, 20 октября 1941 г

Никогда невозможно понять, откуда берутся слухи и кто их разносит. Все в один голос говорят о зимних квартирах в России. Если бы это не было так смешно, можно было бы в это поверить. Но вот что происходит: мы как танковая дивизия, предназначение которой – идти вперед на врага и крушить все, что встретится на пути, называемые русскими «террор Украины», или «желтые СС», мы с нашими машинами должны будем провести лютую зиму в России, особенно после того, как с самого начала мы находились на фронте на самом острие наступления. Нам, достигшим многочисленных успехов, придется зимовать в России. Невозможно! Вот что я могу сказать по этому поводу.

К сожалению, в роте произошло три случая, подлежащие безусловному осуждению. Один из лейтенантов, командиров взвода, очевидно, запаниковал во время атаки русских и вместе со своими солдатами побежал, не предупредив об этом соседей. Случайно произошло так, что там, где были позиции взвода, русских в конце концов не оказалось, и они там так и не появились. Все выглядело скорее комично.

Двое унтер-офицеров сами выстрелили себе в руку. Один – из страха за свою жизнь, в надежде, что тем самым сможет сменить жизнь на более спокойную и менее опасную. Я знаю всего о трех подобных случаях за всю войну, но, к сожалению, они имели место. Это позор не только для самих этих людей, но и для рот, где они служили. О чем они думали? Что отличало их от русских? Я никогда не смогу этого понять. Надеюсь, что наказание для них будет соответствующим.

Вторник, 21 октября 1941 г

Разведывательная группа, отправленная вчера в Радобеж, докладывает, что не нашла там никаких признаков присутствия противника. Мы немедленно отправили туда подразделение для проведения реквизиции продовольствия. Всем уже надоело каждый день питаться гусями. Сердце каждого немца осветилось радостью, когда перед нами вновь предстали Майер, Пихлер и переводчик, которые привезли сливочное масло, яйца, сметану, картошку, мед и свинью. Какие сокровища! Свинью сразу же закололи, и через несколько минут в нашей избушке запахло жареным мясом.

Сегодня я написал множество открыток и писем. Только бы они дошли до Д. Это уже было бы хорошо – ведь там уже находился армейский почтовый пункт. Не так важно, что сами мы не получаем почты, нам не нужно беспокоиться о вас на родине. Но вы волнуетесь за нас, и это приводит к любопытной ситуации: для нас важнее отправить весточку о себе, чем получать вести из дома.

Пятница, 24 октября 1941 г

В целом сейчас все спокойно. Русские в непосредственной близости от нас отсутствуют – удрали.[89] Дождь каждый раз прекращается всего на несколько часов. Повсюду все серо, темно, беспросветно. Вся Россия погрузилась во мрак.

Суббота, 25 октября 1941 г

В 9.30 мы идем вперед на Жданово, что находится всего в нескольких километрах отсюда. Но грязь теперь по колено и не дает нам добраться туда до вечера. Даже для наших штатных водителей настоящей проблемой стало просто выехать из села Линец, а то, что происходит на маршруте, не поддается описанию. Многие машины застревали уже через несколько метров после начала движения, и вызволить их можно было лишь общими усилиями всех присутствующих.

У наших водителей накопился опыт четырех кампаний. За их спинами путь через вспаханные поля Польши, молниеносные марши в Голландии, непрерывные бои во Франции, в горах Балканского полуострова. Они вели машины в полной темноте и без света фар так же надежно, будто при ярких солнечных лучах. Но худшим из всего для них, несомненно, стал Советский Союз. И все же они преодолевают и эти дороги, во многих случаях на последних каплях бензина. Они достойно стоят рядом с нашими храбрыми бойцами на передовой.

В 14.00 наши первые машины въехали в Ж.

Понедельник, 27 октября 1941 г

Сегодня здесь, в Фатеже, есть бензин и продовольствие. Как они оказались тут? Все это – какая-то мистика. Та же история и с почтовыми отправлениями: возможно, они осуществляются по главной дороге между Курском и Орлом.

Вечером снова состоялось совещание с командирами, которое для всех нас будет иметь самые серьезные последствия; планируется нечто, о чем мы никогда даже не мечтали: нашим ротам со средствами усиления предстоит широкомасштабный разведывательный рейд в сторону Курска. Никто не хочет верить в это, потому что мы никогда не ожидали подобного; все мы ужасно расстроены. Но, как это часто случается, это просто один из тех случаев, который не может серьезно вывести нас из себя. Напротив, после пребывания в подавленном состоянии в течение нескольких минут из-за того, что мы не можем сделать так, чтобы сбывалось все, чего бы мы желали, наши мысли развернулись в сторону Курска, и все мы оказались переполнены ими, а также стали испытывать удовольствие от предстоящей нам новой работы. В этой войне прекрасно то, как быстро меняется ваше отношение к поставленной задаче.

Вторник, 28 октября 1941 г

Думая о сегодняшнем дне, который обещает быть трудным, а также беспокоясь за то, чтобы вовремя подняться, я провел ночь очень плохо. Я встал в 3.30 и при свете свечи упаковал и собрал вещи.

Мы отправились на сборный пункт под проливным дождем со снегом. Точка сбора была назначена на основной дороге на Курск. Все еще темно хоть глаз выколи, и в городе стоит полная тишина. Шаги людей, лязг оружия и шелест колес немногих движущихся машин похожи на звуки, издаваемые призраками.

В 6.30 появился майор Гутман, который управлял всем этим спектаклем. Задачей операции «Гутман» является продвинуться вперед по дороге на Курск, определить состояние дорог, мостов, окружающей местности и по возможности вскрыть, какие части противника обороняют Курск. Приятная задача для нас: при некоторой доле удачи мы могли бы увенчать это мероприятие захватом Курска. Это было бы грандиозно!

Дорога хороша: как бы невероятно это ни звучало, но это настоящее бетонное шоссе. Да, что-то подобное, как оказалось, существует и в России. Так что, видишь, этот рай совсем не так плох, как о нем говорят(?!). Ах да, это же снова безнравственная нацистская пропаганда!

Чтобы добраться отсюда до Курска, нужно преодолеть всего три моста. И все они, разумеется, будут разрушены, все три. Но это совершенно не беспокоит командира; он ищет обходной путь. И находит его. Сначала нам пришлось подорвать несколько мин, которые русские установили для нас около нового моста. К сожалению, этот мост настолько слаб и ненадежен, что наши два танка, наверное, не смогут проехать по нему. Они не смогут и пройти по воде, так как река здесь слишком глубока и имеет вязкое дно. Нам придется оставить танки позади.

Тем не менее мы едем дальше. После обходного маневра несколько наших машин застряли, и их пришлось вытаскивать с помощью тягачей зенитных и противотанковых орудий. Но вот мы снова оседлали главную дорогу и снова прекрасно провели время. Никогда прежде мы не видели в России ничего столь же хорошего качества. Не было видно ни одного русского, даже в лесах, что то и дело появляются то тут, то там. Совсем никакого движения. Мы подъехали к следующему мосту, который, разумеется, был взорван. На первый взгляд найти путь объезда было невозможно, и все наши поиски бессмысленны. Не удались и все наши попытки срочно что-то импровизировать. На этом операции «Гутман» пришел конец. К нашему сожалению.

Мы переночевали (естественно, основные невзгоды выпали на долю 6-й роты) на площадке за вторым взорванным мостом. Завтра сюда проследует весь батальон.

Среда, 29 октября 1941 г

Ночью выдался просто леденящий холод. И особенно мерзли мы, поскольку у нас не было ни одеял, ни шинелей. Дождь прекратился, дороги и поля замерзли натвердо.

К полудню до нас дошли первые вести о нашем обозе. Еще когда мы проезжали через Ромны, к нам поступило какое-то количество солдат пополнения, однако они оставались в обозе и все время двигались вместе с ним. Один из тех солдат теперь пробился к нам и рассказал нам о том, что же произошло. Из-за ужасающего состояния дорог тыловые колонны не могли следовать за нами с самого села Амонь. Они медленно, метр за метром, ползли сзади и доползли до следующего селения. Части машин удалось доехать аж до самого Дмитриева[-Льговского] (боже мой!).

Селение, в котором остановилась большая часть колонны, было атаковано русскими. Машины пришлось оставить, а личный состав убежал. Их бегство было похоже на безумное приключение: противник постоянно вел по ним огонь, и, возможно, несколько солдат были потеряны в обширных болотах.

Слушая эту историю, я становился все более бледным. Все мои мысли были о моем чемодане, моих пропавших рубашках и прочих вещах, книгах, документах, письмах. Я был готов броситься на шею тому солдату, когда услышал, что грузовик, где находились чемоданы, мой и командира, не подвергся нападению в селении и не был разграблен, но продолжил путь и, наверное, уже успел доехать до Дмитриева. Я с облегчением вздохнул.

Суббота, 1 ноября 1941 г

За те несколько часов для сна, что нам удалось урвать, пришел приказ наступать на Курск. Наконец-то настоящий город. Мы ждали от него многого. В конце концов, после Киева это старейший город в России.[90] На высотах южнее Касимово было полно солдат противника. Русские вместе с нами в этом населенном пункте. Мы не подозревали об их существовании, а они не знали о нас. Как же им удалось скрыться от нашего наблюдения!

Можно было ясно наблюдать оборонительные сооружения русских – окопы и т. п. А через несколько мгновений туда понеслись наши благословения в виде огня всех наших пулеметов, тяжелых минометов и артиллерии, которые наносили удары по этим позициям и превращали в месиво защитников. Огонь прижимал их плотно к земле. Под прикрытием тяжелого оружия наши солдаты одним броском подошли вплотную к русским; и сразу же ударили по ним с криками «ура!». Тех, кто не сдавался после коротких очередей пистолетов-пулеметов, скашивали пулеметным огнем. Кровавая работа.

Теперь русские заметили опасность, нависшую над их левым флангом, и попытались спастись бегством. Но они забыли одну вещь: то, что «германцы» тоже умеют бегать, чтобы поспеть за врагом. Немногие из нас помнили о своем оружии, так как каждым владели мысли о захвате в плен большевиков. Начались грандиозные бега: русские удирали, а часть нашей роты рьяно бросилась за ними во главе с бесстрашным неубиваемым стариной Каркошом. Поспеть за русскими было совсем нелегко, ведь у них перед нами была фора. Когда они увидели, что мы все равно настигаем их, они, чтобы избежать плена, стали выбрасывать то немногое оружие, что тащили с собой. Но наши мальчики были все ближе и ближе – настолько близко, что им удавалось, вытянув руки, хватать русских за шею и валить их на землю. Это было чудесное, невероятно забавное зрелище. Незабываемо![91]

Это был бы подходящий сюжет для парней из кинохроники!

В 12.00 начался штурм Курска. Майор, как всегда энергичный и (как это бывает в каждом бою) находившийся на самом переднем крае, нашел для всех нас несколько ободряющих слов: «Берите этот город, парни, в Курске нас ждут квартиры». И как нам было не взять это! Мы все мечтали о настоящей постели.

Стремительным броском, пустив вперед танки, мы подобрались к городу достаточно близко, чтобы отчетливо видеть, как он лежит перед нами. Слева мы заметили несколько позиций противника, которые, скорее всего, не представляют для нас никакой опасности, но танки все равно открыли по ним огонь. Русские покинули окопы и побежали прочь, как зайцы. Мы обошли минное поле, обозначив его метками, как поступали и прежде. И вот мы оказались на северо-восточной окраине Курска. Повсюду были видны траншеи, пулеметные позиции и укрытия пехотинцев, но сами русские предпочли просто исчезнуть. Тем лучше и для них, и для нас.

Было ли это желанием стать первым солдатом, вступившим в Курск? Или надеждой найти постель? А может, мы хотели выйти из-под огня артиллерии противника? В любом случае бегом, толпой, похожей на стадо свиней, мы вышли к первым домам в Курске. Тут на нас опустилась ночь. Мы оказались на одной из улочек в пригороде Курска – нагромождении маленьких ужасных домишек.

Было бессмысленно вести поиски достойного здания. Здесь не было ни одного такого. К тому же наша артиллерия выбила в городе все оконные стекла. Теперь можно было только проклинать ее: в городе не имелось ни одной комнаты, где бы не гулял сквозняк! Но несмотря на все это, все мы повалились и сразу же забылись тяжелым сном.

Суббота, 2 ноября 1941 г

В 9.00 мы приступили к овладению городом. Гражданские проинформировали нас, что на улицах полно баррикад и что для того, чтобы задержать нас, установлено множество мин. Красная армия ушла, но заранее успела вооружить множество партизан. Это могло быть коварным ходом.

Из 120 тысяч жителей 30 тысяч, как сказали, бежали в Воронеж. Как и вчера, всю ночь горело множество зданий. Свидетельством разрушительной ярости Советов стали взорванные мосты и железнодорожные сооружения.

Первые минуты прошли прекрасно. Мы недоверчиво осматривались во все стороны улицы, заглядывали во все окна: партизаны могли прятаться где угодно, и они готовы вцепиться нам в глотки. Перед церковью командир приказал сделать остановку. Пытливым взглядом он окинул причудливое смешение глиняных и деревянных домишек, и после того, как взводам были отданы лаконичные команды, мы стремительно двинулись вперед. И вовремя. Через несколько минут, когда к церкви вышел полевой штаб полка, в городе засвистели пули партизан. И с этого момента нашему беспрепятственному продвижению наступил конец. Каждую секунду рядом с нами пролетала пуля. И никогда невозможно было понять, откуда она летит. И вот ты крадешься вдоль улицы, прижимаясь к стенам домов, наклонившись, приготовив к стрельбе оружие и с гранатой в другой руке.

Несколько раз мы стреляли в подозрительные места из пулемета, прямо от бедра. Повсюду слышались глухие звуки разрывов ручных гранат.

Некоторые гражданские, которые, несмотря на то что мы приказали им оставаться на месте, попали под выстрелы. Мы вышли к перекрестку улиц, который несколько партизан подвергли прекрасно организованному прицельному огню. Некоторым нашим солдатам удалось перебежать на другую сторону. Пятый поймал пулю и упал. Продолжать перебегать через эту площадь означало бы лишь новые ненужные потери. Поэтому некоторые наши солдаты, верно и быстро поняв происходящее, не ожидая приказов, свернули влево.

Потом мы вышли к первым баррикадам. Тут же установленный пулемет прошелся по ним, как граблями, и взводы снова пошли вперед.

«Берегитесь мин!» – кричит командир, и он не опоздал ни на секунду: первые солдаты бросились как раз туда, где они были установлены. Левее и правее баррикад были оставлены небольшие проходы, нашпигованные минами. Через несколько сот метров мы попали на главную улицу. Выстрелы слышались отовсюду. Вот в дом юркнули несколько гражданских, и у нас на руках тут же появился еще один раненый. Вооруженные гражданские и подозрительные лица с одной стороны и раненые с другой – кто осудит нас за то, что мы поливали огнем все, что попадалось нам на пути. Это оказалось трудной работой в случае, когда на нашем пути оказались двое пьяных русских.

Мы долго стояли на том главном перекрестке, пока белые сигнальные огни ракет «Вери» из батальона и пехотных подразделений не дали нам знать, что и они вошли в город на ту же глубину. Тогда мы двинулись дальше. Через несколько сот метров оказалась еще одна баррикада. Мы ясно видели, как за этим сооружением занимали позиции несколько гражданских. По ним ударили из пулеметов; кроме того, по баррикаде сделали несколько прицельных выстрелов тяжелые минометы. Прошло немного времени, прежде чем несколько проклятых партизан показали нам хвост и пустились наутек. Перебив еще немного людей в гражданской одежде, мы вышли почти к границам города. Наше продвижение задержала река, но на другом ее берегу оставалось всего лишь несколько домишек. Наша задача была выполнена, и теперь нам следовало возвращаться к главному перекрестку, где был назначен пункт сбора.

Курск оказался в наших руках. В эфире торжественно прозвучит еще одно специальное воззвание. И это сделала наша дивизия. В это время обстановка в городе успокоилась. В город входило все больше наших солдат, и теперь слабое сопротивление партизан стало бесполезным.

Гражданские выглядывали из домов, смотрели на нас и не могли до конца осознать, что мы пальцем не тронем никого из тех, кто не вооружен.[92] Перед горящим зданием нам удалось спасти несколько коробок, полных настоящим табаком. Трассирующие патроны одного из наших пулеметов предали огню одно из самых красивых зданий в Курске – ирония судьбы!

И все же мы подобрали для себя довольно хорошее место – настоящая мебель, большие окна и, что самое главное, кровати.

Понедельник, 11 ноября 1941 г

К сожалению, нам вновь пришлось столкнуться с некоторыми партизанскими штучками – среди нас один убитый и один раненый. Несмотря на то что здание по соседству было заминировано и нам запретили в него заходить, двое наших солдат не смогли преодолеть соблазн и решили обыскать его. Они проникли внутрь через окно, а затем через открытую дверь вошли в одно из помещений. Здание называлось Домом Красной армии, а внутри комнаты оказался письменный стол, один из ящиков которого был полуоткрыт, и через щель можно было разглядеть внутри небольшой пистолет. Один из солдат открыл ящик, и в следующее мгновение прозвучал ужасающий взрыв. Одному из солдат оторвало руку и ногу, второй получил легкие ранения и сумел самостоятельно выбраться оттуда. Нам не удалось спасти тяжелораненого, потому что через пять минут здание от крыши до подвала было объято пламенем. Он сгорел внутри.

Саперы активно ведут поиск мин по всему городу, но они, естественно, не могут находиться одновременно повсюду.

Вторник, 18 ноября 1941 г

К 14.00 нашему командиру приказано прибыть к адъютанту полка. Я думал, что он получит Германский крест в золоте, или его вызвали по какой-то другой причине. Я терзался многочисленными догадками, но ни мне, ни кому-то другому не удалось найти правильный ответ. Мы почти падали с ног. Мы, невинные ангелочки, думали, что нам предстоят несколько приятных недель, которые сможем провести у теплой печки, но нам было совершенно неведомо, что для нас подготовило вышестоящее начальство. И вот нам сообщили эти новости: нам предстоит наступать на Воронеж! И еще, что стало самым интересным: нам предстоит идти пешком! Мы стали пехотой! Что за глупость!

Но я все равно не злюсь. Старая солдатская поговорка говорит: «Не злись, а просто удивляйся». И все, что ты можешь делать за все время службы, это удивляться. Поэтому я смеялся и смеялся, испытывая злобную радость от своего унижения.

Воскресенье, 30 ноября 1941 г

Чего еще можно ожидать! Мы, арьергард дивизии, который обогнали все наши моторизованные части и подразделения, за последние пару дней прошли пешком 35 км. Потом нас перевели в авангард дивизии с задачей обеспечить ночью боевое охранение. И теперь нам предстоит пройти пешком еще 12 км, а потом атаковать. Прямо к передовой. Таков приказ. Кроме того, сегодня воскресенье. Что ж, переживем.

В 9.00 мы попадали на землю. Некоторые из наших солдат надели на верхнюю часть тела и на шлем накидки из белой материи для маскировки на снегу. Мы совсем выбились из сил. Погода была благоприятной для нас – ветра почти не было. Поэтому с нами все было в порядке. К 12.00 мы вышли к сегодняшней нашей цели. Вокруг ни звука, а это значит, что здесь, скорее всего, противника нет. Когда мы добрались до первых домов, один из унтер-офицеров 2-го взвода наступил на мину. Ему разнесло ногу до колена и оторвало большой палец на правой руке. Он выглядит ужасно. Может быть, его тоже не удастся спасти.

Нам разрешили остановиться на постой, что мы и сделали, выставив охранение на восток, хотя и маловероятно, что на нас кто-то нападет.

Понедельник, 1 декабря 1941 г

В 7.00 мы отправились дальше. Идет сильный снег, задул ураганный ветер. Ужасная погода для марша. У многих солдат в ротах уже проблемы с ногами. У многих наших плоскостопие, больные седалища и т. д. – все это совершенно неприемлемо для солдат в пешем строю.

Мы должны были укрыться в деревне примерно в 6 км к северу, но когда дошли туда, то обнаружили, что она состоит всего из двух избушек – места едва хватит даже для одного отделения. Поэтому нам пришлось пройти еще 8 км или около того. Другие роты катят мимо нас, часто с насмешливыми улыбками, адресованными нам, бедным хромающим парням. Мы медленно добрели до следующего рубежа, где нам определили три маленькие избушки и три так называемые русские дома – одна комната на взвод из тридцати девяти солдат. Они не смогут там разместиться даже стоя, а ведь там им предстоит ночевать. Я не могу этого выдержать, поэтому иду за адъютантом, чтобы он увидел своими глазами, в каком бедственном положении мы оказались. Это уже не война, а борьба за места для ночлега. А ведь мы уже покрыли 100 км [за несколько дней], и конца пути пока не видно.

Вторник, 2 декабря 1941 г

Ночь прошла ужасно. А в 8.00 мы снова пошли вперед; нам снова нужно пройти 15 км. Снова шел снег и дул ледяной ветер, мороз пронизывал до костей. На отросших бородках, которые мы отпустили с того времени, когда вышли из Курска, повисли льдинки. Нам сказали, что придется остаться в этом районе, остановившись здесь на зимние квартиры. Положение очень неприятное на взгляд со стороны. Ах эта Русская кампания! Пошел уже шестой ее месяц.

Воскресенье, 7 декабря 1941 г

Вчера было 32 градуса ниже нуля (по Цельсию). А будет еще хуже. Но мы больше уже не наступаем. Все, что может произойти, – это лишь небольшое перемещение на местности по соседству. Деревни перед нами были сожжены, чтобы русские не смогли их использовать против нас. На высотах за нами будут построены бункеры [блиндажи] зимнего оборонительного рубежа. Возможно, нам придется немного отойти назад и сжечь все деревни за собой. Таким образом, на зиму границей для нас станет долина реки Тим.

Местному населению в самом деле не позавидуешь. Но следует отбросить прочь все мягкотелые эмоции в пользу тактической необходимости. Предполагается, что и русские, со своей стороны, придерживаются тех же принципов.

Я только не понимаю, что произойдет с нами. Неужели нам, танковой дивизии, придется засесть в блиндажах? Нам необходимо восстановить силы. Будет ли это в Курске? Или в Польше? Или в Германии? Или даже в Вене? По этому поводу слухи ходят один за другим. А я с моим врожденным оптимизмом все еще верю, что когда-нибудь мы окажемся в Германии. Мы действительно заслужили это.

Пятница, 12 декабря 1941 г

Вчера нам сообщили, что по два достойных и заслуженных солдата от каждой роты следует отправить в отпуск домой. И я – один из этих двух. Ура! Оказаться дома в канун Рождества? Это было бы лучшим рождественским подарком.

Я чувствовал себя в некоторой степени трусом, дезертиром, который бросает своих товарищей одних на переднем крае. Более того, я никогда не думал, что отправлюсь до наступления Рождества, но сейчас, раз существует такая возможность, я не могу ждать. Со мной должен был отправиться старший солдат Мёслингер. Отец шестерых детей. Но сегодня днем его не стало – попал под осколок русского снаряда. Разве это не трагедия?

Суббота, 13 декабря 1941 г

Сегодня мне сообщили подробности о моем отпуске: 17-го числа я должен прибыть в Орел. Чтобы пройти дезинфекцию от вшей! 18-го отходит поезд, который будет в Вене через четыре с половиной дня. Чудесно! Как раз к Рождеству. Боже мой! Я так жду этого! Я планирую ехать завтра в семь часов утра вместе со вторым своим товарищем и тремя студентами, которые тоже отправляются домой.[93]

Воскресенье, 14 декабря 1941 г

В 5.00 мы получили сообщение по радио: «Отпуска откладываются. Соответствующий приказ последует». Снова типичные шутки наших «шишек»! Мы всего лишь случайно услышали об отпуске для двоих, и у командования заняло несколько дней то, чтобы сообщить нам об этом. Но как только речь пошла об отмене, им хватило и нескольких часов, чтобы известить нас об этом. Ну почему я не уехал вчера вечером!

Среда, 17 декабря 1941 г

В 4.00 прозвучал сигнал тревоги. Русские при поддержке артиллерии перешли в наступление севернее от железной дороги. Я с моим взводом в резерве; собрал своих людей на самом опасном участке и стал ждать указаний. Стоило мне оказаться на ротном КП, чтобы прояснить обстановку, как нам сообщили, что русские идут прямо на нас. Я увидел, как они мелькают справа от развалин перед нашим КП. Постепенно огневая мощь одного из взводов 2-й роты, оставленного здесь, ослабевала; почти все пулеметы были выбиты!

Не дожидаясь приказа, я разместил взвод между строениями, рассредоточив солдат с карабинами. В это время вражеская артиллерия прекратила огонь, потому что русские были уже совсем рядом. Все еще было темно хоть выколи глаз, поэтому нет никакого смысла стрелять, потому что цели невозможно как следует разглядеть. После недолгих раздумий в моей голове созрел план: один из пулеметов должен вести непрерывный огонь по залегшим перед нами русским, стрелять короткими очередями, чтобы не дать им подняться в атаку. Второй MG и солдаты с винтовками в это время займут позиции, я выстрелю вверх белой ракетой, и все мы тут же прицельно ударим по врагу всей мощью нашего оружия.

Сам я стою перед зданием, чтобы следить за всем происходящим. Потому отдаю приказ: «Быть готовыми! Когда увидите свет ракеты, стреляйте так быстро, как только сможете, прицеливайтесь как можно ниже. Цельтесь, ребята! После белой ракеты – огонь!»

На девять секунд стало светло как днем, и можно было увидеть всю местность перед нами. Русские подошли на дистанцию 100 м. Но мои парни уже стреляли как бешеные, чтобы использовать каждое мгновение света. Потом снова стало темно. Несколькими пулеметными очередями я продолжаю прижимать русских к земле, потом снова выкрикнул команду.

Трое русских, прячась среди деревьев для своей защиты, подобрались к домам; мы прикончили их ручными гранатами. В свете множества ракет «Вери» стало ясно видно, как некоторые из русских уже бросились обратно в тыл, но многие все еще находились перед нами. Мы все молились, чтобы поскорее рассвело: свет ракет слишком недолог.

Как только появились первые робкие лучи настоящего света, я отправил пулемет с его расчетом вперед, ближе к развалинам, чтобы он мог отработать во фланг большевикам. Постепенно стало светло, и теперь противник лежал перед нами, ясно различимый на серебряной снежной поверхности. Как только мы видели, что кто-то из русских пытается удрать, он тут же получал свое.

При дневном свете обнаружилось еще одно: перед нами и между зданиями без всякого прикрытия лежал и стоял взвод. И ничто не могло заставить их искать укрытия в ущерб хорошей видимости. Многие стояли так, чтобы удобнее было вести огонь из их карабинов, не обращая внимания на свистевшие вокруг пули. Один занял позицию для стрельбы в проеме окна, другой устроился с винтовкой с оптическим прицелом на крыше, кто-то присел на колено перед стулом, которым пользовался для упора при стрельбе, пулеметчики оборудовали позиции на углах зданий и маленьких домиков. Все стреляли и стреляли с одной мыслью: русские не должны прорваться, иначе – конец. Парни демонстрировали примеры истиной храбрости.

В 8.00 я вспомнил о практике, которая так хорошо зарекомендовала себя в прошлом. Я приказал прекратить огонь и, убедившись, что с нашей стороны не стреляет ни один ствол, крикнул русским во всю силу своих легких: «Руки вверх!» – «Поднять руки! Сдавайтесь!» И одна за другой вверх потянулись руки. Когда они образовали целый лес, я направился в сторону русских со своими подчиненными, вооруженными карабинами, приказав, однако, пулеметчикам смотреть в оба и сразу же стрелять, если со стороны противника раздастся хотя бы один выстрел.

Пленных согнали в одно из зданий, но их было не так много, как мы ожидали. Когда мы вернулись, чтобы узнать причину, то поняли: многие из них погибли на месте. Все были убиты выстрелами в голову. Мои солдаты хорошо стреляют, им достаточно лишь указать куда. Тела некоторых все еще тлели после попадания в них ракет «Вери». Мы начали считать: пятьдесят пленных и сто пятьдесят трупов только перед моим взводом. Грандиозный успех!

Во второй половине дня на расстояние менее 4 км от города подошел железнодорожный состав с танками противника, которые полчаса вели по нас огонь с места, прежде чем снова тронуться в путь и исчезнуть. Его было хорошо видно с позиций 1-го взвода. Я просто не понимаю, чем занимается наша авиация, почему они ничего не делают. Русские постоянно подтягивают резервы; они разгружаются прямо перед нашим носом, их саперы ремонтируют разрушенные мосты вдоль железной дороги, они атакуют нас целыми толпами, и, возможно, не только здесь. И мы ничего не можем с ними поделать. Если так пойдет и дальше, они задавят нас одним только своим численным превосходством.[94]

Пятница, 19 декабря 1941 г

Нашим людям капут. Приходится это сказать. И знаешь почему: один час на улице, один час в избушке, дозоры, караульная служба, прослушка, наблюдение, пулеметные позиции – одно за другим. Неудивительно, что некоторые ломаются. Такое происходит с 28 ноября, с момента нашего выхода из Беседино. Если только представить себе, что это значит: неделя за неделей, когда час сна чередуется с часом службы!

Воскресенье, 21 декабря 1941 г

В 4.00 я привел в Красную Поляну несколько машин из тех, что были брошены. Не могу точно сказать, как я там оказался, я мог бы точно так же оказаться в лапах у русских, как это едва не случилось с колонной артиллерии, которая собиралась отступить и которую я мог бы остановить, когда они проезжали в сторону железнодорожной станции Мармыжи.

Снег шел уже несколько дней, и дороги совсем не было видно. Кроме того, прошлой ночью стоял такой туман, что ничего не было видно за пять метров от тебя. Осветительные ракеты совсем не помогали, потому что давали лишь слабый бледно-молочный свет.

Я вел машину очень медленно, чувствуя себя очень одиноко. Не было даже видно ни заминированного леса, ни селения Расховец. Я просто старался выехать к железной дороге, поэтому резко свернул налево, на запад. И, переехав через реку Тим, увидел, что все верно. Пересчитав машины, я увидел, что их пять. Из сорока!

Измотанные и побитые, мы искали дом, где могли бы остановиться. Для нашего взвода мы нашли два маленьких домика. В том, что достался нам, умирал от голода какой-то старик. Я оставил машины на дороге, установив на них указатели, чтобы остальные знали, где мы. Утром одна за другой к нам подходили другие наши машины, пока к полудню не собрались все.

Понедельник, 22 декабря 1941 г

Должен ли я рассказывать тебе, как мы ждали этого дня? Когда наконец мы сможем сбежать из этой тюрьмы и найти дома, где достаточно места, где можно протопить печи, чтобы согреться. Мы проклинали эту войну – да, эту войну – всеми проклятьями, которые только способен придумать изобретательный солдатский мозг. И во всех этих ругательствах и проклятьях, в этом холоде, в товариществе (возникающем в подобные ночи) в великую песнь о немецком солдате была вписана новая славная страница.[95]

В каждом моменте, каждом жесте, в которых вновь было продемонстрировано нерушимое германское воинское братство, – лишь доля секунды, за которую каждый мог убедиться, что с такими солдатами нас просто невозможно победить.

Одно лишь слово, прорвавшееся сквозь рассвет, отразившееся через холод декабрьской ночи, заставило этих чудесных солдат пробудиться, очнуться из поз, в которых они, будто мешки, пролежали всю вчерашнюю ночь. И несмотря на вчерашние проклятья и ругань, несмотря на смертельную усталость, несмотря ни на что, они сражались, как настоящие львы.

«Тревога!»

Достаточно услышать это слово! Будто укушенный тарантулом, один хватал оружие, другой – боеприпасы, третий – свою амуницию. И все рвутся вон из дома, чтобы остановить атаку врага. Вот они идут на нас в 800 м.

Взлетают осветительные ракеты, освещая пейзаж вокруг, и при их свете наши солдаты занимают свои позиции (назначенные для каждого заранее); но, поскольку каждый подозревает о том, что происходит, не раздается ни одного выстрела. До нас все более различимо доносятся слова: «Не стреляйте! Это мы!»

Это 8-я рота, отходящая перед наступающими со стороны деревни Теплое русскими полками, угрожающими ее уничтожением. Наши товарищи рассказали нам, что весь горизонт черен от русских, которые волна за волной идут один за другим.

Постепенно положение становилось серьезным, кое-кто начинал нервничать. Приказ всем до последнего человека занять позиции. Как раз в тот момент, когда во 2-м взводе раздавали продукты, в дом ударил снаряд танковой пушки; еще один снаряд разорвался рядом. Результат: наши потери девятнадцать человек, в том числе шестеро убитых. Ужасно. Я иду со 2-м взводом, сейчас практически прекратившим свое существование, на позиции, а затем отправился в 3-й. Пока не видно ни одного русского, но за деревьями я заметил три хорошо замаскированных русских танка. Посмотрев туда еще раз в бинокль, я убедился, что прав.

Я тут же проинформировал об этом расчет развернутой рядом 37-мм противотанковой пушки, и они тут же сменили позицию. Но в тот же момент танк рванул в нашу сторону, поперек улицы, через низину. Вот он появился как раз перед нашими позициями, миновал их и идет дальше. Противотанковая пушка выстрелила в него – рикошет! Это один из вызывающих ужас танков Кристи.[96] Наш командир, спасая жизнь, бежит от танка, он всего в нескольких метрах от машины. Танк стреляет в него, промахивается, с грохотом едет мимо. Затем танк сворачивает налево и начинает ездить туда-сюда вокруг домов, за углами которых прячутся наши солдаты.

Я с ужасом наблюдаю за всем этим. Но худшее еще впереди. Вот в самом разгаре этой сцены выкатывается еще один танк, который через позиции моего взвода рванул через улицу, повернул направо и остановился у церкви, развернув орудие как раз нам в тыл. А вот едет и третий, но, когда наша противотанковая пушка открывает стрельбу, он, слава богу, разворачивается! А потом появилась и пехота противника. А послезавтра канун Рождества.

Все это легко написать и еще проще прочитать. Но никто не в силах описать все то, о чем в подобных ситуациях думал каждый из нас, то, что приходило нам в голову, но что вновь и вновь нужно было отбросить, потому что в опасности находились жизни сотен, даже тысяч наших товарищей. Я не в силах рассказать, как наши солдаты, несмотря ни на что, стояли, приготовив свои пулеметы, просто, спокойно, с чувством достоинства, как они будто становилось выше самих себя, можно сказать, преображались. Переложить все это на бумагу просто невозможно.

Оба вражеских танка были подбиты и сожжены огнем 37-, 45– и 50-мм противотанковых пушек{45-мм пушек у немцев не было. Это могла быть трофейная советская 45-мм пушка образца 1937 г. 53-К; либо, скорее всего, чехословацкие 47-мм пушки образца 1936 г. (весьма эффективные) – немцы дали им наименование 4,7-см Pak 36 (t); либо французские 47-мм пушки образца 1937 г. – немцы называли их 4,7 см Pak 181(f).}. Из первой машины выбрался и попытался скрыться офицер. Но его вовремя прикончил посыльный из нашей роты. Второй танк наехал на лафет пушки и смял его – это тот, что находился перед церковью, – как раз в тот момент, когда начал гореть. Из него выпрыгнул русский, нырнул в стоявшую неподалеку легковую машину и попытался уехать на ней. Какая наглость! Мы покончили и с ним тоже.

Канун Рождества, 1941 г

Вот уже четыре дня русские бьются с нами, имея огромное, неизмеримое численное превосходство. Им не удается довести дело до ближнего боя, они не могут прокричать у нас над ухом свое «ура!». Мы залегли на восточном берегу реки Тим, не имея никаких укреплений, и отражаем их, заставляем отступать прочь. Мы держимся.

День за днем, ночь за ночью мы сидим под открытым небом, под дождем артиллерийских снарядов и огня стрелкового оружия, который обрушивает на нас противник. Мы чувствуем, что наши ноги могут быть обморожены в любой момент. И нам практически негде укрыться. Мы ютимся – тридцать человек (!) – в помещении 3 на 5 м. Окна отсутствуют. Мы не можем обогревать помещение, чтобы дымом не выдать, где находимся. Но наши солдаты – они продолжают держаться. Их невозможно победить. Это акт величайшего героизма, более великого, чем во время мировой войны. Это – величайшая эпоха для германских воинов!

Мы никогда не могли и мечтать о том, что наш сочельник будет таким. Рано утром, в четыре часа утра, русские атаковали нас на правом фланге. Со своим неизменным «ура!» они вышли к первым домам. Бой растянулся надолго, но в конце концов их удалось опрокинуть. Всем понятно: они делают это специально, чтобы досадить нам атаками в канун Рождества.

Я целый день вместе со взводом пролежал на позиции в ожидании, когда они пойдут вперед на нашем участке. Вот тогда-то мы устроим для них спектакль! Они держат нас под огнем – артиллерия, танки, тяжелые минометы. Все время. Во второй половине дня все успокаивается, и теперь мы можем подумать о рождественской елке…

Артиллерия противника все еще стреляет по нас, как и несколько минометов. Пойдут ли они в атаку сегодня снова? Вечером мы собираемся вокруг елки и поем рождественские гимны. Песни из дома. Солдатские песни. Каждый из нас всеми мыслями находится дома. Я представляю, как встречаешь канун Рождества ты. Это так больно, Хенни. В 22.00 я обхожу посты наблюдения и прослушивания. Ночь тиха. Неслышно падает снег. Целый час я смогу думать только о тебе…

Тихая ночь, святая ночь.

Шок, который мы испытали несколько дней назад, когда прорвались русские танки, давно прошел, забыты оборонительные бои последних дней – ведь сегодня канун Рождества!

Придут ли сегодня русские во второй раз? Вражеские снаряды постоянно воют у нас над головами, взрываются позади нас, разбрасывая землю, несут с собой смерть и разрушения. Снаряды русских тяжелых минометов непрерывно падают на наши избушки, их осколки поют в воздухе в поисках жертв. Русские танковые пушки лают со своих позиций, и часто русский танковый снаряд ложится в опасной близости.

Сегодня у нас четверо раненых, у некоторых в ранах так и остались осколки, у других раны чистые. Мы ведем отчаянную борьбу против русской ледяной зимы, против врага, который превратился в зверя. Канун Рождества?… Есть ли сейчас время думать об этом дне, когда наша любимая земля и большинство немцев празднуют свой праздник, время ли сейчас думать о чуде грядущей ночи?

Но, может быть, этот день 24 декабря значит для нас особенно много, потому что мы стоим между смертью, разрушением, ночью и темнотой здесь и жизнью, счастьем, светом и радостью дома; может быть, это мы больше, чем кто-либо другой, можем понять значение этого чудесного рождения. Время течет медленно, и наконец опускается темнота.

Унтер-офицер-квартирмейстер принес почту (я получил сразу три письма, но ни одной посылки), коньяк, шоколад, печенье и сигареты; кто-то из солдат закрепил ивовую ветку… две свечи… два яблока… две звезды… четыре красных гриба с испещренной белыми пятнышками поверхностью… маленький колокольчик и немного мишуры, полученные недавно в одной из рождественских посылок. Это будет наше рождественское дерево.

Все мы, около тридцати человек, стоим в нашей маленькой, холодной, продуваемой ветрами избушке (места на то, чтобы сесть, не хватает)… Уже темно… Мы зажигаем дерево… А потом кто-то заводит песню, и все мы начинаем петь… Рождественское пение.

Наверное, ты, моя милая Хенни, в этот момент зажигаешь прекрасную елку, на толстой зелени которой все блестит и сверкает; скоро ты позовешь детей, чтобы показать им, что маленький Христос уже здесь. А Ханнелоре, как в прошлом году, будет стоять перед чудесным светящимся деревом с раскрытым ртом и сияющими глазами, не зная, что она должна сказать. А Хайнц не сможет отвести глаз от этого моря света, не понимая, что же это такое, потому что пока слишком мал. А потом Ханнелоре бросится со своими подарками для матери, а потом – для отца, потом – для твоих родителей, и вы все будете радоваться, как дети…

Все эти дни ты будешь до последнего ждать меня – я же написал, что приеду в канун Рождества. И даже сегодня утром у тебя еще останется надежда, и днем тоже; и так будет до тех пор, пока ты не зажжешь елку. И тогда ты наконец осознаешь, что я не приеду, что я не смог не исполнить свой долг здесь на фронте, лицом к лицу с врагом… и, может быть, ты представишь себе, как я провожу эти часы здесь, в разрушенной избе, куда смерть подобралась так близко.

Я не знаю, нападут ли русские в течение нескольких следующих часов, и, если здесь все для меня закончится благополучно, я не знаю, не упадет ли в следующее мгновение на наш домишко снаряд, не превратит ли всех нас, тридцать человек, в груду головешек… но я знаю, что ты стойко перенесешь то, что я от тебя далеко, и что наши сердца и наша любовь станут от этого еще чище и нежнее. Мы зачали наших детей в самые счастливые часы нашей жизни; посмотри сегодня в их счастливые, сверкающие глаза, и ты сама будешь счастлива и горда за нас, солдат, которые дают возможность детям испытать эту радость. Подумай о многих женщинах, потерявших своих мужей, о детях, отцы которых покоятся где-то в чужих землях, о матерях, чьи сыновья никогда уже не вернутся. Им пришлось вынести гораздо больше.

Я знаю и то, что ты почувствуешь глубину и святость этой ночи так же горячо, как я, гораздо острее, чем когдалибо раньше. И я знаю, что сейчас, когда колокола призывают к миру, миру на земле, ты тоже мечтаешь о мире, в который я верю и за который сражаюсь. Ведь что такое, на самом деле, мир? В том простом значении этого слова для меня это значит: когда миновала опасность смерти, когда пушки молчат, когда я опускаю свое оружие. А для тебя: когда ты больше не боишься за мою жизнь, когда тебе не нужно больше дрожать при мысли о том, вернусь ли я, когда ты снова после стольких ночей сможешь спать спокойно. Но, разумеется, этот мир не может быть настоящим, великим. Ведь никогда не может быть полного мира, даже если пушки молчат, если люди каждую секунду опасаются, что вот сейчас на них нападут. Настоящий, истинный мир, сияющий, богатый красками и радостью мир может наступить только после этой святой войны.[97] Я хорошо себе представляю, как велики и болезненны наши жертвы, которые приносятся ради чего-то очень значительного.

Мы уже видели так называемый мир, который длился 25 лет. Это был грязный и зловонный мир, лживый мир, который людей превращал в зверей. И мы должны были спокойно жить в том мире, но не ради такого мира мы сейчас ведем эту по-настоящему священную войну. Могли ли наши двое детей быть по-настоящему счастливы без этой войны? Я сомневаюсь в этом. И поэтому в 22.00 выйду в холодную и ясную декабрьскую ночь, ступая по глубокому снегу… от одной позиции к другой… до наших передовых дозоров… и мои мысли будут еще ближе к тебе, чем раньше… я дома… и со слезами на глазах смотрю на звезды и мечтаю, что увижу там две пары сияющих детских глаз… думаю с гордостью и болью в сердце о чуде, что произошло в такую же тихую святую ночь.

Если русские сегодня нападут, ни один из них не уйдет отсюда живым. Мы все сейчас испытываем холодную ярость. И если заглянуть поглубже, мы испытываем настоящую гордость: ведь это благодаря нам, немцам [солдатам], миллионы других могут праздновать этот самый немецкий из всех праздников в мире и безопасности.

Четверг, 25 декабря 1941 г

В ушах свистит ледяной ветер. Тяжелое оружие и тяжелые ящики с боеприпасами ложатся тяжелым бременем на плечи наших солдат, и они могут двигаться вперед, только сильно согнувшись. Длинной колонной мы идем на запад вдоль железнодорожной линии.

Отступление! Это совсем не то, что нам нравится, ведь мы больше любим наступать; мы из тех, кто всегда неутомимо движется вперед; мы даже не знаем, что означает это слово. И вот так наша колонна тащится вдоль дороги, безмолвно и по колено в снегу. Часто приходится бросать очередной ящик с боеприпасами, потому что солдат слишком ослаб, чтобы нести его дальше. 30 км – это довольно долгий путь. На каждой короткой остановке все мы бросаемся полумертвыми от усталости в снег, а когда нужно продолжить путь, каждый чувствует себя еще более измотанным, чем прежде.

Пятница, 26 декабря 1941 г

В 4.00 мы пришли в Ивановку, насквозь промокшие, замерзшие, измотанные, – скорее мертвые, чем живые. Я хорошо теперь могу себе представить, что сам факт того, что ты отступаешь, действует на всех нас угнетающе. У многих проблемы с ногами. Лично я совершенно вышел из строя после того, как у меня от мороза образовались волдыри.

Было совершенно ясно, что для нас не оказалось места для постоя. Я со своим взводом нашел неотапливаемое помещение. Но и этого достаточно; все, что нам сейчас нужно, чтобы быть довольными, – это хоть какое-то место, где можно сесть.

Мы действительно не сможем выдержать еще один марш, подобный этому. Все говорят, что ходят слухи, будто нас в январе должны сменить. Вряд ли мы и дальше выдержим такую жизнь. Ведь у большинства солдат осталось только то, что на них. Все остальное было потеряно во время отступления, либо сгорело, либо было захвачено русскими. А если у тебя единственные носки, которые на тебе постоянно, то они вечно мокрые насквозь и со временем начинают расползаться. Вся наша обувь разбита вдребезги, рубашки и нижнее белье черные (мы не меняем их неделями) – и это только малость из того, как обстоят наши дела. Невозможно жить, если у тебя нет ничего, чтобы помыться или побриться.

Зима 1941/42 г

(Газетная вырезка, скорее всего, из австрийской газеты)

Пал за фюрера, народ и отечество

Родился 21 апреля 1914 г., погиб 15 сентября 1941 г. Девизом моей жизни было: «Я отважился!» И единственное, на что я надеюсь, это то, что моя жена и ребенок, самое дорогое, что у меня есть, останутся верными и смелыми, что они будут с гордостью называть имена павших, которым выпала честь признать себя немцами и бороться за честь Германии.

Унтерштурмфюрер СС Хельмут Фришеншлагер, лейтенант Альпийского истребительного полка.[98]

Фрау Аннемарие Фришеншлагер, урожденная Освальдер, Зальцбург, Хейнрих-Хаубнерштрассе, 2

Комментарии Прюллера

В лучшие, наполненные самыми большими надеждами годы ты отдал жизнь в борьбе против большевизма. Я не знал тебя, Хельмут Фришеншлагер, наши жизненные пути никогда не пересекались. Для меня ты являешься одним из множества безымянных бойцов, которые с радостью и гордостью отдали самое дорогое за наш чудесный вечный народ, за нашего любимого фюрера и за прекрасную Германию. Только благодаря этой маленькой вырезке я обратил на тебя внимание.

Несомненно, жизнь вела тебя путем трудной политической борьбы, и, может быть, тебе пришлось заплатить за свою приверженность германским идеалам тюрьмой.[99]

Несомненно и то, что ты пострадал от тех экономических условий, которые принесли бедствия всей нашей стране, и ты тоже считал те мартовские дни 1938 г.[100] своей личной победой.

Таким образом, твоя жизнь была освящена в высшей степени чистым идеализмом, и с самой ранней юности ты боролся за будущее Германии. И когда фюрер призвал всех нас на последний и решающий подвиг, ты, разумеется, был одним из тех, кто с радостью и энтузиазмом взял в руки оружие в борьбе за жизни своего народа и своих детей.

А теперь ты отдал свою жизнь, полную надежд, в возрасте 27 лет; ты отдал ее, честно выполняя свой долг перед народом, фюрером и Отечеством, возможно возглавив атаку своего подразделения. Ты погиб самой прекрасной смертью, о какой только может мечтать мужчина, смертью на поле боя. Но ты не умер; ведь все те, кого ты собрал вокруг себя, всегда будут помнить о тебе как о лучшем и самом верном товарище. Умирает лишь тот, кто гибнет бесчестно, а тот, кто погибает с честью, продолжает жить. Ты, Хельмут Фришеншлагер, отдавший свою жизнь за самые высокие идеалы,[101] останешься в вечности, потому что ты пал, как герой, за свою страну, за величие своего Отечества.

Должен ли я говорить тебе, как благодарен тебе весь немецкий народ, должен ли я говорить тебе, как сочувствуем мы твоей жене и ребенку? Поручи их обоих нашей заботе, и наш народ никогда не оставит их.

Твоя могила, наверное, находится на плодородной Украине, может быть, в промышленном районе у реки [Северский] Донец, а может быть, дальше на север, в одном из дремучих русских лесов; я не знаю этого, но тем не менее, как твой товарищ, я должен сделать для тебя одно одолжение. Это будет последнее одолжение: как и подобает, я украшу твою могилу самыми прекрасными цветами на свете, самыми красивыми эдельвейсами с твоих любимых гор у Зальцбурга.

Так прощай, Хельмут Фришеншлагер, покойся с миром на чужбине.

Четверг, 1 января 1942 г

В последние дни, а часто и ночи, русские атаковали, но их атаки отбивали. Они наступали в такой глупой манере, что все это было больше похоже на демонстрацию, чем на наступление. Они могли остановиться на склоне, очевидно чтобы отдохнуть, и тем самым превращались в прекрасную цель для нашей артиллерии. А после первых нескольких выстрелов они могли вновь исчезнуть за склоном холма и бежать обратно, как стадо свиней.

Так было и сегодня. Сначала мы думали, что это их месть за испорченный нами вчера Новый год: в 00.00 мы открыли по ним огонь из всего, что могло стрелять. Они могли подумать, что мы отходим, но мы заставили их переменить свое мнение.

Снег очень глубок, сейчас холодно, часто 35–40 градусов мороза (по Цельсию). Но мы не должны обращать на это внимания.

Суббота, 3 января 1942 г

Вчера у меня так ужасно болел зуб, что в 22.00 я отправился в пункт первой медицинской помощи и попросил там удалить зуб при свете бензиновой лампы. К сожалению, это не сработало, но мне дали какой-то чудо-порошок, что помог мне дожить до утра. Мне нужно отправляться в Щигры, но я не могу ехать, пока обстановка здесь не успокоится.

Сейчас все время, днем и ночью, постоянно объявляется тревога. Довольно часто русские наступают целыми толпами. Иногда речь идет лишь о разведывательной группе, иногда тревога оказывается ложной; последнее происходит, когда кто-то из часовых из своего легкого пистолета-ракетницы выстреливает зеленую ракету вместо белой или свистящую ракету, открывая стрельбу, не проверив, чем он ее зарядил. Я бываю готов застрелить такого идиота, особенно если это происходит ночью, но, к сожалению, не могу в такой момент ехать. Это то, чему нас учили, когда мы были новобранцами. Многое, а фактически большинство вещей ты можешь узнать лишь на своем опыте, в повседневной муштре или ползая на брюхе, получая наказания и лишаясь увольнений. К сожалению, нет никакой возможности обучать на войне.

Воскресенье, 4 января 1942 г.

Нам снова предстоит смена позиций. Несколько километров направо, где мы должны сменить 2-ю роту, которая, в свою очередь, отправится еще дальше к правому флангу. Мы обнаружили, что условия жизни здесь не так уж плохи, каждое подразделение живет в своем собственном домике. Гражданские тоже все еще здесь, что является для нас большим подспорьем. В Ивановке я завел прекрасного пса, который целыми днями, а может быть, и неделями лежит в сарае. Я назвал его Иваном. Он дважды убегал от меня, но мне всегда удавалось поймать его снова.

Надеюсь, что мы останемся на этих квартирах на всю зиму. Мы с удовольствием окопались бы здесь. Этот участок фронта тоже нельзя назвать самым худшим; пусть русские попробуют прийти и атаковать нас здесь – они увидят, что из этого получится!

Среда, 7 января 1942 г

Сегодня я сбрил свою бороду, которую отрастил «в знак протеста». Не мог больше смотреть на себя.

Пятница, 9 января 1942 г

Сегодня командир внес мое имя в списки представленных к Железному кресту 1-го класса!

23 января 1942 г

Только что узнал, что для всех военнослужащих отпуска отменены. Возможно, начинается развертывание для нового наступления. В то же время мы не теряем надежды, что нас сменят. Я ожидаю, что это должно произойти примерно в конце марта.

30 января 1942 г

Вот уже несколько дней мы переживаем грандиозную снежную бурю. Термометр часто падает ниже отметки 43 градуса ниже нуля (по Цельсию). Совершенно невозможно вообразить, как выживают наши посты прослушки, что часто расположены впереди на высотах, продуваемых ветрами и снегами, а также разведывательные дозоры, которым приходится целыми ночами бродить по окрестностям по абсолютно безлюдным территориям.

Время теперь работает на нас. Каждый день прибывают новые резервы, сосредоточиваются новые подразделения (до нас они не добираются!), поэтому теперь уже в случае прорыва русских такой общей паники, как раньше, не будет. С каждым днем все более упорными становятся слухи о том, что в марте нас должны сменить и перебросить на юг Франции. Недавно об этом говорили даже во время чаепития у командира. Март! До него осталось всего восемь недель.

1 февраля 1942 г

Эта зима выдалась чрезвычайно суровой. И так может продолжаться еще добрых шесть или восемь недель. Это просто чудо, как умудряются при этом работать люди, ответственные за тыл и боеприпасы. Ни одна машина не может выехать отсюда в Щигры – а это всего в 7 км. И ни одна конная повозка, потому что животные тонут в сугробах по самый крестец. И сани тоже не могут проехать. И все же до нас доходит все необходимое. Не всегда действует даже железнодорожная линия между Курском и Щиграми, но снабжение работает, как хорошо смазанный часовой механизм. Снова чудо немецкой организации в действии! И все же я хотел бы знать, увидим ли мы когда-нибудь что-либо из зимнего обмундирования: меховые и шерстяные вещи и т. д., которые присылают люди из дома. На самом деле нам удалось вплоть до этого момента вполне благополучно пережить зиму. Если обстановка резко не ухудшится, мы переживем ее и дальше.

11 февраля 1942 г

Если бы кто-то сказал мне летом, что нам придется провести зиму в России, я ответил бы ему, что он сумасшедший. Мы, танковая дивизия, которая все это время находилась на фронте, лишившись машин, будет всю зиму обороняться? Я бы поставил все, что угодно, что такого просто не может быть.

И вот почти закончился февраль, практически подошла к концу зима, а мы все еще здесь! Более того, мы чудесным образом продержались и держимся сейчас. Холод больше не является для нас проблемой, мы привыкли к нему. 38 градусов или 40 градусов ниже нуля? Это ничто. Хуже всего было, когда температура упала до 43 градусов ниже нуля.

Два отступления, которые нам пришлось пережить, были очень паршивыми, но теперь мы лучше можем понять моральный дух русских, которые могут преодолевать сотни километров, часто не имея продовольствия, иногда без всяких гарантий, что снова не окажешься в кольце. Мы же откатились назад на 40 км и совершенно отчаялись. А теперь уже недели, как мы прочно стоим на месте – фронт стабилизировался.

12 февраля 1942 г

Теперь установились ветер, дождь и пришло тепло. Пока еще не конец зимы, но это знак того, что весна уже недалеко. И тогда мы снова покатимся дальше на восток. Останемся ли мы с остальными, пока неясно, но, кто бы это ни был, мы или кто-либо другой, врагу будет дан бой, он будет окружен, разгромлен, уничтожен. Пусть Сталин и Ко ждут весны с ужасом. Для них это будет началом конца.

Англия падет. Давно уже фюрер сделал это пророческое заявление. Разве эти дни не лучше, чем другие, подтверждают эти два слова? Филиппины, Гонконг, Сингапур, Бирма, Борнео [Калимантан], Ява, Целес [Сулавеси], Суматра! Империя трещит по швам, разваливается на части. Падет все королевство. А национал-социализм – нет. Так легли карты. Что здесь может значить то, сменят нас или не сменят и мы примем участие в дальнейшем наступлении? Победа должна быть за нами. Все мы должны послужить этой цели – все до последнего человека!

У нас здесь есть собственная прирученная партизанка – девочка-горничная, которая приходит каждый день в 8.00 и работает до 17.00. У нее никогда прежде не было столько продуктов, которые она получает на нашей кухне.

14 февраля 1942 г

Сегодня пришел приказ об эвакуации гражданского населения – на неопределенное время. Наверное, кому-то наверху пришла в голову светлая мысль, что если гражданское население останется здесь, то мы сожрем все продовольствие в округе.

Ну, такой приказ действует уже давно, но местные жители всегда возвращаются, и мы спокойно позволяем им это. Ведь они топят для нас дома, приносят воду, стирают для нас, даже приносят молоко от двух коров. Ну и, в конце концов, среди двухсот тридцати мужчин всегда есть несколько таких, кто не может жить без женского тела, даже если речь идет о русской женской плоти. Поэтому через некоторое время мы снова сажаем всех их себе на шею.

Теперь приказ отдал герр генерал лично. Но мы не так уж много можем сделать, чтобы избавиться от них. Но на этот раз приказ был сформулирован так: командир батальона позволил при каждой роте иметь по три семьи, которые будут использоваться на работах, и каждому из членов таких семей будет выдано соответствующее разрешение за подписью командира роты. Три семьи? Это не так много, если иметь в виду потребности роты. Однако мы сами составим эти семьи! В одну такую семью входят девять членов, мужчин и женщин. На каждого из членов этой семьи есть разрешающий документ, и все они носят фамилию Иванов. Следующие девять проходят под фамилией Барановы, третьи стали Васильевыми.

23 февраля 1942 г

Уже давно в роту пришло письмо от неизвестной девушки, которая просит предоставить информацию о ее погибшем женихе. Никто не хочет отвечать на это письмо, потому что сейчас здесь уже не осталось ни одного солдата, который был в роте в момент, когда погиб этот человек. Так это письмо и переходит от одного к другому, пока однажды не попадает ко мне. И я написал этой девушке следующие слова:

«Дорогая Митци Трунка!

После того как это письмо некоторое время искало адресата, данное письмо к неизвестному солдату полевой почты № 13694 попало в руки ко мне. Никто из нас не осмелился ответить на него. И я не могу никого в этом винить, так как никого из боевых товарищей, которые были рядом с Вашим женихом, когда он встретил свою геройскую смерть, уже нет рядом с нами. Ваш жених погиб 4 августа в великом сражении за Умань, когда рота атаковала населенный пункт Терновка. Он лежит, похороненный вместе со своими товарищами, погибшими там же, в бою в Тишковке, в 50 км к северо-востоку от Умани. Выстрелом в грудь его вырвали из наших рядов в самом расцвете сил. Смерть была мгновенной, и он не почувствовал боли.

Поверьте мне, фрейлейн Трунка, я очень хорошо понимаю, как Вам не хватает Вашего возлюбленного, павшего мужчины. Но Вы – немецкая девушка, а потому Вас, как и каждого из нас, находящихся на фронте, не может не волновать исход борьбы, которую ведет не на жизнь, а на смерть наш народ. Позже, когда наступит мир и у Вас будет своя семья, Вы будете с безмерной благодарностью вспоминать о тех жертвах, которых потребовала эта грандиозная битва и потребует еще. Это они, и только они помогают спасти нас и наших детей от жизни в деградации и стыде, страданиях и отчаянии.

Я знаю, что проще говорить о жертвах, которые понесли родственники павших, чем самому нести на себе это бремя. Но я думаю, что любой из нас поступил бы на месте павших так же. И каждый из нас уверен, что посеянное зерно должно однажды принести свои всходы.

Точно так же, как мы здесь гордимся своим участием в великой борьбе, так и Вы, фрейлейн Трунка, должны быть горды тем, что понесли в этой борьбе такую тяжелую жертву. Это не было и не будет напрасным! И за Вашего Мартина тоже обязательно отомстят! Выживание нашего великого Отечества, нашего стойкого и непобедимого народа, победа над нашими заклятыми врагами отчасти послужит платой за его смерть.

Вспоминая о наших павших товарищах, оставшихся позади, я буду вспоминать и о Вас, фрейлейн Трунка. Шлю Вам свой привет и выражаю искреннюю симпатию.

Хайль Гитлер!

Прюллер».

26 февраля 1942 г

После морозного дня снова пошел снег и поднялся ветер. Все дороги сразу же замело, улицы стали непроходимы. Хочется надеяться на то, что это последняя агония зимы. Наконец-то мы получили из штаба батальона подтверждение, что нас перебросят отсюда в апреле. Предполагается, что мы вернемся в Германию или Румынию на отдых, а оттуда отправимся в Турцию.[102] Однако не важно куда, лишь бы это было подальше от России. А может быть, мы снова окажемся дома? Это было бы лучше всего.

Вчера к нам пришли трое дезертиров, скрывавшихся в здании фермы неподалеку. Моральный дух у противника очень низок. Большинство из солдат хотели бы дезертировать, но за ними стоит комиссар.[103]

Их кормят плохо и с большими перебоями, зато хорошо снабжают боеприпасами. Большинство из них прибыло из колоний для нарушителей закона и имеют сроки от десяти и более лет, которые им предстоит отбыть.[104] Они плохо обучены и вооружены. Забавный расклад. Но все это не имеет значения, лишь бы они вели себя тихо.

Что бы им ни говорили комиссары, они почти полностью верят в это – в то, что мы находимся на пороге катастрофы, что мы голодаем, что, если они пойдут в атаку, мы побежим от них как зайцы, что мы расстреливаем всех пленных, что у русских двадцать шесть батарей в Лещинках (!), что на подходе русский танковый батальон и т. д. Как же они глупы! Если бы они могли только представить себе, что их ждет через несколько недель!

Сегодня мы получили новое орудие со стволом из картона. Не смейся, он действительно из картона. И он действительно стреляет на дистанцию до 2 км. Пулями служат пропагандистские листовки – более ста штук. На расстоянии 2 км примерно в полутора метрах над землей они разбрасываются над поверхностью. Разве это не великолепно?

Важным фактором в этой войне, возникшим таким образом на горизонте, является пропаганда. И в этом отношении мы тоже бьем русских, мы фактически здесь идем на огромных дистанциях впереди них. В конце концов, у нас есть Геббельс!

Почта снова работает, по крайней мере иногда. Конечно, мы всегда недовольны ею и всегда мечтаем, чтобы она работала получше.

16 марта 1942 г

В ночь с 12-го на 13-е началась метель, которая длилась до этого утра. Мы никогда прежде не видели ничего подобного. Ничего не видно перед собой за десять шагов. Если тебе приходится идти от одной избы к другой, тебе для этого приходится выдержать целое сражение [с природой]. Домики занесло снегом прямо до соломенных крыш.

В нашей дыре было так холодно, что мы стояли вокруг плиты, закутавшись в меха – меховые шапки и муфты для ушей, перчатки, два или три одеяла. И все равно было так холодно, что невозможно выдержать. Ветер задувал сквозь щели и углы, и было очень мрачно. Такова настоящая русская зима. Если она продлится еще несколько недель, это очень испортит нам дело. А сегодня все снова нормализовалось. Должны подойти тылы и даже столь долгожданная почта, а в Щиграх тыловые подразделения получат почту уже завтра, а с ней и всякие лакомые вещи (шнапс, сигареты и т. п.). Как им это удается?

17 марта 1942 г

Новость, прозвучавшая в 22.00, стала для нас громадным сюрпризом. Фюрер наградил нашего командира Рыцарским крестом. Никто не ожидал этого, потому что он только что получил Германский крест в золоте. Он и сам не ждал этого. Все мы были ужасно рады. А телефонные звонки с поздравлениями не прекращались. В 24.00 мы снова слушали новости: «…обер-лейтенант Ханс Хеннинг Эйхерт награжден Рыцарским крестом Железного креста…» Вполне естественно, что квартирмейстер достал бутылку из «своих самых последних запасов». Мы должны были отпраздновать это. Теперь будем ждать дубовых листьев к этому кресту…

Март 1942 г

Разве выигрывает тот, кто больше всего лжет?

Мы уже испытали на себе ложь польского правительства. Своими собственными ушами, оказавшись в плену, мы слышали, как оно пыталось убедить своих солдат в том, что немцы сдаются целыми полками, что мы дезертируем сразу целыми дивизиями. И мы видели, как поляки, прослушав новости, от радости распевали свой национальный гимн. Это происходило между 22 и 25 сентября, когда польской армии уже не существовало, когда все их войска были уничтожены в их собственном логове или были взяты в плен.[105] А они были убеждены, что победят немцев и уже скоро маршем войдут в Берлин. Но они не победили!

Мы слышали ежедневные новости во Франции на немецком языке – это было запрещено, но мы постоянно ловили парижское радио, потому что уже находились во Франции, а наша аппаратура была слишком слабой, чтобы ловить сигнал немецких радиостанций. Каждый вечер мы слышали слова: «Немцы! Прекратите бесполезную, ненужную борьбу. Ваши дети падают ниц под смертоносным огнем наших пулеметов, как колосья пшеницы под взмахами серпа. Горы трупов громоздятся перед нашими укреплениями. Французская земля пропиталась кровью твоих мертвецов, Германия!» Каждый день в одно и то же время – те же самые однообразные слова.

Капитулировала Голландия, потом Бельгия. Произошли события у Дюнкерка: мы прорвались на Амьенском плацдарме и гнали противника перед собой. А радио Парижа продолжало лгать. Даже в ту ночь, когда немецкие войска вошли в столицу Франции, – та же ложь. А Франция не победила.

Когда наши дивизии смелым броском прорвались в районе западнее Кюстендила, а через три дня вышли к Ушкубу (Скопье) и к границе с Албанией, тем самым отрезав сербскую Южную армию,[106] сербы продолжали гнать миру свою ложь через эфир: они сильны, как никогда, немецкие армии повсеместно отброшены назад, потери немцев достигли сотен тысяч, трофеи в вооружении и боеприпасах невозможно пересчитать… и… и… и сербы не победили.

Потом мы стояли у реки Альякмон, у Стена-Портас, в разгар самого ожесточенного сражения за Грецию. И греки бросили против нас на самой сложной местности английские, австралийские и новозеландские войска. И они продержались против нас всего несколько дней, а потом лгали, что немецкое наступление остановлено. Греческая Македонская армия[107] сдалась («немецкие войска разбиты на всех фронтах»), над горой Олимп водрузили знамя Германии («фронт теперь стабилизировался»), мы вышли к горе Олимп («немцев отбросили назад»). А они все еще продолжали лгать, когда мы прорвались через Стена-Портас и непрерывно преследовали врага в череде бесконечных схваток от Ларисы до Фарсала. А они не победили.

И вот теперь мы уже почти год находимся в России и слышим самый худший вариант лжи. Я не говорю, что это связано с большевистской системой: уже было доказано противоположное, и весь цивилизованный мир убедился в том, что коммунизм является не более чем огромным узаконенным надувательством, одной громадной постыдной ложью. Я вовсе не хочу говорить о лжи, которая касается нашей борьбы за достойный мир. Я приведу лишь отдельные случаи из огромных томов, в которые, пожалуй, не сможет поместиться вся ложь русских.

Они конечно же говорят, что мы дезертируем тысячами, что в лагерях для военнопленных не хватает места для того, чтобы разместить там все бывшие немецкие дивизии; что мы бежим из Третьего рейха и готовы разносить прелести советского рая по всему миру. И это самая безобидная ложь. Но когда их радио и пресса вопят на весь мир, выражая протест и недовольство нашим обращением с русскими военнопленными и гражданским населением, когда они лгут о зверских убийствах и издевательствах, это становится уже более интересным. Потому что мы в состоянии привести сотни случаев, когда дело обстоит с точностью до наоборот. И лучшим нашим доказательством является то, что сами пленные и население той части территории, что мы оккупировали, которые никогда в жизни не жили так хорошо,[108] которые никогда не слышали о подобных случаях обращения, как приведенные выше, существование которых после 22 июня 1941 г. развернулось на 180 градусов. Эти мужчины и женщины, военнопленные и нет, видят наши «зверства» собственными глазами вот уже в течение нескольких месяцев. Они являются свидетелями образцового поведения немецкого вермахта, они являются лучшими пропагандистами немецкого образа жизни в России. Но Сталин продолжает лгать…

Должен ли я повторить, что ни один немецкий солдат даже пальцем не прикоснулся к русской женщине?[109]

Но Сталин лжет об изнасилованиях…

Человек, который был солдатом на фронте, в первую очередь здесь, на Востоке, знает, как редко мы употребляем алкоголь. А когда он нам достается, то обычно в чае или кофе. Наши солдаты очень бережно относятся к таким вещам. Но они лгут русским солдатам, что мы, немецкие Михели, напиваемся каждую субботу, к ночи находимся в бессознательном состоянии и, следовательно, не можем оказать на следующее утро никакого сопротивления. Пленные часто рассказывают нам об этом. Но Сталин лжет о наших субботних пьянках…

С нами приходили воевать многие генералы. И у них ничего не получилось. Ворошилов, Буденный, Тимошенко. А потом пришла осень, распутица, голод, резкие перемены, бесконечные русские равнины, проблемы со снабжением. А потом пришел самый великий из них генерал: зима. А с ним началось русское наступление.[110] Предполагалось, что мы побежим, как испуганные зайцы, оставляя за собой оружие и технику, обмундирование и обмороженных в огромных снежных сугробах, оставляя один город за другим, а русские рванут за нами в наступление бешеным темпом. И вот прошли месяцы, а мы здесь, все еще в 70 км восточнее Курска, как раз там, где мы были 26 декабря 1941 г. Но Сталин все лжет и лжет…[111]

Все они лгут. В Польше, на Западе, на Балканском полуострове. И ни один из них не победил – ни поляки, ни голландцы, ни бельгийцы, ни французы, ни сербы с греками. И русские тоже не победят![112]

23 марта 1942 г

Наконец-то у нас будут отпуска! Как надолго, когда и т. д., нам объявят сегодня. Мы можем отправить трех человек. Я один из них, потому что у меня остался еще тот отпуск на Рождество, как говорит мой командир. Ура! Может быть, я буду дома на Пасху! Это было бы лучшим пасхальным подарком!

Семеновка – Вена – Семеновка

27 марта 1942 г. после двухдневной задержки (что это была бы за армия без такого!) это наконец произошло: я отправился в отпуск.

Разве меня волновали пятичасовой путь от города Щигры до Курска в открытом грузовике и моя собственная температура 39 градусов? Все мои мысли были дома. Все провожали меня с наилучшими пожеланиями и были за меня рады. У некоторых, конечно, было тяжело на сердце: ведь, естественно, каждому хотелось поехать домой…

Я и сам часто ныл и жаловался и, как любой солдат, посылал кучу проклятий, что тоже позволительно. Но обычно я люблю повторять выражение «типично для армии». Но в этой поездке домой обеззараживание от вшей в Пшемысле (Перемышле) и все остальное было прекрасно организовано. Мы были ужасно впечатлены. Все, практически все было великолепно подготовлено и так же чудесно выполнено.

Неудивительно, что мы пребывали в прекраснейшем настроении, может быть, только чувствовали себя более спокойно, чем обычно. Это ведь настоящее событие, когда через 14 месяцев тебе предстоит встреча с твоей любимой и детьми. Это похоже на сон. Я рисовал в своем воображении первый момент нашей встречи, первый вечер в моей маленькой квартире, детей… а в Лунденбурге, все еще не могу поверить, что через два часа я буду стоять перед табличкой на двери с моим именем. Как я позвоню в звонок? Коротко и неохотно? Или долго и взволнованно? Заключу ли я сразу же в объятия свою жену и детей в порыве безудержной радости или остановлюсь в дверях, не в силах вымолвить ни слова? Я не знаю. Я продолжаю смотреть на часы и считать километры, которые приближают меня к моей цели.

Как прекрасна немецкая земля. Какие здесь чистые дома, поля и дороги, совершенно другие люди, и в одежде, и по характеру, и в дарованиях. Каждый должен просто гордиться тем, что он немец.

Медленно появляются радиовышки в Бизамберге, вот уже можно увидеть Леопольдсберг и Каленберг. Мы переезжаем Дунай. Из окон домов, из автомобилей на улицах, из огромных заводских окон, где толпятся люди, – нас отовсюду приветствуют, выкрикивают, машут руками. Я не успел даже толком понять, что прибыл в родной город, как поезд выкатился к вокзалу Нордвестбанхоф. Должен признаться, что по моей щеке невольно покатилась слеза радости, что в горле будто застыл ком, который никак не удавалось сдержать. Дом… Вена… Не могу поверить в это.

Мы все быстро направились к выходу. Каждый хочет выбраться отсюда как можно скорее. Послышалось несколько громких приветствий, а потом… потом меня вытолкали на улицу… Медленно и неуверенно я осмотрелся вокруг… Пратерштерн… здесь все так ново, движение транспорта, мощеные улицы, высокие здания, люди, женщины. Опьянев от счастья, я окунаюсь в городские улицы, через окна городского транспорта они проносятся мимо, я провожаю их взглядом. Пассажиры с любопытством смотрят на меня: они что, понимают, что я прибыл из России, с Восточного фронта? Хотя конечно: на мне же все еще русская меховая шапка, мой трофей. Скорее долой ее, а вместо нее – мой полевой головной убор.

В такой атмосфере нереальности происходящего я перешел через небольшую рыночную площадь у моего дома. Сейчас рынок открыт. Может быть, моя жена сейчас дома? А что я буду делать, если ее нет? У меня нет ключа. Потом я гоню подальше такие мысли.

Шаги за моей спиной переходят в бег. Я невольно оглядываюсь и… заключаю в объятия жену…

О, этот чудесный, волшебный отпуск. Двадцать один день блаженства. Каждый день – праздник. Описать это невозможно. Семейный круг, не омраченный никакими проблемами, часами игры с детьми, разговоры с женой, взаимные рассказы, истории, все это «мы снова вместе»… все это было так чудесно.

После всех бедствий и лишений, после невзгод и страданий, после месяцев, прожитых вне всяких благ цивилизации, – три недели дома. Не нужно больше спать в норах, нет вшей, тревог, вражеских атак. Это был не просто отпуск – лучше не могло быть даже на небесах, я уверен: мягкая белая постель, пижама, водопровод. А когда становится темно, ты просто нажимаешь маленькую кнопку, и сразу появляется яркий струящийся свет. Всегда есть бумага, радио и… мир. Да, есть еще тысячи мелочей, без которых невозможно жить, но которых мы лишились после 22 июня.

И вот я стою с кучей посылок для моих товарищей, для командира роты, на вокзале Нордбанхоф, у поезда, который снова повезет меня на восток. Быстрый поцелуй и твердое пожатие руки – вот и все на прощание. Но этим пожатием были сказаны больше тысячи слов, в которых были прошлое, настоящее и будущее… в них была Германия!

Поезд медленно выкатился с вокзала, проехал мимо матерей, жен, невест, отцов, братьев – всех тех многих, кто стоял, провожая медленно уходящий состав, утирая слезы со щек. Сколько из них сейчас испытывали странное предчувствие, что многие из тех, кто уезжает сейчас в поезде, навсегда останутся где-то далеко?… Может быть, и те, кто им дорог, тоже.

Моя жена оставалась храброй до конца. Поезд катился по мосту через Дунай, а мысленно я уже находился там, на фронте, со своими товарищами.

29 апреля 1942 г

Примерно в полдень я вернулся из отпуска назад, о чем доложил в роте.

20 мая 1942 г

Вот уже несколько дней, как здесь стоит тропическая жара. Все мы разделись до плавок.

3 июня 1942 г

Сегодня прибыл командир нового подразделения. Ночью нас сменит на позициях пехота, а завтра утром мы покинем эти места. Мы провели в Семеновке пять месяцев, пережили множество нападений противника, отпраздновали свои маленькие победы. Мы выдержали ее, нашу первую зиму в России. Будет ли еще одна? Эти избы и укрытия, эти окопы на это время стали нашим домом.

Никто из нас никогда не забудет эту дыру. Несмотря на все трудности, мы чувствовали себя здесь хорошо – это было наше место. А теперь мы должны покинуть его и испытываем удивительно сложные чувства.

19 июня 1942 г

Вот уже несколько дней среди нас царит настоящее оживление. Мы пребывали в состоянии беспокойного ожидания, так как с понедельника должны были выдвинуться в точку рандеву подразделений для дальнейшего сосредоточения. Но похоже, в наши планы внесла свои коррективы погода. Вот уже некоторое время непрерывно идет дождь. И нетрудно представить, как сейчас выглядят дороги – одно сплошное море грязи. Поэтому, прежде чем мы снова будем в деле, непременно пройдет некоторое время. Как сказали, наше подразделение будет первым, которое продолжит выдвижение на новое место.

22 июня 1942 г

Пройдет всего лишь несколько дней, и мы снова пойдем в бой. То, что движется сейчас по дороге, само по себе выглядит фантастически – колонна за колонной, артиллерия, пехота, новая техника (может быть, это минометы – постановщики дымовых завес?), тыловые подразделения – все это без перерывов и интервалов. По всем дорогам и тропинкам.

23 июня 1942 г

Мы наполнены гордостью, благодарностью и волнением. Ведь мы вновь будем первыми, кто бросится в битву с Советами. Наконец-то мы снова в своей стихии, мы будем непрерывно атаковать и преследовать врага. Поэтому теперь уже мы возьмем инициативу в свои руки, господин Сталин. И ни вы, ни ваши бестии не смогут нас остановить. Ближайшие же дни покажут это.

Если только погода будет к нам благосклонна.

27 июня 1942 г

Если до 18.00 не поступит приказ, опровергающий это, наступление начнется сегодня ночью. Залпы огня наших тяжелых орудий предположительно в 2.15 послужат сигналом на форсирование реки Тим. Плавсредства уже лежат на замаскированных позициях; саперы должны доставить их к берегу реки. Все мы, разумеется, должны броситься к реке с удвоенной скоростью, а нашей первой целью является Нижнее Долгое. Вторым рубежом будет Грачевка, а третьим – высоты южнее.

Стоит теплая лунная ночь. Солдаты впереди двигаются тихо, как кошки, а ребята из расчета 88-мм flak так же молча толкают свое орудие на позицию. Иногда кто-то из унтер-офицеров выкрикивает ругательство в адрес своих подчиненных, когда кто-то из них слишком беззаботно зажигает сигарету, но в остальном стоит почти мертвая тишина.

Справа от нас находятся два здания из красного камня. Они расположены на реке Тим, отдельно друг от друга, и совершенно не вписываются в местный сельский пейзаж – когда-то в них размещались школы. Между кустами здесь и там проглядывает узкая мерцающая полоса. Это Тим! Конец 1941-го, начало 1942 года!! Сколько крови пролилось вдоль этих берегов в последние полгода! Как часто они меняли хозяев? Однако вскоре хозяева сменятся навсегда, и ни один выстрел русского солдата эти берега больше не услышат.

Воскресенье, 28 июня 1942 г

В 2.15 прозвучал первый выстрел артиллерии, и в то же самое мгновение, пока этот снаряд летел к русским укреплениям, тяжелые орудия организовали такую лавину огня, какой никогда прежде не видели в нашем батальоне. Орудия всех видов и калибров, бесчисленные батареи выплевывали смертоносный груз на русский берег. Лай 88-мм зениток, перестук 20-мм автоматических зенитных пушек, рев тяжелых минометов, гром артиллерийских снарядов – все смешалось в общей какофонии скорого огня. В перерывах завывали бомбы нашего нового оружия, реактивных минометов (что-то вроде нашей наземной «Штуки» – Stuka zu Fuss).[113]

Среди этого рева в лихорадочной спешке через Тим устремились наши солдаты на своих маленьких плотах. Мы атакуем на широком фронте. Через Тим одновременно устремились многие и многие дивизии. Сотни тысяч солдат теперь, после зимнего перерыва, снова могут идти вперед, на восток; мы так рады этому.

Я все еще нахожусь на этой стороне реки. Организую движение взводов, чтобы они могли переправиться быстро, в назначенное им время. Когда места на надувных лодках занимает последний взвод, я тоже бросаюсь к воде и занимаю место на одной из таких надувных лодок,[114] уже переполненной. Но прежде чем я успел понять, что произошло, я уже оказался на другой стороне.

Роты все еще лежали на закрытых позициях. Мы собрали всех, а потом начали выдвигаться на Нижнее Долгое, село в полутора километрах отсюда. Захват этого населенного пункта был первой целью нашего наступления. Земля оказалась окутана плотным туманом (дымовой завесой), так как многие минометы и артиллерийские орудия использовались для постановки дымовых завес. В 5–6 м от себя ты уже ничего не способен разглядеть.

Все вокруг нас все еще было наполнено раздирающим уши ужасающим грохотом, выстрел за выстрелом. Реактивные минометы с воем выплевывали одну реактивную мину за другой. Стоит непрекращающийся ад. А пока мы падали, шли вперед под артиллерийским и минометным вражеским огнем, прорывались чудесным образом (или благодаря моему чутью?) через советские минные поля и приземлялись посреди русских придорожных канав, прикрытых рядами кустов.

Было не так легко понять, куда двигаться дальше, так как дымовая завеса не позволяла определиться с направлением. За нами бегут солдаты другой роты – они сместились правее. Пехотинцы устремились вперед через наш центр – им следовало быть где-то на левом фланге. А в самом начале и мы сами чересчур сместились вправо. Но сейчас, во время атаки, все займут назначенные им места.

Заняв очередной ров, чтобы укрыться от вражеского огня, мы обнаружили семьдесят или восемьдесят большевиков, которых предстояло прикончить, выбить вон или захватить в плен. Завязалась рукопашная, и лишь немногим из советских солдат удалось выйти из нее живыми. Но и у нас тоже появились потери. Был тяжело ранен лучший и самый добросовестный из всех парней, что мне довелось повстречать за всю войну, наш санитар ефрейтор Хандлер. Были выбиты еще несколько человек, пользовавшиеся всеобщей любовью. В соседней роте пал неубиваемый лейтенант Несер, тоже прекрасный человек. А теперь он лежит у реки Тим…

Мы вышли к нашей первой цели, Нижнему Долгому, точнее, к тому месту, где оно стояло несколько часов назад. Огнем наших реактивных минометов несколько деревянных избушек были превращены в груды головешек. От всего лежали лишь жалкие остатки – несколько прочных деревянных балок и немного домашней утвари. Испуганное гражданское население выползало из подвалов со страхом в глазах. Плачущие дети, дрожащие от ужаса взрослые, апатичные старики – вот что такое сейчас было Нижнее Долгое. Боже правый, как мы благодарны тебе за то, что эта война не идет на немецкой земле.

Теперь перед нами следующая цель – Грачевка. Сначала мы должны выйти к ее юго-восточной окраине. Мы снова атакуем широкой, огрызающейся огнем цепью, зачищаем местность, а затем вынуждены использовать все наши силы, чтобы выкурить нескольких оставшихся солдат противника, которые бились до конца в своих укрытиях. Но мы быстро идем вперед. Вперед, мимо советских солдат, разгромленных и уходящих в тыл, мимо мертвых, мимо окопов и блиндажей, мимо позиций вражеских орудий, которые они бросили в попытке спасти свои шкуры… мы даже не смотрим в их сторону: вперед, вперед – таков всеобщий настрой.

Через низины и долины, через холмы и высоты, где наш авангард подавляет очаги сопротивления, а потом в быстром темпе мы рвемся через клочок земли, простреливаемый огнем противника, и выходим к своей следующей цели.

Теперь – до третьего рубежа, к высотам южнее Успенского. Оттуда всего несколько метров до железной дороги Курск – Воронеж и несколько километров до Мармыжи, арены тех ужасных боев во второй половине декабря 1941 г. Как они выглядят теперь?

Мы рвемся вперед, километр за километром. Советские войска, похоже, отошли, и в результате нашего броска на юго-восток мы оказываемся позади советских эшелонов. Стоит удушающая жара, и все мы потные, грязные, уставшие и постепенно накапливающие чувство голода (это тоже произойдет чуть позднее)… Но мы идем вперед и вперед. Я начал вспоминать первые дни войны в Польше – они были похожи. Снова несколько полей высокой пшеницы, как я ненавижу их, через которые нам нужно пройти. И что любопытно (я что, совсем дурак?), я продолжаю наставлять своих солдат, напоминая им о минах, здесь, в 10 км за Тимом.

Наступает полдень. И день продолжается. Вперед, вперед… Как и всему в жизни, придет конец и этому маршу. Пройдя 17 км, в 14.30 мы наконец вышли к высотам южнее Успенского. Не успел я обсудить то, что следует теперь делать – командир роты и батальонный адъютант сейчас находятся на левом фланге, – как это произошло.

Неожиданно рядом со мной раздался взрыв. Никакого воя снаряда, ни свиста, лишь глухой кашляющий звук минометной мины. Мелькнуло ли что-то в воздухе или просто сработал инстинкт?

За долю секунды я распластался на животе. Как раз вовремя, так как сразу же раздался следующий взрыв. Голова внутри разорвалась, и думаю, что барабанные перепонки в ушах взорвались. Что со мной произошло? Я ощупал свой череп – все в порядке. Прекрасно. Грудь – ничего. Руки – тоже ничего. Я смог пошевелить верхней частью туловища. Ноги – брюки на коленях разорваны в лохмотья. Из левой ноги течет кровь. Я ранен.

После трех лет на фронте, после четырех кампаний я попал под мину.

Я был готов зарыдать от злости. Сейчас, когда мы наконец снова идем вперед, когда можем пробивать себе путь на восток, почему-то должно было произойти нечто подобное. Тщательно, втайне надеясь, что со мной не случилось ничего серьезного, я осматриваю левую ногу. Из колена течет кровь. Значит, здесь осколок.

Я поднял ногу вверх, но осколок не вышел, он сидит внутри. Ох-ох! Санитар из пехотного подразделения, который отстал от своих и которого я захватил с нами, чтобы потом через наш батальон отправить обратно к своим, перевязал меня. Неожиданно мне показалось, что со мной произошло худшее: я потеряю эту ногу! Нет, нет! А затем: она будет негнущейся, как доска. Страшно.

Вскоре подошел лейтенант Шемм. Он очень взволнован. Кто займет мое место? Я предложил своего старого товарища Майера-второго. Согласен. Я попросил его подойти, чтобы объяснить ему все.

– Итак, Майер. Ежедневный рапорт выглядит следующим образом… здесь мой блокнот с листами, над которыми работает каждый.

– Эй, Прюллер, обер-фельдфебель Хейндль тоже ранен, вы можете отправиться с ним.

– Да-да, одну минуту. А теперь смотри сюда, здесь секретные сведения… боеприпасы… довольствие…

– Прюллер, ну давайте же… Вы едете?

– Машины, которые будут в твоем распоряжении… бензин… Теперь еще одно: тебе нужно послать в лес разведывательную группу и…

– Проклятье, Прюллер, оторвите свою задницу от этого…

– Подождите секунду, ради бога… теперь – не забудь вести записи в этих личных делах… и… и…

Мне нужно было сказать так много.

Лейтенант Шемм желает ободрить меня. Он говорит, что осколок удалят в пункте первой медицинской помощи и я смогу остаться в роте. Но я знаю, что означает осколок в колене. Вот для нас уже готов «Штайр», туда загружают еще двух раненых – Хейндля и старшего солдата Тёпля из 4-го взвода. С помощью санитара мне удается сделать несколько шагов, и вот я тоже внутри.

С болью в сердце я оставляю своих чудесных товарищей, с которыми вместе я провел в роте три с половиной года, с которыми уехал на фронт. Увижусь ли я с ними снова? Пусть Бог пребывает с вами, солдаты моей родной 6-й роты, пусть вас не оставляет солдатская удача.

Пункт оказания первой помощи был развернут в нескольких больших палатках. Пришлось немного подождать, пока очередь дойдет до меня. Мною сразу же занялись – ногу одели в шину, сделали один укол от столбняка и еще один укол морфия от боли. Потом меня поместили в одной из больших палаток, где я стал дожидаться эвакуации в тыл.

29 июня 1942 г

Это была ужасная ночь. Шина на ноге позволяла мне спать только на спине, а в этом положении я не могу спать. Всю ночь нас обрабатывали бомбардировщики противника. Некоторые бомбы падали в опасной близости от нас. Вот было бы интересно получить еще одно ранение уже здесь! Хейндль, из которого извлекли множество осколков, переносит боль со спокойствием, достойным восхищения.

Рядом со мной находился фельдфебель из 377-го пехотного полка. Он получил ранение в грудь и теперь лежал в собственной блевотине. Со вчерашнего вечера идет дождь, и у нас нет никакой возможности выбраться отсюда. Санитарные машины, должно быть, застряли в Щиграх, а это в 40–45 км отсюда. Слава богу, что у меня еще остались сигареты.

30 июня 1942 г

Сегодня рано утром нас должны отсюда вывезти. Если это окажется правдой, мне нужно будет позже написать об этом.

Позже. Путь отсюда до Щигров был ужасным. Огромные ямы на дороге заставляли машину совершать прыжки, и внутри ее мы чаще оказывались не на носилках, а вне их. Мы кричали на водителя, но ему не оставалось ничего другого, как продолжать ехать в той же манере, иначе мы просто застряли бы в грязи. Нас вывезли, чтобы доставить в армейский госпиталь в Щиграх, но там нас даже не вынесли из машины. Наши пожитки выгрузили прямо на улице, а нас направили на станцию. Импровизированный госпитальный поезд – товарные вагоны, немного соломы на полу – стоял на путях в готовности к отправке. На Курск. Когда мы добрались туда, то дальше – на Конотоп. А из Конотопа поезд пошел на Гомель.

Мое колено довольно сильно болело, и ночью я снял шину. Я не мог носить ее. Поездка казалась бесконечной. Некоторых из нас высадили в Курске, прочих в Конотопе. Они, бедняги, были настолько тяжело ранены, что больше не могли выдержать дороги. Наконец около полудня 2 июля мы прибыли в Гомель. Там нас на носилках отнесли в центр сбора раненых, расположенный прямо на вокзале. Нам сменили повязки, а на следующий день мы снова были в пути, на другом приспособленном под госпитальный поезде, но гораздо лучше оборудованном. Там, по крайней мере, были набитые соломой матрасы и санитар в каждом вагоне. На каждой станции о нас заботились представители Красного Креста. Мы не успевали съедать и выкуривать все то, чем они нас снабжали.

5 июля мы въехали в Варшаву. Меня отвезли в госпиталь на Добраштрассе. Нас сразу же избавили от вшей и помыли (и это было чудесно). Мне поставили новую шину, гораздо более удобную, чем прежняя. Я почувствовал, будто родился заново, лежа помытым в чистой, белой постели, на свежем белье; в комнате стояло радио, внимательные санитары – все это было похоже на сон.

Рентгеновский снимок показал, что осколок состоял из двух частей и обе застряли в моих костях. Я больше не испытывал боли, но все равно не мог спать – проклятый осколок.

Как и планировалось, в Варшаве мы задержались ненадолго. Как только мы смогли двигаться, нас на санитарном поезде отправили в Германию. Когда я впервые начал вставать, поезд направлялся в Дрезден. Там мне удалили осколок и сделали гипсовую повязку. На следующий день мне пришлось готовиться к выписке, а вечером 9-го числа я уже сидел в поезде, который вез меня в нужном направлении – в Вену!

Ночью 11-го мы прибыли в Вену на вокзал Аспангбанхоф. На следующее утро в 8.00 мы выгрузились, и, когда я получил направление в госпиталь, я чуть не упал в обморок – Больтцмангассе, в 9-м районе, в 10 минутах от моего дома! Мне удалось уговорить водителя санитарной машины (это была одна из венских муниципальных машин) проехать мимо моего дома и сообщить жене о моем прибытии.

Меня решили не оперировать, иначе мое колено перестало бы сгибаться. Пока было непонятно, восстановится ли оно полностью: время покажет.

30 (июля) мне авиапочтой пришло письмо из батальона, в котором мне сообщили, что я награжден Железным крестом 1-го класса. 1 августа я впервые вышел из помещения. Мое колено еле сгибалось.

Декабрь 1942 г.[115]

Говорит фюрер

Мы только что организовали посты охранения в Веселом, которое заняли полчаса назад, а потом нашли домик и для себя, где и начали устраиваться на ночь. Возможно, завтра нам придется выдвигаться дальше, как думало большинство из нас, но все же мы включили наше радио. После множества помех и свиста оно заработало, и мы сразу же переключились на Deutschlandsender.[116]

Из громкоговорителя лился одобрительный рев. После того как мы с любопытством прождали несколько секунд, диктор объявил, что сейчас будет говорить фюрер. Те, у кого было время и желание – а у кого такого желания не было? – собрались вокруг; практически каждый из нас чувствовал, что просто обязан услышать его речь.

А потом мы сидели на деревянном полу и слушали этот голос, который так любили. Наши глаза сверкали, пока мы ловили его волшебные слова. В избушку невозможно было бы просунуть даже шпильку, столько человек в ней набилось. Все мы завороженным взглядом уставились на радиоприемник, как будто он находился в нем, наш фюрер. Несмотря на то что можно было разобрать лишь небольшую часть речь – русские станции подавления были слишком мощными, – никто не вышел, пока речь не подошла к концу. Каждое слово было бальзамом для наших душ. Мы боялись пропустить хотя бы одно слово. Боже мой! Знаешь, с каким подъемом и энергией, с каким энтузиазмом мы завтра пойдем в атаку на противника! В каждом из нас все еще звучат слова фюрера.

Колонна медленно движется вперед. Какая надоедливая дорога: дождь стучит по крыше машины, прокладывающей себе путь через ямы, по дверям скользит внутрь нашего вездехода. А там, где дорогу прерывает зияющая яма, брезентовая крыша сползает, и тогда на нас выливается целое море воды. Уже наступил вечер. Никто не вымолвил ни слова. Каждый погружен в свои мысли или борется с неудобствами дороги. Наконец кому-то в голову пришла мысль включить радио. Замечательно! Говорит фюрер!

Забыта утомительная дорога, забыт несчастный дождь, холод и слякоть, которые действовали на нас так угнетающе. Улетучились все прочие мысли, и мы завороженно прислушиваемся к его словам. Нас выводил из себя каждый толчок, и мы бранились при каждом звуке переключения передач нашим водителем, который заслужил даже толчок по ребрам от нашего командира – должно царить полное благоговейное молчание; ведь говорит фюрер!

В течение месяца мы находились на наших постоянных зимних квартирах. В это время я командовал нашим 2-м взводом. Командир пригласил всех командиров взводов на кофе и объявил, что сегодня будет говорить фюрер и мы можем остаться и послушать его.

Я прибыл на КП заранее, за четверть часа до начала. А потом мы сели с кофе и бутербродами, а когда закончили, фюрер заговорил… Завороженные тем энтузиазмом, с которым он строил партию, государство, мы все – несмотря на все неудачи и задержки, были очарованы его словами, его уверенностью, так же как он, становились уверенными в победе, вместе с ним клялись сделать все для нашей Германии. Мы откинулись назад, чувствовали себя спокойными и счастливыми и были рады, как маленькие дети, когда фюрер насмешливо говорил о другом мире.

Конечно, эту русскую зиму почти невозможно пережить, и она требует, чтобы наши сердца были сильными и честными. Но мы преодолеем ее. Так сказал фюрер!

«Тогда я решил вновь вложить судьбу и будущее Германского рейха и народов в руки наших солдат».

И мы сделаем это, мой фюрер! Никто не превзойдет нас в верности, повиновении и нашей вере в тебя и в окончательную победу! И никто не поколеблет нас в этой вере, что бы ни случилось.

«Когда окончится эта война, я вернусь с нее еще более фанатичным национал-социалистом, чем был прежде».

Если бы даже мы вступили в эту войну, не будучи национал-социалистами, если бы тот или иной из нас вышел на бой без веры в наше движение, то теперь, в этой войне, в эти дни сражений, в часы под вражеским огнем, даже самый последний из солдат отбросил все посторонние идеи и продемонстрировал для Германии, для народа, а значит, и для нашего движения все свои лучшие черты. Вплоть до сегодняшнего дня не каждый мог понять, какое счастье жить в рейхе, вплоть до сегодняшнего дня не каждый из нас мог осознать всю степень нашего долга и благодарности тебе, мой фюрер, всему нашему движению, за наше спасение, за грядущую победу и за будущее нашего народа.

«Высшая доблесть, продемонстрированная на фронте, бессмертна, и за этот бессмертный подвиг мы, те, кто верит, как и наш народ, в Провидение, можем заявить, что награда будет безмерной».

Награда? Мой фюрер, мы не жаждем наград! Больше всего мы жаждем победы! И если вы, мой фюрер, будете довольны нами, теми подвигами, что мы совершаем как солдаты; и если вы не просто признаете их, но и обращаете на это особое внимание, это само по себе служит для нас высшей наградой. И нам действительно ничего больше не нужно, ведь мы уже горды так, что невозможно выразить это, чувствуем, что нас отметили самой невероятно высокой наградой!

Как после каждой речи фюрера мы ощущаем свое превосходство! Каким энтузиазмом мы преисполнены перед этой трудной битвой! Как сильно верим в победу! Как мы уверены в ней после каждой из речей фюрера! Фюрер говорит, и все слушают его – вся страна у нас дома, вся Европа и даже весь мир! Но разве не мы, солдаты понимаем его лучше всех?

Глядя молча и сосредоточенно на громкоговоритель, мы впитываем его укрепляющие нашу веру слова, которые звучат для нас, как Евангелие. Мы будто пьем эти фразы, каждая из которых настолько логична, что полностью убеждает аудиторию. Его речи будто сбивают с ног, они воспринимаются, как ничто другое в этом мире. Разве мы не просто видим его через громкоговоритель? Нет! Мы можем различить каждую деталь – как на лоб ему падает челка волос, каждый жест его рук, движение губ, как он крепко скрещивает руки, когда он говорит о товариществе и единстве рейха. Мы видим выражение презрения, когда он говорит о наших врагах, его сверкающие глаза, когда он, говоря о победе, приводит конкретные цифры – все это мы как будто видим, слушая фюрера через громкоговоритель. И когда он завершает речь проникновенными словами и звучит наш гимн, как благоговейно каждый раз мы поем вместе со всеми! И когда здание «Спортпаласт» или «Кролль оперы» в Берлине сотрясается от восторга, как радостно мы выкрикиваем вместе со всеми «Хайль!» снова и снова!

В январе 1943 г. Прюллер, более или менее восстановившись, выехал из Вены и прибыл в Моравию. В феврале он снова был направлен в Россию. Эта часть дневника очень похожа на предыдущую часть записей о России, хотя и содержит гораздо меньше чертежей и рисунков (по-видимому, Прюллеру надоело записывать все бои, в которых он участвовал), и она полностью опускается. В апреле его рекомендовали кандидатом на членство в комиссии. А в мае командование полка направило его в Катынь. 26 мая ему сообщили о том, что его повысили до звания фаненюнкер, то есть кандидат на офицерский чин, «последний шаг перед тем, как стать лейтенантом», как пишет сам Прюллер. В июне его отправили домой в трехнедельный отпуск, а потом в школу кандидатов в офицеры в Моравии, а оттуда – в центр подготовки офицеров в Кёнигбрюкк под Дрезденом, куда он прибыл в августе. В начале декабря он успешно закончил учебу на курсах. Его снова направили в Моравию, где в феврале 1944 г. его командир зачитал приказ о том, что Прюллеру задним числом, с 1 декабря 1943 г., присвоено звание лейтенант. Это, конечно, было высшей точкой его карьеры, к которой он стремился всю жизнь. На офицерских курсах была написана часть дневника, которая приводится ниже, и, хотя она не была написана в России, ее включили сюда в качестве заключения к русской части дневников.

Часть четвертая

Финал. Выдержки из дневника и письма за 1944 и 1945 гг

Последний том дневников Прюллера был утерян в неразберихе, царившей в последний военный период; сюда включена реконструкция этой части, выполненная сразу же после окончания событий. Бурные события последних полутора лет военной службы Прюллера отражены в долгой серии писем к его жене, которая любезно позволила скопировать эти письма и использовать их отдельные фрагменты, чтобы заполнить пробелы в последней части дневника.

Прюллер, уже лейтенант немецкого вермахта, снова был направлен в Россию. 24 февраля 1944 г. он прибыл в Краков, где собрали несколько сот офицеров, составлявших «резерв фюрера» группы армий «А» (с 5 апреля 1944 г. «Южная Украина»). В то время Прюллер в своих письмах постоянно дает советы, куда и когда эвакуироваться его жене Хенни и детям.

Краков, 27 февраля 1944 г

Завтра с утра мы отправляемся в Одессу в качестве резерва фюрера для группы армий «А»… Прошу тебя сделать все возможное, чтобы как можно скорее выехать из Вены. Для меня большим облегчением будет знать, что ты и дети находитесь в безопасности. Они (бомбардировщики союзников) непременно должны появиться. Я надеюсь, что ты вот уже несколько часов как находишься в пути. Ты знаешь, мне было бы легче видеть, что ты смотришь опасности прямо в лицо. Наш долг требует от нас обоих многого…

…Вчера в Кракове часовой впервые отсалютовал мне. На самом деле они не делают этого в военное время, только за границей. Это производит хорошее впечатление. Естественно, они делают это только для офицеров. Поскольку существует традиция, что офицер, которого впервые приветствовали таким образом, дарит что-то часовому, я проследил, чтобы ему передали 5 марок. Должно быть, он был изумлен! Я уверен, что был единственным из тех, кто еще помнит об этом.

По пути на Восток, 2 марта 1944 г

Несколько часов назад мы пересекли границу с Румынией.[117] И тут же вернулась старая знакомая картина: существа мужского и женского пола, грубые и непривлекательные, стараются продать яйца, бекон, шнапс, табак. Я берегу все это для Одессы… Если бы только ты с детьми была уже за пределами Вены. Если у тебя есть такая возможность, не оставляй ничего в квартире, особенно компактные вещи. Лучше большие вещи.

Одесса, 7 марта 1944 г

…Город выглядит так же, как и любой другой город в России: грязь, грязь, грязь. Похоже, румынские гражданские власти не сильно озабочены выполнением своей работы. Судя по ценам, можно понять, что мы движемся в сторону инфляции…

Возвращаясь к поездке: когда ты заперт на неделю в тесном пространстве, тебе поневоле приходится понять, каковы люди на самом деле. То, что происходило, – незрелость, отсутствие солдатского духа – невозможно описать… Я не буду писать тебе об этом подробно… лучше я все расскажу сам. Но я знаю, как ты относишься к дисциплине, не важно, идет ли речь о военном или гражданском, дома или за границей, и я знаю, как ты ценишь честь и мораль. И в связи с тем, что я видел, я могу лишь снова заверить тебя, дорогая, что не разочарую тебя. Ни в каком виде. Ни в общем поведении, ни в том, что касается только нас двоих…

У меня не осталось для чтения ничего из классики, а мне хотелось бы иметь что-то. Я думаю о Фаусте, что-нибудь из Грильпарцера[118] или Шиллера, или о либретто к Вагнеру…

Не знаю, слышала ли ты когда-нибудь об одесской опере, но она является одной из самых знаменитых за рубежом. Билеты туда для нас здесь приобрести довольно трудно, поэтому я отправился в здание оперы и отрекомендовался директору. Я представился «представителем венской оперы», и он чуть не умер от восторга; я позволил ему пригласить себя на послезавтра на «Травиату», а на субботу – на «Фауста». Ах, этот запах воздуха театра, шум за сценой, суета и переполох…

О, Хенни, ты не знаешь, что это означает для меня! Я думаю, что никогда не смогу оттуда выйти. Мне непременно нужно будет что-то с этим делать. Может быть, мне удастся заполучить место в венском театре после войны… Мои мысли, как обычно, занимают планы на будущее, и как это прекрасно – заниматься таким планированием… Если только все закончится хорошо, Хенни, нас впереди ждет такое замечательное время…

Одесса, 11 марта 1944 г

…Часы здесь стоят 1500–2000 марок. Из чистого любопытства я зашел в магазин и предложил там свои часы. Там хотели дать мне 600 марок, но я уверен, что мог бы получить и восемьсот… У меня появилась идея: почему бы не продать свои вторые часы, те, что остались дома?… Если ты пришлешь мне как-нибудь медовое пирожное, отрежь от него донышко и положи внутрь часы. Только запечатай его снова, иначе народ на полевой почте найдет их… Мои трофеи здесь стоят довольно дорого, поэтому не отдавай их за пустяки; только за продукты (половину свиньи) или за хорошие деньги…

Одесса, 22 марта 1944 г

Я уже писал тебе, что намерен прозондировать почву по поводу венского театра; каждый должен знать о нем, каждый, кто должен начать. Ты не сможешь начать эту операцию достаточно скоро… Ты знаешь, что я намерен делать, когда придет время? Усовершенствовать свой французский. «Те, у кого есть знания, – хозяева, а те, у кого их нет, – рабы». И я хотел бы, чтобы ты продолжила занятия английским. Мы должны стремиться к совершенству во всем, что делаем.

31 марта 1944 г. (в дороге)

…Что касается положения на Востоке, те из вас, кто сейчас дома, могут чувствовать себя спокойно. Все происходит в соответствии с планом.[119] Вскоре ты увидишь доказательства этому…

Бузэу (Румыния), 15 апреля 1944 г

…У меня сложилось впечатление, что наши письма, по крайней мере последние, уже не те, что мы писали годы назад. Но ты знаешь, моя любимая, что я люблю тебя больше, чем прежде… Ах, если бы только эти особые слова могли бы так же плыть по бумаге, как это было раньше… Луна, звезды, солнце, природа – они манят и ведут в юность, к любви, к чувству принадлежности кому-то, к тому, что они являются правдой для кого-то. И сердце растет во всю ширь, и мысли крутятся в такой любопытной последовательности вокруг чего-то. Постоянно хочется раскрыть объятия для кого-то и… и… все то, что кто-то старается затолкнуть куда-то в глубь себя. У кого-то даже нет времени, чтобы в спокойствии и тишине подумать о высоких материях. О, Хенни, на какие жертвы нам пришлось с тобой пойти! И сколько еще остается положить на алтарь будущего. Достаточно знать, что дети будут когда-нибудь жить лучше. Этого точно достаточно…

18 апреля 1944 г

…Мы покинули Бузэу в воскресенье, и сегодня через Бырлад я прибыл в Хуши… Это был трудный путь. По железной дороге не доберешься никуда, а дороги здесь ниже всяких описаний. Для поездов вполне обычно прибывать с опозданием на день. Если кто-то в Румынии говорит «прямо сейчас», вам следует прибавить сюда час; а если говорят «через час», то обычно это означает пять. Не могу не думать, что румыны, по крайней мере неосознанно, саботируют наши действия. Ужасный народ…

21 апреля 1944 г

Вчера утром я прибыл в свой батальон, где был назначен офицером по связи от 1-го полка… Мы находимся по соседству с городком Оргеев; сейчас здесь все спокойно, если не считать мелких стычек. А вот несколько дней назад здесь разверзся настоящий ад…

24 апреля 1944 г

…Еда здесь прекрасная, и вместо воды мы пьем вино. Прекрасное место для вина! Но балканские народы так ленивы, что самим небесам тошно. Поселите здесь немцев, и вы получите настоящий рай. И можешь быть уверена, кстати, что вино не заставит меня отклониться от заданного пути. Я знаю, ты считаешь это особенно важным…

28 апреля 1944 г

…Что касается твоих последних писем, милая Мутти [уменьшительное от слова мать], то сначала я буквально чуть не рухнул: у нас должен быть еще ребенок. Я отреагировал на это так же, как и ты: новость не заставила меня прыгать от радости. Это очевидно. Но если как следует подумать, то все выглядит по-другому. И теперь я откровенно рад. Слушай, Мутти, может быть, это будет мальчик, с карими глазами, темноволосый. Разве это не замечательно? Моя любимая, я понимаю, что здесь существует столько же понятий «если» и «однако». Но природу не обманешь… Мы оба не хотим потратить наши жизни на часы и ночи игр. Мы всегда хотели служить примером, показывать дорогу… Я знаю, что это будет пугающе страшно для тебя, но я знаю и то, что ты будешь смелой, будешь бороться в этой борьбе радостно и успешно… Передавая тебе свои приветы, я теперь буду включать туда и наше новое приобретение!

6 мая 1944 г

…У меня появился перевод дневника русского офицера, погибшего в апреле… Не хочу цитировать оттуда все. Будет лучше, если я сделаю это при встрече. [Прюллер сохранил копию этого дневника, который является не только ярким, но и очень интересным и познавательным документом.]

21 мая 1944 г

…Нас должны отвести и перебросить во Францию. Естественно, через Вену…

Окрестности города Ним, Южная Франция, 9 июня 1944 г

…Нас расквартировали в пустующем замке. Казармы вполне удобные: какие комнаты! Какие удобства! Чудесная библиотека, игры; все это просто великолепно…

Что ты думаешь по поводу вторжения? Я надеюсь, что эта проблема будет устранена в течение нескольких недель; это просто немыслимо, на что это похоже – сражаться на три фронта… Население настроено очень дружелюбно, к офицерам и унтер-офицерам относятся особенно уважительно. Я здесь очень хорошо продвинулся со своим французским; через месяц, надеюсь, буду говорить просто отлично. Я уже нашел словарь, но не хочу забирать его – он из замковой библиотеки, и владелец сейчас находится не здесь, а в Париже…

16 июня 1944 г

…Как только я попал в Ним, то сразу истратил все свои деньги. 400 марок или 8 тысяч франков. Но, Мутти, самое лучшее из купленного мной предназначено для тебя. В самом деле! В действительности я хотел сохранить эти вещи для тебя до Рождества, но я не могу возить их с собой – их слишком легко будет потерять. С сегодняшнего дня отменены все отпуска, как на фронте, так и в тылу.[120] Распоряжение фюрера. Судя по сегодняшнему бюллетеню новостей вермахта, вот-вот должно прийти возмездие [союзникам]…

2 июля 1944 г

Недавно я получил специальное задание, выполняя которое совершил поездку вдоль Средиземного моря к испанской границе. Мутти, поездка была фантастической. Синий, как чернила, океан… Хенни, после нашей победы мы проведем медовый месяц в Голландии и во Франции. Мы возьмем машину, я, как офицер вермахта, могу рассчитывать сделать это дешево; потом ты пройдешь экзамен на водителя, и мы стартуем…

21 июля 1944 г

Когда сегодня мне сообщили о попытке покушения на жизнь фюрера, я просто онемел. Представь себе, моя добрая Хенни, если бы это неописуемое преступление удалось и эти предатели своего народа выполнили бы то, что замыслили! Результатом было бы установление дикого хаоса. Ведь пять лет войны, боли, трудов и жертв миллионов наших товарищей обратились бы в ничто. Большевизм стал бы единственным победителем, фронт развалился бы, а страна (Германия) превратилась бы в руины.

То, что Провидение спасло фюрера, само по себе является знаком, что мы идем верным путем… Наводить порядок следует кровавой метлой, и крови здесь не может быть слишком много!.. Впервые в истории Германии подобные вещи творят офицеры. Это вопиющий скандал! Среди них не было ни одного офицера из Австрии – я твердо уверен в этом! Сражаться до самого конца. Победа или смерть. Наш лозунг: все для нашего любимого Отечества, все для фюрера!

25 июля в результате нападения партизан Прюллер был тяжело ранен. Лежа в луже крови, он сумел вынуть из кармана тетрадь, продырявленную пулей, и начать записывать: «Ich bin verwu… (я ранен…)». Потом он потерял сознание. Та тетрадь с пятнами засохшей крови существует до сих пор.

27 июля 1944 г. (написано левой рукой)

Мое состояние не позволяет мне рассказать тебе, что произошло. Но я знаю, что ты воспримешь новость с присущей тебе стойкостью. 25-го числа я был ранен в результате нападения террористов. Я лежу в Ниме, обо мне хорошо заботятся… Надеюсь найти кого-то, кто сопроводил бы меня в госпиталь резерва в Цветле [Цветль-Штадте] (Нижняя Австрия)…

Валанс, 2 августа 1944 г

Прюллер все еще не мог передвигаться, и его отправили для восстановления в Валанс.

Она (рана) будет заживать долго, пусть и не так страшна, как выглядит: пуля попала в шею справа; дырка в груди размером с яйцо, сломана ключица справа, заодно и одно или пара ребер, пробиты верхушка легкого, верхняя и нижняя часть руки, большой и указательный пальцы не шевелятся, так как нерв поврежден. Звучит ужасно, но это не так… Произошло это так: я был в своей машине, осматривал дороги. В городке Сен-Ипполит-дюФор, в 50 км северо-западнее Нима, Майерхофер, Липска и я мирно сидели в садике у гостиницы, когда на нас напали двадцать террористов. Я почти истек кровью, и террористы решили покончить со мной; но они подумали, что со мной и так покончено. Через пять часов я находился в операционной…

Валанс, 9 августа 1944 г

Куда ни глянь, все выглядит не особо радужным. Хенни, я прирожденный оптимист, но чем все это кончится? Мир кишит врагами, и повсюду они готовят нам смертельный удар, обладая огромным превосходством в людях, материальных средствах, оружии, боеприпасах и технике. Им сопутствуют успехи, один за другим. А мы?…

Валанс, 12 августа 1944 г

…Помнишь, как однажды ты прислала мне несколько слов, написанных Кнутом Гамсуном, и эту записку я (естественно) ношу в своей записной книжке.[121]

Я только что прочитал книгу, из которой они взяты. Фантастика! В нынешние дни я в основном читаю «Майн кампф». В эти трудные времена она дает единственно правильное: указывает самый простой путь хранить верность. Я рекомендую ее всем.

По ночам я часто спрашиваю себя: как так произошло, что я все еще здесь, а не лежу под простым деревянным крестом? Нам все еще позволено наслаждаться жизнью и нашей любовью. Когда я лежал на земле и писал в тетради левой рукой свои последние слова тебе (см. выше), меня хватило лишь на несколько слов – настолько я был слаб тогда. А потом я вспомнил, как у нас было в июле, когда я приехал домой на несколько часов и дети бросились ко мне со словами: «Папа приехал домой!» Дело теперь больше не во мне лично. Конечно, я рад, что жив. Но я сам определил свою судьбу на некоторое время, и, если ко мне придет настоящая смерть солдата, я умру со спокойным выражением лица или даже улыбкой на губах. Это нормально. Но я хотел бы помочь детям сделать первые шаги в их жизни, реализовать свои планы от носительно их. Я хотел бы поблагодарить тебя еще раз, хотя бы одним словом, за твою любовь и верность, за веру в меня. Но тут французская женщина вернулась с доктором, дала мне глоток воды, подняла голову и прошептала мне по-французски, что все будет в порядке. И я ответил ей «il faut» – так и должно быть. А потом все пошло так, как должно было идти. А вчера, и сегодня, и завтра – каждый день – мои мысли всегда были и будут с тобой и детьми…

Александерсбад [Бад-Александербад в Баварии], 10 сентября 1944 г

Ты знаешь присущий мне оптимизм. Он и теперь со мной, как и всегда прежде. Я уверен, что все еще повернется к лучшему. Не может быть, чтобы народ, которому мир так очевидно обязан всем, будет рассеян. Не существует нации более энергичной, более честной, более храброй и грамотной. Наши заклятые враги не смогут нас победить, даже если сейчас наша жестокая битва за наше любимое отечество кажется почти безнадежной… Это просто немыслимо, что все было напрасно…

В это время Прюллеру удалось добиться отправки в Вену. Хенни и дети нашли спокойную деревню в сельской местности, где они жили в это время.

Вена, 24 сентября 1944 г

Мы приехали вчера, добрались благополучно и вовремя… По дороге я видел несколько разрушенных зданий… Альзерштрассе от Гёртель до Хаузиндустрие, Киндершпиталгассе и район у Брунненмарк, а также Нейлерхенфельдерштрассе особенно пострадали. Активно идут работы по расчистке завалов…

Вена, 17 ноября 1944 г

…Последний раз я писал, что думаю по поводу V-2 [баллистическая ракета Фау-2]: огромное преимущество во всем, по сравнению с V-1 [самолет-снаряд Фау-1]… Думаю, возможно, что мы сможем разработать процесс деления атома до того уровня, когда его можно будет использовать в военных целях…

Прюллеру удалось увидеться с женой, прежде чем он был отправлен в госпиталь для выздоравливающих под Дрезденом, куда он прибыл 11 января 1945 г.

Близ Дрездена, 16 января 1945 г

…Мою кандидатуру предложили на прохождение учебы в национал-социалистической школе офицеров-руководителей. Имеются в виду офицеры дивизионного и полкового звена, которые будут заниматься идеологической подготовкой и обучением войск на своем уровне. Разумеется, нацистский офицер-руководитель не идет ни в какое сравнение с русским комиссаром. Офицер-воспитатель здесь считает, что я просто создан для такой работы. Я был бы рад, если это соответствует действительности.

Пожалуйста, вышли мне заказной почтой все мои политические документы: карточку члена СС, карточку беженца [подтверждающую, что Прюллер покинул территорию Австрии до аншлюса и проживал в Германии], мою карточку члена партии. Я не помню ни даты, ни номера, а они мне понадобятся для школы… Что касается моего мундира СС, я полностью согласен с тем, чтобы ты отдала его на общие нужды, потому что знаю, что значит для солдата мерзнуть. Я не хочу только отдавать его в пункт сбора. Отдай его в мой штурм СС для тех членов СС, кто запишется в фольксштурм, или для тех руководителей СС, кого назначили командовать фольксштурмом. Я уверен, что ты думаешь так же, как я.

Близ Дрездена, 19 января 1945 г

…Вчера с нами говорил Ганс Фриче (главный комментатор новостей на немецком радио). Это было интересно в основном потому, что мы видели его лично: обаятельный, аккуратный, с ироничными уголками рта, примерно 45 лет. Но он не мог нам сказать ничего нового. Он говорил, что для нас важно сохранить силы, когда плутократы и большевики вцепятся друг в друга. Очень призрачная надежда, и я не думаю, что это сработает во время этой войны. На Востоке снова наступают, успели уже завоевать большие территории… Они [советские войска] уже находятся в 120 км от Махриш-Острау [Моравска-Острава]. Хенни, мы не должны оставлять надежды; я все еще надеюсь, что весной или летом ход войны изменится. Тем не менее они (старая юнкерская гвардия) там все еще никак не решат, стоит ли отменить обращение «герр» или нет! Как будто у нас нет других проблем. Или о том, не увеличить ли срок службы от звания лейтенант до обер-лейтенант с трех до трех с половиной лет!

Вена, 26 января 1945 г

…Сложившееся положение угнетает, и похоже, что все наши прошлые жертвы были напрасны, и будто напрасны 25 лет борьбы, а значит, все это было большой ложью. Но и это еще не все. Вскоре они, наши проклятые враги, испытают свой триумф, а наша чаша весов уже переполнена. Хеннерль, если тебе доводилось видеть, через какие бедствия пришлось пройти всем этим беднягам из Верхней Силезии или Бреслау,[122] ты заплачешь от жалости.

Бреслау пришлось эвакуировать в течение одного часа; последние поезда из Глейвица[123] отходили под огнем артиллерии противника, которая уже вошла в город; сотни человек погибли в пути – замерзли насмерть. Большинство не имело возможности взять с собой больше одного чемодана, на руках несли детей; и при этом впереди ни цели, ни надежды, ни даже теплого помещения… То, что случилось в Дрездене, в Праге, на пути к Вене – это величайшая трагедия Германии… И когда ты позднее доберешься до Вены, тебе останется только стыдиться того, как много хваленых «золотых венских сердец» погрязли в самом отвратительном эгоизме и себялюбии. То, как население обращается с этими несчастнейшими из несчастных (беженцами), просто ужасно. Женщину из Судетской области выбросили из трамвая со словами: «Сначала венцы, потом уже богемцы!» (на венском диалекте они выражались еще более грубо)… Завтра я уезжаю в Дрезден…

Дрезден, 1 февраля 1945 г

Дорога была ужасной – поезда больше не ходят по расписанию. Поток беженцев постоянно растет (вместо того чтобы уменьшаться), а я все время думал о тебе с детьми и молился, чтобы с тобой такого не случилось… Положение стало значительно хуже. Вскоре что-то должно произойти, то или иное.

…Несмотря на мой оптимизм, я уже оценил то, что может произойти: есть только две возможности – либо русская оккупация, либо автономия Австрии. Это немыслимо, так как и то и другое было бы ужасно…

А в это время Прюллера, как он и хотел, направили в школу офицеров идеологического надзора (NSFO) в окрестностях Бамберга в Баварии, куда он прибыл ночью 9 февраля.

Близ Бамберга, 9 февраля 1945 г

…Здесь ничего не происходит – длинные ряды казарм, там и тут встречаешь людей из организации. На то, чтобы все организовать, понадобится какое-то время.

11 февраля 1945 г

…Помещения для фаненюнкеров (кандидатов на должности офицеров, в данном случае – офицеров идеологического надзора) школы NSF– все еще не готовы, все еще нет тепла (не работает отопление). Нет постельного белья, нет письменных принадлежностей, нет личного состава – словом, все, черт возьми, организовано абсолютно таким образом, как это не должно быть. И ко всему прочему, фаненюнкеры со вчерашнего дня слоняются без дела. Можешь себе представить, что несколько раз они близки к тому, чтобы начать жевать ковровые дорожки.

Когда видишь что-то подобное, то можно лишь процитировать слова одного из моих друзей, который заявил год назад: «Немцы – умная нация, все организовано сверх меры».

Большинство преподавателей – «старые свиньи» из военных школ, поэтому для меня будет трудно держать свой нос по ветру. Первый вопрос: учился ли я в специальной школе? Нет, но пять лет проходил учебу на фронте. Очень хорошо, заявляет мне он, но здесь это не считается, у нас другие основополагающие принципы… Бамберг – довольно маленький город, в нем много старинных зданий. Прекрасный забытый уголок, который я помню с 1939 г., когда побывал здесь. И вот я снова здесь, как в те первые дни… Положение за последние несколько дней снова ухудшилось: русские опять значительно продвинулись в направлении на Дрезден. Но, как я уже говорил, мы еще не разыграли свою последнюю карту; через несколько недель все должно измениться в ту или иную сторону – это ясно и здешним господам.

Близ Бамберга, 15 февраля 1945 г

У меня такое впечатление, что началось генеральное наступление в воздухе, в конце которого они [союзники] попытаются принудить нас капитулировать. То, что происходит здесь и во всем рейхе, – это просто безумие. И на Западе тоже начались бессистемные бомбежки с целью сровнять с землей любую мало-мальски заметную деревушку. Они стремятся покончить со всем любой ценой. Но мы вовсе не так близки к финишу, как они полагают…

Близ Бамберга, 19 февраля 1945 г

…Ты знаешь, я не слишком думаю о лекциях на тему политики, потому что от них нет никакого толку. Но сегодня унтер-офицер из отделения личного состава, который является штурмфюрером СА из Восточной Пруссии, говорил с нами на тему: «Кто победит? Хорст Вессель или Иуда?» Прекрасный урок по содержанию, структуре и исполнению. Позднее к нам должны будут приехать и другие значительные лица, но кто знает…

Близ Бамберга, 22 февраля 1945 г

…Сегодня у нас четыре раза объявляли воздушную тревогу. После полуночи, утром, днем и вечером. Вот и сейчас снова звучит сигнал, уже пятый раз за сегодняшний день. Утром был налет на Бамберг, и ущерб был совсем не шуточным. Пострадала даже старая часть города, район у собора…

Близ Бамберга, 11 марта 1945 г

Твои страхи относительно сложившегося угрожающего положения очень даже легко понять, особенно с учетом того, что на Западе все очень плохо, и почти всю территорию по другую сторону от Рейна можно считать потерянной. Но это не причина для того, чтобы низко повесить голову и впасть в такое отчаяние, что впору и прекратить всякое сопротивление. Все изменится, и это будет очень скоро. Я уверен, что они сдуются, как провисшая палатка, когда мы снова пойдем в наступление. Им никогда не удавалось держать удар в подобных случаях… Несмотря ни на что, или даже из-за того, что мы столкнулись с трудностями, нам следует продолжать верить в общую победу Германии, потому что нам не остается ничего другого, кроме как победить или погибнуть. То, что произошло на землях, оккупированных Советами, дает нам прекрасное представление о том, что произойдет со всем нашим населением, если мы (например) сдадим Балканский полуостров.[124]

В любом случае нам пока еще сопутствует удача. Посмотри, милая Хенни, на всех тех людей, кто не знает о судьбе своих родных; на женщин, не знающих, сражаются ли до сих пор их мужья, или они уже погибли; на солдат, чьим женам, детям и родителям, может быть, удалось бежать куда-нибудь от русских, а может быть, им суждено было стать трофеем этих грязных животных. Они ничего не знают о судьбе друг друга и все же не утратили веры в рейх, его народ, в победу. Здесь, в школе, много таких, как среди преподавателей, так и среди юнкеров. И им приходится прикусить свои языки, держаться и продолжать выполнять свой долг. Так и надо, Хенни, и мы не хотим трепаться обо всех трудностях (которых множество); мы должны всегда говорить: у других все обстоит гораздо хуже. Только так мы сможем преодолеть этот период…

Близ Бамберга, 20 марта 1945 г

Ты права, когда предполагаешь, что земля горит под моими ногами, потому что мне приходится быть лишь наблюдателем. Я ничего не могу поделать. Для меня все эти фразы об Отечестве, верность делу, которым я занимаюсь, фюреру, моя готовность ринуться в драку – не просто слова. Я готов в любой момент обратить веру в дело. Правда, что я не могу вести в бой своих солдат, и неизвестно, смогу ли я сделать это просто физически, но есть много и других вещей, которые должны быть сделаны.

Ранее Прюллер после своего последнего пребывания в госпитале подумывал «о переходе в сферу доктора Геббельса».

Постепенно я привык к тому факту, что по крайней мере на еще длительное время мне придется распрощаться с фронтом. Но любая новость оттуда, в письме или устно, заставляет меня желать начать все сначала. И будто молнией среди ясного неба стало для меня письмо от Хагмюллера. Он сгоряча сообщил мне, будто бы руководство NSF– (сокращенно политический офицер, национал-социалист, отвечающий за идеологическую работу) желало бы видеть меня в рядах дивизии, и я срочно должен поставить его в известность, как я смогу выехать туда кратчайшим путем, если я физически способен принять это предложение. Место дивизионного офицера NSFO, конечно, не имеет ничего общего с полем боя; это штабная должность, но все же здесь не занимаются, скажем, делами страховой компании. Но где в наше время можно найти безопасное место? Прекрасная миссия: политически ориентировать 20 тысяч солдат,[125] быть их политическим вождем, то есть поднимать их духовные силы, моральный дух, поднимать их на высший уровень и тем самым влиять на боевой дух целой дивизии!

Ты уже успела узнать меня за эти годы и сразу же догадаешься о том, как я отреагировал. Я принял предложение с величайшей готовностью.

…Сегодня я написал, а также отослал свой ответ телеграфом, что физически в состоянии выполнять эту работу, и попросил предоставить мне место в главном штабе танковых войск. К сожалению, наш телеграф в Бамберге разрушен, как и в Нюрнберге, но, возможно, мой ответ попадет в нужные руки в течение нескольких дней… Перед этим нам должны дать двухнедельный отпуск, в такую чудесную погоду, разве это не прекрасно?… Не печалься по поводу того, что я сделал; лучше гордись, что я не принадлежу к тем, что всеми силами стараются оказаться подальше от передовой… Подумай о словах фюрера, с которыми он однажды обратился к гаулейтерам: «Если бы хоть 10 процентов населения Германии были настоящими идеалистами, эта война давно была бы выиграна». Я хотел бы принадлежать к этому счастливому меньшинству. И ты тоже должна принадлежать к нему…

Близ Бамберга, 26 марта 1945 г

Лишь быстрое замечание, чтобы сообщить тебе о тех великих событиях, что произошли. Возможно, ты уже слышала об этом по радио. Англо-американские войска прорвались у Оппенхайма [на Рейне южнее Майнца] и продвинулись до Ашаффенбурга, в 130 км отсюда. Более того, они выбросили воздушный десант у Фульды, в 100 км отсюда… В большой спешке (немцами) создается новая армия в Бамберге, и в связи с этим школу, вероятно, распустят… Положение вновь очень серьезное, но мы должны продолжать держать головы выше в этот решающий момент. Нам придется остановить их… Так дальше продолжаться не может; нужны перемены. И эти перемены придут, я уверен в этом.

Последняя часть военного дневника Прюллера, которую он восстановил незадолго до окончания боевых действий.

Четырнадцатая тетрадь моего военного дневника утеряна вместе с моим багажом. Я не могу восстановить во всех подробностях то, что там было написано, и в силах лишь реконструировать события, но я считаю, что не упустил ничего важного.

Апрель 1945 г

Печально видеть, что лишь немногие из немцев говорят о решительном повороте в нашей борьбе не на жизнь, а на смерть; лишь немногие все еще употребляют слово «победа». А ведь осенью 1942 г. все население нашей страны и, конечно, мы, солдаты, были более чем уверены в великой победе Германии. В то время 150 миллионов человек в рейхе[126] до хрипоты надрывали глотки в воплях о наших несравненных победах; а сегодня лишь идеалисты-наци довоенного времени, которые, сжав губы, держатся за свои убеждения, которые неотделимы от их верности фюреру, пусть даже земля готова в любой момент разверзнуться над нашими головами.

Это правда, что поражения были сокрушительными, и одного взгляда на карту Европы и великого Германского рейха достаточно даже любителю, чтобы понять, что нет выхода из этого печального тупика. Но это было бы стыдно для большей части немецкого народа: нами, оказывается, так легко манипулировать, заставить нас испытывать энтузиазм, заразить идеей, если дела идут хорошо. Но мы склонны сдаться, когда все обстоит не так замечательно. Мы от рождения предназначены для действий в наступлении, но плохо обороняемся, и в таких случаях мы склонны особенно задумываться о собственной судьбе, о своих мелких личных пожитках. Какая-то женщина в деревне Кеммерн, в 10 км к северу от Бамберга, решила воткнуть в меня навозные вилы за то, что я с несколькими солдатами несколько часов держался против наступающих американцев – за это время в ее дом попал снаряд вражеского танка. Или жители Брайтенгюсбаха [8 км севернее Бамберга], которые подняли белые флаги за спинами моих солдат, немногочисленных и плохо вооруженных, но половину дня (!) удерживавших позиции перед превосходящим противником. Или фольксштурм, который на многих участках буквально открывал перед противником противотанковые заграждения – все это является убедительными примерами поведения немецкого народа в эти моменты глубокого отчаяния! С обливающимся кровью сердцем я должен спросить всех вас: как вы могли так перемениться? Наши солдаты, окровавленные, выбившиеся из сил настолько, что готовы вот-вот испустить последний вздох, пытаются чуть ли не голыми руками отбросить превосходящего их количественно и технически врага; рассказы о том, что случалось в древней истории, ничто в сравнении с тысячами подвигов, которые наши солдаты совершают ежедневно. А ты, немецкий народ, бездумно отдаешь себя в руки безжалостного врага, чтобы (лишь на какое-то время) спасти свои дома; ты готов поступиться не только образом жизни, но и своей честью. Всего немного времени назад вы все были полны ликования от национал-социализма, вы без устали кричали «хайль Гитлер!». И если бы не те, кто поступает по-другому и которых, увы, так немного, оставалось бы лишь спросить: разве заслужила ты что-либо, кроме твоих развалин, о Германия?

Просто посмотрите на большую часть своих солдат, во главе которых стоит наш дорогой, любимый фюрер. Как они все еще пытаются остановить потоп; как в развалинах столицы рейха, окруженной врагами со всех сторон, они ведут ни с чем не сравнимую последнюю битву! Старики становятся героями, дети становятся титанами, женщины и дети берут на себя роль мужчин в этой беспощадной войне. Почему ты, немецкий народ, не можешь внять примеру таких поступков в этой героической битве? Разве во время обороны Бреслау[127] в поведении гражданского населения, гитлерюгенда, членов партии, фольксштурма, СС, вермахта тебе не было продемонстрировано, что даже в безнадежных ситуациях можно оставаться стойкими?

Несомненно, я знаю, что ты могла чувствовать, когда в такой момент свой пост оставляет Геринг; но я знаю и то, что ты наверняка слушаешь передачи вражеского радио, потому что количество наших собственных радиостанций осталось мизерным. Я знаю, что на Западном и итальянском фронтах произошла катастрофа, что мы потеряли более половины нашей территории, что в Мюнхене нашлись преступники, которые решили поиграть в героев, что один из генералов заявил, что освобождает солдат и офицеров от присяги на верность фюреру. Но разве из-за всего этого нам следует сложить оружие и недолго думая предать свое Отечество, будущее, профессию, семьи, наконец, собственные жизни? Да, результатом таких действий станет твой собственный крах, а не только конец прекрасного рейха. Германию раздирают на части два ее врага, и они станут врагами и друг для друга – этого невозможно избежать, – и полем битвы станет наша земля. Пропитавшиеся кровью остатки наших городов и сел, уничтоженная 2000-летняя культура[128] – такой урожай мы соберем, посеяв нынешние семена бесчестья.

Подумай о миллионах погибших на обширных фронтах войны – они лежат с остекленевшими глазами и бескровными губами, будто бы пытающимися, собрав оставшиеся силы, прошептать последнее слово, исполненное внутреннего мира и глубокого идеализма, – имя фюрера или нашей вечной Отчизны. Подумай об их близких, что совершали величайшие жертвы во имя этого человека и этой страны. Вспомни о наших лежащих в руинах городах, о бесчисленных потерях, обо всем том, что мы совершали без сожаления в течение почти шести лет. Подумай обо всем этом, и ты не сможешь поступить иначе, кроме как отвратить свой слух от льстивых речей наших врагов.

Посмотри: новые дивизии уже наступают, чтобы прийти на помощь столице. На юге Восточный фронт снова стабилизировался, а вскоре откроются новые фронты и ход войны изменится. А до тех пор ты должна оставаться стойкой, даже если дела кажутся безнадежными. Все не может быть, не должно быть напрасным; это не должно закончиться так, как продиктует воля наших недругов.

Будущее в твоих руках, о Народ.

Послесловие

Немецкий солдат Вильгельм Прюллер был нацистом, но он не был одним из жаждущих крови, потерявших человеческий облик нацистских монстров. Потому хроники его деяний представляют собой, пожалуй, еще большую пищу для сенсаций. Они являются более чем трагическим материалом для чтения, повествующим о том, как рядовой солдат родом из Вены в сентябре 1939 г. пересек границу между Германией и Польшей и превратился в маленький винтик огромной машины вермахта.

Прюллер был любящим мужем, хорошим семьянином. Он верно, беззаветно и храбро служил своему Отечеству. Он был всецело уверен в том, что моральная правда на его стороне; он считал окончательную победу Германии заслуженной и безоговорочной и избежал смерти, хотя и не боялся ее. Он обладал истинно солдатским мировоззрением, обладал всеми качествами, сделавшими его полезной и эффективной деталью немецкой военной машины.

Одним словом, Вильгельм Прюллер страдал тем воспалением мозга, которое должно быть присуще каждому солдату, если он не трус и не дезертир. Тот факт, что он стал одним из австрийцев, сражавшихся под знаком свастики, является второстепенным. Если бы он родился в Бирмингеме, Бруклине или Новосибирске, он все равно стал бы хорошим солдатом, с тем лишь исключением, что тогда бы он надел на себя британский, американский или русский военный мундир. Если бы ему было суждено родиться в Англии, он, может быть, не стал бы вести дневник. То, что «писатель и мыслитель» Прюллер вел записи, в любом случае имело бы другие мотивы, отличные от мотивов, например, Билла Приллера, сержанта королевских бронетанковых войск. И тогда бы его насмешки и шокирующие ссылки касались чудовищ из вермахта или СС; он ни в коем случае не блистал бы политическими тирадами против бандита-капиталиста Черчилля, не живописал бы зловонных русских деревень.[129]

В каком-то смысле «дневник германского солдата» является противоположностью того мира, что описан в «Дневнике Анны Франк». И как Анна Франк была никому не известным (хотя и типичным) представителем преследуемой еврейской общины в Амстердаме, так и Вильгельм Прюллер был неизвестным (но типичным) представителем той машины, что вынуждала Анну Франк скрываться, а позже привела в газовую камеру.[130] Пожалуй, было бы неверно с исторической точки зрения судить о Второй мировой войне только с высокого уровня. Разумеется, никто не принижает роли мемуаров Монтгомери, Черчилля, Манштейна, Дёница и т. д. Но очевидно и то, что исторические перспективы лучше видятся через обратную сторону телескопа – чутким взглядом еврейской девочки-подростка или не настолько чуткими, но бдительными глазами рядового вермахта.

В октябре 1959 г., когда Вильгельм Прюллер, бывший обер-лейтенант немецкой армии, передал для публикации полную рукопись своих военных дневников, он уже не был больше солдатом. Речь не шла уже о вражеских территориях, которые следовало захватить или удержать. У него уже не было великой цели, за которую, если не повезет, ему предстояло погибнуть, или даже успокаивающего оправдания, что он сражался за правое дело и за конечную неминуемую победу. В 1959 г. Прюллер содержал небольшой магазин в унылом пригороде Вены, торгуя поделками из полотна и резины, сувенирами и католическими «святынями». Это был худой почти до истощения человек; его некогда привлекательное, четко очерченное тевтонское лицо теперь было одутловатым явно от зло употребления алкоголем, глаза набрякли и налились кровью. Но в нем, как это невероятно, продолжала жить душа солдата, пусть и в слегка гротескной манере. Он был так же прямодушен в своих убеждениях. На безымянном пальце правой руки он носил тяжелое кольцо с большим плоским камнем черного цвета, на котором золотом был ровно выгравирован рунический знак СС. И когда он пригубил свой коньяк, было ясно видно, что он до сих пор верил во все это, безнадежно, но преданно; верил, что все, что он делал, было почетным и «правильным». Личная трагедия Прюллера, как ответный счет против Аушвица (Освенцима), Берген-Бельзена, Дахау, Бухенвальда и других, вряд ли могла вызвать чьи-то симпатии. Но если судить о нем не как об отдельной личности, а как о типичном (даже для Австрии) представителе нацистской машины, где он действовал с такой безукоризненной четкостью, то дневник Прюллера более полно (потому что более просто) раскрывает всю страшную эффективность немецкой пропагандистской машины, действовавшей на свой собственный народ, и, кроме того, то, как умело она действовала в немецкой армии, чтобы внушить, казалось бы, умному человеку тот фанатизм, что сделал из него отличного солдата, каким он, несомненно, являлся. Помимо всего прочего, дневник Прюллера служит зловещим уроком того, как воспитать первоклассного бойца.

Образование Прюллера и обстановка, в которой он вырос, – Австрия в 20-х и 30-х годах – прекрасно подходили для того, чтобы сделать из него немца-фанатика.

Он родился в Вене 14 января 1916 г. Это был самый разгар Первой мировой войны, время, когда начала сказываться блокада Антанты, когда в Австрии и Германии повсюду царили голод и нищета, даже в тех населенных пунктах, что лежали далеко от линии фронта. Прюллеру не исполнилось и трех лет, когда союз центральных держав постигла катастрофа и рухнула старинная монархия Габсбургов. Империя, над которой когда-то никогда не заходило солнце,[131] в 1918 г. погрузилась в хаос. Огромная австро-венгерская монархия, раскинувшаяся на обширной территории с 50 миллионами подданных, в одночасье превратилась в небольшую страну с населением 7 миллионов человек. Новые границы разрушили складывавшиеся веками внутренние экономические связи, а гордая столица Вена с ее 2 миллионами жителей, откуда распространялась культура по всей Центральной Европе, вдруг превратилась в арбузную голову государства, не желавшего, а может быть, и не способного существовать. Император[132] был вынужден покинуть страну, хотя аристократии и разрешили остаться, и их земли не были конфискованы.

Рождение новой маленькой Австрийской республики было несчастливым и зловещим. В венском парламенте были представлены три основные политические партии: христианские социалисты, социал-демократы и партия Великой Германии. Первые две, несмотря на имеющие глубокие корни противоречия, были согласны с третьей лишь в одном: Австрия не сможет существовать в одиночку и должна быть присоединена к Германии, что являлось основной платформой партии Великой Германии, лозунг которой «аншлюс» и дал ей название.

Одним из немногих шагов, с которым сразу же согласились представители всех трех партий, было решение назвать новое государство Deutsch Osterreich, любопытный термин, который все еще можно найти на старых печатях того периода. Победоносные союзники, разумеется, позволить тому «аншлюсу» стать свершившимся фактом: он был запрещен Сен-Жерменским договором. Но в самой послевоенной Австрии вряд ли хоть кто-то полагал, что новая республика способна выжить без рейха.

В такой сложной политической обстановке вырос Вильгельм Прюллер. Его отец был наборщиком в типографии, то есть принадлежал к угнетаемому мятежному рабочему классу. Однако отец Прюллера не состоял в числе мятежников, являясь добрым, законопослушным, консервативным католиком. Из-за отравления свинцом ему пришлось оставить свою профессию и стать рабочим-поденщиком на одной из многочисленных фирм, где была для него работа: сначала он работал маляром на стекольной фабрике, затем бригадиром рабочих в строительной фирме и, наконец, рабочим сцены в городском театре.

Дома возникли сложности с деньгами и продуктами. Сын ходил в школу (Volkschule) в рабочем квартале Хернальс. Как и прочие дети, в свободное время он играл в футбол и гандбол. Он был воспитан в духе римской католической религии и стал членом католической спортивной организации Christlich-Deutschen Turner; кроме того, он мечтал стать членом организации бойскаутов Pfadfinder, которая в Австрии отличалась более суровым уставом, чем даже Turnverein, с той лишь разницей, что здесь акцент меньше ставился на понятии «немецкая» и больше на «международная».

Переходы по зеленым австрийским лесам по полузаросшим тропам через одинокие, поросшие лесами горы Тироля; жизнь в палатках в лагерях под открытым небом; форма члена организации – широкополая шляпа и яркий нашейный платок; ношение палки с утолщением на конце и с железным наконечником (почти то же самое, что настоящее ружье!) – вот самый безвредный и с точки зрения современной психологии самый «безопасный» способ культивировать в себе, никому и ничему не причиняя вреда, первые черты «солдатской болезни», которая, как свинка или корь, обычно присуща мальчикам подросткового возраста. А стать настоящим следопытом было заветным желанием маленького Прюллера.

Но на это не было денег: форма, рубашка, шляпа, альпеншток с железным наконечником и шейный галстук – все это стоило больше, чем мог наскрести для сына бывший типографский наборщик. Поэтому Прюллер так и не стал бойскаутом.

Однако была и другая молодежная организация (Jugendorganisation), члены которой также использовали особую форму, которая, правда, состояла из одной лишь коричневой рубашки, черного галстука и белых гольфов. Эти рубашки, галстуки и гольфы не стоили ничего: преуспевающие «патроны» были рады оплатить все это. И точно так же, как и бойскауты, молодежь этой организации, собравшись в группы, маршировала, совершала длительные проходы по горам и долинам, ставила палатки и пела бодрые песни, собравшись вокруг вечернего костра в лагере (в густых тенистых лесах, таких зеленых, таких по-настоящему немецких). И все было чуть более организованным, более грамотным, более военизированным. Эта организация называлась гитлерюгенд.

Уже тогда гитлерюгенд являлся милитаризованной организацией, целью которой являлась подготовка ее членов-арийцев (возможно, в Австрии не столь белокурых, как в Германии) для собственной армии НСДАП, так называемых СА (Sturm-Abteilung – штурмовых батальонов). В то время СА были не единственной «партийной армией», существовавшей в Австрии; более того, ее отряды не были даже самыми мощными и многочисленными. Был еще и зловещий Хеймвер (ополчения), ультраконсервативный, яро католический полуфашистский Бюргергарде, патронируемый чернорубашечниками Муссолини, поддерживаемый и вдохновляемый католической церковью и христианской социалистической партией. И наконец, был Шуцбунд (Союз обороны), крайне милитаризированное воинство боевиков в форме под эгидой социал-демократов. Австрия жила на пороховой бочке, и для того, чтобы развязать там гражданскую войну, было достаточно одной-единственной искры. В 1927 г., за год до вступления Прюллера в гитлерюгенд, суд Австрии отказался осудить группу правых радикальных террористов, которые после жестокого нападения убили нескольких социал-демократов. Яростная истеричная толпа тогда штурмовала Дворец юстиции в Вене, подожгла его и растерзала полицейских, охранявших здание. На горизонте ясно замаячил призрак гражданской войны. Аристократия, возможно наиболее выродившаяся во всей Европе, с готовностью поддержала христианских социалистов, а католическая церковь была связана с этой партией тесными узами. Против них выступили рабочие – социал-демократы и коммунисты. Политический хаос 1918 г. десять лет спустя превратился в классовую войну, пусть и необъявленную, но ожидаемую (а на самом деле подготовленную) рабочими, политиканами и церковниками одновременно. В той безнадежной ситуации выгоду извлекли нацисты, которые сумели создать постоянное брожение и беспорядки среди населения. Антисемитизм, за долгие годы въевшийся в менталитет австрийцев, получил новый толчок за счет потоков нищих бородатых евреев из Польши и Силезии, где царила еще большая нищета, чем в Австрии.

Прюллер вступил в гитлерюгенд незадолго до краха на Уолл-стрит. Экономическая ситуация в Австрии продолжала ухудшаться: вскоре количество безработных достигло полумиллиона (примерно десятая часть взрослого населения страны). Люди голодали на улицах, тысячи проституток и нищих бродили по некогда гордой имперской столице. Многие выживали в холодные зимы лишь за счет того, что воровали уголь в железнодорожном депо. Квалифицированные рабочие становились уличными музыкантами, лишь бы прокормить свои семьи.

В 1933 г. в Германии к власти пришел Гитлер, и в тот же год Прюллер, которому было уже 17 лет, вышел из гитлерюгенда и вступил в СС (Schutz-Staffel – охранные отряды) партии НСДАП. Так называемые «черные СС» (из-за черного цвета мундиров, которые они носили) были, в отличие от СА или многочисленных групп нацистских штурмовых отрядов, изначально предназначены для воспитания личных телохранителей нацистских лидеров. СС делились на «штандарты» численностью примерно около полка каждый. Одним из двух венских «внутренних штандартов» был «штандарт СС № 89», в который вступил Прюллер.

Вскоре после этого нацистская партия была запрещена в Австрии, как и СА и СС. Но Прюллер все равно оставался членом НСДАП и аккуратно выплачивал членские взносы в теперь уже нелегальную организацию. Он работал продавцом, сначала в еврейском текстильном магазине, позже ставшем магазином первого класса.

К тому моменту политическая ситуация в Австрии достигла точки невозврата. Венское городское правительство – социалисты, первыми освоившие строительство больших блочных зданий с квартирами для рабочих, строило эти здания с таким расчетом, чтобы использовать эти тяжелые неуклюжие массы бетона в качестве вооруженных крепостей в случае, если христианская партия решится напасть на него. В 1934 г. произошел один из самых позорных эпизодов в истории послевоенной Европы, в котором гордая Вена стала ареной абсолютно нечестной борьбы между рабочими и правительством. Сейчас, через 25 лет (а на самом деле даже еще в 30-х годах), то, что произошло тогда в Австрии, заслонили события в Германии, Эфиопии, Испании, Рейнской области и, разумеется, в самой Австрии 4 года спустя. И нынешняя историческая неясность ни в коей мере не может смягчить тяжести совершенного тогда первого преступления.

5 марта 1933 г. правительство христианских социалистов при канцлере Энгельберте Дольфусе воспользовалось парламентским кризисом, чтобы полностью подмять под себя всю полноту власти и, введя в заблуждение Nationalrat (парламент), уничтожить последние остатки молодой и хрупкой демократии в Австрии. Кризис вращался вокруг пункта, имеющего второстепенное значение (как это часто бывает, когда демократия вот-вот должна быть низвергнута), и в пылу мелких дрязг три президента парламента – представители христиан-социалистов, социал-демократов и великогерманцев – одновременно подали в отставку. Дольфус действовал стремительно: он объявил, что парламент не способен нормально работать и, следовательно, не может принимать решения; а его умные эксперты в области юриспруденции откопали давно забытый закон, принятый имперским правительством во время Первой мировой войны, гласящий, что в военное время законы могут приниматься и без одобрения парламентом. Этот закон о «чрезвычайных полномочиях» должен был быть отозван после ухода кайзера и его правительства, но в обстановке послевоенной неразберихи его просмотрели; тем самым он с технической точки зрения оставался все еще действующим.

В январе 1934 г. правительство Дольфуса подверглось давлению со стороны Италии и Югославии, которые желали ликвидации австрийской социалистической партии. По такому случаю правительство приступило к конфискации документов этой партии, стало разгонять митинги социалистов и обыскивать дома рабочих в поисках оружия. Именно во время такого «домашнего обыска» в Линце и произошло возгорание той самой бочки с порохом: это случилось в феврале 1934 г., когда произошла перестрелка между полицией и рабочими Линца.

Социал-демократы в ответ призвали рабочих к восстанию. Члены собственной армии социал-демократической партии Шуцбунд заняли огромные многоквартирные здания, где жили рабочие, выкопали из тайников в подвалах винтовки и пулеметы, которые часто были зацементированы в стены как раз для подобных случаев, и приготовились к осаде. Одновременно они попытались захватывать полицейские участки, железнодорожные депо и другие объекты. Армия стояла твердо на стороне правительства, и Хеймвер (военизированная организация христианских социалистов) перешел в контрнаступление; его представители подтянули легкую артиллерию и расстреляли рабочих, как крыс. Целые этажи бетонных зданий, где жили рабочие, были превращены в груды обломков, и социалисты поняли, что положение безнадежно. Они капитулировали после нескольких дней безжалостного артиллерийского обстрела. Многие лидеры социалистов бежали за границу (в основном в Швейцарию или в Чехословакию), а те, кто остался, были арестованы. Под барабанную дробь военные трибуналы осудили многих на немедленную смерть; в Воллерсдорфе правительство возвело первый на австрийской земле концентрационный лагерь. Разница была лишь в названии – он назывался Anhaltelager. Зверств масштаба созданных позднее немецких конц лагерей здесь, конечно, не допускалось; но факт остается фактом: почти все члены социал-демократической партии оказались за колючей проволокой.

Таким стал конец демократии в Австрии. Дольфус создал диктатуру наподобие государства итальянских фашистов, и в его новом государстве сразу же были запрещены оппозиционные газеты и установлена жесткая цензура печати под эгидой клерикальных кругов. Политические свободы для большей части населения перестали существовать, сохранившись лишь для аристократии, католической церкви и граждан, известных своими проправительственными воззрениями.

Находившиеся в подполье нацисты и вместе с ними член СС Вильгельм Прюллер были скорее зрителями, чем участниками той трагедии страны. В момент окончания боевых действий между социалистами и правительством, однако, зашевелились и нацисты, и страну захлестнула волна террора. В еврейские магазины и конторы швыряли бомбы; по ночам на стенах и церквях рисовали свастики; на далеких горных вершинах Штирии, Тироля и земли Зальцбург засверкали, как в древности, ритуальные огни. Нацистское правительство Германии оказывало все большее давление на слабую австрийскую клерикальную диктатуру. С помощью политики так называемой Tausend-Mark-Sperre (каждый немец, пожелавший посетить Австрию, должен был заплатить немецкому правительству «налог» на сумму 1000 марок), для немцев стало невозможно проводить отпуск в Австрии, что разрушило австрийскую туристическую отрасль, служившую и даже сегодня являющуюся солидным источником ежегодной прибыли страны. Экономическое положение Австрии с каждым днем становилось все более безнадежным.

Затем в июле 1934 г. развернутый в Вене штандарт СС № 89 нанес свой удар. Переодетые в форму австрийской армии боевики (так случилось, что Прюллера среди них не было) заняли резиденцию канцлера в Балльхаузплятце и здание Австрийского государственного радио RAVAG. Дольфус был застрелен; он истек кровью, прежде чем ему была оказана медицинская помощь. Только угроза Муссолини двинуть в страну свои войска, расквартированные на перевале Бреннер, не дали тогда Гитлеру отдать приказ вермахту на оккупацию Австрии.

И снова австрийское правительство сумело подавить мятеж. Должность Дольфуса занял Курт фон Шушниг. Убийцы были повешены, но к тому времени было уже слишком поздно, и события стало невозможно остановить. Бывший в то время единственным защитником Австрии от немецкого империализма Муссолини напал на Эфиопию и потерял традиционное расположение к нему западных держав. Ему нужна была дружба Гитлера, а ценой Гитлера стала Австрия, и Муссолини согласился.

Влачивший в течение нескольких лет нищенское существование (работал продавцом, секретарем шефа группы клакеров в «Народной опере» и т. д.), в 1937 г. Прюллер решил эмигрировать в Германию. В возрасте 21 года он прибыл в Мюнхен, где явился в Австрийский легион. Как член СС, он был направлен в особый сборный пункт СС (Sammellager) в Тюрингии, где и стал дожидаться аншлюса Австрии.

Ему не пришлось долго ждать. События марта 1938 г. слишком хорошо известны, чтобы повторять их здесь. Достаточно сказать, что Прюллер в своем гордом черном мундире СС вернулся в Вену с частями вермахта, где стал свидетелем того, как завороженная толпа в истерике приветствовала аншлюс, немцев и Адольфа Гитлера.

Нацисты не забыли вознаградить своих подпольных членов партии в Австрии. Прюллер стал директором представительства в одном из районов Вены общества Kraft durch Freude («Сила через радость», нацистская организация, обеспечивающая немецким рабочим возможность недорого провести отпуск). Он ежемесячно зарабатывал приличную сумму, 350 рейхсмарок, в его распоряжении был автомобиль с водителем. Теперь он мог наконец жениться на Хенни, прелестной девушке-продавщице, блондинке с пепельными волосами из универсального магазина Wahringer-gurtel, с которой он познакомился полтора года назад на балу жителей Хернстальса.

Но Прюллер с молодой женой недолго наслаждались миром и процветанием: 1 декабря 1938 г. Прюллер был призван в немецкий вермахт. Он стал рядовым 6-й роты 10-го пехотного полка (Schutzenregiment 10), в моторизованном батальоне 4-й легкой дивизии, которая, в свою очередь, выросла из старого австрийского 2-го полевого полка (австр. Feldjagerbataillon 2).[133] После интенсивного обучения дивизия стала боеготовой и в последние золотые дни августа 1939 г. прошла через Австрию в Словакию и заняла позиции на границе с Польшей.

Примечания

1

Иначе линия Зигфрида – система долговременных укреплений, сооруженных в 1935–1939 гг. вдоль западных границ Германии от Нидерландов до Швейцарии (от Клеве до Базеля). Общая протяженность около 500 км, средняя глубина 35–75 км, в центре 100 км и более. Однако к началу Польской кампании (1 сентября) здесь находилась всего 31 немецкая дивизия, к 10 сентября – 43 дивизии, все пехотные, тогда как только Франция, осуществившая еще до начала войны скрытую мобилизацию, к 10 сентября имела около 90 соединений, развернутых у границы с Германией, около 2 тысяч танков (у немцев здесь их почти не было), подавляющее превосходство в артиллерии и авиации. Однако союзники, отчасти поверив нацистской пропаганде о «неприступности» Западного вала, предпочли безучастно наблюдать за разгромом польской армии. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. ред.)

2

В немецком оригинале слова «Vielleicht ist Polen heute schon verloren» являются саркастической переделкой фразы из польского национального гимна «Noch ist Polen nicht verloren» («Еще Польша не погибла…»).

3

Отнятую у местного населения.

4

Очевидно, Литва (перепутал либо автор, либо его армейский политинформатор). В 1920 г. Польша захватила у Литвы Вильно (Вильнюс) и Виленскую область, после поражения Польши в 1939 г. Советский Союз подарил Литве Вильно (Вильнюс) и прилегающую область (10 октября), которые после 17 сентября были заняты Красной армией в ходе освободительного похода в Западную Украину и Западную Белоруссию.

5

Польские армии, развернутые на западе страны («Краков», «Лодзь», «Познань» и «Поможе»), вынуждены были отходить, чтобы избежать окружения.

6

Красная армия вошла в Польшу (на оккупированные поляками в 1919–1920 гг. земли Западной Украины и Западной Белоруссии) только 17 сентября, когда польское правительство бежало в Румынию.

7

Львов – город, основанный в 1256 г. князем Даниилом Галицким и названный в честь своего сына Льва. В 1387–1772 гг. в составе Польши, в 1772–1918 гг. в составе Австрийской (с 1868 г. Австро-Венгерской) империи, где его и называли Лембергом, в 1918–1939 гг. – Польши, с 1939 г. – Украины (до 1991 г. в составе УССР).

8

Следует помнить, что в немецкой армии кавалерийские соединения состояли из Schwadron, Abteilung, Regiment, что соответствует эскадрону, батальону, полку.

9

Так в тексте, очевидно, батальона.

10

8 сентября поляки сражались – вечером этого дня они отбили атаку немецких танков в предместьях Варшавы, после чего город держался до 28 сентября. А польское правительство бежало из страны 17 сентября – в Румынию.

11

Пшемысль – древний город, с конца X в. в составе Киевской Руси, Галицко-Волынского княжества, с 1340 г. – Польши, с 1772 г. – Австрийской империи, австрийская крепость, в 1915 г. взятая русской армией, позже оставленная. С 1918 по 1938 г. в составе Польши, затем Украины (в составе УССР), в 1941–1944 гг. оккупирован немцами, в 1944 г. освобожден Красной армией, в 1945 г. передан Советским Союзом Польше.

12

Ярослав – древнерусский город, основанный в 1031 г. киевским князем Ярославом Владимировичем Мудрым. С XIV в. в составе Польши.

13

Ныне в Львовской области Украины.

14

Слухи были запоздалыми. Англия объявила войну Германии еще 3 сентября в 11 часов утра (вечером это сделала и Франция). 3 сентября войну Германии объявили Индия и британские доминионы Австралия и Новая Зеландия, 6 сентября Южно-Африканский Союз, 10 сентября Канада.

15

Это неправда, поляки храбро сражались на Бзуре, в Хеле, в Варшаве, Модлине, везде, где были для этого возможности. Здесь же они уклонялись от ударов подавляюще превосходящих сил вермахта.

16

Эдвард Рыдз Смиглы (1886–1941) – генеральный инспектор армии, фактический диктатор Польши с 1935 г., маршал (1936). В 1939 г. главком польской армии, бежал в Румынию, где был интернирован, бежал в Венгрию, в октябре 1941 г. вернулся в Варшаву, участвовал в движении Сопротивления, умер от сердечной недостаточности.

17

Неоднократно по ходу дневника автор высказывает подобные мысли по поводу других народов, которые надо завоевать, чтобы «превратить в…». В кого превратить, подробно сказано у Гитлера в «Майн кампф», в «Плане Ост», и Розенберга и т. д. – частично онемечить, остальных либо истребить, либо довести до скотского состояния с целью ускоренной депопуляции, либо выселить на Восток. Все с целью расчистки «жизненного пространства» для германской нации.

18

Львов немцы не взяли. 19 сентября к городу подошли советские войска, а 22 сентября по достигнутому соглашению гарнизон города сдал его советскому командованию, а немцы отошли.

19

Популярный воскресный утренний концерт, во время которого играли марши, народные песни и т. д. в исполнении различных оркестров немецких портовых городов (например, Любека, Гамбурга, Бремена). Концерт транслировался по всем радиосетям рейха (Reichsrundfunk), в том числе и по Венскому радио, где его мог слушать Прюллер.

20

Горячее блюдо, обычно что-то вроде густого супа, которое представляет собой смесь мяса и овощей.

21

Красная армия достигла назначенного рубежа, проходившего по рекам Западный Буг, Сан и др., 25–28 сентября.

22

Здесь, в районе западнее города Томашув-Любельски и юго-западнее Замосць, поляки дрались до 26 сентября.

23

Так Хенни дома называла Прюллера. (Примеч. авт.)

24

Герру Прюллеру удалось и то и другое. (Примеч. авт.)

25

К тому времени Штупарис успел вернуться в свое подразделение; очевидно, его раны зажили. (Примеч. авт.)

26

Помимо мотоцикла с коляской и двухколесного мотоцикла, там, должно быть, была еще и грузовая машина. (Примеч. авт.)

27

Прюллер прятал свой дневник под одеждой, и, хотя его и обыскали, дневник не нашли. В плену он вел записи, когда польские охранники не следили за ним при свете огарка свечи ночью. (Примеч. авт.)

28

В дальнейшем Томашув-Любельски все же остался в зоне немецкой оккупации.

29

Польские вооруженные силы в боях с немцами потеряли 66 300 человек убитыми, 133 700 ранеными, около 420 тысяч попало в немецкий плен. На востоке Польши, сопротивляясь кое-где Красной армии, польские войска потеряли около 3500 убитыми, в советский плен попало 452 500 польских солдат и офицеров. Немцы в ходе Польской кампании потеряли 10 527 человек убитыми, 3409 пропавшими без вести и 30 322 ранеными. Красная армия потеряла 1475 человек безвозвратно (убитые, пропавшие без вести, умершие от ран и болезней, погибшие в результате катастроф и происшествий), и 2383 человека составили санитарные потери (раненые, заболевшие, контуженные, обожженные).

30

Польская армия к началу войны имела 407 боевых самолетов, 870 танков и танкеток, 4300 орудий и минометов против 2000 самолетов, 2800 танков и 6000 орудий и минометов у немцев.

31

Этот термин используется в американской армии и означает «реквизировать при лунном свете».

32

Рубашка из искусственного шелка, распространенная в Германии во время войны.

33

В 1918 г. многие из солдат, возвращавшихся с фронта, подвергались нападкам со стороны измученного войной населения.

34

Название немецкого поезда-экспресса.

35

Герр Прюллер рассказал нам, что тот талисман представлял собой пуповину его дочери Лоре, которую он хранил в кожаном мешочке вместе со своим солдатским жетоном. (Примеч. авт.)

36

18 декабря (а до этого 4 сентября) англичане, используя бомбардировщики «Бленхейм» и «Веллингтон», без сопровождения истребителей атаковали военно-морскую базу немцев Вильгельмсхафен – безрезультатно и понеся огромные потери.

37

За «жизненное пространство» – по мнению автора, это правое дело, а кто сопротивляется – воюет за неправое дело.

38

Клейст, Эвальдфон (1881–1954) – до ноября 1942 г. командовал 1-й танковой армией (до октября 1941 г. – 1-я танковая группа), затем до весны 1944 г. группой армий «А», после чего уволен в отставку. Взят в плен англичанами, в 1946 г. передан Югославии, затем СССР. Умер в советской тюрьме от болезни сердца

39

Департамент Ньевр, историческая область Ниверне

40

Автор ошибается. С 1920 г. город Тимишоара, ранее венгерский Темешвар, с 1716 г. бывший в составе Австрийской империи, находился в составе Румынии.

41

На самом деле «скандал в Стена-Портас» никогда не имел место. Один из унтер-офицеров был ранен в дороге и, когда его обнаружили, рассказал выдуманную им историю. Его цитировали в документах, он получил повышение по службе. Позже, когда немецкие военнопленные (которых англичане взяли в плен у Стена-Портас) были освобождены, все они в один голос заявляли, что с ними «обращались по-царски». Далее «скандальный случай в Стена-Портас» был расследован, и виновный унтер-офицер предстал перед военным трибуналом. Прюллер знал все это и рассказал редакторам, что «в письме рассказал жене правду»; запись в дневнике так и осталась, не претерпев никаких значительных изменений.

42

Даже если считать от событий, которые легли в основу Илиады, а они происходили около 1200 г. до н. э., то более трех тысяч лет, а со времени прихода на юг Балканского полуострова с севера племен индоевропейцев, будущих эллинов (ок. 2200–2000 до н. э.), – более четырех тысяч лет.

43

Результат пропаганды нацистских политруков среди личного состава, чтобы как-то обосновать действия германского руководства. Молотова, естественно, никто не удалял.

44

Финляндия официально вступила в войну на стороне Германии 26 июня; Румыния действительно 22 июня; кроме того, объявили войну Советскому Союзу Италия (22 июня), Венгрия (27 июня), Словакия (23 июня).

45

То, что осталось от Польши, так называемое «генерал-губернаторство», подвергалось нещадному ограблению. Только теперь поляки поняли, что такое германский «новый порядок», польское население подлежало частичному онемечиванию и выселению, евреи должны были ходить с повязками, пока их не ликвидируют. И автор доволен: «И так должно быть во всем мире!»

46

Минск был взят немцами 28 июня.

47

Дубно немцы захватили 25 июня.

48

К сожалению, гораздо больше. 22 июня было потеряно около 1200 наших самолетов, из них около 800 на земле, в результате ударов люфтваффе по аэродромам. В приграничных сражениях до 9 июля мы потеряли около 4 тысяч самолетов. Однако немцы сильно просчитались в отношении общего числа самолетов, танков и другой боевой техники, имевшихся на вооружении советских войск как у западных границ, так и во внутренних военных округах. Так, самолетов у западных границ было 9,2 тысячи (хотя много устаревших, а 1,7 тысячи требовало немедленного ремонта), танков 14,2 тысячи (2,2 тысячи не боеготовых) и т. д.

49

Речь идет, видимо, о танке КВ-2, масса которого 52 т, тяжелее в Красной армии не было.

50

Это, как говорится, взгляд из штаба. Танки КВ уверенно поражались только 88-мм зенитками либо на ближних дистанциях подкалиберными снарядами.

51

Очевидно, в основном легких.

52

Поразительные по своей лживости записи. Зверства немецких солдат, особенно в 1941 г., хорошо известны.

53

По британской терминологии, это называется «управляемым сосредоточенным артиллерийским огнем».

54

Может быть, Прюллер имел в виду, что огонь велся обычными снарядами: сомнительно, что немцы еще в Тарнополе начали использовать зажигательные снаряды.

55

Дальше выяснится – немцы этого не дождались, как и позже в ходе войны.

56

Автор преувеличивает в несколько раз.

57

У автора получилось, что 2 штурмовых орудия побеждают 40 танков на платформах. Обычно в состав бронепоездов входили от 2 до 4 бронеплощадок для стрельбы по наземным целям и 1–2 бронеплощадки для стрельбы по воздушным целям плюс по 2 контрольных платформы в каждом конце бронепоезда на случай подрыва и т. д.

58

Зверства немцев по отношению к пленным в 1941 г. были трудноописуемыми. Из более 2,3 млн советских солдат, попавших в плен в 1941 г., большинство погибло – от голода, болезней, холода, расстреляно.

59

С 1954 г. – Хмельницкий.

60

Тяжелых танков у немцев в 1941 г. не было, так называли средние танки Pz IV.

61

Две немецкие роты (штатная численность около 200 человек в каждой) при поддержке танков уничтожили одну советскую роту, не имевшую противотанковых средств.

62

2-й батальон 10-го пехотного полка.

63

Принятое у венцев уменьшительное название собора Святого Стефана.

64

Этот пробел заполнен с помощью другого дневника, который Прюллер начал 6 июля и перестал вести после того, как восстановил прежнюю тетрадь. В дальнейшем он пользовался им для внесения туда других записей.

65

Советский народ, «живущий в рабстве», не оценил благие, по мнению захватчиков, планы и в конце концов сокрушил врага.

66

Всего на начало Киевской оборонительной операции советских войск (7 июля – 26 сентября 1941 г.) немцы имели на Киевском направлении 40 дивизий, в том числе 10 танковых и моторизованных, против сорока четырех сильно ослабленных советских дивизий. Враг превосходил войска нашего Юго-Западного фронта в пехоте и артиллерии более чем в 2 раза, в самолетах в 1,5 раза.

67

Это немцам только померещилось.

68

Взгляд младшего штабного работника.

69

«Слышишь ли ты мой тайный призыв?» – популярная песня.

70

Через два с половиной года, в ходе Корсунь-Шевченковской операции (24 января – 17 февраля 1944 г.), эти места (Лысянка, Звенигородка и др.) будут усеяны десятками тысяч трупов немцев и их союзников.

71

Автор предельно ясно изложил цели Германии, напавшей на СССР.

72

Р – Рейшиц; Ш – Штиглер.

73

На самом деле население Кривого Рога по переписи 1939 г. составляло 197,6 тысячи человек – таких городов было много, но как промышленный центр город выделялся. – Ред.

74

Весьма малый процент, всегда готовый на предательство.

75

И это говорит житель Вены, в которой еще в конце XIX – начале ХХ в. количество незаконнорожденных детей превышало количество законных, а разврат в имперской столице был известен повсюду.

76

Город Запорожье был захвачен немцами только 3 октября 1941 г.

77

Естественно, это была советская авиация.

78

Призыв в то время осуществлялся на шесть или на двенадцать лет; очевидно, Цурн хотел, чтобы Прюллер продлил срок службы до полных 12 лет.

79

Он пробрался через линию фронта с переносным радиопередатчиком и направлял огонь русской артиллерии.

80

Деньги, помещенные на один из счетов Postsparkasse, исчезли после войны, но памятная доска в честь павших была повешена в одном из храмов Вены (Stiftskirche).

81

Знаменитая программа радио немецкой армии, позывным которой была известная мелодия песни, на которую ссылается Прюллер. Сейчас он упоминает о ней, называя название программы из Белграда – «часовой».

82

На самом деле в 35 км северо-восточнее города Лубны, у города Лохвица.

83

В окружение попали войска 5, 21, 37 и 26-й армий Юго-Западного фронта вместе с командующим фронта М.П. Кирпоносом, всего около 453 тысяч человек.

84

Немецкие танки и моторизованная пехота против почти безоружных, без противотанковых средств, в чистом поле советских солдат. Но во второй половине войны все будет наоборот – советские танки с десантом пехотинцев, давящие отступавших солдат вермахта и его союзников. Автор этого избежит.

85

Непонятно, что имеет в виду автор, возможно, сальные свечи.

86

Дмитриев-Льговский.

87

Первоначально «Штайр» производил гражданские легковые и грузовые автомобили. Штаб-квартира завода находится в городе Штайр в Верхней Австрии.

88

Большинство попавших в плен в 1941 г. погибло от голода, жажды, болезней, было расстреляно, а пленные осени 1941 г. массово умирали и от холода.

89

Войска Брянского фронта с тяжелыми потерями вырвались из окружения и заняли рубежи обороны восточнее Курска.

90

Курск известен с 1036 г. Разорялся монголо-татарами. С 1360 г. в составе Великого княжества Литовского. С 1508 г. в Русском государстве. Киев же возник как центр славянского племени полян в конце V – начале VI в.

91

Здесь автор сильно приукрасил картину. Курск советские войска обороняли упорно, оставили в ночь на 3 ноября.

92

За время оккупации (Курск был освобожден 8 февраля 1943 г.) немцы расстреляли и повесили около 3 тысяч жителей города, 10 тысяч угнали на работы в Германию, около 10 тысяч умерло от голода и эпидемий.

93

Иногда студентам, после того как они отслужат определенное время, разрешали вернуться и продолжить учебу. (Примеч. авт.)

94

Численное превосходство к началу контрнаступления советских войск под Москвой 5 декабря и в ходе этого наступления почти всегда было на стороне немцев (несмотря на подбрасываемые резервы, наступающие несли большие потери).

95

Эта и другие сложные метафоры являются изобретением самого Прюллера.

96

Автор, очевидно, имеет в виду все же Т-34, раз снаряд 37-мм пушки рикошетировал. Однако конструкция американца «Кристи» была применена при создании легкого танка БТ-2, а танк Т-34 – результат долгой позднейшей эволюции советских танков, в конструкции которых от «Кристи» осталось не так много.

97

Так автор называет захватническую войну за «жизненное пространство для германской нации», которую немцы начали с вероломного нападения.

98

Унтерштурмфюрер – звание в СС, соответствовавшее армейскому лейтенанту.

99

Прюллер имеет в виду период до 1938 г., когда нацистская партия в Австрии была вне закона.

100

Когда был осуществлен аншлюс Австрии – германскими войсками при поддержке большой части австрийского народа.

101

Идеалы захвата «жизненного пространства», идеалы порабощения всех народов, не соответствовавших стандартам нацистских идеологов и расологов, а потому достойных лишь обслуживать «расу господ» (и это в дневнике Прюллера постоянно прорывается).

102

Очевидно, ходили слухи о возможном вступлении Турции в войну на стороне Германии, как это было в 1914–1918 гг. Но турки сделать это в 1941–1942 гг. не рискнули, хотя армию к границе с СССР подтянули.

103

Моральный дух советских войск, перешедших в контрнаступление под Москвой, был очень высок. Отдельные выродки, вроде трех упоминаемых, выявлялись и карались (всего в ходе войны было расстреляло около 135 тысяч, всего осуждено 994,3 тысячи, из них отправлено в места заключения 426,6 тысячи).

104

Речь идет о конкретном подразделении, которое действительно могло быть сформировано из добровольцев-зэков. Однако из всего такого подразделения (очевидно, батальона) нашлось лишь три подонка-перебежчика.

105

Далеко не все. До 26 сентября сражались там, где автор угодил в плен, только 28 сентября капитулировала Варшава, 30 сентября Модлин, 2 октября гарнизон Хеля, 6 октября группа «Полесье» генерала Клееберга.

106

Войска 3-й армейской области, оборонявшиеся у границы с Болгарией, и 3-й армии, наступавшей в Албании на итальянцев.

107

У греков были Западная Македонская, Центральная Македонская и Восточная Македонская армии, а также Эпирская армия и Британский экспедиционный корпус.

108

Автор демонстрирует такую ложь, перед которой меркнут все вышеприведенные примеры. Миллионы пленных и мирных жителей умерли на оккупированных территориях СССР уже в 1941 г., а всего за время оккупации было преднамеренно истреблено только мирных жителей 7 420 379 (в том числе 216 431 ребенок), погибло на принудительных работах в Германии 2 164 313 человек, погибло от жестоких условий оккупационного режима (голод, инфекционные болезни, отсутствие медпомощи) 4 млн 100 тысяч. Всего 13 684 692 человека только гражданского населения.

109

См. дневник от 14 февраля 1942 г., где утверждается другое.

110

Повторение французской сказки Наполеона про 1812 год.

111

Севернее немцы были отброшены от Москвы на 100–250 км.

112

Сеанс самовнушения не помог.

113

Nebelwerfer (или DO-Werfer) представлял собой реактивный миномет калибром 150 мм (158,5 мм) с шестью стволами, по шесть единиц в батарее. (Примеч. авт.)

114

Например, большая надувная лодка (Gross Flossacke), весом 149,7 кг, длиной 5,5 м и шириной 1,86 м имела грузоподъемность 2,75 т. Накачивалась ручными помпами за 15 минут. Могла перевозить пехотное отделение (10 человек с вооружением и ручным пулеметом), или противотанковую пушку калибра 37 мм, или мотоцикл с водителем, или миномет 81,4 мм и т. д.

115

Прюллер покинул госпиталь 28 августа и получил отпуск по болезни (точнее, для восстановления после болезни), который провел со своей семьей. Осенью он находился в Вене или в окрестностях города – его колено заживало очень медленно. Скорее всего, этот отрывок он написал во время так называемого Hitler-Urlaub («отпуск Гитлера», специальный отпуск, предоставляемый раненым солдатам, особенно хорошо проявившим себя в боях) в Вайтенфельде, близ городка Рец в Нижней Австрии. Здесь описаны события, произошедшие в ходе Русской кампании, поэтому данный отрывок включен в текст.

116

Мощная радиостанция в Берлине.

117

На территорию, отданную немцами Румынии, – до Южного Буга. Или, если автор ехал через Станислав – Черновцы – Яссы – Кишинев, между «генерал-губернаторством» и снова захваченной Румынией Северной Буковиной.

118

Грильпарцер – австрийский драматург (1791–1872).

119

В это время за 40 дней (включая короткую недельную передышку) советские войска осуществили Березнеговато-Снегиревскую (6 – 18 марта) и Одесскую (26 марта – 14 апреля) операции, в результате которых продвинулись с рубежа южнее Кировограда – западнее Кривого Рога – нижнее течение Днепра до рубежа реки Днестр. 10 апреля была освобождена Одесса. Потери немцев и румын, бросавших танки, артиллерию, автотранспорт и спасавшихся бегством на телегах по раскисшему чернозему под ударами советских танков с пехотой на броне и авиации, были огромными.

120

6 июня 1944 г. западные союзники начали десантную операцию в Нормандии на севере Франции, а на юге Франции высадка началась 15 августа.

121

«Если кто-то спросит, что такое любовь? Это лишь ветер, который шепчет среди роз и снова замирает. Но часто она похожа на нерушимую связь, которая длится всю жизнь, до самой смерти». (Примеч. авт.)

122

Ныне польский Вроцлав. В 1945 г. его гарнизон капитулировал только 6 мая.

123

Ныне польский Гливице.

124

В это время немцы удерживали в Балканских странах только Западную Венгрию и Северо-Западную Югославию.

125

Такая численность могла быть только в эсэсовских дивизиях.

126

Имеется в виду не только Германия, но и оккупированные страны.

127

Был окружен 13 февраля, капитулировал 6 мая.

128

Сильное преувеличение. 2000 лет со времени первых вторжений сюда римлян, начиная с Юлия Цезаря. Германцы на территории собственно Германии еще сотни лет оставались гораздо менее цивилизованными, чем их соседи кельты и славяне, еще долго жили войной и грабежом, занимались скотоводством, но чурались земледелия. О какой-то «культуре» можно говорить после вхождения в состав империи Карла Великого, завоевывавшего, например, саксов самыми зверскими способами.

129

В данном случае Прюллер не живописал, а привирал – от лица завшивленных оккупантов.

130

Была отправлена в концлагерь – сначала Освенцим, затем Берген-Бельзен, где умерла от сыпного тифа и похоронена в братской могиле.

131

При Карле V с 1519 г. до его отречения в 1555 г.

132

Имеется в виду последний император Австро-Венгрии Карл I Габсбург (р. в 1887, правил в 1916–1918, умер в 1922 г. на острове Мадейра).

133

Неверно. 4-я легкая дивизия была сформирована в 1938 г. на основе австрийской «быстрой дивизии». В январе 1940 г. стала 9-й танковой дивизией.

Content

Вильгельм Прюллер
Солдат на войне
Фронтовые хроники обер-лейтенанта вермахта

Об этой книге

Предисловие

Часть первая Польская кампания

30 августа 1939 г

1 сентября 1939 г

2 сентября 1939 г

3 сентября 1939 г

4 сентября 1939 г

5 сентября 1939 г

6 сентября 1939 г

7 сентября 1939 г

8 сентября 1939 г

10 сентября 1939 г

11 сентября 1939 г

12 сентября 1939 г

13 сентября 1939 г

15 сентября 1939 г

17 сентября 1939 г

18 сентября 1939 г

19 сентября 1939 г

20 сентября 1939 г

21 сентября 1939 г

22 сентября 1939 г

23 сентября 1939 г

24 сентября 1939 г

25 сентября 1939 г

26 сентября 1939 г

27 сентября 1939 г

28 сентября 1939 г

29 сентября 1939 г

30 сентября 1939 г

1 октября 1939 г

2 октября 1939 г

3 октября 1939 г

4 октября 1939 г

5 октября 1939 г

6 октября 1939 г

8 октября 1939 г

6 ноября 1939 г

Часть вторая Война на западе, война на Балканском полуострове

Краткое изложение и отрывки из дневника с ноября 1939 г. по июнь 1941 г

9 апреля 1940 г

Вторник, 16 мая 1940 г

Суббота, 18 мая 1940 г

Воскресенье, 19 мая 1940 г

Вторник, 28 мая 1940 г

Понедельник, 10 июня 1940 г

Понедельник, 17 июня 1940 г

Понедельник, 24 июня 1940 г

Вторник, 25 июня 1940 г

Пятница, 19 июля 1940 г

Суббота, 1 февраля 1941 г

Суббота, 8 февраля 1941 г

Воскресенье, 9 февраля 1941 г

Среда, 12 февраля 1941 г

Понедельник, 24 февраля 1941 г

Вторник, 26 февраля 1941 г

Воскресенье, 2 марта 1941 г

Понедельник, 3 марта 1941 г

13 марта 1941 г

15 марта 1941 г

Вторник, 1 апреля 1941 г

4 апреля 1941 г

Пасха, воскресенье 13 апреля 1941 г

Понедельник, 14 апреля 1941 г

18 апреля 1941 г

8 мая 1941 г

Часть третья Война против Советского Союза

Фридланд, Верхняя Силезия, 21 июня 1941 г

22 июня 1941 г

Среда, 25 июня 1941 г

Пятница, 27 июня 1941 г

Воскресенье, 29 июня 1941 г

Понедельник, 30 июня 1941 г

Вторник, 1 июля 1941 г

Среда, 2 июля 1941 г

Четверг, 3 июля 1941 г

Пятница, 4 июля 1941 г

Суббота, 5 июля 1941 г

Воскресенье, 6 июля 1941 г

Понедельник, 7 июля 1941 г

Вторник, 8 июля 1941 г

Пятница, 11 июля 1941 г

Суббота, 12 июля 1941 г

Воскресенье, 13 июля 1941 г

Вторник, 15 июля 1941 г

16 июля 1941 г

18 июля 1941 г

21 июля 1941 г

24 июля 1941 г

27 июля 1941 г

28 июля 1941 г

31 июля 1941 г

4 августа 1941 г

6 августа 1941 г

10 августа 1941 г

11 августа 1941 г

12 августа 1941 г

13 августа 1941 г

14 августа 1941 г

15 августа 1941 г

17 августа 1941 г

18 августа 1941 г

20 августа 1941 г

25 августа 1941 г

28 августа 1941 г

1 сентября 1941 г

2 сентября 1941 г

4 сентября 1941 г

5 сентября 1941 г

7 сентября 1941 г

10 сентября 1941 г

Четверг, 11 сентября 1941 г

Пятница, 12 сентября 1941 г

Понедельник, 15 сентября 1941 г

Пятница, 19 сентября 1941 г

Суббота, 20 сентября 1941 г

Понедельник, 22 сентября 1941 г

Среда, 24 сентября 1941 г

Пятница, 26 сентября 1941 г

Воскресенье, 28 сентября 1941 г

Понедельник, 29 сентября 1941 г

Вторник, 30 сентября 1941 г

Четверг, 2 октября 1941 г

Пятница, 3 октября 1941 г

Суббота, 4 октября 1941 г

Понедельник, 6 октября 1941 г

Вторник, 7 октября 1941 г

Среда, 8 октября 1941 г

Пятница, 10 октября 1941 г

Понедельник, 13 октября 1941 г

Вторник, 14 октября 1941 г

Среда, 15 октября 1941 г

Понедельник, 20 октября 1941 г

Вторник, 21 октября 1941 г

Пятница, 24 октября 1941 г

Суббота, 25 октября 1941 г

Понедельник, 27 октября 1941 г

Вторник, 28 октября 1941 г

Среда, 29 октября 1941 г

Суббота, 1 ноября 1941 г

Суббота, 2 ноября 1941 г

Понедельник, 11 ноября 1941 г

Вторник, 18 ноября 1941 г

Воскресенье, 30 ноября 1941 г

Понедельник, 1 декабря 1941 г

Вторник, 2 декабря 1941 г

Воскресенье, 7 декабря 1941 г

Пятница, 12 декабря 1941 г

Суббота, 13 декабря 1941 г

Воскресенье, 14 декабря 1941 г

Среда, 17 декабря 1941 г

Пятница, 19 декабря 1941 г

Воскресенье, 21 декабря 1941 г

Понедельник, 22 декабря 1941 г

Канун Рождества, 1941 г

Четверг, 25 декабря 1941 г

Пятница, 26 декабря 1941 г

Зима 1941/42 г

Четверг, 1 января 1942 г

Суббота, 3 января 1942 г

Среда, 7 января 1942 г

Пятница, 9 января 1942 г

23 января 1942 г

30 января 1942 г

1 февраля 1942 г

11 февраля 1942 г

12 февраля 1942 г

14 февраля 1942 г

23 февраля 1942 г

26 февраля 1942 г

16 марта 1942 г

17 марта 1942 г

Март 1942 г

23 марта 1942 г

29 апреля 1942 г

20 мая 1942 г

3 июня 1942 г

19 июня 1942 г

22 июня 1942 г

23 июня 1942 г

27 июня 1942 г

Воскресенье, 28 июня 1942 г

29 июня 1942 г

30 июня 1942 г

Декабрь 1942 г.

Часть четвертая Финал. Выдержки из дневника и письма за 1944 и 1945 гг

Краков, 27 февраля 1944 г

По пути на Восток, 2 марта 1944 г

Одесса, 7 марта 1944 г

Одесса, 11 марта 1944 г

Одесса, 22 марта 1944 г

31 марта 1944 г. (в дороге)

Бузэу (Румыния), 15 апреля 1944 г

18 апреля 1944 г

21 апреля 1944 г

24 апреля 1944 г

28 апреля 1944 г

6 мая 1944 г

21 мая 1944 г

Окрестности города Ним, Южная Франция, 9 июня 1944 г

16 июня 1944 г

2 июля 1944 г

21 июля 1944 г

27 июля 1944 г. (написано левой рукой)

Валанс, 2 августа 1944 г

Валанс, 9 августа 1944 г

Валанс, 12 августа 1944 г

Александерсбад , 10 сентября 1944 г

Вена, 24 сентября 1944 г

Вена, 17 ноября 1944 г

Близ Дрездена, 16 января 1945 г

Близ Дрездена, 19 января 1945 г

Вена, 26 января 1945 г

Дрезден, 1 февраля 1945 г

Близ Бамберга, 9 февраля 1945 г

11 февраля 1945 г

Близ Бамберга, 15 февраля 1945 г

Близ Бамберга, 19 февраля 1945 г

Близ Бамберга, 22 февраля 1945 г

Близ Бамберга, 11 марта 1945 г

Близ Бамберга, 20 марта 1945 г

Близ Бамберга, 26 марта 1945 г

Апрель 1945 г

Послесловие

Примечания