Елена Нестерина

Котика вам в ленту!

Я очень люблю котиков.

Котенька, котейка, милый мой котятя.

Котька-котофей, кошатик, кыся.

Кисонька, кис-кис, кисон-марлезон…

Все самое трогательное, дорогое и родное мне хочется называть этими словами. Такая коты умность, такая нежность. А грация какая! А какая мимика! А от одного вида горделивых кошачьих подштанников как хочется пищать и повторять «Ми-ми-ми-ми-ми-ми-ми»… И это не говоря уже о мордашках.

Я людей тоже люблю, только не всех. Но и коты бывают ну очень противные, так что у них тоже все как у людей.

Про подлых, злых и тупых котов даже вспоминать не хочется. Попадались, проскочили, успели напакостить или просто вызвали «бя» своим неприятным видом – ну и брысь из памяти. И некрасивые тоже фу – это особенно которые непушистые, серо-коричневые полосатые, с тощими полосатыми же хвостами. Пусть у кого-то с такой заунывной особью связано много хорошего, мне ни разу не попался интересный кот или кошечка этой среднестатистической окраски.

Я с удовольствием ставлю лайки всем, кто размещает в Интернете кошачью мордочку. Или толстую тушку в комическом ракурсе. Равно как и тушку тощую или в ракурсе не комическом. Ну, разумеется, кроме противных. Противным лайки не ставлю. Фотографии прелестных кисонов даже сохраняю себе. Рассматриваю, умиляюсь. Пусть котики в Интернете будут неубиваемыми! И тренд, и мода, и поветрие – пусть на чем угодно держится интерес к ним, моим хорошеньким, моим му-мусечкам, кис-кисочкам.

У меня нет своего котика, но когда-то были. Эти истории о них – и о том, во что они превратили мое детство.

Мурло

Мурло было зло, Мурло было непушисто, Мурло было черно как уголь. Мурло шипело. Черно-гладкое это Мурло жило у тети Гали и ее мужа Борис Михайловича. И глаза у Мурла были зеленые.

Мурло не шло на руки, Мурло всех драло, Мурло любило сырую рыбу и ело ее с газеты. Мурло всегда после еды забиралось выше человеческого роста и смотрело на всех только сверху, а мне тогда было шесть лет.

Подружиться с Мурлом так и не удалось. После общения с ним у меня не осталось никакого мнения по поводу того, хочу ли я себе котика или нет. Настолько Мурло было само по себе.

Мурло привезли жить в деревню. Оно и там не стало дружелюбнее. На руки по-прежнему не шло, а потому никто не знал, оно кошка или кот. Оно гуляло где хотело, за ним даже побежать, чтобы проследить, где гуляет, не получалось, так оно быстро исчезало.

У Мурла родились котята. Но Мурло их бросило и ушло в поля. Больше дома Мурло никто не видел – разве что в полях иногда прыгала, извиваясь, за мышом черная кошка. Прыгала или сидела глянцевым непушистым столбиком. Если к ней приближались, кошка срывалась и убегала.

Но фотографии с Мурлом остались. Сидит смотрит. Стоит смотрит. Выглянуло – и тоже смотрит. Есть фотография, где маленькая я с Мурлом на руках. Значит, оно все-таки шло на руки. А я тогда любила фотографироваться и, наверное, делала это хорошо.

Так что я знаю, что ради хорошего фото ребенок может заломать монстра.

Пинька-Пиночет

Вижу нашего дурака ну как сейчас. Просто стоит перед глазами незабываемое это создание. Если девочка, которая учится в шестом классе, глядя на чьи-то проделки, способна описаться от смеха, это что-нибудь да значит. Он меня заставил так смеяться. Пиночет наш.

…Мы жили тогда на пятом этаже. Этот котенок сидел на лестничной клетке между третьим и четвертым. Дрожал и заваливался на бок. А мы с сестрой шли из школы и прошли мимо него. Дома несколько раз поделились впечатлением: «Котик сидит. Котик сидит… Ничей? Может, чей-то из соседей?» У соседей кошек не было – по крайней мере таких, которые бегают на улицу, гуляют там, но возвращаются домой. По квартирам наверняка сидели неведомые домашние обитатели, но вот таких вольных – нет, по подъезду не шмыгало. Так, может, этот как раз первый гуляющий? Его дома держали, а теперь начали выпускать на улицу. Потому что уже не особо и маленький-то котенок, почти кот.

Мы сходили за хлебом. Кот сидит. Только теперь уже на площадке между квартирами четвертого этажа. Дрожит, жмется к стене. К двери жмется. Пошатываясь и заплетая лапы, ходит вдоль стенки. На другой коврик лег. Снова сел, покачиваясь… Усы белые, совсем короткие, то ли он их где-то подпалил, то ли кто-то ему их подстриг. Кто мог подстричь? Дети. В квартирах четвертого этажа детей ни у кого не было, только у одних приходящий внук лет двух. Он вряд ли стриг коту усы. Получается, стригли ему усы в другом месте, не жильцы квартир четвертого этажа, к дверям которых он жмется.

Значит… Он ничей!!!

Он не соседский!

Он пришел к нам в подъезд болеть!

Болеет котик!!! Надо брать!

И вот он у нас дома. До прихода мамы еще часа полтора. Что делать? Мыть или лечить? Ну и кот… Белый, с грязно-рыжими блеклыми пятнами по голове и тельцу, разбрызганными кое-как.

Мы посадили его на галошницу, кот сел, сгорбатился – и тут же перекувырнулся через голову. Громыхнув костями, упал на пол. Вот тебе и «кошки приземляются на лапы»… Это ж надо так громануться!

После удара об пол у кота начался понос. Но, видимо, он и раньше у кота уже был, причем точно такого же цвета, как рыжие пятна его собственной раскраски. На всякий случай мы проверили на голове и на спине. Нет, те пятна, что как будто птичка окропила, – это пигмент окраски котиковой шерсти. А вот под хвостиком, на задних лапах и подплывающие к белому брюшку – это котик не сдержался. Чего же это он такого наелся? Мыть кота срочно! Таблетки давать. Страдает животное!!!

Он орал, а мы мыли. Блохи бегали по нему, тоже очень грязно-рыжие. Но тогда было не до блох.

К приходу мамы домой котика перестало тошнить (а тошнило его по коридору и в ванну, и на флакон шампуня он тоже натошнил). Все было красиво и мирно. Кота, завернутого в кукольное одеяльце, мы с сестрой по очереди держали на руках, иначе он вырывался и уползал.

Мама кота не хотела. И мама не поняла, что он еще и больной (мы сказали, что просто для чистоты в доме его вымыли). Мы завывали, что очень его хотим, что раз он сам появился, весь такой ничей, значит, он наш. Судьба нам завести котейку.

Мама сразу сказала, что он помойный. Как уж она это поняла, глядя на отмытого беломордика с окропленным рыжиной лбом… Сказала, что рано или поздно на помойку к себе он все равно убежит. Но она разрешила кота, разрешила! У нас до этого вообще никаких домашних животных не было, только аквариум с рыбками, который быстро нам наскучил. Что рыбки в сравнении с котиком! Настоящим! Который сам пришел к нам в руки!

Ночью кот страдал. Он надул на пол в прихожей, мы спали с перерывами, убирали за ним, извели много тряпок и газет. Мама не заметила, утром ушла на работу.

От еды кот отказывался, к нашему приходу из школы все, что ему оставили для прокорма, разметал, раскидал, весь вымазался. Был вытерт, посажен в сумку, откуда начал орать утробным голосом.

Я отнесла его в ветеринарную клинику. Совершенно четко помню, что его там лечили бесплатно. Платные в то время были клиники для зверей или нет, не знаю, у меня денег не было точно, а кота моего приняли.

Первый раз в жизни я видела, как делают укол коту. Коль – и лапа под шерстью становится толстой, надувается, кот, прижатый к железному столу, то блеет, то орет: «Мё-ё-о-о-о!»

Сказали завтра опять приходить на укол. Так я ходила с котом в сумке целую неделю.

Он потихоньку стал есть, присаживался лить в коридоре и прихожей – так что его, иногда даже орошающего пол по ходу движения, приходилось тащить в лоток с нарванными там газетами. Мы с сестрой устроили ему в крышке от коробки отличное лежбище из нами же связанного крючком матрасика. Но кот спал там нечасто, загоняй его, не загоняй. Нам казалось, что он спит сидя, как попугай. Спящим мы его практически не видели.

Прилетел папа. Обрадовался коту, начал его вертеть-крутить, осмотрел со всех сторон, подтвердил, что кот. От внешности его папа пришел в восторг. Особенно голова у котика оказалась выдающаяся. Мало того, что она всегда была набок. Свод черепа между ушами образовывал треугольник, острой стороной строго вверх. У обычных котов головочки обыкновенные, все там ровненько, полукругленько. А тут такое… К тому же на белой голове кота, от темечка по лбу почти до глаз шли неровным рядком пятнышки, ну вот аккурат как будто его птичка обделала. Точно такие же метки были у Горбачева на лысине – Горбачева мы часто видели по телевизору и в наглядной агитации. А папа вот теперь подтвердил.

– Мишка! Мишка Меченый! – радостно хлопал в ладоши папа, думая, что дает зверю имя. – Вот так птичка постаралась, вот так матушка-природа! Мишка!

Раз хлопнул папа, два хлопнул и засмеялся. Нареченный Мишкой не реагировал. Папа недовольно напрягся. Мы тоже напряглись: а что коту было еще делать? Бросаться обнимать и целовать своего крестного отца? Ай спасибо, отец Слава, буду я Мишкой, гав! Как это папе объяснить?..

Но папа явно чем-то озадачился. Он подтянул кота поближе, перевернул, поставил к себе спиной и ка-а-ак хлопнет у него над ушами. А кот – никакой реакции. Папа опять хлопнул – кот ни уха ни прижал, ни присел, ни шарахнулся.

– А кот-то ваш, девчонки, не слышит ничего! – развел руками папа. – Глухой как пень.

Схватил кота и закричал ему в ухо: «Пенё-ё-ё-ёк!» Бедный Пенёк этот и ухом не ведет…

Вот тебе и раз.

– Так что никакой он не Мишка, – пришёл к выводу папа. – Пенёк.

Пенёк продержался дня полтора. И быстро превратился в Пиночета.

Папа поворачивал из коридора в комнату, кот, видимо, не слышал, что кто-то идет. Налетел с разгона папе на ноги. Папа засмеялся:

– Да разве коты так делают? Совсем не слышишь, чумарик? Нелегко тебе живется. Пенёк ты Пенёк. Пеньчище. Пиночет!

Папе понравилось, что кот Пиночет. Он вертел его, крутил, нахмуривал коту лоб под несчастным горбушечным сводом его черепушки. Кот становился серьезным и злым. Короткие усишки щетинились, оскаливались кривые зубки. Кот и правда казался свирепым, как истинный диктатор. А отпускал его папа – дурак дурачком, меченый, болезнью покалеченный.

Так что имя Пиночет прижилось сразу.

Кот он оказался неигручий. При любой возможности убегал от нас с сестрой и, если позволяли условия (дверь на кухню бывала открыта), штурмовал помойное ведро. Игнорировал еду, которую мы ему выставляли на специальной клееночке в нескольких мисочках, мчался к ведру и рылся там. Еда в мисках заветривалась и протухала. Мы ее выбрасывали. А куда? Правильно, в ведро. Откуда Пиночет ее и добывал. В ведре было вообще все вкусно – колбасные шкурки, картофельные очистки (да, он их ел!), Пиночет жевал и глотал пакеты, особенно из-под творога, рыбы или мяса, потом их приходилось вытаскивать из него, если торчащий из горла край удавалось ухватить, разжав ему зубы. Мы тянули их даже из попы, это было больно, кот орал, но самостоятельно избавиться от них не умел.

Впоследствии мы даже перестали бросать в ведро отходы, хоть немного пахнущие едой. Только всякие обрезки бумаги, упаковку, фантики. Пищевые отходы прятали под перевернутой кастрюлей на разделочном столе в самом углу. Это было очень неудобно. К кастрюле кот не прыгал, но ведро даже с несъедобными отходами продолжал переворачивать. Рылся, наслаждаясь. Чтобы пробраться к ведру, дверцу под раковиной открывать ему было не надо – он подныривал под нее. И готов, в ведре.

Пиночет не умел открывать дверь лапкой. Я видела, коты это отлично умеют: подцепил аккуратно снизу, потянул на себя – раз, открылась. Нет, Пиночетик наш не мог никак. Мало того. Он не умел и толкать дверь, если она открывалась «от себя». Вместо этого, когда ему нужно было открыть дверь, он разбегался, как бык опускал голову и ударял горбушкой головы в край двери. Пиночету было больно, он орал, но продолжал долбиться. Если дверь открывалась «от себя», ему в конце концов открыть ее удавалось. Но если «на себя» – то орал он и долбился до прихода подмоги.

Голос у Пиночета был очень противный. Он ведь орал, а сам не слышал, как орет. Невыносимый голос, особенно по утрам.

Утро Пиночета начиналось в пять часов. Ровно за час до подъема мамы. Мы отрезали ему путь в комнаты, закрывая ведущую из прихожей дверь. Пиночету оставались во владение коридор, прихожая и ванная, совмещенная с туалетом, там стоял его лоток.

В пять утра он сначала долбился в дверь, которая, понятное дело, открывалась «к себе», а потому долби ее головой-горбушкой, хоть обдолбись. Поэтому Пиночет орал. Вставала мама. Стыдила его, давала еду. Но он опять начинал орать. Кот хотел общаться. Но мама категорически была против того, чтобы этот грязнулька прыгал по кроватям, поэтому по ночам, без контроля, никто его в жилые комнаты не пускал.

Пиночет орал. Спать под вопли было невозможно. Мы терпели. Не спали, но терпели.

Мама опять вставала. Брала газетку и яростно начинала бить. По полу возле Пиночета, который удары рядом с собой прекрасно чувствовал, прижимался к полу, прядал ушами, молчал, оскалив один зуб и зажмурившись.

«Не ори, не ори, не ори, не ори…»

Мама уходила, он опять орал. Наступало шесть утра. Мама вставала, отправлялась на кухню. Там он и вертелся у нее под ногами, забыв обиды. Принюхивался к ведру, мечтал… И питался, конечно. Не святой же дух он переваривал, чтобы наполнить лоток.

За Пиночетом осуществлялся яростный уход. Все силы больше ничем, кроме школы, не обремененных людей, то есть нас с сестрой, были брошены на это.

Мы его часто мыли. Сам он мыться не умел, а потому быстро паршивел. Да-да, языком он не вылизывался, ногу не поднимал и под хвостом у себя не начищал. Наверное, не оказалось на родных помойных просторах у него ни добрых старших товарищей, ни нянюшки, ни отца-наставника. И без мамочки родился… Грязный, не белый уже, а серый, не рыжий, а бурый бурка, в масляных пятнах, особенно на первых порах, когда он вылезал из мусорного ведра, где облизывал банку из-под кабачковой икры какую-нибудь, кефирный пакет или, на первых порах, селедочные объедки – он пытался прыгать на кровати и кресла. Так что приходилось мыть. Орал, но мыли…

Мы склеили ему дом. Большой, вместительный. Ярко раскрасили треугольную крышу, окошко сделали квадратным, со шторкой на проволочке, а дверь круглой, чтобы котик не поранил тельце. Внутри постелили его родной матрасик, добавили одеяло – мягко, уютно. Лезь!

Пиночет лезть не хотел. Мы совали его в дом, а он упирался. Мы попытались надеть на него домик сверху: одна держала кота столбиком, зажав лапы, а другая надевала на него дом, круглой дверью вниз. Пиночет все равно выворачивался, но мы его запихнули! Поставили дом ровно, дверь зажали книжкой, чтобы кот не выбежал. Он сунулся несколько раз в окно, но оно было предусмотрительно узким, чтобы и голова у него не пролезла. Шторку он сорвал сразу, мы ее позже даже ремонтировать не стали.

Пиночет долго возился в своем домике, сопел. Долго, очень долго. Мы ждали, чтобы он хотя бы довольную мордашку в дверь высунул – подтвердить, что мы не зря старались. Но Пиночет не вылезал и не вылезал. Мы заглянули в домик. Кот сидел, зажавшись в самый дальний угол. Выходить не собирался, сколько мы ни тянули его за лапы. Вырывал их. И сидел, тряся головой и расширяя глаза. Да – Пиночет шипеть не умел! Другой бы кот шипел на агрессоров, а он нет, глазами только играл. Последствие перенесенной чумки, как нам объяснили в ветеринарной больнице. И вестибулярный аппарат у него расстроился из-за этого же. Надо же, оказывается, у нашего Пиночета чумка была…

Так вот мы его начали вытаскивать. Вытаскивать и вытаскивать. Никак. Мы перевернули домик и стали его трясти – может, Пиночет выпадет оттуда, ну чего он затаился-то? Но кот растопырился там и не вытрясался. Так и пришлось его там оставить. Выполз сам.

Домик он полюбил. Там отсиживался. Мы решили, что это его личное пространство, и если кот там сидел, больше за ним не лазили.

Пиночет ничего не метил. Ни углы, ни вещи. Наверное, он был большой ребенок, эти игры ему были, как и многое другое, безразличны.

Мы тоже были дети. И мы переписывались с немецким мальчиком из ГДР. Мальчика звали Енс. Он писал на русском языке, старательно переписывая предложения из учебника. Предложения повествовательные (о том, как он живет), предложения вопросительные: как поживаем мы. Да, еще мы посылали друг другу посылки. Он нам, мы ему. Мы слали модели отечественных машинок – «Волгу», «Жигули», «Скорую помощь» послали. А нам от Енса приходил лак для ногтей, помада для губ, немецкие девочковые блокнотики. Однажды он прислал прелестные белые носовые платки, обвязанные крючком розовыми нитками, еще, тоже связанную крючком, желтую салфетку. В письме, приложенном к посылке, он пояснил: «Я сама выжала и звязала. С приветом, Знс». Мы так удивились. Вот что нам было думать? Может, Знс на самом деле был девочкой, если это она сама все выжала и звязала; может, мальчиком, который просто любит выживать и звязывать; может, просто неправильно из учебника переписал – но кто тогда ему выжал и звязал? Загадка так и осталась неразгаданной. На фото наш Знс был маленьким лопоухим мальчиком, чернявым и неарийским. Ему в первые моменты переписки отправилась от меня фотография, где я снялась для бассейна, в бантах. И письмо, в котором нужно было рассказать о себе, своем доме и его обитателях.

Когда я писала это письмо, снова прилетел из командировки папа. Он консультировал.

Всех мы описали замечательно, кратко, чтобы мальчик Енс не мучился в практике русского языка, понял все легко и быстро.

Дошла очередь до домашних животных. Домашний животный как раз объелся и сидел себе на задних лапах, выкатив бело-розовое брюшко (Пиночет не умел контролировать употребление пищи и часто непомерно объедался).

Его нужно было описать. «У меня есть кот. Его зовут Пиночет», – написала я. Прочитала папе. Мама услышала.

– Вы что, ребята, какой Пиночет? – ахнула она и подскочила к столу. – Нет, так не надо писать.

– А чего такого? – удивился папа. – С Пиночетом-то уже все. Завязано. Вполне можно кота называть. Мы ж не ребенка…

В соседнем дворе у людей был пес Рейган – и ничего им за это не было. А в деревне у одного дядьки – огромный черный котище Махтумкули. А у нас вот Пиночет. Преемственность.

– Ну, международные отношения все-таки, – покачала головой мама. – Мало ли они там что подумают. Нет-нет, не надо.

– Ну, может, тогда вообще не писать про кота? – предложил папа.

Я расстроилась. Ну как не написать, что у нас есть домашнее животное? Животное – это счастье. И оно на самом деле есть.

Но мама все придумала.

– Нет уж, напишите, – сказала она. – Вы только сократите как-нибудь ему Пиночета, сделайте уменьшительное и ласкательное. Кузьма – Кузька, Пиночет… Пинька! Да, так и напиши: «У меня есть кот, зовут Пинька».

Международные отношения были спасены. А Пинькой Пиночета все равно никто не звал, разве что Енс, активно помогая себе учебником, пару раз интересовался, как его здоровье. Котики – отличная тема для международной переписки.

Пиночет любил рыбу. А мы ленились за ней ходить в магазин. Мама нам говорила: «Сходите, сходите за рыбой для своего кота!» Ну вот, а мы ленились.

Аквариум с рыбками у нас висел на стене, врезанный в книжную полку, слева от меня (когда я сидела за письменным столом). Там и свет у них был, и зеркало с той стороны, и водоросли. Аквариум надо было постоянно чистить, отстаивать воду и подливать туда. Удивительно неинтересное занятие! За котом мы неутомимо убирали, самого кота намывали, холили и лелеяли феном. Когда нам подарили рыб, мы на эту чистку не рассчитывали. Да и сам вид рыб мне лично не нравился, особенно я не могла смотреть на гуппи женского пола. Это что-то такое серое и противное – типа кота дворовой серо-полосатой унылой окраски. Бя-бя-бя, фу-фу-фу! И они у меня еще перед носом висели, считалось, что гармонизировали подростковое буйство. Постепенно я вообще перестала обращать на рыб внимание, свет им включу, корма насыплю – и сидите. Видимо, совсем я не аквариумист. Воды начала забывать наливать…

А Пиночет любил смотреть на рыб. Достать их не мог, хоть и бил по стеклу лапой. Потом повадился пить из аквариума. А может, он так, зубами, рыбку пытался поймать? Не знаю, чего он добивался, но однажды я пришла из школы, а Пиночет застрял в аквариуме. Стоит, бедный, передние лапки на спинке моего стула, задние на столе, а голова в аквариуме. Сколько он так простоял, как от жажды не умер, не знаю. Воды в аквариуме оставалось чуть меньше половины, зеленой такой воды, мутной, с бурлящими от непрерывной суеты обитателей рыбьими какашками. А кот стоит и тянет вверх голову, тянет, тянет. Молча. И не попил, и рыбы не поймал, и вылезти не может – он засунуть-то голову догадался, а что ее надо чуть повернуть, чтобы она прошла в узкую щель между краем аквариума и доской полки, не сообразил. Так и тянул, ранил свою горбушку, мучился.

Как я его обнимала, как целовала, как макала мордочкой в миску с водой…

Мне пришлось помыть несчастный аквариум, от которого мы скоро избавились, рыб с улитками и остатками не съеденных рыбами с голодухи зеленых насаждений кому-то передарили.

А на следующий день после скорбного застревания в аквариуме мы купили Пиночету рыбы. Настрадался.

Он был рад, он был так рад! Он начал подпрыгивать, еще как только мы пришли из магазина с сумкой! Чумка чумкой, глушня глушней, а учуял.

Он выплясывал, он крутился волчком, терся о ноги – никогда такого кошачье-домашнего поведения за ним не наблюдалось, но рыба делала чудеса. Пиночет менялся.

Когда я вытащила из пакета первую рыбу, он подпрыгнул на три головы выше своего роста. Рыбу он почти выхватил. Я собиралась ее варить, но вместо этого подняла над полом: «Пиночетик, алле!» Пиночет прыгнул. Я дернула рыбой вверх, челюсти сомкнулись и зажали воздух.

Пиночет занервничал, забегал, засуетился.

Мы подставляли ему рыбу, он за ней прыгал. Смешно и настойчиво.

И тут мы додумались привязать рыбу за веревочку и подвесить к леске, на которой у нас под потолком в кухне сушилось белье. Привязать и раскачать. Теперь, раскачиваясь, по кухне летала рыба.

Пиночет подпрыгнул. Но пока он прыгал, рыбный маятник качнулся – и котику пришлось извернуться в воздухе, чтобы попытаться ее ухватить. Да, Пиночет в воздухе перевернулся вокруг своей оси, махнул лапой, надеясь зацепить рыбу. Шлепнулся на пол. Увидел, что рыба опять приближается, снова прыгнул. Снова комично вертанулся в воздухе, махнув сначала одной, а потом и другой лапой с растопыренными для верной охоты когтями. И так много раз.

Я смеялась так, что унять смех было невозможно. Я сползла на пол и смотрела за прыжками Пиночета лежа.

И когда он начал пытаться подпрыгнуть и перекусить веревку, щелкая в воздухе зубами и выворачивая голову, я и описалась.

Мы ему всё отдали – и снятую с веревки рыбу, и из пакета. Мы не стали ее даже варить, хотя нам и говорили, что сырой рыбой кормить кота нельзя. Настрадался. Заслужил.

И Пиночет, конечно, объелся.

Его снова несло. После очередного заряда мы состригали испачканную шерстку с попы ножницами. Этого кот даже не заметил, потому что в тот момент, когда мы его стригли, к родителям пришли гости. Раскрылась дверь, Пиночет рванулся – и под ногами гостей прошмыгнул в подъезд. Мы бежали за ним, теряя тапки, мы скакали в этих тапках по лужам во дворах. Пиночетик убежал.

Как же мы горевали. Как искали его. Ждали. Вдруг ведь снова выберет наш подъезд погреться, а мы его – хвать.

Через неделю к нам домой снова заехали гости. Побыли, ушли, но тут же вернулись. Родственник Сергей на вытянутой руке нес за шкирку грязного, ультрагрязного кота. Цвета грязи – потому что даже предположить, что это его собственная такая вот окраска не представлялось возможным. Грязь. Как будто он валялся в ней, нырял в грязь, натирал себя грязью, его обливали грязью, обкидывали… Как Серега узнал в этом грязесборнике нашего Пиночетушку?..

Но это действительно был Пиночет, по голове-горбушке его и опознали.

– У помойки сидел за троллейбусной остановкой, – сообщил Серега. – Думаем, похож на вашего дурака.

Мы мыли его не в семи водах, а в десяти. После шампуня мы использовали бальзам для поврежденных волос, мы завернули Пиночетку в полотенце, а сверху обмотали электрической грелкой. Нежнейшее тепло, чуть видна белая головка с рыжими политическими пятнышками. Намотался, настрадался, греется котенька…

В квартире выбило пробки, мама вышла в подъезд к счетчикам. Этого мгновенья оказалось достаточно для того, чтобы свободолюбивый Пиночет рванул в приоткрытую дверь. Такой намытый, такой чистый, любимец наш.

Он убежал от нас очень далеко, на самые свободные помойки. Никто и никогда больше не видел нашего Пиночета.

И даже фотографии не осталось.

Барсик

Мы взяли Барсика в конце моего девятого класса. Совсем маленьким котеночком. Пока несли, он с достоинством лежал в коробке, вытянув передние лапки и положив их одну на другую. Так и принесли его домой.

Сразу стало понятно, что он Барсик. Такой он царственный был, просто благородный барс, только еще маленький. Серый, пушистый без клоков, равномерно – таким же равномерным, стабильным и славным, как его прекрасная шерстка, оказался у Барсика и характер.

Лучше кота я не видела в своей жизни.

Мы сразу поехали с ним в деревню на лето. Его детство прошло там.

Барсик ничего не портил. Он играл весело и не придурковато. Он ел все, что ему дают. Мы давали ему ровно то же самое, что ели сами. Барсик рос. Быстро вырос в крупного кота-подростка. Он спал в кукольных кроватях и колясках, когда мы его туда клали, он давал наряжать себя в кукольные одежки. Ему с нами нравилось. Вид Барсика в кукольном чепчике умилил бы демона.

Мы гуляли по полям и лесам – и Барсик, как собачка, бегал за нами. Бежит, да так быстро бежит – мелькают передние ножки в белых носочках и задние в гольфиках. Он хорошо сидел в машине, любил кататься.

У Барсика не было блох – это в деревне-то!

К зиме он вырос в очень большого кота. Владелица его мамы-кошки, моя одноклассница Ленка Зеленко, сказала, что в роду у него коты сибирские. Ну он знатный был кот! Гордая поступь, неимоверной ширины сибирские подштанники, пышные усы, умные преданные глаза. Хорош кот, очень хорош. Обнимешь его, прижмешь к себе – и пропадает тоска, и грядущее неизвестное кажется решаемым, подъемным. И благостно так на душе, и нежность не кажется слабостью. Барсинька, милый Барсинька.

Казалось, Барсик будет всегда. Но весной мы с мамой уехали в Ленинград. Оставили кота бабушке. А когда вернулись, Барсик умер. Больше не было Барсика. Оказывается, ему бросали в миску жир, корки и обрезки. «Коты должны всё есть!»… Это чьим-то другим котам надо было объяснять, что есть надо то, что дают, и тыкать их мордой в еду. Барсика не надо было тыкать. Он всегда ел то, что дают. До последней крошечки. Умное благодарное создание. Ел и жир. Давился, но ел. И когда у него началось несварение и заворот кишок, в больнице, куда перепуганной бабушке пришлось его нести, сказали, что уже поздно. И чего же это он у вас наелся…

Заменить такого кота было невозможно. Барсик, спокойный и благородный, умерший в страшных мучениях, не шел из памяти. Вот тебе и «С любимыми не расставайтесь»… Предположить его смерть от жира не мог никто…

Мы смотрели других котят. Выбирали. Не то что нам хотелось реабилитироваться перед кошачьим царством, завести нового котенка и в память о Барсике залюбить его до изнеможения. Но и без кота было невозможно. И я выбрала котенка среди только что родившихся у кошки другой моей одноклассницы, Иры Галкиной. Совсем не как Барсик он был, черный-черный, как мрак. Я выбирала черного, думала, что для тоски такой цвет в самый раз.

Мы как раз переехали в новую квартиру, думали, там с нами будет жить Барсик.

Но появился у нас Ипполит.

Котэ-готэ

Черный-пречерный, пушистый и тощий одновременно. Ипполит. А на шейке кисточка. Беленькое пушное пятнышко на общем черном фоне.

Ничего общего с Барсиком у Эполета, разумеется, не было. Котенок с топотом бегал по просторам квартиры, был капризен и привередлив в еде: сегодня это буду, завтра это же самое почему-то уже не буду… Промахивался мимо лотка. Драл новые обои, таился и прыгал из-за угла на колготки.

Но был так мил, но так ласков, но компанейский какой… Он играл, играл, играл, не переставая. Его тискали, гладили по шерсти и против, щекотали, подкидывали, растягивали и засаживали в мешки и коробки. Ему зажимали нос и заставляли дышать ртом или попой на выбор. Его так замучивали, что он падал на пол… Но тут же поднимался и, если сил совсем не оставалось, даже не шел, а полз к своим мучителям – «Давайте играть еще». Вот что с ним было делать? Играли.

Гопки. Бесконечная игра гопки имени Владимира Ильича Ленина. Об этой игре мы узнали из детской книжки автора Бонч-Бруевича. Отличная игра! Это когда сложенные кольцом руки ставишь перед котом, командуешь ему «Гопки!» – и кот прыгает через руки. Тут же, пока не удрал, нужно снова поставить перед ним руки, снова «Гопки!» – и кот снова должен прыгнуть. И еще. И еще. С каждым разом надо ставить руки чуть выше – и чем выше они, тем красивее получается изящный прыжок. Ипполит в своей жизни прыгнул рекордное количество гопок. Прыгнет – и метет по полу пышным хвостом, прыгнет и кокетничает, вроде как «надоели вы, ну что за гопки, детский сад…» На чужих котах мы при любой возможности до сих пор гопки практикуем, но Ипполит был у нас непревзойденный гопкомастер.

Ох, а как он любил обниматься! Возьмешь его на руки, а он тут же кладет лапы на плечи, обнимает – правда-правда, как маленький человек обнимает, прижимается к шее, трется, мурчит. Ну такой обнимашечка. Правда, у меня на него сразу аллергия начиналась – по шее тут же бежали красные пятна, которые сильно чесались. Приходилось его снимать аккуратненько и идти за супрастином.

Нет, Ипполит не заменил нам славного Барсика, но такой черный, такой загадочный, он, казалось, должен стать атмосферным котом для загадочных таинственных девушек. А Ипполит рос веселым, безалаберным, незлым и странным в некоторых проявлениях котом.

Рос он, рос. Играл, веселился, очень боялся пылесоса. Так сильно, что при первых его звуках шерсть Ипполита вставала дыбом. Дыбом – это когда каждая шерстинка стоит перпендикулярно его телу. Не кот, а шар становится, да еще спина выгнута – так, что передние ноги прямо-таки прижаты к задним, а все тело ушло в изгиб спины. И шипит. И какается от страха. Первый раз, когда пылесос к нему приблизился, Ипполит так долбанул лапой по ревущей и сосущей воздух трубе, что пластмассовая насадка треснула. Вот какая сила. Мы несколько раз забывали, что Ипполит так пылесоса боится, думали привыкнет. Но нет, поведение не менялось. Так что приходилось его в дальней комнате закрывать, потом пылесос выключать и переносить Ипполита в другое безопасное помещение, уже отпылесошенное.

Его выпавшие зубы – по одиночке и целыми обоймами попадались по квартире. До этого мы выпавших кошачьих зубов никогда не видели. Взамен маленьким тоненьким котеночьим зубяткам выросли у Ипполита клыки – роскошные, толстые, белые. Мы собрали выпавшие зубики в шкатулку.

Пасть у Ипполита была розовая – признак доброго нрава. Если б черная была – злой кот, верная примета.

Подрос Эполет и стал вредничать. Метить и лить лужи. В обувь. И начал он со своей кормилицы. Да-да, мама его поила, кормила, он знал, за кем надо бежать, в чьей сумке всегда вносится в дом основной запас продовольствия. Питание у него было бесперебойное, разнообразное – это в перестройку-то! Жаловаться грех было Ипполиту. И – однако ж – именно по маме был нанесен первый удар. Красные туфли с белыми каблуками, легкие, удобные, радость, а не туфли. Облил обе штуки. Запах впитался в матерчатые части и кожаные стельки. Мылись туфли всеми химическими средствами, что были в доме, сушились и снова стирались. Но продолжали вонять.

Ладно, он набузырил в ботинки гостю-молодому-человеку, с ним еще понятно, можно считать, что конкурент. Но зачем он налил в туфли мне – беру утром в руки черную туфельку, а в ней плещется море. Море! Огромное количество налил, не просто окропил-побрызгал! Туфли пришлось выбросить. По вредности невыясненной этиологии Ипполит обделал невинные детские кеды сестре. Лучшую обувь пришлось перестать ставить как обычно, у шкафа в прихожей. Кто куда прятал свои ботинки от Ипполита, но однажды я чуть расслабилась, пришла домой и кроссовки, прекрасные синие кроссовки фирмы «Адидас», спрятать не успела. О, сколько пришлось их мыть, сколько держать на балконе, чтобы выветрился запах! С кроссовками я расстаться не могла, так что боролась и боролась. Но до самой своей смерти от рассыхания они чуть-чуть попахивали кисой.

Чем еще примечателен был Ипполит?

Однажды он обгрыз шоколадный торт. Перед приходом гостей на праздник мы с мамой испекли большой торт, обмазали его шоколадной глазурью и украсили ягодками. Поставили на большом блюде в нишу «стенки» – довольно низко, но не опасаясь, что котик попортит тортик. Шоколад Ипполит не ел, это же не мясо и не колбаса, до которой кот был большой охотник. И что – пришли мы за тортом, чтобы торжественно поставить его на стол, а весь торчащий шоколадный бок обгрызен до внутренней булки! Ягодки аккуратно валяются на полу, Ипполит где-то затаился. И гости вот-вот придут, праздник начнется, а мы без торта! Мы смеялись и ругали Ипполита, одновременно заваривая новую порцию шоколадной глазури. Мама мощно обрезала торт, притащила за шкирку вредителя и ткнула носом в обрезки: доедай уж теперь. Торт приобрел квадратно-гнездовую форму, слой шоколада стал еще толще. Когда пришла пора торт резать, мы бросились просить себе по кусочку с хорошо известной нам стороны, чтобы другим не досталось, мало ли чего.

А Ипполит обрезки есть не стал. Не барское это дело, отходы доедать. Вот от торта откусить – другое дело…

Он очень любил помидоры, таскал их со стола, из корзинки, из сумки – откуда увидит. Схватит в зубы целиковый помидор за шкурку аккуратненько – и бежит с ним в укромный уголок, чтобы съесть с наслаждением. Ел и даже подвывал – это и правда было наслаждение.

А его любили блохи. И развелись на нем в таком количестве, что не выводить их уже было просто преступно. Жрали они бедного котейку, мяу-мяу-мяу – он вдруг подскакивал, судорожно принимался кусать себя за хвост или лапу, ловил злодеев, пытался задней лапой из головы вычесывать. А они по нему чуть ли не прыгали – и, если чуть раздвинуть шерсть, торопливо разбегались в разные стороны, кокетливо вертя толстыми попами.

Кот был чистоплотный, часто вылизывался активным своим розовым язычком, в помывке, как Пиночетко, не нуждался, но блохи…

Мы с сестрой надели толстые кофты, длинные резиновые перчатки – кошки ведь воды не любят, так что и Ипполит будет рваться из ванны и цепляться когтями, так хоть подерет перчатки и кофты, но не нас. Поставили кота в тазик, окатили водой и давай скорей намыливать. А Ипполит стоит, наслаждается. И лапами в воде, которая налилась в таз, пошлепывает. Мы ему еще водички подлили. Стоит. Мы заткнули ванну, поставили кота. Стоит. Вот Ипполиту уже по коленочки, вот под брюшко натекло. Вот скрылась спина. Только голова с большими ушами торчит над водой. Когда лапы оторвались от дна, кот поплыл. Вперед, гордо задрав голову и широко перебирая прямыми ногами. Раз-два, раз-два. Это было так удивительно, просто глаз не оторвать. Каждая черная шерстинка поднялась и неторопливо покачивалась в толще воды. И под каждую из них набилось множество воздушных пузырьков. Кот оказался огромен, кот колыхался, воздушные пузырьки отрывались от его шерсти и поднимались на поверхность.

Аккуратненько мы оттянули Ипполита за хвост к краю ванны – и он снова поплыл вперед, работая прямыми ногами. Огромный пышный кот с малюсенькой облизанной головкой. И большими ушами, по которым прыгали, толкаясь и спасаясь, блохи. Лишь несколько штук сорвалось в ванну и плавало в воде, остальные держались за уши, нос, лезли бедному коту в глаза – чем портили, мерзавцы, ему удовольствие от купания.

Как их выгнать-то, если они даже не тонут??? Видимо, блохи так крепко держались за свои насиженные места в густой шерсти Ипполита, что и водное потопление им было нипочем. Мы спустили воду, намылили Ипполита дустовым мылом, смыли, намылили душистым шампунем. Бальзамом-кондиционером решили блох не баловать, кота вытащили, вытерли, отогрели.

И блохи забегали как миленькие, радостные, тоже под теплым электрическим одеялом согретые…

Мы решили применить дихлофос. Нам не сразу удалось его купить, прошло несколько дней, за которые блохи окончательно распоясались и спешно размножились. Их было видно невооруженным глазом.

Ипполита мы засунули в целлофановый пакет, высунув только голову, и крепко завязали этот пакет на его шее. И, в районе брюшка проделав в пакете маленькую дырку, напшикали туда дихлофоса. Мощно.

Да, блохи сдохли. Ипполитика стошнило, мы принудительно напоили его молоком и поставили в ванну мыть. Часть блох отвалилась, злокозненных насекомых смыло в канализацию. Остальных мертвых блох мы аккуратно вытащили из кота пинцетом.

Кот спал почти сутки. Но с этих пор жил без блох.

И полюбил принимать ванны – а мы-то как его мыть полюбили! Мы даже водили зрителей на это представление. Жалко, что тогда у нас не было нынешних девайсов – нам тоже было бы что разместить у себя в ленте.

Блохи долго не заводились, вплоть до самой деревни, куда Ипполита отправили пастись на вольные хлеба, когда он начал орать и норовил прыгнуть с балкона.

В деревне ему было хорошо. Ипполит быстро освоился, есть и валяться на диванах он приходил домой, а гулять отправлялся на улицу. Прекратил лить в обувь, но метил углы, чего мы особенно не замечали.

Ипполит явно пришелся ко двору среди местных. Он оказался осторожным и смышленым, черный, пушистый, но так и не ставший толстым и осанистым, он научился не показываться посторонним людям на глаза. Но скоро стали появляться по деревне маленькие, а потом и вполне взрослые ипполитики, такие же черные и с белым пятнышком на горлышке. Значит, наш Эполет был еще и обаятельным.

Ну а как он мог быть не обаятельным! Такой томный, ну просто милейший котенька. Никого я не целовала так много и часто, как нашего Ипполита. С нами он по-прежнему нежно обнимался, клал лапы на плечи, прижимался мордочкой и даже иногда лизал в лицо.

Играл он с нами редко – но не потому, что больше не хотел, просто и мы редко появлялись, и у него постоянно были какие-то дела. Но как придет, как попадется нам в руки…

– Девчонки, что ж вы делаете, вы же такие большие, чего вы так визжите? – говорила мама, глядя на наши игрища. – Вы ж его замучили совсем. Ипполит! Кисточка!

Мама иногда звала его Кисточкой. И тут же уверяла, что котов не любит.

…Ипполит прожил долго. Думаю, средний кошачий век. Он всегда выглядел одинаково – ни колтунов к старости на нем не появилось, ни седины в черных усах. Таким, каким всегда был – черным, стройным, он ушел однажды из дома и не вернулся. Мы ездили по деревне и высматривали. Кое-где сидели черные коты, многие с белыми манишками. Но все это были не Ипполит – то пушистость не такая, больше или меньше, то белое пятнышко незнакомое – разные попадались, однако такого, кисточкой, ни у кого из них не было. Но похожие до чего, очень похожие!

До сих пор живут по деревне Ипполитовичи, вернее, уже даже потомки их потомков. Черные попадаются редко. Да и мы бываем в деревне еще реже и мимо чужих дворов совсем не ходим.

Трудно любить чужих котов.

Трудно завести своего. Скорее, невозможно. Аллергия и ответственность – а потому кота не потянем.

Но котиков можно любить виртуальных.

С подписями и без подписей, котики и кошечки, собравшие множество комментариев и лайков и ничего не собравшие, потому что просто кем-то мне присланные – как вы радуете меня, мои ми-ми-мисенькие, ми-сю-сюсенькие, мои кис-кисочки. Смотрю на вас, радуюсь, котейки мои милые.

И все самое нежное, самое любимое и трогательное обкискисиваю. Называю кисою. Котенькой-котеночком. Котятей.

Content

Елена Нестерина
Котика вам в ленту!

Мурло

Пинька-Пиночет

Барсик

Котэ-готэ