Улья Нова

Уроки маленьких птичек

1

Кот всегда возникает на тропинке ярко-рыжей вспышкой, будто из неоткуда. Сосредоточенно и осторожно крадется среди шапок травы, фиолетовых люпинов, горько-лиловых флоксов. Каждый раз это почти чудесно: поворачиваешь голову, выглядываешь в мутное оконце террасы и неожиданно – кот бежит к дому. Любуясь, как он грациозно пробирается сквозь темно-зеленую изгородь золотого шара или скользит в высокой влажной осоке возле ржавой калитки, я еще не догадываюсь, что начинаются мои уроки. Позже оказывается: это целый маленький цикл, несколько разрозненных, разметанных во времени уроков, которые с годами сложатся в науку.

Иногда кот приближается к дому по-особенному: поспешно, собранно, даже немного сурово. Пушное боа хвоста лисьими зигзагами мелькает мимо пня старой вишни. Научившись заранее распознавать эту его трусцу, прищуриваюсь и издали замечаю в зубах маленький темный клочок, будто вырванный в трамвайной давке пугливым воришкой, который теперь поскорее бежит в укрытие, спасается от погони. Деловито перебирая лапами, посуровев от сознания важности происходящего, кот не раз приносил с прогулки мышонка. Триумфально мелькнув во дворе, обозначив свою сегодняшнюю удачу, он сосредоточенно удалялся в какое-нибудь тихое тенистое место. И там с нежностью и любопытством развлекал себя живой игрушкой. На некоторое время выпускал мышонка из зубов, позволял ему панически пробираться в траве. Потом снова бойко улавливал когтистой лапой. Легонько прикусывал. Беззлобно потрепывал, добродушно истощал, все сильнее выбивая из несчастного дух и способность к сопротивлению. Наигравшись под старой антоновкой, насытившись своим торжеством, кот приносил бездыханную добычу бабушке, возлагал к ногам, в знак особой признательности, уважения и безграничной любви. Лягушками большими и малыми, которые обильно мелькали в траве после ливня, кот никогда не интересовался, скорее всего, считал их холодными и неувлекательными, непригодными для того, чтобы поймать, похвастаться и после вручить кому-нибудь особенному, в знак кошачьей приязни. За бабочками он охотился почти постоянно, неоднократно ловил их на террасе и в саду, сразу же поспешно и жадно поедал, считая этих беспечных существ чем-то вроде десерта, с которым не стоит особенно церемониться. Как оказалось, главной и существенной его добычей были маленькие птички.

В день первого урока кот сосредоточенно и даже слишком собранно спешит по тропинке к дому. Заранее, издали различаю в его сжатых зубах что-то живое. Приглядевшись, неожиданно проясняю: кот несет с охоты воробья. Пойманная птичка обжигает все внутри жалобной уязвимостью. Это отдаленно похоже на маленькую смерть, на нехорошее предчувствие, на строгое предупреждение. Нет времени хорошенько обдумать дальнейшие действия, некогда взвешивать правильность решений. Возмущенно, непримиримо выбегаю коту навстречу. Не особенно церемонясь, ловлю мучителя, хватаю его за мягкие лисьи бока и силой разжимаю челюсти. Сомнений быть не может, ведь правда и справедливость – на моей стороне. Я – безжалостный и непреклонный защитник, раздвинув маленькие зубастые тиски, вызволяю птичку из пасти. И вот воробей уже в руке, помятый, шалый, полуживой от испуга. Никак не ожидая подобной расправы, кот на всякий случай виновато пятится и растерянно прячется под листьями ириса. Отдышавшись, очухавшись, воскресший воробей отчаянно трепещется в кулаке, впивается мне в пальцы маленьким острым клювом. С безрассудством пичуги, которая борется за жизнь, воробей клюется и отчаянно извивается, намереваясь спастись и из этого переплета. Тогда, чувствуя себя немного фокусником, я разжимаю кулак, и воробей взмывает в небо. Стремительный, легкокрылый, спасенный. Улетает стрелой, несмотря на свои сегодняшние злоключения. Оставляет нас переживать итоги первого урока. Меня – в возмущении и торжестве справедливости. Кота – с растерянным чувством обиды и сознанием незаслуженного вторжения в его дела.

В то лето я не поддалась жалости, отказалась принимать правила кошачьего мира. Мне удалось вызволить из хватки жестоких зубов и колючих когтей двух воробьев, ошарашенную синицу, совсем крошечную малиновку, сотканную из пушинок и бойких порывистых движений. В то лето ожившие маленькие птички взмывали из моей разжатой ладони в свое ясное колокольчиковое небо, оставляя сердце встревоженным и окрыленным.

Ближе к осени все-таки удалось выследить то самое, сокровенное место, где кот охотится. В дальнем углу сада, за стеной гаража скрывался ржавый бак, куда обычно сбрасывали сорняки, свекольную ботву, скошенную траву. Возле садового бака всегда суетилась веселая стайка маленьких птичек. Увивались, ликовали, чирикали, выискивая среди сена и сухой травы зернышки, крошки, съедобные семена. Кот всегда подбирался к баку нехотя, без особенного интереса. Струился вдоль забора и растущих рядком рябин, алычи, вишневых деревьев. Некоторое время, старательно нагоняя на себя безразличный и ленивый вид, кот отлеживался среди канделябров сухого укропа. Издали внимательно высматривал птичий пир, вслушивался в неугомонный щебет. Перемещаясь из межи в межу грядок огородика, кот подбирался все ближе. Крался прерывисто, волочил по земле лисье боа хвоста. Двигался с задумчивыми остановками среди шапок травы и подорожника. Замирал, вытягивался среди свекольных вершков. Сидел смирно, с безразличием ко всему окружающему вылизывал лапу. Подобравшись вплотную к баку, становился совсем прозрачным. Слишком яркий на фоне травы, кот утихал, прижимался к земле. Не двигался, почти не дышал. И следил за каждым движением двух-трех синиц, танцующих свой птичий вальс над шапкой вчерашнего сена. Именно там, возле бака, совершалась тихая и неукротимая магия кошачьего прицела. Потом происходил безжалостный выпад, один-единственный, точный прыжок. И вот маленькая птичка уже трепыхалась, крепко сжатая челюстями, не знающими пощады. Пойманная, сдавленная, обездвиженная жертва. Все остальные пичуги, которым посчастливилось избежать беды, мигом испуганно срывались с места, скрывались в небе. И после таились на проводах, терялись в ветвях.

Заподозрив во мне непримиримого предателя, раз за разом отнимающего у него добычу, кот насторожился. Поймав птичку, он теперь все осторожнее приближался к дому, внимательно высматривал меня на террасе или в садовой качалке. Торопливо и собранно огибал террасу, все-таки обозначая момент своего триумфа, хвастаясь удачной охотой. Потом поскорее удалялся в безопасное место, за сарай, чтобы там продолжить ритуал безжалостной расправы, медленного и жестокого кошачьего развлечения с заветной игрушкой. Теперь он тоже заранее угадывал мое возмущение и отчаяние. Если же удавалось хитростью и силой вызволить очередную жертву из его пасти, растерянный и подавленный расправой кот исчезал до позднего вечера. Обиженно сторонился. Не шел на зов. Потом, при первой же возможности, как бы играя, он безжалостно впивался когтями мне в руку. И частенько среди ночи принимался раздирать обивку столетнего дачного дивана, с явным намерением разбудить меня, рассердить и расстроить.

2

В перемене между первым и вторым уроками дачный дом запирается на зиму. В московской квартире из ночи выныривают углы шкафов и черные караваи кресел. На полу рассыпаны лунные треугольники и вороньи тени. Дверь кладовки, как всегда, неожиданно поскрипывает и стонет – скорее всего, виноваты пронизывающие квартиру сквозняки. Говорят, до нас здесь жила самоварная барыня Катерина с худощавым, беспробудно пьющим Сергеичем. Жизнь не простила Сергеичу залитые за воротник одеколоны, выпитые залпом лосьоны и настойки целебных трав. Жизнь все пересчитала и учла с кропотливостью провинциального бухгалтера. Стоило Сергеичу свалиться и слечь, самоварная Катерина торжественно выставила его железную кровать в кладовку. Она сочла, что так правильно и справедливо. Она посчитала, что отдала пьянице достаточно лет и сил. Дура была, сгубила с ним всю молодость. Но теперь-то ее терпение закончилось. Замирая на кухне у окна, всматриваясь в снег, вьющийся вокруг фонарей, самоварная Катерина ждала лета и даже купила в надежде на долгожданный дом отдыха отрез крепдешина и ситец в цветочек – на сарафан, на платье. Теперь по вечерам она самозабвенно листала журналы с выкройками, будто высматривая себе новую жизнь, лучший ее фасон. Посеревший Сергеич с каждым днем все громче причитал в темной кладовке, где пахло мышами, мазью и солеными огурцами. Иногда, сорвавшись, Сергеич грубо требовал выпить. По ночам ругался и орал благим матом на весь подъезд. В дни его агонии самоварная Катерина уже успела привыкнуть к своему горю и научилась не отчаиваться. В последний день Сергеича она почти безотрывно смотрела в окно и мечтала о море. Соседка снизу нашептала, что от слез на лицо и на душу набрасывается старость: на лбу возникают морщины, щеки обвисают, губы теряют цвет. Но, главное, все чернеет внутри, и это проявляется во взгляде. В последние часы Сергеича Катерина не поддалась, не раскисла, сохранила лоб, щеки и губы свежими, не упустила из души игривого огонька. Говорят, она скоро разменяла эту квартиру и уехала за город, чтобы укрыться от жалящих воспоминаний. И через несколько лет снова вышла замуж, за почти непьющего автослесаря из Подмосковья. От нее в этом доме остался посеревший скрипучий паркет и безутешный призрак Сергеича, который иногда позвякивает в кухонном шкафу стаканами, а по ночам обиженно и упрямо скрипит дверью кладовки. Но все же, несмотря на дух прошлого, несмотря на затаенные по углам обиды, с некоторых пор в ночных комнатах этой старой квартиры безраздельно царит неторопливое присутствие кота. Его величавый сон происходит где-то поблизости. Повсюду ширится невесомое, пушное кошачье спокойствие. Как будто помещение защищает рыжий ангел, кроткий, но могущественный, одним лишь присутствием побеждающий страхи, скорби, обиженных призраков и разметанные по комнатам воспоминания.

Когда кот присутствует в темноте, ночные движения обретают неожиданную плавность и слитность. Ступаешь мягко, на цыпочках. Крадешься среди ночных теней медленно и ловко, опасаясь нечаянно потревожить священный кошачий покой и великую безмятежность, окутывающую квартиру теплом свежего хлеба и шерсти. Сама того не замечая, двигаюсь по темному коридору, тщательно выверяя шаги. Ступаю, почти не касаясь паркета. Становлюсь невесомой, гибкой и плавной – учусь ходить по-кошачьи. Потом, вдруг, за спиной возникает такое же мягкое, слитное, невесомое постукивание лап. С этого момента темнота отступает, да и ночи как таковой больше не существует. Нет затаенных в черноте неясных фигур, нет обиженного Сергеича-призрака. Ни затхлого духа лестницы, ни поскрипывания дверей и паркетин, ни тревожных гудков из подворотен. Только осторожное постукивание лап за спиной, в сумраке коридора. Только наше с котом дружное шествие на кухню. Вместе невесомой кошачьей поступью сквозь побежденную ночь и укрощенную темноту.

3

В начале второго урока кот таится на подоконнике, навострив уши, – присматривает за асфальтированной дорожкой, что разрезает по диагонали осенний парк. Вдруг его будто дергают оттуда, с улицы, за невидимую ниточку. В один какой-нибудь миг хрупкая текучая фигурка выстраивается в слитный, целенаправленный механизм. Замирает. Перестает дышать. Кот весь безотрывно устремляется за окно, сводится к единственной точке и вибрирует, и дрожит по направлению к ней. В черных росчерках березовых веток с восторгом и беспечностью барахтается воробей. Кот сливается с ним, будто соединенный уже не ниточкой, а неразрывной леской. Собранная, взбудораженная фигурка трясется от нетерпения охоты. Сияет рыжими лучиками взъерошенной шубы. Чуть скалится. Нервно подрагивает верхней губой, обнажая клыки. Но совсем скоро от невозможности прыжка, от несбыточности выпада и цепкого овладения птичкой, квартиру пронзает разочарованное бормотание. Это боль кошачьей безнадежности, это песня поражения. Это отчаянье зверя, запертого в московской двухкомнатной тесноте. Воробей, будто почувствовав на расстоянии жалобное бессилие зверя, торжествует свою сегодняшнюю неуязвимость. И вот маленькая птичка уже легко вспархивает, выпутавшись из черных березовых прядей. А мне остается вздох облегчения. И еще – скрываемая радость. Подарком для меня сегодня – этот беспечный миг крошечных крыльев мимо окна, в небо. Будто подпись о помиловании. Будто возможность спасения. И я сливаюсь с радостью маленькой птички, взмываю вместе с ней под облака поздней осени. Тайный кошачий предатель, сегодня я лечу с воробьем в его щебечущую легкокрылую вечность. Тем временем кот обиженно отворачивается от окна. Некоторое время растерянно сидит на подоконнике. Потом медленно и усердно вылизывает шубу. Тщательно расправляет свое меховое жабо. Укладывает каждую шерстинку на предназначенное ей место. Завершив сосредоточенное, слегка жеманное прихорашивание, он лениво растягивается вдоль горшков с каланхоэ и орхидеей. И через минуту уже спит, полностью отключившись от всего на свете, временно безразличный к выкрикам улицы и звяканью кухни.

4

На московской кухне тепло. И на кухне всегда все ясно. Про жизнь. Про будущее. И про любовь. А смерти на кухне нет. Вместо смерти здесь стойкое безвременье быта, окутанное запахами жареной картошки и сухого кошачьего корма. Посидишь за полночь за пустым столом, упиваясь кратковременным кухонным бессмертием. По привычке всмотришься в глубь черного окна на два-три других, освещающих ночь. Начнешь себе выдумывать были и небыли – кто там, почему не спит, почему освещает темноту запоздалому прохожему. Мы с котом в эти поздние часы – бессонные кухонные философы, странники в быту и еще немного заговорщики. Присматриваем друг за другом, помалкиваем хором, размышляем о своем.

Я сижу за столом и, пользуясь полуночной кухонной четкостью, задаю вопросы, ищу ответы, раздумываю о любви. C появлением в моей жизни кота и нередких случаев его летней охоты, все чаще предпочитаю понимать и объяснять любовь с помощью маленьких птичек. Ведь иногда в любви ты – кот, крадущийся в траве на утреннюю или вечернюю охоту. А бывает, что ты – синица, трепещущая вокруг куста крыжовника или винной ягоды. Иногда в любви ты охотишься, а иногда именно ты – чья-то желанная добыча, хрупкая жертва. Но вот вопрос, который всегда остается для меня неразрешимым: кто все-таки сильнее в любви, кто в ней могущественнее – тот, который охотится, или тот, кого предполагается поймать. Иногда на полуночной кухне мне кажется, что самое могущественное существо на свете – маленькая птичка, воплощенная хрупкость, трепещущая июльская беззаботность. Иногда мне кажется, что великая наука любви в конечном счете сводится к способности хоть раз в жизни стать маленькой птичкой, доверчивой и беззащитной, созданной для того, чтобы быть пойманной.

Кот восседает посреди кухни, прямехонько под лампой. Рассматривает линолеум, уважает мои размышления, почтительно выжидает момент. В такие минуты он очень старается выглядеть «вашей прекрасной и воспитанной кисой». Полуночный кухонный кот – всегда фокусник и даже немного маг. Он изо всех сил готовится к представлению, собирает свое кошачье обаяние и уже слегка сияет медовым, теплым светом. Наконец, подтянувшись, настроившись, кот с ударением заглядывает мне в глаза своими огромными золотисто-зелеными глазищами. Смотрит вопросительно, с нажимом. Ждет понимания. На всякий случай подбирается поближе к пустой миске. Исследует ее обреченно и жалобно. Светит мне прямо в душу золотисто-зеленым взором, которому слова не нужны, который все умеет донести молчанием. Чаще всего я прикидываюсь, будто не умею читать по-кошачьи. Тогда раздается нетерпеливое, тихое, требовательное: «ай». Бархатно-розовый нос тычет в пустую миску. Лапы нежно и настойчиво впиваются когтями в мое колено. Снова пристальный, вопросительный, выжидающий взгляд даже не в глаза – в сердце. Обычно я сварливо бормочу: «Нет. Еды не будет». И через некоторое время мы понуро удаляемся с кухни, как великие философы, прояснившие многое о будущем и о любви: я – чуть впереди, кот – неторопливо и разочарованно, следом за мной.

5

Третий урок и маленький экзамен случается летом на даче. Надеясь оказаться незамеченным, кот призрачно пробирается к дому. Светится карамельно-рыжим на фоне темных листьев смородины и зарослей золотого шара. Он не пришел вечером на призывные настойчивые крики. Под утро не воспользовался приоткрытой форточкой. Его не было всю ночь, несмотря на грозу. Теперь он невесомо подбирается крыльцу. Как всегда, деловито, поспешно, со скромностью выполнившего свой долг, кот несет что-то домой после ночной охоты. Когда он минует пень вишни, когда он ярко-рыжее пятно на фоне синей стены террасы, различаю в стиснутых зубах птичку. Кот сразу улавливает внимание, без особенного доверия следит за каждым моим движением. Ждет, что будет дальше. Испытывает. Проверяет мою преданность. Но это не мешает ему быть в самом центре своего мира, в главном моменте своего лета, торжествовать охоту, смиренно радоваться добыче. К третьему уроку мы уже достаточно знакомы, прожили вместе несколько лет, я прекрасно понимаю его торжество, чувствую его сияющий восторг. И отлично распознаю недоверчивое ожидание моих дальнейших действий, которое легко может превратиться в обиду и даже в кратковременную ненависть. Я должна поступить правильно. Должна сдать свой маленький экзамен преданности. Именно поэтому поскорее снимаю фартук и вешаю его на спинку скрипучего дачного стула. Вытираю руки вафельным полотенцем, что висит рядом с умывальником и кувшином. Не смотреть на кота. Не различать, кто стал его сегодняшней добычей: воробей, синица, чиж, малиновка. Не думать о том, как маленькая птичка не сумела разглядеть затаившегося в траве охотника. Не горевать о том, как пичуга слишком доверилась кажущейся утренней прозрачности, поддалась ликованию середины июля и была поймана одним точным, метким прыжком. Сегодня я молчу. Отвожу глаза. Медленно ухожу от крыльца. Все быстрее шагаю мимо флоксов и золотых шаров, кустов смородины, синих горделивых аконитов, колокольчиков, тигровых лилий. И вот уже бегу, прочь от дома, мимо зарослей малины, мимо дробницы, кустов крыжовника, облепихи, черемухи. Мой выбор сделан. Я врываюсь в сад, где все сверкает после ночного ливня, где редкие ледяные капли осыпаются с яблонь. Солнце просвечивает насквозь каждый лист, искристо, сочно. Сад дребезжит трелями, щебетом, пиликаньем. Все вокруг ширится жизнью, прохладой ветвей, нарастающим жаром, ароматом пыльцы. Устраиваюсь по-турецки на мокрой траве лужайки, возле гаража. Жду довольно долго, спиной к дому. Всматриваюсь в каждый листочек клевера – нет ли среди них заветного, с четырьмя лепестками, потому что счастья всегда мало, и счастья всегда не хватает. Время моего бегства сплетается из запахов мокрой травы, глины, бензина газонокосилок, липовой пыльцы, сена, тины. Чуть зажимаю уши, чтобы не думать, как кот торжествует свою живую игрушку. Чтобы не представлять, как он нежно и безжалостно играет с птичкой в траве под старой антоновкой. Выждав минут пятнадцать, поднимаюсь с земли, отряхиваю джинсы от травинок. И медленно возвращаюсь к дому. Кот лениво возлежит на боку, вытянувшись вдоль ступеней крыльца. Все позади. Сегодняшняя добыча отпразднована, заиграна, растерзана, останки спрятаны где-то за домом. Драма этого дня миновала. Природа умиротворенна и спокойна, как будто ничего особенного не произошло. Природа всегда продолжается, невозмутимо, бесстрастно, не содрогаясь по мелочам, не печалясь из-за маленького несчастья. И только во мне – судорога стыда. Ведь сегодня я предатель птиц и совсем немного неожиданный кошачий сообщник. Ведь сегодня я – преступник и предатель. Но как часто мы – тайные сообщники тех, кого любим. Тайные предатели во имя любви. А кот лежит на боку, умиротворенно и торжественно дремлет, продолжая улавливать звуки и ароматы с кухни. И украдкой все же следит за мной сквозь щелочки золотисто-зеленых пристальных глаз.

6

Каждое утро в далеком северном городе я сосредоточенно помешиваю кофе в турке. С любопытством и нетерпением всматриваюсь в кофейную черноту, как будто она может разъяснить что-нибудь о будущем. Но кофе всегда упрямо молчит или тихо шумит, начиная закипать. Вдруг за спиной отчетливо слышится кошачье приветствие. Как всегда – тихое, нежное, но при этом пронзительное до мурашек. Я вздрагиваю и оборачиваюсь. В эту самую секунду, улучив момент, кофе выкипает, безжалостно изливаясь пеной вокруг конфорки. А я всматриваюсь туда, в глубь комнаты. Где никого нет. Где только пустота и прохлада. В растерянности, будто обернувшись в прошлое, пытаясь уловить узор своей прежней жизни. Как все, кто не выдержал, как всякий, кто обернулся и вглядывается назад, каждое утро в далеком северном городе я на несколько мгновений каменею. Быть камнем больно. Быть камнем холодно. Быть камнем одиноко. А там, за спиной, ветер врывается на кухню, и дверь спальни издает тот самый вкрадчивый и немного требовательный звук кошачьего приветствия, дразня и изо дня в день заставляя меня оборачиваться. Комнаты пусты. Кот остался в Москве с бабушкой, дамой своего сердца. Почти каждый день в далеком северном городе ухватываю боковым зрением рыжее боа хвоста на балконе аптеки, замечаю пушистое лисье пламя в арке особняка. Отчетливо вижу уголком глаза карамельно-медовое жабо на карнизе деревянного дома со ставнями. Вздрагиваю. Оборачиваюсь. Всматриваюсь в пустоту.

Сегодня с утра на карнизах окон соседнего дома трепещется суетливая синица, предчувствующая скорые холода. Кот сейчас тоже замер бы у окна, почти прижавшись носом к стеклу. Рыже-медовые «лучики» его шерсти были бы растрепаны в разные стороны, будто маленькое домашнее сияние. Синица совершает сотню мелких судорожных движений, перелетает с карниза на карниз. Между мной и котом в этот момент простирается лоскутное одеяло, я чувствую кожей холод этого расстояния, его всепобеждающую тишь: множество пустынных заснеженных полей, деревенек, лесов, болот, маленьких городов. Между мной и котом – часы стылых сосновых сумерек, а потом еще часы розового морозного восхода. И речной туман. И тишина оврагов. И рев шоссе. Синица что-то выклевывает из трещины в оконной раме, исследует провисшую, временно бесполезную сетку от комаров. Безотрывно слежу за маленькой птичкой. Секунда-другая и, несмотря на расстояние, у нас с котом на двоих – одно стремительное, безжалостное и игривое кошачье сердце. Оно панически бьется, воодушевленное охотой, разогретое жизнью. Будто учуяв этот отчаянный и неукротимый ритм, синица срывается с карниза и исчезает в звенящем морозцем голубом небе.

Накидываю куртку, поправляю шапку. Вдруг кажется, что у моего отражения в зеркале вертикальные кошачьи значки. Не может быть, конечно, выдумки, сказки. Или все же было, случилось на самом деле, на одно-единственное мгновение? Ведь мы всегда чуть-чуть превращаемся в тех, кого любим. Незаметно, сами того не желая, начинаем видеть их глазами, чувствовать их сердцем. И я спускаюсь по лестнице плавно и медленно, осторожной кошачьей поступью. Усвоив и выстрадав уроки маленьких птичек, мои жестокие и нежные уроки любви.

Content

Улья Нова
Уроки маленьких птичек

1

2

3

4

5

6