Роман Сенчин

Дима

Остаток того лета мы проводили вдвоем с Димой.

Довольно долгое время считалось, что Дима – кошка, и ее называли Диной из-за томности, грациозности, черного пятна на белой мордочке, над верхней губой. Но потом оказалось, что Дина – кот, и последовало незамысловатое переименование в Диму.

Словно оправдывая свое перерождение, недавняя Дина стал быстро превращаться из томного существа в ленивое, прекратил следить за своей шерстью, и она из белой окрасилась в серую, а на боках появились колтуны, глаза заслезились, взгляд приобрел мрачно-наглое выражение. А может, не из-за смены имени это произошло, а из-за переезда.

Еще недавно мы жили в благоустроенной квартире с теплыми в холодное время и прохладными в теплое батареями, с широкими подоконниками, на которых Дима любил лежать и поглядывать на птичек, порхающих с ветки на ветку на ближайшем дереве. А теперь оказались в избушке. Низенькой, темной, пыльной.

Родители пытались продать квартиру в моментально обнищавшем, наполнившемся бандитами городе, а мы с Димой, как считалось, временно пережидали переезд здесь, в деревне, недалеко от другого города, который еще оставался пригодным для жизни… Так казалось все просто – та квартира, трехкомнатная, продается, а здесь покупается двухкомнатная. И все нормально.

На деле оказалось иначе. Трехкомнатку придется отдать за «Москвич-2141» с мизерной доплатой, который, по сути, ничего не будет стоить; квартиру, даже однокомнатную, в другом городе купить не получится, – деньги в те месяцы дешевели изо дня в день… Наш переезд совпал с переселением народа с брошенного севера, дичающего востока, горящего войнами юга, цены на жилье в выбранном нами городе – недавно еще маленьком, тихом, для пенсионеров – взлетят к осени во много раз, и мы осядем в этой двухкомнатной, с тремя оконцами избенке надолго…

В тот август я еще ничего этого не знал, но тревога колола. Телевизор оставался в квартире, а транзистор работал кое-как – сквозь треск и писк можно было иногда уловить взволнованные голоса Ельцина, Хасбулатова, Руцкого, твердящих о нарушении конституции, новости о путях мирного урегулирования в Таджикистане, Молдавии, Грузии, Нагорном Карабахе, завершении вывода войск из Литвы, об убийствах криминальных авторитетов, о преимуществе ваучеризации… Прямо-таки завораживала реклама, красочно убеждающая: стоит купить ценные бумаги даже на маленькую сумму, и через несколько месяцев продать уже по такой цене, что хватит на все подряд… Были бы у меня тогда деньги, я бы купил.

Но денег почти не было. Зато в огороде, который мы торопливо засадили в конце июня, когда только приобрели эту избушку с куском земли, все просто перло. Погода в то лето для растений складывалась почти идеальная: гроза, короткий, но густой ливень, потом два-три дня жары, снова ливень, снова жара…

Изредка выходя в деревню – в магазин за хлебом и к пожилой женщине Наталье Степановне за молоком, – я успевал уловить, как меняется настроение людей. В июле разговоры были бодрые, а под осень – мрачные. Весной только что созданное из части совхоза акционерное общество распахало и засадило пшеницей и овсом огромные гектары, а теперь, когда пришло время собирать урожай, оказалось, что аренда грузовиков, стоимость солярки с бензином такие, что лучше не собирать…

Впрочем, меня мало трогали тогда горести деревенских – хватало своих. Страшно мне было, двадцатиоднолетнему, жить дальше, тоскливо и скучно жить сейчас… Вот уже больше месяца, с середины июля, я здесь. Охраняю дом, огород и ничего не знаю о том, что происходит у родителей, как там складывается…

Диме тоже было тоскливо и, кажется, страшно. Он вырос в городе, в квартире, на улице тогда оказывался считаные разы, тараканов считал самой крупной добычей, на птичек смотрел в окно, как мы на что-нибудь интересное в телевизоре, а теперь был вынужден перейти на почти дикарскую, первобытную жизнь.

Мне было с питанием легче. Я объедался огурцами и помидорами, хрустел морковкой, делал из картошки разнообразные блюда, набивал живот перезрелыми сливами с оставшегося от прежних жильцов дерева… Дима всего этого не ел.

Праздниками для него были дни, когда я приносил молоко в двухлитровой банке. Я наполнял ему блюдце и потом доливал еще несколько раз. Дима лакал до упора, пока пузо не раздувалось, потом смотрел на меня долго, но без всякой благодарности, ковылял, переваливаясь, в сторону и кое-как умывался…

Я тоже пил свежее молоко, сколько влезало, зная, что завтра, самое крайнее, послезавтра утром оно превратится в простоквашу… Холодильника не было, а помещение банки в ведро с холодной водой помогало очень слабо – за несколько часов вода становилась теплой.

Правда, простоквашу я ел с удовольствием, а Дима не мог к ней привыкнуть. Не по вкусу ему был и мякиш белого хлеба. Обнюхав его и немного пожевав, он поднимал на меня наглые глаза.

– Мя, мя! – требовал чего-то.

– Нету у меня курятины-говядины! – отвечал я, забрасывая в рот сгустки пресноватой простокваши и заедая хлебом. – Видишь, что сам ем…

– Мя! – бросал Дима и отходил от блюдца.

За задами огорода находился пруд, в котором, пугая гусей, играли жирные краснобокие карпы… Тогда гусей держали многие обитатели дворов возле пруда. Вскоре воры и отсутствие после ликвидации фермы комбикорма положат конец этой традиции. И карпы переведутся – через пяток лет пруд спустят, рыбу повычерпают, и вновь заполнившаяся водой чаша станет тихой и спокойной.

Много часов я проводил с жалкой тальниковой удочкой на пруду. Карпы не шли ни на какой прикорм, а караси клевали, хотя, наверное, из-за жары, очень вяло.

Торчал я на берегу не из интереса, а по необходимости. Хотелось мяса. Но мяса не было. Была рыба, которая вот она, в пяти метрах плещется. Но в день получалось поймать в самом лучшем случае два-три костистых карася. Иногда брал крупный, граммов на триста, и тогда случался праздник – пожарив, можно отколупывать вилкой куски плоти и смело есть, не боясь исколоть язык…

Дима осторожно, высоко поднимая лапы в траве и, кажется, брезгливо морщась от всей этой природы, приходил на берег и садился справа от меня. Знал, видимо, что слева сидеть опасно – я там кидаю снасти. Наблюдал за поплавком из винной пробки. Когда я слишком долго не совершал манипуляций с удочкой, подавал голос:

– Мя-а?

– Не клюет, – объяснял я.

Поначалу, поймав маленькую рыбку и раздавив ей голову, чтоб не упрыгала обратно в пруд, я кидал добычу Диме. Он обнюхивал, подрагивая усами, и поднимал глаза. Взгляд говорил: «Приготовь. Сырой есть не буду».

– Ты обнаглел, котяра, – отвечал я его взгляду. – Жди тогда, буду себе варить или жарить, и тебе заодно…

Но и приготовленную рыбу Дима ел без аппетита. Будто из одолжения. Поев молча, без урчания, которое заменяет кошкам слово «вкусно», оборачивался на меня и смотрел недовольно, как-то презрительно. Мог и оскорбить своим «мя».

– Вообще могу не кормить, – говорил я. – Иди сам добывай пропитание. Не маленький.

Дима слюнявил лапу, небрежно умывал морду и заскакивал на старое кресло, где у него было место для сна. Но спал он для котов мало, и на каждое мое движение открывал глаза, приподнимал голову… Его взгляд, который я ощущал даже затылком, раздражал и обижал. Словно я ему был чем-то обязан.

…Однажды я сидел в огороде на чурбаке. Только что полил огурцы, перец, и нужно было собрать забуревшие помидоры, спустить в подпол, где прохладно. Пусть там лежат – там не так быстро поспеют, может, дотянут до времени, когда приедет мама, засолит на зиму…

Начинало вечереть, но было душно. Воздух тяжело колыхался – влага из земли вытягивалась в небо, собиралась там в новые тучи. Наверняка дня через два снова загрохочет гроза… Пора бы уж на осень сворачивать – надоела эта жара. Хотя… Я представил холод, затяжной дождь, когда, чтобы до сортира добежать, надо будет надевать плащ, шапку и поежился. К тому же и дров нет. Между делом я пилил ножовкой разные гнилушки из хоздвора, укладывал их в подобие поленницы, но этого на несколько дней хватит, не больше…

Подошел Дима, осмотрелся, поискал, куда бы сесть. Ничего подходящего не нашел, подвернул хвост и сел на него. Этак сбоку вверх глянул на меня, встретился глазами и произнес:

– Мя, мя!

– Отстань. – Слушать его претензии и требования не было никакого желания.

– Мя! – продолжал кот. – Мя-а!

– Все б ты ел, все б ел. Иди вон воробьев лови. Все подсолнухи обклевали. Сидишь тут, требуешь. – И я пихнул Диму ногой в сторону подсолнухов с поникшими изогнутыми шляпами, над которыми безустанно работали воробьи.

Потом сходил за ведром и стал собирать помидоры. Они были большие и красивые. Бычье сердце. Через несколько дней станут красными, а через неделю начнут портиться. И куда их деть?.. Мелькнула мысль сесть в автобус и отвезти на городской базар. Продать прямо ведром. Но если не купят? А денег осталось в обрез, может и на обратный путь не хватить…

Когда возвращался к избе, наткнулся на Диму. Он преградил мне тропинку. В пасти что-то держал. Снова столкнулся со мной глазами и положил на землю растрепанного воробья. Сказал «мя!», развернулся и куда-то пошел, гордо и независимо подняв хвост в сухих травинках и пыли.

Воробей остался лежать, задавленный и несъеденный, и я догадался, что Диме нужно что-то еще кроме еды.

А на другой или третий день он исчез… Признаюсь, я не очень-то горевал. Сначала решил, что, поняв правила дикой жизни после удачи с воробьем, Дима отправился изучать окружающий мир. Но он не возвращался. Ну и ладно.

Через неделю, правда, я затосковал. Стало не хватать живого существа рядом, даже этого наглого «мя!».

Покупая молоко у Натальи Степановны, теперь уже из экономии литр, я сказал, что кот у меня пропал.

– Наверно, собаки задрали, – пожала она плечами. – А может, обратно отправился.

– В каком смысле – обратно?

– Где вы раньше жили. Кошки часто так делают. Тут люди из деревни в деревню переезжали, и коту не понравилось. Так ушел и в прежний дом вернулся.

– Ну, это из деревни в деревню, – усмехнулся я. – А здесь четыреста километров.

– Если не задавят машины да зверье не задерет – дойдет, – уверенно сказала Наталья Степановна, обтирая наполненную банку полотенцем. – Ты, это, не стесняйся, в долг бери. Потом отдадите. Не голодай.

– Спасибо…

Вскоре наконец-то приехали родители на «Москвиче», следом пришел «КамАЗ» с мебелью, книгами, посудой. Мы занялись рассовыванием вещей под крыши – в сарай, летнюю кухню, даже угольник, так как в избушку все не вмещалось… Потом родители отвезли в город помидоры, перец, морковку, кое-что продали на рынке, и торговля овощами на годы стала источником наших скудных денежных поступлений… Потом купили две машины дров, пилили, кололи… О Диме горевать было некогда.

Поздней осенью я оказался в родном городе. Нужно было выписаться, сообщить в военкомате, что сменил место жительства.

Тянуло постучать в дверь нашей квартиры – так недавно еще нашей, – спросить новых жильцов: «Кот к вам не приходил? Белый такой, с пятном на морде… Это наш. Дима».

Не стал. Вряд ли он добрался. А если вдруг и добрался… Хотелось думать, что новые жильцы поняли его «мя!», впустили. И он лежит теперь на своем любимом месте между сервантом (тот сервант, что стоял теперь в избушке, почему-то представлялся и в оставленной квартире) и чугунной батареей, напоминающей растянутый аккордеон, мирно дремлет и как сон вспоминает наше с ним житье в темной избушке, простоквашу, тоскливую рыбалку, растрепанного воробья, которого он поймал и побрезговал съесть…

Content

Роман Сенчин
Дима