Борис Давыдов

Московит

© Давыдов Б., 2016

© ООО «Издательство «Э», 2016

Пролог

Все началось самым обычным, банальным до пошлости образом. «Возвращается муж домой, а там…» Нет, не спешите сочувственно пожимать плечами или ехидно усмехаться. Супружеское ложе я застал вовсе не оскверненным, а девственно непорочным. То есть опустевшим. Точно такой же зияющей пустотой встретил меня стенной шкаф. Судя по тщательности, с какой выпотрошила его дорогая женушка, ее поступок был отнюдь не внезапным, а заранее продуманным. Да и содержание записки, положенной на самом виду, сомнений в том не оставляло.

Вообще-то я сам собирался по приезде сказать ей: «Слушай, стоит ли дальше тянуть резину? Раз никак не складывается, может, разбежимся в разные стороны? По-хорошему, напрасно друг друга не мучая…» Интересно, чувствовала ли она это, догадывалась ли? Женщины иной раз способны на такую прозорливость, какая нам, мужчинам, и не снилась… Или она сама давно решила уйти и лишь ждала удобного момента?..

В любом случае одно дело, если инициатором разрыва являешься ты. И совсем другое – когда бросают тебя…

Девять из десяти мужиков на моем месте сначала прибегли бы к неисчерпаемым богатствам «великого и могучего», потом вспомнили бы поговорку «Все бабы – стервы!». Ну а затем два проверенных пути: или в запой, или по тем самым бабам… Я же вместо этого набрал знакомый номер. Сашка откликнулся почти сразу, будто ждал звонка.

– Командир? Рад слышать!

– Взаимно. Есть что-то горящее? Хочу улететь как можно скорее. В идеале – сегодня же.

– Один? – после чуть заметной паузы уточнил мой бывший подчиненный, ставший несколько лет назад директором маленького, но вполне успешного турагентства.

– Один.

– Понятно… Загранпаспорт все тот же, не менял?

– Нет, не менял.

– А куда хочешь?

Сашка не стал задавать лишних вопросов: мол, да как же так, а не обидится ли дорогая половина, что едешь без нее, а все ли у вас в порядке… Впрочем, ничего другого я и не ожидал. Мои ребята всегда четко знали, о чем со мной можно говорить, а о чем не следует.

– Куда угодно, лишь бы не требовалась виза… Может, в Египет? Погреться на солнышке – самое то!

Если учесть, что конец весны выдался адски жарким, прозвучало это просто нелепо. Точнее – глупо. Но Сашка воспринял мои слова без малейшей иронии.

– Пожелание клиента – закон! Сейчас посмотрим… – Я слышал, как его пальцы проворно забегали по клавишам. – А что предпочитаешь – Шарм или Хургаду?

– Мне без разницы.

– Звездочек сколько?

– Тоже без разницы.

– А на сколько дней?

– Все равно. Есть на неделю – давай. На две недели – тоже не откажусь.

– «Эйч Би» или «Олл»?[1]

– Все равно!

– Золото, а не клиент! – хмыкнул Сашка. – Мечта любого жулика. Так, минутку терпения… Вот, слушай: горящая в Хургаду, отель…

Он долго бубнил что-то в трубку, перечисляя название отеля, его звездность, местоположение, время вылета из Домодедова и прилета туда же… Мне снова хотелось сказать: «Все равно!» – но сдержался. Сашка сейчас выполнял свою работу, стараясь сделать ее аккуратно и добросовестно, так зачем обижать человека?

Закончив разговор, я освободил от вещей дорожную сумку, с которой приехал, и принялся укладывать ее заново. Оставаться в опустевшей квартире совершенно не хотелось, искать утешения старыми, как мир, способами – тоже. Лучше всего сменить обстановку. Деньги есть, свободного времени – хоть отбавляй…

В общем, незадолго до полуночи, пройдя все формальности, я уже сидел в кресле 757-го «Боинга». Желая только одного: чтобы он поскорее оторвался от земли. Потому что, хоть и нарастил на сердце толстую, непробиваемую корку, все-таки было больно…

Ну почему? Чего ей не хватало?

«Ты беспредельный, жуткий эгоист! Не человек, а механизм какой-то! Тебе нет дела до того, что чувствуют другие люди, до их проблем и переживаний…»

Тут она загнула, конечно. Впрочем, если бы я позволял себе часто задумываться над тем, что чувствуют другие, и входить в их положение, давно уже гнил бы в земле. Боюсь, женщинам этого не понять… Да и многим мужчинам – тоже.

Сидевшая рядом красивая длинноногая блондинка в коротком белом платье, – судя по поведению и глазам, та самая героиня бесчисленных анекдотов, – пару раз украдкой смерила меня откровенно оценивающим взглядом, затем попыталась завязать разговор… Мол, куда летите, неужели тоже в Хургаду? (Кстати, интересно, если бы я ответил, что выхожу на полпути, какой была бы ее реакция?) Ах, какое совпадение, и она туда же! Еду с супругой? Ах, один?! И как только супруга не боится оставлять без присмотра столь видного кавалера, да еще в Египте, там же, говорят, такие знойные ночи, так способствуют пробуждению чувственности… А в какой отель я еду? Кстати, ее зовут Анжелой, а меня как?.. Андреем? Ах, какое замечательное, мужественное имя! В честь Андрея Первозванного, верно?..

В конце концов, убедившись по моим вежливым, но односложным и очень кратким ответам, что ее усилия напрасны, блондинка разочарованно фыркнула и отвернулась. Мысль «Какие же сволочи эти мужики!» была написана на ее лбу огромными буквами.

Я прикрыл глаза, стараясь заснуть. Больше всего хотелось отключиться, чтобы разбудили уже в Хургадском аэропорту.

Как в тумане, чуть слышно, пробивались слова командира самолета, потом – рев двигателей… Нарастающая тяжесть, когда шасси отделились от взлетной полосы…

Через какое-то время я ощутил сильную тряску. Но открывать глаза не хотелось. Тем более почти сразу же раздался успокаивающий голос: дескать, не волнуйтесь, уважаемые пассажиры, никакой опасности нет, просто наш самолет вошел в зону турбулентности.

Никаких волнений не было и в помине. Дремота потихоньку вытеснялась крепким, здоровым сном. Помню, что, перед тем как я окончательно вырубился, мне снова пришли на ум слова: «Лучше всего – сменить обстановку»…

А потом… Черт его знает, как это случилось!!!

Глава 1

Наверное, мало какой мужик не мечтал проснуться рядом с ослепительной блондинкой. Даже с совершенно незнакомой. Даже в совершенно незнакомом месте.

Я в число таких мужиков явно не входил. Поскольку первой мыслью, пришедшей в голову, когда сознание вернулось и в глазах просветлело, было: «Какого!..» Мне в данный момент эта самая блондинка была нужна, как пресловутое пятое колесо телеге. Или столь же пресловутая пятая нога бобику. По очень многим причинам.

Во-первых, самолет, на котором мы летели в Хургаду, каким-то волшебным образом испарился. Причем без малейшего следа. Вокруг не было ни обломков, ни рассыпанных кресел, ни бренных останков моих попутчиков. Запахов гари, а также пролитого топлива и прочих ГСМ я тоже не ощущал.

Во-вторых, вокруг расстилалась степь, по которой кое-где были разбросаны небольшие курганы. Густо поросшая высокой травой, без малейших признаков жилья в пределах видимости (что меня совершенно не напрягло), а также колодцев, ручьев и прочих источников воды (что как раз очень даже обеспокоило). Нет, я-то могу обойтись без питья довольно долго, даже в такую жару, но сможет ли нежданная и негаданная попутчица – большой вопрос! Причем готов был поклясться – ответ на него я уже знаю, и он мне решительно не нравился.

В-третьих, мой внутренний голос, никогда меня не подводивший и бессчетное количество раз спасавший жизнь, буквально вопил: «Андрюха, ты влип по-крупному, серьезно и качественно!»

В-четвертых… Да что творится, в самом деле?! Как, позвольте спросить, мы могли перенестись с неба на грешную землю?! Катапультами гражданские самолеты, насколько мне известно, не комплектуются. Кроме того, ни сдвижными панелями, ни люками в верхней части обшивки, через которые можно катапультироваться – тоже… Мысль о том, что неведомые злодеи выбросили нас из самолета во сне, на виду у переполненного салона, заставила нервно хихикнуть. Черта лысого им бы это удалось! Прежде всего потому, что я тотчас проснулся бы. Умею, знаете ли, чутко спать, реагируя на малейший посторонний звук или самое слабое прикосновение. И вот тогда злодеям бы не поздоровилось… Ну и, кроме того, законов физики еще никто не отменял. Грохнувшись с такой высоты, не только остаться в живых, но и не сломать ни одной косточки?! Чудеса бывают только в сказках. Ладно бы еще приземлились на огромную копну сена… Словом, все было совершенно непонятно, а потому раздражало. Терпеть не могу неопределенностей.

В-пятых…

Тут мои рассуждения были прерваны. Естественно, той же блондинкой.

Глаза Анжелы, и без того большие, увеличились в размерах так, что, казалось, вот-вот выкатятся из орбит. Губки (чертовски красивые и соблазнительные, чего уж там!) растерянно приоткрылись, а на личике застыло такое испуганно-недоуменное выражение, что мне ее даже стало жаль. Действительно, от подобного сюрприза и бывалый мужик растеряется, что же требовать от представительницы слабого пола, да еще явно не обремененной излишним интеллектом!

– Где… мы?! – еле выговорила она, инстинктивно прижимая к груди сумочку.

– На земле, – коротко ответил я.

– Как на земле?! А самолет?!

Я только молча развел руками: сама, дескать, видишь, дорогуша, самолет отсутствует. Равно как его экипаж, пассажиры и изрядное количество авиационного керосина вместе с несколькими сотнями порционных обедов.

Коралловые губки затряслись, на глаза навернулись слезы. Лицо как-то сразу вдруг сделалось некрасивым и капризным… Только истерик мне сейчас не хватало!

– Послушайте, Анжела! – торопливо заговорил я, предупреждая ее вспышку. – Случилась какая-то чертовщина. Дикая, невероятная, невозможная! Сам не понимаю, как это могло произойти! Но от того, что мы будем плакать и кричать, ничего не изменится. Ясно? Спокойствие, только спокойствие! – добавил я фразу из мультфильма про Карлсона, весьма кстати вспомнившуюся.

Вообще-то я ни кричать, ни тем более плакать не собирался. Но инстинктивно почувствовал, что надо сказать именно так: будет правильнее и лучше.

Анжела все-таки всхлипнула, но тихо и робко. Даже попробовала улыбнуться.

– А вы… не бросите меня?

Пауза вышла совсем небольшой. Надеюсь, она ее даже не заметила.

– Нет, не брошу. И давай на «ты», ладно?

– Ладно!

***

В тот день тоже было жарко. Очень жарко. Липкий, обволакивающий зной просто струился с небес.

– Ребята, я больше не могу… Не могу… Только не бросайте меня!

Это был не каприз избалованной барышни, привыкшей, что любое ее желание немедленно исполняется, а хрип беспредельно уставшего существа, дошедшего до полного изнурения и истощения всех сил, и физических, и моральных.

Я очень хорошо ее понимал… Ведь мне известно, что такое НАСТОЯЩАЯ усталость. Сам когда-то много раз испытывал желание бессильно упасть вниз лицом и не шевелиться, наплевав и на трехэтажную матерщину, и на чувствительные пинки. Пусть хоть пристрелят – главное, чтобы оставили в покое, чтобы дали умереть, не тормоша…

И я хотел ее бросить. Очень хотел! Можете думать про меня что угодно. Человек, знающий специфику нашей работы, поймет без объяснений. А кто не знает – и объяснять бесполезно.

Мне приходилось бросать товарищей, с которыми вместе не то что пуд соли съели – горы эти проклятые свернули, век бы их не видеть… Тот, кто серьезно ранен, повредил ногу или ослаб по-настоящему – обуза для всей группы. А если погоня жарко дышит в спину, то не обуза, а много хуже – самый настоящий камень на шее… Ему одна дорога: прикрывать отход… Ценою жизни выиграть немного драгоценного времени, дать возможность спастись остальным.

Я тогда люто ненавидел эту блондинку, отыскавшую приключений и на свою аппетитную попку, и на наши тощие зады. Со всей беспредельной усталой яростью молодого, крепкого, пышущего здоровьем человека, обреченного из-за нее на смерть.

Но мы ее все-таки не бросили. Кроя самыми черными словами, волоча за руки, подгоняя пинками и оплеухами, заставляли бежать дальше. Спаслись сами, успев на поляну, где уже ждала «вертушка», и спасли ее.

Как в тот день она не умерла от разрыва сердца, да еще после всего, что ей пришлось пережить в плену у Мансура, до сих пор не понимаю.

Влиятельный папа-бизнесмен оказался благодарным человеком. Обещание выполнил, не в пример многим другим. Мы получили не только по ордену, но и по увесистой пачке купюр. Обрадовались, конечно, и тому и другому. Долг и присяга – святое дело, конечно, но честно заработанные деньги никогда лишними не бывают.

Кстати, несколько моих ребят теперь работают в службе безопасности этого самого папы. Он предлагал и мне. Не скрою, соблазн был велик. Но я все-таки отказался.

Дочурка же удачно вышла замуж и по сей день живет где-то в Калифорнии. Совершенно случайно мне как-то попался глянцевый журнал с ее фотографией. В холеной, ухоженной дамочке, на которой висело столько бриллиантов, что от блеска просто рябило в глазах, трудно было узнать грязную измученную девчонку с умоляюще-тоскливым взглядом…

Жалости и сочувствия ни к Мансуру, ни к прочим сыновьям «маленьких, но гордых народов, борющихся за свою свободу и независимость», готов поклясться, она больше не испытывала. Равно как желания им помогать.

***

– Так все-таки, где мы сейчас?! – снова растерянно спросила Анжела.

– Понятия не имею. Но выясним, обязательно. Потерпи немного.

«Скорее всего, в сказке!» – хотелось сказать, но я сдержался. Еще не так поймет, решит, что над ней издеваются, и все-таки закатит истерику. Хотя, честное слово, я уже ничему не удивился бы. Если бы сейчас из-за ближайшего кургана выехали три былинных молодца и Илья Муромец строго окликнул бы нас: «Эй, что за люди на заставу нашу богатырскую пожаловали?!» – я только поклонился бы и ответил с максимальной вежливостью: «Здравствуй, Илья Иванович! И ты будь здрав, Добрыня Никитич, и ты, Алеша…»

Отчество младшего богатыря так и осталось непроизнесенным. Потому что из-за кургана действительно выехали всадники. Как раз трое. Вот только на древнерусских богатырей они были ничуть не похожи. Скорее, на их извечных противников из Степи.

Глава 2

Каюсь, тут я допустил промашку. Непростительную. Которая вполне могла стать роковой.

Рефлексы, въевшиеся в плоть и кровь, хотя и жизненно необходимы, но порой могут сильно подвести. Поскольку человек, привыкший реагировать молниеносно, волей-неволей ожидает того же и от других.

Я увидел эту троицу, сидя на траве, и тут же, мгновенно, пригнул голову. Не только потому, что мне очень не понравился их внешний вид, просто тело сработало автоматически, подчиняясь тем самым рефлексам. Ведь любой чужак должен рассматриваться как потенциальная угроза. Даже если впоследствии он окажется лучшим другом.

А Анжела… Ох, что возьмешь с насквозь гражданского человека?! Да еще бабы. И блондинки в придачу…

Можно было, конечно, метнуться, подсечь ей ноги, завалить в траву… А толку?! Если она уже завопила, вскочив и размахивая сумочкой:

– Э-э-е-ей, ребята! Сюда-а-а!!!

Все крепкие и образные выражения, коими так обилен русский язык, застыли у меня на губах. Если, бог даст, все кончится хорошо – потом скажу и объясню. Просто и доходчиво, чтобы поняла.

«Ребята» после секундной заминки пустили коней вскачь: это я без труда определил, не видя их, прильнув ухом к земле. Звуки-то по ней разносятся – будь здоров!.. И чем ближе они были к нам, тем меньше мне нравились долетающие обрывки фраз. Шальная мысль: «Может, тут где-то рядом кино снимают…» – умерла, едва успев родиться.

– Сюда-а-а! – снова закричала Анжела, будто боялась, что всадники проедут мимо, не удостоив нас вниманием.

– Заткнись, дуреха! – яростно прошипел я. – Не поворачивай башку, смотри прямо на них! И что бы ни случилось – не беги, а главное – не зови меня! Если жить хочешь! Поняла?! Что бы ни случилось!

И я торопливо уполз в заросли, постаравшись кое-как распрямить за собой примятую траву. Естественно, любой мало-мальски опытный глаз тут же обнаружил бы мое укрытие, вся надежда была на то, что одинокая беззащитная женщина направит мысли троицы по вполне определенному и естественному руслу…

– А вы… а ты куда?! – испуганно пробормотала блондинка – слава богу, не повернувшись! Видимо, и до нее начало кое-что доходить.

– Не бойся, я буду рядом! Обещал же – не брошу! В нужный момент помогу. А теперь молчи!..

Против трех конников с копьями, саблями и луками у меня, безоружного, шансов не было. Вот если они спешатся – совсем другое дело…

Они спешились. И принялись гнусаво и похабно гоготать, описывая все стати и прелести попавшейся добычи. Как я и думал, это были крымчаки. Я неплохо знал несколько тюркских языков, потому с грехом пополам разобрал, о чем они лопочут. Особенно часто звучало слово «Ак» – «белый», в сочетании с другими. Да, белокожая и беловолосая женщина – это хорошая добыча. А если она еще «кыз» – «девушка», – то можно считать, что сам Аллах осенил их своей милостью. Беловолосая девственница стоит много, очень много! Если же она успела распрощаться с невинностью, то эту беловолосую бабу надо сначала…

Шум возни, перекрытый истеричным криком Анжелы, не оставил сомнений, что крымчаки решили тут же, на месте, получить ответ на столь важный и интересующий их вопрос.

Я осторожно подполз поближе, раздвинул стебли. В нескольких шагах от меня на утоптанной траве копошилась куча-мала, потом из нее вылетела, приземлившись перед самым моим носом, рваная кружевная тряпочка, в которой при известной фантазии можно было опознать дамские трусики…

– Андрей!!! – от пронзительного визга заложило в ушах.

Не удержалась, позвала все-таки, дуреха… Хотя ее можно понять. Что же, пришла пора выхода на сцену Благородного Героя. Заступника слабых и угнетенных, Грозы Насильников и прочая, прочая…

Бесшумно покинуть укрытие, к сожалению, не удалось: слишком уж сильно высохла чертова трава под жарким солнцем. Но татары чересчур увлеклись своим делом, к тому же отчаянно извивающаяся и вопящая Анжела полностью перекрыла слабый шелест.

Тот, кто крепко прижимал к земле ее запястья, увидел меня, когда я уже вплотную приблизился к двум другим, пытавшимся раздвинуть ей ноги. Узкие глаза изумленно округлились, рот приоткрылся… Но время было упущено.

Тренированный локоть – страшное оружие в ближнем бою. Когда-то я спокойно разламывал им стопку кирпичей. И кое-какие навыки сохранил по сей день…

Первый крымчак, вцепившийся в голень Анжелы, умер мгновенно, даже не успев понять, что произошло. На нем был шлем, поэтому бить в самую уязвимую точку шеи – ямку, где позвоночный столб как бы соприкасается с черепной коробкой, я не мог. Пришлось всадить локоть немного пониже. В следующую долю секунды я нанес удар правой пяткой в висок второму и метнулся к последнему, начавшему выпрямляться и судорожно нашаривать рукоять сабли.

Он успел обнажить клинок примерно до половины, после чего рухнул, закатив глаза и издав короткий хриплый стон.

Лошади недовольно фыркали, дергались, но – слава богу! – пока не убегали.

Анжела, по-прежнему лежа на спине, истерично рыдала, даже не пытаясь одернуть задранное до пупка платье. Мне пришлось сделать это самому. При этом я машинально подметил, что ножки у нее просто великолепные, а интимная стрижка… э-э-э… более чем фривольная. Девочка явно не страдала от излишней скромности и наверняка собиралась оттянуться в Хургаде так, чтобы чертям тошно стало… Впрочем, меня это никаким боком не касается, я ей не муж и не брат, чтобы читать мораль.

Попутно подумал – не прекратить ли истерику пощечиной. Но решил, что пока не стоит.

Осторожно, медленно ступая, я приблизился к татарским лошадям, улыбаясь и говоря им самые добрые и ласковые слова, какие только приходили на ум. Естественно, по-татарски, уповая, что язык за прошедшие три с половиной века все же не слишком изменился и что четвероногие друзья человека снисходительно отнесутся к моему чудовищному акценту…

Да, черт возьми, мне стало ясно, в какой эпохе мы оказались! Обрывки фраз крымчаков, где мелькали имена Тугай-бея и Хмельницкого, а также упоминания о Корсуньской битве, богатой добыче, взятой в лагере Потоцкого, и «ясыре», набранном после боя, не оставляли сомнений.

Ну если уж совсем откровенно, какие-то сомнения все-таки были. Как говорится, утопающий хватается за соломинку… Но они очень быстро улетучились. После того, как мне удалось подманить одну лошадку, опутать ей ноги арканом, снятым с передней луки седла, а потом неторопливо и основательно исследовать это самое седло. Точнее – содержимое всего, что было к нему приторочено. А также обнаружить тонкие ломтики конины под горячим потником – походное блюдо степняков, о котором раньше приходилось только читать.

Две другие лошади все-таки удрали, и гоняться за ними было бессмысленно. Даже верхом. Увы, я не настолько хороший наездник, да и ловить добычу арканом не умею. Не обучен, извините.

А если бы даже был настоящим табунщиком, как мой дед Силантий, кубанский казак, – и то не стал бы. Слишком сильно ударила по мозгам открывшаяся истина…

Волею то ли злой судьбы, то ли какой-то неведомой мне сволочи, я перенесся… в 1648 год. В компании с глупой, беспомощной и чертовски хорошенькой блондинкой. И хоть убейте, не знаю, что теперь со всем этим делать.

Да уж, обстановка точно изменилась… Ничего не скажешь!

…Истерика закончилась гораздо скорее, чем я ожидал. Анжела, поднявшись, торопливо порылась в сумочке, извлекла косметичку и начала приводить себя в порядок (после бурных рыданий макияж потек и размазался, образовав на лице картинку из какого-нибудь «ужастика»). Руки ее дрожали, с губ то и дело срывалось: «Скоты! Грязные твари!» – пару раз всхлипнула, но в целом держалась очень даже неплохо. Я тем временем осмотрел второго крымчака, убедился, что он тоже мертв (голова от удара мотнулась вбок с такой силой, что сломалась шея), и подступил к третьему. Он-то оставался жив… Впрочем, ненадолго. Сплавить бы ненужную свидетельницу куда-нибудь, хоть на несколько минут…

Крепко связав татарину руки и ноги, я привел его в чувство и занялся допросом. Крымчак сначала упорствовал, бешено вращал глазами, ругал меня и «светловолосую сучку» и грозил страшной местью. Пришлось все-таки приказать Анжеле, чтобы зашла подальше в траву и не подсматривала. А также заткнула уши… Нет, если не хочет, может и не затыкать, и даже подсматривать, но тогда я не отвечаю за ее плохие сны с кошмарами.

Надо отдать должное девочке – послушно удалилась, прервав наведение красоты. Видимо, решила, что этим можно с успехом заняться и в сторонке. Попутно горько оплакала порванные трусики и помянула недобрым словом «озабоченных кобелей, которые могут думать только об одном». Что ей делать теперь?! Запасных-то в сумочке нет, и зашить нечем, и платье измято-перепачкано, и никакой смены одежды, все в багаже осталось…

Еще раз удивившись странным особенностям женской логики (тоже мне, нашла трагедию – ходить без трусов и в испачканном платье, в нашем-то положении!), я заткнул татарину рот плотным пучком травы, чтобы его вопли не разносились по всей округе. После чего приступил к делу. Когда через пять минут я вытащил изгрызенный слюнявый пучок, пленный был куда смиреннее. И, кое-как придя в себя, с ужасом косясь ошалевшими глазами, быстро выложил всю необходимую информацию.

Я, выслушав, кивнул с ободряющей улыбкой. Потом торопливо оглянулся – не видит ли нас Анжела? – и молниеносным движением воткнул кончики пальцев в его сонные артерии, вторично лишая крымчака чувств. Только на этот раз – навсегда. Поднялся, окликнул блондиночку.

Положение наше было – злейшему врагу не пожелаешь…

Глава 3

– Нет, она точно идиотка! – снова простонала Анжела, уткнувшись потным раскрасневшимся лицом мне в плечо.

Я молчал, настойчиво пытаясь найти ответ на вопрос, как мне теперь самого себя называть: беспринципным мерзавцем, воспользовавшимся женской растерянностью и беспомощностью, счастливчиком или тем самым «озабоченным кобелем, который только об одном и может думать». Палящему солнцу, льющему жар на наши разгоряченные голые тела, эта проблема была глубоко безразлична. Шумно стрекочущим в траве кузнечикам, трем свеженьким крымско-татарским покойникам и стреноженной лошади, которую я на всякий случай заставил лечь, привязав поводья к рукоятке сабли, глубоко вогнанной в землю, – тоже. Особенно лошади. Ее, судя по недовольной морде и такому же фырканью, гораздо больше занимал вопрос: долго ли еще валяться в неудобной позе.

…Когда Анжела вернулась, к моему великому облегчению, обошлось не только без истерики, но и без обморока. Только ее приведенное в порядок лицо на какое-то мгновение побелело, а в глазах мелькнул панический испуг. Но тут же исчез.

– Ты и его тоже… – Она не договорила, осеклась, устремив на меня вопросительный взгляд.

– Да. Так было надо. Мы не можем сейчас тащить с собой пленного.

– Значит, ты… киллер? – Она выговорила это слово с явным трудом, но более-менее спокойно.

– Нет. Я вполне законопослушный гражданин.

– Понятно… – Ее растерянные глаза заставляли серьезно усомниться в том, понятно ли ей хоть что-то на самом деле. – Но тебе… приходилось убивать?

Лгать было не только бессмысленно, но еще и глупо.

– Приходилось. Много раз.

– Выходит, ты мент? – продолжала допытываться Анжела.

– Нет, офицер спецназа. И больше не надо вопросов, ладно?

– Ладно… – вздохнула блондинка, подходя вплотную. А потом вдруг прижалась всем телом, уткнулась лицом мне в грудь, всхлипнув. – Спасибо тебе! Если бы не ты… Нет, не подумай, я не какая-нибудь истеричка и не ханжа, мужики были, конечно… Но не так же, и не втроем сразу! Тьфу, прямо тошнит, как вспомню… А вонища-то!.. Вот сволочи…

– Не надо об этом. Все обошлось. – Я ободряюще погладил ее по плечу.

– Ты молодец! А драться умеешь – вообще что-то с чем-то! – быстро тараторила Анжела. – Ой, я так завидую твоей жене! Вот уж действительно – как за каменной стеной, счастливица…

– У меня больше нет жены. Она меня бросила! – растерявшись, неожиданно для себя самого выпалил я, осторожно пытаясь отодвинуть ее.

Анжела, изумленно охнув, вскинула голову, уставившись прямо в глаза. И я вдруг почувствовал, как теплая волна прошла по всему телу…

– Не может быть!

– Еще как может! – усмехнулся я, с тревогой и смущением ощущая нарастающий жар в сердце, голове и паху. – Не далее как вчера утром.

Красавица блондинка, медленно покачав головой, вздохнула:

– Боже, какая она идиотка! Бросить такого мужчину!

И, закинув руки мне на шею, впилась мягкими коралловыми губками в мой рот…

Черт возьми, я все-таки мужик! Далеко не старый, крепкий, здоровый, со всеми соответствующими потребностями… Так стоит ли удивляться, что после очень недолгих колебаний ответил на ее страстный поцелуй еще более страстно? И что дальше все пошло по самому простому и естественному пути?

Честно говоря, сам удивляюсь, как в эту минуту здравый смысл все же пробился сквозь могучую приливную волну «основного инстинкта». Хватило ума сначала уложить лошадь в высокую траву, чтобы не «светилась» на всю округу. А уж потом укладывать изнывающую от страсти обнаженную блондиночку… Точнее, не совсем обнаженную – босоножки на ней все-таки остались.

Еще вчера заезженный литературный штамп, описывающий, как восхищенная героиня тут же, не отходя от кассы… то есть прямо на поле боя, устланном трупами, отдается герою-спасителю, творя с ним на пару чудеса интимного высшего пилотажа, заставил бы меня снисходительно улыбнуться. Потому что мне-то хорошо было известно: после НАСТОЯЩЕГО боя, даже скоротечного, подобное желание возникнет разве что у сексуального маньяка. В их число я, слава богу, пока еще не вхожу.

А вот сегодня это случилось… И знаете, хоть обошлось без «высшего пилотажа», мне понравилось! Да еще как!

Про Анжелу и говорить нечего – можно сымитировать и стоны, и крики, и подергивание всем телом, но кое-какие показатели оргазма точно не подделаешь. Сексапильная блондиночка действительно оттянулась на все сто. Без всякой Хургады и тамошних смуглых мачо…

Умная мысль, что незащищенный секс с незнакомой партнершей вполне может привести к весьма печальным последствиям, естественно, пришла с запозданием. Не до, а после. И я поступил с ней, как испокон веку поступают с умными мыслями, – послал ее по вполне определенному адресу. В конце концов, может, нам осталось жить всего ничего, так зачем думать об угрозе СПИДа или визитах к венерологам! Кстати, интересно, а были ли венерологи в середине XVII века?..

– Ты… разочарован? – с тревогой спросила Анжела, приподнимаясь на локте.

– Наоборот – на седьмом небе! – искренне отозвался я. – Это было великолепно!

– Тогда почему хмуришься? – недоверчиво произнесла она.

Ох, женщины, женщины! Только вы и способны задавать такие вопросы! Мы перенеслись в другую эпоху, только что подверглись смертельной опасности – она, во всяком случае! – впереди полная неопределенность и, скорее всего, гибель… ее заботит, не разочарован ли случайный партнер!

– Ты вообще имеешь представление, куда мы попали? – осторожно спросил я.

– Не-а… – растерянно протянула Анжела.

– Вот это – крымские татары, – махнул я рукой в сторону покойничков. – А мы – в семнадцатом веке, где-то неподалеку от Запорожской Сечи. Точнее, в 1648 году.

– В самом деле? – По виду Анжелы было ясно, что она, во-первых, здорово ошарашена, а во-вторых, эта дата ей абсолютно ничего не говорит. А про Запорожскую Сечь она если и слышала, то только краешком своего нежного ушка.

– Да, представь себе! Мы с тобой очутились в самом эпицентре бурных событий, – вздохнул я, поднимаясь и нашаривая одежду. – Только что произошла битва под Корсунем, где был разбит коронный гетман Потоцкий. Во всей округе – хаос и беспредел. Поляки и евреи-арендаторы бегут в глубь страны, крымчаки рассыпались повсюду, убивают, грабят, угоняют пленных в рабство. Причем не делая особой разницы между теми же поляками и малороссами… Так что спасибо тебе, дорогая, за чудесный секс, а теперь вставай, одевайся! И быстро, быстро! Надо убираться отсюда.

– Но мне нужно… – Блондинка, смутившись, осеклась на полуслове. Впрочем, не надо быть провидцем, чтобы угадать мысли женщины, взгляд которой прикован к кожаной фляге с водой, притороченной к седлу.

– Никаких «но»! Водные процедуры будут позже. Когда отъедем подальше – раз и найдем источник этой самой воды – два. А поскольку неизвестно, как скоро найдем, питьевую воду будем пока расходовать только по прямому назначению – три. И без возражений! Это мой приказ. Сейчас не до гигиены, понимаешь? Где был разъезд из трех человек, может быть и сотня. Одевайся!

– А… куда мы поедем? – испуганно спросила Анжела, заводя руки за спину, чтобы застегнуть кружевной лифчик.

– Сам пока не знаю. По дороге подумаем… Кстати, ты умеешь ездить верхом?

Вопрос я задал чисто для порядка, на всякий случай. Она и лошадь-то, скорее всего, увидела сегодня впервые в жизни… Ничего, как-нибудь посажу, буду одной рукой править, другой – ее удерживать.

– Умею! – кивнула Анжела.

Я изумленно присвистнул:

– Ну и ну! Это как же получилось?

– Так я ведь живу в двух шагах от комплекса в Битце… То есть жила… – Блондинка, нагнувшись за платьем, скривилась, словно от зубной боли. – Мамочка моя дорогая, за что?! Вроде особо не грешила, никого не обижала…

– Тоже хотел бы знать, за что?! – вздохнул я, натягивая джинсы. – Кстати, про платьишко забудь. Тебе его носить нельзя. Белая одежда на открытой местности видна чуть не до горизонта, выдаст нас с головой.

– Мне что, в одном лифчике остаться?! – вспыхнула Анжела.

– В одних босоножках! – усмехнувшись, поправил я. – Лифчик придется снять: он тоже белый, демаскирует! Зато представь, как классно загоришь на таком солнышке, тело будет – прямо мулатка-шоколадка… – Видя, как на ее глаза наползают слезы, я торопливо заговорил: – Шучу, шучу, извини! Вон, целых три комплекта одежды, хоть и бэу, зато даром. Рубахи, шаровары, сапоги… Выбирай.

Блондинка негодующе фыркнула:

– Ну и шуточки у тебя! «Мулатка-шоколадка»! Ох, мужики… – Внезапно осеклась, побледнела. – К-как?! С покойников?!.

– А ты как думала? Ну, ну, тихо! И без сцен, пожалуйста. Сейчас не до брезгливости. Главное, самим не стать покойниками…

Глава 4

Пан ротмистр с труднопроизносимой фамилией Подопригора-Пшекшивильский был охвачен тем особым видом рвения, которое может обуять либо безнадежного дурака, либо усердного и непомерно честолюбивого служаку. Справедливости ради надо отдать предпочтение второму варианту: хоть звезд с неба молодой шляхтич явно не хватал, но и в особой глупости не был замечен. А вот службе отдавался со всей пока еще нерастраченной страстью и о блестящей карьере мечтал двадцать четыре часа в сутки. Поскольку не только днем, но и во сне представлял себя полковником Пшекшивильским-Подопригорским, прославленным героем, гордостью Речи Посполитой и предметом амурных грез красавиц панночек, прежде всего – Агнешки Краливской. Именно так: Пшекшивильским-Подопригорским, без унизительной мужицкой приставки «Подопригора», – о Езус, если бы покойный дед не проигрался смолоду в пух и прах, не только лишившись имения, но и чуть не оставшись с голым задом, разве взял бы он в жены русскую девку, дочь реестрового казака! Да ни за что на свете. Даже не взглянул бы на нее, несмотря на то что и собой была чудо как хороша, и отец – сотник, первый богач в округе… Точнее, конечно, взглянул бы, и любовью бы одарил, как в конце концов и случилось, но только ради утехи, ведь человек слаб и подвержен соблазнам… А под венец – упаси Матка Боска! Честь благородного шляхтича не позволила бы.

Ну а когда у благородного шляхтича в голодном брюхе целый оркестр наяривает, в долг никто больше и медяка не даст, а последние сапоги вот-вот развалятся… Тут уж не до чести. Тут согласишься на что угодно, и не столько из страха перед гневом вспыльчивого и влиятельного родителя соблазненной тобою девицы, а лишь бы по миру с протянутой рукой не пойти. Даже на то, чтобы вместе с богатым приданым получить к славной фамилии Пшекшивильских приставку, от которой за сто шагов мужицким духом разит! Будущий тесть был не только богатым, но и на редкость упрямым, к тому же крутого нрава, и потому на робко предложенный компромиссный вариант «Пшекшивильский-Подопригорский» ответил решительной и категоричной тирадой, насупив густые брови:

– Нет уж, зятек дорогой! Вот превзойдешь меня, дослужишься до полковника – тогда именуйся Пшекшивильским-Подопригорским, на здоровье! Ты не сможешь – пусть старший сын фамилию меняет. Или внук, или правнук… Кто первым полковничий пернач над головою поднимет, тому и менять. А до той поры – зваться вам Подопригора-Пшекшивильскими, и в том за себя и за потомков своих клятву дашь на святом кресте! Ясно, греховодник?!

Яснее было некуда.

Вот потому старший правнук упрямого прадеда по материнской линии – тот самый пан ротмистр – воспринял поручение прославленного князя Иеремии Вишневецкого как дар судьбы. Который поспособствует исполнению заветной мечты уже покойного деда и старшего сына его – собственного родителя. Главное – вложить всю душу свою, все рвение, чтобы князь заметил и оценил… А там последует внимание его и протекция, а через какое-то время – долгожданный полковничий титул. С изгнанием позорной приставки «Подопригора», из-за которой столько пришлось натерпеться от своих же собратьев-шляхтичей, столько презрительных ухмылок увидеть да глумливых насмешек выслушать…

Конечно, несколько наглецов жестоко поплатились за свою дерзость – пан ротмистр, несмотря на молодые годы, по праву считался отменным рубакой, – но нельзя же круглые сутки требовать удовлетворения и получать его на поединках! Надобно тратить время и на службу, и на отдых… Опять же, приходилось остерегаться грозного начальника: князь и без того дуэли не слишком-то жаловал, считая глупой и напрасной тратой сил и крови, которая может с куда большей пользой пролиться за отчизну. А в последнее время стал не в меру сердит и придирчив, так лучше уж не искать себе приключений на известное место…

…Иеремии-Михаилу Корбуту-Вишневецкому, властелину обширных земель в этой части Речи Посполитой и одному из богатейших ее вельмож, было отчего сердиться. Страшные вести, давно докатившиеся до его замка в Лубнах, поначалу не особенно взволновали (можно было сбиться со счету, сколько раз проклятые схизматики поднимали мятежи, но кончались они всегда одинаково: плахами да виселицами, а потом – покаянными письмами и мольбами о прощении). Когда же перепуганные, чудом спасшиеся беженцы, заполонившие окрестности Лубен, поведали о Корсуньском побоище и творящихся повсюду бесчинствах, когда окончательно стало ясно, что заваруха, устроенная Хмельницким, куда страшнее и опаснее всех прочих, случавшихся ранее, князь серьезно призадумался, помрачнев и осунувшись, будто постарел на добрый десяток лет.

За себя он не боялся – человек, часто смотревший в лицо смерти, не устрашится ее в очередной раз. А вот за беспредельно любимых жену и детей – очень. И мысли о людях, живущих под его властью здесь, в полудиком некогда краю, превращенном их трудами в цветущий сад, тоже не давали покоя Вишневецкому. Пусть он был строг, а порою и беспощадно суров, но все же заботился о них и чувствовал свою ответственность. Скудостью воображения князь никогда не страдал, и оно, дополнившись собственным воинским опытом, красочно описывало, ЧТО могут натворить в его владениях нагрянувшие казаки вкупе с татарами. От одной мысли об этом замирало сердце, и рука непроизвольно тянулась сотворить крестное знамение.

Надо было действовать быстро, но обдуманно. Вишневецкий видел только два пути: либо оставаться на месте, обороняясь собственными силами и уповая на милость Создателя, на храбрость и выучку своих солдат, гордо именующих себя «вишневцами», а также на помощь местных обывателей, либо – если окажется, что враг слишком силен, – спешно отходить в глубь страны, взяв с собою казну и самое ценное имущество. «Терциум нон датур!»[2], – вздыхал хорошо обученный латыни князь, давно носивший прозвище «Ужас казачий». Чтобы решить, какой же из двух путей правильный, надо было иметь точную информацию, и не от перепуганных измученных беглецов (у страха, известно, глаза велики!), а от своих людей, которым можно довериться.

С этой целью князь и разослал в разные стороны десяток небольших отрядов на лучших лошадях. Поставив им задачу: разведать обстановку, узнать все в точности, а потом как можно скорее вернуться в Лубны и доложить.

Одним из этих отрядов как раз командовал бравый ротмистр Подопригора-Пшекшивильский.

– Ну ни фига себе… – растерянно пробормотала Анжела, покачиваясь в такт лошадиной рыси. В седле она держалась уверенно, не соврала, что умеет ездить верхом. – Так нам что, теперь к этому самому князю Яреме надо попасть? Другого выхода нет?

– Есть, конечно. Но все они хуже, – вздохнул я, держась за заднюю луку седла. – Попадем к казакам – скорее всего, и до Хмельницкого не доведут, меня зарубят, а тебя… Кх-м! Попадем к татарам…

– Не надо! – испуганно дернулась блондинка. Точнее, со стороны блондинкой она уже не казалась – волосы были тщательно упрятаны под татарскую шапку, название которой я не мог вспомнить, как ни старался. То ли малахай, то ли еще что… Анжела долго упиралась всеми конечностями, не желая надевать трофейный головной убор. Чужие штаны и рубаху надела, преодолев страх и брезгливость, даже сапоги согласилась натянуть, вняв моим доводам, что босоножки – не лучшая обувь для наездницы. Я выбрал из трех пар самые подходящие по размеру и сам обмотал ей ступни самодельными портянками, чтобы не стерла в кровь. А вот от шапки она отбивалась яростно, причитая, что у нее наверняка заведутся вши. Мне пришлось даже прикрикнуть. Негромко, но подействовало.

– Сам не хочу! – усмехнулся я, откликнувшись фразой товарища Саахова из «Кавказской пленницы». – Как видишь, наилучший вариант – пробиться к Лубнам, под защиту князя. Он, конечно, сволочь еще та и самодур был изрядный, судя по историческим документам, но все-таки образованный человек, всей Европе известен. Опять же, рыцарских правил придерживался…

Чтобы не пугать Анжелу, я не стал описывать, какую страшную память оставил по себе во многих областях Украины этот «образованный рыцарь», какой ужас охватывал людей при одной вести: «Ярема идет!» Никакой пользы эта информация не принесла бы, а вот навредить могла запросто. Кроме того, я по собственному опыту слишком хорошо знал: иной раз вполне нормальный человек способен совершить такое, что ему не привиделось бы раньше даже в кошмарном сне. Не потому, что он плох и порочен, просто злая судьба другого выхода не дала. Надо – и все! Или ты, или тебя.

– А кем ты тогда станешь? Типа как Хозяин при дворе короля Артура? – спросила вдруг Анжела.

Да, умеют женщины ставить в тупик, ничего не скажешь! Хорошо, что я сидел за ее спиной, на крупе лошади: представляю, какое у меня сейчас было выражение лица…

– Ты… читала Марка Твена?

– Представь себе! – озорно, но с различимой обидой отозвалась Анжела. – И еще много кого. Хоть и блондинка.

– Да я ничего такого не имел в виду… Честное слово! Просто думал, что эта книга уже забыта.

– Она мне как-то попалась в детстве… Забавно! Бедный янки, каково ему там пришлось! Но ведь выдержал и хорошо устроился, хотя вовсе не был крутым суперменом. – Анжела вдруг рассмеялась. – А уж тебе сам бог велел. Станешь первым советником князя, или кто там у них есть… Ну и за меня тогда замолвишь словечко, пусть сделает маркизой какой-нибудь.

– Погоди, не спеши. До князя еще надо добраться!

Главную причину, по которой я так настойчиво стремился к Вишневецкому, я пока решил Анжеле не открывать. Во-первых, всему свое время, во-вторых, все-таки не бабского ума это дело. (И можете сколько угодно обвинять меня в мужском шовинизме!)

Раз уж случилось такое чудо, почему бы не стать орудием судьбы? Ход истории иногда зависит от таких ничтожных мелочей…

– Следы еще свежие! – доложил улан, тщательно осмотревший место побоища. – Хоть и сильно затоптано, а все ж разобрать можно. Судя по всему, эти нечестивцы схватили женщину и пытались над нею надругаться…

– Откуда такие подробности? – фыркнул вахмистр Балмута, известный многим вишневцам как безудержный хвастун, пьяница и скандалист. Что, впрочем, не мешало ему вдобавок быть отчаянным храбрецом и надежным товарищем. А уж о его любовных подвигах и вовсе ходили легенды, да такие богатые и сочные, что сам черт не разобрал бы, где правда, а где вымысел. – Прямо на земле написано?

Подопригора-Пшекшивильский нахмурился было, размышляя, не одернуть ли вахмистра, чтобы не лез со своим мнением раньше командира. Но потом решил, что не стоит.

– Проше пана, я в юные годы был завзятым охотником! – обиженно отозвался улан. – Отец меня выучил по самому слабому следу идти, не сбиваясь. Ясно вижу: там были отпечатки женских ног. Трава примята, местами с корнем выдрана, стало быть, шла борьба. И вот еще что я нашел, пан ротмистр… – Смущенно кашлянув, улан протянул Подопригора-Пшекшивильскому кружевную тряпочку.

– Езус Мария! – выкатил глаза Балмута, раздувая ноздри, словно жеребец. – Вот это да!..

– Это что такое? – с подозрением спросил командир отряда, повертев в руках рваную находку.

– Судя по некоторым признакам… э-э-э… часть дамских панталон, – отозвался следопыт, чувствуя, как его щеки начинают гореть, и вовсе не от жаркого солнца. – Самая… э-э-э… серединка.

Лица и шеи остальных улан синхронно вытянулись.

– Лопни мои глаза! – выдохнул Балмута. – Дорого бы я дал, чтобы увидеть этакие панталончики на красивой панночке! А еще дороже – чтобы потом снять их…

– Придержите язык, вахмистр! – не вытерпел Подопригора-Пшекшивильский, лицо которого тоже зарделось, прямо в жар и пот бросило: так явственно представил себе панну Агнешку Краливскую, по которой давно вздыхал, в столь дивных панталонах, непристойно коротких и прозрачных, но оттого втройне соблазнительных… После чего снова повернулся к улану-следопыту. – Но что это за чудная материя?!

– Не могу знать, пан ротмистр… Сам такое впервые вижу… Позволите продолжать?

– Продолжай! – Ротмистр машинально потянулся утереть взмокший лоб той самой тряпочкой, но тут же, отдернув руку словно от огня, торопливо запихал сей интимный предмет в карман кунтуша. Уланы едва сдержали хохот, Балмута фыркнул, зажав рот ладонями. – Что про покойников скажешь?

– У двоих сломаны шеи, отчего погиб третий – понять сложно. Ни ран, ни видимых увечий не вижу. Правда, на горле два чуть заметных синяка, вот тут и тут… Прямо поверх шейных жил. И все.

– Так отчего же он сдох, сто чертей мамаше его нечестивой во все отверстия?! – начал злиться Подопригора-Пшекшивильский.

– Не могу знать, пан ротмистр! – снова сокрушенно развел руками улан. – А вот про лошадей все яснее ясного. Две удрали, на третьей та самая дама уехала, которую эти твари пытались… – Улан смущенно замялся, глядя на кружевной краешек, точащий из кармана командира. – Вместе с неведомым спасителем. Сомнений быть не может – отпечатки подков стали гораздо глубже, значит, лошадь двойную ношу несла.

– А про спасителя этого сказать что-нибудь можешь?

Улан покачал головой:

– Проше пана, я же не ясновидящий! Понятно, что не только храбр, но и очень силен, коль голыми руками троих прикончил. Прятался в засаде, лежку себе в траве сделал – то место я нашел. Стало быть, опытный воин. А вот следы какие-то чудные – был не в сапогах, за это ручаюсь, а в чем – не пойму. Я таких диковинных отпечатков никогда не видел! И еще одно… уж не знаю, заинтересует ли это пана ротмистра…

– Говори!

– После того как он крымчаков прикончил, со спасенной дамой… Ну, вы понимаете. Снял с одного татарина саблю, вогнал в землю чуть не по самую гарду – она до сих пор там торчит, можете своими глазами убедиться, – уложил и привязал лошадь к ее рукояти, а сам…

– Ай, молодец! – глумливо хохотнул Балмута. – Вот это я понимаю, по-нашему, по-боевому: спас даму от насильников – тут же получай награду, с места не сходя!

Грянул дружный смех.

– Тихо! – повысил голос ротмистр. – Что еще?

– Больше ничего сказать не могу. Даст бог, догоним – тогда сами все узнаете.

– В какую сторону они уехали?

– Вон в ту, пан ротмистр. Прямо на север.

Подопригора-Пшекшивильский задумался, теребя кончик тонкого уса.

Они прискакали сюда, двигаясь по следам трех верховых, обнаруженным все тем же бывшим охотником. Хоть следопыт клялся, что лошади подкованы по-татарски, это еще ничего не значило – на них могли ехать и казаки, и даже презренные хлопы, одураченные призывами и обещаниями проклятого Хмельницкого… Мало ли как могут лошади попасть к другим хозяевам! Но в любом случае это наверняка были враги. А потому их следовало захватить и выпытать все, что они знают. Даже если им известно совсем немного. Князь четко и ясно приказал: получать любые сведения, где только возможно…

Теперь же вместо трех потенциальных «языков» наличествовали три хладных трупа. Точнее, три еще теплых трупа, но сути это не меняло.

Что за человек расправился с ними – в одиночку, голыми руками? Кто он такой, откуда здесь взялся? Если казак Хмельницкого – почему был без оружия, без лошади? Если хлоп – как сумел справиться сразу с тремя обученными, сильными воинами? Даже если учесть, что те возились с пленницей… И что это за пленница? Наверняка красивая, если ради нее безоружный мужчина вступил в смертельный бой, рискуя жизнью. Может, даже знатного рода…

После недолгих раздумий Подопригора-Пшекшивильский махнул рукой, указывая на север, и первым пришпорил коня.

Глава 5

Чтение с детских лет было моей страстью, а уж исторические романы я готов был проглатывать в любом количестве. Среди них мне попался и двухтомник «Переяславская Рада» Натана Рыбака и трилогия Михайлы Старицкого «Перед бурей», «Буря», «У пристани». Само собой, и мимо знаменитого романа Сенкевича «Огнем и мечом» я никак не мог пройти. За которым, разумеется, последовали «Потоп» с «Паном Володыевским»… Научно-популярными книгами я тоже не пренебрегал, благо в советские времена их издавали огромными тиражами, и стоили они совсем немного. Тем более мой самый любознательный – подростковый – период жизни пришелся как раз на последние годы перед распадом СССР. Потом, знаете ли, стало уже не до книг…

Словом, историю бурного и кровавого XVII века на той части земли, которая ныне зовется Польшей и Украиной, я знал весьма неплохо.

Если охарактеризовать ее очень коротко, то можно ограничиться одним-единственным словом: бардак. Полный, абсолютный, беспредельный. Анархия и безвластие. Неукротимое своеволие и чудовищный эгоизм дворянства, как его ни называй – то ли казацкой старшиной, то ли шляхтой. Сдирание трех шкур с простого люда. И бесконечная череда мятежей, войн, перемирий, предательств, военных союзов, легко заключаемых и еще легче нарушаемых…

А Россия-матушка, которую тогда за рубежом предпочитали называть Московией, естественно, в итоге оказывается кругом виноватой! Поляки клянут за то, что поддержала батьку Богдана – бунтаря и злодея, помогла ему отщипнуть от Речи Посполитой изрядный кусок. Братья-украинцы – за то, что не поддержала, дескать, должным образом, не смогла отбить у Речи Посполитой второй берег Днепра, нарушила данное Богдану – герою и освободителю – слово, потихоньку стала зажимать казачьи вольности и привилегии… Так чему же удивляться, что новый гетман Выговский к полякам переметнулся, Гадячскую унию с ними заключил!

Да если бы одним Выговским дело ограничилось… Начнешь перечислять гетманов, которые двойную игру вели, пытаясь услужить «и нашим и вашим», – со счету можно сбиться. Юрий Хмельницкий (да, да, родной сын почившего батьки Богдана!), Тетеря, Дорошенко… И все, не краснея, винили Россию, что мало, дескать, помогала, бросила на произвол судьбы, оставила на растерзание полякам с крымчаками. Так и потянулась череда предательств, достигнув своего апофеоза в лице Мазепы, которого многие на Украине сейчас считают героем и «лыцарем» без страха и упрека…

А ведь Россия, прошу заметить, из-за братьев своих православных ввязалась в тяжелую, затяжную войну с Речью Посполитой! И вела ее аж до 1667 года! Заплатив и изрядной убылью в воинах, и разорением приграничных земель, и великим оскудением казны, и, естественно, вытекшими из этого тяготами да обнищанием податного люда… Знаменитый Медный бунт просто так вспыхнул, что ли? И Стенька Разин выскочил ни с того ни с сего, как черт из табакерки? Это называется – «не поддержали»?! «Бросили на произвол судьбы»?!

И что в результате? С Речью Посполитой стали вековечными и кровными врагами, и по сей день – в начале двадцать первого века! – вражде этой конца не видно. А братская Украина откололась, и, похоже, навсегда. Попутно обвинив Россию во всех бедах и невзгодах своих и прихватив с собою Крым, сдуру волюнтаристом Хрущевым поднесенный в качестве подарка к трехсотлетию «воссоединения»…

А ведь все могло быть по-другому… Совершенно по-другому! Не было бы ни разделов Речи Посполитой, ни предательского истребления русского гарнизона в Варшаве, ни ответного кровавого штурма Суворовым варшавского предместья Праги… Ни корпуса Понятовского в Великой армии Наполеона, ни войн, ни оголтелой пропаганды и нескончаемых упреков за пакт Молотова – Риббентропа, за Катынь, за то, что в 44-м не помогли Варшавскому восстанию… И мы не отвечали бы встречными упреками, напоминая о поляке Дзержинском – председателе ВЧК, о провокациях, о набегах банд Булат-Балаховича, Тютюнника и многих прочих атаманов на наши города и села с польской территории, о мученической гибели многих тысяч красноармейцев в польском плену… О том, что боготворимый поляками Пилсудский был сначала террористом, а потом стал самым настоящим диктатором! Вместо этих нескончаемых, бессмысленных ссор и распрей мог быть союз двух могучих государств, на зависть и страх всему миру. Как его ни окрести: «Уния», «Конфедерация», «Двуединая держава»… Пусть даже каждая из стран, входящих в него, пеклась бы в первую очередь о собственных интересах и подданных…

Мало кто знает, что знаменитый Иван Грозный мог стать… королем Речи Посполитой! Сами поляки с литвинами, перед тем как избрать королем Стефана Батория, предлагали корону или русскому государю, или сыну его, с одним лишь категоричным условием: новый король должен перейти в католичество. Наш царь не пожелал изменить вере предков и царевичу не позволил, не в пример «веселому королю» Генриху Четвертому, спустя некоторое время произнесшему историческое: «Париж стоит мессы!» Правильно сделал, наверное: легко представить, какая смута тотчас началась бы на Руси… Но если бы – ах, опять это сослагательное наклонение! – если бы удалось общими усилиями найти какой-то компромиссный, взаимоприемлемый вариант… на карте Европы появилась бы ТАКАЯ могучая, неодолимая силища!

Речь Посполитая на веки вечные избавилась бы от внешних угроз: кто из тогдашних правителей-соседей, будь то швед, крымчак, турок или немец, начал бы с ней войну, зная, что тут же обретет врага и в лице загадочной могучей Московии! А мы, соответственно, с ее помощью приобщились бы к европейской жизни, стали бы развивать науки, внедрять новое, доселе неизвестное… Опять же, и нам было бы куда лучше в случае войны иметь рядом не врага и не хитро-расчетливого соседа, прикидывающего, как бы отхватить кусок-другой нашей территории, воспользовавшись удобным моментом, а сильного и храброго союзника. Поскольку в тогдашние времена и поляки, и литвины, что ни говори, рубиться умели! Добрые были воины.

И те самые реформы – назревшие, жизненно необходимые! – к которым Петр Великий буквально силком, за волосы, тащил нашу обезумевшую, отчаянно упиравшуюся страну, не щадя ни себя, ни других, замучив и уложив в безымянные братские могилы бессчетное количество душ, тогда почти наверняка удалось бы провести гораздо раньше и гораздо меньшей ценой. Ведь родитель его, Алексей Михайлович, отнюдь не чурался полезных новшеств. И царевна Софья, вошедшая в учебники как ярая ретроградка и злейшая ненавистница дел гениального сводного брата своего, на самом деле была другой, совершенно другой… Просто историю пишут победители, вот и очернили бедную женщину с холопским усердием.

Эти мысли снова и снова всплывали в моей голове… Да, так уж вышло, что пришлось уподобиться тому самому янки из Коннектикута, оказавшемуся в 528 году от Рождества Христова при дворе короля Артура… Ну а я – в 1648-м, при дворе светлейшего князя Иеремии Вишневецкого… Правда, до князя еще не добрался, но постараюсь. Все силы приложу. Во-первых, умирать пока не хочется – не так много я прожил на этой земле. Во-вторых, на мне лежит персональная ответственность за Анжелу – без меня она или погибнет, или, в лучшем случае, окажется на невольничьем рынке в Крыму… Где он там был – кажется, в Феодосии, бывшей Кафе? На мгновение мелькнула шальная мысль, навеянная «Роксоланой», но тут же исчезла. Тогда нравы были строгими, в султанский гарем попадали только девственницы. Анжеле подобное не светит. А жаль… Владыка Блистательной Порты дара речи лишился бы, только увидев игриво подмигивающую кошечку на ее лобке, бери голыми руками, проси чего хочешь…

Кстати, надо сказать ей, чтобы ликвидировала это безобразие! При первой же возможности. Сейчас действительно не та эпоха – в лучшем случае ославят как блудницу вавилонскую, в худшем – спалят на костре без долгих разговоров как ведьму.

В-третьих… Черт побери, почему бы мне действительно не стать Хозяином? Конечно, эпоха совсем другая, с шестым веком не сравнить, но я все равно многое знаю и умею. Зарекомендую себя, сделаюсь доверенным лицом князя, первым помощником, буду этак деликатно, невзначай, подсказывать, направлять его мысли, его поступки… Даже… О-о-о, вот это было бы просто великолепно! Если Вишневецкий станет королем, какие откроются перспективы! Подумать боязно… Пусть даже король в Речи Посполитой – совсем не то, что царь в Московии, чуть ли не чисто декоративная фигура. Уж князь-то не позволит обходиться с собой, как с безмолвной пешкой. Тем более если за его плечом буду стоять я – «серый кардинал»!

Моя фантазия заработала на полных оборотах, выдавая такое, что просто голова шла кругом…

Сейчас, судя по всему, самый конец мая или начало июня. Отряды Заславского, Концепольского и Остророга должны пойти на Украину – давить «взбунтовавшееся быдло» – примерно через полтора месяца. А потом начнется безудержное пьянство спесивых шляхтичей в лагере под Пилявцами, бахвалившихся, как это самое «быдло» они разгонят одними лишь кнутами, без всяких сабель и пушек… Чуть позже последует закономерный, вполне заслуженный разгром и страшное, позорное бегство.

У меня не больше полутора месяцев, чтобы переломить ситуацию. Встретиться с Вишневецким, войти к нему в доверие, убедить, что желаю ему и Речи Посполитой только добра… Стоп! А как его убедить? Как заставить поверить мне?

Я мысленно поставил себя на место князя. Приводят в мой замок человека, странно одетого, никому не известного, без документов, без рекомендательных писем, несущего откровенный бред, и при этом утверждающего, что он знает, как мне нужно поступать – так, дескать, будет лучше и для меня, и для государства… Какова будет моя реакция? Ясное дело, прогоню наглеца с глаз долой, а если буду в дурном настроении, еще и прикажу всыпать ему плетей, чтобы не забывался, место свое помнил, ясновельможным панам всякими глупостями не докучал. Просто и понятно. Какие еще могут быть варианты? В лучшем случае приму его за душевнобольного, тогда велю накормить и отпустить с миром: ступай, мол, на все четыре стороны, убогих обижать – великий грех… В худшем – за вражеского лазутчика или вовсе за посланца Сатаны… И тогда… Стоп!!!

На мое лицо наползла ехидная, торжествующая усмешка.

– Вот именно – за посланца! – чуть слышно прошептал я. – Но не Сатаны.

Глава 6

Князю Иеремии-Михаилу Корбуту-Вишневецкому на ту пору исполнилось только тридцать пять лет. Но накопленного опыта – и воинского и житейского – с лихвой хватило бы на пяток людей куда более почтенного возраста. И внешним видом своим он сейчас походил на человека, переступившего полувековой рубеж: глубокие морщины избороздили княжеский лоб, под глазами появились набрякшие мешки, кожа стала какой-то желтоватой, как при больной печени, черные волосы обильно засеребрились.

Глаза же остались прежними – умными, пронзительными, обжигающими. Мало нашлось бы в Речи Посполитой храбрецов, способных смотреть прямо в них, когда князь был в гневе. Вот и посланники бунтаря Хмельницкого, прибывшие два дня назад в Лубны с его письмом и изъявлениями нижайшей почтительности, не выдержали, отвели глаза в сторону… Что, впрочем, не спасло их от мучительной и позорной казни.

– Собакам – собачья и смерть! – ответил Вишневецкий на робкие увещевания приближенных, твердивших, что не к лицу прославленному князю позорить свое имя и титул, поступая так с послами, чьими бы они ни были. – И еще, панове, поймите: слишком многое стоит на кону. Вспомните, с чего начал Цезарь, завоевывая Британию! Сжег свои корабли, чтобы отступать было некуда. Вот и я сжигаю. Чтобы все мои люди, от последнего жолнера до вас, знали: пощады нам не будет! Или победим, или умрем в лютых муках, как эти псы. Ясно ли?

Сейчас князь не гневался, скорее, пребывал в тягостном недоумении. Но взгляд его по-прежнему был тяжел и хмур. Не то что хлоп – прославленный шляхтич испугался бы. Даже не зная за собой никакой вины.

А вот человек, стоявший в нескольких шагах от кресла князя, больше похожего на трон, не боялся. Был напряжен, испытывал волнение, но не страх. Это Вишневецкий почувствовал и понял сразу, инстинктивно, как только окинул его взглядом. Ротмистр Подопригора-Пшекшивильский не ошибся: странный человек, очень странный, но явно не сумасшедший, и на обманщика не похож… Князь испытывал неподдельное любопытство и вместе с тем раздражение, как бывало всякий раз, когда он сталкивался с загадкой.

– Так, значит, этот пан наотрез отказался отвечать? – еще раз на всякий случай уточил он, выслушав рапорт ротмистра.

– Проше ясновельможного князя, наотрез! – с почтительной робостью откликнулся Подопригора-Пшекшивильский. – Сказал вежливо, но твердо: «Пан ротмистр, вы сами прекрасно понимаете, что есть вещи, о коих подобает знать ротмистру, но никак не рядовому улану. Так и здесь: мои сведения столь важны и ценны, что могу сообщить их только пресветлому князю Яреме, но никак не вам, со всем моим уважением!» Я уж его и так и эдак уговаривал, даже грозил – ни в какую! Силу применить не осмелился, проше князя… А вдруг он и впрямь для вашей ясновельможности ценным окажется?! И потом… – Ротмистр как-то смущенно запнулся. – Что-то говорит мне: не тот это человек, с которым можно так поступать. Странный он. Очень странный и непонятный! Проше князя, если бы он вслух «Отче наш» не прочел и не осенил себя крестным знамением, впору было бы думать самое плохое… И женщина, увидев это, тоже перекрестилась. Хоть крест неправильный, коим московитяне-схизматики пользуются, а все-таки христианский… – Ротмистр снова запнулся, покраснел, в который уже раз мысленно выбранив свой слишком проворный язык, работающий вперед головы.

Ведь вся Речь Посполитая знала, сколь тяжело переживает пресветлый князь, что дедом его был знаменитый Байда Вишневецкий. И про зарок покойной матери князя знала… Не разбирая, сколько в том истины, а сколько выдумки да сплетен.

– Пан заподозрил, что они – посланцы врага рода человеческого? – усмехнулся Вишневецкий, то ли не заметив неловкости ротмистра, то ли великодушно сделав вид, что не заметил. – Право, это уже чересчур! Только потому, что мужчина в странной одежде и говорит столь же странные вещи?

– Проше ясновельможного князя, но ведь откуда-то взялась эта одежда! – горячо отозвался ротмистр. – Столь диковинных штанов я в жизни не видел! А обувь! И рубаха ни на что не похожая… И еще… Смиренно прошу прощения, но обязан, по долгу службы… – Ротмистр, густо покраснев, извлек из кармана кунтуша кружевную «серединку», потом, боязливо оглядевшись, хоть в кабинете князя они были одни, нагнулся к уху его, начал что-то вполголоса говорить.

– Кх-м! – откашлялся Иеремия, также смутившись, хоть и далеко не столь сильно. – В самом деле… Увы, падение нравов у нас достигло небывалых границ – впору вслед за Цицероном воскликнуть: «О темпора! О морес!»[3] – но я даже в страшном сне не рискну представить, чтобы какая-то пани или панна носила… э-э-э… такое. Тут недолго до проклятия с амвона! Хотя, если честно… Кх-м!!! Да ну вас, право слово! Нашли, что показывать! Немедля уберите этот срам! Спрячьте обратно, откуда достали! Так о чем я?.. Ах да! А что можете сказать про женщину?

– Молодая, красивая, проше князя… – испуганно отозвался ротмистр, поспешно запихивая в карман вещицу, которая ввергла грозного начальника в этакую растерянность. – Со слов пана, она из знатного московитского рода.

– С его слов? А у нее самой что, языка нет?

– Вот именно, нет! То есть, проше князя, конечно же, есть, только бедняжка от перенесенного ужаса онемела. Слышать слышит, а говорить не может, пытается, а ничего не выходит, только какое-то мычанье! Ведь пан пришел ей на выручку в самый последний момент, когда эти негодяи… Вот язык и отнялся. Может, со временем, с Божьей милостью, речь к ней вернется. Я пока поручил ее заботам женщин, ведь у бедняжки ничего не осталось, татары даже одежду ее в клочья порвали! Пришлось ей, махнув рукой и на стыд и на приличия, мужское платье нацепить, снятое паном с одного из покойников…

Вишневецкий, немного подумав, решительно хлопнул ладонью по подлокотнику кресла:

– Что же, я выслушаю этого странного пана. Может, у него и впрямь важные сведения. А если он наврал… – Губы князя скривились в недоброй усмешке.

Подопригоре-Пшекшивильскому хорошо было известно, что предвещает такая усмешка, и потому по телу его пробежал холодок. А ну как гнев князя обрушится не только на странного незнакомца, попавшегося его отряду в степи, но и на незадачливого ротмистра? Великие – они в раздражении не особо разбирают, кто прав, а кто виноват.

– Проше ясновельможного князя, этот человек может быть очень опасным! – заторопился он, облизнув пересохшие от волнения губы. – Трех крымчаков голыми руками…

– Ничего, я не из пугливых, – снисходительно отмахнулся Вишневецкий. – И вполне полагаюсь на своих людей. Если что – пану Дышкевичу будет забава!

…Князь, нарушив затянувшуюся тишину, заговорил спокойным, размеренным голосом, в котором, однако, явственно слышалась угроза:

– Ты хотел видеть меня, чтобы сообщить нечто важное? Сначала назови себя, поскольку кто я – ты знаешь, а ни имени твоего, ни звания я пока не ведаю. А потом изложи сведения, с которыми шел ко мне. Искренне надеюсь, для твоего же блага, что они и впрямь важные! Поскольку я не тот человек, с кем можно шутки шутить.

Все присутствующие – ротмистр Подопригора-Пшекшивильский, два советника князя, его духовник ксендз Микульский, начальник личной княжеской охраны пан Леопольд Дышкевич – беспредельно преданный господину своему широкоплечий гигант, не только сильный, как пантера, но и столь же проворный, несмотря на рост и грузность, и даже четверо стражников, – не сговариваясь, инстинктивно кивнули. Действительно, с сиятельным князем шутки плохи! Пан Дышкевич также буквально прожег взглядом человека в странной одежде, прикидывая, может ли исходить от него какая-то опасность, и заодно безмолвно предупреждая: всякие худые мысли лучше оставить.

– Меня зовут Андреем, прославленный князь! – отозвался незнакомец. Почтительно, но без тени робости или раболепия. – Звание же мое, увы, ничего не скажет ни тебе, ни прочим почтенным господам. – Он обвел взглядом людей, стоявших по обе стороны кресла. – Но, по вашим понятиям, оно примерно соответствует полковнику. Что же касается сведений, которые я должен сообщить тебе… Клянусь, они и впрямь очень важны. Настолько важны, что оценить их в полной мере может только твое княжеское сиятельство… – Он на мгновение запнулся. – Или светлость… Поэтому почтительно прошу пресветлого князя выслушать меня наедине. Я также прошу прощения, если неверно называю титул или допускаю другие ошибки! – торопливо уточнил странный человек, видя, как брови Иеремии недовольно сдвинулись. – Видит Бог, не умышленно, не из желания обидеть, а только по незнанию.

– Это я охотно прощаю, – кивнул князь. – А вот твоя просьба о приватной аудиенции уже граничит с непозволительной дерзостью! Я и так оказал тебе немалую честь, впустив сюда. Говори и ничего не опасайся, тут лишних ушей нет. Всем этим людям я много раз доверял свою жизнь, я им верю как самому себе… Говори же!

Видя, что незнакомец колеблется, Вишневецкий повысил голос:

– Не испытывай ни судьбу, ни мое терпение! Я не привык повторять!

Человек, называвший себя Андреем, вдруг улыбнулся:

– Уж не боишься ли ты, пресветлый князь? Даю слово: если бы я хотел причинить тебе зло, никто из присутствующих не смог бы помешать мне.

Пан Дышкевич, яростно раздувая ноздри, повернулся к Иеремии:

– Проше ясновельможного князя, этот наглец смеется и над твоею княжеской милостью, и над всеми нами!

У пана ротмистра нехорошо засосало под ложечкой. Вот это влип, Матка Боска! Теперь, вместо похвалы и протекции, будет нечто совсем иное… А про желанное полковничье звание, равно как про панну Агнешку Краливскую, лучше даже не вспоминать.

Стражники, словно по команде, напряглись, инстинктивно потянулись в сторону незнакомца, готовые наброситься на него.

Вишневецкий, слегка приподнявшись, угрожающе произнес:

– В последний раз говорю: или ты немедленно…

Докончить фразу князь не успел. По залу будто прошел вихрь.

…Впоследствии, вспоминая страшные эти мгновения, все присутствующие (только в приватных разговорах меж собою, чтобы, упаси боже, не нарушить строжайший запрет Иеремии, а заодно не выставить самих себя на посмешище) клялись всеми святыми: никто не успел ничего толком ни разглядеть, ни понять. Незнакомец перемещался со скоростью почти немыслимой; движения же стражников, пана ротмистра Подопригоры-Пшекшивильского и даже пана Дышкевича на его фоне казались судорожным дерганьем мух, увязших в густом сиропе.

Точнее, это сравнение пришло на ум уже после, когда миновали первый испуг и потрясение. А поначалу остолбеневшим панам и ксендзу показалось, что они видят кошмарный сон. Два стражника, первыми метнувшиеся навстречу странному человеку, назвавшемуся Андреем, каким-то образом пребольно врезались друг в друга. Третий с утробным воем согнулся пополам, прижав ладони к низу живота, а четвертый брякнулся на спину, смешно дрыгнув ногами в воздухе. И точно так же рядом с ним на полу оказался пан Дышкевич. Уланский ротмистр успел выдернуть саблю из ножен… но она тут же с жалобным звоном отлетела далеко в сторону, а за нею последовал ее владелец, только чудом не расквасивший нос о дубовый наборный паркет зала. А сам ясновельможный князь Иеремия…

Он не посрамил свое имя и титул, сохранив внешнюю невозмутимость и достоинство. Насколько это возможно для человека, оказавшегося в подобном положении. Ни один мускул не дрогнул на лице Вишневецкого, лишь его глаза, горевшие беспредельной яростью, но в которых вместе с тем отчетливо была видна растерянность, говорили о многом!

Странный и страшный незнакомец, молнией скользнувший за спинку кресла князя, левой рукой цепко обхватил его лоб, запрокинув голову, а правой приставил к княжескому горлу лезвие кинжала, несколько мгновений назад покоящегося в ножнах на поясе пана Дышкевича.

– Всем стоять на месте! Не двигаться! – прозвучал его голос. Холодный и твердый, как сталь того самого оружия…

Глава 7

Я почуял погоню еще до того, как до моих ушей донесся дробный перестук копыт, изрядно приглушенный расстоянием и травой: снова сработал внутренний голос. Точнее, те навыки, которые накрепко вколотили в меня за долгие годы (и в переносном, и в самом буквальном смысле слова).

Молниеносно обернувшись, увидел небольшой отряд конников. С невыразимым облегчением убедился: явно не крымчаки. Чуть погодя пришел к выводу, что и на казаков не слишком-то похожи… Ладно, была не была! В любом случае убегать бессмысленно, догонят.

Я слегка хлопнул ладонью Анжелу по плечу:

– Поворачивай коня! И не пугайся…

– А что такое… Ой! – инстинктивно вскрикнула она, увидев приближающихся всадников.

– И не ойкай! – внушительно произнес я. – Это не татары, и не люди Хмельницкого… Это братья-поляки… чтоб я сто лет без такой родни жил! Те самые, которые доставят нас к князю.

– Т-точно д-достав-вят? – У блондиночки застучали зубы.

– А куда они денутся! – улыбнувшись, я подмигнул ей, постаравшись, чтобы ни в выражении лица, ни в тоне не было даже тени сомнения. – Главное, молчи и не вмешивайся. Запомни: ты – немая…

– Что??! Да ты рехнулся! – Анжела то ли от потрясения, то ли от обиды даже заикаться перестала.

– Не возражай! Так надо! Улыбайся, кивай, мычи…

– Да я тебя! Тоже, нашел корову!

– Тьфу ты, господи! Я хотел сказать: пытайся что-то произнести, но нечленораздельно. Тебя эти татары перепугали до полусмерти, вот и… Не бойся, это только временно! Пока я не переговорю с князем. А вообще-то, ты – боярская дочь из Москвы. Или княжеская…

– Кто?!

«Надежа-царь говорит, что я – князь Милославский!» – вспомнилась тут ни с того ни с сего фраза из «Ивана Васильевича».

– Княжна Милославская! – машинально ответил я. – А теперь – все! Молчи! Да, и не забудь: тогда крестились двумя перстами! Двумя, не тремя! Не перепутай!

Конники были уже совсем близко. Впереди, низко пригнувшись, скакал совсем еще молодой поляк с раскрасневшимся лицом и лихо закрученными тонкими усами, в светло-коричневом кунтуше, богато расшитом золотой нитью. Глаза сверкали охотничьим азартом… Командир?..

Я торопливо спрыгнул, еще раз шепотом напомнил Анжеле: «Не забудь, ты немая!» – левой рукой ухватил поводья, а правую высоко поднял верх, обратив к преследователям открытую ладонь.

«Только бы сгоряча не порубили или палить не начали…»

– Хэлло! Ду ю спик инглиш?! – закричал я во всю силу легких, глядя в глаза головному.

Он резко осадил лошадь, уставившись на меня с нескрываемым изумлением. То же самое сделали и остальные.

– Парле ву франсе?! – продолжал я надрывать горло, натянув на лицо самую искреннюю и дружелюбную улыбку. – Шпрехен зи дойч?!

В глазах командира мелькнуло что-то похожее на понимание, но тут же исчезло, сменившись раздраженной досадой и каким-то смущением.

«Так, в немецком ты тоже не силен… А если вот так?»

– Коннити ва! Ватакуси-ва Андареи-то иимасу! О генки дес-ка?[4] – уже откровенно издеваясь, произнес я все с тем же любезным выражением лица. – Ити, ни, сан, си, го, року…[5]

Поляк вдруг выпучил глаза и издал сдавленный горловой звук, будто хотел что-то сказать, а в этот момент невидимым шнурком стянули шею. Он смотрел на что-то, находящееся сзади и чуть выше меня, будто на призрак. Точнее, на кого-то…

Все другие всадники, не сдержавшись, дружным хором ахнули.

Я молниеносно обернулся. Анжела, снявшая татарскую шапку, смотрела на командира отряда чуть смущенно, но с явным интересом. Длинные золотистые волосы рассыпались по плечам и груди, щеки раскраснелись, глаза потеплели…

«Нашла время кокетничать, дуреха!» – мысленно выругал я ее, но тут же спохватился: напротив, она умничка! Лишь бы не забыла про «немоту»…

– Пан говорит по-российски? – слегка коверкая язык, спросил я поляка, решив, что он уже доведен до кондиции. Мало того, что языкам не обучен, так еще и попавшийся ему «татарин» оказался красивой женщиной!

– Так, так! – с нескрываемым облегчением откликнулся тот, не отрывая взгляда от Анжелы. – Размовляю!

– Сам Бог послал пана и его людей! – подхватил я тем же тоном. – Имею срочные и важнейшие сведения, предназначенные для пресветлого князя Иеремии Вишневецкого!

Все прошло даже легче, чем я рассчитывал. Вот только не знаю, из-за моей твердости и настойчивости или из-за того, что поляк, судя по всему, изрядно «запал» на Анжелу… И – только не смейтесь! – я даже ощутил нечто похожее на ревность.

Конечно, понимал: это смешно, нелепо! Какие у меня на нее права? Даже учитывая нашу бурную близость час тому назад в высокой траве под шумный стрекот кузнечиков и фырканье лошади… Она – взрослая, самостоятельная женщина.

И все-таки ничего не мог с собой поделать…

Командир отряда, назвавшийся ротмистром Тадеушем Подопригора-Пшекшивильским – боже мой, ну и фамилия! – буквально из кожи вон лез, выпытывая, что же это за сведения, с которыми я стремлюсь к князю. Причем это было не праздное любопытство, а служебное рвение (уж в этих-то делах я не ошибаюсь). Не хотелось ни разочаровывать, ни обижать славного парня, да и лезть на рожон не следовало, поэтому я в конце концов прибег к очень наглядному и убедительному аргументу: то, что положено знать только командиру, нельзя сообщать рядовому. Может, он все-таки обиделся в глубине души, но не подал виду.

А вот насчет Анжелы… Да, тут пришлось изрядно поломать голову!

Она играла свою роль очень даже неплохо. Конечно, любая профессиональная актриса или рассмеялась бы, или страдальчески закатила глаза, глядя на ее старания… но простодушные воины приняли все за чистую монету. Панна принадлежит к знатному московитскому роду, была похищена лихими людьми из родительского дома и продана татарам, ухитрилась сбежать, потом ее настигла погоня. Трое крымчаков, разозленные бегством, в клочья порвали ее одежду и уже хотели надругаться, но тут по счастливой случайности подоспел пан Анджей (так я представился)…

– А где это пан наловчился так драться? – с уважением, но и нескрываемым подозрением спросил грузный широколицый поляк, к которому другие почтительно обращались «пан вахмистр». Я сразу инстинктивно почуял: бывалый воин! К тому же явно умен и проницателен, хоть с виду простак простаком. Может быть опасным, с ним надо держать ухо востро.

– У меня были хорошие наставники, – вежливо ответил я, улыбнувшись.

– Оно и видно! Хотелось бы мне у них поучиться! – кивнул поляк.

– О, это была бы честь для них! – поддакнул я, решив не объяснять, что тогда пану вахмистру как минимум следовало бы скинуть и года и вес. Польский гонор – серьезная вещь, злить лишний раз не надо…

А еще он буквально сверлил глазами мою одежду. И все остальные – тоже. Я без труда догадывался, что им очень хотелось пощупать ее, и только дисциплина не позволяла… Впрочем, их можно понять: ни джинсов, ни кроссовок в XVII веке еще не было!

Дабы избежать напрасных суеверных страхов, грозящих непредсказуемыми последствиями, я сразу после встречи прочитал «Отче наш» и перекрестился. У Анжелы хватило ума повторить крестное знамение. Поляки заметно успокоились, хоть и не скрыли недовольства: «схизматики»! Но главное – не прислужники дьявола…

В конце концов, убедившись, что странный человек, встреченный им в степи, твердо намерен говорить только с самим Вишневецким, ротмистр со смешной фамилией приказал двигаться в Лубны. Я украдкой вздохнул с облегчением: пока все шло по плану! Не приведи бог, попался бы упертый служака, решивший во что бы то ни стало получить эти сведения на месте с помощью средневекового форсированного допроса… И что тогда? Лучше даже не думать. Ясное дело, я бы его сразу прикончил. Нескольких других – тоже. А остальные прикончили бы меня. И что сталось бы с Анжелой?..

Но молодой поляк оказался здравомыслящим человеком, за что я был ему благодарен. Честно говоря, он мне понравился. Есть такие люди, к которым сразу же, инстинктивно, чувствуешь искреннюю симпатию… Жалко было бы убивать. Хоть и запал он на Анжелу, сукин сын, ох, запал… Вид – будто у кота, облизывающегося на миску со сметаной.

Ладно, еще посмотрим!

– А будет ли по пути привал? – обратился я к нему. – Желательно, чтобы на берегу речки или пруда… Бедная панна так устала… ну, вы понимаете, пан ротмистр.

– Да, да, безусловно! – чуть запинаясь, отозвался он. – Пусть пан не волнуется, по дороге будут и речки, и ставки[6]. Сожалею, что женское платье панна может получить только в Лубнах… Больше взять негде: вся округа обез-людела, обыватели убежали под защиту князя. Можно, конечно, поискать в хатах, вдруг что оставили… но на здешний люд это не похоже. Наверняка все с собой прихватили, до последней нитки… Так что придется панне пока быть в татарской одежде, увы!

Анжела с видом смиренной великомученицы промычала что-то, воздев глаза к небу: мол, что поделать, Господь терпел и нам велел… А потом уставилась на ротмистра, вложив в свой взгляд самую горячую благодарность, смешанную со смущенной скованностью неопытной девицы.

Ротмистр, покраснев, отвернулся, пробормотав что-то невразумительное.

«Ах, стерва! – с раздраженным восхищением подумал я. – Актриса, блин!»

Тогда я, разумеется, не догадывался, что Подопригора-Пшекшивильский испытывал просто адские муки, чувствуя, как его любовь к Агнешке Краливской вытесняется внезапно вспыхнувшей страстью. Молодой поляк твердил себе, что это недостойно и не подобает рыцарю, что надо бороться с искушением, что хоть золотисто-медовые волосы московитянки чудо как красивы, но локоны панны Агнешки цвета воронова крыла не только не хуже, но и лучше… Все было тщетно. Особенно когда грешное воображение рисовало ему странную московитянку в тех самых крохотных кружевных панталончиках, которые сейчас покоились в кармане его кунтуша…

Это я узнал гораздо позже, так что не буду забегать вперед.

По дороге я пытался разговорить ротмистра, чтобы между делом получить информацию о князе. Но тот, видимо, все еще смущаясь соседством Анжелы (ехали-то мы по-прежнему на одной лошади, поскольку запасной в отряде не оказалось!), отвечал коротко и неохотно. Единственное, что удалось из него выжать: князь строг, но справедлив, сурово наказывает, но и щедро награждает, требует от своих людей многого, но и сам не прячется за чужие спины.

В общем, точь-в-точь как горбатый Ричард Глостер из «Черной стрелы»!

До Лубен мы добрались на следующее утро, проведя ночь по-походному, возле небольшой речушки, берега которой густо поросли кустарником и камышом. Я украдкой смотрел и слушал, как ротмистр отдает распоряжения, как расставляет часовых, и остался доволен: молодец! Хоть и молод и горяч, а неплохой командир. Свое дело знает. И подчиненные повинуются беспрекословно, даже грузный вахмистр по имени Балмута, годящийся ему в отцы… Это хорошо, ведь дисциплина – первое дело. А как раз с ней, если история не врет, у братьев-поляков был полный швах! И в результате распалось великое государство «от можа до можа».

Смеркалось, на небе проступила пока еще чуть видная полоска Млечного Пути. От котелка, подвешенного над костром, тянуло сытным ароматом, нагонявшим слюну. Я как-то вдруг почувствовал, что уже больше суток крошки во рту не было… Чего они там варят, интересно? А главное, достанется ли хоть что-то на нашу долю? Вообще-то должны поделиться (мы ведь не пленные), тем более с женщиной «из знатного московитского рода»!.. Да уж, сболтнул первое, что в голову пришло, теперь изволь выкручиваться… «Княжна Милославская!» Ладно, лишь бы перетянуть князя на свою сторону! А там придумаем что-нибудь правдоподобное…

Тихо ступая, ко мне подошел ротмистр, сел, по-татарски скрестив ноги, на расстеленную попону.

– Страшные времена настали, пан Анджей, – произнес он, не глядя на меня. Без всякого испуга, даже без горечи, просто констатируя очень неприятный факт. – Хлопы будто обезумели. Беженцы рассказывают такое, что волосы дыбом встают и сердце ледяной коркой покрывается! И раньше были смуты, конечно, но это просто что-то чудовищное. Неужто Господь вовсе лишил их разума?! Универсалы проклятого Хмеля – как горящая ветка, брошенная в стог сухой соломы, как мед, на который слетаются мухи да осы… Все занялось, все, понимаете?! За считаные дни…

– Проше пана ротмистра, а все потому, что слишком добры были к хлопам, цацкались с ними! – проворчал вполголоса Балмута, раскурив трубку. – Надо было чаще вешать да на кол сажать. И кнутов да палок не жалеть, вот! Быдло – оно и есть быдло. Пока чует крепкую хозяйскую руку – покорно, работяще. А чуть пожалеешь, дашь слабину, обленится да начнет куролесить! Жесткость нужна, панове!

– Истинно, истинно так! – дружным, хоть и нестройным, хором откликнулись уланы, сидевшие поблизости.

Я решил пока не вступать в споры, хотя многое мог бы сказать по поводу «жесткости». Насмотрелся, знаете ли! В том числе на ее результаты, которые очень часто оказывались совсем не такими, на какие рассчитывали.

– Да, страшные времена… – подтвердил я, кивнув ротмистру. Про себя отметил, что он чересчур демонстративно отворачивается от камышей, откуда доносился плеск воды, а щеки и уши его раскраснелись, причем явно не от жара костра… Эх, парень, парень!.. Не обижайся, но Анжелу я тебе просто так не уступлю. Самому нравится! Кстати, долго она там еще будет рыбу и головастиков распугивать?..

Словно в ответ на этот безмолвный вопрос плеск прекратился, и через некоторое время Анжела – все в той же татарской одежде, но чистенькая и повеселевшая – выбралась из зарослей. Поляки тут же засуетились, вскакивая и наперебой приглашая панну к огню, отведать скромного угощения. Только и слышалось: «Як бога кохам…», «Падам до нужек…» и многое другое. Даже немолодой вахмистр распушил хвост – куда там павлину!

«Не забудь – у тебя отнялся язык!» – мысленно воззвал я к Анжеле, видя, как загорелись у нее глаза и растянулся в довольной ласковой улыбке коралловый ротик. Понятно, любой женщине лестны знаки внимания, а уж когда она ощущает себя королевой на балу – тут можно напрочь позабыть про все наставления и осторожность…

Но она – умница – по-прежнему исполняла свою роль безукоризненно, словно задавшись целью высмеять все анекдоты про блондинок. И при этом буквально купаясь в мужском восторге и поклонении.

Пан ротмистр, смущенный и напряженный, старался лишний раз на нее не смотреть. Мне было его искренне жаль.

А еда, кстати, оказалась очень даже недурной… Тем более для такого неприхотливого человека, как я! Да и Анжела с аппетитом умяла ужин, не привередничала.

Вот с ночлегом вышло похуже… Понятно, не для меня – для нее! Хоть уланы постарались устроить «панну» как можно удобнее, но сложенная в несколько слоев попона – все же не мягкая постель. Она ворочалась полночи, тщетно пытаясь найти удобную позу и вполголоса постанывая от боли в затекших боках.

Я, хоть и нашел условия ночлега вполне нормальными, тоже спал «вполглаза». Не из-за ее страданий, а потому, что не был уверен в часовых. Вот если бы подходы к лагерю охраняли мои ребята – спал бы словно убитый. А тут… Кто их знает, этих уланов!

Глава 8

Ранним утром наш небольшой отряд двинулся дальше. Судя по тому, какое страдальческое лицо скорчила Анжела, забираясь в татарское седло, ночевка «в полевых условиях» не прошла бесследно, да и «совмещенный санузел» в виде кустов и речушки отнюдь не привел ее в восторг.

Ничего, девочка, привыкай! Семнадцатый век – это тебе не двадцать первый…

Я же, наскоро ополоснув лицо бодрящей холодной водичкой, решил попросить бритву у кого-то из поляков. Все-таки неловко являться пред княжеские очи заросшим… Но, к моему удивлению и немалой досаде, оказалось, что никто из уланов, отправляясь на разведку, не захватил с собой столь полезный предмет.

– Проше пана, мы же не на неделю собирались и не на месяц… – пояснил ротмистр. – Дня на три, на четыре, не больше! Так к чему брать с собой лишнее?

Такая «логика» мне показалась как минимум странной, но я вовремя вспомнил мудрую поговорку про свой устав и чужой монастырь и промолчал… На пару секунд мелькнула мысль: не заменить ли бритву кинжалом? Но я решительно отогнал ее. Не потому, что боялся расцарапать щеки или шею: уж таким-то пустяком меня не напугаешь. Просто черт их знает, этих средневековых поляков, может, у них это считается дурным тоном, а то и самым настоящим святотатством? Лучше не рисковать.

Как-то очень давно мне попался рассказ о наших разведчиках, засланных в глубокий тыл к немцам для проникновения на особо охраняемый объект. Подготовка была – супер, даже рядовые хорошо «шпрехали», а уж командира по говору и подавно было не отличить от коренного пруссака; эсэсовская форма сидела как родная; с виду – сплошь настоящие Гансы, Фрицы, Эрвины… И чуть не засыпались. Причем на самой что ни на есть мелочи… Кстати, по закону подлости, именно на мелочах главным образом и пролетают!

Один из разведчиков что-то не так сделал с эсэсовским кинжалом. Уж не помню точно, что именно… Кажется, консервную банку им вскрыл. На глазах у настоящего эсэсовца.

Ну откуда он мог знать, что для «юберменша» особой касты кинжал – символ его чести и долга?! И что для такой прозаической цели каждый немецкий солдат имел консервный нож?! (Наши-то ребята об этом и не мечтали…)

Немцу, догадавшемуся, что перед ним не собратья по «избранному ордену», а переодетые русские, не повезло: командир группы именно в этот миг случайно встретился с ним взглядом и увидел в его глазах потрясение, переходящее в ненависть. И тут же «завалил», не дав ни воспользоваться оружием, ни поднять тревогу…

А если бы не успел? Или если бы у немца нервы оказались покрепче?

…В общем, хоть польские уланы из XVII века – не фрицы из XX, рисковать не стоит. Пока надо вести себя осторожно, присматриваться да копить информацию.

Доставать из сумочки Анжелы ее «Ангел фингерс» тоже не хотелось. Во-первых, если бриться им на глазах у поляков – мгновенно привлечешь их внимание к невиданному в эти времена предмету. Во-вторых, если уединиться для этой процедуры в камышах – они потом тут же заинтересуются, чем это пан Анджей «навел красоту». В-третьих… Эту сумочку еще разыскать надо! Кто знает, где именно в камышах она упокоилась, не шарить же по всему дну у берега… А спрашивать Анжелу неловко – небось до сих пор втихаря дуется…

Что станок у нее есть, я выяснил еще вчера вечером, отправляясь купаться. Когда передавал ей татарскую кожаную торбу, в которой была спрятана сумочка, и, естественно, шепотом… Тут же последовал (естественно, тоже шепотом) сначала утвердительный ответ: да, есть, тот самый, который делает (если верить рекламе) женские ножки гладкими, словно шелк. А потом встречный вопрос: почему, собственно, меня это заинтересовало? Я объяснил почему – кратко и убедительно, – потом подавил слабое сопротивление, напомнив с металлом в голосе, что приказы командира не обсуждаются, а исполняются, и слегка подтолкнул вспыхнувшую и разозленную Анжелу к кустикам… Не переставая удивляться предмету, известному под названием «женская логика»: мы перенеслись черт знает куда, цена нашим жизням – медный грош (пока, во всяком случае), а она вздумала упираться: сумочку жалко, без косметички не обойтись, провела в салоне целых два часа и уплатила сто пятьдесят баксов!.. Ох, дамы, дамы…

Что же, придется светлейшему князю лицезреть мою двухдневную щетину. Ничего, не помрет!

…А очень скоро пустяки вроде внешнего вида вылетели у меня из головы. Потому что дорога, на которую мы выехали, была запружена беглецами, стремящимися в Лубны.

Я немало повидал в жизни, да и рассказов деда-фронтовика в свое время наслушался… Но картина человеческого горя – настоящего, непритворного – больно ударила по нервам. Совсем недавно мирно жили в своих домах, работали, растили детей. И вдруг налетел вихрь, сорвал с насиженных мест…

Густое облако рыжевато-серой пыли, поднятой бесчисленным множеством копыт и колес, клубилось до горизонта, и в нем лишь временами угадывались очертания телег и возов. Пронзительный скрип, стук и грохот, конское ржание, хриплый рев непоеной скотины, жалобный детский плач, прерываемый раздраженными окриками, истеричная ругань и жалобы, неизвестно к кому обращенные, – все это смешалось в какую-то адскую какофонию. Даже мне стало… не то чтобы не по себе, но близко к этому. А представляю, каково пришлось моей спутнице!

– Страшные времена настали, пан Анджей! – еще раз промолвил ротмистр, взглянув на мое посуровевшее лицо. И тут же, в следующую секунду, крикнул: – А ну, дать дорогу! Люди его княжеской светлости, по неотложному делу! Дорогу, живо!!!

И пришпорил коня, погнав его прямо в пылевое облако. Уланы последовали его примеру, также крича во всю мощь: «Дорогу людям его княжеской мосьци!» Волей-неволей пришлось перейти на галоп и нам с Анжелой… Впрочем, я уже говорил, что в седле она держалась уверенно.

– Не смотри по сторонам! – шепнул я ей прямо в ухо. – Не надо! Только перед собой!

Возницы разражались грубой истеричной руганью, осыпали проклятиями сразу на нескольких языках и «княжескую светлость», и бунтаря Хмельницкого, и «гололобую нечисть» (видимо, подразумевались крымчаки), и «схизматское быдло» вперемешку с «подлыми хлопами», но все же сворачивали к краям дороги. Имя грозного князя все-таки действовало.

Так мы и ехали – по образовавшемуся коридору, между двух рядов, чуть не задыхаясь от пыли. Краем глаза я замечал, как многие испуганно крестились, рассмотрев мою одежду. А какой-то белобрысый малец, отчаянно ревевший на руках у дородной хмурой женщины, вдруг застыл с раскрытым ртом и округлившимися глазами, увидев меня. Его замурзанное личико побелело от ужаса – это было видно даже сквозь клубящуюся пыль… В следующую секунду он завопил с удвоенной силой, так пронзительно и страшно, словно перед ним предстал сам Кощей Бессмертный. Или Баба-яга. Или леший. Или… Уж не знаю, про каких чудищ рассказывали сказки тогдашним детишкам в тех местах, но я в эту минуту мог смело заменить каждого из них. А то и всех скопом.

«Дети тебя раньше не пугались, Андрюха…» – укоризненно шепнул мой внутренний голос.

…Словом, я испытал неподдельное облегчение, когда впереди возникли деревянные городские стены. За ними, в некотором отдалении, виднелась другая стена, более высокая – уже каменная. А в самом центре, господствуя над местностью, к небу тянулись круглые башни замка, на одной из которых виднелся красочный штандарт. Видимо, показывающий, что хозяин в данный момент на месте…

Я напрягся, стараясь оживить в памяти строки трилогии Старицкого. Так, наружная стена точь-в-точь как он описывал: из составленных вплотную бревенчатых срубов, заполненных землей. При всей кажущейся простоте и примитивности – довольно надежная защита. Опоясана рвом – не очень широким и неглубоким, без воды, но тоже преграда для наступающего неприятеля. Это ведь только первый рубеж обороны, последующие наверняка куда серьезнее…

Видимо, караульные хорошо знали пана ротмистра, поскольку наш отряд проследовал через раскрытые ворота почти без задержек. «Спешим к его княжеской мосьци, по важному делу!» – и все. Вообще-то, непорядок, хотя бы пароль спросили, что ли… Или уточнили, а по какому такому делу и обязательно ли нужен сам князь… В такое время бдительность не бывает лишней.

Ладно, это не мое дело! Точнее, пока еще не мое…

Внутри нас встретил самый настоящий человеческий муравейник. Сновали люди, звучал многоголосый гомон, кто-то кого-то истошно выкрикивал, надрывая горло. И – повсюду беженцы, беженцы, кое-как разместившиеся прямо на земле вместе со своим немудреным скарбом. Хмурые, затравленные, озираются по сторонам то исподлобья, то с растерянной, жалкой улыбкой, уже немного «отошли» от пережитого ужаса, но все еще вздрагивают от любого резкого движения, от громко сказанного слова, инстинктивно прижимая к себе детей…

И снова внутри что-то шевельнулось. Слишком много таких сцен пришлось повидать.

«Не отвлекайся, Андрюха. Всех не пожалеешь. Думай о том, что скажешь князю!» – снова не утерпел внутренний голос.

«Да пошел ты…» – мысленно огрызнулся я, скорее из принципа. Не люблю, знаете ли, когда последнее слово остается не за мной… Да и кто любит?

«Как знаешь. Мое дело – предупредить!» – не утерпел-таки противный голос, перед тем как заткнуться.

Внутренняя стена (промежуточный рубеж обороны, как я ее тут же окрестил) и впрямь оказалась куда солиднее и надежнее. Прежде всего ее окружал ров с водой, ширина которого составляла не менее пяти метров. Наметанным глазом я определил, что и глубина немалая. Каменная стена, возвышавшаяся по ту сторону рва, во многих местах прерывалась прямоугольными башнями, из амбразур которых торчали начищенные, блещущие на солнце пушечные жерла. Калибр маловат, конечно, но на ближней дистанции да картечью – мало никому не покажется…

– Кто едет и по какому делу? – раздался суровый окрик со сторожевой площадки.

– Ротмистр Тадеуш Подопригора-Пшекшивильский, по личному поручению его княжеской мосьци! – отозвался молодой поляк. И я готов был поклясться, что в его голосе прозвучало какое-то непонятное раздражение. Или просто пыли наглотался, вот в горле и першит?

– Кто-кто? Проше пана, не расслышал, извиняюсь! Повторите, не сочтите за труд!

А вот теперь мне показалось, что караульный произнес эту фразу с каким-то ехидством. Хорошо замаскированным, но все же различимым…

Скрежет зубов Подопригоры-Пшекшивильского тоже был хоть и негромок, но вполне уловим. Не то что обладатель музыкального слуха – даже обиженный каким-то особо упитанным медведем, добросовестно потоптавшимся на его ушах, человек без малейшего труда услышал бы…

– Охотно повторяю для пана Бедриховского: мое имя – Тадеуш Подопригора-Пшекшивильский, выполнял приказ его княжеской мосьци и должен предстать перед ним с докладом!

– Моя фамилия Беджиховский!!! – донесся с площадки рев стоялого быка. – Беджиховский, а не Бедриховский! Многие поколения моих славных предков носили ее! Проше пана, можно было бы и запомнить за столь долгое время! Хотя, конечно, извиняюсь великодушно, если пан ротмистр унаследовал от своего прадеда помимо первой части фамилии еще и скверную память вкупе с такими же манерами…

Растревоженный гадюшник и то не издал бы столь дружное и негодующее шипение, как верные уланы пана Тадеуша. А вахмистр Балмута уставился на пана Беджиховского таким взглядом, что лишь чудом не прожег в нем дыру.

Видя, как багровеет лицо ротмистра, как мелко трясутся его губы, я понял, что он сейчас завопит: «Сатисфакции!» Или еще что-то в этом роде. Понятно и естественно, но сейчас не время для этого… Точнее, это мне понятно, что не время, а попробуй-ка объясни самолюбивому горячему поляку! Ох, вошедший в анекдоты польский гонор, шел бы он в дупу… и в другие места тоже… Впрочем, как там было у Сенкевича в его «Огнем и мечом», когда поляки, уже собравшиеся рубиться на поединке, перехватили Богуна?.. Важное поручение на первом месте, а оскорбленная честь подождет…

– Проше пана, сведения для князя не терпят отлагательства! – торопливо прошептал я на ухо ротмистру. – Грубиян никуда не денется, а я сочту за честь быть секундантом пана… если, конечно, он доверяет мне.

И, представьте, подействовало! Подопригора-Пшекшивильский уже более-менее спокойным тоном (хотя скрежет затачиваемых ножей так и слышался!) известил обидчика, что в данный момент связан служебным долгом, велящим ему как можно скорее, без задержек, предстать перед князем Иеремией. Но как только этот долг будет исполнен, непременно и в самом скором времени будет к услугам пана, так сильно гордящегося многими поколениями прославленных предков. Видимо, пану больше гордиться нечем… Потом, с доброй улыбкой дождавшись, пока утихнет очередной бычий рев, ротмистр добавил, что он не ясновидящий и не берется предсказать, разгневается ли пресветлый князь Иеремия, узнав, что его посланца заставили попусту ждать у ворот, и насколько сильно, однако…

Подопригора-Пшекшивильский многозначительно умолк.

Почти сразу же заскрежетал ворот, залязгали цепи. Подъемный мост со скрипом начал опускаться, перекрывая проем рва.

– Надеюсь, пан не заставит себя долго ждать! – донеслось сверху.

– Надеюсь, пан не заставит себя долго разыскивать! – усмехнулся ротмистр, трогая коня.

Уланы громко расхохотались.

Оказавшись во внутреннем дворе замка (в «цитадели», или на последнем рубеже), я торопливо осмотрел все, стараясь подметить сильные и слабые стороны этой твердыни. Ну что сказать… Для своего времени очень даже надежная крепость. Может выдержать долгую осаду, был бы обученный и храбрый гарнизон и достаточные запасы продовольствия, а главное – источник воды… Кажется, тут в двух шагах речка, наверняка она же и наполняет ров. Можно смело утверждать – к ней прорыт потайной ход, соединенный с колодцем…

Тут мои размышления были прерваны, причем не самым приятным образом. Спешившийся ротмистр одной рукой передал поводья подскочившему стражнику, а другой призывно махнул, подзывая к себе какую-то женщину. Он начал что-то говорить ей вполголоса, вежливым, но явно командным тоном, из чего я сделал вывод, что это служанка. А потом указал на Анжелу.

Я понимал, конечно, что не смогу все время быть рядом с ней… но как-то не предполагал, что это произойдет так скоро. Она, видимо, тоже была сбита с толку и даже растеряна. В глазах мелькнул неприкрытый испуг.

– Молчи! – еще раз, на всякий случай, шепнул я ей. После чего обратился к Подопригоре-Пшекшивильскому: – Проше пана ротмистра… Куда поведут панну?

– О, пусть пан Анджей не беспокоится! – отозвался тот, упорно стараясь не смотреть на Анжелу, причем щеки его подозрительно порозовели, как на том привале у речки. – Панну отведут в покои, предоставят все необходимое. Думаю, сама ясновельможная княгиня захочет ее видеть, хотя в этом не могу ручаться.

Княгиня?! Жена Вишневецкого?! Впрочем, ничего удивительного, она же здесь, в замке. Как там ее звали – кажется, Гризельда?

«Будь умницей!» – мысленно возопил я, уставившись на Анжелу, которая явно была ошарашена подобной перспективой. Ох, только бы не растерялась в присутствии такой высокой особы, только бы не забыла про свою «немоту», не сболтнула лишнего…

Глава 9

Никогда не любил быть в центре внимания. Кто-то без этого жить не может, готов на все, лишь бы физиономия как можно чаще мелькала на экранах, а имя – на страницах прессы, пусть даже это будут бульварные листки, которые нормальному человеку и в руки-то взять противно. Вплоть до провокации скандалов и распускания самых маразматических слухов… Я этого никогда не понимал и по сей день не понимаю и не принимаю. Опять же, специфика службы требовала «не светиться».

По этой причине, кстати, у нас часто были размолвки с моей «бывшей»: она-то просто обожала всякие сборища и тусовки, искренне не понимая, как можно обходиться без них. А уж тем более проводить вечера за какими-то книгами!

Теперь же мне в полной мере пришлось почувствовать, что это такое – когда тебя насильно выволакивают на сцену под слепящий свет прожекторов и жадные взгляды толпы, охочей до зрелищ… А ты при этом еще в одних трусах (в лучшем случае).

Люди Вишневецкого, которым поручили опеку надо мной, пока ротмистр делает доклад «его княжеской мосьци», смотрели на меня… ну, даже не знаю, какое сравнение лучше подобрать. Как на крупного хищника в зоопарке, что ли! Тигра, скажем, или ягуара. Красив, мерзавец, спору нет, изящен, грациозен… Но как хорошо, что за надежной решеткой! (Или бронированным стеклом.) Вот пусть там и будет, на той стороне, а мы им полюбуемся отсюда, со стороны внешней…

Я сидел в просторной комнате со сводчатым потолком на широкой дубовой скамье, привалившись спиной к стене и с наслаждением чувствуя, как расслабляются усталые мышцы. Проехать довольно большой путь верхом, да еще когда в последний раз садился на коня много лет назад, – это вам не шутки! Тем более – если без седла… И зад отбил, и внутренние стороны бедер все-таки растер, хоть старался беречься, вон как зудят… Ладно, потерплю. Интересно, как чувствует себя Анжела?..

Слуги и стражники князя, толпившиеся напротив, даже не пытались скрыть непритворного страха, смешанного со жгучим, растравленным любопытством. Казалось, дай им волю – и любой из них попробует ткнуть меня пальцем. Просто чтобы убедиться, что я – не мираж, не призрак, наряженный в незнакомую, сроду невиданную здесь одежду и обувь.

Так подействовали на них самые обыкновенные джинсы классического темно-синего колера, такой же простой жилет со множеством накладных карманов и карманчиков, футболка-камуфляжка с короткими рукавами и кроссовки…

Время тянулось, но никто не рискнул нарушить молчание.

Несмотря на всю ответственность момента, мне даже стало немного смешно.

Я улыбнулся одному стражнику, только что украдкой ущипнувшему себя за руку. Точнее, это ему, бедняге, казалось, что украдкой, я-то заметил, хоть и не смотрел на него в этот миг! Боковое зрение, знаете ли, хорошо натренировано…

– Можно попросить у пана воды?

– В… Воды?! – У него так застучали зубы, будто я потребовал крови невинных младенцев.

– Ну да, воды! Очень хочется пить… – Я растянул губы еще шире в самой добродушной и приветливой улыбке, на которую только был способен.

Пить мне на самом деле не очень-то и хотелось. Но надо же как-то их успокоить, показать, что я такой же человек, со всеми присущими потребностями…

Стражник, кое-как стряхнув оцепенение, отдал приказ казачку. Судя по паническому испугу, мелькнувшему в глазах парня, тому очень хотелось заорать благим матом: «Почему я?!» Но не осмелился и поспешно выскочил из комнаты.

Через минуту он вернулся, держа на подносе высокий хрустальный кубок, примерно на две трети наполненный водой. (Наверное, сначала ее было больше, судя по тому, что его руки тряслись, а поднос был мокрым.) Сбоку грузно вышагивал широкоплечий гигант с сурово-непроницаемым лицом, в ярко-алом жупане, синих шароварах и высоких кожаных сапогах с чуть загнутыми носками, которые негромко поскрипывали, с кривой саблей на левом боку и кинжалом в украшенных самоцветами кожаных ножнах – на правом. Рядом с низеньким щуплым казачком этот человек смотрелся словно исполинский утес на фоне маленького холмика. Широкое плоское лицо с сильным смугловатым оттенком, мощный подбородок, густые черные волосы… Внешне он чем-то напоминал Стивена Сигала, только усатого, и наверняка был так же силен: жупан чуть не трещал на его могучем мускулистом торсе. Мысленно усмехнувшись, я тут же дал крепышу кличку Стивен.

Следом зашли еще два стражника, замершие у дверного прохода.

Я тут же заметил, что толпившиеся в комнате поляки мгновенно подобрались, уставившись на силача с нескрываемым почтением, к которому явно примешивалось и нечто иное. У кого – испуг, у кого – лесть… Кто же ты, дядя? Скорее всего, какая-то приближенная к князю персона…

«Дядя» сам ответил на мой безмолвный вопрос:

– Проше пана, это питье совершенно безо-пасное. Я, начальник личной стражи его княжеской мосьци, Леопольд Дышкевич, в том ручаюсь. Кубок наполнялся в моем присутствии. Пан может смело пить, а потом прошу последовать за мной.

Теплоты в его голосе было не больше, чем в январском снеге. Впрочем, и явной грубости тоже не было… В конце концов, я ему не друг, не сват, не родственник, а любой телохранитель должен видеть в любом незнакомом человеке прежде всего потенциальную опасность для патрона. Если он хороший телохранитель, разумеется.

Этот явно был хорошим. И не его вина, что, имея дело со мной, он с тем же успехом мог быть самым плохим и бездарным.

Скажем, тот же Сигал чрезвычайно эффект-но смотрится в кино. Но вряд ли он выстоял бы в реальной схватке с сильным и хорошо обученным противником, желающим убить по-настоящему, а не понарошку. Тем более если противников несколько. Когда второго дубля уже не снимешь, а смерть улыбается тебе во все тридцать два зуба…

Мне рассказывали люди, которым можно верить: как-то голливудскую суперзвезду во время его визита в Россию привезли на показательные бои. Среди прочей «спецуры» там были ребята из одной части… словом, ее номер скажет очень многое знающим. А кто не знает – и не надо. Все равно не поймут… Так вот, легендарный актер-буддист внимательно посмотрел на то, что они делают, а потом очень вежливо, но категорично отказался от поединка. Хотя по сравнению с ним самый крупный из тех ребят казался чуть ли не дистрофиком…

И правильно сделал, что отказался! Убить не убили бы, но покалечить могли запросто, причем без всякого злого умысла. А оно ему надо – при его графике съемок и астрономических гонорарах?..

…Кстати, чья это была инициатива – проследить, чтобы мне не подсыпали яду в питье? Тут что – принято травить посторонних? Неужели сам князь так беспокоится о каждом своем госте? Или мне одному зачем-то оказана такая честь? Или это пан Дышкевич на всякий случай подсуетился: вдруг странный человек, привезенный в замок, и впрямь окажется ценным для господина, так лучше уж перестраховаться?..

Поставив пустой кубок на поднос, я повернулся к Стивену:

– Я готов следовать за паном! Куда прикажете?

Он вместо ответа махнул рукой в сторону двери: иди, мол, а там укажут. И тут же двинулся за мной, держась почти вплотную.

Стражники, замершие по обе стороны проема, быстро подвинулись, пропуская нас, потом зашагали за Дышкевичем, четко ступая с ним в ногу (это было хорошо слышно, строенное гулкое эхо буквально отскакивало от стен и потолка коридора).

Молодцы, ребята! Со строевой подготовкой у вас все в порядке… А вот как со всем прочим – скоро будет видно.

Это «скоро» наступило примерно через десять минут.

Сначала меня привели в довольно просторное помещение, куда более роскошное, чем комната, где пришлось ждать. Стены обиты яркой и явно дорогой материей, по углам расставлены стулья с высокими резными спинками на гнутых ножках, а наборный паркет с очень красивым и сложным рисунком казался просто великолепным, особенно в солнечных лучах, льющихся через два широких окна. Я им невольно залюбовался. Всегда питал слабость к хорошей работе по дереву, знаете ли…

«Не отвлекайся, Андрюха! Ты идешь прямо к тигру в пасть!» – снова не утерпел внутренний голос.

«Сам знаю», – лениво огрызнулся я. Чисто для порядка: пусть не считает своего хозяина умственно отсталым.

Логово «тигра», точнее, большой зал лубенского замка, где пресветлый князь Иеремия-Михаил Корбут-Вишневецкий пожелал принять меня, допустив пред свои ясные очи, находился по соседству с этой комнатой за плотно закрытой дверью, высокой и двустворчатой. Это объяснил мне все тот же Стивен, перед тем как тщательно обыскать на предмет наличия оружия.

– Проше пана, по долгу службы обязан… – все тем же холодным, хоть и не грубым, голосом произнес он, проводя ладонями по моему телу. Достаточно профессионально, надо признать. Любой предмет, превышающий размером зубочистку, был бы обнаружен. Нащупав заграничный паспорт во внутреннем кармане, пан Дышкевич как-то неопределенно хмыкнул, задумался, потом решил, видимо, что это не представляет опасности. Ведь не пистолет, не нож, даже не бритва… Пожал плечами и еще раз окинул меня изучающе подозрительным взглядом, в котором так и читалось: «Ладно, сейчас ты вывернулся, сукин сын!..»

Стражники, стоявшие по обе стороны вышеупомянутой двери – точь-в-точь в такой же одежде, как парочка, сопровождавшая Дышкевича, – буквально впились в меня взглядом во время обыска. И тоже, кажется, были разочарованы отсутствием результатов.

Я посмотрел на гиганта, постаравшись вложить в свой взгляд всю гамму чувств – от сдержанного возмущения таким недоверием до смиренного принятия судьбы: мол, что же поделаешь, настали опасные времена, а жизнь князя драгоценна! И, естественно, не стал ему сообщать ядовито-медовым голосом: пан мог бы искать хоть до второго пришествия и ничего бы не обнаружил, а я все-таки сейчас пронесу в зал оружие, прямо у него под носом. Очень опасное оружие. Невидимое и всегда находящееся при мне…

Дышкевич произнес пару коротких, рубленых фраз, отдавая команду. Стражники четким, выверенным движением распахнули створки. Начальник стражи переступил порог зала первым, стоявшие у двери – вслед за ним, а те, что привели меня сюда, жестами показали: ступай, мол, твоя очередь! Я не заставил себя долго упрашивать. Остальные тут же двинулись за мной, взяв «в коробочку».

Если скажу, что вошел в зал, сохранив полное спокойствие, – это будет вранье. Но и страха тоже не было. Скорее, напряжение, вызванное осознанием важности и сложности задачи, а также непосредственно грозящей опасности. И мысль об Анжеле тоже давила, чего уж там… Сердце заколотилось чаще и сильнее обычного, во рту пересохло, а пальцы рук и ног начали покалывать невидимые ледяные иголочки…

«Спокойно, Андрюха! И не в таких передрягах бывал… Прорвемся!»

Глава 10

Пан ротмистр Подопригора-Пшекшивильский все на свете отдал бы за благословенную возможность провалиться сквозь землю… точнее, сквозь паркет главного зала. Но, увы, злая судьба не дала ему этого последнего утешения, и оставалось только до дна испить чашу мучительного, беспредельного позора.

Лицо пылало, как если бы он стоял вплотную к жарко пышущему костру, сердце билось о грудную клетку так, словно стремилось проломить ее и выскочить наружу, а горло перехватило спазмом. Мало того, на глаза навернулись предательские слезы, вот-вот готовые пролиться, лишить незадачливого ротмистра последних остатков самоуважения и воинской чести.

Тадеуш презирал и ненавидел себя. Но куда большую ненависть он испытывал к предателю, ловко прикинувшемуся порядочным человеком. Который – о Езус, как сильно людское коварство! – сразу понравился ему, вызвал непритворную симпатию… И теперь держал жизнь пресветлого князя, надежды и опоры Речи Посполитой, в своих руках.

Их разделяло всего несколько шагов. Но с тем же успехом могла разделять бездонная пропасть. Это расстояние не покроешь мгновенным прыжком, даже самым отчаянным. Он успеет полоснуть лезвием по княжескому горлу…

Сбоку доносилось хриплое, клокочущее дыхание пана Дышкевича. А сзади что-то бормотал иезуит Микульский. Ротмистр сейчас даже не способен был понять, что именно. Кажется, духовник призывал на помощь и Отца, и Сына, и Святого Духа, вкупе с Маткой Боской и всеми апостолами…

А потом послышались слова этого… Подопригора-Пшекшивильский даже не нашел бы подходящее по крепости определение. Голос казался ему противным карканьем старого ворона:

– Ты видишь, пресветлый князь, что я не солгал тебе. Здесь была куча народу, и никто из них не смог мне помешать.

Уши и щеки ротмистра, и без того пылавшие, налились еще более густым алым румянцем.

– Я с тебя шкуру заживо сдеру! – заскрежетал зубами взбешенный Дышкевич, испепеляя чужака ненавидящим взглядом. – По кусочкам! Сдохнешь в адских муках, пся крев!

Не обратив ни малейшего внимания на эту угрозу, странный и страшный человек продолжал:

– Так подумай, княже: может быть, и другие мои слова тоже были правдой? Может, мои сведения и впрямь стоят того, чтобы выслушать их наедине? Я стремился к тебе потому, что знал: ты не только бесстрашный воин и прославленный полководец, но и очень умный человек. Ты способен понять и оценить то, что другим недоступно. А то, что я знаю, может очень помочь Речи Посполитой. Более того – может спасти ее… Так неужто я ошибся в тебе? Неужели ты оттолкнешь протянутую руку? Погубишь свое отечество из-за упрямства и уязвленного самолюбия? Если так – значит, я напрасно погибну. Но и государство погибнет тоже…

И в следующий миг мужчина в странной синей одежде сделал то, отчего все присутствующие впали в самый настоящий ступор. Он положил кинжал на колени Вишневецкому, по-прежнему сидящему недвижимо, как статуя, отступил, пятясь, от кресла и отвесил князю поясной поклон:

– Моя жизнь в твоих руках, княже. Поступай, как велит тебе ум и совесть.

Кто-то из советников, не сдержавшись, громко ахнул. Иезуит трясущимися губами начал бормотать: «Восславим Господа…»

Стряхнув оцепенение, пан Дышкевич, ротмистр и стражники бросились вперед, толкаясь и мешая друг другу. Сейчас каждый из них мечтал только об одном: первым добраться до горла «пана Анджея».

– Стоять!!!

Голос Вишневецкого прозвучал вовсе не громоподобно, но эффект был такой, будто в зале выпалили из пушки.

Мужчины, проскочив по инерции еще несколько шагов, замерли. Ненавистный чужак был совсем рядом, до него можно было уже дотянуться, но они не смели тронуть его без приказа господина.

Князь медленно поднялся с кресла. Он смотрел не отрываясь в глаза человека, только что позволившего себе невероятную, неслыханную дерзость. А тот точно так же смотрел в глаза Иеремии – внимательно, без тени страха, даже с некоторым вызовом.

В зале стояла мертвая, зловещая тишина. Даже ксендз Микульский умолк, почувствовав, что сейчас не время вовлекать Бога в сугубо земные дела.

– Оставьте нас наедине, панове! – негромко приказал Вишневецкий.

Поляки изумленно переглянулись, не веря своим ушам. Пан Дышкевич, похожий на человека, в одночасье похоронившего всех родных, буквально возопил:

– Ясновельможный, помилосердствуй, не подвергай опасности свою жизнь! Это же настоящий разбойник…

– Проше пана, – слегка повысил голос князь, – я не привык повторять дважды!

Все еще недоумевающие, сбитые с толку люди потянулись к дверям. Ротмистр, торопливо подобрав с пола отлетевшую саблю, поклонился князю и тоже попятился к выходу.

– Минутку, панове! – вдруг окликнул князь. – Запомните: о том, что произошло здесь, на ваших глазах, – Вишневецкий многозначительно дотронулся пальцем до горла, – больше никто не должен узнать! Все слышали? Никто! Если хоть одна живая душа, кроме присутствующих… Панове, вы знаете мой гнев. А выяснять, кто именно из вас развязал язык, я не стану. Вам все ясно? Вот и хорошо. Теперь идите.

Облик князя я представлял себе по актеру Анджею Северину, сыгравшему его роль в фильме «Огнем и мечом». Реальность оказалась куда скромнее. Вместо высокого статного мужчины с весьма фотогеничной внешностью в кресле, больше похожем на трон, сидел довольно щупленький, узкоплечий человек, которого при всем желании нельзя было назвать красивым. Худощавое лицо с острым подбородком и узкими, плотно сжатыми губами, желтоватая кожа, под глазами – набрякшие мешки (с печенью, что ли, проблемы?), черные волосы обильно засеребрились, а на макушке еще и изрядно поредели, открыв залысину… Да, не красавец, но и не урод. Если описать внешность одним словом, то «невзрачная» будет в самый раз. Зато глаза! Да, тут все ясно с первого взгляда – этот человек привык повелевать и вершить чужие судьбы.

Начальник стражи жестом велел мне остановиться примерно в семи-восьми шагах от Иеремии, а сам быстрым шагом преодолел это расстояние и развернулся, заняв место по правую руку князя. Рядом с ним встали два стражника, а остальная пара разместилась по левую руку… Э-э-э, ребятушки, вот это вы напрасно! Двум надо было остаться сзади меня, на всякий случай. Учить вас еще и учить… Если будет кому.

Откровенно говоря, взглянув на милую компанию, толпящуюся у княжеского кресла, я почувствовал, как моя уверенность в успехе, и без того не особо сильная, стремительно тает. Ну, прямо как последний снег на апрельском солнышке. Особо смущала духовная персона, которая уставилась на меня с неприкрытым ужасом и отвращением. Да и во взгляде пары мужичков в пышных одеждах (как потом оказалось, княжеских советников) особого расположения я не увидел. А вот желание кликнуть палача с подручными – было. И вполне недвусмысленное.

Блин, это же религиозные фанатики… Самая трудная публика!

Я лихорадочно обдумывал, как бы начать разговор, какие бы аргументы убедительнее подыскать, с раздражением и даже – чего уж там! – со страхом ощущая, как приготовленные заранее фразы либо вылетают из памяти, либо кажутся смешными и нелепыми… Была бы возможность снова перенестись в тот день, удирая со спасенной заложницей от головорезов Мансура – согласился бы без колебаний. Но что толку мечтать о несбыточном?

И тут заговорил сам князь:

– Ты хотел видеть меня, чтобы изложить нечто важное?..

Я внимательно вслушивался в его слова, мысленно прокручивая в голове все новые и новые варианты… К тому времени, когда он умолк, мне стало ясно, как надо действовать.

Да, это мой единственный шанс! А также и Анжелин… Его одного я еще смогу убедить, уговорить. И то если очень повезет. При такой куче свидетелей – никогда! Князь просто-напросто не сможет позволить себе выглядеть в глазах собственных подданных легковерным глупцом, поверившим в самую невообразимую чушь и нелепицу. Особенно – при этом попе, будь он неладен…

Теперь только от меня зависело, претворится ли этот шанс в жизнь. Отвечать вежливо, не провоцируя и не обостряя без необходимости. Пробудить интерес и вместе с тем – недовольство. Запутать, сбить с толку… А-а-а, пошло обострение! Ротмистр пялится как-то испуганно… А начальник стражи вообще клокочет, как закипевший чайник! Плохо все-таки ты обучен, дружище Стивен. Плохо! На такой должности нельзя терять самообладание ни на минуту. Вот он, польский гонор… «Проше князя… наглец смеется…» Иеремия приподнимается с кресла… Пора!!!

Через несколько секунд половина дела была сделана. Калечить поляков, особенно – славного парня-улана, не хотелось, поэтому работал я далеко не на пределе возможностей. Хотя пострадавшим, особенно бедолаге-стражнику, получившему по самому болезненному и многофункциональному месту, от этого было не легче… Да и незадачливый Стивен, опорную ногу которого я подсек, явно не был обучен падать и наверняка сильно ушибся. Поскольку соприкоснулся спиной с полом (уже без кинжала, перекочевавшего из его ножен в мою правую руку), произведя грохот опрокинутого громоздкого шкафа…

А князь… Скажу прямо: он меня не разочаровал. Мало кто сохранит такую выдержку, в несколько мгновений превратившись из охотника в жертву, почувствовав отточенную сталь у своего горла! Мысленно я воскликнул: «Молодец!» А заодно порадовался, что взглядом можно испепелять только в переносном смысле. Иначе на моем месте образовалась бы дымящаяся кучка: с такой лютой, убийственной ненавистью уставились на меня поляки.

Хотите – верьте, хотите – нет, я искренне сожалел, что в их числе был уланский ротмистр…

Глава 11

Князь, с видом человека, привычный мир которого рухнул, разлетевшись на куски, смотрел куда-то сквозь меня. В его глазах застыла растерянность, смешанная не то с ужасом, не то с каким-то неосознанным благоговением, пальцы впились в подлокотники кресла с такой силой, что побелели.

– Или кто-то из нас сошел с ума… – хриплым, чужим голосом произнес Вишневецкий. – Или… Даже не знаю, что и сказать! Просто не знаю!

Мне в эту минуту было искренне жаль его. Испытать такое потрясение! Но обстановка не способствовала сентиментальности, надо было ковать железо, пока горячо.

– Ясновельможный князь сам видел и даже щупал мою одежду, – настаивал я. – Он держал своими руками мои часы! – я снова показал ему «командирские», до поры до времени покоившиеся во внутреннем кармане жилета. – Кроме того, самым внимательным образом изучил мои документы!

Я имел в виду загранпаспорт, один вид которого подействовал на князя, как будто удар током: Иеремия чуть не подскочил в кресле, увидев книжицу с фотографиями и разноцветными печатями. А моя попытка объяснить ему, что означает контур самолета на въездных-выездных визах, едва не привела к необходимости оказывать первую помощь. Князь был близок к обмороку.

– Да, это правда. Но как я могу быть уверен… – Бедняга будто постарел за эти считаные минуты на добрый десяток лет. Разум и здравый смысл, подсказывающий ему, что с фактами надо считаться, отчаянно боролись с недоверием и религиозными предрассудками. Хоть я в начале своего рассказа еще раз перекрестился и прочел «Отче наш», но ведь все знают: коварство Сатаны безгранично…

– Вот еще доказательство, проше ясновельможного князя! – Я торопливо завернул рукав футболки. – Ни у самого князя Яремы, ни у кого из его людей нет таких следов!

И я с торжественным видом поочередно ткнул пальцем в шрамики от прививок.

Иеремия подался вперед – с любопытством, но и с нескрываемой опаской.

– Что… это?

Я постарался удовлетворить его любопытство, попутно вспомнив все, что читал об оспе и о докторе Дженнере, которому сначала пришлось пережить всеобщее недоверие, насмешки и даже травлю, а потом – испытать такое же всеобщее признание и почести. Это оказалось непросто, но кое-как справился. Попутно побывав в шкуре бедного врача-экспериментатора…

– Но это богохульство! – с убежденностью фанатика возмущенно восклицал князь, сверкая глазами. – Господь насылает такие болезни, чтобы наказывать людей за их грехи! Бороться с ними – значит посягать на Его волю!

К счастью, мне уже стало ясно, как нужно отвечать на такие доводы. Именно религиозность Вишневецкого обернулась против него, дав мне в руки оружие.

– Проше ясновельможного князя, но разве можно сомневаться, что все происходит в мире только по воле Божьей? – вопросил я, скорчив такую скорбно-ханжескую мину, что мои ребята лопнули бы со смеху, доведись им увидеть своего командира. – И что его пути и желания неисповедимы?

– Никаких сомнений в том быть не может! – тут же откликнулся Иеремия, сотворив крестное знамение.

– Святая правда! – подхватил я. – Стало быть, Спасителю было угодно, чтобы люди, веруя в него, прося о Божьей помощи, отыскали средство против этого страшного недуга! Раз отыскали – значит, сам Бог направлял их! Ведь, в противном случае, вовек бы не нашли.

Это не то чтобы полностью убедило князя, но, по крайней мере, заставило задуматься. Он откинулся на спинку кресла, наморщил лоб. На его лице отчетливо читались мучительные колебания: да, Бог насылает болезни, это в его воле и власти, но ведь точно так же он может от них избавить… В том числе – руками смертных, вразумленных им… Может быть, этот странный человек, этот искуситель, лишивший его покоя, все-таки говорит правду?..

– Христом-Богом заклинаю тебя!.. – вдруг выкрикнул Вишневецкий. – Самым святым и дорогим, что у тебя есть!.. Скажи правду! Ты не насмехаешься надо мною, не обманываешь? Ты и впрямь прибыл из… – Князь умолк, не решаясь произнести последние слова.

– Из двадцать первого века! – четко и уверенно договорил я за него. – Клянусь, я не обманываю ясновельможного князя.

– О Езус… – простонал Иеремия, спрятав лицо в ладонях. Наступила пауза.

Я деликатно промолчал, давая ему возможность прийти в себя. Заодно, пользуясь случаем, более тщательно осмотрел зал. Его убранство почти полностью соответствовало тому, которое было дано в трилогии Старицкого. Огромный, очень красивый, с высоким потолком, откуда на позолоченных цепях свисали три крупные люстры. На стенах тут и там виднелись щиты с фамильными гербами, знамена и ключи от городов (видимо, трофеи), а также мощные, раскидистые рога оленей и головы матерых секачей, грозно ощерившихся клыками. Сами стены были местами обшиты резными дубовыми панелями, местами – обтянуты полосами светло-серой ткани с легким бежевым оттенком. Что это за ткань, я не понял. Будь здесь Анжела – наверное, разобралась бы, а я все-таки мужчина, шитьем и тому подобным рукоделием не интересовался.

А вот пол был не мраморный, тут писатель то ли ошибся, то ли дал волю фантазии. Паркетный. Еще красивее, нежели в соседней комнате. С очень сложным и изумительно гармоничным рисунком…

– А панна? – внезапно нарушил молчание Иеремия. – Неужели и она…

Лгать было бессмысленно, да и попросту глупо. К тому же небезопасно.

– Да, она моя современница. Вместе со мной перенеслась сюда, в вашу эпоху… Почему – я не знаю. На то Божья воля.

– Да, Божья воля… – каким-то мертвым, усталым голосом согласился Иеремия. – Так, значит, никакие татары не нападали на нее, пан это выдумал?

– Проше князя! – со сдержанной укоризной покачал я головой, поскольку тут была задета моя профессиональная гордость. – Напали, самым натуральным образом. Очень уж приглянулась им беловолосая женщина в коротком платье…

– В коротком платье? – вдруг оживился Иеремия. – Проше пана, оно что, даже не прикрывало ступню?

Я мысленно досчитал до пяти, героическим усилием перебарывая желание расхохотаться ему в лицо.

– Нет, ясновельможный княже… Оно было… э-э-э… примерно досюда… – Чувствуя некоторое смущение, я на собственном бедре показал примерную линию «прикрытия».

Иеремия сделал судорожное глотательное движение, точно подавился куском пищи. Потом его глаза округлились, а челюсть слегка обвисла.

– Проше ясновельможного князя… – торопливо начал я объясняться. – Дело в том, что в наше время такая женская одежда вовсе не считалась… э-э-э… нескромной, тем более – упаси боже! – бесстыдной. Двадцать первый век все-таки… – Я смущенно развел руками, всем видом давая понять: ну что с этих дикарей из третьего тысячелетия возьмешь!

– Не могу поверить! – решительно заявил князь. – Чтобы какая-нибудь почтенная пани, или панна, могла дойти до таких пределов безнравственности! Ходить, выставляя напоказ… – Он внезапно осекся, и его щеки порозовели. Будто внезапно подумал о чем-то… ну, совсем не подобающем благородному шляхтичу, имя которого известно всей Европе.

– Тем не менее это так, проше ясновельможного…

Вишневецкий, щеки которого медленно, но неуклонно принимали все более темно-розовый оттенок, вдруг быстро обернулся по сторонам. Словно желал лишний раз убедиться, что мы в этом зале одни.

– Послушайте, пан Анджей… – В его голосе отчетливо смешалось смущение со жгучим любопытством. – А что они… Кх-м! Я хотел спросить… О Матка Боска!

– Я весь внимание! – заверил я, приняв самый внимательный и серьезный вид. – Ясновельможный князь может спрашивать меня о чем угодно, постараюсь ответить так полно и точно, как только смогу.

Иеремия, удивительно похожий в эту минуту не на грозного полководца, а на шкодливого ученика, замышляющего какую-нибудь проказу, тихо произнес – буквально через силу, выдавливая каждое слово:

– Не из праздного любопытства, а только… Скажите, какое… э-э-э… белье носили дамы в вашем двадцать первом веке? Пусть пан не подумает ничего дурного, просто уланы нашли в степи одну вещицу… Кх-м!!! Ох, грехи наши тяжкие! – Он торопливо перекрестился, что-то беззвучно прошептав.

Теперь я чуть не выпучил глаза, и моя челюсть лишь случайно не отвисла. Блин горелый, это же надо было так проколоться! Забыть про порванные трусики Анжелы, оставить их на том месте! И это профи, привыкший не оставлять улик!!! Позор…

«Стареешь, Андрюха. Теряешь квалификацию!» – не утерпел противный внутренний голос.

Я мысленно послал его во все пришедшие на ум места. И в те, до которых можно было рукой дотянуться, и в гораздо более дальние…

Так-с, и что теперь ответить Вишневецкому? Может, уж сразу – рассказать про стринги? А для пущей наглядности потребовать чернильницу, перо, лист бумаги и нарисовать?!

«Не вздумай! Его удар хватит!!!» – возопил перепуганный голос.

Глава 12

«Солдат должен уметь делать все. Боец спецназа – тем более!» – это правило в меня вбили накрепко.

Правда, моим наставникам и в голову не пришло бы задумываться над вопросом: входят ли в понятие «все» рассуждения о сугубо дамских вещах. Вроде дамского белья… Но – отступать было некуда. Взялся за гуж… или назвался груздем… или перенесся черт-те на сколько лет назад, – теперь не жалуйся.

«Спокойно, Андрюха! Что ты краснеешь, как девственник перед первым разом! – снова не утерпел ехидный голос. – И видел эти вещички, и сам снимал… Не робей, прорвемся. Только не увлекайся, пожалей человека! Тебе еще нужно к нему в советники попасть».

Я мысленно заскрежетал зубами, вновь отправив его по уже названному маршруту. С пожеланием хорошо выучить разницу между понятиями «видеть» и «рассказывать». Потом глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и начал свою лекцию…

Честное слово, не увлекался! И, более того, очень польстил моим современницам. Они все сплошь вышли у меня застенчивыми скромницами, признавали только размер макси – простенькие глухие шортики (в крайнем случае, плавочки) и точно такие же простенькие бюстгальтеры на широких лямках, закрывающие все, что можно и даже нельзя. Исключительно из экологически чистых материалов, без следов какой-либо синтетики. Само собой, все – абсолютно непрозрачное, без каких-либо рюшечек, кружавчиков, прозрачных сеточек, косточек и прочих игривых деталей, столь милых женскому (да и мужскому тоже, чего скрывать) сердцу. О всяких мини, тем более, упаси боже, стрингах, я даже не заикался. Равно как промолчал и о загораниях топлес либо нудистких пляжах.

Тем не менее к концу моего познавательного рассказа князь был похож на человека, которому явилось привидение. А если бы я еще увлекся, рассказав про конкурсы красоты, стриптиз и тому подобные штуки… Да, дело могло бы закончиться инфарктом!

– Матка Боска! – еле выговорил потрясенный Иеремия, когда я наконец-то умолк. – Спаситель, помилуй нас и сохрани! Это же просто… Какое счастье, что я не дожил до этих времен! Господу впору снова устраивать всемирный потоп! Ох, прости меня, грешного… – Князь истово закрестился.

Я почтительно молчал, снова напустив на себя невинно-ханжеский вид.

– Пан Анджей! – вдруг встрепенулся князь, повернувшись ко мне. – Раз уж я сам завел об этом разговор… Скажите честно, как подобает мужчине, сколько мне еще отпущено жизни?

Вот этот вопрос, признаться, меня изрядно смутил. Может, обмануть? Правду-то он все равно не узнает…

– Ну же, я жду! – слегка повысил голос Вишневецкий. – Или пан боится не угодить мне ответом?

Нет уж, почтеннейший. Чтобы меня напугать, нужно нечто большее, чем ваше недовольство…

– Проше ясновельможного князя, совсем недолго, увы… Ваша жизнь должна оборваться в августе тысяча шестьсот пятьдесят первого года, вскоре после победы под Берестечком.

Я снова мысленно аплодировал этому человеку, восклицая: «Молодец!» Даже имея железные нервы, невольно содрогнешься от мысли, что тебе – зрелому, совсем еще не старому человеку, любимцу судьбы, богачу и прославленному полководцу – осталось жить чуть больше трех лет. В сущности, всего ничего. Тут впору либо разъяриться, проклиная злую судьбу, либо впасть в глубокую депрессию: «Ну почему именно я?!» А князь… Нельзя сказать, что это его вовсе не взволновало, но он прежде всего начал интересоваться, что это была за битва и каковы были силы с обеих сторон. Узнав же, что войско Хмельницкого, хоть и главным образом благодаря очередному «финту» крымского хана, больше похожего на прямую измену, понесло тяжелейшие потери, Иеремия пришел в неописуемый восторг:

– Бог все видит! Всем воздает по заслугам! Может, и медленно мелют жернова его, но зато наверняка! – ликовал он, потирая ладони. – Хмельницкий, презренный хам, изменник, схизматский пес! На кого вздумал руку поднять, в чьи ряды замыслил войти! Слыханное ли дело – сам себя гетманом назначил! Вот уж поистине – пусти к благородной шляхте хлопское быдло… Самозванец! А вот теперь скопища его рассеяны, и за все воздастся. Одно досадно, что снова живым ушел! Ну да ничего… Кары он не избегнет! Спасибо пану, за такую весть и скорой смерти не жалко!

Я только молча пожал плечами. А что тут еще можно было сказать?

Видимо, неверно истолковав этот жест, Иеремия успокоительно махнул рукой:

– Пустое, пан! Не надо меня жалеть. Потомок благородных Корбутов смерти не боится. Надеюсь лишь, что она пришла в бою, как подобает воину?

– Проше князя, нет. Твоя княжеская мосць отдаст Богу душу внезапно, в собственном лагере. И это чуть не приведет к бунту: воины, боготворящие тебя, решат, что ты отравлен завистниками. Чтобы пресечь слухи и успокоить их, лучшие лекари проведут вскрытие тела на глазах выбранных, которым доверяли. И никаких следов яда не найдут… – Я вздохнул. – А как было на самом деле, один Бог знает. При нынешнем уровне развития медицины и химии обнаружить яд, тем более какой-нибудь редкостный…

Князь хищно оскалил зубы. Его лицо потемнело, налившись кровью. В эту минуту он был по-настоящему страшен.

– Да, пан прав! Тысячу раз прав! Завистников у меня и впрямь хоть отбавляй. Не могут простить мне ни деда моего, как будто я сам выбирал предков, ни родовитости, ни богатств, ни воинских успехов! Только и слышно: князь Ярема-де не уважает волю сейма, князь Ярема мнит себя чуть ли не цезарем римским, плюет на высшую шляхту, никому не хочет повиноваться, ни с кем не советуется… Уверен – это был яд! Презренные глупцы, бездельники, бездарности! Я должен просить у них совета!!! Сравнили себя со мною – и кто?! Заславский, который давно погряз в роскоши да неге, стал толстым и рыхлым, как его любимая перина! Молодой Конецпольский, у которого едва молоко на губах обсохло! Покойный отец был еще туда-сюда, а сынок – истинное дитя! Прежде всего разумом! Или Остророг, который о самой простой вещи не может сказать, не приплетя с ученым видом пару фраз по латыни!..

Я, не сдержавшись, фыркнул, быстро прикрыв рот ладонью.

– Проше пана, – тут же рыкнул Иеремия, сверкнув глазами, – что смешного в моих словах?!

«Следи за собой, Андрюха! Мужик-то обидчивый, что твой самурай! Раз – и башка с плеч!» – опять не утерпел голос.

– Абсолютно ничего, светлый княже… Просто именно так выражался Хмельницкий о тех самых панах, которых ты только что упомянул. Он сказал примерно такую фразу: «Совсем, видать, плохи дела у Речи Посполитой, раз послала против меня таких полководцев: Перину, Дитыну[7] и Латыну!»

Вишневецкий изумленно поднял брови, пару секунд смотрел на меня, точно пытался понять: шучу ли я или говорю серьезно. А потом расхохотался, запрокинув голову: в полный голос, заливисто, трясясь всем телом. Мне даже послышались в его хохоте истеричные нотки.

– Перину… Дитыну… и Латыну… – еле выговаривал он, утирая выступившие слезы. – Ах, Хмельницкий… Мерзавец, пся крев! Ловко! В самую точку!

Я тоже посмеялся, но тихо, сдержанно. Чтобы не подумал, что подхалимничаю.

– Лучше и не скажешь, – кивнул князь, успокоившись. – Да, бунтовщик, схизматик, но все же тут он прав… Хотя… – Иеремия вмиг посерьезнел. – Проше пана, а почему он вообще так говорил? Неужели эта троица…

Князь, не докончив фразы, с нескрываемой тревогой уставился на меня.

– Да, пресветлый княже, – со вздохом кивнул я. – Именно Заславский, Конецпольский и Остророг возглавили войско, посланное на подавление мятежа. Это случилось примерно в середине лета…

– О Езус! – буквально взревел Вишневецкий, хватая себя за волосы. – Да кому же такое пришло в голову… Да неужели Господь вовсе лишил разума членов сейма?! Что, во всей Речи Посполитой не нашлось полководцев получше?! А где же был я?!

Это прозвучало бы просто смешно, если бы в его голосе не слышалась неприкрытая, саднящая боль, а глаза не сверкали бы столь яростно.

– Ясновельможный князь, прошу прощения за неприятную правду, рассорился вдрызг с прочим высшим панством. Хотя оно во многом само виновато: не доверяло князю, упрекало во всех мыслимых и немыслимых грехах, а пан Потоцкий даже позволил себе прямые оскорбления. Дело чуть не дошло до дуэли, которую предотвратили лишь общими усилиями и уговорами.

– Потоцкий… – глухо прорычал князь. – Узнаю его! Впрочем, и иные порой не лучше… Так, значит, в итоге командование доверили этой милейшей компании: бездельнику-сибариту, юному неучу и чересчур ученому мужу, который куда лучше знает латынь, нежели самые азы воинского дела. И чем же все закончилось? Хотя могу себе представить… – Он горестно махнул рукой.

– Да, княже, закончилось очень скверно. Войска без толку торчали в лагере под Пилявцами. Время тянулось впустую, дисциплина падала, три командира постоянно ссорились, решая, кто из них главнее, а шляхтичи тем временем пустились во все тяжкие: пьянствовали, играли в карты, насиловали окрестных баб да девушек… И при этом все время бахвалились: мол, мы такие храбрые да умелые, разгоним восставшее быдло одними лишь кнутами, не используя ни сабель, ни пушек! Хмельницкий же терпеливо ждал, а потом, в самый нужный момент, нанес согласованные удары со всех сторон. Разгром был страшен, а еще страшнее была паника. Иные беглецы меньше чем за двое суток достигли Львова…

Князь, вскочив с кресла, заметался по залу.

– Хвастуны! Негодяи! Трусы! Так опозорить себя и отчизну! Меня там не было! Уж я бы задал им…

– Проше князя… – почтительно, но твердо сказал я, выждав, когда он утихнет, чтобы глотнуть воздуху. – Еще не поздно исправить эту ситуацию и не допустить позора.

Глава 13

К концу нашей беседы я чувствовал себя выжатым как лимон. Ну или как после многокилометрового марш-броска с полной выкладкой по пересеченной местности…

Князь оказался крепким орешком. Чтобы окончательно развеять его сомнения и сломить упорство, пришлось рассказать всю историю Речи Посполитой, начиная с середины XVII века и заканчивая началом XXI. Точнее, поздней весной 2010 года, когда я, на свою беду, решил сменить обстановку, слетав в Египет… Хорошо хоть с памятью у меня все в порядке, а увлечение историей теперь могло очень пригодиться.

– …И вот, пресветлый княже, только предательство крымского хана, вступившего в тайные переговоры с канцлером Оссолинским, спасло и короля, и все войско, и всю Речь Посполитую от полного разгрома. За большую дань – уж не помню точно, о какой сумме шла речь, – он заставил Хмельницкого пойти на переговоры. В результате был заключен так называемый Зборовский мир на таких условиях: в реестровые списки можно было внести сорок тысяч казаков…

– Сколько?! Сорок тысяч?! Это немыслимо! Это самое настоящее безумие! – кричал князь, вновь бегая взад-вперед по паркету. – Или же измена, что вернее! Да Хмельницкий еще до смуты смиренно просил, чтобы ему разрешили иметь двенадцать тысяч реестровых! И получил отказ – довольно, мол, и шести тысяч… А тут – сорок!

– Проше князя, но тогда он был просителем, а теперь мог диктовать свои условия как победитель!

– О Езус! – рычал Иеремия, похожий на безумца. Потом, кое-как взяв себя в руки, спрашивал:

– Ну а что было дальше?

И снова мне приходилось немилосердно истязать память, извлекая все новые и новые подробности…

– …Обе стороны понимали, что это лишь временное затишье. Условия Зборовского мира не удовлетворили никого. Тот же Хмельницкий, на которого совсем недавно чуть ли не молились, теперь слышал отовсюду упреки и обвинения: дескать, простому народу этот договор почти ничего не дал…

– Ага! – ликующе восклицал князь. – Чернь всегда неблагодарна! Делать ей добро – что бросать золото в воду! Сам же виноватым окажешься… Впрочем, так ему и надо, лайдаку!

– …А поляки негодовали, что, на их взгляд, король и правительство пошли на слишком большие уступки мятежникам, особенно в вопросах вероисповедания и отправления религиозных культов…

– Вот тут и пяди уступать нельзя было! Насмерть нужно защищать святую веру! – с убежденностью фанатика восклицал Иеремия, и его лицо в эти мгновения озарялось каким-то безумным блеском. Я только мысленно стонал: ох, нелегко с ним будет, нелегко! Ну ничего, как-нибудь справлюсь.

– Поэтому кампания тысяча шестьсот пятьдесят первого года была неизбежна. Как я уже говорил, летом состоялась грандиозная битва под Берестечком…

Мне пришлось чуть не наизнанку вывернуться, ублажая любознательность князя. Естественно, он ведь полководец, его сразу заинтересовали все подробности этого сражения… Пришлось поднапрячься. Когда же я дошел до того, что решающую роль в победе сыграл удар его гусарских хоругвей в самый центр казачьих отрядов, лицо Иеремии расплылось от нескрываемого удовольствия, глаза потеплели.

– О да, мои гусары – настоящие львы! Проше пана, атака гусарских хоругвей – это просто что-то грандиозное, невообразимое! Кажется, что летит стальная стена! Земля стонет и содрогается от топота тысяч копыт! Кирасы и шлемы горят на солнце так, что больно глазам! И крылья, крылья… Трепещут, шелестят по ветру, наводя на своих бодрость, а на врага – панический страх! Он уже обуян ужасом, он все еще пытается держать строй, его первая шеренга выставляет навстречу копья, а вторая встречает моих храбрецов яростным огнем… Но на место каждого павшего тут же приходит собрат по хоругви, а потом – беспощадный удар! Пан ведь знает, что у гусар очень длинные копья, чуть ли не в четыре человеческих роста? Это как раз для того, чтобы наверняка проломить первую линию! С полного разгону, на галопе – во вражеский строй! Э-эх, слова тут бедны, это надо видеть! А еще лучше – самому участвовать… Проше пана, я, кажется, немного увлекся… Так что же было дальше?

Я рассказывал про мужество Ивана Богуна, сумевшего в отчаянно тяжелой ситуации сделать, казалось бы, невозможное: спасти остаток войска, проложив гати через непроходимую топь. У Вишневецкого сразу загорелись глаза, а с губ срывались одобрительные восклицания: князь мог оценить чужую доблесть, даже если речь шла о враге. Потом вкратце (насколько помнил) рассказал о союзе Хмельницкого с молдавским господарем, о женитьбе его старшего сына (Тимофея, которого я называл по-украински Тимошем) на дочери господаря и о скорой гибели Тимоша в сражении. Ну а вслед за этим пришла пора поведать о Переяславской Раде…

– Меня там не было! – стонал князь. – Не вовремя призвал Господь, ох, не вовремя… Я бы ни за что не допустил, чтобы Московия мешалась в наши домашние дела!

– Итак, ясновельможный княже, восьмого января тысяча шестьсот пятьдесят четвертого года Хмельницкий в Переяславле присягнул на верность московскому царю…

Иеремия рвал и метал. На его висках пульсировали вздувшиеся вены, губы тряслись.

– Зрадник! Иуда! Разрушил отчизну, разорвал по-живому! Ушел под протекцию Московии! Вечные адовы муки ему!

– Проше князя… – попробовал вступиться я, – но что же ему оставалось делать? Ясновельможный князь сам знает, что с Хмельницким поступили жестоко и несправедливо: отобрали хутор, пожалованный его отцу за заслуги, мало того – одного из сыновей засекли плетьми…

– Это не оправдание! – решительно отрезал Вишневецкий. – Если каждый из-за своих обид, пусть даже и тяжких, станет на путь измены, к чему мы придем?!

«А ведь в самом деле! – вдруг подумал я. – Уж как бессовестно обошлось с нами родное государство… Но неужели я простил бы кого-то из своих ребят, перейди они к тому же Мансуру?! Да ни за что на свете! Возненавидел бы. А доведись встретиться – рука бы не дрогнула…»

…Разговор тянулся уже больше двух часов. Честное слово, язык начал уставать! К тому же настоятельно ощущалась потребность навестить комнатку, на дверях которой в наше время красовался мужчина в строгом черном костюме… Ну или хотя бы получить доступ к чьему-нибудь ночному горшку, если окажется, что такие комнатки в княжеском замке не предусмотрены! Кстати, как выкрутится Анжела в подобной ситуации? Одним мычанием не очень-то объяснишь, чего тебе надо… Интересно, встретилась она с княгиней Гризельдой или не встретилась?

А князь будто позабыл и про отдых, и даже про то, что гостю (тем более из будущего!) надо бы как минимум предложить умыться с дороги или спросить, не голоден ли он… Иеремия буквально впитывал информацию, как сухой мох – воду. Глаза его возбужденно сияли, он нервно покусывал губы, время от времени быстро облизывая их: видно, пересохли от волнения.

От трагической истории того же храброго полковника Богуна (категорически не принял Переяславские соглашения, ушел к полякам и был вскоре ими же расстрелян по обвинению в измене) я перешел к кульминации – избранию королем Речи Посполитой сына Вишневецкого, Михаила. Князь был потрясен до глубины души. Но не от гордости за своего отпрыска, удостоенного столь высокой чести, нет!

– Негодяи… – шипел он, сжимая кулаки. – Всего мог от них ожидать, но это уж чересчур! Выбрали слабого, неспособного! Мой Михал – добрейшей души человек, но безволен, мягок… Не знаю, как мог у такого отца вырасти такой сын! Конечно, под его рукой они совсем распояшутся! А представили-то небось как будто уважение к моей памяти…

– Святая правда, ясновельможный княже! – кивнул я. – Именно как знак признания великих заслуг его отца-героя… И в результате…

Я плавно перевел рассказ на шведское вторжение, вошедшее в польскую историю под названием «потоп». Измена великого гетмана литовского князя Радзивилла, против ожидания, не оказала на Иеремию слишком сильного воздействия. «Как волка ни корми, все в лес смотрит!» – ехидно прокомментировал Вишневецкий. Зато личность Яна Собеского привела в восторг:

– Настоящий рыцарь! И королем был отменным, молодец!

Про Августа II Сильного, современника и союзника Петра Великого, я помнил совсем немного. Главным образом, что был он необыкновенно силен и неутомим, в том числе по амурной части. Точнее, главным образом именно по ней… Князь сначала снисходительно отмахивался: «Ну, грех, конечно… Но ведь человек слаб, подвержен искусам… Отмолит!» Зато, узнав, сколько любвеобильный Август тратил на тех же дам, Иеремия пришел в негодование:

– Четырехэтажный дворец в Дрездене?! Одной-единственной любовнице?! Да ведь так все государство можно по ветру пустить! Неудивительно, что шведский король его бил и гонял, как мальчишку! Как, проше пана, звали того шведа?

– Карл XII, – ответил я. – И он бил отнюдь не только беднягу Августа… Русского царя Петра Алексеевича он тоже сначала жестоко взгрел под Нарвой, это было в ноябре тысяча семисотого года.

– Судя по отчеству, московит был сыном того самого царя Алексея, предерзостно оторвавшего от нашей отчизны часть земель? – ехидно скривился Иеремия. – Ну, что же, сынок расплатился за грех родителя… Я же говорил: жернова божьи мелют хоть и нескоро, но верно!

– Но, проше князя, этот… московит, – не удержался я от толики яда – хорошо усвоил полученный урок. Всего через несколько лет, создав заново армию и обучив ее, он наголову разбил Карла под Полтавой.

– Под Полтавой… – как зачарованный, повторил Вишневецкий. – Это же мое владение! Всего два года прошло, как я захватил этот городишко! Представьте, тамошние олухи вздумали мне сопротивляться и перечить: мол, никто над нами не властен, имеем Магдебургское право… Ха! Право князя Яремы – вот это право! Уж я им это объяснил – на их же спинах… Но продолжайте, продолжайте, прошу! Каким это чудом шведов занесло в мои владения?!

…Я (поверьте, не из злорадства, а единственно лишь ради исторической правды) вкратце описал малодостойное поведение Августа, заключившего сепаратный мир со шведами и фактически бросившего союзника на произвол судьбы. Потому-то Карл и рискнул так глубоко вторгнуться на вражескую территорию, не опасаясь за свой тыл! Вслед за этим, естественно, речь зашла о Мазепе…

– Иудино племя! – негодующе цедил сквозь зубы князь. – Зрадники! Верность слову, честь – для них пустой звук. Лишь бы свою выгоду соблюсти, а в походе – грабить да пьянствовать! Сколько раз бунтовали, а потом, валяясь в ногах, покаянно молили о милости… И что же? Их прощали, и все повторялось по новой… Нет, я не хочу обвинять всех огульно, даже среди запорожцев попадались честные люди. Но этот Мазепа явно не из таких! И что же, московитский царь верил ему?

– Верил, пресветлый княже… А жалобы и доносы считал вражескими кознями и поклепом. Например, велел выдать двух жалобщиков – Кочубея и Искру – на расправу тому же Мазепе…

– Глупец! – презрительно фыркнул Иеремия.

Я не стал уличать Вишневецкого в нелогичности и противоречии – ведь сам же минуту назад твердил, что поляки принимали на веру «покаяния» мятежников. Как говорится: «Начальство не ошибается, начальство имеет разные варианты…» Просто рассказал о том, как Мазепа, раздумывая, не слишком ли рискованно переходить на сторону шведов, тянул время, прикинувшись тяжелобольным, обманывая царского любимца Меншикова. Как все-таки решился и прибыл к Карлу. Как Меншиков, узнав об этом, стер с лица земли гетманскую «столицу» – Батурин… Вишневецкий, выслушав, одобрительно кивнул:

– Вот это всецело одобряю, хоть Меншиков и московит! Щадить изменников в военное время – верх глупости. А что попутно гибли невинные… Лес рубят – щепки летят!

Я решил не упоминать, какому историческому персонажу приписывали эту фразу, и продолжил «лекцию»… Черт, во рту уже пересохло! Может, набраться наглости и попросить воды или вина? Раз сам никак не догадается… Ладно, потерплю! Дело того стоит.

После рассказа о славной Полтавской виктории я особо упомянул великодушие Петра, удержавшегося при встрече с незадачливым «союзником» – Августом Сильным – от вполне справедливых упреков.

– Проше ясновельможного князя, он так и сказал: мол, понимаю, что брат мой Август вынужден был так поступать отнюдь не по собственному желанию, а лишь повинуясь злой судьбе. И это несмотря на то, что на его боку висела знаменитая шпага! С которой пристыженный Август не сводил глаз…

– Что за шпага? – тут же заинтересовался Иеремия.

– Перед заключением союза против Швеции Петр и Август поклялись друг другу в верности. И обменялись подарками. Царь преподнес «брату своему» шпагу, украшенную драгоценными камнями. А Август, когда Карл XII вынудил его подписать сепаратный мир, передал этот подарок какому-то шведскому генералу, а уж от него шпага попала к Карлу… Кстати, шведский король был небольшого роста и довольно хрупкого сложения, так что она была для него великовата! – улыбнулся я. – Ну а на поле под Полтавой, в числе прочих трофеев, ее подобрали и вернули Петру… Так что Август в тот день явно чувствовал себя не в своей тарелке!

– Позор! – сверкнул глазами князь. – Так унизиться! Так запятнать свою честь! Да еще перед презренным московитом! Проше пана, я вовсе не хочу вас обидеть… А что было дальше?

…Быстро проскочив несколько последующих десятилетий, о которых мало что помнил, я перешел к разделам Речи Посполитой. Рассказал о Суворове, о Тадеуше Костюшко, о Екатерине Великой и Павле Петровиче… Князь был потрясен так, что лишь чудом удержался от слез.

– Великое государство… – шептал он трясущимися губами. – Лежало от моря до моря, нагоняло страх на любого недруга! И вдруг… Как самый захудалый хутор последнего нищего шляхтича… разделили меж собою… Напрасны жертвы, напрасна былая доблесть… О Езус! Какую боль причинил мне пан этим рассказом! Но, надеюсь, это было лишь временно? Не могу поверить, чтобы мои собратья смирились с таким позором!

– Они и не смирились! – вздохнул я, с немалым трудом переборов искушение высказать все, что думаю по поводу этих «собратьев». А также прочесть вслух знаменитое стихотворение «Клеветникам России». Во-первых, все-таки не так хорошо помнил пушкинский шедевр, мог и запнуться, и перепутать. А во-вторых, неизвестно, как князь отнесется к словам «кичливый лях»…

В общем, пришлось начать рассказывать о переговорах поляков с Наполеоном, об их участии в его испанской кампании… Вишневецкий возбужденно потирал ладони:

– Браво, рыцари! Благородные патриоты! Не щадя живота своего бились на чужбине, добывали свободу своему отечеству!

– Но, проше князя, – не утерпел я, – они тем самым лишали другой народ отечества! Ведь Наполеон пришел в Испанию как завоеватель! А поляки ему в том усердно помогали!

Князь в первую секунду заметно смутился, но потом махнул рукой:

– Ах, оставьте, пане! Это еще с какой стороны посмотреть… В любом случае, уверен, Господь простил их усердие, может быть, излишнее! Ведь цель-то была самая благородная!

«Ну-ну…» – ехидно подумал я, приступая к рассказу об отношениях Наполеона и Марии Валевской…

Вишневецкий был очень смущен и разгневан:

– Позор! Срам! Бесчестье! Чтобы замужнюю женщину из хорошей фамилии буквально заставить отдаться завоевателю… пусть столь же великому, как сам Александр Македонский или Ганнибал… Принудить ее к бесстыдной связи! Где был польский гонор?! Ладно еще муж… как я понял, он был совсем старым, видно, умом ослаб. Но прочая родня?! Друзья, наконец?! Как же они допустили?..

– Так ведь цель-то была самая благородная… – с невинно-ханжеским видом повторил я его собственные слова. – Марии ведь внушили, что в постели Бонапарта она добудет польскую независимость…

– Кх-м!!! – яростно закашлялся князь. – Ну и как, добыла?!

– Увы, княже… Но любовь получилась красивой и крепкой. От этого союза родился сын, сделавший потом хорошую карьеру при племяннике Наполеона, которого звали так же, как великого дядю.

– Бесстыдство! – прошипел Иеремия. – Проше пана, продолжайте! И слышать не желаю больше про эту распутницу! Что случилось после?..

«О, черт! – тоскливо подумал я. – Вот любознательный! До авиакатастрофы под Смоленском дотянет, честное слово. А в сортир-то как хочется…»

…Мельком проскочив Отечественную войну 1812 года (с 5-м пехотным корпусом Понятовского в Великой армии), восстания 1831 и 1862 годов, я перешел к более близким нам по времени событиям. Личность Пилсудского очень заинтересовала князя.

– Значит, начинал как самый настоящий бунтовщик, а закончил диктатором? Весьма любопытно! Но, главное, вернул свободу Оте-честву! За это ему простится любой грех, даже самый тяжкий… Кстати, пан Анджей, – вдруг спохватился Иеремия, – не можете ли вы показать, где в ваши времена простирались границы Речи Посполитой? Хотя бы приблизительно? Проше пана к столу, там карта…

«Там» – то есть на полированной инкрустированной столешнице – действительно лежала большая карта Европы. Естественно, весьма отличная от тех, к которым привыкли мы. Но очертания Балтийского и Черного морей были почти такими же, а на месте Азовского красовалось какое-то бесформенное вытянутое пятно.

«Понятно… Туда картографы с геодезистами еще не добрались! Крымские татары мешают…» – усмехнулся я.

Князь с тревогой следил за мной. Он ждал ответа.

Немного порывшись в памяти, я провел пальцем по Одеру и Ниссе, вдоль нынешних западных границ Польши, свернул к востоку, затем – к северу, вдоль берегов Западного Буга…

– Приблизительно так, княже.

– Проше пана… – У Вишневецкого был такой вид, словно его вот-вот хватит удар. – И это все?!

– Все, ясновельможный. Собственно, это границы Польши, ведь Великое княжество Литовское давным-давно откололось, распавшись на несколько государств.

Иеремия со стоном обхватил голову руками. Его лицо побледнело.

– И этот жалкий огрызок… эта тень былого величия… все, что осталось?!

– Увы, княже. Поэтому еще раз настоятельно прошу оценить мое предложение. Повторяю: мне неведомо, каким чудом я оказался здесь и сейчас… Но это действительно чудо, стало быть, дело рук Божьих! Ведь так?

– Истинно, истинно так! – перекрестился Вишневецкий. – Только Создателю подвластны чудеса.

– А раз он захотел это сделать – значит, преследовал какую-то цель. Без сомнения, святую и благородную. Так почему бы не допустить, что он в неисповедимой мудрости своей избрал именно меня, слабого, недостойного грешника, своим орудием (ну, вообще-то не такого уж «слабого», мысленно усмехнулся я)? А что, если именно с моей помощью ты, пресветлый княже, изменишь ход истории и спасешь свою родину от многих бед?

– О Езус! – прошептал Иеремия. – Боязно даже слушать! Ведь это смертный грех гордыни! Но… Но сколько доброго можно сделать… Ох, какое страшное искушение!

– Не искушение – испытание! – заторопился я, видя, что он уже близок к тому, чтобы сломаться. – Будь же достоин его!

Князь умолк почти на минуту, медленно обводя взглядом стены зала. Его пронзительные глаза то вспыхивали при виде трофеев, то вновь тускнели. Губы беззвучно шевелились – видимо, он читал молитву. Можно было лишь догадываться, какая страшная борьба шла в душе Иеремии.

Мысленно поставив себя на его место, я невольно содрогнулся. Нет уж, спасибо!

– Может, я ошибаюсь… – наконец тихо промолвил Вишневецкий. – Может, ты все-таки послан не Им, а злейшим врагом рода людского… Но будь что будет! Я согласен. Ради несчастного отечества моего, ради святой матери-церкви. Отныне и навсегда наши судьбы связаны. Возвышусь я – возвысишься и ты. Суждено мне погибнуть – и ты разделишь мою участь. Пану все понятно?

«Понятно, понятно, светлый княже! Только, ради Христа, позволь отлучиться на минутку!» – хотел уже я воскликнуть, чувствуя, что давление в мочевом пузыре становится невыносимым. Но тут у дверей послышался какой-то шум, потом раздались растерянные мужские голоса: «Як бога кохам, не велел пускать! Никого!», перекрытые изумленно-негодующим сопрано: «Даже меня?! Не верю!» Створки распахнулись, и в зал буквально влетела женщина…

Глава 14

Вот так я и познакомился с ясновельможной княгиней Гризельдой Вишневецкой.

И точно так же, как после пробуждения в степи рядом с Анжелой, первой моей мыслью было: «Какого!..» Не торопитесь упрекать меня в неучтивости: бывают минуты, когда присутствие дамы помешает даже Казанове или Дон Жуану…

Но разве есть затруднительное положение, из которого спецура не найдет выхода? Сразу после того, как явно раздосадованный и растерянный князь представил княгине «гостя из далекой Москвы, дворянского сына пана Анджея», я торопливо проговорил, отвесив низкий поклон:

– Безмерно счастлив видеть столь прекрасную и высокородную пани! Хоть и в отчаянии оттого, что вынужден предстать перед нею в таком непотребном виде – прямо с дороги, в запыленной одежде, усталым и небритым… За это прошу прощения!

Гризельда, до этого момента с плохо скрытым изумлением и даже испугом разглядывая мой джинсовый прикид, так и расплылась в улыбке, Иеремия же хлопнул себя по лбу:

– Ах, тысяча дьяблов! Хорош хозяин, нечего сказать! Утомил пана расспросами, а про долг гостеприимства и не вспомнил! Извините, пане, всему виной эта смута… Да и сведения ваши столь ценны и важны, что все прочее – из головы вон… Мне очень неловко, пан Анджей. Но мы сейчас все исправим… Гей, стража! Немедля позвать пана Дышкевича!

Гигант в алом жупане появился через считаные секунды – наверняка дожидался где-то рядом, рассчитывая, что проклятый «московит», унизивший и опозоривший его, либо рассердит господина, либо просто наскучит ему… На лице начальника стражи так и читалось: «Ну, теперь-то можно обойтись с ним без церемоний?!»

– Пан Леопольд! – твердым голосом командира, не привыкшего повторять, начал распоряжаться князь. – Присутствующий здесь пан Анджей – мой дорогой гость. Более того, с этой минуты я назначаю его своим первым советником. Он отныне имеет право входить в мои личные покои в любое время дня и ночи. Повторяю: в любое время! А вы, пане, лично отвечаете за его безопасность. Если хоть один волос упадет с головы пана Анджея… – Иеремия сделал зловещую паузу. – Полагаю, вы все поняли.

– Понял… ясновельможный княже… – запинаясь, дрожащим голосом проговорил силач, потрясенный до глубины души. Взгляд, которым он наградил меня, был очень красноречив. Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы понять: я нажил себе смертельного врага. Который вынужден до поры до времени сдерживаться…

– А сейчас отведите моего гостя в покои для самых важных персон. Проследите, чтобы ему тотчас же предоставили все необходимое. После того как пан Анджей приведет себя в порядок, предложите ему на выбор любую одежду из моих личных запасов… – Иеремия, с сомнением скользнув взглядом по моей более крупной фигуре, договорил: – Или откуда-нибудь еще. Требовать от моего имени, если возникнет необходимость! А через полчаса… увы, мой первый советник, военное время особенно дорого, так что уж постарайтесь управиться… через полчаса жду пана Анджея здесь же. Ступайте, панове!

Тридцать минут – совсем немного, но я все-таки для начала проверил отведенные мне «покои» на предмет безопасности, убедившись, что дверь крепкая, дубовая, легко и бесшумно ее не взломать, засов надежен, на окнах – решетки, тоже крепкие и надежные. Простукивать стены на предмет наличия тайников и ходов при огнедышащем пане Дышкевиче и перепуганных слугах было как-то неловко. Решил, что проверю потом, без свидетелей… Кровать, отведенная мне, невольно вызывала в памяти термин «сексодром»: на ней мог бы разместиться султан с доброй частью своего гарема. С мягкой периной, под балдахином! Улет! Но главное – из-под нее торчал краешек ночного горшка. Слава Создателю…

– Проше пана, а где здесь комната задумчивости? – самым любезным тоном осведомился я у Стивена, решив, что, если начнет тянуть время, просто воспользуюсь вышеназванной посудиной прямо на его глазах. В конце концов, баб в комнате не наблюдалось. А если окажется, что так не подобает по этикету, – пусть уж извинят дикого московита из далекой лесной страны…

– Что пан имеет в виду? – проскрежетал он, изо всех сил стараясь говорить более-менее спокойно.

– Храм уединенного размышления! – Мой голос можно было мазать на хлеб вместо масла. – Двойное очко! Ватерклозет, проше пана! Неужто этого нет в княжеском замке?! Не могу поверить!

Глаза пана Дышкевича в это мгновение напоминали коровьи… Нет, все-таки бычьи! У коровы они добрее.

– Проше пана… а яснее?

– Яснее?! – Я развел руками, всем своим видом давая понять: ну что же вы, братцы, так меня разочаровываете! А еще цивилизованная Европа! – Ну, как бы объяснить пану… У нас в Московии мужики это еще называют нужным местом, или сортиром…

– А! – вздохнул Стивен с нескрываемым облегчением и в то же время покраснел. Видимо, для польского гонора явилось тяжелым ударом, что какие-то московитские «дворянские сыны» именуют нужные места столь возвышенно – «храм уединенного размышления», в то время как благородная шляхта до этого не додумалась… – Проводи пана первого советника, быстро! – рявкнул он, обернувшись к ближайшему слуге, мужичку средних лет с бледным, настороженным лицом.

У бедняги чуть зубы в пляс не пошли. Откуда-то явился какой-то чудной человек, в невиданной одежде и обуви, провел с грозным князем наедине несколько часов – и уже стал первым советником! Матка Боска, а что будет дальше?!

– Ясновельможный пане… – еле пролепетал он. – Прошу, смиренно… За мной… Вот туда, проше ясновельможного…

– Минутку! – вежливо, но твердо сказал я ему и повернулся к Дышкевичу: – Пан начальник стражи, впредь потрудитесь, обращаясь к первому советнику или говоря о нем в третьем лице, добавлять слово «ясновельможный». Как положено.

Гигант чуть не взорвался от клокочущего в нем бешенства, а слуги, не сдержавшись, ахнули. Тихо, но вполне разборчиво.

Привыкайте, парни. Уж я наведу у вас дисциплину…

– Хорошо… ясновельможный! – буквально выдавил Стивен.

– Благодарю пана! – ласково улыбнулся я. И, кивнув слуге, близкому к обмороку, направился вместе с ним к заветной «комнатке».

– Осмелюсь попросить ясновельможного пана не задерживаться… в этом храме!!! – донесся вслед нам сдавленный рык с зубовным скрежетом. – Его княжья мосць очень не любит ждать!

Устройство «храма» меня откровенно разочаровало, но было бы нелепо ждать от XVII века бытовых удобств XXI. Даже в княжеском замке. Тем более человеку, привыкшему проводить массу времени на открытом воздухе, попеременно выступая то в роли охотника, то – дичи… В конце концов, половина деревенского населения России до сих пор только мечтает о теплых сортирах с канализацией! Так что незачем привередничать.

А вот Анжела будет сильно опечалена… Она-то привыкла к удобствам… Или в дамских «храмах» все-таки комфортнее? Как там она, бедняжка? Это же мука мученическая для женщины – молчать, когда так и хочется почесать язычок!

В моих «покоях» уже ждал цирюльник – с тазом горячей воды, бритвой и неприкрытым испугом в глазах. Низко поклонившись, он дрожащим голосом попросил «ясновельможного пана первого советника» сесть, укутал мои плечи и грудь белоснежной тряпкой, похожей на простыню, и приступил к делу. Руки его тоже слегка дрожали от волнения… Точнее, не слегка, и это меня очень даже напрягло. Не хватало еще, чтобы с перепугу полоснул по горлу! Пусть нечаянно, без злого умысла, а мне будет от этого легче?..

Было большое искушение забрать у него инструмент и побриться самому. Но кое-как пересилил себя, заставив сидеть спокойно, с безмятежным видом, как и подобало господину первому советнику.

Парень наконец справился с работой и вышел, пятясь и кланяясь. Я беззвучно выдохнул: «Слава богу!»

Цирюльника тотчас же сменила целая вереница слуг. Те, что были впереди, несли кувшины (похоже, из серебра) и длинные вышитые полотенца, а идущие следом – одежду и обувь. На вытянутых руках, с предельно сосредоточенным видом и таким же неприкрытым испугом в глазах.

– Проше ясновельможного пана, – проскрипел Дышкевич, – выбирайте, что вам подойдет. – Поскольку ясновельможный отныне первый советник его княжеской мосьци, надобно и одеваться соответственно своему положению, а не ходить бог знает в чем… – Гигант «деликатно» умолк, чуть заметно скривившись.

«Парень, ты что, надеешься меня спровоцировать? Напрасно…»

– Благодарю пана начальника стражи! – величественно кивнул я, направляясь к средневековому рукомойнику. – Я уже успел убедиться, что пан отменно исполняет свои обязанности и всюду успевает. Надеюсь, он и впредь будет столь же усерден и проворен…

Дышкекич только чудом не издал звериный рык.

К назначенному сроку я предстал перед ясными очами князя уже в соответствующем прикиде шляхтича XVII века. Кое-как удалось подобрать подходящую по фигуре одежду, уделив особое внимание тому, чтобы она не стесняла движений, даже в самой малой степени, – это правило давно въелось в плоть и кровь. Пришлось повозиться с примеркой, причем были смущены обе стороны: я – потому что привык одеваться/раздеваться сам, без посторонней помощи, а слуги – видом моего нижнего белья. Сиречь самых обыкновенных трусов-«плавочек» (темно-синего цвета, 80 % натурального волокна, 20 % синтетики), которые я категорически отказался менять на длинные подштанники. И не потому, что стеснялся (в комнате были одни мужики), просто не хотелось.

Бедняги уставились на вышеназванный предмет с каким-то суеверным ужасом. Если учесть, что они еще не «отошли» от вида застежек-молний… в общем, мне было искренне жаль их. Хотелось даже подбодрить, успокоить. Но – нельзя терять лицо, «дворянскому сыну», а уж тем более ясновельможному пану первому советнику это не подобает.

– Что уставились, будто увидели призрак? – искусно имитируя брезгливо-недовольные нотки, спросил я. – У нас в Московии это давно в порядке вещей. Благородные сословия такое носят, ясно?

– А-а-а… – потрясенно, но с явным облегчением выдохнули нестройным хором обступившие меня люди. – Ясно, проше ясновельможного пана!

В самом деле, кто их разберет, этих странных московитов, да еще благородных! Пусть себе носят что хотят.

Оставив в своих «покоях» прежнюю одежду и строго-настрого запретив даже прикасаться к ней без моего дозволения, я направился к Вишневецкому. Со стороны приглядеться – самый обыкновенный шляхтич, в таком же алом жупане, что и пан Дышкевич (хотя нет, оттенок все же посветлее, и пуговицы немного другие), в темно-синих шароварах и сапожках из тонкой кожи, с высокими, почти по колено, голенищами. Жупан перетянут нешироким поясом, прошитым золотой нитью… Красота! Увидели бы меня сейчас мои ребята – долго протирали бы глаза…

Вот только без оружия. Дышкевич заикнулся было насчет сабли, но я ответил отказом. Он, немало удивленный, попробовал настаивать: мол, шляхтич без сабли – что без порток, проше ясновельможного… Я снова отказался, слегка повысив голос. Стивен уступил: дескать, ясновельможному виднее… В глазах его и тоне виднелось и слышалось недоумение, смешанное с торжествующим презрением. Хорош первый советник – саблю не желает носить!

Ну и черт с ним. Не объяснять же, что это бесполезное украшение мне в случае чего только помешает… Саблей не владею, не обучен, уж извините. А движения стеснит – будь здоров!

В главном зале был уже накрыт стол. Князь вышел из-за него мне навстречу, и во взоре Стивена торжество тут же сменилось унынием и бешеной завистью – видимо, это была очень высокая честь, которой Иеремия удостаивал лишь особо избранных.

– Проше пана откушать, подкрепиться с дороги! – произнес князь, украдкой подмигнув мне. – Ступайте, пане, – обратился он уже к Дышкевичу, – ждите вызова.

Гигант послушно удалился, на прощание снова одарив меня не очень добрым взглядом.

– Милости прошу! – продолжал князь, то ли вживаясь в роль гостеприимного хозяина, то ли в самом деле желая им быть. – От Московии путь неблизкий, наверняка пан устал… Увы, время суровое, потому яства скромные, закусим, чем бог послал, на скорую руку… Очень надеюсь, что пан не будет в претензии и не сочтет это за неучтивость. Прибыл бы он раньше, до смуты, – уж я показал бы, до чего искусны мои повара!

Я, изобразив на лице самое благодушное и понимающее выражение, – дескать, все понятно, какие могут быть вопросы, не тревожьтесь, ясновельможный княже! – оглядел стол, ломящийся от яств. Да уж… Если ЭТО называть скромной закуской, тогда что именовать обжорством?!

Повсюду громоздились фарфоровые и серебряные блюда с ломтями жареного и копченого мяса, миски с вареной, жареной и заливной рыбой («какая гадость эта ваша заливная рыба!» – тотчас же вспомнилась нетленная фраза), позолоченные подносы с языками, еще какая-то посудина с разнообразной дичью, свежими и мочеными ягодами… Между всем этим великолепием там и тут стояли бутыли и кувшины разной величины и формы. Просто глаза разбегались. Умопомрачительно вкусные и соблазнительные ароматы так и шибанули в нос, рот начал наполняться слюной, предательски заурчало в животе (завтрак-то у походного костерка на берегу речки давным-давно переварился, да и был весьма скромным).

Но первый советник должен держать марку! Поэтому я прежде всего отвесил почтительный поклон княгине, сидевшей на втором по значимости месте – справа от стула самого Иеремии, снова пробормотав что-то вроде: «Потрясен и покорен неземной красотой пани… считаю за великую честь…» А уж после кивнул головой – вежливо, но сдержанно – двум советникам князя. Тем самым лопухам, которые стояли столбами в самый напряженный момент…

Впрочем, какая разница? Уж если бывалые воины ничего не смогли сделать, какой прок был бы от двух «цивильных»? Тем более, предъявлять им претензии не очень-то справедливо: фактор внезапности и не таких может ввергнуть в ступор! Тем более что теплых чувств они ко мне явно не испытывают. Как ни крути, «подвинул» их, став ПЕРВЫМ советником…

– Рад, пышное панство… считаю за честь… – произнес я, старательно изображая вежливое почтение.

– Пан Доминик Груховский, пан Ярослав Качиньский, – торопливо представил мне их сам князь, видимо, из каких-то дипломатических соображений не дождавшись, пока те назовутся.

Только каким-то чудом я сдержался, не дав ему повода снова рыкнуть, сердито сверкая глазами: «Что смешного в моих словах?!» Ярослав Качиньский! Бывает же такое… Главное, и внешность точь-в-точь, прямо копия: маленький, пухлый, круглоголовый, с рыхлыми щечками и капризно-недовольным выражением лица избалованного ребенка, привыкшего быть центром вселенной. Небось еще и ярым русофобом окажется, с-скотина…

– Большая честь для меня… – кое-как проговорил я, подавляя истерический хохот, так и рвущийся наружу. После чего представился, с особым удовольствием произнеся фамилию Русаков, и добавил, глядя прямо в глаза «летящей картофелине»: – Друзья называют меня просто Андреем. Или Анджеем, по-вашему. Полагаю, мы отныне друзья, не так ли? Раз все вместе служим пресветлому князю…

Удовольствие, испытанное при виде бессильной ярости, так и вспыхнувшей в маленьких злых глазках, было настоящим бальзамом. Голову даю на отсечение: пан Качиньский сейчас все на свете отдал бы за возможность заорать, топнув ножкой: «Взять хама! В плети его, а потом – на кол!!!» Но, увы, судьба распорядилась по-иному…

– Так… истинно так, ясновельможный пане… – чуть не плача от обиды и злости, выговорил поляк.

– Проси же пышного гостя к столу, княже! – улыбаясь, воскликнула вдруг Гризельда.

Она сейчас казалась самой настоящей красавицей. В расцвете женской силы, стройная, величественная, держащаяся с тем внутренним достоинством, которое присуще только от рождения. Княгиня была одета… впрочем, я в разновидностях и современной-то дамской одежды не очень разбираюсь, что уж говорить про XVII век! Если коротко, на ней было очень красивое платье. С довольно глубоким и смелым по тем временам вырезом, открывающим верхнюю часть приподнятой корсетом груди (весьма хорошо сохранившейся и соблазнительной, чего уж там!). С пышными и, кажется, пристегнутыми рукавами из полупрозрачной мелкоячеистой кисеи. С высоким стоячим кружевным воротником… как же он назывался, черт побери? Нет, не жабо, как-то по-другому… Стройная, почти осиная талия (вот потому-то я готов поклясться – Гризельда была в туго затянутом корсете) плавно переходила в восхитительно округлую… Стоп, Андрюха! Ишь, куда понесло!

– Прошу, прошу дорогого гостя… – захлопотал Вишневецкий, усаживая меня по левую руку от себя. Краем глаза я заметил, какую рожу скорчил пан Качиньский, и мысленно усмехнулся.

Пока все шло, как было задумано. Мой план, созревший по пути в Лубны (тот самый, о котором я ни слова не сказал Анжеле), начал осуществляться.

Раз уж я оказался здесь и возврата к прежней жизни не будет… постараемся исправить перекосы мировой истории, принесшие моей родине столько бед и неприятностей… Да, князь прав: смертный грех гордыни, по-другому и не скажешь. Ну и пусть! Ради благой-то цели… С которой пусть неохотно, с зубовным скрежетом, но все-таки согласился и сам Вишневецкий (не зря же я провел утомительную многочасовую лекцию, совершив экскурс в историю Речи Посполитой!).

Цель эта – сначала примирить ее, то есть Речь Посполитую, с Россией. Которую тогда называли Московией… А потом крепко связать с ней. Сделать давних и убежденных врагов сначала нейтрально-благожелательными союзниками, а в будущем – друзьями.

Глава 15

Казалось бы, чего проще – пообедать, тем более если голоден, да еще на халяву! Стол ломится от вкусностей, слуги, повинуясь жестам радушного хозяина, непрерывно накладывают тебе на тарелку кусок за куском, хозяйка настроена более чем доброжелательно, а что два других сотрапезника не очень-то к тебе расположены – это их личные трудности. Уписывай себе за обе щеки, запивая винами да наливками, и радуйся жизни…

Ага, как же!

Все началось с того, что Гризельда в ответ на мой комплимент смущенно зарделась – ну, прямо невинная девица, впервые обратившая на себя внимание мужчины, – и проворковала ласковым грудным голосом:

– Ах, как приятно пан удивляет меня! Кто бы мог подумать, что московиты столь искусны и галантны в обхождении! Хотя я уже имела возможность убедиться, что и московитянки имеют тонкую душевную натуру, очень чувствительны и ранимы…

Кусок мяса, который я в этот момент прожевывал, едва не провалился не в то горло. Что случилось с Анжелой?!

– Проше пана, княгиня действовала из самых лучших побуждений! – торопливо уточнил Вишневецкий. – Она хотела успокоить бедную княжну Милославскую, внушить ей, что ее терзания и страхи позади… – Он выразительно уставился на меня, чтобы лишний раз показать: наша договоренность в силе, о том, что Анжела – «переселенка», никто, кроме нас двоих, не знает. – Ведь так, моя крулевна? – Князь ласково взглянул на Гризельду.

– Истинно так, княже! – кивнула «крулевна». – Я знала, какие тяжкие испытания выпали на долю бедняжки, поэтому сразу же подошла к ней со всем подобающим обхождением и ласкою. Я надеялась, что панна, успокоившись, забудет про терзавший ее страх и вновь обретет речь! Но она, бедняжка, по-прежнему произносила что-то неразборчивое, больше похожее на мычание, и явно чего-то страшилась. Кажется, она боялась меня, хоть это просто нелепо! Неужели я такая страшная? – Гризельда, лукаво улыбнувшись, посмотрела мне в глаза.

И вот тут я похолодел по-настоящему. Настолько открыто читался в них призыв: «Ну скажи, что я – самая лучшая, самая красивая! И не останавливайся на этом! Будь смелее!»

О, черт! Тысяча дьяблов!!! Только этого не хватало!.. Князь, конечно, ценит меня, я ему очень нужен… но он прежде всего мужик, а ревность во все времена одинакова…

– Одна лишь мысль о подобном просто кощунственна! – кое-как выговорил я. – Ясновельможная княгиня – само совершенство!

– Ах, вы мне льстите, пане… – с притворной укоризной отозвалась Гризельда, в глазах которой огромными буквами читалось: «Продолжайте льстить, да почаще!» – Я всего лишь обычная женщина… Всей душою сочувствуя бедной княжне, – она торопливо, повысив голос, произнесла эти слова, заставив замолчать пана Груховского и пана Качиньского, наперебой кинувшихся уверять, что ясновельможная княгиня – воплощение Венеры и Дианы в одном лице, – я подумала: «Она по-прежнему боится врагов, она еще не отошла от терзавшего ее ужаса, она думает, что даже здесь, в этом неприступном замке, под защитою мужа моего, ей может грозить опасность. Так надо показать ей, как сурово и быстро князь расправляется с врагами! И тогда бедная панна успокоится». Откуда же я могла знать, сколь хрупка и чувствительна ее натура?! Мы-то привыкли считать московитов грубыми и бесчувственными… Ох, проше пана! Я совсем не это имела в виду…

Стул подо мной медленно, но верно превращался в электрический. Если бы не выдержка, намертво привитая за долгие годы…

– Проше ясновельможную княгиню, – усилием воли я заставил себя говорить спокойным, вежливым тоном, – но что же случилось после? Неужели бедная панна чего-то испугалась еще сильнее?

– Увы! – сокрушенно вздохнула Гризельда. – Правда, к ней от потрясения вернулась речь, но я никоим образом не ставлю себе это в заслугу… Если бы я только знала, если бы могла предвидеть… Пресветлый князь позволит? – Не дожидаясь ответа мужа, она проворно поднялась со стула (торопливо подскочивший слуга еле успел его отодвинуть) и поманила меня рукой: – Проше пана! Подойдите сюда, к этому окну.

Я, торопливо поклонившись сотрапезникам, пробормотав нечто вроде «Прошу извинить меня…», последовал за нею. Гризельда, отодвинув шелковую завесу, указала куда-то вниз изящным белоснежным пальчиком.

– Я думала, это зрелище успокоит ее… – вздохнула княгиня. – А бедная панна испустила душераздирающий крик, потом простонала: «Боже мой!» – и упала без чувств. Такая жалость…

Будь на моем месте другой человек, только что съеденный обед мог бы выйти обратно. Потому что прямо напротив этого окна, на заднем дворе княжеского замка, в землю были врыты три длинных кола. С насаженными на них голыми телами, которые густо облепило хрипло каркающее воронье.

– Это послы бунтаря Хмельницкого, посмевшие привезти князю изменнические письма… – совершенно спокойным голосом пояснила Гризельда.

Ни малейшего испуга, ни дрожи в голосе, ни торжества… Холодный, бесстрастный тон. Каким говорят о самых обычных, рутинных, будничных делах. Словно княгиня каждый день видела посаженных на кол.

Не стану врать, утверждая, будто мысленно содрогнулся. Неприятно было, не скрою. Все-таки женщине самой природой полагается быть более мягкой и жалостливой! Но сейчас не до сантиментов. Тем более мне пришлось повидать таких женщин, которые любому мужчине дали бы фору. В том числе во всем, что касается отправки ближнего своего на тот свет… Снайперши, смертницы, прочие представительницы «слабого пола»…

Я понимал и чувствовал: княгиня вовсе не была садисткой. Она просто-напросто вела себя так, как было принято в их кругу в те времена. Особенно если учесть, насколько люто и беспощадно протекала та заваруха, устроенная Хмельницким! Зверств и с той, и с другой стороны было хоть отбавляй, без всяких скидок на пол и возраст… Так что и претензий-то к Гризельде не предъявишь. Хотела как лучше. И в результате… Бедная Анжела! Какое ужасное потрясение! Пройдет ли это бесследно для ее психики?..

– Проше ясновельможную княгиню, – вежливо улыбнулся я, хотя руки так и чесались задрать ей пышные юбки и надавать увесистых шлепков по сиятельной заднице, – ничуть не сомневаюсь, что его княжья мосць сурово карает врагов. Хотя, конечно, послы… – Я смущенно замялся, разводя руками: мол, всегда и везде посланник считался неприкосновенной личностью.

– То были злодеи, посланцы бунтаря и зрадника! – тут же откликнулся Вишневецкий, услышавший наши слова. – Они не имели прав на посольские привилеи! Моя совесть чиста. Ведь пан не стал бы колебаться, убивая бешеную собаку? А по мне, эта собака виновна куда меньше: ведь ее саму укусило бешеное животное, потому и заболела. Эти же подлецы примк-нули к Хмельницкому добровольно, знали, на что шли. Вот и получили по заслугам!.. Однако, полагаю, не стоит тревожить взор этим зрелищем. Прошу до стола, моя крулевна! И пана первого советника прошу…

Пришлось вновь сесть на свое место и отдать дань обильным яствам, хотя теперь куски буквально не лезли в горло. Не из-за «зрелища» – я повидал такое, что в страшном сне не приснится! – из-за Анжелы. Господи, хоть бы не начала бредить, не разболтала бы!..

Гризельда немного успокоила меня, заверив, что ее лекарь, осмотрев панну, не нашел ничего страшного. Отлежится, придет в себя…

– Я распорядилась устроить ее как можно лучше, приставила к ней служанок, а надзирает за ними панна Агнешка Краливская, дочка нашего управителя. Не тревожьтесь, пане, с княжной все будет в порядке… Но кто бы мог подумать, что она такая хрупкая и впечатлительная! – И княгиня с недоумением пожимала плечами. Надо же, и грубые схизматики-московиты, оказывается, могут переживать ничуть не хуже благородных католичек!

То ли князь почувствовал мое напряжение и нетерпение, то ли еще по какой причине, но он поторопился с завершением обеда:

– Прошу прощения у моей крулевны. И вы не взыщите, панове! Но неотложные дела требуют продолжения моей приватной беседы с паном Анджеем. Увы, превратности войны, сами понимаете… Гей, слуги! Убрать со стола, да поживее!

Я вздохнул с нескрываемым облегчением, чувствуя искреннюю симпатию и благодарность к Вишневецкому за эту проявленную деликатность.

«Ведь это же зверь в человеческом облике! – настойчиво стучала мысль. – Изверг, душегуб, палач! Всюду, где он проходил, творился ужас. Скольких людей сажал на кол, вешал, заживо сдирал кожу, выкалывал глаза… Чем он лучше того же Мансура?!»

И все-таки ничего не мог с собой поделать. Может быть, потому, что выбирать-то не приходилось. Душегуб он или не душегуб, а работать мне с ним, и только с ним…

«Между прочим, Андрюха, ты тоже далеко не ангел! – опять не утерпел противный внутренний голос. – Послужной список напомнить или как?»

Я, разумеется, снова послал его. На этот раз дальше обычного.

Глава 16

Иеремия возбужденно расхаживал взад-вперед, заложив сцепленные руки за спину. На его лице отображалась вся та борьба, которая происходила в душе ясновельможного князя.

– Еще совсем недавно подобная мысль показалась бы мне кощунством! – восклицал он. – Или, что вернее, я усомнился бы в здравости собственного рассудка… Действовать сообща со схизматиками?! Искать союза с Москвой, домогаться ее дружбы?! Неслыханно, чудовищно! Но раз пан клянется спасением своей души, что другого пути нет…

– Клянусь! – самым торжественным голосом, на который только был способен, подтвердил я.

Вообще-то ни в какое спасение души я не верил. Да и существует ли эта самая душа – большой вопрос… Но если существует, возьму на нее еще один грех. Ради святой-то цели! Ого, кажется, я становлюсь достойным учеником иезуитов. Как там они говорили? «Цель оправдывает средства»…

– Повторяю: сама мысль об этом ужасает меня! – утерев пот со лба, покачал головой Вишневецкий. – Все мое естество, все, что мне дорого и свято, восстает! Ведь это значит – отречься от того, что я считал истинным и нерушимым! Но в мировой истории бывали моменты, когда государственным мужам надо было терпеть нетерпимое… И разве сам Господь не простил Петра, трижды отрекшегося от него?! Что же, стерплю и я! Раз только при таких условиях можно сохранить славу и мощь Речи Посполитой.

– Сама мудрость глаголет твоими устами, княже! – поспешно воскликнул я. – История и потомки воздадут тебе должное!

Чтобы закрепить успех и развеять последние остатки его сомнений, я возобновил лекцию по современной истории. Вкратце завершив с эпохой Пилсудского, перешел к польско-германскому сотрудничеству 30-х годов XX века. А оно было, между прочим, очень тесным!

– Значит, Пилсудский говорил: «Не будет меня – все развалите»? – со скорбным ехидством переспрашивал князь. – Похоже, этот человек и тут оказался прав! Как можно было верить немцам, после всех бед и неприятностей, от них перенесенных!

– Проше князя, я из деликатности употребил более мягкую форму… На самом деле Пилсудский говорил не «все развалите!», а «все…». Ну, словом, диктатор упомянул одно из естественных отправлений человеческого организма.

Иеремия одобрительно кивнул:

– Что ж, выразился с прямотой, подобающей воину! И что же – они действительно все… – князь сделал многозначительную паузу.

– Увы, княже… Ослепленные ненавистью и недоверием к тогдашней России, точнее, к ее руководству, поляки наделали массу непростительных ошибок.

Про Октябрьскую революцию, СССР, Владимира Ильича и Иосифа Виссарионовича я решил пока ничего не рассказывать. И без того вывалил на бедолагу такую кучу информации, как только у него голова не лопнула! Сразу перешел к пакту Молотова – Риббентропа (без секретных приложений). Против ожидания, князь отнесся к этому очень спокойно:

– Московиты искали прежде всего своей выгоды, ничего удивительного! Странно было бы ожидать, что они начнут войну с немцами из-за поляков.

А вот рассказ о начале Второй мировой чрезвычайно взволновал его. Иеремия с трудом сдержал слезы, слушая про лавину немецких танков, хлынувших через польскую границу, про армады пикировщиков «Ю-87», разносящих прицельным бомбометанием польские узлы обороны, железнодорожные станции и маршевые колонны резервистов, про немецкий броненосец «Шлезвиг-Гольштейн», почти в упор бивший из своих 11-дюймовок по Вестерплятте… (Пришлось, правда, поминутно прерываться, объясняя, что же это за штуки такие – танки, самолеты и броненосцы.) Князь то с недоверием, то с испугом качал головой:

– Чудны дела Твои, Господи! Если бы хоть одна такая волшебная повозка была у меня, разве злодей Хмельницкий посмел бы поднять бунт?! Да ни за что на свете!

Внезапная мысль, молнией озарившая мозг, чуть не заставила меня подпрыгнуть на месте. Ну, князь! Умница! Молодчина! Такую идею подкинул…

– Кто знает, княже, кто знает… – многозначительно протянул я. – С Божьей помощью многого можно достичь!

– Так пан поможет мне в этом? Пан знает, как создать подобное чудо?! – так и загорелся Вишневецкий.

«Ясновельможный князь слишком высокого мнения обо мне», – подумал я, но вслух, естественно, не произнес.

– Да, знаю, княже. Но это – исключительно тяжелое дело, сопряженное с огромными затратами…

– Затраты меня не пугают! Хвала Езусу, богатство нашего рода известно всей Речи Посполитой, да что там – всей Европе! – кичливо приосанился Вишневецкий. – Или пан сомневается, по карману ли князю Иеремии хотя бы один… э-э-э, как его… танк? – в голосе его отчетливо зазвенел металл.

Мать честная! Ну, польский гонор, хвостом его по голове и по прочим местам! Танк ему подавай! Пара пустяков, всего-то дел: соорудить мартеновскую печь, рядом с ней – прокатный стан, раздобыть легирующие добавки, наладить выпуск резины, построить ректификационную колонну, а сперва еще где-то достать нефть для перегонки… А как, позвольте спросить, сделать мало-мальски удовлетворительный двигатель на производственной базе XVII века?! Или отгрохать ему танк с паровым котлом, типа сухопутного броненосца?! Чтоб топился дровами… Это еще не рассматривая вопроса о вооружении! Не ставить же на танк устаревшую гладкоствольную пушку, заряжающуюся с дула!..

– Ничуть в том не сомневаюсь, но дело не в одних лишь деньгах. Это… действительно очень сложный вопрос, так, с ходу, не объяснишь… Но торжественно обещаю: в княжеском войске через краткое время появятся новинки, которые его мосць приятно удивят, а на врагов нагонят страх!

– Ловлю пана на слове! – поднял ладонь Иеремия. – А теперь, не сочтите за труд, продолжите свой рассказ. Верно ли я понял, что Польша, хоть и упорно оборонялась, снова лишилась свободы?

Я, буквально пару секунд потратив на обдумывание скользких моментов, решил обойтись самым минимумом информации. А про Катынь вообще молчать. Будет подходящий момент – тогда и расскажу… наверное.

– Да, княже. Поляки храбро сражались, несмотря на то, что силы были неравны. Их надежды на помощь Англии и Франции были напрасны и наивны, если уж совсем откровенно…

Я вкратце упомянул «странную войну», осаду Варшавы и вступление войск Красной армии на земли Восточных Кресов 17 сентября. Вишневецкий, сверкнув глазами, глухо прорычал:

– Негодяи! Воспользовались слабостью, ударили в спину… Хотя… – Князь горестно махнул рукой. – Разве мы не обошлись с ними точно так же в Смутное время?

«У-у-у, молодец, Андрюха, твои усилия не прошли даром! Какой прогресс!» – тут же заверещал внутренний голос.

Снова велев ему заткнуться и не отвлекать, я продолжал:

– Вторая мировая война была самой жестокой и кровопролитной из всех, когда-либо происходивших…

Князь, как зачарованный, слушал про Брестскую крепость, про лето 41-го, ставшее для нас настоящим кошмаром, про оборону городов-героев. Страшные подробности Ленинградской блокады потрясли его по-настоящему, а рассказ о Сталинградской битве (тут опять-таки пришлось отвлекаться, показывая на карте, где были эти города) привел в самый настоящий экстаз.

– Слова пана берут за душу! – восклицал Иеремия, снова возбужденно расхаживая взад-вперед по залу. – Значит, уже прижатые к берегу Волги, продолжали драться за каждый дом, за каждый этаж, до последней крупицы пороха, сходясь врукопашную? Молодцы! Настоящие герои, хоть и московиты! Проше пана, не принимайте на свой счет… Дальше, дальше!

Рассказ о Курской битве, хочешь не хочешь, опять свелся к танкам. Князь, как зачарованный, повторял: «Тигр»… «Пантера»… Словно своими глазами наблюдал этих бронированных монстров, причинявших – что уж скрывать! – огромные беды нам, пока в Красной армии не появились более мощные модернизированные танки и САУ. Судя по его горящим глазам, он снова готов был пристать ко мне, требуя соорудить хоть парочку таких вот «волшебных повозок», перед которыми не устояли бы даже многотысячные массы конницы. Поэтому я поспешил закруглиться с Курской битвой, перей-дя к форсированию Днепра и освобождению Киева.

– О, чудесный город! – оживился князь. – Славный, величественный! Жаль только, что схизматская ересь пустила там глубокие корни. Пан Адам Кисель слишком уж им благоволит! Хотя чему тут удивляться – он же сам православный… В любом случае вырвать такой город из вражеских рук – благое дело. Но, проше пана, одолеть такую преграду, как Днепр, очень нелегко, пусть и не в нижнем течении! Он же у Киева весьма широкий! Да еще если неприятель хорошо укрепил свой берег… Видимо, это было сопряжено с большими жертвами?

– Увы, с очень большими! – подтвердил я.

– Что же, таковы превратности войны… А что было потом, пане?

Вкратце завершив рассказ о кампании 1943 года, я перешел к главному. Операция «Багратион» буквально потрясла князя. Он жадно выпытывал подробности, качая головой.

– Провести такую массу войск через густые леса и топи?! Невероятно! Да еще с огромными обозами и… проше пана, как вы называете эти волшебные повозки? С тяжелой техникой? И вдобавок внезапно для неприятеля? Свалиться ему как снег на голову? Потрясающе! Просто потрясающе! Высшее мастерство! Как звали полководца московитов?

– Главный удар в Белоруссии наносили войска генерала армии Константина Рокоссовского. Именно за операцию «Багратион» он получил звание маршала.

– Более чем заслуженно! – одобрительно кивнул Иеремия. – Мне кажется, у него фамилия, схожая с польской…

– Да, Рокоссовский был поляком по рождению. А впоследствии его назначили министром обороны в послевоенной Польше…

– Достойный муж! Хоть и служил московитам. Продолжайте, пане!

Тут дело подошло к очень щекотливому моменту – Варшавскому восстанию. Тому самому, за которое нас до сих пор шпыняют «братья-поляки». Я понимал: надо говорить, взвешивая каждое слово, в противном случае можно испортить все, что с таким трудом достигнуто… Тем более что до сих пор историки яростно спорят: можно ли было захватить Варшаву летом 1944-го, или свою роль сыграла политика, бесконечно чуждая всяких сентиментальностей.

Князь снова не разочаровал меня. Конечно, для него этот вопрос был болезненным, да и трагедия людей, вступивших в неравную схватку с оккупантами, взволновала бы любого нормального человека. Тем не менее рассудил он здраво:

– Шестьдесят два дня сражаться в городе, захваченном врагом? Поистине герои! Слава бойцам, но позор командирам! Проше пана, я далеко не идеален, у меня есть недостатки, как, впрочем и у любого смертного, но мне и в голову не пришло бы бросать своих людей в заведомо безнадежную авантюру, обрекая их на роль жертвенных баранов! Легко было этим бездельникам, сидя в далеком Лондоне, в тепле и безопасности, принимать такие решения и вершить чужие судьбы! И с чего они, собственно, взяли, что московиты обязаны им помогать? Будь я на месте московского царя… или кто там тогда был у власти… не три, а тридцать три раза подумал бы, стоит ли жертвовать своими людьми! И ради чего? Чтобы вернуть в Варшаву прежнее правительство, враждебное Москве? Глупости! Так поступить мог только дурак!

«Действительно, – подумал я, – Иосиф Виссарионович был кем угодно, но только не дураком».

Чтобы не нагнетать страстей, я удержался от описания страшной картины, которая открылась советским и польским солдатам в январе 1945-го, когда они вошли в Варшаву. Вкратце отметил лишь: «Все разрушенное и разоренное было восстановлено после войны…» А потом перешел к взятию Берлина. Иеремия возбужденно потрясал кулаками:

– Есть, есть Бог! Справедливость восторжествовала! Возмездие постигло тех, кто посеял зло!

Вкратце упомянув Нюрнбергский процесс, возникновение НАТО и Варшавского договора, я буквально «проскочил» так называемую эпоху «развитого социализма». А потом пришлось упомянуть Кароля Войтылу – папу Иоанна Павла II. Вишневецкий был потрясен так, что не сразу пришел в себя.

– О Езус! Матка Боска! Пане, вы даже представить не можете, какую радость доставили мне! Чтобы сын моего народа стал наместником Божьим на земле?! Святые угодники! Какая великая честь! У меня не хватает слов… Хвала создателю!

А потом речь зашла о событиях, до сих пор отдающихся саднящей болью в сердцах многих моих соотечественников. Я поведал о приходе «творца нового мы́шления», о начатой им «перестройке» – хоть и жизненно необходимой, но проведенной с искусством и деликатностью слона, вломившегося в посудную лавку, – и о последствиях всего этого.

– Значит, московитское государство распалось на множество частей? – с нескрываемым удовольствием процедил Иеремия. – Поистине, за дело! Может, теперь-то они поймут, что чувствовали поляки, родину которых так часто делили! «И аз воздам!» – как хорошо сказано в Библии…

«Ну, погоди же!» – с невольной злостью подумал я, приступая к последнему этапу.

– …Итак, ясновельможный, политика польского руководства – президента и премьер-министра – буквально сделала Польшу посмешищем и головной болью всей Европы. Им только из вежливости и учтивости, которую в наши времена называли словом «политкорректность», не высказывали этого в лицо, а за спиной открыто обвиняли в самых разных грехах. В том, что они замучили всех своей спесью и высокомерием, что, пребывая в плену своих исторических комплексов, мешают развитию связей между Россией и Западом, что Польша под их руководством ведет себя, проше князя, как сварливый бедный родственник, живущий за счет богатого дядюшки и его же хающий и оскорбляющий…

– Позор! – гневно выкрикнул Вишневецкий. – И кем же были эти… вожди? Как их звали?

Я с ироничной улыбкой развел руками:

– Прошу ясновельможного не принять мои слова за неуместную шутку… Это были два брата-близнеца. Президента звали Лехом, а премьер-министра – Ярославом. Фамилия же у них была… э-э-э… Качиньский.

Иеремия выпучил глаза, изумленно уставившись на меня.

– Мало того, – снова улыбнулся я, – пан советник его княжеской мосьци и внешне очень похож на своего тезку. Да, пожалуй, и характером тоже. Такой же пухленький, маленький, круглолицый, надутый и обидчивый, проше ясновельможного…

Вишневецкий, не выдержав, расхохотался.

– Езус Мария! Бывают же совпадения! А я никак не мог понять, почему пан, услышав, как зовут моего советника, на мгновение будто окаменел лицом! То ли был потрясен, то ли боролся со смехом… Решил, что потом непременно выясню, в чем дело. Оказывается, вот в чем! Ярослав Качиньский! Ну и ну!

«Ай-яй-яй, Андрюха! Точно, теряешь квалификацию! – снова ехидно проскрипел внутренний голос. – То дамское бельишко забываешь, где не надо, то морду лица не контролируешь…»

Опять отправив его по известному адресу, я продолжал:

– Политика братьев Качиньских постепенно вызывала все большее неприятие и возмущение в самой Польше. На очередных выборах их партия потерпела поражение, и премьер-министром стал более рассудительный человек. Он начал проводить политику по улучшению отношений с Москвой, братья же этому яростно противились. И вот случилось так, что один из Качиньских…

История авиакатастрофы под Смоленском очень заинтересовала князя. Подозреваю, прежде всего потому, что в ней участвовал самолет. Вишневецкий тут же вспомнил рассказы про Вторую мировую и про бомбардировки с воздуха… Мне стоило немалого труда убедить Иеремию, что при нынешнем уровне развития промышленности и науки, даже с его несметными богатствами, нечего и думать о собственных военно-воздушных силах. Князь нехотя смирился с крахом ослепительной мечты, но напомнил:

– Пан обещал интересные новинки, причем в скором времени!

– Я помню свое обещание, ясновельможный. И приложу все силы, чтобы пресветлый князь был доволен!

Иеремия величественно кивнул головой. Во взгляде князя отчетливо читалось: «Надеюсь, пан первый советник понимает, что это в его же интересах!»

– А теперь прошу ясновельможного обратить особое внимание вот на какое обстоятельство: погибший президент Лех Качиньский был ярым, просто-таки патологическим, ненавистником России, он делал все возможное, чтобы навредить ей… – заговорил я, состроив самое серьезное, торжественно-мрачное выражение лица. – В результате погиб на ее земле, причем не один, а со многими десятками своих приспешников, столь же яростно ненавидящих Россию! Разве это не перст Божий? Разве тот, кто выше людей, не указал этим прямо и недвусмысленно, что такая политика, такое поведение неугодно Ему?

«Жаль только ни в чем не повинный экипаж… – подумал я. – Сами бы угробились на фиг, зачем летчиков с собой потянули?!»

На глубоко религиозного Вишневецкого этот аргумент произвел очень сильное впечатление. Князь задумался, опершись подбородком о ладонь, плотно сжав губы.

– Это лишнее доказательство того, пресветлый княже, что источник силы и славы Речи Посполитой не во вражде с Москвой, а в дружбе с нею! – торопился я развить успех. – Тебе выпала великая, поистине историческая роль, так будь же достоин ее! Стань королем и заключи прочный союз с восточным соседом!

– Королем? – грустно усмехнулся князь. – Пан, вероятно, забыл, что у нас не Московия, где царь – чуть ли не божество. В Речи Посполитой король – не более чем декоративная фигура, всеми государственными делами ведает сейм. Королю же оказываются разве что внешние почести… – Тут князь запнулся, чуть заметно покраснев (видимо, вспомнил, что и сам часто обращался с этой «декоративной фигурой» без всяких почестей). – Ну, еще он принимает послов, а вопросы войны и мира – в воле сейма! Распоряжается лишь кварцяными деньгами, все прочие средства может получить опять-таки лишь с соизволения сейма. Больше ничего! И это мудро, так заповедали наши предки, чтобы избежать чрезмерного сосредоточения власти в одних руках и тирании. Речь Посполитая – свободная страна, в отличие от той же Московии!

– Проше князя, – вежливо, но твердо возразил я, – но лучше уж излишняя твердость верховной власти, нежели излишняя ее слабость. Поскольку разброд и чрезмерное своеволие ни к чему хорошему привести не могут. Разве сам ясновельможный не видел множество раз, в какие долгие и непристойные свары превращались заседания сейма? Разве в шведском языке как раз в семнадцатом веке не возникло выражение «Польский риксдаг», что означает пустую, бессмысленную говорильню, приводящую лишь к потере времени? Да, меры против тирании необходимы, спору нет, это хорошо понимали еще древние римляне, у которых диктатор обладал неограниченной властью лишь полгода, а потом любой гражданин мог предъявить ему обвинения в суде! Но точно так же нужно бороться с необузданным своеволием шляхты, и прежде всего – магнатов. Вспомни мой рассказ, ясновельможный, ведь именно чудовищный эгоизм польского дворянства, не желавшего поступаться даже малой толикой своих прав и привилегий, цеплявшегося за «либерум вето», и привел к упадку государства! А потом – к его разделам!

Князь застыл на месте, как статуя. Лишь его лицо мелко подрагивало.

– Пан во многом прав… – чуть слышно произнес он. – Но все же… Это будет непросто, очень непросто! Сейм ни за что не допустит, чтобы король стал реальным правителем, со всею полнотой власти!

– Допустит! – решительно заявил я. – Мы его заставим!

Глава 17

Уже упоминавшийся Хозяин – сиречь тот самый янки, попавший ко двору короля Артура, – став его первым советником (прямо как я), наряду с плюсами своего нового положения сразу же отыскал целую кучу минусов. Одежда роскошная – но непривычная. Целая куча слуг – но когда они нужны, надо идти за ними самому. Ни привычной сантехники, ни газет… вообще ничего! Даже ни одного рекламного проспекта!

Я попал примерно в такую же ситуацию. Хотя XVII век – это далеко не VI, но в плане привычек и бытовых удобств он был бесконечно далек от нашего времени… Впрочем, человеку с моим жизненным опытом хватит самого минимума, чтобы чувствовать себя вполне комфортно. Крыша над головой есть, пища есть, одежда есть… какого рожна еще надо?

Именно этим вопросом я задался, с наслаждением растянувшись на своем «сексодроме» в отведенных мне покоях. И крепкий, далеко не старый еще организм охотно дал ответ. Более чем естественный с мужской точки зрения. Несмотря на то, что после треволнений сегодняшнего дня я должен был «отрубиться», едва коснувшись щекою подушки.

Ага, щас! Мысль о том, что Анжела находится в двух шагах, прямо за соседней стенкой (так распорядился сам князь по моей настойчивой просьбе), волновала и будоражила, напрочь прогоняя попытки уснуть. Как я ни старался воззвать к здравому смыслу и совести – мол, бедняжка считаные часы назад перенесла такое потрясение, до секса ли ей сейчас! – ехидная память тотчас напоминала во всех подробностях еще большее потрясение, испытанное ею в степи. И наше бурное соитие, случившееся сразу же вслед за ним…

«Андрюха, держи себя в руках! Ты все-таки первый советник князя, а не прыщавый подросток, охреневший от буйства гормонов! – снова не утерпел противный голос. – И, кроме того, с ней сразу две служанки! Им приказано с «княжны» глаз не спускать! Куда их денешь? Ликвидируешь? Тебе-то это раз плюнуть, но поймут ли? Средневековье-с…»

Я, заскрежетав зубами, снова – в который уже раз – отправил его в дальнее путешествие, после чего с немалым трудом все-таки заснул. Как нетрудно догадаться, сон большей частью был эротический. Анжела превзошла саму себя, посрамив авторов Камасутры. Вот только она почему-то превратилась в жгучую брюнетку…

Человек, сидевший на дубовом чурбаке под наспех натянутым парусиновым пологом, закрепленным на кольях, имел самую обычную, ничем не примечательную внешность. Не тощ, но и не толст, не могуч, но и не хлипок. И лицо какое-то среднее, невзрачное. Его немного портил разве что нос, давно сломанный и плохо сросшийся, который был скошен на сторону. Но не настолько, чтобы это можно было назвать уродством.

Впрочем, любой, встретившийся с этим человеком взглядом, тотчас позабыл бы про нос. Таким яростным, испепеляющим огнем горели его глаза, глубоко посаженные под толстыми, почти сросшимися, бровями. Это были глаза хищника, терзаемого лютым, неутолимым голодом.

Страшно избитый улан, брошенный перед ним на колени, не был трусом. Но его распухшие губы, покрытые запекшейся кровяной коростой, сами инстинктивно зашевелились, поминая Матку Боску, сына Ее и всех святых угодников. Так явственно взглянула на него в эту минуту из страшных глаз казацкого атамана сама смерть.

– А остальные? Никто не ушел? – хриплым, клокочущим голосом, словно першило в горле, спросил предводитель.

– Обижаешь, батько! – пожал могучими плечами казак, держащий конец веревки, которой были опутаны руки пленного. – Но жаль, некогда было с ними возиться, легкой смертью отделались, песьи дети! Этого лишь оставили, для допроса. Ну и для потехи, как батько захочет…

– Добре, друже! – ухмыльнулся предводитель, растянув губы свои в каком-то жутком оскале. Поляк содрогнулся, мысленно препоручая душу свою Езусу.

– Ну, зараз слухай, пане! – Голос превратился в какой-то змеиный шип. – Это твой последний рассвет. Заката ты не увидишь, смерть пришла. Только сам рассуди: она ведь бывает разная… Если ответишь на мои вопросы прямо и без утайки – будет быстрой и легкой. Слово тебе даю! Хоть и тяжко мне это, хоть и положил себе мордовать вас, ляхов проклятых, без всякой жалости, каждую каплю крови из вас, собачьих детей, выцеживая, – а слово сдержу. Ну а ежели упрешься или будешь врать… Проклянешь собственную матерь, что не скинула тебя до срока, когда была тобой брюхата. В том тоже слово даю.

И приблизив почти вплотную свое побагровевшее лицо к белому от ужаса лицу пленного улана, казак договорил:

– А все знают, и други, и враги, что слово Максима Кривоноса крепче булатной стали!

…Пробудился я на рассвете, как обычно. Пару секунд недоуменно хлопал веками, силясь понять: где я и каким чертом меня сюда занесло, потом все вспомнил и со вздохом откинул одеяло…

«Вставайте, король! Вас ждут великие дела!» – такими, кажется, словами приветствовал своего царственного подопечного каждое утро личный камердинер Фридриха Великого… Я, правда, не король, всего лишь первый советник князя, но дела предстояли такие, что и Фридрих, при всей своей неуемной энергии, впал бы в тихий ужас. Или в громкий.

Быстро натянув сорочку, шаровары и жупан, обернув ноги бархатными портянками и вставив их в сапоги (вообще-то мне полагалось вызвать прислугу, и уже она одела бы ясновельможного пана, но к чертовой матери это правило!), я вышел из комнаты. Дежурный слуга, сидевший в углу на стуле, дернулся, вскочил, всем своим видом изображая рвение и готовность исполнить любое мое пожелание. Вслед за ним вскочили, вытянувшись в струнку и пожирая меня глазами, два стражника, занимавшие скамью у противоположного угла.

«Так, охрана на месте и бдит. Это хорошо! Похоже, пан Дышкевич крепко запомнил слова князя: если, мол, хоть один волос упадет с головы пана Анджея…»

– С добрым утром, ясновельможный па… Ой! Да как же так?! – растерянно забормотал слуга. Его глаза округлились, лицо приняло растерянно-глуповатое выражение. – Ясновельможный пан первый советник… одетый?!

– А что, пану первому советнику в первозданном виде расхаживать? – с аптекарской точностью отмеряя дозу яда, спросил я.

– На бога! Конечно же нет… Но ясновельможному стоило только кликнуть, я мигом одел бы пана…

– Вот что! – Я сразу решил брать быка за рога. – Как твое имя?

– Мацей, проше ясновельможного…

– Так вот, Мацей! Я из Московии, знаешь, наверное?

– Знаю, ясновельможный…

– А в Московии с недавних пор принято, чтобы паны сами одевались и раздевались. Даже самые важные и пышные! Без помощи слуг. Кроме старых и увечных, ясное дело, которым это тяжко… Ну а я еще не стар и здоровьем крепок, слава Создателю. Потому, хоть я теперь состою на службе его княжьей мосьци, а от обычаев своей родины отступать не намерен. Так и запомни и другим слугам расскажи. Московитский обычай!

– А-а-а… понятно… – растерянно выдавил слуга. – Расскажу, ясновельможный…

Снисходительно кивнув, я потянулся было к дверной ручке, но меня опередил стражник. Он осторожно приоткрыл дверь, выглянул наружу, потом с поклоном отрапортовал:

– Все спокойно, ясновельможный пане! Опасности нет!

И первым вышел за порог, положив ладонь на рукоять сабли. Всем своим видом, казалось, он говорил: «Попробуйте только замыслить худое против пана первого советника! Только через мой труп!» Его напарник, также поклонившись, отступил в сторону, пропуская меня к двери, потом зашагал следом.

«Это что же получается? – с легким неудовольствием подумал я. – И в сортир будем заходить с такими же церемониями?!»

…Пан ротмистр Подопригора-Пшекшивильский пребывал в самом прескверном настроении. Все раздражало, все буквально валилось из рук, казалось неописуемо мерзким. Одним словом, бравый молодой улан будто каким-то злым колдовством превратился в дряхлого сварливого старца, измученного кучей болячек, самой безобидной из которых была подагра в особо запущенной степени.

Ему казалось, что щеки и уши все еще пылают огнем от жгучего стыда. Колени и ребра, соприкоснувшиеся на лету с паркетным полом главного зала, до сих пор болели. И точно так же напоминала о себе заметно распухшая кисть руки. Пан ротмистр уже и в холодной воде ее держал, и свинцовые примочки накладывал, но она по-прежнему болезненно ныла, словно побывав в тисках… О Езус, проклятый московит чуть не оторвал ее! Ладно бы левую, но правую!.. Как, спрашивается, теперь рубиться на поединке с этим неотесанным грубияном Беджиховским?! И ведь решительно невозможно ни отказаться, ни просто попросить отсрочки – ославит на все Лубны, на все войско княжеское, как труса… А глупцы подхватят, не разбирая… как там говорят хлопы? «На каждый роток не накинешь платок!»

Даже встреча с панной Агнешкой Краливской не принесла ни успокоения, ни радости. Во-первых, все из-за той же руки. Во-вторых, ротмистр, прежде готовый клясться всеми святыми, что у предмета его грез самый тонкий и изящный стан, самое милое личико и самые прекрасные волосы, опять со стыдом и смущением чувствовал, что сердце и душа его все сильнее и сильнее тянется к прекрасной московитянке, у которой все точно не хуже, если не лучше… А уж когда сама Агнешка, ничего не подозревая, завела разговор о «княжне Милославской», порученной ее попечению, несчастный улан заерзал, будто на нагретой сковороде. Он стал говорить с нею еще более сдержанно, почти сухо, отвечал на ее недоуменные вопросы невпопад, ссылаясь на усталость и важное поручение, данное князем, которое поглощает все мысли его… Естественно, девушка, для которой сама мысль, что кавалер может думать о чем-то другом, будучи рядом с нею, казалась чуть ли не ересью, в итоге надулась и торопливо прекратила беседу, также сославшись на неотложные дела. И, не будь пан ротмистр в таком расстройстве, он заметил бы слезы, блеснувшие в уголках чудесных темно-карих глаз панны Агнешки.

Пожилая служанка панны, держась при их разговоре поодаль и старательно делая вид, что смотрит в сторону, скорбно вздохнула. Все они, мужчины, одинаковы…

– Батьку, ты меня знаешь! И горе мое тебе известно. Никогда и ничего я для себя не просил. А вот теперь – прошу! Или требую, как твоей гетманской милости угодно! Дозволь мне идти на Ярему! Пленный божился, что сатана сейчас в лубенском замке, и людей у него не дюже богато. А хоть и двадцать тысяч было бы, и пятьдесят, и сто – мне все едино! Отпусти, батьку! Или сам уйду, без воли твоей!

Покрасневший от клокочущей в нем возбужденной ярости Кривонос наступал на широкоплечего грузного человека, сидевшего во главе длинного стола.

Остальные полковники и начальники отрядов, занимавшие места по бокам, словно очнувшись, зашумели:

– Да в уме ли ты, Максиме?!

– Ишь, чего выдумал! Ярема – прославленный лыцарь, всей Европе известный! И не таких врагов бивал!

– Ты нам здесь нужен! Всему Войску Запорожскому!

– Не терпится голову сложить, что ли?

– Как смеешь столь дерзко говорить с паном гетманом?! – вставил свой негодующий голос в общий гвалт Иван Выговский, главный писарь.

Кривонос услышал его и яростно сверкнул глазами, оскалив зубы:

– Смею! И не тебе, чернильная душа, мне то в укор ставить! Не твоего сына на кол сажали у тебя на глазах!

– Тихо, браты-товарищи! Тихо!!! – повысив голос, хлопнул сильной рукой по столешнице тот, кого называли гетманом.

Не сразу, но довольно быстро восстановилось спокойствие. Выговский – сухощавый, узколицый, с близко посаженными глазами, укоризненно покачивал головой, всем своим видом говоря: что же вы, казаки, как не стыдно свары да скандалы затевать в присутствии ясновельможной гетманской особы… Кривонос, хрипло дыша, глотал воздух раскрытым ртом, и вид у него был словно у безумца. Приступ бешеной ярости, накативший, как всегда, внезапно, проходил не сразу, и в эти минуты попадаться ему под горячую руку не рисковали даже самые отчаянные храбрецы.

Хмельницкий, выдержав паузу, подал знак, и слуги проворно наполнили кубки.

– Браты-товарищи! – снова возгласил Богдан своим сильным, звучным голосом, которому привыкли внимать многие тысячи. – Мыслю так: не бранить надо Кривоноса и не отговаривать, а похвалить и поднять чарки за здоровье его, помолившись за успех! Счет у него к Яреме свой – лютый и кровавый, то всем нам известно. Может, святой и простил бы Ярему, подобно тому, как Спаситель и страдалец за весь род людской простил на Голгофе разбойника, хулившего его и насмехавшегося над ним… Может, сказал бы: «Хоть злодей и кровопивец ты, княже, хоть лютое горе мне причинил, а не мне тебя судить! На то Бог есть на небеси! Придет Страшный суд – дашь ответ за дела свои!» Но ведь мы не святые, браты! Грешны мы все, ох, грешны… Коли Кривонос требует отмщения – то его право, и никто ему препятствовать не смеет! Ступай, Максиме, да вдобавок к своим молодцам набери еще тысячу, из любых полков. Бог тебе в помощь.

– Батьку!!! – издал то ли ликующий вопль, то ли рычание казак, метнувшись к гетману. Никто не успел ни помешать ему, ни даже привстать с места – таким стремительным был бросок. Хмельницкий инстинктивно выставил вперед руку; ее и схватил Кривонос, припал, жадно целуя пересохшими от волнения губами. По его лицу текли слезы, к горлу подкатил шершавый комок, перехватывая дыхание. Казак трясся всем телом, чуть слышно твердя в промежутках между рыдающими всхлипами: – Батьку… благодетель наш… Да я умру за тебя… Любого недруга твоего… своими руками… Зубами буду грызть!.. Да хоть всю землю обойди – преданней Максима не сыщешь!..

Глава 18

Подопригора-Пшекшивильский, получив приказ немедленно явиться к князю, был готов ко всему. В том числе – к самому худшему. Ра-зум и здравый смысл, хорошо сочетавшиеся в его голове с истинно польским гонором и бесшабашностью, подсказывали: ясновельможный не просто так провел столько времени в приватных беседах со странным и страшным московитом. По всему выходило, что негодяй Анджей не лгал, утверждая, будто имеет важные и секретные сведения, предназначенные лишь для княжеского уха. В противном случае, вместо того, чтобы стать первым советником князя, попал бы на палю, составив компанию посланцам самозваного гетмана… (На этом месте ротмистр горько усмехался, осторожно поглаживая все еще саднящую кисть и прикидывая, сколько стражников московит уложил бы, прежде чем его одолели.) Следовательно, князь должен быть доволен. Теоретически. А как выйдет в реальности, один Езус ведает! Пути Господни неисповедимы, а поступки сильных мира сего – тем более.

Князь вполне может разгневаться из-за его нерасторопности и неумелости. Мало кто придет в восторг, ощутив чужую цепкую руку на своем лбу, а холодную сталь – у собственного горла! Будь он на месте князя, незадачливым охранникам влетело бы так… Ротмистр зябко передернул плечами. Но, Матка Боска, кто же мог предвидеть?! Чтобы шестеро сильных мужчин, проворных и решительных, привычных к оружию, не справились с одним?! Да еще если в числе этих шестерых пан Дышкевич, который кулаком быка оглушить может! Рассказать кому – не поверят! Засмеют так, что хоть пулю в лоб пускай от позора…

Но, увы, это не оправдание. Раз ясновельможный князь подвергся смертельной опасности – виновна в том охрана, и только охрана. Должна была хоть из кожи наизнанку вывернуться, а господина уберечь. И пан Дышкевич это понимает, как никто другой, не зря ходит, словно породистый пес, облитый помоями… Еще бы, такой стыд!

…Словом, молодой ротмистр, хоть и надеялся на лучшее, мысленно препоручил себя и Езусу, и непорочной Матери Его, и всем святым угодникам и великомученикам. Может, и обойдется. Раз московит оказался таким ценным…

На полпути его перехватил иезуит Микульский.

– Проше пана, вы слышали последние новости? – возбужденно затараторил святой отец. – Мы спешно покидаем замок!

Ротмистр от потрясения не смог даже слова вымолвить. Издал только невнятный звук.

– Да, ясновельможный распорядился: как можно скорее, минуты лишней не тратя, приступать к сборам! Брать лишь самое необходимое. Ну, и все оружие, конечно, весь пороховой запас… А я – я!!! – узнаю об этом чуть ли не последним! Все жолнеры уже знают, мещане, хлопы, евреи… А личный духовник князя – нет! Его княжья мосьц не нашел необходимым переговорить предварительно со своим исповедником! Не испросил совета, не помолился вместе со мною! Как это назвать?! Помяните мое слово, сын мой, – Микульский недобро усмехнулся, – это все козни пана первого советника! Проклятый московит будто околдовал князя! И одному Господу известно, чем все закончится!.. Проше пана, я вижу, вы торопитесь? Тогда не буду задерживать…

И возмущенный иезуит направился куда-то дальше, недовольно бурча себе под нос.

Хоть Подопригора-Пшекшивильский был изрядно ошарашен, но все-таки сразу понял: святой отец, ослепленный обидой, многое напутал. В противном случае опытный глаз ротмистра тотчас приметил бы поднявшуюся суматоху, которая неизбежно сопровождает приказ сниматься с места. Воля князя – если она существовала на самом деле, а не в распаленном воображении иезуита – наверняка была объявлена только что и еще не успела дойти не только до низов, но и до командиров среднего звена.

Святой отец был прав только в том, что без московита здесь наверняка не обошлось…

…Когда накануне вечером князь наконец-то отпустил меня, я чувствовал себя выжатым и опустошенным до предела (что отнюдь не помешало мне через считаные минуты предаваться грешным мечтам об Анжеле). Главное – он согласился действовать по составленному плану. Первым (и очень серьезным) пунктом которого была быстрая эвакуация. Или отход на тыловую позицию. Или… Да называйте как угодно! Хоть бегством. Не в этом суть.

Вот тут Иеремия сопротивлялся буквально до последнего. Хоть и признался в итоге, что эта мысль возникала у него и раньше, но он просто-напросто гнал ее. Настолько тяжело князю было думать, что его гордость – лубенский замок! – окажется в «грязных руках хамского быдла».

– Не ценностей жаль, проше пана… Не имущества, которое придется оставить! С этой потерей я спокойно примирюсь. Но как подумаю, что по этим полам будут расхаживать зрадники и подлые хлопы, что в этом самом зале… О Езус! Сердце кровью обливается! Может, лучше велеть обложить все сухой соломой да и запалить?!

Мне стоило немалого труда отговорить его от этой затеи. Как это ни странно, очень помог пример Кутузова, оставившего Москву после Бородинской битвы…

– Мудрое решение! – одобрил князь. – Пожертвовать частью, хоть и бесконечно дорогой, чтобы спасти целое!

Единогласно было решено, что начинать сборы поздним вечером, в темноте, едва ли разумно. Уж лучше ранним утром. Да и вообще – утро вечера мудренее…

Расставаясь, я как бы невзначай попросил:

– Был бы очень обязан ясновельможному, если бы он выделил мне нескольких толковых помощников. Поскольку человек при всем желании не может разорваться на части, а дел предстоит столько… – Я со вздохом развел руками.

– Да, да, конечно! – тотчас согласился Вишневецкий. – Пан уже имеет кого-либо на примете?

– Как минимум одного. Это тот самый ротмистр, который повстречал меня в степи…

…Приближаясь к личному кабинету князя, куда ему и было указано явиться, пан Подопригора-Пшекшивильский своими глазами успел увидеть поднявшуюся суматоху. Повсюду взад-вперед сновали слуги, тащившие узлы и заколоченные ящики; со стен наспех сдирали гобелены и снимали картины, из кладовых поспешно поднимали корзины с золотой и серебряной посудой… Внутренности княжеского замка теперь больше всего напоминали растревоженный муравейник. Управитель пан Адам Краливский, отец панны Агнешки, тщетно старавшийся сохранить свой обычный невозмутимый вид, раздавал указания, хвалил усердных, распекал бестолковых, что-то объяснял, поминутно сверяясь со списками. Его дородная жена, пани Катарина, ведавшая всей женской прислугой замка, носилась то туда, то сюда, следя, как горничные упаковывают скатерти и постельное белье, попеременно хватаясь за сердце и за флакон с нюхательной солью, больше мешая, чем помогая, мужу. На ее лице застыло такое выражение, словно пани изо всех сил пыталась прийти в себя после ночного кошмара.

При других обстоятельствах ротмистр, как подобает галантному шляхтичу, непременно поприветствовал бы потенциальных тестя и тещу, изобразив почтительную радость от столь приятной встречи. Теперь же он только слегка склонил голову, чуть замедлив ход и пробормотав что-то неразборчивое. А они, похоже, вовсе его не заметили.

Дежурный стражник у кабинета князя хоть и знал ротмистра в лицо, все же потребовал назваться и только потом пропустил, раскрыв перед ним створку двери.

Вишневецкий сидел за столом, опершись подбородком на ладонь левой руки. Вид у него был сосредоточенно-задумчивый, а правой рукой он что-то чертил пером на большом листе бумаги, прислушиваясь к стоявшему сбоку московиту. Тот что-то вполголоса говорил, склонившись к князю.

– Значит, не менее года? – бормотал Иеремия. – Быстрее никак не получится? Жаль, очень жаль! Тяжело будет столько ждать. Но – ради великой цели…

– Истинно, ясновельможный! – кивнул собеседник. – Терпение, наряду с доблестью, одно из важнейших качеств государственного мужа… А, вот и пан ротмистр! – обернулся он к Подопригоре-Пшекшивильскому.

Улан заставил себя вежливо поклониться, поприветствовав сначала князя, а потом «ясновельможного пана первого советника». При одном взгляде на которого снова жарко запылало лицо и болезненно заныла рука.

«Может, надо было его сразу зарубить? – пришла на ум мысль. – Там, в степи?»

Но она быстро исчезла. Ротмистр с непонятным смущением, даже негодованием чувствовал и понимал: он по-прежнему симпатизирует ему! Этому непонятно откуда взявшемуся московиту, втершемуся в доверие к князю, а его, Тадеуша, публично опозорившему! Пусть не на всю Речь Посполитую, и даже не на все Лубны, и не на весь замок его княжеской мосьци… При этом были свидетели, значит, позор можно смыть только кровью обидчика. Так требовал шляхетский гонор.

А исполнять это требование совершенно не хотелось. И не только потому, что у ротмистра хватало ума понять: нет ни малейших шансов победить московита в честном поединке. Уж если он голыми руками так орудует, страшно представить, ЧТО делает саблей! А пойти на подлость, нанести предательский удар в спину либо подкупить наймитов – несовместимо с той же шляхетской честью… Хвала Езусу, Подопригора-Пшекшивильские никогда не пятнали свое имя ничем подобным.

А главная причина заключалась в другом. Улыбка странного и страшного московита – сдержанная, скупая, но такая искренняя – просто-напросто обезоруживала. Сразу и без всяких слов было понятно: это надежный человек. Очень надежный. Такой не предаст, не подведет. С ним хотелось дружить!

«Неужели ксендз прав? Может, и в самом деле – околдовал?!» – с невольным страхом подумал ротмистр, чуть отводя глаза в сторону, чтобы не видеть этой улыбки…

Глава 19

Конь у Кривоноса был под стать хозяину. С виду самый обычный, ничем не примечательный жеребец темно-гнедой масти, каких двенадцать на дюжину, но невероятно выносливый и с бешеным, необузданным нравом. Признавал только хозяина, на любого другого косился злым, недоверчивым взглядом, угощение от него принимал лишь в присутствии Кривоноса, и даже тогда храпел и дергал головой, норовя укусить. Сзади подойти к нему не рисковал даже самый пьяный казак, все знали: убьет! Никто больше не мог с ним сладить, даже самые опытные табунщики, которые уважительно приговаривали: «Черт, истинный черт!» Потому, наверное, и дал Кривонос своему верному другу такую кличку.

– Черте, вот и настала пора расплаты… – шепнул Максим, склонившись к уху коня. – Ты только не выдай, друже… У ката Яремы тоже кони добрые, лишь бы не ушел, подлюка!

Гнедой презрительно фыркнул, слегка мотнув головой. Словно хотел сказать: ты мне его только покажи, а там уж посмотрим, чей конь добрее!

Кривонос ласково потрепал жеребца по шее, потом, выпрямившись, окинул загоревшимися глазами конный строй казаков.

– Други мои! – воскликнул он, постаравшись вложить в свой крик все силы и всю накопившуюся ярость. – Зараз выступаем на Лубны, на самого сатану в обличье человеческом, предателя-вероотступника и ката-душегубца, князя Ярему! Опозорил он и славное имя деда своего, Байды Вишневецкого, доброго казака и героя, и имя своего родителя, Михаила. В могилах бы они перевернулись, доведись им узнать, что творит сей выродок! Веру нашу святую Ярема топтал, притеснял всяко и мучил православных, святых отцов тиранил. Церкви наши разрушал, не страшась гнева Божьего, а те, что оставались, сдавал в аренду жидам![8] А уж как терзал и катувал простой люд – да видел бы это Господь, и то, наверное, возрыдал бы горько! Как я рыдал, видя муки сына моего, по велению Яремы на кол посаженного!

Нестройный ропот, прокатившийся по рядам, в считаные секунды окреп, стал похожим на свирепый рев урагана. Гнедой жеребец зло всхрапнул, прижал уши, заплясал на месте. Кривонос, переведя дух, успокоил его коротким окриком, потом поднял руку:

– В тот день поклялся я, други, что ничего не пожалею, даже жизни, лишь бы вот этою самой рукой убить Ярему! Нет больше жалости в сердце моем, иссохло оно, коркою покрылось. И вас прошу, други: изгоните жалость из сердец. Ныне пришел час расплаты! Нет пощады ни Яреме, ни прочим ляхам! И православным-перевертышам, кои ляхам служат, пред ними стелятся, своих же собратьев катуя да грабя, тоже пощады нет! И жидам-арендаторам, кои опоганили наши святые церкви, никакой пощады не давайте! Рубите, жгите, рвите на части! Шкуру с них сдирайте, с песьих сынов! Ведаю: непросто то, други. Все ж люди мы, а не волки хижие…[9] А только бывает время, когда сердце надо на замок запереть. Нас терзали – и мы терзать будем! Жен наших и дочерей бесчестили – так панночки за то рассчитаются белым телом! С батьков наших выколачивали и чинш, и попасное, и рогатое, и ставщину[10] – теперь пограбим панское добро! Верно ли говорю, други?!

– Верно-ооо!!! – Вся степь, казалось, содрогнулась от страшного ликующего вопля, вырвавшегося из многих тысяч глоток.

– Об одном лишь прошу: ежели кому из вас, с Божьей милостью и благословением, улыбнется великая удача, ежели кто в плен этого сатану живым возьмет, – не убивайте, отдайте мне! И не выпускайте, хоть бы он за себя выкуп величиною с золотую гору сулил! Ярема от моей руки умереть должен! Все за это отдам: и добычу свою, и казну немалую, что в надежном месте спрятана… В ноги при всем войске Запорожском поклонюсь, руку поцелую, в услужение пойду, как последний раб. Только Ярему мне отдайте!!! Слышите, други?

– Слышим, батьку! – таким же громовым хором отозвались казаки.

– Ну, коли так… – Кривонос, сняв шапку, перекрестился. – С Богом, в поход! На Лубны! На Ярему!

И первым тронулся с места.

Странный московит, этот змей-искуситель, говорил спокойным, размеренным голосом, которому отчего-то хотелось внимать, затаив дыхание:

– Итак, пане, волею судьбы, а точнее – милостью Божьей, вам выпал уникальный шанс. Предупреждаю: дело сопряжено с большими трудностями и, безусловно, риском. Пан ротмистр может отказаться, я не сочту это ни за неучтивость, ни за обиду, а просто поищу другого помощника… Но, если уж говорить совсем откровенно, грех упускать такую возможность! Особенно если учесть, что пан окажет великую услугу не только ясновельможному князю, но и всей Речи Посполитой! И эта услуга, разумеется, будет должным образом оценена и вознаграждена.

Тадеуш сглотнул слюну, пытаясь осмыслить услышанное.

– Проше ясновельможного пана первого советника… А что от меня потребуется?

– Прежде всего – перестать называть меня столь официально, – улыбнулся московит. – Во всяком случае, когда мы либо наедине, либо в присутствии его княжеской мосьци. Зовите меня просто: «пан Анджей». А я, соответственно, буду звать вас: «пан Тадеуш». Хорошо?

Вишневецкий одобрительно кивнул, давая понять ротмистру: он полностью согласен со словами своего первого советника.

Улыбка московита по-прежнему действовала с какой-то магической, необъяснимой силой. Сбитый с толку, ошарашенный Подопригора-Пшекшивильский сейчас понимал и чувствовал только одно: он очень хотел бы, чтобы именно этот человек прикрывал ему спину в бою. А это дорогого стоило.

– Хорошо, ясновель… То есть пан Анджей!

– Вот и замечательно. Могу я расценить ваш ответ как согласие? Вы будете моим помощником?

Ротмистр, героическим усилием одолев остатки недоверия, а также – чего уж скрывать! – испуга, кивнул головой, промямлив что-то среднее между «Точно так, пане» и «О Езус…».

Первый советник, окинув его внимательным, оценивающим взглядом, подошел вплотную и протянул руку. Подопригора-Пшекшивильский, после чуть заметного колебания, протянул навстречу свою. И в следующую секунду, не сдержавшись, охнул: кисть, до сих пор саднившая, будто взорвалась острой болью, хоть вроде и несильно сжал ее московит.

– Что такое? – искренне удивился первый советник. – Неужели…

В его глазах мелькнуло сомнение, потом он пробормотал: «Ну-ка, позвольте…» – и принялся ощупывать запястье улана. Подопригора-Пшекшивильский стиснул зубы, решив терпеть, как подобает мужчине, но слезы все-таки навернулись.

– Взгляните, пане, что там? – вдруг резко спросил пан Анджей, указывая куда-то за спину ротмистру.

Тот быстро повернул голову и не обнаружил ничего, что могло бы показаться странным или подозрительным. Но не успел даже удивиться этому, поскольку в следующее мгновение инстинктивно взвыл:

– Уа-а-а!..

– Проше пана, вот и все! – довольным голосом специалиста, хорошо сделавшего свое дело, проговорил московит. – Вывих лучезапястного сустава, травма не слишком опасная, но весьма болезненная… Теперь все в порядке. Лучше бы наложить тугую повязку… но это немного подождет. Однако я удивляюсь, как пан терпел столько времени! И почему не обратился к доктору?

Подопригора-Пшекшивильский, баюкая у груди многострадальное запястье, со злостью, стыдом и в то же время – нескрываемым облегчением (поскольку боль стала быстро стихать), кое-как проговорил:

– Так ведь, проше пана… Мне пришлось бы объяснять, где и как я получил сие повреждение…

– А что, промолчать было нельзя? Или выдумать что-нибудь правдоподобное? – искренне удивился первый советник.

Улан гордо вскинул голову, всем своим видом показывая: может, в далекой варварской Московии благородные люди привыкли врать, а у нас… Пан Анджей только вздохнул, пожимая плечами:

– Ладно, проехали…

– Я погляжу, пан мастер на все руки! – рассмеялся вдруг князь, до той поры молчавший. Видимо, внезапность всего произошедшего его здорово озадачила. – Сам калечит, сам и лечит!

Первый советник покачал головой:

– Ясновельможный, я никоим образом не хотел калечить пана Тадеуша. Равно как никого другого. В противном случае, сколь ни прискорбно говорить такие слова, пан Тадеуш до конца дней своих не мог бы пользоваться правой рукой, а вашей княжьей мосьци пришлось бы искать нового начальника стражи…

Ротмистр вспыхнул, но промолчал. Возразить-то было нечего… А князь с серьезным видом кивнул:

– Верю! Еще вчера утром я счел бы бахвалом любого, сказавшего такое, а теперь – верю. Причем безоговорочно. Ибо видел все это своими глазами… Кстати, а научить хотя бы нескольких людей тому, что пан умеет, можно? Я имею в виду – в течение ближайшего года? Мне бы хотелось иметь такую стражу.

Подопригора-Пшекшивильский только чудом удержался от крика: «Меня, меня возьмите в ученики! Я буду очень стараться!» Московит после чуть заметной паузы ответил:

– В течение года я смогу обучить их лишь азам. Поскольку на это необходимо гораздо больше времени, а ясновельможный князь сам хорошо знает, как я буду загружен делами. Даже имея помощника. – Он кивком головы указал на ротмистра. – Но хоть какие-то начала им преподам, если вашей княжьей мосьци так угодно. Этого будет достаточно, чтобы победить даже очень сильного противника.

– Угодно! – торопливо заявил Иеремия.

– Проше… пана Анджея… – набравшись храбрости, кое-как произнес ротмистр. – Могу я надеяться, что пан обучит и меня?

– Конечно! – совершенно спокойно, как если бы речь шла о чем-то само собой разумеющемся, отозвался московит. – Мой помощник должен уметь делать то же, что умею я сам. Но… только с одним условием.

– С каким, проше пана? – насторожился Подопригра-Пшекшивильский.

– Если пан Тадеуш, в свою очередь, возьмется обучать меня фехтованию на саблях, – улыбнулся первый советник.

Глава 20

Мой план, хоть и продуманный наспех, поражал размахом и сложностью. Он был разделен на три этапа.

Во-первых, князю Вишневецкому надлежало немедленно передислоцироваться (говоря языком моего времени) в более спокойный регион. В идеале, расположенный в глубоком тылу, за пределами досягаемости противника.

Во-вторых, находясь там, следовало разработать и внедрить те самые «новшества», обещанные мною князю, затем провести избирательную кампанию… тьфу, да что же меня так в современность тянет! Я хотел сказать – готовить общественное мнение (и прежде всего наиболее влиятельных членов сейма) к необходимости избрания Вишневецкого королем Речи Посполитой. Готовить терпеливо, неустанно, не забегая вперед и не торопя события, помня мудрую поговорку: капля воды и камень точит.

Наконец, в-третьих, столь же терпеливо выждав, пока Хмельницкий своими военными успехами буквально поставит Речь Посполитую на грань гибели и распада, пока перепуганные обыватели, а вслед за ними – мелкая и крупная шляхта не возопят, призывая «спасителя Отечества» и требуя принятия самых решительных мер, выступить и продемонстрировать эти самые «меры». Которые должны быть столь весомыми и впечатляющими, что у самого важного и спесивого магната возник бы страх перед мощью и возможностями князя… Что приведет к избранию Вишневецкого королем, а главное, к резкому расширению его полномочий. И последующему изменению политики всей Речи Посполитой.

Говоря откровенно, от грандиозности и сложности задачи, которую я сам себе поставил, сжималось сердце. И мысль: «А справлюсь ли?!» – не давала покоя…

Хотя куда деваться… Попал в XVII век – действуй и не ропщи. Помня накрепко вбитое в тебя правило: «Для спецуры невыполнимых задач нет!»

Если уж совсем начистоту, была еще одна причина для сомнений. Точнее? – для сильного душевного дискомфорта. Как тут ни крути, я сейчас играл на руку полякам, выступая против украинцев… А мое детство все-таки прошло во времена СССР, когда многие вещи казались незыблемыми и само собой разумеющимися. В том числе пресловутое «братство народов республик свободных».

«Ничего, Андрюха! Это же для их блага, а не во вред! – утешал меня внутренний голос. – Православие восстановим в правах, покончим с национальным гнетом… Дадим автономию, в конце концов!»

«Угу. Первый шаг к сепаратизму…» – ехидно откликнулся я, решив просто выбросить эти сомнения из головы. При выполнении боевой задачи никакие посторонние детали не должны отвлекать! Тем более – неуместная сентиментальность.

…Пан ротмистр в первую секунду подумал, что ослышался. Потом мелькнула мысль: московит над ним просто насмехается. Но зачем, с какой целью?..

– Проше пана… – растерянно произнес он. – Неужели… – Подопригора-Пшекшивильский замялся. Само предположение, что человек благородного происхождения, тем более – искусный в воинском деле, мог не владеть саблей, казалось не просто нелепым – кощунственным! Высказать в чей-либо адрес такое при людях означало оскорбление, достаточное для немедленного вызова на поединок.

– Да, я совершенно не умею фехтовать, – улыбнулся московит. – Не было необходимости, знаете ли… Многими видами оружия, огнестрельного и холодного, владею в совершенстве, а вот саблей… – Первый советник развел руками. – Но поскольку в здешнем обществе это совершенно необходимая вещь, надо же научиться! Соблюдая, конечно, полную секретность, дабы не нанести урон своей репутации… Так пан Тадеуш не откажется быть моим наставником?

– Почту за честь! – склонил голову польщенный ротмистр. В самом деле, стать личным наставником столь высокой персоны, как первый советник князя… Этим по праву гордился бы самый прославленный шляхтич.

Московит еще раз протянул ему руку, и молодой улан уже без всякой опаски пожал ее. Хвала Езусу, кисть почти не болела, даже отек начал понемногу спадать…

– Вот и отлично! – снова улыбнулся пан Анджей. – Теперь осталась лишь небольшая формальность… Проше ясновельможного, – он почтительно поклонился Вишневецкому, – поскольку пану Тадеушу предстоит очень важная и ответственная работа, где ему часто придется отдавать распоряжения от имени вашей княжеской мосьци, не мешало бы повысить его в звании. Как для большей солидности, так и для того, чтобы подстегнуть усердие исполнителей… К тому же, смею уверить, я неплохо разбираюсь в людях и могу со всей ответственностью сказать: пан Подопригора-Пшекшивильский, несмотря на молодые годы, способен на многое! Надеюсь, ясновельможный князь не сочтет за дерзость, если я попрошу дать пану ротмистру звание… э-э-э… полковника?

Ударь кто-то в литавры прямо над головой молодого улана, большего звона в его ушах все равно бы не раздалось. Тадеуш не вздрогнул, не подскочил на месте, не упал в обморок по одной-единственной причине: потрясение оказалось слишком сильным. Звание полковника!!! О Езус! То самое звание, о котором страстно мечтал дед – картежник и гуляка! Столь же страстно и безрезультатно – отец! И он сам! А вот теперь…

Как сквозь густой туман, он еле различал слова Вишневецкого.

– Раз вы так считаете, пане… Конечно, пан ротмистр и впрямь еще очень молод, но пусть докажет, что достоин этой чести! Я согласен.

Стены княжеского кабинета поплыли перед глазами улана. Умом бывший ротмистр понимал, что надо немедленно, в самых почтительных выражениях, поблагодарить и князя за столь великую честь, и пана первого советника за протекцию… Но горло будто перехватил спазм. С большим трудом, буквально через силу, молодой улан произнес какие-то слова признательности, чтобы не показаться невоспитанным и неблагодарным невежей.

Вишневецкий и московит переглянулись, причем в их глазах без труда можно было прочесть: «Ах, молодость…»

– Уверен, пан ротмистр… то есть пан полковник непременно это докажет! – воскликнул первый советник. – Однако, пресветлый княже, пану полковнику тоже понадобится… э-э-э… не помощник, нет, а, скорее, человек для поручений. Он не будет посвящен в суть наших дел. Просто чтобы ездить туда-сюда, наблюдать за исполнениями распоряжений, возиться с бумагами… Работа найдется! Само собой, он должен быть в полной власти пана полковника, беспрекословно выполняя его приказы, и при этом благородного происхождения. Ясновельможный мог бы выделить для этой цели некоего… дай бог памяти… пана Беджиховского? Вчера, подъезжая к внутренней стене крепости, я имел удовольствие наблюдать этого пана в действии и оценил его энергию и силу голоса…

Московит украдкой подмигнул вконец обалдевшему свежеиспеченному полковнику, лукаво усмехнувшись.

– Беджиховский? – наморщил лоб князь, пытаясь припомнить. – Кажется, я слышал эту фамилию… Если не ошибаюсь, отчаянный задира и любитель побиться на саблях. Что же, его кипучую силу, да в нужное русло! Я согласен, пане. Объявите ему это от моего имени, а коли не захочет и упрется – вычеркну его из реестра, пусть катится на все четыре стороны.

– Осмелюсь уверить князя, он захочет! – как-то странно усмехнулся первый советник.

Организованно сняться с лагеря и приступить к маршу – задача не из легких, если речь идет о крупной массе войск. Если же она еще обременена мирным населением, в одночасье ставшим беженцами, – труд будет поистине геркулесов.

Хотя были приняты строгие меры по недопущению преждевременной утечки информации, а главное – паники, все-таки произошло и то и другое. Первые ряды конницы еще только вытягивались за городские ворота, а замок уже был облеплен кишащим людским роем. Люди что-то истошно выкрикивали, то потрясая кулаками, то умоляюще простирая руки. Кто-то тащил на себе, сгибаясь, наспех собранные узлы, кто-то, яростно крича и работая кнутом, пытался проложить путь своей телеге или возку… Конское ржание, пронзительный скрип плохо смазанных колес, детский плач, истеричные женские вопли, самая бешеная мужская ругань вперемежку с молитвами на нескольких языках сразу, – все это смешалось в какую-то чудовищную какофонию, со страшной силой ударив по психике.

Особенно неистовствовали беженцы, буквально вчера достигшие Лубен. Пережитый кошмар, от которого они только-только начали отходить, теперь вернулся и властно завладел всем их существом. В такие минуты и честь, и воспитание, и собственное достоинство, и все христианские заповеди превращаются в ненужный сор, отброшенный могучим первобытным инстинктом самосохранения…

До нас, стоявших на внутреннем дворе замка, доносился вполне различимый, хоть и приглушенный стенами, рев толпы:

– Бегут! Бросают нас, бедных!

– Что делать, вай мер, что делать?! Где спасаться?!

– А-а-а, будьте прокляты! Чтобы семя ваше иссохло, чтобы земля не приняла!

– Михасик! Михасю, сыночек любый! Что с тобой?! Люди, да не напирайте вы так, Христа ради! Ребенка раздавите… а-а-а!!!

Стражники Вишневецкого, выстроившись в сплошную цепь, пока удерживали – хоть и с великим трудом – проход для войск и княжеского обоза. Но было яснее ясного: надолго их не хватит. Через считаные минуты сомнут. И тогда…

Княгиня Гризельда держалась просто героически – я не мог не восхититься ею. Все-таки порода есть порода… Наверняка у нее все внутри обмирало и леденело от страха, а на лице не дрогнул ни единый мускул! Вот это баба!

Женская прислуга, сбившись в кучу немного поодаль, тряслась, как та самая пресловутая осина на ветру. Пока еще не ревели и не бились в истерике, слава богу. Подозреваю, что исключительно из опаски навлечь на себя господский гнев.

Анжела тоже страшно перепугалась – это было видно сразу и без всяких объяснений. Молодая красавица полячка, с длинными иссиня-черными косами, уложенными вокруг головы, стоявшая рядом с ней, чувствовала себя не лучше. А ее копия, только слегка увядшая и толще раза в три (мать, что ли?), вообще не падала в обморок только благодаря какому-то флакону, который она то и дело подносила к носу. Но то ли пример княгини действовал, то ли еще по какой причине, истерики можно было не опасаться. Во всяком случае, пока.

– Как лучше поступить, пане? – тихо спросил князь, жестом отозвав в сторону. – Может, скомандовать залп? Или пустить на них гусар?

Я покачал головой:

– Проше князя, в нашем плане четко предусмотрено: всемерно избегать ненужных жестокостей и кровопролития! Обыватели должны видеть в ясновельможном защитника и покровителя, а не палача.

– Но надо же что-то делать! – гневно сверкнул глазами Иеремия. – Это быдло мешает нашему выезду! Срывая тот самый план, о котором так печется пан первый советник!

Тут он был прав. Ну, может быть, за исключением оскорбительного определения «быдло». Хотя, с другой стороны, толпа в панике ведет себя именно как это самое… Причем в любой стране и в любую эпоху.

– Кажется, ясно, что надо делать! – отозвался я, мысленно прокрутив в голове несколько вариантов. – С позволения ясновельможного… Ну-ка, за мной! Живо! – дернув за рукав ближайшего жолнера, у которого был мушкет, я бросился к воротам и так быстро, как только мог, вскарабкался на смотровую площадку.

Внизу кипели такие страсти, что слабонервный человек пришел бы в ужас. А при одной мысли, что случится с этим людским скопищем через самое краткое время, мог вообще лишиться рассудка…

«Всех не пожалеешь, Андрюха! – повторил вчерашнюю фразу внутренний голос, ставший непривычно злым и серьезным. – Всех не спасешь! Делай, что запланировал, и точка».

На площадку, пыхтя и утирая пот, влез жолнер.

– Стреляй! – рявкнул я, стараясь нарочитой грубостью заглушить совесть, некстати и не вовремя напомнившую о себе. Да, всех не спасешь, но можно же взять с собой хоть часть беженцев… Хоть тех, которые на повозках!

«Угу, конечно! Точно, стареешь… – вздохнул противный голос. – Людей, которые были тебе дороже братьев, оставлял на верную смерть, чтобы скорость группы не снижали, а теперь хочешь целый табор с собой брать?!»

– В кого, проше ясновельможного пана? – растерянно переспросил жолнер, устанавливая подставку.

– Что значит – «в кого»? – не сразу поняв, переспросил я и в следующее мгновение буквально взъярился: – Идиот! В воздух стреляй! В воздух!!!

– С-слуш-шаюссь, яс-сновельмож-жный…

Трясущимися руками жолнер направил дуло мушкета вверх. Грохнул оглушительный выстрел, площадка окуталась грязно-сероватой, резко пахнущей пеленой.

«Бездымный порох внедрить – самое то!» – вдруг пришла мысль.

Беснующийся народ хоть и не сразу, но все же кое-как притих. Видимо, сообразил, что просто так стрелять не будут. Наверное, человек в пышных одеждах на сторожевой башне хочет что-то им сказать. Может, даже очень важное… Постепенно восстановилась относительная тишина, лишь какая-то женщина продолжала причитать по своему Михасику.

– Люди!!! – рявкнул я во всю мощь легких, приложив ладони рупором ко рту. – Его княжья мосьц отправил подальше супругу свою и казну, а сам остается с преданными ему панами и жолнерами в замке, чтобы дать отпор злодею Хмельницкому! Отряды бунтовщиков уже на подходе к Лубнам! Они грабят, жгут, убивают! Пощады не дают никому! Князь будет держать оборону, сколько Бог даст, дожидаясь помощи! А вам он велит бежать и прятаться! По лесам, по буеракам… кто как может! Спасайте свои жизни, спасайте детей! Останетесь – бунтари всех вас вырежут, не поглядев ни на пол, ни на возраст! Бегите, люди! Бегите, пока не поздно! Вон он, Хмельницкий!!! – Я, испуганно охнув, вытянул руку, указывая пальцем куда-то вдаль.

Истошный многоголосый визг чуть не оглушил меня. Огромная толпа шарахнулась в разные стороны, давя друг друга.

«Записывай, Андрюха, еще один грех на душу. Прикинь, скольких сейчас растопчут!» – опять не утерпел голос.

«Уж лучше так, чем умирать на колу, – вздохнул я. – Или заживо вариться в котле, или терять кожу…»

Я знал, что Кривонос, не найдя князя в Лубнах, пришел в неистовство, последствия которого невозможно описать словами: человеческий язык слишком беден для этого. Да и не все может он описать… к счастью. Поскольку разум человеческий отказывается верить в реальность зверств, которые творились в тех местах летом 1648 года. Будто слетел по мановению волшебной палочки тонкий слой цивилизации, подобно луковой шелухе, и люди опять стали дикарями…

«А ты на семнадцатый век не гони, ты двадцатый лучше вспомни!» – опять влез противный голос.

– Заткнись! И без тебя тошно… – огрызнулся я, прекрасно понимая, что возразить-то нечего.

– Проше ясновельможного пана… – дрожащими губами пролепетал несчастный жолнер. – Я молчал, як бога кохам, молчал, словно рыба!

– Что?! Ах да… Это я не тебе… Спускайся! Быстро! Мы свое дело сделали.

Глава 21

Лето в том году выдалось жарким. Очень жарким… И засушливым.

Главное, что мне запомнилось за время нашего «форсированного марша» – пыль. Противная, всепроникающая пыль, от которой не было спасения. Она густым столбом стояла в неподвижном раскаленном воздухе, забиваясь в ноздри и глаза, буквально сводя с ума. Полотняные повязки, закрывающие большую часть лица и смоченные водой (мое предложение, с восторгом принятое всем «панством», начиная с самого Иеремии), давали лишь временное облегчение. А без них было бы совсем невмоготу.

– Правильно говорят, что все гениальное просто! – восхитилась княгиня. – Подумать только, мой супруг множество раз ходил в походы, в том числе летом… и не додумался до такой вещи! Поистине, сам Бог послал нам пана Анджея. Хорошо, что в воде у нас пока недостатка нет!

Я из деликатности, щадя чувства ясновельможной княгини Гризельды, не стал уточнять, чем заменяют эту самую воду при крайней необходимости. Особенно когда повязка должна сыграть роль примитивного противогаза…

Тянулись бесконечные, однообразные километры пути. Точнее… какие тогда были меры длины – версты, мили? Столбом вздымалась пыль, стучали тысячи копыт, скрипели колеса, мычала скотина, поголовье которой уменьшалось с каждым привалом… Без нее, конечно, скорость передвижения была бы выше, но голодные солдаты много не навоюют. А бой – причем беспощадный, где пленных не берут, – мог начаться в любую минуту.

«Надо бы наладить выпуск тушенки… Чтобы всегда был НЗ…» – приходила на ум очередная мысль.

Мы с князем ничуть не сомневались, что Кривонос, утолив свою ярость в Лубнах, снова кинется в погоню. По пути разжигая пламя восстания на всем Правобережье. Причем мне-то было легче: я знал, что именно так и произошло!

– Вот мерзавец, пся крев, висельник! – как-то отчаянно заругался Иеремия, трясясь в седле рядом со мной. – А прозвище-то какое гадкое – Кривонос! Откуда он вообще взялся? И почему столь люто меня ненавидит?!

– Проше князя, у него есть на то причина, – охотно разъяснил я, не упуская возможности вести «воспитательную работу». – Судя по дошедшим до нас сведениям, ясновельможный приказал посадить его маленького сына на кол.

– В самом деле? – поднял брови Вишневецкий. – А за что?

– Вот это неизвестно, проше князя… Да и так ли это важно? Едва ли ребенок заслуживал столь страшную смерть, что бы он ни натворил…

Иеремия насупился. Было видно, что этот разговор ему неприятен.

Ничего, уж потерпите, Ваше будущее Величество. На то я ваш первый советник, чтобы говорить правду. Пусть даже горькую.

«Ой, вы посмотрите на этого моралиста-воспитателя! – снова влез противный внутренний голос. – Самому-то по ночам мальчики кровавые не снятся? А то ведь кое-что припомнить могу…»

Естественно, он тут же был вновь отправлен по давно проторенному маршруту. Но гадостный осадок остался.

– Я не хочу сейчас говорить на эту тему! – после затянувшейся паузы отрезал князь. – Как-нибудь позже, проше пана!

Само собой, я не настаивал.

Наш отряд двигался в таком порядке: впереди – головной дозор, за ним – авангард из улан и половина артиллерии на конной тяге, потом – главные силы вперемешку с обозом и гуртами. Фланги прикрывали ударные силы – гусары. А в арьергарде – вторая половина артиллерии и небольшой отряд улан, усиленный княжьими слугами. Правда, часть из них была в немолодых годах, часть вообще никогда не держала в руках оружия, но все-таки лучше уж такие воины, чем никаких. Оставить их в Лубнах означало обречь на неминуемую и мучительную смерть, а здесь они могли принести вполне реальную пользу…

«Жить захотят – быстро научатся!» – с цинизмом профессионала, хорошо знающего, какой страшный и придирчивый экзаменатор – война, думал я.

Само собой, наши дозоры вели разведку не только прямо по курсу, но и на флангах, причем на большом удалении. Именно поэтому силы князя росли, как снежный ком зимой: к нам непрерывно приставали то одиночные шляхтичи, то небольшие группы, то целые отряды. Вместе с панами от казаков убегали и домочадцы их, и часть прислуги, и евреи-арендаторы. Правда, из-за этого несколько раз поднималась ложная тревога – попробуй-ка, разгляди точно с большого расстояния, в облаках пыли, кто именно приближается, да еще когда нервы напряжены до предела! – но она быстро стихала, сменяясь неподдельной радостью с обеих сторон… Или отчаянием беженцев – когда князь, строго придерживавшийся нашего плана, отказывался брать их в колонну.

– Сожалею, но не могу! – непреклонно говорил он, если видел, что измученные лошади беглецов еле переставляют ноги. – Кто не может держать заданную скорость, тот нам не попутчик! Не взыщите, панове. Ежели, отдох-нув, сможете нас нагнать – милости прошу. А так – нет, увы. Меня призывают неотложные дела государственной важности, задержки недопустимы. Езус вам в помощь и защиту!

И отворачивался, равнодушный к мольбам, слезам и даже проклятиям.

Никто не знает, было ли это равнодушие истинным или только показным. Может, сердце все-таки ныло… Но – это война, черт побери! Лютая и беспощадная. Имеющая свою логику и свои законы, которые человек, ни разу не рисковавший жизнью по-настоящему, при всем желании понять не сможет.

Новоиспеченный пан полковник Пшекшивильский-Подопригорский (я мог лишь догадываться, по какой причине он решил поменять фамилию, но свои мысли пока держал при себе) был не столь бесстрастным. Особенно если в повозках, оставляемых на произвол судьбы, находились молоденькие девушки и дети. Его лицо тогда будто каменело, лишь губы мелко подрагивали.

Привыкайте, пане полковник! Это еще самое начало… То ли еще придется вынести! А мой помощник должен быть твердым как сталь.

Но, с другой стороны, людская психика имеет свои пределы прочности и гибкости. Поэтому я, и по праву начальника, и просто как старший, более опытный человек, после очередного такого случая посчитал своим долгом немного успокоить молодого улана:

– Проше пана, это жестоко, но совершенно необходимо. В противном случае, спасши немногих, мы рискуем погубить все княжеское войско!

– Понимаю, пане… – тихо отозвался полковник. – Но сердце болит! Как подумаю, что может случиться с этой славной девчушкой! А ее братики – они ж еще совсем крошки! Чем они виноваты?

Ну, и что прикажете делать в такой ситуации? Повысить голос, пристыдить, напомнив, что он мужчина и воин, а не кисейная барышня? Или вздохнуть: мол, и мне жалко, но другого выхода нет? А может, отделаться своей стандартной фразой: «Всех не спасешь и не пожалеешь»?

Я просто промолчал. Наверное, это был самый лучший вариант…

Полк Кривоноса ворвался в Лубны к исходу дня, через распахнутые ворота, кои никто и не думал защищать. Мог бы и раньше, но пока сам атаман вел голову колонны, от нее оторвался хвост, а глядя на него – и середина. Казаки, рассыпавшись по округе, принялись набивать переметные сумы да торбы бесхозным добром. Благо в покинутых панами маетках[11] нашлось чем поживиться. Все за краткое время не соберешь, да и до сборов ли, когда смерть вот-вот нагрянет!

А кому не хватило остатков панского имущества, те бросились переворачивать вверх дном хаты. Не особо разбирая, кто в них жил прежде: ненавистные ли жиды-арендаторы, панская челядь или свои же собратья хлопы, освобождать коих призвал батько Богдан…

Само собой, нашлись бедолаги, не успевшие либо не сумевшие скрыться. И тут уж казаки дали полную волю своей ярости, помня завет обожаемого батька: «Изгоните жалость из сердец!» Попадались и женщины… Ну а на любой войне их участь самая незавидная.

Словом, вышла изрядная заминка. Которая привела атамана в бешенство.

Кривонос скрипел зубами, грозя ослушникам лютым гневом, канчуками[12] и даже смерт-ною карой. Но и сам понимал: угрозы тщетны. Коли боя еще нет, а дорвались до добычи – их уже не остановишь. Казаки спокон веку войной жили, с нее же и богатели.

– Не бери близко к сердцу, батьку! – успокоительно пробасил друг его и помощник Лысенко, по прозвищу Вовчур. Он ехал по левую руку от полковника, стараясь особенно не приближаться: под его седлом была кобыла, к которой Черт сразу же проявил немалый интерес. – Сам ведаешь, что на войне взято, то свято! Хлопцев зараз не удержать. Ты же сам кричал: пограбим панское добро, а ляшки нехай белым телом расплатятся! Чи не так?

– Так ведь Ярема в Лубнах, Ярема! – чуть не рычал Кривонос, лицо которого становилось страшнее с каждой минутой. – Я столько лет мечтал, когда сойдусь с этим катом на саблях, и что же теперь? Ждать?!

– Стало быть, придется ждать… – вздохнул Лысенко и тут же отмахнулся нагайкой: – Н-но! Побалуй мне! Максиме, уйми своего коняку! Мало, что наши двуногие жеребцы по всей округе баб пользуют, так и твой норовит!

Черт зло и обиженно всхрапнул, метнув в казака нехороший взгляд.

– Его уймешь, как же! – проворчал Кривонос, дергая повод. – Да и твоя-то, я погляжу, совсем не против…

Когда кое-как удалось собрать рассыпавшихся по окрестностям казаков, солнце уже клонилось к горизонту. Чуть не плачущий от досады и нетерпения атаман произнес громовым голосом речь, обильно пересыпанную самыми крепкими словами. Казаки, у многих из которых к седлам уже были приторочены округлившиеся торбы, уважительно присвистывали:

– И здоров же лаяться наш батько! Сразу видать – лыцарь! Куда против него Яреме…

– …и Христом Богом клянусь: ежели кто отстанет, чтобы пограбить, – своей рукою башку снесу! – закончил Кривонос, с трудом сдерживая приплясывающего Черта: жеребец пришел в возбужденную злость, чуя настроение хозяина. – Любому! Потерпите до Лубен! Вот одолеем сатану Ярему, там и добыча будет знатная, не чета этой дрибнице![13] Вперед, други! Полным ходом!

…Земля застонала, затряслась под ударами многих тысяч копыт.

Пан Беджиховский за прошедшие двое суток совсем пал духом, твердо уверовав: злодейская фортуна повернулась к нему той частью тела, называть которую в приличном обществе (а особливо в присутствии прекрасного пола) не принято.

Выскочку Подопригору-Пшекшивильского он давно терпеть не мог, поскольку всем известно: благородное происхождение ничем не заменить. Ни смазливой внешностью, ни личной удалью, ни даже фехтовальным искусством. Кое-как, скрепя сердце, Беджиховский признавал, что рубится молодой ротмистр отменно, почти не уступая ему самому. (Мысль, что правнук простого сотника-схизматика может его в этом превосходить, была сразу же и с негодованием отброшена.) Но это ничего не меняло. Кровь есть кровь. Она бывает благородной и неблагородной. Так исстари завещано: не пускайте меж благородными шляхтичами быдло!

Проявишь снисходительность – оглянуться не успеешь, как благородное сословие станет похожим… Да просто черт знает на что, прости, Господи! Тысячу раз права поговорка: «Из хама не сделаешь пана». Хам свою натуру рано или поздно проявит. Как тот же Подопригора-Пшекшивильский, в первый же день появления на княжеской службе умышленно назвавший его – его! – «Бедриховским». Исказил, опошлил, вымарал в грязи славную фамилию Беджиховских, родословная которых тянется на многие века вглубь! Не то, что у некоторых… Подопригор.

Мысль, что эта ошибка была совершенно неумышленной, никогда не приходила в голову пану Беджиховскому. Поскольку человек, способный сделать такое умозаключение, тем более не имел бы права именоваться Беджиховским.

Хорошо еще, что оскорбление было нанесено приватно, с глазу на глаз. Главное, как все хорошо продумал, подлец! Будто бы невзначай, прикинувшись провинциальным простаком: «Проше пана… если не ошибаюсь, Бедриховского… где я могу найти…» Было бы дело при друзьях – немедленно вызвал бы невежу! А те бы подтвердили, что оскорбление было тяжким, которое благородный шляхтич не в силах стерпеть… Теперь же приходилось сдерживаться: князь Иеремия накануне издал грозный приказ, предупреждая, что тот, кто примет участие в поединке без самых веских, оправдывающих причин, будет немедленно и с позором изгнан со службы. Терять ее нищему пану Беджиховскому, у которого в карманах вечно ветер гулял, совсем не хотелось. Кто ж в здравом уме лишит себя единственного источника дохода! Это у всяких… Подопригор денег куры не клюют!

Именно вышеназванная причина жестоко терзала пана Беджиховского, пробуждая в нем горестные раздумья о несовершенстве мира сего. Благородный человек с длиннейшей родословной должен каждый грош считать, а какой-то выскочка, правнук схизматика-сотника, швыряет деньги на ветер, закатывая пирушки, угощая товарищей… Какая несправедливость!

Впрочем, и это можно было простить неоте-санному хаму. Ведь истинный шляхтич всегда великодушен и снисходителен к чужим недостаткам… Но панну Агнешку Краливскую простить было решительно невозможно!

Глава 22

Еще издали, увидев распахнутые ворота и собравшуюся у них толпу с крестами и иконами, Кривонос ахнул. Сердце его словно облилось кровью. Рухнула надежда – слабая, почти безумная, что лютый враг еще в замке, что заперся там, решив отсидеться, переждать осаду…

– Где он?! – диким голосом, в котором не осталось уже ничего человеческого, взревел атаман, осаживая Черта прямо перед грузным пожилым священником, стоявшим впереди всех. – Коли жить хочешь, говори быстро – где?!

Лицо попа посерело, руки, в которых был зажат большой деревянный крест, затряслись, но ответил он все же достаточно твердо:

– О ком говоришь ты, сыне? Ежели о князе Иеремии, то его нет ни в городе, ни в замке. Еще вчера утром покинул, со всеми людьми своими и с большим обозом…

Тигр, попавшийся в ловушку, не издал бы более страшного и безумного рыка. Бешено водил Кривонос по сторонам глазами, налитыми кровью, и те в толпе, кому не посчастливилось встретиться взглядом со страшным всадником, торопливо жмурились, беззвучно шепча молитвы. Яростно захрипел Черт, припав на задние ноги и замолотив передними по воздуху. Священник, сдавленно ахнув, еле успел отшатнуться, спасая свою голову.

– Сатана, истинный сатана… – всхлипнул кто-то, не вынеся смертного ужаса. – И конь такой же…

– На бога!!! – кое-как выдавил из себя Кривонос, каким-то чудом удерживаясь от полного безумства. – Скажи правду! Ты не обманываешь меня?! Проклятый Ярема ушел?!

– Стар я уже, сыне, чтобы поганить уста свои ложью! – с достоинством произнес святой отец, в котором обида пересилила страх. – Еще раз говорю: Ярема ушел из замка вчера утром. Поспешно ушел, словно удирал от кого-то. Ныне он уже далеко…

– А-а-а!!!

И снова жуткий пронзительный крик прокатился окрест, перепугав и взметнув с деревьев множество птиц. Кривонос, стиснув ладонями пылавшие виски, мертвым взглядом уставился куда-то вдаль.

– Да не кручинься так, батьку! В другой раз поймаем! – воскликнул казак на высокой белой лошади, подъехав вплотную к атаману. – Ты вели-ка лучше до замка швыдше[14] скакать, пока местная сволота оставшееся Яремино добро не растащила…

Хриплый одобрительный рев, вырвавшийся из множества глоток, заглушил и яростный зубовный скрежет Кривоноса, и легкий шипящий звук, с каким его кривая сабля покидала ножны. Розовый свет закатного солнца блеснул на полоске отточенной стали, и через долю секунды голова казака слетела с плеч. Ярко-алая кровь брызнула на белоснежную гриву; перепуганная лошадь понесла вперед, прямо в воротный проем, стоптав нескольких человек в толпе, не успевших отпрыгнуть. Какое-то время обезглавленный еще держался в седле, потом неуклюже завалился набок, шлепнувшись в дорожную пыль.

Потрясенно выдохнули казаки.

– За что?! – выкрикнул Лысенко, на всякий случай держась на безопасном расстоянии.

Кривонос вместо ответа рассмеялся. Сначала тихо, сдержанно, потом – все сильнее и сильнее… Он ухватился левой рукой за переднюю луку седла, чтобы не упасть, а тело его буквально корчилось, содрогаясь в приступах истеричного хохота.

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… – пролепетал белыми от ужаса губами священник. – Пресвятая Богородица… Пречистая Дева… Вразуми, успокой… Смири сердце это гневное, крови жаждущее…

– Твоя правда, отче, крови я жажду! – вскинулся атаман, словно подстегнутый этими словами. – Напьюсь ее – тогда, может, и успокоюсь! Гей, хлопцы! Перевернуть весь город, от подполов до чердаков! Всю сволоту ляшскую, всех жидов, всех прислужников Яреминых, коих сыщете, – на майдан, к замку! Там суд свой устроим! А уж потом и скарб Яремин поделим! Ясно?! Добычей никого не обижу! Но покуда дело свое не кончим, в замок никто не войдет! Лютой смерти предам ослушников, своими руками на куски порежу! Все слышали?! Начинайте с богом!!!

***

Панна Агнешка, урожденная Краливская, на ту пору имевшая семнадцать с половиной лет от роду, пребывала в состоянии, которое правильнее всего описывает простонародная фраза: «Как обухом по голове». Кареглазая тонкобровая красавица брюнетка с нежным овальным личиком, обворожительными ямочками на щечках, стройной фигурой, добрым и великодушным нравом, к которому, однако же, примешивалось и упрямство, и некоторая стервозность, что свойственно многим дамам вообще, а полячкам – особенно, была растеряна, испугана и даже ошеломлена. Впрочем, по сравнению с почтенной матушкой своей, пани Катариной, она могла показаться образцом выдержки и спокойствия.

Привычный мир, в котором жилось так уютно и размеренно, где не приходилось ни о чем заботиться, ничего опасаться, рухнул в одночасье. Агнешка знала, конечно, что нехорошие люди, именуемые странными словами «запорожцы» и «гайдамаки», обитавшие где-то дальше к югу от их мест, почему-то издавна не любят поляков. Ни князя Иеремию, ни ее отца, пана Адама, ни прочих панов. Более того, они часто устраивали бунты, посягая на устоявшийся порядок вещей и законы Речи Посполитой! Она в детстве слышала имена Гуни, Остраницы, Бурляя и многих других бунтарей… Она слышала и о неблагодарных хлопах, которым не по нраву княжеские порядки в этом обширном краю… Но эти тревоги не могли надолго отвлекать ее от гораздо более приятных мыслей и беззаботных утех, а также и от дела. Поскольку пан Адам и пани Катарина, хоть и жили ни в чем не нуждаясь благодаря Богу и князю Вишневецкому, щедро платившему своему управителю, твердо верили, что праздность – мать всех пороков, и единственного ребенка (другие дети умерли в младенчестве) хоть и безумно любили, но не баловали. Будущая хозяйка дома обязана знать и уметь все, только тогда она должным образом проследит за прислугой! – таково было твердое правило матери, и Агнешке пришлось выучиться многому.

Ну а когда природа, превратив ее из нескладного ребенка в цветущую девушку, властно заявила о себе, она быстро нашла себе рыцаря, героя девичьих грез и ночных томлений. Это был молодой ротмистр Подопригора-Пшекшивильский. Стройный шатен с честным, мужественным лицом и тонкими аккуратными усиками поразил ее сердце сразу же, подобно пуле, выпущенной искусным стрелком. С этой минуты для нее не существовало других мужчин, особенно – непомерно хвастливого пана Беджиховского, усы которого, напротив, были чудовищной величины, да еще завиты в кольца и напомажены. Этот пан использовал каждый удобный момент, чтобы попасться ей на глаза и рассыпаться в комплиментах. Самому Беджиховскому они наверняка казались образцом красноречия и галантности, девушка же едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться в лицо незадачливому кавалеру: таким смешным и нелепым выглядел обладатель завитых усов на фоне ее Тадеуша…

Да, Агнешка совершенно искренне, со всей невинно-эгоистичной страстью молодой влюбленной девушки, записала молодого улана в свою безраздельную собственность. Сама мысль: «А вдруг он не любит меня?!» – даже не пришла ей в голову. Тем более что даже невооруженным глазом было видно: любит, да еще как! С тем большей силой, что разница в общественном положении фактически вырыла между ними ров огромной ширины и глубины…

Тадеуш был дворянином, да и богатством вроде не был обижен. Само собой, столь низменные вопросы никогда не занимали прелестную Агнешкину головку; просто она как-то случайно (именно случайно, упаси Боже, не специально, а что дверь была неплотно прикрыта, так отец виноват) подслушала разговор родителей. Матушка опасливо делилась сомнениями:

– Что-то зачастил к нам этот ротмистр с визитами, под любым предлогом так и норовит… ох, не к добру это! Хоть и лицом недурен, и хорошо воспитан, и имение большое, доходное… Но одна фамилия чего стоит! Подопригора-Пшекшивильский! Сразу видно – в роду были схизматики.

– Ну и что? – благодушно возразил пан Адам. – Тезка мой, воевода киевский, и тот – схизматик! Зато пан Тадеуш человек порядочный и в общении приятный, не то что этот шут и брехун Беджиховский! И на службе усерден, наверняка карьеру сделает…

– Вот когда сделает, тогда и посмотрим! – решительно заявила матушка. – А пока даже думать об этом не стоит. Кто ты и кто он?! Управитель замка князя Вишневецкого и какой-то ротмистр! Во всяком случае, доченька еще совсем молода, нечего спешить с замужеством.

Совсем молода?! У бедной Агнешки чуть слезы не брызнули. Ах, какие же все-таки эгоисты родители! Ей уже целых семнадцать лет! Глазом моргнуть не успеешь, как состаришься…

«Бежать тайком и обвенчаться! А там отец с матерью никуда не денутся, благословят…» – этот вариант был естественным и единственно возможным. Так, во всяком случае, думалось самой влюбленной панне. От одной мысли сладостной истомой сводило грудь и какое-то подозрительно приятное тепло разливалось внизу живота… Агнешка во всех подробностях представляла этот торжественный день (точнее, конечно, торжественную ночь). Она будто собственными глазами видела и себя, сгорающую от смущения, но непреклонно-гордую, и своего возлюбленного Тадеуша, обмирающего от счастья, растерянного, но такого сильного и надежного, и старичка ксендза в отдаленной сельской церквушке, венчающего их, и собственных родителей – сначала рассерженных, даже гневных, но потом заключающих блудных детей в крепкие объятия…

Не хватало только самой малости. Инициативу должен был проявить жених… точнее, кавалер. Агнешка, как подобало благовоспитанным девицам из хороших семей, скорее умерла бы от стыда, чем первой завела бы разговор об «увозе». А Тадеуш почему-то не спешил с предложением… Агнешка сначала спокойно ждала, потом начала испытывать нетерпение, потом просто-напросто рассердилась и стала использовать при встречах ехидно-язвительный тон, чего никогда прежде не было… Пан ротмистр выносил перепады ее настроения с истинно польской галантностью, мысленно перебрав все возможные причины, начиная с критических дней, но не догадавшись об истинной.

Поскольку его-то давно уже посещали мысли о тайном побеге и венчании… Однако что такая благородная, безупречно воспитанная панна, как Агнешка Краливская, сама страстно мечтает о том же самом – вот это в голову прийти никак не могло! Подопригора-Пшекшивильский слишком высоко вознес свою избранницу, считая ее хрустальным идеалом чистоты и целомудрия, при этом позабыв, что панна все-таки из плоти и крови и парить в сияющей вышине ей незачем. Ротмистр был абсолютно уверен: девушка будет страшно, смертельно оскорблена таким предложением, сочтет его непозволительной дерзостью, и тотчас же последует разрыв отношений. Этого он не хотел ни за что на свете! Поэтому дал себе слово, что будет молчать аки рыба. И сдержал его, к пущему огорчению и разочарованию панны…

Неизвестно, чем бы это закончилось. Может, и лопнуло бы в конце концов терпение у страдающей Агнешки, переступила бы она через стыдливость и накрепко привитые ей правила, дав волю языку (к неописуемому потрясению и такому же восторгу пана ротмистра)… Но тут как раз снова зашевелились эти нехорошие люди с низовьев Днепра. Причем, судя по испуганному виду отца и прочих княжеских приближенных, теперь устроенные ими беспорядки оказались очень серьезными.

Само собой, политика была для Агнешки, да и для подавляющего большинства тогдашних панночек, темным лесом вперемешку с китайской грамотой. Из-за чего началась смута, ее не интересовало. Равно как докатившиеся вести о разгроме под Желтыми Водами сначала авангарда войск коронного гетмана Николая Потоцкого, потерявшего в той битве своего сына, командовавшего тем самым авангардом, а потом, под Корсунем, – главных сил, ведомых самим паном коронным гетманом. Гораздо больше ее волновало, что Тадеуш, загруженный службой, почти перестал видеться с нею.

А потом – будто удар грома в ясную погоду, словно снег посреди жаркого лета… Внезапный приказ князя: срочные сборы и отъезд из замка. Неизвестно, куда, и неизвестно, на какой срок. Причем взяв с собою лишь необходимый минимум имущества.

Одно это могло бы потрясти до глубины души. Вот так, ни с того ни с сего… Даже если бы сборы были долгими и неспешными, и то такая головная боль: что именно понимать под «необходимым минимумом»?! Да еще если речь идет о женщинах, тем более – благородных! Впору умом подвинуться, напряженно решая: что велеть брать с собою, а что оставить… Особенно если учесть, что женщине требуется гораздо больше одежды и белья, чем мужчине! К тому же любая пани или панна просто не может обойтись без великого множества вещей, на которые ни один мужчина и внимания не обратит, пренебрежительно именуя их «бабскими причиндалами»!

А тут на сборы дали три часа. Матка Боска! Всего три часа!!! Да какая женщина это вынесет?!

Тем более ей накануне поручили присматривать за странной московитянкой, которую доставил в замок отряд разведчиков, возглавляемых Тадеушем. Вместе с еще более странным паном из той же Московии… Точнее, поручили служанкам, конечно, но княгиня четко указала: главной в этом деле будет она, Агнешка. Значит, в случае чего с нее и спрос. Княгиня Гризельда была достойной женой князя Иеремии и стиль его руководства подчиненными всецело одобряла, хоть вела себя, разумеется, куда спокойнее и мягче… Но при необходимости могла и наказать, причем сурово. Так что пренебрегать ее поручением, больше похожим на приказ, не следовало. Агнешке это было ясно как «Отче наш».

Ночь не принесла ни прохлады, ни тишины, ни мира. Слишком много костров пылало на площади, и слишком много крови пролилось.

Кривонос, почти трезвый, несмотря на чудовищное количество выпитого, сидел, скрестив ноги, на ступенях костела, сжимая правой рукой саблю, а левой – кубок, который непрерывно наполнял джура. Неподалеку примостился Лысенко, озиравший пустыми осоловевшими глазами картину уничтожения. Губы Вовчура кривились в какой-то доброй улыбке, словно то, что он видел, доставляло ему ни с чем не сравнимое удовольствие.

– Не берет, проклятая! – чуть не всхлипнул Кривонос, залпом опрокинув очередной кубок. – Будто и не горилка это, а водица! Ей-богу, проклятый шинкарь ее водой разбавил! Где этот чертов жид?! Подать сюда, немедля! Я из его, песьего сына, христопродавца, спины ремней нарежу!

– Успокойся, батько! – хохотнул Вовчур. – Уже нарезали, и на них же повесили собаку. Во-он он висит, видишь?

– Где? – тупо вытаращился атаман, отставляя кубок в сторону. Джура – здоровенный казак, голый по пояс, мускулистое тело которого лоснилось от жара и пота, тихо вздохнул. И, наполняя кубок вновь, не удержался, спросил, хоть и с дрожью в голосе:

– Батьку, может… хватит? Ведь наутро будет так погано…

– Так то наутро! – равнодушно отозвался Кривонос. – А пока еще ночь, и душа болит… Гей, Вовчуре! А который из них тот шинкарь? Там же шибеников[15] этих… до такой-то матери…

– Да второй слева, батьку! Вспомни, еще баба его у тебя в ногах валялась, причитала: муж мой, дескать, никогда церквей в аренду не брал, православных не обижал и не обманывал, честный человек, никто о нем худого слова не скажет…

– Вроде припоминаю… – наморщил лоб Кривонос. – Хотя нет… Их же тут было… А я что?

– А ты ее сапогом прямо по харе и отдал хлопцам. Они как раз двух панночек притащили. Вон в том доме хоронились, в подполе. Думали, не найдут… Визгу подняли те ляшки с жидовкой, аж в ушах засвербело! А ты во весь голос: «Други мои, вот вам три бабы! Бог, известно, троицу любит. Так с богом же!!!» Ну и… Не маленький, сам понимаешь. Отвели душу хлопцы, аж жутко было глядеть!

– Тьфу ты, черт! – Атаман скорчил такое выражение лица, одновременно свирепое и растерянное, что Лысенко чуть не прыснул со смеху. – Вроде и не пьяный совсем, а ни хрена не помню! Что за горилка?! Может, шинкарь-христопродавец какой дряни туда намешал, кроме воды? Дурману али еще чего? Ну-ка, а вот так…

И он залпом опрокинул кубок. Джура покачал головой, но ничего не сказал.

– Горе твое слишком сильное, батьку… – вздохнул Вовчур. – Вот потому и горилка тебя не берет. А на жида не греши, добрая была горилка, без обману. Может, и зря его закатували. Ну да ладно, Бог на том свете разберется!

– Разберется… – мертвым, глухим голосом подтвердил Кривонос.

Глава 23

Мысль, что надо поправить свои денежные дела старым как мир способом – жениться на богатой, давно угнездилась в голове пана Беджиховского. Но сделать это было не так-то просто. Поскольку его избранница помимо богатства должна была не только отвечать всем моральным требованиям, предъявляемым к кандидаткам на ношение прославленной фамилии, уходящей в глубину веков, но и быть настоящей красавицей! На меньшее пан Беджиховский, если и слышавший слово «скромность», то только очень давно и самым краем уха, не соглашался.

Поэтому кандидатуры вдовушек, коих в Лубнах и его окрестностях насчитывалось преизрядное количество (а как же им не взяться, если бесконечные стычки с казаками и татарами уносили в могилу множество мужчин), были отвергнуты им сразу и безоговорочно. Во-первых, не невинные девицы! Во-вторых, придирчивый взгляд пана Беджиховского сразу отыскивал изъяны: одна тощая, как скелет, другая, напротив, слишком полная, у третьей бородавка на подбородке, а у четвертой волосы редкие… Потенциальный жених, искренне считавший себя земным воплощением Аполлона, был согласен идти под венец только с земною же Венерою. В-третьих, богатыми (в строгом смысле этого слова) их можно было назвать лишь с большой натяжкой. Да, у многих вдовушек есть кое-какой капиталец, а кто-то еще владеет имением с полусотней душ… но разве этого достаточно, чтобы с гордостью заявить позеленевшим от зависти подружкам: «А я выхожу замуж за самого пана Юрека Беджиховского!» Словом, поиски продолжались, но не приносили желаемого результата. Пан Беджиховский приуныл было, решив, что желаемое можно сыскать только в Киеве, а то и в более дальних городах – Львове, Кракове, Варшаве. Как вдруг его взгляд упал на панну Агнешку Краливскую. Сверкнула молния, громыхнул раскатистый гром, ноги вросли в землю, сжалось сердце и сладко заныло в паху… Одним словом, пан понял: «Вот она!!!»

Девушку он много раз видел и раньше, конечно, но потенциальная невеста с почти плоской грудью, узкими бедрами (худобу которых не могли скрыть даже пышные юбки) и костлявым бледным личиком, напряженно-испуганно смотрящая по сторонам с таким выражением, будто вот-вот расплачется, не привлекла его внимания. Даже бесспорные факты наличия невинности и очень хорошего приданого (дочь управляющего княжеским замком как-никак!) не могли заменить отсутствующую красоту. Так что не судьба ей называться пани Беджиховской… А потом, через весьма краткое время, природа решила, что пора бутончику распускаться, сиречь жестоко комплексующему из-за невзрачной внешности гаденькому утенку превращаться в красавца лебедя… точнее, в красавицу лебедь. Что она с удовольствием и сделала, заставив пана Беджиховского сначала остолбенеть, а потом завопить во всю глотку: «Идиот!!!» Мысленно, разумеется.

Как он мог так опростоволоситься! Подумаешь – плоскогрудая, узкобедрая, с испуганными глазами! Подождал бы немного, всех-то забот! Жена все равно стала бы такой же красавицей, а ее денежки давно принадлежали бы ему как законному супругу! Ну, ничего, это не беда. Всего лишь досадная задержка… Вот теперь надо ковать железо, пока горячо!

И пан Беджиховский принялся за «ковку», ничуть не сомневаясь в успехе. Поскольку, как все самодовольные болваны, искренне считал себя неотразимым красавцем и кладезем всех достоинств.

Тем сильнее было его разочарование. А также – ненависть к проклятому выскочке Подопригоре-Пшекшивильскому и будущей пани (похоже, все к этому идет!) Агнешке Подопригоре-Пшекшивильской…

…А потенциальная пани Подопригора-Пшекшивильская, ехавшая в одной повозке со странной московитянкой, вверенной ее попечению, и наравне с ней жестоко страдавшая от тряски, пыли и страха, пыталась найти ответы на целую кучу вопросов, терзавших ее прелестную головку. И заодно разобраться в таком же количестве незнакомых доселе чувств, растревоживших ее горячее сердечко.

А вопросы эти и чувства были такими, что недалеко и до умопомешательства. Ну а мысль, что даже куда более опытной женщине пришлось бы на ее месте нелегко, являлась слабым утешением.

И, кроме того, угрызения совести были просто нестерпимыми. И от стыда жарко пылали щеки…

Панна Агнешка изо всех сил пыталась убедить себя, что ее сердце отдано одному Тадеушу. Что никакой другой мужчина не стоит даже мизинца бравого ротмистра… то есть уже полковника! К тому же поменявшего фамилию, чтобы лишний раз угодить будущей теще! Не зря матушка, несмотря на весь ужас их нынешнего положения, нашла и время, и желание намекнуть дочери: приглядись, мол, к окружающим кавалерам, пора уже и о замужестве думать. Достойных людей много… взять хотя бы полковника Пшекшивильского-Подопригорского! Такой славный и пышный пан, красив, хорошо воспитан, богат и уже карьеру сделал, несмотря на молодые годы! Сам пресветлый князь ему благоволит, им доволен, да и первый княжеский советник, этот странный пан московит – тоже… Словом, открыто дала понять, не нарушая правил приличия: доченька, мы про твои сердечные тайны знаем, не думай, что родители совсем уж глупые да слепые. Против пана Тадеуша ничего не имеем! Обрадуй его, пусть просит твоей руки при первой же удобной возможности.

Ох, матушка, матушка… Лучше бы промолчала! Особенно – про «странного пана московита»…

…Ну а порученная заботам Агнешки Анжела, находясь примерно в таком же смятении чувств, только по совершенно другим причинам, в это время настойчиво рылась в памяти, пытаясь сообразить: не наделала ли она непростительных глупостей. Которые могут оказать медвежью услугу и ей, и ее любимому мужчине… Ну да, красавица блондинка влюбилась! По уши. Насмерть.

На двадцать третьем году жизни наконец-то пришла настоящая любовь…

Прошлое у Анжелы, несмотря на молодость, было весьма бурным, поскольку на все, связанное с интимными вопросами, она смотрела просто. Захотела – переспала. Имеет право, совершеннолетняя, слава богу! А кому не нравится – их проблемы… Родители, всю жизнь проработавшие в каком-то НИИ, трогательно-смешные в своей поистине интеллигентской непрактичности, и одновременно – раздражающие ханжеской отсталостью и дремучестью, лишь ахали и заламывали руки. Подумать только, в нашей семье – и ТАКОЕ выросло!!! Такая хорошая девочка была, умница, отличница, никогда с дурными компаниями не связывалась, столько хороших книг прочитала, престижный вуз окончила… и вдруг! Словно дьявол вселился. Вместо того чтобы идти по стопам родителей, поступить в аспирантуру, защитить диссертацию и вообще – посвятить жизнь науке, прыгает из постели в постель, вот-вот станет чьей-нибудь содержанкой! Какой позор! Драть надо было…

У Анжелы хватало то ли ума, то ли жалости не открывать им всей правды. В том смысле, что не «станет», а давно уже стала. Иначе на какие шиши она снимала бы шикарную «двушку» с евроремонтом, хоть и на самой окраине? Бедные предки имеют представление, сколько это стоит? А шмотки из бутиков, фирменная косметика, все прочее, необходимое современной женщине?.. Э-эх, что с них взять, с пережитков социализма?.. Небось свято верят, что все это можно себе позволить на зарплату секретарши!

Вообще-то «папик», он же хозяин фирмы, где она официально числилась «секретарем-референтом», но ни разу не появлялась, был уже немолод. И отрастил солидный животик, который обычно называют «пивным». И мышцы его были дряблыми, и изо рта неприятно пахло… Зато денег – хоть отбавляй! Само собой, на фоне по-настоящему крутых бизнесменов, он мог выглядеть нищим, но Анжеле, выросшей в доме, где считали каждый рубль, казался чуть ли не Крезом. Во всяком случае, для начала сойдет, а там посмотрим.

Никакой любовью тут, конечно, и не пахло, и «папик» был достаточно умен, чтобы это понимать, но вполне довольствовался ее внешними проявлениями. А Анжела все-таки была искренне благодарна ему: за то, что вытащил из ее круга, дал возможность жить отдельно от родителей (она их любила, но постоянно находиться под одной крышей было уже невыносимо), достаточно щедр… А главное – безропотно оплачивает конную секцию, хоть порой добродушно ворчит, что вся постель пропахла лошадьми! За одно это можно было простить и его пивной животик, и дурно пахнущий рот, и интимные фантазии, почерпнутые из порнофильмов с садомазохистским уклоном…

Лошадей Анжела любила безумно. Откуда взялась такая страсть у потомственной горожанки, долгое время видевшей их только на картинках или по телевизору, никто объяснить бы не мог. Но еще в детстве она со слезами просила купить ей «лошадушку», клянясь, что сама будет рвать для нее травку и ухаживать за ней. А на вполне резонный вопрос матери: «Где мы ее поселим?» – уверенно ответила: «На балконе!» Получив же спокойный и вежливый отказ с подробным разъяснением, почему это невозможно, долго и безутешно плакала. Потом, повзрослев, мечтала ходить на занятия в Битцевский комплекс, но у родителей не было денег даже на это… И вот теперь мечта стала реальностью, приведя Анжелу в какой-то истерический восторг.

Поэтому, не испытывая к «папику» ничего, хоть отдаленно подходящего под определение «любовь», она дала слово вести себя порядочно. В смысле, не изменять ему, поскольку это было бы уже самым натуральным свинством… И держала это слово долго, вплоть до того дня, когда они вдрызг разругались. По какой причине началась ссора, Анжела уже и не могла точно припомнить. Скорее всего, как это случается в девяноста девяти процентах семей, причем самых что ни на есть законных и любящих, из-за совершеннейшего пустяка. И, как это чаще всего бывает, каждая сторона постаралась больнее ужалить противоположную, не стесняясь в выражениях…

Во всяком случае, «папик», сексуальные и финансовые возможности которого были подвергнуты осмеянию, посчитал себя смертельно обиженным. Если бы он как раз в то утро не собирался отбыть в давно запланированную загранпоездку, Анжеле влетело бы по первое число. Вместо несильных шлепков ладонью, к которым она давно привыкла, могла бы получить полновесную порку… Но – пронесло. Хоть фирмач разъярился по-настоящему, хоть руки чесались вразумить «неблагодарную нищую стерву», время уже поджимало, водитель ждал у подъезда, чтобы везти в аэропорт… Поэтому «вразумление» пришлось отложить на декаду – именно столько времени «папик» планировал отсутствовать.

– Мы еще вернемся к нашему разговору! – со зловещей ухмылкой пообещал он. – Советую хорошенько подумать, как ты будешь просить прощения! Что-то стала забывать свое место… Гляди у меня! Да мне стоит только свистнуть, другая шлюха мигом сбросит трусики! Тебе, вижу, хорошая жизнь надоела? По хрущевке с предками соскучилась? Может, желаешь к ним в институт, за копейки горбатиться? Или уж сразу – в Химки, на обочину…

Дверь громко хлопнула. Анжела сначала неподвижно сидела, уставившись в одну точку, будто окаменев, потом рыдала и билась в истерике, а после…

После она вспомнила, что испокон веку все женщины самой страшной и болезненной местью считали измену. Причем чем «ниже» при этом было «падение», тем сильнее и удачливее получалась месть.

С точки зрения Анжелы, наставить рога «папику» с полуграмотным нищим арабом – это было бы самое «то». А приняв решение, медлить она не стала.

Звонок знакомой девчонке из турагентства – и мигом нашлась горящая путевка в Хургаду. Ее, правда, настойчиво пытались уговорить на Шарм-эль-Шейх, но Анжела, помня, что Хургада считается менее престижным курортом, следовательно, «месть» будет более сильной, отказалась.

Потом – визит в салон, специализирующийся… ну да, на специфических «тонких работах». В результате ее лобок украсился игриво подмигивающей кошачьей мордочкой. Анжела резонно рассудила, что и без того горячие арабские мужики, увидев этакое произведение интимного искусства, буквально слетят с катушек. Месть получится особенно… э-э-э… впечатляющей.

И незадолго до полуночи, пройдя все формальности, она уже сидела в салоне 757-го «Боинга». Точнее, просто в салоне, поскольку в самолетах, как подавляющее большинство женщин (не обязательно только блондинок), абсолютно не разбиралась. Самолет – это же не мужик! Вот в них…

Появившийся чуть позже сосед включил в ее мозгу не просто звонок – самую настоящую сирену. Всем своим существом Анжела вдруг поняла: это Он! Не «мальчик», не «мужчинка», не «мужик». А Мужчина. С большой буквы. В присутствии которого даже самая оголтелая феминистка вдруг призадумается: а на кой черт мне этот феминизм сдался?!

Поняла и почувствовала сразу, без всяких объяснений… да и какие объяснения тут могут быть? Такие вещи происходят автоматически, на уровне подкорки… Мужчина как мужчина, ничем не примечательный. Чуть выше среднего роста, хорошо сложен. Одет скромно, но опрятно… Обычный мужчина, самый обычный! Но!!! Но, черт возьми, что-то в нем есть! Будто какие-то невидимые флюиды вокруг струятся, маня и завораживая. Обручального кольца на пальце нет… а след-то на загорелой коже имеется! И чем-то расстроен, хоть очень хорошо это скрывает. А-а-а, неужели товарищ по несчастью? В смысле – жертва семейного скандала? Так это просто превосходно!

Поскольку первый, самый сильный, порыв яростного гнева на «папика» уже схлынул, Анжела запоздало спохватилась еще в аэропорту: так ли обязательно мстить обидчику именно с арабами? Все-таки надо иметь какое-то самоуважение… Она же не дешевая подстилка! («Дорогая, дорогая!» – ехидно уточнил внутренний голос, но Анжела сразу послала его очень далеко и очень грубо). Со «своим» все-таки лучше и спокойнее. Теперь же она утвердилась в этой мысли. Вон он, кандидат в мстители, – рукой подать… И к тому же… ах, прямо ноги раздви… в смысле, слабеют, и дыхание перехватывает. ТАКОЙ мужчина!

Увы, случился облом… С искусством опытной соблазнительницы Анжела перепробовала все приемы, прежде действовавшие быстро и безотказно. Но попутчик оставался невозмутимым. Отвечал вежливо, но в его тоне так и слышалось: «Девочка, милая, неужели не понимаешь – не до тебя мне? Отвали, будь любезна!» Красавица блондинка, жестоко разочарованная и уязвленная, отвернулась, вжавшись в спинку сиденья. Впору было разреветься от жгучей обиды.

«Все-таки козлы они, эти мужики…» – мелькнула мысль перед тем, как самолет начал разгон…

А потом как-то незаметно навалилась дремота. Анжеле снился красивый, возбуждающий сон: три прекрасных принца восточной наружности, яростно ругаясь друг с другом, спорили, кто из них достоин взойти на ложе с этой белотелой и светловолосой богиней. После долгой и напряженной дискуссии было решено: «доступ к телу» получит тот, кто одарит белокожую пери с наибольшей щедростью…

В тот момент, когда «пери», буквально заваленная драгоценными камнями, золотыми браслетами, цепочками, заколками для волос, умопомрачительными платьями, отрезами самых дорогих тканей, серебряными тазиками и кувшинами для умывания, веерами из слоновой кости и прочим имуществом, напряженно решала, кому же из этой троицы отдать предпочтение, раздался какой-то странный, немного неприятный звон. И чудесная картина начала тускнеть, расплываться…

«Ну, решай же скорее! А то гляди… люди южные, горячие… Дождешься, что все трое сразу!» – опять съехидничал внутренний голос.

Разозленная Анжела снова хотела послать его… но не успела. Потому что проснулась в незнакомом месте. Рядом с незнакомым мужчиной.

Точнее, со знакомым! С тем самым попутчиком… Которого, кажется, звали Андреем.

И без багажа. С одной дамской сумочкой…

А потом, когда нелепость происходящего еще не успела смениться ужасом, действительно появились «три принца восточной наружности»… Век бы их не видеть, вонючих дикарей! Долго еще будут являться в кошмарных снах их глумливые рожи, их крепкие, жадные пальцы, бесстыдно шарящие в самых укромных уголках ее тела. И гогот – ликующий, гортанный, злорадный. А ведь вправду – чуть не взяли сразу втроем…

Тут Анжела немного преувеличивала, выдавая… нет, не желаемое за действительное, а свой панический страх за реальность. Так отчетливо, во всех подробностях, вырисовалась в сознании эта картинка… Ужас, смешанный с омерзением, парализовал остатки разума. Уже потом, когда все было кончено, она запоздало спохватилась: попутчик-то велел ни в коем случае его не звать!

Но он ни единым словом не упрекнул ее. Хотя и мог.

Три «принца», не успевшие получить то, к чему так жадно стремились, неподвижно лежали на траве. А спаситель – совершенно спокойный, даже не вспотевший, не запыхавшийся! – подманивал к себе лошадей. И – подманил-таки одну, опутал передние ноги веревкой…

Ох, боже мой! Вот это мужчина!!! Вот повезло какой-то дурехе!!!

А потом… А что потом? Она его хотела – страстно, безумно. Не только потому, что пережитое дикое потрясение властно потребовало разрядки. Просто инстинктивно почувствовала – вот Он! Тот самый мужчина, о котором мечтает любая женщина.

Если бы он и сейчас оттолкнул ее… Но Андрей был очень даже не против. И все получилось отлично, к полному взаимному удовольствию. И Анжела вдруг со смущенным испугом, а потом с ликованием поняла, почувствовала всем своим женским естеством: это не только секс. Это любовь! Она наконец-то нашла своего Единственного, ради которого можно и умереть.

А он? Понял ли, почувствовал ли?

Неизвестно… Во всяком случае, вид у него был… какой-то странный. Словно он был рядом и в то же время где-то далеко-далеко.

Набравшись смелости, Анжела тихо спросила:

– Ты… разочарован?

Услышав: «Напротив, на седьмом небе! Это было великолепно!» – она чуть не расплакалась от радости. Но тут же похолодела, узнав от Андрея правду. Где и в каком времени они оказались…

При других обстоятельствах Анжела задалась бы самым простым и естественным вопросом: кто из них рехнулся, случайный партнер или она сама. А тут – поверила. Сразу и безоговорочно. И стала безропотно исполнять все, что приказывал ей этот странный и обожаемый человек. Напялить чужую потную одежду – напялила, стиснув зубы и перебарывая брезгливость. Прикинуться немой, лишившейся речи от потрясения, – прикинулась, что-то мыча и корча страдальческие рожи перед поляками. Ликвидировать «безобразие» – ликвидировала, хоть кошачьей мордочки было ох как жаль, такая игривая! Опять же, целых сто пятьдесят долларов – псу под хвост… И всегда, каждую минуту, каждую секунду помнила: не проболтаться бы, не подвести!

Пока добрая княгиня не подвела ее к высокому двустворчатому окну и не указала на внутренний двор замка…

Сознание милосердно отключилось. Последнее, что она помнила, перед тем как перед глазами замелькали искорки, а потом задернулась глухая черная шторка, – собственный дикий крик.

Глава 24

– Еще! – глухо прорычал Кривонос.

Джура Михайло, понимающе кивая, принял из рук ближайшего казака новое ведро, до краев наполненное холодной колодезной водой. Легко, как пушинку, поднял и опрокинул над головою атамана. Сильная струя хлынула на темя, стекла по побагровевшему лбу, ушам, щекам, оселедцу[16]. Кривонос яростно мотал головой, отряхиваясь, будто собака, страдальчески морщась и чувствуя, что дикая боль, разламывающая голову, вроде бы стала утихать.

– Хватит! Теперь – горилки!

Джура торопливо обтер вышитым рушником мокрого батьку, потом поднес ему полный кубок. Атаман, выдохнув, залпом проглотил обжигающую жидкость, утер ладонью длинные намокшие усы.

– Ух! Как пробрала, клятая! О, це добрая горилка!

– Та же самая, которую ты вчера пил, батько! – беззлобно хохотнул Лысенко. – Ну, полегчало, с Божьей помощью?

– Полегчало! – кивнул Кривонос. Правда, медленно и осторожно, чтоб не тревожить все еще гудящую голову. – А зараз – по коням! Пограбили Яремино добро – и довольно. Дело не ждет! Пойдем вслед за сатаною, хоть в самое пекло!

Пани Катарина Краливская, переносившая свалившиеся на нее невзгоды с достаточной твердостью (во всяком случае, лучше, чем можно было ожидать), тоже пребывала в тягостных раздумьях. Но по несколько другим причинам, нежели ее дочь.

Зрение и слух у почтенной пани были очень острыми. А долгие годы службы князю и княгине, сопряженные с необходимостью быть в курсе событий, которые так или иначе затрагивали всех женщин в замке (начиная с самой ясновельможной княгини Гризельды и заканчивая последней черной посудомойкой), научили пани Катарину и выдержке, и умению держать язык за зубами… Поэтому разговор двух служанок, донесшийся до ее ушей прошлым вечером, во-первых, взволновал до глубины души, во-вторых, заставил просто-напросто мучиться из-за невозможности тут же обсудить эту проблему с какой-нибудь пани. Не с мужем же говорить на такие темы и уж тем более не с дочкой – невинным ангелом!

Она вовсе не подслушивала, о нет! Просто, когда одна женщина за дверью почему-то говорит, понизив голос, почти шепотом, а дверь неплотно прикрыта… Едва ли найдется другая женщина, не навострившая слух! Чисто инстинктивно, разумеется.

– Ах, я так боюсь! Просто руки трясутся, как в лихорадке… – Пани Катарина безошибочно опознала по голосу Зосю – хохотушку с вечными бесенятами в глазах. Сколько ни ругай ее, сколько ни грози, втолковывая, что в замке его княжеской мосьци надо вести себя тише и благопристойнее, все напрасно! Что же могло так напугать покоевку? – А вдруг она и впрямь… Ой, Езус Мария! – Зося всхлипнула.

– Что тебе только в голову не взбредет! – сердитым шепотом откликнулась Стефания, почтенная женщина средних лет, по характеру и поведению – полная противоположность легкомысленной Зосе. Если бы не начавшее вдруг слабеть зрение, цены бы ей, как служанке, не было. – Подумаешь, московитянка! При чем тут «дьяблово отродье»?! Схизматики – тоже христиане, как тут ни крути, хоть и неправильно верующие. В том, что касаешься их, греха нет.

– Ах, да не в том дело!

– А в чем?

– Неужто сама не заметила?! У нее…

И тут Зося дрожащим голосом стала говорить о таких вещах, что пани Катарина сначала покраснела, потом задрожала, инстинктивно осенив себя крестным знамением…

– А вдруг это в самом деле дьяволовы знаки?! – всхлипывала покоевка. – И что делать теперь? Да я и на исповеди не посмею в том признаться-я-я…

Пани Катарина, неслышно ступая (ей это всегда хорошо удавалось, хоть весила она изрядно), попятилась прочь от комнаты, куда перенесли княжну Милославскую, лишившуюся чувств.

Услышанное настолько потрясло ее, что она даже не выговорила дочери, отлучившейся из комнаты. Собственно, пани Катарина и шла туда, чтобы проверить, как выполняется распоряжение ясновельможной княгини относительно ухода за несчастной княжной-московитянкой. Агнешка ведь совсем молодая, неопытная, да еще влюбилась, один пан Тадеуш на уме…

Теперь же не знаешь, что и думать!

Ну, почему, почему она сразу не расспросила покоевку! Вызвала бы из комнаты под каким-нибудь предлогом, отвела в сторонку… Так нет же, решила отложить допрос до утра. А утром Зося бесследно исчезла, точно корова языком слизнула! И вот теперь гадай, что за странные белые пятна на теле у московитянки померещились покоевке. Будто бы расположенные на груди и того хуже – на причинном месте…

Человек с аккуратно подстриженной белой бородой, обрамлявшей продолговатое бледное лицо, отложив перо, перечитал последние написанные строки:

«…Ведь отец твой, славный рыцарь и бесстрашный воин, верой и правдой служил отчизне, и ты сам, пане, поднимал саблю за Речь Посполитую, рискуя жизнью на поле боя. Отвага твоя и заслуги всем ведомы. Как же вышло так, что ныне ты снова обнажил оружие, но уже не в защиту любимого отечества нашего, а против него? Каким злым волшебством ты, прежде бившийся с врагами веры христианской, с нечестивыми турками и их подручными, ненасытными хищниками из Крыма, ныне пребываешь в союзе с ними и ведешь татар на землю нашу, ей на горе и слезы? Поистине, великая печаль овладевает мною при одной мысли об этом! Неужто твое сердце, пане, глухо к голосу разума, совести и долга христианского? Я молю Бога, чтобы оно смягчилось.

Да, мне хорошо известно, сколь велики и тяжки обиды и страдания, перенесенные паном по вине злобного и недалекого человека, коего молодой, неопытный пан Конецпольский[17] имел несчастье сделать правою своей рукою, назначив подстаростой Чигиринским[18]. Всей душою сочувствую пану и соболезную, а также всецело разделяю праведный твой гнев. Но опять же хочу спросить: чем провинилась отчизна наша, на которую обрушил ты мщение свое? Твой обидчик, виновник бед твоих – Чаплинский, с него и надо взыскивать! Ведаю, что пытался ты найти на него управу в столице и не добился своего, лишь вынес насмешки и унижения… О том тоже жалею и скорблю, ибо всякие подобные события марают честь и достоинство государства! Но подумай, ведь и куда более славным и известным мужам случалось терпеть поношения, неправедные суды, великие обиды и несправедливости… И что же? Разве винили они в бедах своих отчизну, разве призывали на борьбу с ней ее злейших врагов, разве терзали родную землю, заливая ее кровью? Ведь ты христианин, той же святой грецкой веры, что и я…»

Человек тяжело вздохнул. Нелегкая это задача – смирить льва, почуявшего запах крови!

После недолгого раздумья новые строчки стали ложиться на лист:

«А первейший долг христианина – верить, что все в мире происходит только по воле Его. И Он же, страдавший на кресте за весь род людской, каждого наградит и каждому воздаст. Коль случается так, что достойный терпит муки и незаслуженные обиды, – значит, в том есть какой-то Божий промысел, недоступный пониманию смертных. Ибо пути Господни неисповедимы. Подумай об этом, пане, обратись мыслями к Нему в смиренных молитвах, и сам тогда увидишь и поймешь, что избрал неверный путь, позволив обиде и гневу затмить свой разум! Да, в отечестве нашем, к великому сожалению, многое скверно. Многое надобно менять и улучшать. Но не таким же способом, который ты избрал, разжигая повсюду нетерпимую вражду, возбуждая дикие инстинкты неразумной черни и проливая кровь христианскую! Подумай и вот о чем: разъярить чернь легко, а успокоить – неизмеримо труднее. Ты рассылаешь повсюду универсалы, призывая ее к неповиновению панам своим, пуще того – к их истреблению; а что будешь с нею делать после? Как приведешь к повиновению? Если дикий зверь попробует вкус человечины, он так и будет упорно нападать на людей, пока его не убьют. Точно так же и тебе придется восстанавливать порядок и спокойствие ужасными мерами, пролив новые потоки крови, поистине подобные рекам.

Терпением, воззванием к разуму и смиренными просьбами можно гораздо скорее добиться и справедливости, и прекращения гонений на православную веру, и возврата тех привилеев, коих за бесчинства и мятежи было лишено Войско Запорожское десять лет тому назад. Ибо не все же члены сейма безрассудны и погрязли в распрях да интригах! Хвала Господу, среди них хватает вполне разумных, достойных панов. С ними и можно, и нужно договариваться.

Потому прошу тебя и заклинаю: отринь гнев свой, хоть тысячу раз и справедливый! Гнев, который, осмелюсь напомнить, есть смертный грех. Остановись, пока не поздно! Вложи меч в ножны и вступи в переговоры с сеймом. Чтобы славное имя Хмельницких могло и впредь произноситься в Речи Посполитой с уважением и гордостью.

Поступи так хотя бы из уважения к памяти безвременно скончавшегося короля нашего Владислава, который всегда благоволил и тебе, и всем Войску Запорожскому! Уверен: будь он жив, сам обратился бы к тебе с увещеванием, прося пощадить Отчизну».

Сенатор, воевода Киевский и Брацлавский, пан Адам Кисель одобрительно кивнул. Право же, получилось очень неплохо! Завтра же письмо будет отправлено Хмельницкому. Пусть все эти Потоцкие, Заславские, Вишневецкие галдят, топая ногами: «Никаких уступок зрадникам и бунтарям! Огнем их и мечом, другого языка они не понимают!» А вот посмотрим, кто окажется прав…

Глава 25

Хмельницкий, довольно улыбнувшись, отложил лист, исписанный четким убористым почерком.

– Добре, Иване! Ох, красиво написано! Какие слова подобрал, да как расставил – сам Цицерон, поди, похвалил бы. Мед с каждой строки так и стекает… Светлая у тебя голова! Переписывай набело да посылай хану.

– Всепокорнейше благодарю ясновельможного пана гетмана, – расплылся в улыбке генеральный писарь Выговский. – Право, его мосьц слишком высоко ценит скромные способности мои…

– Не возражай, коль говорю: «светлая», стало быть, такая и есть, – лукаво усмехнулся Богдан. – Ведь ежели бы не была светлой, снесли бы ее к бисовой матери под Желтыми Водами… Иль сохранили бы, выпади пану писарю дорога в Крым, с арканом на шее. Зачем татарам безголовый пленник, а? – И гетман громко, заливисто расхохотался.

Выговский, скорбно поджав губы, с видом человека, смирившегося с судьбой, развел руками:

– Что ясновельможный пан гетман милостиво сохранил и жизнь мою, и свободу, да еще возвысил, приблизил к своей особе – за то вечно буду благодарен. И отслужу, с Божьей помощью, и пользу постараюсь принести. А коль угодно пану гетману смеяться надо мною – что же, на то его воля…

– Да ну, Иване! – махнул рукой Хмельницкий. – То не насмешки. Ведь и впрямь галдели тогда мои молодцы-полковники: не нужен он нам, казнить смертию аль татарам отдать! А я их не послушал, простил тебя да при себе оставил. И, вижу, не ошибся! Польза от тебя и впрямь есть, причем великая! И умом Бог тебя наградил, и красноречив, и пишешь отменно. Потому сделал тебя генеральным писарем, хоть двух месяцев не прошло, как ты бился против нас! Ну да ладно, кто старое помянет… Один лишь Создатель без греха.

– Истинно, ясновельможный пане! – перекрестился Выговский. – Только высший судия безгрешен. А ошибку свою, что не сразу понял высокие замыслы пана гетмана и к молодому Потоцкому на службу пошел, я много раз уже проклинал и оплакивал. Так ведь еще римляне говорили: хомини ерраре эст![19] Ведь и куда более опытные мужи, бывает, ошибаются, да не в сложных вопросах, где даже гений призадумался бы, а в самых что ни на есть простых…

– Да, более опытные… – вздохнул Хмельницкий, на лицо которого наползла тень. Снова мучительной болью свело сердце при мысли, терзавшей его долгое время: как мог он быть таким слепым, как не разглядел беды под самым носом?! Впустил в дом свой литвина этого, змею подколодную – Чаплинского! Сам же радовался, глупец, видя, как приятно его общество Елене – скучать, мол, коханая не будет… Ничего не подозревал, совершенно ничего, вплоть до того рокового дня!..

И опять, в который уже раз, зашевелилось страшное сомнение: а ну, как вовсе не силою увез ее Чаплинский? Может, тот разбойный набег на хутор был лишь уловкой, для отвода глаз? Может, по согласию Елены все случилось?! Усилием воли Хмельницкий отогнал мучительное сомнение. Хватит. Не время… Вот разыщем – тогда и выясним. И суд будет по справедливости…

– Повторяю: прошлое забыто, Иване! – внушительно произнес он. – А что иные казаки на тебя косо глядят – прости им. Время пройдет, все наладится… Ты нужен нам. Всему делу нашему святому нужен! Умных людей много, а вот таких, чтобы и красноречивы были, чтобы могли в высокую форму мысли да слова облекать, – куда меньше. А нам не только саблями да пушками воевать придется. Еще и бумагами! Дипломатия – это такая вещь, в ней любая мелочь важна, даже самая ничтожная. Вот я, к примеру, человек опытный, много повидавший, и крымского хана хорошо знаю… А такой отменный лист[20] к нему, собаке басурманской, вовек бы не составил! Не дал мне Господь твоего таланта…

– Благодарю ясновельможного за ласковые слова и похвалу, – склонил голову Выговский. – Коли пан гетман доволен, то высшая отрада мне!

– Доволен, не скрою. А теперь, Иване, думай, как лучше составить лист его милости Адаму Киселю. Нам надо перетянуть его на свою сторону, хотя бы на время. Во что бы то ни стало! Как вчерне составишь, покажи, да постарайся управиться поскорее.

– Слушаю, пане гетмане! – поклонился Выговский. – Уж так напишу – воевода прослезится от умиления! Мол, в тебе одном, отец-сенатор, единоверец и благодетель наш, видим мы надежду свою, опору и защиту. К стопам припадаем твоим, на высокий ум твой, благородство и милость уповая… И особо укажу: не зрадники мы, не бунтари, за оружие взялись вынужденно, едино лишь потому, что магнаты-своевольники, позабыв и страх Божий, и уважение к воле покойного короля, стали притеснять безмерно все Вой-ско Запорожское, и поспольство[21], и ругались над верою нашей. Дескать, святой великомученик, и тот не вынес бы подобного! Замолви за нас милостивое слово, защити от ярости и бесчинств всяких Радзивиллов, Потоцких, Вишневецких… А мы молиться за здравие твое будем денно и нощно. Сами же только того и желаем, чтобы мир и покой воцарились снова в земле нашей и чтобы казачьи привилеи нам вернули… Верно ли я понял желание пана гетмана?

Хмельницкий восхищенно воскликнул:

– И впрямь, светлая голова! Ну и ну! Да тебе цены нет, Иване! С ходу, без раздумья… Вот так и пиши, слово в слово.

– Тотчас же начну, пане гетмане. Одно лишь осмелюсь спросить: неужто твоя милость и впрямь надеется, что сенатор пожелает стать нашим заступником? Поверит, будто бы мы от чистого сердца, со всею серьезностью, просим его защиты, мечтая лишь о возврате привилеев? Ведь не глупец же он, наверняка заподозрит неладное…

Гетман, испытующе глядя на Выговского, ответил, понизив голос:

– Все средства хороши, лишь бы затянуть время да разлад в сейм внести. Пан Кисель не глупец, конечно, однако же и не слишком умен. Да еще характером мягок, свар и скандалов не любит, и свои пышные маетки ему дороги… Едва ли захочет увидеть вместо них пепелища! Потому надо постараться, чтобы поверил, а заодно возжелал себе лавров миротворца. Шутка ли – такую смуту утихомирить, покой в крае восстановить, без насилия, без крови, одними лишь уговорами и словом ласковым! Великая слава по всей Речи Посполитой пойдет, а недруги от зависти удавятся… Так что давай, пиши, Иване. Чует сердце, пан воевода тем же самым сейчас занят… Над бумагою корпит, в затылке чешет. Я не я буду, ежели мне через считаные дни от него листа не доставят!

Как подобало наивно-восторженной девице того времени, коих тщательно оберегали от грубой прозы жизни, наипаче же – от всего, связанного с ее интимными сторонами, панна Агнешка имела о мужчинах лишь самые смутные представления. Истоки их лежали либо в случайно услышанных обрывках разговоров зрелых матрон, либо – причем гораздо больше – в рыцарских романах, чтению которых родители и не думали препятствовать, видя в том одну лишь пользу. Благодаря этим романам и зародилось страстное Агнешкино чувство к пану Тадеушу: сама выдумала идеал рыцаря, сама увидела его земное воплощение, сопоставила, одобрила и влюбилась. Точь-в-точь как в книгах.

Властелин сердца ее, к вящему восторгу Агнешки, вел себя безупречно: в общении с дамой своей был скромен, смиренен, вежлив. Пожалуй, даже чересчур смиренен… впрочем, не будем повторяться насчет увоза, бархатной ночи и уединенной сельской церкви. Не хватало лишь одного: рыцарского подвига во славу своей дамы. В идеале – если бы на беззащитную даму… сиречь Агнешку, напали разбойники, а ее Тадеуш разметал бы их аки лев… Влюбленная панна чуть не плакала, представляя и этот подвиг, и себя, с восторженным смущением благодарящую рыцаря. И, разумеется, Тадеуша, который, преклонив колено, клялся, что ради своей крулевны готов сразиться хоть с тысячею таких же негодяев!

Но это все было лишь в теории. И Агнешка невольно завидовала дамам, которых в самом деле спасли. Вот бы оказаться на их месте!

Поэтому она так встрепенулась, задрожала, будто перетянутая струна, услышав слова московитской княжны, мечущейся в бреду. Или не в бреду… То лучше знать лекарю. Агнешке было известно лишь одно: бедная княжна, и без того страшно напуганная крымчаками, не вынесла зрелища посаженных на кол казаков и упала без чувств. (Панна хорошо понимала московитянку: ее саму, случайно увидевшую эту страшную картину, чуть не стошнило.) Правда, судя по испущенному дикому крику, речь к московитянке вернулась (воистину – клин клином!), но как это отразится на здравости ее рассудка – одному Богу известно. Надо уповать на лучшее, а пока пусть спит. Бедняжка столько пережила, так намаялась…

К тому времени, когда Агнешка, получив строгие инструкции княгини, явилась в комнату, отведенную для гостьи, служанки успели уложить ее в постель. (Вообще-то следовало направиться туда сразу, без промедления, но как можно не потратить хотя бы четверть часа, в надежде увидеть Тадеуша и перекинуться с ним парой слов?!) Перед этим обтерли тело тряпицами, смоченными прохладной водой, а затем облачили в ночную рубашку из личного гардероба самой ясновельможной княгини (Гризельда, чувствуя невольную вину, специально оказала княжне эту честь). Московитянка все так же не приходила в себя, время от времени вздрагивая и что-то шепча трясущимися губами. Видимо, ей по-прежнему мерещились кошмары.

Агнешка, искренне сочувствуя бедной княжне, и вместе с тем немного испуганная ответственностью, легшей на ее плечи, даже не заметила, что покоевка Зося тоже чем-то напугана. Причем не немного, а очень даже сильно. В отличие от невозмутимой, как всегда, Стефании.

– Бедняжка… – вздохнула панна, склонившись к гостье. Ей очень хотелось помочь, сделать хоть что-то, чтобы московитянке стало лучше. По крайней мере, выразить сочувствие…

И тут странная гостья заговорила. По-прежнему не приходя в себя. Слова, перемежаемые криками и вздохами, лились неудержимым потоком.

Покоевки застыли на месте. То же самое сделала Агнешка. Только ее прекрасные темно-карие глаза расширились так, что чуть не вылезли из орбит, коралловые уста приоткрылись от изумления и восторга, а сердце сладко заныло. Настолько явственно представила она себе земное воплощение Аполлона и Геркулеса в одном лице – благородного рыцаря пана Анджея, который, аки могучий лев, вовремя примчался на жалобный призыв о помощи, исторгнутый беззащитной невинной девой, и прикончил трех нечестивцев, посягнувших на ее целомудрие…

Бедной наивной панне, пребывавшей в плену романтических грез, страстно, до нервной дрожи, захотелось оказаться на месте этой беззащитной девы. Чтоб точно так же быть спасенной могучим благородным рыцарем… И еще она почувствовала жгучее, растравленное любопытство: какой он собой, этот самый пан Анджей?

А сразу вслед за этим московитянка заговорила о таком, что лицо Агнешки полыхнуло жарким румянцем… И захотелось либо немедленно выбежать из комнаты, либо заткнуть уши.

Но она не сделала ни того, ни другого. Будто кто-то невидимый опутал столь же невидимой веревкой ее руки и ноги.

– Матка Боска, спаси и помилуй!!! – Агнешка, сгорая от стыда, дрожа всем телом, ощущала в себе незнакомое прежде желание. Становящееся все более сильным, неудержимым.

Самое ужасное – она вдруг инстинктивно поняла, что ревнует московитянку, вверенную ее попечению. Причем вовсе не к Тадеушу…

Как очень хорошо и точно написал гениальный испанец:

«Зажечься страстью, видя страсть чужую, И ревновать, еще не полюбив…»[22]

Глава 26

Судя по карте, до Днепра оставалось около двух суток ходу. Переправимся – можно уже чувствовать себя в безопасности. Пусть даже и относительной.

А пока оставалось держать ухо востро, сиречь по-прежнему исправно нести дозорную службу и поддерживать постоянную боевую готовность. Встреча с крупными силами казаков могла произойти в любую минуту. С плохо организованными отрядами восставших поселян, которые откликнулись на универсалы Хмельницкого – тоже, но они, разумеется, не представляли для нас угрозы. Вот для поляков, арендаторов, да просто для любого, кто не шел с ними… Вся округа пылала, угрюмая ненависть, копившаяся долгие годы, наконец получила выход, и он был ужасен.

Все новые и новые беженцы, встречавшиеся нам по пути, с рыдающей дрожью в голосе и беспредельным ужасом в глазах рассказывали такое, что даже мне становилось… если скажу «плохо», это будет враньем и показателем полной профнепригодности. Но какой-то душевный дискомфорт был. И немалый, честное слово.

Князь свирепо хмурил брови, явно жалея о данном мне обещании: не отвлекаться, не тратить драгоценное время, расправляясь с «взбесившимся хлопским быдлом». Его губы плотно сжимались, пальцы до белизны в суставах стискивали рукоять «карабелы». Но Иеремия крепился… Во всяком случае, пока.

Да, я уже начал разбираться в тогдашних саблях! Благодаря все тому же новоиспеченному полковнику Пшекшивильскому-Подопригорскому, которому, надо признаться, пришла в голову просто блестящая идея:

– Проше пана, вести обучение сабле в полной тайне немыслимо! – заявил он мне как-то. – Кто-то обязательно узнает, тут же пойдут ненужные сплетни, домыслы, насмешки… Я понимаю, что пан беспокоится за свой авторитет и репутацию, но почему бы не представить дело так, будто он до сей поры соблюдал обет? Например, в юности, только начав обучение, сгоряча или по несчастной случайности зарубил саблей человека. Ну, или хотя бы тяжко ранил, ежели пану не хочется брать на душу смертный грех, пусть и измышленный… И это так огорчило пана, что он дал обет Пречистой Богородице даже не прикасаться к сабле… сколько лет? Ну, пусть будет двадцать. И стойко выдержал, ни разу не нарушив, как подобает христианину. А вот теперь срок обета вышел, и пан взялся наверстывать упущенное. Як бога кохам, так будет лучше!

Я от всей души одобрил этот план, не пожалев добрых слов и мысленно аплодируя Тадеушу. Умница! Блестящая идея. В самом деле, для таких истово верующих людей, как польские шляхтичи, к тому же с детства приученных к оружию, сроднившихся с ним, эта версия покажется более чем правдоподобной и даже внушающей уважение.

Молодой поляк зарделся от похвалы – ни дать ни взять, юная девушка, услышавшая комплимент.

– Проше пана Анджея… – Он замялся. Я видел, что улану отчаянно хочется задать какой-то мучающий его вопрос, буквально вертящийся на языке. Поэтому подбодрил его дружеским жестом: говорите, мол, не стесняйтесь! – Могу я со всем почтением спросить: по какой причине пан оказал мне столь великую милость и услугу, сделав протекцию, и каким чудом узнал, что это мое заветное желание?

Я несколько секунд размышлял, какой ответ будет наилучшим. И решил, что правдивый.

– Проше пана, начну с ответа на вторую часть. Это было совсем нетрудно! Пан еще молод, но честолюбив – в хорошем смысле слова. Я несколько раз замечал, как вы инстинктивно напрягались, когда рядом звучало слово «полковник», как менялось выражение вашего лица… Совсем немного, но для человека с моим опытом этого было достаточно! А что касается причин, как пан изволил выразиться, «протекции»… Во-первых, я изложил их пресветлому князю. Во-вторых же… Я испытываю к вам искреннюю симпатию. Надеюсь, что мы станем настоящими друзьями. Так почему бы не помочь хорошему человеку? – Я улыбнулся.

Пшекшивильский-Подопригорский, просияв, схватил мою руку и затряс: сильно, от души.

– Милостивый пане, как я могу отблагодарить вас? Хвала Господу, сотворившему нашу встречу в степи! Почту за великую честь называться другом пана Анджея. Моя сабля, имущество, сама жизнь, – располагайте всем по своему разумению! Увы, родители мои не дожили до столь радостного события… Но они смотрят с небес и видят, что сбылась их заветная мечта! А также мечта деда моего. Теперь я смело могу посвата… Кх-м!!! – Покрасневший Тадеуш весьма неумело сделал вид, будто ему в горло попала пыль. – Словом, разрешите еще раз и от всей души поблагодарить! Я у вас в вечном долгу.

Я со снисходительно-величественным видом кивнул: пустое, дескать, о каком долге вообще может идти речь! Постаравшись, чтобы Тадеуш ни о чем не догадался.

Эх, парень, парень… Что, так крепко запала в душу Анжела?! А ведь есть у тебя любимая девушка, не надо быть гением, чтобы додуматься до такой простой вещи. Если на твоем лбу все написано! Аршинными буквами! Настолько любимая, что ты страстно хотел к ней посвататься, да невысокое звание мешало. Вкупе с простой фамилией. Зазнобушка-то наверняка из знатной семьи… И вот стал полковником. Фамилию поспешил сменить на более «благородную». Мало того – попал в фавор к князю. Препятствие исчезло. Так чего медлишь? Бедная девушка заждалась, поди… Что, золотоволосая красавица повстречалась, покоя лишила?

Лучше выкинь Анжелу из головы по-хорошему. Нравишься ты мне, рад буду, коли другом станешь. Но – что мое, то мое. Не доводи до греха…

Ясновельможные паны советники Доминик Груховский и Ярослав Качиньский при обычных обстоятельствах вели себя друг с другом… Нет, не как враги, это было бы преувеличением. Но и теплоты в их отношениях не наблюдалось. «Недружественный нейтралитет» – так, пожалуй, выразился бы дипломат, подбирая наилучшее определение.

Каждый из них был свято уверен в собственном превосходстве, а к сопернику испытывал нечто среднее между раздражением и брезгливой жалостью… Но сейчас, когда по необъяснимому капризу Создателя откуда-то из дремучих северных лесов явился этот проклятый московит и оттеснил от княжеского кресла сразу обоих – какая неслыханная наглость! – паны воспылали друг к другу искренней симпатией и временно забыли ревнивые распри. Поскольку ничто не сплачивает так сильно, как внешняя угроза.

Военный совет был устроен по всем правилам конспирации – без лишних ушей, в просторном возке ясновельможного пана Груховского. Где, помимо самого хозяина, нашлось место и для пана Качиньского, и для иезуита Микульского, и даже для надутого, мрачного, как туча, пана Беджиховского. Коего допустили в круг столь знатных персон лишь потому, что он приходился дальним родичем тому самому Микульскому. После чего возок перестал быть просторным… ну да ничего. В интересах дела можно и стерпеть временные неудобства.

Пан Доминик произнес страстную речь – правда, вполголоса. Образцом ораторского искусства назвать ее нельзя, тем не менее получилась она вполне впечатляющей. Даже с учетом того, что ясновельможный пан, увлекшись, позабыл о присутствии духовной особы и несколько раз помянул черта, а также вставил пару слов, больше подобающих презренным хлопам.

– Итак, панове, что же мы будем делать? Неужто стерпим такое безобразие, такое поношение всех устоев?! Спокойно будем ждать, пока чертов… простите, святый отче! – схизматик овладеет умом и душою князя? Опомнимся, лишь когда его княжеская мосьц захочет обратно перейти в православие?!

– Да не допустит этого Создатель! – истово закрестился Микульский, побледнев.

– На бога, что такое пан говорит! – чуть ли не хором выкрикнули Качиньский с Беджиховским.

– Успокойтесь, панове, то лишь самая крайняя возможность, до которой, надеюсь, дело не дойдет. Но я снова хочу спросить вас: как нам надо действовать? Как лучше и вернее остановить проклятого московита?

– Отравить лайдака… – пробурчал мрачный Беджиховский. – Щепотку яду в еду либо питье, а его мосць, – он кивнул в сторону иезуита, – уж отпустит, я полагаю, сей грех!

– Немыслимо! – замотал круглой головой Качиньский. – Меры предосторожности при княжеской поварне всегда были строжайшими, а теперь, готов поклясться, их еще усилят! Все блюда, все напитки, даже простую воду, пробуют по нескольку раз. Да и как подобраться с ядом?! Дышкевич бдит неустанно, слуги перед ним трепещут, боятся до смертного озноба…

– А нельзя ли перетянуть Дышкевича на свою сторону? – поинтересовался Груховский.

– Немыслимо! – снисходительно улыбнувшись, повторил Качиньский. – Для него каждое слово князя – что Божье откровение. Предан ему беспредельно, по-собачьи. Нечего и пытаться! Хоть пан Леопольд и ненавидит московита, но будет оберегать, глаз не смыкая, раз князь велел. Проше пана советника, мне даже странно, что приходится растолковывать столь элементарные вещи…

– Да и смертный грех это все-таки – лишать человека жизни… – с притворной скорбью вздохнул иезуит.

– А как же девиз ваш? «Цель оправдывает средства»? – не удержался от ехидного вопроса Груховский.

Пан Качиньской, видя, что лицо святого отца багровеет, принимая выражение, очень далекое от христианского смирения, поспешил вмешаться:

– Панове, панове! Давайте не будем уходить в сторону от главного. По скромному моему мнению, к ядам и прочим способам смерто-убийства следует прибегать лишь в самых крайних случаях, когда поистине нет другого выхода! Пока такой крайности я не вижу. Московит только-только начал влиять на князя, зараза не успела распространиться слишком глубоко… Да, его княжеская мосць приблизил к себе схизматика, но ведь может и оттолкнуть. Кто высоко забрался, тот больно и ушибется, падая!

– Я сделаю все, что смогу! – заверил иезуит. – Пока, во всяком случае, князь прислушивается к словам моим… Но кто бы мог подумать! Всего несколько часов с глазу на глаз, за плотно закрытыми дверями – и такое волшебное преображение! Чем они только, проше панство, там занимались?!

– Надеюсь, не тем самым, за что Господь спалил Содом с Гоморрою! – глумливо хохотнул Беджиховский. – Это было бы уже чересчур…

– Не время шутить, пане! Как бы нам всем плакать не пришлось! – нахмурился Качиньский. – Мыслю так: его мосьци надобно, не жалея сил, стараться посеять в сердце князя сомнения: не ошибся ли он, приблизив к себе схизматика. Нам же всем нужно следить за каждым шагом этого выскочки… и, кстати, за той московитянкой, будто бы выкраденной из отчего дома, которую он отбил у крымчаков и привез с собою. Я не ошибаюсь, ее фамилия Милославская?

– Истинно! – кивнул Груховский. – Во всяком случае, именно так ее называл московит.

– Но, позвольте… – забормотал, изумленно подняв брови, ксендз. – Милославская?! Что же, выходит, она – родственница московитской царицы?!

Остолбеневшие паны несколько мгновений молча переглядывались. Наступившую тишину нарушил Качиньский:

– На бога, почему сразу «родственница»! Мало ли одинаковых фамилий… Может, это совсем другая Милославская.

– И все-таки надо проверить. Разумеется, негласно и самым тщательным образом. Поскольку, если это не простое совпадение… О-о-о, панове, боязно становится при одной мысли! Царь Алексей и его бояре и без того не очень-то к нам расположены, а если вдруг еще пойдут слухи, что один из магнатов Речи Посполитой скрывает у себя… Это же оскорбление царицы, стало быть, и персоны царя! Мы влезем в самую круговерть большой политики, один неверный шаг – и война! А наше отечество в столь тяжком положении… – Груховский со вздохом развел руками.

– Создатель, за что?! – с искренним недоумением и душевной мукой воскликнул иезуит, возведя очи к небу… точнее, к крыше возка. – Будто мало было очередной смуты, поднятой злодеем Хмельницким, еще и эти московиты свалились, как снег на голову!

– Ничего, сейчас лето, снег быстро растает! – злобно сверкнув глазами, прорычал Беджиховский.

– И от пана мы также ждем серьезной помощи, – тут же взглянул на него Качиньский. – Благодаря пану, точнее, княжеской воле, мы теперь можем быстро узнавать, что замыслил московит, чем он занят… Ведь этот выскочка, судя по всему, крепко сдружился с новоиспеченным полковником Пшекшивильским-Подопригорским, в подчинение которому пан направлен…

Лошади, испуганные яростным ревом, донесшимся из возка, чуть не понесли.

Глава 27

Подобно тому, как вздувшаяся весной река прорывает запруду и разливается окрест в обе стороны, куда только сможет дойти, расползались по земле новые очаги смуты, запаленные Кривоносом и его подручными. И точно так же, как мутная, грязная вода несет с собой накопившийся с прошлого года мусор и всякую дрянь, в те дни проявилось все худшее, что может быть в людях. Долго копившиеся обиды, унижения, ненависть – все это смешалось в адскую смесь и выплеснулось, за кратчайшее время приняв самые жуткие формы, доступные воображению.

Казалось, что сам Бог в бессильном отчаянии отвернулся от этой земли, столь благодатной и щедрой. Народ будто обезумел. Поселяне бросали свои плуги, гончары – глину, сапожники – инструменты и дратву… Вооружившись чем попало, от ружей и сабель до цепов и вил, они сбивались в загоны и налетали на панские маетки, как прожорливая саранча на посевы. Рыскали, подобно волкам, на трактах и проселках, выискивая беглецов, пытавшихся спастись от разразившегося кошмара, тут же расправляясь с ними и грабя дочиста. Действуя с той же тупой, неумолимой настойчивостью и беспощадностью саранчи, оставляя после себя лишь пепелища и истерзанные трупы, не щадя никого, не делая скидок ни на возраст, ни на пол. Пролитая кровь ударяла в голову крепче самой доброй горилки, начисто заглушая последние остатки совести и здравого смысла.

А ежели путь загона пересекался с сильным панским отрядом, тут уж сполна отводили душу поляки. Те бунтари, коих посекли насмерть в бою, могли считать себя счастливчиками, поскольку взятые в плен расставались с жизнью в адовых муках. Если у победителей хватало на это времени, конечно…

…У этих – точно хватило.

Кривонос, тяжело и возбужденно дыша, чувствуя, как снова накатывает приступ неукротимого бешенства, молча смотрел на зрелище, представшее его глазам. Сзади вполголоса люто ругался Лысенко, поминая и поляков, и матушек их польских, и матушек их матушек… Джура Михайло, торопливо крестясь, шептал молитву.

Черт, зло фыркая и дергая головой, приплясывал под атаманом.

Вдоль шляха, по которому двигалась казачья колонна, были вкопаны колы. Естественно, не пустые. Голые окровавленные тела, насаженные на них, сведенные судорогами предсмертных мучений, страшно изуродованные и частично расклеванные вороньем, торчали с обеих сторон дороги, словно жуткая ограда. Со многих мертвецов полосами свисала содранная кожа, у кого-то были отрезаны уши или раздроблены в суставах руки… Несметное количество мух с назойливым жужжащим гулом вилось над лужами запекшейся темной крови.

Кто-то из молодых казаков, не сдержавшись, громко всхлипнул. То ли сердце еще не успело огрубеть по-настоящему, то ли позабыл, что в Лубнах они творили то же самое… Если не хуже.

Атаман медленно водил по сторонам помутившимися глазами.

– Ярема… – ненавидяще выдохнул он. – Его, катова, рука! Хлопцы, рассыпьтесь по полю! Может, кто уцелел, спрятался… Живого мне найдите, хоть одного! Узнать бы!..

Несколько десятков казаков тут же рванулись в обе стороны от шляха, сминая высокую, высохшую добела траву.

– Может, и не Ярема это! – недоверчиво покачал головой Вовчур. – Мало ли их, песьиных сынов, сейчас повсюду драпает…

Кривонос глухо зарычал, из последних сил пытаясь одолеть подступавшую бешеную ярость.

– Он, он, собака! – как зачарованный, повторял атаман. – Более некому… – И, обернувшись к джуре, рыкнул: – Горилки, быстро!

Михайло, тяжело вздохнув, полез в переметную суму за пляшкой. Кривонос, нетерпеливо ерзая в седле, едва дождался, когда ему поднесут наполненный до краев кубок. Залпом, в один миг осушил и приказал, переведя дух:

– Еще!

– Батьку… – чуть не взмолился Михайло.

– Кому сказано, еще!!! – свирепо взревел Кривонос.

Джура, испустив еще более тяжелый вздох, принялся наполнять кубок снова. Тут с левой стороны донесся крик:

– Батьку, отыскали! Есть живой!

Кривонос, дернувшись, словно ужаленный, рванул повод и огрел Черта канчуком. Жеребец, возмущенно захрапев, с места взял в галоп.

Михайло сокрушенно покачал головой:

– Ох, сопьется батко! Как Бог свят, сопьется!

Спешившиеся казаки толпились вокруг немолодого поселянина, изрубленного во многих местах так, что было решительно непонятно, каким еще чудом жизнь теплилась в его теле. Самая страшная с виду рана изуродовала голову: кожа, буквально стесанная безжалостным сабельным ударом, сползла ниже уха, обнажив височную кость и розоватую плоть. Но опытный взгляд Кривоноса сразу приметил: лезвие скользнуло, упав под острым углом. Придись удар немного по-другому, череп был бы разрублен.

– Друже, ты слышишь меня?! – хрипло воскликнул атаман, соскочив с Черта и опустившись на колени рядом с окровавленным телом. – На бога, откликнись!

Веки умирающего, чуть заметно дрогнув, медленно приоткрылись.

– Кто вас побил? Кто катувал?! Ярема?! Ярема, да?! – Кривонос лишь чудом удержался от того, чтобы схватить поселянина за плечи и затрясти.

Тускнеющие глаза смотрели бессмысленно, в них ничего не отражалось. Человек вроде и пытался понять, что от него хотят, о чем спрашивают, но не мог…

– А-а-а! – дико завыл Кривонос, хватая себя за голову. – Ну, друже! Да сделай же усилие, ради ран Христовых! Ярема это был? Ну, скажи, одно только слово! Одно! Ярема?!

Кажется, слова атамана все-таки дошли до угасающего рассудка. Губы поселянина медленно, с огромным усилием, растянулись, в горле что-то заклокотало…

– Я…Ярема-аа…

Одному Создателю ведомо: то ли этот человек искренне ошибался, то ли машинально повторил последнее слово, дошедшее до его измученного рассудка. Кривонос же, вскочив на ноги, с ликующим хохотом затряс кулаками:

– Теперь не уйдет, кровопийца! Рядом он, совсем недавно тут был! Тела еще остыть не успели… В погоню, други! В погоню!!!

Атаман кинулся к Черту, спотыкаясь и трясясь всем телом – такой нервный озноб пробирал его. Уже вдевая ногу в стремя, обернулся, приказал:

– Добейте, чтоб не мучился!

Анжела, кое-как освоившаяся с кошмарными нарядами семнадцатого века (туго затянутый корсет, пышные кружевные панталоны, два платья – нижнее и верхнее… это в такую-то жарищу!!!), молча сидела, забившись в самый уголок возка. Трясло немилосердно, от проклятой пыли зудели глаза и резало в носу. Хуже всего было то, что она до сих пор оставалась в неведении: наболтала лишнего, когда лежала без чувств, или не наболтала.

Судя по тому, с каким испугом и любопытством пялилась на нее красивая девушка-брюнетка, сидевшая напротив, она все-таки дала волю языку. Хоть полячка старалась скрывать свои чувства, выходило это у нее не слишком умело. И у Анжелы скребли кошки на душе при мысли, что она подвела Андрея. Нашла, дура, где и когда хлопнуться в обморок! Кисейная барышня, блин…

Но можно ли было сохранить самообладание при виде столь кошмарного зрелища?! Ведь она-то, как тут ни крути, не офицер спецназа… А княгиня Гризельда – неужто в самом деле от чистого сердца, хотела ее успокоить таким образом? Посмотрите, мол, милочка, как быстро и сурово мой муж расправляется с врагами… Ужас! Вот места, вот нравы! Поистине – иная простота хуже воровства…

И что делать теперь? Затянувшееся молчание, вынужденное безделье и полная неизвестность буквально сводили ее с ума. Одно ясно: прикидываться немой уже не стоит, ведь заорала она на весь замок… Будем надеяться, поляки сочтут, что от потрясения… Значит, в любой момент может снова заявиться эта Гризельда, или того хуже – с ней пожелает переговорить сам князь. Господи помилуй! А о чем говорить-то с такой важной персоной, какими словами?! Как повела бы себя в такой ситуации настоящая княжна Милославская?! И почему именно Милославская, неужели Андрей не мог выдумать другую фамилию, попроще… Нет, это конец. Засыпется сразу, с первых же фраз, князь мгновенно поймет, что она такая же московитская княжна, как он – здешний конюх…

Стоп! Раз она от страшного потрясения вновь обрела дар речи, то таким же точно образом могла и лишиться памяти… Ну да, конечно, могла! Хотя бы частично. «Здесь помню, а здесь – не помню…» – пришла вдруг на ум фраза из старого хорошего фильма.

Анжела вздохнула с таким облегчением, словно куда-то исчез и тугой корсет, и два платья.

Ксендз Микульский, и без того рассерженный и опечаленный, меньше всего хотел сейчас видеть пани Катарину Краливскую. Он и в обычных-то условиях не радовался ее обществу, считая женщиной глуповатой и чрезвычайно назойливой (хоть одновременно – честной и усердной). В глубине души иезуит дивился терпению пана Краливского, поскольку, мысленно ставя себя на его место, приходил в ужас… Теперь же, когда по приказу князя объявили краткий привал и можно было немного пройтись, размяв затекшие до судорог ноги, а также поискать уединенное местечко для отправления естественных надобностей, тратить время на беседу с нею вовсе не хотелось. Особенно если учесть, что голова просто раскалывалась от напряженных мыслей: каким же образом вразумить князя, отвратив его от проклятого московита!

Но правил хорошего тона и галантности еще никто не отменял, даже невзирая на смуту. Хочешь не хочешь, пришлось сделать любезное выражение лица.

– Я слушаю пани со всем вниманием!

Микульский готов был услышать что угодно. Но слова пани Катарины заставили иезуита сначала вздрогнуть, потом сделать судорожное глотательное движение, будто что-то попало ему в дыхательное горло, а потом уставиться на нее округлившимися глазами. Потому что прозвучал такой вопрос:

– Проше ксендза, а как выглядят груди и срамные места у ведьм?..

Кривонос снова коротким рывком поводьев осадил Черта, приподнимаясь на стременах и занося саблю. Хриплый выдох, больше похожий на рык хищника, затем отточенный клинок с тонким гудящим свистом рассек воздух. И вновь атаман ощутил свирепое ликование, почувствовав, как обмякло под ударом чужое тело.

Поляк с разрубленной головой рухнул в траву.

– А-а-а, выродки! Собачьи дети! – завопил Кривонос, устремляясь к следующей жертве. – Смерть вам, смерть! Нет пощады!

Бой давно уже превратился в резню. Настигнутые поляки сначала рубились отчаянно, но силы были слишком уж неравны. К беспредельному огорчению своему и такой же ярости, Кривонос сразу понял: это не отряд Яремы. И слишком мал, и нигде не видно княжеского штандарта… Кровавая муть на мгновение заволокла взор, сердце замерло. Но атаман быстро пришел в себя.

– Руби их!!! – взревел он, пришпорив Черта и первым устремившись в сечу.

Сколько раз его кривая сабля обагрялась вражьей кровью, он не мог сказать. Не до счету было. Как обезумевший берсерк из сказов про далеких северных витязей, Кривонос, хрипло рыча и изрыгая самую дикую и богохульную ругань, вращая налитыми кровью глазами, с невероятной силой рубил направо и налево, прокладывая путь сквозь толпу поляков к их предводителю. Пусть это был не Ярема… Вся его не утихшая за долгие годы боль, вся накопившаяся ярость и жажда мести сейчас готовы были выплеснуться на этого молодого пана с надменным, пухлощеким лицом.

Точнее, и следов надменности на нем уже не осталось. Поляк был перепуган до нервной дрожи. Он своими глазами видел смерть, неумолимо приближавшуюся к нему в облике бешеного казака на таком же бешеном гнедом коне. На какое-то мгновение в голове мелькнула мысль: повернуть своего коня, дать шпоры и умчаться прочь, уповая на его резвость и на заступничество Езуса и Богородицы… Пусть даже это бегство с поля боя повлекло бы вечный позор и бесчестие. Пан был еще совсем молод, и ему страстно хотелось жить.

Но шляхетский гонор, впитанный с молоком матери, все же взял верх.

– Ну, давай, подходи, подлый хлоп! – завопил он, трогая коня навстречу страшному казаку, чуть не сорвавшись в визгливый фальцет, тщетно силясь громким криком заглушить собственный ужас. – Скрести саблю с благородным паном! Я тебя, пся крев…

Договорить он не успел. Страшной, нечеловеческой силы удар выбил саблю из его руки, чуть не сломав кисть. В следующую долю секунды перед глазами что-то ослепительно блеснуло, затем – резкая, мгновенная боль, заполнившая, казалось, все тело, и наступил вечный мрак.

Вид начальника, разрубленного от плеча до пояса, окончательно сломил волю поляков. Они кинулись врассыпную. Казаки – следом.

– Рубите, хлопцы! Рубите! Чтобы ни один лях не ушел! – рычал Кривонос, с остервенением продолжая махать окровавленным клинком.

Глава 28

Иезуит, сбитый с толку и ошарашенный, молча смотрел на почтенную пани Катарину, напряженно застывшую в ожидании его ответа. В голове святого отца вереницей проносились мысли, одна другой хуже.

Сошла с ума? Не исключено, от потрясений последних дней вполне можно повредиться рассудком.

Провоцирует? Опять-таки не исключено. Однако по собственной ли воле или выполняя чье-то поручение? А главное, чье?! Завистников и врагов у него немало…

– Проше пани… – медленно протянул ксендз, старясь выгадать время. Ну, вот что сказать этой… любопытствующей? Уклониться от ответа нельзя, сдуру растрезвонит повсюду, что духовник его княжеской мосьци не пожелал объяснить доброй католичке, как распознать ведьму! Может, он и вовсе не верит, что ведьмы существуют?! Свести разговор к шутке (мол, такие же, как эти самые места у всех прочих женщин) тоже рискованно: он ведь не только обязан соблюдать целибат, он должен от женщин-искусительниц шарахаться, аки дьвол от ладана! Или… или в том-то и дело? Кто-то метит на его почетное и хлебное местечко княжеского духовника и ищет, на чем можно подловить, скомпрометировать… Ох, неужели кто-то пронюхал про Магдаленку?! Или про Христину, или про Дануту… Господи, пронеси и помилуй!

– Я, признаться, немало удивлен… – Микульский лихорадочно подбирал нужные слова. – С чего вдруг пани заинтересовалась такими… э-э-э… вещами?

– Проше ксендза, это очень важно! Я не стала бы беспокоить, но… – Пани Краливская вдруг полыхнула румянцем, как юная девочка. – Так имеет ведьма на тех… э-э-э… местах какие-то особые знаки или не имеет?

«На себе, что ли, ты их обнаружила?!» – со злостью подумал иезуит.

– Этот… вопрос занимал многих святых отцов, в особенности – инквизиторов. И, проше пани, он столь… э-э-э… интимный… Право, мне неловко!

– Что же тут неловкого? – искренне удивилась пани Краливская. – Ведь его мосьц не мужчина в полном смысле слова…

– Я попросил бы!.. – вспыхнул иезуит, задетый за живое.

– Ах, проше ксендза… Я, наверное, не совсем удачно выразилась… Я хотела сказать, что его мосьц прежде всего служитель Божий, а уж потом – мужчина. Во всяком случае, с любым другим мужчиной, даже с собственным супругом, я не осмелилась бы говорить о таких вещах! А вот с его мосьцью…

«А со мной, значит, можно!» – с нарастающим раздражением подумал Микульский.

– Потому и прошу ответить: могут ли быть у ведьмы… э-э-э… там… какие-то особые знаки? Например, белые пятна?

– Пятна?!

Ксендз, окончательно сбитый с толку, уставился куда-то вдаль.

Что только взбрело в голову глупой бабе! Какие пятна? Почему именно пятна и почему именно белые? Да и как можно их разглядеть на белой же коже?! Пока, во всяком случае, он там никаких пятен не наблюдал… Ни у Магдаленки, ни у Христинки, ни у Данутки… ни у кого из прочих многочисленных подружек!

Спохватившись, Микульский попытался прогнать слишком вольные мысли, но тщетно. Женские груди всех размеров и форм, неописуемо соблазнительные, вводящие в грех, неотступно стояли перед его мысленным взором, попеременно сменяясь теми самыми «местами», при виде которых последние остатки разума стремительно покидали голову…

«Гореть мне в геенне огненной! – с тоской подумал святой отец. – И все из-за чертовых баб!»

– Проше пани… – Голос его от раздражения зазвенел подобно металлу. – Подобное любопытство я нахожу как минимум неуместным! А точнее сказать, весьма подозрительным! Наводящим на вполне определенные мысли!

Пани Катарина испуганно охнула, изменившись в лице. Подстегнутый этим, Микульский продолжил еще более суровым тоном:

– Как духовное лицо, как личный исповедник его княжеской мосьци, которому мы все служим и интересы которого обязаны блюсти, я требую… да, не прошу, а именно требую, чтобы пани немедленно открыла мне правду! Почему вдруг она заинтересовалась подобным вопросом?!

Женщина, пару раз испуганно оглядевшись по сторонам, поломалась для приличия и для самоуспокоения… И начала свой рассказ.

Иезуит слушал, затаив дыхание.

– Так, значит, эта Зося бесследно исчезла? – переспросил он на всякий случай.

– Бесследно, проше ксендза! – чуть не всхлипнула пани Краливская, с одной стороны, смущенная, с другой – безмерно радуясь, что наконец-то смогла хоть с кем-то поговорить о проблеме, не дававшей ей покоя. – Словно корова языком слизнула, говоря по-простому!

– Пани наверняка хорошо разбирается в прислуге… Не могла ли эта Зося приврать? Без всякого злого умысла, просто по глупости?

– Нет, проше ксендза! Никак не могла! Голос у нее дрожал с перепугу, да и не такая Зося, чтобы врать. Я за ней склонности к обману не наблюдала. Да, легкомысленная, хохотушка, но не лгунья, нет!

– Хохотушка? – машинально переспросил Микульский. – Такая плотненькая, с ямочками на румяных щеках? И волосы черные, слегка вьющиеся?

– Совершенно верно, именно такая! – кивнула пани Катерина.

«Да, хохотушка, это точно… Как заливисто хихикала, даже перед самым горячим моментом! Мол, щекотки боится…» – вспомнил иезуит.

Выдержав паузу, святой отец тихо произнес внушительным, строгим голосом, глядя прямо в глаза женщине:

– То, что пани рассказала мне, никто больше знать не должен! Повторяю – никто! Ни пан Краливский, ни даже пресветлый князь!

Казак, прибывший по вызову к гетману, был щедро одарен природой. И ростом, и силой, и мужской красотой… То есть красавцем в строгом смысле слова его нельзя было бы назвать, но целая вереница разбитых девичьих сердец, имевшаяся на его «послужном счету», говорила сама за себя. Худощавое лицо с длинными черными усами и слегка выпиравшими скулами могло показаться суровым, даже злым, но стоило только казаку улыбнуться или, по просьбе товарищей, затянуть сильным, берущим за душу голосом песню, оно, как по волшебству, преображалось. И будто какая-то невидимая, неодолимая сила исходила тогда от Ивана Богуна, одного из самых храбрых и отчаянных рубак, манила и завораживала.

Так же, как Кривонос, Богун не знал меры и не признавал осторожности. С той лишь разницей, что даже в самой лютой ярости всегда оставался спокойным, что приводило врагов в особенный трепет. Не было еще случая, чтобы он потерял над собою контроль. При необходимости Богун мог и выжидать удобного момента – с терпением кота, затаившегося у мышиной норки. За что его особо уважали казаки и очень ценил Хмельницкий.

– Входи, входи, Иване! – с непритворной радостью воскликнул гетман, увидев казака в дверях. – Я, признаться, и не ждал тебя раньше завтрашнего утра… Гей, джура! Вина мне и дорогому гостю!

– Благодарствую, батьку, – сдержанно, хоть и уважительно, поклонился Богун. – Не откажусь, в глотке от клятой пыли так и першит… Твое здравие!

– И твое, Иване!

Дождавшись, пока джура унесет опустевшие кубки, Хмельницкий сел, жестом предложил казаку занять место напротив.

– Важное дело хочу поручить тебе, Иване. Такое важное, что ты один, пожалуй, с ним и сладишь.

– Спасибо на добром слове! – кивнул польщенный казак. – Однако же не стоит меня чрезмерно хвалить, у пана гетмана, слава богу, хватает умелых полковников: один Нечай чего стоит! Да и Гладкий неплох, и Небаба…

– Твоя правда, Иване, но все же с тобою им не сравниться… Слушай: тебе надлежит взять твой полк, переправиться на другой берег Днепра и тревожить ляхов! Тревожить беспрестанно, чтобы пятки у них поджарились! Баламуть, растравливай тамошнее поспольство, сколачивай и вооружай загоны, универсалы мои читай повсюду, во всех селах, на всех углах. Коли встретишь крупные силы ляхов, постарайся в бой не лезть… Хотя… – Гетман лукаво усмехнулся. – Скорее, думаю, можно Днепр в обратную сторону повернуть, нежели тебя от боя удержать! Горяч ты, Иване, ох, горяч!

– Истинно так, перечить не стану! – пожал плечами казак. – Однако же холодную голову сохранить умею, и пану гетману то хорошо известно.

– Вот потому-то тебя для этого дела и выбрал! – кивнул Хмельницкий. – Пощипали мы ляхов под Желтыми Водами, под Корсунем, но то лишь начало. Ждать долго не придется – двинут на нас большую силу… Хоть и грызутся магнаты меж собою, хоть в сейме у них – свары и гвалт, чисто бабы на базаре лаются… прости, Господи… А только общая беда их сплотит! И вот тогда нам туго придется, Иване. Одно дело – Потоцкого разбить, он и умом-то давно ослаб, и войска у него не дюже богато было… Совсем другое, ежели Речь Посполитая отправит на нас тысяч пятьдесят, а то и больше.

– Так что ж за беда, батьку! – вскинулся Богун. – Неужто устрашимся полста тысяч ляхов?! Нас-то по-любому больше будет! Да если еще с поспольством, а особливо – с татарами…

– Татары… – задумчиво повторил гетман, и его лицо помрачнело.

Слишком хорошо было ему известно, как дорого может обойтись помощь такого вот «союзника»! Да, прислал Ислам-Гирей на подмогу перекопского мурзу Тугай-бея… Да, помогли крымчаки, внесли свою долю в победу… А потом, будто саранча, рассыпались по всей округе: грабить да набирать ясырь. Словно мало богатой добычи, взятой в лагере Потоцкого! Одному Богу известно, сколько единоверцев – и мужчин, и женщин, и молоденьких дивчинок, и совсем малых детей – шагают сейчас, сбивая ноги, шатаясь от изнеможения, в Крым, на невольничьи рынки… Какими горючими слезами плачут и какими черными словами проклинают его, Богдана, – за то, что татар на помощь позвал!

– Опасно полагаться на такую подмогу, Иване, – тихо проронил Хмельницкий. – Ненадежна она, ох, ненадежна! Нет у меня веры татарам. Пока могу ублажать их богатой добычей – похожи на домашних псов. А чуть изменит судьба, чуть какая трудность – волками обернутся! И хорошо еще, коли в глотку не вцепятся или в спину не ударят… Лишь по крайней необходимости дело с ними имею и на бесчинства их закрываю глаза. Потому как воевать с ляхами, имея за спиною враждебный Крым, – чистое безумие!

Богун, посуровев лицом, негромко, но очень внушительно произнес:

– Веры псам басурманским у меня нет и никогда не было, батьку. Цену им вижу, не сомневайся! Придет время – за все рассчитаемся… За каждую каплю крови, за каждую слезинку, что по их милости здесь пролилась. Пока же надо терпеть, да улыбаться, да воли рукам не давать… хоть так и чешутся съездить по гололобой башке! Уж лучше такой союзник, безмерно жадный, ненадежный, чем открытый враг… И не сомневайся, батьку: полста тысяч ляхов нам не страшны. И все сто тысяч не страшны! Мы ж не одни – весь народ поднялся!

– Подняться-то поднялся… – как-то неопределенно протянул гетман. – Только много ли толку в необученном люде, который к цепам да вилам привык, а сабли сроду в руках не держал?! А, ладно, Иване, о том поразмыслим и поговорим позже. Когда, с Божьей помощью, обратно с того берега вернешься.

– Вернусь, батьку, не сомневайся! – улыбнулся Богун. – Когда выступать прикажешь?

– Чем скорее, тем лучше, Иване…

Глава 29

Хорошо знавший нрав и повадки «батька» Лысенко-Ворчур, видя, что Кривоноса вновь обуяло безумие, поступил по-своему. Хоть и велел атаман крошить всех ляхов в кусочки, никому не давая пощады, а куда же без «языков»? Сам потом стонать будет, за голову хвататься и кричать: «Неужто не догадались?!»

Поэтому опытный Лысенко приказал пару ляхов оставить в живых. Все равно ж – ненадолго…

Придя в себя, Кривонос сперва рассвирепел было, узнав о таком своеволии, потом, остыв, похвалил друга. И занялся допросом. Поляки хоть и обливались ледяным потом смертного ужаса, поначалу держались стойко, с истинно шляхетским гонором и презрением. Но когда первый лишился ушей, а чуть позже – глаз, второй не выдержал. И, получив обещание быстрой и легкой смерти, рассказал все. Торопливо, захлебываясь истеричным плачем, поминутно поминая Матку Боску и всех святых угодников.

Их отряд составился только вчера утром, когда несколько панских обозов чуть не столкнулись в поле, двигаясь по сходящимся дорогам. Поначалу все перепугались, приняв товарищей по несчастью за казаков, но быстро обнаружили ошибку. Соединенные же силы оказались весьма внушительны – почти две сотни хорошо вооруженных мужчин, – и паны вздохнули с облегчением: отныне им был опасен разве что большой отряд конницы, а не подлые хлопские загоны, еще несколько часов назад наводящие ужас! Теперь можно было подумать и о том, как бы по дороге к Днепру рассчитаться со взбесившимся быдлом…

– Мы своими глазами видели, что они творили! – чуть не плакал поляк. – Волосы вставали дыбом… Потому, когда повстречали одну такую шайку, не стали церемониться! Как хлопы с нами, так и мы с ними! И еще больше бы перебили, если бы не ты, схизматик! Плевать, что князь Ярема побрезговал мараться о такую погань, вольным шляхтичам ничья прихоть не указ, даже княжеская…

Кривонос вскочил, словно подброшенный могучей пружиной:

– Ярема?! Ты сказал – князь Ярема?! Говори правду, если не хочешь, чтобы с тебя шкуру по кусочкам рвали!

– Ну да, князь Вишневецкий… Пан Ходужский, командир одного обоза, слышал такие разговоры, что будто бы князь по дороге к Днепру своих людей сдерживал, трогать хлопское быдло не велел… Даже на разбойничьи загоны будто бы приказал не обращать внимания – время, мол, дороже…

– По какой дороге?! – взвыл Кривонос волчьим голосом, хватая поляка за плечи и уставившись прямо ему в глаза. – Где он шел, кровопийца, кат?! Говори!!!

Пленный, инстинктивно попытавшись отшатнуться, кое-как вымолвил, запинаясь и дрожа:

– Пан Ходужский говорил… люди болтали, что будто бы к Подбродскому… На север от Киева…

– А-а-а! По коням! Живо!

Кривонос, едва коснувшись стремени, взлетел в седло. Рванул повод, разворачивая Черта к поляку, одновременно выхватывая саблю.

– Получай легкую смерть, пес ляшский! Я держу слово!

Молнией сверкнул клинок, с гулом прочертив в воздухе косую линию. Поляк дернулся было, закрываясь рукой…

– Х-ха! – хрипло выдохнул атаман, глядя, как валится навзничь обезглавленное тело, вслед за отрубленной кистью.

– А с этим что делать, батьку?! – рыкнул Лысенко, кивком указывая на оставшегося пленника, страшно обезображенного.

– А этому я легкой кончины не обещал! – отрезал Кривонос. – Пусть теперь подыхает от жажды! Или ищет колодец – без глаз. Может, добрые люди смилуются, помогут бедному ляху – калеке перехожему…

Казаки загоготали:

– Ох, хорошо придумал, батьку! Уж они так помогут…

– Вперед, хлопцы! Вперед! К Подбродскому! – крикнул атаман. – За Яремой!

К тому времени, когда объявили остановку на краткий отдых, Анжела уже просто изнемогала от неизвестности и безделья. Кроме того, ей до смерти надоело чувствовать себя подопытным кроликом (точнее, крольчихой) под настороженно-любопытными взглядами полячки. Ну, и ощущалась настоятельная потребность посетить кустики (раз уж биотуалетами в этой эпохе и не пахло)… Все это, вместе взятое, пересилило осторожность, и Анжела решила заговорить первой.

Оживив в памяти страницы прочитанных исторических романов, она припомнила, что у поляков считалось хорошим тоном обращаться не напрямую, а в третьем лице, и что молоденькие девушки (а также старые девы) назывались паннами. Хоть что-то…

– Прошу прощения, а почему панна смотрит на меня с таким испугом? – обратилась она к девушке, постаравшись, чтобы голос прозвучал как можно дружелюбнее. – Неужели я такая страшная?

И Анжела улыбнулась, придав личику самое милое выражение.

Полячка в первую секунду испугалась еще сильнее, но быстро пришла в себя. И даже попробовала улыбнуться в ответ. С инстинктивной женской ревностью Анжела отметила, что она – настоящая красавица.

– Ах, ни в коем разе! Панна Милославская – само очарование!

Голос прозвучал вроде бы искренне. Анжела немного расслабилась, подумав, что дело пошло на лад.

– Благодарю панну за добрые слова. Может, мы выйдем наружу, немного пройдемся? А то ноги затекли… И, кроме того, не мешало бы… – Анжела, понизив голос, пояснила, в чем ощущает настоятельную потребность.

Тут же выяснилось, что панна Агнешка – так звали полячку – вполне разделяет ее желание посетить ближайшие кустики. А также просто жаждет познакомиться с панной Милославской поближе. Поскольку ей еще ни разу не доводилось видеть иноземок вообще и московитянок в частности.

– А как зовут панну? – поинтересовалась полячка, выбираясь из возка с помощью подскочившего слуги. Тот, убедившись, что панна твердо стоит на земле, с поклоном протянул руку «княжне Милославской».

И тут Анжела с испугом сообразила, что не продумала эту часть «легенды» заранее! Одно ясно – настоящим именем называться нельзя, слишком уж оно не «московитянское»…

– А… Анна!

– Ах, как бы мне хотелось подружиться с панной Анной! Но захочет ли она этого? – вздохнула брюнетка.

– Почему не захочу? – удивилась Анжела, машинально опираясь на руку поляка.

– Ну как же! Я – всего лишь дочь управляющего, а панна – княжна, из знатного рода, хоть и схизматского… Ой! – Агнешка испуганно прижала ладонь к губам. – Проше княжну… я не хотела… Панна сердится на меня?

Анжела совсем ненадолго призадумалась, как лучше отреагировать. Настоящая княжна, скорее всего, действительно бы рассердилась. И непременно, из чистого принципа, подчеркнула бы свое превосходство над «католичкой»… Но это было бы самым натуральным свинством! Зачем обижать славную девчушку?

– Нет, не сержусь, – улыбнувшись, покачала она головой. – И с большой радостью буду считать панну Агнешку своей подругой.

Хмельницкий испытующе смотрел на генерального писаря, слегка прищурив глаза.

– Что-то я не пойму тебя, Иване. Ты зараз сам на себя не похож! Неужели мое поручение неясно? Ежели так, то не бойся и не смущайся, переспроси, уточни…

– Вполне ясно! – торопливо склонил голову Выговский. – Вот только пан гетман совершенно прав: я и впрямь смущен. И буду признателен, коли его гетманская мосьц развеет сомнения мои…

– Говори, Иване, все как есть, без утайки! Что смущает тебя?

– То, что царь московитский, хоть и единоверец наш, а правит самовластно. Захочет – казнит, захочет – помилует. Боярская дума при нем – что для твоей гетманской милости черная Рада. Самого именитого боярина, хоть родом от Рюрика, может в одночасье всего лишить, последним холопом сделать… А то и вовсе – на дыбу, на плаху! Нет над ним судьи, кроме Всевышнего. Вот и терзает меня сомнение: не променяем ли мы одно ярмо на другое, куда более крепкое? Не попадем ли из огня да в полымя? Неужто твоя гетманская милость и впрямь желает идти под его протекцию, вместе с войском и всем народом? Или то лишь уловка, вроде той, что для пана Киселя сделана? Прости, пане гетмане, ежели лишнее себе позволил… – Выговский умолк, разведя руками.

Хмельницкий нахмурился, чуя, как в нем закипает раздражение. Слова генерального писаря били по больному месту. Сколько раз он сам задавал себе эти вопросы! Сколько раз мучился сомнением: не ошибся ли?..

Хотелось резко одернуть, чтобы не забывался, не лез, куда не просят… Но пересилил себя, сдержал эту вспышку гнева. Тем более сам же разрешил: говори, мол, без утайки, открой, что тебя смущает.

– Скажу еще раз: умен ты, Иване! – медленно произнес гетман. – И я доверяю тебе… Вот только, не прогневайся, есть вещи, которые пока не для тебя. И не для полковников моих… Может, когда-то и открою. А зараз не время! Ты верь мне, изгони сомнения, гетман твой знает, что делает. И – составляй лист государю московскому, как я велел. Да со всем тщанием!

Глава 30

Пани Катарина, облегчившая душу, будто на исповеди, почувствовала себя гораздо спокойнее. Ведь борьба с дьявольскими кознями, какие бы формы они ни принимали, в первую очередь дело святых отцов. Рассказала все ксендзу, дальше – его заботы… Что могла, она сделала, совесть чиста.

И, ощущая настоятельную потребность уже в другом облегчении, пани решительно зашагала в ту сторону придорожных зарослей, куда тянулись женщины – с напускным безразличием, старательно делая вид, будто их интересует только прогулка, да еще полевые цветы, которые не успели вытоптать. Краем глаза она видела, как хмурый ксендз Микульский направляется к тем же зарослям, но держась другой стороны, в компании множества мужчин. И снова похвалила себя: как хорошо, что теперь голова будет болеть не у нее!

В следующую секунду ошеломленная пани Катарина поняла, что рано радовалась…

Потенциальная ведьма спокойно шествовала вдоль лесной тропинки бок о бок с ее Агнешкой! И о чем-то с ней беседовала. Судя по довольному лицу доченьки (улыбка хорошо была видна даже издалека), Агнешка уже крепко попалась в ее сети…

Сердце у бедной пани на несколько мгновений замерло, а потом словно провалилось в ледяную бездну.

Отпустив писаря, Хмельницкий буквально места себе не находил, раздраженно метался взад-вперед. Тяжесть ответственности, павшей на его плечи, тревожные известия о кровавом буйстве восставшего поспольства, потаенные угрызения совести и неопределенность – все это смешалось, доводило до исступления, которое он вынужден был скрывать от своих людей. Они должны видеть гетмана бодрым, уверенным, крепко держащим власть в своих руках.

Лишь наедине с собою Богдан мог позволить сбросить личину. И заодно с беспощадной откровенностью почувствовать бремя прожитых лет. Все-таки давно не юноша, перешагнул полувековой рубеж. В былые годы мог бы уже считаться почтенным старцем…

Конечно, он все еще крепок телом. В сабельном бою не уступит иному молодому, да и в амурных делах… Гетман мысленно усмехнулся, торопливо перекрестившись на икону. Ну, слаб человек, грешен… Как ему устоять от искушения? Тем более он давно уже без жены…

И снова в долю секунды им овладела ярость. Хоть Елена и не была ему венчанной женой, хоть сожительство их было, как тут ни крути, самым настоящим блудом… он любил ее – страстно, безумно, со всем необузданным пылом простого грубого казака, и в то же время проявлял к ней трогательную деликатность. Именно это сочетание столь несхожих качеств и покорило некогда Елену, сломило ее сопротивление…

Весь Чигирин дивился, глядя на эту пару. Перешептывался, осуждал, втайне завидовал… «Старик взял молодуху, живет с нею во грехе! А ведь году не прошло, как законную жену схоронил… Тьфу!» Богдану не было дела до людских пересудов. Елене – тоже. Они были счастливы. Скромный хутор Суботов, доставшийся пану сотнику, бывшему писарю Войска Запорожского, от покойного отца, казался им роскошным дворцом.

Или она только притворялась?! Может быть, природа все-таки взяла свое? Ведь Елена по возрасту годилась ему в дочери, а проклятый Чаплинский был всего несколькими годами ее старше. Великая сила – молодость… Наверняка задурил голову, пообещав настоящий дворец взамен Суботова! Что, мол, может дать такой пышной красавице этот немолодой пан сотник, неужто ей гробить свою красоту и молодость в этом захолустье?! Одно лишь слово моей крулевны – все брошу к ее ногам, осыплю золотом и диамантами, будет у нее и палац в Варшаве, и маетки, и самые роскошные платья, и золоченые кареты с чистокровными лошадьми… А женщине много ли надо? Бабье сердце – словно воск, от тепла растает, лепи что хочешь… Сама небось и подговорила сделать набег на хутор, увезти будто бы силой…

Или все-таки зря он ее подозревает? Может, не поддавалась Елена на чары Чаплинского, глуха была к его уговорам? И он, обезумев от ревности и зависти, задумал пустить счастливого соперника по миру, отобрав у него хутор, а заодно и ударить в самое больное место, увезя любовницу? В надежде, что пленница потоскует, поплачет, а потом смирится и забудет Богдана?

Хмельницкий застонал, стиснув кулаки.

Кто знает, может, и забыла… Может, в эту самую минуту нежатся они на мягком ложе, и Елена ласково шепчет на ухо пану Данилу: «Ах, нет меня счастливее!»

Усилием воли гетман прогнал эту картину, сводящую его с ума. Не время сейчас… ох, не время. Всему свой срок. Еще пожалеет пан Чаплинский, что не усидел смирно посреди дремучих чащоб да тихих озер Литвы, явился в их края, сделавшись подстаростою Чигиринским… Горько пожалеет! Самую лютую казнь ему, собачьему сыну, придумаю!

А Елена… Как поступить с ней?!

Там видно будет…

Иван Выговский старательно выводил буквы, предельно сосредоточившись, чтобы невзначай не сделать описки в титуле московитского государя. Он знал, что там даже одну лишнюю или пропущенную букву воспримут как тяжкую обиду! Для московитов царь – не просто помазанник Божий, а чуть ли не земное его воплощение. Крепко блюдут византийские традиции, ничего не скажешь… Вроде и единоверцы, и на сходном языке говорят, а какие же разные! Буквально во всем. Царю своему в ноги кланяются, словно Господу, женщин держат взаперти в теремах, до мужских обществ не допускают…

Неужели пан гетман и впрямь захотел в услужение московитам податься? Конечно, выгода в том есть, и немалая. Веру притеснять никто не станет, защиту от магнатов дадут… Но ведь и убытки будут великие! С прежней вольницей придется распрощаться на веки вечные. О набегах на басурман в Крыму или в самой Туретчине без царского дозволения нечего и думать… Примет ли Войско Запорожское, испокон веку живущее войной, такие порядки? Не взбунтуется ли?

Писарь тяжело вздохнул, постаравшись выбросить тягостные мысли из головы. Прав пан гетман – не его ума это дело! Пока еще, во всяком случае…

Благодаря моему помощнику я быстро научился распознавать разные типы сабель. О практических занятиях речь пока не шла, так что пришлось ограничиться теорией.

К своему немалому удивлению, я обнаружил, что в деле вооружения царила полная анархия. О каких-либо стандартах, единообразии речь даже не шла. Во всяком случае, если дело касалось шляхты. Каждый пан вооружался чем Бог пошлет… точнее, тем, что было ему привычнее и удобнее.

– Проше пана, различие заключается во многом, – объяснял Пшекшивильский-Подопригорский. – Длина и форма клинка, его вес и изгиб, также конструкция рукоятей и гард… Вот, к примеру, его княжья мосьц предпочитает «карабелу». Да и я тоже, что пан Анджей, без сомнения, давно заметил! – Тадеуш улыбнулся. – Чем она хороша? А вот пусть пан сам попробует и скажет!

И улан, вынув саблю из ножен, с почтительным поклоном протянул ее мне.

Я принял оружие, отвесив ответный поклон, хоть и более сдержанный (как-никак, начальник!). Внимательно оглядел саблю, крепко сцепил пальцы на рукоятке, проверил баланс… Вроде ничего особенного… стоп! Рукоять довольно толстая, массивная, завершается столь же массивной загогулиной, похожей на орлиную голову. На нее сразу оперся низ ладони… центр тяжести совсем недалеко от гарды… а если так?

Я попробовал крутануть «восьмерку» – разу-меется, с предельной осторожностью, чтобы не поранить ни себя, ни лошадь. Со стороны, наверное, выглядело нелепо… И, несмотря на всю неопытность в этом деле, почувствовал: то что надо! Даже когда «работала» одна кисть, мне почти не пришлось прилагать усилий. А благодаря упору – той самой орлиной голове – сабля сидела в ладони как прилипшая.

– О, я вижу, пан сразу все понял! – одобрительно кивнул Тадеуш. – В этом и заключается главное достоинство «карабелы».

– А в чем недостатки? – решил я сразу брать быка за рога.

– Если пан взглянет на рукоять, то заметит, что нет защитной дужки, – пожал плечами улан. – Кольца-упора для большого пальца тоже нет. Зато они есть в гусарских саблях. Дужка, как легко понять из самого названия, защищает пальцы от вражеского клинка, коли удар придется прямо или просто скользнет, а упорное кольцо позволяет быстро изменить направление удара. Гусары очень гордятся своим оружием, точнее, бахвалятся! Если бы я служил в какой-либо гусарской хоругви, то и саблю наверняка взял бы такую… А по мне, лучше «карабелы» не сыскать, и его княжеская мосьц того же мнения.

– Так любимица пана точь-в-точь такая, как сабля князя? – уточнил я.

– Нет, есть отличие. Взгляните, пане, – Тадеуш, забрав у меня «карабелу», указал на ближнюю к острию часть клинка, – вот это утолщение, именуемое елманью, совсем слабое, можно сказать, почти незаметное. А у клинка его княжьей мосьци – гораздо более широкое.

– Видимо, потому, что пресветлый князь более хрупкого сложения, чем пан полковник? Специально взял себе такую саблю, чтобы увеличить силу удара?

Пан полковник взглянул на меня с нескрываемым уважением.

– Уж не подшутил ли надо мной ясновельможный первый советник, говоря, что ничего не знает о сабле? – улыбнулся он. – Да, именно поэтому! Благодаря такому клинку даже слабый человек может нанести весьма мощный удар… Ну а пан Дышкевич, к примеру, у которого геркулесова сила, обходится саблею с коротким и широким клинком. Ею удобно рубиться пешему. Пан Дышкевич, между нами, не ахти какой наездник… да и попробуй, подбери коня под такую тушу! – Улан весело рассмеялся. – Бедные лошади небось на своем языке втайне ругаются и стонут. Зато он может одним взмахом перерубить железный пруток в два пальца толщиною… Я не представляю, кто сумеет отразить его прямой удар! Для этого нужно иметь такую же бычью силу…

– Сила не главное, проше пана! – не утерпел я. – Вот начнем наши занятия, сами в том убедитесь.

– Ловлю на слове! – улыбнулся Тадеуш. И в следующую секунду его лицо вдруг озадаченно вытянулось. – А вот и он, легок на помине… Но что это с ним? Словно обезумел!

Я обернулся в ту сторону, куда смотрел полковник. Пан Дышкевич, быстро приближавшийся к нам на крупном рыжем коне, и впрямь был похож… ну, не на безумца, тут Тадеуш со свойственной полякам горячностью преувеличил. Но и спокойным лицо начальника княжеской охраны никто бы не назвал.

– На бога, скорее к князю! К его штандарту! – донесся до нас его хриплый крик.

Глава 31

Пан Адам Краливский, будучи любящим и терпеливым мужем, а также признавая, что есть вещи, в которых женщины разбираются лучше мужчин, все же не собирался пускать дело о замужестве единственной и любимой доченьки на самотек. Поскольку слишком хорошо знал характер и упрямство своей дорогой женушки, урожденной Занусской. Уж коли с самого начала ей почему-то не пришелся по душе славный уланский ротмистр… Вроде и в звании его повысили (стать полковником в столь молодые годы дорогого стоит!), и даже фамилию поменял на более благозвучную, а пани Катарина не слишком-то довольна. Будто бы смирилась, даже пообещала лично сообщить Агнешке об их согласии… а кто этих женщин разберет! На полдороге возьмет и передумает, с нее станется…

Поэтому пан Адам, которого бравый улан в качестве будущего зятя более чем устраивал, решил, что надо самому взять на себя роль свата. Если окажется, что жена его опередила, – ничего страшного! Агнешка будет только рада, Тадеуш – тоже… И, едва лишь объявили остановку на краткий отдых, пан Адам дождался, пока жена оставит его одного (ей зачем-то срочно понадобился ксендз Микульский), и решил претворить план в действие. Выбрался из возка и неторопливо – затекшие ноги отчаянно гудели, поясница разламывалась – пошел соединять влюбленные сердца.

«Доченька, мы все знаем, мы согласны! Обрадуй своего Тадика, пусть присылает сватов…»

Хоть вокруг творится ужас, хоть одному Создателю известно, когда они вернутся в замок и будет ли вообще куда возвращаться… но жить-то надо! Сколько беспощадных набегов переживала Речь Посполитая, сколько лавин завоевателей по ней прокатывались, оставляя за собой пепелища… А если бы люди из-за этого не женились, не рожали детей?! Этак весь народ давно бы пресекся!

Он мысленно перенесся в будущее и увидел свою обожаемую Агнешку – заботливую жену и любящую мамочку, а также себя – счастливого деда, окруженного целой галдящей оравой внучат. Пан Адам при виде этой идиллической картины так расчувствовался, что чуть не пустил слезу. Особенно его умиляло, что любимая дочурка, став матерью огромного семейства, сохранила девичью стройность, которой когда-то могла похвалиться и пани Катарина…

«Ох, Агнуся… доченька…»

Пан Адам, пребывая во власти волшебных мечтаний, не сразу уразумел, почему вокруг поднялась суматоха. Лишь громкие крики: «Тревога! Хлопы!! Казаки!!!», перекрытые истошным многоголосым женским визгом, грубо сбросили его с сияющих высот на грешную землю. Он замер, растерянно оглядываясь по сторонам.

Хорошо обученные люди князя быстро и умело прекратили панику. Женщин благородного происхождения попросту подхватывали под локти и чуть ли не бегом тащили к их возкам, усаживали, уговаривая, что тревога ложная и никакой опасности нет. Служанок же успокаивали без лишних церемоний – сердитым окриком, а иной раз и оплеухой… Тем временем к тому месту, где виднелся княжеский штандарт, поспешно стягивались уланы и пешие жолнеры. Даже одна гусарская хоругвь, отделившись от флангового охранения, подошла крупной рысью, взметнув столбы пыли, и выстроилась грозным строем неподалеку.

«Матка Боска! – опасливо подумал пан Адам. – Все-таки что-то стряслось, какая-то угроза точно есть! Иначе к чему такие меры?!»

Первым побуждением было немедленно бежать на поиски жены. Но чувство долга и гонор, впитанные с материнским молоком, взяли верх. Сюзерену грозит опасность – значит, прежде всего надо думать об этом. В конце концов, он мужчина, шляхтич, носит саблю…

Управитель торопливо вскинул руку, выкрикнув: «Именем его княжеской мосьци!» Скакавший мимо улан тотчас осадил коня, хоть и с недовольным видом.

– На бога, что случилось? – взволнованно спросил пан Адам. – Из-за чего суматоха?

– Жолнеры-схизматы, пся крев, бучу подняли! Не хотят дальше идти! – сердито отрезал улан. – Грозятся на самого князя оружие поднять, коли их не отпустят! Проше пана, я спешу к его княжьей мосьци с донесением…

И, дав шпоры коню, умчался, оставив пана Краливского в полной растерянности.

Бунт?! В собственном войске ясновельможного князя?!

Как говорится, чтобы узнать, на что годен человек, надо проверить его в деле. Желательно – серьезном.

Мятеж, случившийся в собственной армии во время ее форсированного марша по фактически вражеской территории, да еще когда в любой момент может начаться бой с крупными силами этого самого врага, – более чем серьезное ЧП. Такой «сюрприз» может потрясти даже самого спокойного, хладнокровного и уверенного в себе полководца…

Может, вначале князь и испытал потрясение. Но, когда мы подскакали к нему, на лице Иеремии был только ледяной гнев.

– Вот, панове! Неблагодарное схизматское быдло показало свою натуру! Поистине, как волка ни корми, он в лес глядит! – хриплым, клокочущим от ярости голосом проговорил Вишневецкий. – Ну-с, пане первый советник, каково ваше мнение? Как нам лучше поступить, какие меры принять? Я был бы рад выслушать совет мужа, столь искусного в воинском деле. – И князь выжидающе уставился на меня.

Я мысленно перекрестился. Поскольку мое положение было, прямо скажем, не ахти… Да и мысли об Анжеле вызывали нехороший холодок в животе. А вдруг?..

– Проше ясновельможного, мне нужна более полная информация. Сколько всего бунтовщиков, чем они вооружены, где дислоцируются, то есть какие позиции занимают… Наконец, насколько серьезно они настроены, какие выдвигают требования, захватили ли заложников! – На этом месте я постарался сохранить спокойствие в голосе. – Не зная всего этого, давать рекомендации… – Я пожал плечами, всем своим видом говоря: профессионал серьезно подходит к работе в отличие от дилетанта!

– Резонные требования! – после недолгой заминки одобрительно кивнул князь. – Пане Дышкевич, вы слышали? Изложите все пану первому советнику, и как можно точнее!

– Слушаю его княжью мосьц! – скрипнул зубами гигант, поворачиваясь ко мне. Судя по выражению лица, свое унижение он не забыл и менять гнев на милость явно не собирался… – Взбунтовался, почитай, весь полк сердюков[23], на верность коих вроде бы можно было рассчитывать. А вышло, что напрасно им верили, собачьим детям! Число бунтарей – около тысячи с четвертью. Лишь немногие отказались примкнуть к ним, сохранив верность его княжьей мосьци, и их частью поубивали на месте, частью избили и выгнали из полка: ступайте, мол, к своему Яреме! От них мы о мятеже и узнали… Вооружены бунтовщики большей частью ружьями да протазанами[24]. Ну, и саблями, само собой! Покуда стоят на месте, там, где его княжья мосьц и назначил им быть… А про заложников – Бог миловал, вроде никого не взяли. Не то уже стало бы известно. Ясновельможная княгиня, ясновельможные паны советники, московитская княжна и прочие благородные люди в безопасности, слава Езусу.

«Слава!» – мысленно повторил я, чувствуя, как невидимый камень падает с плеч.

– А что до требований, то оно одно – проще некуда: отпустить их назад в Лубны. Не желают, мол, родную землю покидать и со своими же братьями – схизматами сражаться… Лайдаки, пся крв! – не выдержав, зарычал Дышкевич, потемнев лицом. – Его княжья мосьц столько добра им сделал, а они… Гореть им в аду!

– Понятно… – кивнул я, быстро прокручивая в голове разные варианты. Князь, нетерпеливо ерзая в седле, ждал. Судя по тому, как нервно подергивалось его лицо, как стискивали пальцы рукоять сабли, ясновельможный готов был утопить бунт «схизматского быдла» в крови.

Кстати, вот тут он был бы прав. Поскольку мятеж, независимо от причины, вызвавшей его, подлежит немедленному и жесткому подавлению. А уж в военное время – особенно.

С той лишь разницей, что именно сейчас, в данном конкретном случае, это было бы чистым безумием. Поскольку никоим образом не соответствовало облику строгого, но справедливого и заботливого вождя, который мы должны были лепить из Иеремии. Говоря языком моей эпохи, все усилия по созданию нужного имиджа разлетелись бы в пух и прах, причем в самом начале избирательной кампании…

И мне надлежало это как-то объяснить князю. При куче посторонних свидетелей, включая огнедышащего пана Леопольда…

***

Начало лета выдалось невыносимо знойным. Изматывающий, сводящий с ума жар струился с небес, и от него не было укрытия ни в самых убогих, покосившихся избенках, ни в самых роскошных каменных палатах. Даже ночи, слишком короткие для того, чтобы нагретая за день земля успела остыть, не приносили желанной прохлады. Липкая, обволакивающая духота безумно раздражала, распаляя страсти, и без того бурлящие, готовые вот-вот перехлестнуть через край.

Может, именно потому в эти дни и вспыхнул бунт, коему суждено было войти в историю под названием «Соляной»…

Девятнадцатилетний юноша, круглолицый и немного склонный к полноте, прильнув к забранному фигурной решеткой оконцу, с ужасом смотрел на то, что творилось внизу. Людское море – кипящее, волнующееся, слепо-беспощадное – бушевало внутри Кремля, целых тридцать пять лет, с того дня, как полуживые уцелевшие остатки польского гарнизона покинули его, считавшегося неприступной твердыней. Местом, где помазаннику Божьему не может грозить никакая опасность.

А теперь его жизнь висела на волоске. Уж коли стрельцы переметнулись на сторону взбесившегося подлого люда, беспрепятственно пустив к царскому дворцу, красная цена ей – пара грошей… Эту простую и страшную истину царь Алексей Михайлович Романов, вмиг повзрослевший и посуровевший, понял всем своим существом. Ворвавшейся толпе нужна была жертва, и она не успокоится, пока ее не увидит. Вопрос заключался лишь в том, чья жизнь должна оборваться, чтобы хоть немного утихли страсти…

– Морозова! Морозова!! Морозова!!! – доносилось лютое хоровое завывание, все более слаженное и дружное, от которого стыла кровь в жилах.

Царь резко отвернулся от окна, вперив злой взгляд в немолодого лысеющего боярина. По лицу которого ручьями тек пот, и не только от зноя…

– Ну, Борис Иванович, советчик мой и свояк, что теперь скажешь? Ведь клялся, божился: народ-де стерпит, не такая уж и тягота… Однако же не стерпел! Видишь, что деется?! Слышишь, кого на расправу требуют?!

Ноги боярина подогнулись, и он грузно бухнулся на колени:

– Не погуби, государь! Не выдай на растерзание волкам! Сколько лет служил тебе верой и правдой…

– То правда, служил! – кивнул царь. – Однако же и себя не забывал! Думаешь, не ведаю о твоих лихоимствах? Со счету можно сбиться, сколько челобитных подавали, слезно на тебя жалуясь: уйми, дескать, великий государь, Морозова, совсем забыл страх Божий, совесть потерял, меры не знает! Иного давно бы в монастырь сослал, на хлеб и воду, грехи замаливать! А то и на дыбу…

– Государь! – взвыл Морозов, усердно стукнув лбом о пол. – Смилуйся! Един лишь Бог без греха… А человек есмь слабая тварь и дрожащая… Ежели что и приставало к рукам, так ведь пользы казне принес стократ больше! И на добрые дела жертвовал, не скупился…

– А-а-а… – как-то по-простонародному махнул рукою юный царь, скривившись то ли от досады, то ли от бессилия.

Тысячеголосый гомон, нарастая с каждой секундой, больно бил по ушам:

– Морозова выдайте, кровопийцу! Плещеева! Траханиотова! Суд свой им учиним! А не то всю Москву запалим с четырех сторон!

– О, Господи… – простонал Алексей Михайлович, стиснув виски. – Неужто отвернулся ты от земли нашей, прогневавшись?!

– Истинно, истинно, государь! – торопливо, взахлеб, забормотал Морозов. – И не токмо от нашей, от иных держав тоже! Что в белом свете-то деется?! В Европе, почитай, три десятка лет друг дружку бьют, никак замириться не могут! Немец на француза, швед на чеха, сам черт ногу сломит… В Англицкой земле – слыханное ли дело? – короля Каролуса с трона скинули, под стражею держат, в темнице! Ей-ей, с них станется жизни монарха помазанного лишить! А под боком у нас, в Украйне?! Месяцу не прошло, как взбунтовались казаки! Того и гляди, вновь нас в войну с поляками да литвинами втянут… А ныне и в Москве полыхнуло, народишко словно обезумел. Думного дьяка Назария Чистого второго дня безвинно растерзали, теперь меня требуют… То Божий гнев, государь! Прости дурака старого, не дай погибнуть страшной смертью, аки псу безнадзорному… – Боярин громко всхлипнул. – Отслужу, отмолю… Вспомни, ведь я тебе суженую выбрал, матушку-царицу, лебедь белую…

Царь, топнув ногою, но уже без прежней злости, вскричал:

– Так и быть… Едино лишь за прежние заслуги твои… А про молитвы – в самый раз! Поедешь в Белозерск, места там тихие, святые. На благочестивые мысли сами наводят. Вот там в келье о душе и подумаешь, лоб перед иконою поотбиваешь… – Видя ужас, мелькнувший в глазах боярина, с досадою договорил: – На время лишь, на время! Тебе сейчас в Москве оставаться никак нельзя. В клочья разорвут, никакая стража не спасет… Для твоей же пользы, греховодник!

И отвернувшись от Морозова, вновь принявшегося отбивать земные поклоны со всхлипами: «Государь, благодетель мой, век не забуду…» – Алексей Михайлович громко воскликнул:

– Эй, дьяче! Приблизься!

Низко кланяясь, подскочил думной дьяк Астафьев.

– Голос у тебя громкий?

– Громкий, государь… – испуганно подтвердил дьяк, снова отвесив поклон.

– Будет кланяться! Не время! Тотчас же ступай на красное крыльцо да во весь голос и объяви: государь вник в беды народа своего, в коих повинны злые и негожие люди: боярин Морозов, окольничий Траханиотов, шурин его, да боярин Плещеев, что Земским приказом ведает. Эти лихоимцы, позабыв страх Божий и крестное его, великому государю, целование, много дурного и злого содеяли, а от государя правду скрывали. Ныне же будет им суд скорый и правый. Страшась гнева государева и народного, все они бежали из Москвы да попрятались. Государь велел отрядить за ними погоню. Как разыщут, воротят злодеев в Москву, на Красную площадь, и выдадут народу. А тот волен поступить с ними по своему разумению: государь разрешил! Понял ли, дьяче?

– Понял, государь!

– Ну, так ступай, и громче, громче! Не жалей горла, чтоб все услышали!

Когда Астафьев скрылся за дверями, царь истово перекрестился:

– Господи, прости меня, грешного… Сам видишь – без крови тут не обойтись! Жаль Плещеева, да и Траханиотова жаль, хоть во многом и винны… Ими придется пожертвовать. – Медленно повернулся к бледному взмокшему Морозову: – Тебя же спасу, пусть ты куда виновнее. Раз обещал… Слово царское крепче стали!

И после короткой паузы добавил:

– А вот что сказал про бунт на Украйне – хвалю! О том надобно крепко помыслить, как бы его повернуть себе на выгоду. В войну себя втянуть не дадим, конечно… Но крылья полякам подрежем!

Глава 32

Я видел и чувствовал: князь не в восторге от моего предложения. Очень мягко говоря. Его характер, воспитание, привычки, устоявшиеся правила – одним словом, буквально все требовало немедленных и самых беспощадных мер. В противовес этому был всего лишь здравый смысл в лице ясновельможного пана первого советника.

Но если князь хотя бы знал, кем является и откуда явился… прошу прощения за невольный каламбур! – этот самый первый советник, то его приближенные не знали и этого. В их глазах я был нахальным выскочкой из далекой Московии, беспардонным интриганом, да еще схизматиком! Плотная, вполне осязаемая волна злобы буквально катилась с той стороны, где тесной кучей сгрудились паны Груховский, Качиньский и Дышкевич, подкрепленные духовным резервом в лице святого отца Микульского. Выражение лица иезуита мне особенно не нравилось. Точно – замыслил какую-то пакость…

– Прошу поверить, я хорошо понимаю и всецело разделяю негодование его княжеской мосьци! Бунтовщики заслуживают самого сурового наказания. Но, учитывая те сведения, кои были сообщены ясновельможному князю в приватной беседе… – я выдержал хорошо рассчитанную паузу, – лучше не тратить на них ни времени, ни сил. Пусть уходят. Мы избавимся от ненадежных, сохранив тех, кто доказал свою верность! А наказать изменников можно и после… Таков мой совет, княже.

Иеремия как-то странно хмыкнул, покачал головой, покосившись на «могучую кучку»:

– А вы что скажете, панове?

Торопливым хором, перебивая друг друга, они загалдели:

– То – позор, несовместимый со шляхетским гонором! На бога, позор!

– Где это видано, чтобы бунтовщиков миловали?! Да еще на войне!

– Заклинаю пресветлого князя не слушать таких советов! Они не Господом подсказаны, а диаволом!

(Это, конечно, не утерпел святой отец. Ладно! У меня хорошая память…)

– Изрубить в лапшу, як бога кохам! Изрубить!!! Всех, до последнего!

(А у пана Дышкевича какие-то маниакальные наклонности, честное слово…)

Князь резко поднял ладонь, требуя тишины. Крики тотчас же утихли.

– А пан полковник что посоветует? – внезапно спросил Иеремия, повернувшись к Пшекшивильскому-Подопригорскому.

– Я… – Слова князя застали молодого улана врасплох. Он покраснел от смущения и растерянности, но быстро взял себя в руки. – Если его княжеской мосьци угодно знать мое скромное мнение, то я почтительно просил бы прислушаться к словам ясновельможного пана первого советника. Время дорого, и каждый верный человек на счету…

Пан Качиньский, ставший в эту минуту удивительно похожим на своего тезку из XXI века, ехидно-капризным тоном произнес:

– То, что пан полковник многим обязан пану первому советнику и благодарен ему, известно! Но чтобы по этой причине умышленно давать ясновельможному князю дурные советы, причиняя тем самым ему вред…

– Проше пана советника. – Прямодушный улан просто вспыхнул. – За такие слова… – Его рука машинально метнулась к эфесу «карабелы».

– Хватит, панове! – Голос князя, хоть и негромкий, тотчас навел порядок и восстановил спокойствие. – Не время для ссор!

Он снова погрузился в раздумье. Совсем недолгое (хоть мне тогда казалось иначе!). «Могучая кучка» пыталась испепелить взглядом меня и Тадеуша, мы старательно делали вид, что нам это совершенно безразлично…

– Что же, отпустим их, – промолвил наконец Вишневецкий. – И впрямь, много чести для зрадной погани – тратить на нее верных людей! Пусть убираются к дьяблу в зубы.

– Благодарю ясновельможного! – поспешно воскликнул я, опережая прочих панов советников. – Будет ли мне позволено передать бунтовщикам его княжью волю и решение?

Вишневецкий, не раздумывая, покачал головой:

– Нет, пане! Я не могу рисковать. Один шальной выстрел… С этими лайдаками будет говорить пан полковник. – Князь обратился к Пшекшивильскому-Подопригорскому: – Тотчас же езжайте к ним и объявите мое решение. И чтобы через полчаса след их простыл! Иначе я за себя не ручаюсь, при всем уважении к пану первому советнику!

– Слушаю, ясный княже! – Улан с места взял в галоп. Оставив меня одного нежиться под коллективным «теплым» взглядом. Прямо-таки убийственным.

Ничего, ребятки. И не такие люди пытались убить… И не только глазами.

– Як бога кохам, это было великолепное зрелище! – возбужденно говорил пан Адам Краливский. – Жаль, я сам того не видел, но рассказывали люди, коим можно верить безоговорочно. Ряды бунтарей щетинились оружием, как еж – иголками! Они готовы были биться насмерть, дорого отдавая свои презренные жизни… И тут подлетает на взмыленном коне пан полковник, крича: «Воля его княжеской мосьци!» Глаза его сверкают, лицо раскраснелось… Он был прекрасен в своем благородном волнении! О-о-о, как он с ними говорил! Какими словами! Без всякой грубости, даже без укоров, хоть они их тысячу раз заслужили. Но к концу его речи эти злодеи были похожи на напроказивших детишек, ранами Езуса клянусь! Их терзал жгучий стыд. А потом – восхитительный финал, достойный искусного мастера, – пан полковник воскликнул: «Вообразите же, сколь благородна душа ясновельможного пана первого советника, который просил князя за вас! И сколь безгранично великодушие его княжеской мосьци, если он внял этой просьбе и согласился отпустить вас с миром! Ступайте же, возвращайтесь в дома свои, к семьям. Одно лишь прошу: не забывайте Бога и про совесть не забывайте. Вас начнут улещать злые люди, звать в свои шайки, соблазняя легкостью грабежей и насилий… Не поддавайтесь, не позорьте звание христиан и не губите свои бессмертные души! А если кто-то из вас осознает ошибку свою, если пожелает вернуться и искупить вину – пусть возвращается смело! Я, полковник Пшекшивильский-Подопригорский, даю слово шляхтича, что буду ходатайствовать за него перед ясновельможным князем! Теперь ступайте с Богом». Вот так все и было! Езус Мария, какой шляхтич! И храбр, и умен, и красноречив… Еще совсем молод, а уже сколько достоинств! Любой отец был бы счастлив заполучить такого зятя. – И пан Краливский с лукавой улыбкой подмигнул Агнешке.

«Доченька, ты все поняла, надеюсь? А то как-то неловко говорить напрямую при московитской княжне…»

Агнешка, покраснев, потупилась, и у отца, хоть и гордого (хорошо воспитали дочку, такая скромница!), заныло сердце: о, Матка Боска, совсем еще ребенок… Ей бы в куклы играть, а не к мужу в постель ложиться… Но пересилил себя, вспомнив: так уж заведено, таков закон Божий и природы.

– Значит, пан первый советник просил за бунтарей и изменников? – переспросила дочь каким-то странным, напряженным голосом, с явным волнением, которое княжеский управитель приписал пережитому испугу.

Сияющий образ благородного рыцаря, созданный Агнешкой, неотступно стоял перед ее мысленным взором, становясь лишь еще более прекрасным. Не только храбр и учтив, но еще и добр, великодушен, милостив к падшим… О, Богородица, Пречистая Дева, сжалься, уйми этот жар на лице и в лоне! Отец же сейчас обо всем догадается, стыд-то какой… А что сказать Тадику, как в глаза ему посмотреть?! Святые угодники…

– Да, это была его идея… Признаться, странная… но, может, все обойдется к лучшему. Во всяком случае, не нам обсуждать волю его княжьей мосьци! Раз он решил – значит, так надо.

– Пан управитель совершенно прав, – кивнула княжна Милославская, тоже как-то странно глядя на Агнешку. Наверное, сочувствовала, видя переживания девушки. – Пресветлый князь здесь главный, ему и решать!

Пан Адам вежливо поклонился, вновь дивясь в душе, насколько безгранична женская глупость. Ну, вот что, спрашивается, взбрело в голову дорогой женушке?! Понятно, перепугалась, услышав про бунт, наверняка представила страшные картины резни… Но потом-то, когда, слава Езусу, все благополучно разрешилось! Со слезами стала требовать, чтобы Агнешку немедленно пересадили в их возок: ничего, мол, что будет тесно, главное – доченьке перестанет грозить опасность. Ишь, чего выдумала! Опасность – и от кого? От московитской княжны, хрупкой девицы! Зарежет она, что ли, Агнешку? Или перетянет в свою схизматскую веру за считаные дни пути? Какая чушь! И потом, как это будет выглядеть – нарушить приказ ясновельможной княгини! Ведь сама Гризельда ясно велела: Агнешка должна неотлучно находиться при особе московитки… Значит, так тому и быть. Господская воля.

Объяснил это – с величайшим терпением, четко и понятно. До последней хлопки бы дошло! А женушка лишь пуще в слезы ударилась: никто ее не хочет понять, даже собственный муж! Никто не верит! Любимой единственной доченьке грозит страшная беда, а родной отец… Изверг бесчувственный! Деспот! Тиран с каменным сердцем! Ну и так далее, и тому подобное…

Ошарашенный, сбитый с толку, а заодно и разозленный пан Адам даже прикрикнул на супругу, топнув ногою, чем настолько ее перепугал, что она вмиг умолкла, опасливо забившись в самый угол возка. После чего на всякий случай решил довести до конца начатое дело: проведать дочку, сообщить ей радостную весть, касающуюся пана Тадеуша, исполнив заодно роль свата… А также приглядеться как следует к этой странной княжне из Московии. Бабская глупость – это бабская глупость, конечно… но ведь у него сердце все-таки не каменное! И дочка всего одна… Да будь хоть дюжина, неужели любил бы меньше?!

Московитка произвела самое приятное впечатление. Держалась немного скованно, но вежливо, с достоинством. Своего превосходства (из знатного княжеского рода как-никак!) не показывала, даже всячески демонстрировала уважение к отцу «милой панны, с которой я, благодарение Богу, подружилась». И лицом, и манерами так хороша… Пан Адам был просто очарован.

– Нет слов, чтобы описать, как приятно мне общество ясновельможной княжны, однако же вынужден его лишиться, – заторопился он, услышав пронзительные звуки сигнального горна. – Снова трогаемся в путь… Но ежели на следующей остановке княжна соизволит навестить нас с супругою и разделит скромную нашу трапезу, буду безмерно счастлив и горд!

– Непременно, и почту за большую радость… – кивнула московитка, одарив управителя такой чарующей улыбкой, что он вдруг почувствовал себя пылким двадцатилетним шляхтичем, переполненным жизненной силой.

«Был бы мусульманским ханом – забрал бы ее в гарем… Непременно… Тьфу!!! Прости, Господи, меня, грешного!»

Откланявшись, пан Краливский поспешил к своему возку. Даже не подозревая, что вот теперь его обожаемой Агнуське точно стала грозить опасность. И немалая.

Глава 33

Это была красивая пара, но при одном взгляде на нее можно было догадаться: между мужчиной и женщиной пробежала черная кошка. И для этого вовсе не требовалось иметь семь пядей во лбу.

Кавалер – высокий, видный мужчина лет тридцати, с холеным породистым лицом и тонкими закрученными усами – вел себя, как напроказивший кот, забравшийся в хозяйскую кладовую. На это указывало все: и его взгляд, заискивающе-настороженный, и такой же тон, и робость, сочетавшаяся с высокомерной раздражительностью. Дама же, совсем еще молодая, с нежным красивым личиком, которое был бы рад запечатлеть на холсте любой, даже самый знаменитый художник, судя по всему, пребывала во взвинченном состоянии. Причем настолько, что лишь воспитание и хорошие манеры удерживали ее от безобразного скандала.

Пожилой корчмарь, видевший на своем веку великое множество проезжавших, безропотно выслушал приказ пана: отвести ему с супругою самую лучшую комнату, какая только сыщется в этой жалкой дыре. И немедля подать самый лучший ужин. Само собой, с вином, которое также должно быть достойно его «крулевны». И упаси Матка Боска, если пища и питье не понравятся!

– Ты, схизматик, узнаешь тогда, как тяжела рука подстаросты Чигиринского! – с вызовом воскликнул пан. – Давай, шевелись! Не каждый день тебе такую честь оказывают…

Корчмарь, пряча в седых усах ухмылку, с поклоном повел гостей осматривать единственную комнату. И старательно изобразил сожаление, испуг, раскаяние, терпеливо выслушав потоки брани и проклятий, выплеснутых на его голову разозленным паном, назвавшимся Данилом Чаплинским. Мол, в такой жалкой клетушке даже хлоп побрезгует заночевать, а ее предлагают благородной шляхте!

– Звиняйте, пышный пане… звиняйте… С дорогой душой бы, да других комнат нету!

Шляхтич, на мгновение умолкнув, буквально сверлил корчмаря негодующим взором. Видимо, переводил дух перед новой порцией ругани.

– Ах, оставьте, пане Данило! – вдруг с еле скрытым раздражением произнесла красавица. Теплоты в ее голосе было не больше, чем в ключевой воде, от которой ломит зубы. – Какая ни есть, выбирать не из чего! А я смертельно устала.

Чаплинский, осекшись, тут же угодливо склонил голову:

– Как будет угодно моей крулевне… – И, повернувшись к корчмарю, рявкнул: – Благодари судьбу! А теперь живо, бегом – накрывай на стол! И помни – все самое лучшее!

«Деньги-то у пана есть?» – вертелся на языке корчмаря ехидный вопрос. Но он промолчал. Не надо искушать судьбу… Казаки Хмельницкого еще далеко, а паны – вот они, рядом… Хоть и бегут, спасая свои шкуры, а пока еще в силе.

Жаль пани: такая красавица, а дураку в жены досталась!

Впрочем, на жену она не очень-то и похожа. Скорее, на полюбовницу, осознавшую, что поторопилась и совершила ошибку…

Пани Катарина, ошалело мотая головой, словно корова, замученная оводами, и негодуя на дурочку Стефанию (сослепу подсунула флакон с нюхательной солью ей под самый нос, больно по нему ударив), уже хотела высказать все, что про нее думает… Но тут заметила торопливо приближающегося к возку мужа. А главное – разглядела выражение его лица. И в следующую секунду снова чуть не лишилась чувств.

Поскольку пан Адам буквально сиял. Причем так, что впервые в жизни его супруге стал полностью понятен смысл простонародной поговорки: «На твоей роже можно блины без смальца жарить!»

– Матка Боска… – чуть слышно простонала бедная пани, схватившись за то место, где у людей нормальной комплекции полагается быть сердцу. – Неужто околдовала?! Проклятая!

– Пшепрашем пани… – чуть не заплакала перепуганная Стефания, расслышав только последние слова и приняв их на свой счет. – Я не хотела… Нечаянно…

– Что?! Ах, да я не про тебя! Нашла время в слезы ударяться! Высеку! Уволю! – Пани Катарина, чуть не потерявшая голову с перепугу, мгновенно взбеленилась и уже не контролировала себя. Поэтому подошедший пан Адам застал картину, весьма его удивившую и сбившую с толку. Будучи человеком, привыкшим к логическому мышлению, он быстро сделал единственно возможный вывод: раз жена так расшумелась, а служанка Стефания так трясется и рыдает, значит, она чем-то навлекла на себя гнев его благоверной… А поскольку он был еще человеком довольно мягкосердечным, да к тому же пребывал после беседы с дочерью и московитской княжной в самом благодушном настроении, ему стало жаль служанку. И так Богом обиженная: слепнуть стала!

– Ах, стоит ли так серчать на бедняжку! – улыбнулся он жене. – Ну, провинилась… С кем не бывает! Послушай лучше, что я скажу: сегодня на вечерю к нам пожалует княжна Милославская… Катю! Катю, что с тобой?! Очнись! Стефания, флакон! Живо!!!

Женщина едва притронулась к своей порции. Еда, хоть и была вкусной, буквально не лезла в горло.

Пан Чаплинский начал бранить корчмаря, грозя ему своей немилостью и страшными карами, но под ледяным взглядом «крулевны» съежился, умолк. Такое убийственное, безграничное презрение сочилось из ее прекрасных глаз. Он попробовал было перевести разговор на другую тему, но быстро обнаружил, что вместо диалога получится монолог. То ли пани от дорожной усталости не была расположена к беседе, то ли не собиралась менять гнев на милость.

Для самодовольного шляхтича, привыкшего к собственной значимости и неотразимости, это было страшным ударом. И, когда они после ужина вернулись в комнату, Чаплинский не выдержал. Он резким, повелительным жестом выставил за порог служанку, явившуюся, чтобы помочь пани раздеться, и подступил к рассерженной красавице, заламывая руки, словно лицедей перед зрителями:

– О, как больно, как невыносимо видеть гнев моей крулевны! Як бога кохам, я отдал бы всю свою кровь, до последней капли, чтобы эти чудные глаза снова стали такими, как прежде!

– Осторожно, пане! – презрительно подняла соболиные бровки женщина. – Я ведь могу и поймать на слове!

– Неужто моя крулевна сомневается в словах моих?! – вскинулся, будто ужаленный, Чаплинский.

Женщина как-то странно улыбнулась.

– У пана уже была возможность отдать свою кровь, защищая и меня, и интересы господина своего, старосты Чигиринского. Ну, и интересы отчизны, конечно… Вместо этого он спешно, трусливо, под покровом ночи, словно какой-то лиходей, увез меня из замка! И с каждый днем все дальше и дальше от пана Конецпольского, который, надо полагать, голову сломал в раздумьях: куда подевался пан подстароста, да еще в столь тяжкую минуту, когда каждый верный человек на счету? Ведь я не ошибаюсь, пан не поставил в известность своего непосредственного начальника? Благодетеля, который сделал ему протекцию, назначил на высокую должность, помог жестоко уязвить соперника, наконец?..

– Ах, слова моей богини словно клещи палача! – вскричал побагровевший Чаплинский, лихорадочно обдумывая, как бы получше ей ответить. – Они так больно ранят! Но, заклинаю, не надо делать столь поспешных и необдуманных выводов! Если я и поторопился с отъездом, то лишь потому, что был охвачен беспредельным волнением за судьбу света очей моих, смысла жизни моей… Война, смуты и кровопролитие – от всех этих ужасов благородную пани надо держать как можно дальше! Ведь подлые взбунтовавшиеся хлопы не ведают ни пощады, ни жалости… Я счел свои святым долгом увезти пани как можно дальше, в безопасное место. А после этого я тотчас явлюсь к пану Конецпольскому, представлю свои объяснения и оправдания. Уверен: он поймет меня, как благородный шляхтич благородного шляхтича, и не осудит…

В самом начале его слова, казалось, тронули сердце гневной красавицы, и выражение ее лица немного смягчилось. Но это длилось совсем недолго. Едва лишь Чаплинский умолк, она заговорила с прежним ледяным презрением:

– О да, пан совершенно прав: иной раз подлые хлопы не ведают пощады… Что неудивительно, учитывая, как жестоко их притесняли и грабили по приказам пана! Пока они терпели, пан был смелым, но едва лишь их терпению пришел конец, вся напускная храбрость пана исчезла в мгновение ока! Вместо гордого орла я вижу трясущегося зайца!

– На бога!!! – взревел разъяренный шляхтич, вздымая кулаки. Казалось, он сейчас ударит женщину. Каким-то чудом обуздав свою ярость, Чаплинский хрипло заговорил: – Заклинаю пани… всем самым святым… Довольно! Пани злоупотребляет преимуществами своего пола! Если бы это сказал мужчина…

– То что было бы?! – тотчас со злым смешком выкрикнула женщина. – Неужели пан вызвал бы его на поединок?! Ах, как я могла сомневаться! Ведь пан такой умелый фехтовальщик! Он же отважно принял вызов, который послал ему Хмельницкий, он дрался с ним один на один, как подобает благородному шляхтичу… Или все-таки трусливо уклонился, послав вместо себя четырех убийц, лишь чудом не достигших цели?

С полубезумным, яростным ревом Чаплинский размахнулся. Хлесткий звук пощечины прозвучал в маленькой комнате как выстрел.

Глава 34

Анжела, с немалым усилием заставив себя говорить самым любезным и спокойным тоном, на какой только была способна, обратилась к Агнешке:

– Я вижу, панна восхищается первым советником князя? Она оценила его храбрость и ум?

Жаркий румянец, заливший щеки полячки, был красноречивее любого ответа. И сердце «московитской княжны» словно провалилось в ледяную бездну. Правда, всего на какую-то долю секунды. А потом оно вынырнуло обратно и вскипело от злости…

«Пасть порву, моргалы выколю!» – всплыла в памяти фраза рецидивиста Доцента из старого хорошего фильма. Сейчас Анжела была готова повторить ее, ухватив соперницу за черные косы. А потом, для пущего вразумления, еще изрядно их проредить.

– Это настоящий рыцарь! – прошептала полячка, не поднимая глаз. – Як бога кохам, самый настоящий! О, Матка Боска!..

«Княжна Милославская» тоже от души помянула мать. Правда, мысленно, и вовсе не Божью. А потом горько пожалела, что много раз оплаканная сумочка с косметичкой осталась в камышах на берегу безымянной речушки. Ведь и маникюрные ножницы, и даже маленькая пилочка для ногтей – страшное оружие в умелых женских ручках!

Прежде незнакомое чувство, о котором она, конечно, знала, но не относила к себе, властно завладело всем ее существом. И вот теперь Анжела на собственном опыте поняла, какие муки может доставлять ревность и на что может толкнуть…

– Когда я думаю, как пан расправлялся с нечестивцами, напавшими на панну Анну… О, как бы я хотела быть на ее месте! – не сдержавшись, простонала Агнешка, заламывая руки. И вдруг панический ужас мелькнул в ее глазах, а лицо, и без того покрасневшее, сделалось темно-пунцовым. Полячка торопливо закрестилась, твердя прерывающимся от дрожи и всхлипываний голосом: – Пречистая Дева, святые угодники, смилуйтесь надо мною! Я будто сошла с ума… Что я пожелала?! Стыд-то какой, о Езус! Это же грех – с мужчиной, без венчания…

Нехорошая догадка мелькнула в голове Анжелы, заставив похолодеть. Значит, все-таки наговорила лишнего в бреду, дуреха… Подставила своего «рыцаря», по-черному подставила…

– Панна сидела рядом со мной, когда я была без чувств? – довольно резко спросила она.

Всхлипывающая Агнешка кивнула, утирая слезы.

– Та-а-ак… – задумчиво протянула «княжна Милославская». После чего, взяв полячку за руку, наклонилась к ней и прошептала спокойным, даже вежливым голосом, от которого Агнешке вдруг стало страшно – настолько явственно слышалось в нем шипение змеи, готовой молниеносно броситься и ужалить: – А вот теперь пусть панна расскажет все! О чем я говорила и кто еще это слышал? И да помилует Бог панну, если она вздумает утаить хотя бы самую малость!

Генеральный писарь Выговский, болезненно морщась, отложил перо и растер левой ладонью затекшую правую кисть. Целая стопка исписанных листов громоздилась по одну сторону от него, а другая (правда, гораздо более тонкая) еще только ждала своей очереди… Ужас! В голове был полный сумбур, слезились от напряжения покрасневшие глаза.

Да, нелегкое это дело – занимать такую должность при особе пана гетмана! Впрочем, грех жаловаться. Трудишься, словно хлоп на панском поле, однако и жалованье хорошее, и почет. А главное…

Выговский, чуть заметно вздрогнув, боязливо оглянулся, словно кто-то мог подслушать его потаенные мысли.

Гетман уже как-то задавал ему вопрос: справляется ли он, не слишком ли устает? Может, дать в помощь толкового человека или даже двух? Это же такой тяжкий труд – самому гору бумаг составлять, писать вчерне, потом – набело… Пусть хоть часть дела на себя возьмут, черновики пишут, к примеру! И он тогда отказался, не забыв смиренно поблагодарить за заботу. Мол, ради святого дела можно и перетерпеть усталость, а чем меньше людей посвящено в их тайны, тем лучше. Иные бумаги-то на вес золота, даже еще больше! Не приведи бог, помощник окажется ненадежным, проболтается спьяну или вовсе к ляхам сбежит… Хмельницкий, выслушав, одобрительно кивнул: верно рассуждаешь, Иване! И от щедрот своих наградил пышным жупаном со своего плеча и горстью червонцев.

Да, с гетманом ему повезло, ничего не скажешь! Особенно если всякий раз находить правильный подход и угадывать настроение… А это у него хорошо получается. Очень даже хорошо! Не зря многие казаки по-прежнему волками глядят: перевертыш, ляшский прислужник, улестил гетмана, в доверие влез! Но есть и немало таких, которые начали перед ним заискивать, улыбаются во весь рот да кличут по имени-отчеству: «Иване Остаповичу», хоть порой сами ему в отцы годятся… Понимают, что такое – генеральный писарь, особа, приближенная к пану гетману!

Что же, пусть привыкают. Придет время – еще ниже будут кланяться. Когда в его руке заблестит серебряная булава…

Он выбрал свою судьбу, накрепко связав ее с Хмельницким. Надо поддерживать сильного. А коли пан гетман благополучно избежал столько опасностей, не только сохранив голову, но и многократно окрепнув, – значит, он не только силен, но и любимец Фортуны. И тот, кто будет рядом с ним, разделяя все труды и заботы, получит щедрую награду.

Правда, Фортуна – дама капризная… Не вышло бы так, что наградою послужит заостренный кол или пеньковая веревка… Как ты ни крути, они – бунтовщики. Мятежники. Изменники. Пока оная дама им благоволила: два польских отряда разбиты вдребезги, коронный гетман Николай Потоцкий в плену у татар, а сын его Стефан уже в мире ином… Но что будет, коли Речь Посполитая двинет на них по-настоящему крупные силы? Да еще поставив во главе умелого полководца, вроде князя Яремы Вишневецкого?

Генеральный писарь зябко передернул плечами, хотя июньский день выдался неимоверно знойным…

Надо надеяться на лучшее. Или пан, или пропал! В любом случае влачить прежнее существование нищего шляхтича он не будет. Попробовал другой жизни, сытой и роскошной. Ему понравилось. Надо держаться Хмельницкого. И стать для него незаменимым человеком. Тем, без кого гетман не сможет обойтись. Кому будет поверять самые потаенные мысли свои, самые мучительные колебания… А на склоне лет передаст свою булаву.

Кому же еще? Полковников много, однако же все они равны меж собою. Выделишь одного, возвысишь – начнутся обиды, гвалты, а там и до разброда с кровопролитием недалеко. Умный и осторожный Хмельницкий ни за что не пойдет на такой риск.

Правда, у него два сына! Но, хвала Господу, младший из них, Юрий, слаб и здоровьем, и умом. Какой из него гетман? Старший же, Тимош, прямая противоположность брату, и ума хватает, и силы – хоть отбавляй! Добрый казак… Однако же горяч, как порох, в любую стычку летит сломя голову, в первом ряду. То ли торопится храбрость свою и удаль выказать, чтобы за равного считали, то ли смерть свою ищет… Так ведь и найдет же, ей-ей, найдет! Один шальной выстрел, один взмах сабли… На войне это вещь самая обычная. Чует сердце, недолго осталось жить Тимошу… В крайнем случае, всегда можно найти надежного человека, не брезгующего грязной работой…

Потому – терпеть надо, на усталость не жаловаться и ждать, ждать! Бог любит терпеливых.

И – без всяких помощников! Чтобы никто на его место генерального писаря не зарился, не подсиживал… А главное, чтобы больше никто к гетманским тайнам, которым цены нет, доступа не имел…

Побагровевшее лицо пана Чаплинского медленно белело. Лицо женщины, напротив, багровело, так, что стал невидимым алый след от мужской пятерни на ее левой щеке. Глаза Елены, в которых смешались потрясение, ужас и ненависть, буквально прожигали пана подстаросту Чигиринского. Высокая грудь вздымалась, тонкие пальцы тряслись.

– Пан… поднял руку на даму?! – каким-то страшным, свистящим шепотом произнесла она. – Тот, кто смел называть себя благородным шляхтичем?! Нет, пан больше не шляхтич… не смеет так называться… Мужик! Хлоп!!!

Чаплинский больше не притворялся, он сбросил маску. Откинув голову и уперев руки в бока, презрительно расхохотался:

– Ну, тогда и пани – никакая не пани! Тем более что письменных доказательств ее благородного происхождения я не видел… А на словах можно какую угодно чушь наплести! Может, она мещанка… А может, и хлопка! Благородная пани едва ли легла бы под казачьего сотника, да еще не обручившись с ним, даже по схизматскому обычаю…

Женщина прижала ладони к вискам. У нее был вид безумной.

– Дура… – прошептала она посеревшими трясущимися губами. – Какая же я дура! На кого променяла!..

Глава 35

Боярин Борис Иванович Морозов, до сего дня – самый близкий к царю человек, первый его советчик, не выдержав, отвел взгляд в сторону. До того невыносимо было видеть панический, животный ужас в глазах другого боярина – Леонтия Плещеева.

Но уши заткнуть он не мог: в присутствии государя это было немыслимо. Потому, стискивая зубы и чувствуя мучительные спазмы в похолодевшем животе, Морозов страстно молился: «Господи, поскорее бы кончилось…» Ведь рыдающие вопли Плещеева могли потрясти любого.

– Государь, за что?! – выл он, вцепившись мертвой хваткой утопающего в царский сапог. – Неужели я самый виноватый?! Ведь иные куда пуще меня воровали! Все забери! И дом, и имения, и казну! В рубашке одной готов остаться, на паперть с протянутой рукой пойду, только живота не лишай! Вели кнутом ободрать как липку! Только пощади, государь! Пощади! Ведь даже мышь, и та жить хочет… Не выдай на смертную муку!

Царь Алексей Михайлович, сгорбившийся, со страдальческим лицом, больше похожий в эту минуту на измученного годами и болезнями старика, нежели на юношу, отвернулся и махнул рукой. Подскочили рынды[25], схватили Плещеева, рывком подняли, поволокли к дверям…

– А-а-а!!! – Дикий вопль, отразившись от стен и сводчатого потолка, чуть не оглушил. – Не хочу, не хочу-ууу!!! Пустите-еее!!!

Ноги Морозова бессильно подогнулись, будто кости в них исчезли каким-то волшебством. Боярин, пав на колени, закрестился, всхлипывая и шепча дрожащими губами: «Отче наш…»

– Молись, молись! – вдруг взъярился юный царь, метнув в своего советчика и свояка такой взгляд, что тот лишь чудом не лишился сознания. – То по твоей вине! По справедливости, не его бы на площадь – тебя!..

– Государь! – только и смог выдохнуть Морозов, со всем усердием бухнувшись лбом о пол. – Виноват, каюсь! Только ты ж слово дал, царское…

– Умолкни, лиходей! – топнул ногой Алексей Михайлович, который хоть и вошел в историю с прозвищем Тишайший, но гневаться при необходимости умел, да так, что мало никому не казалось. – То я помню! И слово сдержу. Хоть, чует сердце, пожалею! Смертный грех-то не на тебя падет, на меня!

Издалека донеслись последние, приглушенные расстоянием и коридорными поворотами вопли Плещеева:

– Пока не поздно, смилуйся, государь! Не то за кровь мою с тебя взыщется! Со всего корня Романовых!

Царь скривился, точно от приступа лютой зубной боли, и закрыл лицо руками. Послышался сдавленный стон… Потом, будто опомнившись, Алексей Михайлович быстро повернулся к иконостасу.

– Господи, прости! – чуть слышно вымолвил он, творя крестное знамение. – Ведь не по злобе, не по самодурству… Едино лишь из крайней необходимости государственной! Не мог я помиловать Плещеева, сам видишь, никак не мог! Сегодня – его. Завтра – Траханиотова… Да, и второго придется на жуткую гибель выдать, чтобы лютующая чернь успокоилась… Прости, Господи! Будь милостив ко мне, многогрешному… Ох, как тяжко бремя царское, как тяжко…

– И это все? Больше ничего?

– Все, як бога кохам! Все! – пролепетала Агнешка, глотая слезы и вжавшись в самый угол возка.

– Кроме служанок, кто-то об этом знает? Например, пан Адам?

– Никто, ни единая душа! Я… я никому не осмелилась… Ни матушке, ни отцу… Да я просто сгорела бы от стыда! Езус свидетель…

Анжела выдохнула с нескрываемым облегчением. Все не так страшно… Самое главное – что они с Андреем перенеслись сюда из другого века и даже тысячелетия! – осталось в тайне. А то, что ударилась в предельно интимные откровения, вогнав в краску невинную до кончиков ногтей девицу… Ничего, переживет! К тому же ей полезно знать: папаша-то более чем ясно намекал, что уже присмотрел жениха, какого-то полковника Тадеуша со сложной фамилией… А в Средних веках слово родителей – закон! Стало быть, скоро свадьба, а там и брачная ночь… Пусть морально готовится.

Внезапно представив, как собственные родители сейчас мечутся по Москве в поисках пропавшей дочки, обрывая телефоны и воображая самое страшное, Анжела чуть не расплакалась на пару с Агнешкой. Да, предки безнадежно старомодные, часто раздражающие… Но как бы она хотела еще хоть раз их увидеть, обнять со словами: «Я люблю вас!» Эх, что теперь говорить…

Чувствуя, что еще совсем немного – и она точно ударится в рев, Анжела поспешила сменить тему. Чтобы заодно выяснить некоторые очень даже важные моменты…

– Ах, мне так неловко, что я смутила панну Агнешку! – вздохнула она, весьма умело приняв покаянный вид. – Боюсь, панна теперь будет плохо думать обо мне… Но, честное слово, мы помолвлены с паном Андреем! Он почти мой законный муж… Конечно, грех остается грехом, ведь мы еще не венчаны. Но ведь сам Бог и простил Марию Магдалену, и спас от лютой смерти женщину, обвиненную в неверности мужу, сказав: «Пусть первый камень в нее бросит тот, кто безгрешен!» Не так ли?

– Так, истинно! – кивнула Агнешка, чуть осмелев.

– Надеюсь, он простит и меня! – возведя глаза к крыше возка, вздохнула Анжела и перекрестилась. – Что касается панны, я все же прошу ее не быть ко мне слишком строгой. Любовь – такое чувство… Порой заставляет забыть и про скромность, и про приличия… – Анжела еще раз вздохнула, украдкой наблюдая за реакцией полячки. – Панне оно наверняка знакомо! Ведь, если я правильно поняла слова пана Адама, дело идет к свадьбе! Кажется, жених панны… э-э-э… полковник Тадеуш Пше… Пшекши… Прошу прощения, многие польские фамилии трудны для нашего языка… Что такое? Что с панной?..

Агнешка, до той поры кое-как крепившаяся, все же не выдержала и горько разрыдалась.

Через минуту, уткнувшись мокрой от слез щекой в плечо странной московитянки, она открывала ей все, что тяжким камнем лежало на душе. К своему счастью, не видя выражения ее лица…

Максим Кривонос, не раздумывая, отдал бы и славу свою, и немалую скопленную казну, лишь бы очутиться подальше отсюда. Жгучий, беспредельный стыд терзал его с беспощадностью самого умелого палача.

Судя по лицу и хриплому, прерывистому дыханию Вовчура, приятель его и помощник испытывал то же самое чувство. Как, впрочем, и все казаки его отряда, которые с потрясением и слезами смотрели на связанных поселян, понуро бредущих по пыльному шляху. И на крымчаков, гнавших живой «ясырь».

Изнуренные пленники, вскинувшиеся было при виде большого конного войска, загоревшиеся надеждой, быстро поняли: помощи не будет. Шли молча, лишь бросая взгляды, от которых хотелось пустить пулю в лоб. И даже матерые казаки, испытавшие такое, что иному не привидится в кошмарном сне, не выдерживали, отворачивались, скрипя зубами.

– Да что ж это, браты-товарищи?! – не выдержав, вдруг воскликнул кто-то. Судя по голосу, совсем еще молодой, почти мальчишка. – Неужто не вступимся?! Или креста на нас нет? Может, вот так же и наших батьков да невест…

– Умолкни, и без тебя тошно! – тут же свирепо оборвал его чей-то хриплый бас. – Поперек атамана в пекло не лезут! Не велит – значит, так тому и быть!

«Боже, дай мне терпения! – взмолился Кривонос со всей страстью, на какую только был способен. – Сам знаю: срам и позор… Но гетман ясно приказал: не препятствовать татарве! Молчать, стиснув зубы… Пусть сердце кровью обливается – молчать и терпеть! Союзники, мать их…»

Ему было бы легче слышать самую черную ругань, самые ужасные проклятия, самые обидные укоры. Лишь бы не тянулось дальше это безнадежное, скорбное молчание, изредка прерываемое ненавистными гортанными выкриками степных хищников, которое становилось просто невыносимым…

– Тату! – внезапно прорезал тишину пронзительный, плачущий крик ребенка. – Тату! То ж казаки, братья наши! Проси их, умоли!..

– Молчи, сынку, молчи! – отозвался кто-то из пленников. – Такая доля наша, злая да горькая. Помощи не будет! Ляхи – и те помогли бы, отбили бы у татарвы. Но жаль, то не ляхи…

И в голове у Кривоноса словно что-то взорвалось. Опять вернулся тот страшный день, каленым железом выжженный в его памяти. Он снова увидел тельце сына, корчащееся на колу посреди площади, и услышал захлебывающийся крик: «Тату!!!»

– А-а-а! – взревел атаман, выхватывая саб-лю. – Рубай нечисть крымскую, хлопцы! Я за все в ответе!

Черт, не дожидаясь команды, с коротким и злым храпом рванулся к ближайшему татарину.

Окольничего Траханиотова настигли у самой Троицкой лавры: спешил туда, не жалея лошадей, в наивной надежде, что получит убежище. Из святого храма, мол, да еще столь прославленного и известного, не выдадут…

Ехал бы верхом – успел бы. Но в последние годы погрузнел окольничий, обленился, забыл, как вдевают ногу в стремя. Разъезжал повсюду в возке, в нем же и умчался из Москвы. Потому и догнали.

Князь Пожарский, бывший во главе отряда, посланного в погоню, заметил возок еще издали и тут же, опытным глазом прикинув расстояние, понял: беглеца можно перехватить до лавры. Махнул рукой, подавая знак стрельцам, и пришпорил аргамака. Конная полусотня, скачущая следом, тоже ускорилась, перейдя в полный галоп. Мужики и бабы торопливо убирались с пути: тут без слов ясно, важный человек спешит, наверняка по государеву делу! Такому стоптать – что плюнуть…

Одну зазевавшуюся старуху и впрямь стоптали. То ли по дряхлости лет, то ли по старческому скудоумию не смогла освободить дорогу, застыла столбом прямо на пути князя, испуганно крестясь да что-то шамкая… Пожарский громко выругался от досады, едва успел направить аргамака чуть в сторону, машинально подумав: «Ну, хоть не на мне грех!» И даже не обернулся. И так ясно: кто-то из стрельцов наверняка сшибет убогую… Сама виновата. Жаль, конечно, но дело государево – прежде всего!

Тот, за кем гнались, почуял неладное. Высунулся на миг из возка, потом закричал что-то кучеру. Подстегнутые лошади рванулись… нет, шалишь, поздно! Да и лавра не спасет, зря надеешься! Может, поупрямился бы немного митрополит, потянул время, повздыхал, ссылаясь на Святое Писание… А выдал бы, непременно выдал. Не рискнул бы царю противоречить… Но времени-то терять и нельзя! Государь приказал: доставить немедля, минуты лишней не тратя! Потом не оправдаешься: мол, служители Божьи в задержке виновны…

Через считаные минуты погоня завершилась. Перепуганный кучер, устрашившись свирепых окриков князя, а также его обнаженной сабли, больше, чем воплей Траханиотова, грозившего ему гневом своим и лютыми карами, остановил возок. Истомленные кони шумно, надсадно дышали, роняя ноздреватые комки пены с удил… Стрельцы злорадно похохатывали, кто-то принялся громко высчитывать, какую награду дадут за беглеца.

– Цыть! – гневно прикрикнул Пожарский. – Ишь, разгалделись… – Подъехал вплотную, свесившись, отворил дверцу: – На богомолье собрался, Петр Тихонович? Дело достойное… Да вот беда, не получится! В обратный путь сбирайся, сам государь тебя ждет. И не токмо он один…

Глава 36

– Стыдно-то ка-а-аак… – продолжала горько всхлипывать Агнешка. – Ведь Тадик такой хоро-о-ошииий… И я любила его, ранами Езуса кляну-уусь, любила-ааа… Готова была бежа-ать с ни-и-иим…

– А сейчас панна его уже не любит? – с холодной язвительностью поинтересовалась Анжела.

– А сейчас сама не зна-а-аююю… Если бы не пан Андже-е-ей…

Разозленной блондинке страстно хотелось ухватить брюнеточку за плечи и встряхнуть так, чтобы устроить ей сотрясение мозга. При условии, конечно, что он вообще есть в ее прелестной головке… Каким-то чудом Анжела ограничилась самой малостью: за плечики взяла, но встряхнула еле-еле, чтобы только привести в чувство.

– Слушай меня внимательно, девочка! – Сейчас ей было не до правил хорошего тона, требующих обращения в третьем лице. – Пан Анджей – мой! Ясно?! Никому его не отдам! Тебе – особенно! Довольствуйся тем, что есть! Твой пан Тадеуш наверняка хороший человек, раз ты его так сильно любила… Думаю, и красивый…

– Так ведь панна его зна-аеет… Он же ее к князю приве-е-ез…

– Кто?!

– Тадеу-уш… Ну, то есть пан полковни-ик… Тот, что разведчиками командова-а-аал…

Анжела ахнула, не сдержавшись. Так, значит, этот молоденький шатен с тонкими аккуратными усиками, которые так ему шли… Который влюбился в нее по уши как мальчишка, сразу и насмерть (любая женщина чувствует подобные вещи инстинктивно, без всяких пояснений)… Который, чего уж скрывать, тоже ей нравился, но только по-дружески, и она в глубине души его жалела: ведь у бедняги не было никаких шансов!..

– Но как же?.. – В голове Анжелы все перемешалось. Подобно большинству женщин, она была полной невеждой в вопросах, связанных с военным делом, но тем не менее догадывалась: звание полковника достаточно высокое. Очень маловероятно, чтобы его носил совсем еще молодой человек, почти юноша… – Полковник?! Мне казалось…

– Ах, проше панну, он тогда еще был не полковником, а ротмистром… – пояснила Агнешка, с немалым трудом взяв себя в руки. – Новое звание ему дал ясновельможный князь, совсем недавно. Тогда же он сменил фамилию. Матушке почему-то казалось, что она похожа на хлопскую… – Полячка, переведя дух, дрожащим голоском договорила: – Вот он, чтобы ей угодить, и смени-и-ил… Чтобы на мне женить-ся-я-яяя… А я, бессовестная-я-яяя…

И снова ручьем хлынули слезы.

Алексей Михайлович, подперев кулаком подбородок, молча смотрел куда-то вдаль. В больших круглых глазах царя застыла жуткая, нечеловеческая тоска.

Боярин Морозов замер, не двигаясь и чуть дыша, чтобы, Боже упаси, не привлечь к себе внимание государя. И без того переживает, весь извелся… Э-эх, молод еще, молод, едва молоко на губах обсохло! Пора бы вникнуть: каждого не пожалеешь, о каждом печалиться – не государево дело… Отдал на расправу – и из памяти прочь. Так было надо! Людишек в государстве довольно, а не хватит – бабы еще нарожают…

И, едва успев подумать это, боярин содрогнулся всем телом. Ледяной озноб пробежал вдоль хребта. А ну как царь про него так подумает?! Если решит, что и без Морозова государство обойдется?! Слово, даже государево, – всего лишь слово, сам дал, сам и назад взял…

Будто почуяв его мысли, царь медленно повернул голову, уставился на боярина. У Морозова застучали зубы: так страшен был этот мертвый, потухший взгляд, более подобающий дряхлому старцу, одной ногой шагнувшему в могилу.

– Дьяк Астафьев доложил: умирал Плещеев люто, страшно, – тихо произнес Алексей Михайлович. – И нескоро… Долго бился, кричал, пока еще мог… Быстрой смерти – и той для него пожалели, псы! Хотя зачем псов обижать понапрасну? На такое только люди и способны.

Морозов едва не лишился сознания: так явственно представил себя на месте бывшего начальника Земского приказа. Перекрестился трясущейся рукою, шепча: «Упокой, Господи, душу новопреставленного раба твоего…»

– И точно так же умрет Траханиотов… – продолжал царь дребезжащим, надорванным голосом. – Что мне на Страшном суде ответить? Испугался, мол, за жизнь свою, чужими жизнями откупился! И это по-христиански, по-божески?

Внезапно, судорожно всхлипнув, он закрыл лицо ладонями. Но быстро овладел собой, вскочил, грозя кому-то:

– Нет, не дождетесь! Не будет вам такой радости! Помиловать Траханиотова не могу, а терзать его не будете! Эй, дьяче! Иди сюда!

Осторожно отворив дверь, вошел бледный как полотно Астафьев.

– Слушай волю мою: как привезут Траханиотова, выведи его под охраною на то же место… Да что с тобой?! Ума лишился?!

Дьяк, всплеснув руками, рухнул царю в ноги с истошным воем:

– Помилосердствуй, государь! Христом Богом молю! Не вынесу я второй раз такого ужаса, не вынесу! И так муки Плещеева в страшных снах являться будут! Сам погляди: волосы седыми стали… Поручи кому другому, Христа ради!

– Да ты дослушай сперва! – рассердился царь, топнув. – Сам не желаю его на лютые терзания отдавать! Выведешь – быстро зачтешь приговор: за лихоимства и обман государя повинен смерти. И тотчас же – на плаху, голову прочь!

Дьяк просветлел лицом:

– И только-то, государь?!

– И только-то! – горько усмехнулся Алексей Михайлович. – Проследи, чтобы палач был наготове, да с сильною охраною – чтобы не отбили…

– Прослежу, прослежу, государь! Волю твою исполню в точности… Только как же с телом-то быть?

Царь тяжело вздохнул:

– Коли захотят над мертвым ругаться – что ж, пусть грех на душу берут… Ему-то уже будет все равно.

Дождавшись, когда за Астафьевым затворится дверь, Алексей Михайлович заговорил – сухо, отрывисто, словно боялся снова удариться в слезы, неприличные государю:

– Уедешь сегодня же ночью. Помыслим, во что тебя лучше одеть, чтоб не узнали… А как только казнят Траханиотова, народу объявим, что ищем-де Морозова неустанно, со всем тщанием, да пока не сыскали: хорошо затаился! Белозерскому игумену письмо с гонцом оправлю, он все сделает как надо… Пересидишь там, покуда покой в Москве не восстановится… Ох, Борис Иванович, Борис Иванович! – укоризненно качая головой, воскликнул вдруг царь. – Да что же вы за люди такие, ни в чем меры не знаете?! Неужто мало тебе было того, что имеешь?! Иль думал, что бессмертен, отвечать перед Богом не придется?.. И вот теперь… А-а-а, что и говорить! – бессильно махнув рукой, Алексей Михайлович отвернулся от дрожащего боярина.

Один крымчак все-таки ушел. Больно уж резвая была под ним лошадь…

Остальных казаки порубили и постреляли. Пощады не давали никому, да никто из татар ее и не просил… Потом торопливо разрезали веревки на нескольких пленниках, сунули им в затекшие пальцы ножи, снятые с мертвых, – освобождайте, мол, сами остальных, а нам некогда! – и помчались, вздымая столбы пыли, к Подбродскому. Куда, по словам того поляка, стремился ненавистный Ярема…

– Да за кого ж нам молиться?! – рыдая от нежданного счастья, пронзительно выкликнула какая-то молодуха.

– За батька Максима Кривоноса и хлопцев его! – отозвался кто-то, обернувшись.

Глава 37

Мы ехали бок о бок с Тадеушем. Я искоса, украдкой следил за его лицом, стараясь угадать: подходящее ли время для откровенного и нелегкого разговора…

Все прошло так, как было мною задумано. Вернувшись к князю, Пшекшивильский-Подопригорский доложил: сразу после того, как схлынуло потрясение от его слов, сердюки развернулись и тем же дружным строем зашагали обратно. Судя по угрюмому молчанию, отнюдь не пребывая в радостных чувствах…

– Проше ясновельможного, им было стыдно! – с уверенностью говорил молодой полковник. – Ручаюсь: многие из них вскоре горько раскаются в своем безрассудстве.

– Как говорят презренные хлопы, «стыд не дым, глаза не ест!» – ехидно прокомментировал Качиньский. – Наивность – прекрасное качество, но надо же и меру знать! В противном случае она уже граничит…

– Что же, это к лучшему! – перебил пана советника князь, предотвратив тем самым новую ссору. – Ушли, и дьявол с ними! Встретимся в бою – пусть не ждут пощады. Если же кто-то из них в самом деле раскается, придет с повинной – подумаю, как поступить. Может, позволю им загладить вину. Пусть они усердием и храбростью докажут, что достойны моей милости! Я доволен паном полковником: поручение выполнено отменно. А теперь в дорогу, панове! В дорогу! И так потеряли время из-за этих… – Иеремия, отпустив крепкое словцо, махнул рукой.

Сияющий от гордости Тадеуш (шутка ли, публичная похвала князя!) снова занял свое место в колонне. Я присоединился к нему. Решив заодно и расставить все точки над «i».

– Я все больше убеждаюсь, что не ошибся, выбрав пана моим помощником. – Мой голос звучал именно так, как надо: со сдержанным уважением и без тени панибратства. – Ведь пан Тадеуш рисковал жизнью! Мало ли, что могло взбрести в головы бунтовщикам!

Молодой улан даже смутился, хоть было видно: ему очень приятны мои слова.

– Ах, пане! Я не заслуживаю такой похвалы. Это был мой долг, только долг, ничего больше…

– Долг тоже можно исполнять по-разному… Повторяю: я очень рад, что у меня есть такой храбрый и надежный помощник, как пан Тадеуш. С которым мы, смею надеяться, станем настоящими друзьями.

– Это мое заветное желание! – со всей искренностью воскликнул поляк.

«Эх, парень, парень… Ну, пожалуйста, поведи себя по-умному… Как бы мне не хотелось…»

– И мое тоже! – кивнул я. – А поскольку друзья должны быть откровенны… Пану нравится княжна Милославская?

Вот теперь мой голос прозвучал резко, почти грубо.

Тадеуш вздрогнул всем телом, и на мгновение его лицо побледнело, а потом залилось еще более жарким румянцем.

– Я… То есть… – Он был похож сейчас на мальчишку, уличенного в каком-то неблаговидном деле. – Княжна…

– Нравится, без сомнения! – безжалостно подтвердил я. – Пан даже влюблен в нее. Ну, во всяком случае, это чувство очень близко к любви!

Видя, как меняется выражение его лица, как растерянность и смущение уступают место гневу, я понял, что сейчас он воскликнет: «А какое, собственно, пану Анджею до этого дело?!» Или что похуже.

– Так вот: княжна – моя невеста! – воскликнул я, опередив его. – Мы помолвлены. Я шел по следам похитителей, выкравших ее из отчего дома, я дрался с татарами… Потому, что люблю ее и никому не отдам! И она любит меня. Пану все ясно? Друг ведь не делает подлостей другу?

Несколько секунд прошли в тишине, называть которую «зловещей» я бы не стал, пожалуй. Но неприятной – точно. Лицо молодого поляка словно окаменело, только губы чуть заметно подрагивали, а глаза как-то подозрительно заблестели.

Ложь, конечно, дело нехорошее… Но без нее порой не обойтись. Да и не так уж сильно я солгал. В главном-то – что люблю Анжелу – сказал святую правду!

– Благодарю пана за откровенность, – наконец с заметным трудом произнес Тадеуш. В его горле будто застрял шершавый комок. – Мне стыдно! Я недостоин быть другом пана Анджея. Я… Ни один уважающий себя шляхтич…

Внезапно он закрыл лицо руками. Послышался тоскливый, стонущий всхлип.

Пан подстароста Чигиринский, немного остыв, заговорил уже спокойнее. В его голосе слышалась и вкрадчивость, и даже любезность:

– Ну, полно, полно! Мы оба устали, разволновались… В таком состоянии люди могут и наговорить лишнего, и наделать глупостей… Пусть пани забудет все, что случилось. Я же, со своей стороны, даю слово гонору[26], что выброшу из памяти и ее обидные слова, и упреки…

– Слово гонору? – Елена презрительно поджала губы. – Легко разбрасываться тем, чего нет!

– Пани снова начинает?! – мгновенно взъярился Чаплинский.

– Проше пана, почему он так злится? Правда глаза колет? У пана нет гонору! Нет и не было! Жаль только, что я разглядела это слишком поздно! Пан укорил меня, что я… с простым казачьим сотником? Да этот сотник… Вот у кого – гонор! Он по праву мог быть старостой, магнатом, сенатором… Хоть королем Речи Посполитой! Пану до него – как до звезды небесной! Ой, Езус, да за что же так меня покарал? Где был мой ум, где были глаза?! Дура я, дура-а-аа… – Елена, вцепившись себе в волосы, завыла, запричитала, прямо как простая баба-хлопка. – Променяла ясного сокола на общипанную ворону…

– На ворону?! – хрипло завыл пан подстароста, близкий уже к безумию. Он сейчас ненавидел эту женщину, люто, беспредельно, мысленно смыкая пальцы на ее горле. И в то же время чувствовал, как в нем клокочет желание, как неудержимо манит ее тело. «Околдовала, ведьма… – мелькнула мысль. – Як бога кохам, околдовала!»

Он страстно, со всем беспредельным, жадным эгоизмом молодости возжелал ее с самой первой встречи. Махнул рукой и на приличия, и на долг гостеприимства – как-никак, сам сотник Чигиринской пригласил его в дом, познакомил с «женой», и потом всякий раз радушно принимал, даже не догадываясь, что последует за этим! Навязчивая идея, сводящая с ума, вытеснила все остатки порядочности и воспитания. Которыми, скажем откровенно, пан Чаплинский и без того не был обременен… Эта женщина должна стать его собственностью, должна принадлежать только ему! Всякий раз, представляя Елену в объятиях немолодого «схизматика», годящегося ей в отцы, Чаплинский рычал от бессильного бешенства.

Потому и наушничал на Богдана пану старосте Александру Конецпольскому, обвиняя во всех мыслимых и немыслимых грехах. Потому и задумал отобрать у него хутор, придравшись к формальности с бумагами… А главное – неустанно обхаживал Елену: какой ужас, что столь прекрасному цветку суждено зачахнуть на скудной, бесплодной почве! Такой пышной красоте место ли на убогом, отдаленном хуторе?! Ею должна восторгаться столица! Ах, если бы она благосклонно взглянула, если бы оценила по достоинству, одарила любовью… Женское сердце – не камень. Елена в итоге дрогнула…

«Сучка не захочет – у кобеля не вскочит!» – вдруг пришла на ум поговорка презираемых им хлопов. Пан Чаплинский презрительно усмехнулся. Истинно так! Упрекает его, бесстыжая, ощипанной вороной назвала… А сама-то?! Ну, ладно… Он ей покажет, где ее место! Растопчет, унизит ее, такую подлую, ненавистную, беспредельно желанную, сводящую с ума…

– Пани не дура, не стоит на себя клеветать! – с ядовитой любезностью проворковал он, приближаясь. – Пани очень даже умная, расчетливая мерзавка!

Елена сдавленно охнула, прижав ладони к лицу, будто получила еще одну затрещину. В ее глазах застыло потрясение, смешанное с ужасом. И это еще больше подхлестнуло пана Чаплинского. Он схватил ее, крепко, до боли, прижал к груди. Пальцы пана подстаросты быстро заработали, пытаясь распустить ощупью шнуровку на платье. Протестующие крики женщины, ее слезы и попытки вырваться лишь усиливали его желание, возбуждая до безумия.

– И с ней надо поступать, как с мерзавкой… – торжествующе шипел Чаплинский. Проклятая шнуровка никак не поддавалась, тогда он, выхватив кинжал, перерезал ее.

Анжела никогда не думала, что может попасть в такую идиотскую ситуацию: успокаивать соперницу, рыдающую у нее на плече, гладить по голове, пытаясь утешить… Сказал бы кто раньше – расхохоталась бы!

– Ну, ну, успокойся, девочка… – растерянно твердила она, чувствуя себя хуже некуда. В раскаленном под жарким июньским солнцем возке и без того дышать было нечем, а тут еще прижалось чужое разгоряченное тело, и не отпихнешь… – Успокойся! Хорошо, что призналась, душу облегчила…

– А-а-а… – продолжала тоскливо всхлипывать Агнешка.

– О господи… Да хватит же! Довольно! Ну, прямо как малявка какая-то! Тебе сколько лет?

– Семнадца-а-аать…

Вспомнив саму себя в этом возрасте, Анжела немного смягчилась. Такая дурь ей тогда в голову лезла, так бушевали гормоны… ох! Что же требовать со средневековой полячки… Отсталые люди!

– Ну, вот! Пора уже взрослеть! – снисходительно откликнулась она. – Сама небось знаешь: что Бог ни делает, все к лучшему! Любила своего Тадика? Вот и люби дальше, на здоровье! Лучше синица в руках, чем журавль в небе!

– Проше панну… – утирая слезы, пролепетала немного успокоившаяся Агнешка. – Это такая московитская поговорка? Про синицу и журавля?

– Ну да… – машинально кивнула Анжела.

– Ах, панна такая добрая и умная! Она не презирает меня, не прогонит, не будет брезговать моим обществом? После того, что я наговорила…

– Ни в коем случае!

«Еще чего! Упускать тебя из виду?! Нет, девочка, не дождешься!»

– Я обожаю панну! – Восторженно всхлипнув, полячка обняла Анжелу и крепко поцеловала.

– Я отдала лучшие свои годы бесчувственному извергу! – простонала пани Катарина. – О, Матка Боска! В эту самую минуту, может быть, наша доченька оказалась в полной власти ведьмы! Наш невинный ангел, наша Агнусенька… – Дородная дама всхлипнула во всю мощь пышной груди. – Она подпала под ее влияние, она – страшно подумать! – наверное, целует ее, изъясняясь в любви и преданности… А родному отцу на это наплевать!!!

Пан Адам, чувствуя, что медленно, но верно сходит с ума, стиснул ладонями пылавшие виски. В голове все смешалось… И упорно приходила одна очень нехорошая мысль: «О Езус, это что же получается, худшие годы еще впереди?!»

Глава 38

Неправда, что мужчины не плачут. Уж мне-то приходилось видеть слезы даже на глазах у моих ребят. И сам пару раз ронял скупую, беспредельно горькую слезу… Разрешите не уточнять, при каких обстоятельствах. До сих пор больно и говорить, и даже думать об этом.

Так что реакция Тадеуша, хоть и была неожиданной, не шокировала. И уж тем более не возникло желания усмехнуться или пристыдить: взрослый, мол, мужчина, полковник, а раскис, словно баба! Просто деликатно отвернулся, давая возможность человеку прийти в себя.

Объяснились – и хорошо. Надеюсь, он все понял.

– Это словно безумие, наваждение какое-то! – воскликнул вдруг молодой улан. – Я ведь всем сердцем любил панну Агнешку… Точнее, и сейчас ее люблю, – торопливо поправился он. – Еще три дня назад, согласись ее родители на наш брак, не было бы в мире человека счастливее меня! А сейчас… Не представляю, как посмотрю ей в глаза! Как скажу: «Агнуся, если согласишься стать моею – знай, буду любить тебя и беречь. Но в моем сердце вечно будет кровоточащая рана! И нанесла ее не ты…» Ах, зачем, зачем я только повстречал княжну! И ведь всегда думал, что шляхтич должен быть верен своей даме сердца, что его слово нерушимо… О Езус! – Тадеуш яростно мотнул головой, будто и впрямь отгонял наваждение. – А поступил, как последний… – Его голос прервался.

– Пан не нарушил верности своей даме, – мягко уточнил я. – Разве что в мыслях, а это не грех.

– Нет, грех! – упрямо возразил поляк. – Хоть и меньший, чем на деле.

«Да, трудная это публика – истинно верующие… Ох, трудная! Ну, ничего, справимся…»

– Что же, один лишь Бог без греха, – пожал я плечами. – Пан Тадеуш выговорился, облегчил душу – это уже хорошо. И потом, даже женатый человек может искренне восторгаться другой дамой, в том нет ничего плохого. Может даже… э-э-э… в мыслях позволить себе нечто неподобающее. Лишь бы не пытался переступить черту, – внушительным голосом договорил я, глядя ему прямо в глаза.

– Поистине, странно слышать такое! – с искренним удивлением воскликнул молодой поляк. – Известно, что московиты очень ревнивы. Ведь ваших женщин даже не допускают к общей трапезе, держат чуть ли не взаперти! Лишь бы на них не падал взгляд постороннего мужчины. И вдруг пан Анджей…

– Московиты тоже бывают разными, – подмигнул я. – Будем считать, что пан Анджей слишком многого набрался от иноземцев. В том числе и от поляков. Да разве только я! Сам государь Алексей Михайлович позволяет себе расхаживать и в польском платье, и в немецком… Пан не знает об этом? Ну, конечно, нет! Ведь царь носит такую одежду только в кругу самых близких людей. Но погодите немного, то ли еще будет!.. Впрочем, это пока подождет, а вот ваша женитьба на панне Агнешке – нет. Будьте любезны, пане полковник, посвататься к ней как можно скорее. Можете считать это моим приказом. Отданным для блага самого пана Тадеуша…

– Ненавижу… Ненавижу!.. – хрипела Елена, распростертая под безжалостным сильным телом пана подстаросты.

Чаплинский лишь отвечал ликующими, гортанными звуками, похожими то ли на хохот безумца, то ли на рычание хищника. Старая, давно рассохшаяся кровать ходила ходуном, скрипя так, что даже корчмарь, пробегавший за дверью по своим делам, уважительно присвистнул, качая седой головой:

– Ишь, разошлись-то… А еще жаловалась: устала, мол, да смертельно… Ох, бабы!

Пан Адам Краливский почувствовал, что еще немного – и он сотворит что-то ужасное. Жена упорно продолжала нести прежнюю чушь, столь же упорно отказываясь объяснить: с какого, собственно, перепугу ей в голову пришла эта идея. Чуть не рыдала, заламывая руки и клянясь, что рада бы ответить, но не может. И снова потоком лились упреки и слезы… В конце концов, муж не выдержал:

– Хватит!!! Сил нет слушать эту галиматью!

Пани Катарина, осекшись на полуслове, уставилась на пана Адама с потрясением и беспредельной обидой.

– Вот что, дорогуша! – стальным голосом продолжил управитель. – Любому терпению есть предел! Или ты немедленно… повторяю, немедленно, – его голос стал наждачным, – объясняешь все, или… Или я за себя не ручаюсь! Не знаю, что с тобой сделаю!

Перепуганная пани Катарина, прикинув, что ксендз Микульский как-никак далеко, а муж, разъярившийся по-настоящему, на расстоянии вытянутой руки, выбрала из двух зол меньшее. И, глотая слезы, поминутно призывая то Матку Боску, то всех святых угодников оптом и в розницу, начала свой рассказ…

Как это ни странно, муж поверил. Наверное, потому, что за долгие годы брака изучил характер и привычки супруги вдоль и поперек. Ему было ясно: это не ложь и не фантазии. Конечно, сыграла свою роль и ссылка на княжеского духовника, с которым жена также поделилась этой новостью…

– Так ксендз ничего не ответил?! – на всякий случай переспросил пан Краливский, также глубоко озадаченный и, чего уж скрывать, испуганный.

– Ничего! Ни единого слова! – всхлипнула пани Катарина, терзая насквозь промокший платочек. – Велел лишь никому не рассказывать… А я…

– Законный муж не относится к категории «никому»! – наставительно заявил супруг. – А теперь помолчи немного, не реви! Надо подумать… Дело-то такое – сам дьявол ногу сломит…

– А-а-а! – взвыла пани Катарина так, что управитель чуть не подпрыгнул. – Не поминай его, не поминай!

– ….! – только и смог произнести пан Адам, когда сердце перестало бухать в груди кузнечным молотом и дыхание восстановилось. – Помолчи, холера, пока добром прошу!!!

Тадеуш после недолгой паузы кивнул:

– Я исполню приказ ясновельможного пана первого советника. И… – договорил он чуть дрожащим голосом, – и человека, которого я беспредельно уважаю, другом которого хочу называться. Даю слово шляхтича, что княжна Милославская с этой минуты мне как сестра, и ни о чем большем я не посмею даже мечтать… Хотя, Езус свидетель, мне будет очень трудно сдержать себя! Но шляхетское слово крепче алмаза. Пану Анджею не о чем беспокоиться. Клянусь спасением души!

Голос его дрожал все сильнее, на глазах блестели слезы, но смотрел он прямо на меня, не отводя взгляда. И это был взгляд надежного, честного человека, к которому ты не побоишься повернуться спиной в бою…

Я, улыбнувшись, протянул ему руку, Тадеуш крепко ее пожал.

– Ну как, мы поняли друг друга? – Анжела испытующе смотрела на полячку.

Агнешка молча кивнула.

– Поверь, так будет лучше! Для тебя, для меня, для твоего Тадика… Для всех! Как говорят у нас, «лучшее – враг хорошего».

– Это еще одна московитская поговорка? – тихо спросила Агнешка.

– Да, – улыбнулась Анжела.

Глава 39

Траханиотова привезли на Красную площадь, когда уже смеркалось, и лютый зной начал понемногу ослабевать. Но людское море, раскинувшееся окрест, и не думало расходиться по домам. Еще не насытилось оно кровью, не задумалось: а ну как придется отвечать за все, что натворили? Хмель дикой вольницы, вырвавшийся из-под спуда, крепко ударил в головы…

– А-а-а!!! – взвился к темнеющему небу жуткий тысячеголосый вой, когда трясущегося окольничего вытолкнули из возка. И людская масса всколыхнулась, устремилась к обреченному с лютой руганью, гоготом и проклятиями. Если бы не тройная цепь стрельцов, выстроенная загодя, – порвали бы в клочья прямо на месте. А так – удалось сдержать, хоть и с великим трудом. И ценою малой крови: тех, кто своей ли волей, напором ли задних рядов налетел на острия стрелецких бердышей.

Петр Тихонович, стуча зубами и лишь чудом не опорожнив мочевой пузырь, затравленно озирался по сторонам. Хотел что-то сказать – не смог, внезапный спазм перехватил горло. Хотел бухнуться на колени – даже этого не сумел, словно судорогой свело все тело… С отчаянной надеждой смотрел в проем Фроловских ворот – совсем ведь близко, может, сумеют довести… А там вымолит пощаду у государя… Наверняка вымолит! Ну, грешен, во многом виноват… но не так же, как Плещеев, а тем более – Морозов! Лишь бы сдержали подлую чернь, пока за ними ворота не затворят…

Тут грянул зычный голос откуда-то сзади:

– Народ православный! Слушай государеву волю!

Траханиотов и так уже взмок – дальше некуда. И от жары, и от лютого ужаса. А тут прошиб его пот снова, будто тело начали выкручивать, как постиранное белье… Настолько явственно услышал он в голосе этом свою судьбу.

– …За многие лихоимства, за обман великого государя, за безвинные обиды люду московскому сей недостойный муж, Петр Тихонов Траханиотов, повинен смерти!

– А-а-а!!! – снова содрогнулась огромная площадь от ликующего дружного воя.

Дьяк Астафьев, видя и понимая, что любое его слово затеряется в этом жутком гомоне, торопливо махнул рукой. Стрельцы схватили Траханиотова, рывком обернули к храму Покрова, поволокли, по пути торопливо срывая верхнюю одежду. Еще одна шеренга расступилась, открыв дубовую колоду, стоявшую прямо на земле, и здоровенного ката с топором. Обреченного ударили сзади под колени, заставляя припасть к плахе, пригнули голову…

Дико, пронзительно завопил окольничий, когда взметнулось над ним широкое лезвие. Но куда страшнее был рев толпы, понявшей, что потехи не будет.

– Прощай, Петр Тихонович! Царство тебе вечное! – прошептал дьяк Астафьев, отвернувшись. – Слаб человек… Ох, слаб! И грешен… – Услышав, как дружно выдохнули стрельцы, понял: все сделано, содрогнулся, но тут же взял себя в руки. Набрал побольше воздуху в грудь и завопил что было мочи: – Народ православный! Ты видишь, как государь карает обидчиков твоих! Брал взятки, притеснял простой люд, позабыв страх Божий, – голову долой! И с Морозовым будет то же самое!

– А-а-а!!! – Тысячеголосый вопль усилился, хоть, казалось, было уже некуда.

– Крепко затаился, лиходей, убоявшись ответа за дела свои! Но ничего, сыщут! И привезут сюда же! Прогневил он государя нашего, и быть за то его голове на колу! Вот на этом самом месте!

– А-а-а!!! – толпа бесновалась, ревела, визжала…

Астафьев торопливо отдал команду, и стрельцы быстрым шагом, еле сдерживаясь, чтобы не побежать, потянулись к Фроловским воротам. Вместе с ними топал кат, держа на плече топор, испуганно крестясь:

– Господи, помилуй! Что деется-то, что деется?! Словно не казнил по приказу царскому, а убил, как душегуб!

Обезглавленное тело тут же, раздев и разув, порвали в куски. Голову же, насадив на шест, с хохотом и прибаутками таскали по всей Москве. На рассвете, утомившись бродить, бросили ее в сточную канаву у Тверских ворот. К радости оголодавших шавок…

Супруги Краливские, непрерывно напоминая себе, что Господь терпел и людям велел, стоически выдержали испытания этого вечера. Ведь остановка на ночлег обернулась сущим кошмаром.

Сначала к их возку пришел пан Тадеуш Пшекшивильский-Подопригорский, заметно смущенный, который робко поинтересовался, не находится ли здесь панна Агнешка, а получив отрицательный ответ, смутился еще больше и попросил ее руки. Почти сразу же появилась и обладательница этой самой руки, пришедшая к родителям вместе с московитской княжной, при виде которой пани Катарина чуть не забилась под возок. Пану Адаму, не будем скрывать, хотелось составить компанию супруге, но он вспомнил, что как-никак мужчина и шляхтич, да к тому же сам пригласил потенциальную ведьму на ужин! Так что пришлось волей-неволей разыгрывать радость и благодушие. А заодно испытать умиление и жалость от смущения Агнешки при радостном известии: «Доченька, пан Тадеуш хочет на тебе жениться, мы согласны!» А потом – ужас оттого, что московитка не только захлопала в ладоши, но и поцеловала их дочку (пани Катарина чуть не упала в обморок). Следом явился еще один московит – ясновельможный пан первый советник, разыскивавший пана Пшекшивильского-Подопригорского по какому-то неотложному делу. В довершение всего, с визитом пожаловал сам князь Иеремия – естественно, с княгиней Гризельдой. Это было уже последней каплей.

Ведь и в обычных-то условиях присутствие его княжеской мосьци немного «напрягало»; теперь же, в степи, в походе, больше напоминающем бегство, да еще когда голова шла кругом от терзавших мыслей и переживаний…

Каким-то чудом удалось не ударить лицом в грязь. Благословить Агнешку и Тадеуша («Будьте счастливы, дети!») и тут же поднять кубки за их здоровье и за будущее потомство. Вести (хоть и с великим трудом) непринужденную беседу с потенциальной ведьмой, старательно отводя взгляд от ее груди и низа живота. Московитка, надо отдать ей должное, держалась великолепно, лишь пару раз смущенно пожаловалась на память: так перепугалась, мол, вида казненных, что многое вылетело из головы. Что-то помнит, что-то не помнит… (Княгиня Гризельда, чувствуя свою невольную вину, сочувственно кивала, приговаривая, что с Божьей помощью все наладится). Задать несколько вежливых вопросов пану Анджею Русакову, от волнения даже не разобрав толком, что он отвечал… Говорить с князем и княгинею… Пан Адам всегда был хлебосольным хозяином, как, впрочем, и подобало благородному шляхтичу, но сейчас мечтал только об одном: чтобы все поскорее закончилось.

В довершение всего, когда они наконец-то остались вдвоем, ненаглядная супруга припасла очередной сюрприз:

– Адам, ты ничего не заметил?

– Новые дьяволовы пятна на московитке? – измученным голосом отозвался муж. – Нет!!!

– Ах, да при чем тут московитка! Речь идет о княгине…

– Что??! – У пана Адама чуть не встали дыбом поредевшие волосы. – Ты хочешь сказать, что и на ясновельможной княгине их обнаружила?!

Пани Катарина, судя по выражению ее лица, была близка к тому, чтобы дать уничтожающую характеристику всем мужчинам вообще и одному их конкретному представителю в частности.

– Матка Боска! Ну, как можно быть таким слепым! Княгиня неравнодушна к пану первому советнику! К московиту!

Пан Адам, придя в себя, был близок к тому, чтобы впервые в жизни поднять руку на жену. Исключительно для ее блага, конечно! Разыгравшееся воображение нарисовало ему во всех подробностях и пани Катарину, которая лежала у него на коленях, и самого себя. Пан управитель левой рукой удерживал супругу, а правой – методично обрабатывал ее обнаженные ягодицы. Он услышал и ее пронзительный визг, и смачные звуки шлепков…

Искушение было очень велико, но пан Адам все же устоял. Как тут ни крути, бить женщину – хамство… К тому же мелькнула мысль: «Погубит, як бога кохам! Раньше надо было…»

Поэтому он ограничился тем, что еще раз помянул холеру. И строго велел женушке выбросить из головы подобную чушь. Если она не хочет навлечь на них большую беду.

– Твое счастье, что тебя не слышал князь!

Глава 40

Женщина тихо шевельнулась, оперлась на локоть, пытаясь лечь удобнее. Муж, заснувший было, тотчас встрепенулся, сел, ошалело водя глазами по сторонам:

– А?! Что такое?! – Его круглое лицо исказилось от ужаса.

– Спи, спи, ангел мой! – заворковала жена, одной рукой нежно поглаживая супруга своего и повелителя, другой – округлившийся живот. Их первенец, то ли почуявший испуг отца, то ли сам испугавшийся его резкого движения и голоса, забился, застучал ручками и ножками… – Ничего не случилось! Иль дурной сон привиделся?

Царь Алексей Михайлович по-простому, как последний смерд, шумно выдохнул, утер рукавом ночной рубахи взмокший лоб:

– Ох, Марьюшка… И ночью-то покоя нет! Днем ужас на ужасе, хоть ночью бы в себя прийти! Так нет же, не угодно Богу…

– А ты вот его послушай и успокойся…

Мария Ильинична Милославская, ставшая женою царской лишь благодаря хлопотам боярина Морозова, взяла руку мужа, осторожно поднесла к набухшему животу.

Девятнадцатилетний царь с каким-то детским испугом и умилением улыбнулся:

– Толкается… Да еще как толкается! Словно просится в мир Божий…

– Срок придет – увидит его! – с притворной озабоченностью нахмурилась жена. – А пока рано!

– Сам знаю, что рано, Марьюшка… Бог даст – к родам-то все успокоится, наладится… Угаснет смута! А я уж расстараюсь, чтобы впредь такого не было. Все силы приложу! – Царь, заметно смутившись, договорил: – Не взыщи, хорошо знаю, как дорог и тебе, и семейству твоему Морозов. А только впредь советчиком моим не будет! Нечего сказать, надавал советов… щучий сын! – Алексей Михайлович хотел выразиться куда крепче, но в последнюю секунду спохватился. – Чуть новое Смутное время из-за него не случилось!

– Господи, помилуй! – торопливо закрестилась царица.

– Так что пересидит покуда в Белозерске, потом верну его в Москву… И не более! Пусть спасибо скажет, что голову свою глупую сохранил! А, ладно! Чего о нем говорить, душу терзать… – Алексей Михайлович снова с умилением провел ладонью по животу жены. – Ох, бьет-то как! Силушка-то какая!

Мария Ильинична улыбнулась:

– Так ведь царский сын, наследник престола… Кому же быть сильным, как не ему!

– А ну как девочка будет? – притворился недовольным муж. Но, видя огорченное лицо жены, заторопился: – Да кто бы ни был, Марьюшка, то благодать Божья! И дочка – счастье! Подумаешь! В другой раз сынок родится…

– Коль Богу будет угодно, рожу тебе, государь, много детишек! И сынов, и дочек…

– Ах, Марьюшка! – смутившись, вздохнул вдруг царь. – Как же стосковался по тебе! Ох, скорее бы… – Ладонь его, покинув живот, скользнула под подол жениной рубахи, медленно поползла вверх, поглаживая ее бедра. – Прости, Господи, меня, грешного! Слаб человек плотью, слаб, искусу подвержен…

– Потерпи, государь, потерпи! Сам ведаешь, нельзя пока! – покраснев, будто девочка, вздохнула Мария Ильинична. – В чреве моем не простой ребенок – царский! Не приведи бог, повредим ему… Смиряй искус постом да молитвою. Вот разрожусь, окрепну – тогда снова…

– И так молюсь неустанно… – для порядка проворчал Алексей Михайлович, отодвигаясь подальше от жены. Не то из-за жары и духоты, не то – борясь с тем самым искусом.

Княгине Гризельде снился сон. Будто бы ее законный муж, повелитель обширных земель в разных областях Речи Посполитой, один из самых богатых и влиятельных ее магнатов, князь Иеремия-Михаил Корбут-Вишневецкий внезапно возжелал ее с поистине юношеским пылом и страстью. И что она, как подобает хорошей жене и доброй католичке, приняла его с покорностью служанки…

Но это было в самом начале. Очень скоро сон стал таким, что впору отбить лоб перед иконостасом, взывая и к Езусу, и к Матке Боске, и к Яну Крестителю, и ко всем святым угодникам. Потому что о подобных вещах не расскажешь даже на исповеди: язык от стыда присохнет к гортани. И служанка как-то незаметно стала госпожою, проявляя инициативу, да еще какую!.. И князь вдруг волшебным образом принял облик пана Анджея Русакова…

Пани Катарина Краливская обливалась потом не столько от несусветной духоты, сколько от ужаса. Ей приснилось, что взбешенный полковник Пшекшивильский-Подопригорский притащил отчаянно упирающуюся, рыдающую молодую жену прямо с брачного ложа в зал, где куча гостей продолжала пить за их здоровье. И со словами: «Кого вы мне подсунули?! Полюбуйтесь на эти дьяволовы пятна!!!» – сорвал с Агнусеньки свадебную сорочку, выставив ее в чем мать родила на всеобщее обозрение… Несчастная теща хотела заорать что было сил… и проснулась, тяжело дыша и лязгая зубами. Сердце колотилось так, будто ей пришлось пробежать добрую сотню шагов без остановки.

Крестясь и беззвучно шепча молитву, она чуть ли не с ненавистью посмотрела на безмятежно похрапывающего мужа. Спит, пенек бесчувственный, да еще наверняка видит что-то хорошее! Вон как бесстыдно улыбается да губами причмокивает…

Пану Адаму действительно было очень хорошо. Не каждый день немолодому лысеющему мужчине, с далеко не идеальным телосложением, объясняются в пылкой любви красавицы блондинки! Пусть всего лишь во сне. Их было столько, что он сбился со счету. И каждая чем-то неуловимо напоминала московитскую княжну… Мало того, они устроили самую настоящую свару, решая, которая из них достойна возлечь на ложе с княжеским управителем! «Як бога кохам, прошу панн не ссориться! Вы в равной степени прекрасны, а меня хватит на всех!» – умиленно промолвил пан Краливский. Искренне веря, что способен повторить тринадцатый подвиг Геракла…

…Панна Агнешка заснула с трудом, по вполне естественной и понятной причине. Сто раз мысленно повторив, что любит одного Тадика и никто больше ей не нужен! Даже пан Анджей… Но почему-то это звучало не слишком убедительно. Да и разговор с подругой-московитянкой крепкому сну не способствовал… «Я должна тебя кое в чем просветить!» – с загадочной улыбкой заявила панна Анна. И просветила… Бедная полячка от стыда чуть не провалилась сквозь днище возка. Впрочем, ей все-таки было не только стыдно, но и весьма интересно! Надо же, каким странным именем нарекли наставницу панны Анны – Камасутра… Наверное, явилась в Москву откуда-то из восточных земель… Только куда же родители панны смотрели, как могли такую развратницу на службу принять, дочку ей доверить?! Ох, и порядки у этих московитов…

…Ну а ясновельможный князь Иеремия в эти минуты с изумлением и раскаянием осознавал, что весьма недооценивал свою супругу. А также испытывал сильные и кощунственные сомнения по поводу здравости ума своего исповедника ксендза Микульского, без устали внушавшего: «Женам надлежит исполнять христианские, сиречь плотские обязанности едино лишь для ублажения телесных нужд пола мужеского! Со сдержанностью и целомудренным смущением, даже не помышляя о греховных наслаждениях!»

Самое странное, что до сей ночи княгиня именно так и вела себя в супружеской постели. А теперь в нее словно вселился… Князь торопливо прогнал из головы слово «дьявол», стал искать более подходящий для добрых католиков эквивалент, не нашел и махнул рукой. Кто бы ни вселился, хорошо-то как, о, Езус!!! Одни лишь крохотные панталончики – точная копия той кружевной «серединки», – облегавшие ее все еще стройную фигуру в самом соблазнительном месте, могли свести с ума. А уж когда она начала их медленно стягивать, призывно глядя прямо ему в глаза… Последние остатки разума, сдержанности и мыслей о греховности плотских наслаждений покинули княжескую голову. Он буквально швырнул Гризельду на спину, ворвался в ее лоно и двигался в древнем как мир ритме с такой необузданной силой и страстью, какой сам от себя не ожидал. И Гризельда, словно отринув все наставления святых отцов, вела себя просто как дикарка – неутомимая, необузданная, ненасытная, подстегивая его, сводя с ума своими стонущими выкриками… Только у нее почему-то были золотисто-медовые волосы, словно у княжны Милославской.

Потом, когда они, взмокшие, еле дыша, лежали рядом, князь захотел найти какие-то особенные слова, чтобы жена поняла, как он доволен и благодарен ей. И в этот момент проснулся… Ошалело поводил глазами по сторонам, с трудом разглядел в густом сумраке палатки, больше похожей на роскошный шатер, княгиню – безмятежно спящую в длинной рубахе до пят…

Найденные слова были произнесены чуть слышно, злым свистящим шепотом. Поминалась даже Матка Боска, но отнюдь не в благочестивом контексте.

…Пану первому советнику ничего не снилось. Он так устал от долгого нахождения в седле, что заснул мгновенно, будто провалившись в бездонную черную яму.

…Находившийся весьма далеко отсюда пан Чаплинский спал очень беспокойно. Перед его мысленным взором вставали то страшный в своей ярости Хмельницкий, то негодующий пан староста Конецпольский. Хуже всего, что их время от времени сменяли могучие звероподобные каты с клещами, ножами, железными прутьями и переносными жаровнями… Чаплинский с истошным криком пытался бежать, но все время натыкался на глухие стены. А нестерпимый жар от раскаленного железа чувствовался все ближе и ближе…

Пан дергался всем телом, выкрикивал что-то нечленораздельное…

Елена, сидя на постели, обхватив руками колени, молча смотрела на него. И ее взгляд ужаснул бы пана подстаросту, случись ему проснуться.

Она уже думала, не зарезать ли его во сне. Кинжал рядом, в ножнах. Правда, ей еще ни разу не приходилось убивать… но слишком велика была ненависть. А воткнуть отточенное лезвие в горло – на это способна и слабая женская ручка.

Но, поразмыслив, решила, что для пана Чаплинского это был бы слишком легкий исход. Которого он ни в коей мере не заслуживал…

Глава 41

Я почуял тревогу еще задолго до того, как был подан сигнал срочного подъема и сбора. Опять сработал таинственный внутренний голос, ни разу не подводивший.

Торопливо поднялся, откинул полог. Еще не начало рассветать. Весь небосвод был усыпан яркими, мерцающими звездами. Посреди неба тянулась полоса Млечного Пути… Дул слабый, едва заметный ветерок, немного разгонявший духоту. Тишина, покой, словно и нет войны…

– Ясновельможному пану первому советнику не спится? Может, пан чего-то желает? – тут же встрепенулся дежурный стражник, отчаянно боровшийся с зевотой.

Я отрицательно покачал головой, мысленно отметив: пан Дышкевич хорошо вышколил своих людей! Приказал: глаз не спускать с пана Анджея, головой отвечаете, – они и не спускают… Ладно, переправимся через Днепр – поговорю на эту тему с князем. Пусть немного уймет пана Леопольда, а то просто до смешного доходит! По нужде и то уединиться – проблема… Да, когда переправимся… И, черт возьми, это произойдет скоро, очень скоро!

«Погоня уже близко, Андрюха. Идет по пятам!» – снова влез неугомонный голос.

Велев ему заткнуться, я торопливо натянул шаровары, сапоги, стал застегивать пуговицы рубашки… и в этот момент снаружи послышались голоса:

– Стой! Кто таков, что нужно?

– Его княжья мосьц зовет ясновельможного пана первого советника! Срочно! Одетого, не одетого – лишь бы скорее!

«Интересно, голым было бы можно?» – машинально подумал я, на ходу сдернув с переносной вешалки самый легкий жупан. По дороге накину, а то как-то неловко… Уже привык к средневековому платью.

Кривонос впился пронзительным взглядом в казака:

– Ты сам видел? Не ошибся?

– Да вот тебе крест святой, батьку! – Широкоплечий детина действительно перекрестился, со всем усердием. – Стал лагерем на ночлег! А его, сатаны, шатер – в самой середке… Мы ляшский дозор по-тихому сняли, одного пленного лишь оставили. Отвезли чуть дальше, допыт ему сделали – подтвердил! Ярема это!

– Где пленный?! – вскинулся атаман, захрипев.

– Да там и бросили, батьку… Прирезали и бросили! – пожал плечами казак.

– А-а-а… – досадливо протянул Кривонос, хоть и понимал, что по-другому поступать было рискованно. Сорвался с места, зашагал взад-вперед, чуя, как вскипевшая кровь застучала молоточками в висках… – А сколько у него людей, спросили?

– Конечно, батьку! Лях божился, что точно не знает. Как вышли из Лубен, было до четырех тысяч, конных и пеших. Но по пути много бегунцов[27] пристало, а потом полк жолнеров взбунтовался, ушел… Может, те же четыре тысячи, может, нет… – Казак развел руками.

– А как сам думаешь? Лагерь-то большой?

– Не так, чтобы большой, батьку… Однако и не малый! Точно не скажу, не прогневайся…

– Укреплен?

– Укреплен, батьку. Рвом да валом. Правда, сделано наспех: ров узкий, валы невысоки… А все же с ходу не пробиться.

– Ну а мы и не станем пробиваться! – хищно прищурился Кривонос. – Обложим их наглухо, песьих детей! Чтобы ни птица не пролетела, ни мышь не пробежала! Сожрут все харчи свои – сами выйдут! Тут-то мы их на лапшу и порубим! Либо пусть выдают мне головою Ярему, а вместе с ним – знатных панов, аманатами[28]. За них после большой выкуп возьмем… Вот только тогда других отпущу – пусть убираются хоть черту в зубы! А Ярему… Ух! – Глаза его полыхнули лютой ненавистью. Атаман торопливо подошел к коню, вдел ногу в стремя. – Вперед, хлопцы! – вскричал он, птицей взлетая в седло. – Последнее усилие надо сделать! Ярема близко! За мной!

– Погоди немного, батьку! – вздохнув, покачал бритой головой Лысенко. – Мало нас пока! Почитай, добрая половина хлопцев еще не воротилась! Ждать надо…

– А-а-а, сучьи дети! – завыл Кривонос, скрипя зубами. – Что, опять?! Как под Лубнами?!

– Опять, батьку! Что поделаешь… Коль попались маетки по пути, так чтобы не пограбить? Сам знаешь, воинская добыча – святое дело…

Атаман потряс кулаком:

– Мало голов я рубил! Мало! Сказал же ясно: пока не догоним Ярему, чтоб из строя – ни ногой! На маетки, на шинки – не отвлекаться! Смертью грозил ослушникам! А они… – распалившись, наскочил на Вовчура: – А ты куда смотрел?!

– А я что, могу за каждым уследить?! – вызверился тот, не стерпев упрека. – Уж тебе-то ведомо: казак войною живет, ею и кормится! Нет такой силы, чтобы сдержать! Или руби головы каждому десятому, может, подействует… А то и каждому пятому! Только кто тогда с тобой останется?!

Зарычал Кривонос, закрыв побагровевшее лицо руками. Прав, прав Лысенко, чтоб ему пусто было… Вольные люди – казаки, узды не терпят.

Князь ждал меня у своей палатки. И при одном взгляде на его лицо стало ясно: случилось что-то из ряда вон выходящее. Попросту говоря, ЧП.

– Пане, дело не терпит отлагательств, – заговорил Иеремия резким, отрывистым голосом, без всяких приветствий и тем паче извинений за столь раннюю «побудку». Впрочем, я их и не ожидал: война! – Дозор задержал всадника, коим оказался помощник управителя одного местного пана. Во всяком случае, именно так он назвался, и я не вижу причин подозревать его во лжи. Перепуган до полусмерти, до сих пор не может успокоиться. Рассказал, что маеток его пана вчера вечером был разграблен казаками. Сам пан, его семейство и управитель убиты, а ему удалось чудом спастись: схоронился где-то. Дождался, пока злодеи уедут, и поскакал куда глаза глядят, не разбирая дороги, лишь бы подальше от пепелища… В итоге наткнулся на наш дозор. Так вот, он утверждает, что бунтари в своих разговорах упоминали Кривоноса: не рассердится ли, мол, атаман на них за своеволие…

– Кривоноса? – машинально переспросил я, напрягшись.

– Да, именно его! Это первый факт. А вот и второй, также весьма неприятный: почти в то же время, на противоположном конце сторожевой линии, был уничтожен еще один наш дозор. Трое убиты, четвертый бесследно исчез. Соседние дозорные божатся, что ничего не видели и не слышали…

– Как это обнаружилось, проше князя?

– Тотчас после задержания беженца, еще до его допроса, был отдан приказ объехать сторожевую линию и предупредить дозорных, чтобы усилили бдительность. И на одном посту… пан знает, что случилось.

Я кивнул, переваривая информацию. Версию, что трое дозорных были убиты четвертым, который сбежал, откинул почти сразу же: очень маловероятно! Почти наверняка и тут поработали ребята Кривоноса… Но какие умельцы! Как чисто все было сделано! Профессиональная солидарность требовала отдать им должное.

– Получается, Кривонос совсем рядом. И наверняка его же казаки выкрали пленного, прикончив остальных дозорных! – вслух рассуждал князь. – Из чего следует, что подлому хлопу уже все известно: и где наш лагерь, и сколько нас, и куда мы стремимся… Можно, конечно, допустить, что пленный уподобился святому великомученику и рта не раскрыл… но я что-то не верю. Слаб человек… Наверняка выложил все, что знает, и даже то, чего не знает! – горько усмехнулся Иеремия.

Я еще раз кивнул, решив пока воздержаться от рассказа, как перед Корсуньской битвой казак Хмельницкого, специально подосланный им, заманил поляков в ловушку. Выдержал самые лютые пытки, не отрекшись от своих слов, и тем самым во многом обеспечил своим победу… Не ко времени и не к месту. К тому же неизвестно, насколько квалифицированными были «допросчики» Потоцкого!

– Таким образом, что же получается? До Днепра совсем недалеко, но нас могут нагнать на марше. И даже наверняка догонят, – продолжал Вишневецкий. – Придется принимать бой в невыгодных условиях… Остаться здесь – крайне рискованно. Нет, осаду мы выдержим, безусловно… но Кривонос может кликнуть себе на подмогу крупные силы бунтарей. И тогда нас обложит неприятель, во много раз превосходящий. Нам же рассчитывать на помощь не придется, увы! Даже если какой-то храбрец чудом преодолеет облогу, доберется до наших… Панство лишь обрадуется, что князь Ярема попал в тяжкое положение! – Вишневецкий горько усмехнулся. – Запасов провизии у нас хватает, слава Езусу, однако же вода скоро закончится, даже при самом бережном ее расходовании… И тогда придется идти на прорыв. Не помирать же от жажды! В общем, два варианта действий, и оба плохие. Но первый все-таки дает больше шансов. Поэтому я стою за то, чтобы сразу после рассвета двинуться к Днепру. А как считает пан первый советник?

– Проше ясновельможного, я не согласен ни с одним, ни с другим вариантом! – Мои слова прозвучали вежливо, но твердо.

Князь изумленно поднял брови:

– Вот как? И что предлагает пан?

– Сниматься с лагеря тотчас же. Немедленно! Не дожидаясь рассвета! Выиграть несколько драгоценных часов, которые могут все решить…

Глава 42

Царь Алексей Михайлович с трудом сдерживал раздражение. Конечно, он сам дозволил тревожить священную особу свою, ежели дело важное и отлагательств не терпит. Но как же хотелось спать! С трудом выкинул из головы тяжкие, сводящие с ума мысли, погрузился в дрему… И сон-то был какой хороший, хоть и греховный – прости, Господи! А тут будят: проснись, мол, великий государь, дело спешное, дьяк Астафьев челом бьет… Спросонок не сообразил, подскочил с громким криком, царю не подобающим, Марьюшку испугал. Дитя снова забилось… Тьфу, неловко-то как вышло! Ну, ежели окажется, что по-пустому побеспокоили…

– Что стряслось-то? – недовольно пробурчал, выйдя к истомившемуся дьяку. К недовольству, однако, примешивался испуг, тщательно скрываемый. – Уж не война ли? Или, не приведи бог, чернь разошлась пуще прежнего?

– Прости, государь, что потревожил, хоть по твоему же и позволению! – отвесил поклон Астафьев. – Сведения-то больно важны… Узнали, кто заводчик![29] Кто народ баламутил, к бунту подстрекал…

– Кто?! – встрепенулся царь, гневно сдвинув брови.

– Дворянский сын Андрюшка, прозвищем – Русаков! То в один голос все воры[30] твердят, коих поймали, и пытанные, и без пытки, по доброй воле. Ходил, дескать, по Москве, всюду нашептывал, что боярин Морозов тобою, государь, вертит, аки младенцем… Прости, не мои то слова, лишь повторяю! Что будто бы Морозов что хочет, то и делает, а на тебя, государь, плюет… Что…

– Довольно! Где этот Андрюшка? Схвачен? Тотчас же – в застенок! Да чтоб палачи всю душу из него, поганца… – Алексей Михайлович затряс кулаками.

Астафьев испуганно заморгал:

– Прости, государь, оттого и осмелился тебя потревожить… Затаился он, лиходей, на Англицком подворье[31], так верные люди сказывают. Видно, почуял беду, вот и решил там схорониться, переждать. Сам знаешь: нам с торговыми людьми из Европы ссориться невместно… Без твоего, государь, позволения туда доступа нет.

– Ради такого дела – дозволяю! Быстро туда, за лиходеем! И тотчас на дыбу!..

Казак опасливо повторил, отодвинувшись чуть дальше от атамана:

– Батьку, не брешу, чтоб мне пропасть! Пуст лагерь. Ни одной ляшской души! Ушел Ярема. Угли уже остыли… Налегке ушел, все побросал: возы, одежу, посуду. Деньги – и то повсюду валяются…

– Уа-а-а!!! – Дикий крик раненого хищника пронесся над рассветной равниной. Но был тут же заглушен ликующим тысячеголосым воплем:

– На лагерь, браты-товарищи! Там на всех хватит!

Земля затряслась, задрожала… Со слезами, с самой черной руганью преграждал казакам путь Кривонос, молил, угрожал, размахивал саблей… Все было тщетно. С тем же успехом мог он пытаться повернуть Днепр в обратную сторону. Близкий беззащитный лагерь, где без труда и всякого сопротивления можно разжиться богатой добычей, манил казаков, как мед – пчел. Конная лавина устремилась к нему…

– Уймись, батьку! – прокричал Лысенко, тоже на всякий случай держась чуть поодаль. – Пока не пограбят – за Яремой не пойдут. Ну что поделать! Сам, что ли, не знаешь?!

Князь снова не разочаровал меня. Поскольку мне очень хорошо – увы! – известно, как непомерно высока бывает цена начальственного самодурства…

У Иеремии хватило ума понять, что надо послушаться более опытного человека. Не обращая внимания на возмущенные вопли панов Гроховского и Качиньского, появившихся чуть позже и «поставленных перед фактом». Не помог даже «духовный резерв» в лице заспанного ксендза Микульского, вновь начавшего бормотать что-то о дьявольских кознях.

– Такова моя воля, панове! – отрезал князь. – Попрошу не возражать! Я полностью доверяю пану Анджею.

Одному Богу известно, что думали про меня и какими словами поминали люди, разбуженные в самый глухой час ночи. Особенно женщины! Когда до всех довели княжеский приказ: собираться как можно скорее, брать с собою лишь самое необходимое, оставить часть имущества на месте. Тех, кто замешкается, не будут ждать. Тех, кто ничем не пожертвует, изгонят из княжеского отряда. И с этой минуты они сами отвечают за свою судьбу… А главное – чтобы никакого шума, криков, тем более паники! За это карать будут безжалостно, на месте, не делая снисхождения к полу, возрасту, чинам и заслугам.

Ручаюсь: паны Груховский и Качиньский не пожалели ног, обходя всполошившийся лагерь и объясняя, кому они обязаны таким решением князя. И ксендз Микульский тоже наверняка принял посильное участие, поминая московита недобрым словом… Ну и черт с ними! Главное – результат. А он получался более чем удовлетворительный… во всяком случае, пока.

Сбор шел быстро, четко, без суматохи. Сворачивали палатки, грузили телеги и возы. Костры гасить не стали – если за нами издали наблюдают лазутчики, пусть будут уверены, что лагерь спокойно спит…

Очень скоро рогатки, перекрывавшие вход в лагерь, были убраны, и первые ряды конницы тронулись с места. Все было проделано с почти безупречной точностью и четкостью. Мысленно я аплодировал князю.

– Ну разве мы можем проиграть войну, имея такого вождя?! – с нескрываемой гордостью, с каким-то мальчишеским восторгом произнес, приблизившись ко мне, Пшекшивильский-Подопригорский.

Я, улыбнувшись, покачал головой: да ни за что на свете! Мысленно аплодируя князю. Негодяй, конечно, фанатик и садист… но какую дисциплину у себя навел! Эх, король из него получится – просто заглядение!

«Не торопись, Андрюха! Вы еще на тот берег не переправились!» – естественно, опять не утерпел противный голос…

Черт, будто чувствуя близость развязки, несся бешеным галопом, далеко оторвавшись от других всадников.

– Друже, еще немного… – молил его Кривонос, низко наклонившись, почти к самому уху жеребца. – Потерпи! Вон за тем бугром уже река откроется… Некуда ему, сатане, бежать, некуда!

Гнедой пронзительно заржал, словно пытался успокоить хозяина: не волнуйся, мол, не подведу! Почти не сбавляя ходу, взлетел по довольно крутому склону бугра. И замер, еще до того, как Кривонос рванул поводья…

Атаман остолбенело, не веря глазам своим, уставился на картину, открывшуюся его взору.

Могучая река синела широкой лентой впереди. Через нее был перекинут… мост! Невесть откуда и каким волшебством взявшийся. И по этому мосту непрерывным потоком шли люди Яремы.

А на другом берегу, будто дразня, виднелся штандарт князя…

– Господи… – только и смог вымолвить Кривонос, протирая глаза. – Неужто сон?! Да как же…

С тяжелым топотом поднималась на высокий склон казачья лава. И, судя по раздававшимся изумленным вскрикам, люди Кривоноса были потрясены не меньше, если не больше, своего батька.

– Иль колдовство какое?! – опасливо пробасил Лысенко, осадив свою кобылу рядом с атамановым Чертом. – Гляди, большей частью уже там! Ах, песий сын… Ведь ушел, ушел снова, в который раз!

– Не теряли бы время на грабеж – не ушел бы!!! – взвыл Кривонос дурным голосом. – Гей, хлопцы! Вперед! За мной!

Хотел махнуть рукой, призывая казаков в сечу, но тут Лысенко, быстро наклонившись, схватил его повод:

– Сдурел, батьку?! Иль не видишь – они рвом огородились! Куда вперед? На верную гибель?!

Яростно мотнул головой атаман, прогоняя подступающее бешенство. Сам разглядел то, что быстрее заметили молодые, острые глаза Вовчура: ров, вырытый дугою, упирающейся в берег Днепра. А за ним – вал, кое-где усиленный заостренными кольями. Хоть и не бог весть какое препятствие, а конную атаку, даже самую стремительную и бесстрашную, остановит…

– За лодками! – рыкнул Кривонос. – Хлопцы, в обе стороны – швыдче! Все лодки, какие сыщутся, – сюда гнать! До последней! Лишь бы не рассохшиеся были, на воде держались… Просить, именем моим требовать! Будут упираться – рубить головы для острастки! Скачите!!!

Всадники, спустившись с кручи, понеслись по берегу. Атаман нетерпеливо грыз ногти, хрипя:

– Ничего, и мы переправимся… Не уйдет, пес…

Вишневецкий, молодецки приосанившись, положил руку мне на плечо:

– Пане, нет слов, чтобы выразить мое восхищение! Я очень доволен. Ну, что теперь будем делать?

– Теперь… – Я на мгновение замялся, наблюдая, как работает «саперная команда», состоящая из уланов Тадеуша. – Будем действовать строго по плану! От преследования оторвались, теперь – марш до места постоянной дисклокации… А там – разработка и внедрение тех самых… э-э-э… новинок, обещанных мною его княжеской мосьци!

– Ох, я заранее трепещу от волнения… Знать бы, что это за чудесные новинки! Может, пан хотя бы намекнет?..

Я развел руками:

– Терпение – одна из главных добродетелей королей. Всему свое время… ваше будущее величество! Подождите немного…

– Ну что?! – вне себя выкрикнул Кривонос. – Где лодки?!

Казаки боязливо потупились, встретившись с горящими глазами атамана.

– Ни одного човна, батьку… Все забрал Ярема! Все, как есть! Посулил своим именем по золотому за човен, так дядьки сами ему пригнали…

– Сами??!

– Ну да! Из них он опоры моста и сделал… Велел поставить носами по течению, друг за другом, на якоря, а поверху доски да бревна настелил… Их ему тоже дядьки притащили, за отдельную плату…

Кривонос медленно, будто не веря ушам своим, поднял руки, стиснул жесткими ладонями виски.

– Господи, да что же это?! – прорычал он. – Кату, собаке, вероотступнику – помогли! Да как земля под ними не разверзлась?!

– А выбора-то не было, батьку! – угрюмо буркнул какой-то казак. – Ярема велел им передать: либо по доброй воле и за деньги, либо порубаем без жалости и у мертвых возьмем… Тут уж хочешь не хочешь… Слово Яремы твердое, всем известно!

Ошалелыми, налитыми кровью глазами смотрел по сторонам Кривонос, ничего не видя… Из этого ступора его вывел чей-то крик:

– Батьку, ляхи вал оставляют! К мосту бегут!

Атаман встрепенулся, напряг зрение… Точно! С высоты кручи хорошо были видны маленькие фигурки, торопливо приближающиеся к узкой дорожке моста. Если поспешить, то можно ворваться в беззащитное укрепление, захватить мост нетронутым…

Кривонос готов был уже отдать команду, но снова помешал Лысенко-Вовчур:

– Толку-то с этого! Такой мост разрушить – раз плюнуть! Иль, по-вашему, ляхи совсем умом подвинулись?! Не видите бочку посередине?! Взрывать будут! Нам не достанется…

Разочарованно выдохнули казаки… Сгорбившись, будто дряхлый старец, слез с коня Кривонос, сделал пару шагов и повалился навзничь, забился в рыданиях.

– Готово, пане первый советник! – бодро отрапортовал вахмистр Балмута.

– Зажигай! – махнул я рукой, убедившись, что последние защитники «укрепрайона» вскоре достигнут нашего берега.

Вахмистр щелкнул огнивом. С легким шипением зажегся трут, от него вспыхнула пороховая дорожка, насыпанная по краю мостового настила…

Если казаки и бросятся в погоню – не успеют добраться до бочки с порохом. Пламя бежит быстрее.

Тяжело дыша, жолнеры по одному спрыгивали на песок. Вот перебежал и последний…

Через несколько секунд ревущий, раскатистый грохот потряс воздух. Обломки лодок и настила взлетели высоко вверх, потом обрушились в бурлящую воду. Путь на противоположный берег перестал существовать.

Я невольно поежился. Словно вот так же отрезал себе все пути к возвращению…

«Не робей, Андрюха! Спецура нигде не пропадет!» – снова напомнил о себе неутомимый внутренний голос…

Примечания

1

«Эйч Би» (от аббревиатуры «HB») – завтрак и ужин, напитки за ужином – платно (англ.). «Олл» (от «All Inclusive») – завтрак, обед, ужин, напитки – бесплатно (англ.).

2

«Третьего не дано» (лат.).

3

«О времена! О нравы!» (лат.). Приписывается Цицерону.

4

«Здравствуйте! Меня зовут Андрей! Как вы (поживаете)?» (яп.)

5

«Один, два, три, четыре, пять, шесть…» (яп.)

6

Ставок – пруд (польск.).

7

Ребенка (укр.).

8

Во избежание недоразумений и претензий, на всякий случай напоминаю, что в те времена это слово не носило оскорбительного смысла.

9

Хищные (укр.).

10

Всякие налоги и подати.

11

Имение (укр.).

12

Плеть, нагайка (укр.).

13

Мелочь, пустячок (укр.).

14

Быстрее (укр.).

15

Висельники (укр.).

16

Пучок волос, оставляемый казаками на темени (укр.).

17

Александр Конецпольский, магнат, староста Чигиринский.

18

Шляхтич Данило Чаплинский.

19

Человеку свойственно ошибаться (лат.).

20

Письмо (укр., польск.).

21

Крестьянство, сельский люд (укр., польск.).

22

Лопе де Вега. «Собака на сене».

23

Стража из местных жителей, получавшая жалованье от князя.

24

Холодное оружие, вроде алебарды.

25

Царские телохранители.

26

Честь (польск.).

27

Беженцы.

28

Заложники.

29

Организатор, подстрекатель.

30

Преступники, изменники.

31

Место, где в Москве жили английские негоцианты.

Content

Борис Давыдов
Московит

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Примечания